Читателю известны книги Галины Башкировой «Наедине с собой», «Лицом к лицу», «Если бы знать...» и др. События романа «Рай в шалаше» разворачиваются в наши дни — в лабораториях научно-исследовательского института, на семинарах и симпозиумах молодых ученых. Автор широко показывает своих героев и в быту, в домашней обстановке, выдвигая на первый план те нравственные проблемы, которые возникают перед ученым-психологом Татьяной Денисовой, ее мужем, физиком по профессии, и их окружением.
— Ну, слава богу, Таня, наконец-то я до тебя дозвонился... — Пауза, выдох, неуверенный вдох, долгие шорохи в трубке: он всегда начинал разговор так, будто с ней непременно должно было что-то без него случиться и своим телефонным звонком он всякий раз успевал отвести от нее неведомую беду. — Слава богу, — повтор тоже входил в многолетний ритуал их телефонного общения. — У меня к тебе несколько необычная просьба, только сразу откажи, если тебя не устраивает. Откажешь, хорошо?
— Где ты пропадаешь, профессор?
— Это Костя? — подал голос из кабинета муж. — Он звонил вчера, я забыл передать.
— Вы еще не собираетесь ложиться? — осведомилась трубка.
— Что произошло? — спросила Таня обеспокоенно.
Снова пауза, прерывистый вдох, выдох, секунда молчания — обычная Костина тянучка.
— Прилетела моя аспирантка Нонна, я тебе не рассказывал? А с гостиницей полная чепуха. Обещают только с завтрашнего дня. Словом, ей негде ночевать. Кого мне просить, сама понимаешь. К тому же тебе будет любопытно на нее взглянуть. Как ты смотришь на такой вариант: через полчаса я привезу ее к вам, переночевать, ничего кроме, никаких разговоров. Она кормленая, я ее кормил, пока ждали гостиницу.
— Почему ты занимаешься ее гостиницей?
— Как тебе сказать, девица явилась с чемоданом на кафедру, неловко как-то было... — виноватое дыхание в трубке.
— А вы далеко?
Снова пауза. Значит, далеко.
...Уже десятый час, доедут, будет десять. Петька уже заложен в постель, Денисов собрался лечь пораньше, завтра у него трудный день. А у Тани день библиотечный, то есть свободный, то есть переполненный домашними заботами: прачечная приедет, пропылесосить квартиру, обед сварить, погладить прошлую стирку и утром, пока никого нет, дописать наконец статью в сборник. Вместо всего этого на ночь глядя на голову Тане сваливалась неведомая новосибирская аспирантка.
— На сколько дней она приехала?
— На полтора месяца. Но к тебе на одну ночь. И я сразу уйду, слово чести.
— ...Ты слышал? — Таня заглянула к мужу. — Костя везет нам гостью с ночевкой.
— Цветков в своем репертуаре. — Пастух на мужнином письменном столе, скрываясь под желтым абажуром, привычно ловко обнимал свою пастушку. Сто лет он ее обнимал или двести? У Денисова на столе он обнимал ее последние пятнадцать лет. Муж повернулся к Тане: — Имеем на борту очередное нарушение правил приличия.
— Это Костина аспирантка.
— Совсем смешно. — Незаметный толчок, и вертящееся кресло возвратило Денисова к саксонской идиллии — свадебному подарку покойной бабушки.
Когда Цветков с аспиранткой явились наконец, было начало одиннадцатого. Длинноногая желтоглазая блондинка первой подала Тане руку лодочкой: «Нонна», очень прямо глянула в глаза: «Можно помыть руки?» — и Таня растерянно пригласила обоих к чаю.
Вопреки договору, Константин Дмитриевич от чая не отказался. Он прочно устроился на кухне, на законном своем месте, между мойкой и шкафом, не полюбопытствовав, где хозяин дома.
— Тебе с сахаром, Костя?
— Разумеется.
— Четыре?
— Как всегда.
Длинное худое лицо его постепенно расслаблялось, оттаивало. Он начинал различать предметы и радовался этому. Стул, хлеб, сахарница, чашка: он вступал с ними в отношения, и это у него получалось.
Прежде это узнавание простого предметного мира вокруг себя, происходившее, когда Константин Дмитриевич оказывался рядом с Таней, забавляло ее, сообщая ощущение особой женской силы. Это была ее функция и предназначение — соединять его с обычной живой жизнью. Ему надо было очень стараться, чтобы что-то неодушевленное вокруг себя заметить, стараться же стоило лишь ради Тани, более того, чтобы она видела, как он старается, потому что ей, так он думал, необходимо было, чтобы он стал как все. При Тине, особенно в первое время, он очень старался быть как все.
Он всегда был не как все, с раннего детства, с тех пор, как папа обучал его латыни, а мама закручивала шарф на тонкой шее. С детства они невольно внушили ему комплекс избранничества и тем самым выдали не подтвержденное никем, кроме них, право не жить, а парить над жизнью.
...Когда они познакомились с Таней, он парил вовсю. Это было в Ленинграде, в университете, в те дни раннего лета, когда особенно удаются многочисленные научные собрания. Цветков, коренной ленинградец, делал доклад на философском съезде. Таня сидела в зале, рядом, как выяснилось, с его приятелем. Почему она пошла именно на это заседание, трудно припомнить, поглядеть на Цветкова, должно быть. Ей давно, со студенческих лет, было знакомо имя Цветкова по литературе — по тезисам докладов на конференциях, симпозиумах, международных конгрессах. Однажды она полистала в Ленинке его монографию, та стояла в открытом доступе, затрепанная, засаленная до отвращения, перечеркнутая нетерпеливыми студенческими карандашами. Цветкова штудировали, сдавали по нему экзамены, какой-то раздел в науке уже законно принадлежал ему — что-то такое он делал свое, отдельное. Она слышала, что он молодой, восходящий, красивый. Женат, добавляли девчонки, высокий и похож на иностранца. Он приезжал из Ленинграда читать спецкурс на соседнем факультете, девчонки бегали слушать, восторженно рассказывали, что в аудитории вертится три магнитофона (по тем временам чрезвычайная редкость), девчонки звали Таню, но как раз в ту весну она выходила замуж — не до науки было... Тогда, в день знакомства, он толковал с кафедры о чем-то сложном, ссылаясь на японские источники; товарищ его, рыжеволосый веснушчатый крепыш, закатывал глаза от удовольствия, бормотал: «Выучил-таки японский, подлец, выучил, сволочь, выучил на пари», и Таня догадалась, что доклад с кафедры всесоюзного съезда во многом игра для двоих и что приятель — человек в их науке посторонний: не так он слушал и не в тех местах ахал. Приятель был весел, карикатурно рыж и немедленно начал за Таней ухаживать, поделившись ценным наблюдением, что любовь прощает все, кроме отсутствия настойчивости. «Кроме отсутствия», — поправила Таня. «Это как? — переспросил он и тут же повторил: — Любовь прощает все, кроме отсутствия. — И захохотал беззвучно и еще раз внимательно оглядел Таню: — А вы молодец! Москвичка? Психолог или философ? Впрочем, не все ли равно! Так сказать может только женщина», — он снова беззвучно одобрительно хохотнул.
Потом он познакомил ее с Костей... Толпа из небольшой аудитории высыпала в нескончаемо длинный коридор двенадцати коллегий и вынесла с собой докладчика. Таня с рыжим приятелем отошли в сторону. Цветков мельком взглянул на нее, чуть дернув правым плечом, — она сразу увидела и запомнила этот жест. У него был взгляд человека, опустошенного работой мысли, и это выражение тоже оказалось ново для Тани, впервые ею отмечено. Завихрение вокруг него постепенно рассасывалось, в перспективе знаменитого российского коридора исчезали последние из вопрошателей профессора. Запомнилась минута, когда он внезапно остался один, — редкая седенькая челка, покорно опущенные плечи... Предстояло сделать несколько шагов — пол был чудовищно затоптан. Таня продолжала что-то машинально отвечать рыжему в развитие все той же темы о любви и ее отсутствиях; рыжий (к тому времени признавшийся, что он математик и школьный приятель докладчика) бойко толковал о подсознании, и Таня (тоже неожиданно четко) ощутила, что он пересказывает мысли Константина Дмитриевича. «Память — это преодоление отсутствия», — возразила рыжему Таня, но не успела закончить фразы — подошел Цветков, «так определял память Пьер Жане, — продолжил он, — не правда ли? — и, снова мельком взглянув на нее, добавил: — Как редко людям запоминаются одни и те же мысли». Они вышли на набережную, ни словом друг с другом больше не обмолвившись, — вдохновенно солировал рыжий Лев, — дошли до сфинксов, уселись возле них на ступеньках. Облака сносило вниз по Неве, то и дело сновали «ракеты», возвращавшиеся к пристани Летнего сада, с реки слышалась музыка, люди за пароходными окошками ели мороженое, запивая его лимонадом; рыжий Лев, отделявший Таню от Цветкова, разглагольствовал о том, что такое мифология современного научного знания. Ослепительный ленинградский день, державные сфинксы с притворно поджатыми лапами, недоумение, почему она слушает ненужное, покорно ожидая, куда ее поведут дальше... Ужинали они на Невском в похожем на вокзал ресторане (вкус Льва), танцевала Таня тоже со Львом, к столику подошел не то швед, не то финн, белесый, как лабораторная мышь, улыбнулся Тане. Цветков глянул куда-то мимо нее, Лев, сделав зверское выражение лица, отрицательно закачал головой, Таня засмеялась и отказала. Цветков тут же резко отвернулся... А потом была ночь, то есть длился бесконечный ленинградский день (кончился он только в Москве), ноги в туфлях на высоких каблуках отказывались идти; в геометрии улиц запомнились лишь спящие собаки на подоконниках, услышав шаги, они поднимали головы и долго провожали прохожих сонными равнодушными глазами. Той же ночью они забрели к Цветкову. И Таню поразило измученное лицо его жены, когда она открыла им дверь и ушла в зигзаги старой ленинградской квартиры... Перед возвращением Тани в Москву Цветков позвал Таню в гости отдельно — без Льва, без гомонящей шайки приятелей и сослуживцев. Жена его устроила прием, угощала домашней фаршированной курицей и, кажется, поняла все гораздо раньше, чем поняли они оба.
Кафельные печи, анфилада комнат — четыре их было или пять? — это в те годы, когда все жили тесно (отец его, оказалось, был выдающийся врач), и в затерянности запущенной квартиры двое людей, передвигающихся каждый по своим давно размеченным маршрутам — на таком пространстве легко не пересекаться неделями. Бесчисленные книжные шкафы со столетней давности зелеными занавесками, письменный стол, многоэтажный, как высотный дом на Котельнической набережной, занимавший приблизительно столько же места, сколько вся их с мужем и Петькой тогдашняя комнатенка, и кругом старинные часы (отец его собирал коллекцию). Весь тот вечер прошел под их перезвон. За столом Константин Дмитриевич капал соусом на скатерть, жена намазывала ему бутерброды, очищала помидор, вкладывая его в готовную, привычно сложенную руку. Он перекатывал мягкий, бесстыдно обнаженный помидор по ладони, и обе женщины невольно следили за тем, капнет он на скатерть или нет. Весь обед чета Цветковых молчала, Тане пришлось болтать какой-то вздор — о себе, своей работе, шефе, об их институте.
К чаю не было ничего, кроме сахара, Таня достала банку вишневого варенья, принялась мыть вазочку, взглянула в зеркало: в кафель над мойкой муж вмонтировал зеркало — Денисов устроил на кухне систему зеркал, чтобы Тане было видно, что где кипит, бурлит и происходит. Утомленное лицо с голубыми тенями под глазами глянуло на нее сквозь водные брызги — десять лет прошло с того ленинградского вечера.
«Самое главное, — объясняла ей тогда Варя, Костина жена, — аккуратно снять с курицы шкурку, шкурку отложить, остальное пропустить через мясорубку». — «Но это вечер работы!» — ужаснулась Таня. «Всего три часа, — Варя не поняла Таниного изумления, — Константин Дмитриевич любит»... Курица оказалась не гостевой, а обыкновенной едой. У Вари было скорбное, рано постаревшее лицо не очень счастливой женщины, слишком суетливо мелькали над столом ее руки со вздувшимися жилами и без маникюра. Она все взглядывала на Таню c тихой улыбкой, похоже было, она стеснялась своего положения при высокоталантливом муже и не знала, как скрыть это свое чувство: Таня была тогда молоденькой столичной дамой, хорошо одетой, с модной стрижкой, рядом с Таней требовалось держать фасон, сил же для фасона у жены его, по-видимому, осталось не очень много.
Так это началось или, скорее, обрушилось на Таню десять лет назад, и тогда, в первые минуты обеда, Таня подумала, что и дня не выдержала бы под одной крышей с таким человеком, но уже ближе к вечеру решила, что в крайнем случае научила бы его сперва чистить помидоры, если уж ему так нравится есть очищенные, и зажигать газ: Варя шутила, что он панически боится газовой плиты. Хотя что было решать: Петька едва начал говорить, Таня лет пять как была замужем, все шло хорошо, удачно и весело.
...В конце концов Константин Дмитриевич научился зажигать, газ, о чем и оповестил Таню года два спустя телеграммой, вызвавшей оживление их почтальонши, решившей, что это хитрая любовная шифровка, и возмущение мужа, поинтересовавшегося, что все это, наконец, означает. «Означает лишь то, что он действительно научился его зажигать», — ответила Таня, догадываясь, что это означает на самом деле — в ленинградском доме начались неприятности. «Кто ставит чайник?» — протелеграфировала она и в ответ получила «молнию»: «Умница, поняла».
Константин Дмитриевич, теперь давно уже московский житель, профессор, теперь уже Московского университета, не был у Денисовых недели две, может, больше (только в лабораторию к Тане забегал) и, как обычно, принес ей подарки — очередной альбом живописи и духи, видно дорогие. «Только из-за названия», — сказал он, поспешно заталкивая ей в руки атласную коробочку. В белом ромбике бежала вязь золотых букв — «Всегда с тобой». Таня сунула в шкаф под чистые простыни золотистые «Всегда с тобой», даже не понюхав. Иначе не избежать очередного, с холодком мужнина вопроса: «Что все это, наконец, означает?» Таня давно перестала понимать, что все это означает. Приезды, отъезды, внезапные исчезновения, полночные звонки, подарки, отдельная дружба с Петькой — член семьи, друг дома, верный рыцарь... Бог знает что.
В маленькой ее кухне, составив табуретки вокруг выдвижного столика, они сидели и пили чай. Занавески задернуты, по радио едва слышно мурлычет музыка, и вишневое домашнее варенье разложено по блюдцам. Такие чаепития обожал Петька, он обсасывал косточки, предаваясь при этом бесконечным рассуждениям: «Как вы думаете, сколько счастливцев пьют сейчас чай с вишневым вареньем в Москве? А по всей стране? А во всем мире?» И косточки, пускаемые в виде трассирующих пуль, разлетались по кухне, и Петька получал от отца по шее.
Костя жадно допивал вторую чашку, когда наконец явился Денисов.
— Привет! — Муж равнодушно застыл в дверях, слегка кивнув новой знакомой, представился по имени и отчеству: — Валентин Петрович, хозяин здешних мест, — и снова ушел, попросив Таню: — Налей мне тоже, пусть остынет.
Увидев Денисова, гостья встрепенулась, одернула облегающий черный свитерок и нарочито скромно, как показалось Тане, склонилась над блокнотом — она записывала за Костей библиографию. Таню это их занятие за чаем раздражало: не нашли другого места для консультации, не гостиница же у них с Денисовым, в конце концов.
— Нет, тысяча девятьсот пятнадцатый год, — возразила Косте Нонна, — это правильно, можете не проверять. — Лицо ее на секунду сделалось злым. Или это тень набежала от люстры? Вернее, она сама набежала на тень, так резко откинувшись назад, что длинные волосы не поспели за своей хозяйкой.
— Таня, — попросил Цветков, — взгляни по своей библиографии, который там год издания. Помнится, тысяча девятьсот двенадцатый.
Константин Дмитриевич встал, потянулся, выпрямил узкие свои плечи, признак большого неудовольствия, слабым движением отставил чашку: вещи снова уходили в небытие. Забота о чашке была последним усилием остаться с Таней, невысказанной лаской, извинением за уход.
Пришлось идти к Петьке в комнату, ящики с библиографией стояли у него.
Открылся и тут же зажмурился хитрый серый глаз.
— Петруша!
Подлый Петька притворно засопел, потом открыл один глаз, засмеялся, срочно сделал грустную морду:
— Мамуля, я не сплю, я жду дядю Костю.
— Тебе уже час как положено спать.
— Он мне нужен, — заскулил Петька. — Мне надо его спросить, — хохол на подушке жалобно задрожал. — Я буду испытывать силу воли и не засну до утра, спорим?
И тут, разумеется, возник Костя: несносная манера ходить за Таней тенью. Когда бы ни появился в доме, через пять минут неотвязная тень. Трогательный вариант попугая-неразлучника. Из чужой клетки.
— Дядь Кось, видал корабль? Это для тебя! Я тебе его месяц строил. Не веришь?
Петьку вымело из постели. И через секунду они с Костей уже дули в паруса, и корабль выплыл из гавани, сооруженной из сигаретных коробок, и корабль вышел в открытое море, и корабль несся как птица, и мелькали берега. Корабль летел вперед, подгоняемый попутным ветром, и Петька с Костей летели вместе с ним... Тени, высокая, ломкая, покачивающаяся и маленькая, круглоголовая двигались по противоположной стене, скользили по рукам, выдвигавшим ящички, настигая Танину картотеку. 1912-й или 15-й год издания, боже мой! Не все ли равно, лишь бы Танин корабль шел по курсу!
— Дуй в стаксель! — командовал Петька. — Ты видишь, видишь, он наклоняется, несмотря на шверт. Знаешь, что такое шверт?
Пижама расстегнута, стоит босой на холодном полу, розовый от счастья. Дождался своей минуты! Сколько слез было пролито над этим швертботом, горючих, необнародованных слез. Часами сидел в своей комнате, закрывшись от родительских взоров оконной занавеской. Он превратил подоконник в корабельные доки, разложив на нем подаренный все тем же дядей Костей набор слесарных инструментов. Он клеил, кроил, перекраивал, путался в разноцветных клубках ниток, подвешивая снасти... Первый раз на Таниной памяти Петька ни с кем не советовался, не лез с вопросами, ни в чем не сомневался. Отца же невежливо, за что получил нагоняй, попросил не вмешиваться. Дело было не в том вовсе, что он начинал взрослеть и первый раз чем-то наконец всерьез увлекся, — случилось нечто большее: появилась сверхцель, и это понимали они с мужем оба. И оба понимали к тому же, что первая в жизни их сына потребность в самоотречении вызвана не ими, родителями, а посторонним человеком, приходящим в дом. Петька готовил сюрприз дяде Косте, вот в чем, помимо белых парусов и волшебного слова швертбот, заключался секрет. Секрет удался — это было видно по тому, как дядя Костя обрадовался и мама не гнала в постель.
Тени на стене слегка кивали друг другу, Таня глядела на тени: оглядываться на их владельцев непедагогично, пришлось бы немедленно действовать, глядела и волновалась: гнать Петьку в постель или хотя бы тапочки заставить надеть? И то и другое бессмысленно: Петька и голоса ее сейчас не услышит. А не гнать...
— Что здесь происходит? — в дверях возник муж. Образцовый отец, он, видимо, давно услышал шум и все-таки выжидал, сдерживая себя, тактично давая Тане время. Она же временем своим не воспользовалась, и вот теперь отцу приходилось, как всегда, играть роль семейного жандарма. — Что здесь происходит, Петя? — и дальше с нажимом: — Я тебя спрашиваю?
Обращаться к Петьке нелепо, более того, неприлично, но тем самым муж указывал Тане на отсутствующее у нее чувство ответственности за ребенка и подчеркивал небрежное к нему отношение, связанное конечно же с пребыванием в доме поздних и ненужных гостей.
— Корабль, папуля! — счастливым по инерции голосом ответил Петька. — Я передаю дяде Косте корабль со всеми снастями.
— Марш в постель, — очень тихо сказал Валентин. — И не ходи босиком, сколько раз повторять. — И тут же, поклонившись Цветкову, изысканно любезно: — Сэр, не угодно ли пропустить по рюмке водки? Потопали на кухню.
... На жену, оставшуюся у картотеки, Денисов едва глянул.
Сколько лет назад Таня познакомила мужа с Цветковым? Тоже почти десять...
Константин Дмитриевич с Таней стояли на перроне станции метро «Площадь Революции» и ждали Денисова. Таня прислонилась к бронзовой винтовке. Вся станция в скульптурах, Таня выбрала эту и прижалась головой к прикладу. Приклад был до блеска отполирован миллионами голов, когда-то кого-то здесь ждавших, — место, отполированное человеческим ожиданием. «Татьяна Николаевна, вы на этой станции обычно назначаете свидания?» Она не собралась с ответом: из толпы вынырнул Денисов.
Константин Дмитриевич был ошеломлен: киноактер, красавец, широкоплечий, узкобедрый. Весь красное с черным. На него оглядывались. Денисов сразу взял инициативу в свои руки, они покорно пошли вслед, Он повел ужинать в «Националь». Мгновенно появился столик, улыбался мэтр — тоже Денисову. Разговор зашел об оперных певицах. Денисов деловито сообщил, что чаще всего они ведут себя непристойно, а потом выходят на сцену и поют. «А мы слушаем и плачем», — хотелось добавить Косте, но он сдержался. За соседним столиком известный администратор Москонцерта вел деловые переговоры — огромное бурое лицо, воплощение барственной пошлости. Денисов, глядя на него, развеселился, достал из портфеля листок, набросал математическую кривую получения взяток. Кривая свидетельствовала о неплохо устроенной голове. И все-таки невозможно было понять, как он оказался ее мужем! Цветков смотрел на них и думал: «Это продлится лет пять, не больше, до ее тридцати, придется ждать пять лет». Тогда казалось — немыслимо много... Он назначал сроки и все время ошибался.
Сегодня, когда они с Валентином стояли в дверях и оба одновременно оглянулись на Таню, Таня же с выражением лица провинившейся девочки опустила голову, Костя устало подумал, что это будет продолжаться вечно. Что ж, может, для Тани и к лучшему. И приходится пить чай с Денисовым и слушать его разговоры, Таня вот слушает, ей ничего.
— Костя, говорят, у вас в отделении назревает скандал? Ты что-нибудь знаешь? — спросил Денисов.
Да, Цветков слышал, но не вникал в подробности... Он всегда старался вести себя с Денисовым прилично, — правда, это ему плохо удавалось; впрочем, Таня ничего не замечала: женщины редко замечают, как унижают их мужей.
— Сэр! — наведя порядок в собственном семействе, Денисов благодушествовал. — У меня завтра жуткое заседание. Шеф распределяет валюту между лабораториями. Будет ясно, на какие направления он ставит в ближайшие годы. Тебе не понять, без ассигнований мне крышка, если же все обойдется, что, по моим агентурным данным, вполне возможно, откроются неплохие возможности. Пока же ситуация не радует око. Давай выпьем.
— Спасибо, не хочется что-то, Нонне предложи.
— Интересное кино! Вы тут одна скучали на кухне, Нонночка? Эти интеллектуалы вас покинули? С интеллектуалами, знаете ли, надо держать ухо востро. Поехали, сэр, ваше здоровье, товарищ аспирантка. Как говорится, выпьем ни много, выпьем ни мало, выпьем средственно.
...Почему Денисов не актер, черт побери? С такой внешностью сидеть на обыкновенной кухне, распылять обаяние по мелочам... Наконец вернулась от Петьки Таня, села, закуривает, начала курить, начала носить дома джинсы, хотя они ей не идут: Денисов заставил, каждый раз навозит ей кучу барахла. И выглядит Таня неважно.
— Спит? — спросил у жены Денисов.
— Только что заснул.
— Ревел?
— Плакал.
— Что говорил?
— Обижался.
— Пусть на мамочку свою обижается! — с досадой пробормотал Денисов.
...Когда Петька плачет, глаза у него становятся совсем синими. У Петьки глаза матери. Сегодня Костя подошел к администратору в гостинице узнать о номере для Нонны, наклонился к окошку — навстречу Танины глаза, серые, с золотым венчиком вокруг зрачка. Только со всех сторон грубо намалевано чем-то лиловато-зеленым. Костя продолжал спрашивать о броне, а сам напряженно вглядывался в ее глаза. Родные глаза на чужом лице, странное ощущение! Он рассматривал золотой венчик: лучики расходились иначе, чем у Тани. Подошла Нонна; увидев ее, администраторша рассвирепела, отчеканила, что номеров нет. Вот почему они оказались здесь. Впрочем, Нонна от Денисова, кажется, в восторге, правда, слишком спешит не ударить лицом в грязь: «из провинции, но не хуже вас». Уже несколько раз четко поправляла Вальку по мелочам. Денисов что-то несет о Париже, но топографию города она знает лучше — улицы, кварталы, похоже, проштудировала по путеводителю. Трезвый научный подход.
— Сименон, с вашего позволения, тем и известен, что в своих романах редко выходит за пределы Парижа, а в Париже — за пределы только одного округа. Этот округ — район между...
Эффектно она Денисова срезала.
— Валентин Петрович, а в Швейцарии вы были? Сименона видели? — это уже вопрос трогательной провинциалки.
Денисов зажмурился, как сытый кот, пошевелил бородой — мирный красавец, даритель чудес.
В канун нового, 1946 года отец взял Костю с собой в Москву, он ехал на медицинскую конференцию. Остановились они у дальних родственников матери, в доме-пироге, в комнате, выходившей окнами на Арбатскую площадь, — совсем рядом с нынешним Таниным жильем. Внизу звенели трамваи, трехэтажный дом с булочной и молочной в конце Суворовского бульвара как бы заслонял еще несуществующий Калининский проспект и знаменитый роддом Грауэрмана на исчезнувшем ныне куске Молчановки, с елочного базара на задах метро в разные стороны от площади шагали елки... Костя был уже взрослый, кончал десятый класс. Шел снег, они с отцом гуляли по бульварам. На Тверском набрели на огромного фанерного кота. Кота построили недалеко от памятника Пушкину, памятник еще не перенесли на новое место. Кот сидел пухлый от покрывавшего его снега с чудом внутри рыжего брюха, из брюха торговали ромовыми бабами — вкус их был невероятен. Отец глядел, как Костя осторожно обкусывал глазурь, и до самых Никитских ворот улыбался.
Как же, дождешься от Денисова ромовых баб!
Денисов продолжал увлекательный разговор о заграницах, Костя молчал, и хорошо знакомое Тане отрешенно-неприязненное выражение прочно установилось у него на лице. Значит, подступала тоска, холодная, темная, перехватывала горло. Как он ни держит себя в руках, все его визиты к ним в дом кончаются злобой. Тяжелое чувство, Костя ему с легкостью поддается. Привез зачем-то аспирантку — лишние хлопоты, глупые разговоры. Складываются в жизни такие ситуации, человек твердо знает, что попадать в них унизительно и невозможно, и уже не в силах без унижения этого обойтись. Род мазохизма, душевная болезнь — так он однажды признался Тане. К вечеру Костя скисает, ему становится жаль себя, рождается искушение зайти, Если бы они еще жили подальше друг от друга. Близкое расстояние давно стало для него оправданием: забежал просто так, по соседству. Вполне приличное объяснение, правдивое: в Москве теперь все чаще общаются и дружат по территориальному признаку...
Аспирантка что-то увлеченно рассказывала Денисову о нонконформизме, потом перешла к студенческим волнениям во Франции, Денисов застал их в 68-м году в Париже, ему было что вспомнить, но он отмалчивался, а Нонна между тем уже цитировала философов, Адорно, Маркузе, прилежно пересказывая монографию Давыдова. Цветков был ее внутренним рецензентом и при своей фотографической памяти тотчас вспомнил рукопись на желтоватой бумаге с западающей буквой «л» и где какие куски из цитируемых Нонной были расположены. Пусть цитирует, подумалось ему, пусть. Есть у нее цепкость, память хорошая, восприимчивость, хочет понравиться Денисову, пусть!
Таня мыла посуду, к умному разговору ее не привлекали, в зеркале над мойкой Цветкову было видно ее уставшее лицо. О боже, неужели даже дома она всегда на виду? И куда исчезла та девочка, с которой он познакомился когда-то в Ленинграде и тотчас же, пожалуй впервые в жизни, потерял голову; все следил в тот первый вечер за ее глазами, золотой венчик то гас, то расширялся, глаза ее сияли и радовались чему-то для него недоступному, просто жизни, которую он никогда не воспринимал как то, чему возможно радоваться; ее веселил и Левка с его второсортными шуточками, и надоедливо гремевший оркестр, и какая-то гнусная рыба, которую нагловатый официант выдавал им за форель. Она взглядывала на Цветкова, смеясь глазами, а он глаза отводил, не находя в себе сил улыбаться в ответ: ему было невесело в тот вечер, предчувствие томило его, предчувствие, что в его жизнь входит что-то неведомое ему доселе, женское, беззаботное, беззащитное и вместе с тем неподвластное его воле, с чем надлежит будет справляться долго-долго, и неизвестно еще, чем все это для него обернется...
Нет, не о ней и не о ее судьбе думал он в тот вечер, грешен, он думал о себе, о том, что прочитан еще один доклад на еще одном съезде, и прочитан блестяще, за последние годы он научился эффектным трюкам, паузам, распределению эмоций, аудитория была завоевана в первые пять минут, все шло прекрасно, не было лишь сделано нового шага, для него внутренне не было. Впрочем, никто не заметил отсутствия Нового шага. Эта москвичка с сияющими глазами тоже — слишком молода для того, чтобы всерьез заниматься наукой, подумалось ему тогда. Но было в ней столько жизненной энергии, такие запасы еще не осознавшей себя творческой силы, что в какой-то момент Косте стало боязно, опять-таки за себя: хватит ли у него духа на то, что ждет ее впереди. Отблески будущей судьбы, участи — тяжелое слово участь — читал он на Танином лице, и это тоже было непривычное для него переживание. Его участь так или иначе будет отныне связана с этой женщиной, это он тоже чувствовал. Открытия, не способствовавшие хорошему настроению, не правда ли?.. А Тане в тот вечер было беспричинно весело, и Левке тоже, о боже, какие безумцы! Она смеялась и все прижимала ладони к раскрасневшимся щекам, жест девочки, почти ушедший теперь. И смеется она сейчас редко, разве что у себя в лаборатории, когда они все вместе чай пьют, веселенькая подобралась у них там компания, одна Наталья и Коровушкин чего стоят! С Петькой Таня тоже часто смеется, на долю же Кости мало что теперь перепадает. Или все это ему кажется?
Цветков все больше мрачнел, наконец посмотрел на часы: какая нелепость, давно пора уходить. У Денисова лицо недовольное, розовые щеки твердо упираются в черноту бороды, но все равно видно, что устал от щебета незваной гостьи. Его можно понять, и Таня в неловком положении. И все равно Цветков долго толокся в прихожей, глядел жалобно, начал суетливо отдавать Тане присланные ему утром из Варшавы оттиски, что за спешность, зачем непременно сейчас, на ночь глядя, неизвестно. Потом стал перебрасывать по своей дурацкой манере портфель из руки в руку, пора покупать новый, сказала Таня, этот совсем истрепался, неприлично с ним ходить. Может быть, может быть. Наконец попрощался с Денисовым, вопреки обыкновению, извинился перед ним за позднее вторжение, назначил на завтра свидание аспирантке, открыл дверь и снова застрял, теперь уже в проеме.
Таня представила себе их ночной переулок без единого милиционера, Костину подпрыгивающую походку, искушающе беззащитную, и как этой походкой он пойдет вниз по их извилистому Нижне-Кисловскому. Бесполезно уговаривать взять такси, скажет — близко. «Вперед и выше!» — длинное его лицо поползло вверх, силясь изобразить улыбку. Десять лет все вперед и выше. «Раскачай меня выше неба!» — говорил маленький Петька. Куда еще выше? Выше неба задохнуться можно, и даже всенепременно. «Вперед и выше!» — заклятье перед разлукой.
Хлопнула дверь в подъезде. Ушел.
Эта или, лучше сказать, такая жизнь длилась годами, и еще аспирантка спала сейчас в кабинете Денисова. Бог с ней, с аспиранткой, одну ночь перетерпеть можно, но все-таки: Тане требовалось достать чистое белье, постелить, требовалось быть любезной, то есть улыбаться, задавать вопросы о ее жизни, московских планах, будущей диссертации — словом, поддерживать какой-то разговор, и все это с человеком, от которого, Таня чувствовала это, исходила не то чтобы недоброжелательность, но слишком пристальное внимание, слишком колючий интерес к тому, как все совершалось у них в доме. Слишком подчеркнуто независимо, то ли в силу дурного воспитания, то ли от застенчивости, держала она себя для случайной и ненужной гостьи... «Воспитанный человек — это тот человек, который умеет занимать мало места», — любила повторять в Танином детстве их соседка по квартире тетя Капа, Тане показалось, что Нонна захватила всю квартиру.
Но больше всего смущала Таню мысль, может быть впервые ею отчетливо осознанная и не имевшая никакого отношения к аспирантке (мгновенно, едва Таня принесла ей халат, та уютно расположилась на денисовском диване). Эта давно невозможная для Тани жизнь представлялась всем возможной, естественной и неизменяемой. Казалось, установившийся порядок ни от кого давно не зависел и никому не был подчинен. Они, все трое, и сегодняшний Костин вечерний визит это особенно подтверждал, не принадлежали себе, сложившаяся ситуация давно вышла из-под их контроля и сама диктовала свои законы — отношений, встреч, звонков, привычного круга разговоров. Вероятно, Косте нужно было бы сделать над собой титаническое усилие, чтобы, задумавшись хотя бы на минуту, остановиться и заставить себя не привезти свою аспирантку к Тане: проще, естественнее и привычнее было сбросить на Таню очередную свою докуку. Тане проще не делать ему по этому поводу замечаний, мужу проще ничего не заметить, перетерпеть. Каждый в конечном счете охранял себя, свое сиюминутное спокойствие, хотя в результате этой охраны всем было неудобно и неловко жить.
Но все привыкли. Привыкли и к тому, как распределились как бы сами собой их заботы, интересы и волнения. Таня свыклась с тем, что с мужем она говорила большей частью о бытовых делах, сыне, его уроках, жалобах на него учителей. В свою очередь, она выслушивала подробные отчеты Денисова о том, что делалось у него в институте, кто что сказал, кто куда перевелся, кто что купил и где собирался отдыхать. Сама она рассказывала ему о своих делах мало, почти ничего — вся эта часть ее жизни была отдана Цветкову. Хотя все то, что принято называть физическим временем, жизнью, отмеряемой по часам, несомненно принадлежало мужу и его окружению. Приятели и сослуживцы Денисова часто у них бывали, у них вообще бывало много людей — дом стоял в самом центре, заскочить к Денисовым в удобную для себя паузу попить чайку, перекусить, — это тоже давно установилось, было принято, и тоже давно ни от Тани, ни от Денисова не зависело. Театр на Бронной, театр Маяковского, театры улицы Горького и переулков, консерватория, фестивали с их поздними киносеансами — все это помимо их воли имело продолжение у них на Кисловском. Москва новостроек с ее огромными расстояниями благодаря их дому возвращалась к себе, давнишней, это снова был старый исчезнувший город, уютный, домашний, со своим старомосковским бытом — вечно темным подъездом, вечно сломанным лифтом, привычными, еще довоенными чашками бывшего кузнецовского фарфорового завода, где ампирные девицы в зеленоватых, цвета водорослей, хламидах поднимали к солнцу золотые серпы, а в руках держали молоты — наивная романтика первых послереволюционных лет.
Словом, получалось, что их с Денисовым вечера чаще всего пропадали. Таня от этого уставала, не от мытья посуды и истребления еды, которую надо было готовить в расчете на внезапных гостей, нет, хозяйственные заботы пока мало раздражали ее, она уставала от суеты, чужести многих разговоров, от несогласия с тем, что говорилось, от нелепости вступать в спор в тот момент, когда гостям нужны не ее умствования, а чашка чая. Постоянные приливы гостей размывали, подтачивали их дом, как вечный прибой размывает в итоге даже гранитные берега. Гости к тому же лишали Таню той внутренней сосредоточенности, без которой невозможны, так ей казалось, серьезные занятия наукой.
Правда, Таня была, по-видимому, не совсем права, потому что Денисову такая жизнь нравилась: для него вечер — это отдых после целого дня совсем иной работы, и то обстоятельство, что его развлекали и удоволивали на дому последними новостями, было ему приятно и даже необходимо — разрядка, пауза перед новым рабочим днем с совсем иными проблемами.
...Костя бывал у них почти каждый вечер, ужинал, пил чай, подолгу беседовал о чем-то с Петькой в его комнате... Может быть, отчасти на Цветкова и сходились к ним в дом поздние гости? В те самые минуты, когда так хочется обменяться впечатлениями о только что увиденном спектакле или фильме, высказать свою точку зрения и вместе с тем услышать мудрое, все разъясняющее Слово Учителя, привычка, несознаваемо оставшаяся у многих с пятидесятых, школьных годов, когда была так нерушима вера в Высший Авторитет... тут Цветков был более чем кстати, он утолял эту жажду сполна, притом в лестной для слушателей форме: Цветков умел осветить только что виденное или слышанное гостями неожиданным светом, расширить рамки самого дрянного спектакля, углубиться в истоки театральности, ввести в русло общего культурно-исторического потока — словом, быстро расставлял все по своим, заслуживавшим того местам. Костя вел салонный и вместе с тем высокопрофессиональный разговор. Тут было благодатное сочетание воспитанности, природного такта и большой образованности; тут была привычка, выработанная с детства, усвоенная в семье, непростое умение не только вести плавную беседу, но, будучи отменно любезным, высказывать при этом лишь то, что полагаешь для себя возможным. В сущности, это, скорей, было право хозяина дома — держать в руках нерв разговора, только у Таниного дома был другой хозяин, и хозяин этот великодушно позволял Косте играть в своем доме ту роль, которую он себе присвоил.
Но было и еще одно обстоятельство, вынуждавшее Цветкова играть эту роль. Дело в том, что, как правило, он-то все виденное гостями уже видел и везде успел побывать. Первым. Все знакомые знали, что Цветкова зовут на прогоны в модные театры — для того, чтобы он что-то сказал, присоветовал, сгладил или заострил; всем было известно и большее — что он работал над инсценировками с известными режиссерами, имя его не попадало в афиши, но об истинном вкладе Цветкова в самые нашумевшие и, к слову сказать, давно отшумевшие спектакли догадывались многие... Что касается кино, то тут на Костю работала могучая и всезнающая студенческая корпорация. По каким клубам что идет, какие сеансы, что, по слухам, вскорости покажут — все это Цветкову сообщалось заранее, и при этом ему еще приносили билеты или пропуски на любой просмотр: из всей факультетской профессуры только профессор Цветков в любое время был готов сорваться с места; он подхватывался в минуту, брал неизвестно для чего свой неизменный портфель и, какой есть, плохо выбритый, одетый не по погоде, мчался с ребятами, не спрашивая куда. Кончались эти зрелища покупками сыра и колбасы в соседнем магазине и долгими, за полночь, разговорами у Цветкова дома. Ах, как оно было удобно, его холостяцкое одиночество! Надо отдать Косте должное, своих студентов в дом к Денисовым он приводил редко, хотя до факультета на Моховой было рукой подать, разве что избранных, самых любимых, тех, кого хотел показать Тане, чтобы посоветоваться о дальнейшей их судьбе, попросить пристроить у Тани в институте... В погоне за зрелищами Цветков был неутомим. Но кино было, пожалуй, его главной слабостью. Он часто звал с собой Таню, любил сидеть рядом, прижавшись плечом; в местах, которые его особенно трогали, боязливо погладить руку, часто смеялся неожиданно, в тех эпизодах, где зал, как правило, молчал, и, когда, оглянувшись, он видел, что она улыбается тоже, благодарно улыбался в ответ. Кино была его особая, разделяемая лишь с Таней жизнь: молодая толпа у входа, безнадежно стреляющая билеты, всеобщее оживление на лицах, и надо Таню оберегать, чтобы подойти к контролю, и возбужденные лица в фойе, и медленно, торжественно гаснущий свет, затихающий шепот, немыслимая духота к концу сеанса и озабоченные его вопросы: «Тебе не жарко?», «Тебе не плохо?» — в эти часы в темноте зала она принадлежала только ему... И потом, после окончания сеанса, когда они выходили на улицу и студенты-благодетели, издали им кивнув, неохотно удалялись, Костя обычно молчал, ждал, захочет ли Таня заговорить. В эти минуты он бывал тих и деликатен, стараясь, в отличие от Денисова, не вмешиваться в ход ее внутренней работы. И Таня была благодарна ему за молчание. Впрочем, Денисова он тоже приглашал в кино, но так, словно кость кидал, на самые дефицитные фильмы, демонстративно делая ему приятное. При этом Костя, или что-то в нем себя оберегавшее, соблюдал определенную пропорцию, скажем такую: три раза они ходили с Таней вдвоем, на четвертый в «культпоход» приглашался Денисов. Денисов относился к этой нехитрой арифметике спокойно: обычно ему бывало некогда, так он, во всяком случае, утверждал.
Цветков и впрямь был в их компании единственным хорошо информированным человеком, и он щедро делился собой и своей осведомленностью с денисовскими знакомыми. Тем самым вольно или невольно он попадал в плен собственной роли. Тяжелая роль, но как от нее отказаться, если она уже предписана. Вначале, после его переезда в Москву, эта его роль Тане импонировала, ей нравилась Костина вхожесть в чужой для нее и необычный по стилю жизни мир, нравились его рассказы, приятно было, когда он знакомил ее с режиссерами и они что-то важное при Тане обсуждали. Приобщенность к чужой славе, знакомые всей стране имена и лица, особенно же лица, фотографии которых торчали в каждом газетном киоске, придавали и ей, тогда совсем молодой, жадно всем и всеми интересующейся, чувство собственной значительности, достававшейся ей рикошетом от Кости.
Но шли годы, и что-то в Тане незаметно изменилось. Гораздо более спокойно и властно ощущала теперь Таня отдельность, значимость дорогого для нее, добытого своим разумением опыта мысли, звонкие имена оставляли ее равнодушной, она инстинктивно избегала знакомств со знаменитостями, переболев чужой славой, как в детстве болеют корью. Не осталось даже отметин, нет, впрочем, остались, несколько давних, преимущественно женских знакомств, перешедших с годами в приятельство, а потом и в дружбу. Но иногда Тане казалось, что и эти дружбы давно бы отмерли, если бы они с Денисовым переехали из центра куда-нибудь подальше, допустим, в Орехово-Борисово или Медведково. Дом в Кисловском, как уже было сказано, мощно поддерживал любые, самые случайные контакты. А может быть, Таня была слишком мнительна? Ведь нужна же была Таня Лене. А Лена, самая близкая в последние годы Танина подруга, жила, слава тебе господи, в Ясеневе, час езды до Таниного дома. Кроме обычной женской дружбы, то есть разговоров о тряпках, мужьях и детях, их связывало и иное — Лена первой давала Тане читать все, что писала, Танино мнение было для нее непреложно, без Таниного одобрения она ни строчки не сдавала в печать. И не любила Лена, когда Таня уезжала из города. Кстати, в доме на Кисловском она почти не бывала, Лена не любила суеты и внезапных приходов неинтересных для нее гостей. Смешно сказать, но встречались они обыкновенно на Суворовском бульваре, потом шли по Тверскому, в хорошую погоду садились на теплую, прогретую солнцем скамейку, и там обычно решались накопившиеся проблемы. О чем бы они ни говорили, эти полчаса-час были для обеих праздником, передышкой от обыденных забот, хотя именно этим заботам отводилась немалая доля времени в их торопливых, взахлеб, разговорах. А потом Лена, провожая Таню до подъезда ее дома, отчаянно качала головой, отказываясь зайти, подталкивала Таню на ступеньки к лифту — конечно же они никак не могли расстаться, — смеялась: «Иди, иди, шагай, пленница, корми своих нахлебников!»
В самом деле, Таня и была пленницей, подвластность домашним обстоятельствам и бесконечным утомительным разговорам тяготила ее все больше. Косте же эта нараставшая в Москве, становившаяся почти обязательной, словно воинская повинность, мода на жизнь развлекательную, полную иллюзорных необходимостей везде бывать и все видеть, все успеть обсудить, была ничуть не в тягость. С годами Костя все больше втягивался в эту игру, отнимавшую понапрасну столько времени и сил, — консультанта, первого зрителя, тонкого истолкователя, к голосу которого прислушивались обе стороны, и те, кто творят, и те, кто творчеством этим наслаждаются в свободное от работы время. Разумеется, театр, кино, выставки, истолкование входили в основные Костины занятия, но с каждым годом увеличивалась в его поведении ставка на престижность этих самых его занятий. Так, по крайней мере, казалось Тане. Странно, но Костя за собой этого не замечал...
Надо отдать должное Денисову, он относился к Костиным увлечениям с долей иронии. С другой стороны, в интеллектуальном хозяйстве денисовского дома Цветков был для него небесполезен, Таня подозревала даже, что в высшей степени полезен, и это детское желание мужа, чтобы все вокруг его семьи содержалось на высшем уровне, Таню забавляло. Как Денисов относился к Косте на самом деле, теперь трудно установить — слишком все затянулось, размылось, обрело характер столь стойкой привычки, что сквозь нее лишь изредка, как сегодня вечером, прорывалась с трудом сдерживаемая досада. А обычно Денисов возвращался домой после беспокойного дня и, заставая Костю, отдыхал в разговорах с ним, как отдыхают иные у телевизоров: Костя легко включался любым наводящим вопросом — так телевизор включается нажатием кнопки. Здесь было просто более современное — дистанционное — управление. У Тани этот обнаженный механизм их общения вызывал досаду, но оба постоянных собеседника, казалось, считали, что так оно и должно быть. Костя внешне охотно начинал что-то объяснять, Валька внешне охотно слушал, если ему надоело, легко переключая Цветкова на другую тему. И вот уже Костя увлекся, вот уже ему самому стало любопытно, и он уже с жаром что-то Денисову объясняет, и тому тоже небезынтересно... и все пошло, покатилось, и уже пора ужинать или чай пить, или Петька пристал с вопросами, а Таня...
Где же быть Тане? Таня все на кухне, моет, подтирает, стряпает, Танино присутствие в комнатах получалось необязательным, она оставалась на кухне, посылая вместо себя профессора Цветкова с его экзотическими разговорами. Для Петьки они были чаще всего непонятны, но захватывающе интересны и, значит, полезны; для мужа, так подозревала Таня, разговоры эти и в самом деле служили лишь десертом, забавой, изюмом и орехами, которые не стоило труда разгрызать: они сами просились в рот, смиренно уговаривая их попробовать, иначе чем было объяснить их присутствие в доме? Не пища духовная, не капля нектара с цветка, потребная для того, чтобы путем упорных трудов переработать ее в собственный мед знаний, мудрости и печали, а готовый фабричный продукт, для удобства потребления расфасованный по двухсотграммовым банкам, — вот что такое были для мужа вечерние беседы с Костей...
И Денисов с веселой иронией относился к Костиным делам и занятиям. И даже когда все философическое, насмешливо называемое Денисовым высокой духовностью, связанное с плетением изысканных словесных кружев, с цитатами из авторов, читанных Цветковым в детстве, а большинством читающей публики открываемых лишь сегодня, стремительно начало входить в моду, Денисов устоял, моде не поддался, ни одна волна никаких захватывающих «всю Москву» увлечений, чаще, всего временных и неглубоких, не сумела его увлечь. Вынырнув, он мог бы благополучно отдаться следующей и так и плыть и плыть по жизни, читая, обсуждая, осуждая, то есть ничем не отличаясь от всех прочих, постоянно пребывать в состоянии комфортабельного чувства увлеченности тем, чем заняты и как будто бы даже «болеют» наиболее думающие, совестливые люди.
Нет, Денисов не давал себе труда притворяться, он относился не только отчужденно, но даже с некоторой брезгливостью, так чувствовала Таня, к тем поветриям моды на то или иное популярное духовное блюдо, которое жадно распробовали в тот момент многие его приятели. Однажды Денисов объяснил Тане, что это чувство внутренней отгороженности, неподдаваемость моде идут у него не столько от характера, сколько от семьи, из каких-то глубин, заложенных с детства. Вполне вероятно, пояснил он, это была генетика, или, как выражались в старину, порода. XIX и XX века русской истории были прожиты и пережиты его бабками, дедами, прадедами, и они выстояли, немало сделав для своей страны; кое-кто из них вошел в историю, скромно, одной строкой, среди тысяч других русских интеллигентов. А теперь их потомок и наследник стал всего лишь одним из миллионов малоизвестных научных работников, однако в границах ему доступного, вполне возможно нешироких границах, но его собственных, утверждал Денисов твердо, он старался оставаться самим собой, что бы ни происходило вокруг.
В позиции мужа было как будто бы свое достоинство. Проявлялась эта его позиция в пустяках и в серьезном. Так, Денисов никогда не торопился ничего посмотреть, не просил Костю ни о каких билетах, не бросался читать только что вышедшую книгу, не рвался непременно попасть на премьеру. И все это шло не от равнодушия, а от спокойной, казавшейся часто несовременной и даже примитивной убежденности в том, что каждый прежде всего должен быть занят своим делом и уметь делать его хорошо.
Так, история давняя, Денисов отверг, например, отошедшую теперь моду на иконы и все божественное в интерьере. Когда приятель Кости художник-реставратор предложил Цветкову задешево продать громадную икону и Костя повез их ее смотреть, Денисов посмотреть согласился, но, увидев на ярко-красной, масляно-окрашенной стене, примыкавшей к уборной, большую, почти до потолка, в золоченом окладе прекрасной сохранности богоматерь с младенцем, только взглянул на Таню, и им не нужно было ничего говорить друг другу. Денисов тотчас же отказался, несмотря на все Костины восторги: «Покупай, Валентин, интерьерная вещь, у тебя все стены в доме голые!» У них на Кисловском, куда они тогда недавно переехали, действительно были голыми все свежеоклеенные и потому выглядевшие необжитыми стены, только потом, с годами, все свободное пространство захватили книжные полки, а тогда Денисов и впрямь был озабочен проблемой интерьера, но, когда втроем возвращались домой и Костя продолжал удивляться, почему они отказались купить такую дивную вещь, может денег в связи с ремонтом нет, и предложил дать в долг, Денисов только раздраженно обронил: «Это неприлично!» Может быть, и в самом деле был в нем от природы заложен какой-то механизм, который точно знал границу того, что человек может себе дозволить?
Никакие насмешливые взгляды, ухмылки вослед, дружеские попреки в том, что Денисов ретроград и отсталый человек, не могли его сбить — Денисов только улыбался в ответ, продолжая оставаться равнодушным к тем ситуациям, в которые множество его приятелей включалось со страстью и вдохновением неофитов. Валентину — так, во всяком случае, он себя держал — было демонстративно безразлично любое о нем мнение, если это мнение не касалось главного — основных его занятий. Эта подчеркнутая поза в Таниных глазах нередко смотрелась вызовом Цветкову. Скорей всего, именно Цветков своим постоянным присутствием возбуждал у Денисова желание оттолкнуться от той, иной жизни; скорей всего, он даже бравировал этой своей позицией, в чем-то себя невольно обедняя, но, должно быть, у Денисова не было иного выхода. Как ни странно, нарочитая эта позиция с годами оказалась плодотворной: при полной внешней несвободе и повязанности домом, вечно набитым чужими людьми, Денисов сумел сохранить независимость от тех разноречивых и так быстро сменявших друг друга увлечений, которыми были заражены его многочисленные приятели. Или Тане все это лишь казалось? Возможно, она искала оправдания для того, что при желании так легко было бы назвать известной ограниченностью? Может быть, по своей вечной привычке усложнять, она и здесь облагораживала то, что вовсе не заслуживало столь сложных объяснений? Порой она думала, что увлечение мужа антимодой ничуть не лучше Костиного увлечения модой. Унижение паче гордости... был в поведении Денисова и этот оттенок, и то давнее его желание оставить оголенными стены в квартире, не лучше ли оно выглядело жалкого стремления заполнить их великомученицами? Голые стены вызывающе кричали о духовном достоинстве. Истинное достоинство обычно безмолвствует — вот что смущало Таню.
Что же стояло в итоге за поведением Денисова? Кто его знает. Важно лишь то, что для собственного душевного равновесия Тане необходима была именно такая гипотеза. От противного... С Костей, как Таня ни старалась, подобная гипотеза не проходила. Цветков постоянно примеривался к мнению о себе. Тане подумалось однажды, что этот кто-то, к чьему мнению Костя был так неравнодушен, была давно уже не Таня, и не его коллеги, и не студенты, чьим расположением Костя особенно дорожил, а некий фантом, то есть грандиозная иллюзия представлений о себе таком, каким он выглядит со стороны и каким ему вследствие этого следует пребывать, не разочаровывая понапрасну окружающих.
Персонифицированная группа, так принято было называть это явление в Таниной науке, стала хранителем и блюстителем устоев его жизни, устоев смешных, недавно возникших, не имевших за собой сколько-нибудь длительной культурной почвы, земли, основы. На этой недавно намытой самыми разными веяниями земле Косте хотелось играть роль Учителя. Тем самым эта роль тоже превращалась в фантом. Наставник, Мастер в средневековом, старонемецком смысле этого слова, что-то от Гёте, Томаса Манна, от ушедшей в прошлое высокой европейской культуры, поддерживаемой лишь немногими счастливцами из тех, кто способен вкушать ее плоды, хранитель квинтэссенции духа человеческого... Мастер, Избранник, со всей традицией поклонения, благоговения и авторитета, которые связаны в нашем представлении с этими словами.
...Впрочем, все эти соображения пришли Тане в голову, разумеется, не описываемой нами ночью и не по поводу отношений Кости и мужа. Их отношения, а лучше сказать — противостояние, были для нее подсказанным жизнью примером на тему, о которой Таня в последнее время начала размышлять. Размышляла же Таня, опять-таки выражаясь по-научному, о роли фантомов, то есть выдуманного, воображенного, в формировании поведения личности.
Таня с грустью подозревала, что фантом, когда-то давно, видимо в ранней юности, Костей воображенный, уже отделился от него и постепенно вступал в свои права. Он уже сам кроил и перекраивал Костю, — так порой казалось Тане.
— Татьяна пришла, — зачем-то объявил Виктор, будто никто не заметил, что она пришла. А может, и впрямь никто не заметил? От бессонницы у Тани болели глаза (она плохо спала минувшей ночью), хотелось быстрее пройти в «коробочку» (так называлась у них вторая, задняя комнатенка), тихо сесть, уткнуться в свое, ничего не слышать. Наталья Ивановна Фалалеева висела на телефоне в «предбаннике» — первой их большой комнате, где протекала вся общественная, а также личная жизнь лаборатории.
— Пойми, ласточка, все, мода кончилась, донашиваем последние дни. Будь оперативной, через месяц не купят. Вчера я загнала последнюю пару, ну да, те самые, что привез Фролов.
Двое аспирантов второго года обучения играли в слова. Никифорыч слонялся по комнате, пощелкивая пальцами.
— Татьяна, — раздраженно, на повышенных тонах обратился к Тане Виктор, — ты не помнишь, кому Верочка завещала ключи от шкафа? — Сдержанный их Виктор в последнее время все чаще срывался: к концу года, почти день в день к собственному сорокалетию, у Виктора намечена предзащита докторской, а дел впереди множество. — Понимаешь, Татьяна, — стащили мой перевод. Говорил вам, без Верочки нужно бдительно следить за ключом. Все успели разворовать за две недели.
— Не помню, — буркнула Таня, и Наталья, оторвавшись от телефона, подарила ее долгим взором.
В книжном шкафу под надежным замком держали у них в лаборатории зарубежную литературу, а также обзоры и переводы текущих работ. Ключ от шкафа хранился у Веры Владимировны — секретаря лаборатории. Сейчас Верочка в отпуске, и кто-то из соседей дождался, видимо, благоприятной минуты.
В задней комнатке-коробочке самая старшая по возрасту сотрудница лаборатории доктор наук Ираида Павловна Муранова писала отзыв на чью-то диссертацию: «В четвертой главе соискателю рекомендуется обратить внимание на анализ текущей литературы по проблеме биологического и социального в человеке (см. материалы последнего симпозиума, Москва, 197...). — Не останавливаясь ни на мгновенье, рука ее скользила по листку бумаги, писала Ираида черным фломастером — получалось много и густо. — Для этого следует привлечь также...» Ираида торопилась сдать отзыв на машинку и все-таки разрешила себе на минуту оторваться:
— Доброе утро, Танечка! — Яркая синь платья подчеркивала блеклость Ираидиных щек, но Ираида в такие мелочи вникать не собиралась, она не отставала от моды, она и брюки носила, правда черные, но всегда ровно того фасона, какой был положен в данный момент. — Как дела? Как Петя?
Любопытно, какое бы сделалось выражение лица у Ираиды, если бы Таня начала рассказывать, как жизнь, что происходит днем и что ночью и какие мысли приходили Тане в голову по дороге. Впрочем, Ираида человек воспитанный, не стала бы слушать.
...Ираида Павловна покровительствовала Тане с тех пор, как Таня делала у нее диплом в университете. Виктор и Наталья, а вслед за ними и остальные в «Ботсаду» относились к Ираиде иронически, Таня же в память о прошлом продолжала сохранять стойкую лояльность, нередко Ираиду защищая.
С теплотой вспоминая Ираиду пятнадцатилетней давности, Таня иногда думала, что Ираидины раздражавшие всех амбиции, очень может быть, шли от одряхления, слабости, инстинкта заслониться от них, молодых, от их динамизма, постепенно вступавшего, к ее удивлению, в силу и власть. А тогда, пятнадцать лет назад, Ираида всерьез муштровала Таню, обучала писать обзоры — ставила ей интонацию, как ставят учителя музыки руки. Ираида к тому же пыталась учить Таню во всех ситуациях соблюдать нейтралитет. Так теперь осмысливала те давние уроки Таня. Время в те годы было горячее, возвращались из небытия многие имена, возрождались целые направления исследований, похороненные, казалось бы, навечно. Ираида в те свои пятьдесят лет не дрогнула, хотя много разного успела испытать: в войну потеряла мужа, осталась одна с двумя детьми, голодала. И все-таки — ровно и спокойно она призывала Таню к сдержанности... В те годы это коробило и возмущало Таню, но сейчас она понимала, что Ираида желала ей только добра.
Нынешняя, постаревшая Ираида по-прежнему продолжала писать бесконечные статьи по истории науки, правда, уже не осуждая тех, кого принято было когда-то осуждать, но и никого из осторожности не хваля. И по-прежнему сохраняла Ираида четкий реферативный склад ума. После десятилетий тренировки она так научилась распределять в тексте все «за» и «против», что собственная позиция ей уже не только не требовалась, а скорее мешала.
— Да, Танечка, — вспомнила Ираида, — вами с утра интересовались из «Энциклопедии», просили позвонить, — сверкнули бриллианты на пальцах, лучшие бриллианты в институте. — Вы несколько запоздали сегодня. — Ираида улыбчиво попыталась заглянуть Тане в глаза. Не удалось, Таня упорно следила за зайчиками на Ираидиных подагрических пальцах.
...В это лето Ираида извела всю лабораторию: внучка ее поступала в университет. Ираида вытеснила Наталью с законного ее места у телефона и все присутственные дни обсуждала достоинства репетиторов и колеблющуюся конъюнктуру на факультетах — беседовала она только с коллегами-профессорами, с кем прослужила вместе почти полвека. К Ираиде, в прошлом известной красавице, вернулся фасон избалованной девочки: в крайних обстоятельствах ожили приемы юной жеманницы. Профессоров своих называла она не иначе как Лелик, Волик, Журик. В устах Ираиды давние прозвища звучали потерянно и жалко, и профессора ее были жалкие, разбитые склерозом, ничего не могшие толкового предпринять в динамичной обстановке приемных экзаменов, требовавшей высокой спортивной формы. Телефонная патока лилась бочками, первым не выдержал Коровушкин, объявивший, что дважды сквозь эту пытку им не пройти — необходимо принимать меры по охране собственного психического здоровья. Он же, известный ленивец, как ни странно, их и принял, отыскав с помощью приятелей знакомых читальщиков сочинений, кому-то чем-то обязанных проверяльщиков математики — людей куда более могущественных, нежели бывшие Лелики-Волики. Объединенными усилиями Ираидина внучка была втолкнута на химфак.
Ираида похудела и состарилась за это лето: прославленные косы, искусно выложенные вокруг головы наподобие короны, стали сизыми, обвисли сидевшие прежде как влитые отлично сшитые костюмы, и чуть-чуть начала трястись голова, словно она благодарила всех и вся за то, что все так славно завершилось с внучкой. Странно, ни у кого эта новая, заметно смягчившаяся Ираида не вызывала сочувствия: за лето она окончательно утратила ту, давно не уважаемую никем силу, с которой так или иначе, но приходилось считаться.
Таня уселась за соседний с Ираидой столик: Ираиде никто не станет мешать работать. Со спины Таню надежно прикроет Вадим Никифорович, он уселся наконец вычитывать верстку своей книжки из серии «О чем думают, о чем спорят философы». Никифорыч любил поговорить, но сейчас он занят. В этом году у него высочайшая продуктивность — две монографии, одна плановая, одна гонорарная и еще — популярная книжка.
...Темновато в комнате, у них всегда темно, даже летом. По правде говоря, Таня просто сбежала из дому (зря Ираида прицепилась), сказав мужу, что ее вызвали в институт. Она всегда сбегала в эту убогую комнатушку, если что-то становилось не так.
...С утра же все было не так. Или это Тане казалось после бессонной ночи? Она провожала Петьку в школу, отправляла на службу Денисова... Костина аспирантка наблюдала, как творится семейное утро. Как горланил, умываясь, Петька, обладавший способностью начинать петь, едва открывал глаза, как прихорашивался Денисов, отправлявшийся на высокое совещание, как Таня собирала их на кухню, где уже была приготовлена овсянка, бутерброды и дымился на плите кофейник.
Нонна глядела во все не накрашенные с утра глаза, глаза были маленькие, припухшие; узенькие щелки с тяжелыми верхними веками цепко следили за Таней, то ли запоминая, то ли завидуя, не догадываясь, что все это — давно отлаженный автоматизм и, следовательно, кроме чувства долга, давно ничем не наполненный. Утренней радости от того, что все они вместе, все здоровы, и новый день настает, и за окном в блеклой голубизне летят янтарные листья, и эта стесняющая их с мужем гостья — свидетельница единения дружной семьи, — этой эгоистической радости не было. Было ощущение смутного неудобства, не покидавшее Таню в последнее время. И ночь не принесла успокоения, хотя муж был нежен и извинялся телом за грубость с Петькой — словами Денисов не извинялся никогда. Что могла разглядеть желтоглазая Костина аспирантка? Конструкцию их с Денисовым семьи? У экзистенциалистов есть такая категория, «очаг» как будто называется, то есть семья как то место, где можно надежно укрыться от тягот окружающего мира, немец фон Больнов эту экзистенцию первым ввел в оборот. Их с Денисовым «очаг» как предмет исследования — неплохая тема для начинающего ученого, — вычленить, выделить, разложить...
Лаборатория, задняя ее, темная комнатушка, пожалуй, для всех для них тоже «очаг». Декораций у них в лаборатории много — декораций, иллюзий, робкого стремления заслониться от реальности — всего того, что несут в себе стены любого жилья. Здешние декорации сочиняет для них Вера Владимировна.
Верочка, Вера Владимировна — это отдельная история. Когда ее нет и на душе скверно, Верочкина история приходит на память, отнюдь не улучшая настроения. Это Верочка развесила горшки с цветами по окнам и пустила виноград по стенам, а на подоконнике у них хозяйничают фиалки и кактусы. Это из-за Верочки их лабораторию называют «Ботанический сад», сокращенно «Ботсад». Официальным названием «Коллектив и личность» никто не пользуется. В лаборатории Верочкины цветочки-лепесточки дружно не любят, особенно мужчины. Они с удовольствием избавились бы от фиалок десяти сортов, оборвали бы виноград, но жалко Верочку: на третий их крутой этаж еще в незапамятные времена она сама натаскала чернозем для своих цветочков. Она хранитель огня в их очаге, она состоит в переписке со всеми бывшими аспирантами вне зависимости от того, вышли они в люди или нет. Она в курсе всех семейных, а также внесемейных подробностей жизни сотрудников лаборатории. И над телефоном рядом со списком дежурств и расписанием отпусков висит начертанный ее рукой список их дней рождения. Попробуй сбеги после этого в «свой» день в командировку или отпуск: Верочка все равно устроит «наш маленький домашний праздник», и имениннику все равно подарят керамический кувшин или запонки. К тому же, как честный человек, он будет обязан время от времени их надевать.
Живет Вера Владимировна за городом, раньше жила в мезонине деревянного дома. Аспиранты и эмэнэсы ездили пилить ей дрова, летом приезжали загорать и купаться. Верочка была счастлива и всем вручала по майонезной банке клубничного варенья. Лет шесть назад она упала с лестницы, сломала ногу. Полгода лежала в больнице. Лаборатория понемногу выдохлась от забот о Верочке: ездили к ней три раза в неделю — вывесили список дежурств по больнице. Всем, как водится, было неудобно, все без конца менялись друг с другом, краснея, оправдывались родней и болезнями. Лгать было унизительно. И только шеф по старости лет отделывался десятками. В процессе затянувшейся благотворительности в упорядоченной голове Виктора родилась идея Верочкиного кооператива. Виктор же его и нашел, тоже за городом. В те годы он как-то ближе был подвинут к жизни, был не то чтобы мягче, чувствительнее, что ли. Московскую прописку пробить не сумели, хотя надо отдать должное тому же Вите, они с Натальей и Таней собрали медицинские справки и ходатайства, стучали кулаками по разным инстанциям, то есть стучала, разумеется, Фалалеева, они лишь согласно кивали в такт головами...
Не работается сегодня Тане, никак. Надо было не в «Ботсад» бежать, а к подруге Лене. Когда бывало совсем скверно, Таня, мы об этом уже упоминали, вызывала ее к себе на Суворовский... посидели бы они на бульваре, поговорили бы... но о чем бы Таня рассказывала? Ну допоздна сидел Костя, ну ночевала его аспирантка? Что, собственно, случилось? Смешно! С незапамятных времен у Тани так сложилось: у всех вокруг что-то случается — ссорятся, мирятся, рожают, меняют квартиры. Таня же, окончив университет, сразу сюда, в эти тесные комнатенки. И, еще не окончив, сразу замуж. С тех давних пор спелената она своей благополучной жизнью, словно египетская мумия... разве что Цветков пошатнул сложившееся равновесие. Пятый год, как он переехал в Москву, живет один. Изредка Таня бывает у него, называется это — в гостях, то есть она подметает пол, складывает разбросанные книги, выкидывает из холодильника скользкую вареную колбасу. Костя без конца что-то ей рассказывает, ходит вокруг, глядит на ее руки: «Нет ничего восхитительнее работающих женских рук». И когда Костя открывает рот, чтобы произнести эту свою программную фразу, Таня заранее съеживается в ожидании удара и готова сказать ему любую пакость.
...А ведь с Варей, первой своей женой, он был мужчиной, повелителем, хозяином дома. И это чувствовалось, и чувствовалось, что ему поклоняются, и слабым его книжным рукам, и манере гонять лоб туда и обратно в минуты неудовольствия, и способности отключаться, холодно замкнувшись в неподвижности, будто рядом никого нет. А рядом неизменно был живой человек — добытчица, кухарка, прачка, секретарь-машинистка, верная подруга большого таланта. В предыдущей жизни Цветков умел быть значительным в быту. С Таней не получалось никак.
...В «Ботсад» из пустой по утрам квартиры Таня сбегала работать. Смешно, но это так. В тесноте, в полутьме, в запахе табака и сладких Верочкиных цветов, среди беспрерывных телефонных звонков работалось лучше, чем дома. Сегодня не получалось: не рассчитала вчерашние перегрузки. Главное, с ее точки зрения, достоинство «Ботсада» — коллективное творческое одиночество — было сегодня не для Тани. Добавочный коэффициент сегодня на нее не работал. Обычно же бывало так. У всех — свое, у всех — общее, всем с утра трудно раскачиваться. И первые полчаса — разговоры обо всем.
Что это были за разговоры? Короткий обмен информацией, научное обсуждение, обычные сплетни? Все вместе. Но этого бесплодного, казалось бы, получаса не жаль. Он нужен. И вот для чего. Постепенно, один за другим они замолкали на полуслове, утыкаясь в уже разложенные бумаги, — так ребята засыпают в детских садах, внезапно впадая в сон. Коллективная гимнастика языка, общий медленный разгон, ожидание своей минуты — наконец-то! Пришлому человеку это их общее предрабочее состояние не понять, не понимают его и аспиранты. Таня тоже долго заблуждалась, принимая ботсадовские утренние перетрепы за обычные разговоры, включаясь в них со всем пылом недисциплинированной еще души. Ей было невдомек тогда, что именно душу следует экономить, охранять, тренировать — готовить к запуску. И наступала минута полной тишины — все замолкали. Тишина пульсировала, наполнялась смыслом. Из закорючек на листах рождалось нечто — микроскопически ничтожное на фоне того, что сделано в науке, и еще более ничтожное на фоне того, что впоследствии будет осмыслено и сделано. И все, что они строчили, хмурясь, сопя, подрагивая головой, как Ираида, привскакивая на стуле от избытка сил, как Наталья, ухмыляясь самому себе, как Никифорыч, обрабатываемое, высчитываемое, приводимое в некий порядок, — все это касалось человека, его поведения, состояний.
Чем больше проходило лет, тем больше занимала Таню мысль о героическом порыве ее науки, отваживавшейся посягать на человека. И о каждодневном мужестве их труда, труда муравьев, о которых очень скоро будет забыто. От денисовской экспериментальной физики больше реального останется, чем от всей их лаборатории. А от них всех вместе сохранятся лишь ссылки на труды лаборатории имени такого-то — лабораторию, разумеется, назовут именем шефа, их бессменного зава, когда Дмитрия Николаевича не станет. И лет через тридцать, при тех темпах, которыми развивается их наука, будущие коллеги поленятся заглянуть даже в эти ссылки — получатся ссылки на непрочитанные ссылки... Так думала Таня в минуты трезвой печали, вместе с тем понимая, что сегодня они нужны такие, какие они есть.
Часа четыре, иногда больше длилось напряженное молчание, потом начинался спад — охи Ираиды, покрякиванье Никифорыча — устали. Сейчас, по часам проверять не надо, приближался спад, и Таня ощущала его тем более явственно, что в процессе возвращения Оттуда не участвовала. Сегодня она никуда не уходила, промаялась, проглядела в окно, провспоминала. Одиночество, за которым она сюда приехала, не получилось. И это было обиднее всего...
— Золоченый стульчик конца восемнадцатого века никому не нужен? — Коровушкин Александр встретился с Таней глазами: «Можно?» — «Валяй!» — Граждане-товарищи, прошу внимания... — заголосил Сашка, осторожно просачиваясь в их молчащую комнату, — имеется в наличии замечательный стульчик.
Младший научный сотрудник Александр Михайлович Коровушкин — коллекционер, к тому же человек молодой, двадцати восьми лет от роду. «Мы, новая популяция собирателей, считаем...» — любил повторять Коровушкин.
— Значит, так, граждане хорошие, едете до кинотеатра «Космос», обходите со стороны, поднимаете голову, на бугре — куча мусора, рядом — ящик, из-под него виднеются гнутые ножки. Это и есть стульчик. Я как увидел его утром, ящиком на всякий случай прикрыл.
Коровушкин объяснял путь к заветному стульчику и медленно разоблачался, по одной расстегивая кнопки пятнистой куртки. Куртка у него выдающаяся. Дружок привез ему эту куртку из Англии, с лондонской барахолки, и Сашка носил ее не снимая, демонстрируя тщательно починенные дыры и маленькие незалатанные дырочки, уверяя, что это следы чьих-то пуль. И все ему верили, даже у них в институте, где вроде бы привыкли к Коровушкину, привыкли к тому, что он упорно не защищается, хотя суметь не защититься в срок у них гораздо труднее, чем защититься. Лениво-изысканным движением Коровушкин взял листок бумаги из Ираидиной пачки и нарисовал форму спинки стульчика.
— Покажи, — Фалалеева протянула руку. — А реставрация там большая?
— Грандиозная!
— Нет, реставрация мне не с руки. Мне дубовый паркет нужен, а, Саш?
— Помыслим, — обронил Коровушкин. Он уселся рядом с Ираидой, рассеянно всматриваясь в черные ее фломастерские строчки. Ираида Павловна отодвинула бумаги в сторону. Ираиде невдомек, что Коровушкин ничего не увидел и, главное, увидеть не желает: он совершал путешествие в глубины собственной памяти. — Есть один флигель в Марьиной Роще, заколоченный. Там дубовый паркет, если хозяева не вывезли на новую квартиру. Флигель могу показать.
— Саш, мне на четыре комнаты. Там хватит?
— Я еще не компьютер, я только учусь, и вообще, Наталья Ивановна, ваши претензии меня удивляют и, я бы даже сказал, настораживают. — Сашка погладил бороду в мелкий крутой завиток. Потом достал расческу и долго приводил в порядок волосы. Длинные светлые волосы аккуратно ниспадали на темную кудрявость бороды. И все это волосяное великолепие обрамляло детски припухлую физиономию с утонувшим в бороде носиком, придавая ей слабый оттенок значительности.
— Александр, — смеется Фалалеева, разливая чай по стаканам (успела-таки организовать), — для укрепления моей семейной жизни — достань паркет!
На лбу у нее капельки пота, пусть, Наталья Ивановна их не отирает, некогда. Она неплохо поработала сегодня утром, в те самые полчаса всеобщей раскачки: уладила неотложные месткомовские дела, договорилась о коллективном сборнике в издательстве «Наука», отвоевав у дирекции лишние семь листов. Для любого из сотрудников это две недели жизни, если не месяц. Для Фалалеевой одно утро и целая жизнь, потому что Наталья не теряет ни одного нужного контакта и никогда не жалеет на поддержание деловых контактов личного времени.
...— Вы мне в своем сборнике какой объем даете? — осведомился Коровушкин у Фалалеевой: изредка он пытается изобразить из себя делового человека — «Ты мне объем, я тебе паркет».
— Ангел мой, да пиши сколько хочешь, — засмеялась Наталья.
Означало это, что она и близко не подпустит Коровушкина к своему сборнику. Будь Коровушкин поумнее или хотя бы поопытнее, его бы насторожила Натальина ласковость: ласкова она лишь с теми, против кого что-то затевает. Коровушкина же она второй год пытается выжить из лаборатории. Нет, все корректно, никто ни о чем не догадывается, но все чаще и чаще Сашка получает предложения перейти на другую работу, где и зарплата повыше и дел поменьше. Он советуется с Натальей Ивановной (чьи деловые качества высоко ставит), и она горячо убеждает его, что он молод, талантлив, быстро продвинется на новом месте, а «Ботсад» — это так, «институт кефира». Коровушкин слушает, верит, но от них не уходит — ему лень. Наталье же срочно нужна коровушкинская единица: к середине следующего года она взяла соцобязательство подготовить докторскую. Тема у Фалалеевой экспериментальная, ей необходимы покорные руки и неглупые головы: Сашкиного места дожидается подходящий претендент... По поводу темы ее диссертации на собрании лаборатории случился тяжелый разговор. Виктор выступил против, сказал, что «психологический климат в коллективе» есть не научная тема, а фикция, миф даже не на уровне обыденного сознания. «Чем ты собираешься измерять этот таинственный климат? — Сухонький, прямоплечий, прямоносый Виктор так же прямо разворачивался всем корпусом, обводя всех по очереди взглядом. — Не смеши, чем? — Наталья не простит ему этой минуты по самый гроб своей многотрудной жизни. — Это дурной миф, хуже снежного человека. Что такое климакс, мне еще могут объяснить, и я попытаюсь понять, но климат — уволь. Я не вижу реальности, которая за этим стоит». Тут поднялась Таня и поддержала Виктора. «Виктор Степанович прав, — сказала она, стараясь не глядеть в Натальину сторону, — климат — чисто словесная конструкция, она создана умозрительно, взят и вырезан кусок из действительности, на него наложены какие-то слова, получается рваная рана, края кровоточат, чем же мерять эту кровь?» — «А ты не считаешь, Денисова, — обрадовался Виктор, — что тут интереснее повести разговор об архетипах, почему возникла потребность выдумать, так сказать, этот самый климат? Наталья Ивановна, кстати, нащупала современную струну — зачем людям понадобилось изучение этой мифической сферы сознания?»
Ираида сидела, каменно поджав губы, Никифорыч, мигом соорудив маску озабоченной благожелательности, незаметно подмигнул Тане, шеф побагровел — разговор грозил стать откровенным... Победила, разумеется, Наталья — тема ее связана с широкими практическими выходами, дальними поездками, большой группой сотрудников, которых надо собрать, вдохновить, иногда, не беря в штат, уговорить работать на чистом энтузиазме — кто бы это осилил, кроме Фалалеевой! Тут были затронуты интересы дирекции и Президиума Академии, и заказчики подворачивались богатые (психология в моде!), готовые отвалить несусветные деньжищи. Шеф дрогнул: Виктор и без того слыл оторванным от жизни максималистом, Таня — теоретиком-мечтателем, остальные в спор не ввязывались, и тем самым допустимо было предположить, что они сторонники Натальи Ивановны. И сейчас, когда они гоняют в «Ботсаду» чаи, Фалалеевой проводят обследования в Норильске и на Баренцевом море, на заводе «Серп и молот» и на Харьковском тракторном... На Таню Наталья дулась тогда с полгода, едва здоровалась, пока в один прекрасный день не позвонила в дверь на Кисловском: «Шла мимо, дай, думаю, загляну на часок».
...— Пиши мне, Сашенька, статью, — добродушно веселилась Наталья, — пиши, голубь, обеспечь мне дубовый паркет и ужо садись за машинку.
...Все-таки Наталья сильно смягчилась за последние годы. Впрочем, все началось с того, что она вдруг испугалась. Семь лет назад это было. С первым мужем она разошлась, жила с дочерью и матерью, ездила в командировки, колотилась в месткомах и вдруг очнулась: скоро сорок. Тогда-то она и сказала:
— Татьяна, завязываю: любви и страсти — это до сорока. У меня больше нет времени, — и вдруг заплакала. Разговор происходил на Таниной кухне. — Скажи, ты счастлива, Танька? Только без вранья. Твой Денисов муж — блеск! Мечта! Не ты, отбила бы. — И заплакала еще пуще.
— Появилась кандидатура?
— Над ней надо поработать. И неизвестно, что получится.
— А ты его любишь?
— Чудачка ты, Танька! — Наталья истерически хохотнула, сняла седой парик, причесала, надела, снова причесала, скакнула с табуретки на табуретку — серия мелких движений, психомоторика, вдребезги вышедшая из-под контроля, — трата энергии для Натальи невероятная. — Дикая ты чудачка, неисправимая! — Забарабанила пальцами по столу. — Дай я тебе лучше посуду помою. — И Таня поняла, что главное, ради чего Наталья к ней приехала, сказано.
Потом Наталья с Денисовым слушали новые записи. «Классная структура личности, — говорила Наталья о Высоцком, — попробуй разберись!» Таня возразила:
— Почему не разберешься? Бард для всех.
— То есть? — за чайком и музыкой Наталья любила побаловаться наукой.
— Все люди разные, правда? А он устраивает сразу всех, — сказала Таня.
— А у нашей девочки Дрицер Кати три тысячи метров пленки Высоцкого записано, — похвалился Петька.
— Не перебивай мать, — Наталья погладила Петьку по голове.
— Видишь, Высоцкий устраивает Дрицер, тебя, меня, всех!
— Дрицер хорошая девочка, — обиделся на мать Петька, — только толстая очень.
— Толстые тоже люди, — успокоила Наталья Петьку. — Лично меня Высоцкий устраивает, пусть я мещанка. Да, но куда в твоей интерпретации укладывается его сатира? — Наталья, как всегда, схватывала на лету.
— A y него нет сатиры, сатира на поверхности, в глубине что-то другое, не могу определить словами. Он именно для всех, поразительная аморфность, каждый лепит, что хочет.
— Что такое аморфность? — дернул Петька мать.
— Ишь, язычливый какой нашелся! Не лезь с вопросами, когда взрослые разговаривают! — Наталья ловко дала Петьке щелбан. — Аморфность — это плохо.
— «Вот только ангелы поют такими злыми голосами...» — пропела Таня. — Как эту строчку объяснить? У каждого свои ангелы.
— Точно, правда, Денисов? — засмеялась Наталья. — У каждого свои ангелы, ангела, правда, надо правильно организовать.
— Тетя Наташа, а ангелов разве организовывают? Баба Капа говорила, что у каждого ребенка свой ангел от рожденья.
— Ну, Денисов, у тебя что жена, что сын — Академия наук, — Наталья притопнула в такт музыке, демонстрируя невероятной высоты каблуки («Интересно, сломаю ноги или нет?»), — с твоими родственниками не соскучишься...
Денисов довольно ухмылялся: хвалили его хозяйство.
Таня пошла тогда ее провожать. На троллейбусной остановке Наталья снова расквасилась, жалась к Тане, хотя обладала несокрушимой привычкой всех и вся прижимать к себе, к своему быстрому, пухлому телу. И, уже прыгнув на ступеньку «пятнадцатого» троллейбуса, закричала: «Танюша, ты меня осуждаешь?»
Через три месяца Наталья вышла замуж за неприметного кандидата, о котором стало известно, что его фамилия Фролов. Через год Фролов защитил докторскую, которая к тому времени успела выйти монографией. К этому же времени Наталья поколдовала, скомбинировала и обменялась на четырехкомнатную квартиру, взяв к себе престарелую фроловскую тетку тоже. «Наплевать, — сказала она Тане, — старухой больше, старухой меньше». Сейчас Наталья затевала новую кампанию — дубовым паркетом продолжала самоутверждаться в глазах мужа, побуждая его тем самым к продуктивной научной деятельности.
...В последние годы Наталья посолиднела, раздобрела, но с тем большим рвением предавалась месткомовской работе. Похоже, ей не по себе, что, едва успев взяться, она быстро и ловко уладила свои дела, в то время как другие люди почему-то продолжали страдать, мучиться, подавать беспомощные заявления в местком, не умели не только застолбить научную тему, даже поехать лечиться. Людская неустроенность тревожила Наталью, и она (отвоевавши со всеми, с кем находилась в тот момент в состоянии вооруженного конфликта), старалась не уходить из института, не сделав хоть одного, пусть микроскопически доброго, с ее точки зрения, дела. Сегодня же с утра она сделала дело огромное, неподъемное — вмиг организовала лишний объем для их сборника — и имела полное право позволить себе слегка поразвлечься.
— Александр, — выпуклые Натальины глаза с ракетной скоростью обежали предбанник, собирая слушателей, — ну раз, раз в жизни признайся по порядку, как это делается. Стучишь в дом, говоришь «здрасте»? Так, да?
Коровушкин поморщился, плоский примитивизм Натальиного воображения действует на него угнетающе. Невдомек ему, дурачку, что Наталью интересует не столько он сам, сколько процесс делания незнакомого дела, технология умения, которым Наталья не обладала. Умение же делать дело Наталья ставит превыше всего на свете.
— Александр Михайлович, где территориально расположен, право, я затрудняюсь классифицировать, ваш охотничий участок? — вступила в разговор Ираида. Она достала из сумки свои аккуратные бутерброды с сыром и запивала их чаем без сахара — Ираида боится полнеть. Диетические бутерброды предложить ей некому: повинуясь Натальиному приказу, аспиранты притащили кило салату и кило отдельной колбасы: «Однова живем, братва. Мой Фролов гонорар получил, угощаю!»
— Охотничий участок? Марьина Роща, вы же знаете. Восемьсот метров в квадрате. Деревянные особнячки, скамеечки, на них сидят, как правило, люди. Подхожу, представляюсь. Дальше идет следующая фраза: «увлекаюсь коллекционированием предметов старого городского быта». Опорное слово — увлекаюсь. Медленно, припоминая, перечисляю то, ради чего пришел: кофейные мельницы, самовары, музыкальные шкатулки. О холстах ни звука. Есть — сами покажут. А вообще, Ираида Павловна, у меня сейчас такая установка — собираю только работающие механизмы. Божественная вещь! В конце разговора перехожу к главной фразе: «Не сохранилось ли у вас на чердаке что-нибудь из хлама?» Итоговое слово — хлам.
— Александр Михайлович, а в милицию вы не рискуете попасть?
Ираида выросла и прожила жизнь среди тех вещей, которые Сашка получает у беспомощных старушек. Как многие старушки ее поколения, Ираида всей душой ненавидит эти самые вещи, она давно от них избавилась. От старой жизни она сохранила только бриллианты. Весь же так называемый хлам связан в ее памяти с тяжелыми годами лишений, голодом, страданиями военных лет. Ей, как психологу и гражданину, никогда не понять барахольные устремления современной молодежи, как она это называет. Без Сашки она выражается еще круче: «помойные интересы». «Ну почему же помойные», — пробовала протестовать Таня, а Ираида ее обрывала: «Оставьте, Таня, вы тоже заражены».
Выкинув секретеры и комодики красного дерева, которым теперь цены нет, Ираида заполнила квартиру полированными поверхностями и довольна: чисто и функционально. И кажется ей, что с этой мебелью начала она другую жизнь, а той, прежней, прошедшей в борьбе за элементарное выживание, вроде бы и не было. Не хочется ей вспоминать ту жизнь, не нужна ей старая кофейная мельница, для которой десятилетиями не было зерен. И в старое — серебряное! — ведерко для шампанского Ираида складывает мусор, подчеркивая тем самым искреннее презрение к давно отжившему быту.
...— В милицию я не попаду, в милицию есть шанс попасть нашей Наталье Ивановне, ежели, прошу пардону, полезет за паркетом. Человек в заколоченном доме — это подозрительно, человек в гостях у старых одиноких людей — акт милосердия. Причем акт не одномоментный, а растянутый во времени.
— На что вы его тратите, Александр Михайлович? — патетически восклицает Ираида. — Друг мой, опомнитесь, на что вы тратите жизнь?
— Вот и Солоухин в своей последней книге поднимает тот же вопрос, — беззлобно вторит Ираиде Сашка, — на что тратить время коллекционеру в условиях развитого промышленного центра. С деревней ему все ясно — черные доски и прялки. В городе он советует обследовать черные лестницы: именно там, по его наблюдениям и опыту, сохраняются предметы старого быта. «Не ленитесь подниматься по черным лестницам», — цитирую почти дословно.
— Но ведь на черных лестницах хранятся чьи-то вещи? — искренне ужаснулась Наталья.
— Может быть; я, во всяком случае, по чердакам не ходок, я — поклонник одиноких старушек.
— А деньги одиноким старушкам ты предлагаешь? — это уже не выдержала Таня.
Коровушкин искренне возмущен.
— Опомнитесь, граждане хорошие, я бедный человек, у меня нет денег. Нет и не было никогда, я могу позволить себе получать подарки, и только! — И тут же — не способен он выслушивать жалкие христианские проповеди — полез в портфель и достал раскрашенные целующиеся головки. — Совсем забыл.
Головки схвачены в дешевую овальную рамку.
— Сэры, молоток и гвозди! — командует Сашка аспирантам. Сэры подхватываются, Сашка возит головки по стене на уровне своего немалого роста, беспощадно обрывая вьющийся Верочкин ботсад. Внимание резко переключилось, все в порядке. Ираида театрально закатывает глаза, Никифорыч улыбается: ему нравятся целующиеся головки. Все целующееся, размножающееся вызывает его симпатии: у Никифорыча две жены и пятеро детей.
— Это китч, Ираида Павловна, искусство площадей и базаров, мы должны идти в ногу с модой. Давайте, — он не глядя протягивает руку, но это не аспиранты, это вернулся Виктор.
...И все кончается в ту же минуту, и Наталья не успевает возразить, что китч вышел из моды, в моду входит, так сказать, частная собственность — автомашины, гаражи, дачи... И Таня не успевает с Натальей согласиться, и Ираида вздохнуть, что да, мол, куда деваются высокие идеалы бессребреничества русской интеллигенции, и Никифорыч усмехнуться, что идеалы хорошо, а своя клубника в огороде лучше... все, дверь открывается, потом аккуратно закрывается. Появился холодный и непримиримый зритель, появился не просто первый зам шефа, то есть начальник (Фалалеева второй зам — по оргвопросам), появился тот, кто считает себя призванным вывести их из пустыни — мелкотемья, безверья, отсутствия высоких принципов. И Коровушкин съежился, сник, как сникает всякая сила при появлении новой, отличной от нее по химическому составу и качеству.
Такие внешние метаморфозы хорошо знакомы Тане по сценам в женских парикмахерских. Делает маникюр надменная дама, много и громко рассказывает, хвалит дом, мебель, детей, мужа — свой садовый участок. А рядом садится, скажем, актриса, диктор телевидения или дипломатическая мадам. Иная посадка, иная косметика, запах иной жизни... Актриса, диктор или дипломатическая мадам не произносят при этом ни слова, но все ясно. И минуту назад бывшая в центре внимания преуспевающая дама с холеной отмассированной физиономией линяет, поспешно уходя в сторону... Так и Коровушкин слинял, бочком двинул в коридор, спрятав до лучших времен целующиеся головки.
Обеденный перерыв окончен. Наталья Ивановна сметает в корзину остатки салата. Все снова принимаются за свои дела...
— Добрый день, Константин Дмитриевич! — слышится из той комнаты. Значит, снова пришел — не удержался, подумала Таня. Цветкова у них, выражаясь фалалеевским языком, обожают, то есть почитают и к мнениям его прислушиваются. Так давно он сюда приходит, что все привыкли и всем вроде бы без разницы — к кому. Считается — ко всем. Сейчас Костя подойдет на цыпочках к Тане, воображая, что никто не заметит, и зашепчет: «Ну как ты спала?»
— Танюша, ну как? Ты хорошо спала?
Сейчас начнутся претензии: «Я так переволновался».
— Я так перенервничал. Денисов недоволен, что я подбросил вам Нонну?
Это все пустяки, однажды, после того как Тане сделали тяжелую полостную операцию, он вслед за мужем прорвался к ней в послеоперационную (Денисов стерпел, слишком тогда все было неясно и страшно), и первая Костина фраза была: «Имей в виду, второй раз я этого не переживу». — «Ты?» — «Прости, ради бога», он понял все, но не устыдился. Сейчас попросит с жалобной улыбкой: «Я отвезу тебя домой, хорошо?»
— Я отвезу тебя домой, если не возражаешь?
— Дурак, — прошептала Таня и дунула ему в нос.
Костя тут же ушел в предбанник, где Наталья снова поучала кого-то по телефону: «Белочка, жакет? Какая клевость, Запад с ума сходит, а ты не сориентировалась!»
...— Концепция ойкуменического человека, — услышала Таня Костин повеселевший голос, — это любопытно. Каравеллизм? Сейчас расскажу. Безделка, но знаешь, Виктор, здесь не пусто.
Сейчас Костя повысит голос, он любит, чтобы Таня слушала его разговоры: все проверяет на Тане, как Павлов на любимой собаке. Только вот почему собака до сих пор не сдохла? У Павлова был порядок: собаки дохли, и он над ними плакал.
— Парадокс Электры, — доносилось до Тани, — предполагает знакомство с двумя вариантами мифа об Оресте. Но оставим это, вспомните совсем простой парадокс. Вы стоите. Рядом человек, покрытый простыней. «Вы знаете, кто стоит рядом?» — «Нет!» — «Вы знаете такого-то?» — «Да!» Снимают простыню. Такой-то. Вы лжете и говорите правду одновременно. Сущность парадокса — в конкретности истины. Студент на экзамене знает о гриппе все. Но вот перед ним больной человек, он не знает, что у него грипп. Так знает ли он, что такое грипп? В этом суть диалектики.
Просвещает непутевых аспирантов, не станет же он Виктору все это разъяснять.
— Итак, каравелла. Каждый из нас — каравелла. Каждый плывет. Я приглашаю других людей на борт своей каравеллы, в свою жизнь, хотя им кажется, что это они меня приглашают. Каравеллизм — наши отношения с внешним миром — плавание от незнания к знанию, от одних друзей к другим, от женщины к женщине. В иных терминах и по-своему интерпретируют идею каравеллизма экзистенциалисты.
— Значит, человек рассматривается только в коммуникации? — голос Виктора. Наконец у Витьки появился собеседник, целый день промолчал, бедняга, с ними, недостойными.
— Человек всегда представляется нам в коммуникации. В мотивах, в стимулах общения. Кстати, у древних стимулос — всего лишь заостренная палочка, которая побуждала вакханок неистовствовать, — это снова для аспирантов, профессорская манера пояснять, пользуясь любым поводом для ввода новой информации. — И все-таки неистовствовать нас побуждают другие люди, — это уже для себя и для Тани...
Все бросили работу, прислушиваются к голосам, доносящимся из предбанника, даже Никифорыч — этот свежую информацию не упустит. Попыталась было высказаться Наталья. Виктор ее быстро пресек:
— Константин Дмитриевич элиминирует эти детали. Из его данных релевантны только... — удивительная у Виктора манера даже выговоры делать исключительно научным способом.
— Человек подменяет счастье ощущением укомплектованности своего экипажа. Вы женитесь или выходите замуж, и все места на вашей каравелле заняты. И ваша каравелла плывет. Так вам кажется.
Голос Кости, четкий, звонкий, завораживающий, прекрасная дикция, хорошо был слышен в их задней комнате. Громкость его, правда, рассчитана на Танины уши. Да, но почему у Цветкова так просто все складывается? Ощущение счастья подменяется ощущением набранности своего экипажа... это похоже на правду: жизнь, когда она укомплектована, состоит из привычек, удобств, менять вкус котлет не легче, чем менять жену, все так. Но почему Костя пропускал главный момент — принятие решения. Так просто, как он рассуждает, не бывает никогда, даже в самых благополучных случаях. В решениях, которые мы принимаем, всегда есть асимметрия, сформулировала для себя Таня, по привычке тут же оформлять любую пришедшую в голову мысль, касающуюся человеческого поведения. Налево — направо — таких выборов не бывает никогда, разве что в былинах. Налево пойдешь, направо пойдешь, прямо — народная мечта о том, что человек может одолеть неодолимое; обыкновенным, несказочным людям неодолимое не под силу, нам дано гораздо меньшее, нам дано всего лишь — так человек устроен — либо оставить все, как было прежде, либо все поменять. Но когда мы меняем, у нас нет нескольких выборов, — разумеется, если мы меняем всерьез. Когда, допустим, уходят от жены, не выбирают, уходить к той женщине или к этой. Выбирают — уйти или остаться. Жена или другая, но та, другая, может быть только в единственном числе.
...Таня поймала себя на том, что впервые за время знакомства с Цветковым позволила себе критически отнестись к Костиным построениям. Словно редактируя его статью, она мысленно расставляла сейчас на полях вопросительные знаки. Итак, подведем итоги, думала Таня. Главное в идее каравеллизма — принятие сильного решения — не куда плыть, с кем. Назовем это решение отмеченным, или маркированным. Следовательно, есть решения простые и маркированные. Благодаря простым решениям каравелла плывет, то есть жизнь идет своим чередом: всем понятны цель, курс, чем по пути следует запастись, почему кому-то из членов экипажа сделан выговор. В простых решениях заключен великий смысл — их можно понять с полуслова. Попробуй пойми с полуслова: «Я ухожу от тебя навсегда». Любая каравелла держится на решениях, понятных с полуслова. Лишь изредка принимаются сильные решения.
...Появился Костя, они с Денисовым его приняли, палуба закачалась, до сих пор трясет, словно стрелка барометра неизменно показывает на шторм, не то чтобы девять баллов, но штормит их прилично. Костя законный член их экипажа, и вот он уже вправе предлагать им людей по своему вкусу — привез Нонну, и они вынуждены были ее принять. Кстати, сильным решением в этой ситуации было бы ее не принять, мелькнула у Тани мысль; они с Денисовым не смогли, слабые они люди.
...Костя все говорил, темнота в их задней комнате сгущалась, лиц почти не было видно, и никто не зажигал свет, и в этой полутьме Таня, по инерции прошлой ночи, снова и снова пересматривала события последних лет, теперь уже «по-научному», подумалось ей горько. В самом деле, какие сильные решения принимал Костя, как набирал нынешний свой экипаж? Переезд в Москву? Ушла жена, пригласили в университет, жаль было отказываться. Сошлось два события, решения тут не было. Женитьба? Костя рассказывал ей, как это произошло. Позвонила, а потом пришла Варя, объявила, что не может без него жить, «у вас гениальный затылок, — сказала она, — вас ждет слава, вот увидите». Поразительно! Варя и в самом деле так думала. Он был тронут, восхищен. «Даже в научных статьях вы сохраняете стиль и мудрость Монтеня», — сказала она. Нет мужчины, который сумел бы перед этим устоять. И Костя женился. А потом расплачивался пятнадцать лет, пока она сама не ушла, обнаружив, что с гением жить невозможно. Потом в Костином экипаже появилась Таня, и опять-таки он ее не выбрал, он ее заметил, присмотрел, подумала вдруг Таня с неприятной для себя трезвостью. Таня согласилась на это — быть высмотренной. Ее поразила мысль, что Костя снова ничего не решал, она могла и не откликнуться на его робкое токованье. Тогда он отошел бы в сторону — такой характер. А чем она сильнее Кости, задумалась Таня. Почему смеет так строго его судить? И что решила она сама за всю свою жизнь? Экипаж ее укомплектован, это так. Но Денисова Таня не выбирала, это он уговорил ее выйти за него замуж, хотя у Тани и в мыслях тогда этого не было. И Петька появился по инерции, сильным решением было бы отказаться от ребенка, она не созрела для материнства, не понимала тогда ничего, не умела радоваться — девчонкам не стоит рожать, надо сначала повзрослеть. А когда появился Костя... это был ее человек, Таня сразу это почувствовала, судьбовый, суженый, запрограммированный, как сказали бы теперь деловито. Но почему Таня палец о палец не ударила для того, чтобы самой направить характер их отношений? Ей и в голову не пришло.
Если применить Костину гипотезу (с Таниными уточнениями) к человеческой жизни, получалась грустная картина, подумала Таня. Пригласить кого-то на свою каравеллу или быть приглашенной — это легко, это просто. Трудно отчислять — вот в чем фокус, трудно освободиться даже от тех, кого не любишь, а может быть, особенно от тех, кого не любишь, перед ними всегда чувствуешь себя виноватым, хотя, казалось бы, в чем? «Я ухожу от тебя навсегда» — нет, это невозможно понять с полуслова.
...А Костя в той комнате все говорил, и его не прерывали, Наталья нетерпеливым голосом отвечала на телефонные звонки: «Звоните позже, совещание». Это Цветков умел делать блестяще — задеть, заворожить, отыскать в душе что-то такое, что и Наталью пронимало. Сейчас он толковал об иллюзиях, их прихотливости, власти их над человеческой душой...
— Все иллюзия, на самом деле течет вода. Каравелла стоит на месте, а навстречу ей движется река времени. Кстати говоря, точка зрения, близкая астроному Козыреву, полагающему, что время обладает деформирующей силой. В идее каравеллизма, рано или поздно одолевающей каждого человека, заключен тяжелый порок — каравелла набирает свой экипаж, забывая, что при этом сама становится управляема. Иными словами, когда человек заселяет свой внутренний мир другими людьми, он их как будто бы порабощает. В конечном итоге это они его порабощают.
...Да, в том-то и дело, подумалось Тане, попробуй скажи своему рабу — «ты свободен, я освобождаю тебя навсегда», так сразу не скажешь: он, бедняга, не готов к свободе. Рабство — страшный вид тирании, невидимый, неприметный, мало описанный в литературе, разве что у древних римлян что-то промелькнуло. Вкрадчивость рабьей власти над душой господина, кто хоть раз в жизни не испытал ее вкус и сладость? И все исподтишка, все мягкой лапкой. И ты уже невольник, ты, казалось бы, хозяин ситуации, сам же этого своего раба или рабыню приручивший, уже не можешь без него обойтись, ты повязан. Он или она исполняют твои желания и капризы. Ты чувствовал, когда выбирал, что тебе этот подойдет. И тебе подходит... И начинается бытовое, мелкое, вязкое: «Где чистая рубашка? Где носки? Почему не отнесла костюм в чистку? Закажи билеты на поезд! Нет, сама сходи в школу. Навести мою маму! Сведи сестру к врачу!» Какой ты после этих просьб господин, капитан, хозяин? Ты раб! Конечно, ты многое мог бы взять на себя, и тогда ты внутренне независим — «ты хороший, она плохая!» — но тебе лень быть хорошим, и потому ты вынужден расплачиваться за пустяк, мелочь — за устроенность своей жизни. И чем шире ты своими правами пользуешься, чем больше не щадишь ту или того, кто служит тебе покорно и безотказно, тем большую власть над тобой обретает твоя жертва. Смешно, но чем больше ты отсутствуешь душой в собственном доме, тем больше дому этому она принадлежит. Пусть не навсегда, пусть до поры до времени, пока это, то есть общая жизнь, длится, но это так... Ты начинаешь своей жертвы бояться, то есть обманывать и скрывать подлинные свои чувства, ты стараешься ее не обидеть: а вдруг она взбунтуется, ведь случались у рабов бунты? Она взбунтуется, ей-то, жертве, хорошо и весело станет! А тебе каково? Кто поднесет рубашку? Кто займется детьми? Мир рухнет! В этом мире все так переплелось, что вырваться почти невозможно. И какое при этом имеет значение, что экипаж твой порядочно тебе поднадоел... Да, тут Костя прав.
...Но Таня снова отвлеклась. О чем они там зашумели? Она услышала голос Виктора:
— Ты имеешь в виду бытийственное слияние с их внутренней сущностью?
И сразу все его осадили, почти хором.
— Не перебивайте, пожалуйста, Виктор Степанович, — недовольно сказал Коровушкин.
— Привычки у тебя, Витенька! — это Фалалеева.
— Да ну, ребята, мура все это! — По Костиному тону Таня поняла, что разговор ему прискучил. Но не так-то просто разговор этот теперь оборвать. Таня взглянула на часы, до конца работы сорок минут, нет, Костю уже не отпустят.
Костя — магический человек, магия жеста, слова, голоса. Странно, внешне ни одной яркой краски — водянистые глаза, бесцветные волосы, желтоватое, нездоровое лицо мало спящего человека... И все, что на нем, тоже болотно-неопределенное, серое, зеленое, рябь мелких клеток. Внешне — ничего примечательного... Но едва он начинал говорить, словно ветер приносил вместе с его словами свет неведомой жизни, которая, оказывается, возможна рядом с нами, хотя и заключена в непритязательную, не вызывающую особого уважения оболочку... Цветков казался бы некрасивым, даже безобразным, если бы не эта всякий раз заново поражающая магия, от него исходившая. Может быть, он сознательно вырабатывал ее в себе? Как актера на сцене подсвечивают разноцветными прожекторами, так он сам себя научился подсвечивать изнутри. Обычно Таня быстро попадала под обаяние его разговора, словно он брал ее за руку, как берут в детстве, и она послушно шла вослед, и он открывал дверцу в стене, и за ней все иное — вначале хаос красок, стихов, цитат, воспоминаний, и сопротивляться всему этому напору бесполезно, она уже сломлена, уже не в силах возражать; там, за этой дверцей, — иной воздух, иная высота, знакомые слова и имена соединены по-иному, и ей не разорвать эту круговерть, нет сил крикнуть: «а я думаю иначе»; не успевая думать, Таня успевала только подчиниться ходу его ассоциаций, где к концу путешествия все сходилось, где каждый звук был не случаен и каждый мазок лишь оттенял общую, на глазах рождавшуюся картину...
Тане нередко приходило в голову, что Цветков прежде всего и больше всего актер — актер редкого таланта; наверное, это был его главный дар, невостребованный, томившийся в неволе тех законов научной корректности, которых Костя вынужден был придерживаться, и все-таки побуждавший своего владельца время от времени хватать зрителей за руки и открывать перед ними двери в свой личный театр. Если бы зрителем Кости была одна только Таня! Тогда это еще можно было бы как-то объяснить. Но вот Цветков на минутку заглянул в «Ботсад» и не удержался, устроил спектакль, тончайший, рассчитанный на всех, не всякому актеру удастся такое — увлечь сразу Виктора, Ираиду, Наталью и Коровушкина, а Костя это сделал играючи. Но это была сложная игра, и, может быть, лишь Таня догадывалась, что в каждом его слове был свой бессознательный расчет — он всех задел, всем польстил, всех заставил задуматься. В Косте от природы был заложен тончайший резонатор. Как в корпусе скрипки Страдивари, звук, резонируя в нем, приобретал благородство. И благородство это, изливаясь на слушателей, льстило их самолюбию. Но в той сложной игре был свой секрет — актеры повторяют роли, написанные для них драматургом, Костя, сам себе драматург, в совершенстве владел тайной кассового успеха. Он тонко чувствовал, где этот самый успех искать: на той грани, где науки уже нет или, лучше сказать, еще нет, но есть насущная в ней потребность, в новом шаге, новом направлении, в тех едва различимых непротоптанных тропинках, которые когда-нибудь превратятся в бетонированные шоссе, и по ним будут привычно катить свои рассуждения их далекие потомки-коллеги.
Да! В Косте жил и этот дар, мощно подкреплявший его актерский талант: ему дано было слышать время, век, конец века, когда так ощутимо стало всеобщее разочарование в успехах точных наук, в последние сорок лет не принесших ничего сколько-нибудь фундаментально нового, когда сама наука утомилась от собственной раздробленности, разобщенности накопленного общего знания. Даже у них, в гуманитарном институте, не очень-то знаешь и вникаешь в то, чем заняты коллеги в соседней лаборатории.
Наука, как черная дыра, подумала внезапно Таня, как звезда с очень большой массой, проваливается в себя под силой собственной тяжести — ей уже не справиться с собой, она отчуждается от себя, превращаясь в индустрию. Ей трагически не хватает философского осмысления, синтеза или, возможно, чего-то более простого? Допустим, права на интересную гипотезу, на шаг вперед, сделанный без оглядки на существующие законы. Легкости — вот чего ей не хватает, права оторваться и воспарить над горами залежавшихся фактов не с тем даже, чтобы этими фактами пренебречь или присмотреться с высоты, как их заново перетряхнуть... а просто... права воспарить и помечтать о небудничном. Все так мелко, скрупулезно и буднично в этой самой науке — графики, цифры, частицы... расщепили, разрезали, поковыряли гены, покалечили живую материю, доказали, убедили... А дальше? А зачем? А для чего?
...У Кости была не смелость, нет, смелостью это его свойство Таня бы не назвала, — способность устроить праздник, пир, пиршество духа, внешне оставаясь на почве науки, на самом же деле пренебрегая ее законами. Но всякий раз любой свой спектакль он оформлял тем не менее как научное откровение. Таковы правила игры, иначе нельзя, ибо кто же он, как не человек науки? Он человек науки, но он грациозный человек, думала Таня, слушая голос Цветкова, и тут-то, должно быть, заключалось несовпадение, несовместимость, как теперь говорят...
Огромная, неповоротливая черная дыра, засасывающая в свое бездонное чрево любую жертву, и грациозный человек, пытающийся — какое немыслимое, непосильное с точки зрения разумного единоборство, — играя, подбрасывать ее на ладони...
Все это уже было — только не с наукой, с культурой, всечеловеческой культурой. «Игра в бисер», Герман Гессе, это уже описано: музыка и математика, философия и живопись, Восток и Запад, все связано игрой человеческого ума и воображения, каждый достаточно приобщенный к культуре человек может побывать на духовной трапезе минувших поколений, приобщиться к сплетению вечных созвучий, знаков, чисел, установить свои, единственные связи между жившими и живущими. Игра, очищенная от страстей, от злобы дня, игра для игры, успокоение, очищение, тишина...
Точно так же, подумалось Тане, Цветков пытался играть с наукой, на ее почве, ее фактами, превращая науку в игру. А черная дыра для игры не приспособлена... и получалось, что он играл не в науку и не с наукой, а все с тем же, извечным, тайным, сущим, уверенно погружаясь в глубины чужих душ, которые он при всей своей отрешенности, как ни странно, хорошо чувствовал. Невинный, но многоопытный ловец душ! Даже в этом своем случайном вечернем разговоре Костя осторожно, экономно и точно нажал на нужные пружины. Море, каравелла, белые паруса, манящие дали, которые издревле волнуют людей, — вот чем оказывалась наука! И еще он выбрал для своей каравеллы беспощадный по трудности маршрут — плавание во времени: ты плывешь, и рутина захватывает тебя, и примелькались лица, и, если надоело, с борта не спрыгнешь — утонешь с непривычки, — и не сбросишь надоевших (сбросил, — значит, убийца!). Идут годы, а все кажется, что это ты плывешь, поворачиваешь, направляешь, маневрируешь, хитришь, поджидаешь попутный ветер, чтобы натянуть свои паруса, а в паузах паруса свои подлатываешь, сколько работы! — и снова плывешь. А это плывет время, прихватывая и тебя заодно. И может быть, высшая мудрость заключается в том, чтобы понять, что это оно идет, уходит, исчезает и что прекрасно и само его течение, и ваше с ним слияние, сотворчество, а вовсе не дерзкая, никому до сих пор не удавшаяся попытка одолеть время.
Костя точно выбрал, он мастер. И начал свою игру: придумал кораблик, нашел ручеек, пустил по течению. И все задвигалось в его театре, зашевелилось, зажило своей жизнью, и все замолкли, всем интересно и важно, и нет правил в его игре, нет запретов и ограничений, без которых невозможна наука, — в игре все дозволено.
Таня подумала и о том, что спектакль этот скоро кончится, все разойдутся с приятным чувством, что-то смутное запомнив, и все растворится, канет, забудется в конце концов. Как жаль. Можно ли запечатлеть эти Костины игры в исследование? «Игра в исследование» — неплохое определение, отметила Таня привычно, надо не забыть сказать Косте. Наверное, можно и даже нужно, появился бы какой-то новый жанр, не научно-популярная литература, и не проза, и не философия — эссе особого свойства, где всего понемногу, — книга, составленная из небольших кусков всего — обрывок мысли, сон, воспоминание, телефонный разговор, цитата с комментарием, цвет неба по пути в институт. Не дневник, монтаж. Это модно — литературный монтаж в век монтажа. И назвать как-нибудь вроде «непойманные строки», неважно, Костя сам придумал бы заголовок. Но беда в том, что он не станет писать, не сумеет себя заставить, лень одолеет его, едва усядется за стол: главное-то уже сделано, он сыграл, важна же для него лишь игра, мысль, движение, процесс. Лист бумаги — остановка.
Получалось то, что печалило его покойного учителя профессора Бахтина. Его огорчало, что Костя мало работает, мало пишет для себя, погружен в вечное расхлебывание бесчисленных служебных обязательств. Всю жизнь работавший с утра до ночи, покойный Михаил Михайлович не понимал подобного отношения к науке. Несмотря на их большую близость в течение последних нескольких лет, он так и не догадался, что для Кости игра самодостаточна. Так, во всяком случае, и, наверное, несправедливо, подумала сейчас о Цветкове Таня, и еще она подумала, что в последнее время все чаще бывала к нему несправедлива. Ничего не происходило, Костя ничуть не изменился, все то же, но это «все то же» Таню все больше раздражало. Но если вернуться к отношениям Кости с Бахтиным, то тут все просто: грациозный человек, Цветков тянулся к грациозным работам Михаила Михайловича. Костя так боялся в науке тяжеловесности, так не любил тягостной необходимости в каждой статье все объяснять и выстраивать сызнова, обзорно поминать прошлое, с опаской не заглядывать в будущее — ему важно было выплеснуться сразу, немедленно, артистично! А дальше... дальше становилось неинтересно. Бахтин ничего не боялся, всех и вся поминал, тянул за собой хвост традиций, попутно их отважно разрушая, и работы его были веселы, грациозны и новаторски, поскольку просто и достойно открывали истины о человеке. О легкости Бахтин не заботился, и она у него получалась — сама собой. Бедный Костя! Может быть, он слишком заботился? Может быть, он сковывал себя законами, себе поставленными? Может быть, вместо того чтобы осуждать, Тане следовало давно вмешаться — записывать за ним, усаживать за стол, заставлять заканчивать недовершенное... Десять лет, самых ярких, годы ее ученичества у Цветкова, упущены, какая жалость! Сколько прекрасных книг могло за это время родиться!
— Итоги? — слышен между тем Костин уставший голос. — Слияние экипажа в завершении и крушении. В завершении ничего интересного, а вот в крушении...
В полутьме было видно, что Ираида слушала, грустно улыбаясь: она никогда не занималась массовыми коммуникациями, ничего в их теории не понимала, но понимала очень ясно, что наука — ремесло и излагать ее должно труднопроизносимыми словами, Ираида не привыкла, чтобы наука объясняла ей ее самое, но она живой человек, и ей тоже хотелось, чтобы ей ее объяснили, пусть даже Костя. Цветков — новая «популяция», хотя и профессор; пожалуй, он так же непонятен ей, как Коровушкин, но только к Коровушкину возможно было относиться сверху вниз, с Цветковым же Ираида чувствовала себя неуверенно: в Цветкове она не могла разобраться, хотя он, так Ираиде втайне от самой себя казалось, догадался о чем-то таком, о чем так и не сумела догадаться сама Ираида. Ираида всегда внимательно слушала Костю, при этом она старалась запомнить все про запас, чтобы потом, на покое, обдумать, попытаться понять — чтобы не отстать безнадежно. От чего не отстать? Вот этого Ираида как раз не знала.
— В крушении, — продолжал Цветков, — это любимые состояния, описываемые экзистенциалистами: ужас, тоска, одиночество, смерть, — но я не об этом. Крушение — это двое на необитаемом острове, Робинзон и Пятница, двое на тонущей лодке, в горящем доме. Каравелла гибнет. В этот момент люди обращаются к глубинным мотивам, приведшим их в эту каравеллу, видят всю их низменность, пустоту, случайность, молния озаряет то, что вскоре будет отнято, — прожитую жизнь. Низменность, бренность и вместе с тем неразъемность того, что их ожидает перед лицом смерти... коммуникация в борьбе и коммуникация в крушении — принципиально разные вещи... Коммуникация в борьбе — по всему телу разлита интенция победы, интенция на уровне древних темных вод, из которых мы вышли.
Вот уж кто наслаждался в той комнате всеми этими красивыми словами, так это наверняка Коровушкин. Даже бороду свою, наверное, перестал теребить — весь сплошной восторг. И жаль, Сашка теперь еще больше укрепится в мысли, что наука и есть вот эти занимательные кулуарные разговоры, невдомек ему, что здесь происходит сейчас на самом деле.
Наталья расслабленно слушает — как сказку, как песенку, как то, чем ей непозволительно и недопустимо заниматься. Она любит Цветкова сострадательной, жалостливой любовью, глубоко убежденная, что от хорошей жизни так не заговоришь. «Он у тебя отключенный, — говорит она Тане о Цветкове, — не то что Денисов. Денисов на земле живет». Наталья даже отдаленно не догадывалась, сколько трудностей рождало столь категорически ею определяемое отличие Денисова от Цветкова. Костины застольные беседы, блеск эрудиции — это Денисов от Цветкова согласен терпеть. Но когда Цветков у них в доме заговаривал о науке... тут Денисов приходил в тихое бешенство. Он бы спросил потом Таню, если бы все это пришлось ему выслушать: «Тебе не надоела Костина хренота?», а Таня уклонилась бы от оценок, считая для себя невозможным делиться с мужем сомнениями, ее посещавшими. А Денисов от ее уклончивости еще больше бы вознегодовал, неправильно ее истолковывая. «Это все мыльные пузыри, — кричал бы он Тане, когда они остались одни, и кончик его носа заметно побелел бы от волнения, — это не наука, разговорчики одни, сопли, это не доказательно, наконец, уволь, не хочу слушать», — Денисов бы возмущался, а Таня продолжала бы молчать.
— Одержимость, одержание, теория двойного бытия, — Костя все говорил и говорил, сумерки сгущались все плотнее, и никто не торопился разойтись по домам, хотя давно пора уходить.
«Ощущение счастья есть ощущение укомплектованности своего экипажа».
И все-таки их каравелла плывет, и никто на ее борту не лишний: и Ираида с печальным, разъехавшимся лицом увядшей красавицы, и Коровушкин Александр, забывший о своем неотстрелянном охотничьем участке, и в Викторе что-то ранимое, вполне человечное пробудилось... и даже Фалалеева притихла.
«Тебе не надоела эта хренота?»
«Надоела».
Но их каравелла плывет, вот в чем Костина тайна. И Таня, что бы она там ни думала, плывет вместе с ними.
Все плывущее вызывает неприязнь у тех, кто остается на берегу...
Наконец каравелла причалила к гавани, пришвартовалась, экипаж ее разошелся по домам на ночную побывку, и Таня с Костей (все разбрелись кто куда) остались на узкой улице, по которой ходило много трамваев и мало такси. Идти на Ленинский проспект, где такси много, Костя не желал. «Ты устала, на тебе лица нет, немедленно надо посадить тебя в машину», — твердил он и одновременно продолжал обсуждать свой успех в «Ботсаду».
— Костя, сначала поймай машину, потом расскажешь! — уговаривала его Таня.
— Нет, ты послушай...
— Не маши руками, тебя сшибут, иди на тротуар.
Но Костя упорно, в своей коротенькой курточке, полинявшем берете, с лицом оживленно-строгим, продолжал стоять на проезжей части улицы и пытался с Таней обстоятельно беседовать... Забавная, должно быть, получалась картина, подумала Таня; впрочем, рядом с Костей все выглядело забавно, и смотрятся они вместе забавно: пара из разных гнезд, птицы разных пород и оперений. «Зачем она, такая, с ним — таким?» — вот что читалось в мимолетных мужских взглядах, и чем лучше бывала Таня одета, тем с большей иронией провожали их глазами. А может быть, удивляла разница в возрасте — десять лет, казалось, двадцать или все тридцать. Молодая женщина и рядом морщинистый, несолидный мужчина, не то мальчик, не то старик.
...— Граждане, вы ослепли? Мы, кажись, тоже люди! — маленькая крашеная блондинка легонько стукнула Костю кулачком в грудь и, потеряв равновесие, уцепилась за спутника моложе себя лет на пятнадцать. Оба были навеселе, оба хлопали друг друга по всяким малоподходящим местам, но он держался получше. И помятая бабенка была, и лет ей было за сорок, и в провалах глаз таилась гипертония.
— Вась, ты меня любишь? — спрашивала блондинка, отважно подставляя раскинувшуюся во все стороны грудь навстречу осеннему ветру. Ржавый листок упал ей за шиворот, подхватила, засунула поглубже: — Потом достанешь.
— Заткнись, тебе говорят, — спутник ее стеснялся.
— Вась, золото мое бриллиантовое, знаешь, почему машины мимо лётают? Коблы в машинах меня тоже любят, остановиться боятся.
— Маш, вот что, трамваем поедем.
— Чтоб Мария Алексеевна любовь крутить на трамваях ездила? До такого мы не дожили.
Покачивающийся Вася обхватил ее, как обхватывают нестандартной формы грузы, и втиснул в подходящий трамвай. Сквозь стекло видно было, как зашевелились, оглядываясь, пассажиры: в мгновение ока Маша взбаламутила вагон — сгусток заполошной отчаянной энергии.
А Костя стоял рядом, стараясь быть поближе к Тане, и то, что он отказался участвовать в этом действе, а ему была предоставлена возможность, и то, как он подчеркнуто отстранился, было неприятно.
— Да, я кабинетный человек, — он помотал головой, хотя Таня ни слова ему не сказала, глядела вслед уходящему трамваю, — и ничего позорного в этом не вижу. Общаться с пьяными мне неинтересно. Прости, но тут тебе меня не переделать. Разнузданная пьяная баба, почему мне надлежит ею восхищаться? Тебе она понравилась, а мне нет, тебе всех жалко, у тебя наивное отношение ко. всем пьяницам сразу, тебе и ее жалко? — Таня кивнула. — А ей себя не жалко, она своей жизнью довольна.
— Откуда ты знаешь?
— А ты считаешь, что живешь с ней в одном измерении?
Таня промолчала.
— Танечка, оставим это, закрой горло, ветер.
Жукастый лихач попался им шофер и, как на грех, разговорчивый. Шестым чувством, так хорошо развитым у таксистов, он тотчас определил, что они не муж и жена, и, исходя из этого справедливого наблюдения, начал разговор. А хотелось молчать. Весь день дул ветер, листья плясали на тротуарах, к вечеру на обочинах их скопилось особенно много, но и растерявшие в безумии бега цвет и силу, съежившиеся, торопясь изо всех сил, они продолжали свою короткую беспокойную жизнь — скоро выйдут на улицы дворники, беспощадно сгребут их в огромные кучи, разожгут костры, тихое тлеющее пламя подымется над городом, мальчишки станут орудовать вокруг, творя свои поджигательские дела. Позже, ближе к полуночи, их сменят ребята постарше, с гитарами, а листья будут все тлеть и тлеть, упрямо отказываясь превращаться в ничто.
На бульварах уже пахло дымом.
— Я так считаю, что семейная жизнь — живой крематорий, — с этой достопримечательной фразы Таня начала прислушиваться. — Замечаете, что вокруг творится? — У светофора затормозил вкрадчиво, так кошка останавливается, застыв неожиданно на полдороге, оглянулся на них. — Согласны, девушка? Чистый крематорий по линии семейной жизни. Нет, я не спорю. Если известно, что через две недели помрешь, тогда женись, а если жить собираешься... правильно я говорю?
Таня улыбнулась — снова за двоих. Ветер швырнул на смотровое стекло горсть листьев, шофер аккуратно включил дворники.
— Я лично жить собираюсь долго, — он был оживлен, прибран, круглоглаз, по-особому, как очень здоровые люди, пружинист. — Я однокомнатную квартиру на здоровый климат променял. С сыном генерала на дачу в городе Пушкино. У сынка другие задачи. Его в город тянет. Ему пятьдесят корней папашиных яблонь без надобности. Ему, может, килограмм яблок в год и нужен. Ему охота задний мост в горячей ванне парить. А я ни разу в жизни задний мост не кунал. Мужчина обязан в Сандуны ходить, коль свое здоровье уважает.
— С кем вы живете на даче? — спросила Таня.
— Один живу. Полтинник разменял и все один. Черный дог у меня. Датский. Ехал вот как с вами, с пассажиром договорился, получил щенка. Теперь развожу щенят. — У очередного светофора протянул Тане конторскую книгу: фотография дога, родословная, карта расселения щенков по территории Союза, список очереди, отзывы благодарных владельцев — аккуратная бухгалтерия собачьих судеб. — Желаете? Получите года через три, могу и двоих уступить, — подмигнул, живете-то, мол, врозь.
А Костя все молчал.
— Мой дог быстро понял, что я мужчина деловой.
Таня толкнула Костю в бок.
— В чем выражается его понимание? — вяло спросил Костя.
— Дог понимает, что у меня много дел. По саду — раз, по дому — два. Встаю рано, в четыре утра еду в Москву на работу. Возвращаюсь, туда-сюда, — гости. Редко, но бывают. И чтоб на двадцать лет моложе — у меня такой принцип. Для взаимности требуется разница в возрасте. Ночевать не оставляю, провожаю на электричку — до свидания, мерси.
— Как же у вас собака целый день одна, с ней общаться нужно, — Костя поневоле втягивался в разговор.
— Ее дело, хочет, пусть сама со мной общается. Я не против. Вы, девушка, думаете, раз я одинокий, значит, я больной? Я современно мыслящий. Я современную жизнь на работе изучаю, мне, может, больше вашего перспектива жизни открыта.
Мягкое закатное солнце освещало его. Машина катила плавно, без резких толчков — водитель знал свою работу. Костя опять уныло замкнулся. Тане снова пришлось кивать этой пружинистой силе, рожденной, быть может, для лучшей, осмысленной жизни, для преодоления могучих непреодолимых обстоятельств. И странно было, что этот ладно скроенный человек в аккуратной круглой кепочке, в чьих руках руль казался игрушечным, сочинил себе такую жизнь, целиком сосредоточенную на потреблении — кислорода, яблок, радостей мужского одиночества.
...Пустая утренняя электричка, бодрые, несомневающиеся мысли о наступающем дне, возвращение, черный дог, переступающий по жухлой уже траве длинными тонкими лапами, кровавые договы глаза в прожилках, и под вечер, чтобы никто не видел, молодая женщина в плаще и косыночке звонит в калитку, и навстречу ей огромная собака, таинственная в полутьме. И дача, и старый сад, и неснятые последние яблоки на ветках видны из окна, и просторная терраса с оставшимися от прежнего хозяина соломенными креслами. Какое сравнение со свиданием в микрорайоне! И неверное, просит помочь по хозяйству — варенье варить, сок гнать на соковарке. А потом вместе сок этот пьют, теплый еще, духовитый... И, провожая, любезно поддерживает под локоток: «Хорошо ли воздухом подышали?» Словно и не было у них ничего, так, в гости заходила. Ну и хорошо, ну и пусть... паразит!
...Машина уже подъезжала к Никитским воротам, когда какая-то парочка вынырнула из подворотни улицы Герцена. Большая сумка между ними болталась, знак увязших в быту отношений, парень по-хозяйски оглаживал девушку ниже талии.
— Шеф, до Колхозной дотрясешь?
Шофер поглядел на парочку с сожалением.
— Видали? — обернулся он к Тане и кивнул парочке, «на стоянку, мол, к Никитским топайте», — с высоты недосягаемой своей мудрости, как милостыню подал, — бедным, заблудшим детям, не ведающим, что творят.
— Костя, очнись, приехали, — сказала Таня.
Оставив Костю на бульваре (в магазинах он вечно пропадал, терялся, становился не в ту очередь — одна морока), Таня зашла в гастроном на Суворовском. Она наскоро выбрала кое-что к ужину, выстояла в кассу, забежала во «Фрукты — овощи» на углу Мерзляковского переулка, нагрузилась цветной капустой, любимая Петькина еда, и вернулась к Косте. Он что-то читал, она отдала ему сумки, и они направились на Кисловский, «проходным?» — предложила Таня, он отказался: чем ближе подходили они к ее дому, тем медленнее он шел, так случалось всегда, но, если бы Таня рассказала ему об этом своем наблюдении, Костя бы, наверное, удивился.
В прихожей, едва открыв дверь, Таня услышала четкий, с металлическим призвуком голос Нонны. Значит, Денисов дома, интересно, давно ли, и почему он Тане не позвонил. «Человек, как известно, существо многодетное...» — звякнул Ноннин голос. Таня с мужем привычно обменялись взглядом — о своем, отдельном, но глаза Денисова глядели не совсем уверенно, в некотором смущении даже. Или Тане показалось? Он принял у Кости сумки, помог их Тане выгрузить, посоветовал пойти полежать, повторив Костину фразу, что у нее усталый вид.
Нонна равнодушно взглянула на Таню.
— Константин Дмитриевич, — сообщила она почему-то радостно, обращаясь только к Цветкову, — а мы тут с Валентином Петровичем о семье и браке разговариваем.
Одета она была уже по-другому: пестрый свитерок, модная юбка, и волосы золотились на плечах. И была она оживлена, излишне взвинчена даже в своем оживлении. Костя с Денисовым тут же, конечно, уселись на кухне, Нонна остановилась в дверях.
— Константин Дмитриевич, помните утверждение О’Риордана? Все люди приспособлены к тому, чтобы иметь свое зеркало в лице сверстников? — спросила она громко.
— Идите, идите отсюда, не мешайте, — попросила Таня.
— А мы есть хотим! — сказал Денисов.
— Будет готово, позову.
— Семья — вот основа основ, — снова заговорила Нонна уже в столовой. — Не школа, не детский сад — семья, непременное условие, чтобы рядом росли дети моложе и старше. Растущему человеку, считал О’Риордан, необходимо видеть свое прошлое. Так же как свое будущее.
«К чему это она?» — думала Таня, прислушиваясь к голосам из столовой, меж тем как руки ее привычно делали то, чем заняты были в этот час миллионы женских рук. Таня открывала холодильник, выкладывала антрекоты на сковородку, ставила на газ бульон, одновременно чистила картошку и резала овощи...
А Нонна в столовой продолжала свое.
— Я, например, четвертый ребенок в семье, а вы, наверное, выросли в семьях, где было не больше двух детей, — сказала Нонна.
— По одному, — вставил Денисов, и Таню удивила трещинка в бархатистой ровности его голоса, или это ей показалось?
— Тем более. Значит, вы неизбежно испытывали трудности. Разногодовых друзей вы нашли слишком поздно — в лице приятелей, сослуживцев и так далее, но не в лоне своей семьи. Человек же, выросший в семье, где существовал большой возрастной разрыв, подсознательно ищет возрастной разрыв в браке.
— Ход рассуждений логичен, что дальше? — перебил Костя.
— Дальше следует вывод, почему в браке так часто все ломается. Тривиально — неравное постарение. Мы видим, наукой засвидетельствовано, что к сорока пяти годам от женщины мало что остается, между тем как мужчина только входит в свою лучшую пору.
...Там, у Цветкова в «Ботсаду», была своя каравелла, здесь плывет своя, только попроще, на аспирантском уровне, подумала Таня, но для заочной аспирантки совсем неплохо, просто хорошо!
— В браке мужчина ищет преданность, верность, нежность. Не холодный свет родственных связей привлекает его (подумать только, конструкция фразы целиком цветковская, до чего быстро научилась разговаривать под него, на редкость восприимчива, высочайшая адаптивность!), не подруга и сверстница, совсем другое...
В доме напротив угасали розовые окна, самый домашний час вечера вылетал в трубу. Слышно было, как верещали во дворе мальчишки. Они играли в какую-то новую игру, кричали, как птицы, сейчас крик их напомнил Тане крик чаек.
Чайка неприятная птица, пока летит — ничего, красиво, но вблизи они тяжелые, серо-злые. И рыбу свою они глотают жадно, и глаз у них злой, когда смотрят на людей. Глядя на чаек, начинаешь верить в индуистские круги превращений. Чайки — бывшие люди, но только злые. Подмосковные чайки казались Тане вялыми, пережившими себя старушками, на Черном море развращенными попрошайками, на Севане это были уверенные в своих правах злые вещуньи, поднимавшиеся над древними церквами и кричавшие так, что становилось не по себе. Самые милые и кроткие чайки жили, по Таниным воспоминаниям, на Иссык-Куле. Таня была однажды с Денисовым на физическом симпозиуме во Фрунзе, потом москвичей повезли на озеро, катали по побережью, на моторках отвезли далеко на косу. Было ослепительно яркое утро, густая голубизна неба сливалась с голубизной воды, коса была песчаная, выгоревшая, почти белая, с редкими лиловыми колючками, ни кустика. И масса чаек. Денисов спорил о чем-то со своими коллегами — спор начался на том берегу, вернее, длился с вечера, — и не уследил за женой, и Таня побрела одна вдоль берега, и стая чаек элегантно отступала перед ней, отдавая шаг за шагом свою территорию. Непуганые, дикие чайки с интересом косились на Таню одним глазом, не веря, что это двигающееся живое способно принести им беду. Таня шла со скоростью их перед ней отступления, останавливаясь, когда они останавливались, почти бежала, когда они вдруг взлетали и снова садились неподалеку. Чайки с ней играли, им было с ней интересно, и ей было с ними интересно тоже. Иссыккульские чайки не показались ей старушками.
...Мальчишки во дворе всё кричали, и грустно становилось, почему среди них нет Петьки, почему Таня вынуждена была отослать его к бабушке, сегодня ему там спокойнее, там он хотя бы спать ляжет вовремя.
— Оптимальные семейные отношения — старший брат — младшая сестра, — Нонна все не унималась там, в столовой, — отсюда рождаются преданность, надежность и нежность. К этому выводу склоняются многие сексологи у нас и на Западе.
Таня заглянула к ним из кухни. Костя сидел в кресле, улыбаясь открыто, надменно, не таясь; Денисов равнодушно глядел в окно. Раскрасневшаяся, похорошевшая Нонна держала речь. Костя взглянул на Таню, заметил, должно быть, выражение ее лица.
— Подведем черту. Все в ваших рассуждениях технично, все крутится, работает, — он сделал эффектную затяжную паузу, — все неверно.
— Шеф, зато ты учишь своих аспирантов говорить, — неожиданно заступился Денисов, — у наших язык хуже подвешен, наши в землю вбиты по самую шляпку.
— Скажите, Нонна, — Костя, кажется, снова приступал к своим преподавательским функциям, — вы много размышляли на эту тему?
— Константин Дмитриевич, на эту тему я много читала, — отрезала невозмутимо, не спросив, в чем просчет ее рассуждений. — Так вот, чаще всего разрушаются семьи с одним ребенком. Тут легко наблюдаются корреляции со сроками брака. Пиков для многодетных семей не существует вообще.
...Как сказал бы Денисов, интересное получалось кино: усталые после работы мужчины покорно слушали лекцию о семье и браке из уст человека, ни в семье, ни в браке ничего не понимавшего, не прошедшего ни через одно из его испытаний.
— Простите, Нонна, это слишком тривиально.
— Константин Дмитриевич, вы сами учите не бояться тривиальностей. Тривиальность — это всего лишь нечто, замеченное другими. Так, вся Средняя Азия пьет зеленый чай. Это тривиально. Зеленый чай полезен. Это тоже тривиально, давно всеми отмечено. А вот почему?
— Почему? — возмутился Цветков. — Да потому, что вы взяли психофизиологический аспект, исключив все остальное. Вы забыли о смешении ролей: к концу двадцатого века женщина присвоила себе права, принадлежавшие дотоле мужчине.
Таня выключила конфорки и перешла в столовую — ужин был готов, оставалось прекратить их спор.
— На черты женщины лег страшный отпечаток уверенности в себе, беспощадной хватки, желания взять от жизни все, что она может дать. — Да, Костю теперь не остановишь. — В современном мужчине, напротив, пробудилось обостренное желание стать ведомым, ласкаемым, ценнейшим подчиненным. Что же происходит в результате? Мужчина и женщина перестали быть разнополыми. Они играют в одну игру. Прежде каждый играл в свою, — вздохнул он. — Унисекс, совмещение ролей, мужчины взяли у женщин самое красивое — длинные волосы, женщины самое удобное — брюки. — Костя мельком глянул на Таню. — Когда я смотрю в глаза современной женщине, я читаю в них одно, она спит с подобными себе. Более того, со слабейшими, опекаемыми.
— Константин Дмитриевич, браво! — это Нонна.
— Костя, молоток! — это Денисов.
— Ты заврался, — это, слабо, Таня.
— Заврался, Танечка? — Лоб его капризно пополз вверх: Костя не любил, когда ему возражали не по существу, «кудахтали», даже Тане не прощал. — Оглянись вокруг и признайся в том, в чем неприятно признаваться, — мужчина больше не в силах отстаивать свое мужское достоинство.
— Не в силах? — уточнила Таня. — А как же тогда быть с вашим интеллектуальным превосходством?
— Превосходство интеллекта никогда ничего не значило в этой сфере деятельности, — Костя взглянул на Денисова и нехорошо усмехнулся, — ровным счетом ничего. Факт поразительный, но это так. Разве что в процессе редукции вариантов. — Денисов, не заметив Цветковского взгляда, сидел, вытянув ноги, в кресле — на лице выражение скрытой досады и нетерпения. — Современная женщина плюет на интеллект и, пользуясь атрибутами собственной внешности, извлекает из нее способы порабощения мужчины. — Костя снова усмехнулся, еще неприятней. — Но я отвлекся. Сформировавшись по эталону учительниц, мужчины присвоили себе определенные женские черты, считая их достойными. В семье — то же самое: мать — защитник, отец — всего лишь координатор. Современный мужчина с пеленок ведом, ласкаем женщиной.
Нонна слушала, разглядывая коллекцию Петькиных значков, висевших на стене на черной бархатной тряпице, Денисов смотрел в окно, все это он уже сто раз слышал. Костя все больше заводился. В Тане же снова нарастало раздражение.
— Костя, хватит, — голос у Тани задрожал. В голову ему не приходило, что этим разговором он унижает и ее, и Денисова, и себя. И не случайно это делает. Медленное подтачивание корней. Грызун подгрызающий. И любой повод для него хорош... — Пошли ужинать, — сказала Таня.
Потом они долго ужинали, и было, наверное, уже поздно, потому что мальчишек начали созывать со двора домой. «Федя, Федя», — кричала со своего пятого этажа мать Петькиного приятеля, обычно она начинала звать его загодя: часы можно не проверять, сейчас без четверти девять... Они ужинали, Костя с Нонной с неостывающим пылом обсуждали все ту же проблему. Таня ушла на минутку к мужу в кабинет — позвонить Лене.
— Я шепчу в трубку, — сказала Таня, — они сидят на кухне, все слышно. Приезжай. Интересный для тебя персонаж.
— Кто?
— Костина аспирантка.
— Не могу, работаю.
— Послушаешь, поужинаешь и убежишь.
— Танька, почему у тебя такой голос?
— Не спала.
— Ссорились?
— Нет.
— Наоборот?
— Да.
— Все хорошо?
— Все плохо.
— Костя?
— Всё вместе. А ты как?
— Ничего, сейчас муж придет, задержался на работе.
— Приезжайте вместе, близко же!
— Не заставляй меня проявлять слабохарактерность. — Отбой, бросила трубку — творческий процесс. Зря Лена пропускает такую тему, хотя, честно говоря, тема тут ни при чем: Таня ее как неотложку вызывала, в торопливом ее шепоте Лена этого не уловила...
Наконец-то Таня позволила себе на минуту расслабиться, села в денисовское вертящееся кресло, вытянула ноги; на кухне толковали все о том же, пусть, захотят чаю — придут попросят.
Когда они познакомились с Леной? Не так давно, года четыре назад...
Денисовой позвонили из одного журнала, ответственный секретарь просил зайти, благоговейно передала Вера Владимировна. Таня зашла не сразу, сначала забыла, потом было некогда, потом звонили еще и еще раз — история тянулась с полгода, и наконец... «Не угодно ли даме присесть?» — ответственный секретарь встал и оказался высоким джентльменом в куртке до колен, с волосами почти длинными, с лицом, сколоченным наспех, но слегка облагороженным очками в роговой оправе. Глаза из-под очков выглядывали разноцветные, холодные, один чуть забирал в сторону. «Та самая дама, чьего благорасположения вы, насколько мне дано судить, давно добивались», — пропустил замшевый Танин провожатый сквозь противотанковый заслон неровных зубов. «И чье грядущее творчество несомненно послужит к украшению нашего достопочтенного органа», — в тон ему ответил разноцветноглазый. И стало понятно, что редакция — тесный маленький мирок, где все обо всех известно, все так надежно отлажено, что витиеватые фразы произносятся сами собой, и внезапная отмена этого изысканного стиля повлекла бы неисчислимые затруднения в общении. Видимо, здесь давно разучились говорить иначе, как не умел разговаривать иначе, допустим, Виктор, пользовавшийся, наверное, даже в постели только научными терминами, или муж, не по возрасту обожавший студенческий жаргон. Здесь же играли, и, как им представлялось, удачно, в персонажей Стерна, Троллопа, Диккенса и Теккерея, Таков был здешний стиль: возможно, они кончали еще послевоенные английские спецшколы, где читались лекции о средневековой литературе и изучался Чосер, где отводилось время для обсуждения — на английском языке! — животрепещущего вопроса о том, как подсаживать даму в карету и в каком порядке произносить тосты за праздничным столом, и многих других тонкостей, необходимых, скажем, для обитания в мире дипломатическом, но отнюдь не обыкновенном. Жизнь же распорядилась так, что действовать им пришлось в мире обыкновенном, они же по-прежнему цеплялись за тот, нереализовавшийся мир, в силу его неосуществленности до сих пор казавшийся единственно прекрасным. Им приходилось возвышать мир нынешний, вторичный, наполненный журналистской суетой и текучкой, до уровня собственной, неоцененной значительности.
Все это Таня отметила мельком, по привычке отмечать и замечать, догадываясь, что у этих людей существуют немалые трудности в способах самоутверждения. И тем не менее получасовой разговор с ответственным секретарем ей скорее понравился: бескорыстным его служением делу, нежалением на неизвестного автора времени, теми советами, которые ей давались. Все это было умно, достаточно тонко и свидетельствовало о внимательном знакомстве с текущими публикациями. Витиеватость речи не исчезла, но появилась в ней основательная, тяжеловатая серьезность. Таня согласилась попробовать написать, честно пробовала, ничего не получалось. После этого Михаил Алексеевич, так звали ответственного секретаря, звонил еще несколько раз и однажды попросил разрешения «нанести визит», явился к ним на Кисловский с цветами, в той же длиннополой куртке, был отменно любезен с Денисовым и ему тоже предлагал сотрудничество, и только что-то слегка холуйское проскальзывало в нем, когда он поворачивался к собеседнику — почти пугливо: он боялся чего-то не знать, о чем-то вовремя не услышать, оказаться не в курсе. Он, как выяснилось, пришел к Тане, за консультацией, задал несколько разумных вопросов, но все как-то без главной идеи, и так и неясно было, о чем он собирался писать. Ясно было одно — он искал красивого и стройного, легко поддающегося описанию и прославлению. Но красивое и стройное чаще всего оказывалось неинтересным и неперспективным, а главное, вовсе не отражало сути того ежедневного труда, из которого складывалась их малоэффективная наука. Таня попыталась ему объяснить, что выковыривание изюма из булок обычно ведет к поражению: человек быстро кончается как исследователь. Михаил Алексеевич внимательно выслушал, кивнул, обрадовался новой теме и предложил ей написать статью «Черный хлеб науки», «дабы направить в нужное русло творческие потенции молодого поколения». Он не понял, что она пыталась дать ему совет.
В конце концов Таня что-то написала — беспомощно-стыдное — и явилась в редакцию. Замшевый улыбнулся ей на лестнице как своей, да и остальные с помощью микроскопических телодвижений изобразили, что она отныне не чужда здешним стенам. «Необходимо надо начинать работать», — сказал Михаил Алексеевич, прочитав текст, глаз его заметно поехал вбок, в окно. За окном шел снег, давно не крашенные особнячки горбатого переулка, казалось, стеснялись своей немощи, в окнах напротив выстроились банки с капустой, мальчишка на санках покатил вниз по переулку и снова вернулся. «Так это вы Денисова? А я вас жду! — невысокая, очень хрупкая женщина вошла неслышно и засмеялась без всякой причины. — Правда, Миша?» — без приглашения уселась в кресло, что было не совсем нормой для этого начальственного кабинета, легко закинула ногу за ногу, не одернув юбки, потом посмотрела Тане в глаза, не мимо, не в сторону, доброжелательно и весело. В глазах вошедшей без стука редактрисы не таилось подвоха, как это сплошь и рядом случается с женщинами в присутствии мужчин. Лет ей было поразительно мало для столь серьезной редакции. Михаил Алексеевич был, кажется, безоружен перед волнами энергической веселости, исходившей от этой женщины. Более того, он не пытался играть с ней в игру «необходимо надо», в разговоре с ней не употребив ни одного из своих излюбленных штампов, и это было странно.
В крохотном ее кабинете из окна был виден тот же кусок наезженного переулка, все тот же мальчишка, бросив санки, колотил палкой по рельсу, снег бил в стекла, шторы чуть шевелило сквозным ветром, электрический чайник булькал на журнальном столике. «Хотите чаю?» — сразу стало просто. Так вошла она в Танину жизнь — картинкой, зрелищем, быстрым любопытством к иной жизни. Она расчищала на заваленном рукописями столе место для Таниного опуса, заваривала чай, чирикала в телефон: «Гранки, верстки, подходит — не подходит, сократить до листа», ворковала в трубку: «Да, дорогой», «Ну что ты, миленький», сочувствовала: «Не может быть!», ахала: «Вот это да» — и покачивалась в тонконогом неустойчивом кресле, демонстрируя ослепительной формы коленки, удлиненное личико без косметики непрестанно меняло выражения, и казалось, запас их неисчерпаем, как неисчерпаемы сведения, стекавшиеся к ней по телефону. В комнату все время заходили, уточняли, напоминали, стреляли каламбуром, ока отстреливалась и всех зачем-то знакомила с Таней: «Наш новый автор». Таня спросила ее, о чем она сама пишет, редактриса назвала свою фамилию. Так вон оно что! Таня читала эту женщину давно и давно ей завидовала — неутомимости в путешествиях, тонкости письма, печальной искренности, с которой она писала о людях, — она не пыталась быть умной и старалась никого не учить. Но если бы Тане сказали, что все то, что виделось в воображении средних лет женщиной со значительным лошадиным лицом, на самом деле задор острого носика и отчаянное кокетство, никогда бы не поверила! И непонятно откуда берущееся веселье. Или это удобная маска, отсекающая все иные способы общения. Или на самом деле она такая — верящая, что вся череда звонков и комплиментов искренна? Или так сложилась ее жизнь, что она не успела усомниться в искренности других хотя бы из простого чувства самосохранения? Или сила жизни, заложенная в ней от природы, так велика, что все остальное этой силе подвластно и потому преодолимо?.. Так началась их дружба, и Таня, редко что кому рассказывавшая, незаметно для себя стала рассказывать ей все. В ответственные моменты Лена махала рукой, вечный браслет звенел на тонком запястье, слезы показывались на глазах и... Тане становилось легче. Нет, Таня долго ее стеснялась, пытаясь разгадать ее секрет (поверить, что он прост, было трудно), но секрет заключался в том, что Лена действительно была такая, безмасочная.
Что касается первоначальных основ их дружбы, то Лену, пишущую, сразу потянуло к Тане, вернее, прежде всего к Таниной профессии. Она остро чувствовала (должно быть, потому и занималась тем, чем занималась) возрастающий интерес к проблеме человека, много разговаривала об этом с Таней и Цветковым, с которым Таня не замедлила ее познакомить... Именно с Леной Константин Дмитриевич любил беседовать об эмансипации, феминизации и лидерстве женщин. Лена была всегда на стороне женщин, Костя печалился о судьбе мужчин. И вот сейчас Костя, по привычке рассуждать и обсуждать, отважно принялся рассуждать об отпечатках страшной уверенности, о смешении ролей, беспощадной хватке. Почему бы выдающемуся теоретику не отметить, какая за всем этим парадом уверенности прячется уязвимость, незащищенность души, не заложенное от природы неженское напряжение сил. В самом деле, сколько слабости в той же Лене, стойко несущей крест «знаменитой» женщины... к тому же матери большого семейства, жены. Что ж, мужчины, в том числе теоретики, и в первую голову, кстати, теоретики, способны различать только маски — на улице, в магазинах, на службе — прорисованные, резко утрированные женские лица. Чем круче обстоятельства, чем меньше надежд, чем меньше отпущено женского времени — тем жестче глаза, ярче косметика — непроницаемее маска. В метро рядком, как по команде, оглядывают друг друга — напряженные, судорожно расширенные глаза, такие глаза рисуют больные при маниакально-депрессивных психозах, выжидающие, наблюдающие, всюду преследующие и везде найдущие. Мужчины ходят по улицам и содрогаются — кругом ловушки. Слабость, усталость поражений, жажда забыть, страх старости — шифр, недоступный мужскому скользящему взору.
...И рождаются научные гипотезы о повелительницах и подчиненных, выходят статьи и монографии о феминизации, социологи подсчитывают проценты, одобрительно похлопывая молодчину женщину по плечу. И ученые дамочки вроде Нонны, подмалевывая глаза, аплодируют мужским гипотезам, подтверждая от своего имени, что к тому все оно и идет...
Их тесный двор, каменный мешок с огромным, полувысохшим тополем, разрывался от материнских криков. «Ваня, Ваня!» — это мать звала Петиного приятеля из квартиры напротив. «Федя!» — надсадно кричала уже не Федина мать, а папа, крик отца — последняя стадия возмущения, после него настанет тишина: отца Федя боялся. Муж пришел за Таней. «Пошли чай пить, — сказал он, — надоели они мне, все спорят». А в кухне и впрямь до сих пор не то чтобы спорили, но вяло перекидывались Цветков и Нонна. Денисов налил Тане чаю, подвинул варенье и вдруг обернулся к гостям:
— Вам не надоело? Сколько можно играть в слова? Предлагаю мысленный эксперимент...
Забавно! Денисов взорвался по тем же канонам, по каким шли все их споры, он не возмутился, ах, как бы Таня его зауважала: «Хватит, вы мне надоели!» Неужели уже не мог, не умел, разучился? А сама Таня разве отважилась бы сейчас, не повышая голоса, тихо и деликатно сказать Нонне: «Милая, вы мне несимпатичны и ваши намерения мне неясны, но заранее несимпатичны, и потому прошу вас покинуть мой дом». Не скажет так Таня никогда, не догадается, что так дозволено людям друг с другом разговаривать...
Итак, Денисов взорвался, как мы уже сказали, хотя обычно, заслышав их споры, он уходил к себе работать, подчеркнуто аккуратно не хлопая при этом дверью. А тут, блестя глазами (они выпили без Тани по паре рюмок), Денисов сказал:
— Значит, так, в физике есть понятие: достоверно лишь то, что можно подвергнуть мысленному эксперименту, — Денисов поднял рюмку с любимой своей «Петровской» водкой. — Делаю допущение, что в бога вы не верите, — он поглядел на Нонну и Костю. — И потому полагаю, что я не оскорбляю ваши религиозные чувства, ибо их у вас нет. Представьте себе машину времени, отправившуюся в Вифлеем. Экспедиция выкрадывает злополучного младенца Христа и, возвращаясь домой, прихватывает его с собой. Или сама его уничтожает. Или предупреждает царя Ирода, в каком именно доме родился искомый им младенец, и тем самым избавляет Ирода от необходимости убить тысячи новорожденных младенцев. И тогда, кстати, он уже не ирод с маленькой буквы, а добрый царь.
— Подожди, подожди, Валентин, — вмешался Костя, — но насчет младенцев ты маханул, откуда ты набрал в Вифлееме тысячи, небольшой совсем был город!
— Зато рождаемость у них была высокая! — откликнулась Нонна, с заметным удовольствием вступая в игру.
— Вы можете дослушать? Я же вас не перебивал. — Денисов посмотрел на Таню то ли в ожидании поддержки, то ли желая убедиться в произведенном эффекте, но ничего, кроме недоумения, не прочитал он в Таниных глазах и потому еще больше завелся. — Что вы ухватились за младенца! Все бы вам шуточки шутить! Я не о нем, я по существу. А по существу получается: не было бы младенца, не было бы христианства — это, если верить евангелистам, не говоря уже о том, что Христа вообще могли придумать.
— Но был бы кто-то другой! — возразила Таня. — Пришла пора, возникла надобность, и Христос явился.
— Оставь, Таня, — перебил Денисов жену. — Мы не о надобности говорим, я разбираю конкретный случай. А без этого самого младенца все могло повернуться иначе. И Христа — простейший мысленный эксперимент — могло не быть, поскольку не было в нем абсолютной необходимости. Абсолютная необходимость — в появлении колеса, в теореме Пифагора, — в христианстве ее не было. Индия и Китай благополучно обошлись без Христа.
— Валя! Что ты говоришь! Это исторически неверно! — снова возмутилась Таня.
— Что значит исторически? Где ваши критерии? Я беру по более крупному счету. Что ты молчишь? Не согласна? Нет у вас критериев, ничего у вас нет, кроме разговоров. Реальна только природная необходимость, то есть то, чего не может не быть. Это же так просто! — засмеялся Денисов. — Зеленое солнце? Пожалуйста. Шестикрылые люди? Могу вообразить. Мыслящий океан? Вслед за Лемом допускаю. Но в любом из этих миров будут действовать физические законы. Закон всемирного тяготения, таблица Менделеева, таблица умножения, наконец.
...Костя мрачно слушал, Нонна была вся внимание, вся восторг приобщения. А во дворе все выкликали детей по домам, знакомые ежевечерние крики, в которых и Таня обычно принимала участие. Теперь уже звали Антона из пятого класса «Б», параллельного с Петькой класса; конопатый, веселый Антон что-то гудел снизу в ответ неразборчивое, мальчишки постарше возбужденно кричали свое, гитарное без гитары. Бабушка, неукоснительно соблюдавшая режим, укладывала сейчас Петю спать, а Петин отец в это время продолжал развивать свою удивительную гипотезу.
Интересно, почему Денисов вспылил, думала Таня, не в первый и даже не в сотый раз вынужден он слушать их разговоры. Почему он так непримирим сегодня? Природная необходимость не доказательство истины, Денисову ли это не знать, и есть вещи, которые не под силу и самому могучему уму, Денисов обязан помнить теорему Геделя: есть в логике неустранимые парадоксы — утверждения, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Мир мог бы стать безнравственным, но нравственность от этого не перестала бы цениться, и оттого, что в какой-то иной культуре похвально было бы быть злым, добро не исчезает.
Но Денисов упорствовал: давление научной парадигмы — так это модно теперь называть... Это означает, что на мысли человека, его восприятие, образ жизни влияет сложившаяся в науке ситуация, то есть парадигма. Денисов утверждал сейчас то, что принято в его парадигме, вернее, не то, что принято, а так, как принято. То, что принято, было как раз другое, противоположное. Все божественное сейчас в моде; Денисов снова, как в случае с иконами, шел против моды, посягая на то, на что не принято было посягать, что молчаливо не отрицалось. Звезда над Вифлеемом, происхождение Спасителя, аргументы в пользу реальности его существования, анализ четырех евангелий, «низкое» происхождение Христа из захолустной Галилеи («подумайте сами, это все равно как если сказать, что дом Романовых, допустим, произошел из Бердичева, нонсенс, для евангелистов невыгодная деталь») — все эти факты горячо обсуждались, после долгих десятилетий забвения снова занимали умы, но не в религиозном, скорее в историческом, любопытствующе-скучающем аспекте. И перевод первой фразы Нагорной проповеди «блаженны нищие духом» — об этом тоже принято было поговорить меж людьми, не изучавшими ни одного из древних языков, не знавшими толком ни истории религии, ни вообще религии, ни просто истории... В гостях разговаривали о новых находках в районе Мертвого моря, на пасху красили яички и высевали овес, всей компанией на машинах ездили в загородные церкви слушать рождественскую службу. Это было распространено, модно и неизбежно в каких-то кругах, и различить, где мода, где искренность, а где пустая праздность, уже бывало трудно. Все это так, но, похоже, Денисова не это раздражало и не со всем этим собрался вступать он в полемику, хотя подсознательно совсем не случайно выбрал именно этот пример. Он не выносил безответственности, бездоказательности суждений, можно было бы даже сказать резче — безграмотности в том смысле, в каком сам он понимал грамотность. И тут Денисов был полностью человеком своей парадигмы. Таня хорошо знала это его свойство, все время натыкаясь на вешки, границы, дальше которых заходить небезопасно. Но то, что знала и чувствовала Таня, было непонятно со стороны: с Денисовым ее коллеги брались спорить всерьез, не понимая, что тут спорить не о чем, тут сходились разные способы мышления, и договариваться, следовательно, тоже было не о чем и незачем — общей платформы не существовало. Обе стороны были слабы, у обеих были изъяны, но обе упорно не признавались в неполноте и несовершенстве своего знания.
Почему мы делаем вид, что нам все известно? — думала Таня. Почему мы без конца утомляемся работой по убеждению себя в собственной правоте, почему?.. Даже вечером, даже когда устали, даже если не любим друг друга и не заинтересованы в истине. Какая истина нужна Денисову, зачем? В чем он хочет убедить Костю, зачем так хочется ему поставить всех на место? На какое место? Лучше бы сейчас с Петей задачи решал, укладывал бы его спать, разговаривал бы с ним не спеша... Но нет, не получается, и годами идет молчаливый, сегодня прорвавшийся разговором поединок с Цветковым — бесплодное, разрушительное занятие, ибо ничего, кроме взаимного отчуждения, оно не приносит.
...— Валентин Петрович, я не совсем догадываюсь, к чему вы ведете? — спросила Нонна. — Это все любопытно, но вы знаете, я думаю...
— Любопытно? — возмутился Костя. — Это чудовищно! — Цветков поморщился, как от боли.
— Ты преувеличиваешь, Костя! Дослушайте до конца. Ты о чем задумалась, Танюша? Я говорю о том, что без физических законов мир вообразить нельзя, — вернул Таню к разговору муж, — а вот без Нагорной проповеди можно, и без апостолов, и без того, чтобы слабость торжествовала над силой.
...Да, думала между тем Таня, парадигма вовсе не такое уж страшное чудище. Вырваться из нее, конечно, трудно, почти невозможно, но, как библейский Иона (коль скоро муж заговорил о библейских временах), можно ведь приспособиться уютно жить и в чреве кита, отрешившись от того, что существует еще и огромный вольный океан, с волнами, бурями, опасностями, нелегким воздухом свободы...
Парадигма, мудреное слово, — это свобода от свободы, рабство, причем привычное, мелкое, что-то вроде уличных сплетен, с которыми так или иначе, но приходится считаться: все мы живем в чреве улиц, городов, институтов, заводов, лабораторий. В науке, как на улице, все обо всем точно известно. Известно, что верен только воспроизводимый эксперимент, все остальное туфта. И на улице то же самое. Про эту известно, что она гулящая, про того, что он примерный сын, те хорошо живут, а эти плохо. Все просто. Телепатия плохо, эксперимент — хорошо. Точность — критерий. Неточность — подозрительна. Ничего, как в любой сплетне, не откладывается на завтра для выяснения истины. Приговор улицы окончателен сегодня...
— Представляете, — продолжал тем временем Денисов, — убрали бы младенца вовремя, и мы бы тихо беседовали сейчас совсем в другом мире, сидели бы в каком-нибудь там шатре, обсуждали совсем другие проблемы.
— Систему распределения аспиранток в гаремы старших научных сотрудников, — желчно вставил Костя.
— Ну что ты, ей-богу, я же серьезно!
— А я голосую за матриархат, — весело сказала Нонна.
— А ты, Танюша? — спросил муж. Таня промолчала.
— Нет, представляете, — вдохновился Денисов, — совсем другой облик мира, и в этом мире ничего нашего, европейского, из чего все мы вышли, вообще не было — ни крестовых походов, ни Византии, ни склоки между католичеством и православием, ни костров инквизиции, ни готических соборов, ни Лувра и Эрмитажа, потому что не было бы ни Рафаэля с его мадоннами, ни Боттичелли, ни твоего, Танюша, любимого Мемлинга, — ничего. И в концерты слушать Моцарта мы бы не ходили, но все равно расшибались бы в лепешку, чтобы достать билет на Рихтера. Правда, Гайдна и Бетховена Рихтер бы нам не изобразил, играл бы себе в другой цивилизации на балалайке или домбре, или как там это называется...
— Валя, перестань наконец! — взмолилась Таня.
— Почему же, Танюша, я всего лишь перечисляю. И Достоевский не печалился бы о слезинке ребенка, и князь Андрей не увидел бы неба Аустерлица, другое было бы для нас небо, другим смыслом наполненное. И всевозможные Федоровы, Бердяевы да Соловьевы занялись бы при своих неплохих мозгах совсем иной, более плодотворной, так сказать, деятельностью.
— Как ты, однако, зол, Денисов, — сказал Костя, — я за тобой не замечал.
— Вот тебе и раз, я же еще и зол. Жму руку, Вова. Помилуй, я просто пытаюсь представить Европу без христианства, и отлично получается. Ибо оно не необходимо, необходимо лишь то, что не могло не случиться. И истинно только то, что необходимо. Дважды два истинно, H2O — тоже. А Христос... случайная история, его могло не быть, и вся традиционная европейская нравственность летит тогда к черту, и вся наша привычная картина мира тоже — случайная мутация, не более того. — Денисов замолчал, и все молчали. Он не выдержал, полюбопытствовал: — Ну как? Правда просто?
— В литературе твой простой случай уже описан, был уже человек по фамилии Базаров, — сказал Костя.
— Твой Базаров идиот, он умел только лягушек резать. Решают не лягушки, а философская необходимость.
— Валентин Петрович правильно говорит.
— Нонна, не вмешивайтесь не в свой разговор, — брюзгливо перебил ее Цветков. — Значит, ты полагаешь, что оперируешь философскими категориями, любопытно...
— Дорогой, — обрадовался Денисов, — а ты до сих пор не понял? Танюша знает, без философии я не стал бы экспериментатором экстракласса, в этом ты мне, надеюсь, не можешь отказать?
— Это не аргумент, — ответил Цветков мрачно.
— Допускаю, — миролюбиво согласился Денисов, — вполне, но вот тебе аргумент: стал бы я сутками сидеть в лаборатории, если бы не был уверен, что логика эксперимента — это логика мира.
— Вот это уже серьезнее, это аргумент: на что человек тратит жизнь.
...А Таня молчала: может быть, впервые за десять лет мужчины выясняли отношения, странным, диковинным образом доказывая друг другу нечто, что шло над всеми их разговорами, аргументами, над Костиным неодобрительным молчанием. Они доказывали друг другу свою необходимость, полезность и правоту. Все так, но наука, к которой принадлежали они оба и которой оба — каждый на свой лад — верно служили, неуловимо менялась в последние годы; та самая парадигма, уличная молва, зашаталась, засомневалась в своих оценках, похоже было, что в этой самой парадигме, в самых недрах ее, нарождались новые общие места, копились качественно иные сплетни.
Денисов верил только в эксперимент, и Наталья у них в лаборатории, и Виктор, и Ираида Павловна ничего, кроме эксперимента, не признавали, а их мудрый, старый, дышащий на ладан шеф лишь посмеивался в ответ, когда они на совещаниях побивали друг друга цифрами и фактами, и только молодо играл бровями, словно пытался намекнуть, что возможны и другие пути, другие способы изучения человека. Он изредка взглядывал на Таню и тут же отводил глаза, чтобы, не дай бог, она не поняла его намеков, которые он делал скорей самому себе, вполне достойно соблюдая все правила игры в сугубо инструментальную, оснащенную техникой эксперимента науку об изучении природы человека. Внешне шеф согласен был расщеплять эту природу на кусочки и изучать их по отдельности, условившись с коллегами полагать, что эти отдельные кусочки, собираемые вместе, как в игрушечном конструкторе, и есть живой человек со всеми своими тайнами, радостями, болями и страданиями... Они, старики, договорились об этом слишком давно, когда Тани еще на свете не было, и объявили все это наукой психологией, и игру эту придется продолжать до тех пор, пока... пока не изменится общая парадигма. Но ведь она уже менялась не раз и не два, и уже были времена, когда неприлично было ссылаться на эксперимент. Был период в истории науки, когда убедительным казалось лишь то, что подкреплялось авторитетом Аристотеля. Эксперимент же, любой, искренне презирался. Он считался опасным, даже вредным. Микроскоп для XVI века — это дурной тон, это все равно что сейчас встать, допустим, на семинаре у Капицы и объявить: «Я в это верю, потому что видел это во сне». В XVI веке смеялись над безумцами, которые говорили: «Я видел это в микроскоп». В микроскоп, какая наивность! Какая лженаука!
Но парадигма в последние годы и впрямь пошатнулась, это почувствовали старики биологи, об этом догадывается молодежь, которая не зря потянулась к гуманитарии, это предвещал Бахтин, написавший, что современная наука нуждается не в точности, а в глубине. Может быть, Таня как-то и переиначивала для себя слова человека, чьи работы, чей жизненный подвиг безмерно уважала, но точность в науке перестала выигрывать, это ощутили многие, и не случайно, видимо, так болезненно защищал ее Денисов. Ему без точности не обойтись, его область знаний на этом построена, но, защищая свое, кровное, он в запальчивости безмерно расширял границы, науке подвластные...
Так, может быть, слишком тяжеловато, то есть по-своему, по-научному, думала Таня, слушая денисовские пассажи о шатрах, домбрах, кочевьях — цивилизации, сложившейся по восточному типу.
Денисов между тем пил рюмку за рюмкой, и Костя от него не отставал, и Нонна... Может быть, они слишком много выпили, а Таня, задумавшись о своем, этого не заметила?
...И тут пошел дождь, громкий, обильный, и не слышны стали шумы за окном, и замолк Денисов, и тут раздался гром, редкий в середине сентября.
— О богохульник, о безумец! — воскликнул Цветков. — Ты навлек на нас громы и молнии, гнев господень. Что с ним сегодня, Танечка?
Дождь шумел, бил в стекла, воду заливало в форточку. Таня пошла закрыть окно в своей комнате. И в комнате своей показалось Тане что-то не так. Тахта была не прибрана: подушка вздыблена вверх, пододеяльник торчал из-под пледа. Может быть, это Нонна отдыхала, вернувшись? Вряд ли, у нее была своя постель в кабинете Денисова. И кресло не так развернуто к окну, словно в спешке его толкнули небрежно, и занавески задернуты. Утром Таня их раздвинула, она глядела в окно, провожая Петьку: мальчик с ранцем, бегущий в мир, где мать никто, из этого окна Петю дольше всего видно... нет, она просто устала, кажется все, наверное... не может быть. А почему не может быть? Почему Денисов так смутился, когда ее увидел? Зачем так наступателен в разговоре? Захотел понравиться аспирантке? Отгородиться от жены? Все невозможно в его словах для Тани, и все оскорбительно, и Денисов это знал, — младенцы, убить, Иуда, Ирод, слезинка ребенка...
А дождь все шел, не успокаивая, и совсем темно стало за окном, и от слабости кружилась голова. Наконец Таня поднялась со своего старенького скрипучего кресла: ей уже важно было понять, что же на самом деле происходило сейчас на кухне.
...А на кухне происходило все то же. Дождь успокоился и стучал в стекла печально и размеренно, словно собрался на всю жизнь. Костя совсем сник, Денисов был оживлен и смотрел победителем, Нонна глядела на него с прежним восторгом, так показалось Тане. И снова длился тот же разговор: Голгофа, Варавва, Гефсиманский сад, — слушала Таня, как в тумане... брак, семья, ваши цифры, ваши разговорчики, ваша нравственность, выпьем еще, хрен с вами, за вашу нравственность...
Таня глядела на мужа так внимательно, как не глядела, возможно, со времен знакомства: неужели это могло произойти? И почему именно с этой девицей, малопривлекательной, ординарной? Впрочем, что понимают в таких делах женщины? Да ничего. Неужели все-таки это случилось? Поспешно, воровато, и они, наверное, еще разговаривали при этом, и сейчас Нонна вела себя легко и непринужденно. Наверное, даже предупредила Денисова: «Будем считать, что ничего не произошло», и он согласился, как-нибудь так, в своем стиле: «Вот и чудно», а она в ответ: «Мне было интересно с вами, Валентин Петрович!» — «Практический интерес?» — поинтересовался Денисов. «Да», — наверное, ответила она. А Денисов не спустил: «Вы же в своей психологии теоретик, экспериментатор вы только в постели?» А Нонна засмеялась и выдала что-нибудь в таком роде: «Вы меня не осчастливили, между прочим, и ничего нового я от вас не узнала, и вообще я спешу, мне нужно в библиотеку, у меня там диссертации заказаны» — что-то в этом духе она обязательно ему приврала. И тут Денисов, наверное, растерялся: «Вы сами дали мне понять». — «А зачем было понимать?» — спросила Нонна.
В самом деле, зачем было мужу понимать, думала Таня, зачем... А потом он, наверное, лежал в Танином постели, закрывшись одеялом до подбородка. Таня любила цветное постельное белье, сама его шила, ситец, майя, сама обшивала тесьмой и жалела отдавать в прачечную — яркое, веселое, чтоб всегда было ощущение праздника. Она увлекалась историей русского быта и по мере сил населяла ею дом. А Валентин с этим ее увлечением боролся и даже стеснялся немного своего пестрого, не совсем такого, как у всех, дома. А тут, наверное, лежал, спрятавшись в Танин уют, в ее заботу. Таня вспомнила вдруг, как, проснувшись однажды ночью, он увидел ее сидевшей под лампой с тесьмой и очередным полотнищем на коленях и начал кричать, что она себя не щадит, нечего экономить, спать надо, а не мучиться дурью, утром ей будет плохо, за тридцать перевалило, не девочка уже, прошли те времена, все эти изыски лично ему ни к чему, деньги есть и можно купить обыкновенное белое белье, завтра же сам пойдет и купит. Он кричал, а Таня глядела на него и молчала, и только легкая гримаска страдания прошла по лицу и поспешно исчезла, и он схватил ее за руки и поволок спать, и все было хорошо.
И теперь в Танином мире эта девица... Может быть, мужу на минуту захотелось стать сильным, самоутвердиться, снизойти, одарить собой; может быть, Таня не давала ему этого ощущения превосходства, необходимого всякому мужчине? А может быть, в миллион раз проще — желание, минута, темная сила, почему бы и нет?..
И Таня ужаснулась своим мыслям и попыталась прислушаться к тому, о чем они говорили, но ничего не услышала, словно оглохла, Валька с Костей просто открывали рты, по лицу Нонны блуждала довольная улыбка, так казалось Тане.
...Наверняка эта девица поговорила с Денисовым и о Тане, высказалась, наверное, в том смысле, что жена у Денисова уже старая, а он не удержался, начал Таню защищать, что-нибудь вроде: «Интересное кино, тридцать пять не так много». — «Но и немало, — ответила, наверное, эта особа, — все позади». — «Что позади? — переспросил Денисов. — А у вас что впереди?» — «У меня? — подняла брови Нонна, Таня успела заметить в ней эту привычку. — У меня все впереди, сделаю московскую прописку и займусь своим будущим». — «А как вы сделаете? — поинтересовался, вероятно, Денисов. — Это же трудно». — «Выйду замуж». — «За кого?» — «Не догадываетесь? — и засмеялась довольно. — Валентин Петрович, миленький, для того и приехала». — «И вы знаете, как это делается?» — переспросил, наверное, изумленно Денисов. «Конечно, что я, маленькая? Вы недооцениваете провинциалок, Валентин Петрович...»
И тут, когда Таня в своем воображаемом диалоге подошла к этой фразе, ее осенило: конечно, все будет именно так, Нонна всего добьется, будет и муж, и прописка, и все остальное, а ее, Танин, дом — всего лишь начало, смотровая площадка в поисках цели, но даже на этой площадке уже обнаружены два подходящих объекта для развертывания намеченной операции.
...И сразу стало просто и пусто. И, не слыша их голосов, не слыша своего голоса, Таня сказала, как ей показалось, очень громко:
— Нам с Денисовым пора спать, Костя, а вам с Нонной пора уходить, — Таня поднялась и встала в дверном проеме в выжидательной позе.
Костя попробовал изумиться, вскочил, опрокинул чашку, чай облил ему брюки, чашка сбила рюмку с водкой, рюмку подхватил Денисов, сразу возник маленький переполох, казалось — предметы в доме тоже удивились, и Нонна насмешливо глядела на Таню всепонимающими, как казалось Тане, глазами. Она тоже встала, словно принимая вызов.
— Но как же так, Танечка? — снова попробовал удивиться Костя.
— Так! — ответила Таня и засмеялась освобожденно.
И когда Цветков с аспиранткой ушли под дождь, взяв денисовский зонт, Таня, прибирая на кухне, ни о чем не жалела. Пусть ей все примерещилось, привиделось, вообразилось, было или не было, как узнаешь, пусть! В жизни, которую они незаметно для себя создали, такое возможно — вот в чем печаль. Танина каравелла уже не плыла, а, медленно накреняясь на один борт, зачерпывала мутную воду — случайных разговоров, ненужных связей и знакомств. Ее экипаж... «Я сегодня, пожалуй, буду спать одна», — сказала Таня, и ее экипаж не удивился столь поразительной перемене курса. «Как знаешь», — ответил ее экипаж, хотя терпеть не мог спать порознь.
«Как знаешь...» Не с этих ли вежливых слов начинают тонуть каравеллы?
Что и говорить, неделя выдалась нелегкой, к тому же вскоре надвигался юбилей тети Капы, и надо было к нему готовиться. Тетя Капа, глубокая старушка, жила когда-то с Таней в одной квартире. Мы уже упоминали ее имя в связи с привязанностью к ней Петьки. Праздник должен был состояться дней через десять, но почти каждый вечер бывшая молодежь бывшей сорок пятой квартиры перезванивалась, распределяя, кто что приготовит и купит, — скидывались по десятке с пары. Приглашенных намечалось человек двадцать. Подарки решили дарить непрактичные, то есть то, что всю жизнь любила тетя Капа, — бусы, сережки, духи, губную помаду, легкие нашейные платки — ничего полезного, старушечьего, нескончаемо-неснашиваемого, никаких байковых халатов и мягких домашних туфель, никаких душегреек — все это тетя Капа презирала и не носила никогда.
Филимонов, их старший, — когда им было по пять, ему уже исполнилось десять, — дослужившийся до полковника, перевел сорок рублей из своей Уфы: «Прибыть не могу, приветствую и поздравляю».
Полузабытые голоса вторгались в их с Денисовым жизнь, по-хозяйски требуя Таню. Пятнадцать лет прошло, могли бы повежливее просить, считал Денисов. Он звал Таню к телефону, не комментируя. Звонила подружка школьных лет Светка Артюхина. «Таня, у меня нельзя, — плакала Светка, — муж против, говорит, не понимает, зачем собираться вместе чужим людям». — «Ну, давайте праздновать у меня», — обреченно отвечала Таня, прекрасно понимая, что Денисов тоже будет против, но что поделаешь, они уже заварили кашу, тетя Капа о празднике в ее честь уже извещена. «Нет, Тань, тетя Капа обидится, поговори лучше с моим обормотом». И Таня разговаривала с обормотом Андреем Васильевичем: «Мы тебе в квартире ничего не сломаем, мы все сами принесем и уберем, мы тихо, вот увидишь. Ну как, договорились?» Андрей, мрачно пробасив «ладно», кидал трубку, торопясь, видно, обругать жену, что нажаловалась.
А Денисов все молчал.
С того вечера оба они молчали, муж с Таней не объяснился, и спали они теперь врозь — вроде случайность, но Денисов слишком охотно пошел на раздельный вариант. И молчание его все подтвердило — так решила Таня.
Звонил Костя, говорил, что много лекций, занят Нонной, организует ей консультации, намекал, что она отнимает у него неоправданно много времени. Судя по звонкам, настроение у него было так себе. Сама Нонна тоже несколько раз звонила, попадала на Денисова, голос у него в разговоре с ней становился нехорошим, как будто она в чем-то стыдном его победила. Слышно было, как он пытался поскорее закруглить разговор, Нонна же на том конце провода разговор длила и длила. И о чем она могла рассказывать ему так долго! Приветов Тане она не передавала.
Последние дни Денисов пропадал у себя в институте, вечерами же им приходилось ходить в гости — многие приятели и сослуживцы Денисова как нарочно сговорились родиться в эти последние дни сентября. Денисов ездил без машины — что делать обычно не любил, — много пил, молчал сумрачно, чужие жены глядели на него с привычным для Тани обожанием.
Стараясь в том себе особенно не признаваться, Таня на этих днях рождения, в домах, куда они ходили из года в год, так что заранее было известно, где какие будут гости и какое фирменное горячее блюдо — баранья нога, цыплята или домашние пельмени, — отчаянно скучала. Говорили о последних работах, в которых Таня ничего не понимала, о публикациях, о том, кто и где как выступил, по инициативе жен обсуждали, кто где провел отпуск. Многие были в Болгарии и взахлеб, перебивая друг друга: «А там были? А туда ездили?» Денисов с Таней в Болгарию до сих пор не собрались, это выглядело почти непристойно. Обсуждали цены на дубленки, козыряли друг перед другом водками и винами, приготавливали один ловчее другого коктейли, лучше Денисова все равно никто не умел. В промежутках показывали слайды, но это уже была не Болгария, а Штаты, Франция или Япония — командировочный дефицит.
...Было тягостно слушать, странно, что о таких вещах можно проговорить весь вечер и с большим удовольствием. На одном из вечеров кто-то кинул через стол гранат для коктейля, попал в стенку, обои расцвели ярко-красными брызгами, хозяин, быстро справившись со своим лицом, сделал вид, что испорченная стена доставила ему несказанное удовольствие, и только Денисов встал, промокнул салфеткой, присыпал солью, остальные уже отвлеклись. Была в Денисове та рукастость, то доброжелательное внимание к бытовым мелочам, которые привлекали к нему женские сердца.
На последнем вечере старый их с Денисовым приятель, свидетель в загсе со стороны жениха, наклонился к Тане: «Внешне мы стали неузнаваемы, да, Танечка? Успех, престиж, зарплата, Димыч наш — признанный гений. Все мы в большом порядке, кроме Мишки, царство ему небесное, да будут ему проклятые Памирские горы пухом. А внутри у нас что? Ты не задумывалась? Скажи мне, психолог, скажи, побеседуй со мной, успокой. И за что Вальке такая жена обломилась? Придешь на наш годовой вечер? Я лично тебя приглашаю! Вот где будет цирк».
...Про «внутри», о котором говорил свидетель начала их с Денисовым жизни, лучше было не думать, лучше уж ходить в гости, покорно смотреть слайды Сан-Франциско и Токио, слушать рассказы об алкоголике лаборанте, о сломавшихся установках и нечистых экспериментах, лишь бы не оставаться с глазу на глаз с мужем. К Пете все эти вечера приезжали то свекровь, то Танина мать: Петька забастовал, сказал, ночевать теперь будет только дома, не хочет он из-за гостей отправляться к бабушкам. Бабки укладывали его спать и, не дожидаясь родителей, удалялись восвояси. Сын уже вырос, они с Денисовым могли себе позволить возвращаться поздно; они подолгу шли по бульварам, на лавочках целовались юные парочки. Забывчивые люди, архитекторы или осветители, кто там заведует городским светом, — над каждой скамейкой поместили по ослепительно яркому фонарю.
Несмотря на поздний час, народу на улицах было много, осень стояла как награда за дождливое лето, и впервые за долгие их общие годы муж не спрашивал ревниво: «О чем ты думаешь?» Таню задевали подобные вопросы с самого начала: не все в душе поддается дележу, коллективизации на двоих; без права на тайну, на молчание, на свое, отдельное, разве можно жить рядом?
Однажды за эти дни Денисов все-таки сорвался. Оба они, уставшие после гостей, собрались разойтись по разным комнатам — вещь еще недавно немыслимая, — и вдруг он больно схватил ее за плечи, затряс, заломил руки и — глаза в глаза:
— Ты не любишь меня больше, да? — отстранил, постоял, дожидаясь ответа, и ушел, не оглядываясь. Всегда, когда муж так ее грабастал — сразу всю, — у обоих возникало чувство, что он с легкостью мог бы переломить ее своими ручищами, скорей всего даже и переламывает, но она снова склеивается, возрождаясь чудом. Обоим это ощущение нравилось. Сейчас Таня не только ничего не сказала — не подыграла телом.
Все равно тебе меня не сломать — само ответило тело, и Денисова, даже пьяного, хватило на то, чтобы это почувствовать.
Наконец настал день тети Капиного юбилея. Утром Денисов отвез Таню на рынок, накупили овощей на всю неделю. Таня готовила салаты (постоянный ее вклад в коллективные сборища), Петька с отцом помогали чистить, резать, прибирать квартиру. Потом Петьку завезли к бабушке...
И вот распахнулась незапертая дверь, заплясали, загомонили, заверещали на разные голоса солидные дяди и тети, выхватили из рук Денисова хозяйственные сумки — он покорно волочил на себе четыре кастрюли с салатами, — оттеснили от него Таню. Неужто детство, давно ушедшее, имело на нее больше прав, нежели законный муж? Все-таки ему удалось к ней пробиться сквозь поцелуи и вопли. Помог ей раздеться, прошептал:
— Коммунизм в одной, отдельно взятой квартире, интересное кино! Не бросай меня среди своей шпаны!
Но посадили их порознь. Во главе стола тетю Капу, по бокам рядом — зятьев. Их было шесть девочек, в их квартире, все они постепенно выходили замуж, и у каждого мужа по мере очередности образовался свой порядковый номер. Денисов — их третий по счету зять. Тетю Капу едва было видно. Она ходила по комнатам маленькая, усохшая, похожая на обезьянку. Только недавно они поняли, какая она старая, когда тетя Капа призналась наконец, что вот-вот ей исполнится восемьдесят. Это прозвучало как гром среди ясного неба — она всегда скрывала свой возраст, держалась прямо, подбородком вперед, от нее всегда приятно, не по-старушечьи пахло, она подкрашивала губы и носила туфли на каблуках.
Наконец начали шумно рассаживаться, потолкавшись и пообнимавшись вдосталь. Не было женских взглядов исподтишка, беспощадно подсчитывающих потери минувших лет, не было желания поддеть, даже беззлобно подшутить, не стыл в глазах вопрос-сравнение: «А ты кто теперь?», «А я кто рядом с тобой?», «Кто больше успел?», «Ты? Ах, как обидно, как несправедливо».
— А Любка, Любка какая стала. Ты наша самая маленькая, ты наша красавица.
— Славик, покажи жену. Где ты такую жену отхватил? Знай наших, кастанаевских.
— Милочка, ты все такая же молоденькая.
Никакой защитной брони в их старой компании не требовалось.
Андрей Васильевич, главный зять, первым взял слово. Слегка наклонившись в сторону тети Капы, он привычными блоками выговаривал слова приветствия. Начальник цеха на ЗИЛе, он рассчитывал голос на многокилометровые масштабы своих владений.
— Вы, ваш труд, ваша долгая жизнь, — все, что он выкрикивал, имело к тете Капе самое приблизительное отношение, — ваши заслуги...
...Андрей тогда, лет двадцать назад, был им в новинку. Своей уверенной походочкой будущего начальника цеха он первым явился в сорок пятую квартиру. Студент автомеханического института, невысокий скуластенький паренек с бесцветными глазами, чем он прельстил их красавицу Светку, с которой пытался познакомиться каждый второй встречный мальчик? Впрочем, у Светки оказалось безошибочное женское чутье — теперь у нее муж депутат, делегат и начальник, и ездит по заграницам, и держит жену в строгости, и сегодня не впустил в дом детей, хотя тетя Капа и просила; у Петьки в глазах стояли слезы, когда Таня с отцом оставляли его у бабкиного подъезда... Света — тети Капина приемная дочь, ей было пять, когда тетя Капа привезла ее из детдома, и едва восемнадцать минуло, когда явился Андрей, уже тогда обладатель глубокого баса.
— ...Я заканчиваю свое выступление в твердой уверенности, что я тоже ваш воспитанник, тоже квартирный, — Андрей нагнулся и, элегантно склонив голову над еще не тронутым салатом с выложенной из маслин цифрой 80, поцеловал тете Капе руку.
...Тогда, накануне их первой свадьбы, тетя Капа переживала трудные времена: молодежь сотрясал затянувшийся переходный возраст. Соседка по квартире, на самом деле их всеобщая мама, нянька, воспитатель, доктор, тетя Капа начинала им мешать. Она глохла, и на улице ей приходилось кричать, прохожие оглядывались — радости мало. Она стала копушей: когда всей квартирной толпой они собирались в кино, она всех задерживала, причесывала свои три волоска, мазалась — смех, да и только. Посвящаемая с их раннего детства во все тайны, тетя Капа видела их насквозь, что было неприятно. Она по-прежнему подкармливала их и лечила, к ней приходилось обращаться за помощью, что в шестнадцать лет казалось непереносимым.
...Десятый класс, возвращение из школы, Таня открывала дверь своим ключом, и в ту же секунду как бы невзначай из своей комнаты выглядывала тетя Капа. По всем правилам Тане полагалось бы все ей рассказать: и какие отметки, и что было... но Таня была переполнена собой, умной, самостоятельной, красивой, ей хотелось побыть одной, тети Капина молчаливая фигура, мышкой прошмыгнувшая в ванную, вызывала глухое, почти злобное раздражение... Не сговариваясь, каждый сам по себе, они предприняли попытку превратить ее в обыкновенную надоедливую старушку. Даже Светка не избежала всеобщей заразы, хотя вела себя мягче остальных.
...Тетя Капа привезла ее из детского дома на третий год войны. В документах было написано, что девочку нашли в разбомбленном эшелоне возле тела убитой матери, что отец ее погиб на фронте. Тетя Капа, посоветовавшись с квартирой, оставила девочке прежние имя и фамилию, сочтя, что менять их было бы неуважением к памяти погибших родителей. Получала тетя Капа по-тогдашнему четыреста рублей, жить на них было невозможно; она бегала по Москве, давала уроки музыки. Когда-то очень давно она училась живописи и окончила консерваторию. А работала регистратором в стоматологической поликлинике, целыми днями наблюдала вставные зубы и челюсти. Некоторые челюсти, наклонившись к окошку и видя милую сухощавую даму, предлагали ей руку и сердце, но всякий раз тетя Капа выбирала свободу и все, что умела и любила, отдавала Светке и ребятам. Оформление школьных стенгазет, маскарадные костюмы, воротнички и фартучки — она выгоняла их из своей комнаты, открывала сундук, и все чудом появлялось к утру, ей хватало одной бессонной ночи для любого замысловатого задания.
Сундук свой, кстати, она ни разу при них не открыла. И была такая сцена — они подтащили лестницу к двери (над дверью было стеклянное окошко), ребята держали лестницу, Светка наверху пыталась разглядеть, что спрятано в сундуке (тетя Капа очередной раз в нем что-то разыскивала), она услышала хихиканье, увидела Светкину красную от натуги физиономию и в ярости сундук захлопнула. Потом они вечером долго шептались на кухне, что тетя Капа жадная и что в сундуке ее спрятано золото.
...Отставку свою, когда она оказалась им не нужна, тетя Капа приняла смиренно. С непроницаемым лицом ходила по квартире, продолжала писать им письма, когда кто-то уезжал, продолжала дарить подарки, необходимые; они снисходительно принимали. Так все оно и шло, лет десять в общей сложности так шло, и вот оказалось теперь, что она их всех победила. Она выиграла в долгом временном марафоне, она вернула их себе, всех до единого. Спустя почти двадцать лет они устроили ей юбилей.
В белой кофточке, с ниткой дешевых бус тетя Капа сидела, думая о чем-то своем, и ничего не слышала. Она не слышала, как Таня взяла слово и читала подборку из ее старых к ним писем — краткая история сорок пятой квартиры в стихах и прозе. Она не слышала, как перекрикивались за столом: «Когда это было?» — «А куда я уезжал?» — «С кем это я целовалась?» — след мельчайших событий их жизней запечатлелся в ее письмах.
писала тетя Капа Тане о Светке, о том, как она справляется со своим первенцем. Хохот и вой раздался в ответ на те давние стихи, покраснел Андрей Васильевич, счастливый отец, начальник цеха. Тетя Капа встрепенулась, глядя в их ошалелые, возбужденные лица, подняла руку, она просила слова. Зятья раздвинулись, она встала, знакомым движением поправила свои бусики:
— Восемьдесят лет — это много, это тяжело, это шесть войн, и все-таки я пью за жизнь! — Голос ее задрожал. Чуть покачиваясь, стояла тетя Капа в напряженной тишине, и такое ветхое, износившееся лицо у нее было, что даже всеобщая их любовь уже не могла его осветить, — села и заплакала.
Помолчали, повздыхали подавленно, никто не ожидал, что тетя Капа снова над ними возвысится — даже в своем тосте.
— До ста лет тебе жить! — рыдающим голосом откликнулась вечно считавшая себя виноватой перед тетей Капой Светка. Зятья по очереди поднимались и, по примеру Андрея, совершали обряд целования ручки. Только Денисов чмокнул тетю Капу в щеку. И она потянулась к нему, погладила по голове — со стороны тети Капы огромная ласка.
— У нас тетя Капа будь здоров, сказать умеет, несмотря что старая, — обернулась к Тане соседка по столу медсестра Соня. Соня раздалась, расширилась, беленькая, аппетитная. — Счастье нам привалило, мы — квартира, — нам лично бояться нечего, правда, Танька? — Соня осторожно промокнула кружевным платочком накрашенные ресницы. И у Тани глаза на мокром месте...
Все эти годы Денисов истреблял в Тане Квартиру старательно и безуспешно... Он увез ее оттуда немедленно, едва они поженились, как будто можно тем самым вырвать из человека детство.
Оглядываясь на те времена, Таня начинала догадываться, что напугало тогда Денисова, хотя сам он свое смущение и страхи не умел облечь в слова. Или, может быть, не хотел, щадил Таню, боясь обидеть? Плебейство — вот что, наверное, его пугало. Плебейство района — барачного типа дом на окраине города, плебейство квартиры, ее перенаселенность (у одних Филимоновых в шестнадцатиметровой комнате росло пятеро детей), плебейская вольность в общении — двери в комнатах не закрывались, днем входили друг к другу без стука. Их квартира была общежитием в самом буквальном смысле этого слова, где завтракали и обедали за своими столами на кухне, где утром было проблемой умыться, где пахло свининой и тушеной капустой — привычно-устоявшийся запах, который, должно быть, приводил в отчаяние Денисова. Вероятно, его шокировала и общая убогость обстановки (это-то Таня поняла сразу, едва попав в его семью!) — комоды, этажерки, дешевые фанерные шкафы, кровати под покрывалами...
Деревня, перенесенная в тесноту разраставшихся городов, не справлявшихся со своим ростом, деревня со всеми своими патриархальными привычками, хозяйственной рачительностью, которой негде выявиться, нерастраченной домовитостью, распространяемой на пятнадцать — двадцать в лучшем случае метров жилой площади, деревня со своими праздниками, когда приглашаются все соседи и все приходят (в условиях квартиры со своими стульями и табуретками) и все сидят весь вечер, смеются, поют хором, а главное, выпивают, не пьют, а именно выпивают — под винегрет, холодец и пухлые, большие пироги... все это Денисов у них в квартире наблюдал. Провожая Таню по вечерам домой, он не раз попадал на общеквартирные празднества, и его весело и добро усаживали за стол, наливали рюмку, шутили грубовато, первыми открываясь ему навстречу, стараясь сгладить его чуждость, и это не только ради Тани, а потому, что пришел человек, а раз пришел, значит, гость, значит, ему рады, значит, он тоже хозяевам и их радостям рад.
Вот этой второй, главной стороны их тесной и неудобной жизни, ее души, Денисов не понимал. И еще больше не понимал, откуда в точно такой же комнате, с таким же шкафом, столом, матерью, которая, приготовив обед, любила сидеть на кухне и пить с соседками чай, отцом, инженером из выдвиженцев, закончившим институт заочно, пролеживавшим на диване все вечера, читая газеты, — откуда в этом мире, где, кроме тети Капы, не с кем было, по его мнению, словом перемолвиться, появилась вдруг Таня.
И Денисов срочно выкрал Таню, увез ее к своим в отдельную квартиру из двух небольших комнат, глухо отгороженных от соседей, чужих глаз, от ненужного общения. Воздух в доме был заполнен книгами и тишиной, — новый для Тани образ жизни, — мать Денисова скреблась к ним в дверь, только приглашая к столу. Она не полюбила Таню «как родную дочь», не приняла в лоно семьи, раскрывшись до донышка, как это, несомненно, сделала бы любая свекровь у них на Филях, она встретила Таню сдержанно, тем самым призывая приспосабливаться к их порядкам и семейным установлениям, заключавшимся в том, что у каждого члена семьи были свои строго определенные обязанности по хозяйству, выполняемые неукоснительно и автоматически, без всяких эмоций, — прачечная, заплатить за квартиру, постирай носки, кончается картошка... Картошка у них на Филях кончалась как-то иначе, более беззаботно, что ли, в магазин или на рынок бежал тот, кто был посвободнее. Здесь же это обязан был делать только тот, кому постановлено — раз и навсегда — закупать овощи.
И посуду по вечерам мыл тот, кому было назначено ее мыть еще до рождения Вальки, — его отец. Это была семья много работавших и рационально организовавших свою жизнь людей. Но, пообвыкнув, взяв на себя свою долю (это оказалась готовка завтраков и ужинов), втянувшись как-то в эту безрадостную деловитость, Таня почувствовала себя скорее не членом семьи, а участницей профсоюзного объединения по несению бытовых тягот. Так поставила дело мать, Ирина Валентиновна, и отец подчинялся ей, не вникая, почему и зачем. Он так много работал, что ему некогда было вникать в такие мелочи, как мытье посуды по вечерам. Он мыл посуду, а сын его, Денисов-младший, чистил в это время рядом с ним картошку на завтра.
Денисов очень скоро начал искать пути для получения им с Таней отдельного жилья. Он устал от матери, так казалось Тане, ему недоставало уюта или, напротив, безалаберности — необязательности завтрака из двух блюд, возможного отсутствия на ночь кефира. Ему хотелось оглядеться и самому выбрать и свой кефир и свой завтрак — свое гнездо, свитое по своим правилам. Слишком жестко была расписана его жизнь до женитьбы на Тане. С раннего детства.
Он вырос в большом южном городе с тремя бабушками-учительницами, из которых две были старыми девами. Родители работали с утра до ночи, препоручив его бабкам, им самим было некогда. Бабок его знали все, они учили весь город: обедневшая дворянская семья, с конца прошлого века посвятившая себя просвещению народа. С просвещением народа у бабок получалось лучше, чем с просвещением одного на всех внука. С малолетства он был «расписан» для каждой из них по часам и минутам: каждой надлежало заниматься с ним своим — языками, музыкой, математикой, литературой. К тому же они дружно прививали ему хорошие манеры. Валька самоотверженно отбивался, убегал к ребятам, прятался в сундуки в прихожей.
Дом был переполнен старыми вещами и нафталинными воспоминаниями, с раннего детства плотным кольцом окружали его семейные легенды. Он задыхался от назидательных примеров.
Меньше других наседала на него, по воспоминаниям Денисова, основная его бабушка, Нина Александровна.
Но когда родителей перевели по службе в Москву (бабушки остались далеко на юге) и Денисов постепенно вырос, выяснилось, что он все запомнил — умел шаркать ножкой (в некоторых случаях, в общении, скажем, с секретаршами директора, с редакторшами, вообще с женщинами, от которых что-то зависело пустяковое, но волокитно-бумажное, эта деликатность обхождения имела огромный успех), умел произносить с прононсом французские слова, обладал искусством быть рассеянно-вежливым и устанавливать жесткую дистанцию между собой и окружающими. С годами обнаружилось также, что «хорошее» происхождение, которого он мучительно стеснялся в детстве, воплощенное в тонконогих бабках в кремовых панамках, имело теперь над ним немалую власть. Об этом, впрочем, мы уже упоминали. Вспоминал он о своей родне мало, собственно вообще никогда и ни с кем, кроме Тани, но в последние годы начал смотреть на мир отчасти с высоты истлевших страниц шестой родословной книги, в которую были записаны его предки. Так иногда казалось Тане, и, вполне возможно, казалось несправедливо.
...Бабушка его Нина Александровна умерла недавно, она присылала им открытки на четырех языках, написанные круглым почерком учительницы, интересовалась Петькой и ни разу не пожаловалась на здоровье. До последних своих дней она преподавала в школе и отказывалась переезжать в Москву.
...Когда они поженились, а это было летом, Денисов повез Таню представляться бабке. Она встречала их на аэродроме в черном раскаленном «ЗИМе» — служебную машину прислал кто-то из бывших учеников, узнав, что Нина Александровна ждет приезда внука с невесткой. Едва вошли в дом, Нина Александровна села к роялю — «Танцуйте, дети мои!»: Моцарт, Бетховен, Мендельсон. Коротко стриженные волосы висели сосульками, длинной серой сосулькой висело и платье на истончившемся теле. Но это не имело никакого значения — загадочным образом гремел рояль под ее лягушачьими лапками, и лицо было живое, живее, чем у них с Валькой.
Когда бабушка Нина Александровна наконец утомилась, выяснилось, что к приезду долгожданных гостей не приготовлено ничего, кроме молока, меда и черного хлеба. Они пили холодное молоко из хрупких чашек, восемь огромных незашторенных окон глядели черными дырами южной ночи, Нина Александровна читала на немецком любовные стихи Гёте. Пахло старостью, книгами, печальным запахом запустения. Странное дело, в разных углах огромного кабинета был свой устоявшийся запах. Маленькие мягкие кресла начала века тоже пахли — долгим на них несидением. Нина Александровна снова села за рояль и играла совсем тихо, чтобы не разбудить Вальку, он ушел спать. «Я играю каждый вечер. Это меня поддерживает», — сказала она Тане. Проблемы бытоустройства — где они станут жить, как прошла свадьба, сколько было на ней человек, что сказали Денисовы-старшие — не интересовали Нину Александровну, она только спросила Таню, чем та предполагает заниматься после окончания университета. Услышав, что социальной психологией, кивнула, сказала, что в двадцатые годы читала Бехтерева, вспоминала книги Леви-Брюля. О Фрейде сдержанно отозвалась, что, по-видимому, он гениальный человек, но лично ей не близок, спросила, есть ли у Тани работы Фрейда, узнав, что нет, предложила подарить его книги, выходившие на русском языке, их собирал покойный ее муж, тут же включила верхний свет, быстро нашла на полке тонкие книжицы в прекрасном состоянии. Рядом стояли книги, принадлежавшие ныне к классике социологии, она и их подарила, подарила всю социологию начала века — для Тани огромное богатство. Освобождая вторую полку, Нина Александровна радовалась, что книги дождались наконец хозяйки. «Мне все время казалось, что они понадобятся в семье, — улыбнулась она, — нельзя позволять себе думать, что все уходит безвозвратно, видите, я оказалась права». Потом она спросила, какие Таня знает языки, Таня ответила, английский и французский, оба едва-едва, со словарем, только то, что нужно по науке. Нина Александровна ушла в свою комнату и вернулась с двумя книгами в руках, «это уже мои», — сказала она. Это был Паскаль, маленькая изящная книжка с золотым обрезом, и объемистый Монтень, обе на французском языке. Она молча положила их сверху на пачку книг и предложила Тане переписываться на французском...
Потом они зачем-то пили чай, потом она спросила Таню, кого та больше любит, Достоевского или Толстого, Таня бодро ответила, разумеется, Достоевского, кто же сейчас любит Толстого, это же несовременно, словом, порола какую-то принятую у них в компании в то время чушь. Нина Александровна вздохнула: «А я верна Толстому, он меня поддерживает. Когда объявили о начале последней войны, я ушла к себе и весь день читала «Войну и мир», муж сердился, дочь, Валина мать, на меня кричала, а я не вышла из своей комнаты до тех пор, пока не перечитала всю линию 1812 года...»
Незаметно они засиделись до четырех утра. «Ну-ну, — сказала Нина Александровна и похлопала Таню по руке невесомой ладошкой, — я-то мало сплю, а вам с дороги трудно, наверное. Но ничего, я вам рада, — тут она сделала паузу и улыбнулась, — и я вам сочувствую, быть женой непросто, вообще жить вместе с кем-то непросто, даже если это душевно близкий человек, а мой внук... — Она задумалась, маленькая фигурка в кресле, в темноте похожая на девочку. — Впрочем, нет, не знаю, не доживу. Интересно, куда уйдет то, что в вас заложено, в моего внука, в его детей?» — Она размышляла вслух, забывшись, как это бывает с одинокими старыми людьми, но не была жалка Тане в эту минуту. Жалкой, неотесанной, неповоротливо-тяжелой казалась себе сама Таня, со своей короткой, только что вошедшей в моду химической завивкой, ярко-голубой открытой блузкой и тугими, неуместно здоровыми, загорелыми руками.
...Таня запомнила этот вечер надолго, и, странное дело, муж в ее воспоминаниях не присутствовал, словно не он вовсе был внуком удивительной Нины Александровны. И тут тоже, скорей всего, Таня была к Денисову несправедлива.
Глядя сейчас на тетю Капу, Таня вспоминала покойную Нину Александровну.
— Правда, они стали похожи? — прошептала она Денисову.
Он сразу понял и благодарно закивал.
...Смерть бабушки он пережил неожиданно тяжело, особенно же был удручен тем, что после ее кончины на его имя осталась довольно значительная сумма денег — на них-то он и купил машину. «Неужели она экономила специально для нас? — без конца спрашивал он Таню. — У нее же всегда было мало денег, это мы, мать и я, должны были ей помогать, но она всегда отказывалась». — «Ей не нужны были деньги, понимаешь?» — утешала его Таня. «Не понимаю», — искренне отвечал Денисов...
И у тети Капы было теперь мало денег, но они ей, в отличие от Нины Александровны, всегда были нужны — цветы, конфеты, приехать на такси, подарить дорогой подарок, вообще чувствовать себя свободной. И потому до самых последних лет тетя Капа давала уроки музыки, ездила в разные концы города, в разные «семейства», как она говорила. И вот физические силы убывали, трудно стало рассчитывать их по часам, и денег не стало тоже, тех, к которым она привыкла. Таня понемногу помогала ей, и тетя Капа брала, не жеманясь, не отказываясь, не благодаря униженно, — просто и естественно, как принимают помощь от близких людей.
Вокруг, за столом, продолжались воспоминания.
— А помнишь зеленую дорожку? Так мы называли тропинку в парк?
— А круг?
— А наши кинушки? Сейчас слова-то такого никто не знает, самое жуткое вероломство — разорить чужую кинушку.
— А колунчики? Сколько у нас было колунчиков? Десять? Я недавно ребятам своим рассказывала, как мы крючками железными, колунчиками, щепки выковыривали из земли для растопки. Если щепки были сухие, нас хвалили, ребята мои никак не могли понять, за что.
— Соня, а помнишь, у нас был поросенок, он бегал по квартире.
— А жил на балконе.
— Федька его звали.
— А потом дядя Вася Зеленко построил для него сарай.
— В московской квартире жил поросенок, подумать только, да, Любочка?
— Что вы у меня-то спрашиваете? Я после войны родилась.
— А сами-то какие были! Бегали босиком по лужам, чумазые, грязные. И никто нас не ругал.
— Сейчас бы наши дети попробовали, да, Сонь!
— А ложки самодельные алюминиевые, дядя Вася для нас на заводе сделал, на каждой имя написано — «Света», «Соня», «Таня».
— Ложки-то ни у кого не сохранилось?
— А помнишь, ложки разложим, тарелки расставим, картошка да огурцы, Вовка зайдет, руками разведет и скажет: «Хоть угощение бедное, а сервировка царская».
— Вовка молодец, уже полковник.
— Вовка с детства был целеустремленный. А все говорили, филевская шпана — вся наша шпана в люди вышла. Колька-то вон сидит, не скажешь, что физик по частицам.
— Что вы, девочки, не скажешь, я как медработник могу подтвердить, Колька выглядит как облученный. Я ему намекаю: ты бы, мол, Коля, здоровье поберег. А он смеется: спасибо, Софья, за совет, поздно уже. И что он в физику подался, до сих пор не пойму.
— А помните, как во время бомбежек тетя Капа диафильмы показывала, соберет нас на кухне, рассадит по табуреткам и давай «Гуси-лебеди» крутить, и голос все повышает...
— А почему она нас в бомбоубежище не водила?
— Там вначале вода стояла, черная такая, страшная.
— А помните, взрослые пилят дрова на кухне, а Томка спрашивает: «Кто войну начал?» — «Гитлер!» — «Почему же его никто не перепилит?»
...В их квартире было четыре комнаты, в них росло двенадцать детей. Но от войны и от после войны не осталось ощущения скученности. В перенаселенной квартире взрослых всю войну не было: женщины работали на заводе до позднего вечера, мужчины приходили домой раз в месяц — дети только оставались да тетя Капа. Дети к тому же ходили в детский сад.
— Таня, а помнишь, в бомбоубежище одна тетка тебя спросила: «Девочка, кого ты больше всех любишь?» — Таня не помнила. — Я тоже не помню, тетя Капа мне вчера по телефону рассказала, знаешь, что ты ответила? «Папу, маму и дяденьку Отбой» — того, который говорил: «Граждане, отбой воздушной тревоги».
И Таня по запаху вспомнила тот случай: решетки подвала чудно пахли железом, серые ступени, ведущие в глубь подземелья, пахли страхом, примерзшие лужи — зимой. И случайная соседка, от которой исходил запах чужого, и слезы в тети Капиных глазах, и расстроенное лицо спрашивающей ее любопытной тетки, и ее вопрос быстрым шепотом тете Капе: «Отец-то у нее живой?», и свой гордый звонкий ответ на весь подвал: «У меня и папа и мама живые».
...Все это было у них вместе, и именно тетя Капа цепко держала мальчишек за руки. Тетя Капа была всегда, сколько они себя помнят. Каким ветром, в силу каких печальных обстоятельств занесло ее накануне войны в их заводской дом и прикрепило к его обитателям навсегда?
А мужу нечего было с ними вспоминать, он уже съел две порции бараньей ноги — Светка готовила, посидел возле тети Капы, потом нашел себе занятие. Достал скотч, тут же начал монтировать на свободной стенке выставку — все дети приготовили к юбилею свои художества. Наверху он поместил высокоталантливую карикатуру, нарисованную квартирным первенцем: крохотная старушка тянет ручки-палочки к огромному балбесу: «Дай я тебе, милый, носик вытру». Ниже — сумятица красок и среди них яркое синее пятно: Петькин корабль.
Стена оживала под денисовскими руками. Так тетя Капа ожила, когда у квартирных девчонок начали рождаться дети. Крохотные, орущие существа приводили ее в состояние несвойственного ей экстаза и крайнего возбуждения. Она бросалась помогать с самоотверженностью, на которую были способны далеко не все бабушки и дедушки. Она мчалась по первому звонку с присыпками, притирками, персиковыми маслами. Она сияла, что нужна, и не требовала слов благодарности. Она, бездетная, пеленала их детей ловчее всех, и Валентин, не терпевший лишних людей в доме и считавший, что лучше всех справляется с грудным Петькой он сам, не подпускавший к нему в ответственных случаях даже Таню, в конце концов признал, что у тети Капы Петя ест и выздоравливает быстрее. Теперь, когда у них появилась машина, Денисов ездил за тетей Капой и отвозил ее домой — знак внимания, которым он редко удостаивал свою мать и тещу.
Все их зятья прошли через ревность к тете Капе и вынуждены были в конце концов смириться: их юные отпрыски принадлежали ей, вот ведь в чем фокус. Фокус заключался и в том также, что тетя Капа была натурой чрезвычайно замкнутой, даже скрытной. И при таком внешне негреющем, холодноватом обхождении она была нарасхват. В свои восемьдесят лет она приезжала делать дело, никогда ее приезд не был светским посещением, как, допустим, визиты Валиной мамы, парализовавшие весь дом. Возле свекрови следовало сидеть, развлекать интересным разговором, заглядывая в глаза, ловить тайные желания, иначе она поджимала губы, тем самым взвинчивая Петьку, ссоря всех со всеми. Трудно было поверить, что она дочь Нины Александровны, что они прожили вместе полжизни, и Таня не раз задумывалась над тем, сколько такта требовалось Нине Александровне, чтобы мирно существовать рядом с человеком, ей душевно противопоказанным, но называвшимся почему-то ее дочерью... В виде наказания свекровь не являлась к ним месяцами, что бы за это время у них ни происходило — гриппы, праздники, несчастья.
Тетю Капу развлекать не требовалось. И вот что поразительно — чем немощней она становилась, чем больше глохла, тем большую осмысленность однообразному течению их дней, их застывшему — в каждой семье на свой лад — обиходу придавал сам факт ее участия в их жизнях. Она освящала их быт чем-то более высоким, чем закоптевшие кастрюли, постоянное ворчание на нехватку времени и вечные насморки у детей.
Покончив с выставкой, Денисов принялся чинить хозяйский магнитофон — знакомая картина, Хорошо, если ему не подбросят еще пылесос или велосипед. А то он и их починит.
Мужу здесь и вправду все чужие, кроме тети Капы. Вернутся домой, он Тане еще подсыпет: «Тоже мне, собрались дружные ребята-октябрята. Смешно!» Он не прожил с ними двадцать лет, он не пережил военную Москву. В чем его обвинять? В этом смысле его покойная бабушка, проведшая жизнь в разреженном воздухе абстрактных истин и добродетелей, в мире Гёте, Шиллера и Моцарта, чувствовала бы себя среди обитателей сорок пятой квартиры естественней и проще, чем ее внук Валентин Петрович. Трудно объяснить, но Таня ощущала, что это было бы именно так. Нине Александровне общаться с их квартирными было бы не скучно. И при этом она бы ни к кому не подлаживалась — говорила бы о своем и чему-то своему радовалась, но это ее диковинное свое таинственным образом в конце концов оказывалось бы общим. Нина Александровна, подчеркнуто отстранившаяся от низкого быта, и тетя Капа, нарочито себя забытовавшая, — в сущности, они несли в жизнь одно, и обе в жизни победили.
...— Не грусти, девочка, — тети Капина сухонькая рука коснулась ее щеки, потревожила кончик носа, так в детстве проверяла она у них температуру, обе посмотрели на Денисова — тетя Капа никогда ни о чем не спрашивала.
Лицо мужа, склонившегося над магнитофоном, казалось совсем потухшим. Последняя неделя вымотала их обоих.
Столько лет все было в порядке, столько лет Денисов, казалось, прочно держал в руках свое хозяйство — дом, Таню, Петьку. Сколько сил потрачено, чтобы все текло, развивалось, плавно тормозило на житейских поворотах, — все было задумано с расчетом на максимальную прочность... Может быть, он устал от постоянного напряжения созидателя? Понадобилась мелочь, случайная гостья в доме, шальная минута... был ли Валька верен ей все эти годы? Этот вопрос не встал перед Таней ни разу — вот в чем дело.
...Включили музыку, начали собирать со столов, в соседней комнате хором запели «Катюшу», тетя Капа аккомпанировала.
— Валя, может, домой поедем?
Кивнул благодарно, подошел к тете Капе, поцеловал в голову, та, оглянувшись, улыбнулась ему и продолжала играть.
В машине, пока ехали, а ехать было неблизко, Денисов молчал, хмурился, что-то обдумывая, а потом предложил Тане пригласить тетю Капу к ним жить — насовсем: «Если мы этого не сделаем, мы не простим себе, когда ее не станет», и это торжественное «не станет» дало понять Тане, что вспоминал он об одинокой старости Нины Александровны, о своей перед ней вине.
— А где она у нас будет жить?
— Уместимся! — ответил Денисов. — Уступлю ей свой кабинет.
— А как же ты?
— Я? Я молодой мужик!
— Только ты сам ей предложи, так будет солиднее.
— Хорошо.
Дальше, до самого дома, они ехали в полном молчании. Как было бы хорошо, если бы тетя Капа согласилась к нам переехать, думала Таня, но ведь не согласится, не захочет их стеснять. А вот о муже своем, о том, что Денисов шел на то, чтобы быть стесненным, Таня не подумала. И это обстоятельство впоследствии, через много лет, когда тетя Капа давно умерла, не украсило Таню в собственных глазах, отнюдь.
И та поездка по пустынным в воскресный день московским улицам, припорошенным золотом облетевших листьев, и затухавшая блеклость осеннего дня, и мысли о забытых у Светки кастрюлях из-под салата, и мелькавшие в глазах постаревшие лица квартирных девчонок — все это слилось впоследствии в одно общее ощущение непривычной растерянности, которое владело Таней в те дни.
Первая трещина, первая искушающая мысль, что все не навсегда, можно ли определить, когда она у Тани появилась?
Таня жила тогда в маленькой комнатке, выходившей на общий балкон, куда после трапез собирались обитатели комнат второго этажа — загорали на раскладушках, глядели на озеро, без конца пили кофе по-турецки. По утрам, после завтрака, стрекот пишущих машинок, приходя на смену ночному стрекоту цикад, заполнял дом, спускался по крутой лестнице к озеру и, стелясь по воде, уходил к далекому противоположному берегу.
...Она жила тогда на Севане. Когда-то, еще до войны, построили себе армянские писатели на самом берегу Севана трехэтажный скворечник-башенку, всего пятнадцать тесноватых комнат безо всяких удобств, кроме вида на озеро и полной оторванности от цивилизации, — никаких развлечений, только работа. Полуостров был тогда островом, добровольные изгнанники прибывали на пароходике, он приплывал раз в неделю, привозя людей, продукты и почту. Но и теперь, когда построили перешеек и сказочный остров превратился в полусказочный полуостров, забитый по воскресеньям машинами, автобусами, интуристами и дымящимися самодельными шашлыками, деваться все равно было некуда — узкая полоска земли, их дом, ресторан, на горе две древние церкви. И сама Гора.
Тане всего этого удивительным образом тогда хватало. Петьке исполнилось три года, можно было рискнуть оставить их одних — Валентин отправил ее отдохнуть на Севан. По обменному фонду через Академию наук он достал ей путевку в Дом творчества писателей, посадил в самолет и звонил каждый вечер: «Я еще не списан с корабля современности?»
Первые дни Таня провела полной отшельницей. По тропинке, ведущей прямо от их дома, она карабкалась в гору, цепляясь за коварно крепкие с виду, обламывающиеся под руками пучки незнакомых трав, заходила в пустую прохладную церковь, ставила свечку. Ожидая, пока догорит, пыталась загадывать желания. Серьезных желаний, к ее удивлению, у Тани не возникало. Все сбылось к тем двадцати шести годам, все получилось замечательно и превосходно. Правда, надо было бы поскорее защитить диссертацию, и хорошо бы Петька поменьше болел, но ведь все дети маленькие болеют, и не все матери маленьких детей прямо так уж по плану защищаются.
Жить было весело, и компания в Москве была у них интересная, старая университетская компания. Мать и тетя Капа часто освобождали Таню на субботу-воскресенье. Они с Денисовым уезжали в подмосковные городишки, две-три семейные пары, останавливались в дряхлых гостиницах, бродили по деревянным улочкам, лазили по разрушенным монастырям, читали надписи на могильных плитах, тонувших в кустах чертополоха, а вечером кипятили чай у кого-нибудь в номере, разговаривая до утра обо всем на свете. О чем? Таня не могла вспомнить, — наверное, о литературе, об истории, которая окружала их в Суздале и Александрове, Верее и Ростове Великом; наверное, о будущем, о том, кем и как они станут, все они тогда еще не стали, начинали становиться. Никаких «Жигулей» ни у кого еще не было — были рюкзаки, расписания поездов и электричек, были переполненные загородные автобусы, была чесночная колбаса, ржавые помидоры, покупаемые в сельпо, божественные бычки в томате и к чаю в изобилии конфеты «Коровка», изготовляемые местными фабриками.
Было счастье.
...С той минуты, как Таня вошла в столовую — стальную челюсть, нависшую над озером, горделивую постройку последних лет, Таня почувствовала себя уютно. Ей, единственной русской, единственной москвичке, то есть единственной в доме гостье, предложили на выбор несколько столиков. Она выбрала тот, что был повернут к озеру, в самую его синь, соседи, достопочтенная семья руководящего критика, радостно приветствовали ее, предложив угощаться травой и помидорами величиной с подмосковные тыквы, глава семейства выбежал куда-то, и через несколько минут появилось блюдо со свежесваренной форелью, и они выпили за Танин приезд армянского коньяку, и девочка-студентка, их дочь, тут же стала расспрашивать Таню о новостях московской моды, а мать ее рассказывать, что она всего семнадцать дней как ушла на пенсию и ужасно, просто нестерпимо переживает, а глава семейства уже обсуждал с Таней обзор, опубликованный в «Вопросах литературы», Таня его, наверное, не читала, но неважно, важно другое, автор его так необъективен, так нетонок, посудите сами, например... И Таня слушала всех сразу, и с соседних столиков ей тоже улыбались и предлагали угоститься фруктами, и в столовой было шумно, как в детском саду, нет, шумнее, в детских садах дети вынуждены слушать свою воспитательницу, а тут воспитателями были сразу все взрослые, потому что детей оказалось, пожалуй, не меньше взрослых, Таня пожалела, что не взяла Петьку, но кто же мог предположить в Москве, что дом творчества, где как будто бы следует творить в тишине, окажется шумным караван-сараем. Грудных детей сажали попками прямо на обеденный стол, поддерживая за рубашонки одной рукой, и черноглазые, кудрявые, голоногие ребятишки хватали куски с тарелок, запихивали в рот, и все вокруг умилялись, какой энергичный, здоровый ребенок растет, как он хорошо кушает, вай, а когда ребенок начинал плакать и надоедал матери, он перекочевывал за другой столик, и его снова усаживали, часто мокрой уже попкой, и снова, смеясь беззубым ртом, он хватал куски, хватал незнакомых теть и дядь за носы, и все вокруг восхищались, и всем было хорошо.
Вскоре Таня тоже стала нянькой. Она вполне годилась в няньки — посидеть на пляже, искупать в ледяной севанской воде, отнести матери, которая в это время томно пила с подружками кофе на балконе или смиренно подавала тот же кофе своему мужу и его друзьям. Принести, унести, сменить штанишки, побаюкать — это Таня умела, но когда грудной младенец начинал рыдать от голода и весь дом принимался искать его мамашу, а юная мамаша, как оказывалось, отбыла куда-то с его же папашей и как будто бы должна скоро вернуться, когда даже писатели-классики вынуждены были отрываться от своих машинок, чтобы принять участие в поисках исчезнувшей мамы, а еще больше в коллективном совещании, что делать, а малыш, избалованный кучей охающих, причитеющих, тискающих его и все же не дающих главного людей, заходился криком, когда директриса, молодящаяся дама в обтягивающих брюках, хватаясь за голову и раскачиваясь, проклинала по-армянски свою жизнь, — тогда, в эти минуты, Таня тоже была бессильна. Она много могла, но, как и все остальные, она не могла покормить грудью. И тогда, как к последней надежде, взоры всех обращались к Ануш. Высокая, дочерна загорелая женщина с огромными печальными глазами работала в доме уборщицей, у нее было семеро детей, и все дети жили при ней, нет, не в доме творчества, муж ее разбил палатку под скалой рядом с домом, оставил тут же свою машину «Волгу» и занимался мужскими делами, какими, никто не знал, появлялся он редко, дети бегали вокруг, играли на лестницах в карты, самый же маленький, грудной, всегда был у Ануш на руках, даже тогда, когда она входила с ведром, чтобы убрать номер: само собой подразумевалось, что любой человек оторвется от дел и поиграет с ребенком, пока мать протрет пыль и наскоро проведет мокрой тряпкой по полу. А как же иначе? Дети, они — самое главное!
...Когда покинутый младенец надрывался от крика, бросались разыскивать Ануш, искали ее долго, пока не догадывались заглянуть со скалы вниз, к палатке, а Ануш чаще всего бывала там, то есть сидела у костра и готовила еду над очагом для своей немалой семьи. Ануш кричали сверху, со скалы, призывая немедленно прибыть, она знаками показывала на горящий костер и ребятишек, пляшущих вокруг него, давая понять, что немедленно прибыть не может, тогда кто-нибудь из зрительниц вызывался спуститься вниз, и где-то на середине крутой лестницы, ведущей от озера к дому, они сталкивались — добровольная помощница и Ануш с младенцем... Еще несколько десятков истертых ступеней, и толпа расступалась, Ануш, не глядя, протягивала своего сына в лес готовных рук, брала обездоленное дитя и, спокойно обнажив грудь, не обтерев, не приготовив (что было бы с Денисовым, доведись ему это увидеть!), давала ее младенцу. И все! Все вокруг смолкало, зрители, растроганно качая головами, начинали расходиться, директриса вела Ануш в свой кабинет, куда и укладывался после кормления довольный младенец. В доме снова налаживалась прерванная чрезвычайными обстоятельствами рабочая обстановка...
...Так жила Таня, проводя все-таки большую часть времени в одиночестве, гуляя по горе, купаясь в озере, на самом же деле каждый день стремительно расширяя круг знакомств и тем самым круг ежедневных разговоров, встреч и неизбежных обязательств улыбок, приветствий, любезностей, которые непременно возникают при тесном совместном житье.
На Севане у Тани впервые появилось какое-то новое чувство счастья: по ощущению отдельности собственного существования. Нежданное чувство! Таня оказалась предоставленной самой себе, словно не она, торопясь, выводила закорючку в загсе, магически повернувшую ее жизнь, и не рожала мальчика с длинными белыми волосами, ставшими со временем каштановыми, и не болела мучительно грудницей. Впервые от них оторвавшись, она скучала по мужу и сыну, но все так легко уживалось в душе в те годы!
А на день седьмой, к неприязненному удивлению патриархального дома, одобрительно слушавшего ее ежедневные разговоры с мужем (телефонная связь с Москвой была ужасающая, приходилось кричать изо всех сил), нагрянул Цветков. Он поставил на пол потрепанный портфель: «Не пугайтесь, это всего лишь я». Разве можно было поверить объяснению: «Доклад в Академии, лекция в университете» — какие доклады и лекции в раскаленном июле! Таня так растерялась, что тут же от него сбежала: «Константин Дмитриевич, посидите, я попытаюсь угостить вас форелью...»
Бросив гостя в одиночестве на балконе (все, как на грех, с утра куда-то разбрелись), Таня побежала к дяде Ашоту, начальнику лодочной станции, маленькому суровому человеку с перебитым носом, бывшему чемпиону по боксу. Севан был наводнен бывшими чемпионами — олимпийскими, Европы, Союза, — хозяйственники, снабженцы, тренеры, они мирно старели в благодатном климате, окруженные тем особым почетом, которым пользуются люди, принесшие славу и честь своему народу. Говорили, что дядя Ашот миллионер: место работы легко превращало его в миллионера. Частным лицам форель ловить запрещалось, но почти все ловили, и все несли мзду дяде Ашоту — свежая форель водилась у него всегда, в любое время доверенным людям можно купить. Как он распоряжался своими мифическими миллионами, неясно: круглый год одиноко жил в домике при лодочной станции и никаким явным недвижимым имуществом не обладал. «Зачем форел, зачем ишхан нужен?» Суровый миллионер опекал Таню, об этом его просили Валины ереванские коллеги. Каждое утро он присылал за Таней моторку. Ветер дул отчаянный, как на настоящем море, в теплом зимнем свитере пробирало до костей, лодка делала круг по озеру и лихо причаливала к пристани. На ящике возле самой воды были разложены домашний сыр, помидоры, зелень. «Садись, сестрой будешь», — ритуальные приветствия дядя Ашот произносил без тени улыбки, Таня его боялась. Они ели долго и в полном молчании — о чем говорить с женщиной? — смотрели на воду, друг на друга, Таня отводила глаза. Когда солнце начинало припекать, ящик отодвигался в тень. Мальчишки-мотористы в щегольских нашейных платках, в фирменных джинсах, подвернутых до колен, подходя к дяде Ашоту за руководящими указаниями, скалили зубы. Мальчишки были ее личной гвардией. В первый же день выяснилось, что женщине ходить одной нельзя совсем. Нельзя спокойно пройти по пляжу, нельзя сесть на разбитый рейсовый автобус и уехать, нельзя проголосовать попутную машину. В самом деле, что может увлечь в дорогу молодую голубоглазую женщину, кроме жажды приятного приключения? И когда она от приключения резко отказывалась, это воистину было против правил: «Зачем один идешь, вай?» Ритуальные завтраки у дяди Ашота имели особый смысл, всем должно было стать известно, что она гостья уважаемого человека, и уж если нравится этой чудаковатой гостье ходить одной, пусть ходит. «Убью», — равнодушно ронял в пространство дядя Ашот, когда кто-нибудь взглядывал на Таню не совсем так, как надлежало смотреть на его гостью. Таня поеживалась: все происходившее, вплоть до мельчайших деталей, слишком совпадало с бесчисленными анекдотами в восточном стиле. И бывший боксер, поездивший по свету, честно подтверждал: «Я их пугаю». Он регулярно пугал могущие обрушиться на нее неведомые силы, и, когда она появлялась в новой кофточке или сарафане, одобрительно ее оглядев, дядя Ашот хлопал себя по несуществующему животу: «Принцесса английская, — он оборачивался к синему морю, как к зрительному залу, — убью!» — играя роль рыцаря с легким оттенком стилизации, он грозил синему морю кулаком.
Очень скоро зрительный зал принял заявление бывшего чемпиона к сведению — Таня без страха разгуливала по всему полуострову.
...В то утро дядя Ашот дал ей две большие рыбины и наотрез отказался от денег. Конечно же следовало пригласить дядю Ашота в гости: день надвигался пустой и душный, моторы на всех лодках работали исправно, ему некого было ругать и не с кем беседовать: никто не приехал из Еревана, дядя Ашот заметно томился отсутствием общения, но как их объединить с Константином Дмитриевичем?
Она тогда мало знала своего профессора и не догадывалась, что такой дядя Ашот для него именины сердца: скорее художественная литература, нежели живой одинокий старик.
Когда Таня вернулась, две малознакомые девушки из их дома сидели на ее кровати. Константин Дмитриевич читал им стихи.
— Еще, еще! Почитайте еще!
— Хорошо. Катулл. «Послание другу».
На Танин приход гостьи не обратили внимания: некогда было отвлекаться. В Танино отсутствие Цветков, видимо, вышел на общий балкон, с ним заговорили, расспросили и вот успели договориться до Катулла. Предполагалось, видимо, что гостьи знают латынь: он читал сначала по-латыни, потом по-русски. По-русски же в нескольких переводах, последний был его собственным. Увидев Таню, Константин Дмитриевич смешался, и покраснел, и запнулся, и поспешно отвел глаза в сторону. И она выглядела подходяще: растрепанная, голоногая, с двумя скользкими рыбами под мышкой. Таня снова оставила Цветкова и пошла на кухню договориться с поваром, как приготовить рыбу.
Приезд ленинградского профессора был для Тани полной неожиданностью. Чем больше проходило времени со дня их знакомства, тем больше воспринимала она его лишь в качестве Очень Умного Человека. Именно так относились к нему и его имени в науке все ее коллеги, даже шеф, даже ниспровергатель всех и всяческих авторитетов Виктор. Она взирала на Цветкова снизу вверх — дурочка, которой неимоверно повезло: выдающийся человек разглядел в ней то, о чем она в себе не догадывалась. Он был на много лет старше ее, он был старый почти, по ее представлениям. И этот старший, почти старый, почти гений, советовался с ней, писал ей из своего Ленинграда письма, одним словом, делился, как любила говорить тетя Капа. Таня захватила с собой на Севан стопку его писем: прятать на время отъезда унизительно, а чтобы Валя изучал их в Москве в ее отсутствие (он относился к появлению профессора в Таниной жизни с настороженной иронией) — это уже предательство по отношению к Константину Дмитриевичу.
Таня запоминала письма Цветкова наизусть, не вникая в смысл и назначение отдельных фраз: некогда было вникать, слишком быстро неслась жизнь, весь мир воспринимала она тогда нераздельно, ничего, кроме опыта радости, не получила она еще к своим двадцати шести годам. Ленинградские письма, длинные конверты с прекрасными марками специально для Петьки, шли в ряду все той же радости, появляясь как бы сами собой. Она не почувствовала, что они несут в себе совсем иное настроение, да и не могла почувствовать: Таня была настроена только на счастье.
Таня не знала, что отвечать, звонила ему в Ленинград, конфузясь болтала чепуху и через несколько дней, в ответ на телефонный звонок, получала письмо, которое снова приводило ее в растерянность. Письма всегда были без обращения и всегда начинались неожиданно, например так:
Какая-то неловкость была в том, что взрослый, окончательный человек хотел, чтобы его называли Костей, настойчиво просил его не забывать и беспокоился о ее делах.
Он следил за Таниным чтением, более того, за реакцией на прочитанное, он одобрял или не одобрял круг ее увлечений. Втягивал ли он ее в обстоятельства собственной жизни? Нет, но незаметно, последовательно, планомерно он входил в ее жизнь. Так с помощью писем вошла в ее жизнь Нина Александровна, с которой Таня к тому времени состояла в деятельной переписке. Но с бабушкой мужа было проще: чтобы перевести ее очередное письмо, Таня обкладывалась словарями, а потом постепенно, несколько дней писала ответ на английском или французском, и было это нелегко, хотя Таня делала это с удовольствием. «Охота пуще неволи», — смеялся Денисов и, просматривая ее черновики, исправлял ошибки, бабки таки добились своего, языки он знал неплохо. С Константином Дмитриевичем Тане приходилось худо: она должна была сочинять ему содержательные письма, но чаще всего, не в силах придумать ничего содержательного, просто задавала вопросы.
Почему она заинтересовалась тогда военной психологией? Ах, да, у них было сообщение какого-то заезжего докладчика, любопытные факты, и никакой теории. Тогда она решила спросить о теориях у неспециалиста — Константин Дмитриевич ее проучил.
...Пачка его писем, привезенных из Москвы, лежала у нее под подушкой.
Возвратившись от повара, веселого говорливого старика, отругавшего Таню за лишнюю суету: «Зачем было к Ашоту ходить? Вай! Если гость из Москвы, достали бы форель, зачем наш дом позорить», и, выпив с ним традиционную чашку кофе, знак расположения, которым удостаивались избранные, возвратившись наконец, Таня застала все тот же разговор, и девицы сидели в тех же позах, и Константин Дмитриевич так же сиротливо жался к стенке.
— Катулл родился в Вероне. Умер же, когда ему едва исполнилось тридцать лет.
— Вы давно его переводите? — пышнотелая блондинка (от нее шел приторный запах разбавленного духами пота) с густо накрашенными фиолетовыми веками, только волосы в ней были прекрасны, блестящий огромный жгут, с обожанием смотрела на Константина Дмитриевича,
— С юности. Увлечение Катуллом совпало с тем, что я начал любить других людей.
— Женщин? — жеманно спросила пышнотелая.
— Нет, — вздрогнул Константин Дмитриевич, — это было какое-то более общее чувство.
Цветков отвечал и все поглядывал на Таню. На нем были белые, слишком широкие брюки; выгоревшая вискозная рубашка неопределенного цвета давно вытянулась в плечах, подчеркивая их узость и остроту. Только оправа очков имела приблизительное отношение к моде. Таня не выпустила бы мужа из дому в таком виде никогда.
— Вам Катулл нужен для работы или он ваше хобби? — спросила вторая девица тонким капризным голосом: каждый вечер за ней приезжала из Еревана «Волга» с шофером за рулем и надутым пассажиром в черном костюме, восседавшим на заднем сиденье.
— Это мое хобби, — окончательно смешался профессор.
— Так удивительно! — воскликнула первая девица. — Такая встреча, вы так все знаете! — и от избытка чувств потрясла могучими ногами, засыпая паркет пляжным песком из босоножек. — Вы и Плутарха читали, все три тома?
Цветков затравленно оглянулся.
— А у нас в Ереване Плутарх стоит двести рублей! — не унималась девица.
— Ну, — удивилась вторая, — я Вигенчика попрошу, он достанет. Он Катулла тоже достанет, — задумчиво добавила она, мысленно взвешивая какие-то известные ей обстоятельства.
Ветер раздувал задернутые шторы, слышно было, как визжат на пляже дети, за стеной низкий женский голос вел свою нескончаемую мелодию. В воздухе сладко пахло перезрелыми абрикосами. Девицы плотнее усаживались на кровати — до обеда оставалось так много времени! По всем правилам здешнего гостеприимства следовало предложить гостям кофе. Таня предложить не успела: в дверь поскреблась директриса, любопытствуя убедиться, как тут и что происходит с Таниным гостем. «Вас Москва к телефону!» — тонко улыбнулась она.
...Москва голосом мужа интересовалась, как у Тани дела, заботливо расспрашивала, не холодная ли вода, надевает ли Таня свитер по вечерам, не скучно ли ей. Таня запнулась на минуту, решая, сказать ли мужу о приезде Цветкова, и... промолчала. «Что с тобой, Танюша? — почувствовал он ее смятение. — Громче, громче, не слышно ничего».
Денисов сказал, что постарается позвонить завтра...
Так давно это началось в Таниной жизни — Денисов и его звонки, куда бы она ни уезжала, Денисов и его заботы, Денисов, даже на расстоянии сообщавший ей чувство безопасности, Денисов, незримо охранявший ее... С самого начала их отношения строились на этом — на его о ней попечительстве.
Они познакомились на Танином четвертом курсе, могли бы и разминуться навсегда, дальше жизнь вряд ли бы их соединила, как редко соединяет судьба людей разных профессий после окончания учебы, когда все распределено — и место работы, и контакты, и компании.
...У аспиранта Денисова появились деньги, и ему не терпелось истратить их на девочку, с которой познакомился накануне на общеуниверситетском комитете комсомола, — девочка отчитывалась за культработу на факультете. Она исправно докладывала, что в своей работе опирается на землячества: их студенты-немцы — числом семь — поют, поляки — пять — пляшут, исландец — один — читает кусок из саги, капустники сочиняет всем известный Эрик Соловьев, дальше шли мелкие подробности. Девочка была небольшого роста, тощие косички, как две баранки, прикрывали уши. Серые глаза доверчиво глянули на Денисова, когда он, с единственной целью обратить на себя ее внимание, задал какой-то вопрос. Как же она командует ими, такая пигалица? Ребята в комитете удивились, что Денисов с ней незнаком.
...— Имеет место быть налицо художественно одаренная натура, — сказал Денисов не без наглости, — песни, пляски, организация досуга... — или это он фиглярничал, потому что стеснялся? Денисов степенно обошел зал «Националя», поглядывая за окна. — Ежели исходить из артистичности вашей натуры, вам подойдет вот этот стол (за столиком открывался вид на Кремль и собор Василия Блаженного). «Люблю денежных людей, душу греют», — приговаривал Денисов, заказывая все самое дорогое. (Интересно, как бы развивались их отношения, если бы Денисов сразу после знакомства не оказался при деньгах?) Это был их первый вечер...
А потом, несколько лет спустя, Таня познакомила мужа с Константином Дмитриевичем. И был все тот же «Националь». И зачем она тогда их знакомила? Чтобы Цветков мог бывать у них в доме — Тане этого хотелось. И профессору этого хотелось, за столом он рассказывал интересные вещи — заметно старался понравиться Вальке; первым выхватил бумажник платить по счету, получилось неловко, муж багрово покраснел и посмотрел на Таню не предвещавшим ничего доброго взглядом. Он был страдающей стороной, ее Валька, в этой истории. В тот раз в «Национале» он дал понять, что готов ради жены на многие жертвы, способен даже высидеть долгий вечер, томясь досадой. Их профессиональный разговор был ему неинтересен.
Когда Константин Дмитриевич суетливо доставал деньги, Валька, обиженный, поглядывал куда-то поверх головы насмешливо, едва заметно ухмылявшегося официанта (рок! официанты ухмылялись всегда и всюду). Таня вспомнила мужнины стихи под названием «Шутка», он подарил их ей однажды в какой-то их юбилей. Там рифмовались «желания» и «желанная», и «ласками — сказками» — длинная мура, написанная в один миг под настроение. Таня бросила писать стихи в десятом классе и стихоплетства в мужчинах не одобряла. Заканчивалась «Шутка» словами:
Нет, даже территориально Валентин выбирал себе будущую жену неудобно. Ему приходилось ловить Таню на переходе метро, когда она ехала из своих Филей на первую лекцию, чтобы успеть с ней договориться, что они будут делать вечером; он болтался на Моховой, выстаивая вместе с ней в длиннющей очереди в читалку, потом слонялся по балюстраде, ее поджидая. Какие девочки там попадались, какие умственные разговоры велись! — а Денисов угрюмо стоял в стороне и листал свои книжки. Он обедал в подвальной столовой старого университета, где вместо ленгоровских разносолов держалось одно меню все пять лет: борщ, биточки с рисом, кисель малиновый. Тогда еще действовала система заказов, Таня занимала стол, Денисов в очереди выбивал чеки, к столику подходила официантка, кормили быстро и вкусно, но казалось, все на них смотрят, и было неловко, что Денисов отказывается брать с нее деньги, обед стоил недешево — около шестидесяти копеек... Денисов высмотрел, выходил, выстоял Таню. Он шел на множество жертв, вроде бы и ненужных человеку столь блистательных внешних данных и столь разумно насыщенной занятости. Он, так уж получилось, с самого начала вложил в нее столько, что уже не в состоянии был от Тани отказаться: это было бы слишком большим поражением. И — кто бы поверил — «сам Денисов», горнолыжник, турист, первая ракетка университета по большому теннису, часами маячил под окнами ее филевского дома. Он ходил на вечера психфака, покорно танцевал со всеми ее подругами, он провожал ее домой: «У вас на Филях одна шпана»; очень скоро он внушил ей это настолько, что она боялась возвращаться одна домой.
А когда на пятом курсе их группа попала зимой в далекое Подмосковье, куда добираться было четыре часа с лишним тремя видами транспорта, а потом еще идти пешком, Валентин был первым и единственным гостем их группы. А ведь у всех к тому времени завелись романы. Валентин привозил пирожные и мясо. «Один гуляш заладил, весь в жилах, — раздраженно тряханула пропитанным кровью пакетом подружка Наташа Шальникова — теперь она первый человек в Пятигорском пединституте, год на Кубе лекции читала, машину гоняет по горам, — лучше бы готовые котлеты возил». С помощью некондиционного гуляша выяснилось, что девчонки умирают от зависти.
Жевали несъедобный гуляш, пили чай с пирожными и наперебой ухаживали за Валентином: «Он-то тут при чем? Татьяна во всем виновата — приворожила».
...Сидя на верхушке горы — с трех сторон синее озеро, гора серебристо-белая — трава с каждым днем выцветала на глазах, — сидя на самой макушке, но в тенечке и как бы в ложбинке, заслоненная от продувного ветра, Таня лениво глядела вокруг, не веря, что не надо никуда бежать. Озеро было гладкое-гладкое, как застывшее желе, изредка доносился отчаянный предсмертный крик петухов, приносимых в жертву на пороге древней церкви — многовековой ритуал, не заключавший в себе ничего, кроме чистой радости, и потому не страшный даже в отдалении, даже оторванный от живых, возбужденных лиц участников действа и его зрителей. Розовые, почти белые божьи коровки ползали у самого носа, от горы шло человеческое тепло.
На верхушке человечьим теплом нагретой горы проплывала в памяти жизнь — целых двадцать шесть лет! И все больше казалось ей, что она мало заботится о муже... Что скрывать, лабораторские дела, новые знакомые по «Ботсаду», новые дружбы и прежде всего сама наука занимали Таню все больше. Ей нравилось теперь то, что вызывало веселое недоумение в университете, — сам процесс познания и научения: долгие, без лишней болтовни часы в Ленинке, конспектирование, переводы с английского, ей нравилось составлять тематические обзоры, ей страстно хотелось получить кусок самостоятельной работы, научиться технологии постановки и оформления эксперимента. Такая романтическая издалека профессия оказывалась суммой навыков, которыми предстояло овладеть. Кстати, лаборатория тогда называлась по-другому: «Труд и личность», проблематика, любезнейшая сердцу шефа. У шефа была тактика — возвышать молодежь. Десять лет назад шеф был еще молодцом, сыпал комплиментами, дарил байками о старом университете, о золотых годах советской психологии, когда он, одержимый энтузиазмом, мотался по железным дорогам и шахтам, составляя «розы профессий». Он помнил массу смешных и печальных историй: изменилась техника, изменились профессии, изменилось отношение психологов к самим себе — в годы юности шефа они были твердо убеждены, что их наука способна осчастливить человечество. Отношение к психологии ее творцов и исполнителей в те далекие годы было почти религиозным.
Таня слушала шефа, как слушала в детстве тетю Капу, — веря каждому слову. И шеф, совсем как тетя Капа, оживал от собственных рассказов, поблекшие, слезящиеся глаза его становились голубыми, стриженные под бобрик седые волосы воинственно топорщились дыбом, откуда-то из небытия выплывала большая, уверенная в себе челюсть, скошенная десятилетиями бед и унижений.
Кухня, пеленки, первые Петькины слова, Валентиновы первые существенные успехи в работе, ожидание квартиры — все это занимало Таню, но не меньше увлекал ее собственный начинавший складываться мир — интересов, привязанностей, антипатий. Она определялась в науке в те годы. Мир расплывчатых категорий и понятий, куда все больше уходила Таня, был катастрофически чужд мужу, однако Таню не оставляла надежда, что со временем он поймет и примет. Ведь он так понимал все, что касалось быта, внимания к ней, любой мелочи, относившейся к ее здоровью. Ей вспоминались вроде бы мелочи. Как должен был родиться Петька. Как Валентин объездил весь город в поисках бумажных пеленок, закупив тысячу штук. Финские пачки заняли полкомнаты — свекровь поджала губы, смиряясь с непорядком. И голос его, когда он позвонил ей в роддом на следующий день после рождения Пети: «Танюша, ты?»
И, пустая, легкая, непривычно невесомая, услышав всхлипывающую паузу, она не сразу догадалась, что он плачет.
Телефон стоял в самом конце коридора, огромный фикус заслонял окно, сквозь зеленые листья сыпал неслышный снег.
— Таня, Таня! — бормотал муж и, не справившись с собой и стыдясь этого, повесил трубку.
А так хотелось ему все рассказать — так долог был путь до конца коридора.
...Давно себя не помня, ощущая себя куском страдающего мяса, потерявшего облик человеческий, она металась уже двое суток, охрипнув от напряжения борьбы, совершавшейся независимо от нее ниже поясницы. «Что ты, девка, пищишь? — раздражалась нянечка. — В голос кричи, дура, помрешь — не заметят». Таня начала кричать, но и крик не помогал.
А когда все кончилось, за окном шел снег, редкий, медлительный, над крышей соседнего дома пробивалось бледное солнце, на секунду Таня куда-то провалилась, муж склонился над ней низко-низко, глаза в глаза. «Мальчик», — сказал муж почему-то женским голосом. «Женщина, да очнитесь, у вас мальчик», — тормошила ее акушерка, Петьку уже успели унести. Солнце поднялось над домом, освещая огромную белую комнату, отблескивая на потолке зайчиками хирургических инструментов, разложенных на столике рядом (неужели ими что-то делали?). Солнце подсвечивало розовое тело женщины, лежавшей, опираясь на локоть, на соседнем столе. Розовая женщина излучала сияние, светилось ее лицо, светилось тело — такой меры одухотворенности Таня не видела с тех пор не только в жизни — в живописи никогда. Вспоминая ее потом много раз, Таня думала о том, что вся тысячелетняя история искусств, в сущности, чисто мужское занятие, ни одному художнику-мужчине не удалось до сих пор запечатлеть женщину в эти первые минуты, и то, что случайно подсмотрела Таня, никогда не станет достоянием всечеловеческим, хотя чудо, творившееся в тихости январского полдня, творилось на земле миллиарды раз и творится среди людей непрерывно. Часа через два она подробно разглядела женщину, родившую одновременно с ней: они попали в одну палату. Косая, с припухшими веками, с привычно озлобленным лицом, она жадно хлебала суп на соседней с Таней койке. Изъяснялась она только матом.
...Когда Таня, вернувшись домой, пыталась пересказать мужу свои впечатления, Валентин отмахнулся: он был занят делом — «стерилизовал среду» вокруг Петьки. Он взял тогда отпуск и сам взвешивал сына до кормленая и после. Он составил «График потребления грудного молока Денисовым Петром Валентиновичем» и, если Петька не набирал средненедельную норму, сам волок объемистый куль одеял в детскую поликлинику, Таня едва поспевала за своей семьей. В поликлинике Валентин сам освобождал Петра Валентиновича от вороха разноцветных пеленок, сам разговаривал с врачом. Таня же, входя в кабинет, жалась к стенке, стараясь занимать как можно меньше места — Денисовых получалось слишком много.
...Лишь много времени спустя Таня догадалась, что Денисов невольно обеднил для нее эти первые, самые счастливые месяцы материнства: помогая Тане, он не дал ей насладиться, как это ни глупо звучит, трудностями. Оттесняя, отстраняя ее в самые решительные моменты, он не помогал ей приобретать опыт материнства — ловкие руки прирожденного экспериментатора делали все быстрее ее женских рук, так казалось Денисову, и Таня с покорностью этот порядок приняла, что во многом помешало ей потом в налаживании отношений с Петькой: в первые годы жизни он подчинялся только отцу...
Слишком многое в те первые младенческие Петькины месяцы зависело не от Тани — и режим питания, и сон, и категорический запрет приближаться к плачущему мальчишке с тем, чтобы его успокоить, и запрет подходить к нему ночью — в крайнем случае подходил сам отец. Правда, благодаря всем этим мерам Петька быстро научился не капризничать по ночам, и подходить к нему просто не было нужды, но Таню годами потом точила мысль, что они недодали ему нежности и ласки, что казарменный режим вещь удобная, но вот полезная ли для ребенка, неизвестно. И потом, опять-таки много времени спустя, Таня сообразила, что, в сущности, Денисов воспитывал Петьку по тому режиму, в котором рос у матери сам и который так не нравился ему, будучи на него направленным. Но главным все-таки было вроде бы освобождение, а по сути отстранение Тани от мальчишки в те часы, когда отец был свободен. Даже радости общения в детской поликлинике Тане не дано было испытать в полной мере. Особый, так называемый грудниковый день в поликлинике вызывал у Тани прилив вдохновения. Многочисленные коляски у входа, детский плач, слышный еще с лестницы, и ребята на руках у мам, бабушек, пап — в пеленках, ползунках, запакованные в одеяла, распакованные до голых ножек, беззубые, улыбающиеся, плачущие... И ревнивый огляд друг друга юных мам — спортивно-подтянутых, словно ничего и не было вовсе, никаких родов, и простоволосых, в ситцевых халатах; с тщательно нарисованной косметикой на лицах и распустех с несошедшими желтыми родовыми пятнами... целый мир открывался Тане на пороге поликлиники в грудниковый день. И в тепле нагретого дома, в тепле любви, не тронутой пока ни одним разочарованием, где каждый ребенок по-своему хорош, но твой, это же очевидно, самый лучший, шли захватывающе важные разговоры — о молоке, прикорме, о сне, о том, как набирает вес. Тысячи подробностей, казалось бы таких интимных, но таких похожих, тысячи семейных проблем, в каждой семье своих, но тоже похожих... Таня обретала силы в эти дни, она слушала советы, вникала в наставления старух, а Денисов, глядя на нее, раздражался Таниной общительностью и ворчал, что Таня опростилась, обабилась, и старался, быстро поговорив с врачом, увести ее возможно скорее. Районный детский врач Тамара Ивановна обожала Денисова и в ответственных случаях разговаривала только с отцом — так поставил дело Валентин. Однажды вместо мужа с Таней пошла в поликлинику свекровь, и было то же — холодок отчуждения, отдельность, незаметное старание отделить Петьку как можно дальше от других детей. Это было, по-видимому, их общее семейное свойство, с ним было невозможно бороться, но и смириться с ним тоже не было сил.
...Первое лето после Петькиного рождения они прожили втроем за городом. Возвращаясь вечером из Москвы, муж говорил с порога: «Ложись, я сам». Однажды ночью Таня призналась, что боится оставаться днем одна на пустынном участке, и, если от страха пропадет молоко, чем тогда кормить Петьку?
Под недостроенным домом деловито топали ежи, билась в окно ветка, плохо пригнанные к рамам стекла мелко дрожали, ветер гудел над лесом, словно подтверждая, что Таня права, пора уезжать, они здесь чужие. Валентин прижал ее к себе, гладил вздрагивавшие плечи: «Наплевать на молоко, наплевать на Петьку, — шептал он. Она слегка отстранилась, пытаясь разглядеть его лицо. — Хочешь, скажу правду? Я только тебя люблю, это плохо, да? Я тебя ревную к Петьке. До сих пор не догадалась?» Таня забилась, заплакала в его руках. А ветер все гудел, и ежи все топали под полом, устраиваясь ко сну, и одинокая ветка билась в окно, будто пыталась понять, что происходит в доме.
— Вам нравится именно здесь? — Константин Дмитриевич широко распахнул руки. — Здесь и вправду хорошо. Но лучшая точка на острове — возле церкви.
Цветков коротенько рассказал о пребывании поэта Мандельштама в Армении, о жизни его с женой на Севане, в этом же, подумать только, доме творчества, два месяца жил и всю жизнь потом вспоминал, об изучении им армянского языка. Таня о судьбе Мандельштама тогда еще ничего толком не знала, слушала открыв рот, и все-таки потом возразила:
— Зато отсюда Севан кажется морем.
— Морем? Иссык-Куль еще может показаться морем, только не Севан. Севан такой домашний, обмелевший. Иллюзии, всё иллюзии. По моим наблюдениям, женский мир построен на иллюзиях. Кончается одна, начинается другая. Вечный двигатель женской души. Разве не так? Всмотритесь в себя, вы сотканы из иллюзий.
В маленькой белой кепчонке, не заслоняющей от солнца и пригодной разве что для Прибалтики, Цветков расхаживал, вольно разбрасывая руки, по любимому Таниному пригорку. Ветер надувал широчайшие брючины, казалось, белые штанины, как два паруса, вот-вот оторвут профессора от горы.
— Любопытно было бы построить структуру личности женщины, выделив несовпадающие звенья с миром мужчин. Исследование нужно поручить женщине. Впрочем, виноват, еще король Генрих Четвертый сказал: «Людям ведома лишь противоположная половина рода человеческого, так, мужчины знают многое о женщинах и ничего друг о друге, женщинам же понятны только мужчины».
Могла ли она еще вчера вообразить его рядом? А он гулял по горе, наклонялся к травам, принюхиваясь, присматриваясь, присаживаясь на корточки, застывая подолгу на одном месте. Доставал бинокль и снова застывал, вглядываясь в далекие горы. Худобой, переходящей в одномерность, словно не было в нем тела, только силуэт на фоне неправдоподобно синего с утра неба, напомнил он тогда Тане борзую. И длинная шея, вытянутая навстречу чему-то...
...Исчезающая порода, редкость, не поддающаяся размножению. Три борзые, отрешенные, тонкомордые, не оглядывающиеся по сторонам, несвязанные ничем и ни с чем, прогуливались изредка, ведя за собой на поводке хозяйку, по Суворовскому бульвару в Москве. Собиралась толпа, восхищалась — длинные вытянутые морды, пренебрегая, проплывали мимо. Незадолго до отъезда ее на Севан они с Валей возвращались из «Колизея», смотрели там какой-то детектив. На Чистых прудах остановились поглядеть на лебедей. «На самом деле я люблю в жизни только две вещи — смотреть детективы и спать с тобой», — сказал муж. Вот тут и появилась борзая и застыла недалеко от них. Из соседней стекляшки, со второго ее этажа, слышалось «Горько», видны были мечущиеся силуэты, фонари дневного света мертвенно отражались в воде, лебеди казались призрачными, нарисованными на темной, пожухлой клеенке. Крики из стекляшки все нарастали: молодые стеснялись целоваться. Лебеди неторопливо уплывали в дальний угол. Борзая стояла очень спокойно: на нарисованную свободу лебедей ли она смотрела? Потом так же безмолвно, далеко выставляя передние лапы, отошла от решетки и, проходя мимо, взглянула на них.
...Константин Дмитриевич по-прежнему бродил вокруг, сосредоточенный на своем, чему-то своему улыбаясь. На Таню он не обращал внимания: получалось, что она невольно за ним подсматривала.
— Константин Дмитриевич, вы успели рассмотреть хранительницу церкви? Колоритная внешность, правда?
— Что вы сказали? Нет, я ее не заметил. Зато я зафиксировал обрывок ее фразы, она сказала экскурсантам о битве двенадцатого века: «Мы решили стоять до конца». Я зафиксировал ее «мы». Стилистически оно неуместно, психологически же великолепно: о событиях восьмивековой давности сказать «мы». Полное отождествление себя с историей, в одном местоимении — все величие народа.
— А когда у вас лекция?
— Какая лекция? — он запнулся. — Лекция назначена на послезавтра, — видимо, он совсем не умел врать. А может, и впрямь прилетел в Армению по делам?
— Значит, эти два дня вы пробудете здесь?
— Как прикажете, милая Таня.
— Тогда надо договориться с директором о ночлеге.
— Давайте лучше помолчим, мне так хорошо здесь.
И Таня притихла, поразившись тому, что Константин Дмитриевич выступил сейчас в обычной ее роли: это она всегда просила мужа «давай помолчим».
Солнце начинало припекать. Отыскивая едва протоптанные тропинки, они спустились на ту сторону горы. Там было много тени — какие-то кустики, остатки развалившегося сарая, длинный стог сена — они спрятались в его тень.
Пахло сеном, одуряюще пахло травами и близкой водой. На этой стороне озера открывалось настоящее море, и волны здесь настоящие были и, как положено волнам, разбивались о берег. Чайки нахально разгуливали по кромке воды, ни одного человека не было видно на берегу — пустынная, продуваемая всеми ветрами сторона, даже трудолюбивые монахи, хозяйничавшие на острове в течение многих веков, не сумели ее освоить. Константин Дмитриевич все молчал, нашел кустик горного чеснока, пожевал, походил босиком по берегу, вернулся, посидел рядом с Таней, опять поднялся, скрылся из глаз, принес букет красных маков. Наконец заметил ее нахмуренное лицо.
— Скажите, милый моему сердцу человек, над чем вы здесь работаете? — и осторожно, едва касаясь, погладил ее по руке.
— Я здесь отдыхаю, — вызов в голосе был почти незаметен, но он услышал.
— Вы сердитесь?
Она еще больше нахмурилась.
— Бога ради, не сердитесь, но это совершенно непозволительная роскошь — разрешать себе не работать. — Он взглянул на нее внимательно, и никакой мягкости уже не было в его глазах. — На вас лежит печать божественного прикосновения, у вас дар. Никуда вам от своего дара не деться. Факт неприятный сам по себе, я еще не встречал человека, которому его талант принес счастье или уж тем более украсил бы жизнь близких ему людей. — Константин Дмитриевич вздохнул и еще сосредоточеннее оглядел Таню, точно взвешивая, сколько бед у нее впереди. — Ни покоя, ни счастья ваш дар вам не принесет, могу дать расписку. Мы запечатаем конверт и вскроем его через десять лет. Хотите?
Далекие горы на той стороне двигались, спеша куда-то, и казались живыми: ущелья высветлялись на солнце и снова уходили в тень.
— Разумеется, вы можете построить свою жизнь по-другому, стать известной, печатать в газетах рассуждения о психологии, сейчас это модно, вы можете стать обозревателем на телевидении или завести уйму романов. Согласитесь, к таланту это имело бы маленькое отношение. Это была бы эксплуатация таланта, притом очень дешевая. Вы понимаете меня, Татьяна Николаевна?
Таня решительно его не понимала, она не понимала, к чему этот разговор, когда так чудно пахнет сеном, когда уже прогрелась вода и можно прыгать в волнах и можно к тому же просто поболтать. Она намолчалась за прошедшую неделю, только слушала: ей, чужой, а потому безопасной, рассказывали по вечерам длинные истории писательские жены.
— Для нашей сложной профессии вы непозволительно счастливый человек, Татьяна Николаевна. Все слишком устроено в вашей жизни, — взглянув на нее остро, — так позволительно жить математикам, физикам, так называемым технарям. Нам — нельзя.
Горы на той стороне задвигались еще быстрее, чайки затараторили свое, наверное сочувствовали Тане.
— Вы советуете мне немножечко пострадать? Если хочешь стать психологом, сначала стань несчастной. Ну, а если я не стану?
Чайки в ответ загалдели одобрительно, заполняя его долгое обескураженное молчание.
— Таня, милая, вы меня неправильно поняли, я совсем о другом. Ну не хмурьте лоб, он у вас такой прекрасный. Большой прекрасный лоб, и веснушки появились возле глаз, очень милые веснушки, совсем детские. Не хмурьтесь, это вас старит, — он снова осторожно погладил ее по руке, по плечу. Рука его казалась неживой на ее голой, почти черной коленке, только пульсирующие жилки подтверждали ее достоверность. Она поглядела на его руку — он нехотя убрал. — Когда тело сильное, оно искажает вокруг себя пространство. Именно за этот счет изменяются тела в пространстве. Это заметил Эйнштейн. Я это к тому говорю, что вы еще не осознаете своей силы. Но ваша сила уже искажает пространство вокруг вас, притягивает к вам людей. Вы не задумывались над тем, почему это происходит? Вблизи вас люди становятся лучше. Почему? Одна из загадок жизни. Но сам факт вашего присутствия обогащает. Если вдуматься, все остальные параметры по сравнению с этим глубоко несущественны.
Что ему можно было ответить? Горы на горизонте убегали все быстрее, еще острее пахло сеном, и глаза у него стали совсем печальными, и великая беспомощность открылась в них, когда он на минуту снял очки.
— Вы все еще сердитесь на меня? — Надел очки, быстро поднялся, улыбаясь смущенно: — Хотите, пропрыгаю сто раз на одной ножке? Считайте! Хотите, скажу одну важную новость? Хотите? Не бойтесь, ничего страшного. Я счастлив, Таня. Я даже не помню, когда это со мной было последний раз. Танечка, милая, вы же про меня ничего не знаете, вы думаете, я — это тысячи прочитанных книг, вытряхнутых в пустой череп. Только книги и мысли. — Константин Дмитриевич снова сел, подмял под локтем сено так, чтобы удобнее было смотреть на Таню. — Я — это совсем другое. Это как я летел к вам на самолете и боялся, что самолет разобьется и я вас больше не увижу. Это как я тяжело болел, как тушил студентом пожар. Я бесплодно рисковал жизнью, теперь я это понимаю, через пять минут приехали пожарники. Но с тех пор душа стала какая-то другая: я понял, если ввязаться в дело, надо идти до конца. Вы будете смеяться, но как бы я понял себя, если бы не пожар. Мальчишке невозможно понять, что такое отчуждение. Я есть я, и я не есть я. Я не в силах понять, как я могу превратиться в ничто, но существуют, оказывается, и другие люди и их интересы. Вам не скучно меня слушать? Пустяк, я веду на сборах отряд по азимуту, люди мне верят, а я их не выведу, я сбился с дороги. Глупость, но провал на защите диссертации с этим чувством несравним. Эти топавшие за мной люди создали меня таким, какой я есть — безалаберный, много работающий, шалый... И еще множество событий, но в эти минуты я чувствовал такое напряжение душевных сил, что формировался как личность. И как личность, знаю еще одно, сейчас вы опять начнете на меня обижаться, — несчастье гораздо богаче счастья. Впрочем, ни одна женщина со мной не согласится. Такова ваша природа. Пойдем-ка лучше купаться.
— Константин Дмитриевич, зачем вы приехали? — вопрос выскочил сам.
Неистребимая манера задавать вопросы, которые мудрая женщина не задаст ни при каких обстоятельствах. После ответов на них что-то непоправимо меняется в человеческих отношениях... как недозревшее надкусанное яблоко, оказавшееся кислым, — его не хочется доедать. Простые вопросы приближают исход. Но как было удержаться: Цветков разговаривал с ней так, будто писал очередное письмо из своего бестелесного далека. А между тем сидел рядом и уже по одному этому обстоятельству не был профессором, самым для нее умным на свете, и ни о чем серьезном научном и печально ненаучном она уже не могла думать — пусть студентам своим лекции читает об отчуждении.
Никакого отчуждения от этого малознакомого странного человека она больше не чувствовала. Всего несколько часов прошло... неужели это она думала вчера, слушая нескончаемо печальный рассказ одной здешней дамы о любви, разрывах и разводах (после ужина они сидели в Таниной комнате, мазали друг другу обгоревшие спины сметаной), неужели это она вчера с облегчением думала, что ее-то жизнь уж во всяком случае навсегда размечена и определена?
Константин Дмитриевич замолчал надолго, опустил голову, задумался, складки жестко сомкнули губы.
— Я не писал вам? На стене моего дома приколотили мемориальную доску, каждый раз, когда возвращаюсь, меня встречает отцовский профиль, искаженный до неузнаваемости. И каждый раз напоминает — больше у меня нет дома. Впрочем, об этом не пишут в письмах. Я слишком неустроенный человек, Татьяна Николаевна. Или дефект кроется во мне? Может быть, мужчине для того, чтобы быть счастливым, следует стать немножко женщиной? Ссориться, мириться, вместе обсуждать покупки, жаловаться на жизнь: «спина что-то чешется, зубы болят»? Для меня процесс общения с женщиной — прерывен. Мне хорошо или плохо в отдельные минуты. Самое ужасное, что это именно отдельные минуты, а большую часть времени женщины рядом словно и нет. Вернее, нет к ней никакого отношения. Перерыв непрерывности — женщины этого не прощают. Я понятно говорю?
Он говорил непонятно, то есть тогда, в те ее двадцать шесть лет, ей было непонятно, но какое это имело значение? Соломинки со всех сторон уютно прицепились к его старенькой тенниске, и было в них что-то милое, домашнее, трогающее сердце, что если не отменяло, то хотя бы отчасти смягчало ненужные слова, которые он продолжал по привычке произносить.
— Поздно вечером она позвонила с практики, сказала, что заболела, просила за ней приехать, ну и я... — он вертел в руках алый мак, съежившийся от жары, и медленно обрывал лепестки, словно отмеряя дозы трудной откровенности. — И я сделал предложение, минута жалости, но слова были сказаны. Телефон стоял в кабинете отца, у его постели. «Ты погубил себя!» Отец вышел из комнаты. И самое удивительное, я отчетливо понимал — отец прав. Впрочем, я не уверен, стал ли бы я тем, кем я стал, если бы не ее звонок. Вполне вероятно, ценой несчастья я заплатил за реализацию себя как личности, можно ведь и так рассудить.
...Потускневшее, жалкое лицо жены Константина Дмитриевича представилось Тане: и как она сама откупоривала бутылку вина, и как виновато разыскивала исчезнувшую в ворохе бумаг стенограмму, и как сама перетаскивала пишущую машинку...
— Впрочем, пока отец был жив, все скрадывалось: у него был ваш дар — насыщать собой пространство. Обязательный общий обед, общий чай, за ужином отец рассказывал — существовали жесткие семейные традиции. Жена до сих пор этого не понимает — не может простить, что кончилось то, что по сути не начиналось. Теперь она ездит к моим родителям на кладбище, поливает цветы — молчаливый упрек в том, что я не такой, как папа. Я холоден, я подавляю молчанием, я могу неделями ее не замечать, мне неинтересны ее платья, я прерывен... я очень трудный, об этом я вам писал, Таня. — Оборвал мак до конца, разжались складки у губ, попытался улыбнуться, быстро взглянул на нее и тут же отвел глаза: — Пойдем купаться?
И таким близким, родным ощутила Таня его в эту минуту, и перестала замечать белые штанины и раздражающе-рыжие сандалии, и беспокойно приревновала его вдруг к двум утренним ни в чем не повинным гостьям, какое они право имели так заглатывающе жадно на него глядеть, и приревновала их к нему — нашел перед кем пушить хвост! А потом сразу все вдруг ему простила, и девиц, и Катулла, и все остальные, пока неизвестные ей грехи.
Горы все еще шли куда-то, но уже побледнели, тени лежали резкие, простые, до настоящей жары оставалось совсем немного, и озеро начинало бледнеть, выцветать до вечера, когда оно снова наберет густую, тяжелую синеву.
Таня потянулась погладить его по небритой щеке. Что мелькнуло в ее лице? Он отвел руку.
— Я уеду сегодня, — сказал профессор, — вы не возражаете, Татьяна Николаевна? — И в глазах его Таня прочитала страх.
Горы на горизонте внезапно остановились. Она пожала плечами и пошла в воду.
Десять лет назад это было...
Через несколько дней после тети Капиного юбилея позвонил Костя и позвал Таню на семинар, куда они оба ходили много лет и где собирались обычно одни и те же люди. Семинар был не то по структурной лингвистике, не то по поэтике, непонятно, но приятна была сама неопределенность его назначения, тематическое разнообразие читаемых там докладов. Живой обмен мнениями по вопросам литературы, мифологии, истории культуры — вот что привлекало к этому семинару, куда съезжались не только из разных московских институтов, но и из других городов — Ленинграда, Риги, Киева, Тарту. Математик, экономист, физик... человек любой профессии мог представить на семинар доклад, если он касался вопросов культуры. Но, странное дело, посторонних людей на этих семинарах почти не бывало: посторонние либо исчезали бесследно, либо быстро становились причастными. На этот семинар много лет назад, в один из своих приездов в Москву, привел Таню Константин Дмитриевич, и с тех пор день семинара молчаливо признавался ими как Их День, который они обыкновенно проводили вместе.
И потому после семинара (он закончился рано, около четырех) они решили пообедать в ресторане «Баку», который недавно заново открылся после многолетнего ремонта. Конечно, надо было бы еще кое с кем после семинара поговорить, следовало бы пригласить пообедать приехавшего из Ленинграда Костиного старого сослуживца, следовало бы... но Косте так хотелось побыть с Таней вдвоем. И Нонна еще некстати возникла в последнюю минуту, словно нарочно пришла, карауля Цветкова, — собранные в пучок волосы, скромный костюм, — вид примерной гимназистки. Она издали уверенно кивнула Тане, подошла к Косте, что-то уверенно начала ему говорить, он согласно и торопливо закивал, отступая, пятясь к выходу из зала, она наступала, видимо не понимая, пока Костя не оказался вблизи Тани, и тут наконец Нонна отошла к каким-то мальчикам, девочкам, которые уже были ей знакомы, но не повернулась к Косте спиной, а встала вполоборота, наблюдая, как Цветков, взяв Таню под руку, стремительно выводил ее из тесного коридора вниз, на лестницу, с тем чтобы схватить такси и скорей в ресторан. Костя панически боялся, вечной опаской тесно зависимого от прихотей общественного питания человека, что ближе к вечеру все столики в ресторане окажутся заняты.
Такси поймать не удалось, и всю дорогу Костя заставлял Таню бежать, сначала к метро, потом к троллейбусу, потом, последние сто метров, взявшись за руки, они неслись по улице Горького, задевая прохожих. А ресторан между тем был почти пуст.
— У меня куча денег, — выдохнул Костя, когда они наконец не сели — упали за столик. — Зарплата и за аспирантов получил, — давай сегодня кутить.
— Посмотри, как стало уютно! — оглядывалась вокруг Таня.
— Уютно? — Костя не повернул головы. — Да, как будто бы неплохо. Впрочем, в этих варварских украшениях я ничего не понимаю.
К ним подошел официант, восточного типа красивый молодой человек с лицом длинным и надменным, свысока посмотрел на Костю. С Цветковым так всегда получалось — в лучшем случае официанты обращались к нему со снисходительной жалостью. Так же как Тане, кстати, никогда не отвечали ни на один вопрос продавщицы в магазинах. Принципиально, словно сговорились — грандиозный бабий заговор против тонкого голоса, невидного роста, неумения себя поставить.
...Однажды Таня с Денисовым на спор обошли магазины по левую сторону Нового Арбата. Тут важна эта оговорка — левая сторона. Они различны — левая и правая стороны московского проспекта. Левая, так сказать, промтоварно-продовольственная, бойкая, толкучая, с соблазнительными витринами, с толпами народа, озабоченного покупкой одежды, сервизов, марочных вин и водок, индеек и праздничных тортов. На левой стороне «гуляли», радостно тратя деньги. По правой ходили совсем иные люди — книжники, меломаны — охотники за интеллектуальной дичью. Походки, голоса, разговоры — все здесь было другое. На правой стороне у Тани появлялся какой-то шанс, что ей ответят. На левой — никогда. Так оно и случилось. Денисов стоял в стороне и посмеивался: продавщицы Таню не замечали, тщетно повторяла она свой вопрос второй и третий раз, глухое раздражение отражалось на их лицах, только и всего. Тогда Денисов придвинулся к прилавку, и... продавщицы-красотки тут же обратили к нему любезные взоры. И в каждом магазине повторялось одно и то же: ресницы их вздрагивали, лица оживали, с них сходили усталость и скука, лица становились милыми и нежными. И открывались в них беззащитность, неустроенность, мечта... верная жена, преданная мать, рачительная хозяйка — извечное женское дело еще не было исполнено. Бородатый, импортно-кожаный Денисов появлялся у прилавка воплощенной мечтой, от него исходила уверенная мужская сила и то равнодушие, которое больше всего и убеждает в силе. Построить, свить, взрастить свое, кровное... вся горечь уходивших годов оборачивалась, наверное, против таких, как Таня, — за версту видно замужних, благополучных и еще чем-то недовольных...
И Цветков, и Таня, оба были беспомощны перед лицом московской торговой и общепитовской сети. Даже заказ в ресторане Костя не умел сделать — легко, небрежно и вместе с тем необидно давая понять, что вознаграждение впереди. Он пытался заказать сухое грузинское вино, которого в азербайджанском ресторане быть не могло, и это сразу выдавало его неискушенность, он не знал, какие блюда в каком порядке следует заказывать, то есть нарушал ритуал; было видно, что ему и Тане все равно, где сидеть, все равно, что есть, они могли позволить себе истратить много денег, но при этом получали удовольствие совсем от другого, не ресторанного, и официант это чувствовал и разговаривал с ними неуважительно, как с людьми, не понимавшими толка в удовольствии жизни. А может быть, пришло Тане в голову, Костя унижал официанта своим суетливым подлаживанием к его миру: чем больше пытался Костя быть обаятельным и любезным, тем яснее становилось, что на самом деле ему все глубоко безразлично — и пловы, и шашлыки, и марки вин, и то, что скоро начнет играть оркестр и можно будет потанцевать и повеселиться. Наконец заказ был сделан.
— И еще кувшин шербета, — добавила Таня.
— Зачем шербет? — поморщился Костя. — Сладкий сироп, не более того. Почему не минеральная вода, Танечка?
— Шербет пахнет розами.
— Ну, если жизнь для тебя еще пахнет розами, я молчу, — иронически откликнулся Костя.
— Минеральной воды у нас не бывает, — выждав паузу, еще ироничней отнесся к Косте официант и с ленцой, расслабленной походкой удалился.
— Слава богу, — вздохнул Костя, — с заказом покончено, остается терпеливо ждать. Ты мне скажи, тебе совсем не понравился доклад Голодкова? У тебя такое недовольное было лицо, когда ты его слушала...
— Знаешь, Гриша сделал слишком красивый доклад. Меня насторожил заголовок: «Роль статуарности в произведениях Пушкина». Много претензии и непонятно.
— Почему непонятно?
Таня пожала плечами.
— Ты зачем хлеб жуешь? Опять ничего не ел? — обеспокоенно спросила она.
Вид у Кости был неважный — желтоватые круги под глазами, смятое лицо, тусклый взгляд из-под очков.
— С утра у меня была лекция-четырехчасовка, в перерыве на кафедре чаем поили, с кексом. Кекс с утра, на пустое пузо, сама понимаешь.
Таня поежилась, поправила ему галстук, выбившийся из-под пиджака, серый одноцветный галстук, завязанный мелким немодным узлом. Рубашка была несвежая, но это уж как всегда, Костя такие мелочи не замечал, и бесполезно было бы сетовать и возмущаться.
— Почему ты не носишь денисовский галстук?
— Какой? Тот французский? — Костя выразительно пожал плечами. — Не знаю, милая, не хочется как-то, не идет он мне. Не сердись, — Костя погладил ее руку, — куплю новый. — Он искательно заглянул Тане в глаза. — Я тебе не нравлюсь? Некрасивый, да? Впрочем, оставим это, — он обиженно дернул подбородком. — Скажи, почему тебе не показался Голодков?
— Понимаешь, — вздохнула Таня, — сам он не знает, что говорит, твой Гриша. И это при том, что в докладе его что-то мелькало. — Таня на секунду задумалась. — Смотри, герои у Пушкина гибнут, сталкиваясь с неподвижностью, статуарностью, чем-то роковым и гибельным для личности, — идея современная, можно сказать, психофизиологическая: стресс героя — холодный антистресс возмездия. Под эту идею можно было бы собрать массу фактов.
— Танечка, умница! — Костя покровительственно улыбнулся. — Голодков ни словом об этом не упомянул.
— Естественно, Голодков филолог и говорит только филологическое.
— Но позволь, Танечка, ты несправедлива, умница моя, я тобой доволен, но ты несправедлива. Гриша говорил о способах общения у пушкинских героев, это уже какая-то попытка прорваться дальше. А., жизнелюбец и герой, сталкивается с Б., стремясь получить от него некое наслаждение — власть, славу, деньги, вещи по сути незаконные, не причитающиеся ему по праву.
— Герои всегда получают то, что им не положено по праву.
— Умница! Но у Пушкина важна закономерность — все его герои терпят поражение от всевластного, неподвижного Б. Вот в чем идея Голодкова, и ты знаешь, я полагаю...
Костя не успел договорить, появился официанте пышным блюдом зелени, с маринадами — маринованным чесноком, баклажанами, перцем, редиской, редкой в это время года, помидоры горой лежали на блюде, малиновые, сочные, совсем не московского вида.
— С горячим подождать? — лениво спросил официант, понимая, должно быть, что они не торопятся.
— Разумеется, — подчеркнуто любезно отозвался Костя.
— Ну? — спросила Таня. — За что пьем?
— За наши доблести, ура! — Костя выпил, поморщился, мужественно похвалил неизвестное ему вино и начал стремительно есть. Минут пять он ел спокойно, шутливо почмокивая, вздыхая, наслаждаясь, но на большее его не хватило. Костя забеспокоился, полез в портфель, достал листок бумаги, из кармана пиджака вынул ручку. Таня, не обращая на Костю внимания, продолжала с аппетитом есть. А Костя между тем уже расчерчивал свой листок на три части — «А», «Б», «название произведения».
— Костя, уймись, я тебе положила на тарелку вкусные вещи.
— Не мешай, Танечка, я хочу договорить. Видишь, я пишу — «Борис Годунов».
— Загляни в свою тарелку, ну пожалуйста! — взмолилась Таня. — Это так вкусно!
— Распустилась совсем, — ворчливо сказал Костя, — чревоугодница несчастная, слушай, видишь, я написал — Борис Годунов... кого он у Пушкина боится? Мертвого, то есть статуарного младенца. А еще? А еще Борис как бы разбивается о статуарное молчание народа: «народ безмолвствует» — и в эту минуту безмолвие народа напоминает о близкой гибели самозванца. Идем дальше. Тебе интересно?
— Я это сегодня уже слышала!
— Нет, ты не так слышала. Дальше идем. «Полтавская битва». Авантюрист Мазепа и Петр. Петр в поэме неподвижен, статуарен, он не личность уже, а олицетворение государственности. «Евгений Онегин» — в ту роковую минуту, когда он приходит молить Татьяну о любви, слышны командорские шаги генерала. Германн в «Пиковой даме» и старая графиня. Кто она, как не мертвец, статуя? В «Медном всаднике» еще эффектней. Петр там — настоящая статуя.
— Костя, давай выпьем! — предложила Таня.
— Ты не слушаешь, бездельница, совсем отбилась от рук. Погоди, — заторопился он, — Пугачев и Екатерина...
— Костя! — перебила его Таня. — Бог с тобой, ладно. Ты мне скажи, эти А. и Б. в самом деле тебе в Пушкине что-то новое открыли?
— Почему непременно новое? — возмутился Костя. — Как ребенок, право. Для тридцати голодковских лет вполне приличное сообщение. — Костя взял горсть травы с блюда, пожевал, поморщился, поспешно запил вином, сморщился еще больше, поковырял то, что Таня положила ему на тарелку. — Это что такое? — спросил он подозрительно.
— Это баклажаны.
— А трава как называется? Горькая какая-то.
— Запомни, по-русски просто мята. Ее надо есть с сыром.
— Да, вспомнил, ты хочешь выпить? По лицу вижу. Сейчас выпьем. Зря ты только на Гришу кидаешься. — Он замолчал внезапно, приложил палец к губам, задумчиво склонил голову набок — значит, думал. — Ты знаешь, я вдруг сообразил, что Голодков прав, — Костя улыбнулся. — Напомни мне, чтобы я ему кое-что объяснил. Помнишь пушкинские стихи «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем»? Помнишь, о чем они? О женщине, которая холодна, как статуя... вот-вот, в них ключ к Гришкиному докладу. Если учесть, что Пушкин любил сравнивать последние мгновенья любви с гибелью... да, все сходится, ты права, это ты мне подсказала, все это очень глубинно, все повязано с судьбой самого Пушкина, его предчувствиями и страхами: холод, рок, столкновение с неведомым, несущим гибель, да-да, ты права, стресс человека, идущего навстречу смерти... Тебе не нравится то, что я говорю, да? Сейчас замолчу, оставим это, не будем о печальном,..
Официант принес им плов, с подчеркнутым уважением — не к ним, к еде, пище, продукту! — разложил его по тарелкам. Плов оказался вкусным необыкновенно, с травами, изюмом, подкрашенный чем-то желтым, и Косте невольно пришлось замолчать.
...Денисов, должно быть, давно покормил Петьку, вернувшегося из школы, и, наверное, сходил в магазин, но ужина Таня им не оставила, скоро придется начать торопиться домой.
— Милая, — Костя внезапно поднял голову, — знаешь, что меня беспокоит? — Он легко, одним пальцем коснулся ее руки. — Ты нехорошо настроена, какая-то ты фыркучая сегодня. Ну что тебе этот Голодков? Что делать, милая, не всем быть умными, — он вздохнул, — ум — такой тяжелый крест. Впрочем, к чему тебе мои назидания, с тобой я элементарно глуп, это факт. Кстати, я прислушался к себе и понял, что не наелся. А ты?
— Давай закажем еще плова, а может, хочешь шашлыка? — предложила Таня. — Только скажи, который час?
Костю передернуло.
— Не смотри на часы, рано еще. Давай закажем два шашлыка и два плова.
— С ума сошел! Не съедим!
— Уже сошел, ну и что? Ты разве не знала?
И они все это заказали, и еще бутылку коньяка, так попросил Костя, и все равно суровый официант их заказ не одобрил, ибо не в силах человечьих было бы столько съесть — тогда зачем переводить продукт? Они выпили вина и снова замолчали. Таня подъедала по зубчикам маринованный чеснок, лиловатый, тугой, недавно, видно, приготовленный, острый настолько, что захватывало дух. Она поймала себя на мысли, что Костя, наверное, прав, то, что она таила в себе последние недели, уже прорывалось наружу. Что ей, на самом деле, Гриша Голодков, почему она так строго его осудила, лохматого, иссиня-бледного Гришку, непомерно тощего в своих протертых джинсах? Голодкову за тридцать, жене его тоже, она сидела сегодня рядом с Таней, пухленькая, добродушная блондинка; семейство Голодковых все еще не защитилось, денег мало, двое детей, оба работают не по прямой своей профессии, в каких-то скучных институтах, и вместо того, чтобы подрабатывать деньги, Голодков сидит вечерами над Пушкиным, и жена его это одобряет, слушала сегодня Гришу, гордясь и сияя. Ну, а то, что Гриша целиком в плену у того, как принято было последние пятнадцать лет разбирать тексты исследователями, принадлежавшими к так называемому структуралистскому течению... за что тут осуждать Гришу? Всесилие все той же научной парадигмы, о которой в последнее время много думала Таня. На этой улице, в этом доме, на этом семинаре — было принято разговаривать только так. Голодков со студенческих лет усвоил и этот стиль разбора, и жаргон, и способ комбинирования фактов, и способы их подачи. Получилось грамотно, пристойно, не хуже, чем у людей... Странное чувство, но нынешний семинар показался Тане прощанием с тем, что когда-то, в дни ее ранней молодости, Таню так захватывало. А сегодня остался горьковатый привкус поминок. Поминок по любому виду разъятия как способа исследования, вдруг подумала Таня. Может быть, не случайно взлет структурализма пришелся на те же годы, что и бум в точных науках, пришло ей в голову. В сущности, в периоде «бури и натиска» лежал тот же принцип, что и в физике, — точность, препарирование на куски с тем, чтобы в срочном порядке открыть тайну, познать чудо и, познав, немедленно этим чудом воспользоваться. Для чего, собственно говоря, было разымать Пушкина, Лермонтова, Тютчева? Чтобы срочно обучиться сочинять подобное — гениальное, таинственное, невоспроизводимое? Воспроизведем! — это был пафос времени. Зачем? Это был совсем другой вопрос. Зачем ставить на конвейер Пушкина, Шекспира, зачем машинам сочинять человеческую музыку? Теперь, спустя много лет, нам это неясно и даже смешно, но шестидесятые годы прошли под знаком ускоренного познания чуда жизни. Все они, совсем тогда молодые, и впрямь ожидали неслыханных взлетов, все и впрямь жили надеждой, и в психологии после многих лет застоя так было, Таня пришла в науку как раз в это время. Это было время горячечных ожиданий и напряженной работы в надежде перевернуть, изменить лицо науки и тем самым лицо человеческое в сторону точности и кибернетического оптимизма.
И лицо человеческое отвернулось от нас, подумала Таня. Оказалось, что способ познания мира и самих себя с помощью разъятия не только не продуктивен, но и невозможен надолго для плодотворной работы ума. В этом, может быть, все дело? Скальпель, как выяснилось, отнюдь не безвредная вещь, если он касается не физических законов, а тех, по которым живут люди. Странно, но Костя не ощутил сегодня холодного ветра покинутости, оставленности, ухода. Источник уже бил где-то в другом месте или еще не бил, пробивался, копил подземные силы... что там рождалось? Таня не решилась бы предсказать, а спрашивать об этом Костю... вдруг не поймет, вдруг обидится — за себя, своих друзей, за свое прошлое, наконец... И Тане стало неловко перед ним: если ему не сказать, то кому же, если не с ним сомневаться, то с кем же? Не с Денисовым же, Денисов был бы счастлив, о, как бы муж обрадовался, если бы Таня открылась ему в своем сегодняшнем разочаровании, он бы и опоздание домой ей простил, рассматривая этот вечер как шаг к освобождению от пут никчемных гуманитарных заблуждений. Денисов был противник всей этой «муры» с самого начала, он не желал слушать, он смеялся над работами академика Колмогорова, но не потому, что это недостижимо, — потому что не нужно. Танины сомнения шли с другой стороны, их с мужем позиции не сближая. Но все равно Денисов бы радостно приветствовал отступницу!
— Ты права, Танечка, — услышала она голос Кости, — помнишь, недавно ты сказала мне, что в наших науках важна роль личности. У гуманитариев, сказала ты, нет даже иллюзии объективности науки, и потому так важен аромат личности, ее масштаб, помнишь? Ты перед отпуском своим мне это говорила.
— Это ты о Гришке?
— Конечно, я понял, почему он тебя разочаровал, поэтому — средний масштаб, нет обаяния таланта, все изъяны тотчас лезут наружу.
— Да, сразу обнажается, что это направление на излете...
— Ну зачем опять так резко, Танечка?
— Да не резко я, Костя, мне жалко.
— Кого тебе жалко?
— Гришку жалко — столько труда, самоотверженности, и зачем? Никто никогда не узнает, зачем мы работаем, зачем Гришка не спал ночей, зачем они с женой нуждаются...
— Танечка, ты меня беспокоишь, — Костя заботливо на нее поглядел, покачал головой, — просто очень, я даже заволновался. Что с тобой, милая? Что случилось? Расскажи!
— Согласись, это было бы нелепо... — пожала плечами Таня.
— Почему нелепо, ничего не понимаю...
— Рассказывать тебе... я тебе никогда ничего не рассказываю. — Костя отвел глаза. — Ты же не хочешь знать на самом деле.
— Почему опять так резко, Таня?
— Знаешь, давай лучше есть плов. Или поговорим о Пушкине. Не хочешь? Тогда давай закажем орешки, помнишь, здесь вкусные бывают, соленые такие...
— А ты красивая сегодня, — сказал Костя тихо, — эта кофточка, вот именно такой плавный воротник тебе к лицу, и цвет идет. Только глаза грустные, странно, у тебя все наоборот: когда ты веселая, глаза у тебя серые, а когда грустная — синие. Я всегда все о тебе знаю по цвету глаз. Разве я тебе в этом не признавался? — Костя посмотрел в сторону. — Не обращай на него внимания, пройдет, все проходит, поверь мне, милая, не трать на Денисова душевные силы, твои силы драгоценны.
— Ты нехорошо сейчас говоришь!
— Согласен, виноват, сорвался, давай лучше выпьем за нас с тобой. — Таня посмотрела на него, он поправился: — Чтобы в рестораны мы с тобой ходили почаще. Ты меня совсем забросила в последнее время... — Она снова взглянула на него, он, видимо, решил не дать ей заговорить: — Молчи, пей, вино хорошее, кстати; выпей, тебе полегчает. Что, хуже стало? Плакать собралась? Ну вот, совсем бирюзовые стали глаза!
Костя удивительным образом это с Таней умел — смять любой разговор и любое настроение, как незначащую бумажку, смять и отбросить в сторону. К счастью, заиграл наконец оркестр, и можно было послушать музыку, оставалось только справиться со слезами.
Куда деваются непролитые слезы? Этот вопрос занимал Таню с детства; «высыхают», — говорила тетя Капа, но Таня ей не верила, она была убеждена, что слезы вливаются обратно и снова ждут подходящей минуты. Поэтому пролитые слезы легче непролитых, Таня это давно знала...
Оркестр начал программу с протяжной мелодии, ритм ее постепенно убыстрялся, и вот выскочил, темноволосый человек и пошел кругом, поплыл и поднял руки, и к нему на зов протянутых рук вышла молоденькая девушка в модной красной юбке; в посадке головы, в плечах, в округлости рук ее было древнее, горделивое, мягкое, податливое — восточное. Таня с Костей смотрели молча, в зале начали прихлопывать в такт, и Таня сквозь слезы тоже захлопала, Костя улыбнулся: «Совсем ты как маленькая, впрочем, это к счастью, наверное, — так легче жить...»
Официант, двигавшийся уже гораздо быстрее, поскольку публики в ресторане заметно прибавлялось, принес им шашлыки и две порции плова. Он установил блюда, забрал пустые тарелки, но раскладывать еду не стал, усмехнулся только, поглядев на Таню, как бы призывая ее к молчаливому сговору, то есть предательству Цветкова, совсем маленькому, микроскопическому, незаметному, — молодого, здорового мужчины по отношению к мужчине немолодому, малоздоровому и чудаковатому. «Почему бы нам над ним и не посмеяться чуть-чуть? — предложили ей, в долю секунды, глаза официанта. — Мы-то с вами другие люди, и вообще...» — «И вообще — оставьте нас в покое», — ответили Танины глаза, защищая, оберегая Костю, словно на него собирались нападать. «Ну и хлебай на здоровье со своим малахольным», — официант холодно удалился.
А Костя ничего не заметил. Он налил Тане коньяку и сам выпил, уже без тоста, он вообще сегодня много пил, гораздо больше обычного, и против обычного совсем не пьянел.
— Острый коньяк, правда? — сказала Таня. — Пей осторожней, он сильно пьянит.
Костя засмеялся:
— Я трезв, Танечка. И мне хорошо. И я хочу, чтобы тебе стало хорошо тоже. Выпей еще. Ну хоть глоток, разом, теперь закуси. Правда, вкусный шашлык? Это была неплохая идея — заказать шашлыки. — Он прожевал кусок, кивком поблагодарил Таню за то, что она полила ему соуса, обмакнул мясо в соус, повозил по тарелке, да так и не донес до рта: — Знаешь, я хочу с тобой посоветоваться, но тебе все некогда, и голос у тебя по телефону какой-то странный, я даже не решался лишний раз позвонить. Знаешь, история с этой Нонной начинает мне не нравиться. Мало того, что я с ней возился, ходил с ней к разным нужным людям, теперь она домой ко мне повадилась. Представляешь? — Костя снова взялся за вилку и куском мяса сделал круг по тарелке. — Закольцевала, не вырваться. Является без звонка, не застает, ты же знаешь, застать меня невозможно, оставляет записки, снова приходит. Подсунула под дверь два билета на Таганку, аккуратненько запечатала в конверт, прихожу, подбираю конверт с пола, тут же звонок по телефону, будто караулила за углом. Я говорю «спасибо» и не успеваю вставить ни слова, как она меня перебивает: «Это вам, говорит, спасибо за согласие со мной пойти».
— И ты пошел? — почти испуганно удивилась Таня.
— Пришлось, неловко было отказываться, женщина... одна в городе, как-то я не так воспитан.
— Ну и как?
— Да ничего, вполне сносно, она умеет себя вести.
— Видишь, быстро как все получается, а ты еще был обескуражен, что я ее выставила, эту бедную сиротку.
— Милая, разве я смею на тебя обижаться? Я удивился, на тебя это так непохоже. Ты права, Нонна в Москве не пропадет, уже обжилась, уже появились какие-то приятели аспиранты, уже они у нее в услужении, уже у кого-то из них есть сестра, сестра достает билеты в театры, уже ей дружно ищут квартиру, она хочет снять комнату только в центре, говорит — «недалеко чтобы от вас было, Константин Дмитриевич, вы мой духовный отец».
— Отец? — переспросила Таня. — Духовный?! — и тут же поперхнулась. — Она позволяет себе разговаривать с тобой в таком стиле?
— Пусть, — отмахнулся Костя, — это же не мой стиль, ее, какая разница!
— Но этот стиль предполагает определенный стиль отношений.
— Какие у нас с ней могут быть отношения, так, ерунда.
— Знаешь, Костя, мне кажется, она хочет закрепиться в Москве.
— Прокашляйся, Танечка, что, не в то горло попало? — спросил он заботливо. — Постучать тебя по спине? О боже, не хватало только, чтобы из-за этой девицы ты поперхнулась. — Он потянулся к Тане и неуклюже побил ее не то по спине, не то по плечу. — Закрепиться в Москве, — продолжал он, — это значит прописаться, а с пропиской я помочь не могу.
— Ну знаешь, — откашлялась наконец Таня, — не понимай ее так примитивно. Есть другие способы.
— Покраснела, потом побледнела, не нравится мне твое состояние, — покачал головой Костя. — Сначала стала вот как эта редька, а теперь как этот белый рис. Сосуды шалят, Танечка, не нравится мне это, в тридцать пять лет я даже не подозревал, что во мне есть сосуды.
— И все-таки у меня чувство, что ты этой Нонне нужен не только для того, чтобы защититься.
— Мура все это, милая, выпей коньяку, — он улыбнулся, погладил ее по плечу. — Нонна принадлежит к новой породе, старательница в науке, сейчас таких много. Она убеждена, что секретами настоящей науки владеют избранники, люди вроде меня. Остальные — скрытые бездельники и болтуны. Но поскольку диссертация это ремесло, то избранник лучше других подскажет, где нахватать готовые блоки. Она хочет выведать у меня рецепт, понимаешь? Вот и весь секрет.
— Боюсь, ты ее упрощаешь.
— Милая, проста сама ситуация, наука перестала быть заповедником. И вот результат — провинциальные девочки рвутся в модную науку.
— Не только, Костенька, они рвутся и к модным профессорам. И вообще, — Таня сделала невольную паузу, — они рвутся.
Костя улыбнулся:
— Меня умиляет твое серьезное к ней отношение. Ты думаешь, она мной увлечена? Ну, может быть слегка, по линии интеллекта, так сказать, не больше. Ее слишком занимают собственные проблемы.
— А устройство жизни в Москве?
— На что ты намекаешь, дурочка? Ты совсем не умеешь злиться, не пытайся, только смешно морщишь носик. Эта Нонна всего и без меня добьется, можешь не сомневаться. Она далеко пойдет, вот увидишь. Что ты так удивленно на меня смотришь? Достоинства по женской части у нее на нуле, но это ей не помешает, отнюдь. Если мужчина хочет сделать карьеру, ему следует жениться на подобной женщине. Такая, пожалуй, даже меня заставила бы делать все как положено. У нее великий дар — она не подозревает, что есть невозможные вещи, именно поэтому для нее все возможно. И все не стыдно. Нет нравственного барьера.
— А ты не преувеличиваешь?
— Нет, это чисто мужское ощущение. В ней чувствуется заряд — стремления к власти, славе, большим деньгам. Этот зуд успеха возбуждает мужское честолюбие. Сама она никогда крупной личностью не станет, нет материала, зато она толкатель других, вернее, другого, того, кого выберет, так сказать, себе в спутники, — даром свои силы расходовать она не станет. Ты о чем задумалась? Опять ничего не ешь, беда с тобой...
— Я весь шашлык съела, ты не заметил.
— Я все замечаю, я заметил, ты погрустнела. Из-за Нонны? Давай перестанем о ней говорить!
— Зачем? Тебе же надо выговориться.
— Конечно, надо, а кому я еще могу пожаловаться? — Костя как-то криво улыбнулся. — Пожаловаться, что меня преследуют по пятам, курят мне фимиам, задохнуться можно, «у вас такой замечательный стиль, вы такой необыкновенный человек, вы так резко выделяетесь» — провинциальная манера льстить, хоть чай без сахара пей. Ей и в голову не приходит, что стиль — это безумный труд, а не редактирование списанной в библиотеках чепухи.
Таня вздохнула:
— А ты ей об этом сказал?
— Намекнул.
— А редактировать будешь?
— Знаешь, я все же ее научный руководитель...
— Значит, она все правильно рассчитывает.
— Глупая какая! Неужели ты ревнуешь? Мне это даже приятно. Кстати, подражая мне, она уже начала сочинять гипотезы. Выложила мне свои соображения о любви, наскребла у Фрейда и Юнга, цитировала Сартра, на языках, разумеется, ничего не читала, знает по реферативным работам.
— А ты ей что сказал? Одобрил?
— Ну знаешь, громить первые шаги неловко как-то, пусть пробует.
— Пусть! — повторила Таня.
— О боже, что у нас с тобой за дикая манера обсуждать других, — Костя виновато заглянул Тане в глаза, — ты не замечала? Только о других, никогда о себе.
— О других легче.
— Так вот, к вопросу о других: я, между прочим, этой самой Нонне тоже выдал гипотезу о любви.
— Давай, Костенька, выпьем, и ты мне все подробно расскажешь, — засмеялась Таня, — о себе и о Нонне.
— Злюка!
— За что пьем? Опять за наши доблести? За твои!
— Почему за мои?
— Ты же доблестный человек, рыцарь, ты сочиняешь в честь дам гипотезы. Раньше в нашу честь слагали песни, носили на рукаве наши цвета, — Таня отпила еще глоток коньяка, засмеялась. — Удивительно, правда, раньше седлали коня, ехали через всю Европу к замку, дороги плохие, полно разбойников, вот-вот прирежут, и в замок еще то ли пустят, то ли нет, и песню сочинил, то ли хорошую, то ли не очень, — не дураки же вокруг, все поймут, и она поймет, послушает, покачает головкой, потупит нескромные глазки: «О мой рыцарь, я так ждала вас, а вы так бездарны!..»
...Костя слушал ее внимательно, не улыбаясь, пытаясь понять, к чему Таня клонит, хотя, казалось бы, пора ему было и улыбнуться, и перебить ее или, во всяком случае, по извечной своей привычке, — поправить, он конечно же больше Тани знал и о рыцарях, и о трубадурах и труверах, он должен был бы дополнить Танины слова чем-нибудь вроде «а ты знаешь, Танечка, кстати, когда рыцарь Ромуальд Прованский собрался в крестовый поход такой-то, ну ты знаешь, тот, что окончился в Палестине тем-то, там еще их предводитель, ну тот самый, третий сын Людовика Святого, женился на византийской царевне, ну помнишь, была еще шумная история с похищением, и ветер подул не в ту сторону, но все кончилось благополучно; правда, оба они вскоре погибли от руки кочевников...».
Костя свято и благоговейно любил факты, одни тянули за собой вослед другие, обычно он не мог себя остановить. Его необъятная эрудиция, накопленная долгими годами детства, проведенного в недомоганиях и болезнях, среди редких, малочитаемых книг, среди редких, маловстречаемых в обычной жизни людей, его тренированная память, требующая постоянного воспроизведения информации, освежения ее, казалось, существовали уже помимо него и заставляли высказываться в тех случаях, когда говорить не было никакой надобности, когда, напротив, Костя откровенно мешал, сбивая нить общего разговора. Но сейчас он почему-то молчал и лишь выжидательно глядел Тане в глаза.
— Ты к чему это, Танечка? — мягко спросил он. — Я тебя чем-то обидел? Прости. Или ты опьянела? Закружилась голова?
— Да нет, — сказала Таня. — Я это к тому, что сейчас подарки стало делать легче, и к тому еще, — она улыбнулась, — что в подарках вроде твоих...
— Каких моих подарках? Нет, ты положительно выпила лишнее.
— Подожди, в подарках вроде твоих гипотез разобраться почти невозможно. Хороша ли песня, всем ясно, а наука дело темное. Вот Голодков преподнес своей жене в подарок статуарность, ну и что? Печаль одна!
— Танечка, ты что-то не то несешь.
— Почему не то? — Таня вздохнула, пожала плечами, предложила: — Пойдем потанцуем!
— С ума сошла. Я не умею.
— Ну и что? Видишь, как там тесно, все толкаются, и мы потолкаемся, хоть немножко, давай! — Таня тянула его за рукав и уже встала, чтобы идти, оправила юбку, Костя перехватил ее, усадил обратно в кресло.
— Успокойся!
— Да спокойна я, мне хочется двигаться.
— Посмотри, как танцуют другие, двигайся мысленно.
— Мне самой хочется! — протянула Таня тонким голосом.
— Нет, ты просто невозможная сегодня какая-то, ужас просто, любительница танцев, ревнивица, осуждательница, ну что ты так на них смотришь? Тебе тоже хочется крутиться в этой свалке? — Он удивленно покачал головой. — Непостижимо. Давай лучше я тебе свою гипотезу доложу.
— Давай, — с безнадежной покорностью согласилась Таня.
Костя отпил шербет из бокала, понюхал.
— Странно, действительно пахнет розами. Я думал, ты меня разыгрываешь. Так вот. В этом мире, сказал я Нонне, перефразируя одного из героев Моравиа, наше существование лишь гипотеза, требующая постоянного подтверждения другими людьми. Только другие подтверждают то, чем человек является. Любое общество состоит из множества организаций, и каждая организация стремится овладеть правом подтверждать чье-то существование. Это факт социальный, общественный, так сказать. Если бы этого чисто социального подтверждения людям хватало! Как много среди нас было бы счастливцев. Но нет, человеку этого мало, ему хочется, как татарину, помнишь, из того рассказа, сказать «тим-там-там», то есть я есть я. Сказать самому себе, людям, а не организации. Мое тело, глаза, волосы должны быть кому-то нужны. Любой организации наплевать, серые у меня глаза или карие, высокий ли я голубоглазый блондин или коротышка. Кого это заботит? Да никого! Есть только один шанс утвердить свое неповторимое, личное — любовь. Только любовь подтверждает, что я есть я. Ты согласна? Я, например, больше всего чувствую себя самим собой, когда смотрю на тебя, мелю всякий вздор, а ты глядишь на меня и улыбаешься. Только тебе одной ведомо до конца, какой я — нелепый, неудачливый, невеселый... и я уже есть, мне, нелепому и неудачливому, спокойно. Улыбаешься? Ну улыбнись еще!
Таня в самом деле улыбнулась — противоположности их ощущений: когда Костя косвенно, непрямыми ходами намекал ей на свое уникальное к ней отношение, ей становилось ненадежно, неловко и неспокойно, становилось нечем дышать и было чувство, что он над ней посмеивается, над ней или над собой, неважно, но за словами его Тане чудилось что-то беспомощное, взывавшее к ее бесконечной снисходительности. Итак, Таня улыбнулась, Костя снова налил ей и себе, незаметно они выпили почти всю бутылку.
— Ты заметила? Люди мелкие думают, что достаточно, чтобы любили их, поэтому они так ревнивы. Когда женщина начинает любить кого-то другого, для такого ревнивца это не потеря женщины собственно, как часто думают, вовсе нет. Ревнивцы думают, что они теряют не женщину, больше — часть собственного существования, то есть уверенность в себе, ощущение, что ты, какой ты есть, каким она тебя любила, перестал существовать.
— Похоже на правду.
— Я редко говорю плохо, Танечка, это моя профессия. Итак, измена любимой женщины превращает ревнивца в неподтвержденную гипотезу, и ему начинает казаться, что и другие люди не верят, что он есть, и смеются над ним. Подоплека подобного смеха: мы-то видим, что она не зря его бросила, он пустой, он тень, а он, бедняга, думает, что он не тень. Согласись, милая, это и вправду смешно.
— Скорее грустно.
— Ну почему? Ты не переживала этого, тебе не понять. — Костя спохватился: — Впрочем, я говорил о людях мелких. Истинное подтверждение действительно в любви, только не ко мне — в моей собственной.
— Костя! — Таня ощутила шум в голове, и словам стало тесно, да, конечно, незаметно она опьянела. — Костя, глупости все это! — твоя Нонна над тобой смеялась втихомолку.
— Почему глупости, Танечка, ты меня перебила, неужели ты думаешь, что я хотел внушить ей всего лишь эту простую истину? Вовсе нет. Самое чудовищное, сказал я, что любовь странным образом ушла из мира. Никто теперь не умирает от любви. Нет книг, фильмов, спектаклей; чему угодно, только не любви посвящает человек свою жизнь. Произошел невероятный перенос на совокупность квазиобъектов: инфаркты и инсульты от неприятностей, смерти от ничтожных служебных потрясений! Покажи мне человека, милая, который умер бы оттого, что в нем умерла любовь или умерла его возлюбленная.
— Нет, ты просто дурак, — недоверчиво удивилась Таня.
— Почему я дурак? — улыбнулся он в ответ.
— Потому что ничего не понимаешь. — В голове шумело все сильнее, зал приятно, в такт музыке, плыл перед Таниными глазами; наконец-то наступило облегчение, отхлынула тоска, мучившая ее последнее время, и сомнения последних дней показались вздором. — Служба, неприятности — это у всех на глазах, а любовь... куда она денется, зачем ты ее хоронишь, просто она так беззащитна, что ушла в подполье, знаешь, как, подземные течения, их не видно, но они есть, и они питают землю.
Костя усмехнулся, лицо его по обыкновению потянулось вверх, обнажая нескромно высокий лоб.
— Прости, я забыл, женщины не переносят, когда им внушают, что любви нет. Впрочем, Нонне, в отличие от тебя, мои слова понравились.
Таня кивнула:
— Разумеется.
— Особенно когда я сказал, что в наш век любят не любовь, а дело. Она очень воодушевилась. Правда, не совсем меня поняла. Тут есть секрет, который любители дела не улавливают: надо, чтобы и дело тебя любило. Моцарт любил музыку, но и музыка его любила. Понимаешь, о чем я говорю? Музыка не любила Сальери. — Костя разлил остатки коньяка.
— Нет, нет, я больше не буду, — покачала головой Таня, и все снова поплыло, закачалось у нее перед глазами.
— Кстати, самого Сальери моя постановка вопроса ужасно бы насмешила. Ты не находишь? Ну хорошо, бог с ними, со всеми Сальери на свете. «Не обращайте вниманья, маэстро», как поет твой любимый Окуджава.
— Знаешь, что о нас сказали за соседним столиком? Он ей в любви объясняется, а она не понимает. Видишь, с какой страстью ты выкладываешь свои гипотезы.
— Кто сделал столь ценное наблюдение? Эти ребята? Студенты, наверное, — проницательные молодые люди! Спасибо тебе, Танечка!
— За что?
— За все, за этот вечер, за то, что так чудно выглядишь, не торопишься, а то вечно смотришь на часы, и вся радость пропадает.
Таня промолчала: не стоило говорить Косте, что она давно опоздала домой, что впереди неприятный разговор, что Денисов с Петькой, наверное, уже поужинали на скорую руку и оба ее ждут, и Петька лезет к отцу с вопросами, на которые ответить может только мать, а отец на него сердится, то есть не на него, конечно, а на отсутствие в доме жены. Все лампы, наверное, зажжены, сплошная иллюминация, и оба в этом ярком свете слоняются по углам без дела.
Музыканты заиграли что-то тихое, печальное, танцующие пары кружились медленно и благообразно, и Тане вспомнилось, как они с Денисовым несколько лет назад жили под Ленинградом. Стояла поздняя осень, было холодно, но еще не топили, ресторан гостиницы оказался самым теплым местом на побережье, они ходили туда каждый вечер погреться и каждый вечер танцевали. Трое унылых пожилых скрипачей исполняли одни и те же мелодии, подыгрывая дебелой, густо накрашенной певице в народном сарафане и огромном лохматом парике. Унылые музыканты вначале мрачно посматривали в зал, потом, постепенно, начинали хмуро посмеиваться, могучая певица в такт своим песням с неожиданной легкостью кружила большое, нескладное тело, подвыпившие иностранцы, глядя на нее, восхищенно хлопали в ладоши. В один из вечеров Денисовы и увидели ту, вспомнившуюся сейчас Тане пару. Оба были немолодые уже люди, но столько робости и боязни вспугнуть минуту читалось в лице женщины, которую ловко кружил невысокого роста мужчина с сосредоточенно-незначительным лицом, что Денисовы, не сговариваясь, обратили на эту пару внимание. Познакомились они, видно, недавно и, чтобы закрепить курортное знакомство, пришли в ресторан, на их столике стояла бутылка шампанского, коньяк, много икры... денег по случаю знакомства мужчина не жалел. Когда Таня с Денисовым, танцуя, сталкивались с ними, женщины улыбались друг другу. Таня заметила, что рука, лежавшая на плече ее спутника, была большая, натруженная, со свежим, не сливавшимся с этой рукой маникюром, и прическа ее, свежая химическая завивка, тоже жила отдельно, но к концу вечера все в этой женщине слилось и соединилось — светло и радостно. И на его лице тоже появилось несмелое удовольствие... Денисовы встречали эту пару много раз — на берегу моря, в магазинчиках, на аллеях. Она шла плавно и гибко, серый плащ ловко обхватывал полное, удоволенное тело, Тане она улыбалась смущенно и радостно, «я вижу, ты меня не осуждаешь, — говорил Тане ее взгляд, — не осуждай, ну пожалуйста, мне так хорошо!». Где-то далеко, вдали от Финского залива, остались у них семьи, дети, служба, нелегкий быт, а тут шумело море, сосны и манил близостью царственный город на Неве... «Дама с собачкой», — кивнул на них Тане Денисов, кивнул сострадательно, на себя непохоже. Оба взглянули на ее спутника — тот заметно потускнел, на лице его был написан отъезд, мысли о деньгах, которые уже истрачены или близятся к концу, нездешние заботы уже одолевали его, а она все также доверчиво прижималась к его руке... Самым сильным воспоминанием от той поездки осталось не море и не сиреневые закаты в черных камнях, а лицо той женщины, нежное, начинавшее увядать, преображенное светом благодарности за нечаянную и, быть может, последнюю радость...
— Знаешь, Танечка, ты о чем-то задумалась под музыку, а мне вспомнился один старый индийский фильм, ты его не видела, ты совсем маленькая тогда была, ты не помнишь, в те годы все эти восточные ленты казались нам чем-то новым и удивительным. — Костя явно хотел ее развлечь. — Нам был непонятен тот язык чувств, который на языке европейцев называется мелодрамой. А на языке народов Востока это любовь и горе. «И вот опять любовь и горе».
— Там не так сказано, — обрадовалась его ошибке Таня, он так редко ошибался! — «И вот опять восторг и горе».
— Все одно, неважно, я не к тому. Так слушай, в этом фильме действовали две героини — злодейка и добропорядочная учительница. И был момент, когда негодяй подходил к герою с авантюрной жилкой и говорил: «Майя тебе нужна, майя!»
— Ты как моя мама, любишь пересказывать фильмы.
— О нет, Танечка, ты никак не привыкнешь, что зря я никогда ничего не упоминаю, майя — это не имя, майя — метафора. На языке индийской философии это означает иллюзии. Понимаешь? В этот момент я, мальчик тогда совсем, задумался над тем, что такое иллюзии, какая женщина подходит мужчине — ангел или злая ведьма. Как догадывается человек, какая женщина ему нужна, и, если догадывается, что за этим следует? Счастлив ли бывает человек от своего знания? Средний фильм и очень тонкая мысль, не правда ли?
— Костя, а может мужчина угадать свою женщину?
Он помолчал.
— Задай вопрос полегче. Во всех вас заключена иллюзия, попробуй тут угадай. Все вы краситесь, мажетесь, играете голосом, играете телом. Лицедейство — ваш удел.
— Это ты и про меня тоже?
— Нет-нет, в тебе этого как раз мало, и не знаю, к добру ли это. Сиди тихо, дай договорить. Что в вас иллюзия — вот вопрос. Как-то я сказал одной женщине, старый ленинградский роман, я тебе рассказывал, что слезы в женщине, наверное, подлинное. «У меня лично слезы бывают двух родов, — ответила она, — искренние и сдержанные. Вторые, когда я накрашена. Я думаю, сдержанные люди — накрашенные, только изнутри, и если они заплачут, вся их внутренняя краска сползет».
— Талантливая женщина.
— К сожалению, нет, — вздохнул Костя, — это единственное толковое из серии ее высказываний.
— Был у тебя с ней роман, зачем вспоминать ее плохо?
— Ты права, Танечка, но это редко кто из мужчин умеет, ты не заметила? Мы сами рвем, а потом не любим, когда брошенная женщина нас забывает, нам хочется, чтобы все тянулось, чтобы нас продолжали любить и из-за нас мучиться, — пожалуй, это самая опасная из мужских иллюзий. Ты согласна? А что касается женщин, то с вами просто. Я думаю, существует всего два рода женщин. Одни иллюзорны тем, чем они обольщают — длинные ноги, нежная кожа, уверенная лень шагов... кстати, это не самые страшные женщины. Опасны другие, те, кто милы, просты и обаятельны: не нежная кожа, нежная как будто бы душа. И это не иллюзия, иллюзия в том, что все это — для тебя, что тебе это родственно, то есть что за всем этим стоит подлинное взаимоотношение душ. А этого-то как раз и нет. Есть эрзац. Она даже может стараться быть милой и обаятельной, может считать, что у вас любовь, но ведь любовь, мера ее накала, наполненности, так сказать, я имею в виду, — дело двоих, одному ее не потянуть. И тогда все. Пустота, и можно задохнуться, особенно если эта милая женщина тебе жена.
Таня слушала, и у нее отчего-то стремительно портилось настроение. Отчего? Наверное, оттого, что не было легкости, радости, веселости в его разговоре. Костя совсем не умел молчать в ее присутствии, легко молчать, и жизнь превращалась в скрипучий гриб, от судьбы пахло сыростью, дождем, мокрым еловым бором, запахом страха никогда не выйти на свет, на солнце, пугавшим Таню с детства, с далеких времен, с пионерского лагеря. Там, в лесу, росли такие ели, там впервые посетил Таню этот страх... Она поглядела на Костю, лоб его снова стал нескромно высок.
— «Майя нам нужна, майя!» — повторил он. — В том-то все и дело. Страшное заклинание, правда? Мираж, который ведет все дальше и дальше. Что ты смотришь на меня, милая? Нет тебе от меня покоя! Заговорил я тебя, да? Ну вот, нахмурилась, я тебя чем-то обидел? Неловкий дурак, не умею с тобой разговаривать, — с досадой проговорил Костя.
— Почему? Ты искренен, это уже немало. — Запах бора исчез, да и как он мог почудиться ей в шумном, душном ресторане? — Давай собираться домой, пора, поздно уже.
— О разрушительница иллюзий! Сразу, с места в карьер! Без подготовки! Посмотри на меня ласково.
— Костя, меня дома ждут, это факт, лишенный иллюзий, — сказала Таня невесело. — Пойдем же, расплачивайся и пойдем.
— Не можешь удержаться, чтобы все в конце концов не испортить, — с досадой ответил Костя.
— Меня муж ждет, можешь ты это понять? — обижать его было легко, но Таня чувствовала, еще минута, и она заплачет.
— Я не знаю, что такое муж, прости, давно не был мужем, но широко известно, что муж это нечто вроде завтрака, который почему-то разогревают ближе к ночи.
— Тебе не стыдно?
Он посмотрел на Таню, лоб его снова поехал куда-то вверх, и высокомерное, обиженное выражение поселилось на его лице, и с таким же лицом он расплачивался с официантом, и раздраженно ответил ему, что у него нет никаких купюр, кроме пятидесятирублевок, и, пока официант ходил разменивать деньги, он так же, с тем же обиженным выражением на лице, взял Танину руку, поцеловал, пробормотав: «Я приношу тебе одни неприятности, прости»; слова были сказаны, но в глазах его Таня не прочитала раскаяния...
Официант задерживался. Там, где кухня, из-за двери, высунулись несколько голов и с любопытством начали разглядывать Костю, прошел мимо и внимательно посмотрел на них официант, обслуживающий соседние столики, перешепнулся еще с одним официантом, и они оба, как по команде, оглянулись. Наконец их официант вернулся, и на его лице уже была не привычно-нагловатая ухмылка, а возбужденно-радостное оживление.
— Вас просит к себе директор, — сказал он, изумленно вглядываясь в Костю, словно открывая в нем новые, необыкновенные черты, — у вас там неприятности с деньгами.
— Какие неприятности? — Высокомерие медленно сползло с Костиного лица.
— Интересные неприятности, — ликуя, ответил официант. — Пройдите, товарищ!
Костя встал и, беспомощно оглянувшись на Таню, пошел вслед за официантом, провожаемый любопытными взглядами. В спине его ясно обозначились обреченность, согласие быть спрашиваемым, согласие давать ответы, так показалось Тане.
Теперь уже и оркестранты с любопытством глядели на нее, в воздухе висело напряженное ожидание скандала. Таня сидела под перекрестными взглядами, недоумевая, зачем Костя пошел объясняться: ведь это Костя им нужен по какой-то чепуховине, зачем он согласился пойти?
Вернулся он довольно скоро, взъерошенный и бледный, усмехнулся слабо.
— Неужели фальшивая купюра? — спросила Таня.
— Серия сошлась, номер, слава тебе господи, не сошелся, — ответил Костя.
— Так что, в конце концов, произошло?
— Понимаешь, где-то похищены деньги, крупная сумма, кстати.
— Ты обокрал банк? Так они решили?
— Нет, я же тебе объясняю, серия сошлась, а номер...
— Костя, так деньги не фальшивые?
— Да нет же, не фальшивые...
— И не краденые?
— Таня, ну посуди сама, как они могли быть краденые. Совпадение серий,
— А зачем ты вообще пошел объясняться?
— Вызвали! — слабо пожал он плечами.
— Ты и документы предъявлял?
— Разумеется.
— Но как же так! Они не имели права!
— Что ты, Танечка, на меня набросилась, хватит с меня допросов директора... ну извинились они передо мной, не переживай.
...Они встали и пошли к выходу, и шли как сквозь строй, и оркестр глядел им вслед, и их официант смотрел огорченно, и швейцар открывал двери неохотно, словно сомневаясь, стоит ли их выпускать.
— Бред! — сказал Костя, когда они вышли на улицу. — Дикий бред! — и зябко поежился.
Удивительная осень все длилась и длилась, даже страшновато становилось, какие расплаты последуют за такое чудо. Синоптики сообщали, что подобная погода стояла в сентябре 96 лет назад. Эти 96, 103, 78, в последние годы всплывавшие в сводках все чаще, придавали времени облегченный смысл, как будто за истекший срок люди и в самом деле беспокоились лишь о дождях и ветре, жаре и стужах, о том, что по погоде надеть, и не лилась кровь, не случались события чрезвычайные, не было смерти. Цифры невольно сообщали ощущение пусть мелкого, но все же преимущества перед теми, кто жил прежде.
Вместо положенных по сезону теплых плащей Москва ходила в легких пестрых одеждах, отпускной загар, подтянувшиеся за лето, похудевшие фигуры, летние настроения не успели уйти под натиском забот осени и тягостной, как тягостна всякая непреложная обязательность, подготовки к скорой зиме с ее сковывающей малоподвижностью. И Таня, искавшая Петьке зимнее пальто, махнула рукой и перестала звонить в «Детский мир».
Осень дразнила возможностями, которыми семья Денисовых не пользовалась: Валентин ни разу не свозил их за город. Ему вдруг стало некогда, он не обращал внимания ни на жену, ни на Петьку, он не выполнил ни одного Петькиного поручения, он перестал проверять Петькину математику. Петька кидался к матери: «Мама, у меня так душа болит, что даже нарывает». — «Двойку получил?» — «Нет, из-за папы».
Денисов часами разговаривал по телефону; им с Петькой в кухне все было слышно.
— Передай ему таковы слова, — доносилось из кабинета, — лаборатория все успеет к сроку, если они достанут нам... Овсянников, ты меня плохо слышишь? Что ты там эмоционируешь? Ах, ты стравил двенадцать двушек по окрестным автоматам? Перебьешься! Что? Думаешь, не сумеют достать?Достанут за милую душу. Прислали еще одного стажера? На фиг, на фиг — кричали гости. Впрочем, стажер нам сейчас пригодится. Как он, не очень отталкивается? Очень? Ничего, заставим работать. Не станет, привет, жму руку, Вова. Овсянников, ты меня слышишь? На дирекцию, если будут вызывать, не выходи — подробности их не касаются.
...Овсянников — старший научный в лаборатории Денисова. Маленький, лысоватый, с мелкими, точными движениями, локти плотно прижаты к телу, он, по словам Валентина, отличный экспериментатор, но слабый по всем статьям человек — Денисов из него веревки вьет. Когда заходила речь о внешности Овсянникова, Валентин произносил одну и ту же фразу из Высоцкого: «Наш Игоряша намедни головой быка убил», что в переводе на русский означало намек на крайне субтильное сложение старшего научного.
Длинная пауза, бедняга Овсянников, должно быть, забубнил в трубку, пытаясь увильнуть от денисовских распоряжений. Или просил о чем-то. Стоит в автомате у себя в Бирюлеве, избе́гал, наверное, уже не один километр в поисках исправного, наконец соединился, чтобы покорно выслушать то, что положено выслушивать человеку по должности, и вот теперь пытается высказаться сам. Голос у такого маленького человечка басовитый, к концу каждой фразы, вследствие того, что он изо всех сил старается умерить его природную мощь, голос переходит в рык, настоящее рычание, никого, кроме самого извергателя рыка, не пугающее. Нос у Овсянникова с тенденцией к посинению, курточка вечно коротенькая, переминается в автомате с ноги на ногу, пытается быть услышанным, бедняга.
— Отвяжись от меня со своими графиками, разберем по ходу дела, и прошу, не возникай на тему о микроскопе, самому тошно. Перетопчешься, Игорь, подожди до конца года, все будет. Обещаю. Железно.
...— Слыхала? Папа говорит «железно», — Петька, захлебываясь, допивал на кухне свое молоко, — у нас ребята так не говорят, у нас говорят — «могила». — Глубоко уязвленный стойким невниманием отца к его вопросам и мелким просьбам, Петька слушал отцовские разговоры особенно внимательно.
...— А Муравьев сегодня приходил? Я не заинтересован в нем в смысле приглашения его в твою группу и удержания до скончания веков. Ты понял меня? Ах, пытаешься понять! Шеф не любит его шефа, зачем нам брать людей из конторы, которую не любит шеф. Арифметика. Ну, ладушки, Игоряша. Вали домой. Приветствую всячески. Передам, натурально. Других не держим.
...И снова звонил телефон, и снова Валентин советовал, советовался и не соглашался — варианты одной фонемы, как сказал бы высокоученый друг дома профессор Цветков.
Многие семьи живут так годами — молчком, каждый в своем углу, лишь бы друг друга не задеть, не заговорить случайно о главном. Или еще проще, у каждого члена семьи свое.
Так жила, кстати, Наталья со своим Фроловым — практически они не разговаривали. Крик, экспрессия, задушевные признания — все это обрушивалось на сына, мать, свекровь, тетку мужа, близких подруг; Фролов получал лишь короткие указания, что надеть, что купить, на каком углу поджидать Наталью вечером, чтобы вместе ехать домой, жили они далеко, в Тропареве. И Фролов, казалось, был доволен. «Лошадь в доме, воз везет, но овса требует», — обмолвилась однажды Наталья. Правда, сказано это было накануне Нового года, а канун его обычно действовал на Наталью угнетающе. Она начинала скисать примерно за неделю, принимаясь подводить какие-то сложные балансы; у нее были свои отношения со временем, как с чем-то осязаемо-предметным, она перетряхивала его день за днем, месяц за месяцем, как хорошие хозяйки перетряхивают к весне, к наступлению лета, старые одежды; обнаруживая слишком много прорех и незалатываемых дыр, Наталья впадала в уныние, вела несвойственные ей, пугающе звучавшие в ее устах разговоры о том, «зачем живет на земле человек», так она и говорила жалобно, зачем лично она, Наталья, бегает и суетится, если все равно никакой благодарности ни от кого нет, ни от одного человека, даже собака Динка, сокрушалась она, «смотрит на меня с таким выражением, словно я обязана грызть за нее ее кости, и бывает недовольна, если я не смеюсь и не играю с ней, да, даже собака Динка, не поверишь, теряет ко мне интерес, если я впадаю в слабость, — признавалась Наталья низким голосом. — И если хочешь знать, никто меня за прошлый год ни разу не пожалел». — «А Фролов?» — неосторожно спросила Таня. «Фролов? — скорбно, как от головной боли, сощурилась Наталья. — Не за тем он шел ко мне в мужья...»
И Лена с мужем тоже жили молча. Когда-то они с Сергеем учились вместе в школе, потом потерялись, у обоих уже были семьи и дети, когда они встретились случайно на улице, даже не в Москве, в Ленинграде, где оба были в командировках, встретились на углу Желябова, зашли в книжный магазин, выпили кофе в забегаловке на Невском и снова расстались надолго, а потом началось то, что длилось почти десять лет и стоило обоим слишком дорого; Сергей сразу объявил Лене, что никогда не уйдет из семьи, и не уходил, а ей велел уйти, и Лена ушла; в этот-то тяжкий для себя период и познакомилась Лена с психологом Денисовой — веселая, победительная женщина, такой она увиделась Тане. Вскоре после стремительно начавшейся дружбы с Таней Лена пожаловалась, что Сергей отвергает ее литературную работу, вернее, ту ее сторону, где Лена была, на Танин взгляд, особенно сильна; психологизм, акварельность, живописность в описании характеров — все это Сергей считал ерундой, не ерундой было только одно — вмешательство в жизнь, помощь людям, как он говорил. Нефтяник, занимавшийся скважинами, бурением, всем тем, что дает немедленный отклик, едва прикасается к природе ум и рука человека, — Сергей полагал, что гражданский долг заключается только в этом, в постоянном вмешательстве и преобразовании, — в Ленином случае — социальной действительности. Акварельность и психологизм для этого не требовались, а только отвлекали, — нужно было ехать, собирать информацию и... спасать правдолюбцев, снимать негодяев и славить тех, кто честны и бескорыстны. Это право, вернее, обязанность Сергей за Леной признавал, остальному сопротивлялся в ней молча, но ожесточенно. И так блестяще начавшаяся литературная судьба Лены забуксовала на том, что Сергей называл «гражданским долгом»: он делал все, чтобы дальше «заметок», как он называл все, что Лена писала, она не пошла. Собирать «заметки» в книги, как предложила однажды Таня? Это было, с его точки зрения, совсем нелепо, ибо «заметки» уже сыграли свою положительную роль и жалкого повторения лишь затем только, чтобы еще раз получить за них деньги, не требовали. Недавно Сергей заставил жену перейти работать из журнала в ежедневную газету, отнимавшую много времени и сил, потому что только там можно было «активно вмешиваться», а сам сидел у себя в институте до позднего вечера, и дети, его, ее, общие, были на Ленкиных руках, и домашние дела, в общем-то, тоже, кроме поднятия тяжестей, передвижения мебели, переездов, походов в больницы, похорон, то есть тех случаев, в которых очевидным образом нужно было творить активное добро. Добро неактивное, то есть повседневную жизнь, Сергей не замечал и принимал в ней участие лишь в том смысле, что присутствовал, то есть ел и пил каждый вечер со всеми чай, по праздникам выпивал и с надрывом, с тоской пел русские народные песни. И все его обожали — дети его, ее, общие — четверо детей, чьи проблемы висели на Лене. Одеть, обуть, школы, учителя, отношения между собой, отправить всех отдыхать, не дать поссориться, не проглядеть — на дом и редакцию уходили все ее силы. Лену дети любили. А обожали, даже благоговели перед отцом. Загадка, но это так. И не потому, что он был недоступен и отстранен, Таня не сразу догадалась, что дело тут в другом — в цельности. Эта цельность характера притягивала Лену, давая ощущение надежности, стены, оплота, которые, казалось бы, существовали у нее в предыдущем браке в избытке, где о ней заботились, «создавали условия» и восхищались каждой написанной строчкой. А тут — стены, возводимые своими руками, оплот из собственных гонораров — и тем не менее субъективное чувство оплота. Еще больше эту мировоззренческую цельность — единство жизни и дела — чувствовали в Сергее дети и тянулись к нему, ощущая в ней потребность, пожалуй, более острую, чем Лена. Они могли смеяться над отцом, особенно старшая, Ленкина, то есть приемная дочка, над тем, что в любом случае при любой несправедливости Сергей утверждал, что это случайность и на самом деле все хорошо, а будет еще лучше, надо только сообщить маме и ее товарищам, и справедливость — в глобальном масштабе! — будет восстановлена, «имейте терпение», — повторял он, Денисов даже дразнил Сергея за глаза: «товарищ «имейте терпение». Окружающие могли вызывать Сергея на спор, а он отмахивался от всех, как от дурачков, не могущих понять истину, когда истина так проста и прекрасна и заключается в том, что жизнь прекрасна и легко исправляема в сторону прекрасности; окружающие могли приводить неопровержимые резоны, могли смеяться над Сергеем и обидно хихикать и тем не менее гордились им, не тем, что он известный и бесстрашный нефтяник из нефтяников, а им, как отцом-монолитом, другом-скалой среди размывающего моря скепсиса и пессимизма.
И тем не менее этот монолит постепенно, сам того не желая, истреблял Ленку. Он убивал в ней творческое начало, излучая вокруг себя ту жесткую ауру, что невыносима для любой формы художества, кроме художества и строительства самой жизни. Сергей убивал вымысел, как ненужность.
...Сергей с Леной не разговаривали между собой, им не о чем было говорить, но их молчание, в отличие от других многочисленных видов супружеских молчаний, не было наполнено плохостью — недомолвками, досадами, тщательно скрываемым раздражением, да мало ли чем еще, разве тут перечислишь... Это было не безнадежное молчание развалин, а молчание обжитого, по-своему счастливого жилья.
Впрочем, что касается развалин, то и с развалинами в семейной жизни многое обстоит далеко не так просто, не правда ли? «Труднее всего разваливать развалины» — афоризм этот сформулировала все та же многомудрая Наталья в ту далекую теперь уже пору, когда была озабочена проблемой выхода замуж. И в самом деле, в семьях-развалинах живется удобнее всего, в развалинах никому не приходит в голову что-то подправлять, там и разводятся реже, и ссорятся меньше, и при этом еще умудряются не спать друг с другом годами, и ничего, живут...
Так, как жили теперь Денисовы, можно было бы жить вечно — довольно удобное общежитие в центре города плюс общий, мало обременительный уже ребенок. Пять-шесть дежурных фраз вечером, две-три торопливые реплики утром...
Но дома́ наши, к сожалению или к счастью, устроены таким образом, что, что бы в них ни происходило, некогда счастливый очаг вынужден продолжать действовать по тем же выработанным прежде законам счастья. И потому в дом к Денисовым, как мы уже сказали, по-прежнему приходили люди, чаще всего по делу, уничтожали котлеты, пили чай с эклерами. Денисов по-прежнему хвастал коллекцией своих водок, а для старых друзей выставлял виски, но пили все равно водку.
— Выдаю из основного запаса, пшеничная, налей мне слабеющими руками, Димыч.
— А ты все такой же, — отвечал ему старый приятель Димыч, Дмитрий Иванович Ковалев.
— Какой?
— Ты — Валентин Великолепный, и я тебе завидую, — Высокий, тянущий при ходьбе ноги так, словно у него вечный радикулит, и сам же в ореоле нестриженых колец седых уже косм, обгонявший нескладное свое, неумело служащее ему тело, Димыч всю жизнь завидовал Валькиному атлетическому сложению, что не мешало ему нежно относиться к старому приятелю и являться к Денисовым по первому зову, не мешало и ходить вместе в горы, хотя непонятно было, как при таком полном, казалось бы, отсутствии мускулатуры Димка рисковал отправляться в места, где требовалось поднимать тяжести и самого себя на труднодосягаемые горные вершины.
— Димыч, я устал, — Валька погладил бороду, позволив себе на минуту расслабиться. — Я устал, Димыч. Эта жизнь напрочь не располагает меня к плодотворной деятельности.
— В зеркало бы на свою рожу глянул, — радостно смеялся Димка.
— В зеркале не отражаются страдания души моей. Тебе не понять, Димыч, у тебя все другое. Ты — надомник, ты на дому эксплуатируешь свое серое вещество. Везунчик, тебе не надо сталкиваться с начальством. А мне? Прихожу к шефу с корректным предложением о деловом сотрудничестве, с нижайшей просьбой, короче, прихожу. Что ты, Таня, смотришь, разве я тебе не рассказывал? А шеф мне в ответ, как говаривал наш незабвенный писатель товарищ Лесков, лимонный сок, песок и шоколада кусок. И ничего мне не оставалось, кроме как утереться. Тогда, чтобы сгладить отказ лично мне, прошу у него ставку для лаборатории, шеф вместо отказа: «Как ваш новый мальчик?», то есть дает понять, что полгода назад уже подбросил мне единицу. Я огорчен настолько, что отвечаю: «Николай Алексеевич, новый мальчик, дескать, отталкивается». Шеф картинно поднимает от стола благородную голову, брови: «Голубчик Валентин Петрович, объясните мне, что значит «отталкивается». Я: «Отлынивает, значит, от работы». Шеф: «Валентин Петрович, нельзя ли попросить вас об одном одолжении. Составьте, пожалуйста, лексикон слов, употребляемых в секторах и лабораториях института, начинайте с загадочного по характеру его применения слова «амбивалентно». И желаю, говорит, вам успеха, и уверен — лучше вас никто не справится с подобным поручением».
Димыч слушал с наслаждением, глядел на Вальку любовно: он не умел ничего из того, что умел и умеет Денисов, Димыч даже подмигнул Тане, приглашая: «Давай, мол, любоваться Денисовым вместе».
— Намек, притом грубый, верно, Димыч? Но я и виду не подал: «Бога ради, говорю». Старик же не унимается. «А что означает, к примеру, слово «метлы»?» — «Это, говорю, молоденькие девицы с длинными волосами, но в нашем институте этот жаргон не употребляется». — «А я это слово сам слышал». — «Где же вы могли его слышать?» — «На улице», — гордо отвечает старик, будто он ходит пешком. Облик академический отрастил, в три дня не оплюешь, и всем этим обликом улыбается язвительно. Не любит он меня, Димыч.
— Валентин, ты комплексуешь, причем становишься мнительным. Я тоже не знаю, что такое метлы, ну и что?
— Это не мнительность, Димыч, это интуиция, сестра информации. Да что говорить, выпьем лучше, смотри, какая прозрачная! Что ты, Таня, на меня смотришь?
— Дату выпуска покажи! — протянул руку Димыч.
— Интересное кино! Вот тебе и анахорет, да, Танюша? Пустынник, а в водках разбирается. Передай мне бутылку. Четырнадцатого прошлого месяца какой был день? Вторник, ангел мой, вполне терпимо, Денисова не проведешь, это субботняя водка фиговая, сивухой отдает. Денисов пока не забыл, что фильтры на заводах меняют по понедельникам. У каждого жизненного явления, солнышко мое, Димыч, по своим дням календаря меняют фильтры, и все дни надо помнить, иначе потонешь.
— Кончай философию, зачем вызывал?
— И самое обидное, старик наш действительно легендарный. Исключительный по колориту старик.
Ковалев согласно закивал нестриженой головой — он с высочайшим почтением относился к денисовскому шефу, во всяком случае в числе отживших маразматиков Николай Алексеевич в его разговорах не значился.
— Я многое могу, Димыч, но не все. И мне уже сорок, и времени мало.
— Татьяна, что ты сделала с мужем? — спросил Ковалев обеспокоенно. — Что это он совсем из берегов вышел?
Таня промолчала, Денисов засмеялся:
— Что сделала, то сделала, правда, Танюша? Жена есть жена, как сказал великий писатель Чехов А. Пэ. Вот что, жена, положи-ка сэру Ковалеву еще кусок кролика, зашифрованного под кличкой заяц. Кстати, Димыч, девица синечулочного типа, которую прислала мне твоя жена Катерина, оказалась весьма работящим существом, будь любезен, передай Катерине, я ею определенно доволен.
— Какая она девица, они с Катей ровесницы.
— У Катерины есть муж, у той нет, — следовательно, она девица по определению. Кстати, почему ты без жены?
— У нее вечерняя лекция, замена, все на кафедре болеют.
— У всех лекция. Все болеют. Впрочем, Димыч, она по-своему права: если Катерина к своим пятидесяти годам не станет профессором, она со своей высокой должности отбудет. У тебя мудрая жена, Димыч, она не желает, чтобы в будущем притесняли ее личность.
— Катрин у меня молодец,
— Димыч, передвинь организм, Татьяне нужно пройти к шкафу. Нет, бери лучше бутылку и потопали ко мне, поговорим душевно. Спасибо за ужин, Танюша. Мы с товарищем Димычем вынуждены вас временно покинуть.
Время такое пришло — подоспела пора действовать. Денисов перешагнул сорокалетний рубеж. Перекочевывать через него многим из денисовских приятелей было, по-видимому, трудно. Правда, беспокойство у всех выражалось по-разному, но просматривались схемы. У Тани относительно этих схем и всего творившегося вокруг выбирания для себя той или иной схемы возникла своя гипотеза. Условно она называла ее «Быть в центре». Мужу она ее не излагала: гипотеза была обидной, во многом социологическая гипотеза о спортивном характере занятий наукой, а если шире — о состязательном характере любой человеческой деятельности и вообще жизни.
...Научный спорт получал в последние годы все большее распространение. Речь шла о некоем джентльменском наборе, который человек, занимающийся академической наукой, считал для себя к определенному возрасту обязательным получить, — будь то диссертация, премия, энное количество публикаций в знаменитых журналах, доклады на конференциях за границей. И, как итог, попадание в особый круг людей и репутаций, подпираемый весьма реальными жизненными достижениями, невидимое тавро, словно пропуск. Никто из соревнующихся, спроси его об этом, не мог бы объяснить своих ощущений словами, но именно пропуск, собственно ничего и не дававший более того, что человек сумел под ожидание его уже получить, и был высшей спортивной наградой. Многое из совершавшейся вокруг Денисова кипучей деятельности в Танину гипотезу подозрительно хорошо укладывалось, кроме, пожалуй, жизни и деятельности их приятеля, Дмитрия Ивановича Ковалева. Он стал доктором в двадцать пять, член-корром четыре года назад и был лишен честолюбивых комплексов: все пришло к нему само, начиная с исключительным образом устроенных мозгов, и пришло в срок. Он жил в тщательно отсеянном мире собственных событий и сам назначал себе, что есть событие. Сорокалетие не стало для Ковалева событием — он его просто не заметил.
Вот уже скоро пятнадцать лет, как он сидел дома. Где бы при этом географически ни располагался у Димыча дом — в Москве, в Академгородке под Новосибирском, потом в городке под Москвой, — всюду, куда его выписывали в качестве ценнейшей мозговой единицы, гарантировавшей высокий статус вновь организуемого научного центра, — везде повседневный обиход его жизни был одинаков. Дима, то есть, простите, в данном контексте Дмитрий Иванович, сидел дома, к нему приходили сотрудники, аспиранты, приезжали на консультации из других институтов и городов. В процессе разговоров пили чай, потом обедали, потом, ближе к вечеру, если требовалось, он уходил к себе в институт и шел пешком; как правило, его тоже кто-нибудь сопровождал. Часам к восьми-девяти Ковалев возвращался домой. «С утра до вечера на моей голове, каждый день нужен обед, каждый чих в мою жилетку, Таня, это кошмар, все, что приходит ему на ум, тут же на меня», — жена Димыча была по-своему героической женщиной, так, во всяком случае, она воспринимала себя и свой образ жизни. Семь раз в Париже на конференциях с мужем, два раза в Штатах, в прошлом году полгода в Англии, они много ездили вместе по миру, не говоря уже о бесконечных симпозиумах и съездах в стране, но возвращалась Катерина отовсюду недовольной, словно все время вела счет, что в эту жизнь вложила и что получила от нее в ответ. Париж, Лондон, машина «Волга», дача в академическом поселке Ново-Дарьино и количество сваренных борщей, вымытых тарелок, выстиранных рубашек друг друга явно не перекрывали. Баланс не сходился. Пылесос, полотер и пыльная тряпка в руках, рынок и магазины (последовательность действий можно поменять) и, с другой стороны, бережная готовность мужа ей неумело помочь... царство чистоты и порядка, о котором обычно мечтают женщины и которому готовы посвятить жизнь, Катерину это царство утомляло. И книги ее не радовали. Дмитрий Иванович был страстный собиратель, основные его деньги утекали туда, в книги, вернее, в потрепанный кошелек юного гангстера и торговца книгами по прозвищу Володя Бегемот. Кто-то из коллег сделал Ковалеву величайшую любезность, дав телефон таинственного и всемогущего Володи. И Володя Бегемот явился, низенький, чахленький, словно прозвище ему дали в издевку, такой же потрепанный и незаметный, как его портфель, пальтецо, как все его окружавшее, и с тех пор его серая неулыбчивая физиономия появлялась у них раз в неделю.
Володя мог все достать и доставал все даже теперь, когда книги внезапно исчезли, превратившись не в моду, а в некий фетиш, знак процветания и всемогущества их владельцев; Володя лишь повысил цены за свои услуги в несколько раз, только и всего. Не стоит здесь вдаваться в перечисление и описание подвигов и комбинаций Володи Бегемота. Отметим лишь, что у Ковалева, поскольку он очень рано, с юности, начал собирать книги и познакомился с Володей тоже давно, то есть начала деятельности обоих совпали во времени и их вершины, пики, так сказать, расцвет талантов тоже совпали (а Володя, несомненно, обладал талантом в своем роде выдающимся), — отметим лишь, что с годами библиотека у Ковалева образовалась лучше, чем у известного поэта Б., о чем поэт Б. в порыве откровенности тоже не раз, к радости Ковалева, публично заявлял... Да, но речь зашла о Катерине, или, как называл ее муж, Катрин. Так вот, что касается Катрин, то книжные богатства мужа ее не привлекали. Нет, она все читала: и подшивки старых журналов, «Былое», у Димыча собрался весь комплект, и «Старые годы», и мемуары, которые Ковалев обожал, — но все это было, как бы это сказать, не ее, не ею организуемо, добываемо, все это передавалось ей, как отдавалась зарплата, — само собой. И ей оставалось только ненавидеть серолицего Бегемота, к которому уплывала все большая по мере удорожания книг часть их денег, — за некупленные шубы, ненадеванные платья, непроколотые уши, поскольку денег на серьги все равно не хватало. Она не была барахольщицей, но в каждом человеке живет потребность в своих, а не чужих забавах.
И еще Катерина не любила разговорные забавы своего мужа. Друзья скульпторы, приятели художники, вечера в мастерских, беседы об искусстве под картошку с селедкой — этого она не переносила, и жалобно звонила Тане всякий раз, когда Димыч тянул ее в такие гости, и уговаривала Денисовых поехать тоже, и сидела там, близко к Тане прижавшись, возбужденно шепча что-то свое, не имевшее отношения, и враждебно косилась на кубы и пятна или вытянутые выше человеческого роста фигуры; в какую бы мастерскую они с Ковалевым ни приезжали, это были ее личные, живые враги, отнимавшие у нее, что отнимавшие?.. если бы она могла это выразить, и нехорошо, недобро смотрела она на своего Ковалева, когда он рассуждал...
А Димыч любил рассуждать и привык, чтобы его слушали. В этом кругу, кругу теоретической элиты, так, во всяком случае, многие из них себя ощущали, любили разговаривать об отечественной истории, пересказывать и объяснять прочитанное, сообщать как о величайшей новости то, что образованный человек, в общем-то, должен знать, но сообщать как-то иначе, потому что из уст, скажем, Ковалева, признанного выдающимся, надлежало выходить тоже только всему выдающемуся. Допустим, заходила речь о царском министре Витте, его фантастической карьере, падении, центральной неудаче, и Димыч, вступая в разговор, рассказывал какой-то факт о его поездке в Германию, вручении ему высшего ордена и давал свою трактовку. Вступал он так: «Дело в том, что...», далее следовало разъяснение. Если его перебивали, то уважительно, то есть не перебивали, а тоже вступали в общую мелодию, как вступает новый инструмент в оркестре, — вежливо. Перебивал его, по существу, лишь один Цветков, Цветкову дозволялось. И когда в их, ковалевском, кругу, кругу, повторяем, более высоком, чем денисовский, поминали Петра Первого или Алексея Михайловича и говорили, что вот, мол, не так уж были мы темны и невежественны, и Академия сельскохозяйственная была в Измайлове, ну да, конечно же, там, возле собора, станция метро «Измайловская», и щуки там плавали в золотых сережках, и деревья плодоносили, пород до сих пор неразгаданных, и грамотность была высокая, Василий Голицын, фаворит царевны Софьи, был по образованности человек необычайный, западный, и никакого тебе стиля а-ля рюс в его доме — Европа, судя по последним архивным разысканиям, так что Петр, возможно, перестарался, окончательно закрепив крепостное право, вот в чем беда, с того и пошло...
Слушая, Катя только презрительно щурилась, а Димыч между тем, воодушевляясь, забывал вопросительно на нее оглядываться. Тане же, если она при сем присутствовала, становилось неловко. И чудилось ей, что Димка так именно разговаривал как бы не от себя, это была не его интонация, человека скромного и тихого, лишенного сколько-нибудь яркого темперамента (не здесь ли крылось потаенное раздражение Катерины?). Ковалев выступал от имени клана Великих Физиков, Властителей дум, бывших властителей бывших дум, добавляла про себя Таня, не догадывающихся, что они бывшие.
Тут, пожалуй, следует оговориться, что вовсе не обязательно полностью разделять позицию Татьяны Николаевны Денисовой, но она думала именно так. Интонация, дозволенность «выступать» с позиции интеллектуального над окружающими превосходства шли оттуда, из тех времен, когда несколько ведущих стариков физиков и их ученики действительно были силой и что-то придумывали важное и голос их был слышен и весом, когда публицистические статьи могикан, опубликованные в толстых журналах, цитировались и мгновенно расходились по стране афоризмами. Каких-то десять — пятнадцать лет минуло, парадигма, проклятое слово, не дававшее Тане в последнее время покоя, покачнулась, но этого предупреждающего подземного толчка не заметили ни в физических лабораториях, ни в тех мастерских и избранных салонах, где Ковалев и его коллеги почитались главными гостями.
Таню пугала легкость исторических бесед, а Димычу и его приятелям приятно было разговаривать друг с другом — они все читали Костомарова, у всех был Соловьев и Ключевский, многие имели или мечтали иметь Карамзина и Татищева. Все так... Но когда Натальин Фролов неуклюже заговорил однажды с Таней о той же истории (праздновалось пятилетие счастливого их с Натальей брака), о какой-то редкой книге, мемуарах времен Ивана Грозного, Фроловым добытой, что-то вроде «Россия глазами англичанина», Таня поймала себя на мысли, что корявые, тяжело поворачивающиеся фразы Фролова слушать ей интереснее — в них была первозданность открывателя, труд постичь нечто, имевшее отношение к нему, Фролову лично, его корням и истокам, его рабскому, поротому прошлому, в них было великое изумление перед пестротой и диковинностью минувшей жизни, ее крутыми изломами и характерами, в которых Фролов с еще бо́льшим изумлением открывал повторяемость, похожесть своих наблюдений и наблюдений всеми забытого англичанина, занесенного в Россию волею необычайных обстоятельств. Россия и ее судьба... это была его боль, и в Тане она родственно отозвалась, и Фролов почувствовал это, и, хотя потом он снова на несколько лет замолчал, Таня уже знала, что его молчание не пусто — там, закрытая от всех, шла своя работа.
В разговорах Ковалева и его окружения Тане этого не было слышно. Была заинтересованная любознательность, был спорт размышлений, была модельная прикидка: что было бы, если бы... Не было (тут мы позволим себе высказаться Таниными словами) сочувственной сострадательности, что ли, извиняющейся интонации личного своего приобщения к роду человеческому, который вот ведь что творит и вот ведь часто на что способен. История, ближайшая и отдаленная, становилась тем самым уже не своим, кровным, а — хотелось этого Димычу или нет, скорее не хотелось, но так получалось, так вела его звезда быстрого восхождения и включенности в мир так называемого абстрактного интеллекта, — предметом неравнодушного, но все же рассмотрения, а не переживания.
...Вряд ли именно эти сложные соображения могли так задевать Катрин, когда она слушала речи своего мужа, но оттенок умствования она, несомненно, улавливала, и, живя среди умствования круглосуточно, то есть живя так называемой «интересной жизнью», жизнь эту она с каждым годом переносила все хуже. Что касается Тани, то ее при пересечении их «кругов», а пересекались они сравнительно часто (Ковалевы их любили, и Таню любили отдельно, и интересовались ее работой, особенно Катерина, одно время она даже ходила к Тане в институт на семинары), то Таню всякий раз поражала розность и все же внутренняя схожесть Денисова и Ковалева в отношении ко всему, что не касалось их науки, в применении же к Денисову лучше выразиться — деятельности. Валентин предпочитал потреблять все так называемое «духовное», в том числе историю, в готовой расфасовке, во всяком случае у Тани было такое подозрение; Димыч склонялся к тому, чтобы самому попытаться распределять, то есть расфасовывать, известные ему факты в той последовательности, в которой незаметным образом предлагали ему это сделать среда и давно сложившаяся в ней атмосфера. В сущности, какая же была между ними разница? На поверку получалось, что оба приятеля потребляли готовое. А у незаметного Фролова, затюканного мужа энергичной жены, выражаясь по старинке, болела душа.
Нет, нам опять-таки не хотелось бы выглядеть столь категоричными, это не наше мнение, это Танина нетерпимость, а может быть, особенность ее профессии? Если профессия Денисова и Ковалева в чем-то их обездоливала, то почему бы не предположить, что и Таня в попытке анализировать живую жизнь не обходилась без потерь? Почему бы не предположить, далее, что и Катерина, учившаяся когда-то вместе с Денисовым и Ковалевым в одной группе, и учившаяся не хуже других, могла чувствовать себя обездоленной. Не каждой женщине дано раствориться в мужчине.
Вопрос: следует ли считать ее за это плохой? Ответа дать мы не сумеем. Но факт тот, что в конце концов от своей обеспеченной жизни Катерина сбежала на работу: начала читать лекции почасовиком в Авиационном институте, потом стала заведовать кафедрой в Институте транспорта. Опять-таки вопрос: лучше ли стало от этого Дмитрию Ивановичу Ковалеву, то есть удобнее, уютнее ли, и не теряет ли наша отечественная наука от излишней эмансипированности наших жен в тех случаях, когда пользы страны ради следовало бы запретить эмансипацию декретом по охране государственной собственности. В самом деле! Ведь подлежат же охране храмы минувших эпох, редкие породы рыб, даже белые медведи взяты нынче под охрану, — пора охранять мозги!
Но вернемся к тому, с чего начали, то есть к проблеме сорокалетнего мужчины, ощутившего, что время подкралось незаметно и вот-вот захлопнет наглухо, задует двери, открытые пока что как бы сами собой, авансом.
...Так вот, Ковалев был, пожалуй, единственным, кто безмятежно миновал рубеж сорокалетия, не заметив, как трудно дается этот возраст многим из его близких, в том числе самой близкой — жене. Все как будто у Катерины наладилось, и завкафедрой Екатерина Павловна Ковалева редко виделась теперь с Татьяной Николаевной Денисовой и давно перестала прибегать к Тане в институт, теперь они перезванивались только да встречались по праздникам. И все же... Для Тани неожиданно...
— Нет сил, — призналась Катрин в день сорокалетия Ковалева, разговор происходил у них дома, на кухне; гости пели древние альпинистские песни у Димыча в кабинете. Жены пили чай в столовой. Слышно было, как затянули любимую физфаковскую:
Кричали они, надо признаться, добросовестно:
Еще и топали ногами при этом.
Они там, кажется, даже маршировали — молодились, одним словом. И вот под такие уютные, прошедшие через всю их молодость вопли о Джонни, не желавшем портить маникюра о спину дружка Джимми, Катерина заявила, что сил ее больше на эту жизнь нету.
...Таня давно заметила, что все разговоры, взрывающие в одночасье жизнь, и мимолетные признания, и тяжелые исповеди происходят чаще всего на кухнях, как прежде, в XIX веке, в липовых аллеях или укромных уголках гостиных. Кухня заменила тенистые беседки, липы, золоченую бронзу, таинственную полутьму, оплывающие свечи — на фоне белых поверхностей кухонных полок и холодильников рассказываемые обстоятельства жизни выступали с беспощадной рельефностью только что вскрытой хирургической раны.
— Нечем жить, можешь ты меня понять? Дальше будет то же, что сейчас. Димка и лекции, лекции и Димка — даже для элементарного спокойствия этого мало. Подруга большого таланта! «Вам, Катерина Павловна, так повезло в жизни, зачем вам столько работать!» — уговаривают меня на кафедре. А если мне некуда себя девать, кроме как торчать на этой самой кафедре? Развлекаться не люблю, изменять мужу не умею. Признайся кому, скажут, с жиру бесится. — И, обхватив руками недавно еще белокурую, теперь уже крашеную голову, Катя начала нехорошо раскачиваться из стороны в сторону, стукнувшись при этом пару раз головой об стену... Джимми, Джонни, «труп туриста в ущелье полощется, молодой и талантливый труп...» Она с тоской зажала уши. — Сколько лет можно играть в этот детский сад. Взрослые же мужики! — Изо всех сил хлопнула кухонной дверью. — Стены, о которые баба бьется головой, везде одинаковы — в Новосибирске и в Москве, в десяти метрах общей квартиры, и в трехкомнатной, и даже в комфортабельном коттедже. К сожалению, это давно проверено, понимаешь меня, Танька?
— Возьмите ребенка, — предложила Таня.
— Во всяком случае, ты-то уж могла бы мне этого не говорить. — Катя насухо вытерла глаза, выпила воды из-под крана, стакан, другой, медленными, ровными глотками — так пьют привычное лекарство, — повернулась к Тане всем своим начинавшим уже подсыхать, подбираться к ранней старости телом. — Ты-то уж могла бы промолчать, мне кажется. — Поглядела на Таню почти враждебно: быстрая расплата за неумеренную откровенность. И тут же нейтральным голосом вопрос: — Кстати, почему вы с Денисовым не взяли с собой Костю? Дима так высоко его ставит.
— Можно к тебе на минуту? Ты не спишь? Я только что проводил Димку.
...Таня давно уже разделась и легла, по возбужденным голосам из кабинета догадавшись, что Денисов с Ковалевым могут проговорить сегодня до утра. Катерина по телефону подтвердила, что Димыч собирался к ним надолго и был обеспокоен Валькиным звонком, немедленно к Денисовым призывавшим, попросила Таню: «Постели ему, пусть остается у вас ночевать, Димке полезно проветриться».
— Он хотел у нас остаться.
— Почему ты мне раньше не сказала? — в голосе мужа послышалось огорчение.
— Зачем тебе срочно понадобился Димка?
— До сих пор не поняла?
Таня приподнялась на подушке, вопрос она задала просто так, лишь бы что-то спросить, вовсе не для того, чтобы начать объяснение.
— Нет-нет, я имею в виду мои рабочие дела, — уточнил муж и, отвернув простыню, аккуратно присел на краешек тахты.
— При чем здесь Димыч?
— То есть как при чем? Ты в самом деле ничего не понимаешь? — Денисов посмотрел на нее с удивлением, обидчиво дернул бородой, проговорил устало: — Помирилась бы ты лучше со мной, вместо того чтобы дуться как мышь на крупу.
— Ничего не понимаю, — пробормотала Таня.
— Ну как же, — разъяснил муж, видимо продолжая прерванный с самим собой разговор. — Димка по своему положению может запросто встречаться с шефом — на отделении, в заседаниях и комиссиях, словом, там, куда простым смертным доступа нету, да даже в буфете Дома ученых, в комнате для академиков, если бы Димка хоть куда-нибудь ходил. Что ты так странно на меня смотришь?
— Я никогда не рассматривала Димку...
— Оставь, Таня, — муж раздраженно поморщился, — я тоже не рассматриваю, глупости, у меня нет выхода. Сегодня я просил Димку, чтобы он поговорил обо мне с шефом, ничего конкретного. Важно не то, что говорят, а кто говорит, ясно?
— Откуда такая срочность, Валя? — холодок в Танином голосе был слишком ощутим, и она добавила уже помягче: — У тебя же все хорошо, что тебе надо от шефа?
— Ты серьезно или притворяешься? — Муж сидел на тахте осторожно, бочком, как гость, сознающий свою незваность. Кожаная куртка, галстук — униформа делового человека. Так и не успел переодеться с утра. И даже при свете ночника заметны мешки под глазами, и разглядела вдруг Таня морщинки — первые, робкие, едва заметно тянулись они вверх от густых, словно нарисованных бровей. И настолько не шли к молодцевато-спортивному облику мужа, что тоже казались нарисованными.
— У тебя усталый вид.
Он досадливо махнул рукой:
— Тебе в самом деле непонятно, что происходит?
— Дай мне халат.
— Да не смотрю я на тебя, лежи спокойно.
— Мне холодно!
— Брось! — Морщинки обозначились еще резче. — Лежи, — натянул ей одеяло по самый подбородок. — Неужели тебе неясно, что шеф не дает мне развернуться, в одном из лучших институтов страны, с колоссальной репутацией, с колоссальными возможностями, — это унизительно, наконец.
— Ты мне ничего не рассказывал...
Посмотрел на Таню, вздохнул глубоко, хотел что-то сказать, только снова бородой дернул, сдержался.
— Знаешь, что произошло на днях? Подхожу к шефу, приношу результаты экстракласса, предлагаю совместную публикацию, он же, не говоря ни да, ни нет, уклоняется. Димка не поверил, но это правда. И это при том, что эксперименты подтверждали правоту одной его давней мысли, — все равно не пожелал.
— Почему?
— Видишь ли, Таня... — Валентин задвигал плечами, словно стряхивая с себя куртку, куртка неприятно, тяжело заскрипела. В ночи, когда слышен каждый шорох, скрип ее, казалось, заполнил все вокруг, комнату, постель, гудевшую спросонья голову. Казалось, скрипит, не желая раскрываться, сама Валентинова душа, никогда не раскрывавшаяся без особой на то надобности. — Видишь ли, однажды, много лет назад...
Куртка продолжала скрипеть.
— Ты бы переоделся.
— Погоди, помнишь, я перешел в институт сразу после защиты. Шеф, прежде чем меня брать, посмотрел работу, ну и, словом... Ничего не скажу, гениальная интуиция. В одном месте там была натяжка, ты помнишь, я торопился, освобождалась вакансия... один-единственный человек заметил, и это был шеф... С тех пор он мне не верит, какие бы чистые результаты я ни представлял.
— Это был обман? — не успев справиться с собой, Таня, по-видимому, задала вопрос не теми словами.
— Да не то это совсем! — Денисов встал, повернулся к жене спиной, постоял у окна, заходил по комнате, получилось громко. Заскрипели половицы, им тотчас же ответила пружина в старом кресле, в столике сами по себе звякнули обо что-то ножницы — старый дом, неровный пол, настроение хозяев невольно выплывает наружу... Денисов снова сел, наклонился над ней, заглянул в глаза: — Должен был родиться Петька, квартиры не было, денег не было. Хорош молодой муж! И все могло вскоре появиться. Я никого не обманывал, как ты не понимаешь, не было времени до конца гнать эксперимент, подставил теоретически найденную цифру. Так поступают тысячи и... ничего. Самое замечательное, — муж горестно усмехнулся, — я потом проверял — цифра оказалась правильной.
...Таня вспомнила день защиты, она ходила уже с большим животом, после защиты был банкет в отдельном кабинете в «Арагви», денег на банкет дал отец Валентина (он умер вскоре после того, как родился Петька), вспомнила, как Наталья, приглашенная со стороны жены, шипела ей в ухо: «Голые, босые, а тут шашлыки по-карски, убить тебя, Танька, мало, деньги бы у свекра взяла, а банкетик сварганила бы втихаря дома, сказала бы только, я бы все сделала», вспомнилась веселость Вальки в тот вечер и как он все время приговаривал: «Вот все и кончилось, лапонька», ему было не по себе в тот вечер.
— Слушай, это все твоя мнительность, — может, шефу ничего такого и в голову не приходит?
Куртка снова недовольно заскрипела.
— Разумеется, я заблуждаюсь, я все выдумал, но почему же шеф не делает для меня того, что делает каждый порядочный шеф? Это бросается в глаза больше, чем хотелось бы.
— Никому ничего не бросается в глаза, тебе кажется. Твои ребята со мной откровенны, давно бы доложили.
— О таких вещах, лапонька, женам не докладывают, это чувствуют. Достаточно сказать, что шеф ни разу не представил меня сам в «Докладах Академии наук».
— Ну, это случайность.
— Случайность, допустим. Но смотри дальше. Шеф не дает на обсуждение диссертаций в мою лабораторию. Факт общеизвестный. Прислали твой диссер к нам, — значит, беги не к Денисову, а к Третьякову. Почему? Выходит, потому, что шеф не доверяет вышеназванному Денисову ни судьбы людей, ни оценки их работ. Дальше идем. Любимую свою гипотезу он дал проверять не мне, а тому же Третьякову. Допустим, тот провозился зря пять лет — ничего не подтвердилось, допустим, при таком раскладе мне же лучше. Но ведь тоже неприятный симптом сам по себе.
— Почему ты мне ничего не рассказывал?
— По-твоему, об этом приятно говорить? И вот мне уже сорок. А дальше? Конечно, я не Димка, не те мозги, но неплохие, замечу без ложной скромности, мозги. Последние мои результаты — высший класс. У меня сейчас одни козыри на руках, — муж обиженно оттопырил нижнюю губу, — и ты знаешь, сколько я работаю, это несправедливо, наконец.
Это правда, работал Денисов запойно, бывали периоды — сутками пропадал в институте. Таня боялась, как бы он там не подорвался вместе со своими установками, заставляла его по вечерам каждый час звонить домой, он вышучивал ее, но звонил исправно, отдавал им с Петькой распоряжения, командовал, когда им без него ложиться спать... еще летом, до отпуска так было.
— Что ты смотришь на меня? Изучаешь психологию научного творчества? Изучай, это тебе не ваша ботсадовская богадельня: поговорили — разошлись, тычинки-пестики, цветочки-лютики, как поется в популярной песне, социальный масштаб иной, работа пахнет миллионами экономии.
Таня ничего не ответила, хотя муж ждал возражений.
— Хочешь, раскрою тебе один секрет? Года через два я смогу получить премию, да, самую высокую. Обязан просто. Есть все шансы, больше такой ситуации может не сложиться. Считай: высокая наука — раз, выход в практику — два, этому направлению премии давно не давали, — три, наконец, славное имя уходящего зубра, шефа то есть.
Муж загибал пальцы, и Таня понимала: да, это так, Денисов прав, он все верно рассчитал, пора рвать постромки, сорок лет не сахар, как сказал бы тот же Денисов, в пятьдесят будет проще, в пятьдесят мужских лет все давно ясно.
— Теперь понимаешь, чем я занят? Нужно подготовить лабораторию, нужно перемонтировать установки по задуманному плану, нужно взять хоздоговоры для выхода в практику, а главное — заладить ребят на круглосуточную работу и утрясти с шефом. И тогда — верняк, получается грандиозная штука, очень тонкая, жаль, тебе трудно объяснить, очень круглая по результатам.
— Если верняк, зачем столько суеты? — снова перестала понимать Таня.
— Где пепельница? Я закурю, можно? Вот как? Пепельницу из комнаты выставила? (Не убирала ее Таня, спрятала в ночной столик, но объяснять — не услышит, и пепельницы он ей, конечно, долго не простит.) Ну ладно, об этом после. Суета, говоришь, лапонька? Так ведь верняков может выясниться много, а премия одна. Любая премия — лотерея, попытаемся же сделать ее беспроигрышной. Что ты снова на меня смотришь? Не будь ребенком. Посему я и запускаю в ход свои контакты. Все мои малые группы работают отныне на мою тему. Я и Димка — уже малая группа, правильно я понимаю вашу терминологию? Я и Игоряша — вполне мощная группа. Даже Третьякову, злостному своему конкуренту, протянул я руку дружбы, чем он был немало озадачен, теперь горит желанием повзаимодействовать. Но поскольку тема на редкость перспективная и всем интересно, я уж постараюсь всех заразить, работать ребята будут исключительно продуктивно. Остается шеф. Опять смотришь на меня? Что я такого сказал? — наклонился к Тане, запрыгали губы, ходуном заходила борода. — Что, говори! — потряс ее за плечи. — Убери свои прославленные глаза, душеведка. Жалеть меня вздумала за мою суету?
Таня покачала головой. Ночник освещал кусок комнаты — кресло с ее одеждой, постель, фигуру мужа. На противоположной стороне смутно выступала фотография: они с Денисовым незадолго до свадьбы, плывут по реке Лопасне, поют песню:
Димка их тогда фотографировал, Димка с Катрин, стоя по колено в мелководной Лопасне, запечатлели будущих молодоженов. Ах, речка Лопасня... концы тех скользких весел проступали на фотографии в полутьме ночи... зачем Денисов повесил на стену начало их пути?..
— Ну ладно, спи, замучил я тебя. — Муж поднялся, потянулся, распрямляясь, подоткнул упавшее одеяло, несмело погладил ее по щеке. — Не надо было тебе рассказывать, ничего не поняла.
И, высокий, красивый, скрипящий на ходу, вышел из комнаты. Через секунду вернулся, потоптался в дверях:
— Не вставай утром, Петьку я сам провожу. Окно закрыть? Не дует тебе?
Таня молчала. Он осторожно прикрыл дверь.
А потом будет другой вечер, другая ночь или другие ночи, и Тане вспомнится их с Денисовым разговор...
Она идет от пристани вверх по немощеной пыльной дороге, бурьян по сторонам, белая церковь впереди, геометрия стен, а потом обрыв в кипень голубых куполов, и все это вырастает из-за пригорка, покрытого мелкой кудрявой травой, а дальше пыль неметенных улиц, и при виде домика в три окна на тихой боковой улице и бабки с суровым оглядом вослед — стыдная мысль остаться навсегда, сесть, нет, воссесть на лавку, как та бабка, поутру выходить в огород, где остро пахнет увядающей картофельной ботвой, а потом... Потом «Заря» на Оке, заменившая тихоходные катера, и хныкавший от жары Петька, и где-то новая пристань — кажется, Соколова Пустынь... пустынь — слабый отзвук Достоевского среди брызг моторных лодок и многоцветья кажущихся с реки игрушечными машин на берегу...
Или это демонстрация, май, Ялта... Улицы, спускающиеся к морю, перекрыты. Колонны с транспарантами, ждущие своей очереди, вся Большая Ялта — Гурфуз, Никитский сад, Алупка, Артек, Симеиз... гармонь, и в кругу немолодом, женском — рыжий веснушчатый парень в зеленом бархатном костюме с накладными плечами, подтягивая узкие брюки, пляшет русскую. И бархат, и крой моднейшего пиджака, и азарт на скуластом его лице, и хоровод грузных женщин в кримпленовых костюмах — все перепутано, все не совпадает: кримплен, бархат, фигуры, лица, их выражения, но обряд все тот же, не отменяемый никакими переменами, — гармонь, частушки и русская пляска в заморском тесном костюме... Потом Денисов твердо прошел сквозь толпу, миновал оцепление милиционеров (они посторонились, их пропуская) и поставил Таню так, чтобы ей было все видно — и море, и иностранный, украшенный флагами пароход, и набережную, по которой шли люди, и оркестр напротив праздничных трибун с пухлым улыбчивым дирижером, так отчаянно взмахивавшим руками, словно он каждый раз изумленно вскрикивал «ой, мамочка», и рядом с оркестром маленький мальчик, музыкантский сын, в черном костюмчике с белым бантом на груди, все бил и бил в барабан серьезно и строго.
Такие разные люди шли в колоннах, каких и не увидишь никогда в Москве. Сначала старые большевики и партизаны, освободители города, старики и старухи на распухших ногах... парусиновые туфли, домашние тапочки, ветхие плащи и выцветшие шляпы, ветхие лица и выцветшие глаза открывали из года в год демонстрации в Ялте. А дальше моторизованный нарядный Артек, дальше веселые лица, непривычно много веселых лиц сразу, люди, одетые старательно, но немодно, и слишком много отвисших не по возрасту рано женских животов, прикрытых праздничной одеждой, и слишком много черных мужских костюмов в ослепительно солнечный день, когда и море, и небо, и лиловый куст глицинии на набережной, и бутоны роз, готовые раскрыться, и стройные иностранки в широкополых шляпах, машущие руками с палуб корабля, — все взывает к другим цветам, окраскам, к изящной, красивой жизни... А на набережной между тем движется, торопится не отстать от своих малоразноцветная, неподтянутая, неизящная жизнь, выросшая из годов послевоенных, полубездомных, возобновленная в разрушенном городе в полуразрушенной стране, жизнь, поднятая, построенная, худо ли, бедно ли, но именно этими людьми, их трудом, недоеданием, нелегким их бытом, жизнь, которая иностранцам с корабля могла казаться неказистой и бедной рядом с синим морем и зелеными близкими горами на фоне белого прекрасного города.
Но от этих людей, чуть нелепых в своей растерянности, потому что вот они оказались вдруг на виду, — от каждого из этих людей в отдельности ничего не зависело ни в жизни города, ни в том, что море и солнце невольно намекали, что можно устроить на земле и какую-то другую жизнь; это была их, единственно возможная жизнь, и в ней, быть может, ярче, чем в столичной, отражалась вся многотрудная судьба народа, выдержавшего и испытавшего то, что не дано было, пожалуй, испытать в XX веке ни одному народу мира. И липы, под которыми Таня с Денисовым стояли, были посажены после войны вместо срубленных фашистами, и на каштане неподалеку немцы повесили двух связных от партизан, и по этой развороченной, взорванной набережной шли жители Ялты, спустившиеся с гор после трех лет борьбы. Обмороженные, исхудавшие, они плакали и обнимались на этой набережной, немногие из тех, кто остался в живых, совсем тогда молодые, и казалось, все у них впереди... Глядя на старуху в черном платье, черных чулках и черном платке на. голове, шедшую будто бы вместе со всеми, но отдельно, так что видно было, что ни к какой организации она не принадлежит, глядя на ее лицо, в котором сосредоточилось одиночество старости, потерявшей все, кроме горькой причастности к общей народной судьбе, кого-то пощадившей, а ее жизнь превратившей в пустыню, Таня внезапно для себя начала плакать — тихо, незаметно, потом всхлипывать все громче.
— Что ты плачешь? — Денисов повернул Таню лицом к себе. — Что с тобой?
— Я плачу потому, что мертвых больше, чем живых.
Таня все глядела на старуху, та семенила уже где-то впереди, и видно было только ее согнутую шустро поспевавшую за молодыми спину. Слезы неудержимо лились, затекали в уши, Таня не могла остановиться.
Милиционер, наводивший порядок, то есть следивший за тем, чтобы никто не перебегал набережную в неположенных местах, укоризненно глянул на Денисова: «Стыдно, молодой человек, в такой день девушку до слез доводить». Денисов отмахнулся и уговаривал Таню уйти, Таня все всхлипывала...
А море было синее, небо голубое, и оркестр играл марши, что играли на набережной, должно быть, еще во времена Чехова, но сколько горя избыто и горестных побед одержано с тех пор, сколькими жизнями заплачено!..
Денисов вывел Таню из толпы, они брели наверх, улицы были пустынны, как ранним утром, — весь город, то есть город коренной, был на празднике, город же курортный, отдыхающий, затаился в домах отдыха и санаториях, пережидая, когда наступит тишина. Денисов заглядывал в Танино лицо:
— Бледная совсем, зачем я тебя только послушал, зачем повел, все нормальные люди сидят сегодня дома.
— Мы с тобой самые нормальные! — улыбнулась Таня.
— Ты видела хоть одного отдыхающего на набережной?
— Нормальных людей на самом деле очень мало, Валя!
— Парадоксы! — Денисов покрепче взял ее под руку.
— Куда спрятаться от прошлого? — сказала Таня.
— Люди предпочитают беречь здоровье, — кивнул на берег Денисов, — принимают ультрафиолет, все гораздо проще.
В это время они уже кружными улочками спускались к массандровским пляжам, возвращаясь к себе в гостиницу.
— Конечно! — покорно согласилась Таня. — Ультрафиолет!
И навстречу ее покорности, как у них всегда бывало, Денисов открылся ей тоже:
— Дед мой здесь воевал, ты знаешь?
Таня не знала.
— То есть начинал воевать. Мне бабушка рассказывала.
Дед, Валентин Андреевич, погиб при освобождении Харькова, он был врач, бомба попала в медсанбат.
Накануне тридцатилетия Дня Победы Денисов неожиданно попросил Таню поехать с ним разыскивать могилу деда.
Сразу после освобождения Харькова ездила Нина Александровна, она нашла деревню, где стоял госпиталь, ходила по дворам, расспрашивала старух, старухи вспомнили седого представительного доктора, он умер не сразу, старухи спорили, на второй день или на третий, а вот где похоронили? Братских могил было в округе несколько, старухи не могли упомнить, нужно было списываться с врачами полкового медсанбата, а время было упущено, госпиталь ушел далеко вперед, к тому же Нина Александровна после возвращения домой надолго слегла. Давно погиб дед, сама она давно умерла, а внук их, оказывается, не говоря жене, написал в ту деревню, в школу, в пионерскую организацию, пионеры радостно откликнулись и дали слово помочь, прислали фотографию трех памятников, окруженных клумбами с цветами, на одном уже были фамилии, дотошные пионеры выяснили их к 25-летию Победы, теперь же, сообщали они Денисову, юные следопыты шестых классов дали обязательство к 30-летию Дня Победы установить имена остальных погибших «в окрестностях нашего родного села». Денисов показал Тане письмо, пионеры заранее приглашали Денисова и его семью приехать в гости девятого мая.
И Денисов решил ехать. Петька учился во втором классе, маленький был совсем, но Таня не отважилась его не взять. Они сели в Москве в поезд, потом в Харькове в шесть утра пересаживались на электричку, потом ехали на автобусе. И кругом от самой Москвы ехали, шли, двигались празднично одетые люди, — казалось, внезапно поднялось полстраны. Больше всего было пожилых мужчин с орденами и медалями, некоторые в старой военной форме. Вокзал в Харькове, как и вокзал в Москве, был запружен мужчинами, в глазах которых было что-то такое, что резко отличало их от обычной вокзальной публики, им каким-то особым образом выдавались железнодорожные билеты, очередей нигде не стояло, все было организовано. И в глазах Денисова тоже, видно, что-то появилось, потому что не раз на их недолгом пути, на всех пересадках пожилые мужчины с вновь обретенным твердым взглядом спрашивали у него: «К отцу?» — «К деду», — отвечал Денисов.
К деду они поспели вовремя.
На автобусной остановке в центре большой деревни их окликнул пионерский патруль.
— Фамилия? — деловито спросил щербатый мальчишка с косой русой челкой.
— Денисов, — ответил Петька.
— Дедушкина нужна фамилия, — мягко подсказал ему отец.
— Не знаю, — прошептал ставший пунцовым Петька.
— Ростовцев! — поспешно отвечал дежурному пионеру Денисов тем же замирающим Петькиным голосом.
Мальчишка одарил Петьку презрительным взглядом.
— Эх ты, — прошепелявил он сквозь сломанный зуб, — фамилию дедушки не знаешь! Будем знакомы! — просвистел он, протягивая Петьке руку. — Петр!
И Петька, вытянувшись в струнку, отрапортовал:
— Петр.
Два Петра серьезно пожали друг другу тощие руки. И уже после этого Петр Первый поднял глаза на Денисова:
— Ростовцев, подполковник медицинской службы? Место захоронения найдено.
— Найдено? — выдохнул Денисов.
— Паня, — подозвал Петр второго патрульного, — ты здесь стой, карауль, я гостей поведу.
— Куда?
— Та им туда, над обрывом.
Над обрывом, на высоком берегу Донца, возвышался небольшой серый обелиск с красной звездой наверху и в списке погибших первым, видно по званию, значилось: «В. А. Ростовцев, подполковник». Таня услышала, как муж судорожно глотнул, и сдержала себя, чтобы не оглянуться... Торжественный митинг открылся в десять часов, они поспели вовремя. Народу собралось много, должно быть человек сто, много старух, много таких же, как встреченные по дороге, мужчин с орденами. Под бой барабана пришли пионеры, выстроились в каре, мальчишки в одинаковых черных сатиновых шароварах и белых рубашках, девочки в темных юбочках, те самые шестые классы, взявшие на себя обязательства. Что ж, свои обязательства они выполнили честно. Бой барабана стих. Пошли речи и возложение венков — представитель райкома, представитель сельсовета, соседнего совхоза, воинской части, стоявшей неподалеку, представитель учителей, прочие желающие... Фотографировали, кто-то снимал на кинокамеру, неподалеку от Денисовых белокурый парень тихо наговаривал в магнитофон: «Итак, прозвучали слова третьего секретаря райкома товарища Ромикова, митинг открыт, но, прежде чем мы услышим речи приехавших товарищей, мне бы хотелось немного рассказать о гостях. Рядом со мной стоит немолодая женщина, прибывшая в нашу деревню с Урала, муж ее, сержант Владимир Иванович Барышев, погиб смертью героя на подступах к городу Харькову. Попросим же Клавдию Петровну сказать на память несколько слов».
Парень подошел к Клавдии Петровне, сунул ей под нос микрофон, та начала: «Дорогие ребята, спасибо вам, что нашли моего мужа Вову, могилу моего мужа Вовы, — поправилась она, — Вовы», — повторила она еще раз и заплакала, и беззвучно плакала дальше весь митинг... весь день, пока не уехала.
Парень стал осторожнее, к гостям больше не подходил, но репортаж свой вести не перестал. К нему без конца подбегали мальчишки. Он выключал магнитофон, что-то приказывал, потом снова бубнил свое, имитируя манеру московских дикторов, все время повторял фразу: «Надо, чтобы никто не потерялся». Когда Таня, стоявшая рядом, спросила его, что он имеет в виду, парень ответил, что имеет в виду погибших. «Надо, чтобы никто не потерялся!» — повторил он, глядя на Таню голубыми пронзительной ясности глазами.
Митинг все шел, желающих оказалось много, говорили подолгу и давно без всякого плана. Денисов тоже попросил слова и благодарил ребят, и Петька снова стоял пунцовый от волнения и поглядывал с гордостью на подуставшее к тому времени пионерское каре. Солнце светило вовсю, река блестела в далекой излучине, песчаные отмели казались белыми, а трава на огромной поляне была совсем молодой, изумрудной. С обрыва открывался широкий вид на тот берег, на заливные луга, и там тоже были деревни и тоже виднелись толпы людей — тоже шли митинги. Праздник и горе, радость и неизбывная печаль — во всей России происходило сейчас то, что происходило здесь, на высоком берегу, и там, среди далеких заливных лугов...
Возле сельсовета были накрыты столы, Денисовых посадили среди гостей. Гостей оказалось человек десять, приехавших из разных концов страны: вдовы, дети, один капитан запаса, похоронивший здесь друга. Доктора Ростовцева, конечно, никто не помнил, старухи, те, с которыми беседовала тридцать лет назад Нина Александровна, давно умерли. Под водку, картошку, заправленную салом, и жареных кроликов — в деревне их разводили в огромном количестве и шили шапки, какой-то старичок, захмелев, предлагал Денисову продать, интересуясь, белая ему шапка нужна или серая, белую, говорил он, можно достать хоть сейчас, а серую пришлет, оставьте только адрес, поверит на слово, не нужно задатка, — под водку, которая пошла быстро и тяжело, разговоры велись уже не о войне, о жизни, детях, мировой политике. Петьку увели мальчишки. Таня сидела рядом с Денисовым, муж рассказывал, как живут простые люди за границей, что сеют, какая техника, какие урожаи, — рассказывал он просто и занимательно. Так, по-своему, как умел, он благодарил людей за гостеприимство, теплоту, за то, что теперь их объединяло. Подошел белокурый парень. «Учитель истории Федор Михайлович Воронин», — представился он, сел рядом. Водка на столах уже кончалась. Денисов полез в чемоданчик и, к изумлению Тани, вытащил бутылку, батон сухой колбасы и консервы. Она собирала еду в дорогу и не подозревала, что в последний момент он тоже что-то положил, а Валька постеснялся ей признаться, и здесь стеснялся, не зная, как поставить на стол свое, боялся обидеть. Федор Михайлович отнесся к гостинцам с равнодушной естественностью, быстро открыл бутылку, быстро нарезал столичной колбасы, позвал еще кого-то из мужчин выпить и так же быстро увел Денисова смотреть свою школу. Он сообщил по дороге, что он здешний уроженец, окончил пединститут и лет ему двадцать восемь. Сильно огорчался, что под конец митинга испортился магнитофон, не смог записать до конца. Денисов вызвался магнитофон починить. Пока шли вдоль берега, учитель сокрушался, что нет у него специального листа, который дает разрешение на археологические раскопки, начал с ребятами копать, такое нашли, что археологи ахнули, говорил он. И все кидал на ходу камешки вниз, показывая, как здесь высоко и как много тайн прячут высокие берега.
Вечер Денисовы провели у учителя, в его новом недостроенном доме. Петька играл с двумя маленькими ребятишками, взрослые снова сидели за столом, на воздухе. Видно было реку и долину внизу, заходившее солнце золотило купола далеких церквушек. Федор Михайлович не задавал вопросов о новых спектаклях, книгах и последних московских новостях, как обычно делают провинциалы, — его переполняли собственные заботы. Рассказывая о школе и школьном музее, он изумленно поднимал густые темные брови, удивляясь, что есть люди, которые не понимают, а есть, которые мешают, а одна старуха запросила за старинную юбку со школы семьдесят рублей, какая несознательная бабуся! Жена его, плотная темноволосая женщина, подавая на стол, хлопоча с угощением, тоже изумлялась вместе с мужем, готовно с ним во всем заранее соглашаясь.
Узнав, что Таня психолог, Федор Михайлович оживился и сказал, что изучение психологии у него в плане, но намерен приступить только через семь лет, пояснив, что в этом году поступает на заочный юридический — считай, учиться шесть лет, годик отдохнуть, а потом и дальше учиться можно. Вопросу, зачем ему юридический, он удивился:
— Каждый человек должен знать свои права и обязанности, не знаю, как вы, я в этом смысле темень, Тамара моя тоже.
Тамара согласно и радостно закивала головой.
— Мне граждан воспитывать надо в сознании своих прав! — добавил он. И стал рассказывать запутанную историю о строительстве Дома культуры, на который их председатель истратил пятьсот тысяч неположенных рублей, и его за это привлекли, снимать хотят, перерасход, а председатель обещал ему в Доме культуры четыре комнаты под музей. А он обещал председателю отдать музей колхозу. Пусть будет не школьный музей, ему, Федору Михайловичу, не жалко, пусть колхозный. Знал бы он законы, он бы председателя поостерег, провели бы деньги по тем статьям расхода, что положены, а так темень, и страдает теперь очень хороший человек. Вот какой случай толкнул его в юридический.
Солнце зашло, над лугами, на той стороне реки, поднимался туман. Соловей запел, быстро и весело. Чай пили с вареньем из сливы «угорка». «Пробуйте, у вас в Москве таких слив нет», — угощал Федор Михайлович. Психология, может, и нужнее учителю, чем юридический, прикидывал он вслух, но должен же человек быть во всеоружии в случае чего... Главное в психологии детей, так они с Тамарой считают, игра. И Тамара радостно подняла брови и согласно кивнула мужу. Без игры в школьном деле — никуда, он, Федор Михайлович, пробовал, прикажешь идти ребятам в соседнюю деревню записывать частушки, пойдут, а принесут шиш, устроишь игру по классам — чего только не запишут. И места боевой славы... важный воспитательный момент, но ведь дети же, куда им понять, вот и приходится играть, придумывать, потом поймут, когда вырастут; лично он, Федор Михайлович, тоже недавно только этот момент прочувствовал. До середины XIX века история деревни у него уже, между прочим, изучена. Бабушки, прабабушки... У него ребята сочинения на эту тему пишут, тоже игра: «Кто больше узнает о своих предках». Девятнадцатый век ничего, хотя всеобщая неграмотность подводит, с восемнадцатым неизвестно, что делать, вздохнул он. И обидчиво посмотрел на Таню.
— Думаете, неактуально? — изумленно вскинул темные брови. — Я считаю, патриотизм должен быть конкретным.
— Я тоже, — согласился Денисов.
А Таня предложила связать Федора Михайловича с детскими психологами.
— Все, что вы делаете, актуально и современно, — сказала она.
— Я сам чувствую, выразить не могу, но очень чувствую, — ответил он, оглядываясь на свою Тамару.
— Они вам сразу тему дадут, — улыбнулась Таня, — «Игровые методы воспитания», диссертация на конкретном материале. Только вы им особенно не поддавайтесь.
Он снова обидчиво на Таню глянул, и в самом деле, трудно было представить, чтобы он кому бы то ни было легко дался в руки.
— Да вы не обижайтесь, — сказала Таня, — они вас наукой начнут пугать, а вы о главном догадались и без науки.
— Да нет! — отвергая Танину иронию, ответил Федор Михайлович. — Наукой нам подковаться не мешает. — И оглядел недостроенный свой дом, некогда было, видно, ему строить свое, оглядел заречные, тонувшие в тумане дали. — Наука нам нужна. Одно дело простой учитель, другое — кандидат наук с тремя образованиями. К сорока годам все исполню. И еще такой план. Каждый год ездить за границу, для расширения кругозора. В Чехословакии, Англии и Монголии уже был, от нашего профсоюза. Тамара, — обратился он к жене, — альбомы принеси, покажем, как мы ездили. Фотографии делаю, — пояснил он, — для школы, ну и заодно для себя. Вот рубашка на мне, удивляетесь, наверное, — тоже привез, из Чехословакии.
Соловей заливался все веселей, дети, оставленные без присмотра, убежали куда-то. «Пусть, — махнул рукой Федор Михайлович, — у нас не потеряются, праздник, приглядят».
Денисов сидел тихий-тихий, было заметно, что Федор Михайлович ему нравится.
— Меня на повышение звали, — спокойно сообщил учитель, — директором педучилища. Расти, говорят, Федя, ты молодой, активный, партийный, тебе рост нужен, шесть лет в деревне отсидел, энергии, говорят, в тебе не на деревню, а на целый район, а в перспективе — на область. Отказался. Может, дурак, думаете? — посмотрел он на Денисова.
Денисов пожал плечами.
— Я так не считаю, что я дурак. И Тамара не считает.
Они посмотрели друг на друга все с той же изумленной радостью, словно не успели наглядеться.
— А многие здесь считают, я дурак.
— Это почему же? — спросила Таня. — Вы же их детей воспитываете!
— Потому что я самый бедный! — Федор Михайлович засмеялся. — Не верите? Тамар, а Тамар! — смеялся он пуще. — Правда, мы с тобой бедные? Вон гости не верят.
— Здесь все очень хорошо живут, — сказала Тамара первую фразу за весь вечер и покраснела. — Колхоз богатый. Тракторист в два раза больше Феди получает. И скотину мы не держим.
И они снова согласно глянули друг на друга.
— Разве мы бедно живем? — смеялся Федор Михайлович. — Дом строим, мотоцикл есть, телевизор есть, фотоаппарат там, киноаппарат, — все есть, что нам надо для нашей жизни. А они мне: «Ты бы, Федя, хоть кроликами себя поддерживал». Куда мне с кроликами, на них время нужно.
— На школу много денег уходит, — несмело дополнила Тамара.
— А вы чего удивляетесь? — снова обиделся учитель. — У меня на руках музей — этнография и история, думаете, бесплатно все достается?
— А вы же рассказывали, что ребята зарабатывают в колхозе? — сказала Таня.
— Ну?
— Значит, у вас есть школьные деньги.
— Не хватает! — сокрушенно ответил учитель. — Не умею деньги в кулаке держать. То нужно, это нужно, а вещь редкая попадется — предмет городского быта или предмет сельского, продавец есть, а денег у школы нету. Хватать сразу нужно, желающих, знаете... Воронье из города налетит... Из-за них наши бабки все продавать стали, раньше даром отдавали.
— У Феди лучший школьный музей в области, — снова несмело улыбнулась Тамара.
— И горжусь! — Федор Михайлович встал, прошелся по двору, возвратился с улыбкой. — Может, выпить хотите? Я не предложил, я вообще непьющий, так, по случаю праздника. За музей выпить согласен. Горжусь, — повторил он, — и этого факта не скрываю, за пять лет лучший музей в области.
— У Феди грамота есть, — сказала Тамара. — От института этнографии, за охрану старины.
— Это еще посмотреть надо, может, у меня лучший музей в стране, никто не сравнивал. — Заложив руки за спину, выпрямившись, Федор вдумчиво оглядел тот берег. — Вот что там было, на том берегу, в восемнадцатом веке, хрен его знает, ученых спрашивал, историков, смеются: «У тебя, говорят, Федя, не развито историческое мышление, разве, говорят, можно все знать про каждый луг, в документах не отражено». — «А в Англии, говорю, отражено, сам видел. Чем мы хуже?» — «Вот и займись, говорят, Федя, отражай» — и смеются. Федор Михайлович сел на лавку и засмеялся. — Чудаки! И займусь, и найду. — И зорко глянул на Денисовых, проверяя впечатление. — Не верите? А говорят, уходи, Федя, на повышение, горы свернешь! Куда мне уходить? Я не понимаю, — голубые глаза его остро изучали выражение их лиц, — не понимаю! — Темные брови на худощавом лице снова вскинулись изумленно.
И изумленно-радостно откликнулся его словам соловей в кустах.
...В конце того лета Федор Михайлович прислал Денисовым письмо, где сообщал, что в юридический институт поступил, яблок в этом году много, был с ребятами на раскопках под Белгородом, взял знакомый археолог, повезло, и попросил Валентина прислать в музей краткую биографию деда и фотографию, а если не трудно, то описание истории семьи до XVIII века, спрашивал еще, не нужно ли прислать меда, мед в это лето дешевый. Денисов сел за машинку и несколько вечеров писал ответ. Что он написал, Валентин Тане не показывал, ездил только к матери, брал старые фотографии, отдавал на пересъемку. Он отнесся к просьбе Федора Михайловича на удивление серьезно... И потом, возвращаясь из-за границы, всякий раз привозил множество проспектов и открыток и отправлял их туда, ближе к серому обелиску, на высокий берег реки.
Ездили ли Денисовы вначале разыскивать могилу деда, а потом была Ялта, или во времени все укладывается наоборот: Ялта, демонстрация и подспудно зревшее в Денисове желание поехать отыскать наконец, успокоить сердце...
Трудно распознать со стороны, а тем более описать словами, что приводит человека к тому или иному как будто бы внезапному поступку — жест, интонация голоса, видение во сне, старуха ли в черном на фоне нежно цветущей глицинии, обрывок ли музыкальной фразы, которую напевал когда-то дед, или Танины слезы на горбатой ялтинской улочке возле магазина «Вино», слезы, которые Денисовым, кстати, воспринимались не как излишняя чувствительность или врожденная склонность к сентиментальности, а как избыточная «социальная активность», так он это называл.
А с другой стороны, трудно утверждать, что Денисов был бы именно таким, будь у него другая жена. Кто знает, пошел ли бы он на демонстрацию в Ялте? Любил ли бы сходить на маленьких пристанях и подниматься вверх в гору, в пыльные незнакомые городки. Стал ли бы он в ранней своей молодости подставлять теоретически найденную цифру в диссертацию или предпочел бы не торопясь доделать работу, ибо не было бы тогда у Денисова на земле человека, ради которого ему так страстно хотелось заняться домостроительством? Обменял ли бы он квартиру на Кисловский переулок или жил бы еще лет десять в смежных комнатах общей площадью двадцать шесть метров в Новых Черемушках, на четвертом этаже без лифта на улице Гарибальди?
Но женщине, которую он выбрал себе в жены, тоже понадобилось свое рабочее место в доме, свой письменный стол, свои книжные полки, и Денисов занялся обменом, хотя вполне можно было бы пренебречь творческой судьбой этой женщины, жены, сославшись на общую занятость, усталость и на то, что все равно ничего не получится, пренебречь тем более с чистой совестью, что профессию этой женщины, жены, он, в общем-то, не чтил и не видел в ней никакого прока для грядущих судеб человечества.
И еще вопрос: не будь у него женой Таня, поехал бы Денисов или нет разыскивать могилу деда.
Ответить на эти вопросы довольно сложно. Трудно ответить даже на более простой вопрос: почему именно этой осенью посетила Таню идея о фантомах? Почему, наконец, ее большая работа началась со статьи, названной непривычно коротко для обычных социально-психологических статей: «Быть в центре»? В какой из вечеров Татьяна Николаевна впервые присела за стол, чтобы записать тезисы? До ночного разговора с Денисовым или после? Какие человеческие судьбы и их устремленность пришли ей на память? Так, в частности, вспомнила ли Таня, скажем, Нину Александровну, учителя Федора Михайловича, ту старуху в черном, тетю Капу, Денисова ли и Наталью с ее даром всегда и везде прорываться в центр событий... Или все складывалось в Танином воображении незаметно, неосознаваемо для нее самой? Осознавать-то ей приходилось в эти дни совсем другое, простое и грубое в своей житейской обыденности: изменил ли ей Денисов или нет, и если да, то как жить дальше и во имя чего она тогда прожила с ним все эти годы?
Нам тоже неизвестна правда: в ногах, как говорится, со свечкой не стояли. Но судьба Тани волнует нас, и мы этого не скрываем, и взоры наши невольно обращаются к Цветкову, но нам не различить его помыслы. Невольно закрадывается подозрение, что Цветкову тоже неясны собственные побуждения, если они вообще у него имеются...
Замечает он или нет то, что творится в доме на Кисловском? Судя по некоторым штрихам, не только замечает, но даже сострадает Тане, беспокоясь за ее... здесь просится слово «судьба», ибо на протяжении повествования автор, быть может, чрезмерно часто позволял себе употреблять высокие слова. Но нет, не слово «судьба» тут уместно: к Костиному отношению к Тане более всего подходит слово «здоровье». Да, как старый и верный друг Тани, он обеспокоен Таниным здоровьем, ее расстроенными, с его точки зрения, нервами, ее душевным смятением. Как быть и чем помочь, Константин Дмитриевич, вероятно, не знает... не задумывался, возможно, об этом.
Тут, впрочем, мы вступаем на скользкую почву, возможно, и неправедных домыслов, а домысливать за такого сложного человека трудно, да и все равно ошибешься.
...Та ночь, когда Денисов, обиженно поскрипывая кожаным пиджаком, сшитым из какого-то дивного дикого зверя (может быть, это душа зверя скрипела, негодуя, что ее свободу превратили в дорогую подкрашенную тряпку?), открыл Тане свои планы на ближайшие годы и слегка коснулся прошлого, — не правда ли, она тоже требует осмысления, эта ночь, причем довольно тягостного: ведь какие-то моменты в жизни Денисова оказались Тане внове.
Снова цепочка событий, разговоров, недомолвок. И странное происшествие в ресторане не то с фальшивыми, не то с украденными деньгами, недоразумение, показавшееся Тане метафорой, и обида Петьки на мать, что она занимается им как бы механически, и обида на нее подруги Ленки, которая несколько вечеров подряд звонила, хотела с Таней повидаться, и обида Натальи, которая требовала, чтобы Таня обсудила с ней наконец план их совместной статьи — писать теоретическую часть все равно должна была Таня, Наталья, как всегда, подготовила результаты экспериментов, но сроки сдачи поджимали, и Наталья имела право волноваться. И в вечер, когда Дмитрий Иванович Ковалев отбыл ночевать домой, а собирался остаться у Денисовых, обиделась, вероятно, Катерина — за негостеприимство. Тетя Капа молчала, но тоже, наверное, удивлялась, почему Таня не зовет ее погостить. И наконец, больше всех, по-видимому, обиделся муж, потому что Таня не захотела все недоразумения отринуть и спокойно обсудить то важное, что ожидал для себя Денисов в ближайшие годы. Имел ли он право на обиду?
Словом, обиды на Таню накапливались и грозили со временем обрушиться на нее, как снежная лавина. А лавины обрушиваются на нас, как известно, в самые неподходящие минуты. Таня обнаружила эту опасность с большим изумлением впоследствии, когда страсти немного поулеглись. И когда кое-кто из ее друзей заметил наконец, что Тане, между прочим, плохо. А до того, вернее, в разгар того Таня оказалась совсем одна. И по простой, между прочим, причине: она вышла из своей роли. И для себя и для других. То есть она не вышла, ее выбили, вышибли, но какое это имело на самом деле значение? Ровно никакого. Таня выбыла из роли человека утешающего, вдохновляющего, консультирующего, примиряющего. Возле нее стало нельзя погреться. Разве можно такое простить? Если бы она так сложила свои отношения с миром, чтобы мир в лице подруг, приятелей, тетушек, сослуживцев и сослуживиц привык ее опекать и в этом находить себе отраду — в помощи слабому, милому существу, которое, не поддержи его, пропадет, погибнет, тогда другое дело. Помогая другим, сам себе кажешься сильным и добрым. И благодарен тому, кто позволяет тебе себя опекать. Таня, так все привыкли, вызывала к себе совсем иной род благодарности.
Разве Наталья Фалалеева, по второму мужу Фролова, не готова была бы покровительствовать Тане, утирать платочком Танины слезы? Разве она не взялась бы объясниться с Денисовым? Выяснить, что, наконец, собирается делать Цветков, и подсказать ему, что именно пора собраться сделать? Больше того, если бы Таня решилась на что-то отважное, разве бы Наталья, в случае чего, не приютила бы Таню с Петькой в своей квартире в Тропареве? И как бы она за Таней ухаживала! И как бы хлопотала, принимая меры! Она бы и разводилась за Таню, и разменивалась, и мгновенно пристегнула намертво Цветкова с его кошельком. И не торопила бы Таню ни с какими загсами, дав ей осмотреться... Если бы Таня вверилась Наталье!
А Таня? Что Таня? Ни одной слезинки, ни одного признания... странно, ведь Таня как будто бы человек несильный, почему она молчит?
И с Катериной она молчит. А Катерине так хочется быть полезной, соучаствовать не в мудрствованиях, а в жизни! А тут разве не жизнь? Подозрения, ссоры, духовная рознь: жизнь, зашедшая в тупик (так, вероятно, определила бы сложившуюся ситуацию сама Катерина, сторонница крайних определений).
И с Леной, почти сестрой, Таня молчит, при этом Тане кажется, что она не рассказывает ей ничего из жалости: у Ленки своего полно, с одними детьми, своими и чужими, хватило бы сил разобраться!
Но когда человек ранен и раны его кровоточат, разве размышляет он о том, что люди вокруг заняты своими неспешными делами и неловко их отвлекать? Он либо обращается за помощью, либо уходит в свои одиночество и боль. И не потому, что не хочет выжить, — потому, что иначе не может. Это сидит внутри, и с этим ничего не поделать.
...Итак, Таня вышла из роли, почему — никто не знал, и в ответ начали копиться обиды неутешенных, необласканных, невыслушанных ее друзей и подруг. А переключиться на новую роль она не умела — может быть, она просто негибкая женщина? Вероятно! Но как часто в жизни так бывает! Никто, казалось бы, не изменился, все такие же! И все такое же вокруг, никаких внешних, всем известных событий не произошло. Только кто-то один в приятельском кругу повел себя чуточку по-другому, замкнулся на время, позволил себе быть невнимательным, не позвонил неделю или месяц, а позвонив, не спросил: «А ты что?», «А он что?», «А на работе что?», «А мать что?»... И все — и поехало, покатилось. Ведь он не только у одного не спросит, придавленный собственным горем, — у всех. Тут кроется, должно быть, загадка того, что прежде называли коллективной психологией: ни словом друг с другом не перемолвятся, промолчат, иногда и не увидятся друг с другом, иногда даже не знакомы между собой, но все затаились, заметили еще два-три срыва... Ага! Значит, не случайность, значит, он или она — не такой, не такая, как изображалось, значит, на самом деле — черствость в душе! А мы-то дураки, мы-то наивные! И вот уже общественное мнение готово, вот уж покатили бочку, как сказал бы Денисов. Отчего? Что случилось?
Милости хочу, а не жертвы.
Бывают такие аттракционы с бочками: вам ее, потехи ради, катят, а вы, вместо того чтобы быть сшибленным с ног, вскакиваете на нее и семените ловко ногами и смеетесь весело вместе с теми, кто вам эту бочку послал, будто это шутка, игра и не опасно для жизни. А потом, если вы человек памятливый и недобрый, можете и сами, выждав момент, тоже отправить свою бочку в обратном направлении — пусть разбираются!..
В случае с Таней до всего этого еще далеко, и все же следует учесть и эти — возможные, непредсказуемые по скорости развития последствия Таниной хмурой замкнутости.
...Но все это отступление понадобилось лишь для того, чтобы попытаться понять, почему Таня именно в это время, в эту ли ночь или в другую, села работать, а не побежала к подружкам жаловаться.
Таня перечитала последнюю фразу, задумалась и вычеркнула: нет, это не годилось даже для первоначальных набросков.
...Написав эти строки, Таня вспомнила, как коллега из соседнего сектора жаловался ей: «Они относятся ко мне, как к мальчишке, а я старший научный сотрудник». Впрочем, при нынешнем конвейерном развитии науки это стало нормой: оценивать себя не тем, что сделал, а полученной степенью.
...Тут, на этих словах, Таня остановилась, решив, что она разъяснит то, что имеется в виду, позднее...
А дальше? Нет, Таня перепрыгнула через последние две ступеньки —
Таня поежилась. Замерзла. Она встала, походила по комнате, взяла с кресла теплую шаль, подарок тети Капы (тетя Капа вязала ее долго, чуть ли не целый год, подбирая нитки, советуясь беспрерывно с Таней), накинула шаль на плечи, уселась с ногами в кресло, подоткнула шаль под себя и снова принялась писать.
...Мы не беремся объяснить, почему Тане понадобился именно этот пример, потому ли, что он ясен и лежит на поверхности, или потому, что совсем недавно Денисов поразил Таню своим яростным, даже нарочито глуповатым (глупости в его разговоре, на наш взгляд, не было, было мальчишеское желание все того же самоутверждения) отрицанием объективной закономерности появления христианства.
Но оставим Таню, не будем перебивать ее столь часто и бесцеремонно.
...Так писала Таня, чувствуя, что отвлекается от главной темы, но тем не менее наивно пытаясь разобраться в примере, о который разбивались умы и более глубокие, таланты более яркие. Что ж, не осудим ее за дерзновенность.
...Здесь придется пояснить, что Таня не принадлежала к той довольно распространенной ныне категории людей, кого отпугивали великие катаклизмы прошлого в связи с тем, что слишком много крови, жертв и несправедливости оказывалось с ними связано. Свирепые вязальщицы, излишняя суровость Робеспьера, кровавый карнавал все нараставшего числа жертв, полное вырождение революционных идеалов во времена Директории... Цена как будто бы не соответствовала результатам. И тем не менее принципы, определившие развитие европейской истории XIX века в главном и мелочах, растворились в воздухе, состав которого уже не замечаешь, потому что им дышишь. Спустя почти 200 лет легко шипеть и иронически усмехаться над слабостью человеческой натуры, которая все равно всегда все испортит, даже самое благородное. Насколько труднее принять это в свое сердце как печаль о несовершенстве жизни.
Заметим тут еще, что историческая часть Таниных тезисов вряд ли правомерна для этой темы: это уже область исторической психологии, то есть раздела науки, по существу еще не рожденного, каждый пример, приведенный Таней походя, «не работал», не включенный до сих пор в привычный круг психологической литературы. Тут для психолога лежала нетронутая целина, тут ссылок было недостаточно, это была область историков, культурологов, теологов, но только не людей, чья профессия, казалось бы, призывала их исследовать становление психических структур человека во времени. Тут Таня забегала вперед, посягая на неподъемное, неразработанное, известное подробно, день за днем, час за часом, разве что историкам и таинственное в своей необъяснимости явление: почему многое кончалось не то чтобы совсем плохо, но неважно. Что заключено в самом человеке такого, что он склонен многое портить, превращать в фарс или погибать, если он чист, благороден и лишен потребности в стяжательстве — материальном или духовном?
Почему, к примеру, в общинах ранних христиан сразу началась борьба за власть? Почему среди апостолов были честолюбцы? Почему Иуда предал? Почему все так стремительно покатилось вниз? Почему «быть в центре», вступая в непосредственное общение с Всевышним, оказалось для подавляющего большинства людей не только непосильным, но и недостаточным? И так скоро появилась потребность в знаках признания — разветвленная, сложная структура церковной иерархии, где даже цветовой гаммой подчеркивались ранг и возвышение одного церковного чиновника над другим, — а начиналось все с теплоты товарищества...
Почему так скоро вокруг новой всечеловеческой веры развернулось то, что проходило у Тани в ее заметках под пунктом «3»: потребность в том, чтобы тебя восхваляли не за то, во что ты истинно веруешь, а за форму твоего поведения, — вариант Тартюфа, святоши, лицемера, ханжи.
Почему все большое плодит и привлекает к себе в первую очередь маленькое?
Большое притягательно, потому что оно уже в центре, оно признано и им легко себя заполнить без собственной внутренней работы; работал, страдал, приносил себя в жертву другой человек или другие люди...
Приходится признать, что Таня задавала себе детские по наивности вопросы. И приходится удивляться, что эти вопросы в ней живы: не так ей мало лет все-таки, тридцать пять минуло прошлой зимой. И пожалуй, стоит порадоваться за нее, хотя Тане плохо в эти минуты; правда, свет слабый, ночник в ее комнате освещает лишь лист бумаги, лица не видно, но, скорей всего, Таня плачет втихомолку, время от времени она утирает нос, а когда она плачет, нос у нее начинает хлюпать сам собой, такое устройство носа. Но, право, все равно стоит радоваться, потому что, если эти вопросы волнуют Таню даже в те минуты, когда пора наконец побеспокоиться о себе...
А может быть, наша радость напрасна? Судьба, по-гречески Мойра, то есть доля, как участие в хозяйстве, давно уже сменилась Тихе, тоже, по-гречески, судьбой — как удачей и случайностью. Случайной удачей казалась Тане встреча с Цветковым, и что же? И сейчас, как в процессе изменения этого понятия в древней истории, менялось понятие судьбы в Таниной жизни. Эта печальная аналогия пришла Тане в голову по простой причине: ведь Таня до этого думала о тех временах, когда судьба, как рок, как Фатум, нависла над средиземноморским миром в тот момент, когда появилась потребность в том, что так горячо опровергал Денисов. Прихотливая ассоциация в конце концов замкнулась на событиях собственной Таниной жизни и последних ее обстоятельствах.
Судьба, рок, и что делать дальше — неизвестно...
Впрочем, как любила повторять Наталья Фалалеева: «Не упоминайте при мне слово судьба, оно пахнет загсом».
На следующее утро Денисовы поднялись рано, вдвоем провожали Петьку в школу, и оба были с ним особенно ласковы.
— Как у тебя с алгеброй? — спросил отец едва ли не первый раз за месяц.
Петька сиял, он обожал утренние разговоры и особенно ценил именно утреннее, когда все так заняты, благорасположение к собственной персоне. Он уходил в школу такой успокоенный, ненапряженный, так, обнимая их сразу обоих, подтолкнул отца к матери, что у Тани сжалось сердце.
— Я иду с бабушкой в цирк, вы не забыли? Она за мной в школу зайдет. А вы дома сидите. Я буду звонить, проверю. — Сын любил делать вид, что он ими распоряжается.
Мальчишка страдал и о чем-то по-своему догадывался, он пытался их мирить, он пытался занять их собой, но оба они (и Таня признавалась себе в этом) забывали о сыне, вернее, о том, что он уже большой, скоро тринадцать, и что мир парусных кораблей, Стивенсона, Дюма и Диккенса, куда, может быть несколько искусственно, поместила его несколько лет назад Таня и где он продолжал благополучно произрастать, вовсе не заслонил для него, как казалось им обоим, отца с матерью. И паруса, и школа, и подробности взаимоотношений с некоей блондинкой двенадцати лет по имени Оксана, хозяйкой черного пуделя по кличке Артошка, место проживания обоих ул. Палиашвили, восемь («Ну что тебе еще нужно знать об этой девочке, любопытная мать? Учится она плохо, заранее предупреждаю»), — все это, оказывается, было важным до тех пор, пока вокруг Пети плясали дружные родители, более или менее дружно его поругивая.
...Сын замечал больше, чем им хотелось. А может, даже больше, чем они сами в себе и друг в друге замечали. Дети, что бы там о них ни говорили и ни писали, ужасные педанты, они терпеть не могут отклонений от привычного режима, привычной еды, привычного круга отношений. Петька первый заметил, что семейные традиции поколеблены, и, хотя он всячески старался от них увиливать, когда эти традиции Петьку себе подчиняли, он забеспокоился, едва выяснилось, что можно жить иначе. Сначала он засел дома и пытался все наладить, потом, когда ничего не получилось, стал удирать к бабушке, ездил к тете Капе на Фили, чаще звонил Константину Дмитриевичу и, ребенок даже слишком домашний, вечерами гулял с ребятами допоздна.
Сегодня Петя ушел в школу счастливый.
Обед у Тани остался со вчерашнего дня, она попробовала немного вздремнуть. Но Валентин снова сел за телефон. Утро началось все с того же Овсянникова.
— Ты меня слышишь? — энергически вопрошал муж из-за стены.
Когда он успел отдохнуть? Мы забыли упомянуть, что Таня слышала, как Денисов ходил ночью по квартире, щелкал зажигалкой; слышно было, как он ставил чайник, звякнула чашка, и он, должно быть, видел, что в Таниной комнате горел свет...
— Сечешь, что я тебе говорю? Аграновича вводим в режим хронической командировки, полгода будет сидеть в Питере. Ты с ним с утра поговорил? Я же тебя просил! Ах, у него жена беременна! Крупно удивил! У всех жены беременны.
...Пришлось снова вставать и одеваться: теперь было уже не заснуть.
— Извини, я на секунду, — Таня зашла к Денисову в кабинет, он сидел за столом, рисовал какую-то свою схему — свежевыбритый, пахнувший лавандой, в старых джинсах, которые особенно любил, в серенькой джинсовой рубашке, подаренной женой (Фалалеева принесла в «Ботсад», доставала для своего Фролова, оказалась велика). — Я ухожу в институт, — сказала Таня.
Воспитанный человек, муж вынужден был сделать перерыв в актуальных своих телефонных переговорах. Он вышел в прихожую и наблюдал за женой, пока та собиралась. Лицо у Тани было бледное, припухшее после бессонной ночи, круги под глазами делали ее похожей на маленькую испуганную собачку.
— Ты плохо выглядишь, — сказал Денисов с некоторым, как показалось Тане, удовлетворением, — оставайся дома, я тебе не буду мешать.
Но ушла она, а он остался.
В задней комнатенке «Ботсада» еще раз благословила Таня судьбу за то, что дано ей место, куда можно забиться. Голова была ясная и пустая. Следовало немедленно занять ее делом. Таня перечитывала готовую к сдаче редактору статью, хладнокровно перечеркивая целые страницы. Выводы казались ей узкими, далекими от реальности, лишенными живого психологического содержания, отдельными от тех людей, с которыми она проводила эксперименты, так складно в статье изложенные. Статью надо было либо резко сокращать, либо не сдавать в печать вовсе.
...Как мышка затаилась в предбаннике Верочка. Она ни о чем не спросила, лишь тихо обрадовалась Таниному приходу: «Вот хорошо, чай будем скоро пить, работайте, детка, я вас позову». День за окном стоял на редкость ясный, в их темной комнатенке было светло, солнце пробивалось сквозь заросли винограда, подсвечивало желтые лакированные поверхности новых столов, шарило по стенам, нащупывая коровушкинские подарки. За последние недели заметно прибавилось голубков и белокурых девиц, появился (Таня впервые заметила) набивной коврик-клеенка «Красная Шапочка и Серый Волк»: коврик аккуратно висел возле стола, куда Коровушкин прятал свои книжки. К его настольной лампе привязан пышный зеленый бант и такой же — к спинке стула. Нет, Вера Владимировна права, шеф у них человек редкий: не у каждого старика хватило бы размаха на доморощенно оскаленных волков и зеленые бантики... Верочкины подопечные, бросая вызов осени, цвели на подоконниках яростным фиолетом.
...Денисов с трудом оторвался от своих дел, когда Таня уходила, некогда ему. В обычной ситуации он не отпустил бы Таню в «Ботсад» — ни за что. Похоже, муж физически страдал, когда Таня там бывала: из-за убожества комнатенок, примитивности оборудования; еще бы, после стеклянных кубов его института, растянувшегося на два квартала, все они, дети «Ботсада», казались ему бедными приживалами Большой Академии. Он не прочь был бы посмеяться над их нищетой, если бы частью этой нищеты не была его собственная жена. И тем не менее Таня догадывалась, что Денисову импонировали ее занятия, вернее, так — не занятия, а сопутствующая им роль (та самая роль, из которой Таня сейчас выбыла). Денисову нравилась ее роль человека, который в силу одной уже профессии (в обывательском ее понимании) должен владеть секретом, как жить, а исполнения именно этой роли ждали от Тани не только ее подруги, но и близкие денисовские друзья. Образованные как будто бы люди, вдоволь веселясь над беспомощностью самой науки психологии, они полагали, однако, что для Тани можно сделать исключение. Так или иначе, но, ироничные, тонкие люди, здесь они охраняли себя, свой шанс, если понадобится, прибежать к ней выговориться, не испытывая при этом чувства неловкости: Таня специалист все-таки, как ни крути...Так обстояло дело с его друзьями, даже с Димычем, похоже, он тоже держал Таню в резерве...
Но, с другой стороны, Денисов, как никто, знал (может быть, только он один и знал), что Танино умение дать трезвый совет и практически все рассудить — ничтожно. Ему была известна ее беспомощность в вопросах, так сказать, примитивно-бытовых, он знал доходившую до абсурда ранимость самой Тани — от неловко сказанного слова, от неоправданно резкой интонации голоса, знал, как терялась Таня, когда ситуация резко менялась... Спрашивается, что такой человек мог посоветовать?.. Однако же что-то такое она советовала, что привлекало к ней людей... И Денисов гордился этим.
Танина детскость, с которой все для него началось, трогала его до сих пор — манера говорить, тонкий голос в минуты особенной к мужу близости, слезы, легкие, как у ребенка... факт нераздельного с женой существования позволял ему действовать, не особенно задумываясь, во имя чего, собственно, вся эта круговерть. «Во имя чего» — это был Танин вклад в их семейную жизнь, Денисов миролюбиво позволял ей размышлять и осмысливать, соглашаясь при этом действовать в реальной жизни за двоих.
Ах, как далека до сих пор Таня от понимания этого простого факта! А может быть, накануне понимания, кто знает? А может, она никогда не простит Денисову, что он полжизни действовал за нее? Неизвестно!
Но у Денисова, по-видимому, все-таки был свой секрет, иначе его поведение не понять. Возможно, он втайне от себя считал, что у него особенная жена, — только этим можно объяснить множество не сходящихся друг с другом фактов. В таком случае почему в это утро он вел себя так странно? Обиделся? Как же он успел тогда оправиться так быстро?
Но когда нынешним утром он пришел проводить Таню до дверей и по многолетней привычке потянулся поцеловать, ворчливо поучить, запретить нести тяжелые сумки, узнать, когда она вернется, и по глазам ее понял, что делать этого не следует, лицо его приняло выражение независимой силы. И тотчас замкнулось. Но ритуал прощания был доведен до конца. Денисов закрыл за Таней дверь, по традиции вышел на балкон помахать рукой, пока она не скроется на углу Калашного переулка.
Тане показалось, что лицо у него грустное.
Вера Владимировна, деликатно не входившая в комнату, позвала Таню к телефону. К тому времени от плановой статьи остались рожки да ножки, Таня лихо с ней расправилась. Звонил Костя: телепатия в действии, к вопросу о каравеллизме. Терпеливо выслушав его новости, Таня предложила:
— Я сегодня к тебе приду, зарос небось грязью о уши. Нет-нет, мне удобно, Петя с бабкой идут вечером в цирк. Что делаю? Чай собираемся пить с Верой Владимировной. Сегодня у нас никого нет, Вера Владимировна тебе кланяется.
Верочка в самом деле энергично затрясла челкой, улыбнулась Тане жалостно...
В последние недели она развела вокруг Тани похоронное бюро: «Детка, вы плохо выглядите, ешьте яблоки, у вашей мамы садовый участок, пользуйтесь, в этом году такой урожай! Детка, всю осень вы ходите в одном и том же свитере, это на вас не похоже». А сейчас попросила вдруг:
— Танечка, сделайте одолжение, улыбнитесь, на вашу мрачность обращают внимание в институте.
— Ну и пусть, — ответила Таня.
— Как это ну и пусть! Зачем вам любопытные взгляды? Я не о нашей лаборатории говорю, вернее, не только о нашей, — поправилась она. — Нет-нет, я молчу, но согласитесь, ваши семейные обстоятельства не могут не вызывать кривотолков. К тому же профессор Цветков слишком заметная фигура,
Таня наконец очнулась и вслушалась в Верочкино щебетанье.
— А почему Цветков?
Вера Владимировна внимания не обратила на смешное Танино возражение.
— К тому же он одинок, детка. Это возбуждает к нему повышенный интерес.
— У нас все замужем.
— Боже, Таня, детка! — «Таня, детка» Вера Владимировна произносила обычно на одном дыхании, получалось нечто длинное и неубедительное: «таньдетка, танкетка, конфетка» — тягуче-сладкое на слух. — Как вы трогательно наивны! — Серые глаза в мохнатых ресницах театрально закатились под самую челку.
Вера Владимировна была необычайно для нее откровенна и настойчива, — видно, впрямь на Танином лице отражалось то, чему бы лучше не отражаться, и Верочку выпадение Тани из общего благополучного фона начинало беспокоить.
— Таня, детка, меня даже шеф вызывал: «что с Татьяной Николаевной?» — так прямо и спросил. Как нам всем повезло! Такой чуткий, милый человек! — Верочка прикрыла глаза и слегка покачала головой, очевидно готовя Таню к долгому нравоучительному и, скорее всего, тщательно подготовленному разговору, в процессе которого не ворвется с очередной бронзовой собачкой или полуметровой чернильницей, найденными на помойке, Коровушкин, не заморозит их серьезным своим видом Виктор и Ираида сладко не закудахчет, рассказывая о внучке, — никто сегодня не помешает, до конца дня суждено Тане пребывать в Верочкиной власти.
...Между тем все уже было готово к чаю: картошка в мундирах (Верочка сварила ее на плитке) остывала, выложенная на салфетку, докторская колбаса начинала подсыхать, и чайник электрический булькал изо всех сил. Очнувшись от экстатической паузы, должной изобразить волнение, восторг, серьезность осторожно затронутой темы — массу нюансов, не поддающихся расшифровке, Верочка заметила наконец, что Таня расстроена. Лицо ее внезапно сморщилось, она протянула было к Тане руку через стол, но рука замерла на полпути, увядшая рука с коротко подстриженными ногтями и стертым серебряным перстнем, Таня помнила его столько же, сколько помнила Верочку. Судорожная напряженность ее лица не проходила: казалось, Верочка с величайшим усилием пыталась вернуть лицо к привычно натренированному выражению бодрости, но ничего не вышло, борьба с собственным лицом кончилась поражением его хозяйки.
— Поверьте мне, нельзя распускаться, в жизни случаются более тяжелые ситуации.
Только всего и сделала Таня, что обещала Цветкову прийти. Что можно извлечь из минутного разговора? Вера Владимировна же глядела на Таню так, точно между ними был не обычный канцелярский стол с биркой на ножке, с подтеками от бесчисленных чаепитий, старый стол, который при очередной смене мебели лаборатория отказалась выдать жаждавшему списать его завхозу. А может, между ними как раз и был этот стол — нескладный, еще довоенный, неуклюже надежный, неудобно-прямолинейный?
— Оба они порядочные люди, оба вас по-своему любят, но не платите так щедро, деточка, надорветесь, — сказала Вера Владимировна. И дальше назидательно: — Помните, прежде всего вы — ученая! Это у простой женщины привязанности составляют все в жизни. Возьмите себя в руки!..
— Вера Владимировна, извините меня, но... разговор этот не ко времени, — попыталась перебить ее Таня.
— Не нужно так со мной, Танечка, — беспомощно заморгала короткими ресницами Вера Владимировна. — Знаете, вчера я возвращалась домой, и какой-то парень в электричке мне сказал: «Мамаша, не горюй, налить тебе из пузыря?» Понимаете, имелась в виду бутылка. Пожилая дама в шляпке вечером... одна... в пустом вагоне... И впрямь забавно, не правда ли? — Вера Владимировна взяла остывшую картофелину — желтизна с заметно проступающей синевой. Руки ее по цвету сливались с картофельной кожурой, повертела картофелину, словно пыталась обогреться, и снова заговорила, — очевидно, это было проще, чем молча зябнуть изнутри. — Домой я возвращаюсь часам к девяти, потом работаю до часу, потом немного читаю. Бьет два-три, я лежу и думаю: зачем? Помните, у Чехова «Три сестры» кончаются фразой: «Если бы знать!» — Верочка взглянула на Таню. — Ну, в самом конце, помните? Одинокая Ольга говорит, что пройдет немного времени и людям, быть может, удастся узнать, зачем мы живем и страдаем. Впрочем, не такая она одинокая, у нее были сестры и нянька... — Верочка осторожно положила остывшую картофелину на место. — Часы бьют, та самая зеленая кукушка, которую вы мне подарили, а я считаю удары и твердо знаю, что на вопрос чеховской Ольги не ответил ни один человек на свете. И не ответит никогда. И еще я знаю, что жить мне, в сущности, не для кого, а значит, не для чего.
— Вера Владимировна... — забеспокоилась Таня.
— Не перебивайте меня! Вы знаете, какие самые страшные минуты в сутках? Ну, отвечайте! — Она сделала паузу. — Не знаете! И слава богу. Вы ни дня не были одна. Раз не были, значит, ничего не знаете о жизни. О себе, Танечка, тоже. Поверьте мне! Что человек может знать о себе, если не испытал одиночества! Есть пять минут, которые я не переношу: без пяти час ночи кончаются передачи, в час возобновляются. Эти пять минут... я их жду заранее, и все равно каждый раз страшно... — Верочка горько улыбнулась. — Вы не думайте, я радио не слушаю, но мне нужен человеческий голос...
— Вера Владимировна!
— Подождите, я доскажу. Часам к пяти я чувствую, как сгущается в комнате тоска, накрывает с головой, живая, как человек: вот-вот убьет...
...Первый раз за столько лет Вера Владимировна заговорила о себе. Что бы ни случалось — даже когда она ломала ногу, и когда перевозили ее в новый дом, и когда праздновали ее пятидесятилетие, — она всегда вела себя так, что перейти назначенную ею самою черту казалось невозможно: спросить, как она себя чувствует, как спала ночь, как добралась домой накануне, — никому это и в голову не приходило. (Может быть, это привилегия молодости: все в тебе интересно всем вокруг, все взрослые жадно обо всем расспрашивают, а ты раздражаешься в ответ, не догадываясь, что это любопытство пройдет, едва ты постареешь...)
Однажды Петька позвонил матери в лабораторию: им задали записать десять пословиц и поговорок. В ответ на Петькин вопрос посыпалась разная знакомая мура, а Вера Владимировна сказала: «Было времечко, целовали в темечко, а теперь в уста, и то ради Христа». Ее присловье тяжело повисло в воздухе, и тогда Фалалеева, выхватившая у Тани трубку, продиктовала Петьке вечную истину насчет ста рублей и ста друзей.
...— Депрессия длится неделю, другую, третью. Забавно, я обхожусь без всяких препаратов, элениум, седуксен, их я не признаю, потом однажды наступает утро, и я говорю: «Хватит, либо надо жить как человек, либо не жить вовсе».
...Всегда повязанная напряженной готовностью к действию, теми быстрыми, мелкими, точными движениями, которые столь отличают людей, имеющих орудиями производства бумагу, скрепки, дыроколы, предметы трудные, требующие максимальной собранности и отработанного автоматизма, всегда ощущавшая себя сиюминутно незаменимой, Верочка сидела сгорбившись, и слова выговаривались ею медленно, без пулеметной готовности к процессу словоподчинения, словоделания, слововыполнения.
— Может быть, они вас не стоят, но не останьтесь в итоге одна как палец, Таня. Не повторите моей ошибки.
— У меня есть сын!
— Опять не то! — огорчилась Верочка. — У вас есть ваша наука! Вы ученая! Вы талантливый человек! Вы сами не замечаете, как много сделали за эти годы, — проговорила Верочка убедительным голосом. — Вам есть куда спрятаться! Это так важно! Это мало кому дано, вам не приходило в голову?.. — Верочка помолчала. — Хотя... я жалею, что не завела себе ребенка. Боялась, сама теперь не знаю чего, стыдно, мать-одиночка... в условиях нашего института. Что ж, вы приходите, подрастаете, умнеете на моих глазах, на моих глазах постарел наш шеф, но наука, — проговорила она с воодушевлением, — Большая Наука, она остается, и остается наше служение ей... Во всяком случае, хочется в это верить.
...За окном начинало смеркаться, только фиалки выделялись яркой чернильностью, и азалия на Верочкином столе розовела цветами. Она прилежно цвела всю осень — подарок профессора Цветкова ко дню Верочкиного рождения (у них с Цветковым свои отношения, независимые от Тани; Вера Владимировна перепечатывала всю Костину продукцию, не переставая громко восхищаться четким, изысканным почерком).
— Вы будете мне сегодня диктовать? — казалось, Верочка начала успокаиваться, она поднялась, выключила наконец чайник. — Мы с вами совсем заболтались, подумать только, не правда ли, детка? — посетовала она.
Таня в ответ промолчала, повертела кольцо с изумрудом, подарок Кости, подарил при Денисове в день ее 35-летия: «Непременно носи не снимая, мама говорила, оно приносит счастье»; муж спросил потом: «Как мне прикажешь в таких случаях себя вести? Что мне делать с твоим волшебником изумрудного города? Морду ему набить, что ли?..» Кольцо слишком свободно болталось на пальце, легко можно потерять.
И вдруг Вера Владимировна виновато посмотрела на Таню, и лицо ее снова сморщилось.
— Вы мне не верите, да, Таня? Я все время внушаю вам что-то не то? Не верьте, не верьте мне, вы правы! — и она вдруг зарыдала беззвучно, затрясла головой, и челка упала ей на глаза.
Таня вскочила, обняла, погладила Верочку по вздрагивающим плечам:
— Я верю вам, слышите, Вера Владимировна? — Таня затрясла ее за плечи. — Перестаньте!
— Нет, нет, нет! — Верочка отстранялась от Тани. — Не верьте мне! — Верочка сжала руки в кулачки. — О боже! Зачем я это делаю? Зачем? Это грешно! — и она снова беззвучно зарыдала. — Зачем я вас обманываю? Я себя обманываю, хитрая старуха, жалкое существо, жалуюсь вам, а тем временем сама себя стараюсь обмануть.
— Выпейте воды, вот стакан, возьмите.
Вера Владимировна послушно взяла стакан, но пить не смогла, руки дрожали, вода расплескивалась ей на серенькое, тоже с серенькой отделкой платье, она оттолкнула стакан, и вода пролилась на ее стол, медленно подбираясь к бумагам, но Верочка не обратила на этот вопиющий факт никакого внимания.
— Нет-нет-нет, я вам правду скажу! Я не истеричка, не нужна мне вода, я все выдумываю, я выдумала себе жизнь, Таня. Вам кажется, я верю в «Ботсад»? Что он самое главное? Я очень стараюсь поверить, но у меня не всегда получается. Ночью я не верю. И вечером, когда возвращаюсь одна. В пустой дом. «Ботсад» и вы все, — ради бога, не обижайтесь на меня, — кажетесь мне призраками, которые съедают мою жизнь. И я боюсь, и все внушаю, внушаю себе, что вы все не призраки, и что наука важное дело, и я ей посильно служу. Я и вам пыталась это внушить — идею служения! Зачем? Все это ложь — жизнь без близких лишена смысла! — проговорила она, вздрагивая спиной. — Одна Фалалеева меня поняла, — в лице Веры Владимировны промелькнуло враждебное выражение, — это ее любимая фраза, узнаете? «Вы всё выдумываете!» Да, я все выдумываю, а ей какое дело? Хочет сделать мне больно!
— Ну что вы, Вера Владимировна, Наталья болтает просто так, она никогда не задумывается над тем, что говорит.
— Очень даже задумывается, вы ее не знаете! — воинственно отозвалась Верочка. — Ее не устраивает, что я не такая, как она.
— Она к вам очень хорошо относится, Вера Владимировна, — вступилась за Наталью Таня, — вы даже не подозреваете, как хорошо, — и, поймав Верочкин по-прежнему враждебный взгляд, добавила: — Правда, правда! — Не могла же Таня сказать, что, когда заходит речь о Верочке, Наталья только громко и тяжело вздыхает, — высший для нее знак симпатии и расположения.
— Не уговаривайте меня, Таня, — прервала ее Вера Владимировна строго, руки ее все еще мелко подрагивали, на напудренном лице подсыхали бороздки от пролитых слез, но строгость в голосе, слава богу, уже появилась. — Так вот, — произнесла она торжественно, — Фалалеева выдавала меня замуж, вам это известно? Нет? Сватала, представляете? Уже после того, как я сломала ногу, — на Верочкином лице появилось новое, чуть лукавое выражение, незнакомое Тане. — Вы удивлены?
Зная Наталью, смешно было удивляться, удивительно было другое — как ее хватило промолчать.
— Да, представьте, загнала в угол, знаете, как она это умеет: «Нужно, необходимо, хороший человек, вам понравится, вот увидите, будет о вас заботиться!» Нет, я вижу, вы удивляетесь! Я тоже теперь удивляюсь, — согласилась сама с собой Вера Владимировна. — «Только приготовьте хороший обед, пенсионеры любят поесть!» — это Фалалеева говорила мне, представьте, какая развязность! И привела его в ближайшее воскресенье, вместе с Фроловым. Наталья, конечно, тут же увела Фролова гулять в лес и подмигнула еще мне, как девчонке.
Таня попыталась себе представить, как это выглядело: Натальин победоносно-деловой вид, ярко-красные или ярко-зеленые ее брюки в Верочкиной тихой по краскам квартире, смирный Фролов, наряженный ею для поездки за город молодцевато-спортивно, и сумка у Фролова в руках, в сумке они привезли вино или водку и наверняка закуски, не очень полагаясь на Верочкино старание. И остались в квартире два человека...
— Мы с ним разговорились, и вы знаете, я ему понравилась, — Верочка улыбнулась, как улыбаются приятному воспоминанию, — но чужой человек, совсем чужой по духу — все чужое, привычки, взгляды, славный, но чужой. И все откашливался, а после обеда в зубах ковырял. Это меня тогда доконало. И ел много... хотя все-таки стеснялся, — справедливости ради поправилась Верочка. — А Фалалеева уже показывала ему мою квартиру и вид из окна. Она выпила водки, развеселилась, решила, что дело идет на лад. Да... — Верочка помолчала. — Фролов ее пытался останавливать, но куда там, к чаю наливка вишневая пошла в ход, все Наталья заставляла меня показать тридцатилитровую бутыль, в которой я ставлю домашнее вино, ну знаете, Коровушкин мне подарил, нашел где-то на чердаке... Демонстрировала, какая я хозяйственная... А Фролов... в такой ситуации он, знаете, вел себя достойно... по-моему, у нас над ним зря смеются... он старался... поправить!
— Мне он нравится, — сказала Таня.
— Мне тоже, — оживилась Вера Владимировна, — только вот при чем Фалалеева, я не понимаю...
— Фролов ею восхищается.
— Может быть, — отозвалась Верочка неприязненно, — но Павел Викентьевич тоже позволил себе распуститься вслед за Натальей.
— Кто? — не поняла Таня.
— Ну, этот человек... начал разговаривать громким голосом, рассказывать военные истории, хвастать, терпеть не могу, — проговорила Верочка с живой досадой. — И очень внимательно расспрашивал о состоянии моего здоровья, мне это не пришлось по вкусу: как будто лошадь торговал. И сломанной ногой интересовался, Фалалеева заранее поведала ему мою эпопею, не ноет ли по ночам, не прихрамываю ли, Фролова даже передернуло. А Наталья Павлу Викентьевичу: «Да что вы, все давно прошло, Вера Владимировна у нас молодец, умница, красавица», — это я-то красавица, — «интеллигентная женщина, видно с первого взгляда», словно убеждала его, что ее товар — высший сорт... Одним словом, смотрины не удались, то есть для меня. Вообще был забавный вечер! — Верочка снова чуть лукаво улыбнулась. — Нелепый очень.
— А дальше?
— Вам интересно? Вам не кажется все это глупым?.. В понедельник прилетела Наталья: «Павел Викентьевич в восторге, ему все подходит, возраст, внешность, квартира, ни одного замечания. На обратной дороге вслух мечтал, что зимой вы у него в Москве будете жить, он еще работать собирается, на пенсии ему скучно». Я забыла вам сказать, Танечка, он подполковник в отставке, здесь есть своя специфика. «А летом, — распоряжалась Наталья, — будете жить у вас в Перловке, летом у вас хорошо, свежий воздух, дачи не надо, сад, сказал, под окнами разведет, клумбы, всю жизнь, говорит, мечтал, но вел кочевой образ жизни». И так Наталья рада, так счастлива, и чем больше она радуется, тем больше чувствую: не смогу, не привыкну. И потом... все так стремительно закружилось, знает же Наталья мой характер, а примеряет на себя: сразу с ножом к горлу — да или нет? Я говорю: «Дайте мне пообвыкнуть, подумать». — «Нечего, говорит, тут думать, случай уникальный. Человек богатый, добрый, сын далеко, не дотянется, служит на Дальнем Востоке, жена умерла — никаких хвостов. Пенсия, квартира, машина и сам еще крепкий. Ищет культурную жену» — «А о чем я с ним разговаривать буду?» — спросила я Наталью. Она как захохочет, как зальется, ну, вы знаете эту ее грубую манеру: «Вера Владимировна, голубушка, да спуститесь вы с неба, хватит вам жизнь выдумывать!» И так мне стало досадно, Таня, так горько, слов нет. — Вера Владимировна вздрогнула, как от озноба. — Меня, пожилого человека, примеряют словно куклу. За что? — и она заморгала ресницами.
— Нет, это вам показалось, Вера Владимировна, это у нее от доброты, — попыталась утешить ее Таня. — Такой характер!
— Вот-вот, — согласно закивала Верочка, — но это я потом сообразила. А тогда приказ: «Вера Владимировна, вечером — к нему». А я еще от вчерашнего не оправилась, опухшая, помятая, прибитой какой-то себя чувствую, а Наталья мне: «Глупости, все в порядке! Сходим только сначала в парикмахерскую». И потащила меня, и я ей поддалась! — Верочка недоуменно посмотрела на Таню. — Подкрасил мне челку Натальин мастер, голову уложил, была пожилая дама, стала как все — ни то ни се, рыжеволосая, в кудрях. «Восторг! — сказала Наталья и дала мастеру рубль на чай. — Владик, ты гений, запомни, эту клиентку ты будешь подкрашивать раз в месяц, она у нас замуж выходит, ей нужно быть в большом порядке». Владик ухмыляется, все на меня смотрит. А я стою, моргаю, и слов у меня, поверьте, Танечка, нет. Все закаменело внутри. — Верочка помолчала. — Дальше неинтересно... Дальше я ему отказала, — закончила она беспомощно.
Таня молчала, не зная, что сказать.
— К чему это я все, Танечка? — напряглась Вера Владимировна. — Я же к чему-то вела. Не помню! — пробормотала она растерянно. — Ах, вот к чему. К тому, что я себя тогда ловко уговорила. — Она печально усмехнулась. — Известная ловкачка, не правда ли? Я себя уговорила, что вы все мне ближе и дороже, чем какой-то незнакомый солдафон, что я служу делу и что страх одиночества преодолим, еще страшней одиночество вдвоем, с чужим человеком, который будет приставать ко мне со всяким вздором. Мне почему-то представлялось, что Павел Викентьевич превратится вскоре в маленького, вздорного старикашку и станет попрекать меня... — Вера Владимировна вздрогнула спиной и замолчала.
— За что вас можно попрекать?
— За то, — смутилась Вера Владимировна, — что взял бесприданницу, бедную старушку.
— Вера Владимировна, вот уже правда вздор!
— Конечно! — печально согласилась она. — И я вам о том же, не выдумывайте себе ничего такого, потом не хватит сил начать сызнова, как это случилось у меня. Берегитесь, Танечка...
Она надолго замолчала, и Таня молчала, упорно не поднимая глаз, глядя на промокшие бумажки на Верочкином столе.
— Да, я совсем забыла, за окном у меня припасена пара огурчиков. — Вера Владимировна внезапно круто изменила направление разговора. — Надо снова чайник включить, совсем остыл, и картошку сейчас, пожалуй, положу на крышку. Вот так, чтобы ее согрело паром! — Потихоньку возобновлялась обычная Верочкина суета.
Таня встала, чтобы помочь достать Верочке стаканы, чтобы как-то соучаствовать. И тут она обернулась к Тане от подоконника с виноградами, фиалками, кактусами. В лице ее все еще что-то подрагивало, лицо мучительно возвращало себя к прежнему миловидно-добродушному облику, как казалось совсем недавно Тане, столь хорошо отлаженному для общения с внешним миром.
— И между прочим, Танечка, Фалалеева через месяц Павла Викентьевича оженила, какая оперативность! Подумать только! — И в голосе ее снова почудилась Тане враждебность к Наталье. — И тут же сообщила об этом мне. Вы представляете? Как будто меня это сообщение могло взволновать! Это она нарочно. Это она меня испытывала...
— Да совсем не нарочно, что вы, Вера Владимировна, ей обидно, что ничего не получилось.
— Возможно, — ответила Вера Владимировна сухо. — С тех пор у нас с Фалалеевой натянутые отношения, она мне простить не может, как будто я ее обманула... И еще докладывала несколько раз, что Павел Викентьевич недоволен своим браком, меня вспоминает, — добавила она более мягко. И, аккуратно отодвинув свои горшочки, раскрыла окно и потянулась за огурцами.
Пахнуло свежим воздухом, прелыми листьями, казалось, пришла пора закончить неожиданно тяжелый разговор. Верочка снова повторила все сначала — закрыла окно и художественно расставила горшочки. Какой изумительной была бы она женой и хозяйкой, подумала Таня, как бы расцвела, но вместо этого на всех подоконниках — здесь и дома — цветут надоевшие всем цветы, сдобренные слезами и отчаянием, недаром так ненавидят их наши мужчины. «Сублимация», — с удовольствием произнес бы ученое слово Коровушкин и понимающе бы хихикнул, а Ираида, вдовевшая со времен войны, но, по слухам, до недавнего времени себе позволявшая, его бы одернула, а потом, когда он притворно потупил глаза и шаркнул ножкой, жеманно добавила бы: «Ах, Саша, вы совсем не джентльмен!» И Виктор, которому их разговор помешал бы сосредоточиться на своем, свирепо сверкнул бы на них глазами...
Верочка обернулась к Тане от своего цветочного оплота:
— Только один совет, и кончим об этом, Таня. Я считаю обязанной вас предупредить. Не разговаривайте с Константином Дмитриевичем из института, не надо, детка, не стоит, поверьте мне. Сложные отношения людям непонятны, даже если это хорошие люди. — И, снова повернувшись к Тане спиной, доделывая свои цветочные дела, добавила: — Вы мне близкий человек, я хочу быть уверена, что вы не испортите себе жизнь.
...А потом они ели картошку с огурцами и докторской колбасой, пили зеленый чай (тонизирует!) с соевыми конфетами «Батончики» (полезно для печени) и разговаривали о пустяках, старательно отводя друг от друга глаза. Верочка уже напудрила нос, заметила наконец, что замочила важные бумаги, и принялась сушить их на чайнике, потом побежала за какими-то бланками для каких-то заявок, потом позвонила Ираида, — словом, работа у Верочки закипела. Таня тоже помыла стаканы, навела порядок, по поручению Верочки проследила, чтобы вода из чайника не залила злополучные бумаги. Было заметно, что Верочке приятны Танины заботы. Она взглянула на часы, время близилось к четырем, и милостиво отпустила Таню поработать.
— Идите, идите, деточка, — успокоившимся голосом сказала Вера Владимировна. — Вы к которому часу обещали к Константину Дмитриевичу? К семи? У вас достаточно времени, почти три часа. Потрудитесь, потрудитесь, а я вас посторожу, — и улыбнулась Тане привычной, всеготовной улыбкой.
Таня села, задумалась, отложила в сторону перечеркнутую статью, ее теперь снова следовало отдавать на машинку, встала, подошла к окну, за окном все летели листья, снова села, достала блокнот, принялась писать, вернее, приводить в порядок то, что давно записывалось понемногу.
...И тут опять-таки, заглянув за Танино плечо, нелегко объяснить, почему вдруг, не исчерпав основные пункты своих соображений о понятии «быть в центре», она перешла к проблеме взаимодействия вымыслов и реальности, представлений человека о том, что для него главное, и прямых воздействий этих представлений, часто далеких от реальности, выдуманных (фантомы), на его жизнь. Может быть, на нее так повлиял рассказ Верочки? Нет, так не бывает в науке никогда! Что-то рассказала Верочка и тут же попала в обобщение, в «пункт»? Нет, скорей рассказ Верочки совпал с давно обдумываемым и переживаемым.
Возможно, для Тани было откровением, что Верочка, отнюдь не рациональный, напротив, очень эмоциональный человек, сама почти сформулировала мысль о реальности фантомов и их губительной власти над нашей жизнью. И опять-таки: было бы нелепо утверждать, что это наблюдение поразило Таню тотчас же, едва она ушла в заднюю комнату «Ботсада» и открыла блокнот. Ничего она в эту минуту не поняла, не догадалась, ничего не успела придумать. Она села работать, чтобы хоть немного отвлечься от того, что продолжало сыпаться ей на голову, села и начала писать, вот и все. Каждый исследователь, вообще каждый творческий человек хоть немного, но машина, запущенная раз и навсегда, и Танина машина продолжала работать.
А может, свой пункт девятый она занесла в блокнот вовсе не в этот вечер, а в какой-то другой.
...Смеркается, лаборатория пуста, Верочка в предбаннике что-то печатает на машинке, спина ее вздрагивает, и Таня склонилась над блокнотом. Может быть, это уже совсем другой вечер? Но Тане впоследствии казалось, что именно в этот вечер Верочкин рассказ послужил печальным толчком для всего того, о чем она прежде думала, но что так долго не давалось ей в руки. А не давалось потому, что обычно в любой научной проблеме уже разработан свой язык, свои подходы, своя фразеология, здесь же все надо было формулировать заново. Тане поневоле пришлось излагать свои мысли простыми общедоступными словами, с тем, чтобы потом перевести их на язык научный.
Таня сталкивалась с подобным явлением первый раз. Напротив, хорошо вымуштрованная в университете, прошедшая школу обучения у Ираиды, она обычно с трудом отказывалась от схематичного сухого языка, а тут схема не получалась, до схемы было далеко.
...Совсем не просто разобраться в том, что торопливо записывала Таня. И возникает целый ряд вопросов. Так, когда она все это продумывала, вспоминались ли Тане давние Костины стихи, кончавшиеся строчкой: «Ты не женщина, просто знак, мне привидевшийся фантом...» Догадалась ли она после предупреждения Верочки, что сама разгуливает по краешку устоявшегося мнения о себе самой. Ведь в своих рассуждениях Таня вплотную подошла к мысли о том, что почти любая малая группа устроена так, что ждет от личности того, что привыкла ждать, — однозначности реакций и суждений, однотипности поступков. Тем самым общение, а оно часто бывает автоматоподобно, невольно создает особый тип фантомов: рассматривая человека как вещь, машину в том смысле, что человек не должен быть способен на необычные поступки, на несвойственное ему настроение, на болезнь, например, если он слывет среди всех здоровым, на взлет фантазии, если он известен как скупой педант, на подлость, если все убеждены в его благородстве, на добрые дела, если все уверены, что он эгоист. Тем самым могущественное «ВСЕ» превращает человека в автомат, созданный по подобию «ВСЕ ТАК СЧИТАЮТ», даже если эти «ВСЕ» — группа из пяти человек, лишающая человека возможности сильных выборов и поступков, ибо любой сильный выбор «смущает» отлаженное общение.
...Всего этого Таня не написала, она напишет об этом позже и гораздо более учеными словами. Она назовет общение человека с вещью и одушевление человеком вещного мира (всю первобытную магию, все языческие культы) фантомами первого порядка, и для анализа их Тане понадобится страниц двести — триста, не меньше. Фантомами же второго порядка Таня обозначит таинственный плод совместного человеческого воображения, который, будучи создан и запущен в действие, бывает реальнее, живее и опаснее для воображения человека, ему вверившегося, чем близкие люди, его окружающие, носители все того же фантома. Поодиночке люди гораздо безобиднее, чем совместное «производство» их воображения.
И тут на память невольно приходит Вера Владимировна и ее история.
В самом деле! Бедная Верочка оглянуться не успела, как ее подмял под себя и все за нее решил фантом, ею самою созданный, ее представление о своей роли среди людей и о том, как эту роль они воспринимают.
Вполне возможно, Таня сумбурно и невнятно излагала свои мысли, но в них что-то важное заключено для всех людей, какое-то больное зерно, если нечто неодушевленное, лишенное плоти, голоса, обаяния личности, грубо вмешивается в жизнь и кроит ее так, как этому «нечто» удобно. Разумеется, мощные фантомы не складываются в одночасье, разумеется, Верочкино представление о себе как самом необходимом человеке в «Ботсаду» имело длительную историю и, как все длительное, неизбежно печально. Но ведь результат от этого не меняется.
...Если бы ее муж не погиб в первый же месяц войны на подступах к Москве, оставив ее двадцатилетней девчонкой, только что окончившей учительский техникум, с больной матерью на руках, то есть если бы не было войны, если бы на войне не погибло двадцать миллионов мужчин Верочкиного возраста и тех, кто старше, и если бы до того не погибло еще несколько миллионов, кто знает, как сложилась бы ее судьба. Крохотный носик, тонувший в румяной округлости щек, карие с поволокой глаза и уже тогда чуть суетливая манера говорить обещали молоденькую хозяйку, повязанную счастливыми домашними хлопотами, полногрудую даму, умело и со вкусом выбирающую мясо для обеда. И вечером книжка в руках и вряд ли особенное увлечение телевизором, слишком много веселости и надежды читалось в карих тех глазах, и прогулка с мужем под руку, а там уж покатили коляску с внуком, и подружки дочери уже завидуют, что у нее так хорошо сохранившаяся, полная сил мать... Кем бы Верочка потом ни работала, в ее двадцатилетних глазах сияла мечта о такой жизни... И казалось, что именно такая, разве что в деталях отличная жизнь (не дочь, а сын, или мы ошиблись с неприверженностью ее к телевизору) Верочку ожидала. Ибо не откликнуться на сияние этих глаз, не дать Верочке возможность суетиться, ворковать, ласково приговаривать разные милые словечки, окутывать, заслонять своим телом от любой обиды было бы слишком большой жестокостью со стороны судьбы.
А судьба случилась одна на всех. И Верочка поняла это, может быть, слишком буквально — она ничего не сделала, чтобы судьбу свою обхитрить. Разумеется, сейчас легко посмеиваться и снисходительно сожалеть: «Бедная Верочка, у нее никого, кроме нас, нет», или «Бедный шеф, по-прежнему осторожничает», или «Бедная Ираида, ни слова от себя!».
А было так. Верочку устроили в институт, где она и теперь работала, лаборанткой. Слово это ей нравилось, приятное слово. И было невдомек лаборантке, что нужно ей оттуда бежать, но карие с поволокой глаза не предполагали сложных житейских вариантов и не несли в своем нежно-готовном выражении дара предвидения. Институт в это время медленно тлел, никому не нужный, психология вырождалась в физиологию, науку об условных рефлексах. Получалось, покажи человеку кусок мяса, пойдет слюна, не покажи — не пойдет. Правда, человека можно приучить. Над тем и бились. Институт тлел в попытке самосохранения, кто-то исчезал, кто-то уезжал в провинцию, и грустно жал Верочке руку на прощанье, и долго еще вспоминал где-нибудь в Сарапуле или Перми Верочкины глаза с чистым, девичьим выражением. Какие-то имена в статьях вычеркивались, какие-то вставлялись — Верочка, как раз учившаяся печатать на машинке, ничего не могла понять, но объяснять ей никто ничего не хотел...
И постепенно она включилась в это тление, в дремотное состояние ничегонеделанья, в круговорот никому не нужных бумаг. Небольшая зарплата шла, и надо было ухаживать за матерью. Надо было и подбодрять людей, оказавшихся на ее попечении, — шефа, Ираиду и некоторых других, ныне ушедших на пенсии стариков и старушек. Они все чего-то пугались, ожидали то каких-то сессий, то совещаний, то разоблачений. Верочка кипятила им чай и приговаривала, что все пустяки, нервы. «У моей мамы тоже все от нервов!» — приговаривала она. И все начинали улыбаться. Верочка стала необходима, без нее уже было трудно дышать. И невозможно надеяться. И сама Верочка тем яснее свою роль осознавала, чем больше входила в обстоятельства. А на это ушло много времени, ведь ей никто ничего не рассказывал. И незаметно она полюбила эту случайную для нее науку за ее тогдашнее убожество и за былые ее громкие заслуги, по поводу которых, как она догадалась, и выносились в свое время постановления. А вместе с наукой полюбила и себя в ней, свою роль, которая немало значила для многих хороших людей — Верочка это чувствовала, и хорошие люди давали ей это понять. Незаметно она стала Верой Владимировной, ходячей памятью, душенькой.
Ей бы сбежать вовремя! Ей бы спастись среди людей, занятых простым делом. Пусть эти люди были бы пообычней и не разговаривали бы тихими деликатными словами. На заводе, на стройке, в школе — ее карие глаза притянули бы к себе как магнитом свое счастье, ну пусть не счастье, слишком громко сказано, судьбу! Что угодно, лишь бы не дышать тем воздухом, который, востребуя ее всю, взамен не давал ничего, кроме намека на то, что надо сидеть тихо. И Верочка сидела тихо. И фантом ее надобности и незаменимости обретал все большую власть над ее душой.
Ну а что было дальше, нам уже известно...
...Со временем Таня подвергнет фантомы классификации и выделит несколько характерных типов фантомов. Среди них будут фантомы — «враг», «друг», фантом общественного признания, фантом неправильно понятого чувства долга, фантом «конфидент», фантом «наставник»... Перечисление можно продолжить, но интерес не в нем. Разбирая взаимосвязь личности и среды, без которой существование личности невозможно, хотя бы просто потому, что нет чисто биологических механизмов, делающих личность личностью, Таня пыталась разобраться и в той системе табу, которую среда налагает на личность. Система табу — правила, запреты, законы создают общество и воспитывают личность. Но эта же система порождает стремление к нивелировке личности. Один из существенных механизмов «нивелировки» Таня и пыталась выявить — возникновение фантомов. Опять-таки Тане приходилось отметить, что и «нивелировка», в свою очередь, имеет двоякий смысл. Тут всплывала новая проблема, разработкой которой Тане тоже предстоит заняться со временем в связи все с той же проблемой фантомов, — ритуалы поведения. В соблюдении ритуалов — общественных праздников, семейных установлений — «нивелировка» обретает смысл содружества, душевного единения.
...Со временем Таня подробно опишет наиболее распространенные фантомы. Но это будет не скоро. И потому стоит отметить только, что в случае с Верой Владимировной четко действовал фантом не столь уж частый — фантом чести. Тут можно возразить, что здесь были долг, страх показаться смешной, зависимость от общественного мнения — словом, слабость, обостренная боязнью приближающейся старости. Так оценивала, по-видимому, свое поведение сама Верочка, и лучше не представлять себе, как она плача отмывала в тесном своем совмещенном санузле свежепокрашенную голову, спина ее вздрагивала, и радио в квартире молчало, и казалось ей, все вокруг замолчало навечно...
Но здесь следует признаться, что Таня думала о Верочке гораздо более высоко, чем их окружение и она сама о себе тоже. И отнюдь не склонна была считать ее жизнь неудавшеюся лишь потому только, что Вера Владимировна такая, а не другая. Ее повседневная жизнь, пусть смешная и отчасти нелепая, тем не менее давно и неотрывно слилась со служением людям, которых она не предавала ни при каких обстоятельствах. Разве этого мало? Разве каждый на это способен?.. Сострадания, да, но не иронической жалости заслуживает такой человек. И в тяжелых вздохах Фалалеевой, к которой тоже принято в «Ботсаду» относиться не иначе как иронически, не сквозит ли понимание силы Верочкиного достоинства, которое не переборешь и не купишь.
Наталья и Верочка... их смешно ставить рядом, однако сила жизни обрушилась на силу чести, и они оказались не просто равновелики — Наталья отступила, догадавшись, что для Верочки отдать себя хотя бы отчасти «на сторону» означало предательство. И в самом деле, в случае с Павлом Викентьевичем Верочкино честолюбие было возмущено. Нет, это не оговорка, именно честолюбие как любовь к чести, без всякой отрицательной окраски, которую таит в себе это слово...
...Таня все сидела и что-то писала в блокнот, Вера Владимировна зашла и включила ей настольную лампу, Таня кивком поблагодарила. Но ей уже не работалось, из-под пера выходило что-то тягучее, выморочное, что наверняка предстояло потом вычеркнуть. «Динамо работает вхолостую», как говорила в подобных случаях Наталья.
...И вот Таня задремала, темноволосая голова покойно устроилась все на том же блокноте. И что-то ей снится...
Днем, если вздремнешь, снятся какие-то особенно несообразные сны, и непременно черно-белые. Такой, во всяком случае, сон снился сейчас Тане...
Они шли с Денисовым по тропинке в осеннем лесу, под ногами черные осиновые листья и стволы черные, и лес мелкий, заваленный... ах да, это лесок возле маминой дачи, то есть садового участка. Консервные банки валяются, битые бутылки, конфетные фантики. Раньше здесь было много грибов и вместо битого стекла поднимались красные подосиновики. Или их шляпки не видны в Танином сне, потому что он не цветной? Да нет, это не сон виноват, садоводы. Грибы перешепнулись однажды ночью и ушли в дальние леса, чтобы не возвращаться до тех пор, пока здесь будут обитать эти дикие люди, так и шли, должно быть, всю ночь, а кто послабее, отставал помаленьку, и эти отставшие изредка встречаются неподалеку — жалкие, кособокие, согласные расти среди человеческого мусора. Тут Денисов Тане говорит:
— Я с пяти утра ходил за опятами в дальние леса. Ты их засолила?
— Нет, — говорит Таня.
— А малиновое варенье на зиму сварила?
— Нет, — говорит Таня.
— А яблочное повидло ты сделала?
— Нет, — говорит Таня.
— А помидоры и огурцы в банки закрутила?
— Нет, — говорит Таня.
— А грушевый компот, который любит Петя, ты приготовила?
— Нет, — говорит Таня.
А лес черный, хоть бы один золотой лист кружился, но для этого нужно небо, а неба в этом лесу тоже нет.
— А где наш сын Петя?
— В цирке, — отвечает Таня.
— А ты почему не в цирке?
— Потому что я на работе, — отвечает Таня.
— Не поэтому. Потому что тебе не до сына, верно?
— Не знаю, — отвечает Таня.
Денисов хмурится и приближает к Тане свое лицо:
— А куда ты сейчас пойдешь? Дальше в лес?
— К Косте, — отвечает Таня.
— Думаешь, он тебя утешит? Нашла утешителя!
Денисов разрастается, заслоняет собой осины, надвигается на Таню, дышать становится трудно, и в левой руке отдается боль, Таня ищет во сне более удобную позу, но слева все равно болит, она тихо стонет, вбегает Верочка, качает головой, убегает обратно, снова вбегает, укрывает Таню своим теплым мохнатым пальто, подкладывает под голову берет, выключает настольную лампу... Но Денисов по-прежнему сдавливает Тане левую руку, ноздри его раздуваются, и лицо страшно.
— Ты что, бездомная? — кричит Денисов и больно сжимает ей руки.
— Наверное, — отвечает Таня.
— Ах, бездомная! — кричит Денисов.
— Отпусти меня! — просит Таня.
— Насовсем?
— Наверное, — отвечает Таня.
— Совсем с ума сошла, — Денисов больно колет ее бородой.
— Не трогай меня, — просит его Таня, — мне больно.
— А ты от мужа претерпи.
— Трогай эту, — Таня не сразу решается выговорить, — Нонну.
— Дура! — облегченно вздыхает Денисов.
— Дура, — соглашается Таня и замечает, что они вышли на край леса и по самому краю, по обыкновению ссутулившись, шагает Костя, он видит Денисова, пугается и начинает убегать, а догнать Костю нельзя, потому что по краю леса посажен горох, и горох цепляется за ноги, не пуская.
— Подеритесь! — просит Таня мужа, указывая на Костю.
— Но я же для тебя не человек, — отвечает он дурашливо, — ты меня не замечаешь, я же для тебя стеклянный! — и Денисов страшно хохочет.
— Подеритесь! — просит Таня со слезами. Сердце ее обрывается от страха, что Денисов откажется, Цветков исчезнет и все начнется сначала, а у Тани так болит рука, что начинать сначала она не может.
— И не сможете, деточка! — из-за кустов выглядывает Верочка, она ползет по-пластунски им навстречу, поза ее похожа на Петькиного игрушечного крокодила, в руках пишущая машинка, которая почему-то стучит и стучит, хотя Верочка не печатает, а предупреждающе грозит Тане, и на руке ее ясно различим серебряный перстень, «хоть бы птица запела», — мелькает у Тани надежда, но в этом лесу нет ни неба, ни птиц...
— Убежал твой Цветков! — торжествует Денисов.
— А может, это его привидение? — надеется Таня.
— Чудно! — смеется муж. — Нельзя же, в самом деле, драться с привидением. Цирк! И еще эта крокодилица ползает, — указывает Денисов на распростертую на черных листьях Верочку. — Хорошенькая подобралась компания! — и он громко, на весь лес, хохочет, и ноги его обвиты гороховыми побегами, которые ползут все выше. — Твое привидение ждет тебя в другом лесу.
— Правда-правда, деточка, — шепчет Верочка из-за куста, — в другом лесу. Только мой совет вам, не ходите в тот лес.
Тут Денисов хватает Таню за руки и валит на землю, а она вырывается, и ей снова больно и тяжело дышать. Глаза у Денисова черные, тоскливые и просят мира.
— Ты когда вернешься домой? Тебе известно, который час? — спрашивает он.
Таня снова тихо стонет.
...Просыпается она оттого, что над ней стоит Верочка и трясет ее за плечи.
— Таня, Танечка, вы знаете, который час? — спрашивает Верочка жалостливо. — Уже шесть, в это время вредно спать. У вас что-то болит? Вы стонали во сне! — И Верочка протягивает Тане рюмку с желтоватой жидкостью. — Не пугайтесь, деточка, это коктейль, это полезно, — бормочет Верочка, — валериана, пустырник, кордиамин, элеутерококк, вас это подбодрит.
У Тани тяжелая, больная голова, она выпивает из протянутой ей рюмки, далее следует стакан с водой, чтобы запить лекарство, и не успевает Таня перестать морщиться, как Вера Владимировна приносит стакан крепкого сладкого чаю.
Потом они обе неспешно одеваются, потом долго идут пешком по Ленинскому проспекту и не разговаривают, только крепко держатся друг за друга. Вера Владимировна изредка вздыхает, Таня иногда позевывает, «это у вас сердечное», — пугается Верочка и останавливается, и стоит минуту-другую, тревожно глядя на Таню... Уже давно стемнело, зажглись неоновые огни вывесок. На Ленинском проспекте час пик. Навстречу им бегут люди с портфелями и сумками, лица их меняются в зависимости от освещения — красные, зеленые, синие. Деревья на проспекте почти облетели, листьев на обочинах не видно. Прохладно, Таня с Верочкой прижимаются друг к другу, и кажется им, они согреваются.
Расстаются Таня с Верой Владимировной в метро, внутри станции «Комсомольская», как раз в том месте, где с мозаики, сверху, с безмятежно-голубых небес, приветствуют пассажиров круглолицые люди с твердыми улыбками пятидесятых годов. Верочка секунду всматривается в Танино лицо, словно взвешивая, готова ли она, поправляет ей косынку, выбившуюся из-под воротника, шепчет: «Будьте умницей, деточка»; похоже, ей хочется сказать что-то еще, но она удерживается и, с трудом оторвавшись, отделив себя от Тани, она не оглядываясь семенит к эскалатору.
...Пока лифт медленно ползет на двенадцатый Костин этаж, можно о многом успеть подумать, например о том, что, если глядеть со стороны, они за эти годы стали с Цветковым почти родственниками: так приходила бы Таня к брату, если бы подарила ей судьба брата, обремененная семьей и работой любящая сестра, — постирать, приготовить обед, убрать, подперев щеку затекшей рукой, посидеть вместе, поохать о жизни, посетовать на свое... а потом возвращаться домой с полегчавшим сердцем — вроде и не одна на белом свете, есть родная кровь. Но не брат же он ей, не родная кровь!
...Таня позвонила, Костя открыл, засиял, потянулся снять с нее плащ, упрекнул, что долго не шла, и в глубине квартиры (если допустить, что в однокомнатной квартире возможна глубина) сразу что-то ухнуло, отозвалось в такт его словам, — должно быть, ветер.
— Давай чай пить, — предложил Костя, — чайник уже кипит, — небрежно добавил он, втайне гордясь своей домовитостью. — Мытье рук? Что за предрассудки! Садись в кресло!
Таня усаживалась в кресло, стараясь поудобнее устроить голову, голова все еще была тяжелой. Но пристроить голову, вообще пристроиться, приютиться, приладиться в Костином доме не так просто. Кресло, в которое Таня села, низкое, старое, коротенькое, отцовское еще, голове приходится прислоняться к стене, но мало того, что стена холодная, так как выходит на лестничную клетку, на обоях, как раз в том самом месте, расплываются пятна, натертые, должно быть, немалым числом посетивших этот дом макушек... Ну вот, приладилась наконец, теперь надо тянуться вверх, к столу, потому что к чаю накрыто на краю высокого письменного стола, освобожденного от бумаг. Там стоят: две банки консервов, масло в надтреснутом блюдце, батон и кусок неразрезанного сыра.
Костя достает бутылку любимого Таниного грузинского вина «Ахмета», открывает, но пить его Таня отказывается. Пьют они чай и разговаривают, то есть говорит, по обыкновению, Костя, а Таня слушает. Начинает он, как всегда, с новостей на кафедре, потом переходит к студентам. Старшекурсники вернулись из Пицунды с занятий летней школы, все в восторге, оказался живописный студенческий городок, тропинка ведет туда вдоль моря, в нескольких местах приходится огибать скалы чуть ли не вплавь.
— И я не поехал! — горюет Костя. — Почему ты меня не уговорила?
— Ты сказал, что не можешь оставить дела.
— И ты поверила? Какие дела! — Костя пренебрежительно машет рукой. — Мне показалось, ты будешь недовольна.
— Я? — удивляется Таня.
— А ты не замечала, что не любишь меня далеко отпускать?
Таня осторожно, чтобы не потревожить, качает головой:
— Тебе кажется.
— Ну-ну, — Костя хитро улыбается, — как видишь, я не противлюсь. Дискуссия там была, говорят, так себе, Филатова проводила, легко представить себе этот маразм.
— Она милая женщина.
— Да, но ребята туда ехали не затем, чтобы любоваться перезрелыми прелестями. — И поймав Танин укоризненный взгляд: — Виноват, грешен, мадам уговаривала меня ехать вместо нее.
...Далее следует рассказ о любимом его третьем курсе. Вчера у них была вечеринка в общежитии, пригласили Цветкова, оказалось, стройотряд курса ездил в Мордовию, строили свинарник, все чин по чину: сами каркас возводили, сами цемент замешивали, начальник, комиссар, бригадиры... Директор совхоза благодарность университету прислал.
— Ты знаешь, — изумляется Костя, — привезли по тысяче рублей на брата. И это за сорок пять дней.
...Он изумляется, и ему глухим, напевным басом согласно поддакивают водопроводные трубы, и тонко звенят оконные стекла под натиском ветра, а то вдруг начинает дребезжать на кухне балкон. У Кости говорящая, охающая, кряхтящая квартира. И к тому же время от времени разными голосами бьют отцовские часы, самая осязаемая материальная ценность, которую он вывез из Ленинграда, если не считать книг. Но за часами надо следить, заводить, подмазывать, вообще как-то к ним относиться. Костя к ним никак не относится, «у нас никогда не было контакта, — объяснил он однажды Тане, — я их всегда боялся, с детства, они бьют, бьют, а я пока ничего не успел в жизни, и делалось страшно». Но оставить часы в Ленинграде Костя тоже не решился: «Отец любил их, как живые существа». И вот теперь эти живые существа, музейные экспонаты, которые готов приобрести Эрмитаж, дряхлели потихоньку и изредка, когда набирались силенок, жаловались робко, как жалуются, вздыхая, не словами, а именно тихими вздохами заброшенные, никому не интересные старики.
...Таня рассказу о деньгах, привезенных третьим курсом, тоже удивляется, действительно большие деньги. Костя докладывает подробности: как принимали его ребята, как они изменились за лето, степенность появилась, уверенность, на лекциях десятка два магнитофонов крутится, купили на заработанные деньги, и как приоделись, неузнаваемые стали! И на такси его домой отвезли, не дав расплатиться. Чудеса!
— А комиссаром у них кто был, Толя Макеев? — спрашивает Таня.
— Разумеется, и успешно. Я, признаться, за него слегка побаиваюсь, может уйти в общественную деятельность, жаль, пропадет для науки неплохо устроенная голова.
— Это его ты приводил к нам на Кисловский? — припоминает Таня.
— И в «Ботсад» тоже. В последнее время он водит за собой девчушку, — улыбается Костя, — милая такая девчонка, познакомился в читалке, не поступила в этом году, Анюта по имени. Коса у нее русая, глаз синий, скромность, все конкурентки сразу отпали: смотрит Макееву в рот и восхищается каждым словом.
— К тебе сюда приводил?
— Разумеется. Мне в рот не смотрит, чем и проявляет свою женскую мудрость, — Костя улыбнулся так, словно слегка, но Толе завидовал. — Дело движется, на мой взгляд, к свадьбе. Представь, — оживился он, — эта тысяча рублей сыграет свою роль, он материально независим, так ему кажется. — Костя вздохнул. — У третьекурсника Толи Макеева есть деньги, а у профессора Цветкова нет. Забавно.
И кухонная труба прорычала «у-у-у», словно возражая.
...У профессора Цветкова деньги и в самом деле водились лишь в первые дни после зарплаты — книги, альбомы, такси, машинистки, дорогой коньяк, вечная раздача тем, кто попросит, а просили все: студенты, аспиранты, коллеги, какие-то деньги он отсылал в Ленинград... Костя подчеркнуто вел себя так, словно деньги для него были чем-то незначащим, от чего приятно освобождаться. И лишь Тане он без конца жаловался на безденежье.
— У студента Толи Макеева есть деньги, потому что он с детства знает им цену, — неожиданно назидательно проговорила Таня. — Ты хоть записывай, кто тебе сколько должен. В случае чего — попросишь обратно.
— Милая Танечка, — Костя иронически улыбнулся, — жена мне советовала то же самое; к сожалению, мне поздно переучиваться.
— Тогда раздавай весело, не страдай, что их у тебя нет.
Костя пожал узкими плечами:
— Не сердись. Личностно я нелепый человек, вполне допускаю, но мне так проще. Пустяки все это! Налить чаю?
— Да нет, не хочется что-то. Иди выключи чайник, сгорит.
Костя послушно встал, вышел на кухню, на кухне ему что-то свое сообщила громыхающая балконная дверь, надо сказать студентам, чтобы отладили двери, подумала Таня, дует везде, поэтому он и простуживается без конца.
Вернувшись, Костя сел на свое привычное место к столу, короткие ресницы чуть прикрыли глаза, поднес указательный палец к губам, замер...
И зачем только Таня к нему пришла? За теплом, наверное, состраданием, за советом, за решением, может быть? Сама не знает. А Костя не заметил ни Таниного осунувшегося лица, ни ее слабости, ни головной боли. Или хуже того, не разрешил себе заметить? Нежелание осложнить, нехотенье знать — мужское береженье себя. Оглядывая его запущенную комнату, Таня думала, что вот ведь как странно получается: в жизни Кости, несомненно, существуют какие-то женщины. А иначе как же? Но почему ни одна из них здесь не задержалась, не смела пыль по углам, не сложила в стопки книги?.. Таня догадывалась, что у него что-то возникало, по ритму его звонков, виновато-встревоженному голосу, по излишнему количеству необязательных вопросов, избыточной заботливости о ее здоровье. И всегда Таня безошибочно чувствовала, когда очередной эпизод близился к развязке. «Что бы ни случилось, я возвращаюсь к тебе, и так нехорошо, нечисто на душе, Таня, тебе не понять», — вздыхал он в трубку. И Таня, не зная, что сказать, вздыхала в ответ. Она-то зачем вздыхала? Он жил, как жилось, и в этой беспечности была своя прелесть. Словом, все шло, как шло, то есть не шло никак...
«Да-да, никак!» — хриплым простуженным голосом подтвердили большие напольные часы и задумались, и снова нерешительно подтвердили: «Ты права, наверное» — и так, натужно останавливаясь и всякий раз сомневаясь, девять раз. Значит, было еще рано, если часы не ошиблись нарочно для того, чтобы успокоить Таню. Тане иногда казалось, что все вещи в Костиной квартире давно вступили с ней в тайный сговор: они так старательно попадались ей на глаза, так печально принимались сетовать на свою заброшенность.
Почему, в самом деле, ни одна из женщин не осела здесь, не подружилась с вещами и книгами? Почему ни у одной не получилось? Обожаемый профессор, со всеми одинаково любезный, бесхозный, ничей — одинокий интеллектуал из тех, что снятся по ночам мечтательным дамочкам. Говорят, ночная кукушка дневную перекукует. Таня-то была дневной! Тогда в чем дело? Может быть, в том, что его поклонницы были слишком мечтательны и неумелы. Или слишком молоды?
...Иногда Таня приходила к нему на факультет. Девчонки, разноцветные птицы, с ртами-ранами от кровавой помады, замаскированными под модное трогательное сердечко в стиле ретро, глядели на нее с испепеляющей ревностью. Но кроме ревности в подведенных глазах читалась зависть к той силе, которая привязывала профессора к этой старой уже (с их точки зрения) женщине. В те минуты, когда они спускались по щербатым мраморным лестницам и Цветков, подскакивая, бережно поддерживал Таню под локоть, они оглядывали ее с головы до ног — ее кофточки, цвет и ширину брюк. Девчонки как бы невзначай выглядывали из уборной, той, что в подвале, возле раздевалки, памятной Тане до последней трещинки в кафеле, по-прежнему пахнувшей застойным болотом, осокой, юностью... Все в Денисовой было удручающе обычно, но секрета власти над обожаемым профессором не открывало.
А власти никогда и не было, подумала трезво Таня.
Она поднялась со своего кресла, которое тотчас же что-то Тане проскрипело, но так невнятно и поспешно, что разобрать было трудно, — кажется, собиралась сломаться передняя ножка... И Костя, очнувшись, тоже вскочил, забегал вокруг Тани, помог отнести недоеденные продукты на кухню. Таня сложила посуду в мойку и вышла на балкон.
...С Костиного балкона открывалось полгорода, даже кусок кремлевской башни со звездой был виден, по краям небосвода давно стемнело, но над городом еще висело розоватое марево; ржавые, покатые крыши старой Москвы резко выделялись на фоне вертикальных плоскостей новых домов. Вздохнув, Таня поглядела на одиноко мерцавшую звезду, на желтую луну, казавшуюся бутафорской, наклонилась, разыскала в куче посуды стеклянные банки, чтобы переложить в них консервы, и вернулась на кухню.
— Безумица! Ты была на балконе! Что за страсть к простудам! — И сразу, без перехода, просящим голосом: — Можно с тобой обсудить одну тему? Ты посуду мой, — попросил Костя, — а я буду рассказывать, хорошо?
Костя встал в дверном проеме и, вытянув шею, вопросительно смотрел на Таню.
— Как-то ты не так на меня глядишь, тебе не хочется слушать? Устала? Что ж, могу и помолчать, — проговорил он обиженно.
Таня повернулась к нему от мойки:
— Рассказывай.
— Правда? — обрадовался он, и шея его вернулась на место. — Так вот, в последние дни я много размышляю о фокализации, свою гипотезу я условно назвал «теория встречи», личность, по этой гипотезе, формируется не собиранием нового, а оформлением главного.
...Тарелки от рыбных консервов отмывались плохо, мыть посуду было нечем, пришлось идти в ванную, брать мыло. Костя ходил за Таней и говорил:
— Так вот, фокализация — это момент, когда человек осознает, что с ним случилось нечто особенное. Фокальная точка — отмеченное поведение...
Нет, сегодня Таня была не в форме: вместо того чтобы сразу ополоснуть чашки, она взялась за тарелки, и теперь у нее были грязные руки, и раковина тоже пахла рыбой.
— Ты слушаешь меня? Ты согласна?
Знал бы Костя, как далеки сейчас Танины мысли, как не хотелось ей никакого разговора о науке. Заметим кстати, что и нам с избытком хватило Таниных соображений о фантомах, нас сейчас, признаться, тоже волнует другое: что будет дальше? Нам не терпится, чтобы события поскакали, понеслись, чтобы Таня заплакала, наконец, от обиды, или каменно замолчала, или ударила бы Костю (а что?) чем под руку попадется, разбила бы в сердцах хоть одну чашку... Костя ей об умном, а она в ответ шварк посуду об пол, да чтоб разбилась позвончей, и в слезы, и со словами грубыми, наболевшими... Истерика? Пусть истерика, зато после нее, как после грозы, легко дышится, и, размахивая руками, как птица, в попытке Таню унять, Костя вынужден будет сказать важные слова.
Говорят, каждая женщина судьбу свою слышит и, слыша, подталкивает не только в смысле конкретном, так сказать, фалалеевском («судьба пахнет загсом»), а и в смысле неминуемой участи, рока. Может быть, неожиданная вспышка так или иначе прояснила бы неминуемую участь обоих... или хотя бы Танину. Так и хочется встряхнуть Константина Дмитриевича: «Да очнитесь вы, даром что профессор человечьих наук!» И Таня, признаться, начинает раздражать. Что за мямля, прости господи, что за безвольная женщина! Почему она разрешает себя унижать? Зачем она в этой кухне? Почему скребет скользкую от жира посуду? Зачем паук, затаившись в углу, настороженно разглядывая сверху ее макушку, злорадствует, что их у нее не две (две к счастью!), а одна? Почему холодильник фырчит обиженно, требуя, чтобы его наконец разморозили? Почему стена над плитой, закапанная кофейными брызгами, просится, чтобы ее тоже помыли? Почему у всех к Тане бесконечные претензии? По какому праву?
...— Ты слушаешь меня? Ты поняла, что такое отмеченная встреча?
Нет, она не слушала, но кивнула Косте тем покорным кивком понимания, каким тысячи лет кивают женщины, когда им что-то серьезное, требуя поддержки и одобрения, рассказывают их мужчины.
Зачем она кивает ему, оттирая проржавевшую вилку? Откуда эта покорность? И Денисову она покорна, и Цветкову. Покорность внешняя, но тем она для Тани и тяжелей, объявила внутреннюю, так сказать, забастовку: моет себе, стирает, штопает, варит борщи, крутит мясорубку, а сама внутри себя руки сложила... Но со сложенными руками недолго и ко дну пойти! Поневоле вспомнишь Веру Владимировну и ее «будьте умницей, деточка». Вера Владимировна уже давно приехала в свою Перловку, чай пьет, слушает по радио концерт и думает о Тане. В прежние времена Вера Владимировна за Таню бы помолилась на ночь, попросила бы за нее, а сейчас как быть?
...— Ты помнишь, Танечка, карикатуру? Две горы, на каждой по человеку, подпись: «Потерявшиеся в горах, встречайтесь в ГУМе у фонтана», фонтан как фокальная точка встречи. Но это так, смеха ради. Ты слушаешь меня, наконец?
После ГУМа и фонтана Таня слушала: она представила себе всех потерявшихся в горах и как в растерянности они стоят с красными, отмороженными носами у фонтана, и потерявшиеся не знают, кого они, собственно, потеряли, а встретившиеся не совсем уверены, тех ли они встретили... Кому и чем способна помочь Костина «теория встречи»? Вот если бы с небес спускали скрижали и на них горело подтверждение правильности твоего решения, то есть все, это он, не суетись больше, большего тебе на роду не положено, ах, как бы все было просто!..
— Извини, но ты удивительно невнимательна сегодня, — обидчиво сказал Костя. — Так вот, когда человек из всего множества своих потенций осознает главную, это и есть фокализация.
— Костя, отойди подальше, — попросила Таня. — Видишь, я кастрюли начала мыть, могу тебя забрызгать, отойди, сядь.
Костя отошел от одной двери и теперь стоял, прислонясь к другой, балконной.
— Да брось ты эти кастрюли! — произнес он с досадой. — Давай лучше поговорим, ты поняла, что в своих рассуждениях я шел от Ухтомского, от его доминанты? Нет? — переспросил он. — Странно, я думал, ты догадаешься. Со мной случилась необычная вещь, ты знаешь. Я хорошо помню Алексея Алексеевича Ухтомского, помню его бороду, сапоги, косоворотку, помню, как он гладил меня по голове и рассказывал разные истории из своего детства, он был князь, учился в духовной семинарии, кем он только не был, фантастическая биография, ты знаешь. Он подолгу разговаривал с отцом, они часто спорили, все разговоры, разумеется, ушли из памяти. Но едва я начал думать обо всем этом круге проблем, как всплыло все, интонации голоса, слова, и меня осенило, я понял, о чем они спорили. Детское фотографическое запоминание, любопытный феномен... ты слушаешь, Таня, посмотри на меня!
Она посмотрела.
И вот тут-то вроде все и должно было бы начаться: объяснение или скандал, завершающийся объяснением, или хотя бы маленький срыв, отстраняющий жест с трудом сдерживаемого раздражения...
А случилось все наоборот.
Отведя упавшую на глаза прядь волос мыльной рукой, Таня посмотрела на Костю, но увидела и почувствовала совсем не то, что мы от нее ожидали... она увидела немолодого человека, совсем уже седого, усталые, натруженные глаза, продольные морщины, увидела, что он плохо выбрит и на левой щеке у него ранка от небрежного бритья, заметила, что на пиджаке вот-вот оторвется пуговица, что тапочки прохудились, на месте больших пальцев дырки... И это общее выражение робкой зависимости от нее... И сердце Тани наполнилось нежной виновностью перед Костей, его ранней старостью, никому ненужностью, ни одному человеку, кроме Тани. Но именно от нее Костя не получал в последнее время ничего, кроме раздражения... В разговорах с ней он потерял верный тон, это так, но его ли вина, что Таня подросла и уже могла разговаривать с учителем на равных, а он, как всякий учитель, ничего не замечал и по-прежнему беседовал с ней так, будто каждая его мысль значительна и полна смысла. Его ли вина... надо уметь понимать, терпеть, смиряться и принять его, наконец, таким, какой он есть.
Костя вылепил, вынянчил, сделал Таню! Бережно и ненавязчиво он растил ей крылья. А для того, чтобы взлететь, нужна земля, не правда ли? Нужно от чего-то оторваться, необходима вскормившая тебя, крылатого, почва, насыщенная корнями знаний, интеллектуальных умений и навыков.
У Кости были корни, у Тани нет. У Кости, когда он вступал в науку, была нажитая, привитая в семье культура. А Таня? А почти все ее друзья и приятели? А Наталья, Виктор, тот же Коровушкин? С чего начинали они? От чего отталкивались? Они пришли в науку как люди, лишенные бокового зрения, они были обучены мыслить только в одном направлении...
Склонившись над мойкой, Таня принялась оттирать закопченный чайник, радуясь, что Косте не видно ее лица... Впрочем, он толковал о своем, не замечая ее невнимания. .. Да, почти полжизни ушло у них на овладение тем, что само собой должно было служить вспомогательными инструментами познания, полжизни, большая часть молодых сил ушла на приобщение к азам мировой культуры...
В России подобный процесс однажды происходил — появление разночинцев, Да, но была другая историческая ситуация и совсем иные стимулы. Здесь же, у нас, невиданная в истории массовость роста средней образованности. И это в сложнейших условиях послевоенных лет и предшествовавших войне десятилетий. Все сбилось, все следовало начинать заново. У Тани, во всяком случае, в ее детстве и юности, питательной культурной среды не существовало. Ей предстояло самой для себя стать Ломоносовым, выйти из своих Холмогор, плыть, переходить реки вброд, тонуть, выплывать, выдирать себя из пучин незнания... Какой огромный творческий потенциал должен быть заложен в человеке, чтобы не сгинуть в пути! Нет, речь сейчас уже не о Тане — обо всех интеллигентах первого, второго, да, пожалуй, и третьего поколений...
Много книг написано об истории разночинцев, в десятках мемуаров восславлено их трудолюбие.
Кто написал о трудностях становления новой нашей интеллигенции, кто ее уважил письменно? За бессонные (часто голодные) ночи, за порыв к знанию, за благодарную готовность принять и впитать внешне чуждое и далекое? За бескорыстие прежде всего.
...Таня отмывала плиту и стену возле плиты (плита все-таки вынудила себя помыть!) и думала о том, что начало своего становления она никогда прежде не связывала с Костей. А между тем кто знает, что сталось бы с Таней, не встреть она его вовремя! Это Костя помог ей сократить путь! И Таня не помнит уже, не способна оценить, что значил для нее в те первые годы каждый его звонок, каждое письмо. Костя незаметно, но планомерно расширял границы того, что была тогда Таня, незаметно он почти превратил ее в свое второе «я». (Таня однажды не удержалась, спросила, вкладывал ли он так много сил в свою жену, «там не было материала», — ответил он холодно.)
...А совсем недавно что-то случилось, не то с ним, не то с Таней, не то с ними обоими. Поди тут пойми, если начинает вмешиваться Время, вернее, его протяженность.
Время — таинственная категория, оно не позволяет людям оставить все, как есть. «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» — какое старомодное заклинание! «Остановись, мгновенье, ты удобно!» — то есть хватит, время, мне от тебя ничего больше не надо, устал, не могу, не хочу большего... Но мгновенье-середнячок тоже неостановимо и не желает оставить человеку все как есть даже по самому среднему тарифу. Казалось бы, загадка! Почему бы и нет, ведь никаких особенных претензий, никакого титанического вызова судьбе, никаких фаустовских замахов? Но нет! Не желает слышать! Никаких компромиссов! Вперед либо назад. И это «назад» так замаскировано, так коварно! «Назад» — это всего лишь остановка на полпути, безвинная остановка, ибо в чем виноват тот, кто остановился? И, однако, тотчас же начинаются неприятности. Ведь сначала все было заодно, а тут почему-то отстал, сбавил скорость, еще один отстал, не выдержал силы умственного напряжения или искушения скорой карьеры, или запас таланта иссяк. Но кто признается себе, что устал, выдохся, приспособился, сдался и... «остановись, мгновенье, ты удобно!». Кто, остановившись, позвонит, допустим, по телефону и сообщит: «Знаешь, я иссяк, иди вперед один, но иди широко, вольно, иди за нас двоих». Так не бывает, в жизни редко доводится слышать подобные признания! Их, кстати, не стеснялись делать герои Чехова. Может быть, поэтому они близки нам сегодня? За отвагу не лгать хотя бы самим себе.
А может быть, ничего трагического в этих остановках нет? — думала Таня. Каждому человеку от природы отпущен свой запас сил, что с этим поделать?
Легко, не правда ли, заметить, что Тане давно пора кончить с плитой, и непонятно к тому же, чем во время этой затянувшейся уборки занят Костя. И вообще людям положено шевелиться, разговаривать, передвигаться в пространстве. Но Таня и так передвигается, движения ее мелки и споры, и их не видно, как не видна любая домашняя работа. А Костя? Он все разговаривает!
Он продолжает все о том же, о том, что бывают внезапные ослепительные встречи, которые все расставляют по своим местам, и часто то, что было делом жизни, становится второстепенным, а то, что казалось мелочью, обретает важный смысл, и счастливы люди, к которым всеразъясняющая встреча пришла вовремя. «Да, — мысленно соглашалась Таня, — главное, чтобы вовремя, главное — не упустить момент, как верно он это говорит, словно читает мои мысли, главное, чтобы человек к моменту встречи был готов...» Но сказала она ему другое.
— Костя, — сказала Таня, — я закончила, осталось пол протереть, пойдем в комнату, я хочу передохнуть.
Но, прислонясь все к той же балконной двери, которая под его тяжестью перестала скрипеть, Костя торопился выговориться и не услышал Таню:
— Знаешь, Танечка, вот что любопытно: главная встреча всегда зашифрована, иначе все было бы просто, она как вестник в древнегреческой трагедии — сообщение вестника всегда непонятно.
Теперь Таня, помыв руки, тоже прислонилась к дверному кухонному косяку, и так они и стояли, опираясь каждый на свою дверь, и Таня терпеливо ждала, когда Костя закончит.
— Ты помнишь замечание Лотмана, — спрашивал он, — роль оракула такова, что его сообщение принципиально должно быть многозначным...
Начиналось то, что Таня называла про себя Костиным бренчаньем. Тане казалось, что он развешивает на себе эрудицию, как дикарь развешивает погремушки, предупреждая: «Не спутайте, это я иду, я!» Он бренчал, и Тане Становилось не по себе. А тут Таня с нежностью подумала, что прежде относилась к его «бренчанью» иначе, узнавая из него массу нового, пытаясь в подражание ему сопоставлять факты, сталкивать, играючи, века и эпохи. Что ж! Шифр разгадан! Ну и что из того? Человек, даже самый удивительный, не бесконечен при тесном общении, не так ли? И только за это на него сердиться? За то, что он, как ей кажется, остановился, иссяк? Откуда во мне такая нетерпимость, такое высокомерие, ужаснулась себе Таня.
— ...Ты со мной не согласна? — спросил Костя грустно, отрываясь наконец от своей двери. И дверь тотчас же заскрипела, заурчала довольно, ветер снова начал свою работу.
— С тобой или с Лотманом?
— С Юрием Михайловичем ты всегда согласна. Ты в него тайно влюблена, бог тебя простит, он достойный человек. Иди укладывайся на диван. Только не засыпай, дослушай. Совсем мало осталось! Что бы там ни говорили, одной встречи мало, действие должно созреть в душе, оно результат работы собственной личности. Встреча всего лишь провокация, толчок, повод, согласна? Конечно же Таня с Костей согласна, еще раз вспомнилась та давняя его фраза о жене: «В ней не было материала». Важно, чтобы был материал, вот в чем секрет! Таня согласна. И еще подумалось: как странно! Почему именно сегодня он как будто заново вспоминал их совместное прошлое.
— ...Такая встреча как письмо в бутылке. Заметь, письмо всегда, во всех романах размыто: если бы письма доходили целыми, не было бы романа.
Да, думала Таня, прикрывая ноги старым вытертым пледом, если бы все не было так размыто, загадочно, странно, чем бы обернулись их отношения? Может быть, Костя правильно медлил?
— Знаешь, Танечка, я убедился, мы никогда даже отдаленно не догадываемся, к чему приведет та или иная встреча. — Костя быстро взглянул на нее. — Разве знал я тогда, в Ленинграде, когда увидел тебя впервые, ты сидела рядом с Левкой, был солнечный день, ты все время закрывалась рукой, я сразу заметил, какой она изысканной формы, узкая ладонь, тонкое запястье, все началось с твоей руки... что я тогда знал? Признаться, ты мне не показалась тогда красивой. Была в тебе вульгарная сила ранней молодости, ты похорошела с тех пор, — проговорил он и тут же себя остановил: — Впрочем, оставим это, биографическая часть, старческие воспоминания. Знаешь, вестник по-гречески «ангел». Когда я думал об этом, я даже стишки сочинил:
Чему ты улыбаешься? Глупо, да? Ты не бойся, я тебе одной эти глупости читаю, боюсь стать как Левка, тот превратился в типичного графомана, ты заметила? Вставляет свои стишки в научные публикации, в «Вопросах философии» умудрился их напечатать. Прочитать дальше? — В глазах стыла просьба задавать вопросы, хвалить, восхищаться. — Знаешь, а на бумаге все равно излагать рано, как ты думаешь? Да и неизвестно, кому отдавать.
— А ты отдай в «Тартуский сборник».
— Твоему любимому Лотману? Не совсем для них.
— Прибавь литературные примеры. Допустим, «Рамаяна», «Гамлет» и «Чума» Камю с точки зрения фокализации личностной структуры, — откликнулась Таня с привычной иронией.
Костя ничего не заметил.
— Блестяще, Танюша, в тебе дар интуиции, не успел рассказать, а ты все разложила по полочкам. Тебе надо как можно больше сочинять самой, что угодно, но много, постоянно, поняла меня? Я просто требую от тебя этого, наконец!
Таня согласно улыбнулась. Она пригрелась под пледом, и стало ей тепло, хорошо, спокойно. Часы позвякивали так мелодично, так уютно, часы-хрипуны заснули, а эти звонкоголосые звенят себе вразнобой колокольчиками, напевая Тане, что торопиться некуда и не надо и жизнь хороша сама по себе — в эту минуту, под этим пледом. И аист на длинной ноге, вытянув шею совсем как Костя, заглядывает Тане в лицо из синей большой вазы, аист охраняет гнездо, очаг, шалаш, который они с Костей себе сотворили. Аист смотрит на Таню, Таня глядит на аиста. Там, где-то далеко, срывая последние листья с деревьев, шумит ветер, осенняя тяжелая туча заслонила желтую луну, в далеких лесах стоят черные осины... А здесь тихо, покойно, и Танина душа полна благодарности к человеку, который топчется у ее изголовья, не смея приблизиться.
Костя присел возле нее на корточки:
— Чем тебя еще позабавить? У тебя такое усталое лицо, одно огорченье с тобой. Дочитать стишки о вестнике?
В полудреме Таня услышала, как что-то снова зазвенело, но нет, это были не часы.
— Кажется, в дверь звонят? Ты слышишь, Костя?
Он вернулся очень скоро.
— Знаешь, кто приходил?
— Студенты?
— Если бы! — Костя неприятно поморщился. — Нонна. Собственной персоной. Представь себе! Я ее выставил! — добавил он гордо. — И попросил без предварительного звонка больше не являться.
— Неудобно как-то, пригласил бы зайти! — сказала Таня миролюбиво,
— Зайти? — Лоб его высокомерно поехал вверх. — Невоспитанность надлежит пресекать на корню. Ничего, — он усмехнулся, — у нее и так изрядно подпортилось настроение: кажется, она догадалась, что ты здесь.
В тот же вечер, полчаса спустя после визита Нонны к Цветкову, раздался звонок в дверь и в квартире на Кисловском.
Денисов, подтягивая на ходу джинсы и заправляя рубашку, пошел открывать... Нет, это был не Танин звонок.
После ночного разговора с женой у него было скверное настроение. В институт он не поехал, отговорился простудой и весь день просидел дома, хотя на работе накопилось много неотложных дел. Конечно, он сорвался, глупо и бессмысленно сорвался, он так осторожен с Таней обычно, а тут наговорил невесть что и все таким образом, что Таня могла его неверно понять, он чем-то напугал жену минувшей ночью, что-то ей в нем неправильно открылось, ничего не смыслит в его делах... Вера Владимировна ответила по телефону невнятицу, вроде бы Таня спит и будить ее она не намерена. Бред, старуха выживает из ума... Денисов медленно отпирал замок: в дверях стояла Нонна. Молодежный плащ с погончиками-крылышками (солдат-ангелочек!), сумка через плечо.
— Извините, Валентин Петрович, можно войти? А где Петя? Где ваша жена?
— Вы в гости? — спросил Денисов. — Тани нет дома.
— Валентин Петрович, — произнесла Нонна порывисто, — мне нужно с вами поговорить. — Она размотала длинный вязаный шарф, гибким движением потянулась повесить плащ. — Можно? — Не ожидая приглашения, прошла на кухню, села на табуретку. И все это делалось с той стремительностью, к которой Денисов сегодня был не готов.
— Что будем делать на кухне? — поинтересовался Денисов, глядя на нее сверху вниз. Сверху было видно, что волосы у нее подкрашены.
— Угостите меня, я замерзла.
— Жены нет, я не совсем в курсе, — Денисову не хотелось возиться с кастрюлями, хотя сейчас он вспомнил, что сам целый день ничего не ел. — Я чай поставлю.
— Угостите меня лучике водкой, я замерзла.
Денисов достал бутылку водки, рюмки, поставил на поднос, понес в столовую, Нонна пошла за ним, забралась в массивное кресло. «Н-да», — подумал Денисов. Тяжелый день не сулил легкого вечера.
— За что пьем? — спросил Денисов.
— «За наши доблести», как говорят бразильцы.
— Тост Константина Дмитриевича?
— А чем он плох?
Они чокнулись и выпили по полной рюмке.
— Валентин Петрович, как вы считаете, профессор Цветков любит вашу жену?
— Вы пришли для того, чтобы задать мне этот вопрос? То есть любит ли Костя Таню, это вы хотите выяснить? — Денисов быстро налил себе еще и выпил. — Погодите, «счасвернусь», помните любимые слова Винни Пуха? — Денисов ушел на кухню и принес черного хлеба, луковицу, колбасу и горчицу, сделал бутерброды, разрезал луковицу на четыре части. Он сознавал, что поступает некорректно, был в этом угощении унижающий оттенок; так можно пить только с мужчинами и на работе. У себя дома так пить нехорошо. Да еще с дамой. Нехорошо, невоспитанно! Но что ему оставалось делать? — Может быть, холодной картошки принести? — предложил он.
— Хватит, хватит — все отлично!
— Итак, сто четыре вопроса про любовь. — Денисов налил себе еще. — На мой взгляд, если Цветков и любит, то делает это нелепо. Но он вообще нелепый человек.
— А теперь скажите, Валентин Петрович, почему вы это терпите?
— После первой же рюмки вы предлагаете игру в правду? Забавно! Это даже интересно, я отвык. — Денисов повертел рюмку, посмотрел ее зачем-то на свет, посмотрел на этикетку — водка «Петровская», поглядел в большое, во всю стену, зеркало, оно казалось далеким-далеким, и то, что в нем отражалось, не понравилось Денисову; ему все сегодня было не по душе. Что ж, раз пришла, — пусть получает правду. — Вас интересует, почему я терплю? — Денисов улыбнулся открытой, обезоруживающей улыбкой: закон мушкетеров, самые сильные удары наносят улыбаясь. — По той же причине.
— Любите? — ничто не дрогнуло в ее лице.
«Достойный противник из лагеря кардинала Ришелье», — усмехнулся про себя Денисов.
Нонна только прямее вытянулась в кресле:
— Что ж, так я и предполагала. Татьяна Николаевна заслуживает любви, она цельный человек. — Нонна закусила нижнюю губу. — Легко быть цельной, если муж ее от всего отгородил.
— Слушайте! — предложил Денисов так же широко и открыто. — Давайте сменим тему. Расскажите, например, на что тратит время в столице нашей родины аспирантка-заочница. По вечерам, например, что вы делали? Куда ходили? Последний раз вы звонили и сказали, что идете в театр на Таганке. Ну и как обстоят дела с Таганкой?
— Не острите. Я по взаимно интересующему нас делу пришла. Налейте мне еще. — Нонна выпила, закусила долькой лука, отщипнула хлеба. — Ваша жена личность! — сказала она с искренней озабоченностью. — Вот что меня беспокоит.
Денисов в ответ не нашелся что сказать, пожал плечами только...
— Конечно, она личность! Привязала к себе двух таких мужчин, — в голосе Нонны прозвучало неподдельное восхищение. — Лучшие люди города.
— А вы за эти недели провели обследование?
— Представьте, да, — Нонна воинственно подняла подбородок. — И налейте по полной рюмке: ответственный тост. Поздравьте меня, я приняла решение, выхожу замуж! — Она помолчала. — Почему вы не удивляетесь? Догадались, наверное?
Денисов снова широко и открыто улыбнулся. Только улыбки, никаких других эмоций, сказал он себе, никакого удивления.
— А жених поставлен в известность? (Улыбка!)
— Согласие будет получено, — добросовестная пауза, — со временем. — Ответная улыбка. — Но я пришла как честный партнер, скажите, этот вариант вас устраивает?
Денисов с тихой злобой посмотрел на себя в далекое зеркало: доигрался! Игры следует затевать лишь в полной уверенности, что сумеешь выиграть. Заставил себя улыбнуться, посоветовал:
— Не поднимайте паники, года через два эта дружба кончится сама собой, они друг от друга уже устали.
— Да, но в моем варианте эти два года выигрываете прежде всего вы! — И она выразительно подняла рюмку, собираясь с Денисовым чокнуться.
— Это четвертая, почти двести грамм, не хватит ли?
— Я не пьянею! — И она тряхнула длинными волосами.
Со спутанными волосами, раскрасневшимися щечками, модно некрасивым острым овалом лица она стала похожа на девочку с фирменного календаря. Девочка с календаря надменно, как и положено тем, кому назначено глянцем хорошей полиграфии выглядеть высокомерно, сообщила Денисову:
— Оба они слабые люди, обоим нужен мужчина в доме. Женственные натуры, знаете ли (пренебрежительная улыбка), такие воссоединяются только в случае отсутствия препятствий: «душа, дети, мы разобьем сердце Денисова» — тысячи километров магнитофонной пленки накручиваются... и о чем, собственно? Вы согласны?
— Продолжайте! — кивнул Денисов. — Увлекательный анализ!
— Цветков привык, чтобы все делалось для него. И за него.
— Имею возражения! — шутливо прервал ее Денисов. — Такой вариант, обозначим его — вариант номер один, у Цветкова уже был. Кончился неудачей.
— Да нет же, Валентин Петрович, теперь я имею возражения, у него был иной вариант. В варианте номер один его обожали, слишком обожали. Женское обожание утомляет мужчину...
— Откуда вам это известно?
— Догадываюсь, наблюдала. А в варианте номер два, ну, вы понимаете, о чем я говорю, обожает он. И что мы видим? — она вопросительно посмотрела на Денисова. — Правильно, все равно плохо. Потому что все равно на новом историческом витке, так сказать, он нуждается все в том же — в обожании, уходе и признании, вы не согласны?
— Пожалуй, тут вы не далеки от истины, — ответил Денисов. — Это в Косте есть,
— Так вот. Я берусь обеспечить то и другое: уход и пьедестал.
— Какие емкие формулировки, прелесть просто! — отметил Денисов.
— Цветков получит семью и налаженный быт, разве плохо? — и она календарно-победно взглянула на Денисова. — Будем жить в Москве, но скорей всего я увезу его в Ленинград, там пропадает роскошная квартира.
— Чья?
— Его отца, я все узнала. Квартира запечатана, собираются устроить мемориальный музей, но пока, знаете ли, соберутся. К тому же для Ленинграда Цветков звезда первой величины, у них кризисное положение, нет главы школы. — Она добросовестно засомневалась — всего на секунду: — Хотя Ленинград стопроцентно гарантировать не могу, Константин Дмитриевич в мелочах упрямый человек.
— Вы меня начинаете восхищать, дальше, я весь внимание.
— Дальше будет дом, в доме начнут бывать гости, не эти, нынешние, студенты-аспиранты, — она пренебрежительно повела плечиком, — интересные люди.
— У него масса интересных знакомых.
— Так это же он к ним в дома ходит! А я хочу, чтобы они ходили к нам!
— Вот в чем дело! — Денисов все больше оживлялся.
— И вообще его пора выводить на новые орбиты. Он должен стать престижным человеком.
— Как вам это удастся?
— С помощью его трудов, как же иначе? Я подробно ознакомилась с его работами, из них можно составить сборник литературоведческих статей, его примут в Союз писателей. Согласитесь, он понравится писателям! Такой чудаковатый, умный.
— Цитировать умеет, — поддакнул Денисов.
Нонна сделала вид, что не заметила.
— Будет дарить писателям идеи — идей у него много, всем раздаривает, — станут его обхаживать — ум сейчас в моде. В наше время интеллект вообще ведущий фактор, — произнесла она торжественно.
— Восхитительно, — Денисов встал, прошел в свой кабинет, принес табак и трубку. Нонна сидела в кресле, все так же выпрямившись. — Десант Цветковых! В каком журнале был такой заголовок? В «Знании — сила», кажется. Там вообще встречались забавные заголовки, «Десант цветковых», «Дальновидная амблистома, шаг вперед, два шага назад». Десант — это вы, и дальновидная амблистома тоже вы! Но ни шагу назад, правильно я понял ситуацию?
— Вы не дали мне договорить! — оборвала его Нонна. — А вам разве не хотелось бы жить такой жизнью? Признайтесь! Ходить на просмотры, бывать на концертах в Доме литераторов?
— Нет, милочка, увольте! — Денисов засмеялся очень искренне.
— Вообще-то вы правы, искусство не профессия, а образ жизни. Я недавно читала обзор на эту тему. Но Цветков будет много работать. Я постараюсь. Представляете, — продолжала Нонна, по-прежнему не замечая (или не желая замечать) денисовской иронии, — старый отцовский кабинет, Константин Дмитриевич сидит за столом, на столе лампа, видели у него вазу? Синяя такая, с аистами, старинная, ее легко переделать в лампу...
...В ту первую ее творческую командировку в Москву Цветков посоветовал Нонне пойти на один семинар. Нонна тогда никого не знала в лицо, кроме Константина Дмитриевича.
Она пришла чуть раньше, бежала всю дорогу, боялась опоздать. Небольшой, неприбранный зал поразил ее своей публикой. Мужчины ей понравились: мягкие лица, одеты скромно, гораздо скромнее, чем у них в Новосибирске. Но больше было молодых женщин, и все похожи между собой, как сестры. Облегающие, неприметные, неотличимые в деталях юбки и платья, серовато-зеленые, ржаво-песочные тона, ровные, как по ниточке, проборы в гладко расчесанных душистых волосах, бледность, выражение ученой святости на лицах и длинные серьги и тяжелые ожерелья, древние, словно из свежераскопанных курганов их только что извлекли, земля не успела засохнуть. Нонна срочно сняла и спрятала в папку свой пятирублевый янтарный кулон. Среди женщин царила своя микромода, видимо воплощавшая эстетические ожидания собравшихся мужчин и потому от текущей моды мало зависимая, что-то сродни идеалу красоты раннего средневековья. «Одни мадонны, куда ни плюнь», — подумала тогда Нонна, напряженно ощущая скованность своего не по правилам оборудованного тела... Все в ней было чужое, не так, из другого мира, где не знают санскрит, Хлебникова и не способны наслаждаться назидательными двустишьями XVII века, цитируемыми на старонемецком... Но, с другой стороны, это можно было бы пережить (не всем же, в конце концов, на роду написано знать санскрит!), если бы не состав президиума и доклады.
В президиуме сидел молодой человек, похожий на Игоря Ильинского времен немого кино. Когда он заговорил, стало ясно, что для современных роликов озвучивала его Серафима Бирман. Но как блистательно он говорил, как сжато и необычно было его десятиминутное сообщение. И пусть женская половина зала экзальтированно подняла безукоризненные проборы навстречу новому пророку, пусть! Прежде всего это было необычно по существу, по внезапному открытию того простого факта, что люди такого уровня, такого ранга образованности и таланта существуют на свете живьем, и Нонна сидит среди них... Выступал еще крутолобый, плотный человек, имя известнейшее, говорил, пожалуй, еще значительнее, но так густо, что Нонна не все успевала понять и соединить. Выступал ее научный руководитель Цветков, проборы снова качнулись вверх... Мужчины в президиуме вопросительно смотрели на своих... на своих женщин, подумалось тогда Нонне. «Игорь Ильинский» прошел в зал, взял у молоденькой миловидной особы портфель (и доклад свой он делал с ней вприглядку!), вернулся в президиум, вытащил оттиск, подписал, подарил Цветкову, пожали друг другу руки, Цветков, забыв об аудитории, тут же начал листать, закачав головой, засмеялся, они заговорили. Крутолобый покровительственно-рассеянно улыбался кому-то в зал.
...В тот день Нонна впервые узнала, что у Цветкова есть Таня. В раздевалке, когда все расходились, она увидела, как Цветков подавал легкое пальтецо невысокой худенькой женщине. Та явно выбивалась из общего здешнего стиля — брюки, свитер, полное отсутствие намеков на средневековье и свежевспоротые курганы, оживленное, летящее лицо, серые глаза, как два блюдца, глядевшие на Цветкова с иронической нежностью... К ним подошел «Игорь Ильинский», блеснул очками, церемонно склонился над ее рукой, голосом незабвенной Серафимы Бирман, извинившись за испорченную латынь, сообщил какой-то стишок начала XI века, имевший прямое касательство к только что обсуждавшейся проблематике...
Нонна не решилась тогда к ним подойти, ушла одна. И всю дорогу до общежития утешала себя тем, что когда-нибудь все устроится иначе...
— Вы слушаете меня, Валентин Петрович? Синюю вазу легко переделать в лампу. Цветков будет под аистами творить, как вы под своими пастушками.
— И пастушек заметили, дальновидная амблистома? — Денисов довольно попыхивал трубкой. — Но кстати, мои пастушки выполняют свою непосредственную работу.
— То есть?
— То есть Таня их не переделывала, они светили еще моей бабушке.
— Отстали, Валентин Петрович, сейчас все переделывают под старину.
— Да-да, вы правы, правы! — замахал свободной от трубки рукой Денисов. — Есть ваза, есть жених, есть вакантное место жены, я отстал, вы правы, никто до сих пор не догадался, что все так просто, вы первая...
Она откинула волосы за плечи, взяла один из приготовленных Денисовым бутербродов, с аппетитом принялась есть.
— Вот вы иронизируете, а между прочим, это вам я должна быть благодарна! Все из-за вас! Не верите? Тот вечер у вас, ну самый первый, когда вы про Париж рассказывали, он все и решил... или нет, второй, когда вы еще так неприветливо меня встретили, я пришла из Ленинки и ждала Константина Дмитриевича, помните, мы еще о семье и браке с вами разговаривали.
— Не припоминаю.
— Ну как же, вы тогда об Иисусе Христе гипотезу высказали, очень интересно. И тогда я решила, что у меня в доме все будет так же, и такие же разговоры, и такой же стиль, то есть нет, — перебила она себя, — лучше! У меня будет больше порядка. Отдельная полка его собственных работ, полка с автографами, отдельно самые ценные книги. И машину купим, я сама буду водить.
— А монетный двор?
— Не понимаю.
— Где собираетесь печатать дензнаки?
— Цветков будет выпускать гонорарные книги, деньги для доктора наук не проблема. Возьмет совместительство.
И тут Денисов засмеялся — весело, радостно, освобожденно — господи, как все оказывалось просто!
Модный подбородок некрасиво сместился, сходство с календарем исчезло.
— Нет, вы мне не верите! — сказала она. — Хотите пари? Через пять лет у меня будет все. Константину Дмитриевичу исполнится пятьдесят, мне тридцать, нормальный возрастной разрыв, — она поймала на себе оценивающий взгляд Денисова, — про нас будут говорить: «Он такой умный, а она такая молодая!» Все еще завидовать будут!
— Прелестный прогноз, прелестный, послушал бы Костя! — веселился Денисов. — Получил бы удовольствие. Кстати, — смеялся он, — а вы не опасаетесь?..
— Ну, обетов друг другу мы давать не станем, и потом, если мне будет нужно... я сумею устроиться!.. Что вы так на меня смотрите? Вам что, вашего друга Костю жалко стало? — язвительно поинтересовалась она. — Мужская солидарность? Да бросьте, Валентин Петрович, вы производите впечатление разумного человека.
— Я всегда думал, что железным людям бывает трудно: им приходится ломать себя. Смотрю на вас и убеждаюсь, нет, железным, оказывается, быть легко: если нет души, работает лишь железная конструкция...
Нонна не обиделась, это Денисов некстати сорвался в нравоучительство, зачем, чему он может ее научить?
— Узнаю Танин почерк, — сказала она.
— Я ее муж, ничего удивительного.
— Отношения душ у вашей жены, между прочим, не с вами, а с Константином Дмитриевичем, — отпарировала Нонна и, как кошка, зажмурилась от удовольствия ответного удара.
— А вы, однако, пытаетесь испортить мне настроение! Напрасно! — укорил ее Денисов. — В принципе я на вашей стороне, то есть, — поправился он, — я согласен, что Костю пора женить.
— А вам известно, где ваша жена? — Нонна сделала эффектную паузу. — Я заходила к Цветкову, так вот — Татьяна Николаевна там. — Она помолчала, наслаждаясь. — Ну зачем так меняться в лице, Валентин Петрович? Ничего особенного. Кажется, они собрались наконец выяснить отношения. Знаменательный вечер, не правда ли?
— Вы явились, чтобы сообщить об этом? — Денисов брезгливо поморщился.
— Простите, Валентин Петрович, может, я зря сказала, но поймите, мне обидно... Вы их так защищаете, а они там, будто вас нет...
— Вы вторгаетесь в чужую жизнь...
— А вы думаете, я не живая, да? Мне, по-вашему, приятно? Я строю планы, а они... мало ли, что они там решат... он со мною всюду уже бывал, все налаживалось... и салют?
Денисов встал, прошелся по комнате, подошел к столу, машинально допил рюмку. Ну что с ней делать? Может, она выпила лишнее, может, правду говорит... Гнать бы ее надо... Но под каким предлогом?
— Трезвая я, не бойтесь! — сказала Нонна. — Хотите, я вам погадаю? — И не успел Денисов опомниться, как она схватила его за руку и повернула к себе ладонь.
Совсем дурацкая выходила история!
— Вас ждет большой успех, вон она, какая линия жизни!
Денисов отдернул руку.
— Америк вы не открыли, я и сам об этом знаю. А как насчет таланта?
— При чем тут талант? — удивилась Нонна. — На бугор талантов я не посмотрела. Мы же об устройстве жизни сейчас говорим. Талант я отдельно уважаю.
— Блестяще, ценное высказывание! — Денисов заставил себя улыбнуться. — При том, что талант, он... он есть только у моей жены. Вот это уж точно.
— А у вас и Цветкова? — искренне изумилась она. — Вы просто идеалист какой-то! Сентиментальный идеалист! Вот уж не ожидала! Защищаете жену... хвалите... в такой ситуации!
И тут Денисова наконец осенило: да, она говорит правду, и стало понятно наконец, зачем она пришла.
— Что же вы медлите, Нонна? Почему вы не просите, чтобы я побежал бить Цветкову морду? Ведь вам именно это нужно? Да? Ну признавайтесь! Это! — сказал он себе. — Что же еще? Смеялись, наверное, еще надо мной, что я такой тугодум. Напрасно! Предупреждаю: это не у вас все получится — это у Цветкова с Таней не выйдет, — Денисов говорил все громче и горячее. — Вы мне не верите? Поменялись ролями! Отвечаю: Цветков слишком любит себя! — Денисов махнул рукой. — Гений! Небосвод подпирает, вот-вот обрушится. Небо этого не прощает, между прочим. И Таня не простит.
— Но все-таки гений! — улыбалась она довольно. — Вы же признаете.
— Способный человек, не спорю. Эрудит. Феноменальная память. Есть свои достоинства, не отрицаю. Но дело в том, что моя жена сама полна. Ей не придет в голову составлять сборники из его старых работ: Костя еще не умер, зачем? Ей будет неинтересно, у нее своего достаточно.
— Погодите, а почему Таня тогда живет с вами, если она такая замечательная? С вами ей что, очень интересно?
— Я муж. Вам непонятно? — Денисову еще хотелось добавить, что у него свое дело, что этим делом он, да! увлечен, хотелось сказать все то, что не успел сказать ночью Тане, да, он Иван Калита, он Савва Морозов, он все это любит — собирать, придумывать, пытаться перехитрить природу, сорганизовать людей, да, это его стихия, его честолюбие! А то, что при этом надо уметь поворачиваться, иногда ловчить, иногда тормозить на резких поворотах, что ж, практические дела в белых перчатках не делаются, вот это Таня никак не усвоит! Даже Димыч его понимает и, между прочим, сочувствует, все спрашивал прошлой ночью: «Чем помочь, чем помочь?» А чем Димыч поможет? Все бубнил: «Может, тебе что рассчитать, может, что рассчитать?» А что Денисову рассчитывать? Все давно рассчитано, делать пора! Даже Катрин и та в курсе: как стала завкафедрой, осознала, что значит самой-то крутиться, дамские штучки бросила...
Но вслух он сказал только:
— Я муж, и у меня другая работа, иногда успешная, не скрою.
— Значит, все-таки успех прежде всего? — уточнила Нонна.
— Ах, при чем тут я! Мы же о Цветкове говорим! — отмахнулся Денисов. — Должен, кстати, предупредить, что с успехом Цветкова у вас может сорваться: он слишком мало работает.
— А вы откуда знаете? — Нет, она не хотела быть грубой, она была просто дурно воспитана. — Вы что, за его работами следите?
— Милая Нонночка, он бывает у нас почти каждый вечер. Костя слишком много разговаривает: когда человек много говорит, у него исчезает потребность сесть за стол. И потом, эта ваша идея о старых работах... Новых вы не нашли? Неужто их так мало, что не наберется на книжку? Странно... На старых работах авторитет не наживешь. Все стоящие мозги на виду, иссякают — сразу видно. Так что, дальновидная амблистома, предупреждаю, вы делаете неоправданно большую ставку. И еще! — тут Денисов нахмурился. — Не переборщите с квартирой!
— С какой?
— С ленинградской. Если у вас в самом деле получится, не трогайте эту квартиру! — внезапно попросил он, и так жалобно, будто просил для себя лично. — Не трогайте ее! Хотя... может быть, Костя вам не позволит...
— Мне? — голос ее металлически звякнул, да-да, та самая железная конструкция. — Я пошлю его отдыхать на курорт, а сама за это время сделаю ремонт.
— Не делайте! — попросил Денисов. — В этой квартире его семья жила сто лет. Сто лет! — произнес он медленно. — Дед у него был профессор медицины и отец, потом там жил Костя. В Ленинграде разумный отдел культуры, предложили устроить там музей, — сказал Денисов с неожиданным оживлением. — Но я не стал бы устраивать персональный музей Костиного отца, я бы создал музей быта. «Музей быта русской интеллигенции середины прошлого — начала нынешнего века», — произнес Денисов нараспев. — Чем плохо, а? «Дворянская усадьба XVIII века, охраняется государством», а тут всего одна квартира на огромную страну, можем себе позволить. Сырая петербургская квартира с кафельными печами...
— Разве вы там бывали? — спросила Нонна удивленно.
— Да, вместе с Таней. И часть окон выходит куда-то во внутренний двор, в тупик без ворот. И книжные полки вот как у нас, поднимаются снизу вверх, у меня они от дедушки. Вот так они жили, так хранились у них книги, за таким столом читали вслух новые выпуски Толстого, Достоевского, очерки Короленко. Рядом, в одной комнате, спали у них дети. Все очень скромно. Разве это не интересно? Подумайте! — сказал он горячо. — И вы хотите все уничтожить, я же вижу, все переделать, сломать. Там нет антиквариата, в таких семьях антиквариат не водился, скучная профессорская мебель, красное дерево, ну и что? Ну люстры! Тоже самые обыкновенные, только столетней давности, но вы и на них покуситесь, я знаю, отреставрируете, отдадите накатать бронзу, превратите в модную игрушку то, что было жизнью...
Нонна глядела на него во все глаза. И взгляд у нее был недоуменный, совсем не такой, каким надлежит глядеть девицам с календарной обложки.
— Валентин Петрович, — сказала она участливо, — это вы за предков Константина Дмитриевича беспокоитесь?
Денисов очнулся.
— Да, за Костиных. И за своих тоже.
Ему хотелось добавить, что, войдя в Костин дом, он как будто бы узнал свой, давний, детский, так все было похоже, и подумал, что все дома русской интеллигенции были схожи между собой. Пусть это общее место и об этом написано во многих книгах, но от этого правда не становится ложью. Там не гнались за богатством, жертвовали деньги на революцию, прятали самих революционеров, как прятала бабушка Нина Александровна, и тот, кого она прятала, потом не дал их семью уплотнить из тех же, кстати, соображений, которые одолевали Денисова; а во время погромов на юге прятали евреев. А как же иначе? Иначе это была бы уже не русская интеллигенция, а так, выскочки, получившие образование.
...Квартиру деда Валентин разорял сам, собственными руками, когда после смерти бабушки в далеком южном городе, где жила прежде вся семья, никого из родных не осталось. И сдавал документы в ЖЭК, и снимал со стен фотографические карточки в ореховых рамках, и полночи жег семейные бумаги, чтобы не попали в чужие руки. Мать спала в соседней комнате, сказала перед тем, как ложиться, что ей ничего из бумаг на память не нужно, Тани на похоронах с ним не было, не с кем было в те дни оставить Петьку, Таня не позволила бы сжечь жизнь трех поколений, Денисов же опомнился лишь тогда, когда выхватил из дровяной колонки (ванна отапливалась у них дровами) бабушкины дневники последних лет.
Денисов все разорил... нет, он перевез, то есть отправил контейнером, кресла, бюро, книжные полки, посуду и вилки, водку они с Нонной пили сейчас тоже из бабушкиных рюмок. Он перевез... Но дух-то он разорил. А дух невосстановим. Даже если тебе повезло с женой, которая этот дух почитает.
...— Валентин Петрович, вы открываетесь мне с новой стороны. Вы действительно сентиментальный, я не ожидала. Я думала, вы без предрассудков, я еще так завидовала Татьяне Николаевне, мне самой все приходится, а ей такое счастье... и не ценит.
— Вот и ошиблись, Нонночка! — Денисов быстро оборачивал все на шутку: не хватало перед ней распахивать душу, он даже Тане об этом не рассказывал. — Вот и ошиблись. У меня отец был мужик, Владимирская область, слышали? Женился на маме в те времена, когда все перемешалось, познакомился с ней в институте, семья пыталась его ассимилировать в смысле культуры, но неудачно. Ему было некогда: пятилетки перевыполнял, заводы возводил, нет, я не шучу, он умер через два месяца после того, как ушел на пенсию, — не выдержал. Все не так просто: во мне мужицкая закваски тоже есть. — Денисов разлил последнюю водку. — Так что вы завидуйте Татьяне Николаевне, завидуйте. Правильно завидуете!
— Наша семья тоже из крестьян.
— Ну видите! — Денисов поднял рюмку. — Вот и породнились — все мы из рабочих и крестьян, все мы братья и сестры, как вспомнил один товарищ, когда наступила роковая минута. Такие дела, — протянул Денисов задумчиво. — И вот что, дорогая сестра, вы сейчас в общежитие к себе возвращайтесь и ничего не бойтесь, Таня скоро вернется домой. А с утра с новыми силами и принимайтесь, куда Цветкову от вас деваться?
— Это вы себя уговариваете! — произнесла Нонна с сомнением в голосе.
— Вы же сами нагадали мне успех, а какой успех, ежели жена бросит? — Денисов позволил себе немного пошутить. — Нет-нет, я вам верю, мадемуазель гадалка, вы уж меня не подведите.
Она встала.
— Только смотрите! — широко улыбаясь, сказал Денисов. — Осторожней, не станьте для Кости кошкой наоборот, вам кажется, вы сумеете Цветкова от всех мышей защитить, смотрите, как бы вам его невзначай не съесть!
Нонна засмеялась:
— Хорошо сказано, в духе вашей жены.
Она долго собиралась в передней, подкрашивала при нем глаза, заматывала шарф, и лицо ее заметно грустнело.
— Не драматизируйте, матушка, — иронически посочувствовал ей Денисов, — вы не Катерина из «Грозы», не в Волгу бросаетесь, замуж собрались.
— Получится, думаете?
— Всех благ! — подчеркнуто доброжелательно ответил Денисов.
— А сегодняшний вечер мы с вами исключительно переживем! Правда, Валентин Петрович? — тряхнула она на ступеньках фирменной гривой — и дальше, лишь бы последнее слово оставить за собой: — Не тушуйтесь, все будет путем...
Денисов захлопнул дверь. И так и остался стоять, тяжело прислонившись к притолоке.
А в доме у Цветкова хозяин в это время что-то мило рассказывал Тане, был оживлен и весел, Таня по-прежнему лежала на кушетке, он сидел рядом. Таня приподнялась наконец, чтобы посмотреть на часы. Часы преданно глянули ей в глаза и все показали разное время.
— Который час, Костя? — спросила Таня ласково.
— Без двадцати одиннадцать.
— Позвоню Денисову.
— А ты разве не предупредила, что задержишься?
Таня промолчала.
— Набери мой номер.
Костя набрал, передал ей трубку.
— Не жди меня, я не буду ночевать дома, — сказала мужу Таня.
— Ты остаешься... — голос у мужа дрогнул, образовалась пауза, — у Цветкова?
— Наверное, — Таня оглянулась на Костю.
Денисов повесил трубку.
— Ты правда собираешься остаться? — в голосе Кости звучало неподдельное изумление.
Таня пристально глянула на него:
— Я пойду закончу прибирать на кухне, хорошо? — Ей надо было хоть секунду побыть одной.
На кухне Таня схватила первое, что бросилось в глаза, — палку с губкой, побежала в ванную, помочила губку, вернулась, начала протирать пол. Явился Костя, уселся на кухонной табуретке, вытянул шею, как испуганный гусь.
— Извини меня, Танечка, я, разумеется, не имею права вмешиваться, но ты нехорошо с ним разговаривала.
Таня остановилась, опершись на палку с зеленой губкой на конце. Предполагалось, что губка сама собой впитывает грязь, а потом сама, без помощи рук, отжимается той же палкой. Но такую грязь, как у Кости, губкой не ототрешь.
— Брось ты эту палку, хватит, кончай, кому нужна эта уборка...
— Да нет, раз уж начала... подними ноги, замочу, — Таня выпустила из губки маленькую лужицу, оказалось, это грязь. Таня замолчала, разглядывая, как грязь медленно растекается вокруг палки. Получилось озерцо. Озерцо иссякало робкими ручейками.
— Дожили, Танечка, — вдруг сказал Костя.
— Дожили? — Таня аккуратно собрала длинные ручейки в губку, получилось солнце, небрежное, как на детской картинке. Серое. В детстве его рисуют красным. — Как это мы могли с тобой дожить, если мы не жили.
— Таня! — Костя спустил ноги на пол.
— Посиди, еще не высохло. Все эти годы мы с тобой всё готовились к чему-то, разговаривали, — серое солнце на линолеуме растекалось, превращаясь в обыкновенную лужу, — и твердо знали, что созданы друг для друга, и я тянулась изо всех сил, чтобы тебе соответствовать. Ну скажи, соответствую наконец? Нет? Созрела?
Лужа медленно утекала вниз, к кухонной двери. Таня все еще стояла, опираясь на палку.
— Ты Денисова пожалел? А может, пора бы меня? Хотя, конечно, Денисов со мной эти годы жил, ты прав, ухаживал за мной, когда я болела, ставил банки, хлопотал... а ты... ты спрашивал по три раза на дню, как я себя чувствую. Зачем ты спрашивал? — Таня потерла лоб. — Я пытаюсь понять, что происходит, понять нас обоих...
— Прости, но если жизнь с Денисовым для тебя идеал, — невпопад откликнулся Костя и неприятно, одним ртом усмехнулся, но не получилось, нижняя челюсть у него заметно дрожала. — Я закурю, с твоего разрешения.
— Понимаешь, все эти годы, с самого начала, я была занята только тобой... семья, Петька, Денисов... да, даже Петька, кормишь его, а думаешь о своем, укладываешь спать, снова ты, Денисов со мной что-то пытается обсуждать, а мне неинтересно, я даже не слышу, а слышу, — не запоминаю, и он повторяет по нескольку раз, он убежден, что я рассеянная, для него я всегда рассеянная. Я с Денисовым куда-то еду, а мне не нужно, я ненавижу его машину, она меня всегда увозит против моей воли... Я сижу в компании, разговариваю, а сама мысленно комментирую разговор тебе... И так с утра до ночи. А потом наступает ночь, а за ночью, между прочим, утро... — Таня помолчала. — Ну что ты смотришь на меня, как ханжа? Да, он темпераментный человек, и утро тоже, а на утро у меня нет сил, хоть утро создано для любви, утром... — Таня только головой помотала и потянулась к пачке сигарет, но Костя перехватил ее руку.
— Не надо, тебе не нужно курить, — сказал он, — ты плохо выглядишь.
Она посмотрела на Цветкова, но лицо его расплывалось, от слез, что ли? Хотя нет, непохоже, слез у нее в глазах вроде бы не было.
— Что ты глядишь на меня так, Костя? Мы же не на небе живем! Знаешь, — продолжала Таня, — в последние дни мне что-то тяжело!
— Я заметил, — сокрушенно сказал он, — я еще в ресторане заметил.
— И что ты делаешь, чтобы мне помочь? Строишь очередной шалаш?
— Танечка, какой шалаш? Что с тобой сегодня? Первый раз тебя такой вижу.
И только тут Таня заплакала, уронив палку на пол, первый раз заплакала, всхлипывая, не утирая слез.
— Ну вот, совсем синие стали глаза! — Костя подошел, обнял, вернее, повис нескладно, потом попытался поднять к себе ее лицо, Таня отворачивалась, смахивая слезы:
— Посмотри, как наследил!
А он все гладил ее плечи и пытался улыбаться.
— Таня, милая! — он выговаривал слова очень медленно. — Ты хочешь со мной поговорить? Давай отложим, я не готов к этому разговору. — Он посмотрел ей в лицо, все еще не разжимая сомкнутых рук.
Таня съежилась, сникла под его руками, губы у нее сами собой разъехались в стороны, она заплакала еще горше.
— Просто детский сад какой-то! — пробормотал Костя с досадой. — Перестань плакать.
Таня осторожно сняла с себя его руки, села на табуретку, и он, придвинув свою, тоже сел — напротив. Она все плакала, закрыв лицо руками.
— Перестань, это невыносимо! — попросил он раздраженно.
Таня открыла лицо, залитое слезами.
— Ты знаешь, — сказала она, — я недавно нашла старую записную книжку, записывала кое-что, потом бросила. Ты не помнишь, как ты меня поздравлял, когда мне исполнилось тридцать лет? Ты говорил о том, что мой молодежный максимализм в отношениях с людьми тебя радует и умиляет. Но что он покинет меня, едва я начну стареть, «а это наступит скоро», сказал ты.
— Я не мог этого сказать.
— Что у меня появится жажда жизни без претензий, что я не буду замечать унижений от мужа, от того, что мне будут уступать место в автобусе, что для Пети я скоро стану скучным человеком, он будет заранее знать, что я скажу через минуту, две, и что день, когда он поймет, что его мать неинтересный человек, наступит непреложно, как наступает вечер, как вечер сменяет ночь.
— Я это говорил?
— А прогноз относительно моего тела? Не помнишь?
— Не понял? — Костя слушал, как будто она рассказывала ему что-то новое, любопытное и не о нем.
— Ты сказал, — Таня улыбнулась, — что тело мое скоро начнет стареть, руки, шея, потухнут глаза.
— Никогда они у тебя не потухнут!
— Тело начнет стареть, а я, хозяйка этого некрасивого старого тела, буду по-прежнему испытывать потребность любить и нравиться и подчинять себе мужчину, — Таня снова улыбнулась, — ты меня еще наставлял, что эта потребность одно из самых жестоких проявлений жизни.
— Я это говорил?
— Могу показать!
— Какой негодяй.
— Нет, ты не просто говорил, ты утверждал, что женщина может победить старость, приводил примеры. Но для такой победы, говорил ты, нужна высшая степень духовного напряжения. А у меня, убеждал ты, ничего не выйдет: я слишком женщина и слишком люблю свое тело.
— Таня, хватит!
— Ты постоянно пугал меня! Зачем?
— Не знаю, Танюша, дебри подсознания, не мучай меня, я ничего не помню.
— Странно, при своей фотографической памяти ты ничего не помнишь. А я помню все. Я помню, ты говорил, что более красивой и великодушной я уже не буду никогда, что во мне не успели пока накопиться обиды, пристрастность... а после тридцати пойдут одни мелочи жизни — новые туфли, шуба, хороший аппетит, еще одна шуба, съездить отдохнуть.
— Я ошибся, как видишь, — Он сидел, выпрямившись на своей табуретке, бледный, с тем высокомерным видом, который появлялся на его лице всякий раз, когда ему бывало не по себе. Сигарета плясала в его руке. — Я сказал, что не готов к этому разговору, дай мне время, — сказал он глухо. — Давай я отвезу тебя домой, скоро двенадцать.
— А ты знаешь, почему ты все это говорил?
— Не знаю, ты меня врасплох застала...
— А я знаю! Потому что тебе было досадно. И ты каркал, пророчил... ты не мог смириться, что я не твоя.
— Это правда, — глухо сказал он. — Ты догадалась: я злой человек, я завидовал Денисову... и ждал.
— Чего ты ждал?
Он пожал плечами на своей табуретке.
— Теперь ты понимаешь, что вся твоя «теория встречи» — фикция? Автору ее эта теория не подходит. В жизни я прорастала в тебе постепенно, как опухоль, и уже поздно оперировать. Неоперабельный случай.
— Как страшно ты это сказала! — И оба замолчали, глядя друг на друга. — Страшно, но правда.
— Нет, я несправедлива, вначале что-то было, вначале ты воодушевился, письма писал, помнишь, на Севан прилетал, когда я там жила одна. Получилось романтично — прилететь на несколько часов, поцеловать руку и... сбежать. Почему бы и нет? При профессорском окладе! А потом?
— А потом у меня были свои неприятности.
— Вполне возможно, но при чем тут наши отношения?
— Ты решила стать моим психоаналитиком? — спросил он, как показалось Тане — неприязненно. — Тебе все необходимо выяснить? Как, что, когда, почему? Мне, по-твоему, намного лучше жилось эти годы? Будь справедлива! Для тебя же все делалось!
— Для меня? Ты правда считал, что так лучше? — Таня придвинулась к нему поближе, протянула руку, чтобы приласкать, погладить. — Глупый какой!
Он отвел ее руку:
— Что у тебя происходит дома, наконец? Тебе Денисов изменил?
Таня замолчала, и молчала долго... Потом ответила:
— Не знаю, может быть. В основном он изменяет мне с собственной карьерой. Это не твой шалаш, — сказала Таня так спокойно, словно ничего не произошло. И отодвинула подальше свою табуретку.
— Таня, что за шалаш? Ты меня пугаешь!
— Пугаю? Ну что ты! — голос ее был до странности ровен. — Разве я не рассказывала тебе о шалашах? — поинтересовалась она так серьезно, словно ей сейчас и впрямь были важны какие-то шалаши и гипотезы о них. — Недавно мне позвонил известный тебе Коростовцев, — пояснила Таня, — и предложил участие в их сборнике, и таким тоном, будто приглашал в хорошее общество. Вот тут меня и осенило: Вадик предлагал не просто написать статью — существовать с ними под одной крышей. Под свою крышу чужих людей жить не зовут, не правда ли? И в гости не приглашают...
— Ты знаешь, — протянул Костя задумчиво, — у меня не раз возникало подобное чувство, в этом что-то есть.
— Ну вот, — продолжала Таня, — отсюда идея — общий сборник, общий текст, вообще любая общая работа — это среда обитания, там мы друг с другом встречаемся, говорим, спорим, там наши переживания и страсти... И незаметно получается... зачем семья, если между двумя людьми произошла любовь, зачем общая постель и общие дети, зачем родственники жены, зачем ходить в прачечную и бегать за картошкой? Можно жить проще... разговаривать по телефону, готовить вместе публикации...
— В этом что-то... есть, — перебил ее Костя.
— Ты заметь, появляется все больше возможностей для подобного интимного общения мужчины и женщины, законные, в рабочем, так сказать, порядке совместные радости, называй как угодно. Брак не обязателен, словом, рай в шалаше. Согласен? Шалаш не из веток, а из тезисов и докладных записок. Рай из чая в буфете, бутылки вина в соседней стекляшке, оглаживаний по пути домой. Чудный шалаш, удобный рай. Древние о подобном рае понятия не имели. А говорят еще, потерянный рай! Не потерянный — обретенный! Подумай сам, не тысячи общих ночей — тысячи чашек кофе за приятной беседой, как мило, как легко и радостно. В некотором смысле, самая прочная семья, рай, о котором веками мечтало человечество. В такой семье нет проблем, ибо она освобождена от скучного быта.
— Таня! Вот это конструктивная часть разговора! Я тебя поздравляю. Превосходно! И насколько верно схвачена тенденция. Поразительно! Я об этом никогда не думал. Новые формы личной жизни... Основная наша жизнь, так сказать, ее рабочая часть, перекрывает жизнь семейную, подменяя ее, оттесняя все больше и больше... Кстати, это готовая статья. «Рай в шалаше»! Нет, назвать ее надо академично, может быть так: «Тексты как пространство обитания», нет, постой, «как обитаемое пространство», так, пожалуй, эффектнее.
Как он воспрянул, как краски в лице заиграли, едва возникла возможность переключить разговор!
— Танечка, только ты не ругай меня, хорошо? Я признаюсь тебе в одной вещи: несмотря ни на что, меня радует сегодняшний вечер, сегодня я сделал открытие: ты научилась мыслить. А я-то дурак, все тебе советовал! — он очень оживился, он просто ликовал от радости!
— Кстати, который час? — поинтересовалась Таня.
— Скоро два, — ответил Костя мягко. — Ложись спать, на тебе лица нет. Постелить тебе?
— Я ухожу домой, — ответила очень спокойно Таня, — проводи меня.
— С ума сошла, ни с того ни с сего. — Лицо его даже сморщилось от сострадания. — Вот сейчас возвращаться уже глупо!
Таня оторвалась наконец от своей табуретки, встала и направилась в ванную. Он шел за ней.
— Танечка, умоляю, успокойся, мне боязно за тебя, оставайся и ложись спать.
Таня на ходу покачала головой. Он подошел сзади, поймал, остановил, обнял, поцеловал в шею, в волосы и все пробовал повернуть ее к себе, но Таня не поддавалась. Наконец она освободилась, ушла помыть руки, умылась, причесалась, поглядела в маленькое круглое зеркало для бритья, попыталась гримасу страданья превратить в улыбку: как будто бы стало получаться.
И тогда только она к нему вышла.
— Почему вдруг, почему? — спросил Костя. И в такт ему спросили часы, те, давно заснувшие хрипуны, сейчас они пробили шесть, наверное выспались уже и считали, что наступило утро, и, верно, тоже удивились, зачем Таня уходит.
Таня открыла входную дверь, нажала на кнопку лифта.
— Ты знаешь, я думаю, — сказала Таня и замолчала...
Лифт грозно рокотал в ночи, приближаясь.
Он не дал ей договорить:
— Останься совсем!
Прорычав напоследок что-то свое, лифт мягко остановился.
Такой ли это был разговор или какой-то другой? Что именно говорила Таня и что отвечал ей Костя?.. Когда в течение первых нескольких месяцев после разрыва Таня без конца вспоминала их последний вечер, ей никак не припоминались детали: она столько раз перебирала в памяти взгляды, слова, интонации, паузы, что в конце концов стала забывать, как все происходило на самом деле и почему все сошлось так, что, не думая и не рассуждая, она вынуждена была нажать на кнопку лифта?..
И вообще, о чем они говорили? Кажется, о Денисове, да-да, Таня утверждала, что Денисов верный, добрый человек, что одни люди разваливают жизнь, а такие, как Денисов, ее собирают, что у него талант, физиологический талант приятия жизни, и Тане перед ним стыдно, получается, что эти годы Денисов им обоим верно служил, а что видел в ответ? И Костя, кажется, багровел и говорил о Денисове гадости... Или опять шел не прерывавшийся все эти годы бесконечный разговор о науке, о каких-то встречах, расставаниях? Или в тот, последний раз она рассказала ему о том, что ее больше всего пугает, — параллельность! На работе и дома, в поступках и мыслях. Костя не сразу понял. Феномен параллельного человека, сказала Таня, у которого ничего не пересекается — работа и увлечения, формальные дела и истинные интересы. И что жить так, параллельно, когда понятия одной и другой жизни не путаются и не мешают друг другу, становится для многих естественным и привычным делом, как поезд, который катит себе по рельсам, и ничего, не сбивается с пути, никаких крушений, все в порядке. И что Костя незаметно для себя становится параллельным человеком. А когда он спросил, в чем это выражается, Таня ответила, да хотя бы в отношении к ней, ее жизни, которую он тоже попытался сделать параллельной, а Таня нет, не может, не хочет больше, не видит смысла, зачем, то есть как зачем, сказал он тогда, для твоего же блага, чтобы тебе же было удобнее. И тогда она, кажется, ответила, что не нужны ей удобства, а нужна правда. Но ты не права, сказал он, ты взрослая женщина, подумай о своих близких, а Таня сказала, что правота — страшная по беспощадности вещь, она не хочет быть правой, зачем ей быть правой, ей нужна правда. И чтобы можно было дышать...
А может быть, Таня ему и того хуже сказала в ответ на просьбу отложить разговор, на который в запасе у него было десять лет. Вероятно, она напомнила ему тот случай, над которым он столько потешался. В жаркое лето семьдесят второго года Цветков пришел к ним на Кисловский и не застал дома никого, кроме Тани. Костя провел у нее целый день, работал в кабинете Денисова, потом вечером зашел в Танину комнату, как он неоднократно с юмором утверждал, с некоторыми намерениями, и увидел, что Таня стоит у окна... За окном стлался низкий туман и пахло гарью, это даже у них, на Арбате! Горели торфяники под Москвой, горели леса, по стране надвигался неурожай, Таня повернулась к нему от окна. «Бедная Россия! — сказала она Косте. — Что же будет?» А Костя... он начал смеяться, потому что, наверное, это и впрямь выглядело глупо: отважившийся наконец мужчина и женщина, оплакивавшая то, что по ситуации смешно оплакивать... И потом всякий раз, когда Костя обнаруживал у нее излишек гражданских чувств, слишком большую горячность при обсуждении каких-то тревожных вопросов, он иронически восклицал, только для нее, это была их тайна, их шифр: «Бедная Россия!» — и Тане всякий раз делалось неприятно. Да, она ему и «бедную Россию» припомнила, и говорила что-то о равнодушии, о том, что сердце у него не болит, а он ей в ответ говорил обидные слова об ее инфантилизме, о том, что она не сняла с груди красный галстук и не снимет никогда, что она безнадежна в этом смысле. Да, безнадежна и горжусь, отвечала Таня. Ты не свободна, утверждал он, ты дитя своего времени, у тебя в ушах горны трубят, ты так и не переселилась из своей общей квартиры, говорил он зло, по тебе твои Фили плачут. А ты только собой занят, отвечала Таня, как бы быть поближе к центру, каждый из вас придумывает себе свой центр и норовит туда попасть, у тебя это твое место в науке, но даже для того, чтобы завоевать место в нашей новой, неясной науке, все равно необходимо приобщение к чему-то такому, что стоит и над этой наукой и над обыденной жизнью, разве нет? Ого, я воспитал в тебе философа с социальным уклоном, иронизировал он, кто бы мог подумать?..
И вот тут-то, наверное, она стала толковать о шалашах и о рае. Шалаши... какие-то Танины очередные околонаучные соображения, но дело не в них, нет. Вы, которые рветесь быть в центре, говорила Таня, вы же рветесь в рай, так вам кажется. Тут ударение на слове «рай» делать надобно. А ваш центр все равно не рай, ваш центр — борьба за престиж, жажда, чтобы тебя и все твое признали лучшим. А рай — это когда ты твердо убежден, что обрел лучшее на свете — лучшую на свете женщину, лучшую на свете работу, и тогда все равно, шалаш это или кооперативный дворец. Рай — это успокоение и безгрешность. Тут, конечно, Костя стал ей возражать, объясняя, как понимали рай древние, и язвил, что Таня, как всегда, по безграмотности все перепутала в слепой жажде его обидеть, а она в ответ...
Она в ответ много месяцев продумывала свои аргументы.
Или ничего этого Таня сказать ему не успела и все выглядело обычной бабьей обидой, тихой и униженной?.. Ни резких слов, ни взаимных оскорблений? Высокий уровень намеков, и только...
Кто знает, что там происходило на самом деле в тот вечер.
Когда Костя звонил, Таня вешала трубку. Но все равно продолжался изнурительный внутренний спор, нити не рвались. На самом деле это он пророс в ней — пророс глубоко, как опухоль! И нужна была операция.
...Оборвалось все неожиданно, то есть для того, чтобы неожиданность эта случилась, потребовалось около двух лет (Денисов оказался неплохим прогнозистом). Константин Дмитриевич Цветков женился, на ком — нет нужды спрашивать. И перестал звонить и, послушав Танин голос, вешать трубку, и перестал заходить к ним изредка в институт. Он исчез, словно переселился в другой город, исчез нарочито, по рабочим делам они, казалось бы, не могли не пересечься, однако же факт поразительный, не увиделись с тех пор ни разу, словно сам Константин Дмитриевич или кто-то за него тщательно следил за тем, чтобы они с Таней не встретились. Лишь однажды, спустя несколько лет, когда стало известно, что Денисов удостоен премии, в квартиру на Кисловском пришла телеграмма, подписанная двумя именами.
...Почему все обернулось именно так? Ответить на этот вопрос затруднительно, ибо никому не ведомы точные ответы на подобные вопросы. Нелегко ответить даже на более простой вопрос — почему у Тани в памяти все соединилось в одну цепочку, то есть почему все мелкие и мельчайшие из незаметных событий оказались впоследствии между собой связаны. Так же как, по-видимому, нелегко объяснить, почему именно Таня займется подробным рассмотрением проблемы фантомов (фантомов, то есть тех ненаписанных томов человеческой фантазии, которые кажутся нам порой более реальными, чем сама реальность, потому что утешают или страшат человека и оправдывают его глубочайшие заблуждения). Таня напишет о фантомах несколько книг, и ее назовут основоположницей науки о том, чего не существует на самом деле, но без чего существовать невозможно. Основоположницей... древнее, почти библейское слово! Впрочем, самой Татьяне Николаевне Денисовой, когда ее начнут так называть, оно будет казаться просто длинным и некрасивым.
Не так просто ответить и на последний вопрос: почему всему тому, что случилось, суждено было случиться именно в том году, а точнее, описываемой осенью, в сентябре, когда золотые листья, падая вниз, издавали шуршащий звук, быстрый и грустный, словно торопились проститься...