Пираты кажутся столь привлекательными, в том числе и нам, из-за своей вольной жизни, путешествий к далеким горизонтам, жажды приключений и экзотических открытий. В данной антологии, включающей рассказы мастеров с мировым именем, вы найдете все вышеперечисленное и даже больше. От карибских интриг до пиратской кухни, от неожиданно романтичных сюжетов до кровавых сражений. В сборнике «Пиратское фэнтези» есть истории на любой вкус. Например, рассказ «Араминта, или Крушение „Амфидрейка“» Наоми Новик представляет собой восхитительную смесь захватывающих баталий и мистики. Гарт Никс, чьи книги потрясли миллионы читателей, предлагает озорную и дерзкую повесть «За морскими воротами ученых-пиратов Сарске», рассказывающую о парочке мошенников, столь очаровательных, что их похождения достойны быть запечатленными на бумаге. С другой стороны, Стив Айлетт с уморительной историей «Путешествие „Игуаны“» покажет вам жизнь морских разбойников в кардинально новом, забавном свете. Одни названия чего стоят, вам уже должно быть интересно!

Работая над составлением данной антологии, мы посетили несколько любопытных ресурсов, включая исчерпывающий по содержанию фан-сайт keeptothecode.com и talklikeapirate.com, а также познакомились с книгой Гейл Сэлинджер «Пираты: Справочник для чайников» («The Idiot’s Guide to Pirates»). Мы спросили у Сэлинджер, какими качествами нужно обладать, чтобы стать пиратом. И знаете, что она ответила? «Необходимо сильное желание быть хозяином собственной судьбы. Готовность умереть в любую минуту… Полное пренебрежение законом. Отправляясь в путешествие, пират должен иметь при себе огнестрельное оружие и хотя бы одну пулю. И конечно, ему следует обладать какими-нибудь навыками моряка или быстро всему научиться».

Кое-что из ее слов удивило нас не меньше, чем рассказы, вошедшие в сборник: «Я бы прибавила, что пират обязан любить ром, но ведь великий Бартоломью Робертс, по кличке Черный Барт, вообще не употреблял спиртного!» Да уж, нельзя быть пьяным все дни напролет. А дальше мы оказались совершенно обескуражены, потому что, как выяснилось, метка «X» никогда не обозначала на карте тайник. Вот что поведала Гейл: «Нам следует благодарить писателей девятнадцатого и двадцатого веков за этот миф. Команда ни за что не позволила бы капитану зарыть ее долю. Капитан, решивший присвоить всю добычу, был обречен. Просто помыслите логически: головорезы и воры, с какой стати они пожелали бы кому-то облегчить задачу в поисках сокровища, добытого с таким трудом».

Кое-что Сэлинджер все-таки подтвердила: людям нравятся герои-негодяи, эти «прохвосты с золотыми сердцами». На страницах нашей антологии вы встретите их в большом количестве. С золотыми сердцами и сердцами черными. Увидите капитанов, влюбленных в русалок. Столкнетесь с двурушничеством, надувательством и лицемерием. Всерьез вы увлечены темой пиратства или находите ее не более чем развлекательной, ностальгия ли то по детству, или вам еще предстоит открыть для себя этот мир, мы надеемся, что ваше удовольствие от чтения антологии «Пиратское фэнтези» будет столь же велико, как и наше от работы над нею.

Своего имени у корабля не было, и человеческий экипаж назвал его «Лавиния Уэйтли».[1] По всей видимости, зверюга совсем не возражала. Во всяком случае, ее длинные лопасти-манипуляторы сворачивались — с нежностью? — когда кто-нибудь из главных механиков поглаживал переборку и ласково приговаривал «Винни», и с важностью вспыхивали огоньки внутренней биолюминесценции по пятам за каждым из членов команды. Корабль исправно снабжал экипаж светом для передвижения, работы и жизни.

«Лавиния Уэйтли» была буджумом,[2] обитателем космических глубин, но ее род возник в кипящих оболочках газовых гигантов, и молодые особи ранний период своей жизни до сих пор проводили в облаках-яслях, клубящихся над извечными штормами. Обтекаемая, для человеческого глаза больше похожая на гигантскую рыбу-зебру, на боках она несла газовые мешки, наполненные водородом. Лопасти и крылья плотно прижаты, а сине-зеленая окраска настолько темная, что казалась глянцево-черной, если на на нее не падал луч света. Кожу покрывали симбиотические водоросли.

Там, где присутствовал свет, «Лавиния» могла вырабатывать кислород. А где был кислород, она производила воду.

Сама себе экосистема, подобно тому, как капитан была сама себе законом. А в недрах машинного отделения работала Черная Элис Брэдли, просто человек и к законам не имевшая никакого отношения, но «Лавинию» очень любившая.

Черная Элис отреклась от данных ею клятв в тридцать втором, после Венерианских мятежей. Причин она не скрывала, и капитан, поглядев на нее холодными, темными, хитрыми глазами, произнесла тогда: «Делай свое дело, и я тебя не трону, дорогуша. Предашь меня — отправишься назад на Венеру в замороженном виде». Видимо, поэтому, а также потому, что Черная Элис не смогла бы прожечь борт корабля лучевой пушкой, ее и направили в машинное отделение, где вопросы этики были последним по важности пунктом. Впрочем, бежать куда-то в планы Элис не входило.

Именно в ее смену «Лавиния Уэйтли» почуяла добычу. Дрожь предвкушения пробежала по палубам и переборкам. Странный рефлекс, реакция, свойственная «Винни» во время погони. И вот они уже мчатся на полном ходу по гравитационному колодцу курсом на Солнце, и мониторы в машинном отделении, которые капитан Сонг распорядилась держать выключенными большую часть рейда, считая, что салагам, палубным матросам и простым механикам не обязательно знать, куда направляется судно и по какому делу, ожили, вспыхивая один за другим.

Все задрали головы, и Пол-Джек крикнул:

— Смотрите! Смотрите!

Пятно, прежде казавшееся лишь масляным разводом на экране, неожиданно пришло в движение, едва «Винни» приступила к маневру: грузовое судно, большое, неповоротливое и безнадежно устаревшее. Легкая добыча. Легкая нажива.

«Если нам вообще что-нибудь перепадет», — подумала Черная Элис. Вопреки слухам и байкам, которыми пестрело киберпространство, пиратская жизнь не состояла из бесконечной дегустации награбленных деликатесов и торговли рабами. Как бы не так, если три четверти какой бы то ни было добычи доставались «Лавинии Уэйтли», дабы поддерживать ее здоровье и благостное расположение духа. Но никто не возражал. Все помнили историю «Марии Кюри».

Голос капитана по оптоволоконному кабелю, натянутому рядом с нервным узлом «Лавинии», звучал чисто и без всякого статического треска, как если бы Сонг стояла перед носом у Черной Элис.

— По местам! — скомандовала капитан, и все бросились исполнять.

Два солнечных года минуло с тех пор, как Сонг «килевала» Джеймса Брэди, но никому не забыть его выпученных глаз и истошного крика.

Черная Элис заняла свое место и посмотрела на экран. Золотым по черному на корме судна значилось «Жозефина Бейкер».[3] О порте приписки можно было судить по венерианскому флагу, крепко привязанному к флагштоку. Корабль из стали, не буджум, так что шансов у него не оставалось. На миг Элис решила, что «Жозефина Бейкер» попытается оторваться.

Но она развернулась и открыла огонь.

Движение, ускорение, смена курса не ощущались вовсе. Никакого хлопка вытесняемого воздуха. Картинка на экране просто сменилась другой, едва «Винни» прыгнула — буквально перенеслась — на новую позицию и нависла над кормой «Жозефины Бейкер», брюхом круша флагшток.

Элис почувствовала плотоядную дрожь в корпусе. И вовремя ухватилась за консоль, прежде чем «Винни» жадно вцепилась в жертву своими длинными лопастями.

Краем глаза Брэдли видела, как Пастырь, единственный на борту, кто мало-мальски подошел бы на роль капеллана, крестится и по привычке бормочет «Ave, Grandaevissimi, morituri vos salutant».[4] Все, на что он был способен сейчас, да и после вряд ли сможет больше. Капитан Сонг не возражала, когда кто-то беспокоился о своей душе, если только это не шло вразрез с ее текущими требованиями.

Голос капитана раздавал приказы, распределял членов команды по палубам и бортам. Внизу, в машинном отделении техники следили за шкурой «Винни» и готовились отразить атаку, если на грузовозе вдруг решатся на абордаж. «Лавиния» все делала сама, правда, всегда наступал момент, когда приходилось сдерживать ее аппетит, чтобы успеть снять все ценное с захваченного судна. Весьма непростая, деликатная задача, решение которой доверяли лишь главным механикам, но Черная Элис наблюдала и слушала, и даже если ей никогда и не выпадет шанс, она втайне считала, что справилась бы.

Такая маленькая мечта, о которой она никому не говорила. Было бы чертовски здорово стать кем-то, кого слушается буджум.

Элис сосредоточилась на скучных экранах своего сектора, стараясь не отвлекаться на те, где транслировался настоящий бой. Пастырь обходил всех, раздавая оружие, так, на всякий случай. Едва сопротивление «Жозефины Бейкер» будет подавлено, младшие техники перейдут на ее борт за добычей.

Иногда на захваченном корабле кто-нибудь прятался. Порой неосторожных пиратов подстреливали.

Попытка предрешить исход боя, находясь в машинном отделении, — дело бесполезное. Васаби, как всегда, установил таймер на одной из вспомогательных панелей, и все посматривали туда время от времени. Пятнадцать минут — ничего страшного, гадких сюрпризов пока нет. Черная Элис как-то встретила парня, который был на «Маргарет Мид»,[5] когда та напала на грузовоз, перевозивший пехотинцев на спутники Юпитера. Тридцать минут — порядок. Сорок пять. Скоро час, и вокруг принялись проверять оружие. Самый продолжительный бой, в котором Элис довелось участвовать, длился шесть часов сорок три минуты пятьдесят две секунды. Тот рейд стал последним, когда «Винни» работала в паре, — предательство «Генри Форда» послужило тому причиной. Капитан Сонг до сих пор хранила голову капитана Эдвардса под вакуумным колпаком на мостике, а «Винни» достались уродливые шрамы — следы от челюстей «Генри Форда».

На этот раз таймер замер на пятидесяти минутах тринадцати секундах. «Жозефина Бейкер» сдалась.

Скоро он разменяет шестой десяток, наш Кастор Щепкинс, и для стереотипного валлийца это весьма почтенный возраст, если не сказать преклонный. Впрочем, Кастор с гневом отметает малейшие упреки в стереотипности. Не все же, мол, настоящие валлийцы питаются исключительно картошкой фри с пивом и как огня бегут любой работы, ответственности и физической нагрузки — нет, это всё его личные, щепкинсовские особенности, а то, что они совпадают с клише, — совпадение и есть, не более.

Впрочем, с возрастом его не все так просто, и возможно, что на самом деле Щепкинс вдвое старше, чем говорит, поскольку однажды случилось нечто невероятное и спутало карты — во всех смыслах. Он сидел в любимом пабе с двумя своими лучшими друзьями, Падди Делюксом и Одержимцем Харрисом, предвкушая очередную партию в покер и очередной выигрыш, немалый и неминуемый, когда возник спор о результатах прошлых игр, угрожая испортить весь вечер. Началось с того, что Падди пожаловался на состояние Касторовых карт. Вот как он сформулировал свои претензии:

— Не карты, а черт-те что, считай крапленые. Да ты все эти пятна от пива небось наперечет знаешь, не говоря уж о брызгах жира, ну и видишь, что выпадает.

— Словом, жульничаешь, — добавил Одержимец Харрис.

Кастор Щепкинс заявил, что оскорблен таким обвинением, но его друзья продолжали ворчать, слово за слово — и вот они уже наотрез отказывались сыграть хоть одну партию какой-либо колодой, кроме новой, нераспечатанной, которую Падди позаботился прихватить с собой. Речь зашла даже о возмещении былых проигрышей, намекали и на компенсацию морального ущерба; в конце концов Кастор сдался и признал, что в пятнах от пива и картошки теоретически можно и вправду усмотреть нечто подозрительное.

Они принялись играть новой колодой, и Кастор продул все партии до единой, оставшись в итоге должен приятелям около сотни фунтов. С собой у него таких денег не было, и он сказал, что выйдет поищет банкомат, одна нога здесь — другая там. Падди с Харрисом кивнули.

— Разумное предложение, — сказали они.

— Вернусь через десять минут, — провозгласил Кастор.

Он встал и направился к выходу, а они торжествующе смотрели ему вслед, но торжество это было сродни ликованию рыбы, ухватившей червяка на крючке, и глаза их болезненно блестели в ожидании подвоха — Падди с Харрисом и помыслить не могли, что Кастор беспрекословно выполнит обещанное, не попытавшись тем или иным образом взять реванш. Десять минут прошло, он не возвращался. На звонки по мобильному не отвечал. Падди потер нос, а Харрис почесал подбородок — не обязательно в таком порядке.

Вернулся Кастор через час, нетвердой походкой и тяжело дыша, а упав наконец на свой стул, еще какое-то время пыхтел и что-то бормотал то ли по-испански, то ли по-арабски (Падди с Харрисом так и не пришли к единому мнению), прежде чем содрогнуться, облизать губы и подергать себя за мочки ушей. Приятели молча смотрели, как он медленно приходит в себя, и вот он обратился к ним.

— Вы ни в жизнь не поверите, что со мной случилось! — сказал он.

— Рассказывай, — ответили они.

— Сейчас-сейчас, — проговорил он, — горло только промочу, а то нервы совсем ни к черту. Не возражаешь, если я у тебя отхлебну? Ага, так-то лучше. И у тебя глоточек? Ну да, полкружки — это не совсем глоточек, но слушайте внимательно: меня похитили! Понимаю, звучит нелепо, но это чистая правда. Так вот, выхожу я отсюда, иду по эспланаде и вдруг вижу недалеко от берега корабль — старинный галеон! С него спускают шлюпку, она гребет к берегу, и тут я заметил кое-что странное.

— В каком смысле странное? — спросил Падди.

Кастор понизил голос до шепота:

— Люди в шлюпке были одеты как пираты, ну, в таких черных штанцах в облипку и белых рубахах, пузырящихся на ветру, с повязанными на головах пятнистыми платками, одноглазые, с колючими бородами, и многие размахивали абордажными саблями или сжимали в зубах ножи, ну я и подумал, что снимается кино, правда, не видел ни режиссера, ни камер. Хотелось задержаться посмотреть, но первейший мой долг был добыть для вас деньги, так что я поспешил дальше.

— Какая забота, — отметил Харрис.

Кастор кивнул:

— Я дошел до банкомата, вставил карту, ввел ПИН-код, забрал новенькие хрустящие банкноты, но, как только деньги оказались у меня в руке, меня схватили, вскинули в воздух и куда-то понесли. Улицу заполнила толпа беснующихся головорезов. Банкомат они тоже прихватили с собой — заложили пороховой заряд и выломали из стены. У меня от этого взрыва все в голове смешалось. Я вообще не понимал, что происходит, пока не стало слишком поздно. Вокруг был полный хаос, асфальт усеян битыми бутылками, от паров рома не продохнуть. Когда дым рассеялся, я увидел, что меня запихнули в шлюпку… Только тогда я понял, что никакие это не актеры, а настоящие пираты. В учебниках истории написано, что пираты нападали не только на другие корабли, но и на прибрежные городки, разоряли их и грабили. Порткол — типичный прибрежный городок, так и напрашивается на подобный налет. Видно, пираты решили наскочить по-быстрому, схватить что плохо лежит и смыться до приезда полиции. Представляю, как они были разочарованы скудной добычей — единственный банкомат и единственный пленник, то бишь я.

— Да уж, не зажируешь, — согласились Падди и Харрис.

— Вот именно, — вздохнул Кастор. — Может, им просто надо было потренироваться. Короче, на галеоне меня заперли в какой-то темный затхлый чулан, и я с ужасом принялся вспоминать, как пираты обычно поступают с пленниками, но потом успокоился и понял, что вряд ли мне предстоит «пройти по доске». Если бы они хотели меня убить, зачем им вся эта морока — спокойно могли перерезать горло прямо у банкомата. Значит, скорее всего, они замышляли продать меня в рабство. Мне было ужасно неудобно, что вы так и сидите там и ждете денег, но я никак не мог передать вам весточку.

Дни тянулись медленно, налетел жуткий шторм, и я заблевал весь чулан, а держали меня только на хлебе и воде. Когда я просил нормальную еду, они хохотали на пиратский манер и относились к другим моим просьбам с таким же презрением. Я уж думал, они хотят сгноить меня в этой темнице, но однажды утром головорез, куда благороднее прочих головорезов, отворил дверь и выпустил меня. Он представился капитаном Костяком и сказал, что у него ко мне серьезный разговор. Отвел меня в свою каюту, предложил сесть и угостил пивом с картошкой, которых мне так не хватало. Когда я набил живот, он пристально оглядел меня и сказал:

«Нам не хватает одного человека, и, чтобы эффективно управлять кораблем, я должен срочно найти замену. Вы единственный кандидат на вакансию, так что я хочу предложить эту работу вам. Если вас не устраивает и вы предпочли бы рабский труд в масляных копях Дерьмента — адское, кстати, местечко, — что ж, не буду настаивать».

«Мне надо подумать. А что, собственно, за вакансия?»

«Впередсмотрящего. Наш последний впередсмотрящий прошлой ночью упал с мачты и разбился насмерть, равно как и предпоследний в свое время, не говоря уж о предпредпоследнем и так далее. Без впередсмотрящего мы не будем знать, куда плывем, и не узнаем это место, когда доплывем, так что это очень важный пост и серьезная ответственность».

Я хотел заявить, что не желаю иметь ничего общего с ответственностью ни в какой форме, но тут до меня дошло, что, как у члена экипажа, у меня будет куда больше шансов сбежать и вернуть вам долг, чем если я попаду в масляные копи Дерьмента. Так что я согласился. Капитан Костяк просиял и объяснил мне мои обязанности. Я должен был забраться в «воронье гнездо» на самой высокой мачте и кричать во все горло, как только увижу что-нибудь примечательное. Он дал мне исчерпывающий список того, что следует считать примечательным, и там значились: суша, шторма, водовороты, корабли с грузом сокровищ, пираты-конкуренты, рифы, каннибалы, киты, гигантские кальмары, русалки, спасательные шлюпки, соблазнительные облака, изменение очертаний, цвета или прочности на разрыв линии горизонта.

Приступить к работе следовало немедленно, и я, преодолевая тошноту, полез по вантам. Я карабкался выше и выше, оскальзываясь, обдирая пальцы о грубую пеньку, по лбу моему катился пот, желтый и вязкий, как масло от картошки фри, но я говорил себе, что должен залезть наверх, чего бы мне это ни стоило. И у меня получилось, так что можете расслабиться. «Воронье гнездо» оказалось не просторней и не устойчивей крупного котелка со скользкими стенками, и сердце мое бешено забилось, причем не совсем от восторга, вернее, совсем не. Я принялся гадать, как долго продержусь, пока тоже не полечу вниз вслед моим предшественникам. Хорошо еще, в тот момент море было сравнительно спокойным, так что я справлялся со своими обязанностями более или менее удовлетворительно. Завидев среди волн какой-нибудь объект, я лез в список и выяснял, следует кричать или нет. Если это было «большое бревно», кричать не следовало, а если «большое бревно с человеком на нем», то следовало. И так далее.

— Как же ты спал? — перебил его Падди.

— Честно говоря, хреново, — вздохнул Кастор, — но я научился сворачиваться в клубок так туго, что помещался в «гнезде». Ночью там было холодно, даже в тропиках, может, потому, что я залез так высоко. Только не спрашивайте, как мне доставляли еду и питье, а то придется заодно объяснить, как я оправлялся! Пока остальные пираты внизу обжирались арбузами и намазывали тосты маслом из Дерьмента, пили ром и сок лайма, я затягивал пояс потуже, но иногда мне позволяли спуститься. Каждый раз, как мы заходили в порт, мне разрешали сойти на берег вместе с остальным экипажем.

— И сколько портов ты видел? — поинтересовался Харрис.

— Всех не перечесть! Мы несколько раз обошли вокруг света и останавливались в Бомбее, Рангуне, Сурабае, Шанхае, Осаке, Лиме, Монтевидео, Луанде, в странных приморских городках на побережьях Нижнего Бо, Чикчирика и Посредственной Утопии, среди прочих. Однажды мы даже встали в Уэльсе, в Тенби, и я уже собирался дезертировать и доехать до Порткола на автобусе, с пересадкой в Суонси, но капитан Костяк задержал меня. Такой шанс пропал! Капитан хотел сказать мне что-то важное, — в общем, выбора у меня не было, пришлось выслушать.

«Штурман Щепкинс, — начал он, — из всех впередсмотрящих, какие у меня служили, никто вам и в подметки не годился. Вы кричите без промедления, никогда не ошибаетесь, до сих пор не выпали из „гнезда“ и не расшиблись насмерть. Не впередсмотрящий, а идеал! Будь моя воля, никогда бы вас не отпустил. Поклянитесь мне, что если вы когда-нибудь женитесь и заведете сына, то назовете его тоже Кастором и воспитаете так, чтобы он во всем походил на вас. Вот как высоко я вас ценю. Надеюсь, ваши друзья тоже вас ценят?»

«А как же», — заверил я его.

Так что я остался служить под началом капитана Костяка, но чем дальше, тем это было тяжелее, а не легче. Какое-то безотчетное стремление гнало его вперед, и я не мог понять, да, наверно, он и сам не понимал, что за цель перед ним маячит — далекая страна, спрятанное сокровище, всемирная дурная слава или что-нибудь, что помогло бы ему забыть прошлое. Что бы это ни было, оно влекло и нас, так сказать, в духовном кильватере капитана, пока мы не стали как жертвы, сами жаждущие жертвоприношения. С содроганием вспоминаю некоторые эскапады в разрушенных храмах на заросших джунглями островах, стычки с разумными обезьянами, вооруженными духовыми трубками, гонки с кораблями-призраками.

Свою долю злодейств мы тоже совершили, а как же. Мы ведь были пиратами, не забывайте, и мне до сих пор ужасно стыдно вспоминать кое-какие из наших подвигов. Однажды мы наткнулись на фабрику, выпускавшую календари, на белом свете такая всего одна, и сбили там всю тонкую настройку — вставили палку в колеса (лопаточку, строго говоря). В другой раз мы проплыли навстречу движению на благотворительной гонке надувных плотов, разметав гонщиков, как самодовольные буржуазные кегли, которыми они, в сущности, и были. Да уж, не для слабонервных был наш промысел, и я каждый день мог ужасно покалечиться.

Однажды мы заплыли в узкий пролив между двумя препятствиями, от вида которых сердце мое в ужасе захолодело. Справа был огромный айсберг, слева — дымящий вулкан, только что поднявшийся из моря. Вода в проливе бурно кипела, корабль швыряло из стороны в сторону, чуть не переворачивая, и меня мотало, как грузик на конце стрелки метронома. Когда мы проплывали мимо кратера, верхушку мачты с «вороньим гнездом» лизнуло сернистое пламя. Контакт длился лишь мгновение, но этого было достаточно, чтобы моя одежда вспыхнула. Слава богу, в следующий миг мачта откачнулась вправо и с оглушительным шипением притушила меня о ледяной бок айсберга. И подобный случай был отнюдь не единичный.

Так могло бы продолжаться до бесконечности или, по крайней мере, пока капитан Костяк не завел бы нас на погибель, но одна моя встреча тихим облачным утром все изменила. Облака были густыми, но очень низкими, практически лежали на поверхности океана, и над ними поднималась лишь моя верхушка мачты. Я озирал необъятный пушистый простор, и эффект был крайне умиротворяющим. К своему изумлению, вдалеке я увидел человека, стоящего на облаках, но это была лишь оптическая иллюзия. По мере его приближения стало очевидно, что это такой же впередсмотрящий, как и я, в таком же «вороньем гнезде» на верхушке высокой мачты. Мы помахали друг другу. Все было как во сне: казалось, мы парим, подобно ангелам, совершенно забыв о кораблях внизу, и безмятежность сцены отвлекла нас от исполнения служебного долга. Внезапно я осознал, что мы идем курсом на столкновение!

Кричать и предупреждать было уже поздно. Треск ломающегося дерева и вылетающих гвоздей — вот аккомпанемент, под который я низринулся в океан. Летел я долго. Меня выбросило далеко в облачную массу, и, пронизав ее, я ухнул в холодную соленую воду. В голове у меня помутилось, глаза обожгло; отфыркиваясь, я замолотил по воде руками и ногами и — вот уж везение так везение — случайно уцепился за бочку, выплывшую из одного или другого трюма. Я вскарабкался на нее, уселся верхом и, моргая, уставился в лицо прекрасной женщины. Больше никто не выплыл, и она любезно позволила мне разделить с ней бочку в обмен на то, что я не дам ей скучать. И я развлекал ее в меру сил моими необыкновенными, но совершенно правдивыми историями, пока нас не выбросило на необитаемый остров.

— Какими именно историями? — спросил Падди Делюкс. — У тебя их много.

Кастор Щепкинс хмыкнул:

— Точно уже не помню. Вроде бы без истории о короле велосипедных кентавров не обошлось. Я зачинил ему прокол в покрышке, а он меня в итоге пощадил… В общем, мы с этой женщиной стали жить на необитаемом острове, типа в райской гармонии — ели фрукты, ночами гуляли по берегу и смеялись над звездами. Почему-то созвездия казались ей уморительными, особенно Кассиопея и Близнецы, ума не приложу почему. Звали ее Шарлотта Галлон, и она была капитаном второго корабля, тоже, кстати, пиратского. Мы сблизились, и наш первый ребенок родился меньше чем через год после кораблекрушения. Я сдержал свое обещание капитану Костяку и назвал мальчика Кастор… Иногда после отлива мы находили на берегу что-нибудь полезное, например теннисные ракетки, старые боты, разбухшие от воды книги, ржавые батарейки, ломаные стулья и набор для фондю. А вот пустую бутылку нам на песок вынесло только одну и карандаш тоже один-единственный. Я взял одну из книг, выдернул оттуда пустую страницу, высушил на солнце и сочинил записку. Это был наш единственный шанс послать весточку окружающему миру, но, вместо того чтобы написать «ПОМОГИТЕ» и воззвать о спасении, я решил связаться с моими лучшими друзьями — Падди Делюксом и Одержимцем Харрисом, потому что так сильно их уважал, и, хотя Шарлотта говорила, что это без толку, я так и сделал. Потом забросил бутылку в море и смотрел, как ее уносят волны.

— Что же ты написал? — воскликнул Одержимец Харрис.

— Просто повторил то, что сказал мне капитан Костяк. Объяснил двум моим друзьям, как много они для меня значат, подробно расписал, какие они замечательные, и настоятельно попросил назвать сыновей, если у них когда-нибудь будут сыновья, тоже Падди и Одержимцем и воспитать так, чтобы те в точности походили на отцов. Это послание казалось мне гораздо важнее призыва о том, чтобы проходящий мимо корабль забрал нас с острова и благополучно доставил в уютное лоно цивилизации.

— Никакой бутылки мы не получали, — сказал Падди Делюкс.

— Получали, получали, — заявил Кастор.

— Да нет же, уверяю тебя. Никакой бутылки и никакого послания!

Кастор поджал губы:

— Океан бескраен, и можно подумать, бутылки с записками так и носит по волнам до скончания веков, однако есть специальная система, служащая для того, чтобы записки достигали адресатов. Есть секретное место, где все бутылки с записками хранятся до тех пор, пока не будут вручены по назначению. Я узнал об этом от журналиста, который расспрашивал меня после нашего спасения с острова; он зовет себя Постмодернистским Мореходом и специализируется на морских загадках и драмах. Впрочем, я отвлекся. Так вот, мои лучшие друзья и вправду получили мою записку, более того — выполнили изложенную там просьбу, и только это позволяет нам сидеть тут и беседовать.

Ничего не понимаете, да? Сейчас объясню. Дело в том, что мы с Шарлоттой и сыном провели на этом острове долгие годы. Наконец нас подобрал танкер. Я отработал наш проезд на большую землю, но в Уэльс так и не вернулся. Мы поженились с Шарлоттой и жили, можно сказать, в мире и согласии до той последней ссоры, когда меня случайно зашибло брошенной кастрюлей насмерть, что и поставило в ссоре точку. После похорон мой сын устроил трогательный квест. Я давно все ему рассказал, и он вознамерился найти моих дорогих друзей и вернуть им давний долг. Он долго обшаривал все пабы в Портколе.

Наконец он зашел в тот самый паб, где столько десятилетий назад состоялась та самая игра. И вот он я! Да, я не первый Кастор Щепкинс, а второй, его сын, и мне сейчас ровно столько же лет, сколько было папе, когда он отправился к банкомату. Меня же воспитали так, чтобы я походил на него абсолютно во всем!

— Но ты и есть он! — вырвалось у Падди.

— Ты ушел час назад, а никакие не полвека, — добавил Харрис.

Кастор печально покачал головой:

— У меня для вас грустные новости. Падди Делюкс и Одержимец Харрис давно умерли. Вы — их сыновья, и они воспитали вас, точно следуя моей записке, поэтому зовут вас так же и думаете вы так же, как они. Откуда и путаница. Мой отец вышел из этого паба за деньгами для ваших отцов, а теперь его сын вернулся, чтобы возвратить долг сыновьям. И никаких следов пиратского налета вы сегодня по пути домой не увидите из-за той же самой полувековой разницы: все давно отремонтировано. А теперь к более насущным делам! Какая там сумма вопроса?

— Сто фунтов, — хором ответили Падди и Харрис.

— Желаете получить в нынешних деньгах?

— Конечно! — взревели Падди и Харрис.

Кастор сунул руку в карман, извлек одну-единственную монету — потертый пенни — и шлепнул ее на стол:

— Держите. Этот пенни был в отцовском кармане во время той игры. Из-за инфляции он равен ста фунтам нынешних денег.

Падди Делюкс и Одержимец Харрис онемели.

— Очень рад, что мы наконец в расчете, — произнес Кастор. — Кстати, фабрику календарей так и не починили, и с тех пор на всех календарях печатают неверный год. Забавно, правда? Так что датам теперь веры нет, имейте в виду. Ладно, пойду-ка я возьму пива. А потом выпьем за наших предков… Да ладно, друзья, хватит вам. Драться из-за пенни недостойно джентльменов!

Они дрейфовали пять дней и наконец заметили на горизонте парус.

— Может, попробовать подать сигнал? — предложил юный Джон, приподнялся в лодке и хотел снять красный шейный платок и помахать им, но не удержал равновесия, и лодка в очередной раз едва не опрокинулась.

Дулли выругался, а Джессап схватил единственное весло и огрел недотепу.

— Сиди уж, придурок!

Лодка у них была не слишком-то мореходная. Они сделали ее сами из поваленного дерева, трудились над ней тайком, по ночам, мечтая о том, как сбегут с Барбадоса и заживут жизнью свободных людей на каком-нибудь другом острове. Когда лодчонка перевернулась в первый раз, они потеряли все продукты и питьевую воду. Во второй — одно весло. Поэтому сейчас они находились в затруднительном положении и не были расположены к мотовству.

Джон взглянул на Джессапа, потирая затылок.

— Но это же корабль, — сказал он. — Как же тогда они нас заметят?

— Они так далеко, что нипочем нас не разглядят, — вздохнул Джессап. Голос у него охрип от жажды. — Или поплывут сюда, или не поплывут. Или повезет, или нет.

— Можно помолиться Всевышнему, — предложил Джон.

— Я устал молиться Всевышнему! — Дулли выпрямился и наградил товарищей по несчастью свирепым взглядом. — Сорок лет только и делаю, что молюсь! «Миленький Христос, пусть меня не поймают! Миленький Христос, пусть меня не сошлют на каторгу! Миленький Христос, порази, пожалуйста, молнией вон того надсмотрщика, чтоб его!» Можно подумать, Он меня хоть раз услышал, хоть раз ответил!

Глаза у него опять вспыхнули, и Джон испуганно сглотнул, но Джессап (возможно, потому, что крепко держал весло) рявкнул:

— А ну, прекрати, олух недоделанный! Нечего тут богохульствовать!

— Да ну?.. — завизжал Дулли. Он запрокинул голову. — Эй, там, наверху, ты слышишь меня? Засунь мои молитвы знаешь куда?! Наше вам с кисточкой, сэр Господь Всемогущий, мерси боку! С сегодняшнего дня я молюсь сатане, слыхал? Я теперь его, сатаны! Ура сатане! Хвала сатане!

Разглагольствовал он с таким жаром, что раскачал лодку, перевалился за борт и исчез под водой почти без всплеска. Мгновение спустя Дулли вынырнул поодаль, с другой стороны, отплевываясь и отдуваясь. Прозрачную голубую воду бесшумно прорéзал большой плавник, и Дулли снова ушел под воду, испустив отчаянный вопль. Дальше были одни пузыри и кровавая вода. Оставшиеся двое сидели, как нетрудно догадаться, очень смирно.

— Ваше величество, «Фартучек» нагоняет! — проорал боцман.

Пиратский король уставил подзорную трубу за корму.

— Поднять больше парусов! — рявкнул он. — И намочить!

На палубе замельтешила команда — доставали парусину, приматывали к ведрам трос, швыряли их за борт и поднимали уже с морской водой. Другие взбирались по вантам, разворачивали паруса, втягивали наверх ведра и окатывали водой наполненные ветром полотнища.

За несколько секунд палуба стала скользкой, как насолидоленная.

— Боцман, проверьте груз! — приказал Пиратский король.

Грузом были пять генеральских дочерей. Они устроили пикник на берегу, как раз когда пираты отплыли из Пензанса на похищенном корабле. Спустить на воду вельбот, дойти до берега на веслах и схватить девиц было минутным делом. За них можно будет получить крупный выкуп; неплохое начало после стольких лет в отрыве от моря и от пиратства.

На самом деле все пираты были потомственными лордами, которые много лет назад свернули на кривую дорожку и занялись морским разбоем, но и в этом не преуспели — мешала излишняя чувствительность. Очередное из множества разочарований; что ж, они снова перековались и заняли прежнее положение в обществе.

Но — опять неудача. И вот пару недель назад, собравшись всей компанией, они вдруг решили украсть корабль и взяться за старое.

— Неплохо для первого рабочего дня! — провозгласил Пиратский король. — До берега далеко, добычи полный трюм. Если бы только не чертов Рэкстро с его «Фартучком». На таком курсе он украдет у нас весь ветер.

Он опустил подзорную трубу, а корабль несся на всех намоченных парусах; изломанный силуэт «Фартучка» превращался в точку на горизонте.

Команда, воспользовавшись передышкой, собралась вокруг Пиратского короля.

— Ваше величество, — произнес боцман, — мы никогда не слышали, как вы сами стали пиратом.

— Серьезно? — отозвался Пиратский король. — Уверен, моя история немногим отличается от вашей. Предпоследний сын, пэрство не светит ни при каком раскладе, от семейного состояния мало что осталось после огораживания да индустриализации…

Где-то на борту губная гармошка завела веселую мелодию, и Король начал приплясывать:

— Ваше величество! — проорал боцман, единственный из всей команды не толпившийся вокруг Пиратского короля, и опустил подзорную трубу. — «Фартучек» опять нагоняет!

— Шевелись, ребята! И молитесь, чтобы ветер усилился. Песни и пляски продолжим, когда пробьет восемь склянок, невзирая на неприятеля и абордаж.

Примечание издателя: Нижеследующие страницы найдены были в пещере на островке в одиннадцати милях к юго-западу от Барбадоса. Повествование, несомненно, неполно и обрывочно, а содержание его неправдоподобно. В списках Свято-Покровского монастыря за соответствующие годы брат Марсель Рено не значится. Есть сведения, что в Сен-Пьере в 1678 году был издан приказ о казни Габриэль Белайн, но документов о самой казни не существует. Часть записей не поддается расшифровке. Часть навеки утрачена. Большая часть повести, если не вся она, — явный вымысел, бред обезумевшего от жажды моряка. Что касается обстоятельств, при которых были найдены эти записки, они тоже весьма загадочны. Их обнаружили в сухой, укрытой от ветра пещере, совершенно пустой, за исключением трех вещей: человеческого скелета, свернувшегося в углу в положении спящего, пряди человеческих волос длиной два фута, туго переплетенной с лентой и обрывком веревки и лежащей в руке мертвеца, и промасленного запертого ящичка из тикового дерева, в котором и нашли этот документ. На крышке ящичка было грубо выцарапано, очевидно, тупым ножом или обломком камня: «Bon Soir, Рара».[7]

Я провел на борту «Умелой прихоти» неделю, когда Хогг сказал мне:

— Шнурки от ботинок лучше всего идут, когда их размочишь, отобьешь с кусочками голенища и поджаришь на огне.

Впрочем, может, он обращался и не ко мне, а к своей сковородке, хотя я в то время забежал на пропахший уксусом камбуз по пути в носовую каюту капитана Килта, которому нес новую порцию рома. Я промок и замерз, да еще кто-то стянул у меня ремень. Решение поискать счастья на борту «Умелой прихоти» выглядело в тот день безрассудным, как никогда.

Корабль подбросило на волне. Все покачнулось — даже огонь в очаге. Мне пришлось поспешно отступить, чтобы не подпалить съехавшие штаны. Хогг и бровью не повел — он удобно устроился на табуретке с ватной обивкой, упершись обрубками ног в стену. Костыли стояли рядом.

— Штаны лучше не терять, — посоветовал Хогг. — На этом корабле уж точно. И без того капитану разные мысли в голову лезут.

Он усмехнулся и сплюнул, распялив рот так, что я пересчитал все восемь оставшихся в пасти зубов. По четыре на каждой стороне — чудовищная симметрия, которую еще подчеркивали остальные черты. Выпученные глаза, не то что широко расставленные, а прилепившиеся у самых ушей, и жесткие волосы, щетинившиеся на голове, в ноздрях и по рукам до самых костяшек пальцев.

Хогг потянулся к пучку прутиков, привязанных к столбу у него над головой:

— Майоран… или был когда-то. — Он повел над прутиками носом. От пряности мало что осталось, кроме черных веточек, давно ощипанных от листьев. Хогг дернул за конец бечевки, развязав узел. — Держи.

— Вы очень добры, сэр, — сказал я, подхватил штаны бечевкой и бессознательно впал в тон, к которому меня приучил отец. Он прочил меня в лакеи.

Веревочная петля туго затянулась, врезавшись мне в кости. Ну хоть штаны не свалятся.

— Остатки пущу на соус, — заметил Хогг, сломал пучок пополам и сунул его в устье горшка. Над горшком поднималось уксусное облако, от едкого пара воздух мерцал и резал глаза. Хогг помешивал варево, пока размокшие прутики не потонули. — Как там тебя зовут?

— Макдэниэлс, сэр, — ответил я.

— И зачем он тебя прислал, Макдэниэлс? Еще рому? Ха… я пивал ром, от которого они бы ослепли. — Он пожаловал меня коротким кивком. — Пробовал я одно пойло, от которого человек себе в пунш сидру плеснет. Верно, Роберт? — обратился он к своей сковородке. Обычная чугунная сковорода, выщербленная ржавчиной и покрытая пленкой горелого жира. — Роберт вот помнит, — продолжал Хогг, обращаясь ко мне. — Он тогда был со мной. Голландцы не голландцы, Роберт от меня не отстанет. Трэдо чуть нас не доконало. Других и прикончило, да только не нас. Мы год прожили в джунглях, жрали крыс и древесную кору — но выбрались.

Я хотел обойти этого безумца, но он развернулся на табуретке и выставил перед собой сковороду, перегородив мне дорогу. Его большое мясистое лицо склонилось ко мне. В ноздри ударил кислый запах его пота.

— Знаешь, каково там было, на Трэдо? — Зрачки у него плавали в глазницах. — Каково это, когда голландцы ссут на тебя десять раз в день? Бэнда рядом с Трэдо — просто песчаная бухта. Майоран, мускат, перец — как взглянешь, слюнки текут, а дичи нет, жрать нечего, одни пряности, насколько видит глаз. Знаешь, что это делает с человеком?

— Ручаюсь, ничего хорошего, сэр, — ответил я, решив потакать ему, пока не сумею улизнуть.

Хогг подавился хохотом. Глаза совсем вылезли из орбит — вот-вот лопнут и забрызгают меня слизью. Больше всего на свете мне хотелось от него сбежать. Но и мысль о том, чтобы выйти на палубу, не приносила утешения. Куда деваться? Вот уж точно, забросила меня судьба!

Корабль снова подкинуло, и меня отшвырнуло к полке, на которой Хогг держал свои засохшие травы. Облако розмарина запорошило мне ноздри. Камбуз залязгал: глиняные горшки и крынки бились друг о друга.

Хогг удержал равновесие, вклинившись между полкой и стенкой плиты. Одной культей он уперся в подставку для дров. Культя, похоже, затлела, но Хогг будто не заметил. Он уже тянулся в угол крошечного камбуза за глиняным горшком. Ручкой сковороды он подцепил крышку, открыв мутную жидкость с затонувшими плодами и листьями.

— Соленья. С вечера замочил в рассоле. — Он со звоном уронил крышку на место. — Да что ты в этом понимаешь! Ха… Вкуса в тебе на вид не больше, чем в клоке морской пены.

Не знаю, что на меня тогда нашло. Может быть, просто я слишком проголодался или уж очень был зол. Не сказав ни слова, я нагнулся и сам поднял крышку. Рассол был холодным, обрезки листьев скользкими. Мои пальцы ухватили круглый плодик, и я забросил его себе в рот.

Не знаю уж, чего я ждал, но точно не такого сочного вкуса. Он обжег язык и наполнил рот жжением чеснока и рассола. Губы у меня оттопырились, но я продолжал жевать, не смущаясь пристального взгляда желтых глаз кока. Когда я проглотил, Хогг удивленно вздернул кустистую бровь. Пожалуй, он был не так уж безумен.

— Жаль, что нет лаврового листа, — сказал я, высасывая из зубов остатки ароматного сока.

— Неси свой ром, Макдэниэлс, — сказал Хогг. — Неси и скажи капитану — мне нужен помощник.

Так я стал помощником безногого кока на пиратском корабле.

Грэйс не видела капитана. Маршал велел приковать их по разные стороны перегородки, надвое разделяющей камеру. Она закрыла глаза и представила, будто чувствует его сквозь фут камня и известки, разделившие их. Слабая как ребенок, усталая как смерть, она повисла на цепях. Браслеты кандалов врезались в запястья.

— Грэйс, ты не спишь? Слышишь меня?

Из-за стены донесся свистящий шепот Алана. Всего несколько шагов, и она его увидела бы. Если бы могла шагнуть.

Она подвигала челюстью, растерла лицо, еще саднившее от побоев.

— Да.

— Сошлись на свой живот. Маршал не посмеет тебя повесить. Я не желаю видеть, как тебя вешают.

— Нет. Я умру с тобой, для меня больше ничего не остается.

— Черт тебя подери, Грэйс.

Она болезненно хихикнула:

— И тебя туда же.

Они вместе плыли от края мира. В тот раз, у Железного Зуба, до смерти оставалось совсем немного. Это просто новое плавание, и оно очень скоро закончится. Петля вокруг шеи, мгновение страха, потом — ничто. Вот и хорошо. Ей только хотелось бы еще разок увидеть его.

Она слышала его булькающие вздохи — от побоев у него в груди скопилась кровь.

— Мистер Ларк, вы — лучший первый помощник, какого мне доводилось видеть. Вы всегда исполняли приказы своего капитана. Так вот, я приказываю вам жить. Я приказываю вам выжить и вырастить нашего ребенка. Вы меня понимаете?

— Не проси меня об этом, Алан. Пожалуйста, не проси.

Лицо ее было так избито, что она не чувствовала, текут ли слезы. Все тело онемело.

Железная дверь камеры открылась. Маршал Хеллварта вошел с командой солдат, те полукругом встали перед капитаном «Нимфы» и его первым помощником.

— Капитан Алан. Мистер Ларк. Рад встрече.

Маршал не знал. Они избили ее, когда взяли «Нимфу» штурмом, но обшарили бегло, искали только оружие. Маршал слишком спешил вздернуть всю команду, пока они не устроили побег, взбудоражив всю округу. Волосы у нее были обрезаны коротко, свалявшаяся челка свисала на глаза. Грудь туго перехвачена повязкой. Она одурачила всех, ведь никому и в голову не пришло бы искать среди пиратов женщину.

— Я принес вам на подпись признание. Это ускорит процесс.

Она плюнула в его сторону кровавым сгустком мокроты. Не видела, попала или нет, но кто-то проворчал:

— Ублюдок!

— Давай, — тихо произнес Алан. — Скажи им.

«Живи. Это приказ». Но он уже не капитан, раз потерял свой корабль.

Звякнули цепи — Алан выпрямился. И заговорил — звонко и властно. Боже, он все равно капитан, чтоб его черти взяли.

— Мой первый помощник не может подписать признание, маршал.

— Почему бы и нет?

— Я скажу вам одному. Прикажите своим людям выйти. — Маршал нахмурился, и Алан прибавил: — Ради бога, чем я могу теперь вам угрожать? Даю слово, это не уловка.

Маршал отослал солдат, они остались втроем. И Алан сказал ему:

— Имя проставлено неверно.

— Ничего подобного, я перечислил все клички Грегори Ларка…

— Грэйс Ларк. Ее зовут Грэйс Ларк.

Она закрыла глаза. Вот и все. Алана они все равно убьют, а она останется жить. И помнить.

Маршал, человек решительный, представительный, со стальной сединой в волосах и ровно подстриженными баками, подошел к ней с ножом в руке. Вспорол на ней рубаху, оторвав пуговицы. Разрезав нижнюю рубаху, он увидел повязку. Разрезал и повязку. Она в упор смотрела на него, но он не встречался с ней взглядом. Ошеломленный, он отступил на шаг-другой. Один короткий взгляд — и он отвел глаза. Почти нежно свел края рубахи.

— И еще. Она носит ребенка. Я должен за нее просить о милости к ее чреву, раз сама она отказывается это сделать.

— Проклятие… — Маршал заговорил громче. — Вы просили меня отослать людей, чтобы эта история не стала всеобщим достоянием.

— Я вижу, мы понимаем друг друга, маршал. Со мной делайте что хотите. Я все подпишу. Но ее пощадите.

Маршал Хеллварта прошел за перегородку. Ключ повернулся в замке, перо проскребло по бумаге. Алан подписал отказ от жизни.

— Благодарю вас, капитан. Что до остального, я сделаю все, что в моих силах.

Грэйс что было мочи натянула цепь, но только ссадила себе запястья. Свежая кровь вытекла на запекшиеся шрамы.

Маршал кликнул своих людей. Двое подошли расковать Алана. Когда его подвели к двери, он вывернулся в руках тюремщиков, чтобы взглянуть на нее. Лицо его было залито кровью, волосы прилипли к ране на лбу. Он вряд ли удержался бы на ногах без поддержки солдат. Ей хотелось броситься к нему.

— Приказ, — напомнил он, и его уволокли из камеры.

— Мистер Ларк пока останется с нами, — сказал маршал своему помощнику.

И они тоже вышли, оставив ее одну.

Она выкрикнула его имя. Она кричала им вслед хриплым, надсаженным голосом. Она разучилась визжать по-женски.

Они вешали команду партиями. Шесть раз она слышала, как открываются люки под виселицей, как скрипят веревки. Капитана Алана повесили отдельно. Толпа приветствовала его криками.

Грегори Ларк числился в списках повешенных. Маршал перевел ее в другую камеру, дал другую одежду, и она снова стала Грэйс. Он продержал ее два месяца, пока ее беременность не стала явной. Тогда он завязал ей глаза и посадил в закрытую повозку. Повозка ехала целый день. Грэйс не видела куда. Остановив повозку, он высадил ее на дорогу.

— Я сохранил вам жизнь и вашу тайну. Это наименьшее, чем я мог ответить на благородство Алана. Я прошу об одном: вы никогда больше не должны ступать на борт корабля. Обещайте.

— Обещаю, — безразличным тоном отозвалась она.

Маршал снял с нее повязку и вернулся в повозку.

Повозка развернулась и скрылась в туче пыли.

Она огляделась. Рядом оказалась деревушка — рыбацкий поселок прямо на берегу. Море всегда будет рядом, не даст забыть о себе.

Звезды вращались за его спиной. Капитан Лоу явился, словно плохая погода, словно нечто отделенное от природы, некая иная сила, движимая ромом, болью и местью. Сталь в зубах. Руки в крови. Его собственной? Он не был уверен. Впрочем, и не задумывался особо об этом. Нет времени останавливаться и думать о ранах, об умерших и убитых. Два месяца прошло с того момента, как «Гордость Мерси» вышла из Ливерпуля. Пороховой смрад разъедал ноздри, во рту стоял кислый вкус страха. Подступало безумие.

В мозгу капитана властвовал Феттер, обволакивая сознание удушливым дымом, нагоняя тени, словно в кузнице. Джейкоб Феттер — мразь морская, падальщик, жрущий донные отбросы, поганая тварь. Месяц назад, в дождливую ноябрьскую ночь, в темной гавани к югу от луны, скрывшейся тогда за облаками, потому, может, и к северу, а может, и в самом аду, Джейкоб Феттер и его команда пробрались на борт и вырезали людей капитана Лоу. Всех хороших людей. Всех жестких, цвета красного дерева людей, мускулистых, с обветренной кожей, любящих грог, которые, скорее всего, без единого стона вынесли бы протаскивание под килем.

Тридцать семь нас было… Теперь все мы здесь, кроме одного.

Земля той гавани, поле боя… лед, растаявший под напором горячей крови, к утру превратившийся в коричневый сироп. Внутрь закатили бочонки с древесной стружкой. Наружу вынесли трупы, некоторых изрубили на куски. Феттер украл язык каждого мертвеца и выколол всем глаза деревянным штифтом, насвистывая при этом веселую мелодию. Мелодию, неизвестную Лоу, но оставшуюся в памяти как первая встреча со смертью.

Капитан преследовал тень Феттера от Плимута до Португалии, от Бреста до Берингова моря. Его новая команда — сборище шелудивых крыс, взятых со дна общества, выброшенных с резаными ранами из борделей, готовых к любой работе, знающих его имя. Знающих его прошлое. Это теперь судьба Лоу. Сильных мужчин не осталось. Поэтому ему пришлось пригласить на борт призраков.

Тридцать семь нас было… Теперь все мы здесь, кроме одного.

Команда говорит, а он дрейфует между ними, заучивая, понимая, выясняя. Первый помощник, мистер Грей, представляет матросов, а капитан старается — тщетно — избегнуть ядовитых порывов воздуха, вырывающихся меж зубов этого человека.

— Смотрите, капитан, это мистер Кидни, тот, с ногой, покрытой незаживающими язвами. Он не хочет, чтобы ее просто отрезали. Парень уже умирает, но бросается в каждую битву, первый на подъеме, первый в драке, красным флагом оборачивает свои сочащиеся нарывы. «Пристрелите меня, — кричит он. — Пристрелите, и покончим с этим». Видите ли, он жаждет золота, но еще больше хочет, чтобы ему отрезали ногу, ведь ампутация — это слишком просто, да и денег ему тогда не видать. А все остальное, смерть к примеру, всего лишь приятное дополнение. У этого человека, похоже, очень большой и болезненный долг перед прошлым. Помяните мои слова, капитан. Он никогда не упадет. Мистер Кидни слаб, но станет драться, пока швы не разойдутся. Этот пес пропитан неудачей. Его нога гниет, но он будет идти, пока не испустит дух.

Следующий — мистер Тэмсин, сэр, тот, на квартердеке,[10] складывает флаги. Сделан из смолы, дерева и соли. Порежьте его, и из раны потечет морская вода. Брат волн с детства. Однажды выжил, упав в море, кишащее акулами. Одна, большая, впилась ему прямо в грудь, пропоров легкие. Он оказался так близко к смерти, что мог потрогать рваный подол ее мантии. Но каким-то образом вернулся. Вернулся, и теперь все знают, когда мистер Тэмсин рядом. Он дышит, и ты слышишь звук плещущихся волн. Некоторым здесь этот матрос не нравится. Парни держатся от него подальше. Считают призраком или предупреждением.

— Все это крайне увлекательно, мистер Грей, — говорит Лоу, закрывая глаза. — Крайне увлекательно и стало бы большим подспорьем для капитана, любящего, чтобы у его матросов был характер. Но, видите ли, мистер Грей, и не поймите меня неправильно, единственный человек, который меня заботит, во сне ли, наяву, единственный человек, о котором я думаю, — это Джейкоб Феттер.

И первый помощник крадучись отходит назад, склонив голову, как и все они. Капитан знает — за его спиной шепчутся. Закоулки корабельного трюма запорошены пылью слухов и беспокойства.

Он одержим, да-да. Это станет его гибелью. Феттер победил еще до того, как нанес удар возмездия.

Лоу не возражает против болтовни. Ни одна его команда даже не мечтала о мятеже. По крайней мере, пока матросы натирают палубу, следят за горизонтом и сердца их холодны. Капитан громко аплодирует им. Поворачиваются головы. Усталые, бездушные глаза, глаза псов. Глаза акул. Вымотанные пираты. Опустошенные люди.

— Говорят, вы все бесполезны, — начинает Лоу. — Говорят, ваши лучшие дни закончились десять лет назад. Сейчас вы — команда волочащих ноги инвалидов. Безумцев, готовых к последнему пристанищу. Так вот, я не верю в это. Вы пришли работать на меня, а значит, в вашей крови еще осталась сталь. Молодость? Мускулы? Они ничего не стоят, если нет огня, питающего их. А про огонь я знаю все. И вижу его в вас. Вы, наверное, устали, может, даже готовы пасть, но я распознаю ярость, когда вижу ее. Я не попрошу вас ни о чем, к чему не готов сам. Я стану мыться с вами, есть, драться. А когда мы будем сражаться… О боже, парни! Когда мы будем сражаться, вся сила Атлантики встанет за нашими спинами. Я обещаю вам десять золотых дублонов, пожизненный запас рома, корабль, способный бросить вызов «Мести королевы Анны»,[11] если вы поможете мне убить Джейкоба Феттера, стереть его с лица земли. Одна последняя великая задача. История смотрит на вас, на каждого. Что скажете?

Он поворачивается на каблуках, а одобрительный гул возносится до самых верхушек мачт, но столь же быстро, как маска, сорванная с лица, с губ Лоу исчезает улыбка. В его сердце нет ничего, кроме бездонного холода.

Вода ночью. Может, нефть. Может, черный лед. Может, кровь. Размазня из мечты. Пена душ храбрых людей, слишком испуганных, чтобы показать свои истинные чувства. Людей, которым выпала страшная смерть, но они ни разу не вскрикнули. Не позвали в смертный миг своих матерей. А ты позовешь, Джейкоб Феттер. Позовешь.

Вода застыла и похожа на стекло. Море успокоилось. Мерцание отражается в моих глазах, когда я перегибаюсь через борт и смотрю вниз. Отдаю приказ вычистить пороховой погреб и снять паруса на починку. Может, у этих людей и много ран, но говорить с ними снова мне не нужно. Им не нужны приказы, куда совать свой нос, когда вода не пенится под килем.

— Паруса упали, капитан, скоро будет жарковато.

Я смотрю на обратившегося ко мне человека. Не помню, где его нанял. На какой-нибудь мощенной булыжниками улице Лиссабона, омытой потоками крови и вина? На пляже в Италии, забитом сетями и телами? Кожа походит цветом на перестоявший чай. Из-за голоса моряка выгнали из какого-то порта на юго-западе Англии. Плимута, кажется. Или Бристоля. Он старается не смотреть на меня слишком долго.

— Как вас зовут?

— Роберт, сэр. Роберт Гринхальг.

— Мистер Гринхальг, я благодарен вам за заботу. В полдень команда может пройти в трюм на два часа. Вы же, в свою очередь, останетесь здесь, со мной, наблюдая за погодой и выслеживая пиратов. Понятно?

— Все ясно как вода, в которой мы сидим, капитан, — говорит матрос, но я снова не могу отделаться от чувства, что он называет меня капитаном то ли с сарказмом, то ли с презрением.

Я уже хотел попрощаться, когда он вдруг встал напротив меня. По спине пробежал холодок, рука почти неосознанно потянулась к рукояти сабли. Матрос не вооружен, но странно улыбается, хотя, возможно, в таком впечатлении повинен шрам, змеящийся по левой щеке.

— Люди еще на вашей стороне, — произнес мистер Гринхальг. — Сейчас. Но уже пошли разговоры. «Откуда этот капитан Лоу знает, где Феттер? Откуда он знает, каким курсом идти?»

— Я — капитан этого судна. Это единственный ответ, который вам нужен.

Мистер Гринхальг почтительно склонил голову. Когда он опустил веки, на смену настоящим глазам пришли нарисованные, это меня разозлило. Татуировка, вполне обычная среди пиратов. Я уже видел ее. Утешение: даже во сне мы настороже. Матрос кивнул и отошел в сторону.

— Мистер Грей! — крикнул я, разозлившись из-за беспокойства, которое пробудили во мне этот разговор и этот человек. Он мне не понравился. — Мистер Грей!

Оказалось, я не нанимал мистера Гринхальга напрямую. Я старался держать себя в руках, пока первый помощник объяснял, каким образом тот очутился на борту во время набора команды в Ливерпуле. Никто его не знал. Он спал вместе со всеми и завоевал расположение, раздавая всем желающим кусочки сушеного манго.

— Парень несколько раз ходил с капитаном Рейнером из Халла, — объяснял мистер Грей. — Привез головы с Варварского берега,[12] по слухам, вроде сделал состояние на китайском серебре. Опытный моряк. Может помочь нам.

— Он прокрался на борт незаконно, — подытожил я и уставился в сторону горизонта, который казался прямее штурманской линейки, и представил Джейкоба Феттера где-то там, разглаживающего воду руками. — Присматривайте за ним.

Тот, кто назвал эту планету Венецией, попал в самое яблочко. Золотую ее поверхность пересекали миллионы регулярно организованных каналов, так что из космоса она напоминала папскую тиару. Облака следовали каналам соответственно временам года и скорее подчеркивали, нежели затеняли эту геометрическую сетку. И разве не естественно было обнаружить на планете с таким именем изящные гондолы и величественные баржи, на которых обитатели Венеции вели и торговлю, и сражения? Венеция оказалась планетой богатой, живущей насыщенно и бурно. Она привлекала межгалактических путешественников куда больше, чем ее девять (или около того) соперниц, а ведь в их число входили и Ур-17, и необычайной красоты Новый Титан, чьи поселенцы-колонисты подвергались страшным опасностям, лишь бы любоваться невыразимо прелестными пейзажами Титана.

Как и на все обитаемые планеты, на Венецию был закрыт вход большим ракетам IPS. Кроме того, торговые суда с Земли постоянно сталкивались с конкуренцией каперов — более маневренных и зачастую более проворных кораблей, использовавших в качестве топлива источник более капризный и непостоянный — солнечный ветер. Вторая межгалактическая война уничтожила целые солнечные системы, и с общего согласия решено было беречь планеты. Поэтому все конфликты на поверхности любой из них теперь ограничивались применением местного оружия, а на Венеции таковым считались неимоверных габаритов боевые баржи — громады, влекомые необъятными парусами, чьи размеры исчислялись скорее квадратными милями, чем метрами. Кроме того, венецианцы воевали на маневренных гондолах, легко ходивших как на веслах, так и под парусом. Эти суденышки юрко шныряли по многочисленным каналам, перебирая веслами, — точь-в-точь водомерки-многоножки. Из космоса они и казались живыми, разумными, преследующими какие-то собственные цели. Пират по прозвищу Железнолицый весьма успешно промышлял на этих самых гондолах, ловко маскируя свои суда, как ему было угодно, и так находчиво воспользовался неразберихой военного времени, что вскоре покорил всю планету. Однако последние полвека корсар уже почти не пользовался гондолами.

На Венеции шли новые сражения за территорию. Дело в том, что каналы занимали четыре пятых поверхности планеты и все движение осуществлялось водным путем. Исследователи давно уже установили, что поразительная геологическая симметрия, порожденная самой природой, характерна для всей планеты, — даже плодородные ветреные террасы Арктура-и-Арктура когда-то образовались за счет тех же каналов.

Железнолицый, который на самом деле звался Корнелиусом, а также носил кличку Голландец, в своей пространной поэме «Эпиконеон» писал:

Шхуна Корнелиуса звалась «Боль». Пират надменно возвышался на капитанском мостике, гордясь этой красавицей, не знающей себе равных. Само совершенство, а не шхуна, такой еще не видывал космос! Ее паруса напрягаются под напором миллиардов мигающих фотонов; ее трюмы битком набиты добычей, награбленной на множестве прекрасных планет. Ее облекает атмосфера, созданная по краденым технологиям, и, дыша этим ворованным воздухом, экипаж «Боли» толпится на палубах и смотрит вниз на планету, которую уже полюбил.

А капитан Железнолицый, возглавляющий шайку, — безжалостный поэт, галантный бандит, командир, внушающий трепет, почтение и зависть; последнюю благодаря красоте и маневренности шхуны, а также ее разрушительной боевой мощи. Вряд ли какое-то иное судно смогло бы тягаться с «Болью» в открытом космосе — ну разве что «Милая Ломбардия». Железнолицый решительным жестом отдает своим людям приказ к высадке.

Венецианцы наводят телескопы на объект, материализовавшийся в верхних слоях их атмосферы, и с чувствами, близкими к удовольствию, узнают в красавице «Боль», ее мощный и изысканный силуэт. Им известно, как истово капитан Железнолицый соблюдает условия конвенции. Он прибыл, чтобы собрать справедливую дань за десять лет, получить свою долю согласно закону, подписанному всем пиратским братством за вычетом лишь мелкой сошки, негодяя Сервантеса, того, что рыщет по пустынным задворкам малонаселенных галактик, пробавляясь скудной и редкой поживой.

Капитан Корнелиус, он же Голландец, он же Железнолицый, — личность загадочная как для своих подчиненных, так и для своих любовниц. Сколько ни изучают его поэтические творения в надежде разгадать тайну капитана, стихи лишь прибавляют плотности завесе этой тайны. Они лишь сообщают о том, что капитан ценит вино и чувственность, однако ставит дружбу превыше любви. Он всегда держится особняком, команды с капитанского мостика отдает лаконично и невозмутимо, а сам курит трубку, набитую смолистым опиумным табаком. По обыкновению, прежде чем спустить шлюпку, он делит трапезу лишь с боцманом — женщиной по имени Питр Авив, которая, так же как и он, держится наособицу от экипажа и пользуется почти таким же уважением. Не сказать, что капитана и боцмана на шхуне любят, но им охотно повинуются и не пытаются бунтовать, поскольку верность вознаграждается сторицей. Ведь когда «Боль» завершит свое длительное путешествие, полное жестоких набегов и грабежа, у каждого члена экипажа, будь то мужчина, женщина или дитя, богатств накопится столько, что любому из них по карману будет купить хоть короля, хоть президента.

Итак, Железнолицый отдает распоряжения. Шлюпки отсоединяются от шхуны и устремляются вниз, сквозь пылающие, пронизанные солнцем облака, чтобы явиться в венецианском небе во всей своей силе и славе.

Пираты наконец вернулись, и лишь немногие из наблюдающих за высадкой венецианцев рискуют отрицать могущество капитана Корнелиуса. Кое-кто из местных дворян, завидев пиратские шлюпки в небе, даже преклоняет колени, выражая тем самым почтение перед неизбежным, — так когда-то вассалы отдавали дань уважения своему сюзерену.

К вечеру Железнолицый уже среди них, он передает свои требования всем враждующим фракциям на планете, и канал за каналом узнает, с кого сколько причитается и в каком виде — провизией, людьми или золотом. Дань, которой капитан обложил Венецию, высока, но цена спокойствия куда выше — ведь благодаря ему планета защищена от других пиратов.

Постепенно баржи, груженные данью, стекаются к центральному водоему, что носит название Зимнего. Железнолицый и его помощники ведут тщательный учет и составляют опись полученного, а взамен данники получают от них расписки. Затем начинается вербовка, ведь экипаж «Боли» сколько-то человек потерял в боях, сколько-то ушли на покой, и всем им требуется замена — опытные бойцы и звездоплаватели.

Питр Авив негромко отдает распоряжения и ведет запись; прямо и осанисто держится она на своих элегантных протезах. Капитан Железнолицый, чье лицо, как всегда на публике, скрыто под простой гравированной маской, сидит слева от боцмана, и меланхоличный взгляд его мерцающих в прорезях этой маски глаз устремлен вдаль — на монастырский островок Св. Маркса. Там он когда-то, если верить слухам, ухаживал за послушницей и вынужден был уступить ее единственному сопернику, который оказался сильнее и которого Железнолицый называет Богом.

Наконец, по прошествии недели, мирное напряжение рассасывается. Дань пересчитана, рассортирована и погружена, пираты готовятся к отплытию, и колокола Св. Маркса звонят, разнося весть о том, что сбор дани окончен и что в обмен Венеция вновь получила уверенность в надежной защите сроком еще на десять лет. Капитан Корнелиус коротко кивает боцману Питр Авив. Пират и капитаны венецианских судов ставят свои подписи в счетных книгах — великолепное, пышное зрелище, сверкает оружие, мерцают шелк и бархат нарядов. Шлюпки поднимаются в небо, туда, где широкими лентами реют облака. Те, кто дежурит у телескопов, видят, как пиратская шхуна ловит солнечный ветер и ее энергоприемники особенно ярко светятся на фоне неизменно затененных палуб. А потом она исчезает — яркая искра в черной пасти космоса — и оставляет после себя лишь ощущение утраты и воспоминание о красоте и мощи. Суровый космос вновь на краткий миг явил себя Венеции во всем величии.

Кто угодно почувствовал бы их пыл. Нет, это не образное выражение, от их присутствия атмосфера буквально накалялась, причем в весьма определенном смысле. А все потому, что от обоих исходила сила. Стоило Энн и Джеку (тогда их звали иначе, но по сути это были Энн и Джек) войти, и у вас просто крыша ехала от их пыла. Я серьезно. Рядом с ними даже те, кто никогда не то что не целовался и не обнимался — за ручки не держался на публике, начинали искать любой предлог, чтобы вдвоем запереться в ванной, а потом вернуться сплошь в засосах, с распухшими губами. И всегда все чуть ли не дрались за право сидеть рядом с Энн и Джеком, потому что от них исходил жар и оба всегда говорили то, что ты додумался бы или рискнул сказать еще очень не скоро.

Когда я только поступила во Флибустьерскую техническую команду, Энн и Джек вроде обрадовались, что в группе будет еще одна девчонка, но в остальном отнеслись ко мне довольно прохладно. Я-то готова была пялиться на них из-за своих очков в темной оправе хоть весь день напролет. Но потом настал момент, когда Энн взглянула на меня, а за ней и Джек, и нас вроде как швырнуло друг к другу. Понимаете, это как притяжение. Или как магия. Или будто высшие силы вмешались.

Кому незнакомо такое чувство, когда все твердишь себе, мол, не везет мне, в другом месте и других обстоятельствах все было бы лучше, увлекательнее, круче. Так вот, рядом с ними я ничего подобного не испытывала, ни о чем не тосковала, потому что именно рядом с ними я и ощущала себя там, где надо, тютелька в тютельку.

А началось все на каких-то очередных вечерних посиделках. Нас всего трое и было, потому что остальные десять отправились на антивоенную демонстрацию. Мы трое только-только переболели гриппом и предпочли отсиживаться в нашей берлоге — программировали до потери пульса двадцать часов подряд и так отупели, что уже думать не могли, ну и решили остановиться, пока мозги не задымились.

Мы приготовили знатный ужин в нашей запущенной кухоньке, а потом Джек выкопал откуда-то из кладовки, из деревянного сундука, замшелую бутыль рома. Нормально, в нашем логове чего только не найдешь: как-то раз нашли утягивающие колготки, в которых завелись мыши, а в другой — здоровенные потрескавшиеся банки ментолатума. Ром оказался — лучше не бывает, старый ром, без дураков: бутылка заткнута настоящей пробкой и вся в пылище и паутине, а внутри плещется темная жидкость, колышется, как густая лава.

Джек откупорил бутылку и сразу глотнул, даже не нюхая. Потом поцеловал Энн, а она — меня, липкими и сладкими губами, и я ощутила этот вкус — подгоревшей сливочной тянучки, а еще запах дубленой кожи. Вообще-то, я не великий любитель выпивки, но тут меня разобрало со страшной силой, и я потребовала налить еще. Джек врубил музыку — поставил древнюю кассету с музыкой ска, где ударные так и отбивали ритм. Мы пустили бутылку по кругу, и на меня накатило иное опьянение. Ощущение было такое, будто изнутри идут жар и свет. Или как будто меня накачали гелием, точно воздушный шарик. Мне захотелось порхать, я готова была взлететь. Каждый очередной глоток рома змеился вниз по моему горлу, и я подскакивала на месте в такт ударным как бешеная.

— Еще?

— Ага!

Когда рома осталось едва на донышке, Джек уже раскачивался из стороны в сторону, словно плыл в лодке, Энн размахивала руками, точно дралась на ножах, а я подпрыгивала на месте как заведенная — сто прыжков в минуту, не меньше.

— Там что-то на дне, — заявила Энн, глянув в горлышко, как в подзорную трубу. — Серое, вроде кости или кусочка дерева.

— Червяк, червяк! — радостно заорал Джек. — Выпить его немедленно! — И замолотил по своим барабанам-бонго.

Энн запрокинула голову и единым махом осушила бутылку. Потом высунула язык — он от рома аж почернел, а посередке лежала какая-то сморщенная дрянь. Энн раскусила это не пойми что, потом смачно поцеловала Джека, а Джек, в свою очередь, меня, причем взасос, и впихнул свой язык мне в рот. Нёбо, язык, зубы — все обволокло какой-то плесневелой пылью, отдававшей смертью и тленом.

Мы все проглотили это и задохнулись — и принялись отчаянно ловить ртом воздух.

Я почувствовала, как горло мое безжалостно сдавливает конопляная петля, как вместе с драгоценным воздухом уходит из легких жизнь. Меня пробрала родильная горячка. Будь проклята эта жизнь, что так несправедливо коротка, а вместе с ней будь проклята Церковь, и все богачи, все важные лорды и леди, и сама Англия тоже пусть катится ко всем чертям, в тартарары! В пекло богачей, да здравствуют ром и шторма! Что это там — горизонт? А подать сюда этот горизонт, разрази меня гром! С воплем я испустила дух и погрузилась на дно морское, в самую гущу водорослей, в песок, в илистую муть — и воскресла. Вдохнув свежий воздух, я потрясенно уставилась на Джека и Энн. Мой Джек. Моя Энн. Каждый из нас понял, кто мы на самом деле. О, сладчайшая надежда, буйное веселье и танцы, а потом…

На следующее утро мы скачали все нужные морские карты (снимки со спутника), составили список поклажи, обсудили — не без споров, — какое судно нам нужно. Когда вся остальная команда вернулась домой из кутузки, где провела ночь после антивоенной манифестации, мы сообщили им, куда отправляемся. И показали на карте крошечную завитушку — островок в синих волнах Карибского моря, похожий на вопросительный знак.

— Исла д’Оро, Золотой остров, — объявили мы.

— Но у него нет официального названия. Он и на официальных картах не нанесен, — посыпались возражения.

— Тем не менее именно так он и называется.

— Ребята, вы спятили! Что компашке двинутых программистов делать на острове посреди Карибов?!

— А вот увидите, — загадочно ответили мы.

Нет, мы вовсе не рассчитывали, что остальные все бросят и рванут с нами, однако, выслушав нас, они моментально клюнули и принялись собирать манатки.

Мы упаковали чертову пропасть поклажи: тут были и серверы, и коробки, и солнечные батареи, а уж проводов и мониторов — просто гора. Все это мы погрузили на крышу нашего школьного автобуса и надежно привязали. Потом приволокли с помойки уйму дубовых досок — ободрали со всего, с чего только смогли, — и запихнули в багажник. Потом мы выбросили мобильники, часы и радио. И покатили на юго-запад, держа курс на Флориду. Удивительно, но перегруженный автобус сдюжил и не развалился. Удивительно, но полиция нас пальцем не тронула. И заблудились мы по пути всего-то раза два. Фортуна и ее младшая сестричка Удача благополучно привели нас в бухту Пенсакола.

Нашего красавца, наш шлюп, мы нашли на яхтенной пристани Брауна: какой-то миллионер взялся было реставрировать старое парусное судно, но потом в одночасье разорился — да и повесился прямо тут же на боне, вот так шлюп и остался без хозяина. Мы купили его задешево и переименовали в «Месть Рэкхема». Толком отреставрировать прежний владелец его не успел, и смотреть там особенно было не на что: гнилой ванттрап, вся нижняя палуба в плесени, корма рассохлась, но кубрик в полном порядке, и мачты целые, гордо вздымаются в небо. С «вороньего гнезда» было видно, что построен шлюп на славу, да и по размерам что надо — как раз вместит нашу команду, всю чертову дюжину, и пожитки. Месяц мы все пахали как проклятые — латали, чинили, смолили, конопатили и вязали узлы с кулак величиной, и вот наконец судно готово к отплытию. Прежде чем поднять якорь и поставить паруса, мы с Энн на стропах подобрались к носовой фигуре — дряхлой русалке. Вдвоем мы сковырнули старушку и водрузили вместо нее нашего покровителя — удалого фавна с золочеными рожками, ухарски выпяченной мускулистой грудью и синими штанишками, которые так и распирал его третий рог. Джек как взглянул на фавна, так весь заалел, отчего портретное сходство лишь усилилось.

Мы поставили паруса — руками, изрезанными паклей, продубленными смолой, — и дружно грянули «ура», когда «Месть» во весь дух полетела на юго-запад. Мы прокладывали курс по старинке, пользуясь секстантом и компасом, и учились моряцкой премудрости по ходу дела. Постепенно мы навострились удерживать равновесие на качающейся палубе, хотя и не обошлось без синяков и шишек. Вставало солнце, выплывала на небо луна, хлестал дождь, а неспокойное море все швыряло волны в борта корабля.

Каждый день мы старались изъясняться как заправские пираты. Началось это как игра, в шутку, но потом мы вошли во вкус. Все завели себе новые, пиратские имена, кроме нас с Энн и Джеком, потому что мы свои уже знали. В солнечную погоду мы, бывало, день напролет грелись на палубе да толковали о нашей миссии, а сами знай нашиваем поддельные заплатки на свои одежки. Мы развернули по всей палубе солнечные батареи и, как только Энн вместе с Заразой отыскали пиратскую лазейку на спутник, вышли в онлайн. Ну а дальше мы себе лениво программировали, изучали свои опции и занимались моделями данных.

До конечной цели мы добирались три недели — и какие три недели! Сплошная вода и такое ощущение, будто вся прочая суша затонула.

— Свистать всех наверх! По правому борту земля! — закричала из «вороньего гнезда» наш впередсмотрящий, деваха по кличке Цинга.

Наш остров все приближался, северо-западный ветер нес нас прямехонько к Исла д’Оро.

— Бросай якорь! Шлюпки на воду! — хрипло проорала Энн.

На борту мы оставили двоих, а остальные расселись по шлюпкам и принялись грести к острову, который мерцал над океаном, как мираж, — точь-в-точь таким я увидела его под воздействием рома. Я свесилась за борт, опустила руку в воду, и волны ласкали кожу, а в прозрачной воде резвились желтые вуалехвостые рыбы и прозрачные медузы, помахивавшие щупальцами. Как только наша шлюпка подошла ближе к берегу, я прыгнула в воду и быстро поплыла — то баттерфляем, то кролем, торопясь поскорее добраться до вожделенной суши. И вот я плюхаюсь на песочек и поднимаю глаза к синему-синему небу.

Когда остальные высадились, мы все вместе помчались к пальмам на холме. Тяжело дыша, пробежали через каменное плато и поднялись на гору на северной оконечности острова.

— Там! — убыстряя бег, крикнул Джек.

— Вон там! Белый камень под красной скалой! — добавила Энн.

Мы яростно пустили в ход лопаты и кирки. Потели, пели и не утратили надежды, даже когда углубились на пять футов, но все еще ничего не нашли. Десять футов, и земля посыпалась комьями, а из ямы поднялась вода. И наконец что-то глухо стукнуло.

Вооружившись веревками и шкивами, мы вытащили из ямы ржавый железный сундук. Энн повернула ручку, нажала на три пластины, вделанные в крышку, и пнула замок. И крышка откинулась.

Сокровище! Наше, и только наше сокровище, прекрасное, великолепное, дивное! Оно лежало под землей в сундуке все это время и терпеливо поджидало нас. Изнемогая от вожделения, с пересохшим горлом, я пересчитала бутылки рома, поблескивавшие из темноты сундука. Команда воззрилась на нас, ожидая разрешения приступить к делу. Мы с Энн и Джеком благосклонно кивнули. Парни откупорили первую бутылку и пустили по кругу. Я наблюдала за ними с завистью, а когда очередь наконец дошла до меня, глотнула рому так жадно, точно лишь этот напиток, лишь он один на свете мог утолить мою жажду.

Джек собрал пустые бутылки, затолкал в них короткие послания, свернутые в трубочки, и по одной побросал все бутылки в море.

История перерезает веревку, соединяющую «тогда» с «теперь», и внушает нам, что прошлое слишком отлично от настоящего и потому нам его понять не дано. У нас отнимают наши истории, чтобы ослабить нас и заставить забыть, что мы боролись всегда. Но ром, благодатный ром, чудодейственный ром, возвращает нам память.

Представьте себе бунт на корабле, когда капитан слетел с катушек и вот-вот положит кого-то, кто вам по душе, может, парня, которого заставил вступить в шайку, — и тогда остальные ребята захватывают власть на корабле. В мире много прекрасного, и мятеж — одна из самых прекрасных вещей в мире.

Нам, конечно, повезло куда больше, чем историческим пиратам. У нас была возможность запастись питьевой водой, витамином С, провизией. Мы с Джеком и Мэри на этом настояли. Прочие сначала никак не могли взять в толк, к чему такая суета, но потом, когда они причастились рома и к ним вернулась память, они вспомнили цингу и тухлое мясо, которое пираты былых времен ели в темных трюмах, чтобы не видеть червей, и вспомнили чуму, которую заносили на корабли крысы, и то, как каждый день из тебя понемножку уходила жизнь от постоянного голода и жажды.

Странная это штука — вдруг обнаружить, какова твоя подлинная планида, удел, назначенный судьбой, или оказаться насильно втянутым в такую историю под давлением остальных, как в нашем случае. Наши друзья-анархисты нуждались в нас, потому мы и приплыли на Золотой остров.

Мы здесь, чтобы найти пиратские решения для пиратских задачек, говаривал Джек, ну что ж, скажу я, определение не хуже любого другого. Мы приручили красноклювых ворон и надрессировали их предупреждать нас о приближении чужих судов. Мы тайком подключились к транскарибскому кабелю и сделали от него пиратскую отводку, чтобы установить связь. Мы по кусочкам составляли программное обеспечение, добиваясь реакции такой же надежной, как наша якорная цепь. Мы готовили все, что только могли поймать, — даже крошечных кальмаров. Мы грызли галеты.

Времени отчаянно не хватало. Я могла кодировать двенадцать часов кряду и лишь чуточку приблизиться к цели. Мы все продвигались медленно, это было как плыть против течения.

Как-то раз я сидела у костра и задумчиво пересыпала песок в пальцах, а сама смотрела на воду. В голове мельтешили цифры, сердце точил страх: никогда, никогда у меня ничего не получится. Шальная запятая способна разрушить многодневный труд. Рядом со мной сидела Мэри. Короткие ее волосы успели отрасти, отчего в ней прибавилось девчачьего, но и свойственной ей потаенной хищности она не утратила. У Мэри всегда такой вид: мол, я, конечно, белая и пушистая, но зубки и коготки у меня наготове. Очень аппетитный вид, так бы и съела. Джек стоял неподалеку, трепался с близнецами — Грогом и Кортиком, но сам все поглядывал искоса в нашу сторону голодными глазами. Я уставилась на него в упор и не отводила взгляда, пока он не покраснел и не отвернулся. Знаю, Джек, что творится у тебя в голове — бродят там грязные мыслишки, — прочитать их легче легкого, все равно что порнокомикс.

Дред вальяжной походочкой двинулся по пляжу к сундуку с нашим сокровищем, склонился над ним, и длиннющие ямайские косицы, от которых и возникло его прозвище, рассыпались по загорелой спине. Он откупорил бутылку рома. Тут же, как по сигналу, подтянулась вся наша команда. И все, как один, изображали, будто, в сущности, им начхать на ром и никто не изводится от мысли, кому же достанется косточка на дне. И все мы притворялись. Мы были одержимы ромом. Осьминог передал по кругу блюдо с вялеными рыбешками.

Плюх, плюх, плюх. Волны разбивались о песок, и каждая следующая подползала ближе предыдущей — начинался прилив. Зрелище это напомнило мне о спирали истории, о том, что все в мире повторяется, но с небольшими разночтениями, и вот они-то и меняют мир.

Рыжий ухватил гитару и забренчал какой-то мотивчик, путаный, обрывочный, — не мелодия, а месиво аккордов. Играя, он жевал кончик своей рыжей бороды. Я глотнула рому и передала бутылку дальше. Косточка досталась Бешеному Кашалоту, и он медленно разжевал ее, глядя в никуда. От рома вся реальность искажается, но косточка выворачивает душу наизнанку и необратимо меняет ее.

Мы откупорили еще одну бутылку. Цинга наделала самокруток из трубочного табака, и воздух наполнился запахом дыма и соли. Джек застучал по своим барабанам-бонго и запел. Песня была без слов — просто завывающая мелодия. Зараза поймала мотив и запела об океанских волнах, о криках чаек, о свободе добиться невозможного. Может, песня была и не шедевр, зато наша, и только наша.

Ром морским молоком наполнил мое горло. Я стояла и раскачивалась в такт песне, набиравшей обороты. Я закружилась вокруг костра, глядя на пляшущие языки пламени, и с каждым движением все заботы и тревоги таяли и таяли, и я уже не думала ни о коде, ни о других хакерских заморочках. Поймав ритм, я завертелась, что твой дервиш в трансе, — попробуй останови, как необоримый вирус в системе. За мной повскакали с песка остальные, и вот уже мы все кружимся в яростной пляске, поминальной пляске по тем, кто погиб молодым и не успел ничего сделать в мире. Мы бранились на чем свет стоит, мы посылали проклятия этому миру. Песня звучала все громче. Мы подпрыгивали так отчаянно, словно старались побороть земное притяжение, и затем бешено топали ногами по песку. Грог плясал лицом к лицу с Цингой, их обветренные, обожженные солнцем физиономии, казалось, излучали какой-то собственный свет, и эти двое все сближались, сближались, пока не повалились наземь, не сплелись и не откатились в темноту, откуда понеслись громкие звериные звуки.

Мэри с разбегу перепрыгнула костер, играя со смертью, — перепрыгнула удачно, но тут же простерла длинные кружевные манжеты, что закрывали пальцы, прямо над огнем, испытывая опасность, упиваясь риском, а когда они загорелись — конечно, они загорелись, — Мэри с радостным визгом воздела руки над головой, будто феникс — огненные крылья, и понеслась к морю. Я помчалась за ней и увидела, как морские волны погасили два пылающих крыла. Мэри обернулась и посмотрела на меня, и лицо ее пылало внутренним огнем. Она засмеялась, засмеялась так, что я тотчас ринулась в воду и вынырнула уже рядом с ней. Джек зашлепал по мелководью к нам, замедлил шаг, глядя, как мы сдираем друг с друга одежду, а потом скользящие, прохладные объятия моря завладели нами троими, и мы закувыркались в волнах, не разбиравших, кто где. И с каждым касанием оба моих любовника твердили: «Это безумие, но это наша судьба».

На следующее утро я проснулась на пляже, с чугунной головой и пересохшим ртом. Остальные валялись по всему пляжу голышом, безвольные, обмякшие, как водоросли. Над головой у меня заметалась птица. Снова и снова надрывное карканье, мелькают черные крылья. Один из наших сторожевых воронов.

Заслонив глаза от низкого утреннего солнца, я всмотрелась в горизонт. Там, вдали, на всех парусах несся корабль. Такой же, как наша «Месть», — будто вынырнувший из былых времен, из глубокой старины, и он мчался прямо к острову. Мчался так, будто спешил к родному берегу. Дело принимает интересный оборот, или я съем свою треуголку и закушу пробкой от рома.

Корабль показался на горизонте утром и неуклонно держал курс на остров, мозоля нам глаза. Тьфу-тьфу-тьфу, трижды сплюнем через левое плечо и постучим по дереву! Кракена на тебя нет, так и прет к нам! Чем ближе корабль подходил к острову, тем внушительнее выглядел, пока наконец мы не убедились, что он в три раза превосходит нашу «Месть». Вблизи он оказался шхуной под черными как ночь парусами, а на палубе толпились златокожие китайцы.

Ох и хороша же шхуна! Я возжелал ее, едва рассмотрел как следует. Да, чтобы на ней стояла наша команда и чтобы это мы поднимали ее ночные паруса. Я возжелал ее, как никогда, и ничего, и никого не желал раньше за всю свою жизнь.

Чья-то рука обвила меня за пояс и потянула назад, мол, хватит пялиться.

— Корабль вроде нашего, — вкрадчиво шепнула мне на ухо Энн. — Тоже старинный, Джек. Подумай головой, а?

Я обернулся к ней и галантно подмигнул.

— Что, уже успел хлебнуть рому? — спросила она.

— Кто знает, кто знает.

— Лучше отложи выпивку до тех пор, пока мы с ними не столкуемся.

Я кивнул. Она рассуждала разумно, и слова ее вернули меня с небес на землю. Ох уж эти пиратские мысли! Так соблазнительны, что стоит впустить их в голову, как от них не избавишься.

— Да, конечно, извини, не подумал, — согласился я.

Энн шутливо, но сильно, до синяка, пихнула меня кулаком в бок, а потом направилась к Мэри, которая, смешно наморщив свой прелестный носик, тоже смотрела на горизонт.

Мы выжидали. И только когда убедились, что шхуна действительно подходит к острову, что это не какой-нибудь тематический карнавальный круиз для туристов, которым захотелось адреналинчику — «Почувствуй себя пиратом!» — и не рыбачье судно, так вот, только тогда мы распределились по шлюпкам и поспешили на борт нашей «Мести», казавшейся совсем крошкой рядом с этим гигантом. Если чужаки хотят драться, сражение будет на воде, и никак иначе. Но кто знает, вдруг они окажутся друзьями, а не врагами?

Я застегнул коленкоровый камзол поверх полосатой рубашки и взялся за румпель. Я покачивался в такт и в лад колыханию волн и вдыхал соленый мускус моря.

— Поднять паруса, все, от носа к корме! — скомандовал я, и эти древние слова обожгли мне язык, как перец. Древние слова, которые когда-то произносили сотни тех, кто теперь мертв.

Мы стрелой мчались к левому борту судна. Меня вновь обожгло вожделение, я хотел этот корабль, и точка, но на этот раз я придавил в себе желание — так уминают пальцем табак в трубке. Пусть тлеет потихоньку.

— Крепи паруса! — приказал я.

Расстояние между нами и чужаками стремительно сокращалось. И вот я увидел, как на капитанском мостике — ноги широко расставлены — возникла фигура в щегольских алых шелках, особенно ярких на фоне черных парусов. Незнакомец указал на меня.

— Мы хотим присоединиться к вам, — с сильнейшим акцентом проревел голос, усиленный рупором, а потом повторил то же самое по-китайски.

— Они явились за нашим сокровищем! — рявкнул я, точнее, мое пиратское «я», а более благоразумная часть меня добавила: — А может, и нет.

Я поднял бутылку, но вовремя вспомнил, что пообещал Энн пока не пить.

Внезапно ветер стих, и паруса наши безжизненно повисли.

— Нет! — прорычал я и погрозил кулаком небесам, осыпая их страшными проклятиями.

Но не небо подвело меня и не судьба: паруса опустила моя команда, и она же приготовилась спустить на воду шлюпку. Я грозно нахмурился в сторону китайцев, но не успел отдать приказ, как Энн вперила в меня повелительный взгляд и прошипела:

— Успокойся ты! Остынь!

Только увидев, что капитан чужаков, сверкая красным, садится в шлюпку, я шагнул в нашу шлюпку и согласился, чтобы ее спустили на воду.

Энн, Мэри, Дред и я погребли навстречу китайцам. Влажные клочья морской пены летели мне в лицо. И шлюпка у них тоже хороша, отметило мое пиратское «я». Коли не заполучить их шхуну, почему не забрать хотя бы шлюпку?

«Цыц!» — прикрикнул я мысленно на пирата, упорно гнувшего свое, но он не унимался и смотрел из моих глаз, изнемогая от вожделения, смотрел на чужое судно.

Мы подтянули шлюпки друг к другу. Капитан в алом шагнул вперед, я уставился на его грудь. То есть на ее грудь. Померещилось? Нет! Этой роскошной шхуной командовала баба!

Я вздохнул. Ну, подумаешь, велика важность. А за парня я ее поначалу принял потому, что башка бритая и шрам через всю черепушку.

— Капитан Джек, — выдавил я и заставил себя коротко поклониться.

— Капитан Чин, — кивнула она.

— Капитан Шмапитан, — вставила Энн, ехидно сверкнув глазами.

— Не желаете ли испить чаю? — предложила Чин на очень-очень аккуратном английском.

Я-то приготовился к кулачному бою или поединку на шпагах, но чаепитие?!

— Э-э… да, не откажусь.

Она извлекла из складок своего одеяния стеклянную фляжку и протянула мне. Чай был черен как смоль и отдавал древесиной. Но когда я поднес фляжку к губам, то расслышал, как внутри что-то плюхнулось и легонько стукнуло о стенку. А потом жидкость потекла мне в горло, и меня захлестнуло знакомое желание.

Чай оказался смешан с тем самым ромом, таким же, как наш!

— Ого, — только и сказал я в замешательстве, не зная, как быть.

Энн споро отобрала у меня бутылку, отхлебнула, передала дальше.

Китайцы высадились на берег первыми. Мы нагнали их, когда они откатили валун на холме, неподалеку от нашего клада, и извлекли свой собственный сундук с ромом.

А потом поведали нам свою историю. Их команда, «Буку», нашла на пляже старинную бутыль с ромом. Внутри находилось послание, то самое, что написал я сам. На следующий день они обнаружили бутылку рома в казенной квартирке Чин. После чего, испробовав питья, бросили все свои разработки государственной важности (а это был проект по созданию автономных киберпространств внутри Великой Китайской Огненной Стены) и ринулись сюда — в точности как мы. Все они были бритоголовые и в очочках, что твои ботаники.

Мы толпились друг против друга, как робеющие щенята, которые отчаянно желают поиграть. Потом Бешеный Кашалот не выдержал и показал одной из китаяночек программу, над которой работал. Она тут же указала ему на ошибку, отпихнула от компьютера и запорхала крошечными пальчиками по клавиатуре, исправляя ее.

Неловкость и смущение растаяли, как тает пена, оставленная прибоем на прибрежном песке. Мы сгрудились вокруг компьютеров и с той минуты с легкостью объяснялись на языке, объединявшем нас. У меня просто сердце таяло от всей этой сплоченности и взаимопонимания.

Но назавтра на горизонте показался еще корабль, а за ним и другой, и третий. Их становилось все больше, они стекались к острову, будто мигрирующие гагарки, и на борту каждого была команда таких же двинутых программистов, как мы.

«Мародеры», «Корсары», «Неверные», «Пьерас Ноблас», и еще, и еще — они собирались к острову дюжинами. Каждая команда получила мое послание. Каждая отыскивала на острове свой собственный сундук рома, и каждая владела своими секретами, столь важными для нашего общего дела, для нашей миссии.

Немецкие пираты — пузатые краснорожие ребята — сколотили свой корабль из ящиков. Французы оказались развеселой компанией трансвеститов, не задерживавшихся подолгу ни на одной службе. С собой они притаранили уйму вонючих сыров. Суровые кубинцы прибыли на баржах — плавучих домах и с изрядным запасом сигар. Индийцы привезли пряности. И все, все до единого твердо знали, что призвало их на Золотой остров, и ни разу не вспыхнула не то что драка — спор. Какой ерундой казался ром в сравнении с настоящим сокровищем, которое мы намеревались заполучить!

По вечерам все капитаны объединялись — писали послания, заталкивали их в пустые бутылки и бросали в море. Послания звучали предельно просто: «Присоединяйтесь, господа!»

Корабли все прибывали. Все новые силуэты вырисовывались на фоне неба в лучах заходящего солнца. Я смотрел на них, и в сознании моем всплывали чужие воспоминания, печальные воспоминания — о проигранных битвах, о сотнях погибших, что нашли покой на дне морском, о слишком короткой и бурной жизни. Я не отводил глаз от горизонта и думал: а не кончится ли и эта история холодной водной могилой или же свадьбой с деревянной вдовой?

Падение похоже на полет, а вспоротый воздух — на свободу. Плюх! Я тяжело ударился о воду, но она тут же перестала казаться твердой и обволокла меня нежнее нежного. Я погрузился было, но потом, удивив сам себя волей к жизни, рванулся на поверхность, отчаянно борясь за жизнь. Проклятые инстинкты возобладали. Голова моя поплавком закачалась над волнами, и я увидел, как круизный лайнер удаляется, скользит прочь в мириадах огней. Тут-то я пожалел о своем намерении покончить с собой.

Черт! Черт! Черт! Надо было остаться на судне. Лучше бы таблеток наглотался, в самом-то деле.

Я лежал в соленой воде и пялился на толстые крупные звезды. Что я здесь делаю? Почему вокруг так пусто? Подо мной, выталкивая из-под воды, поднялся целый пласт коричневых атлантических водорослей, и я поплыл на этом плоту по воле волн, как на волшебном ковре, полном блох. Прошла ночь, встало солнце и начало невыносимо палить меня.

Вся жизнь прокручивалась передо мной, как бессюжетный французский фильм: подружки нет, работа конторская, унылая, волосы жиденькие.

Никому ты не был нужен на всем белом свете. Ничегошеньки собой не представлял.

Господи, это ты мне такое говоришь? А что так зло, я не понял! Впрочем, примерно этого я и ожидал.

Я глотнул соленой воды и заплакал. Я обобрал морских мух со своих причиндалов и стал разглядывать их. Приплыли дельфины и начали бодать меня лобастыми головами. При этом они издавали идиотские дельфиньи звуки. Потом сжали в челюстях краешек моего плота и потащили его за собой.

— Слушайте, я вашего брата не очень-то люблю, — проскрипел я дельфинам, но они плыли себе по каким-то своим дельфиньим резонам и чихать на меня хотели.

Мне казалось, что голова у меня превратилась в гнилой арбуз, а руки раздуло, так что они стали как калебасы, а соски распухли и сделались с вишню каждый.

— Когда я наконец подохну? — спросил я дельфинов, но в ответ услышал все то же дурацкое «гульк-гульк».

Я пил морское мартини и болтал со всеми девушками, которых никогда не целовал. У всех них поголовно груди были что дыни, а сами они были покрыты поблескивающими чешуйками. И когда только все девушки на свете успели превратиться в русалок? Потом русалки обернулись пиратами и окружили меня. Одежда на них выцвела от солнца и побелела от морской соли, лица тоже, и они уставились на меня водянистыми глазами.

— Капитан Ситцевый Джек, — сказал один и махнул передо мной треуголкой. — Гульк?

— Отвали, — просипел я.

— Энн Бонни, — произнесла другая пиратка и плюнула в меня морской пеной.

— Мэри Рид, — добавила третья и выстрелила в меня обломками кораблекрушения — мокрой щепой и клочками канатов.

— Бешеный Кашалот.

— Грог.

— Кортик.

— Дред.

Всего их была чертова дюжина, и обращались они ко мне как живые, настоящие, будто и не призраки. Я засмеялся над ними и попытался утонуть.

Белый горячий песок, усыпанный ракушками, а за ним буйная зелень. На острове чего только не было! Тут росли всевозможные тропические фрукты, знакомые членам экипажа, и даже такие, каких прежде никто никогда не встречал, — в форме звезд, мечей и полумесяцев. Среди деревьев пронзительно кричали крупные яркие попугаи, с ветки на ветку перепрыгивали маленькие болтливые коричневые обезьянки, а из глубин громадных папоротников, высотой с человека, распространялся приятный аромат земли — столь желанный тем, кто целых шесть недель провел на борту корабля, сбившись с курса во время шторма.

Лучшего места для пополнения запасов провианта, казалось, и представить себе было нельзя. В пресноводной лагуне плавали рыбки, осьминоги цеплялись за скалы. На прибрежном песке грелись десятки гигантских сухопутных черепах. Дальше виднелись рощи кокосовых пальм.

Часть экипажа отправилась за пресной водой, несколько человек — за плодами хлебного дерева. На обед поймали четырех черепах. Моряки пошли на охоту, а Ла Мотт, низенький и круглый лысеющий корабельный кок с пухлыми чувственными губами и острыми глазками, занялся двумя преизрядными кострами: один он развел под котлом, а другой предназначался для увесистой чугунной сковороды.

Пойманным черепахам кок спустил кровь, выпотрошил и подчистую срезал жир, потом стал тушить мясо на медленном огне, добавив туда немного кларета, лаврового листа и специй.

Пот ручьями струился по лицу, и кок, расставив ноги и выпятив живот, творил свое искусство, словно чародействовал на прославленной парижской кухне и готовил угощение для знатных господ и высокородных дам, а не варил похлебку на неведомом острове посреди океана для изголодавшихся воров и головорезов.

Ближе к вечеру в отдалении послышались выстрелы.

— Похоже, нашим повезло с охотой, — сказал старший помощник капитана, итальянец Лаговерде. Вегетарианец с длинным и худым лицом.

— Было бы славно, если бы они принесли муравьеда или несколько обезьян, потому как разнообразие котлет придется ко столу весьма кстати.

— Мне больше по душе трапеза из простых даров моря. Мясо мне нравится, но пикша, устрицы и сладкие литорины куда как лучше.

— Что ж, в таком случае профессию вы себе выбрали верно, — сказал кок, приправив слова высокомерным намеком, — ведь за последние две недели нам едва ли перепало что-нибудь, кроме лещей, трески и муки.

— Такова жизнь моряков.

— Кое-кто назвал бы это жизнью умалишенных. Чего бы я не дал за то, чтобы время от времени касаться губами беленького, молоденького салата-латука!

Вдали показалась фигура, идущая вдоль линии прибоя по направлению к кострам. Большими шагами. В спину мужчине светило солнце. Впереди него шагала тень.

— Повезло, капитан?

— Конечно, — сказал последний и открыл мешок. — Я поймал краба-плавунца, который кричит, как котенок, краба-отшельника под названием Calliactus tricolor и несколько любопытных иглокожих. Скалистое мелководье на дальнем конце острова кишит всевозможной живностью.

Человек, к которому обращались «капитан», — а следовательно, мы можем предположить, что его положение обязывало принимать решения и повелевать другими, — заслуживает описания. Он был на удивление высок и худощав, голову его венчал потрепанный, видавший виды завитой парик с густыми белокурыми локонами до плеч. Лицо, поразительно бледное для моряка тропических широт, напоминало лошадиную морду, а губы, казалось, навечно скривились в хмурой усмешке. Одет он был в серый кафтан без воротника, с большими манжетами и длинный плащ с серой же подкладкой, черные бриджи, белые чулки и башмаки с большими медными пряжками. Звали его Никола Бруерович.

Между тем в воздухе разлился сильный аромат готовящегося на огне кушанья, поплыл по лагуне и джунглям, защекотал ноздри моряков и заставил их поспешить к лагерю на берегу.

На песке закружил целый хоровод всевозможных цветов: длинные тонкие черные усы и светлые бороды, яркие красные пояса и коричневые сапоги; беспечные гримасы тиснением украшали наполовину анилиновые лица, кое-кто из пиратов ловко ковылял на деревянной ноге, выточенной из ивы, или же ели, или дуба. Все они были дюжие и отчаянные парни, готовые выстоять и против штормов, и против людей. Среди них был Бычара-Мило — мужчина необыкновенной силы, но невеликого разума. Амрафель с длинной бородой в форме пики. Мартини — небольшой итальянец, искусный в обращении с кинжалом. Много их тут собралось: совершенно волосатых и безбородых, острозубых.

Последними из джунглей показались охотники, которые, усмехаясь, размахивая саблями и мушкетами, толкали перед собой пятерых низкорослых туземцев. С криками и смехом они шли к лагерю, а между ними брели аборигены в юбках из пальмовых листьев, длинные маслянистые волосы почти скрывали их лица.

Ла Мотт широко раскрыл глаза.

Капитан нахмурился.

Шутя и жестикулируя, все с интересом обступили новоприбывших.

— Давайте-ка запечем их, как яблоки!

— Нет, пусть лучше Ла Мотт сделает из них фрикадельки!

— Девчонка и так достаточно аппетитна, можно ее сырой съесть!

Кто-то заметил:

— Кажется, у них на животах что-то необычное. То ли татуировки, то ли шрамы.

Пират ткнул старика пальцем в живот и тут же заорал, потому что живот разверзся, подобно акульей пасти, обнажив два ряда зазубренных зубов, которые тут же отхватили у незадачливого моряка верхнюю фалангу пальца, — оранжевая вспышка, и мачете взбешенного раненого пирата мгновенно обрушилось на туземца. Вид крови взбудоражил остальных пиратов, они жаждали пролить еще и еще, все присоединились к резне, уничтожая волосатых туземцев, — послышались выстрелы, свист лезвий, и в считаные мгновения на песке растянулись окровавленные трупы. Лишь один избежал участи остальных.

— Остановитесь! — крикнул капитан. — Вы, которые всю свою жизнь ищете богатство, разве не видите сокровищ под самым своим носом? Я хочу, чтобы это чудо природы осталось в живых, ибо убежден: оно заслуживает изучения.

Среди трупов своих соплеменников дрожала, скорчившись на песке, маленькая туземка.

Быть может, кто-то задается вопросом: почему столько отчаянных головорезов подчинялись джентльмену такой странной наружности? Ответ весьма прост: в этом человеке сочетались жестокость и щедрость.

Он никогда не забирал большую долю добычи, ее поровну делили между всеми членами экипажа. Капитан всегда ел ту же пищу, что и остальные. Требования к дисциплине у него были весьма жесткие: за малейшее неповиновение ослушнику тут же вышибали мозги.

К тому же отваги капитану было не занимать. Во время нападений он вносил свою лепту в общее дело наравне со всеми, хладнокровно и методично убивая людей, словно всего-навсего брал пробы из водоема. Его никогда не видели смеющимся, улыбающимся, плачущим или орущим в гневе. Если ему когда и приходилось повышать голос, то лишь для того, чтобы его услышали. Казалось, он напрочь лишен эмоций.

Родился он в Республике Рагуза и рос, с младенчества наблюдая за кораблями в гавани и слушая плеск волн о скалистый берег. В молодости он учился в университете Падуи, где отличился написанием поэтической эпопеи из 4970 латинских строф гекзаметром на тему лунного затмения — работы высочайшей техники, но уж очень сухой. Несколько раз он дрался на дуэлях и увлекался изобретательством, картографией и ботаникой. Затем четырнадцать лет плавал по изведанным водам и писал труд о морских приливах и отливах, а когда закончил его, то был тут же осужден Римской католической церковью за теории, оспаривающие концепцию единого Творца и владыки Вселенной.

Высшие слои общества внезапно окатили его презрением, научные коллеги хранили молчание, и он отрекся от мира, обзавелся кораблем, собрал команду отчаянных, но большей частью умных и толковых моряков и отправился на поиски богатств.

Стайки ярких рыбок, плавающих среди вьющихся людвигий и колеблющихся сводов водорослей, глазели на шлюпку, курсирующую от берега к кораблю и обратно и доставляющую на борт съестные припасы. Вскоре на корабле оказалось около пятидесяти живых сухопутных черепах, а значит, запас свежего мяса для экипажа. Также в грузовом трюме разместили около четырехсот кокосовых орехов, прочих фруктов и большой запас пресной воды.

Вскоре ароматный ветерок наполнил паруса «Воробья» — удивительной, невероятно быстроходной шхуны с понтонами из скорлупы кокосового ореха по бортам, что делало судно практически непотопляемым даже во время самых неистовых штормов, — и корабль вышел в открытое море. Многие лиги за ним следовали киты-полосатики.

Капитан трудился над написанием трактата под названием «Каталог морских вод, их настроения и сопутствующие обстоятельства».

— Войдите, — резко бросил он, даже не отрывая взгляда от страницы, которую энергично заполнял прекрасным почерком.

Отворилась дверь, и в маленькую, тесно заставленную всевозможными предметами каюту зашел Лаговерде. С одной стороны, рядом с огромным термометром, к стене крепился стол для тригонометрических вычислений. Полки были уставлены книгами и рукописями, повсюду виднелись научные приборы, подле угломера примостился версориум, в одном углу стоял нониус, а в другом — покрытое слоем пыли заброшенное зеркало.

— Как вы приказали, туземку разместили отдельно. Дай-то бог, она не введет мужчин в чудовищное искушение.

— Каждый, кто попытается притронуться к ней, будет запорот до состояния пудинга.

— Я довел это до сведения команды.

— И как она себя ведет?

— Не хочет даже приближаться к гамаку и предпочитает зверем свернуться на кипе соломы в углу, из пасти в животе свешивается язык. Она много плачет и отказывается от приготовленной пищи, но при виде сырых черепашьих внутренностей оживляется и хищно на них набрасывается. Съела несколько свежих гуайяв, предложенных ей коком.

— Пусть Ла Мотт побреет ей голову, но не откладывает с этим, потому что сегодня вечером я хочу осмотреть ее необычный череп.

Вечером капитан Бруерович, как и собирался, отправился осмотреть туземку. Теперь, когда голова была выбрита, и без того большие глаза девушки казались просто огромными. Капитана поразила нежность ее кожи. Он заметил, что прикосновения к лицу туземки стимулируют движения ее гортани. Он ощупывал череп и записывал все особенности строения, его длинные тонкие пальцы, ловкие, словно осы, порхали от решетчатой кости к нижней челюсти и обратно до клиновидной кости.

В голове капитана роились мысли, которые то рассеивались, то набегали вновь, словно послушные ветру летучие облака. Известность смоет дурную славу о нем. Его открытие — неведомая туземка — в клетке колесит по всем столицам Европы. Поражает высокородных господ, переправляя содержимое их кошельков в его собственный. Придворные дамы пищат, словно мыши.

Несколько следующих дней капитан занимался изучением удивительного существа. Стол в его каюте был усыпан записями, измерениями, диаграммами.

— Природа и наследственность наделили ее весьма странным строением тела — интересно, почему?

Измерить челюсть. Изучить конечности. Попытаться понять с помощью линий Анаксимандра, какая трансмутация породила это существо; возможен ли общий прародитель.

— Судно по левому борту, капитан.

— Что за судно?

— Галеон.

— Страна?

— Идет под португальским флагом.

Капитан закончил предложение, которое писал, аккуратно поставил серое гусиное перо на подставку, встал из-за стола и вышел на палубу.

— Ваше мнение? — спросил он Лаговерде.

— Судно велико, — ответил старпом.

— Действительно. Несомненно, добыча будет под стать его размерам.

— Но предприятие рискованное. На борту галеона людей наверняка втрое больше нашего.

— Верно. Но наши люди дорогого стоят. Если мы атакуем, они будут сражаться как львы, а если нет, они угрюмо замкнутся.

— Да, они жаждут крови.

— Сначала нужно подрезать крылья этой громадине, — решил капитан. И обратился к главному бомбардиру: — Жак, срежь ему мачты.

«Воробей» был оснащен девятью бронзовыми орудиями, некоторые из них украшали витиеватые завитки и геральдические щиты с названием корабля. Бомбардиры пользовались системой наведения, разработанной капитаном, и сначала сносили оснастку корабля, после чего стреляли зажигательными боеприпасами в корпус раз сорок из каждого орудия, до тех пор, пока не приходило время брать судно на абордаж.

Все бросились на борт галеона, экипаж которого насчитывал более двухсот человек против их семидесяти. Адское действо разыгралось на палубе.

Капитан невозмутимо рубанул одного из защитников галеона абордажной саблей, в другого выстрелил в упор.

Плясавшим повсюду языкам пламени вторил мрачный хор вскриков и проклятий. Катились отрубленные головы, фонтаны крови били из ран, когда конечности отлетали от тел. В ужасе вытягивались лица, люди летели за борт, где тонули в волнах, других убивали на месте.

Гримаса исказила лицо португальца так, что даже десны обнажились. Размахивающий громадным топором Бычара-Мило отрубил ему левую руку. Дравшемуся поблизости члену экипажа «Воробья» пулей оторвало ухо — и все же ему повезло куда больше, чем старпому галеона, которому минутой позже пуля разорвала череп.

Капитан Никола Бруерович одобрительно кивнул и, посмотрев влево, заметил рядом с собой мадемуазель Дикарку с огромным ножом в залитых кровью руках.

Их взгляды на секунду встретились. Затем наш герой отвернулся и продолжил методично истреблять все живое на борту галеона. Вскоре все было кончено. Палуба стала скользкой от запекшейся крови. Проверили трюмы, в которых оказалось немало чеканного серебра, кошенили и прочих ценностей.

Этой ночью все праздновали победу и оплакивали смерть товарищей — в обоих случаях следовало преображаться в полную противоположность Диогену (бочка в животе лучше живота в бочке), — но капитан в одиночестве заперся в своей каюте. На следующий день команда «Воробья» веселилась, распевала и шутила, занимаясь обычной повседневной работой. Людей радовало то, что теперь рейс оказался прибыльным, но капитан выглядел удрученным, хмурился больше обычного, был угрюм. Едва притронулся к супу в обед, только выпил два кубка кларета.

В капитанской каюте старшего помощника удивило совершенно небывалое обстоятельство. Зеркало, в которое не смотрелись годами, теперь было вычищено до блеска и висело на стене, где некогда находился стол для тригонометрических вычислений.

Самому капитану было не до разговоров: он стирал парик!

Старпом поскреб длинный подбородок и двинулся на камбуз.

Ла Мотт сидел с отрезом голубого шелка на коленях и иглой в руках.

— Что это ты делаешь? — спросил итальянец.

— Шью дамское одеяние.

— Вот как! И для кого же, можно узнать?

— Само собой, для единственной дамы на борту нашего корабля. Приказ капитана. Похоже, что ее травяная юбчонка вышла из моды.

Лаговерде вышел на палубу.

— Кто бы мог подумать, — пробормотал он, глядя, как кроваво-красное солнце садится в волны.

Как бы причудливо ни выглядел их роман, но туземке удалось сделать то, что не довелось совершить прежде ни одной смертной женщине, — растопить лед сердца Бруеровича. Впервые заполнилась светом темная пещера, полная слизняков и пауков. Странно, но факт: самые неистовые страсти вспыхивают между говорящими на разных языках людьми.

Никто из членов экипажа не позволил себе ни шуток, ни смешков. Потому что каждый знал, как одинока жизнь моряка. В зародившемся посреди океана романе была определенная патетика, и никто не комментировал происходящее; губы сковала печать молчания из-за опасения и жалости, быть может, даже страха.

Зачастую бывает сложно сказать, отчего одного человека тянет к другому и почему каждый в определенный период своей жизни непременно влюбляется. Поведение капитана внешне не сильно изменилось. Он по-прежнему был жестким и неулыбчивым, но за закрытыми дверями капитанской каюты становился нежнее.

Именно в это время пираты, закинув в воду рыболовные сети, вытащили из моря странное существо — змея с головой, похожей на головку младенца. Ла Мотт нарезал мясо гада морского кубиками и подал жаренным в масле на ленч.

Последующие недели выдались успешными, полными сражений, огня и предсмертных воплей. Корабль летел мимо конусообразных островов, скользил по волнам, напоминавшим то белых коней, то словно побуревших от пенистой крови, а команда радостно предавалась разбою. За это время они атаковали семь кораблей: два голландских, испанский, французский, два английских и еще один португальский — и обогатились изрядным количеством золота и серебра, кошенили и индиго.

Похоже, туземка принесла им удачу.

Капитан выучил ее стрелять и подарил парочку пистолетов, которые висели на поясе из ярко-синего шелка, повязанного на животе, под странным ртом девушки. Носила она широкие яркие шаровары, жилетку из парчи ярко-зеленого цвета и шляпу, украшенную кисточкой.

Туземка участвовала во всех пиратских набегах, во время которых непременно бывала возбуждена и несла с собой смерть — словно кошмар тех несчастных, на которых напали, — потому что им в самом деле казалось, будто их атаковали монстры с маньяками, какая-то жуткая адская шайка.

Особое удовольствие дикарка находила в предельной жестокости. Как-то раз она запрыгнула на плечи одному мужчине, сжала его шею бедрами и задушила до смерти. В другой раз она зубами вцепилась в ногу человеку. Капитана это не сердило, не раздражало, возможно, даже казалось ему милой шалостью, как зачастую влюбленные называют странности своих возлюбленных.

В дни самых свирепых сражений страсть туземки особенно разгоралась, и Бруерович, сотрясаясь от возбуждения, прижимал трепещущие губы к рукам дикарки, с засохшими частицами человеческой плоти под ногтями.

Темно-серый свет. Нескончаемый, моросящий дождь. Туземка прислонялась к планширу, мечтательный взгляд бродил где-то далеко, а тело словно стремилось впитать влагу, стекавшую по лицу, лепившую мокрую одежду к ее гибкой фигурке.

В дождь она всегда вела себя так: исчезала для мира, растворяясь в природе. Капитан держался на расстоянии и даже будто бы побаивался ее. А потом, глядя в глаза, он видел в них дальние просторы, пальмовые ветви, таинственные, залитые солнцем пляжи, на которых кружили, поклоняясь волнам, туземцы, — загадка, которую отказывался разрешить его аналитический мозг. Мадемуазель Дикарка представляла собой необычайную смесь храбрости и застенчивости, зверского энтузиазма и печали. Она умела не только царапаться и кусаться, но и обнимать нежно. Словно воплощала собой исконную загадочность, ведущую к изначальным дням бесформенной пустоты, поднебесным водам и кипящим камням рождающегося мира.

— Что вы о ней думаете? — как-то раз осторожно спросил первого помощника Ла Мотт.

— Она нечто вроде животного, подобранного на одном из островов.

— И это означает?..

— Только это.

Мертвый штиль. Вечер. На палубе стоит капитан и смотрит на багряный закат. Рядом с ним Лаговерде.

— Думаю, это будет мое последнее плавание.

— Неужели?

— Это так.

— Значит, вы решили уйти в отставку?

— Мне всегда хотелось осесть в Греции… Мирно поселиться и изучать морскую жизнь там, где некогда ходили Пифагор и Софокл.

Их беседу прервал матрос по имени Мартини:

— Заболел Пирр, мальчик — подносчик пороха.

— Вероятно, его тошнит от несвежей рыбы, состряпанной Ла Моттом, — отмахнулся Бруерович.

— С парнем случилось кое-что похуже. Его лихорадит.

Капитан и старпом отправились взглянуть на больного, который лежал в своем гамаке. Лицо его блестело от пота. Он надсадно кашлял и корчился от боли.

— Когда ты заболел? — спросил капитан.

— Последние несколько дней мне было нехорошо, — пробормотал несчастный. — Может, у вас найдется лекарство, которое облегчит мне боль…

Никола Бруерович осмотрел его и заметил на груди сыпь:

— Это тиф.

— Скверно, — отозвался Лаговерде.

— Да. Нужно вымыть весь корабль сверху донизу, постельные принадлежности — за борт, каюты отдраить уксусом. И ни в коем случае не подпускать никого к моей каюте.

На следующий день парень умер, его завернули в простыни и выкинули за борт.

— Нехорошо отправлять товарища на корм рыбам, — проговорил Амрафель, матрос с бородой в форме пики. — Но это дает нам самим больше шансов выжить.

Все приказы капитана были выполнены, и уже казалось, что беда под контролем, потому что за три дня никто не заболел. Но на четвертый Бычара-Мило не смог встать на ноги и через восемь часов умер.

В тот же вечер заболели еще двое. И на следующий день — еще двое. А через день — семеро.

Люди, которые с улыбкой шли на смерть в бою, трепетали перед лицом невидимого смертоносного врага. Одни полоскали горло ромом. Другие вспоминали выученные в детстве молитвы. Но болезнь не щадила ни сильных, ни слабых, ни пьяных, ни трезвых.

Матросы скорчились в своих гамаках. Некоторые лежали прямо на палубе, уставившись в небеса. Один увидел в галлюцинациях, что корабль угодил в кольца гигантского морского змея. Другой распевал во всю глотку, объявив, что на музыкальном конкурсе соревнуется с демонами.

Кое-кто выздоравливал, другие умирали. За неделю за борт бросили шестерых членов экипажа.

Как-то утром Лаговерде постучался в дверь капитанской каюты.

— Не входить, — донеслось изнутри.

Мгновение спустя капитан вышел сам.

— Она заболела, — констатировал он.

Лаговерде ничего не ответил. Что тут скажешь? Воистину отпущенный в этом мире миг жизни краток, словно вспышка молнии.

Туземка обезумела, и удержать ее в постели оказалось непросто.

Бруерович пытался вырвать у природы ответы на вопросы, вникнуть в ее суть. Он отчаянно рылся в книгах, углублялся в размышления, толок и смешивал порошки. Поил дикарку настоянной на сере водой, протирал ее спиртовым раствором дегтя, окуривал помещение дымом и паром.

Когда он ненадолго засыпал, ему виделись тянущиеся к нему руки, которые прижимались к его губам, давили на него; снилась пугающая непристойность, при пробуждении преображавшаяся в неодушевленные предметы: стаканы, стол, серое гусиное перо, — все предметы взывали к нему.

Дикарка еле дышала. Ее лицо истончалось, словно затухающее пламя свечи. Живот вздулся, губы разомкнулись в страшной ухмылке. Огромные глаза глядели на капитана, зрачки недвижимо застыли. Потом она отвернулась.

Бруерович встал и вышел из каюты. Каблуки капитанских башмаков застучали по доскам палубы, его шаг был ровным и четким. На палубе несколько матросов молча занимались своими делами. За кормой тихо плескались волны.

Пузырьки в воде.

Капли росы.

Капитан стоял на мостике и смотрел на воду — бескрайний луг, бесконечный сине-зеленый ковер. Корабль скользил по пустынному морю. Вдалеке, у горизонта, росла громада темных облаков, и губы капитана плотно сжались.

Вернувшись в каюту, капитан с удивлением обнаружил туземку на полу. Она сидела совершенно нагая и в весьма странной позе: лодыжки скрещены позади шеи. Все тело было покрыто тонкой слизистой пленкой.

— Тебе нужно лечь в постель, — сказал Бруерович, подходя к девушке.

Раскрылись челюсти посреди живота, словно оскалились; дикарка огрызнулась, не подпуская к себе капитана. Он шагнул назад, глядя, как вся она неистово затряслась и забилась в корчах; теперь челюсти выпячивались из живота, тянулись вперед; глазные яблоки бешено вращались.

Тут он заметил на полу вокруг нее ошметки плоти, пальцы ног, части рук:

— Что за черт!

Задыхаясь, она замельтешила по каюте. Судорожно вздымались ребра, вслед за ней на полу оставался желтоватый склизкий след.

Правая рука капитана дернулась, словно желая найти клочок бумаги и записать наблюдения, но происходящее перед ним не располагало к записям, а потому Бруерович призвал на помощь нескольких моряков. Все вместе они накинули на туземку сеть и вытащили на палубу, умерив ее буйство.

— Ей хочется в воду, — заключил Лаговерде.

Капитан Никола Бруерович на мгновение задумался, а потом отдал приказ и смотрел, как сети подняли над планширом, и секундой позже их содержимое свалилось в синие воды. Сверкание брызг — и вот ее уж нет. Дикарка затерялась в громадном пространстве самой большой слезинки на свете.

На прочтение стихов, исполнение страстных баллад о свободе или тленной жизни не было времени.

— Корабль по левому борту, капитан. Фрегат.

— Флаг?

— Английский.

— Сколько нас?

— Сорок семь.

Капитан повернулся к Лаговерде:

— Как думаете, мы одолеем фрегат?

— Не знаю, но я бы не отказался убить нескольких англичан.

— Не стану лишать вас этого удовольствия.

Bо время поиска материалов для моего неопубликованного романа «Бархатные псы» я прослышал о престарелом джентльмене, который владел коллекцией старых судовых журналов — подлинными источниками эпохи парусного флота, — и решил найти его, дабы спросить, не может ли он одолжить мне немного денег. Фигура отшельника, приветствовавшего меня на чердаке одного бристольского дома несколько месяцев спустя, представляла собой зрелище воистину эксцентрическое. Он сидел в углу и поглаживал высохший папоротник.

— Одно из немногих оставшихся мне удовольствий, — объяснил старик шепотом и зашелся в приступе такого кашля, что я перепугался, не испустил бы несчастный дух прямо на месте.

Вернув разговор к вопросу о финансировании, я выяснил, что у него есть целых восемь фунтов, и предложил инвестировать капитал в выгодное дело.

Старик наклонился и принялся рыться в старом дубовом сундуке, откуда, среди прочего, достал толстый, обернутый в кожу том, вроде тех, о которых я впервые слышал в связи с этим слюнявым джентльменом. Подобрав и пролистнув несколько ветхих страниц, я сразу же вычислил относительную стоимость журнала. На вопрос о подлинности дед неожиданно озверел и извлек на свет божий антикварный мушкет размером с водяного быка. Я по-быстренькому ретировался, а отшельник вопил мне вслед, что никто не смеет обзывать его мошенником. Так мне попал в руки текст, который здесь я назвал «Путешествие „Игуаны“».

В журнале рассказывалось о некой морской экспедиции, страдающей полным отсутствием дисциплины. Ею руководил капитан Сэмюэль Лайт Себастьян, и она была организована Ист-Индской компанией, но говорили о ней редко, а если и упоминали, то принимались орать от раздражения или отпускали язвительные замечания.

Похоже, капитан «Игуаны» занимался только одним: бросал пустые бутылки в акул-молотов, которые, по его неоднократным заявлениям, постоянно над ним «глумились». Его методы управления характеризовались вялым безразличием и поразительным невежеством в области морского дела: он часто, к примеру, отдавал приказ «табанить нос к корме» — маневр, в случае исполнения которого корабль бы переломился на равные части и сложился сэндвичем.

После изучения журнала на многие вопросы ответов я так и не получил. Куда вообще держал курс корабль? Как он мог проделать полпути без балласта? Что было такого ужасного в ритуале аборигенов, отчего Себастьян и старпом потеряли сознание? И, самое интригующее, где капитан держал этот журнал? Он, похоже, с ним не расставался. Архивные записи не дают ответов — имя Себастьяна практически вычеркнуто из истории. Вернувшись в Англию в марте 1809 года, он был спешно понижен до звания «человека без средств, чести и работы», а уже через две недели снова вышел в море капитаном 54-пушечного корабля, который лорд Кокрейн[14] впоследствии изъял и намеренно взорвал, дабы поразить неприятеля обманным маневром…

Судно горело.

Бегом на корму, где — сюрприз, сюрприз — компания альтекарских матросов поджаривала на длинных вилках розоватых шипастых ракообразных, разведя для этого костерок из содранных досок палубы. Разложенных на других досках палубы.

Если вы думаете, что это полный бред, значит, вы не знаете альтекарцев. Мне тоже иногда не хотелось бы их знать.

— Да какого хрена вы тут делаете?

Хватаю ведро, стоящее рядом с костром, и выплескиваю в огонь.

— Жарим пергу, шкипер, — весело объяснил боцман Скир. — А то коку не нравится запах в камбузе.

Легко понять, почему не нравится. Это не запах, а полный бред. Так же как мое пребывание здесь, посреди Суарского моря, на этой старой шаланде, в сотне световых лет — и на двадцать лет позже — от тех мест и того времени, где бы мне хотелось быть.

— Вы же, придурки, сожжете все судно.

— Да брось ты, шкип, — отмахнулся Скир своим когтистым плавником. — У нас еще уйма палубных досок. Может быть, даже… пять.

Альтекарцы не считают больше чем до четырех. Может, при желании они и могли бы, но желания у них нет. А будучи амфибиями, они относятся к перспективе утопить судно совсем не так трепетно, как я. Они хороши в драке, хороши в пьянке и хороши в сборе стручков Марко среди водорослей. Подобно мне, они не слишком-то хороши во всем остальном — что нас всех сюда и привело. И в отличие от меня, не слишком нуждаются в числах. У альтекарцев врожденное чувство места и направления, я же нуждаюсь в GPS, а это значит числа. Во всех прочих отношениях я тоже стараюсь игнорировать циферки.

А затем из марсовой бочки заорал во все горло впередсмотрящий:

— Быстрый корабль, кэптен! Быстрый корабль, быстро приближается.

Десять из десяти за точность и минус триста за информативность, но мне информации вполне хватило. В бесконечных зарослях водорослей Суарского моря встречалось только два вида судов: парусники, охотящиеся на Марко, и те, которые охотились на эти парусники. Во времена моего детства, когда мне нравилось плавать на шестнадцатифутовом катамаране у сиднейских берегов, а сверхсветовая скорость была последним писком, считали, что вся галактика наша, что вся она скоро будет подобна очень большой Земле — технологически продвинутой и упорядоченной. Едва ли не единственное, что мне нравится в галактике, — это что она не такая и не такая. Она велика — слишком велика для зашоренного взгляда, — и она хаотична, а технологически говоря, она разнообразна, как ирландское рагу. А межзвездные полеты очень недешевы. Поэтому, собирая на сотнях тысяч квадратных миль альтекарских мелей урожай стручков Марко, пользующихся в центральных мирах ненасытным спросом, вы либо используете суда местного изготовления, либо вылетаете в трубу.

Другое дело, если вы охотитесь не за стручками Марко, а за судами сборщиков стручков Марко, вот тогда импорт двигателей и топлива для них очень даже может окупиться. К тому же пиратам не нужен посредник — закупочная корпорация Рейно из Порт-Карсона. Когда мы пытаемся предпринять коллективные действия, чтобы получить более честные цены, корпорация Рейно по-прежнему богатеет, а поставку Марко обеспечивают пираты. Ни Рейно, ни планетарное начальство вроде бы и не хотят ничего с этим делать, так что каждая команда за себя и свое судно, и к чертям всех, кому не повезло.

— По местам стоять, приготовиться к бою!

В общем-то, можно бы и не орать; альтекарцы и сами разбежались по местам и занялись делом. Вязались и летели за борт кипы стручков, был вытащен наружу наш жалкий арсенал: две бронзовые пушки местного изготовления. Бегом в рулевую рубку, резкий поворот штурвала, паруса надуваются, реи трещат, и мы разворачиваемся по ветру.

Взгляд на блок GPS, запомнить цифры, перебросить его Скиру, — а тот, в свою очередь, прицепил его к последней кипе и выкинул за борт.

На носу готовились к бою абордажные топоры и столь любимые альтекарцами змеевидные сабли. Сильно все это поможет против пиратских лучевых пушек, иглометных ружей и пистолетов. Врукопашную пираты не полезут, они отвалят чуть в сторону, собьют наши мачты, расчистят палубы и забросают газовыми гранатами трюмы, пока все альтекарцы не будут убиты или не попрыгают за борт.

Ну вот, конечно, тут же с воем примчались два изящных ракетных корабля, палившие напропалую еще с максимальной дистанции. Вода перед нашим носом вскипела, а еще эти сволочи пропороли наш грот.

В тот самый момент, когда наше судно максимально накренилось вниз, бронзовая пушчонка рявкнула. Дарко, наш старший помощник и главный канонир, стрелял весьма прилично; ядро пролетело мимо цели менее чем в десяти ярдах, забрызгав ракетный корабль теплой суарской водой пополам с водорослями, нашу палубу затянуло темно-красным дымом «ленки». «Ленка» — метательное вещество — была вроде как такая пыльца, способная гореть даже под водой, но для стрельбы из пушек она, в общем-то, не годилась. Она горела слишком уж жарко, чтобы стрелять хотя бы два раза подряд. Перезаряжать не было никакого смысла: эта зараза плавила сталь, не говоря уж о местной бронзе. Ракетные лодки выстрелили снова; круто заложить штурвал обратно, погасить паруса. Пучок пропорол нижнюю часть грота, но качнувшийся кверху корабль надежно защитил команду. Пираты не будут стрелять сквозь корпус: потопить корабль или повредить груз им очень даже не хочется.

Дарко выбросил пальник за борт и сам последовал за ним вместе с парнями. Мне только и оставалось, что скрючиться в титано-фуллереновой рубке. Она да GPS являли собой все земное оборудование, имевшееся у нас на борту. Причем рубка продавалась в виде плоского модуля и стоила совсем немного.

Корабль качнулся назад, подставив их канонирам наши пустые палубы. Один из кораблей отвалил в сторону и малость прочесал океан, высматривая альтекарцев, давно уже бывших благополучно в воде. Они сварили лучевой пушкой уйму водорослей и стайку опаловых рыб. Они не могли наделать много вреда, разве что рыбам; наша команда была уже на глубине пятнадцати фатомов. Потом нас взял на абордаж второй корабль. Это были бывалые, битые и лупленые ребята. Судя по их виду, в основном новоземляне. Крутые ребята из трущоб, освободить нас от которых не могли никакая технология, никакой прогресс, никакие пособия по безработице. Явились сюда в надежде разбогатеть или просто из любви к дракам и убийствам. У всех у них были пистолеты, а у кого-то и оружие посерьезней.

Они осмотрели трюм, осторожно заглядывая через край. Альтекарские моряки иногда устраивали в трюме засаду. Один из пиратов держал наготове газовую гранату…

Но в трюме было пусто, если не считать маленькой кипы в дальнем углу. Недостаточно большой, чтобы укрыть троих альтекарцев, не говоря уже о целой команде судна.

— Пусто, в рот их и в глотку! Никакого долбаного груза! — закричал один из героев.

Мне было приятно послушать, как они там ругаются. Но когда один из них произнес неизбежное: «Утопим эту посудину», мне пришлось подать голос.

Одна из лихих ходячих мишеней выстрелила в направлении рубки, остальные бросились искать укрытие.

— Выходи! — крикнул один из них, пытаясь спрятаться за грот-мачтой.

Меня так и подмывало вытащить из каблука свой леммер и украсить дуболома порцией иголок. Но пришлось ограничиться визгом:

— Не выйду! Вы меня убьете!

— Жопа, мы убьем тебя и так, и так! — крикнул один из них, прячась за дайвропы. Словно это могло меня убедить.

— Тогда я не смогу рассказать вам, где мы сбросили груз.

В ответ рубка подверглась обстрелу потрясающей неточности.

Будь эти сопляки моими новобранцами во времена, когда мне довелось работать в Миссии военной помощи… Они бы давно были трупами. Городские ребята из наркоманских банд — хреновые рекруты.

Мои слова кое-как просочились в голову образине, считавшейся у них офицером.

— Кончай стрелять! — заорал он.

Не с первого раза, но в конце концов они к нему прислушались либо расстреляли все боеприпасы — одно из двух.

— Выходи! — крикнул он. — Мы тебя не застрелим.

— Если вы меня застрелите, то станете сильно беднее.

Мне оставалось только надеяться, что это дойдет до их свихнутых мозгов. У меня не было гарантии, что в этих мозгах еще что-нибудь работает.

Видимо, это беспокоило и их командира.

— Рэйки, Мэнсон, держите его под прицелом. Вы, остальные, спрячьте оружие.

Что и произошло после массы ворчаний и споров.

— Ну вот, хорошо. — Он встал за принайтовленными к палубе водяными бочонками. — А теперь выходи оттуда. Давай поговорим. Что занесло сюда землянина?

— Меня скинули с корабля, так что оставалось два пути: либо сюда, либо дохнуть от голода. Давайте заключим сделку. Я даю вам GPS-координаты в обмен на свою жизнь и корабль.

— Конечно, — согласился он как-то слишком уж легко. — А теперь выходи и не забудь поднять руки.

— А вы меня не застрелите? — Мне удалось весьма убедительно изобразить взвизг. — Да и вообще вам не поднять наш груз с помощью этой мелочи. — Неопределенный взмах в сторону второго корабля, торчавшего впереди по штирборту, с лучевой пушкой, направленной на нас. — Мне нужно будет отвести туда «Королеву», а без команды и при ветре с этого румба это будет довольно долго. Ведь надо же управлять парусами.

— «Королева»! — закатил глаза командир. — Терренс, — повернулся он к одному из своих мелких ублюдков, — свяжись с кораблем. — И снова повернулся ко мне. — У нас есть там лебедка и всё для подводного плавания.

Говоря, он двинулся в направлении рубки.

— Сто-ять! — вырвалось у меня; старший сержант всегда остается старшим сержантом… Он замер, остановленный моим тоном, что дало мне время собраться с мыслями. — Мне нужны какие-то гарантии.

— Я даю тебе честное слово, — сказал он опять с какой-то подозрительной легкостью.

— Без меня вам груз не найти, а ведь там сорок три кипы первосортных стручков.

— Получше, чем наш последний улов, — присвистнул он.

— Получше, чем три последних улова, — вмешался один из его придурков, державший, как считалось, под прицелом рубку.

И наконец я выхожу из своего титано-фуллеренового убежища, держа в руке коробочку с кнопкой. Коробочка, крошечная батарейка, зеленая кнопка и красный светодиод — вот и все, что там было. Изготовление такой фиговины стоит недорого даже здесь. Но чего ты им не скажешь, того они не знают.

— Долбиться конем, это же баба, — сказал один из пиратов, широко облизнувшись.

Я с трудом удержалась, чтобы не ответить: «Вот только мужик ли ты сам, сынок».

Скалясь, как акулы, прибежали его дружки.

— Возьмите там блок GPS, — сказал их командир, схватив меня за место, за которое прежде хватали без приглашения очень немногие оставшиеся в живых. И жестко ухмыльнулся. — Ну и глупая же ты сука. Вот возьмем сейчас блок и узнаем весь ваш маршрут.

— На сколько поспорим? — спросила я. — И я бы тебе не советовала это делать.

— Мы можем и будем делать все, что нам, на хрен, хочется. Офицеры первые… — Тут он увидел мою руку и то, что было в ней. И отпустил меня. И медленно, осторожно указал на второй корабль. — Мы под прицелом лучевой пушки второго ялика. Положи эту штуку.

— Лейтенант Косов, тут его нет! — крикнул пират, обыскивавший рубку.

Я взглянула на крепко нажатую кнопку, взглянула на Косова:

— Мне терять, собственно, нечего. А вот вы можете потерять очень много. Если я перестану нажимать эту кнопку, вы не успеете даже узнать, что потеряли. Поэтому вам нужно со мной договориться. А я, мистер, не имею причин вам доверять.

— Что это за штука? — спросил он, глядя на предмет, зажатый в моей руке.

Все остальные тихо расползлись, как слизняки, да они и были слизняками.

— Страховка, — объяснила я. — А вы оставайтесь на месте. Все. Когда ваш корабль подойдет, он сможет отбуксировать «Королеву» на нужное место. А вы просто сидите здесь, пока поднимают груз. Потом мы придумаем что-нибудь такое, что позволит мне уйти живой.

— Ты можешь тоже присоединиться к нам, — предложил Косов, косясь на огонек двухдолларового светодиода. — Нам всегда нужны люди. Платим вполне прилично.

— Я об этом подумаю, — сказала я ровным голосом.

Мне самой очень понравилось, как я это сказала.

В смысле, что у меня же не было никакой формальной подготовки. Я никогда не баллотировалась ни на какую должность.

Их корабль подошел примерно через полчаса — космос-вода, очень аккуратный. Вполне невинного вида. Никакого оружия снаружи — с оружием довольно трудно изображать невинный вид. Гражданский, слава тебе господи. Старые военные посудины иногда попадают на рынок, но они очень тяжелые, все-таки броня, а не тонкая сталь, и летать на них очень дорого, да и в трюмах места мало. Поэтому пираты предпочитают использовать гражданские суда; их держат в основном под водой, подыскивая цели для яликов при помощи радара, поднимаясь на поверхность только для загрузки, когда все уже кончено, и выбирая краткие моменты спутниковой слепоты, чтобы уйти к другим мирам. Официально за это местечко отвечает Терра, но всегда найдется кто-нибудь, кто не прочь взять на лапу.

Еще немножко бестолковой трепотни, и они подцепили нас на длинный трос, взятый из нашей же кладовой. Будь «Месть королевы Анны» плавучей бомбой, их корабль находился бы в относительной безопасности. Мои заложники относились к этому как-то без особой радости.

— Слышь, а вдруг капитан Ван Висс решит тебя взорвать… а заодно и нас, когда получит цифры GPS, — нервно сказал Косов.

Я меланхолично пожала плечами:

— А ты бы сказал ему, вдруг, мол, я вру. Он ничего не будет знать наверняка, пока его ныряльщики не подцепят наш груз.

— Э-э-э. Ты действительно соврала?

— Это уж мне самой знать. Скажи ему, что мне хочется знать, надежнее ли его слово, чем твое. — Я злорадно ухмыльнулась прямо ему в лицо. — Да, и скажи ему, что мы сбросили две связки. Я начну с первой.

— Э-э-э. Слышь, а ведь капитан Ван Висс, когда он получит этот ваш груз, может решить, что мы ему не обязательны.

— Да? — вскинула я бровь. — А ведь ты же, помнится, говорил, что вам всегда нужны люди. И я догадываюсь даже, почему ты это говорил. Пожалуй, этот твой ялик — лучший для меня вариант. И ты, дорогуша, тоже можешь отправиться со мной. Ведь твой начальник вряд ли будет тобою доволен.

Лейтенант Косов если и был удивлен этой мыслью, то лишь самую малость. И начал серьезно ее взвешивать. Такие умники рождаются по штуке в минуту. Возможно, и я к ним отношусь.

— Слышь, — сказал он молящим голосом, — давай с тобой договоримся. Тебе нужно в какой-нибудь внешний мир…

— Не могу, — отрезала я. — Потому-то я здесь и застряла, солнышко. Мое сердце не выдержит стартовой перегрузки, вот меня и сбросили с корабля.

Это была прекрасная история, куда лучше, чем «Я сражалась на стороне, потерпевшей поражение, и в конце концов попалась с поддельными документами и едва успела ускользнуть из Порт-Карсона на судне сборщиков стручков Марко, имевшем несчастье попасться на глаза пиратам». Иногда понятие «военный преступник» зависит от точки зрения. Корпораты победили. Союз Свободных Миров потерпел поражение.

Их корабль опустил пониже кормовой загрузочный люк, чтобы выпустить ныряльщиков в воду.

— Один ныряльщик? — спросила я презрительно. — Даже альтекарцы опускаются по трое. Тут же в воде сплошные мраки.

— Мраки? — переспросил лейтенант. — Ты имеешь в виду, там очень темно?

Я картинно закатила глаза:

— Суарское море, лейтенант Косов, больше похоже на супчик, чем на воду. Но это все ерунда — водоросли, планктон. Я имею в виду мракозавров чьего-то там имени. Здоровые зубы на длинной шее и никаких мозгов. Очень быстрые и зловредные, они жрут даже альтекарцев. Вы, ребята, тут недавно, так, что ли?

— Мы здесь уже два месяца, и никаких несчастных случаев не было, — сказал Косов, сообщив мне все, что я хотела знать; они должны иметь почти полный трюм — и уйму альтекарской крови на своих руках.

— Да? И много ли времени вы провели в воде? — спросила я с прежним презрением. — Так что лучше бы ты сказал этому вашему капитану.

Что он и сделал. А через несколько минут всплыли окровавленные останки ныряльщика. Я взглянула на них с полным безразличием:

— Кое-кто мог бы и прислушаться.

Следующие ныряльщики полезли в воду только после долгой подготовки. Целой гопой. Они вооружились ножами и парой самодельных гарпунов. Вона как.

Через несколько минут взятый ими трос натянулся. Кто-то прицепил его к лебедке. Еще через несколько минут они вытащили первую из кип, сброшенных «Королевой». Косов выбрал как раз этот момент, чтобы проявить инициативу. Попытался схватить мою кнопку. Я ткнула его в солнечное сплетение и, когда он сложился пополам, толкнула его на одного из их дуболомов, швырнула кнопку в другого и упала за рубкой, прежде чем начались взрывы.

Альтекарцы и без всяких GPS нашли, где мы сбросили груз, а груз отнюдь не состоял из одних стручков Марко. Частью это были липнущие мины, снаряженные «ленкой». И хотя там были и настоящие кипы стручков — мы ныряли за ними во время, свободное от настоящей добычи, — пираты с Новой Земли втащили на борт совсем не их. Они втащили кипы, специально нами приготовленные: «ленка», шрапнель и взрыватель, срабатывающий, когда уменьшается давление.

Говорят, что лучший путь к сердцу пирата — через его грудь. А судя по предыдущему поведению лейтенанта Косова, он не слишком-то меня полюбил. Поэтому я выхватила из каблука свой леммер и выпустила разрывную иголку, чтобы открыть путь к его сердцу. Вообще-то, он был довольно милый, вроде глупого кролика. Я продолжила стрелять, пока Скир и его ребята — давно успевшие подплыть и ждавшие под водой — лезли к нам на борт при помощи абордажных топоров и крючьев.

Я сделала еще троих, а тем временем Скир и его команда добрались до остальных.

Я знала, что Дарко и его ребята уже заняты другим кораблем. Через несколько секунд после того, как грузовой трюм пиратов — вместе с жадной до добычи командой — был исполосован шрапнелью, Дарко и его громилы должны были выскочить из воды и перебить в трюме тех, кто остался в живых. Я знала, что моим альтекарским парням не придется драться со слишком уж многими новоземлянами. Взрывы всегда приводили грузовые люки в нерабочее состояние, но мы никогда не давали пиратам ни малейшего шанса попытаться их закрыть. Да и вообще, куда же полетит этот корабль, если его корпус насквозь продырявлен взрывами «ленки»! Пираты, оставшиеся на корабле, были не столь беспомощны, как те городские хулиганы, но их корабль уже тонул. От яликов и лучевых пушек им было не больше толку, чем от деревяшек. В общем-то, нужно однажды разобраться с мощностью подрывных зарядов — они портят уйму хорошей добычи.

Пираты любят скорость и дальнобойное оружие, чтобы убивать нас, оставаясь в безопасности. Мы же предпочитаем подобраться поближе и по возможности почистить их судно-матку. Заставить их драться на наших условиях и в нашей среде. Что мы и сделали.

— Хорошо стреляешь, шкипер! — радостно проорал Скир. — Лучше, чем в первый раз.

— Это потому, что ты тогда отпрыгнул влево, а нужно было вправо, — объяснила я.

Тогда, в первый раз, я была отчаявшейся пассажиркой, а пираты застали наше судно врасплох. Скир и Дарко были просто ныряльщиками за стручками, и произошла кошмарная бойня, выжили в которой очень немногие. В тот раз я ничего такого не ожидала, но времена меняются.

— Ладно, — сказала я, — пошли, а то, если за Дарко не проследить, он слишком уж много наломает.

Один из парней передал мне акваланг, принадлежавший пирату-ныряльщику, до того как они попытались драться на ножах на глубине пятнадцати фатомов.

Мы с ребятами прыгнули в воду и поплыли к кораблю-матке; я не могу плавать так быстро, как альтекарцы, так что они мне помогали.

Мы проплыли сквозь дырку, проплавленную в корпусе нашими минами. Это всегда хитрое дело, потому что со всех сторон металлические зазубрины, да и вода засасывает, но нам удалось прекрасно, во всяком случае без больших потерь крови. Вода отлично выполнила работу, смыв этих крыс, но неожиданно добавила схватке новое измерение. У городских парней были пистолеты и аварийное освещение. На нашей стороне было зрение, приспособившееся к мутной воде, ножи, топоры, несколько иглометов и фактор неожиданности. В жизни не все совершенно честно. Думаю, им куда приятнее было захватывать парусники, используя ракетные ялики и лучевые пушки. Судя по их теперешним воплям, они предпочитали нечестность этого рода.

Аварийные лампочки резко потускнели. Я скрипнула зубами. Нашими первыми целями всегда были мостик и машинное отделение. С внешними антеннами мы сразу разобрались, но внутренности корабля двадцать второго века были для альтекарцев темным лесом. Дело пошло наперекосяк — в драке всегда бывают неожиданности. Такова уж суровая реальность, как это выяснила кучка шибко уверенных в себе пиратов, когда они выбрали целью судно альтекарских собирателей стручков Марко со старшим сержантом морской пехоты на борту.

Судно качнуло. Ну да, я была права. Кто-то попытался пойти на взлет, несмотря на то что судно было полузатоплено, герметичность его корпуса нарушена, а люки грузового трюма почти наверняка открыты. Да, и на хвосте космического корабля висело триста тонн «Мести королевы Анны», накрепко привязанные тросом. Ну и вспомним про такую мелочь, как значительная часть корабельной электроники, пострадавшая от суарской воды. Верная гибель. И все равно… и все равно он пошел на старт, а уж это была верная гибель для нас для всех.

Корабль уже издавал массу страдальческих механических звуков. Ну что ж, я не альтекарец, и я прекрасно знаю, где на космическом корабле мостик и где машинное отделение. Первый был ближе, и, пока пиратский корабль раскачивался, пытаясь вырваться из воды, я повела туда Скира и ребят. Мы взорвали люк, и я вытащила за шкирку какого-то механика, скрючившегося за генератором.

Генераторы были ценной добычей, но я ни на секунду не задумалась, бросая на него заряд «ленки», а то мы с секунды на секунду могли стартовать.

Взрыв «ленки» и вырубание генераторов подъема бросили нас вдоль коридора, но это хотя бы не было невесомостью. Невесомость не только бы нас убила, но и поломала бы мой корабль, так что из меня бы получился очень расстроенный призрак. Судя по силе удара, мы оторвались от воды не больше чем футов на двадцать. Ну и конечно, свет окончательно потух. Осталось только аварийное мерцание стен, в котором отражалась все прибывавшая вода.

Но зато темнота удобнее для работы ножом, чем для стрельбы.

Мы взорвали герметичные переборки, и корабль продолжил опускаться на дно. Суарское море не глубже двадцати фатомов в самом глубоком месте, а здесь нормой было примерно пятнадцать, так что часть космического корабля осталась над водой. Чтобы вытащить наружу последних пиратов, нам пришлось еще раз продырявить корпус зарядом «ленки». Тем временем Скир отрядил ребят с тросами почистить грузовой трюм, там были приличные запасы чьих-то стручков Марко.

Мы начали загружаться, а тем временем Дарко выгонял из дыр и закоулков самых глубоко попрятавшихся крыс. На корабле двадцать второго века было много чего пограбить, и здесь, на Альтекаре, это добро стоило дороже стручков Марко. Чтобы обчистить корабль под ноль, нам было нужно не меньше недели.

Я уже вернулась на борт «Мести королевы Анны» и наблюдала за погрузкой, а мне тем временем привели капитана Ван Висса. Его нашли в спасательной капсуле, которая, к счастью, не запустилась. Иногда удача улыбается и нам. Он являл собой очень тоскливое зрелище.

— Я так и думала, что вряд ли здесь несколько разных Ван Виссов, — сказала я, мгновенно его вспомнив.

Косить людей, не имеющих возможности сопротивляться, — это он делал для корпоратов очень хорошо. Мирное время его не изменило.

— Послушайте, — начал Ван Висс, — живой я стою дороже, чем мертвый. За меня дадут хороший выкуп. — И тут он меня узнал. — Бонни!

До этого момента он сохранял хладнокровие, теперь же по его лбу покатились бусинки пота.

— Сейчас я называю себя Тич, — заметила я безразличным тоном. — Более подходящее имя. Хорошая шутка, хорошее название корабля.[11] Так кто же заплатит за вас выкуп, экс-коммодор Ван Висс?

Он был слишком перепуган, чтобы разыграть свои карты нужным образом. Корпораты прекрасно себя чувствовали, обстреливая колонии из дальнего космоса, пока те не сдадутся. Могли бы и продолжить свое занятие, не обнаружь свободномирцы, что происходит с колонистами, которые сдались. Так вот, пока они расшибали поселение Макуори в черепки, старший сержант Анна Бонни ждала в компании людей, не бывших в это время в поселке, пока они сядут на поверхность. Я с того времени тоже не слишком изменилась. Что ж, Макуори превратилось в безжизненный обгорелый булыжник, а я стала военным преступником. Если я отпущу сейчас Ван Висса, он будет против меня свидетельствовать.

Похоже, он искренне верил, что может дважды подряд быть везунчиком. Но страх заставлял его делать глупости. Он называл имена. Раскрывал подробности о высокопоставленных чиновниках и администраторах корпорации Рейно. Он даже предлагал мне очень большие суммы, вместо того чтобы нажимать на мою честь и свой статус военнопленного. Конечно же, сборщики стручков Марко много не зарабатывают, но некоторые люди делают на бизнесе большие деньги. Разве так не всегда?

— Ну что ж, Ван Висс, — сказала я, когда он уже думал, что поймал меня на крючок, — мне нужно будет сходить в твою каюту и обговорить некоторые детали, но это дело может оказаться даже прибыльнее, чем несколько наших последних призов.

— Да, конечно. Послушай, Бонни, мы могли бы тебя использовать, — предложил он с отчаянным жаром.

— Да, вы могли бы. Конечно, это было бы очень недешево.

Он снова стал петь про свои связи.

Мне это быстро надоело, и я повернулась к Дарко:

— Как там, доска уже готова? Или вы все извели, когда жарили пергу?

— Так есть и другая, — сообщил с улыбкой Дарко.

Дальнейшее было понятно.

— Их у нас много, может быть, даже пять, — сказала я, криво усмехнувшись. Нужно уметь общаться с альтекарцами.

Ван Висс не умел говорить по-альтекарски и понял только слово «пять». Наверное, оно значило для него то же, что и для альтекарцев, потому что он не попытался драться или бежать.

Альтекарцы не умеют считать, но на них всегда можно рассчитывать. Кто-то успел уже подманить опаловых рыбок. Мы дрейфовали в трех сотнях ярдов от затонувшего корабля Ван Висса. Вода между нами так и кишела маленькими голодными рыбками.

— Одна из проблем с вами, современными пиратами, — сказала я, глядя, как альтекарцы толкают его острыми змеевидными клинками на доску, уложенную над яркой голубой водой, — в том, что вы не знаете историю. С таким именем, как мое, я, конечно, историей интересовалась. Если бы вы брали не одних безграмотных олухов, они никогда не напали бы на судно, называемое «Месть королевы Анны».

В конце концов до Ван Висса дошло, что с ним сейчас происходит.

— Бонни! — завизжал он во весь голос. — А как же все эти деньги?

— Не стоят твоей жизни, — сказала я, подталкивая его вперед.

В свое время я была ужасно разочарована, что прогулка по доске была не столько пиратским обычаем, сколько одним из мифов. И на практике применялась крайне редко. Ну что ж, мы это изменили.

— Я не думаю, Ван Висс, что во всей Вселенной найдется столько денег. Да и вообще, ты и твои друзья могли побеседовать с другими вашими друзьями. А затем уже мои друзья сами заплатили бы за это. Могу тебе напомнить, что я уже была в таком положении, и я прекрасно выучила урок. Нет, вы, пираты, обязаны сгинуть вместе со всеми своими подручными. Чем меньше ваших ублюдков будет возвращаться из Суары, тем труднее будет рекрутировать новых. А когда пираты не будут сбивать цену на стручки Марко, она быстро потянется вверх. И ты не бойся, мы сообщим твоим друзьям, как все было.

Два корабля скользили по замерзшему морю под небом, затянутым темными снеговыми тучами. Паруса хлопали на ветру — корабли меняли галс и поворачивали на юг; туго натянутые канаты трещали на морозе, тройные лезвия коньков оставляли за кормой шлейф ледяной крошки, мерцавшей в свете угасавшего дня. Корабли назывались «Скиталец» и «Джейн», это были шлюпы с косыми парусами, в спешке оснащенные для битвы, и сейчас они стремились навстречу этой битве. Они вышли из Бостона девять дней назад и бежали на юг, против изменчивых весенних ветров, словно взявшие след гончие.

Командир экспедиции, лейтенант Дрейк, стоял на тесном наблюдательном посту «Скитальца» и всматривался в ледяные просторы в поисках преследуемого корабля. Это был широкоплечий, могучий мужчина двадцати семи лет, с темными глазами, которые могли искриться радостью или загораться безумным гневом. Он был закутан в плащ, защищавший от убийственного ветра, — ведь корабль несся вперед со скоростью свыше пятидесяти узлов. Отец Дрейка, старый моряк, который еще плавал по воде, никогда не поверил бы, что такое возможно.

Дрейк снова взглянул в подзорную трубу, на торце которой было приклеено замшевое кольцо, чтобы кожа лица наблюдателя не примерзала к металлу. Лед был пуст, и лишь небольшие холмики говорили о том, что когда-то — менее двадцати лет назад — здесь бушевало море, по воде бежали волны, в воздух летели брызги. Внезапно внимание командира привлекло какое-то темное пятно, и он замер. Вот оно — столб дыма почти у самого горизонта, уносимый ветром в сторону. Дрейк улыбнулся под кожаной маской, защищавшей лицо от страшного холода, — он не хотел уподобиться старым «ледяным волкам», завершавшим свою карьеру без губ и без носа, с вымороженными до кости ноздрями. Отметив положение темной точки, командир корабля развернулся и направился обратно на корму.

У руля, за холщовым пологом, немного спасавшим от ветра, стоял его правая рука — старший мичман Дунстан Рорк. Обычно Рорк не управлял кораблем лично, но они получили особое задание, и он был именно таким рулевым, какой требовался для этой работы. К тому же из небольшой команды Дрейка лишь Рорк побывал в настоящем бою, и это тоже было ценным качеством. Дрейк знал, что в критическую минуту его помощник не дрогнет.

— Дым, два градуса к востоку! — Дрейку пришлось кричать изо всех сил, чтобы перекрыть вой ветра. — Еще один разворот!

— Понял!

Рорк был человеком крупного сложения, его мощные руки как нельзя лучше подходили для того, чтобы держать штурвал. Несмотря на загородку, за которой он прятался, он был закутан в тряпки, словно бедуин. Мичман сделал знак сигнальщику, и тот замахал флажками, сообщая второму кораблю о повороте. Дрейк стал наблюдать, как меняет курс «Джейн», сохраняя между судами дистанцию пятьдесят ярдов. «Джейн» была немного короче «Скитальца», лезвия ее коньков были более пологими, что позволяло ей легко маневрировать в ограниченном пространстве. Но на повороте корабль слегка занесло, и Дрейк поморщился — опять разболтался передний конек. Ведущий конек «Джейн» не удалось вовремя закончить, и моряки вынуждены были перед началом путешествия укрепить его сыромятными ремнями. Дрейку оставалось лишь надеяться, что ремни выдержат.

Рорк умело вел судно вперед, к источнику черного дыма, идя круто к ветру; трещали и хлопали натянувшиеся паруса. Еще один, последний маневр — и корабль описал небольшую дугу, стал против ветра и со скрежетом остановился, взметнув высоко в воздух ледяной фонтан. С нижней палубы прибежали все двадцать пять моряков; они убрали паруса и, перевесившись через борт, сбросили на лед носовой и кормовой якоря. «Джейн» остановилась в двадцати ярдах за кормой «Скитальца», и ее экипаж проделал такие же маневры. Дрейк кивнул, убедившись, что его корабли надежно укреплены на льду, и лишь затем обернулся к тому, что предстало их взорам впереди, по правому борту.

Когда-то это был корабль. Он сгорел дотла и превратился в черный остов, и единственная оставшаяся мачта торчала вверх, подобно руке мертвеца. Дрейк заметил на льду у борта два тела и по их позам понял, что люди эти были сброшены с корабля и погибли от удара. Вокруг тел замерзли кровавые лужи. Лед был покрыт выбоинами и осколками — здесь стреляли из пушек, и Дрейку стало ясно, что с кораблем произошел не просто несчастный случай. Он махнул Рорку, и они вдвоем, сбросив веревки, перелезли через борт и спустились на дюжину футов вниз, на твердую белую поверхность. Когда Дрейк стоял на льду, ему всегда было очень трудно представить, что когда-то здесь было море или что там, внизу, далеко-далеко, еще плещется вода. В детстве ему приходилось видеть ее — гавань Бостона летом, солнце, сверкающее на волнах. А затем пришла зима, долгая зима 1697 года, которая так никогда и не кончилась. Зима, сковавшая океан от Саванны до Северного полюса мощным ледовым панцирем.

— Они двигались очень быстро, — заметил Рорк. — Шестьдесят-семьдесят узлов. Потом перевернулись.

Дрейк указал на остов:

— Пять лезвий. Должно быть, они подошли на расстояние выстрела.

— Тут-то все и закончилось, — добавил Рорк.

Они приблизились к останкам корабля, и Дрейк, приложив одетую в перчатку руку к обгоревшим доскам, провел по ним пальцами. В обугленный борт глубоко вошли кучки гвоздей.

— Два выстрела подряд и гвозди, — сказал он. — Они искалечили его, потом дали бортовой залп и опрокинули его на лед.

— Сняли с корабля все ценное и подожгли его. Это он, — заключил Рорк.

— Фрост, — бесстрастно произнес Дрейк.

Кошмарный капитан Фрост. Это, разумеется, было не настоящее имя — он сам себя так называл. Говорили, что он попал в ловушку во льдах еще в начале великой зимы и корабль его много месяцев провел вдали от берега. Моряки шепотом рассказывали, будто он сошел с ума, что он перерезал и съел своих матросов, чтобы выжить, и, когда ему наконец удалось спастись, волосы и борода его стали белыми, как лед. Наверняка было известно лишь то, что он пират и командует могучим семидесятипятифутовым военным кораблем и несколькими меньшими судами. Капитан корабля «Грозный» поручил Дрейку захватить пирата и показать, что даже сейчас никто не смеет бросать вызов Королевскому военно-морскому флоту.

Из-за кормы погибшего корабля вышел командир «Джейн» — мичман Кроу. Дрейк не был полностью уверен в Кроу, считая его слишком безрассудным для такого задания. Но он, без сомнения, был храбрым моряком.

— Лейтенант, — окликнул командира Кроу, — вам лучше взглянуть на это.

Рорк посмотрел на небо:

— У нас нет времени — темнеет.

Они обогнули остов корабля и зашли со стороны суши. Дрейк увидел кучку людей Кроу — те столпились вокруг какого-то предмета на льду, держа ружья наготове и дымя запальными фитилями.

— Потушить фитили! — раздраженно заворчал он. — Здесь не в кого стрелять. Рассеяться, ищите их следы. Пошевеливайтесь!

Моряки разошлись, и Дрейк застыл на месте; Рорк выругался сквозь зубы.

С этой стороны корабля лежали еще три тела. Руки их были привязаны ремнями из сыромятной кожи к длинным гвоздям, вбитым в лед. Животы несчастных были вспороты, вокруг виднелись огромные лужи замерзшей крови. Одному из них просто оторвало всю нижнюю часть тела, наружу торчали окровавленные осколки костей. На лицах мертвецов навеки застыло выражение нестерпимой муки.

— Должно быть, они воткнули в них крючья, привязали к тросам и тронулись… — Кроу отвернулся, став спиной к ветру.

— Довольно, мистер Кроу. Вы напрасно позволили своим людям смотреть на это. Я не хочу пугать их больше, они и так достаточно напуганы.

— Сэр…

— Забирайте людей и возвращайтесь на «Джейн». Ущерб уже причинен, ничего не поделаешь. Учитесь на своих ошибках.

— Сэр! — Один из матросов махал им с ледяной равнины; голос его был едва различим из-за урагана. — Лейтенант Дрейк, сэр!

Они двинулись к нему, против леденящего вечернего ветра. Матрос обнаружил след сбежавшего корабля. Пираты направились на юг, чтобы набрать скорость, затем повернули к берегу. Рорк опустился на колени и ощупал дорожки, оставленные на льду коньками.

— Пять лезвий, тяжелое судно. Задний правый конек немного болтается — видите зазубрины?

— Слишком мал, это не «Месть королевы», — заметил Дрейк, всматриваясь в горизонт. — Скорее, это «Сокол», который он захватил прошлой зимой; у него было пять лезвий.

— Тяжелогруженое судно, — размышлял Рорк. — С разболтанным коньком… — Он поднял голову, и Дрейк заметил, как сузились его бледно-голубые глаза, — он ухмылялся под маской. — Вряд ли оно движется на полной скорости.

— В конце концов, — улыбнулся Дрейк, — куда им торопиться? — Он протянул Рорку руку и помог ему подняться, затем обернулся к Кроу. — Возвращайтесь на борт и поднимайте паруса, нам предстоит схватить пирата. — Вместе с Рорком они пустились бежать к «Скитальцу», — Если поспешим, догоним их до заката. Напоследок мы угостим этого дьявола хорошей порцией железа!

От удара волны тело Мака Обрубка полетело за борт.

Капитан Вентворт Черное Сердце, Крысиный Пират Дубового Оврага, прищурившись, смотрел, как оно исчезает в бушующих грязно-бурых волнах. Первый помощник Вентворта, пестрый Салливан, по кличке Бакенбарды, с глазами-бусинками и загребущими лапами, вывалился на палубу, скороговоркой бормоча проклятия в адрес блох, снующих вдоль его хребта так шумно, что он не мог ни заснуть как следует, ни справить большую или малую нужду. А когда крыса не может сходить по нужде, то, значит, настали и впрямь нелегкие времена.

Мак Обрубок был последним из их шайки пиратского отребья. Салли обнаружил его утром на палубе, когда Мак уже окоченел, засунув в агонии хвост себе в пасть. Его прикончил мышьяк. Приманка, нашпигованная отравой, пришлась Маку по вкусу, напомнив ему о днях далекого детства, о трещине в стене, которая была его родительским домом и где однажды утром отец преподал мальчишкам их первые жизненно важные уроки: как дергать кошку за усы и как стащить сыр из зубастых челюстей мышеловки. Теперь Мак был мертв и, закутанный в саван из паутины, брошен гнить в безбрежной водяной могиле.

— Две всеми покинутые крысы — вот все, что от нас осталось, — сказал Вентворт, обращаясь к Салли. — Корабль с командой всего из двух пиратов едва ли можно назвать пиратским судном.

Салли развернул ухо в ту сторону, откуда раздавался голос капитана, и почесал башку задней лапой.

— Настало время для новой жизни, — продолжал Вентворт. — Наша старушка грабила эти берега с тех пор, как мы были сопливыми щенками. Но благодаря ей мы заматерели, наша шерсть стала грубой, а яйца крепкими, как гирьки маятника. И сейчас я говорю: хватит! Хватит, подобно драчливым чайкам, рыться в мусоре, как будто в нем спрятаны сокровища! Хватит пожирать птичьи яйца да пугать пескарей на мелководье! Как наши почтенные предки, принесшие чуму на своих спинах в Европу, мы должны разнести славу о себе по всем семи морям! Эй, крыса, ты слушаешь меня?

Салли яростно царапал когтями доски палубы и бил голым хвостом об пол; его глаза-бусинки сверкали, морда была задрана кверху: нос с сопением втягивал бодрящий морской воздух. И можно было только догадываться, делает это Салли от радости или просто пытается изгнать донимающего его блошиного демона.

Вентворт наблюдал за ремонтом и видел, как всякий подручный хлам превращается в новые части корабля. Самые лучшие желуди шли на ядра для пушек. Ловушку на палубе собрали из частей огромного дуба, что еще недавно рос на берегу реки, — его кора была такой гладкой, что ни одна кошка не могла по ней взобраться, и предки крыс не раз находили в нем убежище темными зимами. Сгнивший корпус корабля оснастили свежими веточками, сучками и корнями, связав их между собой усами, выщипанными у захваченных собак. Старый якорь был заменен на спелую сливу, вытащенную из пирога, что остывал на подоконнике одного домишки, где жил полосатый кот по кличке Острый Зуб. Под присмотром Вентворта Салли прикрепил сливу к струне и сбросил на дно реки.

Что касается паруса, который был сделан из рваной кожи и крепился на мачте из рыбьих позвонков, то Вентворт приказал его спустить.

— Знамя смерти видно издалека, — сказал он, — и наш флаг должен быть таким же!

Вентворт приказал поймать белку с таким же нежным мехом, как на материнской крысиной груди, и таким же черным, как его иссохшее сердце.

Ворча и жалуясь, Салли изловил белку, притаившись в траве. Он бросил свою добычу рядом с колючим кустарником, не обращая ни малейшего внимания на мольбы и крики несчастной жертвы. Салли был милосерден, и белка умерла быстро: один его зловонный вздох — и она погибла.

Пираты повесили ее кости и кожу сушиться и приготовились обедать.

На корме Салли нес вахту и проклинал своих блох. Стоя у штурвала из раковины улитки, Вентворт открыл ржавый сундук, принадлежавший капитану, который управлял кораблем еще до него, и вытащил из него старую карту. Глядя на сияющие в небе звезды, он направил корабль к месту, которое было отмечено дрожащим почерком умирающей крысы: «Открытое море».

Корабль шел в темных водах, и вместе с ним по ветру плыл ужас. Под полной зеленой луной, похожей на заплесневевший сыр, беличий хвост развевался, как черный саван.

Рассвет поднимался над морем, оранжевые и розовые искры отражались в бурлящей пене. Корабль миновал устье, ведущее в открытое море, оставив лягушек и жаб прыгать в прибрежной грязи. Салли уже было наточил свой ятаган, чтобы показать головастикам, что такое пираты, но Вентворт остановил его.

— Подожди, пока у них появятся лапы. Это будет справедливо, — посоветовал он.

Утренние воды окрасились в кобальтовый цвет.

Салли зачерпнул железной кружкой воды за бортом, чтобы подсолить морской солью свой паек из сушеного мяса. Линия берега все больше отдалялась, и густой прибрежный лес уже напоминал маленькую зеленую бахрому.

— Ну, наконец-то море! — воскликнул Вентворт. — Я чувствую его благословенные глубины своими пиратскими костями.

Салли был с ним полностью согласен. Его красные глазки неистово сверкали.

В полдень они разглядели на горизонте утку с выводком пушистых желтых утят.

— Стоять! — вскричал Вентворт и выхватил меч. — Мы требуем сокровищ! Отдай нам свои яйца и гнездо, а также сложи к нашим ногам водоросли и водяных жуков!

Утка глянула на него и непонимающе крякнула.

— Это отказ, да? — Вентворт обернулся к Салли. — К пушкам, крыса!

Первый снаряд пролетел рядом с боком утки. Она взмахнула крыльями, но сокровищ явно отдавать не собиралась.

— Эскадра, вперед! — скомандовал Вентворт.

Пушки грохотали. Один, второй, третий утенок исчезли в дымке из желтого пуха. Утка возмущенно крякнула, взлетела и начала клевать нос корабля. Судно сильно накренилось, и птица остановилась. От резкой атаки у Вентворта закружилась голова, а Салли не удержался на лапах и рухнул на палубу, потеряв сознание.

— Отступаем! — закричал Вентворт.

Он перебрался через бесчувственное тело Салливана и дернул штурвал влево. Корабль развернулся. Утка устремилась вслед за ними, но потом, подумав, поплыла обратно к своим малышам.

Салли вытаскивал щепки из своей шкуры.

— Пустяки, — ухмыльнулся Вентворт, — главное, нет повреждений на корабле.

Они плыли до тех пор, пока вода не стала серо-стальной, как их мечи. Наверху, в небе, парили существа с тонкими, как паутина, крыльями.

— Калоша, калоша, дырявая калоша! — кричали они вслед кораблю.

Салли измерил глубину, бросив за борт якорь. Струна-канат, раскручиваясь, порвалась, так и не достигнув дна.

Вентворт пошел наполнить свою флягу и обнаружил, что весь запас спиртного упал за борт во время атаки. Та же участь постигла и бочки с водой.

Он нашел Салли на краю кормы, где тот рыбачил с помощью обрывка струны-каната.

— Мы погибнем здесь, — сказал Вентворт. — У нас нет ни воды, ни провианта.

Что-то дернуло за удочку Салли. Он откинулся назад и изо всех сил потянул ее на себя. На палубе появилось странное существо с хвостом, покрытым ярко-зеленой рыбьей чешуей, и ангельской мордочкой юной крысы.

— Клянусь моими усами, это крысорусалка! — воскликнул Вентворт.

Странное создание было невелико для крысы, но слишком большое для рыбы. Там, где шерсть крысорусалки сливалась с чешуей, она сверкала изумрудными переливами. Шесть розовых ракушек покрывали ее прелестные груди.

В голове Вентворта пронеслись мысли, одна соблазнительнее другой. Но у Салли на этот счет было другое мнение. Взмахнув саблей, он пронзил нежное горло морской девы, она испустила крик, исполненный муки, и затихла.

Этим вечером они отужинали рыбной отбивной, а Салли шил себе плащ из меха крысорусалки. Для Вентворта все это слишком напоминало каннибализм, но чокнутая крыса, вроде Салливана, могла бы убить и собственную мать ради ее шкуры.

— Салли, ты жестокая крыса, — сказал Вентворт.

Салли взглянул на своего капитана, и его усы дрогнули. Вентворту показалось, что он видит блох, снующих в шерсти его помощника.

— Может, блохи переберутся с тебя в ее шкуру? — предположил он.

Искорки смеха заплясали в глазах Салли. Он продел нитку в иголку, вырезанную из кости крысорусалки, и, раскрыв пасть, разорвал ее шкуру пожелтевшими зубами.

Вдруг на горизонте Вентворт заметил чье-то огромное щупальце, сияющее белизной в свете бледных сумерек.

— Тысяча чертей! Гляди-ка, там чудище! Крыса, здесь мы задержимся! Смотри в оба!

Вентворт приказал Салливану сбавить ход. Судно безмолвно скользило по темным водам, словно вор, крадущийся в ночи.

Они огибали одно из щупалец, которое было огромным, как полуостров. Его присоски, размером с домашнюю кошку, пульсировали, втягивая соленый воздух.

— Отлично, плывем к его центру, — шепнул Вентворт Салливану. — Я добуду сокровища, которые он хранит у себя под сердцем!

Голова чудища, покрытая морскими водорослями и моллюсками, поднималась из воды, как огромный белый купол собора. Большой обсидиановый глаз пристально вглядывался в горизонт.

Вентворт приготовил свой лучший обоюдоострый гарпун и направил его прямо в голову монстра. Удар был хорош, но Вентворт промахнулся, и замечательный гарпун сгинул в морской пучине.

Всплеск разбудил чудовище. В его темном глазу вспыхнула тревога. Массивная голова морского монстра поднялась и, втянув всех своих моллюсков, рухнула в море. Огромное щупальце обрушилось на судно, резко повернув штурвал, а через секунду Вентворт уже сам был обвит смертоносными кольцами. Неустрашимый пират кинжалом нанес чудовищу глубокую рану. Зеленая кровь оросила его шкуру и полилась в море, растекаясь по поверхности, подобно маслу. Щупальце извивалось от боли, но не ослабляло своей мертвой хватки. В конце концов Вентворт смог перерубить его и, освобожденный, рухнул на палубу.

Позади него Салли сражался с другим щупальцем, которое обвилось вокруг мачты, как лента вокруг майского дерева.

Вентворт тут же ринулся на помощь Салли.

— Скорей, скорей! — кричал он.

Они закрутились в веселом отчаянном танце. Щупальце побелело от напряжения, но его тиски сжимались все сильнее и сильнее.

— Продолжай закручивать его вокруг мачты! — проорал Вентворт.

Он побежал к трупу крысорусалки, туда, где лежал наполовину сшитый плащ, влажный и потрепанный, и поднял его на мачту. Учуяв нежный окровавленный мех крысорусалки, монстр схватил шкурку и потянул на себя, ослабив хватку, с которой он все еще сжимал мачту. Мачта не выдержала, надломилась, и рыбьи позвонки, из которых она была сделана, пронзили чудовищу глотку. Хлынула зеленая кровь. Монстр пошел ко дну.

Шлепая лапами в обжигающей крови, Вентворт и Салли плясали победную джигу.

Вдруг сквозь плеск огромных щупалец, падающих в воду, пираты услышали отчаянные женские крики:

— На помощь! Помогите!

Зеленые пузырьки пенились вокруг тонущих щупалец. Вентворт приказал Салливану встать к штурвалу.

— Пошевеливайся, крыса! — скомандовал он, застегивая свой жилет.

Они повернули и увидели суденышко, палуба которого медленно погружалась в воду.

Вентворт схватил струну-канат и бросил ее вниз.

«Какое любовное приключение ожидает нас?» — гадал Вентворт.

Что за красавица с соболиным хвостом и глазами красными, как вишни, молит о спасении? Что за полночная пушистая чаровница с усами мягкими, как пух одуванчика?

Он почувствовал, как натянулась струна-канат.

— Благодарю вас, дорогой сэр, — промолвила незнакомка, представ их взорам.

Перед ними и впрямь оказалась зеленоглазая, рыжая, восхитительная девица, но она была… кошкой!

Они собрались вокруг соснового столика, украденного из детского кукольного домика. Масляные лампы, заправленные лучшим тюленьим жиром, освещали мягким оранжевым светом их трапезу из жареной рыбы и переработанной воды.

— Лучше не пейте, — посоветовал Вентворт своим сотрапезникам. — Это пойло малопригодно для употребления.

Кошка вытащила из-под кружевной подвязки фляжку.

— У меня припасено на всякий случай, — мило улыбнувшись, сказала она.

Конечно, она была кошкой, но вела себя как настоящая леди.

— Это джин. Не желаете ли по глоточку?

Вентворт что-то буркнул. Ему показалось или Салливан действительно отполировал костяное ожерелье на своей шее, а его мех, по-прежнему находящийся во власти блох, стал более пушистым, побывав в морской ванне?

— Я Киса ля Шат, — представилась рыжая распутница и продолжила: — Моя история невероятно печальна. Еще две недели назад я собиралась замуж за одного молодого индюка с холмов и проводила все время со своим женихом. А сейчас мой возлюбленный погиб, и я осталась совсем одна.

Кошка смущенно улыбнулась, и свет от ламп блеснул на ее клыках.

— Как же мне повезло, что я повстречала двух таких отважных, сильных моряков!

Она положила переднюю лапу на стол, и Вентворт заметил пушистый белый носочек.

Теперь Вентворту казалось, что хвост Кисы закручен на редкость красиво, а ее глаза напоминают о зеленых травах и листьях и благоухающих весенних лугах.

— Очень повезло, к моей радости, — согласился он.

Салливан ревниво покосился на своего капитана.

— Я полагаю, — промурлыкала Киса голосом сладким как мед, — что я могла бы присоединиться к вашей команде. Я, конечно, всего лишь слабая женщина, но, может быть, я сумела бы справиться с обязанностями второго помощника?

— Вполне возможно, — ответил Вентворт.

— Замечательно! — воскликнула Киса.

— Не прогуляетесь ли со мной под луной? — ослабив галстук, предложил Вентворт.

— Капитан, я бы с удовольствием составила вам компанию, если бы могла. Но я уже приглашена. — Киса потупилась. — Ваш первый помощник предложил показать мне созвездия. Возможно, в другой раз?

Салливан подал лапу, чтобы кошка оперлась на нее. Киса мурлыкнула, ее шерсть прелестно переливалась на спине. О, Вентворт видел знаки любви и раньше! Как быстро женщины влюбляются и как труднообъясним их выбор!

Вентворт опустошил свой кубок. Проклятие! Он не должен был позволять Салли убивать крысорусалку.

Киса заметила галеон.

— Это навигационный шедевр! — восхитился Вентворт.

У судна было пять мачт и изящные паруса, а по его палубе шныряла команда хорошо экипированных хомяков.

— К пушкам! — скомандовал капитан.

Салли не сдвинулся с места, его плечи поникли.

— К пушкам! — рявкнул Вентворт. — Ты крыса или мышь, в конце концов?

Киса принялась нерешительно вылизывать свою лапу.

— Капитан Вентворт, ваш первый помощник поведал мне о ваших приключениях. И я хочу заметить, что ваша военная стратегия достойна восхищения, но не мудра.

— Это Салли так сказал?

Под пристальным взглядом капитана Салли уполз прочь.

— Нововведения — вот путь моряков! — продолжила Киса. — Иначе мы все останемся у разбитого корыта, как я и мой бедный жених. — Она фыркнула, прищурив глаз.

Вентворт стащил с себя жилет.

— Какие у вас предложения?

— Обман! — сказала Киса. — Хорошие мореплаватели всегда готовы помочь другим путешественникам.

— А мы будем помогать тебе?

— Нашей мачты нет, нос корабля сломан. Я бы сказала, что мы выглядим очень жалко.

Вентворт нехотя согласился. Он и Салли спрятались под упавшим парусом и стали ждать, когда Киса подаст сигнал.

— Мы не должны позволить Кисе встать между нами, — прошептал Вентворт. — Мы пираты. Мы убиваем без сожалений. Мы не романтики, не так ли?

Салли дернул ухом в знак согласия:

— Хорошо.

Они услышали приближение галеона. Киса взывала о помощи:

— О господа! Увы и ах, мой корабль попал в бурю, и вся команда погибла, спасая меня. Помогите, помогите!

Хомяки, плывшие на галеоне, тихо попискивали, переговариваясь и обсуждая открывающиеся возможности: выгодно ли им спасать эту кошку? Получат ли они за это вознаграждение?

Доски корабля затрещали, когда галеон причалил.

— Давай! — скомандовала Киса.

Вентворт и Салли выскочили из своего укрытия с саблями наголо. Капитан торгового судна схватился за ограждение из причудливой фольги.

— Я спасу вас, миледи! — закричал он.

Киса проглотила его одним махом.

Кто-то из команды хомяков метнул нож в хвост Кисы. Стремительно, как сумасшедшая блоха, Салли отрубил этому парню усы, кончик хвоста и голову.

Вентворт быстро расправился с остальными дрожащими от ужаса бедолагами. Те, кто сдался, были высажены на плот, к их вящей радости.

Вентворт рассматривал то, что осталось от его некогда крепкого судна. Он повернулся к галеону:

— Пришло время подняться на борт.

— Жемчуг! — воскликнула Киса. — Рубины!

— Сапфиры, золото, чай и олово. — Вентворт рылся в переполненных сундуках. — Мы богаты, богаты, богаты!

Он подбросил вверх горстку золотого песка, и тот стал падать, кружась и сверкая.

— Эй!

Киса оглянулась:

— Что случилось?

Салли вернулся, осмотрев трюмы корабля, и теперь размахивал чудесно сработанным, украшенным драгоценными камнями мечом. В другой лапе Салли держал вещь, которая приковала к себе внимание Вентворта, — бутыль с выдержанным вином.

— Недурно, — сказал капитан, забирая бутыль. — Совсем недурно.

Этой ночью они отмечали победу и пили вино. Салли и Киса свернулись калачиком на шелковом коврике. Когда бутылка опустела, остатки вина пролились на чудный шелк. Среди такого количества роскошных вещей никто уже не обратил на это внимания.

— Это так здорово! — произнесла Киса.

Жемчужное ожерелье в три ряда обернулось вокруг ее шеи. На ее когтях сверкали бриллианты.

Вентворт надел треугольную шляпу капитана хомяков и крошечный вельветовый жилет без пуговиц.

— Мы должны продать наши сокровища и найти тропический остров. Мы наймем слуг и станем распоряжаться. Если кто-то ослушается нас, наши клинки выпустят им кровь!

— Звучит заманчиво. — Киса каталась по коврику лапами кверху. — Капитан Вентворт, вы пожените нас с Салливаном?

Вечернее веселье утекло, как вино. Вентворт прошагал на нос галеона и уставился на мутно-черное море.

— Что случилось с твоим последним женихом?

Киса рыгнула. Белое перо показалось у нее изо рта.

— Не обращай внимания, — попросила она и присоединилась к Вентворту. — Вот, я хочу, чтобы у тебя было это. — Она достала из своего носочка металлический предмет. Он сверкал в лунном свете. — Это ложка. В последний ужин с моим женихом мы ели из нее. Она для меня бесценна.

Вентворт с восхищением взглянул на ложку:

— Никто никогда не дарил мне подарков. Теперь тебе нечего бояться.

— Так ты поженишь нас? — мурлыкнула Киса.

Вентворт посмотрел на Салли. Тот стоял, сложив лапы на груди, его усы были чистыми и опрятными. Впервые в жизни он не чесался.

— Хорошо.

И Вентворт поженил их там, под зеленой луной. Капитан глядел на них, таких счастливых и восторженных, и на глаза ему навернулась скупая пиратская слеза.

Вентворт проснулся с головной болью. Он схватил бутылку с вином и сделал большой глоток.

В небе розовый рассвет подсвечивал темные грозовые тучи. Вдоль горизонта тут и там вспыхивали молнии. Приближалась гроза.

— Шторм! — закричал Вентворт. Он кинулся к капитанской каюте, где Киса и Салливан устроили себе номер для новобрачных, и ворвался внутрь. — Нет ни единой лишней минуты! Приближается шторм!

Тишина была ему ответом. Киса стояла над кроватью, разинув пасть, и ее острые, как кинжалы, клыки сверкали. Салли, совершенно беспомощный, храпел на простынях.

— Стой, негодяйка! — Вентворт выхватил кинжал и бросился на кошку.

Она мяукнула и отскочила в сторону.

— Это плохая мысль… — начала было Киса.

Но Вентворт вопил:

— Кошка! Проклятое отродье! Одомашненное животное!

Салли проснулся. Он вскочил и, схватив меч, смотрел то на жену, то на друга, не понимая, кого же атаковать.

Вентворт ткнул пальцем в Кису:

— Эта тварь из семейства кошачьих собиралась слопать тебя на закуску!

— Не делай поспешных выводов, любимый, — попросила Киса. — Мы можем все обсудить.

Безумный взгляд Салли с немым укором обратился на Вентворта. Но тот был так ошеломлен, что не мог двинуться с места.

Острие меча Салли касалось его шкуры.

И тут, со вспышкой молнии, похожей на тысячу фейерверков, корабль накренился. Клинок Салли вонзился в пол. Вентворт упал. Киса, оскалившись, зашипела на него и рванула на палубу.

— За ней! — крикнул Вентворт.

Он нашел лживую кошку стоящей около мачты, мокрое белое платье облепило ее тело.

— Я не собиралась причинять ему вред! — кричала она сквозь ветер — Просто у него такая чудесная шерсть, такой восхитительный хвост! От этого так быстро бьется сердце! О, это испытание для влюбленной кошки!

— Так вот что случилось с твоим бывшим женихом!

— Да, ты прав, я поддалась искушению, но все это в прошлом. Я помню свою брачную клятву!

Салли выполз из каюты вслед за Вентвортом. Его глаза были темны, как надвигающиеся волны. Он дергался под оравой снующих блох.

— Моя судьба в твоих лапах! — крикнула ему Киса.

Еще одна молния обрушилась на корабль. Она расколола мачту от верхушки до самой палубы, до того места, где стояла кошка. Ее платье обратилось в пепел. Запахло паленой шерстью.

Салли кинулся к ней.

— Не помогай этой продажной девке! — рявкнул С Вентворт. — Сейчас на это нет времени.

Гром гремел. Мачта скрипела. Едва Вентворт оттолкнул Салливана в сторону, как обломки мачты рухнули на палубу. Корабль взмыл на гребне волны и накренился. Шелка и драгоценности начали сползать в воду.

Вентворт старался когтями уцепиться за палубу. Он вытащил ложку из рукава и воткнул ее в углубление между досками. Капитан успел вовремя ухватиться за нее: его задние лапы болтались над самой водой.

Киса падала вслед за ним. Ее когти скользили в попытке удержаться на палубе. Салли в жутких конвульсиях цеплялся за ее спину. Блохи так и скакали по нему.

— Держись крепче, любимый! — вопила Киса.

Когти снова слушались, силы возвращалась, она взбиралась все выше и выше, но не могла вытащить их обоих.

Глаза Салли были чернее ночи, они были черны, как само безумие, черны, как сгнивший сыр на обратной стороне луны.

И он разжал лапы.

— Нет! — закричали разом Киса и Вентворт.

Салли погрузился в воду, и его голый хвост еще раз мелькнул на поверхности, прежде чем исчезнуть в волнах.

Шторм закончился, и небо прояснилось. Киса рыдала, стоя на коленях. Вентворт осматривал корабль, чтобы понять, каких сокровищ они лишились.

«Драгоценности утонули. И ковры, и золото, и чай, и вино. Но уцелело серебро. Возможно, этого хватит, чтобы купить новый корабль. Только он будет маленький».

— Это моя вина, — причитала Киса. — Если бы я не поддалась искушению, если бы ты не застал меня — втроем, возможно, мы могли бы противостоять буре!

Давным-давно, когда он был еще юнцом, насильно завербованным в матросы, Вентворт дал клятву помогать тем, кто потерял своих возлюбленных. Он не смог бы убить вдовца или вдову. Но, о боже, сейчас искушение было слишком велико.

— Нет, нам не суждено было спастись, — сказал он. — Ты бы съела его.

Киса проливала горькие слезы, сидя на палубе, и они, падая в море, смешивались с соленой водой.

— О мой злодей, о мой ненаглядный безумец с глазами черными, как безлунная ночь, и шерстью мягкой, как одеяло хозяина…

— Допить ли нам вино или оставить что-то для продажи? — спросил Вентворт.

— И ты должен был погибнуть, в час моего позора пожертвовав своей благородной жизнью ради меня! — Безутешная вдова не слушала его.

— Думаю, тебе стоит выпить, — продолжал Вентворт.

— О любовь моя! Я не смогу жить без тебя!

Цокая когтями по палубным доскам, Киса кинулась к самому краю корабля. Она застыла как статуя, хвост развевался на ветру. И вот прыжок, всплеск волн — и ее не стало.

Вентворт пристально смотрел ей вслед. Это приключение состояло из сплошных смертей. Мак Обрубок погиб. Салливана больше нет. Даже бедняжка Киса нашла свой конец в пучине. Вентворт выхватил ложку из кармана и швырнул за борт. Без этой проклятой вещицы он тоже погиб бы, и, возможно, так было бы лучше для него.

Ослабленные штормом, деревянные снасти корабля ломались то тут, то там. Капитанская каюта обвалилась в трюм, и все серебро унесло за борт. Палуба раскалывалась на части. Вентворт смастерил плот, скрепив между собой палубные доски. Тянулись часы. Крики чаек пробудили в Вентворте надежду на то, что рядом земля, однако это был всего лишь труп, плавающий в воде. Вентворт выудил его и пообедал.

Мокрый и жалкий, Вентворт лежал и ждал смерти. Он вспоминал все свои многочисленные прегрешения. Крысенком он часто ссорился со своими родными братьями, кусал их за усы, чтобы отнять хлебные крошки. Он прятал яблоки от других крыс и был пропитан ложью, как гнилой сыр плесенью.

Он кусал руку, которая его кормила.

Но, несмотря на все это, он не считал себя дурной крысой. Да, иногда он бывал негодным, иногда беспощадным, а иногда и кровожадным. Но кто из нас без греха?

Когда Вентворт услышал шум приближающегося корабля, он решил, что попал на небеса. Но тут острая сталь ткнулась в его ребра и заставила подняться.

— Вы работорговцы? — спросил он.

— Молчать, крыса! — взвизгнул державший саблю хорек, его нос дергался.

Он взмахнул хвостом, и две толстые морские свинки затащили Вентворта на хрупкое судно.

На горизонте показались пальмы, черные на фоне заката. Вентворт был ошеломлен тем, что находился в двух шагах от свободы. Один из толстяков заметил, что пленник смотрит вперед.

— Это Сладкие Летние острова. Там выращивают сахарный тростник. Ты проведешь остаток своей жизни, работая на плантациях, — сообщил он.

Толстяк издал короткий грубый смешок, шлепнул Вентворта по уху для острастки и повел его в трюм, где заковал бедную крысу в цепи и посадил в клетку до конца путешествия.

Но какой же из капитана Вентворта Черное Сердце, Угнетателя Щенков и Несущего Ужас, был бы пират, если бы он не смог освободиться от ржавых цепей! Он заколол стражу их собственным оружием и, грохоча, поднялся на палубу, чтобы подчинить себе этих трусов.

В порту Вентворт продал работорговцев за хорошие деньги и приобрел плантацию. А поскольку ни одна крыса не позарилась на перепуганных работорговцев, Вентворт выкупил их за бесценок и заставил работать с утра до ночи.

Однажды в полдень, когда летнее солнце мерцало на песке, Вентворт с удивлением заметил две знакомые фигуры, приближающиеся с моря. Киса — с ободранной шерстью и распоротым ухом — цеплялась за Салли, лишенного и шерсти, и блох. После трапезы, состоявшей из тропических фруктов, Киса рассказала, как они попали на этот солнечный берег.

Когда молодая вдова бросилась в море, она была безутешна и готова к смерти. Но попала в лапы к голодным каннибалам, которые выловили ее из воды и приволокли в свой лагерь. Неподалеку находился Салли, заключенный в клетку, потому что его сочли несъедобным. Когда каннибалы уже собирались сварить Кису в котле, Салли нашел в себе силы вырваться из заточения. Он быстро расправился со злодеями и сбежал вместе со своей суженой на корабле каннибалов, на котором они решили начать свой пиратский промысел. Молодожены проводили время в грусти и апатии, пока не услышали о зажиточной белой крысе с крутым нравом, управляющей плантацией сахарного тростника.

Киса и Салли поспешно снялись с якоря, но на расстоянии двух дней пути до острова их корабль попал в водоворот. Они поплыли к берегу. Акулы и тропические морские твари хотели сожрать их, но горе-разбойники в конце концов смогли выбраться на берег.

Прошлые распри были мгновенно забыты. Вентворт обнял своих вновь обретенных друзей. И там, на сахарных полях, даже хорек и толстяки-морские свинки, несмотря на долгие месяцы изнурительного труда на плантации, роняли слезы, глядя на них, пока Вентворт не велел им возвращаться к работе.

Вот как случилось, что крысы-пираты больше не угрожают миру и портовые города процветают, принимая богатый груз кофе и чая, сахара и соли, древесины и шелка, специй и драгоценных камней. Бессчетные потоки золота стекаются по морским путям в руки сильных мира сего. По бурлящим морям и рекам, по потайным протокам торговля достигла самых малоразвитых человеческих племен, живущих в самых отдаленных частях света.

Салли и Киса сидели обнявшись на белом песке и любовались закатом. Пригрозив шпагой, Вентворт велел своим трусливым рабам — морским свинкам — немедленно принести кубок с манговым соком. Толстяки наперегонки ринулись исполнять приказание хозяина. Улыбка шевельнулась в седеющих усах Вентворта. Ах, это солнце, этот песок и морской воздух! Ах, как хорошо отдыхать на морском берегу в компании друзей!

Проводить леди Араминту на причале Ченстова-на-Море собралась вся семья. Церемония вышла помпезная, даже слишком. Леди сопровождала не одна, а целых две горничных, мастерски фехтующий евнух и опытная дуэнья с клеймом Ока Гора на лбу, которое бодрствовало ночью, когда были закрыты два других глаза женщины.

Нужно сказать, что предосторожности не были излишни. Леди Араминта — обладательница нескольких более звучных имен, которые мы благоразумно опустим, — дважды была поймана за попыткой вылезти из окна, а однажды ее застали в отцовской библиотеке читающей книгу заклятий. Хорошо еще, что в последний раз ее застукал буфетчик — верный слуга пятнадцати лет, поэтому эту историю удалось замять. Но участь леди Араминты была решена.

Старшая жена отца девушки уведомила супруга, что отказывается платить за официальное представление леди Араминты ко двору, необходимое для ее дебюта.

— Кроме нее, у меня пять девушек на выданье, которых нужно вывести в свет, — сказала леди Д. — И я не желаю, чтобы их судьбы разрушились из-за ее выходок, которые не заставят себя ждать.

(Чтобы вы не заподозрили миледи в несправедливости, следует отметить, что Араминта приходилась ей родной дочерью, остальные же были приемными.)

— Засиделась она с нами, — строго продолжала леди Д., — потому и избалована сверх всякой меры.

Лорд Д. закручинился: он знал, что в том его вина. В юности он поклялся никогда не возносить молитвы иноземным богам, таким как Джуно; из упрямства он отказался отречься от клятвы, и вот, чтобы получить сына, ему пришлось взять трех жен и ждать целых четырнадцать лет. Но долгожданный отпрыск все равно разочаровал отца: родился слабеньким и болезненным, а по мере взросления всему предпочитал литературу, а вовсе не фехтование, стрельбу или же, на худой конец, колдовство, что, по крайней мере, вызывало уважение.

— Но ведь это нечестно, — извиняющимся тоном сказал маленький Эвери, который не двигался даже в возрасте семи лет, но в полной мере унаследовал упрямство как отличительную семейную черту. Негоже оскорблять иноземных богов, вне зависимости от того, скольких достойных старомодных британских фей ты пригласил на бракосочетание.

Тем временем Араминта, старшая дочь, с самого детства обладала склонностью не к утонченным искусствам, а к стрельбе и верховой езде, к тому же увлекалась азартными играми. Матушка считала эти пристрастия дочери неуместными и стремилась в корне пресечь их, а лорд Д., сам будучи выдающимся спортсменом, эгоистично потворствовал дочери, ибо желал охотиться в ее обществе, когда в угоду женам бывал дома, — а имея три жены, он проводил дома достаточно времени.

— Не так уж и много я хочу: пусть хотя бы один из моих отпрысков не позорит меня на спортивной площадке, — любил говаривать он, когда его упрекали в недостойном поведении дочери.

Итак, в то время как сверстницы делали первые шаги в обществе в облике утонченных молодых леди и начинали учиться медицине или банковскому делу, о леди Араминте можно было сказать лишь то, что она отличная спортсменка. Из чего вытекали прискорбные вышеизложенные последствия.

Конечно же, что-то надо было делать. Наспех сговорились о бракосочетании с представителем колониальной ветви столь же знатного рода. О леди Араминте судачили немало, потому найти ей достойную партию дома не представлялось возможным. Но так же нелегко найти достойную жену высокородному молодому человеку, который отправился за море искать лучшей участи, чем та, что уготована младшему сыну в семье.

В те дни путешествие по морю до колоний занимало около шести месяцев и было чревато нешуточными опасностями. Путешественникам грозили и пираты, и шторма; зачастую левиафаны утягивали корабли в глубину, ошибочно приняв их за китов; в подводной пучине Мелководного моря, где в штиль корабли могли ожидать ветра месяцами над заросшими руинами Затопленных Земель, странников подстерегали странные лихорадки и помутнение рассудка.

Естественно, леди Араминту снарядили в путь со всевозможными предосторожностями. На борту изящного современного судна «Рыба-солнце», названного так благодаря длинным, ярко раскрашенным железным шипам, торчащим из располагавшегося под килем гребня, установленного в качестве защиты от левиафанов, было десять орудий. На двери каюты девушки установили три замка, снаружи у порога лежал евнух, а в широкой постели с обеих сторон от Араминты спали горничные, в ногах на отдельной койке примостилась дуэнья. В качестве последнего оградительного средства девушке вручили тирезианский амулет баснословной цены.

Относительно последнего ей не дали никаких наставлений, кроме как хранить его в шкатулке и беречь словно зеницу ока. И надеть лишь в самом худшем случае, который весьма туманно описала девушке леди Д., подозревавшая, что Араминте и без того уже многое известно.

По случаю отъезда слез не лили. Разве что леди Гиневра, следующая по старшинству сестра, сочла сестринским долгом всплакнуть при расставании, хотя в глубине души лелеяла надежду на целый год приблизить собственный дебют. Сама Араминта не пролила ни слезинки.

— Ну все, до свидания, — только и сказала она и взошла на борт.

Упаковывая сундук с приданым, Араминта, без ведома кого бы то ни было, тайно прихватила с собой меч, пару отличных дуэльных пистолетов, а заодно и самый неуместный предмет в сундуке с приданым — книгу заклятий. Уезжать из дома ей было, в общем-то, не жаль: она устала от постоянных нотаций, к тому же жених из колоний казался ей вполне обнадеживающим, ибо разве может молодой человек, забравшийся на край света в поисках удачи, быть уж совсем чванливым ничтожеством?

«Ависпа Ферос»[23] пронзила тонкую пелену облаков, словно смертоносный серебристый снаряд, нацеленный прямо на группу китобойных судов. Ее длинные мачты были сложены и плотно прижаты к бокам. На носу, поверх красных полос, была изображена черная оса, летящая верхом на зазубренной молнии. «Ависпа Ферос» стремительно снижалась, жужжа четырьмя мощными винтами, располагавшимися на корме гондолы, как раз позади рулевой рубки. Длина ее от носа до кормы составляла четыреста сорок пять футов, и она почти в четыре раза превосходила по размеру самый крупный дирижабль-китобой.

— Так, я вижу пять китобоев, капитан. Все это — охотники, они намертво прикреплены к травяному киту. По-моему, зверюга немаленькая. — Магда Пинсон, первый помощник капитана, левой рукой с кажущейся небрежностью держала руль высоты, а правой поднесла к лицу подзорную трубу. На ее правом плече замысловатыми буквами была вытатуирована сидоний-ская молитва по усопшим. Плечи у нее были почти такими же квадратными, как и подбородок, курчавые рыжие волосы были коротко подстрижены. Она опустила подзорную трубу и нахмурилась. — Я не вижу воздушной баржи.

— Значит, нам повезло, Магда. Шестью-семью противниками меньше. — Капитан Бальдомеро Вальдес сидел на краешке своего кресла в рубке «Ависпы Ферос», нервно потирая друг о друга большой и указательный пальцы. Глаза его, черные, как и борода, сверкнув, остановились по очереди на присутствовавших в рубке: сначала на Магде, затем на взволнованном молодом парне, стоявшем у руля, Кристобале Таваресе, и одноруком боцмане с кустистыми бровями, Уриэле Зарзаморе. — Сеньор Таварес, передайте первой абордажной группе приказ пока оставаться в резерве. Просто на всякий случай — вдруг один из дирижаблей попытается сбежать. — В голосе его прозвенел металл.

— Будет сделано, капитан, — ответил рулевой, затем повторил слова командира в переговорные трубки.

— Что думаешь, Магда? — спросил капитан Вальдес.

— Я не вижу там ни одного человека, капитан, — пожала плечами Магда. — Никто не работает на туше, на кораблях тоже никого.

— Ну а сколько, по-твоему, там может быть людей?

— Всего человек двадцать, если предположить, что на каждом судне у них по четыре матроса — обычно так принято у этих сукиных детей. Но провалиться мне на этом месте, если у них больше шести ружей, — ответила она. — Вряд ли такая убогая команда решит драться, если только они не совсем свихнутые. Меня больше беспокоит, как бы они не разбежались во все стороны, словно тараканы.

— Добавь к этому еще человек шесть, — буркнул Зарзамора со своего поста у контрольных рычагов газовых ячеек. Выглянув в иллюминатор по правому борту, он посмотрел на огромный золотисто-оранжевый полумесяц Сиболы, их родной планеты, протянувшийся почти через полнеба. — Клянусь Сиболой, это хитрые сволочи. С них вполне станется отпустить баржу, но удвоить экипаж на китобоях.

— Шестью больше, шестью меньше, какая разница — еще до заката они все станут обедом для акул, — ухмыльнулся капитан Вальдес, сверкнув золотыми передними зубами. — Сеньор Зарзамора, сигнальте обычный абордаж — и, клянусь Сиболой, если нашим ребятам дорога жизнь, пусть не убивают всех охотников на китов до единого. Как эти крысы будут нас бояться, если мы никогда не оставляем живых свидетелей?!

— Будет сделано, капитан, — ответил Зарзамора и протрубил в переговорные трубки сигнал.

— А теперь старая «Ависпа Ферос» даст им хорошего пинка, что скажешь, Магда? Проклятые китобои даже не успеют понять, что на них свалилось.

— Точно, не успеют, капитан. — Магда крутанула штурвал, и «Ависпа Ферос» резко пошла вниз.

— Уравновешивайте, сеньор Таварес. Мы же хотим разбить эскадру, а не в воду нырнуть.

Таварес повернул свой руль влево, а Магда — вправо, и «Ависпа Ферос» выровнялась примерно в сорока футах над волнами. Китобойная флотилия заметно приблизилась.

— Вон там, — указал капитан Вальдес. — Флагманский корабль, второй по правому борту, со знаменем коммодора. Видите его, сеньор Зарзамора?

— Ага. Туда отправляется команда Хавьера. — Зарзамора полез вверх по лестнице, в недра «Ависпы Ферос». — Пойду прослежу, чтобы они не попортили ничего ценного.

— Мне нужен судовой журнал! — крикнул ему вслед капитан, и Зарзамора махнул рукой в знак того, что он это помнит.

— На этих китобоях ни души, — произнесла Магда, опуская подзорную трубу. В голосе ее прозвучали нотки беспокойства. — Ты же не думаешь, что эти охотники до сих пор нас не заметили, а?

— Ну и что, скоро они нас прекрасно заметят, и даже больше того, Магда. Приготовься дать Галиндо в ходовой отсек сигнал «полный назад».

Магда схватилась за рычаг управления сигнальной системой корабля. Китобойные суда были совсем рядом.

— Потихоньку, потихоньку… — бормотал капитан Вальдес. — Давай!

Магда нажала на рычаг, и корабль задрожал от трех пронзительных трелей колокола. Почти сразу же сверху донеслись резкий скрежет и гул — это в ходовом отсеке, скрытом в корпусе «Ависпы Ферос», Галиндо, управлявший пропеллерами, переключил передачу. Пропеллеры замедлили движение, затем ожили и завертелись в обратном направлении. «Ависпа Ферос» задрожала, но замедлила ход, подобно гигантской акуле, врезавшейся в косяк перепуганной мелкой рыбешки.

Пять абордажных крючьев по очереди вылетели из отверстий в дирижабле-хищнике, словно пули из пулемета. Огромные зазубренные наконечники вонзились в корпуса китобойных дирижаблей, проткнули внешние оболочки и зацепились за каркас. Абордажные команды с помощью лебедок подтянули добычу к «Ависпе Ферос». Застонали бревна — это захваченные дирижабли переворачивались набок, прижимаясь бортами к пиратскому кораблю. Пираты абордажных групп — каждая состояла из трех человек, — взведя курки своих кремневых ружей и вытащив сабли, скользнули вниз по веревкам, держась за подвешенные к ним петли.

— Я не слышу выстрелы. Почему я не слышу выстрелы?! — воскликнул капитан Вальдес. — Среди китобоев всегда найдется парочка героев, я знаю. Эти ублюдки напрасно усложняют простое дело…

— Матео сигналит из рубки своего дирижабля, — сообщила Магда, затем наклонилась к ветровому стеклу, чтобы лучше видеть, и нахмурилась. — Он что-то кричит. — Она отодвинула щеколду и открыла окно.

— Никого нет! — надрывался Матео. — На всем чертовом корабле никого нет!

Магда помрачнела и быстро осенила сердце сидонийским охранным знаком.

— Но экипаж должен же быть где-то. Он не мог просто так взять и исчезнуть, — проворчал капитан Вальдес. — Они спрятались наверху, над газовыми мешками. Или все вместе сидят на одном из кораблей. Мне плевать, где они, но я хочу, чтобы их нашли прежде, чем они выкинут какой-нибудь фокус и повредят «Ависпу Ферос»!

Но экипажа китобойного судна не оказалось на газовых мешках. Ни души — ни живого, ни мертвого — не было на всем дирижабле. Остальные захваченные корабли также оказались покинутыми.

— Что же с ними случилось? Китобои не бросят пять отличных кораблей, не говоря уж о здоровенном ките, без веской причины. — Капитан пожевал усы, размышляя над этой загадкой.

— Команда Зарзаморы обнаружила кровь в рубке второго корабля по правому борту, — сообщила Магда. — Что-то произошло. Что-то такое, что заставило их перебраться на баржу и пуститься наутек. Ни один человек в здравом уме не полетит на одной только барже так далеко от земли.

Капитан Вальдес указал коротким толстым пальцем на Магду:

— Когда Зарзамора найдет судовой журнал коммодора, пусть принесет его мне немедленно… Madre Dios![24]

Передний захваченный дирижабль пошел вниз, и канат, соединявший его с «Ависпой Ферос», натянулся. В том месте, где крюк впился в корпус дирижабля, яростно хлопала ткань. Огромная плоская голова кита начала уходить под воду.

— Проклятие! Они попали слишком высоко! — воскликнула Магда. — Кто там в этой команде?

— Это группа Чаго Бонильи, — ответил Таварес. — Двое братьев, которых мы недавно наняли, — Рубен и Эдуардо Кампос.

— Да, можно было сразу догадаться. Ты сам слышал, как я говорила этим вонючим соплякам: цельтесь ниже, в нижние бревна. Попадете выше — распорете газовый мешок. Но разве они будут слушать!

Капитан Вальдес бросил на нее унылый взгляд:

— Ты знаешь, что делать.

— Да, капитан, — вздохнула Магда. — Старая Магда всегда знает, что делать.

Она взобралась по трапу, ведущему из рубки в тесный проход, который шел вдоль брюха дирижабля, затем, задыхаясь, пустилась бежать вверх, на нос. Добравшись до медных баков с балластом, Магда открыла дверь — деревянную раму, обтянутую холстом, — и втиснулась в узкую щель между первой и второй газовыми ячейками. Три перепуганных жирных, зеленых с черным паука, торопливо перебирая всеми восьмью лапами, понеслись прочь. Магда залезла по веревочной лестнице на установку для метания абордажных крючьев. Это была всего лишь деревянная клетка, примостившаяся на одном из ребер каркаса «Ависпы Ферос», однако достаточно прочная, чтобы вмещать массивную баллисту и ворот. Держась за перила, Магда высунула голову в иллюминатор, под свернутую холщовую крышку, и огляделась.

Канат резко уходил вниз, туго обтягивая сложенную мачту и свернутый парус, располагавшиеся как раз под окном. Отсюда дыра в газовом мешке китобойного судна выглядела гораздо хуже; Магда услышала шипение выходящего наружу гелия. Местами дирижабль уже обвис. Он снижался, и снижался стремительно.

— Ah, Dios mio![25] — Она сложила пальцы в сидонийский знак удачи, затем протянула руку к лебедке и сняла тормоз.

Барабан завертелся, канат пополз в иллюминатор. Освободившись от тянувшего ее вниз груза, «Ависпа Ферос» резко задрала вверх нос, и Магда, чтобы не упасть, вынуждена была схватиться за клетку. Китобой коснулся зеленой воды, а лишенный поддержки мертвый кит полностью погрузился в море.

Снизу послышалась брань, затем показались Чаго, Рубен и Эдуардо, уплывающие прочь от дирижабля, чтобы не оказаться под холщовым мешком.

— В следующий раз слушайте, что Магда вам говорит, ясно?! — крикнула она. — Слушайте как следует, чтобы Магде не пришлось больше выгребать за вами дерьмо, поняли? — Она отмахнулась от просьб о помощи. — Вы, идиоты, сначала освободите крюк, а потом мы возьмем вас на борт. Может быть. Этот дирижабль гораздо дороже трех ваших жалких жизней, так что лучше благодарите Сиболу, что я вас всех не убила на месте. И еще помните о том, что этот абордажный крюк тоже стоит больше, чем вы все, вместе взятые. Молитесь, чтобы он не начал ржаветь, а то я еще не уверена насчет того, оставлять вас в живых или нет.

Чаго выкрикнул, что, по его мнению, Магде следует сделать с ржавым абордажным крюком. Она развернулась к троим пиратам спиной и направилась обратно в рулевую рубку.

— Похоже, дирижабль не потонет. Я приказала абордажной группе заняться спасением имущества, — заявила она, слезая по лестнице. — А вообще-то, у меня уже руки чешутся прикончить этого Чаго, капитан. Порезать бы его на мелкие кусочки да скормить крабам.

Капитан Вальдес, высунувшийся в открытый иллюминатор, не обернулся. Он пристально разглядывал тушу кита.

— Не уверен, что я могу позволить себе лишиться человека, Магда. Это необходимо?

— Этот сукин сын уже давно лелеет нечистые мысли насчет меня, а теперь он мне еще и надерзил. Однажды я уже спустила кое-кому такое поведение. Но второй раз я такой ошибки не сделаю.

Капитан Вальдес рассеянно кивнул:

— Ну хорошо, думай сама. Но постарайся не взбунтовать команду.

— Еще ни разу не видела команду, которая взбунтовалась бы из-за такой ерунды.

Капитан Вальдес жестом подозвал ее к иллюминатору:

— Посмотри туда. Разделочная платформа еще прикреплена к киту. Почему они улетели на барже, но оставили платформу?

Магда презрительно фыркнула:

— Ты слишком много думаешь, капитан. Кому какое дело до того, что делают эти чокнутые охотники! Корабли покинуты экипажем. Мы отбуксируем их на аукцион, и нам вряд ли придется даже подделывать судовые документы. А вот эта дохлятина набирает воду — видишь, как глубоко она ушла? Я тебе вот что скажу: руби канаты, пока она не утянула за собой четыре хороших дирижабля.

Магда принялась разглядывать травяного кита — она впервые с начала нападения взглянула именно на него. Сейчас, когда животное оказалось совсем близко, она поразилась его чудовищным размерам. Голова невиданной величины виднелась под поверхностью воды, над мордой плавали разнокалиберные обломки китобойного судна. Дюжины длинных скоб скрепляли вместе челюсти животного, чтобы внутрь туши не попадала вода. Тусклые мертвые глаза смотрели вверх, на пиратов. Дыхательное отверстие, расположенное чуть подальше, было закрыто медным цилиндром, сейчас тоже погрузившимся в воду. По бокам, вдоль параллельных спинных плавников, в тушу были глубоко забиты гарпуны; от этих гарпунов канаты тянулись к китобойным судам, захваченным «Ависпой Ферос». С дирижаблей на разделочную платформу, находящуюся прямо под пиратским кораблем, спускались веревочные лестницы.

Платформа — плот примерно ста футов в длину и трехсот в ширину — плавала над густым лесом водорослей-сожителей, росших на спине кита и скрывавших большую часть туши. Вдоль левого борта плота, у веревочных ограждений, теснились какие-то бочки, по углам стояли четыре огромных медных котла для вытапливания жира. На палубе валялись серые шланги, покрытые налетом соли, соединенные со стоявшими на тележках насосами. Повсюду гнили длинные пласты ворвани, были разбросаны ножи для сдирания жира. Несколько взъерошенных черных чаек, пронзительно крича и хлопая крыльями, копошились среди разлагающихся останков. По бокам плота были сооружены длинные боны,[26] тянувшиеся от него в обе стороны. Система из веревок и блоков на одном из них поддерживала полосу ворвани, еще не отделенную от туши кита. К дальнему концу платформы были прикреплены веревочные лестницы, ведущие на два других дирижабля, которые держались за хвостовую часть туши с помощью гарпунов, скрытых в путанице водорослей.

Капитан Вальдес покачал головой:

— Магда, Магда, Магда. Где твоя любовь к приключениям? Твоя романтическая жилка?

Магда прищурилась:

— Следи за своим языком. Пусть ты и капитан, но я могу нарубить тебя на корм крабам так же легко, как и Чаго.

— Любопытство, Магда. Я имел в виду любопытство.

— Ясно, только никакого любопытства у меня отродясь не было. От него одни неприятности. Послушай, у меня есть мысль: берем то, что захвачено, и валим отсюда.

— Я спускаюсь на разделочную платформу, — внезапно заявил капитан Вальдес. — Сеньор Таварес, Андрес еще на наблюдательном посту? Отлично. Приказываю ему оставаться там и быть начеку. Затем передай Галиндо в ходовое отделение, чтобы он утихомирил своих дьяволов и встретился со мной и Магдой на плоту. То же относится и к абордажным группам; только пусть сначала как следует закрепят дирижабли. «Ависпа Ферос» в ваших руках.

Он открыл боковой люк, выбросил наружу моток лестницы и полез вниз.

Магда последовала за капитаном. Плот раскачивался на волнах, которые мягко подбрасывали его вверх. Эта качка отличалась от качки на борту дирижабля, отметила про себя Магда. Она была более мерной, однообразной. Магда моргнула и сморщила нос.

— Я ничего хуже не нюхала в своей жизни, кроме, пожалуй, вони в борделе, в который Паоло водил нас в Хейсосе, — заявила она. — Хотя, должна признать, эта Карита, которую я взяла, свое дело знала.

— Никогда бы не подумал, что во всем Хейсосе найдется хоть одна шлюха, способная ублажить Магду так, как надо, — фыркнул мокрый Чаго, забираясь на разделочную платформу.

Плывшие следом за ним братья Кампос уцепились за край плота.

Неуловимым движением Магда выхватила из кобуры кремневый пистолет, взвела курок и прицелилась в голову Чаго. Тот побелел. Рубен и Эдуардо нырнули обратно в море.

— Не сейчас, Магда, — произнес капитан и встал на колени около пустых бочек. — Пойди сюда и скажи, что ты об этом думаешь.

Магда неохотно опустила пистолет, и Чаго с облегчением вздохнул. Она осмотрела бочки, провела пальцами по дырам с рваными краями. Из одного отверстия еще тек густой золотистый китовый жир.

— Ну?..

— Держать в них уже ничего нельзя, это точно.

— Верно сказано. И посмотри сюда, на палубу, — в бревно вошла пуля, и здесь, и здесь… А это что — осколки стекла? Нет, просто какие-то битые ракушки. — Капитан Вальдес, сверкнув глазами, взглянул на Магду. Он поднял с палубы осколок кремовой ракушки длиной в палец, затем швырнул его в воду. — Большая перестрелка. Кровь на нескольких дирижаблях. Но даже если здесь произошел бунт… Dios, все равно это не имеет смысла.

— Капитан, по-моему, вы это просили, — раздался сверху голос Зарзаморы. Они подняли головы — Зарзамора, словно паук, карабкался вниз по лестнице с одного из китобоев. Его черные волосы, собранные в хвост, яростно бились на ветру, обрубком левой руки он прижимал к груди книгу в кожаном переплете. Когда до плота осталось несколько футов, он спрыгнул и ловким движением швырнул книгу капитану Вальдесу. — Судовой журнал коммодора, как вы приказывали.

Капитан Вальдес погрузился в изучение книги, а Магда обернулась к Чаго, Рубену и Эдуардо:

— Ну ладно, вы, крысы мокрые, хватит валять дурака, пора отрабатывать свое жалованье! Весь этот вонючий жир — убрать! Заодно и дерьмо, которое гниет в котлах. Меня тошнит от этого смрада. Пошевеливайтесь!

Команда китобойной флотилии содрала со спины туши почти весь жир, обнажив бледное мясо. Вдоль краев раны метались переплетения водорослей, уходивших корнями под кожу, и среди этой «травы» ползали дюжины блестящих зеленых крабов размером со сковородку. Металлический цилиндр — прочная медная конструкция — был крепко приделан к шкуре кита футах в шести от разделанной области и примерно на столько же ушел под воду. Тяжелая крышка на петлях была надежно закреплена, но зажимы, шедшие вдоль края цилиндра, были открыты.

Когда Магда обернулась, рядом с капитаном уже стоял Галиндо. Он был толстым, лысым, с кожей дубленой, жесткой, как доски плота. У Галиндо не было носа, и на месте, где когда-то находилась эта часть тела, красовалась черная заплатка. Она делала его ужасно смешным, но Магда видела Галиндо без этой тряпки. Она предпочитала заплату.

— Итак, мы знаем, что это за барабан или нет? — спросила она, ни к кому не обращаясь.

— Знаем, — ответил капитан Вальдес. — Этот люк закрывает дыхательное отверстие кита, чтобы внутрь туши не просачивалась вода и чтобы можно было туда забраться.

— Какого дьявола кому-то может понадобиться внутри этой вонючей тухлятины?

Капитан Вальдес ухмыльнулся:

— Галиндо знает, не так ли, Сегио?

— Жемчужницы, которые живут у него в пасти, — сказал Галиндо. — Похоже, китобои как раз начали собирать жемчуг, когда случилось нечто помешавшее им. Видите — люк не закрыт как следует, только рычаг на крышке опущен? Значит, они смылись оттуда в панике. Любой стоящий коммодор должен с них за это кожу заживо содрать.

— Во времена своей бурной юности сеньор Галиндо служил на китобойном судне, — объяснил капитан Вальдес.

— Только три недели. Потом я сбежал, — уточнил Галиндо.

— Тем не менее по сравнению с остальными он опытный китобой. Он возглавит нашу экспедицию за жемчугом. Магда, помогай ему во всем.

Магда, хлопая ресницами, уставилась на капитана.

— Пахнет работой, — проворчала она. — Вообще-то, если бы я жаждала заняться честной работой, то не нанялась бы на пиратское судно.

— Магда, ты должна мне верить! — воскликнул капитан Вальдес, схватив ее за плечо. — Нам с тобой приходилось спускать за одну ночь больше денег, чем большинство людей видят за всю свою жизнь. Но, Магда, я говорю тебе — все это жалкие гроши по сравнению с сегодняшней добычей. И в судовом журнале сказано, что вся грязная работа уже позади.

— Конечно, там записано, что они прикончили этого кита почти пять дней назад. Бьюсь об заклад, внутри он основательно протух, — протянул Галиндо, почесывая затылок. — К тому же я не могу понять, как такая маленькая флотилия смогла управиться с этим огромным чудищем. Пять охотников? Я, конечно, не знаток, заметьте, но я бы сказал, что для такого кита нужно минимум восемь судов.

Магда прикрыла глаза, пощипывая переносицу большим и указательным пальцами.

— Что нужно сделать в первую очередь?

— Ну что же, — сказал Галиндо, подтягивая штаны, — для начала нам нужна команда побольше, чем просто мы с тобой.

— Если это грязная работа, то у меня для нее есть отличные парни, — произнесла Магда, взглянув на Чаго, Рубена и Эдуардо, которые тащили к краю плота четырехфутовый пласт ворвани. — Что еще?

Галиндо прищелкнул языком:

— Этим дерьмом нельзя заниматься, если чертова туша под водой. Пока мы не начали, лучше придумай способ приподнять голову этого кита повыше.

Магда взглянула на плававшие вокруг обломки дирижабля, затем вверх, на «Ависпу Ферос»:

— Способ — перед тобой.

— Напомни-ка, почему бы пиратам не потопить нас из дальнобойных? — попросил сэр Гервард, лениво откинувшись на борт скифа.[31]

Руки сэр Гервард свесил за борт, и двойные манжеты на алых рукавах промокли насквозь. Порой брызги долетали и до затылка. Сэр Гервард наслаждался: воды в этих восточных морях были теплые, волны пологие, и суденышко держало скорость в четыре-пять узлов при силе ветра в двенадцать.

— Прежде всего, этот скиф принадлежал Анниму Телу, агенту пиратов в Керебаде, — ответствовал мистер Фитц. Кукла ростом всего три фута шесть дюймов, казавшаяся еще ниже за отсутствием излюбленного головного убора — высокой шляпы, — легко управлялась одновременно с румпелем и главным парусом скифа. — Далее, мы оба в красном. Пираты архипелага предпочитают одежды этого цвета и будут считать нас собратьями, пока мы не докажем обратного. И третье, достаточно средней силы подзорной трубы, чтобы разглядеть сундук, привязанный к банке.[32] Прежде чем пускать его на дно, они захотят ознакомиться с содержимым.

— Если только они не пьяны, что вполне вероятно, — жизнерадостно заметил Гервард.

Он вытащил руки из воды и встряхнул рукавами, стараясь не замочить просмоленный полотняный мешок с личным арсеналом, лежавший у его ног. Учитывая характер задания, он не захватил свое привычное оружие, которое с виду вовсе и не походило на таковое. В мешке скрывались всего-навсего четыре обычных, но хорошо пристрелянных курковых пистолета, клеенчатый мешочек с порохом, коробка с пулями и дага[33] из вороненой стали в ножнах из акульей кожи. Боевой меч в ножнах лежал поперек мешка, упираясь корзинчатой гардой в ступню Герварда.

Он оставил доспехи в той гостинице, где встречался с курьером Совета Союза Безопасности Мира. Ветерок приятно гладил кожу, да и по натуре сэр Гервард был оптимистом, однако это не помешало ему отметить тот факт, что алая рубаха, кожаные штаны и морские сапоги вряд ли послужили бы ему защитой, вздумай пьяные пираты с шебеки,[34] к которой они приближались, поупражняться в стрельбе из мушкетов.

Впрочем, ни дубленая кожа, ни закаленная сталь не спасли бы его, попади пуля в сундук. В этом случае не помогло бы и колдовское искусство мистера Фитца, впрочем, тот мог бы прибегнуть к магии, чтобы отвести пули и от сундука, и от скифа.

Мистер Фитц был одет в штаны с буфами и с виду походил на тех кукол-марионеток, обладающих свободой воли, которых в давние благостные времена мастерили для исполнения веселых мелодий, декламации эпических поэм и вообще забавы ради. Внешность не соответствовала его истинной натуре: те представители рода человеческого, кому случалось свести с куклой более близкое знакомство, вовсе не находили мистера Фитца забавным. Хотя его полный швейный набор остался в гостинице вместе со снаряжением сэра Герварда, под тугой красной банданой на голове-тыкве из папье-маше он скрывал несколько магических игл, а в обращении с ними мистер Фитц не имел себе равных ни на суше, ни на море.

— Мы уже на расстоянии выстрела из носового орудия, — отметил Гервард и непринужденно перекатился на живот, так что над носом скифа виднелась только его голова. — Держи прямо на них.

— Я перечислил три веские причины, по которым они не станут нас обстреливать, — напомнил мистер Фитц, однако румпель чуть шевельнулся в его руках, развернув маленькое судно точно носом к стоящей на якоре шебеке и лишив пиратов возможности ударить в борт. — К тому же у носового орудия и пушкаря-то нет.

Гервард прищурился. Без своего артиллерийского бинокля он не взялся бы сказать, что происходит на палубе, но зрение Фитца, как он знал, было много острее.

— Ну ладно, предположим, они не расстреляют нас прямой наводкой, — согласился он. — По крайней мере, прежде поговорят. Напомни, как меня теперь зовут?

— Мартин Верный Меч, гроза моря Синдиков.

— Как пышно! — поморщился Гервард. — Вряд ли я сумею это выговорить и подавно не смогу изобразить подобного типа.

— Имя принадлежит настоящему пирату, хотя я сомневаюсь, чтобы к нему часто обращались с полным титулованием, — пояснил мистер Фитц и поправился: — Мне следовало бы сказать — принадлежало, еще несколько месяцев назад. Он был высокий, светловолосый, как и вы, к тому же море Синдиков достаточно далеко, чтобы вы могли без опаски использовать этот псевдоним.

— А ты? Фарнолио, помнится?

— Фаролио, — поправил его Фитц. — Артист, оказавшийся в стесненных обстоятельствах.

— Как это кукла может остаться без работы? — спросил Гервард, не глядя на собеседника.

Его внимание привлекло движение на палубе шебеки. Ему хотелось бы верить, что суетятся там не пушкари, готовящиеся к бою.

— Куклы-певцы не так уж редко теряют голос, — пояснил Фитц. — Если горло им сделали из тростника, а не из серебряной трубки, колдовство держится не больше пяти-шести столетий.

— У тебя, как я полагаю, горло серебряное?

— Из сплава нескольких металлов, — сообщил Фитц. — Серебряное более распространено. Между прочим, я вношу поправку в одно из предыдущих утверждений.

— Что?

— Они намерены стрелять, — произнес Фитц и налег на румпель.

Скиф резко уклонился вправо, большой парус хлопнул при повороте. И тут же маленькое пушечное ядро взметнуло воду футах в сорока или пятидесяти по правому борту.

— Держи прямо! — прикрикнул Гервард. — Так мы, того гляди, сами сунемся под выстрел.

— Думаю, следующего выстрела не будет, — возразил Фитц. — Того, кто стрелял, сейчас избивают прикладом мушкета.

Гервард прикрыл глаза ладонью и всмотрелся. Солнце в этих краях было жарким и слепило на воде. Но они подошли уже так близко, что он ясно видел одетых в красное людей, столпившихся у бушприта. Они окружили на удивление хрупкого пирата, смертным боем лупившего скорчившегося — или упавшего на палубу — человека.

— Название судна видишь? — спросил Гервард.

— Нет, — ответил Фитц, — но пушечные порты черные, на перилах юта полустертые полосы желтой краски, а носовая фигура, хотя и повреждена ядрами, явно изображает вздыбившегося морского котика. Что соответствует описанию Аннима Тела. Это те, кого мы ищем. «Морской котик», капитан — некая Ромола Зверь. Подозреваю, что это она обработала прикладом пушкаря.

— Пиратка, — задумчиво протянул Гервард. — Анним Тел не упоминал, она хорошенькая?

— Я и сам вижу, что на ваш вкус она недурна, — ответил Фитц и строго добавил: — Что совершенно не имеет отношения к делу.

— Однако сделает более приятным общество пиратов, — возразил Гервард. — Как ты считаешь, на таком расстоянии голос уже расслышат?

— Вполне, — кивнул Фитц.

Гервард встал, упираясь коленями в верхние доски носовой обшивки, и сложил ладони рупором.

— На корабле! «Морской котик»! — выкрикнул он. — Возьмете на борт двоих братьев?

На носу произошло быстрое движение: большая часть пиратов целеустремленно двинулась на верхнюю палубу. На носу остались двое: хрупкая фигурка, в которой теперь уже можно было распознать женщину — почти наверняка капитан Зверь, — и бочкогрудый великан за ее плечом. У их ног лежало изломанное тело.

Великан склонился, чтобы расслышать несколько слов, тихо сказанных женщиной, после чего наполнил грудь воздухом так, что чуть не отлетели пуговицы алого камзола, и заорал в ответ. Его голос разнесся куда дальше, чем крик Герварда.

— Ну, подходите, парни! С левого борта, пожалуйста.

Мистер Фитц налег на румпель и натянул парус, так что скиф, описав широкую дугу, начал уже разворачиваться от левого борта шебеки. В этот момент Фитц опустил парус. Если он рассчитал правильно, скиф должен был мягко прижаться к борту шебеки. Если ошибся — они врежутся в борт носом, повредят скиф и выставят себя на посмешище.

Потому-то рулевым и был мистер Фитц. В далеком прошлом кукле довелось несколько десятилетий прослужить матросом, его деревянная шкура неплохо просолилась, память не стерлась и чутье не притупилось.

Что касается Герварда, тот прослужил год канониром на фрегате Кальянского торгового союза, но ему тогда было пятнадцать, а с тех пор прошло десять лет. За эти годы ему раз-другой приходилось ввязываться в короткие приключения на море, и он вполне мог сойти за моряка на большом корабле. Но в обращении с лодками у него опыта не было, а потому он поспешно выполнил тихий приказ мистера Фитца: спустить парус и встать с веслом на борту, готовясь смягчить удар при соприкосновении судов. На деле удара не последовало, и Герварду осталось только поймать сброшенный с шебеки конец, чтобы закрепить скиф у борта. Мистер Фитц тем временем сворачивал паруса. При таком легком волнении не составило труда взобраться на стоящую на якоре шебеку через понижение в средней части борта, цепляясь за пушечные и цепные порты. Меч почти не мешал Герварду. Пистолеты он оставил на скифе.

Пока Гервард с Фитцем поднимались на ноги, пираты рассыпались по палубе и снова собрались, выстроившись в два неровных ряда. Оружия они не обнажали, однако было вполне очевидно, что морские котики рассматривают гостей с большим подозрением. Гервард без удивления, полагая, что среди пиратов это обычное дело, отметил, что мужчины большей частью уродливы или обезображены шрамами, а порой то и другое вместе. Фитц, тоже обратив внимание на это обстоятельство, подумал, что в дальнейшем стоит исследовать его причины.

Ромола Зверь спустилась по короткому трапу с бака на палубу и встала рядом с выстроившимися пиратами. Здоровяк в красном камзоле держался позади нее, но его Гервард почти не замечал. Лицо женщины, правда, не украшали шрамы, и это мешало ему назвать ее настоящей красавицей, и все же Зверь была хороша, а пороховой ожог на высокой скуле лишь подчеркивал ее природное обаяние. На ней был камзол из тонкого синего шелка с вышивкой — тем же морским котиком — и не было рубахи. Камзол оказался застегнут довольно небрежно, и Гервард обнаружил, что не может оторвать от нее взгляда. С запозданием вспомнив о полученных наставлениях, он бодро и неопределенно взмахнул рукой, изображая приветствие.

— Добрая встреча, капитан! Мы — Мартин Верный Меч и ужасная кукла Фаролио с ушедшей на дно «Забытой боли» — имеем немалый вес в Братстве моря Синдиков.

Зверь вздернула одну бровь и склонила набок голову. Ветерок тут же подхватил длинные рыжеватые волосы на невыбритой половине ее головы. Гервард смотрел прямо на нее и старался не выдать готовности мгновенно нырнуть в сторону, прорвать пиратский строй, обогнуть бизань, выхватить меч и держаться, давая Фитцу время приготовиться и выпустить на волю ад…

— Далеко вас занесло от моря Синдиков, капитан, — отозвалась наконец Зверь. Она говорила странно визгливым гортанным голоском, и Герварду подумалось, что причиной тому мог быть алкогольный или кислотный ожог гортани. — Что привело вас в эти воды, на «Морского котика»? Да еще на посудине самого Аннима Тела и с аппетитного вида сундучком на банке?

Она не подала знака, но что-то в ее тоне или в сказанных словах заставило пиратов в строю расслабиться. Атмосфера надвигающегося боя рассеялась.

— Предложение, — ответил ей Гервард. — К взаимной выгоде.

Зверь улыбнулась и прошлась по палубе. Могучий телохранитель следовал за ней по пятам. Остановившись перед Гервардом, она взглянула на него снизу вверх и улыбнулась кривоватой улыбкой, напомнив ему кота, как раз с таким видом примеривающегося забраться на колени к человеку и запустить когти в самое чувствительное место.

— Мы ведем речь о сокровищах, Мартин Верный… Меч? Золото и тому подобное? Работорговлей «Морской котик» не занимается, что бы ни думали о нем наши братья из моря Синдиков.

— Никаких рабов, капитан, — заверил Гервард. — Только сокровища всякого рода. Столько золота и серебра вы никогда не видели. И никто не видел.

Зверь на мгновение улыбнулась во весь рот и, придвинувшись к Герварду, подхватила его под локоть. Ее ловкое движение лишило его возможности мгновенно выхватить меч.

— Говори же, Мартин, — попросила она. — Нападение на конвой Ингмала? Высадка в бухте Грикена?

Вся ее команда расхохоталась при этих словах, и Гервард ощутил, что настрой снова переменился. Зверь над ним насмехалась: для нападения на пресловутый конвой, раз в два года доставляющий урожай с шафрановых полей Ингмала, потребовался бы целый пиратский флот, а бухту Грикена прикрывали пушки заслуженно прославленного Алмазного форта и их раскаленные докрасна ядра.

— Я не занимаюсь мечтами и фантазиями, капитан Зверь, — спокойно возразил Гервард. — Но то, что я предлагаю, стоит дороже ингмалского галеона.

— Так что же это? — спросила Зверь и подняла взгляд к небу, где над горизонтом еще виднелся побледневший при дневном свете лазурный диск. — Вы добудете для нас с неба голубую луну?

— Я открою вам путь через Тайные Протоки и Морские Ворота ученых-пиратов Сарске, — произнес Гервард, с каждым словом повышая голос, чтобы перекрыть выкрики пиратов: в их голосах сквозь злобное недоверие уже пробивалась алчность.

Зверь сильнее стиснула локоть Герварда, но с ответом не спешила. Понемногу, заметив, что она молчит, затихли и пираты — так велика была ее власть над командой. Гервард встречал очень немногих, обладавших таким влиянием, а ведь среди его знакомых хватало королей и принцев, королев и верховных жриц. Его не в первый раз уколола иголочка сомнения по поводу их плана, точнее сказать, плана Фитца. Зверь была не из тех кошечек, которых легко обвести вокруг пальца.

— Что же это за путь? — спросила Зверь, когда ее команда притихла настолько, что стали слышны плеск волн, скрип такелажа и — во всяком случае самому Герварду — стук его сердца.

— У меня есть план Тайных Проток, — сказал он. — Фаролио — искусный штурман. Он вычислит курс по звездам.

— Стало быть, Тайные Протоки можно пройти, — кивнула Зверь. — Если твой план верен.

— Он верен, мадам, — подтвердил Фитц, заставив свой голос звучать еще писклявее, чем обычно. Детский голосок внушал мысль о безобидности говорящего. — Месяц назад мы подошли к самым Морским Воротам и вернулись обратно.

Зверь опустила голову и встретилась взглядом с голубыми раскрашенными кукольными глазами, не утратившими за столетия колдовского блеска. Несколько мгновений она мерилась с Фитцем взглядами, и щурилась как кошка, решающая, перед ней добыча или опасный враг. Затем она медленно обернулась к Герварду:

— А Морские Ворота… Что толку проходить Протоки, если Ворота закрыты?

— Морские Ворота уже не те, что прежде, — ответил Гервард. — Если нажать в нужном месте, они рухнут.

— Нажать? — Самый кончик языка показался между ее губками.

— Я — опытный канонир, — пояснил Гервард. — В том сундуке на скифе — снаряд для мортиры[35] особой конструкции, а вы, как мне известно, на прошлой неделе захватили судно для бомбардировок постройки Харкера и еще не успели сбыть его с рук.

Он не упомянул, что судно это было закуплено специально для его команды и потеря его сильно осложнила их первоначальный план.

— У тебя точные сведения, — подтвердила Зверь. — Есть у меня такая посудина. Стоит в бухте за проливом. И команда моя — лучшая на этом море. У тебя маршрут, штурман, бомба и знания, позволяющие проломить Морские Ворота… Две трети нам, морским котикам, и одну треть тебе с твоей куклой. Что скажете?

— Идет, — согласился Гервард.

— Да, — откликнулся Фитц.

Зверь выпустила локоть Герварда, поднесла открытую ладонь к губам, очень нежно лизнула и протянула ему. Гервард, помедлив, изобразил плевок на свою ладонь, и они скрепили договор рукопожатием.

Фитц раскрыл свою ладонь, не менее гибкую, чем человеческая, но темную и зернистую, как древесина,[36] и лизнул ее языком, украшенным голубыми полосками и серебряной кнопкой. Зверь хлопнула по ладони Фитца, не глядя на него.

— Джабез! — распорядилась она, и ее великанская «правая рука» в свою очередь поплевал на ладонь.

Его пожатие оказалось на диво легким и мягким, в глазах блестели искорки веселья, и на обветренном лице играла мягкая улыбка. Вызвала ли ее надежда на сокровища или какая-то потаенная мысль, Гервард не знал, а Фитцу Джабез не улыбнулся. Вслед за Джабезом стали подходить остальные. Сделку должны были скрепить все члены команды. «Морской котик», подобно всем кораблям Братства, теоретически был добровольным обществом, и решения на нем принимались сообща.

Труп, оставшийся лежать на баке, доказывал, что теория есть теория, а на практике капитан Зверь полновластно правила на борту. Плевки и рукопожатия были всего лишь живописным ритуалом, но пиратам он явно доставлял удовольствие — они с такой горячностью трясли руку Герварда, что у того вскоре заболело плечо. С Фитцем обходились сдержаннее, но не потому, что распознали его истинную натуру, — просто человек искони с опаской относится к чуждым формам жизни.

Когда с рукопожатиями было покончено, Зверь снова ухватила Герварда под локоть и увлекла его к большой каюте на корме шебеки. Проходя по палубе, она бросила через плечо:

— Готовься к отплытию, Джабез. Нам с капитаном Верный Меч надо кое-что обсудить.

Фитц не отставал от них ни на шаг. Приказ капитана пролетел у него над головой, и кукле пришлось посторониться, когда пираты бросились к вантам и к кабестану, готовясь поднять якорь и паруса.

Каюту Зверя надвое разделяла плотная занавесь, отгородившая место для сна от большей части помещения, куда с трудом влезли стол с тиковой столешницей и два двенадцатифунтовых орудия. Зверь выпустила руку Герварда, чтобы протиснуться в узкую щель между пушкой и углом стола. Избавившись от ее прикосновения, Гервард почему-то почувствовал облегчение. Он не чурался женщин, имел дело с куртизанками и солдатками, с крестьянками и жрицами, и даже с вдовствующей императрицей, но в этой женщине было нечто, выбивавшее его из колеи, что не удавалось ни одной из прежних любовниц.

Поэтому он вздохнул с облегчением, поняв, что она не собирается уводить его за занавесь, скрывавшую постель. Зверь уселась за стол и указала ему на место рядом. Гервард повиновался, а Фитц, подпрыгнув, взгромоздился на край стола.

— Выпить! — крикнула Зверь.

Ей ответило ворчание из-за низкой дверцы в кормовой перегородке, которую Гервард принял за дверцу шкафа. Из приоткрывшейся двери показался костлявый обрубок руки, покрытый татуировками. Обрубок небрежно сбросил на стол винный мех, подцепленный за ременную петлю.

— Иди подбери на баке мясо, — добавила Зверь.

Подняв мех, она изящно направила струйку темного смолистого вина себе в рот и, глотнув, тщательно облизнула губы. Мех перешел к Герварду. Тот ограничился одним глотком. Он следил взглядом за низкорослым, страшно изуродованным человечком, проползавшим у него под ногами. Человечек был так густо покрыт татуировками, что узнать в нем альбиноса удалось не сразу. У него уцелела только левая кисть, правая рука была обрублена у запястья. Не было и обеих ног до колена, так что он перебирал обрубками но палубе, словно трехпалый сверчок.

— Мой стюард, — пояснила Зверь, когда калека скрылся, и сделала еще один большой глоток. — Превосходно готовит.

Гервард мрачно кивнул. Он узнал часть татуировок — человечек был членом одной из общин каннибалов, расплодившихся далеко на юге в умирающих городах Корадона.

— Я бы пригласила вас пообедать со мной, — хитро поглядывая на него, продолжала Зверь, — да мало кто разделяет мои вкусы.

Гервард кивнул. Ему, правда, доводилось питаться человечиной — при тяжелом отступлении от Джеминеро, когда не оставалось другого выхода. Но повторять этот опыт без крайней необходимости ему не хотелось.

— В конечном счете все мы — только мясо и вода, — заметила Зверь. — О тебе не говорю, кукла.

— Ваши философские взгляды меня не удивляют, учитывая ваше прошлое, — ответствовал Фитц. — Лично я не нахожу странным, что вы поедаете мертвецов, особенно учитывая постоянную нехватку в море свежего мяса.

— А что ты знаешь о моем прошлом? — спросила Зверь, слегка улыбнувшись, так что острый клычок показался над нижней губой.

— Только то, что вижу сам, — заметил Фитц. — Хотя следы стерты, но я распознал рабское клеймо Лурквиста между левой грудью и плечом. Кроме того, на левой руке у вас характерный шрам от наголонских кандалов. Из этого следует, что вы по меньшей мере дважды побывали в рабстве и, следовательно, дважды добивались свободы или получали ее. Наголонцы кормят своих живых гребцов мясом умерших — отсюда и ваши вкусы.

— Думаю, довольно, — перебила Зверь. Она взглянула на Герварда. — Каждому хочется кое-что сохранить в тайне, не так ли? Однако кое-чем нам придется поделиться. Команде хватит старых песен об ученых-пиратах Сарске и опасностях вод у их острова. Но я должна знать все. Расскажи мне побольше об этих ученых-пиратах и об их крепости. Они и до сих пор скрываются за своими Морскими Воротами?

— Морские Ворота не открывались более двухсот лет, — осторожно ответил Гервард. Нужно было опередить с ответом Фитца, который не всегда соглашался с необходимостью слегка уклониться от истины, даже при выполнении заданий, требовавших коварства и хитрости. — Все это время никто не видел ученых-пиратов, так что, скорее всего, их крепость теперь — темная и безмолвная могила.

— А если и нет, так станет, — вставила Зверь и, чуть помедлив, добавила: — Для ученых-пиратов. — И трижды постучала по столешнице простым железным кольцом, которое носила на большом пальце левой руки.

Этот древний жест еще кое-что рассказал Фитцу о прошлом капитана.

— Если верить песням, они в самом деле были столько же учеными, сколько пиратами, — проговорила Зверь. — Груду пыльных пергаментов и книг не назовешь завидной добычей. На что, кроме легенд, ты опираешься, говоря об их сокровищах?

— Я видел их крепость изнутри, — ответил Фитц. — Около четырехсот лет назад, прежде чем Морские Ворота… окончательно закрылись. Уже тогда среди них было очень немного истинных ученых, а большинство давно забросило науку ради богатства… И они в самом деле разбогатели, что верно, то верно.

— Ты очень стар, кукла?

Фитц пожал кукольными плечиками и не ответил — Гервард в душе одобрил его сдержанность. Зверь не походила на заурядного пирата, а всякий, знающий возраст Фитца и хоть немного помнивший историю, вполне мог сложить два и два, получив ответ, который сильно осложнил бы им выполнение задания.

— Золота там хватит на всех, — поспешно вмешался Гервард. — Известны четыре или пять сообщений пленников, отпущенных учеными-пиратами за выкуп, и во всех упоминаются груды сокровищ. Готовых упасть к вам в руки.

— Да-да, нас от них отделяют всего-навсего непроходимые воды и легендарные Ворота, — усмехнулась Зверь. — Я уже сказала — выкладывай все.

— Хорошо, — согласился Гервард. — Фаролио?

— Если позволите пролить малость вина, я начерчу карту, — предложил Фитц.

Зверь кивнула. Гервард налил лужицу вина на углу стола, и кукла, нагнувшись и обмакнув в вино самый длинный палец — указательный, — быстро набросала на столе карту со множеством островов. Фитц не прибегал к явному колдовству, однако влажные линии не расплывались и не спешили высыхать.

— Собственно крепость построена в естественном укреплении внутри острова, в самом сердце архипелага. Пираты называли и крепость, и остров Крор Холтом, хотя настоящее его название — Сарске. Так же называется и вся группа островов.

Фитц выполнил еще один набросок — увеличенное изображение того же острова — округлого участка суши, рассеченного с востока линией с пятью изгибами, протянувшейся к центру.

— Единственный вход в пещеру Крор Холта — с моря, через этот каньон, прорезанный в известняковом берегу почти на девять миль вглубь. Каньон упирается в сплошную скалу, однако пираты пробили сквозь нее туннель к своей пещере. Вход в туннель преграждают знаменитые Морские Ворота, имеющие ширину сто семь футов и высоту — девяносто семь футов. При отливе вода скрывает около сорока футов нижней части ворот, а в самый высокий прилив — шестьдесят три.

Каньон такой узкий, что три корабля едва пройдут в нем борт к борту, поэтому обстрелять Морские Ворота из пушек невозможно. Однако мы изобрели приспособление, которое позволит, сделав выстрел от входа в каньон, послать снаряд так, что он минует изгибы и ударит в верхнюю часть Ворот. За Воротами открывается вход в гавань, достаточно просторную для дюжины судов, подобных вашему «Морскому котику». От мощеной набережной протянуты три бревенчатых причала. Сокровищница и склады ученых-пиратов расположены на склоне, огибающем гавань, так же как жилые и прочие не интересующие нас здания.

— Ты не совсем обычная кукла, — заметила Зверь, подняла мех и направила себе в горло новую винную струю. — Продолжай.

Фитц, кивнув, опять обратился к первому наброску, прочертив пальцем извилистый курс между островами.

— Прежде всего, чтобы попасть к входу в Крор Холт, нам придется найти путь по так называемым Тайным Протокам. Центральный остров окружают более двухсот островов и рифов, и единственный проход между ними далек от прямого курса. Эту трудность еще осложняет необходимость пройти там ночью, причем ясной ночью, поскольку маршрут можно вычислить, только наблюдая за звездами и промеряя глубины.

Кроме того, нам придется иметь дело с очень сложными течениями. Особенно труден подход к Морским Воротам, где, благодаря расположению островов и рифов и, как я полагаю, колдовскому вмешательству, сталкиваются две приливные волны. Возникающий в результате в устье приливный вал — некоторые называют его бором — вливается в каньон за час до высшей точки прилива и откатывается назад через пятнадцать минут. Волна выше вашей стеньги и движется очень быстро. Она уничтожит любое судно, оказавшееся в это время в каньоне.

Далее, мы должны попасть в расщелину Крор Холта до начала отлива, чтобы успеть приготовиться к выстрелу при затишье. У нас только один выстрел, потому Гер… Мартину нужна будет по возможности устойчивая платформа для стрельбы. Я заметил, что затишье между приливом и отливом длится двадцать три минуты. За это время мы должны успеть подготовить судно к выстрелу.

Таким образом, нам следует войти в устье после того, как прокатится и откатится приливный вал, выстрелить во время затишья между приливом и отливом, после чего у нас будет восемь или девять часов на то, чтобы захватить сокровище и уйти до нового бора, который, учитывая, что Морские Ворота уже не будут преграждать ему путь, целиком захлестнет крепость и утопит всех, кто окажется в ней.

Зверь отвела взгляд от куклы и посмотрела на Герварда. Лицо ее оставалось бесстрастным. Она молчала добрую минуту. Гервард с Фитцем ждали, прислушиваясь к шуму с палубы: шаги матросов, скрип такелажа и досок обшивки и надо всем этим — глухой стук топора на капитанском камбузе, расположенном немного выше и ближе к баку.

— Предприятие безумное. Моя команда взбунтовалась бы, если б знала, что их ждет, — заговорила наконец Зверь. — И не думаю, что даже один из вас сказал мне хоть половину правды. Но… мне надоело подбирать легкую добычу на побережье. Пожалуй, мне пора снова испытать удачу. Мы зайдем за бомбардирским кораблем — он называется «Сильная рука» — к ночи и поплывем дальше вместе. Вы остаетесь на «Морском котике». Сколько нам идти до архипелага, почтенный куклоштурман?

— Три дня при попутном ветре, — ответил Фитц. — Если ночи окажутся ясные, к тому времени в небе будут две из трех лун. Света хватит, чтобы осветить путь, и в то же время они не помешают мне наблюдать звезды. Дальше все зависит от ветра. Даже при самом удачном раскладе мы подойдем к устью Крор Холта часа в два пополуночи, под самый конец прилива.

— Безумие! — повторила Зверь и рассмеялась. Она хлопнула по наброскам Фитца, брызнув в лицо Герварду каплями вина. — Теперь можете идти. Джабез найдет вам каюты.

Гервард встал и едва не поклонился, но вовремя вспомнил, что он — пират. Превратив поклон в небрежный взмах руки, он утер забрызганное вином лицо и повернулся вслед за Фитцем. Тот спрыгнул со стола, не тратя времени на любезности.

Они уже выходили, когда Зверь проговорила негромко, но выразительно:

— Запомни одно, капитан Верный Меч. Своих врагов я съедаю, а тех, кто меня обманывает, — съедаю живьем.

Стив Айлетт автор книг «Линт» («Lint»), «Наука убийства» («Slaughtermatic»), «Токсикология» («Toxicology»), «Шаманский космос» («Shamanspace»), «Колдун Фэйн» («Fain the Sorcerer») и многих других.

Лавиния Уэйтли — персонаж повести Говарда Лавкрафта «Данвичский кошмар».

Буджум — образ чего-то невообразимого и ужасного из поэмы Л. Кэррола «Охота на Снарка». — Примечание Зои Буркиной.

Жозефина Бейкер (1906–1975) — американская танцовщица, певица и актриса.

«Здравствуйте, старейшие, идущие на смерть приветствуют вас» (лат.). Подобными словами императора Клавдия приветствовали гладиаторы, отправляющиеся на арену.

Комментарий mtvietnam: парафраз приветствия гладиаторов «Ave Caesar, morituri te salutant» (Славься/здравствуй, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя). В данном случае приветствуются Древние (одна из многих ссылок на произведения Лавкравта).

Маргарет Мид (1901–1978) — американский антрополог.

Мертв (исп.).

«Доброй ночи, папа» (фр.).

Фамильяр — дух-помощник колдуна или ведьмы, обычно в облике животного.

Марлин — крупная морская рыба.

Квартердек — приподнятая часть верхней палубы на корме парусного судна. На квартердеке располагался штурвал и обычно находился капитан корабля.

«Месть королевы Анны» — корабль знаменитого пирата Эдварда Тича, по прозвищу Черная Борода (1680–1718).

Варварский берег — европейское название Средиземноморского побережья Северной Африки во времена позднего Средневековья.

В основу рассказа положены образы реально существовавших пиратов — Энн Бонни, Мэри Рид и Джека Рэкхема, по прозвищу Ситцевый Джек, захваченных у берегов Ямайки в 1720 году.

Лорд Томас Кокрейн (1775–1860) — адмирал британского военно-морского флота, политический деятель, новатор и изобретатель.

Хорнпайп — народный танец; особую известность получил так называемый хорнпайп моряков.

Бык-гордень — снасть бегучего такелажа парусного судна.

Бедлам — психиатрическая больница в Лондоне.

Брас — снасть, закрепляемая на концах реи и служащая для разворота паруса в горизонтальном направлении.

Планшир — деревянные или металлические перила, устанавливаемые поверх фальшборта (ограждение открытых частей палубы).

Окракоук — остров у побережья штата Северная Каролина.

Внешние Банки — полоса наносных островов, тянущаяся вдоль побережья Северной Каролины.

Бушприт — горизонтальная либо наклонная доска или бревно, выступающее вперед с носа парусного судна.

Avispa feroz (исп.) — свирепая оса.

Матерь Божья! (исп.)

Боже мой! (исп.)

Бон — плавучее заграждение из бревен.

Самбомба — испанский музыкальный инструмент типа барабана.

Метеглин — мед, сдобренный травами и пряностями.

Кашаса — бразильский алкогольный напиток крепостью 40 градусов, получаемый путем перегонки забродившего сока сахарного тростника.

Живо (исп.).

Скиф — изначально небольшое парусно-гребное судно.

Банка — скамья на судне или гребной шлюпке.

Дага — кинжал для левой руки при фехтовании шпагой.

Шебека — парусно-гребное трехмачтовое судно.

Мортира — старинное орудие для навесной стрельбы.

Фразу «Фитц раскрыл свою ладонь, не менее гибкую, чем человеческая, но темную и зернистую, как древесина» следует читать: «Фитц раскрыл свою ладонь, не менее гибкую, чем человеческая, но темную и подобную древесине» (Выражение «grained like wood» было неверно переведено — «зернистую, как древесина», в то время как одно из значений — раскрашивать под дерево; термин grain (зерно) в отношении древесины означает чередование тёмных и светлых участков, иначе говоря, годичных колец.) — Примечание mtvietnam