Петр Леонидович Капица

Составление, предисловие и примечания П. Е. Рубинина

Письма Петра Леонидовича Капицы — это письма-разговоры, письма-беседы. Даже самые порой деловые, как ни странно. Когда человек, с которым ему нужно было поговорить, был в далеких краях или недоступен по другим причинам, он садился за стол и писал письмо.

Первый цикл таких писем-бесед возник весной 1916 года. Капица был тогда студентом Петроградского политехнического института. Его невеста, Надежда Кирилловна Черносвитова, уехала в Китай, сопровождая детей своего брата, который работал в конторе Русско-Азиатского банка в Шанхае.

Капица пишет почти ежедневно, он рассказывает о своих учебных делах, о работе в лаборатории, о своем учителе А. Ф. Иоффе... И раз в неделю примерно отправляет свои письма-дневники в Китай. «Перечитывая это письмо,— пишет он 17 апреля 1916 года,— я нашел, что благодаря тому, что пишу отрывками, получается немного винегрет. Так что не знаю, может быть, было бы лучше писать сразу все письмо. Но мне так хочется с тобой поговорить, что садишься за письменный стол и пишешь пару слов...» Этот цикл писем завершается в конце мая 1916 года — Капица уезжает за своей невестой в Китай...

9 декабря 1919 года Петр Леонидович теряет отца. 13 декабря умирает его сын Иероним. В голодном и холодном Петрограде свирепствует эпидемия гриппа, печально знаменитая «испанка»... Надежда Кирилловна, жена Капицы, лежит в больнице, ждет ребенка. 6 января 1920 года родилась дочка Надежда. 8 января, в 3 часа ночи, умирает Надежда Кирилловна. Два часа спустя уходит из жизни новорожденная девочка... Петр Леонидович тоже был болен, и жить ему не хотелось, но родные спасли его.

Он был в очень тяжелом состоянии, не мог работать. Его нужно было вырвать из той среды, в которой все напоминало погибшую семью... Весной 1921 года академик Иоффе включает его в состав комиссии Академии наук, которая отправляется в страны Западной Европы, чтобы восстановить научные связи, прерванные в годы войны и революции, и закупить научное оборудование и литературу.

В Ревеле (Таллинн), где Капица в течение полутора месяцев ожидает немецкую или английскую визу, начинается второй большой цикл его писем — письма к матери. В середине мая 1921 года Капица получает английскую визу и пароходом отправляется в Лондон. В июле он вместе с Иоффе едет в Кембридж, и Абрам Федорович представляет своего ученика Резерфорду и просит принять его на стажировку в Кавендишскую лабораторию. 22 июля Капица приступает к работе в этой знаменитой физической лаборатории.

Работает «с остервенением», как пишет он своей матери. Работой стремится заглушить тоску по ближним, по утраченной семье.

Он очень одинок. «Вечера действительно подчас очень тоскливы,— пишет он матери 1 ноября 1921 года.— Но что поделаешь. Я занимаюсь, пишу тебе письма, и мне кажется, что расстояние между нами сокращается».

Примерно раз в неделю уходит из Кембриджа письмо в далекий Петроград. Большая подборка писем Капицы к матери была опубликована в «Новом мире» (1986, № 5 и 6). Письма эти проникнуты удивительной теплотой, исповедальной искренностью и в то же время заботой о том, чтобы читать их было интересно. Эту заботу о своих читателях и слушателях, кто бы они ни были — родные и близкие, студенты, коллеги-ученые, руководители государства,— Петр Леонидович сохранил до конца своей жизни. В этом может убедиться каждый, кто прочитает настоящую книгу.

Кембриджский период жизни Капицы продолжался тринадцать лет, и за эти годы из безвестного молодого петроградского физика он превратился в ученого с европейским, как тогда говорили, именем.

Раскроем справочник «Физики» Ю. А. Храмова, и посмотрим, что там сказано о научных достижениях Капицы тех лет:

«Первый в 1923 поместил камеру Вильсона в магнитное поле и наблюдал искривление треков альфа-частиц. В 1924 предложил новый метод получения импульсных сверхсильных магнитных полей (напряженностью до 500 000 эрстед). Получив рекордное значение магнитного поля, изучал его влияние на различные физические свойства вещества. Установил в 1928 закон линейного возрастания электрического сопротивления ряда металлов от напряженности магнитного поля (закон Капицы). Создал новые методы ожижения водорода и гелия...»

Таков научный вес блестящей карьеры Капицы в Англии. А вот и «служебные ступеньки» этой карьеры:

1923.— Получил стипендию имени Максвелла (750 фунтов стерлингов на три года). Защитил диссертацию на степень доктора философии Кембриджского университета.

1925.— Назначен заместителем директора Кавендишской лаборатории по магнитным исследованиям. Избран членом Тринити-колледжа.

1926.— В марте состоялось торжественное открытие Магнитной лаборатории П. Л. Капицы при Кавендишской лаборатории. В церемонии принял участие канцлер Кембриджского университета бывший премьер-министр Великобритании лорд Бальфур.

1929.— Избран действительным членом Лондонского королевского общества (Британская академия наук). Почти одновременно Академия наук СССР избирает П. Л. Капицу своим членом-корреспондентом.

1930.— Назначен профессором-исследователем Королевского общества и директором Мондовской лаборатории при Кембриджском университете.

3 февраля 1933 года состоялось торжественное открытие Мондовской лаборатории. Средства на строительство и оборудование этой лаборатории были выделены Королевским обществом. Она создавалась специально для работ П. Л. Капицы в области сильных магнитных полей и низких температур.

На торжественной церемонии эту лабораторию от имени Кембриджского университета «принял» канцлер университета известный государственный деятель Великобритании Стэнли Болдуин (премьер-министр страны в 1923 г., с 1924 по 1929 г. и с 1935 по 1937 г.). В своей речи он сказал: «Это событие чрезвычайной важности. В наше время положение страны зависит не только от ее вооруженных сил и развития ее промышленности, но и от завоеваний ее науки. Мы счастливы, что у нас директором лаборатории работает профессор Капица, так блестяще сочетающий в своем лице и физика, и инженера. Открытие этой лаборатории является предзнаменованием того, что Англия сможет снова занять ранее принадлежавшую ей ведущую роль в этой важнейшей области научных исследований».

О торжественном открытии Мондовской лаборатории сообщили газеты Великобритании и ее доминионов. Научные обозреватели «Таймс» и «Манчестер гардиан» подробно рассказали об этой церемонии, сопроводив свои репортажи фотографиями. Советским читателям об этом событии рассказал журнал «Огонек», откуда мы и взяли приведенную выше цитату из речи Болдуина.

Работая в Англии, Капица постоянно был связан с Родиной. По-видимому, не будет преувеличением сказать, что все эти годы он фактически исполнял обязанности советского научного полпреда на Западе. Немало ленинградских и московских молодых ученых благодаря его ходатайствам получили стипендию Рокфеллеровского фонда и смогли пройти стажировку в ведущих научных центрах Западной Европы. Кавендишская лаборатория была открыта для советских физиков, и в этой лучшей в те годы физической лаборатории мира продолжительное время работали 10. Б. Харитон, К. Д. Синельников, А. И. Лениунский... Среди первых книг «Интернациональной серии монографий по физике» издательства Оксфордского университета, основанной П. Л. Капицей и Р. Фаулером,— монографии Я. И. Френкеля, Г. А. Гамова и Н. Н. Семенова.

О работе своей в Кавендишской лаборатории, о своем учителе Резерфорде, об успехах своих и неудачах Капица пишет матери в Ленинград. Письма эти полны живых и ярких подробностей академической и университетской жизни тех лет, и историки науки долго еще будут находить в этой переписке очень важный и интересный для себя материал. Но одно обстоятельство, несомненно, поставит их в тупик — с середины 1927 года письма П. Л. Капицы к матери становятся все менее и менее интересными, все более и более «житейски-бытовыми», то есть такими, какими и бывают обычно письма, которые любящие взрослые сыновья пишут своим родителям...

Дело в том, что весной 1927 года Капица познакомился в Париже с дочерью академика А. Н. Крылова от первого брака — Анной Алексеевной, и они вскоре поженились. Теперь у Капицы появился в Кембридже родной и близкий человек, с которым можно было поделиться своими мыслями и заботами, своими радостями и сомнениями. Выговориться, одним словом.

Вот почему так потускнели вдруг письма, которые он писал матери в последние свои «английские» годы...

В августе 1934 года, по примеру прошлых лет, Капица отправился на родину, чтобы повидать близких и друзей и посетить Украинский физико-технический институт в Харькове, консультантом которого он был с 1929 года... Капицы на автомобиле пересекли Норвегию и Финляндию и в начале сентября приехали в Ленинград, где вскоре состоялся международный конгресс, посвященный 100-летию со дня рождения Д. 11. Менделеева. Капица принял участие в этом конгрессе… А в конце сентября Петру Леонидовичу официально сообщили, что вернуться в Англию он не сможет.

Он остается в Ленинграде, у своей матери, Анна Алексеевна возвращается в Англию, к детям, к малолетним сыновьям Сергею и Андрею. Три дня спустя после ее отъезда уходит в Кембридж из Ленинграда первое письмо нового большого цикла писем Капицы — письмо № 1. (Все свои письма Петр Леонидович и Анна Алексеевна нумеровали. За полтора года разлуки с женой он отправил в Кембридж 132 письма. Много лет спустя они были перепечатаны на пишущей машинке. 562 страницы составили письма Петра Леонидовича жене в Кембридж.)

В Англии, в недосягаемом теперь Кембридже созданная Капицей лаборатория, его ученики, сотрудники, любимый его учитель и друг Резерфорд, но которому он очень скучает. «Думаю о Крокодиле тоже,— пишет он жене 14 октября 1934 года.— Скажи ему, что я теперь чувствую, что он для меня был как отец родной, и надеюсь, он хоть немножечко любит меня, как я его...» В Кембридже семья Капицы.

В своих первых письмах жене Петр Леонидович просит ее передать своим помощникам в лаборатории разные деловые указания — то-то сделать, тому-то написать и т. д. Затем подобные указания из писем исчезают — он понимает, что вернуться в Кембридж уже не сможет.

Письма, которые Петр Леонидович писал жене в 1935 году, читать тяжело. Этот год был, по-видимому, самым трудным в его жизни. Порой даже кажется, что он был на грани нервного заболевания. Больше всего Капица страдает из-за того, что не может «копошиться в своей лаборатории». В апреле 1934 года разработанный им и построенный под его руководством в Мондовской лаборатории гелиевый ожижитель дал первые литры жидкого гелия, и Петр Леонидович наметил серию экспериментов, к которым он собирался приступить осенью того же года, сразу после возвращения из Советского Союза... «Ты мне присылаешь Nature, который приходит регулярно,— пишет Петр Леонидович Анне Алексеевне 21 мая 1935 года.— Те статьи, которые касаются моих работ, я не могу читать, а то впадаю в полусумасшедшее состояние. Ты знаешь, мне понятно состояние тех наркоманов, которых насильно оставляют без гашиша. Я понимаю, что люди могут сойти с ума, но я никогда не думал, что до такого полуисступленного состояния я мог бы быть доведен сам, будучи оставлен без моей научной работы...»

И он страшно одинок. Мы теперь хорошо знаем, что это был за год — 1935-й. Ведь 1 декабря 1934 года был убит С. М. Киров... Петра Леонидовича боялись, боялись с ним встречаться — он был оттуда, из-за границы, из Англии... В Ленинграде тех лет страх был особенно ощутил!, почти осязаем. Люди жгли старые письма и дневники. Одна из самых близких подруг цервой жены Капицы, которой он писал из Кембриджа, сожгла в те годы все его письма...

Капица мучительно страдал без работы в лаборатории, и этой мукой пронизаны многие письма его к жене. Но вот страха в этих письмах не чувствуется совершенно. «Мне все больше и больше кажется, что я совсем здесь одинок, и не будет удивительно, если меня растерзают и заклюют, но я все жe не могу изменить свою позицию,— пишет он Анне Алексеевне 14 марта 1935 года.— Оказывается, меня не так-то легко запугать. Я боюсь только одной вещи...— это щекотки, и пока меня не начнут щекотать, я не сдам позиции». «Ты можешь быть уверена,— пишет он жене 24 июля,— что ...никаких компромиссов со своей совестью я не делал и уверен, что не сделаю. Все время говорю, что думаю, хотя бы я и был в единственном числе. ...Ничем меня не запугаешь и ничем не соблазнишь. Я чувствую себя очень сильным, так как у меня совесть совсем чиста. У меня нет ни малейшего поступка, за который я мог бы краснеть перед нашим народом, страной, правительством и даже компартией...»

«Я не чувствую простых и добрых отношений к себе,— пишет он Председателю Совета Народных Комиссаров СССР В. М. Молотову 7 мая 1935 года.— Не чувствую доверия (это главное) и симпатии, не чувствую настоящего серьезного и глубокого уважения к науке и к ученому. И, не преувеличивая, мне кажется, что в создавшихся условиях мою попытку восстановить свою научную работу здесь можно уподобить желанию проковырять каменную стену перочинным ножом».

Он требует, чтобы его допустили к переговорам с Резерфордом о продаже Советскому Союзу оборудования Мондовской лаборатории «Я раз и навсегда Вам говорю,— пишет он Молотову 5 июля 1935 года,—что со школьной скамьи паинькой быть не умел. ...Если вместо всех этих дрессировок Вы попытались бы меня вовлечь в жизнь страны, которая у нас более замечательная, чем Вы сами это думаете, то, наверное, мы бы давно были друзьями. Так вот, если Вы бросаете меня дрессировать и мы становимся друзьями, то, мне кажется, что теперь еще не поздно, а может быть, как раз и [самое] время получить лабораторию и ликвидировать все по-хорошему с англичанами, так что все паши престижи будут в целости и сохранности...»

Такие же «решительные» письма Капица пишет И. В. Сталину и заместителю председателя Совнаркома, председателю

Госплана В. И. Межлауку, который ведал в те годы в правительстве наукой.

Благодаря энергии, бесстрашию и напористости Капицы здание Института физических проблем, которое начали строить на Воробьевых горах в Москве в мае 1935 года, уже в декабре (того же года!) было принято Правительственной комиссией, а в Ленинградский порт в это же время, в декабре, стали прибывать первые ящики с оборудованием Мондовской лаборатории...

О том, как строился Институт физических проблем, как помогал Резерфорд Капице возобновить свою работу на родной земле, вы узнаете, прочитав эту книгу. И «что было дальше» — об этом вы тоже узнаете. Потому что книга эта — не просто собрание писем о науке большого ученого. Это история его драматической и поразительно плодотворной жизни, рассказанная им самим. Даже не рассказанная — прожитая на ваших глазах.

* * *

Мне хотелось бы рассказать теперь немного о том, как писал Петр Леонидович свои письма.

Я работал с ним последние двадцать девять лет его жизни — был его личным референтом. Сейчас я разбираю его архив, готовлю к публикации рукописи его неизданных статей, стенограммы докладов и лекций, изучаю и привожу в порядок его огромное эпистолярное наследие. Письма сугубо деловые, а также «благодарственные» или «вежливые» (после возвращения, скажем, из какой-нибудь поездки) Петр Леонидович обычно диктовал. (Замечу, кстати, что даже советские его друзья получали от него деловые письма из Англии на английском языке! Он диктовал их своей секретарше. А в конце письма просил иногда прощения и объяснял: так получается быстрее... Вот почему несколько писем в начале этой книги (№ 2 и 6) нам пришлось перевести с английского.) Диктовал Капица, как правило, сразу несколько деловых писем — одно за другим. У него была папка, в которой он держал письма, требующие ответа. И папка эта не давала ему покоя. Он постоянно помнил, что есть письма, на которые надо ответить. Тут, по-видимому, сказывалось и его домашнее воспитание — его мать, Ольга Иеронимовна, приравнивала неответ на письмо к уголовному преступлению... И вот в один прекрасный день Капица раскрывал эту папочку и начинал диктовать. Откинется на спинку кресла, задумается и вдруг быстро так начнет диктовать. По-русски, по-английски, снова по-русски... А я стенограф был неважный, не успевал иной раз за ним, и тогда я говорил: «Петр Леонидович, я не успеваю...» Он замолкал, ждал, пока я не допишу продиктованное им, а когда я переставал строчить и вопросительно-ожидающе смотрел на него, он спрашивал: «А на чем мы с тобой остановились? Прочитай последнюю фразу...»

Иногда вдруг усмехнется и скажет: «Вread and butter letter» — «бутербродное письмо», то есть письмо, в котором деловое содержание (хлеб) прослаивается «любезными» или просто «бытовыми», «житейскими» фразами (маслом), что делает любое письмо, даже самое деловое, более человечным. Продиктует, скажем, письмо в ответ на приглашение принять участие в научной конференции на другом конце земного шара. Поблагодарит, сообщит, что приехать не сможет, пожелает успехов конференции. И добавит, что врачи не советуют ему, в его возрасте, такие дальние поездки... Улыбнется: «Должна же быть какая-то польза от старости...» Глаза молодые, озорные. А ведь ему за восемьдесят, и порядочно за восемьдесят!..

Когда я приношу ему на подпись письма, подготовленные сотрудниками института, его заместителями, он никогда не подписывает их «не глядя». «Подмахивает» он лишь характеристики для так называемых «выездных дел». Вот эти характеристики, которые он считает никчемными и бессмысленными, он подписывает действительно не глядя и как-то нарочито неразборчиво... «Четыре экземпляра надо подписать»,— говорю я с тоской в голосе. И он терпеливо ставит свою закорючку на всех четырех экземплярах... А вот письма, любые письма он подписывал всегда очень старательно и разборчиво: «П. Капица». Да и не так уж много было писем, которые он подписывал. Надо сказать, что Петр Леонидович к своей подписи относился довольно «бережно». «А зачем Я должен это письмо подписывать? — скажет он.— Вполне достаточно будет подписи кого-нибудь из заместителей». И он тут же объяснит, почему надо «беречь» его подпись. «Ведь это как шагреневая кожа,— скажет.— Чем больше подписываешь разных писем с мелкими просьбами, тем меньше твоя подпись значит...»

А бывало и так, что письмо он не подписывал потому, что оно было написано суконным языком. Поморщится и скажет: «Надо писать по-человечески. Так нельзя...» И брезгливо отодвинет письмо в сторону — пусть, мол, над- ним поработает еще тот, кто его сочинял... Но бывало и так, что Капица сам приводил плохо написанную, но важную бумагу в человеческий образ. Что-то зачеркнет, что-то допишет, поменяет местами абзацы... И ты вдруг с изумлением видишь, как текст, совершенно прежде неудобоваримый, становится теплым, человеческим, хотя, может быть, и слегка корявым, небезупречным с точки зрения канцелярски-бюрократической стилистики... Необструганным и неотшлифованным. Но понятным зато и очень убедительным. А главное, ты видишь, что текст этот, слова эти — его слова, и шероховатость — его, Капицы, шероховатость. И это, несомненно, почувствует и тот руководитель, тот министр, скажем, которому адресовано письмо. Ко мне обращается сам Капица, подумает он. Не снабженец его и не бойкий молодой человек, подсунувший «своему» академику быстро состряпанную бумажку,— сам Капица нуждается в помощи.. И министр с удовольствием выводит «разрешающую» резолюцию. («Вот для чего и нужна бывает слава,— сказал мне как-то Петр Леонидович.—Она помогает получить уникальный станок или очень редкий прибор».)

Одно из любимых изречений Капицы: «Говорят о любви, о делах — пишут». А писать деловые письма надо уметь, это своего рода искусство. Этим искусством Петр Леонидович владел в совершенстве.

«Каждое письмо,— говорил он мне,— должно быть посвящено одному вопросу. Нельзя в одном письме писать о разных вещах...» И вот как он объяснял, почему не надо так делать: «Начальство,— говорил он,— должно поставить на письме резолюцию, кому-то поручить разобраться и доложить. А если в письме ты пишешь об одном, о другом и о третьем, то и начальству приходится думать о том, кому же поручить разобраться и доложить. Вот почему такие письма обычно пропадают. Исчезают в канцеляриях...»

Петр Леонидович этого правила придерживался неукоснительно. Бывали случаи, когда он в один день одному человеку отправлял два отдельных письма — по двум разным вопросам.

Этому правилу он следовал и тогда, когда писал статью — публицистическую — или выступал с докладом. Одна главная, сквозная тема пронизывает любое его выступление. В этом, я думаю, один из главных секретов поразительной глубины, цельности и убедительности многих статей и докладов Капицы...

Значительную часть настоящей книги составляют письма, которые Капица писал руководителям страны и Академии наук. И в этих письмах, как и во всем, что делал Капица, мы видим стремление к действенности, к «конечному результату», как мы любим сейчас говорить. Руководители страны, руководители Академии наук — аудитория весьма влиятельная, от нее много зависит и в жизни науки, и в жизни страны. Вот почему и работал Капица над письмами «наверх» не менее серьезно и ответственно, чем над статьей или докладом.

Письма «наверх» он не диктовал. Первый набросок, первый вариант писал от руки в тетради или блокноте большого формата. Анна Алексеевна «расшифровывала» этот черновик, причем даже она не всегда могла разобрать его стремительный почерк. Она оставляла пропуск в машинописном тексте, а неразборчивое слово подчеркивала красным карандашом. Петр Леонидович вписывал пропущенные слова и правил машинописный текст, причем правил весьма решительно, вычеркивая страницы и абзацы и вклеивая большие куски, написанные от руки. Анна Алексеевна снова все перепечатывала. Петр Леонидович снова правил. К адресату уходил обычно четвертый или пятый вариант письма. Отвозили эти послания личные курьеры Капицы — Анна Алексеевна, постоянный его помощник в научных исследованиях Сергей Иванович Филимонов, а с лета 1955 года — автор этих строк. В экспедиции Кремля или ЦК партии мы получали расписку: «Дана в том, что от академика П. Л. Капицы получен пакет на имя товарища такого-то...» Бумажка эта подкалывалась затем к копии письма. Все эти расписки до сих пор хранятся в архиве Капицы. Так же как и все варианты и черновики отправленных (и не отправленных) им писем.

Некоторые письма Капицы «большому начальству» напоминают газетные или журнальные статьи — научно-популярные или публицистические. Одно из писем Сталину (оно не включено в эту книгу) предваряется даже эпиграфом: «Время дороже всего. Суворов». Есть письма, разбитые на главки.

«Пришлось писать длинно,— пишет Капица Н. С. Хрущеву 18 июня 1961 года,— а то получилось бы неубедительно».

Убедить, сделать руководящее лицо своим союзником в решении той или иной проблемы — вот к чему стремился Капица, обращаясь «наверх».

Многие письма, публикуемые в настоящей книге, писались в те годы, когда общественное мнение в нашей стране особой роли не играло. Решающим в те годы становилось «мнение» власть предержащих. «Есть мнение»,— говорили с таинственным и важным видом (да и сейчас еще говорят) аппаратные люди.

То было время Административно-командной Системы, как мы ее сейчас называем. И Петр Леонидович, человек мудрый и трезвомыслящий, прекрасно понимал, что в условиях этой системы чрезвычайно важно — для дела, для науки, для строительства социализма — умело воздействовать на «общественное» мнение высших эшелонов власти. На эту работу он не жалел ни времени, ни сил. Причем порой эта работа была смертельно опасной, сравнимой, пожалуй, только с работой сапера.

Академик Е. М. Лифшиц рассказал мне однажды о своем разговоре с Капицей. Петр Леонидович показал ему письма, которые он написал Сталину после ареста В. А. Фока и Л. Д. Ландау, и письма тому же адресату с резкой критикой Берии... Евгений Михайлович спросил Капицу, не испытывал ли он страха, когда писал эти письма, не казалось ли ему, что он входит в клетку с тигром. «Я об этом не думал,— сказал Петр Леонидович.— Я только знал, что это нужно сделать...»

Нужно сделать. Нужно написать. Прийти кому-то на помощь. Двинуть вперед дело, нужное стране...

Не проситель — гражданин, равноправный хозяин своей страны,— таким предстает Капица в своих письмах руководителям государства. «Вот смотрите сами,— пишет он В. И. Межлауку 27 апреля 1936 года.— Вы — правительство, я — ученый. Но мы оба граждане Союза и перед нами одна задача —добиться процветания страны...»

Добиться этой цели — процветания страны, процветания социалистической Родины — невозможно, по мнению Капицы, без передовой науки. «Двигать вперед нашу технику, экономику, государственный строй может только наука и ученые»,— пишет он Сталину 3 октября 1945 года.

Приведу еще одну характерную выдержку из писем Капицы. 13 декабря 1935 года, всего лишь год спустя после того, как он приступил к работе на родной земле, Петр Леонидович пишет жене в Кембридж:

«...Вчера играл в шахматы с Алексеем Николаевичем [Бахом]. Славный старик, но мы с ним не согласны в одном. ...Я ему говорю, что научное хозяйство в отвратительном состоянии, а он говорит: «Да, это правда, что поделаешь, сейчас есть более важные вещи, чем наукой заниматься...» И прочее. Вот тебе образчик, как может ученый добровольно отодвигаться на второй, а там [и на] третий план. Я считаю, что науку нужно считать очень важной и значительной, а такой inferiority complex (комплекс неполноценности) убивает развитие науки у нас. Ученые должны стараться занимать передовые места в развитии нашей культуры и не мямлить, что «у нас есть что-то более важное». Это уж дело руководителей разбираться, что самое важное и сколько внимания можно уделять науке, технике и пр. Но дело ученого — искать свое место в стране и в новом строе и не ждать, пока ему укажут, что ему делать...»

«Искать свое место в стране и не ждать, пока тебе укажут, что делать» — как поразительно злободневно звучит сейчас этот призыв большого ученого и гражданина, обращенный ко всем нам,

П. Е. Рубинин

Эпистолярное наследие выдающегося советского физика, инженера и организатора науки академика П. Л. Капицы (1894—1984) обширно и еще полностью не изучено. В последние годы читатели все чаще знакомятся с его письмами, В 1986 году в журнале «Новый мир» (NN 5 и 6) была опубликована большая подборка писем Петра Леонидовича к матери 1921—1926 годов. Публиковались подборки его писем в журналах «Огонек», «Природа», «Химия и жизнь», в газетах «Советская культура» и «Комсомольская правда».

В настоящую книгу включены письма Капицы о науке, охватывающие период с 1930 по 1980 год. Большая часть из них публикуется впервые. Поскольку книга рассчитана на широкого читателя, письма, посвященные сугубо специальным научным или техническим вопросам, в нее не включались. По этой же причине, как правило, делались и сокращения в публикуемых письмах. Опущенные места и неразобранные слова обозначаются тремя точками в угловых скобках <...>. Сокращенные слова (кроме сокращенного наименования учреждения) дополняются без квадратных скобок в случаях, не имеющих другого толкования, кроме предложенного составителем. Исправление опечаток и неточностей не оговаривается.

Необходимые сведения об адресатах Петра Леонидовича Капицы и упоминаемых им лицах читатель найдет в именном указателе.

Письма иностранным корреспондентам, а также письма N 2 и 6 публикуются в переводе с английского языка. Большую помощь в этом оказали научные сотрудники Института физических проблем АН СССР А. В. Дробинин и Ю. Ф. Орехов, которым составитель приносит искреннюю благодарность. Перевод писем Резерфорда, выдержки из которых приведены в примечаниях, осуществлен Ю. Ф. Ореховым.

Все публикуемые письма получены из архива П. Л. Капицы, который хранится в Институте физических проблем АН СССР.

Председателю

Комитета магнитных исследований Кембридж

Дорогой профессор Резерфорд,

Прошло уже ровно восемь лет с тех пор, как началась моя работа над сильными магнитными полями. Вы помните, конечно, как эта работа развивалась. На первом ее этапе я получил магнитные поля до 100 тысяч гаусс с помощью специальных аккумуляторов, но тогда казалось маловероятным, что эти поля, существующие только доли секунды, могут быть использованы в экспериментальных исследованиях. Тем не менее, успешное использование таких магнитных полей для обнаружения искривления траекторий а-частиц в камере расширения Вильсона и для изучения эффекта Зеемана показало, что этот метод является весьма перспективным.

Практически всецело благодаря Вашей поддержке и вниманию были начаты эксперименты, развивающие этот метод для получения магнитных полей большей силы. Мы отказались от аккумуляторов, а необходимая большая мощность получалась от специальной динамо-машины. После двух или трех лет работы, в течение которых у меня не раз возникали сомнения относительно того, могут ли быть преодолены все возникающие трудности, мы наконец нашли способ получения полей более 300 тысяч гаусс и провели ряд экспериментов в таких полях.

Два или три года работы с использованием сильных магнитных полей показали, что открывается широкая область исследований, которых хватит на несколько человеческих жизней. Кроме того, было установлено, что наиболее интересная область магнитных исследований находится при низких температурах. В прошлом году мы приступили к низкотемпературным работам и теперь имеем очень эффективную установку для получения жидкого водорода, которую сделали сами и которая позволяет расширить диапазон исследований до 14 градусов по абсолютной шкале. На мой взгляд, наша Магнитная лаборатория, без преувеличения, располагает сейчас совершенно уникальными возможностями для дальнейших исследований в новых областях современной физики.

К настоящему времени на эту работу было истрачено более 25 000 фунтов стерлингов. Однако, несмотря на очевидный успех, лаборатория имеет в целом неопределенный и временный статус. Такие условия совершенно естественны в начале работы, когда результаты и перспективы могут, и вполне оправданно, казаться сомнительными. Но сейчас, как мне кажется, мы вправе рассчитывать на то, чтобы перспективы развития этой исследовательской работы были определены на постоянной основе, и я прошу поставить этот вопрос перед Комитетом [магнитных исследований].

Так как я отвечаю за работу Магнитной лаборатории, то хотел бы изложить Вам мои соображения относительно будущего этой работы.

Если сравнить масштабы физических исследовании наших дней с тем, что было пятнадцать или двенадцать лет назад, то разница будет огромная. Широкий размах нынешних физических исследований требует значительно более громоздкой и сложной аппаратуры. Если в прежние времена исследователь мог сам обеспечить себя приборами, необходимыми для его работы, то сейчас во многих случаях он должен идти туда, где он может найти такую аппаратуру. Эти новые условия привели к созданию таких специализированных исследовательских институтов, как, например, Институт низких температур в Лейдене и Reichsanstalt[1] , ряд лабораторий высоких напряжений, Магнитная лаборатория профессора Вейса и др. Совершенно очевидно, что в будущем подобных специализированных институтов будет создаваться все больше и больше — институты рентгеновского излучения, лаборатории высоких давлений и высоких температур и т. д. Поскольку методы получения сильных магнитных полей и низких температур, применяемые в нашей лаборатории, требуют очень больших средств и могут быть использованы в очень широкой области исследований современной физики, развитие нашей лаборатории в подобную организацию представляется мне вполне оправданным.

В организационном отношении современные исследовательские лаборатории можно разделить на два типа. К первому относятся университетские лаборатории, подобные Кавендишской, в которых молодые люди обучаются исследовательской работе, постоянный штат также занят в основном педагогической работой и лишь малую часть своего времени тратит на научную работу. Научные учреждения второго типа не зависят ни от какого университета и заняты исключительно исследованиями, как, например, лаборатории различных предприятий или национальные физические лаборатории, где постоянные сотрудники все свое время посвящают исследовательской работе. На мой взгляд, ни та, ни другая организационная структура не подходит для развития магнитных исследований, и мне кажется, что самым лучшим вариантом будет компромиссный между этими двумя типами научных учреждений. И вот почему. Во-первых, подлинно научно-исследовательская лаборатория должна быть связана с университетом, чтобы иметь возможность получать новых молодых исследователей. Во-вторых, научная работа в подобной лаборатории потребует очень много времени, и поэтому лишь малая часть рабочего времени персонала может быть использована для учебных целей. Однако для того, чтобы сотрудники лаборатории были в курсе всего нового и поддерживали связь с молодежью, некоторое количество преподавательской работы высокого уровня совершенно необходимо. В-третьих, в лаборатории должны быть созданы условия для работы стажеров из разных университетов. Я считаю, что организационная структура лаборатории должна отвечать этим требованиям.

Поскольку экспериментальная техника в лаборатории довольно сложная, необходим штат хорошо подготовленных лаборантов высокой квалификации. Эти лаборанты освободят стажеров-исследователей от необходимости осваивать рутинные приемы экспериментально» работы и возьмут на себя ответственность за соблюдение всех предосторожностей. При работах с жидким гелием, например, легко может случиться, что из-за неаккуратности и неосторожности неопытного молодого исследователя будет потеряно несколько кубических футов гелия, что обойдется лаборатории в значительную сумму денег, а при использовании сильных магнитных полей плохо выполненный контакт может стать причиной опасного взрыва. Большое количество специальных приборов, нужных для работы в такой лаборатории, приводит к необходимости иметь опытных механиков и стеклодувов. Хорошим примером организованного по этим правилам учреждения является криогенная лаборатория при Лейденском университете, созданная Камерлинг-Оннесом.

Нет сомнения, однако, что подобные научные институты являются весьма дорогостоящими. В качестве примера необходимых затрат могу сослаться на оценки профессора Мак-Леннана. <...> Профессор Мак-Леннан подсчитал, что одно лишь оборудование криогенной лаборатории может стоить 10 000 ф. ст., строительство здания— 15 000 ф. ст., текущие расходы — около 3 000 ф. ст., оплата технического персонала в 6—8 человек — примерно 2 500 ф. ст. (сюда не включен научный персонал). Эти оценки дают, несомненно, правильную по порядку величины сумму, которая потребуется для подобного учреждения.

В этом направлении, с моей точки зрения, и должны развиваться и расширяться методы магнитных исследований и низкотемпературная работа нашей лаборатории. Этот рост, однако, должен происходить медленно и постепенно, так как каждый новый механик или сотрудник, принятый в постоянный штат, должен быть тщательно отобран и обучен. Рост лаборатории, ее превращение в полноценное учреждение займет, вероятно, десяток лет или больше. Однако сейчас для меня важно быть уверенным в возможности такого продолжения нашей работы. Вот почему наша лаборатория, в ее теперешнем виде, должна быть признана самостоятельной организацией со своим бюджетом и штатом. Необходимо также определить ее отношения с [Кембриджским] университетом.

Сейчас будущее магнитных исследований совершенно неопределенное. Срок полученной субсидии истекает через три года, а выделенных средств <...> не хватает уже и сейчас на то, чтобы поддерживать растущие расходы на научную работу. Кроме того, существует проблема помещений: все комнаты, занятые лабораторией, были временно предоставлены университетом. Они очень удобны для работы, но во время последнего расширения было занято все свободное пространство рядом с лабораторией, и свободной площади для дальнейшего роста больше нет. В существующем здании могут работать не больше двух аспирантов, поэтому, если предложенный план будет принят, надо рассмотреть необходимость расширения лаборатории в течение двух или трех лет. Кроме того, совершенно не определено положение моего персонала и меня самого по истечении трехлетнего срока субсидии.

Я надеюсь, Вы понимаете, что я ставлю перед Вами этот вопрос за три года до истечения субсидии потому, что мне приходится быть весьма предусмотрительным, поскольку, если моя работа будет прервана, мне понадобится два или три года, даже при наличии полученного опыта, чтобы начать все сначала.

У меня нет уверенности в том, будут ли приняты мои предложения университетом, потому что, насколько я понимаю, существует мнение, что те сугубо научные работы, которые я веду и которые лишь очень косвенно связаны с обучением, не должны делаться в университете, а те деньги, которые университету время от времени перепадают на исследовательскую работу, не должны тратиться на разработки, подобные упомянутым выше.

Есть еще одна организация, на поддержку которой можно было бы рассчитывать. Это Департамент научно-технических исследований. Но не исключено, что ДНТИ решит, что оказание поддержки на постоянной основе не входит в круг его традиционных дел. Может быть, в случае отказа со стороны университета и ДНТИ Комитет [магнитных исследований] найдет возможным попытаться привлечь необходимые средства и пожертвования из других источников, подобных Рокфеллеровскому фонду.

Вы можете быть уверены, что я желаю лишь того, чтобы иметь возможность продолжать свою работу в этом университете и в этой стране. Я всегда буду обязан Вам лично за большую помощь, поддержку и внимание, которыми я пользовался в течение всех десяти лет моей работы в Кавендишской лаборатории. Но все же я не могу оставить без внимания некоторые полученные мною предложения о создании подобного института в другом месте, и в случае отказа развивать мою работу и перевести ее и моих сотрудников на постоянную основу мне придется рассмотреть эти предложения весьма серьезно и, возможно, принять их. Я понимаю, конечно, что с моей стороны было бы проявлением неблагодарности, если бы я покинул эту лабораторию с ее весьма дорогостоящим оборудованием и у Вас возникли бы трудности с поиском работников, которые могли бы заменить меня и моих сотрудников. В случае моего возможного ухода я считаю необходимым предусмотреть полное возмещение всех первоначальных расходов на оборудование лаборатории, которые, как мне кажется, составят 15 000 или 20 000 фунтов стерлингов. Это также упростит мое положение в новом месте, поскольку я смогу перевезти туда научное оборудование[2]. Я был бы Вам очень благодарен, если бы Вы поставили перед Комитетом вопрос о возможности подобного соглашения в отношении оборудования.

Наконец, что касается жидкого гелия. Водородный ожижитель, как Вы знаете, работает вполне успешно, и я думаю, что теперь мы вполне подготовлены к тому, чтобы приступить к созданию гелиевого ожижителя. Поскольку, однако, эта новая работа займет около пяти-шести месяцев, было бы, по-моему, нецелесообразно приступать к ней в этом году и уж, во всяком случае, не стоит этого делать до того, пока не будут решены в положительном смысле вопросы, поднятые в первой части моего письма. <...>[3]

Искренне Ваш П. Капица.

Дорогой Обреимов,

Как мне сообщил Синельников, ты срочно отзываешь его в Россию для работы в связи с предстоящим открытием харьковского института. Меня удивляет, что ты сделал это, не уведомив меня. Во-первых, потому, что работа Синельникова в Кавендишской лаборатории тесно связана с исследованиями, которыми ему предстоит заняться, когда он вернется в Харьков, а поскольку я являюсь консультантом твоего института, подобные шаги, прерывающие его работу, должны быть со мной согласованы[4]. Во-вторых, ты ставишь меня в очень тяжелое положение. Когда люди так внезапно бросают свою работу, это производит здесь очень неблагоприятное впечатление и может затруднить мне хлопоты, связанные с приглашением других ученых из России приехать сюда, чтобы поработать в Кавендишской лаборатории.

Я надеюсь, что по получении этого письма ты отменишь свое распоряжение о возвращении Синельникова ранее согласованной даты в июне и дашь мне объяснения по этому делу.

Я искренне опасаюсь, что шаги, которые ты предпринял, могут повредить твоим отношениям с коллегами и со мной. Определенная уверенность в будущем и свобода совершенно необходимы для исследователя, с ним нельзя обращаться, как с солдатом. Для успешного развития твоего института, на мой взгляд, необходимо, чтобы сотрудники твои были счастливы и свободны, потому что успех в науке достигается людьми, а не приборами.

Надеюсь, что ты с вниманием отнесешься к моим замечаниям.

Искренне твой П. Капица

Конфиденциально

Дорогой Робертсон,

К сожалению, должен сказать, что профессор Сапожников действительно арестован, но поскольку о предъявленных ему обвинениях в печати, кажется, до сих пор не сообщалось, причина его ареста мне неизвестна.[5]

Я думаю, Вы понимаете, что из-за нынешней политической обстановки в России любые действия иностранных друзей Сапожникова в его поддержку должны предприниматься с чрезвычайной осторожностью и с большим тактом.

Как Вы знаете из газет, во многих случаях арестованным в последнее время русским гражданам предъявлялись обвинения по поводу их связей с иностранными государствами. И Вы, конечно, поймете, что если подобное обвинение выдвинуто против Сапожникова, то любое вмешательство его зарубежных друзей причинит ему больше вреда, чем пользы.

Мне кажется, что его друзьям в Англии следовало бы подождать до тех пор, пока не будет объявлено и, может быть, опубликовано в русских газетах выдвинутое против него обвинение. Тогда я посоветовал бы обратить внимание публики на научные достижения профессора Сапожникова и на значение его работ для развития науки, тщательно избегая при этом любой критики Советского правительства или каких-либо заявлений, касающихся политических вопросов. Как Вы, несомненно, знаете, нынешнее Советское правительство стремится сделать все возможное для развития науки и поддержки ученых в России, но оно чрезвычайно чувствительно к любому вмешательству извне.

Я бы посоветовал, например, опубликовать статью о научной деятельности профессора Сапожникова к 65-летию со дня его рождения, которое, насколько я знаю, но не совсем в этом уверен, будет в этом году. Есть и другая возможность. Можно было бы опубликовать статью о достижениях русских химиков, делая особый упор на работы профессора Сапожникова. Подобная статья, опубликованная в солидном научном журнале, была бы, несомненно, прочитана в России и могла бы поэтому быть использована его друзьями в России, которые так же обеспокоены его судьбой, как и его друзья в Англии.

Что касается обращения к русскому послу, о чем Вы пишете в своем письме, то мне кажется, что любое подобное обращение было бы ошибкой, и я бы не советовал предпринимать такие шаги, поскольку они могут быть истолкованы как имеющие политическое значение.

Искренне Ваш П. Капица

P. S. Возвращаю Вам информацию о профессоре Сапожникове.

Конфиденциально

Дорогой Брэгг,

Я только что получил письмо от д-ра Росбауда, который пишет мне о профессоре Поляни. Письмо это написано без ведома Поляни, и д-р Росбауд просил рассматривать его как сугубо конфиденциальное.

По всей видимости, Поляни — одна из жертв того страшного всеобщего избиения, которое происходит сейчас в Германии. Как мне сообщил д-р Росбауд, некоторое время назад Поляни получил предложение возглавить в Манчестере один физико-химический институт. В то время он это предложение принять не смог. Теперь же, когда условия так сильно изменились, он хотел бы знать, может ли быть возобновлено это предложение.

Я сам ничего об этом не знаю, но Вы, наверное, знаете об этом все и готовы помочь еврейским профессорам. Может быть, эта информация Вам пригодится[6].

С Поляни я встречался лишь случайно, но Росбауд — мой друг. Вот почему, по-видимому, он и написал мне.

С самым теплым приветом и наилучшими пожеланиями.

Искренне Ваш П. Капица

Дорогой Бор,

Дирак по Вашей просьбе только что рассказал мне о трудностях с Гамовым. Мне кажется, что для любого человека лучше всего работать в той стране и в тех условиях, которые нравятся ему больше всего. Вот почему я думаю, что если бы Гамову удалось найти место, то для него лучше всего было бы работать за границей. Особенно потому, что сейчас в России делается мало экспериментальной или теоретической работы по ядру, и способности Гамова были бы значительно лучше использованы за рубежом. Да и характер у Гамова такой, что успешнее всего он работает тогда, когда у него есть широкий круг общения.

Невозвращение Гамова в Россию чрезвычайно затруднит получение разрешений на выезд для тех молодых русских физиков, которые хотели бы учиться за границей. Это представляется мне основным доводом против подобного шага. Сейчас примерно десять молодых физиков хотели бы выехать за границу, и этот вопрос рассматривается в настоящее время. Но если Гамов останется в Европе без разрешения русского правительства, это очень им повредит.

На мой взгляд, выйти из этого затруднительного положения можно только одним способом — на пребывание Гамова в Европе надо получить разрешение в России. А чтобы добиться этого, надо, чтобы Гамов получил служебный отпуск хотя бы на год. На второй год получить разрешение будет легче. И так действовать до тех пор, пока его отсутствие не станет походить на хроническое заболевание, к которому уже привыкли! Думаю, что и для самого Гамова подобное решение было бы наилучшим — из-за его переменчивого характера: через год или два он может передумать, жена его может затосковать по родине, поскольку это ее первая поездка за границу. А так мосты не будут им сожжены.

Мне кажется, что добиться такого отпуска можно было бы через Иоффе. Я убежден, что Иоффе достаточно влиятелен, чтобы устроить это, если найти к нему правильный подход. Если бы Вы, например, обратились к Иоффе, я убежден, что он сделал бы все воз-можное, чтобы пойти навстречу Вашим пожеланиям, Можно было бы позвонить ему из Копенгагена. Я ужо звонил из Кембриджа в Ленинград и нашел этот способ вполне удовлетворительным. <...>

Дирак мне сказал, что, может быть, Вы сами поедете в Россию. Тогда Вы могли бы обсудить этот вопрос с Иоффе со всей откровенностью.

Грустно все-таки очень, что такая сейчас политическая обстановка, что страна, претендующая на то, что является самой интернациональной в мире, ставит на деле своих граждан в такое положение, что им очень, трудно посещать другие страны. Я сожалею, что так сейчас сложились условия, но я рад, что могу сказать, что они быстро меняются к лучшему.

Самый теплый привет от меня Вам и г-же Бор.

Искрение Ваш П. Капица

Дорогой Дорфман,

Получил Ваше второе письмо с просьбой сообщить, сможет ли Кикоин приехать сюда, чтобы поработать у нас. Я бы с удовольствием, конечно, принял его, но здесь есть некоторые трудности. У нас есть правило в пашей лаборатории, что мы принимаем иностранцев но менее чем на год — чтобы они могли сделать работу, представляющую для нас действительную ценность, и не нарушали своим временным пребыванием работу лаборатории. Вторая трудность заключается в том, что я уже обещал взять Шальникова, а принять в одно и то же время более одного русского я не могу, поскольку я получил уже заявления от физиков из Франции. Бельгии, Америки, Швейцарии и других стран. Принять я могу лишь очень ограниченное число, поэтому больше одного человека от страны я взять не могу.

Одно могу Вам посоветовать: напишите Шальникову и выясните у него, действительно ли он приедет. Этой осенью я надеюсь быть в России, если поездка моя будет устроена, и тогда мы сможем лично обсудить это цело и прийти к какому-то решению. В ожидании встречи с Вами.

Искренне Ваш П. Капица

...Пишу тебе на третий день [после] твоего отъезда вместо того, чтобы писать на второй[7]. Хотел вчера написать, но зашел Лейпуиский, а потом Леня утащил меня в цирк. Ну, теперь начну повесть о себе, хотя за эти дни ничего интересного не произошло. <...> После твоего отъезда отправил телеграмму Автомобильной ассоциации насчет страховки машины, а потом пришел домой и хандрил здорово. На следующее утро, 3-го, пошел сразу гулять с утра, дошел до Стрелки. Утром также звонил Николай Николаевич [Семенов], он только что приехал из Москвы. он пришел ко мне в 5 и сидел часа полтора. <...> Потом он завез меня к твоему отцу[8] на Васильевский остров, и я с ним сидел вечер. <...> 4-го я начал день с прогулки в Ботанический сад. Ходил смотреть оранжереи, водил какой-то старичок, который очень хорошо давал объяснения. Потом, после завтрака, начал заниматься. Купил книгу Павлова об условных рефлексах и ими занимаюсь теперь.

...Настроение у меня куда лучше, хотя и меланхолическое. Но есть даже какое-то чувство счастья. Дело в том, что я, безусловно, устал за последние месяцы в Кембридже, налаживая гелиевые опыты, а потом поездка по Скандинавии и все прочее, и теперь этот вынужденный отдых мне приятен. <...>

Зам. Председателя

СНК СССР В. И. Межлауку

Товарищ В. И. Межлаук.

В ответ на сношение Ваше от 26-го октября за № 29/С. М., которое было мне вручено только вечером 31-го октября и в котором Вы предлагаете сообщить Вам о той научной работе, которую я предполагаю вести в СССР, сообщаю Вам: как Вам известно, мои основные работы до сих пор велись в области криогенно-магнитных изысканий, которые я вел в моем институте в Кембридже. Эти работы относятся к самым сложным технически в области современной физики и требуют исключительно хорошо оборудованной технически базы и высококвалифицированных кадров сотрудников. В Кембридже я развивал свои работы 13 лет, причем сотрудники мои развивались вместе с тем, как создавались единственные и оригинальные приборы, коими оборудована моя лаборатория. При этом я располагал услугами английской промышленности, которая, благодаря кризису, охотно бралась за индивидуальные проблемы.

Чтобы начать эту работу снова, надо создавать всю лабораторию; не имея кадров хорошо отобранных и специально обученных ассистентов и механиков, не имея чертежей, технических данных и пр., только под одним моим идейным руководством, в любой стране потребовалось бы несколько лет усиленной работы и это при хорошей поддержке со стороны промышленности. В Союзе, где технические ресурсы крайне загружены, многие материалы дефицитны, а главное, при отсутствии подготовленных помощников, я не вижу возможности взять на себя ответственность за организацию научных исследований, аналогичных тем, над которыми я работал в Кембридже. Единственный способ это осуществить, как я уже говорил Вам, была бы посылка молодых ученых ко мне в лабораторию и постепенное переведение технического опыта из моей лаборатории в Кембридже в СССР.

Я еще раз хочу отметить, что 2 или даже 3 года тому назад я неоднократно предлагал послать наших молодых советских физиков работать у меня в институте и предоставлял им эту возможность, будучи готов принять их вне очереди в ряду иностранцев, желающих у меня работать; я еще тогда указывал авторитетным лицам, что это единственный способ перевести мои работы в Союз. К моему глубокому сожалению, это исполнено не было. При имеющих же теперь место условиях я определенно считаю, что взяться за создание новой лаборатории не могу, и поэтому я решил для работы в СССР переменить область моих научных изысканий.

Дело в том, что я давно интересуюсь так называемыми биофизическими явлениями, то есть теми явлениями в живой природе, которые подлежат изучению физическими законами. Я интересуюсь вопросами механизма мышечной области. Эта область, как лежащая на границе двух областей знания, всегда была в загоне, несмотря на ее большой научный интерес. В последние годы Hill (Хилл) и его школа значительно продвинули эту область, и его работы получили признание еще несколько лет тому назад, когда ему была присуждена Нобелевская премия.

Близкое знакомство с Хиллом, который часто пользовался моей консультацией по разным вопросам физики, дало мне возможность ознакомиться с направлением и методами его работ.

В Союзе у нас никто этими вопросами не занимается, и, так как они требуют не громоздких и мощных установок, а малых чувствительных и точных приборов, то я предполагаю ими заняться. Кроме того, Hill, будучи по специальности математик, в своей работе несколько преувеличил термодинамические элементы мускульных процессов, оставляя несколько в стороне чисто физические, которые меня как раз интересуют. Обращением к И. П. Павлову я выяснил, что общее направление этих работ им одобряется и что он также интересуется этими вопросами, хотя специально на них никогда не сосредоточивался. Вместе с тем Иван Петрович любезно соглашается предоставить мне необходимое место и технические возможности у себя в лаборатории.

Как только я закончу проработку необходимой литературы, я приступлю к экспериментальной работе.

Если нашим научным учреждениям потребуются мои консультации, то само собой разумеется, что я охотно буду их давать, как делал это до сих пор.

П. Капица

...Иван Петрович [Павлов] в разговоре со мной сказал: «Знаете, Петр Леонидович, ведь я только один здесь говорю, что думаю, а вот я умру, вы должны это делать, ведь это так нужно для нашей родины, а теперь эту родину я как-то особенно полюбил, когда она в этом тяжелом положении... Мне хотелось бы еще прожить хоть десять лет, чтобы увидеть, что с моей родиной будет и также что будет с моими условными рефлексами. И знаете, я заставлю себя прожить!»

Он ко мне хорошо относится, но между нами большая разница во всем. Насчет говорения [того], что я думаю, тут я не побоюсь, но потенциальные условия разные... Он уже давно во главе школы, признанный всеми, а я тут один, без опоры и доверия. <...>

Он сразу же мне поверил и отнесся гораздо более оптимистично к моей работе по биофизиологии, чем А. В. Хилл и Эдриан. Я теперь уже с месяц занимаюсь и уверен, что они ошибаются. Я говорил с Берпалом[9] <...> и увлек его моей теорией мускульной работы[10]. У меня есть уже план на несколько экспериментов. А. В. [Хилл] и Эдриан, по-видимому, видят только тот метод подхода к проблеме, каким они сами пользовались, и не видят другого. Но ведь это всегда у меня так. Если бы я слушал всех советчиков и скептиков, то я бы ничего не сделал в своей жизни.

У нас здесь все очень грустят по поводу смерти тов. Кирова... Это приняло форму общего горя. Даже люди отнюдь не советски настроенные. Так как справедливость, доброта и энергия тов. Кирова завоевали общую неподдельную любовь. Кроме того, это большая потеря в социальном отношении, так как безусловно все данные говорят за то, что тов. Киров был большим организатором и обладал большим творческим талантом. Если прибавить еще то, что он исключительно хороший автор, то ты поймешь ту большую потерю, которую терпел Союз в лице Кирова. <...>

После совещания с академиками[11] настоящим я имею подтвердить нижеследующее.

Я еще раз подтверждаю свою полную готовность неотлагательно приступить к моей научной и технической работе в СССР. Замечу кстати, что за 13 лет своего пребывания в Англии я никогда не делал ни одного шага для того, чтобы перейти в какое-либо другое подданство, и за это время уже 5 раз был в СССР. Во время моих приездов в СССР я, помимо чтения лекций, никогда не отказывался ни от каких консультаций.

Я хочу также отметить, что во всей моей рабочей жизни главный смысл ее и интерес были в чисто научной работе. Этими своими работами, которые всегда полностью опубликовывались, я и завоевал то положение ученого, которое теперь занимаю, и [я] чувствую, кто таким образом внес свою долю работы в развитие международной культуры и науки. По складу своего характера и по своим убеждениям я и впредь должен ставить свою научную работу как основное мое занятие, и мое пребывание в Союзе возможно только [в том случае], если я смогу продолжать эту научную работу. Но, продолжая эту работу как основное [свое дело], я считаю своим долгом, по мере сил и знаний, использовать накопившийся опыт для оказания всевозможной помощи и содействия в социалистическом развитии нашей страны, с которой я никогда не порывал связей как духовно, так и формально.

В итоге вышеупомянутого совещания я прихожу к таким выводам, что на ближайшее время возможна моя работа в СССР <...> по линии неотлагательного включения в организацию работ при Академии наук, причем мне кажется, что я мог бы быть на первое время полезен и в вопросах выработки плана реконструкции Академии наук в ее новых московских условиях[12]. Считая, что разворот научной работы в настоящее время должен идти в прямом контакте со всем индустриальным окружением, я, как в целях продолжения моей работы, так и в общих интересах промышленной культуры СССР, полагал бы необходимым принять посильное участие в действительном ознакомлении с положением тех фабрик и заводов, где, по своей специальности, я могу быть полезен, и которые, в свою очередь, будут полезны и необходимы для меня при дальнейшем продолжении моих специальных работ в СССР.

Что же касается до этих основных, чисто научных моих работ, которые я вел в Кембриджском университете, то их продолжение в Союзе всецело зависит от возможности сооружения здесь в быстрейший срок такой лабораторной обстановки, которая была у меня в течение моих 13-летних усилий создана в Англии.

Я отдаю себе отчет в том обстоятельстве, что, конечно, здесь многое зависит и от меня лично. Чтобы в этом отношении не было никаких недоразумений, я согласен немедленно предпринять решительные шаги для своего окончательного обоснования в Москве, с учетом моей связи с Академией наук и моей семейной обстановки. <...>

Переходим теперь к важнейшему — к постройке лаборатории, без которой моя научная работа невозможна. Чтобы ясно себе представить те трудности, которые связаны с созданием такой лаборатории в кратчайший срок и для дальнейшего ведения в ней научной работы, я должен охарактеризовать более подробно мою работу.

В прежних научных работах диапазон научных изысканий был ограничен теми обычными лабораторными средствами и приборами, которые так хорошо известны и изготовляются многими научными фирмами. В своей научной работе я существенно увеличил область научных изысканий в целом ряде вопросов физики, в особенности в вопросах магнетизма, использовав весь заводской и технический опыт для постройки оригинальных приборов и выработки новых методов. Мое первоначальное инженерное образование в значительной мере содействовало этому. С другой стороны, я имел помощь английской промышленности, которая, будучи заморожена капиталистическим кризисом, в значительной мере бездействует и охотно бралась за сравнительно незначительные по прибыльности работы для моей лаборатории.

Конечно, при колоссальной загруженности и напряженности наших заводов моя работа только тогда может успешно развиваться в СССР, если будут созданы особо благоприятные условия, при которых мои заказы будут реализовываться. Конечно, со своей стороны, я всегда наблюдал, что заводской персонал охотно помогает мне, так как, в свою очередь, я часто бывал полезен им. Я, конечно, не знаком в деталях с теми техническими возможностями, которыми я могу располагать в Союзе, поэтому, чтобы решить вопрос, насколько моя работа может разворачиваться здесь без помощи западноевропейской индустрии, я был бы благодарен, если бы мне дали возможность ознакомиться с этим вопросом. Что же касается постройки оборудования лаборатории своими средствами здесь, в Союзе, то можно почти с уверенностью сказать, что технический опыт есть более чем достаточный для главной части такой работы, но главная трудность заключается в том, что для этой цели прежде всего необходимо располагать громадным комплектом рабочих чертежей, технических данных, словом, всем тем ассортиментом, который в течение 13 лет в различные сроки, на различных заводах, у различных консультационных групп накапливался у меня в Англии и без которого я не представляю себе возможности самого приступа к работе. Эта работа в Англии производилась под моим идейным руководством, но такими исполнителями, без которых фактически соорудить лабораторию я не буду в состоянии. Чтобы перенести сюда весь технический опыт и восстановить мою лабораторию здесь, я считаю абсолютно необходимым наличие всех технических данных, которые хранятся в архивах лаборатории; во-вторых, приобретение и перевозку сюда всех тех приборов и аппаратов, которые делались по эскизам и точных данных о которых не имеется в архивах лаборатории. И наконец, приглашение в Союз двух моих главных сотрудников-иностранцев на начальный период работ в лаборатории, не превышающий 3—4 лет. Получить все это не будет легко и дешево, но при правильном, корректном обращении в Кембриджский университет через проф. Резерфорда, я думаю, что все же это не невозможно. Во всяком случае, я готов оказать всевозможное содействие в успехе этих переговоров. Конечно, если после ознакомления с техническими возможностями в Союзе окажется, что некоторых материалов и некоторых аппаратов нельзя здесь приобрести, то такие придется закупить за границей.

П. Капица

...За эти дни произошло много интересного. Вчера я был у В. И. [Межлаука], мы беседовали с ним без малого три часа, и это одни из самых отрадно проведенных часов за все эти последние дни и недели. В. И. умный человек, понимает тебя с полуслова, хотя, конечно, другой раз говорит не то, что думает, но это вменяется в обязанность человеку, должно быть, ежели он занимает известное положение. <...> Во всяком случае, разговаривали мы сперва на общие темы о науке в Союзе. Тут, конечно, все время были затруднения. У нас вечно путают чистую науку с прикладной. Это естественно, конечно, и понятно, но в то же время [в этом] несомненный источник многих ошибок. Разница [между] прикладной научной работой и чисто научной — [в] методах оценки. В то время, как всякую прикладную работу можно непосредственно оценить по тем конкретным результатам, которые понятны даже неэксперту, чисто научная деятельность оценивается куда трудней и [эта оценка] доступна более узкому кругу людей, специально интересующихся этими вопросами. Эта оценка может производиться правильно только при .широком контакте с мировой наукой. Следовательно, для Союза необходимо наладить твердую и тесную связь с международной наукой. Надо, чтобы наши достижения и наши ученые котировались на мировом научном рынке. Кроме того, как раз это подымет уровень наших знаний и выбьет ту калиостровщину[13], которая у нас так развита. Последнее я не говорил В. П., но на первых встречах было достаточно полное взаимное понимание.

Потом мы говорили и о более мелких временных болезнях науки и институтов — их чрезмерный размер, халтура и совместительство. Тут тоже было достигнуто понимание. Вообще с В. П., несомненно, можно прийти к полному пониманию, и так как у нас у обоих одно и то же желание — создание мощной науки,— то я был бы очень счастлив, если вообще мне с ним удалось бы работать вместе в будущем. <...>

Я продолжаю, как это делал всегда, давать консультации и включаюсь в организационную работу планирования Академии наук. Академия переносится сюда, в Москву, не только территориально, но этот перенос связан с реконструкцией. Оздоровить старую телегу, конечно, надо — поставить на нее бензиновый мотор и пр. Конечно, неправильно, как делает твой папаша, чихать на такие дела. Дескать, Академия такая дыра, что и связываться с ней не надо. Надо попытаться оживить ее, это ведь не невозможно...

...Уже два месяца, как начала организовываться подготовительная работа по переноске моего института[14]. За эти два месяца ничего продуктивного не сделано, кроме как мною обследована промышленность и составлен список необходимого оборудования (кроме кембриджского) и планы лаборатории. Все это сделал за 14 дней.

Мне смешно смотреть, как Ольберт[15] барахтается в бумагах и бюрократиях. То, что в Англии решается телефонным звонком, здесь требует сотни бумаг. Тебе на слово ничему не верят, верят только бумаге, недаром она дефицитна. Бюрократия душит всех. Душит она и Валерия Ивановича [Межлаука], который часто сам бессилен, его распоряжения разбиваются, разбавляются и уничтожаются в бумажных потоках. <...>

Между прочим, у этого бюрократического аппарата есть все же одна положительная черта: он работает. То есть, если иметь терпение и выдержку, то добиться всего можно. На нем такие люди, как Ольберт, и делают свою карьеру. Не будь этого аппарата, все шло бы просто и легко, и 3/4 москвичей остались [бы] без работы. Какой ужас для москвичей! Уничтожить бюрократию будет не легче, чем уничтожить чересполосицу. Хотелось бы верить, что она будет уничтожена, но задача нелегкая. Но если с чересполосицей справились, почему с бюрократией не справиться? Люди за нее очень держатся, кормятся ею. Бюрократ — это паразит нашего строя, но он неуязвим. Но, по-видимому, есть в Союзе некоторые организации, которые в значительной мере преодолели трудности бюрократического аппарата. Хотелось бы, чтобы их хозяйственный опыт был распространен на всю страну. Почему этого еще не делают, не знаю. По-видимому, это вопрос больше воспитательный, чем организационный, а воспитывать надо годы.

Но при всей этой ругани с моей стороны я верю, что из всех затруднений страна выйдет победоносно, верю в то, [что] будет доказано, что социалистический метод хозяйства не только наиболее рациональный, но [он] создаст государственный строй, отвечающий наиболее высоким запросам человеческого духа и<...> этики. Но вот в муках рождения [этого строя] мне, как ученому, страшно трудно найти место свое. По-видимому, как я тебе писал в прошлом письме, время еще не созрело, это и есть трагедия моего положения. По-видимому, единственный [выход] — это стать в исключительное положение, так сказать, под непосредственное покровительство власти. Быть на правах тепличного растения. Хорошо ли это? Могу ли я идти на это? Не лучше ли обождать со всем этим? Мне многое не ясно, но жизнь покажет. <...>

...До сих пор меня не принимает В. И. [Межлаук]. Я боюсь, что это результат маленького и безобидного озорства, мною выкинутого (я написал письмо, пользуясь старинной формой эпистоляра), письмо касалось посылки. Но тут люди веселости не любят. Я уверен, что они были бы в восторге, если [бы] я отпустил себе бороду, мычал важные слова и величаво поглядывал направо и налево. Одним словом, выглядел бы, как мудрец, философ и ученый, так, как их принято представлять в театре. Вот тогда я действительно настоящий ученый, даже, может быть, подающий надежду стать знаменитым. Между прочим, этот грим ученого у нас очень распространен. Если не наружный, то внутренний. Один писатель, с которым меня недавно познакомили[16], называет это «жречеством».

Разыгрывают из себя жрецов, вроде того, который поет так свирепо и важно в «Лиде». И никто бы не огорчился, если бы Академия наук была превращена в храм, а мы — в священников. Но вот я-то «попом» как раз быть не могу по натуре, у меня все против этого. И я еще не так им наозорничаю, чтобы они тут бросили этот мистический подход к ученым. Наука должна быть веселая, увлекательная и простая. Таковыми же должны быть ученые. К Академии наук должен быть деловой подход. Если они перебарщивают в сторону жречества, то я буду компенсировать это. <...>

...При всех тех обидах, которые я получил, у меня ни капли злости, так как все мои дела мне все же кажутся второстепенными, и не признавать того сдвига в стране, который произошел, нельзя, и перед общим делом личные обиды смешны своей ничтожностью. Но главное, в чем трагедия, которую я так близко принимаю к сердцу, это в том, что роль науки в стране недооценена. <...> Союз без науки жить не может. Долг всякого ученого, сочувственно относящегося к социалистическому строительству,— стараться найти для науки место в современной жизни и доказать ее необходимость. Но неправильно ждать, пока кто-то придет и все для тебя устроит. Свое место в стране должны создать себе сами ученые, а не ждать, пока кто-то придет и все для них сделает. Вот твой отец сидит и ругает В[олгина], как он ругал Оль[денбурга][17]. Правда, ругает за дело, но сам он ведь палец о палец не ударит, говорит, что [это] не дело ученого. Это правда, но все же некоторое время надо отдавать организации своей научной работы. Я говорю нарочно «организации», а не администрации. Ученые должны сорганизовывать себе администрацию. Воркотней это не сделаешь. Многие думают, что в Кембридже мне все подавалось готовым на подносе, и я только, мило улыбнувшись, глотал. Нет, каждой своей вещи, машин, лаборатории — я добивался. Я немало времени потратил на организацию своей работы. На тренировку механика, ассистента, на доказательства справедливости своих достижений и пр. Но никто эту работу не видит, но она всегда берет много времени и она залог успеха в работе вообще. Тут, в Союзе, я не боюсь даже бюрократии, не боюсь отсталости в некоторых областях пашей техники, не боюсь недостатка комфорта и пр. Я думаю, что смогу со всем этим побороться и уже начал это делать. <...>.

Председателю СНК СССР В. М. Молотову

Товарищ Молотов,

Я бы хотел все, что пишу Вам, сказать лично, так как писать умею плохо. Но, к сожалению, Вы не хотите меня видеть.

Товарищ Межлаук меня поставил в известность о том, что за границей появились статьи, обсуждающие мое задержание здесь. Рано или поздно, конечно, ученые должны были узнать об этом. Я очень хотел, чтобы это произошло по возможности позже, надеясь, что будет найден тихий выход, без того, чтобы мое имя трепалось на страницах газет и послужило поводом к каким бы то ни было несогласиям. Но, видно, эта задача была свыше моих сил.

Товарищ Межлаук просил меня выступить с заявлением, что я предпочитаю научную работу здесь, в Союзе. Этого я, к сожалению, в данный момент сделать но могу. Причину этого я и хотел бы изложить Вам в этом письме. Главная причина в том, что меня поставили в такие условия, в которых я чувствую себя очень плохо, как я уже несколько раз говорил тов. Межлауку. Я не говорю об материальных условиях, они меня никогда в жизни особо не интересовали, а при данных обстоятельствах я об них совсем мало думаю. Но исключительно я говорю о моральных условиях и об условиях моей научной работы. Естественно, в их оценке мы все время придерживаемся сравнения с теми условиями, которые у меня были в Кембриджском университете.

В то время как в Кембридже наука свободно развивается, и ученые свободно ездят за границу, тут, в Союзе, все это находится под непосредственным наблюдением правительства. Это, конечно, правильно, и принципиально [это] надо приветствовать, так как в этой зависимости в будущем залог того, что наука станет не случайным элементом в жизни страны, а ведущим и основным фактором культурного развития страны.

Но так как наука есть высшая ступень интеллектуального труда, требующая очень внимательного отношения к себе, то она может быть исковеркана в руках сановника, милостиво снисходящего до разговора с ученым. Такое милостивое и величаво снисходительное отношение к ученому у нас обижало меня много раз. Один из здешних сановников заставил меня прождать у себя в приемной полтора часа, а другой, с которым мы условились встречаться два раза в месяц, почти никогда этого не выполнял[18]. То количество телефонных звонков, чтобы условиться о времени приема, которое никогда заранее неизвестно, стояние в очереди за пропуском, коридоры, все это так давит и угнетает меня, и я не шучу, когда говорю, что несколько раз мне снилось кошмаром, как будто мне надо пойти к кому-то на прием. И у меня все больше и больше складывается впечатление, что на разговор с ответственным членом правительства тут начинает быть принято смотреть не как на деловой разговор, нужный стране и правительству, а как на какую-то награду или почесть.

На письма не только не отвечают, но даже не подтверждают их получение. Я не вижу, как при таких условиях может развиваться нормальная научная работа и у ученого появиться уважение к себе.

После моего оставления все было сделано, чтобы я потерял это уважение к себе. Первые четыре месяца на меня не обращали внимания и не дали даже хлебной карточки и только, видно, чтобы напугать меня, три месяца за мной рядом на улице ходили два агента НКВД, которые изредка развлекались тем, что дергали меня за пальто.

Далее, некоторые ответственные лица пугали меня самым разнообразным образом и еще продолжают это делать по сей день в связи с требующимся от меня ответом. Я до сих пор не могу понять, с какой целью все это делается, так как на практике это привело к тому, что распугало от меня большинство ученых и знакомых, а на меня имело только эффект угнетения моей нервной системы.

Конечно, теперь в Союзе, после 13-летнего отсутствия за границей, хотя я всегда старался следить за жизнью в СССР, я все же могу многое неправильно расценивать и многое мне еще остается непонятным. С самого начала у меня появилось желание понять как можно глубже жизнь и строительство Союза. Для этого я делал, что мог, читал отчеты партийного съезда, съезда Советов и пр., но мне хотелось личного контакта с ответственными руководителями, которые могли бы мне разъяснить целый ряд моих сомнений и вопросов.

Со своей стороны я проявил инициативу, написав две записки: одну — о чистой науке в Союзе, другую — о нашей промышленности как базе для моей научной работы, которую я подал товарищу Межлауку. Но ни одна из этих записок со мной не обсуждалась, и моя просьба свести меня для этой цели с товарищами из Культпропа[19] осталась тщетной. Итак, я эти восемь месяцев никчемно, совсем один, висел в воздухе: часть людей была распугана, другая не хотела со мной разговаривать.

В результате мое душевное равновесие полностью нарушено, и сейчас я на серьезную творческую научную работу не гожусь. <...>

Когда, после четырех месяцев, вопрос зашел об организации моей научной работы, я указал две возможности: решение 1-е — я начинаю новую научную работу, или 2-е — продолжаю те работы, которые вел в Кембридже, но для этого, я указал, мне решительно необходимы мои аппараты, чертежи и, для начала хотя бы, два моих прежних сотрудника. Чтобы это получить, я предложил сам быть посредником и в присутствии полномочного представителя начать переговоры по телефону. В этом мне было отказано, и дело было передано полпреду в Лондоне. Мне же было предложено заняться подготовкой к строительству помещения для аппаратов, когда их получат из-за границы, в случае, [если] это окажется возможным.

В этой работе на первых порах мне пошли сперва действительно навстречу, а потом все изменилось. Сперва мне дали совсем хороших архитекторов, с которыми я хорошо сработался, а потом их отняли и дали почти безнадежно плохих, и только благодаря тому, что у меня был кое-какой строительный опыт, удалось спланировать удовлетворительное помещение. И за все эти 8 месяцев единственную серьезную работу, которую мне пришлось провести,— это была архитектурная, что, конечно, нелепо. Если назначенные мне строители окажутся того те плохого качества, чего есть причина опасаться, то, конечно, получится здание для лаборатории куда хуже моей английской. Но я уже неоднократно указывал, что постройка здания ни к чему и лишнее, пока не закончен вопрос о приобретении инвентаря и сотрудников из Кембриджа. Но несмотря на мои просьбы [об информации] о ходе этих переговоров, меня подробно не информируют, так что [о том], что делается, я ничего не знаю.

Конечно, я не изнеженная девица, которая привыкла, чтобы ей все подавали готовеньким. Конечно, то положение, которое я занял в международной науке, не упало, как божий дар, мне на голову. Я умею работать, работал и буду работать, и меня не смущают мелкие затруднения, которые были, например, с получением участка (а участок теперь для лаборатории отведен дивный, и Моссовет относится к нашей работе прекрасно), [не смущает меня и] та борьба, которую неизбежно надо будет вести с заказами на заводах, которые у нас совсем неплохие, и, конечно, с ними работать можно (я об этом писал в меморандуме), но если у меня теперь опустились руки, то только из-за общего отношения ко мне, которое я только что описал.

Я не чувствую простых и добрых отношений к себе. Не чувствую доверия (это главное) и симпатии, не чувствую настоящего серьезного и глубокого уважения к науке и к ученому. И, не преувеличивая, мне кажется, что в создавшихся условиях мою попытку восстановить свою научную работу здесь можно уподобить желанию проковырять каменную стену перочинным ножом.

Поэтому, конечно, я не могу сказать того, чего не думаю и не чувствую, и мне сейчас здесь, конечно, не только не лучше, чем в Кембридже, но очень плохо. И самое большее, что я могу сделать в интересах Союза, это молчать. Я не хочу, чтобы это мое письмо было превратно понято и истолковано, хотя я заметил, [что] что бы я ни делал и чтобы я ни говорил, во всем видят сперва плохое; в этом особенно сказывается отсутствие доброго отношения ко мне. За 13 лет своего пребывания за границей я оставался неизменно верен Союзу; конечно, не потому, что судьбе было угодно, чтобы я родился на Советской территории, я знаю языки, у меня большие корни за границей, где меня хорошо знают и действительно ценят как ученого, так что, естественно, я давно по душе стал космополитом. Если я оставался верен Союзу, то только потому, что я всецело сочувствую социалистическому строительству, руководимому рабочим классом, и [политике] широкого интернационализма, которую проводит Советское правительство под руководством Коммунистической партии. Свои взгляды на это я никогда не скрывал, о них за границей хорошо знают. За все эти 13 лет я всегда неуклонно делал все возможное для того, чтобы сблизить ученых Союза с западными и поддержать престиж пашей науки; я ездил сюда часто, читал лекции, консультировал, и сейчас, несмотря на все, я ни разу не отказался от какой-либо посильной работы, которую мне предлагали. И теперь, несмотря на то совсем несправедливое, жестокое и обидное отношение, которое проявляется по отношению ко мне, я по-прежнему уважаю Советскую власть, и моя вера в то великое дело, которое она делает совместно с Коммунистической партией, ни на минуту не поколеблена. Я верю во всеобщую победу социализма, верю в то, что здесь в Союзе заложен тот фундамент, на котором будет развиваться будущее человечества. И теперь никакие силы, никакие ошибки не смогут остановить развития социализма во всем мире. Был бы я политиком или хозяйственником, я был бы только горд, если бы имел возможность идти в рядах Коммунистической партии. Но судьбе было угодно сделать меня ученым, и как ученый я должен, естественно, стремиться стать в такие условия, в которых я больше всего могу использовать свои научные дарования. Это стремление заложено во мне природой. Без своих аппаратов, книг, товарищей-ученых, с грубо прерванной на очень интересном месте научной работой я сейчас совсем несчастный, разбитый, печальный и никчемный. Если бы Вы умели обращаться с учеными, Вы без труда поняли [бы] мое состояние.

Но я твердо верю в интернациональность науки и верю в то, что настоящая наука должна быть вне всяких политических страстей и борьбы, как бы ее туда ни стремились вовлечь, и я верю, что та научная работа, которую я делал всю жизнь, есть достояние всего человечества, где бы я ее ни творил.

П. Капица

...Оставаясь работать в Союзе без доверия, я буду висеть в воздухе. Меня в два счета заклюют до смерти. Ото ведь у нас очень легко делается. Ты знаешь, даже поклевывают такого человека, как Иван Петрович [Павлов]. Я недавно прочел его научные работы, так что мне его работа ясна, и его своеобразный и совсем независимый образ мышления сильно [меня] поразил и очаровал. Так что, когда П. П. Л[азарев] в разговоре вздумал критиковать Ивана Петровича, я смог за него заступиться, и мне была ясна вся неосновательность этой атаки. Конечно, все на свете могут ошибаться — и Иван Петрович, и мой Крокодил[20], но ведь это неизбежно в процессе работы, и при правильной оценке даже по ошибке можно судить о силе ума человека. Ошибки бывают банальные — их делают обычные люди, но бывают и гениальные — их делают Иваны Петровичи. И первый признак большого человека — он не боится ошибок ни у себя, ни у других. А мелкий человек только и думает и говорит об ошибках людей.

Ну вот тебе философия, да что же мне остается делать, как не философствовать, Крысеночек?[21] Ты мне присылаешь Nature, который приходит регулярно; те статьи, которые касаются моих работ, я не могу читать, а то впадаю в полусумасшедшее состояние. Ты знаешь, мне понятно состояние тех наркоманов, которых насильно оставляют без гашиша. Я понимаю, что люди могут сойти с ума, но я никогда не думал, что до такого полуисступленного состояния я мог бы быть доведен сам, будучи оставлен без моей научной работы. Я знаю ощущение при бросании курить, я все еще не курю уже почти два года, но это совсем легко по сравнению с отсутствием работы, которую я так люблю, и для меня ясно, что меня занимает как раз сам процесс работы, а не связанные другой раз с ним лавры и почет. <...>

Дорогой Крысеночек.

Не писал тебе несколько дней, а зато сейчас пишу длинное письмо. Дело в том, что все мои письма В. И. [Межлауку] и Молотову были оставлены без ответа и внимания. Так я [и] не знаю, что мне говорить физиологам В. И. и Молотов уехали в отпуск <...> на месяц, а то [и] на два. Так вот О[льберт] решил мне устроить свидание с тов. Бауманом, которому партия поручила направлять науку в Союзе... Вчера я был в ЦК и говорил с Бауманом более часу. К сожалению, разговор шел в присутствии О., что сильно связывало мне язык. Новее же разговор был очень интересный. Во-первых, самое приятное, что в ЦК совсем другая атмосфера, чем в Кремле. В ЦК люди напоминают людей, а в правительстве они как-то механизированы. Все проще, на столах нету столько бумаг, папок и телефонов. Обстановка тоже проще, без желания производить впечатление на человека. Одним словом, уютнее. Люди тоже себя держат проще и доступнее. С Бауманом разговор распался на две части. <...>

Я боялся встретить в Баумане чересчур большого утилитариста и практика, по крайней мере, мне так казалось из разговоров с Колей [Семеновым], но на самом деле он совсем не так узок. Конечно, каждое научное открытие, как дающее ключ к познанию природы и позволяющее человеку более полно владеть природой, имеет практическое значение. Конечно, оторванного от жизни научного факта не может существовать, он прямо тогда ложный. Но я боялся, что Б. захочет, чтобы каждый новый научный факт сразу применялся к практике, но он не возражал, что период может быть даже [в] несколько десятилетий, что более тесное использование научных достижений не должно производиться одними и теми же лицами. Он согласен с тем, что Академию надо [скорее] перевоспитать, вложить в нее энтузиазм и понимание современной жизни и ее требований, чем ругать и стукать. Далее, он согласен с тем, что науку надо готовить впрок и пока что не бояться содержать ученых в несколько оранжерейных условиях. Далее, он считает, что к ученым должен быть подход строго индивидуальный. Потом он хвалил Крокодила. И мы согласились в вопросах важности воспитания и отбора ученых. В вопросе оценки ученых тут не было ясности, и я не сумел поставить вопрос хорошо, но тут какой-то сумбур. Но, во всяком случае, Б. считает, что это совсем не нормально, чтобы наши ученые оценивались на Западе. Ему хочется, чтобы Союз стал Меккой для ученых и чтобы здесь производились оценки людям. В., без сомнения, очень живой человек, быстро схватывает, продумывает много вопросов насчет науки, даже, по-видимому, начинает ею интересоваться. Он хорошо и быстро учитывает психологию собеседника, дает хорошо почувствовать, когда схватит идею, и пр. Разговор интересный, так как Б. интересуют общие вопросы, дебатирует их охотно. Интересуется людьми, <...> некие его замечания насчет И. П. [Павлова] интересны (он только что приехал со съезда физиологов)[22].

Что касается моих личных вопросов, тут тоже полное согласие: что никакого насилия и принуждения в выборе тем, сотрудников не будет. Что мне дается полная свобода и я полноправный директор и пр., пр. Далее, он признает некоторую ненормальность моего положения и надеется, что все исправится, что с их стороны полное желание и пр., пр. <...> Через два дня я опять увижусь с Б. Он очень доступен, просит прямо ему звонить. Если действительно все будет так, как говорит Б., то нет сомнения, что он станет той точкой опоры, около которой будет вращаться и формироваться советская наука. Во всяком случае, у меня появилась надежда, которой уже давно не было. <...>

Товарищ Молотов,

Я еще раз хочу указать самым решительным образом, что без моей английской лаборатории и двух моих сотрудников я возобновлять мои работы не могу. Я об этом говорю с самого начала, указывая на все многочисленные причины, и те товарищи, которые до сих пор говорят, что я не строю аппараты заново из-за отсутствия патриотизма и пр., заблуждаются, так как совсем нe понимают моей научной работы. Так же успешно меня можно было обвинить в отсутствии патриотизма, если бы я не захотел пробивать лбом каменные стены.

Я узнал от физиологов, что с закупкой лаборатории скверно, по-видимому, товарищ Майский не сумеет выполнить это задание, так как за 8 месяцев нет никаких успехов. Больше времени терять нельзя; кроме того, важно действительно получить всю лабораторию, а не несколько приборов второстепенного значения, чтобы только дать возможность им похвастать, что они, дескать, помогли Капице и пр. Я боюсь, что Майский во всем этом не разбирается. Я писал Вам 5-го июля, потом говорил с товарищем Межлауком 26-го июля, что я хочу принять активное участие в этих переговорах. Я изложил перед товарищем Межлауком план переговоров; переговорив с товарищами, он обещал ответить. Последнее он не выполнил до сих пор. Я указывал, что лучше, чтобы переговоры шли между мной и Резерфордом, никакой секретности в них не будет, пусть все проходит через любые руки, и, как только мы договоримся, все будет официально оформлено через полпредство. Но главное — нельзя терять времени. С самого начала устранение мое от переговоров бессмысленно и задерживают все. Если вы все искренно хотите, чтобы я восстановил свою работу в Союзе, то вы должны мне верить, помогать, отвечать на письма и не задерживать переговоров и работы; должны быть готовы затрачивать не меньше средств и внимания, чем я получал в Кембридже. Пока всего этого лет. Ведь все это я говорю не для себя, а для того, чтобы выполнить Ваше же задание: «восстановить работу», а если темпы моей работы не будут равны английским, у нас ничего не выйдет.

Что, неужели слова «большевистские темны» существуют только так, чтобы похвастать?

Если Вы сейчас не дадите распоряжения, чтобы ускорить переговоры, то мы потеряем несколько месяцев, так как коробка для лаборатории, по-видимому, будет готова если и не в срок, то с опозданием не больше чем на месяц, и она будет стоять пустой, без оборудования. Пока же не решено с приобретением лаборатории, я не могу ни набирать сотрудников, ни приступать к подготовительным работам.

Если Вы считаете мои просьбы неосновательными, то еще раз прошу избавить меня от директорства и ответственности и передать все другому лицу, как я Вам писал 5-го июля.

Самое плохое, когда люди в деле не уверены, мямлят и не действуют быстро и четко. Такими методами мы не догоним западную науку. А быстрота действий в науке решает почти все.

П. Капица

Дорогой лорд Резерфорд,

Г-н Рабинович показал мне Ваше письмо от 8 октября и рассказал мне о тех основных положениях, на основании которых может быть заключено соглашение между [Кембриджским] университетом и Правительством СССР о передаче оборудования и приборов Мондовской лаборатории с тем, чтобы дать мне возможность приступить к исследовательской работе в Институте физических проблем Академии наук, который сейчас строится в Москве и которым я руковожу. Я с этим планом согласен[23].

Г-н Рабинович передал мне также на мое утверждение список оборудования. В целом я считаю его довольно полным и достаточным для начала моей работы. <...>

Как мне сообщили здешние власти, как только университет даст согласие на эту сделку, сумма в 30 000 фунтов стерлингов будет переведена в торговое представительство в Лондоне для оплаты передаваемого оборудования. Мне обещали, что торговое представительство официально известит Вас, как только деньги будут в их распоряжении. Тем временем, если Вы сочтете это желательным, для оплаты заказа на изготовление дубликатов может быть немедленно выплачен аванс в сумме 5 000 фунтов. В отношении этого аванса должно быть оформлено некое соглашение. Я предлагаю, чтобы Вы сами выступили с подобным предложением. Я же думаю лишь о том, чтобы не потерять ни одной минуты из-за бюрократических формальностей, потому что я чувствую себя совершенно больным без моей работы и только и думаю о том, чтобы скорее ее возобновить.

Я очень рад, что Вы с пониманием отнеслись к тому, что помощь Пирсона и Лаурмана совершенно необходима, по крайней мере в начальной стадии моей работы здесь. Я понимаю, с какими трудностями это связано. Мне было очень приятно услышать от г-на Рабиновича, что Вы надеетесь, что в случае, если они захотят приехать, университет предоставит каждому из них отпуск по крайней мере на год. Власти СССР обещали мне устроить их вознаграждение таким образом, чтобы на время их отсутствия университет был совершенно свободен от каких-либо расходов на них. Мне очень жаль, что Пирсон собирается приехать только на 6 месяцев, и мне бы очень хотелось, чтобы ему была предоставлена возможность продлить срок своего пребывания здесь, по крайней мере, до года, если он захочет.

Вероятно, при изготовлении дубликатов возникнут некоторые вопросы, возможно, потребуются некоторые переделки, большую часть из них я пометил в прилагаемом списке, .но, поскольку все они имеют второстепенное значение, я не думаю, что они вызовут возражения, и лучше было бы не беспокоить Вас этими незначительными делами и решать их все с Кокрофтом, которому, я полагаю, Вы поручите реализацию этой сделки.

Хотелось бы только еще раз сказать, как мне не терпится получить все это хозяйство как можно скорее, и я был бы Вам очень благодарен, если бы Вы нашли приемлемый для Вас способ начать отправку оборудования до завершения формальностей. Я был бы очень признателен за любое предложение, направленное на ускорение этого дела, поскольку мне было обещано, что со стороны властей СССР задержек не будет[24]. <...>

Искренне Ваш П. Л. Капица

Дорогой мой Профессор,

Жизнь — непостижимая штука. Мы сталкиваемся с трудностями даже тогда, когда пытаемся исследовать какое-нибудь физическое явление, так что я думаю, что люди никогда не смогут разобраться в человеческой судьбе, особенно такой сложной, как моя. Она представляет собой такую запутанную комбинацию всякого рода явлений, что лучше не задаваться вопросом о ее логической согласованности. В конце концов, мы все лишь крошечные частицы, плывущие в потоке, который мы зовем судьбой. Единственное, что мы сможем сделать,— это лишь слегка изменить наш путь и удержаться на поверхности. Поток ведет нас. Поток, который несет русского,— это свежий, могучий, даже завораживающий поток, и потому он груб. Он поразительно подходит для преобразователя, экономиста, но подходит ли он такому ученому, как я? Будущее покажет. Во всяком случае, страна серьезно рассчитывает на то, что наука будет развиваться и займет важное место в социальной структуре. Но все здесь новое, и положение науки должно быть здесь заново определено. В таких условиях ошибки неизбежны. Мы не должны быть слишком строгими судьями, и не следует никогда забывать, что объект [нашей критики] — тот, кто прокладывает новые пути. Я не испытываю чувства обиды, но у меня нет уверенности в своих силах и способностях. Конечно, я сделаю все, что смогу, чтобы возобновить здесь научную работу в той области, в которой «Природа» одарила меня, и постараюсь также помочь развитию науки в России. К своему удивлению, я обнаружил, что в силах вынести даже больше того, что я ожидал, как это было в этом году. Я не мог себе представить, что быть лишенным возможности заниматься научной работой окажется для меня таким испытанием. Но сейчас это позади, во всяком случае, самое худшее. Я пишу это письмо главным образом для того, чтобы сказать Вам, как высоко ценю я ту помощь и поддержку, которую Вы оказали мне, устроив передачу лабораторного оборудования и содействуя мне в получении помощи Лаурмана и Пирсона. Вообще, мне было бы очень тяжело работать без них, поскольку, как Вы помните, один из них был со мной 17 лет[25], а второй — 10. Без их помощи, по крайней мере вначале, я не представляю себе, как я смогу восстановить свои установки.

Я очень скучаю о Вас, больше, чем о ком-либо другом, и я понял сейчас, какую большую роль в моей жизни сыграло личное и научное общение с Вами в течение 13 лет моего пребывания в Кембридже. Теперь, когда я оставлен на самого себя, я уверен, что этот опыт .мне очень поможет.

Мне очень бы хотелось, чтобы Вы поняли, как я благодарен Вам — и всегда буду благодарен — за все, что Вы сделали для меня и что делаете сейчас.

У меня всегда останутся самые лучшие воспоминания о моих кембриджских годах и о добрых чувствах и помощи, которую я получал от моих товарищей-ученых. <...>

Я очень счастлив, что Анна теперь со мной. Она занимается устройством переезда семьи и как только с этим покончит, отправится в Кембридж, чтобы устроить дела там[26].

Самый теплый привет леди Резерфорд.

Любящий Вас П. Капица

Драгоценный Крысеночек,

Вот второй день, как мне тебя не хватает. Был рад получить твою телеграмму. <...> Сейчас 8 часов, и ты должна подъезжать к Hook'y[27] и завтра уже будешь в Кембридже. Слежу за твоей поездкой все время.

Вчера утром поехал в Болшево, у меня было сонное настроение, спал днем и ночью. <...> Сегодня утром приехал и поехал на стройку. Там все неважно. Стены покрылись пузырями. Вообще, если сравнить с постройкой моей кембриджской лаборатории, картина довольно печальная. Никак не могу добыть раковин для лабораторных комнат, их кто-то там у нас спулил (кажется, завод «Шарикоподшипник»). С аккумуляторами (это тоже важно) тоже очень плохо, их сняли с заказа, н бог знает, когда они будут сделаны. Нету уже два месяца кованого железа для вентиляторов. Казалось, этого добра сколько угодно, но вот нету. Также нету труб для заземления и т. д. и т. д. Мне страшно думать, как пойдет работа. Если с такими элементарными вещами задержки, [то что будет], когда потребуются какие-нибудь специальные трубы или что-либо подобное. Строители заснули, рабочих почти нет на стройке — совсем не понимаю, что творится. <...>

Хорошо помогает Шальников. Он не огорчается, видно, привык к таким условиям. Но меня другой раз забирают сомнения: вправе ли я просить все оборудование у Резерфорда? Оно ведь при таких условиях обречено на гибель или, во всяком случае, на жалкое существование. Там, в Кембридже, все же как-никак люди смогут им работать, а тут, если нельзя раздобыть умывальников, труб и железа, что можно будет делать? Может, нужны железные нервы, но у меня их нет. Может, нужно уметь ругаться, бить кулаком по столу и кричать, но это у меня очень редко выходит и потом я себя чувствую разбитым человеком.

Как же я смогу спокойно работать? Жду с нетерпением Ольгу Стецкую. Может, она поможет, а то Ольберт только думает о красоте, дорожках, занавесках и портретах. И этим я недоволен — лаборатория принимает вид заправского казенного учреждения. Создать уют, простую обстановку мне не удается. Ведь вот что он мне говорит: «Ведь это советское учреждение, Петр Леонидович». У него свой масштаб и вкус, и от них он не может <...> отказаться. Внушить это ему не удается. Когда я еще давно хотел позвать художника, он запротестовал: дорого, я, дескать, сам сумею. Ну, да это пустяк, на работу не повлияет, больше — на настроение. <...>

27 [ноября]. Вчера не писал, так как был простужен и еле-еле подготовился к докладу. Простудился в институте, где отопление то действует, то не действует. Оказывается, сняли всех монтеров на другую стройку и некому у нас работать. Но, несмотря на простуду, я читал доклад вчера вечером, в 8 часов. Были здешние профессора. <...> Все они сонные, инертные, сидели как истуканы. У нас никакого энтузиазма к науке, я говорю о чисто научном энтузиазме. Такие забитые и голодные, так переутомлены халтурой. Такой инертной аудитории я еще никогда не видел. Но ведь так невозможно!

Я вот читал почти во всех главных университетах Франции, Бельгии, Голландии, Германии; коверкал я немецкий и французский языки, так что читал, без сомнения, хуже, чем вчера, но там люди реагировали. У нас — ни одного вопроса. Так продолжаться не может, надо их растормошить, надо их увлечь, я попытаюсь это сделать. <...>

У меня вся надежда на молодежь! Поскорее бы с ней сойтись. Там я легче найду энтузиазм. Ведь он у нас есть. Я помню, когда я еще в начале этого года посещал заводы, новые заводы, то там с каким энтузиазмом мне все показывали и все обсуждали. Значит, мы умеем работать с энтузиазмом. Но почему же его нету в нашей научной среде? Хуже всего, конечно, Академия. Средний возраст академиков, я недавно подсчитал — 65 лет. Причем наибольшая вероятность быть выбранным — около 58 лет, а умереть — около 72. <...>

Но вот молодежь — на нее у меня вся надежда. Уже Ш[альников] проявляет себя хорошо, по крайней мере у него есть увлечение в работе, и его присутствие меня радует. Я бы очень ошибся, если бы мне не удалось подыскать человек 8 таких и с ними дружно работать.

А всех остальных — к чертовой матери! И я буду кусаться, ругаться и все, что хочешь, чтобы оградить себя. <...>

...Хочется рассказать, как была приемка лаборатории. Но все подробно, понемногу. Вчера или позавчера имел крупный разговор с Леопольдом Аркадьевичем [Ольбертом]. Я сказал, что если приемная комиссия соберется, то надо отложить приемку, так как уж очень много недоделок. Если примут сразу, то никогда мы этих недоделок не увидим доделанными. Леопольд напустился на меня: вы не знаете, дескать, наших советских условий, у нас недоделанными принимаются целые колоссальные заводы, и пр. <...> Вы приехали из-за границы, ваши привычки надо бросить, и прочее, и прочее...

Я сказал, что привычки привычками, но начинать работать в недоделанной лаборатории я не стану, и если комиссия и решит принимать, то я подам особое мнение и протокол все равно не подпишу. После маленькой истерики с его стороны мы расстались. Я, конечно, еще за 10 дней предупредил строителей о своей точке зрения: что только если все будет окончательно закончено, приемка может состояться.

Но вот сегодня день приемки. На какую точку зрения станет комиссия? Председатель — академик Винтер, тот самый, который строил Днепрогэс. От Моссовета будет их главный инженер. Потом Гребенщиков и Зубов, я и Леопольд. Винтер назначил подкомиссию. За три дня они закончили подготовительную работу, нашли 183 недоделки. Сегодня в 2 часа мы поехали в Академию, где предварительно собралась комиссия. Я сперва думал повидать В. и высказать ему свои взгляды, но решил, что надо положиться на свои силы.

Ровно в два часа мы пришли к Винтеру. Ему лет 50 с хвостиком. Очень умное лицо, бородка ала Красин, одет в слегка потрепанный костюм, материя ничего, но есть пятнышки, видно, от табака (он много курит), вязаный жилет... Прекрасная манера себя спокойно держать, большой административный опыт сразу ясно виден. Лучшего человека для такого рода дела трудно отыскать.

Началось заседание. Я начал говорить, сказал пару слов, но меня перебил Леопольд. Заявил, что мелкие недоделки скоро доделают и т. д. Кончил Леопольд, я сказал еще пару слов: что считаю невозможным работать, пока лаборатория окончательно не будет закончена. Потом заговорил Винтер. Он на 100% стал развивать то, что я считал, и заявил, что пока все не будет доделано окончательно, о приемке не может быть и речи. Леопольд пытался возражать, но он быстро осадил его, спросил: «Вы что, представитель треста?» Леопольд замахал руками. «Так чего вы так волнуетесь?»

Гребенщиков взял ту же линию, что Винтер, и я чувствовал себя так спокойно, как давно себя не чувствовал...

...Вчера играл в шахматы с Алексеем Николаевичем [Бахом]. Славный старик, но мы с ним не согласны в одном. <...> Я ему говорю, что научное хозяйство в отвратительном состоянии, а он говорит: «Да, это правда, что поделаешь, сейчас есть более важные вещи, чем наукой заниматься...» И прочее. Вот тебе образчик, как может ученый добровольно отодвигаться на второй, а там [и на] третий план. Я считаю, что науку нужно считать очень важной и значительной, а такой inferiority complex[28] убивает развитие науки у нас. Ученые должны стараться занимать передовые места в развитии нашей культуры и не мямлить, что «у нас есть что-то более важное». Это уж дело руководителей разбираться, что самое важное и сколько внимания можно уделять науке, технике и пр. Но дело ученого — искать свое место в стране и в новом строе и не ждать, пока ему укажут, что ему делать. Мне такое [отношение] совсем не понятно и чуждо. <...>

[Когда я] разговариваю с разными учеными, меня по-прежнему удивляют заявления многих из них: «Вам столько дают, вы, конечно, легко все можете делать...» И прочее, и прочее. Как будто у нас со всеми ими, так сказать, не были одинаковые начальные шансы, когда мы начинали работать. Как будто все, чего я достиг, упало, как дар небесный, и я не потратил черт знает сколько сил, моих нервов на все, чего я достиг. Люди мерзавцы в этом отношении, они считают, что жизнь как-то несправедлива к ним, что все кругом виноваты, кроме [их] самих. Но ведь для чего существует борьба, как не [для того, чтобы] применять окружающие условия к тому, чтобы развивать свои способности и создавать себе условия работы?

Если становиться на точку зрения Баха и К, то далеко не уедешь...

Многоуважаемый Карл Янович,

Позавчера было принято здание лаборатории. Комиссия признала, что здание построено «вполне удовлетворительно» (3 + ). Чтобы наши строители знали, что они не умеют еще делать, я составил сравнительную таблицу, которую прилагаю[29]. Я не хочу, чтобы Вы истолковали это как жалобу с моей стороны, что, дескать, здесь лаборатория хуже, чем в Кембридже. В теперешней лаборатории можно очень хорошо работать. Так же, как и на «Газовском Форде» можно очень хорошо и быстро ездить, но, конечно, комфортабельнее ездить на «Бюйке» или «Линкольне» и их поэтому начинаем теперь тоже строить в Союзе. Такого же порядка разница между двумя лабораториями, и я думаю, что я правильно делаю, указывая, чему нашим строителям надо еще научиться, чтобы строить лучшие лаборатории.

Я недавно рассказал тов. Межлауку о синхронных часах. Он меня просил написать записку о них.

Я посылаю копию этой записки Вам, т. к. думаю, [что] она может быть Вам интересна. Я говорил также с Винтером, и он сочувственно отнесся к использованию наших силовых сетей для службы времени. Это, конечно, не моя идея, это уже несколько лет как сделано в Америке и Англии, но мне кажется, у нас такая система особо пригодна, и теперь как раз время, когда надо думать о ее введении.

Оборудование из Англии поступает. Все идет более или менее благополучно. Мы рассчитываем, что [к] 1-му апреля все будет здесь. С монтажом тоже пока что гладко. Только жилстроительство для сотрудников меня волнует, тут еще не удалось разбудоражить наших строителей.

Я очень рад, что товарищ Стецкая будет работать с нами, и мне кажется, что она должна очень помочь делу, а то я так сам загружен, что не справляюсь и делаю упущения.

Вообще подбор кадров — это сейчас самое важное. От того, как удачно мне удастся решить этот вопрос, зависит вся жизнеспособность и сила нашего института. У меня сейчас ядро в 8 человек хороших научных и технических работников. Кругом этого ядра и должен расти институт. Рост этот, чтобы быть успешным, должен быть медленным. Тут, как с детьми, которые, если чересчур быстро растут, отстают в умственном развитии. Мне бы очень хотелось, чтобы меня не торопили в этом направлении.

Меня очень волнует, что до меня доходят слухи, что как будто от меня ждут очень многого. После такого перерыва в работе я потерял чувство своей силы. Но вообще, в научной работе никогда ждать чего-то особого не следует. Если я за 13 лет и сделал несколько удачных вещей, то [из этого] совсем не следует, что я не делал ошибок и глупостей. У меня бывали годы, когда я зря и неудачно работал. И конечно, я заранее не знаю, будет у меня сейчас полоса удач или ошибок. Вы должны быть готовы к этому и решительно ничего не ждать от меня. Единственно, что Вы можете ждать от меня — что я буду работать вовсю, и больше ничего.

Естественно, мне хотелось бы, чтобы моя работа всегда была успешна, но жизнь показывает, что надо много перепробовать, прежде чем добьешься чего-нибудь. Поэтому главное условие работы — это очень высокие темпы. Только когда обеспечена возможность перепробовать много различных путей, ведущих к решению проблемы, скорее нападешь на правильный. Чтобы добиться этих темпов, многое зависит от помощи и организации нашего научного хозяйства. А это в Ваших руках.

Мне очень бы хотелось с Вами поговорить по некоторым общим вопросам <...> нашей науки, поэтому, если у Вас будет для этого свободное время, я буду рад, если Вы меня позовете. Но это, конечно, совсем не к спеху.

Ваш П. Капица

Дорогой Эмилий Янович,

Получил сейчас Ваше письмо. Я на Вас не обиделся и не сержусь, но вот я лучше Вам скажу, как мне все рисуется сейчас.

Вот я тут в Москве решил восстановить свою научную работу. Произошло это не так, как бы мне хотелось, не стоит сейчас об этом много говорить. По я не могу отдать себя во власть обиде и прочего и не видеть, что то, что делается в этой стране, которая всегда оставалась моей (хотя, как Вы знаете, я мог давно порвать с ней), совсем исключительно по своему значению для мировой культуры и для будущего человечества. Может быть, это Вам кажется непонятным, но это так, и Вы увидите, что я прав. Единственно, что меня волнует, [это то], что для моей научной работы, которую я вел в Кембридже, здесь еще условия недостаточно созрели. Но я не думаю, что ошибусь, если буду утверждать, что лет через 5—10 Союзу предстоит ведущая роль в области науки. Только из сочувствия и из-за будущего я согласился тут начать свою работу. Это нелегко, и я это знаю. Нелегко было и в Кембридже нам с Вами пробиваться, но все вышло успешно. Мне кажется, за все 17 лет нашей совместной работы я никогда не давал Вам никаких обещаний, кроме одного: что буду делать все от меня зависящее, чтобы Вам и Вашей семье жилось хорошо; кажется, я выполнял их.

Теперь я в сомнении, смогу ли Вам создать такие же материальные условия здесь, какими Вы пользуетесь в Кембридже, и имею ли я право, так сказать, лишать Вас всех тех материальных благ, которыми Вы обеспечены до конца Ваших дней как штатный работник Кембриджского университета. Поэтому я только и просил Вас приехать на время, 6 месяцев — год, сколько будет Вам угодно, чтобы помочь мне наладить здесь работу, так как это мне трудно одному. Поэтому я просил университет устроить Вам отпуск, так чтобы Вы не потеряли своего места и связанные с ним блага. Мне казалось, что моя просьба проста и не ставит Вас в трудное положение. Поэтому я не стремился ставить перед Вами каких-либо материальных приманок; мне капается, они могли бы даже быть обидными. Но, конечно, мне будет трудно все наладить без Вас и обучить здесь людей, которые могли бы мне помогать. <...>

Что Вы мне сейчас очень нужны и без Вас мне будет трудно, я не скрываю, но все же это не дает мне права как бы то ни было нарушать Вашу жизнь и работу. Если бы я был убежден, что здесь работать научно Вам будет лучше и жить комфортабельнее, то, конечно, я бы писал Вам иначе. Что касается меня, то я, конечно, попал, как говорится, из попов да в дьячки. Тут товарищи-ученые скверно относятся ко мне, нет того хорошего товарищеского отношения, которое было в Кембридже, так что я их послал к черту и не имею с ними дела. Весь мой интерес в молодежи, в которой есть хорошие корни и с ними можно будет дружно и весело работать. Тут построили лабораторию, но не так хорошо, как в Кембридже, но все-таки достаточно, чтобы можно было работать. Тут очень большие затруднения с разной мелочью, поэтому, пожалуйста, проследите, чтобы все было послано мне из Англии. <...>

Тут будет нелегко, главное, чтобы прислали всего много и разных вещей, находящихся в моих личных шкапах. Ну, Вы так хорошо знаете, как я работаю и что я люблю, так что Вы это, наверное, сами знаете.

Что касается людей здесь, то подбираются ничего себе кадры. Есть уже недурной механик, стеклодув первоклассный. 2 научных сотрудника тоже ничего, кажется, разовьются. Да жена Вам обо всем, должно быть, расскажет подробно.

Но забавнее всего, что целый ряд вещей, которые были очень трудные в Кембридже, здесь гораздо легче, уже говорил Вам насчет стеклодува. Также тут легче деревом. Хорошие столяры. Потом станки здесь имеется теперь очень хорошие, и в отношении станков мастерские действительно очень хорошо оборудованы. Скажите об этом Пирсону. <...>

Но вот обслуживающего персонала тут не оберешь-. Вот сколько у нас: 3 снабженца, 2 бухгалтера, 3 машинистки, 2 секретаря, 8 пожарников, 2 дворника, 1 швейцар, 3 уборщицы, 3 истопника, кассир. Это все вместо Miss Stebbing[30]. Но, конечно, так я продолжать не могу, я понемногу приучу работать и потом 2/з прогоню. Пока я только все начинаю прибирать к рукам. ...> У меня очень неудачный помощник, который боен манией величия <...> и он завел весь этот штат бездельников. Здесь лаборатория только в l,5 раза больше Мондовской, я только теперь начинаю разбираться в условиях здешней работы.

Дело в том, что мой помощник строил институт и занимался организацией, а я только давал указания, теперь я вижу, что должен взяться за все сам. Я весь тот год не занимался физикой, только читал по биофизике разные книги и изучал мускульные проблемы.

Поэтому я и не писал Вам и никому другому, так как мне было больно думать о физике, и сейчас мне тяжело вспоминать об исследовательской работе и так тщательно созданной организации. Но все-таки я не так стар, чтобы [не] начать еще раз все заново. <...>

Ну, всего лучшего, теперь буду Вам писать.

П. Капица

Дорогой мой Профессор,

Нам все еще не удается избавиться от болезней. После того как я написал Вам в коротком письме о том, что заболели мальчики, я сам последовал за ними в постель. У меня был грипп, а потом воспаление среднего уха. С ухом было так плохо, что доктор чуть было не проткнул мне барабанную перепонку. Я сам просил его об этом, так как мне казалось, что это уменьшит боль, которая в тот день была невыносима. Сегодня первый день, как я чувствую себя нормально, но еще несколько дней мне нельзя будет выходить. Только Анна не слегла, единственный герой в нашей семье. Мама тоже чувствует себя относительно неплохо.

Мне очень понравилось Ваше последнее письмо. Особой добротой оно, конечно, не отличается, но я так хорошо почувствовал Вас, и оно напомнило мне все те бесчисленные случаи, когда Вы называли меня надоедливым и т. д.[31]

Я чувствую себя здесь очень несчастным, не таким несчастным, как в прошлом году, но и не таким счастливым, как в Кембридже. Возвращение Анны принесло мне и комфорт, и счастье. Во всяком случае, моя семейная жизнь восстановилась, а это очень важно, так как я был очень одинок, почти совсем один, а семья очень много значит для меня.

Ваше письмо напомнило мне о счастливых годах в Кембридже, и я вспомнил Вас таким, каким Вы были в разговоре и манерах, с добрым сердцем, таким, каким я люблю Вас, и я почувствовал себя более счастливым. Потерянный рай!..

Кое-кто из здешних друзей зовет меня Пиквиком. Люди наймутся мне лучше, чем они есть, а они обо мне думают хуже, чем я того стою. Это, по-видимому, верно, и это и есть причина моей беды. Никто не ценит здесь того, что я старался быть полезным для моей страны. Во всем видели только гадости, да и сейчас, по-видимому, усматривают что-то плохое в моих поступках. Ничего тут не поделаешь... Отношения с властями, правда, недавно несколько улучшились. Я не знаю, что у них на уме, но, во всяком случае, создается впечатление, что они делают все возможное, чтобы помочь мне возобновить мою работу. А на большее в деловых отношениях и рассчитывать не стоит. Отношения у нас формальные и официальные.

Но мои коллеги-ученые очень боятся иметь со мной дело и ведут себя по-свински. Видите ли, мой институт прикреплен к Академии наук, и, хотя я не являюсь членом Академии[32], они мною руководят. Я не должен, К счастью, посещать их собрания и заседания, но они могут вмешиваться в управление институтом. Без их согласия я не могу зачислить аспиранта, все мои финансовые операции должны быть утверждены Президиумом и т. д. Может быть, ото и неплохо, кто-то должен, вообще-то говоря, присматривать за наукой, но что за Президиум в этом удивительном учреждении! Президенту Карпинскому 90 лет! В молодые годы он был неплохим геологом, пусть и не выдающимся, но теперь он держится лишь тем, что постоянно спит. Во время заседаний Президиума он спит с доброй и счастливой улыбкой на своем довольно приятном лице, и видятся ему во сне, наверное, дни его молодости. Это добрый, безобидный человек и прекрасный президент, который никому не мешает.

Оба вице-президента люди для нашей Академии молодые, поскольку им всего 65 лет. Первый, Комаров, ботаник. Он знает, что такое растение, и может отличить маргаритку от мака, и знает, наверное, больше названий растений, чем кто-либо еще в России, за это он и попал в Академию. В остальном же он глуп совершенно. Мне редко приходилось видеть столь глупую физиономию. Смотреть на него тошно, а слушать еще тошнее. Наш приятель Лаури гений по сравнению с ним. Второй вице-президент лучше, его имя тоже начинается на К., но оно такое сложное, что я не берусь написать его по-английски[33]. Он инженер-электрик и был ответственным за план электрификации Союза, представляющего собой большое достижение, насколько могу понять. Но у него нет опыта научной работы, он мелкий мечтатель и романтик. Планы у него грандиозные, но его засасывают повседневные мелкие дела и текучка. Как и президент, человек он очень добрый и он пользуется большой популярностью в Академии. Стоит нам обратиться к нему с какой-нибудь просьбой, он наобещает кучу вещей, но никогда ничего из обещанного не сделает. Человек неискушенный, вроде меня, тешит себя несколько дней приятными надеждами, и в этом, мне думается, и надо искать объяснение его популярности.

Затем идет [непременный] секретарь Горбунов. Он был избран в Академию в этом году специально для того, чтобы занять этот пост. Среди 90 членов Академии, средний возраст которых 65 лет, нельзя было найти ни одного достаточно активного, чтобы исполнять обязанности секретаря Академии.

Его едва ли можно считать ученым, в последние годы он совершил несколько экспедиций по Юго-Востоку России, очень опасных. Так что он скорее всего путешественник-исследователь. По-видимому, он единственный в Президиуме, обладающий какой-то индивидуальностью. Во всяком случае, когда разговариваешь с ним, он высказывает взгляды и мнения, на что другие не отваживаются.

Далее идет наш друг Б[ухарин]. Помните того человека небольшого роста с маленькой бородкой, которого я привел однажды с собой в колледж?[34] Он представляет собой своеобразную смесь журналиста, экономиста и философа. С ним все в порядке, но он сейчас ужасно меня боится и избегает встречаться со мной.

Следующим будет химик Б[айков]. Технический химик, производит впечатление человека умного, но не более того. Много о нем не скажешь, в разговоре он любезен и уклончив. Весьма, по-видимому, подходящий член Президиума — заполняет пространство и никого не беспокоит.

Наконец мы подходим к физику Вавилову. Он молод, ему всего 45 лет. Сомневаюсь, что его имя Вам известно, работы его относятся к флуоресценции жидкостей. Знаете, такого сорта есть работы, когда вы пропускаете пучок света через сосуд, наполненный жидкостью, и наблюдаете свет по перпендикулярному направлению. Стоит один раз сделать аппаратуру, и вы можете играть всю жизнь, меняя жидкости, число которых огромно, можете также менять спектры первичного пучка. Комбинаций, таким образом, будет столько, что научный сотрудник всю свою жизнь будет при деле, испытывая при этом чувство удовлетворения от сознания того, что он занят научной работой. Ничего иного он никогда не сделал.

- Я никогда не мог понять, почему Вавилов оказался в Академии. И хотя с физиками у нас бедновато, но есть здесь такие люди, как Скобельцын, Фок и другие, которые в тысячу раз лучше Вавилова. Разгадка, я думаю, в том, что Вавилов — человек с очень тонкими манерами, он знает, что и когда надо сказать, чтобы было приятно всем.

Вообще говоря, я очень сожалею, что не являюсь человеком с тонкими манерами, потому что это сильно облегчило бы мою жизнь. Но я знаю одного большого ученого, который и безо всяких тонких манер достиг таких высот, которых только Вы могли достичь. Случилось это, однако, в Англии, где слишком многие обладают хорошими манерами, их ценность поэтому не столь уж велика. Здесь же, по-моему, хорошие манеры ценятся значительно выше, поскольку они не так распространены.

И наконец, последний член Президиума — Фрумкин, физико-химик. Единственный человек в Президиуме с научным весом. И если он и не отличается особенным блеском, он умный и честный, и преданный науке. Человек он внешне меланхоличный, совершенно невозмутимый, с циничным складом ума. Все это время, пока продолжалось мое задержание, он хорошо относился ко мне и не боялся со мной встречаться. Вот почему я очень глубоко ценю этого человека как личность.

Так выглядит Президиум Академии наук. Картина, как видите, не очень привлекательная. <...> [35]

Они никогда не проявляли никакого интереса к моему институту, ни один из членов Президиума не посетил меня, я не слышал от них ни единого слова сочувствия или интереса. Мне они тоже совершенно безразличны. До сих пор мне лишь два раза пришлось столкнуться с ними, и оба раза я добился того, чего хотел, так что они теперь знают, что я не овечка. Другие ученые также проявляют ко мне полное безразличие. Бывший мой учитель Иоффе игнорировал меня все это время и лишь сейчас разразился вдруг любезностями. Он возглавляет Физическую группу в Академии и является лидером в области физики в целом. Поскольку мне не хочется участвовать в его делах, я держусь в стороне и не вмешиваюсь. Вы видите, насколько я одинок.

Вся моя надежда на молодежь, которую я собираюсь отобрать среди студентов последнего курса университета. Я прочитал там курс лекций, чтобы подружиться с ними и заинтересовать их моей работой.

В моем одиночестве я очень ценю любое проявление дружеских чувств со стороны кембриджских ученых, и я хотел бы начать переписываться с ними. Но особенно я был бы рад, если бы мои друзья приезжали сюда, чтобы навестить «человека за решеткой».

Единственное, к чему я стремлюсь сейчас,— это возобновить как можно скорее работу и выполнить опыты с сильными магнитными полями и гелием, которые были прерваны. Надеюсь, что на это уйдет три или четыре года, а что будет потом, об этом я не думаю. Однако я работаю целеустремленно и не отвлекаюсь ни на что, кроме своей научной работы. Согласен с Вами, что я должен «работать не покладая рук»6. Прекрасный совет! Но Вы теперь понимаете, почему мне так хочется как можно скорее получить мою аппаратуру. Чем скорее я ее получу, тем быстрее смогу начать работу. И тогда, я уверен, я стану более уравновешенным. И тогда эти старые идиоты из Академии наук не будут так меня раздражать, как они сейчас меня раздражают.

Что касается лаборатории, то дела идут не так уж плохо, даже если многое и не удается делать так же хорошо, как в Мондовской. Я имею в виду условия работы и разные мелочи. У меня сейчас новый заместитель директора, женщина-инженер, очень опытная и хорошая. Она прекрасный работник, и с ее помощью (она очень хорошо помогает мне) к концу марта лаборатория будет готова к размещению моих кембриджских приборов.

Самая большая трудность, с которой я столкнулся,— это снабжение разными мелочами, даже такими, которые производятся здесь. Сейчас я объясню Вам, в чем тут дело.

Вы понимаете, советская промышленность растет потрясающими темпами, и все делается для того, чтобы ее рост был организованным и хорошо спланированным, так что и вся система снабжения и производства тоже хорошо спланирована и организована. Но снабжение завода, который работает по определенному плану, может быть в деталях установлено в начале года, и потребности завода выражаются, естественно, в очень больших цифрах. Подобная система, конечно, совершенно не подходит для снабжения лабораторий. Я писал и говорил руководству, что лаборатории должны снабжаться иначе, и мне кажется, что здесь начинают признавать, что система снабжения научных учреждений должна быть изменена. Сейчас, например, нам требуются четыре прутка фосфористой бронзы. В начале года мы не знали, что они нам потребуются. Теперь мы должны их получить в виде исключения, для этого требуется разрешение заместителя секретаря[36] тяжелой промышленности, а это означает массу переписки, и она будет одинаково обширна, независимо от того, требуется ли нам 10 килограмм, 10 тонн или 10 вагонов материала. Таким образом, хотя институт и получает достаточно денег, а промышленность работает вполне прилично, мы тем не менее снабжаемся очень плохо.

Все это, конечно, временно, через два-три года все изменится, но пока это не изменилось, мы долиты жить и работать. А Вы знаете, как медленно двигается и меняется бюрократическая правительственная машина, особенно сейчас, когда все интересы направлены на рост промышленности, а интерес к науке носит весьма академический характер. Когда заходит речь о том, чтобы приобрести что-нибудь за границей, то хлопоты почти те же самые. Нам дают вполне достаточно иностранной валюты, но чтобы получить что-нибудь, вам снова надо составить план в начале года. И затем все ваши заявки должны пройти через некую контролирующую организацию, которая должна удостовериться, что данный предмет не может быть приобретен в Союзе. <...> И это относится как к малым предметам, так и к большим. Можете представить себе, сколько нам приходится писать и какое ужасающее количество людей мы должны держать, чтобы проделать всю эту бюрократическую работу. Полагаю, что все это в конце концов изменится, но сейчас Вы можете понять, какую огромную помощь Вы оказываете, посылая мне всевозможные мелкие партии обычных предметов. И в этом причина тех трудностей, о которых Вы с удивлением пишете в своем письмо.

Я знаю, что в своем руководстве лабораторией Вы придаете большое значение экономии и финансовому благополучию. И в Вашем письме я ощутил некоторый конфликт между отеческим отношением ко мне, стремлением помочь и позицией директора Кавендишской лаборатории, стремящегося вести дело как можно эффективнее.

Пусть победит отец!

В конце концов Вам нечего жаловаться, поскольку после того, как я покинул Кавендишскую лабораторию, у физического факультета [Кембриджского университета] осталась лаборатория стоимостью в 25 килофунтов, оснащенная самым лучшим криогенным оборудованием, и я должен отметить, что у Вас останется еще пятизначный капитал в запасе. У Вас будет несколько прекрасно подготовленных работников, таких, как Пирсон, Лаурман, мисс Стеббинг. Конечно, Вы можете сказать, что Вы потратили на это много сил, но даже если Вы тянули за канаты, то обеспечил эти канаты я. <...>

И Вам не следует ворчать, если у Вас останется на несколько сот фунтов меньше, чем Вы рассчитывали. Вспомните о моем положении. Совершенно одинокий, наполовину скованный и очень несчастный. Все мои надежды вернуть немного счастья основаны на ожидании начала моей работы, а без Вашей помощи и сочувствия это невозможно. И если Вы займете формальную позицию, то я — конченый человек. <…>

После всего, что я Вам сказал, Вы сможете понять, почему мне так хочется получить всевозможные материалы в количествах, даже превышающих те, которые мы имели обычно в Мондовской лаборатории. Там у нас была возможность получить все, что нам было нужно, в магазинах, а здесь, вообще говоря, мы этой возможности лишены. Конечно, обо всем этом я буду писать Кокрофту, и он доложит это дело Вам.

Следующий очень важный для меня вопрос — это помощь Пирсона и Лаурмана. Их помощь необходима мне для того, чтобы начать работу в лаборатории и эксплуатировать ее установки в первый период. Вот почему мне так хочется их получить. Вам не следует опасаться, что я задержу их так долго, как я пожелаю, по той простой причине, что у меня нет денег, которые побудили бы их остаться здесь надолго. Лаборантам и ученым здесь платят очень мало. Я, например, получаю здесь по официальному курсу только половину, а в действительности из того, что я получал в Кембридже. Но чтобы жить скромно, мне больше не надо, и я никогда не жаловался на свою оплату. Иметь благоприятные условия для работы — вот все, что мне сейчас нужно...

Теперь о Джоне [Кокрофте]. Я очень тронут тем, как он действовал, и высоко ценю его помощь. К сожалению, не вижу, как бы я мог компенсировать его за его работу в Англии, но я не сомневаюсь, что Вы проследите за тем, чтобы он был должным образом вознагражден. Но когда Джон приедет сюда, я сделаю все возможное, чтобы он приятно провел здесь время, и обеспечу ему что-нибудь вроде бесплатной поездки на Кавказ или в Крым. Вы же знаете, что в сердце моем есть немало чувства благодарности.

Я написал Вам длинное письмо, и я надеюсь, что оно даст представление о моей жизни и моем положении, которые далеко не завидны. А также надеюсь, что могу рассчитывать на Ваше сочувствие и поддержку, и знаю, что получу их, так как Вы всегда были добры ко мне, особенно сейчас, когда я так нуждаюсь в этом. В своем нетерпении скорее приступить к работе я пытался подгонять Вас, и Вам не надо сердиться, потому что это вполне естественно. Не ждали же Вы, что я попрошу Вас задержать работу на ожижителе? Не ждали? Тогда все в порядке[37].

Я написал Вам длинное письмо, и если оно Вам понравится, я буду продолжать делать это. Говорить с Вами для меня удовольствие, и я надеюсь, что Вы не будете возражать.

Сердечный привет Вам и леди Резерфорд. <…>

Любящий Вас П. Капица

Дорогой Поль,

Я давно уже собирался написать тебе, но сначала у нас были заботы с мальчиками — оба болели, Питер[38] провел в постели почти месяц с воспалением среднего уха, а потом заразился гриппом Андрей. И наконец, и у меня было воспаление среднего уха, и я даже сейчас все еще несколько глуховат на правое ухо. Довольно скучная история. Но в остальном дела идут не так уж плохо. Мы вполне готовы к установке научного оборудования из Кембриджа.

Все, что прибыло, находится в хорошем состоянии, но нам очень хочется как можно скорее получить дубликаты установок, потому что их отсутствие задерживает начало работы. Я очень устал ждать. Почти два года выброшены из активной работы — какая досада! Библиотека моя приведена в порядок, и я уже получаю все журналы и начал читать. Приступил также к чтению лекций[39].

Но здесь, в Москве, я очень тяжело переживаю отсутствие общения с учеными. У них тут нет настоящего научного общества, все они загружены лекциями и озабочены тем, как заработать денег на пропитание. Я часто думаю о Резерфорде: ведь мог же он в Канаде, совсем один, делать замечательную работу. Это говорит о том, что даже в такой обстановке можно работать.

Анна деятельно помогает мне в моей переписке, и мы рассчитываем получить загородный дом под Москвой, чтобы можно было наслаждаться лесными прогулками.

Жду с нетерпением лета, надеюсь, что ты сможешь приехать, чтобы пожить с нами. Приезжай в любое время и на любое время. Я устрою визы и все прочее.

Буду рад услышать от тебя о жизни в Кембридже и о том, что происходит в науке.

Кстати, получил ли Бор портрет Резерфорда, выполненный Гиллом?[40] Анна сказала мне, что он был ему послан, но от Бора я не получил никаких вестей. А ты? Портрет был послан ему от твоего и моего имени.

Сердечный привет от нас обоих. Надеюсь, что у тебя все в порядке.

Всегда твой П. Капица

Многоуважаемый Валерий Иванович,

Строители не поправляются. Тот график работ, по счету уже четвертый после Нового года, и который мы составили 19-го на совместном совещании, <...> — сорван по многим пунктам. По жилому строительству так же скверно. Обещанных двух смен нет. Сегодня днем, например, работает всего пять маляров. К полам не приступлено. Стекла в разбитые окна и не собираются вставлять и т. д. и т. д. Ясно, что срок окончания лаборатории — 1-го мая и жилстроительства — 25-го мая выдержан не будет. Мы готовы приступить к работе, приборы в основном получены, мастерская есть, основной кадр людей есть, и вся задержка в строителях. Я не знаю, что мне делать? Если бы тут касался вопрос внутренней жизни института, где я хозяин и за всякие недостатки я ответственен, то я уверен, что я смог бы найти способы навести порядок и добиться того, чтобы работа выполнялась; и если у нас будет институт плохо функционировать, то Вы, конечно, будете иметь полное основание это поставить мне, как ответственному лицу, на вид.

Но кто ответственен за строителей? Я лично затратил массу сил, но ничего не получилось. Я обращался к Вам, результат тот же. В чем же тут дело? Скажите мне вообще, как Вы рисуете себе тот механизм в Союзе, который может заставить строителя соблюдать сроки? В капиталистической стране это, конечно, всем известный метод, сперва break of contract[41], потом неустойка, суд, банкротство. Такая судьба предстояла бы перед Borissenko and Co Ltd[42]. Конечно, такая система у нас нелепа, так как противоречит духу эпохи и свелась бы просто к лишней возне и бюрократии, связанной с перекачиванием денег из одного кармана государства в другой. Что же у нас в стране является силой, обязывающей выполнять планы в сроки? А ведь при плановом ведении хозяйства точное выполнение сроков во много крат важнее, чем при спонтанном капиталистическом. Чем же Вы считаете возможным заставить, скажем, Borissenko and Сo Ltd выполнить сроки? А ведь сроки-то они срывают не немножечко, а здорово. <...>

Научить Borissenko and Сo Ltd работать как надо, [это] лежит, конечно, за пределами моих возможностей как директора института. Я только обязан доводить до Вашего [сведения] обо всем этом, и это Вам решать, что делать. Только я могу сказать одно — что так я свою научную работу развивать не могу.

Теперь я задаю себе вопрос: почему Вы, правительство, ничего сделать не можете? Я могу себе ответить на этот вопрос двояко:

1. По существу, Вы не считаете <...> мою работу как ученого достаточно важной и нужной стране, чтобы ее обеспечить должными темпами строительства и таким образом дать мне возможность начать работать по возможности скорее.

Но зачем тогда Вы меня задерживали? Ведь вот я уже почти два года оторван от моей научной работы. Кажется, чего проще построить лабораторию и [жилой] корпус для научных работников. Манией грандиозо я не страдаю, все делается в маленьком масштабе. Ведь мой институт чуть не самый маленький в Союзе. Ведь это же не Магнитогорск, не Кузнецк, не Дпепрострой, ведь всего нужно несколько десятков маляров, штукатуров, плотников. Ведь это же для государства крупинка. Это такое незначительное зернышко, что товарищи Борисенко и Венециан только и говорят, что им бы браться не хотелось. <...> По-видимому, в таких настроениях и заявлениях они отражают мнение партии и правительства, и это, конечно, мне очень обидно слышать, так как, к сожалению, я испорчен тем, что привык, что мою работу уважают.

2. Вторая возможность не лучше — это прямо то, что Вы, правительство, <...> не в силах заставить Borissenko and Сo Ltd Вас слушаться. Но тогда, какое же Вы правительство, если Вы не можете заставить построить к сроку двухэтажный домишко и привести в порядок 10 комнат после монтажа? Тогда же Вы просто мямли.

Я ведь совсем извелся. Сейчас, после двух лет, можно было бы начать работать. Может быть, даже неплохо. Только меня страх разбирает со снабжением. Но помощники хорошие, в особенности хорошо мне помогает тов. Стецкая. Она прекрасно заводит дисциплину и порядок в институте. С ней удастся получить от подрядчиков куда лучшее качество, чем прежде. И казалось, все налаживается, кроме этих строителей. Видеть их флегматичность, бесхозяйственность, постоянное надувательство со сроками прямо гнусно. И я не могу попять, почему это Вам нравится, так как Вы их по головке гладите. <...>

...Что сейчас получается? Мне уже больше года приходится <...> воспитывать строителей! 2/3 моей энергии идет в это русло. Ведь это же не то, за что меня ценили, к чему я приспособлен. К тому же, хотя случайно [я] и имею знания в этой области, но меня ведь не слушают и не боятся. Ведь что я для Borissenko and Сo Ltd? Абсолютно ничего. Чтобы отделаться, они сообщают сроки и на следующий же день их не выполняют, и я бессилен заставить их выполнить.

Вот Вам картина того, что происходит. Представьте себе, что Вы увидели у соседа скрипку. Вы нашли возможность ее у него отнять. И что же Вы делаете вместо того, чтобы играть на ней? Вы в продолжение двух лет забиваете ею в каменную степу гвозди.

Может быть, Вы оправдываетесь тем, что у Вас нет молотка под рукой, а вот скрипка, та крепкая, пожалуй, не развалится. Может, и не развалится, но тон ее, без сомнения, станет хуже. Конечно, скрипка — это я, и забивание гвоздей в каменную стену — это занятие, равносильное тому, как заставить Borissenko and Сo Ltd работать в срок. И пока что скрипку-то Вы силой отняли, а играть не умеете даже «Чижика».

Итак, если Вы действительно хотите, чтобы скрипка заиграла, а не развалилась бы на щепочки, то Вы должны заставить Borissenko and Сo Ltd привести лабораторию в порядок, как они подписали — к 1 мая, а жилой дом к 25-му, и ни на час позже. Если Вы этого не добьетесь, то либо Вы не хотите, чтобы я работал, либо Вы просто мямли. И Вы не обижайтесь и не сердитесь, так как это будет правда[43].

Ваш П. Капица

Многоуважаемый Валерий Иванович,

Мне тов. Стецкая сказала, что Вы ей передали, что Вы обиделись на мое письмо, что Вы считаете, что так писать нельзя, и хотите, чтобы я от него отказался.

Мне жаль, что Вы так отнеслись к этому письму, так как я считаю, что ничего плохого не написал и меньше всего у меня было желания обижать Вас.

Вот смотрите сами. Вы — правительство, я — ученый. Но мы оба — граждане Союза и перед нами обоими одна задача — это добиться процветания страны. Мы оба согласны, что социализм есть самая могучая система, чтобы это осуществить. Я уверен, с этим Вы согласны.

У Вас более ответственные и сложные дела, чем мои как ученого. Но мы одинаково рьяно должны относиться к нашим задачам. Правда? Поэтому я считаю, что я должен делать все, от меня зависящее, для успеха моей работы. Сейчас строители своей безобразной инерцией стоят поперек дороги. Надо их заставить работать к сроку. Я лично истратил все имеющиеся у меня средства, так что Борисенко и разговаривать со мной не хочет, но, черт с пим, это меня мало трогает.

Тогда я обратился за Вашей помощью. Я писал Вам в марте, что у меня руки опускаются. Я говорил с Вами 5-го апреля, пишу Вам опять 11-го, говорю с Вами 17-го, пишу опять 22-го, но строительство ни с места. 25-го апреля на строительстве всего 5 маляров (сегодня, правда, их 30!). Я, конечно, вышел из себя и написал тогда, что либо Вы не хотите, либо Вы не умеете их заставить работать. Что касается формы, то это просто вопрос темперамента.

А вот Вам мое психологическое состояние. 27-го марта я разговариваю с инженерами завода Всесоюзного] а[втогецного] т[реста]. Я уясняю себе всю важность для страны проблемы получения кислорода из воздуха и также я вижу, что это интересная научная проблема, за которую стоит взяться, так как из теоретических соображений следует, что есть возможность добывать кислород с десятикратной экономией энергии[44]. <...>

Двенадцать дней я работаю над этой задачей вовсю. Сижу до 4—5 утра. Наконец мне кажется, что я нашел возможное решение, которое хочу сразу же испробовать. Конечно, теоретические решения ничего не стоят. Я, конечно, могу ошибаться. Поэтому надо скорее за опыты. Через три дня у меня готовы чертежи, еще через три дня мы приступили к работе в мастерской. И к концу этой недели турбина будет закончена почти совсем. <...> Так вот, если бы не эти, сто раз проклятые строители, через десять дней после 1-го мая я бы смог производить опыты и знал, стою ли на пути правильном, который обещает надеяться на возможность решения поставленной задачи. А ведь строители могли бы свободно кончить лабораторию месяц тому назад, и тогда бы никакой задержки не было.

Но этого мало. Я очень интенсивно работал этот месяц, и мне хотелось все свои силы сосредоточить на работе. Но это было невозможно — мне приходилось тратить ежедневно 3—4 часа на заботы о Borissenko Ltd, которые меня раздражали своим невыполнением обещаний, плохой работой. Мне приходилось щупать штукатурку, выверять умывальники, следить за циклеванием полов и пр. и пр. Прежде это меня не раздражало, но когда я взялся за свою работу, это все меня очень изводит. В особенности когда видишь, что, несмотря на все усилия, работа не двигается с места. Разве это не обидно? Разве я не вправе сказать, что это равносильно забиванию гвоздей скрипкой? <...>

Итак, резюмируя, еще раз говорю, что единственные мотивы, руководившие мной, когда я Вам писал, как и всегда — это успех института и его научной работы, ответственность за которую я взял на себя перед страной. Вы нам много помогли, и это я ценю и готов, как я уже Вам говорил, продолжать работать так же, как это было до сих пор. Но если Вы считаете, что я себя веду неправильно, что я должен только и думать, что быть почтительным и вежливым, что я не должен говорить того, что я думаю и чувствую, ради этой вежливости, то так мы не сработаемся. Я буду не я, и дело будет вялое. Тогда уж пусть нам помогает человек не такой значительный, как Вы, но который на меня обижаться не будет. Вы мне говорили о такой возможности.

Мне хочется Вам рассказать, как было прежде в Кембридже. Ведь вот, когда мы не могли договориться с Retherfordoм, то у него тоже темперамент не малый, и я часто получал «silly ass» и «silly fool»[45], но все это быстро улаживалось, так как объединяла нас общая научная работа и уважение.

И мне кажется, [что] тем, что я готов Вас ввести в нашу научную работу, готов работать с Вами, я больше, чем чем-либо другим, показываю свое отношение к Вам. Если бы я не уважал Вас, то я бы так не поступал.

П. Капица

P. S. Я был бы Вам очень благодарен, если бы Вы нашли возможным не говорить со мной на эти темы через Ол[ьгу] Ал[ексеевну]. Она очень все это принимает близко к сердцу и огорчается. Она очень хороший помощник и помогает исключительно хорошо, и огорчать ее мне не хочется, это подрывает энтузиазм работы [46].

Между прочим, сегодня на строительстве оживление. Надолго ли? Когда я попросил Борисенко зайти ко мне поговорить, он отказался.

Народному комиссару финансов Союза ССР

Товарищ Гринько,

В продолжение ряда лет я был директором Королевской лаборатории в Кембриджском университете и теперь, организуя Институт физических проблем Академии наук СССР, я был поражен необычайными, нелепыми размерами финансово-бухгалтерского хозяйства наших институтов в Союзе. В Кембридже со всей бухгалтерской стороной справлялся мой секретарь, у которого это отнимало не больше 2-х часов в день. Даже более крупные институты, чем мой теперешний в Союзе, как, например, Кавендишская лаборатория, затрачивают столько же сил на финансово-бухгалтерское хозяйство. У нас же в данный момент на этой работе сидит 5 человек! <...> Существующий несоразмерный с реальными потребностями научных учреждений бухгалтерский аппарат загромождает и удорожает хозяйство, никчемно осложняет внутренний распорядок жизни института и тем самым вредит нормальному развитию научного хозяйства.

Тов. В. И. Межлаук согласился на то, чтобы мы в качестве опыта упростили наше финансовое хозяйство и попытались разработать такую систему его, которая была бы приспособлена к условиям жизни научного учреждения. Чтобы сделать эту систему максимально более жизненной, мы хотим ее всемерно согласовать с основными установками общесоюзного финансового хозяйства. Поэтому просим Вашего согласия и помощи в этой работе.

Для изменения финансового хозяйства необходимо учесть основные специфические моменты научного хозяйства вообще. В западноевропейском научном институте, например, в Англии бюджет института тратится по трем направлениям, характеризующим состояние финансовой работы института:

Научно-исследовательский персонал — 85% бюджета.

Затраты на научную работу (приборы, материалы, оборудование и пр.) — 12%.

Конечно, в тех исключительных случаях, когда институт обзаводится каким-нибудь очень специальным оборудованием, например, криогенными установками, большими магнитами, высоковольтными установками полупромышленного типа и т. д., расходы на оборудование временно, на год, могут сильно повыситься и не уложиться в эти 12%. Но такое оборудование приобретается по специальным ассигнованиям, выделяясь из нормального бюджета института.

Административно-хозяйственные расходы — 3%.

Такое соотношение в распределении средств объясняется, конечно, тем, что при правильном сформировании института главная ценность — это кадр научных сотрудников, который тщательно подобран, воспитан и имеет очень высокую квалификацию. Остальное хозяйство имеет второстепенное значение.

В наших же научно-исследовательских институтах средства распределяются совсем иначе. В институтах зарплата составляет не больше 40—50% всех расходов и соответственно гораздо выше научно-технические и административно-хозяйственные расходы.

Такая разница объясняется, по-видимому, следующим:

1. У нас еще не усвоено, что для научной работы нужны исключительно высококвалифицированные люди; еще распространено мнение, что достаточно произвести какой-нибудь набор сотрудников, платить им что угодно — и наука будет двигаться. Поэтому официальная средняя зарплата научно-технических работников не только гораздо ниже, чем на Западе, но занижена она даже по союзным нормам (например, по сравнению с заводскими работниками). <...>

Таким образом, вырабатывая новую систему финансового хозяйства нашего института, мы отправляемся от следующих основных моментов.

1.Первое и главное — это то, что институт не является производственным учреждением, он не имеет настоящего баланса, т. е. он только тратит, но те ценности, которые он производит, являясь духовными ценностями, точному учету не поддаются. Всякая же попытка учитывать и оценивать производительность научной работы, по существу, сводится к условной бухгалтерии, не имеющей никакой ценности и значения. Учитывать, конечно, все можно, но иногда учет может явиться просто коллекционированием чисел, никому не нужным. Учитывать ценность научной работы так же нелепо и никчемно, как учитывать расходы по краскам, полотну, кистям, моделям, этюдам и пр. для картины художника. Если картина плохая, то, конечно, это выброшенные деньги. Если это произведение Рафаэля, то кому интересно знать, сколько было истрачено на белила или как он расплачивался со своими моделями. Главная ценность — это творческая сила, способность художника. А как ее оценить рублями? Только при массовом производстве олеографий цена бумаги играет роль. Но разве это искусство?

Так же дело обстоит и с творческой научной работой.

2.В научных учреждениях не должно быть никакого хозяйственного расчета. В этом отношении мы должны пойти дальше Западной Европы, где некоторые институты (не в Англии, а, например, в Америке), в особенности прикладные, часто берут на себя выполнение некоторых работ по заданиям, скажем, заводов, но за оплату. У нас этого не должно быть, так как мы все работаем непосредственно для страны и хозрасчетная система только загружает и усложняет финансовое хозяйство и ведет к распылению сил.

3.Все финансовое хозяйство должно быть чрезвычайно гибким и подвижным. Это обусловливается самим характером настоящей научной работы. В научной работе плановость состоит в том, что люди задаются определенными задачами, которые они и пытаются разрешить; но те конкретные пути, которыми это решение находится, заранее точно предвидеть и предугадать невозможно (часто их нельзя предвидеть даже за несколько дней). Чем больше творчества вкладывается в работу, тем труднее установить материальные потребности, связанные с ее осуществлением. <...>

Свободная манипуляция суммами без подразделения их по статьям (включая сюда и зарплату) должна стать неотъемлемым признаком правильно налаженного научного хозяйства.

4.Штаты и зарплата научно-технических работников также должны быть в достаточной мере гибки. В научной работе оплата труда представляет собой одно из средств привлечения лучших работников и поднятия производительности труда, как и во всех остальных областях. Главное затруднение здесь состоит в трудности учета ценности производительности работников. Например, искусство мастера, работающего в мастерской научной лаборатории института, не определяется количеством приборов, которые он сделал, а тем, как он сознательно выполнил задание, насколько точно он работает. Часто мастер принимает участие в конструировании приборов, испытании их и пр. Учесть проявляющиеся при этом ценные качества работника, его инициативу и т. п. бухгалтерскими методами не представляется возможным. Единственно разумный способ — положиться на суждение дирекции, которая <...> понимает значение работы и видит ее развитие. И во всей организации работы, не только в области финансов, главным моментом контроля должно быть доверие к руководству института, тем более что по существу научную работу очень мало людей понимают и всякий формальный контроль будет глубоко бюрократичен и фиктивен. Этот принцип лежит в основе организации крупных научно-исследовательских лабораторий Западной Европы. Директор и руководитель отвечает за все. Если лаборатория работает плохо — то прямо считают, что директор не годится.

5. Учет материалов и приборов не нужно вести по обычной бухгалтерской схеме. Опасность расхищения имущества мала, так как в научном институте все же подбираются более культурные люди страны и главным побудительным стимулом их работы является, разумеется, интерес к ней. Учет должен вестись, по существу, в процессе пользования приборами, так как несравненно большую опасность, например, для какой-нибудь линзы или оптической решетки, стоящей несколько тысяч рублей, представляет легкая порча неловким движением неопытного сотрудника. Маловероятно, что такая решетка может быть похищена, но малейшая царапина сводит ее ценность к нулю.

Что касается материалов, поступающих в лабораторию, то в нормальных условиях их количество должно быть очень невелико (1—3% общей суммы затрат), в то же время, но характеру работы, при малых количествах материалов номенклатура их чрезвычайно обширна. Так, например, наша бухгалтерия накопила 3,5 тыс. карточек учета материалов, на каждой из которых записано ценностей, может быть, на несколько рублей; для этого держится отдельный работник. Такой учет материалов в той же мере нелеп, как учет чернила и бумаги, расходуемой писателем для рукописей своих литературных произведений.

6. Учет расходов института должен вестись по счетоводному принципу.

Что касается финансовой отчетности, то она должна быть составлена кратко и таким образом, чтобы отражать действительное состояние жизни и работы института, быть показательной и иллюстративной, позволяющей сравнивать характеры различных институтов. <...>

По-видимому, применение таких принципов может чрезвычайно упростить даже форму бухгалтерской системы, но в данном вопросе я совсем некомпетентен, поэтому я пытаюсь пригласить знающего и опытного бухгалтера с тем, чтобы он сам воспринял наши установки и выработал соответствующие упрощенные формы.

Итак, резюмирую свое письмо. Опыт, который мы предпринимаем, на первых порах будет связан со следующими изменениями нашей системы учета и отчетности, предусматривающими:

Гибкость штатов, зарплаты и фонда зарплаты;

Возможность вести расходы, ограничиваясь только общим лимитом отпущенных средств;

Упрощение учета материальных ценностей и создание системы отчетности, характерной для научного института.

При этом прилагаю инструкцию, которую надо рассматривать как предварительную. В ходе самого опыта, в дальнейшем, она будет изменяться и по возможности согласовываться с общей системой финансового хозяйства. Я прилагаю эту инструкцию в том виде, в каком я показал ее В. И. Межлауку и в каком с ней знакомы уже некоторые Ваши работники. Она подвергалась критике по многим пунктам, но пока что я ее не изменил, что лучше сделать в процессе самой работы.

П. Капица

Заместителю народного комиссара тяжелой промышленности Союза ССР тов. 10. Л. Пятакову

Товарищ Пятаков,

Для пуска в ход и начала работы нашей лаборатории нам нужно было и продолжает оставаться необходимым очень небольшое наличие цветных металлов в разнообразном ассортименте. Предварительно ознакомившись с теми сплавами, которые у нас в Союзе освоены и вырабатываются, я составил список необходимых материалов и передал его еще в конце марта тов. В. И. Межлауку. В сопроводительном письме я указывал, что заказ с такой дробной номенклатурой при небольших количествах каждого вида не будет приветствоваться заводами — они его навряд ли охотно выполнят. Последовавшим затем Вашим распоряжением эти закалы были распределены между тремя заводами: им. Ворошилова, Кольчугинским и «Красным выборжцем». До сих пор эти заказы полностью не выполнены.

Завод им. Ворошилова единственный, который, наконец, после 3 месяцев в первых числах июня известил письмом, что он отгрузит на днях последние партии заказа. На Кольчугипском заводе наш снабженец был дважды, причем один раз провел на нем 5 дней. на «Красный выборжец» нам также пришлось посылать своих работников два раза. Эти заводы либо отказываются изготовить ряд размеров материалов, либо растя-гикают исполнение заказа на 5—6 месяцев, ожидая производственной «оказии». У нас накопилась целая папка, вернее, том переписки с ними, причем по большей части односторонней, так как заводы обычно не затрудняют себя ответами на наши запросы.

Дней 15 тому назад я говорил тов. В. И. Межлауку, что я понимаю психологию заводов, которым такие небольшие заказы портят промфинплан, и предложил ему все это выписать из-за границы, тем более что заказы сами по себе пустяковые. Тов. Межлаук считает, что мы сами должны приучиться выполнять такие мелкие заказы; а так как наша цветная металлургия относительно не загружена, то надо настаивать на осуществлении этих заказов во что бы то ни стало. Тов. Межлаук опять Вам писал, Вы опять писали, и опять мы посылали наших сотрудников на заводы, и опять тот же результат.

Такое положение совсем исключает возможность нормальной научной работы, в основе успеха которой лежит быстрое и точное снабжение. Все время возникают новые потребности, появляется нужда в непредвиденных приборах, а для них оказываются необходимыми соответствующие материалы, и если снабжение последними не будет налажено, о серьезной постановке научной работы не может быть и речи. В английских условиях работы все эти материалы я мог бы получить по телефонному звонку: медь — от Болтона, латунь — от Смита, более сложные сплавы — от Вигинса и т. д. На следующий день утром мой сотрудник встречал бы на пассажирском поезде упакованные в необходимом мне ассортименте материалы. В Союзе при пашей менее упорядоченной системе, отсутствии наличия и складов я считал бы все же максимальным для выполнения этих заказов десятикратный срок, т. е. 10 дней; он более чем реален даже при условии, что все полуфабрикаты пришлось бы изготовить из сырья.

Пока что я выхожу из затруднения тем, что в особо важных случаях, параллельно обращению к Вам, я обращался к моему старому учителю Резерфорду, который в порядке старой дружбы за счет своей лаборатории прислал мне необходимые материалы; так, например, необходимые мне для постройки одной опытной турбинки, которой мы сейчас заняты, латунь и монель[47] уже месяц как пришли; между тем с тем же ассортиментом в НКТП волокита продолжается уже три месяца и неизвестно, когда кончится.

Но не могу же я до бесконечности пользоваться любезностью моих товарищей в Кембридже и попрошайничать у них — это некрасиво и конфузно. <...>

Надо совсем ясно поставить вопрос, что новые достижения науки и техники мы сможем завоевать только на почве сильной и здоровой научной базы. Первое условие преуспевания науки — это безукоризненное снабжение. Ведь и человек, как бы он ни был умен, но если его не кормить, он подохнет. Науке для ее здоровья необходимо скромное по размерам, но разнообразное питание, а главное — поданное в срок, вовремя. Если Вы считаете, что нужно внимательно заниматься мелкими заказами для научных учреждений, но не находите сил и средств заставить Ваши заводы выполнить Ваши распоряжения, то лучше так прямо и скажите. Существующие же методы снабжения, когда обещают и не выполняют, волокитят, измываются, одним словом, полный беспорядок и бесполезная потеря сил и энергии на беготню по разным учреждениям для таскания бумажек на резолюции разным бюрократам — неприемлемы как база снабжения для серьезного ведения научной работы в исследовательских учреждениях. Если мы у себя хотим наладить научную работу, то первоначально надо обеспечить быстрое, простое и аккуратное снабжение научных институтов. Эту точку зрения я готов защищать перед кем угодно. Поэтому я был бы Вам обязан, если бы Вы могли мне точно ответить, можно ли мне надеяться, что Наркомтяжпром наладит нормальное снабжение наших институтов или нет?

Сообразуясь с Вашим ответом, я буду искать выхода.

П. Капица

Товарищ Молотов,

Статья в «Правде» о Лузине[49] меня озадачила, поразила и возмутила, и, как советский ученый, я чувствую, что я должен сказать Вам, что я думаю по этому поводу.

Лузин обвиняется во многом, я не знаю, справедливы ли эти обвинения, но я вполне допускаю, что они полностью обоснованы, но и в этом случае мое отрицательное отношение к статье не изменится.

Сперва начну с нескольких обвинений Лузина мелкого характера. Он печатал свои лучшие работы не в Союзе. Это делают многие ученые у нас главным образом по двум причинам:

1) у нас скверно печатают — бумага, печать; 2) по международному обычаю приоритет дается только, если работы напечатаны по-французски, немецки или английски. Если же Лузин печатал в Союзе плохие работы, то в этом виноваты редакции журналов, которые их принимали.

То, что он завидовал своим ученикам и поэтому были случаи несправедливого отношения к ним, то, к сожалению, это явление встречается даже среди самых крупных ученых. <...>

Итак, остается одно обвинение против Лузина, очень серьезное — он скрывал за лестью свои антисоветские настроения, хотя каких-либо больших преступлений не указывается. Тут стоит по существу очень важный и принципиальный вопрос: как относиться к ученому, если морально он не отвечает запросам эпохи.

Ньютон, давший человечеству закон тяготения, был религиозный маньяк. Кардано, давший корпи кубического уравнения и ряд важнейших открытий в механике, был кутила и развратник. Что бы Вы с ними сделали, если бы они жили у нас в Союзе?

Положим, у Вас заболел близкий Вам человек. Позвали бы [Вы] гениального врача, если бы даже его моральные и политические убеждения Вам были противны?

Возьмем пример ближе. Гениального Клода, изобретателя процессов ожижения, разделения и получения целого ряда газов, которыми пользуются теперь всюду в мире и у нас в Союзе. Он — французский фашист. Что бы Вы с ним стали делать, если бы он был советским гражданином и не захотел менять своих убеждений?

Я не хочу защищать моральных качеств Лузина; возмоншо, он трус, льстец, даже грубый льстец, неискренен и пр. Но нет сомнения, что он крупнейший математик, один из четырех самых лучших наших математиков, его вклад в мировую науку признается всеми математиками как у нас, так и за границей. К тому же он сделал больше чем кто-либо другой из наших математиков, чтобы собрать и воспитать ту плеяду молодых советских математиков, которую мы сейчас имеем в Союзе.

Я считаю, что страна, имеющая крупных ученых, как Лузин, должна первым делом сделать все, чтобы его способности были наиболее полно использованы для человечества.

Людей типа Лузина, идеологически нам не подходящих, во-первых, надо поставить в такие условия, чтобы они, продолжая работать в своей научной области, не имели широкого общественного влияния, во-вторых, нужно сделать все возможное, чтобы их перевоспитать в духе эпохи и сделать из них хороших советских граждан.

Начнем с первого. Что Лузин но социалист, об этом, конечно, знали все в Академии, и таких там немало, и, конечно, это не было неожиданно открыто директором 16-й Школы после того, как Лузип разразился льстивыми комплиментами. Но несмотря на это, его выбирают выполнять целый ряд общественных обязанностей, его просят рецензировать, ему поручают руководство всей Математической группой Академии наук. <...>

Во-вторых, было ли сделано все возможное для того, чтобы перевоспитать Лузина и людей типа Лузина в Академии наук и можно ли это достигнуть такими методами, как статья в «Правде»?

Я утверждаю, что нет, а как раз наоборот — этим затрудняется воспитание не только самого Лузина, но и целого ряда других ученых.

Как вообще Вы взялись за перестройку Академии? Вы, первое, начали выбирать в академики партийных

товарищей. Это был бы лучший метод, если бы у нас были крупные ученые среди партийцев. Оставляя в стороне общественные науки, наши партийные академики куда слабее старых, их авторитет поэтому мал.

Вырастить новых ученых из молодежи тоже пока не удается. Я это объясняю совсем неправильным подходом с Вашей стороны к науке, чересчур узко утилитарным и недостаточно внимательным. Поэтому главный научный капитал у нас все же лежит в старом поколении людей, доставшихся [нам] по наследству. Поэтому следовало бы, казалось, все сделать, чтобы их перевоспитать, приручить и пр. Но то, что Вы делаете, совсем не достигает цели. Когда-то арестовали Лазарева[50], прогнали Сперанского[51], а теперь обрушились на Лузина. Немудрено, что от такого «нежного» обращения ученые, как Успенский, Чичибабин, Ипатьев и другие, сбежали. Я по себе знаю, как бездушно вы можете обращаться с людьми.

Возьмем далее тех партийных товарищей, которых Вы посылаете работать с учеными и которые, если хорошо подобраны, могли бы прекрасно перевоспитать нашу ушедшую от жизни ученую среду. Ведь все время среди них обнаруживаются такие товарищи, за которых краснеть приходится. Я это по своему опыту знаю. Ведь того заместителя, которого мне вначале дали, я не могу иначе назвать, как совсем беспринципным человеком. Теперешнего же моего «зама», лучше которого я себе не желаю, я сам себе нашел[52]. Правда, когда я его попросил, было сделано все, чтобы я его заполучил. И я уверен, если бы у всех директоров институтов Академии наук были бы такие же замы, как у меня, то дух Академии наук совсем бы изменился.

Что Вы сделали, чтобы перевоспитать Лузина? Ничего. А чего достигнет эта статья в «Правде»? Либо он еще слащавее заговорит, либо у него произойдет нервное расстройство, и он прекратит научно работать. Только перепугаете, больше ничего. Пугать надо опасных врагов. А разве Лузины опасны Советскому Союзу? Новая конституция лучше чем что-либо другое показывает, что Союз достаточно мощен, чтобы не бояться Лузиных.

Но вот, имея в руках все хозяйственные достижения, политические завоевания, которыми располагает наш Союз, я не понимаю, как можно не перевоспитать любого академика, каким бы он ни был, стоит только внимательно взяться и подойти индивидуально. Пример — хотя бы Павлов. А крупных ученых у нас не так много, чтобы за это дело трудно было бы взяться.

Из всех этих соображений я не могу попять, какой тактический смысл статьи в «Правде», и вижу в пей только вредный шаг для нашей науки и для Академии, так как это не перевоспитает наших ученых и не подымет их престиж в стране.

А если к этому прибавить, что имя Лузина достаточно хорошо известно на Западе, чтобы такая статья не прошла незамеченной. Благодаря своей слабости и неубедительности [она] может быть комментирована самым разнообразным и нелепым образом.

Видя вред всего случившегося для науки в Союзе, я считаю, что я должен об этом написать Вам[53].

П. Капица

Уважаемый Карл Янович,

...Я Вам посылаю одновременно письмо Пятакову[54], о котором я говорил. Вы там увидите существующую картину снабжения. Со дня отправления этого письма прошло больше месяца, но до сих пор еще не получены советские оцинкованные трубы, резиновые трубки и мелкий инструмент — большинство материалов, о которых я писал в этом письме.

Вы мне говорили, что в научной работе самое главное — это творчество. Я с Вамп согласен, но если Вы себе представите художника, который пишет картину и вдруг обнаруживает нехватку то белил, то кармина, вынужден бросить картину и начать другую, пока тов. Пятаков достанет ему через несколько месяцев невыцветающие краски, затем обнаруживают еще какую-нибудь нехватку и опять будет вынужден ждать,— Вы в свою очередь должны будете согласиться, что в таких условиях всем творческим талантам художника скоро придет конец. Л у нас примерно такое же положение.

Ваше замечание насчет того, что Вы видите в институтах много приборов, правильно. У нас многие институты довольно богато снабжены приборами. Но подобно тому, как художник, если у него нет красной краски, не заменит ее синей, даже если ее у него десятки тонн, и в научной работе количество приборов еще не обеспечивает наличия тех, которые нужны. Разнообразие номенклатуры должно быть чрезвычайно велико (например, у нас сейчас в бухгалтерии накопилось 3,5 тыс. карточек различных названий материалов и это еще, конечно, только ничтожная доля всех возможных). Я говорю с полной уверенностью, что сейчас для поднятия пашей науки главное — это хорошее, безукоризненное снабжение. Только на фоне его можно будет судить, какой ученый — подлинно творческая сила, какой пет. Точно так же по умению владеть красками можно судить, кто из людей настоящий художник, но для этого нужны краски!

Привет.

Ваш П. Капица

Многоуважаемый Валерий Иванович,

Вот те вопросы, о которых хотел бы побеспокоить Вас.

1) До сих пор (4 месяца), как на мое письмо на имя т. Гринько[55] я не получил ответа из НКФ.

Говорят (сплетни), что образовался там не один том докладных записок и обсуждений по поводу этого письма. Мне такой метод работы не понятен, казалось, что надо попробовать на нашем институте, а потом уже обсуждать полученный опыт. А это и есть характерная черта бюрократов, что они хотят учесть все невозможные и возможные события и в их обсуждении запутываются, грязнут, как грузовик в болоте. Я вспоминаю, что Вы тоже не были оптимистически настроены на возможность НКФ дать быстрое и определенное мнение и считали, что во всяком случае надо попробовать в виде опыта у нас в институте новую систему. Нельзя ли ее теперь начать?

2) Со снабжением по-прежнему трагично плохо. Меня по-прежнему вывозит Retherford. Старик присылает все, что я его прошу. Неужели же нельзя у нас наладить быстрое снабжение, ведь у нас почти все есть?

3) Я тут поднял в Академии наук вопрос насчет Научно-Технического Музея. В Англии, в Америке, во Франции, в Германии <...> в столицах колоссальные музеи (35—40 тысяч кв. м). Кроме того, в крупных городах [есть] музеи поменьше. У нас ни одного. А ведь это забота АН. Ведь в освоении техники и науки массами лежит залог нашего быстрого развития. Н. Т.музеи лучше всего развивает в массах «engineeringmind>[56] . Я предложил в АН отложить развитие всех других музеев (минералогического, зоологического, ботанического и пр.) и сосредоточиться в боевом порядке на этом музее. Кое-какую симпатию взглядов я нашел, по, к сожалению, в АН сейчас есть тенденция «сначала построить здания, а потом уже организовывать самые замечательные в мире учреждения». Это, конечно, неправильно. Надо сразу же браться за осуществление, иметь временное помещение, а главное, создавать кадровое ядро, из которого разовьется будущее учреждение.

Это очень важный вопрос, и я хотел о нем с Вами поговорить.

4) Строители немного подтянулись, но все же оставляют желать много лучшего, т. к. до сих пор все незакончено.

Вообще, как это все бесконечно медленно идет. Ведь мы живем одну только жизнь, так надо же ее прожить не в полусне.

Вот основные вопросы, есть еще более простые, которые хотелось с Вами обсудить, когда у Вас будет время.

П. Капица

Непременному секретарю Академии наук СССР Н. П. Горбунову

Уважаемый Николай Петрович,

Обдумывая наш разговор о моем участии в работе Комиссии по закупке приборов на иностранную валюту, я пришел к заключению, что мне лучше от него отказаться. Мне было ясно из Ваших слов, что Президиум не одобряет предлагаемых много отношений между этой комиссией и самим Президиумом. Чтобы Вы не сочли мой отказ поверхностным, я хочу Вам высказать, что я вообще думаю о связи Президиума с организациями Академии наук.

В Англии я хорошо познакомился с работой их учреждений, как, например, «Royal Society»[57], в которое входил мой институт. Во главе Королевского общества также стоит президиум — the Council. Но в принципе управления и организации этих двух учреждений — Академии наук и Королевского общества есть существенная разница, и я должен признать английскую систему организации более совершенной и эффективной.

Вот в чем основная разница. Возьмем две инстанции А и В, из которых А — высшая, В — низшая. Между ними может существовать две формы взаимоотношений: 1) В подчиняется А («В is subject to А») и 2) В ответственна перед А («В is responsible to А»). В первом случае (подчинения) высшая инстанция А предписывает, изменяет и полностью управляет <...> низшей инстанцией В. В случае нее ответственности В вполне самостоятельна и только выполняет функциональные задания А; все вмешательство А в работу В в этом случае заключается в том, что В дает отчет в своей работе А и в случае неудовлетворительности работы либо А критикует, либо сменяет руководство в В.

Конечно, классическим, хорошо известным примером такого соотношения является ответственное (перед парламентом) министерство. Но эта система взаимоотношений не ограничивается парламентом, но проходит красной нитью в организации всех общественных учреждений Англии. Например, я, как директор лаборатории, был ответственен перед смешанным комитетом (Королевского общества и Кембриджского университета). Раз или два в год я им давал отчет в своих работах, и они уже доводили до сведения Президиума Королевского общества и Президиума Кембриджского университета — удовлетворительна или нет работа моего института, выполняем мы или нет взятые на себя задания, достаточны или нет те средства, которые нам отпускают (в моем случае отпуск средств регулировали и утверждали президиумы Королевского общества и университета). И это все.

Во всем остальном у себя в институте я был полным хозяином. Я тратил средства, как считал правильным, подбирал сотрудников, назначал им оклады и пр. the Council в случае неудовлетворительной работы мог только снять меня, но не мог вмешиваться. По сравнению с Англией я чувствую себя здесь полудиректором.

Типичным государством, построенным на полном подчинении, был царизм. Там назначали и там приказывали сверху до самого низа; самостоятельность считалась пороком, все действия строго регламентировались. Такая система функционировала у нас 300 лет, но потом развалилась, так как выросший государственный организм оказался чересчур сложным для безапелляционного управления из одной точки. Теперь нет сомнения, что мы идем по пути широкой демократизации. Люди и учреждения все больше становятся ответственными друг перед другом; самостоятельному развитию личности дается все больше простора. <...> Но этот период демократизации требует большой воспитательной работы. Нам надо всем перевоспитывать себя. Принцип старого самодержавного управления нами еще до конца не изжит. Многие, а особенно старое поколение, не представляют себе, как можно жить, не слушаясь кого-нибудь и не приказывая кому-либо, как можно проявлять свою инициативу и делать что-либо, что не регламентировано строго. Такому человеку кажется странным н непонятным, что можно и нужно развивать в людях понимание общих задач и установок, на которых доляат развиваться работа, развивать самостоятельность в работе и создавать организованную работу на чувстве личной ответственности за дело. Да на иных принципах, конечно, и нельзя строить стройную и сложную систему социалистического хозяйства.

Из наблюдений за работой Президиума Академии наук мне кажется, что этого самодержавного духа в ней немало. Для того чтобы прийти к такому заключению, мне достаточно почитать циркуляры, регламентирующие до детален жизнь и хозяйство институтов, и быть хотя бы на одном заседании Президиума. Это позволит убедиться, до каких мелких технических вопросов опускаются административные функции Президиума и как он с ними плохо справляется. Наоборот, поражает отсутствие крупных принципиальных вопросов!

Возьму конкретный случай. В одном из многих циркуляров, полученных мною, я прочел, что старшие научные сотрудники назначаются в институты через Президиум Академии наук. Подбирая себе сотрудников, директор института руководствуется двумя моментами: во-первых, той работой, которая делается в институте, и, во-вторых, личными качествами сотрудника. Чтобы правильно подобрать сотрудника, надо подробно разобраться в этих вопросах, и если бы Президиум, желая проводить свой циркуляр не формально-бюрократически, захотел бы это сделать добросовестно, даже если бы у него нашлись компетентные люди, то и тогда бы это заняло неизбежно очень много времени, принимая во внимание многочисленность институтов. Президиум, конечно, не имеет этой возможности, следовательно, все выливается в формальную процедуру.

Таких примеров несоразмерной централизации на почве устремления к самодержавии я могу насчитать много, и результатом является тот бюрократический дух, которым так славится Академия наук.

Если бы директора институтов были бы только ответственны перед Президиумом и последний ограничил свои административные функции распределением средств в соответствии с нуждами и значением для страны работы институтов, то, конечно, рабочий дух Академии наук изменился бы.

Так, конечно, оно и будет, жизнь заставит это сделать. Уже сейчас Президиум перегружен и не способен больше вести всю кучу работы, которую он на себя возложил, так, как он ее ведет. Он ставит себя в нелепое положение, потому что все инструкции и циркуляры бесконечной длины превращаются в бюрократические клочки бумаги, они или обходятся или не обращают на себя внимания.

Я же себе мыслю функции Президиума иначе. Президиум Академии наук есть учреждение, которое должно направлять общую политику Академии, координируя развитие своих учреждений (институты, библиотеки, комиссии и пр.), объединяя их работу в соответствии с запросами жизни и страны. Для этой цели указывается общее направление и политика развития науки, подбираются и организуются кадры руководителей этих учреждений и распределяются между ними средства, отпущенные государством. Предоставляя своим учреждениям самостоятельность, Президиум не вмешивается в детали их жизни, а только следит, отвечает ли их работа запросам жизни, и если нет, критикует и обсуждает их работу. Административные, хозяйственные работы возлагаются на комиссии (строительная комиссия, музейная и пр.), которые представляют собой самостоятельные и ответственные учреждения.

Одной из таких комиссий я мыслил себе комиссию по импортной закупке и снабжению.

Задание для нее ясно. Академия наук получает для заграничных закупок ограниченную сумму в иностранной валюте. Надо, чтобы эта сумма была бы справедливо распределена между учреждениями Академии наук; надо также, чтобы все получалось вовремя и пр. Для этого комиссия должна быть составлена так, чтобы интересы каждой из основных наук представлялись отдельным лицом. Если комиссия пришла к заключению, на основании экспертизы, что X не нужно давать денег на требуемый прибор, и если X после этого обращается в Президиум, то я считаю, что комиссия только ответственна перед Президиумом, но ему не подчинена. Если Президиум, познакомившись с мотивировкой при-, пятого решения, найдет, что оно противоречит общим директивам, или, если происходят разногласия между Президиумом и комиссией, то она либо реорганизуется, либо созывается новая, но до этого Президиум не может, выносить решений помимо комиссии.

Мой опыт участия в академических комиссиях сейчас ограничен строительной комиссией. После тога как меня привлекли [к этой работе], я не пропускал ни одного заседания и ни разу не опаздывал. Но я должен

быть искренен, я ее считаю не комиссией, а недоразумением. На заседании присутствует не больше трети членов, некоторых из них я так никогда и не видел. Определенного дня и времени заседаний комиссия не имеет, часто меня предупреждали о заседании за два-три часа до его начала, один раз даже после его окончания. Материал для обсуждения или совсем не присылался, пли присылался за несколько часов и пр. Самостоятельности комиссия не имеет никакой; работа комиссии ведется без плана, то [обсуждение ведется на заседании комиссии], то переносится на Президиум — путаница невообразимая.

Я себе рисую дело иначе и в данном случае. Строительство Академии — исключительно ответственное и нелегкое дело. Составляя комиссию по строительству, Президиум отбирает тех товарищей, которых он считает наиболее способными и [осведомленными] в работе по составлению плана строительства Академии. Президиум должен полностью доверить им это дело. Эти товарищи, чувствуя всю ответственность, на них возложенную, ведут работу и полностью отвечают за нее. Президиум может и должен следить, контролировать, критиковать эту работу, если нужно, менять состав комиссии, но окончательные решения принимаются комиссией; Президиум только утверждает их, подтверждая таким образом, что общие директивные указания выполнены.

Комиссия — это рабочий орган; члены его должны аккуратно приходить на работу и их труд должен оплачиваться, как всякий труд в Союзе. Если кто-либо берется быть членом комиссии, он для этого должен выделить из своего времени необходимые для этого часы, и к нему надо предъявлять те же требования, что и ко всякому другому служащему и рабочему. Неявка на заседание — есть прогул.

Только при таких условиях комиссии имеют смысл. Итак, повторяю [эти условия] еще раз: 1) полная самостоятельность и только ответственность перед Президиумом Академии наук; 2). комиссия есть рабочее учреждение. Только при этих условиях комиссия может работать хорошо и явиться хорошим оперативным органом. У нас же комиссия в глазах многих ее членов — это безответственное времяпрепровождение и милый разговор.

Я люблю работать сам и считаю, что каждый ученый должен нести известную общественную нагрузку по организации науки в Союзе, иначе у нас не создастся стройная научная организация, которая необходима социалистическому государству. Но никогда я не чувствую себя так плохо, как ожидая по часу, пока люди соберутся, потом, когда, обычно, без всякой подготовки начинается разговор и, наконец, принимаются решения, [и ты] не знаешь — утвердят [их] или нет в Президиуме. Я остро чувствую в таких случаях потерю времени и считаю эти часы проведенными зря.

Видите, как я далек Вам по духу и как мне не правятся методы работы в Академии наук. Оказать влияние на это я не могу. К тому же, у меня сейчас началась уже своя работа и хочется поскорее наверстать потерянное время. Поэтому я думаю, что мне лучше отстраниться от всякого систематического участия в работе Академии наук, но, конечно, как и прежде, во всех единичных случаях, когда мои знания и опыт могут быть Вам полезны, располагайте мною. Вы же знаете, что я охотно всегда помогал и всегда буду помогать Академии наук.

Привет.

Ваш П. Капица

Дорогой мой Профессор,

Давно уже я не писал Вам. Дело в том, что я был в отъезде во время отпуска. Часть отпуска мы провели с Джоном и Элизабет Кокрофтами. Мы собрались поехать на Кавказ, но, к сожалению, Джон заболел бронхитом, и нам пришлось остаться в Крыму. Джон, несомненно, расскажет Вам в подробностях о нашей здешней жизни и об институте. А мне было очень приятно услышать от него о Вас, о Кавендишской лаборатории, о ее населении и работе. Я почувствовал, что часть моей души все еще с Вами, и я так был счастлив узнать все эти кембриджские новости.

Сомневаюсь, чтобы мне было разрешено выезжать в скором времени, и если бы только у меня была малейшая надежда на то, что в один прекрасный день Вы могли бы навестить меня здесь (это можно было бы устроить как сугубо личный визит),— это было бы здорово. Я все еще чувствую себя наполовину пленником из-за того, что лишен возможности путешествовать за границу, чтобы видеть мир, осматривать лаборатории; это большое лишение, оно, несомненно, приведет в конечном счете к сужению моих знаний и способностей.

Сейчас мы постепенно начинаем снова работать. Дела в лаборатории идут на лад. Набранный нами персонал вполне хорош, и если опыта у них не хватает, то они полны энтузиазма и готовы усердно работать. Надеюсь, что через месяц будет получен спектр Зеемана. Это будет первый шаг, настоящая работа начнется, когда у нас заработает гелиевая установка. И хотя Пирсон трудится не покладая рук, он не думает, что это произойдет до Нового года. Да и к этому времени он рассчитывает только собрать установку, но чтобы она заработала как следует, на это потребуется еще некоторое время.

Помимо работы в лаборатории я пытаюсь внести улучшения в здешнюю научную жизнь. Вы представляете, у нас нет здесь музея науки, и я пытаюсь побудить Академию наук открыть музей, подобный Кенсингтонскому[58]. <...> Во-вторых, я пытаюсь улучшить снабжение лабораторий научными приборами и материалами. Сейчас оно в ужасно плохом состоянии. Я уже писал Вам об этом. Дело это очень важное, и я отношусь к нему очень серьезно, но добиться здесь успеха нелегко. Благодаря щедрости, с которой Вы снабжали нас всякого рода материалами, мы можем приступить к исследованиям уже сейчас, однако это снабжение не может длиться вечно. В-третьих, я занялся сейчас реорганизацией административно-хозяйственной жизни института с тем, чтобы сделать ее более разумной. Вот пример глупости действующей системы — у нас было 5 бухгалтеров. Это было связано с очень детальной системой учета. Представьте себе, что каждая исследовательская работа должна была иметь свой особый учет: столько-то на резину, столько-то на картон, бумагу и пр. Это хорошо для завода, но нелепо в лаборатории. Мы все это упрощаем. У нас сейчас только 2 бухгалтеpa, и мы надеемся сократить их до 1 или даже до 1/2-Люди с одобрением относятся ко всем этим реформам.

В-четвертых, я начинаю думать о том, как бы организовать научно-общественную жизнь. Представьте себе, в Москве нет физического общества, где бы можно было выступить с докладом. У всех ученых есть коллоквиумы со своими студентами, но общей научной жизни нет. Проблему эту решить будет весьма трудно, пока наш институт не приступит к настоящей научной работе[59]. Вторая причина заключается в том, что ученые в России, как правило, оплачиваются очень плохо и им приходится брать много самой разной работы, в особенности преподавательской, чтобы получать достаточно средств к жизни. И таким образом, у них не остается ни времени, ни сил на собрания и подготовку докладов. Но я надеюсь, что это изменится.

Анна и ребята здоровы. Мы собираемся примерно через месяц перебираться в наш новый дом, который расположен рядом с институтом. Там мы сможем жить значительно более комфортабельно и я смогу более основательно присматривать за лабораторией, не прерывая работы с книгами.

Теперь относительно передачи приборов и относительно Лаурмана и Пирсона. Здешнее руководство спросило меня, все ли приборы отправлены. Сейчас я проверил список и думаю, что за исключением незначительного числа мелких предметов, о которых я пишу Джону, все было прислано. И я надеюсь, что Джон не задержит с их присылкой. Но поскольку в дальнейшем может оказаться, что нам все еще недостает каких-то мелких предметов, и поскольку я убежден, что Вы хотели бы избавиться от моего попрошайничества, я предлагаю следующий план.

Мы считаем список закрытым после поставки упомянутого мною в моем последнем письме к Кокрофту от 19 октября. Но для оплаты случайно забытых нами предметов Вы откладываете, скажем, 50 фунтов. В пределах этой суммы мне разрешается запрашивать поставки. Последние могут быть отправлены прямо в лабораторию по почте. Если Вы этот план принимаете, я сообщаю властям, что передачу можно считать законченной.

Что касается Лаурмана, то он очень нужен, так как мы должны научить ассистентов работать на установках. У меня есть уже один способный молодой человек, которого он будет обучать[60]. Поэтому я хотел бы попросить, чтобы после того, как Лаурмап съездит в Кембридж на новогодние каникулы, его бы оставили у меня на такой срок, на который он бы согласился остаться, но не меньше, чем на 6 месяцев.

Пирсону, как я уже писал, нужно будет остаться по крайней мере на 3 месяца, чтобы закончить ожижители, а затем я хотел бы, чтобы он также остался по крайней мере на 6 месяцев, чтобы обучить одного парня эксплуатировать установки и производить ремонтные работы, неизбежные в новых приборах, потому что хотя парень и толковый, но опыта в криогенной работе не имеет[61]. <...>

Я надеюсь, что в этом случае Вы, как и раньше, поможете мне. Если парод в [Мондовской] лаборатории будет ворчать, можете сказать им, что они пользуются самым лучшим гелиевым ожижителем только благодаря мне, и чувство элементарной человеческой благодарности требует, чтобы они пошли на небольшие лишения и помогли мне в моих затруднениях и заботах. В конце концов, я задумал сейчас значительно более совершенный ожижитель, который, если он окажется удачным, может и им пригодиться.

Обмен опытом сделает обе лаборатории сильнее и пойдет на пользу науке и человечеству.

Ну вот, мой дорогой «старый» Профессор, видите, какие длинные письма я Вам пишу. Я люблю также получать письма от Вас, но насколько больше я нуждаюсь в том, чтобы поговорить с Вами.

Сердечный привет Вам и леди Резерфорд от нас обоих.

П. Капица

Дорогой Бор,

Я был очень рад получить Ваше письмо, и мне было приятно узнать, что Вам правится портрет Резерфорда[63]'. Удивительно, насколько разными могут быть мнения людей о произведении искусства. Помните, как нелегко было мне спасти этот портрет от изгнания н как Ваше мнение решило исход дела?[64]

Мне кажется, что это очень хорошо, что в жизни нет какого-то одного, всеобщего вкуса. Расхождение во мнениях — один из самых мощных стимулов. Это та сила, которая двигает вперед культуру, искусство и науку. Жизнь была бы невыносимо скучна, если бы все думали одинаково.

Мне самому портрет нравится. Я разделяю Ваше Восхищение и Вашу любовь к Резерфорду. Мне кажется, что портрет полон силы и он в какой-то степени передает ту поразительную способность гения Резерфорда упрощать все вопросы, извлекая самое существенное и важное, пренебрегая незначительным и второстепенным.

За 13 лет моей жизни с Резерфордом я привязался к нему, и мне очень грустно оттого, что я лишен теперь возможности видеть его и разговаривать с ним, будучи ограниченным в своих передвижениях. Ни о чем в Кембридже я так не скучаю, как о Резерфорде. Мы переписываемся с ним, я пишу ему длинные письма и получаю ответы, полные фактов и очень характерных для него кратких комментариев. Он опускает подробности, как поступил скульптор, работая над его портретом.

Здесь мне очень не хватает общественной жизни и общения с людьми. Этой осенью сюда приезжали повидаться со мной Кокрофт и Дирак, и мне это доставило много радости. Но большая часть общения происходит путем переписки.

Я был счастлив узнать, что Вы будете проезжать через нашу страну, и мы были бы очень рады видеть Вас н г-жу Бор. Сообщите мне заранее, когда Вы собираетесь приехать, чтобы я мог встретить Вас, и я надеюсь, что Вы остановитесь у нас. У нас в институте есть небольшая квартира для гостей, которой Вы сможете располагать.

Наш институт находится в стадии завершения. Мы получили научное оборудование из Кембриджа и надеемся через несколько недель возобновить научную работу. Испытываешь огромное облегчение, приступая к исследовательской работе после двухлетнего перерыва. Я никогда не думал, что научная работа играет такую существенную роль в жизни человека, и быть лишенным этой работы было мучительно тяжело. И все это было так глупо — ведь не было никаких видимых причин для того, чтобы сделать это в такой грубой форме.

Положение науки и научных работников здесь вообще довольно странное. Оно напоминает мне ребенка, который с самыми добрыми намерениями терзает и мучает свое любимое домашнее животное. Но ребенок растет, становится взрослым, он учится, как надо ухаживать за своими любимцами, и воспитывает из них полезных домашних животных. Надеюсь, что в недолгом времени подобное случится и здесь.

Я настроен весьма критически н высказываю свои критические замечания совершенно открыто. Думаю, что только так и надо действовать. Сейчас мне даже кажется, что ответственные товарищи прислушиваются и в ряде случаев готовы к обсуждению н переменам. Гораздо меньше понимания я встречаю среди своих коллег-ученых, которые больше всего озабочены созданием условий для своей личной работы и терпеть не могут широкой постановки вопросов.

Несмотря на все это, я глубоко убежден в том, что после ряда просчетов н ошибок наука здесь будет развиваться, поскольку социальная жизнь страны строится на значительно более передовой и верной основе, чем в любой стране старого капиталистического мира. И руководители страны — люди, искренне преданные своему делу, побуждения личные, эгоистические встречаются лишь в минимальной дозе, и они неизбежны, они сохраняют в человеке человеческое.

От самих ученых зависит воспользоваться этими обстоятельствами и найти свое место в этой повой системе, чтобы приносить пользу своей работой. Если этого до сих пор не произошло, то виной этому, как я уже говорил, прежде всего позиция русских ученых, которые не понимают, какие перед ними открываются возможности, и лишь ворчат по пустякам.

Конечно, сейчас условия работы здесь далеко не такие хорошие, как в Кембридже, но они быстро улучшаются.

Я стараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы помочь здешним работникам в деле организации научной работы, и я убежден, что совершенная в отношении меня несправедливость не должна помешать мне видеть окружающий мир таким, какой он есть. В ходе исторических событий всегда бывают жертвы, такова жизнь, а худшее в моем случае уже позади.

Я понимаю, какая на мне лежит ответственность, особенно потому, что у меня есть опыт, приобретенный мною в Кембридже. Я думаю, что наряду с возобновлением моей научной работы я должен попытаться так организовать работу своего института, чтобы показать здесь людям все здоровые и сильные стороны работы Кавендишской лаборатории. Насколько это в моих силах, я постараюсь следовать резерфордовским методам.

Я не вполне уверен, будет ли Вам интересно все то, о чем я Вам рассказываю, но поскольку мы оба с Вами ученики Резерфорда и любим его, мне казалось, что эти мысли могут Вас заинтересовать. И у меня осталось очень яркое воспоминание о Вашей речи на обеде в Тринити-колледже, когда Вы получали почетного доктора наук. Мне очень понравилось то, что Вы сказали о плодотворности интернационализма в науке. Надо стремиться к тому, чтобы научная жизнь других стран нас интересовала. Вы согласны со мной?

Я очень благодарен Вам за обещание присылать оттиски. Это чрезвычайно помогает быть в курсе всего нового.

Анна и дети постепенно привыкают к новым условиям жизни, которая начинает налаживаться.

Сердечный привет от нас обоих Вам и г-же Бор. Ждем встречи с вами весной. Искренне Ваш

П. Капица

P. S. Вы однажды обещали прислать мне Вашу фотографию. Сделайте это, пожалуйста.

Многоуважаемый Валерий Иванович.

Я получил проект приказа Наркомфина СССР касательно реорганизации финансово-бухгалтерского учета в нашем институте, вызванный моим письмом к тов. Гринько от 4 июня[65].

В этом письме я выдвигал следующие основные положения, на основании которых должна была быть предпринята реорганизация финансово-бухгалтерского учета:

1) Гибкость штатов, зарплаты и фонда зарплаты;

2) Возможность вести расходы, ограничиваясь только общими лимитами отчетности;

3) Упрощение учета материальных ценностей;

4) Создание системы отчетности, характерной для научного института.

Письмо свое я сопроводил проектом инструкции, которая удовлетворяла бы этим основным пунктам изменения финансово-бухгалтерского учета.

Рассматривая проект приказа по НКФ СССР, видно, что он не только не принимает выставленные мною основные положения, но, главное, не отвечает основным принципам тех изменений, которые были развиты в моем письме.

Проследим это по пунктам:

1) Гибкость штатов, зарплаты и фонда зарплаты.

В проекте приказа Наркомфина указано, что «фонды и ставки зарплаты утверждаются в обычном порядке», в то время как мы предлагали совершенно иной порядок. Единственное отступление от своих канонов, на которое соглашается Наркомфин,— это выделение 10%, из которых, по-видимому, и должны черпаться средства для всякого рода дополнительных видов оплаты работников. Основные же ставки по проекту Наркомфина определяются госнормированием, тогда как по моему проекту оклады устанавливаются самим директором института в пределах до 1100 руб. (Эту сумму мы обсуждали с Вами.)

Тут, конечно, встретились в основном два совершенно различных принципа.

Основной принцип оценки труда в Советском Союзе совершенно ясно и точно сформулирован Сталинской конституцией: всякому по его труду и способностям[66]. Во всем стахановском движении этот принцип проводится с чрезвычайной последовательностью и дает блестящие результаты. В нем колоссальные просторы для развития отдельной индивидуальности; выдающийся, умеющий организовать свой труд рабочий добивается многократного превосходства норм и компенсируется согласно его труду в соответствии с проявленными на дело способностями.

Принцип ставок по госнормированию, как он сейчас практикуется, противоречит этому принципу. В чиновничье-бюрократических учреждениях обычно подбираются люди, любящие спокойно работать, не склонные к проявлению инициативы, даже наоборот, стремящиеся возможно более точно исполнять указания свыше — для них система госнормирования, строго регламентирующая их оплату, возможно, и является вполне нормальной. Система эта практиковалась у нас прежде, практикуется в западноевропейских странах и в результате ее создается тот чиновничий дух, картинно описанный Мопассаном, которого, по-видимому, не удалось еще избежать ни одной стране.

К сожалению, никто еще не изобрел такой системы оплаты, при которой в чиновничье-канцелярской работе можно было бы ввести стахановские методы, учитывать ее производительность и в зависимости от нее поднимать оплату труда.

Применять систему строгого госнормирования к научным институтам совершенно неправильно. Наша работа не терпит чиновничьих методов; в ней раскрывается широкий простор улучшению труда и развитию индивидуальности н проявлению способностей человека. Система твердых ставок по госнормированию здесь совсем непригодна. Ввести же систему оплаты труда, подобно стахановской по превышению норм, в научных учреждениях невозможно. Главным препятствием для ее введения является то, что у нас отсутствует производство, и выработать какие-нибудь твердые установки для оценки работы по продукции не представляется возможным. Поэтому надо искать другие методы. Это и есть основное.

Единственным достоверным способом оценки работы в научном институте является мнение дирекции института, которое я считаю единственно компетентным и при установлении ставок, так как она дает задания, знает всю их трудность, руководит работой и потому может лучше, чем кто-либо, оценивать ее. Другого выхода нет.

Теперешняя система госнормирования непригодна, и ярким фактором этой непригодности является хотя бы то, что все научные учреждения всевозможными путями обходят эту систему, ставки подтасовываются — существует самая сложная комбинаторика, которая тонет и искусно прячется от контролирующего ока чиновничьего Наркомфина в раздутой сметной системе, которую сейчас приветствуют как лучшее защитное средство от строгого соблюдения бюджетной дисциплины, противоречащей основным нуждам научного хозяйства. Мне это самонадувательство глубоко претит!

Очевидно, всякая финансирующая и контрольная система должна строиться, исходя из характера хозяйства, к которому она применяется. Этого пока нет, но к этому надо стремиться! И предлагавшиеся изменения были опытом в этом направлении.

Таким образом, по существу в рассматриваемом приказе политика Наркомфина остается неизменной, если не считать маленькой уступочки. Рубикон менаду двумя принципами не перейден.

Поэтому я считаю необходимым принять для проведения опыта те основные установки в области оплаты персонала, которые были выдвинуты в исходном письме, а именно:

а) Штат научно-технических работников института устанавливается директором института в зависимости от масштаба и характера научных работ и необходимости его пополнения работниками той или иной научной квалификации;

б) Штаты административно-хозяйственного персонала устанавливаются директором института с учетом возможного выполнения одним работником разнородных функций (истопник-водопроводчик, счетовод-библиотекарь, пожарник-полотер и т. п.);

в) Оклады содержания научно-технических работников определяются директором института в зависимости от выполняемой в данный момент каждым сотрудником работы, но не свыше 1100 руб. в мес.

Примечание: Персональные ставки свыше 1100 руб. в мес. устанавливаются директором института с утверждением Президиума Академии наук.

г) Для научно-технических работников директор может устанавливать оклады не ниже их среднего заработка на местах предыдущей работы по представлении ими соответствующих справок. Повышение их квалификации или интенсификация загрузки дают основания для повышения основного оклада и добавочной оплаты. <...>

д) Административно-хозяйственный персонал может совмещать несколько должностей с соответствующим повышением зарплаты.

2) Возможность вести расходы, ограничиваясь только общими лимитами отчетности.

С этим пунктом Наркомфин почти полностью согласился, требуя лишь выделения фонда зарплаты. Я по вижу смысла в этом требовании. Что оно может дать Наркомфину? Меня, как директора, будь оно выполнено, только [бы] стеснило.

Какова главная задача организации расходования средств? Первое и главное: нужна такая система, при которой институт функционировал бы с максимальным коэффициентом полезного действия, т. с. средства тратились бы наиболее рационально, действенно. Как это выполнить лучше всего, об этом может судить дирекция института.

В жизни института могут, например, встретиться моменты, когда для изготовления каких-нибудь приборов придется выбрать между увеличением штата мастерской или передачей работы на сторону. Выбор будет определяться целым рядом обстоятельств, как-то: темпами работ, точностью, взаимоотношениями с заводами, стоимостью работы у себя и на стороне и т. д. Положим, выбирают первое — это сэкономит средства на научные приборы, но увеличит расходы по зарплате. Средства надо будет соответственно передвинуть. В иной момент, быть может, придется поступить наоборот. Сейчас, когда у меня идет стройка всех гелиевых и других ожижителей, новых машин, постройка новых приборов, необходимых для развития техники низких температур (это будет продолжаться еще год-полтора),— мне важно увеличивать штаты своей мастерской. Когда же это время пройдет и мы, по всей вероятности, углубимся в систематическую научную работу на установленном оборудовании, часть мастерской, возможно, можно будет свернуть впредь до появления новых задач, которые ознаменуются новым ростом внутренних заказов на приборы и т. д. Как я могу предвидеть все это заранее? Как я могу это предсказать в начало года?

Есть только один разумный и правильный способ организации распределения средств институтов: он практикуется во всех английских лабораториях, и я лично был им очень доволен. Весь контроль определяется общим лимитом. Директору, например, П. Л. Капице, Академией наук дается такая-то сумма, представляющая собою часть средств, которые государство может в данный момент отпустить на научную работу, и директору предлагается использовать эту сумму наиболее рационально для решения научных проблем, которые он поставит. Кто же, как не я, знает, как наилучше провести эти проблемы? Если я этого не знаю, не умею их провести и если институт работает плохо (чиновники Наркомфина тут никак и ничем не помогут), нужно не зажимать мою работу в тиски нелепых ограничений, от которых только один вред, а просто гнать меня в шею!

Другого метода, кроме как доверия руководству для ведения работы в научных институтах, нет.

В Англии это доверие было куда шире развито, чем даже в той системе, которую я сейчас предлагаю. Там просто университет вносил известную сумму в год на мой личный текущий счет (примерно такую же сумму, как смета нашего института), и я тратил ее, как считал правильным. Одной моей подписи на чеке было достаточно для производства расхода. Не было никаких бухгалтеров, никакого текущего контроля. Велись только счет и книга. В конце года все это проверялось и счет возобновлялся.

Почему эта система у нас не годится? Чем мы хуже англичан? Интересно знать, что может ответить НКФ на этот вопрос...

3) Упрощенный учет материальных ценностей.

В проекте приказа об этом совершенно не упоминается.

Я указывал в своем письме, что система учета материальных ценностей, практикующаяся на заводах, непригодна для научных учреждений, пользующихся материалами по чрезвычайно широкой номенклатуре; по каждому виду этой номенклатуры, аналогично заводам, мы обязаны заводить карточки, обилие которых осложняет и загружает нашу жизнь. Что это именно так, показала практика — мы эту систему карточного бухгалтерского учета материальных ценностей уже отвергли и наше хозяйство действительно в значительной мере упростилось: мы расстались с 3 бухгалтерами из 5, и весь процесс хозяйствования принял более простой вид. О том, что этот учет никчемен, я подробно говорил уже в письме к тов. Гринько.

4) Создание системы учета, характерной для научного института.

Предлагая создание системы составления смет и всей отчетности, характерной для научного института, я имел в виду в нервую очередь интересы того же Наркомфина. Предлагаемая система имела в виду построение такой отчетности, из которой сразу обрисовывалась бы физиономия института и сразу было видно, как распределяются средства между основными пунктами нашего хозяйства, наиболее характерными для научного института. В современной системе коллекционирование мелких чисел на большом количестве листов бумаги, никем толком не читаемых, является полной потерей времени как у института, так и у Наркомфина. Единственная польза от существующей системы — это, как уже говорилось, возможность, прикрываясь различными цифрами, так запутать концы, чтобы безнаказанно обойти все циркуляры и постановления. Когда же у нас привьется ясная система, конечно, этого сделать нельзя будет.

Однако это как раз наименьший спорный пункт. В нем, казалось бы, наиболее заинтересовано должно быть учреждение, задача которого заключается в наиболее точном и удобном выяснении истинной физиономии хозяйства наших научных учреждений.

Из всего сказанного, мне кажется, достаточно ясно, что проект приказа по Наркомфину не соответствует тем общим принципиальным установкам, которые были выражены в моем письме тов. Гринько и на которых мне хотелось бы настаивать.

Жизненность этих установок показывает мой английский опыт: их проводят все научные институты Англии. Никаких хищений это не вызывает, никаких беспорядков отсюда не проистекает. Все-таки основным моментом правильного хозяйства является добросовестность его руководителей, которые должны усвоить основные принципы нашего хозяйства и по собственному разумению проводить их у себя в институте. Детально регламентировать все их поступки не нужно, это только, мешает, сбивает их с пути. >

Необходимо считаться также с тем, что предлагаемые изменения в общем порядке были предложены в виде опыта. Широко распространять подобную систему, может быть, следует с должной постепенностью, начиная с отдельного института. Но опыт может быть удачен, только, если он поставлен в чистом виде с тем, чтобы ясно были видны все недостатки и преимущества новой системы и внесены в нее необходимые поправки.

Хорошим доказательством, что такая система и у нас возможна, является то, что она, по существу, уже около четырех месяцев существует в нашем институте. Но вместо того чтобы опираться на ясный и недвусмысленный приказ Наркомфина, мы в каждом отдельном случае обращаемся к Вам за разрешением (в котором Вы нам пока никогда не отказывали).

Мне казалось, что, если бы в Наркомфине нашелся человек не с чиновничьим, а с живым духом, пришел бы и посмотрел, как у нас идет дело, он быстро убедился бы, что эта система жизненна и возможна. Неужели преступность так распространена в стране, что систему деловых взаимоотношений никак нельзя построить на доверии? По существу, та система мелочного контроля, которая существует сейчас и из которой жизнь заставляет вылезать, постепенно воспитывает в людях пренебрежительное отношение ко всем формулярам, статусам и уложениям. Тогда как система, в которой на руководителя возлагается обязательство следовать общим принципиальным установкам, вырабатывает в людях чувство ответственности, глубоко сознательного отношения к делу и в конкретных исполнителях воспитывает настоящих полноценных работников, честных и предприимчивых.

П. Капица

Многоуважаемый Валерий Иванович,

Я извиняюсь, что еще раз беспокою Вас с «Технопром-импортом», но я чувствую, что если его сразу не взять в переплет и не бить за каждую глупость и неряшливость, то мы их не научим работать хорошо. Вы знаете, что, когда дрессируют собаку, самое главное на первой стадии дрессировки — не спускать с самого начала, чтобы собака сразу же привыкла к точности и порядку в доме (а то она все ковры испортит). «Техно-промимпорт» ведет себя так же плохо, как невоспитанная собака. После первой вздрючки, которую Вы ему закатили, он сначала исправился, а теперь снова начинает свой прежний стиль работы.

Существо дела сводится к тому, что мне нужно для моего нового гелиевого ликвифайра[67] большой мощности, о котором я Вам рассказывал, маленький компрессор от Хофера. Стоит он всего-навсего 850 марок, кроме того, фирма дает мне по договоренности с ней скидку в 25%, так что стоимость компрессора не превысит 600 марок плюс 10% суммы на покупку запасных частей для машины. Казалось бы, здесь нечего рассуждать: я договорился с фирмой, выбрал [все] по каталогу, перечислил это в письме и послал все в «Техно-пром-импорт» вместе с каталогом. Теперь «Технопром-импорт» требует от меня какой-то договор «на проработку». Только на проработку! Она протянется месяц, тогда как все уже мною сделано. Фирма обещала мне после передачи заказа выслать компрессор в 30 дней; одна только предварительная волокита в «Технопром-импорте» заняла уже 10 дней, а еще эта «проработка» займет месяц.

Вообще говоря, работая с «Технопром-импортом», я чувствую себя так, будто камень привязан мне на шею и меня заставляют с ним плавать. От него не помощь, а одно беспокойство и неприятности. Нет ничего проще, чем сдать стандартный заказ заграничной фирме и выговорить с ней условия; когда я это делаю сам, у меня это берет 5 минут на написание письма. Будь у меня деньги в Берлине, я, конечно, к этим бюрократам из «Технопром-импорта» никогда бы не обращался.

Теперь единственный смысл с ними работать — это приучить их к порядку, чтобы они, наконец, научились работать и были бы не обузой, а помощью. Поэтому я Вас и беспокою. Я считаю, что надо их бить, бить до тех пор, пока они не приучатся к порядку.

Своим отношением к заграничным заказам они мне напоминают студента из рассказа Арк. Аверченко [«Кривые углы»]. Студент попал в поместье репетитором. Помещику кто-то прислал в подарок граммофон, с которым никто из его домочадцев не умел обращаться. Студент оказался единственным специалистом по заводке граммофона. Он никому этого секрета не открывал и сделался видным лицом в доме — все перед ним заискивали. Когда его просили завести граммофон, он ломался: «У меня нет настроения». Его освободили от занятий, он занимался только граммофоном. Это продолжалось до тех пор, пока не приехал какой-то дядюшка и не показал, что, в сущности, это дело очень несложное. На этом процветание студента окончилось. «Технопром-импорт» со своими заграничными заказами ведет себя, как этот студент-монополист. Получить каталог, договориться с фирмой — это самое пустяковое дело, тем более в данном случае, где речь идет о рядовом производстве.

Итак, еще раз извиняюсь за то, что Вас беспокою. Привет!

Уважающий Вас П. Капица

Строго лично

Многоуважаемый Валерий Иванович,

Я хочу написать Вам что-то вроде отчета за этот год. Оглядываясь назад, лучше знаешь, куда идти, и after all[68] тут был элемент совместной работы и стремление к одним и тем же целям. И никто, кроме Вас, в Союзе подробно мою работу не наблюдал и не знает.

Первое, это то, что Институт и жилое строительство закончены. Много сил и энергии мы потратили на то, чтобы добиться качества и быстроты. Кажется, здесь было сделано все, что возможно. Несмотря на все, я думаю, что удалось заставить строителей подняться выше их привычного уровня. Это было очень трудно, и без Вашей неизменной поддержки, конечно, мы были бы беспомощны.

Мне кажется, что лаборатория построена удовлетворительно, жилой дом немного лучше, а тот дом, где я живу,— хорошо. Обратный порядок был бы более желателен. Но все же и это хорошо, так как показывает, что строители наши все же чему-то научились и не абсолютно безнадежны.

Был произведен электромонтаж (проводов 18 километров и 2 километра труб). Это прошло гладко и прямо хорошо.

Получение английского оборудования закончено и тоже прошло хорошо, временами, когда шло через Лен-порт, даже очень хорошо.

Английское и советское оборудование на 90% установлено и пущено в ход. (Все, кроме гелиевого ожижителя, и тот только потому, что вышло недоразумение с трубками.)

Все в целом, мне кажется, получилось недурно и, если со временем мы изживем грехи строителей, то можно сказать — хорошо. Конечно, есть ошибки и оплошности, и во многом я сам повинен, но, даже учитывая их, мне хочется надеяться, что со временем мы с Вами будем гордиться этим Институтом и затраченное время и силы не окажутся потерянными.

Теперь кадры. Самое удачное — это смена Ольберта и приход О. А. [Стецкой]. Ту поддержку, которую я получил от Вас для того, чтобы получить Ольгу Алексеевну, я исключительно ценю. Я думал, что О. А. будет хорошим помощником, но она оказалась куда лучше, чем я мог предполагать. Она исключительно хороший товарищ и первоклассный работник. Ее настойчивостью и выдержкой по отношению к строителям только и можно объяснить, что Институт приобрел человеческий вид. Электромонтаж был проведен всецело ей и блестяще. Она хорошо разбирается в людях, подняла дисциплину и хорошо ведет администрацию. Теперь она принимает участие в работе по турбинке и хорошо разбирается в чисто научных и технических проблемах. Я думаю, что постепенно я смогу ей передать все те области работы в Институте, где замешаны технические проблемы. Только благодаря ее помощи я могу найти время для спокойной работы над своими проблемами.

Мне было бы очень приятно и это было бы совсем справедливо, если Вы, при удобном случае, отметили бы ее работу.

Научные кадры, как Вы знаете, мы набираем помаленьку. Пока у нас 4 человека, и вообще не будет многим больше. Работа в Институте началась в октябре, и, конечно, за этот срок они не могли выявить себя. Пока что меня в них поражает отсутствие выдержки и внутренней дисциплины в работе. Но в них есть энтузиазм, и это очень хорошо. Мне кажется, что двое из них могут развернуться[69]

Но главные мои заботы поглощал научно-технический персонал. 5 монтеров, 8 механиков, 2 столяра и 1 стеклодув. Они должны быть человеческой основой лаборатории. Научные работники могут и даже должны протекать через Институт, а они должны оставаться. Их надо научить обращаться с аппаратурой, научить делать научные приборы с интересом и пониманием. Вообще, я ими доволен, у них тоже есть энтузиазм, это главное. Но в них еще больше отсутствует умение дисциплинированно работать, они очень много обсуждают, не умеют быстро принимать решения и идти прямо и коротким путем к цели. Организовать и учить сразу столько человек — нелегко и берет много времени (ведь они набраны с заводов, отовсюду, совсем сырые). Когда лаборатория растет нормально, помаленьку, тогда воспитание персонала идет само собой, а тут сразу 16 человек. Поэтому помощь и пример моих английских сотрудников Лаурмана и Пирсона оказались, как я и думал, весьма существенны. Они уже работают полгода, и я рад, что удастся продлить их пребывание еще на полгода, по крайней мере. Они хорошо сошлись с остальными работниками.

Научная работа в Институте началась по-настоящему в октябре. Правда, пока что темпы ее плохие, но это, конечно, потому, что хромает общая организация и хозяйство. О том, что мы делаем, я подробно писать не буду, напишу к будущему Новому году, если что-либо выйдет. Пока что лучшие надежды подает работа над турбинкой, новым гелиевым ожижителем и над Зеемановским эффектом. Все это я Вам показывал. Но Вы, пожалуйста, помните, что пока эти работы не закопчены, они могут упереться в тупик, поставленный природой или ограниченностью наших умственных способностей, и привести к нулевым результатам.

В административно-хозяйственной жизни Института мы с О. А. боремся дружно за упрощение и уменьшение аппарата. Я возлагаю большие надежды на введение новой системы финансово-бухгалтерской отчетности. Ведь 7 месяцев пошло на то, чтобы ее родить. Родилась она только благодаря Вашей поддержке и несмотря на то, что НКФ только и мечтал, чтобы произвести аборт. Я об ней думаю без всякого удовольствия — ведь мне пришлось потратить немало времени на то, чтобы разобраться в основе наших финансово-бухгалтерских процедур. Это чертовски скучно. Напомнило мне ученические годы, когда учил катехизис. Тоже весьма скучный и формальный предмет и тоже бесполезный для научной работы. Но иначе, конечно, роды не могли бы состояться. <...>

Немало внимания я уделил и Академии наук. Насколько я мог, я внимательно следил за ходом ее работы. Я был на двух-трех заседаниях Президиума и принимал участие в строительной комиссии. Теперь я устранился от систематического участия в ее работах и только оказываю помощь по отдельным вопросам и согласился принять участие в [рассмотрении] вопросов снабжения. Свою точку зрения я отчасти высказал в своем письме к тов. Н. П. Горбунову, копию с которого я Вам передал[70]. Я в корне расхожусь с теперешним направлением работ АН. Задачи АН, мне кажется, ясны: это организовывать и направлять научную работу страны согласно запросам нашего хозяйства и идеологии. Первое, конечно, организовать, то есть наладить хозяйство. Это очень важный и серьезный вопрос, он включает в себя подбор кадров, оклады, снабжение, печатание, строительство и пр., и вообще все вопросы научного хозяйства. Тут в АН полный кавардак и беспорядок. Я могу говорить об этом с полным авторитетом, так как, организовывая свой Институт, я решительно никакой помощи от АН не получал. Я организовал свое снабжение, я добился быстроты в получении заграничных заказов, подобрал кадры, организовал финансовое хозяйство, и все, не прибегая к помощи АН. Помогали только Вы, и больше никто. Не потому, что через Вас было проще, а потому что АН в этих вопросах просто-напросто импотентна.

В своем же Институте я обратил исключительное внимание на вопросы организации не потому, что это интересно, но потому, что без этого нельзя обойтись в развитии здоровой научной работы. Этим моментом нельзя пренебрегать н в работе АН, поэтому на данном этапе все силы и энергия руководителей АН должны быть направлены как раз на такие вопросы, а этого нет. <...> Ее ведет Кржижановский, одаренный воображением, которое уносит его за облака, далеко от жизни. Он говорит много об общественности, но, по существу, ее не замечает, поглощенный своими фантазиями, совсем не способен объединить и подобрать работников АН, организовать их работу. А в этой, прозаичной на первый взгляд работе и есть тот фундамент, без которого нельзя строить «самую передовую в мире науку». Под этим углом вся работа АН приобретает карикатурный характер. Тов. Кржижановский уподобляется вознице, который выводит на международную арену неподмазанную, плохо сработанную колесницу, запряженную полуголодными лошадьми, и уверяет, что она самая замечательная в мире, и долго говорит о тех 12 замечательных пробегах, которые он собирается сделать. Получается просто словоблудие.

Я придаю исключительное значение организации нашего научного хозяйства на данной стадии нашей научной жизни. Со своей стороны, за этот год я много потратил сил, добиваясь быстроты и точности снабжения. Что касается импортного снабжения, то тут были большие неполадки. Но я думаю, что если Вы будете меня и впредь поддерживать, как Вы делали до сих пор, то удастся добиться порядка. <...>

Но вот наше отечественное научное снабжение скандально плохо. Первый раз я Вам писал по этому поводу 15 ноября 1935 г. С тех пор писал письма, записки то Вам, то тов. Бауману и, помните, особо резкое письмо Пятакову, все с интервалом не менее 2-х месяцев, а результат — полный нуль. Пока Вы только обещаете, но, по существу, ничего не сделано. Это очень нехорошо, я же чувствую себя в роли Дон Кихота, борющегося с ветряными мельницами.

Сейчас для меня, как ученого, вопрос налаженного научного хозяйства самый важный. Ведь приборы, материалы нужны ученому так же, как музыканту хороший инструмент, на котором он играет. Пока что нашего ученого можно уподобить пианисту-виртуозу, которому предложено играть на разбитом, ненастроенном рояле, в котором к тому же не хватает многих струн. Я еще раз говорю, что развивать свою научную работу могу только благодаря тому, что Резерфорд присылает мне все, что нужно. Без этого, конечно, я работать не мог бы. В том, что я недостаточно добиваюсь улучшения в этом направлении, Вы навряд ли сможете меня упрекнуть, а [за] то, что [спустя] 14 месяцев мы стоим на том же месте, краснеть должны Вы. <...>

Итак, подводя итог моего отчета, я вижу, что 50% моего времени ушло на работу по организации моего института. Это много, но это окупится в будущем, так как здоровый хозяйственный организм является, как я уже говорил, зароком удачи научной работы. 30% времени я работал хам для себя, а 20% ушло на общественные дела. <...>

Итак, наступает 1937 год. Будете ли Вы по-прежнему мне помогать? Без этого у нас, конечно, ничего не будет выходить. А это тоже нельзя считать нормальным, так как я хорошо знаю, что непосредственная Ваша работа исключительно важна и ответственна для всей страны. Мне же приходится Вас часто беспокоить по мелочам, вызванным неорганизованностью нашей жизни. Но если я делаю это, то только потому, что мне кажется, [что] опыт, приобретенный в нашем институте, будет Вами обобщен и поведет к более скорой и здоровой организации нашей научной жизни. Если по истечении нескольких лет у нас наука станет на более здоровую базу и я почувствую, что в этом деле была моя лепта, то тогда все прожитое с легкостью окупится. Эта надежда и есть основной источник моей энергии.

Пока что я думаю, что на этот, 37, год у меня хватит еще силы и бодрости духа, а у Вас терпения.

Привет и с Новым годом.

П. Капица

...Также мне пришлось давать довольно много консультаций. К этому делу я хорошо привык в Англии. Но у нас в Союзе, столкнувшись с нашими заводами, передо мной ясно очертился совсем отличный склад нашей промышленности по сравнению с английской. Мне кажется, это очень важный вопрос, о котором я хочу сейчас Вам писать, потому буду откровенен, и если у меня будет резкость в очертании вопроса, то заранее [прошу] простить.

У меня были две большие консультации, к которым я отнесся с особым вниманием. [На] первом заводе (эти оба завода были одни из передовых заводов Москвы) я давал только общее идейное направление развития их работы. Из этого ничего не вышло, как из семени, брошенного на песчаную почву. Ко второму заводу я подошел конкретно, дав полный расчет, так сказать, провел всю теоретическую инженерную работу. Вышло не больше толку. Контраст поразительный с Англией. Конечно, не раз в жизни я давал ошибочные советы, но эти ошибки обнаруживались после того, как предложенное было выполнено, и очень часто это указывало еще новые пути и часто до чего-нибудь можно было докопаться. У нас — творческая инерция, скептицизм, лень заводов стоит в полном контрасте с английской промышленностью. Связать нашу научную творческую мысль с практикой при данных условиях немыслимо.

Вот в чем причина такого состояния промышленности у нас по сравнению с английской.

Англия была в прошлом веке самой передовой технической страной и в эти годы ведет еще во многих отраслях техники. Читая биографии ведущих ученых Англии 19 века, [таких], как Фарадей, Кельвин, Дэви, Джоуль и другие, видно, что они были тесно связаны с промышленностью. Далее, все средства, на которые развивалась английская наука, шли из промышленности. А эти средства в Англии исчисляются сотнями миллионов фунтов стерлингов. Вообще, в капиталистических странах наука находится на иждивении промышленности. Например, <...> Рокфеллер «пожертвовал» на науку в Америке 700 миллионов долларов.

Наука на Западе создается капиталистической промышленностью (а не наоборот). Расцвет творчества в технике в капиталистическом мире неизменно сопровождается расцветом науки. Наука нужна промышленности для двух целей. Первое: она дает материал для творчества над рационализацией производства <...> и удешевления, что диктуется необходимостью конкуренции. Это, конечно, ведет к безработице. Во-вторых, научные открытия открывают новые культурные возможности поднятия уровня жизни и таким образом создают новые возможности для помещения капитала в новые [отрасли] промышленности, как кино, фото, радио, телевидение, телеграф, телефон, авиация и т. д. Это, конечно, уменьшает безработицу, но мы знаем, что на деле все же безработица увеличивается и с ней <...> капиталистическое хозяйство путей борьбы не нашло и не может найти. Но, чтобы поддержать свой творческий характер, промышленность нуждается в науке и она ее развивает. Забота об этом творческом характере проходит красной нитью через всю английскую промышленность. Не только сейчас в Англии тратятся большие деньги, строятся научные лаборатории гораздо больше, чем у нас, [но] существует целая научная промышленность, которой у нас ныне в помине нет, существуют колоссальные организации «технического интеллекта» [с] популярными лекциями, музеями и пр., которые у нас тоже только в зачатке.

У нас, конечно, промышленность развивается исключительно сильно, у нас самая здоровая политическая и экономическая система в мире, но развитие нашей промышленности поражает отсутствием творчества. Все развитие пашей промышленности базируется на перенятии чужого опыта, у нас преобладают, как говорят, «цельнотянутые конструкции». Надо прямо сказать, что если в политическом и хозяйственном отношении мы самое сильное государство, то в отношении прогресса науки и техники мы полная колония Запада. Запад знает эту нашу слабость и хорошо ее оценивает. Они охотно нам продают за несколько миллионов любую техническую помощь. Они знают, что этим они нам не помогают, а нас губят. Они хорошо знают (как и хороший школьный учитель), что, если приучить людей зубрить, они отучаются думать. Мне как-то раз пришлось консультировать очень долго в одной очень крупной английской фирме. Они осваивали в это время одну аппаратуру, освоенную уже американцами. Они закупили у американцев техническую помощь, так же, как и мы. Но об этом мало работников знали. Директор завода заставлял своих научных работников и инженеров докапываться до уже известных результатов самостоятельно. Директор мне говорил: «Если мы не пройдем весь путь с начала хотя бы в части вопросов, мы никогда не сможем самостоятельно развиваться дальше». Затраты на решение известных проблем должны были окупиться в будущем.

Я не могу перечислять все <...> факты, доказывающие отсутствие творчества у нас в промышленности, но лучшим доказательством служит отсталость и слабость нашей науки, которая так слаба только потому, что наша промышленность не дает никаких творческих запросов. <...>

Конечно, в создавшемся положении, может быть, и нет ничего трагичного, о чем волноваться. Наша промышленность защищена крепкой таможенной стеной и монополией от западной конкуренции. Так оно, конечно, и правильно. Пробудившаяся страна жадно поглощает все после многовекового голода, и пока она не утолит свой голод, может быть, и не нужно выдумывать новые блюда, а довольствоваться испытанными рецептами западноевропейской кухни. Америка в конце прошлого века и в начале нашего переживала примерно то я;е самое. <...>

Что нам делать? Конечно, детально весь путь трудно указать, его покажет нашей партии сама жизнь, как и всюду, где новые методы социалистического хозяйства вводились в жизнь. Но основное направление, мне кажется, должно быть такое. Начать развитие паших творческих сил с промышленности и техники, а не с науки, как у нас сейчас, мне кажется, пытаются делать. Творческие запросы техники к науке неизбежно поднимут ее само собой. Чтобы поднять творческий элемент в технике, конечно, надо идти на непроизводительные расходы, но их нечего бояться. Например, знаменитая и самая передовая в мире оптическая фирма Цейс в Германии так распределяет свои доходы:

1/3 — прибыль, 1/3 — капиталовложения, 1/3 — исследовательские расходы. Мне кажется, не будет преувеличением [предположить], что со временем и нам придется тратить 1/3 наших государственных доходов на творчество.

Чтобы создать творческий дух в нашей промышленности, кроме всевозможных поощрительных мер, надо также стремиться поднять мелкое машиностроение и индивидуальное производство машин. Этого у нас нет. Сделать небольшую опытную машину у нас негде, а всякая новая машина рождается, как [п] человек, маленькой, а потом растет. Так было с аэропланом, мотором, дизелем, турбиной, динамо-[машиной] и пр. У нас новую машину рожать негде. Небольшие заводы, например, изготовляющие несколько сотен автомобилей в год, являются всегда наиболее прогрессивными, так как на малом количестве машин легче вводить новшества.

Наконец, нельзя отрицать творческого элемента личности в творческой технике. Она играет такую же роль, как в литературе, музыке, искусстве.

Капиталистическая промышленность это хорошо учитывает. Например, это было лет 6—7 тому назад, химик Шеппард работал в Англии в одной фотографической фирме, сделал крупные научные работы. Его пригласил к себе «Кодак» в Америку. Шеппард любил свой завод в Англии и не хотел ни за какие деньги с ним расстаться. Тогда «Кодак» купил все акции завода, закрыл его, и Шеппарду ничего не оставалось, как переехать в Америку. Купить Шеппарда стоило «Кодаку», наверное, не меньше миллиона долларов, хотя сам Шеппард и не получил из них ни копейки. <...>

Итак, вот отчет моей работы. Мне кажется, я работал как вол и говорил вовсю. Но часто мне начинает казаться, что я представляю из себя Дон Кихота с ветряной мельницей. Может, то, что я хочу, идет вразрез со стихийными силами, и я, со всеми своими письмами, записками, буду причислен к бессмертному классу Дон Кихотов. Большинство моих записок остаются безответными, и за год, по существу, все осталось по-прежнему. Так неужели же, тов. Сталин, социализм не кроет в себе тех организационных моментов, которые необходимы, чтобы создать в Союзе условия, которые дадут нам возможность стать на самостоятельные йоги в культурно-техническом и научном творчестве? Я не верю в это. Мы должны это изменить. Но как это сделать? Конечно, инициатива должна идти от нас, ученых. Пускай другой раз я не прав, ошибался или [был] неприятно резок. <...> Но мне кажется, что это лучше, чем сидеть и ждать. Неужели я не прав, вмешиваясь во все дела, касающиеся науки в Союзе? Так почему же тогда мне возвращают мои письма с надписью «за ненадобностью»[72], не отвечают на мои записки и письма?..

Многоуважаемый Валерий Иванович,

Меня тут в Ленинграде очень взволновало известие, что вчера арестовали физика В. А. Фока. Я его считаю нашим самым способным физиком-теоретиком, ого работы по приближенным методам интегрирования волновых уравнений современной электродинамики считаются классическими, их знают сейчас всюду, они вошли в курсы. Он еще молод (38 лет). Это совсем оторванный от жизни человек благодаря своей почти полной глухоте. Вся его жизнь в упорной работе над научными проблемами. Я не могу себе представить, что такой человек мог совершить крупное преступление. Тут, должно быть, ошибка.

Говорят, его привлекли в связи с каким-то крупным вредительством, получившимся в результате недобросовестно проведенной геологической электроразведки. Фок дал какие-то теоретические формулы. Конечно, возможно, что люди их неправильно использовали, но мне кажется совсем невероятным, чтобы Фок намеренно дал неправильную теорию. Не потому, что это очень легко установить, а потому, что Фок чересчур крупный ученый, чтобы это делать. Видите ли, это как большой музыкант, он не может фальшивить, т. к. первым делом это будет резать слух и терзать его собственные уши. Эти все соображения заставляют меня заключить, что 99 из 100, что это ошибка — с арестом Фока. А если это так, то это вызовет целый ряд самых грустных последствий для советской науки. Это еще больше отдалит нашу научную среду от социалистического строительства, может и подорвать работоспособность Фока и вызовет нехорошую реакцию у наших и западных ученых.

Говорят, кроме Фока, еще несколько месяцев тому назад было арестовано по этому же делу очень много ученых-теоретиков. Так их много арестовано, что в университете даже некому на физико-математическом факультете некоторые курсы читать. Этих людей я почти никого не знаю, и ни один из этих ученых не такого порядка, как Фок, поэтому я не могу так определенно чувствовать, как в его случае. Хотелось бы надеяться, что следствие НКВД покажет, что большинство из них непричастны к каким-либо злодействам, но и тогда у всех неправильно привлеченных останется тяжелый осадок. Это все мешает тому, чтобы наши ученые были бы, как Вы говорите, «завоеваны». А если они окажутся виноваты? Это еще хуже, ведь их столько, что их нельзя назвать уже «преступниками», а они должны называться «врагами». Большинство из них еще молоды. А это значит, что за 20 лет Советская власть не сумела завоевать на свою сторону ученых и не только не сумела их оставить с нейтральным настроением, но даже обернула их против себя.

Я боюсь, что я становлюсь маниаком идеи, о которой я столько говорил и писал Вам. Чтобы «завоевать» ученых, надо их поставить в такие условия, чтобы им у нас в Союзе явно во всех отношениях было лучше, чем в капиталистических странах. Когда это будет сделано, а я верю, что так должно случиться, тогда даже ни у кого и мысли не появится, что ученые смогут делать намеренные ошибки с вредительскими целями.

Так почему же смело и энергично за это не взяться? Ведь это гораздо более простая задача, чем те, которые уже удалось разрешить большевикам. Для этого только надо три вещи. Первое — отсеять из ученой среды мусор (улучшить кадры). Второе — создать хорошее научное хозяйство. Третье — здоровую научную общественность.

Я очень сильно переживаю арест Фока. Меня разбирает страх, что это грубый, недостаточно продуманный акт. Он может принести большой вред нашей науке. Я так волнуюсь, что написал, правда, очень кратко, тов. Сталину об Фоке[74]. Иначе я буду чувствовать, что я не сделал все, что могу, чтобы предотвратить, как мне кажется, большую ошибку. Сердитесь на меня как хотите, но я иначе не мог поступить.

Конечно, я понимаю, что я подхожу ко всему, может быть, гораздо уже, чем Вы, больше как ученый, болеющий за печальную участь нашей науки. Вы же, конечно, естественно, берете вопрос шире; к тому же, у Вас все данные и опыт к тому. Но все же, мне кажется, Вам не должно быть безразлично, что думает и ученый в таких вопросах[75].

Ваш П. Капица

Дорогой мой Профессор,

Я уже давно собираюсь написать Вам, но писать Вам письмо — дело долгое. Я должен его написать, а Анна — перепечатать, чтобы можно было его прочитать. И я никак не мог приступить к письму. Дело в том, что я очень устал. Руководить институтом, чтобы он работал, не так легко. Вы это знаете по собственному опыту. Но в моем случае занятие это еще более трудное, поскольку здесь, чтобы получить даже самую мелкую вещь, нужно затратить много сил и времени. Сейчас с этим становится лучше, и я постепенно нажимаю на ответственных лиц и пытаюсь внушить им сознание необходимости специальных магазинов, заводов н т. п. для организации быстрого снабжения материалами и приборами, необходимыми для научной работы.

Вы знаете мой темперамент — я хочу, чтобы все делалось быстро, и я просто не выношу, когда что-то делается медленно. А в результате — я очень устал.

У меня были ташке семейные заботы. У моей матери (ей сейчас за 71) был сильный сердечный приступ, который чуть было не имел рокового исхода. Анна провела две педели в Ленинграде, помогая сиделке, и я тоже время от времени ездил туда. Сейчас прямая опасность матери не грозит, но врачи говорят, что ей придется провести в постели месяц, а то и два, прежде чем можно будет ожидать выздоровления. Все остальные члены семьи, включая и меня, здоровы.

Теперь о лаборатории. Пирсон и Лаурман усердно работают. Пирсон сейчас заканчивает гелиевый ожижитель, и к концу месяца мы надеемся получить жидкий гелий. А тем временем он начал новый ожижитель, который я только что спроектировал. Он будет значительно проще, чем прежний, и будет давать 9 литров гелия в час с тем те компрессором и с меньшим количеством жидкого азота. Надеюсь, что я не сделал грубой ошибки в своих расчетах!

Лаурман, один русский[76] и я занимаемся эффектом Зеемана. Практически работа вчерне сделана. Никаких расхождений с теорией мы не обнаружили. <...> Я не собираюсь больше задерживаться на этом исследовании. Тем временем мы готовимся к гальваномагнитным исследованиям, и как только у нас будет жидкий гелий, мы приступим к ним.

Надеюсь, что к лету я буду более свободен от административной работы, и научная работа пойдет у меня полным ходом. После двух лет поста — хороший пир!

Прошлым летом, когда здесь был Шёнберг, он сказал мне, что хотел бы приехать сюда поработать на год, начиная с летнего семестра, при условии, конечно, что Вы одобрите подобный план. Я был бы очень рад иметь здесь Шёнберга в течение года, это было бы очень полезно для здешних исследователей, особенно потому, что он говорит по-русски. Я был бы Вам очень благодарен, если бы Вы могли помочь ему получить годичный отпуск в Кембридже, так как приезжать сюда для работы на срок менее года совершенно бесполезно. <...>

Ну вот и все паши новости. Есть еще о чем рассказать Вам, но я оставлю это до следующего письма, которое надеюсь написать в скором времени.

Не забывайте меня, пожалуйста, пишите мне о себе и о Кембридже, это всегда доставляет мне большое удовольствие.

Сердечный привет Вам и леди Резерфорд от нас обоих.

Всегда Ваш П. Капица

Многоуважаемый Валерий Иванович!

Сегодня у нас жидкий гелий, так что лаборатория может считаться законченной.

Мы все очень этому рады. Я тоже, так как могу возобновить свои работы[77]. Привет.

Ваш П. Капица

Два года назад, когда я взял на себя организацию Института физических проблем, мы тщательно обсуждали с В. И. Межлауком вопросы кадров. Мы достигли полного единодушия, считая, что в институте должны быть созданы такие условия для научных работников, при которых им не приходилось бы думать о совместительствах, так как совместительство является одним из основных недостатков организации нашей научной работы. Это положение неуклонно проводилось при организации института, и в данный момент ни один сотрудник, начиная от директора, не занимается совместительствами.

С этого месяца ко мне идет работать тов. Л. Д. Ландау — доктор физики, один из самых талантливых физиков-теоретиков у нас в Союзе. Цель его привлечения — занятие всеми теоретическими научными вопросами, которые связаны с экспериментальной работой нашего института. Опыт показывает, что совместная работа экспериментальных работников с теоретиками представляет собой лучшее средство, чтобы теория не была оторвана от эксперимента и в то же время экспериментальные данные получали должное теоретическое обобщение, а у всех научных сотрудников воспитывался широкий научный кругозор.

Л. Д. Ландау работал в Украинском физико-техническом институте, получая там оклад 1500 руб., и одновременно заведовал кафедрой в Харьковском университете, читая там общий курс и получая за это еще 200 руб. Основываясь на договоренности с тов. В. И. Межлауком, я просил Президиум Академии наук СССР утвердить ему суммарный персональный оклад в 1700 руб. Президиум Академии наук СССР отказался это сделать и установил ему оклад в 1500 руб., основываясь на том, что педагогическую работу нельзя рассматривать как совместительство.

Такое решение Президиума Академии наук СССР имеет очень большое принципиальное значение вообще, а в особенности для нашего института. Очевидно, что после такого решения я не могу запретить Л. Д. Ландау взять на себя любую педагогическую нагрузку, иначе он окажется в худших материальных условиях, чем в Харькове. Этим создается прецедент и для всех остальных сотрудников института, я не в силах буду приостановить их педагогические совместительства, а это испортит весь рабочий дух, так тщательно создававшийся в продолжение этих двух лет.

Ввиду того что упомянутое решение Президиума Академии наук, как мне кажется, противоречит основной договоренности с В. И. Межлауком об организации работы руководимого мной института, я считаю возможным апеллировать к Вам с тем, чтобы Президиум Академии наук СССР пересмотрел свое решение.

Мои взгляды и политика в отношении совместительств, проводимые в институте, были все время следующими:

Институт есть всецело научное учреждение, и все его работники должны полностью сосредоточиться на тех научных проблемах, перед которыми они поставлены, отдавая им все силы. Они должны быть обеспечены так, чтобы не думать ни о каких побочных заработках.

Каждый научный работник ценен не только печатными результатами своей научной работы, но и сам по себе, своим живым опытом представляет исключительную ценность для страны. Поэтому его специальные знания, приобретенные на опыте его научной работы, должны быть широко использованы. Для этого в отношении научного работника не только разрешается, но и поощряется:

чтение лекций и факультативных курсов по тем вопросам, над которыми он работает и где никто, кроме него, не может так хорошо и полно передать соответствующие знания как подрастающему поколению, так и другим научным работникам. Кроме того, подобный курс лекций полезен и для самого научного работника, так как дает ему возможность привести в порядок свои идеи и систематизировать свои достижения.

Такой курс нельзя смешивать с обычной педагогической работой, представляющей собой преподавание студентам уже хорошо исследованных и установленных классических научных знаний. Обычно факультативный курс лекций ограничивается 10—15 лекциями в году, и из года в год научный работник его меняет по мере того, как меняется и характер его работы.

Оппонентские выступления при защите диссертаций.

Написание монографий и статей по тем специальным вопросам, по которым он работает.

Консультирование промышленности и других научных учреждений по отдельным вопросам, требующим специальных знаний и опыта научного работника. Но эта помощь и консультация промышленности не должны превращаться в систематическую консультативную работу в какой-либо одной или нескольких хозяйственных организациях, где научный работник используется не как специалист, работающий в своей области, а как вообще знающий человек.

Разрешение и поощрение такого рода работ — неизменная политика дирекции нашего института. Но эти работы не могут рассматриваться как систематический источник дохода. Как на пример, укажу на себя: мне пришлось за последний год давать очень много консультаций, но все они были совсем бесплатные, а за весь факультативный курс, прочитанный мной в университете, мне заплатили 85 руб.

Поэтому заведование кафедрой и чтение соответствующего курса физики, который вел тов. Ландау в Харькове, должно было, с моей точки зрения, рассматриваться как совместительство, и разница в вознаграждении, конечно, не может быть возмещена теми специальными и случайными нагрузками, которые я перечислил.

Теперь, когда болезнь совместительства легко распространяется в научных учреждениях, для борьбы с ней в нашем институте надо соблюдать особо строгую гигиену. Решение же и установки Президиума Академии наук, мне кажется, явно создают для бациллы совместительства прекрасную питательную среду.

Директор Института физических проблем Академии наук СССР П. Капица

Дорогой мой Профессор,

Так всегда бывает приятно получить от Вас письмо и узнать кембриджские и кавендишские новости.

Что касается нас, то у меня были очень печальные дни, так как 18 марта скончалась моя мать. В какой-то степени это было неожиданно, поскольку казалось, что она поправляется, и вдруг совершенно внезапно сердце не выдержало. Ей был 71 год, и она была полна творческих сил, некоторые ее книги как раз сейчас выходят в свет[78]. Мы были с матерью большими друзьями, и ее смерть я переживаю очень остро.

Остальные члены семьи вполне здоровы, а я все время усиленно работаю.

Правительственная комиссия осмотрела лабораторию и дала благоприятное заключение. Мы ждем теперь, когда правительство его утвердит.

Гелиевая установка находится в рабочем состоянии, и если бы не семейные заботы, я бы уже работал с магнитными полями и низкими температурами. <...>

В мае мы ждем Бора, он приедет сюда на пути из Америки и Японии. Я устроил уже для него все необходимые визы и теперь ожидаю встречи с ним.

Пирсон сейчас занят изготовлением нового гелиевого ожижителя, который, в соответствии с расчетами, будет иметь производительность 8—9 литров в час, а пусковое время у него будет сокращено до получаса. Детандер для этой установки очень сильно упрощен, он уже сделан и испытан. Если мы убедимся, что с ним все в порядке, мы займемся теплообменниками и остальным. Мы рассчитываем, что установка летом будет работать. <...>

Что касается Лаурмана, то он вполне готов остаться здесь еще на полгода после лета, до начала 1938 года, если, конечно, Вы найдете это возможным. Он не собирается приезжать в Англию этим летом, но хотел бы, чтобы семья его приехала сюда и пожила бы здесь с ним. Я надеюсь, что Вы любезно поможете мне убедить университетское начальство одобрить эти предложения. Вы знаете, насколько важно для меня, чтобы два моих лучших ассистента работали здесь со мной.

Мне было очень приятно узнать, что Вы бодры и здоровы и полны сил. Кажется, что прошла вечность с тех пор, как я Вас видел в последний раз, и я не могу себе представить, как я смогу жить так дальше. Я очень люблю Вас, и не видеть Вас — самое большое лишение для меня.

Сердечный привет леди Резерфорд от нас обоих. Анна посылает Вам свои лучшие пожелания.

Всегда Ваш П. Капица

Заместителю Председателя санаторий «Сосновый бор»

СНК СССР В. Я. Чубарю

Товарищ Чубарь.

Вы, наверное, знаете академика Алексея Николаевича Крылова. Он не только у нас, но и всюду считается очень крупным ученым. Я лично считаю его одним из самых больших советских ученых не потому, что я с ним в свойстве, но потому, что это так и есть в действительности. У него совсем свежая голова и он все время <...> работает.

Так вот, Алексею Николаевичу 71 год, а живет он в Ленинграде на 5-м этаже. У него на Васильевском острове маленькая квартирка 35 метров (их 4 человека), к тому же сырая. Я уже с полгода как говорю тов. Зубову в Академии наук, что необходимо изменить квартирные условия старику. Невозможно, чтобы он жил так высоко, каждый раз, когда старик поднимается, он весь потный и тяжело дышит. Академия наук все говорит, что они постараются, но, по существу, ничего не делается.

Сегодня тут, в Болшево, я говорил с профессором Плетневым, он только что осматривал Алексея Николаевича. Плетнев самым решительным образом настаивает, чтобы Алексея Николаевича перевели на 3 этажа ниже. Ведь Вы знаете, что сердце такая вещь, что все хорошо, хорошо, а вдруг и остановится, и тогда уже поздно будет рассуждать, почему не было все сделано сразу.

Сам Алексей Николаевич никогда ничего для себя не просит, у него гордость на этот счет. Это наш долг, товарищей ученых, обращать внимание на эти ненормальности. Я отчаялся добиться чего-либо быстро от Академии наук, а Валерий Иванович Межлаук сказал мне, что Академия наук теперь в Вашем ведении.

Поэтому прошу Вас дать соответствующие указания, чтобы серьезно взяться за этот вопрос.

П. Капица

Многоуважаемый Николай Петрович!

В ответ на Ваш запрос о причинах непосещения мною 29 мая в 12 часов дня специального заседания Президиума Академии наук, посвященного обсуждению форпроекта главного здания, сообщаю Вам следующее.

Организуя свою работу в Союзе, я с самого начала заявил, что 80% времени своего буду уделять на научную работу и 20% — на общественные дела. Мне кажется, что это правильное распределение времени для всякого ученого, так как устраняться от общественных нагрузок ученый не должен, иначе наша научная жизнь в стране не сможет организоваться; с другой стороны, если ученый будет уделять меньше 80% времени своей основной работе, он перестанет быть ученым.

Работая в Союзе, я нашел, что чрезвычайно трудно соблюдать эту норму. Запросы общественных нагрузок обычно значительно превосходят 20%. Запросы эти имеют в виду: 1) посещение разных заседаний; 2) консультацию заводов и отдельных лиц; 3) прием разных людей и пр. Если не ограничивать себя, то перестанешь работать непосредственно в научной области. Поэтому по Академии наук я ограничил свои общественные нагрузки участием в Комиссии по техническому снабжению и в Музейной комиссии, и эту работу, мне кажется, веду аккуратно.

Что касается дальнейшей моей нагрузки по Академии наук, то я считаю, что могу принять участие в тех или иных делах, когда чувствую, что мой опыт и мои знания действительно необходимы для решения того или иного вопроса.

На заседании Президиума, о котором идет речь, был поставлен вопрос о главном здании Академии наук вообще. Материалов никаких не было прислано. Пребывание на подобных, не подготовленных в достаточной степени заседаниях всегда оставляло у меня впечатление потерянного времени.

Уважающий Вас П. Капица

Товарищ Сталин,

С наукой у нас неблагополучно. Все обычные заверения, которые делаются публично, что у нас в Союзе науке лучше, чем где бы то ни было,— неправда. Эти заверения не только плохи, как всякая ложь, но еще хуже тем, что мешают наладить научную жизнь у нас в стране.

Что у нас с наукой плохо, я считаю, что могу говорить с уверенностью, так как работал долго в Англии и там мне жилось и работалось лучше, чем здесь. Но цель этого письма вовсе не в том, чтобы хвалить британцев и рассказывать, как там хорошо, но чтобы сказать о том, что, мне кажется, лежит в основе нашего слабого положения, и [как] бороться за поднятие науки у нас в Союзе.

Самое поражающее в состоянии нашей науки, конечно, то, что она слабее, чем в капиталистических странах, и рост и развитие нашей науки совсем не соответствуют темпам развития нашей хозяйственной и культурной жизни. Но, несмотря ни на что, я продолжаю верить, что при социализме наука должна быть на более высокой ступени развития, чем где бы то ни было при капитализме. Иначе, конечно, быть и не может, так как наука является основным двигателем и показателем прогресса.

Так вот, какие недостатки первым делом бросаются в глаза? Это скверная хозяйственная база. Научной промышленности у нас в стране почти нет, хозяйственная организация научных институтов путаная и нелепая. Совместительство разбивает научные силы и.плохо их использует. Отсутствие единства и цельности в научной организации. Отсутствие научной общественности и пр. и пр.

Теперь, кто виноват в таком положении вещей и как это исправить?

Конечно, в создавшихся условиях должна быть коренная причина, которую надлежит отыскать и с которой надо бороться первым делом.

Первое и естественное предположение, что это происходит от отсутствия внимания к науке со стороны руководящих товарищей в правительстве. Такое мнение существует у многих ученых. Я не разделяю этого мнения. Правда, я часто бываю не согласен с целым рядом мероприятий, в особенности с тем, как у нас поступают с отдельными учеными, и, несмотря ни на что, это высказываю. Но в основном мне кажется, что у партийных руководителей и у товарищей в правительстве есть искреннее желание наладить научную жизнь у нас в стране и полностью признается значение науки.

Второе предположение, что ученые у нас плохие и неталантливые. Но и это тоже не так. Сравнивая наших ученых с заграничными, я считаю, что, в среднем, они ничем не хуже.

Но вот что поражает меня больше всего — это [то], что дух в нашей ученой среде плохой. Главное, что нет никакого энтузиазма и подъема в работе. Это резко бросается в глаза. <...> Наша ученая среда не сплочена и оторвана от жизни страны. Но хуже того, она не только не стыдится этой оторванности, но, нет сомнения, у нас немало «жречества», т. е. ученый часто рассматривает себя чем-то высшим, самостоятельным. Общее настроение нездоровое: «нам все должно быть налажено и сделано, и мы только будем работать научно».

Конечно, при таких условиях положение руководящих товарищей очень затруднительно. Как же наладить условия для таких ученых? Как бы умны товарищи нашего правительства ни были, но детально разбирать и понимать научные работы, какие из них надо поддерживать больше, чем другие, они не могут и никогда не смогут, и требовать этого от них нелепо.

Например, при организации научной работы очень важна оценка научных работников, и в нормальных условиях это, конечно, дело здоровой научной общественности — указывать на крупных ученых и раскрывать шарлатанов. Но вся эта общественная сторона научной жизни неприятна, а так как у наших ученых нет энтузиазма к тому, чтобы поднять советскую науку, то каждый только думает, как бы от нее отстраниться и только эгоистически заботится о своей собственной работе и жизни.

Сейчас у нас, например, создались такие условия: чтобы нашему ученому получить признание, он ищет оценку своей работе не у своих товарищей, в Союзе, а за границей, где существует научная общественность. И за это даже винить нельзя наших ученых, так как у них другого выхода нет. Но это нелепое и нетерпимое положение только одно лишнее доказательство слабости научной жизни в Союзе.

В отсутствии энтузиазма у ученых к тому, чтобы поднять советскую науку, и следует, мне кажется, искать причину того печального положения с наукой, которое у нас создалось.

Если бы наши ученые дружно стали бы добиваться организации нашей научной жизни и начали бы бороться за уничтожение болезней организации нашей научной жизни, то дело быстро бы изменилось. Если бы наши ученые умели ясно сказать, что им необходимо для работы, то я уверен, что их запросы были бы удовлетворены не хуже, а лучше, чем в любой капиталистической стране.

Так почему же нет этого энтузиазма у наших ученых, а есть, например, у англичан?

Наши ученые оторваны от эпохи и от жизни, и в этом корень зла.

Теперь, как изменить такое положение? Тот взгляд, который я хочу сейчас развить, покажется парадоксальным большинству наших ученых, но я все больше и больше убеждаюсь, что он единственный [верный].

Научная работа есть творческая работа, а современная научная работа есть к тому же и коллективная творческая работа. Всякий художник, чтобы творить с энтузиазмом, должен чувствовать, что его работу признают и понимают.

Возьмем для примера театр у нас в Союзе. Нет сомнений, у нас лучший в мире театр. Кто же его создал и почему он стал таким? Я думаю, причина — это природная любовь к театральному искусству, которая существует в нашем народе. Оценивая хороших актеров и режиссеров, мы отбираем их, а этим мы поднимаем искусство и даем ему энтузиазм творческой работы. Театр наш, конечно, создается зрителями, а не актерами. И так дело обстоит со всякой творческой работой. Уровень ее создается не творцом, а тем, для кого творят. Основная разница нашего строя с капиталистическим [в том], что зритель у нас — вся масса народа, у нас нет ограниченного избранного класса богатых людей, которые могут быть ценителями искусства. Поэтому наш театр так успешно развивается, потому что это пример искусства для широких масс.

В других областях художественного творчества, где еще не удалось вовлечь массы, у нас хуже.

Для примера возьмем живопись. С картинами у нас явно слабо, меценатов у нас быть не может, а пока что не найдены те формы связи художника с массами, которые бы дали почувствовать художнику оценку своего произведения. Поэтому живописное искусство у нас пока что вянет.

Так же дело у нас будет обстоять с любой областью творчества, оно не может у нас развиваться, пока оно не будет сознательно восприниматься массами.

Так же дело обстоит и с научным творчеством. Массы от него далеки, и ученые творят сами по себе, либо для себя, а наиболее крупные из них только заинтересованы тем признанием, которое они получают на Западе. Своей советской наукой они не гордятся, так как они не чувствуют, кому она нужна.

И до тех пор, пока хотя бы наиболее культурные верхушки рабочего и крестьянского класса не будут приветствовать каждое достижение нашей науки, ученые останутся изолированной кучкой, в которой будет возможна почва для всякой вредительской работы, а при удобном случае будут покидать Союз.

Что же делать? Есть две возможности, первая — это предоставить вещам течь своим порядком, ждать, пока промышленный голод страны насытится, культура подымется и естественно появится интерес к науке и научному творчеству.

Другой путь и, по-моему, единственно правильный — это теперь же начинать внедрять в массы интерес к науке. Но для того, чтобы поднять этот интерес в стране, надо вести самую энергичную пропаганду науки в массах. Я думаю, если бы значительная часть сумм, отпускаемых на науку, теперь же была потрачена на эту пропаганду, то лет через 5—10 это возместилось бы поднятием всего уровня науки в Союзе.

Боюсь, что мои коллеги ученые такой мой взгляд не разделят, и поэтому я пишу об этом Вам, как руководителю партии, так как мне кажется, что Вы скорее почувствуете правоту этих взглядов.

У нас, конечно, делается кое-что по организации пропаганды науки в стране, но это очень мало и очень слабо, даже по сравнению с Западом. Я же предлагаю перенести сюда центр внимания.

Задача, мне кажется, ясна: надо воспитать в массах интерес к науке, показать значение ее для прогресса. Я думаю, что это нетрудно, так как у нас в массах заложен большой естественный интерес к науке, который не меньше интереса к театру. Этот интерес к науке можно показать на многих примерах. С какой охотой у нас слушают популярные лекции, читают популярные статьи, посещают <...> научные выставки и пр. Этот интерес к науке у нас далеко не удовлетворяется, и мы очень отстали от европейских стран в этой работе, и еще хуже то, что значение ее у нас недостаточно понимается. В капиталистических странах уделяется очень много внимания научной пропаганде. В Англии эта работа особенно широко развита, и я думаю, что этим в значительной степени объясняется <...> исключительно высокий уровень ее науки.

Англия еще сто лет тому назад создала специальные общества популяризации науки — Королевский институт и Британскую ассоциацию для распространения науки. Ее музеи — Британский, Кенсингтонский[79] — наиболее значительные в мире, в ее прессе, более чем в [прессе] других [стран], уделяется места для науки и научной жизни. Такая политика вызвана целым рядом обстоятельств, и, по-видимому, главное из них то, что вся английская наука существует и всегда существовала на частные пожертвования. Таким путем собираются очень большие суммы, и, очевидно, успешно это делать только возможно, если в стране существует широкий интерес к науке.

У нас, конечно, другой мотив для пропаганды науки, хотя тоже демократическому правительству куда легче поддерживать науку и ученых, если оно чувствует, что наука популярна в стране. Но изучать методы научной пропаганды в капиталистических странах и критически их воспринимать, конечно, нам нужно.

Что можно тут сделать и что у нас делается? Перечислю главные моменты.

1. Научные музеи. Музеи есть самое могучее и наглядное средство воспитания в массах научного интереса и понимания. Достаточно указать, что один колоссальный Нью-йоркский музей естественных наук обслуживает до 14 миллионов человек в год. Кенсингтон-ский музей в Лондоне, только его техническое отделение,— два миллиона в год и т. д.

Что может быть лучше, когда посетитель видит наглядно приборы или машины в действии и тут же ему рассказывают, почему и как они создавались. У нас музеев таких размеров нет, Академия наук предполагает только через 10 лет создать серию таких музеев. Я состою членом ее музейной комиссии, но это совсем дохлая комиссия. Принцип музея как средства воспитания масс ею не принят (у меня произошло большое разногласие с ними, и я остался в единственном числе). На общем собрании Академии наук 29 июня с. г. ряд академиков высказывался о том, чтобы вообще отказаться от постройки музея истории науки и техники.

Я считаю, что такое отношение к музеям неправильно. Наоборот, надо энергично и немедленно их развивать в стране. Нельзя ждать 10 лет, пока музей построится.

Поэтому я предложил с этого же года начать Академии наук организовывать выставки по отдельным научно-техническим проблемам. Таким образом накопить выставочный опыт и экспонаты, и ко времени, когда здание музея будет закончено, уже иметь содержимое музея.

Начать я предложил с авиации, так как интерес к ней у нас в стране исключителен. Я думаю, хорошо получить здание вроде Манежа и показать, как наука помогла авиации и авиация помогла науке. После можно было бы перейти к транспорту, металлургии и пр. Сперва это было одобрено Президиумом Академии наук, был составлен проект выставки, смета, но потом Президиум решил, что l'/г миллиона, необходимые на это, нельзя уделить, и все было оставлено. Так что все на точке замерзания и никакого сдвига здесь не предвидится. Я же считал бы, что сюда надо сразу направить и средства и энергию.

2. Кино. Это следующее по могуществу средство научной пропаганды.

Я член методического совета нашей киноорганизации, которая занята изготовлением научных фильмов. Из 15 членов совета посещают его [заседания] только два.

Научных фильмов у нас мало, они большей частью учебные, и качество их обычно весьма среднее. До широкого экрана они не доходят.

В то время как в Англии почти каждый кинотеатр обычно наряду с кинодрамой показывает короткометражный фильм научного, или технического, или этнографического содержания, у нас ничего подобного нет. В Лондоне также есть специальный кино[театр] «Политехникум», который показывает только фильмы научного содержания; у нас опять же этого нет. Это могучее средство научной пропаганды у нас совсем не использовано. Тут тоже нужен сдвиг с мертвой точки,

3. Популярная литература и лекции на научные темы. И здесь у нас слабо поставлено дело. Популяризация науки у нас носит халтурный характер. Здесь пример Англии весьма поучителен. Я уже говорил про Королевский институт, цель которого устраивать популярные лекции и курсы как для взрослых, так и для юношества. Это большое учреждение и в центре Лондона имеет свой собственный большой дом. Читать там лекции — большая честь, и они оплачиваются выше, чем какие-либо другие. Нет такого крупного ученого Англии, который бы там не читал.

Деятельность Британской ассоциации несколько другого характера, она устраивает широкие научные собрания ежегодно в-о время каникул, куда привлекаются самые широкие слои общества. Организации с подобными функциями у нас нет.

4. Научный журнализм. Газеты публикуют научный материал случайно, часто перевранный. Ни в «Правде», ни в «Известиях» нет грамотного журналиста, который бы мог самостоятельно составить интервью на научную тему. На мой вопрос, почему это так, мне ответили, что такому человеку не хватило бы работы. У ведущих английских и американских газет мне приходилось встречать очень хороших журналистов, с которыми разговаривать и приятно, и интересно, так хорошо они осведомлены в научных вопросах.

Осведомленность наших газет о научной жизни <...> у нас, а в особенности за границей очень слабая, неполная и носит случайный характер.

5. В школах у ребят не вырабатывается смолоду общего широкого научного интереса. Меня это поразило, когда я беседовал с преподавателями и читал лекции ребятам. Мне ясно, что и тут мы сильно отстали.

Итак, по этому краткому описанию видно, что мы очень отстали в работе по внедрению научных интересов в массы.

Тут нужно и легко сделать очень многое, если на этом сосредоточить внимание. Ясно, что интерес в массах к науке не только нужен для того, чтобы создать атмосферу для научной работы, но он будет иметь колоссальное значение и по целому ряду других причин. Даст возможность отбора ученых из более широких масс, повысит сознательность в работе рабочего и крестьянина, разовьет изобретательность и т. д.

Поэтому я решил поставить этот вопрос перед Вами, так как считаю его кардинальным и требующим сугубо принципиального решения.

Я уверен, что если в ближайшие годы удастся поднять интерес к науке в массах, то появится энтузиазм у научных работников. Они станут частью страны, они будут горды своей советской наукой, они возьмутся сами за ее организацию, изживут все организационные болезни, и правительству, руководя наукой, придется подтягивать вожжи, как у хорошего рысака, а не стегать кнутом клячу, как это делается теперь.

По существу своей организации, в Союзе ничто крупное не может быть жизненно, если в это не завлечены массы. В этом, конечно, и есть основная сила Союза. На ранних ступенях развития социализма в стране это, конечно, временно задерживает развитие некоторых областей искусства и науки, интерес к которым нужно предварительно поднять и воспитать в массах, чтобы они сознательно приняли в них участие.

Поэтому надо энергично взяться за эту работу, чтобы ускорить процесс, а то у нас не будет здоровой науки. А это значит, что в технике, агрикультуре и пр. мы не сможем самостоятельно мыслить, развиваться и идти вперед.

Без заранее развитой науки мы будем обречены на подражательный характер нашего технического развития на время куда дольшее, чем это необходимо.

П. Капица

Уважаемый Женя Скалинский!

Письмо я Ваше получил. Вы спрашиваете у меня совета, в какое высшее учебное заведение Вам идти[80].

Мне очень трудно, не зная Вас лично, дать Вам совет, так как это очень ответственная вещь. От выбора специальности сейчас зависит все Ваше будущее. Но мне кажется, что если Вы чувствуете определенную склонность к физике, то, конечно, Вам самое лучшее идти на физико-математический факультет университета. Дальнейший успех в Вашей работе, конечно, больше всего будет зависеть от Вас, так как самое главное в ученье — это самостоятельная работа.

Если Вы хотите заняться научной работой потом, то с самого начала Вам надо приучаться разбираться во всяких научных вопросах до конца. Главное — никогда не запоминайте, не поняв.

Если разовьете в себе все Ваши способности, то, конечно, по окончании университета, приезжайте ко мне, и тогда Вам, как и всем другим молодым людям, будет открыта возможность поступить к нам в институт на научную работу.

Уважающий Вас П. Капица

Дорогой мой Профессор,

Я давно Вам не писал. Возможно, потому, что очень устал и было слишком много работы. 1 августа мы кончили работу в лаборатории и отправились жить в маленьком домике милях в 35 от Москвы. Это жилье временное, очень примитивное, рядом строится небольшой дом, но дело идет очень медленно, боюсь, будет тянуться еще год или два. Место очень красивое, мы живем у реки, в сосновом лесу.

Хотя лаборатория и была закрыта, мне приходилось ездить в город, так как в Институте или, вернее, вокруг Института продолжались кое-какие строительные работы, главным образом штукатурные или ремонтные, и эти поездки в город и обратно несколько испортили мой отпуск. Надеюсь, что нынешний год будет последним годом строительства. На даче у меня было

много физических упражнений — мы очищали наш участок от старых пней и выкорчевали их изрядное количество. Дирак и его жена жили у нас в течение трех недель, и он также увлекся этим занятием. Очень забавно видеть Дирака женатым, в нем появилось больше истинно человеческого, и я рад, что он устроен в своей личной жизни. Его Мапси нам понравилась, мне кажется, она будет ему хорошей женой.

Повидать и Дирака и Бора в одно лето было большой для нас радостью, так как мы очень здесь одиноки. Бор приехал в июне, возвращаясь домой после своей поездки вокруг света. Он был с г-жой Бор и своим сыном. Они пробыли 6 дней, и он выступил с публичной лекцией, которая имела большой успех. По-моему, он прочел ее очень хорошо[81]. Мы порядочно поговорили с Бором, и я намного лучше узнал его, и он мне очень понравился. Это очень хороший и тонкий человек. Он сказал, что будет чаще приезжать, чтобы повидать нас, и я думаю, что это очень хорошее решение. <...>

Я очень Вам благодарен за то, что Вы продлили пребывание Пирсона у нас еще на один семестр. Я не думаю, что он мне понадобится еще после этого срока. У нас есть теперь два хорошо подготовленных человека, которые могут приступить к работе с ожижителями, а Пирсон в ближайшие три месяца закончит новый гелиевый ожижитель, который будет намного более мощный, чем наш прежний. Он будет давать около 6—9 литров в час (я надеюсь) и будет значительно проще в управлении. Все части уже сделаны, и нам осталось только собрать их вместе. Новый тип детандера также представляется весьма многообещающим. Если мы действительно будем получать так много жидкого гелия, то у меня есть идея, как заставить адиабатическую установку работать по магнитному принципу, чтобы получать значительно более низкие температуры. Сделать это с малым количеством гелия было бы, конечно, трудно.

Шёнберг прибыл несколько дней назад и теперь собирает всю свою аппаратуру.

Семья моя в порядке. Лето было очень хорошее, было много солнца, и оба мальчика сильно загорели и были здоровы. Питер ходит в школу и относится к этому очень серьезно, но ему немножко тяжело начинать занятия с новым языком.

Хотелось бы совершить небольшую прогулку по свету, посмотреть французскую выставку[82], навестить Вас в Кембридже. Это совершеннейший идиотизм — то, как нас, русских ученых, маринуют тут. И люди, по-видимому, не понимают, как это плохо для развития нашей науки. Но я, наверное, буду последним, кому будет разрешено выехать за границу.

Дирак и Бор рассказывали мне о Вас, и я очень о Вас скучаю. Может быть, когда-нибудь Вами овладеет извечная страсть Вашей великой нации к путешествиям и Вы приедете навестить нас здесь? Все можно было бы устроить самым тихим образом, без каких-либо лекций и пр.

Надеюсь, что Вы хорошо отдохнули летом и снова со всей энергией возьметесь за работу. Пожалуйста, пишите мне, это такое для меня утешение — получать вести о Вас и Кембридже. Надеюсь, что смогу писать Вам чаще, теперь это делать легче, поскольку мы вернулись в город и я могу найти покой в моем кабинете.

Я представляю, что все Ваши внуки стали совсем взрослыми и Вы скоро можете стать прадедушкой.

Передайте, пожалуйста, привет от меня леди Резерфорд. Анна просит меня передать Вам и леди Резерфорд свои лучшие пожелания.

Дорогой Поль,

Большое спасибо за письмо[83]. Ты прав, что смерть Резерфорда — большой удар для меня. Я все время надеялся, что увижу его снова, и даже в последнем письме ко мне он намекал, что его поездку сюда, чтобы повидать меня, нельзя считать невероятной[84].

Как ученый, Резерфорд, конечно, признан повсюду, но Резерфорд как выдающаяся личность был известен лишь тем, кто работал с ним.

П. Капица

Больше всего я любил в Резерфорде его простоту, он всегда избегал всяких сложностей в науке и личной жизни. Он просто не выносил ничего сложного, он терпеть не мог ни сложных приборов, ни запутанной дипломатии, и поэтому жить и работать с ним было так легко и приятно.

С уходом из Кембриджа Ч. Т. Р. Вильсона, Резерфорда и ряда молодых физиков создается впечатление, что кембриджская школа экспериментальной физики в Кавендише находится в опасности, и мне кажется, что тебе, как одному из ведущих физиков в Кембридже, следует обратить особое внимание на поддержание великих традиций Кавендишской лаборатории, имеющих такое большое значение для всего мира.

Этот год оказался для меня очень тяжелым —тяжело потерять в один год и мать и Резерфорда.

Работа в лаборатории идет совсем неплохо. Новый большой [гелиевый] ожижитель дает 4 литра в час. Этого вполне достаточно для нужд лаборатории, хотя это и меньше предполагавшейся производительности. Но я надеюсь, что некоторые усовершенствования, которые мы собираемся внести, без особых трудностей доведут ее до расчетной величины.

Я возобновил свою работу по гальваномагнитным явлениям. Эффект Зеемана закончен и почти готов к публикации. Семейство наше чувствует себя хорошо, Анна более подробно напишет об этом Манси. Мы часто вспоминаем ваше пребывание у нас, и мы все надеемся, что ты по-прежнему будешь навещать нас каждый год, но уже не один, а вместе с Манси.

Сердечный привет Манси.

Всегда твой П. Капица

Дорогой Бор,

Я уверен, что Вы очень опечалены смертью Резерфорда. Для меня это большой удар. Все эти годы я жил с надеждой, что снова увижу его, а теперь эта надежда ушла. Недостаточно было переписываться с ним. Вы же знаете, что когда говоришь с ним, то его глаза, выражение его лица, интонация его голоса выражают намного больше, чем его слова.

Я любил Резерфорда и я пишу Вам потому, что знаю, как Вы относились к нему. И когда он говорил о Вас, мне всегда казалось, что из всех своих учеников он любил Вас больше всего. По правде говоря, я всегда немного завидовал Вам. Но сейчас это ушло.

Я многому научился у Резерфорда, но не физике, а тому, как делать физику. Резерфорд не был по складу своему критиком. Вы, наверное, как и я, никогда не слышали, чтобы он вступал в спор по каким-нибудь научным или житейским вопросам. Но каждый, кто окружал его, ощущал на себе его влияние. Достаточно было его примера и всегда кратко высказанного мнения, которое в конце концов оказывалось верным.

Однажды мы беседовали с ним в профессорской комнате Тринити-колледжа вскоре после Максвелловских торжеств, и он спросил меня, как мне все это понравилось. Я ответил, что «не понравилось, потому что все докладчики старались представить Максвелла как сверхчеловека. Максвелл действительно один из самых великих физиков, когда-либо существовавших, но он же был живым человеком, а это значит, что у него были человеческие черты. И для нас, поколения, которое не застало Максвелла, было бы значительно более полезным и интересным узнать о подлинном Масквелле, а не о сахарном экстракте из него». Резерфорд громко рассмеялся и сказал: «Хорошо, Капица, поручаю Вам после моей смерти рассказать, каким я был в действительности...» Не знаю, была ли это шутка или он говорил полушутя.

Но сейчас его нет. Мне нужно будет говорить о нем на большом собрании 14 ноября [86]. Мне нужно будет писать о нем. Я должен это делать, потому что я знал его лучше, чем кто-либо из других русских ученых. Но теперь все те слабые черточки характера, которые я замечал, когда был с ним, кажутся мне такими мелкими, такими незначительными, и в моей памяти встает большой и безупречный человек. И я боюсь, что сделаю то же самое, что сделали ученики Максвелла, выступая перед нами в Кавендишской лаборатории на праздновании столетия со дня его рождения.

Среди особенностей характера Резерфорда первое, что мне вспоминается,— это большая его простота. Он терпеть не мог сложных приборов, сложных экспериментов, сложных доводов, запутанной дипломатии... Он был сторонником самых простых решений, и они всегда оказывались самыми верными, самыми убедительными. И сам он был простым и поэтому очень искренним. С ним так легко было говорить: ответ был написан на его лице еще до того, как он заговорит.

Как грустно, что я не увижу его снова. Я рад, что не смог приехать на его похороны — было бы так мучительно видеть его лицо, лишенное жизни.

Он был очень добр ко мне. Необыкновенно добр. Сколько поддержки я получил от него в моей работе! Он никогда не был излишне строг ко мне, даже тогда, когда моя бестолковость или мои ошибки раздражали его. Я считаю себя очень счастливым человеком — я был близок к нему в течение 13 лет.

Дирак пишет мне, что людям начинает нравиться барельеф Резерфорда в Мондовской лаборатории, за который и я частично несу ответственность. Я очень этому рад.

Сейчас я очень много работаю, стараясь наверстать потерянные годы. Мне надо написать Вам о целом ряде вопросов, но я отложу это до другого раза. А сейчас тут нет никого, кто бы мог разделить со мной мое горе после смерти моего доброго старого Крокодила.

С большим удовольствием вспоминаю Ваш приезд в Москву. Приезжайте снова в будущем году.

Мы все здоровы. Надеюсь, что Вы и все Ваши тоже хорошо себя чувствуете.

Привет г-же Бор и Хансу.

Искренне Ваш Петр Капица

Многоуважаемый Валерий Иванович,

1) Существует ряд журналов, как «Nature», «La Science et la Vie»[87] и др., в которых печатается все новое, что происходит в науке и в ученом мире. Эти журналы нам очень важны, так как там очень быстро и кратко печатаются все новейшие открытия до того, как они полностью будут напечатаны в больших научных журналах. Кроме того, там дается отчет о всех конгрессах, съездах и дискуссиях.

За последние два месяца эти журналы перестали к нам доходить. Я справился, в чем дело, и узнал, что их задерживает цензура.

На прошлой шестидневке я был в Ленинграде, и оказалось, что там цензор более разумный человек, и ленинградцы их получают.

Уже то, что задерживают эти журналы, есть безобразие, но еще хуже, что это делается так нелепо. В Ленинграде я прочел эти номера и старался выяснить, почему цензор их задержал. [Понять] это оказалось нелегко.

Например, в одном номере сказано, что на конгрессе в Париже, устроенном по случаю [Всемирной] выставки, поражало полное отсутствие делегатов — представителей науки СССР. Ну что тут такого, чтобы запретить журнал?

Мы все знаем, что держат нас как институток в закрытых учебных заведениях и боятся, чтобы кто не лишил невинности или не похитил.

В другом номере отчет о дискуссии между Вавиловым и Лысенко, отчет составлен из опубликованных у нас стенографических записей. Я прилагаю его перевод. Как Вы видите, есть недружелюбные нотки, но что в этом удивительного? Зачем это скрывать от советских ученых? <...>

2) Мне хочется сказать несколько слов о споре Лысенко с Вавиловым. Я считаю, что в науке всякий спор, всякая дискуссия, как бы разны ни были мнения, является прекрасным стимулом и приносит большую пользу. Ведь наука есть не что иное, как обобщение опытов, а опытный материал, если он правилен, остается незыблемым, как сама природа, на веки вечные. Теоретические обобщения непрерывно меняются с тем, как наш опыт растет. Поэтому всякое теоретическое построение, как бы оно крупно ни было, все же будет меняться. Спорят ученые обычно о теориях. Но вот тут-то и важно, чтобы спор всегда велся на базе опытного материала, только тогда спор плодотворен.

У нас в дискуссии стали применять не только нелепые, но вредные методы. Это не только обнаруживается в спорах генетиков, но [и] в физике — в безграмотной с научной точки зрения статье Максимова в 7 номере «Под знаменем марксизма»[88], в истории, пример — критика книги Тарле о Наполеоне, помещенная в «Правде»[89]. Аргумент схематично следующий, если в биологии ты не Дарвинист, в физике ты не Материалист, в истории ты не Марксист, то ты враг народа. Такой аргумент, конечно, заткнет глотки 99% ученых. Конечно*, такие методы спора не только вредны для науки, но также компрометируют такие исключительно могучие теоретические построения, как Дарвинизм, Материализм или Марксизм. Тут надо авторитетно сказать спорящим: спорьте, полагаясь на свои научные силы, а не на силы товарища Ежова.

3) Я тут председатель комиссии по техническому снабжению Академии наук. Но дела наши идут плохо. Я писал тов. Чубарю еще месяца два тому назад, писал в Наркомвнешторг.

Мне нужны общие директивы, как вести это дело. Искать их в Академии наук безнадежно, там полная бесформенность, а порядка там меньше, чем на Канатчиковой даче. Такие условия работы меня тяготят, и я очень хотел бы ее оставить. К тому же, сейчас очень недурно идет работа в лаборатории, и я жалею, что день имеет только 24 часа.

Привет. П. Капица

Дорогой Бор,

Я получил Ваше письмо о смерти Резерфорда, оно, по-видимому, разминулось с моим. Я получил целый ряд писем от друзей, и это поразительно, как мною людей высоко ценили Резерфорда. Мне нужно было выступить с большой публичной лекцией о Резерфорде и написать несколько статей о нем.

Все это время я был очень занят работой по вязкости гелия ниже Х-точки[90]. Может быть, Вы помните, что я говорил Вам о плане этой работы во время Вашего пребывания здесь. Эксперименты развертываются, но предварительные результаты весьма интересны. Оказывается, ниже Х-точки вязкость гелия действительно падает более чем в 1000 раз. Я предполагал, что вязкость в 10 раз меньше, а она оказалась в 10 000 раз меньше вязкости газообразного водорода при самой низкой температуре, при которой вязкость измерялась.

Весьма трудно представить себе «безвязкостную» жидкость, и свойства ее очень забавны. Очевидно, что данные Кеезома в его экспериментах по весьма высокой теплопроводности гелия-П могут легко быть приписаны неизмеримо малой вязкости. Скорость возникновения конвекционных потоков в жидкости обратно пропорциональна квадрату вязкости. Явление малой вязкости весьма ярко выражено и легко наблюдается.

Я проделал эксперименты около 20 раз, изменяя условия и пытаясь обнаружить возможные ошибки, но не смог найти ни одной. Посылаю Вам с этим письмом копию моей предварительной заметки в «Nature»[91]. Так что, если это Вас заинтересует, Вы можете просмотреть ее.

Теперь о Ландау и возможности его приезда, чтобы поработать с Вами. Я говорил с ним об этом, и он сказал, что в настоящее время он очень занят своей повой теоретической работой и думает, что было бы лучше отложить его визит на более поздний срок.

Семья чувствует себя хорошо, Питер ходит в школу, зима в полном разгаре, много снега и прекрасные лыжные прогулки. Надеемся увидеть Вас снова летом.

Сердечный привет и самые лучшие пожелания с наступающим Новым годом Вам и г-же Бор.

Искренне Ваш П. Капица

Президенту Академии наук СССР академику В. Л. Комарову

Многоуважаемый Владимир Леонтьевич/

Я очень внимательно продумал создавшееся положение с Комиссией по техническому снабжению Академии наук, председателем которой я состою, и, приняв во внимание изменение функций этой комиссии, произведенное Президиумом, я решил прекратить работу в ней.

Я прилагаю при этом письме официальное заявление в Президиум Академии наук, но хочу Вам высказать те мотивы, которые заставили меня это решение принять.

Когда я несколько меньше года назад согласился начать работать в Комиссии по техническому снабжению, то главное, что заставило меня заняться этой работой, было убеждение, что из многих препятствий для успешного развития научной жизни в Союзе одним из основных является очень плохая организация материальной базы, в особенности научного снабжения. При всех, даже очень благоприятных остальных условиях, без хорошего научного снабжения нельзя иметь здоровую активную науку в стране.

Организуя свой институт, я увидел, что научное снабжение в стране плохо организовано в значительной мере по вине самих же ученых, которые не проявляют ни достаточного интереса, ни достаточной энергии, чтобы его наладить. И в частности, в нашем институте мне удалось значительно улучшить снабжение по сравнению, я думаю, с большинством институтов Союза. Свой опыт в этом направлении я и хотел использовать в работе комиссии. Положение о комиссии, утвержденное Президиумом год тому назад, как раз и было таково, чтобы возможно было полно осуществить это задание. Была поставлена задача: «Добиваться и организовывать правильную постановку научно-технического снабжения в Академии наук СССР; следить за правильным использованием средств, отпускаемых для учреждений Академии наук на научное оборудование».

Для этой работы надо было иметь значительную свободу действий при реорганизации «Техснаба», и необходимым условием работы комиссии я рассматривал подчинение «Техснаба» комиссии и обязательность ее решений для «Техснаба». Из устава комиссии вытекала и окончательность ее решений для «Техснаба».

После того как с утверждением устава комиссии это было достигнуто, я поставил следующие две первоочередные задачи:

1) наладить деловую работу комиссии; и

2) опираясь на эту комиссию, добиться правильной работы «Техснаба».

Мой опыт работы в академических комиссиях показывал, что они работают плохо; их даже, по существу, нельзя было назвать комиссиями — это неорганизованные сборища, выносящие решения без предварительной проработки. Поэтому прежде всего я старался наладить рабочий дух в нашей комиссии.

Это было нелегко. Относительно легче было добиться, чтобы комиссия собиралась по определенным дням в точные часы (два раза в месяц). За неполный год у нас, вместе с экстренными, было 25 заседаний. Но трудно было убедить членов регулярно посещать заседания. Часть их все же проявляла необходимую аккуратность. <...> Важно было также, чтобы члены комиссии были подготовлены к вопросам, решаемым на заседании, т. е. чтобы они предварительно знакомились с рассылаемым материалом и выполняли поручения по обследованиям, экспертизе и пр.

Это стало понемногу удаваться, и мне кажется, что комиссия по техническому снабжению стала превращаться в рабочий орган.

Комиссия таким образом понемногу становилась пригодной для выполнения второй задачи налаживания работы «Техснаба».

Главное, что надо было сделать в первую очередь,— это дать «Техснабу» правильное направление в характере его работы, т. е. из формально-бюрократической организации сделать его организацией, способной вникать в существо порученного ей дела — знающей научные приборы, понимающей потребности институтов и заинтересованной прежде всего в том, чтобы всевозможно облегчить быстрое получение этих приборов, а также ознакомить институты с теми возможностями, которые дает им наша промышленность. Это означало, что из организации, состоящей из снабженцев, формально проводящих и реализующих заявки институтов, «Техснаб» должен превратиться в организацию, изучающую советский рынок приборов, нужды институтов и в свою очередь информирующую их с помощью специального информационного бюро, создающую центральный склад научных приборов и материалов.

Сдвиг в этом направлении произошел (доказывается это, например, тем. что оборот по научному оборудованию вырос в «Техснабе» за это время в 3 раза), но, конечно, целый ряд мелких хозяйственных недостатков в «Техснабе» был.

Комиссия тов. Деборина, назначенная Президиумом для обследования «Техснаба» и работы нашей комиссии, эти недостатки в деятельности «Техснаба» выявила. Но если бы эта обследовательская комиссия (как я после показал акад. Деборину) посмотрела протоколы наших заседаний, она увидела бы, что не только эти, но и целый ряд других, не отмеченных в обследовательском заключении недостатков, были совершенно ясны комиссии. Все эти недочеты я считал менее существенными, они изжились бы сами собой, как только была бы закончена основная наша работа — подбор кадров.

Мой административный опыт указывает, что если работнику указывать шаг за шагом, что ему нужно делать (как, например, теперь Президиум Академии наук делает с институтами), то из этого никогда ничего хорошего не получится. Всякому работнику должна быть дана свобода действий и только преподаны самые общие директивы, и он должен полностью отвечать за свою работу; это относится и к директору «Техснаба». Если он не сумеет эти директивы провести в жизнь, то он непригоден и его надо прямо снять и заменить другим. Вся задача заключается в том, чтобы подобрать <...> кадры из надлежащих людей. В этом секрет удачного администрирования. Но для того чтобы подобрать кадры, делается так: берут человека, дают ему возможность проявить себя в течение трех-четырех месяцев; если после этого срока он ничем не проявил себя — его нужно заменить другим. Это нужно проделывать до тех пор, пока не найдется подходящий человек. Иного способа наладить какой-нибудь аппарат я не знаю.

В «Техснабе» мы имели двух руководителей — тов. Малинина и тов. Лебедева. Тов. Малинин оказался удачной кандидатурой: он хорошо наладил дело с импортом, информацией и пр. Что касается тов. Лебедева, то он оказался слабым. Его нужно было бы заменить. Этого мы не успели сделать. Таким образом, только при чрезвычайной удаче можно было бы рассчитывать, чтобы «Техснаб» наладился как организация с прежними же кадрами и начал бы хорошо работать раньше чем через год.

Мы получили возможность осуществлять паше влияние на «Техснаб» в июле. Я считаю, что трудно было за полгода сделать больше того, что было сделано в отношении «Техснаба» именно в основных вещах, а не в тех мелочах, на которые в первую очередь обратила внимание комиссия Деборина. Но, по-видимому, мои взгляды на этот счет Президиум не разделил. «Техснаб» теперь изъят из ведения комиссии и передан в исключительное ведение Управления делами Академии. Я очень сомневаюсь, что из этого получится толк. Самое лучшее, что из этого может выйти, это то, что «Техснаб» превратится в хорошую снабженческую организацию наподобие прочих наших лучших подобных учреждений, но отнюдь не в такой орган, каким я его себе мыслил и функции которого я Вам выше описал.

Теперь Президиумом Академии наук комиссии предложены другие задачи. Ей предложено быть «основным совещательным, экспертным и планирующим органом Президиума АН по вопросам снабжения научных учреждений и экспедиций научным оборудованием, реактивами и экспедиционным снаряжением». При ограничении силы ее решения (оно по новой системе не имеет силы окончательности) это совершенно меняет функции комиссии. Они сводятся теперь к тому, чтобы оформлять экспертизой заявки институтов и следить, чтобы они правильно выполнялись Управлением делами. Такую комиссию с тем же успехом можно было бы назвать «комиссией благих пожеланий». Как бы мне ни хотелось, я не вижу, как она может быть полезной организацией. При каждом недоразумении, а недоразумения можно предвидеть на каждом шагу, нам пришлось бы обращаться в Президиум. Это крайне осложняет дело, так как Президиум Академии наук — Вы меня простите за откровенность — чрезвычайно трудная организация, чтобы с ней работать. Для примера могу привести хотя бы, что я два раза писал в Президиум о том, что необходимо изменить состав комиссии, заменив тех членов, которые не посещают заседания, более активными членами. Это ходатайство мое так и осталось неудовлетворенным. Президиум загружен большим количеством разнообразных дел и обращаться к нему за разрешением текущих недоразумений так же невозможно, как невозможно было бы мне, директору института, относить в Президиум все спорные вопросы и недоразумения, которые могли бы возникнуть, например, с моим административным персоналом. Из этого, конечно, толка не выйдет и не может выйти.

Наконец, последняя функция комиссии — планирующая. О ней я хотел бы написать Вам более подробно ввиду тех разногласий, которые выявились в этом вопросе при первом обсуждении отчета комиссии между мной и тов. Кржижановским.

Поводом для этих разногласий, если Вы помните, явилась разная оценка годичного отчета «Техснаба». Последний не только выполнил свой план, но еще на 40% своего оборота по научному оборудованию удовлетворил такие потребности институтов, которые не были предусмотрены планом и возникли в процессе текущей работы. В то время как комиссия со мной вместе считала это большим достижением и поощряла это, тов. Кржижановский заявил, что это «нужно лечить, а по поощрять». Как видите, противоречия между нашими взглядами обозначились достаточно определенно. Из дальнейших реплик тов. Кржижановского я понял, что он считает мое отношение к плановой системе недопустимым и корни этого он усмотрел в том, что я пропитан буржуазными взглядами, которыми я напитался во время моего пребывания за границей.

Никогда я не думал и не собирался отрицать роли плановости в нашем народном хозяйстве. Капитализм по сравнению с предшествующими системами хозяйства, конечно, имел преимущества, так как хотя и ограниченно, все же регулировал соотношение между производительными силами и потребностями. Но только введением социалистического хозяйства, когда государственное планирование может показать свою полную силу, можно было уничтожить капиталистические кризисы и добиться такого быстрого развития народного хозяйства, какое наблюдается у нас. Отрицать, что плановость в нашем народном хозяйстве есть осно»-ное и сильнейшее звено нашего хозяйства, ставящее нас на голову выше любой капиталистической страны, является полной нелепостью.

Те исключительно широкие возможности для планирования, которые дает социалистический строй, конечно, должны быть использованы для организации нашего научного хозяйства и явиться в будущем основным

фактором нашей научной мощи. Но методы планирования для научной работы должны быть совсем иными, чем те, которые применяются в других областях паше-го хозяйства.

Но пока что у нас с планированием научного хозяйства очень скверно, даже хуже, чем в некоторых капиталистических странах.

Для сравнения возьмем хотя бы Англию, которую я лучше всего знаю. В капиталистической Англии наука развивается вовсе не произвольно, исследования возникают отнюдь не спонтанно, хотя [наука] планируется больше не непосредственно, [не] прямым путем, но, как это характерно для капиталистических стран, известным давлением капитала, сообщающим ей желаемый уклон развития.

Таким образом, в Англии, в тех областях точных и технических наук, с которыми я знаком, образовалась вполне определенная система. Схематизируя ее, можно следующим образом определить разделение функций между ее научными учреждениями, которые представлены тремя основными типами.

Один тип — это заводские, промышленные лаборатории. Их задача — разрабатывать более усовершенствованные или новые типы машин, испытывать и разрабатывать технические процессы и пр. Эти лаборатории находятся при больших предприятиях или это лаборатории ассоциаций. В последнем случае ряд мелких заводов (например, ткацких фабрик) собираются в одну большую ассоциацию и создают крупную лабораторию, на которую обычно правительство отпускает субсидию в размере 50% ее стоимости. Так обслуживаются мелкие предприятия, каждому из которых в отдельности не под силу было бы завести собственную лабораторию.

Другой тип представлен рядом правительственных лабораторий. Наиболее крупная из них — это Национальная физическая лаборатория в Теддингтоне. Надо сказать, что Теддипгтонская лаборатория размером с городок, штаты ее свыше 1000 научных сотрудников и по бюджету она крупнее нашей Академии наук. Разбита она на 8 больших отделов: физический, электрический, радиотехнический, метеорологический, инженерный, аэродинамический, металлургический и судостроительный. Руководится она под непосредственным наблюдением Королевского общества.

Лаборатория эта заполняет целый город, имеет несколько аэродинамических труб, 2 больших бассейна для испытания судов, мощные высоковольтные установки и т. д. Задача этой лаборатории — выполнение, как у нас говорят, «договорных работ» как для промышленности, так и для частных лиц, какого бы характера эта работа ни была. Но эта работа обязательно должна принадлежать к числу тех, которые имеют определенное решение, т. е. [таких], например, как проверка сопротивления корпуса корабля при прохождении в известных условиях плавания, исследование потребления пара по соплам паровых турбин, испытание какого-либо материала и т. д. То есть эта лаборатория является как бы большим, многообразным измерительным прибором, к помощи которого может обращаться любая отрасль промышленности.

Кроме Теддингтонской национальной лаборатории существуют еще такие самостоятельные лаборатории с аналогичными функциями, как: 1) строительная лаборатория; 2) химическая лаборатория; 3) лаборатория пищевых продуктов; 4) лесная лаборатория; 5) дорожная лаборатория; 6) топливная лаборатория; 7) геологическая; 8) радиотехническая и др.

По физиологии, медицине, мореплаванию и другим дисциплинам также существует ряд лабораторий.

Наконец, третьим типом лаборатории является научная лаборатория при институте или университете, в задачу которой входит развитие теоретических знаний; подобные лаборатории часто субсидируются правительством. Такой, например, является Кавендишская лаборатория при Кембриджском университете; аналогичные лаборатории существуют при университетах Манчестерском, Оксфордском, Глазговском, Эдинбургском, Лондонском, Дублинском, Бристольском, Лидском, Абер-динском и др. Эти лаборатории производят научно-творческую работу как в области науки, так и в области техники, т. е. решают научные проблемы, безотносительно непосредственного их практического применения, а также готовят и квалифицируют кадры для всех других лабораторий.

Вот Вам система, с известной стройностью созданная в капиталистической стране. Конечно, она уродуется взаимной конкуренцией, секретничеством, скрыванием друг от друга результатов, отсутствием единого

планирующего руководства и прочими явлениями, которых в нашей стране не должно быть.

Теперь сравним с тем, что есть у нас.

В распределении функций лабораторий, их тематики у нас существует полный кавардак, если мягко выразиться. Если жизнь страны ставит даже крупную задачу, то неизвестно, какое научное учреждение долншо ею заниматься. Лаборатории Физического института Академии наук занимаются такими вопросами, как определение беременности кобыл, или же подбирают наиболее подходящую структуру ниш для Дворца Советов; наши высоковольтные лаборатории рассеяны по всей стране и ведут свои работы изолированно друг от друга; наши криогенные, холодильные лаборатории (мне с ними пришлось познакомиться, так как их тематические планы присылают мне на отзыв) работают в условиях чрезвычайной оторванности друг от друга, они повторяют одни и те же работы, будучи распределены в самых разнообразных ведомствах, частью при заводах, частью даже в электротехнической промышленности. Вопросы эталонирования измерений, за исключением самых элементарных, как меры длины, веса и температуры, которыми занята Палата мер и весов, решаются где угодно и как угодно. Одна из лабораторий МГУ, например, занималась [такой] совершенно элементарной и рутинной работой, как определение коэффициента теплопроводности разных специальных сталей, что с легкостью могло быть выполнено на стандартных установках неквалифицированными сотрудниками в лаборатории типа английской Теддингтонской. Вместе с тем институты Наркомтяжпрома, как, например, Ленинградский физико-технический, занимаются самыми теоретическими и ведущими проблемами физики, как расчленение атомного ядра.

Все упомянутые проблемы важны и нужны для страны. Я вовсе не хочу умалять их достоинств; приведенные примеры показывают лишь то, что наши пока что скромные научные силы при тех сравнительно небольших средствах, которыми мы еще располагаем, используются крайне беспорядочно и нерационально. Нет порядка, плана, системы. Поэтому люди и оборудование используются плохо.

Вот здесь-то как раз и необходимо планирование, вот тут-то оно и будет наиболее существенным.

Весь вопрос в том, кто у нас в Союзе должен заниматься приведением всего научного хозяйства в порядок и набрасывать план его развития?

В Англии, например, имеется полуминистерство (по-нашему, комитет, как, например, Комитет по высшей школе), при котором состоит научный совет из выдающихся ученых страны. Этот совет решает, куда направить отпускаемые государством средства и как планировать по крайней мере ту небольшую часть научной жизни страны, которая непосредственно от государственных субсидий зависит, и в каком направлении оказывать давление на промышленные лаборатории, которые от этих субсидий зависят частично.

При нашей структуре наш контроль над развитием научной организации, конечно, может быть более полным и действенным. Но кто его должен осуществлять? Единственная организация, которая для этого у нас существует, это, мне кажется, Академия наук СССР.

Такое планирование она может осуществлять всевозможными путями: идеологическим воздействием, финансовым контролем, премиями работникам Академии наук и т. д. Это должно было бы являться одной из основных задач Президиума Академии наук, которому уже, конечно, не оставалось бы времени на те мелкие вопросы, которыми он преимущественно занят' теперь.

Между прочим, тот устав нашей комиссии, который был принят прежде, и предусматривал полную ответственность «Техснаба» перед комиссией с тем, чтобы Президиум утверждал только годовой отчет и финансовые планы, мне кажется, должен был бы приветствоваться Президиумом. Это разгрузило бы его работу от мелких вопросов и таким образом дало бы ему больше времени и энергии для того, чтобы сосредоточиться на основных, кардинальных вопросах организации науки. При современной же структуре, когда всякие мелкие недоразумения должны рассматриваться Президиумом, умаляется самое значение и работа Президиума.

Но никогда попыток планировать советскую Муку я со стороны Президиума Академии наук не видел. <...>

Если я принимаю a priori, что наша Академия наук должна развивать в своих стенах как раз научные и технические проблемы творческого характера, то здесь открываются широкие возможности дальнейшего планирования и детализации. На всяком этапе хозяйственного развития страны одни проблемы более важны, чем другие. Например, если мы сейчас интересуемся линиями передач высокого напряяхения, то особое внимание следует обратить на все те проблемы, которые с конструированием этих сетей связаны. Так как наибольшие затруднения испытываются с изоляционными материалами, диэлектриками, наибольшие трудности вызывают потери разрядами через воздух, то на изучение этих диэлектриков и газового разряда надо обратить особое внимание. Если у нас будет ряд научных работников, хорошо знакомых с теорией этих явлений, то наше техническое развитие в этом направлении пойдет гораздо успешнее, хотя непосредственно, может быть, в разрешении практических проблем, в проектировании эти работники и не будут принимать участия. Но в виде консультантов, в виде критиков они, несомненно, окажут самое благотворное влияние.

Таким образом, те темы, которые развиваются в Академии наук, несомненно должны отражать потребности пашей страны. А этого у нас нет.

Как на яркий пример, могу указать на следующее: у нас в Академии наук, например, исключительно сильная, может быть, самая сильная в мире школа математиков. Но вопросы, которыми эта школа занимается, наиболее отвлеченные, а именно: теория чисел. Может быть, это одна из самых глубоких областей математики, но ее непосредственное влияние и использование ее результатов в нашей жизни равно нулю. Наоборот, те области математики, которые оказывают большое влияние на гидро- или аэродинамику и т. д., у нас сравнительно слабо развиты. В этой области мы еще совсем не являемся ведущими (уступая, в частности, англичанам) .

Далее, знакомясь с работой отдельных наших институтов, мне приходилось констатировать, что объединенной тематики в большинстве институтов нет. Темы интересные, может быть, даже ваишые являются идейно совершенно разрозненными. Не только один институт, но и один и тот же научный работник ведет ряд разрозненных научных тем. Между тем современная наука уже давно стала на тот путь, что только когда над темой работает коллектив, хотя бы маленький, но упорно двигающийся в определенном направлении, он может достигнуть ощутимых результатов. Идейная связь между отдельными научными работами является необходимым фактором успешной деятельности любого научно-исследовательского учреждения. Вот в решении этих задач и должно было, мне кажется, заключаться содержание научного планирования, которое в данный момент остается абсолютно беспризорным.

То же планирование, отступления от которого собирается «лечить, а не поощрять» тов. Кржижановский, т. е. планирование каждым научным работником своей потребности на год вперед при работе над темой — это такой же вторичный мелочный вопрос, как — по аналогии — те вопросы, которые в первую очередь отметила комиссия акад. Деборина в работе «Техспаба».

В научной работе так же нелепо требовать детального плана снабжения, как нелепо просить, например, от художника, чтобы он прислал точный список красок, моделей, кистей и полотен, которые ему потребуются в году. Всякий художник может сказать, что в основном ему потребуются склянки, резинки, проволока. Единственное, что может в таких условиях сделать научный работник — как это сделал бы и художник — это запросить [то], что может теоретически понадобиться, в наиболее широком ассортименте. Этим он страхуется на случай всяких неожиданностей. Фактически так сейчас и делается.

Планирование нашей научной потребности, конечно, возможно и необходимо, но оно должно производиться en gros[92] для всех учреждений Академии наук и не по индивидуальным заявкам, как сейчас, а на основании больших чисел, полученных из опыта нашего научного снабжения. Такова та основная идея, которую я проводил в работе «Техснаба».

«Техснаб» должен планировать потребность Академии наук, а для этого он должен стать культурной, самостоятельно мыслящей квалифицированной организацией. Институты же надо по возможности избавить от этого планирования материальных потребностей и только постольку к нему прибегать, поскольку целый ряд приборов и материалов у нас дефицитен. Приходится также урезать потребности наших институтов ввиду недостатка валюты. С этой точки зрения та экспертная работа, которую осуществляла Комиссия по техническому снабжению, проверяя импортные заявки институтов, была не планированием, а просто нормированием. Если комиссия этим и занималась, то она делала это исключительно потому, что считала такое нормирование временной мерой, как временной мерой были у нас хлебные карточки. И так же, как хлебные карточки, так и это нормирование отнюдь не является характерной чертой структуры нашего хозяйства. По существу, такого рода функции комиссии были мне глубоко несимпатичны, но они выполнялись потому, что это необходимо в данный момент. Но если теперь эту работу ставят центральной задачей, то такая работа мне глубоко не по душе.

Мне кажется, из этих соображений совершенно ясно, что те функции, которые возложены на теперешнюю комиссию, в корне противоречат моим установкам по планированию нашей советской науки и потому выполнены мной удовлетворительно быть не могут.

Если я ошибаюсь в своих взглядах и мои взгляды идут вразрез с ортодоксальными установками тов. Г. М. Кржижановского, то тем более мое присутствие в этой комиссии будет нежелательно.

Я извиняюсь за чересчур длинное письмо, но мне кажется, вопрос достаточно серьезен, чтобы ему уделить больше внимания.

П. Капица

Товарищ Молотов,

Я пишу это письмо по поводу некоторых вопросов, возникших у меня в связи с одной работой, производимой у нас в институте, и, как мне кажется, достаточно важной, чтобы довести до Вашего сведения.

Дело в том, что года два тому назад в нашей технической печати обсуждался вопрос о применении обогащенного кислородом воздуха в нашей металлургии, тепловом и химическом хозяйствах; опытные данные, по-видимому, показывают, что, сжигая уголь в воздухе, где больше кислорода, чем обычно, можно поднять производительность домен, улучшить работу котлов на теплоцентралях, получить лучший газ при газификации угля и т. д. Одним словом, во всех случаях, где приходится сжигать уголь, обогащенный кислородом воздух делает горение более полным и получается больше количества тепла.

Не являясь специалистом во всех этих разнообразных областях техники, я, конечно, не берусь отвечать за справедливость всех этих заключений, но мне кажется, что есть основания считать их правильными. В самом деле, [когда] сжигают уголь, из топки тепло уносится не только получившимся после горения углекислым газом, но и азотом воздуха, который никакого участия в горении не принимает. Притом «бездельник» азот уносит с собой в четыре раза больше тепла, чем углекислый газ. Присутствие азота в топке приносит еще вред тем, что затрудняет горение и делает его неполным, поэтому приходится пропускать через топку больше воздуха, чем это было бы необходимо при полном горении, что еще больше увеличивает потери. Обычно в среде необогащенного воздуха сжигать уголь полностью не удается.

Не нужно быть специалистом-доктором, чтобы понять, что если желудок, кроме питательных веществ, еще загрузить четырехкратным количеством неперевариваемых веществ, то при этом пищеварение будет затруднено. Так, мне кажется, и при горении. Здравый смысл говорит, что азот приносит вред при сжигании топлива. Получение же тепла горением есть один из самых важных и распространенных процессов в народном хозяйстве, и все, что касается улучшения процесса горения, безусловно является одной из важнейших технических проблем.

Если в мировом хозяйстве обогащение воздуха кислородом не поставлено еще достаточно остро, то это можно объяснить, по-видимому, двумя причинами. Первая — это то, что истощение мировых запасов угля еще не стоит достаточно остро, а вторая — это то, что металлургическое и энергетическое хозяйство капиталистических стран обычно трестировано и потому очень туго поддается всяким нововведениям. У нас же этого не должно быть и, несомненно, в будущем социалистическое хозяйство будет наиболее прогрессивным, а если мы и будем консервативны, то скорее в мелких усовершенствованиях, чем в крупных.

Но пока есть еще и другая причина, затрудняющая применение обогащенного воздуха,— это экономичность. Подсчеты специалистов, хотя и расплывчатые, по-видимому, показывают (если взять среднее между мнением пессимистов и оптимистов), что при наилучших современных технических методах получения обогащенного воздуха результат будет «О», то есть столько же сэкономим, сколько и затратим. Поэтому ставится вопрос: какого совершенства и экономичности достигли существующие методы обогащения воздуха и каких здесь можно ждать улучшении? Я заинтересовался этим вопросом и вот что, я думаю, можно установить с большой достоверностью:

Кислород для обогащения наиболее дешево добывать из воздуха, так как он там находится в свободном состоянии.

Чтобы получить кислород из воздуха, нужно затратить некоторую работу.

Из основных законов физики с полной достоверностью можно показать: чтобы получить 1 кубический метр чистого кислорода, нужно затратить по крайней мере 0,07 киловатта, каким бы методом этот кислород ни добывать. В самых крупных и экономичных современных установках эта затрата энергии равна 0,4 киловатта, то есть в 6 раз больше минимального теоретического предела. Это показывает, что мы имеем несомненно возможность в несколько раз уменьшить стоимость обогащения воздуха кислородом.

Из всех разнообразных методов, предложенных для выделения из воздуха кислорода, единственный, который представляет техническую ценность,— это метод ректификации, и трудно предположить, что удастся найти лучший метод.

Ректификация, это, попросту говоря, разгонка, такая же разгонка, как спирта от воды; основана она на том, что жидкий кислород кипит при температуре, градусов на 13 выше, чем жидкий азот. Поэтому если ожижить воздух, то при подогревании сперва испарится больше азота, чем кислорода. Повторяя этот процесс несколько раз, можно полностью разделить два газа. Та техническая схема, которая позволяет делать эту повторную разгонку, почти не теряя холода, затраченного на ожижение, и называется ректификацией.

Теперь ставится вопрос: почему современные машины для ректификации воздуха затрачивают в 6 раз больше энергии, чем это возможно теоретически, и возможно ли это улучшить?

Машины, например, французские Клода, немецкие Линде — Френкля, [а также] Гипрогаза, по существу, очень похожи друг на друга, и их можно описать следующим образом. Они состоят из двух довольно сложных агрегатов. Первый — это машина для ректификации жидкого воздуха, а второй, более сложный,— это холодильная машина для ожижения воздуха. Такая сложность установки, каждый элемент которой вводит некоторые потери, в сумме и дает такую маленькую производительность и в го же время делает всю установку дорогой, громоздкой и мало надежной.

Поэтому, чтобы получить дешево обогащенный воздух, надо, главное, стремиться упростить эту машину, и результатом этого должен получиться удешевленный кислород при меньшем капиталовложении. Как это можно осуществить?

Первое, что подлежит упрощению, это та часть машины, которая делает холод, и вот почему. Для того чтобы ожижить воздух, его сжимают обычно до 220 атмосфер, а потом пропускают через детандер, где он производит работу и охлаждается. Этот метод очень хорош для маленького количества воздуха, порядка 200— 300 кубометров в час, где вопрос об экономичности не стоит остро. Но обогащать так количества воздуха порядка 100 000 кубометров в час, которые потребляют ТЭЦ и домны, это встречает большие затруднения.

Дело в том, что сжимать газ до 200 атмосфер можно только посредством поршня, двигающегося в цилиндре, и это также относится к расширению газа в детандере, а именно при больших количествах газа поршневые машины становятся очень дорогими и громоздкими. Тут те же проблемы, которые стояли лет 40—50 назад перед техникой получения механической работы из пара. Когда понадобилось получать десятки тысяч киловатт, то обыкновенная поршневая машина не могла уже выполнять задачу. Только паровая турбина, которая в десятки раз меньше по своим размерам, чем равносильная ей паровая машина, может дать экономично и надежно большие мощности. Можно почти с полной уверенностью сказать, что и для ожижения воздуха нужно перейти от поршневых компрессоров и детандеров к турбокомпрессорам и турбодетандерам. Но для этого надо найти метод ожижения воздуха при более низком давлении, при котором работают турбинные механизмы. Такие попытки делаются уже и во Франции, и в Германии, и у нас. Даже построены турбины, но они позволяют примерно только наполовину сократить размеры поршневых компрессоров в ректификационных установках, но все же они остаются нужны. С этими сложнейшими установками и получают ту затрату энергии 0,4 киловатта на кубометр чистого кислорода, о которой я говорил.

Два года тому назад, когда я изучал этот вопрос, я пришел к выводу, что одно простое, но существенное обстоятельство упускалось [из виду] при постройке турбинных машин для ожижения воздуха, и, приняв его, может быть, можно было бы отказаться от компрессоров и таким образом упростить и улучшить процесс обогащения воздуха.

Я поставил перед собой следующую задачу: осуществить машину, которая бы ожижала воздух, не прибегая к высоким давлениям и работала бы на турбине.

Здесь были сперва следующие трудности. Турбинами я никогда не занимался, знал их теоретически по книгам, поэтому я не чувствовал уверенности в себе и было бы неприятно, если бы одна из моих первых работ в Союзе была бы неудачной, поэтому я начал эту работу, не включая ее в официальный план работ института. Второе: хотя нашему институту и нужна была машина для получения жидкого воздуха, так как он является исходным продуктом для ожижения гелия и водорода, а наша промышленность нас снабжает жидким воздухом очень плохо (часты перебои, да и стоит он нам очень дорого — 60 000—70 000 рублей в год), но строить турбинный ожижитель для института было сопряжено со следующими затруднениями. Известно, что всякая турбина только тогда экономична, когда она работает с большим количеством газа. Происходит это оттого, что мощность турбины возрастает пропорционально ее объему, а большинство потерь увеличивается, как поверхность рабочих частей. Очевидно, что чем больше турбина, тем меньше отношение поверхности к объему и, следовательно, меньше относительные потери. Нашему же институту [нужна], сравнительно с промышленными масштабами, очень малая производительность, и, следовательно, турбина должна быть маленькой. Показать же на маленькой турбине справедливость моих идей еще труднее, и [это] заставило меня быть еще осторожнее.

Вот в чем заключалась моя идея, она исключительно проста. При конструировании прежних турбин, которые делали французы, немцы и Гипрогаз, в основу были положены принципы конструкции паровых турбин, и, по-моему, это было неправильно. Дело в том, что турбодетандер должен работать при —186 градусов [по Цельсию], а при этой температуре воздух становится тяжелее и его плотность во много раз превышает плотность пара. Поэтому, гораздо правильнее положить в основу конструкции турбины те принципы, на которых работает водяная турбина, т. е. использовать силы, возникающие при движении более тяжелой среды, поэтому при работе турбины не только использовать реакционные силы потока газа, но в кориолисовые силы[93]. На практике это достигается тем, что вместо аксиального пуска газа он делается радиальным. Можно показать теоретически, что такую турбину представляется возможным заставить работать с двойным перепадом давления и, по сравнению с прежними турбинами, при тех же потерях получать двойную мощность.

Два года тому назад мы взялись за эту работу, и, как всегда в исследовательской работе, затруднения пришли не с той стороны, откуда их ждали. Оказалось, что турбина при вращении в такой плотной среде, как воздух у точки ожижения, теряла свою устойчивость. Пришлось искать теоретические основания этой устойчивости. В библии современного турбостроения, [в] книге Стодолы (стр. 928, 6-е издание, 1924 г.)[94] говорится «что теория этих явлений чрезвычайно запутана и не разрешена...». Но, не имея теории, нельзя было найти пути для того, чтобы добиться устойчивости. Строя модели и экспериментируя, после 8—9 месяцев работы нам удалось найти теорию этого явления. Тогда все стало просто и легко, и, [когда мы] сделали соответствующие приспособления, турбина стала устойчива. Насколько наша турбина устойчива, видно из следующего: край ротора делает более 200 метров в секунду, т. е. скорость полета дроби из двустволки, а зазор между ротором и кожухом при этом немногим больше 1/10 миллиметра. Между прочим, эти методы стабилизации роторов, возможно, окажут влияние и на большие паровые турбины, там тоже полезно иметь большую устойчивость вращения ротора, чтобы уменьшить зазор между лопатками и кожухом, так как это повысит коэффициент полезного действия.

Было еще следующее затруднение. Для нужной нам производительности наша турбина получается очень маленькая — ротор ее свободно помещается на ладони и весит всего 300 грамм, хотя, чтобы снабжать се воздухом, нужен компрессор, который весит 4 тонны. (Это, между прочим, рисует соотношение габаритов поршневых и турбинных механизмов.) Наш ротор делает 46 000 оборотов в минуту. Вначале все подшипники у нас быстро разбалтывались. Изучая причину этого, мы нашли, что это происходит благодаря тому, что оси инерции турбины было невозможно достаточно точно центрировать; тогда был изобретен новый метод подвешивания ротора к оси. Сцепление ротора с осью осуществляется на трении и поэтому ротор становится самоцентрирующим. Возможно, что и этот метод крепления роторов найдет себе более широкое применение в [таких] быстро вращающихся механизмах, как центрифуги, гирокомпасы и пр.

[Когда мы] преодолели все эти трудности, после двух лет работы, третья по счету построенная турбина полностью подтвердила правильность основных идей, заложенных в пей. Несмотря на ее малый размер, коэффициент полезного действия ее больше 0,7, а при некоторых режимах доходит до 0.75—0,80, тогда как прежние турбодетапдеры, по литературным данным, не имели коэффициента [полезного действия], заметно больше 0,6—0,65, несмотря на то, что они гораздо больше по размерам, чем наша [турбина].

Специальной охладительной установкой, снабженной такой турбиной, мы теперь ожижаем воздух при давленый в 3 — 4 атмосферы вместо прежних 200 и этим осуществили поставленную задачу.

Вот еще некоторые цифры, характеризующие то, что мы достигли. Если сравнить нашу установку с прежними установками, равными по производительности, то для нашей установки стандартный компрессор низкого давления стоит по советским ценам 20 000 рублей, [а] для обычного ожижителя — 100 000 рублей. Далее, у нас отсутствует необходимость очищения воздуха от влаги и углекислоты: очистительные приспособления в прежних установках достигали размеров, больших, чем вся наша установка. Даже включая все расходы по двухлетнему экспериментированию, вся наша установка нам обошлась не более 100 000 р., в то время как эквивалентная ей стандартная установка завода ВАТ[95], честная копия немецкой, стоит 200 000 р.

Все это, конечно, неплохо, так как, по-видимому, получать жидкий воздух таким путем, как мы, еще никому не удавалось, но все же это еще решает только ту часть проблемы по ректификации воздуха, которая связана с получением холода. Остается вопрос, как приложить этот метод получения холода для ректификации воздуха. Этот вопрос, мне кажется, тоже имеет решение, но заранее трудно точно сказать, что из этого получится. <...>

Но если я так подробно описал Вам нашу работу с турбиной, [то] это потому, что я считаю, что то, что нами уже достигнуто, имеет ценность для хозяйства нашей страны и это следует использовать. Это видно уже из данных испытания установки для ожижения воздуха, которая установлена у нас для нужд института, хотя она только сейчас поступает в опытную эксплуатацию. При продолжительной работе, конечно, возникнет необходимость ряда конструктивных улучшений, но принцип работы и его преимущество, мне кажется, можно считать доказанными.

Оставляя в стороне все дальнейшие улучшения и взяв установку, как она есть, она примерно в 3 раза дешевле эквивалентной ей установки прежних систем. Ввиду отсутствия высоких давлений, эксплуатация ее проще, безопаснее и экономичнее.

Наша установка дает сейчас 11 килограммов жидкого воздуха в час, хотя она работает на половинном числе оборотов компрессора. При полном числе оборотов установка должна давать 20 кг в час. Если продавать этот жидкий воздух по той цене, которую мы сейчас платим, т. е. 6 руб. за 1 кг, то, считая, что установка будет работать 300 дней в году по 20 часов в сутки, производительность такой установки будет 700 000 руб. при себестоимости не больше 100 000 руб. Следовательно, ужо 10 таких установок, работающих в Союзе, сэкономят за год все расходы, затраченные страной на институт.

Но главная ценность, мне кажется, в тех идеях, которые получили доказательства своей правильности, и в перспективе улучшения техники процесса обогащения воздуха. Если это будет так, то действительную ценность трудно учесть и она только определится лет через 10—15, а тогда все уже успеют забыть о наших начинаниях.

Держать в секрете наши достижения, конечно, нелепо, так как нет сомнения, что если мы стоим на правильном пути, то по логике развития технических процессов другие инженеры и ученые придут к тем же результатам. Например, достаточно таким хорошим инженерам, как Линде, Клод и пр. прочесть это письмо, чтобы через 3—4 года получить то же, что и мы. А идей не скроешь. Вообще, правильная политика всякой сильной техники — это искать свою силу в динамике развития. Прокладывая новые пути, открыто бежать впереди и рассчитывать только на силу своих ног. Поэтому, мне кажется, следует подумать о том, чтобы взять патент за границей на основные принципы нашей работы. <...>

Если Вы решите брать эти патенты и они будут получены, я хочу, чтобы все возможные доходы пошли нашей стране. Для этого лучше с самого начала оформить передачу всех прав без исключения на патенты указанному Вами юридическому лицу. Я лично только хочу оговорить [в отношении] себя следующее: кроме [того, чтобы] давать все <...> технические сведения, необходимые для получения патентов, я был бы полностью освобожден от всех юридических, финансовых и коммерческих дел, связанных обычно с получением и дальнейшей судьбой патентов.

Далее, прошу, чтобы заявки были сделаны по возможности скорее, чтобы после них я мог бы поскорее опубликовать как теорию, а также и общее описание установки.

Ввиду потенциальной важности всех этих вопросов и их срочного характера, я и написал Вам это письмо, чтобы Вы по своему усмотрению дали им то назначение, какое следует.

П. Капица

P. S. Я бы хотел отметить, что в работе по осуществлению турбины наш институтский коллектив работал с исключительным энтузиазмом и энергией. В особенности мастера. У нас, конечно, на такой работе нет сдельщины или сверхурочных часов. Но они своего времени не жалели, другой раз мне приходилось гнать их домой, прямо боясь, что они переработают. Все они принимали активное участие в конструировании деталей и дали ряд очень дельных конструктивных улучшений. Принимая во внимание, что постройка этой установки сэкономила институту не менее 100 000 руб., а также будет экономить около 70 000 руб. на расходах на жидкий воздух, я бы хотел премировать наш коллектив. Поэтому прошу Вашего указания на израсходование из средств института 15 000 руб. на премирование. Я прошу только дать разрешение скорее, так как психологически очень важно, чтобы награда совпала с достижениями. <...>

П. К.

Товарищ Сталин,

Сегодня утром арестовали научного сотрудника Института Л. Д. Ландау. Несмотря на свои 29 лет, он вместе с Фоком — самые крупные физики-теоретики у нас в Союзе. Его работы по магнетизму и по квантовой теории часто цитируются как в нашей, так и в заграничной научной литературе. Только в прошлом году он опубликовал одну замечательную работу, где первый

указал на новый источник энергии звездного лучеиспускания. Этой работой дается возможное решение: «почему энергия солнца и звезд не уменьшается заметно со временем и до сих пор не истощилась». Большое будущее этих идей Ландау признают Бор и другие ведущие ученые.

Нет сомнения, что утрата Ландау как ученого для нашего Института, как и для советской, так и для мировой науки, не пройдет незаметно и будет сильно чувствоваться. Конечно, ученость и талантливость, как бы велики они ни были, не дают право человеку нарушать законы своей страны, и, если Ландау виноват, он должен ответить. Но я очень прошу Вас, ввиду его исключительной талантливости, дать соответствующие указания, чтобы к его делу отнеслись очень внимательно. Также, мне кажется, следует учесть характер Ландау, который, попросту говоря, скверный. Он задира и забияка, любит искать у других ошибки и, когда находит их, в особенности у важных старцев, вроде наших академиков, то начинает непочтительно дразнить. Этим он нажил много врагов.

У нас в институте с ним было нелегко, хотя он поддавался уговорам и становился лучше. Я прощал ему его выходки ввиду его исключительной даровитости. Но при всех своих недостатках в характере, мне очень трудно поверить, что Ландау был способен на что-то нечестное.

Ландау молод, ему представляется еще многое сделать в науке. Никто, как другой ученый, обо всем этом написать не может, поэтому я и пишу Вам[97].

П. Капица

Заместителю Председателя СИК СССР Л. М. Кагановичу

Товарищ Каганович,

На заседании комиссии Госплана, которая знакомилась с нашими работами по глубокому охлаждению, тов. Новиков сказал, что НКТП по Вашему распоряжению собирается строить несколько машин, работающих на тех новых принципах, которые мы разработали.

Из всех тех перспективных возможностей, которые дает наш метод, по-видимому, важнейшие — это осуществление дешевого и простого способа получения обогащенного кислородом воздуха. Если я не ошибаюсь в своих предположениях, то наш метод, если он оправдает себя, должен несомненно оказать основное влияние на ведущие отрасли нашего хозяйства — металлургию, энергетику и химию. <...>

Как реальны те перспективы, которые вытекают из наших работ? На этот вопрос можно [будет] искать ответ только [тогда], когда метод будет освоен и испробован промышленностью. Никогда в лабораторной обстановке нельзя предвидеть всех тех трудностей, которые могут возникнуть на практике, и, следовательно, нельзя заранее сказать, как эти трудности будут преодолены. Что касается лабораторной и теоретической стороны, являющихся начальной стадией всякого нового метода, то они в основном сейчас подходят к концу. Доказано, что метод правильный и проверен для получения жидкого воздуха (опытная установка вот уже 4 месяца работает без перебоев).

Теперь стоит вопрос внедрения в жизнь, но это, очевидно, можно осуществить только путем тесной и дружной работы науки и промышленности. Это не так просто осуществить, поэтому я Вам и пишу.

Первое, что надо помнить, что это есть новый метод, не испытанный жизнью. Вы строите метро, хотя бы первое в Союзе, но у Вас все же есть полная уверенность, что это должно выйти, т. к. они работают в других странах. Тут у нас в конечном стремлении задача того же масштаба, но полной уверенности, что она осуществима, не может быть, пока она не будет испытана жизнью, т. к. она еще нигде не осуществлена. Поэтому первые условия, которые будут требоваться от ее работников,— это вера, надежда и любовь, т. е. энтузиазм.

Для продвижения этой задачи в жизнь я вижу пока только один короткий путь — это создать и воспитать кадры <...> молодых рядовых работников промышленности, которые не больны еще рутиной, в них нужно зажечь энтузиазм, и чтобы они сами стали внедрять в жизнь новый метод.

Поэтому в создании таких кадров я и вижу свою ближайшую задачу. План действий таков: у нас в институте начать строить и проектировать ряд типовых установок, начиная с простейшего типа, их испытывать и изучать. Осуществлять это не собственными силами, как это мы делали до сих пор, а взять из промышленности наиболее способных молодых рядовых конструкторов, механиков, монтеров и пр. (для начала всего не больше 5—10 человек). Таким образом, мы передадим им наш опыт, и когда они пойдут обратно в промышленность, то они будут поддерживать связь с нами, мы их будем учить теории, они нас — жизни. Это главное и основное моего плана.

Но чтобы его осуществить, нужна помощь со стороны промышленности, а ее пока что я не получаю. Отдельные работники, с которыми пришлось иметь дело, напоминают мне певцов итальянской оперы, которые машут руками и, не двигаясь с места, распевают на все лады «Спешим — Бежим». Я не вижу, кто, кроме Вас, может им дать слегка коленом, чтобы они перешли от пения к делу.

Вот, чтобы на этой самой важной начальной стадии взять сразу правильное направление, чтобы осуществить наиболее действительную связь теории и практики, я бы очень хотел поговорить в ближайшее время с Вами. Ведь задача действительно важная, и мне кажется, что стоит затратить энергию, чтобы ее осуществить. Хотя еще раз хочу подчеркнуть, что, как во всем новом, тут есть риск неудачи; но «кто не рискует, тот не выигрывает». Но мне калюется, новый метод получения холода достаточно крупная карта, чтобы на нее стоило сыграть: средств в начальной стадии развития ведь нужно будет очень немного, т. к. все должно развиваться с постепенно увеличивающимися масштабами по мере роста квалифицированных кадров. Но главное, что нужно сейчас,— это внимание, доверие и энтузиазм. За этой поддержкой я к Вам и обращаюсь.

П. Капица

Товарищ Молотов,

За последнее время, работая над жидким гелием вблизи абсолютного нуля, мне удалось найти ряд новых явлений, которые, возможно, прояснят одну из наиболее загадочных областей современной физики. В ближайшие месяцы я думаю опубликовать часть этих работ. Но для этого мне нужна помощь теоретика. У нас в Союзе той областью теории, которая мне нужна, владел в полном совершенстве Ландау, но беда в том, что он уже год как арестован.

Я все надеялся, что его отпустят, так как я должен прямо сказать, что не могу поверить, что Ландау государственный преступник. Я не верю этому потому, что такой блестящий и талантливый молодой ученый, как Ландау, который, несмотря на свои 30 лет, завоевал европейское имя, к тому же человек очень честолюбивый, настолько полный своими научными победами, что у него не могло быть свободной энергии, стимулов и времени для другого рода деятельности. Правда, у Ландау очень резкий язык и, злоупотребляя им, при своем уме, он нажил много врагов, которые всегда рады ему сделать неприятность. Но, при весьма его плохом характере, с которым и мне приходилось считаться, я никогда не замечал за ним каких-либо нечестных поступков.

Конечно, говоря все это, я вмешиваюсь не в свое дело, так как это область компетенции НКВД. Но все же я думаю, что я должен отметить следующее как ненормальное:

Ландау год как сидит, а следствие еще не закончено, срок для следствия ненормально длинный.

Мне, как директору учреждения, где он работает, ничего не известно, в чем его обвиняют.

Главное, вот уже год по неизвестной причине наука, как советская, так и вся мировая, лишена головы Ландау.

Ландау дохлого здоровья, и если его зря заморят, то это будет очень стыдно для нас, советских людей.

Поэтому обращаюсь к Вам с просьбами:

Нельзя ли обратить особое внимание НКВД на ускорение дела Ландау.

Если это нельзя, то, может быть, можно использовать голову Ландау для научной работы, пока он сидит в Бутырках. Говорят, с инженерами так поступают[99].

П. Капица

Товарищ Молотов,

Несколько дней тому назад в Президиуме Академии наук я выступал содокладчиком по одному вопросу. То, что я сказал, не удовлетворило Президиум, и академик Деборин выступил с критикой моего доклада. Тут, конечно, нет ничего особенного, но вот о чем я хочу написать Вам. Товарищ Деборин не только сказал, что я неудовлетворительно докладывал, но что и тон (по-видимому, голос) у меня высокомерный и я, дескать, свысока смотрю на нашу советскую науку, и прочее в таком духе, явно подчеркивая, что всякому порядочному советскому ученому меня надлежит рассматривать как чуждого человека для советской науки переходить в спорах на личную почву вообще мерзкая манера, но в наше время так поступать партийному товарищу по отношению к беспартийному, набрасывая на него тень, по моему мнению, прямо отвратительно.

Но это не единственный случай. В феврале прошлого года академик Кржижановский поступил так же. Это было тогда, когда Президиум Академии наук обсуждал вопрос о плановом снабжении. Товарищ Кржижановский сказал обо мне тогда, что я пропитан буржуазными взглядами, которыми я напитался за время моего пребывания за границей, и поэтому Академия наук не может потерпеть их.

Со всеми этими нападками, конечно, мое дело справляться и не писать Вам, если не одно обстоятельство. Ряд лиц, среди них я знаю многих, которые доброжелательно относятся ко мне, либо прямо говорили, либо намеками, что якобы руководство Академии наук и, в частности, даже и Вы лично высказывались о том, что Капица — такой-то ученый, ему, конечно, нужно оказывать помощь в работе, хотя «по духу он нам чужд», и прочее в таком духе.

Жизнь Академии полна намеками на мнения руководящих товарищей, но я уверен, что зачастую эти намеки не соответствуют действительности, их делают так безответственно, потому что мало кто будет их проверять. Поэтому я думаю, что буду прав, если прямо спрошу Вас, делались [ли] подобные указания и являются ли выступления тт. Деборина и Кржижановского как бы отражением этих указаний?[100]

Если нет, то, конечно, я буду очень рад этому и я надеюсь, что тогда товарищу Деборину об этом скажут.

Если да, т. е. Вы действительно считаете, что моя работа чужда идеалам и нуждам Союза и его науке, то самое лучшее об этом мне прямо сказать, так как до сих пор этого я не чувствовал.

В самом деле, возражая хотя бы на недавнее заявление товарища Деборина, что я презрительно отношусь к советской науке, [должен сказать, что] это же нелепо, так как я главные свои силы отдаю этой науке и на ее созидание. А как же можно презирать то, за что борешься? А борюсь я за советскую науку, отличную от капиталистической. Это отличие я вижу не в разных философиях, которые, искренне говоря, плохо понимаю, но в том, что связь нашей науки с жизнью у нас должна быть более полная, чем у кого-либо другого. Наша наука должна иметь организованную целеустремленность н направление к тому, чтобы «переделать природу» на пользу людям. Наука сама по себе, как самоцель, что еще многие у нас считают, не может у нас существовать.

Обычно связь науки с жизнью у нас понимают неправильно. Например, как говорил академик Комаров <...> в институтах Академии наук ведутся прикладные работы — для страны, и совсем оторванные, теоретические — для души. Смысл нашей науки как раз в отсутствии этого разобщения <...> чтобы не профанировать теорию. Многие эту возможность отрицают. Но, не хвастаясь, мне кажется, что направление и характер моей работы в области низких температур есть очень близкий образчик советской науки. Хотя бы работа по турбине так же признается учеными от чистой науки, как и практиками, и направлена к удовлетворению запросов хозяйства страны. Моя научная работа в Союзе и отличается от той, которую я вел в Англии, тем, что там я не ставил перед собой интерес страны, парода, а выбирал [то] направление в работе, [которое] казалось наиболее забавным.

Далее, я думаю, что структура нашего института более характерна для советской науки. Он менее бюрократичен, более гибок, в его творческую работу стремятся вовлечь весь коллектив от мала до велика. И, между прочим, что тоже мне кажется очень важно, институт так организован, что директор его сам занят научной работой значительно больше половины своего времени. Конечно, у нас много еще противоречий и недостатков, которые еще не умеем изжить, но все же я думаю, мы значительно ближе приближаемся, чем большинство институтов Академии наук, к той структуре, которая должна быть характерна для советской науки.

Если я хочу показать, какая должна быть наша особенная советская наука, то единственный путь это сделать наверняка — это примером, а не словами. Мне казалось, что кое-что из сделанного мною уже убедительно как пример. Но выступление товарища Деборина показывает, что я ошибся. Поэтому всякое мое вмешательство в организацию советской науки при создавшихся условиях будет неправильно.

Сейчас, например, я не утерпел и написал товарищу Вознесенскому о планировании науки в Союзе. Он передал мое письмо на рассмотрение в Президиум Академии наук. Наверное, там будут не согласны со мной, но я не пойду защищать свои взгляды, даже если позовут. Уж очень неприятно и обидно подвергаться личной критике, подобно описанной[101].

Но это все, конечно, не охладит мою работу. Пускай пройдет еще пять лет и, если нужно, еще столько же, чтобы доказать, что я стою на правильном пути. Ведь пример — самый сильный аргумент в руках человека. А осуществлять свой пример я имею с каждым годом лучшие возможности. Во-первых, потому, что институт крепнет как рабочий коллектив и, во-вторых, вообще условия для работы у нас в Союзе бесспорно становятся лучше. Ваш аппарат хорошо помогает, и наша промышленность, как она ни сердит другой раз, все же определенно поддается влиянию и улучшается. Сейчас в общей сложности я могу работать не хуже, чем в Англии, к тому же, если подумать, что сейчас там вообще вся научная работа приостановлена[102], то, пожалуй, я еще наверстаю потерянные два года. Вот эту возможность работать все более энергично я больше всего и ценю.

П. Капица

Товарищ Молотов,

Простите, что беспокою Вас, но не знаю, кому написать. На днях был у академика Баха, Алексея Николаевича. После его болезни, летом, сердце у него плохое (периодически камфора). Несмотря на его 82 года, домашние его от работы удержать не могут.

Сейчас он живет на 4-м этаже, без лифта. Он мне говорил, что писал о квартире в Моссовет и Президиум Академии наук и пр. Все обещают, но вот 6 месяцев никто реально ничего не делал.

У меня все внутри переворачивается, когда видишь такое свинское отношение к такому замечательному человеку, как Алексей Николаевич.

Поэтому я решил написать об этом Вам. Конечно, Бах об этом ничего не будет знать[103]

Ваш П.Капица

Товарищ Сталин,

Очень талантливый молодой сотрудник нашего института Мигдал был выдвинут экспертной комиссией как первый кандидат по физике на докторскую Сталинскую стипендию. В последний момент окончательная комиссия его кандидатуру сняла, и вот причина.

Мигдал имел хорошие отзывы партийных и общественных организаций, шесть или семь лет тому назад он был по ошибке арестован на два месяца. Это не ставится ему в вину, но вот единственно, что выдвигается против него, это то, что представляющая его организация не знала об его аресте.

Мне Мигдал говорит: «Ведь арест — не моя ошибка, зачем я должен об ней говорить».

Мне комиссия (Шмидт, Кафтанов и др.) говорят: «Это намеренное и злостное умалчивание, и будь Мигдал хоть гений, но возглавлять список Сталинских стипендиатов он не должен».

Это, конечно, вопрос тонкой этики. Мне думается, что если бы комиссия даже состояла из психоаналистов, то все равно, к тому же еще заочно, они не докопались бы до глубины человеческих помышлений. Но не надо быть глубоким психологом, чтобы понять, что такой поступок с исключительно многообещающим молодым ученым его может только озлобить и испортить как человека: зря арестовали и за это еще платись долгие годы.

Такие спекуляции этическими соображениями, бросающими тень без конкретных обвинений, мне кажется, являются источником многих бед, люди, их выставляющие, больше думают о себе, чем о других.

Я чувствую, что с Мигдалом поступили нехорошо, поэтому не могу оставаться равнодушным. Объяснение, которое мне дал товарищ О. Ю. Шмидт, меня не удовлетворило, и поэтому я пишу Вам с просьбой, если Вы найдете возможным, дать указания парторганизациям разобраться в этом деле и, главное, сделать так, чтобы не испортить Мигдала как человека, ведь все же будут знать, что он отвергнут не по неспособности[104]

Ваш П. Капица

Заместителю Председателя Совнаркома Союза ССР В. А. Малышеву

Многоуважаемый Вячеслав Александрович!

Мне представляется важным зафиксировать результаты Вашего вчерашнего посещения нашего института. В итоге осмотра установок института и обсуждения возникающих в связи с ними вопросов совместно с начальником автогенного главка тов. Суковым, работниками Экономсовета Союза ССР тт. П. Е. Оболенцовым и П. М. Зерновым и тов. Стецкой, как мне кажется, мы пришли к следующим выводам:

1) Та упрощенная кислородная установка, которую я Вам показывал, работающая на турбодетандере и вертушечном механизме ректификации, разработанных нами, дает все основания думать, что она может быть с большими преимуществами по сравнению с прежними установками применена во всех тех специальных случаях, когда нужно иметь легкие передвижные установки с малым пусковым периодом[105] .

Ввиду важности таких установок надо незамедлительно заняться их внедрением в жизнь.

На экспериментальной установке, собранной в институте, осуществлены все принципы работы подобных устройств, но при внедрении в жизнь необходимо дать этим принципам такое конструктивное оформление, которое будет наилучшим образом удовлетворять специальному назначению установок и отвечать требованиям продолжительной эксплуатации в промышленных условиях. <...>

2) Учитывая конкретный опыт завода «Борец», признается необходимым перенести освоение этих установок на завод ВАТ № 1, цеха которого хотя и менее приспособлены для этого рода работ, но зато завод больше в курсе условий эксплуатации этих установок и лучше знает их потребителя.

Для осуществления последнего пункта необходимо провести следующие мероприятия:

1. Для налаживания производства кислородных установок <...> Института физических проблем построить при заводе ВАТ № 1 специальный цех, которым будет производиться вся механическая часть этих установок (турбодетандеры, клапана, вертушки) и где будут вестись испытания. <...>

При цехе должна быть создана независимая от Центрального конструкторского бюро завода проектная бригада. <...>

Работа цеха ведется в полном сотрудничестве и под руководством Института физических проблем с использованием его опыта. Для этого все техническое руководство, в частности подбор кадров, возлагается на Институт физических проблем.

Основная задача, возлагаемая на цех, будет состоять в выработке ряда передвижных кислородных установок, удовлетворяющих требованиям специального назначения. <...>

Уважающий Вас П. Капица

Лично

Товарищ Молотов,

Только что я получил телеграмму из Кембриджа[106], в ней говорится, что проф. П. Лашкевен (P. Langevin) в тюрьме в Париже[107]. Ланжевен — большой ученый и большой друг СССР. Я его очень люблю, он очень чистый человек.

Если мы что-нибудь можем сделать для него, то хотелось бы, чтобы наши друзья знали, что мы ценим их отношение к нам.

Пишу поэтому Вам обо всем этом.

Ваш П. Капица

P. S. Ланжевен был председателем или одним из активных членов общества сближения с нами.

Товарищ Молотов,

Боюсь, что тема этого письма касается вопроса, к которому я не имею прямого отношения. Если я вмешиваюсь не в свое дело, простите.

Дело касается академика А. В. Винтера, он крупный человек и, мне кажется, не так использован, чтобы дать максимум своих способностей стране.

Я не раз с ним беседовал, характеристика его мне рисуется так: большой и знающий инженер, сугубо практик и строитель. Волевой, сильно эмоциональный, эгоцентричный и поэтому плохо считающийся с окружающими людьми, но, конечно, честен,

Сегодня он был у меня. Говорить с ним нелегко. Мне кажется, не только ущемленное самолюбие, по, главное, это то, что у него нету дела по душе, его сфера не в канцелярии, а созидательная работа хотя бы небольшого строительства, где он был бы сам себе голова.

Сегодня пришел он ко мне по следующему вопросу: сейчас у нас проектируются и будут строиться много небольших электростанций (10 т. кВт), для них не существует хорошо проработанного типового проекта. Ряд важнейших новшеств не освоен у нас и не используется. Так вот, Винтер хочет строить совсем небольшую станцию, где применить как паши, так и заграничные новшества, и предлагал мне сам строить ее при нашем институте, так как думает, что мы единственное учреждение, где это осуществимо.

Тут он, конечно, чудит, нечего нашему институту браться не за свое дело. Но мне кажется, у него здоровая идея, что действующая небольшая электростанция [мощностью] 4—5 т. кВт, где можно будет испытывать все нововведения, нам действительно нужна. Я люблю интересоваться всем и поэтому знаю немного нашу электропромышленность. Наши институты, где работают инженеры-теоретики, дают неплохие новые вещи, но, как и известные достижения западной техники, например, котел «Волоке», парортутные турбины и т. д., [они] у нас не внедряются инженерами-производственниками, и внедрять их прямо в промышленность безнадежно, так как неизбежны консерватизм, боязнь риска, недостаток культуры освоения и пр.

Станция, построенная Винтером, сугубым практиком, любящим новаторство и смелым человеком, где он будет сам себе голова, может сыграть колоссальную роль для сближения теории и практики, поэтому я советовал [ему] написать об этом Вам как об исключительно важном вопросе. Но тут, видно, в нем заговорило ущемленное самолюбие. Я ему говорил, что обижаться можно на жену, любовницу, но на государственных людей это нелепо. Ведь основной мотив наших поступков — это двигать страну вперед. Ничто не идет гладко само по себе и не пойдет, если мы все беспрестанно не будем за это бороться. Если другой раз тебе попадет по носу даже зря, то черт с этим. Навряд ли я его в чем-либо убедил, и ушел он сердитым.

Поэтому я решил написать обо всем Вам, чтобы обратить внимание на эту важную для страны возможность, даже если она меня непосредственно и не касается. Конечно, об этом письме ему ничего не известно

Ваш П.Капица

Заместителю народного комиссара но иностранным делам С. А. Лозовскому

Многоуважаемый Соломон Абрамович!

В подтверждение нашего телефонного разговора сообщаю, что мы будем исключительно рады реализовать имеющуюся у нас возможность предоставить профессору Ланжевену соответствующее его положению место для научной работы в нашем институте, а также обеспечить его надлежащими жилищными условиями (у нас есть хорошо обставленная маленькая квартирка для работников, приезжающих с периферии и работающих при нашем институте). Все эти вопросы согласованы мною с Вице-Президентом Академии наук СССР акад. О. Ю. Шмидтом. И я беру на себя, конечно, всю заботу о Ланжевене не только как о нашем госте, но и как о моем личном друге.

Я надеюсь, что Вы обсудите возможность приезда сюда Ланжевена с женой и, может быть, даже с дочерью или сыном. Дети его уже совсем взрослые люди — все они привлекают к себе симпатии тех, кто их знает. <,,,>,

P. S. Опыт руководства нашим институтом цеха на заводе протекает неплохо, есть полные основания надеяться, что наконец наши установки войдут в жизнь[108].

У меня есть уверенность, что не только я, но и целый ряд ученых, знающих Ланжевена, будет очень рад его приезду в Советский Союз, и нет никакого сомнения, что пребывание такого крупного ученого среди наших физиков благотворно отразится на развитии нашей науки.

С искренним уважением П. Капица

Вице-президенту Академии наук СССР академику О. Ю. Шмидту

Многоуважаемый Отто Юльевич!

Посылаю копии собственноручных писем Ланжевена, которые были мне пересланы, три — через Нарком-индел и одно — наиболее позднее, от 13 февраля, привез ассистент проф. Ланжевена Гуревич. Последний мне много рассказал о Лапжевене, и мое впечатление, что нет никакого сомнения в том, что Ланжевен рад был бы приехать в Советский Союз, если бы его пустили.

Очень хотелось бы, чтобы мы сделали все от нас зависящее, чтобы помочь этому замечательному человеку.[109]

С приветом!

Уважающий Вас П. Л. Капица

Прошу передать привет всем сотрудникам и объяснить им общую ситуацию[110] Укажите, что я упорно работаю над тем, чтобы использовать все силы на специальные нужды страны, и как только для этого возможность представится, это будет сделано.

Все предложения, касающиеся оборонной тематики, и новые предложения описывать и посылать спецпочтой секретарю физической комиссии Уполномоченного комитета по обороне тов. Кафтанова — Н. И. Москвину по адресу: Москва, Рождественка, 11. После рассмотрения комиссией вопрос будет разрабатываться либо в Казани, либо в Москве, и во всех случаях приемка и испытания будут производиться в Москве с вызовом для этой цели сотрудников.

Начать постройку машин жидкого воздуха с тем, чтобы в случае надобности рядом можно было расположить машину для жидкого кислорода. <...>

В случае развития работы в Москве посылать сотрудников по спискам, указанным в телеграммах, с необходимым оборудованием. Семьи всех сотрудников безусловно остаются в Казани. <...>

П. Л. Капица

г. Свердловск Глававтоген

Начальнику Сукову М. К.

Дорогой Михаил Кузьмич,

Я очень жалею, что наша с Вами совместная работа по новым установкам началась с неприятностей для Вас.

Смею Вас уверить, что я совершенно к этому не причастен. Дело обстояло таким образом, что, не имея конструкторов, протелеграфировав Вам, Кафтанову, Первухину, Казакову и теряя возможность выполнить к сроку постановление ГКО, я был принужден обратиться к Председателю ГКО. Результатом этого обращения и явились такие решительные мероприятия.

На данной стадии, как Вы понимаете, я не могу опять обращаться в ту же инстанцию с просьбой снять с Вас выговор. Но я обещаю Вам, что, если мы действительно пустим установку к сентябрю и все будет выполнено к сроку, я сам возбужу ходатайство не только о снятии наложенного на Вас взыскания.

Обращаю Ваше внимание на то, что мы до сих пор не получили данных о компрессоре. Вы ничего не отвечаете насчет всех мероприятий, которые Вы думаете предпринять по изготовлению установки. Нужен Ваш приезд или разговор с Вами по телефону (мои телефоны — Казань, Университет, доб. 42 — институт или 44 — квартира). Я думаю, что Вы должны принять самые решительные меры для возвращения в Автогенный трест всех работников турбодетандерного цеха, что, несомненно, будет легко сделать через Уполномоченного Комитета Обороны или тов. Первухина. До сих пор я не вижу, чтобы Вы предпринимали энергичные меры в этом направлении.

Пожалуйста, ответьте на следующий вопрос: где Вы думаете строить установки? Если на Автогенном заводе,— думаете ли Вы, что тов. Филатов достаточно дружелюбно относится к нашему ТДУЦ[111] для развития этих работ там?

Нам приходится сейчас очень трудно — не хватает 3 конструкторов. Но я думаю, что мы успеем сделать наш рабочий проект к сроку.

Уважающий Вас Ваш П. Л. Капица

Дорогая Ольга Алексеевна!

Получил Ваше письмо от 24, а также получил то, которое Вы послали с Мигдалом. Очень рад, что мигдаловские дела, по-видимому, обстоят хорошо. Так же неплохо обстоят дела Стрелкова с фильтрами. Он сидит почти все время на Марбумкомбинате[112]

Новый теплообменник рассчитан и уже пущен в ход. Мы получили олово и ленту и на первое время с ними выйдем [из положения]. Но вообще надо давить на остальную ленту. Теплообменник будет весить 130 кг и ленты 130 кг, то есть даже не тютелька в тютельку, так как довольно много пойдет на обрезки и будет не хватать.

Что касается московских дел, то меня пугает 40 000-ный компрессор[113]. Конечно, установка с таким компрессором должна работать лучше, ее сделать можно, но кто нам выполнит таких больших размеров турбину и отливки, кто обработает их? Это для меня не совсем ясно. Но, конечно, если серьезно к этому относиться, то. это все можно сделать и установка будет, наверное, замечательная.

Я много обдумывал создавшееся положение с этой установкой. Ведь осталось только два месяца, а сделано еще очень мало. Самый лучший план мне кажется такой: Вы приезжаете сюда, если даже не успеете доделать все дела. Мы с Вами все обсудим, и надо будет действовать очень решительно. Пускай Вам Харитон расскажет, какое большое значение придают этой установке и какие потрясающие результаты получает применение кислорода на фронте[114]. Далее, либо Вы опять поедете в Москву, либо приеду я. Если Кафтанову я нужен, пускай он пришлет мне вызов и одновременно указание НКВД и железной дороге о быстром оформлении пропуска и о предоставлении спального места. Конечно, выехать мне сразу будет трудно, так как надо будет поставить на рельсы изготовление нового типа теплообменников. Это очень интересная вещь, и чтобы все запустить, придется потратить еще дней 10 или две недели.

Привет и лучшие пожелания! Ваш П. Капица

Товарищ Молотов,

Ваше замечание о том, чтобы повременить с объектом № 2[115] до пуска меньшей установки, я думаю, что надо принять и вот почему.

Ведь объект № 2 — это установка, по производительности в 100 раз больше, чем та, которая работает сейчас у нас в Казани. Увеличение же в 100 [раз] мощности установки одним махом — это, конечно, очень смелая затея и только может быть оправдана военным временем, когда имеет смысл идти на риск, чтобы выиграть время. (В данном случае — 3—4 месяца.)

Теперь, что нам даст объект № 2, если он удастся? В объекте № 2 мы будем иметь установку в 10 раз больше самых больших и мощных установок, осуществляемых старыми методами. Есть основания считать, что только мы будем тогда владеть знанием, [как] строить такие мощные и экономные установки для получения жидкого кислорода. Если все выйдет благополучно, то несколько таких установок смогут обеспечить недефицитными боеприпасами весь наш бомбардировочный флот. Все это, конечно, очень перспективно и, я думаю, вполне реально, при условии, что кислородные бомбы себя оправдают. Но из Вашего замечания я вынес впечатление, что такой уверенности у Вас нет[116]. Следовательно, необходимы соответствующие указания ГКО вести дальнейшую работу над этими бомбами. Это отсрочивает необходимость форсирования сроков для объекта № 2. <...>

...Лучше не разбрасываться и сосредоточиться на объекте № 1, он все же производительностью равен наибольшим [из] существующих установок для получения жидкого кислорода[117]. Пустив его в ход, мы к тому же ликвидируем скептиков, кто бы они ни были.

Таким образом, все обстоятельства указывают, что форсировать объект № 2 не стоит.

Ваш П. Капица

Дорогая Ольга Алексеевна,

...Теперь московские дела обстоят так:

Установка была пущена 27-го и работала хорошо часов 40. После починки клапанов и изготовления фильтров по чертежам забивка вымораживателей стала нормальной, так что можно пускать установку в эксплуатацию. Сделали всего тонн 6 кислорода, и больше некуда было его сливать, поэтому работу установки прекратили. Турбина работает хорошо. Сальник у вертушки пропускает. Меняю конструкцию.

Теперь красят всё, закапчивают строительные работы, так что с будущей недели можно будет регулярно

эксплуатировать установку. Написал В. М. [Молотову], что прошу назначить комиссию для приемки. Лапшов говорит, что со дня на день меня должны вызвать. Между прочим, показатели по производительности хорошие.

Если дадут нормальную частоту, то будем давать 250 килограмм/час. Чистота тоже будет удовлетворительная. <...>

Заседала Сталинская комиссия. Шансы Ландау не очень большие, но все же не равны нулю. Стрелков стоит крепко, почти наверняка[118]. Комиссия работу кончила. <...>

Вы, наверное, знаете, что принципиально решен вопрос о переезде московских сотрудников в Москву. Я думаю, нужно будет переводить наш институт в 2 приема, так чтобы [к] 1-му июля всем с семьями перебраться в Москву. Если буду у В. М. [Молотова], постараюсь уточнить помощь институту в его работе.

С проектом ТК-2000 идет неважно. Вообще, надо сказать, Глававтоген по-прежнему скверно работает. Вот нужно пускать в эксплуатацию ТК-200, а нет аппаратчиков и мастеров.

Я собираюсь после комиссии сразу ехать в Казань, надо произвести испытания наших новых теплообменников, а пускай тогда Глававтоген делает, что хочет, я больше с ними возиться не хочу. На Балашихе до сих пор не разобрали старый фундамент!! Это 4 месяца старый разбирали, а сколько же времени возьмет новый делать?

Все мы радуемся нашему наступлению, видно, весь фронт начал двигаться, да вот только ранняя весна не подгадила бы.

Надо, между прочим, Вам подумать, как быть с кислородной установкой в Казани. С одной стороны, нам трудно без нее тут, так как она нам нужна для экспериментирования. А с другой стороны, без нее казанских потребителей тоже не хотелось [бы оставлять]. Если оставлять, то нужно еще оставить людей с нею, а у нас и так туго с квалифицированным персоналом. Так что лучше было бы как-нибудь договориться, что мы ее увозим с собой. Необходимо заранее предупредить всех потребителей об этом.

Я делаю кое-что новое, но пока так, на бумаге, так как отсутствие института мешает развернуть какие-либо новые работы.

Ну, кажется, это и все о делах и жизни. Привет Вам и всем товарищам. Если дела с комиссией пойдут хорошо, то числа 20—25 думаю выехать в Казань.

Ваш П. Капица

Многоуважаемый Вячеслав Михайлович,

Товарищ Кафтанов Вам отправил заключение комиссии по нашей установке. Эти заключения дают вполне удовлетворительную оценку установке, и теперь предстоит внедрение ее в жизнь.

Опыт внедрения наших установок показывает следующее.

Четыре года тому назад мы осуществили установку жидкого воздуха на новом принципе. Несмотря на несколько постановлений СНК до сих пор построено и работает только несколько таких установок. Два года тому назад мы осуществили кислородную установку, которая может быть передвижной, но, несмотря на постановления Экономсовета, ни одна из них не внедрена. Теперь мы осуществили установку для жидкого кислорода, по масштабам равную самым крупным заводским установкам, но есть ли шансы, что она будет внедрена? Согласитесь сами, что от такого отношения руки опускаются.

Опыт работы с Глававтогеном в продолжение последних шести месяцев окончательно показал, что дальше, при такой организации внедрения, успеха добиться трудно.

Все это время я был погонщиком мулов, а в руке у меня не было не только палки, но даже хворостинки. Поэтому, полагаю, что в той или иной форме мне нужно дать официальную власть, чтобы я сам мог руководить вопросами внедрения в производство. И тогда, несмотря на то, что мне на это время придется сократить мою научную работу, у меня будет взамен удовлетворение видеть наши установки внедренными.

Кроме того, надо искать новые принципы организации внедрения. Я думаю, что основное, что надо испробовать нового — это создать совершенно самостоятельную организацию, перед которой только и поставить одну задачу о внедрении этих установок, а чтобы ее не заели, ее надо непосредственно подчинить СНК.

Самое главное — это кадры. Te[119] инженеры, которых я предлагаю привлечь <...> мне кажется, заслуживают полного внимания, но эти люди не хотят работать с Глававтогеном, который пользуется неважной репутацией в кругах наших технических работников. Но они говорят, что охотно пойдут работать, если будут знать, что будет другая организация, где идейное руководство будет принадлежать мне. Прилагаю официальное письмо с конкретными предложениями как по развитию производства наших установок, так и по вопросам о дальнейшей работе нашего института в этом направлении[120].

Теперь мне хочется поехать в Казань на две-три недели, чтобы провести ряд опытов в лаборатории и отдохнуть от Глававтогена.

Но сейчас надо проводить новые решения о внедрении ТК-200. Поэтому я был бы Вам очень благодарен, если бы Вы нашли возможным, чтобы эти постановления или были бы разработаны в ближайшие несколько дней, или, если это затруднительно, то, может быть, их можно отложить до мая, так как мне хочется принять участие в их формулировке, а сейчас Вы бы разрешили мне поехать в Казань.

Ваш П. Капица

Председателю Государственного Комитета Обороны И. В. Сталину

Товарищ Сталин,

28 февраля сего года я рапортовал СНК, что установка жидкого кислорода пущена в экспериментальную эксплуатацию. (Это объект № 1 постановления ГКО от 2 марта 1942 г.) Теперь уже два месяца идет вопрос о внедрении таких установок в промышленность, но я считаю, что все идет нездоровым путем.

Сейчас во время войны заниматься такими крупными проблемами, как новый метод получения жидкого и газообразного кислорода в большом масштабе, можно только в том случае, если это действительно очень необходимо. Если же решено, что это действительно необходимо, так уж надо заниматься всерьез и вовсю, как бы это ни было трудно. Нельзя же наполовину помогать, наполовину доверять, наполовину торопить. Что те у нас получается на практике?

Последние 5—6 месяцев я бросил институт, научную работу, сидел тут в Москве и помогал Глававтогену, которому была поручена работа по постройке этой машины. Здоровая техническая организация могла бы эту работу сделать сама без моего участия. Но часто новаторское дело у нас проваливается, так как промышленность у нас еще не умеет осваивать новые идеи и принципы. Ей, как избалованному ребенку, надо пропревать, положить в рот, да и то она неохотно проглатывает. Вот этим-то разжевыванием мы и занимались эти 5—6 месяцев, воспитывали их, учили аккуратности, трудные узлы делали сами, решали все мелкие технические и производственные трудности, институт сделал даже рабочие чертежи всей установки. И сейчас, если предложить нашей промышленности повторить эту установку, то и этого она не подготовлена сделать самостоятельно. Далее, мы получаем до 5 тонн жидкого кислорода в сутки, но промышленность не была готова, чтобы его освоить. Часто, когда идут испытания на продолжительность работы установки, кислород приходилось выливать на улицу тоннами. Они не то не верили, что мы получим кислород, не то вообще ничего не умеют делать вовремя.

Я совсем извелся, так как вижу все эти безобразия, а у меня нет вообще власти, чтобы заставить Глававтоген работать хорошо, и пока что я занимаюсь моральным воздействием. А среди них есть хорошие работники, только с ними и удалось все же довести дело до благополучного конца. К тому же теперь скептиков почти нет, а, наоборот, есть много энтузиастов; главные недостатки — это организация и хозяйственники.

Так работать дальше нельзя. Даже не то нелепо, что мне, ученому, надо заниматься тем, что решать вопросы снабжения, элементарной технической организации и пр.,— в военное время, конечно, никакой работой гнушаться нельзя. Но нелепо заниматься кислородной проблемой наполовину.

Сейчас как я, так и члены комиссии Кафтанова считаем, что проблема получения жидкого кислорода в больших масштабах уже решена и готова к внедрению, а мне нужно заняться получением в больших масштабах газообразного кислорода нашим методом.

В нормальных условиях, я думаю, что этот последний шаг не труден и есть все основания рассчитывать, что он будет удачно завершен. А тогда открываются перспективы интенсификации металлургии, газификации угля, производства в печах алюминия, карбида и пр. Проблемы современной техники, решение которых тормозит на сегодняшний день недостаточная дешевизна газообразного кислорода. Все это, конечно, можно решить, и за эту проблему я с радостью возьмусь. Но ее можно решить, если опять же заняться не наполовину, а вовсю и, главное, полными темпами.

Но сейчас, за эти три месяца, я не могу получить необходимые стройматериалы, транспорт, ремонт станков и пр., чтобы привести институт в порядок к реэвакуации, тут стояли войска и многое попортили.

Так вот, я ставлю перед Вами вопрос: стоит ли сейчас заниматься всеми этими кислородными проблемами в военное время, ведь это значит большое напряжение в ущерб какой-либо другой отрасли промышленности, к тому же в этом, конечно, есть риск, как и во всем новом. Чтобы Вы могли оцепить этот риск, я просил организовать объективную комиссию; конечно, можно еще назначить сколько угодно таких комиссий, но только быстро и окончательно. И если решить, что это стоит делать, то нужно нам помогать и это надо делать вовсю, не наполовину, а смело и решительно.

Здесь требуется масштаб — как для научной работы, так и еще большие масштабы для внедрения. Надо строить завод, надо снимать кадры с других производств, нужны материалы, нужны станки и пр. Нужно выделить хороших ответственных работников для организации этого дела. Нужно взять все это под непосредственный и систематический надзор и контроль, считая эту задачу как одну из важнейших.

Если у Вас есть хоть какие-нибудь сомнения, то все это лучше отложить до мирного времени. В науке есть много интересных и важных проблем, которыми всегда даже в самых трудных условиях, имея самые скромные средства, можно с большим интересом и пользой заниматься, но, к сожалению, кислородная проблема к ним не относится. Если ей заняться наполовину, она потребует только сил и средств, но во время войны ничего не успеет дать. А это еще хуже, чем совсем ей не заниматься.

Ваш П. Капица

Многоуважаемый Вячеслав Михайлович,

Вот уже второй день ищу себе заместителя. Это происходит так: сижу у товарища Овчинникова в ЦК, он вызывает различных товарищей и происходит беседа. Я много раз беседовал с Овчинниковым о наших заданиях и у меня возникла мысль, что сам Овчинников мог бы быть моим заместителем. Он, безусловно, способен заинтересоваться нашими делами, он честный товарищ, я думаю, с ним я бы мог хорошо сработаться, и мне кажется, что он согласен был бы пойти к нам работать. Были там неплохие товарищи, но все они с оттенком делячества, а для проблемной задачи, как перестройка на кислород всей нашей промышленности, нужны принципиальные люди и с огоньком.

Но вот отпустит ли его товарищ Маленков? Так как для меня вопрос моего ближайшего помощника самый важный, то решаюсь писать по этому поводу Вам — как за советом, так и за помощью [121]

Ваш П. Капица

P. S. Дела идут помаленьку, хотя пока главк — это я. По постановлению ГКО мне звонят со всех сторон — по вопросам о рабсиле, автомобилей, строители завода и пр. и пр., но так как кадров еще нет, то приходится самому выступать в роли Фигаро.

Дорогая Ольга Алексеевна,

...Выдача награждений происходила в пятницу на прошлой неделе в Кремле, производил ее Дипмухаметов[122]. Все, за исключением Околеснова, попали на выдачу, Околеснов был болен — он пытался прийти, но у него была температура 39,6, и он не мог выстоять на ногах. При выдаче присутствовал Абрам Федорович [Иоффе]. Я и Ландау сделали короткие выступления по поводу награждения, после этого нас поздравил Дипмухаметов. Все были очень довольны. Я просил Динмухамстова [разрешить мне] получить орден за Околеснова, но он сказал, что этого [делать] нельзя и он выедет и сам отвезет орден Околеснову. Мы поехали втроем: Дипмухаметов, Абрам Федорович и я. При нас произошло вручение медали Околеснову, который лежал в кровати[123]. Все были очень тронуты. Дипмухаметов очень простой, симпатичный человек, много нам рассказывал о колхозах в Татарии.

...Важно прислать как можно скорее все пропуска. Три вагона (две платформы и один крытый) с оборудованием уйдут из Казани 25-го. <...> Я думаю, что после того, как мы закончим опыты, мы отправим машину жидкого воздуха, машину для получения жидкого кислорода и компрессор. Может быть, оставим одну машину жидкого воздуха, если здесь дадут компрессор. Но наш компрессор я решил взять в Москву; он в хорошем состоянии и сможет еще послужить, сейчас получить другой такой компрессор невозможно.

Многоуважаемый Вячеслав Михайлович,

Это время я занимался изучением кислородной проблемы в нашем хозяйстве. Также начал заседать Технический Совет. Хочу Вам написать о некоторых выводах и попросить у Вас совета.

Применение кислорода в производстве весьма разнообразно, но на сегодня вполне выяснено применение его только в черной металлургии — это интенсификация получения чугуна и стали. У нас в Союзе были опытные домны, в Германии, говорят, не только велись исследовательские работы, но были заводы. По-видимому, рентабельность этих процессов несомненна. Вот что дают некоторые цифры, беру их из подсчета, сделанного академиком Бардиным. При производстве стали, равном американскому (100 млн. тонн в год), при замене воздуха кислородом экономия по капиталовложению будет 13,5 миллиарда рублей (в довоенных рублях). Стоимость металла уменьшится на 13,5%. Затраты на кислородные станции (не считая силовых установок) — 2,2 миллиарда рублей. Если нам проводить этот план и разбить его на десять лет, то это будет по 220 миллионов в год, т. е. в год мы должны строить в десять раз больше установок, чем может наш теперешний завод № 28. Конечно, это все цифры ориентировочные, но масштаб они дают.

Надо вести наши дела так, чтобы к концу июля или к началу августа весь институт был уже в Москве. Поэтому ускорьте присылку всех пропусков. Все без исключения желающие могут, конечно, оставить семьи до того момента, до какого они пожелают; обязательным приезд в Москву я считаю только для сотрудников. Упаковка в институте идет полным ходом. <...> План дальнейших действий таков. Когда я кончу здесь дела, недели через две я еду в Москву, а Вы готовьтесь переезжать в Казань, чтобы закончить реэвакуацию института, с тем чтобы в начале августа мы уже бросили думать о Казани, за исключением тех семей, которые останутся здесь. По-видимому, к ним относится семья Шальникова и другие семьи, которые не захотят расставаться со своими огородами. <...>

Следующий по изученности — это вопрос применения кислорода для газификации торфа и угля. Тут есть достаточно опытных данных для подсчета, хотя пока опыты и произведены в более скромном масштабе (преимущественно в Америке). Проблема стоит так. Если газифицировать торф и бедный уголь на воздухе, то получается газ, калорийностью не более 1500 калорий на куб. метр. Если процесс перевести на кислород, то получается газ, калорийностью в 5000 калорий на куб. метр. Такой газ уже вполне рентабельно перекачивать по трубопроводу на расстояние в несколько сот километров. Тогда, например, можно было бы всю Москву и ее промышленность перевести на газовое топливо. Газифицировать торф и уголь на месте добычи и качать газ в Москву. Это не только даст экономию, главное, на транспорте, перегрузке и пр., но также освободит Москву от дыма. Сейчас мы организуем работу "специалистов, чтобы такую схему просчитать для Москвы. По потреблению кислорода газификация потребует в стране примерно столько же, сколько и черная металлургия.

Наконец, верное применение кислорода — это при добыче золота, насыщение им цианистых ванн, это дает 10—15% увеличения в извлечении золота из песка. Дело проверенное, но по масштабу потребления кислорода небольшое, легко осуществимое.

Другие большие области применения кислорода, хотя и многообещающие, но еще очень мало изученные,— это добыча меди, никеля, алюминия, и в ряде химических процессов без электроэнергии. Если это пойдет, то надо ожидать, в особенности для алюминия, удешевления его стоимости в несколько раз. Но тут надо еще начинать с лабораторной и экспериментальной работы. Менее четки результаты для ряда химических производств, как [производство] серной, азотной, фосфорной кислот и др. химических процессов.

Наконец, есть еще области комплексных хозяйств, где благодаря применению кислорода получают более завершенные циклы. Эти области, довольно запутанные и сложные к осуществлению, пока придется оставить в стороне.

Я знал, что масштаб применения кислорода не малый, но, пока не стал его изучать подробнее, никак но предполагал, что он так велик. И не скрою, что пока не представляю себе ясно, как я справлюсь со всем этим делом. Охватить весь комплекс задания, я думаю, может быть, мне и удастся, но правильно согласовать его разворот с запросами нашего хозяйства, я прямо не знаю, сумею ли я. Во всяком случае, мне надо помочь, главное — советом, и я не вижу, кто это может сделать, кроме Вас. Кроме этих проблемных вопросов, будет ряд организационных задач, как, например: завод, кадры, финансы, риск, неудачи, ошибки и пр. При работе в масштабе моего института этого всего я не боюсь, но при такой широкой арене, опять же без совета более опытного и более искушенного в этих вопросах лица, я не знаю, выплыву ли я.

Поэтому, Вячеслав Михайлович, мне кажется, с проблемами в таком масштабе, как внедрение кислорода, боюсь, что без Вашей помощи я не справлюсь. Я не боюсь попробовать дерзнуть, если Вы мне не откажете в поддержке, главное — Вашим опытом. Но я бы также очень хотел, чтобы Вы подумали, нет ли у Вас более подходящего, чем я, человека для осуществления этого большого дела, имеющего весь тот опыт, которым я не обладаю, и который бы имел больше шансов довести эти проблемы внедрения кислорода до удачного конца.

На время, пока идет война, вот как я себе рисую план действия. Очень бы хотелось знать, считаете ли Вы его правильным.

Первое, самое главное,— не разбрасываться, заняться ограниченным кругом задач.

1. Сосредоточить все внимание на применении кислорода в черной металлургии (сталь, чугун), для этого:

а) разработать проект чугун-сталелитейного завода на кислородном дутье среднего размера, скажем, 1—2 тысячи тонн в день;

б) набросать схематично план перевода пашей черной металлургии на кислородное дутье (с учетом возможности переоборудования существующих заводов);

в) по возможности, ознакомиться с кадрами людей, способными заняться этими вопросами.

Постараться сделать то же для вопросов газификации торфа и угля, но ограничиваясь только запросами Москвы.

По возможности, скорее пустить завод № 28 и его силами построить и пустить кислородный завод на Балашихе, который по своим масштабам вполне соответствует запросам крупных металлургических заводов. Работа этого завода даст все необходимые показатели, как надежности, экономичности и капиталозатрат. Таким путем можно будет подготовиться к периоду реконструкции для постройки металлургических заводов. Так же на этих вопросах можно будет начать подбирать кадры и воспитывать молодежь.

Конечно, все вопросы, где применение кислорода уже хорошо освоено, как автогенное дело, авиабомбы и пр., связанные с военными вопросами, должны двигаться нормальным путем, т. е. надо строить по возможности кислородные установки, чтобы удовлетворять потребности военного времени. Вот этот план я собираюсь проводить, опираясь на Технический Совет.

Я был бы Вам очень благодарен, если бы Вы сказали, правильно ли я ставлю вопрос. Вообще, если бы Вы могли изредка, скажем, хоть раз в два, три месяца меня вызывать, то это дало бы мне большую поддержку и уверенность в работе.

П. Капица

Многоуважаемый Вячеслав Михайлович,

Сегодня я узнал, что датский физик Niels Bohr бежал в Швецию. Бор (рождения 1885 г.) — крупнейший ученый, основоположник современного учения об атоме, нобелевский лауреат, почетный член ряда академий, в том числе и нашей (см. энцикл. словарь). Бор хорошо относится к Советскому Союзу, был у нас раза три, читал лекции и пр. Я его близко знаю и считаю его большим учепым и хорошим человеком.

Я думаю, что было бы очень хорошо и правильно, если бы мы ему и его семье предложили гостеприимство на время войны у нас в Союзе. Если даже он не сможет воспользоваться нашим предложением, то все же это следует сделать. Если Вы считаете все это правильным, то либо Акад. наук <...> либо, просто менее официально, я могу ему написать приглашение.

Вот все это о бегстве Бора я узнал случайно, вот видите, как наше «Информбюро» никогда не проявляет интерес и заботу к информации нас, ученых; в таких условиях нам очень трудно выступать по общим темам. Ваш П. Капица

P. S. Скоро ли нам позволят иметь радиоприемники? Когда займем Минск, позволят? Или надо ждать Берлина?

П. К.

Многоуважаемый Вячеслав Михайлович,

Ив. Ив. Лапшов мне передал, что можно написать Бору и пригласить его к нам в Советский Союз и что лучше всего это сделать в виде личного письма. Я прилагаю это письмо и его перевод. Если в нем понадобится что-нибудь изменить, я охотно это сделаю.

Мне очень приятно, что Вы так доброжелательно относитесь к возможности разрешить нам оказать внимание такому крупному ученому, хорошо относящемуся к Советскому Союзу, как Бор. Большое Вам спасибо за это.

П. Капица

P. S. Если письмо подходящее, я буду очень благодарен, если Вы найдете возможным переслать его через Ваш аппарат, а также дать распоряжение, чтобы Бору была предоставлена возможность ответить мне таким же путем.

П. К.

Дорогой Бор,

Мы узнали тут, что Вы покинули Данию и теперь находитесь в Швеции. Само собою разумеется, мы не знаем всех обстоятельств Вашего отъезда, но, принимая во внимание тот хаос, в котором находится теперь вся Европа, мы, русские ученые, очень обеспокоены Вашей судьбой. Конечно, Вы лучший судья тому, что Вам надлежит предпринять во время этой бури. Но мне хотелось бы, чтобы Вы знали, что Советский Союз будет всегда готов оказать Вам гостеприимство, и все здесь будет сделано, чтобы дать пристанище Вам и Вашей семье, и мы теперь имеем все условия, чтобы продолжать научную работу. Вы только уведомите меня о Вашем желании и тех практических возможностях, которые открыты Вам, и я имею все основания надеяться, что мы сможем Вам помочь в то время, когда Вы найдете это удобным для Вас и для Вашей семьи.

Как Вам уже, наверное, известно, мы переживали тяжелое время в начале войны. Но самые худшие времена теперь уже прошли. Я думаю, не будет ни в какой мере преувеличением сказать, что весь народ нашей страны так объединился, чтобы освободить себя от варварского нашествия, что навряд ли в истории можно найти аналогичный случай. Наша полная победа есть вопрос только времени. Мы, ученые, делаем все, что в наших силах, чтобы дать наши знания на службу войне. Теперь наши житейские условия значительно лучше, мы все вернулись в Москву и имеем свободное время для научной работы. В нашем институте мы собираем научные совещания каждую неделю, где Вы найдете ряд Ваших друзей. Академия наук тоже начала свою деятельность в Москве и только что провела сессию, где был избран ряд новых членов ее. Если Вы приедете в Москву, Вы примкнете к нашей научной работе. Даже самая маленькая надежда, что Вы приедете жить с нами, от всего сердца приветствуется нашими физиками: Иоффе, Мандельштамом, Вавиловым, Ландау, Таммом, Алихановым, Семеновым и рядом других, которые все просят меня послать Вам привет и лучшие пожелания.

Г-жа Капица и мальчики здоровы, они значительно выросли. Питер уже поступил в технический вуз. Все очень хотели бы узнать, как живет г-жа Бор и Ваши мальчики.

Мы имеем очень мало сведений насчет английских физиков. Все наши сведения получаются из редкого обмена телеграммами. Все они, подобно нам, усердно работают на пользу общего дела, против нацизма.

Примите мои лучшие пожелания на будущее. Самые теплые приветы от меня и г-жи Капицы. Позвольте еще раз уверить Вас в том, что мы рассматриваем Вас не только как большого ученого, но и как друга нашей страны, и мы были бы счастливы сделать все, что в наших силах, для Вас и Вашей семьи.

Когда я думаю о Вас, я всегда вспоминаю Резерфорда. Мы оба с Вами очень любили его, и это чувство крепко связывает нас. Я был бы в высшей степени рад помочь Вам в любом отношении.

С лучшими пожеланиями, Искренне Ваш П. Капица

P. S. Вы можете ответить на это письмо тем же путем, каким оно будет Вам доставлено[125]

Товарищ Сталин,

Вот уже 18 дней как я прошу тов. Г. М. Маленкова меня принять. Копии с написанных писем прилагаю.

Пожалуйста, попросите его, чтобы он меня принял. Это нужно для дела и жаль терять время.

Чувствую себя очень глупо: не ученым, который стремится влиять на большую промышленность страны, а как будто тут клянчу для себя паек.

Ваш П. Капица

Секретарю ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкову

Многоуважаемый товарищ Маленков,

По Вашей просьбе я беседовал с тов. Дудаковым.

Область его изобретения по профилю ближе подходит к работам ЦАГИ, и я думаю, что такие работники этого института, как тт. Абрамович, Христианович и другие, могут более правильно разобраться в осуществимости и значении его предложений.

Со своей стороны могу сделать только следующие замечания:

Идея, предложенная тов. Дудаковым, физически грамотна; это значит, что теоретически можно разогнать снаряд до скоростей, близких к тем, которые он предлагает. Поэтому желателен более подробный разбор его предложений специализированными экспертами, которые могли бы выяснить следующий вопрос: насколько преодолимы технические трудности, стоящие на пути осуществления этой идеи.

В изобретении идея составляет только часть его ценности. Количество идей, которые были выдвинуты, настолько велико, что сейчас в технике придумать что-нибудь совсем повое трудно. Заслуга изобретателя обычно заключается не в том, чтобы дать идею, но в том, чтобы найти конкретную форму техническому воплощению ее в жизнь и уметь преодолеть все разнообразные технические трудности, которые неизбежно встречаются на пути ее осуществления.

Путешественнику важно не только правильно проложить маршрут по карте, но еще важнее преодолеть непредвиденные препятствия на пути следования. Поэтому мне кажется, следует подходить к изобретателям не только с точки зрения оценки их идеи, но ставя еще более важный вопрос: является ли он достаточно крупным человеком, технически широко образованным, настойчивым, умеющим доводить дело до конца, чтобы преодолеть путь осуществления своей идеи. Поэтому я считаю, что важно в таких случаях не только оценить само изобретение, но и самого изобретателя. У нас обычно этого не делают и исходят только из оценки идеи предложения. Но если даже идея большая и многообещающая, но ее пытается осуществить человек, не наделенный вышеозначенными качествами, дело обречено на провал.

Поэтому мне кажется, что, имея дело с изобретениями, правильнее обращать внимание не на отбор изобретений, а на отбор изобретателей, выдвигая и поддерживая среди них выдающихся людей, а не фантастов широкого масштаба, но не имеющих данных для того, чтобы свои идеи осуществить. Вопрос внедрения больших изобретательских идей — это большой вопрос для пашей страны, и мне кажется, что в этом направлении следует идти в основном не столько по линии поощрения идей, сколько по линии отбора и поощрения людей. С этой точки зрения оценить тов. Дудакова Вы меня не просили и это, конечно, труднее и ответственнее, чем оценить предложенную им идею; для этого надо посмотреть работу этого товарища, как преодолеваются им отдельные трудности на его пути. Должен сказать, что беседа с тов. Дудаковым но произвела на меня впечатления, что это человек широко образованный и достаточно вдумчивый. Но, конечно, мое суждение, основанное на одной беседе, может быть преувеличенным и поверхностным.

Пользуясь случаем, хочу Вам написать несколько слов об изобретательстве у нас в Союзе.

Мне пришлось однажды встретиться с одним изобретателем совсем исключительного профиля. Это был физик, еврей, венгерец, по фамилии Сцилард. Я с ним познакомился в Лондоне, куда он попал с рядом других евреев, спасаясь от начавшейся фашизации Венгрии. Сцилард был грамотным ученым — учеником Эйнштейна, человеком с исключительным изобретательским воображением. Он изобретал и насосы, и новые способы печати, усовершенствования говорящего кино и т. д. Но самой интересной стороной его изобретательской деятельности было то, что он никогда даже не пытался осуществлять свои идеи. Он брал патент и продавал его за небольшую сумму 100—200 фунтов стерлингов какой-нибудь фирме, которая охотно покупала патент, хотя бы первым долгом для того, чтобы оградить себя от возможного использования этого изобретения конкурентами, и [поэтому] легко давала такую мелкую сумму. Десяток-другой изобретений в год прекрасно кормили Сциларда, и он без хлопот жил припеваючи. Я не слыхал, чтобы хоть одна его идея была осуществлена, и ему это, по-видимому, было безразлично.

Такие люди, конечно, могут оказать влияние на развитие техники и науки, только если их идеи есть кому подхватить и внедрить.

Интересно, как бы жилось такому Сциларду у нас в Союзе?

Надо прямо сказать, что трудно выдумать худшую систему для развития изобретательства, чем та, которая имеется у нас. Единственно, что у нас по-настоящему хорошо — это система Сталинских премий, но и там у нас есть элементы дегенерации. Все больше и больше проявляется тенденция использовать эти премии в узко ведомственных интересах наркоматами. Вся моя работа как у нас, так и за границей мне показывает, что ни один народ не обладает таким необычайным изобретательским гением, как наш. И это, по-видимому, с незапамятных времен. И немца мы в значительной мере бьем этим изобретательским гением, который повсюду проявляется у нас в народе. Хотя изобретательский гений — одна из наших основных сил, но чтобы его организовать, культивировать, превратить его в грозную силу, мы меньше делаем, чем для чего-либо другого, как, например, искусства, кино и пр.

Я изложил эти вопросы несколько пространно, так как эта точка зрения, может быть, будет Вам интересна.

Уважающий Вас П. Капица

Товарищ Маленков,

Я очень бы Вас просил дать указания работникам Вашего аппарата, тов. Иванову и др., о следующем.

Подгонять меня лично в работе не надо, и я всю свою жизнь никому не позволял это. В данном случае, к тому же, это нелепо, так как я сам затеватель кислорода. Пока я их еще не обругал, но скоро не выдержу.

Внушите им, что я настоящий ученый, ко мне с уважением относятся культурные люди не только у нас в стране, но и всюду. Вызывать меня и обращаться, как с подчиненным, нельзя. Надо дорожить моим временем.

Мне думается, что работникам ЦК следует относиться к ученому с должным и искренним почтением, а не снисходительно-любезно-покровительственно, как они обычно делают. От такого обращения у меня все нутро воротит.

П. Капица

Товарищ Маленков,

Я очень тщательно подбираю кадры для мастерской Института физических проблем и подыскиваю для нее определенного типа людей, высококвалифицированных мастеров с исследовательской жилкой. Такие люди редко попадаются, но когда они попадаются, хочется их привлечь.

Сейчас появился подходящий кандидат в нашу мастерскую. Это Гдовский Виктор Антонович, мастер-инструментальщик завода ЗИС, парень 29 лет, очень способный. Зарабатывает он на ЗИСе 2.500 рублей в месяц, но готов идти к нам в институт на меньший оклад 1.500 руб. Собранные о нем сведения очень благоприятные. Если попросить Лихачева его отпустить, можно заранее сказать, что он откажет. Поэтому очень прошу Вас помочь в этом деле.

Главная причина, почему Гдовский хочет идти к нам работать, то, что он сможет у нас расти дальше, в то время как на заводе ЗИС, по его собственному выражению, он «вырос до потолка»; поэтому не только с точки зрения института, но и с государственной стороны следует, чтобы он был у нас.

Уважающий Вас П. Л. Капица

Необходимые сведения о Гдовском прилагаются[126]

Председателю Государственной плановой комиссии Союза ССР Н. А. Вознесенскому

Товарищ Вознесенский,

Сегодня я получил от Вас докладную записку о производстве кислородных установок профессора — доктора технических наук С. Я. Герша, заключение по которой Вы просите меня дать.

Такие записки профессора Герша, пересылаемые мне на заключение многими руководящими товарищами, я получаю в продолжение последних лет по нескольку раз в году. Их содержание весьма схоже.

Профессор Герш является у нас одним из специалистов по установкам высокого давления (поршневым) для получения кислорода. Этот метод высокого давления является общепринятым. В основном он разрабатывался фирмой Линде в Германии и фирмой Клода во Франции в продолжение ряда лет (40—50) и достиг значительного совершенства. Метод получения кислорода на основе низкого давления (турбинный), разрабатываемый мною, является нашим отечественным и очень молод. Окончательное сравнение между ними может быть произведено, конечно, только после ряда лет

эксплуатации машин, основанных на новом методе. Но даже эксплуатация первых осуществленных образцов этих машин, мне кажется, установила ряд их решающих преимуществ. Мне, как автору метода, заведомо верящему в его будущее, невозможно быть объективным г! разборе сравнительных показателей этих двух методов. Поэтому, когда был пущен наш первый завод, который уже полтора года изготовляет '/з московского потребления кислорода и который Вы посетили, я просил о назначении Правительственной комиссии. Такая комиссия в составе председателя т. Кафтанова и членов: тт. Касаткина, Гамова, Хабахпашева, Гельперина, Мороза и Павлова была назначена Советом Народных Комиссаров и должна была дать сравнение и оценку перспективных возможностей развития этого метода. Ее заключения находятся, вместе с лежащими в их основе численными материалами, в СНК СССР, и Вы легко можете с ними познакомиться. Из этих материалов Вы смогли бы усмотреть, что выводы, содержащиеся во втором разделе докладной записки профессора Герша, посвященного сравнению техно-экономических показателей машин низкого и высокого давления, совсем не согласуются с заключениями комиссии. Я думаю, что это разноречие происходит оттого, что профессор Герш несколько «своеобразно» обращается с числами и фактами.

Заключения Правительственной комиссии послужили основой для создания Главкислорода.

Однако развивая турбокислородный метод, я сам всегда настаивал на том, чтобы до тех пор, пока этот метод не будет полностью освоен, нельзя прекращать и сокращать у нас в Союзе изготовление установок высокого давления, хорошо освоенных промышленностью. Поэтому, когда ставилось производство турбокислородных машин, под него был отведен специальный завод (бывш. завод № 28), а два существующих автогенных завода — Московский и Свердловский — не были тронуты.

Главное затруднение в развитии кислородных установок и высокого и низкого давления, которое держит Глававтоген так же, как и Главкислород,— это отсутствие компрессоров. Заграница дает сроки поставки компрессоров от 30 до 40 месяцев, а наган заводы, как Невский, Сумской, Мелитопольский, Киевский, перестали функционировать. Если ставить вопрос о более быстром развитии кислородного дела в стране, то первым условием этого является восстановление нашей компрессоростроительной базы. Я со своей стороны пытаюсь всевозможными путями ускорить восстановление Невского завода.

Что касается предложений профессора Герша о дальнейшем развитии метода высокого давления для крупных масштабов получения кислорода, то здесь очень мало реального, так как во всех своих предыдущих попытках в этом направлении он не имел успеха. Достаточно сказать, что на постройку одной и единственной станции ДЗМО[127] было затрачено 15 425 тыс. руб., и даже в условиях мирного времени она осуществлялась 5—7 лет, хотя по существу она являлась лишь несколько измененной к худшему копией немецкой установки. Повторять такие начинания вряд ли следует, так как я думаю, [что] только методом турбин мояс-но будет осуществить крупные установки.

Развитие современной техники на примере гидро- и теплоэлектроцентралей показывает, что турбинный, а не поршневой принцип — единственный путь осуществления подобных установок в крупных масштабах. <...>

П. Капица

Многоуважаемый Вячеслав Михайлович,

Два месяца тому назад (11 июля) академики-физики (9 человек), и в том числе я, обратились к Вам с просьбой дать указания о принятии мер к ликвидации лженаучных течений, в коих воспитывается наша молодежь на физфаке МГУ[128]. Обращение к Вам было следствием того, что обращение к тов. Кафтанову (копия которого была приложена)[129] не оказалось действенным. Сейчас, конечно, Вы исключительно заняты, но отсутствие какого-нибудь ответа и результата огорчительно.

Ученые всегда имеют склонность уходить от жизни в кабинеты и лаборатории. Нелегко их объединять и заставлять реагировать на ненормальности жизни Университета. Если они почувствуют, что их выступление остается без внимания, то их еще труднее будет тормошить от сна.

Вы сами ведь указывали на желательность борьбы с лженаукой!

Правы ли академики в своем письме?

Я думаю, что да.

Но если физическое отделение Академии наук неправильно судит о физике, то тогда ведь надо реформировать Академию наук. Ведь § 1 устава Академии наук гласит, что она является высшим научным учреждением СССР.

Важно ее авторитет поддержать.

Ваш П. Капица.

Заведующему Отделом науки ЦК ВКП(б) С. Г. Суворову

Уважаемый товарищ Суворов,

Вы меня просили дать заключение, следует ли секретить книгу Векшинского «Новый метод металлографического исследования сплавов». Я думаю, не стоит, и вот почему.

Я не знаю наших принципиальных установок в вопросе о том, какие достижения науки и техники следует секретить и какие государственные интересы при этом преследуются. Поэтому исхожу из моих собственных соображений на этот счет, а они таковы. Возьму конкретный пример.

Во второй половине своей жизни Ньютон был назначен на весьма важный пост заведующего Монетным двором Англии. Это было вызвано тем, что в Англии создался серьезнейший финансовый кризис из-за недостатка монеты в обращении. Король Карл, не имея возможности справиться с этим кризисом, пошел на крайнюю меру назначения гениального ученого на этот пост. Результатом было то, что через небольшой промежуток времени, не увеличивая оборудования, Ньютон поднял производительность Монетного двора в 8 раз и вывел страну из кризиса. Деятельность Ньютона в качество директора Монетного двора до сих пор засекречена. <...> Попытки Лапласа в 1802 году по поручению Наполеона узнать подробности этой стороны деятельности Ньютона не увенчались успехом. И по сей день, по прошествии двухсот лет, англичане, по-видимому, не публикуют никаких данных о деятельности Ньютона на этом поприще, хотя это могло бы иметь биографический интерес (может быть, Ньютон своей деятельностью открыл принципы фордизма и тейлоризма в организации труда — этого мы не знаем). По-видимому, англичане считают, что все, связанное с производством денег, следует держать в строгом секрете, чтобы техника этого дела оберегалась не только от иностранцев, но и чтобы не поощрять деятельность предприимчивых соотечественников на поприще изготовления своих де-пе5кных знаков. Это понятно.

Но предположим, что было бы решено засекретить «Принципы» Ньютона[130]. Основанием для этого могло бы быть следующее: законы механики, открытые Ньютоном,— это мощное оружие для расчета машин и механизмов, а оно содействует развитию техники не только в Англии, но и за ее рубежом. Представьте себе, что получилось бы из такого засекречивания.

Конечно, развитие мировой науки и техники не изменило бы своего исторического пути. Произошла бы задержка на несколько лет, и все-таки законы механики, как и другие объективные законы природы, были бы открыты. Как ни гениален Ньютон, все же он не мог изменить курс развития мировой науки — он все же сделал только небольшую ее часть. Промышленность каждой страны пользуется всей суммой достижений, полученных в процессе развития мировой культуры, и уровень ее техники определяется уровнем развития мировой науки. Поэтому всякая культурная страна должна быть заинтересована в развитии большой науки и техники в мировом масштабе и всеми средствами содействовать их развитию.

Узкий эгоизм, воображающий, что можно брать, не давая, может быть политикой только тупого человека. Недаром в священном писании сказано: «рука дающего не оскудеет». Жизненный опыт показывает, что узкий эгоизм как в жизни отдельного человека, так и в жизни государства никогда не оправдывается.

Дело в том, что мы должны всевозможными путями уметь использовать достижения мировой культуры, претворять их в жизнь, поднимая тем самым культурную жизнь нашей страны. Если другой раз мы этого не умеем делать достаточно интенсивно, то мы должны винить в этом только себя и не воображать, что путем засекречивания мы можем обогнать Запад. <...>

Всякое большое и принципиальное достижение техники всегда является результатом совместной работы. Поэтому я считаю, что в развитии большой техники, как и большой науки в мировом масштабе принципиально заинтересована всякая культурная страна, так как от ее развития зависит развитие ее собственной культуры. Развитие мировой культуры не под силу одной стране. Поэтому все, что хоть немного содействует развитию этой большой науки и техники, должио быть сделано общим достоянием. Не надо смущаться, что не только мы, но и кто-либо другой использует их раньше и пойдет дальше. Открытие радиотелеграфа Поповым было основано на работах Герца, Бранли, Риги и других. Потом после Попова был сделан большой шаг вперед Маркони, Флемингом и многими другими, и мы имеем в результате радио сегодняшнего дня. Чем больше мы дадим мировой науке и технике, тем больше от нее и получим. Поэтому, мне кажется, в области техники следует секретить только частные процессы, конструкции и пр., как например, рецептуры, катализаторы, специальные машины и т. д., которые применяются в замкнутой промышленности и не входят в широкое употребление.

Векшинский в своей книге дает новый интересный метод исследования сплавов. Этот метод может быть применен для решения самых разнообразных задач современной металлургии. На основании этого метода молено ждать быстрого нахождения сплавов с новыми свойствами. Если мы не будем дураками, то, имея весь опыт, используем его для производственных целей ранее других. Но метод Векшинского надо рассматривать как достижение в развитии большой техники. Незачем его секретить — мы можем только гордиться, что внесли этот вклад в мировую культуру[131].

Наша сила должна быть в динамике. Мы должны обогнать всех, идя по открытому пути так быстро, что никто не смог бы нас догнать. Воображать, что по засекреченным тропам можно обгонять — это не настоящая сила. Если мы выберем этот путь секретного про-двшкения, у нас никогда не будет веры в свою мощь и других мы не сумеем убедить в ней.

Уважающий Вас П. Капица

P. S. Извините, что нездоровье задержало мой ответ.

П. К.

Товарищ Сталин,

Не знаю, как мне быть. Сегодня три недели как написал тов. Маленкову с просьбой принять по делам Главкислорода, но безрезультатно, хотя он сказал, что раз в месяц будет со мной беседовать. Жаловаться нелепо. Звонить все время тов. Суханову (секретарь Маленкова), это дает результаты, но это значит растерять уважение к ученому, которое так нужно у нас сколотить. Оставить так — плохо для дела.

Это и ряд других обстоятельств вызывает у меня сомнения насчет кислородного дела. Когда человек отрывается от действительности, стараясь осуществить хотя и передовое дело, но то, для которого время еще не созрело, он зря теряет силы. Ведь Ползунову, Яблочкову, Лодыгину, Попову никто не мешал. У них даже были сторонники. Их несчастье в том, что вместо того, чтобы заняться тем, что было осуществимо, они опережали время и поэтому были, по существу, неудачниками, что-то среднее между Дон Кихотом и Левшой Лескова. Основная польза от них — назидание потомству.

Интенсификация процессов кислородом — это громадная проблема. Она затрагивает все ведущие отрасли хозяйства. Ее можно решить, только если все, от мала до велика, почувствуют ее значение. Главное, мне думается, нужно еще, чтобы мы все поняли, что только путем своей новой советской техники мы можем выиграть мир, а это задача дня. Ведь нашу победу мы можем закрепить только техническим и культурным превосходством. Но многие у нас все еще не верят по-настоящему в наши творческие силы и предпочитают путь надежного подражания другим странам. Тут нужна пропаганда, и, конечно, мы скромно стараемся ее вести (журнал «Кислород», заседания и пр.).

Товарищ Маленков — он внимателен, старается помогать, быстро ориентируется в вопросах, видит существо, но увлечен ли он проблемой кислорода? Я не раз Думал над этим. Если бы кислородная проблема как большая государственная задача его захватила, разве нужно было бы каждый раз неделями ждать приема?

Если бы кислородная проблема его увлекала, разве ему не интересно было бы посмотреть завод, машины, а я не раз говорил об этом. Но если таких крупных людей у нас не увлекает новая проблема, так как к пей будут относиться другие? Новая техника — ведь это победа над природой. Как во всякой борьбе, в пей одно из главных — нужна страсть. Ведь по-настоящему мы стали бить немцев, когда каждый из нас на них осерчал.

Развитие большой технической проблемы — это но личное дело, а дело общества, а у нас — государственное.

В научных вопросах я не боюсь одиночества и единоборства с природой. Но кислородную проблему всеобщего подъема успешно не решить. Кислородные дела, конечно, идут, и многие считают, что неплохо. Но я недоволен. Нет страсти, порыва, темпов, а без этого нельзя. Например, не отпускают к нам передовых людей, способных увлечься новым. Может быть, я не гожусь, я плохой пропагандист, не умею зажечь и убеждать людей, может, просто время еще не настало.

У меня к Вам исключительное уважение, главное, как к большому и искушенному борцу за новое, и потому, скажите, не правильнее ли отсрочить эту колоссальную затею? Не забегаем ли мы вперед времени и отрываемся от общества? Что касается меня, то мне станет легче на душе. Лаборатория до сих пор давала мне достаточно счастья и вполне удовлетворяла мои запросы к жизни. Ваш

П. Капица

Товарищ Сталин,

Еще три этапа кислородной проблемы пройдены и должны начаться новые.

Первый этап: построена и начала снабжать московские заводы Балашиха. В ближайшее время ее будут принимать. Пройдет, конечно, некоторое время на освоение этой установки, к тому же ее продукцию не так легко будет поглотить. Она дает в два-три раза больше кислорода, чем давали все заводы Москвы. Как первый образец, Балашихинская установка неплоха, но ее надлежит еще совершенствовать. Уже сейчас Балашиха дает 40 тонн жидкого кислорода в сутки (за это время она могли бы наполнить жидким кислородом 8—10 ракетных снарядов Фау-2). Это примерно 1/6 производства кислорода в Союзе. Сейчас у нас работает около 400 установок.

Балашиха в одном агрегате делает в шесть — восемь раз больше жидкого кислорода, чем крупнейшие из советских установок прежней системы. Крупнее пока известна, считавшаяся рекордной, только установка во Франции (Клода), но и та по производительности меньше Балашихи в три-четыре раза.

Мне, конечно, приятно похвастаться, но главное в том, что Балашихой доказано, что турбинным методом можно осуществлять установки производительностью, недоступной прежним методам. Основное преимущество и значение турбинного метода — это постройка таких мощных единиц: компактно, просто, дешево. Без этого решать кислородную проблему нельзя. В этом решающее значение пуска Балашихи,

Кроме того, Балашиха показала, что эта задача под силу нашей технике. Ведь чтобы ее построить, нужно было создать кадры, завод № 28, конструкторское бюро и пр. То, что мы это сумели сделать за год с небольшим и во время войны, показывает силу нашего организма и то, что если мы захотим, то кислородная проблема будет нам по зубам.

Второй этап: наладилась работа техсовета. Это очень важная работа, и она дала более четки;) результаты, чем я предполагал.

Оказалось, что у нас и за границей имеется обширный материал, дающий довольно определенное количественное представление о перспективах применения кислорода в ряде ведущих отраслей промышленности. [Причиной] задержки внедрения кислорода, по-видимому, до сих пор является отсутствие простого и надежного метода получения кислорода в больших количествах. Таким образом, можно надеяться, что наш турбо-метод и решит эту проблему.

Если это так, то можно ждать, что следующие отрасли промышленности будут затронуты: чугун, сталь, марганец, никель, медь, цинк, алюминий, золото, флотация руд, бумага, азотная, серная, фосфорная кислоты, цемент, газификация угля, торфа, т. е. не менее половины всей промышленности. Рассмотрение этих вопросов обычно приводит к выводу, что кислород ведет не столько к удешевлению, которое не более 10—20%, но, главное, к интенсификации, т. е. получению на том же оборудовании, с тем же персоналом в полтора-два раза больше продукции. В ряде случаев качество продукции повышается.

Более подробно это все можно найти в бюллетене Главкислорода (первый том которого прилагаю). Конечно, я не могу отвечать за непогрешимость этих данных, так как мои знания не обладают таким широким диапазоном, но к обсуждению этих вопросов были привлечены наиболее крупные работники в соответствующих областях промышленности. Надо отметить, что мнения, как это видно из дискуссий, были довольно единодушны.

А если это так, и если мы сможем в ближайшие 10—15 лет первыми осуществить перевод промышленности на кислородную интенсификацию, то это будет похоже на революцию. Осуществив его, мы будем так же сильны технически, как мы сейчас сильны социально. Но как это сделать? То, что мы пока сделали, это лужица по сравнению с океаном.

Третий этап: академик Бардин с группой инженеров закончил проект металлургического завода на кислородном дутье. Этот проект подвергнется обсуждению нашими ведущими металлургами на будущей неделе в главке. Выдержку из проекта прилагаю. Опытная домна, которая пускалась на Чернореченском заводе, и [домна] в Днепропетровске (ДЗМО) дали Бардину достаточно данных, чтобы спроектировать кислородно-металлургический комбинат на Косогорке (Тула). Если Вы познакомитесь с брошюрой, то увидите: рабочих на заводе более чем в два раза меньше. Чугун будет стоить на 15% дешевле. Косогорка будет стоить 100 миллионов рублей. Надо ее быстро строить. Во время войны это нелегко.

Таким образом, кислородная проблема разрастается. Вместе с этим все острее становится вопрос о проведении идейного руководства ряда отраслей промышленности а для этого отсутствуют необходимые возможности. Пока не за что ухватиться. Это ведь не внедрение отдельного изобретения, это мобилизация наших творческих технических сил и создание возможностей для их целеустремленного развития.

Сегодня перед нами стоят четыре основных задачи:

1.Внедрение осуществленных методов получения жидкого кислорода (автогенное дело, горное дело, подводные лодки, авиация и пр.),

2.Разработка и осуществление турбокислородных установок больших мощностей, производящих газ.

3.Постройка и пуск Косогорского комбината.

4.Организация идейного руководства ряда ведущих областей промышленности по их интенсификации кислородом.

Для осуществления этих задач организационные формы, на которые мы опираемся, с каждым месяцем отживают. Нужны будут другие, и об этом думать следует уже сейчас. Я посеял ветер, но пожать бурю мне не по плечу.

Поэтому я глубоко оценю, если Вы нашли бы возможность поговорить об этом со мной.

Ваш П. Капица

Дорогой месье Ланжевен,

Я был очень рад, когда пришло известие о том, что Вы пережили страшные дни оккупации Франции и вернулись в свой родной Париж.

Было очень страшно за Вас, когда мы узнали, что Вы решили остаться в оккупированной Франции и продолжать борьбу с немецкими варварами. Много мужества нужно было, чтобы так поступить.

Я слышал о жестоком отношении к Вам со стороны немцев. Для этих извергов ведь не существует ни науки, ни идеалов справедливости и равенства, за которые Вы неизменно боролись.

Совместная победа наших демократических народов теперь близка. Скоро все ужасы этой войны отойдут в прошлое. Вы вернетесь к своей научной работе и к Вашим ученикам, которые будут счастливы собраться вновь вокруг своего любимого учителя. Теперь не только Ваши замечательные научные труды, но и Ваша стойкость и мужество будут служить примером молодому поколению.

Я всегда с самыми приятными чувствами вспоминаю о наших встречах. Вскоре наши общие военные успехи расчистят пути между нашими странами, и мы опять увидимся с Вами. В ожидании этого счастливого дня я пользуюсь случаем, чтобы пожелать Вам в день Вашего рождения сил и здоровья и быстрого возрождения французской науки, на плодотворное развитие которой Вы имели такое исключительное влияние.

Буду благодарен, если Вы передадите мой привет Вашей семье и всем Вашим ученикам.

До скорой встречи, мой дорогой друг!

П. Капица[132]

Товарищ Сталин,

Два месяца тому назад, 20 января, я написал Вам, что сейчас благополучно пройдены определенные этапы кислородной проблемы и надлежит начать новые. Для развития этих больших проблем нужны новые организационные формы. Я просил Вас поговорить об этом со мной.

Но никакого ответа я не получил. Я не знаю, что в таком случае надо делать? Ведь на Вас-то никому не пожалуешься! А поскольку я взялся за кислородное дело, то молчать я тоже не имею права.

Кислородной интенсификацией предстоит преобразить общий облик промышленности — ведь с той же затратой рабочей силы будет получаться раза в два больше металла и химпродуктов, в этом трудно сомневаться. Но у меня другие сомнения. Для осуществления таких крупных проблем мы еще не доросли, или, может быть, такие вещи вообще делают постепенно, десятилетиями, и историю насиловать нельзя, как бы тебе этого ни хотелось.

Для решения таких проблем надо, чтобы все, от мала до велика, чувствовали ярко необходимость искания и значение новых путей в технике. А ведь пока этого у нас нет. Вот прошло 27 лет после революции, мы много построили, много освоили, а как мало своего крупного мы внесли в технику! Лично я могу назвать только одно крупное наше достижение — это синтетический каучук. Это достижение действительно мирового масштаба, тут мы были вначале впереди, но, к сожалению, сегодня нас уже обогнали и Америка и Германия. Но как мало мы сами чувствовали и чувствуем значение этого крупнейшего достижения. Академик Лебедев, пионер и создатель, должен был бы быть национальным героем, а он после поездки в жестком вагоне схватил сыпной тиф и умер в 1934 г. Это позорнейший для нас случай. Нужно тут прямо сказать, что в капиталистической стране, если Лебедев погиб бы, то, вероятно, в своем салон-вагоне и при крушении своего поезда. Это не случайность, это показывает только то, что мы не чувствуем еще необходимости в людях, делающих новую технику. Их история у нас всегда одна — это Левша Лескова. Отчасти, может быть, это просто потому, что гения народного у нас уйма, поэтому мы так по-хамски с ним обращаемся.

За эти 27 лет капиталистические страны дали по моему подсчету около двадцати фундаментально новых направлений развития техники, по силе равной нашему синтетическому каучуку. Я отношу к пим, например, синтетическое горючее, пластмассы (плексиглас и пр.), турбину внутреннего горения, телевидение, сверхтвердые сплавы (карбид вольфрама), ракетные самолеты и пр. А мы дали всего одно.

Так не должно продолжаться. Первым долгом тут виноваты мы, ученые, которые не сумели показать всю силу новой техники и бороться за здоровое направление ее развития.

Мне думается, что пора взяться за идейное руководство развития новой техники. Я это остро чувствую сейчас при работе Главкислорода. Как наша партия, идейно руководя правительством страны, сумела создать совсем новый государственный строй, так же надо создать идейным руководством новые направления развития нашей промышленности, использовав при этом все преимущества социалистического строя. Идейное руководство должно быть вне оперативного государственного аппарата. Наркоматы, Госплан, академия его не могут выполнить.

Я говорил об этом с товарищем Маленковым, Кафтановым, Шверником. Я никогда Вас не беспокоил просьбой поговорить, зная, как Вы много работаете, но на этот раз я не сумел написать и точно сформулировать, что нужно для достижения этого. Поэтому я обратился к Вам.

Кислородная проблема все больше перерастает в государственную и политическую задачу и требует человека, имеющего соответствующий вес. Задача эта мне не по плечу. Поэтому прошу Вас дать указания рассмотреть организационные формы кислородной проблемы и чтобы мне ответили.

Ваш П. Капица

Товарищ Сталин,

Вчера Бюро СНК утвердило акт о приемке турбо-кислородной устаповки ТК-2000. Этим признается, что нашим методом мы построили установку, по мощности в несколько раз больше, чем это было доступно для прежних методов. Далее, что в Москве уже три месяца как прекратился кислородный голод и сейчас кислород некуда девать.

Но последние недели вокруг этих вопросов некоторыми товарищами была создана такая атмосфера, что я чувствовал себя как бы преступником и заседание Бюро СНК я воспринял как судебный процесс.

В решении Бюро не только не отмечено, что наша работа есть новое достижение советской техники, но даже никто из членов, кроме товарища Микояна, не сказал, что мы вообще сделали что-то хорошее. Больше всего членов беспокоил вопрос, куда девать избытки кислорода. После заседания мне хотелось заявить: «Позвольте вас заверить, граждане судьи, что впредь буду вести себя лучше, не искать новых путей в технике и обещаю изобретений не делать».

Это апатичное отношение к развитию действительно новых идей в технике характерно для нашего времени.

Это очень печально, ведь фактор личного обогащения у нас не может быть двигающей силой для изобретателя. Поэтому правительственные и общественные оценки творческих работ остаются наиболее сильными двигающими и направляющими факторами. Если этого не делать, то изобретательский талант у нас не будет развиваться. Поэтому принятое решение Бюро СНК, в котором отсутствует какая-либо четкая оценка, считаю в принципе нездоровым. Довожу об этом до Вашего сведения, как Председателя СНК.

Ведь певцу в обществе глухонемых не только скучно петь, но вообще в таких условиях он не разовьет свой талант.

Я могу смело говорить обо всем этом, так как занялся вплотную вопросами технического новаторства, чтобы помочь как мог лучше стране во время войны. Но, по существу, это, конечно, временно. В научной работе мне уже удалось удовлетворительно проявить себя и получить то признание, которое полезно для энтузиазма в работе. Поэтому с моей стороны не требуется смелости, чтобы ставить эти вопросы, и я не боюсь «потерять кусок хлеба», как другой изобретатель. Эта инертная атмосфера, которая простирается даже, как видно, до Бюро СНК, не создает благоприятных условий для развития больших принципиально новых вопросов. Я, конечно, оставляю в стороне новаторство Гудовского типа[133] , которое, хотя оно и полезно (обычно его у нас очень переоценивают), но оно судьбу дальнейшего развития техники не решит.

По этим вопросам я уже два раза Вам писал. Хотя ни слова никто мне не ответил, но я все же опять должен поставить вопрос о судьбе кислородной проблемы. Ведь трудно в такой атмосфере, с такими сомнениями, бороться с энтузиазмом за ее развитие. Поэтому еще раз пишу Вам и прошу, хотя бы из уважения к моей научной работе, дать указание мне ответить на вопросы, поставленные в этих письмах. Уважающий Вас П. Капица

Глубокоуважаемый Георгий Максимилианович,

Я глубоко тронут тем исключительным вниманием, которое оказано достигнутым успехам по кислородной проблеме и награждением меня и моих работников[134], Хочу выразить Вам, что я глубоко ценю Ваше участие в осуществлении этой грандиозной проблемы и хочу верить, что все трудности будут преодолены и мы доведем ее до успешного конца.

Разрешите Вас поблагодарить и разрешите мне также от Вашего имени поздравить награжденных.

Уважающий Вас П. Капица

P. S. Заключительный аккорд Балашихинской симфонии прекрасен. Давайте следующую, Тульскую симфонию, проведем в темпе presto vivo[135].

П. К.

Товарищ Маленков,

На заседании Бюро СНК вчера, 26 сентября, при разборе вопроса передачи в систему Главкислорода предприятий автогенной промышленности председателем, тов. Берия, было предложено назначить моим заместителем по Главкислороду начальника Глававтоге-на тов. Сукова. Мне не совсем ясно, состоится ли соответствующее решение или нет. Но сама постановка вопроса о дальнейшем пребывании тов. Сукова в области автогенной промышленности и назначении его моим помощником заставляет меня поставить перед ЦК партии следующий вопрос.

В своем письме на имя секретаря ЦК тов. Сталина от 22 августа 1945 г. тов. Суков обвиняет меня в поведении, не только несовместимом с той работой, которая на меня возложена, но вообще несовместимом со званием советского гражданина. Так, например, тов. Суков пишет в своем письме:

— «...система деятельности Главкислорода имеет явно капиталистический оттенок, не позволяющий развития новых идей, предложений и широкого технического обсуждения общественностью Главкислорода...»

— «...вопрос работ академика Капицы в области создания новых кислородных установок всегда рассматривается как нечто недоступное для обсуждения; не подвергается никаким просчетам, никаким логическим мышлениям и техническим обоснованиям; не мотивируется никакой государственной целесообразностью...»

3—«...академик Капица затушевывает роль и участие этих коллективов и всегда приписывает все их достижения лично себе...»

— «...переходя в отдельных случаях к запугиванию членов правительства задержкой решения этих проблем...»

— «...академик Капица в отдельных весьма важных государственных заданиях и обязательствах, которые он на себя берет, обманывает и вводит в заблуждение правительство, заведомо зная невыполнимость данных им обещаний...»[136]

А — Считаю, что приведенные заявления являются клеветой, а клеветать не имеет право никто, тем более занимающий ответственное положение член ВКП(б). Поэтому прошу, чтобы ЦК разобрал это как вопрос о клевете.

Б — Считаю, что при таком поведении и отношении ко мне тов. Сукова вопрос о работе его со мной ни при каких обстоятельствах стоять не может.

В — Считаю, что отсутствие тов. Сукова в автогенной промышленности будет только полезно, так как по своему кругозору и способностям он не способствовал передовому развитию этой области техники. Достаточно указать, что за время его руководства Глававтогеном там не существовало ни научно-исследовательской базы (НИИ), ни центрального конструкторского бюро.

Этим главным образом и объясняется, что автогенная промышленность шла у нас на идейном поводу у заграницы.

П. Капица

Товарищ Сталин,

Подписанное Вами постановление СНК от 29 сентября о Главкислороде разбиралось около полгода. За это время оно прошло семь комиссий и три заседания Бюро СНК. Так как и комиссия и Бюро обычно считают, что надо «подрезать», то после такой стрижки мало что осталось. Например, сперва считалось, что на заводе «Шкода» надо заказывать 30 турбокомпрессоров, потом срезали до 10, потом до 4, потом осталось 2. За эти полгода так и не подыскали производственной базы и это отложили еще на два месяца. Трудно сомневаться, что такое отношение к кислородной проблеме явно доказывает, что для нас она еще не созрела. Нам надо еще подрасти культурно, и хотя бы руководящие товарищи, ответственные за утверждение этих решений, верили в эту проблему и понимали, что наш собственный прогресс может быть только во внедрении достижений нашей собственной науки, а не в том, чтобы копировать технику других стран.

В процессе выработки постановления о передаче [Главкислороду] Глававтогена НКТМ были большие трения с Суковым, который до сих пор тормозил развитие турбокислородного метода. Суков написал Вам, как секретарю ЦК, письмо, которое стало довольно широко известно, например, его цитировал тов. Берия на заседании Бюро СНК. Это письмо содержит ряд клеветнических обвинений личного характера по отношению ко мне. Меня очень удивляет, что ряд товарищей не видят в этом ничего необычного, и тов. Берия настаивает, чтобы Суков был моим заместителем по Главку. Я же считаю, что Сукова надо привлечь к ответственности за клевету, о чем я написал в ЦК на имя тов. Маленкова (копию письма прилагаю)[137]

Изложенное ясно показывает, что товарища Берия мало заботит репутация наших ученых (твое, дескать, дело изобретать, исследовать, а зачем тебе репутация). Теперь, столкнувшись с тов. Берия по Особому Комитету, я особенно ясно почувствовал недопустимость его отношения к ученым.

Когда он меня привлекал к работе, он просто приказал своему секретарю вызвать меня к себе. (Когда Витте, министр финансов, привлекал Менделеева к работе в Палате Мер и Весов, он сам приехал к Дмитрию Ивановичу.) 28 сентября я был у тов. Берия в кабинете; когда он решил, что пора кончать разговор, он сунул мне руку, говоря: «Ну, до свидания». Ведь это не только мелочи, а знаки внешних проявлений уважения к человеку, к ученому. Внешними проявлениями мы передаем друг другу мысли.

Тут сразу возникает вопрос, определяется ли положение гражданина в стране только его политическим весом? Ведь было время, когда рядом с императором стоял патриарх, тогда церковь была носителем культуры. Церковь отживает, патриархи вышли в тираж, но в стране без идейных руководителей не обойтись. Даже в области общественных наук, как ни велики идеи Маркса, все же они должны развиваться и расти.

Двигать вперед нашу технику, экономику, государственный строй могут только наука и ученые. Вы лично, как и Ленин, двигаете страну вперед как ученый и мыслитель. Это исключительно повезло стране, что у нее такие руководители, но это не всегда может быть так, по совместительству, и не по всем дисциплинам. Рано или поздно у нас придется поднять ученых до «патриарших» чинов. Это будет нужно, так как без этого не заставишь ученых всегда служить стране с энтузиазмом. Ведь покупать у нас таких людей нечем. Это капиталистическая Америка может, а мы нет. Без этого патриаршего положения ученого страна самостоятельно культурно расти не может, это еще Бэкон заметил в своей «Новой Атлантиде». Поэтому уже пора товарищам типа тов. Берия начинать учиться уважению к ученым.

Все это заставляет меня ясно почувствовать, что пока еще не настало время в нашей стране для тесного и плодотворного сотрудничества политических сил с учеными. Кислородная проблема на сегодня у нас — это утопия.

Я уверен, что пока я больше пользы принесу как своей стране, так и людям, если отдам все свои силы непосредственно научной работе, ею я и решил всецело заняться. Ведь эту работу я люблю и за нее я заслужил уважение у людей.

Поэтому прошу Вас, чтобы Вы дали согласие на мое освобождение от всех назначений по СНК, кроме моей работы в Академии наук.

Одним словом: быть одним из «патриархов» <...> видно, еще рано, так лучше пока что в монахах посидеть.

В Главкислороде тов. Гамов с успехом будет выполнять мои функции, а в Особом Комитете тов. Берия будет спокойнее. Конечно, как и до сих пор, своими научными знаниями я всегда буду стараться помогать своей стране[138].

Ваш П. Капица

Дорогой Бор,

Какое большое облегчение чувствовать, что тяжкие испытания войны кончились и мы имеем право возобновить мирную жизнь. Мы все очень рады, что Вы и Ваша семья благополучно прошли через все приключения и соединились в Копенгагене. Мне всегда было очень приятно получать известия о Вас и Вашей семье, но приходили они каждый раз с большим запозданием. <...>

Все мы вернулись в Москву. Вот уже почти два года как Институт приступил к нормальной научной работе. Как и до войны, мы имеем два раза в неделю жидкий гелий и обнаружили кое-какие интересные явления при низких температурах. Я надеюсь, что Вы знакомы с теоретической работой Ландау о сверхтекучести гелия; это явление мы обнаружили, как Вы помните, как раз перед войной. В настоящее время можно считать доказанным, что сверхтекучий гелий представляет собой смесь нормального гелия с гелием с нулевой энтропией. Я это доказал экспериментально, и на основе этого Ландау удалось развить свою теорию. Это свойство гелия дает в принципе возможность приблизиться к абсолютному нулю бесконечно близко. Приближение к абсолютному нулю ограничено только техническими трудностями. Ландау доказал также, что два вида упругих волн должны распространяться в жидком гелии одновременно; таким образом, в гелии-П должны существовать две скорости звука, одна, уже известная, 250 м/с, и другая, новая — 17—20 м/с. Пешков экспериментально обнаружил вторую скорость звука в гелии-П.

Помимо работ мирного характера нам удавалось помогать нашей стране в военных условиях. Я горжусь тем, что могу сообщить Вам, что Институт награжден орденом [Трудового] Красного Знамени. Это единственный Институт в системе Академии наук, удостоенный такой награды.

В настоящее время я много раздумываю над проблемами международного сотрудничества работников науки, которое совершенно необходимо для здорового развития культуры во всем мире; Последние открытия в области ядерной физики — я имею в виду знаменитую атомную бомбу — показали еще раз, как мне капается, что наука не является более «развлечением» университетской профессуры, а стала одним из тех факторов, которые могут повлиять на мировую политику. В наши дни существует опасность, что научные открытия, содержащиеся в секрете, могут послужить не всему человечеству, а могут быть использованы в эгоистических интересах отдельных политических и национальных группировок. Иногда я думаю, какова должна быть правильная позиция ученых в таких случаях. Мне бы очень хотелось при первой же возможности обсудить лично с Вами эту проблему. Кроме того, мне кажется, было бы правильным поставить эти вопросы на обсуждение на одном из международных собраний ученых. Может быть, стоит подумать и над тем, чтобы в статус «Объединенных Наций» включить мероприятия, гарантирующие свободное и плодотворное развитие науки.

Мне было бы очень приятно узнать от Вас об общей позиции ведущих зарубежных ученых к этим вопросам. Ваши предложения о возможности обсудить эти проблемы я буду горячо приветствовать. Я могу информировать Вас о том, что может быть сделано в этом направлении в России[139] . <...>

Еще раз лучшие пожелания Вам, Вашей жене и мальчуганам. Надеюсь скоро Вас повидать.

Глубоко уважающий Вас П. Капица

Товарищ Сталин,

Почти четыре месяца я заседаю и активно принимаю участие в работе Особого Комитета и Технического Совета по атомной бомбе (А. Б.).

В этом письме я решил подробно Вам изложить мои соображения об организации этой работы у нас и также просить Вас еще раз освободить меня от участия в ней.

В организации работы по А. Б., мне кажется, есть много ненормального. Во всяком случае, то, что делается сейчас, не есть кратчайший и наиболее дешевый путь к ее созданию.

Задача перед нами стоит такая: Америка, затратив 2 миллиарда долларов, в 3—4 года сделала А. Б., которая является сейчас наиболее сильным оружием войны и разрушения. Если использовать пока нам известные запасы тория и урана, то их хватило бы, чтобы 5^-7 раз подряд разрушить все находящееся на сухой поверхности земного шара.

Но глупо и нелепо думать, что основная возможность использования атомной энергии будет ее разрушительная сила. Ее роль в культуре, несомненно, будет не менее [важна, чем роль] нефти, угля и других источников энергии, к тому же энергетических запасов ее в земной коре больше и она имеет то необычайное преимущество, что та же энергия сконцентрирована в десять миллионов раз меньшем весе, чем в обычных горючих. Грамм урана или тория равносилен примерно 10 тоннам угля. Грамм урана — это кусочек в половину серебряного гривенника, а 10 тонн — это груз угля почти целой платформы.

Секрет А. Б. нам неизвестен. Секрет к ключевым вопросам очень тщательно оберегается и является важнейшим государственным секретом одной только Америки. Пока получаемые сведения недостаточны, чтобы создать А. Б., часто их дают нам, несомненно, для того, чтобы сбить с правильного пути.

Чтобы осуществить А. Б., американцы затратили 2 миллиарда долларов, это примерно 30 миллиардов рублей по нашей промышленной продукции. Почти все это должно быть истрачено на строительство и машиностроение. Во время реконструкции и в 2—3 года это нам вряд ли поднять. Так что быстро идти по американскому пути мы не можем, а если пойдем, то все равно отстанем.

При решении этих проблем пока плюс у нас только один <...> — мы знаем, что проблема А. Б. имеет решение; американцы шли на риск, его у нас не будет. Минусы у нас следующие:

1. Американцы опирались на более сильную промышленность, у нас она слабее, исковеркана войной и разрушена.

2. Американцы привлекли к работе наиболее крупных ученых всего мира. У нас ученых меньше и они живут в плохих условиях, перегружены совместительством, работают хуже.

3. Американцы имеют сильные научные базы, у нас их было всегда мало и они сильно потрепаны войной (за все последние 11 лет в Академии наук было построено два института, это мой и Институт генетики, да и тот был передан НКХП).

4. Америка имеет хорошую промышленность научной аппаратуры, у нас эта область разбросана по различным наркоматам, находится в беспризорном и хаотическом состоянии. (Хотя надо заметить, что если ее привести в порядок, то она будет совсем не плохая.)

Таким образом, по этим основным четырем пунктам у нас жестокий гандикап. Но все же мы не должны складывать оружие, у нас есть наши два главных преимущества: первое — в системе нашего государственного строя у нас большие возможности, организующие и мобилизующие ресурсы; второе — в силе нашего молодого организма страны. Хоть и тяжеловато будет, но, во всяком случае, попробовать надо скоро и дешево создать А. Б. Но не таким путем, как мы идем сейчас, он совсем безалаберен и без плана.

Его главные недостатки: во-первых, он не использует наши организационные возможности, а во-вторых, он шаблонен.

Мы хотим перепробовать все, что сделали американцы, а не пытаемся идти своим путем. Мы позабываем, что идти американским путем нам не по карману и долго. Поэтому, первое, к чему мы должны стремиться,— это к наиболее эффективному использованию как людей, так и промышленности. А этого, я считаю, нет.

Было бы легче, если было бы известно, каким путем идти, но путь-то неизвестен, так что сперва нужна научная работа для нахождения пути, а для проведения в жизнь нужны: соответствующая мощная промышленная база и организация. Но, не имея пути, нельзя <...> будто создать базы. Это не так, тип заводов и промышленность мы можем довольно точно предсказать, во всяком случае, достаточно точно, чтобы дать необходимые указания для подготовки заводов и указать их масштабы. Например, сейчас можно сказать, что, несомненно, нужна большая промышленность по металлургии тория и урана.

Общий план действия, казалось, следовало признать следующий. На сегодняшний день надо выработать двухлетний план подготовки промышленности и за это время вести необходимую научно-экспериментальную и теоретическую работу. Пока будет готовиться промышленность, мы наладим научную часть. Этот двухлетний план можно, мне кажется, разработать, и уже сейчас ясно, что нужно восстанавливать такие заводы, как компрессорные, химического машиностроения, трубопрокатные, Сумской, Киевский, «Большевик», «Красный Выборжец», Мелитопольский, Невский механический, заводы по получению чистого урана, тория, алюминия, ниобия, бериллия, гелия, аргона и пр. и пр.

На эти заводы направить главные строительные силы. За эти же два года надо провести ряд мероприятий по поднятию нашей научной базы; по-видимому, надо создать комитет, который выработает необходимые мероприятия.

Первое. Надо поднять наши научные институты и благосостояние наших научных работников.

Второе. Надо поднять наше высшее образование, вузы, университеты, готовить молодежь для науки.

Третье. Надо наладить научное приборостроение и получение реактивов.

Все эти мероприятия пока идут плохо, нежизненно и неорганизованно, но без них мы не развернемся. Они нам будут нужны и по ряду других вопросов, помимо А. Б., которые возникли во время войны и где мы отстаем, как, например, реактивные двигатели, радиолокация и пр.

Пока эта работа будет идти, надо наиболее эффективно использовать все имеющиеся в наличии научные силы. Их не так уж мало. Если уметь с ними бережно обращаться, подкормить и подбодрить и, главное, сорганизовать, то можно кое-что сделать. Но то, что происходит сейчас, это никуда не годится...

Не говоря о том, что, не имея принципиального подхода и общего плана, подбор людей и тематики происходит малоорганизованно. Технический Совет — это громоздкое неуклюжее учреждение, работающее, с моей точки зрения, плохо.

Можно отметить, что среди ученых, инженеров, начиная с самых хороших и кончая жуликами, с учетом всех градаций, заключенных между ними, сейчас большой энтузиазм к А. Б. Хотя это и вызывается разными причинами, но эти настроения можно хорошо использовать. Но дав им работать как попало, мы только распылим силы и результатов не получим.

Организовать всю их научную работу — это самая важная и трудная задача. Средств и возможностей у нас мало, так что надо наших ученых очень правильно и вдумчиво использовать. Только тогда есть шансы найти новые пути, дающие более скорое и экономное решение [проблемы] А. Б., чем имеющееся в Америке.

Тут задача, как у главнокомандующего, [у которого] несколько предложений, как взять крепость. Он же не скажет каждому генералу: «Бери по своему плану», с тем расчетом, что один из них возьмет. Всегда выбирается один план и один генерал для руководства. Так же следует поступать и в науке, но здесь, к сожалению, это не так очевидно и не принято.

Кажется, почему бы не позволить каждому работать отдельно и по-своему, как будто ничем не рискуем, а вдруг выйдет? «Ведь бывало же, все эксперты говорят, что не выйдет, а оказалось, что вышло». Такие басни обычно рассказывают сами изобретатели или писатели для фабулы.

Но в действительности крупный человек всегда и неизменно может правильно оценить крупное предложение другого крупного человека. Важно, конечно, подобрать крупного эксперта, а не безответственного халтурщика (а их у нас немало).

Никакого строгого отбора тематики по определенному плану сейчас нет, и вокруг А. Б. начинается свистопляска. Пляшут и жулики, и авантюристы, и честные люди. Конечно, что-нибудь под конец и вытанцуется, но явно это не тот короткий и дешевый путь, по которому мы можем перешагнуть Америку. Сами американцы, по-видимому, шли путем этой же свистопляски и ажиотажа, она им и стоила много денег. Но, к сожалению, при той организации, которая у нас сейчас, громоздкий и разношерстный Технический Совет, бороться с этим трудно.

Но если стремиться к быстрому успеху, то всегда путь к победе будет связан с риском и с концентрацией удара главных сил по весьма ограниченному и хорошо выбранному направлению. По этим вопросам у меня нет согласия с товарищами. Часто они не хотят со мной спорить, а на деле проводят мероприятия в секрете от меня.

Единственный путь тут — единоличное решение, как у главнокомандующего, и более узкий военный совет.

Следующий вопрос — подбор руководящих людей, и это тоже большая проблема. Я проповедую, что за основу подбора нужно брать не то, что человек обещает сделать, а то, что он в своей жизни уже сделал. Так же как и на войне, всякое новое поручение основано на успехе выполнения предыдущих заданий. У нас же (может быть, это мечтательная русская натура) очень любят широковещательные обещания, так чтобы слюньки потекли. «А ну, как выйдет!»—думает ответственный товарищ. Ведь обычно ответственный товарищ по существу не разбирается в вопросах, он доверчив и дает возможность развернуться работе, которая, сразу видно, что никчемная. А это значит, что у нас сейчас много зря загруженных помещений, зря использованных приборов, зря загруженных станков, людей и пр. и пр. В результате провал, и тогда этот ответственный работник начнет впадать в другую крайность — общее недоверие к ученым и науке.

Правильная организация всех этих вопросов возможна только при одном условии, которого нет, но, не создав его, мы не решим проблемы А. Б. быстро и вообще самостоятельно, может быть, совсем не решим. Это условие — необходимо больше доверия между учеными и государственными деятелями. Это у нас старая история, пережитки революции. Война в значительной мере сгладила эту ненормальность, и если она осталась сейчас, то только потому, что недостаточно воспитывается чувство уважения к ученому и науке.

Правда, участие ученых в проблемах нашего народного хозяйства, обороны всегда было большим и важным, но ученый мог оказывать помощь, оставаясь в стороне, консультациями и решением тех или иных предложенных ему задач. Надо отметить, что, к большому сожалению, это было связано с тем, что наша промышленность и вооружение развивались на основе улучшения существующих конструкций. Например, Яковлев, Туполев, Лавочкин — крупнейшие конструкторы, но они все же совершенствовали уже существующий тип самолетов. Новые типы самолетов, как турборакетные, потребовали бы другой тип конструктора, более творческий и смелый.

Таким людям у нас в Союзе мало раздолья. Поэтому техника, основанная на принципиально новых идеях, как А. Б., Фау-2, радиолокация, газовая турбина и пр., у нас в Союзе или слабо или совсем не двигается.

Моя турбокислородная установка, это принципиально новое начинание, только тогда пошла, когда я, [что] совсем не естественно для ученого, стал начальником главка. Только этим назначением мне было дано доверие и влияние, которое и позволило мне быстро осуществить кислородную установку. Это, конечно, ненормальность и нелепость. Меня сильно тяготила власть, и я примирился с новым положением только потому, что была война и пришлось делать все, что только можно, чтобы добиться успеха.

Жизнь показала, что заставить себя слушаться я мог только как Капица-начальник главка при СНК, а не как Капица-ученый с мировым именем. Наше культурное воспитание еще недостаточно, чтобы поставить Капицу-ученого выше Капицы-начальника. <...> Так происходит и теперь при решениях проблемы А. Б. Мнения ученых часто принимают со скептицизмом и за спиной делают по-своему.

Товарищ Ванников и другие из Техсовета мне напоминают того гражданина из анекдота, который, не веря врачам, пил в Ессентуках все минеральные воды подряд в надежде, что одна из них поможет.

Особый Комитет должен научить товарищей верить ученым, а ученых в свою очередь это заставит больше чувствовать свою ответственность, но этого пока еще нет. Это можно только сделать, если возложить ответственность на ученых и товарищей из Особого Комитета в одинаковой мере. А это возможно только тогда, когда <...> наука и ученый будут всеми приниматься как основная сила, а не подсобная, как это теперь.

Товарищи Берия, Маленков, Вознесенский ведут себя в Особом Комитете как сверхчеловеки. В особенности тов. Берия. Правда, у него дирижерская палочка в руках. Это неплохо, но вслед за ним первую скрипку все же должен играть ученый. Ведь скрипка дает тон всему оркестру. У тов. Берия основная слабость в том, что дирижер должен не только махать палочкой, но и понимать партитуру. С этим у Берия слабо.

Я лично думаю, что тов. Берия справился бы со своей задачей, если отдал бы больше сил и времени. Он очень энергичен, прекрасно и быстро ориентируется, хорошо отличает второстепенное от главного, поэтому зря времени не тратит, у него безусловно есть вкус к научным вопросам, он их хорошо схватывает, точно формулирует свои решения. Но у него один недостаток — чрезмерная самоуверенность, и причина ее, по-видимому, в незнании партитуры. Я ему прямо говорю: «Вы не понимаете физику, дайте нам, ученым, судить об этих вопросах», на что он мне возражает, что я ничего в людях не понимаю. Вообще наши диалоги не особенно любезны. Я ему предлагал учить его физике, приезжать ко мне в институт. Ведь, например, не надо самому быть художником, чтобы понимать толк в картинах.

Наши гениальные купцы-меценаты Третьяковы, Щукин и пр., ведь они прекрасно разбирались в картинах и видели больших художников раньше других; они не были художниками, но изучали искусство. Берия, если бы не был так ленив, то, поработав, с его способностями и «знанием людей», несомненно, мог бы потом разбираться в творческих процессах у людей науки и техники, чтобы стать первоклассным дирижером оркестра А. Б. Например, ему следовало бы познакомиться по первоисточникам, а не в популярном изложении, как прокладывался трансокеанический кабель, как развивалась первая турбина и пр. Он увидал бы общую закономерность этих процессов и использовал бы этот опыт для того, чтобы понять, что важно и нужно в развитии работ по А. Б. Но для этого нужно работать, а черкать карандашом по проектам постановлений в председательском кресле — это еще не значит руководить проблемой.

У меня с Берия совсем ничего не получается. Его отношение к ученым, как я уже писал, мне совсем не по нутру. Например, он хотел меня видеть, за эти две недели он назначал мне прием 9 раз — и день и час, но разговор так и не состоялся, так как он его все отменял, по-видимому, он это делал, чтобы меня как-то дразнить, не могу же я предположить, что он так не умеет располагать своим временем, что на протяжении двух недель не мог сообразить, когда у него есть свободное время.

Резюмируя сказанное, прихожу к следующим выводам: для успешной организации разработки проблем по А. Б. нужно, с моей точки зрения, разбить [эти] проблемы на две части, которые даже можно организовать раздельно:

Быстрая, скажем, двухлетняя реконструкция и развитие ряда лучших для А. Б. отраслей промышленности и поднятие научной работы в Союзе.

Работа по нахождению более коротких и дешевых путей производства А. Б. Для этого надо поставить хорошо отобранных ученых ведущими и им полностью доверять, чтобы четко и организованно направлять научные силы страны.

Осуществить этот второй пункт можно, например, тем, что подпись ученого скрепляла [бы] всякий протокол Особого Комитета и приказы разных начальников. Наподобие политических комиссаров, надо создать научных комиссаров. На данном этапе это может помочь. В свое время это заставило наших оперативных работников поступать политически грамотно, а теперь это заставит их поступать научно грамотно. Следует, чтобы все руководящие товарищи, подобные Берия, дали почувствовать своим подчиненным, что ученые в этом деле ведущая, а не подсобная сила.

Стоит только послушать рассуждения о науке некоторых товарищей на заседаниях Техсовета. Их приходится часто слушать из вежливости и сдерживать улыбку, так они бывают наивны. [Они] воображают, что, познав, что дважды два четыре, они уже постигли все глубины математики и могут делать авторитетные суждения. Это и есть первопричина того неуважения к науке, которое надо искоренить и которое мешает работать.

При создавшихся условиях работы я никакой пользы от своего присутствия в Особом Комитете и Техническом Совете не вижу. Товарищи Алиханов, Иоффе, Курчатов так же и даже более компетентны, чем я, и меня прекрасно заменят по всем вопросам, связанным с А. Б.

Поэтому мое дальнейшее пребывание в Особом Комитете и Техсовете, Вы сами видите, ни к чему и меня только сильно угнетает, а это мешает моей научной работе. Поскольку я участник этого дела, я, естественно, чувствую ответственность за него, но повернуть его на свой лад мне не под силу. Да это и невозможно, так как тов. Берия, как и большинство товарищей, с моими возражениями не согласен. Быть слепым исполнителем я не могу, так как я уже вырос из этого положения.

С тов. Берия у меня отношения все хуже и хуже, и он, несомненно, будет доволен моим уходом. Дружное согласие (без генеральского духа) для этой творческой работы необходимо и только возможно на равных началах. Его нет. Работать с такими настроениями все равно я не умею. Я ведь с самого начала просил, чтобы меня не привлекали к этому делу, так как заранее предполагал, во что оно у нас выродится.

Поэтому прошу Вас еще раз, и очень настоятельно, освободить меня от участия в Особом Комитете и Техническом Совете. Я рассчитываю на Ваше согласие, так как знаю, что насилие над желанием ученого не согласуется с Вашими установками.

Ваш П. Капица

P. S. У нас в институте пошла турбокислородная установка на газ. Ее уже несколько раз пускали, она уже дает 85% расчетного количества. До 1 января надеюсь закончить этот вопрос и более подробно доложить СНК. Тогда останется у нас вопрос увеличения масштабов, необходимых для снабжения [кислородом] домен и другой крупной промышленности. Но это уже не принципиальный, а скорее организационный вопрос. Таким образом, последний и главный этап кислородной проблемы удовлетворительно заканчивается.

Также наладились опытные перевозки жидкого кислорода в железнодорожных цистернах по 13 тонн из Москвы в Горький. Потери, как я и предсказывал, будут маленькие, примерно 6—8%. Это дает новое направление организации снабжения страны товарным кислородом.

Пятилетний план [работы] по переводу металлургической, целлюлозной и др. отраслей промышленности на кислород давно (месяца два) уже передан в Госплан, но еще не рассматривался.

Таким образом, все мои векселя стране и правительству по кислороду уплачиваются сполна, и я все больше и больше буду настаивать, чтобы меня освободили от Главкислорода и дали возможность всецело вернуться к моей научной работе.

P. P. S. Мне хотелось бы, чтобы тов. Берия познакомился с этим письмом, ведь это не донос, а полезная критика. Я бы сам ему все это сказал, да увидеться с ним очень хлопотно[140].

П. К.

Товарищ Сталин,

Мне думается, что я поступаю правильно, обращая Ваше внимание на прилагаемую книгу Гумилевского «Русские инженеры».

История этой книги такова. Гумилевский написал ряд книг об иностранных инженерах: Лавале, Парсонсе, Дизеле и других. Книги были хорошие и оригинальные, я ему сказал, что надо бы писать и о наших талантах в технике, которых немало, но мы их мало знаем. Он это сделал, и получилась эта интересная и увлекательная книга. Интересно в этой книге то, что, кроме картины достижений отдельных людей, как бы сама собой получается еще общая картина развития нашей передовой техники за многие столетия.

Мы, по-видимому, мало представляем себе, какой большой кладезь творческого таланта всегда был в пашей инженерной мысли. В особенности сильны были наши строители. Из книги ясно:

Большое число крупнейших инженерных начинаний зарождалось у нас.

Мы сами почти никогда не умели их развивать (кроме как в области строительства).

Часто причина неиспользования новаторства в том, что обычно мы недооценивали свое и переоценивали иностранное.

Обычно мешали нашей технической пионерной работе развиваться и влиять на мировую технику организационные недостатки. Многие из этих недостатков существуют и по сей день, и один из главных — это недооценка своих и переоценка заграничных сил.

Ведь излишняя скромность — это еще больший недостаток, чем излишняя самоуверенность.

Для того чтобы закрепить победу и поднять наше культурное влияние за рубежом, необходимо осознать наши творческие силы и возможности.

Ясно чувствуется, что сейчас нам надо усиленным образом подымать нашу собственную оригинальную технику. Мы должны делать по-своему и атомную бомбу, и реактивный двигатель, и интенсификацию кислородом, и многое другое.

Успешно мы можем это делать только [тогда], когда будем верить [в] талант нашего инженера и ученого и уважать [его] и когда мы, наконец, поймем, что творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше других, и на него можно смело положиться. Что это так, по-видимому, доказывается и тем, что за все эти столетия нас никто не сумел проглотить.

Этому важному делу помогает эта книга, и вот почему я имею смелость обратить Ваше внимание на нее.

Над книгой автор работал серьезно. В ней, конечно, есть и недостатки, и ее кое в чем надо еще доработать; например, опущены такие чрезвычайно крупные инженеры-электрики, как Попов (радио), Яблочков (вольтова дуга), Лодыгин (лампочка накаливания), Доливо-Добровольский (переменный ток) и другие, я вставлен зря, так как я скорее ученый.

Такие и подобные книги нам очень нужны, хорошо бы, если это было бы сказано отделом печати ЦК

Ваш П. Капица

P. S. Прилагаю манускрипт, присланный мне автором на просмотр.[141]

Народному комиссару черной металлургии И. Т. Тевосяну

Многоуважаемый товарищ Тевосян!

Я был очень огорчен, когда вчера вечером, придя на заседание Технического Совета Главкислорода, узнал, что Вы не будете. Вчера разбирался вопрос об огнеупорах, и Вы знаете, что огнеупоры будут одним из решающих моментов успеха применения кислорода в черной металлургии, которое необходимо связано с более напряженным температурным режимом. К тому же все заводы и исследовательская база по огнеупорам находятся в ведении Вашего наркомата.

Из докладов и дискуссии на открытой части заседания вчера выяснилось:

По ассортименту и качеству изготовляемых у нас в Союзе огнеупоров мы очень отстали от заграницы. Целый ряд освоенных за границей огнеупоров, которые годились бы для кислородных домен, у нас не делается.

Мы плохо знаем и используем наше минеральное сырье для производства огнеупоров. По-видимому, одни из лучших огнеупоров сейчас изготовляются на циркониевой основе. Но они не освоены нашей промышленностью. Академик Белянкин в своем выступлении указал, что лучшие в мире залежи циркониевых руд находятся у нас на Кольском полуострове и мы их не используем.

Исследовательская база у нас очень запущена. Например, в лабораториях отсутствуют даже печи для опытного обжига при температуре свыше 1.500°, тогда как за границей уже в промышленном масштабе имеются печи с температурой обжига 1.750°, что как раз необходимо для изготовления огнеупоров высокого класса.

Выступавший технический руководитель Вашего главного управления по огнеупорам произвел жалкое впечатление (доклад его вызывал улыбки в аудитории).

Как Вам известно, для того, чтобы поднять наши огнеупоры, Главкислород при СНК СССР уже с год тому назад объявил конкурс на огнеупоры. Но этого, конечно, мало. Необходим целый ряд решительных мероприятий как для привлечения к этому делу крупных научных работников, так и для поднятия исследовательской и промышленной базы этого производства.

Это важный вопрос, так как без его решения мы не поднимем кислородную проблему в черной металлургии.

Понятно, что Ваше отсутствие, можно сказать, сорвало продвижение этого вопроса. Если бы Вы меня предупредили, что не можете прийти на это заседание, я бы, конечно, постарался его отложить.

Буду Вам благодарен, если Вы ознакомитесь со стенограммами заседания и, совместно с академиком Бардиным, к следующему заседанию Технического Совета 24 января с. г. организуете обсуждение конкретных мероприятий по поднятию вопроса об огнеупорах в нашей промышленности на должную высоту.

Уважающий Вас

Председатель Технического Совета Главкислорода при СНК СССР П. Капица

Товарищ Сталин,

Обращаюсь к Вам как к Председателю Совета Народных Комиссаров.

Назначенный СНК член Технического Совета Главкислорода товарищ Тевосян вчера не пришел на заседание Совета, посвященное вопросам, непосредственно касающимся черной металлургии и внедрению в нее кислорода.

Основной смысл и задачи работы Технического Совета, как я его направляю, заключается в том, что на заседаниях по данному вопросу объединяются наши ведущие научно-технические силы с руководящими организаторами нашей промышленности, которые являются постоянными членами Технического Совета и назначаются СНК.

Привлечь, организовать и заинтересовать наших научно-технических работников — это мое дело и это мне удается. Но вот наших хозяйственников заставить серьезно относиться к этому новаторству мне не всегда удается, для этого, видно, мало одного научного авторитета. Тут только Вы можете мне помочь. Вот я и прошу Вас сказать об этом товарищу Тевосяну, который, конечно, очень хороший и прогрессивный нарком, но если он своим примером не будет показывать серьезного отношения к интенсификации кислородом металлургии, то все его работники будут делать то же. Тогда дело сорвется.

Помогите, пожалуйста.

Ваш П. Капица

Копию моего письма тов. Тевосяну прилагаю.

П. К.

Товарищ Сталин,

Я познакомился с постановлением «О повышении окладов работникам науки и пр.». От всей души приветствую поднятие научной работы в Союзе, но я не согласен с духом постановления, так как в основу высокой шкалы окладов поставлена не продуктивность научной работы ученого, а его организационная деятельность в области науки. Например, согласно этому постановлению ученый, решивший всецело отдаться научной работе, будет получать оклад не более 9000 руб. (5000 р. + 4000 р. = 9000 р.)[142]. Это имело бы место с покойным академиком А. Н. Крыловым, который терпеть не мог тратить свое время на что бы то ни было, кроме научной работы, и в особенности на администрирование и заседания. С Другой стороны, члены президиума, как, например, академик Образцов, живое воплощение Пушкинского «князя Дундука», будут получать не менее 15 000 р.

Поэтому это постановление поддерживают старую и плохую традицию русской науки, по которой обычно талантливый молодой ученый вначале затрачивает все свои силы на научную работу и выдвигается. Тогда, прельщенный окладом и почетом, начинает занимать административные посты, после чего он быстро начинает отвыкать от научной работы и отдавать свое время администрированию и заседаниям; он вырождается в дундука, и ему, по новому постановлению, за это, как и прежде, причитается наибольшее жалование.

Я думаю, если вообще денежная плата может влиять на продуктивность научной работы (а это, по-видимому, так), то материальное поощрение и жалование ученого прежде всего должны быть в соответствии с его научными достижениями. Поэтому, например, Сталинские премии сделали очень много добра для развития нашей науки.

Конечно, без дундуков в академии не обойтись и от них есть польза: кто-то должен грамотно представительствовать и администрировать. Но я считал бы, что дополнительно к опубликованному постановлению необходимы хорошо продуманные мероприятия, смело поощряющие материально научную работу ученого и отводящие этим работам наиболее почетное место в академии.

Конечно, тут нельзя идти по шаблону; трудность та, что научпая работа не только не поддается расценке, но даже не может быть оценена, как, например, [оценивается] творческая деятельность писателя или художника <...> при продаже напечатанных книг или выставленных картин. Постановление получилось неправильное, по-видимому, не потому, что кто-то хотел поощрять дундуков, а потому, что недостаточно поработали над исканием новых специфических форм и пошли по существующему шаблону, просто щедро увеличив оклады.

Вырождение ученых в дундуков, конечно, известное явление и происходит во всех странах, где есть наука и академии и возможность получать жалование по положению человека, вне оценки его продукции. В Англии и Америке за последние годы начали уже искать выход из этого положения, и нам, конечно, надо учесть их опыт. Так, в Англии создан ряд научно-исследовательских должностей, которые называются Research

Professor, Research Fellow, Research Student[143]. Эти три градации научных работников освобождены от администрирования и только по специальному разрешению могут иметь весьма ограниченную педагогическую нагрузку. На эти должности выбирают с помпой, опубликованием в газетах и пр., и они считаются наиболее почетными. Высшие из них — Research Professor — имеют наиболее высокие оклады из всех существующих в академии или университетах. В Англии их число было ограничено пятью человеками, и они для важности назывались Royal Society Research Professor[144]. Я хорошо знаю «положение» о них, так как был одним из них. Идея этого «положения» — в установлении контроля над продуктивностью научной работы. Для этого, например, каждые пять лет даешь письменный отчет о своей научной работе на рассмотрение специальной комиссии. Заключение комиссии идет в президиум академии, и на его основании происходит переизбрание на следующие пять лет, и так до 60 или 65 лет, потом пенсия. У меня есть печатное положение об этих должностях.

Я не предрешаю, как у нас будут решаться эти вопросы, но для меня совсем ясно, если мы хотим [иметь] в стране сильную науку, то прежде всего ученых надо ценить по их научным достижениям.

Надо выдвинуть лозунг, что академик, который сам научно не работает, больше не ученый.

Надо, чтобы весь дух ученой среды, все поощрения были направлены к тому, чтобы ученый работал научно до конца дней своих и отдавал бы научной работе львиную долю своего времени и сил.

У нас это делал И. П. Павлов, но Павлов поступал так несмотря ни на что, по силе своей воли, а большинству нужен поощряющий импульс, исходящий извне. К созданию этого импульса мы и должны стремиться при организации науки, и, к сожалению, этот принцип упущен в постановлении СНК.

Ваш П. Капица

Заместителю Председателя Совета Министров СССР Л. П. Берия

Товарищ Берия,

Основное затруднение в применении кислорода в металлургии состоит в том, что кислород нужен в очень больших количествах. В энергетике получение электроэнергии в больших количествах было осуществлено с переходом от поршневых машин (прерывного действия) к турбинным машинам (непрерывного действия). Такой переход от периодических к непрерывным процессам есть один из основных законов развития современной техники. Поэтому, решая проблему получения кислорода в больших количествах, я и направил свои усилия на получение кислорода турбинным методом вместо существующего, основанного на поршневых машинах.

Сперва нам удалось доказать преимущества турбинных методов, решив проблему получения жидкого кислорода в больших количествах. В прошлом году была пущена Балашихинская турбокислородная установка, дающая в 3—4 раза больше жидкого кислорода в одном агрегате, чем крупнейшие поршневые установки прежнего типа. Она успешно и надежно работает уже больше года.

Конечно, наибольшее значение имеет для нас решение проблемы получения газообразного кислорода. Над решением этой проблемы турбинным методом мы работали последний год, и сейчас разработанная у нас в институте установка для получения газообразного кислорода такого типа, я думаю, уже дает удовлетворительное решение этой задачи.

Решать такие проблемы я считаю правильным сперва на маленькой установке. Это дает возможность быстро, по ходу эксперимента, ее переделывать и в лабораторных условиях тщательно изучать происходящие в ней процессы и проверить правильность теоретических расчетов.

Осуществление установки малого размера, хотя она и не такой эффективной выходит, как большая, на самом деле труднее. Но затраченные усилия вполне себя оправдывают, так как дают возможность проверить теорию расчетов, показатели и таким образом получить необходимые данные для уверенного проектирования машин больших размеров и предсказать их показатели < — >

Наша установка раз в 50 меньше, чем та, которая должна быть осуществлена для Тулы, хотя она и дает 80—90 кубических метров девяносто — девяностопятипроцентного кислорода в час. Это по современным масштабам является производительностью самостоятельного кислородного завода со значительной площадью. Между тем эта установка значительно компактнее, так что она помещается вместе с компрессором в комнате общей площадью 65 квадратных метров. Конечно, как первую осуществленную установку ее никак нельзя рассматривать в качестве завершения этого нового направления. Наоборот, в самом процессе ее разработки появились новые мысли, осуществление которых должно в дальнейшем повести к значительному улучшению этого нового типа машин. Над всем этим мы, конечно, будем работать в ближайшее же время. Но я думаю, что уже достигнутые результаты достаточны, чтобы непосредственно начать с достаточной уверенностью постройку этих установок в большом масштабе, чтобы поскорее можно было бы пустить домны Тулы. Нам ведь надо скорее установить и другую сторону проблемы, т. е. преимущества самого металлургического процесса на кислороде.

Ввиду исключительной важности кислорода для быстрого развития нашей металлургии, а также учитывая наличие в некоторых технических кругах скептицизма и сомнений в том, что турбинный метод может оправдать себя, мне думается, что для поддержания здорового духа и подъема у работающих над развитием этой проблемы, очень желательно объективно оценить реальность тех возможностей, которые вытекают из осуществления нашей турбокислородной установки на данном решающем этапе ее развития. По существу, эту оценку должен был бы сделать начальник Главкислорода, но в силу исключительно тесных моих личных с ним взаимоотношений, apriori исключающих возможность объективной оценки, я просил бы Вас назначить комиссию, которая могла бы дать следующие заключения:

Установить, что предлагаемая схема установки действительно дает возможность турбинным методом низкого давления получать для металлургии газообразный кислород в необходимых больших масштабах;

Оценить преимущества предлагаемого турбинного метода получения газообразного кислорода с точки зрения габаритов установки, затрат энергии и простоты конструктивного оформления и управления;

Кроме того, необходимо отметить, что Главкислород не обладает сейчас машиностроительной производственной базой, необходимой для постройки этих установок; поэтому я просил бы поручить той же комиссии оценить необходимость расширения производственно-технической базы Главкислорода в размерах, достаточных для быстрого внедрения турбокислородных установок на опытных металлургических и химических заводах.

Мне кажется, что пройденный этап получения газообразного кислорода новым методом является достаточно значительным, чтобы просить руководимое Вами оперативное бюро при Совете Министров принять предложенные мероприятия, необходимые для скорейшего внедрения полученных результатов в жизнь.

Уважающий Вас

Директор Института П. Капица

Товарищ Сталин,

Недели две тому назад я написал тов. Берия, что нами разработан турбинный метод получения газообразного кислорода, по-моему, открывающий возможности получения кислорода в тех больших количествах, которых требуют домны. (Копию письма прилагаю)[145]. Разработав и изучив этот новый тип установки, мы в основном завершаем последний этап кислородной проблемы.

Я просил назначить комиссию, которая объективно оценит достигнутое. Это не только нужно для меня лично, но также важно для участников этой работы, чтобы дать им почувствовать, что они не зря старались,

Я лично думаю, что мы шагнули вперед дальше всех других. Конечно, можно еще многое улучшать, но достигнутое уже открывает возможность внедрения кислорода в металлургию в большом масштабе. Сейчас дальнейшее уже больше зависит от организационных мер руководства, чем от творческой работы ученого.

Если энергично и дружно взяться, то скоро можно проверить вопрос о возможности изменения на кислородном дутье облика нашей черной металлургии и, как предсказывают металлурги, увеличить производительность домн в полтора-два раза. Я и мои сотрудники, понимая, что значит для страны перспектива такой возможности, очень усердно работали над газовой машиной, даже в ущерб другим, более близким нам научным задачам (жидкий гелий). Ведь после пуска Балашихи прошел только год. Сделать эту работу за такой короткий срок было возможно только благодаря тому, что люди трудились с увлечением, не считаясь со временем, боясь потерять каждый день. Ведь когда хочешь перегнать, то каждую секунду надо ценить.

Но вот, казалось бы, что наше руководство должно было бы порадоваться и скорее оцепить достигнутое. Не переоцениваем ли мы в порыве увлечения нашу работу? Но этого нет. Тов. Сабурову, председателю комиссии, я звонил 4 раза за последние дни, просил скорее начать работу комиссии, также просил меня принять, чтобы его предварительно ознакомить с работой. Он говорит, что не может этим заняться, так как занят квартальным планом.

Товарищ Сталин, трудно воевать за новое и выигрывать сражения без ощущения общей радости. Пожалуй, вообще так побеждать нельзя, ведь армия развалится.

Видно, тов. Сабурова не увлекает эта задача, поэтому, пожалуйста, попросите его быстро выполнить возложенное на него Бюро Совета Министров, как [на] председателя комиссии, поручение, чтобы не терять лишнего дня.

Ваш П. Капица

P. S. Спасибо за Ваше хорошее письмо, я был ему очень рад[146].

Товарищ Сталин,

Прошел срок, установленный Вами для комиссии тов. Сабурова по отзыву о турбинном методе получения газообразного кислорода. Так потерян месяц в темпах развития этих работ.

Если во время войны штаб так же канителил бы с принятием плана сражения, то все понимали бы, что это является преступным промедлением. Но почему же наши товарищи не могут понять, что в войне за «новую технику» тоже недопустимо драться с прохладцей?

Очевидно, что при таком вялом подходе «новую технику» будут завоевывать другие, те, которые попроворнее. Необходимо, чтобы руководящие товарищи осознали, что одни из главнейших принципов всякой успешной борьбы, где бы она ни происходила — на арене, в лаборатории, на фронте и т. д.,— это «быстрота и натиск» и связанная с ними смелость и решительность. Если двигаться вялыми темпами, то все наши стремления для завоевания «новой техники» останутся только на бумаге, а мы будем обречены на подражательное развитие.

Еще раз прошу Вас помочь и не допускать дальнейшей просрочки постановления Совета Министров.

П. Капица

P. S. Простите за настойчивость, но, пока я чувствую на себе ответственность, я иначе не могу. Тов. Сабурову я звоню ежедневно.

Товарищ Сталин,

Назначенная Вами 13 апреля комиссия по существу закончила свою работу по обследованию моего кислородного метода. Отзыв экспертов был благоприятный. Комиссия его приняла. Пристрастность заключения в мою пользу предположить трудно, так как в подборе членов комиссии я не участвовал, эксперты подобраны были не мной и работали они не у меня. Я думал, что этим вопрос уже исчерпан.

Но совсем неожиданным для меня Вашим новым постановлением от 14 мая расширяются задачи комиссии и включаются в нее профессора Герш, Гельперин и Усюкинт[147], т.е. в комиссии специалисты по кислороду представлены только людьми, явно враждебными направлению моей работы. Эти трое — обиженные мною <...> так как я не хотел их привлечь к нашей работе. Делал я это потому, что считаю их не только не сделавшими ничего значительного, а, наоборот, беспринципными и вредными людьми, любящими ловить рыбу в мутной воде. Мои попытки вызвать их на открытую дискуссию в Техническом Совете Главкислорода не были успешными, они либо молчали, либо не приходили, ведь их научный багаж очень ограничен. Их основной метод действия — за спиной писать письма членам правительства, используя в основном те колебания и сомнения, которых при новизне вопроса всегда много.

Что это не лично мое мнение, Вам, например, может рассказать тов. Кафтанов, которому не раз приходилось разбирать их дела как по Высшей школе, так и по Сталинскому Комитету[148].

Привлечение этих людей как судей моей деятельности нельзя рассматривать как объективное, это просто оскорбительно для меня. Так можно было поступить только тогда, когда хотелось бы затруднить и погубить мои работы и подорвать мой авторитет.

Я всегда сочувствовал общественному контролю, и все правительственные комиссии, включая и эту (а их уже было три), были назначены по моей просьбе. Но до сих пор спрашивали мое мнение о вопросах для обсуждения и составе комиссий. Теперь этого не было сделано и на заседание новой комиссии меня даже не позвали. Даже преступнику дают право отвести присяжных, и он имеет право присутствовать на суде. Ведь это явно враждебное отношение. Чем я заслужил его?

Если теперь хотят обсудить вне Технического Совета Главкислорода всю кислородную проблему, как она нами поставлена, то это надо делать с более квалифицированным составом специалистов в комиссии. Необходимы турбинщики, как Жербин, Гринберг, по редким газам надо привлечь Фастовского, Ишкина, по азоту — Рябенко, по снабжению кислородом автогенной промышленности — Шишкова, по кислороду — Мороза, Малкова. По жидкому кислороду нужны специалисты, по реактивным снарядам и авиации, по подводному делу, где кислород имеет большое значение н применяется в наибольших количествах. Председателя надо скорее типа академика Бардина или очень ответственного государственного лица с кругозором, и объективность которого была бы вне сомнений. Вопрос для решения надо, четко сформулировать. Контроль над организационной и хозяйственной деятельностью, пункт «д» постановления лучше разобрать отдельной комиссией, не мешая его с научно-техническими принципиальными вопросами[149]. Об этих изменениях я и прошу Вас.

П. Капица

P. S. Конечно, идти против фактов трудно, и я надеюсь, что большинство членов комиссии признает достигнутое, но все же объективного заключения от такой комиссии ожидать нельзя, особенно по вопросам оценки перспектив.

В результате пункта «д» Вашего постановления уже сейчас в Главке и в Институте работают совконтролеры и общее настроение удрученное. Пишу об этом Вам, так как все это вредит и тормозит нашу работу. Хотелось бы также, чтобы товарищу Сабурову объяснили, что новое научное достижение, как бы оно ни было оценено, не есть преступление, а ученый — не преступник и требует иного с собой обращения.

Лично

Товарищ Сталин,

Поскольку Вы поставили вопрос о необходимости иметь у нас свою передовую науку и технику, я хочу Вам написать, как проходила моя научная работа, что ей мешало и помогало, и почему она пришла к такой концовке; может быть, Вам это будет интересно.

Ученый-новатор, чем он крупнее, тем дальше он видит такие перспективы и пути к ним, в которые другие даже не верят. Ведь если бы другие так же видели и верили, то они сами бы шли этими путями. Поэтому, не будучи прозорливым специалистом, часто трудно бывает различить бесплодного фантазера, ловкого шарлатана и настоящего ученого. Основная трудность задачи поддержки самого нового в науке и технике для государственного деятеля — это уменье различать и оценивать эти три типа людей, не имея при этом необходимой возможности вникнуть в существо вопроса. Тут и делаются обычно ошибки, и часто они бывают губительны.

Я думаю, что лучший план для решения этой задачи следующий. Начинающий новатор сперва поддерживается крупным ученым или инженером, и тогда надо верить оценке учителя. Самостоятельного работника судят по тому, что он уже сделал раньше, и на этом основывают к нему доверие в его новых начинаниях. Поэтому всегда надо очень тщательно изучать завершенные достижения ученого, а не обещания, как бы заманчивы они ни были. Мой жизненный путь ученого показал, что так можно наиболее убедительно заслужить доверие и получить возможность творчески работать.

Начал я работать у Резерфорда, он был большой ученый и был гениально прозорлив. Я обязан ему тем, что он смело поддерживал мои начинания молодого ученого. Он видел возможности их осуществления, когда большинство сомневалось. Под его крылом я сделал сверхсильное магнитное поле, открыл в нем ряд явлений, нашел новый метод ожижения гелия и пр. По мере работы у него не только наша дружба крепла, но он все больше меня поддерживал и, наконец, построил для меня институт. Но главное, что я ценил, это [то], что я чувствовал в нем неизменную опору. Ведь когда начинаешь что-либо повое, ты сам полон сомнений, есть риск, затруднения, неудачи, глупости. Но то, что он верил в меня, давало мне смелость и силы.

Вот я в Союзе один. Но у меня уже есть имя, за счет этого имени, за счет прошлого я могу брать риск самостоятельно и имею возможность его осуществлять в институте. В области науки у нас в институте дела шли неплохо, открыта сверхтекучесть и мною и моими учениками сделай ряд уже признанных работ. Но вот параллельно я решил заняться проблемой кислорода. Кислорода в большом масштабе. Эта проблема выходит из рамок института, ее осуществление значит переворот в ряде отраслей промышленности, и я думал, что для нашей страны это очень важно. Тут нужно было доверие и поддержка уже в больших масштабах.

Проблема имела две стороны, первая — поднять интерес к этой проблеме в металлургии, химии, газификации и других областях. Это было нетрудно, потенциальный интерес уже существовал, надо было только организовать и воодушевить людей.

Второе — нужда в дешевом кислороде и притом в больших количествах. Это труднее. Я видел, что без нового направления в технике тут ничего настоящего не выйдет. И, как Вы знаете, я, по аналогии с энергетикой больших масштабов, пошел по турбинному методу.

В 1939 году я опубликовал свои первые работы, где я давал общее идейное направление, там был описан осуществленный мною турбодетандер как основное средство для решения этой проблемы. Большинство не хотело верить реальности этой возможности. Я увидел, что один в поле не воин, что для решения этой задачи в больших масштабах нужно привлечь и объединить лучших ученых, обучить мастеров, растить молодежь. Поэтому я непрерывно стараюсь вовлечь в работу наших лучших людей.

Для этого я и просил назначать, по мере развития работ, правительственные комиссии экспертов. Я предполагал, что в комиссии, чтобы дать отзыв, они волей или неволей должны были понять до конца существо вопроса и убеждаться в том, что мое решение на правильном пути. Так оно и выходило.

Началось это с решения получения турбинным методом жидкого воздуха. Потом был получен жидкий кислород в обычных масштабах, потом в несколько раз больших, чем кто-либо другой мог достичь, и, наконец, турбинным методом — газообразный кислород. Путь в основном кончен. С каждым этапом ко мне приходило все больше и больше людей. Создан Главкислород, где собрались лучшие люди, работающие в этой области техники,— Павлов, Малков, Мороз, Ишкин и другие.

Я знаю только двух крупных специалистов, о которых я жалел, что обстоятельства не позволяли им работать с памп,— это Рябенко и Фастовский. Таких же беспринципных людей, как Герш, Усюкин, я, несмотря на их просьбы, не привлекал, так как считаю, что они только вредны. В вузах и техникумах мы готовим молодежь, на нашем 28-м заводе уже растут кадры рабочих и инженеров, умеющих строить и эксплуатировать эти машины.

Правда, у нас есть еще слабости, как у новорожденного, но для меня ясно, что уже проложен новый путь, но его надо еще вымостить, чтобы ездить с комфортом.

Уже скоро придет то время, когда мне не страшно будет уйти и вернуться целиком в лабораторию, будут люди, продолжающие мою работу и мои идеи.

За границей наши идеи тоже начинают признаваться. Генеральная Электрическая Компания США предлагает нам вместе разрабатывать кислородные установки (они через Внешторг делали официальный запрос). Хочет сотрудничества Меллоновский Институт в Питсбурге, они предлагают мне заняться переводом американской металлургии на кислород. Британская Кислородная Компания и другие концерны хотят купить наши патенты. Эти объективные факты показывают, что здесь мы явно опередили других, и этим я горд.

Но вот, когда казалось, что этот долгий путь пройден и есть чему порадоваться, получилось иначе. Герша, Гельперина, Усюкина, тех, которые непрерывно мне мешали, интриговали за спиной, льстили в глаза, их сейчас делают моими судьями.

Как этого они достигли? Может быть, они чувствуют, что надо сейчас идти «ва-банк», и пошли по дороге Яго? Получилась шекспировская трагедия. А какова будет ее развязка? Это зависит от Вас.

За эти годы было много борьбы, преодолевания трудностей и работы. В критические моменты, как и сейчас, я Вам писал. Мне часто казалось, что я донкихотствую, и я не раз хотел бросить эту борьбу и полностью вернуться к науке. Но обычно я чувствовал поддержу Вашей сильной руки, и я дрался дальше. Конечно, Вы не могли, как Резерфорд, входить в детали технической стороны моих дерзаний, но мне казалось, что Вы так же, как он, верите мне, а это главное, что мне необходимо. Подчас мне даже казалось, что Вы понимаете трудности моей борьбы. Ведь кто, как не Вы, знает, что такое борьба. Иногда наоборот, меня брали сомнения в надежности Вашей поддержки, ведь Вы никогда не хотели со мной поговорить. Но вот сейчас это Ваше постановление и весь оборот дела вселяют в меня сомнения и очень меня огорчают. Ведь если у меня не будет Вашей поддержки, то мне лучше сразу уходить. По существу, сейчас уйти даже не зазорно, научная проблема закопчена, а я очень устал и мне подчас очень тяжело драться. Ведь драться-то надо сейчас с подвохами людей.

Вот картина истории кислородной проблемы, и так оно обычно бывает. Правильно говорят, что нет ни одного доброго дела, которое не остается безнаказанным. И меня хорошо наказало Ваше постановление от 14 мая.

Как бы плохо другие ни относились к достигнутому, но я все же чувствую радость и гордость, что сделал газообразный кислород турбинным методом, история не упрекнет меня, что я не довел эту задачу до конца.

П. Капица

Товарищ Сталин,

На заседании экспертов по оценке турбокислородно-го метода стало известно, что проф. Усюкин послал в ЦК письмо, в котором он отрицательно высказывается о моих работах по турбокислородным установкам. По-видимому, на основании этого письма произошли изменения в составе комиссии и ее задачах. Содержание этого письма мне не известно[150].

Как доказательство беспринципности проф. Усюкина прилагаю заверенную копию его выступления на совете Института химического машиностроения, где он дает хвалебный отзыв о моей кислородной установке и выдвигает ее на Сталинскую премию (стр. 3, отчеркнуто карандашом)[151]. Сделал он это по собственной воле и даже без моего ведома.

За прошедший с этого времени год установка на Балашихе беспрерывно и успешно работает, давая показатели не хуже, чем на приемке. Половина московского кислорода делается этой установкой. Впервые за этот год в Москве ликвидирован кислородный голод, хотя Москва потребляет сейчас кислорода значительно больше, чем до войны. Так что нет объективных данных, которые могли бы так резко изменить мнение проф. Усюкина.

Еще раз обращаю Ваше внимание на то, что такими беспринципными людьми не может быть дана объективная оценка.

Вновь назначенные члены комиссии, даже ни разу не посмотрев установку, написали неблагоприятные отзывы. Все заседания ведутся без моего участия. Никто из председателей экспертных комиссий — ни Первухин, ни Сабуров, ни Малышев со мной ни разу не говорили. Все дело ведется, как разбор преступления, а не научно-технической проблемы. Все это может загубить это большое и новое дело.

П. Капица

P. S. Сегодня ровно два месяца, как не могут вынести решения по оценке наших работ.

Многоуважаемый Георгий Максимилианович!

Посылаю Вам мои возражения на заключения экспертных комиссий тов. Сабурова, в которых, по существу, дается описание принципиальной основы работ по кислороду, как по его производству, так и по его внедрению в жизнь, и в которых, мне думается, эксперты не сумели разобраться. Поскольку это охватывает в основном тот период, когда Вы занимались Главкислородом, я думаю, что Вам будет интересно с этим материалом познакомиться.

История этой записки такова.

После пополнения Правительственной комиссии тов. Сабурова 14 мая 1946 г. тт. Первухиным, Малышевым, Гершем, Гельперипым и Усюкиным я к работе комиссии совсем не привлекался. После месячной работы мне были предъявлены готовые заключения экспертных комиссий; одной — по принципиальным вопросам кислородных машин, другой — по снабжению жидким кислородом и работе Балашихи и третьей — по невыполнению правительственных постановлений. Поскольку все специалисты по кислороду в Правительственной комиссии являются противниками моего направления и многие из них считают себя мною обиженными, то это выразилось, конечно, в полной необъективности заключения экспертов. В их заключениях, как Вы увидите, нет ни единого «доброго слова» по нашей работе.

Сейчас вся кислородная проблема повисла над пропастью, куда ее усиленно толкает эта группа под руководством председателя комиссия. Я не вижу сейчас, как ее можно спасти, если у нас нет привычки и традиции уважать и ценить свои собственные научные и технические достижения и основной мотив — это преклонение, зачастую слепое, перед всем иностранным. Я по-прежнему считаю кислородную проблему важнейшей для развития нашей промышленности и думаю, что не будет хвастовством сказать, что я в значительной мере поднял этот вопрос у нас в Союзе как по производству кислорода, так и по освещению важности его применения в ряде отраслей промышленности. Нет никаких оснований думать, что это есть неправильное направление, и только люди, не умеющие глядеть вперед, могут поступать так, как поступают эксперты комиссии Сабурова. Узкий, деляческий подход, стремление действовать наверняка, подражательно уже погубили у нас не одно новое дело. С таким подходом к новому, в какой бы области работы оно у нас ни проявлялось, оно рано или поздно будет обречено на гибель. Недаром у ряда наших научных работников опускаются руки. Если нашим критерием всегда будет только то, что сделано и апробировано на Западе, и всегда будет пересиливать боязнь начинать что-нибудь свое собственное, то судьба нашего технического развития — «колониальная» зависимость от западной техники. Может быть, нам кое-чему в этом направлении следовало бы поучиться у англичан. Англичане говорят: «British is the best[152]». Находясь в Англии, я пытался им возражать, я им говорил: это лучше у французов, это — у американцев и т. д. Они отвечали: поскольку это наше, оно всегда для нас является лучшим. В этой утрированной постановке вопроса есть своя сила и логика. Может быть, в ней чувствуется английская надменность, но, хотя в нашем кредо «все заграничное лучше» и есть скромность, но оно обрекает развитие нашей техники на жалкое будущее.

Уважающий Вас П. Капица

Глубокоуважаемый Иван Павлович!

Вероятно, Вам будет интересно ознакомиться со стенограммой заседания 21 июня, которая была сделана одним из сотрудников института, участвовавшим в заседании.

Вы там найдете и свое выступление[153].

Несомненно, стенограмма производит «интересное» впечатление. Заседание можно, пожалуй, сравнить с боем быков. Во всяком случае, вначале, когда хотели во что бы то ни стало раздразнить «быка»[154]. Для этого, как известно, используют наемных пикадоров, матадоров и прочих молодцов. Бык при этой процедуре остается один. А по существу, это занятие, с точки зрения государственной, бессмысленное. Бык — полезное для хозяйства животное, и дразнить его могут только люди с извращенной психологией.

П. Капица

Товарищ Сталин,

Я получил материалы, которые я ровно месяц просил у Сабурова. Из них следует, что эксперты работали нечестно и ввели в заблуждение членов комиссии. Об этом я подробно написал тов. Сабурову, копию прилагаю.

Это все еще раз подтверждает беспринципность назначенных экспертов, как об этом я Вам писал в самом начале.

Если бы не горесть, что авантюристам такого типа, как Усюкин, Герш, Гельперин и другим, у нас еще раздолье и что они вредят и частью губят развитие пашей передовой науки и техники, и если бы не убеждение, что выводить их на чистую воду — это долг нас самих (как правильно говорил мне Бардин, им надо морду бить), то я давно бы бросил все и занялся бы своим настоящим делом.

Кислородная проблема, как всякое новое и крупное начинание, может развиваться только [тогда], когда о нем по-настоящему заботятся. Я, конечно, верю в то, что я стою на правильном пути, я готов вовсю работать как ученый и брать на себя риск как человек, но этого еще мало, необходимо, чтобы мне верили как ученому и уважали как человека. Сейчас же, на заседании комиссии, меня, как человека и ученого, так оплевали Ваши министры, в особенности Малышев и Первухин, что у меня одно желание — подальше уйти и бросить работать с ними. Так работать бессмысленно.

Поэтому я решительно прошу Вас, хотя бы из уважения ко мне как к ученому, чтобы Правительство поскорее четко решило судьбу развития кислородной проблемы. Или надо смело и честно помогать, или просто меня полностью устранить от кислорода. Промежуточного решения не должно и не может быть[155].

П. Капица

Президенту Академии наук СССР академику С. И. Вавилову

Глубокоуважаемый Сергей Иванович,

Я очень жалею, что состояние моего здоровья не позволяет мне еще выбираться в город. Поэтому я решаюсь побеспокоить Вас письменно следующими личными просьбами.

Сейчас я обрел некоторое нервное равновесие и спокойствие тем, что занимаюсь теоретической гидродинамикой, которой я прежде интересовался и что Вы могли усмотреть, по-видимому, из посланной мною недавно в «Доклады» статьи[156]. Кроме того, я готовлю к печати свою книгу «Основы техники глубокого холода» и также ряд научных работ, уже сделанных мною прежде, но на подготовку которых к печати ввиду войны и занятости мне не хватало времени.

Просьбы мои таковы:

Прошу, чтобы в мое распоряжение был откомандирован мой личный ассистент С. И. Филимонов, у которого находятся материалы по моим прежним работам и помощь которого чрезвычайно облегчит подготовку моих работ к печати.

Как Вы знаете, ряд вопросов гидродинамики требует проверки уравнений путем налаживания простых экспериментов, и я был бы благодарен, если бы мне была предоставлена возможность получить некоторое количество приборов из института, чтобы я здесь, на даче, мог наладить с помощью моего ассистента несколько простых опытов, которые важны для продвижения некоторых вопросов, над которыми я работаю.

Моя книга «Основы техники глубокого холода» составит объем около 40—60 печатных листов. Половина ее уже написана, и я надеюсь, что она будет закончена к концу этого года, и я буду благодарен, если Академия найдет возможным включить ее в план своих изданий[157].

Большое Вам спасибо за разрешение печатать в «Докладах» мою статью без сокращений.

Уважающий Вас П. Л. Капица

Глубокоуважаемый Сергей Иванович,

Ваше письмо от 15 апреля 1947 г. с просьбой ко мне от редакции Юбилейного тома написать о моих работах о гелии я получил, оно ставит меня в затруднительное положение.

Решением Президиума от 20 сентября 1946 г., протокол № 23, сказано: «Наиболее актуальные современные проблемы физики в работах Института физических проблем не нашли своего отражения». Меня сняли с руководства института и лишили возможности продолжать те научные работы, о которых Вы просите меня написать, как «о Ваших работах, имеющих выдающееся значение...».

Предложение написать такую статью о работах, которых меня лишили возможности продолжать, является, с человеческой точки зрения, [такой же] жестокой иронией, как предложить голодающему описать пиршество.

Кроме того, считаю неправильным описывать уже сделанные мною и моими учениками работы, [а] также и которые делаются сейчас, уже после устранения меня с руководства, до тех пор, пока не будет произведен критический разбор моей научной деятельности Физико-математическим отделением Академии наук СССР. Я уже неоднократно прошу об этом, и мне кажется, что [со стороны] члена Академии наук эта просьба вполне законная, но она до сих пор не выполняется. Ведь научные достижения имеют абсолютную ценность на фоне развития мировой науки, и Академия наук, как ведущая научная организация в Союзе, должна иметь свою объективную оценку вне зависимости от того, где и как эти научные достижения были получены.

П. Капица

Глубокоуважаемый Сергей Иванович,

Теми приборами, которые были переданы мне согласно Вашему распоряжению, я оборудовал маленькую личную лабораторию в подсобном помещении на даче на Николиной Горе.

В этой лаборатории мною ведутся опыты по гидродинамике (течение жидкости в тонких слоях, ценообразование и пр.), в настоящее время эти работы публикуются в «Журнале экспериментальной и теоретической физики».

Прошу Вашего распоряжения о выделении на содержание моей личной лаборатории (на оплату лабораторной служительницы, оплату электроэнергии, отопление, покупку необходимых материалов, приборов и пр.) необходимых сумм, которые, я думаю, не будут превышать 3000—5000 рублей в месяц, до конца 1948 г.

Прошу Вашего распоряжения о включении лабораторной служительницы в штат Академии наук СССР. <...>

Уважающий Вас П. Капица

Президент Академии наук, академик С. И. Вавилов, посоветовал мне, в своем письме, по вопросу о заграничной переписке обратиться к Вам по следующим двум вопросам[158].

1. Royal Society of Arts, London[159] просит моего согласия на избрание меня своим членом. Это старинное общество, исполняющее функции «академии материальной культуры». У нас такого нет. Насколько мне известно, у нас недавно туда же был избран академик Тарле.

Как мне надлежит ответить этому обществу?

Вообще, избрание советского ученого в иностранные научные общества нужно рассматривать как комплимент по отношению [к] советской науке. Определенный индивидуум выбирается только потому, что считается, что в его деятельности наиболее ярко и конкретно выражаются достижения в той или иной области науки. Глупо и нелепо ученому приписывать эту честь только себе.

Пользуясь случаем, хочу поставить более широко вопрос о нашей иностранной политике в отношении науки, так как тут, признаться, я полностью теряюсь, так как не могу усмотреть у нас ясной и определенной линии.

С одной стороны, совершенно очевидно и бесспорно, что достижения науки и культуры, на основе которых развивается наша страна, являются в значительной мере плодами международного сотрудничества ученых, писателей, мыслителей, художников и пр. Если ограждать развитие культуры, запрещая возникновение противоречий и пр., то ее развитие сперва замедлится, а потом пойдет к вырождению, как в природе [вырождается] всякий род, который скрещивается только с самим собой. Этому был уже пример — Китай. Только заимствуя все лучшее, что создается специалистами отдаленной нации в лице ее крупных людей культуры, можно процветать н развиваться. <...> Воображать, что мы можем брать, ничего не давая, тоже нелепо. Еще в священном писании сказано, что только «рука дающего да не оскудеет».

Сейчас та изоляция, в которой находятся наши ученые, не имеет прецедента. Теперь даже переписка строго под контролем. Академик С. И. Вавилов мне пишет, что Вы, конечно, можете ответить такому-то ученому, но, «разумеется, при условии правильного (в политическом отношении) освещения вопроса». Естественно, что нечего отвечать, если индивидуальный подход запрещен; требуется трафарет, и нет веры в лояльность ученого?

Конгрессы, свидания, поездки, переписка — это все является необходимыми элементами развития науки. Отказываясь от них, будет страдать первым долгом наука в нашей стране.

То засекречивание, которое сейчас имеет место, первым долгом засекречивает науку от нас самих. <...> Трудно поверить, чтобы можно было оградить ее от заграницы. Или же надо действительно построить китайскую стену.

Засекречивая науку, мы исключаем из нее главный элемент, ее направляющий и оздоровляющий,— это научное общественное мнение. Сейчас у нас нет нормальных дискуссий на заседаниях научных обществ, все боятся говорить, чтобы не подпасть под закон о государственной тайне.

Если развитие науки будет продолжаться в таком же плане дальше, то с уверенностью можно сказать, что у нас не будет действительно сильной и здоровой науки.

Второй вопрос касается запросов из-за границы на патенты кислородных машин.

Краткая история дела. С 1936 г. я работал над проблемой кислорода. Основная идея, которую я развивал,— [это] то, что значительная интенсификация основных отраслей промышленности (черная металлургия, газификация угля, искусственное жидкое топливо и пр.) возможна только [в том случае], если будет найден метод производить кислород в больших масштабах. Этот метод должен давать возможность переработки больших масс газа. Как единственный реальный метод его осуществления, я выдвигал, по аналогии с теплотехникой, турбинный метод, и получение кислорода основывал на циклах низкого давления. В опубликованной работе <...> я указывал пути осуществления этого метода и его решающее значение. После опубликования этой работы и по мере роста интереса к ней в 1939 г. на меня обрушивается группа наших и немецких инженеров во главе с Хаузеном. Но американцы (Додж и др.), наоборот, признают новизну и значение сделанной работы. Война помешала развитию этой дискуссии. Но во время войны мне с моими сотрудниками [удалось] осуществить, правда, в очень трудных условиях, постройку кислородной машины моего турбинного типа в небывалых еще масштабах и этим доказать осуществимость основной идеи. И сегодня еще московская промышленность в основном пользуется кислородом, получаемым от одной построенной мною единицы. По окончании войны и возврата из эвакуации ученых и инженеров кампания против меня растет. Если бы она держалась в рамках научной дискуссии, то все было бы благополучно. Но она перешла на явно клеветнические формы, писание писем в правительство, в которых не только мне, но и моим машинам приписывались отрицательные свойства, которых они не имеют. Хотя научная общественность и пыталась встать на мою защиту, но из этого ничего не вышло. Два года тому назад меня не только сняли с работы в главке, но совершенно лишили возможности продолжать научную работу в той области, где я считаюсь специалистом. А что касается моих кислородных машин, то, закрыв мое направление, взяли за образец старые немецкие машины, которые и стали раболепно копировать.

Но за эти годы американцы сперва повторили, а теперь стали успешно развивать мои работы. Пришли они к тем же результатам, что и я, указали на ошибки в немецких возражениях и, считаясь с хорошей перспективой моих идей, перешли на них. <...> Сейчас, например, Америка уже строит одну громадную турбинную кислородную машину по моим идеям, кислород пойдет для получения жидкого горючего, на эту одну постройку, по-видимому, будут истрачены большие суммы, чем мы в Советском Союзе истратили на все машины для всей кислородной промышленности с момента ее существования.

Но вот тут возникает интересная ситуация. Америка и, по-видимому, Англия строят наши кислородные машины, не имея юридического на то права, так как ряд основных патентов на них были взяты нами в этих странах еще в 1938 г. И эти патенты взяты на мое имя как изобретателя. Следовательно, в любое время мы можем наложить «вето» на эти машины или [потребовать компенсации. Зная это, американцы и англичане добиваются покупки от нас прав на эти патенты и обращаются ко мне как [к] изобретателю.

Создалась странная ситуация. У нас не только отказались от моих машин, но запретили мне работать в этой области и строят немецкие машины, а американцы строят наши машины, правами на которые мы владеем. Но дело не так просто, оно осложняется тем, что если мы откажемся от переговоров по продаже патентов американцам и англичанам, то они, на основании некоторых законов, могут попытаться аннулировать паши права. Но если мы, например, заломим несусветные условия, то тогда они этого уже сделать не могут. (Это один из многих фокусов капиталистического патентного законодательства.). Поэтому на запросы о продаже патентов из-за границы следует относиться со вниманием и серьезно их рассматривать. К тому же, если нам мои кислородные машины не нужны, то зачем же стране терять возможный доход от эксплуатации этого изобретения за границей? К тому же, еще в 1938 г., когда мы брали патенты, я писал тов. Молотову, что хотя патенты и приходится брать на мое имя как изобретателя, по, конечно, я рассматриваю их и доход от них как всецело принадлежащие нашему государству. Поэтому я прошу Вашего указания, как надлежит поступать [в ответ] на запрос о продаже наших патентов.

Обобщая изложенное в связи с тем, что я писал в начале письма, хотел бы отметить следующее.

Сейчас, конечно, вопрос о том, что я прав и правильно решил кислородную проблему, является только нашим семейным делом и сводится к борьбе между чиновничьим самолюбием и научной правдой. Я надеюсь, что года через два-три правда победит и здесь. Но поучителен для нас весь процесс борьбы. Нужно будет признать, что советская идея завоевала признание руками американских ученых и инженеров. Самое позорное в этом деле, конечно, будет то, что в процессе борьбы мне связали руки и запретили научную работу. Но так или иначе все же прогресс будет достигнут, и этим я утешаюсь. Но теперь предположим, что вся кислородная проблема была бы засекречена и все, что у нас происходило, никому не было бы известно, кроме узкого круга специалистов. Ведь тогда чиновничье самомнение, интриги и ложь явно торжествовали бы над научной правдой.

Я думаю, что Вы оцените мое отношение, которое имеет целью поставить вопрос так, чтобы мы вынесли из этого хоть маленький урок.

Неужели же всегда мы будем доходить до оценки наших советских достижений через признание их заграницей?

Вот это и есть настоящее и вреднейшее преклонение перед заграницей.

Глубокоуважаемый Сергей Иванович,

Я получил Ваше письмо от 29 апреля, где Вы любезно даете мне советы, как поступать с заграничной корреспонденцией.

Следуя этим советам, я препровождаю при этом письме ответы на мои выборы в Индусскую и Ирландскую академии и прилагаю копии их писем ко мне[160].

Мне также хотелось Вам написать по поводу Вашего замечания по пункту 4 моего письма о продаже заграничных патентов. Вы пишите, «что элементарное чувство патриотизма могло подсказать Вам (т. е. мне), как надо поступать при получении подобных предложений». Это замечание, по-видимому, происходит по недоразумению, так как Вам неизвестно, что еще в 1938 г. я писал Председателю СНК СССР тов. В. М. Молотову, что передаю права на мои кислородные машины как в Союзе, так и за границей нашей стране[161]. Согласно с этим заявлением, я никогда не пользовался никакими профитами от них и не собираюсь этого делать. Я поднял этот вопрос в письме к Вам только потому, что считаю, что незачем нашей стране терять некоторый доход в валюте и кредит за эти научные достижения за границей, даже если у нас они и отвергнуты. Ведь это не связано с передачей каких-либо сведений, а только с продажей юридических прав на постройку и эксплуатацию машин, работающих на принципах, описанных в давно уже опубликованных патентах. Если мы этого не сделаем, то страна только потеряет, ничего не выиграв.

Вы согласитесь, что в данных обстоятельствах уместнее было бы поставить вопрос:

Первое: об элементарном патриотизме не передо мною, а перед теми чиновниками и «экспертами», благодаря которым не только отвергнуто, но и полностью приостановлено в Союзе развитие нашего нового, собственного турбинного метода получения кислорода. К тому же это сделано в угоду подражания старому немецкому.

Второе: о патриотизме у тех из наших ученых, которые понимают, что допущена ошибка и что она причиняет ущерб науке и стране, но все же они остаются безучастными свидетелями того, что происходит с нашими достижениями.

Вам, наверное, уже известно, что теперь турбинный метод получения кислорода, впервые описанный мною уже десять лет тому назад, получает полное признание как наиболее передовой и это не только следует из того, что и США и Англии приходится просить у нас о продаже наших патентов, но также из многочисленных работ, опубликованных за границей (мне известно около 20). Из некоторых статей можно усмотреть, что кислородная проблема сейчас уже ставится по своей значимости и масштабу на одном уровне с атомной, а по актуальности даже выше.

Ведущиеся сейчас в Америке постройки этих машин производятся в колоссальных масштабах, на одну такую установку тратится больше, чем у нас истрачено на все существующие в Союзе установки.

Конечно, [меня] как ученого такое признание и победа моих идей в области кислородной проблемы не может не радовать, но, как советский гражданин, я глубоко огорчен, что эта победа достигнута за рубежом, а не у нас в стране.

Сложившееся у нас теперь печальное положение вещей, по-видимому, следует объяснить тем, что чиновное самолюбие у людей, безвозвратно погубивших у нас эти работы, торжествует над научной правдой.

Я думаю, и Вы согласитесь со мной, что при создавшемся к моим работам отношении мое личное обращение в директивные инстанции по указанным Вами вопросам неуместно, и я оставляю их на Ваше усмотрение.

Уважающий Вас П. Капица

Товарищ Сталин,

Уже два года, как я лишен возможности полноценно научно работать.

За это время из хода развития мировой техники становится все очевиднее, что моя точка зрения на проблему интенсификации кислородом основных отраслей промышленности (горючее, металл и пр.) как на наиболее крупную из современных задач в развитии техники народного хозяйства становится общепризнанной. Некоторые авторы начинают считать эту проблему не только равноценной проблеме атомной энергии, но даже более актуальной. В США это подтверждается самим разворотом научных работ, строительством кислородных установок и масштабами затрат на них. В своих работах ряд ученых признает, что впервые предложенный мною турбинный метод низкого давления получения кислорода и открыл возможность развития работ по применению кислорода в промышленности в больших масштабах. <...>

За последние месяцы в печати все продолжают появляться сведения еще о новых постройках в США и теперь еще во Франции огромных кислородных машин моего типа. Такие установки служат в США для синтеза жидкого горючего, каждая' из них имеет производительность более 250 000 тонн в год, из них 70% — высокооктановое.

История учит, что в вопросах осуществления новой техники время неизбежно устанавливает научную правду, я и жду терпеливо того несомненного момента, когда всем будет неоспоримо ясно, что, когда два года тому назад у нас было полностью закрыто мое направление работ, мы не только пошли по неправильному пути копирования изживших себя немецких установок высокого давления, но, главное, мы безвозвратно погубили свое родное, оригинальное, очень крупное направление развития передовой техники, которым по праву должны были гордиться.

Тогда же «опала» с меня будет снята, так как неизбежно будет признано, что я был прав как ученый и честно дрался за развитие у нас в стране одной из крупнейших проблем эпохи.

Я хорошо понимаю, что, пока я поставлен в положение «опального ученого», которого сторонятся, которому боятся помогать и пр., я не могу думать о том, чтобы искать широких поприщ для моей научной работы, и должен ограничиваться тем, чтобы пытаться успешно ее вести в одиночестве и в скромных масштабах. С теми небольшими средствами, которыми я сейчас располагаю, я уже могу вести научную работу по теории и эксперименту. Пока я сделал четыре работы (оттиски уже опубликованных посылаю отдельно). Даже удалось сделать небольшое открытие: новый вид волнового течения жидкости. Но работа идет медленно, так как все, включая приборы, делаешь один, своими руками, помогают только домашние[162].

Для улучшения условий работы мне нужно:

а — чтобы прикомандировали ко мне моего постоянного ассистента, хотя бы одного С. И. Филимонова;

б — легализировали мою лабораторию: дали две-три штатные единицы, отпускали на нее регулярно средства и оборудование, произвели здесь неотложный ремонт (отопление и пр.).

Я уже несколько раз просил об этом Академию наук, они были бы согласны на эти скромные запросы, но говорят, что в Совете Министров этого не одобряют. Поэтому я и обращаюсь к Вам. Зная Ваше уважение к научному творчеству, я уверен, что Вы любезно согласитесь дать указания Академии наук, чтобы улучшили условия моей работы.

В моем настоящем положении я не вижу, каким путем, помимо этой небольшой научной работы и преподавания в университете, я могу быть в большем масштабе полезным стране и науке, как бы мне этого хотелось.

П. Капица

Глубокоуважаемый Сергей Иванович,

Я получил Ваше письмо от 30 сентября с. г. 8а № 1—3, в котором Президиум Академии наук просит меня сообщить «причину неявки на заседание 17.IX и в дальнейшем в случае невозможности прибыть на заседание Общего Собрания заблаговременно об этом сообщать ему»[163]

Сообщаю Вам, что причиной моей «неявки» является мое здоровье. Главное — нервное состояние.

Я думаю, что чисто по-человечески Вы должны попять, что после того, как в 1946 г. меня сняли решительно со всех занимаемых мною должностей и, самое главное, как ученого лишили возможности научно работать в тех областях физики, как низкие температуры, сильные магнитные поля, жидкий гелий и пр., где мои работы были в полном разгаре и где мои достижения и открытия получили уже широкое признание, и после более чем трех лет, как меня все еще продолжают лишать возможности научно работать — вряд ли мое душевное состояние может быть нормальным. Ведь это то же самое, что лишать музыканта музыкального инструмента, художника оставлять без красок и кистей или писателя — без карандаша и бумаги.

Ведь Вы же знаете, что отвергнутый у нас мой метод получения кислорода сейчас признан во всем миро как крупное и передовое достижение техники <...>, но, несмотря на это, меня все еще продолжают держать в опале.

О моих прежних научных достижениях не то боятся, не то не позволено говорить. Приведу как пример статью «Физика» в Большой советской энциклопедии, том «СССР», стр. 1283, изд. 1948 г. В ней не только не говорится ни об единой моей научной работе, но даже не упоминается об открытии мною сверхтекучести гелия, работе, которая, несомненно, получила общее признание.

Четыре месяца тому назад меня выселили с квартиры, где я жил 13 лет. Меня периодически вытесняют с дачи.

Моя просьба руководству, сделанная по Вашему указанию, предоставить мне возможность осуществить актуальную и интересующую меня научную работу осталась без ответа.

Академия наук урезывает данные те очень скромные средства, которые отпускаются на мою индивидуальную научную работу, и этим ограничивает те минимальные условия для научной работы, которые я сам себе создал у себя в домашней лаборатории и пр.

Очевидно, что при таких условиях любого ученого можно довести до нервного заболевания и душевного расстройства. Только тем, что я живу замкнуто, много занимаюсь физическим трудом на природе, не позволяя себе думать на темы прежних моих работ, сосредотачиваясь на теоретических изысканиях, мне удается сохранять внутреннее равновесие.

Очевидно, что при создавшихся условиях принимать активное участие в работах собраний Академии наук не только бесполезно для дела, но для меня нравственно крайне тяжело.

Я надеюсь, что настанет время, когда научная правда восторжествует и Президиум Академии наук пересмотрит свое постановление от 20 сентября 1946 г. (протокол № 23, § 2) с отрицательной оценкой всей моей научной работы и тогда возобновится мой более тесный контакт с академической жизнью.

Уважающий Вас П. Капица

Глубокоуважаемый Владимир Александрович,

Возвращаю Вам с большой признательностью книги и статьи, которые Вы так любезно одолжили мне еще два года тому назад.

Я думал, что в создавшихся условиях для моей научной работы биология — это единственный выход для моей исследовательской деятельности. Мне думалось, что в физике нет уже больше областей, где простыми средствами можно искать существенно новых и значительных явлений. Но я ошибался. Почти сразу же после лишения меня института и моих установок по низким температурам и сильным магнитным полям я напал на один интересный вопрос в области гидродинамики, это течение тонких слоев вязкой жидкости. Со времен Пуазейля это считалось классическим случаем ламинарного течения. Я обратил внимание, что есть ряд указаний, что это ошибочно. На самом деле, если принять во внимание поверхностные силы, то теория указывает, что течение будет волновое.

Открыть новый тип волнового течения редко удается, и я остановился на этом вопросе. Мне удалось с теми скромными средствами, которыми я располагал У себя на даче, и только с помощью сына, сделать опыты и обнаружить и изучить этот вид волнового течения и успешно подтвердить свою теорию (оттиски работ посылаю Вам на память)[164]

Закончив эту работу, я напал на еще одну «девственную область», которую тоже надеюсь покорить с имеющимися у меня скромными возможностями.

Сейчас я работаю один, без помощников, и, как в студенческие времена, мастерю приборы своими руками; оказалось, что этой привычки я не утерял, и резец токарного станка меня слушается, так что есть надежда на успех. Таким образом, еще на год я имею интересную тематику для «физики на дому». Но, может быть, дальше я все же еще приду к биологии. Но сейчас я не чувствую себя вправе дольше задерживать Ваши книги, но надеюсь, что в будущем, если я к Вам обращусь, то Вы снова так же сердечно и любезно отзоветесь на мою просьбу.

Еще раз большое спасибо и привет.

Искренне Ваш П.Капица

Лично

Глубокоуважаемый Георгий Максимилианович,

Я обращаюсь к Вам не только как к ведущему партийному руководителю, но также и потому, что я всегда вспоминаю с самыми лучшими чувствами Ваше участие и руководство в моей работе. Мне думается, что мое пространное обращение к Вам также оправдывается значимостью вопроса, о котором я пишу.

Еще во время войны я много думал над более действенными методами борьбы с бомбежками тыла, чем заползание в норы и отстреливание снарядами. Теперь, когда в арсенал вошли атомные бомбы и реактивные самолеты и снаряды, этот вопрос становится одним из

важнейших. За эти четыре года я отдавал все свои основные силы решению этой задачи, и мне думается, что сейчас я успешно завершил ту часть проблемы, которую надлежит решать ученому.

Идея наиболее эффективного из возможных методов защиты уже давно высказывалась, она заключается в создании хорошо направленных энергетических пучков такой большой интенсивности, чтобы почти мгновенно уничтожать облучаемый объект. <...>

За два года работы я решил, по-видимому, по-новому эту задачу. Кроме того, я нашел, что нет никаких принципиальных запретов на пути к осуществлению пучков нужной нам мощности.

Следующий этап — экспериментальный — заключался в том, чтобы найти те конкретные условия, в которых один из найденных мною типов излучения может быть осуществлен. Поиски нового явления обычно не требуют какой-либо сложной или особо мощной аппаратуры, и для решения поставленной задачи вполне достаточна была моя теперешняя маленькая лаборатория. К тому же искание нового всегда сопряжено с непрерывными неудачами и ошибками, и такую работу даже приятнее делать без лишних свидетелей.

Целый год я искал метод осуществить один из теоретически найденных мною типов излучения, но безуспешно. Только в конце декабря прошлого года я напал на правильный путь, и с этого времени работа пошла очень хорошо, и сейчас ее можно считать законченной. <„.>

Следующий этап работы должен был бы заключаться в постепенном увеличении испускаемых мощностей, с тем чтобы выявить степень возникающих при этом технических трудностей. Но осуществить этот этап работы в моих теперешних условиях очень трудно.

Есть все основания думать, что найден многообещающий путь, который в интересах нашей науки надо проследить до конца. Поэтому я решился написать Вам, чтобы получить авторитетные указания, как человеку в моем положении надлежит теперь поступать.

Но перед тем как уточнить мой вопрос, я хочу Вам рассказать еще о некоторых интересных проблемах, к которым можно будет приступить, используя найденное мною явление. Вот самые главные из них.

Найденный мною процесс лучеиспускания с плоскости обратим и имеет высокий кпд, поэтому он не только позволяет трансформировать электрическую мощность в энергетический пучок, но и обратно. Его можно использовать для того, чтобы преобразовывать электромагнитное излучение в обычную электроэнергию. Этим открывается реальная возможность осуществить передачу значительных мощностей на расстояние без проводов. <...>

Конечно, полное решение каждой из этих проблем потребует много времени и энергии, и я не в силах браться за разрешение их всех. Дай бог осуществить начатую с пучками. Если я Вам пишу о них, то только чтобы показать значимость круга проблем на очереди в современной электронике, понимая под словом «электроника» все те процессы электротехники, где электричество распространяется помимо проводов.

Мне думается, что электроника наших дней находится в том же положении, в каком была электротехника в середине прошлого века. Тогда практическое использование распространения электричества по проводам началось с развития электросвязи, и, только когда научились создавать электромашины большой мощности, она стала основным методом передачи энергии на расстояние и привела к электрификации стран. Теперь мы широко пользуемся электроникой только для радиосвязи, так как пока не умеем оперировать с большими мощностями. С полной ответственностью можно предсказать, что передовой электротехникой второй половины нашего века будет электроника больших мощностей, она будет заниматься решением проблем, аналогичных только что описанным. Сделанная мною работа лежит у истоков этого пути, вот почему ей можно придать даже принципиальное значение.

Возвращаюсь к вопросу о дальнейшей судьбе работы, о которой я пишу.

Найти и понять новое явление есть самое интересное и увлекательное в работе ученого, но убедить только себя в значимости своей научной работы — это не есть еще научное достижение.

Поэтому, во-первых, мне надо получить признание моих достижений у ученых, чтобы они использовались в науке, и, во-вторых, проверить значимость изысканий, применив их на деле. Но при создавшемся для меня положении выполнить эти два условия почти невозможно. [Выполнить] первое было бы просто. Я бы, конечно, настоятельно просил разрешения опубликовать свои теоретические и экспериментальные работы, не будь настоящего международного положения, которое заставляет нас держать, нередко даже во вред себе, наши научные достижения в секрете.[165]

Второе, т. е. практическое осуществление, затрудняется теми ограниченными возможностями, которыми я располагаю. <...>

Несомненно, главная трудность, стоящая на пути к нормальному развитию моих работ, находится в опальности моего положения, при которой мне невозможно организовать здоровую коллективную работу. Это я ясно понял на опыте моей профессуры в МГУ. Когда три года тому назад я получил кафедру на Ф. Т. Ф[166], то главная моя трудность была в подборе основных кадров, никто из мало-мальски ценных работников не решался ко мне идти, так как не рисковал связывать свою судьбу с моим опальным положением. Так, например, я предлагал трем молодым физикам, двое из них даже мои ученики (Шальников и Андроников[167]), быть моим заместителем, но все они уклонились. За два года моей работы в Ф. Т. Ф. мне не только не удалось подобрать достаточно квалифицированных кадров, с которыми можно было начать научную работу, но даже мало-мальски оригинальные лекционные эксперименты и те не удавалось удовлетворительно налаживать. Бывали случаи, когда, в отчаянии, я у себя дома, своими руками, делал приборы для демонстрации и приносил их с собой на лекции.

Нельзя винить людей, что они не шли ко мне; как они сами говорили, они не чувствовали, что мое положение на факультете прочно. И действительно, после двух лет работы я получил от проректора (ак. Христиановича) письмо, что за непосещение собрания в честь семидесятилетия товарища Сталина я буду уволен, мое письменное объяснение, почему я не мог быть, было признано неубедительным, и в том же месяце меня уволили[168].

В эти годы, когда я работал над описанной проблемой, основной помощью для меня мог бы быть ассистент, но сколько я ни пытался, я так и не могу его получить от Академии наук, так что в лаборатории все делаю сам. В этом, по существу, нет ничего плохого, а работа в одиночку до сих пор меня удовлетворяла, и, несмотря на все житейские невзгоды, благодаря возможности хорошо концентрировать свои силы, она оказалась очень продуктивной. Кроме основной работы, о которой я Вам пишу, за эти годы мною напечатаны пять научных работ по гидродинамике, и сейчас я готовлю к печати еще две. На две трети я написал монографию «Физические основы техники глубокого холода», но когда я узнал, что американцы в больших масштабах разрабатывают мой метод низкого давления получения кислорода (у нас его развитие фактически прекратили), то перестал писать, чтобы не публиковать книгу на пользу американской технике.

Я обрабатывал стенограммы моих лекций по общей физике, чтобы их издать в виде курса, боюсь, что его не согласятся напечатать после моего увольнения из МГУ[169] <...>

Мне говорят, что созданного мною института мне вернуть нельзя. Самое ценное в моем институте были кадры, как научные, так и технические, механики, ассистенты, монтеры и др. Их всех я сам тщательно подбирал и воспитывал. Если теперь где-нибудь я и получу площадь и средства, то нужных мне кадров взять неоткуда. Конечно, я могу их снова воспитать из молодежи, но это возьмет два-три года, одному это сделать трудно, и это берет много сил.

Попав в такое положение, виноват, первым долгом, я сам, так как, очевидно, самому человеку надлежит уметь согласовывать свои поступки с реальным окружением.

Сейчас я готов позабыть всякое чувство обиды и хочу сделать все, что в моих силах, чтобы изменить создавшееся положение и добиваться здоровых условий для развития этой важной для нас работы, но я не знаю, как за это правильно взяться.

Я обращаюсь к Вам в надежде, что, оценив создавшееся положение, Вы найдете возможным указать мне путь, ведущий к полноценному развитию моей научной работы.

Искренне уважающий Вас П. Капица

Заместителю Председателя Совета Министров СССР А. И, Микояну

Глубокоуважаемый Анастас Иванович,

Президент Академии наук С. И. Вавилов посоветовал мне обратиться к Вам по следующему вопросу.

В некоторых заграничных странах, главным образом в США, незаконно используется ряд изобретений, связанных с моим методом низкого давления получения кислорода. На эти изобретения с разрешения Совета Министров в основных промышленных странах (США, Англии, Франции и пр.) начиная с 1939 г. были поданы заявки на ряд самостоятельных патентов. Новизна этих изобретений была доказана, и через нашу Торговую палату патенты были получены.

По поступившим за последнее время сведениям явствует, что в особенности в США мой метод получения кислорода при низком давлении все шире и шире применяется в промышленности, главным образом при получении синтетического высокооктанового горючего, при газификации и в металлургии. <...>

Еще во время моей работы в кислородной промышленности по доверительным сведениям было известно имя фирмы и типы установок, на которых использовались турбодетандеры, работающие на запатентованных нами принципах.

Поскольку получение кислорода методом низкого давления связано с использованием процессов и машин, огражденных нашими патентами, и производится за границей без получения от нас лицензии, то оно является незаконным, и мы имеем основание предъявить нарушителям иск.

Надо отметить, что все годы, пока проводилось патентирование этих процессов, неоднократно поступали запросы из-за границы как мне лично, так и в Торговую палату и в Министерство внешней торговли с просьбой о продаже наших патентов. <...>

Все эти данные указывают:

1.Ha коммерческую ценность наших патентов.

2.На возможность их коммерческой реализации тем договоров с заинтересованными фирмами.

3.[На возможность] получения материальной компенсации юридическим путем от тех, кто нарушает наши права.

Мне думается, что эти возможности нужно также использовать, чтобы установить уважение к приоритету на наши советские научные достижения.

Со своей стороны, я хочу Вас поставить в известность, что с самого начала, когда я стал заниматься проблемой получения газообразного кислорода в больших масштабах, я написал нашему правительству, что от всех доходов, которые возможно будет со временем получать от этих изобретений как у нас, так и за границей, я отказываюсь и полностью передаю их нашей стране[170]. Я обращаюсь к Вам с этим письмом только [затем], чтобы обратить Ваше внимание на то, чтобы не была потеряна возможность уличить американских предпринимателей в присвоении чужого, и при этом весьма возможно получить валюту для нашей страны.

В случае Вашего решения начать это дело, так как все патенты выданы на мое имя, то нужно будет либо мне выдать доверенность указанным мне лицам, либо еще лучше, если сразу может быть нотариально оформлена передача всех моих прав и интересов на эти изобретения государству, представленному тем юридическим лицом, которое Вы назовете.

По моему зарубежному опыту хочу обратить Ваше внимание на то, что успех такого начинания в значительной мере зависит от умения, опыта и «честности» тех специальных адвокатов, которым будет поручено ведение такого рода дела.

Уважающий Вас Академик П. Капица

Товарищ Сталин,

Около года тому назад я писал Вам о том, что работаю над новым способом получения энергетических пучков большой мощности и о важности этой проблемы. Весной я наконец нашел то явление, которое искал, и доложил об этом Президенту Академии наук СССР. Вавилов охотно согласился дать мне возможность осуществить пучки таких мощностей, которых до сих пор не было. По его указаниям мне сейчас заканчивают помещение и снабжение оборудованием. Все это очень скромно, но достаточно, так как процесс просто осуществляется.

Но есть помощь, которая за пределами возможности Вавилова. Мне будет очень трудно делать опыты одному, так как надо работать с высоким напряжением значительной мощности, поэтому нужен ассистент, которому я доверяю. Вавилов несколько раз просил директора моего бывшего института временно откомандировать мне моего бывшего ассистента, но не добился определенных результатов. он говорит, что бессилен, так как институтом, по существу, распоряжается не Академия наук. <...>

Сейчас для меня единственный путь — это обратиться к Вам за помощью и очень просить Вас дать указания, чтобы откомандировали в мое распоряжение моего бывшего ассистента.

Смелость обратиться к Вам мне дает еще то обстоятельство, что найденное явление уже сейчас представляет общую научную ценность и таким образом просьба о помощи имеет реальное основание.

Я думаю, что не будет преувеличением сказать, что я попал на научный путь исключительно большой значимости. Теперь для меня главное — скорее установить границы тех возможностей, которые открываются. Это требует уже больших средств, чем те, которые нужны для открытия нового явления.

Если бы мне действительно сейчас по-настоящему энергично помогали, то через несколько месяцев я мог бы уже начать получать наглядные результаты. А сейчас полгода работа стояла, пока я добывал оборудование. Мне нужно мало, но нужно быстро.

П. Капица

Глубокоуважаемый Георгий Максимилианович,

Согласно тому, что Вы мне сказали по телефону, сегодня я послал товарищу И. В. Сталину подробные материалы о своей научной работе.

Я написал о том, что уже сделано, и о том, что предполагается в дальнейшем[171].

Уважающий Вас П. Капица

Товарищ Сталин,

Мне передал товарищ Г. М. Маленков, чтобы я написал Вам подробно о своей теперешней работе в области электроники.

О работе, проделанной за последние четыре года, я написал для Вас прилагаемую записку. В ней описаны полученные результаты и сущность того нового, что я нашел. Также я даю программу работ, которые намечаются на ближайшее время.

Научные основы проблемы получения энергетических пучков большой мощности для обороны и основные результаты, полученные мною, я изложил в записке на имя Президента Академии наук СССР от 5 мая 1950 г. и прилагаю копию этой записки. На основании этой записки, по указанию Вавилова, Академия наук стала оказывать мне более активную помощь в моей работе. Я написал эту записку Вавилову также с целью привлечь внимание Академии наук к этой проблеме, так как я думаю, что она актуальна и теперь осуществима. Будет печально, если кто-либо ее сделает раньше нас.

Мне хотелось бы еще раз сказать Вам, что это направление исключительно важно для нас. Конечно, в ходе научной работы не только нельзя гарантировать будущее, но даже ответить на все настоящие вопросы[172] бывает затруднительно. Одно, за что ученый может и должен отвечать,— это за правильность выбранного направления исканий... Чем больше я углубляюсь в эту проблему, тем актуальнее она мне рисуется, и мой долг перед страной — обратить на это внимание. Поэтому в своей записке Вам я решаюсь нарисовать перспективы развития электроники до самых широких пределов.

Сейчас в своей работе я стремлюсь как можно скорее осуществить пучки большой мощности и этим доказать значимость найденного пути. Ведь опыт — это единственное доказательство, которое убедительно для всех и до конца.

Сейчас у меня почти все есть для начала этих опытов. Главная задержка — в подаче электроэнергии и трудность работать без хорошего ассистента. Если эти помехи будут устранены, то я смогу приступить к опытам в феврале.

Я еще раз прошу Вас о помощи, ведь она очень скромна и вся направлена только на ускорение осуществления поставленной задачи. Ученому необходимо, чтобы ему оказывали некоторое доверие, без этого ему очень тяжело работать.

П. Л. Капица

Президенту Академии наук СССР академику А. Н. Несмеянову

Глубокоуважаемый Александр Николаевич,

Исполняя просьбу академика А. В. Топчиева, посылаю Вам записку о ходе моей работы[173]

Как Вы из нее увидите, сейчас, к сожалению, не очень удачный момент для подведения итогов.

Как только была получена долгожданная электроэнергия, я полностью ушел в работу. Работа оказалась на редкость интересная и увлекательная. Давно я не работал так интенсивно. Пожалуй, только в молодости работаешь с таким увлечением и напором. Работа идет хорошо. К тому же, проблема очень для нас важная, и, насколько можно предвидеть в таких случаях, она может быть решена. Если поможете ускорить ее решение, то буду Вам очень благодарен.

Главное, что мне нужно, это еще надежные руки для помощи и более совершенное и современное оборудование. Правда, согласно русской пословице «голь на выдумки хитра» — удается и с имеющимися сейчас У меня весьма скромными средствами придумывать разные «фокусы», чтобы выходить из технических трудностей, но, к сожалению, это всегда сопряжено с потерей времени.

В записке я указываю обо всем, что мне нужно в данный момент[174]

Надеюсь, что присланный материал Вас устроит.

Уважающий Вас П. Капица

Председателю Совета Министров СССР Г. М. Маленкову

Глубокоуважаемый Георгий Максимилианович,

Два месяца тому назад, 15 мая, у Президента Академии наук СССР А. П. Несмеянова в присутствии академика А. В. Топчиева и товарища Б. Р. Лазаренко происходило совещание, о котором, мне думается, в связи с событиями последних дней мне следует Вам написать[175].

Совещание было по поводу организации моих работ в области электроники, и, поскольку Президент проявлял нерешительность в их поддержке, я поднял вопрос о причине того, что вот уже 7 лет мне, как ученому, не дают возможности полноценно работать. Я просил Президента указать хоть на одну крупную ошибку в моей научной работе, которая могла бы оправдать такое отношение ко мне.

Факты говорят как раз обратное. Когда меня наказывали в 1946 г., в основную вину мне была поставлена ошибочность предложенного и разработанного мною нового направления в кислородной проблеме — именно цикл низкого давления. Я и некоторые другие ученые не были согласны с этим, и последующие годы действительно показали, что постановление Совета Министров, касающееся оценки моих работ, несомненно, было ошибочно. Теперь мои работы в области кислорода пользуются широким признанием не только за границей, но и у нас. Как раз сейчас крупнейшая установка в Туле построена по моему циклу низкого давления и с моими турбодетандерами. Как и следовало ожидать, все экономические показатели этой установки получились значительно выше прежних немецких установок высокого давления.

По-видимому, я был одним из первых ученых, который открыто выступил и указал на реальность использования атомной зиергни для создания атомных бомб колоссальной разрушительной силы и указал на необходимость работать над этими вопросами. (Я имею в виду мое выступление в Колонном зале на антифашистском митинге 12 октября 1941 г.)[176]

Так почему же, спросил я, вот уже 7 лет» меня лишают моих учеников, сотрудников, созданных мною уникальных установок для работы в области низких температур и сильных магнитных полей? Эти работы, по общему признанию, выдвигали пашу советскую науку на ведущее место в одной из крупнейших областей современной физики.

Я ставлю перед ним как Президентом вопрос, что я сделал такого плохого, чтобы могло быть оправдано теперешнее систематическое удушение моих научных работ? Несмеянов ответил, что он считает, что причина этого отношения не вызвана моей научной деятельностью и она не была ему сообщена как Президенту Академии наук.

Я попросил его обратиться в Правительство с официальным запросом и выяснить эту причину, потому что не только как ученый, но и как советский гражданин а имею право знать, в чем я неправильно поступаю, и его положение Президента Академии наук обязывает ответить на такой вопрос академика. После такой резкой с моей стороны постановки вопроса Президент спросил меня, не было ли у меня личного столкновения с некоторыми из членов Правительства. Я ответил, что У меня не было таких столкновений, если не считать

Вознесенского. Несмеянов заметил, что теперь это не имеет значения, и спросил, не было ли у меня столкновений с Берия. Я сказал, что действительно у меня был с ним ряд крупных расхождений, но все эти разногласия касались дела, и я думал, что у нас в стране это не может быть причиной для того, чтобы лишать ученого возможности научно работать. Мне сказали, что напрасно я так думаю, и присутствующий при этом академик Топчиев указал, что как раз Берия всецело ведает теми областями новой техники,, к которым относятся н мои работы — как теперешние, по электронике, так и прежние.

После этого разговора я все же не мог поверить, что Несмеянов и Топчиев правы и что в нашей стране развитие научных проблем может определяться нерасположением к ученому отдельного руководящего лица[177].

Сейчас, в свете событий последних дней, приведенный разговор приобретает совершенно новый смысл. По-видимому, у академиков Несмеянова и Топчиева имеются данные, которые привели их к заключению, что лично Берия все эти годы тормозил и губил развитие моей научной работы. <...>

В связи с этим я думаю, что сейчас я имею основания поставить вопрос перед Советом Министров о пересмотре отношения к моей научной работе.

Я прошу о следующем.

В кислородной проблеме факт успешного перехода промышленности на предложенный мною цикл низкого давления для получения больших количеств кислорода и работающий на моих турбодетандерах как у нас, так и за границей, несомненно, показывает, что оценки моих работ в постановлении Совета Министров от 17 августа 1946 г. № 1815—782 и в постановлении Академии наук СССР от 20 сентября 1946 г., протокол № 23, являются ошибочными[178].

Признание этой ошибки не только будет благотворно для развития передовой советской науки, так как даст уверенность нашим ученым, что научная истина у нас в Союзе торжествует, но это важно также для успешного развития моих настоящих работ в области электроники. Я не собираюсь в своих научных работах возвращаться к кислородной проблеме, но такое решение нужно сейчас еще для того, чтобы я смог напечатать свою книгу по теории циклов, применяемых при решении кислородной проблемы. Эта книга листов на 20 - 30 уже на три четверти давно мною написана.

Хотя отдельные главы из нее ходят по рукам и ими пользуются, все же издать ее целиком было бы полезно. Если не будет снята официальная тень, лежащая на моих работах в области кислорода, я не смогу опубликовать эту работу.

Такнсе я думаю, что следует поднять вопрос об установлении нашего приоритета и материального использования наших патентов по турбодетаидерам и циклу низкого давления за границей, в особенности в США. Об этом вопросе я уже подробно писал товарищу Микояну, и я посылаю на Ваше усмотрение копию этого письма[179].

Больше всего меня сейчас волнует судьба Вам известной разрабатываемой мною проблемы электроники больших мощностей. <...> За эти годы, несмотря на все трудности и препятствия, которые лежали на моем пути, я все же так далеко продвинул решение этой проблемы, что научная общественность в лице известной Вам академической комиссии еще год тому назад единодушно высказалась за поддержку и развитие моих работ. Но решение комиссии до сих пор не было осуществлено, и я не получаю нужной мне помощи. Причина этого сейчас становится ясной из приведенного мною разговора с Несмеяновым и Топчиевым и заключается в том, что этому мешал Берия, и теперь это должно прекратиться.

Для меня основная задача сегодняшнего дня — это быстро на опыте испытать ряд новых идей, в особенности по кумулятивному ускорению частиц. Я все время прошу Академию наук помочь мне в этом. По масштабам затрат я прошу исключительно мало и скромно, главное, для того, чтобы это могло быть сделано очень быстро. В искании нового самое страшное — это потеря времени, а времени было потеряно уже очень много. Академик Несмеянов мне говорил, что без разрешения Правительства эти вопросы он не решается брать на себя. Также без помощи Совета Министров осуществить это в хорошем темпе нельзя. Поэтому я обращаюсь к Вам с просьбой дать следующие указания:

— Быстро построить нужное мне специальное лабораторное здание. Оно небольшое, около 2000 кубометров. Проект уже готов. Срочно нужно обеспечить прирезку участка (0,5—1.0 га) и скорое строительство. Все данные и нужные мероприятия известны академику И. П. Бардину, который сейчас исполняет обязанности Президента Академии наук.

— Обеспечить быстрое изготовление специального оборудования (соленоид и пр.). Проект и заявки готовы, и эти материалы находятся у академика А. В. Топчиева.

— Нужно легализировать мои работы, дать штаты (10—12 человек), и, главное, чтобы мне не отвлекаться от научной работы, я прошу, чтобы хозяйственное, техническое н финансовое обслуживание этой лаборатории было поручено Институту физических проблем Академии наук СССР.

Я надеюсь, что поставленные вопросы своевременны, и, вспоминая с признательностью помощь, оказанную Вами в моей научной работе, я надеюсь, что Вы окажете внимание моим просьбам, даже и в это занятое для Вас время[180].

Искренне уважающий Вас П. Капица

Глубокоуважаемый Никита Сергеевич,

Не могу не выразить чувства большой радости, связанного с прочтением Вашего доклада на Пленуме ЦК[181]. Не только доклад очень интересен даже для человека, стоящего далеко от сельского хозяйства, но главное — это смелость и искренность критики, которую после Ленина у нас стали забывать. Ведь отсутствие боязни открытой критики есть основное свойство сильного общественного строя и признак здорового роста страны.

Хотелось бы, чтобы и по вопросам науки и ее организации мы стали бы так же смело и искренно изучать свои недостатки и ошибки. Несомненно, что иначе нам у себя не создать передовой науки.

Уважающий Вас Академик П. Капица

Первому секретарю

ЦК КПСС Н. С. Хрущеву

Глубокоуважаемый Никита Сергеевич,

Отрадно, что за последнее время ряд важнейших сторон организации нашей жизни подверглись по-настоящему открытому и критическому рассмотрению. Это сразу привело к тому, что люди получили больше уверенности в правильности пути, по которому идет развитие нашей страны.

Но вопросы организации нашей науки почему-то по-прежнему остаются в тени. Надо прямо сказать, что тут у нас неблагополучно.

Поэтому я с большим интересом прочел только что опубликованную передовую в «Коммунисте» под заголовком «Наука и жизнь»[182]. Это хорошая статья, так как она первая, в которой так прямо и правильно ставится диагноз ряда заболеваний нашей науки, хотя средства их лечения не разбираются. Но есть, мне думается, еще более существенная критика, которую можно выдвинуть и не только против этой статьи, но против очень распространенного у нас упрощенного понимания связи науки и практики.

Принято считать, что главная задача науки — это разрешать насущные трудности, стоящие перед нашим хозяйством. Конечно, наука непременно должна это делать, но это не главное. По-настоящему передовая наука — это та наука, которая, изучая закономерности окружающей нас природы, ищет и создает принципиально новые направления в развитии материальной и духовной культуры общества. Передовая наука не идет на поводу у практики, а сама создает новые направления в развитии культуры и этим меняет уклад нашей жизни. Я говорю о тех, созданных наукой, фундаментально новых направлениях, как в свое время, например, было радио, а сейчас — атомная энергия и антибиотики. Эти направления были созданы на базе новых научных открытий и теорий, сделанных в лабораториях и помимо запросов повседневной практики. Конечно, решение этих проблем тесно связано с запросами жизни, но эта связь не тривиальна, что видно хотя бы из того, что обычно эту связь понимают и правильно оценивают только постепенно сперва «ученые» и значительно позже «практики».

Вспомним, как многие годы пренебрежительно относились у нас практики к научным работам но атомному ядру, так как не видели в них реального и быстрого выхода в жизнь. Если науку развивать по рецепту узкого практицизма передовой «Коммуниста», то никогда бы человечество не могло найти путей к использованию атомной энергии. Только смелое выдвижение и решение учеными таких новых проблем делают науку в стране по-настоящему передовой и ведущей.

Идти в науке по новым путям труднее и хлопотливее, их не сразу находят, и в поисках не раз приходится заходить в тупик. Поэтому тут нельзя бояться неудач, тут требуется смелость, размах и дерзание. Вот эти-то условия нам пока и не удается создать, и нужно откровенно признать, что тут мы явно уступаем капиталистическим странам.

В рядовых научных исканиях, основанных на решении насущных запросов практики, где обычно работа может быть организована по хорошо установившемуся плану, где чиновничий бюрократический метод ее организации не особенно мешает работе и где сразу выявляется рентабельность полученных результатов, у нас дело идет неплохо и даже настолько хорошо, что успехами в этих работах у нас в научных учреждениях часто прикрывают отсутствие крупного и передового творчества.

Я глубоко горюю о таком положении вещей. Несомненно, творческих сил у нас достаточно и все упирается в вопросы организации. Для развития передовой науки нужно, во-первых, поднять на щит фундаментальные теоретические научные проблемы; во-вторых, для этого нужны более культурные и продуманные условия научной работы, чем те, которые существуют у нас сейчас. Нужно помнить, что очередных передовых проблем в науке немного и немного людей, которые любят и умеют их решать. Поэтому главное — тут нужен тщательный отбор кадров и умная забота о них.

Сейчас Академия наук по заданию Совета Министров отбирает ведущие проблемы во всех областях науки. Сперва казалось, что будут отбирать как раз эти передовые проблемы, которых в каждой области науки на очереди не больше двух-трех. Но на деле оказалось иначе. Ужо принято 80 проблем, и самых разнообразных по характеру. Большинство из них не относятся к тому роду ведущих проблем, о которых я говорю. Ряд ведущих проблем среди них даже отсутствует. Например, среди [принятых] проблем есть такая важная, но не принципиальная проблема: «Борьба с браком на электровакуумных заводах», однако отсутствует проблема прямого превращения энергии сгорания угля в электроэнергию. Это фундаментальная проблема современной электрохимии сейчас, в связи с возможностью эффективной кислородной газификации угля, приобретает более актуальное значение. Я лично думаю, что не пройдет и нескольких десятков лет, как она будет решена, и тогда это революционизирует энергетику, так как изменит облик современных электростанций, их кпд возрастет, они будут проще, не будет паровых машин, котлов и пр.

Наблюдаемое теперь у нас боязливое и холодное отношение наших ученых к новым фундаментальным проблемам не случайно. Оно связано с тем, что <...> ученого у нас запугивали, уж больно часто и много и зря его «били», и больше стало цениться, если ученый «послушник, а не умник». Происходит это потому, что оценивается работа ученого бюрократическими методами, а но научной общественностью. Благодаря нездоровому засекречиванию результатов научной работы теперь мнение общественности совсем исключается. Понятно, что в таких условиях у нас не могут расти передовые ученые.

Основной стимул каждого творчества — это недовольство существующим. Изобретатель недоволен существующими процессами и придумывает новые, ученый недоволен существующими теориями и ищет более совершенные и т. д. А активно недовольные — это беспокойные люди, и по складу своего характера [они] не бывают послушными барашками, т. е. такими, какими любят ученого наши бюрократы, ибо с ними наименее хлопотливо работать.

Конечно, спокойнее ехать на покладистом мериле, но на бегах выигрывает норовистый рысак. <...>

Искренне уважающий Вас Академик П. Капица

Глубокоуважаемый Никита Сергеевич,

За последнее время несколько раз меня просили наши журналы написать статью об атомной энергии. Я не мог выполнить их просьбы, так как был лишен возможности читать иностранную публицистику. Когда я просил, чтобы мне дали иностранные общественно-политические журналы, то обычно указывалось, что это ни к чему, так как мне точно могут сказать, что следует написать, т. е. предлагалось действовать по известному рецепту: «Мысли наши — подпись ваша». Наконец, недавно журнал «Новое время» прислал мне нужные иностранные журналы и я получил возможность написать статью. В этой статье я даю свою точку зрения на картину современного состояния вопроса о мирном и военном применении ядерной энергии. Многое, написанное в статье, было темой при беседе с Вами[183] поэтому я думаю, что Вам, может быть, [будет] интересно ее просмотреть. Но я боюсь, что ряд моих высказываний редактор журнала станет резать; чтобы этого не было, опытные товарищи советовали мне перед тем, как ее посылать в журнал, спросить Ваше мнение о целесообразности ее напечатания [184].

Вот прошел месяц, как Вы мне сказали, что я могу рассчитывать на помощь в своей работе и на доброе отношение к себе. Но ничего за это время в условиях моей работы не изменилось. Давнишняя просьба Академии наук в ЦК возвратить мне институт так и остается без ответа[185]. Все это меня огорчает, главное, потому, что это показывает, что к поднятой мною проблеме — «Электронике больших мощностей» — нет по-настоящему серьезного отношения. По-видимому, я неправильно понял Вас, что с решением поставленной задачи следует торопиться, когда Вы нашли, что мой срок в 5 лет чересчур длинный. А так, как сейчас все двигается, он будет еще длиннее. Уважающий Вас П. Капица

Глубокоуважаемый Никита Сергеевич,

Я с большим интересом присутствовал на совещании в Кремле по внедрению передовой техники К Мне очень понравилась сильная и дружная критика недостатков, это лучше всего показывает на здоровый рост нашей передовой техники.

Из докладов было видно, что отставание от капиталистической техники отдельных отраслей промышленности всегда связано с отставанием в ряде других отраслей, и это указывает на то, что наша отсталость будет изживаться только постепенно, по мере общего роста уровня нашей технической культуры.

По-видимому, ускорить процесс роста новой техники мы можем главным образом путем более правильного планирования. Вопреки заветам Ленина сейчас

это наше самое слабое место. Совещание ясно показывало, что часто планирование у нас и бюрократично, и не научно, и не дальновидно, и даже не хозяйственно.

Несомненно, что такие совещания уже сами по себе, если их проводить из года в год, улучшат согласованную деятельность хозяйственников, инженеров, конструкторов и ученых, работающих в различных министерствах, т. е. [могут] сделать то, что сейчас недостает и что необходимо для организованного развития новой техники.

Побывав на совещании в Кремле, я уже не сомневаюсь, что уровень нашей техники лет через 10—15 догонит капиталистические страны, но вот перспектива того, как и когда нам удастся перегнать капиталистические страны, меня совершенно не удовлетворяет. Поскольку этот вопрос, к сожалению, не был поднят на этом совещании, я решил Вам написать об этом, может быть, это будет Вам интересно.

Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что на совещании не было упомянуто о постановке ни одной более или менее значительной задачи, имеющей целью найти новый и оригинальный путь в технике и этим опередить технику капиталистических стран. Правда, приводилось большое количество случаев, когда у нас делалось изобретение или открытие, значительно опережающее зарубежную технику, но все они у нас мариновались и за них серьезно брались только тогда, когда их разрабатывали и осваивали за границей. Все эти случаи, когда о них говорили, естественно, вызывали возмущение, но и только, так как никто не указывал даже на мероприятия самого общего характера, которые нужны для того, чтобы предотвратить повторение таких случаев.

Причина этого довольно очевидна. Когда ты догоняешь, то как направление, так и путь тебе указывает тот, кто впереди. Если ты сам находишься впереди, то тебе самому надлежит выбирать как направление, так и искать путь. Очевидно, что во втором случае задача несравненно и качественно труднее, тут нужна не только большая смекалка, но и большая настойчивость и большая смелость.

Сейчас, когда наш инженер или конструктор догоняет капиталистическую технику, то он работает, опираясь в основном на достижения зарубежной науки, и поэтому может безнаказанно пренебрежительно говорить о своей Академии наук. Когда нашим инженерам и конструкторам придется перегонять, то, кроме своих ученых, некому будет освещать им путь, и к ним появится уважение.

Таким образом, и организационные мероприятия, нужные для успешного развития передовой техники, в стадии, когда она догоняет, в корне отличаются от мероприятий, нужных для того, чтобы обеспечить успешный технический рост в стадии, когда она перегоняет. Мероприятия, которые нам нужны сейчас для того, чтобы скорее догнать, четко и дружно предлагались на совещании, в то время как мероприятия [необходимые для того], чтобы перегнать, по существу, почти не затрагивались.

Если развитию нашей передовой техники дать течь так, как это сейчас происходит, то вопрос о решении действительно новых технических проблем, т. е. новых не только для нас, но [и] в мировом масштабе, неизбежно возникнет и у нас, но только лет через 10—15, уже после того, как мы пойдем вровень с капиталистической техникой. Поэтому законно поставить вопрос, правильно ли нам спокойно ждать этого момента? Не следует ли нам, использовав преимущества нашего социалистического строя, дающие возможность государственного управления пашей промышленностью, этот процесс «перегона» начать организовывать несколько раньше и тем самым значительно ускорить наш культурный рост? Конечно, если решать этот вопрос положительно, то вначале это возможно будет сделать только для ограниченного числа крупных задач, относящихся к основным направлениям в нашей технике.

Если пойти в этом направлении, то, очевидно, нужна специальная организация. Назовем эту организацию условно комитетом, и тогда он должен выполнять следующие функции:

1.— Отобрать подлежащие решению проблемы, основываясь на их значимости и на реальности предложенных путей для их осуществления. Для этого в комитет должны входить авторитетные, имеющие широкий кругозор ученые и инженеры, которые могли бы, опираясь на научную общественность, организовывать объективную экспертизу проблем.

2.— Найти и разработать организационные мероприятия по осуществлению работ по отобранным проблемам. Для этого в комитет должны входить опытные и энергичные общественные деятели.

3.— Комитет должен помогать и контролировать развитие работ по этим проблемам. Наблюдать и оберегать эти работы в тех учреждениях, где они будут вестись. Для этой работы у комитета должны быть соответствующие полномочия и подобран квалифицированный рабочий аппарат для проверки исполнения мероприятий.

4.— Комитет должен иметь возможность организовывать научно-техническую пропаганду, чтобы привлекать внимание научно-технической общественности к решению поставленных задач и таким путем создавать дружелюбную и благоприятную обстановку вокруг таких работ.

Конечно, никаких научных, технических или промышленных учреждений при комитете не должно быть.

Я думаю, что такой комитет должен состоять из небольшого числа человек, всего В—7, чтобы быть смелым, быстрым, и, чтобы комитет не был бюрократичным, его, пожалуй, лучше создавать при ЦК.

Если такие идеи встретят сочувствие, то, может быть, полезно попытаться и более детально разработать эту схему.

Искренне уважающий Вас П. Капица

P. S. Я не могу согласиться с Вашим высказыванием на совещании против научных степеней. В науке степени так же традиционны и нужны, как звания в армии. Несомненно, нужно бороться с их неправильным присуждением и добиваться, чтобы оно было объективным. Правда, здесь у нас много нездорового, и в провинции этого больше, чем в столице. Еще когда я был в ВАКе председателем экспертной комиссии по физике, я не раз указывал, что защита диссертации научного работника у себя в институте часто превращается в семейное дело. Но ликвидировать это просто — надо запретить защищать научным работникам диссертации в том учреждении, где они служат. Я также считаю, что надо ограничить число пунктов, где разрешается защита, и дать это право только самым крупным научным центрам. И наконец, как это бывало прежде в России, по крайней мере для докторского звания, требовать, чтобы работа, представленная к защите, была заблаговременно и полностью напечатана. Это привлекает к контролю над присуждением звания широкую научную общественность.

1 15—16 апреля 1955 г. в Кремле состоялось созванное ЦК КПСС и Советом Министров СССР совещание конструкторов, технологов, главных инженеров и директоров заводов, работников и руководителей научно-исследовательских институтов и заводских лабораторий. На совещании обсуждались вопросы технического прогресса и внедрения в производство достижений науки и новой техники.

Лично

Глубокоуважаемый Никита Сергеевич,

Я посылаю Вам копии некоторых писем, написанных мною товарищу Сталину десять лет тому назад.

Они отражают ту ненормальную обстановку, которая тогда существовала для научной работы и которая и сейчас еще полностью не изжита, и поэтому, может быть, эти письма представят для Вас некоторый интерес.

Обращаю Ваше внимание на письмо от 25 ноября 1945 г[186], в котором я вторично прошу освободить меня от работы по атомной бомбе, после чего меня и освободили (21 декабря). Из этого письма совершенно ясно, что единственной причиной, заставившей меня отказаться от этой работы, [было] невыносимое отношение Берия к науке и ученым. Мне думается, что моя тогдашняя критика нашего начального хода развития

Оклады научных работников должны определяться занимаемыми должностями, но при обязательном условии, что ряд должностей, в особенности руководящих научной работой и профессуру, нельзя занимать, не имея определенного научного звания. Казалось, провести все эти мероприятия не составляет труда, но, к сожалению, еще тогда они не встретили к себе доброжелательного отношения.

атомных работ была в дальнейшем учтена и оказала пользу. Так что все нарекания на меня, что я, дескать, пацифист и потому отказался от работы по атомной бомбе, ни на чем не основаны. Хотя я лично не вижу, почему следует вменять в вину человеку, если он по своим убеждениям отказывается делать оружие разрушения и убийства? Во время войны я активно участвовал в наших оборонных работах, так как считаю, что человеку естественно и правильно защищать свою страну от агрессии извне. Что касается моей борьбы с Берия, я не только считаю ее правильной, но и небесполезной.

Среди копий писем я послал некоторые из тех, которые освещают вопрос о кислородной проблеме и тот путь, который избрал Берия, чтобы погубить ее. Это может представить интерес, поскольку сейчас ЦК пересматривает прежнее решение Совета Министров по кислородной проблеме.

Я также посылаю копию письма, касающегося постановления СНК от 1946 г. о системе зарплаты научным работникам[187] . Я считаю эту систему неправильной. Поскольку эта система оплаты существует до сих пор, то, по-моему, она оказывает и по сей день тот вред, о котором я тогда писал. Мне сказали, что ЦК сейчас интересуется вопросами системы оплаты научных работников.

Уважающий Вас П. Капица

P. S. Поскольку в письмах упоминаются имена некоторых, теперь ответственных товарищей, естественно, что я посылаю эти письма лично Вам. Приложение: копии шести моих писем товарищу Сталину: от 3 октября, 25 ноября 1945 г., 10 марта, 19 мая, 8 июля, 16 июля 1946 г.[188]

Глубокоуважаемый Никита Сергеевич,

Ровно год тому назад я был у Вас, и, если Вы не забыли, основной темой беседы была судьба нашей советской науки. Эта судьба по-прежнему не веселая. Сейчас, когда я вернулся к активной академической жизни и ближе соприкоснулся с тем, что делается в Академии наук и в ее институтах, я увидел, что по качеству научной работы за последний год мы не только не ушли вперед, но - скорее пошли назад. Поэтому я решил снова привлечь Ваше внимание к судьбе науки.

За истекший год ЦК нашей партии серьезно занимался вопросами передовой техники, сельского хозяйства и даже литературы, но вопросы науки не были серьезно затронуты, они как бы оставались в стороне. Такое положение у нас, конечно, удивительно, ибо оно находится в противоречии с основным принципом развития социалистического общества, которое, как это хорошо известно, строится на научной базе.

Из учения Ленина прямо вытекает, что есть два основных показателя, которые выявляют преимущества одного социального строя перед другим. Первый показатель — это производительность труда; второй — это уровень ведущей науки. При этом производительность труда — это дело домашнее, но уровень науки — это еще и дело нашего международного влияния.

История человечества неизменно показывает, что страны с большим международным культурным влиянием в первую очередь имеют ведущую науку.

Сейчас, если наши футболисты успешно забивают мячи в ворота иностранцам, наши боксеры хорошо дерутся, а наши балерины лучше всех крутятся и прыгают, то все это нам очень приятно и лестно, но все же это не убедительные доказательства нашей передовой культуры.

Только когда мы достигнем признания нашей науки как ведущей, это даст нам в мире положение страны, построившей у себя наиболее передовой социальный строй общества.

Обычно руководящие товарищи считают, что забота о науке доказывается той сравнительно крупной суммой, которая ассигнуется на нее в нашем государственном бюджете. Несомненно, крупная сумма ассигнования нужна для успешного развития науки, по еще нужно, чтобы эта сумма была целесообразно использована. К сожалению, у нас этого нет. Сейчас происходит примерно то, что бывает в сельском хозяйстве, если начинать богато унавоживать землю, не заботясь о той культуре, которая будет расти. Известно, что на тучном удобрении сорняки еще лучше глушат полезные растения. Примерно это же начинает происходить у нас в науке. Благодаря высоким ставкам и привилегиям для работников науки в нее устремились сорняки, которые глушат настоящих ученых. Те привилегии для ученых, которые сейчас установлены у нас, могут дать положительный результат только [тогда], когда очень хорошо налажена прополка сорняка, а этого у нас нет. За последние годы у нас получилось следующее положение: сорняки, используя слабость пашей бюрократической системы, забрали такую большую силу, что начали сильно тормозить развитие здоровой науки, так что положение стало угрожающим.

Есть только один правильный, хорошо испытанный способ борьбы с этими сорняками — это здоровое общественное мнение, которого как раз сейчас у нас недостает.

Каких же условий у нас не хватает для развития здорового общественного мнения по ведущим вопросам науки?

Первое и главное условие — это естественное стремление у ученых к свободной дискуссии. Чтобы это стремление у нас появилось, нужно, чтобы человек никогда не боялся высказывать свое мнение, даже если оно будет опровергнуто. Нашему руководству не нужно бояться, что на пути искания научной истины может быть выдвинут ряд ошибочных, неправильных научных положений. Нужно помнить, что правильное научное положение всегда пробьет себе дорогу в жизнь, так как научная истина едина. Как раз тем, что она пробивает себе путь в жизнь, и доказывается ее правота. Это диалектический закон развития познания природы. Не только бесполезно, но крайне вредно декретировать научные истины, как это другой раз делал Отдел науки ЦК, и особенно часто, когда им руководил

Ю. Жданов. Научная идея должна родиться и окрепнуть в борьбе с другими идеями, и только таким путем она может стать истиной. [Когда] прекращают эту борьбу, достижения науки превращаются в догмы и развитие науки прекращается. Как бы велика и значительна ни была догма, но она статична. Наиболее разительно это произошло у нас с развитием материалистической философии. Сейчас мы в значительной мере превратили полные жизни достижения классиков марксизма в ряд догм, и поэтому философия перестала у нас развиваться. Нам не следует бояться сознавать, что вместо живых, стремящихся с энтузиазмом к познанию природы, передовых, достойных нашего времени ученых-философов у нас сейчас господствуют начетчики типа Нудника из «Крыльев» Корнейчука.

У нас в философии произошло примерно то, что случилось бы с шахматистами, если каждого игрока, проигравшего матч, лишать права игры в шахматы. Очевидно, что в конце концов останется один игрок, правда, сильнейший, но ему не с кем будет играть в шахматы, и игра перестанет существовать. У нас остались одни философы-материалисты, и они разучились спорить, бороться, мыслить. Это неизбежно случилось бы с каждым ученым, даже очень крупным, если ему не с кем было бы бороться за свои взгляды. Мог бы разве Ленин написать свой гениальный труд «Материализм и эмпириокритицизм», если бы не было Богданова, Маха и других и они не имели бы в то время возможности безбоязненно высказываться? Надо уметь уважать и заботиться о проигравших игроках, не то пропадет возможность игры. Ленин давал прекрасные примеры уважения к своим оппонентам, хотя безжалостно громил их взгляды.

Все это калюется простыми истинами. Почему же у наших ученых пропало желание и стремление к обсуждению новых идей в науке? Почему научные дискуссии на общих собраниях Академии наук выродились в популярные назидательные лекции? Сейчас заседания Академии наук мало чем отличаются от собрания колхозников в пьесе Корнейчука. Академики Нудники читают оторванные от жизни доклады, обычно по вопросам исторического характера, славя память великих ученых или великие события. Ни дискуссии, ни обсуждения. Поэтому доклады с большими удобствами и пользой можно прочесть, сидя дома. Сейчас собрание академиков — это не ведущее научное общество, занятое решением передовых вопросов науки, тесно связанное с запросами и ростом нашей культуры, но скорее напоминает церковные богослужения, которые ведутся по заранее начертанному ритуалу. Это не только позорно для передового социалистического государства и для его науки, но это угрожающий симптом замирания здорового общественного мнения и, следовательно, здоровой передовой науки.

Второе условие для развития науки — необходимо, чтобы руководство считалось с общественным мнением и оно лежало бы в основе организации нашей научной жизни. Конечно, общественное мнение не может быть спонтанно, оно должно быть организовано и [должно] направляться по здоровому руслу, но никогда не декретироваться. Нельзя забывать заветы Ленина о том, что связь партии с общественностью не может основываться на приказах.

Сейчас трудно не обратить внимание на то, что происходит у нас в биологии. Нигде, может быть, так явно не выступают последствия наших ошибок в организации науки.

Несомненно, игнорирование здорового общественного мнения, стремление декретировать научные истины тут привело к тому, что начал расцветать мощнейший сорняк (Бошьян, Лепешинская и др.). Здоровая наука почти прекратилась, и даже нам, ученым, работающим в других областях, очевидно, что никогда еще наша биология не была качественно на таком низком уровне, как сейчас. Это особенно обидно, так как прежде в ряде основных областей биологии мы были ведущими в мировом масштабе. Об этом свидетельствуют имена Сеченова, Павлова, Тимирязева, Цвета, Мечникова, Виноградского и многих других.

Сейчас ряд наших передовых ученых обратились с письмом в ЦК, в котором рисуется печальная картина состояния нашей биологии. Факт такого обращения надо приветствовать, так как это признак возрождения общественного мнения[189]. В этом письме много правильного, может быть, даже все, но нездоровое одно — что ждут от ЦК опять же декретирования в биологии, но только в другом направлении. Правильнее было бы, чтобы письмо было напечатано, н организовалась бы честная дискуссия. Несомненно, все здоровые направления в биологии только бы выиграли от этого.

Мне думается, что сейчас самое важное как для развития нашей биологии, так и для развитая других областей науки — это организованное выявление здорового общественного мнения путем поднятия ряда спорных и интересных вопросов в областях генетики, кибернетики, космогонии, связи науки с жизнью, ядерной энергетики, теории пространства и времени и др. Обсуждение этих вопросов на собраниях Академии наук и в печати должно быть острым, откровенным, с привлечением зарубежных ученых и философов с самыми разнообразными взглядами. Наших философов надо отучить драться с противником, у которого руки завязаны за спиной. Они должны выигрывать в свободной борьбе. Кто же боится за исход этой борьбы, тот не верит в силу ленинизма. Такие победы будут для нас иметь несоизмеримо большее значение, чем победы в любой международной спортивной олимпиаде.

Есть еще один очень действенный способ оказывать здоровое влияние на развитие передовой науки путем общественного мнения, которым, непонятно почему, мы сейчас перестали пользоваться. Это Сталинские премии. Я уверен, что происходившие прежде ежегодно обсуждения и оценки научных работ в Сталинском комитете, который, как известно, был подобран из ведущих ученых, приносили нам большую пользу. В той или иной форме Сталинский комитет не только необходимо возродить[190], но при этом еще больше подчеркнуть его общественный характер, например, кооптировать его членов выборным путем и на определенный срок[191].

Есть у нас, конечно, и ряд серьезных организационных недостатков, которые приводят к тому, что у нашего ученого низкая производительность труда, много ниже, чем за границей. Известно, что успешно разрешать организационные вопросы можно только постепенно, шаг за шагом, но, чтобы ускорить этот процесс, надо приучить наши научные учреждения уметь более самостоятельно организовывать свою научную работу. Опять же путем организованного общественного мнения нужно внушить нашим академикам и другим руководителям науки, что низкая производительность труда ученых, засорение кадров, раздробленность тематики и пр. хорошо всем известные недостатки организации нашей науки могут быть искоренены только самими учеными. Совет Министров и большое руководство ЦК мало могут тут помочь. Но вот стимулировать и выявить и направить в здоровое русло общественное мнение и, далее, заставить наш бюрократический аппарат положить его в основу организации мероприятий для развития нашей науки — это, конечно, задача партии, так как это понимал Ленин.

Таким образом, это письмо сводится к упреку в том, что в последние годы наша научная общественность остается беспризорной и не используется для развития нашей науки, хотя без нее нам никогда не создать передовой науки.

Ваш П. Капица

Глубокоуважаемый Александр Васильевич,

Извините меня, что я задержался с ответом на Ваше письмо по вопросу о мероприятиях, направленных на улучшение подготовки научных кадров.

Вопрос подготовки кадров — это самый важный вопрос в организации научной работы, так как только при его успешном решении мы можем поддержать высокий уровень нашей науки. Над этим вопросом следует пепрерывно работать и, по мере роста материальной обеспеченности и масштабов наших научных организаций, следует развивать и совершенствовать организацию подготовки кадров. Поэтому трудно кратко и достаточно вразумительно ответить на поставленные Вами вопросы.

Сейчас, несомненно, настало время, когда следует провести не только в Академии наук, но во всесоюзном масштабе ряд организационных мероприятий по аспирантуре. Эти мероприятия, мне думается, должны иметь целью:

Улучшить отбор в аспирантуру, например, не брать аспирантов сразу со студенческой скамьи и назначать перед аспирантурой испытательный срок до года.

Поднять качество обучения, например, вводить аспирантуру только в крупных научных учреждениях и только крупным ученым (докторам) давать право иметь аспирантов.

Продлив срок аспирантуры, включить в нее поездку за границу.

Усилить контроль за работой аспирантов и, главное, поднять требования к диссертации. (Необходимо печатать диссертацию до защиты, и защита должна происходить вне того учреждения, где делалась работа.)

Что касается докторских аспирантур, то я думаю, что они ни к чему. Докторская степень должна при-сунедаться на основе защиты совокупности напечатанных работ. Вот очень кратко основные тезисы моих замечаний.

Мне думается, что сейчас подходящая задача для Академии наук взять на себя инициативу в вопросе о реформе организации аспирантуры во всесоюзном масштабе. Время для этого назрело.

Уважающий Вас П. Капица

Председателю Совета Министров СССР Н. А. Булганину

Глубокоуважаемый Николай Александрович,

Обращаюсь к Вам с жалобой на министра авиационной промышленности товарища Дементьева. Дело в следующем.

Напротив нашего института находится завод авиационной промышленности, где систематически испытываются турбореактивные двигатели. При этом и днем и ночью происходит сильный шум. Моя квартира в институте находится на расстоянии 300—400 метров, через реку, прямо напротив завода, и шум бывает такой силы, что даже разговаривать с человеком, стоящим рядом, затруднительно. Сейчас, когда я переехал в город, то при всем моем желании приспособиться к этому шуму у меня ничего не получается, и я не могу ни спать, ни работать и, если так будет продолжаться, то мне придется вернуться жить за город.

Случилось так, что еще месяца 3—4 тому назад руководитель этого завода тов. Туманский был у меня, так как ему и его сотрудникам нужна была от меня научно-техническая консультация. Я ее дал и сказал, что собираюсь переехать в город, но вот шум от их завода меня пугает. Он меня заверил, что в ближайшее время они вынесут эти испытания с завода, а пока что, с января, заглушат их. Поскольку это не было выполнено, я позвонил Туманскому и напомнил ему о его обещании, на это он ответил, что это не было сделано по указанию Дементьева. Я сказал Туманскому, что даже щедринские головотяпы не смогли бы додуматься испытывать турбореактивные двигатели посередине нашего наиболее населенного города, в то время как у нас в распоряжении 1/6 часть земного шара. В Москве, как во всяком культурном городе, закон охраняет покой граждан, например, штрафует шофера, если ночью он даже нечаянно нарушит гудком сон граждан, а тут завод безнаказанно, почти непрерывно, всю ночь производит гул, по мощности равный тысячам автомобильных гудков, взятых вместе. Туманский ответил, что со всем этим он полностью согласен, но он ничего не может сделать, так как все это делается по указанию министра Дементьева.

Я пишу Вам так подробно, так как жалобы на шум от завода я систематически слышу от многих лиц, в том числе профессор Бакулев, президент медицинской академии, мне говорил, что этот шум сильно беспокоит больных в его клиниках, хотя они и расположены значительно дальше от завода, чем наш институт. По-видимому, надо считать, что сейчас от шума завода сильно страдают несколько десятков тысяч жителей Москвы.

Пожалуй, с современной точки зрения, правильнее было бы не беспокоить Вас, но привлечь тов. Дементьева к суду за систематическое нарушение общественной тишины, как это предусмотрено советским законом. Теперь мы усиленно говорим о необходимости соблюдения законности всеми, и, таким образом, начал оживать хорошо известный принцип, характеризующий демократический строй: «закон должен быть сильнее власти». Но, очевидно, пока эта формула полностью войдет в жизнь, пройдет не один год, и еще не пришло время жаловаться на наших министров в суд, поэтому я и позволяю себе обратиться к Вам с большой просьбой — убедить тов. Дементьева не нарушать общественной тишины и для этого по ночам (с 18 ч. до 8 ч.) полностью прекратить испытания турбин, и до того времени, пока испытательные стенды не вынесут за город, дневные испытания производить только с эффективными глушителями. Установить срок не больше 6 месяцев для выноса всех испытаний за город.

Уважающий Вас П. Капица

P. S. Менаду прочим, я уже указывал работникам авиационной промышленности, что есть еще следующий аргумент для вывода этих испытаний из Москвы. Мне думается, если записывать на магнитофон шум моторов и далее производить гармонический анализ записи этого звука, то будет возможно определить ряд существенных технических показателей наших авиатурбин, как-то: число оборотов, критическую скорость, число лопаток, наличие вибрации и, возможно, даже мощность. Если одна из «иностранных держав» додумается до того, чтобы производить такие записи, что, конечно, нетрудно, то она сможет получить ряд сведений, которые, несомненно, относятся у нас к секретным. Таким образом, вполне возможно, что шум от испытаний наших авиамоторов разглашает на весь мир неподлежащие оглашению технические сведения.

Глубокоуважаемый Николай Александрович!

Я опять приношу Вам жалобу на завод тов. Туманского, который продолжает сильно шуметь, часто даже по ночам, так что совершенно не дает спать. Чтобы быть объективным в оценке шума, я установил шумомер. Сегодня ночью в 3 часа 30 минут, когда я его включил, стрелка шумомера показала 75—78 децибелов. Если считать, что нормальный шум в городской квартире не должен превышать 55 децибелов, получаем, переходя от логарифмической шкалы прибора к обычной, что шум этой ночью был в 100 раз более мощный, чем это допустимо.

Когда я звонил тов. Туманскому, он оправдывал работу по ночам важностью полученных заданий. Я просил его в таком случае предупреждать меня о ночной работе, чтобы я мог уезжать в эти дни за город, но он даже этого не делал.

Обращаясь к Вам с жалобой, я думаю, что т. Туманский в этом вопросе стоит на принципиально неправильной точке зрения. Ведь мы во всей стране сейчас поставили вопрос о необходимости строгого соблюдения законности. Один из самых основных законов нашей конституции — это право советского гражданина на труд и на отдых. Несомненно, самый важный и нж-ный для человека отдых — это ночной сон, и нарушать его противозаконно. Азбука демократического строя говорит, что отступления от конституции можно делать только с разрешения Верховного Совета.

Смелость обратиться к Вам еще раз дает мне также то, что несомненно мои чувства разделяются десятками тысяч граждан, проживающих вокруг завода, ночной покой которых нарушается, и, к тому же, они еще не имеют возможности, как я, уезжать на ночь за город.

Я еще раз прошу, чтобы в соответствии с уже принятым Вами решением, по крайней мере по ночам, завод тов. Тумапского полностью прекращал бы свою работу (с 7 часов вечера до 7 часов утра). Вообще следовало бы, чтобы шум от завода не превосходил 55— 60 децибелов.

Совершенно очевидно, что решить удовлетворительно вопрос с заводом тов. Туманского можно, только вынеся в ближайшие месяцы испытательные стенды завода за город. Ведь завод уже восемь лет систематически нарушает общественную тишину и лишает тысячи граждан сна, отдыха и спокойной жизни[192].

Уважающий Вас П. Капица

Лично

Глубокоуважаемый Никита Сергеевич,

Мне думается, что я вправе поставить вопрос о моральных условиях, которые нужны для успешной научной работы. Еще при первой беседе с Вами, я говорил, что самое главное для успешной работы, это «доброе отношение» к ученому.

Без чувства, что его ценят, ему доверяют, его работой интересуются, любой творческий работник, будь то ученый, писатель или художник, интенсивно и смело работать не может. Я согласен с высказыванием тех историков, которые показывают, что уровень науки и искусства в стране главным образом определяется отношением окружения к ведущим творческим работникам. Этим, например, Тэн объясняет то, что в эпоху Возрождения в Италии появилась целая плеяда гениальных художников, равной которой мир до сих пор не знает. Действительно, можно ли себе представить, например, музыканта, совершенствующего и развивающего свою игру, если бы ему приходилось выступать только перед аудиторией глухонемых?

То, что «доброго отношения» в моем случае сейчас нет, видно из ряда фактов.

Сейчас Калькуттский университет присудил мне золотую медаль имени Сарвадикари; по-видимому, это наиболее крупная научная награда в Индии. Я должен был ехать в Калькутту получать ее на торжественном заседании 1-го сентября. Кроме того, ряд научных учреждений Индии приглашает меня в Бомбей и Дели. Меня в Индию не пустили.

Такого же рода недоверие проявилось в следующем. Недавно в Москву приезжали английские ученые, среди них ряд моих старых друзей по Кембриджскому университету, где я проработал 13 лет. Естественно, что я приглашал их к себе на дом. После этого меня специально вызвал к себе Президент Академии наук академик Несмеянов и в присутствии академика Топчиева сказал мне, чтобы я не общался с иностранными учеными без присутствия третьего лица. Простите за резкость, но от этого разговора у меня остался тяжелый осадок. Мне как бы представилось, что я разговаривал не с товарищами-учеными, а с жандармскими офицерами.

Следующий факт еще обиднее. У нас в Президиуме Академии наук только один физик (Курчатов), но в то же время 3 химика и 3 математика. Мы считаем такое положение ненормальным, так как в данное время физика играет ведущую роль и поглощает наибольшие материальные средства. С этим согласен и Несмеянов, поэтому было решено увеличить число физиков в Президиуме. Отделение физико-математических наук выдвинуло меня как кандидата для выборов в Президиум. Когда Несмеянов обратился по этому вопросу в ЦК (говорят, к тов. Суслову), то ему сказали: «воздержаться» от того, чтобы меня выбирать, и выборов не было[193].

Приведу еще следующий случай. Еще в 1949 году меня уволили с должности заведующего кафедрой в университете за то, что я не был на заседаниях, посвященных 70-летию Сталина. Процедура увольнения была настолько любопытна, что я посылаю Вам копию письма академика Христиановича, объясняющего причину увольнения[194], а также приказ об увольнении, подписанный тогдашним ректором МГУ (Несмеяновым). Недавно академик Петровский, ректор МГУ, по-видимому, хотел загладить эту историю и, когда мы с ним виделись, то он «Предложил, что на первых порах сделают меня членом ученого совета МГУ. Но из этого ничего не вышло, Министерство высшего образования отказалось утвердить мою кандидатуру[195].

Но самое для меня угнетающее — это история с кислородом. Своим постановлением от 17 августа 194G г. № 1815—782 Совет Министров осудил мои работы по кислороду [и меня] как ученого, так н начальника Главкислорода. Меня тогда отовсюду сняли, и по сей день я отстранен от «кислородных дел». Кроме этого, еще отменили присужденную мне Сталинским комитетом премию за работу по кислороду[196]. Тогда же ряд ученых и инженеров подали особое мнение, в котором говорили, что мои работы по кислороду были правильными и передовыми в мировой технике. Уже через 2— 3 года сама жизнь показала мою правоту, когда установки для получения кислорода моим методом низкого давления стали делать в Англии, Франции, Америке. Этим странам понадобились мои патенты, и стали приходить многочисленные запросы, чтобы их у нас купить. Поскольку это отношение зарубежной промышленности было лучшим доказательством прогрессивности и новизны моих научных работ по кислороду, то еще тогда Президент Академии наук С. И. Вавилов от имени Академии написал в Совет Министров о том, что надо пересмотреть решение правительства, по, кроме того, он также посоветовал мне написать тов. Микояну о необходимости продажи моих патентов. Копию своего письма тов. Микояну я прилагаю[197]. Ответа на эти письма ни я, ни Академия наук не получили.

Теперь у нас также перешли к строительству моих кислородных установок низкого давления (Тула). Интересно отметить, что в Индии на металлургическом комбинате, который мы будем там строить, будут поставлены мои установки, и не только потому, что они лучше и проще, но и потому, что у нас на них есть патенты и мы имеем право их строить за границей. Ведь все эти установки — крупные сооружения, стоящие много миллионов.

В прошлом году Академия наук еще раз, по-видимому в третий, обратилась в ЦК и в Совет Министров с просьбой пересмотреть прежнее решение о моих работах по кислороду. Но вот уже год, как это дело лежит в ЦК <...> без движения.

Ведь нелепо продолжать наказывать ученого за успешную работу, которую признают во всем мире как наиболее передовую. На ученого это действует куда хуже, чем на музыканта, выступающего перед глухими, о чем я говорил в начале письма. При таком обращении с людьми у нас найдется мало охотников смело, творчески работать. Таксе отношение нашего руководства к науке и научной работе совершенно не согласуется с установкой на развитие передовой науки, которую мы проповедуем.

Даже в те годы, когда я был отстранен от большой научной работы, я продолжал чувствовать, что широкая научная общественность высоко оценивает мои достижения. Не только мои работы вошли в учебники у нас и за границей, но нет крупной страны, где моя научная деятельность не была бы отмечена тем, что я выбран почетным академиком или доктором, либо я получил медаль. Это объективно доказывает, что мои научные работы ценят. Конечно, в нормальных условиях вся эта внешняя сторона служит больше для удовлетворения личного самолюбия, но в том положении, в котором я тогда находился, это являлось источником уверенности в собственной правоте и помогало сохранять бодрость духа.

В жизни, при проведении новых идей, всегда нужна точка опоры, ею для меня являлась научная общественность.

Но представьте себе, что мои работы по кислороду были бы секретными и не были бы широко известны ни у нас, ни за границей, ведь тогда я был бы практически лишен возможности опираться на общественное мнение и этим доказать свою правоту. <...>

Я пишу Вам так подробно чтобы привлечь Ваше внимание к этому вопросу, так как он касается не только меня, но и ряда наших выдающихся творческих работников, не работающих в полную силу из-за отсутствия доброго отношения к ним. Мне думается, что это одна из важнейших причин, почему мы все больше теряем лидерство в науке и в искусстве.

Атмосфера доброжелательства для развития любого вида творчества важнее всех материальных благ.

Уважающий Вас П. Капица

Директору ВНИИКИМАШ[198] Г. М. Баранову

Многоуважаемый Георгий Максимович,

Я получил Ваше письмо от 21 ноября, в котором Вы от имени научного совета института просите меня дать согласие на включение моего имени в коллектив соискателей Ленинской премии за работу «По созданию и освоению комплексного оборудования для широкого внедрения технического кислорода в промышленность», поскольку в установке используются мои пред-ложения по получению кислорода методом низкого давления и также мой турбодетандер.

Это предложение сотрудников ВНИИКИМАШ мне очень приятно как знак доброго отношения товарищей, не забывших о совместной работе, хотя этому минуло уже 10 лет. Тогда, в продолжение ряда лет, я отдавал свои основные силы как научной, так и организационной работе по проблеме получения дешевого кислорода, необходимого для интенсификации ряда крупнейших промышленных процессов, но в 1946 году я был полностью устранен от научной работы и от организационной деятельности, так как сочли, что я ее веду по неверному пути. Но я горжусь тем, что последующие годы, сперва за границей, а потом и у нас, показали, что разрабатываемый мною тогда метод низкого давления получения кислорода, основанный на использовании моего турбодетандера, победил на практике и оказался наиболее правильным для получения дешевого кислорода. Что касается самой проблемы интенсификации кислородом ряда основных технологических процессов, то она также приобретает первостепенное значение в развитии народного хозяйства.

Предложение участвовать в соискании Ленинской премии, исходящее от коллектива наших ведущих специалистов в области кислородной промышленности, не только лестно для меня, но дает еще одно веское доказательство прогрессивности направления моей тогдашней научной деятельности. Успешному осуществлению в последние годы в Туле коллективом ВНИИКИМАШ мощной кислородной установки низкого давления я искренне радуюсь, это крупное достижение нашей кислородной промышленности. Кроме того, я предвижу, что этим будет положено начало быстрого роста развития кислородной промышленности по нашему методу низкого давления. Ведь надо не бояться сказать правду, что в 1946 году была совершена ошибка, так как на несколько лет у нас было полностью приостановлено развитие метода низкого давления. Эта задержка привела к тому, что наши идеи и научные результаты сперва были широко использованы на практике за границей, и таким путем им удалось обогнать нас. Теперь надо опять завоевывать лидерство.

Но все же, тщательпо обдумав создавшееся сейчас положение, я решил отказаться от участия в соискании, совместно с коллективом ВНИИКИМАШ, Ленинской премии. Дело в том, что сейчас в своей научной работе я далеко отошел от кислородной проблемы и к тому же воспоминание о прошлом естественно связано у меня с чувством горечи за понесенную несправедливость. Даже теперь, когда время и жизнь неоспоримо доказали правоту и прогрессивность моих пренших кислородных работ, все же совершенная несправедливость прежних решений у нас еще не признана[199].

Поэтому я прошу Вас передать коллективу мою глубокую благодарность за предложение участвовать в соискании Ленинской премии, я очень тронут и цешо сделанное мне предложение, хотя и не могу его принять.

Желаю коллективу ВНИИКИМАШ дальнейшей успешной работы, и мне хотелось бы надеяться, что когда-нибудь мне еще удастся опять с ним поработать в поисках новых возможностей в решении кислородной проблемы.

Уважающий Вас П.Капица

Глубокоуважаемый Александр Николаевич!

«Журнал экспериментальной и теоретической физики» не только наш самый старый физический журнал, но он является основным Журналом по физике в СССР[200]. В США он целиком переводится и печатается на английском языке и, таким образом, еще шире распространяется по всему свету. Такое ведущее положе-

ние журнала, естественно, возлагает на меня, как на его редактора, большую ответственность. Очевидпо, что качество нашего Ялурнала должно быть на высоте по крайней мере не меньшей, чем аналогичных журналов за рубежом. Но, к сожалению, до сих пор качество бумаги, шрифта, рисунков, корректуры у нас еще слабее, чем за границей, хотя мы непрерывно добиваемся от нашей полиграфической базы улучшения.

Однако основным качеством научного журнала все же следует считать скорость публикации, статей, которая определяется краткостью промежутка времени от даты получения статьи от автора до даты выхода статьи в свет в журнале. В ведущих заграничных научных журналах время публикации колеблется от 2 [до] 6 месяцев, у нас это время значительно длиннее и часто превышает год. Такой длинный срок публикации в наших журналах сейчас всецело определяется той очередью, которая образуется из-за недостатка объема журнала.

Мне думается, что это явление, имеющее место в ряде журналов Академии наук, весьма вредно для развития нашей науки и Президиуму Академии наук надо со всей серьезностью к нему отнестись.

Если сравнивать ту сумму денег, которую страна в среднем тратит на производство каждой научной работы, со стоимостью ее публикации, то количественно это соотношение можно себе представить как отношение стоимости продукции какого-нибудь завода к стоимости упаковочной тары, в которой эта продукция рассылается потребителям. По существу, журнал и есть та тара, в которой наша научная продукция рассылается потребителям. Если у завода не хватает тары, то продукция залеживается на складах, стареет и портится; очевидно, что это очень вредно для народного хозяйства. Но еще вреднее для народного хозяйства, если бы продукция завода, которая достигает потребителя, определялась бы количеством имеющейся тары. Поскольку объем наших журналов строго ограничен, то именно это и имеет место в Академии наук с нашей научной продукцией. Она годами залеживаются в портфелях редакций, за это время она «портится», т. е. стареет и делается никчемной. Поскольку она не становится известной не только за границей, но и у нас, то это не только снижает темп развития науки, но, кроме того, часто за время лежания в редакции аналогичная научная работа кем-нибудь независимо снова делается, что вызывает ненужные затраты как труда, так и средств. Стоит наша научная продукция сотни миллионов, и гниет она в портфелях наших редакций только потому, что мы крохоборничаем с листажом наших журналов. Совершенно очевидно, что это вреднейшее явление, с которым надо энергично бороться.

В нашем ячурнале, будучи ограничены объемом, мы, конечно, боремся с этим вредным явлением различными паллиативами. Повышаем требования к статьям, т. е. делаем то, что делает завод, сокращающий свою продукцию путем введения более строгого ОТК. Далее, мы заставляем авторов сокращать статьи, и если автор сумеет втиснуть ее в 5 страничек, то мы печатаем ее вне очереди в разделе «Писем в редакцию», срок печатания которых мы довели до 2—3 месяцев. Но все это полумеры, они требуют от редакции большого труда и часто приводят к понижению качества изложения материала в научной статье, что ведет к недовольству со стороны авторов, которые, как это часто свойственно ученым, обладают повышенной чувствительностью, воспринимают действия редакции как личную обиду, и это еще больше усложняет нашу работу. Но даже при всех этих мероприятиях понизить сейчас предельное время публикации ниже одного года нам не удается, и в дальнейшем это будет ухудшаться.

Поэтому я вижу один правильный для Академии наук путь, чтобы не ограничивать свою научную продукцию «тарой». Для этого нужно, чтобы Президиум решил, что: первоочередным делом полиграфической базы Академии наук является печатание оригинальных научных статей, печатающихся без авторского гонорара, и журналы, где их печатают, издавать без всякого ограничения объема и в первую очередь. Все остальные издания Академии наук печатать только после того, как будут полностью удовлетворены все полиграфические запросы ведущих научных журналов.

Помимо решения этого более широкого вопроса я прошу Вас поставить перед Президиумом более частный вопрос о немедленном предоставлении неограниченного листажа для нашего журнала ввиду важности журнала и находящегося сейчас большого «завала» материала в редакции. Я прошу, чтобы объемы отдельных номеров не были заранее фиксированы, они должны быть такого размера, чтобы запас статей в портфеле редакции не был бы больше чем на 2—3 номера вперед. Как на прецедент такого способа установления объема журнала, я могу указать, например, на ведущий, как и наш, журнал по физике, издающийся Американским физическим обществом в США «Physical Review». Он по объему (по числу знаков в год) раз в пять больше нашего журнала, и его объем меняется от номера к номеру но мере поступления материала. Также поступающим материалом определяется и объем лучшего физического журнала в Европе «Nuovo Cimento», издания Итальянского физического общества. Как и у нас, журналы этого типа не являются коммерческими предприятиями и часто существуют на дотации от научных обществ, статьи в них печатаются без уплаты авторского гонорара, и редакционная коллегия состоит из известных ученых. Время публикации в этих журналах от 1V2 до 6 месяцев.

Прошу Вас, до конца этого года, поставить перед Президиумом Академии наук СССР вопрос о предоставлении уже в 1957 году неограниченного листажа для «Журнала экспериментальной и теоретической физики» и разрешить не фиксировать объем отдельных номеров[201].

Уважающий Вас Главный редактор Журнала экспериментальной и теоретической физики» П. Капица

Глубокоуважаемый Никита Сергеевич,

Недавно группа академиков обратилась в ЦК с просьбой разрешить Академии наук издавать газету под названием «Наука». Я прилагаю копию этого обращения.[202]

Я хотел бы обратить Ваше внимание [на то], что для успеха развития научной работы в стране создание такого периодического органа стало весьма необходимым.

Все знают, что сейчас всюду растут масштабы научной работы, и у нас в стране этот рост особенно интенсивен. Несомненно, [что] для рациональной организации научной работы основными преимуществами располагает социалистическое государство, поскольку в нем можно наиболее эффективно осуществить плановое развитие науки. Но у нас часто забывают о том, что для того, чтобы план развития науки был эффективен и действительно достигалась тесная связь науки с запросами жизни и народного хозяйства, необходимо, чтобы план поддерживался общественным мнением всех ученых. Хорошо известно, что многие постановления Президиума Академии наук как по плановым, так и по организационным вопросам остаются на бумаге не потому, что они плохи, но потому, что они делаются без учета общественного мнения и без его поддержки. Не только плановое развитие науки, но передовая смелая наука только тогда может существовать в стране, если она основывается на общественном мнении. Вскрывать и искоренять бездельников, болтунов, лжеучеиых можно только опираясь на общественное мнение, бюрократические методы тут давно же показали свое бессилие.

Ни в одной области при организации и направлении работы общественное мнение не играет такой важной и ведущей роли, как в области науки. Этим и объясняется, что как только в стране начинает развиваться научная работа, то сразу же возникают научные общества, академии и другие аналогичные объединения ученых, на которые опирается здоровый рост науки. Теперь, при достигнутых масштабах научной работы, в ряде ведущих капиталистических стран даже издаются научно-общественные, обычно еженедельные, журналы, посвященные организационным, хроникальным и информационным вопросам. Сейчас мы явно отстаем от США, где мне известны три журнала, и от Англии, где мне известны два. У нас их меньше, а еженедельных журналов вообще нет.

В наших условиях наиболее эффективным было бы создание газеты как органа, широко охватывающего всех научных работников по всей стране и позволяющему наиболее быструю информацию. Газета также открывает наибольшую возможность для организации наиболее живых и широких обсуждений и дискуссий.

Необходимость и желательность такого органа остро чувствуется среди ученых, это было видно из того, как охотно откликнулись все, кому было предложено подписаться под обращением в ЦК, и, если окажется желательным увеличить число подписей, то это легко можно сделать

Я знаю, какое большое значение Вы придаете участию общественного мнения при проведении государственных мероприятий, поэтому я решил обратиться к Вам с просьбой поддержать наше обращение в ЦК.

Ваш П. Капица

P. S. Мне хотелось бы еще раз обратить Ваше внимание на то, что у нас по-прежнему недооценивают тех масштабов, которые начинает принимать научная работа в передовых странах, и не уделяют ей должного внимания. Например, до сих пор, несмотря на наши просьбы, не собрали в ЦК ученых и не побеседовали с ними о путях наиболее здорового развития научной работы в Союзе. Что касается масштабов, которых достигнет научная работа, то я согласен с теми высказываниями, которые делаются у нас и за границей, что в недалеком будущем, скажем лет через 50, число людей, занятых в науке, так возрастет, что сравнится с числом тех, кто занят в промышленности. В самом деле, сейчас благодаря успехам в науке так интенсивно растут энергетические ресурсы и так широко развивается автоматизация и механизация, что недалеко то время, когда роль физического труда практически сойдет на нет, и тогда, конечно, деятельность большинства людей будет направлена на то, чтобы находить новые производственные процессы и изобретать новые машины. Тогда социально-экономические факторы, характеризующие народное хозяйство, изменятся. Например, можно предвидеть, что основными показателями, определяющими мощь и темпы развития народного хозяйства, станут количество и качество научно-исследовательских институтов, конструкторских бюро, опытных заводов, и на них будут уходить основные средства государства.

П. К.

Глубокоуважаемый Никита Сергеевич,

На приеме в Кремле Вы говорили, что надо, чтобы старые люди давали дорогу молодым, и указали, как на возможное мероприятие, облегчающее этот процесс, создание должностей почетных директоров. После Вашего выступления я Вам сказал, что преграда, мешающая омолодить научные кадры, состоит не только в том, что старики упрямятся уходить, но и в том, что сейчас трудно брать способную молодежь. И я сказал, что Михаилу Ломоносова, поскольку у него не было прописки, нельзя было бы оставить в Москве. Мне показалось, что Вы даже рассердились, и [Вы] сказали: если имеется талантливая молодежь, то ее всегда пропишут.

Вот Вам пример того, что происходит на самом деле; я опишу все подробно, чтобы можно было сделать некоторые обобщения.

В 1955 году к нам в институт приехал держать эк-

замен в аспирантуру из Саратова только что окончивший студент, 22 лет, никому из нас не известный Лев Петрович Питаевский. Наша молодежь с ним беседовала и сказала мне, что у него выдающиеся способности. Я в этом убедился, когда сам его экзаменовал, и он был принят в аспирантуру по теоретической физике. За три года он написал 7 работ и в срок, в 1958 году, блестяще защитив диссертацию, получил звание кандидата физико-математических наук. Мои сотрудники просили его взять в институт, но поскольку у него не было прописки, а главное, мне показалось, что Лева несколько пристрастился к теории и его работы носили оторванный от жизни характер, его полезно было бы устроить в институт с более прикладным профилем, чтобы сама жизнь заставила бы его приобщиться к практике. Вблизи Москвы был такой институт, работая там, он мог не порывать с нами связи. За 3 года работы в этом институте он опубликовал 15 хороших работ, лучшие были связаны с вопросами ионизации верхних слоев атмосферы, когда через них пролетает либо метеорит, либо ракета — это уже были практические задачи.

Для меня каникулы, август месяц, лучший для работы — институт пуст, Президиум Академии наук бездействует, никто не мешает, и я могу всецело отдаться работе. В прошлом году в это время как-то зашел ко мне Лева, я ему говорю, что вот мне нужно решить задачу по поглощаемости волн в плазме, я решил ее только приближенно, мои сотрудники в разъезде, прошу его мне помочь. Через три дня он приносит то решение, которое как раз мне нужно. Так мы стали с ним работать вместе, и я предложил ему вернуться в институт. Он, конечно, рад. Но за это время он женился на девушке тоже из Саратова, его школьной товарке, и у них ребенок. Я обратился в Академию наук, там мне обещали для Левы жилплощадь. Я обратился к тов. Кириллину, заведующему отделом науки в ЦК, и он обещал поддержать мою просьбу о прописке Левы в Москве. Пять месяцев шли безрезультатные хлопоты, Моссовет — это бездушная стена. Я писал туда, что это очень способный молодой человек (27 лет), жилплощадь Академия наук дает, работает со мной лично по важному заданию и пр. Тов. Кириллин тоже говорил несколько раз с тов. Борисовым (ответственный товарищ в Моссовете). На решающее заседание какой-то важной комиссии в Моссовете под председательством тов. Семина ездила делегация в составе трех человек от Академии наук и от нашего института. Она привезла такое решение: «Скажите вашему академику, чтобы он к нам не приставал, мы и мышке не даем сейчас в Москве прописки». Я спрашивал тов. Кириллина, что делать дальше, он советует: «Напишите тов. Хрущеву, я лично бессилен что-либо сделать».

Вот видите: я, академик, ученый, прошу; просит отдел науки ЦК; просит Академия наук — Моссовету все мало, приказано не прописывать — и все.

Можно ли это назвать уважением к науке? Заботой о молодежи?

Но это все можно было обойти, если бы Лева женился не на саратовской девушке, а на москвичке, тогда его автоматически прописывают. Жениться достаточно даже не навсегда, а только на время, получить прописку, потом развестись. Это все «законно», некоторые так и делают, но, слава богу, многим это противно. Согласитесь, что таким путем не лучшая молодежь отбирается для работы в Москве. Я понимаю, что все [это] проходящее и временное; конечно, лет через 5—10 кризис в жилищной площади пройдет, и тогда вся эта ситуация будет казаться нам нелепой, но за эти 5— 10 лет такая ситуация может сделать много вреда.

Пока не были испробованы все возможности, [которые] в моих силах, я не решался Вас беспокоить. Но сейчас, после разговора с Вами в Кремле и советов тов. Кириллина, я пишу Вам и прошу помощи. Пришлось писать длинно, а то получилось бы неубедительно — какой Моссовет может быть бездушной и не уважающей науку организацией и как вредна создавшаяся ситуация. Ведь такой случай, как с Левой Питаевским, не одиночен, и в сумме они наносят вред, так как либо отстраняется талантливая молодежь, либо ее соблазняют кривить душой[203].

Ваш П. Капица

Директору 43-й средней школы им. А. С. Пушкина г. Ярославля Л. И. Фриману

Многоуважаемый Лев Исаакович!

Несколько месяцев тому назад в редакцию «Журнала экспериментальной и теоретической физики» поступила работа Вашего ученика Бориса Румянцева. Хотя эта статья и не была на том уровне, чтобы ее можно было опубликовать в нашем журнале, однако, как работа ученика средней школы, она представляет необычное явление и свидетельствует о больших знаниях и грамотности Румянцева. Поэтому мы решили познакомиться с ее автором и попросили его приехать в Москву[204].

Румянцев произвел на нас впечатление исключительно скромного парня, интересующегося физикой, и наши молодые ученые с удовольствием помогли бы ему развить свои способности научного работника.

Я лично думаю, что самым правильным путем дальнейшей учебы Румянцева будет поступление на радиофизический факультет Московского физико-технического института. Задача этого института — готовить молодых ученых. Он обеспечивает студентов хорошей стипендией и общежитием, и уже с третьего курса студенты прикрепляются к различным научным учреждениям, где они сразу приобщаются к научной работе. Поступление в этот институт связано с большим конкурсом, но мы охотно поможем Румянцеву подготовиться. Мы попросили преподавателя МФТИ Ю. А. Бычкова взять над ним шефство. Ю. А. Бычков сможет проследить, чтобы Румянцев правильно подготовился к вступительным экзаменам, и я думаю, что если бы Румянцев смог раз в два месяца приезжать в Москву для консультаций, это обеспечило бы поступление в институт. Я надеюсь, что Вы окажете содействие Румянцеву и отпустите его в эти поездки. Я был бы Вам благодарен, если бы Вы смогли написать нам о Румянцеве более подробно, так как, ввиду его скромности и застенчивости, нам было трудно составить себе Полное представление о нем.

Я написал Вам это письмо, зная со слов Румянцева, что Вы хорошо к нему относитесь. Для нас же, ученых, подбор и воспитание молодых кадров есть залог успешного развития нашей науки, и мы всегда рады помочь юноше в развитии его таланта[205]

Уважающий Вас П. Капица

Профессору А. А. Ляпунову

Дорогой Алеша,

Вам Сергей[206] рассказал историю Бориса Румянцева, молодого парня 17 лет, несомненно со способностями и большим интересом к физике. Он живет в Ярославле. Из-за конфликта со школой он оказался исключенным из 11-го класса за месяц до окончания[207]. Подробно обо всех обстоятельствах дела Вам напишет мой референт П. Е. Рубинин. Он направит Вам также различные документы, относящиеся к этому делу.

Я понял, что Вы могли бы взять Бориса Румянцева к себе. Это было бы очень целесообразно. Ему нужно более здоровое окружение, чтобы, во-первых, он мог закончить образование, а, во-вторых, почувствовал свое невежество на данной стадии, объясняемое, в значительной степени, отсутствием в Ярославле физической научной общественности. Как только мы получим от Вас формальное согласие устроить его в Новосибирске, П. Е. Рубинин организует его поездку в Новосибирск[208].

Ваш П. Капица

Главному редактору журнала «Наука и жизнь» В. Н. Болховитинову

Глубокоуважаемый Виктор Николаевич,

Я был огорчен, обнаружив в моей статье «Будущее науки», напечатанной в № 3 Вашего журнала, ряд изменений, влияющих на первоначальный смысл. Эти изменения не были согласованы со мной. Это особенно печально, так как сотрудники Вашего журнала обещали мне не изменять «ни одного слова», не согласовав со мной, и, когда они обращаются ко мне, я охотно обсуждаю предлагаемые изменения. Мне непонятно легкое отношение наших редакторов к такой безответственной правке авторского текста. Трудно не видеть, что всякое несогласованное изменение в статье может помимо желания автора поставить его имя под чужими мыслями, что не только вводит читателя в заблуждение, но и дискредитирует автора. Все это есть проявление неуважения к автору и читателю.

Сделанные Вами в статье изменения частично касались поставленного мною вопроса о задержке в развитии общественных наук внешними ограничениями, например, аналогичными тем, которые были в средние века, когда церковь имела власть навязывать свои догматические взгляды естественным наукам. Редакция, по-видимому, согласна с этой точкой зрения, но некоторые из внесенных его изменений направлены к тому, чтобы показать, что такие условия для развития общественных наук имеют место только в одних капиталистических странах. Но своим поступком редакция как раз показала обратное[209].

Уважающий Вас П. Капица

Вице-президенту Академии наук СССР академику П. Н. Федосееву

Глубокоуважаемый Петр Николаевич,

Посылаю Вам фотокопию статьи Ф. Н. Каплуненко «С марксистских ли позиций рисует будущее науки академик П. Л. Капица?», опубликованную в Межвузовском философском сборнике № 3 Кишиневского университета (Труды Кишиневского государственного университета, вып. 3. 1963 г.)[210].

Конечно, право каждого ученого критиковать любые высказывания другого ученого, но некорректно, что Ф. Н. Каплуненко взял из моей статьи только два небольших вопроса и создал впечатление, будто вся моя статья посвящена только им. Больше всего, однако, огорчает сам дух статьи — «не пущать и запретить». Ф. Н. Каплуненко высказывает сомнение, имел ли академик Капица вообще право выступать. По его мнению, публикация таких статей, как моя, должна сопровождаться примечаниями редакции, поясняющими, что эти статьи печатаются в дискуссионном порядке, так как «не отражают установившейся в научных кругах нашей страны точки зрения по тем или иным проблемам».

Мне хотелось бы отметить, что мнение Ф. П. Каплуненко не является оригинальным. Оно было достаточно подробно рассмотрено Козьмой Прутковым в его известном «Проекте о введении единомыслия в России».

Тов. Ф. Н. Каплуненко следовало бы понять, что только дискуссионные статьи и должны печататься. Если статья не вызывает дискуссии, ее место в мусорной корзине. В этом и есть диалектика развития науки.

Нетерпимость и деление ученых на правоверных и еретиков, с вытекающими житейскими неприятностями для еретиков, отпугивает ученых от дискуссий и составляет, как мне думается, главный тормоз в развитии дружного сотрудничества между философами и естествоиспытателями. Только с этой отрицательной точки зрения статья Ф. Н. Каплуненко заслуживает того, чтобы обратить на нее Ваше внимание.

Привет. Ваш П. Капица

Председателю Совета Национальностей Верховного Совета СССР члену-корреспонденту АН СССР Я. В. Пейве

Глубокоуважаемый Ян Вольдемарович,

Мне кажется сейчас очень важным защитить Байкал от загрязнений. Я слышал, что Вы также держитесь такой точки зрения. Насколько мне известно, экономическая комиссия Совета Национальностей выступила в защиту Байкала и Вы послали заключение этой комиссии Председателю Совета Министров СССР.

Посылаю Вам свое выступление в защиту Байкала на совместном заседании коллегии Госплана СССР, коллегии Госкомитета по науке и технике и Президиума АН СССР[211]. Может быть, оно окажет какую-нибудь пользу.

Привет.

Уважающий Вас П. Л. Капица

Дорогой Леонид Федорович,

Лет сорок назад, гуляя по Парижу, у букинистов на берегу Сены я купил книгу об изготовлении «синтетических алмазов». Недавно, разбирая свои книги, я ее

нашел у себя и считаю, что она может представить ип-терес для Вас или для Вашего института[212].

Когда я купил эту книгу, то стал интересоваться, кто автор и каково происхождение этого солидного «научного» труда, и мне удалось выяснить примерно следующее: французский граялданин, который опубликовал этот труд, в котором много «научных» деталей, очень напугал владельцев алмазных копей, кажется, компанию Дебир. Они приехали к нему в лабораторию. Он показал им «синтетические алмазы», обращался с ними, как с простыми камнями, жег их и разбивал молотком, чем еще больше напугал алмазных королей, и они тут же на корню закупили всю его лабораторию не то за 11 или больше миллионов тогдашних франков с тем, чтобы секрет изготовления алмазов больше не разглашался. Когда вскоре выяснилось, что это жулик, то его привлекли к суду, и самое удивительное то, что он не скрывался и даяхе не защищался на суде. Он получил максимальный приговор за шарлатанство — 7 лет. Он отсидел их и вступил во владение приобретенным капиталом как честный гражданин, не опасавшийся больше правосудия.

За 60 лет своего существования книжка немного потрепалась, но все же может представлять для Вас некоторый интерес.

Привет и наилучшие пожелания.

Уважающий Вас П. Л. Капица

P. S. Интересно, конечно, что ученые, которые сейчас сделали настоящий синтетический алмаз, навряд ли получили такое высокое вознаграждение, как автор этой книги.

Где же справедливость?

Председателю Совета Министров СССР А. Н. Косыгину

Глубокоуважаемый Алексей Николаевич,

На заседании 18 марта, на котором под Вашим председательством обсуждался план предстоящего пятилетия, Вы проявили интерес к вопросу поднятия производительности труда путем научного подхода к вопросам управления и организации промышленных предприятии. Поэтому, я думаю, Вам может быть интересно ознакомиться по этому вопросу с двумя статьями из американских журналов. Посылаю Вам их фотокопии.

Первая статья из «Newsweek»[213] касается развивающегося сейчас в США нового направления в организации труда для поднятия его производительности. Это направление названо «мотивейшн», оно исходит из того положения, что «предприятия долиты прекратить самообман, что более высокая оплата и более высокие премиальные автоматически приводят к более высокой продуктивности». Предприятиям необходимо считаться с эмоциональными запросами рабочего. Надо так организовать его работу, чтобы он сознательно и с интересом относился к ней. Как на практике это удается осуществлять и есть тема этой статьи. Эти идеи нам интересны, поскольку такое направление в организации труда, ведущее к повышению его производительности благодаря сознательному отношению к нему, ближе по духу в социалистическом хозяйстве, чем в капиталистическом.

Мне думается, что нам надо серьезно обратить на это внимание. Возможно, что при правильной организации эмоциональной заинтересованности она может у нас оказаться сильнее материальной.

Вторая статья из «U. S. News and World Report»[214]. Посылаю ее на всякий случай, так как весьма вероятно, Вы уже знакомы с ней. Это интервью с профессором Морзе, ведущим экспертом в США по научному управлению промышленностью. Он посетил Союз и критикует нашу организацию с точки зрения научного «менеджмента». Ряд его замечаний и наблюдений достаточно объективен; думаю, что эта статья будет интересна нашим хозяйственным руководителям.

После каждого совещания о предстоящем плане нашего хозяйства становится все яснее, что вопрос организации для нас сейчас центральный вопрос. Работники во всех областях хозяйства хорошо понимают и правильно оценивают наши недостатки и ошибки. О них мы сейчас говорим не боясь и с полной откровенностью, но диагноз — еще не лечение. Главное — создать гибкую и эффективную организацию нашего хозяйства, которая давала бы возможность направлять работу наших предприятий по нужному нам здоровому пути.

Все наше хозяйство в целом развивается по плану, это наше большое преимущество перед капиталистическим хозяйством. С каждым годом наш план становится все более и более научно обоснованным. Но вот организация отдельных элементов, из которых создается наша промышленность, как заводы, фабрики и другие хозяйственные организации (гостиницы, магазины, больницы и пр.), у нас почти такая же, как при дореволюционном капиталистическом хозяйстве. Теперь тут нужна научная организация. Американцы это стали успешно делать, и это один из основных факторов их хозяйственного преуспевания. По-видимому, и нам надо направить сюда наши главные усилия. Уважающий Вас П. Л. Капица

Глубокоуважаемый Андрей Николаевич!

С большим интересом я прочел Ваше письмо[216]. Я полностью с Вами согласен в том, что начальный период воспитания и обучения молодежи является наиболее ответственным и ему надо гораздо больше уделять внимание и придавать ему большее значение, чем мы это делаем сейчас.

В ряде стран уже начинают понимать все значение начального и среднего образования. Так, мне рассказывали, что в Швеции, чтобы привлечь наиболее квалифицированные кадры для начального и среднего образования, преподаватели в этих школах имеют более высокую оплату, чем в высшей школе.

Наиболее трудная и новая задача, стоящая перед школой,— это необходимость воспитания у юношества творческих способностей. Здесь я тоже с Вами согласен, что надо по возможности шире развивать внешкольный метод обучения — кружки, олимпиады и пр. Также для учеников средней школы нужны журналы. Поэтому я всегда поддерживал создание журнала по физике и математике, каким сейчас является «Квант». Но таких журналов нужно несколько по различным специальностям и с различными уклонами.

Наконец, вопрос специальных школ. Тут, в статье в «Вопросах философии», по-видимому, я недостаточно четко выразил свою мысль. Я не против специальных школ, но, вероятно, я иначе, чем Вы, представляю себе те задачи, которые они должны преследовать.

На мой взгляд, специальные школы, по сравнению с обычными, должны преследовать задачи, аналогичные тем, которые преследуют клиники по сравнению с больницами.

Клиника изучает и отрабатывает новые методы диагностики и лечения и для этого имеет наиболее квалифицированный персонал, и ее задача — внедрять передовые методы в жизнь и этим поднять уровень медицинского обслуживания больных в обычных больницах. При этом, конечно, клиники должны быть специализированными по определенным видам заболевания. Полезность и необходимость такой организации в здравоохранении общепризнаны и не вызывают сомнений. То же должно иметь место и при развитии образования.

Задача специальных школ — изучать и разрабатывать передовые методы обучения и воспитания. Спецшколы должны иметь хорошо подобранные кадры преподавателей и образцовую организацию. Конечно, такие школы не могут охватывать обучение по всем областям знания и долиты быть специализированы по отдельным дисциплинам, как математика, физика, биология и пр.

Тут мы, по-видимому, несколько расходимся с Вами во взглядах. В Вашем письме, характеризуя деятельность Ваших школ, Вы определяете их значимость по научным успехам Ваших питомцев. Это, конечно, показывает, что Ваши методы преподавания математики действительно являются более совершенными. Но Вы не говорите о том, что Вы предпринимаете, чтобы эти методы обучения распространились более широко, и как они влияют на качество преподавания математики в обычных школах. Я считаю, что повышение уровня преподавания в стране в широких масштабах и должно быть основной задачей спецшкол. Если это так, то из этого следует, что характер организации этих школ, отбор преподавателей и учеников должен быть согласован с этой задачей.

Существуют еще специальные школы, в которых основной предмет обучения практически отсутствует в обычных школах. Например, это балетные школы, цирковые училища, музыкальные и художественные школы и т. п. Поскольку такого рода специалисты требуют обучения смолоду и малочисленны, то существование подобных школ вполне оправдано.

Конечно, есть еще другие типы спецшкол, например, как прежние кадетские корпуса, теперь это суворовские и нахимовские училища, есть еще у нас и ремесленные училища. Их задача — более эффективно подготовить в массовом масштабе кадры для специального назначения. Их существование определяется государственными задачами, связанными с созданием квалифицированных кадров для армии, промышленности и др. областей.

Со временем, с совершенствованием структуры общества, по-видимому, существование таких школ навряд ли будет нужно.

Спецшколы по основным отраслям знания, задачи которых — разрабатывать и внедрять наиболее передовые методы преподавания в масштабе всей страны, всегда будут нужны.

Я с Вами также согласен, что к механизированным методам обучения надо относиться весьма критически. По-видимому, их применение будет ограничено и, конечно, они неприменимы там, где ставится задача воспитания творческих дарований юношества, поскольку тут требуется индивидуальный подход.

Очень ценно, что Вы, ученый такого исключительно крупного научного дарования, занимаетесь вопросами воспитания молодежи. Я думаю, что сейчас это наиболее важная задача для развития культуры в нашей стране. Когда-то Клемансо говорил, что война чересчур серьезная вещь, чтобы поручать ее одним военным. Я думаю, что то же относится к воспитанию творческой молодежи, в этой работе должны принимать участие ученые.

Я был бы, конечно, рад, если бы Вы могли как-нибудь уделить вечер для беседы по этим вопросам, ведь это наиболее эффективный метод для разрешения противоречий и постановки новых проблем. Привет.

Ваш П. Л. Капица

P. S. Статья в «Вопросах философии» — это мое мало измененное выступление, которое я сделал в Венгрии на открытии международного конгресса преподавателей физики. Поэтому она касается более широкого круга вопросов воспитания молодежи. По-видимому, поднятые вопросы представляют общий интерес, поскольку уже сейчас она печатается на 8 языках и обсуждалась в таких газетах, как «Нью-Йорк Тайме» и др. Конечно, ряда специфических вопросов, имеющих место в наших условиях, на которые Вы указываете, как, например, слабость наших провинциальных университетов, естественно, в моей статье я не мог касаться.

П. К.

Президенту Академии наук СССР академику М. В. Келдышу

Глубокоуважаемый Мстислав Всеволодович,

Сейчас у нас создались нетерпимые условия для поездок за границу.

Вам, наверное, известно, что моя поездка в Данию, в Институт имени Нильса Бора, не могла состояться, так как разрешение на нее было получено на день позже назначенной даты отъезда. <...>

Как следует из телеграммы нашего посла в Копенгагене тов. И. Г. Егорычева, отмена за несколько часов до согласованной даты моего приезда привела к обиде датчан, поскольку они очень тщательно подготовили программу моего визита, что, конечно, было связано с материальными затратами, и пока они не возобновляют своего приглашения.

Естественно, я не могу не чувствовать себя тоже глубоко обиженным, так как не могу объяснить происшедшего иначе, чем пренебрежительиым отношением к себе. Я старый человек, ученый, и выполнял поручение, возложенное на меня Академией наук, и я мог бы рассчитывать на элементарное уважение.

Аналогичное произошло и с моим участием в происходящей сейчас в Брюсселе ассамблее по вопросам европейской безопасности.

Я член нашего комитета по европейской безопасности, и я весьма сочувствую его деятельности и рад помочь. За несколько дней до моей несостоявшейся поездки в Данию, 22 мая, я впервые узнал от чл. кор. Г. К. Скрябина, что я включен в нашу делегацию в г. Брюссель.

Если человека уважают и ценят его деятельность, то, естественно, заранее, когда формируется делегация, его спросят, хочет ли и может ли он поехать, и скажут, в чем предполагается его участие. Даже сейчас мне не ясно, рассчитывали ли на мои выступления на ассамблее в Брюсселе или я должен был быть там для декорума.

Опыт моих поездок на такие конференции показал, что обычно для меня они связаны с большой загрузкой. Поскольку я владею иностранными языками и меня знают, то ко мне многие обращаются, особенно журналисты, и ставят вопросы, на которые часто хлопотно отвечать. Поэтому для успешного участия нужна хорошая предварительная подготовка и тесная связь с руководством делегации, чего нет. Например, глава делегации тов. А. П. Шитиков ни разу со мной не разговаривал[217].

Я чувствую, что со мной обращаются, как с футбольным мячом, с мнением которого тоже не считаются, когда его забивают. Естественно, что при создавшихся условиях я не был в состоянии поехать в Брюссель, хотя и сожалею, что не могу помочь этому хорошему начинанию.

Как Вы, наверное, помните, только полгода тому назад Академия наук поручила мне представлять ее в Лондоне на мемориальной сессии Королевского общества, посвященной 100-летию со дня рождения Резерфорда, который был иностранным членом нашей Академии. Я подготовился к выступлению, но за несколько дней до отъезда моя поездка была отменена; как Вы мне тогда сказали, это делается в связи с дипломатическим недоразумением, связанным с высылкой из Англии сотрудников нашего торгпредства в Лондоне. До сих пор я не могу понять логической связи между этими двумя событиями. Почему из-за этого дипломатического

инцидента надо было лишать нас, ученых, возможности выразить свое почтение великому английскому ученому?

Из приведенных примеров явно следует, что условия связи с иностранными учеными не только ненормальны, но их осуществление часто сопряжено с обидным и граничащим с оскорбительным отношением к ученому.

Поскольку эта связь с иностранными учеными организуется Академией наук, то я, как член нашей Академии, считаю необходимым довести до Вашего сведения как Президента, о тех ненормальных условиях, при которых эта связь осуществляется. Прошу таюко сообщить мне, что мне надлежит предпринять, чтобы в дальнейшем оградить себя от подобного обидного отношения к себе, которое к тому же еще связано с большой трепкой нервов.

На сентябрь месяц с. г. у меня было запланировано несколько поездок за границу. Это Пагуошская конференция в Оксфорде, а также, как было Вами сообщено Французской Академии наук, поездка в Парииж в качестве представителя нашей Академии на 100-летие со дня рождения Поля Лашкевена. В декабре с. г. предполагается поездка в Дели по приглашению Индийского правительства. Все эти поездки внесены в план международных связей АН СССР.

Я не вижу, как после всего происшедшего, при теперешних условиях для поездок за границу, я могу взять на себя выполнение этих поручений, о чем и сообщаю Вам.

Я сожалею, что мне приходится беспокоить Вас, но хорошо известно, что интернациональные научные связи весьма нам нужны, так как они необходимы для успешного развития науки в любой стране так же, как и в нашей. При тех условиях, которые у нас имеют место, нормальное развитие этих связей невозможно, и это положение следует изменить.

Ряд наших академиков такого же мнения.

Уважающий Вас П. Капица

P. S. Хочу обратить Ваше внимание, что нужно как-то выправить создавшееся положение с датскими учеными. Институт им. Н. Бора написал Вам, что приглашает меня, как гостя, для научной связи и прочтения

лекций. Академия наук официально сообщила о своем согласии. Надо признать, что сейчас положение Академии наук выглядит весьма неприглядно.

Глубокоуважаемый Леонид Ильич,

Хочу Вам написать об одной стороне так называемого «Байкальского вопроса», на который как будто мало обращают внимания. Вы, наверное, знаете, что сейчас все думают только о чистоте воды и сохранности прибрежных лесов. Вопрос чистоты пресной воды сейчас встает в мировом хозяйстве очень остро, ее не хватает. Особо остро эта проблема сейчас стоит в США и в наиболее индустриализованных странах Европы — в ФРГ, Англии и др., где загрязнение рек и озер отходами разного вида производств достигло очень большой степени. Неизбежно там возникнет борьба за чистоту рек и озер, и в ближайшие 10—20 лет проблема чистой воды будет решена. Так же, как и проблема чистого воздуха в городах.

Благодаря меньшей густоте населения у нас загрязнение вод, в особенности в Сибири, не стоит так остро, как в европейской части Союза, где в некоторых местах оно достигло того уровня, когда уже необходимо бороться. Несомненно, что мы тоже в ближайшие 10—20 лет решим эту проблему. Я думаю, что при социалистическом хозяйстве можно будет найти более эффективные пути ее решения и проведения в жизнь, чем при капитализме. Таким образом, с точки зрения передового хозяйства страны <...> «Байкальский вопрос» не будет и не должен привлекать внимание нашей интеллигенции больше, чем такие вопросы, как целинные земли, но оказывается, что «Байкальский вопрос» захватил всех в стране, от молодежи до самых широких слоев населения, но, более того, за ним следят и за рубежом. Так, естественно, ставится вопрос: что в Байкальском вопросе захватывает народ? Очевидно, есть общественно-политический элемент. При оценке таких вопросов [мы] должны искать противоречия, и они есть, несомненно, менаду нашей интеллигенцией и руководством. Такие противоречия у нас в последнее время возникали по вопросу искусства, отношения к памятникам старины и по другим вопросам. Хорошо ли это или плохо? Конечно, это хорошо, потому что такие противоречия и интерес к ним и есть факты жизнеспособности нашей страны, ее стремления развиваться и идти вперед. Это здоровая демократия. <...> Эта сторона «Байкальского вопроса», мне думается, часто недостаточно учитывается. Это видно из того, что, например, у нас сейчас наложен запрет печатать о Байкале что-либо, т. е. мы пытаемся глушить то, в чем наша сила. А сила наша в громадном интересе нашего народа к развитию нашего строя. В этих противоречиях, в интересе к ним наша сила. Если мы зажимаем их резкими запретами <...> мы тормозим развитие нашей страны. Остановить, конечно, развитие нельзя, страна взяла курс в определенном направлении, и никто ее не сможет остановить. Сталин не смог это сделать, и никто другой это не сделает. Как жаль, что ряд товарищей продолжает еще не понимать, что <...> второй по экономической мощи страной в мире мы стали не случайно, но благодаря внутренней силе нашего народа, его интереса к развитию нашей страны. Революция дала этим силам возможность развернуться, и никто ее не сможет остановить. <...> Слабость капитализма в том, что народ не интересуется общим развитием страны. <...> В Америке судьба Великих озер не может стать народным вопросом.

Так вот что я не могу попять: зачем наша партия,

наше правительство вместо того, чтобы поддерживать такие дискуссии, как вопрос о Байкале, их глушит?..

Глубокоуважаемая Милица Васильевна,

Когда я получил Вашего «В. О. Ключевского» то я сразу же продиктовал письмо с благодарностью. Вечером начал читать, и мне так понравилась Ваша книга, что решил написать Вам, когда ее прочту, чтобы сказать Вам более основательно, почему она мне понравилась.

Дело в том, что Ключевский — один из историков русского государства, которого я могу читать с большим интересом. Есть, конечно, и другие, которых я читаю,— это Тарле и даже Валпшевский. Но вот Платонова не могу. Для меня, дилетанта, изучающего историю для того, чтобы понимать нашу современность, Ключевских! стоит на первом месте, в то время [как] о нем как о человеке я почти ничего не знал. Но вот Ваша книга рисует интересный его портрет, чувствуется, что Вы пишете о В. О. с большой симпатией. Меня также интересовала Ваша оценка Ключевского и как историка и социолога. Вы называете Ключевского буржуазным ученым и не раз сетуете, что он не использовал марксистского метода, основанного на изучении классовых противоречий.[220]

Меня давно интересовала эпистемология социальных наук. Вот мы, в своей физико-математической области, не можем себе представить, чтобы, скажем, была бы одна буржуазная «таблица умножения», а другая — социалистическая. Но вот у вас, историков, совершенно законно упрекать Ключевского, что он пользовался не той «таблицей умножения», которой пользуются наши теперешние историки.

Это противоречие, конечно, объясняется существенной разницей в эпистемологии социальных и естественных наук.

Мне думается, что Jean Piaget правильно решает этот вопрос. Наверное, Вы знакомы с его работами, мне его основная мысль представляется так: в науках, связанных с психологической активностью человека, в отличие от естественных наук, изучающих законы окружающей нас природы, не может быть единых объективных научных обобщений. Это является следствием того, что в социологических науках общественные процессы неизбежно изучаются одним из членов этого общества. Точка зрения как бы находится в самой среде, а это делает принципиально невозможный объективный подход и нахождение объективных закономерностей. Таким образом, научные обобщения в социальных науках неизбежно делаются с точки зрения и запросов той социальной среды, которую представляет ученый. Это усугубляется еще тем, что исторические и социологические науки из всех существующих наук, по-видимому, имеют наиболее практический выход. Ведь на них воспитывается молодежь и формируется ее идеология. Эти науки должны служить для оправдания существующего социального строя и на их основании развивается законодательство и ведется внешняя и внутренняя политика страны. Поэтому история и социология должны удовлетворять запросам социальной структуры и оправдывать идеологию ее общества. Отсюда и возникновение разницы между «таблицами умножения» — например, приемлемой для буржуазного капиталистического строя, но не для социалистического строя. Это хорошо иллюстрируется в Вашей книге деятельностью самого Ключевского. Обычно он блестяще вел свои исторические исследования и толковал их под углом запросов зароя»-дающейся в то время нашей прогрессивно-буржуазной прослойки. Но когда волей судеб ему пришлось стать воспитателем наследника престола <...> тогда, чтобы удовлетворить запросам правящего класса, ему пришлось менять свои концепции. Это было неизбежно, такова эпистемология исторической науки, поэтому, мне думается, что упрекать Ключевского в том, что он не был, как наши историки, материалистом, «противозаконно»[221].

Но мне все же думается, что при изучении исторических процессов есть путь объективного подхода, который упускает Piaget.

Дело в том, что его эпистемологическая концепция применима не только при изучении социальных закономерностей, но и в области психологии, которая изучает закономерности взаимоотношения индивидуума с обществом, но кроме научного подхода, который тоихе тут не может быть объективным <...> еще используется другой мощный, унсе объективный метод исследования — это художественное обобщение. Объективное значение художественного обобщения выявляется в том, что оно приемлемо при различных социальных структурах и не зависит от социальных, национальных, религиозных основ общества. Возьмем как пример Гамлета, этот обобщенный образ, и описание его взаимодействия с людьми остается справедливым вот уже 300 лет. Он по сей день остается неизменным объектом для изучения психологических закономерностей во взаимоотношениях человека типа Гамлета и общества. Конечно, чтобы создавать такие художественные обобщения, нуячен талант Шекспира, Сервантеса, Рабле, Толстого, Диккенса, Достоевского и других великих писателей.

По-видимому, такой метод художественного обобщения существует при изучении исторических процессов, и оно TOHie может иметь объективную ценность. Разве, папример, Карлейль, Тэн не давали художественного изображения историческим процессам? Поэтому эти историки до сих пор всюду изучаются и служат для понимания социальных процессов. Но для художественного обобщения исторических процессов требуется, конечно, большой талант, которым обладают немного историков.

Мне думается, что таким мощным талантом и обладал Ключевский, и это его главная сила, и поэтому его курс будет нужен нам как теперь, так и при нашем дальнейшем социальном росте. Вот тут мой упрек Вам, что Вы недостаточно оценили эту сторону таланта Ключевского, а мне она кажется главной.

В то же самое время Ваша книга подтверждает эту точку зрения, ведь для меня Ваша книга воспринималась больше как художественное произведение, в котором Вы замечательно хорошо дали привлекательный и своеобразный образ большого и прогрессивного ученого. Ваша книга всегда будет интересна большому числу читателей и несомненно принесет пользу. Еще раз спасибо Вам!

Ваш П. Капица

Члену Политбюро ЦК КПСС А. П. Кириленко

Глубокоуважаемый Андрей Павлович,

К этому письму приложена моя статья «Глобальные проблемы и энергия». Ее происхождение следующее: с моими сотрудниками я работаю над созданием управляемой термоядерной реакции и поэтому я интересуюсь вопросами, связанными с полезным использованием ядерных энергетических процессов.

На эту тему я делал доклад на собрании Академия наук, посвященном ее 250-летию[222]. Только что в Стокгольме, куда я был приглашен Стокгольмским университетом, я прочитал для широкой аудитории доклад на ту же тему. Прилагаемая статья и есть мой доклад.

Основная идея в том, что надвигающийся энергетический кризис может быть решен только ядерной энергией. Также показано, что те методы ее использования, которые сейчас осуществляются, не могут быть признаны удовлетворительными, так как еще не найден иуть

преодоления ряда трудностей. Одна из главных — это то, что не исключена возможность аварий, которые могут привести к катастрофическим последствиям с числом жертв, сравнимым с атомной бомбой, сброшенной на Хиросиму. Фактический материал в статье взят только из американских источников. В основном это опубликованное заключение комиссии по расследованию большой аварии, происшедшей недавно на крупнейшей атомной электростанции Browns Ferry в Калифорнии. Это также опубликованные сейчас показания в специальной комиссии в сенате США ведущих конструкторов ядерных реакторов и электростанций.

Для нас ознакомление с этими материалами необходимо для того, чтобы наша атомная энергетика развивалась по правильному и надежному пути. Но опубликование моей статьи у нас встретило трудности. Это очень нехорошо, так как поднятый вопрос несомненно должен широко обсуждаться, что необходимо для здорового развития энергетики.

Я вспоминаю беседу с Вами и думаю, что поднятый важный для нас вопрос лежит в кругу Ваших интересов.

Было бы очень хорошо, если бы Вы заинтересовались этим вопросом и сказали бы, как мне следует поступать?[223]

Ваш П. Капица

P. S. Шведская Королевская академия наук будет печатать эту статью в своем многотиражном журнале[224]

Дорогой Поль,

Большое спасибо за книгу «Ядерная энергия: результаты и перспективы», которую Вы прислали мне через Маршалла Шульмана.

Это очень полезная книга, в ней содержится очень много весьма интересной информации.

Энергетическая проблема является, несомненно, самой важной проблемой и для ученых, и для инженеров. С моей точки зрения, она в конечном счете будет решена с помощью ядерной энергии.

Очень хотелось бы повидать Вас. Не предполагаете ли Вы в ближайшее время приехать в Советский Союз?

Будете ли Вы участвовать в Пагуошской конференции в Мюнхене?

Что касается меня, то я не собираюсь участвовать в этой конференции.

Сейчас меня очень интересуют глобальные проблемы и в особенности проблемы энергии. А эти проблемы, к сожалению, не занимают ведущего места среди тех вопросов, которые обсуждаются на Пагуошских конференциях. Мои попытки сделать сейчас эти проблемы основными в работе Пагуошского движения не увенчались успехом.[225]

Проблемы разоружения в наши дни находятся в основном в ведении политиков, и влияние ученых на их решение весьма ограничено. Я не вяжу, как можно решить эти проблемы без взаимного доверия. С другой стороны, решение глобальных проблем требует самого тесного сотрудничества ученых в международном масштабе, и Пагуош очень подходит для подобного сотрудничества. К сожалению, однако, люди, которые определяют направление деятельности Пагуошского движения, не разделяют этого взгляда

Недавно во французском журнале «Нувель обсерватер» я прочитал интервью, которое Тодд взял у Гел-брейта, в основном по проблемам денег. Боюсь, что Гел-брейт не чувствует основной разницы между капитализмом и социализмом.

Надеюсь, что Вы и Ваша семья вполне здоровы. С самым теплым приветом,

Искренне Ваш П. Л. Капица

Члену Политбюро ЦК КПСС Председателю Комитета государственной безопасности СССР 10. В. Андропову

Глубокоуважаемый Юрий Владимирович,

Вместе с этим письмом посылаю Вам экземпляр моей книги «Наука — дело международное». Эта книга опубликована в Италии издательством «Эдитори Реунити» по договору с ВААП. Она включает в себя перевод основных статей, опубликованных в моей книге «Эксперимент. Теория. Практика», которую я Вам посылал года два назад.

Причина, по которой я посылаю Вам итальянскую книгу, следующая. Это один из авторских экземпляров, присланных по почте издательством. Как Вы легко мо-жете удостовериться, в этой книге отсутствуют первые 30 страниц, где было напечатано предисловие под заглавием «Petr Leonidovic Kapitza, scienziato umanista e revoluzionario concrete[226]. Это изъятие было сделано на почтамте нашими цензурными органами.

В будущем году у нас выйдет в свет 3-е издание моего сборника «Эксперимент. Теория. Практика». Он публикуется также за границей на девяти языках. Но только итальянское коммунистическое издательство предпослало книге развернутое предисловие. Это предисловие, написанное коммунистом, философом, товарищем Л. Л. Радиче, и было изъято нашей цензурой. О существовании этого предисловия я узнал только после выхода книги в свет.

Возникает вопрос: зачем нашей цензуре нужно ограждать меня от знакомства с предисловием к моей книге, да еще написанным ученым-коммунистом?

Подобное делается у нас цензурой не раз. В иностранных журналах, которые я выписываю через Книжный отдел Академии наук, часто бывают вырезаны целые статьи. Несколько раз я пробовал сам подписываться на газету «Монд» или журнал «Ньюсуик». Но очень быстро они совсем переставали приходить.

Непонятно, зачем нужно ограждать меня от получения иностранной информации. Что это — забота о моей нравственности?

На самом деле, это для нас вредно. Вот пример. В 1967 году Лейденский университет присудил мне золотую медаль имени известного голландского физика Камерлинг-Оннеса. Ее вручают через год примерно после присуждения, в день рождения ученого. Когда я приехал в Лейден, то сразу же обратил внимание на некоторое замешательство у профессоров. Оказалось, что вызвано оно было тем, что за промежуток времени между присуждением и вручением медали произошли чехословацкие события. Вручение медали обставляется торжественно, в присутствии не только профессоров, но и студентов, и меня с тревогой предупредили, что студенты собираются организовать обструкцию. Естественно, первое, что я спросил: будут ли в меня бросать тухлыми яйцами или помидорами, но меня успокоили, сказали, что будет только «кошачий концерт». Тогда я попросил, чтобы мне дали возможность предварительно побеседовать со студентами. На это охотно согласились. На следующий день был устроен завтрак, на котором было человек двенадцать представителей студентов. Присутствовал также декан и один или два профессора. Голландцы хорошо говорят по-английски, и оживленная беседа длилась около трех часов. При вручении медали не только не было «кошачьего концерта», но когда через несколько дней я был в Дельфте, то там студенты просили меня провести с ними собеседование. Видно, они узнали о лейденских событиях. Потом, когда я поехал в Амстердам, там повторилось то же, но тут я был тронут тем, что после собеседования студенты подарили мне небольшой альбом с репродукциями картин Босха. Вы, может быть, помните этого художника XVI века, одного из предшественников сюрреалистов, и его знаменитую картину «Корабль дураков».

Посудите сами — чтобы успешно проводить такие беседы, мне нужно быть хорошо информированным о том, что о нас говорят и думают за рубежом.

То, что делают наши органы цензуры, выглядит так, как если бы на Олимпийских играх нашим бегунам привязывали бы к ногам гири или борцам связывали руки. К тому же такие цензурные мероприятия, как вырезание статей и тому подобное, в наше время не могут быть эффективными, так как теперь существует широкая информация по радио. Конечно, не через «голоса» и «волны», которые не отличаются достоверностью. Но, зная иностранные языки, можно непосредственно слушать передачи, предназначенные для собственных стран; к тому же они передаются без помех. Конечно, это хлопотно, так как пока услышишь то, что тебя интересует, приходится прослушивать много никчемного. В печатных органах читаешь только то, что нужно, поэтому их и предпочитаешь. <...>

После того как была вырезана статья из перевода моей книги, я решил написать Вам, поскольку это делается работниками, находящимися под Вашей эгидой !.

Уважающий Вас П. Капица

P. S. Забавная была концовка с присуждением мне медали Камерлпнг-Оинеса. Когда я вернулся в Москву, выяснилось, что я истратил выданную мне авансом валюту и не взял необходимые оправдательные документы, а на слово у нас не верят. С меня начали требовать в 10-кратном размере истраченный аванс. Тогда я решил использовать мою медаль. Она золотая, а ведь это лучшая валюта, и только небольшой кусочек от нее был бы достаточен, чтобы погасить «незаконно» мною израсходованный аванс. Я предлоячил финансовым органам Академии наук отпилить от медали необходимый кусок золота, но эта операция была для них столь не привычной, что они от нее отказались и примирились с перерасходом.[227]

Глубокоуважаемый Юрий Владимирович,

Меня, как и многих ученых, сильно волнует положение и судьба наших крупных ученых, физиков А. Д. Сахарова и Ю. Ф. Орлова. Создавшееся сейчас положение можно просто описать: Сахаров и Орлов своей научной деятельностью приносят большую пользу, а их деятельность как инакомыслящих считается вредной. Сейчас они поставлены в такие условия, в которых они вовсе не могут заниматься никакой деятельностью. Таким образом, не приносить ни пользы, ни вреда. Спрашивается, выгодно ли это стране? В этом письме я пытаюсь по возможности объективнее обсудить этот вопрос.

Если спросить ученых, то они решительно скажут, что когда такие крупные ученые, как Сахаров и Орлов, лишены возможности заниматься нормальной научной деятельностью, это приносит человечеству урон. Если спросить общественных деятелей, которые обычно мало знакомы с научной деятельностью ученых, то они дадут обратную характеристику создавшемуся у нас положению.

В истории человеческой культуры, со времен Сократа, нередко имели место случаи активно враждебного отношения к инакомыслию. Решать объективно поставленный нами вопрос нужно, конечно, в связи с конкретной социальной обстановкой, в которой в данное время находится страна. В наших условиях строительства нового социального строя, я думаю, наиболее правильно опереться на мнение Ленина, поскольку оно будет всесторонним, так как Ленин был не только крупным мыслителем, ученым, но и большим общественным деятелем. Его отношение к ученым в аналогичных ситуациях хорошо известно. Наиболее ясно и полно это видно по его отношению к И. П. Павлову.

После революции инакомыслие Павлова было хорошо известно не только у нас, но и за рубежом. Его отрицательное отношение к социализму носило ярко демонстративный характер. Без стеснения, в самых резких выражениях он критиковал и даже ругал руководство, крестился у каждой церкви, носил царские ордена, на которые до революции не обращал внимания, и т. д. На все его проявления инакомыслия Ленин просто не обращал внимания. Для Ленина Павлов был большим ученым, и Ленин делал все возможное, чтобы обеспечить Павлову хорошие условия для его научной работы. Например, хорошо известно, что свои основные опыты по условным рефлексам Павлов вел на собаках. В двадцатые годы в Петрограде с питанием было катастрофически плохо, но по указанию Ленина питание павловских собак было поставлено в нормальные условия. Я помню, как мне рассказывал академик А. Н. Крылов, что, встретив Павлова на Каменноостровском, он обратился к нему: «Иван Петрович, могу я вас попросить об одном одолжении?» «Конечно». «Возьмите меня к себе в собаки». На что Павлов ответил: «Вы умный человек, а такие глупости говорите».

Я знаю еще ряд случаев, когда Ленин проявлял исключительное внимание к ученым. Это известно из его писем к К. А. Тимирязеву, А. А. Богданову, Карлу Штейнмецу и др. Большое впечатление на меня произвело его отношение к Д. К. Чернову, крупнейшему ученому-металлургу, чьи классические работы по стальным сплавам являются основой современной научной металлургии.

Во время революции Чернову было уже около 80 лет, он был профессором Михайловской артиллерийской академии, генералом и имел придворное звание камергера. Во время гражданской войны он жил на своей вилле в Крыму, который был занят Врангелем. Когда Врангелю пришлось покинуть Крым, он предложил Чернову эмигрировать вместе с ним, но Чернов отказался и остался один в своей вилле, в окружении уже теперь Красной Армии. Запросили Ленина: что делать с Черновым? Ленин дал указание всемерно оберегать Чернова, и тогда у его виллы была поставлена специальная охрана из краснофлотцев. Обо всем этом мне рассказал Я. И. Френкель, который тогда был молодым ученым, коммунистом[229]. Сразу после освобождения Крыма Френкель стал организовывать в Симферополе университет, и он обратился к Чернову как к ученому, и попросил помощи. Чернов согласился занять в университете кафедру. Так в результате ленинского мудрого решения возникло сотрудничество в науке менаду большевиками и камергером двора его величества.

Хочу рассказать еще об одпом поучительном случае, происшедшем уже в наше время и связанном с противоречиями, возникшими из-за инакомыслия творческого деятеля. В 1945 году ко мне в институт приехал Броз Тито. Посещение произошло по инициативе Павле Савича, ученого, физика, который во время войны был атташе по науке в Югославском посольстве и в свободное от дел время работал у нас в институте. Сейчас Савич — президент Академии наук в Белграде. Показывая институт и беседуя с товарищем Тито, я спросил его, как он относится к Мештровичу, работы которого я любил. И. Мештрович был учеником Родена и одним из крупнейших скульпторов нашего времени. Тито стал говорить о Мештровиче очень отрицательно. Он сказал, что Мештрович чуждый им человек, так как недружелюбно и резко высказывается против создаваемого в Югославии государственного строя. К тому же он религиозен и дружит с Римским папой, и т. д. Я стал спорить с Тито. Я говорил ему, что о человеке, достигнувшем таких творческих высот в искусстве, как Мештрович, не следует судить по стандартной мерке, и привел ему, как пример, отношение Ленина к Павлову. Тито оказался хорошим спорщиком, беседа велась в повышенном тоне, и мы оба говорили резко. Но внезапно Тито прервал разговор и сказал, что я его переубедил и он решил по возвращении в Югославию изменить свое отношение к Мештровичу.

Затем, как Вы знаете, у нас с Тито произошла большая размолвка, и возвращение к нормальным отношениям произошло уже при Хрущеве. За эти годы у меня были неприятные события, но впоследствии мое положение улучшилось, и мне была дана возможность путешествовать по социалистическим странам. Я сам правил машиной, и сперва ездил по демократическим республикам.

В 1966 году, оплатив поездку в Интуристе, я решил поехать в Югославию. На границе Югославии меня приветливо встретили и сказали, что как только я приеду в Белград, меня сразу же хочет видеть маршал Тито. Мы приехали в Белград поздно ночью, но уже в 10 часов утра Тито прислал за нами машину. Первое, что он сказал мне при встрече, было, что он очень благодарен за тот спор в Москве, после которого он изменил свое отношение к Мештровичу, в результате чего и Мештрович стал менять свое отношение к новому строю в Югославии, и оно настолько улучшилось, что он начал активно работать для Югославии. Я помню, что одной из его скульптур был портрет Тесла. Когда Мештрович умер, все его работы были им завещаны Югославии. В Сплите для его скульптур был построен специальный музей, похоронен он там же рядом.

Потом Тито стал, рассказывать мне о социальной системе в Югославии, которую он развивал. Тут опять возник спор, в результате которого Тито просил меня посетить несколько заводов в Загребе и сообщить ему свое мнение, что я и сделал.

Когда я покидал Югославию, мне сообщили, что я награжден высшим орденом Югославии — орденом «Югославское знамя с бантом» (Zastava za lentom). К этому времени Мештрович уже умер, и он, по-видимому, не знал, почему изменилось к нему отношение. Тито поручил ведущему скульптору Августинчичу сделать мой портрет. Уже в Москве мне сообщили, что портрет закончен и его мне пришлют вместе с орденом, но это задерживается, так как на орден не было от нашего правительства агремана. Тогда я обратился к академику Б. П. Константинову, вице-президенту Академии наук СССР, и он сказал, что после его обращения лично к Вам агреман был дан[230]. И действительно, через некоторое время югославский посол в Москве вручил мне скульптурный портрет и орден.

Эти примеры показывают, что к инакомыслящим надо относиться весьма вдумчиво и бережно, как это делал Ленин. Инакомыслие тесно связано с полезной творческой деятельностью человека, а творческая деятельность в любых отраслях культуры обеспечивает прогресс человечества.

Легко видеть, что в истоках всех отраслей творческой деятельности человека лежит недовольство существующим. Например, ученый недоволен существующим уровнем познания в интересующей его области науки, и он ищет новые методы исследования. Писатель недоволен взаимоотношением людей в обществе, и он старается художественным методом повлиять на структуру общества и на поведение людей. Инженер недоволен современным решением технической задачи и ищет новые конструктивные формы для ее решения. Общественный деятель недоволен теми законами и традициями, на которых построено государство, и ищет новые формы для функционирования общества, и т. д.

Таким образом, чтобы появилось желание начать творить, в основе должно лежать недовольство существующим, то есть надо быть инакомыслящим. Это относится к любой отрасли человеческой деятельности. Конечно, недовольных много, но чтобы продуктивно проявить себя в творчестве, надо еще обладать талантом. Жизнь показывает, что больших талантов очень мало, и поэтому их надо ценить и оберегать. Это трудно осуществить даже при хорошем руководстве. Большое творчество требует и большого темперамента, и это приводит к резким формам недовольства, поэтому талантливые люди обычно обладают, как говорят, «трудным характером». Например, это часто можно наблюдать у больших писателей, так как они легко ссорятся и любят протестовать. В действительности творческая деятельность обычно встречает плохой прием, поскольку в своей массе люди консервативны и стремятся к спокойной жизни.

В результате диалектика развития человеческой культуры лежит в тисках противоречия между консерватизмом и инакомыслием, и это происходит во все времена и во всех областях человеческой культуры.

Если рассматривать поведение такого человека, как Сахаров, то видно, что в основе его творческой деятельности тоже лежит недовольство существующим. Когда это касается физики, где у него большой талант, то его деятельность исключительно полезна. Но когда он свою деятельность распространяет на социальные проблемы, то это не приводит к таким же полезным результатам, и у людей бюрократического склада, у которых обычно отсутствует творческое воображение, вызывает сильную отрицательную реакцию. Вследствие этого, вместо того, чтобы просто, как это делал Ленин, не обращать внимания на проявления в этой области инакомыслия, они пытаются подавить его административными мерами и при этом не обращают внимания на то, что они тут же губят и полезную творческую деятельность ученого. Вместе с водой из корыта выплескивают и ребенка. Большая творческая работа имеет идейный характер и не поддается административному и силовому воздействию. Как следует поступать в таких случаях, хорошо показал Ленин в отношении к Павлову, о чем я писал вначале. В дальнейшем жизнь подтвердила, что Ленин был прав, когда он игнорировал проявляемое Павловым в социальных вопросах резкое инакомыслие и при этом весьма бережно относился как лично к Павлову, так и к его научной деятельности. Все это привело к тому, что Павлов в советское время как физиолог не прерывал свои блестящие работы по условным рефлексам, которые по сей день в мировой науке играют ведущую роль. В вопросах, касающихся социальных проблем, все высказанное Павловым уже давно забылось.

Интересно вспомнить, что после смерти Ленина так же бережно к Павлову относился С. М. Киров. Как известно, он не только лично проявлял большое внимание к Павлову, но и способствовал тому, что для его работы в Колтушах была построена специальная лаборатория. Все это в конечном итоге повлияло на павловское инакомыслие, которое стало постепенно затухать.

Как я уже писал, аналогичное изменение в инакомыслии произошло и у скульптора Мештровича после того, как Тито оценил мудрость ленинского подхода к творческой деятельности человека и понял, как нужно разрешать возникающие при этом противоречия.

Сейчас мы почему-то забываем ленинские заветы по отношению к ученым. На примере Сахарова и Орлова мы видим, что это приводит к печальным последствиям. Это гораздо серьезнее, чем кажется на первый взгляд, так как это в конечном итоге приводит в области развития большой науки к нашему отставанию от капиталистических стран, поскольку это в значительной мере является следствием нашей недооценки необходимости бережного отношения к творческой деятельности большого ученого. Сейчас, по сравнению с ленинскими временами, забота об ученых у нас в значительной мере уменьшилась и очень часто принимает характер бюрократической уравниловки.

Но чтобы выиграть скачки, нужны рысаки. Однако призовых рысаков мало, и они обычно норовисты и для них также нужны искусные наездники и хорошая забота. На обычной лошади ехать проще и спокойнее, но, конечно, скачек не выиграть.

Мы ничего не достигли, увеличивая административное воздействие на Сахарова и Орлова. В результате их инакомыслие только все возрастает, и сейчас это давление достигло такой величины, что вызывает отрицательную реакцию даже за рубежом. Наказывая Орлова за инакомыслие 12 годами лишения свободы, мы таким путем полностью отстраняем его от научной деятельности, и необходимость такого свирепого мероприятия трудно оправдать. Вот почему оно вызывает общее недоумение и часто трактуется как проявление нашей слабости. Сейчас, например, за рубежом происходит все расширяющийся бойкот научных связей с нами. В Европейском центре ядерных исследований в Женеве (ЦЕРН), в котором работают и наши ученые, сотрудники носят свитера с вытканным на них именем Орлова. Все это, конечно, проходящие явления, но имеющие тормозящий эффект для развития науки.

Известно, что силовое административное воздействие на инакомыслящих ученых существует с древних времен и даже и в последнее время происходило на Западе. Например, известный философ и математик Бертран Рассел за свое инакомыслие дважды был посажен в тюрьму, правда только на короткие сроки. Но увидев, что это вызывает в интеллигенции только возмущение, а на поведение Рассела никак не влияет, англичане отказались от этого метода воздействия.

Я не могу себе представить, как еще мы предполагаем воздействовать на наших инакомыслящих ученых.

Если мы собираемся еще увеличивать методы силовых приемов, то это ничего отрадного не сулит. Не лучше ли попросту дать задний ход? Уважающий Вас П. Л. Капица

Абрамович Генрих Наумович, научный сотрудник Центрального аэрогидродинамического института им. Жуковского

Августинчич Антун (1900—1979), хорватский скульптор, почетный член АХ СССР (1975)

Аверченко Аркадий Тимофеевич (1881—1925), русский писатель. После 1917 в эмиграции

Александров Анатолий Петрович (р. 1903), физик, академик (1953). В 1946—54 директор Института физических проблем АН СССР, с 1960 директор Института атомной энергии, в 1976—86 президент Академии наук СССР

Алиханов Абрам Исаакович (1904—1970), физик-экспериментатор, академик (1943). Работы по ядерной физике, физике и технике ядерных реакторов, физике элементарных частиц

Андроникашвили Элевтер Луарсабович (р. 1910), физик-экспериментатор, академик АН ГССР (1955). В 1940—41 и в 1945—48 докторант в Институте физических проблем. С 1951 директор Института физики АН ГССР. Работы но физике низких температур, физике космических лучей, радиационной физике твердого тела, ядерной технике, биофизике

Андропов Юрий Владимирович (1914—1984), партийный, государственный деятель. Член Политбюро ЦК КПСС с 1973. С 1962 секретарь ЦК КПСС, в 1967—82 председатель КГБ СССР, с ноября 1982 Генеральный секретарь ЦК КПСС

Арцимович Лев Андреевич (1909—1973), физик-экспериментатор, академик (1953). Основные работы в области атомной и ядерной физики, физики плазмы, управляемых термоядерных реакций

Байков Александр Александрович (1870—1946), металлург и металловед, академик (1932). Труды по структурным превращениям в металлах, теории металлургических процессов

Бакулев Александр Николаевич (1890—1967), хирург, академик (1958), президент АМН СССР (1953—60)

Бальфур Артур Джеймс (1848—1930), премьер-министр Великобритании в 1902—1905, консерватор. С 1919 канцлер Кембриджского университета

Баранов Георгий Максимович, директор Всесоюзного научно-исследовательского института кислородного машиностроения в 1949

Бардин Иван Павлович (1883—1960), академик (1932). Руководил проектированием крупных металлургических предприятий, разработкой и внедрением в СССР непрерывной разливки стали и кислородно-конвертерного процесса

Бауман Карл Янович (1892—1937), партийный деятель. Участник борьбы за Советскую власть в Киеве. С 1929 1-й секретарь МК партии. С 1931 1-й секретарь Средазбюро ЦК ВКП(б), одновременно в 1929—34 секретарь ЦК партии. Кандидат в члены Политбюро ЦК в 1929—30. С 1934 зав. отделом науки ЦК ВКП(б). Расстрелян в 1937, посмертно реабилитирован

Бах Алексей Николаевич (1857—1946), участник революционного движения, народоволец. Основатель школы советских биохимиков, академик (1929) — 13, 34, 56, 57, 183

Белянкин Дмитрий Степанович (1876—1953), петрограф, основатель технической петрографии, академик (1943)

Берия Лаврентий Павлович (1899—1953), нарком внутренних дел СССР с декабря 1938 по 1945. В 1945—53 зам., первый зам. председателя СНК (СМ) СССР. За грубейшие нарушения законности предан суду и расстрелян

Берпал Джон Десмонд (1901—1971), английский физик и общественный деятель, иностранный член АН СССР (1958). Труды по рентгеноструктурному анализу, исследования структуры металлов, белков, гормонов, вирусов, жидкостей

Богданов Александр Александрович (1873—1928), деятель российского революционного движения, врач, философ, экономист

Богомолов Александр Ефремович (1900—1969), дипломат, в 1940—41 советник полпредства, затем полпред СССР во Франции

Болдуин Стэнли (1867—1947), премьер-министр Великобритании в 1923—24, 1924—29, 1935—37; консерватор. С 1930 канцлер Кембриджского университета

Болховитипов Виктор Николаевич (1912—1981), писатель, публицист, главный редактор журнала «Наука и жизнь»)

Бор Нильс (1885—1962), датский физик, один из создателей современной физики, лауреат Нобелевской премии (1922). В 1912—13 работал в Манчестере у Э. Резерфорда. Один из близких друзей П. Л. Капицы

Бор Маргарет (1891-1984), жена Н. Бора

Бор Ханс Хенрик (р. 1918), сын Н. Бора

Борисенко Н. Е., начальник треста «Заводострой» в 1935-36

Борисов Егор Иванович, зам. председателя Моссовета в 1959

Босх Хиеронимус (ок. 1460—1516), нидерландский живописец

Бочанова P. П., директор средней школы в Ярославле

Бошьян Геворк Мнацаканович (р. 1908), сотрудник Всесоюзного института экспериментальной ветеринарии. Автор лженаучных работ о природе вирусов и микробов (конец 1940-х — начало 50-х гг.)

Бранли Эдуард (1844—1940), французский физик. Научные исследования в области электромагнитных волн, ультрафиолетовых лучей, электропроводности газов, беспроволочной телеграфии

Брежнев Леонид Ильич (1906—1982), партийный, государственный деятель. В 1964—66 первый секретарь ЦК КПСС, с 1966 Генеральный секретарь ЦК КПСС, одновременно с 1977 Председатель Президиума Верховного Совета СССР

Броз Тито Иосип, см. Тито И.

Брэгг Уильям Лоренс (1890—1971), английский физик, лауреат Нобелевской премии (1915). В 1919—37 профессор Манчестерского университета, в 1938—53 директор Кавендишской лаборатории. Труды но физике рентгеновских лучей и кристаллов

Булганин Николай Александрович (1895—1975), государственный деятель. С 1947 зам. председателя Совмина СССР и одновременно в 1947—49 министр Вооруженных Сил СССР, в 1953—55 министр обороны СССР. В 1955—58 председатель СМ СССР — 320, 323

Бухарин Николай Иванович (1888—1938), партийный, государственный деятель, академик (1929). Член Политбюро ЦК ВКП(б) (1924—29). Один из руководителей Коминтерна. Отвотстнепный редактор «Правды» (1917—29), начальник Научно-исследовательского сектора Наркомата тяжелой промышленности (1930—34), редактор газеты «Известия» (1934—36). По ложным обвинениям расстрелян 15 марта 1938 г., посмертно реабилитирован

Бычков Юрий Аркадьевич (р. 1934), физик-теоретик

Бэкон Френсис (1561—1626), английский философ

Вавилов Николай Иванович (1887—1943), биолог, генетик, академик (1929), первый президент ВАСХНИЛ (1929—35). Незаконно репрессирован, посмертно реабилитирован

Вавилов Сергей Иванович (1891—1951), физик, академик (1932), президент АН СССР (1945—51). Работы по оптике

Валишевский Казимир (1849—1927), польский историк, писатель и публицист. Автор сочинений по истории дипломатических отношений Польши с Западной Европой в XVII и XVIII вв. Написал ряд книг на французском языке по русской истории («Иван Грозный», «Первые Романовы», «Петр Великий» и др.) — 357

Ванников Борис Львович (1897—1962), государственный деятель, генерал-полковник инж.-арт. службы. В 1939—41 нарком вооружения, в 1942—46 нарком боеприпасов, в 1953—58 первый зам. министра среднего машиностроения

Вейс Пьер Эрнест (1865—1940), французский физик. Работы в области магнетизма

Векшинский Сергей Аркадьевич (1896—1974), ученый в области электровакуумпой техпики, академик (1953)

Венециан В. Ф., начальник строительства Академии наук СССР в 1935-36

Верещагин Леонид Федорович (1909—1977), физик, академик (1966). С 1958 директор Института физики высоких давлений АН СССР

Вильсон Чарлз Томсон Рис (1896—1959), английский физик, лауреат Нобелевской премии (1927). Изобрел трековый детектор заряженных частиц (камора Вильсона)

Виноградов Виктор Владимирович (1895—1969), языковед, литературовед, академик (1916)

Виноградский Сергей Николаевич (1856—1953), русский микробиолог. С 1922 руководил Агробактсриологическим отделом Пастеровского института в Париже

Винтер Александр Васильевич (1878—1958), энергетик, академик (1932). Начальник строительства Шатурской ГРЭС, Дпепрогэса и др.

Витте Сергей Юльевич (1849—1915), граф, русский государственный деятель. В 1892—1903 министр финансов

Вознесенский Николай Александрович (1903—1950), государственный, партийный деятель, академик (1943). С 1938 председатель Госплана СССР. С 1939 зам. председателя СНК (с 1946 —СМ) СССР. Автор книги «Военная экономика СССР в период Отечественной войны». Незаконно репрессирован, посмертно реабилитирован

Волгин Виктор Петрович (1879—1962), историк, академик (1930). В 1930—35 непременный секретарь, в 1942—53 вице-президент АН СССР

Врангель Петр Николаевич (1878—1928), один из главных организаторов контрреволюции в гражданскую войну, барон, генерал-лейтенант. С 1920 в эмиграции

Гальвани Луиджи (1737—1798), итальянский физик и физиолог

Гамов Георгий Антонович (Джордж) (1904—1968), американский физик-теоретик. Родился в России, с 1933 за границей, с 1934 в США. Работы по физике ядра, астрофизике и биофизике

Гамов Кирилл Сергеевич, заместитель начальника Главкислорода

Гдовский Виктор Антонович (р. 1913), один из ведущих работников механической мастерской Института физических проблем в 1944—86

Гелбрейт Джон Кеннет (р. 1908), американский экономист — 363

Гельперин Нисон Ильич, специалист по технике низких температур и разделению газов

Герц Генрих Рудольф (1857—1894), немецкий физик, один из основоположников электродинамики

Герш Самуил Яковлевич, специалист по технике низких температур и разделению газов —

Гилл Эрик (1882—1940), английский скульптор, гравер и художник

Горбунов Николай Петрович (1892—1937), участник Октябрьской революции в Петрограде, один из организаторов советской науки, академик (1935). С ноября 1917 секретарь СНК и одновременно личный секретарь В. И. Ленина. С 1920 управляющий делами СНК РСФСР, с 1922 —СНК СССР и СТО. С 1935 непременный секретарь АН СССР. Незаконно репрессирован, посмертно реабилитирован

Гребенщиков Илья Васильевич (1887—1953), химик-техпо-лог, академик (1932)

Гринберг, специалист по паровым турбинам — 260 Гринько Григорий Федорович (1890—1938), государственный, партийный деятель. В 1919—20 член Всеукраинского ВРК. С 1920 нарком просвещения, председатель Госплана, зам. председателя СНК УССР. С 1926 зам. председателя Госплана СССР. В 1930—37 нарком финансов СССР. Расстрелян по ложному обвинению 15 марта 1938, посмертно реабилитирован

Гудов Иван Иванович (1907—1983). О ном см. с. 230 Гумилевский Лев Иванович (1890—1976), писатель

Гуревич В., физик, специалист в области техники высокой частоты

Гутман Борис Борисович (1900—?), специалист в области производства бумаги

Данин Даниил Семенович (р. 1914), писатель

Деборин Абрам Моисеевич (1881—1963), философ, академик (1929)

Дементьев Петр Васильевич (1907—1977), министр авиационной промышленности СССР с 1953

Джоуль Джеймс Прескотт (1818—1889), английский физик, один из первооткрывателей закона сохранения энергии

Дизель Рудольф (1858—1913), немецкий инженер. Создал двигатель внутреннего сгорания, названный его именем

Диккенс Чарлз (1812—1870), английский писатель

Динмухаметов Галей Афзалетдинович (1892—1951), председатель Президиума Верховного Совета Татарской АССР (1938-51)

Дирак Маргит, жена П. А. М. Дирака

Дирак Поль Адриен Морис (1902—1984), английский физик-теоретик, один из создателей квантовой механики, лауреат Нобелевской премии (1933). Один из самых близких друзей П. Л. Капицы

Додж Варнетт Фрэд (1895—1972), американский химик и педагог. Работы в области химической термодинамики

Доливо-Добровольский Михаил Осипович (1862—1919), русский электротехник, создатель техпики трехфазного переменного тока

Дорфман Яков Григорьевич (1898—1974), физик, работы по физике металлов, магнетизму, истории науки

Достоевский Федор Михайлович (1821—1881)

Доти Поль (род. 1920), американский биохимик, профессор Гарвардского университета. В 1961—65 консультант Агентства по контролю над вооружениями и разоружению США, участник встреч советской и американской общественности по вопросам разоружения

Дудаков В. И., изобретатель

Дэви Гэмфри (1778—1829), английский химик и физик, один из основателей электрохимии

Егорычев Николай Григорьевич (р. 1920), партийный деятель, дипломат. В 1970—84 посол СССР в Дании

Ежов Николай Иванович (1895—1940), нарком внутренних дел (1936 —ноябрь 1938)

Жданов Андрей Александрович (1896—1948), государственный, партийный деятель. С 1934 секретарь ЦК, одновременно Ленинградского обкома и горкома ВКП(б)—275, 279

Жданов Юрий Андреевич (р. 1919), химик-органик, чл.-кор. АН СССР (1970). Сын А. А. Жданова

Жербин Савва Михайлович, специалист в области турбо-компрессоростроения, главный конструктор Невского машиностроительного завода

Зелинский Корнелий Люцианович (1896—1970), литературовед, критик

Зериов П. М., работник Экономсовета при СНК СССР в 1940

Зинченко К., советник посольства СССР в Лондоне — 209 Зубов Иван Васильевич (1899—?), управляющий делами АН СССР в 1935-38 и 1942-48

Иванов, секретарь Г. М. Маленкова

Иоффе Абрам Федорович (1880—1960), физик, один из создателей советской физической школы, академик (1920)

Ипатьев Владимир Николаевич (1867—1952), химик-органик, академик (1916—1936). В 1927 был послан в заграничную командировку, из которой не вернулся. С 1930 в США

Ишкин Иван Петрович, специалист в области глубокого холода и разделения газов

Каганович Лазарь Моисеевич (р. 1893), политический деятель. В 1930—35 первый секретарь Московского комитета партии, руководитель строительства московского метрополитена. В 1935—44 нарком путей сообщения. В 1947—57 зам. председателя СМ СССР

Казаков Николай Степанович, зам. наркома тяжелого машиностроения СССР

Каменев Лев Борисович (1883—1936), политический деятель. С марта 1918 председатель Моссовета, с 1922 зам. председателя СНК и СТО, после смерти В. И. Ленина председатель СТО (до января 1926), в 1923—26 директор Института Ленина, с 1929 председатель коллегии Научно-технического управления ВСНХ, с 1934 директор Института мировой литературы им. М. Горького. Незаконно репрессирован, посмертно реабилитирован

Камерлинг-Оннес Хейке (1853—1926), нидерландский физик, один из ссздателей физики низких температур, лауреат Нобелевской премии (1913)

Капица Андрей Петрович (р. 1931), географ, чл.-кор. АН СССР, сын П. Л. Капицы

Капица Анна Алексеевна (р. 1903), жена П. Л. Капицы

Капица Леонид Леонидович (р. 1920), архитектор, племянник П. Л. Капицы

Капица Ольга Иеронимовна (1866—1937), специалист в области детской литературы и фольклора, профессор Ленинградского педагогического института им. Герцена, мать П. Л. Капицы

Капица Сергей Петрович (р. 1928), физик, сын П. Л. Капицы

Каплуненко Федор Наумович, преподаватель кафедры философии Академии наук Молдавской ССР

Кардано Джероламо (1506—1576), итальянский математик, философ и врач. Труды по алгебре. Предложил подвес — прообраз карданного механизма

Карл II (1630—1685), английский король с 1660

Карлейль Томас (1795—18S1), английский публицист, историк и философ

Карпинский Александр Петрович (1847—1936), геолог, общественны т деятель, основатель русской геологической научной школы, академик (1896), первый выборный президент Российской АН (1917—25), президент АН СССР с 1925

Касаткин Андрей Георгиевич, зам. наркома химической цромышленности СССР

Кастерин Николай Петрович (1869—1948), физик

Кафтанов Сергей Васильевич (1905—1978), государственный деятель. С 1936 председатель Комитета по делам высшей школы при СНК СССР. В годы войны — Уполномоченный ГКО

Кеезом Биллем Гендрик (1876—1956), нидерландский фивик. Работы посвящены физике низких температур и химии изотопов

Келдыш Мстислав Всеволодович (1911—1978), математик и механик, академик (1946), президент АН СССР (1961—75)

Кельвин, см. Томсоп У.

Кикоин Исаак Константинович (1908—1985), физик-экспериментатор, академик (1953). Работы по физике твердого тела, атомной и ядерной физике, ядерной технике

Кириленко Андрей Павлович (р. 1906), партийный, государственный деятель. В 1962—82 член Политбюро ЦК КПСС, в 1966—82 секретарь ЦК КПСС

Кириллин Владимир Алексеевич (р. 1913), государственный, партийный деятель, академик (1962). С 1955 зав. отделом науки ЦК КПСС, в 1963—65 вице-президент АН СССР, в 1965—80 зам. председателя СМ СССР, председатель Госкомитета СССР по науке и технике

Киров Сергей Миронович (1886—1934), государственный, партийный деятель

Клемансо Жорж (1841—1929), французский государственный деятель

Клод Жорж (1870—1960), французский физик и промышленник. В 1944 был исключен из Французской академии за сотрудничество с немецкими оккупантами

Ключевский Василий Осипович (1841—1911), русский историк

Кобулов Богдан Захарович, начальник следственной части НКВД, один из подручных Л. П. Берии. За грубейшие нарушения законности предан в 1953 суду и расстрелян

Кокрофт Джон Десмонд (1897—1967), английский физик, лауреат Нобелевской премии (1951). С 1925 работал в Кавендишской лаборатории, где его первым научным руководителем был П. Л. Капица. До осени 1934 заместитель Капицы в Магнитной и Мондовской лабораториях. С 1935 возглавил Мондовскую лабораторию. В 1946—59 руководитель исследовательского атомного центра в Харуэлле. Работы по ядерной физике, ускорительной технике, атомной энергетике, проблеме термоядерного синтеза. Один из близких друзей П. Л. Капицы

Кокрофт Элизабет, жена Дж. Д. Кокрофта

Колмогоров Андрей Николаевич (1903—1987), математик, основатель научной школы по теории вероятностей и теории функций, академик (1939)

Комаров Владимир Леонтьевич (1869—1945), ботаник, организатор науки, академик (1920), президент АН СССР (с 1936). Труды но систематике, флористике и географии растений

Константинов А., историк

Константинов Борис Павлович (1910—1969), физик, академик (1960). В 1966—69 вице-президент АН СССР

Корнейчук Александр Евдокимович (1905—1972), драматург, академик (1943)

Косыгин Алексей Николаевич (1904—1980), государственный, партийный деятель. В 1939—40 нарком текстильной промышленности, в 1940—53, 1953—56, 1957—60 зам. председателя СНК —СМ СССР, с 1960 первый зам. председателя, в 1964—80 председатель СМ СССР

Красин Леонид Борисович (1870—1926), партийный, государственный деятель. С 1920 нарком внешней торговли, одновременно полпред и торгпред в Англии (с 1924 во Франции)

Кржижановский Глеб Максимилианович (1872—1959), партийный, государственный деятель, академик (1929), вице-президент АН СССР (1929—39). Труды по электрификации народного хозяйства

Крылов Алексей Николаевич (1863—1945), математик, механик, кораблестроитель, академик (1916)

Курчатов Игорь Васильевич (1903—1960), физик, академик (1943). Первый организатор и руководитель работ по атомной науке и технике в СССР

Лаваль Карл Густав Патрик де (1845—1913), шведский инженер и изобретатель. Построил паровую турбину активного типа

Лавочкин Семен Алексеевич (1900—1960), авиаконструктор, чл.-кор. АН СССР (1958)

Лаврентьев Михаил Алексеевич (1900—1980), математик и механик, академик (1946). Инициатор создания и первый председатель Сибирского отделения АН СССР (1957—75)

Лазарев Петр Петрович (1878—1942), физик, био- и геофизик, академик (1917). Работы посвящены физике, физической химии, геофпзикс, биофизике, медицине, истории науки

Лазаренко Борис Романович (1910—1979), специалист в области электрической обработки металлов, академик АН МССР (1Й61). В 1952—54 ученый секретарь президиума АН СССР

Ландау Лев Давидович (1908—1968), физик-теоретик, академик (1946), лауреат Нобелевской премии (1962). С 1937 зав. теоротделом Института физических проблем

Лапжевен Поль (1872—1946), французский физик и прогрессивный общественный деятель. Один из близких друзей П. Л. Капицы

Лаплас Пьер Симон (1749—1827), французский астроном, математик, физик

Лапшов Иван Иванович, секретарь В. М. Молотова

Лаури Томас Мартин (1874—1936), английский химик

Лаурман Эмиль Янович (1890—1954), английский инженер-электрик, специалист в области физического эксперимента. В 1917—21 работал с П. Л. Капицей в Петроградском политехническом институте, в 1921 репатриировался в Эстонию, откуда был родом. С 1922 ассистент П. Л. Капицы в Кавендишской и Мондовской лабораториях в Кембридже, в 1936—38 работал в Институте физических проблем АН СССР

Лебедев А, Ф., начальник отдела технического снабжения АН СССР в 1938-40

Лебедев Сергей Васильевич (1874—1934), химик, академик (1932), один из создателей синтетического каучука

Лейпунский Александр Ильич (1903—1972), физик, академик АН УССР (1934). В 1933—34 работал в Кавендишской лаборатории. Работы в области ядерной физики, физики и техники ядерных реакторов

Ленин Владимир Ильич (1870—1924)

Леня, см. Капица Л. Л.

Леонтович Михаил Александрович (1903—1981), физик-теоретик, основатель научной школы по радиофизике и физике плазмы, академик (1946)

Лепешинская Ольга Борисовна (1871—1963), деятель российского революционного движения, биолог, академик АМН СССР (1950). Работы по оболочкам животных клеток, гистологии костной ткани. Ее представление о неклеточной структуре живого вещества отвергнуто как не получившее подтверждение

Лесков Николай Семенович (1831—1895), русский писатель

Линде Карл (1842—1934), немецкий физик и инженер. Создал нервую промышленную установку для получения жидкого воздуха (1895), ректификационный аппарат для разделения воздуха на компоненты (1902)

Лифшиц Евгений Михайлович (1915—1985), физик-теоретик, академик (1979). Совместно с Л. Д. Ландау создал «Курс теоретической физики», ставший классическим

Лихачев Иван Алексеевич (1896—1956), государственный деятель, в 1926—39, 1940—50 директор Московского автомобильного завода им. Сталина (ныне им. Лихачева)

Лодыгин Александр Николаевич (1847—1923), рус. электротехник. Изобрел угольную лампу накаливания

Лозовский Соломон Абрамович (1878—1952), государственный, партийный деятель. В 1939—46 зам. наркома (министра) иностранных дел. Незаконно репрессирован, посмертно реабилитирован

Ломоносов Михаил Васильевич (1711—1765)

Лузин Николай Николаевич (1883—1950), математик, основатель научной школы по теории функций, академик (1929)

Лысенко Трофим Денисович (1898—1976), биолог и агроном, академик (1939)

Ляпунов Алексей Андреевич (1911—1973), математик, чл.-кор. АН СССР (1964). Труды по теории функций, математическим вопросам кибернетики, математической лингвистике. Организатор и руководитель физико-математической школы-интерпата Сибирского отделенпя АН СССР. Троюродный брат А. А. Капицы

Майский Иван Михайлович (1884—1975), дипломат, историк, академик (1946). В 1932—42 посол СССР в Англии

Мак-Леннан Джон Каннингэм (1867—1935), канадский физик. Работы в области физики низких температур, криогенной техники, радиоактивности, спектроскопии, электрической проводимости газов, ядерной физики

Максвелл Джеймс Клерк (1831—1879), английский физик. Под его руководством создана Кавендишская лаборатория (1874), которую он возглавлял до конца жизни

Максимов Александр Александрович (1891—1976), философ, чл.-кор. АН СССР (1943)

Маленков Георгий Максимилианович (1902—1988), политический деятель. В 1941—45 член ГКО, в послевоенные годы секретарь ЦК ВКП(б) и зам. председателя СНК СССР. В 1953—55 председатель СМ СССР

Малинин Ю. М., зам. начальника «Техснаба» АН СССР в 1938-40

Малков Михаил Петрович (р. 1909), специалист по технике низких температур и разделению газов, зам. директора Института физических проблем (1949—83)

Малышев Вячеслав Александрович (1902—1957), партийный, государственный деятель. С 1939 нарком тяжелого машиностроения, танковой промышленности, с 1946 министр тяжелого машиностроения, судостроительной промышленности, транспортного и тяжелого машиностроения, среднего машиностроения, председатель Гостехпики. Одновременно в 1940—44, 1947—53, 1954—56 зам. председателя СНК —СМ СССР

Мандельштам Леонид Исаакович (1879—1944), физик, академик (1929). Работы по оптике, радиофизике, теории нелинейных колебаний, квантовой механике

Манси, см. Дирак Маргит

Маркони Гульельмо (1874—1937), итальянский радиотехник и предприниматель

Маркс Карл (1818—1883)

Мах Эрнст (1838—1916), австрийский физик и философ

Межлаук Валерий Иванович (1893—1938), государственный, партийный деятель. В революционном движении с 1907. Участник Октябрьской революции и гражданской войны. В 1926—31 начальник Главметалла, зам. председателя ВСНХ СССР. В 1931—34 первый зам. председателя Госплана СССР. В 1934—37 зам. председателя СНК СССР, зам. председателя СТО и председатель Госплана СССР. С февраля 1937 нарком тяжелой промышленности, а с октября 1937 зам. председателя СНК и председатель Госплана. Автор брошюр и статей по вопросам индустриализации, социалистической экономики. Был незаконно репрессирован. В тюрьме написал труд «О плановой работе и мерах ее улучшения». Посмертно реабилитирован

Менделеев Дмитрий Иванович (1834—1907)

Меркулов Вячеслав Николаевич, один из заместителей Л. П. Берии, парком государственной безопасности в 1943—46. За грубейшие парушения законности был предан в 1953 суду и приговорен к расстрелу

Мечников Илья Ильич (1845—1916), русский биолог и патолог

Мештрович Иван (1883—1962), хорватский скульптор. Создатель югославской скульптурной школы XX в. В 1942 эмигрировал из-за политических преследований, с 1947 жил в США

Мигдал Аркадий Бейнусович (р. 1911), физик-теоретик, академик (1966). В 1940—45 работал в Институте физических проблем, в 1945—71 — в Институте атомной энергии им. И. В. Курчатова, с 1971 — в Институте теоретической физики им. Л. Д. Ландау — 184, 185, 192

Микоян Анастас Иванович (1895—1978), государственный, партийный деятель. В 1937—46 зам. председателя СНК СССР, в 1941—46 член бюро СНК, одновременно в 1938—46 нарком внешней торговли. В 1946—55 зам. председателя, в 1955—64 первый зам. председателя СМ СССР. В 1964—65 Председатель Президиума Верховного Совета СССР

Миткевич Владимир Федорович (1872—1951), электротехник, академик (1929)

Молотов Вячеслав Михайлович (1890—1986), политический деятель. В 1930—41 председатель СНК СССР, одновременно с мая 1939 нарком иностранных дел. В 1941—57 первый зам. председателя СНК (затем СМ) СССР, одновременно в 1941—49, 1953—57 нарком (затем министр) иностранных дел

Монд Людвиг (1839—1909), английский химик и промышленник

Морзе Ричард С. (р. 1911), американский специалист в области менеджмента

Мороз Александр Иванович, специалист но глубокому холоду, директор ВНИИ кислородного машиностроения в 1945-46

Москвин Н. И., секретарь Физической комиссии Уполномоченного ГКО —191

Наполеон I (1769—1821)

Немчинов Василий Сергеевич (1894—1964), экономист и статистик, академик (1946)

Несмеянов Александр Николаевич (1899—1983), химик-органик, основатель научной школы по химии элементооргани-ческих соединений, академик (1943), президент АН СССР (1951—61) —297-299, 301, 303, 325, 330, 336

Нечкина Милица Васильевна (1901—1985), историк, академик (1958). Труды по истории общественного и революционного движения в России XIX в

Новиков, работник Госплана СССР (1938)

Ньютон Исаак (1643—1727), английский математик, механик, астроном и физик

Оболенцев П. Е., сотрудник Экономсовета при СНК СССР (1940)

Образцов Владимир Николаевич (1874—1949), академик (1939). Труды по проектированию, строительству и эксплуатации железных дорог, проблемам взаимодействия и развития различных видов транспорта

Обреимов Иван Васильевич (1894—1981), физик, академик (1958), основатель и первый директор Харьковского физико-технического института (1929—32). Работы по молекулярной физике и спектроскопии, по физике и оптике твердого тела. Один из близких друзей П. Л. Капицы со студенческих лет

Овчинников Александр Яковлевич, зам. начальника Глав-кислорода в 1943—46

Околеснов Сергей Петрович (1911—1982), электромеханик Института физических проблем. В 1951—76 зав. электромеханической мастерской ИФП

Ольберт Липа Айзекович (Леопольд Аркадьевич) (1898—?), директор Государственного оптического института (1933—34), зам. директора Института физических проблем (1935—36)

Орлов Юрий Федорович (р. 1924), физик. С 1987 проживает в США

Островитянов Константин Васильевич (1892—1969), экономист и общественный деятель, академик (1953), вице-президент АН СССР (1953—62)

Павлов Иван Петрович (1849—1936), физиолог, создатель учении о высшей нервной деятельности, академик (1907), лауреат Нобелевской премии (1904)

Павлов Константин Феофанович (1895—1944), специалист в области применения холода в химической промышленности — 215, 263

Пирсоне Чарлз Алджернон (1854—1931), английский инженер и промышленник, изобрел многоступенчатую активную паровую турбину, сыгравшую большую роль в развитии энер-гети ки

Пейве Ян Вольдемарович (1906—1976), ученый и государственный деятель, академик (1966). Председатель Совета Национальностей Верховного Совета СССР (1958—66)

Первухин Михаил Георгиевич (1904—1978), государственный деятель. В 1940—46 зам. председателя СНК СССР, одновременно в 1942—50 нарком (министр) химической промышленности. С 1950 зам. председателя, с 1955 первый зам. председателя СМ СССР

Петровский Иван Георгиевич (1901—1973), математик, академик (1946), ректор МГУ (с 1951)

Пешков Василий Петрович (1913—1980), физик, зам. директора Института физических проблем (1947—49, 1955—63). Работы по физике низких температур

Пиаже Жан (1896—1980), швейцарский психолог

Пирсон Генри Эдвард (1900—1957), старший механик Мон-довской лаборатории

Питаевский Лев Петрович (р. 1933), физик-теоретик, чл.-кор. АН СССР (1976). С 1960 работает в Институте физических проблем (с 1988 зав. теоротделом)

Питер, см. Капица С. П.

Платонов Сергей Федорович (1860—1933), русский историк, академик (1920). Исследования по русской истории XVI— XVII вв.

Плетнев Дмитрий Дмитриевич (1873—1944), терапевт, в 1932—37 директор Института функциональной диагностики и экспериментальной терапии. Незаконно репрессирован в 1937, посмертно реабилитирован

Подгорный И. М., физик

Ползунов Иван Иванович (1728—1766), русский теплотехник, один из изобретателей теплового двигателя

Поляки Михаэль (1891—1976), английский физик. Работы по молекулярной физике, физике твердого тела и экономике

Попов Александр Степанович (1859—1906), русский физик и электротехник, изобретатель электрической связи без проводов

Поскребышев Александр Николаевич, секретарь И.В.Сталина

Пришвин Михаил Михайлович (1873—1954), писатель

Пронин Василий Прохорович, председатель Моссовета в 1939-44

Прутков Козьма, коллективный литературный псевдоним, под которым в журналах «Современник», «Искра» и др. выступали в 50—60-х гг. XIX в. поэты А. К. Толстой и братья Жемчужниковы (Алексей, Владимир и Александр)

Пуазейль Жан Луи Мари (1799—1869), французский физиолог и физик. Труды по молекулярной физике

Пятаков Георгий (Юрий) Леонидович (1890—1937), партийный и государственный деятель. С 1920 на хозяйственной и советской работе: зам. председателя Госплана и ВСНХ, торгпред во Франции, председатель правления Госбанка СССР, зам. наркома тяжелой промышленности. Незаконно репрессирован, посмертно реабилитирован

Рабинович Филипп Яковлевич (1885—1937), партийный, государственный деятель. С 1929 начальник экспортного управления наркомата внешней торговли. Незаконно репрессирован, посмертно реабилитирован

Рабле Франсуа (1494—1553), французский писатель — 359 Радиче Лючио Ломбарде, итальянский философ и публицист

Рассел Бертран (1872—1970), английский философ, логик, математик, общественный деятель

Рафаэль Санти (1483—1520), итальянский живописец и архитектор

Резерфорд Эрнест (1871—1937), английский физик, основоположник ядерной физики, лауреат Нобелевской премии (1908). В 1895—98 работал в Кавендишской лаборатории под руководством Дж. Дж. Томсона, в 1898—1907 профессор Мак-Гиллского университета в Монреале, в 1907—19 профессор Манчестерского университета и директор физической лаборатории. С 1919 профессор Кембриджского университета и директор Кавендишской лаборатории. В 1925—30 президент Лондонского королевского общества

Риги Аугусто (1850—1921), итальянский физик. Работы посвящены электромагнетизму, физике диэлектриков, оптике, атомной физике

Робертсон Роберт (1869—1949), английский физикохимик, специалист в области взрывчатых веществ

Роден Огюст (1840—1917), французский скульптор

Рокфеллер Джон Дейвисон (1839—1937), основатель одной из круппейших финансовых групп США

Росбауд Пауль (1896—1963), сотрудник научных издательств Германии, в послевоенные годы жил и работал в Англии

Рубинин Павел Евгеньевич (р. 1925), референт П. Л. Капицы в 1955—84

Румянцев Борис Алексеевич (1944—1977), физик-теоретик

Рябепко Александр Яковлевич (род. 1910), инженер химик-технолог

Сабуров Максим Захарович (1900—1977), государственный деятель. В 1941—42, 1949—55 председатель Госплана СССР. В 1941—44, с 1947 заместитель, в 1955—57 первый зам. председателя СНК — СМ СССР. В 1944—46 выполнял специальные задания ГКО

Савич Павле (р. 1909), югославский физик и химик. В 1945—46 работал в Институте физических проблем АН СССР. Работы в области ядерной физики, ядерной химии, физики низких температур, физики высоких давлений

Сапожников Алексей Васильевич (о нем см. с. 23)

Сарвадикари Девапрасад (1862—1935), индийский общественный деятель, вице-президент Калькуттского университета

Сахаров Андрей Дмитриевич (р. 1921), физик-теоретик, академик (1953), лауреат Нобелевской премии мира (1975)

Семенов Николай Николаевич (1896—1986), один из основоположников химической физики, академик (1932), лауреат Нобелевской премии (1956). Близкий друг П. Л. Капицы со студенческих лет

Семин Валентин Петрович, заведующий жилищным отделом Моссовета в 1961

Сервантес Сааведра (1547—1616)

Сеченов Иван Михайлович (1829—1905), создатель русской физиологической школы

Синельников Кирилл Дмитриевич (1901—1966), физик-экспериментатор, академик АН УССР (1948). В 1928—30 работал в Кавендишской лаборатории у Э. Резерфорда. С 1944 директор Харьковского физико-технического института. Работы по ускорительной технике, ядерной физике и физике плазмы

Скалинский Евгений И.

Скобельцын Дмитрий Владимирович (р. 1892), физик и общественный деятель, академик (1946). Работы по физике космических лучей и атомного ядра

Скрябин Георгий Константинович (1917—1989), микробиолог и биохимик, академик (1979), главный ученый секретарь президиума АН СССР (1971—88)

Сократ (470/469—399 до н. э.)

Сперанский Михаил Несторович (1863—1938), историк литературы, славист, академик (1921)

Сталин Иосиф Виссарионович (1879—1953)

Стеббинг Джой, секретарь П. Л. Капицы в Мондовской лаборатории, эатем секретарь Э. Резерфорда

Стецкая Ольга Алексеевна (1896—1971), инженер-электрик, заместитель директора Института физических проблем в 1936-46

Стодола Аурель (1859—1942), словацкий теплотехник. Труды по теории и расчету паровых и газовых турбин, теории автоматического регулирования

Стрелков Петр Георгиевич (1899—1968), физик-экспериментатор, чл.-кор. АН СССР (1960). Один из первых научных сотрудников Института физических проблем, где он работал с 1936 по 1956. Труды по теплофизике, физике низких температур, физике твердого тела, термометрии

Суворов Сергей Георгиевич (р. 1902), издательский работник. В середине 1940-х гг. работал в аппарате ЦКВКП(б)

Суков Михаил Кузьмич, начальник Глававтогена, в 1946— 47 начальник Главкислорода

Суслов Михаил Андреевич (1902—1982), партийный, государственный деятель. С 1947 секретарь ЦК КПСС, с 1966 член Политбюро ЦК КПСС

Суханов Д. П., секретарь Г. М. Маленкова

Сцилард Лео (1898—1964), физик. Родился в Венгрии, работал в Германии, Великобритании, с 1939 в США. Работы по ядерной физике, ядерной технике, термодинамике, теории ускорителей, молекулярной биологии

Тамм Игорь Евгеньевич (1895—1971), физик-теоретик, академик (1953), лауреат Нобелевской премии (1958). Работы по квантовой механике и электродинамике, оптике, физике ядра и управляемого термоядерного синтеза

Тарле Евгений Викторович (1875—1955), историк, академик (1927)

Тевосян Иван Федорович (Тевандросович) (1902—1958), государственный, партийный деятель. В 1940—48 нарком, затем министр черной металлургии. В 1949—56 зам. председателя СМ СССР

Тесла Никола (1856—1943), сербский ученый в области электротехники и радиотехники. С 1884 работал в США

Тимирязев Аркадий Климентьевич (1880—1955), физик. Работы по кинетической теории газов

Тимизярев Климентий Аркадьевич (1843—1920), естествоиспытатель, один из основоположников русской научпой школы физиологов растений

Тито (Проз Тито) Иосип (1892—1980)

Тодд, французский журналист

Толстой Лев Николаевич (1828—1910)

Томсон Уильям, с 1892 (за научные заслуги) барон Кельвин (1824—1907), английский физик, один из основоположников термодинамики

Топчиев Александр Васильевич (1907—1962), химик, академик (1949), главный ученый секретарь президиума АН СССР (1949—58), вице-президент АН СССР (1958—62)

Третьяковы Павел Михайлович (1832—1898) и Сергей Михайлович (1834—1892), русские промышленники, собиратели произведений искусства

Тумапский Сергей Константинович (1901—1973), авиаконструктор

Туполев Андрей Николаевич (1888—1972), авиаконструктор, академик (1953)

Тэн Ипполит (1828—1893), французский литературовед,философ

Успенский Яков Викторович (1883—1947), русский математик, академик (1921—30). Не вернулся из зарубежной командировки

Усюкин Иван Петрович, специалист по технике низких температур и разделению газов

Фарадей Майкл (1791—1867), английский физик

Фастовский Владимир Григорьевич, специалист в области глубокого холода и разделения газов

Фаулер Ральф Говард (1889—1944), английский физик и математик. Работы по квантовой теории, статистической физике и астрофизике

Федосеев Петр Николаевич (р. 1908), философ, академик (1960), вице-президент (1962—67, 1971—88) АН СССР

Филатов Михаил Васильевич, директор Московского автогенного завода

Филимонов Сергей Иванович (р. 1914), инженер, специалист в области физического эксперимента. С 1936 и до конца жизни П. Л. Капицы был его ближайшим помощпиком в научной работе

Флеминг Джон Амброз (1849—1945), английский физик.

Работы по радиотелеграфии, радиотелефонии, радио- и электротехнике

Фок Владимир Александрович (1898—1974), физик-теоретик, академик (1939). Работы по квантовой механике, квантовой электродинамике, теории относительности. Один из близких друзей П. Л. Капицы

Франк Илья Михайлович (р. 1908), физик, академик (1968), лауреат Нобелевской премии (1958). Работы по оптике, ядерной физике, физике нейтронов

Френкель Яков Ильич (1894—1952), физик-теоретик, чл.-кор. АН СССР (1929). Работы в области квантовой механики, статистической физики, физики конденсированного состояния. Один из близких друзей П. Л. Капицы со студенческих лет

Фриман Лев Исаакович, математик, директор средней школы № 42 г. Ярославля (1961)

Фриш Сергей Эдуардович (1899—1977), физик, чл.-кор. АН СССР (1946). Работы в области оптики и спектроскопии

Фрумкин Александр Наумович (1895—1976), физикохимик, академик (1932). Работы по теории поверхностных явлений и электрохимических процессов

Хабахпашев Артемий Алексеевич, работпик наркомата танковой промышленности, член правительственных комиссий по приемке кислородных установок П. Л. Капицы (1943—44)

Харитон Юлий Борисович (р. 1904), физик и физикохимик, академик (1953). В 1926—28 работал в Кавендишской лаборатории у Э. Резерфорда. Работы по химической кинетике, физике горения и взрыва, разделения изотопов, ядерной физике —6, 193

Хаузен Гельмут, немецкий специалист в области технической термодинамики

Хилл Арчибалд Вивьен (1886—1977), английский физиолог, лауреат Нобелевской премии (1922). Труды по термодинамике мышечного сокращения

Христианович Сергей Алексеевич (р. 1908), ученый в области механики, академик (1943)

Хрулев Андрей Васильевич (1892—1962), военный и государственный деятель, генерал армии (1943). В Великую Отечественную войну начальник Главного управления тыла Красной Армии и в 1942—43 одновременно нарком путей сообщения. В 1946—51 начальник тыла Вооруженных Сил СССР

Хрущев Никита Сергеевич (1894—1971), партийный, государственный деятель. С 1935 первый секретарь МК и МГК партии; с 1938 первый секретарь ЦК КП(б) Украины.С 1949 секретарь ЦК и первый секретарь МК ВКП(б). С 1953 первый секретарь ЦК КПСС, одновременно в 1958—64 Председатель СМ СССР

Цвет Михаил Семенович (1872—1919), русский физиолог и биохимик растений, основоположник хроматографии

Черенков Павел Алексеевич (р. 1904), физик, академик (1964), лауреат Нобелевской премии (1958). Работы в области оптики и ядерной физики

Чернов Дмитрий Константинович (1839—1921), основоположник металловедения и теории термической обработки стали

Чичибабин Алексей Евгеньевич (1871—1945), химик-орга-пик, академик (1928). С 1930 работал во Франции. Работы в области химии азотсодержащих гетероциклов, свободных ароматических радикалов

Чубарь Влас Яковлевич (1891—1939), государственный, партийный деятель. С 1934 зам. председателя СНК СССР и СТО, с 1937 нарком финансов. Незаконно репрессирован, посмертно реабилитирован

Шальников Александр Иосифович (1905—1986), физик-экспериментатор, академик (1979). Начинал свою научную деятельность в Ленинградском физико-техническом институте, был первым помощником П. Л. Капицы в организации Института физических проблем, в котором он работал с октября 1935 до конца своей жизни

Шверник Николай Михайлович (1888—1970), государственный, партийный деятель. С 1944 Председатель Президиума Верховного Совета РСФСР, в 1946—53 Председатель Президиума Верховного Совета СССР

Шсвяков Лев Дмитриевич (1889—1963), ученый в области горного дела, академик (1939)

Шекспир Уильям (1564—1616)

Шенберг Дэвид (р. 1911), английский физик-экспериментатор. Родился в Петербурге. Один из первых аспирантов П. Л. Капицы в Мондовской лаборатории, в которой он работал до ее слияния в 1973 с Кавепдишской лабораторией (с 1947 —директор). Работы по физике твердого тела, физике низких температур, магнетизму

Шеппард С. Е. (1882—1948), американский химик, один из основоположников современной технологии изготовления фотографических эмульсий

Шитиков Алексей Павлович (р. 1912), партийный, государственный деятель. В 1970—79 председатель Совета Союза Верховного Совета СССР, председатель Парламентской группы СССР

Шишков, инженер

Шмидт Отто Юльевич (1891—1956), ученый и государственный деятель, один из организаторов освоения Северпого морского пути, академик (1935), вице-президент АН СССР (1939-42)

Штейнмец Чарлз Протеус (Карл Август Рудольф) (1805— 1923), электротехник. Родился в Бреславле (Вроцлаве), в 1889 эмигрировал в США

Шульман Маршалл (р. 1916), американский политолог, с 1967 директор Русского института при Колумбийском университете (Нью-Йорк)

Шуляпин Г. И., директор школы в Дзержинском районе Москвы

Щукин Сергей Иванович (1854—1936), русский коммерсант и собиратель картин западноевропейских художников конца XIX — начала XX в. С 1918 жил во Франции. На основе собранной им уникальной коллекции был создан в Москве Музей нового западного искусства. Сейчас картины этого собрания находятся в Музее изобразительных искусств им. Пушкина и в Эрмитаже

Эдриан Эдгар Дуглас (1889—1977), английский физиолог, лауреат Нобелевской премии (1932). Зарегистрировал электрическую активность отдельных нервных клеток

Эйнштейн Альберт (1879—1955), физик-теоретик, один из создателей современной физики, лауреат Нобелевской премии (1921)

Энгельгардт Владимир Александрович (1894—1984), биохимик, один из основоположников молекулярной биологии в СССР, академик (1953)

Яблочков Павел Николаевич (1847—1894), русский электротехник. Изобрел дуговую лампу без регулятора — электрическую свечу

Яковлев Александр Сергеевич (р. 1906), авиаконструктор, академик (1976)

Яковлев Сергей Александрович (1903—1987), заведующий гелиевой мастерской Института физических проблем

Петр Леонидович Капица в гостиной своей кембриджской квартиры. 1928 г. На стене его портрет, написанный Б. Кустодиевым в 1926 г.

Торжественное открытие Мондовской лаборатории в Кембридже. Снимок из газеты «Дейли мейл» от 1 февраля 1933 г.

П. Л. Капица с канцлером Кембриджского университета Стэнли Болдуином на приеме по случаю открытия Мондовской лаборатории. Кембридж, 3 февраля 1933 г.

Резерфорд в лаборатории П. Л. Капицы. Кембридж, начало 1930-х гг.

П. Л. Капица на строительной площадке Института физических проблем Рядом его секретарь Б. В. Шапошников. Москва. Лето 1935 г.

Магнитный зал лабораторного корпуса Института физических проблем. 1936 г.

Директор Института физических проблем. 1937 г.

Жилой дом Института физических проблем. 1937 г. Квартиры в этом доме занимают два этажа

Нильс Бор в Институте физических проблем. Июнь 1937 г. Стоят: П. Л. Капица, Ханс и Нильс Боры.

Сидят: Маргарет Бор и Л. А. Капица

П. Л. Капица и его лаборант С. И. Филимонов исследуют сверхтекучий гелий. 1939 г.

П. Л. Капица в лаборатории. 1940 г.

На Балашихинском кислородном заводе. Конец 1944 г. Справа от П. Л. Капицы инженеры А. М. Горшков и Д. Л. Глизманенко

А. И. Шальников за работой. 1940 г.

Отгрузка жидкого кислорода с Балашихинского завода. Весна 1945 г.

Л. Д. Ландау поздравляет П. Л. Капицу с 50-летием. Сидят, слева направо: А. Н. Крылов, Л. И. Толстая, П. Л. Капица, Л. П. Орлова, А. Ф. Иоффе, П. Г. Стрелков. 9 июля 1944 г.

Эти указы были опубликованы 1 мая 1945 г. во всех центральных газетах

Изба физических проблем на Николиной Горе. 1947 г.

Эту лодку П. Л. Капица построил вместе с сыновьями Сергеем и Андреем. Начало 1950-х гг.

В мастерской на Николиной Горе за выточкой деталей для старинных часов. 1975 г.

Среди студентов физико-механического факультета Ленинградского политехнического института. 1959 г.

Первый групповой снимок сотрудников лаборатории П. Л. Капицы в ИФП. 1959 г. Сидят, слева направо: С. П. Капица, С. И. Филимонов, В. А. Фок, П. Л. Капица, Л. А. Вайнштейн, Г. П. Прудковский

Последнее заседание «Клуба Капицы» в Кембридже. Слева направо: Д. Шёнберг, Дж. Кокрофт, П. Дирак, П. Л. Капица. 10 мая 1966 г.

За плечами 80 лет. С Анной Алексеевной 9 июля 1974 г. Николина Гора

Только что окончилась торжественная церемония вручения Нобелевских премий. Стокгольм, 10 декабря 1978 г.

Диплом и золотая медаль лауреата Нобелевской премии

П. Л. Капица. Рим, август 1982 г.

Этот бюст установлен в 1979 г. в Кронштадте, на родине дважды Героя Социалистического Труда П. Л. Капицы

«...Я твердо верю в интернациональность науки и верю в то, что настоящая наука должна быть вне всяких политических страстей и борьбы, как бы ее туда ни стремились вовлечь, и я верю, что та научная работа, которую я делал всю жизнь, есть достояние всего человечества, где бы я ее ни творил».

П. Л. Капица

Фотоматериал из архива П. Л. Капицы

Письма о науке 1930—1980

Заведующий редакцией В. Пекшев.

Редактор В. Акопян.

Мл. редактор С. Донцова.

Художник Ю. Трапаков.

Художественный редактор И. Гусейнов.

Технические редакторы Л. Беседина, Г. Шитоева.

Кopректоры Т. Семочкина, Е. Иоротаева, Л. Царская

ИВ № 4197

Сдано в набор 30.01.89. Подписано к печати 17.05.89. Л22564. Формат 84х108 1/32. Бумага тип. № 2. Гарнитура «Обыкновенная новая». Печать высокая. Усл. печ. л. 21,84. Усл. кр.-отт. 23,94. Уч.-изд. л. 22,67. Тираж 50 000 экз. Заказ 4517. Цена 1 руб.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Московский рабочий». 101854, ГСП, Москва, Центр, Чистопрудный бульвар, 8. Ордена Ленина типография «Красный пролетарий». 103473. Москва, И-473, Краснопролетарская, 16.

К20 Письма о науке. 1930—1980 / Сост. П. Е. Рубинин.— М.: Моск. рабочий, 1989.— 400 с.

ББК 72.4(2)

ISBN 5-239-00269—X

(с) Издательство «Московский рабочий», 1989

Physikalisch—Technische Reichsanstalt (нем.) — Имперский физико-технический институт в Шарлоттенбурге под Берлином.

Очевидно, что Капица еще в апреле 1930 г. предусмотрел возможность продажи научного оборудования своей кембриджской лаборатории Советскому Союзу.

Текст этого письма, по всей вероятности, Капицей был предварительно согласован с Резерфордом, который последний год находился на посту президента Королевского общества. По предложению Резерфорда Королевское общество в конце 1930 г. выделило 15 тысяч фунтов стерлингов на строительство и оборудование специальной лаборатории для Капицы. Эти деньги были взяты из посмертного дара химика и промышленника Людвига Монда. Капица был назначен профессором-исследователем Королевского общества и директором повой лаборатории. Открытие Мондовской лаборатории состоялось 3 февраля 1933 г.

Капица был назначен консультантом только что созданного в Харькове Украинского физико-технического института в мае 1929 г. О правах консультанта УФТИ ему 8 февраля 1929 г. писал директор-организатор этого института И. В. Обреимов: «...Консультант — это одно из основных лиц и принадлежит к руководящему составу, и раз предложение тебе сделано, то ни один крупный шаг не будет без тебя предприниматься. А твоя помощь будет очень нужна».

С предложением стать консультантом УФТН к Капице 23 января 1929 г. обратился председатель коллегии Научно-технического управления ВСНХ СССР Л. Б. Каменев. «Сейчас мы организуем в Харькове Физико-Технический Институт по типу Ленинградской лаборатории академика Л. Ф. Иоффе,— писал Каменев.— Придавая этому делу исключительное значение, я решил просить Вас принять участие в организации этого Института в качестве консультанта...»

Известный советский химик, специалист по взрывчатым веществам А. В. Сапожников (1868—1935) в 1930 г. был арестован по ложному обвинению. Находился в заключении в «закрытом» научно-исследовательском учреждении. Незадолго до своей кончины был освобожден со снятием судимости.

Профессор Манчестерского университета У. Л. Брэгг уже 5 мая 1933 г. пишет Капице: «Большое спасибо за Ваше письмо. Сейчас уже предприняты некоторые шаги в том деле, которое Вы упомянули, и я надеюсь, что они успешно приведут к тому, чтобы заполучить сюда Поляни».

В 1933 г. Капица помог многим физикам-евреям из Германии найти работу в университетах Англии, Франции, Бельгии и США.

В конце сентября 1934 г., когда Капица вместе с женой находился на родине — участвовал в научных конференциях, давал консультации, читал лекции,— ему официально сообщили, то он не сможет продолжать свою работу в Англии. Анна Алексеевна вернулась в Кембридж, к детям, одна. Петр Леонидович остался в Ленинграде, у своей матери.

Академик А. П. Крылов.

Дж. Д. Бернал в конце 1934 г. посетил СССР и встречался Капицей в Ленинграде.

Интерес к биофизике, в частности, к мускульным процессам, сохранился у Капицы до конца жизни. В 1959 г. в своей речи «Будущее науки» на Международном симпозиуме по планированию науки (Прага) он говорит: «Самое удивительное, и в этом нужно сознаться,— это то, что до сих пор учеными не понята сущность мускульного процесса. <...> Несомненно, работа по изучению механизма мускульного сокращения будет одной из центральных проблем научных исследований будущего. В этой работе будут участвовать физики, химики и биологи».

Речь идет о совещании в президиуме Академии наук СССР в Москве, созванном 8 декабря 1934 г. непременным секретарем АН СССР академиком В. П. Волгиным. В совещании приняли участие академики Г. М. Кржижановский, А. Н. Бах, С. И. Вавилов, И. В. Гребенщиков и Н. Н. Семенов.

В 1934 г. Академия наук была переведена из Ленинграда в Москву.

От Дж. Б. Калиостро (1743—1795), одного из самых известных в истории шарлатанов и авантюристов.

Речь идет о постановлении Совнаркома СССР о строительстве в Москве Института физических проблем, которое было подписано 23 декабря 1934 г. Говоря о «переноске института», Капица имеет в виду приобретение для нового института, директором которого он был назначен, оборудования Мондовской лаборатории.

Заместитель директора Института физических проблем.

К. Л. Зелинский.

Ольденбург Сергей Федорович (1803—1934) — востоковед, академик (1900), непременный секретарь Академии наук (1904—1929). Один из основателей русской школы индологии.

В первом случае речь идет о зам. наркома тяжелой промышленности СССР Ю. Л. Пятакове, во втором - о В. И. Межлауке.

Отдел культуры и пропаганды ЦК ВКП(б)

Такое прозвище дал Капица Резорфорду, когда начал у него работать в 1921 г. Он очень его боялся первое время, и юмором, шуткой боролся с этим страхом.

Когда Капица познакомился в 1927 г, в Париже с Анной Алексеевной, она была археологом и много работала в архивах. Капица в шутку стал звать ее «архивной крысой». Так это прозвище и осталось потом на всю жизнь. Крыс, Крысенок.

С 9 по 17 августа 1935 г. в Ленинграде и Москве проходил XV Международный конгресс физиологов. Среди английских делегатов был Э. Эдриан, близкий кембриджский друг Капицы и Резерфорда. Через него Капица обратился к Резерфорду с просьбой оказать содействие в продаже Советскому Союзу научного оборудования Мондовской лаборатории и направить в Москву для оказания помощи в монтаже и запуске этого оборудования двух своих ближайших помощников,

В начале октября 1935 г. для переговоров с Резерфордом о приобретении оборудования Мондовской лаборатории в Англию приехал ответственный работник Наркомата внешней торговли СССР Ф. Я. Рабинович. Перед отъездом из Москвы он встретился с Капицей, с которым был знаком и к которому очень доброжелательно относился, и Петр Леонидович дал ему отпечатанные на машинке крупным шрифтом «Ориентировочные советы общего характера при разговоре с Резерфордом».

Приводим выдержку из этих «советов».

«1. Но говорить, что Капице здесь хорошо, он счастлив и с ним хорошо обращаются. Все равно не поверят и только себя скомпрометируешь, как товарищ Майский. Чтобы не врать, лучше этих вопросов прямо не касаться.

Сказать, что Капица соглашается продолжать свою работу по физике в Союзе, если получит свои аппараты и своих помощников. Атмосфера и условия, конечно, хуже, чем в Кембридже, но есть надежда, что Советское правительство окажет внимание работе; во всяком случае, материальные средства на работу будут и удовлетворительное здание скоро будет построено. <...>

Советское правительство согласилось дать Капице инициативу но ведению переговоров с Резерфордом и предоставило ему сумму не меньше 30 000 фунтов стерлингов, чтобы уладить конфликт и получить лабораторию.

Капица считает, что только тогда есть надежда воссоздать его работу в Союзе, если он получит всю лабораторию как целый организм, конечно, со своими главными сотрудниками Pearson и Laurman, и просит во всем этом Резерфорда ему помочь...»

3 октября Рабинович встретился в Кембридже с Резерфордом, который сразу же почувствовал, что имеет дело не с холодным чиновником, а с человеком, очень близко принимавшим к сердцу заботы и судьбу Капицы. И свое письмо к Рабиновичу от 5 октября Резерфорд заключает следующими словами: «Мне было очень приятно встретиться с Вами и узнать, что Вас глубоко заботит благополучие Капицы».

8 октябри он снова пишет Рабиновичу и сообщает ему, что накануне состоялось заседание комитета Мондовской лаборатории, на котором обсуждался вопрос о покупке Советским правительством научного оборудования лаборатории. «Для того чтобы помочь профессору Капице начать его исследования в России,- -пишет Резерфорд,— они решили рекомендовать университету благоприятно рассмотреть передачу оборудования на общую сумму в 30 000 фунтов стерлингов».

Отвечая на это письмо, Резерфорд 11 ноября 1935 г. пишет Капице: «Насколько мне известно, Кокрофг уже послал Вам письмо с интересующими Вас сведениями, чертежами и так далее. Я вполне понимаю, что Вы хотели бы ускорить передачу Вам оборудования, ив данный момент я пишу Вашему послу письмо, в котором спрашиваю ого, готова ли советская сторона сразу же перевести на счет университета 5 000 фунтов, чтобы мы могли заказать некоторые из приборов. По получении их согласия мы сможем продвинуться в этом деле дальше, но уже сейчас мы навели предварительные справки о возможности повторения некоторых из самых больших и дорогих приборов...»

С Э. Я. Лаурманом Капица познакомился в 1917 г., когда проходил практику на заводе Сименс и Гальске в Петрограде. С 1918 г. Лаурман работает с Капицей в Петроградском политехническом институте. В 1921 г., как уроженец Эстонии, он репатриируется на родину, а в 1922 г. по приглашению Капицы приезжает в Кембридж и становится личным его ассистентом в Кавендишской лаборатории.

Анна Алексеевна Капица отправилась в Кембридж 23 ноября 1935 г. после почти двухмесячного пребывания в Москве. Это письмо она взяла с собой. Вместе с детьми она вернулась в Москву в январе 1938 г.

Хук-вав-Холланд, порт в Голландии, недалеко от Роттердама. Отсюда ходит паром до английского порта Ипсуич

Комплекс неполноценности (англ.).

К письму была приложена таблица на двух страницах, озаглавленная: «Сопоставление кембриджской Монд-лаборатории с Институтом физических проблем».

Секретарь Капицы в бытность его директором Мондовской лаборатории

Речь идет об очень сердитом письме Резерфорда от 27 января 1936 г., которое Капица получил в ответ на свое письмо к Дж. Кокрофту от 20 января 1936 г. Приводим выдержку из этого письма:

«...Кокрофт показал мне Ваше последнее письмо, в котором Вы просите нас прислать автоматическую телефонную станцию в полном комплекте, а также порядочное количество других вещей. Кроме приборов, перечисленных в нашем соглашении с СССР, мы либо обещали отправить, либо уже отправили Вам оборудование, которое стоило нам больших денег. Хотя я и полон желания помогать Вам в максимальной мере, я считаю, что этому выдаиванию Мондовской лаборатории следует положить конец. С сегодняшнего дня, если Вы захотите получить что-нибудь значительное, Вам придется либо покупать это самому, либо оплатить нам купленное для Вас оборудование. Хотя я вполне понимаю, что Вам хочется поскорее начать Вашу работу.

В высказанных Вами Кокрофту пожеланиях я усматриваю некоторую неблагодарность и невоспитанность. Вам не следует забывать, что Кокрофт трудился как вол, заказывая и переправляя Вам в Россию оборудование, из-за чего его собственная работа первые шесть месяцев почти стояла на месте. Я обратил также внимание на Ваши жалобы по поводу медленных темпов изготовления нового ожижителя. Вам следовало бы вспомнить, что значительная часть рабочего времени Пирсона и других пошла на то, чтобы готовить оборудование к отправке Вам, и на то, чтобы не дать работе в пашен лаборатории встать совсем. Пак Вам известно, в качестве существенного условия передачи Вам оборудования университет выдвинул требование, чтобы эта передача серьезно не сказалась на работе [физического] факультета. В то время как мы прилагаем все мыслимые усилия к ускорению этого дела, Вам следует помнить, что Вы не являетесь единственным заинтересованным в нем лицом и что нам, со своей стороны, приходится тратить много времени в заботах о Ваших нуждах. Поэтому я надеюсь, что в будущем Вы прекратите писать письма с жалобами подобного рода. В противном случае мы станем считать Вас человеком в высшей степени надоедливым.

По прежнему опыту Вам известно, что я незамедлительно и откровенно высказываю Вам свое мнение, и я надеюсь, что Вы, как и прежде, будете относиться к нему серьезно...»

Капица был членом-корреспондентом АН СССР (с 1929 г.), т. с. он был членом Академии, но без права решающего голоса, в то время как в Англии он был полноправным действительным членом Королевского общества (тоже с 1929 г.). По-видимому, эту разницу в своем академическом положении у себя на родине и в Англии Петр Леонидович ощущал весьма остро.

Г. М. Кржижановский.

В июле 1931г. П. И. Бухарин принимал участие во II Международном конгрессе по истории науки и техники в Лондоне. Несколько дней он провел в Кембридже, был гостем Капицы.

Сейчас мы достаточно знаем о той атмосфере страха, которая царила в стране после убийства С. М. Кирова, чтобы понять, в каком положении оказался Капица у себя на родине в 1935 г. после 13 лет работы в Англии. В одном из писем к жене он сравнивает себя с загнанной собакой. По-видимому, более точным было бы сравнение с прокаженным, поскольку многие ученые боялись встречаться с ним. А некоторые его друзья молодых лет сожгли в те годы все письма, которые они получали от него из Англии... К тому же, Капица, прирожденный экспериментатор, был лишен возможности «копошиться в своей лаборатории» (это его слова). Об этом он пишет и Резерфорду. Все это надо иметь в виду, читая характеристики, которые он дает в своем письме некоторым членам президиума АН СССР. Что же касается С. И. Вавилова, то следует отметить, что работы, о которых с такой иронией пишет Капица, привели к открытию так называемого эффекта Вавилова — Черенкова. Ученик С. И. Вавилова П. А. Черенков, который обнаружил новое излучение и установил его фундаментальные свойства, И. Е. Тамм и И. М. Франк, создавшие его теорию, были отмечены в 1958 г, за эту работу Нобелевской премией.

Имеется в виду заместитель наркома.

В своем письме от 21 ноября 1935 г. Резерфорд писал: «Я испытываю желание дать Вам небольшой совет. <...> Мне кажется, что очень важно, чтобы к работе по оборудованию лаборатории и к обучению Ваших помощников Вы приступили как можно раньше. Я думаю, что многие из трудностей отступят перед Вами, когда Вы снова с головой уйдете в работу, и я уверен, что Ваши отношения с властями улучшатся тотчас же, как только они увидят, что Вы вкладываете в Ваше дело всю душу. На Вашем месте я не стал бы обращать слишком много внимания на мнения или отношение к Вам отдельных личностей, если только эти личности не мешают Вашей работе. Могу себе представить, что Вы упрекнете меня в непонимании ситуации, но я убежден, что Ваши шансы на счастье в будущем зависят от того, будете ли Вы работать в своей лаборатории не покладая рук...»

Так в семье Капицы, когда говорили по-английски, звали старшего сына Сергея.

Капица прочитал в 1936 г. в МГУ факультативный курс лекций о своих работах.

См. прим. 1 и 2 к письму № 37.

Расторжение контракта (англ.).

Борисенко и компания, товарищество с ограниченной ответственностью (англ.). Н. Е. Борисенко — управляющий трестом «Заводострой»,

Отправив это письмо, Капица тут же пожалел, что был так резок. Об этом свидетельствует его письмо к Резерфорду от 25 апреля. «На днях я снова поругался с начальством,— пишет он.— Славный парень, с которым хорошо работать и который неплохо ко мне относится. Так что мне совестно за то, что я наговорил ему всяких гадостей, но я не мог удержаться, чтобы не сказать, что думаю. Может быть, это все потому, что я все еще без дела. Я много читал, чтобы наверстать потерянное время, у меня появились кое-какие новые идеи, по все это, при отсутствии моей лаборатории, делает меня еще более нервным...»

27 марта 1936 г. Капица записал в своем ежедневнике: «Приходили инженеры с завода ВАТ. Обсуждали вопрос о разделении кислорода и азота из воздуха с точки зрения использования газа для доменных печей. КПД современных установок очень мал по сравнению с теоретическим. <...> Почему? Ответа дано не было». 28 марта — новая запись: «Начал работать над вопросом получения установок с большим КПД для разделения воздуха». Следующие девять дней на страницах ежедневника по одному лишь слову: «Работаю»... Так началась работа Капицы над кислородными установками.

Осел, болван (англ.).

Положение О. А. Стецкой в этой ситуации было весьма сложным. Член партии с июля 1917 г., она поддерживала хорошие, даже дружеские отношения с В. П. Межлауком. И она была партийным заместителем беспартийного директора, к которому относилась с огромным уважением.

Металл (по имени американского промышленника А. Монеля), сплав никеля с медью, железом и марганцем.

Впервые опубликовано в «Советской культуре» 21 моя 1988 г.

Речь идет о редакционной статье «О врагах в советской маске», опубликованной в «Правде» 3 июля 193С г.

Накануне в «Правде» была опубликована статья директора 16-й школы Дзержинского района г. Москвы Г. И. Шуляпина «Ответ академику Н. Лузину». Г. И. Шуляпин «отвечает» на заметку Н. П. Лузина «Приятное разочарование», опубликованную в «Известиях» 27 июня 1936 г. Николай Николаевич Лузин в этой заметке делится своими впечатлениями от посещения уроков математики в 16-й школе. Он пишет: «Я не мог найти в классе слабых. Державшие испытание отличались друг от друга только тем, что отвечали или более медленно, или более быстро, но всегда очень хорошо. На этот раз я нашел именно то глубокое понимание законов математики, на отсутствие которого мне так часто жаловались».

Директор школы пишет в своем «ответе»: «Академик Н. Лузин, очевидно, забыл, что пришел он в советскую школу, к советским педагогам, т. е. к людям, желающим товарищеской критики своей работы, ищущим в этой критике помощь! Нам не нужно неискренних восторгов — они ничему не учат, ничем не помогают Больше того, они вызывают чувство недоверия к автору заметки «Приятное разочарование». А действительно ли вы были «приятно» разочарованы, академик Н. Лузин? Не было ли вашей целью замазать наши недостатки и этим самым нанести нашей школе вред?..»

Редакционная статья «О врагах в советской маске» идет еще дальше:

«Ближайшее рассмотрение деятельности этого академика за все последние годы показывает, что нарочитые восторги, источаемые Н. Лузиным по адресу наших школьников, далеко не случайны. Они являют собой лишь одно звено длинной цепи искусной и весьма поучительной по своим методам маскировки врага, <...>. Академик Лузин мог бы стать честным советским ученым, каких из старого поколения много. Он не захотел этого; он, Лузин, остался врагом, рассчитывая на силу социальной мимикрии, на непроницаемость маски, им на себя напяленной. Не выйдет, господин Лузин!.»

Академик П. П. Лазарев был арестован по ложному обвинению в 1931 г. и после непродолжительного содержания в тюрьме сослан в Свердловск.

Академик М. Н. Сперанский в декабре 1934 г. был исключен из действительных членов Академии наук «за участие в контрреволюционной организации».

Речь идет об О. А. Стецкой.

В архиве Капицы хранится автограф этого письма. В верхнем правом углу первой страницы «резолюция» карандашом: «За ненадобностью вернуть гр-ну Капице. В. Молотов».

См. письмо N° 31.

Cм. письмо № 30

Инженерное мышление (англ.).

Королевское общество (англ.).

Речь идет о Музее науки в Южном Кенсингтоне (Лондон).

Общемосковский физический семинар Института физических проблем, получивший в научном просторечии прозвище «капичник», начал работать осенью 1937 г.

Речь идет о С. И. Филимонове, который с 1930 г. до последних дней жизни Капицы был его ближайшим научным помощником.

Имеется в виду С. А. Яковлев, который впоследствии в течение многих лет был заведующим гелиевой мастерской Института физических проблем.

Опубликовано с сокращениями в кн.: Капица П. Л. Эксперимент, Теория, Практика, М,: Наука, 1987, С, 271-272,

В своем письмо от 2 июля 1936 г. Нильс Бор писал: «Дорогой Капица, Вы, конечно, понимаете, что мое долгое молчание не означает, что я не думаю часто о Вас, и я надеюсь, что у Вас сейчас хорошие условия для работы и что скоро мы услышим о Вашем новом большом достижении. О Вашей дружбе и о нашей общей любви к Резерфорду по многу раз на дню мне напоминает барельеф, который Вы подарили мне с таким добрым чувством...»

В знак признательности за поддержку и интерес, который Резерфорд всегда проявлял к его работе, Капица установил барельеф своего учителя на стене вестибюля Мондовской лаборатории. Портрет Резерфорда, а также огромная фигура крокодила, высеченная на кирпичной степе над входом в лабораторию, были выполнены известным английским скульптором современной школы Эриком Гиллом. И «Крокодил», и портрет шокировали по разным причинам консервативную часть кембриджской профессуры. Портрет был выполнен в несколько условной манере, с элементами стилизации. «Консерваторы» потребовали удалить портрет. И тогда Капица по совету Резерфорда 10 марта 1933 г. посылает Бору снимок барельефа и просит его высказать «соломоново решение». 15 марта 1933 г. Бор пишет Капице: «...Барельеф Резерфорда кажется мне превосходным, поскольку это глубокое и вместе с тем сильное произведение. Поэтому я никоим образом не поддерживаю критику портрета, и если Резерфорд против него не возражает, а Вам он нравится, то я думаю, что цель достигнута. Я надеюсь, что он останется на своем месте многие годы свидетелем хорошей работы, которая, как мы все знаем, будет проводиться в Вашей новой лаборатории».

Это письмо Бора сыграло решающую роль, и барельеф остался на месте. Чтобы отблагодарить Бора за поддержку, Капица заказал Гиллу авторскую копию портрета Резерфорда и отправил ее потом в Копенгаген в подарок Бору — от своего имени и от имени Дирака (см. письмо № 27).

Об истории этого портрета смотри переписку, опубликованную в книге П. Л. Капицы «Эксперимент. Теория. Практика».

См. письмо № 30

13 ст. 12 Конституции СССР 1936 года этот принцип сформулирован так: «В СССР осуществляется принцип социализма: от каждого по его способности, каждому — но его труду»

Ожижитель (англ.).

В конечном счете (англ.).

Речь идет об А. И. Шальникове и П. Г. Стрелкове. Они действительно «развернулись», стали известными учеными

См. письмо №. 35

Черновой набросок неотправленного письма. Датируется по содержанию

См. письмо N 32. Это письмо В. М. Молотов вернул Капице с резолюцией: «За ненадобностью вернуть гр-ну Капице».

В другом черновом наброске неотправленного письма к Сталину того же примерно времени Капица пишет: «...Тов. Молотов вернул мне мое письмо, подчеркнув, что, дескать, я — гражданин Капица, а не товарищ, и мне не надобно вмешиваться в вопросы организации науки. Я, конечно, веду свою линию, и это меня только все больше и больше угнетает. Чувствую себя одиноким, подвешенным в воздухе, жалобно болтающим ножками существом. Этот подход к ученому — дескать, работай, гражданин Капица, [но] не вмешивайся в жизнь страны, которую создали мы, товарищи,— не дает здоровой базы для работы. [Это] так, [как], например, если бы сказать девушке: «Рожай детей, это твое бабье дело, но ты не член семьи». Такой горемычной женой не могу быть. Не могу подобострастно целовать руку повелителям, говорить, как все замечательно. Так делают много наших ученых, и, видно, это поощряется...»

Впервые опубликовано в «Советской культуре» 21 мая 1988 г

Приводим выдержку из письма Капицы к И. В. Сталину от 12 февраля 1937 г.: «...2. Арест Фока есть акт грубого обращения с ученым, который так же, как и грубое обращение с машиной, портит ее качество. Портить же работоспособность Фока — это наносить ущерб всей мировой науке. 3. Такое обращение с Фоком вызывает как у нас, так и у западных ученых внутреннюю реакцию, подобную, например, [реакции] на изгнание Эйнштейна из Германии. 4. Таких ученых, как Фок, у нас не много, и им Союзная наука может гордиться перед мировой наукой, но это затрудняется, когда его сажают в кутузку...»

Спустя шесть дней Капица снова пишет Межлауку. В его письме есть такие слова: «Рад, что Вы обратили внимание на случай с Фоком...» Вскоре Фок был освобожден.

Ленинградский физик С. Э. Фриш в своих «Воспоминаниях», которые готовятся к публикации, рассказывает, со слов Фока, о том, как развивались события после вмешательства Капицы.

«...Владимир Александрович, после нескольких дней содержания в Ленинграде в тюрьме под следствием, был отправлен поездом под конвоем в Москву. Там его препроводили в какой-то огромный служебный кабинет, где за столом сидел маленький человек с узким бледным лицом, в военной форме. Маленький человек задал несколько ничего не значащих вопросов. Потом начал говорить о том, что ученые, оторванные от широкой жизни, может быть, не знают, какими многочисленными врагами окружен Советский Союз; какое количество предательства встречается повседневно; каким надо быть бдительным; как ни удивительно, что иногда могут по ошибке пострадать невинные. Но если ошибка вскрывается, то ее немедленно исправляют.

После этого он объявил, что Владимир Александрович свободен. Владимир Александрович полюбопытствовал, с кем имел беседу. К своему удивлению он узнал, что разговаривал с Ежовым.

Владимира Александровича немедленно, здесь же отпустили, и он вернулся в Ленинград»,

П. Г. Стрелков

Речь идет об исследованиях свойств жидкого гелия и о работе при «гелиевых» температурах, задуманных Капицей перед его отъездом на родину в августе 1934 г

Сборники народных сказок для детей, собранных и переработанных О. И. Капицей («Песенки», «Зайка», «Про кота»), вышли в свет в 1936 и 1937 годах.

См. прим. 1 к письму N° 36

Е. И. Скалинский (Грушковский район Одесской области) пишет в своем письме: «...Моя мечта — быть Вашим учеником. В этом году я кончил десятилетку на «отлично». Помогите мне: посоветуйте, в какое высшее учебное заведение мне поступить, чтобы достигнуть своей цели».

Тема лекции, которую Нильс Бор прочитал в Москве 19 июня 1937 г.,— «Атомное ядро».

Речь идет о Всемирной выставке в Париже

В письме от 24 октября 1937 г. Дирак пишет: «Дорогой Питер, позволь мне выразить тебе, как одному из ближайших друзей Резерфорда, мое самое глубокое сочувствие. Тяжелый удар обрушился на всех нас, и совершенно неожиданно. Резерфорда оперировали по поводу грыжи 15 октября, и, хотя сама операция и прошла благополучно, она вызвала непроходимость кишечника. При помощи инъекций сохраняли жизнь до 19 октября, но затем не выдержало сердце. Бор прибыл в Кембридж 23-го из Болоньи, где он был на торжествах, посвященных Гальвани. До своего отъезда в Копенгаген, до сегодняшнего дня, он был нашим гостем. Он был вместе с семьей Резерфорда на похоронах в Вестминстерском аббатстве. <...> Резерфорд был

кремирован 23-го, и прах его в маленькой урне был погребен рядом с могилой Ньютона. ...Людям сейчас начинает нравиться барельеф Резерфорда в Мондовской лаборатории. Бор сказал, что люди будут тебе благодарны за этот портрет...»

В последнем своем письме к Капице от 9 октября 1937 г., написанном за 5 дней до роковой операции, Резерфорд писал: «В настоящий момент я не могу строить планы на будущее, но я надеюсь, что сумею найти возможность повидать Вас»

Опубликовано в кн.: Капица П. Л. Эксперимент, Теория. Практика. С. 273—275.

Доклад «Воспоминания об Эрнесте Резерфорде» был прочитан Капицей в Большой физической аудитории Физического института МГУ 14 ноября 1937 г. Опубликован в журналах «Успехи химии», 1937 г., № 12 и «Успехи физических наук», 1938 г., № 1.

«Nature» («Природа»)—английский журнал, в котором публикуются краткие научные сообщения и обзорные статы: из разных областей естественных наук. «La Science et la Vie» («Наука и жизнь») — французский научно-популярный Журнал.

Речь идет о статье А. Л. Максимова «О философских воззрениях акад. В. Ф. Миткевича».

Имеется в виду статья А. Константинова «История и современность» (Правда. 1937. 10 июня).

Речь идет о фазовом переходе жидкого гелия, происходящем при температуре —271°С (так называемая лямбда-точка).

Статья «Вязкость жидкого гелия при температурах ниже лямбда-точки» была опубликована в 1938 г. в январском выпуске «Докладов Академии наук СССР» и в английском журнале «Нейчер» 8 января. Сорок один год спустя, в январе 1979 г., эта статья, в которой сообщалось об открытии сверхтекучести, была перепечатана журналом «Природа» в связи с присуждением Капице Нобелевской премии за фундаментальные открытия и изобретения в области физики низких температур.

В целом (фр.).

Сила Кориолиса (по имени французского математика и инженера Г. Кориолиса (1792—1843) — сила инерции, с помощью которой учитывается влияние вращения системы отсчета на относительное движение материальной среды.

Речь идет о книге Л. Стодолы «Dampf- und Gastur-binen) («Паровые и газовые турбины»).

Всесоюзного автогенного треста.

Впервые опубликовано в журн.: Огонек. 1988. № 3. С. 14.

Приказ об исключении Л. Д. Ландау из списков сотрудников Института физических проблем Капица подписал лишь 3 мая 1938 г. По-видимому, он надеялся, что его обращение к Сталину окажется столь же действенным, как и в случае с В. А. Фоком (см. письмо N 42), и Ландау будет быстро освобожден. Этого не случилось. В. И. Межлаук, который помог освободить Фока, сам сидел в тюрьме как «враг народа»), 29 июля 1938 г, он был расстрелян.

Впервые опубликовано в журн.Огонек. 1988. № 3. С. 14.

В конце апреля 1939 г. Капица был принят в НКВД заместителями Берии Меркуловым и Кобуловым, которые предложили ему ознакомиться с весьма объемистым «делом» Ландау. Капица сказал, что не будет это «дело» смотреть, потому что не видит «мотивов преступления». Тогда его спросили, готов ли он поручиться за Ландау. Он ответил, что готов, и написал следующее короткое письмо на имя наркома внутренних дел Берии:

«20 апреля 1939 г.

Прошу освободить из-под стражи арестованного профессора физики Льва Давидовича Ландау под мое личное поручительство.

Ручаюсь перед НКВД в том, что Ландау не будет вести какой-либо контрреволюционной деятельности против Советской власти в моем институте, и я приму все зависящие от меня меры к тому, чтобы он и вне института никакой контрреволюционной работы не вел. В случае, если я замечу со стороны Ландау какие-либо высказывания, направленные во вред Советской власти, то немедленно сообщу об этом органам НКВД.

П. Капица».

Проходит два дня, и 28 апреля, т. е. спустя ровно год после ареста Ландау, Капица подписывает приказ № 34 по Институту физических проблем: «Восстановить тов. Ландау Л. Д. в списках сотрудников Института физических проблем АН СССР на прежней должности».

Речь идет о заседании президиума ЛИ СССР (4 ноября 1939 г.), на котором заслушивался отчет Физического института АН СССР. Председателем комиссии, которая обследовала работу ФИАНа, был Капица. Приводим (по стенограмме, сохранившейся в архиве Капицы) слова А. М. Деборина, на которые ссылается Капица:

«Акад. Деборин: ...Вся речь акад. Капицы была произнесена с некоторым привкусом. Чувствовалось в этой речи высокомерие, какое-то пренебрежение, может быть, даже к нашей науке: вот, видите ли, вы даже не можете справиться с резинкой, которая была нужна и которая затормозила работу! Я считаю, что акад. Капица ошибается кругом. Я считаю, что он недостаточно органически связан с пашен жизнью, он не слился, так сказать, ни с нашими условиями, ни со всей нашей жизнью!..»

Речь идет о письме к председателю Госплана Н. А. Вознесенскому от 19 октября 1939 г. (в настоящую книгу не включено). Капица принял участие в обсуждении поставленных им вопросов в президиуме АН СССР и на совещании директоров московских учреждений АН СССР 23 февраля 1940 г. Его выступление на этом совещании («Планирование в науке») опубликовано в книге «Эксперимент. Теория. Практика».

3 сентября 1939 г. Великобритания и Франция объявили войну Германии, вторгшейся в Польшу.

На копии письма, которая хранится в архиве Капицы, ого рукой написано: «3 января 1910. Секретарь Молотова Лапшой звонил, передал по поручению В. М. заключение Пронина (председатель исполкома Моссовета.— П. Р.), что Баху будет предоставлена любая квартира [на] Калужской»,

20 июня Капице от имени Сталина позвонил его секретарь Поскребышев и сообщил, что председатель Комитета по высшей школе С. В. Кафтанов получил от Сталина «соответствующие указания», дело это Кафтановым разбиралось «и выяснилось недоразумение». Об этом есть запись рукой Капицы на копии письма.

Академик А. Б. Мигдал вспоминает, что Капица попросил разыскать его в тот день и, когда он пришел к нему в кабинет, Петр Леонидович сообщил о результатах своих хлопот и добавил: «Вот теперь Вы действительно Сталинский стипендиат!»

Речь идет о передвижной кислородной установке для бомбардировочной авиации (кислород для дыхания на больших высотах),

Телеграмму прислал П. А. М. Дирак.

Ланжевен был арестован немецкими оккупационными властями 30 октября 1940 г. В течение 38 дней он содержался в парижской тюрьме Сантэ, где его допрашивали следователи гестапо. Затем он был выслан в небольшой городок Труа, расположенный в 166 км от Парижа.

В июле 1940 г. Экономсовет при СНК СССР, председателем которого был В. М. Молотов, поручил Институту физических проблем осуществить техническое руководство проектировочной и испытательной работой на Московском автогенном заводе, где был создан специальный цех турбодетапдерных кислородных установок.

В середине января 1941 г. в Труа приехал советский консул, который привез с собой письмо от полпреда СССР во Франции А. Е. Богомолова. В этом письме сообщалось о том, что Капица от имени Академии наук СССР приглашает Ланжевена приехать в Москву. Ланжевен был болен н встретиться с нашим консулом но смог. Из трех писем Ланжевена, полученных Капицей через Наркоминдея, одно адресовано консулу, второе — Богомолову.

Ланжевен благодарит Капицу за приглашение, но сообщает, что не сможет выехать, пока не будет отрегулировано ого положение в Коллеж до Франс. Он сообщает также, что ого задерживают в Труа немецкие власти. До 8 мая 1944 г. Ланжевен жил в Труа, отмечаясь два раза в неделю в комендатуре, 8 мая он бежал в Швейцарию.

23 июля 1941 г. Институт физических проблем был эвакуирован в Казань.

Цех туриодетацдерных установок

Речь идет о бактериологических фильтрах, технология изготовления которых из отечественного сырья была разработана П. Г. Стрелковым совместно с инженером Марийского бумажного комбината Б. Б. Гутманом. Эти фильтры сыграли большую роль в снабжении военных госпиталей дефицитными сыворотками и вакцинами. Эта работа была отмечена в 1943 г. Сталинской премией.

Имеется в виду компрессор производительностью 40 000 м3/ч.

См. прим. 2 к письму № 72

Речь идет о кислородной установке ТК-2000, сооружаемой в Балашихе. Проектируемая производительность этой установки — 2000 кг жидкого кислорода в час.

В своих воспоминаниях о войне С. В. Кафтанов, который был Уполномоченным Государственного Комитета Обороны, пишет:

«...Взрывчатка. Страна потеряла почти все основные предприятия, производившие до войны взрывчатые вещества. они находились на территории, запятой фашистами. Конечно, производство взрывчатых веществ было организовано на Урале и в Сибири, по фронт требовал большего. И вот химики предложили использовать оксиликвиты — смеси жидкого кислорода с органикой, например, с древесными опилками. Эта простая идея потребовала для своего воплощения больших усилий. Заряженные оксиликвитами бомбы и снаряды нельзя долго хранить, а значит — и транспортировать на большие расстояния. Поэтому получать жидкий кислород надо было прямо в прифронтовой полосе с помощью достаточно мобильных установок. Тут сыграли свою роль новые методы получения жидкого кислорода, разработанные академиком Капицей. Я был на испытаниях оксиликвитных бомб, они хорошо взрывали...» (Химия и жизнь. 1985. № 3. С. 6).

Объект № 1 — турбокислородная установка ТК-200. Она была построена в Институте физических проблем и начала эксплуатироваться в начале 1943 г. Она давала около 200 кг жидкого кислорода в час

См. прим. 1 к письму № 71

С. В. Кафтанов был председателем Правительственной комиссии по приемке кислородной установки ТК-200.

К этому «неофициальному» письму было приложено письмо на имя заместителя председателя ГКО В. М. Молотова с изложением тех положений, на основе которых Капица предлагал готовить предстоящие постановления о развитии установок но получению жидкого кислорода и их внедрении в промышленность.

Первый раздел этого официального письма начинался словами:

«Для успешного развития наших установок необходимо создать специальную организацию (назвав ее хотя бы, например, Главкислород), первое время непосредственно подчиненную СНК, без подчинения какому-либо хозяйственному наркомату».

Л. Я. Овчинников был вскоре назначен заместителем начальника Главкислорода при CПK СССР

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 30 апреля 1943 г. большая группа сотрудников Института физических проблем и Глававтогена была награждена орденами и медалями «за успешную работу по разработке и внедрению нового метода получения жидкого воздуха и жидкого кислорода». Вручение наград происходило в Москве и в Казани. Капица был награжден орденом Ленина.

Электромеханик С. П. Околесной был награжден медалью «За трудовое отличие».

Опубликовано с сокращениями в кн.: Данин Д. С. Нильс Бор. М., 1978. С. 484

Письмо Капицы Бор получил в Англии после возвращения из поездки в США, где он был ознакомлен с работой над атомной бомбой. Письмо советского физика, полученное по дипломатическим каналам, вызвало переполох в британских правительственных сферах, и Бор свой ответ Капице должен был согласовать с английской секретной службой. 29 апреля 1944 г. он пишет Капице из Лондона:

«Дорогой Капица, я не знаю, как благодарить Вас за Ваше письмо от 28 октября, которое я получил через советника Советского посольства г-на Зинченко несколько дней тому назад, после моего возвращения из Америки. Я глубоко тронут Вашей преданной дружбой и полон благодарности за Ваше великодушное приглашение...»

О событиях, вызванных письмом Капицы Нильсу Бору, подробно рассказано в книге Д. С. Данина «Нильс Бор»,

В. А. Гдовский стал одним из ведущих работников механической мастерской ИФП. Он работал в институте до выхода на пенсию в 1986 г

Речь идет о кислородной станции Днепропетровского завода металлургического оборудования

В архиве Капицы хранится несколько копий письма от 11 июля 1944 г. Судя по этим копиям, инициаторами обращения к Правительству были академик-секретарь Отделения физико-математических наук АН СССР А. Ф. Иоффе и академики А. Н. Крылов, П. Л. Капица. Затем письмо подписали еще 6 академиков.

«Уже в продолжение ряда лет состояние дела подготовки молодых кадров на физическом факультете Московского государственного университета внушает нам серьезное беспокойство,— пишут академики.— Положение, создавшееся на факультете, характеризуется тем, что вместо передовой науки там получают возможность развиваться отсталые течения, часто переходящие в лженауку. Примером последней являются работы проф. Кастерина и Тимирязева, грубую ошибочность которых Отделение физико-математических наук Академии наук СССР в свое время разоблачило. На факультете существует ночва, благоприятная для повторения подобных ошибок. Так, например, сейчас происходит совершенно нелепая и нездоровая борьба против одного из наиболее прогрессивных течений нашей науки — химической кинетики академика Н. Н. Семенова. <...> Московский университет должен быть ведущим в нашей стране. При данном же состоянии физического факультета он явно не может готовить кадры передовых физиков...»

Академики предлагают назначить руководителем физического факультета МГУ одного из ведущих советских физиков и называют имена И. В. Обреимова, М. А. Леонтовича, В. А. Фока. Кроме того, они «считали бы желательным привлечение Отделения физико-математических наук в целом к ответственному делу реорганизации преподавания на физическом факультете Московского государственного университета».

Письмо на имя председателя Комитета по высшей школе С. В. Кафтанова (дата на копии не проставлена) подписали 11 академиков, в том числе и Капица.

Речь идет о «Математических началах натуральной философии» Ньютона («Philosophial Naturalis Principia Mathematica»).

В 1946 г. за разработку нового метода получения и исследования сплавов С. А. Векшинскому была присуждена Государственная премия. Его книга вышла в свет в конце 1944 г,

В архиве Капицы сохранились рукописные черновики этого письма на русском языке и машинописный текст на французском. Судя по «дикторской» разметке французского текста, это обращение было, по-видимому, зачитано Капицей для передачи по радио в день рождения Ланжевена — 23 января 1945 г.

Речь идет о движении скоростного резания металлов, начало которому положил фрезеровщик Московского станкостроительного завода им. Орджоникидзе И. И. Гудов. В 1935 г, он применил новую технологию и выполнил норму на 410%.

30 апреля 1945 г. Капице указом Президиума Верховного Совета СССР было присвоено звание Героя Социалистического Труда «за уснешную научную разработку нового турбинного метода получения кислорода и за создание мощной турбокислородной установки для производства жидкого кислорода». В тот же день были подписаны указы о награждении Института физических проблем орденом Трудового Красного Знамени и о награждении орденами и медалями большой группы сотрудников МФП и Главкислорода. Указы были опубликованы в центральных газетах 1 мая 1945 г.

В очень быстром темпе (ит., муз.).

В архиве Капицы хранится копия письма М. К. Сукова, присланная из технического секретариата ЦК ВКП(б). Это большое письмо на 7 страницах. И хотя основным поводом, заставившим его написать это письмо, Суков называет проект постановления СНК СССР о развитии кислородной и автогенной промышленности, в соответствии с которым Глававтоген со всеми его предприятиями и организациями передается Главкислороду, трудно избавиться от мысли, что письмо это было инспирировано. Написал бы подобное «доносительское» письмо Суков до августа 1945 г., когда Берия стал председательствовать на заседаниях Бюро СНК СССР и когда на него была возложена ответственность за работу по атомной бомбе и новой технике? Едва ли. Дальнейший ход событий, как мы увидим, подтверждает эту мысль.

См. письмо № 95.

В этот же день, 3 октября 1945 г. Капица подписывает приказ № 390 по Главному управлению кислородной промышленности при СНК СССР «О развитии кислородной и автогенной промышленности», в котором определяются меры, направленные на выполнение Постановления СНК СССР от 29 сентября 1945 г.

Приводим пункт 4 этого приказа:

«4. [Совет Народных Комиссаров СССР] установил, что Начальник Управления автогенной промышленности является Заместителем Начальника Главного Управления кислородной промышленности при Совнаркоме СССР».

Перспектива иметь своим заместителем М. К. Сукова была, по-видимому, для Петра Леонидовича непереносима. Вот почему, подписав подготовленный его аппаратом приказ по Главкислороду, он пишет Сталину письмо и просит освободить его «от всех назначений по СНК».

В архиве Капицы хранится письмо Бора, написанное почти в тот самый день, когда Капица писал это письмо — 21 октября 1945 г. Одна и та же мысль волнует их, не дает им покоя.

«Нет необходимости говорить, что в связи с огромными возможностями, которые несет в себе развитие ядерной физики,— пишет Бор,— я постоянно возвращаюсь в мыслях к Резерфорду. Как все его друзья, я с горечью думаю о том, что ему не удалось самому увидеть плоды своих великих открытий. В усилиях, направленных на то, чтобы избежать новых опасностей для цивилизации, в стремлении направить на общее благо человечества это великое достижение, нам очень будет не хватать его мудрости и его авторитета».

Вместе с письмом Бор посылает Капице свою статью «Наука и цивилизация», опубликованную в газете «Тайме» 11 августа 1945 г., и копию статьи «Вызов цивилизации», которую он направил в американский журнал «Сайенс». Он просит показать эти статьи общим друзьям. И добавляет: «Нет необходимости говорить, что мне было бы очень интересно узнать, что Вы об этом думаете. Ведь дело это первостепенной важности и оно возлагает на все наше поколение огромную ответственность».

Капица рассказывал, что вскоре после того, как это письмо было отправлено в Кремль, ему позвонил Берия и попросил приехать. «Надо поговорить,— сказал он.— Товарищ Сталин показал мне Ваше письмо...» «Мне с Вами говорить не о чем,— ответил Петр Леонидович.— Если Вы хотите поговорить со мной, то приезжайте в институт». И Берия приехал. И даже привез с собой великолепный подарок Капице — богато инкрустированную тульскую двустволку.

Эта книга вышла в свет в издательстве «Молодая гвардия» в 1947 г Второе издание — в 1953 г.

Жалование академика плюс должностной оклад старшего научного сотрудника.

Профессор-исследователь, научный сотрудник, аспирант (англ.).

Профессор-исследователь Королевского общества (англ.).

См. письмо № 103.

Речь идет о письме И. В. Сталина от 4 апреля 1946 г. Приводим это письмо:

«Тов. Капица!

Все Ваши письма получил. В письмах много поучительного — думаю как-нибудь встретиться с Вами и побеседовать о них.

Что касается книги Л. Гумилевского «Русские инженеры», то она очень интересна и будет издана в скором времени.

И. Сталин».

Маловероятно, что содержание этого письма не стало известно Берии. Во всяком случае, события, которые развернулись в скором времени, говорят о том, что Берию чрезвычайно встревожила перспектива личной встречи Сталина с Капицей (они, кстати, ни разу не встречались). Вчитаемся еще раз в письмо Сталина. «Все Ваши письма получил»,— пишет он. Значит, и те, в которых содержится «полезная критика» Берии? А не писал ли он это письмо, желая подразнить немножко своего ближайшего помощника и палача? Мы теперь знаем, что это было вполне «в характере» Сталина... «В письмах много поучительного,— пишет Сталин,— думаю как-нибудь встретиться с Вами и побеседовать о них». То есть «побеседовать» и о Берии тоже?

Уже после смерти Сталина и ареста Берии один из хороших знакомых Капицы, генерал А. В. Хрулев, рассказал ему, что он случайно оказался свидетелем разговора Сталина и Берии о Капице. Это было в 1946 году. А. В. Хрулев был тогда начальником тыла Вооруженных Сил СССР. Берия требовал ареста Капицы, а Сталин ему сказал: «Я его тебе (!) сниму, но ты его не трогай». Разговор этот, по-видимому, произошел вскоре после того, как Сталин отправил Капице свое «хорошее» письмо,

Кроме перечисленных в письме специалистов в состав Правительственной комиссии были дополнительно включены министр химической промышленности М. Г. Первухин и министр тяжелого машиностроения В. А. Малышев. Судя по их выступлениям и репликам на заседании Правительственной комиссии 21 июня 1946 г., отличающимся чрезвычайной грубостью (см. письмо № 111), им, по-видимому, и было поручено Сталиным «снять» Капицу.

Комитет по Сталинским премиям.

Приводим пункт «д» постановления СМ СССР от 14 мая 1946 г.: «Проверить выполнение Главкислородом при Совете Министров СССР решений Правительства о применении в металлургии кислорода, получаемого методом академика Капицы».

П. Л. Капица, как видим, преувеличивал роль своих научных оппонентов в разгроме его кислородных работ. По-видимому, ему, человеку государственному, в лучшем смысле этого слова, трудно было представить себе истинную роль в этом деле таких «государственных деятелей», как Берия и Сталин.

Приводим выдержку из стенограммы заседания ученого совета Московского института химического машиностроения от 15 февраля 1945 г.:

«Проф. Усюкин. Я считаю нужным представить на соискание Сталинской премии работу акад. Капицы — «Установки высокой производительности для получения жидкого кислорода». Эта работа имеет большое значение. Дело в том, что наша кислородная промышленность чрезвычайно отстала от передовых капиталистических стран. Если обратиться к цифрам, то окажется, что в настоящее время наша кислородная промышленность дает около 30 млн. кубометров кислорода в год, в то время как США имели в 1940 году 240 млн. кубометров кислорода в год, а в 1941 году стали иметь 490 млн. кубич. метров в год, т. е. роста там производства кислорода за один год больше в 10 раз по сравнению с тем, что мы имеем в настоящее время для всей кислородной промышленности Союза. Мы должны найти какие-то пути быстрого наверстания этого отставания, и работа акад. Капицы решает этот вопрос кардинальным путем.

Сейчас работает Правительственная комиссия по приему новой турбокислородной установки для получения жидкого кислорода ТК-2000, членом которой я являюсь. Работа этой установки показала самые хорошие результаты. Хотя она и не дает еще проектной производительности, т. е. 2000 кг в час, выбирает уже 1600—1700 кг в час. <„.> Возможность быстрейшего изготовления этой установки на наших машиностроительных заводах в отличие от установок, работающих по принципу высокого давления, даст возможность ей занять первое место среди других подобных установок и наверстать то отставание в кислородной промышленности, которое мы наблюдали на сегодняшний день, в самый короткий промежуток времени. Поэтому я еще раз рекомендую эту работу представить на соискание премии им. товарища Сталина».

Чрезвычайно поучительно сравнить приведенные выше слова проф. И. П. Усюкина с его выступлением на заседании Правительственной комиссии 21 июня 1946 г.

«...Я пришел к выводу, что П. Л. Капица и его сотрудники упорствуют. Это упорство стоило нам примерно восемь лет того, что мы вообще почти не строили кислородных установок. Это упорство сбило нас с пути в том смысле, что не была достаточно развита научно-исследовательская работа и наиболее экономичные методы были сняты с обсуждения и изготовления.

Какие же остаются выводы? Нужно взять готовые немецкие установки, если это возможно будет, и поставить их на Тульском заводе. (Речь идет о промышленном оборудовании, которое вывозилось тогда из поверженной Германии в счет репараций.— П. Р.) Если это невозможно, надо строить самим установки по типу Линде-Френкль.,,»

Британское — это лучшее

На заседании Правительственной комиссии 21 июня единственным членом комиссии, который поддержал Капицу, был академик И. П. Бардин. Приводим выдержку из его выступления:

«Я не согласен с тов. Малышевым, что в начальной стадии освоения новых установок надо обязательно в основу положить требования лучших показателей, лучших характеристик по сравнению с характеристиками установок, работающих на существующих принципах. Надо иметь принцип верный. А если принцип верный, то надо добивать, и добивать надо от одного масштаба к другому. Тут отступать уже нельзя! Пробитую брешь надо расширять. Другое дело, если мне скажут, что принцип, выдвигаемый акад. Капицей, неправилен. Но это никем не было сделано с достаточной убедительностью и доказано. <...>

Что надо делать? По-моему, надо делать вот что. <...> Для Новотульского завода надо ставить установки акад. Капицы, как это и было задумано, и дорабатывать их надо в процессе эксплуатации до такого коэффициента, который был бы лучшим. И он будет лучше, чем у других! Сейчас уже сделано так много, что возврата нет. И правильно! Надо идти одним путем, не боясь, что мы не сразу достигнем некоторых коэффициентов, что они не сразу получаются, но зато это путь большого опыта и мы знаем, что такой большой опыт необходим, без него вы не решите задачу. Так вот мои выводы: таким путем надо идти и продолжать».

Приводим начало стенограммы заседания Правительственной комиссии 21 июня. Первым на этом заседании с большим докладом выступил профессор С. Я. Герш.

«С. Я. Герш. Несколько лет назад на конференции в присутствии товарища Кагановича я был вынужден сделать заявление, что советская инженерная общественность и конференция дезориентированы в вопросе экономического получения дешевого кислорода низким давлением по способу акад. Капицы. С тех пор прошло 7 лет, и мы хорошо теперь знаем, в какой мере это заявление и многократно делавшиеся подобные заявления соответствуют действительности. Однако сверхамериканская реклама, бесконечные восхваления...

П. Л. Капица. Я категорически протестую против подобных выражений...

С. Я. Герш. Ну, скажем, неправильное освещение в печати этого вопроса привело к тому, что в Советском Союзе и даже за его пределами создалось такое представление, что акад. Капица действительно сделал большое открытие мирового масштаба, что им действительно изобретен новый, исключительно дешевый метод получения кислорода. К сожалению, такая дезориентация продолжается и по сей день, и до настоящего времени советская общественность, широкие круги ученых как у нас в СССР, так и за границей введены в заблуждение относительно дешевого метода низкого давления акад. Капицы...»

17 августа 1946 г. Сталин подписал постановление Совета Министров СССР, выдержку из которого мы приводим:

«Академик Капица, будучи начальником Главкислорода при Совете Министров СССР и директором Института физических проблем и являясь ответственным за внедрение в промышленность Советского Союза кислорода, занимался только экспериментальной работой со своими установками, игнорируя лучшие заграничные установки и предложения советских ученых, в результате чего кислородная промышленность СССР не получила должного развития и значительно отстала от уровня заграничной техники.

В целях ликвидации отставания кислородной промышленности в СССР и устранения имеющихся недостатков в этой отрасли Совет Министров Союза ССР ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. За невыполнение решений Правительства о развитии кислородной промышленности в СССР, неиспользование существующей передовой техники в области кислорода за границей, а также неиспользование предложений советских специалистов, снять академика Капицу с должности начальника Главкислорода при Совете Министров СССР и председателя Технического совета Главкислорода и с должности директора Института физических проблем Академии наук СССР...»

Начальником Главкислорода этим постановлением был назначен М. К. Суков, директором Института физических проблем — член-корреспондент АН СССР А. П. Александров.

Спустя месяц «свое» слово по этому делу высказал и президиум Академии наук СССР. В «констатирующей» части постановления президиума АН СССР от 20 сентября 1946 г. сказано:

«Заслушав сообщение президента Академии наук СССР академика С. И. Вавилова о руководстве Института физических проблем Академии наук СССР в лице академика П. Л. Капицы, президиум Академии наук СССР считает, что проводившиеся в течение ряда лет институтом работы, под руководством академика П. Л. Капицы, по созданию кислородных установок низкого давления не дали положительных результатов — продукт получался неудовлетворительной чистоты, коэффициент полезного действия установок был мал, не был использован опыт заграничной техники в области кислорода. Наиболее актуальные современные проблемы физики в работах Института физических проблем не нашли своего отражения»

С. И. Вавилов был ответственным редактором журнала «Доклады Академии наук СССР». Речь в письме идет о работе «Теоретические и эмпирические выражения для теплопередачи в двумерном турбулентном потоке» (ДАН, 1947, т, 55, с, 595),

Эта книга не была закончена.

Такая рекомендация содержится в письме С. И. Вавилова от 29 апреля 1948 г. Капица подготовил письмо на имя А. А. Жданова (в верхней части первой страницы машинописного черновика написано «Товарищу Ж.»), но затем решил это письмо не отправлять. (См. заключительные слова письма № 116.)

Королевское общество искусств (англ.).

В 1948 г. П. Л. Капица был избран иностранным членом Индийской национальной академии наук и Ирландской академии наук.

См. письмо № 57

На оттиске одной из работ, отправленных Сталину, Капица написал: «Не тот ученый, кто делает научные работы, а тот ученый, кто не может не делать научных работ»,

Подобный запрос президиума АН СССР вызван был, по-видимому, тем, что в декабре 1949 г. должно было состояться торжественное заседание Академии наук, посвященное 70-летию со дня рождения Сталина, и президиум стремился избежать «демонстративного» отсутствия Капицы на этом заседании. Вот почему, по всей вероятности, Петр Леонидович так подробно и обстоятельно ответил на этот запрос. Он как бы заранее объяснял, почему не придет на юбилейное заседание. И Капица действительно не пришел. Он не участвовал ни в этом заседании, ни в торжественном собрании физико-технического факультета МГУ, где в 1947—1949 гг. читал курс общей физики и заведовал кафедрой. И был наказан за это тем, что от работы в МГУ его немедленно освободили «за отсутствием педагогической нагрузки» (см. письмо № 120, прим. 3),

Речь идет о работе «Волновое течение тонких слоев вязкой жидкости». Первые две части этой работы были опубликованы в «Журнале экспериментальной и теоретической физики» в 1948 г., часть III «Опытное изучение волнового режима течения» (совместно с С. П. Капицей) — в 1949 г,

Основные результаты экспериментальных и теоретических исследований Капицы в области электроники были им опубликованы в книге «Электроника больших мощностей» (М.: Изд-во АН СССР, 1962; Оксфорд: Пергамон Пресс, 1964).

В предисловии к этому изданию Петр Леонидович писал: «В своей начальной стадии эта работа (как в экспериментальной, так и в теоретической части) велась мною в тесном сотрудничестве с С. И. Филимоновым и С. П. Капицей. Неизменный интерес к теоретическим вопросам проявлял В. А. Фок, давший ряд ценных советов. Я хочу поблагодарить моих друзей и сотрудников за то, что они в то время принимали участие в моей научной работе, несмотря на трудные условия, в которых она протекала в 1946—1952 гг.».

Физико-техническом факультете

Э. Л. Андроникашвили.

Проректор МГУ академик С. А. Христианович в своем письме от 28 декабря 1949 г. писал:

«Вся наша страна в день семидесятилетия Великого Сталина продемонстрировала свою преданность нашему Советскому государству, делу построения коммунизма в нашей стране, горячую любовь к руководителю советского народа и всего прогрессивного человечества товарищу Сталину.

На физико-техническом факультете Московского государственного университета и в Академии наук СССР, где вы работаете, состоялись торжественные собрания и сессии, посвященные семидесятилетию товарища СТАЛИНА. Вы не присутствовали ни на одном из них. Это вызывает крайнее недоумение паше;! научной общественности, и мы не можем найти этому поступку никакого удовлетворительного объяснения.

Согласитесь, что нельзя доверять воспитание научной молодежи лицу, которое демонстративно противопоставляет себя всему нашему народу...»

В своем ответном письме С. А. Христиановичу от 29 декабря 1949 г. Капица писал:

«Что касается вопроса моего непосещения собраний, то оно имеет одну единственную причину, а именно то, что состояние моей нервной системы по-прежнему плохое и далеко но восстановлено, и поэтому мне крайне тяжело находиться среди большого количества людей, в собраниях, театрах и пр., я об этом написал президенту Академии наук СССР академику С. И. Вавилову (См. письмо № 118.—-П. Р.), и та интерпретация, которую Вы даете моему отсутствию на собраниях как какой-то демонстрации, совсем неправильна, нелепа и ни на чем не основана».

Это объяснение не было принято Христиановичем. 3 января 1950 г. он пишет Капице: «Ваш ответ нельзя признать удовлетворительным»).

24 января 1950 г. приказом заместителя министра высшего образования СССР А. Михайлова Капица был освобожден от работы на физико-техническом факультете МГУ «за отсутствием педагогической нагрузки».

Курс лекций по общей физике, прочитанный Капицей в МГУ, не издавался.

См. письмо № 57.

На копии этого письма рукой Капицы написано: «Тов. Маленков звонил мне по вертушке в Горки в четверг 28 декабря в 4 ч. дня».

Петр Леонидович не раз рассказывал об этом телефонном разговоре. Дело обстояло так. На дачу ЦК КПСС «Горки», расположенную недалеко от Николиной Горы, на другом берегу Москвы-реки, позвонил Маленков и просил передать Капице, чтобы он срочно с ним связался. Петр Леонидович отправился в санаторий «Сосны» (примерно два километра от его дачи) и из директорского кабинета позвонил по «вертушке» Маленкову. Маленков попросил его написать Сталину подробно о своей работе. Когда же Капица сказал, что он не уверен, доходят ли его письма до Сталина и читает ли он их, Маленков сказал: «Петр Леонидович, товарищ Сталин читает не только те письма, которые вы пишете ему, но и те, которые вы пишете мне...»

Когда читаешь сейчас письма Капицы Сталину, невольно в голову приходит странная мысль: а не они ли, эти письма, спасли Капице жизнь?

«Тысяча и одна ночь!» — воскликнет, может быть, кто-нибудь из читателей этой книги. И будет, по-видимому, не так уж далек от истины.

То есть вопросы, возникающие в настоящее время, сегодня.

К письму была приложена «Вторая записка» о ходе работы по теме «Получение направленных энергетических пучков большой мощности». Первая записка об этой работе была направлена С. И. Вавилову 5 мая 1950 г.

«Если Академия наук считает желательным ускорить ход моих работ,— писал Капица,— то следующие мероприятия помогут это осуществить.— Перечисляю их в порядке важности...»

Приводим первые два пункта из этого перечня.

«1. На ближайшие два-три месяца прикомандировать ко мне моего ассистента С. И. Филимонова, который сейчас помогает мне только на половину своего рабочего времени.

2. Предоставить мне возможность систематически пользоваться мастерскими И. Ф. П. и, когда нужно, вызывать по моему выбору одного из мастеров к себе в лабораторию для производства специальной работы под моим непосредственным наблюдением».

10 июля 1953 г. в газетах было опубликовано информационное сообщение о Пленуме ЦК КПСС, на котором был заслушан «доклад Президиума ЦК — тов. Маленкова Г. М. о преступных, антипартийных н антигосударственных действиях Л. П. Берия, направленных на подрыв Советского государства в интересах иностранного капитала...» Берия был выведен из состава ЦК КПСС и исключен из рядов партии.

Одновременно было опубликовано постановление Президиума Верховного Совета СССР об освобождении Берии с поста первого заместителя председателя Совета Министров СССР и передаче его дела на рассмотрение Верховного суда СССР.

Приводим выдержку из выступления Капицы на антифашистском митинге ученых 12 октября 1941 г.:

«Одним из основных орудий войны являются взрывчатые вещества. Наука указывает принципиальную возможность увеличить их взрывчатую силу в полтора-два раза. Но последние годы открыли еще новые возможности — это использование внутриатомиой энергии. Теоретические подсчеты показывают, что если современная мощная бомба может, например, уничтожить целый квартал, то атомная бомба, даже небольшого размера, если она осуществима, могла бы уничтожить крупный столичный город с несколькими миллионами населения» (Правда. 1941. 13 октября. С. 3).

Капица знал, конечно, кто «управлял» его травлей. Об этом свидетельствует одна фраза в его письме к И. В. Сталину от 18 декабря 1946 г. Упомянув свое письмо, где он критиковал работы но атомной бомбе и лично Берию (письмо .IV» 98), он пишет: «По-видимому, я недостаточно учел, что критика, став известной, может быть неправильно истолкована и вызвать для меня неприятности, как это [и] случилось».

Почему же он не сказал об этом А. П. Несмеянову? Да потому, что в мае 1953 г. Берия был еще в полной силе, и подтверждать подобные «предположения» Несмеянова и Топчиева было безрассудно и смертельно опасно. Мы знаем, что Капица, когда это было нужно для дела, для страны, не останавливался и перед смертельной опасностью, но безрассудным он не был никогда.

Эти постановления были отменены лишь в 1958 г. (см. прим. 2 к письму № 137).

См. письмо № 121.

Положение Капицы вскоре коренным образом изменилось. 28 августа 1953 г. президиум АН СССР принимает постановление № 528—023 «О мерах помощи академику П. Л. Капице в проводимых им работах». Изба физических проблем — так называл свою лабораторию на Николиной Горе Петр Леонидович (тоже ИФП, как и детище его — Институт физических проблем)— стала именоваться Физической лабораторией АН СССР. Капица был назначен заведующим этой лабораторией, а С. И. Филимонов — его заместителем.

В развитие этого постановления заместитель директора Института физических проблем М. П. Малков подписывает 1 сентября 1953 г. приказ № 659 по институту. Приводим первые два пункта этого приказа:

«1. Числить на материальном и финансовом обслуживании Физическую лабораторию П. Л. Капицы, утвержденную в структуре Отделения физико-математических наук.

2. Зачислить в штат института заведующего Физической лабораторией академика П. Л. Капицу с 1 сентября с. г. с окладом 6000 рублей в месяц».

28 августа писатель М. М. Пришвин, который очень был дружен с Капицей и часто бывал у него на Николиной Горе, записывает в своем дневнике:

«С Капицы совершенно сняли опалу, и он после семи лет борьбы за себя в своей домашней клетке занял свое положение знаменитого ученого».

15 сентября 1953 г. в «Правде» был опубликован доклад Н. С. Хрущева «О мерах дальнейшего развития сельского хозяйства СССР», с которым он выступил на Пленуме ЦК КПСС 3 сентября.

См.: Коммунист. 1954. № 3. С. 3

Эта беседа состоялась 15 декабря 1954 г.

Статья «Ядерная энергия» не была опубликована.

Двенадцать дней спустя, 28 января 1955 г., П. Л. Капица был вновь назначен директором Института физических проблем.

См. письмо № 98.

См. письмо № 102.

Письмо № 96, 98, 102, 107, 111. Письмо от 8 июля 1946 г. в настоящей книге не публикуется

Речь идет о так называемом «Письме Трехсот», которое подписал и Капица. Об этом письме см. журнал «Вопросы истории естествознания и техники», 1987, № 4, с. 123—124.

Сталинские премии присуждались в последний раз в 1952 г. В 1958 г. впервые после большого перерыва (1937— 1957 гг.) были присуждены Ленинские премии, учрежденные в 1925 г. как премии имени В. И. Ленина. В 1966 г. были учреждены Государственные премии СССР.

Не совсем ясно, о каких выборах идет здесь речь. Если это довыборы комитета по премиям путем тайного голосования, в котором участвуют назначенные или избранные ранее члены комитета (так пополняются академии наук), тогда применение слова «кооптация» вполне оправдано.

В сентябре 1956 г. Капица получил письмо из Министерства авиационной промышленности с заверением, что завод не будет работать по ночам и сила шума днем не будет превышать 70 децибелов. Однако это обещание не было выполнено, и Капица 31 января 1957 г. снова обращается к Председателю Совмина СССР. «Мне думается,— пишет он в конце письма,— что такое поведение завода в столице Советского государства совершенно недопустимо, и я еще раз очень прошу Вас более решительно подтвердить Ваше указание о прекращении нарушения общественной тишины заводом, где директором тов. Туманский». И завод вскоре «замолчал».

В состав президиума АН СССР П. Л. Капица был избран общим собранием Академии наук 23 февраля 1957 г.

См. письмо № 120, прим. 3.

Связь с МГУ у Капицы так и по восстановилась. Однако он был «восстановлен» на работе в Московском физико-техническом институте, созданном в 1951 г. на базе физико-технического факультета МГУ. Произошло это в марте 1955 г. В 1956 г. он был назначен заведующим кафедрой физики и техники низких температур МФТИ. Вскоре Капица стал председателем координационного совета МФТИ и руководил им до последних дней своей жизни. Он был одним из основателей этого института.

Документально «отмена» Сталинской премии 1941 г. за работы по кислороду не подтверждается. Никаких сведений об этом в Комитете по Ленинским и Государственным премиям СССР не имеется.

См. письмо № 121

Всесоюзный научно-исследовательский и конструкторский институт кислородного машиностроения. Капица, будучи начальником Главкислорода, организовал этот институт в конце 1945 г. и был фактически его первым директором.

Постановления Совета Министров СССР и президиума АН СССР 1940 г. были отменены в 1958 г. Приводим выдержку из постановления президиума АН СССР № 387 от 16 июня 1958 г.

«На основании решения Совета Министров № 590—287 от 29 мая 1958 г. и учитывая, что работы академика П. Л. Капицы по кислороду открыли новые пути в развитии этой техники и нашли практическое применение в кислородном машиностроении, Президиум Академии наук СССР ПОСТАНОВЛЯЕТ:

Отменить постановление Президиума АН СССР от 20 сентября 1946 г. (протокол № 23, § 2) как неправильно оценивающее руководство академика П. Л. Капицы Институтом физических проблем АН СССР, отрицающее актуальность проблем физики, разрабатывавшихся в Институте и неверно характеризовавшее метод получения газообразного кислорода с помощью турбинных установок низкого давления, предложенный академиком П. Л. Капицей».

3 июня 1955 г. Капица был назначен главным редактором «Журнала экспериментальной и теоретической физики».

В тот самый день, когда Капица подписал это письмо, он зачитывает его на заседании бюро Отделения физико-математических наук АН СССР. Бюро полностью поддержало высказанные в письме предложения. Спустя три недели, 11 января 1957 г., президиум АН СССР постановляет: «Разрешить в виде исключения редколлегии ЖЭТФ выпускать указанный журнал без регламентации его пономерного и годового объема».

Добившись «свободы маневрирования», Капица и его заместитель по журналу Е. М. Лифшиц разрабатывают «Положение о ЖЭТФ», первый пункт которого гласит: «Основная задача журнала: публикация оригинальных статей <...> в срок не более 6 мес, для чего портфель редакции не должен содержать запас статей общим объемом более чем на 6 мес. Для достижения этого необходим тщательный отбор статей...»

С начала 1958 г. статьи в ЖЭТФ публикуются, как правило, не позже шести месяцев с момента их поступления в редакцию.

Письмо в ЦК КПСС с предложением начать издавать газету «Наука» подготовил Капица (в его архиве сохранились черновики этого письма и машинописные варианты с правкой его рукой). Письмо подписали академики Л. А. Арцимович, И. П. Бардин, В. В. Виноградов, П. Л. Капица, М. А, Лаврентьев, В. С. Немчинов, А. Н. Несмеянов, К. В. Островитянов, И. Г. Петровский, Н. Н. Семенов, А. В. Топчиев, Л. Д. Шевяков. Среди подписавших письмо президент Академии наук, три вице-президента, главный ученый секретарь президиума АН СССР, четыре академика-секретаря отделений Академии, ректор Московского университета... Прошло еще 30 лет, и в мае 1989 г. вышел, наконец, первый помер еженедельной газеты советских ученых «Поиск».

Когда Капица писал это письмо, Л. П. Питаевский уже полгода был младшим научным сотрудником Института физических проблем. И принят он был на работу на вполне законных основаниях — у него была московская областная прописка, он жил в поселке Института земного магнетизма, ионосферы и распространения радиоволн АН СССР, в Подольском районе. Но Капица, когда приглашал Питаевского, обещал получить для него квартиру в Москве. И он не мог не выполнить своего обещания.

Когда письмо Капицы пришло в Ярославль, Л. И. Фриман, аспирант-математик Ярославского педагогического института, временно исполнявший обязанности директора школы, в которой учился Борис Румянцев, в школе уже не работал. Новый директор, Р. П. Бочанова, на письмо Капицы не ответила. Борис был «трудным» парнем, и письмо академика из Москвы явно мешало воспитывать его привычными методами. Однажды Борис вместе с двумя приятелями забрался поздним вечером в красный уголок домоуправления. Там они дрались и шумели. Жильцы пожаловались в милицию. Прокуратура передала это «дело» в комиссию по делам несовершеннолетних при райисполкоме. Обсуждением на комиссии все и ограничилось. Но школа, воспользовавшись запросом из прокуратуры, направила туда «уничтожающую» характеристику на своего ученика. В характеристике были перечислены все прегрешения Бориса за многие годы его школьной жизни, но ничего не говорилось о вызове в Москву и о письме Капицы.

Борис Румянцев был исключен из школы за месяц до ее окончания, без права сдачи экзаменов на аттестат зрелости экстерном.

Статья Б. А. Румянцева «О механизме ускорения некоторых частиц плазмы» поступила в редакцию ЖЭТФ 2 сентября 1961 г. с коротким сопроводительным письмом: «Мне 17 лет. Я учусь в 11 классе 43 школы. Около 3-х лет занимаюсь физикой и математикой. Это моя первая серьезная работа. Я очень хотел бы напечатать ее у Вас в журнале. Если это невозможно, то нельзя ли узнать Ваше мнение о ней, для меня это было бы очень важно. Румянцев Б. А. г. Ярославль».

Отзыв на эту работу профессора МГУ И. М. Подгорного, отправленный в редакцию журнала 5 октября, завершается следующими словами: «Автор статьи, по-видимому, добросовестно изучил некоторые работы по физике плазмы. Несомненно, он обладает определенными знаниями в этой области физики. К сожалению, он пытается объяснить явление, не используя имеющиеся в настоящее время экспериментальные данные <...> относящиеся к определенным условиям эксперимента. <...> Если бы настоящая работа была получена мною в качестве материала для оценки знаний т. Румянцева при поступлении в МГУ, я не задумываясь поставил бы «5», но для публикации в ЖЭТФ она явно не подходит».

9 ноября заместитель главного редактора ЖЭТФ профессор Е. М. Лифшиц направил Борису Румянцеву следующее письмо: «Многоуважаемый тов. Румянцев,

Ваша статья «О механизме ускорения некоторых частиц плазмы» была направлена нами специалисту по рассматриваемому Вами вопросу физики плазмы (копия его отзыва прилагается), после чего была рассмотрена на заседании бюро редколлегии 31 октября.

Хотя публикация этой статьи по причинам, указанным в отзыве, была признана нецелесообразной, все члены редакции были рады отметить высокий научный уровень, на котором эта статья написана.

Было высказано пожелание, чтобы Вы приехали в Москву, где Вы могли бы установить связи с физиками, работающими в области физики плазмы в Институте физических проблем и Институте атомной энергии.

На случай, если такая поездка встретилась бы с затруднениями материального характера, акад. П. Л. Капица выразил готовность принять расходы по поездке на счет Института физических проблем».

С. П. Капица.

См. письмо № 141 и комментарий к нему.

Вскоре Борис Румянцев приехал в Новосибирск и был принят в летнюю физико-математическую школу Сибирского отделения АН СССР. Руководил этой школой проф. А. А. Ляпунов. В августе 1962 г. Борис начал работать лаборантом в Институте ядерной физики. Он сдал экстерном экзамены на аттестат зрелости и поступил на физический факультет Новосибирского государственного университета. Учился, совмещая учебу с работой в Институте ядерной физики. В 1970 г. в Москве, на заседании ученого совета Научно-исследовательского института ядерной физики МГУ состоялась защита его кандидатской диссертации на тему «Исследование коллективных колебаний атомных ядер»

Приводим отрывок из статьи «Будущее науки» с редакционными «изменениями», о которых пишет П. Л. Капица. Слова, которых не было в первоначальном тексте, выделены квадратными скобками.

«Естественно поставить вопрос: почему даже в наше время, которое многими называется временем научно-технической революции, [во многих странах] общественные науки так слабо развиваются? Мне думается, что наиболее естественное объяснение задержки развития общественных наук заключается, как всегда в таких случаях, в существующих сейчас [там] неблагоприятных условиях.

Я позволю себе пояснить эту мысль несколько прямолинейной аналогией, которая объясняет то состояние, в котором сейчас находятся общественные науки [в капиталистических странах].

Мне думается, что создавшиеся [там] сейчас внешние условия для общественных наук несколько подобны тем, в которых естественные науки были в средние века. Хорошо известно, что главным тормозом развития естественных наук в то время было схоластическое окружение. В те времена церковь брала на себя монополию схоластически-догматического толкования всех явлений природы, решительно отметая все, что хоть в малейшей мере противоречило каноническим писаниям. Этим и тормозилось развитие естественных наук. Только триста лет тому назад естественные науки вырвались из-под опеки церкви и стали быстро развиваться, и это развитие идет нарастающими темпами по сей день! Сейчас в [капиталистическом] мире существует большое разнообразие государственных структур, которые признают за истину только то в общественных науках, что доказывает целесообразность этих структур. Естественно, что при таких условиях развитие общественных наук сильно стеснено».

В оттисках этой статьи, которые Капица разослал многим ученым, он тщательно вымарывал все цензурные вставки.

Справедливости ради надо отметить, что редакция журнала была вынуждена изуродовать статью очень уважаемого ею автора. Когда часть тиража журнала была уже напечатана, пришло указание высоких идеологических инстанции печатание номера приостановить. Из готового тиража «крамольный» текст выдирался и заменялся новым — «исправленным»

Статья Ф. Н. Каплуненко посвящена двум публикациям П. Л. Капицы: «Будущее науки» (Наука н жизнь, 1962, № 3, с. 18) и «Теория. Эксперимент. Практика» (Экономическая газета, 1962, 26 марта).

Это выступление Капицы (22 июня 1966 г.) было опубликовано в журнале «Химия и жизнь» (1987, № 7, с. 37).

В Институте физики высоких давлений Л. Ф. Верещагиным и его сотрудниками в 1960 г. впервые в СССР были синтезированы алмазы. Книга, о которой идет речь в этом письме: Е. de Boimenu. Fabrication synlhetiquo du diamant. Paris. Ltb-rairie Bernard Tignol, publication de l'Ecole Centrale des Arts et Manufactures. 1913.

«Мотивы, побуждающие людей к работе: деньги — это не все» («Ныосуик», 22 апреля 1968 г.).

«Консультант правительства США Ричард Морзе о советской экономике» («Ю. С. Ныос энд Уорлд Рипорт», 14 августа 1967 г.).

Впервые опубликовано в журн.: Вопросы философии. 1972. № 9.

Речь идет о письме А. Н. Колмогорова от 5 ноября 1971 г., которое он направил Капице в ответ на присылку оттиска его статьи «Некоторые принципы творческого воспитания и образования современной молодежи» (Вопросы философии. 1971. № 7).

В своей статье, в основу которой положен доклад, прочитанный 11 сентября 1971 г. на Международном конгрессе по вопросам подготовки учителей физики для средней школы (г. Эгер, Венгрия), Капица высказал некоторые критические замечания о спецшколах. В частности, он писал:

«...Школы, созданные для избранной, одаренной молодежи в области математики, физики, химии, биологии, оказываются даже вредными. Вред их заключается в следующем. Если талантливого школьника изъять из школы, то это ее как бы обескровливает и сильно сказывается на уровне всей школы. Это объясняется тем, что способный товарищ может уделять своим одноклассникам гораздо больше времени, чем учитель, и взаимная помощь между ними налаживается проще и теснее. Талантливые школьники часто играют большую роль, чем учителя, для обучения своих товарищей. Но этого мало.

Хорошо известно, что в процессе обучения сам обучающий учится. Чтобы объяснить товарищу теорему, надо хорошо ее самому понять, и в процессе объяснения лучше всего выявляется своя собственная неполнота понимания. Таким образом, талантливым школьникам для своего умственного роста нужны товарищи, с которыми они могли бы заниматься. В школе для талантливой молодежи такого взаимного обучения обычно но возникает, и это сказывается на эффективном развитии способностей».

А. И. Колмогоров, создатель и руководитель физико-математической школы-интерната при МГУ, сообщает в своем письме, что «разные авторитетные товарищи» уже ссылаются на статью Капицы в виде аргумента против «школ с ранним конкурсным отбором». Это письмо А. Н. Колмогорова было опубликовано в «Вопросах философии» (1972, № 9) вместе с другими откликами читателей журнала на статью Капицы.

Капица был членом бюро Советского комитета за европейскую безопасность. На одно из первых заседаний бюро он пришел за полчаса до назначенного времени — чтобы дать возможность председателю комитета А. П. Шитикову, если бы тот захотел, познакомиться с ним и поговорить с глазу на глаз до того, как соберутся остальные члены бюро. Петру Леонидовичу казалось, что председателю Советского комитета за европейскую безопасность будет интересно поговорить со старым академиком, тесно связанным с европейским научным миром. А. П. Шитикову это было неинтересно, и он поговорить с Капицей не захотел... Петр Леонидович рассказывал потом об этом эпизоде с некоторым недоумением. Он был обижен, конечно, и больше на заседания бюро не приходил.

Впервые опубликовано в журн.: Химия и жизнь. 1987.

Черновик неотправленного письма. В более сжатом виде, мысли, высказанные в этом черновом наброске, вошли в письмо Капицы Л. И. Брежневу от 28 июня 1972 г., в настоящую книгу не включенное. Поводом для того письма был срыв ряда зарубежных командировок Капицы (см. об этом письмо № 149). «Описанные случаи, в которых отражается пренебрежительное и чиновничье отношение к ученым,— пишет Капица,— не единичны, и это отношение у нас, к сожалению, начинает проникать и в партийный аппарат».

«Байкальский вопрос» в том письме рассматривается как еще один пример неуважительного отношения к науке и ученым.

Речь идет о книге М. В. Нечкиной «Василий Осипович Ключевский». М.: Наука, 1974.

В ответном письме от 28 сентября 1974 г. М. В. Нечкина пишет: «Поправка: я нигде не упрекаю Ключевского за то, что он не марксист! Нигде. Я констатирую это. А так как наука не лишена эмоций, я могу делать это (имею «право»), констатировать с сожалением, с оттенком печали. Но и только! Это не упрек, это только констатация! Научная. Ключевский был такой, а не иной, и я обязана изучать его таким, каким он в действительности был».

«Энергия и физика». Этот доклад был прочитан 8 октября 1975 г. См. П. Л. Капица. «Эксперимент. Теория. Практика»: все издания, начиная со 2-го.

Как мы видим, Капица еще в 1976 г. предчувствовал грядущую Чернобыльскую трагедию и пытался ее предотвратить. Доклад «Глобальные проблемы и энергия» он прочитал в Стокгольме 5 мая. Вернувшись в Москву, он тут же направил текст своего доклада в редакцию журнала «Наука и жизнь». В. Н. Болховитинов, главный редактор журнала, отложив все дела, стал читать этот неожиданно «свалившийся» на него материал очень почтенного, но и очень «сложного» автора, отношения с которым у редакции складывались не всегда гладко. И вот он доходит до описания аварии на американской атомной станции... Составитель настоящей книги и автор примечаний к письмам, который привез тогда в редакцию доклад Капицы, с тревогой наблюдал за выражением лица главного редактора. Виктор Николаевич мрачнел прямо на глазах. «Зачем пугать народ? — сказал он наконец.— Нас же люди письмами забросают — те, кто живет рядом с такими же станциями у нас в стране...» Вот именно этого и добивался Капица, к этому он и стремился — вызвать поток писем, широкое и живое обсуждение поднятых им вопросов. Поэтому он и отдал тот «острый» материал в один из самых популярных в стране журналов. Но популярный журнал не хотел пугать народ и этой своей «позиции» держался затем поразительно крепко... Петр Леонидович писал и звонил в Отдел науки ЦК КПСС, в президиум АН СССР, он пошел даже на некоторые исправления в тексте доклада — редакция стояла как скала. 14 декабря 1976 г. он снова обращается к А. П. Кириленко, который в те годы «курировал» науку в стране. «Исправленную статью Академия наук уже давно послала в «Науку и жизнь»,— пишет Капица,— но что будет со статьей в дальнейшем, пока еще неизвестно».

Петр Леонидович волнуется, переживает, он предчувствует беду. А в Академии наук его успокаивают! «У нас таких аварий не может быть»,— говорит ему президент Академии А. П. Александров, который непосредственно участвует в разработке научных и технических проблем ядерной энергетики. И чтобы подкрепить это свое успокоительное утверждение, он дает Капице почитать только что вышедшую в свет брошюру: «Правила ядерной безопасности атомных электростанций».

И все же доклад-предупреждение был тогда опубликован — в журнале «Успехи физических наук» (1977, т. 122) в количестве 4615 экз. и во 2-м издании книги «Эксперимент. Теория. Практика» (М.: Наука, 1977). Тираж этой книги — 50 тыс. экз. Для сравнения сообщим, что «Наука и жизнь» в тот год выходила трехмиллионным тиражом.

Никакого отклика те публикации не получили. А ведь журнал «Успехи физических наук» получает, несомненно, библиотека каждой АЭС... В годы застоя многие в нашей стране, слишком многие, искренно верили в то, что аварии на атомных станциях могут быть только «у них».

Вот как подобная «вера» внушалась тогда с помощью специалистов самого высокого класса: в статью Капицы в аппарате президиума АН СССР были внесены следующие «исправления» (они выделены нами в тексте курсивом):

«Надежность такого рода оценок (вероятности аварий.— П. Р.) в условиях капиталистического общества, где в силу присущих ему противоречий пока нет надежных систем контроля, была в корне поколеблена аварией, происшедшей на электростанции Брауне Ферри...»

«Программа развития ядерной энергетики в нашей стране имеет возможность реализовыватъся последовательно и осмотрительно, без спешки, вызываемой стремлением к прибылям...»

Подобные вставки были внесены, как мы помним (см. письмо N 143), в статью «Будущее науки». Но на этот раз Петр Леонидович полностью контролировал положение. «Идеологически выдержанные» вставки аппарата президиума АН СССР он решительно отверг, и в опубликованный текст они не вошли.

Журнал Шведской академии наук «Амбио» вернул Капице его доклад — у них не нашлось денег на перевод (?!). Редакция н этого журнала не хотела пугать народ.

Взгляды Капицы на пути развития Пагуошского движения получили признание лишь много лет спустя. И нас это не должно удивлять, потому что, как мы знаем, подобное нередко случалось и раньше. «Глобальные проблемы и всеобщая безопасность» — таков был девиз 38-й Пагуошской конференции, которая проходила в Дагомысе близ Сочи с 29 августа по 3 сентября 1988 г. Наряду с традиционными «разоруженческими» на этой конференции впервые рассматривались и такие темы: «Глобальные проблемы окружающей среды и международные отношения» «Преодоление слаборазвитости, нищеты и голода».

«Петр Леонидович Капица — ученый-гуманист и революционер дела» (ит.)

Месяц с небольшим спустя, 28 мая 1980 г. Ю. В. Андропов пишет Капице следующее письмо:

«Глубокоуважаемый Петр Леонидович! В связи с Вашим письмом, касающимся обстоятельств получения Вами из Италии авторского экземпляра Вашей книги «Наука — дело международное» сообщаю, что органы Комитета государственной безопасности той деятельностью, о которой идет речь в письме, не занимаются.

Одновременно посылаю Вам новый, с полным текстом, экземпляр написанной Вами и изданной в Италии книги. С наилучшими пожеланиями

Ю. В. Андропов».

В настоящее время в архиве Капицы хранятся пять экземпляров его книги, изданной в Италии; два экземпляра — с предисловием, в трех экземплярах предисловие изъято.

Впервые опубликовано в «Советской культуре» 21 мая 1988 г. С. 6,

П. Л. Капица допускает здесь неточность: Я. И. Френкель не был членом Коммунистической партии. После освобождения Крыма он был Членом редколлегии газеты «Красный Крым» и зав. отделом высших школ и технического образования Крым-наркомпроса.

Ю. В. Андропов был тогда секретарем ЦК КПСС.