В 1930 годы Сталин и его окружение, озабоченные задачей мобилизации советского общества для грядущей войны, организовали пропагандистскую кампанию по "реабилитации" славных деятелей русского национального прошлого. В своем исследовании Д.Л.Бранденбергер прослеживает историю популистской идеологии "национал-большевизма" от 1930 годов вплоть до середины 1950 годов, обнаруживая, что идеология эта, вразрез с намерениями ее творцов, стала катализатором формирования русского национального самосознания.
Раскрывая истоки "национал-большевизма" в ближайшем окружении Сталина, автор прослеживает, каким образом новая идеология внедрялась в советское общество через систему образования и массовую культуру. Важнейшей частью исследования становится попытка реконструкции "общественного мнения" сталинской эпохи, следы которого извлекаются из писем и дневников современников, из секретных сводок НКВД. "Советский человек", советское самосознание, как правило, ассоциируется с идеологией "классового сознания". Бранденбергер доказывает, что, особенно на массовом уровне, идеология сталинизма в большей степени может быть связана с русским национализмом, нежели с пролетарским интернационализмом.
Эта книга не только помогает понять, почему такое мировоззрение пережило Сталина, но и проливает свет на причины возрождения соответствующих настроений в современной России.
С середины до конца 1930 годов советское общество стало свидетелем значительного идеологического поворота: угроза войны и необходимость массовой мобилизации явились причиной того, партийная пропаганда и массовая культура обрели резко прагматическую направленность. Как ни парадоксально, русские национальные герои, система соответствующих образов и мифов использовались в течение этого времени для популяризации господствующей марксистско-ленинской идеологии — популистский прием, временами угрожавший затемнить интернационализм и классовое сознание, характерные для советской массовой культуры на протяжении почти двух предшествовавших десятилетий.
В настоящей работе рассматриваются изменения в партийной идеологии во второй половине 1930 годов, а также тот отклик, который этот переворот вызывал среди русскоговорящих граждан Советского Союза в течение почти двадцати лет. Заслуживает исследования характерная для этого периода выборочная реабилитация героев и исторической системы образов царской России, которая шла вразрез со сложившимися традициями; не меньший интерес представляет то, как восприняли идеологический поворот отдельные советские граждане. Используя источники, отражающие проблески общественного мнения, настоящая работа анализирует не только формирование и распространение сталинской идеологии с начала 1930-х и до середины 1950 годов, но и ее восприятие на уровне массового сознания.
Долгое время оставаясь источником разногласий, идеологические повороты 1930 годов описывались их современниками, Львом Троцким и Н. В. Тимашевым, в таких терминах как «преданная революция», «Термидор» и «Великое Отступление». Спустя годы исследователи вновь и вновь возвращались к вопросу об использовании сталинским режимом руссоцентричных героев, лозунгов и призывов. Вслед за Тимашевым некоторые ученые связывали этот феномен с националистическими симпатиями партийных руководителей [1], с ослаблением перспектив мировой революции [2] и ревизией марксистских принципов сталинской элитой [3]. Для других произошедшая трансформация связывалась с нарастанием угрозы, исходящей из внешнего мира (главным образом, с приходом Гитлера к власти в 1933 году) [4], появлением внутреннего этатизма [5], триумфом административного прагматизма над революционным утопизмом [6] и эволюцией советской национальной политики [7]. Некоторые утверждают, что данный феномен достиг полного развития только в 1940 годы в связи с тяжелым положением, вызванным войной [8]. И часть теоретиков вообще не склонна рассматривать происходившие перемены как симптомы более значительной идеологической динамики [9].
Большинство расхождений обусловлено тем, что очень сложно выявить происхождение руссоцентричной риторики и системы образов в середине 1930 годов. Истоки руссоцентризма в сталинской массовой культуре трудноразличимы из-за одновременных пропагандистских кампаний, ратующих за «советский патриотизм» и «дружбу народов» [10]. Кроме того, отсутствие целого ряда принципиально важных архивных фондов усложняют исследование скрытого от посторонних глаз механизма принятия политических решений [11]. Тем не менее, существуют источники, способные пролить свет на развитие идеологии между 1931 и 1956 годами. Главный тезис настоящего исследования состоит в следующем: в течение 1930 годов партийное руководство было настолько озабочено государственным строительством [12], массовой мобилизацией и обретением легитимности, что прибегало к руссоцентризму как к популистской идеологии. Другими словами, для партийной верхушки 1930 годов на передний план вышел своего рода прагматизм; стало ясно, что утопичный пролетарский интернационализм, определявший советскую идеологию в течение первых пятнадцати лет, на самом деле практически свел на нет все попытки мобилизовать общество на индустриализацию и войну. В поисках более сильной вдохновляющей идеи Сталин и узкий круг его приближенных в итоге остановились на руссоцентричной форме этатизма как на самом действенном способе поддержать государственное строительство и достичь массовой лояльности режиму.
Однако данный национал-большевистский курс был не просто способом мобилизовать русскоговорящее общество на индустриализацию и войну, — он обозначил собой преображение советской идеологии: молчаливое признание превосходства популистских и даже националистических идей над пропагандой, построенной вокруг принципов утопического идеализма. Прагматичное, если не сказать совершенно циничное, использование сталинской партийной верхушкой русских национальных героев, мифов и системы образов для популяризации господствующего марксистско-ленинского курса явилось сигналом символического отказа от прежней революционной традиции в пользу стратегии, рассчитанной на мобилизацию массовой поддержки непопулярного режима любыми средствами. И последнее, — и самое интересное — этот идеологический переворот должен рассматриваться как катализатор формирования массового национального самосознания в русскоговорящем обществе с конца 1930-х до начала 1950 годов — наиболее жестоких и трудных лет советского периода.
Основой для настоящего исследования послужили продуктивные идеи таких выдающихся теоретиков, как Б. Андерсон, Э. Геллнер, Э. Хобсбаум и М. Хрох [13]. По их мнению, печать и народное образование играют ключевую роль в распространении национального самосознания от социальных элит к простым людям во всем обществе в целом.
Рассматривая подобное «национальное пробуждение» в большинстве стран Европы в течение второй половины XIX столетия, Андерсон определяет процесс формирования нации как процесс, при котором огромное разобщенное скопление индивидуумов, зачастую не объединенных ничем, кроме общего языка, побуждается к «воображению» себя национальным сообществом. Р. Брубейкер, Дж. Брейли, П. Брасс и другие подчеркивают роль корыстных политических дельцов и государства в этом процессе [14]. Важно отметить, однако, что из-за сложного ряда причин, национальное самосознание в русскоговорящем обществе оставалась в зачаточном состоянии и была полна внутренних противоречий значительно дольше, чем в других европейских обществах, приняв современную, систематическую форму только в сталинскую эру, много лет спустя после падения старого строя. В настоящей монографии обсуждаются обстоятельства, сопутствовавшие позднему развитию русского национального самосознания, а также последствия его формирования в одном из наиболее авторитарных обществ XX века.
Немногие проблемы породили за последние годы такое разнообразие в научных подходах, как проблемы национализма и формирования национальной идентичности. Однако, несмотря на абстрактный интерес к роли, которую сыграли политические деятели, средства печати, всеобщее народное образование и массовая культура в формировании национального самосознания, подробному изучению этого процесса на эмпирическом уровне с рассмотрением не только формирования и распространения национальной идеологии, но и ее массового восприятия посвящены, как ни удивительно, лишь немногие работы [15]. Сосредоточившись исключительно на теории, национальных элитах или газетах, большинство ученых пренебрегли ролью простого народа в этом процессе. Это вызывает сожаление, потому что автоматическое соединение формирования и распространения идеологии с ее восприятием кажется опрометчивым — в конце концов, публика редко воспринимает идеологические заявления в чистом виде. Пытаясь избежать методологической пристрастности истории «взгляда сверху вниз», данное исследование берет на вооружение разнонаправленный подход к проблеме идеологии и массовой мобилизации для учета отличительных особенностей формирования национальной идентичности на массовом уровне.
Глава 1 начинается с исследования русскоговорящего общества начала XX века — времени, когда во многих европейских странах наблюдалось ускорение социальной динамики, обычно способствующей мобилизации масс и формированию национального самосознания (распространение грамотности и массовой печати). Однако, несмотря на то что в течение этого периода всеобщее народное образование и массовая культура уже стали частью повседневной жизни в таких странах, как Франция, ряд факторов не давал русскоговорящему обществу воспользоваться благами этих базовых общественных учреждений до начала 1930 годов.
В главах 2-6 рассматриваются вопросы формирования массового национального самосознания в Советском Союзе на протяжении десятилетия, предшествовавшего Великой Отечественной войне. Сначала исследуется развитие стратегии партийного руководства, направленной на социальную мобилизацию и внедрение чувства патриотизма в массы. Отдельные главы посвящаются анализу различных сторон этого процесса: формированию идеологии внутри партийной верхушки; ее распространению через всеобщее народное образование, партийные кружки политграмоты и официальную массовую культуру, а также ее восприятию обществом в целом. Будучи эмпирическим по своему замыслу, данный подход уделяет особое внимание сложностям, с которыми связано формулирование группового самосознания, трудностям его перехода на массовый уровень и особенностям его восприятия на массовом уровне. Формирование массового национального самосознания является долгим процессом, требующим постоянного внимания и последовательности; в главах 7-10 прослеживается его динамика в военные годы, в главах 11-15 — до середины 1950 годов. При рассмотрении каждого периода отдельные главы обращаются к формированию идеологии, ее распространению и восприятию, подробно описывая строго контролируемый процесс, в котором массовая агитация в общеобразовательных школах и партийных кружках была усилена широким вниманием к аналогичным темам во всей официальной советской массовой культуре (литературе, печати, кино, театре, музеях и т. д.). Оставаясь долгое время превратно истолкованным, использование сталинским партийным руководством русских национальных героев, мифов, иконографии было в высшей степени прагматичным шагом, направленным на наращивание глубоко скрытых аспектов марксизма-ленинизма популистской риторикой, разработанной для поддержания легитимности советского государства и насаждения чувства лояльности к СССР во всем обществе. В книге приводятся доказательства того, что в эти годы главная цель Сталина и его приближенных заключалась не столько в продвижении этнических интересов русских, сколько в воспитании максимально понятного, популистского чувства советского самосознания через эффективное использование руссоиентричной риторики.
Хотя этот процесс проходил на массовом уровне и был в итоге достаточно хорошо продуман, его результаты, тем не менее, были ограничены в связи с низким уровнем образованности общества. Другими словами, настоящее исследование показывает, что своеобразное восприятие официальной линии русскоговорящим обществом в течение приблизительно двадцати лет привела к едва ли ожидаемому партийной верхушкой результату — образованию все в большей степени последовательного и ясного русского национального самосознания на массовом уровне. Хотя официальная линия пыталась продвигать марксизм-ленинизм, пролетарский интернационализм и советский патриотизм посредством языка руссоцентричной системы образов и иконографии, многие философские аспекты этой пропаганды просто-напросто не нашли отклика у тех, кому они были адресованы. Ирония состоит в том, что зарождающийся в сталинскую эпоху общественный менталитет принял форму, качественно более «русскую», нежели «советскую» (по крайней мере, в классическом марксистском значении слова), и это нечаянное следствие партийного популизма с тех пор отразилось на всех бывших территориях СССР.
Как становится ясно из приведенных ранее соображений, данное исследование отводит государству и политическим деятелям более значительную, по сравнению с подходом Андерсона и Хроха, роль в формировании национальной идентичности на массовом уровне, поскольку зачастую именно в руках этих деятелей сосредоточены средства проведения в жизнь последовательного национального курса через массовою культуру и народное образование во всем обществе в целом. Данное исследование также показывает, что популяризация этнически унифицированных героев, мифов, символов и системы образов не обязательно должна быть ярко выражено националистической по своему характеру, для того чтобы ускорилось формирование соответствующего национального сообщества. В основу данной работы положено эмпирическое исследование, которое необходимо для детального понимания того, каким образом у русскоговорящего населения СССР сформировалось национальное самосознание. Кроме того, здесь объяснены не только причины столь позднего формирования идентичности (в середине двадцатого века), но и то, почему оно произошло и было принято в обществе, которому прививались идеи утопических социальных идентичностей, основанных на классовом сознании и пролетарском интернационализме.
Для разъяснения различных аспектов последующего обсуждения необходимо дать определения некоторым терминам. В настоящем исследовании за аксиому принимается то, что национальное самосознание является главным образом результатом членства в обособленном сообществе («народе»), которое определяет себя как степенью чужеродности других сообществ, так и своей собственной этнической самобытностью. Это чувство самобытности, сообщающееся со статусом нации, зачастую наделяет членов сообщества чувством принадлежности к «высшей» или «элитной» группе [16]. Историческая, географическая, культурная и лингвистическая исключительность играет важную роль в образовании этого чувства принадлежности, которое, как правило, вытесняет другие формы идентификации, в основе которых лежат расовые, классовые, гендерные, религиозные или экономические категории [17].
В свете разнообразия научных взглядов, касающихся вопроса национальной идентичности, правильным было бы дать некоторые пояснения. Ученые редко сходятся в том, какие факторы играют решающую роль в формировании национального самосознания, – расовая, этническая принадлежность, язык, культура, религиозные убеждения или географические границы – каждый находит своих сторонников и скептиков. Единственным пунктом, как правило, не вызывающим разногласий, является важность истории в определении национальной идентичности [18] . Регулярность, с которой исторические события изобретаются, скрываются, подвергаются новым толкованиям и искажаются, свидетельствует о главенствующей роли прошлого в концептуализации нацией настоящего. Перефразируя Э. Ренана, можно сказать так: неправильное понимание истории — составная часть национального самосознания [19]. Настоящее исследование рассматривает исторический нарратив — миф об общих национальных истоках с его пантеоном героев — как ключ к формированию ясно выраженного чувства национальной идентичности [20].
Поскольку настоящая работа посвящена массовым национальным идентичности и сознанию, она сосредоточивается на последовательных и самосогласованных взглядах и отношениях — на убеждениях, которых придерживаются члены всех социальных слоев данного общества. На последующих страницах особое внимание уделяется национальным элитам. Тем не менее, нами были предприняты попытки расширить рамки исследования и рассмотреть взгляды и убеждения не только интеллигенции и партийного руководства, но и всего общества [21]. Таким образом, данное исследование является по сути своей анализом истоков массового русского национального самосознания — присущего огромному количеству людей чувства особого значения, внушаемого сознанием связи с общей территорией, государством, обществом, историческим опытом.
Для понимания последующих рассуждений принципиально важно различие между руссоцентризмом и русским национализмом. Первый — это выражение этнической гордости и происходит из сильного, ясно выраженного русского национального самосознания, в то время как последний, согласно определению Геллнера, является намного более политизированным понятием, связанным с групповыми стремлениями к политическому суверенитету и самоуправлению в соответствии с национальными приоритетами [22]. Хотя в настоящем исследовании много места уделено рассмотрению различных форм выражения русской национальной гордости с конца 1930-х до середины 1950 годов, «национализм» как таковой редко находит место в изложении. В конце концов, партийное руководство никогда не поддерживало идею русского самоопределения или сепаратизма и решительно подавляло всех ее сторонников, осознанно проводя черту между положительным явлением формирования национальной идентичности и вредоносностью созревших националистических претензий [23].
Курс, проводимый сталинской партийной верхушкой и обозначенный М. Н. Рютиным как «национал-большевизм», облачал марксистско-ленинское мировоззрение в руссоцентричную, этатистскую риторику. Национал-большевизм в этом смысле описывает специфическую форму марксистско-ленинского этатизма, вобравшую в себя следование коммунистическим идеалам и более прагматичные, государственнические, великодержавные традиции. Поскольку великодержавность стремилась стать доминирующим компонентом, идеологии, роль марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма часто ограничивалась лишь уровнем риторики [24].
Такие термины, как патриотизм и популизм, также требуют разъяснения. Первый, в значении лояльности и преданности чьей-либо родине, является вдохновляющей идеей, центральной для большинства попыток государств мобилизовать массы. Популизм — это жанр политической кампании, который также часто используется во время мобилизации масс. Это стиль пропаганды, используемой на массовом уровне; он, как правило, апеллирует к наименьшему общему знаменателю общества. Лозунги отличаются упрощенным содержанием и носят эмоциональный, иногда провокационный характер; их цель — сыграть на чувствах, а не на разуме. Среди синонимов этого термина слова с более ярко выраженными шовинистическими коннотациями — нативизм или «квасной патриотизм».
И последнее. Как уже ясно из предшествующих рассуждений, группе людей, называемой «партийная верхушка» или «партийное руководство», в настоящем исследовании уделено большое внимание. Эти словосочетания означают людей, ответственных за принятие решений в советской системе, и вместе с тем пытающихся превзойти более традиционную номенклатуру. Несмотря на то что в последних работах Сталин представлен правителем, сосредоточившим в рассматриваемый нами период в своих руках огромную власть, приписывать ему каждое решение, принятое во время его нахождения у власти, было бы редукционизмом. Такая парадигма «марионетка-кукловод» не только мифологизирует способности Сталина (воспроизводит миф печально известного культа его личности в историческом анализе), но и делает менее заметной решающую роль, которую играли высокопоставленные члены партии, вроде А. А. Жданова, А. С. Щербакова, Г. Ф. Александрова. Однако, признавая необходимость расширения поля исследования за пределы сталинского секретариата, было бы ошибочным предполагать, что власть была диффузно распределена, как это подразумевается в понятии «партия» или даже «ЦК партии». Словосочетания «партийная верхушка» и «партийное руководство» используются на страницах настоящей книги для обозначения небольшой привилегированной группы членов партии из окружения Сталина, обладавших властью в советском обществе с начала 1930-х до середины 1950 годов.
Давно известно, что в сталинское время партийное руководство время от времени присваивало систему образов и символы старого строя. В настоящем исследовании разрешается давнишняя полемика о природе и значении заигрывания с русским национальным прошлым (в особенности, использование героев царизма, его мифов и иконографии) и при этом доказывается, что подобная практика во второй половине 1930 годов привела ни больше, ни меньше как к идеологическому повороту. Крайне прагматичный и беззастенчиво популистский, этот идеологический сдвиг произвел на русско-советское общество трансформирующий эффект, остававшийся в значительной степени незамеченным учеными до сегодняшнего дня.
Истоки этого переворота можно проследить до конца первого десятилетия советской власти. Разочарованные провалом ранних пропагандистских кампаний, с конца 1920-х до начала 1930 годов Сталин и его приближенные начали поиски новых способов поддержки легитимности большевистского правления. Эти поиски осложнялись необходимостью мобилизовать массовую поддержку общества, которое на поверку оказалось слишком плохо образованно, чтобы вдохновиться марксизмом-ленинизмом в чистом виде. Отмежевываясь от строгого использования идеалистических и утопических лозунгов, Сталин и его соратники постепенно перекроили себя под государственников и начали выборочно реабилитировать известные личности и общепризнанные символы из русского национального прошлого. Ранние марксистские лозунги были интегрированы в реконцептуализированную историю СССР, делавшую значительный акцент на русских аспектах советского прошлого. В то же самое время главный нарратив был упрощен и популяризирован, чтобы максимально увеличить его привлекательность даже для самых малообразованных граждан СССР. К 1937 году партийная идеология обрела направление, которую мы обозначаем как национал-большевизм.
Более последовательный и четко сформулированный, чем это представлялось ранее, новый катехизис играл основополагающую роль в государственных школах и партийных образовательных учреждениях на протяжении почти двадцати лет. Учебники, изданные в 1937 году, заменили все конкурирующие учебные материалы и распространили историографическую ортодоксию на почти тысячу лет русско-советской истории. Будучи обязательными учебными пособиями для всех возрастов, новые тексты также определяли описание исторических событий и личностей в работах А. Н. Толстого, С. М. Эйзенштейна и большого числа других великих имен этого времени в различных областях, от беллетристики и поэзии до театра и кино. Масштаб учебной программы и сопутствующей ей агитационной кампании, проявляющийся в непрерывном участии в ней ведущих чиновников, в размерах тиражей учебников и широте их влияния на массовую культуру, — все указывает на то, что новый национал-большевистский нарратив должен рассматриваться как один из великих проектов сталинской эпохи.
Ирония заключается в том, что, несмотря на свою монолитность, национал-большевизм не вполне преуспел в передаче своей главной идеи всему обществу в целом. Запланированная для продвижения государственной легитимности и массового чувства советского патриотизма пропаганда стимулировала и другие виды чувств и эмоций на массовом уровне. Это утверждение не должно удивить читателей: публика редко усваивает то, что ей говорят, целиком, без некоторой степени упрощения, эссенциализации или искажения. В рассматриваемом нами случае, несмотря на сознательные усилия партийных руководителей уравновесить популистский руссоцентричный этатизм с марксизмом-ленинизмом и пролетарским интернационализмом, население в большинстве своем, как правило, не смогло понять более философичные «социалистические» аспекты проводимого курса в чистом виде. Слишком сложные и абстрактные, чтобы занять воображение широких масс и сыграть созидательную роль в формировании исторического менталитета общества, эти элементы отступили перед более знакомыми аспектами нового партийного нарратива, в особенности, перед русской национальной системой образов, героев, мифов и притч. Другими словами, хотя Сталин и его окружение в период между 1931 по 1956 годами намеревались продвигать лишь патриотическое чувство лояльности партии и государству, их подход к массовой мобилизации нечаянно способствовал ни больше, ни меньше как формированию русского национального самосознания в советском обществе. Поскольку это новое чувство идентичности оказалось долговечным и пережило развал самого СССР в 1991 году, понимание и оценка сложного наследия сталинской эпохи будет необходимым не только тем, кто изучает прошлое, но и тем, кого волнует настоящее и будущее русскоговорящего общества.
В исследованиях, посвященных России в царские времена традиционно уделяется большое внимание идеологии «официальной народности» при Николае I, нашедшей свою каноническую формулировку в триаде «православие, самодержавие, народность», и дебатам славянофилов и западников в середине XIX века. Важно помнить, однако, что подобные ясно выраженные представления о групповой идентичности в то время мало занимали российское общество в целом, если не считать нетитулованное мелкопоместное дворянство и небогатую городскую интеллигенцию. Будучи малообразованной, или вообще не получившей никакого образования, большая часть русскоговорящего населения империи с трудом могла представить себе большее политическое сообщество, чем то, что определялось их местными экономическими, культурными и родственными связями. Процесс, превративший, согласно Ю. Веберу крестьян во французов в XIX веке, едва набирал обороты на русскоговорящих территориях Восточной Европы на рубеже XX века [25].
Тридцать лет спустя ситуация практически не изменилась, несмотря на три революции, две войны и продолжительной период междоусобной борьбы. В этой главе исследуется парадоксальное отсутствие ясного, последовательного чувства массовой идентичности как в последние годы империи, так и в течение первого десятилетия советского строя. Стоит особенно отметить поразительное сходство провальных попыток царского режима мобилизовать население в 1914-1917 годы и неспособности партийной верхушки сделать то же самое через десять лет, когда в 1927 году возникла новая угроза войны. Подобные выводы, возможно, не применимы к более образованным слоям русскоговорящего общества, независимо от строя государственного управления, царского или большевистского. Но оба режима нуждались именно в массовой поддержке, и их усилия объединить массы в течение первых десятилетий XX в. проходят длинный путь к закладыванию основ русского общества по обе стороны революционного рубежа.
В недавно вышедшей книге, посвященной общественному мнению в раннесоветский период, говорится, что русская национальная идентичность еще до середины 1930 годов, как ни удивительно, имела аморфный характер. Отмечая, что «русскость» чаще всего определялась в имплицитной оппозиции к другим группам, например, к евреям и армянам, и обычно не выражалась более непосредственно, автор исследования приходит к выводу, что едва ли можно понять, что означала русскость для простых рабочих и крестьян [26].
Чем объясняется подобное отсутствие ясно выраженного чувства национальной идентичности? В сущности, у русских еще до середины 1930 годов не было чувства общего наследия и осведомленности о славной истории с пантеоном полумифических героев-патриотов[27]. По утверждению Б. Андерсона, именно такие притязания на древнейшее происхождение, поддерживаемые печатными средствами массовой информации и всеобщим образованием, мобилизовали «новые воображаемые сообщества», оформившиеся в Европе в XIX и начале XX вв. Повествование о правящих династиях, эпических сражениях, героических подвигах на поле боя были ключевыми для этих новых национальных историй, так как это была «эпоха, когда еще сама "история" воспринималась многими в терминах "великих событий" и "великих вождей"». Зачастую весьма хитроумные (например, английские историки величали Вильгельма Завоевателя национальным героем, хотя он не знал ни слова по-английски), эти нарративы, их создание и популяризация были ключевым аспектами консолидации национальных сообществ по всей Европе [28]. В России пренебрежение такой популистской политикой со стороны царского режима (в особенности, пренебрежение печатными средствами массовой информации и народным образованием) препятствовало возникновению столь же последовательного и ясного национального самосознания на массовом уровне [29].
Конечно, отсутствие всеобщего народного образования не означало, что крестьянство и зарождающийся рабочий класс не имели никакого представления об истории российского государства. Этнографические материалы, собранные Русским Географическим обществом и другими организациями, существовавшими в XIX в., ясно показывают, что простой народ проявлял удивительную осведомленность об исторических событиях и личностях, особенно о «великих событиях» и «великих вождях», о которых говорится в вышеприведенной цитате из Андерсона. Несмотря на то, что массовое понимание носило упрощенный и несколько однобокий характер, фольклорные традиции демонстрируют существ значительного массового интереса к великим вождям (Иван Грозный, Петр I), царским генералам (Суворов, Кутузов) и крестьянским бунтовщикам (Разин, Пугачев). Более того, число источников столь велико, что можно проследить существенные региональные вариации: так, Ивана Грозного помнили как «народного царя» на территориях между Москвой и Казанью, в то время как в Новгороде он остался в памяти как «бич Божий». Пугачев, о котором сохранились светлые воспоминания в бассейне Волги, был значительно менее известен вне областей, где он возглавил народное восстание в XVIII веке [30]. Вообще говоря, при
Однако именно из-за региональных вариаций такую осведомленность об исторических событиях и личностях не стоит ошибок но принимать за последовательное национальное самосознание на массовом уровне в XIX в. Несомненно, современная русская национальная идентичность подпитывается мифами и легендами, известными в той или иной форме на протяжении нескольких веков. При этом, принимая во внимание широкое разнообразие исторического фольклора от региона к региону, было бы неосторожным полагать, будто подобные представления способствовали формированию единого, широко распространенного национального самосознания уже в XIX в. Противоречивые мнения о героях, системе образов и символах, в конце концов, скорее разобщают, чем объединяют. На этом примере хорошо видно, что они лишали старорежимную Россию чувства общего наследия, столь важного для обретения массовой социальной идентичности.
Напротив, не вызывает сомнений, что в XIX — начале XX вв. среди русских более или менее последовательной была лишь «региональная идентичность». Один исследователь иллюстрирует превосходство местных идентичностей в обозначенное время следующим наблюдением: «… Язык крестьян изобиловал словами, фразами, пословицами, описывающими уникальность их "места", где, как говорилось, "птицы поют по-другому и цветы цветут ярче"» [31]. Хорошим примером является слово «родина», которое знаменитый толковый словарь В. Даля определяет в двух значениях: как синоним политического термина «государство», и в разговорной речи как способ описания родного края, области или города жителя России [32]. Будучи красноречивым указанием на скромные масштабы «воображаемых сообществ» внутри общества, факты подобного рода подтолкнули другого исследователя к выводу, что средний крестьянин на рубеже веков «плохо понимал, что такое «русскость». Он мыслил себя не как «русский», а как «вятский» или «тульский» [33]. Представления крестьян не изменялись, даже когда они уходили из деревень, чтобы пополнить ряды зарождающегося городского рабочего класса [34].
Неудивительно, что недоразвитое и непоследовательное национальное самосознание влекло за собой и отсутствие патриотических чувств у населения. У писателей XIX в., не понаслышке знающих деревенскую жизнь, можно найти подробные свидетельства об отсутствии у крестьян чувства преданности государству и обществу в целом. Например, Л. Н. Толстой писал:
«Я прожил полвека среди русского народа и в большой массе настоящего русского народа в продолжение всего этого времени ни разу не видал и не слышал проявления или выражения этого чувства патриотизма, если не считать тех заученных на солдатской службе или повторяемых из книг патриотических фраз самыми легкомысленными и испорченными людьми народа. Я никогда не слыхал от народа выражений чувств патриотизма, но, напротив, беспрестанно от самых серьезных, почтенных людей народа слышал выражения совершенного равнодушия и даже презрения ко всякого рода проявлениям патриотизма» [35].
Провинциальная Россия не так уж много могла противопоставить такому положению вещей: это было обществе с небольшим числом учреждений, где власть чаще ассоциировалась с конкретными личностями, а не со званиями и должностями, которые они занимали. По ряду различных причин ни школы для народа (даже в той степени, насколько позволяло их положение), ни царский двор не предпринимали никаких согласованных усилий для изменения ситуации [36]. Более того, армия, как отмечает выше Толстой, полагалась на самые простые формы шапкозакидательства для поддержания боевого духа в своих рядах.
Несомненно, были попытки воздействовать на царское правительство, чтобы оно предприняло шаги для улучшения ситуации. Например, по возвращении из ознакомительной поездки по европейским образовательным учреждениям в 1905 году граф Н. С. Мусин-Пушкин убеждал Министерство Народного Просвещения исправить «космополитический» уклон учебных программ российских школ, изменив его на патриотический и «национальный». Он особенно подчеркивал в своем отчете, что российские чиновники, обращаясь на Запад за моделями и примерами образовательных систем, так и не поняли важность общеевропейской тенденции: образование становится все более национально ориентированным. Он выражал недовольство тем, что «мы, переняв из Германии все наши школьные порядки, всю нашу школьную систему, не переняли только одного — самого главного — их школьного духа, того живительного, национального, патриотического направления, которым проникнута вся немецкая школа». Особую важность, по словам Мусина-Пушкина, представляют такие школьные предметы, как история, которая помогла немецким студентам понять «исторические задачи немецкого народа». Германский опыт он противопоставлял российской ситуации, где «наше русское юношество не воспитывается в лучших национальных идеалах, в духе веры, преданности к престолу и отечеству, в уважении родной истории, родной старины и любви к историческому прошлому, выстраданному родным народом и составляющему потому его драгоценную культурную собственность» [37]. Другие вторили Мусину-Пушкину, сравнивая высокий уровень национального сознания и мобилизации в Европе с апатией и инертностью в России. Как писал один из них в 1910 году, «вся общественная жизнь Германии, проникнута национальным духом, которым, как воздухом, дышит гордая нация». «Что же мы видим в Англии? Проникнутые чувством глубокого уважения к своей тысячелетней истории, англичане высоко чтут своих предков, создавших такое мощное и великое государство; почитание старины и английских преданий возведено у них на степень священного культа» [38]. Тремя годами позже Н. Дмитриев писал, что проблема, по существу, заключается во введении в школах более последовательного и недвусмысленного исторического нарратива, ориентированного на подъем национального духа. В японских, французских и немецких учебниках национальное прошлое описано в одобрительных и вдохновляющих выражениях, тогда как в русских часто допускается двоякое толкование событий [39]. Однако подобные предложения одно за другим были отвергнуты чиновниками Министерства просвещения как предвзятые, несвоевременные или неуместные [40]. Причину неудач в продвижении национальной идеи видели также и в том, что далеко не все российские дети имели возможность пойти в школу. При этом большинство из тех, кто мог, бросали учебу, закончив всего пару классов. Таким образом, за эти годы они могли научиться только читать и писать по-русски — научиться «воображать», каково быть членом русского национального сообщества, через непосредственное соприкосновение с его историей, литературой или географией времени не хватало [41].
Но если в конце XIX — начале XX вв. содержание учебных программ и народный патриотизм были не более чем темами для философских рассуждений, то в августе 1914 года они превратились в проблемы значительной важности. Британский военный атташе, полковник Альфред Нокс, писал в своих мемуарах после Первой мировой войны, что у русских солдат отсутствует понимание целей, ради которых они сражаются, равно как и осмысленное чувство патриотизма, которое позволило бы им переносить превратности судьбы и большие поражения [42]. Ю. Н. Данилов, генерал-квартирмейстер Главного управления Генерального Штаба императорской армии, дал схожую оценку: хотя у русского крестьянина и присутствовало желание воевать, личная заинтересованность в происходящем на поле боя возникала у него, если только его родному краю угрожала опасность [43]. Генерал Н. Н. Головин дал, возможно, наиболее точную оценку духу, царившему в войсках во время войны:
«У наших западных друзей благодаря большей социальной зрелости народных масс, самый патриотизм был несравненно более осознан в массах. В этом отношении прав Ю. Н. Данилов сравнивая настроения нашего народа с настроением ребенка.
Политическое мировоззрение русской многомиллионной солдатской массы в первые годы войны всецело покрывалось формулой "за Веру, Царя и Отечество". … Русский патриотизм был … примитивен, он был — если можно так выразиться — лишь сырой материал, из которого в условиях культурной жизни и вырастают те более сложные виды "патриотизмов", которые можно было наблюдать во Франции, в Великобритании и в Америке» [44].
Нокс, Данилов и Головин заключали, что с точки зрения состояния боевого духа и национальной идентичности, русская армия была необычайно плохо подготовлена к изматывающей войне 1914 года. Два года спустя, в 1916 году, статья в журнале «Русская мысль» предупреждала: положение дел не изменилось. За год до революции русские по-прежнему страдали от «отсутствия в [русской жизни] сознательного начала национальности», что, по мысли автора, являлось следствием недобросовестной работы образовательных учреждений. Как утверждает автор, несколько преувеличивая, школа никогда «не старалась пробудить в своих воспитанниках любви к родине, любви к народу и не давала знание о России и русском народе» [45]. Тем не менее, нужно признать, что после начала войны царское правительство все-таки предприняло попытку выработать более точное и последовательное понятие о том, что значит быть русским. Однако ощутимого результата не последовало — слишком мало усилий было приложено, слишком поздно начата работа. Как следствие, карикатуры на немцев сделали больше для объединения империи, чем распространяемые в срочном порядке топорные нативистские, патриотические лозунги [46].
Принимая во внимание недоразвитость русского национального самосознания, один из историков недавно заметил, что неправильно называть события 1917 года
За три последующих революционных года, с 1918-го по 1921-й, положение дел мало изменилось. Известно, что этнографы, которым была поручена подготовка к первой советской переписи населения в середине 1920 годов, напрасно искали доказательства существования ярко выраженного чувства русской национальной общности. Вместо этого они обнаружили, что крестьяне не видят разницы между белорусами, великороссами и украинцами, либо без разбора считая друг друга «русскими», либо определяя самосознание по более явным региональным особенностям. Специалисты, изучавшие местное население всего лишь в нескольких сотнях миль от Москвы, например, встретили «владимирских» и «костромских», которые, кажется, совершенно не подозревали о возможности претендовать на более широко сконструированную национальную идентичность. Еще более поучительны сообщения этнографов, проводивших полевых исследования, например, В. Чернышева. Он сетовал, что у крестьян совершенно отсутствует чувство национального сознания или принадлежности к более крупному политическому сообществу [50].
Из-за отсутствия последовательного массового национального самосознания у русских не осталось практически ничего общего кроме тенденции идентифицировать себя через оппозицию к нерусским народам. Действительно, насколько можно судить о проявлениях этнического самосознания у простых русских людей по архивным записям 1920-х — начала 1930 годов, эти чувства были смутными и направленными скорее на отрицательную характеризацию других этнических групп, чем на положительные определения того, что значит быть русским [51]. Объединенные в большей степени шовинизмом, нежели ясно выряженным национальным самосознанием, русские, когда они все-таки приписывали себе какие-то отличительные признаки, представляли собой этническое сообщество, которое определяло абстрактное почти сентиментальное — любование национальными страданиями и способностью переносить тяготы жизни.
Чувство национальной идеи личности было слабым и непоследовательным при старом порядке поэтому тот факт, что оно не получило развития в первые два десятилетия после революции, не должен удивлять. Формирование национального самосознания — это не спонтанный или неизбежный процесс; более того, приверженность советского режима на первых порах пролетарскому интернационализму в действительности препятствовала вызреванию массового чувства русской национальной идентичности в течение первых пятнадцати лет советского эксперимента. Начнем с того, что положительные оценки русскости в то время официально осуждались как царский «великодержавный шовинизм» [52]. Однако, возможно, большее значение имело продвижение партийным руководством классового чувства массовой идентичности, выраженного в марксистко-ленинских терминах исторического материализма, социальных сил и разных ступеней международного экономического развития. Неявно ссылаясь на строчку из «Манифеста коммунистической партии» Маркса и Энгельса «рабочие не имеют отечества», идеологические трактаты того времени подчеркивали превосходство классового сознания над национальным. Даже после выдвижения лозунга «построение социализма в одной стране» в середине 1920 годов советская пропаганда продолжала рассматривать класс как более фундаментальную и решающую социальную категорию по сравнению с другими парадигмами, определяемыми по этническим и национальным показателям. П. Стучке одному из создателей и теоретиков советского законодательства, занимавшему видное положение в 1920 годы, во многом удалось передать пренебрежение первых большевиков к националистической альтернативе: «В наше время П [атриотизм] играет роль наиболее реакционной идеологии, которая призвана обосновывать империалистическое хищничество и заглушать классовое сознание пролетариата, ставя непереходимые границы его освободительной борьбе». Подводя итог господствующим в прессе взглядам, Стучка объяснял, что, хотя рабочим было разумно демонстрировать лояльность организованным в их интересах обществам, подобное чувство не имело почти ничего общего с национальным или этническим единством. Советское самосознание формировала скорее интернационалистическая, пролетарская солидарность, а не национальные границы или кровь [53].
Придерживаясь принципов классового анализа, партийная верхушка даже не пыталась сплотить под знаменем социалистического строительства все сегменты общества. Заметно отклоняясь от традиционного понятия «родины», — общего для всех, — лозунги 1920 годов подчеркивали интернационалистическую парадигму пролетарского братства настолько последовательно, что лишенцы (священники и бывшая аристократия, буржуазия и царская жандармерия) считались неспособными к лояльности государству рабочих [54]. Аналогично тех, кто воспринимался как угроза советской власти, называли «классовыми врагами», а не «врагами народа».
Андерсон отмечает, что групповые идентичности обычно получают развитие благодаря знакомству с нарративом, подчеркивающим общность рода или происхождения на массовом уровне. В случае Советского Союза такая книга существовала, по крайней мере, с формальной точки зрения. Ее автор — М. Н. Покровский, основоположник марксистской историографии в СССР. Однако его «Русская история в самом сжатом очерке», чье содержание полностью соответствует другим идеологическим трудам того времени, плохо вписывается в андерсоновское понимание национального нарратива. Вместо того чтобы сосредоточиться на нации, книга выводит на первый план класс как решающий фактор в истории человеческих и материальных отношений и сосредоточивает внимание на широких схемах, подробно описывающих этапы экономического развития (феодализм, торговый капитализм, империализм) и классовые конфликты (крепостничество, рабочие волнения). Более традиционные нарративные формы, упорядоченные согласно периодам правления великих суверенов (Ярослав Мудрый, Иван Великий), подвигам известных героев (Невский, Суворов, Кутузов), крупным сражениям (Ледовое побоище, Полтавская битва, Севастополь) или даже массовым восстаниям и их предводителям (Лжедимитрий, Разин, Пугачев, Шамиль), оказались проигнорированными [55].
Такой подход к истории объясняется главным образом тем, что Покровский и его коллеги, будучи убежденными историческими материалистами и интернационалистами, с большим подозрением относились к славным страницам истории, используемым при написании национального нарратива. Обрисовывая
Вместо этого были одобрены предложения заменить преподавание «голых, исторических фактов» междисциплинарным предметом обществоведение, изучение которого, как предполагалось, привьет ученикам марксистское мировоззрение посредством внедрения таких базовых понятий, как «труд», «хозяйство», «классовая борьба». Без главного подспорья на занятиях — стандартных учебников – также решено было обойтись, поскольку они устаревали, не успев выйти из печати. Чиновники рекомендовали использовать журналы и газеты с важными речами и докладами, интервью с рабочими и крестьянами, а также статьями о празднованиях революционных праздников в дополнение к революционным песням и плакатам. Считалось, что подобный материал, особенно вкупе с экскурсиями по музеям, к новым памятникам и на взводы, подходит советским ученикам больше, чем сухое историческое повествование [58]. Покровский, один из наиболее известных сторонников такого подхода, считал крайне необходимым очертить рамки, задаваемые общественными науками, иначе неопытные учителя могут поддаться искушению и вернуться к принятому в дореволюционных школах бессмысленному изучению хронологических таблиц, периодов правления царей, государственных указов, упуская, таким образом намного более существенные темы: общественные движения, этапы экономического развития, нарастание классового антагонизма [59]. Что характерно, Покровский не поддерживал даже использование своего собственного учебника, который, в любом случае, был бы слишком сложен для учеников государственных школ. Если практическое использование связанных с этим подходом еще более радикальных методов — «комплексного», «лабораторного» и «проектного» — запаздывало относительно времени их создания, то само обществоведение получило широкое распространение в общеобразовательных школах [60], а также в охватившей всю страну сети школ грамотности (ликбезах) и кружках партучебы. Образование для детей и взрослых дополняли создаваемые при поддержке государства кино, театральные постановки и публикации [61].
Как писал в середине 1980 годов один из ведущих западных специалистов по русской революции П. Кенез, такое скрещивание образовательных и агитационных практик приносило хорошие плоды. Несмотря на отсутствие унифицированного исторического нарратива, как школьники, так и взрослые, по-видимому усваивали главные аспекты официальной линии и материалистического мировоззрения [62]. К сожалению, из-за ограниченного доступа к отчетам ОГПУ, определявшим влияние такой пропаганды, Кенез возможно, переоценивал массовую притягательность и эффективность раннесоветской массовой культуры. Как показывают последние исследования, пропагандистские лозунги с акцентом на классовом сознании, союзе рабочих и крестьян, народной поддержке советской власти недостаточно последовательно отображались в каждодневных разговорах. Напротив, общество было разобщено, проникнуто недовольством, не имея общего чувства идентичности, выраженного в терминах класса, этничности или преданности государству [63]. Разочарование ясно читается, например, в опровергающем пропагандистские лозунги о солидарности рабочего класса и крестьянства постановлении сельского совета в Самарской губернии, вышедшем в 1925 году: «Считать работу РКП в этой области неудовлетворительной, так как нет равенства между рабочими и крестьянами, труд крестьянина не ценится, мало обращается внимание на образование крестьян. В урожайные годы РКП не заботится о поднятии крестьянского хозяйства — крестьянам не выдается семссуда и продовольствие, крестьянские хозяйства облагаются налогами в большем размере, чем следует» [64]. Подобные настроения не только порождали слухи, но способствовали распространению листовок манифестов, свидетельствующих об отсутствии преданности делу Советов со стороны крестьянства. Вот, что написано, в одном из таких манифестов, конфискованных ОГПУ в начале 1925 года:
«Семь лет большевики отбирают у вас скот, хлеб, разоряют ваше хозяйство, нажитое потом кровью. Русский народ, опутанный хитрыми словами большевистских вождей, не мог разобраться, где истина. Но прошла эта пора, и народ понял, что большевики — угнетатели крестьянского народа. Но они и теперь продолжают через свои газеты и коммунистические ячейки опутывать русский народ.
Граждане, теперь каждый из вас знает, что большевики являются захватчиками власти. После свержения большевиков сейчас же начнутся выборы в учредительное собрание. Земля будет отобрана у совхозов и коммун и передана крестьянам. Крестьянские леса опять будут возвращены крестьянам.
Крестьяне [!] Довольно страдать от ига большевиков. Довольно вам гнуть шей перед каждым негодяем.
Граждане, готовьтесь вступить в открытый бой с большевистской коммунистической сволочью.
Проснись, русский народ» [65].
Злость кипела и выливалась наружу и в городе, и в деревне. По обзорам ОГПУ из разных частей страны в середине 1920 годов понятно, что в рабочих районах и в сельской местности в огромном количестве распространялись листовки, а также антисоветская агитация и слухи о приближающейся войне [66]. Даже непосредственная опора партии, рабочие, например, из городов, прилегающих к Ярославлю выражали недовольство: «Сейчас у нас неважное творится, в партии не коммунисты, а карьеристы, и записались они, чтобы получать большое жалование и лучше жить». Еще резче звучит другое высказывание, подслушанное на собрании рабочих:
«Все верхи, как Ленин, Троцкий и другие, жили и живут царьками, как и раньше; рабочих, как и при царском режиме, товарищи эксплуатируют вовсе, и жить рабочему в настоящее время труднее. Если на заработок рабочего при царизме можно было купить четыре пары сапог, то в настоящее время только одну пару, а ответственные советские работники заняли мягкие кресла, получают больше ставки и ничего не делают».
Прямым следствием подобных настроений были следующие заявления: «Вот будет переворот, придет к власти другая партия, настаящая рабочая, при которой жить будет легче и свободней» [67].
В 1926 году ОГПУ докладывало, что в Москве, например, волнения и вспышки недовольства («партия стала против рабочих») среди рабочих возникают все чаще. На собрании на Московской чаеразвесочной фабрике один из рабочих выкрикнул: «Партия душит рабочий класс, требования рабочих не удовлетворяется, ячейка всегда на стороне администрации» [68]. Немногим лучше обстояло дело в Ленинграде, где на бумажной фабрике им. Г. Е. Зиновьева рабочие возмущались: «Везде и всюду пишут о широкой демократии на выборах, а между тем, коллектив ВКП диктаторски назначает своих кандидатов, не угодных рабочим» [69]. Точно также нерадужные обзоры ОГПУ в 1926 году свидетельствовали о широко распространенном у рабочих мнении о том, что условия стали хуже, чем «при царе» [70]. Среди слухов, ходивших среди костромских рабочих в 1927 году, был и такой подстрекательский: «Нас скоро превратят в колониальных рабов Китая и Индии» [71].
Возможно, партийные руководители не придавали большого значения этим обзорам, считая, что они не показывают состояния общества в целом. Тем не менее, неудавшаяся попытка мобилизовать массы всего лишь несколько месяцев спустя, в 1927 году, когда стране грозила война, вероятно, заставила их коренным образом пересмотреть отношение к массовой агитационной работе. Конфликт с Великобританией (который, несмотря на разрыв дипломатических отношений весной 1927 года, был не более чем словесной войной) вкупе с провалом в Китае и убийством советского полреда в Польше вызвал волну тревожных обсуждений в советской прессе, предупреждавших о неминуемом нападении капиталистических держав. И хотя существуют веские основания полагать, что советское руководство с самого начала знало о незначительности угрозы войны, это не помешало ему ухватиться за возможность развернуть большую кампанию, призванную мобилизовать массовую поддержку режиму [72].
То, что слухи о предстоящей войне взвинчивали спрос на хлеб и товары народного потребления в 1927 году, давно не является ни для кого секретом. Однако обзоры ОГПУ явно показывают, что массовая реакция на осложнение международного положения СССР оказалась значительно более острой, чем считалось ранее [73]. Военная угроза не способствовала росту массовой поддержки государства, напротив, она стала причиной зарождения пораженческих слухов, разнесшихся по всей стране. Осуществляемые на протяжении десяти лет пропаганда и агитация, основанные на понятиях классового сознания, солидарности рабочего класса и преданности партии как авангарду пролетариата, не смогли повлиять на широкие слои советского общества. Примеры некоторых вспышек народного гнева, зарегистрированные ОГПУ на местном уровне, поучительны и говорят сами за себя:
«Нам незачем кричать: Ведите нас против буржуазии, мы все, крестьяне, костьми ляжем на защиту Соввласти! Этого вам, коммунистам, не дождаться, так как крестьянам не за что защищать власть, она нам ничего не дала, а все права и привилегии дала вам, коммунистам, так идите и защищайте сами!» [Калужская губерния].
«Англия собирается выступить войной против СССР, но русскому человеку войны надоели, и никто не пойдет воевать. Советская власть для нас как сон и как временное явление: рано или поздно ее не будет, а должно быть Учредительное собрание» [Криворожский округ].
«Англия предъявила коммунистам — сдаться без бою, и в России поставят президента, которого пожелают Англия или крестьяне России. Если же коммунисты не сдадутся, Англия пойдет войной. С нас крови хватит, и хорошо бы, если коммунисты сдались без бою» [Амурский округ].
«Скоро будет война, дадут нам, крестьянам, оружие, а мы обратим против Соввласти и коммунистов, нам власть рабочих не нужна, мы ее должны сбросить, а коммунистов удушить» [Московская губерния] [74].
Возникает впечатление, что ни партия, ни ее материалистическая пропаганда не внушали массам преданности. Хотя, по некоторым оценкам, классово-ориентированная пропаганда в качестве способа эксплуатации социального напряжения внутри страны как до, так и после 1927/ года работала довольно эффективно [75], все же она не смогла подготовить СССР к ситуациям, требовавшим массовой мобилизации против общего внешнего врага. Спустя несколько месяцев после начала кампании по поводу военной угрозы из Москвы поступили распоряжения прекратить ее, поскольку она приносила больше вреда, чем пользы [76]. Если во времена НЭПа 1914 год с его разрушенным народным хозяйством часто служил отправной точкой для измерения социально-экономического подъема СССР в 1920 годы, то сравнивать неудачные попытки партии мобилизовать массы в 1927 году с аналогичным опытом царской России во время Первой мировой войны никто не решался. От риска катастрофы, приведшей к краху старого режима десятью годами ранее, СССР спасло исключительно то, что слухи о войне в 1927 году оказались безосновательными.
В попытке объяснить отсутствие понятного чувства общей социальной идентичности среди русских в конце XIX — начале XX веков необходимо особо подчеркнуть нежелание царского режима воспользоваться популистской идеологией, вращающейся вокруг идеи нации. Также важным было отсутствие со стороны Санкт-Петербурга внимания к основным учреждениям, которые могли бы популяризовать четко сформулированное, понятное чувство патриотической идентичности, особенно в государственных школах. В конце концов, проблема была не в том, что в обществе отсутствовал интерес к истории Российского государства, а в том, что фольклорные традиции крестьянства были несогласованными, непоследовательными, и даже противоречивыми из-за региональных вариаций. Хотя после начала Первой мировой войны руководители царского режима осознали свою ошибку, им уже не хватило времени и инфраструктуры, чтобы начать что-нибудь кроме самой нативистской из кампаний по мобилизации, результаты которой, вполне возможно, подстегнули крах режима [77].
После революции молодой советский интернационалистический режим отверг саму идею «русскости» в качестве мобилизационной идеи. Однако партийное руководство, в сравнении со столпами старого режима, с самого начала показало себя более склонным к проведению социальной мобилизации через массовую культуру, публичные представления, всеобщее образование и прессу. Несмотря на это, посыл, продвигаемый советскими пропагандистами, не нашел массового резонанса. Один историк отмечает, что даже там, где специально изучались социальные науки, судя по результатам экзаменов, ученики почти ничего не знали об истории классовой борьбы, марксизме или советском периоде. Один из отвечающих думал, что Комсомол — это международная организация бомжей; другой, вероятно, очарованный мечтами о мировой революции, утверждал, что Персия и Китай готовились присоединиться к СССР. Многие учащиеся делали орфографические ошибки в обычных словах, неправильно употребляли иностранные термины, а их письменные и устные ответы были сбивчивы и многословны. Даже в МГУ и в Педагогическом институте им. Герцена в Ленинграде многие абитуриенты продемонстрировали весьма ограниченные знания о современной ситуации и исторических событиях, значимых для официальной идеологии. На вопросы экзаменаторов они отвечали, что Бакунин был французским революционером, возглавившим чартистское движение, а империализм – лучший путь к социализму [78].
Если положение дел в школах и университетах обстояло не лучшим образом, то большая часть общества еще меньше понимала, что означает быть членом первого социалистического общества. В самом деле, такие лозунги на митингах, как «Советы без коммунистов», показывают, сколь мало простой народ понимал общество по прошествии десятилетия после революции [79]. Возможно, эта неспособность солидаризироваться с партийной программой и большевистскими идеалами коренилась в непоколебимой приверженности большевиков к выхолощенному, «материалистическому» взгляду на исторический процесс, в котором герои и их доблесть заменялись анонимными социальными силами, этапами экономического развития и классовым антагонизмом. По-видимому, те немногие герои, что все же возникали в большевистской пропаганде, были либо незнакомы аудитории (А. И. Ульянов М. В. Фрунзе, Г. И. Котовский), либо были иностранцами (Маркс Энгельс, Марат, Робеспьер), либо были одновременно и незнакомы, и имели иностранное происхождение (Р. Люксембург, К. Либкнехт и др.). Видимо, инфраструктура партийной пропаганды была слабо развита, ею занимались некомпетентные сотрудники, она постоянно недополучала средства, необходимые для работы [80]. Но какими бы ни были основополагающие причины, советское общество демонстрировало явное отсутствие интереса к пропаганде и не обратило внимания на призывы к мобилизации в 1927 году. Жалобы большевиков в течение этого года на неподготовленность общества к войне слово в слово повторяли отчеты царских чиновников об отсутствии сознательности, верности, солидарности среди русских в последние годы старого режима.
Доказать, что в конце 1927 года партийные руководители пережили момент прозрения, незамедлительно подтолкнувший их к поиску идеологических альтернатив, способных вызвать больший общественный отклик, было бы довольно трудно. Напротив, представляется, что этот процесс протекал постепенно, и прошло несколько лет, пока данный вопрос занял прочное место в повестке дня партийной верхушки, став в конце концов чем-то вроде навязчивой идеи для Сталина и его приближенных. Если история и повторилась в 1927 году, когда СССР столкнулся с теми же мобилизационными проблемами, что подкосили
Вследствие военной тревоги 1927 года партийная верхушка принялась с большей настойчивостью искать способ дополнить туманную материалистическую пропаганду более понятными и привлекательными для рядовых советских граждан лозунгами. В этой главе центральное место отводится изучению постепенного признания необходимости проводить устойчивую мобилизацию всего общества для реализации различных приоритетов от индустриализации до обороны страны, а также исследуется отказ партийного руководства от утопических форм пропаганды и возвращение к более традиционной агитации, ориентированной на выдвижение на первый план отдельных героев, патриотизма и самой истории.
По уже давно сложившемуся мнению исследователей, политика партии в 1930 годы характеризовалась новым интересом в достижении
Возникновение интереса к массовой мобилизации (присутствие которого к середине 1930 годов стало неоспоримым) на самом деле нужно отнести к самому началу десятилетия, когда произошел важный переворот в официальном отношении к патриотизму. Всего через несколько лет после того, как Стучка назвал любовь к стране реакционным понятием, призванным «обосновывать империалистическое хищничество и заглушать классовое сознание пролетариата», Сталин подверг подобную воинственность сомнению. В своей речи на всесоюзной конференции 1931 год, признавая правоту Маркса и Энгельса, заявлявших в «Коммунистическом манифесте», что «в прошлом, у нас не было и не могло быть отечества», он предупреждал о невозможности руководствоваться такими
взглядами в будущем. В конце концов, говорил Сталин, «теперь, когда мы свергли капитализм, а власть у нас рабочая — у нас есть отечество и мы будем отстаивать его независимость» [82].
Чем можно объяснить подобный поворот? Вероятно, партийная верхушка разочаровалась в идеологическом курсе предыдущего десятилетия, в особенности, в его материалистических и антипатриотических аспектах. Осознав абстрактность и безжизненность подобных идей для эффективного объединения полуобразованного населения СССР [83], Сталин и его соратники начали поиски более прагматичной, популистской альтернативы, с акцентом на довольно сомнительное с точки зрения марксизма понятие «социалистического отечества». К середине 1930 годов газета «Правда» открыто пропагандировала новые взгляды: «пламенное чувство безграничной любви, беззаветной преданности своей родине, глубокой ответственности за ее судьбы и оборону». Подобными лозунгами пытались собрать под знамена дела пролетариата людей, не имеющих отношение к рабочему классу: от крестьян (А. С. Молокова) до ученых (академик А. Богомолец) и исследователей Арктики (О. Ю. Шмидт) [84]. Другими словами, старым ортодоксальный взгляд на классовую интернационалистическую лояльность был вытеснен в первой половине 1930 годов новым пониманием патриотической преданности, вращающимся вокруг на удивление взаимозаменяемых понятий «родины» и «отечества». Пропагандистская кампания, предпринятая впервые в 1917 году и стремящаяся объединить все части общества под единым знаменем, была представлена в знаменитой статье Г. Васильковского в газете «Правда» от 28 мая 1934 года. Вторя заявлению Сталина 1931 года, он писал, что Маркс и Энгельс были правы — «рабочие не имеют отечества», однако Октябрьская революция 1917 года коренным образом изменила положение вещей, дав жизнь государству рабочих в обстановке капиталистического окружения [85]. В таких условиях патриотическая преданность отечеству являлась не только возможной, но и необходимой. Более того, как утверждалось в официальной печати, социальное происхождение больше не должно было ограничивать возможность проявить лояльность к советской власти: теперь ее могли поддерживать не принадлежащие к классу промышленного пролетариата крестьяне или ученые; даже представителей старой аристократии (граф Алексей Толстой) советские граждане были готовы великодушно принять в свои сплоченные ряды [86]. В советской идеологии классовое сознание, играющее решающую роль, уступило место новому чувству преданности, зиждущемся на членстве в советском обществе. Статья К. Б. Радека в «Правде» в 1936 году подвела под советский патриотизм прочную теоретическую базу, ознаменовав тем самым высшую точку пропагандистской кампании, включившей в понятие «советский» помимо классовой и партийной, также и географическую и культурную семантику [87].
Поворот в сторону популизма дополнил этот отход от классового принципа как единственного принципа организации советского общества. Еще в конце 1920 годов А. М. Горький и другие, будучи озабоченными мобилизацией общества, утверждали, что для популяризации нарождающегося патриотического курса можно использовать в качестве героев рядовых граждан, «своим примером» доказывающих преданность родине. Как объяснял редактору «Правды» Г. К. Орджоникидзе, «окружать славой людей из народа — это имеет принципиальное значение. Там, в странах капитала, ничто не может сравниться с популярностью какого-нибудь гангстера Аль Капоне. А у нас, при социализме, самыми знаменитыми должны стать герои труда, наши Изотовы» [88]. Повышенное внимание к народному героизму, заментно контрастирующее с ориентацией на безымянные общественные «силы, принятой в 1920 годы, привело к возникновению по существу нового жанра агитационной литературы. Благодаря известным проектам, например многотомным изданиям «Истории фабрик и заводов» и «Истории Гражданской войны в СССР», выходивших по непосредственной инициативе и при поддержке Горького, началось формирование нового пантеона советских героев, социалистических мифов и современных легенд. «Поиск полезного прошлого» сосредоточился не только на ударниках промышленности и сельского хозяйства, но затронул и выдающихся старых большевиков-революционеров, деятелей, ответственных за планирование промышленного комплекса, партийных лидеров, комсомольских чиновников, активистов Коминтерна, героев Красной армии, нерусских из парторганизаций советских республик и даже известных сотрудников НКВД [89]. Предполагалось, что подобные популистские, героические сказки о недавнем прошлом должны обеспечить общий нарратив, с которым сможет соотнести себя все общество в целом, — то есть объединяющую идею, охватывающую гораздо большую часть населения, нежели принятая в предшествующем десятилетии узкая и безличная установка на класс.
Повседневный «героизм» как отражение новых тенденций социалистического реализма и веры Сталина в традиционалистскую идею о «великих личностях в истории», стал центральной темой Первого Всесоюзного съезда советских писателей в 1934 году [90]. После съезда писатели были мобилизованы на создание литературных произведений, которые обогатили бы и подробно описали новый советский Олимп с его пантеоном современных героев. Важной составляющей агитации стали кинофильмы: «Встречный», «Чапаев», «Веселые ребята», «Цирк», «Граница», «Летчики», «Семеро смелых», «Волга-Волга». Типичными для этого типа пропаганды являются последние сцены из фильма Г. В. Александрова «Светлый путь», позднего образца данного жанра. Торжественно открывая павильон на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке (ВСХВ), героиня, волшебным образом превратившаяся из безграмотной домработницы в стахановку, затем в инженера текстильной фабрики, а потом и в депутата Верховного Совета, поднимается на трибуну и обращается к собравшимся с воодушевляющими стихами из центральной песни фильма «Марш энтузиастов»: «В буднях великих строек, / В веселом грохоте, в огнях и звонах, / Здравствуй, страна героев, / Страна мечтателей, страна ученых!». Будучи популистской и прагматичной, кампания была нацелена на побуждение к действию конкретным примером, а также на мобилизацию советских граждан различного социального происхождения, рода деятельности и этнической принадлежности под общим знаменем советского патриотического героизма.
Конечно, неправильно было бы называть кино главным двигателем пропаганды — в большей степени агитационная кампания опиралась на книги и иллюстративные материалы, лавинообразными потоками выходившие из печатных станков. Огромными тиражами появлялись произведения об истории партии и альбомы с картинками, подробно описывающие героические подвиги на стройплощадках и предприятиях, в том числе и в союзных республиках или в таких научных областях, как аэронавтика и полярные исследования [91]. Старые большевики (например, А. С. Енукидзе и Я. Э. Рудзутак), а также выдающиеся руководители промышленности (Ю. Л. Пятаков), партийные деятели (П. П. Постышев), комсомольские вожди (А. В. Косарев), коминтерновцы (О. А. Пятницкий), командиры Красной Армии (М. И. Тухачевский, А. И. Егоров), руководители партий союзных республик (Ф. Ходжаев) и сотрудники НКВД (Г. Г. Ягода, Н.И. Ежов) получили огромное признание. Казалось, им предначертано самой судьбой украсить страницы изданий официальной пропаганды на долгие годы вперед. Как говорилось выше, книги, плакаты и фильмы были необходимы для тщательной разработки советского полезного прошлого. Они дополняли вымышленных героев социалистического реализма личностями, ставшими известными и уважаемыми за первые пятнадцать лет советской власти.
Важно подчеркнуть в данной связи, что в это время была пересмотрена не только роль личности в истории. Сама история с ее почитанием традиций и святых имен, с празднованием важных годовщин вернулась на передний план как эффективный катализатор патриотических чувств [92]. В сентябре 1931 года Народный комиссариат просвещения (Наркомпрос), в русле общего отказа от обществоведческого курса, вновь сделал историю самостоятельным предметом и объявил о своем намерении разработать официальную историческую учебную программу и учебники [93]. Как отмечает один из исследователей, если раньше учителей обществоведения заботили главным образом определения, описания и сравнения универсальных понятии (таких, как пролетариат, феодализм или революция), то теперь они должны были рассказывать об отдельных пролетариях, признаках развития феодализма в различных государствах; причинах, процессах и последствиях революций [94]. Интерес к «отдельным пролетариям» является подтверждением возникшей в это десятилетии ориентации на народных героев, принадлежащих к самым разным культурным сферам или профессиям. Утверждая, что «в стране победившего пролетариата история делается мощным орудием гражданского воспитания», в середине 1930 годов «Правда» озвучивала те же настроения: «… По героическим образцам прошлого и современности эти поколения должны создать непреклонных революционеров-коммунистов, борцов и строителей» [95].
Однако, как оказалось, переход от междисциплинарной педагогики обществоведения 1920 годов к преподаванию, основанному на крайне дифференцированном учебном плане, не осуществим в одночасье. В некоторых образовательных учреждениях истории продолжали учить бессистемно. Как отмечал один из современников этого перехода, во многих школах номинально дифференцированные предметы по-прежнему преподносились ученикам в качестве подразделений единой обществоведческой науки. Таким образом, на деле мало что изменилось. Неудачи с проведением реформ в жизнь отчасти объясняются сопротивлением идейных коммунистов Наркомпроса, отстаивавших значимость сдававшего свои позиции обществоведения для советского общества [96].
Разрыв с обществоведением на административном и местном уровне происходил нерешительно, что повлекло за собой дальнейшее вмешательство сверху. В августе 1932 года ЦК ВКП (б) вновь подверг критике методики преподавания 1920 годов, требуя вернуть в школы учебники, экзамены в конце года и принять меры по усилению авторитета и повышению компетентности учителей. В постановлении, подчеркивающем важность «воспитания и обучения», содержалось напоминание Наркомпросу выпустить давно обещанную учебную программу по истории и, кроме того, отмечалось что в остальных дисциплинах, включая литературу и географию историческим вопросам также не уделяется должного внимания [97]. Вышедшая спустя полгода третья резолюция явно свидетельствовала о возросшем недовольстве партийного аппарата педагогическими кадрами. Разочарованный тем, как неуверенно проходит преобразование учебных программ, ЦК взял на себя прямой контроль над содержанием данных курсов, заключив, что обеспечить надлежащее обучение можно только путем создания стабильных учебников [98].
Реакция Наркомпроса последовала летом 1933 года, когда наконец-то была издана давно ожидаемая программа преподавания истории, а также один за другим выпущены три учебника [99]. Несмотря на выпуск требуемых программы и учебников, опрос, проведенный Наркомпросом в 1933-1934 годы, выявил серьезные проблемы, продолжавшие препятствовать улучшению качества преподавания истории. В ходе опроса, проведенного в 120 школах в 14 регионах среди более чем 100.000 детей, был отмечен некоторый прогресс в общей успеваемости учеников по истории, однако при этом не обошлось и без значительных недоработок. Во-первых, школьники плохо представляли себе исторические события. Восприняв общие схематические рамки (например, идеи классового конфликта), они не могли связать понятия с определенными историческими контекстами. Во-вторых, ученики (а также их учителя) не умели пользоваться картами при обсуждении событий. В-третьих, они слабо понимали последовательность исторических событий, их взаимосвязь, важность хронологической последовательности в документировании исторического прогресса. И, наконец, у учеников было слабо развито чувство исторической перспективы: очень часто при оценке и разборе событий предшествующих эпох они руководствовались современными критериями [100].
Исследование Наркомпроса не стало доступным широкой публике, но партийное руководство использовало его выкладки. В начале марта 1934 года А. И. Стецкий, А. С. Бубнов и А. А. Жданов представили на заседании Политбюро отчеты о недостатках учебной программы по истории [101]. Среди выступавших был и Сталин. Стенограмма заседания не сохранилась, и картину происходящего можно составить, опираясь исключительно на пересказ слов Сталина Стецким, сделанный через десять дней в Коммунистической академии:
«На последнем заседании Политбюро был поставлен тов. Сталиным вопрос о преподавании истории в нашей средней школе. Но отсюда, по-видимому, необходимо будет сделать ряд выводов и для преподавания истории в высших учебных заведениях и о разработке исторических наук в научно-исследовательских институтах. … История исчезла [года три тому назад], ее подменили преподаванием общественных наук. …Историю в конце концов восстановили. Были в прошлом году созданы учебники. Но эти учебники и сама постановка преподавания далеки от того, что нам нужно, и об этом говорил т. Сталин на заседании Политбюро. Эти учебники и сама постановка преподавания ведутся таким образом, что история подменяется социологией. Это наша общая беда. Мы имеем и в учебниках и в самом преподавании целый ряд схем исторических периодов, общую характеристику экономических систем, но, собственно говоря, гражданской истории, того, как происходили события, как делалась политика, вокруг чего развертывалась классовая борьба — такого рода истории у нас нет. …Вообще получилась какая-то непонятная картина для марксистов — какое-то стыдливое отношение — стараются о царях не упоминать и о деятелях буржуазии стараются не упоминать. …Мы не можем так писать историю! Петр был Петр, Екатерина была Екатерина. Они опирались на определенные классы, выражали их настроения, интересы, но все же они действовали, это были исторические личности, но об этой эпохе надо дать представление, о тех событиях, которые происходили тогда, кто правил, каковы были правительства, какую политику проводили, какие события разыгрывались. Без этого никакой гражданской истории у нас быть не может» [102].
Таким образом, «социологию» предшествующего десятилетия должен был вытеснить более традиционный нарратив политической истории. Предполагалось, что история, перекликающаяся с подъемом патриотической риторики в печати, захватит общественное воображение и будет стимулировать единообразное чувство гражданской идентичности, чего не удалось осуществить пролетарской интернационалистической идеологии предыдущего десятилетия.
Получив задание представить в конце месяца отчет о положении дел после внесения в учебную программу необходимых изменений Бубнов безотлагательно созвал на встречу в Наркомпросе историков и географов, чтобы обсудить пути выхода из кризисной ситуации. Его замечания предельно точно повторяли слова Сталина: критике подвергся чрезмерно схематичный, «социологический» подход к истории, принятый в современных учебниках. Теория преобладала над обсуждением истории; события, личности и их взаимосвязь играли лишь второстепенную роль. «Затем, из их, в сущности говоря, сознания совершенно выпадает целый ряд крупнейших исторических имен, событий, во [йн], хотя бы и т. д. … т. е. если бы можно было кратко сформулировать, у нас имеется в наших условиях очень большая перегрузка того, что можно было назвать социологической частью, и очень большая недогрузка, а в некоторых местах даже полнейшее отсутствие того, что называется прагматической историей». Бубнов также заметил, что сам просматривал и изучал старые царские учебники истории, и посоветовал собравшимся: «Может быть, они написаны совершенно не с нашей точки зрения, но надо вспомнить, как люди укладывали это дело» [103]. Н. К. Крупская, заместитель Бубнова в Наркомпросе, выступила с дальнейшей критикой социологического подхода, сказав, что детям, как правило, трудно применять абстрактные парадигмы к конкретным событиям и, следовательно, при существующей программе они рискуют закончить государственное обучение, так и не получив адекватного чувства исторической перспективы [104].
Через две недели, 20 марта, состоялось очередное заседание Политбюро, на которое для обсуждения учебника была приглашена группа историков. Поскольку стенограмма заседания не велась (либо до сих пор остается недоступной исследователям), пролить свет на положение дел может только малоизвестная дневниковая запись одного из присутствовавших историков С. А. Пионтковского:
«Мы вошли в зал заседаний гуськом. …Всего в комнате было человек 100. Председательствовал Молотов, доклад об учебниках делал Бубнов. …Сталин все время вставал, курил трубку и прохаживался между столами, подавая то и дело реплики на доклад Бубнова. …На помощь Бубнову выступила Крупская. …После Крупской сейчас же взял слово Сталин. Как только начал говорить Сталин, сидевшие в конце зала встали и подошли ближе. …На лицах было глубочайшее внимание и полное благоговение. Сталин говорил очень тихо. В руках он держал все учебники средней школы, говорил с небольшим акцентом, ударяя рукой по учебнику, заявлял: "учебники эти никуда не годятся". …Что, говорит, это такое “эпоха феодлазима” “эпоха промышленного капитализма”, "эпоха формации” – все эпохи и нет фактов, нет событий, нет людей, нет конкретных сведений, ни имен, ни названий, ни самого содержания. Это никуда не годится. То, что учебники никуда не годятся, Сталин повторил несколько раз. Нам, сказал Сталин, нужны учебники с фактами, событиями и именами. История должна быть историей. Нужны учебники древнего мира, средних веков, нового времени, история СССР, история колониальных и угнетенных народов. Бубнов сказал, может быть, не СССР, а история народов России. Сталин говорит — нет, история СССР, русский народ в прошлом собирал другие народы, к такому же собирательству он приступил и сейчас» [105].
Это выступление не повлекло за собой немедленного идеологического сдвига. Однако понятно, что Сталин отвергал «многонациональную» историю страны в пользу исторического нарратива, рассказывающего о построении государства русским народом на протяжении веков. Говоря о схематичности и выхолощенности учебника об эпохе феодализма, Сталин походя заметил: «Меня попросил сын объяснить, что написано в этой книге. Я посмотрел и тоже не понял». А.И. Гуковский, один из авторов учебника, позднее вспоминал лаконичное заключение Сталина: «Учебник надо писать иначе, … нужны не общие схемы, а точные исторические факты» [106].
Возвращаясь к вопросу о «прагматической истории» на последующем совещании в Наркомпросе 22 марта, Бубнов постарался применить новые указания непосредственно к задаче по созданию учебников. Факты, даты и героев необходимо было тщательно систематизировать и акцентировать на них внимание. Соглашаясь, историк Г. С. Фридлянд заметил, что в царской школе эффективность обучения была намного выше, чем в последние годы, поскольку уроки истории вращались вокруг понятной парадигмы героев и злодеев: «… Это проблема героических элементов в истории. Школьник, закрывая учебник, не помнит ни одного яркого факта и событий. В гимназии нам эти учебники вдалбливали, но все же ряд фактов не исчезает до сих пор из памяти. А наш современный школьник не запоминает ни одного события». Признавая невозможность использования советскими учебникам пантеона героев царского времени, Фридлянд приходил к следующему заключению: «Вопрос сводится к тому, чтобы отобрать некоторые новые имена, которые буржуазия в учебники сознательно не вносит». «Не забывая, — перебил его Бубнов, — и старые имена, которые нам нужны». Таким образом, в центре дебатов должен был оказаться баланс между традициями и нововведениями [107].
Отголоски этих дискуссий докатились до центральной прессы к апрелю 1934 года. «Правда» повторила уже знакомую критику учебников 1933 года, рассматривавших абстрактные социологические явления, например классовый конфликт, без опоры на определенные исторических примеры. Признавая, что учебники по своей сути соответствовали установкам марксизма-ленинизма, один из авторов сделал саркастическое заключение: «Это действительно учебники совсем без царей и королей. Одна "классовая борьба" — ничего больше» [108]. В опубликованных в том же месяце статьях в газете «За коммунистическое просвещение» утверждалось, что результативного преподавания истории можно добиться, используя живые, занимательные описания прошлого. В качестве наиболее эффективного способа разъяснения непосвященным понятий класса, государства и поступательного развития истории рекомендовалось использовать яркие описания крупных деятелей, событий, войн, революций и народных движений. Согласно замечаниям критиков, авторы существующих учебников не только исключили отдельные личности из рассказа о прошлом, но и пренебрегли историческими событиями в пользу абстрактных теорий, сбивавших с толку тех, кого должны были вдохновлять [109]. Необходимо было уменьшить роль теории в пользу более традиционного нарратива, который бы напрямую способствовал мобилизации на массовом уровне.
Эти требования, приобретшие официальный статус после постановления Совнаркома и ЦК ВКП (б) «О преподавании гражданской истории в школах СССР» от 15 мая 1934 года, ознаменовали полное изменение партийной линии предыдущего десятилетия. В постановлении, призывавшем возобновить изучение того, что в 1920 годы уничижительно называлось «голыми историческими фактами», подчеркивалась значимость «важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности, с характеристикой исторических деятелей» для понимания учениками прошлого. Также говорилось о необходимости готовить занятия, используя материалы, которые были бы понятны учащимся с низким образовательным уровнем. Кроме того, постановление призывало ученых отказаться от «социологических» тенденций, их не без сарказма называли «детской болезнью» марксистской историографии. Для выполнения педагогических задач, в особенности, по подготовке новых учительских кадров, на основании постановления в Московском и Ленинградском университетах были восстановлены исторические факультеты [110]. Дополнительное решение ЦК особенно подчеркивало значимость изучения истории в школах. Первое знакомство с историей СССР с отсылкой ко всеобщей истории должно было состояться в третьем и четвертом классе. Пяти– и шестиклассникам надлежало изучать историю античности и Востока с древнейших времен. В шестом классе также рассматривалось ранее средневековье, а в седьмом переходили к позднему средневековью и эпохе Возрождения [111]. Как пишет один из исследователей, изменения в области исторического образования отражали тенденции, присущие всему советскому обществу, — отказ от революционных нововведений в пользу традиционных методов и форм. Эта оценка весьма схожа с характеристикой эпохи, данной Тимашевым, — «великое отступление» [112].
В дополнительном решении ЦК также объявлялось о формировании нескольких редакторских коллективов из числа опытных историков, которым вменялось в задачу написание новых героических исторических нарративов для массового читателя. На важность подготовки учебников указывает и то, что курировал всю работу специальный комитет Политбюро, куда вошли Сталин, Жданов, Стецкий, Бубнов, Л.М. Каганович и В. В. Куйбышев. Двум отобранным коллективам предстояло соревноваться за авторство по элементарному курсу истории СССР для начальных классов – ему придавалось особое значение. Как предписывало постановление от 15 мая 1934 года, в новых учебниках на первый план должны быть выведены известные личности, события и даты; на отвлеченный и абстрактный «социологический» анализ фактически налагался запрет. В неопубликованной статье Н. И. Бухарина, одного из главных участников кампании по созданию учебников на ранних этапах, подробно разъясняются цели партийной верхушки «на историческом фронте». Главной задачей было создание общедоступного нарратива, вращающегося вокруг этатистских приоритетов, в особенности «образования и развития "государства российского" как
Несмотря на то, что к середине 1930 годов официальная концепция государственного школьного образования вообще, и исторического образования, в частности, была в значительной степени обрисована в партийно-правительственных документах, ее воплощение отставало от инструктивных инициатив. Например, по признанию Наркомпроса в 1934-1935 учебном году, существующие учебники истории по-прежнему не соответствовали требованиям, хотя уже не первый год задача по их созданию считалась высокоприоритетной. Согласно отчету, в школах одновременно использовалось порядка шестидесяти не согласованных между собой учебников и справочников [114]. Учителя, как могли, самостоятельно привносили фактический материал с акцентом на исторические имена, даты и места. Странно, но подобные попытки восполнить пробелы в недоработанных учебных материалах не были встречены с энтузиазмом; вместо этого отчет Наркомпроса о государственных школах, выполненный по заданию Совнаркома в 1936-1937 учебном году, предупреждал о неоднородности школьного преподавания, причинами которого значились плохая подготовка учителей и слабые методические материалы [115]. Сами учителя, подвергшиеся чрезвычайно политизированной аттестации в 1936-1938 годы [116], были еще больше скомпрометированы проходившей в то же время кампанией по разоблачению образовательной стратегии, известной под именем «педологии» [117]. Они оказались в водовороте расследований и чисток 1936-1938 годов. В эти страшные для советского образования дни многие школы остались без компетентных преподавателей. Накануне двадцатой годовщины революции был арестован Бубнов и все его подчиненные в Наркомпросе [118].
Однако сочетание больших ожиданий и радикальной реорганизации ввергло государственные школы в хаос еще до начала чисток. Не желая ждать, пока ситуация выправится сама собой, партийное руководство в середине 1930 годов еще больше уверилось в том, что стандартные и стабильные учебники — по существу, готовая учебная программа — гарантируют «надлежащее» преподавание и пресекут инициативу отдельных учителей. Проекты создания учебников, которые выражали бы недавно пробудившиеся у государства чувства по отношению к героям, стали раскручиваться в полную силу [119].
К сожалению, именно тогда, когда идея стандартизированного героического исторического нарратива, пригодного для массовой мобилизации, обретала для партийной верхушки все больший смысл, кампания, призванная обеспечить главную часть нового исторического катехизиса, неожиданно прервалась. Описываемая нами выше кампания по продвижению советского патриотизма, была запущена в попытке популяризировать деятелей, ставших известными и узнаваемыми за первые пятнадцать лет советской власти, наряду с вымышленными героями соцреализма. Выдающимся большевикам из старой гвардии (Енукидзе), а также руководителям промышленности (Пятаков), партийцам (Постышев), комсомольцам (Косарев), коминтерновцам (Пятницкий), командирам армии (Тухачевский), руководителям партий союзных республик (Ходжаев) и сотрудникам НКВД (Ягода) уделялось колоссальное внимание, они оказались в центре пропагандистской кампании, призванной обеспечить объединяющий нарратив, который, по мнению партийного руководства, должен был стать катализатором массовой поддержки режима.
Однако не прошло и нескольких лет с начала кампании, как она потерпела фиаско из-за Большого Террора. Чистки в ходе которых в 1936-1938 годы были истреблены представители партийной верхушки, высшего военного командования, интеллигенции, а также кадровые работники, не могли обойти стороной и новый советский пантеон героев. Как объясняет в своей монографии об «Истории заводов и фабрик» С. В. Журавлев, чистки, не успев начаться, очень быстро привели к ошеломляющему провалу новой пропагандистской линии. Например, несмотря на успехи деятельности «по основной книге "История метро", … в 1936 году работа над ней была свернута. Массовые репрессии, начавшиеся на Метрострое, коснулись сотрудников редакции во главе с Косаревым, а также лучшей, наиболее активной части рабочих и специалистов, руководства строительством, — то есть как раз тех людей, которые должны были "населить" основную книгу и фамилии которых старательно вымарывались из уже изданных в 1935 г. сборников» [120]. То же самое повторится с историями партии, Красной армии и комсомола — следующие одна за другой волны чисток опустошат существующий пантеон героев, оставив создаваемые нарративы обезлюдевшими. Та же судьба постигла проекты, прославляющие промышленность (Магнитогорский промышленный комбинат и автомобильный завод имени И. В. Сталина) [121]. Вышедшая в 1934 году книга о строительстве Беломорканала в срочном порядке изымалась из обращения в 1937 году, когда ее редакционный совет и многие главные герои оказались под арестом [122]. Несчастья преследовали и фотоальбом «10 лет Узбекистана», вышедший на русском языке в 1934 году. Прежде чем на следующий год этот альбом был издан по-узбекски, многие фотографии, сделанные известным художником А. М. Родченко, пришлось ретушировать: после ареста Авеля Енукидзе его пришлось устранять со всех групповых портретов [123]. Однако прошло немного времени, и уже исправленный вариант альбома «10 лет Узбекистана» изымали из обращения. Репрессивная машина требовала новых жертв. В принадлежащем лично Родченко экземпляре альбома отчетливо видны ужасающие приготовления к третьему изданию: тушью вымараны фотографии выдающихся партийных и государственных деятелей, например, Я. Э. Рудзутака и Я. Петерса, а также руководителей партийной организации Узбекистана — Ф. Ходжаева, А. Икрамова, А. А. Цехера, Д. Абиковой, А. Бабаева и Т. Ходжаева – все они «исчезли» в 1936-1938 годы [124].
Ситуация с книгами о Беломорканале и Узбекистане говорит сама за себя. Однако вряд ли можно представить себе событие, преисполненное большего драматизма, чем фиаско, постигшее первый том знаменитой «Истории Гражданской войны в СССР». Многостраничную книгу, повествующую о событиях, предшествовавших Октябрьской революции 1917 года, пришлось переиздавать в 1938 году, когда выяснилось, что страницы первого издания «засорены» именами старых большевиков, уничтоженных в ходе репрессий. Беглый взгляд на содержание книги наглядно свидетельствует, насколько пропагандистская ценность подобных текстов была скомпрометирована Большим Террором. Из шестидесяти восьми человек, упомянутых в благоприятном свете на страницах издания 1935 года, пятьдесят восемь можно считать по советским меркам «героями». На первых этапах партийных чисток в 1936 году почти половина членов героического пантеона была арестована, обусловив изъятие тома из обращения. Вышедшее в 1938 году второе издание лишилось многочисленных фотографий, иллюстраций и приблизительно двадцати семи страниц текста, любые упоминания о потухших светилах — Пятакове, Рыкове и Пятницком — исчезли [125]. Следующий том, — шестисотстраничная книга, описывающая единственный месяц, октябрь 1917 года, — увидел свет только в 1943 году. Пятилетняя задержка, очевидно, была связана с трудностями, возникшими при подробном изложении революционных событий без упоминания десятков людей, теперь считавшихся врагами народа [126]. Третий том серии появился лишь в 1957 году.
Последствия чисток сказывались не только на памятных альбомах и книгах. Фильм-эпопею А. П. Довженко «Щорс» об украинском герое-революционере Гражданской войны заказанный в 1935 году, пришлось переснимать после того, как ближайший соратник Щорса пал жертвой чисток и его необходимо было убрать из сценария [127]. Подобные трудности задержали завершение работы над многими фильмами, которые планировалось выпустить на экраны во второй половине 1930 годов [128]. Упоминания в школьных программах о героических подвигах ныне погубленных террором героев Красной Армии (например, А. И. Егорова) пришлось вырезать из целого ряда учебников истории в 1937-1941 годы [129]. Постоянно откладывался выход такого основополагающего издания,
«История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс», — кровавые репрессии вынуждали удалять многие имена не только из повествования, но и из списка членов редколлегии. Выпущенный в конечном итоге осенью «Краткий курс» потребовал дополнительных исправлений двумя годами позже: необходимо было уничтожить все упоминания о Н. И. Ежове, арестованном и расстрелянном за это время [130]. Слухи о последующих чистках угрожали небольшой серии публикаций об О. Ю. Шмидте, «челюскинцах» и других героических завоевателях Арктики [131].
Хаос, царивший в государственном издательском деле и кинематографии, немедленно сказался на усилиях по мобилизации общества. Неуверенность рядовых граждан в том, что читать (или преподавать), наводила панику как на партийных работников, так и на ответственных за пропаганду, парализуя усилия по политической агитации и даже поставив под угрозу празднование двадцатой годовщины Октябрьской революции в 1937 году [132]. Годы спустя малограмотный крестьянин так описывал свои впечатления от крушения советского героического Олимпа:
«В шестом и седьмом классе мы видим портреты Сталина и его ближайших соратников Блюхера и Егорова. Мы учим наизусть их биографии и повторяем снова и снова. Потом проходит две недели, и нам говорят, что эти люди — враги народа. Нам не говорят точно, что они сделали, они просто прикрепляют к ним ярлык и говорят нам, что это враги, которые поддерживали связи с иностранными агентами. Теперь даже четырнадцати– и пятнадцатилетние начинают гадать, как ближайшие соратники Сталина, бывшие с ним рядом двадцать лет, вдруг стали врагами народа. Ему начинают не доверять и подозревать. Например, еще ребенком своим героем я выбрал Ворошилова. А другой мальчик, скажем, Тухачевского. Все мальчишеские фантазии разрушены. Что он, этот мальчик, веривший так слепо, теперь должен думать?»
Весь СССР, казалось, охватили ужас и смятение, очередная волна чисток изничтожала людей, еще днем ранее служивших образцом отваги и любви к родине. Свидетельствуют об этом и слова ветерана советского торгового флота, вспоминавшего после войны, что он начал терять веру в официальную пропаганду в середине 1930 годов. Причиной тому было изобличение героев советского пантеона и в особенности
«… расстрелы, суды над такими людьми, как Тухачевский, Бухарин и Зиновьев. Но как можно в это поверить? В один день — их портреты на стенах школ и в учебниках. На следующий нам говорят, они враги народа. Вот, например, с Тухачевским, как сейчас помню: прихожу в школу, а кто-то снимает его портрет [со стены]. Потом все мальчишки выцарапывают его фотографию в учебниках и карябают разные ругательства на его счет. И я задумался, как такое могло случиться, как такое может быть?» [133].
Подобные оценки являются наглядными доказательствами того, что вследствие событий 1936-1938 годов пропагандистская кампания, направленная на продвижение советского патриотизма, оказалась, в сущности, сорвана, поскольку была построена на восхвалении героев недавнего прошлого. Режим, при котором невозможным оказывался даже выпуск официальной биографии Сталина из-за нескончаемых чисток, затронувших в том числе ближайших соратников Генерального секретаря [134], столкнулся с тем, что все попытки заручиться массовой поддержкой разбились вдребезги через несколько лет после начала кампании.
Советские поиски полезного прошлого представляют собой контекст, удобный для понимания идеологического сдвига той эпохи от революционного пролетарского интернационализма к более традиционному советскому государственному патриотизму. Проблемы социальной мобилизации в 1920 годы привели к отказу от «социологической» пропаганды и возвращению «героя» как популистского средства, призванного на конкретных примерах объяснить дух и эстетику эпохи малообразованным советским гражданам. Преподавание истории должно было стать главной составляющей нового жанра пропаганды.
Однако изменить материалистический подход 1920 годов к истории на доступный, популистский нарратив на деле оказалось не так просто. Переход затрудняли не только плохое качество учебников истории, написанных в период с 1933 по 1936 гг., но и низкий уровень подготовки учителей, а также недостаточное количество четких предписаний Наркомпроса. Охота на ведьм среди преподавательских кадров после 1935 года, распространившаяся на все общество в целом с началом в 1936 году Большого Террора сделала ситуацию еще более неустойчивой. Тем не менее, самой большой неудачей этого периода можно считать полный провал пропагандистской кампании, направленной на продвижение советского патриотизма. Прагматичная попытка очертить круг узнаваемых людей, дабы они увлекли своим примером все общество, в 1936-1938 годы захлебнулась в реках крови, поглотивших тех самых героев, что еще недавно были чествуемы как образцовые советские граждане. Временами, должно быть, казалось, что ареста могут избежать лишь вымышленные герои социалистического реализма — Павел Корчагин, Глеб Чумалов и другие [135]. При таких обстоятельствах партийное руководство было обязано возобновить поиски полезного прошлого за пределами «советского» опыта. Рассмотрению выполнения этой задачи и посвящены три последующие главы.
Накануне краха советского пантеона героев развитие получила еще одна патриотическая кампания, вращавшаяся на этот раз вокруг понятия «дружбы народов». Призванная помочь в мобилизации различных народов Советского Союза, она была инициирована Сталиным в декабре 1935 года и прославляла сотрудничество и согласие разных народов, ставшие возможными якобы только при социализме [136].
Однако у кампании «дружба народов» было и другая сторона, впервые открывшаяся общественности годом ранее, — придание особой значимости русскому пролетариату, «который дал миру Октябрьскую революции». Русский этнический партикуляризм, с 1917 года находившийся под запретом, подкреплялся ссылками на малоизвестную статью Ленина «О национальной гордости великороссов» [137]. Будучи неотъемлемой, если и не официально признанной частью кампании «дружба народов», эта скрытая руссоцентричная тенденция вновь всплыла в передовице «Правды» в начале 1936 года: «Все народы — участники великой социалистической стройки — могут гордиться результатами своего труда; все они — от самих маленьких до самих больших — полноправные советские патриоты. И первым среди равных является русский народ, русские рабочие, русские трудящиеся, роль которых во всей Великой пролетарской революции, от первых побед и до нынешнего блистательного периода ее развития, исключительно велика». Через несколько абзацев восхваляемый Сталиным «революционный русский размах» сопоставляется с отсталостью нерусских народов [138]. Благодаря этой статье ввернутое мимоходом словосочетание «первый среди равных» будет часто использоваться для описания места русского народа в советском обществе. Более того, если в середине 1930 годов под русским этническим превосходством понимался исключительно вклад, внесенный этническими русскими в дело революции, то к 1936 году победы в Гражданской войне и стахановское движение могли также описываться как русские по своей сути. В январе 1937 года сфера «русского» влияния распространилась за пределы советского опыта как такового: номинальный глава государства М. И. Калинин, выступая на большой конференции, заявил: «Русский народ выдвинул из своей среды немало людей, которые своим талантом подняли уровень мировой культуры. Достаточно напомнить такие имена, как Ломоносов, Пушкин, Белинский, Добролюбов, Чернышевский, Некрасов, Щедрин, Чехов, Толстой, Горький, Суриков, Репин, Глинка, Чайковский, Римский-Корсаков, Менделеев, Тимирязев, Павлов, Мичурин, Циолковский. Я не говорю о крупных талантах русского театра, оказавших огромное влияние на развитие театрального искусства. Все это говорит о роли русского народа в развитии мировой культуры» [139]. Торжественное упоминание Калининым целого ряда выдающихся деятелей культуры
Предельно телеологический взгляд на идеологические преобразования 1934-1941 годов, приведенный в нашем кратком обзоре, тем не менее, интересен в эвристическом смысле, поскольку выявляет приверженность партийных идеологов во второй половине 1930 годов новому ведению советского «полезного прошлого», радикально отличающемуся от его понимания в начале десятилетия. Если раньше, говорили о рабочих как о передовом классе советского общества, то теперь говорят о русском народе в целом как о передовой нации [143]. Однако, как объяснить этот поворот от пролетарского интернационализма к национал-большевизму? Что подтолкнуло партийную верхушку к подобной «ереси»?
Как показано в предыдущей главе, основанием для таких резких и полномасштабных идеологических изменений стала крайняя необходимость в социальной мобилизации. К началу 1930 годов пропаганда предшествующего десятилетия в глазах партийного руководства превратилась в нечто абстрактное, недостижимо отвлеченное и недостаточно популистское. В поисках альтернативы партийные идеологи разработали новую кампанию, которая вращалась вокруг построения государства, народного героизма и «прагматической истории» недавнего прошлого. Первое время ее ключевым звеном являлось чествование современных советских патриотов, однако в 1936-1938 годы, когда за время бесчеловечных репрессий ежовщины, советский пантеон героев был опустошен, фокус сместился к дореволюционной эпохе. Таким образом, проведенная партийной верхушкой реабилитация русских национальных тем, системы образов и иконографии была в определенном смысле ускорена Большим Террором [144].
Тем не менее, непредвиденные исторические события лишь отчасти объясняют возникновение национал-большевизма [145]. Что еще способствовало развитию этой линии? На протяжении многих лет ответ на этот вопрос оставался неясным. Научные попытки выявить плавный, поступательный подъем руссоцентричной риторики в середине 1930 годов затруднялись тем, что именно в это время в печати одна за другой проводятся кампании, посвященные советскому патриотизму и дружбе народов [146]. Более поздние попытки исследования архивов советской пропаганды также не дали определенного результата из-за отсутствия критически важных материалов [147]. Однако, как будет показано далее, учитывая приоритетное внимание партийного руководства к созданию новой трактовки истории в 1930 годы, развитие событий «на историческом фронте» может быть использовано как источник информации об эволюции сталинской идеологии в целом. Особый акцент делается на попытках партийной верхушки разработать учебник по элементарному курсу истории для массового читателя, поскольку считалось, что такой нарратив способен поддержать легитимность режима и послужить делу построения советского государства. Именно в контексте такого прагматичного, популистского проекта руссоцентричные аспекты национал-большевизма обретают наибольшую прозрачность.
О центральном месте истории в идеологической программе партийного руководства в начале 1930 годов говорит не только огромная поддержка, оказываемая советскому поиску полезного прошлого, но и чрезвычайное беспокойство и подозрительность, окутывающие весь проект. Перед Главлитом, органом государственной цензуры, давно была поставлена задача предотвращать публикацию и распространение материалов, идущих вразрез с режимом; тем не менее, чрезвычайная чувствительность партийной верхушки ко всем формам пропаганды в течение последних этапов культурной революции 1928-1931 годов была воистину беспрецедентной [148]. Важным в этой связи является печально известное письмо Сталина, напечатанное в октябрьском номере журнала «Пролетарская революция» за 1931 год. В этом письме Сталин выражает недовольство готовностью партийных историков критиковать Ленина за его взгляды или решения по любому вопросу партийной жизни, обзывая их «архивными крысами» и даже обвиняя наиболее лояльных в «гнусном либерализме». Призывая обратить внимание на героические поступки партийных руководителей вместо того, чтобы изучать источники и заниматься прочими академическими упражнениями, он не слишком старался скрыть разочарование исторической дисциплиной в целом [149].
Несмотря на расхождения в объяснении причин (и даже намерений) столь явного вмешательства Сталина, последствия, вызванные письмом, понятны [150]. Оно положило начало «охоте на ведьм» среди рядовых представителей исторической профессии, которая на несколько лет вперед подкосила данную дисциплину [151]. Известные ученые и редакторы подверглись травле или были вообще уволены; научные журналы подпали под жесткую цензуру или были закрыты; деятельность научных обществ приостановлена. Историческая наука фактически перестала существовать. Письмо Сталина и интриги его ближайших соратников вызвали всплеск стихийных обвинений в провинции, где, как сообщалось в журнале «Борьба классов», всю деятельность историков осудили «как троцкистскую контрабанду или троцкизм в чистом виде» [152]. Образованная элита понимала, что наступил «переломный момент»: впредь науке и искусству не разрешат больше оставаться беспристрастными или отклоняться от партийной линии [153].
Травля влиятельных историков на фоне поисков альтернатив материалистической пропаганде, проводимых партийным руководством, ознаменовала период значительных изменений в советской идеологии. К 1934 году партийные и государственные указы давали команду не только прекратить использование «социологического» подхода к истории, но и восстановить более традиционный, описывающий дореволюционную историю СССР нарратив, в основе которого лежали бы представления о сильном государстве и роли личности. Не менее важным является и то, что тенденция предыдущего десятилетия — без разбора очернять все аспекты русского прошлого — также начинала ослабевать. В середине 1930 годов история должна была дополнить статьи о патриотизме, не сходившие со страниц советской прессы, и обеспечить общество целым рядом культурных ориентиров, способствующих развитию единого чувства идентичности, которое материализм 1920 годов не смог пробудить.
Изменение историографических приоритетов в сторону государственного строительства — в особенности русского государственного строительства — весьма значимо, поскольку указывает на переход от предпочтительного в предшествующем десятилетии широкого «многонационального подхода» фокуса к однонациональному нарративу. Суть этого перехода отражает заседание Политбюро в марте 1934 года: по предложению Бубнова, официальная история должна была не ограничиваться исключительно поступательной дореволюционной «историей СССР», а представлять собой более широкое и всестороннее изложение «истории народов России». Перебив его, Сталин резко отверг эту идею, посчитав такую трактовку официального исторического курса слишком неопределенной. Утверждал, что центральным звеном новой линии должен стать единый охватывающий тысячелетнюю историю России политический нарратив, Сталин сформулировал свою основную мысль коротко и просто. «Русский народ в прошлом собирал другие народы, к такому же собирательству он приступил и сейчас» [154]. Пусть и немногословно, Сталин явно отрицал многоэтничную историю Российской империи в пользу исторического нарратива, который бы подчеркнул господствующее значение русского народа в строительстве государства на протяжении всей истории.
Руссоцентризм немедленно отозвался в комментариях газет и журналов в связи с проводившимися кампаниями «советского патриотизма» и «дружбы народов». Тем не менее, нельзя не отметить, что тенденция перехода к руссоцентризму четче прослеживается при современном взгляде на прошлое, нежели во время ее зарождения, В конце концов, несмотря на развертывание большой программы по созданию нового учебника истории в мае 1934 года и формирование специального комитета Политбюро, курировавшего работу каждого редакторского коллектива, партийная верхушка не справилась с последовательным воплощением в жизнь заданной сверху установки — в 1934-1936 годах появились лишь двусмысленные директивы. Наркомпрос и другие учреждения сработали не лучше [155]. Как результат, в середине 1930 годов разработка нового нарратива тысячелетней предыстории СССР оказалась в тупике пока придворные историки пытались перевести общие комментарии и банальности партийного руководства в четко выраженную историографическую позицию.
Несогласованность усилий по созданию нового нарратива хорошо иллюстрирует издание так называемых «Замечаний» по истории СССР и современного мира Сталина, Жданова и Кирова. Появившись в печати в 1936 году в связи с публичным объявлением Покровского козлом отпущения за грехи «социологической» историографии, эти статьи предопределили оглашение нового этапа кампании по разработке учебника в марте того же года [156]. Как таковые, «Замечания» предназначались для того, чтобы прояснить ожидания партийной верхушки на историческом фронте, и некоторые из содержащихся в них советов оказались действительно полезными. Особенно ценным было высказывание, согласно которому истории нерусских народов предполагалось включить в широкую, единую нарративную историю СССР, а не рассматривать по отдельности. Тем не менее «Замечания» одновременно и сбивали с толку, поскольку изначально писались в 1934 году как закрытые официальные указания двум редакторским коллективам, и как таковые к 1936 году несколько устарели [157]. В частности, в них приводились утверждения, традиционно ассоциируемые с Покровским, — «царизм — тюрьма народов» и «царизм — международный жандарм», — которые противоречили озвучиваемым в 1936 году требованиям полностью порвать с «национальным нигилизмом» и «левацким интернационализмом» покойного академика [158].
Столь затруднительное и неловкое положение вещей, очевидно, не осталось не замеченным, агентам НКВД было дано задание наблюдать за реакцией историков на публикацию «Замечаний». По записи разговора между Б. А. Романовым и одним из его коллег, сделанной анонимным осведомителем, они уяснили, что истории нерусских народов должны быть написаны вокруг главенствующей русской линии. Тем не менее они пришли в ужас от масштаба задач, с которыми неизбежно столкнется любой автор, попытавшийся скомпоновать новый нарратив:
«Сумел бы он вовремя вводить в действие каждый из народов СССР. Теперь СССР единое целое — надо показать, как он стал таковым. Надо уметь так сорганизовать исторический спектакль, чтобы каждый народ вступал тогда, когда это нужно, чтобы ученик, школьник, читая и слушая, не чувствовал фальши, внутренним ухом услышал, что вступление каждого отдельного народа, даже если это будет не соответствовать исторической действительности, производило бы впечатление поданного в оркестре вовремя. До сих пор бывало, знаете, как в искусственной рождественской елке: втыкают сучки как попало; здесь так не воткнешь».
По крайней мере, они сумели правильно различить в мутных водах пропаганды главную мысль — дореволюционная история СССР должна строиться вокруг русского национальною прошлого,— многие не смогли и этого [159]. В действительности, роль, отведенная нерусским народам, приводила в глубочайшее смятение многих из тех, кто пытался переписать советский исторический нарратив. Это видно из списка вопросов, направленных Жданову в мае 1936 года его личным секретарем А. Н. Кузнецовым, который показывает, что многие историки размышляли над самыми простыми вопросами: должен ли нарратив представлять собой «единый исторический процесс России с включением истории отдельных народов, игравших большую роль в ходе развития этого процесса, или же давать отдельные очерки истории Ср [едней] Азии, Закавказья и др.?». Если верить Кузнецову, «тов. Радек посоветовал давать единый исторический процесс, включая в него отдельные народы в определённых пунктах, когда они проходили в связь с Россией. Но тут есть колебания и неясность, и почти все авторы на этом спотыкаются». Столь же затруднительными были вопросы оценки: «Внес ли царизм прогрессивные черты в жизнь Закавказья и Средней Азии своими завоеваниями (процесс централизации, развитие капитализма, и др.)», — вопрос, по всей видимости, спровоцированный тем, что в «Замечаниях» старый режим назывался «тюрьмой народов». Этим были вызваны и другие вопросы: заслуживает славянофильство положительной или отрицательной оценки, и какие именно события должны стать вехами новой периодизации. Кузнецов отметил, что, хотя авторы «бьются над этими вопросами», причина их трудностей кроется в невозможности найти решение таких щекотливых вопросов в официальных исторических журналах или у авторитетных специалистов [160].
Подобная неопределенность застала врасплох даже старых членов партии. Поучителен случай Н. И. Бухарина. Несмотря на крупные политические поражения в конце 1920 годов, в середине 1930 годов Бухарину удалось сохранить влиятельную должность в «Известиях»; кроме того, он по-прежнему принимал активное участие в решении идеологических вопросов и в разработке край, не важного исторического катехизиса в том числе [161]. Тем не менее, в феврале 1936 года он подвергся суровой критике за несколько статей в «Известиях»: в одной из них он называл русских до 1917 года «нацией Обломовых», в другой говорил о том, что недоверие нерусских народов к русским является естественным следствием царской колониальной политики. И хотя обе идеи долгое время были частью большевистского дискурса (Ленину особенно нравилось сравнение с Обломовым), мощная кампания против Бухарина послужила сигналом возрастающей чувствительности к данным темам [162]. Один за другим известные писатели, например, М. А. Булгаков и Демьян Бедный, также в течение 1936 года, были обвинены в неуважительном отношении к дореволюционному русскому прошлому. Менее важные авторы были немедленно арестованы. Подробное обсуждение каждого дела приводится в главе 5. Здесь нельзя не отметить тот факт, что даже наиболее сообразительные члены советской элиты не сразу сумели усмотреть возникновение нового направления партийной линии в руссоцентристских намеках в прессе в 1936 году. Очевидно, ее развитие носило ситуативный, а не заранее продуманный характер, как бы оно ни обсуждалось партийным руководством за закрытыми дверями [163]. Таким образом, можно говорить о середине 1930 годов как о периоде идеологического перехода, который затянулся на удивительно долгое время.
Однако, несмотря на отсутствие строгой последовательности и закономерности в создании новой исторической линии, предполагать, будто, у партийной верхушки не было общего видения истории, государства и места в нем русского народа, было бы опрометчивым. Скандалы вокруг Бухарина, Булгакова и Бедного косвенно характеризуют значительный идеологический сдвиг, который более очевиден в отчете Бубнова от декабря 1936 года, где он описывает точку зрения Жданова на происходившие в то время поиски приемлемого учебника. Хотя секретарь ЦК охотно признавал, что некоторые из вариантов учебника, попавшие на его стол, «в сравнении с прошлым периодом большой шаг вперед (от “социологических" учебников к марксистским)», он вынес следующее резюме: «Ни один учебник не может быть признан удовлетворительным». Обеспокоенный тем, что историки по-прежнему «бегают от некоторых вопросов, обходят их», Жданов предложил собственную интерпретацию завоевания Россией южных территорий. По его мнению, правильной парадигмой для объяснения интеграции Украины и Грузии в Российскую империю в период с 1654 по 1801 год являлась «теория наименьшего зла», к тому же у обоих государств имелись религиозные интересы, более совместимые с российскими, нежели с интересами Польши, Османской империи, Персии и других держав соответствующего региона. Соответственно, подчинение своему северному соседу оказалось для этих стран наиболее привлекательным исходом дела, поскольку «самостоятельной Грузия в то же время (в сложившейся исторической обстановке) быть не могла». (Подобное утверждение очевидно применимо и к Украине). Вероятно, осознавая, что подобная неоколониалистская позиция отдает ересью, Жданов добавлял: присоединение к России — «не абсолютное благо, но из двух зол это было наименьшее» [164]. Жданов перевернул и целый ряд других историографических положений, реабилитировав, в частности, некоторые аспекты истории церкви, например роль монастырей, поскольку они способствовали укреплению государства [165]. Эти и другие указания отражали всеобъемлющие этатистские симпатии — как заметил Жданов в приступе необычайной откровенности: «Собирание Руси — важнейший исторический фактор» [166].
Последовавшее постановление комиссии по созданию учебника, подготовленное Бубновым после дополнительных консультаций со Ждановым, проясняет, как развивалось восприятие истории у партийного руководства. Начав с общих жалоб на то, что историки не смогли полностью порвать с социологическим схематизмом «школы Покровского», Бубнов перечисляет ряд конкретных ошибок в интерпретации тех или иных событий. В первую очередь, из-за непочтительной трактовки истории церкви — в особенности, крещения Руси в X в. — не была должным образом отмечена прогрессивная природа грамотности и культуры, полученных через Византию [167]. Также без должного внимания остались прогрессивные стороны укрепления Московского княжества и реформ Петра I. Критика вхождения Украины и Грузии в состав Российской империи, согласно Бубнову, была также неисторичной, поскольку альтернативы присоединению к северному православному соседу были одинаково непривлекательны для этих стран [168]. Объединяла все осужденные историографические позиции их несовместимость со взглядами партийной верхушки на исторический процесс, получившими все больший государственнический уклон.
К началу 1937 года появилось довольно много рукописей учебника истории, но лишь немногие удостоились последней стадии рецензирования. Вмешательство партийного руководства только подтверждает тот факт, что возвращение к дореволюционной истории России было призвано поддержать этатистские приоритеты. Особенно показательны в этой связи указания Жданова и члена ЦК Я. А. Яковлева авторам имевшего все шансы на успех учебника, составленного под руководством А. В. Шестакова. Предписав Шестакову и его коллективу «всюду усилить элементы советского патриотизма, любви к социалистической родине», два руководителя выдали целый ряд инструкций по конкретным вопросам. Для начала, историки должны были переработать свою позицию по девяти вопросам, касающимся советского революционного и промышленного развития. Однако гораздо любопытнее рекомендации по дореволюционным темам — они отражают не только руссоцентричные настроения, но и сильную заинтересованность в вопросах государственного строительства и легитимности:
«10) вставить вопрос о Византии; 11) лучше объяснить культурную роль христианства; 12) дать о прогрессивном значении централизации государственной власти; 13) уточнить вопрос о 1612 г. и интервентах …; 14) ввести Святослава "иду на вы"; 15) подробнее дать о немецких рыцарях, использовав для этого хронологию Маркса о Ледовом побоище, Александре Невском и т. д.; 16) средневековье Зап [адной] Европы не включать; 17) усилить историю отдельных народов; 18) убрать схематизм отдельных уроков; 18) [sic!] исправить о Хмельницком; 20) то же и о Грузии; 21) реакционность стрелецкого мятежа…» [169]
Через два месяца Шестаков передал дополнительные критические замечания членам своей бригады: «В изложении учебника найден ряд недостаточный объяснений, есть уклоны, много схематизма, нет живой души. Личность Ивана Калиты не должна быть вполне отрицательной. Брак с Софией Палеолог или объяснить, или опустить. О славянах дать больше и точнее. …О типографии при Иване грозном сказано плохо, также и мануфактуре при Алексее Михайловиче. О… феодальной раздробленности яснее и побольше. …Время Ивана Калиты больше осветить политически…» [170]. Вдобавок, членов редакторского коллектива ознакомили с рецензиями на рукопись крупных историков, С. В. Бахрушина, К. В. Базилевича и Б. Д. Грекова, — они точно так же, что неслучайно, подчеркивали те аспекты исторического нарратива, которые имели отношение к государственному строительству [171]. Сталин вновь повторит эти приоритеты в своей собственной обширной редакторской правке учебника, выполненной летом 1937 года [172]. Очевидно, предполагалось, что историческая преемственность с дореволюционной Россией обеспечит сталинскому режиму чувство легитимности, — марксизм-ленинизм в чистом виде оказался на это неспособен.
Хотя эти государственнические приоритеты пользовались популярностью у партийной верхушки, их руссоцентристский уклон беспокоил некоторых большевистских руководителей, например, К. Я. Баумана и В. П. Затонского. Особую тревогу этих двух руководителей вызывал тот факт, что во время написания и переделывания шее таковской рукописи упрощение и популяризация нарратива происходила за счет нерусских народов. Так, в своей рецензии на рукопись Шестакова, относящейся к середине 1937 года, Затонский не скрывает разочарования исторической линией, фактически проигнорировавшей украинцев и белорусов, не говоря уже о неславянских народах СССР: «Все же история СССР пока не получилась. В основном — это история государства российского». Несмотря на подобные возражения, текст поступил в печать следующей осенью. Эти возражения никого из партийного руководства не волновали: главы, раскритикованные Затонским за их чисто символическое упоминание нерусских меньшинств, — «несколько страниц в начале для декорума отведено Закавказью, Средней Азии, Казахстану, Сибири», — были еще более сокращены перед окончательным типографским набором [173].
В итоговом варианте «Краткий курс истории СССР» Шестакова представлял собой повествование о «великих событиях» и «великих вождях», как назвал бы его Андерсон, от доисторических времен до сталинской конституции 1936 года [174]. Косвенно цитируя высказывания Сталина от 1934 года «Петр был Петр, Екатерина была Екатерина», учебник Шестакова уделял беспрецедентное внимание изучению знаковых фигур старого режима – от военачальников до представителей правящей династии. Московские властители – Иван Великий и Иван Грозный – олицетворяли собой государственное строительство, последний к тому же символизировал важность бдительности для предотвращения бунтов и мятежей. Многие элементы нарратива вращались вокруг темы обороны страны: от победы Александра Невского в 1242 году над тевтонскими рыцарями до изгнания из Москвы поляков Кузьмой Мининым и Дмитрием Пожарским в 1612 году. Симптоматичное в связи с новым акцентом на имена, даты и события внимание к периодизации и разделению на этапы исторического развития («Создание русского национального государства»; «Россия XVIII века — империя помещиков и купцов»; «Великая Октябрьская социалистическая революция в России» и т. д.) главным образом сводилось к оглавлению и не было отражено, что наиболее существенно, в самом нарративе.
Опасения Затонского оправдались: «Краткий курс истории СССР» оказался не более чем русским историческим нарративом, составленным линейно от Киевской Руси через Московское княжество и империю Романовых к Советскому Союзу. Нерусские народы появлялись в повествовании, только когда того требовали описания развития империи, например территориальные завоевания, колониальные экспансии и крестьянские бунты. Как и подобает истории, сложенной в основном из выбранных из русского национального прошлого событий, русские фамилии доминировали в списке упоминаемых в тексте правителей, ученых, писателей, народных героев и революционеров. Нерусские имена чаще всего возникали, если появлялись вообще, в главах, касающихся нашествий иноземцев и восстаний внутри страны, когда центральная государственная власть находилась в опасности.
Будучи «историей прагматичной» в том смысле, что она с помощью насчитывающей тысячу лет родословной даровала легитимность советскому руководству, нарратив, представленный в учебнике Шестакова, успешно обходил один из наиболее тонких парадоксов, связанных с такой исторической линией: каким образом историческое толкование, столь сильно ориентированное на подчеркивание значимости государственной власти, могло объяснить подъем революционных движений XIX в., подрывающих традиционные государственные устои? Хуже того, каким образом точки зрения в пределах одного нарратива могли меняться на противоположные, каким образом большевистские попытки свергнуть государственный строй могли вызвать одобрение, когда в семи предшествующих главах государственное строительство восхвалялось, а значение крестьянских бунтовщиков от Разина до Пугачева преуменьшалось? Шестаков нашел весьма оригинальное решение в этой непростой ситуации. Заметив, что восстание декабристов 1825 году предоставляет возможность перенаправить внимание от государства к «прогрессивным» общественным силам, Шестаков перешел непосредственно к Пушкину и Гоголю, а затем к Белинскому, Герцену и Чернышевскому [175]. Каждое новое действующее лицо позволяло отойти от положительной характеристики государства и в то же самое время отметить зарождающийся интерес к прогрессивным европейским философам, таким как Маркс и Энгельс. В свою очередь, марксизм с его требованием к пролетарскому авангарду стать ядром настоящего революционного движения объяснял, почему крестьянские бунты XVII-XVIII вв. удостоились лишь мимолетного внимания [176]. В конечном счете, искусный и тонкий сдвиг, вписанный Шестаковым в события 1825 года, совершенным образом сочетался со всем повествованием в целом, позволяя партийной верхушке заявлять об одновременно революционном государственническом происхождении страны.
Выход шестаковского «Краткого курса истории СССР» в сентябре 1937 года стал событием, важность которого трудно переоценить. Учебник получил шумные отзывы в прессе, его провозглашали не иначе как «большой победой на историческом фронте». Считалось, что в нем отсутствуют тенденции к «социологизированию», в плену которых находились советская историческая наука на протяжении последних лет. Учебник приветствовали как «желанный подарок к двадцатилетней годовщине Великой социалистической революции». В рецензиях нарратив описывался исключительно как отличный образец пособия, необходимого для преподавания истории, а также отмечалось, что «это — не от влеченное "рассуждательство” о бесплодных схемах общественно-экономических формаций, а настоящий учебник живой, конкретной истории, с фактами, датами, лицами». Более того, учебник изворотливо превозносился за раскрытие дореволюционной истории
Шумиха, сопутствовавшая выходу книги, с самого начала дала ясно понять, что учебнику уготована куда большая роль, нежели обычному учебнику для третьего и четвертого класса. Журнал «Историк-марксист» объявил его образцом для всех будущих исторических изданий [178]. «Большевик» пошел еще дальше, рекомендуя учебник самой широкой аудитории:
«По нему будут учиться не только миллионы детей и молодежи, но и миллионы рабочих и крестьян, сотни тысяч партийных активистов, пропагандистов, агитаторов. "Краткий курс истории СССР" несомненно будет не только школьным учебником, но станет настольной книгой каждого партийного и непартийного большевика, желающего понять прошлое, чтобы ясно разбираться в настоящем и уметь предвидеть будущее. …Пока не появятся более пространные марксистские учебники по истории СССР, он, несомненно, будет основным пособием и для взрослых читателей, учащихся партийных, комсомольских и профсоюзных школ» [179].
В конечном счете, предсказание «Большевика» оказалось недалеко от истины. «Краткий курс истории СССР» стали использовать не только в начальной, но и в средней школе. Красноармейские и партийные курсы также опирались на учебник, к нему обращались и дискуссионные кружки для простых советских граждан [180]. К. Ф. Штеппа, преподававший в Киевском университете в 1930 годы, позднее вспоминал, что до конца 1930-х — начала 1940 годов учебник был единственным пособием по русской истории не только для младших, но и для старших классов школы. «Только с помощью этой маленькой книги, — в словах Штеппы сквозило чувство горечи, — было возможно сориентироваться в требованиях партийной политики к подаче любого исторического вопроса, явления или события» [181].
Получивший высочайшую оценку в преддверии ноябрьских праздников в 1937 году, учебник Шестакова и свойственный ему руссоцентричный этатизм во многом стал выражением сталинского видения истории par excellence. Более того, выход учебника ознаменовал наступление периода, когда партийное руководство начало с большей открытостью выказывать национал-большевистские настроения. Приняв на Красной площади 7 ноября парад в честь двадцатой годовщины революции, партийные руководители переместились в кремлевскую квартиру К. Е. Ворошилова, где Сталин провозгласил тост, в котором кратко обобщил прагматичную историю, идеи которой провозглашал новый учебник:
«Хочу сказать несколько слов, может быть не праздничных. Русские цари сделали много плохого. Они грабили и порабощали народ. Они вели войны и захватывали территории в интересах помещиков. Но они сделали одно хорошее дело сколотили огромное государство — до Камчатки. Мы получили в наследство это государство. И впервые мы, большевики, сплотили и укрепили это государство, как единое неделимое государство, не в интересах помещиков и капиталистов, а в пользу трудящихся, всех народов, составляющих это государство» [182].
Сталинское размывание границы между русской и советской историей выдвигает на первый план кажущуюся противоречивой тенденцию партийных лидеров считать себя одновременно и революционерами, и наследниками Российской империи. Подобные национал-большевистские настроения в сочетании с разочарованием от провала «советского» полезного прошлого, вызванного чистками, привели партийную верхушку к следующему выводу: для многонациональной семьи советских народов наиболее эффективным должен стать исторический нарратив, подчеркивающий особое значение русских, старозаветного государственного патриотизма и обороны страны. Трактовка истории нерусских народов после 1937 года будет все в большей степени сводиться к узкоспециальным монографиям и научным журналам. Новый последовательный национал-большевистский курс благодаря упрощению и популяризации почти полностью заслонил конкурирующие нерусские нарративы [183].
В то время как типографии печатали учебник Шестакова, повсюду в кинотеатрах СССР показывали кинофильм «Петр Первый», прославляющий эпические подвиги первого императора из династии Романовых. Снятая И. Петровым по сценарию А. Н. Толстого, эта лента стала частью цикла произведений о петровской эпохе, созданного Толстым под личным руководством Сталина на протяжении нескольких лет и к 1937 году в дополнение к экранизации включавшего несколько пьес и романов [184]. Фильм, который на следующий год после выхода на экраны получил Сталинскую премию, поразил публику беспрецедентно положительным изображением российского имперского прошлого. Возможно, чувствуя необходимость обосновать выбор такой темы в двадцатую годовщину революции, Толстой в одном из интервью отметил, что сам Сталин санкционировал съемки фильма: «Иосиф Виссарионович очень внимательно ознакомился с нашими планами, одобрил их и дал указания, которые мы положили в основу нашей работы». Затем Толстой подробно изложил точку зрения, акцентирующую важность появления этой исторической эпопеи, по всей видимости, перефразируя указания, полученные им от Генерального секретаря:
«Эпоха Петра I — это одна из величайших страниц истории русского народа. По существу вся петровская эпоха пронизана героической борьбой русского народа за свое национальное существование, за свою независимость. Темная, некультурная боярская Русь с ее отсталой, кабальной техникой и патриархальными бородами была бы в скором времени целиком поглощена иноземными захватчиками. Нужно было сделать решительный поворот во всей жизни страны, нужно было поднять Россию на уровень культурных стран Европы. И Петр это сделал. Русский народ отстоял свою независимость» [185].
Удивительно схожее с оценкой, данной петровской эпохе Шестаковым, это заявление показывает, насколько интерес к государственному строительству пронизывал советскую массовую культуру во второй половине 1930 годов. В сущности, Толстой часто шел на один шаг впереди; по поводу петровских экономических преобразований XVIII в. он говорил, что они могли бы быть использованы в качестве аллегорического изображения советской шоковой индустриализации [186]. Однако существовали и другие, более прозаические причины популярности Петра в качестве пропагандистской иконы тех лет. Будучи героем из далекого прошлого, Петр зачастую казался более «эпическим» и «легендарным», чем современные знаменитости, отобранные из массы героев-стахановцев и командиров Красной Армии. Кроме того, историческая дистанция оберегала Петра от разоблачения во время чисток как троцкиста или японского шпиона, — от того, что наносило непоправимый ущерб более традиционным видам советской агитации на основе прославления героев [187].
Если культ личности начал образовываться вокруг Петра Первого еще с середины 1930 годов, реабилитация других строителей государства, например, Ивана Грозного, шла с несколько большей осторожностью. Редактируя рукопись Шестакова в 1937 году до ее публикации, Сталин удалил из нее репродукцию картины Репина, изображающую убийство Иваном Грозным своего старшего сына и наследника, очевидно, сочтя ее вредоносной. Этот ход, вместе с последовавшим переписыванием сопутствующего текста, возвестил о значительном сдвиге в официальных взглядах на Ивана IV, который также найдет отражение в «Большой советской энциклопедии» и учебниках [188]. Несогласие с новой трактовкой в обществе вынудило ЦК выпустить в 1940-1941 гг. секретные предписания о необходимости интерпретировать правление Ивана Грозного во всех исторических и литературных произведениях как прогрессивное [189]. Вскоре после этого А. Н. Толстому и С. М. Эйзенштейну было поручено создание крупных произведений о царе — строителе государства, правившем в XVI веке. Одновременно, А. С. Щербаков обратился к Т. М. Хренникову, будущему главе Союза композиторов СССР, с предложением написать полномасштабную историческую оперу об Иване IV. Как вспоминает Хренников в своих мемуарах, Щербаков повернулся к нему как-то вечером во время антракта в театре Станиславского и сказал:
«Вы знаете, товарищ Хренников, вам нужно писать оперу "Иван Грозный". Я только что приехал от Иосифа Виссарионовича. Мы разговаривали о Грозном. Товарищ Сталин придает этой теме очень большое значение. Он трактует ее не так, как до сих пор трактовали: несмотря на то, что царя Ивана считали грозным и даже закрепили за ним это прозвище, товарищ Сталин считает, он достаточно грозным не был. Не был потому, что с одной стороны, расправлялся со своими противниками, а с другой стороны, потом после этого раскаивался и вымаливал у бога прощение. И когда он находился в состоянии раскаяния, в это время противники собирали опять свои силы против него и выступали снова. Грозный опять должен был с ними вести непрерывную и беспощадную борьбу и уничтожать их, если они мешают развитию государства. Такова позиция товарища Сталина».
Хотя Хренникову удалось отклонить предложение воспеть государство в опере (так же, как и вскоре после этого Д. Д. Шостаковичу), тем не менее, список произведения, в конечном итоге восхвалявших правителя XVI в., остается довольно впечатляющим. Очевидно, получив задание проработать литературные круги на страницах «Извести» в марте 1941 года, В. И. Костылев дополнил традиционные темы государственного строительства, подчеркнув интерес Ивана IV к возвращению утраченных издавна русских территорий на Балтике и учреждению охраны границ [190].
Пусть и не столь драматичный, как реабилитация Ивана Грозного, идеологический сдвиг, наиболее ярко характеризующий национал-большевизм того времени, возник по инициативе Л. З. Мехлиса, главы Политического управления Красной Армии. Вслед за выпуском учебника Шестакова в 1937 году, РККА, как и остальные политические институты общества, приняла меры по изменению своего идеологического репертуара: имена царских полководцев, например, А. В. Суворова и М. И. Кутузова, стали дополнять более традиционную пропаганду, основанную на пролетарском интернационализме и героизме советских солдат времен Гражданской войны. Но смена исторических парадигм происходила здесь более медленно и сдержанно чем в гражданском обществе, и это сказалось на боевой готовности РККА в конце 1930 годов. На встрече в 1940 году, организованной по инициативе Народного комиссара обороны для обсуждения кровопролитных боев, прошедших зимой в Финляндии, Мехлис выступил перед командирами Красной Армии с повергшей всех в изумление речью. Заметив, что существующая пропаганда не оказывает должного воздействия на солдат, Мехлис призвал к снижению интернационалистской риторики в пользу лозунгов, вдохновляющих на защиту родной страны [191]. Двумя годами ранее в боях на Халкин Голе, например, агитация, объяснявшая советские военные действия против японцев как «помощь дружественному монгольскому народу», не нашла соответствующего отклика в сердцах красноармейцев. Однако они стали сражаться заметно лучше, стоило пропаганде приравнять защиту Монгольской Народной Республики к обороне СССР. Аналогично интернационалистические призывы во время Зимней войны 1939-1940 годов — за освобождение финского народа, свержение реакционного режима Маннергейма, и формирование народного правительства — не вдохновили солдат Красной Армии. Но как только агитработники сформулировали главную задачу как обеспечение безопасности Ленинграда, укрепление оборонительных позиций вдоль северо-западной границы и нанесение упреждающего удара по возникшему в Финляндии капиталистическому плацдарму, войска обрели в значительной степени большую мотивацию [192].
Однако Мехлис громил не только пропаганду, выстроенную вокруг идей пролетарского интернационализма. Не доверяя всем идеалистическим, абстрактным формам агитации, он подверг критике приоритет, который в Красной Армии отдавался выпущенному через год после шестаковского учебнику партийной истории, — «Краткому курсу истории Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)». Изучение этого непростого труда, по мнению Мехлиса, препятствовало более практичной пропагандистской работе в войсках: «Мы увлеклись только пропагандой "Краткого курса истории ВКП (б)" и забыли пропаганду, обязывающую реагировать на все. Пропаганда военной культуры и знаний еще не стала неотъемлемой частью всей воспитательной работы в Красной Армии. Необходимо помочь начальствующему составу изучать военную историю, усвоить специальную и военно-историческую литературу, в совершенстве овладеть военным искусством» [193].
Помимо критики пропаганды, которую он считал идеалистичной и слишком политизированной, Мехлис также яростно набрасывался на «культ опыта Гражданской войны». Основывая свою критику на нескольких двусмысленных высказываниях, походя сделанных Сталиным месяцем ранее, Мехлис заявил, что «опыт старой армии» имел большее отношение к геополитическому контексту начала 1940 годов, чем опыт революционной эпохи [194]. «Слабо изучается военная история, в особенности русская. У нас проводится неправильное охаивание старой армии, а между тем мы имели таких замечательных генералов царской армии, как Суворов, Кутузов, Багратион, которые всегда останутся в памяти народа, как великие русские полководцы, и которых чтит Красная Армия, унаследовавшая лучшие боевые традиции русского солдата. …Все это приводит к игнорированию исторического конкретного опыта, а между тем — самый лучший учитель — это история» [195]. Упоминание Мехлисом знаменитых героев царской армии в 1940 году поучительно, учитывая тот факт, что еще в 1938 году Политическое управление в качестве образцов для подражания выделяло по большей части другие фигуры: Чапаева, Щорса, Котовского, Пархоменко и Лазо [196]. Следом за выступлением Мехлиса, вся историческая линия окончательно изменилась — но лишь по прошествии нескольких месяцев Калинин в своей речи осенью 1940 года так же воодушевленно выскажется в пользу Суворова и Кутузова [197].
Русский народ попал в поле зрения национал-больевистской пропаганды во второй половине 1930 годов, хотя точное время, соответствующее этому сдвигу, не зафиксировано в документах. То, что в высших эшелонах власти, и в том числе Сталиным, на протяжении нескольких лет велись разговоры о весомом вкладе русского народа в дело революции, не вызывает сомнения. Однако далеко не случайно и то, что подобные руссоцентричные настроения не придавались огласке в печати до конца десятилетия [198]. В конце концов, сделать пантеон русских героев оружием пропаганды оказалось делом сравнительно легким, но прославление русского народа в целом требовало от марксистского государства гораздо более тонкого и внимательного подхода. Первые пробы идеологической почвы были сделаны в печати во второй половине 1930 годов — на первый взгляд безобидные клише, вроде «первый среди равных», постепенно привязывались к описаниям русского этноса. Материалы, в которых откровенно говорилось о превосходстве русских, появились в прессе лишь в 1938 году, но даже тогда авторы статьи, опубликованной в журнале «Большевик», казалось, ставили перед собой задачу привести длинный список русских национальных героев, а не подробно перечислить характерные черты, отличающие русских как нацию [199]. Написанную Б. Н. Волиным, долгое время отвечавшим в Главлите за идеологию и цензуру, эту статью можно считать промежуточным шагом в постепенном формировании открытой этнической иерархии в СССР, окончательно сложившейся только три года спустя в марте 1941 года с публикацией еще одной статьи (авторство принадлежит опять же Волину) в авторитетной «Малой Советской энциклопедии». Относительное промедление в публикации этих статей свидетельствует о колебаниях, которые сопровождали их официальное одобрение [200]. Тот факт, что до конца 1930 годов в печати не говорилось о доминирующей роли русских, что обеспечивалось бы возвышением русской истории и ее героев позволяет нам сделать вывод, что открытая поддержка идей этнического превосходства русских вызывала значительное беспокойство в партийном руководстве.
Если сталинский национал-большевизм возник как довоенное явление, отражающее озабоченность партийной верхушки государственным строительством и собственной легитимностью, то его появление было завуалировано — но в то же время и стимулировано — провалом кампании, развернувшейся вокруг советского патриотизма с 1936 по 1938 гг. Ее крах заставил партийное руководство рассматривать выбор имперского ореола и русской национальной системы образов как наиболее подходящий способ мобилизовать патриотические настроения и лояльность на массовом уровне – компромисс, аналогичный «большой сделке», через которую В. Данхем определяет советскую литературу [201].
Несмотря на то, что возвращение к руссоцентризму часто рассматривается как необходимость, вызванная войной в 1941 году, его появление — будучи должным образом констектуализировано — более точно отражает озабоченность партийной верхушки в межвоенный период государственным строительством, легитимностью и массовой мобилизацией. В этом русле руссоцентричные и шовинистические аспекты официальной линии понимаются скорее как следствие, возможно, чрезмерного, но расчетливого использования царских символов, мифов и героев, нежели как признак неподдельно националистических убеждений Сталина и его окружения. На самом деле, именно в силу столь инструменталистского интереса к прошлому партийные руководители ожидали (приблизительно в 1935 году), что новый акцент на темах и системах образов, извлеченных из прагматичной истории дореволюционной эпохи, сможет вполне корректно сосуществовать с другими, более заметными кампаниями, направленными на продвижение советского патриотизма, дружбы народов и других мобилизационных лозунгов. Казалось, советскому пантеону героев, созданному в соответствии с правящей эстетикой социалистического реализма, суждено было объединить Петра Первого, Александра Невского и Пушкина с Лениным, Сталиным, Чапаевым, Дзержинским, Щорсом, Фрунзе, Постышевым, Косиором, Ходжаевым, Тухачевским и целым рядом представителей стахановского движения
Однако из-за маниакальных чисток второй половины 1930 годов, нанесших непоправимый урон промышленности, высшему командованию Красной Армии и самой партии, многие члены советского Олимпа были преданы забвению так же скоропостижно, как и возвеличены. Мобилизация «личным примером» в значительной степени осложнялась внезапным арестом или исчезновением прославленных рабочих, руководителей, партийных чиновников и военных командиров — возможные в сложившихся обстоятельствах события, которые требовали в краткосрочной перспективе переиздания многих канонических пропагандистских материалов, а в долгосрочной — угрожали гибелью всему советскому пантеону.
В конечном счете, следствием кризиса стала глубокая трансформация демографического состава официального пантеона. Если до чисток особое внимание партийной линии к руссоцентричным темам и знаковым фигурам из царского прошлого перекрывалось популяризацией советских героев Гражданской войны и текущего социалистического строительства, то гибель во время чисток 1936-1938 годов многих выдающихся личностей чрезвычайно ослабила подобные пропагандистские усилия. После истребления «советских патриотов» (Постышев, Косиор, Косарев, Ходжаев, Тухачевский и др.) в пантеоне остались главным образом традиционные русские национальные герои (Александр Невский, Петр, Пушкин) и горстка революционеров (Ленин, Сталин, Фрунзе, Щорс), многих из которых уже не было в живых более десяти лет. Сложившиеся обстоятельства заставляли фактически неизбежно полагаться на традиционных русских героев, поскольку они были столь же узнаваемы для своих советских современников и не рисковали разоблачением как враги народа
Значимость происходящего трудно переоценить. Особенно ярким примером, позволяющим оценить идеологические изменения произошедшие с 1937 года, является тот факт, что в 1939 году Сталин сам потребовал произвести ревизию официальных представлений о советском патриотизме [202]. На его воззвание «развивать и культивировать» патриотизм ответил в 1940 году Калинин; по его словам, советский патриотизм является по своей сути чувством гордости и лояльности, объединившим с середины XIX в. как русских, так и «наиболее сознательные элементы угнетенных национальностей» под передовым знаменем русской «национальной культуры» [203]. Национал-большевистская риторика подобного толка показывает, насколько нечетким в результате чисток оказалось деление на до– и постреволюционные периоды. Она также отражает новое центральное положение русского народа как «первого среди равных» в советской семье народов.
Будучи скорее прагматическим, чем неподдельно националистическим, идеологический поворот позволил в течение почти всей второй половины 1930 годов открыто продвигать возникающие этатистские призывы вместе с культом личности Сталина и медленно исчезающей интернационалистической этикой. Созданная для пропаганды государственного строительства и обеспечения массовой лояльности режиму, национал-большевистская линия впервые была четко сформулирована в учебнике истории Шестакова. В этом смысле вполне разумно рассматривать выпуск «Краткого курса истории СССР» как веху, ознаменовавшую завершение десятилетних поисков полезного прошлого партийным руководством.
Выпуск «Краткого курса истории СССР» Шестакова в 1937 возвестил о своего рода идеологическом перевороте; его можно оценить, лишь тщательно проанализировав использование этого учебника. Где по нему учились? Насколько глубоким и всеохватным оказалось его действие на общество? Насколько он определил идеологическую программу советского общества в эти годы? Для ответа на поставленные вопросы необходимо исследовать проникновение патриотических тем и системы образов в советские средние школы и кружки партучебы во второй половине 1930 годов Рассмотрение этих идеологических площадок крайне важно, чтобы определить степень влияния обозначившейся после 1937 года национал-большевистской линии на советскую систему образования.
В середине 1930 годов все сферы советского общества находились в глубоком кризисе — народное образование не было исключением. Причинами низкой успеваемости в общеобразовательных школах в 1936-1937 учебном году, равно как и в предшествующие годы, называли плохое преподавание, низкое качество учебных материалов и нехватку указаний от местных органов народного образования [204]. При недостатке надежных методических руководств для преподавания политически важных предметов, таких как история, плохо подготовленные учителя пребывали в глубокой растерянности, пока их более находчивые коллеги втихомолку просматривали учебники, изданные еще при царе [205].
Из-за повсеместного распространения таких проблем в первой половине 1930 годов, партийная верхушка стала надеяться на традиционные стандартные учебники и методические материалы как на своего рода панацею. Однако разработка учебников оказалась совсем непростым делом в гиперполитизированной атмосфере 1930 годов. Череда неудач с написанием новых материалов даже подвигла партийное руководство в начале 1937 года к рассмотрению возможности переиздания дореволюционных, «буржуазных» учебников, чтобы на время удовлетворить потребности образовательных учреждений [206]. Последующее заявление о выходе давно ожидаемого «Краткого курса истории СССР» Шестакова в назначенное время к началу 1937-1938 учебного года вернуло надежду, — как партийной верхушке, так и простым учителям, — на то, что в преподавании истории скоро будет наведен порядок. 1 сентября 1937 года газета «Правда» посвятила этой проблеме статью, полную драматических высказываний: «Перед советской школой и ее учителями стоят задачи огромной государственной важности. 30 миллионов школьников надо воспитать в духе беспредельной любви к родине, преданности партии Ленина-Сталина» [207]. Шестаков объяснил центральную роль истории в этом процессе годом позже, наводя глянец на введение к собственному учебнику; по его словам, «кто знает историю, тот лучше поймет и теперешнюю жизнь, тот лучше будет бороться с врагами нашей страны и укреплять социализм» [208].
Хотя Шестаков и подчеркивал важность социалистических идеалов, все внимание после выхода учебника сразу же сосредоточилось на практических сторонах новой учебной программы. Высокопоставленные чиновники, например О. Ф. Леонова, депутат Верховного Совета и директор московской школы № 175, с энтузиазмом восприняли новую учебную программу и ее особый акцент на воодушевляющие своим примером личности, даты и события. Описания героизма и борьбы могли, по словам Леоновой, через заключенный в них патриотический призыв завоевать сердца и умы учащихся [209]. Стенограмма урока 1938 года наглядно показывает, как именно должен был происходить учебный процесс по мнению таких, как Леонова:
«Учитель: Главное здесь — опричнина, борьба с боярами. Иван IV здесь до некоторой степени завершил то дело, которое делали его предшественники, начиная с Калиты. Главная задача их деятельности была какая?
Ученик: Укрепить свою власть?
Ученик: Завоевать земли побольше?
Ученик: Объединить много княжеств в одно Московское государство?
Учитель: Объединить много княжеств и создать одно Московское государство. Первого объединителя как звали, Соня?
Ученик: Иван Калита.
Учитель: Да. Объединение княжеств начал Иван Калита и закончил Иван III, а Иван IV расширил и укрепил Московское государство еще больше. Он уничтожил самостоятельность отдельных князьков. Эти бояре своей вотчине чувствовали себя как независимые государи, они богаты, могущественны. Иван IV забрал их землю себе, самостоятельность уничтожил. Сделал так, что государство действительно стало единым. Теперь государство объединяется в руках единого московского государя. Это нужно было сделать потому, что иначе государство могло развалиться на отдельные мелкие части» [210].
Столь явное ассоциирование узнаваемых имен с героическими подвигами служит типичным примером методики преподавания, практикуемой согласно новой учебной программе. Практически на каждом уроке ступени эволюции российского государства связывались с великими современниками: от Ивана III к Ивану Грозному, от Михаила Ломоносова к Михаилу Кутузову, от Александра Суворова к Александру Пушкину. Рассмотрению социальных и экономических структур большого внимания уже не уделяли, равно как и подробным обсуждениям «социализма» или коммунистического будущего.
Такая упрощенная линейная траектория, в соответствие с которой государство брало свое начало от Киевской Руси, а затем перерождалось в Московскую Русь, имперскую Россию, и, наконец, в Советский Союз, не сводилась исключительно к хорошей педагогической методике. Нарратив не только отражал новое национал-большевистское направление на этатизм, приобретавший все большее распространение в официальном дискурсе, но и был очевидно популистским по своему замыслу, будучи проиллюстрирован яркими описаниями героев и злодеев. Влиятельный педагог И. В. Гиттис постаралась прояснить природу пронизывающего нарратив патриотизма в своем популярном руководстве для учителей, вышедшем в 1940 году:
«Дети должны ненавидеть врагов своей страны, восторгаться геройством русского народа, защищавшего и отстоявшего свою родину от захватчиков. Такие чувства должны, например, вызывать у детей знакомство с Куликовской битвой, с борьбой против польских интервентов в XVII в., с отечественной войной 1812 г…. Борьба народа с врагами-захватчиками — это всегда борьба за родину».
Гиттис понимала, что подход, предлагаемый ею, представляет собой радикальное отступление от двух предшествующих десятилетий советской исторической педагогики, особенно это касалось вдохновляющих примеров, которые должны были заимствоваться из царского прошлого. Принимая в расчет то недоверие, с которым она и многие другие идейные коммунисты восприняли новую стратегию массовой мобилизации, Гиттис призывала учителей проводить различие между дореволюционными и постреволюционным эпохами, описывая последнюю как по своей сути более героическую по сравнению с первой. Гиттис писала: «Только война с захватчиками после 1917 г. становится по-настоящему "отечественной" войной, ибо только в советском государстве трудящиеся обрели настоящее отечество. На основе изучения истории и младшие школьники должны понять, что Царицын, Перекоп, Волочаевск, Спасск, оз [еро] Хасан, где народ выступал как хозяин своей страны, не то же самое, что Чудское озеро, Куликово поле, Бородино и др.» [211].
Переоценка педагогической ценности дореволюционного периода советской истории, проводимая Гиттис, была вполне обычной для тех лет. Предполагалось, что события, произошедшие после 1917 года, несут наибольший вдохновляющий заряд, но на практике оказывалось совсем наоборот — школьники лучше понимали эпическое прошлое, чем запутанное советское настоящее. По свидетельству наблюдателя из Ступино, деревни в Московской области, уроки, на которых рассказывалось о Смутном времени начала XVII в. и других подобных темах, вызывали больший интерес у учащихся:
«В беседе о том, что узнали о "Борьбе с польскими захватчиками", ученики говорили о прошлом так, словно сами были свидетелями исторических событий. В суждениях о Лжедмитрии и польских интервентах чувствовалась искренняя детская ненависть. О Минине же и о Пожарском, как впоследствии о Болотникове, говорили с чувством гордости.
– Они за собой повели народ. Они себя не жалели, только бы Москву спасти!
На перемене дети еще обменивались впечатлениями от уроков.
– Тогда, небось, пограничников не было, что поляков допустили до нас, — говорил третьеклассник.
– Пограничники-то были, но не доглядели, — отвечал кто-то.
– Ну, наши-то пограничники доглядят! – послышался уверенный ответ. – Наши-то глядят в оба: ни одного польского пана не пропустят [212].
Хотя несколько неожиданная, большая «популярность» эпического прошлого среди учеников по всей вероятности основывалась на его мифологической природе, отсутствии двусмысленности и легко узнаваемом и героическом составе главных действующих лиц.
Несмотря на полное соответствие между этим приоритетом, данным именам, датам, событиям, и ожиданиями партийного руководства, отход от более ранних материалистических «социологических» парадигм встревожил идейных коммунистов. Так школьный инспектор Карпова из Ленинградской области отмечала: «Преподавание истории совершенно не увязывается с коммунистическим воспитанием детей. В целом ряду школ учителя истории допускают грубейшие искажения». Особенное неодобрение вызвал у нее следующий случай: «В одной школе учитель объясняет, что государство образовалось в результате перенаселения народов и завоевательной политики». Такая точка зрения фактически игнорирует сказанное Марксом на этот счет [213]. Однако в целом обеспокоенность со стороны учителей, подобных Гиттис и Карповой, была скорее исключением, чем правилом. Педагоги и их руководство слишком долго ждали современный надежный и авторитетный учебник — «Краткий курс истории СССР» Шестакова в качестве
Как на деле осуществлялось историческое образование в советских государственных школах? Несмотря на массовые попытки изменить школьную среду и отучить преподавателей от педагогических практик, поощрявших бездумное заучивание наизусть, образовательная система в 1930 годы продолжала опираться на учителей, которые вслух читали учебник, практиковали вопросно-ответное натаскивание, надиктовывали объемные материалы или просили учеников переписать текст из учебника в тетради [215]. Такая методика преподавания была во многом обусловлена централизацией учебной программы: посылаемые из Москвы стандартные планы уроков предписывали необходимый объем материала, содержание и даже темы каждого урока во всех школах РСФСР [216]. Низкая квалификация и большая текучесть преподавательских кадров еще больше осложняла проблему [217]. В результате образовывался своего рода порочный круг, в котором стандартизация учебных материалов и требование идеологической ортодоксальности подавляли творческое начало и усиливали полную и всеобщую регламентацию образования. Такие условия фактически неизбежно вели к шаблонному преподаванию и зубрежке.
Однако эффективность новой учебной программы страдала не только из-за слепого следования педагогическим шаблонам. На деле государственные издательства не могли справиться с постоянно растущим спросом на «Краткий курс истории СССР», несмотря на звучавшие в центральной прессе заявления об обратном [218]. Родители прилагали большие усилия, чтобы заполучить учебник, даже писали напрямую новому Народному комиссару просвещения В. П. Потемкину с требованием обеспечить школы книгой [219]. Проблемы с учебниками усугубились, когда в печати появились призывы преподавать по нему историю не только в третьем и четвертом классах начальной школы [220]. Поскольку учебников более высокого уровня не существовало, местные чиновники официально одобрили его использование в старших классах, кружки политучебы на фабриках и в учреждениях также старались получить экземпляры для своих занятий [221]. Книга пригодилась даже в вооруженных силах: Народный комиссариат морских дел запросил семь тысяч экземпляров только в 1940 году [222]. Чтобы как-то справиться с дефицитом учебников, предпринимались попытки выкупать их у школьников весной и передавать учащимся на следующий год [223].
В обстоятельных отчетах Наркомпроса о государственных школах, подготовленных по результатам 1938-1939 и 1939-1940 учебных годов, улучшения в программах преподавания истории СССР связывали с появлением давно ожидаемого учебника. В последнем отчете отмечалось, что положительный эффект от учебника Шестакова с приложенными к нему методическими материалами и учебными программами был усилен появлением с 1938 по 1940 гг. «Краткого курса истории ВКП(б)» и нескольких учебников по истории СССР для высших учебных заведений [224]. И хотя они были слишком сложны для непосредственных занятий, с их помощью учителя могли лучше подготовиться к тяготам объяснения официального исторического курса [225].
Описание урока по Крымской войне в одной из школ Архангельска, встречающееся в отчете за 1939-1940 учебный год, является хорошей иллюстрацией того, как был проникнут чувством патриотизма официальный учебный план после 1937 года. Согласно отчету, учительница Власова успешно передала смысл героической обороны Севастополя ученикам, приведя высказывание Карла Маркса о том, что «всегда легче было русских расстрелять, чем заставить бежать обратно». Одобрение Наркомпросом такого подхода как имеющего «огромное значение для воспитания у ребят советского патриотизма» поразительно, поскольку оно свидетельствует о том, что высокопоставленные чиновники не видели ничего плохого в использовании слов авторитетнейшего коммунистического идеолога для прославления русского национального самосознания и героизма, проявленного в царскую эпоху [226]. Такой неприкрытый руссоцентризм был вписан в официальные методические материалы, от планов урока до образцов обсуждений в классе [227].
Если учебная программа была более или менее приведена в порядок, то формальные и схематичные методики преподавания все еще нуждались в усовершенствовании. В частности, в том же отчете за 1939-1940 учебный год отмечалось: учителя во многом опираются на новые учебники, что препятствует включению других учебных материалов (например, работ партийных классиков, недавно изданных сборников документов и художественной литературы). И хотя некоторые учителя отказались от обучения путем механического заучивания, многие продолжали строить свое преподавание, основываясь именно на этих методах. Тем не менее, как говорилось в заключении отчета, новая ставка на имена, даты и события по крайней мере оживила школьное обучение и сделала его более интересным по сравнению с прошлыми годами. Как следствие, успеваемость учащихся несколько возросла [228].
Несмотря на столь положительные оценки, согласно отчету за 1939-1940 учебный год преподавание оставалось главным слабым местом Наркомпроса. Учителя полагались на механическое заучивание материала — в этом видели причину неспособности учеников отличать важные события от второстепенных, что, в свою очередь, мешало им должным образом освоить материал. В большинстве случаев ученики не умели работать с картами и выполнять задания по хронологии, не могли объяснить историческую последовательность и увидеть «картину целиком». Например, в городе Павлов Посад Московской области ученики третьего класса, у которых историю преподавал некий Клейт, были не в состоянии объяснить свое отношение к историческим личностям (Степан Разин — «разбойник, совершавший подходы с целью грабежа») или историческим периодам (НЭП — «это уступка капиталистическим элементам»). Еще хуже оказалась ситуация в Тамбове, где на вопрос о героях восстания спартаковцев в 73-71 гг. до н. э. шестиклассники высказывали самые нелепые догадки: упоминались в том числе Маркс и Энгельс [229].
Что касается старших классов, Наркомпрос видел причину проблем в продолжающихся отсрочках издания более углубленного учебника [230]. Многих преподавателей также беспокоило отсутствие учебника; один из них обратился лично к Шестакову во время публичной лекции в 1938 или 1939 году с вопросом, когда ожидается следующая часть «Краткого курса истории СССР»: «Скажите, когда выйдет в свет учебник по истории СССР для средних и высших школ, построенный на основе Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина, где можно было бы верить каждому слову как нашему "Краткому курсу [истории] ВКП (б)"» [231]. В самом деле, на первый взгляд кажется странным, что более подробные нарративы не появились сразу же после одобрения журналом «Историк-марксист» первого учебника Шестакова как образца для будущих публикаций [232]. Однако для задержки были две причины. Во-первых, в конце 1930 годов официальный историографический курс все еще продолжали совершенствовать, особенно в том, что касалось вопросов перехода от феодализма к капитализму, разницы между справедливыми и несправедливыми войнами и причин русской культурной отсталости [233]. Из-за подобных изменений редакторскому коллективу, работавшему над учебником для старших классов под руководством А. М. Панкратовой, пришлось переписывать его в течение 1937-1939 гг. по крайней мере три раза, чтобы привести в полное соответствие с требованиями партийной верхушки[234].
Потенциально более опасными, нежели изменчивые историографические течения, оказались непредсказуемые партийные чистки во время Большого Террора. В тот период любая книга могла в одночасье превратиться из партийного катехизиса в антипартийную контрабанду, поскольку Главлит получал строгие предписания изымать из обращения любые печатные материалы, или изображения, связанные с жертвами чисток [235]. Из-за опустошительных потерь среди партийной элиты (особенно в рядах «старой гвардии») учебники истории были особенно уязвимыми. Всего через несколько месяцев после выхода в свет «Краткого курса истории СССР» его чуть было не изъяли, потому что в нем упоминались Косиор, Бубнов, Егоров и др. Мехлис лично вымарал портрет Блюхера, стоило экземпляру учебника попасть на его стол [236]. Подробные приказы в попытке предотвратить занесение книги в черный список Главлита были немедленно телеграфированы на места. Вот пример одной из инструкций в адрес руководства области: «В книге “Краткий курс истории СССР” стр. 178 фотографию разоблаченного врага народа Егорова залить тушью или аккуратно заклеить» [237]. В экземпляре учебника, по которому учились в Вологде в конце 1930 годов, встречаются не только вымаранные имена, но и газетные вырезки, наклеенные поверх портретов репрессированных Егорова и Блюхера [238]. О подобных случаях, происходивших от Москвы до Кавказа, упоминается и в мемуарах [239].
Вопреки ожиданиям завершение кровопролитных чисток в 1939 году не облегчило положение на учебном фронте, в результате подписания пакта Молотова-Риббентропа с нацистской Германией в августе того же года были отданы указания удалить все обличительные высказывания против «фашистов» из учебных программ государственных школ. В сохранившемся вологодском учебнике, упоминаемом выше, слово «фашист» вычеркнуто, а вместо него на полях послушно вписано слово «империалист» [240]. Такая историографическая и политическая нестабильность задержала второе издание учебника Шестакова в начале 1940 года и чрезвычайно усложнила работу над учебниками более высокого уровня: от учебника для старших классов Панкратовой до хрестоматий по истории древнего мира, средневековья и нового времени [241]. Большинство из них опоздают к началу 1940-1941 учебного года.
Одновременно с неистовым перередактированием проверка Оргбюро ЦК вылилась весной 1941 года в дальнейшую реорганизацию официальной учебной программы по истории [242]. В отчете сообщалось, что учащиеся с трудом осваивают огромное число имен, дат и событий, упоминаемых в учебниках, что препятствует усвоению материала в целом [243]. Не принимая во внимание мнение учителей (как обычно, считавшихся слабым звеном), в Оргбюро решили урезать учебную программу. «Улучшения» осуществлялись за счет пояснительных материалов, содержащихся в учебнике Шестакова. Сокращения были также призваны привести учебную программу по истории в соответствие с материалами курсов по географии, сталинской конституции и другими дисциплинами, приоритетными с официальной точки зрения [244].
Результат реформ оказался непредвиденным: они способствовали еще большей русификации школьной программы. Руссоцентризм шестаковского учебника не только влиял на содержание других курсов — реформы заставили Наркомпрос в 1940 году потребовать освобождения от выполнения условий государственного и партийного постановления 1934 года, настаивавшего на преподавании истории зависимых государств и колоний в государственных школах [245]. В Наркомпросе утверждали, что изучение этих предметов по отдельности излишне увеличит нагрузку учащихся, и выступали за включение большей части материала в программу курсов по мировой истории – решение, которое неизбежно привело к полной маргинализации предмета [246]. Попытки создать учебник по колониализму – в 1940 году им шел уже шестой год – очевидно, были оставлены вскоре после этого [247]. Проекты по созданию учебников для каждой республики, задуманные для того, чтобы компенсировать руссоцентричное направление книги Шестакова, видимо, сошли на нет в то же самое время [248].
Вместо этого все силы были брошены на завершение давно ожидаемого продолжения учебника Шестакова, учебника более высокого уровня по советской истории для восьмых-десятых классов под редакцией Панкратовой. Первые две книги трехтомного издания «Истории СССР» в итоге увидели свет в конце 1940 года. В газете «Правда» их появление было отмечено пророческими заявлениями: «Учебник по истории явится хорошим средством для воспитания советского патриота, для пробуждения любви к славному прошлому как великого русского народа, так и других народов СССР» [249]. На деле поводов для оптимизма было меньше, так как первое издание учебника оказалось настолько трудным, что некоторые учителя, отчаявшись, вернулись к книге Шестакова [250]. Несмотря на схожие проблемы с удобочитаемостью, в качестве альтернативы также прибегали к «Краткому курсу истории ВКП (б)» — вопреки всем сложностям, связанным с заменой учебника по гражданской истории книгой, рассказывающей об истории партии [251]. Для понимания того, насколько реализуем был такой ход, необходимо сначала изучить состояние партийного образования в 1930 годы.
Курсы политобразования и дискуссионные кружки к середине 1930 годов были организованы во многом по тем же принципам, что и государственное школьное обучение. Перед пропагандистами-комсомольцами была поставлена задача дополнить лекции по истории партии «фактами и примерами из современной жизни, дать слушателям полное представление об исторических событиях», — подход, призванный «воспитывать слушателей в духе советского патриотизма» [252]. Возрастала роль учебников в программах курсов, составленных для членов партии, гражданских специалистов и солдат Красной Армии. Книги элементарного уровня, например, «Политбеседы» С. Б. Ингулова или «Политграмота» Волина и Ингулова, знакомили читателей с вопросами, более подробно раскрытыми в учебниках по истории партии Н. Н. Попова «Очерк истории ВКП (б)», Ем. Ярославского «История ВКП (б)» и В. Г. Кнорина «Краткая история ВКП (б)» [253]. В целом ряде других пособий также прослеживалась связь с такими основополагающими трудами, как «СССР — страна социализма», «История Гражданской войны в СССР» (под ред. Горького), «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» Л. П. Берии и «Сталин и Красная Армия» Ворошилова [254].
Учебной программе, с самого начала напоминавшей лоскутное одеяло, стала угрожать еще большая опасность, когда в результате партийных чисток второй половины 1930 годов в ней появились зияющие дыры. В середине 1937 года, например, во все областные, краевые и республиканские парторганизации были разосланы указания, согласно которым в черный список попадали учебники Попова и Кнорина, а также все издания «Истории ВКП (б)» Ярославского, выпущенные до 1936 года. Пособия, написанные под редакцией Волина и Ингулова, а также Ингулова и В. Карпинского, было решено уничтожить, как только будут опубликованы исправленные издания. Несмотря на официальные заверения в адрес обеспокоенных преподавателей на местах, что новые учебники политграмоты и истории партии очень скоро увидят свет, выпуск новых материалов был задержан до осени 1938 года из-за следовавших одна за другой волн чисток [255].
Тем временем Политическое управление Красной Армии рекомендовало готовить вводные уроки на основе дополнительных текстов, таких как «Наша Родина» Стецкого и «Что дала Советская власть трудящимся?» Калинина [256]. Учащиеся, прошедшие начальный уровень подготовки, могли переходить к изучению следующих материалов: «К 20-летию Октябрьской революции» В. М. Молотова, сборнику «20 лет советской власти» или «СССР — страна социализма» [257]. Предполагалось, что законченный вид этой бессистемно составленной программе должен придать исторический нарратив, роль которого выполняли заключительные главы «Краткого курса истории СССР» Шестакова, так как историю партии, согласно официальным указаниям, нужно было изучать в связи с историей страны [258].
О приоритетах государственной школы напоминают и попытки централизовать политическое образование, в середине 1930 годов характеризовавшееся чрезвычайно широким, но, очевидно, неэффективным набором курсов, разработанных для партийного руководства, а также военных и гражданских специалистов [259]. Вопросы реформы образования появились даже на повестке дня Политбюро весной 1937 года: обсуждалось предложение ввести двухуровневые курсы, в первую очередь для партийных кадров. Однако с этими планами пришлось распрощаться в начале осени; очевидно, последняя волна партийных чисток настолько основательно уничтожила существенную часть советского пантеона героев, что Главлит фактически должен был наложить запрет на все учебники, необходимые для таких курсов [260].
В результате этого провала к сентябрю 1937 года были проведены в жизнь лишь незначительные реформы [261]. Впоследствии критики системы политобразования будут жаловаться, что огромное число учащихся затемняло прискорбно низкое качестве обучения. Курсы различались по продолжительности от нескольких занятий до нескольких лет, а слушатели приходили и уходили, когда им вздумается. Осложняло проблему отсутствие квалифицированных пропагандистов, еще больше усугубляли ее проводившиеся чистки [262]. Через год на крупной конференции пропагандистов осенью 1938 года Ярославский проиллюстрировал неудовлетворительность агитации на местах историей о провинциальном лекторе, объяснявшем членам кружка, что слово «фашизм» произошло от «Фош», фамилии французского генерала правых взглядов. «Нашелся парень все-таки», — саркастически заметил Сталин к удовольствию собравшихся [263].
Шутки шутками, но Сталин, поддразнив Ярославского, вслед за этим сам выступил на той же конференции с речью, в которой поддержал опасения своего соратника по поводу того управления политическим образованием пропагандистами на местах [264]. Однако он выразил надежду на решение многих проблем, от которых страдала система политобразования, после триумфального выхода в свет «Краткого курса истории ВКП (б)» в начале осени. По официальным планам, учебник должен был не только централизовать учебную программу по истории партии, но и привести ее в соответствие с различными курсами от истории и политэкономии до экономической географии [265]. Согласованные с курсами по другим дисциплинам и разделенные по уровням подготовки учащихся, вновь переработанные курсы и читательские кружки быстро получили официальное одобрение [266].
Важно отметить, в какой степени смесь истории партии и страны должна была определять программу. Каждая глава крайне важного «Краткого курса истории ВКП (б)» начиналась с обзора гражданской и государственной истории. В связи с этим постановление ЦК ВЛКСМ напоминало пропагандистам о том, что «глубокое усвоение марксизма-ленинизма требует высокой общеобразовательной подготовки, знания общей истории и истории народов СССР». И хотя основное внимание предполагалось сосредоточить на истории партии, преподаватели не должны были опускать «лекции по вопросам международной и внутренней политики СССР, истории нашей страны» [267]. Схожие приоритеты лежали в основе курсов в Красной Армии [268]. Дополнительным материалам, например, таким, как «Наша родина» и «СССР и страны капитализма», отводилась роль вводной исторической базы, которую со временем собирались дополнить учебником Шестакова [269].
Возможно, на руссоцентричную, этатистскую направленность этих программ указывает тот факт, что обсуждения дружбы народов и советской национальной политики фактически отсутствовали в планах политической подготовки Красной Армии с 1938 по 1940 год [270]. В том же духе формировалась и популярная серия «Библиотека красноармейца», в нее вошли книги исключительно о русской истории [271]. Без явного логического обоснования политическое образование практически по умолчанию оказалось сосредоточено на скрещивании партийной и государственной истории в программе, изложенной патриотическими, национал-большевистскими лозунгами и основанной на культе личности Сталина.
Как и в государственных школах, на занятиях по политическому образованию царили «сократические» методы преподавания (устные ответы, чтение вслух, вопросно-ответные письменные задания) и механическое заучивание материала. Тем не менее, некоторые оценки компетентности учащихся в сложившейся системе политучебы оказались положительными, несмотря на недостатки преподавания. Например, из 354 красноармейцев-партийцев, сдававших экзамен по воинским соединениям на Дальнем Востоке в апреле 1939 года, 66% получили либо хорошие, либо отличные оценки, 31% — «удовлетворительно», и лишь 3% провалили экзамен. Из 228 комсомольцев 72% получили «отлично» и «хорошо», 26% показали удовлетворительные результаты, и два процента не сдали экзамен [272]. Однако другие отчеты комсомола и Красной Армии менее оптимистичны: в них содержатся жалобы на шаблонные методы преподавания и поощрение механического заучивания материала [273]. Некоторые агитаторы на занятиях ограничивались лишь чтением вслух учебника Шестакова [274]. Подобные методы не только тормозили учебный процесс, но и ограничивали агитационную ценность учебной программы. В ленинградских зенитных войсках проверка обнаружила, что солдаты второго года службы и младшие офицеры плохо усвоили «историю борьбы русского народа за свою независимость (Ледовое побоище, освобождение от монгольского ига, разгром польских интервентов в 1612 году) и прогрессивные события в истории нашей Родины (крещение Руси и т.д.)» [275]. Эти темы считались достаточно приоритетными, чтобы регулярно докладывать об ошибках солдат при обсуждении гражданской истории в отчетах, посылаемых в Политическое управление Красной Армии в довоенный период[276]. Но если слушатели испытывали большие трудности, изучая русскую историю, то им пришлось еще тяжелее при освоении понятного лишь посвященным «Краткого курса истории ВКП (б)». Около 40% обучавшихся в училище им. Орджоникидзе получали неудовлетворительные оценки по политучебе — такие же результаты показывали учащиеся многих других училищ [277]. В постановлении ЦК 1939 года и в известной статье в журнале «Большевик» указывается, что у многих учащихся неизменно возникали сложности в понимании партийной истории [278]. Корень проблемы, вероятно, кроется в образовательном уровне учащихся, поскольку среднестатистический советский гражданин в 1940 году не закончил и четырех классов общеобразовательной школы. Даже среди городских жителей и партийцев, показатели были не намного выше [279]. Говоря прямо, «Краткий курс истории ВКП (б)» был просто слишком абстрактным и отвлеченным для большинства тех, кому он предназначался [280]. В комсомольских отчетах содержатся свидетельства о том, что сами пропагандисты чувствовали себя намного увереннее, преподавая русско-советскую историю, чем остальные предметы, будь то история партии, политэкономия или экономическая география [281].
Нехватка основных учебников, газет и материалов для чтения на политических курсах и в клубах Красной Армии, конечно же, не способствовала улучшению ситуации [282]. Увеличившиеся внимание и поддержка во второй половине 1930 годов благотворно сказались на давно забытых военных библиотеках и библиотекарях [283]. Тем не менее, исследования тех лет показывают, что зачастую библиотечные полки либо пустовали, либо оказывались до отказа забиты книгами, внесенными Главлитом в черный список [284]. Только в марте 1939 года из библиотек Красной Армии были изъяты около 314 томов. В январе 1941 года в библиотеках дивизий все еще обнаруживали книги о Троцком или учебники Покровского [285]. Страх разбирательств заставил библиотекарей воспользоваться вполне предсказуемым методом: по всей РСФСР они проводили упреждающие чистки вверенных им коллекций [286]. В иркутском гарнизоне Красной Армии чрезвычайно свободное толкование приказов Главлита вылилось в полное устранение из библиотечных фондов любых материалов, содержащих даже случайные ссылки на известных «врагов народа», — благодаря проявленному рвению в библиотеке не осталось даже основополагающих материалов, например протоколов партийных съездов и старых номеров идеологических журналов. В Центральном Доме Красной Армии в Москве по той же причине было уничтожено собрание сочинений Фрунзе, а также многие статьи и речи Ворошилова [287]. В других библиотеках во время «чисток» пострадали такие фундаментальные труды, как «СССР и страны капитализма» и «Наша Родина» [288]. Хотя страхи Главлита по поводу случайного использования запрещенных материалов в процессе обучения время от времени оказывались ненапрасными, чаще всего ситуация характеризовалась скорее нехваткой учебников, чем неумышленным использованием запрещенной литературы [289]. Действительно, несмотря на поистине огромные объемы книгопечатания в стране в конце 1930 годов, возникает впечатление, что количество изъятых из обращения в 1938-1940 гг. книг равнялось количеству напечатанных. Литература по истории партии и кампаниям, воспевающим советский патриотизм середины 1930 годов, уничтожалась с особенной тщательностью. Государственные издательства усиленно старались сократить разрыв между ожиданиями партийного руководства и своими не слишком блестящими показателями, однако их работу постоянно затрудняли проблемы с контролем содержания и распространением [290].
Со временем подобные сложности стали способствовать еще большей популярности учебника Шестакова с его руссоцентричной, национал-большевистской направленностью, заведомо спланированной партийными идеологами. Первоначально задуманный как не более чем общеобразовательный учебник для изучающих партийную историю, на практике он зачастую оказывался единственной подходящей для занятий книгой [291]. Огромные тиражи, официальное одобрение, понятный язык вкупе с тем, что большинство альтернативных изданий не выдержало чисток, – все это позволило «Краткому курсу истории СССР» приобрести статус учебника, на котором держалось все образование после 1937 года. Можно с уверенностью сказать, что академические показатели так и не поднялись на ожидаемую высоту: нерегулярная посещаемость и упрощенная популяризация исторических тем не формировала у советских граждан ничего, кроме примитивного представления об их коллективном прошлом с идеализированными национальными героями, защищавшими русскую родину [292]. Углубленный анализ событий не проводился. Политучеба ставила перед собой цель внушить советским гражданам чувство патриотической идентичности — она была частично реализована в конце 1930 годов [293]. В необычайно откровенном заявлении одного из учителей в конце 1937-1938 учебного года, вероятно, лучше всего выражен дух советского довоенного политического образования: «Мои ребята, может быть, не все исторические факты знают отлично, но одно я могу с уверенностью сказать — они поняли, кого они должны ненавидеть и кого должны любить. Они ненавидят тех, кто угнетал наш народ, кто мешал ему в героической борьбе. И они крепко любят свой народ и его друзей и вождей Ленина и Сталина» [294].
В 1938 году В. А. Карпинский, главный редактор Государственного издательства политической литературы, выступил с требованием: кинематография и литература должны способствовать укреплению официальной линии. На первый взгляд, такое предложение вызывает недоумение, так как всем известно, что СССР был во многих смыслах первым в мире «государством пропаганды». К 1938 году партийная верхушка уже свыше двадцати лет использовала различные художественные средства для популяризации своих идеологических принципов [295]. Однако на самом деле Карпинский критиковал бессистемную, по его мнению, координацию пропагандистских усилий в течение 1930 годов. В этой главе в общих чертах обрисовано, как все сферы советской массовой культуры, начиная с литературы — театр, опера, кино, а также музеи, выставки и памятники — к началу войны, нередко после болезненных преобразований, подчинились новому национал-большевистскому курсу.
Прежде чем продолжить, необходимо сделать некоторые пояснения. Исследования довоенной литературы и искусства зачастую сосредоточены на работах известных деятелей, творивших в жанре социалистического реализма, — Шолохова в литературе, Хренникова в музыке и Герасимова в живописи [296]. Конечно, эти исследования не лишены смысла, однако их авторам не следует смешивать эти произведения с довоенной советской массовой культурой в целом [297]. В конце концов, Пушкин, Глинка и Васнецов определяли содержание библиотечных каталогов и массовых изданий в той же степени, что и Шолохов, Хренников и Герасимов. Партийные писаки и придворные литераторы, например В. И. Костылев и А. Н. Толстой, были чрезвычайно плодовиты, к тому же их читала практически вся страна. Следовательно, для понимания сути сталинского «государства пропаганды» необходимо провести глубинный анализ довоенной массовой культуры и внимательно рассмотреть, что именно было опубликовано, отлито, поставлено, экранизировано или выставлено.
Развертывание социалистического реализма в 1932-1934 годах часто описывается как начало новой эры в русской литературе. Но стал ли он полным разрывом с прошлым? Важно не преувеличивать оригинальность этого жанра [298]. Конечно, на первый взгляд социалистический реализм кажется «революцией сверху», задуманной с целью консолидации государственного контроля над искусством и противостояния литературному радикализму объединений вроде Пролеткульта, РАППа и ЛЕФа. Однако необходимо признать и популистские стороны этого жанра — социалистический реализм был в определенном смысле уступкой консервативным литературным вкусам общества на массовом уровне [299]. Возникнув на фоне движения «учиться у классиков» середины 1920 годов социалистический реализм формировался иол влиянием произведений А. С. Пушкина, Л. Н. Толстого, И. С. Тургенева, А. П. Чехова и Н. А. Некрасова, которые во времена НЭПа печатались более или менее регулярно [300].
Издание книг этих писателей в контексте революционного свержения устоев 1920 годов, будучи довольно примечательным явлением, неизбежно свидетельствует о некоторых сторонах культурной среды раннесоветского периода. Особенно очевидной была избирательность нового канона, так как согласно официальным требованиям литература должна была быть по большей части «идеологически нейтральной». Книги явной политической направленности допускалась к переизданию только в том случае, если описания дореволюционного общества совпадали с негативными оценками царского прошлого, выработанными партийным руководством [301].
С ростом внимания к классике после утверждения партийной верхушкой социалистического реализма в 1932 году изменился и выбор произведений для переиздания. В соответствии с общим направлением идеологического развития середины 1930 годов под классический канон в большей степени стали подпадать темы и сюжеты, подчеркивающие значение патриотизма и гордости в Русском национальном прошлом. Парадигматическим примером такого сдвига является решение ЦИК СССР 1935 года использовать грядущее в 1937 году столетие со дня смерти Пушкина в качестве возможности разъяснить официальное отношение партии к поэту XIX в. По оценкам революционно настроенных футуристов, членов Пролеткульта и РАППа, наследие поэта устарело и не соответствовало духу времени. Еще в 1912 году В. В. Маяковский вместе с товарищами-футуристами выдвинул всем известное предложение «сбросить Пушкина … с парохода современности», а в 1918 году добавил: «Белогвардейца / найдете – и к стеке… А почему / не атакован Пушкин? / А прочие / генералы-классики?». В дополнение к столь громким заявлениям и манифестам велась более тихая и незаметная работа против влияния классиков в новом советском обществе: в течение 1920 годов под руководством Крупской в Наркомпросе из школьных и публичных библиотек изымались произведения Пушкина [302]. Но партийное руководство передумало, и уже в мае 1938 года прозвучали призывы, которым в конечном итоге суждено было вылиться в полномасштабную «реабилитацию» Пушкина и его включение в советский культурный канон в качестве «основателя русского литературного языка» [303]. Всесоюзный Пушкинский комитет во главе с Горьким был сформирован в декабре 1935, в него вошли пятьдесят видных деятелей, среди которых были партийные идеологи, литературные критики и другие представители творческой интеллигенции. Требуя популяризации «великого русского поэта», ЦИК дал Горькому и его коллегам почти десять месяцев на разработку мероприятий, которые увековечили бы память Пушкина [304].
Для литературоведения решение почтить память поэта на государственном уровне оказалось в лучшем случае неоднозначным (хотя, казалось бы, последствия должны были стать исключительно благоприятными): во время подготовки к печати академического издания собрания сочинений Пушкина не обошлось без борьбы [305]. Хотя публикация задумывалась как первое полное издание, критические мнения и научные интересы его составителей зачастую шли вразрез с партийными мотивами, сосредоточенными, главным образом, на продвижении в массы народного героя. Например, на заседании Пушкинского комитета в Кремле в апреле 1936 года, партийный деятель В. И. Межлаук осудил бесплодные умствования академического издания. К. И. Чуковский, присутствовавший на заседании, записал в своем дневнике невежественный выпад чиновника: «… Нужен Пушк [ин] для масс, а у нас вся бумага уходит на комментарии» [306]. Как писал позднее другой свидетель событий, Межлаук потом отчитал и постарался поддеть Ю. Г. Оксмана, фактического главного редактора собрания сочинений: «Кого мы, в конце концов, издаем, — Пушкина или пушкинистов?» [307]. В результате большая часть из девятнадцати миллионов книг Пушкина и пушкинианы с 1936 по 1937 гг. вышла в популярных массовых изданиях [308]. Бубнов выразил антиинтеллектуалистские воззрения, определившие судьбу проекта, следующим самоуверенным заявлением:
«Советскому читателю не нужны такие псевдонаучные “комментарии", которые подменяют действительное изучение произведений Пушкина, его замечательной жизни и гениального творчества ковыряньем в малосущественных мелочах личной жизни поэта и разными по этому вопросу догадками» [309].
Отличительной для популизма того времени также стала тенденция выделять темы русской направленности. Подобный этнический партикуляризм проявился еще до февраля 1937 года, а именно в 1936 году на вышеупомянутом заседании в Кремле в выступлениях Демьяна Бедного, поэта, изо всех сил старавшегося приспособиться к новому идеологическому климату [310]. В дневнике Чуковского находим упоминание о бестактных возражениях бывшего рапповца на предложение проводить праздничные мероприятия в Ленинграде:
«— Убивали там! — крикнул Демьян и выступил со своим проектом Пантеона. Нужно перенести прах Пушк[ина] в Москву и там вокруг него образовать Пантеон русских писателей. Неожиданно Мейерхольд (который до сих пор был ругаем Демьяном нещадно) начинает ему поддакивать:
— Да, да! Пантеон, Пантеон… Великолепная идея Демьяна… да… да… Непременно Пантеон» [311].
Идея Бедного установить памятник печатному слову в советской столице говорит сама за себя. Советского в нем не слишком много: он не восхваляет соцреализм, не отдает дань литературным основам украинского, грузинского, киргизского или других языков союзных республик. Вместо этого, главный памятник русским классикам превозносит одну единственную литературную традицию. Предложение Бедного с его номинированием русской литературы primus inter pares (первой среди равных) не было немедленно отвергнуто — это указывает на то, что расстановка доминирующих идеологических тенденций начинала меняться: трудно представить себе подобное заявление на официальном собрании еще несколько лет назад [312].
Хотя замысел Бедного так никогда и не был осуществлен, подобные предложения то и дело звучали на последующих заседаниях комитета. Особый интерес представляет диалог И. К. Луппола и Бубнова в октябре 1936 года:
«Луппол: По поводу творческого заседания [которое будет официально отмечать годовщину в Большом театре], после вступительной речи должен быть один основной доклад от правительства или Пушкинского комитета, который ответил бы на вопрос, какое Пушкин имеет для нас и для всех прочих значение? Это задача не узко-литературоведческая, а задача политическая и нужно раскрыть при этом содержание постановления правительства о Пушкинском комитете.
Бубнов: Это верно и выступления, которые будут должны эту формулу раскрыть: великий русский поэт родоначальник русской литературы, и основатель нового русского языка» [313].
Популизм и руссоцентризм были вписаны непосредственно в программу официальных торжеств, заняв место науки и самой литературы.
Современного исследователя юбилейные мероприятия в феврале 1937 года поражают тем, насколько прямо и безоговорочно подчеркивалась русская этническая принадлежность Пушкина [314]. Предвосхищая выбор имен из русского национального прошлого в течение следующих полутора лет, а также официальное объявление русского языка советским лингва-франка [315], пушкинские торжества превратили поэта в литературный образец для всего СССР [316]. Подозрительная беспечность в употреблении местоимений «мы» и «они» («русские» и «нерусские») в следующем фрагменте из передовицы «Правды» особенно показательна:
«Русский народ чествует память величайшего своего поэта, создателя русского литературного языка, родоначальника новой русской литературы. И все народы советской страны присоединяются братски к этому празднику русской литературы, потому что эта литература стала и для
Если верить «научным» статьям того времени, влияние поэта распространялось не только на русскую литературу: татарские, башкирские и прочие нерусские литературные традиции оказались также обязаны Пушкину своим развитием [318]. И хотя во второй половине 1930 годов официальное признание, наряду с такими величайшими русскими писателями дореволюционного времени, как Л. Н. Толстой и М. Ю. Лермонтов, получили лишь Шевченко, Руставели и другие нерусские писатели, лишь «основатель новой русской литературы» удостоился столь пышных и масштабных мероприятий [319].
Под влиянием нового курса на классику и русское национальное прошлое смахнули пыль с произведений, не издававшихся на протяжении двадцати лет. Они понадобились для продвижения новых приоритетов — от патриотизма до военного героизма. К началу войны канону стали соответствовать не только пушкинские «Полтава» и «Песнь о вещем Олеге», но и «Война и мир» Толстого, «Тарас Бульба» Гоголя, а также произведения об Иване Грозном А. К. Толстого и М. Ю. Лермонтова [320]. Пушкин, конечно же, бил рекорды по количеству публикаций, Л. Н. Толстой и Лермонтов шли вторыми: огромные тиражи «Воскресения», «Казаков», «Анны Карениной» и «Севастопольских рассказов» не уступали несомненно «вечному» «Герою нашего времени» [321]. Басни дореволюционных авторов, например И. А. Крылова, были также переизданы после того, как Горький в 1934 году на Первом Всесоюзном съезде советских писателей одобрительно высказался о фольклоре, тем самым, стимулировав массовый интерес к этому жанру [322]. Очевидно, ни одна из этих книг не имела ничего общего с революцией, социалистическим строительством, советским патриотизмом или любой другой стороной жизни сталинского общества. На самом деле в перспективе 1930 годов большинство классических произведений выглядят устаревшими, сентиментальными и лишь опосредовано соприкасающимися с соцреализмом — исключительно в плане эволюции метода. Но сколь бы ни оправданы были подобные соображения в отношении отдельных произведений, партийная верхушка мыслила масштабнее: в ее представлении присвоение классического канона должно было придать советскому искусству и литературе авторитетность, наделить родословной и традицией, отсутствовавшим вот уже пятнадцать лет.
Возрастающий интерес к традиционным литературным формам подготовил плодородную почву для публикации эпических произведений самих советских писателей [323]. В. Соловьев отдал должное героизму Кутузова в поэзии, А. Н. Толстой и В. И. Костылев создали романы о Петре Первом и Кузьме Минине [324]. Примечательно, что успешные патриотические проработки русского национального прошлого привели всех трех авторов в поисках будущего драматического материала к личности Ивана Грозного [325]. В. Ян и С. Бородин заглянули еще дальше в глубь веков, выпустив с 1938 по 1941 год романы под названием «Чингиз Хан» и «Дмитрий Донской». В этих военных эпопеях отдавалось предпочтение событиям из далекого прошлого, однако некоторые авторы писали и на более «современные» темы. Так, действие саги о Крымской войне С. Сергеева-Ценского «Севастопольская страда» разворачивается вокруг испытаний, выпавших на долю русского офицерства XIX в. [326].
Согласуя свои усилия с государственными издательствами, библиотеки старались использовать подобную литературу для внушения чувства патриотизма советским гражданам всех возрастов [327]. В дневниковых записях, в печати и интервью мы находим упоминания, свидетельствующие об огромном всплеске общественного интереса к русской классике и произведениям ее советских подражателей [328]. В газете «Магнитогорский рабочий» в 1936 году сообщалось, что только биография Сталина, написанная Анри Барбюсом, может соперничать по популярности с произведениями Толстого, Тургенева, Островского и Горького [329]. Изучение классической литературы было также включено в школьную программу, хотя и здесь не обошлось без политизации. Например, учитель московской школы № 167 обратился к повести «Тарас Бульба», чтобы при объяснении темы «Борьба Украины с польским владычеством» показать вековое желание украинских крестьян перейти под русский суверенитет. «Правда» поддерживала такой междисциплинарный метод преподавания, подробно рассказывая о том, как на Московском подшипниковом заводе им. Л. М. Кагановича рабочие, изучающие устройство средневекового Киевского государства «познакомятся с замечательным произведением русского эпоса "Слово о полку Игореве", прослушают музыкальные отрывки из оперы Бородина "Князь Игорь"» [330].
Поскольку степень идеологического поворота не была ясно обозначена партийным руководством, многие авторы, занятые в этом «переизобретении традиции», столкнулись поначалу со значительным противостоянием [331]. Оно объясняется тем, что редакторы из числа идейных коммунистов, для многих из которых взросление пришлось на годы культурной революции 1928-1931 годов, пытались предотвратить издание литературы, которая, по их мнению, не подходила социалистическому обществу. Например, Сергеев-Ценский получил весьма нелицеприятный отзыв редакторов на «Севастопольскую страду», посланную им на рецензию в литературный журнал «Октябрь» в 1937 году. Согласно некоторым воспоминаниям, практически все члены редколлегии журнала возражали против «квасного патриотизма», благожелательного изображения царских офицеров, отсутствия озабоченности по поводу тяжкого положения рядовых солдат. Однако, почувствовав созвучность произведения нарождающемуся официальному курсу, Ф. Панферов, главный редактор «Октября», передал рукопись в ЦК. Незамедлительное одобрение партийного руководства подтвердило интуитивные догадки Панферова, и роман был опубликован; но даже тогда критика романа в прессе не была свернута [332]. О распространенности неприятия новой большевистской линии говорит и враждебное отношение к петровскому проекту Толстого и к эпической биографии Наполеона Е. В. Тарле, продолжавшееся до тех пор, пока не был дан толчок развитию исторического романа и популярной биографии, ставшими впоследствии устойчивыми жанрами [333].
Подобные сражения между идейными коммунистами и их более прагматичными современниками показательны для художественного мира тех лет в целом. Один из самых скандальных случаев произошел с Н. М. Горчаковым, директором Московского театра сатиры, заказавшим М. А. Булгакову комедию, высмеивающую Ивана Грозного. Невзирая на силы и время, потраченные на постановку пьесы, Горчакова заставили отказаться от «Ивана Васильевича» сразу после генеральной репетиции в мае 1936 года по приказу А. И. Ангарова, Я. И. Боярского и других чиновников ЦК (по-видимому, по причине неуважительного изображения русского национального прошлого) [334]. Более драматичным оказался провал оперы Демьяна Бедного «Богатыри», случившийся позже той же осенью. Бедный, уже подвергавшийся в начале десятилетия критике за высмеивание русского народа [335], вероятно, не видел ничего провокационного в сотрудничестве с А. Я. Таировым для постановки комической оперы о героях русской мифологии и крещении Руси. В непристойной, пьяной сказке «Богатыри» князь Владимир Святославович, основатель Киевского государства, изображался нерешительным трусом. Разудалые разбойники с большой дороги превратились в революционеров. Учитывая радикальные взгляды, которых раньше придерживался Бедный, в такой интерпретации нет ничего удивительного, она получила одобрение высокопоставленных функционеров Боярского и Орловского и была представлена публике в московском Камерном театре в ноябре 1936 года. Но «Богатыри» были в скором времени сняты с репертуара, после того как В. М. Молотов запретил постановку по причине несоответствующего отношения к недавно воскрешенному русскому народному эпосу. Отменяя официальное разрешение на постановку оперы, Молотов спровоцировал решение Политбюро, заставившее Всесоюзный комитет по делам искусств осудить оперу как «антиисторическое и издевательское изображение крещения Руси, являющегося положительным этапом в истории русского народа» [336]. Тот факт, что творческое сообщество и связанные с ним партийные, государственные чиновники, отвечающие за цензуру, не смогли оценить «подрывной» характер произведения Бедного, говорит о неоднозначности официальной линии в середине 1930 годов. Много лет спустя Молотов скажет, что принятие князем Владимиром православного христианства – «это не только духовный, но и политический шаг в интересах развития нашей страны и нашего народа». Заявляя, что «это для России было полезное дело, и незачем нам показывать свою глупость», Молотов, тем не менее, признает что «подрывное» качество оперы, возможно, «не всем среди чистых большевиков, коммунистов… было понятно» [337].
Репутация Бедного оказалась непоправимо запятнана провалом; реакция Булгакова наглядным образом показывает, что находившаяся в середине 1930 годов в неистовом смятении творческая интеллигенция, в конце концов, прозрев, правильно поняла направление нарождающегося курса. Через нескольких месяцев после запрета сатирической пьесы «Иван Васильевич» Булгаков обратился к воодушевляющим патриотическим темам из русского национального прошлого. Он пишет либретто к «Минину и Пожарскому», новой популистской опере, рассказывающей об изгнании польских захватчиков во времена Смуты. Стоило Булгакову и его жене узнать о том, как Бедный впал в немилость, драматург стал прилагать все усилия к тому, чтобы опера была поставлена как можно скорее. Прекрасно понимая, что русские народные герои сейчас в фаворе, Булгаков поспешил добавить в свой репертуар «Руслана», предложил еще одну оперу о Пугачеве и даже рассчитывал адаптировать «Жизнь за царя», оперу М. И. Глинки 1836 года, для постановки на советской сцене [338].
Хорошо известный своими непростыми отношениями с советскими театральными кругами, Булгаков удивил окружающих выбором тем. Поздравляя драматурга, приближенный Сталина М. А. Добраницкий самодовольно проворчал: «Ведь у нас с вами (то есть у партии и у драматурга Булгакова) оказались общие враги и, кроме того, есть и общая тема – “Родина”» [339]. В. Ф. Асафьев также с энтузиазмом встретил возникший у Булгакова интерес к патриотическим темам. Этот ленинградский композитор в конце 1936 года отправил Булгакову письмо, предложив ряд новых тем, от Петра Великого до Ивана Грозного. Довольно путано и бессвязно объясняя свой интерес к беспримесно русскому, Асафьев писал: «Сюжет хочется такой, чтобы в нем пела и русская душевная боль, и русское до всего мира чуткое сердце, и русская философия жизни и смерти». И продолжал:
«Мне давно вся русская история представляется как великая оборонная трагедия, от которой и происходит извечное русское тягло. …Конечно, бывали просветы (Новгород и Ганза, Петр и Полтава, Александр I и Париж), … но и эти эпохи — мираж. Действительность с ее лозунгом "все на оборону" — иначе нам жить не дадут и обратят в Китай — вновь отрезвляли умы. …Трагедия жизни Пушкина, его "Мед[ный] всадник", Иван IV, жертвующий Новгородом; Екатерина II, жертвующая своими симпатиями к франц[узской] вольтер[ианской] культуре, а вместе и Радищевым, и Новиковым; Петр, жертвующий Алексеем … — все эти вариации одной и той же оборонной темы. Не отсюда ли идет и на редкость странное, пренебрежительное отношение русского народа к жизни и смерти и неимоверная расточительность всех жизненных сил?!» [340]
Не воодушевившись унылым национализмом и ксенофобией Асафьева, Булгаков, тем не менее, воспользовался его советом насчет Петра Первого и начал работу над новым произведением в начале 1937 года. Однако, судя по всему, у Булгакова возникали проблемы с подгонкой своего творчества ко все более разраставшемуся руссоцентризму советского театрального мира; к тому же партийное руководство не раз настоятельно рекомендовало ему отбросить иносказания в своих работах [341]. Например в «Минине и Пожарском» польские захватчики были выведены недостаточно резко и негативно. Следующий пример хорошо показывает, насколько неопределенными были новые настроения: один из партийных функционеров, видимо, потеряв всякое терпение, сорвался: «Почему вы не любите русский народ?» [342].
Расстроившись из-за того, что его либретто к операм о Минине и Пожарском, а также о Петре Первом не был дан ход, Булгаков осенью 1937 года раздумывает, стоит ли переключиться на совершенно новые темы, касающиеся Отечественной войны 1812 года или Суворова [343]. Настойчивый интерес к русскому национальному прошлому в значительной степени характеризует советскую творческую интеллигенцию второй половины 1930 годов, несмотря на неудачные и впоследствии практически полностью забытые попытки Булгакова получить признание в качестве автора, пишущего на исторические темы. Более того, проект, в котором неудачливый драматург выступил в качестве литературного поденщика, — постановка оперы Глинки «Жизнь за царя» с либретто C.M. Городецкого, — была горячо принята в феврале 1939 года 3[344]. Действие оперы, получившей название «Иван Сусанин», разворачивается вокруг одноименного героя, полумифического крестьянина-партизана, который завел отряд поляков в лес и отказался указать верный путь к селу, где скрывался царь Михаил Федорович. Наибольший интерес представляет то, как описала главного героя этой предсказуемо прорусской, антипольской оперы «Литературная газета»: «Иван Сусанин — не конкретный, бытовой тип. Это — собирательный образ. И потому совершенно не важно, костромской ли он крестьянин, какой у него говорок и какой у него костюм. Важно показать, что Сусанины были, есть и всегда будут жить в великом русском народе, во все времена и на всем протяжении русской земли». Непонятным остается упорство, с которым «Литературная газета» настаивает на том, что любовь Сусанина к родине должна пониматься как любовь исключительно русского человека, а не как произрастающая из более общего чувства патриотизма или классового сознания [345]. Но по крайней мере, главным героем «Ивана Сусанина» был человек низкого происхождения. Другие театральные постановки конца 1930 годов — начиная с «Богдана Хмельницкого» А.Е. Корнейчука и заканчивая «1812» Соловьева — воскрешали личности из истории Российского государства, начисто не вписывающиеся в марксистские идеологические догматы. Еще до 1941 года ленинградский рабочий Георгий Кулагин в связи с появлением таких новых произведениях в этом жанре, как «Суворов», «Кутузов», «Адмирал Нахимов», запишет в своем дневнике следующее наблюдений «Заметно усилилась военно-патриотическая пропаганда», — даже не понимая, насколько нелепым является соединение советского патриотизма и героев царского времени [346].
Реперезентация официальной линии в театральных постановках и литературе полностью дублировалась кинематографией. Произошедшее в середине 1930 годов перемещение центра внимания со стахановцев и командиров-красноармейцев, на более широкий, героический пантеон, можно легко проследить на контрасте между выходом в 1934 году фильма «Чапаев» и тремя годами позже «Петра Первого». Последний появился на широких экранах в первый день начала занятий в 1937 году «Известия» писали о нем как о центральном элементе проводимой в то время кампании вокруг публикации «Краткого курса истории СССР» Шестакова: «Его появление как нельзя лучше отвечает культурным запросам населения нашей страны. Массы проявляют небывалый интерес к истории. Произведения великих мастеров русского искусства, трактующие исторические сюжеты, привлекают особое внимание. Огромный интерес проявляет вся страна к выходу в свет нового учебника истории. Народ хочет знать свою историю. Он хочет увидеть пути, которые привели его к славе» [347]. Хотя «Петра Первого» иногда называют не более чем апологией сталинского диктата, на самом деле, фильм преследовал значительно более широкие цели [348]. В нем Петр изображен решительным, упрямым и беспощадным, однако эти качества полностью оправдываются преданностью и самоотверженностью в деле государственного строительства. Этот вывод способствовал развитию как нарождающегося этатистского курса, так и культа личности Сталина; кроме того, здесь мы имеем яркий пример одного из фирменных художественных приемов Толстого – способности изображать противоречивые характеры многопланово, убедительно и вместе с тем в полном соответствии с линией партии. Известно, что публика первое время после выхода картины пребывала в замешательстве, так как главными героями были выведены представители старого порядка (подробнее эта ситуация обсуждается в следующей главе). Тем не менее, любовь массового зрителя была постепенно завоевана, и в 1937 году «Петр Первый» стал одним из самых популярных фильмов, угрожая превзойти по популярности даже «Ленина в Октябре» М.Ромма, кинематографическое посвящение двадцатой годовщине Октябрьской революции.
Еще более памятным кинособытием стал выход на экраны в 1938 году средневековой эпопеи «Александр Невский» С. М. Эйзенштейна, П. А. Павленко и Д. М. Васильева [349]. Пронзительно патриотическая и духоподъемная, картина повествует об оборонительной борьбе Александра Невского с Тевтонским орденом. Выражая официальный интерес не только к великим личностям прошлого, но и к самому русскому народу, журналист «Известий» преувеличенно заявляет:
«"Ледовое побоище" осталось в памяти народа как одна из важнейших определяющих дат его истории. Здесь, в борьбе с немецкими псами-рыцарями, в победе над ними на льду Чудского озера зрело национальное самосознание народа, которое привело к образованию русского государства. И Александр Невский, как государственный деятель, был одним из немногих, кто поставил тогда национальные интересы русской земли, русского народа выше феодальных усобиц и распрей, терзавших удельную Русь» [350].
Другой обозреватель соглашался с анахронистическим утверждением о том, что победа 1242 года стала катализатором «национального самосознания» русского народа, связывая подвиг Невского с подвигами Дмитрия Донского, еще одного русского эпического героя далекого прошлого. «Не будь Ледового побоища — не было бы сто сорок лет спустя Куликовской битвы, когда впервые русским удалось навести страшное поражение татаро-монгольским ордам». Отмечая, что число желающих посмотреть фильм превзошло все ожидания, он почти слово в слово повторяет газетный отклик на картину «Петр Первый», вышедшую годом раньше: популярность «Александра Невского» стала «еще одним ярким свидетельством громадного интереса советского народа к своей родной истории» [351].
Неудивительно, что не заставили себя долго ждать и другие исторические картины: о Минине и Пожарском, Суворове и Богдане Хмельницком [352]. Методические руководства предписывали школьникам и учащимся красноармейских курсов просмотр подобных фильмов, тем самым, подтверждая политическую значимость кинематографии [353]. Однако было бы неправильно утверждать, будто главными героями всех снятых в те годы исторических фильмов были русские «государственные» герои, — в некоторых рассказывалось о русских предводителях бунтов (Пугачев) или нерусских революционерах (Семен Каро, Амангельды Иманов и др.) [354]. Подобный диссонанс, вероятно, свидетельствует о колебаниях официального курса сталинской массовой культуры того периода. В конце концов, у чиновников Государственного комитета по кинематографии решительности было не больше, чем у редакторов журнала «Октябрь» или функционеров государственных издательств. Ниспровергая всевозможные авторитеты, в появившихся лишь в 1940 году официальных списках обязательных для чтения книг произведения, популяризирующие русских исторических государственных строителей, стояли в одном ряду с теми, которые прославляли предводителей крестьянских бунтов [355]. Не обращая внимания на очевидные противоречия и непоследовательность так называемого историко-патриотического жанра, редакторы и чиновники во всем СССР ждали инициативы сверху и ратовали исключительно за увеличение тиражей [356]. К. Кларк обнаружила своего рода эмблему такой нескладной ситуации в искусстве в передовице «Литературной газеты» в 1938 году, призывающей к созданию новых произведений на поражающие своим разнообразием темы: от битвы при Калке и завоевателей Арктики до Александра Невского и современных пограничников [357]. Столь неуклюжая двойственность свидетельствует о том, что хотя руссоцентризм и следует считать все более доминирующей темой довоенного времени, переход от пролетарского интернационализма к национал-большевизму осуществлялся на удивление медленно и нерешительно. Даже заново выстроив популистскую партийную пропаганду, Сталин и его приближенные очевидно сомневались, насколько далеко должен распространяться руссоцентричный этатизм официальной линии.
Из процитированной выше статьи в «Известиях» о фильме «Петр Первый» видно, что музеи и выставочные центры оказались вовлечены в восхваление полезного прошлого наравне с кинематографией и художественной литературой. Например, в Третьяковской галерее в начале 1939 года открылась большая выставка на темы русской истории, которую «Литературная газета» описывала как отражающую «огромный интерес трудящихся к истории и прежде всего к героическому прошлому русского народа». На подготовку выставки ушло несколько месяцев, за это время произведения искусства из постоянных музейных экспозиций всего CCCP были привезены в Москву [358]. И хотя столь массовый сбор акварелей, масляных полотен и скульптур больше благоволил Александру Невскому, Петру Первому, Ивану Грозному и другим культовым историческим героям, внимание выставки было также уделено другим национально-историческим темам. Как и в случае с празднованием годовщины со дня смерти Пушкина двумя годами ранее, использование искусства на службе государства не обязательно снижало эстетическую ценность выставляемых произведений. Более того, еще никогда под одной крышей не демонстрировали такое количеств шедевров. Только из живописных полотен были представлены «Богатыри» В. М. Васнецова, «Иван Грозный и сын его Иван» Репина, «Воззвание Минина к нижегородцам» М. И. Пескова, «Торжественный въезд Александра Невского в Псков» Г. И. Угрюмова, «Покорение Сибири Ермаком» и «Утро стрелецкой казни» В. И. Сурикова, «Конец Бородинского сражения» В. В. Верещагина и «Полтавская победа» и «Взятие Берлина в сентябре 1760 года» А. Е. Коцебу [359]. В дополнение к грандиозной выставке были устроены бесчисленные экспозиции более скромных масштабов. Выставку, посвященную «Слову о полку Игореве», в Московском литературном музее только за первую неделю посетили три тысячи человек и полторы тысячи в октябре 1938 года [360]. В Государственном историческом музее была представлена выставка о Великом Новгороде, изобилующая отсылками к Александру Невскому [361]. Культурные события дополнялись мероприятиями чисто массового характера. Зимой 1938 года «Учительская газета» напечатала снимок ледяных скульптур Невского, Дмитрия Донского и других эпических героев, сделанных в натуральную величину в московском парке Сокольники [362].
Государственный музей этнографии в Ленинграде также отвел почетное место выдающимся страницам русской политической и культурной истории, таким образом, русское развитие неявно противопоставлялось нерусской недоразвитости. В объявлениях 1938 года говорится, что экспозиции, посвященные культурам нерусских народов, обращают внимание на примитивность сельскохозяйственных орудий и одежды этих народов, в то время как другие выставки, занимавшие центральные музейные площадки, восхваляют «прогрессивность» русского государственного строительства и культуры [363]. Похожий синдром наблюдается и в эрмитажной экспозиции «Военное прошлое русского народа». Как становится ясно из названия, целью выставки являлось соединение русского и советского исторического опыта. В официальном путеводителе говорится, что в прошлом, совсем как и в настоящем, русский народ был вынужден вести войны против иноземных захватчиков, покушавшихся на единство и свободу «нашей Родины». Возможно, обеспокоенная очевидной эксклюзивностью выставки, «Правда» в конце 1938 года напечатала фотографию с изображением огромного бюста Суворова, окруженного этнически смешанной группой посетителей [364].
На другой стороне Невы в доме на Мойке, где когда-то жил Пушкин, отмечали вторую годовщину со дня открытия в нем государственного музея в память о «великом русском поэте». Правда, забытым остался тот факт, что статус дома в качестве музея был восстановлен лишь в конце 1936 года: во время головокружительных дней культурной революции 1929 года он был подвергнут унизительному разделению на коммунальные квартиры [365]. Пушкинское наследие получило новую жизнь – в результате неудачливые граждане из разных городов СССР лишились занимаемых ими квартир и школ. Власти на местах предприняли шаги по причислению Пушкина «к лику святых», превращая пункты, где поэту довелось провести ночь или выпить чашку чая, в места поклонения «основателю русского литературного языка» [366]. Поскольку в Москве сохранилось относительно немного зданий, связанных с жизнью и творчеством Пушкина, было принято решение дать его имя не относящимся к нему, но тем не менее, значимым точкам на карте города — музею, одной из центральных улиц и набережной. Руководители ленинградской парторганизации подхватили начинание, переименовав в честь поэта Биржевую площадь и драматический театр. Близлежащие к столицам города — Останкино и бывшее Царское Село – стали называться соответственно Пушкинское и Пушкин [367]. Настоящая волна подобных переименований захлестнула не только центр, но и периферию [368].
Реабилитация известных имен и легендарных личностей, кажется, сделала даже памятники действующими лицами на этих пышных «исторических» церемониях. В 1937 году знаменитую статую Пушкина в Москве работы скульптора А.М. Опекушина (1880 год) развернули на 180° лицом к недавно расширенной улице Горького; таким образом, она оказалась спиной к Страстному монастырю, на который смотрела больше полувека. Откорректировали и надпись на памятнике: строки из пушкинского «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» в подцензурной редакции В. А. Жуковского были заменены на оригинальные [369]. Особенно характерно четверостишие: «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, / И назовет меня всяк сущий в ней язык, / И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой / Тунгус, и друг степей калмык». То, что столь патерналистское, колониалистское представление об империи Романовых — об имперской экспансии в сторону финнов на западе, кочевников на юге и малых народов севера, культурно объединенных русским народом, — оказалось совместимым с советской идеологией, во многом подтверждает руссоцентричный характер того времени. Эти строки стали своего рода официальной мантрой последних лет десятилетия.
Конечно, подобные обновления затронули не только Пушкина и поэзию. Во второй половине 1930 годов стало ясно, что памятники являются эффективными мобилизационными символами, были восстановлены многие здания и памятники исторического значения, заброшенные и забытые со времен революции. В первую очередь блеск навели на полях великих сражений, — в Полтаве и Бородино. Были отреставрированы памятники героям Отечественной войны 1812 года, например, генералам Багратиону и Кутузову, а также памятники на Куликовом поле. Усадьбу Толстого в Ясной Поляне и Троице-Сергиеву лавру — главную православную святыню — открыли для туристов. Поездки в эти заново открытые памятные места всячески поощрялись [370]. В то время как туристическое паломничество шло полным ходом, «Правда» подвергла резкой критике тех, кто нес ответственность за плачевное состояние достопримечательностей в конце 1920-х — начале 1930 годов. Очевидно, желая найти козла отпущения, автор метал громы и молнии во «врагов народа», распространявших «национальный нигилизм» под маской воинствующего интернационализма [371]. Справедливости ради, надо заметить, что далеко не все памятники царской эпохи вернулись на свои прежние пьедесталы в буквальном и переносном смысле. «Правда» была готова отчитать власти г. Можайска в Московской области за то, что они отправили статую Багратиона в плавильную печь в 1932 году, однако никому не был сделан выговор за то, что в 1918 году были «подвергнуты чистке» знаменитые статуи царя Александра III и генерала М. Д. Скобелева [372]. Никто, если на то пошло, не оплакивал Собор Христа Спасителя, без лишних церемоний взорванный в 1931 году [373]. Наследие возвеличивания центральной власти во второй половине XIX в., например храм К. Тона, по-видимому, не удостоилось права на реабилитацию, равно как и представители старого порядка, которые вели войну против революционных движений в XIX — начале XX вв. Представляется, что своеобразной границей, за пределами которой ни один герой эпохи царизма не мог получить амнистию в довоенный период, стал 1856 год — год окончания Крымской войны,
Хотя в своей основе выбор тем и символов был довольно избирательным, во второй половине 1930 годов национал-большевистское «изобретение традиции заново» во всех сферах образования и массовой культуры приобрело огромные масштабы. Эволюция официальной линии, происходившая не столько благодаря всеобъемлющему замыслу, сколько в результате налагаемых временем обстоятельств, кажется в высшей степени спонтанной по своей природе, приурочиваемой к конкретным случаям. Устойчивый характер она приобрела только в конце десятилетия.
Представляется, что к концу межвоенного периода три категории системы образов были либо придуманы экспромтом, либо извлечены из дореволюционного полезного прошлого. Во-первых, оказались популяризированы конкретные исторические даты, события, герои дореволюционной эпохи. Почерпнутые, главным образом, из анналов государственной школы российской историографии, они выдвигали на первый план этатистские темы, касающиеся формирования и сохранения империи Романовых, а также ее предшественниц, — Московской и Киевской Руси. Гегельянским элементам господствующей марксистско-ленинской идеологии было придано особое значение, что позволило выдвинуть на первый план такие решительные личности, как Александр Невский, Дмитрий Донской, Петр Великий и Иван Грозный, которые, как предполагалось, сумели ухватить «прогрессивные» возможности, предлагаемые эпохой и общественным строем [374].
Во-вторых, русский народ был провозглашен «первым среди равных». Направленная на ревальвацию отдельных русских государственных строителей, пропаганда в отношении русского народа в целом велась различными способами, от простого признания роли в строительстве государства до более шовинистского фокуса на приписываемом ему передовом культурном положении и статусе «старшего брата» по отношениию к нерусским народам. Это, конечно, звучало не совсем по-марксистки, и поэтому искусно объяснялось выборочными ссылками на некоторые малоизвестные работы Ленина [375].
Третий феномен, тесно связанный с более преувеличенными аспектами довоенного руссоцентризма, можно было бы обозначить как сталинский ориентализм [376]. Эта идеология, будучи следствием гегельянского отождествления русских с «историческим народом», состоящим из славных строителей государства, предполагала, что нерусские народы не могут похвастаться подобным происхождением. В этом смысле политическая история перестала принадлежать всем группам общества и стала достоянием исключительно русского народа. Среди политических и военных новаторов все как один были русскими, более того, русские являли собой пример прогресса в культурной сфере, в то время как нерусские народы олицетворяли традиционализм. Выпестованные учреждения – Ленинградский государственный музей этнографии, Московский метрополитен и Всесоюзная сельскохозяйственная выставка – были прекрасным воплощением главной идеи: при восторженном прославлении культурного наследия отдельных советских народов все нерусские изображались так, будто они только сейчас очнулись от вечного сна, в котором пребывали много лет подряд, — одетыми чуть ли не в шкуры или одежду, не имеющую ничего общего с современной, с допотопными и устаревшими инструментами и орудиями труда [377]. Только русская культура не стояла на месте и шагнула за это время в советский период [378]. Скорее покровительственное, нежели намеренно неуважительное, это сопоставление отражалось и в печатных средствах массовой информации в отношении нерусских поэтов, например, Джамбула или Сулеймана Стальского, равно как и на образе дагестанца Мусаиба Гутаева, главного героя фильма «Свинарка и пастух» (Пырьев, 1941). Подобные репрезентации, будучи ориенталистскими, так как они изображали огромную пропасть в культурном развитии русских и нерусских, давали удобное оправдание развивавшемуся патернализму «первого среди равных», присущему довоенной советской массовой культуре.
В январе 1939 года театральный критик В.И. Блюм в отчаянии писал Сталину о том, что искажается «характер социалистического патриотизма – который иногда и кое-где начинает у нас получать все черты расового национализма. …[ Наши люди ] не могут понять, что бить врага-фашиста мы будем отнюдь не его оружием (расизм), а оружием гораздо лучшим – интернациональным социализмом». Протестуя против подъема руссоцентризма и реабилитации старорежимных героев в конце 1930 годов, Блюм подвергал жесткой критике все большую зависимость массовой культуры от системы образов, которую он называл «расистской шовинистической отравой» [379]. Будучи идейным коммунистом, Блюм полагал, что подобное развитие сродни идеологическому перевороту, если не полному предательству дела революции.
Письмо Блюма примечательно тем, – если не брать в расчет сам факт его написания, – что оно представляет собой редкий пример того, каким образом советские граждане реагировали на возникновение национал-большевизма во второй половине 1930 годов. Эмоциональное и полное проницательных наблюдений письмо в то же время свидетельствует о чрезвычайной наивности его автора. Будучи потрясающим документом-источником, оно как нельзя лучше предупреждает исследователей о риске, связанном с анализом идеологии сталинского времени без учета ее восприятия и элитами и народом. В конце концов, публика редко воспринимает идеологические установки во всей их полноте и к тому же склонна к упрощениям, к выделению ключевых моментов и ошибочному пониманию содержания официальных сообщений, причем направление, в котором пойдет эта «массовая интерпретация», трудно предвосхитить. Подобные процессы делают анализ массового восприятия существенным аспектом любого изучения пропаганды и идеологии в современном мире.
Эта глава посвящена исследованию резонанса, вызванного национал-большевизмом в русскоговорящем населении накануне войны. В поисках проблесков общественного мнения в СССР мы рассмотрим ряд писем, дневников и сводки НКВД 1930 годов [380]. Собранные в своего рода текстуальную мозаику, перекликающиеся между собой, эти обрывочные и субъективные мнения доносят до нас уникальность и своеобразие массовой реакции на изменения официальной на примере каждого отдельного гражданина (взять хотя бы позицию Блюма). Будучи по общему признанию бессистемным, такой подход кажется, тем не менее, наиболее точным с точки зрения методологии эмпирического исследования общественного мнения в сталинское время [381], поскольку не существует альтернативных методов, — ни теоретических, ни количественных, — с помощью которых можно было бы оценить и охарактеризовать массовые чувства русскоговорящего населения в довоенный период с большей степенью достоверности [382].
В своей недавней монографии, посвященной общественному мнению в СССР, один из ведущих специалистов в этом вопросе утверждает, что до средины 1930 годов русская национальная идентичность на массовом уровне находилась на низком уровне развития. Она обычно определялась скрытой оппозицией по отношению к другим группам, например, к евреям или армянам, и редко выражалась более позитивно. Особенно мало свидетельств того, какое значение имела русскость для рядовых рабочих и крестьян. По крайней мере, они не сформулированы четко и носят лишь косвенный характер [383]. Как говорилось в первой главе данного исследования, это мало ощутимое чувство национального самосознания объясняется отсутствием общих знаний, мифов и символики, которые констатировали бы, что значит быть русским.
Рассматриваемая в контексте более широких идеологических течений, исследованных в предыдущих главах, руссоцентричная система образов, сложившаяся к 1937 году, обязана своим появлением давнишнему интересу партийной верхушки не только к обоснованию государственного авторитета и государственной легитимности, но и к воспитанию в советском обществе массового чувства патриотической преданности. Многие из разнообразных идеологических процессов этого периода так или иначе соответствуют новому пониманию национал-большевизма сталинским окружением. Сколь бы ни была официальная риторика того времени непоследовательной и переменчивой, некоторые из наиболее проницательных наблюдателей уже начинали нащупывать главное направление принятое советской идеологией к середине 1930 годов. Некоторые усматривали свидетельства растущего воспевания власти и авторитета государства в постепенном возвращении формы, знаков различия и иерархии в советское общество [384]. Многие видели намеки на новую линию в постепенном возвращении такого слова, как «патриотизм», в средства массовой информации. Как говорилось в письме из Москвы, опубликованном в выходящем в Париже меньшевистском «Социалистическом вестнике», совершенно новое настроение охватило советскую столицу в 1935 году накануне государственного визита высокопоставленного французского посланника:
«Об этом, т. е. о патриотизме, говорят в советских учреждениях, в заводских курилках, в общежитиях молодежи и пригородных поездах. Наиболее распространенное настроение — это чувство национальной гордости. Россия снова стала великой державой, дружбы которой добивается даже такое сильное государство, как Франция, …В совучреждениях обывательски настроенные служащие, годами молчавшие, теперь уверенно говорят о национальном патриотизме, об исторической миссии России, о возобновлении старого франко-русского союза, встречая при этом сочувственное одобрение коммунистов-руководителей учреждений. …Среди идейных коммунистов явная растерянность» [385].
Формулируя происходящие перемены в традиционалистских терминах, напоминающих метафору Тимашева «Великое отступление», автор этого письма явно противопоставляет новую этику российской сверхдержавы середины 1930 годов революционному пролетарскому интернационализму 1920 годов. Другие оценки времени обнаруживают такие же подозрения в этатизме [386].
Творческая интеллигенция, неразрывно связанная с официальной линией в силу профессиональной принадлежности, посвятила много времени и энергии попыткам предугадать ее направление. Как указывалось ранее, у ученых, например у историка Романова, в середине 1930 годов возникло правильное ощущение, что «собирание народов», характерное для имперской России, станет частью новой ортодоксии. Некотором удавалось удачно распознать приоритеты, стоящие за развитием курса, других же его неоднозначная, изменчивая сущность заставала врасплох. Бухарин был публично осужден в начале 1936 года за то, что назвал русских до 1917 года колонизаторской «нацией Обломовых». Булгакову едва удалось предотвратить надвигающуюся катастрофу, когда его сатирическая пьеса «Иван Васильевич» была запрещена еще до ее премьеры весной того же года. В 1936 году оперный фарс Бедного о мифологических русских героях стоил автору карьеры. Складывается четкое впечатление: даже наиболее сообразительным представителям советской интеллектуальной элиты было трудно оценить вектор возникающего курса; из сводок НКВД становится понятно, что только после резкого осуждения Бедного творческая интеллигенция начала осознавать опасность, таившуюся «в издевательских изображениях прошлого нашей страны» [387]. К. Ф. Штеппа, преподававший в то время в Киевском государственном университете, позднее вспоминал, что разбирательства с Бедным и Бухариным подсказали многим, что речь идет о начале новой эры в официальном мировоззрении. Это был радикальный поворот к русскому патриотизму и канонизации русского исторического мифа, легенд, героев и иконографии [388].
Возможно, некоторым удалось приблизиться к пониманию нового курса, вынеся урок из скандалов середины 1930 годов, однако советскому обществу в целом пришлось дожидаться окончательного авторитетного изложения идеологического поворота, появившегося в сентябре 1937 года, — «Краткого курса истории СССР» Шестакова. Превозносимый в официальной печати за отображение истории всех советских народов, руссоцентризм учебника беспокоил Затонского еще на стадии его написания. Похожая реакция появилась и после выхода книги. Например, для студента из Магнитогорска Г. X. Бикбулатова эта особенность учебника стала достаточным поводом для письма в адрес самого Шестакова весной 1938 года:
«Учебник называется "История народов СССР" — но по содержанию все-таки это не история народов. В учебнике необходимо показать краткое историческое развитие каждого народа в отдельности. В учебнике показано завоеванием русским самодержавием одного района за другим, присоединение разных национальных государств как закавказских, восточных и т. д. в хронологической последовательности. Но именно чтобы добиться показа истории народов СССР, надо обратить внимание на этот вопрос, в особенности это важно учесть, когда будут составляться новые учебники по истории народов СССР» [389].
Бикбулатов ратовал за более разносторонний подход к описанию культур и народов, населяющих страну, другие же с радостью восприняли полную идеологическую трансформацию. Шестаков получил огромное количество писем по поводу учебника, большинство из них — поздравительные [390]. Еще более убедительным является тот факт, что в то время как Бикбулатов критиковал Шестакова, Д. П. Петров, командир резерва личного состава сухопутных войск, донес в политическое управление Красной Армии на двух востоковедов — А. И. Артаруни и С. Я. Вельдмана. Возражая против прочтения ими истории в духе социологического материализма Покровского, Петров писал, что эти двое якобы «отрицательно относятся вообще к русскому историческому процессу, к процессу образования русского государства, вождей русского рабочего класса, ставшего Советским Союзом и родиной социализма» [391]. Петров воспринял новый официальный курс именно так, как следовало: возрождение русского национального прошлого было призвано придать легитимность и создать «генеалогию» советскому режиму – задача, с которой историография Покровского в 1920 годы не справилась.
Неоднозначность ситуации в те годы делает анализ Петрова более проницательным, чем он может показаться на первый взгляд. Некоторым быстро удалось понять, что именно стоит за происходящим возрождением русской истории и культуры, однако многие вначале воспротивились такому развитию, несмотря на руссоцентричную риторику в печати, которая стала особенно заметна с пушкинских торжеств в начале 1937 года. Вопрос некоего Гирфанда, прозвучавший на лекции в Ленинграде, является свидетельством типичной обеспокоенности в связи с возникающим курсом: «Последнее время в ряде журнальных статей о Суворове его называли народным героем. Бесспорно это — Суворов является гениальным полководцем, не знавшим поражений, но в то же время сам он был орудием реакционной политики царизма в Европе, т. е. политики жандарма Европы. Так правильно ли будет назвать его народным героем?» [392]. Поучительны и комментарии инспектора из Ленинградской области Карповой, которая возражала против нового подхода к преподаванию истории в 1937 году. Идейный коммунист, Карпова неодобрительно отнеслась к беспорядочной реабилитации дореволюционного прошлого, особенно жалуясь на популистское, героическое изображение старых правящих классов. О князе Святославе, например, она писала: «В ряде школ получается такая картина, что он был прекраснейший царь, спал вместе со своими солдатами, ел вместе с солдатами; ребята говорят о нем с таким восхищением, что это прямо возмутительно» [393].
Нежелание – или неспособность – партийного руководства прояснить определенные аспекты официальной линии означало, что подобному смятению суждено было продлиться еще некоторое время, даже после 1937 года [394]. Описанный в дневнике М. М. Пришвина спор в переполненном подмосковном поезде в начале 1938 года представляет собой одно из интереснейших свидетельств о разногласиях, которые на массовом уровне повлекло за собой введение нового курса:
«Попал в [нрзб] поезд, в курящее, смрад! Но тут в этом смраде где-то чудесный хор поет старинную русскую песню. И многих простых людей песня схватывала за сердце, кто подтягивал тихонько, кто молчал, кто храпел, и так про себя, так потихоньку, что не только не мешал, а усиливал силу песни: выходило, что народ пел. Во время перерыва, перед загадом новой, один человек, чуть-чуть навеселе, сказал:
— Хорошо поете, только старое все: кто старое помянет, тому глаз вон.
Из хора ответили:
— А кто старое забудет — тому два глаза вон.
— Нехорошо говорите, — сказал человек, — нужно бодрость вносить в новую жизнь, а вы вон что: старое воскрешаете, старое надо вон.
— А Пушкин? — раздался неведомый голос. Сторонник нового на мгновение смутился, но скоро
оправился:
— Пушкин — единичное явление. Пушкин мог тогда предвидеть наше время и тогда стоял за него. Он единственный.
— А Ломоносов?
— Тоже единственный.
— Нет, уже два, а вот Петра Первого тоже нельзя забыть — три. И пошел и пошел считать, чистая логика.
В вагоне стало неловко: всем было ясно, что и Пушкин не один, и народную песню нельзя забывать. Но один человек поднял вопрос, и раз уж он поднял, то надо как-нибудь выходить из положения: не в логике же дело. Тогда хор запел "Широка страна моя родная”. И все охотно стали подтягивать, песня всем была знакома. Однако виновник не мог слышать, он уже спал. После того опять запели новую песню о Сталине, потом военный марш, и все это было всем знакомо, и все охотно пели до самой Москвы» [395].
Воспоминание Пришвина является показательным примером народного смятения на массовом уровне. Этот эпизод также иллюстрирует готовность, с которой многие русскоговорящие члены советского общества принимали реабилитацию имен из русского национального прошлого. Любимые герои недавно изобретенного советского пантеона — Пушкин, Ломоносов и Петр — очевидно, запали в народное воображение как жившие в старое время личности, сумевшие предвидеть светлое советское будущее.
Возможно, некоторые из пришвинских попутчиков недавно посмотрели фильм «Петр Первый» или прочитали эпический роман А. Н. Толстого, по которому он был снят. В 1930 годы для многих благодаря доступной и занимательной трактовке петровской эпохи Толстого состоялось первое знакомство с богатым каноном литературных и художественных репрезентаций первого российского императора. Кинематографическое толкование образа Петра, сделанное Петровым, иногда несколько сбивало зрителей с толку, поскольку этот грандиозный, легендарный, героический нарратив пришел на смену советскому пропагандистскому нарративу, на протяжении двадцати лет представлявшему старый порядок безнравственным, эксплуататорским и загнивающим. Некоторых фильм взбудоражил настолько, что они перебивали Шестакова во время публичных лекций и спрашивали, что он о нем думает [396]. Другие, как например, Джон Скотт, американский инженер, работавший в Магнитогорске в 1930 годы, ошибочно приняли «Петра Первого» за продукт западного импорта из-за неординарности его темы [397].
Но все же многим широкий драматический подход к национальному прошлому пришелся по нраву. Во время показа фильма в Нурлатском районе близ Казани в 1938 году в импровизированные кинотеатры устремились около восьми тысяч колхозников [398]. Как докладывал полковой комиссар Отяновский, за многие месяцы он прочитал лишь одну книгу — роман Толстого. Вероятно, благодаря фильму. Интерес к деяниям Петра у рабочих Ленинградского Путиловского завода и Московского подшипникового завода им. Л. М. Кагановича можно также приписать воздействию картины В. М. Петрова [399]. Хотя, возможно, наилучшим образом о чрезвычайном воздействии «Петра Первого» на зрительскую аудиторию свидетельствует то, что респонденты Гарвардского проекта по советской общественной системе через пятнадцать лет после выхода фильма на экраны по-прежнему считали его одним из наиболее памятных за всю историю советской киноиндустрии [400].
Вслед за впечатляющим «Петром Первым» на экраны вышла еще более важная картина в патриотическом жанре — «Александр Невский» Сергея Эйзенштейна [401]. Существует мнение, что фильмы, рассказывающие о жизни простых людей, например «Цирк» или «Волга-Волга» Г. В. Александрова, в середине 1930 годов пользовались большей популярностью, нежели картины с более ярко выраженной пропагандистской позицией. Тем не менее, возвращение русского исторического героя в конце десятилетия вдохнуло новую жизнь в советское политическое кино [402]. «Александр Невский» собрал рекордное число зрителей. В. С. Иванов, директор московского кинотеатра «Художественный» говорил корреспонденту газеты: «Пожалуй, со времен "Чапаева" не было такого огромного наплыва зрителей, как в эти дни» [403]. Далеко от Москвы, в городе Шахты, корреспондент местной газеты писал, что каждый день за несколько часов до открытия кассы перед местным кинотеатром выстраиваются длинные очереди. За первую неделю проката в этом тихом районном центре картину посмотрела двадцать одна тысяча человек [404]. В Москве еще через несколько недель после премьеры фильма по-прежнему невозможно было достать билеты [405].
В конце ноября 1938 года в «Вечерней Москве» почти ежедневно появлялись статьи и заметки об «Александре Невском», в одной из них подробно рассказывалось о зрительских впечатлениях. Из красноречивых комментариев видно, что руссоцентризм становился неотъемлемой частью советского патриотизма:
«Фильм захватил меня до глубины души. Это — подлинный шедевр советского киноискусства. Незабываемы эпизоды "Ледового побоища", характеризующие патриотизм русского народа, его беззаветную храбрость и глубокую любовь к своей родине» [тов. Шляхов, воентехник второго ранга].
«Величие идеи и грандиозность постановки делают фильм одним из лучших средств мобилизации нашего народа на борьбу с теми, кто в 1938 году забыл о чувствительных уроках 1242 года. Пусть вспомнят современные "псы-рыцари" о печальной и позорной участи своих предков — "крестоносной сволочи"!» [П. Лунин, инженер].
«"Кто с мечом к нам войдет, от меча и погибнет". Эти слова Александра Невского, сказанные семьсот лет назад, актуальны и сейчас. На удар врагов мы ответим тройным ударом. Русский народ бил, бьет и будет бить всех своих врагов» [тов. Галотов, слесарь завода им. Горбунова] [406].
Высказывания, подобные последнему, наводят на мысль, что столь сильное и продолжительное воздействие «Александра Невского» на зрителя можно измерить степенью проникновения системы образов и афоризмов из фильма в ментальность эпохи. Известен такой пример: когда ленинградская учительница Е. Е. Козлова закончила рассказ о разгроме Невским тевтонских рыцарей в 1242 году, дети с уверенностью заявили, что если какие-нибудь враги «кто бы они ни были… посмеют напасть на наш Советский Союз, то мы им устроим Ледовое побоище, да еще получше» [407]. Подобные чувства озвучивались учащимися при выходе из московского кинотеатра: «"Александр Невский" — грозное предупреждение фашистским агрессорам, предки которых были так крепко биты русским народом. Если враг нападет, он получит отпор, еще более сокрушительный, чем получили «псы-рыцари» на льду Чудского озера» [408]. Похожая тенденция проявляется в поздравительных письмах в адрес самого Эйзенштейна. Обращаясь к режиссеру, как к эпическому герою, «богатырь», матрос В. Бунин писал: «Ув[ажаемый] Сергей Михайлович! Из "Правды" узнал о Вашей победе над "псами-рыцарями". Очень рад. С суворовских берегов Тихого океана шлю вам свои поздравления и красноармейский привет» [409].
Формируя языковой и метафорический репертуар современных русскоговорящих зрителей, «Александр Невский» также повлиял на их вкусы в выборе кинематографических тем и жанров. В этой связи интересно воспоминание о фильме, оставленное русским рабочим из Центральной Азии И. А. Судниковым, чьи полуграмотные впечатления обладают достаточной степенью проницательности, чтобы процитировать их подробно:
«У касс очередь…. Многие по несколько раз посещает кино, чтобы еще раз посмотреть этот замечательный фильм — страницу истории о далеком прошлом нашей
родины.
Это не случайно, лучшие режиссеры нашей страны создали необычайно яркий, правдивый образ русского народа, ставящего свои права за независимость от средневековых псов-рыцарей феодалов — родственников теперешних фашистов.
Глубоко продуманный исторический фильм раскрывает перед нами страницы великой истории прошлого и пробуждает у нас чувство гордости, укрепляя [намерение] сохранить независимость навсегда.
… Нам такие фильмы нужны. Я, например, как зритель считаю, что "Александром Невским" ограничиться нельзя. Уже теперь не мешало бы приступление к созданию фильмов на тему Нашествие Наполеона Бонепартэ с 1813 г., Севастопольская кампания 1856 г., Куликовская битва, Битва на Калке, нашествие Батыя, поход Тамерлана, и т. д.»
Подобные зрительские предложения поступали в большом количестве, и ответ на них не заставил себя ждать [410]. Как говорилось ранее, «Руслан и Людмила», «Минин и Пожарский» были выпущены в 1939 году, «Богдан Хмельницкий» и «Суворов» вышли на экраны через два года [411]. Более того, кинематографическое восхваление русского национального прошлого, в конечном итоге, стало влиять и на изображение советской эпохи. Например, из письменного отзыва о фильме «Чкалов» школьника Юрия Баранова весной 1941 года становится понятно: история героического летчика-испытателя могла бы быть легко показана в современной эстетике – например, «человек против машины», — но вместо этого использовались национальные фольклорные тропы, популяризированные «Александром Невским». «С первого кадра почувствовал какую-то особенность картины, и наконец, стало ясно — в картине Чкалов рисуется как богатырь древнерусский. Картина насыщена этой былинной романтикой. Примеров множество: особенно это заметно в сцене прощания с разбившимся "батькой" ("Товарищи прощаются"). Тон взят верно, и картина не фальшивая. Нравится» [412], Служивший дополнением к официальной риторике второй половины 1930 годов, жанр патриотического исторического кино, в котором был сделан «Александр Невский», завоевал воображение публики. Так, Майя Туровская, например, утверждает, что «сказочные герои» картины, Васька Буслай и Гаврило Олексич, на исходе десятилетия даже заняли место Чапаева в детских играх во дворах по всему Советскому Союзу [413].
Музейные выставки пробуждали похожие патриотические чувства. Показательно воспоминание В. И. Вернадского о посещении экспозиции, посвященной «Слову о полку Игореве», в Московском литературном музее в ноябре 1938 года. Толпы людей выстроились в очередь, чтобы узнать о старинном русском эпосе. Размышляя об увиденном, Вернадский писал, что эта сцена — «яркое проявление не только возбуждения чувства национальной гордости — но и культурного воспитания народа в духе национального патриотизм» [414]. По словам Вернадского, массовый интерес и вовлеченность, которую он наблюдал на выставке, был в значительной степени стимулирован советской массовой культурой.
За одну неделю работы осенью 1938 года выставку «Слово о полку Игореве» посетило несколько тысяч человек [415]. Однако вскоре открытие в 1939 году грандиозной и продолжительной экспозиции в Третьяковской галерее, посвященной художественному изображению тем из русской истории, затмило ее по числу посетителей. Представленная здесь огромная коллекция работ мастеров ХIХ — начала XX вв., в том числе Васнецова и Верещагина, привлекла бесчисленные толпы людей. В поле зрения выставки попали исторические события от самых первых дней Киевской Руси до доблестных подвигов в Крымской войне — русским национальным темам, связанным с событиями после 1856 года, уже не уделялось столь пристального внимания [416].
Выставка, став крупным событием культурной жизни советской столицы, упоминается и в личной переписке представителей творческой интеллигенции [417]. Показателями более массового восприятия можно считать комментарии, оставленные рядовыми гражданами в официальной книге отзывов в галерее. Большая часть записей оценивает выставку как способствовавшую соединению русского национального прошлого с советским настоящим. Вот что написали в книге отзывов в марте 1939 года студенты-инженеры Московского авиационного института: «Выставка нам помогла закрепить в памяти историю развития нашего государства» [418]. Из подобного же непонимания — история какого государства стала предметом выставки? — родился комментарий студентов Тимирязевского сельскохозяйственного института. Они написали, что вдохновляющие русские образы «еще больше заставляют нас изучать глубоко и настойчиво историю народов СССР» [419]. Отзывы подтверждают принятие массами официальной линии, которая упростила дореволюционную историю советских народов до единого линейного руссоцентричного нарратива.
Выставка усилила элементы официальной линии, но в то же время породила исторический парадокс, обеспокоивший определенную часть публики. Это становится ясно из записи, оставленной группой провинциальных делегатов в марте 1939 года. Пораженные силой экспозиции, эти мелкие чиновники упорно пытались увязать достоинства произведений искусства с тем фактом, что многие из них были заказаны и выполнены во время самых реакционных лет XIX в. Каким образом могло столь патриотическое искусство процветать во время репрессивного правления Александра III или Николая II? Ловко обходя вопрос отделения искусства от исторического контекста, делегаты оставили отзыв, полностью соответствующий официальной позиции: «Выставка русской исторической живописи оставляет чрезвычайно глубокое (сильное) впечатление. Она свидетельствует об огромной культуре и талантливости русского народа, сумевшего создать шедевры живописи даже в условиях мракобесного царского самодержавия» [420].
Кое у кого определенные аспекты выставки вызвали непонимание [421], однако многие восприняли ее безо всякой критики, испытав те же чувства национальной гордости, о которых писал Вернадский после посещения экспозиции «Слово о полку Игореве». Хорошей иллюстрацией эмоционального резонанса является дневниковая запись, сделанная в декабре 1939 года восемнадцатилетней школьницей Ниной Костериной:
«Вчера, когда я шла после осмотра выставки русской исторической живописи в Третьяковской галерее домой через центр, по Красной площади, мимо Кремля, Лобного места, храма Василия Блаженного, — я вдруг вновь почувствовала какую-то глубокую родственную связь с теми картинами, которые были на выставке. Я — русская. Вначале испугалась — не шовинистические ли струны загудели во мне? Нет, я чужда шовинизму, но в то же время я — русская. Я смотрела на изумительные скульптуры Петра и Грозного Антокольского, и чувство гордости овладело мной — это люди русские. А Репина — "Запорожцы"?! А "Русские в Альпах" Коцебу?! А Айвазовский — "Чесменский бой". Суриков — "Боярыня Морозова", "Утро стрелецкой казни" — это русская история, история моих предков…» [422].
Примечательно, что эта руссоцентричная — если не откровенно нативистская — реакция была вызвана выставкой, призванной укрепить авторитет и генеалогию государства. Этот пример красноречиво свидетельствует об огромном воздействии, оказанном советской массовой культурой и государственным образованием за несколько лет. «Яркое проявление возбуждения чувства национальной гордости», говоря словами Вернадского, без сомнения стало возможно во многом благодаря «культурному воспитанию народа в духе национального патриотизма», ведущемуся с 1937 года.
Вероятно, несколько необычной кажется озабоченность Костериной тем, что национальное самосознание, которое она недавно открыла в себе, граничит с шовинистическими настроениями. Вряд ли подобные опасения были распространены в советском обществе конца 1930 годов. Возможно, это объясняется тем, что покровительственное отношение к нерусским народам являлось неотъемлемой частью все больше проникающего в общество руссоцентризма. Безусловно, новый курс не уменьшал видимого присутствия нерусских народов в советской массовой культуре. Вместо этого, изменение фокуса высветило экзотические и архаичные аспекты местных культур, таким образом, косвенно усиливая новый статус русского народа как «первого среди равных». Ориенталистская риторика подобного рода оказывала предсказуемое влияние даже на хорошо образованных читателей, как видно из описаний нерусских людей в дневнике известного писателя В. П. Ставского [423]. В своих снисходительных комментариях Ставский, тем не менее, великодушнее К. И. Чуковского. Любимый писатель всех детей на протяжении нескольких лет пренебрежительно высказывался в своем дневнике о нерусских культурах. Вот один из наиболее показательных примеров: Чуковский, видимо, разочарованный тем, что высокое русское искусство на детской олимпиаде в Москве было проигнорировано, с издевкой писал, что большую часть программы составляли татарские, итальянские и «всякие другие "гопаки"» [424]. Еще откровеннее на этот счет высказался дирижер Малого Оперного театра в Ленинграде, С. А. Самосуд. Осведомитель подслушал, как он жаловался на результаты всесоюзного конкурса в марте 1937 года:
«Мы в Москве показали большое, действительное искусство, показали крупные оперы, в которых есть большое творчество, а украинцы показали мелочь — "Наталку Полтавку", это не искусство, а примитив. Награждение их орденами, конечно, политика».
Его коллега, заслуженный деятель искусств М. И. Ростовцев взял еще более резкий тон, недовольно отозвавшись об отношении власти к нерусским народам: «… Сейчас вообще хвалят и награждают националов. Дают ордена армянам, грузинам; украинцам, всем только не русским». Б. В. Зон, художественный директор Ленинградского Нового театра юного зрителя, согласился со своими товарищами, добавляя: «теперь надо подаваться в "хохлы", это сейчас выгодно, за пустяки, за народные песни наградили людей, а действительных творческих работников обходят» [425].
Однако подобный шовинизм был характерен не только для творческой интеллигенции. В отношении победы украинской оперы на конкурсе в Москве, осведомители НКВД в Ленинграде докладывали, что даже рядовые горожане на улицах говорят «что украинцев наградили не потому, что они достойны этой награды, а исключительно из политических соображений, что украинцами показаны народные песни и танцы и никакого высокого, серьезного искусства у них нет и т. д.». В письме к Жданову в 1938 году ленинградский рабочий с большим стажем призывал партийного деятеля проводить больше времени в цеху среди рабочих, добавляя саркастически, что это было бы полезнее, нежели присутствие на декаде азербайджанского искусства в Москве [426]. Еще предосудительнее поведение красноармейца Милованова, работавшего в гарнизонной столовой в Горках. Он налил казаху Хайбулаеву только полпорции борща; когда тот указал ему на ошибку, Милованов заявил: «Ты казах, значит полчеловека, ну я тебе и налил, сколько положено» [427]. Безусловно, шовинизм присутствовал в русскоговорящем обществе еще с царских времен [428], однако советская печать со свойственной ей ориентализацией нерусских культур была склонна не придавать подобным случаям особого значения, накапливая все новые способы усиления массового руссоцентризма. Вероятно, наиболее показательным в этом отношении является отрывок из дневника писателя В. Вишневского, который, по всей видимости, пребывая в возбужденном состоянии, писал в 1940 году о своих опасениях, связанных с грядущей войной:
«Россия, СССР должны будут биться на смерть — это уже не европейские шуточки. Мы русские. Будь прокляты. Мы бивали немцев и татар и французов и бриттов и многих еще — мы помрем, жить иначе не стоит. Но мы будем биться за себя, за вечный 180 миллионов русский народ; [пусть рядом бьются украинцы, это крепкие парни… про других не могу толком сказать не тот закал…] мы будем драться…. Мы огромная и сильная нация, и идти в полон, в подчинение мы не хотим. Я видел, я знаю запад. Он сидит как проклятая заноза в душе: я видел всю их цивилизацию, все их прелести и соблазны…. Менять свое национальное историческое на европейский стандарт — никогда, никак».
Очевидно обеспокоенный своим собственным вырвавшимся наружу шовинизмом, Вишневский вычеркнул наиболее шовинистические строки (в вышеприведенной цитате они заключены в квадратные скобки). Несмотря на такую самоцензуру, воинственное чувство национальной гордости, соединенное со склонностью связывать воедино русское национальное прошлое и советское настоящее, вполне явственно и в оставленном тексте [429]. Утверждения об особом характере и самобытности русского народа, — надо признать, довольно редко встречающиеся в столь резких выражениях, — тем не менее, можно найти в дневниках второй половины 1930 годов, например, у Пришвина и Вишневского [430].
Многие из процитированных здесь мнений являются важной характеристикой восприятия официальной линии русскоговорящим обществом в конце 1930 годов: по-видимому, лишь немногие понимали, что, согласно замыслам пропагандистов режима, национал-большевистская система образов и тем была призвана ревальвировать государственное строительство, а не русский национализм как таковой [431]. Вероятно, не обращая должного внимания на другие темы партийной пропаганды, становившиеся все более привычными (интернационализм, служение партии), эти люди были поражены — сознательно или неосознанно — государственным выбором старорежимных героев, мифов и иконографии. Вероятно, у некоторых сложилось впечатление, будто новый идеологический курс собирается официально одобрить откровенно шовинистические лозунги, вроде «Россия для русских!». Процитированные в начале главы опасения Блюма, связанные с массовой культурой конца 1930 годов, возможно, наилучшим образом иллюстрируют это недопонимание:
«Искажался… характер социалистического патриотизма, — который иногда и кое-где начинает у нас получать все черты расового национализма…. И положение с этим представляется мне более серьезным, что люди новых поколений — выросшие в обстановке советской культуры, "не видевшие" буржуазного патриотизма Гучковых, Столыпиных и Милюковых — этих двух патриотизмов просто не различают. Началась (я имею в виду искусство, в частности — драматургию) погоня за "нашими" героями в минувших веках, скороспелые поиски исторических "аналогий", издательства и Всесоюзный комитет по делам искусств берут ставку на всякий "антипольский" и "антигерманский" материал, авторы бросаются выполнять этот "социальный заказ"» [432].
Критикуя таких представителей творческой интеллигенции, как Эйзенштейн и Корнейчук за продвижение «уродливого, якобы социалистического расизма». Блюм выражал резкое недовольство очевидным сдвигом советской массовой культуры от интернационализма к национализму. Работник Агитпропа В. Степанов, которому было поручено провести расследование по поводу письма, пришел к выводу, что жалобы Блюма являются однобоким преувеличением, так как он не сумел увидеть прогрессивные черты исторических личностей, чьи имена были восстановлены. Вызванный на ковер в Агитпроп Блюм упрямо отказывался признать, что советские поиски полезного прошлого оправдывали использование русских государственных строителей эпохи царизма [433].
Судя по целостному характеру советской пропаганды 1939-1941 годов, партийная верхушка отметала подобную критику без лишних колебаний [434]. Хотя некоторые идейные коммунисты резко высказывались по поводу нативистских аспектов советской массовой культуры весной 1939 года, их протесты были пресечены раз и навсегда последовавшим осенью резким выговором. Свидетельств дальнейших возражений найти в источниках практически невозможно [435]. К тому же официальный курс к началу 1940 годов был настолько хорошо продуман и изложен, что не совсем ясно, сколь многочисленны были возражавшие [436]. Весьма ярким примером в этом отношении является дневниковая запись рабочего сталелитейного завода им. Молотова Геннадия Семенова, сделанная в мае 1941 года: «Читаю "Дмитрия Донского". Хорошая вещь. Прочел поэму Веры Инбер "Овидий". Очень понравилась. И все-таки "Дмитрий Донской" взволновал больше. Время-то сейчас такое напряженное, и будто голос далеких предков слышишь». Семенов предпочитает героя из русского национального прошлого современной поэтессе и находит историческую аллегорию, значимую для его собственной позиции, позиции советского патриота. О том, насколько сильное воздействие оказал на него исторический роман, говорит другая запись, появившаяся в дневнике месяц спустя. Обеспокоенный угрозой войны накануне вторжения немецких войск, Семенов описывает ели, качающиеся на ветру «как остроконечные шишаки на головах древнерусских богатырей…. Будто это дружины Дмитрия Донского идут на полчища Мамая» [437].
Неудивительно, что в результате внезапного начала военных действий против Германии в июне 1941 года на поверхность вышло множество руссоцентричных и этатистских тем, зревших в лоне официальной линии накануне войны. Молотов публично сравнил нацистскую агрессию с нападением армии Наполеона в 1812 году. Рядовые советские граждане, хорошо усвоившие такую риторику за несколько лет исторической пропаганды, положительно восприняли подобные аллюзии [438]. Нет ничего необычного и в словах некоей Румянцевой, ответственной работницы завода им. Тельмана в Москве: «Наш народ никто и никогда не победит. Нам известно из истории, что русские всегда выходили победителями, хотя в те времена в России были богатые и бедные, а сейчас, когда у нас все равноправные, в стране сложилось политическое единство народа. И этот народ никто не победит» [439].
После первых хаотичных месяцев войны русские по-прежнему играли ведущую роль в официальной пропаганде о многонациональной семье народов на войне. Выступая на Красной площади 7 ноября 1941 года, Сталин недвусмысленно ее одобрил [440]. Заявив: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков», — Сталин перечислил имена исключительно героев дореволюционной эпохи, которые теперь накануне войны были призваны стать примером патриотического поведения: Александр Невский, Дмитрий Донской, Кузьма Минин, Дмитрий Пожарский, Александр Суворов, Михаил Кутузов [441]. Массы полностью вняли словам вождя, что стало еще одним подтверждением успеха довоенных вложений в историческую агитацию. Как заметил профессор Ленинградского государственного университета: «Сталин в своей речи сумел найти такие слова, которые будят надежды и трогают лучшие чувства русского народа, его любовь к Родине и что особенно важно — они соединяют нас с прошлым России». Другой профессор добавил, что «в речи Сталина поразительное понимание духа русского народа, чутье и знание его истории». Рабочий московского завода «СВАРЗ» сказал просто и от всего сердца: «Тов. Сталин напомнил нам имена великих русских полководцев. И они прозвучали как призыв, как клич на борьбу за уничтожение оккупантов» [442].
Существенный прогресс партийного руководства в мобилизации советского общества на индустриализацию и войну с 1937 по 1941 год стал в значительной степени результатом популяризации нового исторического нарратива, проводившейся последовательно с 1934 года. Она была доведена до совершенства с введением традиционных русских героев, мифов и символов в структуру марксистского нарратива, пришедшему на смену учению Покровского. Теперь представители дореволюционной России фигурировали наравне с известными революционерами и более ортодоксальными элементами исторической диалектики. Другими словами, прагматизм ускорил построение руссоцентричного, этатистского полезного прошлого, необходимого для продвижения идеалов, остававшихся социалистическими, по крайней мере, отчасти [443].
Однако рассмотренные выше свидетельства дают ясно понять, что многие в конце 1930 годов находили в национал-большевистской линии гораздо больше исключительно руссоцентричных сюжетов, чем могла вкладывать в него партийная верхушка. Равнодушные к диссонансу между построением идеологического курса и его массовым восприятием, Сталин, Жданов и другие партийные деятели, возможно, даже не осознавали масштабов этого противоречия. Перефразируя устоявшееся выражение, можно описать сложившееся непонимание следующим образом: если руссоцентричный курс был изначально заявлен «национальным по форме, социалистическим по содержанию» и получил выражение «национальное по форме, этатистское по содержанию», многие члены общества из-за беззастенчивого возвышения русских героев, мифы и иконографии восприняли его как «национальный по форме, националистический по содержанию».
Выходя за рамки простого вопроса о семантике, это непонимание раскрывает важное свойство характера массового восприятия сталинской идеологии в целом. В конечном счете, парадокс заключается в том, что в плане истории официальная линия после 1934 года вполне успешно справлялась с привлечением и сохранением внимания своей целевой аудитории, но в то же время идеологическое содержание пропаганды усваивалось избирательно. Русская национальная мифология (Невский, Петр Первый, Пушкин, «Родина» и русское первенство) была воспринята с энтузиазмом и пониманием, как и культы личности некоторых партийных руководителей (Ленин, Сталин). Однако более замысловатые и абстрактные элементы официальной линии, — в особенности марксистская теория и этика государственного строительства, в контекст которых эти мифы и герои были вписаны, — понимались слишком прямолинейно, неверно или вообще не рассматривались [444].
Вероятно, наилучшим объяснением такого расхождения между построением национал-большевизма партийным руководством и его массовым восприятием может служить низкий уровень образования в обществе. Проще говоря, хотя сталинские идеологи пытались использовать основанный на руссоцентричной системе образов нарратив для продвижения этатизма, марксизма-ленинизма и советского патриотизма, общество так и осталось глухо ко многим, более философски насыщенным аспектам этого курса. Русскоговорящие члены советского общества полностью понимали только наиболее узнаваемые, прозаические стороны нарратива. Это объясняет их руссоцентричное (практически без исключения) восприятие сталинской идеологии [445].
Конечно, отсюда не следует, что руссоцентризм сталинской эпохи задел некие первобытные струны общества, вызвав старое чувство русской национальной идентичности, дремавшее со времен революции. В самом деле, в главе 1 мы отмечали, что существует достаточно оснований сомневаться в том, что ясно выраженное, широко распространенное русское национальное самосознание когда-либо вообще существовало при старом режиме на массовом уровне. Напротив, собранные примеры свидетельствуют в пользу беспрецедентности советских достижений в области пропаганды в конце межвоенного периода. Преуспев в том, чего не удалось осуществить старому режиму, партийная верхушка и творческая интеллигенция не только синтезировали противоречивый корпус традиционных мифов, легенд и фольклора в согласованное, упорядоченное полезное прошлое, но и популяризировали этот нарратив через государственное образование и массовую культуру.
Значительный общественный энтузиазм по поводу официальной линии очевиден из обзора приведенных в этой главе материалов, являющихся документальными подтверждениями мнений советских граждан: от школьников и красноармейцев до рабочих и образованной элиты. Однако нельзя упускать из внимания и тот факт, что национал-большевизм привлекал и убеждал каждого из них по-своему; в самом деле, хотя общее чувство патриотизма и было распространено в те годы, представляется, что временами оно основывалось на неверном толковании этатистских намерений партийного руководства — их воспринимали как националистические по своей сути [446].
Несмотря на эти расхождения, наиболее привлекательная для масс интерпретация нового курса была приемлема и для партийной верхушки. В этом смысле, накануне войны национал-большевизм действовал в качестве modus vlvendi для советского общества (или, по крайней мере, его русскоговорящего большинства). Без сомнения, некоторых, в особенности, идейных коммунистов и представителей нерусских народов, отвращал этнический партикуляризм официальной линии [447]. Однако именно его прагматичные, руссоцентричные аспекты позволили советскому обществу мобилизоваться на войну в июне 1941 года, демонстрируя целеустремленность и решимость, которые невозможно было представить еще четырнадцать лет назад, когда над страной в 1927 году нависла угроза войны.
Существует множество свидетельств массовой эскалации руссоцентричной пропаганды в СССР после вторжения нацистской армии 22 июня 1941 года, однако было бы ошибкой расценивать ее как результат тщательно продуманных и согласованных действий, Напротив, на страницах центральной печати в первые дни и недели войны царила какофония противоречивых лозунгов — лишь со временем их удалось выстроить в более эффективную пропагандистскую кампанию.
Чем объясняются характерные особенности официальной линии 1941-1945 годов? Ответить на этот вопрос непросто, отчасти причина состоит в самой природе курса накануне войны. В конце концов, руссоцентричный, этатистский вектор сделался заметнее во второй половине 1930 годов, при этом не произошло полного разрыва с двумя предыдущими десятилетиями коммунистического идеализма и пролетарского интернационализма. Таким образом, неуклюже балансируя в рамках национал-большевистского курса, партийная верхушка пыталась популяризировать свои этатистские и марксистско-ленинистские воззрения с помощью общедоступного словаря национальных героев, мифов и иконографии.
Однако своеобразное идеологическое равновесие оказалось нарушено паникой, последовавшей за неожидаемым нападением немецких войск в июне 1941 года. Опустошительные последствия реализации плана «Барбаросса» подстегнули партийных идеологов на отчаянные поиски новых убедительных лозунгов — с полей сражений вдохновляющих новостей ждать не приходилось. Возвратившись к поискам полезного прошлого, советские идеологи довольно быстро оказались в тупике из-за разногласий о том, как лучше приспособить взятый после 1937 года курс к новому контексту военного времени. Ставшие результатом идеологического дуализма конца 1930 годов, эти расхождения выявили возникающий в идеологических кругах раскол: сторонники довоенной трактовки истории СССР против нового поколения неонационалистов [448]. Сложившаяся ситуация в конечном итоге ввергла партийных пропагандистов и «придворных» историков в ряд публичных конфликтов, угрожавших разрушить целостность официальной линии, и без того пострадавшей от крупных внутренних противоречий. Разброд и шатание в кругах советских идеологов в конце концов заставили партийное руководство вмешаться в попытку восстановить порядок «на историческом фронте».
Начало этой главы посвящено обзору пропаганды в первый год войны, во второй ее части мы подробно остановимся на взглядах формировавших ее идеологов и историков. Это будет рассказ о фракционном соперничестве и идеологическом экстремизме, который ясно показывает, насколько национал-большевизм после начала войны разобщил советских пропагандистов. Здесь также объясняется, каким образом противостояние в идеологических кругах в 1941-1943 годы в течение двух последних лет войны прекратилось, и оформилась единая господствующая партийная линия, которой было суждено пережить сам период сталинского правления.
В первые дни и недели после 22 июня 1941 года главная задача органов советской пропаганды заключалась в том, чтобы убедить граждан СССР в способности Красной Армии дать отпор немецким войскам. В этом нет ничего удивительного. Однако официальные сообщения старались ослабить впечатление от новостей о неожиданной атаке довольно удивительным способом. Например, Молотов в своем радиовыступлении в первый день военных действий заявил следующее: «Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим, зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил Отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу» [449]. Из речи, написанной совместно со Сталиным, Молотовым и другими членами Политбюро, видно, какого рода система образов считалась наиболее действенной на массовом уровне во время кризиса [450]. Уже в первые дни после начала войны к созданию подробного рассказа о славной многовековой военной истории советских народов были привлечены известные историки, особый упор предполагалось сделать на разгроме наполеоновской армии Кутузовым в 1812 году и победе Александра Невского над тевтонскими рыцарями в 1242 году [451]. Авторы довоенных монографий или учебников, исследовавшие эти темы, теперь должны были переработать их для более широкой аудитории. Как заметил А. М. Дубровский: «Карманная книжка, брошюра с очерками о выдающихся русских полководцах, умещавшаяся в полевой сумке политрука, были самым массовым жанром исторических работ тех лет» [452]. И хотя большая часть первых публикаций подобного рода описывала русскую историю, некоторые историки приложили значительные усилия для создания агитационной литературы, нацеленной также на нерусские этнические группы [453].
Воодушевляющая история военного мужества предназначалась оставшимся в тылу гражданским в той же степени, что и солдатам, сражавшимся на поле боя. Помимо всего прочего, партийному руководству было известно о брожении в среде промышленных рабочих, даже в Москве. С крестьянами дела обстояли еще хуже: сообщалось, что в провинции крестьяне в высшей степени оптимистично восприняли наступление немцев: «Нам что — плохо будет только евреям и коммунистам. Еще может больше порядка будет» [454]. По слухам, нерусские этнические группы были тоже готовы приветствовать солдат вермахта с распростертыми объятиями [455]. Подобные настроения заставили органы пропагандистского контроля обратиться к более широко сформулированным темам, способным вызвать отклик у всех категорий граждан. Традиционные воззвания, прославляющие «советские» темы (социализм, культ личности и т. д.) были быстро выведены на задний план, уступив место новому репертуару лозунгов, игравших на различных чувствах: от чувства гордости и желания мести до стремления встать на защиту друзей, семьи и родины. Патриотизм и национальное самосознание стали основными вопросами обсуждения как у русских, так и у нерусских народов [456]. Неслучайно, Сталин довольно большую часть своей первой с начала войны речи 3 июля 1941 года посвятил именно этим темам, превознося в особенности дружбу советских народов и предупреждая различные этнические группы, населяющие СССР, о намерении Гитлера поработить их [457].
И хотя в первые месяцы войны о «дружбе народов» говорилось довольно много, обращения к «советскому патриотизму» почти всегда сводились к «русским» темам. Русскими были восхваляемые в прессе герои и битвы царской эпохи. Всего через месяц после начала войны «Правда» называла русских «первыми среди равных» — отголосок официальной риторики 1937-1941 годов [458]. Подобные свидетельства указывают на то, что характер и содержание пропаганды в течение первых месяцев войны определялся инертностью довоенного руссоцентризма, а не спущенными сверху распоряжениями провозгласить русский национализм главным вектором официальной линии, как утверждали некоторые исследователи [459]. Инертность в свою очередь поддерживалась полным отсутствием вдохновляющих материалов на нерусские темы и тем фактом, что большая часть кровопролитных боев происходила на русской земле. Не располагая свежими инструкциями, государственные издательства — никогда не склонные к переменам — в ожидании указаний сверху просто совместили существующий курс с фрагментами новых военных речей.
Через пять месяцев после начала войны, во время празднования 24 годовщины Октябрьской революции ситуация прояснилась. Обращения Сталина к народу, приуроченные к столь важным датам, обычно считались флюгерами для определения «правильной» линии. Для искавших нужное направление смысл его речи 7 ноября был вполне прозрачен. После призыва – «Пусть вдохновляет" вас в этой войне мужественный образ наших великих предков», — Сталин выдал длинный список исключительно русских дореволюционных героев, которые должны были стать образцами патриотического поведения во время войны: Александр Невский, Дмитрий Донской, Кузьма Минин, Дмитрий Пожарский, Александр Суворов и Михаил Кутузов [460]. Довоенный национал-большевизм был доведен до крайности: все перечисленные Сталиным исторические деятели были защитниками старого порядка, если и не прямыми борцами с революцией. Тем не менее, официальный сталинский пантеон героев в течение последующих лет определял содержание передовиц «Правды» и агатационных памфлетов, учебных материалов и пропагандистских плакатов [461].
К первоначальному советскому Олимпу Сталина было впоследствии добавлено лишь несколько новых героев. Тем не менее, проведенная им 7 ноября параллель между «нашими великими предками» и исключительно русскими героями подстегнула руссоцентричную, этатистскую агитацию [462]. Высокопоставленный партийный историк Ем. Ярославский незамедлительно опубликовал в «Правде» статью явно националистического толка. Объявив большевиков «законными наследниками великого и славного прошлого русского народа», он провел аналогию между ведущей ролью партии в государстве и положением русских «во главе других народов». Стоит ли говорить, что вклад других национальностей в жизнь общества полностью поблек на фоне линейной связи между русским народом и большевизмом; этот же тезис существенно смазывал разницу между Российской империей и советским социалистическим союзом [463]. Через несколько недель главный идеолог ЦК А. С. Щербаков выступил с похожим заявлением о мобилизации всех сил на оборону страны: «… Русский народ – первый среди равных в семье народов СССР — выносит на себе основную тяжесть борьбы с немецкими оккупантами» [464]. Как писал один западный советолог, если между новым советским патриотизмом и старым русским национализмом и существовали незначительные различия, то во время войны они очень быстро оказались забыты. Не обращая особого внимания на то, что говорили о патриотизме Маркс и Ленин, советские идеологи призывали акцентировать дореволюционное военное превосходство — что означало превосходство русских, о других национальностях не могло быть и речи [465]. К началу лета 1942 года кампания по прославлению боевых традиций набрала немыслимые обороты. В печати Ем. Ярославский и руководитель Агитпропа Г. Ф. Александров постоянно подчеркивали важность народных героев и военной истории — в стимулировании патриотических чувств. В передовице осеннего номера «Правды» объявлялось о том, что подобные вдохновляющие истории — «боевое, могучее оружие, выкованное и отточенное в прошлом для великих битв настоящего и будущего» [466]. Приблизительно в то же время были учреждены новые военные награды, названные в честь Суворова, Невского и Кутузова. Их символическая ценность увеличивалась одновременно с выходящими в прессе статьями, в которых описывались деяния этих культовых личностей [467].
Ретроспективно нарастание пропагандистского курса националистической ориентации бросается в глаза, тем не менее, важно учитывать нюансы развития ситуации. Один из исследователей резонно предупреждает, что руссоцентризм был всего лишь «деталью» общей картины; другие важные аспекты пропаганды военного времени концентрировались вокруг военных столкновений, отдельных героических подвигов, самоотверженности в тылу, сил союзников; злодеяний, совершенных немецкими войсками; и несостоятельности нацистской идеологии [468]. Еще важнее не спешить и с выводом о том, что из-за нарождающегося курса более ранние требования разработать материал о нерусских боевых традициях ушли на второй план. Нерусские темы время от времени появлялись в центральной печати (а в ежедневных республиканских газетах гораздо чаще), более того руководство постоянно требовало увеличить производство пропагандистских материалов, касающихся нерусских народов. Критикуя издательства союзных республик за «почти полное отсутствие книг о национальных героях», авторы статьи 1942 года в журнале «Пропагандист» отмечали, что у этих народов «существует горячее желание больше знать о героизме своих предков, об участии своих сынов в отечественных освободительных войнах» [469]. Другими словами, растущий руссоцентризм в первые годы войны должен рассматриваться скорее как тенденция, а не как четко намеченная руководящая линия.
Почему же в таком случае военную агитацию бросало из стороны в сторону: от русской националистической риторики к интересу к нерусским военным традициям? Отчасти ответ кроется в непоследовательности руководства и возобновлении поисков полезного прошлого идеологическими кругами. Однако тот факт, что придворные историки зачастую играли роль идеологов, дает возможность проследить эволюцию официальной линии военного времени посредством анализа дебатов в исторической науке — именно этому и будет посвящена большая часть главы.
После пламенных статей 1942 года Ярославского и Александрова об истории и патриотизме историки чаще и чаще обращались к российскому имперскому прошлому за вдохновляющими образами и аналогиями. Многие поняли, что упоминаемые в ноябрьской речи Сталина и в ежедневных выпусках партийной прессы имена из царской эпохи (даже если они не имели никакого отношения к революционным движениям или марксистской теории) теперь реабилитированы. Непрофессиональные историки поставляли статьи о царских генералах, например, о Ермолове и Скобелеве, в «Исторический журнал» и утверждали, что век бунтовщиков — Пугачева, Разина и Шамиля, — прославление которых уже и до войны было довольно вялым, давно прошел. В конечном итоге, как утверждал X. Г. Аджемян, историография, содержащая непатриотические и антирусские моменты, должна быть вытеснена новым акцентом на великодержавные традиции, — подозрительное предложение вполне в духе царского времени [470].
Авторитетные историки также восприняли перемены в качестве указания на новый официальный курс. А. В. Ефимов и А. И. Яковлев, видные специалисты по новой истории, в 1942 году начали набор ученых для подготовки историографического издания, которое должно было четко сформулировать более патриотический «национальный» курс. Если верить слухам, они даже подумывали о реабилитации трудов П. Н. Милюкова, В. О. Ключевского и других дореволюционных историков, не придерживавшихся марксистских взглядов [471]. Биография А. М. Горчакова, написанная С. К. Бушуевым, была номинирована на Сталинскую премию; в ней популяризировался деятель, известный как своим участием в подавлении народных восстаний в Польше и Венгрии в XIX в., так и патриотическими чувствами по отношению к России и резко антигерманскими настроениями. Позже Бушуев призовет к уходу от «национального нигилизма» 1930 годов (его определение); это, очевидно, требовало на практике переоценки таких одиозных фигур, как Аракчеев, Катков и Победоносцев, а также славянофильсгва в целом. Бушуев ратовал за пересмотр и представление в более положительном свете, с учетом текущих событий, существующей историографии по имперской внешней политике — в особенное га, материалов, касающихся Александра I и Николая I, «жандарма Европы» [472]. Польские восстания в XVIII-XIХ вв., в свою очередь, необходимо было оценивать с большой осторожностью, ввиду геополитической «нежизнеспособности» современного польского государства [473]. Бушуев был настроен довольно воинственно; его коллега Яковлев выступил с еще более радикальных позиций, о чем свидетельствуют его замечания, сделанные во время обсуждения школьной программы по истории в 1944 году:
«Мне представляется необходимым выдвинуть на первый план мотив русского национализма. Мы очень уважаем народности, вошедшие в наш Союз, относимся к ним любовно. Но русскую историю делал русский народ. И, мне кажется, что всякий учебник о России должен быть построен на этом лейтмотиве — что существенно с этой точки зрения для успехов русского народа, для его развития, для понимания перенесенных им страданий и для характеристики его общего пути…. Этот мотив национального развития, который так блистательно проходит через курс истории Соловьева, Ключевского, должен быть передан всякому составителю учебника. Совмещать ее этим интерес к 100 народностям, которые вошли в наше государство, мне кажется неправильным…. Известная общая идея: мы, русские, хотим истории русского народа, истории русских учреждений, в русских условиях. И радоваться, что киргизы вырезали русских в свое время, или, что Шамиль боками сумел противостоять Николаю I, мне кажется, неудобно в учебнике» [474].
Будучи очевидным результатом довоенного национал-большевизма, игнорирование Бушуевым и Яковлевым классового анализа и этики «дружбы народов» было тем не менее беспрецедентным.
Но и придерживавшиеся не столь ярко выраженных националистических взглядов историки подняли этатизм 1930 годов на новую высоту. Это направление представляли П. П. Смирнов и Е. В. Тарле; оба они были склонны рассматривать территориальную экспансию при старом режиме с большой долей прагматизма. Признавая, что прежняя критика царского колониализма советскими историками отчасти была обусловлена задачей поддержки приоритетов советского государства в 1920-е — 1930-е годы, Смирнов утверждал, что у нынешней войны собственные историографические нужды. Он заявил, что наступило время признать достижения тех, кто сделал Россию сверхдержавой, способной оказать сопротивление Гитлеру [475]. Тарле пошел еще дальше: в серии лекций в Москве, Ленинграде и Саратове он предложил «пересмотреть» смысл написанных в 1934 году Сталиным, Ждановым и Кировым «Замечаний», где они заклеймили царскую Россию как «жандарма Европы» и «тюрьму народов» [476]. Критика царской внешней и колониальной политики долгое время оставалась оплотом советской историографии. Однако теперь Тарле утверждал, что «жандармский тезис» требовал уточнений и цитировал в свою поддержку недавнюю статью Сталина в журнале «Большевик». По формулировке Сталина, поскольку все европейские державы в XIX в. были реакционными, Российскую империю не следует считать как-то по-особому контрреволюционной. Соответственно, если царская внешняя политика больше не считалась чем-то выделяющейся или вопиющей по сравнению с политикой европейских соседей, историки должны были прекратить называть империю Романовых единственным «жандармом Европы» [477]. Тарле, хотя и не отвергал парадигму «тюрьмы народов» так же безапелляционно, как и тезис о «жандарме», соглашался со Смирновым в том, что территориальная экспансия в царское время значительно увеличила способность СССР защитить все свое население от немецкой угрозы. Тезис Тарле о роли территориального расширения России был одобрен, невзирая на то, что он противоречил порицанию колониализма царской эпохи, с давних по проповедуемому властями [478]. Хотя ни Смирнов, ни Тарле не были столь прямолинейны, чтобы заявить, что «цель оправдывает средства», их попытки рассмотреть колониальное прошлое Российской империи в широком контексте заметно отдалились от догматов на которых зиждилась советская историография уже большее двух десятилетий.
В то время как Яковлев, Бушуев и Тарле развивали национал-большевистские тенденции официальной линии, наметившиеся после 1937 года, многие другие, пребывая в нерешительности, по-прежнему оставались на довоенных историографических позициях. Таких ученых несколько затруднительно отнести к настоящим «интернационалистам», поскольку и их работы по большей части отстаивают русские претензии на этническое превосходство [479], однако эти идеологически умеренные выказывали упрямое нежелание полностью распрощаться с классовым анализом [480]. Что важно, многие из них также участвовали в разработке историографии нерусских народов. Первой крупной работой, появившейся в военное время, стала «История Казахской ССР с древних времен — до наших дней» под редакцией А. М. Панкратовой (1943 год) [481]. «По нашему мнению, — писал в своих воспоминаниях коллега Панкратовой Н. М. Дружинин, — нужно было освещать героическое прошлое не только русского, но и казахского народа, среди которого мы жили и с которым мы дружно работали» [482].
Будучи спорным проектом с самого начала, «История Казахской ССР» в конечном итоге определила судьбу целого жанра военной пропаганды, касающейся нерусской истории. В написании книги участвовали тридцать три ученых (работа велась в Алма-Ате): часть из них имела всесоюзную известность, другие были признаны на уровне республики. По мнению редколлегии, их работа была обобщением опыта русско-казахского взаимодействия в борьбе против царизма. Появившись в ответ на призыв журнала «Пропагандист» в 1942 году развивать описание нерусских боевых традиций, этот труд, помимо всего прочего, представлял собой новое толкование истории Центральной Азии. В частности, авторы отрицали применимость тезиса о так называемом «меньшем зле» к колонизации Казахстана в царское время, противопоставляя на сильственный характер военных завоеваний в Азии более «прогрессивной» ассимиляции Украины и Грузии [483]. По словам Панкратовой, столь принципиальная позиция была обусловлена тем что, изображая «царских колонизаторов, как носителей прогресса и свободы», невозможно «объяснить Великую Октябрьскую революцию, как освободительницу народов нашей страны» [484]. Значительная часть негативно характеризующего царскую колониальную политику произведения была отдана под рассмотрение множества восстаний против имперского правления.
«История Казахской ССР», являясь скорее серьезным научным трудом, чем вдохновляющей пропагандой, была после выхода в свет в 1943 году номинирована на Сталинскую премию, по всей вероятности потому, что оказалась первым после 1937 года крупным исследованием, посвященным нерусской республике. А. И. Яковлев, которому поручили написать рецензию на книгу для Комитета по Сталинским премиям, дал в целом благоприятную оценку. Тем не менее, он возражал против анализа, не проводившего четкого различия между царской колониальной политикой и набегами кокандцев и хивинцев. Утверждая, что имперское расширение носило оборонительный, законный и, следовательно, ярко выражено «прогрессивный» характер, он также ставил под сомнение особую роль казахского сопротивления царской власти, которую столь упорно подчеркивали авторы. В целом, писал он в заключении, книге не хватает благожелательности не только по отношению к политике Российского имперского государства, но и по отношению к самому русскому народу [485].
Поскольку из-за рецензии Яковлева книгу «История Казахской ССР» могли снять с конкурса на Сталинскую премию, Панкратова и ее колпеги в конце 1943 года направили протест напрямую В. П. Потемкину, руководившему исторической секцией Комитета по Сталинским премиям. Настаивая на том, что возражения Яковлева необоснованны и что книга является вкладом в мобилизацию всех сил на оборону страны, так как поднимает боевой дух граждан республики, Панкратова цитировала в свою пользу Ленина и Сталина, «Замечания» 1934 года и другие партийные документы, касающиеся историографии [486]. Особенно подробной критике подверглось яковлевское определение имперского расширения как прогрессивного и оборонительного. По мнению Панкратовой, Яковлев был неправ, проводя аналогию между прогрессивным собиранием земель русских при Иване Калите, Иване III и Иване IV и расширением территорий в XVII-XIX ее. В подтверждение она цитировала недавнее высказывание Яковлева на этот счет: «Русские цари по неизбежному ходу истории проводили общерусские тенденции и поддерживали безопасность русских границ и русского населения». Столь апологетическая трактовка царской политики, на взгляд Панкратовой, практически противоречила однозначно отрицательной оценке колониализма как экономической системы, данной Лениным. Особое внимание к восстаниям против царского колониального правления Панкратова объясняла тем, что казахское сопротивление русскому царизму зачастую влекло за собой бунт против местных элит, таким образом подчеркивая неотделимость народного сознания от классового. Относительно стравливания казахов и русских, якобы провозглашаемого в книге, Панкратова предположила, что Яковлев без должного внимания прочитал описание взаимодействия двух народов: помощь казахов русским бунтовщикам, например Пугачеву, и участие русских крестьян в местных казахских мятежах. В заключении Панкратова писала, что рецензия Яковлева противоречит официальной политике, «ибо она наносит удар дружбе народов, лишает… народы СССР их боевых традиций и их героев и даже их права на свою историю» [487].
Возможно, Потемкин и читал письмо Панкратовой и ее коллег, однако он не предпринял никаких шагов, чтобы вернуть книгу в список номинантов на получение Сталинской премии. Огорченная таким решением, Панкратова в начале 1944 года обратилась в Агитпроп к Александрову и П. Н. Федосееву с просьбой о повторном рецензировании книги. Отказ Александрова был поучительным: «10 книга анти-русская, так как симпатии авторов на стороне восставших против царизма; никаких оправданий для России она не показывает; 2) книга написана без учета того, что Казахстан стоял вне истории, и что Россия поставила его в ряд исторических народов» [488].
Взбешенная столь явной демонстрацией русского шовинизма, Панкратова направила протест Жданову. Отстаивая «Историю Казахской ССР», она не упустила возможности осудить своих противников, включая Яковлева, Ефимова, Бушуева, Аджемяна и все руководство Агитпропа. Если допустить, что пересмотр негативной характеристики русского колониализма, данной Покровским необходим, возникает вопрос: может ли русскость или храбрость некоторых печально известных царских чиновников автоматически оправдывать переоценку их деятельности. Она также ставила под сомнение правомерность отрицания героизма нерусских бунтовщиков лишь на том основании, что они отличились, сопротивляясь
царскому колониализму или русскому этническому превосходству: «Меня особенно волнует именно эта последняя тенденция, которая может иметь крупнейшие последствия самого отравительного характера среди народов нашей родины. В настоящее время во всех советских республиках усиленно пишутся книги, посвященные истории отдельных народов. Интерес к своей национальной истории, к героическому прошлому своего народа, к бойцам за свободу и независимость исключительно возрос…». Панкратова настаивала, что книги, подобные «Истории Казахской ССР», способны объяснить реальную сущность царского колониализма и боевых традиций нерусских народов и в то же самое время способствуют «дружбе народов, уважению и любви к великому русскому народу». Прося Жданова дать задний ход решению Александрова, Панкратова предупреждала, что отказ внести книгу в список претендентов на Сталинскую премию «вызовет глубокую обиду руководителей Казахской республики». «Нельзя отнять у казахского народа его боевых героических традиций и объявить его народом без истории» [489]. Через несколько недель она обратилась к Щербакову, аргументируя важную роль книги наличием в ней данных, «касающихся пропаганды боевых и героических традиций народов СССР среди национальных частей Красной Армии» [490].
Попытки Панкратовой спасти монографию, свидетельствующие о разворачивавшейся на советском историческом фронте борьбе, в начале 1944 года были отражены Александровым и руководством Агитпропа, стремившихся перехитрить критиков и вернуть себе контроль над формированием официальной линии. Согласно установившейся практике, для этого следовало организовать конференцию, на которой обсуждались бы и решались спорные вопросы. Выводы становились общим руководящим указанием обычно путем публикации материалов конференции в журнале «Под знаменем марксизма». Очевидно, обсуждение должно было затронуть широкий ряд вопросов: по имеющейся информации, предполагалось открытое обсуждение «Истории Казахской ССР», а также выдвинутого Тарле тезиса о положительном значении территориального расширения. Вот один из распространенных слухов: «Среди пропагандистов и преподавателей стали говорить о "пересмотре" важнейших общепринятых концепций, в частности, о том, что "Замечания" товарищей Сталина, Кирова и Жданова по вопросам истории "устарели"». Хотя несколько казахских специалистов отправилось в Москву весной 1944 года для защиты своей работы, Агитпропу не удалось организовать даже неофициальное обсуждение [491]. Столь же безрезультатно прошла встреча в Институте истории Академии наук приблизительно в то же время [492].
Хотя первые жалобы Панкратовой в начале года не оказали ощутимого воздействия на положение дел в исторической науке, ее письмо в середине мая в конце концов привлекло внимание партийной верхушки. Почему именно это письмо вызвало ответ после стольких обращений, оставленных без внимания, — неясно. Возможно, причина в адресатах (Сталин, Жданов, Г. М. Маленков и Щербаков), его размерах (порядка двадцати печатных страниц), сенсационном содержании или удачно выбранном времени [493]. В любом случае, в новом письме Панкратова повторяла, что Агитпроп плохо руководит историческим фронтом в то время, когда массовый интерес к истории достиг небывалых высот. В результате, не только историки погрязли в антимарксистской ереси (согласно ее формулировке), но и представители творческой интеллигенции тоже сбились с истинного пути. Например, А. Н. Толстому и Эйзенштейну позволили серьезно преувеличить популистские тенденции правления Ивана Грозного, и это пагубное влияние распространилось на художественное изображение Александра I и А. А. Брусилова [494]. По мнению Панкратовой, школьники совсем запутались из-за переоценки-Брусилова, так как все притязания на славу этого генерала времен Первой мировой войны основывались на защите режима, который вскоре был свергнут Лениным. Обеспокоенная отсутствием четкой официальной линии на протяжении нескольких лет, Панкратова просила ЦК прояснить ситуацию, созвав совещание для обсуждения не только «Истории Казахской ССР», но и состояния исторической науки в целом [495].
Однако Панкратова оказалась не единственной, кого не удовлетворяло сложившееся положение вещей. Не сумев собрать совещание Агитпропа, Александров внес собственные коррективы в ряд внутренних докладных записок в марте– апреле 1944 года. Несмотря на осмотрительное старание уравновесить свой анализ критикой Яковлева и Аджемяна, его риторика по большей части была направлена против историков (таких, как Панкратова) сопротивляющихся нарастающему руссоцентричному курсу. Подвергнув резкой критике «Историю Казахской ССР» и подобные ей «Очерки по истории Башкирии», а также некоторые другие недавно вышедшие учебники Панкратовой, Бахрушина и М. В. Нечкиной, Александров писал, что эти книги являются не только непатриотичными, но в них налицо все предательские признаки идеологической ереси:
«В советской исторической литературе сильно сказывается еще влияние школы Покровского. В учебниках СССР и других работах по истории весьма слабо освещены важнейшие моменты героического прошлого нашего народа, жизнь и деятельность выдающихся русских полководцев, ученых, государственных деятелей.
Влияние школы Покровского находит свое выражение также в том, что присоединение к России нерусских народов рассматривается историками вне зависимости от конкретных исторических условий, в которых оно происходило, и расценивается как абсолютное зло, а взаимоотношения русского народа и других народов России рассматриваются исключительно в аспекте колонизаторской политики царизма. В "Истории Казахской ССР" и "Очерках по истории Башкирии" история Казахстана и Башкирии сведена, главным образом, к истории восстаний казахов и башкир против России» [496].
Заканчивалась записка теми же пожеланиями, что были адресованы ранее Панкратовой. Пришло время вмешаться ЦК. Однако Александров, по всей видимости, ожидал, что там просто-напросто одобрят рекомендации, подготовленные Агитпропом.
Докладные записки свидетельствуют о значительной напряженности, охватившей советские идеологические круги в марте-апреле 1944 года. Майское письмо Панкратовой Сталину, Жданову, Маленкову и Щербакову имело эффект разорвавшейся бомбы и привело Александрова в бешенство. Он не замедлил ответить градом носящих скорее личный характер упреков, написав совместно с сотрудниками Агитпропа Федосеевым и П. Н. Поспеловым очередную докладную записку «О серьезных недостатках и антиленинских ошибках в работе некоторых советских историков». Этот резкий критический выпад, повторяющий предыдущие обвинения, был нацелен не только на Панкратову и ее «непатриотичных» коллег, но, что довольно неожиданно, и на Яковлева, Тарле и Аджемяна, которые якобы порвали с марксистским историческим материализмом, продвигая так называемый «великодержавный шовинизм» и даже «реставраторские» взгляды [497]. Если раньше Александров был склонен принимать сторону последних в ущерб Панкратовой, к маю 1944 года его стратегия изменилась. Призвав «чуму на оба ваши дома», он, по всей видимости, надеялся выйти сухим из воды, продемонстрировав способность умело пресекать крайности на каждом из полюсов расколовшейся надвое исторической науки.
Однако потеря Александровым контроля над историками не осталась незамеченной. ЦК предпринял шаги по созыву собственного совещания историков в начале лета 1944 года [498]. Как заявил Маленков в своей вступительной речи, «за последнее время в ЦК обращаются историки СССР с различными вопросами, из которых видно, что у ряда наших историков нет ясности по некоторым принципиальным вопросам отечественной истории, а по ряду вопросов имеются существенные разногласия. ЦК. ВКП (б) решил собрать настоящее совещание историков с тем, чтобы посоветоваться по вопросам, которые волнуют теперь историков». Маленков призвал присутствующих специалистов особенно тщательно рассмотреть порядка пятнадцати вопросов, касающихся тезиса «жандарм Европы», характера царского империализма и колониальной политики, применимости теории «меньшего зла», неослабевающего влияния школы Покровского и роли выдающихся личностей в истории (Иван Грозный, Петр I, Ушаков, Нахимов и др.). Кроме того, необходимо было обсудить проблему политического сознания крестьянских бунтовщиков (Болотников, Пугачев и др.), а также то, насколько благотворно сказалось самодержавие Романовых на русском народе в исторической перспективе [499]. Несмотря на столь амбициозную программу, итоги совещания оказались неубедительными. Хотя Щербаков постоянно председательствовал на заседаниях, а Маленков и А. А. Андреев периодически присутствовали, их замечания были краткими и малозапоминающимися. Безуспешности мероприятия способствовали и ожесточенные споры среди самих историков не только во время заседаний, но и в кулуарах, а также в письменных обращениях к Щербакову и Сталину [500]. После того как совещание, в рамках которого состоялось пять заседаний, закрылось в начале июля, его участники посчитали, что ЦК в скором времени выпустит заявление о положении дел на историческом фронте [501].
Однако панацея так и не появилась. Александрову поручили написать от имени Политбюро постановление, которое положило бы конец идеологическому расколу. Он создал документ, по сути повторяющий предвзятые наблюдения, сделанные им в начале весны Щербаков отверг его вариант постановления [502]. Затем ответственным был назначен Жданов, который до недавнего времени находился в осаженном Ленинграде и не присутствовал ни на одном заседании [503]. В течение следующих месяцев Жданов писал и переписывал различные положения, постоянно консультируясь со Сталиным, изучая стенограмму совещания и письменные рекомендации Александрова и Панкратовой. Сохранив постановку рассматриваемой проблемы в том же преувеличенном виде, в котором она была сформулирована Агитпропом: соперничество двух немарксистских ересей — «буржуазно-монархической» школы Милюкова (Ефимов, Яковлев, Тарле) и «социологической» школы Покровского (Панкратова с коллегами), — Жданов оказался более критично настроен по отношению к первой [504]. В особенности он возражал против объединения русского прошлого и советского настоящего, против стирания различий между ними [505]. Тем не менее, работа над документом застопорилась после нескольких редакций, и официальное заявление, фиксирующее партийную идеологию, так и не увидело свет. Непонятным образом выводы столь крупного совещания свелись к небольшому постановлению, произнесенной речи и публикации нескольких рецензий в следующем году [506].
Неспособность партийного руководства выпустить официальное постановление обернулась в 1944-1945 годы тупиковой для историков ситуацией и в последующие годы повлекла за собой нескончаемые обсуждения [507]. Возможно, Панкратова заставила своих покровителей отвернуться от нее в начале осени, совершив большую ошибку [508]. Сталин, быть может, хотел защитить своего подопечного Тарле или же полностью сосредоточился на военных проблемах [509]. Существует еще одна правдоподобная причина: благодаря успехам Красной Армии в изгнании немецких войск из центральных районов СССР летом 1944 года острая необходимость в мобилизации – в продвижении нерусских боевых традиций – постепенно стала отходить на второй план [510]. Возможно, сама история нерусских народов (а вместе с ней и «История Казахской ССР») просто морально устарела.
Косвенные доказательства скорее подтверждают последнее предположение: партийная верхушка потеряла интерес к нерусской истории, стоило Красной Армии перейти польскую границу в июле 1944 года. Сами за себя говорят второстепенные постановления ЦК, выпущенные в 1944-1945 годы. В них была подвергнута критике военная пропаганда в Казахстане, Татарстане и Башкирии [511]. В выражениях, схожих с яковлевской критикой «Истории Казахской ССР» в этих постановлениях осуждалась научная, художественная и литературная деятельность, представлявшая жизнь этих регионов при татаро-монгольском иге как «золотой век», и восхвалявшая непокорность русским царям. Подобные постановления предполагают следующее: партийное руководство решило, что пришло время положить конец использованию в республиках исторических лозунгов, продвигающих нерусских героев в ущерб русскому народу. Вскоре Александров выступил против издания «Идегея», средневекового татарского эпоса, заявив, что в нем выражены «чуждые татарскому народу националистические идеи». «Крупнейший феодал Золотой Орды, враг русского народа, изображается как национальный герой». Сравнивая Идегея с печально известными ханами Мамаем и Тохтамышем, Александров возмущался: этот татарский «герои» «стремился восстановить былое могущество Золотой Орды набегами на русскую землю». В заключении руководитель Агитпропа называл «Идегея» непродуктивным вкладом в мобилизацию всех сил на оборону страны; его вообще не следовало публиковать [512]. Большое число других республиканских и областных парторганизаций также подверглись критике за подобные издания в течение первых послевоенных лет.
Война, таким образом, является ключом к пониманию заката пропаганды истории нерусских народов. Если в 1941-1943 годы подобные темы еще развивались и поддерживались определенными кругами, то во второй половине 1944 года от них не оставили камня на камне за разжигание нерусского национализма и игнорирование векового симбиоза, якобы объединявшего нерусские народы с их русскими собратьями. Другими словами, как только крайняя необходимость 1941-1943 годов стала ослабевать, партийная идеология вернулась к бескомпромиссной версии оформившейся после 1937 года линии: этническое превосходство русского народа в советском обществе. Национал-большевистская программа получила одобрение Сталина практически сразу же после войны. Подтверждением тому можно считать его печально известный тост за русский народ на приеме для командования Красной Армии в Кремле:
«Товарищи, разрешите мне поднять еще один, последний тост.
Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего Советского народа и, прежде всего, русского народа. (Бурные, продолжительные аплодисменты, крики «ура»).
Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.
Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание, как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны.
Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он — руководящий народ, но и потому что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение» [513].
Откровенно противопоставляя лояльность русских другим народам, населяющих СССР, Сталин своим тостом в мае 1945 года официально одобрил восстановление этнической иерархии. Многие увидели в нем требование к пропагандистам сосредоточиться исключительно на русском народе и его историческом величии в течение первых послевоенных лет.
Обусловленное временем и тяжелым положением, ослабление военной пропаганды истории нерусских народов работало на распространение руссоцентризма в советском обществе в 1941-1945 годы – процесс, временами напоминавший порочный круг. Официальные заявления 1941-1942 годов, в которых русский народ представал главной боевой силой СССР и первым среди равных, способствовали преобладанию русских тем в пропагандистских материалах и печати. Со временем такая риторика полностью заслонила обсуждения нерусского героизма, позволяя господствующей идее о страшной цене, которую заплатил именно русский народ за победу, развиться на массовом уровне [514]. Похожие настроения в кругу партийной верхушки усилили ставку на руссоцентричную пропаганду [515], ускоряя инициативы, которые в свою очередь еще больше обострили ситуацию в обществе. Внимание прессы к нерусскому героизму, возможно, замедлило бы расширение чувства русской исключительности [516], однако полное игнорирование этой темы в конце 1930 годов привело к тому, что в 1941-1942 годы, когда представилась возможность рассказать всему СССР о славных боевых традициях нерусских народов, соответствующих материалов оказалось подготовлено мало. Некоторые серьезные исследования, например «История Казахской ССР» и «Очерки по истории Башкирии», увидели свет в 1943 году, но к тому времени было уже поздно предпринимать какие-то шаги. Более того, инерция руссоцентризма военного времени и отходящая на задний план необходимость мобилизовать все силы привели к тому, что к 1944 году партийное руководство стало расценивать подобные материалы как не только несвоевременные, но и вводящие в заблуждение. В результате, военное время, несмотря на согласованную работу нескольких высокопоставленных идеологов и придворных историков, например Панкратовой, обеспечило официальной линии, принятой после 1937 года, только уже в более руссоцентричной и этатистской форме, нежели перед началом войны.
Национал-большевизм как ясно выраженный идеологический курс стал впервые заметен во второй половине 1930 годов, но набор его лозунгов за четыре военных года подвергся серьезной трансформации. Довоенная пропаганда развивалась в течение двадцати пяти лет пролетарско-интернационалистической риторики. И хотя во второй половине 1930 годов соответствующие темы потеряли былую актуальность, они, тем не менее, оставались неотъемлемыми составляющими довоенного официального дискурса. После нападения Германии противоречия официальной линии быстро разделили партийных идеологов и придворных историков на два противоборствующих лагеря. Некоторые ратовали за нативистский, националистический жанр пропаганды – еретический, на первый взгляд, подход, резонировавший с неортодоксальным союзом советского государства с бывшими врагами в капиталистическом мире и церкви. Приверженцы более умеренных взглядов оставались упрямо верны официальному курсу, который получил развитие в конце 1930 годов, и активно участвовали в военной мобилизации как русских, так и нерусских народов. Подчас неонационалисты и «интернационалисты» занимали полярно противоположные позиции, выплескивая друг на друга всю желчь и сарказм. Этот раскол после совещания историков в 1944 году ввел в замешательство даже партийную верхушку.
Хотя партийное руководство так и не дало прямых указаний по выходу из тупиковой ситуации, благодаря динамике военного времени в конечном итоге было найдено окольное разрешение кризисной ситуации. Ослабевающий императив пропаганды «для нерусских» и напряженная атмосфера руссоцентризма военного времени привели к тому, что позиция «интернационалистов», например Панкратовой и ее союзников, к 1944 году устарела. Возможно, они смогли бы найти поддержку в историографических тезисах Жданова, однако неспособность партийного руководства сформулировать итоговый документ по результатам совещания позволила укрепить и без того жесткую руссоцентричную линию посредством ряда второстепенных постановлений ЦК, республиканских и областных парторганизаций. Заглавие первой послевоенной книги Панкратовой — «Великий русский народ» — не без горькой иронии говорит нам о том, что в конце концов даже ей пришлось принять новую историографическую ортодоксию. На самом деле данное заглавие определяет послевоенную программу всей исторической науки в целом [517].
В июне 1943 года ведущий общеобразовательной программы по искусству Кастерина выступила перед коллегами на преподавательской конференции с заявлением, что первейшая обязанность учителей заключается в том, чтобы «возглавлять патриотический подъем советских школьников» [518]. Сам по себе этот призыв деятеля народного образования в годы войны не вызывает удивления, однако напрашивается вопрос, что именно имела в виду Кастерина под патриотическим подъемом. Ведь, с одной стороны, в том же 1943 году патриотические выступления в советской прессе граничили с русским национализмом, а с другой стороны, была с триумфом опубликована «История Казахской ССР». Правительство учредило новый орден Богдана Хмельницкого, который должен был пополнить ряд военных наград — орденов Александра Невского, Суворова и Кутузова. И как раз в 1943-1944 годы среди крупнейших советских идеологов велись ожесточенные споры по поводу того, что следует считать приоритетным в пропаганде в военное время.
Как понимали Кастерина и другие деятели народного образования задачу патриотической мобилизации населения? Какие образы и символы должна была эта концепция пробуждать? Доминировал ли в проводившейся среди школьников агитации национал-большевизм или же он сочетался с пропагандой идей марксизма-ленинизма и дружбы народов? Была ли эта пропаганда прямолинейной и узконаправленной или отражала широкий спектр мнений, высказывавшихся такими идеологами и придворными историками, как Александров, Яковлев, Тарле, Панкратова? Находила ли какое-либо отражение в массовом сознании грызня и рознь между ними?
К сожалению, сохранившиеся источники не позволяют уяснить точный смысл высказывания Кастериной. Но они дают представление о том, чему учили в школе в годы войны и что обсуждалось в кружках партийной учебы. Хотя эта информация мало что говорит о взглядах самой Кастериной, она помогает понять особенности патриотического воспитания в период 1941-1945 годов.
Если уже во второй половине 1930 годов советская школа активно старалась насадить в массах чувство преданности государству, то с началом войны эти усилия были удвоены. Народный комиссар просвещения В. П. Потемкин полагал, что инстинктивной привязанности и любви к своей стране недостаточно и что основной задачей общеобразовательных школ является воспитание сложного и осознанного чувства национальной идентичности [519]. На учительской конференции в 1943 году он даже дал пример того, как, по его мнению, мог бы высказаться советский школьник на эту тему: «… Недостаточно чувствовать, что я люблю свою родину. Нужно знать, за что я ее люблю, что мне в ней дорого, что я защищаю, ради чего я отдам ей, если понадобится, собственную жизнь» [520]. Внимание к патриотическому воспитанию молодежи служило во время войны главным критерием качества работы учебных заведений. Педагоги в отчетах подчеркивали эту сторону своей деятельности, подобно ведущей одной из подмосковных школ Бобровской: «Наш район добился некоторых успехов, прежде всего в воспитании советского патриотизма» [521], и это показывает, что хотя программы по академическим дисциплинам в те годы не сокращались, основной упор делался на патриотическую мобилизацию
Двумя основными предметами школьной программы в годы войны считались, пожалуй, история и литература, так как они помогали осознать по аналогии важность государственной политики, лозунгом которой было: «Все для фронта». Этот тезис был конкретизирован, в частности, в одной из статей, опубликованных в журнале «Советская педагогика» в 1942 году:
«Воспитываясь как гражданин и патриот, наш школьник готовится стать достойным преемником своих предков, создавших национальную культуру, и наследником славных боевых традиций дружинников-воинов, защищавших свою Родину от захватчиков. Школьник должен видеть себя продолжателем великих трудов и героических подвигов Александра Невского, Дмитрия Донского, Александра Суворова и Михаила Кутузова. Он хочет стать достойным подвигов Чапаева и Фрунзе» [522].
По всей стране — в Архангельской, Ленинградской, Ивановской, Свердловской, Курганской областях, в Коми АССР, — придерживались этой направленности в преподавании, хотя она могла принимать самые разные формы [523]. Как и до войны, принятый Советским Союзом курс на индустриализацию сравнивали с политикой модернизации страны, проводившейся Петром Первым [524]. Были мобилизованы также образы героев Гражданской войны, призванные продемонстрировать образцы доблестного поведения на фронте [525]. Однако более примечательным в военные годы было постоянное привлечение руссоцентристских образов с целью пробудить у учащихся патриотические чувства. К примеру, один из учителей Московской области цитировал документ 1612 года — историческое обращение Кузьмы Минина к своим сподвижникам «все отдать для защиты русской земли» — даже не пытаясь как-то преодолеть этническую ограниченность этого обращения. Другой учитель, Калита, сделал столь же руссоцентристское заявление, рассказывая ученикам о героизме, проявленном во время Крымской войны: «Солдат показал, что он русский человек, для которого Родина дороже жизни». Калита также подчеркивал ведущую роль России в развитии науки, что, безусловно, одобрялось педагогическим руководством. Как говорилось в одном из отчетных документов, таким образом Калита «воспитывал национальную гордость у учащихся, имеющих честь принадлежать к героическому народу, храбро боровшемуся с врагами в войне и вносящему свою долю в развитие мировой научной мысли» [526].
Эти примеры создают впечатление, что, хотя «Правда» призывала учителей «не только сохранить жизнь каждого ребенка, но и воспитать из них советских патриотов», на практике это выливалось в воспитание чисто русского патриотизма [527]. Об этом свидетельствует, в частности, записанный в 1944 году диалог между школьным учителем И. А. Порцевским и его ученицей Рожковой:
«Учитель: Тема прошлого урока — "Борьба Новгорода и Пскова со шведскими и немецкими феодалами"…
Ученица: Немцы и шведы давно хотели захватить финские земли. Как только шведы высадились в устье реки Невы, на них напал Александр, князь новгородский. Новгородцы сражались мужественно. Дружинник Алексич на коне пробрался по доске на корабль и бился там. За эту битву Александра стали называть "Невским”. Князь не ужился с боярами. Бояре имели большую власть и не хотели ни с кем делиться. Александр хотел сосредоточить ее в своих руках, так как шведы и немцы угрожали
России. Вскоре на Русь напали немцы. Новгород призвал Александра Невского. Потом произошла битва на Чудском озере. Немцы были вынуждены заключить мир.
Учитель: Как советское правительство оценило Александра Невского?
Ученица: Оно заявило, что он предохранил Русь от захвата немцами.
Учитель: Чем бойцов отличают? Ученица: Солдат и офицеров отличают орденом Александра Невского.
Учитель: А что, немецкие рыцари, жившие 700 лет тому назад, были похожи на нынешних фашистов?
Ученица: Они и физически уничтожали славянское население.
Учитель: Кто из великих людей назвал немцев "псами-рыцарями"?
Ученица: "Псами-рыцарями" назвал их Карл Маркс» [528].
Особый интерес в этом диалоге представляет то, что Порцевский постоянно связывает полулегендарные события далекого прошлого с современной войной. Желая подчеркнуть важность централизованной государственной власти и извечную актуальность борьбы с немецкими захватчиками, Порцевский иллюстрирует эти темы прямо и косвенно, проводя исторические аналогии и подтверждая свои тезисы авторитетными мнениями Карла Маркса и советского правительства [529]. Чиновники Наркомпроса горячо приветствовали столь образцовый метод преподавания истории в военное время.
Ленинградская учительница К. Пользикова-Рубец в таком же духе набросала в своем дневнике 1941 года план проведения политинформации, явно стараясь сделать ее доступной для детей:
«Составляю конспект сообщения о положении на фронтах. Беру материал из статей А. Толстого, Тихонова, Эренбурга. Гашу коптилку и, лежа в постели, еще и еще раз обдумываю план беседы. Товарищ Сталин сказал, что Гитлер похож на Наполеона не больше, чем котенок на льва. Детей это развеселит. Обязательно надо рассказать о тактике Кутузова и Барклая. Хорошо бы перечитать сейчас "Полководца" Пушкина. Может быть, привести несколько строф из этого стихотворения? А кто же сказал так удачны? Кажется, Энгельс» [530].
Эта дневниковая запись Пользиковой-Рубец липший раз демонстрирует, что в годы войны исторические аналогии играли ведущую роль в школьном преподавании. Следует заметить, что ее популистский винегрет из Толстого, Эренбурга, Кутузова и Петра Первого не только мешает правильному восприятию текущих событий, но и сваливает в одну кучу противоречащие друг другу взгляды на пролетарский интернационализм и классовую борьбу. Но наиболее примечательной представляется общая для нее с Порцевским манера отводить таким столпам коммунистической идеологии, как Сталин и Энгельс, чисто служебную роль на уроке, придавая с их помощью авторитетность заурядному толкованию российской истории.
Эти примеры весьма характерны для ситуации, наблюдавшейся в советских школах в период 1941-1945 годов. Архивные материалы свидетельствуют, что герои давнего русского прошлого находились в центре внимания не только на уроках истории, но и в литературе, рекомендовавшейся для внеклассного чтения; такие темы, как «Слово о полку Игореве» и «Смутное время» служили контекстом для пропаганда патриотических идей [531]. Той же цели чрезвычайно успешно служила произнесенная Сталиным в 1941 году речь о «славных образах наших великих предков», которая, по мнению ведущих деятелей народного образования, определяла приоритеты советской педагогической науки [532]. Она была опубликована в начале 1942 года в первом издании его же сборника «О Великой Отечественной войне» и многократно в течение войны переиздавалась [533]. Источником педагогического вдохновения являлись также такие издания, как «Правда» и «Большевик», где печатались и обсуждались патриотические статьи Ярославского и Александрова [534]. Эти примеры позволяют сделать вывод, что в целом педагогика военного времени развивалась в русле национал-большевистских тенденций 1930 годов, отличаясь от довоенной лишь своей тональностью и акцентами. История в 1941-1945 годы трактовалась на уроках более прямолинейно, чем накануне войны; интернационализм, прикрывавший после 1937 года апелляцию к глубоко укоренившимся в сознании предрассудкам и предубеждениям, был отброшен.
Усилив свойственную сталинскому популизму склонность к национально-патриотическим лозунгам, война вместе с тем обострила многие проблемы, препятствовавшие идеологической агитации среди школьников перед войной. Хотя в это время было введено обязательное семилетнее образование, в начале 1940 годов лишь один из шести учеников доучивался до старших классов. По сравнению с этими, пусть и неточными, данными даже весьма скромные успехи системы образования в 1930 годы выглядели как завидное достижение [535]. Толпы беженцев и реквизиция школьных зданий для размещения военных объектов заставили все оставшиеся школы ввести сменную систему обучения (с 7 до 11, с 11 до 15 и с 15 до 19 часов), что еще больше осложнило учебный процесс [536]. Уменьшение количества учебных часов автоматически повлекло за собой сокращение учебных программ и упрощенное изложение материала, лишившегося многих конкретных деталей. Этот режим экономии особенно пагубно сказался на преподавании истории, усилив развившуюся перед войной тенденцию затушевывать отрицательные аспекты царского строя — крепостное право, колониальную политику. Не подверглись усекновению в эти годы в основном лишь темы, обладавшие мощным пропагандистским зарядом [537].
Война не только внесла беспорядок в организацию школьного образования, но и усугубила такой неизбывный недостаток, как низкое качество преподавания. Ирония истории заключалась в том, что, несмотря на введение в конце 1930-х годов стандартных учебников, сталинский лозунг «кадры решают все» по-прежнему оставался в силе. С уходом многих молодых учителей на войну система переживала кризис. По сообщению профессора Иванова, ректора Московского областного института усовершенствования учителей, в течение 1942-1943 учебного года из-за потерь учительских кадров в результате призыва в армию было принято на работу около 20% новых преподавателей истории, не имевших никакого опыта преподавательской работы. Многие из них, как выяснилось, не окончили даже средней школы, не говоря уже о педагогических вузах. Хотя профессор уверял, что недостаток знаний возмещается их пламенным патриотизмом, другие педагоги, настроенные менее оптимистично, утверждали, что от четверти до трети всех учителей РСФСР и на пушечный выстрел нельзя подпускать к школьникам [538]. В отдельных регионах — например, в Татарской АССР, — статистика была еще более удручающей: лишь 40% местных учителей обладали необходимой квалификацией [539].
Согласно некоторым оценкам, большинство преподавателей Московской области справлялись со своими обязанностями только благодаря тому, что стандартные учебники по основным предметам были выпущены до начала войны [540]. Высказывались и критические замечания по поводу столь рабской зависимости от официальной программы. Имеются косвенные данные, что часть учителей знала историю не более, чем в пределах тех скудных сведений, которые содержались в примитивных пособиях вроде учебников Шестакова; многие давали школьникам материал, читая его вслух по книге [541]. Формальный подход к обучению и поощрение механического запоминания материала распространялись, как эпидемия; положение осложнялось из-за хронической нехватки учебников, так что школьники не могли изучать материал самостоятельно [542].
Хотя подобные недостатки системы образования явно не способствовали успехам школьников в учебе, педагогическое руководство больше заботилось об их политическом воспитании. Так, в одном из отчетов 1941 году по Московской области высказывалось замечание, что низкий уровень подготовки среди учителей часто не позволяет им проводить исторические аналогии, связывающие прошлое с настоящим. В другом отчете подвергалась критике некая учительница Матова из города Павлов Посад, провинившаяся в том, что, рассказывая ученикам о средневековых набегах немцев на страны Восточной Европы, не удосужилась подчеркнуть, что «современные немецкие фашисты ведут истребительную войну, подобную той, которую вели немецкие рыцари в IX—XII вв., применяя выселение славян с земли, передачу земли немецким колонистам, охоту за славянами как за дикими зверьми и другие приемы истребительной войны, которые стремятся "усовершенствовать" современные мерзавцы фашисты» [543]. Сообщения об аналогичных педагогических просчетах и упущенных возможностях поступали даже из таких отдаленных районов, как Алтайский край [544].
Не меньшую тревогу чиновников Наркомпроса вызвала работа некоей учительницы Лошаковой из Московской области, которая намеревалась «воспитывать любовь к Родине» — что, естественно, было похвально, однако «как именно будет воспитывать любовь к Родине, т. Лошакова не продумала» [545]. Осознав, что такие чувства, как патриотизм, невозможно усвоить механическим запоминанием, различные организации, — начиная с Наркомпроса и Агитпропа и кончая Академией наук, не жалели времени и сил, чтобы обеспечить плохо подготовленных учителей материалами, которые помогли бы им в их стремлении повысить свою квалификацию [546]. Известный специалист И. А. Каиров высказал в 1944 году мнение что исторические сценки и притчи абсолютно необходимы в учебном процессе: «Нельзя воспитывать абстрактное, инстинктивное чувство любви к Родине, построенное на интуиции. Любовь к Родине в сознании человека всегда связывается с конкретными фактами, и обобщающий характер этого чувства рождается из частных отдельных моментов» [547]. Тезис Каирова позволяет понять, почему номенклатура так ревностно следила за тем, чтобы такие исторические фигуры, как Александр Невский и Дмитрий Донской, Сусанин и Суворов были представлены в самом выгодном свете: предполагалось, что школьники будут не только учиться на примере этих полулегендарных деятелей, но и начнут идентифицировать себя с ними. Подобные чувства считались очень важными для формирования осознанного патриотизма.
Стремясь избавиться от возникших во время войны трудностей в преподавании истории, чиновники Наркомпроса решили несколько сократить капитальные учебники Шестакова и Панкратовой или заменить их более простыми, излагающими материал прямолинейнее и доходчивее [548]. Понятно, что это решение вызвало горячие дискуссии в рядах профессиональных историков. Одни утверждали, что учебники должны открыто пропагандировать руссоцентризм, другие выступали за опору на пролетарский интернационализм и исторический материализм [549]. Однако в целом в общей стратегии преподавания истории в школах страны мало что изменилось. Пособия Шестакова были переизданы, и героические фигуры, в особенности русские, по-прежнему стояли во главе линейного исторического нарратива, отстаивая принципы государственности с помощью популистских лозунгов. В начале 1940-х годов школьники, как и в конце 1930-х, не отличались блестящими знаниями, но усваивали по крайней мере минимум материала, позволявший им правильно отвечать на ключевые вопросы. Порой успеваемость достигала достаточно высокого уровня [550]. Беспокойство у руководства вызывали лишь отдельные случаи, когда учителя или их ученики не понимали событий, имевших большое значение для формирования патриотического самосознания [551].
Параллельно агитационной работе в школах, задачу мобилизации населения в ходе войны решала также система партучебы [552]. Эта деятельность, как указывалось в одном распоряжении для внутреннего пользования, имела целью «воспитание советского патриотизма и ненависти к врагу». История играла фундаментальную роль в выполнении этой задачи, включая современную ситуацию в привычный контекст. В том же документе подчеркивалось, что агитаторы на местах должны заниматься «освещением патриотического подъема масс, героизма советских воинов, а также героического прошлого нашего народа» [553].
Под «нашим народом» логично было бы понимать все многонациональное советское общество, однако конкретные шаги по мобилизации народных масс показывают, что это понятие трактовалось более узко. Так, на московском заводе «Красный Октябрь» «оживленно прошли собеседования по темам: "Образование русского национального государства", "Иван Грозный" и "Петр Первый"». В дискуссиях, проводившихся в Московской области, чередовались такие темы, как «Образование и расширение русского национального государства», «Героическое прошлое русского народа» и «О советском патриотизме и национальной гордости советского народа» [554]. Иначе говоря, в системе партийного просвещения советский патриотизм постоянно смешивался с русским национальным самосознанием, а прочие национальности Советского Союза, как и важность классового самосознания, почти не упоминались.
Однако порой было непросто вести эту популистскую пропаганду так прямолинейно. Особенно большие трудности вызывала нестыковка, таившаяся в самой сердцевине идеологической конструкции и вынуждавшая агитаторов то восхвалять правителей, создававших Российскую империю, то превозносить революционеров, сбросивших их. Они мучительно пытались увязать усиленно пропагандировавшуюся идею руссоцентристского государства с догматами марксистско-ленинского интернационализма [555]. В растерянности агитаторы обращались за разъяснением в местные партийные организации, демонстрируя невозможность согласовать задачи пропаганды с реальностью современной жизни. «Как подать слушателям материал о русской культуре?» — спрашивал один из них. «Как разрешить вопрос о том, что большевики являются наследниками русской национальной культуры?» — недоумевал другой [556]. Иногда партийным организациям, конечно, удавалось дать своим агитаторам полезный совет относительно того, каким образом обойти противоречие между русскими национальными традициями и значением СССР как революционного государства рабочих и крестьян. Однако чаще всего интересующихся отсылали к классическим источникам вроде работы Ленина «О национальной гордости великороссов», где они могли найти разве что шаблонные и общеизвестные «истины», регулярно печатавшиеся в партийной прессе [557].
Подобная эквилибристика давалась агитаторам нелегко еще и потому, что образовательный уровень членов партии был чрезвычайно низок, и это немало беспокоило высшее партийное руководство [558]. К примеру, почти 50% коммунистов Пролетарского района Москвы имели лишь четырехклассное начальное образование, и еще 25% окончили семь классов. Из членов партии с высшим образованием, составлявших 13% от общего числа, большинство были выпускниками технических учебных заведений, где политграмоте не уделялось большого внимания [559]. Подобная статистика в сочетании с неумелым руководством и нехваткой средств снижала эффективность усилий партии повысить уровень политической сознательности как городского, так и сельского населения [560].
Тем не менее, многие местные парторганизации устраивали регулярные лекции и семинары по истории. Зачастую они проводились в ура-патриотическом тоне — как, например, цикл лекций «Где и когда русский народ бил немецких захватчиков», организованный Московской партийной организацией в 1944 году [561]. Русифицирующим духом пронизаны инструкции, касающиеся таких, казалось бы, не подходящих для этого предметов, как культ личности Сталина. Это наглядно видно, например, в тематическом плане по изучению сталинского сборника речей и выступлений в печати в 1941-1945 годы, озаглавленного «О Великой Отечественной войне». Лишь официозным руссоцентризмом можно объяснить, почему статьи этого сборника привязывались к таким темам, как «Мужественный образ наших великих предков Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова [и участников] Отечественной войны против немецких оккупантов в 1918 году [sic]» [562]. Насколько все было пронизано руссоцентризмом, видно также по тому, что местные партийные организации запрашивали у вышестоящих материалы для проведения дискуссий на такие темы, как «Наши великие предки-полководцы» или «Как русские прусских всегда бивали» [563]. Разумеется, «Краткий курс истории ВКП (б)» также использовался пропагандистами, но содержащиеся в нем бесконечные описания внутрипартийных схваток часто заставляли их предпочитать работы Шестакова, где основное внимание уделялось эпическим битвам с иноземными врагами в далеком прошлом. Эти материалы были доступны, недвусмысленны и легко воспринимались на массовом уровне в это тревожное время.
В годы войны педагоги и агитаторы — как в общеобразовательных школах, так и в партийных кружках — отдавали предпочтение историческим темам, потому что они способствовали пробуждению — в массах чувства патриотизма. Однако деятели народного образования, как и все остальное общество, были вынуждены «добиваться максимальных результатов минимальными средствами», выполняя свою задачу по мобилизации населения в условиях нехватки ресурсов, материальных средств, учебных пособий и самих преподавательских кадров. Просто удивительно, что им удавалось-таки справиться со многими задачами, которые ставились партийным руководством в 1941-1945 годы.
В то же время, ради пропагандистских целей приносились в жертву многие детали исторических событий, отражавшие реальную картину прошлого. Во время войны пропаганда руссоцентризма и государственности усилилась как никогда прежде. Марксизм-ленинизм и идеи интернационализма играли на уроках в школе и на занятиях партийных кружков менее значительную роль, чем когда-либо после революции 1917 года. Советское образование во время войны носило сугубо прагматический характер и исключало какие бы то ни было расхождения во мнениях, имевшие место в других областях идеологической работы. Развившийся в конце 1930 годов национал-большевизм после 1941 года неуклонно набирал силу, и к 1945-му русское прошлое и советское настоящее слились в сознании людей в одно неразрывное целое.
Целостная картина развития советской массовой культуры в 1941-1945 годы несколько затуманена неожиданным творческим разнообразием. В то время как придворные историки в Москве старались примирить национализм с интернационализмом, их коллеги в союзных и автономных республиках — Казахстане, Украине, Якутии и др. — бились над тем, чтобы приспособить руссоцентристское понимание советского патриотизма к местным условиям. У творческой интеллигенции, давление на которую со стороны государства благодаря войне несколько ослабло, пробудился импульс к самовыражению. После многолетнего перерыва стали публиковаться произведения Ахматовой, Платонова, Демьяна Бедного. Даже партийный рупор «Правда» совершенно не свойственным ей образом сворачивала со своего основного курса, чтобы объединить самые разные голоса ради достижения главной цели, победы [564].
Но возникает вопрос, какую роль играло неортодоксальное творчество на общем фоне советской массовой культуры 1941-1945 годов? Можно ли сказать, что пропаганда была в то время действительно разнообразной? Ведь на одну выпущенную тем или иным издательством биографию выдающегося деятеля нерусской национальности приходились десятки книг, посвященных Александру Невскому, Суворову или Кутузову. Каждому новому украинскому роману приходилось выдерживать конкуренцию сразу с тремя Толстыми — не только с Алексеем Николаевичем, но также со Львом Николаевичем и даже с Алексеем Константиновичем. Казахская поэзия и стихи акмеистов соперничали с творчеством Симонова и Лермонтова. Иными словами, оценить, насколько широко и глубоко захватывала литература русскоязычного читателя в годы войны, можно лишь в том случае, если учесть не только ее разнообразие, но и социально-исторический контекст, в котором она до читателя доходила. То же самое можно сказать о кино, драматическом и музыкальном театре и изобразительных искусствах. Поэтому для того, чтобы получить представление об общем состоянии советской массовой культуры в 1941-1945 годы, надо рассмотреть, что публиковалось в прессе, чему аплодировали слушатели на лекциях, что ставилось на сцене, демонстрировалось на экране и экспонировалось в музеях или на выставках.
В первые дни и недели после 22 июня 1941 года государственные издательства выпустили большое количество печатного материала, который поднимал вопросы советского патриотизма, руководящей роли партии, ситуации на фронте и краха нацистской идеологии, отражая создавшееся критическое положение с помощью аллегорий, черпая материал для них в русском прошлом. Помимо этой открыто пропагандистской литературы приоритетом пользовались также исторические романы и биографии, принадлежавшие перу великих дореволюционных писателей и их советских наследников и способствовавшие подъему национального самосознания. К этому моменту советская литература уже почти четверть века выполняла те или иные политические задачи, однако ее роль после начала войны трудно переоценить. Такие литературные жанры, как исторический роман, помогали людям сориентироваться в трудное время и, переводя испытываемые ими тяготы в иносказательный план, окрашивали их в цвета чести и славы. Не менее эффективны были также прозаические и стихотворные произведения, изображавшие русские пейзажи и типичные «национальные» черты и тем самым вызывавшие у людей чувство гордости, которое было, с одной стороны, глубоко личным, но в то же время достаточно универсальным, объединявшим человека с другими. В. П. Потемкин подчеркнул способность письменного слова пробуждать у читателя патриотические чувства, «неугасимую любовь к своей стране, к русскому языку, к русской литературе. Каждый ее питомец должен знать, за что он любит отчизну, что в ней ему дорого, что он защищает, за что готов, если придется, отдать свою жизнь» [565].
Потемкин далеко не случайно сослался в первую очередь на большой воспитательный потенциал дореволюционной русской литературы, а не литературы советской, шедшей путем социалистического реализма. Общепризнанный авторитет классических произведений и их содержание делали их важнейшими составляющими литературного канона военного времени. Книги Пушкина, Гоголя и Толстого издавались большими тиражами в течение всего этого периода, а такие произведения, как стихотворение Жуковского «Певец во стане русских воинов» или роман Толстого «Война и мир» были краеугольными камнями школьной программы. Читали также «Тараса Бульбу» Гоголя, исполненное драматизма повествование о воинских подвигах казаков, дававшее образцы народного героизма на фронте, и особое внимание обращалось на заключительные строки повести: «Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы пересилила русскую силу!» [566]. Эти книги печатались дешевыми массовыми изданиями, отрывки из них включались также в различные антологии вроде той, что была издана в 1942 году под заглавием «Родина: Высказывания русских писателей о Родине» и содержала широкий ассортимент патриотических фрагментов произведений русской литературы, начиная со «Слова о полку Игореве». Среди десятков прославленных имен в антологии фигурируют Ломоносов, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Герцен, Чернышевский, Салтыков-Щедрин, Тургенев и др. [567]. Пренебрежение временными рамками и включение таких авторов, как Карамзин и Достоевский, подтверждают, что при мобилизации писателей на службу отечеству в годы войны партия руководствовалась прагматическими соображениями.
Наряду с массовым интересом к классике повышенным спросом пользовалась историческая литература и биографии, написанные в советскую эпоху. «Нахимов», «Оборона Севастополя» и «Наполеон» Тарле не залеживались на прилавках книжных магазинов, равно как и «Чингиз Хан» и «Батый» В. Яна, «Дмитрий Донской» Бородина, «Багратион» Голубева, «Севастопольская страда» и «Брусиловский прорыв» Сергеева-Ценского. С не меньшей жадностью-набрасывались читатели на такие стихи, как «Родина» А. Суркова или «России» И. Сельвинского [568]. Легко находили своего читателя и более проблемные произведения, вроде романов А. Н. Толстого и В. И. Костылева, в которых реабилитировался Иван Грозный, а также сочиненные наспех биографии знаменитых русских полководцев — «Дмитрий Донской», «Петр Первый» и «А. А. Брусилов» В. Мавродина, «Александр Невский» С. Аннинского, «Михаил Кутузов» В. Кочанова [569].
При всей популярности этого жанра, многие из перечисленных произведений отличались низким художественным уровнем и имели скорее утилитарное назначение, так как выполняли «социальный заказ». Иначе говоря, некоторые из них были написаны «под диктовку» партии; писатели обращались к подобному творчеству, руководствуясь самыми разными побуждениями — патриотическими чувствами, желанием угодить властям или стремлением избежать преследования с их стороны, от которого творческая интеллигенция немало пострадала в 1930 годы. Наглядным примером может служить история создания второго и третьего томов трилогии В. Г. Янчевецкого, печатавшегося под псевдонимом В. Ян. Начатые еще до войны, они были продолжением опубликованного в 1938 году романа «Чингиз Хан» и концентрировались на эпохе так называемого «татаро-монгольского ига». Второй том, «Батый», был посвящен монгольскому правителю XIII века и сопротивлению русских его попыткам завоевать их земли, в то время как в последнем томе трилогии, первоначально названном «Золотая орда», описывалась полулегендарное противостояние Батыя и Александра Невского [570].
О том, что эти книги можно рассматривать как «социальный заказ», свидетельствует решение Янчевецкого, несмотря на успех «Чингиз Хана», проконсультироваться со Щербаковым в апреле 1940 года относительно завершения романа «Батый» и начала работы над третьим томом. Как пишет сын Янчевецкого, писатель встретился с партийным руководителем для того, чтобы обсудить образ Александра Невского, «героя будущей книги, как русского патриота и дипломата дальнего прицела, планы которого выполнил только правнук — Дмитрий Донской» [571]. Мотивы сопротивления, стойкости и самоотверженности, которыми был проникнут роман, были восприняты Щербаковым с одобрением и затронули глубокие струны в сердцах читателей по опубликовании произведения. В начале 1943 года генерал-майор П. Г. Тюхов записал в своем дневнике:
«Сегодня дочитал роман Яна "Батый". Замечательный роман, вскрывающий далекое прошлое нашей Родины (1238 г.). Да, сколько страданий, сколько жертв перенесла наша страна, казалось, совсем умирала, однако, несмотря ни на что, она воскрешала, чем внушала и внушает любовь к себе и нашим героям-предкам. Зная прошлое, всегда будешь иметь веру в будущее. За что страдала и страдает наша страна от внешних врагов? За то, что она — хороша. Гибнут русские люди, но никогда не погибнет русский бессмертный народ и Россия» [572].
Лишь об одной из всех других прочитанных им книг П. Тюхов писал так же обстоятельно — о биографии Суворова, опубликованной Осипом Куперманом в 1942 году под псевдонимом К. Осипов, Эта популярная версия написанной еще до войны книги о фельдмаршале XVIII века пользовалась довольно большим успехом у читателей [573]. Подробно излагая свое отношение к этой биографии, Тюхов подчеркнул, что она может оказаться очень поучительной для его товарищей-офицеров [574]. Оценка, данная Тюховым, примечательна в свете того факта, что поручение написать книгу именно такого характера дал Куперману не кто иной, как сам Сталин. По завершению биографии Куперман сообщил генеральному секретарю в 1942 году, что он сократил первый вариант книги в соответствии с полученными указаниями и приспособил ее к восприятию военнослужащими среднего офицерского состава, упростив все, что можно, кроме описания Семилетней войны с Пруссией «ввиду актуальности этого вопроса». О биографии в целом он писал: «Я старался придать ей характер военно-учебной, и вместе с тем пропагандистской книги. Одновременно я старался сделать изложение живым и ясным по форме». Горя желанием увидеть своего «Суворова» опубликованным, Куперман вновь и вновь подчеркивал в своем письме «неразрывную связь темы книги с современностью» [575].
К большой радости Купермана, его старания были тут же вознаграждены. Уже через неделю после получения рукописи Щербаков не только одобрил ее, но и заручился разрешением Сталина разослать 30 тысяч экземпляров книги по фронтам, как только они будут напечатаны [576]. Вероятно, Куперман был этим вполне удовлетворен; примечательно также, насколько полно соответствует восторженный отзыв на книгу генерал-майора Тюхова исходным помыслам ее автора:
«Эта книга оставляет большое впечатление после ее прочтения. Как живой встает образ великого полководца Суворова и зовет на борьбу с врагом, на подвиги за Родину, и не только зовет, но учит, как бороться с врагом внешним и как отвлечь от себя внимание врагов внутренних. Образ Суворова зовет к жизни и внушает душевную силу. Спасибо автору за великие труды, сделанные им по воскрешению образа Суворова как человека-полководца в народе» [577].
В то же самое время, когда Куперман работал над биографией Суворова, другой пользовавшийся покровительством Сталина писатель, Константин Симонов, вынашивал замысел пьесы, которая должна была добавить новые краски к осуществленному его коллегой довольно заурядному прославлению воинской доблести.
Симонов предпочел мифологизировать не выдающихся полководцев прошлого, а простых воинов-героев, сражающихся на фронте, и соответственно озаглавил свою пьесу «Русские люди». Такую же цель преследовали Алексей Толстой в своем рассказе «Русский характер» и Илья Сельвинский в «Русской пехоте» [578]. Эти произведения объединяет поклонение всему русскому и симбиоз жанров — исторической биографии, драмы, прозаического вымысла и поэзии, – который был характерной чертой литературы в течение всей войны. В середине 1944 года, когда Красная Армия уже прогнала немецкие войска со своей земли и воевала на территории современной Польши, Агитпроп продолжал призывать писателей к сочинению книг о героях русской истории. О непоколебимой значимости патриотической темы говорят публиковавшиеся в «Правде» дискуссионные статьи, которые развивали вопросы, затронутые литераторами, и носили заглавия «Образование в России русского многонационального государства», «Героическая традиция великого русского народа» и т. п. [579]
В течение всей войны советская художественная литература работала в тесном контакте с прессой. Если до 1941 года выдающиеся представители творческой интеллигенции время от времени печатались в центральных газетах, то с началом войны стараниями С. А. Лозовского, представителя Щербакова в Совинформ-бюро, эта практика была принята за правило [580]. Журнал «Красная звезда» вскоре ввел в свой штат Симонова, Эренбурга, Гроссмана, Панферова, Суркова и Тихонова и воевал с «Правдой» за преимущественное право публикации произведений Толстого и Шолохова. Этот прилив талантливых сил в корне преобразил советскую прессу. Симонов, Эренбург и другие писатели отвергли традиционный набор избитых фраз и приевшихся всем клише и стремились говорить с читателем «своим голосом» [581].
Популизм практически неизбежно придавал всему русскому высокую ценность — как в исторической перспективе, так и применительно к современной ситуации. Вряд ли стоит удивляться, что писатели вроде Алексея Толстого неустанно подчеркивали историческую роль русского народа как «первого среди равных» [582], но ведь и другие писатели, считавшиеся, как Эренбург, более «советскими», также обратились к неонационалистским лозунгам. Интересна с этой точки зрения фигура Эренбурга, чье еврейское происхождение, обширные заграничные связи и поездки по всей Европе иногда побуждали его занять позицию, которую издатели находили чрезмерно «космополитической» и недостаточно патриотичной [583]. Хотя эти отдельные провинности писателя не привели к серьезным последствиям, погубившим карьеру некоторых из его коллег, отношения Эренбурга с властями были подчас отнюдь не безоблачными [584]. В своих мемуарах он вспоминает один из таких инцидентов, когда Щербаков упрекал писателя за то, что он не учитывает «настроения советских людей». Развивая свою мысль, Щербаков призвал Эренбурга оставить его высокомерный, леворадикальный стиль: «Солдаты хотят услышать о Суворове, а вы цитируете Гейне… Бородино теперь ближе, чем Парижская Коммуна» [585].
Печатные издания, разумеется, не могли полностью удовлетворить спрос на материал, насыщенный национальным колоритом. Книг и периодических изданий зачастую не хватало, и растущую жажду подобной вдохновляющей информации пытались утолить с помощью публичных лекций. Вспоминая эпизоды недавней истории, вроде кратковременной немецкой оккупации Украины в 1918 году, Ярославский и другие историки хотели подчеркнуть, что успехи немецких нацистов временны [586]. Другие лекторы, выступая на самых разных площадках, от публичных библиотек до станций метро, превращенных в бомбоубежища, говорили не только о «советском патриотизме», но и о «русских богатырях, Минине и Пожарском, Суворове, Кутузове, Александре Невском, о Брусиловском прорыве» [587]. На одном из заводов Краснопресненского района Москвы профессиональные историки читали лекции «О происхождении русского государства» и «Разгром немецких псов-рыцарей в XIII веке». В г. Горьком местный ученый рассказывал слушателям о «древнейших судьбах славянства», Отечественной войне 1812 года и победах Суворова [588]. Разумеется, лекторы не всегда обладали достаточной квалификацией. Так, специалист по иранским языкам А. Н. Болдырев читал весной 1942 г. года в Ленинграде лекции о Петре I, Ушакове, Ледовом побоище и обороне Севастополя [589].
Очень часто на этих лекциях цитировалась речь Сталина от 7 ноября 1941 года, поскольку она органично сплавляла воедино память о национальных героях с советским патриотическим самосознанием и культом его собственной личности. Это хорошо видно из стенограммы лекции, прочитанной неким Выгодским в июле 1943 года в Московской области. Начав с заявления, что «товарищ Сталин в своих работах много раз подчеркивает идею советского патриотизма», лектор продолжил: «Он говорит о великом прошлом русского народа, он говорит о наших предках, о славных традициях русского народа, он говорит о великих людях прошлого, о патриотах — о Суворове, Кутузове, Чернышевском, Репине, Павлове. Он учит армию и советский народ быть достойными славных традиций героического русского народа» [590]. В том же ключе были прочитаны в следующем году лекции во Фрунзенском и Ленинском районах Москвы. Особой популярностью пользовалась тема «Товарищ Сталин о мужественных образах наших великих предков и великой русской нации» [591]. Слияние русской истории и советской действительности было обычным явлением в пропагандистской работе, о чем свидетельствуют темы лекций, состоявшихся в 1945 году на заводах Москвы: «Война 1812 года», «История Кремля», «История о русских полководцах», «Суворов», «Кутузов», «Александр Невский», «Наши великие предки», «Партия большевиков — организатор разгрома гитлеровских [sic] захватчиков в 1918 г.», «Бородино». В том же духе проводились и лекции о современном положении – «Любовь к Родине и беззаветный героизм русского народа» и другие, подобные ей [592]. Чтобы максимально расширить аудиторию, лекции транслировались по радио [593].
Музеи тоже вносили свою лепту в пропаганду, проводя тематические выставки. Основная часть коллекций ленинградских музеев была эвакуирована, однако в течение всей блокады время от времени устраивался показ агитационных материалов. После открытия Казанского собора в 1943 году вокруг гробницы Кутузова была сооружена гигантская выставка, сквозь которую прошло не меньше 12 тысяч посетителей. Некий лейтенант Кривошеее оставил следующую запись в книге отзывов:
«Как командир молодых бойцов, пришедших совсем недавно в ряды героических воинов моей Родины, выражаю большое спасибо за прием и объяснения, даваемые к экспозиции материалов, посвященных великому русскому полководцу М. И. Кутузову. Я клянусь тебе, Родина, как офицер, что во всех моих делах, учебе и бою, я буду подражать великим русским полководцам. Солдаты же мои будут воспитаны так, чтобы безгранично любить отчизну и ненавидеть врагов земли русской».
Шесть учеников ленинградской школы № 208 выразили аналогичные чувства, лишний раз подтвердив, что выставка демонстрирует связь русского патриотизма с доблестной службой в армии:
«Жизнь великого полководца, патриота родной земли, прошла живо и интересно. Любя Родину, Кутузов смело, бесстрашно вел в бой своих бойцов, он сохранил силы бойцов и жизнь, выходя с победой над иноземными захватчиками. Уходя с выставки, мы как один еще больше уверены в том, что гитлеровская армия, пришедшая нас поработить, вся погибнет на наших просторах» 5[594]
Теми же мотивами были проникнуты выставки, устраивавшиеся в московском Историческом музее и Музее истории и реконструкции Москвы. До шестисот посетителей приходили ежедневно в Исторический музей, экспонировавший материалы, связанные с оккупацией Берлина в 1760 году во время Семилетней войны [595]. Только за первые шесть месяцев войны музей посетило более 30 тысяч человек [596]. Музей Красной Армии организовал выставку «Героизм великого русского народа», которая отображала события Отечественной войны 1812 года, а также более недавнего времени — вооруженные конфликты на оккупированной немцами Украине в 1918 году и на советско-финской границе в 1939-1940 годы [597]. По всей территории РСФСР выставлялись мобильные экспонаты; места для них выбирались самые разные: фойе вологодского театра, Антирелигиозный музей Бурятской АССР, Этнографический музей в Калинине и, разумеется, множество станций московского метрополитена [598]. Посетители московских выставок в 1943-1944 годы оставляли в книгах отзывов записи такого типа:
«Выставка и лекция понравились тем, что показывают наглядно цель и значение борьбы русского народа с германским фашизмом по примеру наших славных предков».
[Красноармеец М. П. Сирокин].
«Образцы великих русских полководцев дают нам пример и обязывают нас, бойцов и командиров, драться с гитлеровцами так, чтобы ни одного оккупанта не осталось на нашей священной земле». [Анонимная запись]. [599]
Аналогичные выставки, посвященные «героическому прошлому русского народа», открывались по всей стране, от Астрахани до Сахалина [600].
Преданность своему прошлому проявлялась с самого начала войны и в самоотверженных усилиях русских людей уберечь памятные места от надвигающихся войск Вермахта [601]. Когда фашистские мародеры разрушали и грабили русские историко-культурные центры — усадьбу Л. Н. Толстого в Ясной Поляне, дом Чайковского в Клину, дом-музей Чехова в Таганроге, монастырский комплекс в Новгороде или ансамбль Екатерининского дворца под Ленинградом, — советская пропаганда всякий раз обличала немецких захватчиков в этих преступлениях против русской нации [602]. Словно пытаясь символически компенсировать утрату национальных памятников, русские открывали вместо них новые. В начале 1944 года главная ленинградская магистраль, пролегающая в нескольких кварталах от разрушенной при бомбежке квартиры Пушкина на Мойке, возвратила себе старинное название «Невский проспект», — за четверть века до этого она была не слишком удачно переименована в «Проспект 25 октября» [603].
Патриотические темы звучали и на сценах драматических и оперных театров, хотя осуществлять масштабные постановки во время войны было нелегко. В число наиболее популярных спектаклей 1941-1942 годов входили оперы Глинки «Руслан и Людмила» и «Иван Сусанин», «Князь Игорь» Бородина, «Евгений Онегин» Чайковского, пьесы «Козьма Захарьич Минин-Сухорук» и «Воевода» Островского, «Ревизор» Гоголя и инсценировка романа Толстого «Анна Каренина» [604]. Не меньшим успехом пользовались такие пьесы современных авторов, как «1812», «Фельдмаршал Кутузов» и «Великий государь» (пьеса об Иване Грозном) Соловьева, «Русские люди» Симонова, «Русский характер» А. Н. Толстого, «Давным-давно (Питомцы славы)» А. Гладкова (пьеса, посвященная войне 1812 года), «Ключи от Берлина» К. Финна и М. Гуса (пьеса о Семилетней войне), а также «Генерал Брусилов» Сельвинского [605]. Врач Е. Сахарова в марте 1942 года с похвалой отзывается в своем дневнике о постановке пьесы «Суворов» в московском Театре имени Станиславского [606]. С большим успехом ставились военные драмы Симонова: Московский Областной драматический театр в 1941-1942 годы 56 раз сыграл его пьесу «Русские люди» на сценических площадках четырнадцати крупных промышленных районов страны; ее посмотрели более 45 тысяч человек [607]. Летом 1942 года пьеса была поставлена в Саратове, где в то же время исполнялись оперы «Евгений Онегин» и «Иван Сусанин» [608]. Как явствует из письма, написанного в 1944 году заключенным Н. А. Никаноровым, эти пьесы ставились даже в ГУЛАГе: «Меня прикрепили на работу в Магаданский театр. Играю Брусилова в пьесе Сельвинского "Генерал Брусилов" и получаю глубокое удовлетворение от того, что Брусилов в моем исполнении пользуется огромной любовью зрителей и что зритель, просмотревший спектакль, через моего Брусилова ненавидит немцев еще больше, чем до того, как посмотрел спектакль» [609].
Кинематограф участвовал в пропагандистской кампании с не меньшей активностью, чем в 1930 годы. Помимо кинохроники, демонстрировались довоенные художественные фильмы «Петр Первый», «Суворов», «Минин и Пожарский», а также «Александр Невский», который вернулся на экраны после двадцатимесячного изгнания, связанного с подписанием Пакта Молотова-Риббентропа в августе 1939 года [610]. Такие авторитетные лица, как И. И. Минц, утверждали, что эти эпические фильмы на исторические темы пользуются большой популярностью у зрителей, и, судя по всему, у них имелись на то основания [611]. Летом и осенью 1941 года были переполнены не только городские, но и сельские кинотеатры [612]. В 1942 году Свердловский обком партии организовал кинофестиваль на тему национальной обороны, демонстрируя колхозникам области с помощью переносных кинопроекторов ленты «Александр Невский», «Суворов», «Минин и Пожарский» [613]. Более поздние фильмы — «Иван Грозный» Эйзенштейна и выпущенная Петровым экранизация «Фельдмаршала Кутузова» Соловьева, — также были встречены на «ура», что отчасти объяснялась тем, что они были разрекламированы задолго до их выпуска на экран [614].
Другие фильмы, демонстрировавшиеся в эти годы, — «Богдан Хмельницкий», «Георгий Саакадзе» и «Давид-Бек» выполняли вспомогательную роль в кинопропаганде [615]. Они затрагивали — по крайней мере, номинально — украинские, грузинские и армянские темы и были порождены наблюдавшимся в начале войны подъемом национальной культуры в этих республиках. Однако республиканское кино, как и другие виды художественного творчества, было обязано придерживаться руссоцентристской линии. Один из исследователей отмечает, что постановщикам этих фильмов, воспевающих воинские традиции своего народа, надо было соблюдать осторожность в выборе героя, чтобы не прославить того, кто совершал подвиги в войнах с Россией. Тему «дружбы народов» рекомендовалось раскрывать на примерах из прошлого, и фильм должен был показывать, что безопасность и счастье, к примеру, армян всегда зависели от союза с русскими [616]. Несоблюдение этих требований могло закончиться так же плачевно, как издание «антирусской» «Истории Казахской ССР» Панкратовой. Примером может служить вспыхнувший в 1944 году скандал в связи с «националистическим» фильмом А. П. Довженко «Украина в огне» [617].
Один из ведущих американских специалистов по истории газеты «Правда» утверждал недавно, что научно-исследовательская литература традиционно преувеличивает руссоцентристскую направленность советской прессы периода войны [618]. С этим мнением трудно согласиться в свете множества приведенных выше фактов, доказывающих, что руссоцентризм преобладал практически во всех сферах советской массовой культуры того времени [619]. Журналист А. Верт очень точно оценил ситуацию, записав в своем дневнике 1942 года: «Никакого разграничения между советским и русским больше не существует» [620]. Оглядываясь назад в 1950 году, один из участников войны сказал в интервью сотрудникам «Гарвардского проекта» по исследованию советской общественной системы, что «когда в 1941 году разразилась война, все коммунистические лозунги исчезли, и в борьбе с нацизмом использовались только русские лозунги». Другой выразился еще более прямо, заявив, что в 1941-1945 годы «русские сражались за свое отечество, а не за коммунистическую партию» [621].
Нельзя сказать, что жизнь других народов СССР, помимо русского, совсем не нашла отражения в советской массовой культуре того времени. Однако «русским» темам отдавалось несомненное предпочтение как в количественном, так и в смысловом отношении. О различиях в подходе ко всему «русскому» и «нерусскому» пишет в своем дневнике московский журналист Н. К. Вержбицкий в связи с широко освещавшимся в прессе подвигом солдата нерусской национальности Ибрагимова. Журналист замечает, что в этом случае восторги прессы очень быстро утихнут, и противопоставляет этому традицию времен Первой мировой войны, когда подвигами таких героев, как, например, казак Кузьма Крючков, восхищались неделями [622]. Вержбицкий подразумевает, весьма проницательно, что люди иных национальностей считаются недостойными слишком большого внимания прессы и обречены на скорое забвение, в отличие от бесконечного восхваления воинской доблести русских героев прошлого и настоящего, от Кутузова до Зои Космодемьянской.
То, что источником подобного отношения были руссоцентристские убеждения, а не просто ориентализм, доказывает скандал, разразившийся в конце 1943 года в связи с деятельностью украинской партийной организации. Повод для скандала был довольно ничтожный — попытка украинских коммунистов опубликовать в центральной прессе письмо, зачитанное на массовом митинге, который состоялся в Киеве после его освобождения в ноябре этого года. В письме говорилось о дружбе русского и украинского народов и их совместной борьбе во время войны и утверждалась нерушимость этой традиции, подкрепленная множеством примеров из прошлого. Так, Даниил Галицкий якобы поддерживал Александра Невского в его сражениях с тевтонскими рыцарями, а Богдан Хмельницкий воссоединил Украину с Россией. И вообще, продолжали авторы письма, украинцы помогали русским «в войнах с шляхетской Польшей, в битвах под Полтавой, в походах Суворова, в армиях Кутузова, в полках Чапаева, Щорса и Боженко — всюду, где решалась судьба русского и украинского народов, где решался вопрос жизни и смерти этих двух народов, — везде и всегда народы-братья стояли вместе, вместе воевали и вместе побеждали». Помещая украинцев в явно ведомую позицию, авторы находили каждому деятелю украинской культуры соответствующего русского «учителя» — Котляревский соотносился с Рылеевым, Гоголь с Герценом, Шевченко с Чернышевским, Коцюбинский с Горьким. На основании этого «анализа» делался общий вывод: «Украина может быть свободна только в союзе с русским народом» [623].
Письмо было направлено в Агитпроп вместе с другими материалами, предназначенными для публикации, но вызвало резко негативную реакцию Г. Ф. Александрова:
«Оно противоречит историческим фактам и принятой всеми нашими народами и нашей партией оценке роли русского и других народов в истории Советского Союза. Известно и всеми признано, что русский народ является старшим братом в семье народов Советского Союза. "В России, — говорит товарищ Сталин, — роль объединителя национальностей взяли на себя великороссы" (Марксизм и национально-колониальный вопрос. С. 10)."… Мы, в силу исторического развития, получили от прошлого наследство, по которому одна национальность, именно великоросская, оказалась более развитой в политическом и промышленном отношении, чем другие национальности" (С. 74). Таковы факты, такова точка зрения партии на роль русского и других народов. Между тем, авторы письма уверяют, что ведущими народами в Советском Союзе являются два народа — русский и украинский. Авторы письма считают, что украинский народ играет такую же роль, что и русский народ…. Это утверждение играет на руку национализму».
Александров категорически отказался публиковать письмо и особо подчеркнул свое несогласие с утверждением, что Данил Галицкий способствовал Александру Невскому в его победах. В то время как Александр Невский сражался с тевтонскими рыцарями, заявил глава Агитпропа, Галицкий был втянут в «междоусобные войны против южных русских князей и потому не мог наносить совместный с Александром Невским удар против немцев» [624].
Русский шовинизм Александрова, подкрепленный авторитетными цитатами из выступления Сталина, не только объясняет, почему о подвиге Ибрагимова быстро забыли, а письмо украинских коммунистов охаяли, но и показывает, что шовинизм, царивший в Агитпропе и во всей идеологической работе, придавал советской пропаганде военных лет, традиционно национал-большевистской, дополнительный руссоцентристский, ура-патриотический оттенок. Советские идеологи отмахивались от всяких сомнений, вроде выраженного А. М. Панкратовой недоумения по поводу безудержной националистической пропаганды в марксистском государстве. Возможно, в партийных верхах и велись какие-то дебаты по этому вопросу, однако наружу никакого инакомыслия не просачивалось. Руссоцентризм пропитывал буквально всю культуру — литературу, театр, кино и музейную работу. Превознося славное прошлое России и подвиги русских солдат на фронте, национал-большевизм военного времени к 1945 году вытеснил из массового сознания все прочие идеологические альтернативы, основанные на пролетарском интернационализме и уважении к другим нациям.
В июне 1944 года красноармеец Николай Сафонов разразился перед товарищами тирадой по поводу того, что значит быть русским. Его слова настолько воодушевили одного из бойцов подразделения, что он записал их в свой дневник:
«Нужно быть исключительно ограниченным человеком, чтобы не знать, какое огромное место в мировой культуре занимают русская литература, музыка, художественное творчество. Пушкиным, Толстым, Репиным, Суриковым, Чайковским, Римским-Корсаковым, Глинкой гордится весь культурный мир, и тем более обидно, что есть «русские», не понимающие их величия. А ведь искусство — это моральный облик нации, ее душа.
Или взять науку. Разве в условиях реакции, неотъемлемой для России, могли быть в любой другой стране Менделеев, Павлов, Тимирязев, Циолковский?… Сколько великих открытий, сделанных в России, осталось под спудом, и сколькими воспользовались другие?
Имеет ли какой-либо другой народ таких личностей, как Петр и Ленин? Очень немногие. И ни один народ, пожалуй, не смог бы вынести напряжения трех революций и трех крупнейших войн на протяжении менее чем за полвека.
Буквально за 20-25 лет преобразилась огромная страна, воспиталось совершенно новое поколение людей, которые оказались способными удержать безумный натиск всей Европы.
У каждого русского могут быть свои взгляды на жизнь, на достоинства и недостатки нашего общественного строя, но не может не быть чувства гордости за свою нацию, за свой народ».
Эта пламенная речь примечательна тем, что передает в сжатом виде суть семилетней советской пропаганды. И даже один из товарищей Сафонова, Яков Каплун, почувствовал, что тот подался в мелодраму, и мягко прервал его: «Коля, хватит, а то это становится похожим на политинформацию» [625].
При всем своем красноречии Сафонов не был ни агитатором, ни офицером, ни даже членом партии. Он был типичным «выдвиженцем» сталинской эпохи; его призвали в Красную Армию рядовым со студенческой скамьи Московского высшего технического училища им. Баумана. Но если учесть его молодость и скромное происхождение, невольно возникает вопрос: где научился он произносить столь напыщенные демагогические речи?
Ответ в определенном смысле очень прост: Сафонов был воспитан как русский патриот в питомнике сталинской массовой культуры — школой, книгами, прессой, кино, театром. Владение новым национал-большевистским словарем, включающим не только русских героев, мифы и иконографию, но и открытую пропаганду превосходства русской нации позволило ему в 1944 году так обстоятельно и уверенно рассуждать о том, «что значит быть русским».
Но можно ли считать Сафонова типичным представителем русского общества того времени? Чтобы понять, как люди, подобные Сафонову, реагировали в своем большинстве на официальную пропаганду в период 1941-1945 годов, надо просеять массу писем, дневников и донесений ответственных органов и на их основе составить впечатление об общественном мнении. В целом, письма и дневники показывают, что русские люди в годы войны рассматривали себя под «этническим углом зрения», совершенно не характерным для советского общества предыдущих десятилетий [626]. Эти источники раскрывают также стремление реабилитировать русское прошлое [627] и политический смысл, вкладывавшийся в слово «Россия» [628]. Русификация культуры и истории проявлялась и в тенденции описывать с этнической точки зрения даже географию — например, «русская земля» или «русский лес» [629]. И наконец, источники свидетельствуют о том, что смешивание терминов «русский» и «советский» стало в это время повсеместным явлением, особенно у бойцов Красной Армии [630]. Но наиболее показательным представляется анализ мнений, высказывавшихся в период 1941-1945 годов красноармейцами, гражданскими лицами и школьниками, ибо именно такие свидетельства в первую очередь характеризуют восприятие массами национал-большевистской пропаганды.
Примечательно, что при освобождении советской территории от войск Вермахта красноармейцев часто шокировало большое количество порнографических материалов, которые они находили в оставленных немцами убежищах [631]. В значительной мере это объясняется стыдливо-пуританским стилем советских публикаций, но связано также и с тем, что читали воины. Ведь бойцы Красной Армии, как и все население СССР в целом, поглощали во время войны огромное количество исторической литературы, и хотя она, как правило, не отличалась высокими художественными достоинствами, ее влияние на менталитет советских людей трудно переоценить [632]. Наибольшим спросом пользовались романы и рассказы дореволюционных и советских писателей, а также документальная и историко-биографическая литература — от «1812» и «Крымской войны» до «Наполеона» и «Нахимова». Сохранилось множество восторженных отзывов читателей на произведения этого рода. Как пишет офицер Н. Н. Иноземцев, он был настолько захвачен «Брусиловским прорывом» Сергеева-Ценского, что прочитал книгу от корки до корки за один присест. Кроме того, его заинтриговала книга Костылева «Иван Грозный», апологетически изображающая русского царя: «"Иван Грозный" Костылева — новая, по сути дела, трактовка образа Ивана». Сравнивая этот новый, сложившийся после 1937 года взгляд на Ивана IV как на одного из творцов империи российской с его традиционным образом правителя-тирана, Иноземцев с удовлетворением замечает: «Какая разница с тем, что было 8-10 лет тому назад» [633].
Проведенный «Литературной газетой» в 1944 году опрос на тему «Что я читал во время войны» выявил неутолимую страсть к чтению еще у одного офицера, Героя Советского Союза генерал-майора И. Фесина. Он рассказал, что нашел время прочитать не только «Войну и мир», но и еще ряд книг аналогичного содержания:
«"Багратион" С. Голубева заинтересовал меня с точки зрения биографии героя, деталей его жизни, воспитания и военной работы. Но образ Багратиона как стратега, его полководческое искусство остались для меня нераскрытыми. В этом смысле более ценными и поучительными показались мне книги К. Пигарева "Солдат-полководец" и М. Братина "Полководец Кутузов". Мне как военному они дают больше материалов для конкретных выводов, для обобщения явлений военной практики, а также лучшее представление об условиях и обстоятельствах войн прошлого».
Другой офицер, подполковник С. Баишев признался, что долго размышлял над романом А. Н. Толстого «Петр Первый», который явился для него своего рода откровением: «Я изучал историю, прочитал много исторических книг, но настоящее представление об эпохе, исторических деталях, подлинное, ясное ощущение истории я получил только теперь» [634].
На удивление жадные до чтения красноармейцы иногда были так захвачены прочитанным, что испытывали потребность высказать любимым авторам свое восхищение в письмах. Так, капитан Г. Я. Козлов послал вдохновенное письмо Д. С. Лихачеву по поводу его статьи «Культура Киевской Руси в эпоху Ярослава Мудрого», опубликованной в «Историческом журнале» в 1943 году. Заметив, что читал журнал еще до войны, и уже тогда он ему нравился, а «здесь, на фронте, да еще в такое время и тем более», капитан поблагодарил ученого за статью и добавил, что чтение ее доставило ему «чарующее наслаждение и пополнило» его «весьма скромные познания ценными данными из области истории нашей Великой Русской отчизны» [635]. Политработнику Б. Русанову так понравилась книга историка Н. С. Державина, что он отправил ему в начале 1943 года письмо, благодаря автора от имени всего своего подразделения:
«Мы, участники двух исторических битв, Сталинградской и Корсунь-Шевченковской, особо благодарим Вас за Вашу книгу "Вековая борьба славян с немецкими захватчиками", показывающую на протяжении истории величие духа славянских народов, их непреклонную твердость в борьбе против немецких поработителей. Мы гордимся за наших предков, что они всегда были победителями в борьбе с немецкими захватчиками, и мы с полной уверенностью говорим сейчас, что потомки славянских народов вместе с другими свободолюбивыми народами мира станут победителями и в эту Великую Отечественную войну» [636].
Если Русанову борьба многонациональной страны с захватчиками рисовалась как продолжение исторических битв всех славянских народов, то авторы многих других писем отзывались о войне с Германией так, будто ее вели одни лишь русские. К примеру, А. В. Манусевич признался автору книг «Чингиз Хан» и «Батый» Янчевецкому в том, что на него произвело большое впечатление описание борьбы русского народа за свободу во время татаро-монгольского ига во втором из этих романов. «Разрешите Вас особенно поблагодарить за главу "А Русь-то снова строится!"» — писал Манусевич, вдохновленный «верой в энергию и жизнеспособность русского народа, который перенесет любые испытания! Освобождая разрушенные врагом наши города и сожженные деревни, мы видим, как "снова строится Русь", — видим, что как ни опустошают нашу землю новые "батыи", ростки жизни буйно пробиваются на обугленной, много выстрадавшей земле» [637].
Эти письма оказывали существенное влияние на творчество авторов подобных сочинений. И. И. Минц, выступая на писательской конференции во время войны, возбужденно сообщил своим коллегам, что популярность таких романов, как «Чингиз Хан» Яна или «Дмитрий Донской» Бородина достигла необыкновенно высокого уровня. «Это говорит о том, что народ хочет сквозь старые образцы осмыслить сегодняшних героев. Надо им помочь. Надо писать, надо издавать книги по этим вопросам» [638]. Когда воины считали, что таких книг не хватает, они брали дело в свои руки, подтверждая наблюдение Минца. К примеру, два офицера отправили Бахрушину письмо с просьбой написать роман об Иване Грозном, а еще один офицер требовал от А. Толстого новой серии памфлетов [639].
Обеспечение фронта новой агитационной литературой было одной из основных задач государства, но много книг было передано и по личной инициативе оставшихся в тылу. В соответствии с восточноевропейской традицией, многие, посылая книги на фронт, делали на первых страницах дарственную надпись, и эти надписи дают представление о том, как люди воспринимали развернувшуюся войну. Так, Женя Приходько написал на книге о Кутузове, вторя выступлению Сталина 7 ноября: «Пусть вдохновляют тебя, молодой боец, на героические подвиги во имя нашей победы образы великих русских полководцев — Кутузова, Суворова, Невского». Солдаты посылали ответные письма, в которых благодарили людей за произведения на исторические темы. «Среди присланной вами литературы, — писал один из них, — есть много книг о наших великих предках — Щорсе, Чапаеве, Котовском. Их образцы вооружают нас на беспощадную борьбу с врагом, на разгром немцев» [640].
Столь же политизированными были письма, посылаемые с фронта родным, друзьям или в местные газеты. Показательны в этом отношении отрывки из писем полуграмотных бойцов, отправленных жителям Тамбовской области:
«Мы отомстим, отвоюем, не отдадим на поругание русскую землю, не раз кровью и потом обильно политую нашими предками. Не осрамим на поле битвы отцов, дедов, прадедов наших, не раз отстоявших грудью великую и могучую Русь от нашествия многочисленных врагов при Александре Невском, Дмитрии Донском, Кутузове, Суворове, при Смутном и великом времени Минина и Пожарского…. Я буду бить, уничтожать фашистских гадов всеми своими силами и всеми доступными средствами в великой, освободительной, отечественной войне, чтобы не посрамить оружия русского, наших славных дедов, предков, и колхозников Тамбовщины». [Старший лейтенант В. А. Пустырев].
«Пусть немецкие «рыцари» помнят, как их били наши предки. Будем бить их и мы всех до единого». [Замполит Деменков].
«Семьсот лет назад великий русский полководец Александр Невский говорил: "Кто с мечом к нам войдет, тот от меча и погибнет. На том стоит и стоять будет земля русская". Немецко-фашистские захватчики пришли к нам с мечом. От меча и погибнут, они будут истреблены огнем и штыком, они будут раздавлены и уничтожены танками и самолетами, созданными руками советских людей». [Лейтенанты Овдин и Субочев].
«В 1812 году русский народ, поднявшись на борьбу против Наполеона, одержал победу. Лишь жалким остаткам наполеоновских войск удалось убраться восвояси. Нет сомнения в том, что в нынешней Великой Отечественной войне наш народ, поднявшись во всю свою силу, разгромит врага. Это время недалеко. Оно близится». [Капитан А. Зорин].
Исторические аналогии, проводившиеся бойцами, по всей вероятности, были почерпнуты ими из таких источников, как «Война и мир» Толстого и «Александр Невский» Эйзенштейна. Несомненно также, что образы, связанные с советско-германской войной, как и вся риторика, были навеяны авторам писем знаменитой речью Сталина 7 ноября 1941 года:
«Кровопийца Гитлер и вся его свора хотели покорить наш свободолюбивый народ, народ, который выдвинул таких великих писателей, как Пушкин, Герцен, Лермонтов, Некрасов, таких великих полководцев, как Невский, Суворов, Кутузов, Багратион, народ, который всегда бил всех, кто поднял меч на русское государство. Немцы хотели заставить русский народ работать на себя, хотели, чтобы их Гертруды и Эльзы ели русский хлеб, одевались в русскую одежду. Но нет! Эти планы провалились! Русский народ не станет на колени перед немецкими фашистами! Это доказала наша Красная Армия в наступлении под Москвой, под Ростовом, под Тихвином». [Гвардейцы A. В. Хопров, П. С. Позняков, А. А. Тарасов, И. П. Белолипецкий, П. Т. Найденов, В. В. Иванников и В. И. Раковский].
«Свободолюбивый русский народ будет изнывать в рабстве и вырождаться…. Наша национальная культура будет уничтожена…. История сбросит нас со своих страниц как недостойных. Можем ли мы, потомки Невских, Мининых, Суворовых, Кутузовых, Чапаевых, допустить это? Нет, нет, сто раз нет». [Гвардейский офицер B. Семенов].
Несколько позже капитан С. В. Буцких, узнав, что его родная Тамбовская область собрала 42 миллиона рублей на изготовление танковой колонны, отправил домой поздравление, в котором поместил подвиг своих земляков в соответствующий исторический контекст:
«Мы понимаем громадное значение вашей инициативы по усилению помощи фронту. Вы воскресили прекрасные традиции времен Минина и Пожарского, поднимая народ на защиту русской земли. Нижегородец Кузьма Минин говорил: "Заложим жен своих и детей, но землю русскую отстоим". И отстояли наши предки для нас священную русскую землю. С тех пор много раз враги пытались покорить русский народ, но из этого у них ничего не выходило. Теперь наша Родина снова в опасности. Советский народ, как один, поднялся на защиту своей отчизны»" [641].
Как видно из этих писем, многие воины выражали свое отношение к войне, ссылаясь на русское прошлое, и в первую очередь на подвиги русских людей на поле боя.
Разумеется, аналогичные образы и символы использовались и для мобилизации советских граждан нерусских национальностей. Панкратова и другие высокопоставленные историки сознавали, что советским национальным меньшинствам нужен материал, отражающий их национальные воинские традиции, и потому прилагали немало усилий, чтобы изучить прошлое этих народов, создавали брошюры и памфлеты, посвященные таким фигурам, как, например, Амангельды Иманов или хан Едигей. Верховный Совет СССР под председательством Калинина и издатели журнала «Пропагандист» придавали большое значение этим инициативам [642] — Хотя выпуск литературы такого рода в конце концов застопорился из-за разногласий по поводу освещавшихся в ней тем и прохладного отношения к этому проекту со стороны партийного руководства, слухи о готовящихся публикациях были встречены на фронте с энтузиазмом. Так, воин-казах Д. Косанов писал ученым, работавшим над историей его республики: «Вчера мы узнали из газеты "Правда" о предстоящем выпуске в свет "Истории Казахской ССР", в разработке которой активное участие принимали и Вы — наши близкие товарищи и друзья. Мы очень обрадовались за вашу большую плодотворную работу, и хочется ее прочесть. Если не затруднит, то вышлите нам хотя бы один экземпляр этой долгожданной книги» [643]. История казахов была издана, но азербайджанцам, татарам, башкирам и иным народностям повезло меньше из-за непримиримой позиции Агитпропа и других официальных идеологических органов, выступавших против публикации подобных материалов. Это положение усугублялось и тем фактом, что многие красноармейские агитаторы, зараженные идеями национал-большевизма, смотрели на представителей нерусских национальностей несколько свысока К примеру, старший лейтенант Кривицкий, желая «провести беседу с бойцами об истории нашего народа», выбрал для обсуждения статью о происхождении слова «Русь». Кривицкий признается, что тема была щекотливая, поскольку «в войсках воюют люди самых различных национальностей. И я постарался провести мысль вот о чем: Россия, ее традиции — гордость не только русских, но и всех народов и народностей нашей страны» [644]. Насколько далеко завело Кривицкого покровительственное отношение к братским народам, неизвестно. Однако известно, что многие относились к агитации среди национальных меньшинств далеко не столь оптимистично. В 1942 году в Москву посылались сообщения о низком моральном уровне нерусских воинов и об участившихся среди них случаях умышленного членовредительства, что приписывалось плохой работе агитаторов. Но дело было не только в том, что агитаторы недостаточно усердно растолковывали принципы сталинской национальной политики и идею дружбы народов, — не имелось абсолютно никаких печатных материалов на языках народов СССР, которые помогали бы солдатам уяснить смысл войны [645].
Страдали от недостатка пропагандистских материалов и партизаны, сражавшиеся в тылу врага, но в данном случае причины были более объективными. Один из членов одесского подполья вспоминал, что в их убежище было только две книги — «Война и мир» и «Краткий курс истории ВКП (б)». Отряд «25 лет Октября» информировал А. Толстого, что в их распоряжении тоже имелись всего две книги — «Петр Первый» и сборник избранных произведений Пушкина Роман Толстого, писал автор письма, бойцы передавали друг другу во время затишья между боями [646]. Зачастую партизанам приходилось довольствоваться листовками, в которых события подавались с акцентом на русские национальные традиции [647]. Возникали и такие ситуации, какую описывает в своих воспоминаниях Т. А. Логинова. Преподавательница истории, окончившая Смоленский педагогический институт, говорит, что полученное ею образование оказалось очень полезным в агитационной работе во время войны:
«Партизаны требовали от меня: учи нас по памяти тому, чему училась сама. Пусть не течет, как вода сквозь пальцы, жизнь, не медведи мы в зимней лесной спячке! Начала я с истории нашей Родины. Рассказала о создании русского государства, о Дмитрии Донском, Александре Невском, о нижегородском ополчении XVII века, о нашествии французов…. Эти беседы так увлекли партизан, что стоило мне появиться в отряде или взводе, как ко мне кидались со всех сторон, спрашивали: "Что будешь рассказывать сегодня?"» [648]
Вся эта информация свидетельствует о мобилизационной эффективности национал-большевистской пропаганды в армейской среде. Советские граждане начиная с 1937 года непрерывно подвергались подобной идеологической обработке и в школах, и средствами массовой культуры и проявили свою подкованность в годы войны, Подтвердил это после войны и нарком просвещения Потемкин, заявив, что «советская школа победила фашистскую школу, и советские учителя победили немецко-фашистских учителей» [649]. Само собой разумеется, пропаганда велась не только в армии, столь же деятельной она была и в тылу.
В апреле 1942 года мастер Молотовского металлургического завода записал в своем дневнике: «В обед читал ребятам об Александре Невском. Сейчас герои прошлых лет Отчизны у всех на устах» [650]. Подобные сцены можно было наблюдать довольно часто. Но почему? Не потому ли, что вести с фронта зачастую не обнадеживали людей или были недостаточными? Распространение слухов не поощрялось, а порой и сурово преследовалось ответственными органами. Исторические притчи, в отличие от новостей, циркулировали в изобилии и внушали уверенность, поскольку к 1941 году советское общество накопило почти за пять лет обширный готовый к употреблению запас легенд, мифов и аллегорий, позволяющих истолковать должным образом все идеологические нестыковки и трудности военного времени. В основе сталинской пропаганды тех лет лежало утверждение, что советская власть сумеет отразить нападение немцев потому, что она является наследником государственных традиций, благодаря которым Россия уже почти тысячелетие успешно боролась с вторжениями иноземных захватчиков.
Ключевую роль в пропагандистской работе во время войны играли издательства, выпускавшие чрезвычайно большое количество воодушевляющих патриотических материалов. Такие книги, как сочинения Тарле, претерпели множество переизданий в столичных городах и на периферии; его двухтомный труд «Крымская война» печатался в Ленинграде даже в самые тяжелые дни блокады [651]. Другим бестселлером, принадлежавшим перу Тарле, была его книга о Наполеоне. Н. К. Вержбицкий пишет, что в декабре 1941 года она пользовалась в Москве большим спросом [652], который объяснялся прежде всего злободневностью ее основного конфликта: враг у ворот Москвы. Некоторые даже обращались в Институт истории в надежде заполучить экземпляр книги, которую нигде не могли достать. Историк Гопнер впоследствии вспоминал: «Если бы вы знали, что делалось, когда приезжали и красноармейцы, и командиры! Полковник, командир, майор — все умоляли, упрашивали дать лишний экземпляр этой книги». Таким образом, Гопнер имел возможность убедиться, что даже в разгар войны люди «интересовались историей» [653].
Раскупив весь тираж книги Тарле, Янчевецкого или Бородина, люди по всей РСФСР, от Ленинграда до Саратова, спешили в букинистические магазины в поисках литературы на ту же тему [654]. В библиотеках образовывались очереди на двухтомную «Историю СССР» Панкратовой, «Курс русской истории» Ключевского, «Изгнание Наполеона из Москвы» Тарле, «Сожженную Москву» Данилевского и любую другую книгу, где хотя бы косвенно говорилось о полководцах, упомянутых Сталиным в его ноябрьской речи [655]. О том, насколько редки были подобные издания, говорит дневниковая запись мастера Молотовского металлургического завода Г. П. Семенова, который посетил своего товарища, имевшего дома небольшую библиотеку: «У него маленькая комната. А в ней столько чудного! Во-первых, книги. Много книг. Причем все старинные. Такие, каких я и в библиотеке не видал. Много старой русской истории: о Дмитрии Донском, Александре Невском. Былины, баллады, а сказок сколько!» [656]
Чем, все-таки, привлекала читателей историческая литература? Вероятно, описанием мучительной народной борьбы, завершавшейся тяжелой, но славной победой. Это мнение подтверждает и Н. Н. Яковлев, заведующий школьным отделом ЦК ВКП (б). Он объясняет популярность исторических описаний и соответствующей литературы тем, что «люди хотят… осмыслить свое участие в величайшей борьбе против Гитлера, подумать, что было раньше, какие перед ними стоят задачи сейчас» [657]. Кроме того, чтение вслух таких произведений, как «Война и мир», порождало в людях чувство общности и гордости за свое культурное наследие, и это служило некоторой компенсацией тяжелых условий жизни в советском тылу. Писатель Б. В. Дружинин вспоминает, как бойцы слушали отрывки этого романа Толстого в суровой обстановке землянки. «А потом, — пишет он, — как о старых знакомых, говорили о Кутузове и Наполеоне, Раевском, Пьере Безухове и Наташе Ростовой, событиях Отечественной войны 1812 года» [658]. Вдалеке от этой землянки, на комсомольском собрании Московского шарикоподшипникового завода им. Кагановича, токарь Р. Кабанов восторженно делился своими впечатлениями о том же романе: «В трудные дни войны передо мной с новой силой ожили, казалось бы, далекие от нас эпизоды Отечественной войны 1812 года. На вторжение Наполеона Россия ответила тогда всенародной войной. Народ — вот главный герой бессмертного романа Льва Толстого "Война и мир". Перечитывая Льва Толстого, я понял душу русского народа, его любовь к Родине и ненависть к врагу» [659]. Семенов пишет, хотя и не в столь высокопарном стиле, о том, что в тревожное время даже в разговорах между собой в цеху рабочие мысленно обращались к историческому прошлому. Так, однажды его товарищи попросили старого рабочего Долгушина, слывшего книгочеем, рассказать им «о величии Древней Руси». «Все слушали очень внимательно» рассказ Долгушина о легендарных подвигах Александра Невского и Дмитрия Донского [660].
Никак нельзя утверждать, что Гражданская война или более современные темы не вызывали интереса у публики (к примеру, «Хлеб» А. Толстого или «Фронт» Корнейчука были очень популярны), однако событиям дореволюционной истории отдавалось явное предпочтение. Возможно, в легендах о далеком прошлом было больше «эпичности» и определенности. Победы, одержанные под Полтавой или на Куликовом поле, выглядели более убедительно, их нельзя было опровергнуть или перетолковать, в отличие от сражений, о которых сообщалось в «Правде» и «Красной звезде». Как бы то ни было, но спрос на литературу, изображавшую эпизоды русской истории — от периода воинской славы русского двора в XIX веке до феодальной раздробленности в средневековой Московии, — не ослабевал. На восторженный отзыв метростроевца А. Потемкина о мемуарах генерал-майора А. А. Игнатьева и «Севастопольской страде» Сергеева-Ценского откликался авиаконструктор А. Яковлев, отдававший предпочтение «Батыю», «Дмитрию Донскому» и «Петру Первому». Особенно интересно впечатление, произведенное на военного инженера А. Жуковского пьесой Алексея Толстого об Иване Грозном, написанной в 1944 году: «Не помню произведения, которое так захватило бы меня, как пьеса Толстого. Представление о Грозном, сложившееся в далеком детстве, было совершенно перевернуто. Да это совсем другой человек! Государственный деятель, новатор. Образ Грозного встает величественным, поражает прозорливость его недюжинного ума. Алексей Толстой раскрыл для меня как бы новые страницы истории моей Родины» [661].
Художественная и биографическая литература были не единственным успокоительным и вдохновляющим средством воздействия культуры на массы. Всеволод Вишневский пишет о впечатлении, полученном им от исполнения оперы Чайковского «Евгений Онегин» в одном из ленинградских клубов в ноябре 1941 года. Сначала его раздражала теснота в зале, но он быстро забыл о мелких неудобствах, почувствовав, как «с первых тактов весь кошмар войны уходит в сторону, все растворяется в чистой гармоничной музыке». Хотя опера не содержала прямой пропаганды патриотических чувств, она являлась, с точки зрения Вишневского, «воплощением русской культуры, которая празднует победу» в то время, когда советские войска терпят поражение за поражением на полях сражений [662]. Аналогичные чувства выражает И. Д. Зеленская, рассказывая о том, как на собрании 7 ноября 1941 года люди пели арии из «Бориса Годунова». Явно не видя ничего странного в подобном способе празднования двадцать пятой годовщины большевистской революции, Зеленская замечает, что «раньше никто из массы не стал бы читать из "Бориса Годунова"» [663].
Всеобщий интерес к истории во время войны вылился в конце концов во всенародную дискуссию на тему национальной идентичности. Подобно упоминавшемуся выше Сафонову, люди горячо обсуждали вопрос, что значит быть русским, используя в качестве аргументов символы и образы, популяризировавшиеся с 1937 года. Примером может служит диспут на тему «В чем наша русская сила», состоявшийся на одном из ленинградских заводов в апреле 1942 года. Выбор темы, вероятно, был обусловлен тем, что рабочим блокадного города удалось пережить тяжелейшую зиму 1941-1942 годов, и это настолько воодушевило их и вызвало такие горячие дебаты о «русском характере», что один из участников, Георгий Кулагин, подробно записал их в своем дневнике:
«Кужелев: Французы — героический народ. У них вся история делалась в состоянии аффекта. У немцев — пафос дисциплины, до безумия доходящий национализм. А у нас что? Наши предки были землепроходцами, а не завоевателями. Они запахивали пустые земли и мирно уживались с соседями. Историк В. О. Ключевский считал, что нашим прадедам, разъединенным глухими лесами, трудно было выработать сознание национального единства.
Кулагин: По-моему, это неправда. Неправда не только сегодня, неправдой это было и в ту пору, когда было написано.
Каратаев: Вот весь русский народ без остатка в тяжелую минуту. Стоять упорно, просто, неколебимо…. У англичан это называлось бы торжественно: каждый выполняет свой долг. А мы стоим, даже не думая о долге, даже подчас не зная, что такое понятие существует [664].
Кулагин: Это тоже неправда, или, по крайней мере, не вся правда.
Гаврилов: Наш народ даже врага своего, душителя не умеет ненавидеть. Вспомните отношение к пленным в прошлую войну: "бедненькие", "арестантики". Бабье сочувствует со слезой. Как сердечно готовы были плакать наши женщины над несчастьем врага: "Что ж, ведь тоже люди…" Наш народ добр? Может быть. Но во всяком случае подлинный патриотизм такими чувствами не питается. Ни лаконцы, ни римляне, ни германцы так жалостливо к врагу не относились…
Кулагин: Меня эти высказывания смущают. Да, такие черты характера у нас есть. Да, мы добры, мягки, отходчивы. Но немощь ли духа народного или, наоборот, сила духа в этом? Кто знает?.. И потом: разве нет в нашей истории фактов, прямо опровергающих подобные представления? Разве не было у нас Александра Невского? Пусть это был далекий, почти мифический период нашей истории, но он был. Пусть и сам Новгород только гордое и светлое пятно в рано наступившем на нашей земле мраке, но он тоже был…. Да и в нашей московской истории, с ее татарщиной, дикими драками на княжеских пирах, с растленностью правителей и забитостью народа, с ее подхалимством, пьянством, кабаками, с послепетровской бюрократией — слепо подражательной и полицейской по-европейски, косной и тупой по-азиатски, — разве не было в ней проявления массового патриотизма, горячего, экстатического, всенародного? Разве не было у нас Минина и Пожарского? Разве не было пожара Москвы и обороны Севастополя?» [665]
Доводы Кулагина показывают, что он хорошо усвоил сталинской взгляд на историю, согласно которому сильные личности боролись с трудностями и иноземными захватчиками. Русские в его представлении — героический народ, одаренный, надежный и выносливый. В определенном смысле, послевоенный сталинский панегирик русским людям и их «ясному уму, стойкому характеру и терпению» был лишь переложением идей, бродивших в советском обществе с конца 1930-х годов.
Отнюдь не только взрослые задумывались о «русском сообществе». Самые разные источники свидетельствуют о том, что и школьникам были свойственны те же представления и убеждения. Школьница Валентина Бархатова, размышляя в своем дневнике весной 1942 года о трудном положении на фронте, приходит к заключению: «Нет, не победить такого народа, не победить такой страны, в которой родились и сформировались такие люди, как Суворов, Кутузов, Пушкин, Чернышевский, Амангельды, Ленин» [666]. В далеком Иркутске семиклассник Володя Фельдман пишет в школьном сочинении: «Пусть знают и помнят фашисты слова Александра Невского — "Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет"» [667]. Дети, похоже, не меньше взрослых верили в мифы, циркулировавшие в советском обществе после 1937 года.
Но, возможно, самое лучшее представление о том, как воспринимали в то время русские дети окружающую действительность, дает уникальное собрание школьных сочинений, написанных в Калуге в начале 1942 года, сразу после кратковременной оккупации города немецкими войсками. Эти сочинения, в частности, демонстрируют, какую большую роль играла историческая символика в формировании взглядов школьников на происходящие события. Один из них, рассказывая о том, как красноармейцы перед отступлением из города уничтожали боеприпасы и военные склады, сравнил это с пожаром Москвы 1812 года [668]. Другой школьник, Михаил Данилов, был возмущен тем, что немцы, заняв город, сгоняли жителей в рабочие бригады: «Русский народ не рожден для того, чтобы работать на захватчиков, на немецких оккупантов, он рожден для работы для своей Отчизны» [669]. Два ученика назвали период оккупации «фашистским игом», позаимствовав термин из времен татаро-монгольского нашествия [670]. Николай Блохин очень рассудительно заметил, что если бы кто-нибудь сумел передать на письме всю ярость местных жителей и всю их ненависть к оккупантам, «то получился бы роман, поистине отражающий национальную гордость русского человека» [671].
Не менее показательным, чем реакция школьников на оккупацию в целом, является то, какие именно моменты им запомнились. Анатолий Лантьев, к примеру, пишет, как «немцы принялись уничтожать памятники русской культуры: были безжалостно, хладнокровно уничтожены скульптуры Ленина, Сталина, Маркса, Энгельса; они рвали портреты наших вождей, били бюсты великих русских писателей» [672]. Его одноклассник Юрий Зотов добавляет, что «немцы жгли и ломали вещи и книги. Увидев бюст Пушкина, солдат схватил и разбил его. Это варварское действие поразило меня еще больше, чем убийство собаки» [673]. Рассказы о разграблении музеев и библиотек встречаются снова и снова в детских повествованиях о немецко-фашистском нашествии [674]. Особое негодование русских вызвал учиненный оккупантами разгром дома-музея Циолковского в Калуге и имения Толстого Ясная Поляна [675].
Таким образом, школьники воспринимали текущую войну, исходя из представлений о русской истории и «национальной гордости». Преступления фашистов сравнивались обычно с вторжением Наполеона и татаро-монгольским игом, а не с более недавними сражениями с Белой армией Деникина в 1919 году или польскими легионами в 1920-м. Разграбление и осквернение русских дореволюционных памятников вызывало такую же бурную реакцию, как и уничтожение железобетонных монументов Сталина. Иначе говоря, советский патриотизм опирался скорее на чувство русской национальной гордости, нежели на убежденность в высоком предназначении рабоче-крестьянского государства или даже самой революции 1917 года.
Приведенный выше обзор общественного мнения показывает, до какой степени рядовые советские люди усвоили в 1941-1945 годы язык и символику национал-большевизма. Некоторые из них откликались даже на изменения в идеологии, начавшиеся со второй половины 1930-х годов. Иноземцев писал в 1944 году на фронте во время затишья между боями: «С какой радостью отмечаешь сейчас, как изменяются на наших глазах понятия о родине, отечестве, патриотизме. Ведь все эти слова получили право голоса и засверкали своими действительно замечательными красками на протяжении нескольких последних лет». Он продолжает, пытаясь своими словами обобщить произошедшие после 1937 года идеологические сдвиги:
«Революция, низвергнувшая русскую отсталость, вынуждена была временно «аннулировать» и эти понятия — слишком тесно они были связаны с классом, который уходил в небытие. Зато теперь, на базе нового государственного строя, созданного кровью и потом целого поколения, и нам, приходящим ему на смену, есть все предпосылки к тому, чтобы понятия "родина", "отечество" стали недосягаемо высокими, родными и неотъемлемыми для самых широких народных масс, впитываемыми с молоком матери нашим будущим поколением. Наше же поколение "перевоспиталось" в огне войны, — то, что не всегда давала школа, дали тяжелые фронтовые годы. Родина– это мы. Русские – самый талантливый, самый одаренный, необъятный своими чувствами, своими внутренними возможностями народ в мире. Россия — лучшее в мире государство, несмотря на все наши недостатки, перегибы в разные стороны и т. п.» [676]
Подобные заявления практически не оставляют сомнений, что всеобщий подъем патриотических чувств, наблюдавшийся в военное время и поддерживаемый официальной пропагандой, также способствовал формированию национального самосознания у русского населения. Если в середине 1930-х годов русская национальная идентичность была выдвинута как лозунг, отодвигавший все остальные национальности на второй план, и не обсуждалась в массах, то относительно 1945 года можно с достаточной уверенностью утверждать, что ситуация изменилась. Дискуссия по вопросу о том, что значит быть русским, развернутая средствами сталинской массовой культуры во второй половине десятилетия, сделала возможным обсуждение темы русского национального самосознания даже среди самых малообразованных слоев развивающегося общества.
Этому зарождающемуся самосознанию, являвшемуся скорее продуктом исторических условий, нежели целенаправленной политики партии, был дан дополнительный толчок популистской кампанией, призванной поддержать государственное строительство и мобилизовать население. Эффективность этой национал-большевистской деятельности обеспечивалась единством пропагандистской политики государства, позволившим систематизировать арсенал руссоцентристской иконографии, мифов и легенд и сделать его внутренне целостным. Наступление национал-большевизма по всему фронту, от школьных классов до кинотеатров, придавало ему поистине всеобъемлющий характер. Как пишут Б. Андерсон и Э. Геллнер, именно такое мощное сочетание средств печати, народного образования и массовой культуры способен послужить основой формирования группового самосознания.
Однако следует различать создание и распространение идеологических новинок и их восприятие массами. Подбор определенной аудитории и свойственная ей тенденция улавливать лишь отдельные ключевые понятия, при этом упрощая и переиначивая их; могут привести к существенному искажению пропагандистского замысла в массовом сознании. Что касается официальной национал-большевистской пропаганды во время войны, то ее ярко выраженный руссоцентристский характер иногда расценивался русским населением как поддержка шовинизма по отношению к другим народам. Примером может служить еще один отрывок из цитировавшегося выше дневника Иноземцева:
«Русь — основа нашего государства, и не надо стыдиться об этом говорить. Интернационализм, братство народов и прочее — это все хорошо, это неотъемлемые черты нашего государства, но основное — воспитание чувства долга перед Родиной, чувства гордости за свою страну, за всех великих людей, несказанно обогативших человеческое общество во всех областях науки и искусства, то есть воспитание истинных патриотов. Родина, наша замечательная русская родина, — прежде всего.
Наши три революции, в том числе Великая Октябрьская революция, неотъемлемые элементы нашей Родины, возможные только в России и возвысившие Россию на недосягаемую высоту.
… Завоевано все это кровью сотен тысяч лучших русских людей, миллионами беззаветных бойцов русского народа, а поэтому и в будущем, после войны, гордость за Россию должна оставаться на высоте. Наше и последующие поколения, безусловно, этого добьются…» [677]
Агрессивный руссоцентризм Иноземцева, отмахивающийся с пренебрежением от таких традиционных советских фетишей, как интернационализм и «братство народов», граничит порой с полновесным национализмом. Что породило этот взрыв воинственного шовинизма?
Рассматривая вопрос с практической точки зрения, следует отметить, что официальная пропаганда в 1941-1945 годы, превознося заслуги русского народа в борьбе с врагом, очень неохотно признавала вклад, сделанный евреями, узбеками, азербайджанцами, таджиками и другими народами и национальными меньшинствами. Пресса уделяла основное внимание героизму русских людей и историческим аллегориям, а партийная номенклатура поощряла этот избирательный подход, называя русских основной силой ведущейся войны [678]. Под влиянием этой национал-большевистской пропаганды русские со временем уверовали в то, что они вынесли на своих плечах весь тяжкий груз военных невзгод, и это стало в конце концов источником не только национальной гордости, но и обиды на другие народы [679]. В основе убеждения, что остальные народы СССР не так заинтересованы в победе, как русские, лежало довольно распространенное в годы войны шовинистическое настроение. Сообщения о трусости и дезертирстве воинов нерусских национальностей появлялись в официальных документах и рассказах очевидцев с подозрительной частотой [680]. Авторы дневников, подобные Иноземцеву, который в начале войны с энтузиазмом писал о многонациональном составе своего подразделения, спустя несколько месяцев стали все чаще отзываться о представителях других национальностей в уничижительном тоне [681]. Подобное презрительное отношение к национальным меньшинствам наблюдалось и в тылу, даже среди образованных людей [682]. Удивительно по своей откровенности интервью, данное в 1944 году Героем Советского Союза А. И. Павловым, в котором он описывает обстановку в западных областях страны после освобождения их советскими войсками. Павлов говорит, что в целом восстановление народно хозяйства идет в соответствии с планом, но
«…с чем обстоит дело исключительно плохо, это с вопросом охраны [складов]. Она полностью состоит из украинцев и исключительно ненадежна. У нас был целый ряд попыток хищения боеприпасов и даже вооружения…. Среди рабочих у нас есть и эсэсовцы, и польские националисты и фольксдейтчеры, но выгнать мы их не можем, так как это значит сорвать работу. НКВД пока их не берет, а выжидает…. Вообще в отношении польской молодежи мы очень осторожны».
В словах Павлова сказывается влияние пропаганды тех лет, утверждавшей, что только на русских можно положиться, только они преданы советским идеалам. Местные жители автоматически попадали в разряд «националистов» и «ненадежных». Недоверие и подозрительность Павлова даже по отношению к «братским славянским народам» — украинцам, полякам — демонстрирует, каким непредсказуемым образом присущий национал-большевизму руссоцентризм порождал русскую шовинистическую субкультуру в советском обществе [683].
Одним из компонентов процветавшего в то время русского шовинизма был антисемитизм, выражавшийся в шутках и анекдотах на «еврейскую тему». Нижеследующие примеры взяты из дневника А. Н. Болдырева:
«Два еврея в глубоком тылу подходят к карте на вокзале: "Ну, что мы сегодня еще взяли?"»
«Телеграмма эвакуированного еврея: "Доехал Новосибирск благополучно. Если потребует Родина, готов ехать и дальше"» [684].
Выраженное в этих анекдотах мнение, что евреи пренебрегают своим долгом перед отечеством и не хотят сражаться на фронте, было, по всей вероятности, широко распространено [685] и порождало вспышки антисемитизма. Докладные записки сотрудников НКВД и прокуратуры в 1942-1943 годы свидетельствуют о резком возрастании антисемитского «хулиганства» от Ленинграда до Ташкента [686]. О том же говорит письмо, посланное в газету «Красная звезда» А. Н. Степановым: «Об антисемитизме. Демобилизованные из армии раненые являются главными его распространителями. Они открыто говорят, что евреи уклоняются от войны, сидят по тылам на тепленьких местечках, и ведут настоящую погромную агитацию. Я был свидетелем, как евреев выгоняли из очередей, избивали, даже женщин, те же безногие калеки». В заключение Степанов высказывает точку зрения, что подобные настроения возникают из-за того, что пресса недостаточно полно освещает мужество и доблесть воинов-евреев на фронте. Он считает, что эти сообщения способствовали бы смягчению антисемитизма: «Было бы очень неплохо поместить в газете несколько статей о евреях-героях Советского Союза, боевых командирах, генералах. Это внесло бы освежающую струю во многие головы» [687].
Степанов был, вероятно, прав, полагая, что агрессивный руссо-центризм прессы в военное время подвигался за счет замалчивания вклада, внесенного в борьбу с врагом советскими евреями. Как уже говорилось в конце предыдущей главы, роль украинцев тоже иногда преуменьшалась. В результате шовинизм по отношению к еврейскому, украинскому и другим нерусским национальностям с 1941 по 1945 год возрастал, особенно к концу войны, поскольку партийное руководство ограничивало пропаганду их истории и культуры.
Необходимо отметить, однако, что партийные руководители не поддерживали в те годы открытые антисемитские выступления иди пренебрежительные высказывания в адрес других народов. Официальные сообщения Информбюро не разжигали межнациональной розни. Однако напряжение между нациями проистекало естественным образом из позиции официальных кругов, искавших опору исключительно в русской истории и мифологии. Как говорил Щербаков Эренбургу, партийная пропаганда целенаправленно ориентировалась на «настроения русского народа» [688]. Если заслуги других народов перед советской страной замалчивались или принижались, то это происходило не путем их очернения, а за счет преимущественной пропаганды русской культуры. Широкие слои населения этого, как правило, не понимали, полагая, что отсутствие сообщений о подвигах представителей других национальностей свидетельствует об их недостаточном советском патриотизме. А соответствующие читательские отклики, в свою очередь, убеждали некоторых партийных работников, даже самых высокопоставленных, в том, что так и есть на самом деле [689].
В целом, трудно определить точно, в какой степени национал-большевизм военных лет способствовал росту шовинистических настроений среди русского населения. С большей долей уверенности можно утверждать, что пропаганда руссоцентристского патриотизма сыграла большую роль в формировании русского национального самосознания. Впервые столкнувшись лицом к лицу со сплоченными рядами национальных героев и наслушавшись речей о своей главенствующей роли в культуре, большинство русских в начале 1940-х годов усвоило идею национального единства, что до 1937 года было доступно немногим. Как развивалось это зарождающееся национальное самосознание в последующие годы, когда тяготы войны остались позади, будет рассмотрено в заключительной части книги.
Некоторые историки в последние годы придерживаются мнения, что Великая Отечественная война стала фундаментальным мифом! определявшим развитие советского общества в послевоенный период. Победа над Германией способствовала укреплению культа личности Сталина и внушила большевикам недостижимую доселе неколебимую уверенность в легитимности их власти. Это был подлинный советский эпос, способный преобразить самую суть революции [690]. Другие утверждают, что столпы советской послевоенной идеологии хотели восстановить довоенную политическую машину, бесперебойно пропагандировавшую классические коммунистические ценности вроде советского патриотизма, трудолюбия, верности делу партии и заветам Маркса-Ленина, выбросив за борт напор руссоцентризма, а также влияние религии и буржуазного Запада, допускавшееся в 1941-1943 годы [691]. Не вызывает сомнений, что партия, доказав свою жизнестойкость в годы войны, больше не испытывала необходимости опираться исключительно на популистскую идею национал-большевизма или ностальгические воспоминания о ней. Массовая советская культура вплоть до 1991 года вновь и вновь возвращалась к опыту войны, задним числом оправдывая с его помощью все деяния большевиков, от головокружительной индустриализации 1930-х годов до «ежовщины». Но можно ли сказать, что советская послевоенная идеология полностью отказалась от методов прошлого?
Чтобы ответить на этот вопрос, надо прежде всего изучить предпринимавшиеся советским руководством в послевоенные годы попытки разобраться во всех идеологических течениях, наблюдавшихся во время войны. Хотя сталинский послевоенный тост в честь русского народа недвусмысленно определил руссоцентристскии характер отношения власти к прошедшей войне, в нем не уточнялось, какую именно роль должен играть этот «миф о войне» в советской идеологии во второй половине 1940-х годов. Вытеснит ли он свойственное национал-большевизму в предвоенные и военные годы повышенное внимание к русской истории или же недавнее прошлое будут сочетаться друг с другом? Сохранится ли прагматичная патриотическая пропаганда военного времени в том же жестком виде или будет смягчена добавлением возрожденных и обновленных лозунгов марксистского интернационализма, партийности и дружбы народов? Забудется ли скандал, связанный с изданием «Истории Казахской ССР», или же его роковые последствия будут затруднять идеологическую работу в союзных республиках? И как будет выглядеть советская идеология в целом после того, как тяготы войны остались позади?
Вообще говоря, советская идеология второй половины 1940-х годов не стала рвать связь с национал-большевизмом довоенных и военных времен. Судя по всему, свою основную задачу в этот период идеологи видели в том, чтобы совместить свойственный предыдущему десятилетию интерес к дореволюционной российской истории с принципиально иным, «советским» характером последней войны. Проанализировать идеологию периода развитого сталинизма обычными способами довольно трудно в связи с непоследовательностью партийных лозунгов и выступлений в это время, поэтому мы постараемся разобраться в ней, основываясь на том, что говорилось в ходе историографических дебатов, состоявшихся в 1945-1953 годы.
Возможно, легче всего пробиться сквозь идеологические дебри послевоенного сталинизма, если выбрать в качестве отправного пункта знаменательную речь Г. Ф. Александрова, произнесенную им в августе 1945 года на тему состояния общественных наук в СССР. Отметив успехи, достигнутые во время войны официальной исторической наукой в деле мобилизации населения, глава Агитпропа указал вместе с тем на недостатки, которые надлежало исправить. Прежде всего, история Советского Союза представала недостаточно прямолинейной. Похвалив работу, проделанную в годы войны республиками по изучению своей истории, он напомнил о недоразумениях, возникших в то же время в связи с попытками Казахстана, Татарстана и Башкирии опубликовать историю своего военного прошлого. Впредь не следует уделять слишком большого внимания волнениям национальных меньшинств и восстаниям против русской колонизации их, сказал Александров, поскольку «история народов России есть история преодоления этой вражды и постепенного их сплочения вокруг русского народа». Не стоит также слишком подробно описывать местные события, не имеющие большого значения для истории всей страны в целом. Александров сформулировал довольно замысловатый тезис, что «история отдельного народа может быть правильно разработана и понята только в связи с историей других народов и в первую очередь с историей русского народа». Призвав рассматривать историю как «единый органичный процесс», Александров лишний раз повторил неоднократно звучавшее после 1937 года требование, чтобы республиканская историография была подчинена единой руссоцентристской доктрине [692].
Не считая некоторых неувязок с казахской, татарской и башкирской историей, официальная партийная линия во время войны строго соблюдалась, и Александров позволил себе сосредоточиться на деталях изучения и популяризации истории. В частности, можно было бы, по его мнению, извлечь больше пользы из темы татаро-монгольского ига. Если учесть, что это испытание, выпавшее на долю русского народа, помешало дальнейшему продвижению Золотой орды на запад, сказал он, то русские вполне могут гордиться тем, что уже в XIII веке спасли Европу от опустошительного набега [693]. Все это укладывалось в русло советской историографии, проложенное после 1937 года, но затем докладчик сделал заявление, наверное, ставшее для всех неожиданностью. Сказав, что необходимо отретушировать канонические портреты таких крупнейших создателей русского государства, как Иван Грозный и Петр Первый, Александров добавил, что надо уточнить официальную позицию по отношению к бунтовщикам Разину и Пугачеву. Историки военного времени несколько перестарались, заметил он, превознося заслуги царственных особ и идеализируя их, и забыли о классовом подходе и основах марксистской исторической диалектики [694]. Рекомендации Александрова были тут же учтены ведущими историческими журналами и, вероятно, доставили немало хлопот историкам, занимавшимся вопросами государственного строительства в ходе войны [695]. Они гадали, насколько серьезно следует отнестись к словам Александрова и какие последствия они могут иметь.
Документы для внутреннего пользования, составленные в Агитпропе в конце 1945 года, нацеливали сотрудников на исправление некоторых перегибов, допущенных во время войны. К концу 1946 года, похоже, отошли в прошлое даже заявления, подобные тому, какое сделал Александров годом раньше, аллегорически уподобляя последнюю войну борьбе с татаро-монгольскими ордами. Согласно новой идеологической доктрине, победа над Германией ей была уникальным подвигом в истории человечества, не сравнимым ни с какими военными достижениями дореволюционной эпохи. Иногда эту доктрину называют «мифом о войне». Если прежде сталинские идеологи с готовностью обнаруживали и даже изобретали наследие императорской России в советской истории, то в послевоенные годы они громогласно объявляли, что победа над фашистской Германией носила исключительно «советский» характер и была обусловлена проводившейся после 1917 года дальновидной политикой индустриализации и социалистического строительства в целом [696]. Напрашивается предположение, что в Советском Союзе существовали два параллельных идеологических направления, и в то время как одна группа идеологов продолжала работать, опираясь на российскую историю, другая занималась созданием мифа о войне. Но, может быть, второе направление полностью вытеснило первое?
На первый взгляд, где-то на рубеже 1945 и 1946 годов миф о войне действительно заглушил характерное для предвоенного и военного времени увлечение русским прошлым. Некоторые деятели культуры вразрез с последними идеологическими установками по-прежнему разрабатывали темы, популярные в годы войны. Пьесы «У стен Ленинграда» Вс. Вишневского и «Медальон» Н. Шпанова были заклеймены сотрудником Агитпропа А. Е. Еголиным как «идеализирующие высшие круги офицерства царской армии» и «призывающие советских командиров учиться долгу и чести у старых офицеров» [697]. В начале августа 1946 года Еголин вместе с Александровым подготовили докладную записку, в резкой форме критиковавшую журнал «Звезда» за публикацию стихов А. Ахматовой и М. Комиссаровой, которые якобы отдавали предпочтение дореволюционному прошлому, отвергая советскую действительность. В том же документе получил нагоняй С. Спасский за использование «неудачной» исторической аллегории в своей поэме 1946 года «Всадник». Сопоставляя блокадный Ленинград с городом Петровской эпохи, Спасский, по мнению идеологов, утверждал, что «любовь советских людей к своей Родине ничем не отличается от патриотических чувств русского человека в прошлом. Эта ошибочная точка зрения привела автора к идеализации образа Петра I и даже к превращению его в символ советской страны» [698]. Подобные обвинения выглядят странно, если учесть, что ссылки на Петра и дореволюционное прошлое в целом были краеугольным камнем национал-большевистской пропаганды со второй половины 1930-х годов. Следовало ли понимать, что теперь партийные руководители призывают напрочь отбросить мобилизованные совсем недавно традиции и героев царской России?
Судя по всему, именно так и было. Вслед за докладной запиской Еголина и Александрова ЦК партии издал в середине августа 1946 года резолюцию, в которой сурово осуждались литературно-художественные журналы «Звезда» и «Ленинград», чьи редакторы якобы не проявляли достаточной бдительности. Вскоре после этого Жданов выступил от имени Политбюро с громогласной филиппикой против творчества Ахматовой, Зощенко и других «антисоветских» авторов. Эта своего рода публичная порка писателей ознаменовала начало периода, который принято называть «ждановщиной» [699]. Не прошло и двух недель после этого прославившегося своей несдержанностью поношения творческой интеллигенции, как была обнародована резолюция ЦК, казалось, подтверждавшая, что партия решила отказаться от историографической линии, намеченной в 1937 году и поддержанной Александровым всего год назад. Резолюция была озаглавлена «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» и обвиняла советские театральные коллективы в том, что они идеализируют «царей и ханов» и импортируют «западные буржуазные» ценности [700]. В то время как в последнем обвинении звучат отголоски хорошо знакомой истерической советской ксенофобии, брошенный театральным деятелям упрек в ностальгии, якобы испытываемой ими по временам царей и ханов, означал, что театрам придется расстаться со значительной частью своего репертуара, популярного после 1937 года, — от опер Глинки до драм всех трех Толстых.
Однако исторические эпопеи, описывавшие осаду Севастополя или Брусиловский прорыв, достигли во второй половине 1940-х годов пика своей популярности. В 1947 году Сталин лично давал указания Эйзенштейну, каким образом надо переработать для проката вторую серию «Ивана Грозного» [701]. В том же году было решено установить в центре Москвы на Советской площади памятник князю Юрию Долгорукому, который должен был заменить Обелиск Свободы, возведенный в этом месте в годы революции. Установка памятника была приурочена к пышному празднованию 800-летия основания Москвы. С не меньшей помпой была отмечена чуть позже 150-летняя годовщина со дня рождения Пушкина. Произведения, посвященные этим и подобным фигурам дореволюционной эпохи, не сходили со сцены и экрана в течение всего десятилетия, что явно противоречило партийному призыву ограничить изображение российской старины. Поэтому стоит еще раз поднять вопрос: вытеснил «миф о войне» дореволюционное прошлое или нет?
Ответ, возможно, содержится в замечании Сталина, брошенном Эйзенштейну во время их известной беседы 1947 года: надо «преодолеть возрождение национализма» у нерусских народов [702]. И если Агитпроп дал указание всесоюзным учреждениям культуры поменьше обращаться к истории русского народа, то этот запрет бледнеет по сравнению с сущим разгромом историографии национальных республик, учиненным в 1945-1947 годы. Еще в 1944 году партийным руководителям некоторых республик были высказаны претензии по поводу того, что они ведут пропаганду, которая принижает роль русских в семье братских народов. Прежде всего досталось партийным организациям Татарстана и Башкирии за прославление подвигов их народов в эпоху татаро-монгольского ига [703]. Сразу же после этого подверглись критике деятели культуры Марийской республики, в чьих работах изображение дореволюционной жизни граничило, по мнению Москвы, с национализмом [704]. Затем наступила очередь парторганизации Казахстана, которая якобы не учла уроков, преподанных ей во время войны в связи с публикацией злополучной «Истории Казахской ССР» [705].
В послевоенные годы эта тенденция продолжала набирать силу. В августе 1945 года Александров неодобрительно отозвался об исследованиях, посвященных жизни народов СССР в стародавние времена и тем более сопротивлению, оказанному ими колонизаторской политике и культурному влиянию России при старом режиме. Этот мотив вновь прозвучал год спустя в резолюции ЦК о театральном репертуаре, осуждавшей «идеализацию ханов». В сочетании с сокрушительными ударами, нанесенными казахским и башкирским историкам, эти резолюции подняли целую волну выступлений против нерусской историографии, прокатившуюся по всему Союзу во второй половине 1940-х годов. Так, в августе 1947 года пленум ЦК компартии Армении осудил «националистические» исследования по литературе и истории народа, в которых средневековый период идеализировался и назывался «золотым веком». Между тем, именно в то время зародились дружественные культурные связи Армении с Россией. Суровой критике за распространение «националистических и реакционных настроений» подверглись не только Институт филологии Академии наук Армянской ССР и республиканский Союз писателей, но и член ЦК армянской компартии, ответственный за идеологическую работу [706]. Не менее суровым был разнос, учиненный партийной организации Мордовской АССР [707]. Затем принялись за якутскую и бурятскую историографию, что совпало с критической кампанией, связанной с изданием «Истории народов Узбекистана» в Узбекской ССР[708]. Были вскрыты недостатки в преподавании истории в Эстонии, где, как указывалось, «в разделе об СССР не упоминаются имена Минина, Пожарского, Суворова, Кутузова, Радищева». Хуже того, «при изучении истории СССР не показывается совместная борьба русского и эстонского народов против общих врагов» [709]. Не была обойдена вниманием и маленькая республика Тува, где партийным руководителям пришлось развернуть широкую кампанию самокритики после того, как вскрылось, что в республике недооценивают роль русского культурного влияния:
«Институт не занимается научно-исследовательской работой — изучением и разработкой истории, языка и литературы тувинского народа, не разрабатывает вопросы исторической дружбы русского и тувинского народов, влияние русской культуры на развитие тувинской культуры, исторической помощи русского народа трудящимся Тувы в их освобождении от кабалы иностранных захватчиков и внутренних феодалов…. Принятая институтом работа научного сотрудника института Сейфулина "Краткий очерк истории тувинского народа" требует переделки. В этой работе слабо отражено прогрессивное влияние русской культуры и экономики русского государства на развитие культуры и экономики тувинского народа» [710].
Даже эпические поэмы среднеазиатских республик, которые в конце 1930-х годов ценились наравне со «Словом о полку Игореве» были неожиданно объявлены фальсификациями. В начале 1950 годов главные идеологи страны выступили со странным заявлением, что эпические произведения, которые всегда считались продуктом народного творчества, в первую очередь, «Деде-Коркут» (Азербайджан), «Коркут-ата» (Туркмения), «Алпамыш» (Узбекистан) и «Манас» (Киргизия) — якобы были на самом деле сочинены инакомыслящей республиканской интеллигенцией с целью внедрить в официальную пропаганду «буржуазно-националистические» ценности [711].
Сражения из-за национальной историографии не утихали до конца сталинского правления. В некоторых республиках партийным элитам удалось быстро придушить инициативы местных историков, шедшие вразрез с руссоцентристской линией, в других — Казахстане, Татарстане — скандал за скандалом сотрясали местные парторганизации почти целое десятилетие [712]. Само собой разумеется, обвинений в национализме не избежали и евреи, что привело, помимо «Дела врачей», к убийству С. М. Михоэлса и разгрому Еврейского антифашистского комитета, не говоря уже об антикосмополитической кампании, которая проводилась с конца 1940-х годов до 1953-го [713]. В целом, изменение курса национальной политики, которого придерживались еще в разгар войны, было разительным. Как иронически отмечает один специалист, в рядах наиболее злостных гонителей культуры и историографии нерусских народов было немало тех, кто прославлял их военные традиции в 1941-1943 годы [714].
Приведенные выше материалы могут создать впечатление, что основной удар «ждановщина» наносила по республикам Кавказа и Средней Азии, однако и славянские народы СССР не остались в стороне. Напротив, послевоенная фаза этой кампании, судя по всему, началась именно со славянских республик. Так, в 1946 году состоялся настоящий инквизиторский суд над украинскими историками и литераторами, которых обвинили в националистическом «уходничестве» в дореволюционное прошлое. На пленуме ЦК компартии Украины Н. С. Хрущев набросился на такие издания, как «История Украины» и «Очерк истории украинской литературы», уличив первое из них в «серьезных ошибках националистического характера», а второе — в «буржуазно-националистических взглядах на историю украинского народа и его культуры» [715]. Его атаку подхватил спустя неделю главный идеолог украинского ЦК К. З. Литвин, заявив, что подобные исследования «замалчивают русско-украинские литературные связи и в то же время преувеличивают влияние западноевропейских литератур» [716]. Это наступление было поддержано в 1946-1947 годы почти десятком резолюций ЦК украинской компартии, которые буквально подкосили республиканскую историографию и историческую литературу. На следующий год к этой мазохистской вакханалии присоединились против своей воли белорусские коммунисты. Было решено, что «История Белорусской ССР» не годится для массового распространения, поскольку утверждает, что белорусская нация сложилась уже в X веке, а государство — в XI-м. Памятуя об упреках Александрова, высказанных украинской компартии во время войны по поводу прославления Даниила Галицкого [717], белорусские коммунисты строго пресекали все ссылки на историю своей республики, которые могли скомпрометировать легендарное прошлое русского народа: «Автор утверждает, что "воинственные дружины полочан под руководством Владимира [Полоцкого — Я. К.] разгромили немецких псов-рыцарей, сдержали их движение на Восток". Полочане несомненно участвовали в борьбе против немецких псов-рыцарей, но осуществить разгром последних удалось лишь дружинам Александра Невского» [718]. Вызывали сомнения и тексты, в которых описывалась благополучная жизнь белорусского народа под властью иноземных правителей. Они были опасны с той точки зрения, что «читатель может сделать неправильный вывод о как бы добровольном присоединении западно-русских земель к Литве», что было совершенно неприемлемо для московских идеологов. Когда в Москве решили, что белорус-скал компартия не в силах самостоятельно справиться с ситуацией в Минске, газета «Культура и жизнь», бывшая рупором ждановских идей, опубликовала две статьи, посвященные этому вопросу, а Оргбюро выразило порицание белорусским коммунистам. Эти меры возымели свое действие, и страсти в Белоруссии накалились до такой степени, что в «буржуазном национализме» стали обвинять всех, кто разрабатывал темы национальной истории. И даже два года спустя, в 1949-м, белорусские историки жаловались, что их наука так и не оправилась от этого удара [719].
Таким образом, «ждановщина» была направлена прежде всего против прославления истории «ханов» Средней Азии и нерусских славян. Хотя партийное руководство ни за что не призналось бы в подобных умыслах, проницательные наблюдатели вроде историка С. С. Дмитриева не сомневались в их существовании [720]. Аналогичные меры, призванные сгладить неувязки социального характера, возникающие при воскрешении имен некоторых выдающихся деятелей русской истории, были несопоставимы по своему масштабу с этой военной кампанией против историографии других народов. ЦК не издавал резолюций по поводу русской исторической науки, научные учреждения не подвергались беспощадной критике и не распускались. Звучали лишь отдельные упреки в адрес некоторых представителей творческой интеллигенции, «чрезмерно» увлекавшихся историческими темами вместо прославления успехов советской власти во время последней войны.
О том, что послевоенная политика по отношению к историографии была руссоцентристской, свидетельствует и состоявшаяся в 1947 году беседа Сталина с Эйзенштейном, снявшим кинофильм. «Иван Грозный», и исполнителем заглавной роли в этом фильме Черкасовым. В ней также принимали участие Жданов и Молотов. Сталин подробно разобрал фильм, и высказанные им замечания показывают, в контексте царившей в ту пору ксенофобии, что генеральный секретарь ратовал, как и прежде, за пропаганду сильного государства, ориентированную на исторические завоевания царей:
«Царь Иван был великий и мудрый правитель, и если его сравнить с Людовиком XI (вы читали о Людовике XI, который готовил абсолютизм для Людовика XIV?), то Иван Грозный по отношению к Людовику на десятом небе. Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния….
Петр I тоже великий государь, но он слишком либерально относился к иностранцам, слишком открыл ворота и допустил иностранное влияние в страну, допустил онемечивание России. Еще больше допустила это Екатерина. И дальше — разве двор Александра I был русским двором? Нет. Это были немецкие дворы» [721].
В заключение Сталин заметил, что Иван был «более национальным» из двух русских правителей. Его речь, сопровождавшаяся ремарками со стороны Жданова и Молотова, позволяет понять многое. Тот факт, что Сталин пожелал лично встретиться с Эйзенштейном в 1947 году, чтобы побеседовать о событиях XVI века, говорит о том, что во второй половине 1940-х годов событиям прошлого по-прежнему придавалось первостепенное значение. Данная Сталиным оценка личности Ивана IV совпадает с той, что была провозглашена официально перед войной [722], — новым является лишь соображение об опасности иностранного влияния. Три месяца спустя Сталин в присутствии Симонова, Жданова, Молотова, Мехлиса и других повторил свои критические замечания по поводу чрезмерного увлечения Петра Первого всем западным [723]. В выступлениях генерального секретаря в эти годы часто встречаются также положительные отзывы об адмирале Нахимове и идее панславизма [724]. В целом, партийное руководство так же высоко оценивало роль русского прошлого в пропаганде советского настоящего, как и прежде.
Тем не менее, нельзя не отметить и некоторые изменения, произошедшие в официальной пропаганде. Почему Александров пытался притормозить восхваление дореволюционных героев? Почему он вместе с Еголиным критиковал аллегорическое использование Спасским образа Петра Первого при описании блокадного Ленинграда? Почему Жданов осудил превозношение русских царей в своих нападках на азиатских «ханов»? Ответ кроется в упомянутом выше «мифе о войне». Хотя советские идеологи обычно не открещивались от мобилизованных ими эпизодов русской истории, где-то в конце 1944 или начале 1945 года у них вошло в правило связывать успехи в последней войне не столько с героическим наследием, сколько с достижениями советской власти. В этом нет ничего удивительного, поскольку партия всегда стремилась утвердить легитимность своего правления и свой неколебимый авторитет, и представление о победе 1945 года как не имевшей прецедентов в истории служило неоспоримым аргументом в пользу советского государственного строительства.
Таким образом, с середины 1940-х годов и до распада в 1991 году советское государство стремилось подтвердить свой статус с помощью двух эпопей; тысячелетней истории России и Отечественной войны с фашистской Германией. Поскольку в конце 1940-х годов рассмотрение последней войны отдельно от всей истории выглядело бы несколько искусственно, ее описывали традиционным языком пропаганды, ориентированной на русское прошлое. Лучшей иллюстрацией этого служит знаменитый панегирик Сталина русскому народу, произнесенный весной 1945 года. Проницательные слушатели восприняли его как свидетельство того, что патриотизм и преданность советским идеалам будут после войны оцениваться по этническому принципу, как это было в 1930 годы [725]. К тому же выводу пришел югославский партийный деятель М. Джилас. Исходя из того факта, что Сталин назвал Советский Союз Россией, он решил, что диктатор не только поддерживал русский патриотизм как пропагандистское средство, но и сам разделял его [726]. В конце 1940-х — начале 1950-х годов слова «русский» и «советский» стали почти взаимозаменяемыми.
Но не всех идеологов устраивало это сращивание русского с советским, и некоторые из них подчеркивали различие между дореволюционным русским патриотизмом и его русифицированным советским эквивалентом. На разницу между этими понятиями указал в 1946 году не кто иной, как главный идеолог страны Жданов, предавая анафеме Ахматову, Зощенко и ленинградские литературно-художественные журналы: «Мы не те русские, какими были до 1917 года, и Русь у нас уже не та, и характер у нас не тот. Мы изменились и выросли вместе с теми величайшими преобразованиями, которые в корне изменили облик нашей страны». Позиция Жданова вполне логична для правоверного марксиста, к каким он себя причислял. Нелогичным и крайне искусственным выглядело только то, что, стремясь разграничить Советский Союз и дореволюционную Россию («мы изменились»), он одновременно пытался строить советское государство на избирательной этнической основе («мы русские») и сохранить связь с тысячелетней историей страны («Русь») [727]. Неудивительно, что данную позицию оказалась очень сложно отстоять, и вскоре она была оставлена [728].
Сочетать «миф о войне» и восхваление дореволюционного российского прошлого удавалось лишь национал-большевизму с его популизмом, руссоцентризмом и приверженностью идее сильного государства. Возможно, наиболее полно идеологическая основа послевоенной политики партии обобщена в рабочем документе Агитпропа, озаглавленном «План мероприятий по пропаганде среди населения идеи советского патриотизма». Он заслуживает того, чтобы процитировать его развернуто:
«Показывая величие нашей социалистической Родины, героического советского народа, необходимо в то же время разъяснить, что наш народ вправе гордиться и своим великим историческим прошлым. Нужно подчеркивать, что русский народ на заре современной европейской цивилизации защитил ее в самоотверженной борьбе против шедших из Азии монголо-татарских орд, а позднее оказал решающую помощь народам Европы в отражении натиска турецких завоевателей. В начале XIX века, разгромив полчища Наполеона, русский народ освободил народы Европы от тирании французского диктатора.
Следует разъяснить, что наш народ сделал неоценимый вклад в мировую культуру. Необходимо раскрыть всемирно-историческое значение русской науки, литературы, музыки, живописи, театрального искусства, и т. д., вести решительную борьбу против попыток принижения заслуги нашего народа и его культуры в истории человечества, против антинаучной теории об ученической роли русского народа в области науки и культуры перед Западом.
Нужно показать, что реакционные эксплуататорские классы, господствовавшие в России, не заботились о росте науки и культуры, тормозили ее развитие в нашей стране. В результате этого плоды русских ученых часто присваивали иностранцы, приоритет многих великих научных открытий, сделанных русскими учеными, переходил к иностранцам (Ломоносов — Лавуазье, Ползунов — Уатт, Попов — Маркони и др.).
Необходимо разъяснять, что отдельные группы господствовавших классов России, оторванные от своего народа и чуждые ему, стремились принизить великие достижения русского народа и пресмыкались перед иностранщиной. Даже такой прогрессивный деятель, как Петр I, переносил в Россию передовые формы жизни Запада, допускал национальное унижение русских людей перед иностранцами. Во второй половине XVIII в. и в начале XIX века верхушка русского дворянства слепо подражала чужеземным нравам, усиленно пользовалась французским языком и всячески принижала родную русскую речь. Декадентство, охватившее в конце ХГХ в. и в начале XX века все области идеологии господствующих классов, отмечено чертами низкопоклонства перед самыми реакционными сторонами западной культуры. Господствовавшие в России помещики и капиталисты вели нашу страну к экономическому и политическому порабощению зарубежными государствами. Правящая верхушка России стремилась духовно подчинить русский народ иностранцам.
Большевистская партия, поднявшая трудящихся России на социалистическую революцию, предотвратила превращение нашей страны в колонию иностранных империалистов, вывела ее на широкую дорогу прогрессивного развития, неизмеримо подняла международный авторитет нашей Родины» [729].
Трудно что-нибудь добавить к этому исчерпывающему программному заявлению. Если в начале 1920-х годов основополагающей идеей была ленинская фраза «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны», то девизом сталинской политики в конце 1940-х может служить формула «Советская власть — это история русского народа плюс миф войны».
Обычно период «ждановщины» характеризуют как время торжества темноты и невежества, ксенофобии и антисемитизма, но, возможно, — еще более точным было бы определение этой эпохи как кульминации руссоцентрической кампании, начатой в 1937 году и постепенно русифицировавшей советскую идеологию [730]. Национал-большевистская пропаганда в середине 1940-х годов успешно развивалась по двум дополняющим друг друга направлениям. Александров отдавал предпочтение первому из них, утверждавшему линейное историческое развитие, и постепенно очищал руссоцентристскую позицию от всех сколько-нибудь значимых нерусских компонентов. В конце 1940-х годов этот руссоцентризм вполне согласовывался с вторым идеологическим направлением, опирающимся на миф о войне. Официально считалось, что опыт войны пережит всем советским народом, но крупнейшие авторитеты в области идеологии чаще всего отзывались о нем как о «русском». Они всеми силами стирались представить последнюю войну как «современный эпос», чьи корни следует искать скорее в индустриализации и коллективизации, нежели в российском прошлом. Но чтобы оживить миф знакомыми всем легендарными фигурами, идеологи следовали примеру Сталина, поданному им в мае 1945 года, и утверждали, что борьбу с немцами вели в основном русские.
Объединенные национал-большевистским руссоцентризмом и связанные двойной осью истории и войны, прошлое и настоящее сосуществовали в послевоенные годы вполне согласованно. В совокупности они обеспечивали советских идеологических работников чрезвычайно эффективным словарем мифов, образов и кумиров, что позволяло сплотить население и доказать легитимность советского правления. Поэтому было бы ошибкой говорить, что в период «ждановщины» и после него наблюдался полный разрыв с той линией, которая проводилась в предвоенные и военные годы. Руссоцентризм во второй половине 1940-х годов усилился, а не ослабел. Попытки других народов СССР исследовать свою историю и развивать свою культуру, как правило, не поддерживались, а история русского народа занимала все более привилегированное положение. В коридорах власти сталкивались непримиримые противоречия историко-административного характера и велась непрерывна борьба, однако русскому населению все это было неведомо, и оно в целом было едино в своем руссоцентризме [731]. Рассмотрение «ждановщины» в русле национал-большевистской тенденции, отличавшей советскую историографию и массовую культуру после 1937 года, позволяет понять неожиданный подъем руссоцентризма и ксенофобии и определить новые ориентиры, помогающие разобраться в идеологической топографии всего периода развитого сталинизма.
В сентябре 1946 года новый министр просвещения А. Калашников повторил мысль, высказанную годом раньше его предшественником на этом посту, заявив, что «советская школа и советский учитель сыграли немалую роль в воспитании того поколения Советского Союза, которое на своих плечах вынесло все тяготы Великой войны и завоевало всемирно-историческую победу». Калашников высоко оценил недавние постановления ЦК в области идеологии и подчеркнул их важность для советской школы: «Задача коммунистического воспитания прежде всего относится к школе. Именно школа должна обеспечить миллионам юношей и девушек нашей страны надлежащее умственное и политическое образование, выработать у них коммунистическую направленность мышления и поведения, создать прочные моральные предпосылки общественных навыков» [732].
Столь ортодоксальный коммунистический подход к образованию на первый взгляд не вполне совпадает с ориентированной на историю популистской линией, доминировавшей во время войны. Зато он согласуется с послевоенным стремлением представить победу в войне как основополагающий истинно «советский» миф, утверждающий историческую закономерность развития страны под руководством партии. Ждановские нападки на журналы «Звезда» и «Ленинград» усиливали эту тенденцию и уводили еще дальше от ориентации на историю. Глава Московского отдела народного образования Воронинов, выступая на учительской конференции в январе 1947 года, постарался сгладить острые углы жесткой позиции Жданова, но вместе с тем осудил чрезмерный пиетет перед царским режимом, характерный для предыдущих лет. «Эта чуждая идеология, — заявил Воронинов, — проявляется зачастую в намеренном восхвалении героев прошлого. "Битвы наши посильней Полтавы и наша любовь посильней Онегинской", — говорит в своем докладе тов. Жданов» [733].
Подобные высказывания против апологии дореволюционного прошлого звучали в послевоенные годы достаточно часто, однако, учитывая особенности национал-большевизма во второй половине 1940-х годов, не следует придавать этим высказываниям слишком большого значения. Ставка на русскую историю никогда не отменялась — ни в период «ждановщины», ни после нее, и точнее будет сказать, что советская идеология в этот период развивалась довольно сложным путем по двум основным направлениям. С одной стороны, советский миф войны становился ядром легитимации советской власти. С другой, опора на тысячелетнюю историю страны, продолжая линию, взятую на вооружение после 1937 года, была дополнительным источником укрепления власти и ее легитимности. Объединяло эти две мобилизационные стратегии единое главное действующее лицо — русский народ. Чтобы понять, каким образом эти два направления соотносились и дополняли друг друга, имеет смысл рассмотреть, как они были внедрены в первое послевоенное десятилетие в системах школьного образования и партийной учебы.
Хотя сразу после войны советские идеологи все чаще ссылались на теорию марксизма-ленинизма, это отнюдь не означало, что они распрощались с руссоцентризмом предыдущего десятилетия. Национальная идентичность оставалась важнейшим официально провозглашенным лозунгом [734]. Иллюстрацией может служить одна из докладных записок 1949 года о патриотических аспектах изучения истории в общеобразовательных школах. Преподавание истории, говорится в записке, «исходило из следующих важнейших принципиальных задач: усиление коммунистического воспитания молодежи, воспитание советского патриотизма и чувства советской национальной гордости, воспитание учащихся и духе беззаветной преданности и любви к Родине, большевистской партии и ее великим вождям» [735].
Дискуссии на тему «советской национально, гордости» на практике обычно принимали вид беседы о русской национальной гордости. Эта тенденция просматривается и в упоминавшемся выше выступлении Воронинова на учительской конференции 1947 года, где он говорит о патриотическом воспитании школьников: «Раскрыть на исторических примерах все эти благородные качества народов нашей страны, в первую очередь русского народа — прямая задача преподавателя истории» [736]. Два дня спустя при обсуждении принципов преподавания истории на этой конференции такую же точку зрения высказала учительница Панюшкина: «Исключительно большую роль в деле идейно-политического воспитания играет история, она является могучим средством воспитания советского патриотизма. Наша отечественная история особенно богата, и в первую очередь русский народ проявил свои выдающиеся способности: свободолюбие, героизм, гуманизм» [737]. Иными словами, несмотря на предпринимавшиеся при «ждановщине» попытки внедрить в школьное обучение осознание новой «ортодоксальной» советской идентичности, руссоцентризм и ориентация на русскую историю оставались важными идеологическими компонентами [738].
Записи, сделанные на уроках истории, демонстрируют, как руссоцентристские исторические образы вплетались в «советские» темы урока. Вот как учитель В. И. Щелокова проводила в 1948 году обсуждение нового гимна СССР:
«Учитель: Теперь перейдем к флагу Советского Союза. Какая эмблема, какой знак помещен на флаге?
Ученик: Серп и молот. Серп и молот — это союз рабочих и крестьян.
Учитель: Верно. А как вы объясните цвет нашего государственного флага?
Ученик: Цвет красный только у нас — у нас в Советском Союзе.
Учитель: Я вам помогу. "Сквозь грозы сияло нам солнце свободы". О каких грозах говорит писатель в гимне? Ученик: О борьбе рабочих и крестьян с самодержавием… Ученик:… с помещиками и капиталистами. Учитель: Да, это верно» [739].
Начав урок с традиционного обращения к советским образам, Щелокова затем напомнила ученикам стихотворение, в котором автор размышляет об истории русского общества:
«Учитель: Сережа, я прошу Вас вспомнить стихотворение [И. С] Никитина, которым начинается четвертая глава книги "Родная речь".
Ученик: Это стихотворение называется "Русь".
Учитель: Объясните мне это слово.
Ученик: Так называлась раньше наша страна.
Учитель: Вася, а к чему писатель призывает нас в этом стихотворении? Прочтите эти строчки, заключительные строчки.
Ученик: Уж и есть за что, Русь могучая, полюбить тебя, назвать матерью, стать за честь твою против недруга, за тебя в нужде сложить голову!»
Очевидно, Щелоковой было трудно преподнести ученикам «советский» материал, не ссылаясь на привычные руссоцентристские образы. Это подтверждается, когда она переходит к упражнению на ту же тему. Развернув перед учениками три плаката, она объявляет: «Дети! А вот как товарищ Сталин говорит о русском народе!» На плакате и в самом деле запечатлены слова, произнесенные Сталиным в 1945 году в его знаменитом тосте в честь русского народа. Ученики сначала читают слова молча про себя, затем хором повторяют их: «Русский народ является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза. Русский народ в этой войне… явился руководящей силой среди всех народов нашей страны. У него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение!» После этого Щелокова задает ученикам ряд вопросов по поводу сталинского панегирика, чтобы он лучше запомнился им:
«Учитель: Что же сказал товарищ Сталин о нации русского народа? Какая это нация?
Ученик: Русский народ является наиболее выдающейся нацией из всех наций.
Учитель: А какова была роль русского народа в Отечественной войне?
Ученик: В Отечественной войне он был руководящей силой.
Учитель: Что товарищ Сталин сказал о его уме и характере?
Ученик: У него ясный ум, стойкий характер и терпение.
Учитель: Наша Родина, наша могучая Родина-Русь объединила все народы, живущие с нами, объединила в одно могучее, непобедимое Советское государство».
В конце урока учительница вернулась к патриотической идее, заключенной в слове «союз», встречающемся в новом гимне:
«Учитель: Укажите литературным примером сплоченность народов нашего Союза. Поищите примеры в карточках, которые расположены у вас на партах.
Ученик: Я русский человек, сын своего народа,
Я с гордостью гляжу на Родину свою.
В годину бед она всегда бывала
Единой, несгибаемой, стальной.
Навстречу битвам Русь моя вставала
Одной дружиной, грозною стеной.
Учитель: Да, так и было с давних лет.
Ученик: Пошел на битву
Истафил Мамедов,
Азербайджанец,
Внук богатырей [740].
Учитель: Когда это было?
Ученик: В Великую Отечественную войну.
Учитель: Узбек Москву родную защищает,
Украинец к победе устремлен,
Казах в бою грузину помогает.
Такой народ не будет побежден! [741]
Конспект этого урока дает хорошее представление о школьном образовании в послевоенные годы. Изучение советской символики было на уроке поверхностным. О народах Востока говорилось лишь как о наследниках древних традиций («внук богатырей»), лояльных советской власти и преданно защищающих своих колонизаторов. Только русские национальные образы получают более сложное, трехмерное отображение.
Помимо прославления русского народа, центральное место в преподавании истории занимали рассказы о выдающихся деятелях дореволюционного прошлого, хотя это в период «ждановщины» совсем не поощрялось. Происходило это из-за того, что материалов, посвященных различным Невским и Донским, было заметно больше – по крайней мере, в конце 1940-х годов, — чем материалов о новом поколении Гастелло, Космодемьянских и других героев последней войны [742]. Когда учительница г. Серпухова З. В. Королькова написала на классной доске название темы — «Из прошлого нашей Родины» — и предложила ученикам высказаться по ней, класс стал перечислять такие имена, как Иван Сусанин и полководец Суворов. Тот факт, что никто из учеников не назвал героев недавнего прошлого — Ленина, Ворошилова, Жукова — по-видимому, не смутил учительницу, и она использовала рассказы о Сусанине и Суворове, чтобы проиллюстрировать свой основной тезис: «Никогда врагам не бывать хозяевами на русской земле. Не раз и не два встречала наша Родина врага и каждый раз с победой выходила». После этого, чтобы проверить знания учеников, она написала на доске «1612», и один из них тут же сказал, что «в этом году русский народ изгнал поляков из Москвы» [743].
Урок, проведенный Корольковой, показывает, что даже после того, как Великая Отечественная война стала доминирующим советским мифом, современная международная обстановка по-прежнему трактовалась по аналогии с событиями 1612 года, в которых фигурировали полумифологические образы Сусаниных, Мининых, Пожарских, неизменный русский народ и хищные полчища поляков и шведов. В учебных материалах, популярных романах, кинофильмах и даже операх период «Смутного времени» рассматривался во всем Советском Союзе примерно так, как это сделала ученица четвертого класса горьковской средней школы Филиппова. Когда ее попросили рассказать о междуцарствии в XVII веке, она «кратко охарактеризовала борьбу русского народа с польскими захватчиками, назвала дату, рассказывала о патриотическом подвиге Сусанина» и закончила ответ строфой из стихотворения К. Ф. Рылеева: «Предателя мнили найти вы во мне,/Их нет и не будет на русской земле./В ней каждый отчизну с младенчества любит/И душу изменой свою не погубит» [744].
Точно так же, как до войны и во время нее, в послевоенные годы исторический нарратив (по крайней мере, до середины XIX века) базировался на достижениях вьщающихся личностей дореволюционного прошлого. Их образы вновь и вновь воскрешались в школьных классах, чтобы подкрепить аргументацию, проиллюстрировать учительские выводы и подсказать ученикам наводящие на размышление аналогии [745]. Учительница Лямина в г. Богунаевск под Красноярском излагала тему изгнания польских и шведских интервентов из Москвы в 1612 году с привлечением материалов о победе Александра Невского над шведскими и немецкими захватчиками в XIII веке [746]. Еще более удивительно, что рассказ о героях революции и Гражданской войны, когда по программе настал их черед тоже строился на ассоциациях с событиями далекого прошлого. Учащиеся Московской области «сопоставляют героизм Ворошилова с героизмом Тараса Бульбы, погибшего на костре, и заканчивают свое изложение словами из повести Гоголя: "Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая пересилила бы русскую силу?"» [747] Очевидно, целью такого тенденциозного прочтения Гоголя могло быть лишь насыщение современного советского мифа о Ворошилове авторитетом и легитимностью «классического» представления отдаленного прошлого.
Но в пантеоне национальных героев обитали не только полководцы и революционеры. В связи с постановлением ЦК, призывающим к повсеместной популяризации научных достижений [748] и в продолжение пропагандистской работы, начатой еще в конце 1930-х годов, множество дореволюционных ученых — как и художников, писателей, композиторов — были возведены на русифицированный советский Олимп. Характерен для этой тенденции отчет о 1948-1949 учебном годе по Московской области, в котором отмечается ознакомление учеников одной из школ Подольска с достижениями Ломоносова. Учительница Борисова не только «глубоко и интересно охарактеризовала образ гениального русского ученого, пламенного патриота, борца за величие и благосостояние Родины, за национальную русскую науку», но и «подчеркнула борьбу Ломоносова с иностранцами — немецкими профессорами» [749]. Хорошо известно, что официальная пропаганда второй половины 1940-х годов, стремясь подчеркнуть величие успехов, достигнутых Россией, забывала о всякой скромности и соблюдении приличий. Согласно этой версии, М. В. Ломоносов заложил основы всей современной науки, Л. И. Ползунов создал первый паровой двигатель, А. С. Попов изобрел радио, А. Ф. Можайский построил первый аэроплан, а П. Н. Яблочков с А. Н. Лодыгиным создали первую электрическую лампочку. Если раньше отсталость России в некоторых областях культуры и науки признавалась, то теперь официально утверждалось, что на самом деле русские всегда были впереди всего человечества, а отставание во внедрении этих изобретений — следствие злостного обскурантизма царского режима [750].
Эта точка зрения закреплялась у школьников с помощью множества сочинений, которые они писали и на уроках, и в свободное от основных занятий время в литературных кружках [751]. К примеру, московские пионеры разрабатывали осенью 1947 года темы «Герой Родины», «Мой любимый герой», «Великие русские ученые Ломоносов, Мичурин, Тимирязев», не забывая и о традиционных вопросах, связанных с культом личности Сталина («О жизни и деятельности И. В. Сталина»), советским патриотизмом («Широка страна моя родная») и текущими событиями («800-летие Москвы») [752]. Учитель из Московской области Кнабергоф организовал в школе исторический кружок, в котором обсуждали темы вроде «Иван Сусанин как русский народный герой и патриот», придумал специальную игру под названием «Александр Невский», а также поручал ученикам написать в школьную газету заметки о Минине и Пожарском [753].
Понятно, что подобное предпочтение русских национальных героев на уроках истории с легкостью переходило в прославление одной определенной нации [754]. Официальные призывы воспитывать у учеников чувство национальной гордости побуждали учителей изобретать все новые и новые педагогические подходы. В отчете 1949 года отмечается успешная работа учительницы Янковской из школы г. Раменского Московской области: она «убедительно рассказала об огромном значении борьбы Руси с монголами, заслонившей собой, как гигантская стена, еще слабую европейскую цивилизацию от монгольских опустошителей, приняв на себя всю тяжесть удара» [755]. На следующий год семиклассники города Люблинска удостоились похвалы за их отзыв о Ледовом побоище 1242 года и Куликовской битве 1380 года: «На протяжении XIII века русский народ дважды спас народы Западной Европы от порабощения» [756]. Столь гиперболизированная и узконаправленная трактовка древней истории согласовывалась с требованиями, выдвинутыми Александровым осенью 1945 года и предвосхищала официальное постановление по поводу выпуска популярного руководства для учителей, состоявшееся в следующем году [757]. Как заметил один из исследователей, в послевоенные годы тема избранного народа и высокого предназначения России заняла центральное место в официальных научных, литературных и политических дискуссиях [758]. Если в 1930 годы социализм был переинтерпретирован как осуществлявшаяся государством модернизация общества, то в конце 1940-х он приобрел значение особого достижения именно русской нации. Во всем превосходя другие народы, русские не только выяснили ответ на все мировые проблемы, но и сумели выразить чаяния всего человечества и создать своего рода рай земной, в который постепенно вольются и остальные жители Земли. Русская наука якобы всегда была самой научной, русское искусство — самым близким к народу, а русские воины — самыми храбрыми.
В целом, в первые послевоенные годы два господствующих идеологических направления — прославление тысячелетней истории России как предыстории СССР и русифицированный советский миф о войне — прекрасно дополняли друг друга. Так, учительница из Московской области Панюшкина отмечает, что при изучении «таких тем, как борьба с татаро-монголами, борьба с немцами, с поляками, с Наполеоном и особенно темы "Великая Отечественная война" у учащихся воспитывается чувство патриотизма, чувство национальной гордости за наш великий народ и великую Родину» [759]. Объединенные руссоцентризмом, две параллельные пропагандистские линии были очень убедительны — если национал-большевизм конца 1930-х годов казался порой недостаточно революционным и «советским», то добавление мифа о войне придало сталинской идеологии необходимый современный, воинственный оттенок [760].
Разумеется, все вышесказанное не означает, что школьники в послевоенные годы отличались особыми успехами. Присущие советской системе образования недостатки — в первую очередь, неистребимый педагогический формализм и зубрежка [761], а также низкая квалификация преподавателей [762], трудные для понимания, имеющиеся в ограниченном количестве или вовсе отсутствующие учебники [763] и высокий процент отсева учащихся [764] – усугубились во время войны, и потребовались годы, чтобы их изжить. Эти трудности возросли после реформы образования 1945 года, предписывавшей уложить всю программу по истории для третьего и четвертого класса в один год.
Отчеты по школьному образованию, поступавшие в эти годы из провинции, были не слишком обнадеживающими, но они дают ясное представление о том, какой материал учащиеся усваивали легче и какие темы давались им с трудом. Согласно отчету 1946 года, составленному в Горьком, школьники достаточно успешно справлялись с материалом «о героях и полководцах прошлого и настоящего: Александре Невском, Дмитрии Донском, Минине и Пожарском, Петре Первом, Сусанине, Суворове, Кутузове, Ленине, Сталине. Хорошо помнят учащиеся даты и события, связанные с этими именами, умеют рассказать о них…. Значительно слабее усвоен материал о рабочем и крестьянском движении, о свержении царской власти, о разгроме Колчака и Деникина, о пятилетках» [765]. В отчете за следующий год отмечалось, что даже хорошие ученики спотыкаются на таких абстрактных темах, как характер буржуазно-демократической революции 1905 года, отсталость русского империализма, движущие силы пролетарской революции и национальный вопрос. «Учащиеся не понимают учения Ленина о перерождении буржуазно-демократической революции в социалистическую, классовом источнике двоевластия, тактике и стратегии НЭПа». Посещавшие школьные занятия инспектора были обеспокоены тем, что «на уроках истории СССР часто отмечается идеализация роли Ивана III, Ивана IV, Петра I, иногда декабристов. Совершенно недостаточно преподаватели… используют в учебной работе высказывания классиков марксизма-ленинизма об отдельных исторических личностях, явлениях и процессах» [766].
Это отставание в области диалектического материализма объяснялось, разумеется, низкой квалификацией учителей, нехваткой или чрезмерной трудностью учебников и недостаточной подготовкой учащихся, не позволявшей им усваивать сложный материал. Руководители народного образования были вынуждены в конце 1946-1947 ^учебного года открыто признать, что хотя задача патриотического воспитания школьников была, в целом, выполнена, «далеко не все учащиеся имеют необходимое понимание причин и следствий, умеют дать этим событиям марксистско-ленинское объяснение» [767]. Иными словами, учащиеся, которых вели по объединенной идеологической линии, сочетавшей марксистско-ленинский анализ (обнищание рабочего класса, капиталистическое окружение и т. п.) с образами прошлого (Александр Невский, Дмитрий Донской и Иван Сусанин), в конце концов, усваивали лишь ключевые руссоцентристские, популистские и общеизвестные понятия. Хотя уровень преподавания в школах в этот период был во многих отношениях очень низок, от недовольства вышестоящих инстанций преподавателей спасал тот факт, что им удавалось привить школьникам патриотическое национальное самосознание.
Если преподавание в общеобразовательных школах в конце 1940-х годов вызывало у партийных руководителей беспокойство, то состояние дел в системе партучебы доводило их порой чуть ли не до истерики. ЦК издавал одну резолюцию за другой, в них он отчитывал местные партийные организации за недостаточную заботу о повышении образовательного уровня членов партии [768]. Это критическое положение создалось в результате войны, что не удивительно. В течение 1941-1945 годов тысячи советских граждан были приняты в партию, чтобы заменить погибших коммунистов и мобилизовать широкие массы на достижение победы в войне [769]. Многие из них, будучи пламенными патриотами, не имели никакого представления о партийной работе в мирных условиях. Согласно одному из официальных документов, «значительная часть [новых членов партии] отстала и не владеет элементарными знаниями по истории, теории и политике партии» [770].
Ответы председателя колхоза Вязниковского района Владимирской области Ф. С. Каулина, данные во время одного из опросов, подтверждают, что партийное руководство беспокоилось не зря. Кандидат в члены ВКП(б) с 1944 года, Каулин не смог ответить даже на самые элементарные вопросы вроде «Когда была организована большевистская партия?» (Каулин полагал, что в 1917 году).
Когда разговор перевели на текущие события, он был не в состоянии назвать имя председателя Верховного Совета. Каулин оправдывался тем, что у них в глубинке нет возможности учиться: «Если бы у нас был кружок по изучению истории партии, я бы с большой охотой посещал его» [771]. Проверки, проведенные в других районах Владимирской области, показали, что и там положение не лучше. Вот некоторые из признаний опрашиваемых:
«Мне многое непонятно из истории ВКП(б). Хочу, чтобы мне разъяснили, что такое социализм, коммунизм, а мне об этом никто не рассказывает». [Катаева, работница Фабрики № 2 г. Коврова, член партии с 1944 года].
«Я еще мало знаком с уставом и программой партии, не знаю истории ВКП(б), тут мне нужна помощь. Хотя бы беседы проводили или задания давали и потом спрашивали… это бы мне помогло». [Волков, работник депо Казанской железной дороги в г. Муроме, член партии с 1945 года].
«В политическом отношении [я] совершенно отстал. «Краткий курс истории ВКП(б)» полностью прочитать мне так и не удалось самому, а в кружок меня никто не назначал. Устав ВКП(б) изучал перед вступлением в партию, но сейчас ничего не помню…» [Рогозин, рабочий Фабрики № 43 г. Мурома, член партии с 1943 года].
«Я хотела бы послушать беседы о том, что где делается, а то от жизни отстаю. Хотя бы по истории партии что-нибудь рассказывали. Я ведь «Краткий курс» еще в руках не держала». [Попова, работница Вязниковского завода им. Карла Либкнехта] [772].
Разумеется, не все коммунисты так охотно признавали свое невежество. К примеру, Репин, член парткома Георгиевской машинно-тракторной станции под Ставрополем, отвечающий за политическую агитацию на своем предприятии, настаивал в 1946 году на том, что знаком с «Кратким курсом». Однако после проверки инспекторы с отчаянием докладывали, что «Репин не знает, когда была Октябрьская социалистическая революция, не знает количества союзных республик в СССР, не мог назвать ни одного столичного города из союзных республик, на вопрос, кто является Председателем Совета Министров СССР, ответил "товарищ Жданов", не знает, кто Председатель Верховного Совета СССР». Его товарищ Тежик, председатель горисполкома, не смог ответить ни на один вопрос по истории партии. И, что было несравненно хуже, когда его спросили, что он читал «из нашей классической художественной литературы», он назвал первое имя, которое пришло ему в голову. На его несчастье, это был Зощенко, которого Жданов только что разнес в пух и прах в центральной прессе. У инспекторов волосы встали дыбом, а Тежик невозмутимо объяснил им, что на его работе разбираться в партийной идеологии не обязательно [773].
В то время как эти проблемы с членами местных парторганизаций вряд ли могли кого-нибудь удивить, гораздо большую тревогу партийного руководства вызвала докладная записка, полученная секретарем ЦК А. А. Кузнецовым в начале 1947 года и извещавшая его о том, что положение нисколько не лучше и с региональными отделами МГБ. К примеру, в Тамбове член партии Куяров не смог ответить на важнейшие вопросы по истории партии — кто такие народники, что происходило на II Съезде РСДРП. Не менее огорчителен был тот факт, что Куяров редко читал газеты и плохо разбирался в политике, в чем открыто признался. Товарищ Куярова, глава секретариата МГБ Стрелков, на вопрос, когда большевистская партия начала революционную борьбу, в замешательстве ответил, что в 1895 году. Незнание истории партии проявил и заместитель директора по кадрам Тамбовского отдела МГБ Васильев. Когда его спросили, почему же он не изучил этот предмет как следует, он не смутился и дал несколько загадочный ответ: «Голова не тем занята» [774].
Столь плачевные результаты проверки побудили партийное руководство расширить в 1947-1950 гг. систему партийной учебы до масштабов; невиданных за всю тридцатилетнюю историю СССР. До войны сеть школ политграмоты, кружков и вечерних курсов была довольно обширной, но в суровых условиях первой половины 1940-х годов она поневоле сократилась. Меры по устранению этого недостатка, предпринятые в конце десятилетия, можно считать квинтэссенцией сталинизма — как по их масштабу и быстроте претворения в жизнь, так и по их сути и методам осуществления. Количество членов партии, занятых изучением различных аспектов большевистского катехизиса, с 1947 по 1948 год возросло, по некоторым данным, с 3.818.000 до 4.491.000, что составляло, соответственно, 64% и 75% общего состава ВКП(б). Таблица 1 дает более полное представление об участии коммунистов в системе партучебы.
Таблица 1. Система партийной учебы, 1947-1949
1. Школы политграмоты
2. Кружки по изучению биографии Ленина и Сталина
3. Кружки по изучению истории партии
4. Вечерние партшколы
5. Марксистско-ленинские университеты
6. Индивидуальная учеба
7. Итого
Источники: РГАСПИ 17/132/103/2; несколько более высокие цифры приведены в: РГАСПИ 17/132/105/67. См. также: Kees Boterbloem. Life and Death under Stalin: Kalinin Province, 1945-1953. Montreal, 1999. P. 132-133.
На основании этой таблицы можно сделать два основных вывода. Во-первых, наибольшего прироста участвующих удалось добиться на уровне элементарного обучения — школ политграмоты и кружков по изучению истории партии. Во-вторых, хотя сеть учебных заведений более высокого уровня осталась в основном прежней, число самих заведений и, соответственно, учащихся, также заметно увеличилось. В начале 1950-х годов рост системы несколько замедлился, но партийное руководство продолжало держать ее под неусыпным контролем [775].
Благодаря большому вниманию, которое уделялось повышению квалификации членов партии в послевоенные годы, мы имеем довольно точное представление о ней. Так, в 1945 году из 1.602 секретарей первичных парторганизаций Владимирской области 1.400 (87%) имели лишь начальное школьное образование или не имели никакого. Из 37.594 коммунистов области 16.116 человек (45%) имели начальное образование и 4.592 не имели даже его [776]. Ситуация с руководящим составом партии была несколько лучше, но ненамного. Из двухсот студентов, принятых в 1948 году в Московскую партшколу для прохождения двухлетней программы высшего уровня, — в основном, секретарей городских и районных парткомов и исполнительных комитетов, инструкторов и других ответственных работников — почти четверть окончила семь классов средней школы. Высшее образование имели не больше двадцати человек [777]. Проверки, проведенные в 1949 и 1950 годах, дали примерно такие же цифры [778]. После пятнадцати лет выдвижения по номенклатурной лестнице во время чисток и войны члены партии владели лишь маргинальной грамотностью и были практически не способны мыслить на более абстрактном уровне.
Хотя в программу системы партийного образования конца 1940-х годов входили такие предметы, как диалектический материализм, политэкономия и международные отношения, по многим параметрам она почти не отличалась от школ политграмоты 1920-х. Основными предметами были история партии и история СССР – в Московской партшколе им была посвящена пятая часть двухгодичной программы. Сопоставимым с ними по количеству учебных часов было только изучение русского языка и литературы, которое было необходимо для овладения функциональной грамотностью. Эти предметы рассматривались как профилирующие не только в московских кружках, но и на курсах, семинарах и консультациях по всей стране [779].
Чаще всего, изучение истории партии сводилось к пересказу текстов «Краткого курса истории ВКП (б)». Все учебные планы, дискуссии, задания и экзамены были ориентированы на это издание [780]. Даже тем из учащихся, кто более или менее усвоил содержащийся в этом учебнике материал и хотел перейти к более основательным пособиям, рекомендовали прочесть «Краткий курс» еще раз [781]. И это был весьма разумный совет, если учесть низкий уровень общего образования коммунистов [782]. Они и «Краткий курс» находили трудным для восприятия, в особенности, один из разделов IV главы, «О диалектическом и историческом материализме», смысл которого был слишком абстрактным для них [783]. Поэтому преподаватели, не имея возможности заменить этот учебник другим, старались дополнить его менее заумными пособиями, излагавшими тот же материал в более доступной форме [784]. В одном из внутренних документов Агитпропа 1945 года говорилось, что «коммунисты с низкой общей и политической грамотностью еще не могут изучать "Краткий курс истории ВКП (б)" и нуждаются в популярных беседах по текущей политике, истории партии, уставу ВКП(б)». Сталин тоже признал это год спустя в беседе с ведущими идеологами партии [785]. Воспользовавшись этим, Агитпроп поспешил выпустить в конце 1940-х – начале 1950-х годов целую серию дополнительных брошюр, проспектов, учебных планов и списков литературы, которые должны были помочь коммунистам в освоении партийного катехизиса [786].
Помимо неудобочитаемости, с «Кратким курсом» возникала еще одна сложность. Хотя он постоянно издавался в послевоенную эпоху, «Краткий курс» по-прежнему выходил в издании 1938 года и в контексте поздних 1940 годов радикально расходился с официальной пропагандой [787]. Понятно, что никакого упоминания о закончившейся войне в учебнике не было. И, что не менее важно, он был написан слишком рано, чтобы отразить то огромное воздействие, какое оказал на мировоззрение советских людей национал-большевизм с его основополагающими догматами — популизмом, руссоцентризмом и идеей сильной государственной власти. В результате, изучающим «Краткий курс» трудно было связать его с реальностью послевоенного советского общества [788]. Отчасти этот недостаток возмещался публикацией сталинской работы «О Великой Отечественной войне», в которой воспроизводились его знаменитая речь 7 ноября 1941 года и послевоенный панегирик русскому народу. Той же цели служило в конце 1940-х годов издание таких книг, как «Наша великая Родина», где создавался руссоцентристский контекст, в который удачно вписывались цитаты из «Краткого курса» [789].
Стремление приспособить программу обучения к возможностям учащихся видно также на примере популярных лекций, читавшихся в Московской области в 1946 году: «1) Речь т. Сталина от 9.02.46 г.; 2) лекции по истории СССР; 3) лекции по развитию русской живописи, русского театра и русской музыки; 4) лекции по 4-й сталинской пятилетке» [790]. Работа школьных кружков по повышению политической грамотности комсомольцев также была пронизана руссоцентризмом, в них обсуждались такие вопросы, как «патриотизм русских людей», «заслуги русских ученых в развитии биологических наук», «история русской живописи» [791]. Организованные для коммунистов курсы по изучению истории партии по своему содержанию часто почти не отличались от школьной программы.
Хотя изучающие историю партии и советского государства, как правило, не обладали блестящими знаниями, их оценки по этому предмету были обычно выше, чем по другим дисциплинам, преподававшимся в системе партучебы [792]. По-видимому, это объяснялось тем привилегированным положением, какое занимала история среди других наук в течение предыдущего десятилетия, а также специфическими задачами партийного образования. При этом успехи учащихся в изучении истории страны были куда выше, чем в изучении истории партии — первая из них была знакома им еще со школьных лет и более доступна для понимания [793]. Учебные программы на партийных курсах и в кружках были довольно примитивны по содержанию, и, несмотря на недостаточные педагогические способности преподавателей, их слабое знание материала и формализм их методов обучения [794], учащимся, несомненно, удавалось что-то усвоить. Разумеется, усваивали они в первую очередь то, что касалось русской истории и мифа о войне, а не диалектический материализм «Краткого курса», но ведь именно это и было основной задачей политического просвещения масс.
Некоторые исследователи придерживаются мнения, что «ждановщина» сместила центр общественного интереса с прошлого на настоящее. В данной главе эта точка зрения оспаривается на основании анализа учебного процесса в двух важнейших инстанциях идеологического воспитания советских граждан — в общеобразовательных школах и в системе партийной учебы. Хотя и тут, и там большое внимание, несомненно, уделялось мифу о войне и вопросам «советского» характера, главным предметом оставалась русская история. Это несколько парадоксальное положение объясняется тремя основными особенностями идеологического просвещения масс в первые послевоенные годы.
Во-первых, идеологи стремились привить людям «советское самосознание», основываясь на сочетании русских символов и образов с общесоюзными. Во-вторых, проводившаяся в эпоху «ждановщины» борьба с идеализацией прошлого пагубно сказалась на развитии национальной культуры и самосознания нерусских на родов, но не ослабила сколько-нибудь существенно руссоцентризм официального подхода к истории. В-третьих, чтобы как-то довести до сознания учащихся трудный для усвоения и зачастую непонятный идеологический материал, преподаватели в эти годы, как и до войны, придерживались популистской, руссоцентристской линии в пропаганде идей национал-большевизма. Неразбавленный марксизм-ленинизм с его диалектическим материализмом был все же не по зубам большей части населения РСФСР, что усугублялось неблагополучной ситуацией с преподавательскими кадрами и учебными пособиями.
Так что в итоге руссоцентристский нарратив истории СССР, созданный Шестаковым во второй половине 1930-х годов, оставался спустя десятилетие испытанной и надежной формой мобилизации широких масс, и отказываться от привычного и понятного взгляда на исторический процесс не хотел никто — ни партийные руководители, ни преподаватели, ни учащиеся. Принятый после 1937 года подход к трактовке истории был достаточно эффективен, жизнеспособен и гибок, чтобы пережить самого Сталина.
Вторая половина 1940-х и начало 1950-х годов в Советском Союзе традиционно считается временем апофеоза сталинского культа, ксенофобии и воинствующей коммунистической идеологии. Но в эти же годы в массовой культуре достаточно громко звучали и иные мотивы. В частности, руссоцентристские лозунги, пропагандирующие миф о войне, сочетались в официальных празднествах, в литературе, театре, кино и музейных экспозициях с мотивами русской истории. В этой главе рассматриваются формы, в которых осуществлялась эта пропаганда во время «ждановщины» и в первые годы после нее, и делается вывод, что широкое распространение национал-большевистской символики в первое послевоенное десятилетие требует корректировки традиционной точки зрения на развитие советской массовой культуры в этот период.
В 1947 году торжественно отмечалась 110-я годовщина со дня смерти «основателя русского литературного языка» А. С. Пушкина» Все мероприятия проводились под флагом руссоцентризма и удивительно напоминали те, что устраивались в связи со 100-летней годовщиной смерти поэта в 1937 году. Ведущий пушкинист Д. Д. Благой прочитал лекцию о значении Пушкина как «великого национального поэта», которая транслировалась по радио на всю страну [795]. Некоторые из выступавших во время торжеств отзывались о поэте как о революционере, боровшемся с царским режимом [796], но большинство стремились представить его, подобно Благому, как символ всей русской нации, ее «национальную гордость», Президент Академии наук СССР С. И. Вавилов вопрошал с трибуны на одном из торжественных собраний:
«В чем могучая, притягательная сила пушкинского гения, сила, не ослабевающая, а наоборот, возрастающая с годами, почему Пушкин был любимым поэтом Ленина, почему Сталин в решающие дни Великой Отечественной войны в ноябре 1941 года назвал Пушкина в ряду великих имен, составляющих гордость и славу русского народа? Ответ на эти вопросы состоит в том, что Пушкин был и остается подлинным народным поэтом, настоящим «эхом русского народа», по его собственным словам. В Пушкине сосредоточились лучшие стороны великой нации, ее простота, широта, любовь к людям, любовь к свободе, тонкий ум и необычайное чувство красоты. Слава великому русскому поэту! Слава великому русскому народу, давшему миру Пушкина» [797].
Речь Вавилова, сочетавшая руссоцентристский популизм и стремление объединить русское прошлое и советское настоящее под знаком культа личности Сталина, наглядно демонстрирует, как глубоко была пронизана национал-большевизмом вся советская массовая культура того времени [798]. Сталина, казалось, цитировали больше, чем Пушкина. С. В. Чесноков в своем славословии поэту XIX века, перефразировал сталинский панегирик русскому народу, произнесенный в 1945 году: Пушкин — «великий сын русского народа…. Имя Пушкина неразрывно связано со светлым образом нашей любимой Родины. В своих произведениях великий поэт раскрыл лучшие черты русского народа, его беззаветную преданность Родине, его мужество и стойкость в борьбе за свободу, его ясный ум и изумляющую мир талантливость. Горячий патриотизм, воспевание свободы – делают творчество Пушкина бессмертным» [799]. Понятия родины и патриотизма в выступлении Чеснокова были свободны от «советской» семантики, несмотря на приближение 30-й годовщины Октябрьской революции; он не стремился связать успехи советской власти с именем Пушкина, но зато с откровенным этническим партикуляризмом ударился в прославление исконных черт русского национального характера. Поэт Н. С. Тихонов, выступая в те же дни в Союзе писателей, повторил многие руссоцентристские общие места, затронутые Чесноковым. Правда, в отличие от Вавилова и Чеснокова, он удержался от реверансов в адрес Сталина, но использовал руссоцентристские образы с еще большей помпой. Он назвал Пушкина «верным сыном, первым поэтом русской земли» и обратился к нему с речью:«[Александр Сергеевич], ты передал поколениям черты русского характера, его великокачес-твенные особенности, его беспримерную силу, его созидательную мощь. Ты раскрыл с огромной поэтической ясностью душу и сердце русского человека, красоту его нравственного облика, все величие русского народа в его исторических трудах. Ты почувствовал его скрытые силы и его прекрасное будущее, спасительное для человечества…» [800] В то время как подобный популизм в устах рядового советского человека никого бы не удивил [801], в выступлениях Вавилова, Чеснокова и Тихонова, представляющих обычно сдержанную в этом отношении интеллигенцию, он свидетельствовал о том, что этот тон был продиктован свыше, партийным руководством.
Позже в том же году, между торжествами по поводу 110-й годовщины со дня смерти Пушкина и 30-летия Октябрьской революции, состоялось еще одно сомнительно «советское» празднество: 800-летие основания Москвы. Оно отмечалось в сентябре 1947 года и было первым большим всесоюзным праздником после Дня Победы. Город украсился образцами наглядной агитации, призванной возродить атмосферу ушедшей эпохи [802]. Поскольку 1147 год был датой не только основания Москвы, но и, соответственно, начала Московского государства, столица была провозглашена «национальным центром русского народа» [803]. В переполненных московских аудиториях читались в августе и сентябре лекции на темы «Москва, организатор русского народа», «Дмитрий Донской» и подобные им. В концертных залах исполнялись «Московская кантата» В. Я. Шебалина, «Куликово поле» Ю. А. Шапорина, «Александр Невский» С. С. Прокофьева и увертюра «1812 год» П. И. Чайковского [804]. 7 сентября в «Правде» было даже опубликовано приветствие Сталина Москве, немало послужившей всему отечеству. В этом обращении Сталин не преминул повторить два своих излюбленных тезиса — о преемственной связи между Московией, Российской империей и Советским Союзом и о значении централизованной государственной власти в истории России:
«Заслуги Москвы состоят не только в том, что она на протяжении истории нашей Родины трижды освобождала ее от иноземного гнета — от монгольского ига, от польско-литовского нашествия, от французского вторжения. Заслуга Москвы состоит, прежде всего, в том, что она стала основой объединения разрозненной Руси в единое государство с единым правительством, с единым руководством. Ни одна страна в мире не может рассчитывать на сохранение своей независимости, на серьезный хозяйственный и культурный рост, если она не сумела освободиться от княжеских неурядиц. Только страна, объединенная в единое централизованное государство, может рассчитывать на возможность серьезного культурно-хозяйственного роста, на возможность утверждения своей независимости. Историческая заслуга Москвы состоит в том, что она была и остается основой и инициатором создания централизованного государства на Руси» [805].
На фоне столь мощного потока исторических символов и достижений недавние лозунги «ждановщины», направленные против идеализации московских князей и царей, но никогда не выходившие на первый план, теперь окончательно побледнели [806]. Правда, на расположенном неподалеку от Кремля Доме Союзов было растянуто шелковое полотнище со знаменитым высказыванием Жданова «Мы не те русские, какими были до 1917 года, и Русь у нас уже не та», но, похоже, мало кто обращал внимание на эту попытку сдержать всеобщий порыв восхищения дореволюционной эпохой [807]. Кульминацией празднеств стало объявление об установке памятника основателю Москвы Юрию Долгорукому на Советской площади в самом центре города [808]. Юрий Долгорукий должен был сменить обелиск, возведенный на площади в годы революции, и, сидя на коне по одну сторону улицы Горького, величественной столичной магистрали, взирать на стоящее напротив недавно отреставрированное здание Моссовета и спиной к Институту Маркса-Энгельса-Ленина. Возведение памятника, завершенное только в 1954 году, явилось знаменательным событием в истории города, поскольку памятники всегда считались важнейшими материальными и символическими достопримечательностями городского пейзажа [809]. Тем временем газеты отводили десятки колонок под публикацию статей о других жителях Москвы, прославившихся в самых разных областях — политике и военном деле (Дмитрий Донской, Кутузов), литературе (Пушкин) и т. д. [810].
Имя Пушкина было в 1947 году на устах у всех. Материалы, связанные со 110-й годовщиной его смерти, публиковались в таком количестве, превзойти которое удалось лишь спустя 22 месяца, когда в 1949 году праздновалось его 150-летие. К тому моменту пропагандируемый официально культ поэта достиг беспрецедентного размаха — только в 1949 году его произведения были изданы общим тиражом около 45 миллионов экземпляров [811]. На празднестве, устроенном в Большом театре, Фадеев с гордостью сказал, что книги поэта можно найти практически в каждом советском доме, у каждой семьи. Как отмечает один из ведущих специалистов, во время юбилея была выпущена масса посвященных поэту статей, брошюр, очерков; о Пушкине говорили на лекциях и по радио; издавались стихи и поэмы, романы, рассказы и пьесы, сочиненные на пушкинские сюжеты или описывающие его жизнь; произведения Пушкина инсценировались, экранизировались и записывались на радио, их клали на музыку, по ним ставились балеты; появилось множество скульптурных, живописных и графических портретов классика, он взирал с плакатов и произведений прикладного искусства; произведения самых разных литературно-художественных жанров иллюстрировали его жизнь и творчество. Памятные мероприятия — открытия монументов, выставки, конкурсы и проч. — устраивались по всей стране целый год. Музеи поэта были открыты в «городе-памятнике» Пушкине и в Михайловском, где после разрушения нацистскими захватчиками была восстановлена усадьба семьи Пушкиных [812]. Юбилейные торжества приняли такой размах, что даже партийные руководители, далекие от литературы, были вынуждены принимать в них активное участие. Так, псковская партийная организация обращалась к ряду государственных деятелей — от К. Е. Ворошилова до М. А. Суслова — с просьбой выделить средства для восстановления Михайловского [813]. Ажиотаж большей силы наблюдался только в связи с празднованием 70-летия Сталина в декабре 1949 года.
Статус Пушкина как одного из любимейших авторов эпохи, разумеется, отражал немеркнущую популярность русской классической литературы среди населения РСФСР. О ней свидетельствуют результаты опросов читательских предпочтений, проводившихся после войны. Так, самым любимым писателем выпускников высших школ г. Челябинска оказался Лев Толстой, за ним шли Горький, Пушкин, Лермонтов, Шолохов, Маяковский, Фадеев, Н. А. Островский. Любимые герои расположились в следующем порядке: Павел Корчагин, Андрей Болконский и Наташа Ростова, Татьяна Ларина, Павел Власов. Аналогичные результаты были получены и участниками более масштабного «Гарвардского проекта» по исследованию советской социальной системы, осуществленного в 1950-1951 годы. Они также подтвердили, что русская классика пользуется большим авторитетом в советском обществе — больше, иногда, чем самые известные работы социалистического реализма. Например, один из опрошенных прямо заявил: «Я читаю старых писателей, а советских не читаю. Я предпочитаю Толстого и Пушкина Горькому и даже Шолохову» [814].
Но подобное отношение было исключением. Произведения авторов социалистического реализма читались в Советском Союзе повсеместно. При этом современные писатели во многом ориентировались на русскую классику и проявляли большой интерес к истории. Так, в 1946 году была посмертно опубликована третья часть романа А. Толстого «Петр Первый» [815]. В то же время Осипов выпустил новую книгу, посвященную Семилетней войне и озаглавленную «Дорога на Берлин». На следующий год Костылев завершил трилогию об Иване Грозном [816]. В том же 1947 года Ю. Слезкин опубликовал роман о Брусилове, а Л. И. Раковский закончил своего «Генералиссимуса Суворова». Воспользовавшись успехом этой книги, а также двух биографий адмирала Ушакова, написанных сразу после войны М. Яхонтовой и Г. Штормом, Раковский выпустил в 1952 году роман «Адмирал Ушаков» [817].
Нет ничего удивительного в том, что авторы биографий и исторических романов обращались к таким темам; более интересно, что и писатели, отображавшие современную действительность, также очень часто использовали образы народного прошлого. Б. Н. Полевой, описывая в своей знаменитой «Повести о настоящем человеке» поле боя, увиденное Алексеем Мересьевым, проводит параллель с картиной В. Васнецова «После побоища Игоря Святославовича с половцами»:
«Всюду мертвые фигуры в ватниках и стеганых штанах, в грязновато-зеленых френчах и рогатых пилотках, для тепла натянутых на уши; торчат из сугробов согнутые колени, запрокинутые подбородки, выпятившиеся из наста восковые лица, обглоданные лисами, обклеванные сороками и воронами.
Несколько воронов медленно кружились над поляной, и вдруг напомнила она Алексею торжественную, полную мрачной мощи картину Игоревой сечи, воспроизведенную в школьном учебнике истории с полотна великого русского художника» [818]
Перенесение образов средневекового эпоса, запечатленных в известном произведении живописи, в повесть о Второй мировой войне выполнено мастерски. Картина Васнецова была выставлена перед войной в Третьяковской галерее и получила широкое освещение в прессе; она придала повествованию Полевого эпическое звучание, которого он не смог бы добиться с помощью образов и символов советской эпохи. В. Ажаев в своем романе «Далеко от Москвы», отмеченном Сталинской премией, хотя и уступающем книге Полевого по своим художественным достоинствам, также апеллирует к культурным ценностям, которые обладают непреходящим авторитетом благодаря своей мифологической природе. Один из героев романа, инженер, мечтает о том, как выскажет своему товарищу все, что он думает по поводу его неверия в успех постройки военного объекта: «Смотрю я на вас, Петр Ефимович, и не понимаю: по какому праву зовете вы себя русским? Где размах ваш русский, где любовь ваша к новому? Что русского в вас осталось?» [819] Как показывают эти два примера, даже при обращении к злободневным темам писатели послевоенной эпохи не могли обойтись без помощи догматов национал-большевизма.
Хотя многие авторы искренне разделяли этот сугубо положительный взгляд на русскую историю, перед цензорами была поставлена задача следить за соблюдением официальной линии. Главлит призвал современных писателей воздерживаться от открытого поношения старого режима. Г. Ермолаев в своем исключительно ценном исследовании деятельности государственной цензуры скрупулезно перечисляет редакторские исправления в романах, изданных после войны, — в частности, в «Степане Разине» А. П. Чапыгина, «Севастопольской страде» Сергеева-Ценского, «Брусках» Ф. Панферова. Главлит стремился усилить руссоцентристское звучание произведений современной литературы, убирая детали, характеризующие русских с отрицательной стороны или выражающие симпатию автора к представителям других национальностей. Особенно грешили этим Панферов в своих «Брусках», Вс. Иванов в пьесе «Бронепоезд 14-69» и Шолохов в «Тихом Доне» [820]. Кроме того, из библиотек и букинистических магазинов были изъяты старые издания этих произведений, как и литература, изданная в странах Западной и Центральной Европы и ввезенная в СССР возвращающимися домой красноармейцами [821].
Радио в те годы играло во многих отношениях не менее важную роль, чем литература, и власти считали его действенным средством просвещения и мобилизации масс. Как и во время войны, по радио транслировались речи и лекции, однако центральное место в программах занимали музыкальные передачи [822]. Интерес радиослушателей к русской классической музыке и народным песням был по-прежнему высок, что объяснялось отчасти традиционной популярностью этих жанров и отчасти тем, что в период «ждановщины осуждалось «низкопоклонство» перед зарубежными классиками –Бетховеном, Бахом, Шопеном. Один из ленинградцев по фамилии Шаров высказал эту точку зрения в 1952 году, написав руководству всесоюзного радио, что европейских классиков, конечно, можно транслировать время от времени, но прежде всего надо передавать музыку «наших великих русских композиторов — Чайковского, Глинки, Мусоргского» [823]. Другие занимали и вовсе непримиримую позицию, спрашивая, «почему так много передается иностранных опер (Верди, Пуччини и др.) и так мало русских?» Люди хотели слушать такие оперы, как «Князь Игорь», «Борис Годунов», «Евгений Онегин», «Русалка» и другие дореволюционные шедевры [824].
Некоторые считали, что радио должно расширить свой репертуар и включить в него более популярный и доступный материал — «хорошие песни, музыку да театральных спектаклей». После тягот войны публика предпочитала народные песни, и прочую легкую музыку. Характерно в этом отношении письмо, присланное в Государственный комитет по радиовещанию слушателем из подмосковной деревни Долгопрудная. Он призывал уделять больше внимания русским народным ансамблям и добавлял с бесхитростным шовинизмом, что «в простой день кроме пропаганды ничего не услышишь, да разной чувашской, мордовской, китайской, албанской и тому подобной музыки» [825]. Эти пожелания, выраженные в просторечной манере, отражают двойное направление послевоенной пропаганды и склонность широких масс ко всему русскому — как относящемуся к далекому прошлому, так и связанному с недавней войной.
Те же факторы, которые определяли по преимуществу классический характер радиопередач, действовали в драматическом и оперном театре, где преобладали обновленные постановки канонических произведений или новые, созданные на старые темы. К написанным во время войны пьесам вроде «Генерала Брусилова» Сельвинского или «Великого государя» Соловьева, а также другим довоенным и дореволюционным драмам добавлялись такие, как «Полководец Кутузов» Л. Бехтерева и А. Разумовского [826]. МХАТ, по подсчетам одной из газет, в сезоне 1947-1948 годов уже в 912-й раз показал драму А. К. Толстого «Царь Федор Иоаннович» [827]. Классические оперы — «Князь Игорь» Бородина, «Борис Годунов» Мусоргского и «Руслан и Людмила» Глинки ставились параллельно с только что созданными произведениями вроде «Войны и мира»
С. Прокофьева, «Севастопольцев» М. Коваля и «Дмитрия Донского» В. Крючкова [828]. Хотя поначалу в период «ждановщины» постановщикам приходилось изощряться, чтобы спектакль не обвинили в идеализации прошлого, в 1948 году, после того как Жданов лично санкционировал постановку русской классики, оперы типа «Ивана Сусанина» вновь заполонили сцену. Поддержка консервативных вкусов и традиционного репертуара, «красивой, изящной» музыки, музыки, способной удовлетворить «эстетические потребности и художественные вкусы советского народа», побудила государственные театры сосредоточиться на знакомых, зарекомендовавших себя классических произведениях [829].
При этом, как и во всех других аспектах политики периода «ждановщины», благосклонностью руководителей страны пользовались исключительно произведения русского классического канона. Никаких попыток возобновить постановки опороченных пьес и опер нерусского происхождения не делалось [830]. Русская классика — Глинка, Островский, Толстой, Чайковский и др. — не сходила в послевоенные годы со сцен республиканских театров. Тем самым республиканские партийные организации пытались искупить «националистические» промахи, допущенные по неосторожности во время войны. Так, Киевская опера показала публике в сезоне 1946-1947 годов «Пиковую даму» и «Евгения Онегина» Чайковского и «Царскую невесту» Римского-Корсакова [831]. Аналогичным образом руководила репертуарной политикой коммунистическая партия Казахстана [832]. Осенью 1945 года известные театральные коллективы РСФСР направлялись на гастроли в Киев, Баку, Ригу и Алма-Ату — отчасти для того, чтобы показать местным властям, каков должен быть репертуар их театров. В последующие годы эта политика русификации была усилена путем создания в республиках постоянно действующих русских театров [833]. Как покровительственно заметил автор одной из статей в центральном журнале «Театр», «постановка русских классических пьес на национальных сценах имеет большое культурно-политическое и художественно-воспитательное значение» [834].
Предъявлявшееся республикам во время «ждановщины» требование ограничить «прославление ханов» подрезало крылья не только национальным театрам, но и кинематографии. В период с 1946 по 1955 год вне РСФСР не было выпущено практически никаких новых спектаклей или фильмов [835]. По контрасту с этим, киностудии РСФСР сняли за первое послевоенное десятилетие почти два десятка лент, посвященных русским военачальникам, ученым, писателям и композиторам дореволюционной эпохи (что доказывает, что ограничения ЦК, касающиеся репертуара, соблюдались в отношении русских учреждений культуры не так строго, как в отношении республиканских) [836]. Героями большинства этих фильмов были русские ученые XIX века, чей талант якобы игнорировался царским режимом и эксплуатировался беспринципными иностранцами. Наиболее ярко эта точка зрения выражена, пожалуй, в заключительной сцене фильма «Александр Попов», герой которого произносит патриотическую речь о своей преданности русскому народу вопреки препятствиям, которые ему чинит царское Министерство иностранных дел, и настойчивым выгодным предложениям одной из крупных британских компаний: «Всю свою жизнь я искал средство связи между людьми, но с годами мне стало ясно, что связь эта остается бессильной, если не будет опираться на прочную и справедливую связь между людьми в самом устройстве человеческого общества. Только та наука жива и прекрасна, которая крепит эту связь, и мы вправе гордиться, что наша наука, наука России, всегда почитала первым и священным своим долгом служение народу. Отдадим же все наши силы и знания на благо народное, славу и счастье нашей Родины». Другие художественные фильмы из этой серии были посвящены хирургу Н. И. Пирогову, селекционеру И. В. Мичурину, физиологу И. П. Павлову, авиаконструктору Н. Е. Жуковскому и путешественнику Н. М. Пржевальскому [837]. Руссоцентризмом были пронизаны и другие кинофильмы. Утверждалось, что творчество гениальных русских композиторов и писателей (Глинки, Мусоргского, Римского-Корсакова, Белинского и др.) уходило корнями исключительно в русскую почву и никак не отражало европейского опыта [838]. Адмиралы Нахимов, Ушаков и Рожественский совершали такие же подвиги на море, какими отличались Александр Невский и Кутузов на суше [839]. Руководящие деятели советской кинематографии в конце 1940-х – начале 1950 годов придерживались линии, согласно которой (перефразируя памятное высказывание Ю. Слезкина) русская наука всегда была самой научной, русское искусство — самым популярным, а русские солдаты — самыми храбрыми в мире.
Кинематограф неустанно выпускал все новые произведения на темы исторического канона. Такие исторические фильмы, как «Петр Первый», «Богдан Хмельницкий», «Степан Разин» не сходили с экрана в течение всего этого периода [840]. Во время юбилейного кинофестиваля, приуроченного к празднованию 800-летия Москвы, демонстрировались и другие старые ленты [841]. Наряду с документальными фильмами, посвященными столице, были показаны такие художественные фильмы, как первая серия «Ивана Грозного» Эйзенштейна (которая была в свободном прокате несмотря на значительные сомнения, имевшиеся у цензоров) и, разумеется, не вызывавшие сомнений «Минин и Пожарский», «Суворов» и «Кутузов», которые оказывали на публику не менее сильное вдохновляющее воздействие, чем традиционные печатные издания [842].
Направляющая рука партии наводила порядок не только на полках библиотек, в программах радиопередач, на театральных сценах и киноэкранах, но и на стендах советских музеев. Так, весной 1946 года в Эрмитаже с большой помпой была вновь открыта выставка «Военное прошлое русского народа», а несколько месяцев спустя — экспозиция «История русской культуры» [843]. Аналогичные выставки проводились и в столице. В августе 1947 года газета «Вечерняя Москва» опубликовала фотографию группы посетителей Третьяковской галереи перед двумя самыми известными картинами Васнецова — «Богатыри» и «Царь Иван Васильевич Грозный» [844]. Некий Радюк оставил запись в книге отзывов галереи: «Вы входите в залы Третьяковской галереи, и вас сразу приковывает та внутренняя сила, которая пробуждается мгновенно при легком взгляде, глядя на исторические алмазы-картины великих художников». Заканчивался отзыв словами Пушкина: «И вы говорите "здесь русский дух, здесь Русью пахнет"». Такие же впечатления остались спустя несколько месяцев у студентов Института международных отношений: «Ясным и взволнованным языком т. Разумовская рассказала нам о национальном искусстве художников-передвижников: Перова, Крамского, Васнецова, Репина и др., о национальном русском быте, то грустном, то веселом, то с напряженно-задумчивым колоритом, через который все-таки победоносно сквозит удаль и богатырская сила народная. Мы с увлечением смотрели и пейзажи, любуясь прелестью русской природы, нежной, с богатыми переливами оттенков» [845]. Через некоторое время в музее имени Пушкина проводилась выставка русского графического искусства [846]. В Ленинграде, Воронеже и Астапово открылись новые мемориальные музеи, связанные с именами Н. А. Некрасова, И. С. Никитина и Л. Н. Толстого. На одной из главных магистралей Ленинграда был возведен памятник Н. Г. Чернышевскому [847]. К 110-й годовщине со дня смерти Пушкина в начале 1947 года была стахановскими темпами восстановлена разрушенная во время бомбежки мемориальная квартира поэта на Мойке [848]. Такой же ударной была работа по подготовке Москвы к празднованию ее 800-летия в сентябре 1947 года [849].
Музеи, как и кинематограф, вели в конце 1940-х – начале 1950 годов активную популяризаторскую работу, в том числе по изданию множества различных руководств для учителей и прочих педагогических пособий [850]. Издавались специальные брошюры для посетителей разных возрастов, в которых указывалось, как именно надо понимать то, что в музеях выставлено. Примером может служить путеводитель к экспозиции XVI века, выпущенный Историческим музеем и начинающийся с цитаты о сильной государственной власти из приветствия Москве, произнесенного Сталиным в 1947 году [851]. Как показывают многочисленные свидетельства, эти старания не пропадали даром и находили отклик в сердцах советских граждан. Инспектор Московского отдела народного образования А. Н. Хмелев докладывал в 1947-1948 учебном году, что внеклассная педагогическая работа в городских школах не отличается разнообразием, но по крайней мере культпоходы в музеи проводятся регулярно. Заслуга в этом, по мнению Хмелева, принадлежала прежде всего самим музеям, которые широко пропагандировали свои экспозиции и охотно принимали школьников. Особенно больших успехов в популяризации культурного наследия достигли Государственный исторический музей, Музей изобразительных искусств им. Пушкина и Музей искусства народов Востока [852]. Подтверждением высказанного Хмелевым мнения, что посещение музеев имеет большое педагогическое значение, служит запись в дневнике школьницы Т. П. Мазур, отметившей культпоход в Исторический музей как знаменательное событие в скучной череде школьных будней [853].
В послевоенные годы усилиями массовой культуры русскоговорящее население было всесторонне охвачено пропагандой национал-большевизма. Издательства, театры, кинематограф, радио, музеи и выставки проповедовали верность советскому государству, применяя популистские методы, заключавшиеся в обращении к русскому прошлому и руссоцентристской трактовке последней войны. Хотя «партийность» и культ личности Сталина в послевоенный период были, несомненно, частью советской массовой культуры, ее национал-большевистский уклон был ключевым средством партийной пропаганды. Опираясь на авторитет классики, национал-большевизм начиная с середины 1930-х годов использовал в своих интересах популярные образы и символы русской истории, стараясь сделать этот материал как можно более доступным для широких масс.
После 1945 года национал-большевизм стал вести пропаганду по двум новым направлениям. Во-первых, распространялся руссоцентристский миф о войне — то есть, представление о том, что русский народ внес основной вклад в победу над нацистской Германией. Во вторых, в 1944 году зародилось, а с наступлением «ждановщины» в 1946 году набрало силу стремление принизить участие других народов в жизни государства. Эти два фактора резко усилили позиции национал-большевизма в советской культуре. Как отмечалось в Главе 11, военная тема позволила сделать советскую пропаганду более разнообразной и придать более активный, воинственный характер наметившейся в 1937 году линии на возвеличивание строителей государства прошлых веков. В следующей главе книги рассматривается, как повлияла пропаганда 1937-1947 годов на менталитет советских граждан.
При известии о капитуляции нацистской Германии в мае 1945 года одна работница московского Завода имени Фрунзе по фамилии Воронкова воскликнула: «Душа переполнена радостью. Я горда тем, что я русская, что мы работаем под руководством великого Сталина» [854]. Рабочий ортопедической фабрики Москвитин выразил свое отношение к победе примерно такими же словами: «В разгроме гитлеровской Германии, в спасении народов Европы от фашистской чумы сыграл великую историческую роль русский народ. Теперь, после войны, русский народ во главе с великим Сталиным идет в авангарде борьбы за организацию прочного и длительного мира» [855]. Победа заставила советских людей вспомнить и историю, о чем свидетельствует хотя бы высказывание, приписываемое стахановцу Бухарову с Машиностроительного завода имени Орджоникидзе, в котором он использовал метафору, встречавшуюся в одной из пьес, популярных во время войны: «Германские человекоубийцы несут теперь ответственность за свои злодеяния. Берлин третий раз отдает ключи от города нашим русским войскам» [856].
Картина общественного мнения в 1945 году, вырисовывающаяся на основе донесений осведомителей, говорит о том, что национал-большевистская пропаганда военного времени способствовала формированию у русских людей чувства национальной идентичности. Аналогичные сведения, полученные в 1950-1951 годы из самых разных источников — начиная с информационных сводок ответственных органов и кончая частными письмами, дневниками, воспоминаниями и интервью, — показывают, что, в отличие от середины 1930-х годов, к концу 1940-х уже очень многие могли внятно сформулировать свое понимание того, что значит быть представителем русского народа. Люди говорили о своей принадлежности к русской нации либо цветистым языком метафор («дружина русских воинов»), либо иносказательно — с помощью полумифических героических образов (Иван Сусанин), либо авторитетным тоном официального выступления («самая выдающаяся нация»). Так
что, если разобраться, ощущение своих русских корней служило в период развитого сталинизма гораздо более важным признаком национального самосознания, чем это представлялось до сих пор историкам [857].
Приведенные выше высказывания трех рядовых москвичей — Воронковой, Москвитина и Бухарова — достаточно полно характеризуют мировоззрение русских в конце войны. Оно представляло собой уже не просто сплав русского и советского самосознания, но было проникнуто уверенностью в исключительности своей нации. Несомненно, этому способствовал и произнесенный Сталиным в мае 1945 года панегирик русскому народу, его «ясному уму, стойкому характеру и терпению». Один из осведомителей передал московской парторганизации слова инженера авиационного завода Денисова: «Хорошо сказал товарищ Сталин о русском народе. Особенно глубоко тронули меня слова, где товарищ Сталин говорит об отношении русского народа к своему правительству, о твердости характера русского человека, о его выносливости. Действительно, только русские люди могли вынести такие тяжести войны и не дрогнуть перед смертельной опасностью». Инженер Завода № 836 Солейко, разделявший чувства Денисова, подхватил как сталинскую похвалу русскому народу, так и его мысль о том, что роль русских в победе над врагом не сопоставима с вкладом других народов СССР: «Выступление товарища Сталина вызвало у всех нас не только восхищение, но и гордость. Очень важно было подчеркнуть ведущую роль русской нации, которая сумела все свои черты и лучшие традиции передать другим национальностям Советского Союза и повести их за собой на разгром врага» [858]. Этот панегирик Сталина пользовался необыкновенной популярностью в массах и повторялся на разные лады во всех уголках страны вплоть до смерти диктатора в 1953 году. Имеются отдельные свидетельства того, что многие русские понимали руссоцентристский характер сталинского высказывания, знаменовавшего радикальный отход от идеалистических коммунистических воззрений, однако недовольство в связи с этим ощущали в основном лишь нерусские народности [859].
Хотя эти чувства национальной гордости были порождены, в первую очередь, окончившейся войной и мифом о ней, они были связаны и с исторической памятью народа. Это особенно ясно проявлялось, когда речь заходила об отношениях со странами Воеточной Европы, и с Польшей в особенности. После вооруженного конфликта между Советской Россией и Польшей в 1920 году советская пропаганда редко высказывалась об этой стране положительно. Хотя Польша была славянским государством и входила когда-то в состав Российской империи, в рамках советской массовой культуры после 1937 года подчеркивались прежде всего события трехсотлетней давности, когда Польша воевала с Москвой. С этой целью были мобилизованы такие классические произведения, как «Тарас Бульба» и «Иван Сусанин», а также современные, вроде «Богдана Хмельницкого» Корнейчука.
Поскольку отношение советских людей к их западному соседу сформировалось под влиянием образа Ивана Сусанина и воспоминаний о многовековой вражде, подписание в 1945 году союзнического договора с никому не известным временным польским правительством вызвало некоторое замешательство. Начальник цеха московского Завода № 15 Марченко предложил следующее объяснение: «Буржуазное правительство Польши на протяжении веков разжигало рознь между польским и русским народами. Временное польское правительство, включая договор о дружбе с Советским правительством, руководствовалось желаниями польского народа. Этот договор надолго закрепит дружбу русского и польского народов» [860]. Аналогичное мнение высказал сотрудник Театра Ленинского комсомола Фогель, также инстинктивно связавший воедино русское прошлое с советским настоящим:
«Товарищ Сталин говорил о пяти веках вражды с Польшей. Было проклятое слово на Руси: лях. Было ненавистное слово в Польше: москаль. Как враги появлялись поляки на Руси в смутное время и в рядах наполеоновских армий. Русский царизм безжалостно расстреливал население Варшавы, ссылал поляков на просторы Сибири. Но в памяти встает прекрасный пример человеческой и творческой дружбы двух великих славян — Пушкина и Мицкевича. И сейчас, какой гордостью должны наполниться сердца русских, советских людей, когда, опрокидывая хитроумные происки империалистической дипломатии, соединяются в такой естественной, в такой закономерно-исторической братской дружбе две великие славянские демократии, как бы оправдывая прозрение Пушкина в его стихах, обращенных к Мицкевичу» [861].
Мысль о том, что Пушкин предопределил примирение двух стран, представляется своеобразной, поскольку поэту, как известно, случалось высказывать и имперские амбиции, а объяснение гораздо легче найти в провозглашаемой Советским Союзом политике пролетарского интернационализма и дружбы народов. Народный артист РСФСР Озеров, выступая с речью в Большом театре, заявил: «Во второй четверти прошлого столетия великий русский поэт Пушкин в одном из своих стихотворений говорил: "Славянские ль ручьи сольются в русском море? Оно ль иссякнет? Вот вопрос". Прошло сто лет, и вопрос, поставленный Пушкиным, решился. Ныне славянские страны Болгария, Югославия, Чехословакия, Польша вместе с СССР сливаются на путях правды и справедливости, на путях прогресса и демократии в общий, единый, безбрежный и непреодолимый океан, через который переплыть и который одолеть не смогут никакие силы фашистского мракобесия» [862]. В словах Марченко, Фогеля и Озерова чувствуется романтическая вера, что СССР, Польшу и другие страны Восточной Европы объединяет их древнее общеславянское происхождение и что осуществлению мечты этих народов об объединении долго мешала политика, проводившаяся их правительствами. Эти панславянские настроения были отзвуком официальных заявлений, сопровождавших аннексию польской территории в 1939 году и воспроизведенных советской пропагандой в конце 1944– начале 1945 годов, когда Красная Армия шла победным маршем по Восточной Европе [863].
Не стоит, однако, слишком полагаться на советский панславизм. Как показывают приведенные выше примеры, русский народ предпочитал, чтобы его называли (и сам он себя так называл) «старшим братом» в семье славянских народов. Более того, отношение многих русских к их новым союзникам — и особенно к Польше — было двойственным, и вряд ли зачатки чувства славянской общности могли заставить их преодолеть недоверие, внушенное многолетней пропагандой, выступавшей под знаменем Ивана Сусанина. В архиве ленинградского отдела НКВД сохранилось высказывание, приписываемое одному из профессоров филологии и якобы отражавшее реакцию народных масс на обстановку в Восточной Европе: «Я считаю, что мы все же идем на большие уступки в вопросах о Польше и о принципах разрешения вопросов государственного устройства европейских стран. Я не являюсь шовинистом, но вопрос о территории Польши и наших взаимоотношений с соседними странами после тех жертв, которые мы понесли, меня очень волнует, и я невольно поддаюсь чувству протеста против всякой излишней уступчивости» [864]. Иными словами, идея панславизма была, конечно, прекрасной и романтичной, но пересилить веру русского народа в свою исключительность как
Более достоверным представляется мнение, что взгляды русских на современную Европу складывались не столько под влиянием идей панславизма, сколько образов, унаследованных от дореволюционного прошлого. То же самое можно сказать и о странах Дальнего Востока. Особенно интересна в этом плане та роль, которую играла Русско-японская война 1904-1905 годов в формировании отношения русских к участию Японии во Второй мировой войне. Весной 1945 года осведомитель НКВД передал этому учреждению записанное им высказывание одного из ленинградских профессоров по поводу слухов о близкой войне с Японией. «Советская Россия, — сказал профессор, — хорошо отплатит Японии за все ее прошлые провокации, нужно потребовать ответственности за ее недружелюбные действия против нас за последнюю четверть века. Русский народ вправе предъявить японцам требование о возврате части Манчжурии, Кореи, КВЖД, Сахалина и возмещения всех убытков». Один из его коллег выступил с не менее пламенным заявлением: «Теперь справедливость восторжествует, и мы напомним Японии Цусиму, Порт-Артур и Манчжурию. Япония навсегда запомнит, что такое современная Россия» [866]. Инженер ленинградского Завода № 209 в апреле 1945 года так сформулировал цели, которые, по его мнению, должен преследовать Советский Союз на Дальнем Востоке: «Нам нужно исправить ошибки царского правительства и вернуть русские владения Порт-Артур, Манчжурию и Сахалин» [867]. Советский Союз предстает в этих высказываниях как законный наследник империи Романовых и наводит на подозрение, не является ли он и копией империи. Вскоре после первого столкновения с японскими войсками 8 августа 1945 года около здания Высших инженерных железнодорожных курсов в Москве был замечен студент Поляков, рассуждавший по этому поводу: «Япония по отношению к Советскому Союзу всегда проявляла агрессивные тенденции. Это было и в период Гражданской войны, было и на озере Хасан, и на Халхин-Голе. В период мировой войны Япония встала на сторону Германии и оказывала ей помощь. Кроме того, мы помним, что еще 40 лет тому назад Япония воспользовалась слабостью царской России и отняла у русского народа жизненно важные районы. Историческая справедливость требует должного возмездия» [868]. Рабочий ленинградского Завода № 756 выразил уверенность в победе: «Эта война должна быть короткая, как, например, была война с Финляндией в 1939 году. Японию мы теперь быстро разобьем и обязательно получим нашу Китайско-восточную железную дорогу, Порт-Артур и Сахалин. Теперь для японцев не 1905 год» [869].
Хотя мотив отмщения за оскорбление сорокалетней давности был достаточно распространен для того, чтобы Сталин включил его в свою речь в сентябре 1945 года [870], отношение русских людей к военным действиям на Дальнем Востоке было связано не только с воспоминаниями о прошлом. Но даже и в тех случаях, когда история не упоминалась, слова «русский» и «советский» оставались синонимами, так что многие высказывания ретроспективно выглядят анахронизмами. Так, после объявления Советским Союзом войны Японии работница московского Завода № 118 Подолева воскликнула: «На Дальнем Востоке находится в армии мой сын, которому я дам письменный приказ, чтобы он стойко боролся, как русский воин» [871]. Когда две недели спустя Япония признала свое поражение, рабочий предприятия «Мосгаз» Петрович вздохнул с облегчением: «Последний враг русского народа, Япония, капитулировала. Опасность нападения на Советский Союз и на все свободолюбивые народы миновала» [872]. Различие между словами «русский» и «советский» стиралось на уровне массового сознания.
Эта речевая особенность постоянно наблюдалась при обсуждении ситуации в послевоенном мире; иногда утверждение руссоцентризма принимало демонстративный и преувеличенный характер. Например, Вс. Вишневский однажды заявил, что «есть единая русская и советская литература» [873]. Аналогичные взгляды высказывал в своих мемуарах К. Симонов [874]. В кино «русский вопрос» тоже был в центре внимания. Велись дебаты по поводу того, является ли первая серия «Ивана Грозного» Эйзенштейна «достаточно русской» и отведено ли в ней подобающее место русскому народу [875]. Такие же споры возникали относительно романа В. Ажаева «Далеко от Москвы» [876].
Подобная озабоченность показывает, что во второй половине 1940-х годов происходила мифологизация не только испытаний и невзгод, перенесенных русским народом в ходе истории, но и самого народа. По сообщению одного из осведомителей, когда в 1946 году какая-то женщина, стоявшая в очереди, пожаловалась на рост цен, ее быстро одернули: «Ничего, русский народ все перенесет!» [877] Примерно в то же время Татьяна Лещенко-Сухомлина в своем дневнике постоянно подчеркивает, что она сама и ее друзья — русские люди [878]. Актер Олег Фрелих также пространно рассуждает в дневнике о своей русской идентичности, о чувствах, которые пробуждает у него слово «родина» и о том, что русская природа «сообщает русской душе ее неповторимую в других национальностях специфику» [879].
М. М. Пришвин, разрабатывая после войны темы, поднятые в его дневниках конца 1930-х годов, также часто упоминает особые черты характера русских людей [880]. Он размышляет о том, что позволило русским одержать победу в Отечественной войне. Просто их «удаль»? Или «коллективный характер ума, противоположный индивидуальному характеру немца»? Или их пасхальные молитвы?» [881] Пришвин с одобрением воспринимает слова Сталина о «первенстве русского народа», произнесенные в панегирике 1945 года, и это заслуживает особого внимания в связи с тем, что отношение Пришвина к партийным руководителям, да и ко всему советскому строю в целом, всегда было неоднозначным [882].
Лещенко-Сухомлину тоже одолевают мысли о русской нации, хотя пишет она об этом не с такой сентиментальностью, как Фрелих и Пришвин. Она задается вопросом, как уживается «страшная», «непонятная» нищета русского народа с его идеализмом и готовностью к самопожертвованию, и приходит к выводу, что всему виной его терпение. В мае 1946 года она вновь возвращается к этой теме в своем дневнике:
«В жизни моей страны много страшного, даже и невероятного. Думаю, что редко люди жили так фантастически, как мы. И все это — прямое следствие русского характера, нашего двойного видения и двойственного ощущения реальности. Как никакая другая народность на земном шаре, мы умеем "жить в облаках". Мы всецело умеем утешить себя мечтой»[883].
Разумеется, многим были чужды и сентиментальность Фрелиха с Пришвиным, и мелодраматизм Лещенко-Сухомлиной. Научный сотрудник Московского института радиологии Ивашшкая с горечью и недоумением восприняла слухи о том, что Советский Союз отправляет после войны продукты питания в оккупированный союзниками Берлин:
«Мы всегда все делаем для Европы и считаемся больше с ними, чем со своими людьми. Сколько раз в истории человечества Россия своей кровью вывозила Европу из беды! Пора бы понять, что этого никто не замечает, никто не ценит и за это к нам лучше не относится. Мы "азиаты", а они "Европа". Так пусть бы наши воспользовались победой и облегчили жизнь своему народу. Ведь мы голодные и оборванные, а кормить будем берлинцев» [884].
Страстная тирада Иваницкой показывает, до какой степени она прониклась мифом об исключительных заслугах России перед Европой не только в последней войне, но и во время татаро-монгольского нашествия и наполеоновского вторжения. Удивительно похоже звучит высказывание некоего инженера ленинградского предприятия «Ленгипрогаз», который, отдав дань восхищения сталинскому панегирику 1945 года, добавил: «Советский Союз понес исключительно большие потери, а в счет репарации получает из западной части Германии сравнительно немного. Англия и Америка несли только военные расходы, но получают несоразмерно много. Мы и сейчас кормим Германию и будем дальше кормить ее. Русский народ терпелив и вынослив, он пережил 300 лет татарского ига, 300 лет гнета Романовых, все пятилетки и тяжести нынешней войны» [885]. Аналогичные отзывы собрали и участники «Гарвардского проекта» в 1950-1951 годы. Многие респонденты характеризовали русский народ как многострадальный и терпеливый [886], особенно в связи с эпическими потрясениями вроде татаро-монгольского ига [887]. Один из них отозвался о стоической борьбе русского народа с монголами, турками и Наполеоном как о подвигах, которые спасли неблагодарную Европу от темноты и опустошения [888]. На вопрос о характерных чертах русских людей подавляющее большинство респондентов назвали честь [889], щедрость (у них «широкая душа») [890] и любовь к труду [891]. В подтверждение богатого творческого потенциала русского народа, его находчивости и изобретательности приводились имена писателей (Пушкин, Лермонтов, Толстой) [892] и ученых (Павлов, Менделеев, Попов) [893], не говоря уже о таких очевидных примерах, как Петр Великий [894]. Некоторые наделяли русских
такими полумифическими качествами, как бесстрашие, скромность и трагическая меланхолия [895]. Лишь очень немногие из опрошенных добавляли к этому списку какие-либо не столь лестные черты [896].
Как можно заключить из этих интервью, опыт войны, старания советской массовой культуры и тост Сталина заставили многих русских в первые послевоенные годы задуматься о своей национальной идентичности. Их взгляды формировались под влиянием как истории, так и официальной пропаганды. Однако самым важным фактором был сдвиг в их сознании, который не бросается в глаза, но становится более явным при сравнении этих суждений с теми, что высказывались в довоенные и военные годы. Если сначала люди выражали чувство национальной гордости, апеллируя к великим именам или событиям прошлого («Жуков, он же второй Суворов»), то в ходе войны акцент постепенно сместился на «национальный характер». Наиболее точно обобщает мысли русских людей по поводу своего национального самосознания, свойственные им в конце 1940-х – начале 1950-х годов, все тот же панегирик Сталина, мифологизирующий «ясный ум, стойкий характер и терпение» русского народа.
Одним из результатов осознания русскими своего национального характера, наделенного перечисленными качествами, было возникавшее у них все чаще желание защитить свою национальность от всяких нападок на нее и попыток принизить ее достоинства. Показателен в этом отношении скандал, разразившийся осенью 1946 года в Якутии, когда местные жители были обвинены в национализме. Сталину лично была направлена жалоба, в которой говорилось, что во время торжественного ужина, данного министром образования Якутской АССР, возник спор в связи с тем, что один из приглашенных якутов подверг сомнению главенствующую роль русского народа в советском обществе. Русские немедленно поднялись на защиту своей нации, отстаивая ее исключительность. Согласно письму, «когда один из русских людей, зашедших к Чемезову, стал протестовать и сослался на Вас, товарищ Сталин, указав, что русский народ выдающаяся нация, то разнузданная орава якутских националистов разразилась похабной бранью и по Вашему адресу» [897]. Хотя не все детали этого пьяного скандала известны, интересно отметить, что русские, опровергая сомнения в статусе русского народа как «первого среди равных», обратились к панегирику Сталина 1945 года и, говоря шире, к русифицированному мифу о войне. Существует много данных, в том числе и результаты опроса, проведенного в рамках «Гарвардского проекта», которые подтверждают, что подобные ссылки на сталинский панегирик были после войны обычным явлением [898]. Иными словами, русская национальная идентичность в первые послевоенные годы проявлялась, во-первых, в осознании своего тысячелетнего наследия и, во-вторых, в претензиях на особый статус, завоеванный в ходе войны.
Не менее интересны в связи с этим — хотя, возможно, и не так сенсационны — отрывки из дневника Лещенко-Сухомлиной, где она говорит о том праведном гневе, который охватил ее при посещении квартиры некоей американки, работающей в посольстве США. Потрясенная контрастом между уровнем жизни американки и собственным полуголодным существованием, Лещенко-Сухомлина была угнетена тем, что не может выразить свой протест вслух:
«Побывав у Элизабет, я чувствую, словно совершила далекое путешествие, словно увидела Таити или Бали. Воистину ее квартира — экзотический остров по своему комфорту, обилию еды: масла, кофе, дивных вин, одежд, пластинок и диковинных книг. Интересно! И как невыразимо грустно, что этого всего надо бояться, надо быть начеку, как бы не заговорили о политике…. Наоборот! Мне так хотелось бы, захлебываясь от гордости и любви, говорить этим сытым американцам, какая великая и чудесная страна СССР, как тяжко досталась нашим людям победа, как бились наши люди, как талантливы, жизнеспособны, выносливы русские люди. О, я бы таким была агитатором! Но страх, гнусный страх сковывает мой русский патриотизм…. Ведь не ребенок же я, не дура же! А я должна бояться, как дура! Почему?!» [899]
Живя в обстановке страха, Лещенко-Сухомлина осмелилась поверить свои чувства оскорбленной гордости и возмущения только дневнику, очень четко выразив свое национальное самосознание С ее точки зрения, русские по своим способностям, доблести и стойкости превосходят все другие народы, которым, якобы, все доставалось легче. Десятилетняя национал-большевистская пропаганда предоставила в распоряжение Лещенко-Сухомлиной набор стереотипных образов и средств выражения чувства национального достоинства и позволила ей отвергнуть привлекательность «чужого» — в данном случае, материального благополучия иностранцев.
К сожалению, стремление русских защитить свое националь ное достоинство в конце 1940-х – начале 1950 годов не всегда ограничивалось победными записями в дневниках, пьяными застольными ссорами и письмами к Сталину. Очень часто оно побуждало их обвинять нерусских в низкопоклонстве перед Западом [900]. Нередки были нападки на евреев в связи с приписываемым им карьеризмом и склонностью к торговле вместо «настоящей» работы на земле или у станка [901]. Партийная пресса называла евреев «безродными космополитами», подразумевая, что они от рождения чужие в русском обществе и неспособны ни на ассимиляцию, ни на подлинный патриотизм [902]. Зародившись в период «ждановщины» под флагом критики «буржуазного» влияния в искусстве, эта «охота на ведьм» быстро переросла к концу 1940-х годов в особое движение, известное как кампания «борьбы с космополитизмом». Началось с того, что пресса стала клеймить позором людей с фамилиями, похожими на еврейские, за то, что они якобы препятствовали развитию отечественного искусства, музыки, театра, отдавая предпочтение импортированным «буржуазным» темам [903]. Кампания набирала обороты и вскоре охватила не только журналистику, литературу и общественные науки, но и сферу производства [904]. В отличии от военного времени, когда официальный антисемитизм имел скрытый характер, данная кампания быстро привела к обострению напряженности в отношениях между народами Советского Союза [905].
В этой накаленной атмосфере опубликованное в прессе в январе 1953 года сообщение о «раскрытии заговора» крупных врачей-евреев, якобы имевшего целью уничтожение всей советской партийной верхушки, явилось искрой, благодаря которой вспыхнула истерия по поводу существования еврейской «пятой колонны» в СССР, Несколько высших офицеров Политуправления вооруженных сил в ответ на это сообщение выступили с тщательно продуманными и на удивление точно нацеленными обвинениями:
«Почти всегда евреи в очень большом числе выступали как враги революции. Кто в России до революции выступал против большевиков? Либер, Дан, Марков, Абрамович, бундовцы и др. Кто стрелял в Ленина? Каплан. Кто организовал заговор против СССР? Троцкий, Зиновьев, Каменев и многие другие, среди которых основная масса была евреи (Радек, Якир, Гамарник и т. д.).
После того как Россия спасла евреев от гитлеровского фашизма, кто первый выступил в защиту американского фашизма? Евреи — Сланский и его банда в Чехословакии, евреи в СССР, которые подло убили тт. Щербакова и Жданова, и многие другие люди с еврейскими фамилиями (еврейские писатели, артисты и т. д.). Факты эти говорят о том, что это явление не случайное».
Негодовал и рабочий И. Сабенеев, отправивший в «Известия» письмо с вопросом, почему больницы не увольняют сотрудников-евреев, которые «относятся к нам, русским, с ненавистью». Напомнив, что «еще много евреев находится на руководящих постах» по всей стране, Сабенеев заключил: «Мы, рабочие, считаем, что в критический момент они нас также продадут». Другой рабочий жаловался на такую же ситуацию, якобы создавшуюся на его заводе в г. Прокопьевске: он «находится на территории СССР, а руководят им почти целиком евреи». В этот гневный хор вливается возмущенный голос анонимного автора из Московской области: «Уберите евреев с руководящих мест…. Русский народ — это не такие болванчики, как вы думаете» [906]. Газетные публикации относительно «заговора врачей» побудили группу строительных рабочих из Ленинграда послать в «Комсомольскую правду» письмо с требованием:
«Рабочие ставят вопрос о суровых мерах наказания вредителей. Мы ставим вопрос: убрать всех евреев с работы пищевого блока, торговой сети, со снабженческих работ и направить всех евреев на добычу угля. Необходимо отобрать построенные ими дачи выселить их из больших городов (Москвы, Ленинграда, Киева, Харькова, Севастополя, Одессы и ряда других). Довольно им работать за спиной русского рабочего класса. Пусть они работают так, как русские рабочие!» [907]
Со смертью Сталина 5 марта 1953 года эта истерия не утихла, а, напротив, еще больше обострилась. Анонимное письмо, присланное Н. С. Хрущеву через несколько дней после смерти вождя, вскрывает всю глубину межэтнических противоречий, существовавших в советском обществе в то время. Выражая сомнение в том, «что Сталин умер естественной смертью (отголосок сфабрикованного «Дела врачей»), автор требует, чтобы всех евреев уволили с руководящих постов; «народ им не верит, ибо имеет на это все основания». Противопоставляя русских и евреев, он утверждает, что последние – паразиты на шее народа. Разве им нужен коммунизм? Им нужно золото и возможность обыграть глупых по их мнению Иванов» [908].
Все основные центральные газеты продолжали получать письма аналогичного содержания. Их поток усилился в начале апреля после того, как было опубликовано сообщение, что ««заговор врачей» был «уткой», запущенной вероотступниками, затесавшимися в ряды НКВД. Автор одного из анонимных писем, направленных в «Правду», выразил недоверие по поводу этого ошеломлявшего известия: «Вы думаете, что измените наши взгляды на евреев? Нет, не измените. Евреи были в наших глазах паразитами и будут такими. Они вытесняют нас, русских, ив всех культурных учреждений, за тяжелую работу не принимаются, землю не пашут. Вы должны их одернуть, а не выгораживать» [909]. Еще более наглядным примером было другое полуграмотное и довольно невразумительное письмо:
«После сегодняшней передовой «Правды» нужно ожидать массовый арест русских людей, совершенно невинных, под всякой кляузой евреев.
Когда эта нация успокоится и когда не будет русский народ из-за нее страдать? Ежели бы эта нация не была в СССР, то еще [больше] было бы инициативы у русского народа. Почему другие нации нам голову не морочат? Возьмем хотя бы татары — все честно работают и честно защищали родину во время войны.
А эта нация нам голову морочит. Дошли до такой наглости, что уже бомбы стали бросать на головы русских людей.
Прошу учесть и не топить русских людей за евреев. Мы еще годимся» [910].
Это письмо, представляющее собой смесь «бытового» антисемитизма и инсинуации, почерпнутых из газет, интересно для нас тем, что в нем евреи противопоставляются именно русским, а не всему советскому народу. Мнение, что евреи являются проводниками чуждого влияния в обществе, было в конце 1940-х — начале 1950-х годов широко распространено. Ходили слухи, что они хотят подорвать советскую культуру и само государство — два общественных института, наиболее ценных с точки зрения руссоцентризма. Евреи лишь в ограниченной степени выразили себя в русской культуре и, в отличие, скажем, от татар, им не удалось найти своего места в советском обществе. Не будет преувеличением сказать, что, по убеждению многих русских, в тот момент на карту был поставлен не больше не меньше как их статус «первого среди равных» в семье народов СССР.
Исследователи расходятся во мнениях по поводу причин, породивших эту загадочную финальную главу сталинского правления, но некоторые современники полагали, что межэтническое напряжение возникло в результате пронизавшего все общество руссоцентризма. Об этом свидетельствуют несколько писем, присланных в газеты «Правда» и «Труд» весной 1953 года после смерти Сталина и публикации сообщения о том, что «Дело врачей» было сфабриковано. Некий В. Александров, чувствуя себя обманутым, обвиняет средства массовой информации в том, что это они инициировали разгоревшуюся в обществе истерию:
«Все мы свидетели, как "Правда" неоднократно съезжала с классовых позиций и избегала по ленински-сталински пропагандировать идеи пролетарского интернационализма. Вспомним, как безыдейно и вредно проходила кампания борьбы с космополитизмом. Вместо классового разоблачения, классового подхода к осуждению носителей космополитических идей «Правда» задала определенный националистический тон…. 'Правда", может быть, того и не желая, воспитывала чувство национальной вражды…. Ядом шовинизма сейчас сильно отравлены многие люди в нашей стране и дети, что еще горше» [911].
Соглашаясь с заключительными словами Александрова, житель г. Запорожье Канташевский написал в газету «Труд»: «Если до войны некоторые темные личности чувствовали какую-либо ответственность за разжигание агитации национальной ненависти, то после войны темная гидра более смело начала выявлять свое лицо. Последний процесс изменников-профессоров окончательно дал повод распоясаться вовсю некоторым, а теперь на каждом шагу всюду и везде только и слышишь "жиды изменники, жиды шпионы"» [912]. Употребление терминов «национализм» и «шовинизм» показывает, что Александров и Канташевский возлагают вину за антисемитские перегибы позднего сталинизма на чрезмерный руссоцентризм прессы и общества в целом [913]. К тем же выводам пришел автор письма, в котором антикосмополитическая кампания сравнивается с погромной деятельностью дореволюционного Союза русского народа, организованного В. М. Пуришкевичем [914]. Но газеты «Правда» и «Труд» не стали отвечать на эти письма публично, а переслали их вместо этого в ЦК партии. Ирония заключалась в том, что именно партийное руководство в течение пятнадцати предыдущих лет руководило расширением руссоцентристской пропаганды. Неудивительно, что антисемитские страсти продолжали бушевать [915].
Обсуждение индивидуальной и групповой идентичности, которое велось в советском обществе в последнее десятилетие сталинского режима, было насквозь руссоцентристским. Рассмотренные выше данные, взятые из самых разных источников, свидетельствуют о том, что национал-большевистские тенденции заметно преобладали и над левацкой идеей пролетарского интернационализма, и над любыми иными формами выражения лояльности, группировавшимися на государстве, партии или культе личности. Этому способствовали как широкое использование образов и героев русской истории и мифологии в школьном образовании и во всей массовой культуре, так и публичные высказывания партийной номенклатуры. Вошедшее в привычку употребление слов «русский» и «советский» как синонимов означало, что во многих случаях в конце 1940-х — начале 1950 годов люди просто-напросто
И дело было, разумеется, не в лексических предпочтениях и даже не в элементарной привязанности к родной земле. Приведенные выше примеры показывают, что в первые послевоенные годы многие советские граждане — от школьников до кочегаров — активно размышляли о том, что значит быть членом русского национального сообщества. Настойчивое утверждение русского национального достоинства и русского превосходства было не только неотъемлемой особенностью сталинского советского патриотизма, но и средством выражения особого зарождавшегося в массах национального самосознания [916]. По мнению живших в то время людей, характерными чертами русского народа были героическая стойкость, не имеющие аналогов в иных нациях, изобретательный ум, терпение, жизнеспособность. Такой взгляд говорит об удивительно сильных шовинистических тенденциях, которые, возможно, были естественным следствием непомерного чувства национальной гордости и культурного превосходства. Русские были «избранным народом», ожидавшим наступления своего торжественного часа.
Разумеется, партийные руководители стремились внушить русскому народу, что он «избран» для выполнения марксистко-ленинской задачи строительства коммунизма [917]. Тот факт, что широкие народные массы не могли усвоить эту абстрактную, чересчур сложную для них пропагандистскую идею, не должен заслонять нам более важную истину: к концу войны русские овладели богатым арсеналом национальных мифов и образов, которого у них не было за пятнадцать лет до этого. И в этом смысле послевоенное вызревание массового национального самосознания следует рассматривать как побочный продукт предпринимавшихся сталинизмом в 1937-1953 годы усилий мобилизовать советское общество с помощью национал-большевистской пропаганды.
В период с 1949 по 1953 год второй по величине партийной организации Советского Союза был нанесен сокрушительный удар в ходе так называемого «Ленинградского дела». Несколько тысяч человек пали жертвой этой загадочной грандиозной чистки, в том числе секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецов, председатель Госплана СССР Н. А. Вознесенский и председатель Совета Министров РСФСР М. И. Родионов. Заметную роль в деле сыграл также партийный аппаратчик В. П. Волков, ничем особенным до той поры не отличавшийся.
Во время Великой Отечественной войны Волков был начальником отдела одного из ленинградских райкомов партии; в 1945 году он был послан в Молдавскую ССР. Там он занимал поочередно несколько постов, включая пост секретаря Кишиневского горкома партии, и успел надоесть всем сотрудникам своей привычкой экстатически превозносить своего бывшего начальника, первого секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) Кузнецова, который получил к тому времени назначение в секретариат ЦК. Особенно раздражал молдаван постоянный рефрен Волкова «Мы, ленинградцы…» или «У нас в Ленинграде…», а также наставления типа «Надо учиться работать у лучшей части большевиков Ленинграда, у товарища Кузнецова» [918]. Неудивительно, что когда в начале 1949 года Кузнецов полетел со всех своих постов, он потянул за собой и Волкова.
Но полуграмотное анонимное письмо, стоившее Волкову его карьеры, было весьма примечательным. Оно обвиняло Волкова не просто в связях с Кузнецовым и безудержном восхвалении ленинградской парторганизации, но и в том, что он распространял в Кишиневе слухи, будто «идет подготовка к образованию ЦК партии РСФСР с местом расположения в Ленинграде», и что «Кузнецов наиболее выдающийся деятель партии и, видимо, он будет генеральным секретарем этого ЦК» [919]. Это сообщение встревожило московское партийное руководство, хотя с первого взгляда само предположение об образовании Российской коммунистической партии, казалось бы, было в русле официальной пропаганды послевоенного десятилетия, утверждавшей превосходство русской нации над всеми остальными. 5 апреля 1950 года, вскоре после получения этого доноса, секретариат ЦК начал официальное расследование [920].
Скандал вокруг Волкова указывает на то, что слухи о создании Российской коммунистический партии, РКП(б), играли гораздо большую роль в «Ленинградском деле», чем им обычно отводится в литературе, посвященной исследованию этого вопроса. Эта партийная чистка, осуществленная в конце сталинской эпохи, до сих пор остается довольно плохо изученной — отчасти из-за того, что только часть документов по этому делу сохранилась [921]. Тем не менее, данная глава рассматривает «Ленинградское дело» в социокультурном контексте второй половины 1940-х годов, так как оно дает хорошее представление о характере и границах официального руссоцентризма в конце сталинской эпохи.
А. Собчак пишет в своих мемуарах, что слухи об образовании РКП (б) явились одной из наиболее вероятных причин возникновения «Ленинградского дела». Эта версия «имела широкое хождение в Ленинграде в 1950-х годах…. Я сам неоднократно слышал ее от самых разных людей (от университетских профессоров и партийных работников до соседа по коммунальной квартире, водопроводчика)», — добавляет он [922]. Тесную связь «Ленинградского дела» с проектом создания РКП (б) подтверждает та скорость, с которой ЦК завел дело на незадачливого Волкова. В Кишинев был послан специальный уполномоченный, который спустя месяц доложил, что слухи о РКП(б) действительно циркулируют среди русских членов молдавского партийного руководства. Хотя заместители Волкова П. В. Воронин и С. А. Субботин не признавались, что слышали, как тот высказывался на эту тему [923], сам Волков не оспаривал этого факта. Но при этом он утверждал, что начал распространять эти слухи его предшественник по фамилии Слепов [924]. Волков писал в свою защиту:
«Автор анонимного письма утверждает, что я в неофициальной обстановке в кругу работников горкома партии вел смакующие разговоры по вопросу о том, что скоро будет создан ЦК Российской коммунистической партии, что секретарем ЦК будет Кузнецов, а Ленинград будет центром Российской Федерации.
Это обвинение — клеветническое и ложное, рассчитанное на то, чтобы скомпрометировать меня как члена партии, как советского гражданина. Дело было совсем иначе. Как мне помнится, тов. Слепов, когда был еще секретарем горкома, приехав из Москвы, рассказывал в кругу некоторых работников горкома, что он слыхал, что будет создана столица Российской Федерации с центром в Свердловске или Новосибирске и что будет, возможно, создано ЦК РКП (б). Я сказал, что такую болтовню и разговоры я тоже слыхал еще в 1944 году в Ленинграде, и о Ленинграде [как будущей столице] мне рассказывал бывш. секретарь Приморского райкома партии г. Ленинграда Харитонов. Как видно, в разговоре я говорил об этом, как о болтовне, которую теперь, как очевидно, распространяли Кузнецов и его приближенные. Но я категорически отрицаю, будто я говорил, что секретарем ЦК будет Кузнецов, что я его расхваливал и прочее. Это ложь и клевета, и потом, откуда я мог знать и для чего это мне нужно, мне — честному коммунисту? Я работал в Ленинграде зав. отделом партии, пережил там всю блокаду, голодал, заболел двухсторонним туберкулезом, для чего мне вся эта болтовня? Пусть пробавляются этими разговорами клеветники и антипартийные люди» [925].
В своем заключительном отчете уполномоченный ЦК сообщал, что не смог опровергнуть утверждения Волкова: «Никто также не подтвердил, что Волков распространял слухи насчет образования ЦК партии в Российской Федерации во главе с Кузнецовым с центром в гор. Ленинграде» [926]. Хотя благодаря этому отчету обвинение с Волкова было снято, его реабилитация была запоздалой: весной того же года пленум Кишиневского горкома партии освободил Волкова от занимаемой должности, и он был вынужден удалиться в санаторий «для лечения» [927].
Естественно, Волков был далеко не единственной жертвой чистки, проведенной в связи с «Ленинградским делом» в 1949-1953 годы. Эта кампания поглотила многих членов партии, связанных с Кузнецовым, и не только в Ленинграде, но и в таких, казалось бы, далеких от него центрах, как Псков и Горький [928]. Согласно одному из недавних сообщений, поднятое ею волнение докатилось даже до берегов Черного моря:
«Другого обвиняемого — бывшего председателя Ленинградского облисполкома, назначенного первым секретарем Крымского обкома ВКП (б), Н. В. Соловьева, объявили "махровым великодержавным шовинистом" за предложение создать Бюро ЦК по РСФСР, образовать Компартию РСФСР» [929].
Несмотря на столь серьезное обвинение, в последнее время большинство исследователей — не считая нескольких русских националистов [930] — рассматривают «Ленинградское дело» всего лишь как один из эпизодов послевоенной борьбы между сталинскими приближенными — в данном случае, между А. А. Ждановым и его противниками в лице Г. М. Маленкова и Л. П. Берии [931]. Согласно наиболее распространенной версии, Жданов после снятия блокады Ленинграда в середине 1944 года вернулся в Москву, где его ожидала работа, связанная с культурной и международной политикой. Хотя Маленков и Берия к тому моменту уже занимали прочное положение — первый в государственном аппарате, второй в службе безопасности, — в пользу Жданова сыграл тот факт, что его соперники оказались замешанными в скандалах, разразившихся сразу после войны в военно-промышленном комплексе. Берия в декабре 1945 года был снят с поста министра Госбезопасности, позиция Маленкова к январю 1946 года была также очень уязвимой. Воспользовавшись этим, Жданов в марте 1946 года перевел в секретариат ЦК ВКП (б) А. А. Кузнецова, своего давнего заместителя в ленинградской парторганизации. К апрелю Жданов взял в свои руки Агитпроп и всю идеологическую работу, а Кузнецов занял место Маленкова и стал руководить кадровой политикой в партии. Хотя Маленков получил новую должность в Оргбюро, скандал в связи с так называемым «Делом авиаторов» настолько скомпрометировал его, что в мае он был выведен из состава секретариата ЦК [932].
После того как Маленков утратил свое влияние в партии, Жданов стал фактически единовластно распоряжаться секретариатом и провел в высшие эшелоны партийного руководства своих бывших помощников из ленинградской и горьковской парторганизаций — в том числе М. И. Родионова (получившего должность председателя Совета Министров РСФСР) и Н. А. Вознесенского (ставшего председателем Госплана СССР и одновременно заместителем председателя Совета Министров СССР). Кузнецов, в чьих руках была вся кадровая политика, укрепил позиции этой группы, назначив своих людей на крупные посты не только в центре, но и в регионах. Победа ленинградской группировки Жданова стала практически окончательной, когда Кузнецов прибрал к рукам давнюю вотчину Берии, органы госбезопасности. А. И. Микоян пишет в своих мемуарах, что в эти годы Сталин иногда называл Кузнецова и Вознесенского своими преемниками в партийной и государственной структурах, соответственно [933].
Принято считать, что в результате этого переворота положение Маленкова и Берии настолько пошатнулось, что они решили объединить силы для борьбы со Ждановым. Их стратегия заключалась втом, чтобы подорвать авторитет Жданова и всей ленинградской группировки в глазах Сталина, играя на совершенных ими ошибках. К середине 1948 года репутация Жданова оказалась довольно сильно подмоченной из-за допущенных по его недосмотру неподобающих публикаций в журналах «Ленинград» и «Звезда», непредусмотрительных нападок его сына, Ю. А. Жданова, на Лысенко и дипломатического фиаско в Югославии [934]. Не в силах противостоять массированной атаке, Жданов был вынужден взять в июле 1948 года двухмесячный отпуск для поправки здоровья — как раз в тот момент, когда Маленков был возвращен в секретариат ЦК. Неожиданная смерть Жданова осенью 1948 года подставила его сторонников под удар, и их падение стало вопросом времени. В результате ряда скандальных разоблачений пострадали Кузнецов, Вознесенский, Родионов и их единомышленники как в ленинградской партийной организации (П. С. Попков, Я. Ф. Капустин, П. Г. Лазутин и др.), так и по всей стране (Н. В. Соловьев, В. П. Волков и др.). Предлогом для решающего наступления стали нарушения, якобы допущенные в Ленинграде в конце 1948 — начале 1949 годов во время партийных выборов и в организации оптовой торговой ярмарки. К1953 году тысячи ленинградских коммунистов и их близких были сняты с работы, арестованы или высланы из города. Всякая активность некогда могущественной партийной организации была подорвана на корню, и Маленкову с Берией не осталось противовеса в узком кругу приближенных генерального секретаря [935].
Но объяснять «Ленинградское дело» лишь продолжающейся борьбой различных кремлевских группировок, которая велась ожесточенно и непрерывно в течение многих лет, значит не учитывать идеологической подоплеки этой чистки, и в особенности выдвигавшихся против ленинградцев яростных обвинений в «русском национализме» и групповщине в связи с предполагаемым образованием РКП (б) [936]. Ведь русский национализм, как соглашается большинство исследователей эпохи развитого сталинизма, был неотделимой частью советской идеологии в 1940-е и в начале 1950 годов [937]. Если допустить, что все дело было лишь в уликах, сфабрикованных Маленковым и Берией с целью одержать верх над соперниками, то почему оно не свелось к обвинению их в коррупции во время войны, семейственности, вредительстве, контактах с иностранной разведкой — как это было при скандалах, сотрясавших после войны авиационную промышленность и командование вооруженных сил? [938] Зачем надо было выдвигать против ленинградской парторганизации столь необычное обвинение, в то время как руссоцентризм был нормативной составляющей сталинской культурной политики? [939] Не подвергая сомнению утверждение, что Маленков и Берия спровоцировали в своих интересах процесс в северной столице, и учитывая, что «русский национализм» был далеко не единственным грехом, в котором обвинялись ленинградские коммунисты, все же следует признать, что особенности этого дела требуют более пристального его изучения. Случай с Волковым и подобные ему проливают свет не только на «Ленинградское дело», но и на всю политику партии в конце 1940-х – начале 1950-х годов. Обстоятельства «Ленинградского дела» позволяют сделать вывод, что идеологическая линия, проводившаяся партией, хотя и была в высшей степени руссоцентристской, не была националистической, как утверждают многие. Несомненно, партийное руководство в этот период оперировало определенными избранными элементами русского национального прошлого — героями, мифами, образами, — но делало это с целью повысить авторитет и легитимность советской власти, а также усилить мобилизационный потенциал своей пропаганды. Оно не вело политику в интересах одной лишь русской нации, не стремилось усилить ее культурную автономию и самоуправление — то есть, не преследовало целей, соответствующих классическим критериям национализма [940]. Вряд ли можно найти какие-либо иные факты, которые так наглядно демонстрировали бы пределы, установленные Сталиным и его приближенными для руссоцентризма, как идеологическая схватка в связи с «Ленинградским делом».
Знаменитый сталинский тост в честь русского народа, «наиболее выдающейся нации из всех наций, входящих в состав Советского Союза», произнесенный в 1945 году, дал понять гражданам СССР, что партийная линия в послевоенные годы будет руссоцентристской. Дополненная «мифом о войне», руссоцентристская пропаганда играла исключительно важную роль во всей массовой культуре после войны, превосходя по своей значимости все, кроме культа личности вождя. В 1947-м году, к примеру, праздновались не только 30-я годовщина Октябрьской революции, но и 110-я годовщина со дня смерти Пушкина, а также 800-летие Москвы [941]. Имена великих русских людей прошлых веков — политических деятелей, военачальников, выдающихся представителей науки и искусства — не сходили со страниц книг и журналов, со сцены и киноэкрана. Эта руссоцентристская пропаганда, сочетавшаяся с противодействием развитию национального самосознания в других республиках СССР, была исключительной по своим масштабам и напору.
Тот факт, что вся массовая культура в СССР в последнее десятилетие сталинского режима находилась под знаком утверждения русского национального величия, неоспорим, однако остается малоизученным вопрос о том, как это влияло на конкретные решения, принимавшиеся партийным руководством. Поскольку исследования, опубликованные по «Ленинградскому делу», рассматривали в основном политические махинации Маленкова и Берии, достаточного внимания не было уделено ни общей ситуации во второй половине 1940-х годов, ни политическим биографиям участников этого противостояния — в первую очередь, Жданова, Кузнецова и Родионова, а также П. С. Попкова, преемника Кузнецова на посту 1-го первого секретаря ленинградской партийной органюации. Совершенно не изучен вопрос о том, какую роль играли руссо-центристские мотивы в деятельности Жданова и его сторонников, В обязанности Кузнецова после его включения в состав секретариата ЦК в 1946 году входило руководство региональными партийными организациями РСФСР [942]. Задача была не из легких и, похоже, доставляла много хлопот не только Кузнецову [943], но и Жданову. К разрешению этих проблем привлекли даже Хрущева, когда он после войны возвратился из Киева в Москву. Позже он вспоминал:
«Когда я приехал с Украины и зашел к Жданову, тов. Жданов мне начал высказывать свои соображения: "Вот видите, все республики имеют партийные органы, имеют ЦК, они обсуждают, решают вопросы, ставят вопросы перед ЦК союзным и перед этим Советом Министров СССР. Одним словом, смелее решают, они созывают совещания по внутриреспубликанским вопросам, обсуждают эти вопросы, ну, и мобилизуют людей. Как-то, значит, жизнь бьет ключом, так сказать, нормально, значит, и все, а это способствует лучшему развитию экономики и культуры и партийной работы. Российская Федерация не имеет этого, она не имеет выхода, так говорят, к своим областям — каждая область варится в собственном соку. Чтобы собираться на какое-то совещание Российской Федерации, об этом не может быть и речи. Да у них и органа нет такого, который собрал бы такое совещание, на котором можно было бы эти вопросы обсуждать"».
Хрущев согласился со Ждановым: «Да, это верно — в неравные условия поставлена Российская Федерация, и интересы Российской Федерации страдают от этого» [944].
Жданов, ободренный реакцией Хрущева, продолжал размышлять о том, как бы излечить административный недуг Российской Федерации. Это, по его мнению, могло бы сделать специальное бюро ЦК партии, которое занималось бы вопросами РСФСР. Жданов был уверен, что эта идея, ввиду ее практической пользы, найдет поддержку у партийной верхушки, — тем более, что прецедент создания такого бюро уже был. Как пишет Хрущев,
«До войны еще (не помню, в какие годы) было создано Бюро Российской Федерации. Возглавлял это бюро, по-моему, Андрей Андреевич Андреев. Они занимались вопросами Российской Федерации, так сказать, заменяя ЦК комитет [sic, бюро] по Российской Федерации [945]. Потом, не знаю, при каких обстоятельствах, этот комитет [sic, бюро] перестало существовать, было ликвидировано, и опять продолжалось такое положение, что Российская Федерация не имела партийного органа, который бы разбирал текущие вопросы экономики, промышленности, сельского хозяйства и прочего. Все это было роздано по союзным наркоматам, и только некоторые вопросы третьестепенной важности рассматривались Советом Министров Российской Федерации. Таким образом, Российская Федерация значительно хуже работала, чем другие республики».
По словам Хрущева, он с энтузиазмом поддержал идею Жданова о создании бюро, но предупредил его о нецелесообразности попыток расширить его до какой-либо более сложной структуры, вроде самостоятельной российской коммунистической партии:
«ЦК не было никогда в Российской Федерации… — и, может быть, это и правильно, что этого не было. Если [бы] был центральный орган такой выборный, как другие республики имеют, могло [бы] возникнуть противопоставление…. Российская Федерация слишком мощная по количеству населения, по промышленности, сельскому хозяйству. Потом, имелись бы два центральных комитета: один был бы межреспубликанский, а другой — ЦК Российской Федерации. Конечно, Ленин на это не пошел. Видимо, у Ленина были какие-то соображения, чтобы не создать двоецентрие и чтобы не столкнуть эти центры, чтобы была, так сказать, монолитность политического и партийного руководства».
"Да, — ответил Жданов, — значит, видимо, бюро. Ну, бюро ерунда — потом, бюро уже было, поэтому это уже не ново, и вернуться опять к бюро, и я считаю, это самое лучшее сейчас. Я об этом думаю"» [946].
Жданов был, по-видимому, удовлетворен результатами беседы и принялся обдумывать детали своего плана. Спустя два года, летом 1948-го, он вновь поднял этот вопрос в беседе с Хрущевым по телефону, добавив, что возникли новые обстоятельства, которые он хотел бы обсудить с Хрущевым при личной встрече [947]. Хотя смерть Жданова осенью этого года помешала ему объяснить, что он имел в виду, о многом можно догадаться по высказываниям его старых соратников. В течение всей второй половины 1940-х годов Кузнецов, Родионов и Попков, по всей вероятности, колебались между идеей создания бюро ЦК ВКП (б) по Российской Федерации и образованием самостоятельной Российской коммунистической партии — то есть, тем самым, против чего предостерегал Хрущев. Предполагалось, что бюро или партия будут подчиняться ЦК ВКП (б) и выполнять примерно ту же роль, что и руководящие партийные органы в Украине, Армении и других республиках. Они должны были взять на себя контроль за всей деятельностью в РСФСР с целью улучшить состояние дел в республике, снять бюрократические препоны и освободить ЦК от множества рутинных административных обязанностей [948].
Помимо административной реформы и усовершенствования работы на союзном уровне, новые органы власти должны были, по-видимому, отстаивать интересы РСФСР, устранить дисбаланс в системе управления, возникший еще в начале 1920-х годов. Как пишет А. Собчак в своих мемуарах, «в эти годы в головах ленинградских руководителей, которые были бесспорными лидерами в рамках Российской Федерации (многие из них были выдвинуты на работу в Совнарком РСФСР), возникла мысль о том, что было бы справедливо уравнять в правах РСФСР с другими союзными республиками, каждая из которых имеет свою столицу, свою компартию, свой ЦК компартии и т. д. Тогда все в России вспоминали знаменитый тост Сталина за великий русский народ, внесший решающий вклад в победу над фашизмом. А раз великий, то, значит, имеет право быть хотя бы "на равных" с другими, и в качестве первого шага мечтали о переносе столицы России из Москвы в Ленинград, конечно же, с сохранением Москвы в качестве столицы СССР» [949].
В атмосфере руссоцентризма, царившей во второй половине 1940-х годов, эти замыслы, казалось, вполне согласовывались с политикой партии [950]. Будучи уверены в этом, Кузнецов, Вознесенский и Родионов с энтузиазмом подхватили лозунги о великой исторической роли русского народа, которые не смолкали в советской массовой культуре [951]. Попков был одним из самых горячих приверженцев идеи РКП (б) [952]. Сподвижники Жданова решили добиваться официального признания вынашиваемых ими планов. В сентябре 1947 года Родионов письменно обратился к Сталину с предложением о создании бюро ЦК ВКП(б) по вопросам РСФСР [953]. Согласно бывшим членам Ленинградского исполкома партии, Родионов и Кузнецов в беседах со Сталиным высказывали также и идею создания российской компартии. Сталин воздержался от комментариев по поводу этих предложений, хотя и не отверг их [954].
Но если Сталин воздержался от высказываний по этому вопросу, пока Жданов еще был жив, он и вовсе потерял терпение по отношению к ленинградцам после смерти их шефа в августе 1948 года. Подстрекаемый закулисными интригами Маленкова, он решил поставить их на место [955]. Удобный случай представился в начале 1949 года, когда слухи о нарушениях избирательной процедуры и «несанкционированной» торговой ярмарке в Ленинграде убедили Сталина, что ленинградцы становятся не только самонадеянными, но и дерзкими [956]. На заседании Политбюро в феврале 1949 года он обвинил ленинградскую группу чуть ли не в мятеже и разнес идею создания РКП (б) в пух и прах [957]. Стенографическая запись заседания либо не велась, либо до сих пор засекречена, однако, по словам одного из присутствовавших на заседании, Сталин реагировал на предложение создать РКП (б) резко отрицательно. Очевидно, он боялся, что российская компартия, в отличие от партий других союзных республик, будет представлять угрозу центральному партийному руководству. Через несколько дней Политбюро приняло резолюцию, которая смещала ленинградских коммунистов с их постов и обязывала ленинградскую парторганизацию навести порядок в своих рядах [958].
Примерно через неделю после этого бурного заседания Политбюро Маленков выехал в Ленинград, чтобы присутствовать на пленуме местной парторганизации, созванном для обсуждения произошедшего. Открыв пленум, Маленков тут же обвинил местных партийных руководителей, и прежде всего Попкова, в стремлении «внушить» членам партии мысль о необходимости создания РКП (б) и переноса столицы РСФСР в Ленинград. Стенограмма речи Маленкова, по-видимому, не сохранилась, но по свидетельству одного из очевидцев, самый большой грех ленинградских руководителей он усматривал в том, что «этим самым они хотели как бы противопоставить ленинградскую партийную организацию ЦК партии» [959]. Опальный Попков защищался, как мог, но вынужден был согласиться с подобным осуждением своих планов по созданию РКП (б):
«Вчера меня на бюро товарищ Николаев [960] спрашивал: в чем выразилось мое выступление против ЦК… Я неоднократно говорил — причем, говорил здесь, в Ленинграде, в присутствии Бадаева [961], Капустина [962], Николаев слышал и другие; говорил это в приемной, когда был в ЦК (но не со Ждановым, а в приемной Жданова), говорил и в приемной Кузнецова… о РКП. Обсуждая этот вопрос, я сказал такую шутку: "Как только РКП создадут — легче будет ЦК ВКП(б): ЦК ВКП(б) руководить будет не каждым обкомом, а уже через ЦК РКП". С другой стороны, я заявил, что, когда создадут ЦК РКП, тогда у русского народа будут партийные защитники. Это уже антипартийное заявление. Что же выходит? Попков хочет защитить русский народ, а ЦК ВКП(б), товарищ Сталин не защищают его? Это явно антипартийная линия. Мне товарищ Сталин на Политбюро показал, куда это ведет и что это значит. Но ведь когда я говорил это [раньше] в присутствии ответственных товарищей, меня никто не поправил по этому вопросу» [963].
Несмотря на некоторую невнятность объяснений Попкова, они все же позволяют понять многое — в частности, что идея РКП (б) была во второй половине 1940-х годов постоянной темой разговоров в кругу руководителей ленинградской парторганизации, которые считали ее вполне безобидной попыткой улучшить работоспособность партийного аппарата. Но что еще более важно, слова Попкова показывают, что Сталин отверг предложение о создании РКП (б) по той причине, что опасался, как бы она не привела к российскому самоуправлению. Он высмеял слова Попкова о том, что русским людям нужны «партийные защитники». «Товарищ Сталин на Политбюро показал, куда это ведет, и что это значит», — сказал Попков на пленуме и передал своими словами, куда именно, по мнению Сталина, это ведет: «Попков хочет защитить русский народ, а ЦК ВКП(б), товарищ Сталин не защищают его?» Генеральный секретарь считал, что подобные инициативы преследуют узко российские интересы и попахивают национализмом [964].
Но почему все-таки Сталин воспринял идею РКП(б) с таким подозрением и враждебностью во второй половине 1940-х годов, когда вся атмосфера в стране была насыщена руссоцентризмом? Ответ выглядит на первый взгляд неожиданно: постоянно прославляя русских людей, Сталин не был русским националистом и всегда выступал против любых попыток России добиться самоуправления. Русский народ нужен был ему как «руководящая» сила советского многонационального общества, его становой хребет. К тому же, с его точки зрения, русские были «наиболее революционной» частью общества; во второй половине 1930-х годов русский народ уже считался «первым среди равных», — его история, имеющая всемирно-историческое значение, его язык и культура делали его «старшим братом» в советской семье народов. Как высказался после войны в газете «Правда» А. Н. Поскребышев, «великий русский народ» выполнял исключительно важную роль в СССР, являясь «той цементирующей силой, которая скрепляет дружбу народов» [965].
Хотя столь откровенный руссоцентризм был принят правящей верхушкой на вооружение лишь во второй половине 1930-х годов, партия всегда рассматривала русский народ как основополагающий компонент всего советского общества. Это видно хотя бы из организационной структуры СССР, в которой не было предусмотрено русской компартии и русских органов самоуправления, дабы они не приобрели слишком большого влияния и не стали отстаивать собственные интересы, противоречащие планам всесоюзного руководства. Именно по этой причине благие намерения Попкова укрепить суверенитет РСФСР привели Сталина в такую ярость — они противоречили всей двадцатипятилетней практике управления страной.
Но подозрения Сталина и его гнев были вызваны не только этим. Среди обвинений, выдвинутых против Кузнецова, Попкова и их сторонников, два — предательство и заговор против ЦК — свидетельствовали о том, что планы ленинградских коммунистов представляли угрозу для советской системы как с административной, так и с идеологической точки зрения. К концу 1940 годов сталинский режим уже целое десятилетие использовал руссоцентристскую пропаганду для завоевания поддержки народных масс. Мобилизационная стратегия, принятая в СССР с первых лет ее существования и основанная на интернационалистских идеалах, оказалась к концу 1930-х годов недостаточной из-за низкого уровня образования широких масс, не позволяющего им постичь абстрактные теории марксизма-ленинизма, и была дополнена более прагматичной идеологической политикой, сфокусированной на русской истории, ее героях, мифах и иконографии. Подобный национал-большевизм, насквозь популистский, способствовал утверждению легитимности ВКП (б) и советского государственного устройства, намеренно стирая грань между понятиями «русский» и «советский» и интегрируя «великодушный» русский народ с его тысячелетней историей.
Вина ленинградцев заключалась в том, что их на первый взгляд невинное предложение об образовании русской компартии и органов самоуправления создавало угрозу для всей возведенной с таким трудом национал-большевистской идеологической конструкции. В частности, если бы российская компартия объявила себя «защитницей русского народа» и законной наследницей русского прошлого, ВКП (б) лишилась бы этого статуса, который она культивировала с конца 1930-х годов. Если бы РКП (б) перехватила у всесоюзной партии руссоцентристские лозунги и пропаганду, то последней для поддержания своего идеологического авторитета пришлось бы вернуться к сомнительной мобилизационной тактике, опирающейся на марксизм-ленинизм. Одним словом, РКП (б) была бы способна подорвать силу, авторитет и мобилизационный потенциал кремлевской власти, как никакая другая республиканская партия. Именно этот призрак российской административной и идеологической самостоятельности, который Хрущев назвал в разговоре «русским национализмом», побудил Сталина представить инициативу ленинградских коммунистов как предательство.
При всем том, невольно напрашивается вопрос, каким образом Ленинградская партийная организация умудрилась вырыть самой себе такую глубокую яму. Большинство аналитиков придерживаются мнения, что дело против Кузнецова, Попкова и их сподвижников сфабриковали Маленков и Берия [966], что у ленинградцев не было намерения создавать РКП (б) и их заставили оговорить себя после ареста осенью 1949 года [967]. Противоположную точку зрения высказывают некоторые русские националисты. Они утверждают, что жертвы «Ленинградского дела» действительно были руководителями самозванной «Русской партии», которая стремилась русифицировать СССР, заменив некоторых кремлевских руководителей еврейского и кавказского происхождения на своих ставленников [968].
Более вероятно, однако, что Кузнецов, Попков и их сторонники ошибочно поняли заявления партийного руководства о главенствующей роли русского народа в Союзе как намек на возможность самоуправления РСФСР. Эта ошибка — вполне простительная в руссоцентристской атмосфере послевоенного сталинизма — была на руку Маленкову и Берии, предоставив им материал, который можно было использовать для обвинения ленинградских партийцев в административном и идеологическом бунте. Уничтожив Кузнецова, Попкова, Родионова и других, Маленков и Берия значительно укрепили свои позиции. Вместе с тем, эти репрессии дают основание сделать вывод, что руссоцентризм партийного руководства страны играл прежде всего служебную, мобилизационную роль. Какой бы популярностью у русского народа ни пользовалась эта пропаганда в конце 1940-х годов, «Ленинградское дело» подтверждает, что даже на заключительной стадии сталинского правления руссоцентризм был призван в первую очередь утвердить авторитет ВКП(б) и укрепить советское государство, а не потворствовать «националистическим» устремлениям российских коммунистов.
В 1990 годы, отвечая на вопрос о причинах долговечности Маленкова в качестве одного из партийных столпов, его сын дал весьма интересное объяснение. Повторяя, по всей вероятности то что он слышал от других в детстве, А. Г. Маленков сказал, что его отец был единственным из приближенных Сталина, кто правильно понимал позицию Генерального секретаря по вопросу о «ведущей роли русского народа в нашем многонациональном обществе» [969]. Возможно, это было пустым хвастовством, однако обстоятельства «Ленинградского дела» подтверждают, что в 1949 году некоторые партаппаратчики действительно преувеличивали намерения Сталина отстаивать интересы Российской Федерации. Рядовые советские граждане впадали в эту ошибку еще в конце 1930-х годов. И в этом смысле «Ленинградское дело» также показывает, что этот популистский руссоцентризм достиг такой степени развития, на которой его уже трудно было отличить от национализма. Эта опасная тенденция захватила даже представителей советской элиты, и КПСС была вынуждена противостоять ей вплоть до распада СССР в 1991 году.
Смерть Сталина 5 марта 1953 года обычно рассматривают как «момент прозрения», после которого советское руководство отказалось от многих крайностей последнего периода диктаторского правления [970]. Но засилье руссоцентризма, характерное для конца 1940-х — начала 1950-х годов, продолжалось. Это видно в контексте многих общественных явлений, например в книгах отзывов, предоставленных публике при открытии двух новых станций московского метрополитена весной 1953 года. В книге на станции «Арбатская» шахтер А. Уткин дал торжественное обещание: «Что от нас требует рабочий класс и колхозники, мы, русский народ, все сделаем для своей Родины». Другой посетитель, восхитившись новой станцией «Смоленская», написал: «Как гениален и талантлив русский народ, руководимый КПСС!» [971]
Это, конечно, не означает, что официальная линия не претерпела после смерти вождя никаких изменений. Однако они носили скорее косметический характер и выражались в основном в ослаблении культа личности Сталина [972]. Правда, весной 1953 года ходили слухи, что предстоят существенные перемены в национальной политике и отход от официального руссоцентризма. Исследователи связывают эти слухи с попыткой Берии захватить власть во время междуцарствия [973]. Но в результате быстрого устранения Берии в июне 1953 года его планам не удалось созреть окончательно, не говоря уже о том, чтобы привести к сколько-нибудь серьезным изменениям. Напротив, национал-большевизм окреп благодаря другим инициативам в первые месяцы после смерти диктатора. Так, Институту истории Академии наук вменялось усилить работу по традиционным направлениям: «К числу важнейших задач Института истории относится разработка научных проблем отечественной истории, изучение основных этапов и закономерностей исторического развития народов СССР, истории пролетариата и крестьянства СССР, прогрессивной роли России в истории человечества, в истории науки и культуры, в развитии международного революционного движения, ведущей роли русского народа в братской семье народов СССР». Поставленные перед историками цели показывают, до какой степени популистская идея руссоцентристского государства срослась с официальной линией, проводимой советским руководством. Важность того факта, что эта национал-большевистская программа, намеченная еще на XIX съезде партии в 1952 году, была подтверждена в начале постсталинской эпохи, трудно переоценить [974]. Даже такие знатоки классической русской культуры, как историк С. С. Дмитриев, отзывались об этой политике крайне неодобрительно. В начале 1954 года Дмитриев выразил сожаление по поводу того, что в советской культуре и искусстве задает тон «квасной шапкозакидательский патриотизм», не учитывающий уроки 1941-1945 годов. Он назвал его «безудержным, слепым и невежественным националистическим самовосхвалением», что показывает, как далеко зашел режим в своей поддержке руссоцентризма [975].
В общеобразовательных школах ситуация была не намного лучше. Говорилось о необходимости каких-то изменений, но они касались не столько историографии, сколько все того же злополучного вопроса о чрезмерном объеме учебника Шестакова и его трудности для учащихся. Высказывалось даже предложение заменить в начальных классах изучение исторического нарратива в хронологическом порядке серией увлекательных и динамичных исторических притч, которые сохраняли бы патриотический, агитационный пафос школьной программы, но избавили бы учеников от необходимости запоминать большое количество дат, имен и событий. Подобное попурри из «рассказов об истории нашей Родины» вместо вызубривания всех фактов, в течение тысячи лет неуклонно ведущих к образованию советского государства, могло бы разбавить руссоцентристскую атмосферу в школе, если бы программа включала хотя бы небольшое количество мифов и легенд других народов (например, отрывки из армянского эпоса «Давид Сасунский» или киргизского «Манаса»), как это было до середины 1940-х годов [976]. Архивные материалы, однако, свидетельствуют о том, что планируемая реформа предполагала отфильтровать текст Шестакова с получением еще более густого концентрата из руссоцентристских мифов, героев и образов [977]. Но согласия между партийными руководителями по этому вопросу достигнуто не было, и все осталось без изменений до середины 1955-1956 учебного года [978].
После того, как Хрущев на XX съезде партии в 1956 году разоблачил культ личности Сталина, отверг «Краткий курс историй ВКП(б)» и потребовал, чтобы историки исправили искажения в официальной линии, «Краткий курс» Шестакова перестали печатать [979]. Однако дебаты по поводу новой учебной программы касались только вопроса о культе личности Сталина и обходили вопрос о русском народе [980]. Правда, кое-кто из историков, подхватив на-метившуюся на съезде тенденцию к развенчанию культа личности, выступил за пересмотр официальной позиции в отношении Ивана Грозного и некоторых других исторических персонажей с сомнительной репутацией [981]. В последующие годы наблюдалось также возвращение к более материалистическому толкованию истории, но в целом советская историография сохраняла свою национал-большевистскую ориентацию и во второй половине 1950-х годов, и в дальнейшем. И даже накануне распада СССР в 1991 году советские студенты продолжали заниматься историей по учебнику, написанному по известной схеме Шестакова, где, после краткого обзора почти тысячи лет существования России, основное внимание уделялось распространению марксизма, раннему революционному движению, ранним социалистам и истории КПСС.
Важно, однако, отметить, что, помимо нового витка борьбы партии за свой авторитет, в 1950 годы наблюдалось развитие альтернативного самосознания, связанного с принадлежностью к такой воображаемой всесоюзной общности, как «советский народ». Иллюстрацией этой возобновившейся кампании в поддержку «дружбы народов» [982] могут служить строчки из популярнейшей песни В. Харитонова: «Мой адрес не дом и не улица,/Мой адрес Советский Союз», которая, по замечанию одного из комментаторов, свидетельствует о стремлении популяризировать эту новую социальную идентичность [983]. Хотя аналитики, утверждающие, что никогда и не предполагалось
И в самом деле, непоколебимая вездесущность национал-большевизма в эти годы доказывает, как глубоко запечатлелась в умах сталинская пропаганда конца 1930-х– начала 1950-х годов. Эпилогом к данной книге могло бы послужить одно из недавних исследований, утверждающих, что зарождение современного русского национализма произошло как раз в тот период. Согласно автору исследования, хрущевское неуклюжее обращение с интеллигенцией отпугнуло некоторых из них, заставив отойти на националистические позиции и образовать некое неопределенное движение, которое получило возможность накопить большую силу и влияние при следующем правителе, Л. И. Брежневе. Первая стадия развития этого движения — социальная активность, пробудившаяся в период «оттепели» как реакция на пренебрежение партийного руководства к деревенской культуре, природной среде и историческим памятникам, — достаточно хорошо изучена. То же самое можно сказать в отношении второй стадии, когда возникли более широкие культурные движения «деревенщиков» и приверженцев национальной старины, образовавших Всесоюзное общество охраны памятников истории и культуры (ВООПИК) [987]. Правда, недавно стало известно, что эти нео-националистические движения пользовались определенной поддержкой государства после прихода в 1964 году Л. И. Брежнева к власти. Н. Митрохин даже показывает, что некая «русская партия» сформировалась в Агитпропе вокруг М. А. Суслова [988].
Данное стремление укрепить легитимность своей власти и ее способность к мобилизации масс удивительно напоминает мотивы, которыми руководствовалась популистская пропаганда советского государства при Сталине. Интересен не только сам факт подражания сталинским методам популяризации марксизма-ленинизма в брежневскую эпоху, но и сходство пропагандистской риторики. Массовая культура, точно так же, как и в 1940-е, изображала русский народ стойким, талантливым и терпеливым, уже тысячу лет ожидающим своего золотого часа. Правда, внимание уделялось уже не только создателям империи, но и простым русским людям, однако они по-прежнему играли второстепенную роль. Отнюдь не случайно, что в брежневскую эпоху такой популярностью пользовалась массовая культура, близкая по своему содержанию и риторике к национал-большевизму 1940-х-1950-х годов. Мировоззрение многих людей сформировалось в годы правления Сталина, и это объединяло их с партийным руководством [989]. И было бы странно, если бы это не нашло отражения в их воображении и вкусе, в особенности, в хвалебных песнях в честь «великого русского народа». Хотя Ю. Н. Андропов в начале 1980 годов попытался свернуть с националистического курса, возрождение этих тенденций после 1991 года, идей, напоминающих о 1940-х и 1950-х годах и изложенных схожим языком, показывает, что и спустя несколько десятилетий после смерти Сталина классические темы национал-большевизма продолжают пользоваться популярностью в российском обществе.
В отличие от царской России и первых лет большевистского правления, когда еще не было четко сформулировано понятие коллективного самосознания, сталинскому режиму в период с начала 1930-х годов до середины 1950-х удалось пробудить в массах ощущение общности и товарищества. Когда в годы Первой пятилетки возникла необходимость мобилизовать население на выполнение народно-хозяйственных задач и укрепление боеготовности на случай войны, вся тематика советской литературы, кино, театра и изобразительного искусства была призвана воспитать у граждан преданность советской власти. Во второй половине 1930-х годов стал очевиден крах данной пропагандистской кампании, имевшей целью внедрить в массовое сознание чувство советского патриотизма с помощью популяризации целого ряда советских героев. Следом за этим фиаско, партийное руководство призвало на помощь популярные мифы и образы русского прошлого, чтобы поддержать мобилизационный потенциал официальной марксистско-ленинской линии. В попытке согласовать свою прямолинейную и последовательную политику с многовековыми традициями сталинский режим с невиданным размахом старался распространить в обществе идеи национал-большевизма, используя все возможные средства культуры и образования. Переиздавались классики русской литературы, ставились старые пьесы и оперы, вновь возводились на пьедестал некогда свергнутые выдающиеся личности прошлого, Крутое изменение курса советской пропаганды широко обсуждалось западными аналитиками, в особенности после того, как Н. С. Тимашев в 1947 году определил его как один из аспектов эпохи «великого отступления» [990]. Настоящая книга показывает, что усиление руссоцентризма — это проявление новой национал-большевистской политики, продолжающей популистскую идеологическую линию 1930-х годов, которая ставила задачу мобилизовать население всеми доступными средствами на выполнение плана индустриализации и на победу в возможной войне [991]. В этом отношении привлекают внимание два момента. Во-первых, развернутая мобилизация русской символики в 1937-1941 годы не являлась закономерным историческим процессом, а была скорее вызвана условиями, создавшимися в результате Большого Террора, и несостоятельностью более «советизированной» пропаганды. Во-вторых, каким бы всеохватным ни был руссоцентризм после 1937 года, его никак нельзя считать официальной поддержкой особого русского государственного или национального строительства, поскольку это требовало бы определенной институциональной, политической и культурной автономии для русской нации, а это никогда не входило в планы партийного руководства.
Таким образом, руссоцентризм второй половины 1930-х годов носил чисто практический и популистский характер — даже в большей степени, чем «коренизация», кооптация и культивация национально-патриотических чувств у нерусского населения в республиках в 1920-е и в начале 1930 годов. Бросается в глаза тот факт, что РСФСР так никогда не получила права на минимально самостоятельное развитие отдельно от СССР, даже на самой вершине кампании вокруг руссоцентризма в конце 1940-х гг. Иначе говоря, руссоцентризм после 1937 года не стремился устранить фундаментальный дисбаланс, заложенный в советском государственном устройстве. Как известно, РСФСР изначально входила в состав советского государства без собственных административных органов, имевшихся в Украине, Закавказье и других союзных республиках. В начале 1920-х годов отказ РСФСР от собственной партийной организации с центральным комитетом, от собственной академии наук и пр. был осознанной стратегией с целью ограничить русское влияние в обществе [992]. Характерно, что этот дисбаланс был сохранен и после 1937 года, несмотря на восхваление русского народа как «первого среди равных».
Это сдерживание самостоятельного государственного строительства в РСФСР находило отражение и в политике партии по отношению к русскому национальному самосознанию. Хотя после 1937 года было воскрешено множество мифов, легенд и героев русского прошлого, они отбирались с большой осторожностью, потому что делалось это в первую очередь для повышения авторитета советского настоящего, а не для пробуждения интереса к русской старине. Централизация самодержавной власти и строительство империи трактовались как предыстория создания советского государства, а такие фигуры, как Иван Грозный и Петр Первый были призваны вызывать в массах подсознательную поддержку единоличного правления Генерального секретаря партии. Проводившаяся в 1930 годы политика ретроспективно оправдывалась многовековой борьбой с различными угрозами существованию централизованного государства, будь то опричнина, «необходимая» для подавления внутренних врагов, или эпические битвы Александра Невского с тевтонскими рыцарями. Советские военачальники, ученые, писатели, художники и композиторы стали наследниками дореволюционных побед на поле боя, в науке и культуре. Даже нежелание Пушкина подчиняться ограничениям литературного канона и его художественный реализм рассматривались как предвосхищение эры социалистического реализма, наступившей после 1932 года. Эта ревизия прошлого, судя по всему, подчинялась определенному закону, согласно которому выборочная реабилитация исторических персонажей, репутаций и достижений зависела от их способности отразить, объяснить и оправдать те или иные аспекты современной советской действительности, не намекая на возможность альтернативных вариантов.
Заигрывание с русской историей проще всего понять в связи со своеобразным отношением Сталина к русскому народу. Вопреки громогласному превозношению его, Сталин отнюдь не был русским националистом и негативно относился к любым призывам к русскому самоопределению. Он рассматривал русских как «руководящий народ», становой хребет многонационального советского общества [993]. Для советских идеологов русский народ служил в буквальном смысле «первым среди равных», «старшим братом» в советской семье народов; они использовали его культуру, историю и демографический перевес над другими в качестве «цементирующей силы» для усиления авторитета и легитимности советского государства. Только этим можно объяснить тот факт, что даже в самом разгаре послевоенного руссоцентризма Сталин так нетерпимо относился ко всем инициативам, хотя бы отдаленно напоминавшим стремление к русскому государственному или национальному строительству.
Национал-большевистская идеология сталинской системы добилась несомненного успеха и вместе с тем придала отчетливый руссоцентристский оттенок пропаганде, которая замышлялась прежде всего как популистская, про-государственная, пан-советская. Поэтому неудивительно, что многие сентиментально-руссоцентристские мотивы официальной советской пропаганды, не только пользовались подлинной популярностью в сталинскую эпоху и в следующие десятилетия, но, пережив крушение СССР, сохраняют большое социальное значение и по сей день [994]. Рост популярности русской культуры и развивающаяся одновременно с этим способность простых русских людей четко выразить свое ощущение причастности к русскому обществу словами, понятными всем от Петрозаводска до Петропавловска Камчатского, свидетельствуют о том, что в сталинскую эпоху у русских сформировалось чувство национальной идентичности. Это подтверждают сотни приведенных в этой книге высказываний русских граждан, в которых проявляется их отношение к пропаганде национал-большевизма, исходящей от самых разных представителей советской элиты — начиная с Шестакова, Александрова и Щербакова и кончая Алексеем Толстым, Эйзенштейном и самим Сталиным. Школьники, рабочие, государственные служащие, писатели, ученые, красноармейцы, из которых многие имели крестьянское происхождение, — все они испытали на себе воздействие развернувшейся после 1937 года официальной пропаганды, которое осуществлялось способами, не применявшимися при предыдущих мобилизационных кампаниях – ни в 1920 годы, ни при старом режиме.
Конечно, находились люди, относившиеся к национал-большевизму критически; многие принимали лишь определенные, наиболее близкие и понятные им стороны этого движения. Но именно это объясняет парадоксальное возникновение русского этнического самосознания в обществе, поставившем себе цель сформировать у граждан чувство идентичности социальной, основанной на классовом сознании и пролетарском интернационализме. И наконец, не остается сомнений, что повсеместное распространение в сталинскую эпоху национал-большевистских образов и символики способствовало тому, что в 1953 году русские гораздо более четко сознавали свою принадлежность к русской нации, чем до 1937 года. Усилия партийного руководства заручиться доверием народных масс с помощью избранных русских мифов, легенд и образов привели к тому, чего сталинские идеологи никак не ожидали, — к развитию у русских национального самосознания, абсолютно независимого от общепризнанных социалистических ценностей. Поэтому формирование чувства национальной идентичности, хотя и связанное с одной из самых мощных пропагандистских кампаний середины XX века, следует скорее рассматривать как незапланированный и даже случайный побочный продукт сталинского заигрывания с мобилизационным потенциалом русского прошлого.
Прослеживая развитие чувства русской национальной идентичности, данное исследование анализирует структуру, распространение и восприятие национал-большевистской пропаганды при сталинском режиме и приходит к заключению, что использование русских национальных образов, героев и мифов в период 1937-1953 годов подготовило почву для латентного руссоцентризма и националистских настроений, открыто проявляющихся сегодня среди русских в российском обществе. Выявив сталинское происхождение многих призывов к национальному объединению, звучащих в современном русском обществе, книга объясняет, почему они находят отклик среди русскоязычного населения в пост-советскую эпоху. Эти призывы, удивительно напоминающие риторику национал-большевизма, пронизывавшего официальную идеологию и культуру при Сталине, по своей сути неразрывно связаны с формированием современного русского национального самосознания в самые тяжелые годы двадцатого столетия.
Впервые эта книга была опубликована в 2002 году в Издательстве Гарвардского университета как 93-й выпуск серии, издаваемой Центром по российским и евразийским исследованиям им. Дэвиса. В период подготовительной работы над книгой и ее написания я получал поддержку от ряда частных фондов, государственных учреждений США и исследовательских организации. Совет по международным исследованиям и обменам (1REX) предоставлял мне краткосрочные и долгосрочные гранты в содействии с Национальным фондом поддержки гуманитарных наук и госдепартаментом США в рамках программы российских, евразийских и восточноевропейских исследований (Статья VIII). Поддержка также была предоставлена Министерствам образования США в рамках программы исследовании по иностранным языкам и территориям (Статья IV), Центром по российским и евразийским исследованиям им. Дэвиса при Гарвардском университете и Фондом Жиль Уайтинг. Дополнительная поддержка была оказана историческим факультетом Гарвардского университета и университетским Комитетом по присуждению ученых степеней в области истории и литературоведения. Русскому изданию книги способствовало издательство «Академический проект» во главе с главным редактором А. Е. Барзахом и генеральным директором Ю. А. Дунаевской, а также Колледж гуманитарных и естественных наук и Отделение международного образования Ричмондского университета.
В ходе работы мною были опубликованы статьи по теме книги в изданиях «Russian Review», «Revolutionary Russia», «Вопросы истории» и «Исторический архив». Я хотел бы выразить благодарность издателям ряда журналов за разрешение перепечатать в главах 2, 3, 5, 6 и 15 выдержки из следующих статей: «Proletarian Internationalism, "Soviet Patriotism , and the Rise of Russocentric Etatism during the Stalinist 1930s» [995] // Left History. 2000. Vol. 6. № 2. P. 80-100; «"The People Need a Tsar": The Emergence of National Bolshevism as Stalinist Ideology» [996] (в соавторстве с A. M. Дубровским //Europe-Asia Studies. 1998. Vol. 50. № 5. P/ 871-890; « “The People’s Poet”: Russocentric Populism During the USSR’s Official 1937 Pushkin Commemoration» [997] // Russian History/ Histoire Russe. 1999. Vol. 26. № 1. P. 65-74; «Soviet Social Mentalite and Russocentrism on the Eve of War. 1936-1941» [998]//Jahrbiicher fur Geschichte Osteuropas. 2000. Vol. if to 3. S– 388-406; «Stalin, the Leningrad Affair, and the Limits of Postwar Russocentrism» [999] //Russian Review. 2004. Vol. 63. № 2. P. 241-255. Благодарю также Издательство Оксфордского университета за разрешение процитировать в Главе 7 статью «"… it is important to advance Russian nationalism as the first priority": Debates within the Stalinist Ideological Establishment, l941-1945» [1000]//A State of Nations: Empire and State-Building in the Age of Lenin and Stalin/Ed. by Ronald Grigor Suny and Terry Martin. New York, 2001. P. 275-300. К сожалению, при первой публикации этой работы наборщиками было допущено много ошибок в примечаниях.
Хотя поддержка различных организаций играла решающую роль в подготовке данной книги, ее публикация была бы невозможна без помощи друзей и коллег. П. Блитстейн, С. Дейвис, А. М. Дубровский, Дж. Энтин, Дж. фон Гельдерн, Л. Р. Грэхем, Л. Холмс, Э. Лор, Т. Мартин, М. Перри, К.М.Ф. Платт, Р. Г. Сьюни и С. Йекельчик читали и комментировали рукопись целиком (в англоязычном варианте). В написании отдельных глав мне помогали Г. Алексопулос, Ш. Фитцпатрик, Й. Хелбек, Ф. Хирш, М. Каневская, Э. Л. Кинан. Б. Кис, С. Коткин, Дж. Нейбергер, Ш. Поллок, Дж. Россман, Дж. Хоскинг, Р. Шпорлук, Р. К. Такер и А. Б. Улам, а также члены редакционных коллегий и групп рецензирования вышеуказанных журналов. Многие важные вопросы обсуждались с К. и Дж. Бранденбергер, В. Бровкиным, А. А. Чернобаевым. М. Дейвид-Фоксом, О. Хархординым, Э. Найт, Э.Мелхорн, Р. Пайпсом, О. В. Волобуевым и Л. Г. Заятуевой. Н. Алешина и Л.Высоцкий перевели дополненную рукопись для русского издания; А. Е. Барзах внимательно отредактировал ее. Но самым ценным были творческая поддержка и вдохновенное участие Кати Дианиной, которой эта книга посвящена.
Архив РАН — Архив Российской Академии наук
Архив УФСБ-СПбЛО — Архив Управления федеральной службы
Санкт-Петербурга и Ленинградской области
ГААО — Государственный архив Архангельской области
ГАИО — Государственный архив Иркутской области
ГАКО — Государственный архив Калужской области
ГАРФ — Государственный архив Российской федерации
МИРМ ОФ — Музей истории и реконструкции Москвы. Отдел фондов
НА ИРИ РАН — Научный архив Института российской истории РАН
ОР ГТГ — Отдел рукописей Государственной Третьяковской галереи
ОРР РГБ — Отдел рукописей Российской государственной библиотеки
РГАЛИ — Российский государственный архив литературы и искусства
РГАНИ — Российский государственный архив новейшей истории
РГАСПИ — Российский государственный архив социально-политической истории
РГВА — Российский государственный военный архив
РГИА — Российский государственный исторический архив
ЦА ФСБ РФ — Центральный архив ФСБ Российской федерации
ЦАОДМ — Центральный архив общественных движений Москвы
ЦГА УР — Центральный государственный архив Удмуртской республики
ЦГАИПД СПб — Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурге
ЦДНА — Центр документации «Народный архив»
ЦМАМ — Центральный муниципальный архив Москвы
ЦХДМО — Центр хранения документов молодежных организаций
ЦХИДК — Центр хранения историко-документальных коллекций
HP— Harvard Project on the Soviet Social System [Гарвардский проект по исследованию советской общественной системы]
Roman Szporluk. History and Russian Ethnocentrisn //Ethnic Russia in the USSR : The Dilemma of Dominance/Ed. Edward Allworth. New York , 1980. P. 44-45; Szporluk. Communism and Nationalism: Karl Marx versus Friedrich List New York , 1988. P. 219-220; Dmitry V. Pospelovsky. Ethnocentrism, Ethnic Tensions, and Marxism/Leninism//Etlmic Russia in the USSR : The Dilemma of Dominance/Ed. Edward Allworth. New York , 1980. P. 127; YuriY. Glazov. Stalin's Legacy: Populism in Literature//The Search for Self-Definition in Russian Literature/Ed. Ewa Thompson. Houston , 1991. P. 93-99; Robert J. Kaiser. The Geography of Nationalism in Russia and the USSR . Princeton , 1994. P. 144; E. A. Rees. Stalin and Russian NationalisnV/Russian Nationalism Past and Present/Ed. G. Hosking and R. Service. New York , 1998. P. 77, 97,101-103.
Mehnert. Weltrevolution durch Weltgeschichte. P. 12-14; П. К. Урбан. Смена тенденции в советской историографии. Munich, 1959. С. 9-11; John В. Dunlop. The Faces of Contemporary Russian Nationalism. Princeton , 1983. P. 10-12; С. В. Константинов. Дореволюционная история России в идеологии ВКП (б) 30-х гг. //Историческая наука России в XX в. М., 1997. С. 226-227; Ronald GrigorSuny. Stalin and His Stalinism: Power and Authority in the Soviet Union //Sfalinism and Nazism: Dictatorships in Comparison/Ed. Ian
Kershaw and Moshe Lewin. Cambridge , Eng. , 1997. P. 39; Sum/. The Soviet Experiment: Russia , the USSR , and the Successor States . Oxford , 1998, p 252-253; Jeffrey Broofcs."Thank You, Comrade Stalin": Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton , 1999. P. 76; Dominic lieven. Empire The Russian Empire and Its Rivals. London , 2000. P. 305.
С. E. Black. History and Politics in the Soviet Union //Rewriting Russian History: Soviet Interpretations of Russia 's Past. New York , 1956. P. 24-25; К. К Shteppa. Soviet Historians and the Soviet State . New Brunswick , NJ , 1962. P. 124, 134-135; Marc Slonim. Soviet Russian Literature: Writers and Problems, 1917-1977//2d ed. New York, 1977. P. 268; M. Агурский. Идеология национал-большевизма. Paris, 1980. С. 140-142; Agursky. The Prospects for National Bolshevism//The Last Empire: Nationality and the Soviet Future/Ed. Robert Conquest. Stanford, 1986. P. 90; Moshe Lewin. The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Inter-War Russia . London , 1985. P. 272-279; M. Heller and A. Nekrich. Utopia in Power: The History of the Soviet Union from 1917 to the Present, trans. Phyllis Carlos. New York , 1986. P, 269; Hugh Seton Watson. Russian Nationalism in Historical Perspective//The Last Empire: Nationality and the Soviet Future/Ed. Robert Conquest Stanford, 1986. P. 25-28; Alain Besancon. Nationalism and Bolshevism in tie USSR //Ihe Last Empire: Nationality and the Soviet Future/Ed. Robert Conquest Stanford, 1986. P. 4; Gerhard Simon. Nationalismus und Nationalitatenpolitik in der Sowjetunion: Von der totalitaren Diktatur zur nachstalinschen Gesellschaft Baden-Baden, 1986. S. 172-173, Robert C. Tucker. Stalin in Power: The Revolution from Above, 1928-1941. New York, 1990. P. 50-58,319-328, 479-486; В. Б. Кобрин. Под прессом идеологии//Вестник АН СССР. 1990. № 12. С. 36-37; Stephen Velychenko. Shaping Identity in Eastern Europe and Russia : Soviet-Russian and Polish Accounts of Ukrainian History. New York , 1993. P. 22; Kaiser. The Geography of Nationalism. P. 145; Костырчш. В плену красного фараона. С. 7-8; Suny. Stalin and His Stalinism. P. 39; Maureen Perrie. Nationalism and History: The Cult of Ivan the Terrible in Stalin's Russia //Russian Nationalism Past and Present/Ed. G. Hosking and R. Service. New York, 1998. P. 107-128; Тимо Вихавайнен. Национальная политика ВКП (б)/КПСС в 1920-е-1950-е годы и судьбы карельской и финской национальностей // В семье единой: Национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-Западе России в 1920-1950-е годы. Петрозаводск, 1998. С. 15-41.
Roman Szporluk. Nationalities and the Russian Problem in the USSR : An Historical Outline//Journal of International Affairs. 1973. Vol. 27. №1. P. 30-31; Dunlop. The Faces of Contemporary Russian Nationalism. P. 10-12; George O. Liber. Soviet Nationality Policy, Urban Growth, and Identity Change in the Ukrainian SSR, 1923-1934. Cambridge , Eng. , 1992. P, 51-52, 158-159, 178-179; Yuri Slezkine. The USSR as a Communal Apartment, or, How a Socialist'State Promoted Ethnic Particularisn //Slavic Review. 1994. Vol.53, № 2. P. 415-452; Mark von Hagen. Stalinism and the Politics of Post-Soviet History//Stalinism and Nazism: Dictatorships in Comparison/Ed. Ian Kershaw and Moshe Lewin. Cambridge , Eng. , 1997. P. 305; Suny. Soviet Experiment. P. 289-290; Г. Бордюгов, В. Бахарев. Национальная историческая мысль в условиях советского времени//Национальные истории в советском и после-советском государствах. М, 1999. С. 21-73, особенно с 39; Andreas Kappeler. The Russian Empire: A Multiethnic History, trans. Alfred Clayton. London , 2001. P. 378-382; Lieven. Empire. P. 292, 305-307; Geoffrey Hosking. Russia and the Russians. Cambridge , Mass. , 2001. P. 432-433.
Slezkine. The USSR as a Communal Apartment. P. 415-452; Ttmo ifthavainen. Nationalism and Internationalism: How Did the Bolsheviks Cope with National Sentiments//The Fall of an Empire, the Birth of a Nation; National Identities in Russia/Ed. Chris Chulos and Timo Piirainen. Aldershot , Eng. , 2000. P. 75-97; Terry Martin. Modernization or Neo-Traditionalism? Ascribed Nationality and Soviet Primordialism//Stalinism: New Directions/Ed. Sheila Fitzpatrick. New York , 2000. P. 348-367; Martin, The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism In the Soviet Union, 1923-1939. Ithaca , 2001. См. особенно chap. 11.
Harold Swayze. Political Control of Uterature in the USSR , 1946-1959. Cambridge , Mass. , 1962. P. 28; Lowell TilletL The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel Hill , 1969. P. 49-61; Christel Lane . The Rites of Rulers: Ritual in Industrial Society — the Soviet Case. Cambridge , Eng. , 1981. P. 181; Alexander Werth. Russia at War, 1941-1945. New York , 1984. P. 120, 249-250; Vera S. Dunham. In Stalin's Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. Durham , 1990. P. 12, 17, 41, 66; Stephen K. Carter. Russian Nationalism: Yesterday, Today, Tomorrow. New York , 1990. P. 51; John Barber and Mark Harrison. The Soviet Home Front, 1941-1945: A Social and Economic History of the USSR in World War II. London, 1991. P. 69; Г. Д. Бурдей. Историк и война, 1941-1945. Саратов, 1991. С. 47-48, 147, 209; Nina Tumarkin. The living and the Dead: The Rise and Fall of the Cult of World War II in Russia . New York, 1994. P. 63; Г. А. Бордюгов. Большевики и национальная хоругвь//Родина. 1995. № 5. С. 74; Victoria Е. BonnelL Iconography of Power Soviet Political Posters under Lenin and Stalin. Berkeley, 1997. P. 255-257; E. Ю. Зубкова. Мир мнений советского человека, 1945-1948: По материалам ЦКВКП (б)//Отечественная история. 1998. № 3. С. 34; Kees Boterbloem. Life and Death under Stalin: Kalinin Province, 1945-1953. Montreal, 1999. P. 257.
Согласно С. Коткину, развитие русских национальных чувств является частью более серьезного сдвига «от дела строительства социализма к защите социализма». См.: Stephen Kodan. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley , 1995. P. 357, 229-230. M. Малия и А Валицкий также считают эти перемены не более чем компонентами идеологической динамики, связанной с советским социализмом и тоталитаризмом соответственно. См.: Martin Мака. The Soviet Tragedy: A History of Socialism in Russia , 1917-1991. New York , 1995. Chap. 7. См. особенно P. 235-236; Andrzej Walicki. Marxism and the Leap to the Kingdom of Freedom : The Rise and Fall of the Communist Utopia. Stanford, 1995. Chap. 5. См. особенно P. 444-447. С. Диксон категорически отрицает существование кампании по руссоцентричной мобилизации в своей статье: Simon Dixon. The Past in the
Present: Contemporary Russian Nationalism in Historical Perspective/Russian Nationalism Past and Present/Ed. G. Hosking and R. Service. New York . 1998 P. 158.
О таких одновременных нарративах см.: Simon. Nationalism's und Nationalitatenpolitik; Martin. The Affirmative Action Empire. Chap. П. См. особенно S. 451-457.
Так, например, до наших дней сохранилась лишь часть документов, разработанных различными ответственными за пропаганду управлениями ЦК (Культпроп, Агитпроп) и их главными деятелями (А. И. Стецкин, Б. М. Волин) в 1930 годы. Подробнее см. путеводитель РГАСПИ копией 125 фонда 17.
Под «государственным строительством» государственники-адепты этатистской идеологии — понимали не только территориальное расширение, но и внутреннее упорядочивание, т.е. процессы, обслуживаемые государственническими формами патриотизма.
Benedict Anderson. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism, rev. ed. New York , 1991; Ernest Geltoer. Nations and Nationalism. Ithaca , 1983; Eric Hobsbawm. Nations and Nationalism since 1780: Programme, Myth, Reality. New York , 1990; Miroslav Hroeh. Social Preconditions of the National Revival in Europe . Cambridge , Eng. , 1985.
Anderson . Imagined Communities. P. 20-24, 46-49, 55-62, 97; Git Stokes. Cognition and the Function of Nationalism//Journal of Interdisciplinary History. 1974. Vol. 4. № 4. P. 536-542; Geltoer. Nations and Nationalism P. 19-38, 48-49; Rogers Brubaker. Nationalism Reframed: Nationhood and the National Question in the New Europe . Cambridge , Eng. , 1996. P. 46-47,56, 115-116, и др.; John Breuilly. Nationalism and the State, 2d ed. Chicago , 1993; Paid Brass. Ethnicity and Nationalism. London , 1991. Chap. 2.
См.: Michel de Certeau. The Practice of Everyday Life, trans. Steven F. Randall. Berkeley , 1984. P. xii– xiii и chap. 3; Stefan Tanak History — Consuming Pasts//Journal of Narrative and Life History. 1994. Vol 4. № 4. P. 257-275.
Liah Greenfeld. Nationalism: Five Roads to Modernity. Cambridge , Mass. , 1992. P. 7.
Anderson. Imagined Communities. P. 7. Конечно, это не означает, что самосознание отдельного индивидуума определяется одним единственным фактором; национальностью, классом или чем-либо еще. Современные исследователи рассматривают самосознание или идентичность («я») как изменчивую и разбитую на составляющие совокупность непостоянных факторов. В настоящей книге рассматривается лишь один из аспектов «я» — национальное самосознание — в сталинском обществе среди русскоязычных в период 1931-1956 годов.
Ronald Grigor Suny. History//Encyclopedia of Nationalism/Ed. Alexander J. Motyl. Burlington , Mass. , 2001. Vol. 1. P. 335-358.
Ernest Renan. Qu'est-ce qu'une nation? Paris , 1882. P. 7-8.
См. например: Anthony D. Smith. The Ethnic Origins of Nations. Oxford, 1986. P. 213. В настоящей работе проводится различие между злементарной осведомленностью о членстве в языковом сообществе и более ярко выраженным чувством группового самосознания. Последнее зачастую оценивается по способности членов группы предъявить друг другу требования к этническим отличительным признакам, которые основываются на мифах, легендах и других культурных характеристиках.
Массовые представления об истории временами важнее серьезных научных толкований прошлого. Ссылаясь на элементарное понимание истории обывателем, К. Беккер утверждает, что подобные упрощенные и идеалистические предположения влияют на принятие решений массами, особенно во время войны. См.: Carl Becker. What Are Historical Facts? / /Detachment and the Writing of History: Essays of Carl L Becker/Ed. PhilL. Snyder. Ithaca, 1958. P. 61-62.
«Национализм — это прежде всего политический принцип, суть которого состоит в том, что политическая и национальная единицы должны совпадать». См.: Gellner. Nations and Nationalism. P. 1.
Данное мнение по этому поводу расходится с провокационным заявлением Юрия Слезкина о том, что: «Советская национальная политика формулировалась и осуществлялась националистами». См.: Slezkine. The USSR as a Communal Apartment P. 414.
M. H. Рютин. Сталин и кризис пролетарской диктатуры//Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 76. В отличие от Н. В. Устрялова и сменовеховцев, понимавших «национал-большевизм» как «националистический» по своей сути, мы не разделяем такую трактовку этого понятия, поскольку его конечная цель – статус великой державы, а не продвижение или самоопределение русского этноса. Другими словами, русская национальная система образов была выбрана благодаря ее мобилизационному потенциалу, а не потому что она даровала особое политическое самосознание русской нации. О других толкованиях этого понятия, см.: Л. А Быстрянцева. Мировоззрение и общественно-политическая деятельность Н. В. Устрялова (1890-1937) // Новая и новейшая история. 2000. № 5. С. 162-190; Agursky. The Prospects for National Bolshevism. P. 87-108; Лев Копелев, Держава и народ: Заметки на книжных полях. Ann Arbor, 1982. С. 57-85. Мы не разделяем трактовку идеи «национал-большевизма», которая лежит в основе идеологии НБП и прочих радикальных партий; см.: Э. Лимонов, А. Дугин. Декларация о создании Национал-большевистской партии (1 мая 1993 г.)//Лимонка. 2004. №. 261а. С. 1.
Eugen Weber. Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France , 1870-1914. Stanford, 1976; David Moon. Peasants into Russian Citizens? A Comparative Perspective//Revolutionary Russia . 1996. Vol. 9. №. 1. P. 43-81.
См. также: Charles Jelavich. South Slav Nationalisms: Textbooks and Yugoslav Union before 1914. Columbus, 1990; Carolyn Boyd. Histpria Patria: Politics History, and National Identity in Spain , 1875-1975. Princeton , 1997.
Sarah Davies. Popular Opinion in Stalin's Russia : Terror, Propaganda and Dissent, 1933-1941. Cambridge , Eng. , 1997. P. 88-89.
Anthony D. Smith. The Ethnic Origins of Nations. Oxford , 1986. P. 213
Benedict Anderson Imagined Communities: Reflections on the Spread of Nationalism, rev. ed. New York, 1991. P. 109-110,11.
По утверждениям некоторых исследователей, романовское самодержавие активно препятствовало возникновению единого массового чувства русской национальной идентичности, опасаясь, что пропаганда формы солидарности, которая зиждется на этинчности, может подорвать монархическую власть. См.: Hans Rogger. Nationalism and the State: A Russian Dilemma / Comparative Studies in History and Society. 1962. Vol. 4. №3. P. 253-264. Другие считают имперскую политику более неоднозначной и противоречивой. См.: Алексей Миллер. Русификации: Классифицировать и понять/ Ab Imperio. 2002. № 2. С. 133-148; Миллер. Империя Романовых и национализм: эссе по методологии исторического исследования. М., 2006; Mtfchail Dolbilov. Russification and the Bureaucratic Mind in the Russian Empire's Northwestern Region in the 1860s//Kritika. 2004. Vol. 5. № 2. P. 245-271; Darius Staliunas. Did the Government Seek to Russify Lithuanians and Poles in the Northwest Region after the Uprising of 1863-64?//Kritika. 2004. Vol. 5. № 2. P. 273-289; и др. О низком качестве народного образования см.: Ben Eklof. Russian Peasant Schools: Officialdom, Village Culture, and Popular Pedagogy, 1861-1914. Berkeley , 1986. P. 125-126; Scott Seregny. Teachers, Politics, and the Peasant Community in Russia , 1895-1918//Schools and Society in Tsarist and Soviet Russia/Ed. Ben Eklof. London , 1993. P. 121-148; Seregny. Russian Teachers and Peasant Revolution: The Politics of Education in 1905. Bloomington, 1989.
См.: А. В. Бугомов. Русская история в памяти крестьян XIX века и национальное самосознание. М., 1992. О читательских предпочтениях, см.: Jeffrey Brooks. When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Culture, 1861-1917. Princeton , 1985. Chap. 6; Ben Eklof. Peasants and Schools//The World of the Russian Peasant: Post-Emancipation Culture and Society/Ed. Ben Eklof and Stephen Frank. Boston , 1990. P. 126.
Esther Kingston–Mann. Breaking the Silence//Peasant Economy, Culture, and Politics of European Russia , 1800-1921/Ed. Esther Kingston-Mann and Timothy Mixter with Jeffrey Burds. Princeton , 1991. p. 15; а также: Vera Tote. Russia : Imagining the Nation. New York , 2001. P. 178-181.
Robert J. Kaiser. The Geography of Nationalism in Russia and the USSR . Princeton , 1994. P. 45.
Richard Pipes. The Russian Revolution. New York , 1990. P. 203
Robert E Johnson. Peasant and Proletariat: Migration, Family Patterns and Regional Loyalties/VThe World of the Russian Peasant: Post-Emancipation Culture and Society/Ed. Ben Eklof and Stephen Frank. Boston , 1990 Р 81-99.
Л.Н. Толстой. Христианство и патриотизм // Полное собрание собрание сочинений. Т. 39. М., 1956. С. 52
Richard Wortman. Scenarios of Power. Vol. 2. Princeton , 2000 См особенно на стр. 525; а также: Tolz. Russia : Imagining the Nation. P. 100-104,179. Местные учреждения стали предпринимать меры по продвижению более широкого чувства идентичности только в последние годы старого режима. См.: Scott Seregny. Zemstvos, Peasants, and Citizenship: The Russian Adult Education Movement and World War I //Slavic Review. 2000. Vol. 59. №2. P. 290-315.
РГИА 922/1/147/1-13.
M. И. Тростянский. Патриотизм и школы. Киев, 1910. С. 3-4.
Н. Дмитриев. Национальная школа. М., 1913.
Ana Siljak. Rival Visions of the Russian Nation: The Teaching of Russian History, 1890-1917//Ph. D. diss. Harvard University , 1997. P. 253-254.
Eklof. Peasants and Schools. P. 123; Klas-Gdran Karhson. History Teaching in Twentieth-Century Russia and the Soviet Union : Classicism and its AItematives//Schools and Society in Tsarist and Soviet Russia/Ed. Ben Eklof. London , 1993. P 203.
Knox. With the Russian Army, 1914-1917. Vol. 1. London . 1921. P. 32; а также: С. А. Добровольский. Мобилизация Русской армии в 1914 г. // Военный сборник. 1921. № 1. С. 114-115.
Ю. Н. Данилов приводит слова призывников-крестьян: «Мы вятские, тульские, пермские, до нас немец не дойдет…» — в своей книге: Россия в мировой войне, 1914-1915 гг. Berlin, 1924. С. 112; 115-116.
Н. Н. Головин. Военные усилия России в мировой войне. Т. 2. Paris, 1939. С. 124-125,121. Несмотря на то, что в последних исследованиях отрицается точка зрения таких очевидцев событий, как Головин, в них как правило, объединяется не ярко выраженный нативизм с более последовательным и строго определенным чувством русского национального самосознания. См.: Josh Sanborn. The Mobilization of 1914 and the Question of the Russian Nation: A Reexamination/ZSiavic Review. 2000. Vol. 59. Jft 2. P. 267-289; Geoffrey Hosking. Russia : People and Empire, 1552-1917. Cambridge . Mass. , 1997. P. 457-461; Boris Kolonitskii The "Russian Idea" and the Ideology of the February Revolution//Empire and Society: New Approaches to Russian History/Ed. T. Hana and K. Matsuzato. Sapporo , 1997. P. 57-60; Allan Wildman. The End of the Russian Imperial Army: The Old Army and the Soldiers' Revolt, March-April 1917. Princeton , 1980. P. 116-117, и др.
Д. Муретов. Школа и воспитание /Русская мысль. 1916. No г. с. 24; С. В. Завадский. На великом изломе // Архив русской революции. М., 1991 С 70-71.
Неполноценность царской пропаганды во время первой мировой привела к тому, что у русского общества не возникло согласованного набора символов, вокруг которого могло бы сформироваться четко сформулированное ного групповое самосознанне. См.: Hubertus Jahn. Patriotic Culture in Russia during World War I. Ithaca , 1995. См. особенно P. 172-175; также Siljak. Rival Visions of the Russian Nation. Chap. 6. В качестве примера нативистского стиля имперской агитации см.: Героический подвиг донское го казака Кузьмы Фирсовича Крючкова. М., 1914. О Кузьме Крючкове см.: John. Patriotic Culture in Russia . P. 24, 87,158,174. See, generally, Kolonitskii The "Russian Idea" and the Ideology of the February Revolution. P. 57-60; Eric Lohr. Nationalizing the Russian Empire: The Campaign Against Enemy Aliens during World War I. Cambridge , Mass. , 2003. P. 10-30; О. С Поршнева. Российский крестьянин в первой мировой войне//Человек и война: война как явление культуры/Ред. И. В. Нарский и 0.10. Никонова. М., 2001. С. 190-215.
Roman Szportuk. The Russian Question and Imperial Overextention//The End of Empire? The Transformation of the USSR in Comparative Perspective/Ed. Karen Dawisha and Bruce Parrot. Armonk, 1997, P. 75; John-Paul Himka. The National and the Social in the Ukrainian Revolution of 1917-1920: The Historiographical Agenda//Archiv fur Sozialgeschichte. 1994. Bd. 34. P. 94-110; Toh. Russia : Imagining the Nation. P. 180-181.
Richard Pipes. The Formation of the Soviet Union : Communism and Nationalism, 1917-1923, rev. ed. Cambridge , Mass. , 1964; Ronald GrigorSuny. The Revenge of the Past. Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union . Stanford, 1993.
Запись от 16 ноября 1917 года в: Ю. В. Готье. Мои заметки//Вопросы истории. 1991. № 7-8. С. 173. Некоторые представители элиты на самом деле считали события 1917 года русской национальной революцией. См.: Kolonitskii The "Russian Idea" and the Ideology of the February Revolution. P. 55-57.
Francine Hirsch. The Soviet Union as a Work-in-Progress: Ethnographers and the Category of Nationality in the 1927, 1937, and 1939 Censuses//Slavic Review. 1997. Vol. 56. № 2. P. 259; Hirsch. Empire of Nations: Colonial Technologies and the Making of the Soviet Union, 1917-1939. Ph. D. diss. Princeton University, 1998. P. 87-88.
О примерах не ярко выраженного русского шовинизма см.; Terry Martin. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939. Ithaca , 2001. P. 94-96, 103-112, 137-139, 148-154, 158, 161; Matthew J. Payne. Stalin's Railroad: Turksib and the Building of Socialism .' Pittsburgh , 2001. P. 10. Д27, 135-155, 235, 292; David L. Hoffmatm. Peasant Metropolis: Social Identities in Moscow , 1929-1941. Ithaca, 1994. P. 124-125; А. Рожков. Интернационал дураков/ Родина. 1999. № 12. С. 62; «Совершенно секретно»: Лубянка Сталину о положении в стране, 1922-1934. В 10 т. М., 2002-.
Martin. The Affirmative Action Empire. P. 156-159, 388-389; Gerhard Simon. Nationalismus und Nationalitatenpolitik in der Sowjetunion: Von der totalitaren Diktatur zur nachstalinschen Gesellschaft. Baden-Baden , 1986. P. 83-91; Hans Kohn. Nationalism in the Soviet Union . London, 1933. P. 65.
П. Стучка. Патриотизм // Энциклопедия государства и права. Т. 3. М. 1927. С. 252-254; также Коммунистический манифест/ Новейший энциклопедический словарь. Т. 8. Ленинград, 1926-1927. С. 1951; М. Вольфсон. Патриотизм//Малая советская энциклопедия. Т. 6. М., 1931. С. 355-356.
Лишенцы не призывались в РККА, так как им не разрешалось носить оружие для защиты государства. См.: Съезды советов РСФСР в постановлениях и резолюциях//Ред. А. Я. Вышинский. М., 1939. С. 90-94, 306; С А. Гасильников. Тылоополченцы//Эхо. 1994. № 3. С. 176-177.
М. Н. Покровский. Русская история в самом сжатом очерке. М., 1922.
Roman Szporiuk. History ana Russian Ethnocentrism//Etbiiic Russia in the USSR : the Dilemma of Dominance/Ed. Edward Allworth. New York, 1980. P. 42.
Труды Первой Всесоюзной конференции историков-марксистов. М., 1930. С. 494-495, ix. Лозунг «Россия — единая и неделимая» ассоциировался с дореволюционными черносотенцами.
Larry Holmes. The Kremlin and the School House: Reforming Education in Soviet Russia , 1917-1931. Bloomingfon, 1991. P. 36, 80; Karlsson. History Teaching. P. 213-214.
M. H. Покровский. История и современность//На путях к новой школе. 1926. № 10. С. 101; Покровский. Об обществоведении//Коммунистичеекая революция. 1926. № 19. С. 61; Покровский. К преподаванию обществоведения в наших школах//На путях к новой школе. 1926. № 11. С. 44; Из стенограмм докладов в методической секции О-ва Ист.-Марксистов//Историк-Марксист. 1927. № 3. С. 167-169.
Holmes/ The Kremlin and the School House. P. 37-42, 51-61, 63, 128-129.
О партийном образовании см.: Peter Konecny. Builders and Deserters: students, State, and Community in Leningrad , 1917-1941. Montreal , 1999. P. 111-116; Michael David-Fox. Revolution of the Mind: Higher Learning among the Bolsheviks, 1918-1929. Ithaca , 1997. О первых годах советской кинематографии см.: Paul Babitsfcy and Martin Lutich. The Soviet Movie Industry: Two Case Studies. №.31. Research Program on the USSR Mimeograph Series. New rork, 1953. P. 19-20; Peter Kenez. The Birth of the Propaganda State : Soviet Methods of Mass Mobilization, 1917-1929. Cambridge , Eng. , 1985. Chaps. 6-7, 9-10.
Kenez. The Birth of the Propaganda State . P. 133, 140-144, 251, 253-255.
Голос народа: Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях. 1918-1932 тт. М., 1998; Крестьянские истории: Российская деревня 1920-х годов в письмах и документах. М., 2001; «Совершенно секретно»: Лубянка Сталину о положении в стране, 1922-1934. В 10 тт. М., 2002.
См. обзор политического состояния СССР за апрель 1925 года ОГПУ в ЦА ФСБ РФ 2/3/1047/153-200. опубл. в: «Совершенно секретно»: Лубянка Сталину о положении в стране, 1922-1934. Т. 3. С. 236.
См. обзоры политического состояния СССР за январь 1925 года ОГПУ в ЦА ФСБ РФ 2/3/1047/116-152, 153-200, опубл. в: «Совершенно секретно» — Лубянка Сталину о положении в стране, 1922-1934. Т. 3. С. 73; Рожков. Интернационал дураков. С. 61-66.
См. сотни сводок ОГПУ, опубл. в «Совершенно секретно»: Лубянка Сталину о положении в стране, 1922-1934. В 10 тт. М., 2002.
См. обзоры политического состояния СССР за март и апрель 1925 года в ЦА ФСБ РФ 2/3/1047/116-152, 153-200, опубл. в: «Совершенно секретно»: Лубянка Сталину о положении в стране, 1922-1934. Т. 3. С. 198, 320.
РГАСПИ 17/87/200а/42.
РГАСПИ 17/87/200а/94об.
РГАСПИ 17/87/200а/42.
РГАСПИ 17/87/201/89.
Alfred G. Meyer. The Great War Scare of 1927//Soviet Union/Union sovietique. 1978. Vol. 5. № 1. P. 1-27.
Sheila Fitzpatrick. The Russian Revolution, 1917-1932. Oxford , 1982. P. 111; Обзоры политического состояния СССР за июнь — август 1927 года ОГПУ в ЦА ФСБ РФ 2/5/385/303-361, 422-481, 2/4/386/45-84, 2/5/394/99-108, 2/6/394/109-112, опубл. в: «Совершенно секретно»: Лубянка Сталину о положении в стране, 1922-1934. Т. 5. С. 425-606.
ЦА ФСБ РФ 2/5/394/71-89об, опубл. в: Трагедия советской деревни — коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы, 1927-1939. Vol. 1. Май 1927 — ноябрь 1929/Ред. В. Данилов и др. М., 1999. С. 73-75, 80-81, 84-85; также: РГАСПИ 17/85/289; 17/85/19/138-140, 180-182.
См., например: James Hughes. Stalinism in a Russian Province : A Study of Collectivization and Dekulakization in Siberia . New York , 1996.
V. P. Danilov. Collectivization, Dekulakization, and the 1933 Famine in Light of New Documentation from the Moscow FSB Archive // Доклад, сделанный в Davis Center for Russian Studies, Harvard University . 29 апреля 1999; Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 21-22, 25-27.
Lohr. Nationalizing the Russian Empire: The Campaign Against Enemy Aliens during World War I. P. 166-174.
Holmes. The Kremlin and the School House. P. 60-61; также AnneE. Gorsuch. Youth in Revolutionary Russia : Enthusiasts, Bohemians and Delinquents. Bloomington, 2000. P. 75-79; Karlsson. History Teaching. P. 217. Ситуация в школах была еще хуже. См. например: М. Орлов. Итоги обследования//Учительская газета. 1928. 22 июня. С. 3.
РГАСПИ 17/84/1023/12-13; также: Merle Fainsod. Smolensk under Soviet Rule. Boston , 1958. P. 412-413; Рожков. Интернационал дураков. С. 61-66.
Vladimir Brovkin. Russia after Leriin: Politics, Culture, and Society 1 1921-1929. New York , 1998. P. 48-50, 85, 90-93,193-194; Fainsod. Smolensk under Soviet Rule. P. 418, 421; Kenez. The Birth of the Propaganda State P 136-142, 163-166.
Металлурги у товарищей Сталина, Молотова и Орджоникидзе//Правда 1934. 29 декабря. С. 1, цит. по: Robert С. Tucker. Stalin in Power The Revolution from Above, 1929-1941. New York, 1990. P. 320; Речь тов. Сталина в Кремлевском дворце на выпуске академиков Красной Армии 4-го мая 1935 г.//Правда. 1935. 6 мая. С. 1, цит. по: Katerina Clark. Utopian Anthropology as a Context for Stalinist Literature//Stalinism: Essays in Historical Interpretation/Ed. Robert C. Tucker. New York, 1977. P. 184.
И. В. Сталин. О задачах хозяйственников: Речь на первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности, 4-го февраля 1931 г.//Вопросы Ленинизма. М., 1934. С. 445.
Доказательством может служить сталинская критика пропаганды Коминтерна в 1934 году как чрезвычайно схематичной и туманной. По словам Г. Димитрова, Сталин, осуждая материалистический подход, заметил: «людям не нравится марксистский анализ, большие фразы и обобщающие предложения. Это еще одно наследство от времен Зиновьева». См. запись от 7 апреля 1934 в: Георги Димитров, Дневник (9 март 1933-6 февруари 1949). София, 1997. С. 101.
Советский патриотизм//Правда. 1935. 19 марта. С. 1; А С. Молокова. И я говорю сынам: Защищайте нашу страну//Правда. 1934. 18 июня. 2; А. Богомолец. Почва, которая рождает героев//Правда. 1934. 18 июня. С. 3; За родину//Правда. 1934. 9 июня, С. 1.
Г. Васильковский. Высший закон жизни//Правда. 1934. 28 мая. С. 4. Речь тов. В. М. Молотова о новой конституции/ Правда. 1936. 30 ноября. С. 2.
Речь тов. В.М. Молотова о новой коституции // Правда. 1936. 30 ноября. С.2.
К. Радек. Советский патриотизм/ Правда. 1936. 1 мая. С. 6.
Из рассказа Я. Я. Мушперта, цит. по: С. Р. Гершберг. Работа у нас такая; Записки журналиста-правдиста тридцатых годов. М., 1971. С. 321.
Из переписки А. М. Горького//Известия ЦК КПСС. 1989. ЛЬ 3. С. 183-187; С. В. Журавлев. Феномен «Истории фабрик и заводов». М., 1997. С. 4-5, 153-154, 180-181; А. М. Горький и создание «Истории фабрик и заводов». М., 1959. С. 3-12; А. В. Митрофанова и др. Итоги и перспективы изучения истории предприятий СССР//Рабочий класс страны советов. Минск, 1980. См. особенно с. 365-366. Термин «поиск полезного прошлого» был введен в современную историографию Г. Коммаджером — см.: Henry Steele Commager. The Search for a Usable Past and Other Essays in Historiography. New York, 1967. P. 3-27.
О возникновении героя социалистического реализма см.: Katerina Clark. The Soviet Novel: History as Ritual. Chicago , 1980. C. 34-35, 72, 119, 136-148, 8-Ю; Clark. Little Heroes and Big Deeds: Literature Responds to the First Five-Year Plan//Cultural Revolution in Russia , 1928-1931/Ed. Sheila Fitzpatrick. Bloomington , 1978. C. 205-206; Clark. Petersburg : Crucible of Cultural Revolution. Cambridge, Mass., 1995. См. особенно p. 265-266 278-288. Хотя в классическом марксистском изложении исторического материализма личность в истории играет далеко не первостепенную роль в 1931 году Сталин признал выдающуюся роль личностей, правильно понимающих возможности и ограничения, накладываемые историческим контекстом, и знающих, как эти условия изменить. См.: Беседа с немецким писателем Эмилем Людвигом//Большевик. 1932. № 3. С. 33; также И. Мерзон. Как показывать исторических деятелей в школьном преподавании истории//Борьба классов. 1935. Ш 5. С. 53-59; История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков): Краткий курс. М., 1938. С. 16. Горький и А. Н. Толстой, а также некоторые другие писатели первыми высказались за необходимость поиска новых героев, в чем их поддержал А. А. Жданов. См. Первый Всесоюзный съезд советских писателей, 1934: Стенографический отчет. М., 1934. С. 8,17, 417-419, 4. 1
Лучшие исследования стахановской иконографии представлены в: Clark. The Soviet Novel; Lewis H. Siegelbaum. Stakhanovism and the Politics of Productivity, 1935-1941. Cambridge , Eng. , 1988. 223-246; Victoria E. Bonne H. The Iconography of the Worker in Soviet Art//Mokmg Workers Soviet Power, Class, and Identity/Ed. Lewis H. Siegelbaum and Ronald Grigor Suny. Ithaca , 1994. P. 362-364, 373-375.
О различных трактовках возрождения истории см.: Е. Добремо. «Занимательная история»: Исторический роман и социалистический реализм//Соцреалистический канон, Сборник статей/Под ред. X. Понтера и Е. Добренко. СПб., 2000. 0.874-895; Karen Petrone. Life Has Become More Joyous, Comrades: Celebrations in the Time of Stalin. Bloomington, 2000. P. 11-12,150,158.
Справочник партийного работника. Вып. № 8. М., 1934. С. 350-355. О неэффективности подобных методов преподавания см.: HP 25s/a/3/24-25; HP 40/а/4/31.
George Enteen. The Soviet Scholar-Bureaucrat: M. N. Pokrovskii and the Society of Marxist Historians. University Park , 1978. P. 189; Klas-Goran Karlsson. History Teaching in Twentieth-Century Russia and the Soviet Union : Classicism and Its Alternatives//Schools and Society in Tsarist and Soviet Russia/Ed. Ben Eklof. London , 1993. P. 215; Peter Копеспу. Builders and Deserters: Students, State, and Community in Leningrad , 1917-1941. Montreal, 1999. P. 154-157.
Знать и любить историю своей Родины//Правда. 1936. 7 марта. С. 1.
ШКМ: Программы. 1 изд. М., 1932; ФЗС: Программы. 2 изд. М., 1932; К. Мальцев. За марксистско-ленинское содержите школьных программ М., 1932. С. 15-20.
Справочник партийного работника. Вып. 8. С. 355-359
Там же. С. 359-360.
Программы средней школы. 2-е изд. М., 1933; Я. М. Никольский. История: Доклассовое общество, Древний Восток, Античный мир. Учебник 5-го класса средней школы. Мм 1934; А. И. гуковский, О. В. Трахтенберг (и В. И. Вернадский). История: Эпоха феодализма. Учебник для средней школы, 6-7-й годы обучения. М., 1933; А. Ефимов и Н. Фрейберг: Итория : Эпоха промышленного капитализма. Учебник для средних школ. М., 1933. Об учебнике Никольского., см.: ГАРФ 2306/69/2178.
Л. П. Бущик. Очерк развития школьного исторического образования СССР. М., 1961, С. 255 (вследствие утраты или уничтожения архивных материалов во время реорганизации и перемещения фондов Наркомпроса в государственное хранилище РСФСР в начале 1960 годов невозможно проверить некоторые данные, содержащиеся в очерке Бущика). О встрече учителей обществоведения в Наркомпросе в марте 1934 года, подтвердившей сложность и запутанность существующей программы для эффективного преподавания см.: ГАРФ 2306/69/2177/68-69об; также Я Ерин. Из опыта преподавания истории в школе//История в средней школе. 1934. № 1. С. 57-59; Я. Гриневич. Учебник истории в самосознательной работе учащихся средней школы//История в средней школе. 1934. № 1. С. 11-20.
РГАСПИ 17/3/942/7-8; 17/120/358/72. Более подробно см.: А. М. Дубровский. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепции истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930-1950 гг.). Брянск, 2005. С. 170-206.
Архив РАН 350/1/906/1-3об; А. М. Дубровский и Д. Л. Бранденбергер. Гражданской истории у нас нет: Об одном выступлении И. В. Сталина весной 1934 г. //Проблемы отечественной и всемирной истории. Брянск, 1998. С. 96-101.
РГАСПИ 17/120/358/72; ГАРФ 2306/69/2177/1-3.
ГАРФ 2306/69/2177/11-12.
Пионтковский, погибший во время чисток, оставил после себя дневник, который до сих пор хранится в бывших архивах НКВД (ЦА ФСБ РФ г-8214). Отрывки из дневника приводятся в: Алексей Литвин. Без права на мысль: Историк в эпоху Большого террора — очерк судеб. Казань, 1994. С. 55-57. Пионтковский также писал, что Сталин, критикуя схематичность учебных материалов, также прошелся по Покровскому («вся эта беда пошла от времен влияния Покровского»). Это свидетельство явно показывает, как менялись взгляды партийной верхушки.
А. И. Гуковский. Как я стал историком//История СССР. 1965. № 6. С. 97.
ГАРФ 2306/69/2177/56об– 57. Подробнее см.: Дубровский. Историк и власть. С. 195-222; Историю – в школу: создание первых советских учебников. Москва., 2008.
Д. Осипов. Скелеты в школе/ Правда. 1934. 5 апреля. С. 1.
За подлинную историю — против схоластики и абстракции//3а коммунистическое просвещение. 1934.10 апреля. С. 1; [A З]. Ионнисиани, Без учета исторической обстановки фактов и лиц// За коммунистическое Просвещение. 1934. 24 апреля. С. 3.
О преподавании гражданской истории в школах СССР//Правда. 1934. 16 мая. С. 1. Необходимость в новых педагогах возникла потому, что большинство работавших в то время учителей начали свою профессиональную деятельность во время НЭПа и не имели представления ни о чем кроме обществоведения. См.: Труд в СССР: Статистический справочник. М, 1936. С. 323.
Изменения в учебной программе по истории сопровождались реорганизацией всей системы государственного школьного образования. В начале 1934 года на XVII съезд ВКП (б) было решено ввести всеобщее семилетнее образование, а в принятом 15 мая совместном постановлении СНКСССР и ЦК ВКП (б) объявлялось о «двойной» системе, согласно которой после начальной школы (с 1 по 4 класс) можно было получить как «полное», так и «неполное» среднее образование. Программа полного среднего образования, необходимого для поступления в высшие учебные заведения, была рассчитана на 10 классов, неполного — на 7 классов. См.: О структуре начальной и средней школы в СССР//Правда. 1934. 16 мая. С. 1; Собрание законов и распоряжений СССР. 1935. № 47. Ст. 391. I
Справочник партийного работника. Вып. 9. М., 1935. С. 137. Об истории этого вопроса см.: ГАРФ 2306/69/2177. В 1940 году программа была дополнена курсами по новой истории для изучения в 8-10 классах полной средней школы, что на практике означало освоение материалов о дореволюционном периоде. См.: Программы средней школы: История СССР, Новая история. М., 1940.
Enteen. The Soviet Scholar-Bureaucrat. P. 189; также Karlsson. History Teaching. P. 217.
См. РГАСПИ 17/120/359/10-11; также 77/1/829/12-15. Этатистский акцент этой работы противоречит мнению С. Коэна о том, что Бухарин противился возросшим в то время руссоцентричным тенденциям. См.: Stephen F. Cohen, Bukharin and the Bolshevik Revolution: A Political Biography, 1888-1938. New York, 1973. P 358, 468-469. Объяснить тон этой статьи может тот факт, что она была написана после разбирательств, связанных с другой статьей, в которой Бухарин назвал русский народ «нацией Обломовых» (см. гл. 3, прим. 26).
Бущик. Очерк развития школьного образования. С. 299 (и прим. 22 выше); А. Н. Артизов. В угоду взглядам вождя (Конкурс 1936 г. на учебник по истории СССРУ/Кентавр. 1991. № 1. С. 126.
И. Клабуновский. Учитель истории и повышение его квалификации//Борьба классов. 1933. Ко 5. С. 60-66; Бущик. Очерк развития школьного исторического образования. С, 299 (и прим. 25 выше). К. Штеппа, преподававший историю в Киевском государственном университете, приводит аналогичное описание ситуации: Konstantin Shteppa. Russian Historians and the Soviet State . New Brunswick , 1962. C. 133-135.
E. Thomas Ewing. Stalinism at Work: Teacher Certification and Soviet Power/ Russian Review. 1998. Vol. 57. Mo 2, P. 218-235.
Направление в образовании, объединявшее подходы различных наук — физиологии, психологии и педагогики — для решения проблем трудных детей. Педология была осуждена в 1936 году за увязывание роста хулиганства и подавленности среди молодежи с недавними потрясениями совет ского общества. См.: Mark S. Johnson. From Delinquency to Counterrevolution: Subcultures of Soviet Youth and the Emergence of Stalinist Pedagogy in the 1930 s / education and Cultural Transmission: Historical Studies of Continuity and Change in Families, Schooling, and Youth Cultures (Paedagogica Historica — supplementary series)/Ed. Johan Sturm et al. Vol. 2. Ghent , 1996. P. 283-303.
Mark S. Johnson. Russian Educators, the Communist Party-State and the Politics of Soviet Education, 1929-1939//Ph. D. diss. Columbia University , 1995. P. 302-374; GARF 306/69/2293/52,
Свидетельства об усилении акцента на централизованную программу см.: HP 14/3/2/9-20; HP 64 s/a/6/6.
Журавлев. Феномен «Истории фабрик и заводов». С. 113, 73-77,154. Один из исследователей утверждает, что лишь несколько настоящих стахановцев были репрессированы. См.: Siegelbaum. Stakhanovfsm and the Politics of Productivity. P. 225.
Stephen Kotkin. Magnetic Mountain; Stalinism as a Civilization. Berkeley , 1995. P. 372; Kenneth M. Straus. Factory and Community in Stalin's Russia . Pittsburgh , 1997. P. 332.
Cynthia Ruder. Making History for Stalin: The Story of the Belomor Canal . Gainsville, 1998. P. 88-89, 207, 43; речь идее о книге: Беломорско-Балтийский канал имени Сталина: История строительства / Под ред. М. Горького Л. Авербаха и др. М., 1934.
Сравнение фотографий двух изданий фотоальбома «10 лет Узбекистана» приводится в: David King. The Commissar Vanishes; The Falsification of Photographs and Art in Stalin's Russia . New York, 1997. P. 136-137.
Соответствующие страницы из принадлежащих Родченко экземпляров обоих изданий там же: Р. 126-137.
Двадцать шесть человек теперь квалифицировались как предатели или были полностью исключены из повествования: Я. А. Берзин, А. А. Биценко. Г.И. Бокий, М. П. Бронский, Н. П. Брюханов, А. С. Бубнов, Н. И. Бухарин, Ю. П. Гавен, П. Ф. Кодецкин, А. Л. Колегаев, С В. Косиор, Н. Н. Крестинский, Г. И. Ломов, (Оппоков), В. И. Милютин, Н. Осинский (В. В. Оболенский), А. Н. Падерин, Я. Я. Пече, Н. А. Пожаров, Г. Л. Пятаков, О. А. Пятницкий, Ф. Ф. Раскольников, А. И. Рыков, И. Т. Смилга, Г. Я. Сокольников, Г. Ф. Федоров и К. К. Юренев. Ср. История гражданской войны в СССР. Т. 1. Подготовка Великой пролетарской революции (от начала войны до начала Октября 1917 г.). М., 1935, 1938 годы.
История гражданской войны в СССР. Т. 2. Великая пролетарская революция. М., 1943.
А. П. Довженко получил заказ на фильм «Щорс» в 1935 году во время подъема кампании по продвижению советского патриотизма. Тем не менее, работа была завершена только в 1939 году. Подробнее об изменениях, которые претерпел «Щорс» в связи с репрессиями, см.: George О. liber. Alexander Dovzhenko: A Life in Soviet Film. London , 2002. Chap. 7; Babitsky and Lutich. The Soviet Movie Industry. P. 62, 27, 7; Paul Babitsky and Joh Rimberg. The Soviet Film Industry. New York, 1955. P. 161
Согласно одному из источников, из 102 фильмов, которые планировалось завершить к 1 ноября 1936 года, выпущено были 15 процентов. Студии РСФСР выполняли порядка 22 процентов заказов, в Белоруссии, Украине и Грузии — приблизительно 14-20 процентов. На киностудиях Азербайджана, Армении и Центральной Азии не было выпущено ни одного фильма. См.: Как реализуется план выпуска фильмов//Искусство кино, 1936. № 11. С. 36-40. В своих мемуарах авторы, изнутри знавшие ситуацию в советской киноиндустрии, подробно описывают трудности, с которыми было связано производство фильма на современные темы. Несмотря на партийные предписания 1935 года снимать большую часть фильмов о советском настоящем, 75 процентов сосредоточивалось на историческом материале из-за сложностей в работе с современным материалом. См.: Babusky and Lunch. The Soviet Movie Industry. P. 51-52 (ссылка на: Д. Никольский. Сюжеты 1936 года//Искусство кино. 1936. № 5. С. 21-26).
Ср. Краткого курса истории СССР//Под ред. А. В. Шестакова. М., 1937,1941. С. 178.
В редакционную коллегию «Краткого курса» входили Ем. Ярославекий, П. Н. Поспелов и В. Г. Кнорин. В 1937 году Кнорин был репрессирован. См.: Н. Н. Маслов. Краткий курс истории ВКП (б)» — энциклопедия культа личности Сталина // Вопросы истории КПСС. 1988. № 11. С. 54. Упоминания о Ежове (с. 197, 234 и 313 издания 1938 года) были вырезаны из последующих изданий «Краткого курса». См. РГАСПИ 17/125/10/111.
О том, чем обернулись чистки для исследователей-полярников см.: John МсCannon . Red Arctic : Polar Exploration and the Myth of the North in the Soviet Union, 1932-1939. Oxford, 1998. P. 149-168.
Например в конце 1937 — начале 1938 года, прокурор Магнитогорска выразил озабоченность тем, что в городских библиотеках по-прежнему выдавали экземпляры «Истории гражданской войны в СССР» с портретами «предателей» — Бухарина, Зиновьева и Троцкого. См.: Kotkin. Magnetic Mountain. P. 583-584.. Об обстановке вокруг празднования годовщины революции в 1937 году, см.: Petrone. Life Has Become More Joyous. Chap. 6, особенно P. 168-170.
Оригинальные записи интервью на русском утеряны. См. HP 27/а/3/36-37; НР7/а/1/24; также HP 11/a/2/36; HP 41/а/4/24.
См. Д. Л. Бранденбергер. Составление и публикация официальной биографии вождя — катехизиса сталинизма//Вопросы истории. 1997. № 12. С. 141-150; тот же. Stalin as Symbol: a Case Study of the Cult of Personality and its Construction//Stalin: a New History/Ed. Sarah Davies and James Harris. Cambridge, 2005. P. 249-270.
В каком-то смысле им, конечно же, это не удалось. Несмотря на то, что книги печатались, классика соцреалима в то время подвергалась постоянным нападкам цензуры. См.: Herman Ermolaev. Censorship in Soviet Literature, 1917-1991. New York , 1997. P. 51-140.
Речь тов. Сталина на совещании передовых колхозников и колхозниц Таджикистана и Туркменистана // Правда. 1935. 5 декабря. С. 3. Различные трактовки кампании, продвигающей дружбу народов, см.: Terry Martin. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939. Ithaca, 2001. Chap. 11; Игорь Виноградов. Жизнь и смерть советского понятия «дружба Hapofloa»//Cahiers du Monde russe. 1995. № 36/4. P. 455-462.
Г. В. Васильковский. Высший закон жизни // Правда. 1934. 28 мая. С. 4; В. И Ленин. О национальной гордости великороссов//Сочинения. Т. 18. М., 1936. С. 80-83. Как отмечает Сталин в своей статье 1923 года «К вопросу о стратегии и тактике русских коммунистов», своим успехом Октябрьская революция 1917 года обязана в особенности русскому рабочему классу.
РСФСР//Правда. 1936. 1 февраля. С. 1. В статье неявно цитируется другая работа Сталина «Об основах ленинизма» (1924 г.), некоторые фрагменты которой напоминают о колониальном синдроме, охарактеризованном Э. Саидом (Edward Said. Orientalism. New York, 1978).
M. И. Калинин. О проекте конституции РСФСР; Наша прекрасная родина // Правда. 1937.16 января. С. 2; также Великий русский народ // Правда. 1937.15 января. С. 1; Конституция героического народа//Правда. 1937. 16 января. С. 1.
Реабилитация политической истории царской России совпала по времени с борьбой против убежденных левых, критиковавших или высмеивавших старый режим как в историографии, так и искусстве — см. гл. 5 и 6, где рассматриваются критика «школы Покровского» и Демьяна Бедного.
Б. Волин. Великий русский народ // Большевик. 1938. № 9. С. 26-37. Особенно см. с. 36, 34. Статья была издана также под тем же заглавием в виде брошюры.
Б. Волин. Русские // Малая Советская энциклопедия. Т. 9. М., 1941. С. 326.
Здесь я перефразирую памятное утверждение Ш. Фицпатрик на конференции «Еmpire and Nation in the Soviet Union» в Чикагском университете 26 октября 1997 года.
Хотя подобный сдвиг не был неизбежен, реальных альтернатив было немного. В частности, эпоха большого террора, будучи ксенофобской по своей природе, воспрепятствовала восхвалению иностранных революционеров, например, Марата, Робеспьера, Розы Люксембург и Карла Либкнехта.
В в том, что руссоцентричные симпатии проявлялись во внутрипартийных обсуждениях и переписке с начала 1920 годов, сомневаться не при холится; по утверждению некоторых историков, именно они объясняют изменения в советской национальной и языковой политике еще в первой половине 1930 годов. При этом до второй половины 1930 годов заметного включения этих настроений в официальный партийный курс не прослеживается. См.: Martin, The Affirmative Action Empire. Chap. 8-11; Peter Btitstti Nation-Building or Russification? Obligatory Russian Language Instruction in the Soviet Non-Russian School, 1938-1953//A State of Nations : Empire and State-Building in the Age of Lenin and Stalin/Ed. Ronald Grigor Suny and Terry Martin. New York, 2001. P. 253-274.
Хотя Тимашев, Саймон и др. и пытались документально зафиксировать возникновение нового идеологического курса в печати в середине 1930 годов, их работы временами носят избирательный характер, учитывая широкий спектр кампаний, проводимых в средствах массовой информации.
См. прим. 11 во Введении.
См., например, о преследованиях крупнейших ученых-историков к Академическое дело 1921-1931 гг.: Документы я материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ. В 2 тт. СПб, 1993. О Главлите см.: М. В. Зеленов. Аппарат ЦК РКП (б) — ВКП (б), цензура и историческая наука в 1920 годы. Нижний Новгород, 2000; История советской политической цензуры: Документы и комментарии. М., 1997; А. В. Блюм. За кулисами «Министерства правды»: Тайная история советской цензуры, 1917-1929. СПб, 1994.
И.В. Сталин. О некоторых вопросах истории большевизма // Пролетарская революция. 1931. №6. С. 3-21.
Как утверждает Дж. Барбер, письмо появилось из-за отсутствия уверенности в партийных историках, Р. Такер связывает его с возникновением культа личности Сталина. См.: John Barber. Stalin's Letter to the Editors of Proletarskaya RevoIyutsiya//Soviet Studies. 1976. Vol. 28. № 1. P. 39-41; Robert C. Tucker. The Rise of Stalin's Personality Cult//American Historical Review. 1979. Vol. 84. № 2. P. 355-358.
Профессиональная конкуренция, незримо присутствовавшая среди историков с конца 1920 годов, только добавила огня. См.: George М. Enteen. Marxist Historians during the Cultural Revolution: A Case-Study in Professional mfighting//Cultural Revolution in Russia , 1928-1931/Ed. Sheila Fitzpatrick. Bloomington, 1978. P. 154-179; Дж. Энтин. Интеллектуальные предпосылки утверждения сталинизма в советской историографии//Вопросы истории. 1995. Мо 5-6. С. 149-155; А. Н. Артизов. Критика М. Н. Покровского и его школы//История СССР. 1991. № 1. С. 103-106.
За боевую перестройку исторического фронта//Борьба классов. 1932. № 2-3. С. 12; Barber. Stalin's Letter. P. 22-23; Tucker. The Rise of Stalin's Personality Cult. P. 358-360; Amy Knight Beria: Stalin's First Lieutenant Princeton, 1993. P. 55-57.
Надежда Мандельштам. Воспоминания. New York, 1970. С. 277.
Комментарий Сталина, зафиксированный в дневнике С. А. Пионтковского, приводится также в: Алексей Литвин, Без права на мысль: Историк в эпоху Большого террора — очерк судеб. Казань, 1994. с. 56. Упоминание Сталиным главенствующей роли русского народа в историческом объединении нерусских народов повторяет его же суждение в известной статье 1913 года «Марксизм и национальный вопрос». Тем не менее, порадельным в этой связи является то, что Сталин распространил действие своей формулы и на построение советского государства. См.: Марксизм и национальный вопрос//Марксизм и национально-колониальный вопрос: сборник избранных статей и речей. М., 1934. С. 10.
позже Институт истории Академии наук обвинят в плохом руководстве процессом в середине 1930 годов. См.: Об идиотской болезни-беспечности в журнале «Историк-марксист» за 1936 г.//Правда. 1937. 15 марта. С. 4; Политическая слепота и беспечность — журнал «Историк-марксист» за 1936 г. //Правда. 1937. 20 марта. С. 4; От редакции//Историк-марксист. 1937. № 2. С. 32-39, особенно см. С. 36-38; Боевая программа дальнешйго подъема исторической науки//Историк-марксист. 1937. № 3. С. 146-147.
Первая статья об этом периоде, см.: А. Н. Артизов. В угоду взглядам вождя (Конкурс 1936 г. на учебник по истории СССР)//Кентавр. 1991. № 1. С. 125-135.
То обстоятельство, что «Замечания» напечатали вне контекста полутора годами позже, обусловило многочисленные попытки ученых правильно их интерпретировать. См., например; М. В. Нечкино. К итогам дискуссии о периодизации истории советской исторической науки //История СССР. 1962 № 2. С. 73; Nicholas Timasheff. The Great Retreat The Growth and Decline of Communism in Russia . New York , 1947. P. 222; Sheila Fitzpatrick. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921-1934. Cambridge, Eng., 1979. P. 232. Как правило, «Замечания» рассматривают как одобрение Фалиным интернационалистской историографии 1920 годов, поскольку в них используются парадигмы, популяризированные М. Н. Покровским в его рьяной критике отношения дореволюционной России к меньшинствам внутри страны и иностранным соседям («Россия — тюрьма народов» «Россия — мировой жандарм»). Охарактеризованные в подобном русле, они редко понимаются как переходный этап между интернационалистской историографией 1920 годов и возникающими тенденциями руссоцентричного этатизма конца 1930 годов.
Однако при внимательном прочтении становится ясно, что в «Замечаниях» отголоски учения Покровского сливаются с новыми требованиями внедрить истории нерусских народов в единый нарратив истории СССР — стиль написания истории, неотъемлемо ставящий в привилегированное положение некоторые стороны русского национального прошлого. Более того, упоминания в «Замечаниях» царизма в качестве мирового жандарма следует трактовать в свете значения, которое приписывал этому тезису Сталин в своем письме в Политбюро в июле 1934 года: поскольку все европейские державы являлись в XIX в. реакционными, не следует осуждать исключительно Российскую империю на основании ее репрессивных действий. В итоге изменение формулировок с «Россия — тюрьма народов» и «Россия — мировой жандарм» на «царизм — тюрьма народов» «царизм — мировой жандарм» преобразовало семантику этих эпитетов с общей критики национальной империи на узконаправленную критику адмистративной системы. В сущности, если в середине 1920 годов выражения «тюрьма народов» и «мировой жандарм» служили обвинительным приговором русскому прошлому, то десятилетие спустя они стали постепенно приобретать более нейтральный характер. В этом смысле «Замечания» опровергают точку зрению, согласно которой режим понемногу принимал более прагматичный взгляд на историю при сохранении элементов раннего, более идеалистичного интернационализма. См.: И. Сталин, А. Жданов, С. Киров. Замечания по поводу конспекта учебника по «Истории СССР»; И. Сталин, С. Киров, А. Жданов. Замечания о конспекте учебника «Новой истории»//Правда. 1936. 27 января. С. 2; см. также: РГАСПИ 558/1/3156, 3157. О сталинских комментариях по поводу «мирового жандарма» см.: И. Сталин. О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма»//Большевик. 1941. № 9. С. 3-4; А. Латышев. Как Сталин Энгельса свергал // Российская газета. 1992. 22 декабря. С. 4.
Будучи беспрецедентной по своим масштабам, критика Покровского в печати положила начало резким и бурным разногласиям в среде историков, подогреваемым не только врагами покойного ученого, но а также его бывшими учениками и коллегами. Более важными, однако, представляются, мотивы, которыми руководствовалась партийные руководители в развязывании кампании против Покровского. Ему вменялся в вину за практикуемый в предшествующем десятилетии стерильный, схематичный, непатриотичный подход к истории, именовавший русское прошлое заурядным, если не считать традиций тирании, отсталости и шовинизма. При жизни работы академика никогда не подвергались такой шквальной критике (он умер от рака в 1932 году). Но политический и историографический климат сменился, и Покровский стал идеальным козлом отпущения. Так, в ходе кампании его недоброжелатели время от времени всерьез брались за опровержение вклада покойного ученого в марксистскую историографию, однако большинство изображало его карикатурно, и лишь некоторые интересовались учением академика, а не его фиктивными интерпретациями. В сущности, кампанию по уничтожению исторического наследия Покровского следует рассматривать как составную часть гораздо более масштабной кампании против «социологических» и «непатриотических» тенденций в исторической педагогике и печати. О развязывании в 1936 году кампании, осуждающей учение Покровского, см.: David Brandenberger. Politics Projected in the Past: What Precipitated the 1936 Campaign Against M. N. Pokrovskii?//Reinterpreting Revolutionary Russia : Essays in Honour of James D. White. London, 2006. P. 202-214.
ЦГАИПД СПб 24/2в/1829/92-93. Из воспоминаний, описывающих вызванное разгромом «школы» Покровского смятение, см.: Е. В. Гутнова. На истфаке//Вестник Московского университета (Серия 8 История). 1993. № 6. С. 73.
РГАСПИ 77/3/113/16-17. Подробнее см.: А. М. Дубровский. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепции истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930-1950 гг.). Брянск, 2005. С. 223-276; Историю — в школу: создание первых советских учебников. Москва, 2008; Как вернули Соловева и Ключевского. Переворот в исторической науке, устроенный товарищем Сталиным // Родина. 2008. № 6. С. 25-28. А. В. Шестаков, редактор самого успешного учебника того времени №^ в конце десятилетия, что работа его коллектива замедлялась необходимостью одновременно решать вопросы, связанные с трактовкой тех или иных событий, и упорядочивать всю русско-советскую историю в расчете на массового читателя. См.: Архив РАН 638/2/105/25.
David Brandenberger. Who Killed Pokrovskii (the Second Time)? The prelude to the Denunciation of the Father of Soviet Marxist Historiography, January 1936//Revolutionary Russia. 1998. Vol. 11. № 1. P. 67-73; ЦГАИПД СПб 24/2в/1829/92. Другой обвиняемый в троцкизме большевик из старой гвардии, К. Б. Радек, руководил созданием учебника по колониализму, который так и не был издан.
Начало открытой реабилитации русского народа видно в: Речь тов. Сталина на совещании передовых колхозников и колхозниц Таджикистана и Туркменистана//Правда. 1935. 5 декабря. С. 3. Заявление Бухарина по поводу колониализма приводится в статье, провозглашающей русский народ «первым среди равных», эпитет «нация Обломовых» появляется в статье о Ленине. См.: Н. Бухарин. Могущественная федерация//Известия. 1936.2 февраля. С. 1; Бухарин. Наш вождь, наш учитель, наш отец // Известия. 1936. 21 января. С. 2. Жестко раскритикованный в «Правде» в начале февраля, он быстро написал статью с извинением. См.: Об одной гнилой концепции // Правда. 1936.10 февраля. С. 3; А Леонтьев. Ценнейший вклад в сокровищницу марксизма-ленинизма // Правда. 1936. 12 февраля. С. 4; Н. Бухарин. Ответ на вопрос//Известия. 1936. 14 февраля. С. 1. Об использавании образа Обломова Лениным см.: В. И. Ленин. Полное собрание чинений. М., 1958-1970. Т. 43. С. 228; Т. 44, 365, 398; Т. 45. С. 3-4, 13. Общая информация по теме, см.: Roy Medvedev. Nikolai Bukharin: The Last Years, trans. A. D. P. Briggs. New York, 1980. P. 103-106; Л. Дымерская. Демарш против Сталина? (О повести Бруно Ясенского «Нос»)//Новое литературное обозрение. 1998. № 3. С. 144-154.
По мнению многих исследователей, идеология в 1930 годы развивалась по заранее продуманному плану (напр.: Robert C. Tucker. Stalin in Power: The Revolution from Above. New York , 1990; Martin Malta. The Soviet Tragedy: A History of Socialism in Russia , 1917-1991. New York , 1994. Chap. 7). Придерживаясь столь статичного толкования, нельзя учесть зависимость официальной линии в те годы от обстоятельств. Например, партийное руководство вряд ли предвидело провал кампании, пропагандирующей советский патриотизм. Точно так же не кажется неизбежным разгром «школы» Покровского в 1936 году — см. мою статью: Who Killed Pokrovskii? P. 67-73.
Представляется, что замечание, сделанное Ждановым в начале декабря 1936 года, было первым упоминанием теории «меньшего зла», однако М. В. Нечкина приписывает его Сталину в своей работе: К итогам дискуссии о периодизации истории советской исторической науки//История СССР. 1962. № 2. С. 74. Многие придерживаются мнения Нечкиной, напр.: Lowell Tillent. The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel Hill, 1969. P. 45-46 и прим. 19.
РГАСПИ 17/120/359/13-14. Сын Жданова предполагает, что по крайней мере, некоторые из данных объяснений опираются на инструкции Сталина. См.: Ю. А. Жданов. Взгляд в прошлое: Воспоминания. Ростов-на-Дону, 2004. С. 147-148.
РГАСПИ 17/120/359/13-14.
Анализ ситуации впервые приводится в статье: С. В. Бахрушин. К вопросу о крещении Руси//Историк-марксист. 1937. No 2. С. 40-77. Общая информация по теме: А. М. Дубровский. С. В. Бахрушин и его время. М., 1992. С. 87-88. В
РГАСПИ 17/120/359/18-33; 17/120/359/167-184. Обсуждения некоторых вопросов были резюмированы Я. А. Яковлевым и напечатаны без указания имени автора; Постановление жюри правительственной комиссии по конкурсу на лучший учебник для 3 и 4 классов средней школы по истории СССР//Правда. 1937. 22 августа. С. 2. I
Архив РАН 638/2/105/17-18.
Архив РАН 638/2/105/16. В то же самое время, когда Жданов и другие руководители критиковали рукопись Шестакова за схематизм, А. А. Андреев писал на обложке проспекта комсомольского учебника, что следует меньше теоретизировать и активнее оживлять изложение историческими фактами и материалами. См.: ЦХДМО 1/23/1253/1.
Подробнее см.: А. М. Дубровский. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930-1950 г.). Брянск, 2005. С. 269-280. Роль ЭТИХ крупных историков в развитии науки после 1917 года довольно любопытна: они пытались подогнать полученное до революции образование под исторический материализм нового режима. Во времена культурной революции их подвергли травле за немарксистские воззрения, некоторых отправили в ссылку. Тем не менее, когда из-за разгрома «школы» Покровского и партийных чисток позиции нового поколения марксистских историков пошатнулись, они были реабилитированы. Напуганные своим печальным опытом, Тарле, Греков, Бахрушин, Дружинин, Яковлев, Базилевич и др. обнаружили, что их дореволюционное образование оказалось как нельзя более востребованным в период развития руссоцентричного этатистского курса в конце 1930 годов.
РГАСПИ 558/11/1584,1585. Редакторская правка Сталина подробно рассмотрена в: А. М. Дубровский. Еще о вождях и школьном учебнике//Отечественная культура и историческая мысль XVIII-XX ее.: Сборник статей и материалов. Вып. 3. Брянск, 2004. С. 92-104.
РГАСПИ 17/120/359/178; 77/1/847/3-4. Что касается переработки учебника, ср. Главу 1 рукописи начала 1937 года в 558/3/374 с последующим вариантом, датированным июлем 1937 года, в 77/1/854.
Краткий курс истории СССР/Под ред. А. В. Шестакова. М., 1937.
Подход Шестакова к проблеме косвенно опирается на Ленина – см.: В. И. Ленин. Памяти Герцена // Сочинения. Т. 15. М., 1937. С. 464-469.
Редактируя рукопись Шестакова, Сталин дал обратный ход принятому в 1920 годы возвеличиванию предводителей крестьянских бунтов, Болотникова, Разина, Булавина, Пугачева и Шамиля, заметив, что их сознание не позволяло им вести настоящую марксистскую революционную деятельность. Наркомпросу пришлось приложить немало усилий, чтобы лшочь учителям адаптироваться к новому курсу. Об изменении интерпретации см. с. 19-20, 45, 55, 64, 73, 93-94, 104 и 134 издания учебника, вышедшего в начале осени 1937 года (РГАСПИ 558/11/1584). Что касается смятения в учительских кругах и реакции Наркомпроса, см.: Архив РАН 638/3/333/47-49,65; С. Любошщ. Анекдотические диалоги//Учительская газета. 1938. 7 февраля. С. 3; А. Фохтп. История СССР и политическое воспитание учащихся //Учительская газета. 1938. 23 марта С. 2.
Большай победа на историческом фронте//Исторический журнал. 1937. № 8. С. 6.; А. К. Краткий курс истории СССР//Большевик. 1937. № 17. С. 95. В. Лосев. Краткий курс истории СССР//Исторический журнал. 1937. № 9. С. 98.
Боевая программа дальнейшего подъема исторической науки // Историк-марксист. 1937. № 3. С.146.
А. К. Краткий курс истории СССР. С. 85-86; также Большая победа на историческом фронте. С. 7.
РГВА 9/29с/355/18-20; А. Федоров. О подготовке младших политруков//Пропагандист и агитатор РККА. 1938. № 12. С. 9; Программы экстерната за [sic] Военно-политическое училище в 1939 году//Пропагандист и агитатор РККА. 1939. № 15. С. 40; Литература к XX годовщине Красной АрмииУ/Пропаганда и агитация. 1938. № 3. С. 64; РГВА 9/29с/355/15-17; Как рабочие и крестьяне завоевали власть и построили социалистическое общество. М., 1937.
Konstantin Shteppa. Russian Historians and the Soviet State . New Brunswick , 1962. P. 128-129.
О тосте Сталина см. запись от 7 ноября 1937 года в: Георги Димитров. Дневник (9 марта 1933-6 февраля 1949). София, 1997. С. 128-129. Адъютант Ворошилова Р. П. Хмельницкий также оставил воспоминание Об этом тосте (неправильно датированное 1938 года), согласно которому Сталин заметил: «Старая Россия ныне превращена в СССР, где все народы одинаковы. Страна сильна своим могуществом, армией, промышленностью, сельским хозяйством. Среди равных наций, государств и стран в СССР самая советская, самая революционная — это русская нация». См.: РГАСПИ 558/11/1122/158-159; В. А. Невежин. Застольные речи Сталина: документы и материалы. М., 2003. С. 141-166.
Требования подготовить материалы, отражающие историю нерусских народов, стали звучать громче, но то, насколько медленно производился их сбор, ясно показывает, что в этом проекте не было особой заинтересованности. См.: Боевая программа дальнейшего подъема историческрй науки. С 147; Монографии по истории народов ССР // Литературная газета. 1939. 26 июля. С. 6.
Когда пьеса Толстого «На дыбе» из репертуара Второго Московско Художественного театра 1929-1930 гг. была раскритикована рапповцами, Сталин выступил в ее защиту, подчеркнув политические достоинства произведения. Единственное нарекание Сталина было вызвано тем, что Петр Толстого был недостаточно «героичен». Заявляя, что вмешательство Сталина дало ему правильный исторический взгляд на петровскую эпоху Толстой на протяжении почти целого десятилетия после 1930 года сосредоточился на фигуре Петра, отложив другие планы. См.: Р. Иванов-Разумник. Писательские судьбы. New York, 1951. С. 39-43; А. И. Толстой. Краткая биография (1944)//Полное собрание сочинений. Т. 1. М., 1951. С. 87. Общая информация по теме см.: Дубровский. Историк и власть. С. 137-154; Kevin М. F. Platt. Rehabilitation and Afterimage: Aleksei Tolstoi's Many Returns to Peter the Great // Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda/eds. Kevin M. F. Platt and David Brandenberger. Madison , 2006. P. 47-68.
А. Данат. У Алексея Николаевича Толстого//Скороходовский рабочий. 1937. 15 сентября. С. 2-3.
Уже работая над первым томом романа-эпопеи о «великом преобразователе» в 1933-м, Толстой заявил в своем выступлении: «Несмотря на различие целей, эпоха Петра и наша эпоха перекликаются именно каким-то буйством сил, взрывами человеческой энергии и волей, направленной на освобождение от иноземной зависимости». См.: Комментарии к роману А. Толстого «Петр Первый»//Полное собрание сочинений. Т. 9, С. 762.
Линда Колли также подчеркивает политическую пользу давно почивших героев в своей книге: Linda Colley. Britons: Forging the Nation, 1707-1837. New Haven, 1992. P. 168-169.
В одной из глав Сталин вычеркнул неуместные по его мнению подробности, касающиеся войск опричнины и разграбления Казанского ханства, и вставил новое заключение о свершениях царя: «Этим он как бы заканчивал начатое Калитой собирание разрозненных удельных княжеств в одно сильное государство». О редакторской правке Сталина см.: С. 108-109 первого издания 1937 года в РГАСПИ 558/3/374; и С. 37-40 в 558/11/1584. Также С. В. Бахрушин. Московское государство//Большая советская энциклопедия. Т. 40. М., 1938. С. 458-467; История СССР/Под. ред. В. И. Лебедева, Б. Д. Грекова и С. В. Бахрушина. Т. 1. М., 1939. С. 389-390. Об общих контурах кампании см.: Kevin М. F. Рlatt and David Brandenberger. Terribly Romantic, Terribly Progressive, or Terribly Tragic: Rehabilitating Ivan IV under I. V. Stalin//Russian Review. 1999. Vol. 58. tfo 4. P. 635-654; Maureen Perrie. The Cult of Ivan the Terrible in Stalin's Russia.1 New York , 2001; David Brandenberger and Kevin M. F. Plan. Terribly Pragmatic: Rewriting the History of Ivan IV's Reign, 1937-1956//Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda/Ed. Kevin M. F. Platt and David Brandenberger. Madison, 2006. P. 157-178.
Возможно, вмешаться ЦК ВКП (б) заставила книга Б. Г. Верховена «Россия в царствование Ивана Грозного» (М., 1939). Хотя точные формулировки и обстоятельства, сопутствовавшие выходу этих предписаний нам неизвестны, в записке без подписи, очевидно, составленной А. С. Щербаковым в 1942 году, досконально описывается цель книги. См.: РГАСПИ 17 /125/123/161-195. Перри утверждает, что пропагандистский шум вокруг фигуры Ивана IV в 1939 году связан с новыми внешнеполитическими задачами в Балтийском регионе. Сочетание происходивших событий и доступности пропагандистской системы образов безусловно сыграло важную роль в подъеме кампании, однако оно не объясняет ее более ранние проявления, относящиеся к 1937-1939 годам. См.: Perrie. The Cult of Ivan the Terrible. Chaps. 3-4.
Тихон Хренников. Так это было: Тихон Хренников о времени и о себе/Под ред. В. Рубцовой. М., 1994. С 110. К счастью для Хренникова, война отвлекла Щербакова от последующего возвращения к этой теме. Необходимо отметить, что несмотря на очевидность того, что повествование о героических подвигах Ивана Грозного является аллегорией советского государственного строительства, Хренников допускает, что кампания вокруг фигуры царя была частью культа личности Сталина. См. также: С. Хентова. Шостакович: Жизнь и творчество. Т. 1. Ленинград, 1985. С. 519; В. Кастылев Литературные заметки//Известия. 1941. 19 марта. С. 4.
Мехлис завершил идеологический переворот 10 декабря 1941 г., запретив использовать в красноармейских газетах лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и заменив его на «Смерть немецким оккупантам!». Он объяснял это тем, что «может неправильно ориентировать некоторые прослойки военнослужащих». См.: Досье войны//Родина. 1991. № 6-7. С.75.
РГВА 9/З6с/4252/131-132. Здесь и ниже процитирована исправленная версия речи Мехлиса. Неполную стенограмму см.: 9/36с/4252/46-61. Общая информация по теме см.: «Зимняя война»: работа над ошибками (апрель-май 1940 г.) материалы комиссии Главного военного совета Красной Apмии по обобщению опыта Финской кампании. Москва, 2004. С. 329-343.
РГВА 9/36С/4252/150.
Сталин первым подверг критике жизнеописания героев Гражданской воины и сослался на царские военные традиции на пленуме ЦК ВКП (о) в конце марта 1940 года и затем на Главном Военном совете в середине апреля. О пленуме ЦК в марте 1940 года см.: В. Малышев. Пройдет десяток лет, и эти встречи не восстановишь уже в памяти // Источник. 1997. № 5. С. 110; о заседании ЦК в середине апреля см.: РГАСПИ f. 17, op. 165, d. 77, II. 178-212, напечатанный в: «Зимняя война»: работа над ошибка ми (апрель– май 1940 г.): материалы комиссии Главного военного вета Красной Армии по обобщению опыта финской кампании. М., 20 С. 31-42; см. также: Зимняя война, 1939-1940/Под. ред. Е. Н. Кульков И О. А. Ржевского. В 2 т. М., 1999. Т. 2. С. 272-282.
РГВА 9/36с/4252/121, 138-40. В ранней версии речи эта мысль развивалась боле детально: «Не популяризуются лучшие традиции русской армии, а все относящееся к ней, огульно охаивается, чем прикрывается фактическое незнание прошлого в оценке действий царской армии. Процветает шаблон упрощенчества. Всех русских генералов скопом зачисляют в тупицы и казнокрады. Забыты выдающиеся русские полководцы — Суворов, Кутузов, Багратион и другие РГВА 9/36с/4252/11.
Сравните РГВА 9/36с/355/114, 151 с 9/36 s/4252/138. В первоначальной версии речи грузинский генерал Багратион не упоминался (его имя было вписано уже потом на полях стенограммы). Имя Багратиона возникает примерно в половине сопутствующих материалов. См.: 9/36с/4252/138, 51, 72, 100.
М. И. Калинин. Роль и задачи политработников Красной Армии и Военно-морского флота // O молодежи. М., 1940. С. 317.
Исследователи, от Такера до Мартина, обращают внимание на неоднократное упоминание Сталиным в кулуарных разговорах в 1920-х и 1930 годы значительной роли русского народа. Однако тот факт, что лишь некоторые из подобных заявлений были опубликованы до 1950 годов, свидетельствует о неоднозначном отношении партии к этому вопросу.
Волин. Великий русский народ. С. 26-37. О промедлении говорит и то, что специалисты-историки, например Н. М. Дружинин, были привлечены к работе по возвеличиванию русского народа лишь в конце десятилетия, в октябре 1938 года. См.: Дневник Николая Михайловича Дружинина//Вопросы истории. 1997. № 6. С. 101-102.
Волин. Русские. С. 319-326. Некоторые исследователи в своих недавних работах утверждают, что украинцы и белорусы в 1939-1941 годы были также удостоены высокого статуса «великих народов». На наш взгляд, подобное «возвеличивание» представляется частью кампании, призванной оправдать советизацию восточной Польши, а не независимым идеологическим шагом, направленным на высокую оценку украинского и польского народов как таковых. На раздел Польши 1939 года прямо указывает не только время кампании, но получившие наибольшее распространение исторические повествования (например, 1654 год, Богдан Хмельницкий и польское владычество). Конечно, независимо от причин, стоящих за продвижением «великого украинского народа» и «великого белорусского народа» с 1939 по 1941 год, эти шаги необходимо рассматривать как предпринятые в русле официального означивания русского народа как «первого среди равных». См.: Serhy Yekelchyk. Stalin's Empire of Memory: Russian-Ukrainian Relations in the Soviet Historical Imagination. Toronto , 2004, P. 24-32; Amir Werner. Making Sense of Wan The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton , 2001. P. 351-352.
Vera S. Dunham. In Stalin's Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. Durham, 1990. P. 4-5. Данхем, занимающаяся послевоенным сталинским обществом, признает, что интерес партии к массовой мобилизации возник в 1930 годы (р. 66).
XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) 10-21 марта 1939: Стенографический отчет. М., 1939. С. 26-27.
М. И. Калинин. О коммунистическом воспитании//Избранные произведения. Т. 3. М., 1962. С. 410-412; черновик 1940 года данной речи в: ЦХДМО 1/23/1389/30-32.
ГАРФ 2306/70/2427/42.
ГАРФ 2306/70/2425/17-20; Konstantin Shteppa. Russian Historians and the Soviet State . New Brunswick , 1962. P. 135; Архив PAH 638/3/330/12; Larry E. Holmes. The Kremlin and the Schoolhouse: Reforming Education in Soviet Russia , 1917-1931. Bloomington, 1991. P. 37; HP 11/a/2/33-34. Во время во всех иных отношениях разгромной критики преподавательских кадров в июле 1937 года, Бубнов выступил в защиту педагогов с образованием, полученным до революции. Очевидно, что старые учителя легче по сравнению с младшими коллегами приспосабливались к традиционным методам преподавания, вновь вводимым с 1931 по 1936 год. См.: ГАРФ 2306/69/2286/51-52; Прим. 32 к гл. 2.
РГАСПИ 17/120/360/140.
Большевистская идейность и педагогическое мастерство //Правда. 1937. 1 сентября. С. 1.
А. В. Шестаков. Об изучении истории СССР. М., 1938. С. 39.
О. Ф. Леонова, в сущности, перефразировала введение к официальной учебной программе 1938 года: Программы начальной школы. М., 1938. С. 38-39. См. ее статью: Воспитательная работа учителя (из опыта работы в III– IV классах)//Воспитательная работа в начальной школе: Сборник статей /Под ред. С. Н. Белоусова. М., 1939. С. 7. Эта мысль была повторена в пособии для учителей, выпущенном большими тиражами в 1940 году: И. В. Гиттис. Начальное обучение истории: Очерки по методике преподавания истории. Л., 1940. С. 17. Об этом также вспоминает Штеппа в своих мемуарах – см.: Russian Historians. P. 134-136.
А. М. Хмелев. Опричнина (стенографическая запись урока)//Опыт преподавания истории СССР в начальной школе. М., 1938. С. 27.
Это утверждение Гиттис дополняет и разъясняет заявление Сталина, сделанное в 1931 году: «В прошлом у нас не было и не могло быть отчества. Но теперь, когда мы свергли капитализм, а власть у нас, у народа, — у нас есть отечество, и мы будем отстаивать его независимость». См.: Гиттис. Начальное обучение истории. С. 15.
С. Дзюбинский. Воспитательная работа на уроках истории СССР//Воспитательная работа в начальной школе: Сборник статей/Под ред. С. Н. Белоусова, М., 1939. С. 104.
ГАРФ 2306/70/2427/11. Штеппа также приводит примеры подобн реакции: Russian Historians. P. 131-132.
Об облегчении, испытанном многими преподавателями, после хода учебника Шестакова, см.: HP 33s/a/4/30. Одобрения учебника «в союзной правительственной комиссией» служило поводом для обращения редактора в ЦК ВКП (б) в конце 1937 г. Он писал о том, что распространялись слухи, будто учебник редактировался самим Сталиным, в результате чего многие «бездельники» пришли к выводу, что текст его неприкасаем и лишь отъявленные троцкисты, бухаринцы и недоброжелатели Сталина могут этот текст критиковать. См.: РГАСПИ 17/120/365/170.
Г. Компанцева. Как я добиваюсь прочных знаний по истории//Учительская газета. 1938. 3 сентября. С. 3; В. Чухов. Методика работы с учебником истории//Начальная школа. 1940. № 9. С. 26-29.
См.: Программы начальной школы. М., 1938. С. 37-54.
Примеры недостатков в преподавании см.: С. Любошиц. Анекдотические диалоги//Учительская газета. 1938. 7 февраля. С. 3. Лучшая работа по теме: Е. Thomas Ewing. The Teachers of Stalinism: Policy, Power, and Practice in Soviet Schools of the 1930s. New York . 2002. Chap. 5; также Sheila Fitzpatrick. Stalin's Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. New York, 1994. P. 227-230.
ГАРФ 2306/69/2640/1; Издание Краткого курса истории СССР//Известия. 1937. 30 сентября. С. 3.
Когда Наркомпрос выделил учебник школьнице по имени Зина Строганова, она писала в благодарственном письме Потемкину о значении истории для ее: «Я обещаю вам учиться по истории на отлично, так как без знания по истории СССР невозможно построение коммунистического общества». ГАРФ 2306/69/2641/42; также Архив РАН 638/3/330/44, 78, 103-107,160; HP 2/а/1/24; HP 5/а/1/35; HP 14/а/2/9.
См.: прим. 40 к гл. 3.
См. например: ГААО 2618/1/135/120, опубл. в: Культурное строительство на Севере, 1917-1941 годы: Документы и материалы. Архангельск, 1986. С. 225; ГАРФ 2306/70/2593/1-2; Архив РАН 638/3/330/12; А. Фохт. История СССР и политическое воспитание учащихся//Учительская газета. 1938.23 марта. С. 2; ЦХДМО 1/23/1304/26. Люди даже спрашивали самого Шестакова, когда он выпустит учебник для более взрослой аудитории. См.: Архив РАН 638/3/333/40-42, 47, 54, 58, 74; 638/3/330/21.
ГАРФ 2306/69/2641/99.
ГАРФ 2306/69/2586/12-14; 2306/69/2642/172; 2306/70/2425/3.
Хрестоматия по истории СССР/Под. ред. В. И. Лебедева, М. Н. Тихомирова и В. Е. Сыроечковского. Т. 1. М., 1939; История СССР/Под ред. Б. Д. Грекова, С. В. Бахрушина и В. И. Лебедева. Т. 1. М., 1939; История СССР: Альбом наглядных пособий. Вып. 1-4. М., 1939-1940; История СССР/Под ред. М. В. Нечкиной. Т. 2. М., 1940; Пособие для практических занятий по истории СССР/Под ред. И. И. Полосина. Вып. 1-2. М., 1940; Подсобный материал по изучению истории СССР/Под ред. А. В. Шестакова. Ч. 1-2. М., 1940; Гиттис. Начальное обучение истории. Полную библиографию см.: Л. П. Бущик. Очерк развития школьного исторического образования в СССР. М., 1961. С. 514-517.
ГАРФ 2306/69/2494/15-16; 2603/70/2631/179-180. О беспокойстве среди учителей и пропагандистов по поводу овладения изменчивым генеральным курсом см.: Г. В. Шумейко. Из летописи Старой площади: Исторический очерк. М., 1996. С. 97-98; Юрий Баранов. Голубой разлив: Дневники, письма, стихотворения, 1936-1942/Под ред. Е. Старшинова Ярославль, 1988. С. 71.
ГАРФ 2306/70/2631/188.
Дзюбинский Воспитательная работа на уроках истории СССР. С. 110-114; Опыт преподавания истории СССР в начальной школе. М., 1938. Особенно см. с. 14-16; И. В. Гиттис. Уроки по истории СССР. Л., 1938. Особенно см. с.: 5-38; Гиттис. Начальное обучение истории. Особенно см. с. 9, 15; М. В. Богородская Как я готовлюсь к урокам истории // Начальная школа. 1940. № 9. С. 30-34.
ГАРФ 2306/70/2631/188, 180-182.
ГАРФ 2306/70/2631/183-184.
ГАРФ 2306/70/2631/191, 197; также 2306/69/2641/46-47.
«Краткий курс истории ВКП (Б) упоминается из-за широкого общественного резонанса, сопутствовавшего его выходу в 1938 году. См.: архив РАН 638/3/333/47; также 40-42, 54, 58, 74; 638/3/330/12, 21.
См. прим. 172.
ГАРФ 2306/70/2631/179-180. О разнице между справедливыми и несправедливыми войнами см.: История всесоюзной коммунистической партии (большевиков): Краткий курс. М., 1938. С. 158-161; М. Васкин. Войны справедливые и несправедливые // Спутник агитатора. 1939. № 2. С 27-29; и Архив РАН 638/3/333/34, 43-45, 52, 67, 121, 132-133, 136. Об отсталости См.: А. Н. Артизов и О. В. Наумов. М. В. Нечкина о причинах отсталости России //Иторический архив. 1993. № 2, 3. С. 210-216; 1/6-208; А. М. Дубровский. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепции истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930-1950 гг.). Брянск, 2005. С. 361-406.
Коллектив Панкратовой перерабатывал рукопись, руководствуясь критическими замечаниями 1937 года; в 1938 году изменения пришлось вносить снова в соответствии с «Кратким курсом истории ВКП (б). Из-за отрицательных рецензий Быстрянского и Александрова понадобились еще две полные редакции, прежде чем рукопись была отдана в печать в августе 1939 года. См.: РГАСПИ 17/125/26/30; О. М. Щодра. Преподавание истории СССР В Московском Государственном университете (1934-1941)//Вестник Московского Университета (Серия 8, история). 1986. № 6. С. 15-24; Дневник Николая Михайловича Дружинина //Вопросы истории. 1997. № 10, 12. С. 88-92, 100-106; 63, 66-76, 81; История СССР: Учебник для средней школы / Под ред. А. М. Панкратовой, С. В. Бахрушина, К В. Базилевича и А. В. Фохт. В 3 тт. М., 1940.
См., например, официальные циркуляры Главлита в марте 1938 года: РГВА 9/35С/92/34-35, 83.
СМ. экземпляр Мехлиса в РГАСПИ 17/120/373/99-99об, 103об, 108. О ненависти, которую испытывал этот одиозный чиновник к Блюхеру, было широко известно. См. Рубцов Ю. Альтер эго Сталина. М., 1999. С 43-150.
РГВА 9/35 s/92/120. Представляется, что приказы, выпущенные руководством армии и Наркомпроса и, возможно, инициированные Главлитом, не фиксировались и не сохранялись в плановом порядке.
Краткий курс истории СССР / Под. ред. А. В. Шестакова. М., 1937. С. 151, 157, 177-178, 181-182, 188, 199 (из личной библиотеки автора).
Надежда Мандельштам. Воспоминания. New York, 1970. С. 366; Nina Nar. The Campaign Against Illiteracy and Semi-Illiteracy in the Ukraine , Transcaucasus, and Northern Caucasus , 1922-1941//Soviet Education/Ed George L. Kline. London, 1957. P. 149; HP 7/a/l/24.
Краткий курс истории СССР. С. 206-209 (из личной библиотеки автора). Государственному учебно-педагогическому издательству в 1939 году было предписано заменить в новом издании «Хрестоматии по современной литературе» А. Дубровникова и Е. Северина слово «фашистский» на «буржуазный». См.: ГАРФ 2306/69/2642/1 54-157.
Среди учебников, подвергшихся полному перередактированию, значились: А. Мишулин. Учебник истории древнего мира; Е. Косминский и С. Сказании. Учебник истории средних веков; А. Ефимов. Учебник новой истории; И Галкин Учебник новой истории; Панкратова. История СССР. См.: ГАРФ 2306/69/2640/1-3; 2306/69/2586/250; 2306/69/2642/148-153.
РГАСПИ 17/126/2/142-143
В. Карцев. История в четверых классах//Учительская газета. 1938. 5 ноября. С. 3; Е. Thomas Ewing. The teachers of Stalinism: Pedagogy and Political Culture in the Soviet, 1931 to 1939// PH. D. diss.. University of Michigan , 1994. P. 162-163.
РГАСПИ 17/126/2/144. Что интересно в процессе этих упрощений серьезно рассматривались приоритеты учебных планов царской эпохи, а также используемых в Соединеннных Штатах, Британии и Франции.
См. прим. 113
РГАСПИ 17/126/2/152-155.
Архив РАН 638/2/64/30-43.
Архив РАН 638/2/101/3; 638/2/10/4; 638/2/114/1-2.
В. Быстрянскии. Ценный подарок школе //Правда. 1940. 19 ноября. С. 4. Отмечая внимание к нерусским народам, Быстрянский тем не менее поясняет: «В центре изложения находится [история] великого русского народа, первым поднявшего знамя победоносной пролетарской революции, народа, рабочий класс которого помог освобождению многочисленных наций и племен, заключенных в царской тюрьме народов».
Бущик. Очерк развития школьного исторического образования. С. 292-293.
ГАРФ 2306/70/2742/85-87; РГАСПИ 17/88/552/218.
49 ЦХДМО 1/23/1253/36-37.
С. Ингулов. Политбеседы: Краткий учебник политграмоты. М., 1934. 1935; В. М. Волин. Политграмота. Учебник для кандидатских партийных школ, 2-е изд. М., 1932; В. Волин и С. Ингулов. Политграмота. М., 1935; Н. Попов. Очерк истории ВКП (б). 15-е изд., исправленное и дополненное. М., 1932; Ем. Ярославский. История ВКП (б). В 2 тт. М., 1933; В. Г. Кнорин. Краткая история ВКП (б). М., 1934.
СССР— страна социализма: Статистический сборник/Под ред. Л. Мехлиса, Е. Варги и В. Карпинского. М., 1936; Л. П. Верш. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. М., 1935; К. Е. Ворошилов. Сталин и Красная Армия. М., 1937; общая информация по теме см.: ЦХДМО 1/23/1253/3-100.
ЦХДМО 1/23/1251/10-11; РГВА 9/29с/321/1; 9/35с/92/34-35.
Наша Родина/Под ред. А. Стецкого, С. Ингулова и Н. Баранского. М., 1937; М. И. Калинин Что дала советская власть трудящимся? М., 1937.
В. М. Молотов. К 20-летию Октябрьской революции. М., 1937; 20 лет власти: Статистический сборник (цифровой материал для пропагандистов). М.,1937.
РГВА 9/29С/355/15-20; 9/29с/349/69 Комсомол и РККА печатали учебник и сопутствующие материалы в своих журналах по частям или издавали их в виде брошюр, например. Комсомольский пропагандист и агитатор РККА. 1938. № 5. 1938; Пропагандист и агитатор РККА. 1937. № 34; Создание русского национального государства (в помощь групповодам политзанятий). Л., 1938.
РГВА 9/29С/323/100; РГАСПИ 17/120/307/15-19.
См.: РГАСПИ 17/3/989/16; РГВА 9/29с/323/110-119. Единственный комплект материалов о предложенных «Партийных» и «Ленинских» курсах хранится в РГВА, но содержит лишь фрагменты из общей дискуссии в партийной верхушке о перестройке партийного образования весной 1937 года. По всей видимости, досье осталось незавершенным после самоубийства адресата — Я. Б. Гамарника — накануне его ареста в мае 1937 года. Копии, которые должны находится в РГАСПИ, судя по всему, исчезли вместе с архивами Агитпропа 1930 годов.
РГВА 9/29с/349/2-4, 7, 165-171, 313-316; Программа по истории ВКП (б) для партийных кружков (проект)//Большевик. 1937. № 11. С. 68-90; А. Федоров. О подготовке младших политруков // Пропагандист и агитатор РККА. 1938. № 12. С. 8-9.
РГАСПИ 17/120/307/289, 85-86, 122-125, 148-149, 38; Peter Konecny. Builders and Deserters: Students, State, and Community in Leningrad , 1917-1941. Montreal , 1999. P. 135-157, 138-141; [Anonymous]. Lenin Schools for [the] Training of Political Officers in the Soviet Army. No. 12// Research Program on the USSR Mimeograph Series. New York, 1952. P. 3-6.
РГАСПИ 17/120/307/238-239. Позже той же осенью А. С. Щербаков вспоминал другой случай некомпетентности на местах: «Это не анекдот, что один пропагандист на вопрос слушателя расскажите, что такое ось Берлин-Токио ответил, "Точно не помну, но припоминаю, что это что-то вроде меридиана, который проходит где-то около Токио"». См.: РГАСПИ 88/1/779/31.
РГАСПИ 17/120/307/238-239.
См.: РГАСПИ 17/120/307/167-173, 104-106, 169, 131. На конференции 1938 года В. А. Быстрянский одобрил объединение истории партии с государственной историей СССР, а также поставил «Краткий курс истории ВКП (б)» в один ряд с учебником Шестакова. Однако другие участники, например идейный коммунист А. В. Морозов, руководитель семинара пропагандистов партийного комитета Москворецкого района Москвы считали, что учебник Шестакова оставил все остальные партийные труды далеко позади.
О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском «Краткого курса истории ВКП (б) //Правда. 1938.15 ноября. С. 1-2. Во время предварительных обсуждений Сталин решительно отверг требования увеличить набор на местах почти в четыре раза, до 8 миллионов человек, вместо этого предложив подход, который дополнил бы существующие курсы новым акцентом на самостоятельное обучение членов партии, красноармейцев и гражданских специалистов с хорошим образованием. В некоторых исследованиях высказывается ошибочное предположение о том, что все курсы партийной истории должны были быть распущены и заменены самостоятельным освоением материала, — в реальности подобные послабления касались только интеллигенции. См.: РГАСПИ 17/120/307/252-254; также 246,131,10-11, 33, 63,154, 289-290; В. В. Волков. Концепции культурности, 1935-1938 годы: Советская цивилизация и повседневность сталинского времени//Социологический журнал. 1996. № 1-2. С. 210-211; Oleg Kharkhordin. The Collective and the Individual in Russia : A Study of Background Practices. Berkeley, 1999. P. 166.
ЦХДМО 1/23/1342/2206-24.
РГВА 9/29c/513/48, 88, 438.
СССР и страны капитализма/Под ред. Л. Мехлиса, Е. Варги и В. Карпинского. 2-е изд. М., 1938; РГВА 9/29с/513/35-36, 98; ЦХДМО 1/23/1342/22об– 24; Программы экстерната за Военно-политическое училище [sic] в 1939 году//Пропагандист и агитатор РККА. 1939. № 15. С. 38-40.
См. большое число учебных материалов в: РГВА 9/29 s/513; также: О политической учебе красноармейцев и младших офицеров РККА в 1938-1939 учебном году/Правда. 1938. 9 декабря. С. 3. Пусть менее руссоцентричная чем учебник Шестакова, «Наша Родина» Стецкого выводила на передний план патерналистские заявления: «Дружно пошли на помощь трудящиеся массы более передовых народов СССР тем народам, которые были особенно угнетены царизмом. Много сделали для угнетенных в прошлом народов русский рабочий класс, вооруживший трудящиеся массы всех советских народов своим опытом борьбы за коммунизм. Русские трудящиеся массы принесли рабочим и крестьянам угнетавшихся царизмом народов русскую культуру, которая оказала большое влияние на развитие культуры всех народов нашего великого союза». См.: Наша Родина. С. 60; также рецензию на издание книги 1937 года в: Книга о социалистической родине//Спутник агитатора. 1937. № 19-20. С. 73.
Например, «Нашествие Батыя», «Ледовое побоище», «Куликовская битва» и «Суворов». См.: С Туров. Библиотека красноармейца//Правда. 1938. 7 декабря. С. 6; Б. Яковлев. Библиотека патриотов//Красная звезда. 1939. 16 сентября. С 2. Поразительно, что в последней статье критикуется исключительно руссоцентричная направленность и звучат требования выпустить новые книги о нерусских военных героях, Богдане Хмельницком, Устине Кармелюке, Амангельды Иманове и Семене Каро. См. прим. 61-63 к гл. 5
РГВА 9/29С/491/27-28; 9/29с/452/191, 205-206, 449; 9/39С/95/137-140.
ЦХДМО 1/23/1462/25-35; РГВА 9/29с/452/194, 206, 232, 234-235, 240-248, 326-328, 359-364, 450. Автора одного из отчетов особенно беспокоил тот факт, что низкий вровень преподавания препятствовал агитации среди солдат: «Изучение народов СССР превращено в самоцель, в голое заучивание отдельных формул и дат без анализа событий. Красноармейцы слабо воспитывают на примерах героизма русского народа и его представителей» (Л. 234).
РГВА9/36С/3778/104. Больше об обеспокоенности и некомпетентности местных агитаторов см.: HP 14/а/2/7-9; HP 28/а/3/7; HP 59/а/5/42.
РГВА9/29С/452/361.
В отчете по 6899-му соединению говорилось: «в ряде групп красноармейцев 2-го года службы и мл. командиров срочной службы плохо знают исторические даты и события, не умеют давать политической оценки историческим фактам». Например, солдаты части № 5424 заявили, что «на Куликовском поле бились Италия и Абиссиния», вместо того, чтобы связать битву 1380 года с именем Дмитрия Донского. Похожие отчеты поступали даже с Кавказа, где «героическая история русского народа, и народов СССР вообще, в борьбе их против иноземных интервентов, — не достигла воспитательной цели и преподносилась как нечто отвлеченное и ненужое воспоминание о прошлом». См.: РГВА 9/36с/3778/44, 392; также 9/36С/3778/64, 73; 9/29 s/452/361.
РГВА 9/39s//95/68. Более общую информацию см.: 9/39с/95/98-104; 9/29 s/452/49-50.
О постановке пропаганды Марксизма-Ленинизма в Белорусской ССР, Орловской и Курской областях//Большевик. 1939. № 15-16. С. 48-50; также Против самотека в пропаганде Марксизма-Ленинизма //Большевик. 1939. № 15-16. С. 51-58; Большевистскую пропаганду – на высшую ступень//Большевик. 1940. № 10. См. особенно с. 4-7.
Moshe Levin. The Making of the Soviet System: Essays in the Interwar History of Soviet Russia . New York , 1985. P. 39-41, 209-240; К. Б. Литвак. К вопросу о партийных переписках и культурном уровне коммунистов в 20-е годы//Вопросы истории КПСС. 1991. № 2. С. 79-92; John Barber. Working Class Culture and Political Culture in the 1930s//The Culture of the Stalin Period/Ed. Hans Gunther. New York, 1990. P. 3-14. Из небольшого числа детей, посещавших занятия в конце XIX в. большинство бросило школу через два года. См.: прим. 17 к гл. 1.
Комсомолец И. Н. Цыбин во время учебы в училище им. Орджоникидзе был очень разочарован «Кратким курсом истории ВКП (б)». Он сказал что если бы узнал, кто написал эту книгу, то «побил бы его по голове». РГПА 9/39С/95/68; также 19/39с/95/19, 9/39с/75/35. См. также: Пока стучит сердце: Дневники и письма Героя Советского Союза Евгении Рудневой. M., 1995. C. 76-78, 64, 46. Stephen Kotkin Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley , 1995. C. 309, 331; HP 14/a/2/6-8; HP 17/а/2/35.
ЦХДМО 1/23/1304/30; также 1/23/1304/ 46-47; Пока стучи сердце. С. 71. Невольно красноречивым оказалось непосредственное соседство в газете «Правда» снимка, на котором жители Москвы покупали «Краткий курс истории ВКП (б)», и статьи «Агигаторы изучают героическую историю русского народа». См.: Правда, 1938. 3 октября. С. 3.
РГВА 9/29С/452/192, 242-246, 334; 9/29с/349/1; 9/29с/378/64 89, 98, др.; 9/29с/90/259; 9/35с/90/212-213; 9/39с/95/509; также HP 1/а/1/49; HP 66/а/6/23.
РГВА 9/29с/491 / 40-47;, ГАРФ 2306/69/2286/43-48 2306/69/2363/11 об; 2306/69/2525.
См.: РГВА 9/32С/90/241, 255, 260-261, 280; 9/35с/92/83-84. Запрещенные материалы оставались в обращении, несмотря на прямые требования циркуляров Главлита: «Уполномоченный местного органа Главлита обязывает руководителей библиотек, книжных складов, магазинов, клубов, выставок, фототек, музеев, архивов, цинкографии, издательств и редакции газет по его указанию сдавать местным органам Главлита все подлежащие изъятию произведения печати и изопродукцию».
РГВА 9/35С/92/70; 9/39с/95/326; 9/32с/90/256-257, 261 9/35С/92/226.
РГВА 9/32С/90/247-248; 9/32с/92/34-85.
РГВА 9/29с/491/152-153. В нерусских регионах дела обстояли еще хуже. Так, например, в конце 1930 годов огромное количество книг на нерусских языках в библиотеках Центрально-азиатского военного округа было без разбору «зачищено». См.: 9/32с/90/11.
РГВА 9/35с/92/211.
РГВА 9/35С/92/120; also 9/36с/3594/17.
Судя по выступлениям на конференции в 1938 году, среди ленинградских и московских пропагандистов, для которых она и была организована, царило почти оруэлловская уверенность в том, что, жестко контролируя прессу, можно влиять и управлять народным менталитетом. Вероятно, подобные ожидания объясняют недовольство, с которым эти люди воспринимали усилия государственных издательств. Считалось, что газетная агитация, а также специализированные издания, например журнал «Под знаменем марксизма», плохо организованы и неэффективны. Ведущие журналы, такие как «Большевик», очевидно, даже не доходили до читателей на местах. Хуже того, у государственных издательств (в особенности провинциальных) появлялись проблемы, когда они печатали материалы, и неподозрительные с идеологической точки зрения. См.: РГАСПИ 17/120/307.
См. например: РГВА 9/36с/3778/119.
Ф. Виноградова. На уроке истории//Правда. 1938. 14 ноября. С. 3.
Как писал один военный обозреватель, изменения в довоенной учебной программе имели «глубокое значение», так как способствовали мобилизации патриотических чувств — см.: Alexander Werth. Moscow War Diary. New York, 1942. 15.
Дзюбинский. Воспиательная работа на уроках истории СССР. С. 109-110
РГАСПИ 17/120/307/271; Peter Kenez. The Birth of the Propaganda State : Soviet Methods of Mass Mobilization, 1917-1929. Cambridge , Eng. , 1985; James von Geldern. Bolshevik Festivals, 1917-1920. Berkeley , 1993.
Edward J. Brown. Russian Literature since the Revolution. Cambridge , 1963. P. 13-16, 168; Агитация За счастье: Советское искусство сталинской эпохи. M., 1994.
См., например: Russian Art of the Avant Guarde: Theory and Criticism, 1920-1934/Ed. John E. Bowlt. New York , 1988. P. 291.
См. например: Victor Terras. A History of Russian Literature. New Haven, P. 520-522.
Возможно, E. Добренко и преувеличивает то, насколько социалистический реализм явился ответом на разочарование «простых людей» литературным радикализмом 1920 годов. Тем не менее, представляется вероятным, что канонизация «метода» партийной верхушки подстегивалась желанием удовлетворить литературные «вкусы» именно этой аудитории. См.: Евгений Добренко. Формовка советского читателя: Социальные и эстетические предпосылки рецепции советской литературы. СПб., 1997. Гл. 3.
В 1920 годы М. Горький добивался, чтобы писатели уделяли больше внимания классике. См.: М. Горький. О литературе. М., 1937. С. 115-142; Michael S. Gorham. Mastering the Perverse: State-Building and Language 'Purification’ in Early Soviet Russia //Slavic Review. 2000. Vol. 59. № 1. P. 133-153. I
Maurice Friedberg. Russian Classics in Soviet Jackets. New York , 1962. P. 35,195-198.
Чисткам, проводимым Главлитом и Наркомпросом в конце 1920-х — наше 1930 годов, сопутствовало «социологическое» порицание творчества Пушкина критиками ввиду его «неправильного» классового происхождения. Как говорилось в одном интервью 1950 года, «до 1935 года нельзя было прочитать Пушкина, нельзя было прочитать Толстого, потому что они считались дворянством». См.: А. В. Блюм. «Снять контрреволюционную шапку…»: Пушкин и ленинградская цензура 1937 г. //Звезда. 1997. № 2. С.209; HP 1/а/1/41. Необходимо заметить, что подобной маргинализации подвергалась официальная массовая культура; неофициозные исследования творчества Пушкина зачастую продолжались. См.: О. С. Муравьева. Пушкина: Исторические метаморфозы//Легенды и мифы о Пушкине. СПб, 1994. С. 123.
Л.Л.Домгерр. Советское академическое издание Пушкина//Новый 1987. № 167. С. 233; К. И. Чуковский. Дневник, 1930-1969. Т. 2. М., 1994. С.116.
В составе комитета оказались как партийные функционеры (А.С. Щербаков, А.А. Жданов) и придворные литераторы (Д. Бедный, А.Н. Тол стой, А. А. Фадеев, Н. Тихонов), так и выдающиеся пушкинисты (М. А. Цявловский, Ю. Г. Оксман, Д. Д. Благой). Вероятно, после некоторых раздумий к списку был присовокуплен десяток представителей республиканских литературных объединений. См.: Собрание законов и распоряжений СССР. 1935. № 64. Ст. 911; Великий русский поэт//Правда. 1935. 17 декабря. С. 1: обитую информацию см.: ГАРФ 305/1/1, 2.
А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений: В 16 т. М., 1937-1949.
Чуковский. Дневник. С. 139; см. также: ГАРФ 305/1/1/67 ob-69.
К сожалению, пушкинисты недооценили подобные предупреждения, что привело к запрету первого из томов собрания сочинений в том же году; его распространение стало возможным только после того, как существенная часть научного аппарата была изъята. После этого (а в 1937 году были к тому же арестованы Оксман и ряд других ученых) последующие тома вышли вообще без научных комментариев. См.: Домгерр. Советское академическое издание Пушкина/С. 228-252, особенно с. 239; см. также: Домгерр. Из истории советского академического издания Полного собрания сочинений (1937-1949)//Записки Русской академической группы в США. No. 20. New York , 1987. С. 295-348; Domgerr, The Pushkin Edition of the USSR Academy of Sciences. No. 43//Research Program on the USSR Mimeograph Series. New York , 1953.
См.: ГАРФ 305/1/1/49-90об; 305/1/10, 15.
А. С. Бубнов. К пушкинским дням//Правда. 1936. 17 декабря. С. 2; см. также: ГАРФ 305/1/10/71.
Снисходительное отношение к русскому народу в публикациях обернулось для Бедного крупными неприятностями в 1931 году, когда он был жестко раскритикован Сталиным, а затем подвергнут публичной «порке» Л. З. Мехлисом. См.: Сталин. Тов. Демьяну Бедному: (Выдержки из письма)//Сочинения. Т. 13. М., 1951. С. 23-27; Л. Мехлис. За перестройку работы РАПП//Правда. 1931. 24 ноября. С. 2-3. См. прим. 43 ниже.
Чуковский. Дневник. Т. 2. С. 140.
См. прим. 52.
ГАРФ 305/1/1/66об-67.
Клише «великий русский национальный поэт» в отношении Пушкина вошло в массовое сознание в результате памятных мероприятий. Это подтверждают источники, относящиеся ко времени до пропагандистской кампании, организованной в поддержку торжеств 1937 года. Например, в книге отзывов посетителей пушкинской выставки в Третьяковской галерее в 1936 году из сотни отзывов, оставленных рядовыми советскими гражданами, лишь в одном содержится упоминание о национальности Пушкина. См.: ОР ГТГ 8.II/629/39об.
РГАСПИ 17/3/997/103-107.
Привет избранникам великого народа//Литературная газета. 15 января 1937. С. 1; Национальная гордость Пушкина/ДІравда. 7 февраля. 1937 С. 4. Что касается полного обзора праздничных мероприятий, см. газетные вырезки в: ГАРФ 305/1/17, 18. О плане мероприятий см.: 305/1/3-7 Ц 13 и 16. См. также: Jeffrey Brooks. «Thank You, Comrade Staling Soviet Public' Culture from Revolution to Cold War. Princeton , 1999. P. 77,118-120.
Курсив мой. Народные пушкинские торжества // Правда. 1937. 2 февраля. С. 1; см. также: Karen Petrone. Life Has Become More Joyous, Comrades: Celebrations in the Time of Stakin. Bloornington, 2000. P. 128-131.
О грузинской, армянской, украинской, башкирской и других национальных литературах см.: Революция и национальности. 1937. № 1-4. Акцентирование долга перед поэтом иронично в том смысле, что красочные описания Пушкиным Закавказья способствовали ориентализации этих регионов в советский период: основное внимание оказалось сосредоточено на экзотических и необычных аспектах традиционных культур, подчеркивался контраст между русским развитием и нерусской недоразвитостью. См.: Азадовский. Пушкин и фольклор // Правда. 1937. 5 февраля. С. 2; А. Еголин. Великий народный поэт // Пушкин: Сборник статей. М., 1941. С. 6. Понятие ориентализма у Э. Сейда, будучи полезным инструментом для понимания Советского периода, едва ли применимо к XIX в. См.: Edward W. Said. Orientalism. New York , 1978; Susan Layton. Russian Literature and Empire: The Conquest of the Caucasus from Pushkin to Tolstoi. Cambridge , Eng. , 1994. P. 7-8; Nathaniel Knight. Grigor'ev in Orenburg , 1851-1862; Russian Orientalism in the Service of Empire?//Slavic Review. 2000. Vol. 59. № 1. P. 74-100 (и его дискуссию с Адибом Халидом и Марией Тодоровой в: Kritika, 2000. Vol. 1. № 4. P. 691-727.
Иной точки зрения придерживается Юрий Слезкин: The USSR as a Communal Apartment, or, How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism // SIavic Review. 1994. Vol. 53. № 2. P. 448.
Пушкин. Полное собрание сочинений. Т. 5. С. 17-64. Т. 2. С 243-246; Л.H. Толстой, Война и мир. М., 1936; Н. В. Гоголь. Миргород. М., 1947; А. К. Толстой. Драматическая трилогия: Смерть Иоанна Грозного. Царь Федор Иоаннович. Царь Борис Годунов. Л., 1939; М. Ю. Лермонтов. Песня про Царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова//Полное собрание сочинений. Т. 3. М., 1935. С. 315-330. См.: С. Неллер-Салли. «Классическое наследие» в эпоху соцреализма, или похождения Гоголя в стране большевиков//Соцреалистический канон / Под Ред. X. Гюнтер и Е. Добренко. СПб., 2000. С. 509-522;
Л. Н. Толстой. Полное собрание сочинений: В 90 т. М., 1928-1958. Т. 4, 6, 18-20, 32-33; М. Ю. Лермонтов. Герой нашего времени. М., 1947; Friedberg. Russian Classics in Soviet Jackets. P. 36-37, 195-198. Достоевского волна переизданий обошла стороной. «Великий писатель, — как заметил однажды Сталин, — и великий реакционер. Мы его не публикуем, потому что он оказал бы плохое влияние на молодежь!». См.: Milovan Djilas Conversations with Stalin. New York , 1962. P. 157
Первый Всесоюзный съезд советских писателей, 1934: Стенографический отчет. С. 10; И.А. Крылов. Басни. М., 1935; Frank J. Miller. Folklore for Stalin; Folklore and Pseudofolklore of Stalin Era. Armonk, 1999. P. 7-11.
См. Е.Добренко. «Занимательная история»: исторический роман и социалистический реализм // Соцреалистический канон/Под. ред. X. Гюнтера и Е.Добренко СПб., 2000. С. 874-895 Согласно исследованиям массовой аудитории, уже к концу 1920 годов предполагалось, что идеальный роман должен во многом напоминать монументальные образцы жанра, написанные до революции. Как пишет Добренко, перефразируя действительные читательские опросы: «книга должна быть большой, толстой; сюжет должен быть "занимательным", "с приключениями"; язык должен быть "художественным”; книга должна быть написана "понятным языком"». См.: Добренко. Формовка советского читателя: Социальные и эстетические предпосылки рецепции советской литературы. Гл. 3. Особенно: С. 119-120.
В. Соловьев. Фельдмаршал Кутузов. М., 1940; А. Толстой. Петр Первый: В 2 т. М., 1930, 1937; В. И. Костылев. Козьма Минин. М., 1939.
См.: Kevin М. F. Piatt and David Brandenberger. Terribly Romantic, Terribly Progressive, or Terribly Tragic: Rehabilitating Ivan IV under I. V. Stalin//Russian Review. 1999. Vol. 58. № 4. P. 635-654; Maureen Perric. The Cult of Ivan the Terrible in Stalin's Russia . New York, 2001. Chaps. 4-6.
В. Ян. Чингиз-хан. Мм 1938; С. Бородин. Дмитрий Донской. М., 1940; С. Сергеев-Ценский. Севастопольская страда//Октябрь. 1937. № 7-9; 1938. № 1-3.
Н. М. Головин. О воспитательной работе в школе//Воспитательная работа в начальной школе: Сборник статей/Под ред. С. Н. Белоусова. М., 1939. С. 45; РГВА 9/32с/90/25-26, 29-30; 9/35с/92/215.
См.: Девушка из Кашина: Дневник и письма юной партизанки Инны Константиновой. Мм 1958. С. 34; Юрий Баранов. Голубой разлив: Дневники, письма, стихотворения, 1936-1942/Под ред. Е. Старшинова. Ярославль, 1988. С. 27-29; Maurice Friedberg. Russian Writers and Soviet Readers//American Slavic and Eastern European Review. 1955. Vol. 14. № 1. P. 108-121. Конечно, не все стали «учиться у классиков». Например, во время проверки 1939 года комиссар училища для младших офицеров Военно-воздушных сил по фамилии Затятик заявил, что читал «Войну и мир», однако не смог вспомнить ни автора, ни сюжета. Более того, он забыл и имя командующего российскими войсками (Кутузов) и был твердо убежден, что в романе описаны события Первой мировой войны. См.: РГВА 9/29с/452/236.
Любимые авторы магнитогорцев//Магнитогорский рабочий. 1936; 1 сентября. С 4; см. также: У прилавка книжного магазина// Правда. 1938. 5 ноября. С. 4.
ГАРФ 2306/70/2631/188; Рабочие «Шарикоподшипника» изучают историю СССР//Правда. 1938. 19 марта. С. 6.
См.: The Invention of Tradition/Ed. Eric Hobsbawm and Terence Ranger. London, 1983.
См.: В. Сурганов. Слово о Федоре Панферове: К 90-летию со дня рождения//Москва. 1986. № 10. С. 194; К. Миронов. Об исторических и псевдоисторических романах//Литературнал газета. 1938. 26 июля. С. 3.
См: Kevin М. F. Piatt. Rehabilitation and Afterimage: Aleksei Tolstoi's Many Returns to Peter the Great//Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda/Ed. Kevin M. F. Piatt and David Brandenberger. Madison , 2006. P. 47-68; Е. В. Тарле. Наполеон. M., 1936. Б. С. Каганович. Евгений Викторович Тарле и петербургская школа историков. СПб., 1995 С 58-60. Г. Д. Бурдей. Историк и война, 1941-1945. Саратов, 1991. С. 180-187.
Дневник Елены Булгаковой. М., 1990. С. 72, 120-121. В издании дневника Булгаковой 1990 года Фурер назван членом московской партийной организации, согласно другой книге он был связан с ЦК ВКП (б): Михаил Булгаков – Дневник, письма, 1914-1940. М., 1997. С. 407. Подробнее о скандале см.: Регле. The Cult of Ivan the Terrible. Chap. 3; Perrie. Hie Terrible Tsar as Comic Hero: Mikhail Bulgakov's 'Ivan Vasilevich’/Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda/Ed. Kevin M.F. Platt and David Brandenberger. Madison, 2006. P. 143-156. Точка зрения Лурье, согласно которой пьеса была запрещена, потому что Булгаков вышел из доверия партийной верхушки, кажется излишне телеологичной. См.: Я. С. Лурье. Иван Грозный и древнерусская литература в творчестве М. Булгакова//Труды отдела древнерусской литературы. Т. 45. СПб., 1992. С. 321.
См. прим. 310 выше.
О пьесе «Богатыри» Демьяна Бедного//Правда. 1936. 14 ноября. С. 3. О том, как Бедный впал в немилость см.: А. М. Дубровский. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепции истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930-1959 гг.). Брянск, 2005. С. 155-166; Dubrovsky. Chronicle of a Poet's Downfall: Dem'ian Bednyi, Russian History and «The Epic Heroes»//Epic Revisionism: Russian History и Literature as Stalinist Propaganda/Ed. Kevin M. F. Piatt and David Brandenderger. Madison , 2006. P. 77-98; Edward J. Brown. The Proletarian Crisis in Russian Literature. New York , 1953. P. 188-190; Леонид Максименков. Сумбур вместо музыки: Сталинская культурная революция, 1936-1938. М., 1997. С. 212-222; Н. С. Хрущев. Воспоминания: Избранные фрагменты. М., 1997. С. 44-45; Roy Medvedev. Let History Judge: The Origins and Consequences of Stalinism/Ed. and trans. George Shriver. New York , 1989. P. 407.
Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Феликса Чуева, М., 1991. С 269.
Дневник Елены Булгаковой. С. 120-126, 154, 144.
Там же. С. 146.
Письмо датировано 12 декабря 1936 года. См.: Михаил Булгаков. С. 420-421.
См. резкие комментарии в профессиональном журнале о том, что режиссеры и критики «до последнего времени драматурги, постановщики и критики "стыдились" говорить и национальном характере спектакля, как и вообще о национальной форме в русском искусстве». См.: Вс Иванов. МХАТ – национальный русский театр // Театр. 1937. № 4. С. 23.
РГАСПИ 17/120/256/9-10. Под функционером имеется в виду А. И. Ангаров. Запись от 7 апреля 1937 в: Дневник Елены Булгаковой. С. 138.
Там же. С. 170-172. Возможно, из-за ухудшающегося здоровья или потеряв надежду быть признанным в качестве сложившегося драматурга, Булгаков вместо этого сосредоточился на «Дон Кихоте» и «Батуме».
Там же. С. 157,176-178, 373-374. Общая информация по теме, см.-Susan Beam Eggers. Reinventing the Enemy: the Villains of Glinka's Ivan Susanin on the Soviet Stage//Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda/Ed. Kevin M. F. Piatt and David Brandenberger. Madison , 2006. P. 261-275.
Б. Мордвинов. «Иван Сусанин» в Большом театре//Литературная газета. 1939. 15 ноября, С. 6. Пребывая в смятении из-за подобного «иконоборчества», Л. В. Шапорина отчаянно пыталась решить вопрос с репертуаром Ленинградского кукольного театра: «Что же делать? У меня одно ощущение: надо в театре продвигать только русское. Русскую историю, русский эпос, песню. Внедрять это в школу. Знакомить детей с этим единственным богатством, которое у них осталось». См. запись в дневнике от 24 августа 1939 года в: Intimacy and Terror: Soviet Diaries of the 1930s/Ed. Veronique Garros, Natalia Korenevskaya, and Thomas Lahusen. New York , 1995. P. 373.
Георгий Кулагин. Дневник и память. Л., 1978. С. 25.
Ю. Олеша. Петр 1//Известия. 1937. 2 сентября. С. 4.
Robert С. Tucker. Stalin in Power: The Revolution from Above. New York , 1990. P. 114-118. См.: Petrone. Life Has Become More Joyous. P. 159-160.
См. страстное выражение национальной гордости в статье: С. М. Эйзенштейн и П. А. Павленко. Патриотизм — наша тема//Кино. 1938. 11 ноября. С. 3-4. Общий обзор и детальное обсуждение вопроса общественного мнения приведены в моей работе: The Popular Reception of S. M. Eisensteins Aleksandr Nevskii //Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda/Ed. Kevin M. F. Piatt and David Brandenberger. Madison , 2006. P. 233-252.
И. Бачелис. «Александр Невский»: Новый фильм С. М. Эйзенштейна//Известия. 1938.11 ноября. С. 4. «Псы-рыцари» — термин Маркса. См.: К. Маркс. Хронологические выписки//Архив Маркса и Энгельса. Т. 5. М., 1938. С. 344.
И. Кружков. «Александр Невский»//Правда. 1938. 4 декабря. С. 4; также М. Кольцов. Народ-богатырь//Правда. 1938. 7 ноября. С. 2.
«Минин и Пожарский» (Пудовкин, 1939), «Суворов» (Пудовкин и Доллер, 1941), «Богдан Хмельницкий» (И. Савченко, 1941).
Примерный список кинофильмов//Пропагандист и агитатор РККА. 1939. № 22. С. 49; И. В. Гиттис. Начальное обучение истории: Очерки по методике преподавания истории. Л., 1940. С. 133.
«Пугачев» (П. Петров-Бытов, 1937), «Каро» (А. Ай-Артян, 1937), «Амангельды» (Левин, 1938).
Ср.: С. Злобин. Салават Юлаев: Исторический рассказ. М., 1938; Злобин. Степан Разин. М., 1939; И. Рахманов. Амангельды Имамов: Исторический рассказ. М., 1938; С. Глязер. Ледовое побоище. М., 1938; Глязер. Суворов: Историческая повесть. М., 1939; Г. Шторм. На поле Куликовом. М., 1939. Общую информацию по теме см.: Что читать детям: Указатель книг для учащихся 3-4 класса. М., 1940. О планах Государственного издательства детской литературы см.: ЦХДМО 1/23/1307/11, 6, 48, 52, 77; 1/23/1344/50; 1/23/1406/32-35, 59; 1/23/1465/23-26, 54 об, 57 об, 62, 91.
Один из меморандумов 1940 года призывал печатать литературу, прославляющую как русских, так и нерусских героев, указывалось на необходимостъ в книгах о «неисчерпаемой эпохе» Петра Первого, о военной истории «братских народов Советского Союза», о Богдане Хмельницком, Иване Богуне, Довбуше, Великом Моурави Георгии Саакадзе, о восстаниях калмыков и казахов. В похожих документах, касающихся произведений эпического жанра, наряду с Ильей Муромцем упоминаются следующие имена: Джангр (калмык), Манас (казах/киргиз) и Давид Сасунский (армянин). То, что лишь немногие из этих книг увидели свет, свидетельствует об отсутствии четкого решения партийного руководства. См.: ЦХДМО 1/23/1446/17-18, 62; 1/23/1251/135об.
См.: Katerina Clark. Engineers of Human Souls in an Age of Industrialization: Changing Cultural Models, 1929-41//SociaI Dimensions of Soviet Industrialization/Ed. William G. Rosenberg and Lewis H. Siegelbaum. Bbomington, 1993. P. 249 (цит. по: В поисках темы//Литературная газета. 1938.10 апреля. С. 1).
Русская историческая живопись//Литературная газета. 1938.10 июня. С. 5; ОР ГТГ 8.II/879-883, 1042.
Русская историческая живопись. С. 5; Выставка русской исторической живописи//Правда. 1938. 11 ноября. С. 6; Русская историческая живопись в Государственном музее//Вечерняя Москва. 1938. 13 ноября. С. 3; И. Моргунов. Выставка русской исторической живописи//Красная звезда. 1939. 26 февраля. С. 4. О каталоге выставки см.: М. Аптекарь. Русская историческая живопись. М., 1939.
См.: Выставка «Слова о полку Игореве»//Правда. 1938.18 октября. С. 4; Выставка «Слова о полку Игореве»//Литературная газета. 1938. 26 сентября. С.6; А. Ромм — Древнее слово и юное время//Литературная газета. 1938. 11 ноября. С. 3.
История Великого Новгорода // Правда. 1938.18 ноября. С. 6; Исторический музей, Москва: Путеводитель (залы 1-7, 8, 14-20). М., 1938-1940; Исторический музей, Москва: Тематика выставок по курсу Истории СССР. М., 1940.
Учительская газета. 1938. 3 января. С. 4.
Государственный музей этнографии [реклама]// Пропаганда и агитация. 1938. № 23. С. 70. Литературу по этому вопросу, см.: Francine Hirsch. Empire of Nations: Colonial Technologies and the Making of the Soviet Union, 1917-1939. Ph. D. Diss., Princeton University . 1998. P. 165-207; ГАРФ 2306/69/2442; Exhibiting Cultures: The Poetics and Politics of Museum Display/Eds. Ivan Karp and Stephen D. Lavine. Washington, DC, 1991.
военное прошлое русского народа; Выставка в Гос. Эрмитаже. Л., 1939. С. 1; Правда. 1938. 4 ноября. С. 4.
См.: Домгерр. Советское академическое издание Пушкина. С. 231; 4 Павловский и Т. Г. Цявловская. Вокруг Пушкина: Дневники, статьи, 1928-1965 гг. М., 2000. С. 88. Хотя в архивах Пушкинского комитета нет документов, открыто говорящих об этой неловкой ситуации, имеются косвенные свидетельства поспешного выселения жильцов. См.: ГАРФ 305/1/11/76, 22об.
См.: ГАРФ 305/1/6/6; 305/1/11/23; Музей Пушкина в Гурзуфе//Правда. 1937. 7 февраля, С. 4; Пушкинская комната-музей в доме Гончаровых//Правда. 1937. 5 февраля. С. 6.
Об ознаменовании 100-летней годовщины со дня смерти величайшего русского поэта А. С. Пушкина//Правда. 1937. 10 февраля. С. 1; РГАСПИ 17/3/983/5.
Marcus С. Levitt Russian Literary Politics and the Pushkin Celebration of 1880. Ithaca, 1989. P. 164.
См.: ГАРФ 305/1/11/68-69; Двадцатипятитысячный митинг у памятника А. С. Пушкину в Москве // Правда. 1937. 11 февраля. С. 4.
Dunlop. The Faces of Contemporary Russian Nationalism. P. 12; также см.: Туристические лагери в Ясной поляне и на Куликовском поле//Правда. 1939. 18 июня. С. 4.
Н. Кружков. Скажи-ка, дядя… (Маленький фельетон)//Правда. 1938. 31 августа. С. 4. Название фельетона заимствовано из стихотворения Лермонтова «Бородино».
78 Там же; см. также: Заброшенные памятники//Правда. 1938. 23 марта. С. 4; Разрушают исторические памятники//Литературная газета. 1938. 15 декабря. С. 6.
Храм Христа Спасителя в Москве: История проектирования и создания собора – страницы жизни и гибели, 1813-1931. М., 1992. С. 220, 246-267. Только западный корреспондент (русский по происхождению) заметил отсутствие Скобелева; см.: Alexander Werth. Moscow War Diary. New York , 1942. P. 42.
См.: прим. 92.
См.: прим. 137.
В общем см.: Said. Orientalism. Различные трактовки советского экзотического «Другого», см.: Terry Martin. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939. Ithaca , 2001. P. 436-444; Petrone. Life Has Become More Joyous. P. 36-39, 76-78; Michael G. Smith. Cinema for the 'Soviet East National Fact and Revolutionary Fiction in Early Azerbaijani Film//Slavic Review; 1997. Vol. 56. Na 4. P. 669-678; Greg Castillo. Peoples at an Exhibition: Soviet Architecture and the National Question//Socialist Realism without Shores/Ed. Thomas Lahusen and Evgeny Dobrenko. Durham , 1997. P. 91-119; John McCannon. Red Arctic : Polar Exploration and the Myth of the North in the Soviet Union, 1932-1939. Oxford , 1998. P. 100; Yuri Slezkine. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca, 1994. Chaps. 6-8.
Об ориенталистской системе образов нерусских народов в праздничных традиционных нарядах в Московском метрополитене, см.: Karen L. Kettering. Sverdlov Square Metro Station: The Friendship of the Peoples’ and the Stalin Constitution//Studies in the Decorative Arts. 2000. Vol 7. № 2. P. 39-42 (хотя К. Кеттеринг недостаточно критична в своем толковании необычных и старомодных костюмов). Неявный контраст между одетыми в традиционные наряды нерусскими народами и русскими в пиджаках и галстуках или военной форме в путеводителях Всесоюзной сельскохоэяйственной выставки является еще одним ярким примером этого широко распространенного явления: Всесоюзная сельскохозяйственная выставка — путеводитель. М., 1940; Смотр побед социалистического сельского хозяйства. М., 1940; Всесоюзная сельскохозяйственная выставка 1939. М., 1939; Киргизская ССР на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. М., 1940. См.: George О. Liber. Soviet Nationality Policy, Urban Growth, and Identity Change in the Ukrainian SSR, 1923-1934. Cambridge, Eng., 1992. P. 181.
Необходимо отметить, что Г. Кастилло пришел к диаметрально противоположным выводам: Castillo. Peoples at an Exhibition. См. особ. P. 106-107; Представляется, что порой он недостаточно критичен к официальной культурной продукции. См.также: Brooks. Thank you, Comrad Stalin. P. 75-77, 95-97, 113-114.
РГАСПИ 17/120/348/63-65; см. прим. 55-56 ниже.
Среди научных трудов об общественном мнении в СССР: Е. Ю. Зуйкова. Отечество и реформы, 1945-1964. М., 1993; Зубкова. Послевоенное советское общество: политика и повседневность, 1945-1953. М., 1999. Г. Д. Бурдей. Бытование исторических знаний в массовом сознании в годы Великой Отечественной войны//Россия в 1941-1945: Проблемы истории и историографии. Саратов, 1995. С. 39-54; Н. А. Ломагин. Настроения защитников и населения Ленинграда в период обороны города, 1941-1942 гг. //Ленинградская эпопея. СПб., 1995. С 200-259; Lomagin. Soldiers at War: German Propaganda and the Morale of the Soviet Army during me Battle for Leningrad , 1941-1944//The Carl Beck Papers in Russian and East European Studies. Vol. 1206. Pittsburgh, 1998; С А. Шинкарчук. Общественное мнение в Советской России в 30-е годы (по материалам Северо-Запада). СПб., 1995. (а также мой обзор в: Russian Review. 1999. Vol. 58. № Z P. 338-339); Lesley Runmel. Another Kind of Fear — the Kirov Murder and the End of Bread Rationing in Leningrad //Slavic Review. 1997. Vol. 56. № 3. P. 481-499; Sarah Davies. Popular Opinion in Stalin's Russia : Terror, Propaganda, and Dissent, 1934-1941. Cambridge , Eng. , 1997; E.A. Осокина. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения «годы индустриализации, 1927-1941. М., 1998; Olga Velikanova. The Function of Lenin’s image in the Soviet Mass Consciousness // Soviet Civilisation between Past and Present /Ed. Mette Bryld and Erik Kulavig, Odense , 1998. P. 13-38; Richard Bidlack. The Popular Mood in Leningrad during the First Year of the Soviet-German War//Russian Review. 2000. Vol. 59. № 2. P. 96-113.Глубокий теоретический подход к читательскому восприятию используется в следующих работах: Thomas Lahusen. How Life Writes the Book: Real Socialism and Socialist Realism in Stalin's Russia . Ithaca, 1997. Chap. 11; E. Добренко. Формовка советского читателя: Социальные и эстетические предпосылки рецепции советской литературы. СПб., 1997.
На наш взгляд, реализация научного подхода к изучению массового менталитета в СССР до конца 1980 годов представляется невозможной из-за отсутствия объективных опросов общественного мнения. По-настоящему систематические исследования общественного мнения стали проводиться лишь в западных странах в 1930 годах. При отсутствии надежных статистических исследований, анализ и систематизация отрывочных и субъективных информационных сводок, дневников и воспоминаний остается единственным способом оценки массового восприятия в сталинскую эпоху.
От институциональной и телеологической необъективности в особенности страдают сводки НКВД, мемуары и современная устная история. Это должно предостеречь исследователя от их широкого использования.
Davies. Popular Opinion in Stalin's Russia. 88-89. Материалы по теме см. также: прим. 27 к гл. 1.
Запись от 7 ноября 1935 года, в: А. Г. Соловьев. Тетради красного профессора (1912-1941 гг.) //Неизвестная Россия — XX век. Т. 4. М., 1993. С. 182-183.
А. Советский патриотизм — легализация обывательского патриотизма//Социалистический вестник. 1935. 25 марта. С. 24. О дискуссии среди меньшевиков, а также о других реакциях в эмигрантской среде см.: David Brandenberger. Soviet Social Mentalite and Russocentrism on the Eve of War, 1936-1941//Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. 2000. Vol. 48. № 3. P. 388-406; особ. P. 401-402.
См.: ЦГАИПД СПб 24/26/185/50-52, цит. в: Davies. Popular Opinion in Stalin's Russia . P. 172.
См.: ЦА ФСБ РФ 3/3/121/98-107, опубл. в: Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП (б), ВЧК — ОГПУ – НКВД о культурной политике, 1917-1953 гг. М., 1999. С. 333-341; П. М. Керженцев. Фальсификация народного прошлого (о «Богатырях» Демьяна Бедного)//Правда. 1936. 15 ноября. С. 3.
Konstantin Shteppa. Russian Historians and the Soviet State . New Brunswick, 1962. P. 127.
Бикбулатов опирался на издание учебника Шестакова, выпущенное под другим названием для взрослых читателей. См.: Архив РАН 638/3/330/35. Неизвестный офицер Политического управления Красной Армии в межвоенный период, соглашался с тем, что, хотя учебная программа и называлась «История народов СССР», в ней рассказывалось в основном о русской истории. См.: [Anonymous]. Lenin Schools for [the] Training of Political Officers in the Soviet Army. No. 12//Research Program on the USSR Mimeograph Series. New York, 1952. P. 9.
Архив PAH 638/3/330/62, 83, 88-90, 96, 99,103-104. Примечательна положительная оценка ряда учебников в: В. И. Вернадский. Дневник 1940 года// Дружба народов. № 9. с. 176.
См. РГВА 9/29c/355/68-69. В этом обвинении превратно истолкована знаменитая статья Сталина «Об основах ленинизма, (1924).
Вопрос Гирфанда относится к 1938-1940 годам. См.: Архив РАН 638/3/333/21. Похожий вопрос – «являются ли Суворов и Кутузов — национальными героями?» — был задан на другой лекции (638/3/333/126).
См.: ГАРФ 2306/70/2427/11.
Косвенно о такой нерешительности свидетельствует нежелание «Правды» дать хотя бы намек на новый курс в 1937 году. Положение изменилось, когда в середине января 1938 года вышел фельетон, громогласно ратовавший за восстановление учителя, уволенного за руссоцентричные замечания на уроках. См.: Н. Кружков. Преступление старого учителя//Правда. 1938.19 января. С. 4.
Запись от 2 января 1938 года в: М. М. ПРИШВИН. Дневник 1938 года// Октябрь. 1997. № 1. С. 108.
Архив РАН 638/3/333/4, 6, 120-125, 130,136. Другие свидетельства разочарования от фильма см.: Дневник Николая Михайловича Дружинина//Вопросы истории. 1997. № 7. С. 129-132; А. Г. Машков. Из дневника, 1938-1941 гг. //Звезда. 1995. № 11. С. 173-176, 181.
John Scott Behind the Urals: An American Worker in Russia 's City of Steel/Ed. Stephen Kotkin. Bloomington , 1989. P. 236.
Звуковое кино в колхозах//Правда. 1938. 12 ноября. С. 3.
РГВА 9/29с/452/224; Большой интерес к политическим занятиям//Правда. 1938. 19 марта. С. 3; И. Кор. В заводской библиотека/Вечерняя Москва. 1938. 10 октября. С. 2.
См.: HP 61/а/5/37, 64/а/6/35. Еще один положительный отклик см.: Diary of Galina Vladimirovna Shtange//Intimacy and Terror Soviet Diaries of the 1930s/Ed. Veronique Garros, Natalia Korenevskaya, and Thomas Lahusen. New York , 1995. P. 210.
Некоторые историки-консультанты резко раскритиковали фильм перед выходом на экраны за выхолащивание исторических событий и неприкрытое введение антинемецких и антияпонских систем образов в средневековую историю. См.: Р. Юренев. Сергей Эйзенштейн — замыслы, фильмы, метод. Т. 2. М., 1988. С. 144-145. Идейные коммунисты осудили сценарий фильма в печати за «сусальный патриотизм»: им было сложно смириться с тем, что русский князь стал талисманом советского социалистического государства См.: А. Ахутин. За художественную правду/ Литературная газета. 1938. 30 мая. С. 3.
См. Шинкарчук. Общественное мнение с 123-124; Richard Taylor. Ideology and Popular Culture in Soviet Cinema// The Red Screen: Politics, Society, and Art in Soviet Cinema/ Ed. Ann Lawton. New York , 1992. P. 61-62; Peter Kenez. Cinema and Soviet Society, 1917-1953. Cambridge , Eng. , 1992. P. 162.
Л. В. Зритель о фильме «Александр Невский»//Вечерняя Москва. 1938. 4 декабря. С. 3; Maya Turovskaya. The Tastes of Soviet Moviegoers during the 1930 s//Late Soviet Culture: From Perestroika to Novostroika/Ed. Thomas Lahusen, with Gene Kuperman. Durham , 1993. P. 103.
РГАЛИ 1923/1/2289/27-29 ob.
Успех фильма «Александр Невский»//Вечерняя Москва. 1938.2 декабря. С. 3; Н. Кружков. Александр Невский//Правда. 1938. 4 декабря. С. 4.
Зритель о фильме «Александр Невский». С. 3; также Л. В. На просмотре фильма «Александр Невский»//Вечерняя Москва. 1938. 29 ноября. С. 3.
29 С. Дзюбинский. Воспитательная работа на уроках истории СССР//Воспитательная работа в начальной школе: Сборник статей/Под ред. С. Н. Белоусова. М., 1938. С. 102. В учебном кружке Ленинградского военного округа было высказано беспокойство по поводу некоего рядового Ерофеева, который не понял, что «Александр Невский» является аллегорией «современной международной обстановки». См.: РГВА 9/36с/3778/64.
Зритель о фильме «Александр Невский». С. 3.
РГАЛИ 1923/1/2289/24.
РГАЛИ 1923/1/2289/32-32об; также 1923/1/2289/65-66об, 102; Зритель о фильме «Александр Невский». С. 3.
Упоминания о «Руслане» и «Суворове» в дневниках см.: РГВА 34980/14/84, опубл. в: А. И. Матвеев. Продолжаем продвигаться в глубь Безуютной Страны//Источник. 1993. № 3. С. 43; Маньков. Из дневника, 1938-1941 гг. С. 181; Ю. Баранов. Голубой разлив: Дневники, письма, стихотворения, 1936-1942/Под ред. Е. Старшинова. Ярославль, 1988. С. 83; HP 64/3/6/35.
Баранов. Голубой разлив. С. 109. Через четыре дня после «Чкалова» Баранов посмотрел фильм «Моряки»: «… Обычная оборонная картина — будущая морская война. Ответ на "Цусиму" и т. д.».
Turovskaya. The Tastes of Soviet Moviegoers. P. 103. Убедительное исследование формирования народной памяти посредством кино см.: Anton Kaes. From Hitler to Heimat: The Return of History as Film. Cambridge, Mass., 1989. P. 196-198.
Запись от 17 ноября 1938 года в: В. И. Вернадский. Дневник 1938 года//Дружба народов. 1991. № 3. С. 263.
Выставка «Слово о полку Игореве»//Правда. 1938. 18 октября. С. 4.
38 М. Аптекарь. Русская историческая живопись. М., 1939.
Письмо М. В. Статкевич (4 апреля 1939 года) в: М. В. Нестеров. Письма: Избранное. Ленинград, 1988. С. 420.
ОР ГТГ 8.II/995/1.
ОР ГТГ 8.II/995/17.
ОР ГТГ 8.ІІ/995/1 об; также 8. II/995/23об. Подобное объяснение — довольно беспринципный способ отгораживания русского народа от неудобных страниц его истории — обычно использовалось для контекстуализации больших достижений ученых и изобретателей в конце XIX в. Очевидно, довольно убедительный по своему исполнению, этот фокус прошел даже со старыми получившими блестящее образование большевиками, например с М. М. Литвиновым. См.: запись от 22 июня 1939 года в: Тетради красного профессора (1912-1941). С 203.
Реакцию вызвал неоднозначный выбор картин, представленных на выставке. Например, студенты Московского авиационного института жаловались, что слабо представлено революционное рабочее движение. Группа студентов из Воронежа высказалась более критично: «Экскурсантам хотелось бы видеть и картинки изображающие героические дела Советского народа в наши дни. Этого на сценах галерей пока нет. Разве не ценно было бы показать жизнь и борьбу Красной Армии на озере Хасан, Стахановского движения?» Они не понимали, что Большой террор практически свел на нет возможность привлечь общественное внимание к современным героям. См.: ОР ГТГ 8.II/995/30, 1; Аптекарь. Русская историческая живопись.
Запись от 10 декабря 1939 года в: Дневник Нины Костериной//Новый мир. 1962. № 12. С. 84.
Записи от 14 и 19 августа 1938 года в: Diary of V. P. Stavskii // Intimacy and Terror: Soviet Diaries of the 1930s/Ed. Veronique Garros, Natalia Korenevskaya, and Thomas Lahusen. New York , 1995. 228, 234. Об ориенталистском отношении к творчеству казахского народного поэта-акына Джамбула см.: Соловьев. Тетради красного профессора. С. 189-190.
Запись от 18 августа 1936 года в: К. И. Чуковский. Дневник, 1930-1969. Т. 2. М., 1994. С. 145.
ЦГАИПД СПб 24/2В/1837/70; так же, см.: В. Городецкий, Украинская опера в Москве: «Наталька-Полтавка»//Правда. 1936. 16 марта. С. 4. Ощущение того, что русскими художественными традициями пренебрегают, читается и в следующем отрывке: «Сочетание слов "русская современная живопись" кажется непривычным. Часто говорят о грузинских, армянских и других советских художниках, но слово "русские" почему-то избегают, заменяя его эпитетами "московские", "наши", "современные” или еще более осторожно — "художники РСФСР". В чем причина такой национальной "стыдливости"?» См.: В. Кеменов. О национальной гордости русских художников//Правда. 1937. 13 августа. С. 4.
ЦГАИПД СПб 24/2в/1837/69; 24/2г/149/129, цит. в: Davits. Popular Opinion in Stalin's Russia . P. 128.
РГВА 9/39c/75/56-59, особ. 56.
В основном см.: Davies. Popular Opinion in Stalin's Russia . Особ. гл. 4.
Запись от 18 мая 1940 года в: РГАЛИ 1038/1/2077/64-65. У Вишневского русское и советское самосознания не разграничиваются — см.: 1038/1/2077/37, 47, 69; 1038/1/2079/31-32, 37.
Пришвин. Дневники, 1905-1954. С. 322, 334-335, 360-364, 381 386, 390; РГАЛИ 1038/1/2075/17, 37, 45; 1038/1/2077/47, 97; 1038/1/2079/12.
обсуждение этих терминов приводится во Вступлении.
Под «антипольским и антигерманским материалом» имеются в виду либретто Городецкого «Иван Сусанин», «Богдан Хмельницкий» Корнейчука — и картина Эйзенштейна «Александр Невский». См.: РГАСПИ 17/120/348/63-64. В письме Крупской Сталину читается похожая озабоченность. Речь в нем идет о печально известном постановлении о русском языке 1938 года: «Меня очень беспокоит, как мы это обучение будем проводить. Мне сдается иногда, что начинает показывать немного рожки великодержавный шовинизм». См.: К 120-летию со дня рождения Н. К. Крупской//Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 179.
РГАСПИ 17/120/348/65-77. Подробнее о Блюме см.: Все черти расового национализма…: Интернационалист жалуется Сталину (январь 1939 г.)//Вопросы истории. 2000. № 1. С. 128-133; An Internationalist's Complaint to Stalin and the Ensuing Scandal//Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda/Ed. Kevin M. F. Piatt and David, Brandenberger. Madison , 2006. P. 315-324.
См.: Ewa Thompson. Soviet Russian Writers and the Soviet Invasion of Poland in September 1939//The Search for Self-Definition in Russian Literature/Ed. Ewa Thompson. Houston , 1991. P. 158-166; Gerhard Simon. Nationalismus und Nationalitatenpolitik in der Sowjetunion: Von der totalitaren Diktatur zur nachstalinschen Gesellschaft. Baden-Baden, 1986. S. 196-198. Хотя принципы советской идеологии не претерпели коренных изменений после августа 1939 года, подписание пакта Молотова-Риббентропа ослабило антигерманскую пропаганду официальной линии (спровоцировав изъятие из проката фильма Эйзенштейне «Александр Невский»). Что повлекло за собой предсказуемое смятение: например инженер-химик из Ленинграда громко выкрикнул на собрании: «Как же теперь наши историки будут себя чувствовать? Ведь все они кричали о псах-рыцарях, о Ледовом побоище, об Александром Невском и т. д., а теперь придется кричать о столетней или даже столетиях дружбы». См.: Архив УФСБ г. СПб ЛО, опубл. в: Международное положение глазами ленинградцев, 1941-1945 (из Архива Управления Федеральной Службы Безопасности по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области). СПб., 1996. С. 10. Подобное смятение описано в трех интервью 1950 года: HP 7/а/1/30; 8/а/1/25; 46/а/4/15; также см.: S. Dmitriev. Party and Political Organs in the Soviet Army. No. 36//Research Program on the USSR Mimeograph Series. New York, 1953. P. 18-19.
Целый ряд выступлении в печати весной 1939 года (см., например: На заседании президиума ССР с активом//Литературная газета. 1939. 26 апреля. С. 2-3) вызвал официальную критику в августе 1939 года в связи с нежеланием их авторов присоединиться к патриотической кампании. См. статьи, сопровождающие неопубликованное партийное постановление: История и литература//Литературная газета. 1939. 26 августа. С. 1; О литературно-художественных журналах//Литературная газета. 1939. 30 августа. С. 2; О некоторых литературно-художественных журналах//Большевик. 1939. 17. С. 51-57. Разногласия напрямую упомянуты только в сопроводительных материалах постановления. См.: РГАСПИ 17/116/9/2-3; 17/117/19/54-58.
Редкий пример несогласия с реабилитацией официальной линии Ивана Грозного, см. переписку Б. Л. Пастернака с Б. М. Борисовым и Е. Б. Пастернаком в 1941 году в: Материалы к творческой истории романа Б. Пастернака «Доктор Живаго»//Новый мир. 1988. № 6. С. 218.
Записи от 26 мая и 24 июня 1941 года в: Геннадий Семенов. И стал нам полем боя цех: Дневник фронтовой бригады. Пермь, 1990. С. 18, 22. Описывается книга Бородина «Дмитрий Донской».
Выступление по радио Зам. Председателя Совета народных комиссаров СССР и Народного комиссара иностранных дел тов. В. М. Молотова//Правда. 1941. 23 июня. С. 1. Григорий Кулагин приводит слова одного из своих коллег: «товарищи, дело серьезное, раз уж Молотов о нашествии Наполеона вспомнил». См.: Георгий Кулагин. Дневник и память. Ленинград, 1978. С. 17; также Баранов. Голубой разлив. С 117; В. И. Вернадский Коренные изменения неизбежны… Дневник 1941 года // Новый мир. 1995. № 5. С. 200.
ЦА ФСБ РФ, опубл. в: Москва военная, 1941-1945: Мемуары и архивные документы. М., 1995. С. 206.
Simon. Nafionalismiis und Nationalitytenpolitik. S. 206; Klaus Mehner, Weltrevolution durch Weltgeschichte: Die Geschichtslehre des Stalinismus. Kitzingen-Main, 1950. S. 70-74.
Речь председателя Государственного комитета обороны и Народного комиссара обороны И. В. Сталина/ / Правда. 1941. 8 ноября. С. 1.
Архив УФСБ г. СПб ЛО, опубл. в: Международное положение глазами ленинградцев. С. 19-20. НА ИРИ РАН 2/Х/1/1/54, опубл. в: Москва военная. С. 153; см. также: К. Симонов. Москва//Красная звезда. 1942. 6 ноября. С. 3.
Интерпретация, представленная в: Г. Д. Бурдей. Историк и война, 1941-1945. М., 1991. С. 47-48, 170-178 – схожа с приведенным здесь анализом, хотя автор и ошибается в датировке, связывая идеологический поворот с военным периодом.
Случаи такого непонимания очевидны в книге Дэвис «Popular Opinion in Stalin's Russia». Американец Дж. Скотт, который работал в 1930 годы в Магнитогорске, приходит к аналогическому выводу: «Если дать студентам с очень ограничением уровнем образования прочитать "Анти-Дюринг", "Диалектику природы" или "Материализм и эмпирокритицизм", то это спровоцирует вопиющую поверхностность». См.: Scott. Behind the Urals. P. 45.
О бахтинской трактовке этого явления см.: Д Л. Бранденбергер. Восприятие руссоцентристской идеологии накануне Великой Отечественной войны (1936-1941 гг.)//Отечественная культура и историческая мысль XVIII-XX веков. Брянск, 1999. С. 33-60.
Ср. с точкой зрения Коткина: главные сигнификанты советской идентичности в то время носили социалистический характер. См.: Brandenberger. Soviet Social Mentalite and Russocentrism. P. 388-406.
Например, Л.Н. Сейфулина призналась Илье Эренбургу во время войны: «Мой отец был обрусевшим татарином, мать русская, всегда я чувствовала себя русской, но когда я слышу такие слова, мне хочется сказать, что я татарка». См.: Илья Эренбург. Люди, годы, жизнь: Воспоминания в трех книгах. Т. 2. М., 1990. С. 257.
В отличие от идеологов довоенного периода некоторые пропагандисты во время войны выдвигали планы, по сути требовавшие русского самоопределения. Подобная политическая программа по определению является националистической. См. прим. 22 к Вступлению.
Выступление по радио Председателя Совета народных комиссаров СССР и Народного комиссара иностранных дел тов. В. М. Молотова // Правда. 1941. 23 июня. С. 1. Термин «Отечественная война» имеет дореволюционное происхождение, советские историки избегали его до 1940 годов. См.: История СССР/Под ред. М. В. Нечкиной. Т. 2. М., 1940. С. 76.
В подготовке выступления не участвовал только А. А. Жданов, которого новость о начале войны застала в Сочи. См.: Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Феликса Чуева. М., 1991. С. 51, 38.
Появилось множество упоминаний о более недавнем по времени изгнании немецких войск из Украины и Белоруссии в 1918 году. См.: Е. Ярославский. Великая Отечественная война Советского Союза//Правда. 1941. 23 июня. С. 4; Дадим сокрушительный отпор фашистским варварам// Правда. 1941. 24 июня. С. 1; М. Хозин. О хвастливой выдумке зазнавшегося врага//Правда. 1941. 25 июня. С. 4; Наше дело правое – враг будет разбит//Правда. 1941. 26 июня. С. 1; Изверг Гитлер — лютый враг русского народа//Правда. 1941.13 июля. С. 4; С. В. Бахрушин. Героическое прошлое славян. М., 1941. В первый день войны на совещании в ЦК ВКП (б) обсуждалось издание военной литературы. В течение нескольких дней производственные планы главных государственных издательств были переделаны в соответствии с новыми приоритетами. Типичным (хотя и несколько удивительным, учитывая спад, свойственный военному времени) было требование Государственного учебно-педагогического издательства публиковать новые книги и брошюры, «освещающие героизм русского народа в его историческом прошлом, вроде — "Ледовое побоище", "Изгнание Наполеона из России", "Петр I и его времена" и др.». См.: Г. Д. Бурдей. Историк и война, 1941-1945. Саратов, 1991. С. 148-149; ГАРФ 2306/69/2785/10-11. О приоритетах последующих военных лет см: РГАСПИ 89/3/10/20об, 125 об –126об.
А. М. Дубровский. С. В. Бахрушин и его время. М., 1992. С. 119.
См.: РГАСПИ 89/3/10/12-12об; 17/125/224/12-12об; Н. М. Дружинин. Воспоминания и мысли историка. 2-е изд. М., 1979. С. 66-67; «Идегеево побоище» ЦК ВКП (б)//Родина. 1997. № 3-4. С. 117. Этот процесс усиливался в результате массовой эвакуации ученых в Центральную Азию в конце 1941-1942 годов.
ЦА ФСБ РФ, опубл. в: Москва военная, 1941-1945: Мемуары и архивные документы. М., 1995. С. 49-50; РГАСПИ 17/125/85/79; HP 13/а/2/42.
Иосиф Сталин – Лаврентию Берия: «Их надо депортировать» – документы, факты, комментарии. М., 1992. С. 86-87, 99-100, 129-134; Сто сорок бесед с Молотовым. С. 277.
Jeffrey Brooks. Pravda Goes to War // Culture and Entertainment in Wartime in Russia/Ed/ Richard Stites. Bloomington , 1995. P. 14; Brooks. «Thank You, Comrade Stalin»: Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton , 1999. Chap. 7.
Выступление по радио Председателя Государственного комитета обороны товарища И. В. Сталина//Правда. 1941. 3 июля. С. 1.
Великая дружба народов СССР//Правда. 1941. 29 июля. С. 1.
После вторжения немецких войск, даже не получив прямых указаний, Вишневский и Дружинин написали для печати очерки о военной доблести русского народа. Это подтверждает сильное влияние довоенного курса. См.: Д. И. Ортенберг. Июнь — декабрь сорок первого: Рассказ-хроника. М., 1986. С. 9; Дружинин. Воспоминания. С. 62-66. Мнения о том, что воззвания и лозунги начала войны носят явный националистический характер, см. в: Lowell Tillett. The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel Hill , 1969. P. 61-62; John Barber and Mark Harrison. The Soviet Home Front, 1941-1945: A Social and Economic History о/the USSR in World War II. London, 1991. P. 69.
Сталинский Олимп повторял шестаковский 1937 года. Ивана Грозного, которого Сталин выпустил, упомянул в номере «Правды» того же дня Толстой. См.: Речь Председателя Государственного комитета обороны и Народного комиссара обороны тов. И. В. Сталина// Правда. 1941. 8 ноября. С. 1. Накануне празднования, описывая намерения немецкого руководства вести вероломную и беспощадную войну, Сталин оперировал другим списком героев: «Эти люди, лишенные совести и чести, люди с моралью животных, имеют наглость призвать к уничтожению великой русской нации, нации Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковский, Горького и Чехова, Сеченов и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова!» См.: Доклад Председателя Государственного комитета обороны товарища И. В. Сталина//Правда. 1941. 7 ноября. С. 2.
В передовицах «Правды» список героев часто дословно перепечатывался (см. например номера от 10 ноября, 27 декабря и 11 февраля 1942 года). О памфлетах см.: С. Бушуев Мужественные образы наших великих предков // Большевик. 1942. № 7-8. С. 57-64; о большом значении этой речи для школ см.: Преподавание истории Великой Отечественной войны: Методическое пособие для учителей средних школ Казахской ССР. Ч. 1//История СССР/Под ред. А. М. Панкратовой. Алма-Ата, 1942. С.
Призывы к русскоязычным издательствам реабилитировать нерусских героев по большей части игнорировались. Практически без внимания остались и горькие жалобы коммунистической партии Белоруссии, в 1944 году осудившей В.И. Пичета за то, что тот в своей работе «Героическое прошлое белорусского народа» преуменьшил или вообще не придал значения заслугам различных белорусских героев. См.: Tillett. The Great Friendship. P. 65; M. Морозов и В. Слуцкая. Брошюры местных издательств о героическом прошлом нашего народа и героях Великой Отечественной войны//Пропагандист. 1942. № 17. С. 46-48; РГАСПИ 17/125/224/65. Единственным дореволюционным нерусским героем, удостоившимся всесоюзного значения, стал Богдан Хмельницкий, вокруг которого в 1943 году была развернута пропагандистская кампания в связи с продвижением Красной Армии на территорию Украины. См.: К. Гуслистый. Великий сын украинского народа Богдан Хмельницкий//Спутник агитатора. 1943. № 22 С. 40-42.
Е. Ярославский. Большевики - продолжатели лучших патриотических традиций русского народа // Правда. 1941. 27 декабря. С. 3.
Доклад тов. А. С. Щербакова 21 января 1942 года//Большевик. 1942. № 2. С. 10.
Tillett. The Great Friendship. P. 61. Немецкие источники сочли эту динамику довольно важной и доложили о ней верховному нацистскому командованию в конце 1941 года: «Советская пропаганда использует преимущественно национал-патриотические лозунги». См.: ЦХИДК 500/1/775/41-42, опубл. в: Москва военная. С. 211. Необходимо заметить, что немецкие дипломатические круги придерживались подобных оценок по крайней мере с 1939 года; еще тогда в отчете министерства иностранных дел говорилось: «Интеграция большевизма и русской национальной истории, выраженная через восхваление великих представителей русского народа и его подвигов (Полтавская битва, Петр Первый, битва на Чудском озере и Александр Невский), изменила интернациональный характер большевизма». См.: Оглашению подлежит: СССР — Германия, 1939-1941. М., 1991. С. 30.
Е. Ярославский. О ближайших задачах исторической науки в СССР//Исторический журнал. 1942. № 6. С. 17-24; Ярославский. За боевую, доходчивую, правдивую агитацию//Правда. 1942. 10 июля. С. 2; Г. Александров. Отечественная война советского народа и задачи общественных наук//Большевик. 1942. № 9. С. 35-47; Александров. О решающих условиях победы над врагом // Правда. 1942. 13 июля. С. 4; Боевые традиции советских воинов//Правда. 1942. 17 сентября. С. 1.
Вдобавок к статьям и передовицам о знаках отличия см.: Александр Невский// Правда. 1942. 30 июля. С. 3; Михаил Кутузов// Правда. 1942. 31 июля. С. 3; Александр Суворов // Правда. 1942. 2 августа. С. 3. Во время войны портреты Суворова и Кутузова украшали спартанскую обстановку кремлевского кабинета Сталина, наряду с портретами Маркса, Энгельса и Ленина. См.: В. Малышев. Пройдет десяток лет, и эти встречи не восстановишь уже в памяти//Источник. 1997. № 5. С. 121; Г. К. Жуков. Воспоминания и размышления. Т. 1. М., 1974. С. 343; Сто сорок бесед с Молотовым. С. 292.
Tillett. The Great Friendship. P. 65; также Brooks . Thank You, Comrade Stalin. Chap. 7.
Морозов и Слуцкая. Брошюры местных издательств о героическом прошлом. С. 46-48; М. И. Калинин. Единая боевая семья//Спутник агитатора. 1943. № 15-16. С. 7-10. Авторы обоих статей искусно сокращают свой рассказ о кампаниях, посвященных героизму нерусских народов. Отмечая, что прославление нерусских героев должно сосредоточиться на тех, кто боролся против иностранных захватчиков, журнал «Пропагандист» неявно предупреждает против реабилитации местных бунтарей. Калинин пошел дальше и разъяснил, что нерусские герои будут введены в действие как некое подспорье для всесоюзной кампании по прославлению «примеров наших великих предков». Александра Невского, Петра I Суворова и Кутузова должны были воспринимать героями все граждане СССР, в то время как нерусских исторических деятелей следовало прославлять на местном уровне, в пределах соответствующих национальных сообществ.
РГАСПИ 17/125/224/4-5, 106об; также 88/1/1049/47-50, /7/125/225/15-85.
Идея такого сборника статей была впервые предложена С К. Бушуевым в апреле 1942 года. См.: РГАСПИ 89/3/10/8. Интерес Ефимова «пересмотру дореволюционной историографии закончился для него конфликтом с более осторожными коллегами, стоило ему выступить с критикой статьи Панкратовой в конце сентября 1942 года: она, якобы, неверно истолковала достижения дореволюционных историков. Как сообщается, на совещании в Институте истории он заявил, что единый фронт с зарубежными буржуазными державами и «старой буржуазией и даже церковниками»
Ссылаясь на статью Сталина, опубликованную в начале 1941 года, Бушуев утверждал: поскольку все европейские державы были реакционными в XIX в., нельзя осуждать исключительно Российскую империю. См.: И. Сталин. О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма» // Большевик. 1941-№ 9. С. 3-4; Статья Сталина появилась не сразу, изначально эти мысли были высказаны в его письме коллегам по Политбюро от 19 июля 1934 года. См.: РГАСПИ 77/1/906/42-43; Латышев. Как Сталин Энгельса свергал. С. 4; и прим. 30.
РГАСПИ 17/125/224/3-4, 106.
РГАСПИ 88/1049/9; также 5-5об. Е.В. Тарле соглашался, саркастически замечая, что, несмотря, на отважные действия Шамиля, «он был головой примитивной теократии, и так ли плохо, что в настоящее время там царит не Шамиль, а Сталинская конституция?» (7об).
РГАСПИ 17/125/224/71об – 72.
Являясь свидетельствами неопределенности официальной линии в середине 1930 годов, партийные постановления, например «Замечания» Сталина, Жданова и Кирова 1934 года, и заключение жюри конкурса на лучший учебник по курсу истории Союза ССР 1937 года сочетали традиционные марксистко-ленинские вопросы с новыми этатистскими приоритетами. Что касается колониальной политики, в обоих документах необходимо было выразить позицию по поводу угнетения старым режимом нерусских народов (так называемая «тюрьма народов») так, чтобы 1917 года мог восприниматься в качестве освободительного как в классовом, так этническом отношении. Если говорить о внешней политике в царское время, «Замечания» 1934 года осуждающе именовали имперскую Россию «жандармом Европы» за ее жесткость к радикализму Польши и Венгрии в XIX в. О «Замечаниях» 1934 года см.: прим. 21 к гл. 3; Постановление жюри правительственной комиссии по конкурсу на лучший учебник для 3 и 4 классов средней школы по истории СССР//Правда. 1937. 22 августа. С. 2. «Замечания», так никогда и не отмененные, весьма затруднили национальную политику после возникновения в 1937 году руссоцентричного курса. См.: Peter Blitstein. Stalin's Nations: Soviet Nationality Policy between Planning and Primordialism, 1936-1953//Ph. D. Diss., University of California . Berkeley, 1999. Особ, chaps. 1-2.
Интерпретация статьи Сталина 1941 года, данная Тарле и Бушуевым, несколько неубедительна, так как Сталин, отмечая реакционность всех главных европейских государств, подтверждал первоначальный тезис «Замечаний», согласно которому царские представители вели борьбу против европейских революционных движений в XIX в. Более традиционное толкование сталинского тезиса представлено в: История дипломатии. Т. 1. М., 1941. С. 299-300. См.: прим. 25.
Восстановить тезис Тарле представляется непростой задачей из-за того, что он был впоследствии подробно, но чрезвычайно субъективно изложен самим Тарле и Панкратовой. См.: РГАСПИ 88/1/1049/16-25; 17/125/225/134-168; 17/125/224/72об –73, 104об-105об.
См. например: Панкратова. Преподавание истории в условиях Великой Отечественной войны. С. 4-8; М. Нечкина. Историческая традиция русского военного героизма. М., 1942. С. 198; РГАСПИ 89/3/10/12об,
Например у С. В. Бахрушина историографический проект Ефимова 1942 года не вызывал однозначной поддержки. Несколько позже И. И. Минц и А. Л. Сидоров раскритиковали предложения Тарле пересмотреть «Замечания» 1934 года и распрощаться с классовым анализом. См.: РГАСПИ 17/125/224/67об, 70-72об.
История Казахской ССР с древнейших времен до наших дней/Под ред. М. Абдыкалыкова и А. Панкратовой. Алма-Ата, 1943. М. Абдыкалыков был начальником идеологического управления коммунистической партии Казахстана.
Дружинин. Воспоминания. С. 66. Что касается, изложения других точек зрения на действия нерусских народов см.: Serhy Yekelchyk. Stalin’s Empire of Memory: Russian-Ukrainian Relations in the Soviet Historical Imagination. Toronto , 2004. P. 33-52; George Liber. Alexander Dovzhenko: A Life in Soviet Film. London , 2002. Chap. 8; Blitstein. Stalin's Nations, Chap.1.
Согласно теории, впервые выдвинутой Ждановым в 1936 году, чтобы оправдать вхождение Грузии и Украины в состав Российской империи, географически нежизнеспособные государства предпочитали «меньшее зло», которое сулила им интеграция в Российскую империю, вариантам оказаться под польским или оттоманским владычеством, из-за общих религиозных верований. Впоследствии эта теория получила дальнейшее развитие для оправдания «меньшего зла» присоединения Центральной Азии к территории России ввиду относительной экономической отсталости других государств. См.: прим. 28 к гл. 3.
Не отрицая ленинского тезиса о «прогрессивности» колониализма, поскольку он расширил территорию, объединенную под ветхим капиталистическим балдахином Российской империи, Панкратова упрямо наставила, что настоящее европейское просвещение в Казахстан принесла Октябрьская революции 1917 года. См.: РГАСПИ 17/125/224/9-21об, 26-35.
РГАСПИ 17/124/224/24об; 88/1/1049/51-52.
Были сделаны косвенные ссылки на несколько статей Ленина и Сталина. См.: О национальной гордости великороссов; О карикатуре на марксизм; О брошюре Юниуса; Воззвание о войне; и Социализм и война//Сочинения. Т. 18. М., 1936. С. 80-84, 181-185, 199; Международный характер Октябрьской революции//Марксизм и национально-колониальный вопрос: Сборник избранных статей и речей. М., 1934. С. 189. См. также прим. 29 выше.
РГАСПИ 17/125/224/36-43об, 4, 24, особ. 43.
РГАСПИ 17/125/224/8, 74. Упоминание «исторических» и «неисторических» народов у Александрова взято из Гегеля.
РГАСПИ 17/125/224/1-10, особ. 7, 10.
РГАСПИ 17/125/224/22.
РГАСПИ 17/125/224/72-74об. Возможным объяснением провала может служить тот факт, что Александров сам подвергся суровой критике на философской конференции в апреле 1944 года. См. прим. 492.
Бурдей. Историк и война. С. 151.
Возможно, С. В. Константинов прав, утверждая, что ее «письмо было выдержано в лучших доносительских традициях того времени», однако его попытка сделать ее единственным объектом критики несправедлива. Атмосфера была накалена настолько, что преувеличение составляло существенную часть профессионального жаргона историков. См.: С. В. Константинов. Несостоявшаяся расправа (о совещании историков в ЦК ВКП (б) в мае – июле 1944 года) / Власть и общественные организации России в первой трети XX столетия. М., 1994. С. 254-268. Особ, С. 256. Как отмечает Г. Костырченко, не следует считать совпадением повторное письмо Панкратовой Сталину, Жданову, Маленкову и Щербакову после того, как Александров попал в опалу во время устроенной ЦК философской конференции с последующим постановлением от 1 мая 1944 года «О недостатках в научной работе в области философии». См.: РГАСПИ 17/125/254/62-71,6-47; Г. Костырченко. В плену у красного фараона: Политические преследования евреев в СССР в последнее сталинское десятилетие. М., 1994. С. 21-22.
Толстой и Эйзенштейн написали пьесу и сценарий, соответственно, о правлении Ивана IV. Образ Александра I, по всей видимости, был неправильно представлен (по мнению Панкратовой) в картине «Кутузов», а образ Брусилова искажен в пьесе Сельвинского «Генерал Брусилов» и нескольких брошюрах для массового читателя.
РГАСПИ 17/125/224/66об-70.
РГАСПИ 17/125/221/71-72; также 17/125/221/101.
РГАСПИ 88/1/1053/1-27. В сопроводительном письме Александрова к докладным запискам в ЦК содержалось несколько личных оскорблений в адрес Панкратовой: «Оказалось невозможно обсуждать какие-либо вопросы» с ней, так как она «все замечания, идущие от работников Управления перевирает и в искаженном виде разносит чуть ли не по всей Москве». См.: РГАСПИ 17/125/224/90.
См.: Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП (б) в 1944 году//Вопросы истории. 1996. № 2-7, 9. См. анализ в предисловии Ю. Н. Амянтова к этой публикации, а также в: А. М. Дубровский. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепции истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930-1950 гг.). Брянск, 2005. С. 424-489; Бурдей, Историк и война. С. 152-159; Константинов. Несостоявшаяся расправа. С. 254-268.
А. М. Дубровскому удалось обнаружить долго время считавшийся потерянным набросок речи Маленкова в: РГАСПИ 77/3/26/16-17. См. также: РГАСПИ 17/125/224/105об.
Возможно, потому что Щербаков, как считалось, поддерживал группу Панкратовой, Б. И. Сыромятников и Тарле подали ему письменный протест, Ефимов обращался к Щербакову и Сталину, а Аджемян адресовал свои письмо лично Сталину и всему Политбюро. См.: РГАСПИ 17/125/223/166-85, 81-83; 17/125/225/67-82, 169-171об; 88/1/1050/42-50об.
РГАСПИ 88/1/1051/254.
РГАСПИ 17/125/222/1-10. Щербаков наспех написал на полях: «не годится».
Костырченко, вероятно, прав, утверждая, что участие Жданова было мотивировано его личным разочарованием в Александрове, а также интересом к развитию исторического курса. Жданов особенно отметил критику Агитпропа, подчеркнув в письме Панкратовой от 12 мая 1944 года, адресованном ему, соответствующие фрагменты. См.: РГАСПИ 77/1/971/2-3; Костырченко. В плену у красного фараона. С. 21-22.
Фрагменты, выделенные Ждановым, см. в: РГАСПИ 77/1/971/5-7. Подробный анализ положений Жданова, см.: А. М. Дубровский и Д.Л. Бранденбергер. Итоговый партийный документ совещания историков в ЦК ВКП (б) в 1944 г. (История создания текста)//Археографический ежегодник за 1998. М., 1999. С. 148-163; Дубровский. Историк и власть. С. 470-489.
Подтверждая ведущую роль русского народа, Жданов связывал его положение с ролью, которую сыграл русский рабочий класс в освобождении советских народов. Заявляя, что российский царизм не следует оправдывать, равно как и отказываться от тезиса «тюрьма народов», Жданов защищал использование тезиса о «меньшем зле»: «Некоторые наши историки, видимо, не понимают, что между признанием прогрессивности того или иного исторического явления и поддержки его существует принципиальная разница. Феодализм был благом по сравнению с родовым строем, равно как капитализм был благом по отношению к феодализму. Однако, из признания прогрессивности в смене одного способа производства другим, одной экономической формации другой, марксисты никогда не делали вывода о необходимости поддерживать капитализм». См.: РГАСПИ 17/125/222/44.
См.: РГАСПИ 17/3/1053/10, обсуждавшийся в: Задачи журнала Вопросы истории»//Вопросы истории. 1945. № 1. с. 3-5; С. В. Бахрушин. Книга Б. И. Сыромятникова «Регулярное государство Петра I» //Большевик 1944. № 22. С. 54-59; Бахрушин. О работе А. И. Яковлева «Холопство и холопы в Московском государстве в XVII в.»//Большевик. 1945. № 3-4. С. 73-77; М.А. Морозов. Об «Истории Казахской ССР» // Большевик. 1945. № 6. С.74-80; И. И. Яковлев. О книге Е. В. Тарле «Крымская война» //Большевик. 1945. № 13. С. 63-72; Г. Ф. Александров. О некоторых задачах общественных наук//Большевик. 1945. № 14. С. 12-29.
См. прим. 503 выше.
Хотя для Панкратовой конференция прошла довольно безболезненно (особенно по сравнению с ее конкурентами), Александров не упустил возможности нанести ей сокрушительный удар осенью 1944 года Вероятно, чересчур уверовав в собственную неуязвимость, Панкратова опрометчиво разослала во время совещания своим бывшим студентам по всему СССР информационное письмо, где приводила не только свои сардонические замечания по поводу материалов совещания, но и копии писем в ЦК. Когда один из студентов передал полученные материалы в Саратовский Областной комитет партии, Александров не оставил без внимания опрометчивую рассылку неофициальной и конфиденциальной информации, без долгих рассуждений обвиненную в разглашении секретных материалов и групповщине, Панкратову вызвали на ковер к Жданову и Щербакову в начале сентября 1944 года и сняли с должности заместителя директора Института истории АН. В попытке спасти свою карьеру, она вновь занялась вопросом прогрессивной экспансии и тезисом «меньшего зла» и, кроме того, извинилась за действия, направленные против Александрова. См… РГАСПИ 17/125/224/103-146об.
Существует распространенное мнение, что Сталин способствовал профессиональной реабилитации Тарле после ссылки историка в Казахстан в 1931 году в связи с серией чисток в среде научной интеллигенции. См.: Бурдей. Историк и война. С. 180-187; Б. С. Каганович. Евгений Викторович Тарле и петербургская школа историков, СПб., 1995. С. 45-60. О концентрации сталинского внимания на войне см.: Дубровский и Бранденбергер. Итоговый партийный документ. С. 148-163.
Это утверждение вскользь приведено в: Anton Antonov-Ovseyenko. The Time of Stalin: Portrait of a Tyranny/Trans. George Saunders. New York, 1981. P. 290.
Еще до совещания историков казахская партийная организация была раскритикована в апрельском постановлении ЦК (1944 года), за которым в октябре 1945 года последовали требования провести дальнейшее расследование. См.: РГАСПИ 17/125/340/78-85; 17/311/108-144. Татарская и башкирская партийные организации также подверглись яростным нападкам — см. постановления ЦК в апреле 1944 и январе 1945 гг., опубликованные в: Пропагандист. 1944. № 15-16. С. 19-22; Пропагандист. 1945. № 3-4. С. 16-18, соответственно. С выходом постановлений каждая организация была вынуждена предпринять схожие действия, см., например, постановление ЦК партии Татарстана в октябре 1944 года в: ЦГАИПД РТ 15/5/1143/51-69, опубл. в: «Идегеево побоище» ЦК ВКП (б). С. 116-117; и обсуждение схожего казахского постановления в: О подготовке 2-го издания «Истории Казахской ССР»//Большевик Казахстана. 1945. № 6. С. 49-51.
Александров. О некоторых задачах. 18. С. 17; также Бурдей. Историк и война. С. 150; М. Усманов. О трагедии эпоса и трагедиях людских//Идегей: Татарский народный эпос/Пер. С. Липкина. Казань, 1990. С. 248-249.
И. В. Сталин. Выступление И. В. Сталина на приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной армии, 24 мая 1945 года//О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1947. С. 197. Тост, в действительности произнесенный Сталиным, до того, как он был отредактирован для публикации, восхвалял «здравый смысл, общеполитический здравый смысл, терпение» русского народа. Переписывая тост, Сталин первоначально превозносил «широкую спину» русских, а потом переделал комплимент и написал: «стойкий характер». В. А. Невежин. Застольные речи Сталина: Документы и материалы. М., 2003. С. 462-476. Е. Зубкова недооценивает важность застольной речи Сталина в своей книге: Е. Зубкова Послевоенное советское общество: Политика и повседневность, 1945-1953. М., 2000. С. 36.
Хотя официальные цифры так никогда и не были опубликованы, представляется, что военные потери были более или менее пропорциональны численности населения республик СССР. См.: G. Simon. Nationalismus und Nationalitatenpolitik in der Sowjetunion: Von der totalitaren Diktatur zur nachstalinischen Gesellschaft. Baden-Baden, 1986. S. 213-215.
Примеры интереса партийной верхушки к продвижению «русскости» и преуменьшению значения других культурных влияний в военное время, см. в: «Литературный фронт»: История политической цензуры, 1932-1946 Сборник документов/ Под ред. Д. Л. Бабиченко. М., 1994. С. 77-155; Костырченко. В плену у красного фараона. С. 9-18.
См. прим. 687.
А.М. Панкратова. Великий русский народ. М., 1948.
ЦАОДМ 3/82/2/11/.
John Dunstan. Soviet Schooling in the Second World War. New York , 1997. P. 135; В. E. Черник. Политическое воспитание учащихся советской школы в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. //Дисс….. канд. пед. наук. Московский педагогический институт им. Ленина, 1989, С. 46.
Речь Народного комиссара просвещения РСФСР В. П. Потемкина на собрании актива учителей//Советская педагогика. 1943. № 5-6. С. 7.
ЦАОДМ 3/82/2/10об-11.
С. Г. Бобров. Работа литературного кружка в VIII—X классах школы//Советская педагогика. 1942. № 3-4. С. 71; см. также: В. Ивашин. Преподавание гражданской истории в школах Свердловской области в дни Отечественной войны // Советская педагогика. 1942. № 7. С. 54.
Почти все регионы упоминаются в архивных документах; ГАРФ 2306/70/2766/67-70; 2306/70/2850/35; 2306/70/2781/11; 2306/70/27 75/54-58; 2306/70/2857/48; 2306/70/2897/139-142; 2306/70/2966/61; 2306/70/2904. Л.108; см. также: Ивашин. Преподавание гражданской истории. С. 53-54.
ЦАОДМ 3/82/9/168.
И. Автюхов. Воспитание советского патриотизма: В помощь учителям и классным руководителям. Алма-Ата, 1942. С. 6.
ЦАОДМ 3/82/9/41об; 3/82/9/153; см. также: М. Долтов. Воспитание патриотизма//Коммунист. 1942. 23 июля. С. 4.
Забота о детях — всенародное дело//Правда. 1943. 14 июня. С. 1.
ЦАОДМ 3/82/9/177-178; ГАРФ 2306/70/2764/77-78.
В своем рассказе о «Ледовом побоище» Порцевский поддерживает культ личности. Объясняя, каким маневром русским войскам удалось остановить наступление тевтонских рыцарей, он заметил: «Александр Невский встретил их пятком. Когда немцы пошли "свиньей", он центр ослабил, а фланги усилил, потом загнал их и разбил. Армии товарища Сталина под Сталинградом так же окружили и разбили немецких фашистов» (см.: ЦАОДМ 3/82/9/177).
Запись от 4 декабря 1941 года в: К. Пользикова-Рубец. Они учились в Ленинграде: Дневник учительницы. М., 1948. С. 74.
90-91).
ЦАОДМ 3/82/9/155, 52об – 53об; 3/82/18/12, 26-27, 39об; Автюхов. Воспитание советского патриотизма. С. 9; Н. А. Троценко Патриотическое Воспитание школьников в общеобразовательных школах РСФСР в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. (На материалах Восточной Сибири) // Дисс….. канд. пед. наук. МГУ. 1973. С. 102,107. В. Болобонов, используя материалы региональных архивов, проводит анализ внеклассной работы: В. Болобонов. Военно-патриотическая направленность внеклассной работы с учащимися в годы Великой Отечественной войны//Из истории советской школы и педагогики. Калинин, 1973. С. 62-76.
Преподавание истории в условиях Великой Отечественной войны: " Методическое пособие для учителей средних школ Казахской ССР. Ч. 1. История СССР/Под ред. А. М. Панкратовой. Алма-Ата, 1942. С. 11.
И. В. Сталин. О Великой Отечественной войне Советского Союза. №, 1942-1950. Издание представляет собой сборник речей генерального секретаря и его выступлений в прессе в период войны.
ГАРФ 2306/70/2883/83-84; 2306/70/2904/109.
РГАСПИ 17/126/15/145-164; 17/126/125/225/3; ГАРФ 2306/70/2749/27-28; ЦАОДМ 3/82/2/1-23, особ. 9 и 19. Ср.: Sheila Fitzpatrick. Stalin's Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. New York, 1994. P. 224-232.
РГАСПИ 17/126/2/164-172; 17/125/26/117-125; ГАРФ 2306/70/2678/128-131; 2306/70/2847/5; см. также: Программа начальной школы: История СССР (элементарный курс). IV класс. М., 1943; Программа средней школы: История СССР, Новая история. М., — 1942; А. В. Колосков. Школьное историческое образование в годы Великой Отечественной войны//Преподавание истории в школе. 1983. NQ 5. С. 17-18.
РГАСПИ 17/126/2/164-172; 17/125/26/120; ГАРФ 2306/70/2678/130-131, 199-201.
ЦАОДМ 3/82/2/1-23, особ. 15; РГАСПИ 17/126/15/145-164; 17/125/225/18-19; ЦАОДМ 3/83/9/128; 3/83/18/37; см. также: Г. Д. Бурдей. Историк и война, 1941-1945. Саратов, 1991. С. 81.
РГАСПИ 17/126/15/166.
ЦАОДМ 3/82/9/37-38.
РГАСПИ 17/126/15/166.
РГАСПИ 17/125/221/8-9; 17/126/15/145-164; 17/125/225/17; ЦАОДМ 3/82/9/38, 151; ГАРФ 2306/70/2841/10; ЦАОДМ 3/82/2/1-23.
ЦАОДМ 3/82/9/39-39об, 113-114, 130.
ГАРФ 2306/70/2764/79-80; см. также: РГАСПИ 17/125/221/10; Бурдей. Историк и война. С. 80-81.
ЦАОДМ 3/82/9/113.
А. Панкратова. Преподавание истории СССР в средней школе в дни Отечественной войны против фашизма//В помощь учителю. Вып. 1. Якутск, 1944. С. 1-13; Преподавание истории в условиях Великой Отечественной войны: Методическое пособие для учителей средних школ Казахской ССР. Ч. 1. История СССР/Под ред. А. Панкратовой. Алма-Ата, 1942; ГАРФ 2306/70/2940/79-81, 72; 2306/69/2782/48, 54,60; 2306/69/2783/49; Бурдей. Историк и война. С. 78-80.
А. И. Каиров. Воспитание любви к Родине//Советская педагогика. 1944. № 1. С. 9.
ГАРФ 2306/70/2749/143об, 194, 16боб, 188, 191-192; Л. П. Бущик. Очерк развития школьного исторического образования в СССР. М., 1961. С. 319-320; РГАСПИ 88/1/1049/1; ЦАОДМ 3/82/9/41об– 42, 149-153.
См.: гл. 7, особ. прим 27: Бурдей Историк и война. С 173; обращение Панкратовой в ЦК партии в 1944 году от имени «историков» с жалобой на Агитпроп, рьяно проповедовавший идеи руссоцентризма: «В последнее время среди работников идеологического фронта появились тенденции, с которыми никак нельзя согласиться, ибо в основе их лежит полный отказ от марксизма-ленинизма и протаскивание под флагом патриотизма реакционных… уступок всякого рода кадетским и еще более устарелым реакционным представлениям и оценкам в области истории, отказа от классового подхода к вопросам истории, замены классового принципа в общественном развитии национальным, реабилитации идеализма, панславизма и т. п.» (см.: РГАСПИ 17/125/224/1). Примечательно, что Л Я. Яковлев, руководитель школьного отдела ЦК ВКП (б), и Светлов, член руководства Агитпропа, в основном были согласны с Панкратовой; см.: РГАСПИ 17/126/15/145-164; 17/126/125/1-19; 17/125/221/11, 37, 101.
Бущик. Очерк развития школьного исторического образования. С. 330-334; см. гл.прим. 102.
В 1944 году 1-й секретарь обкома Хабаровского края Борков обратился к Сталину с письмом, в котором обращал внимание на один из крайних случаев подобного невежества. Он писал, что школьники края «не знают, кто такой Дмитрий Донской, ничего не знают о татаро-монгольском нашествии» и т. д. — см.: РГАСПИ 17/126/15/131-140, особ. 133; J7/I25/254/79-88.
Г.Д. Комков. Идейно-политическая работа партии в массах в период Великой Отечественной войны//Вопросы истории КПСС. 1990. № 6. С 44-58; В. Я. Ашанин. Политотделы МТС в годы Великой Отечественной воины//Вопросы истории КПСС. 1960. № 4. С. 51-61.
РГАСПИ 17/125/221/29, 97.
ЦАОДМ 4/39/31/10, 22-24, 54 и др.
Вопросы, которые посылали в свои парторганизации агитаторы, работавшие в гуще народных масс, показывают, что восхваление русского прошлого иногда противоречило провозглашавшейся приверженности интернационалистским взглядам, свойственным марксистской исторической диалектике. К примеру, организатор одной из дискуссий запутался в трактовке наполеоновской эпохи: «Можно ли сказать, — писал он, что война 1812 года со стороны России справедливая, но не прогрессивная; правильно ли будет, если мы скажем, что Наполеон вел несправедливые войны, коль он, как говорит Сталин, опирался на прогрессивные силы. — см.: ЦАОДМ 4/39/25/5-5об.
Там ж; см. также В. Карпинский В чем великая сила советского патриотизма? // Спутник агитатора. 1943. № 5. С. 5-10, особ. 6; Тараканов Н. О любви русского народа к своему отечеству. // Спутник агитатора. 1943. № 13. С. 9-13
См., например, публиковавшиеся каждые два месяца практические советы в «Спутнике агитатора» и «Большевике».
РГАСПИ 17/125/221/1, 4.
ЦАОДМ 4/39/33/46; 4/39/31/24.
РГАСПИ 17/125/107/9, 13, 43; 17/1255/108/2, 71-83 17/125/219/158-162; ГАРФ 2306/69/3142/22-23.
ЦАОДМ 4/39/31/24; см. также: ГАРФ 2306/70/2883/83-85-2306/70/2904/108об –109; 2306/70/2284.
ЦАОДМ 4/39/25/48.
ЦАОДМ 4/39/25/7, 4.
Serhy Yekekhyk. Stalin's Empire of Memory: Russian-Ukranian Relations in the Soviet Historical Imagination. Toronto , 2004. P. 33-52; Peter Blitstein. Stalin's Nations: Soviet Nationality Policy between Planning and Primordialism, 1936-1953. Ph. D. diss. Univ. of California , Berkeley , 1999. Chap. 1; V. Terras. The Era of Socialist Realism//The Cambridge History of Russian Literature/Ed. by Charles A. Moser. Cambridge , Eng. , 1991. P. 504-508: Alexander Werth. Russia at War, 1941-1945. New York , 1963. P. 439-442; Jeffrey Brooks. «Thank You, Comrade Stalin»: Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton , 1999. Ch. 7. особ. p. 160; Culture and Entertainment in Wartime Russia/Ed. by Richard Stites. Bloomington, 1995.
В. Я. Потемкин. Доклад о работе школы//Сборник материалов Всероссийских и республиканских совещаний по народному образованию. Якутск, 1944. С. 8.
В. А. Жуковский. Певец во стане русских воинов. М., 1943; HP 59/а/5/34; Maurice. Friedberg. Russian Classics in Soviet Jackets. New York , 1962. P. 118-124; ГАРФ 5462/31/36/44; С. M Петров. О преподавании литературы в дни Отечественной войны//В помощь учителю: Методические указания о преподавании общеобразовательных предметов в дни Отечественной войны. Вып. 1. Саранск, 1942. С. 18-19, 22-28. Привлечение персонажей «Тараса Бульбы» в качестве образца русской воинской доблести примечательно с точки зрения довольно неопределенной этнической принадлежности казаков.
Родина: Высказывания русских писателей о Родине. М., 1942.
Е. В. Тарле. Нахимов. М., 1942; Е. В. Горле. Наполеон. М., 1940; С. Голубев. Багратион. М., 1944; С. И. Сергеев-Ценский. Брусиловский прорыв: Исторический роман: В 2 т. М., 1943-1944; А. Сурков. Родина; Россиян/Избранные стихи. М., 1947. С. 137-141; Писатели в Отечественной войне, 1941-1945 гг.: Письма читателей/Под ред. П. Е. Шамеса. М., 1946. С. 104; И. Сельвинский. России//Октябрь. 1942. Ш 8. С. 81-82; Письма с фронта (1941-1945). Краснодар, 1983; ЦАОДМ 4/39/26/8-10, 35-57.
А. Н. Толстой. Иван Грозный//Октябрь. 1943. № 11-12. С. 5-70; В. Костылев. Иван Грозный (Москва в походе)//Октябрь. 1942. На 5-6, 7, 8. С. 20-80, 35-93, 25-80; В. Мавродин. Петр Первый. М., 1941; Мавродин В. Брусилов. Л., 1941; Издание массовой политической литературы в Ленинграде // Коммунист. 1942. 28 августа. С. 1.; Г. Д. Бурдей Историк и война, 1941-1945. Саратов, 1991. С. 107-108.
В. Ян. Нашествие Батыя. М., 1941; В. Ян Батый. М., 1941. Болезнь воспрепятствовала планам Янчевецкого опубликовать третий том в 1949 году. Отрывок из него, посвященный Александру Невскому, появился в печати под заглавием «Юность полководца», а весь роман в сокращенном виде был опубликован посмертно в 1955 году и носил название «К последнему морю». По некоторым сообщениям Сталин выдвинул в 1941 году романы «Чингиз Хан» Яна и «Дмитрий Донской» Бородина на соискание Сталинской премии за значительность поднятой авторами темы. См.: К. Симонов. Глазами человека моего поколения: Размышления о И.В. Сталине. М., 1988. С. 161.
М. В. Янчевецкий. Писатель-историк В. Ян: Очерк творчества. М., 1977. С. 124.
Запись от 12 февраля 1943 года в: «Никогда не погибнет русский народ и Россия»: Дневник генерал-майора П. Г. Тюхова, 1941-1944 гг.//Исторический архив. 2000. № 2. С. 90. Письма аналогичного содержания, адресованные писателю, приводятся в книге: Янчевецкий. Писатель-историк В. Ян. С. 136-137,162-163.
К. Осипов. Суворов. 2-е изд. М., 1939; К. Осипов. Суворов. М., 1942.
«Никогда не погибнет русский народ и Россия». С. 80.
РГАСПИ 558/11/1599/1-3.
РГАСПИ 88/1/941/3. Сталин слегка отредактировал текст, добавив несколько этнических терминов (русские, пруссаки, немцы и т. п.), внедрив в армию Османской империи французских военных советников и вычеркнув комментарии автора по поводу суворовской критики в адрес царского режима. См.: РГАСПИ 558/11/1599/4-194.
Запись от 19 ноября 1942 года в: «Никогда не погибнет русский народ и Россия». С. 80.
К. Симонов. Русские люди: Пьеса. М., 1942; Писатели в Отечественной войне, 1941-1945 гг. С. 85; В. Е. Черник, Политическое воспитание учащихся советской школы в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. //Дисс….. канд. пед. наук. Московский Педагогический ин-т ИМ. Ленина, 1989. С. 79; А. Я. Толстой. Русский характер//Избранные произведения. М., 1945. С. 719-726; И. Сельвинский. Русская пехота//Избранные произведения в двух томах. Т. 1. М., 1956. С. 190-192.
РГАСПИ 17/125/221/136-144.
И. Эренбург. Люди, годы, жизнь: Воспоминания в трех книгах. Т. 2. М., 1990. С. 235-236.
Д.И. Ортенберг. Июнь-декабрь сорок первого: Рассказ-хроника. М., 1986. С. 39; Д. И. Ортенберг. Сталин, Щербаков, Мехлис и другие. М., 1995. С 131-133; Эренбург. Люди, годы, жизнь. Т. 2. С. 235-236; Brooks. «Thank You Comrade Stalin». P. 167-168.
A. H. Толстой. За советскую Родину//Правда. 1942. 23 февраля. С. 3.
См. черновой вариант программной статьи Эренбурга «Судьба Европы» в: РГАСПИ 89/7/4/146. Статья была опубликована в «Правде» 6 апреля 1943 года без купюр, что породило слухи о том, что Сталин якобы иногда позволял Эренбургу действовать через голову издателей. См.: Joshua Rubinstein. Tangled Loyalties: The Life and Times of Ilya Ehrenburg. New York, 1996. P. 195.
См., например, отзывы об И. Сельвинском и А. Прокофьеве: «Литературный фронт»: История политической цензуры, 1932-1946. Сборник документов/Под ред. Д. Бабиченко. М., 1994. С. 81-82, 93-94,124.
Эренбург. Люди, годы, жизнь. Т. 2. С. 322; РГАСПИ 17/125/221/25-26. О популярности Эренбурга см.: HP 25s/a/3/40; HP 64/а/6/34.
РГАСПИ 88/1/844/62; Бурдей. Историк и война. С. 53-60, 105-107, 113.
ЦАОДМ 4/39/26/19-21; НА ИРИ РАН 2/ГХ/31/3/1-3, опубл. в: Москва военная, 1941-1945: Мемуары и архивные документы. М.г 1995. С. 461; РГАСПИ 17/125/225/169-171об.
ЦАОДМ 4/39/35/14, 22; Из дневниковых записей Н. М. Добротвора//3абвению не подлежит. Т. 3. Нижний Новгород, 1995. С. 520, 529.
А. Я. Болдырев. Осадная запись (блокадный дневник). СПб., 1998. С. 76, 77, 80-83, 90,121.
ЦАОДМ 4/39/25/45-46; 4/39/35/103.
ЦАОДМ 4/39/25/12, 14.
ЦАОДМ 4/39/21/27, 36, 57.
ГАРФ 2307/70/2847/191-199; РГАСПИ 89/3/10/15; Бурдей. Историк и война. С. 42. 61-67, 113; James von Geldern. Radio Moscow ; the Voice from the Center//Culture and Entertainment in Wartime Russia/Ed. Richard Stites. P. 44-61.
Архив РАН 457/1a-43/9/15. В то время в Казанском соборе находился Центральный музей религии и атеизма.
Среди экспонатов выставки были ключи от немецких замков и картина Коцебу «Русские в Берлине». См.: Комков Г. Д. Идейно-политическая работа партии в массах в первый период Великой Отечественной войны//Вопросы истории КПСС. 1960. № 6. С. 52; Работа музеев РСФСР в условиях военного времени. Информационное письмо. 1942. № 1. С. 3, 18, цит. в: М. Л. Мазурицкий. Массовые учреждения культуры в период Великой Отечественной войны. М., 1992. С. 67-68. Наряду с картинами Коцебу и других дореволюционных художников выставлялись работы советских живописцев, выполненные во время войны: «Александр Невский» П. Корина, «Иван Грозный в Ливонии» П. Соколова-Скаля, «Поединок Пересвета и Челубея» М. Авилова, «Утро на Куликовом поле» А. П. Бубнова. Согласно официальным сообщениям, высказывание Сталина о «мужественных образах наших великих предков» оказало большое влияние на темы и предметы изображения в исторической живописи этого периода. См.: А. М. Кузнецов. Советская историческая картина//Тридцать лет советского изобразительного искусства. М., 1947. С. 98-114, особ. 108.
Мазурицкий. Массовые учреждения культуры. С. 68.
Н. В. Фатиганова. Музейное дело в РСФСР в годы Великой Отечественной войны: Аспекты государственной политики//Музеи и власть, т. 1. Государственная политика в области музейного дела (XVIII—XX вв.)/ Под. ред. С.А. Каспаринской. М., 1991. С. 194-195.
Alexander Werth. Moscow War Diary. New York , 1942. P. 271; Фатиганова. Музейное дело в РСФСР. С. 194-195; НА ИРИ РАН 2/К/31 /3/1-3, опубл. в: Москва военная. С. 461.; Мазурицкий. Массовые учреждения культуры. С. 67. Московский журналист Н. К. Вержбицкий обратил особое внимание на один из экспонатов, выставленных на станции метро «Охотный ряд» (см.: Запись от 24 декабря 1941 года в: Дневник Н. К. Вержбицкого РГАЛИ 2250/3/15, опубл. в: Москва военная. С. 497).
МИРМ ОФ 1/27; см. также: Г. Д. Бурдей. Бытование исторических знаний в массовом сознании в годы Великой Отечественной войны // Россия в 1941-1945: Проблемы истории и историографии. Саратов, 1995. С. 46.
Фатиганова. Музейное дело в РСФСР. С. 195.
Мазурицкий. Массовые учреждения культуры. С. 14-22; Фатиганова. Музейное дело в РСФСР. С. 175-193; Бурдей. Историк и война. С. 72-75.
См. архивные материалы Наркомпроса, которые цитируются в: Черпак. Политическое воспитание. С. 79, 82. Почти каждый номер журнала «Огонек» в 1944 году сообщал о новых случаях разграбления национального достояния, совершенного нацистами; см., например: Господин Великий Новгород//Огонек. 1944. № 9-10. С. 8-9. Маршал К. А. Мерецков в своих мемуарах выражает негодование по поводу разрушения фигур Александра Невского, Петра Первого и Суворова, составлявших часть Памятника тысячелетию России в Новгороде; см.: К. А. Мерецков. На службе народу: Страницы воспоминаний. М., 1968. С. 356.
Последняя квартира А. С. Пушкина. M., 1949. С. 4; Болдырев. Осадная запись. С. 318; Alexander Werth. Leningrad. New York, 1944. P. 18.
Werth. Moscow War Diary. P. 134, 74, 147-150; «Иван Сусанин» в Куйбышеве//Литература и искусство. 1942. 23 мая. С. 4.
Писатели в Отечественной войне. С. 26-27, 86; И. Крути. В годы Отечественной войны//Советский театр/Под ред. М. С. Григорьева. М., 1947. С. 199; Harold В. Segel Drama of Struggle: The Wartime Stage Repertoire//Culture and Entertainment in Wartime Russia/Ed. Richard Stites. P. 108-114,117-119; Письма с фронта (1941-1945). С. 150.
Запись от 14 марта 1942 года в: НА ИРИ РАН 2/IX/5. Ед., хр.16/25.
ЦАОДМ 3/81/1/39; A. Werth. Moscow War Diary. P. 269; И. Москвин. Художественный театр в Саратове // Литература и искусство. 1942. 27 июня. С. 3. Сотрудник Агитпропа Т. М. Зуева выделила «Русских людей» Симонова и «Нашествие» Л. Леонова как две из немногих достойных постановок военного времени, см.: РГАСПИ 17/125/221/21-22.
Театры//Коммунист. 1942. 24 июля. С. 4; «Русские люди»: Пьеса Константина Симонова в постановке Саратовского областного драматического театра имени К. Маркса//Коммунист. 1942. 31 июля. С. 3.
Из колымских писем заключенного К. А. Ниханорова…//Возвращение к правде (Из истории политических репрессий в Тверском крае в 20-40-е и начале 50-х годов): Документы и материалы. Тверь, 1995. С. 78-79.
Jay Leyda, Kino: A History of Russian and Soviet Film. New York , 1960. P. 365-366. Фильм «Александр Невский» был одним из центральных номеров программы политического воспитания бойцов Красной Армии в военное время; см.: HP 27/а/3/21.
РГАСПИ 89/3/10/15.
Георгий Кулагин, Дневник и память. Л., 1978. С. 34. 27. 21; ЦМАМ 2872/1/71/9-13, опубл. в: Москва военная. С. 574; РГАЛИ 2250/3/12-14.
Продвижение оборонных фильмов в колхоз//Партийное строительство. 1942. № 2. С. 45; Массовая политическая работа в период уборки урожая// Партийное строительство. 1942. № 13. С. 34.
«Фельдмаршал Кутузов» (Петров, 1944); «Иван Грозный» (Эйзенштейн, 1944-1946). См., например: Накануне съемок фильма «Иван Грозный»//Литература и искусство. 1942. 1 августа. С. 4. О популярности фильма «Фельдмаршал Кутузов» см.: ЦАОДМ 4/39/31/117. Подробное описание приема, оказанного руководством фильму «Иван Грозный», см.: Joan Neuberger. The Politics of Bewilderment: Eisenstein's Ivan the Terrible in 1945//Eisenstein at 100/Ed. by Al Lavalley and Barry Scherr. New Brunswick, 2001. P. 227-252.
Т. В. Подавалова. Народное образование и культура в годы Великой Отечественной войны (на материалах Горьковской и Кировской областей)//Дисс…. канд. наук. МГУ, 1995. С. 190. См. «Георгий Саакадзе» (М. Чаурели, 1942). Современная действительность, разумеется, тоже находила отражение в таких фильмах, как «Радуга» (М. Донской, 1943), «Она защищает Родину» (Элмер, 1943), «Зоя» (Л. Арнштам, 1944) и др. Ряд фильмов о Гражданской войне был использован для осуждения немецкой оккупации Украины в 1918 году: «Оборона Царицына» (братья Васильевы, 1942), «Александр Пархоменко» (Л. Луков, 1942) и «Как закалялась сталь» (М. Донской, 1942).
Peter Kenez. Black and White: The War on Film//Culture and Entertainment in Wartime Russia/Ed. Richard Stites. P. 157-175.
См.: Бабиченко. Литературный фронт. С. 107-121; Yekelchyk. Stalin's Empire of Memory: Russian-Ukranian Relations in the Soviet Historical Imagination. P. 35-57; George O. Liber. Alexander Dovzhenko: A Life in Soviet Film. London , 2002. Chap. 8.
Jeffrey Brooks. Pravda Goes to War//Culture and Entertainment in Wartime Russia/Ed. Richard Stites. P. 14.
Брукс несколько отошел от этой крайней позиции в своей последней монографии; см.: «Thank You, Comrade Stalin», Chap. 7.
A. Werth. Moscow War Diary. P. 102. Даже события, носившие интернациональный характер, получали руссоцентристское освещение в прессе. Так, среднеазиатское воинское подразделение, получившее название «28 панфиловцев» и прославившееся при обороне Москвы в ноябре 1941 года, было многонациональным по составу. Однако командир подразделения Василий Клочков обратился перед боем к русским, казахским, киргизским, карельским и украинским солдатам с призывом: «Ни шагу назад! Велика Россия, но отступать некуда! Позади Москва!» (см.: Завещание 28-ми павших героев // Красная звезда. 1941. 28 ноября. С.1; А Кривицкий 28 героев-панфиловцев. М., 1942)
HP 25/a/3/49; HP 62/a/6/30.
Запись от 14 декабря 1941 года в: РГАЛИ 2250/3/15, опубл. в: Москва военная. С. 494-495. О Кузьме Крючкове см. гл. 1, прим. 22.
РГАСПИ 17/125/190/28-33 особ. 29. Этот тезис зародился в 1939 году; см.: Yerelchyk. Stalin’s Empire of Memory. Russian-Ukranian Relations in the Soviet Historical Imagination. P. 24-32; Amir Werner. Making Sense of Wan: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton, 2001. P. 351-352.
РГАСПИ 17/125/190/25-27. Выдержки из письма, приемлемые с точки зрения Агитпропа, были отредактированы и опубликованы в «Правде»; см.: Митинг в освобожденном Киеве//Правда. 1943. 3 декабря. С. 2; РГАСПИ 17/125/190/34-37. Об агитпроповской цензуре см.: Бурдей. Историк и война. С. 41-43. Спустя несколько месяцев произошел аналогичный случай, когда сотрудник Агитпропа А. Е. Еголин выразил недовольство по поводу неправильного понимания украинцами еще одного символа русско-украинского единства: «Гоголь по рождению украинец. По творчеству, по тематике он воспевал Украину, славное прошлое украинского народа. Гоголь воспевал природу. Гоголь совершенно непопулярен [на Украине], потому что он писатель, писавший на русском языке. Ведь Гоголь — это фигура, которая символизирует братство народов — русского и украинского…. В области культуры нужно понять Гоголя. Украина ценит только Шевченко, а Гоголя обходит». См: РГАСПИ 17/125/221/16-17.
Обратите внимание на антисемитский характер ответа Сафонова: «Конечно, Яшка, ведь до тебя это не доходит». Запись от 8 июня 1944 года в: Н. И. Иноземцев Цена победы в той самой войне: Фронтовой дневник. М., 1995. С. 154.
Татьяна Лещенко-Сухомлина. Долгое будущее: Дневник-воспоминания. Т. 1. М., 1991. С. 171, 214-219, 233-238; А. Лейфер. Буду всегда жива: Документальное повествование о Валентине Бархатовой и ее друзьях: Дневник, письма, воспоминания, комментарии. Омск, 1987. С. 38, 56-58, 68; А. Г. Копенин. Записки несумасшедшего: Из дневника сельского учителя//Родина. 1996. JYQ 2. С. 94-97; Геннадий Семенов. И стал нам полем боя цех: Дневник фронтовой бригады. Пермь, 1990. С. 27, 110-111, 157 189; Говорят погибшие герои: Предсмертные письма советских бор — в против немецко-фашистских захватчиков (1941-1945 гг.). М., 1973. С. 85-87, 278, 419; К. Пользикова-Рубец. Они учились в Ленинграде: Дневник учительницы. М., 1948. С. 105; Петров Б. Фронтовой дневник. М., 1942. С. 34-35, 43, 88-89, 95-99; Линьков Т. Записки партизана. М., 1949. С. 9, 21, 28, 41, 62, 69-73, 91, 100-108, 129-131; С. В. Руднев. Легендарный рейд (дневник о карпатском рейде, письма). Ужгород, 1967. С. 101; Иноземцев Цена победы. С. 32, 45, 89, 114-119, 154-158, 164-165, 265; Кулагин Георгий. Дневник и память. Л., 1978. С. 188-193; В. Гроссман. Из записных книжек//Вопросы литературы. 1987. № 6. С. 170; Мариэтта Шагинян. Уральский дневник (июль 1941– июль 1943)//Новый мир. 1985. № 4. С. 135; М. Шагинян. Урал на обороне: Дневник писателя. М., 1944. С. 19,41; Письма с фронта и на фронт, 1941-1945. Смоленск, 1991. С. 125-126; Письма с фронта, 1941-1945. Архангельск, 1989. С. 34, 58, 120, 148, 224; Письма с фронта (1941-1945). Краснодар, 1983. С. 26, 46, 83, 105, 147-148,190; Писатели в Отечественной войне 1941-1945 гг.: Письма читателей/Под ред. П. Е. Шамеса. М., 1946. С. 20-27, 33, 58, 114; Письма с фронта. Тамбов, 1943. С 11, 17, 39-42, 60, 81-86, 107, 112-115,132-137, 152,164,173, 196; Из записки солдата Степана Марковича Крутова//История Отечества в документах, 1917-1993. Т. 3. М., 1995. С. 123.
Говорят погибшие герои. С. 390; Пользикова-Рубец. Они учились в Лениграде. С. 84, 174; Петров Е. Фронтовой дневник. С. 37, 43-44, 56, 89-95,120; Иноземцев. Цена победы. С. 92, 148, 212, 270; Линьков. Записки партизана. С. 7-8, 118; Дневник Ирины Дмитриевны Зеленской — НА ИРИ РАН 2/Ш/1/10/10об; Дневник А. К. Демидчик — НА ИРИ РАН 2/Х/7/63/52; А. Поляков. В тылу врага: дневник военного корреспондента. М., 1942. С. 7; Письма с фронта и на фронт. Архангельск, 1985. С. 166; Письма с фронта и на фронт, 1941-1945. С. 65-66; Д. Щеглов. Три тире (дневник офицера). М., 1963. С. 6, 75; Письма с фронта (1941-1945). С. 147, 167; Писатели в Отечественной войне. С. 62, 84, 128.
М. М. Пришвин. Дневники, 1905-1954//Собрание сочинений в восьми томах. Т. 8. М., 1986. С. 390-391; Семенов. И стал нам полем боя цех. С. 183-185; Говорят погибшие герои. С. 397. 463, 474-475; Е. Петров. Фронтовой дневник. С. 36-43, 78, 94-98; Дневник Вс. В. Вишневского — РГАЛИ 1038/1/2081/9-11, 28; 1038/1/2085/56, 69-70, 105, 121; Я. Я. Колбин. В кольце смерча: Дневник военных лет//Дальний Восток. 1995. № 7. С. 205; Михаил Коряков. Фронтовой дневник//3намя. 1992. № 5. С. 174, 182; Письма с фронта и на фронт. С. 50-57І 166-171; М. Шагинян. Урал на обороне. С. 93, 96; Письма с фронта и на фронт, 1941-1945. С. 79. Письма с фронта, 1941-1945. С. 232; Письма с фронта (1941-1945). С. 18, 100; Писатели в Отечественной войне. С. 83.
Семенов. И стал нам полем боя цех. С. 27, 158; Говорят погибшие герои. С. 63, 80-87; Пользикова-Рубец. Они учились в Ленинграде. С. 89, 105; Поляков. В тылу врага. С. 7; Петров. Фронтовой дневник. С. 30, 85; Иноземцев. Цена победы. С. 27. 131; А. Я. Болдырев. Осадная запись: Блокадный дневник. СПб., 1998. С. 66; Война глазами детей: Сборник документов из Государственного архива Калужской области. Калуга, 1993. С. 13 39, 109, 134; Дневник Вс. В. Вишневского — РГАЛИ 1038/1/2081/19 28; 1038/1/2085/70, 92; Дневник Ирины Дмитриевны Зеленской — НА ИРИ РАН 2/III/1/10/29; Дневник А. К. Демидчик — НА ИРИ РАН 2/Х/7/63/8, 23-24, 30; Стенограмма беседы с т. Горбель И. — НА ИРИ РАН 2/III/2/42/2; «Воспоминания о боевых действиях в партизанах» Н. Созиной — НА ИРИ РАН 2/X/7/64/3, 3об; Коряков. Фронтовой дневник. С. 174, 182; Письма с фронта и на фронт. С. 169; Шагинян. Урал на обороне. С. 41; Письма с фронта, 1941-1945. С. 24; Письма с фронта (1941-1945). С. 18-23, 167; Писатели в Отечественной войне. С. 58-62, 84, 114; Из записки солдата Степана Марковича Крутова. С. 124.
Иноземцев. Цена победы. С. 101, 126, 145, 181-190, 201-205, 257-264; Война глазами детей. С. 21, 67, 71-75,100-107,113,122; Дневник Вс. В. Вишневского — РГАЛИ 1038/1/2081/31; 1038/1/2085/17, 100-105; А. Первенцев. Крылатое племя: Из дневника военных лет//Октябрь. 1985. №1. С 194-197; «Воспоминания о боевых действиях в партизанах» Н. Созиной – НА ИРИ РАН 2/Х/7/64/3, Зоб; Письма с фронта и на фронт, 1941-1945. С. 108; Письма с фронта, 1941-1945. С. 148, 205, 224; Из дневниковых записей Н. М. Добротвора//Забвению не подлежит. Т. 3. Нижний Новгород, 1995. С. 532; Письма с фронта (1941-1945). С. 46, 106, 147, 184-190; Писатели в Отечественной войне. С. 20-27, 46, 73, 127-128; «Никогда не погибнет русский народ и Россия»: Дневник генерал-майора П. Г. Тюхова, 1941-1944 гг. //Исторический архив. 2000. № 2. С 99.
Петров., Фронтовой дневник. С. 85; Иноземцев. Цена победы. С. 102, W; Ю. Рубцов. Alter ego Сталина. М., 1999. С. 168.
Об интересе к исторической литературе в 1942 году, см.; РГАСПИ 89/3/10/15.
Записи от 15 июля и 14 августа 1944 года в: Иноземцев Цена победы. С. 166, 171. Следует отметить, что еще до войны новая интерпретация образа Ивана Грозного взволновала многих читателей. Так, рабочий Молотовского металлургического завода Г. Семенов пишет: «Читаю "Ивана Федорова”. Да, много было на Руси людей замечательных. Хорошо показана борьба Иоанна IV с боярами. Мне, советскому человеку, даже странно: царь, и вдруг со своими боярами борется! Для чего бы? А получается, для того, чтобы Русь великая жива была». Запись от 7 июня 1941 года в: Семенов. И стал нам полем боя цех. С. 21; HP 4/а/1/27; HP 11/а/2/40. Книга, на которую ссылается Семенов, — И. Бас. Иван Федоров. М., 1940.
Что я читал во время войны//Литературная газета. 1944. 7 ноября. С. 4. См. также: Писатели в Отечественной войне. С. 14, 28; К. В. Пигарев. Солдат-полководец: Очерки о Суворове. М., 1943; М. Брагин. Полководец Кутузов. М., 1943.
РГАСПИ 89/7/40/60. О том, что издатели журнала сознавали важную агитационную роль своих публикаций, см.: Архив РАН 827/4/645/9.
Архив РАН 827/4/645/9, цит. в: Г. Д. Бурдей. Бытование исторических знаний в массовом сознании в годы Великой Отечественной войны//Россия в 1941-1945: Проблемы истории и историографии. Саратов, 1995. С. 40-41. Отметим, что в сноски автора 3, 4 и 5 вкрались некоторые наборные опечатки. См. также: Вековая борьба славян с немецкими захватчиками. М., 1943.
Письмо датировано 3 июля 1944 года. См.: М. В. Янчевецкий. Писатель-историк В.Ян: Очерк творчества. М., 1977. С. 137; Янчевецкий. Страницы доблести: Книги В. Яна на фронтах Великой Отечественной войны//Литературное обозрение. 1985. № 5. С. 110-111.
РГАСПИ 89/3/10/1 Зоб; см. также: Г. Д. Бурдей. Историк и война. Саратов, 1991. С. 16-17, 148. Одно из воинских подразделений, сражавшихся вблизи Пскова и Новгорода в 1942 году, отправило видным историкам письмо в связи с 700 летней годовщиной Ледового побоища: «С берегов седого Ильменя и древней Ловати бойцы, командиры и политработники шлют советским историкам свой боевой привет. Гитлеровские фрицы все больше испытывают на себе мощь и сокрушительность славных ударов потомков воинов Александра Невского. Зажатая в стальные тиски, 16-я немецкая армия последовательными ударами наших частей истребляется. Немецко-фашистские полчища фон Буша постигнет та же участь, что и орду псов-рыцарей фон Валка 700 лет тому назад. Они получат "Ледовое побоище". Желаем вам плодотворной работы». См.: А. М. Панкратова. Советская историческая наука за 25 лет и задачи историков в условиях Великой Отечественной войны//Двадцать пять лет исторической науки в СССР. М. 1942. С. 34.
Архив РАН 624/1/335/37об, цит. в: А. М. Дубровский. С. В. Бахрушин и его время. М., 1992. С. 123; Писатели в Отечественной войне. С, 8.
Как правило, герои Гражданской войны занимали в массовом сознании второе место после русских полководцев прошлого. См.: Г. Бурдей. Комсомол – фронту//Книжное обозрение. 1985. 7 мая. С. 14. Разумеется, люди посылали на фронт не только книги. В 1942 году священник В. А. Степанов пожертвовал 300 тысяч рублей на покупку двух истребителей. Надеясь помочь «очистить нашу священную русскую землю от фашистской нечисти», он советовал дать истребителям «имена наших героев-предков "Александр Невский" и "Дмитрий Донской"». Год спустя А. Н. Толстой на свои средства купил и оснастил танк Т-34, назвав его «Грозный» — не без намека на Ивана IV. См.: ЦГА УР 546/2/159/306-308, опубл. в: 1941-1945: Удмуртия в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Ижевск, 1995. С. 143-144; Д. И. Ортенберг. Сталин, Щербаков, Мехлис и другие. М., 1995. С. 200.
Письма с фронта. Тамбов, 1943. С. 81, 77, 11, 196, 107, 39, 177.
См. гл. 7, прим. 22.
Архив РАН 457/1а-43/32/37-43, цит. в: Бурдей. Бытование исторических знаний в массовом сознании. С. 40-41 (см. выше, прим. 12). Согласно Панкратовой, она и ее сотрудники получили довольно большое число аналогичных писем; см.: РГАСПИ 17/125/224/36об-37об.
В. Кривицкий. Будет снова жизнь настоящая, чудесная (письма гвардии старшего лейтенанта… к матери А. А. Кривицкой, 1941-1945 гг. //Советская Россия. 1985. 3 марта. С. 4. Пренебрежением к чувствам нерусских национальностей отличалась вся партийная номенклатура, о чем свидетельствует проект постановления ЦК партии; см.: РГАСПИ 17/125/85/44, 49.
См. множество сообщений об этом в: РГАСПИ 17/125/85/53-68. Аналогичные проблемы возникали с обеспечением пропагандистскими материалами нерусских рабочих, трудившихся в Москве; см.: ЦАОДМ 19/26/29-30; Пользикова-Рубец. Оно учились в Ленинграде. С. 144; См. Также: Tllett Lowell The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel Hill , 1969. P. 76-78.
Стенограмма беседы с т. Горбель Л. Ф. — НА ИРИ РАН 2/III/2/42/5; Писатели в Отечественной войне. С. 24.
Soviet Partisans in World War II/Ed. by John A. Armstrong. Madison, 1964. P. 263-269; Листовки партизанской войны в Ленинградской области, 1941-1944/ Под ред. А. Шевердалкина. Л., 1945.
Т. А. Логунова, В лесах Смоленщины: Записки комсомолки-партизанки. М., 1947. С. 230-231; Б. В. Дружинин. Двадцать пять фронтовых тетрадей. M., 1964. С. 182.
В. П. Потемкин. Речь на Всероссийском совещании по народному образованию//Статьи и речи по вопросам народного образования. М., 1947. С. 264; Потемкин перефразирует высказывание, которое традиционно приписывалось Сталину: «Войну выиграли сельские учителя» — см.: Сталин в воспоминаниях современников и документах эпохи/Под ред. М. Лобанова. М., 1995. С. 262. За сталинским изречением, конечно, стоит известный афоризм О. Бисмарка.
Запись от 23 апреля 1942 года в: Семенов. И стал нам полем боя цех. С. 52.
Панкратова. Советская историческая наука за 25 лет. С. 26-27.
Запись от 24 декабря 1941 года в: РГАЛИ 2250/3/15, опубл. в: Москва военная: Мемуары и архивные документы. М., 1996. С. 497.
РГАСПИ 89/3/10/21. Статьи Тарле, печатавшиеся в газетах, также были очень популярны; см.: HP 64/а/6/34.
Букинисты Ленинграда//Огонек. 1944. № 48-49. С. 16; Редкие книги//Коммунист. 1942. 2 августа. С. 4.
Что читают москвичи — сегодня в библиотеках Москвы//Вечерняя Москва. 1941. 13 ноября. С. 3; В Библиотеке им. Ленина//Литература и искусство. 1942. 26 января. С. 4; На книжном базаре//Литература и искусство. 1942.26 июля. С. 4; Панкратова. Советская историческая наука за 25 лет. С. 34. См.: В. О. Ключевский. Курс русской истории. М., 1937; К В. Тарле Изгнание Наполеона из Москвы: Сборник. М., 1938; Г. Л. Данилевский. Сожженная Москва: исторический роман. М, 1939 (перепечатано из: Русская мысль. 1886. № 1. С. 1-110; № 2. С, 1-І 10).
Запись от 8 мая 1943 года в: Семенов. И стал нам полем боя цех. С. 61-62.
РГАСПИ 89/3/10/15; комментарий В. П. Потемкина — Архив РАН 457/1a-43/32/37.
Дружинин. Двадцать пять фронтовых тетрадей. С. 177
Верные друзья (из выступления токаря Р. Кабанова)//Комсомольская правда. 1944. 8 августа. С. 3.
Запись от 15 сентября 1943 года в: Семенов. И стал нам полем боя цех. С 146. На следующий день, вспоминает Семенов, произошел неприятный случай с рабочим-татарином, во время которого проявилась оборотная сторона вдохновляющего воздействия рассказа на слушателей:
Прибежал ко мне Рустам Шахабутдинов, губы трясутся, рукой за щеку
держится.
— Мастер в меня кто-то деталью запустил.
— Случайно?
-Какой к черту, случайно! Пацаны ругаются: бей татарина!
-Это почему?
— Как почему? Вчера Довгушин говорил – татары русских завоевали, а я при чем?
Собрал ребятишек, поговорил. Больше не будет».
Что я читал во время войны. С. 4. См.: А. А. Игнатьев. Пятьдесят лет в строю. М., 1941; А. Толстой. Иван Грозный: Драматическая повесть в двух частях. М, 1945.
Запись от 21 ноября 1941 года в: Дневник Вс. В. Вишневского — РГАЛИ 1038/1/2085/109.
НА ИРИ РАН 2/III/1/10/29об.
Несколько позже Кужелев добавил: «А потом, есть у нас своя национальная форма героизма — удальство. Это — когда русский человек входит в раж, плюет на руки, бросает оземь шапку и кричит: "Ах, мать твою так…" — и делает невероятнейшие вещи…».
Запись от 11 апреля 1942 года в: Кулагин. Дневник и память. С. 187-190. Относительно Азии и «восточного деспотизма» см.: Копенин. Записки несумасшедшего. С. 96.
Казахский революционер Амангельды Иманов выглядит белой вороной в компании русских героических деятелей — Запись от 30 апреля 1942 года в: Лейфер. Буду всегда жива. С. 41.
ГАИО 1929/1/192/64, цит. в: Я. А. Троценко. Патриотическое воспитание старших школьников в общеобразовательных школах РСФСР в годы Великой Отечественной войны, 1941-1945 гг. (На материалах Восточной Сибири //Дисс…. канд. пед. наук. МГУ, 1973. С. 95; Н. С. Карпинская. Отражение Отечественной войны в школьных сочинениях учащихся//Советская педагогика. 1943. № 10. С. 14-19; Л. П. Бущик. Очерк развития школьного исторического образования в СССР. М., 1961. С. 337. См. также гл. 2, прим. 25.
ГАКО r-751 /3/27/26-29, опубл. в: Война глазами детей. С. 21. Во всех последующих сносках на сочинения калужских школьников указываются выходные данные ГАКО и после них, в скобках, — страницы данного издания.
ГАКО r-751/3/65/10-11 об (67). Практически то же самое пишет А. Курьянов — см.: ГАКО r-751/3/65/16-17 (43).
ГАКО r-751/3/67/22-23об; r-751/3/13/32-33об (103, 134).
ГАКО r-751/3/26/22-24 (62).
ГАКО r-751/3/37/26-29 (22).
ГАКО r-751/3/38/20-21об (47).
ГАКО r-751/3/38/23-24; r-751/3/65/12-13; r-751/3/66/12-14; r-751 /3/30/78-79 (13, 65, 74, 86); ЦАОДМ 146/3/129/2-39об, опубл. в: Неизвестная Россия. XX век. Т. 4. М., 1993. С. 366-384.
ГАКО r-751/3/38/23-24; r-751/3/66/12-14 (13, 74); Щеглов. Три тире. С. 6-10. Е. Петров с гневом писал в своем дневнике в декабре 1941 года о разрушении дома-музея Чайковского в Клину. Неделю спустя он обнаружил около разоренной деревни Тарутино уцелевший памятник, что побудило его написать: «Вероятно, сто двадцать девять лет тому назад российское воинство, мы сейчас, сушило в тарутинской избе на печи свои валенки, и курило махорку, и ело такой же ржаной хлеб и добрые щи, и кашу, и также шло на смерть, чтобы спасти Россию и Европу». Запись от 29 декабря 1941 года в: Петров. Фронтовой дневник. С. 50-53, 56-57, 95.
Запись от 10 июня 1944 года в: Иноземцев. Цена победы. С. 164. Разумеется, было бы ошибкой полагать, что эта смена символов никого не разочаровала и не выбила из колеи. К примеру, известие о роспуске Коминтерна в 1943 году вызвало у ленинградцев целый ряд вопросов; «Остается или нет в силе лозунг "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!"»; «Будет ли гимн "Интернационал" по-прежнему гимном всех свободолюбивых стран?» Шее циничная реакция приписывается рабочим Свердловска, где прошел слух, что пение «Интернационала» отныне запрещено. «Что же, теперь "Боже, царя храни" будем петь?» — спрашивали они друг друга, а некоторые ворчали: «Сначала погоны, потом попы, теперь и Коминтерн» — ЦГАИПД СПб 24/2в/6258/206-208, опубл. в: Ленинград в осаде: Сборник документов о героической обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны, 1941-1944. СПб., 1995. С. 480; РГАСПИ 17/125/181/4.
Запись от 10 июня 1944 года в: Иноземцев. Цена победы. С. 164-165.
См., например: Доклад тов. А. С. Щербакова 21 января 1942 г. //Большевик. 1942. № 2. С. 10.
Красноречива в этом смысле запись, сделанная мастером Молотовского металлургического завода Семеновым в мае 1944 года. Говоря об участии в войне всего советского народа, он перечисляет для примера лишь типичные русские фамилии: «Народ в этой войне заслужил, чтобы разговаривали с ним почтительно. Ведь завоевываем победы мы все, все от Сталина до какого-нибудь Иванова или Сидорова». Семенов. И стал нам полем боя цех. С. 183.
См. выше, прим. 21; Иноземцев. Цена победы. С. 97. 180-181; Дневник А. К. Демидчик — НА ИРИ РАН 2/Х/7/63/73; HP 6/a/1/77-78; HP 33/а/4/35; НР 40/а/4/24, 29-30; HP 56/а/5/20; HP 62/а/5/17; HP 64/a/6/56; HP 79/a/6/4-5.
Ср. записи от 19 отктября 1941 года с более поздними – Иноземцев Цена победы. С. 15, 24, 52, 77; и 84, 97, 162, 180-181. Во время войны ходили слухи, что русские офицеры возлагают самую тяжелую работу на призывников других национальностей и даже посылают их в бой плохо подготовленными, с единственной целью создать переполох в рядах противника, что существенно повышает потери Красной Армии. Один из офицеров был арестован за подобные действия и нисколько не смущаясь, оправдывался: «Казаков и русских нам нужно сохранять, они нам пригодятся» – РГАСПИ 17/125/85/64.
Болдырев. Осадная запись. С. 137, 327-328, 335, 340, 344; Елена Скрябина, В блокаде (дневник матери). Iowa City, 1964. С. 36-38, 62. См. также выше, прим. 660.
Беседа с Героем Советского Союза А. И. Павловым — НА ИРИ РАН 2/III/1/9/7-7об; См. также: HP 4/а/1/24; HP 5/а/1/51; HP 6/а/1/78; HP 8/а/1/30; HP 11/a/2/39; HP 18/а/2/10; HP 26/3/3/69;HP 28/а/3/18; HP ЗЗ/а/4/34; HP 34s/a/4/15 и множество других документов этого собрания.
Болдырев. Осадная запись. С. 319.
Характерным примером служит письмо анонимного автора, посланное в одну из центральных советских газет в 1953 году после публикации сообщения о «Деле врачей». В письме говорится: «Я был на фронте, имею 9 правительственных наград, я дрался вместе с грузинами, узбеками, казахами, — у нас была одна семья. И этой семьей мы дорожили и дорожим. Но не было евреев. Они, сволочи, сидели по тылам в каптерках, в складах…. Возьмем Москву 1941 года! Всем известно, как эта сволочь первая бежала, оставляя на произвол судьбы нашу гордую столицу. Война закончилась. Кто первый вернулся в Москву? Опять они. И теперь, сволочи, они говорят русским, другим народам, что вы, мол, остались в Москве, дожидались Гитлера, а мы этого не хотели, мы — настоящие патриоты» — РГАНИ 5/16/602/33. См. также: Дневник Ирины Дмитриевны Зеленской — НА ИРИ РАН 2/III/1/10/10об; Дневник А. К. Демидчик — НА ИРИ РАН 2/Х/7/63/8, 31; И. И. Жилинский. Блокадный дневник/Вопросы истории. 1996. № 5-6. С. 22; РГАСПИ 17/125/190/16; Лещенко-Сухомлина. Долгое будущее. С. 148; HP 6/а/1/77; HP ЗЗ/а/4/35; HP 56/а/5/34; сводки в ЦГАИПД СПб, например: 408/1/1115/32; цит. в: Richard Bidlack. Political Attitudes in Leningrad during the First Year of the Soviet-German War (unpublished ms. 1997. P. 5); Amir Weiner. The Making of a Dominant Myth: The Second World War and the Construction of Political Identities within the Soviet Polity//Russian Review. 1996. Vol. 55. № 4. P. 647-648.
Часть материалов НКВД, не доступных большинству исследователей, была опубликована в: Н. А. Ломагин. Настроения защитников и населения Ленинграда в период обороны города, 1941-1942 гг.//Ленинградская эпопея. СПб., 1995. С. 209, 212, 216, 227, 250; Г. Костырченко. В плену у красного фараона: Политические преследования евреев в СССР в последнее сталинское десятилетие. М., 1994. С. 15-16. Идеалистически настроенные евреи-коммунисты говорили, что вспышки антисемитизма — временное явление. Так, Минц в разговоре со Львом Копелевым летом 1942 года пытался их обосновать: «Все закономерно: война вызвала новое обострение классовых и национальных противоречий, которые осложнялись необходимостью национальной, и притом именно великодержавной патриотической пропаганды, — необходимостью и тактической, и стратегической. Это нужно было понять, отчетливо понять и, разумеется, противоборствовать неизбежным перегибам, крайностям. Так же думал я и пять, и десять лет спустя». Копелев Лев. Хранить вечно. Ann Arbor, 1944. С. 499-500. Конечно, не все евреи были настроены так же благодушно. А. Верт пишет, что некоторые из тех, кто был награжден за свои подвиги Орденом Богдана Хмельницкого, отказывались принимать награду в связи с широким распространением погромов в годы правления этого украинского гетмана XVII в. См.: А. Werth Russia at War. P. 744.
РГАСПИ 17/125/190/16. Это письмо адресовано главному редактору «Красной звезды». См.: Д. И. Ортенберг. Сорок третий: Рассказ-хроника. М., 1991. С 399-400.
См. гл. 9, прим. 23.
В докладных записках работников Агитпропа говорилось, что многие крупнейшие учреждения культуры (Комитет по делам искусств, Большой театр и другие) не признают ведущей роли русского народа в советском обществе из-за того, что во главе этих учреждений стоят евреи. См.: Костырченко. В плену у красного фараона. Гл. 1; Г. Бордюгов. Большевики, и национальная хоругвь // Родина. 1995. № 5. С 75-76
Jeffrey Brooks. «Thank You, Comrade Stalin»: Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton , 1999. P. 198-206; Amir Weiner. The Making of a Dominant Myth: The Second World War and the Construction of Political Identities within the Soviet Polity//Russian Review. 1996. Vol. 55. № 4 P.638-660; Nina Tumarkin. The Living and the Dead: The Rise and Fall of the Cult of World War II in Russia . New York , 1994.
Timothy Dunmore. Soviet Politics, 1945-53. New York , 1984. P. 130. См. также: P. Г. Пихоя. Советский Союз: История власти, 1945-1991. М., 1998. С. 62; Ward Chris. Stalin's Russia . London , 1993. P. 177; John B. Dunlop. The Faces of Contemporary Russian Nationalism. Princeton , 1984. P. 23-28; Hahn Werner. Postwar Soviet Politics: The Fall of Zhdanov and the Defeat of Moderation. Ithaca , 1982. P. 9-13, 19-20 и т.д.; William McCagg. Stalin Embattled, 1943-1948. Detroit , 1978. P. esp. 98-117, 249-254; Alexander Werth. Russia at War, 1941-1945. New York , 1964 P. 941-945. Frederick C. Barghoorn. Soviet Russian Nationalism. New York , 1956. P. 42-43; Harold Swayze. Political Comtrol of Literature in the USSR , 1946-1959. Cambridge , Mass. , 1962. P. 32; Sergius Yakobson. Postwar Historical Research in the Soviet Union //Annals of the American Academy of Political and Social Science. 1949. № 263. P. 123-133.
Г. Александров О некоторых задачах общественных наук в современных условиях // Большевик. 1945. № 14. С. 12-19, особ. 15.
Там же. С. 17. Во время войны нередко цитировалось аналогичное высказывания на эту тему Н. Г. Чернышевского (см., например: Великие традиции русского народа // Красная звезда. 1943. 22 мая. С. 1) и других его предшественников, включая Пушкина и Карамзина.
Александров. О некоторых задачах… С. –16-17.
Задачи журнала «Вопросы истории»//Вопросы истории 1945. № 1. С. 3-5; О перспективном плане в области исторической науки // Исторические записки. 1945. № 3. С. 60-75.
И. В. Сталин. Речь на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа города Москвы (9 февраля 1946 г. //Сочинения. Т. 3 (16). Stanford, 1967. С. 4-7; Мировое значение русской культуры//Литературная газета. 1946. 20 апреля. С. 1.
РГАСПИ 17/125/366/210-221, опубл. в: «Литературный фронт»; История политической цензуры, 1932-1946. Сборник документов/Под ред. Д. Бабиченко. М., 1994. С. 162-163.
РГАСПИ 17/117/628/10-17, опубл. в: Литературный фронт»: История политической цензуры. С. 191-197; О литературном журнале «Звезда» //Культура и жизнь. 1946. 10 августа. С. 4; Идейно-воспитательная работа среди писателей//Литературная газета. 1946.10 августа. С. 1.
О журналах «Звезда» и «Ленинград». Из постановления ЦК ВКП (б) от 14 августа 1946 г. //Культура и жизнь. 1946. 20 августа. С. 1. Две речи Жданова, произнесенные 15 и 16 августа перед партийным активом и перед собранием творческой интеллигенции, были опубликованы под одной шапкой: Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград»//Культура и жизнь. 1946. 30 сентября. С. 1-3. См.: РГАСПИ 77/1/978/111-118; 77/1/803; 558/11/732/3-46.
О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению. Постановление ЦК ВКП (б) от 26 августа 1946 года//Культура и жизнь. 1946. 30 августа. С. 1. В своих выступлениях 15 и 16 августа Жданов предупредил об опасности однобокой одержимости историческими темами.
Сталин, Молотов и Жданов о 2-й серии фильма «Иван Грозный»: Запись Сергея Эйзенштейна и Николая Черкасова//Московские новости. 1988. 7 августа. С. 8-9. Симонов ошибался, говоря, что Сталин запретил вторую серию фильма под тем предлогом, что эта тема якобы несвоевременна, — см.: К. Симонов. Глазами человека моего поколения: размышления о И. В. Сталине. М., 1988. С. 164; гл. 3, прим. 49; гл, 13, прим. 42.
Лев Копелев. Хранить вечно. Ann Arbor, 1977. С. 504.
См. гл. 7, прим. 67.
>
РГАСПИ 17/125/311/26-28.
Разгромная рецензия на эту книгу в центральной прессе (см., например М. Морозов. Об «Истории Казахской ССР»//Большевик. 1945. № 6. С. 74-80) вынудила казахских коммунистов принять резолюцию: О подготовке 2-го издания «Истории Казахской ССР»//Большевик Казахстана. 1945. № 6. С. 49-51. См. последующие критические замечания в адрес этого издания: РГАСПИ 17/125/340/78-85; 17/125/311/108-144; Peter Blitstein. Stalin's Nations: Soviet Nationality Policy between Planning and Primordialism, 1936-1953//Ph. D. Diss., University of California . Berkeley, 1999. P. 63-71.
Пленум ЦК КП (б) Армении//Правда. 1947. 26 сентября. С. 2; см. также: РГАСПИ 17/125/570/270-291; 17/117/702/106-123. Разразившийся скандал не утихал и в 1948 году, как видно из публикации: ЦК КП (б) Армении о задачах идеологической работы // Культура и жизнь. 1948. 21 марта. С. 2.
РГАСПИ 17/125/254/222-263, особ. 222-224, 261-263.
О Якутии см.: РГАСПИ 17/125/507/9-197, 239-253, 300-316; РГАНИ 6/6/767/ 83-86; Blitstein Stalin's Nations. P. 71-89; о Бурятии: В. Шунков. О разработке истории Бурят-Монголии // Вопросы истории. 1949. № 5. С. 87-89. об Узбекистане: РГАСПИ 17/125/507/172.
РГАСПИ 17/125/626/83-85; Е. Ю. Зубкова. Феномен местного национализма: «Эстонское дело» 1949-1952 годов в контексте советизации Балтии//Отечественная история. 2001. № 3. С. 89-103.
РГАСПИ 17/125/617/224.
A. A. Bennigsen. The Crisis of the Turkic National Epics, 1951-1952: Local Nationalism or Internationalism?//Canadian Slavonic Papers. 1975. Vol.17. № 2-3. P. 463-474.
О событиях в Татарстане см.: В. Пискарев, Б. Султанбеков. Этот учебник не выдерживает большевистской критики//Эхо веков. 1997. № 1-2. С. 81-110; о Казахстане — За марксистско-ленинское освещение вопросов истории Казахстана // Правда. 1950. 26 декабря. С. 1; РГАНИ 5/18/53/3-14; Blitstein. Stalin's Nations. P. 63-71.
Примечательно, что развернувшаяся в конце 1940-х годов борьба с «еврейскими космополитами» велась под флагом общей кампании против нерусского «буржуазного национализма», а не отдельно, как часто пишется в научной литературе.
Tillett The Great Friendship. P. 80, 58. Одним из наиболее ярких примеров является Морозов, который в 1942 году публиковал в «Пропагандисте» вместе с В. Слуцкой призывы изучать историю республик. См. гл. 7, прим. 15, 22.
Улучшить подбор, расстановку и воспитание кадров (на пленуме ЦК КП (б) Украины)//Правда. 1946. 23 августа. С. 2, См.: История Украины/Под ред. Н. Н. Петровского. Уфа. 1943; Очерк истории украинской литературы. М., 1945.
Общегородское собрание писателей Киева //Правда. 1946. 2 сентября. С. 2. См. также: Национальни видносини в Украйни у XX ст. Кiев, 1994. С. 291-296; Культурне будивнитство в Украински РСР, червен 1941-195U: Збирник документна и материалив. Kiev , 1989. С. 253-256; К. Литвин. Об истории украинского народа//Большевик. 1947. № 7. С. 41-50, Serhy Yekelchyk. Celebrating the Soviet Present: The Zhdanovshchina Campaign in Ukranian Literature and the Arts. P. 255-257; Yekelchyk. Stalin's Empire of Memory: Russian-Ukrainian Relations in the Soviet Historical Imagination. Toronto , 2004, P. 53-87; Yaroslav Bilinsky. The Second Soviet Republic : Ukraine after World War II. New Brunswick , 1964. P. 394-395.
См. гл. 9, прим. 62.
П.Н. Климов Первый выпуск «Истории БССР» // Культура и жизнь. 1946. 30 ноября. С. 2.
РГАСПИ 17/125/425/54; Климов. Первый выпуск «Истории БССР». С.2; Первый выпуск «Истории БССР» // Культура и жизнь. 1947. 11 января. С. 4; РГАСПИ 17/117/695/4-5,11, 33-34; Запись от 20 июня 1949 года в: Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева //Отечественная история. 1999. № 3. С. 153.
Записи от 30 и 31 декабря 1951 года в: Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева//Отечественная история. 1999. № 4. С 117. 121
Сталин, Молотов и Жданов о 2-й серии фильма Иван Грозный». С. 8-9.
См. прим. 184-186.
Симонов. Глазами человека моего поколения. С. 129,133.
О Нахимове см.: Там же. С. 159; см. также запись от 29 июля 1952 года в: В. Малышев. Пройдет десяток лет, и эти встречи не восстановишь уж в памяти//Источник. 1997. Но 5. С. 138. Там же см. поразительную запись Малышева от 28 марта 1945 года, касающуюся сталинского панславизма (С. 128).
См. гл. 7, прим. 69. Даже такие давние поборники интернационализма, как Панкратова, отнеслись к словам Сталина как к программному заявлению, обязывающему их перестроить свою позицию в соответствии с ним. Неудивительно, что Маленков и Берия неоднократно ссылались на это заявление в последующие годы. О фундаментальном значении сталинского панегирика для всей общественной жизни в СССР свидетельствует тот факт, что спустя семь лет после его произнесения Берия все еще упоминал его в своем выступлении на XIX съезде партия. См.: А. М. Панкратова. Великий русский народ. М., 1948. С. 4; Панкратова. Великий русский народ — выдающаяся нация и руководящая сила Советского Союза//Вечерняя Москва. 1947. 11 января. С. 2; Г. М. Маленков. Товарищ Сталин — вождь прогрессивного человечества. М., 1949. С. 16; Л П. Берия Речь на XIX съезде КПСС. М., 1952. С. 21-22; Великий русский народ//Литературная газета. 1950. 24 мая. С. 1. Ссылка Берии на сталинский панегирик вскрывает некоторую странность этнических принципов, которыми руководствовалась советская партийная элита и которые побуждали одного грузина цитировать другого, чтобы утвердить главенствующую роль русского народа.
Milovan Djilas. Conversations with Stalin. New York, 1962. P. 62.
Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград». С. 2-3. См. также прим. 10 выше. Костырченко тоже считает, что Жданов противился чрезмерному заигрыванию некоторых партийных работников с русским прошлым; см.: Г. Костырченко. Маленков против Жданова: Игры сталинских фаворитов//Родина. 2000. № 9. С. 90.
О трудностях, с которыми столкнулись попытки разграничить русский дореволюционный и советский патриотизм, см.: Патриотизм советских людей//Литературная газета. 1947. 12 апреля. С. 1; Swayze. Political Control of Literature P. 47.
РГАСПИ 17/125/503/43-44.
Баргурн воспринимает заявление Жданова несколько наивно; см.: Barghoorn. Soviet Russian Nationalism. P. 155-182, csp. 182; также Dunlop. Faces of Contemporary Russian Nationalism. P. 23-28. Ошибочная точка зрения Тиллетта (Tillettt. The Great Friendship. Chap.5), согласно которой это время знаменут собой разрыв с прежними историографическими практиками, объясняется тем, что он недостаточно глубоко проанализировал ситуацию конца 1930-х годов.
При внимательном изучении советской национальной политики конца 1940-х годов в ней вскрывается масса противоречий и непоследовательных действий, которые значительно затрудняли работу административных и партийных работников, ответственных за межнациональные отношения. Но до народных масс власть эти проблемы не доводила, отгородившись от них экраном советской культуры, на котором мельтешили руссоцентричные мифы, герои и образы. См.: Blitstein. Stalin’s Nations.
ГАРФ 2306/69/3526/2,13; см. гл. 10. прим. 25.
ЦАОДМ 3/82/55/1-2,
См.: Начальная школа: Настольная книга для учителя / Под ред. М.А. Мельникова. М., 1950, С 50-53, 164; Преподавание истории в школе – передовой участок идеологического фронта // Преподавание истории в школе. 1950. № 4. С 22.
ЦАОДМ 3/82/84/23; ГАРФ 2306770/3381/53.
ЦАОДМ 3/82/55/18; М. Волин. О воспитании советского патриотизма и программе по истории для средней школы // Партийная жизнь. 1947. № 5. С 53-54; Наша школа. С 52, 168-172.
ЦАОДМ 3/82/55/24; РГАСПИ 17/125/626/184-185.
Некоторые учителя продолжали сочетать эти две линии, как они делали это во время войны, вопреки звучавшим в послевоенные годы рекомендациям против этого принципа. Например, на одном из уроков при обсуждении заслуг Александра Невского преподаватель провел параллель между его борьбой с тевтонскими рыцарями и Второй мировой которая была результатом «новых планов германцев по порабощению нашего народа». Цитируя слова Сталина о «великих предках», преподаватель напомнил ученикам об Ордене Александра Невского, одной из главных наград во время воины. См.: РГАСПИ 17/132/142/158
РГАСПИ 17/132/192/142-142об. Строка о грозах взята из текста гимна, который объединяет прошлое и настоящее уже в первой строфе: «Союз нерушимый республик свободных/Сплотила навеки великая Русь./Да здравствует созданный волей народов/Единый, могучий Советский Союз!»
Стихи М. Исаковского.
Стихи В. Гусева. Конспект проведенного Щелоковой урока см в: РГАСПИ 17/132/192/141-142, 155.
ЦАОДМ 3/82/55/13-14; Начальная школа. С. 531-532.
ЦАОДМ 3/82/97/33.
ГАРФ 2306/70/3263/34.
А И. Стражев. Проблема сопоставления прошлого с современностью в школьном курсе истории// Преподавание истории в школе. 1948. № 2. С. 25-37.
ГАРФ 2306/70/3278/91.
ЦАОДМ 3/82/84/30.
Об организации научно-просветительской пропаганды//КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 4. М., 1971. С 121-123.
ЦАОДМ 3/82/84/17-31, особ. 30. Вероятно, подобные замечания были отголоском шумных разногласии, возникших после войны в нескольких научных дисциплинах — см.: Werner Hahn Postwar Soviet Politics: The Fall of Zhdanov and the Defeat of Moderation. Ithaca . 1982. P. 70-84; Jeffrey Brooks. «Thank You, Comrade Stalin»: Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton, 2000. P. 97-100, 212-214.
Рассказы о русском первенстве/Под ред. В. Орлова. М., 1950; Вотан. О воспитании советского патриотизма. С. 54-55.
ГАРФ 2306/70/3271/25.
ЦАОДМ 3/82/47/41; 3/82/84/56; Ф. 3/82/97/141; За высокое качество учебы: Итоги школьного года//Вечерняя Москва. 1947. 9 июля. С. 2. О литературных кружках см.: ЦАОДМ 3/82/55/10.
ЦАОДМ 3/82/55/30.
Например, в Красноярске содержанием одного из уроков была лекция «Великий русский народ – выдающаяся нация»; см.: ГАРФ 2306/70/3278/91.
ЦАОДМ 3/82/84/27.
ЦАОДМ 3/82/97/33; 3/82/18/10. См. гл. 11, прим. 4.
Начальная школа. С. 52-53.
Yuri Slezkine. Arctic Mirror Russian and the Small People of the North. Ithaca, 1994. P. 304.
ЦАОДМ 3/82/55/26-27.
Эта тенденция развивалась и на уровне изучения региональной истории: «История города Горького неразрывно связана с такими темами, как татаро-монгольское иго, борьба русского народа с польскими захватчиками, революция 1905 года и многими другими». См.: ГАРФ 2306/70/3263/35.
30 См. документы общесоюзных органов народного образования за 1945-1947 годы, а также отчеты по Владимирской, Кемеровской, Ленинградской и Московской областям: ГАРФ 2306/69/1311/14; 2306/70/3254/24; 2306/70/3285/151-152; 2306/70/3271/26; 2306/70/3381/38; 2306/70/3383/8; ЦАОДМ 3/82/55/7-12, 19.
Учителя начальной школы подчас знали историю лишь в пределах учебника Шестакова. См. сообщения 1945-1947 годов из Владимирской и Московской областей: ГАРФ 2306/70/3254/24; ЦАОДМ 3/82/47/5; 3/82/53/159-160, 180.
учебники Шестакова и Панкратовой не раз подвергались критике; см.: ГАРФ 2306/70/3234/11; Н. Яковлев. О школьных учебниках по истории // Культура и жизнь. 1946. 30 ноября. С. 4; РГАСПИ 17/125/557/ 198-199; 17/132/57/12,17-18; ЦАОДМ 3/82/97/89-90. О мертворожденном замысле нового учебника см, РГАСПИ 17/132/57/9, 22-25. О звучавших на всесоюзном уровне, а также в Ленинградской и Московской областях сигналах о плохом обеспечении школ учебниками в 1946-1950 годы см.: ГАРФ 2306/70/3234/9-10, 16-18; 2306/70/3235/9-10; 2306/70/3236/9-10; 2306/70/3285/151; 2306/70/3381/37-38; О снабжении школ учебниками//Культура и жизнь. 1946. 31 декабря. С 1; РГАСПИ 17/125/626/97, 184; 17/132/57/30, 43; ЦАОДМ 3/82/97/93-94.
В то время как государство собиралось перейти к одиннадцатилетнему среднему образованию, один из десяти городских школьников и один из трех деревенских не дотягивали до шестого класса, а из оставшихся не всем удавалось закончить семилетнее образование, которое считалось обязательным минимумом. См. отчеты 1946-1948 годов: РГАСПИ 17/125/557/75-76; 17/132/49/20-23. Об одиннадцатилетнем обучении см.: РГАСПИ 17/125/557/61; 17/132/49/11-13; 17/132/193/2; 17/132/192/120.
ГАРФ 2306/70/3263/32-33; отчеты из Владимира, Брянска и Красноярска см.: ГАРФ 2306/70/3254/24, 33: 2306/70/3252/50; 2306/70/3278/101.
ГАРФ 2306/70/3381/56-57; 2306/70/3252/45. Не лучше обстояли дела и со сравнительно-историческим аспектом преподавания, потому что мало кто из учителей мог достаточно толково сопоставить царствование Ивана Ш или Ивана IV с правлением Людовика XI, Генриха VII или Карла V. См.: ГАРФ 2306/70/3381/56.
ГАРФ 2306/70/3383/7-8; И. Г. Дайри. К итогам экзаменов // Преподавание истории в школе. 1950. № 5. С. 82-83.
См., например, резолюции ЦК ВКП (б) января — февраля 1947 года по Владимирской, Ставропольской и Псковской областям — РГАСПИ 17/117/693/115-117; 17/117/696/173; 17/117/699/23. В документах для внутреннего пользования выражается беспокойство о состоянии дел в Краснодаре (17/117/698/52-64), Орловской области, Крыму, Удмуртской АССР (17/132/471/17-22, 38-43, 84-89) а также в и Астраханской, Ленинградской и Куйбышевской областях (17/132/114/91-100, 122-128, 159-163,175-182).
Е. Ю. Зубкова. Мир мнений советского человека, 1945-1948: По материалам ЦК ВКП (б) // Отечественная история. 1998. № 4. С. 102-103.
РГАСПИ 17/125/311/150 См. также: Kees Boterbloem. Life and Death under Stalin: Kalinin Province, 1945-1953, Montreal , 1999. p. 132-133; A. Weiner. Making Sense of War: > The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton , 2001. P. 82-126.
РГАСПИ 17/125/311/150.
РГАСПИ 17/125/311/149-150.
РГАСПИ 17/125/425/21-22; Boterbloem. Life and Death. P. 124-125
РГАСПИ 17/117/693/56.
РГАСПИ 17/132/454/202.
РГАСПИ 17/125/311/148. Аналогичную картину вскрывают архивы Московской и Калининской областей: ЦАОДМ 4/39/201/91,105; Boterbloan Life and Death. P. 102,110-113, 119-121, 202.
ЦАОДМ 5/1/60/29.
ЦАОДМ 5/1/87/37-38; 5/1/112/1-2, 44-48. Об улучшениях, достигнутых в результате усилий по повышению образования в партийных рядах, см.: КПСС в цифрах // Партийная жизнь. 1973. № 14. С. 25; Справочник партийного работника. Вып. 18. М., 1974. С. 378-381, 395-396.
РГАСПИ 17/132/103/30, 44.
См., например: РГАСПИ 17/132/103/30.
ЦАОДМ 5/1/60/9, 4, 12; 5/1/87/19.
См., например: ЦАОДМ 5/1/81/225, 23об.
РГАСПИ 17/132/454/7. Этот раздел, как известно, был написан самим Сталиным.
ЦАОДМ 3/81/228/74, 1-9.
РГАСПИ 17/125/311/149. В качестве вводного текста к изучению курса Сталин предложил собственную «Краткую биографию»; см.: 629/1/54/23. О низком уровне агитации в массах см.: Boterbloem. Life and Death. P. 131-133.
См., например: Партия большевиков в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции: Консультации к VII главе «Краткого курса истории ВКП (б)». М., 1949; Партия большевиков в борьбе за восстановление и дальнейшее развитие народного хозяйства СССР в послевоенный период: Консультации к XIV теме учебного плана кружков по изучению «Краткого курса истории ВКП (б)». М., 1950; Партия большевиков в борьбе за диктатуру пролетариата: Консультации к V, VI и VII главам «Краткого курса истории ВКП (б)»/Под ред. Г. Д. Костомарова. М., 1951; см. также: РГАСПИ 17/132/103/6. Эти брошюры продолжали дело, начатое еще до войны такими пособиями, как: В помощь изучающим историю ВКП (б) — консультации к II главе «Краткого курса истории ВКП (б)». М., 1939; В помощь изучающим историю ВКП (б) — консультации к V главе «Краткого курса истории ВКП (б)»/Под ред. А. М. Гуревича. М., 1940; и т. д.
Единственным изменением, внесенным в текст, было снятие «врагов народа» вроде Н. И. Ежова. Все предложения по более существенной корректировке текста отметались, даже если они исходили от таких авторитетных лиц, как Б. Волин. См.: РГАСПИ 17/125/254/218-219; 17/132/464/10-12.
Как отмечает М. Байтальский, в учебнике отсутствовали даже такие слова и понятия, как «родина» и «советский патриотизм»: Mikhail Baitalsky. Notebooks for the Grandchildren: Recollections of a Trotskyist Who Survived the Stalin Terror/Transl. by Marilyn Vogt-Downey. Adantic Highlands, 1995. P. 101. Еще большее недовольство идеологов вызывал тот факт, что в «Кратком курсе» поднимались вопросы, не считавшиеся более актуальными, – например тема дружбы народов, которая, по замечанию одного из сотрудников Агитпропа, в середине 1940-х годов в прессе уже почти не затрагивалась. См, РГАСПИ 17/125/340/71.
Наша великая Родина/Под ред. А. М. Панкратовой, Б. М. Волина и др. М., 1946,1949, 1953.
ЦАОДМ 3/81/128/37.
ЦАОДМ 3/82/84/54; 3/82/97/141.
ЦАОДМ 3/82/60/5-6; 3/82/112/17, 31, 37-38, 53; 3/82/134/20, 58, 63; 3/82/209/26-27, 76-78.
ЦАОДМ 3/82/60/5-6; 3/82/112/32-38, 54.
См. отчеты 1947 года по Горьковской и Молотовской областям: РГАСПИ 17/125/507/6, 207-208, а также отчеты 1947-1951 годов по состоянию дел на общесоюзном уровне, в Молотовской, Вологодской, Калининградской, Кемеровской, Тамбовской и Московской областях: РГАСПИ 17/125/507/202-207; 17/132/456/9, 43-54, 97-101, 125-134, 146-147; 17/132/290/29-32; ЦАОДМ 4/39/165.
Фроловский В. Пушкинские чтения: Заметки радиослушателя //Вечерняя Москва. 1947. 6 февраля. С. 3.
ЦАОДМ 4/39/224/12, 24.
ЦАОДМ 4/39/224/28-29, 31.
Другой пример — выступление А. А. Фадеева в 1949 году на Всемирном конгрессе сторонников мира, где писатель подверг критике якобы распространенное на Западе мнение, что «люди так называемого Атлантического сообщества обладают "монополией" на культуру и все знания о человеке, а мы, советские люди, наследники Пушкина и Толстого, Менделеева и Павлова, создавшие первую в мире социалистическую страну, … оказываемся каким-то образом врагами "западной", "атлантической" культуры»; см.: Всемирный конгресс сторонников мира. Выступление А. А. Фадеева//Правда. 1949. 22 апреля. С. 3.
ЦАОДМ 4/39/224/14, 22.
ЦАОДМ 4/39/224/10. Выступление Тихонова, выдержанное в духе Достоевского, напоминает другую его речь, произнесенную за десять лет до этого; см.: Торжественное заседание в Большом театре, посвященное столетию со дня смерти А. С. Пушкина // Правда. 1937. 11 февраля. С. 3. Несколько месяцев спустя Тихонов с Фадеевым развернули кампанию о «защите» Пушкина от тех критиков, которые, по их мнению, недооценивали национальные корни его творчества и преувеличивали влияния западной литературы на него. Прежде всего, они выступили против И. Нусинова «Пушкин и мировая литература» (М., 1941), но затем расширили круг своих противников, включив в него почти всю критическую школу А. Веселовского; см.: Н. Тихонов. В защиту Пушкина // Культура и жизнь. 1947. 9 мая. С. 4; А. Фадеев. О советском патриотизме и низкопоклонстве перед заграницей // Литературная газета. 1947. 29 июля. С. 1. См. также: Robert M. Hankin. Postwar Soviet Ideology and Literary Scholarship//Through the Glass of Soviet Literature: Views of Russian Society/Ed. by Ernest J. Simmons. New York, 1953. P. 265-279.
Так, Герой социалистического труда И. С. Морозов хвалил Пушкина за то, что «он всегда думал о своей стране, о России, и чтил русский народ, превознося его героические подвиги» (ЦАОДМ 4/39/224/17).
Москва праздничная//Правда. 1947. 7 сентября. С. 2; Навстречу славному юбилею//Литературная газета. 1947. 2 августа. С. 1; Накануне 800-летия Москвы//Культура и жизнь. 1947. 20 августа. С. 1; И. Власов. Москва – национальная гордость советского народа//Правда. 1947. 5 сентября. С. 4; см. также: Москва послевоенная, 1945-1947: Архивные документы и материалы. М., 2000. С. 221-229, 234-258.
Навстречу славному юбилею. С. 1; см. также: ЦАОДМ 4/39/114/152.
ЦАОДМ 3/81/89/6, 10, 62; Литературная газета. 1947. 6 сентября. (Весь номер).
Приветствие товарища И. В. Сталина // Правда. 1947. 7 сентября. С. 1.
Гл. 11. Прим. 8-11.
ЦАОДМ 3/81/89/102; см. также гл. 11, прим. 39.
Закладка памятника Юрию Долгорукому//Правда. 1947. 8 сентября. С. 2; С. Боянов [С. О. Шмидт]. Юрий Долгорукий//Ленинградская правда. 1947. 6 сентября. С. 3.
Так, в отчете по школьному образованию за 1948 год упоминается рассказ учителя школы № 520 об установленном на Красной площади в 1818 году памятнике Минину и Пожарскому работы Ивана Мартоса — РГАСПИ 17/132/192/156об; см. также: Экскурсия на Красной площади у собора Василия Блаженного//Вечерняя Москва. 1947. 12 февраля. С. 2.
Л. Никулин. Колыбель русской культуры//Вечерняя Москва. 1947. 28 августа. С. 3; С. Богомазов. Москва в русской литературе//Вечерняя Москва. 1947. 5 сентября. С. 2; Речь академика С. И. Вавилова//Вечерняя Москва. 1947. 8 сентября. С. 2.
Marcus С. Levitt Russian Literary Politics and the Pushkin Celebration of 1880. Ithaca, 1989. P. 167. О тиражах см.: Библиография произведений А. С. Пушкина, 1949: юбилейный год. М., 1951. См. также: РГАСПИ 17/132/232.
А. Фадеев. Светлый и всеобъемлющий гений//Литературная газета. 1949. 8 июня. С. 1; Levitt. Russian Literary Politics. P. 167-168. В послевоенной пропаганде Пушкина не обходилось, конечно, и без отдельных удручающих эпизодов. Его стихотворение «Памятник», которое в конце 1930-х годов служило своего рода официальным заклинанием, в конце 1940-х следовало читать на школьных уроках, пропуская слова «и друг степей калмык», так как представители этой этнической группы во время войны были, депортированы НКВД, подобно чеченцам, крымским татарам и некоторым другим народам, обвиненным в сотрудничестве с нацистскими оккупантами (интервью, взятое 29 декабря 1999 у Г.И. Богина из г. Твери). О стихотворении Памятник, см. гл. 5, прим. 76.
РГАСПИ 17/132/79/7-25.
РГАСПИ 17/125/424/60; HP 46/а/4/22; HP l/a/1/20, 41, 46; HP 2/a/1/35; HP 18/a/2/65; HP 17/a/2/78; HP 25s/a/3/40; HP 26/a/3/74; HP 34/a/4/41; HP 34s/a/4/33; HP 41/a/4/46-47; HP 46/a/4/22; HP 61/a/5/35; HP 62/a/6/32; HP 66s/a/6/17. См. также: A. Бобров. О чтении сельской молодежи // Библиотекарь. 1946. № 9-10. С. 36-38. Некоторые исследователи, чтобы создать ложное впечатление о популярности советских писателей, просто не включали дореволюционных в свои анкеты; см.: П. Гуров. Что читают молодые читатели московских библиотек из советской художественной литературы//Библиотекарь. 1948. № 8. С. 33-35. См. также: Евгений Добренко. Формовка советского читателя: Социальные и эстетические предпосылки рецепции советской литературы. СПб., 1997. Гл. 8.
А. Н. Толстой. Петр I. Т. 3. М., 1946.
К. Осипов. Дорога на Берлин. Исторический роман. М., 1946; В. И. Костылев. Иван Грозный. Невская твердыня, М., 1947.
Ю. Слезкин. Брусилов: Роман. М., 1947; Л. Раковский. Генералиссимус Суворов. М., 1947; Раковский. Адмирал Ушаков. М., 1952; М. Яхонтова — Корабли выходят в море. М., 1945; Г. Шторм. Флотоводец Ушаков. М., 1947.
Борис Полевой. Повесть о настоящем человеке. М., 1947. С. 14.
Василий Ажаев. Далеко от Москвы. М., 1948. С. 339, 416, 482, 539; Thomas Lahusen. How Life Writes the Book: Real Socialism and Socialist Realism in Stalin's Russia . Ithaca, 1997. P. 236. В речи инженера содержится косвенный намек на известные слова Сталина о «революционном русском размахе», которые Молотов повторил почти сорок лет спустя, одном из интервью; см.: Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С.90.
Herman Ermolaev. Censorship in Soviet Literature, 1917-1991. New York , 1997. Chap. 3, особ. P.106-115; Thomas Lahusen. The Ethnicization of Nations: Russia , the Soviet Union , and the People // South Atlantic Quarterly. 1995. Vol. 94. № 4. P. 1110-1113.
См., например, РГАСПИ 17/132/103/119, С особой бдительностью цензура следила за букинистическими магазинами, торговавшими «трофейной» литературой, в основном европейского происхождения, — порнографическими изданиями, сенсационными романами с описанием постельных сцен между разнополыми и однополыми партнерами и книгами неприемлемыми по политическим соображениям. См.: РГАСПИ 17/125/442/30-44, особ. 32-33; Ermolaev. Censorship. P. 131-136.
Лишь 10% всех писем, полученных Всесоюзным комитетом по paдиовещанию в первую послевоенную декаду, касались передач политического содержания. см.: Елена Зубкова. Послевоенное советское общество: Политика и повседневность, 1945-1953. М., 1999. С. 184.
ГАРФ 6903/10/3/5.
ГАРФ 6903/10/3/10-37.
ГАРФ 6903/10/3/3. О том, какое место в репертуаре радио занимала классическая музыка, говорит и письмо другого радиослушателя, также требовавшего больше народной музыки: «а то без конца "Иван Сусанин" да "Иван Сусанин" — больше нечего слушать». Такие музыкальные вкусы сохранились и после смерти Сталина; см.: ГАРФ 6903/10/10/2, 6-8.
Б. Ростоцкий. Героический образ. «Полководец» в Центральном театре Красной армии//Театр. 1945. № 2. С. 6-10; Юрий Оснос. Пьеса о царе Иване IV //Литературная газета. 1946. 29 июня. С. 4
49-й сезон МХАТа//Вечерняя Москва. 1947. 8 июня. С. 3. 1
«Борис Годунов»: Народная музыкальная драма Мусоргского на сцене Большого театра//Культура и жизнь. 1947. 21 мая С. 4: В. Богданов-Березовский. «Война и мир» Прокофьева: Ленинградский Малый оперный театр//Театр. 1947. № 7. С. 6-8; Е. Варваци. «Севастопольцы». Опера М. Коваля в Московском театре оперы и балета // Правда. 1946. 26 декабря. С. 4; К. Самойло. Опера о Дмитрии Донском // Вечерняя Москва. 1947. 2 августа. С. 3. Оперу ««Борис Годунов» преследовали неудачи. После провального сезона 1947 года в постановке М. Храпченко в 1948 году был назначен новый постановщик, который внес изменения в либретто с целью отвести более активную роль народу и показать Годунова как талантливого государственного деятеля. Агитпропу, однако, эти новшества не понравились. См.: РГАСПИ 17/132/84/87-88
Развивать и совершенствовать советскую музыку // Культура и жизнь. 1948. 21 марта. С. 3. Об отношении к русской классике. см.: В. Сурин. Репертуар оперных театров // Театр. 1947. № 1. С. 17-27; Kiril Tomoff. Creative Union : The Professional Organization of Soviet Composers: 1939-1953. Ithaca, 2006. P. 95-214.
Как и в случае с историографией, преследование попыток возродить прошлое на сцене относилось в период «ждановщины» в основном к постановкам в
Сурин. Репертуар оперных театров. С. 24 Исключения из этого правила — например. «Богдан Хмельницкий» Корнейчука или «Ярослав Мудрый» Кочерги — в обязательном порядке должны были получить санкцию партийного руководства страны. См : М Крушельницкий. Традиции, репертуар //Театр. 1945. № 2. С. 60: S. Yekelchyk. Stalin's Empire of Memory: Russian-Ukranian Relations in the Soviet Historical Imagination. Toronto. 2004. P. 129-152.
РГАСПИ 17/125/311/127-129.
Русская классика в национальных театрах//Театр. 1945. № 2. С. 59: Смотр русской классики // Театр. 1946. № 3-4. С. 64; М. М. Григорьев. Классика и современность // Театр. 1946. № 5-6. С. 17-22; Русский театр в братской республике // Театр. 1948. № 7. С. 3-5.
Русская классика в национальных театрах. С. 59.
Больше высокохудожественных фильмов / /Культура и жизнь. 1947. 10 октября. С. 1; М. Чаурели. Насущные задачи советской кинодраматургии // Правда. 1949. 15 января. С. 3. Исключениями из этого правила были только фильмы «Тарас Шевченко» (И. Савченко, 1951) и «Джамбул» (Э. Дзиган. 1953).
Хотя запрет второй серии «Ивана Грозного» Эйзенштейна на первый взгляд противоречит этому утверждению, при более внимательном изучении этого вопроса выясняется, что фильм был запрещен за недостаточную идеализацию русского царя. Впоследствии Эйзенштейну и Пырьеву было предложено переработать вторую серию; см.: Г. Марьямов. Кремлевский цензор. Сталин смотрит кино. М., 1992. С. 94; РГАСПИ 17/132/88/63-86; 17,132/249/114-116; гл. 11, прим. 12.
«Александр Попов» (Г. Раппопорт, 1949); «Пирогов» (Г. Козинце», 1947); «Мичурин» (А. Довженко, 1948); «Академик Иван Павлов» (Г. Рошаль, 1949); «Жуковский» (Вс. Пудовкин, 1950); «Пржевальский» (С. Юткевич, 1951). См. также: РГАСПИ 17/132/251/1-3, 72-80. Советская культура представляла Пржевальского как человека, испытывающего большое уважение и любовь ко всем азиатским народам, для чего при публикации его работ потребовалось вычеркнуть несколько особенно резких мнений в адрес китайцев. Ср., например, оригинальное издание его книги «Монголия и страна тангутов: Трехлетнее путешествие в восточной нагорной Азии» (СПб., 1875) и ее переиздание в советское время (М., 1946).
«Глинка» (Арнштам, 1946); «Мусоргский» (Рошаль, 1950); «Римский-Корсаков» (Рошаль, 1953) — см.: В. Кожевников. Фильм о великом русском композиторе // Культура и жизнь. 1947. 11 февраля. С. 4; «Белинский» (Козинцев, 1950).
«Адмирал Нахимов» (Пудовкин, 1946); «Крейсер “Варяг”» (В. Эйсымонт, 1947); «Адмирал Ушаков» (М. Ромм, 1953). В первоначальной версии фильма Пудовкина адмирал Нахимов покровительствовал романтическим увлечениям подчиненных ему офицеров и устраивал их свадьбы. Прознав об этом, ЦК немедленно и решительно пресек эти режиссерские «находки»; см.: О кинофильме «Большая жизнь» // Литературная газета. 1946. 14 сентября. С. 1. После внесения поправок фильм был удостоен Сталинской премии; см.: В. Степанов. Кинофильм «Адмирал Нахимов» // Культура и жизнь. 1946. 14 сентября. С. 1; Степанов. Выдающиеся произведения советской кинематографии//Культура и жизнь. 1947. 10 июня. С. 4.
См.: Вечерняя Москва. 1947. 23 октября. С. 4; Вечерняя Москва. 1947. 11 ноября. С. 4.
Кинотеатры готовятся к юбилею // Вечерняя Москва. 1947. 11 августа С. 2; Юбилейный кинофестиваль // Правда. 1947. 23 августа. С. 3.
Сводная программа № 1// Вечерняя Москва. 1947. 25 августа. С. 4; Вечерняя Москва. 1947. 13 октября. С. 4; См. выше прим. 836. О популярности кинофильмов на исторические темы см, HP 25s/a/3/40; HP 41/а/4.47; HP 64/а/6/35.
Новые отделы Эрмитажа//Правда. 1946. 13 октября. С. 2; История русской культуры: Новый отдел в Эрмитаже//Правда. 1946. 22 декабря. С. 4; Героическое военное прошлое русского народа [Путеводитель по выставке в Гос. Эрмитаже]. М., 1953; Выставка материалов по истории русской культуры XVIII века: Путеводитель. Л., 1949.
В Третьяковской галерее // Вечерняя Москва. 1947. 28 августа. С. 3.
ОР ГТГ 8 II/12/59об, 139об.
Выставка русской графики // Правда. 1949. 13 января. С. 4.
Восстановлен музей И. Никитина // Литературная газета. 1946. 18 мая. С. 1; Музей Н. А. Некрасова//Литературная газета. 1946. 16 ноября. С. 4; Музей Л. Н. Толстого в Астапове //Литературная газета. 1946. 23 ноября. С. 4; Открытие памятника Н. Г. Чернышевскому в Ленинграде // Литературная газета. 1947. 8 февраля. С. 3.
Памяти А. С. Пушкина // Литературная газета. 1947. 8 февраля. С. 4; Памяти великого поэта//Вечерняя Москва. 1947. 31 января. С. 3; Последняя квартира А. С. Пушкина. С. 4; Дом, где жил Пушкин//Литературная газета. 1946.18 мая. С. 1.
К 800-летю Москвы//Литературная газета. 1947. 1 февраля. С 4; Выставки, посвященные истории Москвы//Правда. 1947. 19.июля. С. 2; Художественная выставка к 800-летию Москвы//Правда. 1947. 31 июля. С. 2; В музее истории и реконструкции Москвы//Правда. 1947. 10 августа. С. 4; А. Шабанов. В музее истории и реконструкции Москвы//Правда. 1947. 26 августа. С. 2.
ЦАОДМ 4/39/201/94-95, 102-103; Г. З. Конференция учителей истории г. Москвы // Преподавание истории в школе. 1947. № 1. С. 72; Начальная школа: Настольная книга учителя/Под ред. М. А. Мельникова. М., 1950. С. 164; Е. Н. Мельникова. Народное образование в СССР. М., 1952. С. 22.
Государственный исторический музей: Путеводитель по залу «Образование Русского государства». М., 1951. С. 3; Галерея Петра I [Путеводитель по выставке в Гос. Эрмитаже]. Л., 1949.
РГАСПИ 17/132/192/218об.
ОР ГТГ 8.ІІ/12, 27; запись от 3 ноября 1948 года в: Дневник Т. П. Мазур — ЦДНА 314/1/23/36.
ЦАОДМ 4/39/88/74.
ЦАОДМ 4/39/88/767. Бригадир Бикодер, работавший на московском Заводе № 10, выразился по поводу вступления войск Красной Армии в Берлин еще более воинственно: «Сто лет Германия будет помнить, что с русскими шутить нельзя». Аналогичные чувства высказал котельный машинист завода «Борец» Носков — см.: ЦАОДМ 4/39/88/74, 37-38.
ЦАОДМ 4/39/88/73-74. Студенты также проводили параллель между вступлением русских войск в Берлин во время Семилетней войны и взятием Берлина в 1945 году; см.: ГАРФ 2306/70/3252/46. О пьесе «Ключи от Берлина» см. гл. 9, прим. 43.
См., например: Е. Ю. Зубкова. Мир мнений советского человека, 1945-1948: По материалам ЦК ВКП (б)//Отечественная история. 1998. № 3, 4. С. 25-39, 99-108; Зубкова. Послевоенное советское общество: Политика и повседневность, 1945-1953. М., 2000; Kees Boterbloem. Life and Death under Stalin: Kalinin Province, 1945-1953. Montreal , 1999. . Особ. chap. 4; Amir Zweiner. The Making of a Dominant Myth: The Second World War and the Construction of Political Idenities within the Soviet Polity // Russian Review. 1996. Vol. 55. № 4. P. 638-660; Sheila Fitzpatrick. Postwar Soviet Society: The return to Normalcy’, 1945-1953//The Impact of World War II on the Soviet Union/Ed. by Susan J. Linz. Princeton, 1985. P. 129-156.
ЦАОДМ 3/61/46/135-136, опубл. в: Москва послевоенная, 1945-1947: Архивные документы и материалы. М., 2000. С. 52-53.
Необходимо признать, что выражение какого-либо недовольства «связи со словами Сталина было крайне редким, и к тому же у осведомителей, возможно, имелись причины приписать его гражданам нерусских национальностей. Тем не менее, ответственный сотрудник одной из типографий Пасманник заметил партийному работнику Янушпольской: «Меня удивляет, что товарищ Сталин, который всегда подчеркивал значение интернационализма в нашей стране, теперь особо выделил русский народ», инженер Эпштейн, работавший в народном комиссариате по электрификации, выразил озабоченность тем, «как бы оценка товарищем Сталиным русского народа в Отечественной войне не привела к зазнайству и противопоставлению одной нации другой». Интересны также высказывания рабочих завода «Станколит»: «Непонятно, почему только о русском народе говорил товарищ Сталин, а ведь украинский, белорусский и другие народы переносили большие трудности и героически боролись с врагом». См.: ЦАОДМ 3/61/46/135-136, опубл. в: Москва военная. С. 53. Имелись и Другие возражения — как со стороны убежденных коммунистов вроде З. Бенцкович-Лигетти, жены венгерского революционера Кароя Лигетти, так и других граждан — например, учителя из Свердловска А. С. Ладейщикова, которого беспокоил вопрос, не слишком ли сближается Сталин, подчеркивая «терпение» русского народа, со славянофильским наследием XIХ века, почвенничеством Достоевского и толстовской идеализацией крестьянства. См.: НА ИРИ РАН 14/11/6-9; Г. Д. Бурдей. Историк и война, 1941-1945. Саратов, 1991. С. 196-199.
ЦАОДМ 4/39/88/33
ЦАОДМ 4/39/88/34. Фраза о «пяти веках вражды», по-видимому, заимствована у Сталина; см.: Речь тов. И. В. Сталина при подписании при подписании договора о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве между Советским Союзом и Польской республикой (21 апреля 1945 г.) // О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1946. С. 182-184.
ЦАОДМ 4/37/88/33. Цитата взята из стихотворения Пушкина «Клеветникам России» (1831), в котором поэт поддерживает подавление восстания, вспыхнувшего в то время в Польше.
О довоенном панславизме см.: Jan Т. Gross. Revolution from Abroad: the Soviet Conquest of Poland 's Western Ukraine and Western Belorussia . Princeton , 1988; Eva Thompson. Soviet Russian Writers and the Soviet Invasion of Poland in September 1939//The Search for Self-Definition in Russian Literature. Houston, 1991. C. 158-166; A, M. Дубровский. «Весь славянский мир должен объединиться»: Идея славянского единства в идеологии ВКП (б) в 1930-1940-х гг. //Проблемы славяноведения: Сборник научных статей и материалов. Вып. 1. Брянск, 2000. С. 195-209. Идея панславизма была встречена народными массами с энтузиазмом — хотя и быстро угасшем. Старкова, работница Завода № 18 Москворецкого района столицы, сказала о договоре с Югославией, что он «как молот ударит по голове фашистских банд, никогда больше славянские народы не допустят новой агрессии со стороны Германии». Когда неделю спустя был подписан еще один договор, прядильщица Краснохолмского камвольного комбината Мишукова и начальник цеха Завода № 381 Демьяновский были единодушны в своих чувствах: «Стремление немцев уничтожить славянские народы потерпело крах. Сталинская национальная политика ведет к объединению и дружбе все славянские народы». Аналогичные мысли высказывали и другие московские рабочие: Рыбаков, трудившийся на Заводе № 70, Дубнецкий — на Моторостроительном заводе, Кирсанов — на инструментальной фабрике и Сомов — на вагоноремонтном заводе «СВАРЗ». См.: ЦАОДМ 4/39/88/6, 12, 31-33, 98-99.
Архив УФСБ-СПбЛО, опубл. в: Международное положение глазами ленинградцев, 1941-1945 (из Архива Управления Федеральной службы безопасности по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области). СПб., 1996. С. 133. При опросе работниками «Гарвардского проекта» русские респонденты отзывались о поляках как о «мстительных» людях; см.: HP 19/а/2/14; HP 51/а/5/47.
Запись от 6 января 1948 года в: Лидия Чуковская. Из дневниковых записей//Литературное обозрение. 1990. № 2. С. 93. Некоторые представители интеллигенции пытались в конце 1940 годов сделать реальные шаги к укреплению отношений со славянскими народами; см.: Н. А. Горская. Борис Дмитриевич Греков. М., 1999. Гл. 4-5.
Архив УФСБ-СПбЛО, опубл. в: Международное положение глазами ленинградцев. С. 137.
Архив УФСБ-СПбЛО, опубл. в: Там же. С. 143.
ЦАОДМ 4/39/88/81.
Архив УФСБ-СПбЛО, опубл. в: Международное положение глазами ленинградцев. С. 159. Школьники в своих ответах повторяли те же сентенции еще в 1950 году; см.: И. Г. Дайри. К итогам экзаменов//Преподавание истории в школе. 1950. № 5. С. 78.
Обращение И. В. Сталина к народу//О Великой Отечественной войне. С. 203-206.
ЦАОДМ 4/39/88/77.
ЦАОДМ. 4/39/88/113. Исторические аналогии, разумеется, касались и событий советской эпохи. Когда металлург одного из московских заводов Зубрицкий узнал о знаменитой речи Черчилля 1946 года в Фултоне (Миссури), он громко выразил недоумение: «Чего хочет Черчилль? Он хочет войны против Советской республики. Но пусть он вспомнит 1920 год». Зубрицкий имел в виду поражение, нанесенное (согласно советской мифологии) Советской Россией интервентам из четырнадцати стран во время Гражданской войны. См.: ЦАОДМ 4/39/114/14.
РГАСПИ 17/117/1032/46-67, опубл. в: «Литературный фронт»: История политической цензуры, 1932-1946. Сборник документов/Под ред. Д. Бабиченко. М., 1994. С. 204.
Константин Симонов. Глазами человека моего поколения: Размышления о И. В. Сталине. М., 1988. С. 129.
РГАЛИ 1038/1/2117/40, частично опубл. в: Вс Вишневский. Из дневников 1944-1948 гг.//Киноведческие записки. 1998. № 38. С. 67, 74-75; см. также: Е. Левин. Историческая трагедия как жанр и как судьба; По страницам двух стенограмм 1944-1946 годов//Искусство кино. 1991. Не 9. С 83-92; Иосиф Юзовский. Эйзенштейн//Эйзенштейн в воспоминаниях временников. М., 1974. С. 412; Р. Юренев. Сергей Эйзенштейн — замыслы, фильмы, метод. Т. 2. М., 1988. С. 276-279; РГАЛИ 1923/1/2289/113об; 2073/1/11/154-455.
Thomas Lahusen How Life Writes the Book: Real Socialism and Socialist Realism in Stalin's Russia . Ithaca, 1997. P. 153.
ЦАОДМ 4/39/114/78. Русские беженцы, жившие после воины в организованных для них лагерях в Западной Германии, воспринимали действительность примерно так же; см.: Eugenia Hanfmann and Helen Boer, Six Russian Men: Lives in Turmoil. North Quincy, Mass., 1976. P. 52-55, 66-67, 80,97.
Татьяна Лещенко-Сухомлина. Долгое будущее: Дневник-воспоминания. Т. 1. М., 1991. С. 238, 252, 256-258, 277.
Записи от 9 мая, 15 июня и 24 августа 1945 года в: Олег Фрелих. Человек не советских настроений: Из писем и дневников. // Искусство кино. 1993. № 6. С. 144; Фрелих. Человек возвращается домой: Из записей 1930-х годов//Московский наблюдатель. 1992. № 10. С. 61.
См. гл. 6, прим. 53.
Запись от 14 июня 1945 года в: Михаил Пришвин. Из дневника 1945 года//Образ. 1995. № 2. С. 41. Пустившись в философские рассуждения о природе русского характера, Пришвин приходит к выводу, что «недуг русского – его здоровье и его идеализм»; см.: запись от 4 июня 1946 года в: Пришвин. Дневник//Литературное обозрение. 1990. № 8. С. 104
Запись от 25 мая 1945 года в: М. Пришвин. Из дневника 1945 года. С. 39.
Записи от 1 и 16 мая 1946 года в: Лещенко-Сухомлина. Долгое будущее. С. 256, 258.
ЦАОДМ 3/61/46/137-140, опубл. в: Москва послевоенная. С 50.
Архив УФСБ-СПбЛО, опубл. в: Международное положение глазами лениградцев. С 156.
HP 4/а/1/25; HP 14/а/2/51; HP 18/а/2/67.
HP 6/а/1/74; HP 18/a/2/66.
HP 8/a/l/32.
4 интервью: HP 2/a/l/33; HP 14/a/2/51-52; HP 25/a/3/49; HP 33/a/4/34.
9 интервью: HP 6/a/l/74, 77; HP 13/a/2/47; HP 18/a/2/67; HP 25/a/3/49; HP 26/a/3/76; HP 28/a/3/18; HP 33/a/4/34; HP 34/a/4/35; Hp 51/3/5/49.
4 интервью: HP 2/a/1/33; HP 4/a/l/24; HP 14/a/2/5I; HP 26/a/3/69.
13 интервью: HP 1/a/1/20, 41, 46; HP 2/3/1/35; HP 18/a/2/65; HP 17/3/2/78; HP 25s/a/3/40; HP 26/3/3/74; HP 34/3/4/41: HP 34s/a/4/33; HP 41/3/4/46-47; HP 46/3/4/22; HP 61/a/5/35; HP 62/a/6/32; HP 66s/3/6/17.
7 интервью: HP l/a/1/20; HP 5/3/1/56; HP 10/a/1/23-24; HP 11/a/2/43; HP 17/a/2/74, 78; HP 26/a/3/74; HP 56/3/5/38.
5 интервью: HP 5/a/l/56; HP 11/a/2/43, 49; HP 17/a/2/78; HP 26/3/3/75, 82; HP 33/a/4/45.
HP 14/3/2/53; HP 18/3/2/60.
К их числу отнесли безрассудство, безответственность и отсталость; см.: HP 6/а/1/74; HP 14/a/2/51; HP 51/a/5/49.
Возможно, «брань» была на самом деле едким замечанием по поводу смехотворности того факта, что русский, пытаясь доказать якуту свое превосходство, цитирует грузина; см.: РГАСПИ 17/125/507/10.
HP 60/а/5/25. Документы «Гарвардского проекта» недвусмысленно указывают на «ориентализацию» русскими других народов Советского Союза (особенно украинцев, евреев, грузин, армян и калмыков).
Запись от 15 декабря 1945 года в: Лещенко-Сухомлина. Долгое будущее. С. 251.
Аксенов Ю. С. Послевоенный сталинизм: Удар по интеллигенции //Кентавр. 1991. № 1. С. 80-89.
О «карьеризме» см. 7 интервью: HP 6/a/1/76-77; HP 28/а/3/18; HP 34/3/4/34; HP 42/а/4/35; HP 56/а/5/34; HP 58/а/5/24; HP 60/э/5/25; о торговле –10 интервью: HP l/a/1/16; HP 4/а/1/24; HP 5/а/1/51; HP 6/3/1/76-77; HP 28/а/3/18; HP ЗЗ/а/4/34-35; HP 34/э/4/34; HP 42/а/4/35; HP 56/3/5/34; HP 61/3/5/51; о работе на заводе – 8 интервью: HP 4/а/1/24; HP 6/3/1/76; HP 18/3/2/61; HP 26/3/3/69; HP 33/a/4/35; HP 58/a/5/24; HP 60/а/5/25; HP 61 /a/5/51.
О противопоставлении евреев русским сразу после войны см.: запись от 21 мая 1945 года в: М. Пришвин. Из дневника 1945 года. С. 39; запись от 11 июля 1945 года в: А. Н. Болдырев. Осадная запись: Блокадный дневник. СПб., 1998. С. 348.
О нелепости этих обвинений говорит хотя бы тот факт, что во время войны усилиями Апгитпропа магистральное направление советского искусства было тщательно очищено от всякого иностранного влияния. Т. М. Зуева, заместитель начальника отдела ЦК по культурно-просветительской работе, еще весной 1944 года докладывала Щербакову, что «в основном это пренебрежение к русской культуре [распространенное в 30-е годы] более или менее ликвидировано, хотя остатки этого явления и сейчас есть. Проводится ряд конкретных мероприятий. Во всех театрах введены русские классики. Внимание Управления по делам искусств направлено на вопросы развития и укрепления русской национальной культуры». См.: РГАСПИ 17/125/221/20. О чистках во время войны см.: Ю. Аксенов. Послевоенный сталинизм. С. 84-86; Г. Костырченко. В плену у красного фараона. Политические преследования евреев в СССР в последнее сталинское десятилетие. М., 1994. С. 9-14.
Г. Костырченко. В плену у красного фараона. С. 153-288; Г. Костырченко. Идеологические чистки второй половины 1940-х годов: Псевдопатриоты против псевдокосмополитов // Россия. XX век. Т. 4. Ч. 2. Советское общество: Возникновение, развитие, исторический финал, М., 1997.
См., например: Ефим Килинский. Врачи-убийцы и убийцы врачей // СССР: Внутренние противоречия. Т. 14. Benson NH, 1985. С 197, 249. Все вышесказанное, конечно, не означает, что антисемитизм стал проблемой только после войны. С. Дейвис убедительно показывает, что в советском обществе постоянно бродили антисемитские настроения – и в 1920-е, и 1930 годы: Sarah Davies. Popular Opinion in Stalin's Russia : Terror, Propaganda and Dissent, 1933-1941. Cambridge , Eng. , 1997. P. 83-38, 125-129, 132, 136.
РГАНИ 5/16/602/4-34, особ-.12, 35, 44-45. См.: А. Локшин. «Дело врачей»: Отклики трудящихся // Вестник Еврейского университета в Москве. 1994. № 1. С. 52-62.
РГАНИ 5/16/602/43-47, особ. 43; см. также: Boterbloem. Life and Death. P. 148.
РГАНИ 5/30/6/1-1об.
РГАНИ 5/30/5/14.
РГАНИ 5/30/5/45. Пассаж о бомбах является откликом на сообщение о загадочном взрыве в здании советской дипломатической миссии в Тель-Авиве 9 февраля 1953 года.
РГАНИ 5/30/5/32.
РГАНИ 5/6/602/49-52, особ. 51-52.
Еще в 1949 году историк С. С. Дмитриев упрекал некоторых своих коллег в оголтелом антисемитизме; см: Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева//Отечественная история. 1999. №3. С. 149.
РГАНИ 5/30/5/36. В одном из анонимных писем, присланных из Куйбышева, эта точка зрения выражена еще более резко: «Стыд и срам, Товарищи вместо классового подхода воспитывать национальную ненависть и рознь. Не это нам завещал Ленин. Вы отступили от марксизма, от заветов Ленина, вы ложно и неправильно, в тенденциозном духе царского “Союза русского народа” и "Союза Михаила-архангела" Пуришкевичей и Марковых ориентировали наш советский народ и вели погромную пропаганду»; см.: РГАНИ 5/30/5/36.
Об антисемитизме в армии см.: Лазорев В. Последняя болезнь Сталина: из отчетов МГБ СССР о настроениях в армии весной 1953 г. // Неизвестная Россия – XX век. Т. 2. М., 1994. С. 253-260.
Ср. это с гибридизированным понятием единой русско-советской идентичности, выдвинутым другими исследователями: Frederick С. Barghoorn. Soviet Russian Nationalism. New York , 1956. Esp. p. 182; Jeffrey Brooks. «Thank You, Comrade Stalin»: Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton, 1999. Особ. P. 195, 21-2-216, 226-227.
См.: Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Ф. Чуева. М, 1991. С. 90.
РГАСПИ 17/118/808/53, 57, 66, 74, 77 и др.
Там же. 53-53об. Доносчик писал, что Волков прекратил разговоры о проекте РКП (б) в конце 1949 года, когда до Кишинева дошла весть, что Кузнецов арестован и расстрелян. Об этом упоминает также Н. К. Смирнов в своей жалобе на секретаря Ленинградского обкома ВКП (б) А. Д. Вербицкого; см.: РГАНИ 6/118/808/61.
РГАСПИ 17/118/808/52.
Возможно, все тайны, связанные с этим делом, никогда не удастся раскрыть. Многие важнейшие документы были уничтожены Г. М. Маленковым в 1953-1957 годы, а остальные (ранее хранившиеся в архивах ЦК, НКВД и ленинградской парторганизации) теперь содержатся в президентском архиве, засекречены и недоступны. В конце 1980 годов сотрудник Института Маркса-Энгельса-Ленина Т. Б. Томан говорил, что досье по этому делу основательно вычищены — см.: О так называемом «Ленинградском деле»//Известия ЦК КПСС. 1989. № 2. С. 133-134; Демидов Виктор. Ленинградское дело: попытка реконструкции//Звезда. 1989. № 1. С. 145.
Собчак А. Из Ленинграда в Петербург: путешествие во времени и пространстве. СПб., 1999. С. 91. Собчак признает, что разговоры о РКП (б) были «не больше чем слухи и догадки, но настойчивость, с которой они повторялись, заставляет думать о том, что могло быть и так». Хотя Собчак, как он пишет, пытался исследовать «Ленинградское дело», будучи мэром, но даже он имел доступ не ко всем городским архивам и не мог подтвердить свои догадки документально.
РГАСПИ 17/118/808/62, 64, 66, 74, 77.
Поскольку Слепов больше не входил в состав руководства молдавской парторганизации, он был удобным козлом отпущения; см.: Там же. 58.
РГАСПИ 17/118/808/69.
Там же. 57-58.
Там же. 54-55.
Ленинградское дело/Под ред. В, И. Демидова и В. А. Кузнецова. Л., 1990. С. 177-262.
РГАНИ 6/13/78/36/53, цит в: Р. Г. Пихоя Советский Союз: история власти, 1945-1991. М., 1998 С. 66. Пихоя имел доступ к подобным засекреченным материалам, поскольку был директором Росархива в 1990 годы.
С. Куняев. Постскриптум I //Наш современник. 1995. № 10. C/ 184-198; О. Платонов. Тайная история России: XX век. М., 1996. С. 304-311; И. Шафаревич. Русские в эпоху коммунизма //Москва. 1999. С. 158. А. Байгушев. Русская партия внутри КПСС. М., 2005. С. 172-178.
Хотя в общих чертах история «Ленинградского дела» известна давно, в последнее время появились исследования, основанные на архивных материалах и уточняющие кое-какие детали: Елена Зубкова. Кадровая политика и чистки в КПСС (1945-1956) // Свободная мысль. 1999. № 3. 4, 6; А. Пыжиков. Ленинградская группа: путь во власть (1946-1949) // Свободная мысль. 2001. № 2. С. 89-104. К новым источникам, помимо открытых архивов, относятся опубликованные недавно мемуары: Д. Т. Шепилов. Воспоминания // Вопросы истории. 1998. № 6. С. 3-45; А И. Микоян. Так было: Размышления о минувшем. М., 1999. С. 559-568. О жертвах произведенной чистки см.: О так называемом «Ленинградском деле». С. 126-137. Этот материал опубликован повторно в издании: Реабилитация: Политические процессы 30-х – 50-х годов/Под ред. А. Н. Яковлева. М., 1991. С 311-322. Процесс рассматривается также в следующих публикациях: William McCagg. Stalin Embattled, 1943-1948. Detroit , 1978. P. 118-148; Werner G. Hahn. Postwar Soviet Politics. The Fall of Zhdanov and the Defeat of Moderation, 1947-1953. Ithaca , 1982. P. 122-129; В. А Кутузов. Так называемое «Ленинградское дело» // Вопросы истории КПСС. 1989. № 3. С. 53-67; Michael Parrish. The Lesser Terror: Soviet State Security, 1939-1953. Westport , 1996. P. 215-222; Yoram Gorlizki and Oleg Khlevnuk. Cold Peace: Stalin and the Soviet Ruling Circle , 1945-1953. Oxford , 2004. P. 70-95, 111-119. Один лишь Г. В. Костырченко обратил внимание на националистический аспект этого дела в своих работах: Маленков против Жданова: Игры сталинских фаворитов // Родина. 2000. № 9. С. 85-92; Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм. М., 2001. С 288-309; В плену у красного фараона: Политическое преследование евреев в СССР в последнее сталинское десятилетие – документальное исследование. М., 1994. С. 24, 190-191.
По обвинению в коррупции, раскрытой в 1946 году в военно-промышленном комплексе, были арестованы нарком авиастроения А. И. Шахурин и несколько членов командного состава Военно-воздушных сил, включая А. А. Новикова.
А. Микоян. Так было: Размышления о минувшем. С. 565.
Хотя поношение А. Ахматовой и М. Зощенко, положившее начало так называемой «ждановщине», традиционно считается проявлением силы Жданова, возглавлявшего идеологическую работу, на самом деле эта кампания нанесла чувствительный удар по старой ленинградской парторганизации, допустившей эти нежелательные публикации. 18 месяцев спустя, на заседании политбюро в апреле 1948 года, Сталин отчитал Жданова за то, что его сын, работавший в Агитпропе, подверг сомнению приоритет советской науки. В июне того же года Жданову, отвечавшему за политику СССР в Восточной Европе, пришлось признать свой провал в урегулировании отношений с Югославией, которые настолько, испортились, что эта страна была исключена из Коминформа.
1-й секретарь Ленинградского обкома партии Ф. Р. Козлов заявил в 1957 году, что «десятки тысяч невинных людей были отправлены из Ленинграда в ссылку, многие из них были арестованы и расстреляны, многие погибли»; см.: Пленум ЦК КПСС (июнь 1957 года): Стенографический отчет. М., 1958. С. 91. Другие источники констатируют, что жертв было значительно меньше; см.: ГАРФ 8131/32/3989/63-65, опубл. в: Политбюро ЦК ВКП (б) и Совет Министров СССР, 1945-1953/Под ред. О. Хлевнюк и др. М., 2002. С. 306-307.
Хрущев в своих мемуарах назвал «националистическими» как раз обвинения в адрес ленинградской партийной организации; см.: Н. С. Хрущев. Воспоминания: время, люди, власть. Т. 2. М., 1999. С. 21, 23-29 (впервые опубл.: Мемуары Никиты Хрущева//Вопросы истории. 1991. №. 11. С. 44-48). Еще более красноречива первоначальная аудиозапись текста Хрущева; см.: The Memoirs of Nikita Khrushchev: the Original Dictation (digital audio recording, Brown University), CD 058, track 058A. Групповщине уделялось большое внимание в обвинительных документах по этому делу; см.: The Dmitrii A. Volkogonov Papers. Harvard University. Reel 2, container 3, folder 14, pp. 1-37 (оригинал, хранящийся в архивах ФСБ в Москве, засекречен).
Различные толкования русского национализма см. в: Peter Kenez. А History of the Soviet Union from the Beginning to the End. Cambridge , 1999. P. 182; Service Robert A History of Twentieth Century Russia . Cambridge , Mass. , 1998. P. 314; Geoffrey Hosking. The First Socialist Society: A History of the Soviet Union from Within, second enlarged edition. Cambridge , Mass. , 1997. P. 312; David L. Hoffmann. Stalinist Values: The Cultural Norms of Soviet Modernity, 1917-1941. Ithaca, 2003. P. 165-166.
Пихоя. Советский Союз: история власти. С. 41-56.
Хотя «великодержавный шовинизм» сурово преследовался в 1920 годы, в 1934 году состоялся последний процесс над «русскими националистами». См.: Ф. Д. Ашнин и В. М. Алпатов. Дело славистов: 30-е годы. М., 1994.
Членов партии, судя по всему, можно было разделить в 1940 годы на две группы: тех, кто проводил руссоцентристскую политику из патриотических побуждений, и тех, кто делал это с целью укрепления режима. Один из респондентов «Гарвардского проекта» отметил эту разницу, сказав, что «рядовой член партии может быть русским националистом, но коммунисты и сталинисты у власти — нет, потому что в глубине души они равнодушны к интересам России». См.: HP 25/а/2/31-32.
О торжествах в честь Пушкина см.: Marcus С. Levitt Russian Literary Politics and the Pushkin Celebration of 1880. Ithaca, 1989. P. 167-168; о праздновании 800-летия Москвы см.: Москва послевоенная. С. 221-229, 234-258.
До этого работой республиканских парторганизаций руководил Маленков — см.: РГАСПИ 17/3/1057/2, цит. в: Пыжиков. Ленинградская группа: путь во власть. С. 92.
См. показания С. Д. Воинова, бывшего адъютанта Кузнецова в Военсовете Ленинградского фронта, цит. в: Александр Афанасьев. Победитель // Комсомольская правда. 1988. 16 января. С. 2, перепечатано в: Возвращенные имена. Т. 1. М., 1989. С. 314-315.
Эта цитата представляет собой текст аудиозаписи, сделанной Хрущевым 28 марта 1968 года — см.: The Memoirs of Nikita Khrushchev; the Original Dictation (digital audio recording, Brown University). CD 058. Track 056A. В несколько обработанном виде запись опубликована в: Хрущев. Воспоминания: время, люди, власть. Т. 2. С. 26-27. Молотов также смутно вспоминает, что Жданов координировал работу региональных парторганизаций, хотя и путает некоторые детали; см. второе издание бесед Ф. Чуева с Молотовым: Ф. Чуев. Молотов: Полудержавный властелин. М., 2000. С. 268.
Бюро Российской Федерации существовало в 1926-1927 и в 1936-1937 годы. Ни в том, ни в другом случае оно не обладало соответствующими административными полномочиями и не пользовалось влиянием. См.: РГАСПИ 17/3/979/3-4; Terry Martin. The Affirmative Action Empire; Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939. Ithaca , 2001. P. 394-401, 414.
The Memoirs of Nikita Khrushchev: the Original Dictation. CD 058. Track 058A; Хрущев. Воспоминания: Время, люди, власть. С. 26-27.
Хрущев. Воспоминания: время, люди, власть. С. 27. Другие партаппаратчики – Молотов, Орджоникидзе, Микоян — тоже скептически относились к идее создания русской коммунистической партии – см.: Чуев Ф. Молотов: полудержавный властелин. С. 268; выступления Орджоникидзе и Микояна на партийном пленуме в декабре 1925 года – РГАСПИ 17/2/205/4, 6, цит. в: Martin. The Affirmative Action Empire. P. 399.
Кутузов. Так называемое «Ленинградское дело». С. 56; Ленинградское дело. С. 61. Согласно непроверенным данным, идея была подсказана брошенным Сталиным вскользь замечанием о возможных преемниках. Его отход от активной политической деятельности, по-видимому, дал бы возможность «разгрузить ЦК ВКП (б) от непосредственного руководства Российской Федерацией и создать РКП (б) во главе со своим ЦК и с центром в Ленинграде. Одновременно надо реорганизовать и структуру ЦК, создав пост почетного председателя ЦК. Им назначить Сталина» передав должность Генерального секретаря Жданову, председателем Совета Министров СССР назначить Вознесенского, первым секретарем ЦК РСФСР — А. Кузнецова; на место Кузнецова в ЦК ВКП (б) поставить Родионова, освободив его от должности председателя Совета Министров РСФСР. МГБ МВД вновь воссоединить и во главе поставить секретаря Ленинградского обкома Попкова». См.: А. Авторханов. Загадка смерти Сталина (Заговор Берии). Frankfurt am Main, 1976. С. 76.
А. Собчак. Из Ленинграда в Петербург; Путешествие во времени и пространстве. С. 91-92. Авторы опубликованного недавно исследования советской национальной политики, ссылаясь на секретные документы архивов ФСБ, пишут, что, «судя по следственным материалам, обвиняемые Кузнецов А. А., Попков П. С, Вознесенский Н. А. и др. ленинградские руководители неоднократно вели между собой «враждебные и антипартийные» разговоры о дискриминации РСФСР и русского народа в экономическом, политическом и духовном аспектах». См.: национальная политика России: история и современность/под ред. В. А. Михайлова и др. м., 1997. с. 361, прим. 137.
Демидов. Ленинградское дело: попытка реконструкции. С. 147.
Руссоцентризм Кузнецова очевиден из текста его речи, произнесенной в 1947 году: «Бдительность должна явиться необходимым качеством советских людей. Она должна являться, если хотите, нашей национальной чертой, заложенной в характере русского человека»; см. РГАСПИ 17/121/616/6-86, особ. 86, цит. в Г. Костырченко. В плену у красного фараона. С. 72.; А. Кузнецов. Важнейшие задачи ленинградской партийной организации // Ленинградская правда. 1945. 3 июля. С. 3. Вознесенский, по-видимому, настолько откровенно высказывался на тему российского самоуправления, что Сталин считал его русским шовинистом; см.: Микоян. Так было: Размышления о минувшем. С. 559. Наиболее полно задокументированы высказывания Родионова о национальной гордости. В качестве председателя Совета Министров РСФСР он поддержал во второй половине 1940 годов замысел создания гимна российской республики. Слова гимна сочинил С. П. Щипачев, музыку — Д. Д. Шостакович. Одобренная Родионовым версия гимна заканчивалась строками: «славься, Россия, — отчизна свободы!/к новым победам пойдем мы вперед./В братском единстве свободных народов/Славься, великий наш русский народ»; см.; РГАСПИ 17/121/453/23. см. также: М. Родионов. Развитие хозяйства и культуры РСФСР в новой пятилетке / /Большевик. 1947. № 1. с. 38-55; речь председателя совета министров РСФСР М. И. Родионова//Ленинградская правда. 1947. 26 июня. С. 2-3; Родионов. тридцать лет российской советской республики / /Большевик. 1947. № 21. С. 18-32.
О том, насколько широко Попков обсуждал эту идею, см.: ЦГАИПД СПб 24/49/3, частично опубл. в.: ленинградское дело. с. 76-77; 25/28/10/16, цит. в: Кутузов так называемое «ленинградское дело». с. 56. см. также: ленинградское дело. с. 70. бросается в глаза руссоцентризм статей, вышедших из-под пера сотрудников Попкова по ленинградской парторганизации — см., например: С. Беляев. О работе товарища Сталина «Марксизм и национальный вопрос» // Ленинградская правда. 1946. 11 сентября. С. 5.
РГАСПИ 17/121/569/67-68; см.: А. В. Пыжиков. Конфигурация и функционирование власти в СССР (1945-1953 гг.). М., 1999. с. 21. Письмо Родионова от 27 сентября 1947 года в: РГАСПИ 17/121/569/68, опубл. в: Политбюро ЦК ВКП (б) и Совет Министров СССР, 1945-1953. с. 246-247.
Член ленинградского горисполкома Булычев вспоминает, что «такое предложение не понравилось Сталину, но он открыто не высказался, промолчал». Воспоминания Булычева приводятся в: С. Константинов. Несостоявшиеся наследники Сталина: Способны ли были Николай Вознесенский и Алексей Кузнецов возглавить страну?//Независимая газета. 2000. 5 окт. с. 14.
Хрущев Воспоминания: Время, люди, власть. С. 25.
Хотя некоторые нарушения во время выборов могли иметь место, а ярмарка проводилась по инициативе Маленкова, положение Маленкова в партийном руководстве давало ему возможность представить события в выгодном для него свете. См.: Ленинградское дело. С. 66-68; Хрущев. Воспоминания: время, люди, власть. С. 25.
Согласно настольному календарю в сталинском кабинете, заседание состоялось 12 февраля; см.: Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина, 1947-1949 // Исторический архив. 1996. № 5-6. С. 48.
Резолюция, принятая 15 февраля 1949 года, была несколько туманной по содержанию, но явно угрожающей по тону; см.: РГАСПИ 17/3/1074/35-36, опубл. в: Политбюро ЦК ВКП (б) и Совет Министров СССР, 1945-1953. С. 66-68.
См. воспоминания одного членов ленинградской парторганизации, В.В. Садовина, пострадавшего при чистке: ЦГАИПД СПб 4000/18/585/3. Автор выражает благодарность С. Мэддоксу за то, что он сообщил ему об этом источнике.
Н.А. Николаев был преемником Капустина на посту 2-го секретаря ленинградской парторганизации.
Г. Бадаев, 2-й секретарь парткома Ленинградской области, председательствовал на пленуме, созванном для обсуждения вопроса об отставке Попкова.
Я. Капустин 2-м секретарем Ленинградского обкома.
ЦГАИПД СПб 24/49/3, частично опубл. в: Ленинградское дело. С. 76-77. См. также ЦГАИПД СПб 25/28/10/16, цит. в: Кутузов. Так называемое «Ленинградское дело». С. 56. Попков пытался оправдаться не только в связи с его увольнением с поста секретаря обкома, но и выдвинутым Маленковым против него обвинением в национализме. Стенографическая запись речи Маленкова в архивах отсутствует — очевидно, она была уничтожена вместе с другими компрометирующими документами в 1954-1957 годы. См.: Ленинградское дело. С. 69-71; Собчак. Из Ленинграда в Петербург. С. 92-93; О так называемом «Ленинградском деле». С. 133-134.
Реакция Сталина напоминает его возражения против образования Российской компартии, высказанные в 1920 годы; см.: Martin. The Affirmative Action Empire. P. 399.
>
А. Поскребышев. Великое многонациональное советское государство // Правда. 1952. 30 декабря. С. 3.
Когда Феликс Чуев сказал Молотову, что невозможно допустить, чтобы Кузнецов всерьез намеревался добиться самоуправления РСФСР, тот оборвал его: «Тут не допускать нельзя. Все это может быть. Он был отличный, хороший человек, но в политике это, знаете, бывает более сложно. Было по ним крайнее решение принято — это да. А что-то было». См.: Чуев. Молотов, полудержавный властелин. С. 531, 510.
Во время допросов ленинградские руководители признались в том, вынашивали подобные планы, но достоверность этих показаний представляется сомнительной. В обвинительном заключении Кузнецова приводятся его слова, сказанные во время следствия: «Мы неоднократно с вражеских позиций обсуждали вопрос о необходимости создания РКП (б) и о целесообразности перевода правительства РСФСР в Ленинград. В сокровенных беседах между собой Попков и Капустин называли меня будущим секретарем ЦК РКП (б), а я в душе уже ликовал и мысленно представлял себя руководителем коммунистов Российской Федерации».
Родионов говорил: «Я был проникнут недовольством против ЦК ВКП (б) и советского правительства. Я придерживался враждебного убеждения, что ЦК ВКП (б) и советское правительство не проявляют якобы должного внимания и заботы в отношении РСФСР, ставя в привилегированное положение другие союзные республики, и в этой связи носился с идеей создания ЦК РКП (б)». Аналогичные признания сделали Попков и Лазутин, заявив, будто были убеждены, что ЦК ВКП (б) оказывает предпочтение союзным республикам, а интересами РСФСР пренебрегает; см.: Dmitry A. Volkogonov Papers. Reel 2, container 3, folder 14, p. 19.
Платонов. Тайная история России. С. 304-311.
А. Г. Маленков. О моем отце Георгии Маленкове. М., 1992. С. 61.
О «Деле врачей» см.: Г. Костырченко. В плену у красного фараона: Политические преследования евреев в СССР в последнее сталинское десятилетие. М., 1994. С. 355-366; об отказе от массовых политических репрессий и кампаний за соблюдение «социалистической законности» см.: Н. С. Хрущев. Воспоминания: Избранные фрагменты. М., 1997. С. 285-299; о разделе Германии см.: Amy Knight. Beria: Stalin's First Lieutenant. Princeton , 1993. P. 185-191; Charles S. Maier. Dissolution: The Crisis of Communism and the End of East Germany . Princeton , 1997. P. 17.
ЦМАМ 278/1/23, опубл. в: Кусок коммунизма: Московское метро глазами современников//Московский архив: историко-краеведческий альманах. Вып. 1. М., 1996. С. 348, 355.
Самые первые директивы, осуждающие культ личности, см. в: РГАНИ 5/30/7/51.
Хрущев. Воспоминания. С. 274; Knight Beria. Р. 186-191, 227. Пытаясь, по-видимому, снискать расположение Берии, Александров выступил на заседании Академии наук в марте 1953 года против руссоцентристской тенденции. Он заявил, что нет необходимости в существовании Института славянской истории в структуре Академии наук, «так как истории народов необходимо вести не по принципу их национальной принадлежности, а по общественно-экономическим формациям, сообразно возникавшему и развивавшемуся в различных странах социально-экономическому строю». См.: РГАНИ 5/30/7/55.
РГАНИ 5/30/39/23. Эта кампания, проводившаяся Институтом истории под началом его нового руководителя А. Л. Сидорова, открыто противопоставлялась прежней деятельности института под руководством специалиста по Киевской Руси Б. Д. Грекова, якобы не уделявшего должного внимания некоторым периодам новейшей истории; см.: РГАНИ 5/30/39/11-12, 20-26, 51.
Запись от 13 февраля 1954 года в: Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева//Отечественная история. 1999. № 6. С 119, 131.
РГАНИ 5/30/82/47-48.
РГАНИ 5/30/82/99-100; 5/18/41/89-91.
РГАНИ 5/18/75/90. Наибольшие возражения учебник Шестакова вызвал у редактора издания «Encyclopedia Britannica», бывшего сенатора США Уильяма Бентона, который даже высказал неопределенную угрозу обратиться в ЮНЕСКО по поводу имевшихся в учебнике искажении реальных исторических событий. Школьный отдел ЦК в открытом письме обвинил американского критика в том, что он хочет быть «святее самого Бога» и сослался на опубликованную в «Нью-Йорк таймс» в 1951 году статью «Школы обвиняются в недостаточном внимании к России», однако в частной записке признался, что «написанный более 10 лет тому назад, этот учебник отстал от требований современной науки. В настоящее время министерство просвещения готовит новую учебную книгу по истории СССР для IV класса»; см.: РГАНИ 5/18/77/11; Benjamin Fine, Schools Accused of Ignoring Russia //New York Times. 1951. March 5. P. 23.
Спустя несколько дней после знаменитой секретной речи Хрущева среди документов для внутреннего пользования появились записки относительно планов переработки четверти всех школьных учебников, в том числе почти всех учебников истории (за исключением «Родной речи» и трехтомной «Истории СССР» Панкратовой) — см.: РГАНИ 5/18/76/6, 9-10, 14-24, 30-33. В результате изъятия из программы скомпрометированного исторического катехизиса были даже отменены экзамены, сдававшиеся старшеклассниками в конце учебного года.
РГАНИ 5/18/76/37-42.
Большой вклад в опровержение сталинского мифа об Иване IV внесла Панкратова, главный редактор «Вопросов истории». Наиболее полно этот вопрос освещен в публикации: Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева//Отечественная история. 2000. № 1. С 158-172. особ. 164-171. В двух полемических статьях отражены споры, разгоревшиеся по этому поводу в официальной исторической науке: С. М. Дубровский Против идеализации деятельности Ивана IV // Вопросы истории. 1956. № 8. С. 121-129.
М. Д. Курмашева Об оценке деятельности Ивана Грозного // Вопросы истории. 1956. № 9. С. 195-203. См. также: Л. А. Сидорова Анна Михайловна Панкратова // Историческая наука России в XX веке. М., 1997. С. 429-433; Maureen Perrie. The Cult of Ivan the Terrible in Stalin’s Russia . New York , 2001. P. 179-191.
С.М. Дубровский, который был известным противником культа Ивана Грозного, в годы хрущевской оттепели выступил также против установки памятника Юрию Долгорукому под тем предлогом, что не подобает возводить на самых видных местах столицы социалистического государства памятники таким чуждым народу личностям, как князь, живший в XII веке. Редактору «Известий» было прислано письмо читателя, несогласного с Дубровским; см.: ОР РГБ 797/17/12/1-6, опубл. в: Московский архив; историко-краеведческий альманах. Вып. 1. М., 1996. С. 341-342.
Lowell Tillett The Great Frienship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel Hill , 1969. P. 194-284.
Roman Szporluk. The Russian Question and Imperial Overextension//The End of Empire? The Transformation of the USSR in Comparative Perspective/Ed. by Karen Darwisha and Bruce Parrot. Armonk, 1997. P. 82; Szporluk. Introduction: Statehood and Nation-Building in the Post-Soviet Space//National Identity and Ethnicity in Russia and the New States of Eurasia/Ed. by Roman Szporluk. Armonk, 1994. P. 5; Szporluk. Nationalities and the Russian Problem in the USSR //JournaI of International Affairs. 1973. Vol. 27. Jfe 1. P. 40; Vera Tote. Russia : Imagining the Nation. New York , 2001. P. 182-183, 203-204.
P. Брубейкер согласен, что понятие «советского народа» было связано с дополнительным чувством сверхнационального самосознания, объединявшим отдельные советские нации; см.: Rogers Brubaker. Nationalism Reframed: Nationhood and the National Question in the New Europe . Cambridge, Eng., 1996. P. 28.
Отчетный доклад ЦК КПСС XXIV съезду Коммунистической партии Советского Союза//Коммунист. 1971. № 5. С. 60. Разумеется, республиканским партийным элитам вряд ли могло понравиться утверждение, что советские нации «сближаются», сливаясь в «единую общечеловеческую культуру»: в результате республики могли лишиться своего федерального статуса. Они, скорее всего, видели в этом нечто большее, нежели русификацию «с человеческим лицом», и наличие в партийной пропаганде таких сталинских эвфемизмов, как «великий русский народ», а также шовинистических заявлений, что русский язык служит средством связи союзных республик с мировой культурой, только подливало масла в огонь. См., например: Резолюции и решения Двадцать второго съезда КПСС (1961)//КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 8. М., 1972. С. 206, 284-285, 212.
Yitzhak Brudny. Reinventing Russia : Russian Nationalism and the Soviet State, 1953-1991. Cambridge , Mass. , 1998. P. 43.
См., например: John В. Dunlop. The Faces of Contemporary Russian Nationalism. Princeton , 1984. P. 32-36, 63-92; Timothy J. Colton. Moscow : Governing the Socialist Metropolis. Cambridge , Mass. , 1995. P. 553-562, 592; Ethnic Russia in the USSR : The Dilemma of Dominance/Ed. by Edward All worth. New York , 1980. Несколько иные взгляды высказываются в: Mikhail Agursky. The Prospects for National Bolshevism//The Last Empire: Nationalism and the Soviet Future/Ed. by Robert Conquest. Stanford. 1986. Особ. P. 96-106.
Brudny. Reinventing Russia. P. 59; Николай Митрохин. Русская партия: Движение русских националистов в СССР, 1953-1985. М., 2003. Гораздо более тенденциозны воспоминания одного из бывших помощников Суслова: А Байгушев. Русская партия внутри КПСС. М.: Алгоритм, 2005. О националистическом движении радикалов, не желавших мириться с режимом см.: Людмила Алексеева, История инакомыслия в СССР. Benson, V. T.,1984. С. 396-413.
Митрохин. Русская партия.
Nicholas Timasheff. The Great Retreat: The Growth and Decline of Communism in Russia . New York , 1947.
Т. Мартин связывает этот идеологический поворот с «русификаторскими» изменениями в советской национальной политике в начале 1930-х годов, однако связь эта скорее случайна. Не говоря уже о том, что не вполне ясны причины и взаимосвязь различных административных решений, принимавшихся в то время, их сходство с более поздними культурными формами русификации носит поверхностный характер. Административная русификация сводилась в основном к ограниченным реформам управления страной с целью его упорядочения и рационализации, в то время как культурная русификация представляла собой более широкий комплекс вне-бюрократических мероприятий по усовершенствованию мобилизационной пропаганды путем частичной идеологической переориентации. В старых партийных и государственных архивах не обнаружено документов, которые указывали бы на прямую связь между этими двумя политическими новациями. См.: Terry Martin The Russification of the RSFSR//Cahiers du Monde russe et sovietique. 1998.. No 39. P. 99-118.
Первоначально советское государство было построено с таким расчетом, чтобы лишить российскую республику возможности отстаивать свои интересы, поэтому в ней и не было создано ни отдельной Российской компартии, ни государственных органов. Всесоюзное руководство опасалось, что эти административные структуры придадут РСФСР слишком большой вес, который позволит ей соперничать с центральной властью.
Существует мнение, что Сталин считал русских «народом-государственником»; см.: Terry Martin. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939. Ithaca, 2001. P. 20, 396-397. Более «интернационалистский» взгляд на роль русского народа в советском историческом эксперименте высказывает в своих интервью бывший соратник Сталина Молотов; см.: Чуев. Молотов: полудержавный властелин. М. 2000. С. 333-334
Об успехах советской пропаганды до 1953 года см.: Roy Medvedev. Let History Judge: The Origins and Consequences of Stalinism/Ed. by George Shriver. New York , 1989. P. 716-717.
«Пролетарский интернационализм, "советский патриотизм" и формирование руссоцентристского представления о государстве в период сталинизма 1930-х годов».
«"Народу нужен царь”: Возникновение национал-большевизма как сталинской идеологии».
«"Народный поэт": Руссоцентристский популизм во время пушкинских памятных торжеств 1937 году в СССР».
«Советский социальный менталитет и руссоцентризм накануне войны, 1936-1941».
«Сталин, "Ленинградское дело" и пределы послевоенного руссоцентризма».
« “…развивать русский национализм – задача первостепенной важности”: Споры между создателями сталинской идеологии. 1941-1945».