Одна рок фанатка столкнулась с непонятным сатанинским ритуалом. Спустя годы ее дочь тоже сталкивается с тем же самым. Две группис на одну семью — явный перебор. Героини считают точно так же…
1.0 — XtraVert — скан, вычитка, файл, форматирование, обложка, аннотация, сноски, скрипты, bookinfo.
Туалетная кабинка ритмично вздрагивала, вибрируя в такт доносящимся снаружи хлопкам множества ладоней и топоту ног людей, битком забивших открытую концертную площадку. Раз за разом до слуха Конни доносилось лишь одно слово. Оно грохотало, как отбойный молоток, как заклинание, как мантра — «РЭЙВ! РЭЙВ! РЭЙВ!»
И Конни, ощущая себя на вершине блаженства, думала про себя — придется вам подождать, ублюдки! Безмозглые бьющие копытами кретины! Потому что рэйва не будет, пока я не кончу. Боже, ну и дела! Все ваши аплодисменты, все ваши ключи от гостиничных номеров и прочее дерьмо, что вы швыряете им на сцену и думаете, что это им нужно, — чушь! Это все — шоу. Потому что когда приходится выбирать между тем, что можете дать вы и что даю я — двух вариантов быть не может…
Конни расположилась на корточках перед Рэбом. Лицо ее полностью скрывали длинные светло-каштановые пряди волос, болтающиеся как лохматая мокрая швабра. Она сидела перед ним, упираясь задницей в унитаз. Под коленом ее обтрепанных расклешенных джинсов мочалился брошенный кем-то старый окурок. Вокруг шеи громко перестукивались разноцветные стеклянные бусы (или, как говорила ее мать, чертовы хиппарские стекляшки).
Рэб глядел в потолок; затылок его легонько и ритмично постукивал в дверь туалетной кабинки. Трудно сказать, чем это было вызвано — овациями, доносившимися извне, или ритмичными движениями Конни. Глаза его, однако, начали закатываться, а пальцы вцепились в волосы Конни. Спина выгнулась, он приподнялся на цыпочки.
— Да! — выдохнул он. — Дав-вай, да-а…
Конни лишь промычала в ответ. Поскольку рот ее все равно был занят, ничего иного в данный момент она и не могла произнести.
В этот момент в дверь кабинки забарабанили, и хриплый голос, перекрывая несмолкающий рев и вой толпы, рявкнул:
— Рэб! Нам пора!
Голос принадлежал Билли Бобу — жирному ударнику группы «Тайдл Рэйв». Группа, в ответ на настойчивые вопли, от которых содрогались и пол, и стены, готовилась к своему третьему и финальному в этот вечер выходу «на бис».
— Эй, Рэб! — снова заорал Билли Боб. — Ты идешь?!
—
— Хорошо, — откликнулся Билли Боб.
Рэб тяжко навалился на дверцу кабины, словно мышцы моментально перестали его слушаться. Конни удовлетворенно выпустила его обмякшее достоинство и самодовольно заметила:
— Вот теперь можешь идти развлекать остальное воинство.
Она подняла глаза, надеясь услышать от Рэба что-нибудь ласковое. Что-нибудь одобрительное. Что-нибудь…
— Гос-споди, — выдохнул он. — Ну хрена ты сидишь и лыбишься? Лучше помоги штаны натянуть.
Она начала помогать ему натягивать потрескивающие кожаные брюки, но остановилась, решив рассмотреть как следует то, что раньше заметила лишь краем глаза. Учитывая скорость развития событий, ей действительно было некогда вглядываться.
На левом бедре была богоравная татушка. Такого она еще не видела. Татушки такой, ясен пень.
Волосатые, потные мужские ляжки — этого она навидалась достаточно. Нельзя считать себя профессиональной группи из «закулисной поддержки», не освоив как следует все составные мужской анатомии.
Татуха была размером в шесть дюймов — пурпурно-черный женский профиль. По лицу стекала одинокая кроваво-красная слезинка.
— Какая тату, — прошептала она. — Где ты…
Но в этот момент татуха исчезла под трусами.
— Ладно, — хрипло сказал он. — Можешь ее сфотографировать. Потом.
С этими словами он вывалился из кабинки, не закрыв за собой дверь.
Конни порылась в сумочке, нашла сигарету и закурила. Она просидела так не меньше минуты, глубоко затягиваясь с чувством полного удовлетворения. Услышав рев народа, она слегка улыбнулась. Команда, видимо, уже появилась на сцене. Ни черта вы не понимаете, бакланы, подумала она.
Потом встала, сбросила приклеившийся к коленке окурок и вышла из туалета, расположенного за сценой. В ящике со льдом лежали бутылки пива. Она взяла одну. Лед уже подтаял. Она вытерла холодную влагу с бутылки болтающимся подолом своей тишотки с лого «Тайдл Рэйв».
Потом прошла за кулисы и встала сбоку. «Тайдл Рэйв» как раз отрывались с расширенной версией «Она Не Ты, Но Будет» — одним из своих забойнейших хитов. Звук, который рвался из динамиков, на сцене был совсем иным, чем тот, который слышал зал. Конни прикончила уже четвертый за сегодняшний вечер «Хайнекен». Она вертела в руках зеленую бутылку и улыбалась, глядя на луну, пока команда доводила народ до неистового кайфа.
Ночь обещала чудо…
Конни впервые в жизни ехала в лимузине, но очень не хотела, чтобы Рэб или кто-либо из группы это заметил. Она пила шампань и прикладывалась к крепкому косячку, который переходил из рук в руки, с таким видом, словно занималась этим с рождения.
Всю дорогу до отеля она просидела на коленях у Рэба. Ее совершенно не волновало, что он при этом непрестанно на глазах у всех мял ей титьки. На самом деле она гордилась этим, ухмыляясь в тайном наслаждении от их сладострастных и завистливых взглядов.
Конни сама создала себе имя в узких кругах заезжих хард-роковых групп. Ее считали клевейшей, сладчайшей, самой лучшей чувой среди тинейджерок Литл-Рока. Она не играла на гитаре или клавишных, зато была виртуозом в других отношениях.
При всем своем опыте она смогла усмотреть в Рэбе нечто особенное. Яркое сияние его темно-синих, как ночное небо, глаз. Густые и волнистые, черные как смоль волосы. Усы, кончики которых спускались ниже подбородка. Она восхищалась его длинной шеей с крупным кадыком, который во время пения яростно прыгал вверх-вниз.
И обожествляла его тело… Боже, как же она любила его! Она восхищалась им и сейчас, в гостиничном номере, когда он вышел из душа. Лежа обнаженной на кровати, Конни отложила в сторону очередной косячок, который только что раскурила, и потянулась к «полароиду», который стоял на металлическом кейсе Рэба.
— Скажи татушечке — пусть улыбнется, — произнесла она и взвизгнула, когда полыхнула вспышка.
— У меня для тебя есть угощеньице, — усмехнулся Рэб. — Сейчас.
Он исчез за дверью гостиной просторного номера-люкс. И вернулся, держа в руках большой, богато декорированный кубок. Полувосставший его член уверенно покачивался при ходьбе. Он вытер губы, явно только что как следует приложившись к содержимому кубка, и протянул его Конни.
— Глотни, детка. Превосходный напиток, только для особых случаев.
Она удивилась, насколько тяжелым оказался кубок. Не раздумывая, она поднесла его к своим талантливым губкам и сделала глоток. Жидкость обожгла, создав впечатление, что моментально проникла во все поры.
— Ум-м-м! Потряс, Рэб! — Потом начала медленно поворачивать кубок, разглядывая. — А какая классная гравировка, камни какие! Прямо от короля Артура, да?
— Возможно. — Рэб вытянулся на королевских размеров кровати. Заскрипели пружины.
Конни накрыла его собой как покрывалом.
— Это было вкусно, Рэб, — сладострастно произнесла она. — Но мне мало.
Она медленно сползла вниз, к его бедрам. Теперь ее очередь делать шоу…
А потом в гостиничный номер вплыла луна — чтобы получше разглядеть ее. Конни как-то отстраненно, смутно этому удивилась, но не настолько, как следовало бы, учитывая необычность появления луны в гостиничном номере. И цвет у нее был какой-то неправильный… кроваво-красный…
А потом она услышала, как луна запела. Или заговорила? Или рассмеялась? И двигалась ли она вообще? Она сознавала, что Рэба больше под ней нет, что теперь она под ним, но это было отлично, он двигался внутри, и это было чертовски здорово, за исключением одного ужасно странного момента — он стоял сбоку. И вся остальная группа тоже. Луна прыгала по их головам, издавая тот же странный мотив, и все это напоминало старый мультик «Иди за пляшущим мячиком». Безусловно, странно, но и вся жизнь такова. В общем, не более странно, чем жизнь, и от этого в голове зазвучал приятный гул — все-о-о хорошо-о-о-о…
— Шлюха!
Рука матери взметнулась так быстро, что Конни не успела отреагировать. Только что рука висела, безвольно опущенная вдоль тела, и тут же — бац! — и по морде.
Забавно, но на удар она не обратила особого внимания. Она все еще находилась в некотором оцепенении, как если бы сознание, включившееся по звонку будильника, еще было не в состоянии заставить действовать сонное тело. В любом случае, визг матери и сам звук смачной пощечины показались в этот момент не более чем досадной мелочью.
— Шлюха! — еще раз выкрикнула мать. Мать, на голову ниже дочери, словно подросла от ярости. — Еще позволяет себе припереться в восемь утра! Где ты всю ночь шлялась? Нет, можешь не рассказывать. Опять связалась с очередной рок-группой, да? Связалась, отвечай!
Мать размахнулась, намереваясь ударить еще раз, но Конни уже была начеку. Она сделала шаг назад, и удар пришелся в пустоту.
— Да, — ответила Конни. Собственный голос звучал издалека, словно за сотню миль. — Да, связалась. — И демонстративно добавила: — А почему нет? Тебя все равно не волнует, где я и что делаю.
— Совершенно верно! — рявкнула мать. — Я перестала волноваться. Пришлось перестать, потому что если бы я волновалась, я бы сдохла, думая о том, чем ты занимаешься! Ты меня убьешь, Конни!
Черт побери, никак не удавалось вспомнить, чем же она всю ночь занималась. Прикорнув рядом с Рэбом, она провалилась в какую-то… яму… в какой-то чрезвычайно тяжкий сон. А проснувшись, обнаружила себя в собственной машине на автостоянке перед ареной. Все остальное — смесь каких-то нелепых видений и смутных ощущений, которые, к тому же, быстро таяли.
Отец Конни развалился перед телевизором, как часто случалось с ним последнее время. Несчастный случай на грузовом складе, в результате которого он стал инвалидом, похоже, вышиб из него и волю к жизни. В прежние времена он бы выступил на стороне матери и произнес бы горячий спич по поводу сбившейся с пути дочери. С одной стороны, Конни была рада, что сейчас шансы стали более или менее равными; с другой — хотя она ни за что бы в этом не призналась, — она скучала по своему старому папашке. Самую малость.
Отец с таким вниманием смотрел очередное развлекательное шоу, словно прямо сейчас из пылающих букв должно сложиться перед ним имя Бога. Тем временем мать Конни принялась заламывать руки. Когда она этим занималась, у Конни возникало жгучее желание свернуть ей шею.
— Что с тобой происходит? — взмолилась мать. — Господи, я ведь старалась воспитать в тебе какие-то нравственные ценности…
Но Конни отключилась, потому что телешоу прервали на выпуск новостей и она была почти уверена, что краем уха услышала название его группы.
— У фанатов рок-н-ролла новый повод для горя, — сообщала Чет Хантли. — Недавний раскол группы «Битлз», безусловно, огорчил очень многих, но он не может сравниться с трагической вестью о катастрофе самолета, происшедшей сегодня утром, которая унесла жизни членов хард-роковой группы «Тайдл Рэйв». Билли Боб Бэтсон, Рэб Джонни, Мэд Дог…
Дальнейшего она не слышала, потому что собственный вопль заглушил все. Она вопила не своим голосом — очень высоким, больше напоминающим кошачий визг, — словно сама душа рвалась на части.
А потом донесся крик матери.
— О Господи! Неужели ты с ними была? О Боже! Чтоб они все в аду горели! Надеюсь, они туда попадут, и…
Конни обернулась и нанесла удар. Это был хреновый удар, кончики пальцев лишь скользнули по материнской щеке. Тем не менее глаза ее тут же наполнились слезами, она вся обмякла, шокированная самим фактом того, что дочь могла отомстить таким примитивным и яростным способом.
И мать наложила на нее проклятие. Самое худшее, самое злобное, самое действенное проклятие, которое только может произнести мать.
— Надеюсь, — хрипло прошептала она, — надеюсь, что когда-нибудь у тебя появится дочь, которая станет обращаться с тобой так, как ты со мной.
Винд вытащила вырванное из газеты объявление о шоу «Академии Мрака», которое она прикрепила к дверце холодильника с помощью магнитика-банана, и прижала к груди. Она никак не могла взять в толк, каким образом минуты оставались все теми же минутами, в сутках по-прежнему было по двадцать четыре часа, а вот неделя, которую она прожила в ожидании грядущего шоу «Академии Мрака», оказалась самой длинной неделей за все ее восемнадцать лет жизни.
Винд была среднего роста, почти с такими же кошачьими глазами, как у матери. Впрочем, в отличие от матери, которая существенно не меняла прическу примерно лет двадцать, хайр Винд, цвета рыжего пламени — единственное материальное наследство, которое оставил ей отец перед тем, как послать их обеих подальше — был коротко стрижен и завит. И еще ей повезло иметь кожу чистую, без конопушек, и пухлые сочные губы.
Она принялась вертеться на одном месте, не в силах поверить, что наконец-то наступил день шоу. Наконец, наконец, на-ко-нец…
Пируэты резко оборвались, как только в дверях кухни появилась мать. Винд сглотнула.
— О Боже, ма… нет, ты шутишь!
Конни оглядела себя, потом перевела взгляд на дочь.
— То есть?
— Ты… ты что, тоже собралась? Я думала, ты в саду… ветки стрижешь, забор ровняешь…
— Я все сделала и переоделась. Ну?
— Ха! Переоделась! В это… — Она беспомощно ткнула перед собой рукой, не в силах найти слов. — В это… это…
— То есть? — повторила Конни, не без гордости проведя руками по бедрам. — Мой концертный наряд. До сих пор отлично сидит. Какой смысл заниматься своим телом, если время от времени его не показывать?
— Но, Господи, мам! — взмолилась Винд. — Ты как из
— Нет, — слегка теряя терпение, бросила Конни. — Но я хочу пойти. Во-первых, ты так часто гоняла этот компакт-диск, что мне стало интересно самой посмотреть на них. Мне нравятся их ритмы. — Не обращая внимание на болезненную гримасу дочери, она продолжала: — А во-вторых, моя дорогая, не забывай, что деньги на билеты дала тебе я. И могу этим воспользоваться. Кроме того, если бы ты хотя бы шла с компанией…
— У меня
Опять начинается, подумала Конни, старая волынка на тему «моя мать — главнейшее горе моей жизни». Конни как-то не была на это настроена.
Она сняла свой хиппарский бисер и положила на столик рядом с камином.
— Ладно, фенечки снимаю. Согласна? Но это последнее предложение.
Винд нетерпеливо шумно выдохнула.
— Ты ведь прекрасно знаешь, что делаешь. Пытаешься ухватить заново собственную юность. А в ловушке оказываюсь я.
Точный, хотя и дерзкий диагноз Винд не поколебал Конни.
— Концерт через час, ваше высочество, — кротко заметила мать. — Что ты решаешь?
— Отлично. Как угодно, — вздохнула Винд. — Можешь идти как хочешь. Хоть совсем голой, если тебе так нравится.
— М-м-м, — протянула Конни. — Этак бы я точно вернулась…
Народ почти все шоу проплясал. «Академия Мрака» впервые давала сольник на Спортивной Арене. Два предыдущих лета они ездили в турне в качестве «разогрева», но их второй альбом — «Докажи Это!» породил два больших видео, и теперь они гоняли по свету как большие.
Винд оттягивалась вовсю. Ноги Конни уже начали болеть, но она не сдавалась и отдавалась ритму, грохотавшему над стадионом до боли в барабанных перепонках.
— Знаешь, самое лучшее у этих парней, — прокричала Конни между песнями, — это ритм-секция. Очень круто! А вот певец мне не по кайфу.
— Правда? — изумленно воззрилась Винд. — Из всей пятерки Вайли — самый популярный! Но мне нравится бас-гитара, Вэл — это класс! Он… Боже, когда я о нем думаю, я просто…
Тут она вдруг сообразила, что говорит — о Господи! — с
Но Конни не собиралась отступать. Впервые за многие годы она почувствовала связь — не только с собственной дочерью, но и с той девчонкой, которой была когда-то сама. В давние времена — до этого вшивого замужества, десятков дерьмовых работ и постепенного осознания того, что, глядя в зеркало, все чаще и чаще видит в нем собственную мать.
— Яблочко от яблони, — проговорила Конни.
— Ты о чем? — обернулась Винд.
— На меня тоже очень действовали басисты, дорогая. — Конни беззаботно пожала плечами. — Конечно, в мое время все это делалось гораздо проще…
Если бы у Конни выросли рога, и то она не смогла бы вызвать более изумленного взгляда своей дочери. Разумеется, накатила подзабытая волна уверенности в своих силах. Теперь на лице Винд уже играла настоящая заговорщицкая ухмылка.
— Что делалось проще? — переспросила дочь. Видит Бог, она до тошноты наслушалась рассказов матери о прошлом и даже придумала ряд уловок, чтобы ее выключать, ибо кого на самом деле интересует, что и как
— Ну, во-первых, тогда никого не волновала проблема СПИДа. Случайный секс не был опасен, я не хочу на этом акцентировать внимание, только пусть тебе никто не говорит, что в этом не было своей прелести, потому что я лично чертовски неплохо проводила время с гастролирующими музыкантами, которых заносило в наш город. Ну и, конечно, были свои приколы, чтобы попасть за сцену.
— Приколы?
— Ты намерена повторять каждое мое слово? — с изумлением поглядела на дочь Конни.
— Ну… — Винд прокашлялась. — Если бы мне захотелось попасть за сцену… гипотетически, разумеется…
— Гипотетически… помогает, когда ты эффектна до потери сознания, достигла восемнадцати и имеешь фигуру, от которой помереть можно. — Конни криво усмехнулась. — Природа дала тебе это преимущество. Я бы на твоем месте направилась вон в ту голубую дверь. Видишь, — кивнула она, — слева от пивной стойки? С табличкой «Посторонним вход воспрещен». Они полагают, что штуковины подобного рода действенны процентов на девяносто. Как только входишь в эту дверь, справа за углом — несколько комнат, там у них раздевалки.
Винд разинула рот от спокойной, уверенной манеры матери.
— Обычно у двери сидит какой-нибудь амбал с бычьей шеей, — продолжала Конни, — а список со всеми фамилиями, кому разрешен доступ за кулисы, висит за углом у главного выхода на сцену. Ты просто ведешь себя так, словно провела там весь вечер. Говоришь, что забыла сумочку с пропуском в раздевалке или еще что. Говоришь ему, что ты… как там зовут этого басиста?
— Вэл, — произнесла Винд, словно стихи. — Вэл Макклауд.
— Говоришь, что ты старая подруга Вэла и что тебе надоело стоять за кулисами и ты вышла послушать микс сзади и забыла сумочку. Делаешь вид, что чуть-чуть побаиваешься его, и одновременно не забываешь себя демонстрировать. Все это дает тебе возможность попасть туда… гипотетически, разумеется.
Она видела, как Винд нервно переводит взгляд с голубой двери на нее и обратно, словно собираясь с духом и одновременно как бы ища… чего? Одобрения?
«Зачем ты это делаешь, — требовательно поинтересовался у Конни внутренний голос. — Зачем ты толкаешь ее туда? Ради нее? Или ради себя?»
Она проигнорировала внутренний голос, перестав думать. Вместо этого она порылась у себя в сумочке и достала пару презервативов.
— Если соберешься туда, иди, пока концерт не кончился. Надо попасть туда раньше, чем группа окажется за кулисами. Хочешь стать подругой Вэла? В таком случае скажи себе, что это ты и есть. Ты — подруга Вэла. Как только увидишь его — поцелуй. Веди себя так, словно уже принадлежишь ему. Говори ему, что он — гений. Дай ему бутылку пива. — Она говорила все быстрее и быстрее, почти неслышным шепотом, и тем не менее в окружающем оре ее было очень хорошо слышно. — Возьми его за яйца, только не очень сильно, и пошепчи что-нибудь… может, как сильно ты его хочешь, а потом посмотри на него так, чтобы он понял, что ему выпала удачная ночь. Только никакого напряга, к черту все напряги, понимаешь? И если видишь, что дело зашло далеко, черт побери, гораздо лучше будет воспользоваться вот этим, поняла? — И она вложила пару «троянцев»[1] в ладонь Винд.
Винд смотрела на мать, словно впервые видела. Она ничего не сказала, но на лице было явно написано: «Почему?»
— Потому что я — не моя мать, черт побери, — ответила Конни на безмолвный вопрос. — Когда я была в твоем возрасте, я поклялась, что не стану такой, как она. И не стала, чтоб мне. Не стала. Вот деньги на такси, если понадобится. Ну, ты хочешь своего бас-гитариста?
Пару мгновений она еще колебалась, но затем Конни увидела, как в глазах дочери полыхнул так хорошо знакомый по себе яростный огонек. Между ними словно возникла некая связь — впервые… Господи, впервые после того времени, как Винд лежала в пеленках. Винд энергично кивнула.
— Так иди и бери его! — сказала Конни.
Винд уже метнулась как ветер — в полном соответствии со своим именем. Конни смотрела, как дочь прокладывает себе путь в заполненных проходах, направляясь к голубой двери. Там возник момент колебания, но вот Винд расправила плечи и уверенно двинулась дальше. Она вошла в дверь.
Часть Конни торжествующе пела.
А другая — меньшая часть — умирала…
Длинный тощий длинноволосый басист одной рукой обнимал Винд. Вэл лежал с ней рядом, и его длинные сильные пальцы, которые извлекали из гитары эти мощные низкие звуки, сейчас лениво гладили ее груди. Их обнаженные тела тесно прижимались друг к другу, наслаждаясь последними мгновениями страсти, прежде чем та полностью угаснет.
Какой-то частью сознания Винд до сих пор не могла в это поверить. Мать оказалась права. Права буквально во всем. В том, как проникнуть внутрь. В том, что ее самоуверенной позы (а это была лишь поза, ничего более) оказалось вполне достаточно, чтобы привлечь к себе Вэла, как спутник на орбиту планеты. Нет, не планеты — звезды. Она называл ее своей звездочкой, новой звездой, центром своей вселенной. И кого волнует, если, со всей вероятностью — хорошо, со всей уверенностью — это всего лишь бредня мимолетной страсти. Он говорил так, даже если на самом деле так не думал.
Ее мать оказалась права.
О Господи.
В последнее время отношения Конни и Винд складывались не очень. В последнее — это примерно после второго дня рождения Винд. Но недавно они стали совсем никуда. Мать постоянно висела над душой. Винд чувствовала, что задыхается. Казалось, куда ни повернись — всюду маячит ее выжившая из ума, перезревшая фанатка-мать.
Это было… это было чертовски грустно. Мать становилась тяжелой, мучительной помехой, и Винд никак не могла найти способ дать ей понять это. Ее никак нельзя было удержать, заставить не лезть в дела дочери, прекратить бесконечную пустую болтовню о «старых добрых временах», словно какой-то внутренний демон подзуживал ее перебирать все события двадцати-сколько-там-летней давности, до которых никому нет ни малейшего дела…
— Ты в порядке? — Вэл, слегка удивленный, потрогал ее за плечо. — Словно заснула.
— Нет, все отлично, — игриво улыбнулась она. Потому что, черт побери, на этот раз… на этот раз мать оказалась права, надо отдать должное этой старой крэзовой суке.
Вэл опустил голову, с видимым отвращением глядя на презерватив, вяло свисающий с его члена, не более симпатичный, чем проколотый воздушный шарик. Когда Винд достала его из кармана, он скорчил рожу.
— Детка, — самодовольно протянул он, — если есть кто в этом мире, от кого ты могла бы не беспокоиться подхватить смертельную болезнь, — так это я.
Но, черт побери, относительно всего остального мать оказалась совершенно права. И нет никаких оснований полагать, что и в этом конкретном предупреждении она промахнулась.
Однако теперь, когда непосредственные игры и развлечения кончились, ей захотелось помочь ему сохранить
— Позволь мне этим заняться, — показала она подбородком на обвисший презерватив. Потом встала и направилась в ванную, перешагивая через разбросанную по всему полу гостиничного номера одежду. Через мгновение она уже обтирала свою рок-звезду горячей мокрой губкой.
Вэл включил лампу на тумбочке и закурил «Мальборо». Резкий свет залил комнату. Винд замерла.
— Это очень приятно, детка. Зачем остановилась? — спросил бас-гитарист «Академии Мрака», выпуская колечки дыма, которые обвивались вокруг сосков Винд.
— Я просто смотрю на твою татушку, Вэл. Потрясающе! И так возбуждает!
— О да… — скучным голосом подтвердил он.
— Давно это у тебя?
— Да. Давно.
— Bay! — одобрительно воскликнула она и еще повозила «убкой. — Очень изящно. Никогда такого не видела.
Длинным ноготком указательного пальца правой руки она прошлась по контуру пурпурно-черного женского профиля, не пропустив и единственной алой слезинки, которая скатилась на ее черную щеку…
Луна снова пела ту самую старую песню… но в мозгу слышался какой-то визг, диссонансы… потом послышался смех, стали проявляться какие-то лица, она почувствовала жесткость под собой — словно лежала на ледяном камне. Ощутив ломоту в суставах, она попробовала потянуться, но руки оказались связаны, она не могла шевельнуться, а они приближались. И тут возник странный запах, который заполнял ноздри, заполнял душу…
Конни проснулась от отдаленного крика. Лишь через пару секунд она в замешательстве сообразила, что крик исходит от нее самой, после чего закрыла рот и — надо же! — крик прекратился.
Она посмотрела на старые настенные часы над кроватью. Четыре часа девять минут утра. Секунду она думала про „Бич Бойз“.
Огромного размера мужская тишотка с изображениями „Роллинг Стоунз“ прилипла к телу. Она подобрала коленки и прижала их к груди.
Винд еще не вернулась. Она поняла это инстинктивно, что не помешало прошлепать к комнате дочери и открыть дверь. Комната не слишком отличалась от той, в которой она сама жила лет двадцать назад. Плакаты на дверце шкафа и на стене: „Академия Мрака“, „Ганз-н-Роузез“, Альберт Эйнштейн на велосипеде. По-прежнему множество кукол и мягких игрушек, рассаженных по полкам и горкой громоздящихся на королевских размеров кровати. Не хватает только прекрасной восемнадцатилетней мирно спящей дочери.
Этот сон…
Она запустила пальцы в сырые от пота волосы, а затем, совершенно непонятно для себя, прикоснулась к шее, как раз у основания черепа. Кожа там была грубой. Уже много лет. Словно от сильной царапины, может, даже когтем.
Она уже много лет не видела этот сон. Он начал сниться вскоре после того, как „Тайдл Рэйв“ разбились и сгорели. Она просыпалась с криком. Мысленно она до сих пор могла представить себе мать, которая возникала в дверном проеме и говорила: „Хорошо. Хорошо! Не одной мне из-за тебя страдать кошмарами!“
Очень тебе это поможет!
Сон перестал появляться много лет назад. Конни даже полагала, что назло — словно подсознание не хотело доставлять матери удовольствия видеть страдания дочери.
Но матери давно нет. И „Тайдл Рэйв“ давно нет.
А сон вернулся — и с лихвой. Словно подсознание выдало своего рода тревожный сигнал, пытаясь предупредить ее…
О чем?
Что-то должно случиться? Или что-то уже случилось, но мозг отказывается принять или понять? Что-то…
— Винд, — прошептала она. — О детка… пожалуйста, вернись домой, успокой меня…
Но тревожное ощущение подсказывало, что покоя больше не будет никогда.
Пришлось мобилизовать все силы, чтобы не скатиться кубарем по лестнице, когда наконец около шести утра тихо открылась и закрылась входная дверь. Ее охватило чувство неимоверного облегчения, и с этим облегчением она заснула, проведя в блаженном забытьи время почти до полудня. Потом встала и, протирая глаза и пошатываясь, начала спускаться по лестнице. Слышалось шипение масла на сковородке и потрескивание яичной скорлупы. Конни вошла на кухню. Винд, свеженькая, как само утро, обернулась к ней от плиты.
— Спокойно закончилось? — спросила она.
— Судя по публике — да, — раздвинула губы в улыбке Конни.
Она подавила желание метнуться к дочери и прижать, к груди. Пересчитать — как бы по-детски это ни выглядело — все пальчики на руках и ногах, как она сделала, когда родилась Винд, проверяя, все ли в порядке. Вместо этого она быстро прошла по кухне, мятый купальный халат шелестел, соприкасаясь с мускулистыми икрами. Плюхнувшись в кресло, она изрекла:
— Ну?
— Что „ну“? — откликнулась Винд.
— Не увиливай, юная леди. Получилось?
Винд явно была намерена оттянуть разговор подальше, но не обладала достаточным талантом сохранять спокойствие мудреца.
— Да. Получилось. Прямо как колдовство.
— Всё?
— Всё, — с нажимом повторила Винд.
И что-то еще внутри Конни умерло. Правда, она не могла сказать, Что именно.
— Поздравляю, — ровным тоном произнесла мать. — Теперь ты…
…среди немногих избранных, — закончила она, захлопывая дверь перед голосом своей матери. Чувствуя, что надо что-нибудь сделать, она встала и подошла обнять Винд. По пути она выключила плиту.
— Мама! — воскликнула Винд. — Я же готовлю тебе завтрак!
— Да, конечно… но ты все равно ничего не умеешь. Поэтому я и узнаю в тебе свою дочь. Так что… — И она увлекла Винд в другое кресло, сама устроившись напротив. — Расскажи мне обо всем.
И Винд рассказала ей все. Все славные подробности. Все уловки и ухищрения. Каждую секунду своего открытия. Конни продолжала улыбаться, хотя лицо горело, и кивала до тех пор, пока не почувствовала, что скоро голова отвалится.
(Ну
— …и слезинка, как капля крови…
Эта фраза вернула ее к действительности. Она взглянула на дочь и яростно захлопала ресницами.
— Ну-ка погоди. Что? Про что ты говоришь?
— Про тату у Вэла, — озадаченно повторила Винд. — Ты что, не слушаешь?
— Будь снисходительна к своей старой мамочке, — заставила себя улыбнуться Конни. — Как она выглядит?
Винд принялась детально ее описывать, но заметив, как мать стремительно бледнеет, тревожно спросила:
— Мам, что с тобой? Тебе нехорошо?
— Детка… — Конни с трудом овладела голосом. Потом взяла Винд за плечи и докончила фразу: — обещай, что ты не вернешься.
— Куда?
— К Вэлу и остальным. У меня просто какое-то предчувствие. Больше ничего. Может, это глупости…
— Глупости, — убежденно повторила Винд. — И я собираюсь туда снова. Сегодня вечером.
— Нет.
— Но они меня пригласили…
—
Винд без труда сбросила с себя ее руки, и Конни с изумлением ощутила, какая сила в руках дочери.
— Черт возьми, почему? — вставая, спросила Винд.
— Я… я этого не могу объяснить. Скажем, женская интуиция, ладно?
— Нет, не ладно! Мать, в чем дело?
— Дело… — Она пыталась найти слова, чтобы выразить то, что было лишь мучительным повторяющимся сном. — Понимаешь, была тогда одна группа, „Тайдл Рэйв“…
— О нет, мать, хватит с меня твоих охотничьих рассказов…
— Да выслушай меня, черт побери! — вскипела Конни. — Хотела знать — так слушай!
И она рассказала ей все. По крайней мере все, что могла вспомнить, поскольку минуло уже более двадцати лет и многое с тех пор утратило четкость. Но кое-что она забыть не могла. Не могла забыть рокочущего бас-гитариста и его тату. Не могла забыть кубок, поездку в лимузине, и холод, и резкую пронзающую боль, и смех, и луну, поющую песни..
Она рассказывала торопливо, отчаянно, пытаясь достучаться до сознания дочери. Пытаясь восстановить связь.
Но по мере того, как говорила, видела, как на лице Винд все более отчетливо формируется выражение скепсиса. Ей не удалось убедить дочь. Гораздо больше было похоже на то, что она ее теряла.
— Здесь что-то не так, — с силой закончила Конни.
— Мать! — Винд старалась сохранить терпение, но не очень для этого напрягалась. — Это такой бред, что даже не смешно. Допустим, у него была такая же тату. Ну и что? Вполне возможно, что где-нибудь в Лос-Анджелесе, Чикаго, Сан-Франциско или еще черт знает где живет парень, который на этом специализируется. Что тут такого?
— Винд… прошу тебя, не возвращайся.
— Я обещала.
— Обещай
— Ты мне
— И сексуально озабоченная! Думаешь только о том, как затащить его на себя и стать рок-шлюхой, вместо того чтобы послушать…
Винд ударила ее — сильно и неожиданно. Конни отреагировала автоматически. Удар в лицо получился такой силы, что Винд отлетела к плите, задела рукой все еще раскаленную сковородку и взвизгнула.
Раскаиваясь, Конни шагнула к ней.
— Винд!..
Но Винд уже не слушала. Она рванулась прочь, зажимая ошпаренную руку и крича на ходу:
— Ты просто ханжа несчастная! Забила мне голову всяким дерьмом о том, какое это было прекрасное время, какая ты сама была замечательная… Из шкуры лезла, чтобы сделать меня такой, как ты, — из-за какой-то вонючей склоки с твоей матушкой, а как только я начала вести себя как ты — тут же взбесилась! В чем дело, мама? Не нравится, что получилось? Во мне от тебя слишком много? Что ж, значит, так тебе повезло! Я буду делать то, что хочу, и ходить туда, куда захочу, и черта ты меня теперь остановишь!
Но Конни уже ее не слушала. Она вытащила из тумбочки под телефоном ящик, битком забитый старыми фотографиями и прочим хламом. Представление Конни о порядке ограничивалось приблизительным знанием о том, где что может быть. Она лихорадочно перебирала бумажки, отчаянно стараясь выбросить из головы диатрибу дочери, и наконец выхватила нужную стопку фотографий.
— Иди посмотри! — позвала она Винд. — Не могу найти фотографию тату, но вот это Рэб. — Она сунула фотографии под нос дочери. Винд мельком взглянула на характерное суровое выражение лица старомодного рокера, но на большее не хватило терпения. Нет, мать может убираться со своей паранойей куда подальше. Выхватив фотографии из руки Конни, она швырнула их на пол.
И ринулась прочь со скоростью и яростью, полностью соответствуя своему имени, не обращая внимания на материнские вопли.
„Хочу отрезать себе л-л-л-ломтик твоей л-л-л-любви-и-и-и! — завывал Вайли Койот, ведущий солист „Академии Мрака“, носясь по сцене в драных, в обтяг, черных кожаных штанах и алых ботинках со страусиными перьями. Его огненно-красная грива раскачивалась из стороны в сторону, как и окружающая толпа. Он прыгал, падал, визжал, драл себя ногтями, подхлестывал, доводя восхищенных тинейджеров до полнейшего безумства.
Винд смотрела это сбоку, из-за кулис. Теперь она официально стала одной из немногих избранных. В руках у нее было две бутылки пива: в одной — „Миллер-лайт“, из которой она прихлебывала, в другой — длинногорлый „Будвайзер“, чтобы дать Вэлу, когда он закончит работать. Или в любой момент, как только он выскочит за кулисы сорвать поцелуй и промочить глотку холодненьким.
Группа доиграла „Ломтик Твоей Любви“, и Руди Валенц, соло-гитарист, стал менять гитары для следующей вещи. Пока помощники подключали инструмент Вэла, она заметила, что он на нее смотрит. Она послала ему воздушный поцелуй, и бас-гитарист кивнул ей и улыбнулся.
Это была странная, кривая, причудливая, кошмарная улыбка. Словно часть его рта была мертва.
Винд ощутила внутреннюю дрожь. Она отвернулась и ушла в раздевалку.
Было нечто такое в этой улыбке… нечто такое, что напомнило ей такую же безумную улыбку, которая мелькнула в той стопке фотографий, что сунула ей мать.
Ее мать, сбрендившая сучка…
— Не становись посмешищем, — произнесла она в пространство, сунула в рот клубничку со стоявшего рядом подноса и отравилась обратно за кулисы досматривать окончание выступления „Академии Мрака“.
Поездка на лимузине в отель стала одним из сильнейших ощущений, которые когда-либо испытывала Винд. Мелкий дождик стучал в ветровое стекло, а водитель, не давая затухнуть ленивой болтовне, рассуждал о том, что могло быть и хуже.
Винд не обращала на эту болтовню никакого внимания. Она сидела на коленях у Вэла, хохотала, дергала его за выпяченный подбородок, в то время как вся остальная группа жадно пожирала ее взглядами. Но Вэл властно обнял ее рукой и усмехнулся:
— Она моя, парни. Вся моя.
Вся его.
Она лежала, свернувшись в клубочек на кровати в гостиничном номере Вэла, и улыбалась. Она даже еще не разделась. Было ужасно забавно смотреть, как Вэл ходит взад-вперед по номеру, прижав к уху мобильник, и о чем-то договаривается. Время от времени покрикивает на своего агента. Ей это нравилось. Вэл никому не даст спуску. Она делала мысленные заметки, планируя приложить его манеру управляться с делами к своей собственной ситуации со свихнувшейся матушкой.
Вэл наконец отбросил телефон и обернулся к ней. Снимая рубашку, он снова улыбнулся той самой жуткой улыбкой. Потом, наставив на нее указательный палец как пистолет, произнес:
— Жди здесь.
На минуту он вышел из комнаты, а когда вернулся…
В руках у него был кубок. Большой серебряный кубок.
Увидев ее гримасу смущения и беспокойства, он вытянулся лицом.
— Что-то не так, детка?
— М-м-м-м, — промычала она, оглядываясь по сторонам, словно ища кого-то. — М-м-м-м… — повторила она вновь.
— Винд. — В голосе просквозила уже неприятная нотка, Винд, в чем дело?
Она неохотно показала на кубок.
— Что… э-э, что ты хочешь, чтобы я сделала? С этим?
— Принес выпить. Это специально для тебя, — восстановив уверенность, пояснил Вэл. — Попробуй. Тебе понравится.
— Я… — Она соскользнула с кровати. — Мне пора идти.
— Куда это, черт побери, ты надумала идти?
— Туда. Отсюда. Не знаю.
— Куда это „туда“? — преградил он ей путь.
И тут в голове раздался предупреждающий крик. У предупреждения был голос матери. Одного этого было бы достаточно, чтобы проигнорировать его, но она поняла, что не может.
— Вэл, — с напряжением произнесла она, — если у тебя есть ко мне хоть какие-то чувства — уйди с дороги.
Он снова усмехнулся своей странной, однобокой улыбкой.
— А если нет?
— Если не уйдешь?
— Нет. Если у меня к тебе нет никаких чувств?
Поколебавшись мгновение, она сделала ложный нырок влево и метнулась вправо. Однако обмануть его не удалось. Вэл жестко схватил ее за запястье, некоторое время они боролись, а потом свободной рукой Винд ухитрилась выбить у него кубок, который покатился по полу. Из него пролилась густая липкая жидкость красного цвета, навсегда испортив ковер.
Нырнув под растопыренными руками, она добежала до двери, распахнула и уже была готова выскочить в коридор, но его сильная рука ухватила ее за волосы и дернула на себя. От жуткой боли в заломленной шее она выпустила дверную ручку. Дверь закрылась, но не до конца, оставляя ей надежду на то, что можно будет заорать и привлечь внимание окружающих. Но он крепко зажал ей рот ладонью.
— Не надо было тебе пытаться сбежать, — хрипло прошептал он ей в ухо, волоча обратно к кровати. — Это могло быть забавно. Это могло быть очень забавно. Тупая сучка. Тупая, тупая…
Внезапно в комнате резко стемнело. Вэл обернулся в Я поисках настольной лампы, что стояла ближе к двери. Но лампы на месте не оказалось.
Но в следующее мгновение она перекрыла ему поле видимости и врезалась между глаз, отчего он зашатался, а из огромной рваной раны на лбу хлынула кровь.
— Отпусти ее, ублюдок! — заорала Конни и замахнулась я лампой еще раз. На этот раз удар пришелся в висок. Оборачиваясь вокруг своей оси, он рухнул на пол.
Винд наклонилась над ним. Конни не выпускала из трясущихся рук настольную лампу. Волосы слиплись, мокрая одежда прилипла к телу. Очевидно, шофер оказался прав: дождь усилился.
Вэл стонал на полу, зажимая руками рассеченный лоб. Винд, осознав правоту Конни, смотрела на Вэла со смятением и отвращением. Но Конни была спокойна, о Боже, теперь она была спокойна.
— Привет, Рэб, — сказала она.
Вэл взглянул на нее, и в его реакции нельзя было ошибиться. Он не просто откликнулся на ее голос; он среагировал на
— Помнишь меня? — ледяным тоном продолжила Конни.
Вместо ответа он рванулся вперед, ухватился за болтающий шнур лампы и дернул ее на себя что есть сил. Конни не удержала свое орудие. Лампа со звоном покатилась по полу Женщины взвизгнули и ринулись прочь из комнаты.
Конни, схватив Винд за запястье, неслась по коридору. Скорость ошеломила Винд. Боже, старая тетка, оказывается, еще умеет бегать! Конни тащила за собой дочь и думала, что рука просто вырвется из плечевого сустава.
— Назад! — рычал за спиной разъяренный Вэл-Рэб, но они не обращали внимания. Они бежали, бежали так быстро, как только могли. Они даже на остановились у лифта, метнувшись вниз по лестнице. Все пролеты с третьего этажа они пронеслись в жутком смертельном спринте, скользя, спотыкаясь, перепрыгивая через ступеньки. Они уже были на первом этаже, когда высоко наверху грохнула дверь и Вэл заорал вслед:
— Не смейте убегать! Не смейте убегать!
Этот настоятельный совет не задержал их и на долю секунды. Вылетев их входной двери на автостоянку и пробежав около десяти ярдов, Конни вдруг резко остановилась.
— Черт! Где я ее оставила?
— Где ты ее оставила? Где твоя машина?! Мать, о Господи, ну ты всегда так! Терпеть не могу! Я…
Входная дверь с грохотом распахнулась. Они увидели Вэла, который стоял, стиснув кулаки. На искаженном лице застыла ухмылка, больше всего напоминающая звериный оскал.
Они побежали.
Он бросился вдогонку.
Дождь лил как из ведра; молнии полосовали небо, раскаты грома напоминали рык разгневанного бога. Конни и Винд пересекли служебный проезд, ведущий к отелю. Вэл уже настигал их, размахивая чем-то, зажатым в руке.
Нож. Клинок.
Конни почувствовала, как стянуло кожу в том месте на шее, словно ее проткнули. Ей казалось, что она даже ощущает, как быстро капает кровь — кап-кап-кап…
Впереди появилась эстакада — переход через большое шоссе, проходящее мимо отеля. Дождь лил стеной. Конни споткнулась. Винд подхватила ее; теперь уже она пыталась тащить мать вперед. Конни прижала руку к груди. Дыхание перехватило.
А Вэл уже был здесь, рядом, и замахивался ножом на Конни. Она увернулась, но острие пропороло рукав. Покачнувшись, она ударилась спиной о бетонное ограждение эстакады. Под ногами, внизу, в мокром асфальте плясали огни проезжавших автомобилей.
Он подступил к ней снова. Ей удалось ухватить его за запястье, выворачивая изо всех сил руку, сжимавшую нож. Но он оказался намного сильнее, и уже клинок маячил в дюйме от ее лица. Он криво усмехнулся…
Она вывернулась, выбрасывая нож вверх, и лезвие рассекло ему подбородок. Кровь брызнула пульсирующими толчками прямо в лицо Конни. Она моргнула, закашлялась, издала звук отвращения. Но Вэл, похоже, этого не заметил. На его лице по-прежнему застыла эта идиотская ухмылка.
Внезапно ухмылка сменилась выражением замешательства. Винд, верхняя часть туловища которой тоже была разукрашена кровью Вэла, стояла прямо под ним. Нагнувшись, она схватила его за ноги и толкнула назад что было сил. Этого движения хватило, чтобы он потерял равновесие. Вэл с воплем перевалился через ограждение эстакады.
Он падал на шоссе, размахивая руками. Но до асфальта долететь ему, по сути, было не суждено. За мгновение до встречи с землей его тело перехватил несущийся могучий грузовик. Кабина врезалась в него, распластав крик, не говоря уж о самом теле.
Водитель ударил по тормозам, покрышки огромного грузовика протестующе завизжали. Но этого, разумеется, было далеко не достаточно. Тело Вэла полностью исчезло пол бесконечными рядами колес.
Конни и Винд в ужасе наблюдали за происшедшим. Внезапно небо расколола пурпурно-красная молния. И раздался вопль, какого они не слышали никогда в жизни. Вопль, исходящий из глубочайших глубин человеческой расы, полный ужаса, злобы и всего того, что человек предпочел бы забыть навсегда. Ослепительный свет, казалось, льется отовсюду.
Конни чувствовала, как он наполняет ее, пронизывает все ее существо, а затем возник тот самый омерзительный запах, который она помнила из далекого прошлого. Запах паленого. Все вокруг словно залило на мгновение красным цветом, и этот цвет запечатлелся в душе — как вспышка фотолампы оставляет свой след на сетчатке глаза. И она поняла, что в отличие от фотографических ощущений этот след останется в ней навсегда.
Дорога домой прошла в абсолютном молчании. Они лишь часто бросали друг на друга мимолетные взгляды. И каждая была убеждена, что прекрасно представляет, что хотела бы сказать другая.
Но она ошибалась.
А Конни — Конни не сомневалась, что Винд думает так:
Но и она ошибалась.
Но не сказали — и не узнали.
Как только приехали домой, Конни отправилась в ванную и провела там, казалось, годы. Но наконец все с себя смыла и перешла в спальню. Винд после нее тоже пошла принимать душ, но, встретившись в коридоре, они не обменялись ни словом.
Обе лежали в своих благопристойных постелях, а буря не только не стихала, но становилась все сильнее и громче. Конни слушала, считала секунды между вспышками молний и раскатами грома, пытаясь определить, насколько близко гроза. Тут полыхнула особенно ослепительная вспышка, и почти одновременно — не прошло и секунды — окружающий мир словно взорвался. Она лежала в ужасе, уверенная, что очередная молния залетит к ней прямо в окно. Она села, глядя через комнату в зеркало, висевшее на стене, и когда молния полыхнула в очередной раз, увидела две вещи.
Она увидела в зеркале свое отражение… и кровь, которую она так тщательно смывала. Лицо оказалось полностью в крови, словно вода и не прикасалась к нему. Пропитав кожу, пропитав мозг, кровь пропитала ее всю насквозь.
Это было первое.
Второе оказалось не намного лучше.
Это был тот, кого Винд называла Вайли. Он стоял настолько
— Я тебя помню, — произнес Вайли Койот. Голос у него оказался на удивление мягким, почти нежным. — Да-да, помню… Когда Вэл еще был Рэбом, я был… как там его… Да, Билли Бобом! Для меня это было не лучшее время. Ну что поделать. Но я помню всех вас, девчонок, — на протяжении десятилетий. Вэл никогда не помнил, но так уж он был устроен. Он нам никогда не нравился, честное слово — ты это должна понять. На самом деле мы как бы рады, что его не стало.
Он шагнул в ее сторону, и тут она ясно увидела, что у него в руках кубок. Сияющий в неверном свете. Она хотела вскарабкаться на кровать, но тело блаженно игнорировало все приказания, которые выкрикивало сознание.
— Впрочем, ладно, — продолжал Вайли столь же естественно, как прерванный на секунду разговор в лифте. — Это была твоя основная сделка с дьяволом еще до того, как ты наткнулась на нас — остановить годы. Для нас пятерых — взамен на бессмертие и блестящую карьеру рок-музыкантов. Мы начинали в пятидесятые как „Джимми и Дженерейторз“.
Во всем этом была какая-то нереальность, потому что — безумие — но она ощутила безумный восторг. Она услышала собственный голос — „Господи, так это вы —
— Спасибо. — Он усмехнулся, застенчиво и смущенно, как мальчишка.
— А потом вы все… как бы исчезли.
— Да, — нахмурившись, кивнул он. — Мы обнаружили, что хотя взлет и доставляет удовольствие, неизбежный спуск с вершины оказывается гораздо дольше, если ты бессмертен. Следовательно, после этого мы решили, что каждая новая группа будет уходить громко.
— Что это значит?
— Элементарно. Мы обретаем славу, поднимаемся все выше и выше до тех пор, пока не чувствуем, что достигаем своего пика, и зарабатываем уйму денег. После этого инсценируем свою смерть, живем в свое удовольствие, пока не заканчиваются денежки и не появляется желание выступать снова. Мы любим выступать вживую — студий нам недостаточно, понимаешь?
Она тупо кивнула. Первое движение, которое она смогла совершить.
— А кровь, что ж… она помогает нам поддерживать прекрасное состояние, понимаешь? Но нам нравилось делать это тонко — расследования могут доставить массу неприятен остей, согласна? Поэтому когда мы взяли тебя, мы осторожно вскрыли вену — вот там, у тебя на шее, где это не видно под волосами. Ты так накачалась, что ничего не почувствовала. Просто немного крови, только и всего. Потом мы тебя залатали и отправили восвояси. — Увидев выражение ее лица, он сделал круглые глаза. — Ну да, конечно… мы все тобою попользовались. Но это было раньше, чем мы поняли, что ты за девчонка, кем ты оказалась на самом деле.
Внезапно он подпрыгнул и плашмя шлепнулся на ее кровать.
— Предлагаю сделку, — шепотом проговорил он. — Поскольку этот осел Вэл выпал из игры, у нас появилось место для нового члена группы. Но только одно. По условиям сделки одновременно должно быть пятеро. Невероятное преимущество этого предложения, разумеется, в том, что ты живешь вечно. Это гарантирует, что ты не выкинешь какую-нибудь глупость типа попасть под машину, как Вэл. Если присоединяешься — к тебе возвращается твоя юность. Ты стала бы блестящим выбором, Конни. Потому что… тогда твоя дочь.
Ее глаза округлились от ужаса.
— Но мы оставляем решение за тобой, — продолжил Вайли. — Обеих мы взять не можем. И не возьмем ни одну из вас, если не захотите. Видишь ли, — и он криво усмехнулся, а глаза слегка сверкнули, то ли отражая свет молнии, то ли сами по себе, — то, что мы поклонники дьявола, еще не означает, что мы — плохие ребята.
Наконец она преодолела свой паралич и бросилась на него…
От этого броска она проснулась.
Она огляделась по сторонам. Ничего не изменилось. За окнами по-прежнему бушевала гроза, она находилась в своей комнате, и…
И тут она вскрикнула. Кубок был здесь — здесь, на ее ночном столике.
Она скатилась с кровати, схватила его и, спотыкаясь, поскальзываясь и едва держась на ногах побежала вниз по лестнице. Она выбежала наружу, в сад. Кубок сверкал в руке. Садовые инструменты валялись в беспорядке, потому что раньше ей некогда было собирать их. Схватив лопату, она принялась яростно рыть яму. Волосы промокли от дождя. Глядя на свои руки, вцепившиеся в лопату, она увидела, что они действительно в крови Вэла. Кровь возникла вновь, как раковая опухоль, но она не стала обращать на нее внимания. В данный момент ее занимало только одно: избавиться от этой вещи, от этого пугающего предмета.
Тело бросило в жар, с которым ничего не мог поделать дождь, капли которого барабанили по голове. Внутри вновь зазвучал голос ее матери — но она отключила его, лихорадочно выбрасывая из ямы все новые комья земли. Потом отбросила лопату, схватила кубок и уже примерилась швырнуть этот кубок туда, где ему было должное место…
Но в его блестящих боках увидела отражение своего лица.
Выглядела она как безумная старая ведьма. Весь макияж давно смыло, бесформенные сосульки волос, брызги крови, застывшие на лице, которые во мраке смотрелись как старческие пигментные пятна…
Вечная жизнь… возвращенная юность…
Она взглянула на кубок. В нем появилась жидкость, которой — она могла поклясться — раньше не было. Капли дождя падали внутрь, и было бы очень просто…
Теперь зазвучали другие голоса, нашептывающие, подбадривающие…
—
Этот голос раздался явно не в ее мозгу. Он раздался из-за спины. Резко обернувшись, она увидела Винд.
Она держала лопату.
— Отдай это мне, мать.
Конни мгновенно поняла все. Под раскат грома она поняла, что Вайли, а возможно, и кто-то другой, точно так же явился и ее дочери.
Обеим было сделано одинаковое предложение.
Один выход. Одна возможность…
Голова гудела от множества тревожных, кричащих голосов. Но гром перекрыл их.
— Это мой, — с нажимом сказала Конни.
— Сука! — взвизгнула Винд. Глаза ее дико сверкнули, сознание помутилось. — У тебя
Это кричала не дочь. Однозначно. Винд не произнесла бы этого, не подумала. Винд не могла орать на нее, как безумное привидение. Видимо, это нечто иное, какой-то толчок…
Толчок.
Винд толкнула ее. Конни попятилась, запинаясь, и гнев захлестнул сознание, не оставив ничего, кроме одной голой ярости.
— Потому что я заработала это! Я заслужила! Мучениями с матерью, с тобой, с сорока годами жизни в дерьме! И на этот раз, пропади все пропадом, я поступлю как надо! — Тело горело повсюду, где остались пятна крови Вэла, но она больше не обращала на это внимания. Все, что она видела — взгляд дочери, прикованный к кубку.
Винд шагнула к ней, неловко, но злобно замахнувшись лопатой. Конни отступила и споткнулась о заступ. Быстро поставив кубок на землю, она схватила этот заступ.
Небо одобрительно рычало, в то время как две женщины яростно принялись мутузить друг друга. Конни удалось нанести скользящий удар, из носа Винд брызнула кровь. Винд по-звериному бросилась вперед, лопата вонзилась в бок Конни, сбив дыхание и — она не могла понять наверняка — рассадив кожу или сломав ребро.
Визжа, они выкрикивали проклятия, выплевывая из себя годы горечи, оскорблений и боли. Каждая припомнила все, что было плохого в своей жизни, обвиняя в этом другую. В висках стучала кровь, глаза горели яростью, они дрались в жидкой грязи, нападая, промахиваясь, сцепляясь, визжа, чертыхаясь, пока не перестали узнавать друг друга. Пока не превратились в двух дьяволиц, двух исчадий ада.
И сверкнула молния…
И когда обе изготовились к бою, сжимая в руках простые садовые инструменты, которые превратились в орудия уничтожения, одна из них в мгновенном свете молнии увидела другую — увидела в очищающем свете, и это заставило ее вспомнить, кто они такие. Заставило ее вспомнить о связи между матерью и дочерью, которую невозможно разрушить, несмотря на любые уловки дьявола…
И она заколебалась, на мгновение взяв под контроль свои чувства.
Это было ошибкой.
Потому что острый металл, вскинутый другой, рассек ей голову с такой силой, что чуть не снес верхнюю часть черепа. Она покачнулась — умерев раньше, чем упала на землю, и капли ее крови брызнули в кубок, смешавшись с той жидкостью, которая была в нем.
Единственная оставшаяся в живых женщина стояла, тяжело дыша судорожно вздымавшейся грудью. На краткий, кратчайший миг она осознала жестокое зверство того, что совершила.
Но снова полыхнула молния, и снова начало жечь кожу; там, где кровь разукрасила ее тело, и затем выгорели все сожаления.
Она схватила кубок и с жадностью выпила его содержимое.
Никто не спорил: новая группа была выдающейся. "Фанкаменталс"[3] явно собирались затмить всех.
Публика уже завелась, ожидая их появления. И теперь Сара и Николь, лучшая утренняя команда ди-джеев в этой области, готовилась их представить.
Сара важно прошлась по сцене в своей кожаной байкерской куртке и обтягивающих "левисах", заправленных в высокие, до колен, ковбойские сапоги.
— Ну что, горлопаны? Готовы к настоящему року?
—
Николь, вторая половина самопровозглашенной лучшей утренней монархии, выплыла на сцену в черной кожаной мини-юбке. Она вырядилась в черные леггинсы, туфли на шпильках и по меньшей мере в двадцать серебряных браслетов.
— Ну что ж, тогда приветствуйте новейшую, мерзейшую группу, о которой все говорят в этой стране! Они были у нас на утреннем часовом шоу, и вы все слышали их сингл — "Возьми Себе или Разбей". Мы горды тем, что можем представить вам — первое крупное появление у нас — "Фанкаменталс"!
"Фанкаменталс" вывалились на сцену и, пока исполняли свою вещь, толпа делала все, что и полагается делать толпе, — орала, вскакивала, хлопала, визжала, свистела, плясала и снова одобрительно свистела.
Забавны все-таки тенденции в моде. С недавних пор на пик вернулись дешевые версии шестидесятых. Все "Фанкаменталс" были причесаны так, словно он или она только что вышли с коктейль-приема у Кеннеди в 1962 году. Исключением были лишь чрезмерный сценический макияж и отсутствие рубашки под курткой у загадочной девицы — их ведущей солистки.
А под небольшой ее шляпкой можно было увидеть странную деталь: в шикарных каштановых кудрях, завивающихся вокруг подбородка, терялась стекающая по щеке одинокая кроваво-красная слеза — последняя память от погибшего рокера, не стирающаяся, несмотря на все годы.
А сегодня ночью выйдет луна, чтобы спеть припев. Наверное, это будет новая песня, но луна знает слова наизусть.
Распространенная в США торговая марка презервативов. — Здесь и далее примеч. пер.
Боп (бибоп) — стиль джазовой музыки.
Непереводимое словообразование от англ. "fundamentals" (принципы, основы) и "funk" — (первоначальное значение "вонючий"); фанк — сильно ритмизованный, чувственный музыкальный стиль, идущий от блюза — первоначально в джазе, а затем в поп-музыке.