Сибирцев поднялся с постели в пору отцветающих вишен. Сам, без посторонней помощи, тяжело опираясь на суковатую палку, сделал он первые шаги к двери, к потемневшей от времени террасе, и, шаркая, ступил на ее рассохшиеся половицы. Короткая боль кольнула меж лопаток и жарко плеснулась в груди. На миг качнулось в глазах, и он прикрыл их. А когда снова открыл, вдруг счастливо рассмеялся. Мир, заслоненный до сей поры плотными зарослями дикого винограда, опутавшего ставни окон, открылся перед ним всей своей глубиной. Значит, снова жизнь, и весна вокруг, и это буйное цветение не выдумка, не порождение отрывочных, обморочных видений, бог весть сколько времени преследовавших его.

Когда-то огромный и ухоженный сад теперь одичал. Безнадзорный, расхристанный вишенник вздымал от порывов ветра снежно-розовые вихри своего кипения и швырял, рассеивал их по траве, кустам, бывшим клумбам, заглохшим аллеям и дорожкам.

А поверх, и вокруг, и вдали, отовсюду, куда достигал взгляд, голубым и лиловым прибоем накатывалась сирень. От свежего ли дыхания земли и сада, или от другого чего-то кололо в горле, будто застрял там острый кусочек железа.

Продолжая улыбаться, Сибирцев сделал два-три коротких шага, и опустился в плетеное кресло-качалку. Чуть наклонясь вперед, он качнул кресло, и оно заскрипело под ним, словно охнуло. И от этого плавного движения снова закружилась голова и все расплылось перед глазами. Сибирцев почувствовал, как мягкие пальцы бережно коснулись спины и на плечи лег теплый и пушистый плед, легко окутал его, прикрыл колени. Пахнуло неуловимым запахом духов.

Мирно поскрипывало старое кресло. Сибирцев полной грудью, распрямляя плечи, вдыхал тягучий аромат цветущей сирени и вслушивался в окружающие звуки. Легкий кашель — это Маша. Она сидит сбоку, наверно, на ступеньках лестницы, ведущей в сад, и, положив подбородок на сомкнутые тонкие пальцы, ждет, когда Сибирцев посмотрит на нее. А вот грузные, до стона в половицах, шаги Елены Алексеевны. Крупная женщина, сохранившая черты поместной барыни, суровой и неприступной, с гордым профилем, обрамленным реденькими буклями… Пережила свой век, мыкается теперь вот с Машей да бывшей своей прислугой, когда-то спмпатяшкой горничной, а ныне сварливой и неопрятной старухой. Ходит Елена Алексеевна важно, как императрица, а разговор, легкий, неторопливый, заводит о разоренном хозяйстве, об усадьбе, за которой нет присмотра, избегая при этом самого главного вопроса. Разве что голос вдруг выдаст, задрожит, когда вскользь упомянется в плавном течении беседы имя сына Яши. И она и Маша — понимал Сибирцев — все ждали, чтобы он сам заговорил. Давно ждали. Но он молчал, сперва оттого, что действительно не мог говорить, ибо находился в тяжелом состоянии после ранения, а после никак не мог решиться переступить порог той слабой надежды, которой все еще жили эти женщины, жили, хотя наверняка чувствовали правду. Оттягивать разговор не имело смысла, однако не было сил и начать его. Так и жил Сибирцев в их семье, тщательно оберегаемый от боли, от посторонней жизни, от трудных своих воспоминаний.

За время болезни он потерял счет дням. Уплыл март по большой воде. Большую воду Сибирцев помнил: шел с проводником на бандитский остров. Позвякивала склянка в докторском саквояже Сибирцева. А потом этот Митька… Митенька Безобразов в ладной своей офицерской шинели. Удивленный тон его: «Какой такой доктор? Вот этот? Да разве ж это доктор? Это ж чекист… Чекист с поезда. У Ныркова сидел. Вот какой он доктор, голубчики…» Однако подвела тогда рука бандита, хоть и мастерский был выстрел. Знал силу своего удара Сибирцев, и в положении Митьки, избитого, валяющегося в телеге, это был, конечно, лихой выстрел. Считай, на два пальца вбок, и гнить бы Сибирцеву в глубокой тележной колее. Подвела-таки рука, пославшая ему пулю в спину…

А дальше только отрывки каких-то бредовых видений. Бесконечная, в тряских колдобинах дорога, заросшие морды дезертиров, противный до рвоты запах карболки и смрадный дух гноящихся ран у соседей по койкам, лысина Ильи Ныркова и, наконец, снова тележный скрип и эта вот усадьба. Сколько же времени прошло в общей сложности?.. Месяц? Нет, побольше. Вон уж и сирень цветет вовсю, и дни на редкость жаркие. Как ни считай, а к маю, по всему видать, подошло. Вот, брат, какие дела…

Спросить, что ли, какое нынче число? Спросишь — ответят да ведь подумают: совсем, знать, спятил мужик, коли все позабыл. Вот те черт! Ни численника нет, никаких тебе известий. Илья тоже хорош. Рад, наверное, что жив остался Сибирцев, сбагрил с плеч и нос не кажет. Отдыхай, поправляйся, мол, поживи в усадьбе, в раю цветущем. Рай-то, он, может, и рай, да только от усадьбы осталось одно название. Видел Сибирцев: дряхлость и ветхость сквозили изо всех щелей. Сердце щемило от этой опрятной и оттого еще более печальной бедности. В одном молодец Илья — сообразил продуктов подбросить, невозможно было глядеть в обтянутое пергаментной кожей лицо Машеньки, на котором и жили разве что огромные серые глаза.

— Машенька… — Сибирцев увидел, как расширились глаза и стало бледнеть ее лицо. Он чуть улыбнулся: — Принесите мне, пожалуйста, веточку сирени… Маленькую…

Маша метнулась в сад и через минуту взлетела по ступеням обратно, неся в обеих руках пышную, в блестящей росе ветку; осторожно, словно ребенка, положила ее на колени Сибирцеву. Он поднес ветку к лицу и задохнулся от нахлынувшего аромата. Взглянул поверх на девушку, и ему показалось, что он уловил сходство между нею и братом Яшей, каким он помнил его уже смутно. Тот же высокий лоб, заметно выступающие желваки на скулах, полные, резко очерченные губы и упрямый подбородок. И вместе с тем неуловимо нежная округленность линий. А глаза?.. Какие они были у Яши? Тоже серые?.. Не помнил Сибирцев. Там, в колчаковском тылу, при штабе атамана Семенова, где он служил вплоть до апреля двадцатого года, не до цвета глаз было, чтобы запоминать и думать об этом.

— А у нас, Машенька, — глухо сказал он, — сирени не было… Может, и была, да там, наверно, она пахла по-другому.

— Михаил Александрович! — Девушка порывисто шагнула к нему. — Скажите, я ведь знаю, догадываюсь… Это правда?

Глядя в упор в ее расплывающиеся глаза, Сибирцев медленно утвердительно кивнул. Маша упала лицом в его колени, в сирень и застыла. Потом подняла мокрое от росы лицо и прошептала:

— И вы там были? И все знаете?

Помедлив, он сказал тихо:

— Сам не видел. Но мне сказали об этом. Контрразведчик Кунгуров. Через него я и часы вашего брата заполучил.

— И вы ничего не могли сделать? — Слезы полились из ее глаз.

Сибирцев отрицательно качнул головой.

Маша резко вскочила и исчезла в саду.

Сибирцев опустил голову и сидел так, перебирая пальцами сиреневую гроздь. Машинально отметил, что края цветков словно обгорели, обуглились. «Значит, уже и сирень отцветает», — посторонне подумал он.

В доме было тихо. Время текло почти осязаемо, и в его течении слышалось что-то обреченное, трагическое, отмеряемое потрескиванием половиц, шорохом кустов за террасой, медленным хрустом присыпанной песком дорожки.

Она вернулась. Как прежде, присела на верхнюю ступеньку и сказала негромко, не глядя на Сибирцева:

— Простите, я понимаю… Я поняла, что вы были там, и если бы могли что-то сделать, то сделали бы. Простите меня… Я очень любила Яшу. Он ведь моложе меня… на целый год… — Она помолчала и добавила тем же ровным голосом: — А вам могло грозить подобное?

Сибирцев пожал плечами и ничего не ответил.

— Вы расскажете мне?

— Видите ли, Машенька, — Сибирцев заговорил медленно и негромко, как бы рассуждая сам с собой, — никто из нас не принадлежал… и не принадлежит себе. У нас не могло быть нервов и… — он неопределенно качнул поднятой ладонью, — всего этого… Одним словом, речь не о нас. О деле. Было дело. И только оно. Понимаете, Машенька, случается, слово какое вырвется, взгляд, скажем, или жест не тот — и все, что строили гигантским трудом не одного, а многих людей, вдруг рушится. И погребает под собой сотни, тысячи жертв… Одно только слово. Вот какие, браг, дела. Поэтому рассказать… не могу, Машенька… А Яша? Он должен был стать настоящим мужчиной…

— А эти часы, которые вы… нам привезли?.. Они еще папиными были.

— Это все, что я мог сделать, — ответил Сибирцев. — Все, что мог. Хотя делать это, возможно, не следовало… И вы, Машенька, немедленно забудьте все, что я вам сказал.

— Я поняла… Михаил Александрович, а как же мама? Она тоже про Яшу догадывается. Но верит. Пусть верит…

Яшу Сивачева взяли неожиданно. Где-то был промах, но точной причины так и не смог узнать Сибирцев. Он был знаком с Яковом, как, впрочем, со многими, кто постоянно вертелся при штабе атамана. Чем-то уже давно приглянулся Сибирцеву этот совсем юный офицер, носивший погоны подпоручика скорее всего по чьей-нибудь прихоти, нежели за собственные заслуги… Однако был он симпатичен Сибирцеву. Возможно, тем, что напоминал ему самого себя, начинающего прозревать на недавней германской войне. Казался Сивачев таким же горячим и искренним, но в силу сложившихся обстоятельств еще не нашедшим ни себя, ни своей правды.

Интерес к Якову возрос многократно, когда Сибирцев узнал, что он работает в шифровальном отделе. Ряд удачно выстроенных обстоятельств позволил одному из сослуживцев Якова сделать тому предложение переселиться из штабного вагона, стоявшего среди многих других на запасных путях станции Маньчжурия, в довольно приличный, хотя и скромный, домик железнодорожного машиниста, находившийся неподалеку от станции.

Машинист Федорчук пользовался уважением и деповского и станционного начальства ввиду своей деловитости, основательности поступков и безотказности по службе. Но, помимо всего прочего, был он отцом весьма симпатичной девицы, подвизавшейся по швейной части. Поэтому ни у кого не вызвало удивления, что Сивачев скоро переселился в домик пожилого машиниста, все знали, что с жильем для офицеров было туго, и на подобные мелкие нарушения начальство смотрело сквозь пальцы. Многие офицеры пышно разросшегося атаманского штаба квартировали где могли. Это уж ближе к апрелю двадцатого, после ряда провалов крупных семеновских операций, пришлось им, матерясь, но подчиняясь строжайшему приказу, возвращаться в тесные свои купе воняющих карболкой вагонов.

Опытный подпольщик и добрый дядька, Федорчук узнал некоторые подробности биографии Сивачева, о его сестре и матери, живущих где-то в Моршанском уезде, в Центральной России, которых Яков не видел более двух лет. Понимая состояние молодого офицера, чья вера в чистоту «белого движения», как любили в ту пору высокопарно выражаться, была уже основательно поколеблена, ибо ничто не могло бы ее скомпрометировать в такой степени, в какой это сделали проходящие через Якова документы, он сумел найти путь к сердцу Сивачева.

Началось все с небольшой «услуги» по части движения воинских поездов, тем более что такого рода «тайна», если смотреть на это дело серьезно, никакой особой тайной среди штабных болтунов не являлась. Так, одна видимость. Сибирцев полагал, что молодому и общительному офицеру лишние деньги вовсе не помешают. Но Сивачев совершенно неожиданно отказался от денег, предложенных ему Федорчуком, и уже по собственной инициативе познакомил его с копиями некоторых документов, которые имели действительную ценность. Что здесь больше сыграло роль — собственное прозрение или благосклонное внимание Федорчуковой дочери, — было еще неясно. Однако Сибирцев с Михеевым решили, что пришла пора умело, хотя и исподволь, направлять поступки Сивачева.

До самого февраля двадцатого года Сибирцев руководил действиями Якова, не вступая с ним в контакт, но и не избегая встреч в штабе. Яков действовал смело, чересчур смело, как теперь задним умом понимал Сибирцев. Может быть, на него влияла острота ситуации, игра в опасность, может быть, собственная неустоявшаяся, неокрепшая жажда настоящего дела, кто теперь знает. Но Яков сорвался. Скорей всего на какой-нибудь фальшивке — семеновские провокаторы были большие мастера по этой части.

В штабе никто толком не знал о причине исчезновения шифровальщика. Но интуиция подсказала Сибирцеву, что случилось нечто чрезвычайное и в его распоряжении считанные минуты. Рабочие депо — товарищи Федорчука — успели спрятать дочку машиниста, но самого предупредить не смогли, его взяла прямо в рейсе семеновская контрразведка.

Сибирцеву была хорошо знакома эта организация — бывшие сыщики и жандармы, озлобленные авантюристы, развратники, изощренные насильники — грязные отбросы развалившейся царской охранки, не моргнув глазом, отсылавшие людей на виселицу ради любой денежной или иной награды. Но черное дело свое они знали: мертвый не мог бы не заговорить в их руках.

Немедленно ушел к партизанам связник Сибирцева и Федорчука. Но знал Сибирцев, что опасность слишком велика, ибо, коли уж взялась копать контрразведка, она может докопаться и до него, какими бы мизерными, ничтожными ни казались его связи с арестованными. Надо было уходить и ему, но он медлил.

Посоветовавшись с Михеевым, сообщили о провале в Центр, а затем затаились, прервав всякие контакты.

И вот тут стал Сибирцев замечать, что начали его негласно проверять, назойливо, но якобы случайно, забывая убрать в сейф секретные приказы, от которых опытный человек за версту почует запах фальшивки. Сибирцев не реагировал. Он ждал.

«Кого мог знать Сивачев? — мучительно размышлял в те дни Сибирцев. — Только Федорчука. А что он мог выдать, если бы не выдержал пыток? Только то, что сам добывал в своем отделе».

Все замыкалось на Федорчуке. И все зависело теперь только от пожилого машиниста.

Так и ходил по острию клинка поручик Сибирцев в погонах с желтым кантом и тремя звездочками, пожалованными ему не так давно «за особые заслуги» полковником Скипетровым, правой рукой самого Григория Михайловича Семенова.

Сославшись на недомогание, которое, впрочем, Елена Алексеевна сочла за последствия голода, Маша ушла в свою комнатку на мансарде и там, наверно, прилегла. Сибирцеву было понятно ее состояние, но он — увы! — ничем не мог ей помочь. Только время, время…

Подставляя солнечным лучам лицо и открытую грудь, Сибирцев смолил помаленьку тонкие самокрутки, даже не потому, что хотелось курить, а больше по привычке.

Маша не появлялась, и спросить о ней у Елены Алексеевны было отчего-то неловко.

Начало припекать солнце. В доме по-прежнему было тихо, только потрескивали половицы да мерно поскрипывала качалка. Захотелось холодной родниковой воды. Сибирцев решил было позвать, но вдруг спохватился: совсем очумел малый! Нет, брат, пора тебе менять режим. Все. Никаких снисхождений. Палка есть — начинай ходить, начинай двигаться. Пора действовать, а не отлеживаться здесь.

Что рана проклятая ноет, наплевать. Долго еще будет ныть. Надо Ныркову срочным образом весточку послать, чтоб приехал, забрал. Там, в Козлове или в Тамбове, врач на крайний случай всегда найдется. Беды большой нет, если и откроется дырка в спине, залатают за милую душу. Да… Только как послать?.. Смешно, эти милые дамы глаз с него не спускают, каждое движение сторожат, жди, пошлют они в Козлов нарочного, как же…

Тоже ведь вот забота: что станется здесь, когда он уедет? Они ж обе — и Маша, и ее мать — на ладан дышат, еле отошли за последнее время. Ни хозяйства у них, ни другой какой-нибудь сносной перспективы, одни осколки. Как помочь-то, чем? Теперь их так и не бросишь, не уедешь, все оставив за первым же поворотом. Идиотская ситуация… И что в мире делается — неизвестно. Ни газет, ни слухов. Окружили стеной, супчик с ложечки, сирень еще эта, будь она неладна. Прямо одно расстройство.

По-стариковски кряхтя, Сибирцев выбрался из качалки и, опираясь на палку, побрел в дом. За время болезни он как-то не удосужился узнать расположение комнат. Он вообще не мог представить, велик ли этот дом. Комната, в которую он вошел, была большой, со стрельчатыми окнами, полуприкрытыми снаружи щелястыми ставнями. Здесь царил сумрак оттого, что и стены были темными, и солнце сюда заглядывало, по всей вероятности, во второй половине дня. Такие комнаты в барских домах назывались залой. Дверь справа была приоткрыта, там, за ней, и вовсе густилась темнота. Где-то за той темнотой раздавались приглушенные стуки и железное звяканье. Винтовая деревянная лестница с резными балясинами вела наверх, скорее всего там и находилась Машина комната.

Сибирцев оглядел небогатое убранство: широкий стол с витыми ножками, несколько венских стульев с гнутыми спинками, огромный, в полстены пустой буфет. Обогнул стол, чтобы подойти к окну, и вздрогнул: из темного проема между окон на него глянул незнакомый обросший мужик, длинный и нескладный, стриженный почему-то ежиком и весь странно расплывчатый. Через мгновенье Сибирцев сообразил, что смотрит в зеркало. Он подошел поближе, потрогал резную, мореного дуба раму, стекло. Оно показалось пыльным. Нет, это амальгама стала мутной от долгой жизни. Уставился в собственное отражение. Хорош, ничего не скажешь: глаза провалились, как у покойника. Ну ладно, этот ежик еще куда ни шло, но борода… Рыжая, клочковатая. И не борода, а нечто вроде того расхристанного кустарника. Что ж это он так-то? Ну и рожа, ничего не скажешь…

Сзади послышались тяжелые, стонущие скрипы. Сибирцев обернулся и увидел Елену Алексеевну.

— Что вы, Михаил Александрович? — тревожно спросила она. — Разве вам можно столько-то ходить? В постель, в постель, и никаких возражений… Или на солнышко. Оно, милое, всех лечит.

— Елена Алексеевна, — виновато заговорил Сибирцев, стараясь прикрыть лицо ладонью, — не найдется ли у вас водички погорячей?

Он уже забыл о том, что мечтал о ледяной, родниковой.

— Случилось что? — забеспокоилась хозяйка.

— Да вот… — замялся Сибирцев. — Дело есть маленькое. Уж вы извините.

— Есть, есть, отчего же. Сейчас принесу. Идите, прилягте. Сибирцев вернулся к себе, достал из-под кровати вещмешок, развязал его и добыл небольшой полотняный сверток: в чистой портянке он хранил опасную бритву с костяной ручкой и ставший каменным маленький серый обмылок. Открыл бритву, попробовал на ногте и стал править ее на широком своем ремне.

За этим занятием и застала его Елена Алексеевна. Она вплыла в дверь, держа в руке чайник, и, увидев, чем занимается Сибирцев, вздохнула и улыбнулась.

— Ну вот и слава богу. Значит, на поправку пошло. Раз мужчина взялся красоту наводить, считай, все у него в порядке… Ох, да что ж это я? Вам же прибор нужен. Сию минуту…

Закончив довольно мучительный процесс бритья, Сибирцев провел ладонью по щекам: другой разговор. А то и впрямь бандит с большой дороги.

Плохо дело, Сибирцев, коли ты за собой следить перестал. Совсем, брат, плохи твои дела. Раскис, успокоился…

Появилась Елена Алексеевна с полной тарелкой густого щавелевого супа, приправленного тушенкой. И пока он с трудом глотал кислую, порядком надоевшую травяную кашу, Елена Алексеевна, испуганно округлив глаза, все порывалась открыть ему свою очередную и, разумеется, страшную тайну. Она и дверь в комнату прикрыла, и заглянула через перила в сад, нет ли кого. Наконец, когда Сибирцев отставил тарелку, придвинулась к нему на стуле и зашептала:

— Михаил Александрович, только, ради бога, тише… Там, на кухне, сидит человек. Из Совета, сказал. Вас хочет видеть. Но я ответила, что вы обедаете, а потом будете отдыхать… Я должна вам еще сказать… — Она придвинулась почти вплотную. — Сегодня в церкви батюшка наш, отец Павел, возгласил с амвона, будто грядет сюда сила великая, и быть повсеместно пожарам, и гореть в их огне антихристу. Мужику от этой силы будет избавление, а большевикам и комиссарам — геенна огненная. А?

— Так и заявил? — усмехнулся Сибирцев.

— Господи, вы смеетесь!

— А что она за сила, не изрекал ваш батюшка? Антонов там или еще кто?

— Ой, не могу сказать, Михаил Александрович, но… я очень боюсь за Машу. Ведь если они…

— Кто они, Елена Алексеевна?

— Ну как же, эти, которых сила великая. И грядет сюда…

— Грядет она или нет, еще неизвестно. А вот лежать тут у вас без дела мне действительно ни к чему. Это верно. Так что там за человек из Совета? Сидит он еще или ушел?

— Сидит. И мрачный весь такой, строгий.

— Пригласите его, пожалуйста, сюда.

Гость оказался человеком рослым и худым, под стать Сибирцеву. Круглыми очками в железной оправе, усами и бородкой клинышком он напоминал одного из наркомов. Характерное такое лицо. Были на нем залатанная тужурка, расстегнутая косоворотка и простые брюки с обмотками и грубыми солдатскими ботинками. В широкой ладони он мял кожаную фуражку. Снял, видно, проходя через комнаты и уважая хозяев.

Сибирцев слегка привстал и жестом указал вошедшему на стул. Гость кивнул, основательно уселся, расставив колени и положил фуражку на край стола. Елена Алексеевна быстро взглянула на Сибирцева и, приняв неприступный вид, величественно удалилась. Сибирцев едва сдержал улыбку. Гость, проследив за его взглядом, обернулся, проводил глазами хозяйку и с веселой укоризной покачал головой. И сразу что-то в нем проявилось простецкое, мужицкое такое, симпатичное. Но когда он поднял глаза, Сибирцев увидел, что они внимательны и холодны.

— Ну-с, слушаю вас, извините, не знаю вашего имени-отчества, — учтиво сказал Сибирцев.

— Офицер? — строго спросил гость.

— Бывший.

— Документик какой имеется?

— Имеется. Однако с кем имею честь?

— Взглянуть бы хотелось на документик, — продолжал настаивать гость. Голос его построжел.

— Это не уйдет. Меня зовут Михаилом Александровичем. А вы кто? — Сибирцев требовательно посмотрел на гостя.

Тот вроде бы слегка смутился.

— Баулин. Комиссар продотряда.

— Ну вот и отлично. Москвич?

— Питерские мы тут.

— Металлист? — улыбнулся Сибирцев.

— Откуда знаете?

— Руки, — кивнул Сибирцев.

Баулин взглянул на свои широкие темные ладони и тоже улыбнулся.

— А документ я вам покажу, товарищ Баулин. Вы прямо из Центра или в Тамбове были, Козлове?

— Как же, были и в Тамбове, и в Козлове.

— Ныркова встречали?

— Это Илью-то Ивановича? Знаю.

— Хорошо. Давно видели?

— Зимой еще. Мы тут в округе с зимы хлебом занимаемся… Ну вот что, не знаю, как вас все-таки, товарищ или ваше благородие, одним словом, Михаил Александрович, я сюда не разговоры разговаривать пришел. Скажу напрямик. Есть сведения, что в этой бывшей, а может и не бывшей, барской усадьбе скрывается раненый офицер. Это вы будете? Отвечайте четко и ясно.

— Отвечу. Только, видишь ли, товарищ Баулин, не знаю я тебя. Вообще-то, ты мог бы обо мне справиться у Ныркова, это ежели время у тебя есть. А коли нету, придется нам самим знакомиться. Покажи-ка свой мандат.

Баулин несколько даже оторопел. Долго смотрел на Сибирцева, потом нерешительно полез за пазуху и достал сложенную вчетверо бумагу, развернул и ладонью жестко припечатал ее к столу. Сибирцев взял мандат, внимательно прочитал его, сложил и вернул Баулину.

— Извини, товарищ Баулин, но этот разговор, я тебя должен сразу предупредить, сугубо между нами. Слухи могут быть какими угодно, но истину здесь будут знать только ты да я. Ты — коммунист и понимаешь ответственность… Ладно, не буду томить. Понимаешь, брат, по одному моему документу ты меня должен немедленно в ЧК передать или к стенке поставить. А по другому, если мне потребуется, поступить в полное мое распоряжение. Вот я и думаю, какой тебе показать. Погоди маленько.

Сибирцев прошел в свою комнату, достал из-под матраса старый бумажник и вынул из него свой мандат. Вернувшись, плотно прикрыл дверь и протянул мандат Баулину. Тот прочитал и удивленно взглянул на Сибирцева.

— Феликс Эдмундович? — шепотом спросил он и вытер фуражкой пот со лба.

Сибирцев кивнул и, спрятав мандат обратно в бумажник, уселся в качалку.

— Вот такие дела, товарищ Баулин. Тебя мне, как говорится, сам бог послал.

— Вон оно что, — протянул Баулин. — А как же, товарищ Сибирцев, вы тут один? А если банды?.. Серьезная была рана?

— Уже заживает… О том, кто я, здесь не знают. Я — товарищ их сына. — Сибирцев кивнул на дверь. — Брата Машиного, который погиб в прошлом году. Нахожусь на излечении после ранения. Вот и все. Ну, будет. Что слышно о бандах? Сижу тут, понимаешь, как на необитаемом острове.

— Честно скажу, товарищ Сибирцев, плохи наши дела. Сушь стоит небывалая, отродясь такой не было. Апрель начался жарой, а сейчас и того похлестче. В Поволжье все повыгорело. По нашей губернии, особливо в южных уездах, считай, то же самое. Здесь-то маленько получше, но виды плохие. Понадеялись на озимые, да вон, видишь, горит все. Хоть бы капля дождя…

— Была же вода, я помню, — заметил Сибирцев. — Весна дружная, вода большая.

— Э-э, знаешь, как тут говорят? Обнадейчива весна, да обманчива. Уже поговаривают мужички, что подаваться надо им из этих мест. А куда? Где лучше? Везде плохо. Боюсь, как бы ситуация эта не нам, а Антонову пришлась на руку. Продналогом-то мы большую силу от него оторвали. Мужик, кажись, поверил в декрет, сообразил, что к чему. Но тут ведь и его понять надо. У бедняка, что тогда, что нынче, ни шиша. Ему нового урожая ждать надо. С семенами помогли, а что по осени будет? Середняк, справный мужик, тоже, считай, откачнулся от Антонова. Ему свое хозяйство подымать надо. Добавь сюда прощеные недели — это когда дезертир да силком загнанный мужик повалил от Антонова сдаваться, — тоже крепко ослабили. Эти нынче за нас. За Советскую власть. Но ведь и кулак, и явный бандит, и беляк недобитый — он тоже не спит. И неурожай, засуха ему первые помощники. Считать-то осенью придется. А какой счет, уже нынче видно. Голод идет…

— Не зря паникуешь?

— Это не паника, товарищ Сибирцев. Мужик — он загодя чует. Ох, быть беде великой…

— Ты прямо как тот поп заговорил.

— А-а, поп? Отец Павел? Слыхал я, ведет злостную пропаганду. Считаю, что он, как безусловно вредный элемент, должен быть передан в ЧК. Я по этому поводу уже документ составил в уезд.

— Отослал?

— Нет еще.

— Вот и хорошо. Будешь посылать, передай Ныркову и от меня записку. Я напишу… Много ваших тут?

— Продармейцев-то? Пятнадцать человек. Местная ячейка небольшая, трое всего. Зубков — председатель сельсовета — этот молодой еще, горячая головушка и не шибко умен. Потом Матвей Захарович, кузнец, войну прошел, батареец, наш человек вовсе, на него во всем можно положиться, как на самого себя. Он здешний народ доподлинно знает. Ну и Антон Шлепиков — он и секретарь. Только его сейчас тут нет, в Тамбове он, по делам уехал. Вот и все. Сочувствующих десятка два наберется. Которые победней. Немного, конечно, понимаю. Село, однако, крепкое, под сотню дворов. Кулаков — раз, два и обчелся. Середняк тут в основном.

— А он как?

— Середняк-то? Как ввели продналог, он, считай, тоже с нами. Коли будет хлеб. Ему бандиты самому поперек горла: ни посеять, ни убрать урожай. Вот погляди, какой мы днями митинг провели. Надо сообщить в уисполком. — Баулин протянул листок бумаги, исписанный корявыми лиловыми буквами.

Сибирцев стал читать.

«В селе Мишарине состоялся грандиозный митинг. Присутствовали 150 человек. Заслушаны доклады представителей от Красной Армии о текущем моменте и бандитизме. В резолюции граждане раскаиваются в своем заблуждении и заявляют, что бандитские вожди больше не найдут опоры в наших краях. Приветствуя Козловский уисполком, мы просим помочь выпутаться из омута.

Резолюцию, принятую гражданами села, прилагаем».

— Ну и грандиозный! — с усмешкой протянул Сибирцев и взглянул на Баулина. Тот обиженно отвернулся.

— Ладно тебе, не обижайся. Ну а что про Антонова слышно? — спросил Сибирцев.

— Да вот есть сведения, что наши войска в губернию стянули. Много всего: броневики, пушки, Котовский Григорий Иваныч прибыл с бригадой. Говорят, что, мол, конец Антонову пришел. Обложили его — мышь не проскочит.

— Значит, — задумчиво произнес Сибирцев, — мышь не проскочит, говоришь?.. Ах ты черт! Слышь, Баулин, мне позарез нужно выйти на связь с Ильей. С Нырковым. Понял? Можешь нынче же организовать? Залежался я тут, а дело не движется.

— Телефона нет, а в ночь посылать… — озабоченно покачал головой Баулин. — Одного опасно. Нескольких не могу. Тут всего по горло… Потом и ты меня пойми, товарищ Сибирцев, это ведь только говорится, что мышь не проскочит. А ну как проскочит? Да не мышь, а волк? То-то. Между прочим, меньше месяца назад Антонов нагрянул в Рассказово с пятитысячной армией, разнес гарнизон и взял в плен батальон наших войск. А совсем днями уже с семью тысячами штурмовал Кирсанов. Отбросили его. Но ведь дело видишь какое? Ты извини, но мое мнение таково, что неладно и тебе быть тут одному. На отшибе-то. Может, к нам, в село переберешься, а?

— Так то я для тебя одного товарищ. А им вовсе, может, свой. Полковник, скажем. Как на такой оборот дела поглядишь?

— Дак кто же скажет, что лучше?.. В селе слух такой, что ты вроде им родственником доводишься. Беляк не беляк, да кто тебя знает. Я, собственно, потому и пришел.

— Вы разрешите, Михаил Александрович? — на террасу выглянула Елена Алексеевна.

— Бог с вами, вы ж хозяйка. Какие могут быть разрешения? Слушаю вас.

— Там к вам еще гость, — неохотно, косо поглядывая на Баулина, сказала Елена Алексеевна.

— Кто же это? — удивился Сибирцев.

Елена Алексеевна стороной обошла сидящего Баулина и, наклонившись над ухом Сибирцева, скороговоркой прошептала:

— От батюшки нашего человек. Хочет вас лично видеть. Но я не знаю, удобно ли при этом… гражданине?

Сибирцев изобразил понимающее выражение и тоже шепнул:

— Зовите. От этого я сейчас избавлюсь.

Когда Елена Александровна вышла, он быстро заговорил:

— Вот какие дела, Баулин, от самого святого отца гонец. Ты давай уходи через сад. Вам встречаться ни к чему. А попозже обязательно зайди ко мне, или я тебя найду, если смогу добраться до села. О связи не забудь.

— Значит, до вечера? — Баулин встал, нахлобучил фуражку и, пожав руку Сибирцеву, неожиданно легко, почти бесшумно исчез в саду.

Из комнаты буквально след в след ушедшему Баулину выскользнул лысый старичок, сморщенный и плюгавый, в длинной, до пят пыльной рясе.

— Наша вам почтенья, — ласково произнес он. Сибирцев наклонил голову.

— Чем могу служить?

— Хе-хе. — Старик показал беззубый рот, поклонился. — От батюшки поклон примитя. Просили узнать, как здоровья, и не затруднят ли вас, когда придуть с посещеньем?

— Благодарствую. — Сибирцев снова склонил голову. — Передайте: не затруднит.

— А здоровья позволить? — Старик хитро сощурился и подмигнул, щелкнув себя пальцем по тощему кадыку.

Сибирцев усмехнулся.

— К сожалению, угостить отца Павла…

— Не, не, не беспокойтеся, — перебил старик. — Время такое, что в гости со своим ходють, хе-хе… Так я и передам.

— Сделайте одолжение.

Старик откланялся и ушел, а Сибирцев откинул голову на спинку кресла и задумался. Вот и прислал гонца поп. Ну-ну… Значит, прав был в своих подозрениях Нырков. Поп-то его, Сибирцева, за своего принял, за беляка.

На запасных путях Козловского узла разгружались воинские эшелоны. По толстым доскам и сколоченным бревнам под звонкое «раз-два, взяли!» красноармейцы скатывали с железнодорожных платформ бронеавтомобили, пушки, грузовые машины. Облака серой пыли смешивались с паровозной гарью, яростно палило солнце, рассыпая пронзительные свистки, сновали маневровые, расталкивали платформы и теплушки. Шум и гам стояли невообразимые. Но во всей этой человеческой мешанине и толчее, среди военных в буденовках и фуражках, мечущихся по перрону с котелками, в крикливых очередях у колонки с водой, в строящихся на перроне и привокзальной площади ротах и батальонах, прибывших с юга и с польского фронта воинских частей, виделся Илье Ныркову свой четкий внутренний порядок. Он стоял на краю платформы, сдвинув фуражку набекрень и заложив большие пальцы ладоней за приспущенный поясной ремень.

Солнце с утра словно взбесилось. По круглому лицу Ныркова катился пот, но он не вытирал его, Глаза его возбужденно светились. Наконец-то! Сила пришла. Это тебе не отдельные, с бору по сосенке, так называемые полки, разутые и одетые кто во что горазд, с десятком патронов на душу. Это армия! Регулярные войска, только что разгромившие пилсудчиков, Врангеля, Улагая, чекисты, чоновцы…

На рассвете, оглашая сонный еще Козлов требовательным и восторженным ревом гудков, промчались по главному пути длинные составы теплушек. В их распахнутых дверях толпились конники в алых гимнастерках и галифе, наяривали гармоники, в глубине теплушек, видел Илья, мотали мордами добрые кони. «На Тамбов, на Тамбов!» — казалось, кричали паровозные гудки. Кончился теперь Антонов, понимал Нырков, и самому хотелось кричать от радости — против такой силы бандитам не устоять.

Он знал, что командующим назначен Михаил Тухачевский, совсем молодой, но знаменитый командарм, подавивший Кронштадтский мятеж. Он недавно прибыл в Тамбов, однако всем были уже известны его слова, сказанные в одной из кавбригад:

«Владимир Ильич Ленин считает необходимым как можно быстрее ликвидировать кулацкие мятежи и их вооруженные банды. На нас возложена ответственная задача. Надо все сделать, чтобы выполнить ее как можно быстрее и лучше».

На фоне этих возвышенных и очищающих душу размышлений вовсе некстати оказалась перекошенная в испуге физиономия Малышева. Потный и взъерошенный, едва переводя дыхание и придерживая болтающийся у бедра маузер, он подбежал к Ныркову и выпалил:

— Скорее, Илья Иваныч! Беда! Бунт!

— Какой такой бунт? — недовольно пробурчал Нырков, не поворачивая головы.

— Бунт! В домзаке!

Ныркова как подбросило. Прихлопнув ладонью фуражку и на ходу затягивая ремень, он ринулся по перрону за Малышевым, расталкивая красноармейцев.

Он ворвался в комнату транспортной ЧК, где находилась его команда — десяток разномастно одетых чекистов. При его появлении все вскочили. Нырков с треском захлопнул дверь и схватился за телефонную трубку.

— Алё! Алё! Черт вас всех подери! Домзак мне! Номер?.. Какой номер? Домзак, говорю! Девятнадцатый давай! — Он оторвал трубку от уха и обвел стоящих чекистов разъяренными глазами. — Номер ей подавай! Не знает, что такое домзак, стерва… А вы, молодцы, рассиживаете тут!.. — Он стал остывать, но, услышав в трубке голос телефонистки: «Занято!», снова взорвался: — Как занято?! Немедленно разъединить, а меня соединить! Я, Нырков, приказываю!.. Еремеев! Ты? Что у тебя, быстро!.. Давно? Так что ж ты молчал, сукин сын?!

Начальник тюрьмы, или домзака, как его постоянно называли, сбивчиво объяснял, что заключенные — бандиты, спекулянты, мешочники, сидящие в камерах в ожидании ревтрибунала, неожиданно взбунтовались, будто по чьей-то команде. Уже с час стоит бешеный ор и грохот. Начальник попробовал справиться с помощью своей охраны, но ничего не получается. И он стал звонить в уком.

— Тебя самого в трибунал надо! — кричал Нырков. — Сиди жди! Сейчас приду! — Он швырнул трубку. — Малышев — на аппарат, остальные за мной!

Бегом выскочили на привокзальную площадь, где строились красноармейцы, подравнивали шеренги, перекликались взводные. Наблюдал за построением молодой, перетянутый скрипучими ремнями блондин в ярко начищенных сапогах со шпорами. На его атлетической груди, обтянутой новеньким френчем с красными «разговорами», алел в розетке орден Красного Знамени.

Нырков бросился прямо к нему.

— Слушай, командир!..

Тот удивленно взглянул на Илью, отступил на шаг, тонко звякнув шпорами, и ловко вскинул ладонь к суконной фуражке со звездочкой.

— Командир батальона Лудзанис.

— Послушай, товарищ Лудзанис, помоги ЧК, будь другом, дай взвод твоих ребят. Бунт в домзаке, а у меня народу, сам видишь, раз-два и обчелся. Дай взвод, стрелять не надо. Я просто покажу твоих орлов, и дело с концом. А? Минут на двадцать… Тут, за углом, домзак…

Командир, видно, сразу сообразил, что у него просят. Он остановил Ныркова четким жестом ладони и повернулся к строю солдат. Покачался с пяток на носки, окинул строй взглядом и звонко крикнул, твердо чеканя каждое слово:

— Взводный Фоменко, ко мне!

От правого фланга отделился невысокий рыжеватый крепыш. Слегка приседая на бегу и держа на отлете винтовку, он поспешил к командиру. Подбежал, вытянулся.

— Фоменко явился по вашему приказанию, товарищ командир, — неспешно доложил он.

— Бери взвод, Фоменко, и поступай в распоряжение этот товарищ…

— Нырков, — вставил Илья, — начальник транспортной ЧК. Мне бы только пугануть их… — Он хотел достать документ, но Лудзанис снова остановил его коротким взмахом ладони.

— Товарищ Нырков. Об исполнении доложить.

— Слухаюсь! — Фоменко сделал четкий поворот кругом и, чуть присев, побежал к строю. — Взвод! — кричал он через мгновение. — Напра-аву! Бегом арш! — И побежал за Нырковым, гулко топая по булыжной мостовой.

Неширокий тюремный коридор был перегорожен толстыми прутьями решетки. По ту сторону ее находились камеры. Сейчас все двери камер были открыты, и за решеткой, сотрясая ее, бесновалась озверелая толпа. По эту сторону с винтовками наперевес растерянно переминалась жидкая охрана во главе с Еремеевым, размахивающим наганом и тщетно силящимся перекричать заключенных.

Когда Нырков со своими чекистами и взвод Фоменко ворвались в коридор, сразу заполнив его, крики по ту сторону поубавились. Нырков подошел вплотную к решетке и, перекрывая вопли и грохот, рявкнул:

— Приказываю! Все по камерам!

Из глубины волной снова покатились к нему истошный вой и матерная брань.

— Погодь трошки, товарищ, — Ныркова тронул за плечо взводный Фоменко. — Погодь, — спокойно повторил он. — Колы воны не утихнуть, мы их зараз… — Он прошел вдоль решетки, с усмешкой разглядывая бешеные лица, и, обернувшись к своим солдатам, негромко приказал:

— Взво-од! Ко мне! Слухай мою команду! У две шеренги стройсь!.. На ру-у-ку!

Его команда была выполнена четко. И странно, невозможно было перекричать толпу, а спокойная команда оказалась ушатом ледяной воды. Все почти мгновенно стихло.

— Взво-од! — снова, будто нараспев, начал Фоменко. — По гнидам контрреволюции…

С дикими воплями, сминая и расшвыривая тех, кто слабее, толпа отхлынула от решетки и рванулась по камерам.

— К ноге! — спокойно и даже насмешливо скомандовал Фоменко. И дружный треск прикладов по каменным плитам пола поставил точку на этом бунте.

Взволнованный Нырков стянул с головы фуражку и скомканным платком вытер мокрую лысину.

— Еремеев, — позвал он.

Подошел бледный Еремеев с наганом в руке.

— Спрячь пушку. Камеры запереть. — К Ныркову наконец вернулось самообладание. — Выяснить, кто открыл камеры, и выявить зачинщиков. Обо всем доложишь. Немедленно приступай. Все… Пошли, товарищи.

Уже на тюремном дворе он обернулся к шагавшему рядом Фоменко.

— Слышь, взводный, ответь ты мне. Ну а ежели б не угомонилась толпа, чего б мы с тобой делали?

— Це ж бандюки, — застенчиво улыбнулся Фоменко, — воны ж тильки на горло беруть. А як до дила, у штанци накладуть… У мене ж гарни хлопцы, у кажного кулак як та кувалда у коваля. Вмажуть — та и копыты вбок.

— Ну спасибо тебе, товарищ Фоменко, — с чувством произнес Нырков и пожал каменную ладонь кузнеца. — Спасибо, хлопцы! — крикнул он, обернувшись к шагающим позади красноармейцам.

Те вразнобой ответили что-то веселое, озорное.

— Взво-од! — строго запел Фоменко. — Подтянись!

Он козырнул Ныркову и, выйдя за ворота, свернул налево, к площади, к своему батальону.

В комнате транспортной ЧК Ныркова ожидал явно знакомый человек. Но вот кто, не мог сразу вспомнить Илья. Искоса поглядывая на утомленного посетителя, он поднял чайник над головой, выпил воды из носика и передал чайник товарищам. «Кто ж это такой? — вспоминал он. — Знакомый ведь, знаю…»

— Баулин я, Илья Иваныч. — Посетитель поднялся со стула. — Из Мишарина.

— А-а! — обрадовался Нырков. — То-то ж смотрю — свой, а кто, убей не вспомню. Видал, что делается? — кивнул он на окно. — Голова кругом идет… — Он достал из кармана носовой платок в крупную красную клетку и промокнул лысину. — Ну рассказывай, с чем пожаловал. Да ну-ка, ребята, давай по местам. Занимайтесь делом… А ты, Малышев, возьми двоих да ступай сейчас к Еремееву, помоги ему. Будешь нужен, позову.

Комната опустела.

— Я, Илья Иваныч, ночь скакал, — устало заговорил Баулин. Снял очки, протер их подолом косоворотки и снова нацепил на нос. — Письмо привез от Сибирцева. И еще кое-какие документы.

— Виделся с ним? — настороженно спросил Нырков.

— Познакомились… Слух прошел, что беляк скрывается, я и зашел проверить. В общем, познакомились.

— Не трезвонил, кто он да что?

— Побойся бога, Илья Иваныч. За кого же ты меня принимаешь?

— Ну и то дело, — успокоился Нырков. — Рассказывай, как там Миша. Все собирался навестить, да сам видишь, что у нас делается…

— Теперь придется навестить. И срочно. Серьезные обстоятельства появились. На-ка посмотри письмо.

Баулин протянул лист бумаги. Нырков аккуратно взял его, прочитав, сложил, снова развернул, пробежал глазами несколько строк. Потом отвернулся к окну и застыл так, только пальцы барабанили по столу какой-то марш.

— Поп, значит? — пробормотал он. — Святой отец… Наконец-то… Я так понимаю, что по-пустому не стал бы Михаил тревогу бить. Не стал бы, нет… Как обстановка в селе?

Баулин неопределенно пожал плечами.

— Ну сила хоть есть какая на случай чего?

— Да что ты спрашиваешь, Илья Иваныч? — раздраженно ответил Баулин. — Сам ведь знаешь: каждый винтарь на счету.

— Ну а люди, люди-то? Мужики как? Можно положиться?

— На кого можно, а на кого и нет. — Баулин словно старался уйти от прямого ответа. — Как везде…

— Везде вон какие резолюции принимают: «Долой бандитов! Долой Антонова!»

— Резолюции и у нас принимают. Вот привез, смотри. — Баулин вытащил из кармана пачку исписанных листков. — Польза от этих резолюций…

— Ты знаешь кто, Баулин? — вскипел Нырков. — Ты плохой партиец. Каша ты! Кисель! Меньшевики тебе приятели!

— Ты меня, Илья Иваныч, не трожь, — с обидой заговорил Баулин. — Я за мой партийный билет не кашу ел с маслом! И не кисели хлебал! Я кровью своей его…

— Брось! — отмахнулся Нырков. — Каким же ты можешь быть партийцем, если своему собственному делу не веришь? Липовые твои резолюции никому не нужны, хрен им всем цена, ежели мужику наплевать, есть они или их нет. Зачем ты привез их? А вот когда мужик поймет, что твоя резолюция — это его кровное дело, вот тогда не придется тебе пожимать плечами, как меньшевику. Твоя это работа, твоя, Баулин, убедить мужика, доказать ему, как жить дальше. А не плечами пожимать… И еще обиды строить. — Нырков замолчал, отвернувшись к окну, потом решительно взялся за телефонную трубку. — Алё, барышня, давай девятнадцатый!.. Еремеев, ну что, тихо у тебя?.. То-то. Учись действовать по-революционному… Малышев мой у тебя?.. Пришел? С кем он?.. Понятно. Давай их обратно ко мне.

К вечеру того же дня Нырков, прихватив с собой продуктов и прикрыв сеном пулемет, вместе с Баулиным выехали в бричке из Козлова и покатили в сторону Моршанска. Малышев и двое чекистов сопровождали их верхами.

Долго ждал Сибирцев прихода отца Павла. Легонько покачиваясь в кресле, он смотрел, как медленно катилось, заворачивая за угол дома, солнце, и за садом, в низине собирался туман, обволакивал кустарник, гасил яркие дневные краски. Потом туман сам собой рассеялся, и между макушек раскидистых высоких лип появился узкий серп зарождающегося месяца.

Наступали сумерки.

Елена Алексеевна вынесла на террасу керосиновую лампу с медными завитушками и надколотым стеклом. Редко зажигали ее: с керосином было туго. Пользовались простой коптилкой, да и то нечасто, ложились, едва темнело.

Вокруг лампы сразу закружились мотыльки, мошки, опаляя крылышки, падали на стол. Вместе с идущей ночью наваливалась плотная до осязания духота.

— Отчего вы не ложитесь? — спросила Елена Алексеевна, зевая и машинально крестя рот.

— Душно. Как перед грозой… Вон, слышите, погромыхивает?

— Да, — согласилась Елена Алексеевна, — дышать буквально нечем. Как себя чувствуете? Не знобит?

— Нет, слава богу.

— Вы знаете, Михаил Александрович, когда нас разыскал посыльный от доктора и сказал, что в госпитале лежит раненый товарищ нашего… Яши, — она на мгновение отвернулась и приложила ладонь к глазам, — я не поверила. А Машенька помчалась с ним. Откуда только силы нашла… И вот привезла вас… Она сильная…

«Сообразил Илья… — думал меж тем Сибирцев. — Значит, выдал себя за доктора. Это он хорошо придумал. Что ж, тем лучше, никаких концов».

— Что вы говорите? — удивленно протянул Сибирцев. — Маша? Да… Ничего, знаете, не помню.

— Ну, конечно, вы тогда плохой были… А вы где служили, Михаил Александрович?

— Далеко. В Сибири, на Дальнем Востоке.

— Боже… И Яша?

— Да, и он. Мы вместе.

Елена Алексеевна покачала головой. Сибирцев свернул самокрутку и прикурил от лампы.

— Ишь, старина какая… — пробормотал, разглядывая лампу.

— Почти ничего не осталось, — легко вздохнула Елена Алексеевна. — Менять уже нечего…

— А похоже, быть нынче грозе, — заметил Сибирцев, прислушиваясь к отдаленным раскатам.

Наверно, где-то на юге, под Тамбовом, собиралась гроза, пробовала силы, чтобы пролиться теплыми ливнями, напоить высушенную, но такую благодатную землю. Как ждали, как молились о ней ночами мужики, а она погромыхивала себе вдалеке и пропадала в сполохах зарниц.

Зашелестел кустарник за террасой. Елена Алексеевна подошла к лестнице, выглянула в темноту, пугливо прислушалась и снова вернулась к столу, к зыбкому свету.

— Ложитесь спать, Елена Алексеевна, — мягко сказал Сибирцев. — Да, совсем забыл. Тут может ко мне один человек прийти. Не хочу вас беспокоить, а разговор у нас с ним может оказаться долгим. Поэтому, если услышите голоса, не волнуйтесь. И хорошо бы Машу предупредить. Пусть и она отдыхает, не выходит. Как она себя чувствует?

— Пролежала весь день… Плакала. Ну да что ж теперь поделаешь?.. Наверно, спит. Устала… Как быть, Михаил Александрович? — Елена Алексеевна молитвенно сложила ладони. — Ведь пропадет она здесь. Дни мои сочтены, я знаю, поверьте. Уж говорила ей, настаивала: «Езжай, дитя мое, в город, брось старуху. Люди глаза закроют. А ты молодая, у тебя жизнь впереди…» Нет, не хочет. Плачет, убивается, а не хочет… И родственников у нее никого на белом свете. Одна я. Да разве ж это помощь? Михаил Александрович, вы человек городской. Пристройте Машу куда-нибудь. Она старательная, все может. А там, глядишь, и человека хорошего встретит. Двадцать четвертый пошел ведь. Не век же вековать в девицах… Помогите, а? Ну, а я уж и умерла бы со спокойным сердцем…

Елена Алексеевна безвольно сложила ладони на столе, и глаза ее тускло блеснули в мигающем свете лампы. Сибирцев протянул руку и ладонью накрыл ее пальцы, сухие и холодные, как неживые.

— Успокойтесь, Елена Алексеевна. — Сибирцев опустил голову. — И вы еще поживете, и Машу мы не оставим. Идите спать и не волнуйтесь. Спокойной ночи.

Оставшись один, он долго сидел, глядя на огонь и отстраненно наблюдая рой мошек, толкущихся на свету. И снова перебирал в памяти мартовские дела, думал о себе, о странной судьбе своей, которая привела его на бандитский остров, едва не отправила на тот свет, а теперь вот забросила сюда, в эту тихую патриархальную обитель. Причем забросила не случайным гостем, прохожим, а вестником беды, в минуты глубокого горя и потерянной надежды.

Когда-то очень близкий товарищ упрекнул Сибирцева, что есть, мол, у него этакая страсть всюду подставлять свою шею. Может, в шутку упрекнул, а может, и была в его словах правда, кто знает. Но чувствовал Сибирцев, что не должен был он, не имел морального права поступить иначе, когда узнал, что на бандитском острове умирает от родов молодая женщина. Несостоявшийся доктор Сибирцев и другой Сибирцев — опытный чекист, прошедший огни и воды, в тот миг взглянули в глаза друг другу.

Нет, конечно, не мог он поступить иначе. Слишком многое сразу оказалось поставленным на карту: и женщина эта, и реальная возможность, ничем не раскрывая себя, проникнуть в банду, державшую в клещах целый уезд. И он пошел — спас женщину, и с бандой, говорил Илья, покончили, и с главарем ее — Митькой Безобразовым. Тут-то все правильно сходилось. Банду выкурили с острова. Тот же самый проводник вывел отряд на остров, а там уж и стрелять не пришлось, миром сложили оружие. Так что, считай, удалось дезертирам глаза открыть, а значит, спас он их от красноармейской пули. Для жизни спас, как ту женщину.

Спасти-то спас, да как же сам-то опростоволосился, как же пулю сумел получить в спину? Вот что непростительно. Был бы юнец — другое дело. Почему же так произошло?

Вопрос возник сразу, едва очнулся Сибирцев на госпитальной койке и увидел над собой лысую голову Ильи Ныркова, его укоризненно-обреченный взгляд. Говорил же, убеждал, знал ведь, что так случится, — твердил этот взгляд. А по лысине, которую Илья без конца промокал клетчатым платком, все равно катились крупные капли пота, словно она безутешно рыдала, нырковская лысина.

Улыбался Сибирцев, видя сильного мужика в таком расстройстве, улыбался и понимал, что действительно дал маху: Митька ж бандит, значит, ищи вторую пушку или нож за голенищем. А он что, понадеялся на силу своего удара? Лежи теперь и казнись.

Однако что ж не идет поп? Никак за него не мог уцепиться Илья, хотя говорили про попа всякое. Но осторожен был батюшка. Что ж это он нынче, просто сорвался со своей проповедью или сведения какие получил? Так-то, в открытую, с амвона да анафему большевикам? Неосторожность или тонкий ход?

Должен был, по мнению Ныркова, клюнуть отец Павел на Сибирцева. Как же, раненый офицер, товарищ Сивачева. А где служил Яков? Далеко, у Семенова. Все должно сходиться… Потому и «доктор» Нырков в госпитале предупреждал Машу и сам Сибирцев просил женщин не особенно распространяться о своем приезде. Достаточно посторонних слухов. Часы вон привез — семейную реликвию, поправляется понемногу, сельскими делами не интересуется. Елена Алексеевна, понял он, вообще мало в чем разбиралась, она и сейчас толком-то не догадывается, у кого служил сын: у красных или у белых. Маша — другое дело. Умная она девушка. Но чем меньше и она будет знать, тем лучше. В первую очередь для нее самой…

Не идет батюшка. Отец Павел… Как тебя в миру-то кличут?

Говорил ведь Илья… Амвросий Родионович Кишкин. Да… Родственник известного тамбовского землевладельца, члена ЦК партии кадетов, тоже Кишкина. Хороши родственнички.

Ну так что делать? Пойти и притвориться спящим или подождать, покурить еще?

«Ладно, последнюю», — решил Сибирцев и свернул самокрутку…

В саду послышался шорох шагов, кто-то сипло и тонко откашлялся, приближаясь к дому.

На террасу поднялись давешний старик в замызганной рясе и высокий, представительный, средних лет мужчина в серой тройке. Пышная борода его и усы отливали красной медью. Волнистая темная грива ниспадала на плечи. В руках — трость с костяным набалдашником. Старик нес прикрытую вышитым полотенцем большую плетеную корзину. Он поставил ее на пол и, отдуваясь, низко поклонился.

— Мир дому сему! — спокойно и по-деловому произнес бородатый, но руки с тростью вознес торжественно и широко.

Сибирцев встал с кресла, одернул гимнастерку и шагнул навстречу гостям. Слегка склонил голову.

— Отец Павел… — начал было старик, но бородатый остановил его властным жестом.

— Матушка предпочитает, когда меня зовут Павлом Родионовичем, — приветливо сказал он и, протянув руку Сибирцеву, улыбнулся.

— Михаил Александрович, — приняв игру и тоже улыбаясь, представился Сибирцев, слегка прищелкнув начищенными днем сапогами. — Прошу садиться.

Он подождал, пока сел священник, а после и сам опустился на стул. Старик по-прежнему стоял возле корзины.

Минуту откровенно разглядывали друг друга, затем священник принял более свободную позу, скрестил ноги и передал старику трость. Тот почтительно принял ее и отошел.

— Позвольте принести глубокие извинения, — начал священник, — за столь поздний визит. Дела, знаете ли, мирские, паства.

— Понимаю, Павел Родионович, и благодарю, что не сочли за труд навестить страдающего, — снова улыбнулся Сибирцев. — Глубоко ценю ваше время. Это для меня оно сейчас пустой звук, нечто, знаете ли, эфемерное.

Священник понимающе кивнул.

— Давно ли прибыли в наши палестины?

— Я уже ответил на ваш вопрос, Павел Родионович. Привезли меня сюда в беспамятстве, а когда наконец увидел белый свет, потерял счет дням. Понимаю, грешен, но действительно вовсе запутался. А спросить отчего-то неловко. Думаю, недели две-три… Извините, Павел Родионович… — Сибирцев глазами показал на старика.

— Ах да, — вспомнил священник. — Егорий, ступай-ка сюда… Моя разведка, Михаил Александрович, — он через плечо указал большим пальцем на старика, — донесла, что вы не будете противиться, если мы обставим наше знакомство соответствующим образом.

— Ни в коей мере, Павел Родионович. Но к великому моему сожалению… и смущению, не могу играть роль хлебосольного хозяина в силу понятных вам причин.

— Я учел это обстоятельство, а потому omnia mea mecum porto,[1] как говаривали древние.

— М-да-с. Beati possidentes,[2] Павел Родионович, — столь же расхожей латынью ответил Сибирцев. — Ну что ж, милости прошу. Распоряжайтесь. Я ведь даже, грешным делом, не знаю, где в этом доме посуда.

— Не беспокойтесь, уважаемый Михаил Александрович, матушка обо всем позаботилась. Егорий, приготовь… Прошу покорно. — Священник протянул Сибирцеву открытую коробку папирос.

— Бог мой, асмоловские! — удивился Сибирцев. Он взял папиросу, понюхал ее с явным наслаждением и печально покачал головой. — Было, все было…

Старик между тем расставлял на разостланном полотенце тарелки с нарезанным окороком, мочеными яблоками, солеными огурцами, крупными кусками жареного мяса. Поставил стопки, разложил приборы и в конце извлек со дна корзины бутылку водки. Столько всего было теперь на столе, что можно было подумать, будто батюшка собрался на пикник.

— Егорий, — обернулся священник, — можешь причаститься да ступай себе в сад. Я окликну тебя.

«Только бы с Баулиным не столкнулся», — мелькнула у Сибирцева тревожная мысль.

Старик вытащил из-под рясы стакан, плеснул в него водки, в пояс поклонился, на что священник благосклонно кивнул ему, и опрокинул стакан в рот. Утерся рукавом и поспешил в сад.

— Ну-с, Михаил Александрович, прошу.

«Машеньку бы сюда», — с сожалением подумал Сибирцев, но понимающе склонил голову и взял бутылку, чтобы наполнить стопки.

Священник пил и ел аппетитно, со вкусом. Брал руками крупные куски мяса, откусывал, раздувая щеки и широко двигая бородой. Видно было: не привык отказывать себе в удовольствиях и понимал в них толк. Сибирцеву же кусок не шел в горло. Ныла рана, сказывалась дневная усталость. Он лишь выпил пару стопок водки и теперь медленно жевал ломтик ветчины, казавшийся ему жестко-резиновым.

Наконец священник вытер жирные пальцы концом полотенца, расстегнул верхние пуговки жилета и потянулся к папиросам.

— Я замечаю, вы не горазды по этой части, — сказал он, кивая на остатки пищи. — А зря… В лихое время сей дар божий, пожалуй, единственное услаждение бренной нашей плоти.

— Зато вы, батюшка, — с усмешкой заметил Сибирцев, — не в обиду будь сказано, олицетворяете наш здоровый российский оптимизм. Редко теперь встретишь подобное роскошество.

— Грешен, грешен… Ну да бог простит… Позвольте полюбопытствовать, давно вопрос держу: вы родственником приходитесь уважаемой Елене Алексеевне?

— Нет. Сослуживец ее сына.

— А-а, — понимающе протянул священник. — Стало быть, с Яковом Григорьевичем… Понятно. И давно изволили видеться?

— Да уж с год, пожалуй.

— Любопытствую, что привело вас в бедные наши края?

— Дела, дела, — со вздохом ответил Сибирцев. Он внимательно и строго посмотрел в глаза священнику и добавил: — Вам, как пастырю духа человеческого, могу сказать. Но… вы меня понимаете?

— Тайна исповеди… — с укоризной начал Павел Родионович.

— Это не исповедь, — перебил Сибирцев. — Не обижая ваш сан, замечу, что исповедоваться не люблю. Отвыкли мы там от этого занятия. Я о другом. Нет больше Яши… Якова Григорьевича.

— Да что вы говорите? — сложив ладони и делая испуганные глаза, прошептал священник. — И они, — он поднял глаза вверх, — это знают?

— Полагаю, догадываются, а открыто сказать не могу, — сухо отрезал Сибирцев.

— Боже, горе-то какое! — Священник истово перекрестился.

— Горе, говорите? — с жесткой иронией протянул Сибирцев. — Эх, Павел Родионович, вас бы туда на минутку… В Омск, в Иркутск, в Харбин. Вы бы узрели горе. Оборванные, окровавленные, обмороженные… По пояс в снегу. Со штыками наперевес. А все трещит и рушится… Страна в крови и огне. Чехи, поляки, японцы, хунхузы рвут Россию на куски, давятся, а глотают… А наш блистательный адмирал раздавал служивым папироски. Похабство!.. Вот где истинное горе-то, Павел Родионович… — Сибирцев закрыл лицо ладонями. — Кровь и смрад. Где она — единая, неделимая? А? Профиршпилились, игрочишки поганые… Впрочем, вы правы, каждое семейное горе тоже горе… Совести не хватает, смелости сказать им честно… Вот и живу.

Священник слушал, печально кивая головой, сдержанно покашливая в кулак.

— Вы, стало быть, — сочувственно заметил он, — прошли все испытания… Великие терзания духа…

— Казнь духа, Павел Родионович.

— Точно сказано. Истинно казнь… Вот вы изволили назвать меня оптимистом. Так ведь сие не господом данное. Исключительно от веры в грядущее. Господа ученые подметили божественную закономерность спирали. Грех отрицать очевидное. Посему мыслю, испив чашу горестей до дна, мир увидит, что и новый порядок — явление столь же преходящее, ибо довлеет дневи злоба его. И все придет на круги своя.

— Полагаете, вернется? — с плохо скрытой насмешкой спросил Сибирцев.

— Верую, Михаил Александрович.

— И оттого столь неосторожны?

— Вы имеете в виду?..

— Вашу давешнюю проповедь.

— Охо-хо-хо! Воистину, если господь хочет убить человека, он лишит его разума. Что же противное существующему режиму узрели разносящие слухи?

— Анафему, батюшка, анафему. Впрочем, вы правы, пользуюсь исключительно слухами.

— Ну, это пустое. Я ведь к вам, Михаил Александрович, попросту, свежее слово услышать. Живем тут как в склепе, знаете ли, темно и глухо. Разве эхо донесет этакое: бу-бу-бу! Не то гром небесный, не то вполне земная артиллерия. — Священник неуловимо усмехнулся. — В уезд давненько не выбирался, тоже вот, изволите видеть, слухами питаюсь. Как крот в норе. Приход-то наш невелик.

— Вряд ли, Павел Родионович, могу быть вам чем-нибудь полезным по этой части. Особых знакомств ни в Козлове, ни в губернии не имею. Рана вот еще… Вышибла на целый месяц.

— Жаль, — поскучнел священник. — Думал беседой насладиться… Значит, не имеете знакомств… А какая ж нужда, извините за любопытство, все-таки привела вас в нашу губернию?

«Неймется тебе, — подумал Сибирцев. — Нет, брат, не уйдешь ты отсюда просто так. Не за тем явился…»

— Долг, Павел Родионович… — И, заметив его удивленно поднятые брови, добавил: — Не должок, нет — долг.

— Я так полагаю, что ваше недавнее прошлое и мой сан позволяют мне быть с вами откровенным?

— Сделайте одолжение.

— Поймите меня, Михаил Александрович, — начал священник, придвинувшись к Сибирцеву вместе со стулом и переходя на доверительный тон, — разве вам не показалось бы странным… ну, скажем, труднообъяснимым то обстоятельство, что достаточно умный и опытный, как мне представляется, человек приезжает в места, мало ему знакомые, в разгар известных событий, его тяжело ранят — кто и как, я не спрашиваю, — а затем он появляется в нашей глуши и валяется, как вы сами изволили выразиться, в койке, не обращая внимания на происходящие вокруг катаклизмы? Вам это, повторяю, не показалось бы странным?

— Ну, предположим. Какой же вы делаете из этого вывод?

— А такой, уважаемый Михаил Александрович, что вам приходится нынче здесь быть. Надо вам тут быть. И нет у вас иного выхода…

Сибирцев долгим и пристальным взглядом смотрел в глаза священника, уловил в них мелькнувшее торжество. Видимо, тот был почти уверен в своей догадке. Ну что ж, совсем хорошо, надо помочь.

— Возможно, вы и правы… — задумчиво произнес он. — Возможно…

— Ну посудите сами, Михаил Александрович. — Голос священника нетерпеливо дрогнул. — А я ведь давненько наблюдаю за вами.

— Хорошо, — через силу сказал Сибирцев. — Хотя, признаюсь честно, даже не догадываюсь, как вам это удавалось.

— Слухами, изволите видеть, земля полнится. Да и личный интерес имею.

— Что ж, откровенность за откровенность. Что вас интересует? Только конкретнее, пожалуйста. Ежели смогу — отвечу.

— Откуда вы? — с готовностью начал священник.

— Откуда?.. Ну, скажем, из Омска.

— Омск… — недоверчиво и вроде бы разочарованно протянул Павел Родионович. — Экая даль… И что за надобность такая?

— А вы что же считаете, Тамбов — единственная наша ставка? Хороши бы мы были…

— Посмею возразить. Не знаю, как в других губерниях, но здесь у нас имеется мощь великая. Александр Степаныч…

— Ах, оставьте, Павел Родионович. Битая карта этот ваш Антонов. Сколько он еще сумеет продержаться? Неделю? Месяц? Вы в курсе происходящего?

— Ну-у, в меру сил…

— Тогда вы должны знать, что сюда стянуты регулярные войска. Это вам не милиция и не продотряды. Это конец.

— Я не столь пессимистичен, позволю заметить.

— Разумеется, вы оптимист. Только Виктор Михайлович отчего-то не очень разделяет ваш оптимизм. Скорее наоборот.

— Вы имеете в виду, простите, Чернова?

— Да. Потому и Главсибштаб принял решение временно уйти в подполье. У нас ведь тоже потери. ЧК взяла Тагунова, Данилова, Юдина. Вам, вероятно, эти фамилии мало что говорят, но для нас урон серьезный. Члены сибирского областного комитета партии эсеров.

— А вы, Михаил Александрович, имеете отношение к штабу?

— Самое непосредственное, Павел Родионович… Ладно, так и быть, взгляните. — Сибирцев вынул из кармана второй свой мандат, врученный ему в Москве.

Это был фактически подлинный документ за подписью полковника Гривицкого, начальника военного отдела сибирского «Крестьянского союза». Он был известен в свое время Сибирцеву: встречались в ставке Колчака. Позже Гривицкий был пленен Красной Армией, но бежал из лагеря и вскоре организовал в Омске подпольную организацию из бывших офицеров-белогвардейцев. После объединения его организации с эсеровским «Крестьянским союзом» возглавил военный отдел. Помимо всего прочего, в Красноярской губернии действовал комитет «Союза трудового крестьянства», руководимый однофамильцем Сибирцева. Так что можно было считать мандат, выданный Лацисом, подлинным. С ним Михаил Сибирцев и направлялся Главсибштабом на Тамбовщину, к Антонову для установления прямых контактов и выработки общей программы действий «Союза», имея в виду при этом серию крупных провалов, преследовавших сибирскую организацию.

Священник внимательнейшим образом ознакомился с мандатом и удовлетворенно протянул Сибирцеву.

— А я ведь с Петром Никаноровичем Гривицким…

— Никандровичем.

— Да, простите, Никандровичем, был знаком, знаком… Как-то он нынче?

— По-прежнему, Павел Родионович. Усы сбрил.

— Сбрил? Скажите… Лихой был подпоручик.

«Знал бы ты, что сидит сейчас твой Гривицкий в ЧК у Павлуновского и вовсю дает показания…» — подумал Сибирцев.

— Так вы, следовательно, к Александру Степановичу.

— Шел, да, как понимаете, не добрался. А теперь, видно, уже поздно. И боюсь, что в нынешних обстоятельствах те мои связи, что имелись, могли нарушиться.

— Позвольте заметить: Антонов еще не вся организация. О фельдшере Медведеве не наслышаны? В Козлове.

— Медведев, говорите? — задумался Сибирцев. — Кажется, я должен вас крепко огорчить, Павел Родионович. Нет его. В конце марта его забрали чекисты.

— Что вы! Побойтесь бога! — испугался священник. — Откуда у вас такие сведения?

— Увы, знаю, что говорю. Я ведь и сам едва ушел.

— Как же так?! — Священник вскочил и стал взволнованно ходить по террасе. — Мне сказали: он в отъезде… Что ж теперь с оружием?.. У нас ведь все готово. И оружие… И организация…

Сибирцев внимательно наблюдал за его метаниями. Значит, прав был Илья Нырков. Не прост этот поп. С хорошим двойным дном. Раскрутить его теперь и брать.

— Я вас очень огорчил, Павел Родионович? Как же вы не знали?

— Да, это очень плохая весть… Как я не знал? Простите, Михаил Александрович, но я вынужден отбыть… Сделать кое-какие распоряжения.

— Медведев — это очень серьезно?

— Не хочу оказаться прорицателем, но опасаюсь, как бы это не стало началом… Однако же нам следует обезопаситься. Да и для вас надобно поискать связи… Назову я вам верных людей. Назову. Завтра же, Михаил Александрович. Дело-то наше общее. — Он высунулся в темноту и негромко крикнул: — Егорий!

Появился старик. Священник указал ему на стол:

— Прибери да ступай к калитке. Я догоню.

Когда шаги затихли, Сибирцев, взяв лампу, отправился в свою комнату, но, услышав скрип ступенек, обернулся. Оглядываясь в темноту и пригнувшись, на террасу поднимался Баулин.

— Давай в дом, — шепнул он и первым проскользнул в дверь. — Ну и сидели же вы… Дед еще этот. Чуть не спугнул. Ты гля, какая контра поп-то!

— Слышал?

— Не все. А что это он про оружие? И организацию?

— Теперь узнаем. Завтра же… Понимаешь, почему мне нужен Нырков?

— Какой вопрос! Давай записку. Пиши, не бойся, они ушли, я проверил… Ну и духота, сроду такой не было.

— А меня что-то знобит…

Ушел Баулин так же тихо, как и появился.

На юге все погромыхивало. Перед сном Сибирцев подошел к дверному проему, чтобы выкурить последнюю самокрутку. Звездное небо потонуло в непроглядной черноте, и вместе с раскатами приближающейся грозы начали смятенно метаться ветви вековых лип, резко выхваченные из тьмы вспышками молний.

Через короткое время вместе с гулким потоком несущегося ливня в одуряющую духоту сиреневого сада влилась ледяная первозданная свежесть, и Сибирцев широко распахнул окна и дверь в комнату. Слава богу, все-таки это была гроза.

Великая сила, орошающая землю, вливалась в его жилы, появилась неясная еще легкость, кожа, впитывая взрывы электрической бури, покрылась гусиными пупырышками, холодели щеки и ладони от надвигающихся перемен.

Гроза скоро продвинулась на север, оставив после себя мелодичное журчание воды в старом водостоке да торопливый шорох капели в ближних кустах.

Уходили крупным наметом, кровенили нагайками истомленных, взмыленных лошадей. Атаман застрелил казака, пытавшегося отстать от отряда, а может, и не думал отставать — просто вывалился из седла от смертельной усталости. Добил его в упор из нагана подхорунжий Власенко, уже разутого, распростертого на земле. Хмуро взглянул на атамана: ведь уговаривал же идти к Дону, а здесь что? Разоренные до полной невозможности деревни, ни коню корму, ни себе. И красные на горбу сидят, передыху не дают. Так нет же, в Заволжье поворотил коней, а черт его, это Заволжье, медом ему там намазано?.. Воспользовавшись неожиданной передышкой, казаки сползали с седел, валились на землю, тяжело дыша, холодя лица и руки в колкой росной траве и вдыхая забытый тревожный дух теплой земли, прошлогодних прелых листьев и хвои.

Хоть и сердился Власенко на атамана, однако не мог и не отметить чутьем бывалого казака, что держался тот молодцом. Был атаман молод, худ, но жилист и крепок той крепостью, которая идет не от земляного извечного крестьянства, а от долгой беды и привычки терпеть ее, не поддаваться и не казать свою слабину. Словно бы давнее затаенное горе однажды и навсегда прихватило его и носит он его в себе постоянно, не допуская близко никого и стойко перенося свое одиночество. Нередко он становился жесток предельной и однобокой жестокостью, продиктованной ему, видно, знанием своей собственной, непонятной другим правды. Ну как нынче, к примеру.

О прошлом атамана Власенко толком и не знал. Встретились они у Вакулина, бывшего тогда командиром караульного батальона при Усть-Медведицком окружном военкомате. Вакулин загодя подбирал себе верных людей, таких, как вот он — Власенко, потомственных казаков, прошедших великую войну и имеющих много причин ненавидеть новую голоштанную власть москалей. Таким же, как стало ясно, оказался и бывший подпоручик, пробиравшийся с Дальнего Востока через Маньчжурию и Туркестан на Дон, к Деникину. На чем они сошлись — Вакулин и подпоручик, — Власенко не знал, но только вскоре командовал тот отборной сотней и быстро показал себя в деле решительностью и жестокостью приказов.

В середине декабря двадцатого года выступил Вакулин в Михайловской слободе против Советов, однако продержаться сумел недолго: через два месяца настигла его красная пуля в жарком бою на реке Чир. А полусотню уцелевших увел подпоручик, ставший после Вакулина атаманом, на север, к Борисоглебску, где и влились они в первую армию Антонова, командовал которой полковник Богуславский.

Но, знать, прогневили судьбу славные защитники веры и отечества. Снова не прошло и двух месяцев, как от их полка едва ли сотня наберется. Тут даже и неопытному глазу видно, что нового боя с красными уже не выдержать. Самая пора вернуться на Дон, тихо осесть на хозяйстве, затаиться и ждать. Так нет же, будто осатанел атаман.

Он и сейчас не сошел с седла, сидел по-прежнему прямо и с неприятной ускользающей усмешкой, от которой перекатывались на скуластых щеках белые желваки, наблюдал за поверженным наземь своим воинством.

Ишь развалились! Будто он устал меньше ихнего…

Власенко, надо отдать ему должное, рубака отчаянный, но больно уж недалек умом. Что втемяшится — колом не вышибешь. Пожалуй, все они, донцы, таковы. Дали им господь и государыня землю золотую, хватку крепкую казачью, хозяйскую, а подале тына своего глядеть не научили. Потому, видать, и раскололся Дон. Сумбур в башках. Что им белые, что красные — один черт, как станичный круг постановит. Драться умеют, а спроси: чего ради? — ответят: приказано. Да… Пока есть силы держать их в суровых вожжах, много можно успеть. Но, не дай бог, почуют твое бессилие или неуверенность — все, финита. Атаман им нужен, голова. И никакой говорильни!..

— Власенко! — Атаман взглянул в раздраженные глаза подхорунжего и сердито свел брови к переносице. — Ну!

Тот отвел взгляд и потянулся отпустить коню подпругу.

— Поднимай людей! Живо! Хочешь, чтоб все околели в этом болоте?

Атаман достал из седельной сумки грубо сработанную самодельную карту, развернул ее и прикинул, где они могли теперь находиться. Судя по всему, отряд, уже вошел в Моршанский уезд. Позавчерашний бой под Козловом, где доморощенные антоновские стратеги уложили свой отборный кавалерийский полк, вынудил атамана принять наконец самостоятельное и крутое решение. И путь, выбранный им, был единственно верным, хоть и весьма нелегким. В Заволжье. Там, по слухам, разворачивается штабс-капитан Попов. Не Антонов, конечно, и не армия у него, но ведь и не станет он, поди, как Александр-то Степанович, дьявол его забери, кидать конницу против бронеавтомобилей.

Умны красные, понимал атаман. Это с год назад мог гонять их Антонов в хвост и в гриву: какой страх от тех случайных гарнизонов, продотрядов, комбедов?.. Налетел, вырезал всех до единого, пшеницы им в брюхо, и айда дальше. А ныне стянули они войска. Это уже не гарнизоны, это регулярная армия. Знал атаман, что такое дисциплинированная, хорошо вооруженная, сытая армия. Пишут в своих газетках, листовках: преследовать до полного уничтожения. И, похоже, так оно и будет. Неужели не видят всего этого ни Антонов, ни главком его Токмаков, ни, наконец, Богуславский — кадровый, старый офицер?.. Не желают видеть… Выходит, скоро каюк Антонову. Ну а коли самому каюк, так чего ждать остальным? Нет, только уходить. Сотня, конечно, сила не бог весть какая, но при уме да при хорошей удаче можно попробовать начать сначала. В Заволжье…

И еще один аргумент имелся у атамана в пользу принятого им решения. Сейчас красные основной свой удар нанесут по главной группе Антонова: на Кирсанов, Инжавино, Пахотный угол. В Моршанском же уезде сил у них не имеется. Впрямую на Саратов не пройти, заслоны крупные. Но ведь и ближний путь не всегда прямой. Идти надо севернее, лесами и болотами, там, где нет застав и гарнизонов, идти не кабаном — напролом, а лисой, петляя след, тайно, сохраняя силы для последнего броска.

— Власенко! — снова позвал атаман, укладывая карту в сумку. — Через двадцать верст привал. А его, — он показал нагайкой на труп, — убери с дороги и брось тут. Нечего с дерьмом возиться.

Поднимались молча и словно бы отрешенно взбирались в седла. Видно, не было сил даже выматериться от сердца, а может, подействовал пример того, которого за ноги отволокли в кусты.

И снова хмурая лесная дорога, сырая болотная гниль да чавкающий звук копыт в непросохших лужах.

Ночная гроза застала врасплох. Хоть бы деревня захудалая, хутор бы какой, так нет же, вымокли, озлобились, — легче село спалить, чем простой костер развести. А молнии полосовали низкие тучи, и беспрерывно, словно окружила их тут вся артиллерия красных, рвал барабанные перепонки грозный, как небесная кара, гром. Даже бывалый Власенко, заметил атаман, невольно крестился, когда обвал был особенно силен. Потом гроза ушла на север, затихла вроде, а с юга и попозже с востока опять стал наваливаться отдаленный гром, и его уже теперь не могло бы спутать с любой грозой ни одно солдатское ухо: била артиллерия. И всем стало ясно: била по Антонову. Значит, бой продолжался и надо быстрей уходить.

Медленно поднималось солнце, рассеивая голубоватый низинный туман. Небо было высоким и безоблачным, вымытым грозой, оно наливалось огнем и, по всему видать, снова предвещало день жаркий и трудный. В прозрачной его пустоте громче стала слышна отдаленная канонада, приглушаемая до поры лесной сыростью. И сам лес пошел мельче, чаще стали попадаться опушки, затемненные по закраинам густым сосняком.

Ближе к полудню, когда вовсе уж невмоготу стало дышать горячим настоем сосновой хвои и воздух начал плавиться и куриться над дорогой, атаман выбрал одну из полян, достаточно широкую, с высокой и темной, похожей на осоку травой в глубине, что определенно указывало на присутствие здесь родничка, и разрешил спешиться, чтоб перед следующим броском подкормить лошадей, да и самим наконец прийти в себя.

Негромко переговариваясь, казаки расседлывали лошадей, отпускали подпруги, вели в глубь поляны к родничку; на затененной стороне заструились легкие дымки: разводили небольшие костры; добывали из седельных сумок последние свои припасы, располагались кто где, некоторые уже спали, хрипло и трудно дыша.

Неопределенность хуже усталости. А для большинства впереди не было никаких видимых перспектив. Оттого и шума обычного, какой бывает на привалах, не слышалось, так, случайно брошенная фраза, но больше отделывались приглушенным ворчанием, покашливанием, похмыкиванием и другими ничего не значащими звуками. От родничка вернулся с котелком Власенко, жестом предложил атаману напиться. Тот принял котелок с ледяной, обжигающей горло водой. Остатки вылил на ладонь и протер задубевшее лицо: сразу охватило свежестью, а ноздри ощутили неуловимый до того запах весенней листвы и горьковатого дыма. Власенко разостлал потник, бросил седло под голову и завалился на спину.

— Ну, — сиплым после ключевой воды голосом, не открывая глаз, спросил он, — кого следующего, атаман?

— Ты это дело брось, ты меня не серди. Слышь, Власенко? Не серди без пользы. Голова — она у каждого одна, что у тебя, что у меня.

— Голова голове рознь, — примирительно пробурчал Власенко.

— Ну то-то… Как, считаешь, оторвались?

— Навроде со следа-то сбили. Надолго ли, тут вопрос имеется… Не пойму я тебя, Григорич, разрази меня гром, не пойму. — Власенко приподнял голову и в упор посмотрел на атамана.

— У тебя ведь два «Георгия»? — усмехнулся атаман, блаженно растягиваясь на траве и пошевеливая занемевшими плечами.

— Три. Самую малость не дотянул до полного банта.

— Надо полагать, за дело получил. А потому и порядок должен помнить. Иль забыл?

Власенко тоже криво усмехнулся и поерзал головой по скрипучей седельной коже.

— Что ж, может, у тебя свой какой резон имеется, бог тебя прости… Только где ж он, этот порядок? Али слеп я, не вижу? Так ты, поскольку атаман, ткни меня как слепого кутенка куды следует, глядишь, и прозрею… Али тут тебе нет резону?

— Не гони коней, Власенко, не гони. Всему свой черед. И прозреешь, и ткну, коли нужда заставит… Ты откуда родом-то?

— С Медведицы. Станица Кепинская, слыхивал о такой?

— Может, и слыхал… А чем же она знаменита?

— Сады у нас богатые. Бахчи. У батьки моего кавуны зрели, не поверишь, в два обхвата. — Власенко растопырил руки. — Во! Всем куренем зараз не осилишь… А в пойме, как свечереет, соловушка бьет. Ах ты, сладкая ж моя птаха, мать ее в три господа!.. Было, Григорич, да прошло…

— Домой-то хочешь воротиться?

— Да кто ж того не хочет?.. До хаты я бы с милым сердцем, только вона где та моя хата… — Власенко отстраненно махнул ладонью в сторону далекой канонады.

— Ну вот, а говоришь: ткни как слепого кутенка. Сам, поди, соображаешь, что напрямки домой не дойти. Перекрыли нам дорогу туда. Крепко перекрыли, Власенко. Только ведь то ж дурак прямой путь выбирает. Умный и стороной обойдет, коли случится такая необходимость. Ты вот газеты на курево переводишь, а их сперва читать надо.

Власенко с явным недоверием посмотрел на атамана.

— Гляди не гляди, но выходит из тех газет, Власенко, что одна у нас дорога, пока, конечно, и ту большевики не отрезали, — за Волгу. Ты человек служивый и должен знать, что с армией шутки не шутят.

— Дак то как сказать… Обходились покудова.

— То-то и оно, что покудова. Сил у них не было, вот и гулял Александр Степаныч. А нынче ты прикинь: мир с Польшей, кончился Антон Иваныч Деникин. Днями, ты, может, не знаешь, два наших полка у Токмакова целиком перешли к большевикам. А в прощеные дни, месяц назад, так тысячами валили сдаваться. Соображаешь? А мы все хорохоримся. Обходились покудова. Больше не обойдется, Власенко. Ни Антонову, ни нам с тобой. Это те, на ком вовсе крови нет, еще могут рассчитывать на что-то. А тебя я в деле видал, да и не я один. Многим мы тут по себе память оставили. Потому одна у нас дорожка… За Волгой, знаю, есть верные люди. Да и народ иной, там, глядишь, ко двору придемся. Сибирь поможет, у них тоже большие дела заворачиваются.

Задумался Власенко. Долго молчал, словно бы переваривая сказанное атаманом, ворочался с боку на бок, грыз сухой стебелек донника, зло сплевывая горечь, потом сел и оглядел спящих вразброс казаков. Из брючного кармана вытащил кисет с табаком и аккуратно сложенным листом газеты, отпечатанной на тонкой папиросной бумаге. Развернутый, потертый на сгибах лист затрепыхался в руках Власенко, со смутным беспокойством и недоверием рассматривающего на просвет нечеткие серые слова.

Атаман, прикрыв глаза ладонью, наблюдал за подхорунжим.

Наконец Власенко буркнул себе под нос что-то неразборчивое, похожее на матерок, и, оторвав от газеты малую полоску, стал сворачивать самокрутку.

— Читал я днями вот в такой же газетке, — лениво заговорил атаман, — «Красное утро», что ли, не помню… Двое наших орлов схорониться решили от большевиков. Землянки себе отрыли под болотными кочками. Так, чтоб, значит, только поместиться, всего и делов. Кочками накрылись, тростинки для дыхания приспособили. А тут на грех не красные, а стадо коров. Одна возьми да и ляпни блин на тростинку. Прошло время, вылез один наружу, глядь, а второй-то уж давно богу душу отдал. От коровьего дерьма задохся. Вот и сидел тот страдалец да слезы лил над трупом товарища, пока его не взяли большевики. Так и написано было: мол, гибнет антоновщина, придавленная коровьим навозом…

— Вишь ты, как оно вышло, — пробормотал Власенко, дожигая в кончиках пальцев окурок. — Что в лоб, значица, что по лбу — одна хреновина. Да… Ну, тады вот тебе и мой сказ, Григорич. Ты атаман, ты и веди. И я с тобой, коли одной веревочкой повязаны… Хучь и свербит душу, однако нутром чую, правду ты баешь… — Он еще помолчал и сказал уже самому себе: — Дозоры пойти выставить, не ровен час… Вот жизня сучья…

Оставшись один, атаман перевернулся со спины на живот, уткнулся лицом в траву. Увидел: ползет маленький черный мураш по тонкой былинке. Вверх ползет, а куда? Былинка-то кончается, и ничего дальше, не прыгнешь, не улетишь. Ткнул ногтем — мураш свалился, но через миг снова настойчиво карабкался вверх, к пустоте. А может, к солнцу?.. Глупые, ненужные мысли.

Приподнявшись на локте, атаман огляделся, ища глазами муравейник, но ничего похожего поблизости не было. «Эк тебя занесло, бедолага», — вздохнул он.

Сам того не подозревая, тянулся и атаман, подобно тому мурашу, полз, карабкался, а куда — самому господу неизвестно. Двадцать с небольшим лет за спиной, и впереди та же пустота. Все, что было и что могло только быть, уже прошло, и память о том лучше не хранить. Нельзя хранить — так вернее. То — за чертой. Знал он, что ничего не найдет на родном пепелище, тогда зачем же так тянуло его в родные места?..

Вдруг закралось сомнение: убедил ли он Власенко? Должно, убедил. Правда, хоть и горькая, всегда убеждает. Смотря, конечно, как ее поднести, эту правду. После того инцидента с казаком понял атаман: нужна была только правда, иного и не мог принять упрямый подхорунжий. Принять умом, не сердцем. Всякий истинный казак, убежден был атаман, напрочь лишен какой бы то ни было сентиментальности. Его бог — необходимость, сиюминутная логика. А после обойдется… Убедить Власенко — значило убедить, сломить и всех остальных. Атаман снова перекатился на спину и закрыл глаза… Грохот налетел неожиданно.

Еще не понимая в полусне, что произошло, атаман вскочил на ноги и увидел, как в пыльном облаке по дороге промчалась бричка, поливая поляну из пулемета, а за ней, стреляя на скаку, промелькнули несколько верховых. Атаман заметил, бросаясь к своему расседланному коню, как бежали из глубины поляны, паля в белый свет, расхристанные казаки, падали и снова вскакивали, матерясь и размахивая руками.

Мгновенье — и бричка скрылась. Подбежал, прихрамывая, Власенко, он, как загнанная лошадь, широко разевал рот и сжимал правой ладонью расползающееся по левому рукаву багровое пятно.

— Опоздали, мать… — хрипло выдавил он, и лицо его перекорежило.

Казаки исступленно затягивали подпруги, сбиваясь толпой посреди поляны, вваливались в седла, передергивали затворы винтовок.

— Спокойно, Власенко! — прикрикнул атаман, чувствуя, как минутная растерянность уходит от него. — Ранен?

Власенко заскрежетал зубами.

— Эй, — властно приказал атаман, перекрывая общий испуг. — Санитара сюда!

Подбежал казак и, закатав рукав гимнастерки у Власенко, стал перетягивать рану бинтом.

— Навылет. Кость не задело, — наблюдая за перевязкой, сказал атаман. — Ну, Власенко, докладывай!

— Повел я дозор, — Григорич… — морщась от боли, стал объяснять подхорунжий. — Только к дороге, а тут они. Из станкача… Троих хлопцев наповал, а меня… вот…

К дороге ускакал десяток казаков.

— Разведка или случайные, как полагаешь? — снова задал вопрос атаман, и не столько даже Власенко, сколько самому себе.

— Не, атаман. — Подхорунжий взглянул виновато. — Те, которые случаем. Мала их сила до разведки… Слышь, Григорич, вдогон бы, а?

— На наших-то конях? — гневно сощурился атаман. — Ты в своем уме? И пулемет у них. Зря людей положим.

От дороги возвратились казаки, везя поперек седел убитых. Отдали трупы на руки подбежавшим товарищам, те положили их в ряд на землю. Сняли шапки, папахи, ждали, глядя на атамана.

Атаман обвел взглядом их мрачные, осуждающие глаза, затянул ремни на гимнастерке и, тяжело ступая, пошел к убитым. Остановился, холодно оглядел их разные при жизни, но такие одинаковые в смерти небритые и бесстрастные лица, застекленевшие зрачки и, отвернувшись, негромко сказал:

— Погибшим в бою — честь и память. Убитых за нашу землю, за поруганную казачью волю предать земле. Времени у нас нет, но мы не бросим своих товарищей непогребенными. Ройте братскую могилу вон там, у дороги, чтобы каждый проезжий знал: здесь лежат с миром свободные русские люди…

Атаман снова взглянул на убитых и коротко перекрестился. За ним трижды широко осенили себя крестом остальные казаки…

К вечеру, когда спала жара, вернулись разъезды, посланные атаманом на десяток верст назад и вперед по дороге. Они сообщили, что никакого движения не обнаружили. Пусто было и на тракте, и на малоприметных лесных дорогах. Атаман окончательно успокоился: значит, действительно то были случайные, может, продармейцы или какая власть местная.

Наконец тронулись, втянулись в узкий меж сосен коридор песчаной дороги, пахнущей горячей дневной пылью; уходили молча, оставляя на самом краю поляны у дороги невысокий холмик с грубым крестом и светлой дощечкой, прибитой к нему. На той дощечке чернильным карандашом атамана было написано, что здесь покоятся с миром свободные русские люди. И все. Буквы были четкие, прямые, без всяких витков и закорючек.

Послегрозовое прохладное утро принесло Маше исцеление. Резкий упадок сил, сваливший ее в постель, сменился жаждой немедленного действия, напряженным ожиданием скорой перемены, быстрое приближение которой она вдруг ощутила. Вместе с вялостью мышц исчезла наконец изнуряющая боязнь услышать правду, вернее, подтверждение этой правды.

Утро требовало дела. Маша упруго сбежала по разноголосо стонущим ступенькам со своей мансарды, мельком подумав, что все расшаталось, одряхлело и, как ни старайся, уже не поправишь; столкнулась на террасе нос к носу с матерью, имевшей вид растерянный и перепуганный.

— Машенька, — тревожно зашептала она, — Михаил-то Александрович ушел…

— Как ушел? — переспросила Маша.

— Заявил, что для пользы дела должен ходить, взял палку и… откланялся. Я старалась, доказывала как могла, что это нелепо, в конце концов, и вообще… Больному нужны покой и пища. Сон. А он только рассмеялся, — Елена Алексеевна в изумлении округлила глаза, — и пошел в деревню.

— Давно? — В голосе Маши мать не уловила ни удивления, ни беспокойства — одно простое любопытство.

— Давно… Но разве ты считаешь это естественным?

— Ну конечно же, мамочка! — рассмеялась Маша, чем испугала мать еще больше. — Человек встал на ноги, значит, он должен ходить. Правильно делает. Молодец. Что же тут противоестественного?..

— Ма-а-ша! — прошептала Елена Алексеевна. — Что с тобой? Ты сегодня… ну, как бы сказать… на себя самое непохожа. Я рада, дитя мое, что ты улыбаешься… даже смеешься, но что-то меня в тебе очень тревожит. Очень!

— Ах, мамочка, не обращай внимания. Жить-то ведь все равно надо… Дай-ка мне лучше пожевать чего-нибудь, и я побегу за ним. Есть хочется — спасу нет!

Елена Алексеевна как-то сникла, и в ее опущенной голове, безвольно порыхлевшей фигуре, слабо шаркающей походке Маша вдруг отчетливо увидела старость. Тяжелую, неотвратимую беду во всей ее безысходности.

— Мамочка… — вырвалось у Маши, но мать, не слыша, уходила в глубь коридора, будто засасывала ее туда плотная темнота.

Солнечный свет, упавший в комнату Сибирцева через открытую дверь террасы, лежал на полу ярко-желтым ромбом, трепеща и подрагивая робкими тенями листьев. И было в нем столько живого и ласкового, что Машина тревога рассеялась, разве лишь на самом донышке души оставалась еще тихая грусть.

А короткое время спустя, растормошив и зацеловав мать в скорбно слезящиеся глаза, Маша бежала через сад, подныривая под влажные еще ветки, и на ходу откусывала от горбушки хлеба, намазанной холодной тушенкой.

Поднимаясь на взлобок, Маша услыхала ритмичные, глуховатые удары по железу, доносившиеся от дальних домов, откуда-то, видимо из-за церкви, высокий шатер которой указательным перстом упирался в белесое небо. Подумав, Маша решила, что искать Сибирцева надо, по всей вероятности, там, где люди, и пошла, определяясь по железному стуку, загребая старенькими башмаками прохладный утренний песок.

Так добралась она до обширной, почти квадратной площади, одну сторону которой замыкала солидная, красного кирпича церковная ограда с массивными коваными воротами, а с противоположной стороны протянулся двухэтажный дом, в котором размещался сельсовет.

Маша оглядела пустынную площадь, кое-где вымощенную булыжником, но никого не обнаружила. Железный стук между тем стал громче, можно было различить даже голоса споривших мужиков. Обойдя площадь, Маша наконец увидела в глубине узкой улочки, сбегавшей к оврагу за церковным кладбищем, небольшую группу людей, собравшихся возле сруба старого колодца. «Наверно, Михаил Александрович там», — решила она.

Чернобородый сельский кузнец дядя Матвей на вбитом в бревно обухе топора правил гвозди и скобы, вокруг валялись бревнышки разобранного сруба, чурбаки, окованный железными кольцами ворот с колесом. Наверно, собрались миром чинить колодец. А рядом стояли и сидели мужики и дружно дымили козьими ножками — так назывались их самокрутки. Однако Сибирцева среди них не было.

При виде Маши мужики примолкли, кое-кто даже загасил в песке окурок, смотрели выжидательно. Дядя Матвей поднял голову, почесал широкую цыганскую бороду и, весело подмигнув Маше единственным глазом, отложил в сторону молоток.

— День добрый, Марья Григорьевна, — приветствовал он и, привстав, стал отряхивать фартук.

— Здравствуйте, дядя Матвей, — улыбнулась Маша. — Я хотела спросить…

— Спрашивай, голубушка, спрашивай. — Кузнец шагнул ей навстречу. — Кого ищешь?

— Дядя Матвей, — Маша слегка запнулась. — Вы не видели?.. Здесь не был Михаил Александрович?

— Это кто ж таков?

— Михаил Александрович… Он болеет. С палочкой…

— Тот, что у вас в усадьбе проживает? Этот, что ль?

Маша смущенно кивнула.

— Ну тогда ищи его у Егорки. У него он в пристроечке, поди, — кивнул кузнец за церковную ограду.

Маша тоже кивком поблагодарила и уже повернулась, чтобы уйти, но дядя Матвей в два шага догнал ее и, тронув локтем, негромко спросил:

— А скажи-ка мне, Марья Григорьевна, голубушка, кто он, этот Михаил-то твой Александрович? Откуда прибыл, коли, конечно, не секрет? Хороший он человек али как?

Маша взглянула на кузнеца. Высокий, с мускулистыми, обнаженными по локоть и поросшими черным волосом руками, стоял он перед ней, и глаз его был чуть прищурен. И тон, каким спросил он о Сибирцеве, был очень серьезен.

— Он с Яшей был… — запинаясь, заговорила Маша. — Там… А Яша погиб…

Кузнец печально и понимающе покачал головой.

— Его ранило. Очень сильно. И доктор сказал, что ему надо отлежаться. Вот мы и привезли Михаила Александровича сюда… Он еще не выздоровел.

— Значит, думаешь, человек он…

— Хороший! — перебила Маша и слегка покраснела.

— Ну-ну, — ухмыльнулся и тут же погасил улыбку кузнец. — Хороший, говоришь?.. Поглядим. Так-то он в разговоре навроде не барин. Поглядим, да… Ну, ступай к Егорке. Там они оба. — Он помолчал и добавил: — Ну-к, пойдем, Марья Григорьевна, провожу тебя малость. — Он обернулся к мужикам, махнул рукой: — Давайте, робяты, собирай помалу…

Солнце стояло еще высоко, когда бричка с маху проскочила мелководную Утицу и, взметнув веера брызг, вынеслась на взлобок. Взмыленные кони на виду села сбавили бешеный галоп и с заметным усилием подкатили бричку к сельсовету. Стали, бурно поводя боками. Подскакали верховые, с натугой сползли с седел и подошли к бричке, хрипло отплевываясь и покачиваясь на широко расставленных ногах.

— Хлопцы! — срывающимся, пересохшим голосом крикнул Нырков и показал на приоткрытые ворота сельсоветского двора. — Давай туда. Распрягайте да поводите, поводите, а то запалите коняг… Ну, Баулин, пошли в дом… Где хозяева? — громко крикнул он, увидев на дверях увесистый замок.

На площади появились несколько мужиков и баб; молча и отчужденно наблюдали за приезжими.

Баулин закинул за плечо короткий казачин карабин, который он до сих пор держал в руках, и побежал рысцой через площадь, но вдруг остановился, заметив в глубине улочки степенно шествующего Зубкова.

— Эй, живей сюда! — крикнул Баулин. Зубков в приветствии поднял руку, но шагу не прибавил. Баулин зло выругался сквозь зубы: вот же гусак, туды его кочерыжку!..

Зубков приближался, блюдя достоинство председателя, уважая себя и подчеркивая это уважение жестами спокойными и значительными. Защитный френч и суконная фуражка со звездочкой, а также широченные галифе, заправленные в начищенные сапоги, делали его плотную и стройную фигуру действительно весьма значительной. Ему где-нибудь в городе цены бы не было, говорил не раз Баулин. Представитель, да и только. А тут, в селе, как назвал его кто-то гусаком, так и прилепилось, хоть ты убейся.

Нырков, поигрывая плеткой, нетерпеливо прохаживался по галерее и неприязненно поглядывал на подходившего председателя.

— Ну? Ты где шатаешься? Почему замок на помещении, а? Где дежурный? — сразу засыпал вопросами Зубкова. — Черт, понимаешь, что за порядок!

Он не ответил на приветствие Зубкова, поднесшего ладонь к козырьку фуражки, на что председатель отреагировал по-своему. Он не стал вступать в пререкания, но молча и с полным пониманием собственного авторитета поднялся по ступеням и, вынув из кармана шикарных галифе худую связку ключей, открыл и снял замок. Распахнул дверь и, сделав приглашающий жест, первым вошел в помещение.

Баулин, Нырков и чекисты последовали за ним, тут же поскидали портупеи, куртки и фуражки на широкую лавку и расселись кто где, блаженно вытянув ноги.

Нырков устроился за боковым столом, достал из внутреннего кармана сложенную пополам тетрадку, карандаш и положил перед собой, как бы начиная чрезвычайное заседание. Мельком взглянул на Зубкова, занявшего свое председательское место, он неожиданно сказал ему:

— Я — Нырков. Усек?

Зубков кивнул и, сняв фуражку, положил ее на стол рядом с собой.

— Вопрос стоит один, — начал Нырков, нервно поглаживая лысину. — Идет банда. Количественный состав неясен, возможно, не больше сотни. Думаю, из тех, которые позавчера ушли от разгрома под Козловом. Кто их ведет, неизвестно. Так же, как их путь. Скорей всего на Сосновку и Моршанск, в общем, к железной дороге, а может, и свернут где-нибудь в сторону. Они нас видели — это плохо. А что мы их видели и даже положили нескольких — это хорошо. Наша задача: остановить банду, не пропустить и по возможности уничтожить. Все. Какие у нас для этого есть силы? Давай, Баулин, доложи товарищам, о чем мы с тобой говорили. Баулин встал, подтянул брюки, поправил очки на переносице.

— Я считаю, Илья Иваныч, надо Матвея позвать. Шлепикова-то нет, в Тамбове он на конференции.

— Правильно. Зубков, распорядись.

— Второе, — продолжал Баулин. — Думаю срочно отрядить нарочных к соседям, продармейцев своих собрать и, может, даже у сосновских попросить подкрепления.

— Дело говоришь, согласен. Слышь, Зубков?

Зубков между тем поднялся, надел фуражку и подошел к окну.

— Ты чего там, Зубков? — Нырков повернулся к нему всем туловищем.

— Послать некого… За Матвеем, — недовольно пробурчал председатель.

— Так сам ступай! — Нырков грохнул кулаком по столу. — Сам давай, чтоб тебя!.. Мои хлопцы сутки с коня не слезали!

— Идет, — спокойно отозвался Зубков, не отрываясь от площади. — Вон он уже идет…

Нырков отвернулся и, глядя совершенно осоловелыми глазами на Баулина, помотал головой: ну и ну! Баулин в ответ обреченно пожал плечами.

Вошел кузнец, как был с утра — в фартуке. Его он тут же снял и кинул в угол. Склонил слегка голову.

— Тут уж слух по селу: власть прикатила. — Он улыбнулся. — Вот зашел. Здравствуйте, товарищи.

Нырков привстал из-за стола и протянул ему ладонь, кузнец пожал ее.

— Садись, Матвей Захарыч, — сказал Баулин. — Неприятность у нас. Банда идет. Верстах в тридцати уже, думаю. Так что к вечеру ожидать гостей.

— Велика ли банда-то? — невозмутимо осведомился кузнец.

— По всему видать, сабель не меньше сотни.

— Многовато… — протянул кузнец. — Ну дак что ж делать? Надо… Я тута, товарищ Баулин, покуда с мужиками-то нашими беседу провел. Оружию велел приготовить и чтоб по первому сигналу сюда. Верные мужики, ты их знаешь. Считай, два десятка наших. Да твоих бы собрать, да мы вот. Все сорок. По два бандюка на брата. Сдюжим, думаю, своими силами.

— Вот это да! Вот это ты молодец! — восхитился Баулин. — Когда ж успел-то? Как угадал?

— Да то не я угадал. — Кузнец смущенно сграбастал в кулак бороду. — Тута один умный человек совет дал: чую, говорит, а сам как в воду глядел, вишь ты.

— Это кто ж такой? — вмешался Нырков.

— Да есть… — неохотно отозвался, кузнец. — Вот товарищ Баулин знают его. Ждет он вас, товарищ Баулин.

Баулин с Нырковым переглянулись и понимающе кивнули друг другу.

— Вот закончим, — сказал Нырков, — и съездим к нему.

— Я так считаю, — встрял Зубков, — сперва надо допросить пленного беляка, бандитского лазутчика, а если не сознается, стенкой пригрозить. Заговорит.

— Где ж его взять? — хмыкнул Нырков и отвернулся, потеряв всякий интерес к Зубкову.

— А в чулане у меня сидит. Цельный день.

— В чулане? — подскочил Баулин. — Так что ж ты тянул? Давай его сюда!

Зубков снисходительно усмехнулся и вышел. Послышался скрежет засова, потом голос председателя: «Выходи, ваше благородие, давай, давай!» И тут же в дверь, споткнувшись о порог, морщась и потирая глаза, вошел Сибирцев. Нырков мгновенье глядел на него, потом перевел глаза на Зубкова, скользнул по присутствующим и сказал:

— Ну-ка, мужики, выйдите на улицу. А ты, Баулин, останься. И ты, Малышев. Ступайте гляньте, чтоб посторонних не было, а с беляком мы тут втроем поговорим.

Зубков, чекисты и Матвей Захарович вышли за дверь, плотно притворив ее.

Нырков, раскинув руки, бросился к Сибирцеву.

— Миша! Как же это тебя угораздило?

— Здоров, Илья! Да полегче, полегче ты… И что это вы все по больному норовите? — кисло улыбнулся Сибирцев. — Ты, что ль, Малышев? Живой?

— Я! — обрадовался Малышев и, гордый, обернулся к Баулину. — Признали!

Сибирцев машинально похлопал себя по карманам, на что Нырков немедленно отреагировал: добыл из кармана тужурки коробку папирос «Дюбек» и коробок спичек. Сибирцев оценил подарок, подбросил на ладони спички.

— И за спички спасибо, а то этот гусак отобрал их у меня. Пожару боялся.

Баулин усмехнулся.

— Ну так что у тебя, Миша? — спросил Нырков, когда Сибирцев закурил и сел на лавку.

— Обо мне потом. Что у вас?

— Плохо, — отрезал Нырков и помрачнел.

— Банду мы обогнали, Михаил Александрович, едва проскочили, — сказал Баулин. — Похоже, к ночи тут будет.

— Так… Значит, идут… Ну, где решили встречать банду? Сколько их?

— Под сотню, — глядя в стол, пробурчал Нырков.

— Много. А у нас?

— Десятка четыре будет. Если моих успеем собрать, — ответил Баулин. — Нарочных надо срочно послать в Рождественское и Глуховку. И в Сосновку за подкреплением. А, Илья Иваныч?

Нырков согласно кивнул.

— Погоди-ка, Баулин, — перебил Сибирцев — Ты ж грандиозный митинг днями проводил. Сколько народу-то присутствовало? Полторы сотни. Сам писал? Сам. Почему же тогда сорок человек получается? Или ты отписку в уком давал?

— Ну зачем так, Михаил Александрович? Вы ж ситуацию знаете…

— Потому и говорю. Мне, например, Матвей Захарович другое сказывал. Что не отдадут мужики село бандитам. Драться будут. Только поднять их надо. Объяснить, что идут волки, которые никого не пощадят. Вот и откликнутся мужики. Или у тебя нет такой уверенности? Кстати, зря его не оставили, кузнеца-то. Знакомы мы с ним.

— В колокол бы ударить, — сказал Баулин, помолчав. — Вояки они, конечно, никудышные, однако миром такую пальбу поднять можно, — черт испугается. А Матвею я объясню про вас. Он поймет.

— Вот и пора поднять народ, пока не поздно. На митинге надо выступить Матвею Захаровичу, тебе. А вот Зубков пусть не лезет. Похоже, не очень любят его здесь, больно он важный.

— Пойду. — Баулин поднялся и направился к выходу.

— Что, Илья? — Сибирцев снова зажег спичку. — Нехорошая складывается ситуация? Оружие у попа есть, я тебе писал, но где оно — неизвестно. Церковь я с утра основательно обследовал. Пусто там. Вот, кстати, ежели держать оборону — лучше не придумать. Пулемет на колокольню, а стены пушкой не прошибешь. Да-а… Умчался святой-то отец с утра пораньше. Есть подозрение — в Сосновку. Там у него, оказывается, свояк имеется. Маркелом зовут. Он в Совете служит. Не слыхал о таком?

Нырков отрицательно покачал головой.

— Ладно, разберемся позже. — Сибирцев подошел к окну, долго наблюдал за площадью. — Знаешь что, Илья, вези-ка ты меня, брат, вроде как арестованного, в усадьбу. Для отвода глаз и пока народ не собрался. Потом решим, где мне находиться, с вами или вовсе наоборот. А ты, Малышев, располагайся с ребятами здесь, отдохните. Ночь, по всему видать, будет нелегкая…

Дорога, нарезанная винтом по холму, круто ныряет в ущелье. Испуганно взвизгивают тормоза. То ли руль упирается в подбородок, то ли подбородок в руль. Вырастают, поворачиваются бледно-серые лики скал. По-змеиному шипит под шинами дорога, сворачивает под прямым углом над бездной, делает невообразимые петли. Руль становится непослушным, скользким, как рыба, выпрыгивает из рук.

Не понимаю, как мне удается удерживать руль. Глаза автоматически фиксируют дорогу и даже каким-то чудом — участки вдоль нее. Зеленые холмы то подпрыгивают, то опускаются.

Бетонка кончается, начинается степь.

Куда, я еду?

Не знаю.

Почему не могу изменить маршрут?

Тоже не знаю.

Вспоминаю холодное лицо с тонкими злыми губами.

— Не советую испытывать эту машину. Выигрыш велик, но ставка для вас непосильна. Все, что вы делаете, вы должны делать с поправкой на то…

Прицеливающиеся глаза заглянули в мои, укололи ощутимо острым взглядом, тонкие губы, изогнувшись, довершили удар:

— …с поправкой на то, что вы неудачник.

Ну что ж, это я знаю без его подсказок. Слишком хорошо знаю. У других испытателей бывают перерывы — если не в работе, то в риске. У меня их не бывает. Изо дня в день одно и то же.

Неумолимая сила с бешеной скоростью мчит меня вперед.

Наконец опять выезжаю на асфальт. Увеличиваю скорость. Крутые повороты — мгновенно отвердевающие подушки сиденья. Дом летит на меня справа. Одновременно в голову лезут слова: «С поправкой на то…»

Господи, только бы изгнать из сознания эту фразу — раскаленную занозу! Или хотя бы не вспоминать ее конец. Не вспоминать. Память, стоп!

Выворачиваю руль — дом проносится мимо.

Дерево слева — выворачиваю руль в другую сторону.

«С поправкой на то, что…» Стоп! Дальше не вспоминать!

Передо мной вырастает столб — глоток воздуха камнем застревает в горле. Неужели и на этот раз успею спастись? Вот не думал, что приобрету уверенность в чуде. Если бы только не эта проклятая фраза, которая так и ждет мгновения, чтобы вылезти из памяти целиком. Он ведь нарочно вонзил ее в мой мозг. Вонзил, как отравленный кинжал. Он знал, что делал. Так убирают конкурентов.

«…с поправкой на то, что вы…»

Невероятным усилием заставляю себя подумать о другом — о матери, которая ждет моего возвращения. Если меня не станет, жизнь потеряет для нее всякий смысл. Из четырех ее детей в живых остался я один. Единственная надежда. Хотя бы ради нее я должен выжить.

Еще один столб вырастает как из-под земли. Руки сами собой рвут баранку вправо. Они умные, мои руки. Что-то к ним перешло от материнских, заботливых и теплых. Что-то им досталось от тех, хотя бы ум. Они точно знают, насколько повернуть руль. Там, где мозг ничего не успел бы определить, они знают все сами. Если бы только мозг не мешал им. Даже не мозг, а память, проклятая фраза: «…с поправкой на то, что вы неудачник».

Удар. Руль, разрывая куртку и кожу, входит в грудь. Хруст стекла. Его заглушает еще какой-то звук. Успеваю понять, что так хрустят мои кости. Но это последний кадр, еще проявленный сознанием. Тьма…

…Ночь. Свет фар. Бегут навстречу двумя разорванными частями хоровода новенькие белые березки. Промелькнули, исчезли. А мечи света уже выхватывают спуск к мосту.

Зачем я опять мчусь навстречу собственной гибели? Сейчас приторможу, выключу зажигание.

Но вспоминаю о невесте. Если я все сделаю, как велено, то получу премию, мы сможем пожениться и поедем к теплому морю, к пальмам. Мы будем лежать рядышком на горячем песке, лежать неподвижно, в знойной истоме. Неподвижность — вот о чем я мечтаю! Она мне необходима хотя бы на некоторое время, чтобы стереть в памяти мелькание столбов и домов.

Увы, все это мечты. Чтобы они исполнились, нужно мчаться сквозь ночь, разрезая ее на неровные части ножницами лучей. Нужно выжимать из двигателя, из шасси, из передач все их резервы, нужно испытать не только конструкцию, но и само железо на прочность.

Я не просто гонщик-спортсмен, а шофер-испытатель. Я должен проверить опытный образец автомобиля на разных режимах, чтобы конструктор мог внести изменения в модель.

Ночь, как летучая мышь, бесшумно летит прямо на меня, расправив черные крылья. Она пытается убаюкать меня, приглушить тревогу, а вместе с ней и готовность принимать мгновенные решения.

Колонна машин мчится навстречу. Фары слепят. Включаю и выключаю свет. Успеваю заметить, что мост внезапно кончается, обрывается, будто срезанный ножом. Передо мной — бездна. Лечу в нее вместе с машиной. Удар. Тьма…

…На экране моей памяти, где-то в самом его верхнем углу, светится голубоватое оконце. В нем мелькают тени. Неясные, расплывчатые… И все же я вспоминаю десятки своих смертей, сопровождающихся такой болью, для которой и названия не придумать…

…Оказывается, у меня есть семья. Мою жену зовут Эмилией. Это хрупкая белокурая женщина, нежная и взбалмошная. У нее маленький рот и золотистый пушок на затылке. Настроение у нее меняется каждую минуту. Пока она накрывает на стол, успевает ласково улыбнуться дочке, укоризненно покачать головой старшему сыну, раздраженно и нетерпеливо посмотреть на меня. А то на мгновение замрет, приоткрыв рот, удивившись новой шалости младшего сына. Ее взгляд, подобно курице, клюющей зерно, перескакивает с места на место. Эмилия умеет рассыпать в смехе серебряные колокольчики. Но, к сожалению, она умеет и скрипеть, как несмазанная калитка, и браниться, словно рыночная торговка, и вопить, как бешеная кошка.

У нас четверо детей, и я вынужден много трудиться, чтобы прокормить всю ораву. Работаю шофером на огромном рейсовом грузовике, доставляю овощи на плодоконсервный комбинат. Когда я возвращаюсь из рейса, дома меня встречают радостно: жена бросается на шею, младшенькие ребятишки повисают на руках, теребят за полы пиджака. Старший мерно хлопает ладонью по спине, отбивая такт моей любимой песни. Потом начинается раздача гостинцев, и веселая суматоха продолжается до ночи: меряют обновы, будто не понарошку хвастаются друг перед другом, нахваливают меня, расспрашивают о поездке. И пусть я не больно многого достиг в жизни: некоторые мои одноклассники стали генералами, директорами — в эти часы я чувствую себя не только самым главным, но и самым нужным.

Впрочем, грех жаловаться, и на работе меня не отпихивают в дальний угол, считают классным шофером. Начальник автоколонны говорит: «Определенные способности, мог бы при желании гонщиком стать». Он-то не знает, что я уже был гонщиком — в одной из прежних жизней. Наверное, оттуда и способности, и непонятные самому знания. Стараюсь скрыть способности от других, да не всегда это удается. Товарищи удивляются: откуда что берется у простого шофера? Дразнят «мудрецом», «пророком». Многие завидуют.

А мне, как включится окошко памяти, тошно и страшно становится: вот сейчас начнут мелькать столбы, воронки, хрустеть кости… Хорошо хоть, что не так часто это бывает…

Никак не могу вспомнить лицо Эмилии. Оно расплывается, будто за оконным стеклом под струями дождя, и вместо него я вижу лицо совсем юной девушки с голубой жилкой на мраморном виске. Кто это? Эмилия в молодости? Какой же она была тогда хорошенькой и нежной, наивная доброта светилась в глазах, губы были пухлыми и алыми. В углу рта чернела маленькая родинка… Родинка!.. Родинка?..

Какой же я идиот! Прожить с человеком столько лет — и все время путать ее с иной женщиной.

Да, я всю жизнь путаю их. Эмилия не раз говорила мне: «Ты совсем не знаешь меня, ты принимаешь меня за другую». Я пытался отшутиться: «За идеал».

Но та девушка — это не просто мой идеал, некий эталон нежности и красоты.

Девушка с голубой жилкой на виске — моя невеста в прежней жизни, более короткой и потому более счастливой. В ней еще не успело накопиться взаимного раздражения, спрессованного в памяти, как порох в бочке.

Я перенесся в какое-то иное время, и приходится приложить усилия, чтобы вернуться в настоящее.

И я понимаю, что не случайно путаю прошлое и настоящее. В этой путанице, в нагромождении нелепостей, несчастий, во множественности образов, накладывающихся один на другой, есть какая-то закономерность. От нее зависят мои жизни и смерти, мои скитания и мои возрождения, и ее мне надо выявить во что бы то ни стало. Иначе мукам не будет конца.

Тогда-то я впервые по-настоящему задумался о себе, о своих смертях. И оформилось в бедной моей голове великое Подозрение. Дал я себе клятву проверить его, пусть хоть через сто своих смертей перешагну.

Лихачом я никогда не был, знал цену лихачеству: много ума и смелости не нужно, чтобы на акселератор жать, но с той поры моя жизнь приобрела только един смысл — проверить Подозрение. Ради этого готов я был на что угодно — превышал скорость, исколесил десятки тысяч километров дорог и бездорожья, забирался в такие уголки, где и туристы не бывали. Как услышу, что где-то нечто диковинное обнаружилось, следы пришельцев ищут, гигантскую впадину нашли или раскопали древний храм, я туда пробиваюсь.

Конечно, пробовал я — и не раз — найти место, где бывал не то что двадцать или сто лет назад, а еще в прежней жизни.

Знакомые и друзья считали меня тронутым, моим чудачествам перестали поражаться, И никто не удивился, когда во время экспедиции в высокогорную страну я вместе с машиной сорвался на крутом повороте и рухнул в пропасть.

…Теперь я уже не шофер, а молодой ученый. Правда, все же автолюбитель. Наверное, привычка к рулю у меня вроде атавизма. Есть и другие привычки оттуда же. А способности иногда появляются такие, что и сам их пугаюсь. Эти способности позволили мне почти одновременно окончить два факультета университета и успешно работать в нескольких областях науки: физике твердого тела, астрономии и кибернетике.

Родителей я не помнил — они умерли, когда мне было несколько лет от роду, на девушек я не обращал внимания, хотя они всячески старались завоевать мое сердце. Впрочем, я был недурен собой — высокий, широкоплечий, рыжеватые волосы слегка кудрявились. Глаза, правда, подкачали: правый был темнее левого, и казалось, что я слегка косой. Это и создавало, как утверждали знакомые, особенный, искоса и внезапно пронзительный «мой взгляд». Говорили, что я смотрю не на человека, а сквозь него. И в этом была немалая доля правды, ибо всеми моими помыслами владела одна страсть — подтвердить или опровергнуть Подозрение, доставшееся мне еще в прежней жизни и как заноза засевшее в памяти.

Оно проснулось, когда мне было двенадцать лет. Я учился тогда в математической школе. С некоторых пор мне стало казаться, что задачи, которые нам задавали, я уже решал когда-то давно. Я истязал себя, пробуя решать все более сложные уравнения, и чем успешнее решал их, тем больше росло беспокойство. Затем стало казаться, что и многие жизненные ситуации мне уже встречались.

Я влюбился в старшеклассницу, стройную худенькую девушку с тонкой пульсирующей жилкой на мраморном виске. Ее забавляло мое преклонение, она сама приглашала меня на прогулки, покровительственно обнимала меня, ее волосы пахли травами и щекотали мою кожу. Однажды она сказала: «Я научу тебя целоваться, парень, а ну-ка, подставляй губы». И когда ее губы коснулись моих и меня опалило жаркое волнение, я вспомнил, что это со мной уже случалось в иных жизнях. И хотя варианты были различные, ощущение оставалось почти одним и тем же. Заработало окошко памяти, и я с полной ясностью вспомнил, как жил и умирал прежде…

Создали мы в институте новый вычислительный центр. К тому времени машины уже объединяли в информационные системы. На одной из таких систем, названной «Эмма» и состоящей из двадцати вычислительных машин, поручили работать мне. Выполняли мы заказы ученых, конструкторов, предприятий. Подружился я с конструктором автомобилей, помогал ему испытывать новые модели, существующие пока только в чертежах и расчетах. Вводили мы такой «автомобиль» в память вычислительной системы, и она там «оживала», словно настоящая, испытывалась по всем параметрам. Проверяли мы, как будут себя чувствовать люди в различных критических условиях. Вводили данные об организме человека, о его возможностях и резервах, о допустимых перегрузках.

Затем директор института поручил мне на той же системе машин выполнять новый заказ — на этот раз группы медиков: создать кибернетического диагноста широкого профиля. Поскольку в памяти системы уже были данные о возможностях человеческого организма, наша задача несколько упрощалась. Мы ввели дополнительные сведения из медицинских учебников. Затем по просьбе одного из ведущих врачей я перестроил программу так, чтобы она по нашей команде могла отождествлять себя с организмом человека в различных состояниях — идеально здоровым и больным.

Вначале сведений в памяти машины было сравнительно немного — курс мединститута плюс несколько сотен историй болезней. Но по мере того как с «Эммой» работали разные врачи, вводя недостающие медицинские сведения по своим специальностям, она становилась универсальнейшим и точнейшим диагностом. В то же время она училась все более и более отождествлять себя с человеческим организмом.

Однажды закончили мы очередное испытание и дали «Эмме» команду стереть из памяти ход испытаний, подготовиться к другой операции. «Эмма» выполнила команду не сразу. Я насторожился, задействовал проверочный код и убедился, что система неисправна. Стали мы с операторами искать причину сбоя. Проверили машину за машиной — все они оказались в полном порядке. Я решил временно выключить всю систему и «прозвонить» индикаторами соединение блоков памяти. И тут на табло основных индикаторов заметил я непорядок. Индикаторы, которые должны были погаснуть, периодически вспыхивали, будто светлячок чертил огненное кольцо. Это в сложной системе из тысяч блоков, какой являлась «Эмма», остался от одной из прежних операций неподконтрольный нам отряд свободных электронов, совершающий бесконечный цикл. Метался он, как в мышеловке, возбуждал ячейки памяти, вызывал индукцию в соседних ячейках. Вот этот зациклившийся импульс и оказался виновником сбоя.

Стал я проверять и ту часть «Эммы», где хранились сведения по медицине. Обнаружил и там зациклившиеся импульсы.

Несколько месяцев ушло у меня на проверку схемы, но я не обнаружил ошибки.

Возможно, дело в чрезмерном усложнении программы?

Мне не терпелось проверить догадку. Я задействовал часть системы, которая умела отождествлять себя с человеческим организмом, и сообщил ей, что ее палец прикоснулся к предмету, разогретому до восьмидесяти градусов. Немедленно последовал ответ: «ОЖОГ. БОЛЬНО».

Второе слово было незапрограммированным. Оно свидетельствовало, что система научилась отождествлять себя с организмом больше, чем мы предполагали. И я уже почти не удивился, когда обнаружил, что именно в то время, когда «организм» испытывает боль, в системе возникают непредвиденные импульсы. Они прокладывают себе новые пути, разбегаются по всем участкам объединенного искусственного мозга, зацикливаются.

Если хорошенько подумать, то в этом удивительном явлении нет ничего необъяснимого. Ведь именно чувства, вернее — потребности через чувства воздействуют на мозг, заставляя его искать пути к удовлетворению. Именно чувства дают толчок мыслям, зачастую непредвиденным. И эти новые мысли, неконтролируемые импульсы разбегаются, зацикливаются.

Каждое зацикливание такой мысли-импульса способно вызвать к жизни множество воспоминаний, хранящихся в ячейках памяти. Возникают новые образы, целые миры, подготовленные прошлой работой системы. Они нарушают программу.

Хорошо, если их удается быстро обнаружить. А если нет?

Чем больше я думал над этим вопросом, тем к более удивительным выводам приходил. Они и привели к новому повороту в моих поисках.

…Снова горные тропинки. Я был один, ведь ни с кем из друзей не рискнул бы поделиться своими гипотезами. Чтобы понять их, нужно было прожить все мои жизни, перенести муки и смерти и сохранить, как вечную боль, память о них.

Веду машину по узкой петляющей дороге над обрывом. Покой гор кажется мне обманчивым. Камни притаились, готовые к обвалу, редкие деревья маскируют лики горных духов. Сверкающие острые скалы воспринимаются как ракеты, призванные вспороть синее призрачное небо, подсеребренное по краю пылью водопадов. Пена горных рек реальнее, чем спокойная вода, ибо реальность теперь для меня связана только с движением.

Наконец достигаю спуска в гигантский каньон. Дорога становится еще опаснее, она состоит из одних крутых поворотов. Руль оживает в моих руках, пытается диктовать свою волю. Приходится бороться с ним, усмирять. А коварная память подсказывает: так уже было, все было, а ты сам — только белая мышь в лабиринте, который не может кончиться. Вместе с тем оживали инстинкты, прежний опыт, записанный не в генах и не химическим языком (об этом я уже догадывался), а языком перестановок электронов на атомных орбитах.

И снова старый проклятый вопрос бьется в моем мозгу: зачем? Есть ли цель, способная искупить мои муки, десятки моих смертей?

Оставляю машину на небольшой площадке и продолжаю путь пешком туда, где согласно расчетам должен находиться Вход. Через несколько часов, изнемогая от усталости, различаю прозрачный провод, уходящий в скалу. Мне кажется, что я уже видел его бесконечно давно, задолго до рождения.

Приходится карабкаться по отвесной скале, вырубая скалорубом небольшие выемки, чтобы только упереться носком. Тяжелый рюкзак тянет вниз.

Но цель значит для меня гораздо больше, чем жизнь. Ибо это впервые за десятки жизней моя цель. Пусть это кажется кому-то — да и мне самому — невероятным: если бесконечно усложнять модель, у нее могут появиться собственная воля и собственная цель, неподконтрольные исследователю.

Сейчас я весь состою из желания достичь цели, моя атомная структура соткана из него, как из паутины, в которой запуталась и барахтается мысль.

Я ни секунды не сомневаюсь, что одолею подъем. Усталость больше не властна надо мной.

Иногда мне приходится ползти по расщелинам, вжимаясь в скалу, чувствуя каждую малейшую неровность, таща за собой или толкая впереди себя рюкзак.

Вот и провод. Он шероховат на ощупь, туго натянут, почти не пружинит под руками. Кажется, что он уходит непосредственно в скалу. Исследую место входа и обнаруживаю, что оно закрыто крышкой под цвет камня. В моем рюкзаке отличный набор инструментов — вскоре удается приподнять и откинуть крышку. Под ней — темное отверстие — начало длинного туннеля, ведущего в глубь скалы. Туннель явно искусственного происхождения. Виднеются провода и контактные пластины, аккуратно утопленные в гладкой стене. Они словно отштампованы вместе с ней. Все это напоминает что-то очень знакомое, но что именно?

Касаюсь рукой контактной пластины. Чувствую легкий укол. В ушах начинает звучать прерывистое жужжание. Создается впечатление, что кто-то безмерно далекий хочет говорить со мной, но его голос не может пробиться сквозь даль. Я продолжаю путь, но теперь все время чувствую его присутствие. Оно вовне и во мне — жужжанием в ушах, металлическим привкусом во рту, покалыванием и жжением на коже, тревожным беспокойством в мозгу. Мысли теснятся, мечутся, сталкиваются, одна рождает либо продолжает другую. Мне становится жутко от кружения мыслей. К тому же я пытаюсь и никак не могу вспомнить, что напоминают стены туннеля с отштампованными в них проводами и пластинами. В то же время интуиция, которой я привык доверять, подсказывает, что вспомнить очень важно. От этого раздвоения, от напряженной борьбы со своей неподатливой памятью становится еще хуже.

И только когда я продвинулся уже достаточно далеко по туннелю и оглянулся, отыскивая мерцающее пятно входа, взгляд охватывает большее пространство, и я наконец вспоминаю: «ПЕЧАТНЫЕ СХЕМЫ»! Да, стены туннеля напоминают печатные схемы, которые применяются в вычислительных машинах.

Интуиция не подвела. Теперь у меня есть не просто догадки, накопившиеся за десятки жизней. Теперь у меня возникла четко оформившаяся МЫСЛЬ. И я могу в этом призрачном мире опереться на нее, как слепой на посох.

Вытаскиваю из рюкзака несколько инструментов, начинаю в определенной последовательности замыкать и размыкать контакты. Голубоватые вспышки, искры… Забыв об опасности, об элементарной осторожности, вернее, не забыв, а презрев и отбросив их, я дал выход накопившейся во мне горечи и ненависти за все, что пережил, выстрадал на протяжении своих жизней, ибо я уже понимаю, почему мир всегда казался мне таким призрачным и невсамделишным, почему мукам не было конца, почему за гибелью следовало возрождение и кто я такой на самом деле.

Все тело начинает колоть. Чувствую сильный зуд, жжение.

Ощущение такое, будто с меня слезает кожа. Кончики пальцев немеют, онемение распространяется на руки и ноги, ползет по телу, завоевывая все новые участки.

Я корчусь от боли, от зуда, бью руками о выступы стен, пытаясь вернуть им чувствительность, чешусь спиной и боками о камни, пытаясь содрать зудящую кожу. Кожа не сдирается, но тело словно приобретает совершенно новое свойство.

Раздваиваюсь. Часть еще остается прежней, другая часть меняется, наливаясь каменной неподвижной тяжестью.

Болевые припадки сотрясают меня до основания. Жажду смерти как облегчения. Но переход на этот раз происходит без нее и становится во сто крат более болезненным. Сознание временами мутится, исчезает, но наступают минуты просветления — и новая мысль, овладевшая мною, укрепляется и прорастает в моем мозгу.

Продолжаю замыкать и размыкать контакты и вижу, как впереди, в глубине коридора, медленно возникает светлое окно. Рвусь к нему, падаю, ползу, собираюсь с силами — встаю и делаю несколько шагов.

Тело потрясает новый небывалый припадок — возможно, уже наступила кульминация, переход в иное измерение. Светлое окно, больше похожее на экран, дрожит, по его поверхности пробегает рябь. Оно становится прозрачным в середине, и сквозь него я вижу неправдоподобно большое лицо с удивленными глазами…

Писатель Иванов срочно вызвал аварийную.

Когда бригада прибыла, он показал им перфоленту:

— Смотрите, что выдает машина.

Одновременно на контрольном экране вычислительной машины вспыхивают странные зубцы и круги, образуются причудливые геометрические фигуры и тут же распадаются.

— Седьмой блок шалит, я предупреждал, — безапелляционно произносит младший мехоператор, готовясь что-то отключить.

Его останавливает инженер-ремонтник:

— Скорее это следствие грозовых разрядов.

Мехоператор с молодой запальчивостью готовится ринуться в спор. Но тут в центре экрана, в расплывшемся многоугольнике, проступает чье-то перекошенное страданием лицо с безумными глазами. В нем столько муки, что людям становится не по себе.

— Кто это? — спрашивает инженер, невольно отступая от экрана.

Мехоператоры уставились на писателя. А он вконец растерялся:

— Это… это…

Теперь и инженер повернулся к нему:

— Вы знаете его?

— Кажется, знаю… Видите ли, я моделирую в памяти машины различные ситуации и сюжеты для будущего романа. И это… Это может быть герой моего нового произведения. Собственно говоря, даже не герой еще, а только заготовка. Я все время меняю сюжет, чтобы выяснить, как в связи с этим изменяется герой. Но, возможно… Видите ли, до меня на этой машине работали автоконструкторы, испытывали новые модели автомобилей. А потом… потом один из моих персонажей почему-то упорно становился гонщиком. И вот я подумал сейчас…

— Зациклившийся импульс, — с прежней категоричностью произносит молодой мехоператор.

— Но в таком случае всякий раз, когда я стираю из памяти машины отработанную ситуацию, он остается, так сказать, существовать, — бормочет писатель. — О, господи, представляю, что выпало на его долю.

— Кажется, он хочет спросить вас о чем-то, — говорит инженер, притрагиваясь к плечу писателя костяшками согнутых пальцев, словно осторожно стучится в закрытую дверь.

Губы на экране совершают одно и то же движение. Шум и свист, изображение искажается. Помехи то и дело заглушают пробивающийся слабый голос. Оператор нагибается, прислоняясь ухом к шторке репродуктора, напряженно вслушивается.

— Он говорит «зачем»…

— Зачем? — повторяет за ним писатель. — Ну что ж, это естественный вопрос для героя моей будущей книги. Он спрашивает: зачем я произвел его на свет, зачем он мне нужен?

Оператор услужливо включает микрофон вводного устройства, и писатель очень тихо, представляя, каким громом прозвучат его слова в машине, говорит:

— Рад встрече с тобой. Если ты действительно возник в результате зациклившегося импульса, представляю, какие испытания выпали на твою долю. Прости меня. Но зато ты, единственный из живущих в созданном мной мире, смог разгадать тайну своего существования…

Писатель говорил долго. Его слова предназначались не только для спрашивающего, но и для всех присутствующих. Ему казалось, что ремонтники слушают его с интересом, а при таких условиях он мог говорить часами, время от времени откидывая прядь волос со лба и шумно выдыхая воздух. Он разъяснил, что создание моделей автомобиля или самолета в памяти вычислительной машины и проведение их испытаний позволяют улучшить их конструкции, предотвратить аварии настоящих — из металла и пластмасс — автомобилей и самолетов с людьми на борту. И точно так же моделирование жизненных ситуаций позволит ему, в частности, родить новые мысли, написать лучший роман и тем самым усовершенствовать настоящих — из плоти и крови — людей, сделать устойчивей и справедливей общество. Он, конечно, понимает, что придуманному им герою, можно сказать, его сыну по духу, нелегко десятки раз умирать и возрождаться. Но ведь он выполняет благороднейшую миссию — помогает рождаться самому значительному на свете — новой мысли. Ибо в конце концов ценнее всего оказывается информация, которая позволяет совершенствовать мир. И если бы не этот вымышленный герой, то, возможно, люди, а в том числе и он, писатель, не знали чего-то очень нужного и важного, крайне необходимого для прогресса.

Говоря, писатель посматривал то на людей вокруг, то на экран, следя, какое впечатление производят его слова.

По выгнутой голубоватой пластмассе все время пробегают какие-то волнистые линии, искажая лицо того, кто находится по ту сторону экрана. Но писатель угадывает его состояние. Ему вдруг начинает казаться, что там не чужой, впервые увиденный образ, а хорошо знакомый человек — тот, с кем учились в школе, влюбились в девушку с голубой жилкой на мраморном виске, поссорились, вначале казалось — навсегда… Писатель ищет слова утешения для человека, находящегося по ту сторону экрана, и не находит их. Наклонясь к микрофону, он произносит:

— Точно так же, как человек, каждая новая мысль рождается в муках. Ничего тут не изменить, ведь это не простое совпадение, а неизбежность. Другого пути нет. Понятно?

Изломанные синие губы на экране шевелятся. Присматриваясь к ним, вслушиваясь сквозь треск и шум в слабый голос, долетающий из репродукторов, писатель пытается расслышать или хотя бы угадать ответ своего героя. Это не удается, и он вопросительно смотрит на других людей. Мехоператор поспешно отводит взгляд. А губы на экране продолжают двигаться, повторяя одни и те же слова ответа. Но это отнюдь не слова благодарности, ни «да», ни «понятно». И тот из присутствующих, кто расслышал или угадал эти слова, вряд ли рискнет произнести их вслух…

Помнится, я рассказывал вам, как Сьюзен появилась в зале отдыха в понедельник вечером уже после того, как там собрались все остальные. Мое сегодняшнее появление в кабинете Вульфа было именно так и задумано. На то имелось две причины: во-первых, мне не хотелось беседовать с теми, кто прибудет первым, во-вторых, я не желал видеть, как Орри, исполнявший роль Арчи Гудвина, впускает их в прихожую и проводит в кабинет. Поэтому, предоставив сервировку стола с освежающими напитками Фрицу и Орри, я вышел в пять сорок из дома и устроился в ателье напротив, из которого открывался хороший вид на наше крыльцо.

Первыми объявились Лоис, Нора Кент и Роджер Фут в такси. С водителем расплачивалась Нора, что было справедливо, ибо она могла себе это позволить. К тому же скорей всего Нора занесла это в графу служебных расходов. Следующий участник тоже подъехал на такси — это был Корей Брайэм, один. Затем прибыли Уимен с Сьюзен в желтом «ягуаре», за рулем сидел Уимен. Машину удалось приткнуть лишь в районе Десятой авеню, так что им пришлось пройтись пешком. Потом наступил перерыв. В 18.10 к крыльцу подкатил черный «роллс-ройс», и из него вылезли Джарелл и Трелла. Как только они вошли в дом, я перешел через дорогу и нажал кнопку звонка. Меня впустил Арчи Гудвин и провел в кабинет Вульфа. Он держался сносно.

Рассадил он всех так, как ему велели. Очень жаль, что я мог видеть всего четыре лица, да и те в профиль, но ведь нельзя же было усадить секретаря на почетное место перед всеми присутствующими? Джарелл, разумеется, восседал в красном кожаном кресле, в первом ряду желтых кресел сидели Лоис, Трелла, Уимен и Сьюзен. Родственники. Сзади расположились Алан Грин, Роджер Фут, Нора Кент и Корей Брайэм. По крайней мере, хоть Лоис была прямо передо мной.

Вошел Вульф, пожал протянутую Джареллом руку и оставался стоять у стола, склонив голову на одну восьмую дюйма, пока тот называл наши имена, потом плюхнулся в кресло.

— Они в курсе, что это касается Ибера, — сказал Джарелл. — Чисто семейное совещание, то есть не для протокола.

— Выходит, я должен внести некоторую ясность. — Вульф откашлялся. — Если под этим «не для протокола» вы подразумеваете, что я дал торжественное обещание не разглашать ничего из сказанного здесь, я должен буду вам возразить. Я не адвокат, а поэтому не могу получить права привилегированного общения. Если же вы просто хотели сказать, что все, происходящее здесь, конфиденциально и ничего из сказанного не получит огласки, кроме как под нажимом закона, если он к таковому прибегнет, в таком случае все правильно.

— Не хитрите, Вульф, я ваш клиент.

— Вы им останетесь лишь в том случае, если между нами будет полная ясность. — Вульф обвел взглядом всех присутствующих. — Итак, мне кажется, настало время сообщить вам о пропаже револьвера мистера Джарелла. Поскольку его секретарь, мистер Грин, был свидетелем обнаружения этой пропажи, попрошу его сделать сообщение. Мы вас слушаем, мистер Грин.

Я знал, что дело дойдет и до меня, только не думал, что так быстро. Все взоры обратились в мою сторону. Лоис повернулась в своем кресле на сто восемьдесят градусов, и теперь ее лицо было совсем рядом с моим. Я доложил обо всем, что знал. Не так, как докладывал Вульфу — подробно, с пересказом диалогов, — а просто изложил основные события.

Трелла с упреком повернулась к мужу:

— Мог бы сказать нам, Отис!

— Револьвер нашли? — поинтересовался у меня Корей Брайэм. Потом обратился с тем же вопросом к Джареллу. — Нашли?

В разговор вмешался Вульф:

— Нет, не нашли. Его и не искали. Я считаю, что мистеру Джареллу, как только он обнаружил пропажу, следовало немедленно сделать обыск, прибегнув по необходимости к помощи полиции, однако, нужно отметить, он находился в трудной ситуации. Кстати, мистер Грин, у вас не создалось впечатления, что мистер Джарелл кого-то подозревает?

Я надеялся, что понял его правильно.

— Да, создалось. Возможно, я ошибаюсь, но у меня создалось впечатление, что он подозревает…

— Проклятье! — перебил меня Джарелл. — Хорошо, я скажу. — Ты его взяла! — громко сказал он, указывая пальцем на Сьюзен.

Воцарилась гробовая тишина. Они смотрели не на Сьюзен, а на него, смотрели все, за исключением Роджера Фута, сидевшего рядом со мной. Он не сводил глаз с Вульфа, очевидно, раздумывая, стоит на него ставить или нет.

Тишину нарушил Уимен.

— Тебе, папа, это ничего не даст, пока ты не представишь доказательства, — негромко сказал он. — Они у тебя есть? — Он обернулся, почувствовав на своем плече руку Сьюзен. — Не волнуйся. — Он добавил что-то еще, но я не расслышал что, потому что заговорил Вульф.

— У вас есть доказательства, мистер Джарелл?

— Нет. Тех, которые нужны вам, нет.

— В таком случае держите обвинения в стенах вашего дома. — Он снова обвел взглядом все сборище. — Мы не обращаем внимание на определение преступника, сделанное мистером Джареллом, поскольку у него нет доказательств. Итак, перед нами вырисовывается следующая ситуация: когда мистер Джарелл узнал сегодня днем, что мистер Ибер был убит из револьвера того же калибра, что и его собственный, который похитили из ящика стола, он обеспокоился, что неудивительно, поскольку Ибер пять лет находился у него на службе, жил в доме и лишь совсем недавно был уволен. В среду, в тот самый день, когда пропал револьвер, он побывал у него в гостях, а на следующий день был убит. Мистер Джарелл решил проконсультироваться у меня. Я сказал ему, что его положение сомнительно, по всей вероятности, даже опасно, что самое правильное — сообщить об исчезновении оружия полиции, упомянув при этом, при каких обстоятельствах оно исчезло, что, если начнется расследование по делу об убийстве, пропажа все равно обнаружится, если, конечно, в ближайшем времени не отыщут убийцу на стороне. Теперь, когда об этом известно и всем вам, мне бы следовало в целях собственной безопасности известить о случившемся полицию, поскольку возможность, что выстрел был сделан именно из этого револьвера, стала вероятностью. Разумеется, в данный момент наилучший выход — это установить, что Ибер был убит не из этого револьвера, что легко сделать.

— Каким образом? — спросил Брайэм.

— При одном условии, мистер Брайэм, вернее, при двух. Первое — необходимо обнаружить револьвер. Его взял кто-то из вас. Сдайте его. Сообщите мне, где его найти. Я произведу из него выстрел и дам сравнить эту пулю с той, которой был убит Ибер. Если отметки на пулях не совпадут — оружие в преступлении не участвовало, следовательно, мне не придется ставить об этом в известность полицию. И наоборот, если они совпадут, мне придется немедленно поставить в известность полицию, отдать им револьвер, а уж полиция возьмет вас в оборот. — Он повернул руки ладонями вверх. — Вот как все просто обстоит. Джарелл набросился на свою невестку;

— Где револьвер, Сьюзен?

— Нет, так дело не пойдет, — сказал Вульф. — Вы сами признали, что не имеете доказательств. Я провожу это совещание по вашей просьбе, но я не дам вам его испортить. Над всеми вами, в том числе и над вами, мистер Джарелл, нависла одна и та же угроза. Вам всем предстоит пережить неприятные заботы, а поэтому я настаиваю, чтобы на этот призыв откликнулись все без исключения. — Он обвел взглядом собравшихся. — Я взываю ко всем. К вам, миссис Уимен Джарелл. — Молчание. — К вам, мистер Уимен Джарелл. — Молчание. — Миссис Отис Джарелл. — Молчание. — Мисс Джарелл. — Молчание. — Мистер Грин. — Тоже молчание. — Мистер Фут. — Молчание. — Мисс Кент. — Молчание. — Мистер Брайэм.

— Он здорово запоминает имена, а? — с восхищением заметила Лоис, обернувшись ко мне. Потом беззвучно, одними губами, произнесла два слова, состоящих из четырех слогов. Я не очень хорошо читаю по губам, однако тут я все понял. Она сказала: «Арчи Гудвин».

Я собрался было придать своей физиономии невинный вид, но тут раздался голос Корея Брайэма:

— Я не совсем понимаю, почему в число подозреваемых включили меня. Разумеется, для меня большая честь считаться членом семьи Джареллов, но, боюсь, я не гожусь в кандидаты на место того человека, кто взял джарелловский револьвер.

— Вы находились в то время там, мистер Брайэм. Снимок, автоматически сделанный в момент, когда распахнулась дверь, запечатлел часы над нею, которые показывали шестнадцать минут седьмого. В тот вечер, в среду, вы были приглашены к обеду. Вы прибыли около шести и находились в зале отдыха.

Неожиданно голос подал Роджер Фут.

— У меня есть один вопрос. — Его широкая скуластая физиономия покрылась красными пятнами, по крайней мере с того бока, который я видел. — А как насчет нового секретаря, этого Алана Грина? Мы о нем ничего не знаем. По крайней мере я. А вы? Он был знаком с Ибером?

Мой дружок. Дорогой мой попрошайка. Я дал взаймы этому бездельнику шестьдесят долларов, дал, как он думал, из собственных сбережений, и вот чем он платит за мою щедрость. Даже сделал уточнение:

— У него был ключ от библиотеки, не так ли?

— Совершенно верно, мистер Фут, был, — кивнул Вульф. — О мистере Грине я знаю немного, однако, как мне известно, а то время, когда исчез револьвер, он находился один в своей комнате, как и мистер Джарелл. Мистер Грин рассказал, что за ним зашел мистер Джарелл и что было дальше. Мистер Брайэм был в то время в зале отдыха. А где, между прочим, были вы, мистер Фут?

— Когда это?

— Мне показалось, что я выразился ясно. В четверть седьмого в среду вечером.

— Я находился между домом и «Ямайкой» и попал домой… Нет, нет, это было вчера, в четверг. Наверно, я был у себя в комнате, брился. В это время я обычно бреюсь.

— Вы сказали «наверно». А если точно?

— Я был у себя.

— С вами кто-нибудь был?

— Нет. Я не Луи Четырнадцатый, так что, когда бреюсь, зрителей у меня нет.

Вульф кивнул.

— Сейчас это не в моде. — Его взгляд устремился на Треллу. — Миссис Джарелл, давайте теперь выясним с вами. Вы помните, где вы были в четверть седьмого в среду?

— Я была в студии, как обычно. Смотрела телевизор. В половине седьмого вышла в зал отдыха.

— Вы уверены, что это было именно в среду?

— Абсолютно уверена.

— В котором часу вы пришли в студию?

— Чуть раньше шести. Примерно без пяти или без десяти шесть.

— И вы не отлучались оттуда до половины седьмого?

— Нет.

— Насколько я понял, войти в студию можно лишь из главного коридора. Вы не обратили внимания, никто не проходил мимо двери?

— Нет, она была закрыта. За кого вы меня принимаете? Неужели я бы сказала, если бы даже кого-то видела?

— Не знаю, мадам, но, если револьвер не найдется, вам моя назойливость покажется образцом вежливости по сравнению кое с чем другим. — Он скользнул взглядом мимо Уимена и задержал его на Сьюзен. — Миссис Джарелл? Прошу вас.

Она ответила сию секунду, как обычно тихо, но твердо и отчетливо:

— Я была в своей комнате с мужем. Мы находились там примерно с четверти шестого, с час или около того. Потом вместе спустились в зал отдыха.

— Вы это подтверждаете, мистер Джарелл?

— Подтверждаю, — решительно заявил Уимен.

— Вы уверены, что это было именно в среду?

— Уверен.

— Мисс Джарелл?

— Мне кажется, я попалась, — заявила Лоис. — Я не помню точно, где я была в четверть седьмого. До этого, я помню, где-то болталась, пришла домой около шести, хотела попросить что-то у отца и направилась в библиотеку, но дверь оказалась заперта. Тогда я направилась в кухню к миссис Лэтем, но ее там не было. Я обнаружила ее в столовой и попросила погладить мне платье. Помню, я в тот день устала, поэтому решила сократить дорогу и пройти через зал отдыха, но там увидела мистера Брайэма, мне же не хотелось ни с кем встречаться. Поэтому я пошла другой дорогой, поднялась к себе и переоделась. Если бы у меня был ключ от библиотеки и если бы мне пришел в голову этот трюк с ковриком, я могла бы спокойно зайти туда по пути и выкрасть револьвер, но я этого не сделала. К тому же я ненавижу всякое оружие. Этот фокус с ковриком кажется мне каким-то неправдоподобным. А вам, Ар… Ар… Артур? — повернулась она в мою сторону.

Восхитительная девчонка. Такая озорница. Если мне случится снова с ней танцевать, непременно наступлю ей на ногу.

— Который был час, когда вы увидели в зале отдыха мистера Брайэма? Постарайтесь ответить как можно точней, — сказал Вульф.

Она тряхнула головой.

— Исключено. Был бы это кто-нибудь другой, к кому я испытываю хоть какие-то чувства, к примеру, мистер Грин, я бы сказала, что это было ровно в шесть шестнадцать, а он бы сказал, что видел, как я туда заглядывала, и посмотрел в это время на свои часы. Так что нас бы обоих оправдали. Но к мистеру Брайэму я никаких чувств не испытываю. Поэтому даже не стану пытаться припоминать.

— Это тебе не светская игра, Лоис, — проворчал ее отец. — Все может обернуться серьезно.

— Все и так уже достаточно серьезно, папа. Заметь, я сообщила все, что могла. Не правда ли, мистер Вульф?

— Правда, мисс Джарелл. Благодарю вас. Позволите, мисс Кент?

Я гадал, расколется Нора или нет. Она не раскололась. Она держалась как компетентная и лояльно настроенная стенографистка.

— В среду в шесть часов мы с мистером Джареллом вместе вышли из библиотеки, как обычно, заперев за собой дверь. Мы поднялись в одном лифте и расстались в верхнем холле. Я направилась в свою комнату принять душ и пробыла там до половины седьмого, возможно, до двадцати восьми — двадцати девяти минут седьмого, после чего спустилась в зал отдыха.

Вульф откинулся на спинку, поставил локти на стол и переплел пальцы. Вобрав в себя целый бушель воздуха, он с шумом выдохнул его и проворчал:

— Я, кажется, просчитался. Разумеется, один из вас солгал.

— Черт побери, вы правы, — вмешался Джарелл. — И я знаю, кто именно.

— Если соврала Сьюзен, то и Уимен тоже, — заметил Роджер. — А как насчет этого Грина?

В один прекрасный день я бы тоже с удовольствием отдавил ему ногу!

Вульф в который раз обвел взглядом всех собравшихся.

— Итак, с этой минуты вы все находитесь под следствием, — заявил он. — Я предупредил вас о том, что мне придется информировать полицию о пропаже револьвера, если возможность того, что мистер Ибер был убит из него, станет вероятностью. По моему мнению, она теперь гораздо ближе к вероятности, чем час назад. Когда я обращаюсь к какому-то мужчине или женщине, я люблю видеть их лица перед своими глазами. Теперь же я обращаюсь к тому, кто взял револьвер и кого я не могу видеть перед своими глазами по той простой причине, что не знаю, кто это. И я их закрываю. — Что он и сделал. — Если вы знаете, где этот револьвер, и если он не участвовал в преступлении, от вас требуется только одно — чтобы он обнаружился. Вам незачем раскрывать при этом себя. Просто положите его в такое место, где его можно бы было быстро найти.

Он открыл глаза.

— Вот так, леди и джентльмены, обстоят дела. Как вы видите сами, время не терпит. В настоящий момент мне больше нечего вам сказать. Я буду ждать сообщения, что оружие нашлось, и чем скорее это случится, тем лучше. Совещание окончено, и все, кроме одного из вас, свободны. Мистер Фут высказал пожелание поинтересоваться прошлым человека, который занял место мистера Ибера, мистера Алана Грина, и я с ним согласен. Мистер Грин, прошу вас остаться. Что касается остальных, то вы свободны. Прошу простить меня за недостаток гостеприимства. Стол с освежающими напитками накрыт, и мне следовало давно вас к нему пригласить. Что я и делаю теперь. Арчи!

Орри-Арчи Кэтер-Гудвин встал и направился к столу. Роджер Фут оказался там одновременно с ним. Поскольку предполагался экскурс в мое прошлое, остальные были вправе подумать, что мои нервы нуждаются в подкреплении, так что я тоже подошел к столу и попросил мистера Гудвина смешать для меня виски с содовой. Остальные повставали со своих мест, но вовсе не для того, чтобы воспользоваться приглашением Вульфа. Джарелл с Треллой приблизились к его столу, о чем-то между собой беседуя, сзади них стоял Корей Брайэм, которого туда никто не приглашал. Нора Кент задержалась возле кушетки, настороженно озираясь по сторонам. Заметив, что Уимен и Сьюзен собрались уходить, я сделал незаметный знак Орри, и он проводил их до двери. Пригубив стакан, я приблизился к Роджеру Футу.

— Спасибо за зуботычину.

— Тут нет ничего личного. Просто меня вдруг осенило. Что я о вас знаю? В сущности, ничего. Все остальные тоже. — Он отвернулся к столу и потянулся за бутылкой с «бурбоном».

Пока я раздумывал, то ли мне подойти к Лоис, то ли томиться от одиночества, она сама окликнула меня, и я подошел к огромному глобусу, возле которого она стояла.

— Притворимся, будто разглядываем глобус, — сказала она. — Это называется «для отвода глаз». Просто я хотела вам сообщить, что, как только увидела того типа, который открывал нам дверь, тут же вспомнила. Я хотела спросить у вас лишь об одном: мой отец знает, кто вы?

Она показывала на глобусе Венесуэлу, и я следил за ее рукой, которую, как я знал, так приятно сжимать под музыку. Разумеется, у меня не было никаких шансов ее разуверить, о чем она знала, не было и времени, чтобы допустить это в качестве предположения, как сделал Вульф в беседе с Норой. Поэтому я лишь повернул глобус и указал пальцем на Мадагаскар.

— Да, — кивнул я. — Он знает.

— Потому что, хотя он отнюдь и не образчик рыцарского благородства, все-таки он отец, который к тому же оплачивает мои счета. Надеюсь, вы не подцепите меня на этот крючок?

— Я бы с удовольствием подцепил вас на крючок, только не на этот. Ваш отец знал, что я Арчи Гудвин, когда прихватил меня с собой в понедельник. Когда он захочет, чтобы об этом стало известно всем остальным, в том числе и вам, я полагаю, он сам об этом скажет.

— Он мне никогда ничего не говорит. — Теперь она указывала на Цейлон. — Плохо, что…

— Ты скоро, Лоис?

Это был Роджер Фут, рядом с ним стояла Нора Кент. Лоис сказала, что такого огромного глобуса она еще никогда не видела и что ей не хочется от него отходить. Роджер пообещал купить ей точно такой, не знаю, на какие деньги, и они ушли. Я остался стоять у глобуса. Джарелл и Трелла все еще беседовали с Вульфом, но Корея Брайэма уже не было. Потом ушли и они, даже не удостоив меня взглядом.

В субботу утром, позавтракав в девять тридцать вместе с Лоис, Сьюзен и Уименом (вместе — понятие весьма относительное: к столу мы собирались по одному), я обследовал весь нижний этаж, кроме библиотеки и кухни. Это нельзя было назвать обыском, ибо я не заглядывал ни под подушки, ни в ящики столов. Вульф предложил, чтобы револьвер положили в такое место, где его можно было бы сразу же заметить; поэтому я просто осмотрел все. Разумеется, я и не ожидал, что увижу его, следовательно, разочарован не был.

Мой второй обход, в воскресенье утром, был более обстоятельным. Когда, завершив его, я очутился в передней, там меня поджидал Стек.

— Может, я могу быть вам чем-нибудь полезен, сэр? — предложил он. — Вы что-то потеряли?

— Нет, — сказал я. — Просто я беспокойный человек. — И поблагодарил его за заботу. Когда он увидел, что я собираюсь выйти на улицу, он распахнул передо мной дверь, стараясь изо всех сил подавить вздох облегчения.

Пройдя пешком до редакции «Газетт», я зашел спросить у Лона Коэна, правда ли, что «Гиганты» переезжают в Сан-Франциско. Кроме этого, я спросил у него, нет ли каких-нибудь неофициальных сведений, касающихся убийства Ибера, а он, в свою очередь, попытался выведать у меня, кто в настоящий момент является клиентом Вульфа. Мы оба расстались весьма неудовлетворенными.

Вульф уже спустился из оранжереи и теперь восседал за своим столом, диктуя что-то Орри, который устроился за моим. Оба оторвались от дела, чтобы поприветствовать меня, и я это оценил, ибо эти два занятых человека составляли важное послание Льюису Хьюитту, в котором сообщалось, что гибрид какой-то орхидеи вот-вот зацветет, и приглашали его приехать и посмотреть на цветы своими глазами. Не имея своих обычных сорока минут для детального ознакомления с утренней «Таймс», я быстро позавтракал прямо на кухне, устроился на кушетке и только успел ознакомиться с заголовками первой страницы и спортивными сообщениями, как раздался звонок в дверь.

Одного взгляда на этого здоровенного детину в серой форме, широкоплечего и красномордого, было вполне достаточно. Я накинул цепочку, приоткрыл дверь на два дюйма и сказал через щель:

— Доброе утро. Давненько мы не виделись. Вы прекрасно выглядите.

— Гудвин, откройте.

— Я бы с удовольствием, но вы ведь знаете, что это не от меня зависит. Мистер Вульф занят — у него урок диктанта. Что ему передать?

— Передайте ему, что я хочу знать, почему он изменил вашу фамилию на Алана Грина и послал вас секретарем к Отису Джареллу.

— Я сам ломаю над этим голову. Устраивайтесь поудобней, пока я буду у него выяснять. Разумеется, если и он этого не знает, вам не к чему заходить в дом.

Чтобы не показаться невежливым, я оставил дверь на цепочке.

— Прошу прощения, что прервал ваше занятие, — сказал я, приблизившись к столу Вульфа, — но инспектору Кремеру хочется знать, почему вы переделали мою фамилию на Алана Грина и подослали меня секретарем к Отису Джареллу. Сказать ему?

— Откуда он это узнал? — рявкнул Вульф. — Черт возьми. Проведи его ко мне.

Я вернулся в переднюю, откинул цепочку и распахнул дверь.

— Он восхищен, что вы к нам пожаловали. Я тоже.

Возможно, последних двух слов Кремер не расслышал, потому что, швырнув шляпу на лавку, рванул в сторону кабинета. Когда я, заперев входную дверь, вернулся туда, он уже восседал в красном кожаном кресле. Орри не было видно. В холл он не выходил, значит, Вульф отослал его в приемную. Кремер с ходу взял быка за рога:

— Хотите, чтобы я повторил свой вопрос?

— Это вовсе не обязательно. — Вульф был любезен, но в меру. — Однако мне было бы небезынтересно узнать, откуда у вас эти сведения. Что, разве за мистером Гудвином установлена слежка?

— Нет, но сегодня с восьми утра слежка установлена за одним адресом на Пятой авеню. Было замечено, что в четверть десятого оттуда вышел Гудвин, от привратника в вестибюле узнали, что человек, который только что оттуда вышел, носит фамилию Алан Грин и состоит секретарем Отиса Джарелла, о чем и было доложено мне, а я, в свою очередь, проявил интерес. Если бы это был обычный интерес, я бы велел сержанту Стеббинсу связаться с вами по телефону. Я же, как видите, пришел сам.

— Хвалю ваше рвение, мистер Кремер. К тому же мне приятно снова вас видеть. Признаться, я и не знал, что устроиться на работу под вымышленным именем является антиобщественным поступком, а следовательно, преследуется полицией.

Кремер вытащил из кармана сигару, покатал ее между ладонями и засунул в рот. Он никогда не зажигал сигары. Один вид Вульфа, звук его голоса и связанные со всем этим воспоминания взбудораживали его кровь до такой степени, что он нуждался в успокоительном.

Он вынул сигару изо рта.

— С вами очень трудно, когда вы не склонны к сарказму, — сказал он. — Известно ли вам, что в четверг днем человек по фамилии Ибер был убит выстрелом из револьвера в своей квартире на Сорок девятой улице?

— Да, мне это известно.

— Известно ли вам, что он пять лет проработал секретарем у Отиса Джарелла и только недавно был оттуда уволен?

— Да, мне я это известно. Я, как вы знаете, читаю газеты.

— О'кэй. В соответствии с имеющейся у меня информацией Гудвин впервые появился в доме Джарелла в понедельник днем, за три дня до убийства Ибера. Джарелл сказал привратнику в вестибюле, что его зовут Алан Грин и что он будет там проживать. И он действительно там проживал. Верно, Гудвин? — спросил Кремер у меня.

— Верно, — сознался я.

— Вы проживали там с понедельника под вымышленной фамилией в качестве секретаря Джарелла?

— Верно. Но теперь меня там нет.

— Тут вы, черт побери, правы. Вы смотались оттуда, потому что пронюхали, что Джарелла собираются навестить из конторы окружного прокурора, вам же не хотелось попадаться им на глаза. Я угадал? — Очевидно, у него снова разбушевалась кровь, потому что он воткнул в рот сигару и зло зажал ее зубами. — Вот такая картина, Вульф. У нас нет ни одной стоящей улики, которая могла бы навести на след убийцы Ибера. Разумеется, мы собрали о нем уйму фактов, но среди них ни одного стоящего. Мы уже было решили, что от Джарелла и его семейки ничего интересного не узнаешь, как вдруг на горизонте выплыл Гудвин. Гудвин и вы. Теперь все обстоит иначе. Вы же хотите, чтобы я поверил, будто здесь не существует связи.

— Я не уверен, что понимаю вас, мистер Кремер. Связи между чем?

— Черта с два я вам поверил! Между тем, что Джарелл нанял вас, и убийством!

Вульф кивнул.

— Я так и предположил, что вы имеете в виду именно это, но я устал от предположений. Вы, я думаю, тоже. Итак, вы предполагаете, что меня нанял мистер Джарелл. И у вас имеются для этого основания. Разве не может быть так, что меня нанял другой человек, а я подослал мистера Гудвина в дом к мистеру Джареллу, чтобы он добыл там сведения для моего клиента?

Это его доконало. Если у меня и были какие-то сомнения относительно того, что Вульф, посчитав это дело слишком скользким, захочет передать его Кремеру, то теперь они развеялись. Искушение Вульфа проучить Кремера, идущего на поводу у предположений, было воистину непреодолимым.

— Господи, так кто же тогда ваш клиент? Может быть Ибер?

— Нет, сэр.

— Тогда кто? Джарелл или не Джарелл?

Вульф ликовал.

— Мистер Кремер, располагай я информацией, касающейся преступления, которое вы расследуете в данный момент, я был бы обязан сообщить ее вам. Однако сие может быть установлено не посредством вашей догадки, а соответствующим ходом рассуждений. Вы не знаете, какой информацией располагаю я, поэтому этим процессом заняться не можете. Так что оставьте его мне. В заключение замечу, что мне нечего вам сказать.

Кремер сунул в рот сигару, осмелился еще раз взглянуть на Вульфа, правда, бегло, отвернулся и вышел вон, громко хлопнув входной дверью.

— Свяжи меня с Джареллом, — потребовал Вульф.

— Я полагаю, он в настоящий момент пребывает в обществе помощника окружного прокурора.

— Неважно. Соедини нас.

Трубку сняла Нора Кент, и я сказал ей, что мистер Вульф желает побеседовать с мистером Джареллом. Она сказала, что последний занят и позвонит ему сам. Не прошло и двух минут, как зазвонил телефон. На проводе был Джарелл, и Вульф снял трубку. Я сидел за своим столом и слушал по своему телефону.

Джарелл сказал, что звонит по другому аппарату, потому что у него в кабинете сидят двое из конторы окружного прокурора.

— А они не упоминали в разговоре меня или мистера Гудвина?

— Нет, а что это вдруг они должны вас упоминать?

— С них станется. Только что нас посетил инспектор Кремер. Вход в ваш дом находится под наблюдением. Мистера Гудвина узнали, когда он выходил от вас сегодня утром, и установили, что он служит у вас с понедельника секретарем под вымышленной фамилией. Я не сделал мистеру Кремеру никаких сообщений, за исключением того, что мистер Ибер не был моим клиентом. Вы, я ду…

— Вы сказали ему, зачем я вас нанял?

— Вы меня не слушаете. Я сказал, что не сделал мистеру Кремеру никаких сообщений. Я даже не сказал, что вы наняли меня, уж не говоря зачем. Но раз они пронюхали про мистера Гудвина, от вас скоро перья полетят. Предлагаю вам внимательно поразмыслить над ситуацией. Что бы вы им ни сказали, немедленно ставьте в известность меня. Если вы сознаетесь, что наняли меня…

— Какого черта я должен в этом сознаваться? Вы сами сказали, что им известно о Гудвине.

— Совершенно верно. Однако я указал мистеру Кремеру на то, что не исключена возможность, что меня мог нанять кто-то другой, и я послал Гудвина шпионить за вами. Просто в качестве предположения. Прошу вас, поймите, я ничего ему не сказал.

— Понимаю. — Молчание. — Будь все проклято. Придется обдумать, что им говорить.

— Что верно, то верно. Вероятно, вам следует сказать, что вы наняли меня по сугубо личному и конфиденциальному делу, на чем и поставить точку. Но в одном между нами не должно быть недомолвок, а именно в том, что я оставляю за собой право сообщить все, что я знаю о вашем оружии и его исчезновении в любой момент, который посчитаю необходимым либо желаемым.

— Раньше вы говорили, что вам придется заявить в полицию лишь в том случае, если возможность, что Ибер был убит из моего револьвера, превратится в вероятность.

— Да, однако решение о том, превратилась она в вероятность или нет, остается за мной. Я рискую оказаться в неловком положении, то же самое относится и к мистеру Гудвину. Мы не хотим потерять свои лицензии. Конечно, было бы благоразумно довести все до сведения Кремера, когда он был здесь, но он вывел меня из себя.

Вульф повесил трубку и посмотрел на меня так, словно это я вывел его из себя.

Я тоже повесил трубку и уставился на него.

— К черту лицензии! Мы рискуем сесть на государственные харчи штата Нью-Йорк сроком от одного до десяти лет с отпуском за примерное поведение.

Нельзя сказать, чтобы те тридцать часов, которые прошли с полудня в субботу до шести вечера в воскресенье, не были отмечены какими-либо событиями. Сразу же после ленча в субботу нам позвонил Джарелл и сообщил о положении дел. Кремер прямо от нас двинул к нему и присоединился к компании, засевшей в библиотеке. Там он, я полагаю, тявкать не стал, поскольку даже инспектор не позволит себе тявкать без всякого основания на такую шишку, как Отис Джарелл, однако у него были вопросы, на которые он рассчитывал получить ответы. Фактически он получил ответ всего на один вопрос: нанимал ли Джарелл для какого-то дела Ниро Вульфа? Да. Плюс вытекающее отсюда: был ли Арчи Гудвин, иначе Алан Грин, подослан в качестве секретаря Джарелла в связи с этим делом? Да. Вот и все. Джарелл сказал им, что это дело личное и конфиденциальное, не имеющее никакой связи с проводимым расследованием, поэтому они могут о нем забыть.

Ясное дело, Кремер отнюдь не собирался о нем забывать, но он, очевидно, решил, что ему требуется все это переварить, поскольку за эти тридцать часов от него не было ни слуху ни духу.

Я не видел оснований для Алана Грина возвращаться на место событий; Джарелл, судя по всему, тоже, ибо заявил, что Алана Грина больше не существует. Он растолковал своим домочадцам в присутствии Корея Брайэма, кто я такой и зачем потребовалась вся эта комедия, правда, «зачем» он до конца не прояснил. Ему, дескать, потребовались услуги Ниро Вульфа в связи с каким-то вопросом, связанным с его бизнесом, а Вульф направил меня сюда собирать сведения. Еще он сказал им, что я больше не появлюсь в их доме, на что Вульф ему возразил: я там появлюсь и останусь до тех пор, пока не получу дальнейших указаний. Когда Джарелл спросил «зачем», Вульф ответил: «для собирания фактов». Когда Джарелл поинтересовался, каких именно, Вульф сказал: «Тех, которые ему требуются». Джарелл отдавал себе отчет в том, что если он не пустит к себе в дом меня, то в самом ближайшем времени ему придется впустить туда инспектора Кремера, который непременно спросит о пропавшем револьвере, поэтому он с этим смирился. Когда Вульф повесил трубку и отодвинул телефон в сторону, я попросил его написать список фактов, которые ему требуются.

— Черт возьми, да я сам не знаю, что это за факты! — рявкнул он. — Я просто хочу, чтобы ты там присутствовал на случай, если там что-то произойдет. Теперь, когда им известно, кто ты такой, ты представляешь для них угрозу, ты действуешь им на нервы, по крайней мере, одному из них, и это может побудить его к действиям.

Итак, в субботу за обедом собрались все домочадцы Джарелла. Когда выяснилось, кто я на самом деле, отношения ко мне стали самыми разными. Роджер Фут считал, что его предложение Вульфу поинтересоваться моим прошлым было блестящей шуткой, — он то и дело возвращался к этой теме. Трелла не только не могла видеть в этом ничего смешного, но меня тоже не могла видеть. Не станет же она ворковать с детективом? Уимен на это никак не прореагировал. Сьюзен из кожи лезла вон, чтобы показать, будто она все равно считает меня человеческим существом. Во время коктейлей в зале отдыха она первая подошла ко мне, когда я смешивал для Лоис «кровавую Мэри», и сказала, что, наверное, все равно будет называть меня Аланом Грином.

— Боюсь, в моем мозгу маловато извилин, — с полуулыбкой заметила она, — а в одной из них неразрывно с вами запечатлелось имя Алан Грин, так что теперь ничего поделать невозможно.

Я заверил ее, что мне вовсе неважно, как она меня будет называть, ведь и та и другая фамилия начинается с буквы Г. Я не забыл ни того, что она могла быть «змеей», ни того, как она на какой-то невидимой ниточке протащила меня за собой через полкомнаты. Правда, был несколько удивлен, что они с Уименом продолжают оставаться в этом доме после того, как Джарелл в присутствии свидетелей обвинил свою невестку в краже револьвера.

На другой день после завтрака я купил газету и устроился в кресле, чтобы ознакомиться с событиями, происходящими на белом свете, включая сюда так называемые последние сведения по делу об убийстве Ибера. Нигде не упоминалось о том поразительном открытии, что новый секретарь Отиса Джарелла оказался не кем иным, как человеком Ниро Вульфа, его Пятницей, Субботой, Воскресеньем, Понедельником, Вторником, Средой и Четвергом, прославленным детективом Арчи Гудвином. Определенно Кремер и окружная прокуратура не собирались устраивать нам рекламу до тех пор, пока не обнаружится наша замешанность в деле об убийстве, — типичный узколобый подход мелких людишек, — так что заняться рекламой предстояло департаменту общественных отношений Ниро Вульфа, то есть мне. Зазвонил зеленый телефон. Это был помощник окружного прокурора Мандельбаум, который приглашал меня зайти сегодня в три к нему в контору для небольшой неофициальной беседы.

К Мандельбауму я немного опоздал, явившись в приемную в 3.02, где меня продержали ровно час семнадцать минут. Когда в 4.19 меня провели к нему, я был не в настроении говорить что-либо, кроме правды, а именно: что он совсем облысел и здорово растолстел с тех пор, как мы с ним виделись в последний раз, но Мандельбаум меня прямо-таки удивил. Я думал, он станет вытягивать из меня угрозами либо лаской, что все-таки я делал у Джарелла, но он даже не коснулся этой темы. Сразу же извинившись, что заставил меня ждать, Мандельбаум пожелал узнать, что я видел и слышал, когда вошел в среду днем в студию и застал там Джеймса Л. Ибера с миссис Уимен Джарелл. Видел ли я, чтобы Ибер общался с кем-либо еще, или слышал ли я, чтобы о нем что-нибудь говорили.

Я процитировал то, что было сказано между Ибером, Сьюзен и мной. Он какое-то время бился, стараясь узнать от меня, что было сказано в моем присутствии об Ибере и его появлении в доме, но тут я сказал себе «пас». Кое-что я действительно слышал, в основном за ленчем, что и пересказал Вульфу, но из этих фраз никак нельзя было заключить, чтобы кто-то желал или намеревался его убить, поэтому я не видел никакого смысла в том, чтобы их заносили в протокол.

Вернувшись в двадцать минут шестого на территорию, где мне велено было наводить страх, я обнаружил, что в зале отдыха вовсю идет игра в бридж, но только за одним столиком: Джарелл, Трелла, Уимен и Нора Кент. Стек сообщил мне, что ни Лоис, ни Роджер еще не вернулись, а миссис Уимен Джарелл находится в студии. Проходя по коридору, я обнаружил, что дверь в студию открыта, и вошел туда.

Комната была освещена лишь светом из коридора и от телевизионного экрана. Сьюзен сидела в том же самом кресле, что и тогда, на том же самом месте. Обстановка была точно такой же, как и в прошлый раз, и мне стало даже интересно. Если меня снова околдуют, я могу выскочить за дверь и спастись бегством. Чтобы не загораживать ей экран, я обошел кресло сзади и занял место рядом.

Мне хотелось смотреть на нее, на ее профиль, а не на экран, хотелось, чтобы она смогла сполна испытать на мне свои чары, но Сьюзен могла истолковать это по-своему, так что я до самого конца передачи «Мы вас спрашиваем» не отводил глаз от экрана. Когда началась коммерческая программа, Сьюзен повернулась в мою сторону:

— Новости будете слушать?

— Да. Я не слышал, как сыграли в бейсбол.

Этого я в тот день так и не услышал. Передачу вел Билл Брандейдж, тот самый, который все крутит глазами, притворяясь, будто подыскивает нужное слово, на самом же деле оно у него под носом, и все об этом знают. Я слушал одним ухом, пока он распространялся насчет бюджета, секретаря Даллеса, расследованиях в сенате и так далее, потом навострил оба уха.

— «Сегодня днем в машине, припаркованной на Тридцать девятой улице в районе Седьмой авеню, было обнаружено тело Корея Брайэма, человека, хорошо известного в кругах высшего общества. По данным полиции, он умер от пулевого ранения в грудь. Тело находилось на полу машины между передним и задним сиденьями, под ковриком. Его обнаружил мальчик, заметив торчащий ботинок, и сообщил полицейскому. Окна в машине были закрыты, оружия не обнаружено. Мистер Брайэм жил в Черчилль Тауэре. Он был холост, вращался в высших кругах и мире развлечений».

Сьюзен с неожиданной для нее силой сжала мою руку, но тут же ее убрала, сказав: «Прошу прощения». Я потянулся через нее и включил пульт дистанционного управления, который лежал на кресле с другой стороны от Сьюзен.

— Корей Брайэм?! — воскликнула она. — Он сказал Корей Брайэм? Я не ослышалась?

— Нет. — Я встал, включил свет и вернулся на свое место. — Пойду доложу мистеру Джареллу. Пошли со мной?

— Что? — Она запрокинула голову. В ее глазах застыл ужас. — О, конечно же. Скажите им. Сами скажите.

В зале отдыха игра шла в полном разгаре. Я подождал, пока закончат кон.

— Черт побери, я потерял даму, — заявил Джарелл. — Что-нибудь новое, Гудвин? — повернулся он в мою сторону.

— Не думайте, что в связи с посещением окружной прокуратуры, — заверил его я. — Обычная рутина: когда я в последний раз видел Джима Ибера, а видел я его всего один раз. Теперь у меня наверняка спросят, когда я в последний раз видел Корея Брайэма. У вас тоже. У всех вас.

Ко мне повернулось три лица: Джарелл, Трелла и Уимен. Нора тасовала карты. Никто из них не проронил ни слова. Затягивать молчание смысла не имело, поэтому я сообщил им все, что знал.

— Господи. Не может быть! — воскликнул Джарелл. Нора перестала тасовать карты и теперь смотрела на меня. Трелла не сводила с меня своих синих глаз.

Уимен спросил:

— Надеюсь, вы не шутите?

— Какие там шутки. Там была ваша жена, я хочу сказать, в студии. Она все слышала.

Уимен отодвинул стул, встал и вышел. Джарелл спросил:

— Обнаружено в машине? Чьей машине?

— Не знаю. Сообщаю все дословно.

— Вы сказали, что он был убит, — заговорила Трелла. — Там не сказано, что он был убит. Он мог сам застрелиться.

Я покачал головой.

— Оружие не было обнаружено.

— Он бы не сумел забраться под коврик, — вмешалась Нора. — Если бы Корей Брайэм собрался застрелиться, он бы проделал это в столовой «Пингвина». — Это было сказано без всякой злобы, обычная констатация факта.

— Я вам больше не нужен, — сказал я. — Виноват, что прервал вашу игру. В случае чего я — с Вульфом, — бросил я Джареллу.

— Нет, — отрезал он. — Вы нужны здесь.

— Скоро вам будет не до меня. Сначала бывший секретарь, теперь ваш приятель Брайэм. Боюсь, власти все-таки вмешаются, мне же лучше не путаться у них под ногами.

Я смотался, причем не мешкая. Сюда мог в любую минуту пожаловать лейтенант Роуклифф (такие поручения обычно выполняет он), которого мне больше всего на свете хотелось дернуть за ухо, сейчас же для этого было не время. Прежде чем дернуть кого-то за ухо, того же Роуклиффа, мне нужно было переговорить с Вульфом.

Я застал его в одиночестве. В руке он держал книгу, заложив нужную страницу пальцем, но книга его, похоже, не интересовала.

— Итак, я вижу, вы уже все знаете, — сказал я, направляясь к его столу.

— Да, — буркнул он. — Где тебя носило?

— Я смотрел телевизор в обществе Сьюзен. Мы вместе услышали эту новость. Потом я довел ее до сведения Джарелла, его жены, Уимена и Норы Кент. Лоис и Роджер Фут отсутствовали. Никто из них не завизжал. Далее я заявил, что иду получать от вас инструкции. Задержись я там, и я бы остался в неведении, пора или нет выпускать кота из мешка. Вы-то про это знаете?

— Нет.

— Что, не знаете или еще не настала пора?

— И то, и другое.

Я обошел вокруг его стола и уселся в свое кресло.

— Невероятно. Скажи я что-нибудь в этом роде, и вы бы заявили, что у меня разболтались винтики, только другими словами. Я же обычно выражаюсь предельно просто. Желаете побеседовать с Кремером?

— Нет, я буду говорить с мистером Кремером только тогда, когда это будет необходимо.

Первый раз почти за целую неделю я спал в собственной постели.

Это был очень интересный период — вечер в воскресенье и часть понедельника. Думаю, вы обратили внимание на слова Вульфа, что он ни с кем не собирается ни встречаться, ни разговаривать, пока у него не будет побольше фактов. Я не могу вам сказать, каким образом он собирался добыть эти факты (ведь он сам заявил, что ни с кем не хочет держать связи). Может, при помощи телепатии, а может, собирался провести спиритический сеанс. Однако к двенадцати часам дня в понедельник стало ясно, что он имел в виду совсем другое. Он хотел сказать, что ему не нужны факты. Если бы факт предстал перед его глазами, он бы их закрыл; если бы он стал лезть ему в уши, он бы заткнул их пальцами.

Итак, это был очень интересный период. Перед вами был практикующий частный детектив с единственным источником довода от случайной продажи рассады орхидей; с авансом в десять тысяч долларов наличными, которые лежали у него в сейфе, с клиентом-мультимиллионером, одержимым навязчивой идеей, с прекрасным гонораром в будущем, стоило ему лишь пошевелить мозгами и сделать сногсшибательное открытие, он же между тем избегал находиться в одной комнате со мной из страха, что я могу ему что-либо сообщить. Он не связывался по телефону с Джареллом, не включал ни радио, ни телевизор. Я даже подозреваю, что в понедельник утром он не читал «Таймс», хотя не мог бы в этом поклясться, потому что он обычно читает ее за завтраком, который Фриц доставляет к нему в комнату на подносе.

Все говорило о том, что Вульф паникует. Он до смерти боялся, что в любую минуту может выплыть один факт, который вынудит его послать меня с дарами к Кремеру, что для него хуже мороженого с мускусной дыней или редьки с устрицами.

Я понимал, какое у него было состояние, даже сочувствовал ему. Разговаривая по телефону с Джареллом, я изо всех сил старался удержать его на расстоянии, толкуя, что Вульф погружен в глубокие раздумья. Дела были не так уж и плохи. Как я и ожидал, лейтенант Роуклифф навестил семейство Джареллов, но во время своего визита не слишком упирал на тот факт, что двое из довольно близких Джареллу людей — его бывший секретарь и друг дома — в течение последней недели превратились в прах. Разумеется, он не прочь был это сделать — Роуклифф мог брызгать слюной даже перед самим святым Петром, — но у него не было вещественных доказательств.

В понедельник без десяти двенадцать зазвонил телефон, и меня пригласили зайти как можно скорее в контору окружного прокурора. Вульф еще сидел в своей оранжерее. Обычно он сходит вниз в одиннадцать, но в то утро намеренно засиделся там, опасаясь, как бы я ему кое-что не сообщил. Я связался с ним по внутреннему телефону, чтобы доложить, где меня искать, вышел на Девятую авеню и взял такси.

На этот раз мне пришлось прождать всего несколько минут. Мандельбаум был вежлив, как обычно, даже встал, чтобы пожать мне руку.

От меня ему нужно было все то же самое, что и в прошлый раз, а именно: что я видел и слышал у Джарелла, только теперь касающееся не Джеймса Л. Ибера, а Корея Брайэма. Мне пришлось признать, что в настоящий момент это уже относится к делу, так что сообщить мне предстояло гораздо больше, чем в прошлый раз, поскольку Брайэм обедал у Джарелла в понедельник и остался играть в бридж, то же самое повторилось и в среду, к тому же я мог в разное время слышать замечания в его адрес. Мандельбаум был терпелив и к хитрым приемам не прибегал. Правда, он несколько раз просил меня повторить тот либо иной эпизод, однако это так давно вошло в практику, что перестало быть хитрым приемом. Я не упомянул лишь об одной из моих встреч с Брайэмом — на совещании в кабинете Вульфа в пятницу вечером; к моему удивлению, Мандельбаум тоже об этом не заикнулся. Мне казалось, они уже должны были до этого докопаться, однако, выходит, еще не успели.

Когда стенографистка, которой он велел отпечатать показания, вышла, я встал с кресла:

— Она с этим долго провозится, мне же нужно выполнить пару поручений. Зайду чуть попозже и подпишу. Если вы, конечно, не возражаете.

— Ну разумеется. При условии, что вы сделаете это сегодня.

— Договорились.

Уже возле двери я обернулся:

— Кстати, вы, должно быть, обратили внимание на то, что я не подтвердил свою репутацию острослова?

— Совершенно верно. Очевидно, у вас иссяк запас.

— Надеюсь, дело не в этом. Я думаю, дело в том, что моя голова была слишком занята одним сообщением, которое я только что услышал… про пули.

— Какие пули?

— Ну, про эти две пули. Разве вы еще не знаете об этом? То, что пуля, которой был убит Ибер, и та, которая сразила Брайэма, вылетели из одного и того же револьвера?

— Я полагал, что это держится… — Он прикусил язык. — Откуда вы узнали?

— Я знаю, что это держится в тайне, — улыбнулся я. — Не беспокойтесь, не проговорюсь. Наверно, даже не скажу про это мистеру Вульфу. Но долго такое не удержать — слишком горячо. Типу, который мне об этом сказал, оно жгло язык, к тому же он меня знает.

— Кто это? Кто вам об этом сказал?

— Кажется, это был комиссар Мэрфи. Шутка, конечно, что свидетельствует о том, что я обретаю прежнюю форму. Итак, загляну до пяти подписать показания.

У меня в руках был факт, причем я добыл его, ничем не рискуя. Если бы оказалось, что он не подтвердился, а я бы узнал это по его реакции, что ж, меня могли и разыграть. О'кэй, я здорово его подцепил. Знал бы Вульф, с чем я приду домой, он скорее всего заперся бы у себя в комнате и не подходил к телефону.

Вульф только что уселся за ленч — филе окуня, запеченное в масле, лимонном соке и миндале, — и мне пришлось разделить его с ним. Даже не существуй этого табу не говорить за столом о деле, я бы все равно не осмелился испортить ему трапезу. Но, как только мы очутились в кабинете и Фриц принес нам кофе, я заговорил:

— Мне страсть как не хочется заводить этот разговор сразу после ленча, но, как мне кажется, вы обязаны быть в курсе дела. Так вот, мы уже не на раскаленной сковородке. Мы в самом огне. По крайней мере, таково мое мнение.

Обычно, прежде чем поставить чашку на стол, он делает три глоточка обжигающего кофе, на этот же раз он сделал всего два.

— Мнение?

— Да, сэр. Мандельбаум больше часа вытягивал из меня все, что я видел и слышал про Корея Брайэма. Я сказал, что загляну чуть позже подписать показания, встал и уже на ходу кое-что ему сказал. Можете создать свое собственное мнение. Передаю все дословно.

Что я и сделал. Слушать он меня начал с нахмуренным видом, под конец же его взгляд сделался просто свирепым.

— Если желаете, можете разозлиться на меня за то, что я выудил этот факт. Не проделай я с ним этот номер, все бы оттянулось на день или на два, не больше. Однако вы умеете злиться и в то же время шевелить мозгами. Мне кажется, что сейчас самое время ими пошевелить.

Вульф фыркнул.

— Он простофиля. Ему следовало догадаться, что ты берешь его на пушку.

— Да, сэр, если желаете, можете разозлиться на него.

Вульф положил ладони на стол и уставился в пространство.

Это не предвещало ничего хорошего, поскольку не значило, что он шевелит мозгами. (Когда он ими шевелит, то откидывается на спинку кресла и закрывает глаза, а если он слишком усердствует, втягивает и вытягивает губы.) Выходит, в настоящий момент он бездельничал. Просто готовился проглотить пилюлю, после которой во рту остается неприятный привкус. На это ему потребовалось целых три минуты. Он переложил ладони на подлокотники кресла и заговорил:

— Очень хорошо. Твой блокнот. Письмо мистеру Джареллу. Отправить немедленно с курьером. Или даже лучше отнесешь его сам.

Вульф сделал глубокий вдох.

— «Дорогой мистер Джарелл. Сопровождаю сие послание чеком на десять тысяч долларов, возвращая тем самым аванс, который вы мне выдали. Сумма издержек была невелика, поэтому я их не вычитаю.

Выяснились некоторые обстоятельства, ввиду которых я вынужден довести до сведения соответствующих властей информацию, которую получил, действуя в ваших интересах, в частности, касающуюся исчезновения вашего револьвера марки «боудоин» тридцать восьмого калибра».

Он замолчал, и я поднял глаза от блокнота. Его губы были плотно сжаты, сбоку на шее подергивалась жилка.

— Нет. Не буду. Порви.

Мне самому все это не больно нравилось. Я выдрал из блокнота две страницы, разорвал их на три части и швырнул в мусорную корзину.

— Соедини меня с мистером Кремером, — велел Вульф.

Это мне уже совсем не нравилось. Вероятно, он решил, что промедление может обойтись нам дорого, и собрался расколоться до того, как об этом будет поставлен в известность клиент. Разумеется, неэтичным этот поступок не назовешь — дело шло о двух убийствах, — но слабоволием это назвать можно. Я соединил его с Кремером, который, судя по тону, тоже был не в настроении. Он сказал Вульфу, что может уделить ему всего одну минуту.

— Этого может оказаться больше чем достаточно, — заметил Вульф. — Вы, быть может, помните наш разговор в субботу?

— Помню. Ну и что из того?

— Я сказал, если у меня будет основание считать, что я располагаю информацией, касающейся преступления, которое вы расследуете, я буду обязан сообщить ее вам. Подозреваю, что теперь у меня есть такая информация, но хочу в этом наверняка убедиться. В настоящий момент я вынужден опираться на данные, полученные весьма своеобразным образом, следовательно, я не уверен, можно ли на них полагаться. Мистер Гудвин установил, или же ему только так кажется, что отметки на пуле, которой был убит Корей Брайэм, были сравнены с отметками на пуле, которой был убит Джеймс Л. Ибер, и оказались идентичными. Свое предположение я могу проверить лишь при условии, что вышеназванное доказано, вот почему я решил проконсультироваться с вами. Так что, советуете мне заняться этой проверкой?

— Ради бога, — ответил Кремер.

— Боюсь, мне необходим более определенный ответ.

— Отправляйтесь за ним к чертям, — посоветовал Кремер. — Мне известно, от кого узнал Гудвин, от того придурка с улицы Леонарда. Он стал выпытывать у нас, кто проговорился Гудвину про пули, а мы посоветовали ему посмотреть в зеркало. У вас же еще хватает наглости просить меня это подтвердить. Ради бога. Но учтите, если у вас есть информация, касающаяся убийства, вы сами знаете, что с ней нужно сделать.

— Вы правы. Как только она у меня появится, вы получите ее без всяких противозаконных проволочек. Так, значит, вы советуете мне исходить из сообщения мистера Гудвина?

В трубке раздались гудки.

— Итак, установлено. Револьвер один и тот же, — сказал я. — Кстати, приношу своп извинения. Я думал, вы собираетесь рассыпаться.

— Да, черт возьми, собираюсь. Придется. Но только после того, как потешу свою душу благородным жестом. Соедини меня с мистером Джареллом.

Это удалось не сразу. Трубку сняла Нора Кент, которая сказала, что Джарелл разговаривает по междугородному телефону и что он не один. Я велел передать, чтобы он позвонил Вульфу для конфиденциальной беседы, и как можно скорей. Пока мы ожидали его звонка, Вульф, чтобы отвлечься от мрачных дум, стал глазеть по сторонам, остановил свой взгляд на огромном глобусе, встал и подошел к нему. Определенно он выбирал, куда ему направиться: то ли на какой-нибудь необитаемый остров, то ли на один из полюсов, чтобы избежать наказания. Когда зазвонил телефон, он поспешно снял трубку.

— Мистер Джарелл? Я держу в руке письмо, которое мистер Гудвин только что отпечатал под мою диктовку и которое я хотел немедленно отправить вам с курьером, но потом решил зачитать сперва по телефону. Слушайте.

И он его зачитал. Листки, как вы помните, валялись в мусорной корзине, но у меня хорошая память, поэтому все было зачитано слово в слово.

— Вы не можете это сделать! Что еще за обстоятельства?

— Нет, сэр, я не имею права их раскрывать, тем более по телефону. Но мне кажется…

— Не хитрите, Вульф. Если вы дадите кому-нибудь информацию, касающуюся моих личных дел, которую вы получили, работая в сугубо конфиденциальной области, вы будете жалеть об этом всю жизнь!

— Уже жалею. Жалею, что встретил вас, мистер Джарелл. Но позвольте мне закончить. Мне кажется, что существует шанс, хоть и слабый, что найдется основание для того, чтобы эти обстоятельства игнорировать. Когда я диктовал это письмо, я намеревался просить мистера Кремера навестить меня в шесть часов вечера, то есть через три часа. Я отложу эту встречу при одном условии, а именно, что вы придете ко мне в это самое время со всеми теми, кто был здесь в пятницу.

— Зачем? Что это даст?

— Я буду настаивать на том, чтобы вы ответили на задаваемые мной вопросы. Я не могу принудить отвечать на них всех, но я могу на этом настаивать и из отказа отвечать на вопрос сумею узнать больше, чем из самого ответа. Вот мое условие. Итак, вы придете?

Джарелл еще минут пять брызгал слюной, желая среди всего прочего узнать, что это за обстоятельства, которые вынудили Вульфа написать письмо, но делал это лишь в силу того, что привык оказываться с противоположного конца дубинки и теперь ему было как-то не по себе.

Вульф повесил трубку, потряс головой, точно бык, пытающийся согнать муху, и распорядился по телефону, чтобы ему принесли пиво.

Вульф налетел на них подобно вихрю.

— Хитрить я не собираюсь. Когда вы были здесь в пятницу, моей основной задачей было выведать, кто взял револьвер мистера Джарелла; сегодня я должен узнать, кто убил из него мистера Ибера и мистера Брайэма. Я твердо убежден, что это сделал один из вас. Сначала я… Не перебивайте!

Он глянул на Джарелла, но на того сильней подействовал тон, чем взгляд, и он закрыл рот, не проронив ни звука. Вульф орет не часто, главным образом на Кремера и на меня, но уж если он заорет, так заорет. Заткнув глотку клиенту, восседавшему в красном кожаном кресле, он обвел суровым взглядом всех остальных.

— Прошу меня не прерывать! — Это тоже было сказано решительно, хотя и не так громко. — У меня уже лопнуло терпение. К вам, мистер Джарелл, это тоже относится. К вам в особенности. Прежде всего я растолкую всем вам, почему я убежден в том, что один из вас убийца. Для этого мне придется сообщить один факт, который был обнаружен полицией и который она держит в тайне. Стоит им только узнать, что я вам про него сказал, и уж они нам покажут. Факт этот состоит в следующем: пули, которыми были убиты Ибер и Брайэм, вылетели из одного и того же револьвера. Вот, мистер Джарелл, то самое обстоятельство, о котором я сказал вам по телефону.

— Откуда мне…

— Не перебивайте. Итак, покончим с самим фактом и перейдем к тому, что я заключил на основании его. Обе пули тридцать восьмого калибра, револьвер, который исчез из стола мистера Джарелла, тоже тридцать восьмого калибра. В пятницу я обратился ко всем вам с призывом помочь мне отыскать револьвер мистера Джарелла, сказал, как это сделать. Естественно, если бы оружие в преступлении не участвовало, кто-нибудь из вас непременно бы откликнулся на мой призыв, ан нет же. Вот почему напрашивалась догадка, что из этого револьвера был убит Ибер. Теперь же она превратилась во вполне обоснованное предположение. Ведь Брайэм был убит из того же револьвера, что и Ибер, а оба эти человека были очень близки со всем вашим семейством. Ибер пять лет прожил с вами под одной крышей, Брайэм был другом дома. А отсюда я делаю вывод, что один из вас — убийца. Это наша отправная точка расследования.

— Минуточку. — Это был Уимен. Его тонкий нос, казалось, стал еще тоньше, а глубокая складка на переносице еще глубже. — Это может быть вашей отправной точкой, но только не моей. В нашем доме находился ваш человек Гудвин, Зачем? С какой целью? Весь этот шум вокруг похищенного револьвера… а что, если его взял он? Что, если это был ваш трюк, задуманный, разумеется, с ведома моего отца? Это моя отправная точка.

Вульф даже не стал расходовать на него свою энергию. Он просто покачал головой.

— Нет, сэр, вы определенно не знаете, зачем сюда пришли. Вы пришли, чтобы дать мне возможность выбраться из затруднительного положения. Я в отчаянии. Мне вообще претит действовать по принуждению, тут же еще придется придать гласности информацию, касающуюся личных дел клиента. Отправной точкой все-таки является мое заключение — что кто-то из вас убийца. Это не значит, что, исходя из этого, наша задача состоит в том, чтобы выявить преступника и выдать его властям. Меня нанимали не для этого. Я остро нуждаюсь не в подтверждении своего заключения, а в правдоподобном доказательстве, на основании которого можно было бы его отвергнуть. Я хотел бы взять его под сомнение. Что касается вашего мнения, будто револьвер взял мистер Гудвин, замыслив свой трюк вместе со мной и с ведома вашего отца, то это просто бессмыслица, которая не делает чести вашему уму.

— Если бы смерть спала, — неожиданно пробормотала Лоис.

Все головы повернулись к ней. Нет, они не ожидали, что она скажет что-либо стоящее, но они были рады, что представилась возможность не смотреть на Вульфа и таким образом хоть чуть-чуть расслабиться. И друг на друга они не смотрели. Очевидно, никому из них не хотелось встречаться глазами с соседом.

— Вот и все, — заключила Лоис. — Что вы на меня уставились? У меня это просто вырвалось.

Головы снова обратились в сторону Вульфа. Трелла спросила:

— Я не оглохла? Вы и в самом деле сказали, что хотите от нас доказательств того, что вы заблуждаетесь?

— Вопрос можно поставить и так, миссис Джарелл. Да.

— Где мы их возьмем?

— В этом-то и заключается вся трудность. Разумеется, самый простой способ — предъявить револьвер, но я давно потерял на это надежду. Из опубликованных сведений я узнал, что Ибер был убит между двумя часами дня и шестью часами вечера в четверг. Брайэм — между десятью часами утра и тремя часами дня в воскресенье. Есть у кого-нибудь алиби хотя бы на один из этих периодов?

— Вы их продлили, — сказал Роджер Фут. — От трех до пяти в четверг и от одиннадцати до двух в воскресенье.

— Я исходил из крайностей, мистер Фут. Это самое безопасное. А вы, оказывается, хорошо проинформированы.

— Полицейские постарались.

— Если вы не сумеете подвергнуть сомнению мое заключение, боюсь, вы будете видеть их гораздо чаще.

— Для начала можете исключить меня, — подал голос Отис Джарелл. — В четверг днем у меня состоялся ряд деловых встреч, целых три, и домой я вернулся около шести. В воскресенье…

— Все встречи состоялись в одном месте?

— Нет. Одна — в деловой части города, две другие — в жилом районе. В воскресенье утром я провел целый час с комиссаром полиции, от половины одиннадцатого до половины двенадцатого, потом направился домой, пробыл в библиотеке до половины второго, спустился к ленчу, снова вернулся в библиотеку и пробыл там до пяти вечера. Так что меня можно исключить.

— Фу, — с отвращением изрек Вульф. — Неужели вы настолько глупы, мистер Джарелл? Ваш четверг безнадежен, и воскресенье не лучше. Сперва вы болтались где-то между «Пингвином» и своим домом, дальше, что касается библиотеки, вы были там один?

— Большую часть времени один. Но если бы я оттуда выходил, меня бы заметили.

— Чепуха. В вашей квартире есть задний ход?

— Там есть служебная лестница.

— Это даже не стоит обсуждать. Человек с вашими способностями и вашими средствами, решившись на убийство, наверняка сумеет изобрести способ пробраться незамеченным к выходу. — Вульф отвернулся от Джарелла. — Может, кто-либо из вас представит неуязвимое алиби хотя бы для одного из этих периодов?

— В воскресенье, — начал Роджер Фут, — я отправился в «Бельмонт» взглянуть на лошадей. Туда я попал в девять и проторчал там до пяти вечера.

— С кем-нибудь?

— Нет. Но все время на виду у разных людей.

— Вы не в лучшем положении, чем мистер Джарелл. Кто-нибудь еще хочет попытаться, учитывая предъявляемые требования?

Никто из них этого делать не хотел. Уимен и Сьюзен, держась за руки, посмотрели друг на друга, но промолчали. Трелла оглянулась на брата и буркнула что-то неразборчивое. Лоис просто сидела и молчала. Джарелл тоже.

— Мы имеем еще один промежуток времени, очень короткий, о котором я не упомянул сейчас, потому что мы занимались им в пятницу, промежуток от шести до шести тридцати в среду вечером, когда был похищен револьвер. В тот день никто из вас алиби не представил, даже мистер Брайэм, хотя теперь оно у него есть. — Вульф повернулся к Джареллу. — Я возвращаюсь к этому, сэр, поскольку тогда вы во всеуслышание заявили, что оружие взяла ваша невестка, признавшись при этом, что у вас нет доказательств. Они у вас есть теперь?

— Нет. Таких, как нужно вам, нет.

— Разумеется, их у него нет. — Это был Уимен. Он смотрел не на Вульфа, а на своего отца. Но сказал «у него», а не «у тебя». — Он ее ненавидит, вот и все. И хочет ее обесчестить. Он приставал к ней, целый год не давал ей проходу, а она не позволила ему к себе прикоснуться, вот он ее и возненавидел. Тут все ясно.

Вульф изменился в лице.

— Миссис Джарелл, вы слышали, что сказал ваш муж?

Сьюзен едва заметно кивнула.

— Слышала.

— Это правда?

— Да. Я не хочу… — Она замолкла. — Да, это правда.

Вульф крутнул головой влево:

— Мистер Джарелл, вы делали недостойные посягательства на жену вашего сына?

— Нет!

— Ты лжец, — отчетливо произнес Уимен, в упор глядя на отца.

— О, господи! — воскликнула Трелла. — Замечательно! Чудесно!

Если я знаю человека, который не нуждается в том, чтобы его жалели, так это Ниро Вульф, однако в тот момент я был близок к тому, чтобы его пожалеть.

— Арчи, выпишите мистеру Джареллу чек на десять тысяч долларов, — распорядился Вульф.

Я встал и направился к сейфу за чековой книжкой.

— Тогда это безнадежно. — Вульф развел руками. — Признаюсь, я предпринял эту попытку в основном для того, чтобы спасти чувство собственного достоинства, но попутно заботился и о вас, желая дать вам этот последний шанс. Отныне вам всем предстоят тяжкие времена, одни же из вас обречен. Мистер Джарелл, я вам больше не потребуюсь, вы мне и подавно. Кое-что из вещей мистера Гудвина осталось в той комнате, которую он у вас занимал. Он за ними пошлет или подъедет сам. Чек, Арчи.

Я вручил ему чек, он его подписал, и я стал пробираться к Джареллу, чтобы отдать ему чек. Мне пришлось идти к красному кожаному креслу кружным путем, чтобы не попасть под ноги Вульфу, направлявшемуся к двери. Джарелл стал было возражать, но Вульф не удостоил его вниманием.

Они встали и всей компанией направились к выходу. Невеселая это была компания. Я проводил их до входной двери, но никто, кроме Лоис, не удостоил меня даже взглядом. Она протянула мне руку и нахмурилась вместо улыбки, которая у нее не получилась. Я нахмурился ей в ответ, показывая тем самым, что лично к ней у меня никаких претензий нет.

Я видел сквозь прозрачную изнутри панель, как они спускаются по ступенькам на тротуар. Когда вернулся в кабинет, Вульф, уже снова рассевшийся в своем кресле, буркнул:

— Соедини меня с мистером Кремером.

— Вы раздражены, — заметил я. — Не лучше ли сперва сосчитать до десяти?

— Нет. Соединяй.

Я набрал номер, спросил инспектора Кремера, и меня соединили с Пэрли Стеббинсом. Тот сказал, что Кремер на совещании и в настоящий момент с ним связаться невозможно. На мой вопрос, когда он появится, Пэрли ответил, что не знает, и поинтересовался, в свою очередь, что мне нужно.

Вульф схватил трубку своего телефона.

— Мистер Стеббинс? — задыхаясь от нетерпения, сказал он. — Ниро Вульф. Пожалуйста, передайте мистеру Кремеру, что я буду ему несказанно признателен, если он зайдет ко мне сегодня в половине десятого вечера, нет, как только окончится совещание. Передайте, что у меня есть для него важное сообщение, касающееся убийств Ибера и Брайэма… Нет, прошу прощения, но это должен быть именно Кремер… Знаю, так оно и есть, но, если вы придете без мистера Кремера, вас не впустят. С ним — добро пожаловать… Значит, как только он освободится.

Повесив трубку, Вульф откинулся на спинку, закрыл глаза и задвигал губами. Определенно, он был в отчаянии. До обеда оставалось всего пятнадцать минут.

Я бы сказал, что инспектор Кремер и сержант Стеббинс весят примерно одинаково, около ста девяносто фунтов каждый, но толстым ни того, ни другого не назовешь. Однако не подумайте, будто у них одинаковые фигуры. У Кремера тело упругое, у Стеббинса — отвислое. У Кремера пальцы костлявые, у Стеббинса же не видно ни одной косточки, наверно, и все остальное у них в таком же духе, но я никогда не загорал с ними на одном пляже, так что ручаться не могу. Не знаю, с кем из них труднее совладать, возможно, в один прекрасный день я это выясню, хоть они и представители закона.

Но, разумеется, не сегодня, когда мы сами пригласили их к себе в дом, чтобы дать им милостыню. Поздоровавшись с Вульфом, они заняли свои места: Кремер — красное кожаное кресло, Пэрли же уселся в желтое. Кремер даже постарался пошутить: спросил у Вульфа, как обстоят дела с его ходом рассуждений.

— Никак, — сказал Вульф. Он повернул голову так, чтобы можно было видеть их обоих, и вовсе не прикидывался, будто он этому рад. — Мой разум перестал функционировать. Он потонул в потоке обстоятельств. Мой телефонный звонок вам был продиктован не разумом, а неудачей. Я скис и пошел на дно. Только что я вернул одному клиенту аванс в десять тысяч долларов. Отису Джареллу. У меня теперь нет клиента.

Вы подумаете еще, будто хитрые серые глазки Кремера просияли от радости. Ничего подобного. Он верит сказанному Вульфом лишь после того, как оно проходит соответствующую обработку в его лаборатории.

— Очень плохо, — громко сказал он. — Плохо для вас, но хорошо для меня. Сведения мне всегда пригодятся. Вы сказали, что они касаются убийств Ибера и Брайэма?

Вульф кивнул.

— Я их узнал не сию минуту, а несколько часов тому назад и тут же был вынужден признать, что обязан их вам сообщить. Они касаются одного события, имевшего место в доме мистера Джарелла в прошлую среду, свидетелем которого был Гудвин, который мне об этом и доложил. Прежде чем я сообщу их вам, мне нужно, чтобы вы ответили на два моих вопроса. Догадываюсь, вы узнали от мистера Джарелла, что он нанял меня в связи с одним делом и вследствие этого мистер Гудвин очутился у него в доме под вымышленной фамилией в качестве его секретаря. Также я догадываюсь, что он отказался сообщить вам, что это за дело, на том основании, что оно личное, конфиденциальное, к вашему расследованию отношения не имеет и что комиссар полиции и окружной прокурор его объяснения приняли. Вам, очевидно, тоже пришлось их проглотить, потому что вы не надоедали ни мистеру Гудвину, ни мне. Верно?

— Верно, я вам не надоедал. Что касается ваших догадок, то — на здоровье.

— Однако вы их не опровергаете. Я всего лишь хочу, чтобы вы уяснили себе, почему я не собираюсь вам докладывать, для чего именно нанял меня мистер Джарелл, хоть он больше и не мой клиент. Полагаю, это бы не пришлось по вкусу комиссару полиции и окружному прокурору, а я не собираюсь настраивать их против себя. Второй вопрос… Да, мистер Стеббинс?

Пэрли не вымолвил ни слова. Он просто издал какой-то утробный рык и крепко стиснул зубы. Вульф снова повернулся к Кремеру.

— Второй вопрос. Вы арестовали кого-нибудь в связи с этими убийствами?

— Нет.

— Быть может, у вас есть достаточно оснований для того, чтобы заподозрить кого-то, не принадлежащего к семейному кругу Джарелла?

— Нет.

— Теперь вопрос, на который требуется односложный ответ. Мне необходимо знать, не обнаружено ли что-то такое, о чем еще не сообщалось и что лишает мое сообщение смысла? Быть может, было установлено, что кто-то входил либо выходил из дома, в котором проживал Ибер, в четверг днем? То же самое касательно Брайэма. Исходя из опубликованных сведений, можно предположить, что кто-то находился с ним на заднем сиденье его машины, которую припарковали в таком месте, где ее никто не мог увидеть, что его кто-то застрелил, прикрыл тело ковриком, пригнал машину на Тридцать Девятую улицу в район Седьмой авеню, откуда можно быстро попасть в метро, поставил машину на стоянку и исчез. Может, нашелся свидетель, который видел эту машину то ли по пути, то ли тогда, когда ее припарковывали, и, следовательно, мог бы описать водителя? Из всего сказанного сформулируем один-единственный вопрос: располагаете ли вы какими-либо обнадеживающими фактами, на которых можно было бы основывать расследование и которые еще не были обнародованы?

Кремер сдавленно хмыкнул.

— Согласно моим сведениям, — продолжал Вульф, — убийства могли быть совершенны Отисом Джареллом, его женой, Уименом Джареллом, его женой, Лоис Джарелл, Норой Кент и Роджером Футом. Или же двумя или тремя, а может, и всеми сообща. Итак, следующий вопрос: известно ли вам что-либо такое, что снимало бы подозрение хотя бы с кого-нибудь из этих людей?

— Нет. — Кремер сузил глаза. — Вот, оказывается, в чем дело. Неудивительно, что вы с ним развязались и вернули ему аванс. Выкладывайте-ка.

— Тогда, когда я буду к этому готов, — сказал Вульф. — Мне необходимо кое-что взамен. А именно: полный отчет о продвижениях семи названных мной людей, и чтобы этот отчет отражал значительный отрезок времени — от двух часов дня в четверг до трех часов дня в воскресенье. Я хочу знать, где они в это время были. Только непременно должны быть пометки, что точно проверено вашими людьми, а что нет. Я не прошу…

— Оставьте, — прохрипел Кремер. — Вы просите! Черт побери, вы не в таком положении, чтобы просить. Вы утаивали вещественные доказательства, теперь же вас здорово припекло, и вы решили с ними расстаться. Ну-ка выкладывайте!

На Вульфа эта его речь никак не подействовала. Он начал с того же самого места, откуда его прервали.

— Я не прошу многого. Кое-что из этого у вас уже имеется, остальным вы рано или поздно займетесь. От вас всего-навсего требуется разрешить мистеру Гудвину скопировать отчет об их продвижениях. Поймите, я не торгуюсь. Ведь если вы откажете в моей просьбе, вы все равно получите то, за чем пришли, — выбора у меня нет. Я обратился к вам с этой просьбой с самого начала лишь потому, что как только вы ознакомитесь с моим сообщением, вы тут же сорветесь с места. У вас сразу же появятся безотлагательные дела, и вы не удосужитесь меня выслушать. Сделаете мне такое одолжение?

— Посмотрю. Ну, выкладывайте.

Вульф повернулся ко мне;

— Арчи, валяй!

Поскольку мне не дали никаких указаний, я сказал им правду, одну только правду, ничего, кроме правды о револьвере, вот и все. Начал я с того, как в среду в четверть седьмого ко мне в комнату влетел Джарелл и закончил свой рассказ тем, что произошло двадцать четыре часа спустя в кабинете Вульфа, когда я отчитывался перед ним. Когда я кончил, Пэрли готов был немедленно сорваться со своего кресла, но, не получив такого приказа, он крепко стиснул челюсти и буквально сверлил меня взглядом. Кремер в упор уставился на Вульфа.

— Черти бы вас забрали! — буркнул он. — Четыре дня! Вы знаете об этом уже четыре дня!

— Гудвин — пять! — уточнил Пэрли.

— Да. — Кремер перевел свой взгляд на меня. — О'кэй. Продолжайте.

— Это все.

— Черта с два я вам поверил. Если вы…

— Мистер Кремер, — перебил его Вульф, — теперь, когда вы тоже располагаете этими сведениями, воспользуйтесь ими. От того, что вы начнете поносить нас, ничего не изменится. Если вы считаете, что нам можно пришить обвинение в чинении препятствий правосудию, достаньте ордер, только я вам не советую этого делать. Как только возможность превратилась в вероятность, я сразу же начал действовать. Когда же это была всего лишь возможность, я ее внимательно изучал. В пятницу я собрал всех их у себя, в том числе и мистера Брайэма, и потребовал, чтобы они предъявили револьвер. Вчера, когда стало известно об убийстве Брайэма, положение стало критическим. Сегодня, когда мистер Гудвин выяснил насчет пуль, все стало в высшей степени правдоподобно, тем не менее я понимал, что должен обойтись со своим клиентом по-джентльменски, хотя бы внешне соблюсти приличия, и снова собрал их всех у себя. Мои старания пропали даром. Я вернул аванс мистеру Джареллу, отпустил их и позвонил вам. И я не позволю на меня орать. Я и так достаточно натерпелся. Или достаньте ордер, или забудьте про меня и займитесь обработкой тех сведений, которые вы только что получили.

— Четыре дня, — повторил Кремер. — Стоит мне только подумать, чем мы занимались эти четыре дня… Что там еще у вас есть? Кто из них это сделал?

— Нет, сэр. Относительно этого у меня нет ни малейшего представления.

— Это сделал сам Джарелл, А поскольку он был вашим клиентом, вы его разоблачили, но не хотите выдавать из-за вашей проклятой гордости.

Вульф повернулся ко мне:

— Арчи, сколько у нас в сейфе наличными?

— Три тысячи семьсот долларов крупными купюрами и около двухсот мелкими.

— Дай мне три тысячи.

Я отсчитал три тысячи крупными купюрами и вручил деньги Вульфу. Он зажал их в кулак и обратился к Кремеру:

— Пари состоит в следующем: когда все будет окончено и станут известны факты, вы признаете, что в этот час, в понедельник вечером, я не имел ни малейшего представления о том, кто убийца. Ставлю три тысячи против трех долларов. Тысячу против одного. У вас найдется три доллара? Мистер Стеббинс может быть свидетелем.

Кремер посмотрел на Стеббинса, потом перевел взгляд на меня. Я улыбнулся и сказал:

— Соглашайтесь. Тысяча к одному? Если бы мне такое выпало, я бы не отказался.

— Все вовсе не так забавно, как вам, Гудвин, кажется. Вы бы, конечно, выиграли. — Он снова устремил взгляд на Вульфа. — Дело в том, что я вас слишком хорошо знаю. Мне еще никогда не приходилось быть свидетелем того, как вы развязываете мешок и вытряхиваете из него все без остатка. В одном уголке вы непременно оставите что-то для себя. Если вы играете в открытую, если у вас нет клиента и вам никто не платит жалованье, зачем вам тогда нужны эти сведения о продвижениях джарелловской семейки?

— Чтобы поупражнять мозги. — Вульф положил деньги на стол и придавил их сверху глыбой нефрита, которой одна почтенная дама проломила череп своему супругу. — Одному богу известно, как они в этом нуждаются. Как я уже сказал, мне необходимо получить хоть крошечное удовлетворение. Вы верите честному слову?

— Верю, если у человека есть честь.

— А разве у меня ее нет?

Кремер выпучил глаза. Он был ошеломлен. Хотел было что-то сказать, но передумал. Очевидно, ему требовалось все переварить.

— Честно говоря, на этот вопрос мне трудно дать отрицательный ответ, — наконец вымолвил он. — Вы хитры, коварны, вы самый ловкий лжец из тех, кого я знаю, но, если меня попросят назвать хотя бы один совершенный вами бесчестный поступок, мне придется призадуматься.

— Очень хорошо, вот и призадумайтесь.

— Оставим это. Предположим, вы человек чести. Ну и что из этого?

— А то, что эти отчеты я попросил у вас всего лишь для упражнения мозгов. Даю вам честное слово, что у меня нет никакой информации, которую бы я от вас скрывал и которая бы пригодилась вам в связи с этими отчетами. Когда же я их изучу, вам станет известно все относящееся к делу, что буду знать я.

— Заманчиво звучит, — Кремер встал. — Уже собирался домой, а тут вдруг… Кто дежурит за моим столом, Пэрли? Роуклифф?

— Да, сэр.

Стеббинс встал.

— О'кэй, пора начинать. Пойдемте, Гудвин.

Это произошло в десять двадцать вечера в понедельник. А в среду в шесть вечера, когда Вульф спустился из своей оранжереи, я, отпечатав последний график, начал раскладывать экземпляры.

На выполнение его распоряжения у меня ушло много времени по трем причинам.

Во-первых: городские и районные власти взялись за Джарелла лишь во вторник утром, к тому же каждого субъекта обрабатывали дважды, прежде чем результаты сообщались Кремеру. Во-вторых: Кремер раздумывал до самого полудня в среду, позволить или нет воспользоваться Вульфу этими материалами, хотя я был на сто процентов уверен в том, что он позволит, поскольку там не было ничего секретного с его точки зрения, плюс ко всему этому его мучило любопытство, что Вульф будет со всем этим делать. И в-третьих: когда мне все-таки дали разрешение взглянуть в протоколы допросов, пришлось изрядно попотеть, прежде чем я откопал то, что требовалось Вульфу, не говоря уж о моей обработке и перепечатывании.

Я не могу сказать вам, чем был занят Вульф во вторник и среду, поскольку меня все это время не было дома, но если вы решите, что он просто-напросто бездельничал, я не стану с вами спорить. Иными словами, он спал, читал, пил пиво и забавлялся со своими орхидеями. Что касается меня, то я был в запарке. Всю ночь на вторник они продержали меня на Двадцатой улице. Когда я наконец поднялся в свою комнату, в окнах уже начинал брезжить рассвет.

А в полдень во вторник, только я принялся за вторую чашку кофе, мне позвонили с улицы Леонарда и сказали, что через двадцать минут я должен быть в конторе окружного прокурора. Я переиграл на «через сорок» и проторчал там битых пять часов, из них целый час препирался с самим прокурором. В одном местечке у них были шансы занести меня в дело в качестве вещественного свидетеля, однако я выкарабкался оттуда, можно сказать, по отвесной стене.

Когда Мандельбаум меня все-таки отпустил и я шествовал через холл к выходу, открылась дверь справа, и я увидел одну из трех лучших танцовщиц, с которыми мне довелось кружиться в танце. Увидев меня, она остановилась.

— О, привет, — произнесла Лоис.

Райли, помощник окружного прокурора, который открыл перед ней дверь, увидев меня, хотел было что-то сказать, но передумал и ретировался в кабинет. Взгляд, которым одарила меня Лоис, не имел ничего общего с приглашением к танцу.

— Итак, вы позаботились о том, чтобы нам не было скучно, вы и ваш жирный босс.

— В таком случае зачем вы со мной разговариваете? Одарите меня ледяным взглядом и гордо пройдите мимо. Что касается заботы о том, чтобы вам не было скучно, то вы попали не по адресу. Мы молчали до последней доли секунды.

— «Ура» в вашу честь. Куда держите путь?

— Домой, с одной пересадкой.

— Мне кажется, я хочу вас кое о чем попросить. Если мы пройдем в такое место, где можно выпить, я вспомню по дороге, о чем именно.

Я повел ее в ресторан за углом, мы нашли пустую кабину в дальнем конце, и я заказал выпивку. Когда официант поставил перед нами бокалы, она отхлебнула глоточек «Кровавой Мэри», скривилась, отхлебнула другой, побольше, и поставила бокал на столик.

— Все-таки я решилась попросить вас. Правда, было бы лучше подождать, пока мои нервишки получат подкрепление из двух бокалов… Знаете, когда я увидела вас в холле, у меня дрожали коленки.

— Это началось до того, как вы меня увидели, или после?

— До того. Я знала, что мне придется об этом сказать, знала еще вчера, но все боялась, что мне никто не поверит. Вот я и хочу попросить вас поддержать меня, тогда им придется мне поверить. Понимаете, я знаю, что Джим Ибер и Корей Брайэм были убиты не из револьвера моего отца. Я хочу, чтобы вы сказали, что были рядом со мной, когда я швырнула револьвер в реку.

Мои брови поползли от удивления вверх.

— Ничего себе желаньице. Одному богу известно, что бы вы вздумали пожелать после двух бокалов. Так вы швырнули револьвер вашего отца в реку?

— Да. — Она пыталась поймать мой взгляд. — Да, я его туда швырнула.

— Когда?

— В четверг утром. Вот почему я знаю, что из него не могли стрелять, — ведь Джим был убит в четверг днем. Я выкрала его за день до этого, в среду. Вы знаете, как я сделала: вошла в библиотеку, держа перед собой коврик. Я спрятала его…

— Как вы открыли дверь в библиотеку?

— У меня есть ключи. Джим Ибер дал мне дубликат своего, примерно с год назад. Джим одно время за мной приударял. Я спрятала револьвер в своей комнате под матрацем, но, испугавшись обыска, решила от него избавиться. А вам не хочется узнать, зачем я его взяла?

— Разумеется. Это поможет делу.

— Я взяла его потому, что боялась, как бы чего не случилось. Я знала, как папа настроен по отношению к Сьюзен, знала и то, что их отношения с Уименом с каждым днем ухудшаются. Я ничего конкретного не думала, ну, что он может застрелить Сьюзен или Уимен может застрелить его, просто боялась, как бы чего не случилось. Поэтому в четверг утром я положила его себе в сумку, села в свою машину, выехала по Вестсайдскому шоссе на мост Джорджа Вашингтона, остановила машину и выбросила револьвер в реку.

Она допила свой бокал и поставила его на столик.

— Естественно, я не собиралась никому об этом рассказывать. Когда в пятницу утром стало известно о том, что застрелили Джима Ибера, мне и в голову не пришло, что это может иметь какое-то отношение к револьверу моего отца. Да и как это могло прийти в голову, если я знала, что папин револьвер лежит на дне реки? Но вечером в кабинете Вульфа я поняла, что ошибалась. Можно еще?

Я подгадал, когда официант посмотрит в нашу сторону, и сделал ему знак повторить.

Между тем Лоис продолжала:

— В воскресенье стало известно насчет Корея Брайэма. Все усугубилось. Потом этот допрос у Ниро Вульфа… А сегодня с самого утра нас окружают детективы и прокуроры. Сначала они все утро торчали у нас, потом мы весь день просидели в конторе окружного прокурора, где нас выспрашивали поодиночке. Теперь мне придется сказать о револьвере, никуда не денешься, но боюсь, мне не поверят. Вот только если вы скажете, что были вместе со мной, когда я швыряла револьвер в реку…

Появился официант с нашим заказом, и она замолчала.

— Вы кое-что забыли, — сказал я, когда он удалился. — Вы забыли о команде водолазов, которых придется нанять для обследования дна реки, и о премии в качестве поездки в Голливуд плюс десять тысяч долларов тому, кто обнаружит револьвер.

— Вы шутите?

— Не совсем. Поскольку вы сегодня целый день отвечали на вопросы, я полагаю, вы сообщили им о своих продвижениях в четверг утром. Итак, что вы им сказали?

— Мне придется сознаться в том, что я солгала. Я сказала, что после завтрака проторчала чуть не до половины двенадцатого на балконе, потом прошлась по магазинам, потом в «Боливаре» перекусила с…

— Какие магазины вы назвали?

— Три обувных: «Зусман», «Йорио», «Уиден».

— Купили какую-нибудь обувь?

— Да, я… — Она прикусила язык. — Конечно, нет. Ведь я там не была. Как же я могла что-то купить?

Я покачал головой.

— Если вы попытаетесь скормить им эту ерунду, они не только наведут справки в этих трех магазинах, но еще и выяснят, что ваша машина все утро простояла в гараже, не говоря уже о десятке других дыр. Когда я подумаю, что мог оказаться тем самым негодяем, который согласился участвовать в вашей затее, мне становится вас жаль. Но у вас были хорошие намерения, а быть одновременно ловкачом и благородным человеком — задача сложная. Так что пейте и забудьте про револьвер, если, конечно, вы не собираетесь сообщить мне, кто взял его на самом деле. Вам это известно?

— Разумеется, нет!

— Выгораживаете всю шайку, в том числе и Нору?

— Я никого не выгораживаю! Просто хочу положить конец этому ужасному делу. — Она коснулась кончиками пальцев моей руки. — Арчи, я нагородила бог весть что, но стоит вмешаться вам, и вы все поправите. К примеру, мы могли бы сказать, что выкинули револьвер в среду вечером и подъехали к реке не в моей машине, а на такси или же прошлись пешком до Ист-Ривер и выбросили его там. Неужели вы мне не поможете?

Вот тебе и на. Когда я впервые увидел эту девушку, приближающуюся ко мне в сиянии солнечных лучей, я понял, что в ней хорошо все от кончиков пальцев ног до макушки. Разговаривая с ней, я сделал вывод: она не даст скучать. В четверг вечером в «Колонне» я обнаружил, что к ней приятно прижаться. Не говоря уже о том, что к тому времени, когда я стану слишком стар, чтобы обеспечивать всем необходимым семью, ее отец уже умрет, оставив ей солидный капитал. А что, если бы я действительно потерял голову уже тогда, в «Колонне»? Сейчас я был бы связан с женщиной, которая до того растерялась в трудную минуту, что решила, будто ей удастся увести в сторону расследование по делу об убийстве своим до трогательного наивным рассказом. Вот тебе и на.

Но намерения-то у нее были хорошие, поэтому я не стал судить ее слишком строго. Заплатив за выпивку, я посадил ее я такси, а сам сел в другое и с легкой душой поехал на Двадцатую улицу, чтобы снять обещанные нам копии. Итак, графики Джареллов. Отпечатанные АГ для НВ, на трех членов семейства Джареллов. Главным образом это сведения из досье полиции, но кое-какие сведения принадлежат самому АГ. Комментарии АГ. Некоторые данные были проверены полицией, остальные частично проверены или совсем не проверены. ОДЖ — Отис Джарелл, ТДЖ — его жена, УДЖ — Уимен Джарелл, СДЖ — его жена, ЛДЖ — Лоис Джарелл, НК — Нора Кент, РФ — Роджер Фут, АГ — либо Алан Грин, либо Арчи Гудвин, в зависимости от обстоятельств.

В тот четверг, в День памяти погибших, я приехал в одиннадцать на ипподром «Ямайка». С этой минуты начался самый ужасный период расследования, которым мне когда-либо довелось заниматься, продолжительностью в четыре дня.

Вульф получил графики в среду в шесть вечера, прочитал их за двадцать минут, потом до самого обеда, то есть больше часа, усваивал прочитанное. Когда мы вернулись после обеда в кабинет, он задал мне десятки самых различных вопросов. Что я знаю о мистере и миссис Герман Дитц? Практически ничего. Проверено ли, что Трелла Джарелл действительно была в парке от двух до трех в воскресенье? Нет, и скорей всего сделать это невозможно. Если бы я захотел спрятать револьвер в Центральном парке, в таком месте, где бы его не нашли за три дня, но откуда его можно достать в любую минуту, где бы я его спрятал? Я предложил три варианта, ни один из которых не подошел, и сказал, что должен обдумать. Кто такая Кларинда Дей? Это была дама, содержавшая заведение на Сорок Восьмой улице в районе Пятой авеню, где женщины могли сделать практически все, что им заблагорассудится: со своими волосами, лицами, шеями, бюстами, талиями, бедрами, ногами, коленками, икрами, щиколотками. Клиентками Кларинды Дей были женщины самых разных сословий — от стенографисток до мультимиллионерш.

Есть ли у Норы Кент ключи от шкафов Джарелла и знает ли она комбинации его сейфов? Я такими сведениями не располагал. Был ли произведен в джарелловских апартаментах обыск? Да, во вторник там с разрешения Джарелла целый день орудовал полк экспертов. И в библиотеке? Да, в присутствии самого Джарелла. Кто мне об этом сказал? Пэрли Стеббинс. За сколько минут можно добраться от того места в доках, где стоит пароход «Боливар», до квартиры Ибера на Сорок Девятой улице? Можно за десять, а можно и за тридцать, смотря на чем ехать.

И так далее.

В десять тридцать Вульф откинулся на спинку кресла и сказал:

— Инструкции.

— Слушаю, сэр.

— Прежде чем лечь слать, свяжись с Саулом, Фредом и Орри и попроси, чтобы они были у нас завтра в одиннадцать утра.

— Слушаюсь, сэр.

— Завтра у нас выходной. Полагаю, мисс Боннар не захочет проводить его в своем офисе. Постарайся связаться с ней сегодня вечером и пригласи позавтракать со мной завтра в восемь утра.

Я измерил его недоуменным взглядом. Он что-то задумал, что — я пока не знал. Добавьте его мнение о женщинах к мнению обо всех остальных сыщиках, и вы получите его мнение о женщинах-сыщиках. С год назад обстоятельства вынудили его воспользоваться услугами Дол Боннар, сейчас же он сам их добивается.

— Теперь что касается тебя. Завтра с раннего утра ты поедешь на ипподромы и проверишь следующую гипотезу: Роджер Фут взял револьвер Джарелла и спрятал его у себя в комнате или же где-то в квартире. В четверг днем он застрелил из него Ибера. С тех пор внушал всем и каждому, будто четверг с утра до вечера провел на «Ямайке», он на самом деле появился там, чтобы его заметили, там же и спрятал револьвер. Или же лишь показался там, а потом поехал на «Бельмонт», где и спрятал револьвер. Так или иначе в воскресенье он заехал за ним, встретился на условленном месте с Брайэмом и убил его. Твое задание состоит в том, чтобы выяснить, где он мог хранить револьвер с четверга по воскресенье. Можешь начать либо с «Ямайки», либо с «Бельмонта».

Я выяснял это целых четыре дня, снаряженный пятью сотнями долларов в мелких купюрах из нашего запаса наличными и восемью фотографиями Роджера Фута, добытыми рано утром в четверг из подшивок «Газетт».

Вульф тем временем подключил к работе целую шайку сыщиков, которые проверяли другие гипотезы, среди них была и Дол Боннар. Мне он не докладывал, кто чем занимается. Я только понял, что Саул Пензер занимается самим Отисом Джареллом, что делало честь нашему бывшему клиенту, поскольку такса Саула была шестьдесят долларов в день плюс расходы, стоил же он, по крайней мере, в пять раз больше. Фред Даркин тоже, конечно, ничего, но не чета Саулу. Орри Кэтер, которого вы имели честь видеть за моим столом, так себе. Кое в чем он непревзойден, а в общем-то середнячок. Что касается Дол Боннар, то в городе ходила молва, что, если уж вам требуется женщина-сыщик, берите только Дол. У нее был собственный офис и свой штат, с одним из служащих которого, Сэлли Кольт, я был знаком.

К вечеру в воскресенье я столько знал о «Ямайке» и «Бельмонте», особенно о «Бельмонте», что мог бы написать целую книгу и не один десяток журнальных статей. Я познакомился с четырьмя владельцами конюшен, девятью тренерами, семнадцатью конюхами, пятью жокеями, двадцатью восемью типами различного рода занятий, одной овечкой, тремя собаками и шестью кошками. Я намозолил глаза двум местным сыщикам, с одним из которых завязал тесную дружбу. Я видел двести сорок семь девочек, с которыми можно было бы очень мило провести время, если бы я им располагал. Я заприметил примерно такое же количество укромных местечек, куда можно было бы спрятать револьвер, но ни в одном из них его не нашел, даже не обнаружил никаких следов масла или других доказательств того, что там лежало оружие.

В одиннадцатом часу утра в понедельник мне позвонили из конторы окружного прокурора, приглашая нанести им визит. Связавшись по внутреннему телефону с оранжереей, я сообщил Вульфу, где меня можно найти, и двинул вперед. После тридцатиминутной беседы с Мандельбаумом и каким-то сыщиком я выяснил, что несколько сотен городских и районных сыщиков вынюхали на «Ямайке» и «Бельмонте» ровно столько, сколько и я. В следующие полчаса я узнал еще одно: комиссар полиции совместно с окружным прокурором решили, что настала необходимость выяснить, что все-таки я делал в доме у Джарелла под вымышленной фамилией. Их больше не тревожило, как к этому отнесется сам Джарелл. Я ответил на это, что должен сперва позвонить Вульфу, мне же сказали, что все телефоны заняты. В полдень меня провели к окружному прокурору, и у нас с ним состоялась сорокаминутная беседа, от которой ни ему, ни мне легче не стало. В час дня мне дали возможность подкрепиться сандвичем с ветчиной или с индюшатиной на выбор. И ничего соленого. Я потребовал молока и добился своего. В два тридцать я сделал вывод, что все зашло слишком далеко, и стал откланиваться, но меня задержали как свидетеля. Разумеется, теперь мне позволили позвонить, так что через десять минут с Мандельбаумом связался Натаниэль Паркер, адвокат Ниро Вульфа.

Нет, меня держали не взаперти. Окружной прокурор попытался сделать еще один заход, после чего отправил меня в другую комнату к сыщику по фамилии О'Лири, у которого я выиграл в кункен за два часа 3 доллара 12 центов. Я от всей души желал ему дать отыграться, но тут вошел кто-то из служащих и проводил меня в кабинет Мандельбаума, где сидел Натаниэль Паркер.

Уже на улице я поинтересовался у него:

— Во сколько меня оценили на этот раз?

— Никакого залога, Арчи. Никаких гарантий. Я сумел внушить Мандельбауму, что для этого не существует оснований, и пообещал, что ты явишься по первому их требованию.

Я был слегка разочарован, поскольку, когда тебя отпускают под залог, начинаешь чувствовать свою значимость. Однако я не стал упрекать Паркера — ведь он старался сделать как лучше.

Когда я подошел к нашему крыльцу, часы показывали 6.23. Вульф, сидевший за своим столом над книгой, поднял глаза от страницы, буркнул какое-то приветствие и снова уткнулся носом в книгу. Я сел в свое кресло, спросил:

— Что-нибудь произошло?

Он буркнул «нет», даже не отрываясь от страницы.

— Паркер просил передать вам привет. Меня выпустили без залога. Это он уговорил Мандельбаума.

Вульф хрюкнул.

— Далее, они пришли к выводу, что личные дела Джарелла больше не являются личными. Так что ждите их с минуты на минуту. Подробный отчет требуется?

Он сказал «нет», так и не поднимая от книги глаз.

— Будут инструкции?

Он поднял наконец глаза, сказал: «Я читаю, Арчи» — и снова уткнулся в книгу.

Меня так и подмывало швырнуть в него пишущей машинкой, но она, к сожалению, не была моей личной собственностью. Я поднялся к себе, принял душ, надел чистую рубашку и костюм полегче и начал было пришивать пуговицы к пижаме, когда Фриц объявил, что обед подан.

Именно за столом я уловил, что дело проясняется. Вульф был самодоволен, и это являлось признаком того, что он либо почуял кровь, либо ожидал ее почуять. Он всегда получает удовольствие от еды, как вопреки обстоятельствам, так и в гармонии с ними, но я, разделив с ним, по крайней мере, десять тысяч трапез, могу уловить малейшие оттенки. То, как он намазывал паштетом крекер, брал нож, чтобы разрезать заливное мясо, то, как он орудовал вилкой, уплетая салат, или облюбовывал для себя кусочек сыра, — все это явно говорило о том, что он схватил кого-то или что-то за хвост или же этот хвост уже виднеется.

Когда мы прошли в кабинет и Фриц принес кофе, мне показалось, что он поделится своим удовольствием со мной, но ничего подобного. Отхлебнув три глоточка кофе, он взял книгу. Это было уж слишком. Я стал раздумывать, с какого бы бока к нему зайти, но тут раздался звонок в дверь, и я направился в прихожую. На крыльце стоял незнакомец средних лет в светло-коричневом костюме.

— Это дом Ниро Вульфа? — спросил он.

— Вы угадали.

— Вы Арчи Гудвин?

— Опять угадали.

— О'кэй. — Он вручил мне маленькую коробочку. — Это для Ниро Вульфа.

Она была размером не больше обычного спичечного коробка, завернута в оберточную бумагу и заклеена «скотчем». И если на ней и было что-то написано, то только невидимыми чернилами.

Я запер дверь, вернулся в кабинет и доложил Вульфу:

— Мужчина, вручивший мне вот это, велел передать сие вам, хотя мне неизвестно, откуда он эту посылку взял. Фамилии на ней не указано. Внутри не тикает. Открыть под водой?

— Как хочешь. Мне кажется, она слишком мала, чтобы быть опасной.

Оптимистично звучит, если вспомнить размер капсулы, которая однажды взорвалась в этом самом кабинете внутри металлической кофеварки, крышка от которой просвистела в дюйме от головы Вульфа и ударилась в стену. Однако если ему все нипочем, мне тем более. Я перерезал «скотч» ножиком, развернул бумагу, и у меня в руке оказался картонный коробок. Положив его на стол примерно между нами (что было вполне справедливо), я осторожно приоткрыл крышку. Вата. Я поднял вату, под ней оказалась еще вата, внутри которой что-то было. Я наклонился, чтобы рассмотреть повнимательней, выпрямился и заявил:

— Пуля тридцать восьмого калибра. Скажите, как интересно!

— Чрезвычайно. — Он потянулся к коробке и осмотрел содержимое. — Очень интересно. Ты уверен, что она тридцать восьмого калибра?

— Да, сэр. Ничего себе совпадение.

— Вот именно. Тут можно все, что угодно, предположить. Ну, скажем, это мог прислать какой-то шутник.

— Можно. Значит, выкинем ее в мусорную корзину?

— Пока не стоит. А что, если… Арчи, я знаю, у тебя был трудный день, и мне не хотелось бы тебя обременять, но что, если бы ты отнес ее мистеру Кремеру, рассказал ему, как она у нас очутилась, и предложил сравнить ее с пулями, которыми были убиты мистер Ибер и мистер Брайэм?

— Угу. Со временем, скажем, через неделю или около того, я бы и сам до этого додумался. Мои мозги работают медленней, чем ваши. — Я положил на место верхний слой ваты и закрыл крышку. — Надо бы еще и завернуть ее в ту самую бумагу. Если пули окажутся одинаковыми, а это не исключено, ему потребуется и обертка. Между прочим, я тоже. Если я принесу ему пулю тридцать восьмого калибра, снабдив подарок рассказом о том, как она у нас очутилась, мне придется от них отстреливаться, чтобы попасть сегодня вечером домой.

— Дьявольство. — Вульф нахмурил брови. — Ты абсолютно прав. Так не пойдет. — Он на секунду задумался. — Твой блокнот. Письмо мистеру Кремеру.

Я сел за свой стол, приготовил блокнот и ручку.

«Дорогой мистер Кремер, — диктовал Вульф. — Прилагаю к сему посылку, которую оставили у моей двери всего несколько минут назад. На ней не было указано ни адреса, ни фамилии, однако человек, доставивший ее, сказал мистеру Гудвину, что это для меня, и удалился. В ней находится пуля, которая, если верить мистеру Гудвину, тоже тридцать восьмого калибра. Сомневаюсь, чтобы это была шутка, однако судите сами. Возможно, вы решите, что ее стоит сравнить с теми, которыми были убиты мистер Ибер и мистер Брайэм. Не трудитесь посылать ее обратно мне. Искренне ваш…»

— По почте? — поинтересовался я.

— Нет. Доставь, пожалуйста, сам. Немедленно. И тут же назад.

— С радостью.

Я вытащил пишущую машинку и заправил чистый лист.

Ночь с понедельника на вторник была не самой худшей в жизни Фрица (ему случалось проводить ночки похуже), но и в ту ночь ему крепко досталось. Когда я вернулся домой, доставив посылку на Двадцатую улицу, Вульф вызвал Фрица в кабинет.

— Кое-какие инструкции, Фриц.

— Слушаюсь, сэр.

— Арчи и я в скором времени ляжем спать, но нас здесь нет и не будет. На телефонные звонки будешь отвечать ты. Тебе не известно, ни где мы находимся, ни когда вернемся домой. Ты не знаешь точно, когда мы уехали из дому. Тебя начнут запугивать, но ты не сдавайся. Записывай, если тебе велят передать нам что-то. На звонки в дверь не реагируй. Ни при каких обстоятельствах не открывай ни переднюю, ни заднюю, ни дверь в подвал. Если ты это сделаешь, тебе, чего доброго, предъявят ордер на обыск и весь дом будет перевернут вверх тормашками. Завтрак принесешь мне на час раньше, в семь утра. Арчи тоже позавтракает в семь. Мне очень жаль, если тебе перебьют сон, но ничего не поделаешь. У тебя будет возможность отоспаться завтра.

— Слушаюсь, сэр, — буркнул Фриц. — Если есть опасность, может, лучше… Я знаю, вы с неохотой покидаете дом, и это понятно, но бывает, что лучше уехать, по крайней мере, на какое-то время. Особенно в вашем доме. — Он посмотрел в мою сторону. — Ты ведь согласен со мной, правда, Арчи?

— Нет, Фриц, опасности нет никакой, — успокоил его Вульф. — Наоборот, это прелюдия к полному триумфу. Так ты понял инструкции?

Он уныло кивнул головой. Вот уже несколько лет он ждал того дня, когда Вульфа выведут из дома в наручниках, не говоря уже обо мне, ждал с ужасом. Он бросил на меня укоризненный взгляд, чего я, ей-богу, не заслужил, и вышел, мы же с Вульфом, так как нас не было дома, завалились спать.

Семь часов — время уж слишком раннее для завтрака, если ты, конечно, не пташка и не орнитолог, но я тем не менее в 7.08 был на кухне. Там меня ожидал стакан апельсинового сока и вовсю трезвонивший телефон. Фрица видно не было. У меня появилось искушение взять трубку и проверить, насколько хорошо мне удается имитировать голос Фрица, но я его поборол, и телефон продолжал названивать. К тому времени, когда появился Фриц, он уже выдохся.

Пока я расправлялся с тостами, беконом, омлетом, свежей земляникой и кофе, он выступал передо мной с докладом, справляясь со своими записями. Первый звонок от лейтенанта Роуклиффа раздался в 11.32, причем тот проявил такую настойчивость, что Фрицу ничего не оставалось, как бросить трубку. Второй последовал в 11.54. В 12.21 позвонил Кремер и стал, расписывать, какие наказания грозят человеку, к примеру Фрицу, за соучастие в утаивании улик и чинении препятствий правосудию в расследовании по делу об убийстве. В 12.56 начались звонки в дверь, в 1.03 по ней стали колотить ногами. С 1.14 до шести с небольшим царили тишина и спокойствие, однако в 6.09 раздался звонок от Кремера, в 6.27 снова стали названивать в дверь, и сквозь прозрачную с нашей стороны панель Фриц узнал сержанта Стеббинса. Он упорствовал минут пять, потом залез в полицейскую машину, которая и поныне стоит на обочине возле нашего дома.

Я встал из-за стола и вышел в переднюю. Вернувшись в кухню, попросил еще тост и подлил кофе.

— Он все еще здесь, поэтому над нами нависла опасность. Насколько тебе известно, мистер Вульф ненавидит, когда к нему в дом заходит голодный человек, а Стеббинс, как ты понимаешь, жаждет проникнуть в дом, и вид у него голодный. Если его увидит мистер Вульф и поймет, что он еще не завтракал, он нам устроит сам знаешь что. Можно мне еще капельку тимьянового меда?

Я дожевывал последний кусочек тоста с медом и допивал остаток кофе, когда услышал, как Вульф спускается из своих покоев. Войдя в кабинет, я застал его на обычном месте. Мы обменялись приветствиями.

— Итак, то была не шутка, — сказал я.

— Не шутка. — Краешком промокательной бумаги он смахивал со стола несуществующую пыль. — Соедини меня с мистером Кремером.

Я набрал номер и сразу же нарвался на Кремера. Вульф снял трубку своего телефона. Я отстранил свою на дюйм от уха, ожидая взрыва, но Кремер превзошел все мои ожидания.

— Где вас носит? — рявкнул он хриплым от ярости голосом.

— Я нахожусь на задании. Звоню относительно пули, которую вам посылал. Она соответствует тем двум?

— Черт побери, вы сами знаете, что соответствует. Вы знали об этом давно. Это самая грубая…

— Нет. Я об этом подозревал, и только. Вот почему отправитель до поры до времени оставался анонимным. Я хотел бы, чтобы между нами не было никаких двусмысленностей. Пуля, которую я вам послал, вылетела из того же самого револьвера, из которого были убиты Ибер и Брайэм, так, что ли?

— Проклятье! Это вы сами все подстроили. Ну я вам тоже подстрою. Подстрою, что вы оба…

— Мистер Кремер, это смехотворно. Я распутываю за вас чрезвычайно неприятное дело, а вы за это осыпаете меня проклятьями. Если вам приспичило выругаться, найдите, по крайней мере, подходящий повод. Так вы ответите на мой вопрос?

— Ответ «да».

— В таком случае я готов предъявить вам и убийцу, и само орудие преступления, весь вопрос лишь в формальной процедуре. Я могу пригласить к себе окружного прокурора, вручить ему револьвер плюс пару превосходных свидетелей, и пусть он берет преступника. Или же могу оставить это вам. Однако ни то, ни другое мне не по душе, поскольку я вошел в значительные расходы и заслужил гонорар, который, честно говоря, и рассчитываю получить, тем более что в этой семье денег куры не клюют. Итак, я хочу, чтобы всему семейству стало известно, что я сделал и как, а наиболее впечатляющий способ поставить их об этом в известность — предъявить револьвер в присутствии всей компании и назвать убийцу. Если я их приглашу, они наверняка не придут. Их могли бы привести ко мне вы. Если вы… Пожалуйста, дайте мне кончить. Если вы соберете всех их у меня в кабинете в одиннадцать утра, всех до единого, я подготовлюсь к встрече должным образом, и вы получите все необходимое, даже сверх того. Итак, через три часа в моем кабинете. Надеюсь, вы окажете мне эту услугу, поскольку я предпочитаю иметь дело с вами, а не с окружным прокурором.

— Мне следовало догадаться раньше, — прохрипел Кремер. — Вы звоните из дома. Вы провели дома всю ночь. Вы, черт побери, знали, что пули окажутся идентичными, вы знали, что как только мы это установим, то немедленно возьмемся за вас, но вам не хотелось, чтобы вас тревожили среди ночи. Через полчаса у меня будет ордер на обыск вашего дома и другой на привлечение вас и Гудвина к ответственности за сокрытие улик.

— В самом деле? Тогда прошу прощения за то, что мне пришлось положить трубку. Я должен буду кое-кому позвонить.

— Да. Позвоните. Черт побери, конечно, позвоните. Я дал вам эти графики, а вы вот чем мне за это отплатили. Кого вы хотите у себя видеть?

— Пятерых людей по фамилии Джарелл, мисс Кент и мистера Фута. В одиннадцать часов.

— Ну, конечно же. А до одиннадцати вы будете сидеть с вашими проклятыми орхидеями. И мы не должны вам мешать.

Кремер повесил трубку. Мы сделали то же самое.

— Знаете, мне кажется, что он ненавидит орхидеи. Я еще раньше обратил на это внимание. Наверно, вам придется от них избавиться. Теперь можно отвечать на телефонные звонки?

— Да. Между девятью и девятью тридцатью мне должны позвонить мисс Боннар, Саул, Фред и Орри. Если мы хотим, чтобы Джареллы впечатлились как следует, им необходимо увидеть всю нашу компанию.

— О'кэй. Однако не повредит, если мне наперед будет известно, за кем нужно приглядывать. Знаю только, что не за Роджером Футом.

Вульф бросил взгляд на стенные часы.

— Еще рано. Очень хорошо.

Обязанности лакея и швейцара я передал Саулу с Орри, потому что у меня нашлись другие дела. Кремер со Стеббинсом явились за двадцать минут до установленного часа и, что называется, рвались к Вульфу, так что мне пришлось провести их в столовую и позаботиться, чтобы они не скучали. Разумеется, им нужен был не я, а Вульф, но я объяснил, что если они поднимутся на три лестничных пролета, то обнаружат, что дверь в оранжерею заперта. Я постарался отвлечь их внимание анекдотом об одной девочке из кордебалета и муравьеде, но им, по-моему, было не до того.

Наконец на пороге столовой появился Вульф, сказал: «Доброе утро, джентльмены. Прошу пройти в кабинет» — и вышел. Кремер со Стеббинсом последовали за ним, я прикрывал тылы.

Во все предыдущие разы Отис Джарелл восседал на почетном месте, в красном кожаном кресле, однако на этот раз Саул, следуя инструкциям, усадил в него инспектора Кремера, а наш бывший клиент занял место в первом ряду вместе со своей женой, сыном и невесткой. Во втором ряду уселись Лоис, Нора Кент, Роджер Фут и Саул Пензер. На кушетке сзади меня устроились Сэлли Кольт, сотрудница из штата Дол Боннар, Фред Даркин и Орри Кэтер. Пэрли Стеббинс сел там же, где и всегда — у самой стены на расстоянии вытянутой руки от Кремера.

В данный момент это красное кожаное кресло было отнюдь не почетным местом. Почетным местом было одно из желтых кресел, которое поставили рядом со столом Вульфа и в котором теперь восседала Дол Боннар, девица с огромными глазами цвета жженого сахара, обрамленными длиннющими черными ресницами. Разумеется, слишком красивая для того, чтобы быть сыщицей. Я заранее предупредил Фрица о ее приходе. Помню, как-то она обедала у нас, и с тех пор он с опаской взирает на каждую женщину, переступающую порог нашего дома, — как бы она не вытеснила его из кухни, не говоря уж об остальном хозяйстве.

Инспектор Кремер встал и обвел взглядом собравшихся.

— Ниро Вульф собирается нам что-то сказать, так что давайте его послушаем. Вы здесь по приказу полиции, поэтому я бы желал кое-что прояснить. Вопросы, которые задает вам Вульф, его вопросы, а не мои. Можете на них либо отвечать, либо нет, ваше дело. Полиция не уполномочивала Вульфа действовать в ее интересах.

— Мистер Кремер, у меня нет никаких вопросов, — сказал Вульф. — Одни лишь ответы.

— Ол райт. Тогда валяйте, — разрешил Кремер и плюхнулся в кресло.

— Я хочу отчитаться перед вами, как я обнаружил револьвер, из которого были убиты Ибер и Брайэм, и как это повлияло на раскрытие преступника, — начал Вульф. — После того как вы все вышли отсюда в понедельник, восемь дней тому назад, я сообщил мистеру Кремеру те сведения, которые обязан был ему сообщить, о чем вас и предупреждал. С тех пор у меня нет клиента, а следовательно, и предписания действовать в чьих-либо интересах. Однако дело возбудило во мне любопытство, к тому же здесь было замешано мое самолюбие, поэтому я решил искупить свой позор и продолжить расследование.

Он откашлялся.

— Вы от моих услуг отказались, так что ждать от вас помощи не приходилось. В моем распоряжении не было ни людей, ни средств, необходимых для ведения расследования, к тому же мне чинила всяческие препятствия полиция. Однако я располагал одним фактом, на который возлагал большие надежды, а именно: пули, сразившие Ибера и Брайэма, вылетели из одного и того же револьвера. Допустив, что из него стрелял один и тот же человек, я сделал вывод, что револьвер находился в его распоряжении с четверга, когда был убит Ибер, до воскресенья, когда погиб Брайэм, или же был спрятан в таком месте, откуда его всегда можно взять. Где же он был спрятан?

Вульф метнул взгляд в сторону Кремера.

— Мистер Кремер оказал мне громадную услугу, разрешив мистеру Гудвину воспользоваться отчетами о ваших продвижениях в данный отрезок времени. Я глубоко ценил и ценю его сотрудничество, так что было бы в высшей степени непорядочно предположить, будто он позволил мне ознакомиться с содержанием этих отчетов лишь потому, что его терзало любопытство, как я распоряжусь со всем этим материалом. Они передо мной. — Он постучал указательным пальцем по листкам бумаги на своем столе. — Мистер Гудвин их перепечатал. Я ознакомился с ними и тщательно их проанализировал. Разумеется, я не исключал возможности, что револьвер мог быть спрятан где-то в вашей квартире, но я считал это маловероятным. Ведь полиция могла в любой момент произвести обыск, что она и сделала ровно неделю назад. Вероятней всего, револьвер был припрятан где-то еще — на этой версии я и основывал свое расследование.

— Той же самой версии придерживался и я, — проскрипел со своего места Кремер.

Вульф кивнул.

— Несомненно. Однако для вас она была одной из многих, для меня же единственной. Вдобавок к тому, можно сказать, несомненному факту, согласно которому с четверга до воскресенья револьвер хранился в каком-то легкодоступном месте, вполне вероятно, что его положили туда же и после того, как был убит Брайэм. Выбравшись из машины на Тридцать Девятой улице, убийца прихватил с собой и револьвер, от которого хотел избавиться. Положи он его в такое место, где его можно обнаружить, и он подвергал себя риску, что его и в самом деле обнаружат и установят, что именно из него были произведены те два выстрела. С другой стороны, положи он его в такое место, где его нельзя обнаружить, например, швырни в реку, его могли видеть за этим занятием, к тому же и времени было в обрез. Поэтому вероятней всего, что он при первой возможности положил его на прежнее место, туда, где револьвер пролежал эти три дня.

Вульф сделал могучий вдох.

— Итак, я проанализировал ваши графики. Они открывали передо мной самые разнообразные перспективы, и многообещающие, и просто притянутые за уши. Для того чтобы проследить все возможности, мне требовалась помощь, вот я и обратился к мистеру Саулу Пензеру, который сидит рядом с мистером Футом, к мистеру Фреду Даркину, к мистеру Орвиллу Кэтеру, к мисс Теодолине Боннар, а также к мисс Сэлли Кольт, ассистентке мисс Боннар.

— Ближе к делу, — проворчал Кремер.

Вульф даже не удостоил его взглядом.

— Не стану останавливаться подробно на всех их расследованиях, однако некоторые из них заслуживают того, чтобы о них вкратце упомянули. Расследование здорово затянулось из-за выходных. Мистер Гудвин провел четыре дня на ипподромах «Ямайка» и «Бельмонт». Мистер Пензер с необычайным мастерством и дотошностью проследил продвижения мистера Джарелла в четверг, в тот день, когда был убит Ибер. Мистер Даркин ловко провел расследование в «Метрополитен атлетик клаб». Мистер Кэтер нашел трех людей, которые видели в воскресенье миссис Отис Джарелл в Центральном парке, в то воскресенье, когда был убит Брайэм. Однако удачей увенчались лишь старания мисс Боннар и мисс Кольт. Мисс Боннар, прошу вас, предъявите револьвер.

Дол Боннар раскрыла свою сумочку, достала револьвер, предупредила, что он заряжен, и положила его на стол Вульфу. Кремер сорвался с места и бросился рысью к столу, едва не отдавив по пути ноги Уимену. Стеббинс тоже вскочил с кресла. Дол Боннар обратилась к Кремеру:

— Я обследовала его на отпечатки, инспектор. Четких не оказалось. Осторожно, он заряжен.

— Вы его зарядили?

— Нет. Когда я его обнаружила, там не хватало двух патронов. Я выстрелила всего один раз, так что там осталось…

— Вы из него стреляли?

— Мистер Кремер, — вмешался Вульф, — а как иначе мы могли определить, тот ли это револьвер? Дайте мне кончить, и у вас впереди будет целый день.

Я достал из ящика своего стола большой конверт из плотной бумаги и вручил его Кремеру. Он осторожно взял револьвер, передал его Пэрли, буркнув: «Заканчивайте» — и сел на место.

— Что вы сделали после того, как обнаружили револьвер, мисс Боннар? — поинтересовался Вульф.

— Со мной была мисс Кольт. Мы позвонили вам, получили от вас точные инструкции и действовали согласно им. Мы отправились в мой офис определить калибр револьвера. Затем поднялись в мою квартиру, включили на полную громкость радио, выстрелили из револьвера в подушку, извлекли пулю и отправили ее с курьером к вам.

— Когда вы обнаружили револьвер?

— Вчера в десять минут седьмого вечера.

— И с тех пор он все время находился у вас?

— Да. Я ни на секунду не спускала с него глаз. Ночью он находился у меня под подушкой.

— Где вы его обнаружили?

— В шкафчике на четвертом этаже заведения Кларинды Дей на Сорок Восьмой улице.

Трелла Джарелл раскрыла от изумления рот. Все взоры обратились к ней, и она поспешила прикрыть рот ладонями.

— Шкафчик был заперт? — спросил Вульф.

— Да.

— Вы его взломали?

— Нет. Я открыла его ключом.

— Я не стану спрашивать у вас, где вы достали этот ключ. Об этом у вас могут спросить на суде, здесь же не судебное расследование. Это был обычный шкафчик?

— Да. На этом этаже личные шкафчики клиентов расположены в четыре ряда, по двадцать в каждом. Клиентки Кларинды Дей хранят в них одежду и личные принадлежности, пока занимаются гимнастикой или принимают массаж. Кое-кто держит там смену белья и прочие предметы.

— Вы сказали «личные шкафчики». Значит, каждый шкафчик принадлежит кому-то одному?

— Да. Ключ от него находится у клиентки, правда, не исключено, что у управляющего имеются образцы всех ключей. Ключ, которым воспользовалась я… Но ведь я не должна говорить об этом здесь?

— Сейчас в этом нет необходимости. Вы сможете сказать об этом на свидетельском месте. Как вы знаете, ваш поступок судебно наказуем, но, поскольку вы обнаружили оружие, участвовавшее в двух убийствах, сомневаюсь, чтобы вас наказали. А вы знаете, кому из клиенток Кларинды Дей принадлежит этот шкафчик?

— Да. Миссис Сьюзен Джарелл. На нем написана ее фамилия. В шкафчике я обнаружила кое-что еще, например, письма в конвертах, адресованные ей.

Гробовая тишина. Ни звука. Ее нарушил Отис Джарелл, пробормотавший едва слышно: «Змея, змея». Вульф в упор глядел на Сьюзен.

— Миссис Джарелл, может, вы хотите объяснить, каким образом револьвер попал в ваш шкафчик?

Я следил краем глаза за ее маленьким овальным лицом и могу поклясться, что она и глазом не моргнула. Встретившись глазами со взглядом Вульфа, она слегка шевельнула губами, как будто стараясь изобразить улыбку. (То же самое я уже когда-то наблюдал.)

— Я ничего не могу объяснить, — сказала она, — поскольку сама не знаю. Но вы не можете утверждать, будто я взяла его в тот день, в среду, потому что я уже говорила вам, что я делала в то время. Я была наверху, у себя в комнате, со мной был мой муж. Верно, Уи?

Возможно, она бы ускользнула от нас, если бы прежде, чем задать свой вопрос, взглянула ему в глаза. Однако ее муж был буквально парализован: его нижняя челюсть отвисла, и он не спускал глаз с Вульфа. Казалось, он был не в состоянии выдавить из себя что-либо членораздельное, кроме идиотского блеяния: «Я принимал душ, я долго принимал душ, я всегда долго принимаю душ».

Можно себе представить, как мужчина, потрясенный до глубины души открытием, что его жена — убийца, в сердцах произносит роковую для нее фразу, произносит выразительно и отчетливо. Но только не это блеяние: «Я принимал душ, я долго принимал душ, я всегда долго принимаю душ».

Фу, как говорит Вульф.

Говорят, что установление мотивов преступления не имеет существенного значения в деле об убийстве, однако здорово помогает в ходе расследования, так что окружному прокурору пришлось вызвать Джарелла. Версия была следующей: Сьюзен состояла в любовной связи с Джимом Ибером и получала через него информацию, в частности о рекламациях пароходной компании, которую она сообщила Корею Брайэму, и последний ею воспользовался. Ибер, узнав о барыше, который получил от сделки Брайэм, заподозрил, что его уволили за то, что он якобы сообщил эту информацию Брайэму, и вспомнил, что рассказывал обо всем Сьюзен. Он понял, что Брайэма просветила она, о чем ей, вероятно, и сказал как раз перед тем, как я вошел в студию, сопроводив угрозой, что расскажет обо всем Джареллу. Для того чтобы проверить эту версию, потребовалось вмешательство Джарелла, хотя к тому времени у полиции были и другие доказательства, например, двести тысяч долларов в банковском сейфе, арендованном на имя Сьюзен. Она так и не вспомнила, откуда у нее такие деньги.

Что касается Брайэма, то тут фигурирует следующая версия: он заподозрил Сьюзен в убийстве Ибера, о чем ей сказал. А тут уж гадайте сами: то ли он в такой степени осуждал убийство, что собирался сообщить о нем властям, то ли стал ее шантажировать — может, велел вернуть ему двести тысяч долларов, а может, имел претензии личного характера.

Кроме Джарелла, никто из семейства на суде не выступал. Каким образом у Сьюзен оказался ключ от библиотеки — установить было несложно. Ключ был у ее мужа, а они спали в одной комнате. Отправят ее или нет на электрический стул — сказать не берусь. Читайте газеты. Жюри вынесло ей суровый приговор, но так просто женщину на этот стул не посадишь, тем более если она молода и хороша собой.

Вульф получил от Джарелла гонорар, на этот раз чеком, гонорар солидный, но уж он-то его заработал. Больше ему ничего не нужно было от этого представителя рода человеческого, мне тем более. Он заявил это от имени нас обоих в тот самый день, когда Сьюзен предали суду. Джарелл позвонил сказать, что посылает нам чек на такую-то сумму, и спросил, достаточная ли она. Когда Вульф ответил утвердительно, Джарелл изрек:

— И все-таки, Вульф, я оказался прав. Она на самом деле «змея». Вы не поверили мне в тот день, когда я пришел нанять вас на работу. Гудвин тоже не поверил, но теперь-то вы знаете, что я был прав, и это доставляет мне огромное удовлетворение. Она «змея».

— Нет, сэр, — возразил Вульф. — Я не уверен, что вы правы. Она убийца, ведьма, мерзавка, но вы так и не представили мне доказательство того, что она «змея». Я все еще вам не верю, но буду рад получить от вас чек.

Вульф повесил трубку, и я сделал то же самое.