На тринадцатой странице изучаемой рукописи я наткнулся на престранную деталь; она направила мои мысли в новое и абсолютно неожиданное для меня самого русло. Пустячок, казалось бы. Однако стоило задуматься об этом попристальнее, и из головы уже не выходил пистолет в правой руке мнимого самоубийцы, который — о чем его убийца и не подозревал — всю свою недолгую жизнь являлся неисправимым левшой.

Двадцать первого числа я прибыл в Цюрих.

Моя гостиница, «Лимматхоф», располагалась весьма удобно — менее чем в трех минутах ходьбы от Центральной библиотеки на Церингерплатц. Я записался туда на ближайшие дни, дабы просмотреть интересующие меня спорные бумаги по делу о наследстве, хранящиеся в отделе рукописей.

Устроившись в отеле и оставив в номере свой багаж, я позволил себе побродить по вечернему городу. Раз уж я оказался на месте событий, не грех было сразу изучить сцену, на которой они разыгрались. Ничего, кроме пользы, это не принесет.

Месяцем раньше мне позвонил Массольт, мой недремлющий литературный агент.

— Над чем вы сейчас, собственно, работаете? — полюбопытствовал он.

Я отложил в сторону щипчики для ногтей и растерянно уставился в окно; по карнизу постукивал мелкий дождик, внося в атмосферу того утра некий оттенок уютного сумрака, который неумолимо обволакивал все вокруг, в том числе и мое сознание.

— В данный момент, — произнес я и тяжело вздохнул, — над Лафатером.

— Ах вот оно что? Очень интересно.

Да, мне тоже так показалось! Ведь вплоть до сего момента я и сам понятия об этом не имел.

— Разумеется, пока я мало что могу сказать на этот счет.

— Понимаю.

— Рукопись будет довольно длинной.

— Так, любопытно. Ну и сколько же страниц у вас уже готово?

— С ходу мудрено на это ответить. Непосредственно за работу я еще не брался. Пока оно работает — во мне.

— Ясно. Ну а название-то по крайней мере у вас уже есть?

— Название? Нет, его я как раз и обдумываю.

— Ну, тогда не смею вам мешать.

На этом, собственно, можно было и закруглиться; пусть пока все переварит. Я хотел закончить разговор, но тут Массольт перехватил инициативу.

— Я задаю вам эти вопросы по одной весьма конкретной причине.

Он выдержал короткую паузу:

— Вами заинтересовался Хафкемайер.

Хафкемайер! Мои губы беззвучно воспроизвели это заветное имя — Хафкемайер, добрый дядюшка из кино! Мне вдруг пригрезилось много, очень много денег…

— В самом деле?

— Да.

— И… чего же он хочет?

— Думаю, и так ясно. Он хотел бы поработать с вами. Кстати, он прочитал вашу последнюю книгу.

Уязвленный, я прикрыл глаза. Мою последнюю книгу — звучало безнадежно, словно приговор. Однако вместо того, чтобы мягко, но непреклонно поправить Массольта («Вы, надо полагать, имеете в виду последнюю опубликованную мною книгу»), я предпочел пропустить досадную неточность мимо ушей.

Хафкемайер — среди моих читателей, которых по пальцам можно пересчитать! Быть такого не может!

— Итак, — продолжал Массольт, — я посмотрю, что тут можно сделать. Если дело выгорит, полагаю, вам светит хороший аванс.

Вот так и оказался я в Цюрихе четыре недели спустя. В багаже — «Избранные произведения Лафатера» в четырех томах, приобретенные мною в букинистическом магазине — дешевое издание швейцарского издательства «Цвингли», а также папка, хоть и пустая, зато зеленая. А зеленый — это цвет надежды!

К тому моменту я уже успел навести некоторые справки относительно моего героя.

Все это я выписал из справочника. Маловато, разумеется, но для начала недурно. Жизнь полна совпадений, и мне уже случалось сталкиваться с этой темой.

Я вспомнил, как однажды, давным-давно, собирая материалы для очерка о Гёте, подошел к Лафатеру совсем близко, почти коснувшись его, однако проскочил мимо, не присмотрелся повнимательнее.

Думаю, здесь таится единственное логическое объяснение того факта, что в разговоре с Массольтом из глубины моего сознания так спонтанно — и совершенно неожиданно! — всплыло имя Лафатера: должно быть, все это время он, притаившись, сидел где-то в моей подкорке, ожидая своего часа, наступавшего лишь теперь.

Итак, он настал! Дальнейшие разъяснения по поводу того, как именно это произошло, думаю, бессмысленны: Хафкемайер уже перевел на мое имя задаток.

Вначале, по словам Массольта, Хафкемайер слегка удивился. Мягко говоря. Тема Лафатера была ему абсолютно чужда и, по собственному его признанию, казалась «пустопорожним занудством».

Вот тут-то Массольту и пришлось сполна проявить свои уникальные способности. И стоило ему это сделать, как из потемок восемнадцатого столетия явился светлый, сияющий образ Лафатера! Образ исследователя границ реальности и суеверия, чьи навязчивые идеи о человеческих лицах вполне отвечали требованиям современного кинематографа. И чем дольше Массольт убеждал Хафкемайера, тем в больший восторг приходил последний. Беседа разгоралась все ярче! Оба голоса звучали все громче! Все горячее обсуждались возможные сцены и ситуации грядущего фильма! Под конец уже создалось впечатление, будто сам Хафкемайер всю свою жизнь ни о чем другом и не мечтал, кроме как снять фильм о Лафатере!

Итак, отступать было некуда; и, как это ни удивительно, уже самые первые мои наброски дали отличный результат.

В «Жизнеописании Иоганна Каспара Лафатера, написанном его зятем, Георгом Гесснером» (Винтэртур, книжный магазин Штайнера, 1802 г.) я наткнулся на одно место, показавшееся мне столь необычным, что я немедленно сделал выписку. И что же говорит зять?

Позднее, изучая в Государственной библиотеке Берлина каталоги отдела рукописей Центральной цюрихской библиотеки, я обнаружил, что под номером 26 даже имеется объяснительный документ, написанный Лафатером в связи с вышеуказанным происшествием: «Отчет Лафатера о самоубийстве его писца Энслина».

Словно взявшая след ищейка, я устремился в Цюрих. Отчего застрелился писец? Перед моим внутренним — магическим! — взором тотчас замелькали соответствующие, полные драматизма картины!

Вообще поездка пришлась весьма кстати, поскольку обещала смену обстановки. Дело в том, что, еще работая над своей последней книгой, я заметил одну крайне неприятную тенденцию: описывая ситуации, в которых волею судьбы оказывался сам и которые мне выпало лично пережить, я почти сразу начинал зверски скучать, ибо роль по большей части была достойна какого-нибудь жалкого бухгалтера. Другое дело — писать о незнакомом, непрожитом. Оно оживает лишь в тот момент, когда ты его создаешь. Создаешь свою реальность.

В Цюрихе я собирался задержаться всего на несколько дней. Но вовсе не с тем, чтобы оттуда снова вернуться в Берлин. Нет, конечной точкой моего маршрута был Вюлишхайм — уютное местечко в зеленой, некогда абсолютно девственной пограничной полосе. За мою последнюю книгу «Кочевники расставаний» мне присудили Вюлишхаймскую почетную стипендию. Там, в провинциальной тиши, я и надеялся спокойно посвятить отпущенное мне время сближению с Лафатером.

21-е, вечер. — Прогулка по Цюриху. Узенькие тротуарчики, веселая суета: красные фонари, антикварные лавочки, множество магазинчиков по продаже швейцарских ножей… и никакого сыра. Растянутые над улицами гирлянды вымпелов, цвета швейцарского флага. На обратном пути случайно свернул на Шпигельгассе. Прошел немного вверх по улице — очутился на Брунненплатц. Слева, еще прежде, чем успел прочесть надпись на доске, я увидел его — дом Лафатера.

Прислушался к внутреннему голосу: не услышу ли чего-нибудь? Пока тихо. Только где-то в баре играет оркестр. Набил трубку и оглядел местность. Сюрприз: Бюхнер и Ленин, если верить мемориальным доскам чуть меньших размеров, также какое-то время проживали на Шпигельгассе. Возможно, пригодится: гении и безумцы (кто есть кто, разговор отдельный) — близкие соседи. Я и по себе это знаю! Внезапная одержимость некой идеей, не дающая сомкнуть глаз до утра. Genius loci.[2] Но все же, прошу вас, поосторожней с ярлыками!

Между прочим: почему, собственно, этот переулок зовется Зеркальным — Шпигельгассе называется Шпигельгассе? Надо бы выяснить!

Перед тем, как вернуться в отель, я решил сделать небольшой крюк. Наблюдение: как только наступает ночь, властителями города становятся дома, незаметно, но неумолимо захватывают они переулок за переулком. Фасады домов — это старые, безумные лица Цюриха. Окаменевшие физиономии, которые видел еще сам Лафатер. Двери и ворота — все поглощающие, а по утрам вновь исторгающие наружу рты. Глаза — это окна. Опущенные веки — закрытые ставни. Наверху, в мансардах, еще горит свет. Там кто-то думает, размышляет. Разболтавшаяся кое-где черепица. Звездная ночь. Божественная. Но холодная.

22-е. — На лице библиотекаря легкое недоумение, которого я поначалу не могу себе объяснить. Протягиваю бланк заказа через стойку, а библиотекарь, покачивая головой, достает заранее приготовленные бумаги и тетради. Внезапно я чувствую неуверенность. Спрашиваю, все ли в порядке.

— Да, конечно. Просто удивляюсь…

А вот вам причина его удивления: десятилетиями рукописи Лафатера лежали нетронутыми, никто не проявлял к ним интереса. Теперь же их популярность заметно возросла. Он листает книгу заказов и демонстрирует мне, что на ближайшие дни параллельно со мной подала заявку на те же материалы некая госпожа доктор. Так-так. Придется четко разграничить время, однако он постарается передвинуть госпожу доктора на вторую половину дня.

Я кивнул, хоть и не без легкого беспокойства: неужели кто-то еще пишет о Лафатере? Секунду размышлял, не стоит ли сообщить о литературном замысле, приведшем меня сюда, затем махнул рукой и двинулся к своему рабочему месту. За дело!

Разобрать почерк в некоторых местах оказалось задачей не из легких. Дело продвигается медленно — во многих случаях текст приходится подолгу расшифровывать и подвергать анализу, принимая во внимание различные варианты написания и прочтения. «Гросс Энгерсхайм» — это, очевидно, «Гросс Ингерсхайм» (если верить атласу из общего читального зала, куда я заглянул во время обеденного перерыва).

Да и вообще: многое написано так же, как произносится. Только вот вопрос — как оно произносится?

Например, библиотекарь, с которым я время от времени вступаю в разговор, весьма комично выговаривает букву «х». Собственно, он ее и не произносит, а вместо этого словно разворачивает рвущийся наружу звук и с хрипом его проглатывает. Скажем, слово «хорошо» в его устах превращается в 'орошо. Так что слушать его довольно забавно.

Любопытное противоречие: Лафатер принимает писца на службу, невзирая на «излишнюю заносчивость» (!). Казалось бы, сразу очевидно, что ничем хорошим это не кончится! Неясно и другое: как «излишняя заносчивость» может сочетаться с «чрезмерным благородством»?

Сдавая рукописи, замечаю на столе библиотекаря пакетик швейцарских леденцов от кашля — «Ricola».

После встречи в читальном зале я направился обратно в «Лимматхоф» и там, до странности окрыленный, стал набрасывать возможные варианты развития сюжета картины, предоставив полную свободу моей фантазии; на данный момент у меня в распоряжении находилось куда как мало реальных фактов, которые могли бы воспрепятствовать ее полету. В сознании то и дело всплывала эта женщина, что, впрочем, ничуть мне не мешало — наоборот. Свидание было назначено на шесть вечера, и я сосредоточился на работе, чтобы управиться в срок.

По дороге позвонил Хафкемайеру из телефонной будки. Мне повезло: я застал его сразу. Доложил о состоянии кинопроекта и многозначительно добавил, что напал на весьма любопытный след.

«Хорошо», — одобрил Хафкемайер. Даже весьма хорошо, дескать — в последующие дни он будет в разъездах по различным съемочным площадкам и непременно попытается сделать краткую остановку в Цюрихе. Он и так уже давно хотел познакомиться со мною лично.

«Краткую остановку в Цюрихе», — мысленно поразился я (вот он, огромный, бескрайний мир Хафкемайера!) и дал ему телефон Лимматхофа, который прочел на спичечном коробке с рекламой гостиницы, дабы он в случае надобности мог оставить мне сообщение.

На месте встречи я появился даже раньше, чем было условлено. Стрелки часов педантично двигались вперед. Подобно бомбе с часовым механизмом.

Чем-то все это и впрямь напоминало свидание — то, как я ходил взад-вперед у входа в библиотеку, поглядывая на часы, ждал эту женщину. Зрелище мне самому представилось нелепым, а потому я остановился и, сцепив руки за спиной, принялся ждать в той позе, в какой учитель поджидает своих питомцев.

Наверное, она что-то вроде журналистки, размышлял я. Возможно, хочет написать о Лафатере статью. Изучала тему в читальном зале, а заодно, раз уж появилась возможность, решила подобраться к автору, который также пишет о Лафатере. Почему бы и нет? До сих пор, как мне представляется, моя творческая жизнь обходилась без бурь, я не оставлял опустошительного следа в одиноких женских сердцах.

— Привет!

Миниатюрная, темноволосая, придерживая локтем папку, она стояла передо мной. Только свойственный ей одной искрящийся, манящий взгляд будто обволакивал.

— Надеюсь, вы ждали не очень долго?

— Ну что вы, — отмахнулся я. — Преступника ведь всегда тянет на место его преступления.

Она внимательно разглядывала на меня. Поначалу хотела что-то сказать, но только головой кивнула.

Мы прошли бок о бок вниз по Мюле-Гассе, к Лимматской набережной. Шествие в полном молчании. Вскоре мне стало малость не по себе. Надо быть очень близко знакомыми, чтобы так долго и значительно молчать друг с другом.

— Итак, — начал я, — я весь внимание. У вас вопросы. К Лафатеру или ко мне? Я готов! Не стесняйтесь.

Боже, какая женщина! Чарующая! И этот неповторимый, струящийся взгляд! По идее, следовало отбросить все банальные предварительные церемонии: приглашения на ужин, цветы, звонки. Вместо этого лучше бы сразу спросить: перейдем ли мы к делу? Вы заинтересованы в длительной любовной связи? Я спрашиваю лишь для того, чтобы заранее настроить себя именно на это и сделать соответствующие приготовления.

— Давайте оставим ненужную игру в прятки… — прозвучал ее тихий голос.

Я замер на месте. И мое сердце тоже.

— Что вы подразумеваете под «игрой в прятки»?

— Вы ведь знаете — есть причина тому, что мне понадобилось с вами поговорить.

— Неужели?

— С глазу на глаз, как коллеге с коллегой.

Она посмотрела на меня.

Я пожал плечами, не на шутку ошарашенный:

— Если честно, даже не догадываюсь. Правда. Так чего же вы хотите?

— Ну хорошо, раз уж вы спрашиваете: я голодна и собиралась пригласить вас на ужин. А потом спокойно все обсудить.

— Все?.. — На лице моем невольно проступила непонимающая улыбка. Что именно эта женщина подразумевала под словом «все»?

Подобно провинившемуся школьнику, я последовал за ней в китайский ресторан, понятия не имея, к чему все это может привести.

Нам принесли большие, красочные меню. Я раскрыл свое, держа его прямо перед глазами. Прячась за ним, я хоть ненадолго почувствовал себя защищенным. Но потом появился официант. Я с потолка назвал ему номера блюд — у китайцев все равно, что бы ты ни ел, вкус один и тот же.

Два дня спустя, в Цюрих-Клотен, в аэропорту.

Хафкемайер оставил мне сообщение в отеле: он будет очень рад встретиться со мной в 16.30. Примета, по которой я узнаю его, — «Кочевники расставаний».

Я расхаживал по ВИП-залу.

Индус, мирно спавший сидя, с идеально прямой осанкой, или по крайней мере делавший вид, что спит. Бармен, благоговейно складывающий бумажные розетки из светло-зеленых салфеток. Стюардесса, прошедшая мимо с голубым чемоданом на колесиках, — выглядело это так, будто она вела за собой жирного, послушного пса. «Эйр Мальта» в последний раз объявила господину и госпоже Штурценеггерам о посадке на рейс до Валетты. Бизнесмен в черном пальто, возможно, банкир; с газетой на коленях, раскрыл страницу, посвященную экономике, в руках записная книжка и мобильник, по которому он упорно пытался кому-то дозвониться. Пожилая супружеская пара. Ничем не примечательный мужчина.

Я устремил взгляд на последнего, вопрошающе подняв правую бровь; мужчина сделал вид, что ничего не заметил, и поспешно уткнулся в книгу. Но не в мою.

Я извлек из кармана трубку, порцию табака и, стоя за декоративным растением, принялся ждать, что дальше. Однако ничего не происходило. Только банкир немного погодя встал и прямиком двинулся в мою сторону.

— Ну и каковы успехи? — осведомился он, глядя в мои изумленные глаза. — Чем можете похвастаться?

— Господин Хафкемайер?

— Да, и у меня тут где-то лежит ваша книга. Весьма рад.

Он пожал мне руку. Мелковат — я представлял Хафкемайера гораздо крупнее.

— Мне тоже приятно. Очень.

Он потянул меня за рукав к стоявшему у стены столику, наполовину скрытому колонной.

— Ну что ж, рассказывайте. Как у вас дела? Чем занимаетесь? И в каком состоянии находится наш проект? — Он глянул на часы. — У нас с вами много времени. Мой самолет улетает только… а, впрочем, не важно.

Он сложил руки на коленях, словно прилежный первоклашка, и приготовился мне внимать.

Я не заставил себя уговаривать. В конце концов, я до последней минуты дорабатывал предварительный сценарий, а прошлой ночью еще раз переписал все заново. И вот я извлек свои записи на свет божий.

Предупредив Хафкемайера, что все это, разумеется, лишь черновой вариант, я в общих чертах обрисовал ему свой замысел: в центре фильма мне виделись двое протагонистов, а именно Лафатер и его писец Энслин. Таким образом, мы обозначаем и временные рамки происходящего. То есть сюжет охватывает не всю жизнь Лафатера, а лишь pars pro toto[5] — один этот полный драматизма эпизод, где фигурировал Энслин.

Хафкемайер склонил голову набок: так-так, полный драматизма — отлично. Превосходно.

Завязка, как я представлял ее себе, выглядела следующим образом: мы видим Энслина, пробирающегося по Цюриху с поднятым воротником. Ночь. Две-три узкие улочки, затем он стучится в окованную железом дверь, и его впускают. В задней комнате у него назначена встреча с неким незнакомцем — маклером из Амстердама.

— Из Амстердама? — переспросил Хафкемайер.

— Да, из Амстердама. Сейчас поймете почему.

Энслин открывает свой кошелек. Там деньги. Много денег…

Я заговорщицки подмигнул Хафкемайеру.

Маклер, у которого, кстати, повязка на глазу, поглядывая на эти деньги, выслушивает требования Энслина: тот хочет, чтобы ему морем, на корабле, доставили вождя ирокезов из Америки! Хм. Зачем?

Я выдержал короткую паузу и понизил голос. Оказывается, Энслин, с виду немного неуклюжий и рассеянный писец Лафатера, на самом деле, как мы впоследствии узнаем, фанатичный приверженец физиогномики! Своенравный и нелюдимый, он вдолбил себе в голову, что должен в корне усовершенствовать учение своего патрона и благодетеля.

Однажды вечером вождь ирокезов и впрямь прибывает в Цюрих. Инкогнито, разумеется: в деревянном ящике с несколькими мелкими дырочками для воздуха. Без ведома Лафатера, погруженного в изучение посланий своих благочестивых корреспондентов со всего мира, а потому ничего не заметившего, ящик переносят в подвал, который Энслин успел оборудовать под лабораторию. В этом сквозит уже нечто франкенштейновское. Перед нами подобие анатомического театра: на стеллажах стеклянные банки с заспиртованными эмбрионами, головами безумцев, убийц и т. п.

Хафкемайер зажмурился, у него отвисла челюсть.

Днем Энслин исправно несет свою службу «наверху», у Лафатера. Ночами же, в подвале, пытается вдолбить несчастному, закованному в цепи индейцу все европейские знания — чтение, арифметику и прочее. План Энслина заключается в следующем: усовершенствовать методику Лафатера, которая до сих пор базировалась лишь на созерцании безжизненных гравюр, и превратить физиогномику в современную, экспериментальную науку. От наблюдений к опытам! При помощи лафатеровского измерительного прибора Энслин ночь за ночью проводит замеры, проверяя, меняется ли соотношение частей лица вследствие массированного воздействия знаний и наблюдается ли в связи с этим постепенное превращение дикаря в мыслящее существо. Индеец, с присущей его племени гордостью, хранит по этому поводу молчание. Все замеры Энслина в каком-то смысле являются темной стороной физиогномики и предвестием мрачных событий грядущего… Наверху жизнь идет своим чередом: визиты, переписка, балы. Однако Лафатер смутно догадывается, что в подвале, в самых недрах его дома происходит неладное. Однажды, тайком последовав за своим писцом, он обнаруживает там прикованного индейца. Уперев руки в боки, он требует немедленных объяснений. Завязывается жаркий спор, Энслин объясняет хозяину цель своих более чем странных опытов. Воззрения обоих в корне непримиримы: Энслин хочет взорвать теорию изнутри, для Лафатера же она является божественной аксиомой. Индеец, не понимая ни слова, лишь гримасничает и робко потряхивает цепями. Лафатер категорически требует от Энслина, чтобы тот в течение суток привел помещение в надлежащий вид. Энслин, внутренне сломленный, обещает исполнить это. Возмущенный Лафатер удаляется. Однако искра надежды еще теплится в душе Энслина — дело в том, что последние замеры показали: ирокез и впрямь делает успехи. Он ослабляет оковы туземца и поднимается в кабинет Лафатера, дабы взять оттуда таблицу сравнительных величин. Тем временем вождь освобождается от уз, крадется в потемках вслед за Энслином и убивает его из снайперской винтовки швейцарского производства. Затем, никем не замеченный, он ускользает в Альпы.

Таков, в общих чертах, мой план будущего фильма. Я сложил написанные листки в увесистую стопку и водрузил их на стол. Руки свои я пристроил рядом.

Трудно было прочесть что-либо на лице Хафкемайера.

По мере того как я углублялся в свой рассказ, оно вытягивалось все сильнее. Это могло означать все, что угодно: как напряженный интерес, так и озабоченность: «Да это же ни в какие ворота не лезет!»

— Как насчет женщин? — осведомился Хафкемайер, немного помолчав.

— Великое множество, — ответил я, — но только там, наверху.

— Хм. А мотивы Энслина?

В ответ я предложил придать исполнителю роли Энслина слегка перекошенный вид, на манер звонаря собора Парижской Богоматери, если, конечно, Хафкемайер понимает, что имеется в виду.

Да, Хафкемайер понимал.

Собственное упорство закономерно привело Энслина, фанатично преданного идеям физиогномики, к глубочайшему внутреннему разладу. Отсюда и опыты над индейцем.

— Ирокез, таким образом, — доверительно пояснил я, — в некотором роде является плодом моей личной инициативы.

Хафкемайер созерцал меня в глубоком раздумье. Его мобильник запищал. Нажатием кнопки он заставил его замолчать.

Еще во время моего рассказа я заметил, что сценарий не вызывает у него особого восторга. Хотя он кивал и снова кивал, но точно под бременем тяжкого груза.

А затем:

— Возможно, покажется странным, что именно я задаю вам этот вопрос… Но скажите-ка, в какой мере это соответствует историческим фактам?

Произнося «историческим фактам», Хафкемайер быстро, словно присягая, поднял указательный и средний пальцы и прочертил в воздухе непонятную закорючку; выглядело это нелепо, вроде приветственного жеста какого-нибудь инопланетянина.

Я небрежно отмахнулся. В конце концов, для нас ведь главное — интересный фильм, не так ли? И кроме того:

— Хоть это и тщательно скрывалось, Энслин действительно был застрелен. Я только пока точно не знаю кем.

— Ну что ж, тогда узнайте.

И Хафкемайер лукаво прищурился.

Я сделал соответствующую пометку. Прекрасно, остается еще масса возможностей.

— Кстати, мне кажется, это очень хорошо, в высшей степени профессионально с вашей стороны, что вы особо не держитесь за каждое ранее написанное вами слово. В самом деле. А что касается ваших нынешних… хм… задумок… вы, я полагаю, в принципе не против того, чтобы обдумать все заново?

Этот вопрос он задал очень осторожно.

— Я готов рассмотреть все мыслимые варианты, — ответил я, и впрямь готовый на все, затем откинул голову и прищурил веки — если сейчас я возражу, то в крайнем случае это даст мне лишнее пространство для импровизации. — И все же…

— Да? — дружелюбно подбодрил Хафкемайер.

— Как вам моя мысль насчет индейца?

— Идея… недурна. Ее можно обсудить дополнительно, когда вся фабула приобретет чуть более зримые контуры. На данный момент, сказать по правде, это выглядит несколько туманно.

Туманно, значит. Хм. Мне оставалось лишь кивнуть.

— Должен признаться, — заметил Хафкемайер на прощание, — это просто здорово, что вы так быстро сумели придумать такую историю. Массольт не кривил душой, рассказывая о вас.

Я же скромно вставил:

— Только так и зарождается настоящее искусство — когда даешь волю фантазии. Согласитесь, ее горизонты не должны ограничиваться тем, что видишь в пределах досягаемости собственного носа. Кроме того, основное внимание я уделяю скрытым фактам — так сказать, невидимой истории.

— Невидимая история? — Глаза Хафкемайера заблестели. — Интересно. Неплохое вступление к фильму.

Затем принялся кивать.

Кивки эти очень напомнили мне Вальди, верного спутника моего детства. Вальди был рыжей игрушечной таксой, сидевшей под задним стеклом нашего автомобиля. На любую из жизненных ситуаций — резкое торможение, дорожные ямы, объезд — у Вальди был готов постоянный и не лишенный логики ответ: стоическое, бесконечное, всезнающее кивание.

Мы простились, и я, до глубины души тронутый воспоминанием о Вальди, молча удалился через главный зал.

Раздался писк.

Поначалу я решил, что это будильник, и в темноте потянулся к нему. Но даже когда я наконец схватил его, хорошенько потряс и прижал к груди, писк не умолк. Я включил лампочку на ночном столике, сел на кровати, сердито засопел и поднял трубку. Немного подумал, затем подал голос.

— Отлично, что я вас застал! — зычно и с омерзительной бодростью прогремело в ухе.

Что это еще за идиот! Я хотел уже злобно швырнуть трубку, однако в голове мало-помалу прояснялось, и я промямлил:

— А-а-а.

Секунду на проводе царило безмолвие.

— Я вам помешал?

— Нет, — ответил я, — просто сейчас половина второго.

— Ночи? О, извините. Может, мне стоит перезвонить позднее?

— Нет, что вы, возможно, я буду уже спать.

— Мне очень жаль. Я не хотел докучать вам.

— Что вы, господин Хафкемайер, все в порядке, уверяю вас.

— Знаете, что я вижу? — внезапно рявкнул Хафкемайер прямо мне в ухо. Я не знал.

— Вижу начало! Бал-маскарад! Музыка, танцующие пары! Дьявольские личины, шутовские рожи и прочее в этом духе! И единственный человек во всем зале, на котором нет маски! Он один, он стоит неподвижно и все крутится вокруг него; вокруг Лафатера!

Прикрыл глаза — да, теперь я и сам это видел.

— Он лишь наблюдает, понимаете? И вдруг застывает! Его лицо превращается в маску. А дальше титры.

Я кивнул.

— Вы меня слышите?

— Хм, да.

Звучало не так уж плохо. Я пообещал Хафкемайеру все это хорошенько обдумать.

— Вы простужены?

— Нет, почему вы решили?

— Судя по голосу.

— Разве что немного.

Я прокашлялся.

— Вам бы сюда, в Калифорнию. У нас тут сейчас солнце — прямо в окно светит. А внизу море…

Я прислушался, но шума волн не различил. Ни звука. Трансатлантический штиль.

— Ну что ж, выздоравливайте, и удачи вам. Да, еще раз простите за поздний звонок.

Поздний? Скорее уже ранний. В половине второго…

Заснуть я уже не мог. И пытаться не стоило. В голове роилось множество мыслей: масса вопросов, которые мне следовало бы задать Хафкемайеру. Последние несколько дней я в изобилии делал заметки касательно лафатеровского проекта; уйма, великое множество вопросительных знаков.

Я лежал в своей постели, бодрствуя поневоле, словно ночной сторож: сна ни в одном глазу, и в то же время совершенно разбитый. Потом лежать на спине уже не стало сил, и я принялся ворочаться с боку на бок, то и дело взбивал свою подушку, томясь между бодрствованием и сном.

Из своей зеленой папки я достал маленький листок и вкратце записал на нем пожелания Хафкемайера относительно пролога к фильму.

Внизу, в старом городе, пробили часы на церковной колокольне. Они отсчитали пять ударов, обращая ночь в бегство.

Я встал, плеснул себе пару раз в лицо ледяной водой, оделся и приготовил чашку чаю. Затем, вяло передвигая ноги, побрел к двери.

«Курятник», в котором я обитал, прозвали так потому… что попасть сюда вы могли не иначе как пройдя по наружной лестнице — так называемому насесту. Маленькая двухкомнатная квартирка на втором этаже хозяйственной постройки вполне соответствовала запросам молодых дарований на период их пребывания в Вюлишхайме в качестве стипендиатов.

До меня здесь, по-видимому, ютился некий художник. Имени его я не знал; разобрать его подпись на картинах тоже так и не смог. Но занимался он явно чем-то в высшей степени жутким. По стенам были развешаны плоды его творчества, преимущественно в сиреневых тонах — мрачное напоминание о четырех месяцах, проведенных им под кровом курятника. Серия портретов, по всей вероятности, самого автора. Само по себе название вроде бы безобидное: «Мой взгляд на В». На каждой картине была проставлена дата, а на заднем плане действительно наблюдались некоторые достопримечательности Вюлишхайма: католический храм, ратуша, двойные башни лютеранской церкви…

Стоило, однако, присмотреться повнимательнее, и взору открывалась поистине хронология ужаса! Выражение, искажающее черты художника, становилось все безумнее с каждым следующим полотном. На последнем овал лица был едва ли не зашпаклеван масляной краской, а покрасневшие белки глаз воспаленно горели в черных как ночь впадинах… Примечательно, что на всех картинах неизменно присутствовала бесформенная, черная отметина, она находилась то над головой, а то и прямо на лбу изображенного человека, чем-то напоминая мрачное крыло смерти. Лишь нынешним утром мне предстояло узнать, что именно символизировал этот знак.

Но, говоря начистоту, еще больше досаждали мне многочисленные брызги краски (ох уж мне это масло!), оставленные им в ванной комнате, а более всего в самой ванне. Должно быть, художник промывал там свои кисти и мольберты. Пятна ни в какую не хотели оттираться. Лишь изредка, если вы попадали ногтем в нужную точку, краска вдруг отлетала сама собой.

Около половины шестого я уже входил в мощеный круглый двор средневекового замка. Все, включая фонтаны, арку, сами развалины и кладбище, еще скрывалось в предрассветном сумраке, лишь проступали сквозь мглу темные контуры. Я повернул направо, быстрым шагом вышел из замковых ворот и прошел по подъемному мосту. Перед ним, прямо у дороги, располагалась маленькая автостоянка. Улица называлась Бургштрассе, примерно на середине она круто сворачивала, спускаясь вниз, в город.

На небе мерцало несколько холодных безымянных звезд. Внизу расстилался Вюлишхайм. Он еще спал. Лишь позади, на вокзале, уже начинался рабочий день. Туда я и прибыл две с половиной недели назад. Я изначально ожидал немногого и тотчас убедился, что предчувствия не обманули меня! Стоя с походной сумкой и чемоданом на колесиках, один-одинешенек на платформе «А» — единственной, что имелась в наличии, — я внезапно понял, почему Вюлишхаймская почетная стипендия предполагала непременное присутствие награжденного.

До тех пор я ни разу не слышал об этом городе, а потому, еще находясь дома, безотлагательно заглянул в энциклопедический словарь.

Непревзойденный «Брокгауз»[6] в своем очерке 1885 года поведал нам следующее: Вюлишхайм, 52 метра над уровнем моря, расположен на юго-западном берегу круглогодично судоходной реки Пельке и состоит из старого города и нескольких предместий. На противоположном, северо-восточном берегу сохранились развалины замка Вюлишхайм. Во время Тридцатилетней войны замок был основательно разрушен. Все попытки восстановления неизменно заканчивались неудачей вплоть до наших дней. В городе имеются три евангелистские приходские церкви и одна католическая. Особый интерес представляет главная городская церковь, в которой находится склеп графа Вюлишхайма. Население составляет 19708 жителей, из которых 1296 являются католиками. В промышленном отношении Вюлишхайм славится своей шерстяной пряжей. Помимо этого, здесь производятся войлок и фетр, зонтики, стройматериалы. Далее следует упомянуть лесопилку, кирпичный завод и скотобойню. Из общественных учреждений в Вюлишхайме есть гимназия, сиротский дом, приют для глухонемых, а также тюрьма и здание окружного суда. В тринадцатом веке город стал резиденцией графов Вюлишхаймов и был ею до тех пор, пока в 1705 году род этот не прекратил свое существование. В 1528 году здесь провозгласили Реформацию. Ср. также «Историко-топографические прогулки по берегам Пельке» (Вюлишхайм, 1881).

Вот так дела обстояли в 1885-м. На первый взгляд с тех пор мало что изменилось.

Я поежился и повернул обратно.

Из черного зева въездной арки внезапно выскочило нечто четвероногое и рысцой, враскорячку, затрусило в мою сторону. Прямо перед моими ногами оно остановилось как вкопанное, потом развернулось и затрусило впереди меня, словно мы испокон веку были единым целым. Кошка переставляла лапки осторожно, едва касаясь ими еще холодной, блестевшей от изморози земли.

Ведомый этой странной проводницей, я прошел через двор замка, мимо своего «насеста» и зарешеченного колодца, пока мы наконец не оказались у двери Шикеданцев, четы управляющих.

Там животное встало на задние лапы, бросило полный тоски и надежды взгляд на звонок, затем оглянулось на меня. Оно некоторое время вертело головой, сверкало глазами…

Потом кошка села на половик, задрала голову и, в упор уставившись мне в глаза, просительно мяукнула.

Как она себе это представляла?! Мне что, поднять супругов-управляющих с постели в шестом часу утра? Я наклонился, чтобы погладить ее. Она же увильнула от моей руки и, отвернувшись с полным безразличием, снова посмотрела на дверь.

Что мне было делать? Я ретировался. С обиженным видом, подчеркнуто сохраняя дистанцию, она тем не менее увязалась за мной.

Однако у подножия моей лестницы-насеста все-таки остановилась. Словно заледенела. Насторожилась, уши прижала.

— Киса, киса!

Я хотел заманить ее наверх. У меня аллергия на кошачью шерсть, но в прихожей она вполне могла бы погреться.

При виде лестницы она зашипела — и вдруг, ни с того ни с сего дико вскрикнув, исчезла в сумраке рассвета.

Наступал день. Вершины гор уже были залиты розовым сиянием, хотя сам город еще тонул в полутьме. Солнечный свет распространялся постепенно, соскальзывая вниз по склонам.

Около половины десятого в городе окончательно рассвело. Позднее летнее солнце озарило ратушу, рыночную площадь, фонтан и по мере сил пронизало лучами все арки и ниши, тем самым давая возможность детально рассмотреть городские достопримечательности, изображенные на открытках, что продавались в привокзальном киоске по цене одна марка двадцать пфеннигов за штуку.

На 20.00 в большом зале городской ратуши было намечено чествование очередного осеннего стипендиата, а я еще понятия не имел, что, собственно, должен буду прочесть.

Я сел за письменный стол, раскрыл зеленую папку, следя, как бы ни единый листочек из тех, что я в последние дни туда складывал, случайно из нее не выпал.

Вначале я бесцельно перебирал свои бумаги, потом, чтобы взбодриться хоть малость, достал из сумки «Поэзию и правду», тонкую книжицу, которую захватил с собой из Берлина.

В указателе имен я стал искать выдержки, касавшиеся Лафатера, и в третьем разделе нашел эпизод, имевший касательство к началу дружбы Лафатера и Гёте. Небольшая комедия положений — она мне понравилась, отсюда, возможно, удастся что-нибудь почерпнуть.

Что за история!

Лафатер с первого же взгляда обнаружил подмену.

По идее, для Гёте это должно бы стать достаточным поводом, дабы в глубине души устыдиться — в конце концов, ведь именно он, а не какой-то там франкфуртский художник, инициировал подмену физиономий, вздумав таким образом проверить учение Лафатера на практике. И вот вам! Лафатер выдержал испытание с блеском. Гёте же предпочел этого не заметить, пишет о Лафатере снисходительно с оттенком жалости.

Причем следует отметить, что Бардт, коего Лафатер в то время также в лицо еще не знал, являлся одним из самых ярых его противников! Отдадим должное черному юмору Гёте.

Нет, действительно — недурное начало для долгой, многолетней дружбы! Один на полном серьезе погружен в физиогномику — дело всей его жизни. Другой тем временем замышляет розыгрыш, да еще и приводит его в исполнение.

За изучением книги первая половина дня прошла почти незаметно. Из-за предстоящей вечерней лекции у меня даже не оставалось времени, чтобы толком углубиться в работу.

Лишь однажды, в половине двенадцатого, меня ненадолго прервали. Факс вымучил приглашение в Ганновер, от книжного магазина «Зильберблик». По факсу же я отправил им свое согласие и пожелания насчет предполагаемого гонорара, затем сложил оба листка в прозрачный файл.

Около полудня в дверь позвонили. Явился управляющий — господин Шикеданц. Он лишь хотел еще раз осведомиться, всем ли я доволен и все ли меня устраивает. Поначалу я удивился. Затем вдруг понял: конечно же, управляющий не мог не знать, что вечером я встречаюсь с бургомистром — его, Шикеданца, господином и повелителем.

— Да, все в порядке, — ответил я.

Шикеданц слегка ухмыльнулся, это мне не понравилось. Улыбка выглядела несколько более фальшивой, чем полагалось, словно он знал наперед все эскапады, каких можно от меня ожидать.

Как меня уведомили в день моего приезда в Управлении по культуре, Шикеданц был «добрым духом этого дома». Что ж, отлично, подумал я тогда. Главное, чтобы не было злых.

Я провел его к себе в комнату, где, малость нарушив царивший там прежде порядок, позволил себе сдвинуть письменный стол к стене, между двух окон — там он почти не мешал мне, когда я придвигал стул к окну, чтобы немного позагорать. Господин Шикеданц был не против, но на всякий случай все же проверил устойчивость ножек быстрым движением руки, после чего она вновь исчезла в кармане вязаного жакета.

Жакет Шикеданца! Он заслуживает особого упоминания.

Господин Шикеданц с завидным постоянством носил исключительно вязаные жакеты. В основном уже старые и потертые. Поначалу я считал такую приверженность всего лишь причудой этого маленького, пухлого человечка. Позднее, однако, понял, что здесь скрывалось нечто большее. Вязаные жакеты придавали Шикеданцу домашний вид. Пять простых роговых пуговиц красноречивее чего бы то ни было свидетельствовали: он, Шикеданц, здесь, в замке Вюлишхайм, находится у себя дома; вы же, равно как и любой другой посетитель, не более чем пришельцы, чужаки. Таким образом, неизменные вязаные жакеты Шикеданца служили ему чем-то вроде щита, ограждающего от всего остального, то и дело вторгавшегося в его обитель, безумного мира.

Одно было совершенно ясно: многолетнее общение с художественными натурами всех мастей не прошло для господина Шикеданца бесследно, заметно отразившись на его нраве. Во взгляде его замечалась некая настороженность, даже подозрительность.

Лишним тому подтверждением служило и то, как основательно, повторяясь, словно говорил с идиотом, стремился он вам все растолковать. В первый же вечер, вручая мне связку ключей, он настоял на том, чтобы продемонстрировать мне в работе каждый из них по отдельности. Вставляя очередной ключ в соответствующий замок, он дважды запирал дверь, дважды снова ее отпирал и лишь затем его оттуда вытаскивал. Он также не забывал оглядываться на меня после каждого этапа проделываемых им операций, сложность которых обязывала его удостовериться, все ли я правильно уразумел. Надо полагать, что основную идею мне удалось-таки ухватить, иначе он бы заметил и не преминул уточнить: «Вы когда-нибудь раньше в своей жизни стояли перед дверью? Когда-нибудь открывали ее? Может, еще разок вместе попробуем это сделать?»

Думаю, его представления о людях искусства сводились к тому, что те днями шляются по улицам и кабакам, а ночью отправляются ночевать под разводные мосты. В любом случае опыт его на этом поприще, судя по всему, был доселе крайне односторонним — ключевое слово: «Художник!»

Когда возникала какая-либо надобность или я просто обращался к нему с тем или иным вопросом, сначала он — о чем бы ни шла речь — непременно хитро улыбался, по-видимому силясь распознать скрытый, подлинный смысл моих слов. Затем склонял голову набок и говорил:

— То есть попросту, по-немецки говоря, вы хотите…

Без этого «перевода», этого дотошного раскладывания по полочкам общение с Шикеданцем, судя по всему, обойтись не могло.

В основном речь у нас заходила о разных мелочах, не составлявших для него особого труда. Заняться ему и так было почти нечем, ибо сезон подошел к концу. С момента моего прибытия по крутой и узкой дороге к замку лишь однажды с трудом вскарабкался один-единственный автобус. Из него вынырнула пара «заблудших» туристов, которых Шикеданц, после краткого приветствия, принялся водить вверх-вниз по лестницам, предложив им небольшую экскурсию по замку.

Когда вся компания проходила под окном моего курятника, я услышал, как Шикеданц сообщил им:

— А еще у нас тут дважды в год появляется что-то вроде местного привидения.

Затем настало время фотографироваться. Две посетительницы — аппарат они вручили своему престарелому попутчику — встали бок о бок под балконом, на фоне его железной решетки. Господину же, лицо которого все съежилось вокруг зажмуренного глаза, по-видимому, недоставало опыта в обращении с техникой.

Вдобавок он все никак не мог решить, повернуть ему камеру вертикально или оставить в горизонтальном положении. Фотообъекты терпеливо ждали. Выглядело это так, будто оба лица с застывшими на них улыбками уже приготовились к переходу в вечность, а фотограф намеревается сделать их посмертные маски. Обе женщины смотрели в объектив так сосредоточенно, словно оттуда и правда с минуты на минуту должна вылететь птичка. Томительное ожидание увенчалось всего-навсего слабой вспышкой — и увековечение состоялось.

Апогеем экскурсии (я наблюдал за происходящим, готовя себе чай) стал осмотр колодца. Присутствующие обступили сруб. Воцарилась напряженная тишина, и вот Шикеданц стал торжественно сливать в недра шахты содержимое жестяной бадьи. Все благоговейно замерли…

Свершилось! По прошествии долгой паузы вода, очевидно, достигла-таки дна, что ознаменовалось энергичными кивками голов и восторженными рукоплесканиями. Тем осмотр и закончился. Немного погодя автобус, неторопливо покачиваясь, уже увозил любопытных обратно в город.

Я ощущал взгляды публики на своем затылке.

Бургомистр как раз освободил трибуну и кивнул мне. Стакан воды поспешили поменять.

Я встал и пошел вперед. Аплодисменты не стихали. На полпути встретил бургомистра. Короткое рукопожатие, затем я быстро взбежал на сцену по маленькой лесенке. Блеклые цветы у подножия трибуны не столько украшали ее, сколько уподобляли происходящее некой траурной церемонии. Я положил книгу и отпил из стакана большой глоток.

Вначале у меня мелькнула мысль, не стоит ли мне вскользь сослаться на речь бургомистра. Сказанное им о Вюлишхайме — что большинству населения страны он известен исключительно как «Вюлишхаймский треугольник», в основном, увы, из сообщений об авариях и пробках в разгар отпусков, а отнюдь не благодаря его культурно-историческим традициям — могло бы стать неплохим отправным пунктом.

Но я все же оставил эту идею. Просто повернулся к бургомистру со словами:

— Благодарю вас.

Потом отвесил легкий поклон и начал.

Чтение шло удачно; я был доволен и воодушевлялся все больше. Время от времени и смешки раздавались. Я же улыбался, наслаждаясь вниманием аудитории. Даже в том месте, при чтении которого мне на глаза обычно самым непостижимым образом наворачиваются слезы, на сей раз все обошлось, я миновал его с совершенно сухим взором.

После чтения пришлось раздавать автографы. Издательство прислало целый ящик книг. Продавщица срывала с них предохранительую пленку и клала передо мной экземпляры в раскрытом виде. Я быстренько один за другой ставил подписи.

Заминка случилась только один раз. Какая-то пожилая дама попросила меня сделать надпись: «Для Вилли к 70-летию». Я сплоховал: почерк у меня прескверный, в результате страница украсилась корявым росчерком, где ничего не разберешь, кроме цифры «70». Явно растроганная, дама поблагодарила меня за именное посвящение.

— Но как же иначе! — вскричал я, словно мы с Вилли были старыми, неразлучными друзьями, чуть ли не единокровными братьями.

Когда стопка книг была обработана, ко мне подошел господин Ваннзик, бургомистр. В малом зале ратуши еще намечался прием для избранных гостей.

Вступив в пиршественный зал, я перво-наперво окинул стол орлиным взором, задержав его на бутербродах с семгой. Разговоры сотрудников витали вокруг, не задевая меня; в тот миг все мое внимание сосредоточилось на овальном серебряном блюде с вожделенными бутербродами. После трудов праведных меня посещает легкое чувство голода, при надобности я, впрочем, могу без особого труда совладать с ним.

Моя позиция относительно стола была не так уж плоха, и я подбирался к нему все ближе, повинуясь зову нежно-розовых кусочков филе, белоснежных шапочек хрена со взбитыми сливками, обсыпанных укропом и обложенных дольками лимона, и стоило мне очутиться на расстоянии последнего, решающего шага от еды, непременно находился кто-то, кто преграждал мне путь («Что же вы стоите здесь в полном одиночестве?»), норовя втянуть меня в глубокомысленную беседу о современной литературе, Вюлишхайме, его достопримечательностях или еще о чем-нибудь в этом роде.

Я терпеливо слушал, не спуская, однако, глаз с бутербродов.

Никто, похоже, не замечал, что пока уплетают угощения все остальные, и только я по-прежнему стою с фужером шампанского, недопитого после приветственной речи. Шампанское тем временем успело нагреться от моей руки и печально колыхалось в бокале.

Между тем дама из министерства культуры, чье имя я постоянно забывал, упорно объясняла мне, что на самом деле в глубине души она дитя восемнадцатого века — так влечет ее тогдашняя музыки и живопись — и что исходя из этого, она, в принципе, верит в реинкарнацию.

— Может быть, мои слова звучат глупо? Вы так не считаете? — внезапно всполошилась она, испуганно выпучив на меня глаза.

— Нет, что вы, ни в коем случае, — поспешил заверить я, и только мой живот издал злобное урчание.

Все прочие откровения дамы я выслушивал с той же серьезной, сумрачной миной; моими помыслами владел мучительный вопрос: кто из присутствующих следующим отправит себе в рот один из моих бутербродов. Хищно следил я за тем, как тает выставленное в мою честь угощение…

Внезапно я осознал, что особа из управления по культуре жмет мне руку. И благодарит за невероятно интересный разговор, который дал ей много нового. Она и подумать не могла, что я столь открыт и доступен для общения. К сожалению, сейчас она должна позаботиться о гостях из-за границы, а потому просит ее извинить.

— Ну, разумеется, — любезно промямлил я и обернулся… Передо мной, словно из-под земли, воздвигся крупный бородатый мужчина; мысленно я уже прощался с последними надеждами. Положение становилось критическим — я как раз успел углядеть, как с блюда исчезает очередной бутерброд.

— Я имею честь вдалбливать немецкий местным гимназистам, — представился незнакомец, виновато ухмыльнувшись в свою бороду. В общем и целом он производил впечатление потрепанного студента образца 68-го года. Однако, по-видимому, я сильно заблуждался на его счет! Учитель, как оказалось, не более меня жаждал пускаться в длительные рассуждения. По прошествии краткого мига, в течение которого мы молча улыбались друг другу, он отвесил легкий поклон, обратил ко мне свою широкую спину и… схватил последний бутерброд с семгой. Он смачно вонзил в него зубы, и, не забыв одарить меня очередной дружеской ухмылкой, направился к другим гостям.

— Похоже, вы удивлены?

Я был удивлен.

Рядом со мной возник низкорослый человек. Я уже и раньше заметил, что он крутится поблизости, при этом подавая мне непонятные сигналы: то нервно подмигнет, то покачает головой.

— Вы все еще ненавидите меня? — понимающе осведомился он.

Я всмотрелся в него, прикидывая, не стоит ли мне и впрямь его возненавидеть. В голову ничего не пришло, и я великодушно покачал ею. Мужчина ответил мне тем же, будто копируя мой жест, но в его искренность все же не веря. Он изучал меня. Глаза узко прищурены, лицо напряжено, словно искаженное болью.

— «Раздувание скандалов как способ саморекламы второсортного эпигона», — подсказал он. — Не поверю, что вы могли простить мне это. Ведь это стояло в подзаголовке «Литературного обозрения». Помните? Мое имя Гефлер. Ганс Гефлер.

Он выжидательно смотрел на меня.

Не помогло даже то, что представился он в стиле агента 007 («Меня зовут Бонд. Джеймс Бонд»); Гефлер… Эта фамилия не говорила мне ровным счетом ничего.

Должен ли я теперь покачать головой, как того требовала горькая истина? Но у меня не было ни малейшего желания лишать этого человека, возможно, последней, пусть иллюзорной, радости жизни. Итак, я кивнул, притворяясь, будто в моей памяти лишь теперь стали оживать непотребства господина Гефлера во всей их красе.

Однако ему этого показалось мало. Его взгляд, полный ожидания, был прикован ко мне. Казалось, он молит о помощи.

Взгляд этот меня более чем тронул — потряс.

Чего еще хочет этот коротышка?! Я склонил голову набок. Мне что, теперь заорать на него…

«Ну ты, жалкий маленький мазохист!»

…Вытряхнуть его, что ли, из пиджака? Или совершить еще что-нибудь в этом роде?

Я скорчил полную презрения мину и едва слышно пробормотал:

— Ах, так это вы!..

Гефлер буквально вобрал в себя эти слова, пожирая меня своими огромными глазами, затем бодро кивнул. Он явно испытал облегчение.

— Я знал. Знал, что не простите.

Удовлетворенный, полюбовался своим пивом на просвет, затем кивнул мне, воинственно поднимая бокал:

— Ваше здоровье!

— И ваше, — ответствовал я.

Гефлер одним глотком выпил все до дна, сказал «А-а-а!» и вытер ладонью оставшуюся на губах пену. Я опрокинул в рот тепловатое шампанское. Каждый из нас думал о своем. По крайней мере я.

— Ваша последняя книга все еще лежит у меня дома, в стопке рецензий.

— Очень рад, — процедил я.

Широкая улыбка фактически заслоняла остальное его лицо.

— Всегда хотел задать вам один вопрос, — заговорил Гефлер немного погодя. — Вы уже читали Дериду?

— Я неопределенно хмыкнул.

— Этот текст, как, впрочем, и каждый, является лишь предпосылкой. Ведь, по сути, прямое его назначение — стать поводом для интерпретации.

Что прикажете на это отвечать? Я глубокомысленно кивнул.

— Только не говорите, что полностью со мной согласны!

— Конечно, разумеется, согласен! А вы-то как думали?!

Загадочный Дерида, очевидно, был чем-то вроде святыни для Гефлера и его сомнительных подельников, однако это обстоятельство отнюдь не означало, что его речи следует воспринимать как один сплошной бред. Напротив — то, что он сказал насчет интерпретации, даже показалось мне достойным внимания. Я подумал об энслиновском тексте и решил, что, когда закончу сценарий, непременно ознакомлюсь с Деридой.

Отступив таким образом от изначальной темы нашей беседы, господин Гефлер, похоже, утратил ее связующую нить. Он принес еще пива, причем нам обоим. Мне это показалось весьма любезным, и мы приятельски чокнулись.

Затем, однако, Гефлер постепенно снова начал мрачнеть. Служба службой, выпивка выпивкой. Так вспомним же о службе. Он озабоченно косился на меня:

— Поймите, здесь никогда не было ничего личного. Но я не имею права щадить вас. Это в ваших же интересах. Говорить правду — мой долг.

— О, прошу вас, только без колебаний.

Криво улыбнувшись и пробормотав «Что ж, вы еще обо мне услышите», Гефлер удалился.

Немного погодя бургомистр увлек меня в дальний конец зала, где у прохода рядом с колонной собралась большая часть гостей. Неожиданно я очутился в окружении мафии местного значения и, невзирая на свое твердокаменное намерение после чтения по возможности стушеваться, теперь был вынужден отвечать на всевозможные вопросы.

Как мне понравился Вюлишхайм?

Боже! Как раз по дороге в ратушу, минуя фасады средневековых зданий, приведенных в более или менее пристойный вид, проходя маленькими улочками с такими названиями, как «Фляйшхауергассе» или «Зальцгассе», я вдруг подумал, что Вюлишхайм не более чем очередная клонированная версия одного и того же, раз десять уже виденного мною городка.

— Как вам сказать? — начал я. — Что до старого города, сложно понять, на втором ли он дыхании или при последнем издыхании.

Мне это показалось смешным. Или по крайней мере уместным. Странноватый ответ, который, как мне представлялось, вполне мог сорваться с уст писателя. Не сказал бы, однако, что шутка удалась на славу.

Лишь Гефлер, моя верная тень, понимающе кивнул, словно отметил, что от меня — учитывая мое духовное состояние — ничего более путного ожидать и не стоило.

Дама из управления по культуре пожелала узнать, работаю ли я здесь, в Вюлишхайме, над очередным произведением.

Я пристально глянул на нее:

— Вынужден вас разочаровать — да, работаю!

Взгляд мой скользнул по Гефлеру, бровь которого едва заметно дрогнула.

— А можно ли узнать, о чем пойдет речь в новой книге? — полюбопытствовал учитель немецкого.

— Собственно говоря, нет, — тихо ответил я. — Но если это останется между нами, я отвечу: речь пойдет о Лафатере.

Учитель выразил понимание.

Кто-то полюбопытствовал («Надеюсь, такой вопрос не покажется вам излишне прямолинейным?..»), как я намерен распорядиться Вюлишхаймской Почетной стипендией.

— Не хотелось бы вас разочаровывать, но, говоря откровенно, я скорее всего ее потрачу.

Даму из управления культуры ответ привел в восторг, что она и продемонстрировала несколькими хлопками, прозвучавшими, кстати сказать, довольно фальшиво.

Примерно так оно все и продолжалось.

Я не был пьян, вовсе нет. Просто за весь вечер мне так и не удалось по-настоящему ничего съесть. Видимо, поэтому — несмотря на то, что внешне я все еще производил впечатление вполне собранного человека, — в голове уже заметно шумело, мысли путались.

Таким образом, отвечая на вопрос учителя немецкого о значении и роли, сыгранной Лафатером в «Буре и натиске», я сорвался ни много ни мало на прочтение импровизированного реферата, основная суть которого сводилась к следующему: «Большинство людей имеют обыкновение и даже пристрастие заниматься вещами, в которых они ровным счетом ничего не смыслят. Я называю такие порывы отбросами утопии».

Всем это показалось весьма занятным. Мне, кстати, тоже.

Затем со мною вздумалось побеседовать продавщице книг. Началось с очень милой болтовни о том о сем. Но вдруг:

— Всегда приятно послушать самого автора. Хотя профессиональный актер, разумеется, прочел бы все это лучше…

Не имея на то ни малейшей причины, я одарил ее приветливой улыбкой. Но она быстро растаяла.

— Вы никогда не думали о том, чтобы брать уроки; риторики?

Я растерянно уставился на женщину, которая еще несколько секунд назад казалась мне вполне симпатичной и с которой я, памятуя тот факт, что мое Вюлишхаймское изгнание должно продлиться около трех месяцев, уже втайне связывал самые шальные планы на будущее. Внезапно я взглянул на нее абсолютно трезво. «Боже, мадам, как ужасно смотрятся эти жуткие: очки на вашем лице!»

— В этом нет ничего постыдного, — осторожно заверила она. — Просто жаль, что многие авторы зачастую чуть ли сами не губят свой текст, когда плохо его читают. Подумайте об этом.

Я согласно кивнул. Да, конечно, об этом можно поразмыслить. Почему бы нет?

С какой же несказанной радостью взобрался я поздним вечером обратно в свою каменную обитель, подальше от остального человечества.

Полный разгром! Отступление по всей линии фронта! Глаза бы ни на что не смотрели — я увидел лишь кровать, в которую позволил себе свалиться. Она заскрипела. «Попробуйте, впору ли вам этот гроб?» — кажется, такой была моя последняя мысль перед тем, как я, накрывшись одеялом с головой, стал проваливаться в забытие бездонного, черного сна.

Я лег на дно, окопался в своей крепости. Последовало несколько серых, ничем не примечательных дней, в течение которых — по крайней мере со мной — не случилось ничего экстраординарного. Я напоминал себе мошку-однодневку в янтарном свете октября; зачастую просто недвижно стоял у окна.

Растущий внизу клен однажды решил сбросить красные листья и разметать их вокруг. Теперь он стоял с голыми ветвями и сучьями и уже, казалось, сожалел о том, что раньше времени скинул свой наряд.

Наверху, у верхней рамы окна, поспешно и без оглядки пролетела пара рваных облаков.

Однажды я наблюдал за господином Шикеданцем. Он прервал свои труды и долго, обстоятельно мочился на стену замка. Последние капли увидели свет вместе с легкой дрожью в коленях Шикеданца. Затем управляющий застегнул ширинку и, согнувшись в три погибели над своей тележкой, покачивая ею из стороны в сторону, удалился из поля моего зрения.

Чуть позже на дорожке, кольцом окружавшей замок, я созерцал одинокого бегуна, пытавшегося хоть как-то обуздать свой растущий живот.

Кстати, в тот же день Шикеданц побеспокоил меня, застав, что называется, с пером в руке! Раздался звонок в дверь, я вскочил из-за стола и побежал открывать.

— О, я ни в коем случае не хотел мешать вашей работе! — сказал Шикеданц. При этом его взор, исполненный понимания, устремился вниз. Невольно последовав этому взгляду, застывшему на уровне моего пояса, я обнаружил, что мои пальцы сжимают шариковую ручку.

— Ах, ну что вы, — отмахнулся я и поспешно сунул ее в карман. — Чем могу быть полезен?

Оказалось, завтра в первой половине дня несколько часов не будет воды в связи с профилактическим осмотром водонапорного устройства.

— Никаких проблем, — заявил я и вновь погрузился в работу. А в ней — этот факт за последние дни стал для меня очевидным — таилась масса подводных камней. Передо мной лежала копия «Отчета об Энслине». Теперь я корпел над его заключительными страницами, надеясь почерпнуть из них еще хоть что-нибудь для сценария.

Замечание: никакой растерянности, смятения, дескать «лицо его было спокойным и радостным». А ведь расставляемые Лафатером акценты, напротив, медленно, но верно взвинчивают напряжение. Атмосфера накаляется. Затишье перед бурей. Так и кажется: вот-вот прогремит выстрел!

Тоблер — Тоблерон? Этот текст, хоть и любопытен, изрядно утомляет.

Новый аспект! Впервые упоминается невеста, больная, умирающая. На этом фоне отважный краснокожий заметно блекнет. Вопрос: можно ли еще спасти ирокеза? Поживем — увидим.

Кстати: воду пока не отключат. Насосная служба еще не готова.

В связи с этим — небольшое происшествие. Наткнувшись на упоминание о невесте, я вдруг, к собственному удивлению, вспомнил фрау Сцабо. Попытался во всех подробностях воспроизвести в памяти встречу с ней. Но кое-чего так и не смог вспомнить: что именно она мне сказала, прощаясь. Ведь что-то сказала, но эти слова будто утонули во тьме…

Когда раздался звонок и я, все еще погруженный в раздумья, пошел открывать, внезапно сообразил, что ответ уже буквально вертится на языке. Я распахнул дверь — и тотчас вспомнил! Моя кислая рожа мгновенно просияла, и я тихо, загадочно прошептал себе под нос:

— Кстати, меня зовут Магда.

Шикеданц на всякий случай попятился. Остановясь на площадке перед дверью, он лишь кратко, чуть ли не по-армейски, сообщил мне свежие новости касательно воды («Воду отключать не будут!») и поспешно, более не оглядываясь, пустился в обратный путь.

Сигнал тревоги, требуется готовность номер один. А и никто ухом не ведет!

Дважды повторенное «спокойной ночи!» и две пули — подлежит ли данный факт более глубокому осмыслению? Или все проще — «двойная нить зашивает крепче»? Неясно.

Пуля — свинцовая точка в финале жизненного пути Энслина. Так вот, значит, как все в точности было. И вот что примечательно: ведь в конце концов, двадцать лет спустя, посреди всегда столь мирного, тихого Цюриха, от выпущенной из ружья пули погибнет и сам Лафатер. Оба воссоединились в смерти, и так далее — уж не история ли это романтической любви? Напрашивается ряд вопросов. Перво-наперво следующее. Обстоятельства самоубийства являются кульминационным моментом разногласий Энслина и Лафатера. Все внешние признаки поведения писца (напевание, посвистывание и т. д.) полностью противоречат тому, что Энслин затем совершает. То есть перед нами сомнамбулически не замкнувшийся в себе безумец, одного взгляда на которого достаточно, чтобы понять, что у него на уме, — как раз напротив. Будто перед смертью Энслин пожелал доказать обратное: нельзя определить по лицу человека то, что хранит он в глубине души. Весьма похоже на то.

И вот еще что остается загадкой: как можно нажать на спусковой крючок ружья обутой стопой? Трудновато представить такое. Возможно, речь идет об убийстве, обставленном как самоубийство. Энслин слишком много знал. (О чем?) Все очень уж сходится: нельзя не заметить, что в отстраненности Лафатера от происходящего есть какая-то нарочитость. Его брат перед своим появлением позаботился о том, чтобы собрать как можно больше свидетелей, будто он сам (преступник?) не решался вернуться на место преступления… Или я притягиваю за уши? Не исключено. И все же вопрос о башмаке, спусковом крючке и о том, как это все увязать, остается открытым.

Энслин, вооруженный до зубов… Перочинными ножами! Жуткое, смешное зрелище.

Может статься, это и есть та самая дверь, за которой раскинулось Царство Свободы.

А что, если Энслин был безответно влюблен в Лафатера? (Подобное предположение уже мелькало — смотри выше.)

Прежде чем приняться за очередные наброски, я перечитал последние страницы и в душе окончательно распрощался с ирокезом, который, как мне теперь казалось, был несколько надуман… Итак, я, изредка поглядывая в окно, еще раз призадумался о некоторых вехах жизни Лафатера.

Что я, собственно, о нем знал?

Иоганн Каспар Лафатер родился 15 ноября 1741 года в Цюрихе, предместье Вальдрис, в семье врача Ганса Генриха Лафатера и его жены Регулы, урожденной Эшер.

Окончив Латинскую школу, он начиная с 1754 года посещает коллегию гуманитарных наук, где среди прочего изучает Отечественную историю и политику — его наставником в этих предметах был Бодмер.[9] Прочие науки, которые в той или иной степени следует отнести к разряду «точных» — вроде физики и метафизики, — не внушали впечатлительному юноше ни малейшего интереса. «Лейбниц, Вольф и Ньютон вряд ли что-то добавят к моему благодушию», — говорится в одном из писем восемнадцатилетнего Лафатера с уверенностью, свойственной его возрасту. Он изучает мир, ищет в нем свою стезю. Со временем становится все заметнее, что его сверх всякой обычной меры занимают лица людей, подчас совершенно ему чужих ему. «Одна лишь физиономия какого-нибудь Мюллера, избранного надзирателем или счетоводом — это воплощение грубости и самодурства, — увиденная единожды, была столь глубокой раной для моего сердца, для внутреннего человека, сокрытого в душе моей, что много дней не мог я после того оправиться».

Поначалу это лишь излишняя восприимчивость к тому, что он и сам не в силах описать словами, — немое ощущение. Он все еще не может читать по лицам, ибо язык их ему неведом.

Отдушину и утешение находит он в чтении религиозной литературы, которая вскоре становится объектом его безраздельного внимания. Однажды, как и много-много раз прежде, он читает Библию. Как вдруг фраза, уже читанная сотни раз, внезапно предстает будто в новом свете, становясь для Лафатера неким откровением: «И создал Бог человека по образу и подобию своему».

Лафатер замирает, пораженный.

Если это действительно так, в испуге заключает он, значит, каждый человек — это не что иное, как уменьшенное отражение лика Господнего, а следовательно, изучение человеческих лиц является кратчайшим путем к возможности взглянуть в лицо Господу нашему. Выходит, что путь к Богу пролегает через черты людских лиц.

С этого момента все устремления Лафатера направлены лишь на одно: создание универсальной энциклопедии лиц! Подобный сборник, целью которого было бы служить одновременно познанию как рода людского, так и промысла Божьего, давал возможность изучать людей словно открытую книгу, по малейшим, лишь мельком возникающим на их лицах мимическим признакам.

Каждое лицо — загадка, ожидающая своего часа. Но зачастую ей так и не суждено дождаться. Потому что загадка эта сложна! Бог хоть и присутствует в каждом человеке, но, сказать по правде, прячется он в нем довольно глубоко.

О чем говорит нам, к примеру, угловатый лоб? Или, скажем, — выступающий подбородок? Какой секрет выдают пухлые губы? Что таит в себе тонкий рот?

Вместо того чтобы мучительно биться над этими и другими опросами, в крайнем случае можно было бы просто-напросто заглянуть в библиотеку лиц, изучить универсальный альбом преступников всех времен и народов!

Когда великая мысль озаряет маленького человека, последствия всегда грандиозны. Появляются неизведанные перспективы, возникают все новые возможности применения физиогномики: как в годы учения, в частной и деловой жизни. «На лице каждого начертана его судьба», — утверждает Лафатер, и тут его взгляды совпадают с мнениями фрау Сцабо, вплоть до обучения глухонемых. Однако мысли Лафатера утрачивают последовательность, пугаются. С чего начинать? Каково будет завершение? Пока человек лишь вникает в премудрости чтения человеческих лиц, любой, пусть даже маленький шажок вперед является достижением.

Тем не менее история дает нам некоторые зацепки. Уже в античные времена люди интенсивно занимались физиогномическими феноменами. А с 1532 года во многих частях Германской империи действовала так называемая Каролина — выпущенное императором Карлом «Единое уголовное право», которое в статье 71 предписывает вести так называемый «Протокол жестов». В протокол записывается не только то, что говорит обвиняемый или свидетель, но и то, как он это делает — испытывает ли неуверенность, колеблется ли… При вынесении приговора подобные наблюдения могли быть очень полезны.

К примеру, подсудимый отрицает, что зарубил свою жену топором, но при этом краснеет и непроизвольно скалит зубы: подобные гримасы заставят внимательного судью изрядно призадуматься.

Но и во времена Лафатера вопросы физиогномики витают в воздухе, вторгаясь в повседневную жизнь. Скажем, за неимением в ту пору фотографии, говорящей все и сразу, появляется мода прилагать к письмам вырезанные ножницами силуэты отправителя, дабы адресат мог, не видя, вообразить его себе, мысленно дорисовать намеченный контуром портрет.

Лафатер коллекционирует силуэты, добывает их всюду, где только можно. Он покупает гравюры, в том числе одного из известнейших мастеров тех времен Даниеля Николауса Ходовецкого.[10] Мало того — нанимает нескольких художников, чтобы они делали для него гравюры и рисовали портреты. Все, что удается узнать о характерах и биографиях изображаемых людей, дотошный Лафатер принимает к сведению, и записывает самым скрупулезным образом. В этой же связи он ведет серьезнейшую переписку, а поскольку ни одного письма не отправляет, не сделав с него копии, ему необходимо всегда иметь под рукой писца, точнее — переписчика. Вот откуда взялся и Энслин!

Лафатер пребывает в непрерывных поисках природного закона, согласно которому черты человеческого характера неукоснительно отражаются в чертах лица.

Скривив в улыбке тонкий рот, он выводит важный научный тезис: пухлые губы свидетельствуют о пожизненной борьбе их обладателя с вялостью и мотовством.

Остается лишь собрать все эти темы воедино, и пред нами предстанет идеальный портрет.

Чем более узкий, сжатый, жесткий у смертного лоб, тем сдержаннее и тверже характер. Покатость лба свидетельствует о живости восприятия, богатом воображении, остроумии и такте.

Глаза, в открытом, незажмуренном виде, имеющие удлиненные и заостренные уголки со стороны переносицы, наблюдаются по большей части у людей умных и утонченных.

Широкие носы, будь они вогнутыми, с горбинкой или прямыми, свойственны людям поистине выдающимся.

Губы же всего вернее определяют характер. Твердые губы говорят о его силе. Плавные, изящные линии этих губ, сомкнутых, но ненапряженных, являются верным признаком аналитических наклонностей, невозмутимости, ясности мыслей.

Исследователь смотрит в зеркало.

И что же он видит? Быть такого не может: живым воплощением искомого совершенства является не кто иной, как он сам, Лафатер, — обладатель стиснутого по бокам покатого лба, узких глаз, широкого линии носа, твердых, тонких губ.

В его случае особенно выделяется нос! Подобная форма — к такому выводу пришел Лафатер — говорит о сугубой восприимчивости. Нечто похожее, к немалой своей радости, отметил он и вглядываясь в портрет франкфуртского поэта Гёте: «Первым же делом изумляют положение и форма этого несомненно чуткого, богатого мыслями, теплого лба, пронзительных, влюбленных, мягко очерченных, не очень глубоких, светлых, подвижных глаз, ресниц, осеняющих их с завидным изяществом и великолепнейший, воистину поэтический нос».

Какое-то время отношение Гердера и Гёте к изысканиям Лафатера оставалось весьма скептическим. К периоду с 1775-го по 1778 год предварительный этап работы Лафатера подходит к концу. Издаются «Физиогномические фрагменты для поощрения человековедения и человеколюбия». Четыре тома с множеством различных гравюр.

То, что в названии «человеколюбие» и «человековедение» ставятся на одну доску, свидетельствует о неискоренимых надеждах богослова Лафатера, указывает на его незабываемую, всеобъемлющую тягу к оптимизму — тем не менее эта работа стала сенсацией и снискала огромный успех! Предместье Вальдрис, Шпигельгассе, Цюрих — его адрес становится знаменит, как координаты центра мировой духовности! Несметное количество писем, лавина восторженных отзывов, масса единомышленников. Однако и без критики не обошлось. Иоганн Генрих Мерк пишет Лафатеру 20 января 1775 года: ему-де понравилась в книге прежде всего высокая цена в три каролины, ибо сие исключает общедоступность, а потому и вреда особого не принесет.

Он ошибается. Физиогномика вскоре завоевывает прочные позиции, становится моднейшей темой бесед во всех салонах Европы и одной из самых излюбленных забав высшего света на долгие годы. Лафатер — философ и законодатель моды конца восемнадцатого столетия. Он достиг самой вершины, стало быть, теперь путь его ведет вниз.

Его миссионерское усердие отпугивает прежних друзей. Охваченный безумным вдохновением религиозного фанатика, он пытается обратить в свое учение последних еретиков. Словно проповедник странствует он от двора ко двору. Взгляд его, по утверждениям современников, будто пронизывает насквозь. Наверное, потому, что под маской каждого лица он пытается разглядеть иное, высшее существо. Религиозные верования, воля к действию и абстрактная любовь к человечеству, слившись воедино, образовали взрывоопасную смесь, сжигавшую его душу. Все чаще он занимает отчужденно-метафизическую миссионерскую позицию по отношению ко всем остальным, всему страждущему роду людскому. Им овладевает некое неистовство обличительной любви к ближним.

Уже в 1777 году появляется анонимная листовка следующего содержания:

Между тем Лафатер со временем все больше напоминает такие злорадные карикатуры, распространяемые о нем недоброжелателями.

Там, где теряется во тьме связь души и тела, как некое связующее звено, возникает магнетизм, в ход пускается таинственная природная и духовная сила. Теперь наш герой уже не общается с Гердером и Гёте, а выбирает себе компанию совсем иного пошиба: Калиостро и Месмера.

Когда заболевает его жена, он магнетически воздействует на нее, и в состоянии транса, разговаривая во сне, она сама диктует ему все необходимые методы лечения, которые незамедлительно приводят к полному выздоровлению.

Жена-то здорова, да теперь с самим Лафатером неладно. Болен навязчивой идеей: он — избранник Божий, не более и не менее. В дальнейшем он избавляет мир от скучных и надоедливых рассуждений, ибо гениальность — так он вынужденно признается самому себе — есть нечто, «чему и не обучишь, и не выучишься». Вместо того чтобы публиковать пространные трактаты, он осыпает современников своими короткими заметками. Его вдохновение бьет через край, пугая своей плодовитостью, — оно становится чем-то вроде наваждения. Друзьям, врагам и людям совершенно незнакомым рассылаются сотни карточек с такими фразами, как «От меньшего к большему» или «Господь славит день, а день славит Господа, что равнозначно!». Такими афоризмами и многозначительными сентенциями он щедро одаривает мир. Лафатер ведет себя все страннее и уже вещает, подобно оракулу.

1797 год. — Гёте, некогда добрый друг, в Цюрихе!

«Гёте я видел лишь издали. Ни малейших сношений со мной он более иметь не желает. Впрочем, даже Савл смог превратиться в Павла… Возможно, Гёте еще не безнадежен и может стать христианином, какой — бы смешной ни казалась ему нынче эта мысль…» — печалится Лафатер в одном из своих писем.

Дабы «вооружиться» против подобных поворотов судьбы, Лафатер выводит различного рода правила для познания как себя самого, так и окружающих людей. Например, он делает следующее весьма полезное открытие:

«Как часто, слыша от людей очередную гнусность, впадаю я в искушение, желая отныне презирать человечество в лице всех его отдельных индивидуумов. Однако стоит рассмотреть эту гнусность повнимательней, разложить по полочкам же представшие предо мной обстоятельства, и вижу я, что свершивший гнусность либо бесплодный мечтатель, либо „случайный“ глупец. Открытие „внезапной“ глупости, от наплывов которой порой не застрахованы мудрейшие, лучшие, святейшие люди, позволило мне смириться с природой души человеческой».

Во время французской оккупации Цюриха в сентябре 1799 года Лафатера ранит пуля, выпущенная гренадером из ружья. Незадолго до этого Лафатер принес ему стакан вина и хлеб, но затем вспыхнула ссора. Рана опасна — пуля пробила руку и грудь.

«Я обнимаю тебя, друг! Сам того не зная, ты сделал добро».

Этими туманными словами Лафатер позднее прокомментирует поступок стрелявшего.

Боли от раны зачастую невыносимы. Лафатер теряет силы с каждым днем. Проповеди, которые он усердно пишет или диктует, не вставая со своего ложа, приходится читать другим. Второго января 1801 года он совершает единственный еще возможный в данной ситуации поступок — он умирает.

Время к полудню. Я направляюсь в Вольфенштедт.

Еду в купе с пожилой дамой. Дама, облаченная в плащ, сидит у окна. Я — наискосок, ближе к выходу.

Был вторник, когда я сорвался в многодневное путешествие по Северной Германии. В выходные же намеревался заглянуть в Берлин. «Отпуск на родину». Ему-то я больше всего и радовался.

В момент отправления поезда дама в плаще усердно махала рукой из окна купе другой пожилой особе — возможно, своей сестре. До этого, пока поезд стоял у перрона, каждая из них сосредоточенно смотрела мимо другой. Только когда он тронулся, взгляды их снова встретились, и сеанс махания начался. Создавалось впечатление, будто женщина в плаще пытается стереть изображение провожавшей с мокрого стекла. И действительно, чуть позже предполагаемая сестра, вокзал и промозглая, проржавевшая промышленная зона исчезли, уступив место однообразным, сменявшим друг друга пейзажам.

С таким выражением лица, будто решается вопрос о ее жизни и смерти, дама в купе посвящает себя кроссворду в глянцевом телевизионном журнале.

Я сижу и клюю носом. Мое сознание, вплоть до самых потаенных его уголков, нежится в приятном равнодушии ко всему окружающему. Ландшафт за окном и картина, отраженная в зеркале над рядом кресел напротив меня, непрерывно мчатся навстречу друг другу и беззвучно сливаются в тумане дремоты.

В голове моей крутятся беспорядочные мысли относительно предстоящих чтений — тут дверь купе открывается, и в него протискивается молодая женщина.

Ничего удивительного: видно же, что здесь полно свободного места. Так что ее вопрос, можно ли войти, следовало считать чисто риторическим. Ко всему прочему, след за ней в дверном проеме возникает маленький ребенок.

Я хочу помочь женщине закинуть дорожную сумку и пластиковый пакет на багажную полку. Однако пока места много, она предпочитает оставить их внизу. Вскоре я понимаю почему. Молодая мама начинает по-домашнему обустраиваться в купе. Из пластикового пакета извлекаются игрушки и раскладываются вокруг ребенка, сидящего передо мной. Ладно, почему бы и нет? Я не против.

Но тут начинается: время от времени дитя, незаметно для матери и с отвратнейшим упорством, словно испытывая на прочность, быстро и сильно стукает меня по голени. Реагировать на такое можно по-разному, но «гримаса боли не искажает мое лицо». Только взгляд моих ледяных голубых глаз становится невероятно жестким, сосредоточенным. К сожалению, это не помогает. Поэтому я снова закрываю глаза.

— Смотри-ка, что у меня есть!

Приоткрываю веки и вижу в руках мамаши нечто четырехугольное, разноцветное. Кисти ее рук призрачно белеют на фоне широких рукавов свитера ручной вязки. Ага, похоже, дамочка наконец-то вспомнила о своих материнских обязанностях, чего я в душе не могу не приветствовать.

Я уж возомнил было, что вновь смогу без помех погрузиться в собственный внутренний мир, но тут мама ручной вязки начинает читать. Какое там «читать»! Скорее декламировать: очень громко, чрезвычайно отчетливо и крайне медленно. Ребенка, очевидно, везут в санаторий для тугоухих! Я мягко сжимаю кулаки и вдавливаю затылок в подголовник своего кресла.

Это история двух совершенно дебильных гномов, Шаталки и Моталки, без конца попадающих в какие-то передряги, что в принципе и для нормального-то человека неудивительно, а уж для этих двух недоумков, с учетом их тупости, и подавно!

Однако всякий раз, едва затеплится надежда, что их раздавит паровой валяльный агрегат, положив тем самым безвременный конец идиотскому существованию, или же злая кошка со скотного двора дедушки Мюллера наконец сожрет их со всеми потрохами, в самый последний момент они либо спасаются сами, либо их чудесным образом спасает кто-нибудь другой.

— Чуть было не… — выдыхает Шаталка. — Чуть! — повторяет Моталка.

Это стандартный финал, рефреном завершающий каждую главу их полной удивительных приключений жизни.

По непонятным мне причинам мамочка решила читать все это в лицах. Только что оба весельчака едва сумели удрать из-под газонокосилки, которая обезглавила бы их и раскромсала на мелкие куски.

— Чуть было не… — провозглашает мама все более восторженным голосом, и в те томительные секунды, когда ребенок медлит прореагировать, никак не отзывается на слова матери, я сам уже едва не готов заорать «ЧУТЬ!!!».

Кстати, подвиги гномов и ребенка, похоже, не очень привлекают. Пока ему читают книжку, сам он с невероятно серьезным видом глазеет в окно. По крайней мере в этом вопросе у нас с ним единое мнение.

Я уже подумываю, не попытаться ли перекинуть между нами мостик взаимопонимания — пусть очень коротенький и шаткий, возможно, в ребенке удастся найти естественного союзника и вместе мы заставим мамашу прервать чтение, ее беззаботно чирикающий детский голосок умолкнет, но тут моя слабая надежда рушится. После очередного эпизода этого на удивление бурного гномьего бытия, когда в конце главы парочка дебилов избегает чудом не учиненной стараниями косилки беспощадной и кровавой резни, мамаша захлопнула наконец мерзкую книжонку — и тут, совершенно неожиданно, с уст младенца срывается буквально уничтожившая меня фраза:

— Еще Шаталку-Моталку!

— Ну ладно, раз тебе так понравилось…

И милая мамочка, лукаво улыбаясь, с дорогой душой возвращается к приключениям гномов — нескончаемый бред продолжается.

А ребенок, очевидно, думает вот что: мама занята, значит, и мне можно похулиганить спокойно, долбить по ноге этого типа, то есть меня. Он и правда продолжает! Причем каждый раз наносит удар именно тогда, когда мне кажется, что все наконец закончилось. Опять!

Я подаюсь вперед и приветливо-угрожающе качаю головой: нет-нет-нет.

Ребенок кивает.

По крайней мере на секунду достославное чтение прервано. Я немедленно пользуюсь передышкой и голосом доброго дяди, в обществе которого не надо бы пускаться в путь, спрашиваю:

— Ну, юноша, и куда же мы направляемся?

Мать подсказывает:

— Скажи, что мы едем к бабушке.

Ребенок:

— Бабушка.

Я понимающе трясу головой — и упаси меня боже поинтересоваться, где именно проживает милая бабушка. Наверняка в каком-нибудь жутком городке, в самом-самом конечном пункте следования этого поезда, в стране глухонемых и безумцев.

Замусоленным указательным пальцем мама переворачивает страницу и читает дальше.

Теперь, ко всему прочему, заговорили еще и дождевые черви!

Я бросаю последний беспомощный взгляд на даму в дождевике, сохранявшую доселе абсолютный нейтралитет, но теперь уже и она инфантильно подхихикивает, беззвучно замыкая наш четырехугольник.

Все продолжается.

Поскольку я не горю страстным желанием узнать, что там еще предстоит пережить двум закадычным друзьям Шаталке и Моталке, я демонстративно запускаю руку в дорожную сумку и вынимаю оттуда том переписки Лафатера с Ленцем.

Мамаша это замечает и, даже не думая умолкнуть, привечает меня бодрым кивком, словно это она своей идиотской декламацией подвигнула меня к дельной мысли о разумном времяпрепровождении.

Мне приходится держаться за книгу обеими руками. Я сжимаю ее изо всех сил, словно норовя придушить.

Пытаюсь читать, но естественно, сконцентрироваться ни на чем не могу. Два омерзительных гнома незримо шатаются и мотаются по страницам моей открытой книги, все смешивая и спутывая. Меж строк просачивается издевательское хихиканье злобной и гадкой нежити! Я теряю рассудок! Черные буквы у меня на глазах бледнеют от ужаса, сходят с ума и впадают в кому. Как безумные, без всякой взаимосвязи, мечутся они по бумаге.

Почему на железной дороге не введут всеобщий запрет на разговоры? Разве не имелся раньше в каждом купе отдельный стоп-кран? И огнетушитель?

Мне жарко! Я дико озираюсь по сторонам! Прикидываю, не стоит ли мне без всякого предупреждения, в качестве возмездия за столь явное равнодушие и отсутствие солидарности прочесть пожилой даме в дождевом плаще пару-тройку писем Лафатера Ленцу? Громко и отчетливо, беря пример с мамочки? Дабы она все хорошенько усвоила!

Воображение рисует яркую картину — миг торжества, своим искрометным злорадством хотя бы на несколько минут дарующий мне силы и душевный покой.

И все же я решаю воздержаться. Закрываю книгу и набиваю трубку.

— Но здесь для некурящих, — раздается голос. Это дама в плаще.

— Знаю. Я ведь только набиваю ее.

— Просто я всегда езжу в вагонах для некурящих!

— Я тоже, — отвечаю я, выбираюсь из купе и поспешно удаляюсь.

На поверхность шипящей зельтерской поднимались все новые крохотные жемчужины, искрясь в круглом свете настольной лампы. На краткий миг они застывали в воздухе, а затем бесследно исчезали, уступая место своим новым собратьям. Захватывающее зрелище, в наблюдение которого я целиком погрузился. Примерно так, наверное, следовало представлять себе арену бродячего цирка.

Стакан с газировкой и настольная лампа стояли на шатком невысоком столике в глубине «Книжной лавки Бенно» — в четырехугольном помещении, отгороженном от торгового зала тремя книжными полками с тематическими подборками: «Досуг», «Животные» и «Женщины».

— …родились и выросли в промышленном регионе Центральной Германии, — вещал голос. — Колыбель немецкой классики Веймар[13] находился в непосредственной близости от вас. Можно сказать, у вашего порога! Такое обстоятельство не могло не сказаться на дальнейшей вашей судьбе. Сами флюиды этого уникального места и все, что мы привыкли связывать с понятием «Веймар», снова и снова становится для вас в последующие годы творческой отдушиной, но в то же время и почвой для споров и пересудов в кругах литературных критиков. «Классика необходима нашей душе, как гигиена нашему телу», — однажды сказали вы с иронией стороннего наблюдателя, и в этих словах есть немалая доля правды. Прежде всего я сейчас говорю о вашей книге «Гёте. Очерк». Она, кстати, издана также и в мягком переплете, вы можете увидеть ее в зале, на прилавке.

Я пригубил минеральной и с интересом слушал, как Бенно, хозяин заведения, начинал вечер вступительной речью.

— Однако давайте проследим последовательность событий вашей биографии. Учеба. Затем работа в разных — следует отметить, что действительно очень разных — местах. Наконец, в 1981 году, поступление в аспирантуру Лейпцигского университета под началом профессора Кранебиттера. Занятия, однако, остаются незаконченными. В 1983 году вы решительно порвали с тем, что в одном из радиоинтервью с присущей вам иронией назвали «наукой народных предприятий». И все же то, что на первый взгляд воспринимается как крах — мы здесь, на Западе, назвали бы это концом карьеры, — на самом деле давно носилось в воздухе. Уже своим дебютом, новеллой «Почему опять я?», вы обращаете на себя внимание узкого круга читателей. Затем…

Обычно эта часть вызывала во мне наибольшую досаду. Я ерзал, не находя места, и либо закрывал глаза, благо не знал, куда их девать, либо с окаменевшей физиономией пропускал все эти банальности мимо ушей. Но сегодня произошло нечто новое! Я понятия не имел, из каких источников книготорговец почерпнул немалую долю той информации, которую теперь использовал, чтобы представить меня гостям.

Многое из сказанного Бенно и для меня оказалось полнейшим откровением. Как, например, этот перл насчет классической гигиены человеческого туловища.

Я глубокомысленно кивнул — мол, все это и впрямь крайне любопытно.

— За свои работы вы получили множество наград — последней из них стала «Вюлишхаймская почетная стипендия», с которой я вас от души хотел бы поздравить здесь и сейчас. Надеюсь, я ничего не забыл?

С улыбкой пожав плечами, я слегка разрядил атмосферу.

— И все же, прежде чем мы перейдем к основной теме сегодняшнего вечера, позвольте мне небольшую реминисценцию. — Книготорговец снял очки. — В вашей книге о Гёте есть одно место, которое мне особенно запомнилось.

Он снова водрузил очки на нос и прочел небольшой отрывок, где шла речь о том, что, разумеется, лишь в действии, в происходящей драме характеры персонажей Гёте приобретают истинные очертания, так распознать их удается лишь постепенно — он «создает, чтобы владеть».

— Возможно, сами вы уже и забыли этот пассаж, — продолжал Бенно, глядя в мое оторопевшее лицо, причем в голосе его проступил оттенок снисхождения. — Для меня же, для меня эти строки всегда имели огромное значение.

Я ответил кивком, а он как раз на миг прикрыл глаза.

Верно, этого отрывка я давно не вспоминал. А ведь напрасно — небезынтересное наблюдение, особенно контрастирующее с лафатеровской темой. Ведь тот, другой просто считывал характер, запечатленный в чертах лица так, будто он неизменен во всех жизненных ситуациях.

Я тут же внес в свои записи соответствующую пометку.

— Но сейчас вернемся к реальности. Сегодня вы прочитаете нам отрывки из «Кочевников расставаний», романа, в отдельных главах которого, как написал некий критик, весьма неординарно трактуется тема разлуки. — Прошу вас!

Его длань простерлась ко мне. Зазвучали аплодисменты.

Под стихающие хлопки книготорговец добавил:

— Не хочу забегать вперед, но надеюсь, ближе к концу нашей встречи вы также согласитесь ответить на некоторые вопросы…

Он одарил меня улыбкой, и я холодно осклабился в ответ.

Начал я, как обычно, с энергичного вступления ко второй главе: «Сидя с моей гологрудой женой, эскимоской Йо-Йо, в нашей прекрасной яранге, на шкуре белого медведя, невольно вспомнил я слова моей бабушки из Радебойлера, с улицы Эрнста Тельмана: „Никогда не говори „никогда““».

Проводя свои чтения, я всегда пекусь о том, чтобы как можно дольше тянуть оговоренное время. Откровенные сигналы публики, немые крики о помощи, такие, как шарканье ног, нервное протирание очков, гримасы досады на лицах, красноречивые взгляды книготорговца на часы и т. д., — все это я игнорирую. Я этого просто не вижу в упор и продолжаю безжалостно зачитывать. Смысл моих действий очевиден: таким образом я хочу вымотать публику, дабы по возможности избежать финальной дискуссии с залом или по крайней мере свести ее продолжительность к минимуму.

Иногда, с тихим вздохом закрывая книгу, я не знал, стоит ли воспринимать одобрительные хлопки зала как комплимент или это просто взрыв облегчения, что я наконец заткнулся.

— О, похоже, я слегка позабыл о времени…

Этой фразой, обращенной отчасти к публике, отчасти к моим часам, я обычно завершал выступление.

— Что вы, ничего страшного, — бестрепетным тоном успокоил меня книготорговец.

Творческий вечер близился к завершению.

Только что я в очередной раз прочитал до боли грустное место, где главный герой ищет свою тапочку, не находит ее, точно буйнопомешанный, мечется по полу на четвереньках и тщетно пытается прокусить ковер — момент нервического ослепления! Иначе он бросил бы эту затею, потому как, придя в себя, осознал, что это вовсе не ковер, а линолеумное покрытие с рисунком.

— Я хочу умереть, — внезапно произносит наш печальный герой, совершенно вымотанный и разбитый.

А жена ему отвечает:

— Пока еще есть желания, ничто не потеряно!

В этом месте публика, как всегда, заливается смехом. И как всегда, мне неясно, что ее так забавляет. Человек распростерт на краю пропасти. А мы над этим смеемся. Нам не дано понять, что вместе с любимой тапочкой он вполне может потерять и рассудок.

Я казался себе актером, бездарно исполняющим роль самого себя. Читал текст, некогда мною самим написанный, но его суть, не говоря о мелких подробностях, давно уже стерлась из моего сознания. А я делал вид, будто до сих пор все прекрасно понимаю; будто текст этот рождается на свет только сейчас, в момент прочтения.

И все же, дабы не превращаться в безвольного раба собственных былых фантазий, я позволял себе всевозможные вольности. Дело в том, что я обнаружил одну закономерность. Про себя я называл ее «законом креативного поворота». Говоря проще, я заметил, что многие фразы становились гораздо лучше, несомненно выигрывали — скажем, приобретали глубину, — если вы всего-навсего переосмысляли их с точностью до наоборот. Например, такой плоский, заезженный вечными повторами пассаж, как «Быть или не быть, вот в чем вопрос», на котором большинство даже безупречных актеров регулярно обламывало себе зубы, загадочным образом приобретал значимость в слегка отредактированном виде, например: «Быть или не быть, — это не вопрос».

Этим вечером я, кстати, впервые уразумел всю полноту финальной фразы седьмой главы, которой я уже много раз заканчивал чтение «Кочевников расставаний». Глупая, всезнающе-фельетонистская ухмылка, с которой я обычно произносил эти слова, пропала бесследно, и наряду с еще свежим воспоминанием о Шаталке и Моталке в душе моей зародилось мрачное, глубокое понимание:

«Лишь будучи отшельником, можно стать истинным человеколюбцем».

Ровно через час и двадцать пять минут (я засек время) мое выступление подошло к концу.

Бурные аплодисменты, затем тишина. Можно даже сказать, гробовое безмолвие.

— Позвольте мне, дабы растопить лед молчания, задать вам первый вопрос.

Поднялся мужчина во втором ряду. Пока я читал, он то и дело что-то помечал, а теперь усердно разминал пальцы.

— Прошу, — ответил я и одним глотком осушил стакан.

— В третьей главе вы подробно описываете, как главный герой переезжает в другой город. Описание тонкое во всех деталях — мне очень понравилось. Но почему — это как раз и есть мой вопрос, — почему вы только попутно, вскользь упоминаете о «горестной потере»?

Я с неподвижным лицом уставился на спросившего. Горестная потеря?..

— Я хочу сказать, — добавил он, понижая голос, и снова поднялся, — что не могу себе объяснить, почему вы так… В некотором роде вы через это просто перешагиваете! Однако затем, в одиннадцатой главе, оно играет решающую роль…

— Да, мне ясен ваш вопрос, — резко перебил я, и мужчина поспешил опуститься обратно на стул.

Контратака, неожиданный переход в наступление — только это могло меня спасти! Верно, верно, черт побери! Я и сам то и дело спотыкался об это место.

— И на него есть несколько вариантов ответа, — тянул я, откидываясь на спинку стула.

— Во-первых… — я окинул присутствующих взглядом человека, не понимающего, почему он не слышит аплодисментов, — это… хм… только деталь. Она не казалась мне значительной.

Мужчина, высоко подняв брови, кивнул мне с видом заговорщика.

Ладно, но ведь ответ так до сих пор и не прозвучал. Каким же он будет?

Я склонился вперед, пристально глядя на своего чересчур внимательного слушателя, этого странного человечка «Сесть-встать»:

— Но заметьте: именно упоминание вскользь заостряет ваш интерес как раз на данном пункте. Читатель знает… — я кратко, но бурно прокашлялся, — что… этот момент… имел место. И вдруг я обхожу его стороной. Почему?

— Но вы вовсе не обходите его стороной! — упорствовал назойливый возмутитель спокойствия; на всякий случай вскакивать он на сей раз не стал. — В следующей же главе вы несколько раз задаетесь вопросом о пропавшем диктофоне.

— Вот как? Неужели? — Я огляделся с озорной ужимкой.

Диктофон? Диктофон? Он был зацепкой, но…

— Да, — сказал мужчина, но уже без прежней уверенности.

Видимо, он впал в сомнение: шутка это или я говорю всерьез? А я — я все не мог вспомнить, что там такое было с диктофоном; где-то он и правду фигурировал, но зачем?

— Вы вкратце упоминаете о нем. В придаточном предложении, когда в одиннадцатой главе главный герой пытается реконструировать свое пр…

— В придаточном предложении, — вырвалось у меня с оттенком язвительной укоризны.

— Да, — тихонько подтвердил мужчина.

— Вкратце? — спросил я неожиданно резко.

Он кивнул.

— Достаточно коротко, чтобы выглядеть недосказанностью?

Тут он замялся.

Я ринулся в наступление — заговорил голосом прокурора на перекрестном допросе в американском фильме пятидесятых годов.

— Итак, достаточно коротко, — я неумолимо уставился ему прямо в глаза, — чтобы можно было назвать это недосказанностью! Вы ведь со мной согласны, не правда ли?

Мужчина снова кивнул, на сей раз почти виновато.

Я же сурово кивнул в ответ.

Не стерпев, вмешался книготорговец: не могли бы мы открыть публике суть нашей «беседы знатоков»?

— Хорошо, — сказал я, — охотно, — и попытался бросить еще один косой, пронзительный взгляд на своего оппонента. Тот уже исчез: поспешил раствориться в толпе. Но, не желая так просто его отпускать, я высказал еще пару мыслей о том, что именно недосказанность чего-либо тем выразительней это что-то обрисовывает… Давний опыт, в немалой степени связанный с цензурой. Скрупулезно вырезанная деталь оставляет отверстие как раз необходимого очертания, и все такое прочее.

Чуть было не… — пропыхтел Шаталка, едва я успел закончить фразу. Да уж, подумал я. Чуть в угол не загнали.

Увы, нельзя сказать, что этот простоватый маневр, предпринятый с отчаяния, не отразился на дальнейшем ходе беседы.

— Возможно, здесь сыграл роль еще и ваш гэдээровский опыт? — поинтересовался хозяин заведения.

Я озадаченно взглянул на него, затем неопределенно покачал головой, надеясь тем и отделаться.

Возникла небольшая пауза.

— В ГДР вы подвергались преследованиям как автор? — внезапно спросила пожилая дама, немного отойдя от темы, но, видимо, решив внести в предыдущий вопрос окончательную ясность. Лицо у нее было совершенно багровое.

— Нет. — Я снова замотал головой. — Только не в ГДР.

Опять воцарилось молчание.

— Или вам трудно об этом говорить? — осведомился книготорговец тоном заботливого доктора.

Я уже хотел благодарно ему кивнуть, но тут, к счастью, в голове у меня пронеслась фраза, которую я как-то раз слышал в вильмерсдорфском кабаке. Причем именно из авторитетных уст восточногерманского коллеги.

— Нет, — тихо ответил я, — я не из тех людей, что оставили в гардеробе собственную биографию.

Из публики донеслось одобрительное бормотание — я насладился этой неожиданной реакцией и был едва ли не готов раскланяться, как актер после коронной реплики.

Хотя должен отметить, что сам я не считал эту фразу чем-то из ряда вон выходящим. Упрямый осел, а еще испытываю гордость, что столь равнодушно пренебрег, возможно, единственным в жизни шансом. Впрочем, это вопрос спорный, и мнения здесь могут быть разные. К примеру, тот дядюшка с телевидения за нашим столиком, в кабаке. На него слова о гардеробе произвели такое глубокое впечатление, что, подняв глаза от своей сковородки с сицилийской рыбой, он немедленно ударил по рукам с моим стойким коллегой, завербовав его для работы над бесконечным телесериалом о больнице.

Не стоит ли мне теперь все же вернуться в колею «Восток—Запад»? Изобразить из себя смятенную духом, запоздало вернувшуюся домой из бывшей ГДР жертву репрессий? Конечно, так я мог бы избежать некоторых коварных вопросов. Но становиться одной из гавкающих о немецко-немецком единстве собачонок, специалистом по осознанию себя гражданином своей старой-новой родины — нет, к этой роли меня как-то не тянуло.

Так на чем я, собственно, остановился?

— Вы хотите сказать, человек всегда может сохранить внутреннюю свободу? — подобно суфлеру, подсказал мне исполненный понимания мужчина, сидевший справа от багроволицей дамы. Очевидно, он был ее мужем, судя по тому изумленному взгляду, который она на него бросила.

— Да, примерно так.

— То, что вы говорите, очень занимательно, — сообщил хозяин книжной лавки.

Я кивнул.

— Но возможно, есть еще и другие вопросы — о вашей книге и лично о вас?

Вопросы были. И тотчас завязалась типичная игра в вопросы и ответы, без этого ни одно чтение не обходится. А коль скоро по предыдущим своим выступлениям я уже знал все эти вопросы наизусть, с ответами затруднений не возникало.

— Как вам пришло в голову написать книгу на подобную тему?

Это долгая история… и так далее.

— Не хотели бы вы поделиться с нами некоторыми вашими писательскими секретами?

Прошу вас проявить понимание, так как, сказать по правде, мне бы этого не хотелось… и так далее.

— Как вы воспринимаете сегодня ваши прежние книги?

Знаете, тут все по-разному… и так далее.

— Можно ли еще в наши дни жить писательским трудом?

Как видите, я жив…

Смех, заведомо гарантированный в этом месте, оборвался до срока — вклинилась подтянутая, спортивного вида дама — типаж: вышедшая на пенсию учительница биологии, ныне активнейший председатель местного общества пеших прогулок. Я был прав: так оно и оказалось!

В природоведческом журнале дама вычитала о некоем опыте, проведенном на шимпанзе. Коэффициент их умственной выработки (Задание: «Как добраться до банана, подвешенного за пределами клетки?») целиком и полностью зависел от того, как долго обезьян перед этим не кормили. Голод обострял предприимчивость. То есть чем голоднее, тем умнее. Нельзя ли то же самое — вот ее вопрос — сказать и о людях искусства?

— Еще как, — ответил я, неопределенно улыбаясь.

А сам вспомнил, как, бывало, удрученный превратностями судьбы, тяжелой поступью возвращался домой с распечаткой моего банковского счета, поднимался по лестнице, чтобы наверху, в квартире, следуя законам гравитации, рухнуть на софу и там, наедине с собой, лелеять одинокие умозаключения грандиозных масштабов, увы, до сих пор так и не увидевшие своего воплощения.

Дама расцвела, до упоения довольная тем, что ей буквально удалось раскрыть остальным слушателям глаза на взаимосвязь природы и человека. Только Бенно, книготорговец, качал головой. Видимо, ее вопрос показался ему циничным. Мне нет. Такова жизнь, дорогой мой Бенно, — в конце концов, я ведь распростерт здесь на казенном кожаном диване, выставленный на всеобщее обозрение.

А в общем, дискуссия прошла без эксцессов, если, правда, забыть об одной особе, начавшей свой вопрос словами:

— В вашей книге «Качели расста…»

— Кочевники, — тихо подсказал я.

Читательница меня не поняла. По залу пронесся веселый гул, и Бенно пришлось прояснить это маленькое недоразумение.

Под конец — я, уже готовый подняться с места, сунул руку в карман, чтобы взять трубку, — еще одна, с виду испуганная читательница пролепетала:

— Я хотела спросить вас совсем о другом…

— Да, пожалуйста.

— Почему вы пишете?

Не обошлось-таки без острых углов! Как часто я ставил себе цель найти наконец емкий, лаконичный ответ на этот снова и снова всплывающий на поверхность вопрос всех вопросов — так до сих пор и не нашел. Откровенно говоря, я никогда толком не мог понять смысла этого вопроса. На сей раз опять пришлось выкручиваться, но это было принято как должное. В действительности никто и не рассчитывал услышать настоящее объяснение. Это скорее напоминало игру. И моим явившимся-таки кружными путями на свет божий ответом, что на самом-то деле об этом ничего однозначного сказать нельзя, все остались довольны, поскольку ничего другого и не ждали.

После чтения — я как раз собирал вещи — к моему столику подошел молодой человек. У него был еще один вопрос:

— Что, собственно, движет вами, когда вы пишете?

Я долго смотрел на него, размышляя — а и правда, что?

— Знаете, ведь в конечном счете все мы находимся в вечном поиске самих себя. Я сейчас говорю не о свободе и тому подобных вещах. Важно другое — найти собственное «Я».

— То есть идентификация личности?

— Да, можно и так сказать, вполне. Хоть я и не люблю этого термина. Звучит грубо, примерно как «А ну заткнись» или «Кончай с ним». Человек может стать совершенно другим, если будет просто самим собой.

— А вам это удалось?

— Ну да, во всяком случае, я стараюсь.

Либо молодому человеку такого ответа показалось недостаточно, либо у него были еще другие вопросы — как бы то ни было, уходить он явно не спешил. Он рассказал мне, что работает в городском архиве, и немного о том, с чем там приходится сталкиваться…

— Я мог бы об этом целый роман написать!

Звучало угрожающе! А по тому, как он это произнес, можно было поверить, что он не шутит. И действительно, немного позже, когда я попытался указать ему на множество бесценных преимуществ стабильного куска хлеба, молодой человек вдруг объявил:

— Дело в том, что я тоже пишу.

Я отечески потрепал юношу по плечу:

— Ну, вот видите, тогда мне вам больше и рассказывать ничего не надо.

Разочарованно кивнув, он поплелся к своей подружке. Она ждала у входа и теперь тихо ему что-то говорила.

Вечером, в отеле, я сделал себе пометку: в кои-то веки надо все же придумать пару убедительных ответов на вопрос «Почему вы пишете?» и в свободное время хорошенько их заучить.

Заснуть я еще долго не мог.

Вечер выдался неспокойный. Ветви каштанового дерева нервно раскачивались вверх и вниз, превращая мирно горевший на тротуаре железный фонарь в некий маяк, подающий странные, неведомые сигналы.

Около полуночи я снова, как тогда в поезде, стал перебирать письма из лафатеровского архива. Полистал и остановился на октябре 1775 года.

«Ленц! Ты славный парень!» — так начиналось письмо Лафатера от пятого октября. Я это тут же подчеркнул. Подобное обращение с его стороны было для меня полной неожиданностью.

А потом еще вот что: концовка! Текст, написанный иероглифами — судя по сноске, так и не расшифрованными. И все же эти символы, на которые я таращился покрасневшими, усталыми глазами, казались мне знакомыми. Нечто подобное я уже когда-то видел. Вот только не мог вспомнить где.

Пожалуй, подумал я и зевнул, пора написать подробнейшее письмо Магде Сцабо.

— У тебя не очень много времени, — задумчиво сказала Магда. — Пойдем ко мне?

Включился зеленый свет. Я кивнул. Дежурный засвистел. Я взял свой багаж, и поезд тронулся. В точности по расписанию. Я оставил чемодан и пальто в камере хранения на вокзале, и мы сели в такси.

Все произошло довольно неожиданно!

Накануне вечером, уже засыпая и цепляясь за последние беспорядочные нити разумных мыслей, я вдруг подумал о Магде Сцабо и тем самым словно бы привел в действие некое таинственное дистанционное управление: утром она позвонила мне в отель. Я еще сидел в столовой, когда меня вызвали к стойке регистратора.

— Привет, это я, Магда. Магда Сцабо.

Я сглотнул — в пищевод проскочили остатки бутерброда.

— Мне сказали, ты весь в разъездах, я и подумала, что мы могли бы увидеться, по крайней мере ненадолго. Тебе ведь по дороге. Я бы тебя встретила на вокзале.

Даже не поленилась выяснить, на какой поезд мне надо будет пересесть, чтобы вовремя прибыть в Берлин!

Откуда она вообще все это узнала?

Чуть позже, в номере отеля. Я еще раз сменил рубашку. По такому случаю лучше надеть зеленую! Открытый чемодан уже лежал на кровати. Рубашку натягивал через голову, стало быть, ничего не видел, а потому, что закономерно, не преминул стукнуться коленом о дубовый столик. Сие исторгло у меня крик, лишь слегка приглушенный рубашкой, а также побудило к ритуальному танцу по всей комнате на одной ноге. И тут я понял: ну конечно, она, должно быть, позвонила в вюлишхаймское управление по культуре. Там я оставил адреса отелей и их телефоны на случай, если Хафкемайер вздумает меня разыскивать.

Хорошо, я был не против. Особенно учитывая то, что она предложила, если сейчас я не вполне свободен, навестить меня в любое удобное время. Например, в Вюлишхайме. Или же она могла бы съездить на одно из моих чтений.

Нет-нет, вот этого делать не стоит. Уж лучше первый вариант.

Боже мой, подумал я, опуская трубку — какая женщина! Она даже готова поехать за мной. Подобный туризм — неплохой сюжет для фильма-катастрофы.

Такси остановилось перед большим стеклянным зданием.

— Ну, вот мы и приехали.

Удивленный и немного разочарованный, я вместе с ней вошел в штаб-квартиру «Пер Кон». Привратник, мимо которого мы прошли, весьма дружески приветствовал фрау Сцабо; она в ответ лишь холодно кивнула.

Ее кабинет находился на пятом этаже. Очень светлый и почти пустой, если не считать нескольких модных разноцветных стульев, кресел и столов. Беспорядочно стоящие тут и там, они создавали иллюзию, будто помещение еще больше, хотя пространства здесь и так хватало с избытком.

На стене над письменным столом висел предвыборный плакат. Безымянный народный умелец с улицы выцарапал политику оба глаза, превратив его тем самым в ухмыляющегося зомби.

Увидев это, я зажмурился.

— Как у тебя дела? Как продвигается работа над фильмом? — поинтересовалась она и поставила на стол чайные стаканы.

Я попытался по мере возможности устроиться на невероятно жестком, красного цвета приспособлении для сидения и стал рассказывать ей о нынешнем положении вещей.

Однако находившийся подо мной предмет мебели, имея весьма своеобразные представления об анатомии сидящего человека, по мере того, как я говорил, принуждал меня опускаться все ниже, занимая позицию, все более приближенную к лежачей. Очень скоро мое сопротивление выдохлось, и, сдавшись, я разлегся перед собеседницей.

У Магды накопилось много вопросов. Например, играет ли здесь какую-либо роль френология, наука доктора Галля[14] о человеческом черепе, на которую опираются ученые и исследователи нервной системы?

— Косвенную, — ответил я. — Только косвенную.

Ведь на примере Энслина я демонстрировал страдания человека, для которого приговор лицу равносилен приговору самому себе. Да, в данном случае эта тема прослеживается очень четко.

— А кроме того, — добавил я и, приподнявшись, потянулся к своему чаю, — в этом фильме меня прежде всего очень занимает история несчастной любви между ним и той дамой. Ведь она до сих пор видела только его маску.

— Кстати, ты как, еще не надумал? — неожиданно спросила она.

Я вздрогнул. Чай был очень горячий.

— Не надумал что? — переспросил я и подул в чашку.

— Да ничего, — тихо обронила она.

— Ну и… — помолчав, заговорил я, стараясь выдержать прежний непринужденным тон, — как поживает твой, как там его… «Зорро»?

Она слабо улыбнулась:

— Благодарю за вопрос. Хотя из-за него меня чуть не уволили — прекрасно, отлично.

Я выпрямился в своем кресле и, заинтригованный, поставил чашку на стол.

— На прошлой неделе (Магда заговорила чуть ли не шепотом) прошли первые, пробные испытания. Здесь, в этом здании. — Она ткнула указательным пальцем в пол. Камеры слежения у входа были подключены к программе идентификации личностей. Тест на пригодность, можно ли использовать «Зорро» как электронного сторожа…

Сначала, насколько я понял, все шло без проблем. Даже по-прежнему слабое звено системы, так называемый «Комплекс близнеца» (внешнее сходство) и обусловленные эмоциональным состоянием перемены внешности не доставляли особых неприятностей. «Зорро» со стопроцентным успехом узнавал всех приходивших сотрудников «Пер Кон» по загруженным в его память фотографиям, исправно пропуская их через дистанционно управляемую подъемную дверь.

Но потом, около половины одиннадцатого!..

На всех экранах, во всех работающих в тот момент программах нежданно-негаданно возникла надпись: «Осторожно! Приближается посторонняя личность!»

Даже сирена завыла протяжно и печально, как престарелая, беззубая сторожевая псина. Магда ринулась к окну, и тут ей пришлось ухватиться за шпингалет, чтобы устоять на ногах.

Внизу пожилой господин свой «дипломат» он поставил на тротуар, — то навалившись плечом, то при помощи ключа упорно пытался открыть заблокированную электронным замком дверь. Безуспешно. Господин качал головой и кричал что-то в окна, но никто не мог разобрать, что именно. Прядь его растрепавшихся седых волос смятенно развевалась на ветру.

И был это не кто иной, как Фридхельм Шустер, управляющий «Пер Кон».

Уж не система ли это предупреждения сотрудников, заблаговременно подающая им сигнал о прибытии шефа на рабочее место, поинтересовался Шустер немного позже, пригласив Магду на личную беседу в свой кабинет. При этом он коварно поджимал губы, то и дело поглаживая ладонью поверхность своего стола, словно желал убедиться, что по крайней мере здесь все осталось по-старому.

Разговор велся с глазу на глаз, причем глаза Магды по большей части были опущены.

Несколько раз она извинилась. Она и правда не могла понять, что произошло.

Магда подозревала — хотя и не говорила этого вслух, — что здесь не обошлось без вмешательства Второго отдела, снова и снова высказывавшего недовольство по поводу неимоверных сумм, затраченных на руководимый ею проект «Дизайн лица».

Аргументы Магды, дескать, «Зорро» — изобретение, разумеется, не до конца освоенное, там пока что масса недоработок, но если его однажды довести до конкурентоспособного состояния, оно, без сомнения, принесет большую прибыль, — все эти доводы встречались теперь угрюмым, недовольным молчанием.

— Так что, сам понимаешь, сейчас у меня здесь положение шаткое. Честно говоря, мне бы не помешало что-то вроде маленькой удачи.

Я кивнул. Как не понять?

— Если я чем-то могу помочь тебе, говори, не стесняйся.

Но прежде, чем она успела ответить, я вспомнил кое-что, о чем все это время хотел ее спросить:

— Слушай-ка, скажи, нашла ты наконец тот исчезнувший листок? Ну, ты знаешь, о чем я. Который ты искала в Цюрихе.

Магда изумленно уставилась на меня. Ей пришлось глубоко вздохнуть, прежде чем она снова обрела дар речи.

— Нет. Разумеется, нет! Смешно, что именно ты задаешь мне этот вопрос.

Она опустила голову.

— Но заметь, я уже знаю, как заполучить его. И вот увидишь: я это сделаю.

Прозвучало странновато — она будто угрожала.

Повисла пауза — мы молча глядели друг на друга.

Но вот она посмотрела в окно, за которым пролетала пара черных птиц.

— Ты уверен, что тебе так необходимо успеть на свой поезд? — спросила она.

Увы, успеть я был просто обязан. Я посмотрел на часы. Завтра у меня должна состояться очень важная встреча.

— Встреча с агентом, — шепнул я ей.

Но большего, чем слабая, вымученная улыбка, я от нее добиться не сумел. Жаль.

На вторую половину дня, в 14 часов, в Берлине у меня была назначена встреча с Массольтом.

По дороге я еще выпил чаю. Затем сел в автобус, направлявшийся в сторону Аденауэрплатц.

С полудня в моем животе бушевала половинка курицы, съеденной в «Руди гриль-экспресс». Создавалось впечатление, будто она норовит там воскреснуть. Казалось, она машет крыльями, да так, что в иные моменты я почти задыхался. Я сидел недвижно, с полуоткрытым ртом. Злобное, долгое, свирепое урчание, таинственное бульканье и бурление то и дело доносились из моего нутра. К счастью, их никто не слышал. Я закрывал глаза, дышал глубоко и медленно, словно будущая мама на уроке правильного дыхания. Женщина, сидевшая рядом, отодвинулась, затем вдруг поднялась и встала у дверцы водителя.

Я посмотрел в окно. Каким чужим порой чувствуешь себя там, где ты вроде бы у себя дома.

Впервые вонзив зубы в ту курицу, я сразу почувствовал, что пожалею об этом. И все-таки продолжал жевать безвкусное, волокнистое мясо, наблюдая за работой Руди, палача животных, за тем, как его окровавленные руки извлекали из ведра все новые холодные куриные трупики, натирали их солью, напудривали черным перцем, чтобы потом нанизать маленькие сморщенные тельца на жирный вертел — прощальную карусель, на которой им предстояло описать последние в их жизни круги.

Рассеянно пожевывая мясо, я с жадным отвращением проглатывал каждую деталь этой мерзкой сцены.

У соседнего столика стояла девчонка-подросток и, плотно сжав губы, с аппетитом перемалывала зубками колбасу карри. При этом она сосредоточенно глядела в пустоту.

Вообще-то «Руди гриль-экспресс» принадлежала к числу закусочных, которым я доверял. Да, кроме шуток. Я находил, что у этого заведения имеется собственный стиль. По правде говоря, мешали мне только фотографии на витрине, отображавшие бургеры, хот-доги и прочую жратву. Она и прежде выглядела какой-то переваренной и разжеванной, а ныне, выцветшая на солнце, приобретшая светло-голубой оттенок, имела поистине гнусный вид.

Горячий чай, однако, подействовал благотворно. Видимо, в этот раз я просто уплетал слишком торопливо, невнимательно.

В сквере перед бюро Массольта я сел на скамейку. Можно было прийти точно к сроку, но я предпочитал немного опоздать. Набил трубку, чиркнул спичкой.

Бездумно потряс рукой, чтобы она потухла, и бросил ее на землю.

Неожиданно — шумный, хлопающий звук: на мою спичку слетелись заинтересовавшиеся ею голуби. Мысль о том, что птицы наблюдают за мной, вызвала раздражение. При виде глупых пернатых тварей я невольно вспомнил о «Руди гриль-экспресс» — воспоминание, учитывая некоторые детали, весьма нежелательное.

Люблю Берлин! Не вопрос. Но поскольку любовь возрастает пропорционально расстоянию, отделяющему вас от ее предмета, в далеком Вюлишхайме она, естественно, приобретала особую искренность и глубину.

Я быстро встал и прошел сквозь стаю разволновавшихся голубей по маленькой площадке к импозантному, окаймленному кованой железной шпалерой подъезду дома номер 67. Нажал на кнопку в правом верхнем углу переговорного устройства, и оно, как всегда, чуть помедлив, зашумело в ответ; и вот в душноватой, зарешеченной кабине древнего лифта, минуя темные лестничные пролеты, я устремился наверх, к самой крыше.

— Сюрприз! — произнес (нет, пропел!) Массольт вместо приветствия, когда я вошел в его кабинет. На столе лежал факс.

Я прищурил веки. Весь рабочий этаж был застеклен. Много неба. И хотя сейчас оно было серым и пасмурным, в глазах у меня зарябило. Иногда Массольт говорил:

— Здесь, наверху, я чувствую себя Господом Богом. Никого надо мною нет.

А у меня временами мелькала мысль: «Надеюсь, это он так шутит».

Массольт поднялся, обошел стол и помахал факсом, словно веером.

Заинтригованный, я вопросительно поднял брови.

К сожалению, выяснилось, что речь совсем не о том, на что я надеялся, — я-то ждал сообщения от Хафкемайера. Я все еще не знал, что он думает о новом варианте сценария.

Массольт тоже пока пребывал в неведении, но он меня успокаивал:

— Все эти шишки такие ветреники! Вечно с ними одно и то же: или они хотят все и сразу, или приходится ждать до второго пришествия. Паниковать здесь нечего!

В факсе же, который Массольт положил теперь на стеклянный стол, речь шла совсем о другом. Об участии в ток-шоу — в качестве эксперта по Лафатеру. Тема — «Пластические операции и истинное „я“». И что самое интересное, шло оно во второй половине дня!

— Вторая половина дня, черт побери! — Массольт от восторга побелел, как известь. — Да мы же вторгнемся прямиком в жизнь домохозяек! В реальность! Такой шанс больше не представится! Это вам не горстка ученых аристократов!

Вот это мне и нравилось в Массольте! Всегда стоит на твердой земле, всеми четырьмя ногами.

Тем не менее в прошлом у нас часто возникали разногласия, что вполне могло дать мне повод сменить литературного агента. В последний раз мы поцапались год назад, когда в Румынии вдруг ни с того ни с сего появилось пиратское издание моей книги «Почему опять я?», о котором Массольт якобы ничего не знал. Воспоминание об этом впоследствии не раз и служило мне подтверждением: Массольт отнюдь не принадлежит к тому типу людей, кого называют «любителями литературы». Совсем напротив — бизнесмен до мозга костей.

— Уверяю вас, такого рода выступление и вашу последнюю книгу…

Я неодобрительно взглянул на него. (Можно сказать, отметил минусом.)

— …и ваших «Кочевников», — поправился Массольт, — сделает еще популярнее. Поверьте мне на слово.

Я только одного не понимал — каким образом эта телевизионная братия вышла на меня как на «эксперта по Лафатеру»?

— Ну-у-у, — загадочно протянул Массольт, — а для чего же иначе вам нужен агент? Ах, кстати, — «Кочевники», пока не забыл.

Он вытащил еще один листок. Заявка на очередное выступление. Этот вопрос он хотел решить сразу, в моем присутствии. Иногда у него случались приливы сверхактивности. Он схватил телефонную трубку — глаза человека, готового к борьбе: узкие, тонкие щели.

Я откинулся на спинку стула.

Краткая вступительная болтовня. Затем Массольт во всех подробностях обсудил с невидимым собеседником вопрос гонорара. С особым удовольствием углублялся он в мельчайшие детали обсуждаемой темы. Я же с умилением склонил голову набок — будем точны, на правый, чтобы лучшим своим ухом, а именно левым, иметь возможность подробнее расслышать, о каких суммах в данном случае идет речь. Массольт виртуозно делал свое дело. Он не отступал ни на шаг. В ответ на предложения, поступающие от собеседника, он лишь угрюмо сопел в трубку. Это продолжалось довольно долго. Я не верил своему уху и уже начинал побаиваться, что в решающий момент все лопнет. Массольт же, продолжая беседу, лишь молча мне кивал.

И верно: в финале он, совершенно расслабившись, распластался в своем рабочем кресле и молча простер в мою сторону кулак с победоносно задранным вверх большим пальцем.

Я еще раз пробежался по факсу Хафкемайера:

Теперь я осознал, что в душе все-таки ожидал другого: возвращаюсь и нахожу телеграмму — если рассуждать логически, такую:

Или хотя бы такую:

Но чтобы так?..

С момента, когда я вернулся, прочтение факса было единственным стоящим занятием, к которому мне удалось себя принудить.

Возвратившись, я погряз в своем кресле, будто в трясине глубокой, отчаянной безнадеги. Пальто еще не снял. Жарко. Но я просто не в состоянии его снять. Лишь до половины расстегнул обессилевшей рукой. Еще предстояло распаковать чемодан. А побриться так и вовсе необходимо. Но сил нет. Полное изнеможение. Сижу в комнате, безжизненный, чуждый сам себе, словно неодушевленный предмет. Ноги вытянуты куда-то вдаль. И там, вдалеке, возвышались два ботинка. Ко мне они отношения не имели. Я откинул голову назад. Вообще-то прекраснее всего было бы прервать мой затянувший визит в этот мир.

Какой ошибкой была вся моя жизнь, мне стало ясно по прибытии на вокзал Вюлишхайма; если точнее, в момент, когда я увидел эту закопченную палатку-гриль, во мне вдруг проснулось что-то вроде «чувства родины». И когда я шагал вверх по склону, минуя наглухо отгороженные от улицы частные домики, своими металлическими рамами напоминающие особо охраняемые объекты за какой-нибудь занавеской — решеткой? — по временам возникала фигура одного из пожизненно приговоренных… — на секунду у меня и впрямь мелькнуло слабое, невнятное ощущение, что я возвращаюсь «домой».

Шикеданц подкараулил меня во дворе замка. Немудрено — из своего кухонного окна он, комендант этого бастиона, мог своевременно обнаруживать приближение вражеских войск. Короткое, дружелюбное приветствие. Мирабель[15] в саду замка уже переспела; я в любое время могу пойти и нарвать ее. Спасибо.

Сам он, пока мы говорили, то и дело закладывал себе в рот один из желтых матовых шариков, при этом на все лады гримасничал, поедая мякоть, затем быстрым движением снимал со своих губ осиротевшую косточку.

Мимо пробежали двое детей. Внучата. Дочь тоже приехала навестить — Урсула. Она поздоровалась со мной, мы немного поговорили о погоде и прочих тому подобных материях.

Вот они, все три поколения Шикеданцев, одновременно, заметил я. Как отчетливо у дочери, в отличие от внуков, прослеживались черты лица Шикеданца! Как будто с возрастом кровь племени начинала заявлять о своих правах. Может, дочь ненадолго и сделала себе легкомысленную прическу, чтобы отдать пару лет юношеским порывам и жизненным планам, — и все, все должно было сложиться иначе… Но племя созывало своих людей. Время собираться вместе, время выступать в поход. Сквозь столетия, ступая гусиным шагом, ко входу в галерею предков — галерею похожих лиц.

Интересно, а Лафатер когда-нибудь писал о схожести членов семьи? Открытый вопрос, над которым стоило поразмыслить.

Все наверняка обернулось бы иначе, если бы не это чтение в «Е.» десять дней спустя.

Если бы…

— Привет!

Кто-то выкрикнул мое имя. Да, не фамилию — имя, а если точнее, оно прозвучало в уменьшительной форме.

Мимолетный испуг — на миг мои колени стали ватными, но я тут же сумел с собой совладать и должным образом отреагировать. То есть удивленно обернуться и…

Женщина!

Она буквально вся лучилась восторгом, глядя на меня. Ага. Тут и я засиял, чисто автоматически! И когда мой рот аж заныл от широкой улыбки, медленно двинулся в ее сторону. Еще три шага, два, и вот я уже стою перед ней. Она же тем временем успела трепетно прикрыть веки, широко раскинуть руки. Подобно крыльям ветряной мельницы.

Коль скоро в тот момент мне ничего более не пришло на ум, я просто немо упал в ее распростертые объятия. Мы немного покружились, затем моя голова тяжело и безвольно легла на ее плечо…

По сути, проблема была старой, из классического репертуара моих ошибок: я часто говорю с человеком, не понимая, кто это, и пока мы оживленно беседуем, наперебой предаваясь общим воспоминаниям, исподволь пытаюсь выяснить, откуда он, собственно, взялся.

Или происходит нечто напоминающее ситуацию из фильма «Ужас вечеринок». Представьте себе: между мною и совершенно незнакомой личностью вырастает хозяин дома — руки слегка растопырены, он весь — олицетворенный вопрос:

— Вы знаете друг друга?

На помощь мне в таких случаях приходит Соломонова фраза:

— Часто не знаешь и себя самого.

Мой стандартный способ улизнуть от сего коварного вопроса! Он меня выручает. А быть может — разве это исключено? — также и моего собеседника. Ведь эта уловка избавляет меня и, вероятно, невзирая на наши бодрые, доверительные улыбки, его от горькой истины: ты некий писатель, которого не знают. Другими словами, тебя не существует.

Кстати, сильно подозреваю, что в свое время столь неожиданно взыгравший во мне интерес к лафатеровскому чтению лиц, помимо прочего — если пошарить по закоулкам лабиринта, именуемого моей сущностью, — был связан еще и с плохой, чтобы не сказать дырявой, памятью на них.

Голова моя по-прежнему нежно покоилась на женском плече. Я задумчиво принюхивался к аромату незнакомых духов, подобно учуявшей грозу собаке. Разумеется, это было бессмысленно. Открыв на секунду глаза, я успел увидеть, что библиотекарь и обе его коллеги тактично удаляются. Я тотчас снова зажмурился.

— Ты, это ты, — раздался ее голос прямо у меня над ухом.

Я глухо застонал.

— Молчи, не говори ни слова! — шепнула она.

Я покачал головой: нет, я и не собирался!

Она рывком подалась назад:

— Сколько же мы не виделись? — внезапно на полном серьезе пожелала узнать от меня незнакомка.

Я состроил шутливо-сосредоточенную мину.

— А ты совсем не изменился, — ласково упрекнула она. — Есть планы на вечер?

Я пожал плечами. Библиотекарь, единственный человек, с которым я до этого момента успел познакомиться в Е. и который после чтения, собственно, еще собирался выпить со мной пива, исчез теперь безвозвратно.

— Ну, тогда пошли, — сказала она и подхватила меня под руку. — Нам ведь так много нужно друг другу рассказать.

Храня молчание, мы шли вниз по ночной улице.

Я прозевал момент, когда мог отступить!

Энслин встречает женщину, утверждающую, что она его знает, а возможно, и знающую его на самом деле, но он не узнает ее или, того хуже, и вовсе с нею не знаком. Что может быть тому причиной?

Вариант первый: хроническая забывчивость Энслина?

Нет, не годится это! Речь идет о моей забывчивости, Энслин тут ни при чем. Он и без того достаточно страдал. Не хватало еще мне напялить на него свою маску. Если Энслин должен стать главным героем, действительно заслуживающим этой роли, я обязан снабдить его качествами, несвойственными мне самому.

Стало быть, второй вариант: Энслин путешествует инкогнито, под чужим именем. Он выдает себя за другого.

А этот другой, по стечению обстоятельств, является кем-то, кого женщина действительно знала много лет назад. И что теперь?

Мы шли в сторону рыночной площади.

Вначале Энслину так или иначе придется плыть по течению, ожидая удобного случая, чтобы смыться.

Перед витриной «City-Optik» я увидел супружескую пару. Они тоже присутствовали на моем чтении. Я хорошо запомнил их идиотские, абсолютно одинаковые цветные очки. Завидев нас, эта парочка ночных бегунов целеустремленно переметнулась на нашу сторону улицы, так что теперь нам неизбежно предстояло поравняться с ними.

— Доброго вам вечера, фрау Буггенхаген, — приветливо пожелала змеюка в очках, а ее муж ухмыльнулся мне с непозволительно заговорщицким видом.

Счастливая случайность! Энслин выяснил имя женщины. Зацепка? Да, но это имя ни о чем ему не говорит, и теперь он смекает, что знакомство, вероятно, было просто шапочным. Шаг вперед, шаг назад.

Женщина, которую я вел под руку — фрау Буггенхаген, как оказалось, — еще крепче прижалась ко мне.

— В «Подземелье башни»? — предложила она, когда мы вновь остались одни. — Теперь называется «Интермеццо».

— Да, с удовольствием, — промямлил я с отсутствующим видом. — Конечно.

Скорее всего какая-нибудь пиццерия или что-то в этом роде.

Энслин следит, чтобы роль проводницы оставалась за женщиной: сам он этих мест не знает. Шагая рядом, он вглядывается в ее профиль — ничего больше во время этой вечерней прогулки не разглядишь. Но профиль почти ни о чем не говорит. Кроме того, по понятным причинам Энслин позволяет себе лишь украдкой бросать взоры на свою даму!

Разумеется, это неоспоримый факт физиогномики: неясный силуэт приковывает к себе особое внимание — именно он больше, чем что бы то ни было, выдает основные особенности личности, позволяя, в каком-то смысле, сделать своего рода эскиз характера. Выражает он мало, но то немногое, что выражает, если верить Лафатеру, — чистая правда.

Но как ни пытается Энслин приложить к делу свои физиогномические познания, объединить отдельные элементы в цельную картину ему не удается.

Область лба, полуприкрытого темной завесой волос, как следует разглядеть мудрено. Нос? На первый взгляд он принадлежит к разряду тех, которые принято называть вздернутыми. Ну а на второй взгляд? Тут уже возникают сомнения. Возможно, из-за изящной горбинки, в которую, неуловимо изгибаясь, переходит линия носа: она, словно предвосхищая вздернутость как таковую, лишает нос самой его сути — вызывающе хвастливого эффекта. Жаль, думает Энслин. Какой шанс упущен!

Верхняя губа являет собой не что иное, как обычный переход ко рту — увы, ничего примечательного.

«Вот досада…»

Зато подбородок весьма красноречив!

Четко очерченный. Свидетельствуете недюжинной энергии своей обладательницы. Однако в соотношении с другими чертами лица он явно маловат. А потому выглядит впалым, из чего можно сделать вывод о скованности и нервозности.

Основной же вопрос, ради которого Энслин, все же будучи дилетантом, вчитывается в это чуждое ему лицо, остается без ответа: является ли его спутница человеком, которому он, ничем не рискуя, может ясно, откровенно сказать: «Ладно, положение довольно глупое, но я считаю, что должен вам кое-что объяснить…»

Он этого не делает.

Никогда ведь не знаешь, чего ожидать от женщин, если они почувствуют себя обманутыми. В любом случае у Энслина нет желания из-за этой дамы раскрывать свое инкогнито.

Какой псевдоним он выбрал себе для путешествия?

Весь мир в восемнадцатом столетии путешествует инкогнито. Гёте, например, разъезжает по Италии, именуя себя господином Мюллером или Меллером. А Энслин? Нелепый вопрос: Лафатер, разумеется.

Ах, вот оно что, новый аспект: выходит, он повстречал здесь давно забытую любовь Лафатера. Любопытно! Теперь ему ни при каких обстоятельствах нельзя выдать себя. Положение становится захватывающим!

Я молча шагал в ногу с фрау Буггенхаген и ждал подходящего случая, чтобы сказать ей: «Слушай, извини, я ужасно устал. Думаю, мне скоро пора в отель…»

— Как хорошо вот так просто идти с тобой по городу.

— Да, — ответил я.

— Как тогда.

Все, что женщина впоследствии рассказывает ему, вращается вокруг этого самого «тогда». Последовательность событий в большинстве своем ему неизвестных, очевидно, такова: вначале имело место загадочное «тогда», в котором он, то бишь Лафатер, должно быть, очень много значил для этой дамы. К счастью, с тех пор, судя по всему, уже много воды утекло. Энслин полагает, что речь идет о мимолетной интрижке, тем паче что в Е. находится отделение Библиотеки Великого Герцогства, — сей факт вполне мог служить объяснением одной или несколькими остановкам Лафатера в этом неприметном городке центральной Германии.

И вот наступило «потом» — судя по таким фразам, как:

— Кстати, а что ты делал потом?

…или…

— Потом ты ведь больше ни разу не появлялся.

«Интермеццо» оказался закрыт.

Повезло.

До этого момента все протекало довольно гладко. Они блуждали по более или менее темным переулкам, немного прошлись рука об руку по ночной улице. По крайней мере в таких условиях Энслину не приходилось держать свою мимику под неусыпным контролем. Совсем другое дело, если бы пришлось сидеть напротив этой женщины в каком-нибудь притоне — в лучшем случае при неверном свете свечей.

Мы повернули обратно, в сторону рыночной площади.

— Ты изменился, — сказала она.

— Вот как?

Эта фраза мне показалась знакомой.

Немного помолчав, с самым непринужденным видом, как бы между прочим, задаю робкий вопрос Энслина:

— И в чем же?

Она смотрит на него — пронизывает его взглядом! Затаив дыхание, он замирает…

— Раньше ты давно бы уже сказал: «Прости, я устал, мне пора спать».

— Верно, — хриплым шепотом отозвался я. Как глухо звучит мой голос. У Энслина шумит в ушах; ему кажется, будто он распадается на части — симптомы потери чувства реальности. В острой форме. Это как раз и есть самое опасное! Чтобы не выйти из роли, ему приходится пустить в ход весь свой дар самовнушения.

— Мы могли бы пойти ко мне, — неожиданно предлагает она. И тихим, смелым голосом добавляет: — Макс умер на прошлой неделе.

— …Макс… на прошлой неделе… о Боже, — шепчет Энслин. — Быть не может… нет… — Он потрясенно мотает головой. Боже милосердный, что это за женщина? На кого он наткнулся! Нимфоманка? Сначала Лафатер. Затем Макс. Потом… и не придумаешь, чего ждать!

Макс! Услышав это имя, я почувствовал, что в горле слегка запершило. Мой взгляд прояснился — в глухих потемках забвения начали вырисовываться очертания ужасного воспоминания.

Энслин беспомощно смотрит на женщину, молча берет ее за руку и тут замечает, что она во всем черном.

— Сделай так еще раз! — с улыбкой шепчет она. Глаза ее сверкают. В этот момент она обворожительна, а если точнее — безумно прекрасна.

«Эта женщина сошла с ума!» — втайне содрогаясь, говорит себе Энслин.

— Еще не хватало, чтобы ты принес мне свои соболезнования! Ты ведь всегда терпеть его не мог.

Я сглотнул. Опять это першение.

— Ну да, — осторожно вставляет Энслин: он не отрицает, что «тогда» имели место некоторые разногласия с Максом… («Имели место некоторые разногласия с Максом!» — передразнивает она с иронической усмешкой.)

Я остановился.

— Но, Господи Боже, это ведь…

Она ничего не говорит. Мрачно смотрит куда-то вдаль.

— Это случилось внезапно? — интересуюсь я, просто чтобы возвратить наш разговору в более обыденное русло.

— Нет, напротив, очень медленно, — говорит она, столь тоже будничным тоном, судя по всему заставляя себя сдерживаться.

— А… хм… я хочу сказать…

— Если ты имеешь в виду это, можешь не волноваться. Я в выходные, еще даже не зная, что ты приедешь, пропылесосила всю квартиру. И его любимое кресло тоже. В последнее время он здорово облез. Ты был бы рад это видеть.

Дальнейший обмен репликами разрядил обстановку: после пары случайно оброненных словечек вроде «усыпить», «завести нового» Энслин вновь невозмутимо вышагивает с ней рядом. Его губы даже невольно искривляются в ухмылке.

— Вот видишь, — говорит она, печально улыбаясь. — До этого ты просто притворялся. Ты всегда был к нему равнодушен. Актер из тебя никудышный.

— Ах, — он все же чувствует неожиданный укол, — все не так просто, как ты думаешь.

Тут, помнится, я несколько раз чихнул.

Ради всего святого, почему он ничего об этом не знал?! Каждый жест, каждое движение лица Лафатера он изучил в совершенстве. Копировал его речь вплоть до мельчайших оттенков интонации. Идеальный двойник. До такой степени идеальный, что ему никогда — для него это стало правилом — не приходилось представляться Лафатером: его и без слов всегда признавали таковым.

А такая, оказалось, важная мелочь, из-за которой он сейчас чуть не погорел, — роковая аллергия Лафатера на кошачью шерсть… на нее он не обратил внимания! Непростительно. И я снова чихнул.

Женщина рядом со мной вновь стала просто фрау Буггенхаген, а не тем пленительным существом, которое на миг привиделось Энслину. Ее траурные вдовьи чулки опять превратились в самые обычные, черные. Все непристойное возбуждение, все задние мысли испарились, будто их и не было.

Фрау Буггенхаген уловила мой недоверчивый, косой взгляд.

— Ах вот ты о чем, — сказала она. Мы как раз свернули в боковую улочку. — Прости, я совсем забыла тебе сказать. Я переехала. Живу теперь в старом городе, за парковым павильоном. На Кенигсаллее. Но место очень тихое, приятное.

Я бездумно кивнул… и в этот момент, как шанс на последнюю попытку, увидел нежно-лиловый свет телефонной будки.

Вдруг Энслина осенило!

— Секунду, — говорит он и смотрит на часы. — Подожди, мне еще нужно сделать один срочный звонок.

Ситуация — глупее не придумаешь! Пока женщина чуть поодаль расхаживает взад-вперед, с улыбкой поглядывая на будку, Энслин копошится в замусоленных страницах телефонной книги: Бугге… Буггел… Буггенхаген, Моника! Кенигсаллее 7–6.

Я прикрыл глаза. Вообразил себя секретным агентом.

Чтобы все было честь по чести, вставил в аппарат свою телефонную карту и наугад набрал комбинацию цифр. Вся эта история с будкой, разумеется, была полной чушью. Ее следовало как-нибудь с грехом пополам приспособить к той эпохе — сделать правдоподобной. Адресная книга? Адресный календарь? Склонив голову набок, я несколько раз терпеливо выслушал «Набранный номер не существует».

Но как ему в те времена посреди ночной улицы могла попасться адресная книга? По крайней мере не следует рассчитывать на два совпадения в одном и том же деле. Это было бы нелепо. Итак, пока оставляем вопрос открытым.

Я повесил трубку и вышел из будки.

— Кстати, ты снова не женился? — осведомилась она.

— Нет.

Она помолчала.

— Моника?.. — окликнул Энслин тихо, будто спрашивая.

Она остановилась. Глаза ее мерцали.

— Да, — сказала она. Потом, уже более уверенно, почти требовательно: — Да!

Стоп, снято. Темнота.

Если хотите, каждая жизнь — не что иное, как роман!

— Верно, — ошеломленно сказал я. — Я и сам всегда это говорю.

— Вот недавно опять прочла этакий роман. Так себе, ни то ни се.

Женщина, ехавшая со мною в купе в сторону Штутгарта, до упора повернула голову в мою сторону.

— Во всяком случае, когда он, главный герой, стал укротителем львов, она его бросила, эта Анна. Но не совсем. Она поехала-таки с цирком. Тайно. А у него появилась эта артистка, эта… Рамона, так, кажется, ее звали. Да, точно, Рамона. А потом Беновентура, якобы самый грозный лев… Впрочем, он и был грозным, просто никто об этом не знал. Возможно, еще и потому, что Рамона иногда его дразнила. Так, через решетку, понимаете? При том, что директор ей строго-настрого запретил. Строго-настрого! Ей приходилось все время сбрасывать вес, постоянно худеть, потому что… ее партнер уже успел порвать себе связку. В Аргентине! Ну так вот, Беновентура, как сказать… ну, в общем, руки вдруг не стало. Правда, всего лишь левой, но все равно.

Женщина уставилась на меня с негодованием.

— А потом, потом все всплыло-таки наружу. Например: Рамона вовсе его не спасала — это сделала Анна! В последний момент. А о Рамоне она узнала уже позднее; раньше-то она про это не знала. Но она все равно осталась с ним. Забота о нем оказалась для нее важнее!

Рассказчица вдумчиво кивнула.

— Да-да, забота о нем ее поглотила. Короче говоря, все как в жизни. Как в романе.

Сей вывод был увенчан минутой почтительного молчания.

— Ну а вам? Много сегодня предстоит работы? Сама-то я все последние годы пью только «Онко». Это единственный напиток, которым я действительно наслаждаюсь. Поверьте, он по-настоящему предохраняет желудок.

Я кивнул. Поспешу заметить, что даме я назвался представителем кофейной фирмы из Бремена. Думая о новой версии своего сценария, я вдруг захотел узнать, в каких ситуациях может оказаться человек, пустившийся в плавание под чужим флагом.

Во Франкфурте женщина с цирковым романом сошла с поезда. И только я собрался зарыться с головой в пальто, как со мной заговорил мужчина, должно быть слушавший нас все это время. Он оказался страховым агентом, и по различного рода причинам его занимали вопросы жизни вечной.

Когда подъезжали к Мангейму, наш разговор уже вступил в ту стадию, когда он, вооружившись калькулятором, принялся высчитывать мне, как долго, в теории, должен прожить застрахованный, чтобы свести свою страховку на нет.

Я сказал ему, что само понятие «страхование жизни» лично мне представляется дерзостью. Страховой агент, хоть раньше об этом и не задумывался, мнение мое полностью разделил.

Потом его вдруг озаботил вопрос, в какой компании я, как представитель фирмы, застрахован и к какой налоговой группе принадлежу.

Вопрос недурен! По идее, такое человек должен знать. Я же понятия не имел.

В данном случае свое нежелание вдаваться в подобные детали я мог без труда объяснить предубеждением против всякого рода агентов, к чему страховщик, надо сказать, отнесся по-человечески и с пониманием.

Расставаясь в зале Центрального штутгартского вокзала, мы даже пожали друг другу руки.

— Желаю вам удачи в вашей дальнейшей деятельности! — дружески напутствовал он меня.

Я пожелал ему того же самого и, глядя, как он, устало сутулясь, исчезает в толпе, на мгновение вдруг представил, что мы оба играем не свои роли.

Прежде чем продолжить путешествие, я должен был провести две встречи с читателями в пределах Штутгарта: предстояли лекция в Высшей Народной Школе и участие в литературном утреннике.

В школе я ограничился стандартной программой.

При входе в здание я изучил общий план мероприятий — посмотрел, что еще интересного в нем значится:

Китайская кухня — легко и просто для каждого.

(Сверху розовым фломастером кто-то приписал «& каждой!»).

Введение в черно-белую фотографию.

Коралловые рифы Карибских островов (с последующей дискуссией).

Я не переставал удивляться этим сбрендившим людям, всегда готовым самосовершенствоваться в чем угодно. Не знаете, что делать дальше? Вот, пожалуйста, курсы чего-нибудь к вашим услугам.

Более или менее прилично ориентируясь в тексте, я имел возможность заодно разглядеть публику поподробней.

Лафатер в поздние свои годы — так гласят записи — «обладал лицами», но не воспринимал каждого в отдельности, а значит, ни одного не видел. Все для него слилось в единственное общечеловеческое лицо. Немудрено. Симптом — как у алкоголиков: те под конец тоже видят лишь одно — белых мышей.

Каждое лицо противоречиво само по себе.

В этом я и сам убедился.

Например, ни одно из присутствовавших в зале восьми лиц (в тот вечер, включая меня, нас было всего девять) не давало ответа на вопрос, какие глубинные причины могли подвигнуть его обладателя к тому, чтобы провести долгие часы под сомнительным лозунгом «Кочевники расставаний».

Мужчина в зеленой куртке. Кто знает, быть может, втайне он считал себя кочевником будней. Только об этом никто еще не знал! Включая и его самого. Не потому ли он здесь? Или вон та молодая женщина в первом ряду — возможно, специалистка по экстравагантным расставаниям, пожелавшая вооружиться еще парочкой хороших идей?

Все это не было написано у них на лицах.

И на моем, разумеется, тоже, ничего не прочтешь!

«Милые мои! — думал я, в то время как мои губы машинально двигались, продолжая читать. — Знали бы вы, кто здесь перед вами стоит — кое-как замаскированное чудовище!.. — Небось не столько бы на меня смотрели, сколько косились на ближайшую дверь».

По окончании мероприятия меня повезли на машине в дом доцента ВНШ. Доцент обитал на окраине, в Фильдерштадт. Постепенно до меня стало доходить, во что я влип. В приглашении от ВНШ я поначалу оставил эту мелочь без внимания: «…мы исходим из того, что Вы предпочтете домашний уют бездушному комфорту отеля. Кроме того, это поможет нам сэкономить на расходах».

Другими словами, это означало вот что: выступление я закончил, но никакого «снятия грима» не предвидится. Едем дальше.

Сидевший за рулем доцент между тем рассказывал, кто из моих коллег по писательскому цеху ранее бывал у него в гостях. Время от времени я устало кивал. Один раз довольно резким поворотом руля он перестроился на левую полосу движения. Вскоре я увидел почему. Со стороны въезда на автобан, держась плотной цепочкой, на черную как ночь трассу внезапно вынырнуло множество совершенно одинаковых машин. Их появление будило ассоциации с фантастическими фильмами.

— На «Мерседесе» смена закончилась, — пояснил доцент. — Одни служебные автомобили.

— Да, — сказал я. — Вот он — современный человек.

Тем и ограничился мой интеллектуальный вклад в беседу до конца поездки.

Ну, наконец-то: район частных домов. Мы прибыли. Дом словно крепость. Весь в зелени, ярко освещен.

— Кстати, вы ничего не имеете против собак?

— Нет… — вздохнул я. Мне вдруг жутко захотелось провести ночь на каком-нибудь заброшенном вокзале.

— Ну, тогда все в порядке.

Вышеупомянутая псина, чья демоническая морда во мгновение ока возникла в боковом окне, против меня тоже ничего не имела. Совсем напротив. Я понял это по тому, с каким интересом животное, стоило мне сделать попытку выйти из машины, принялось обнюхивать интимную часть моей фигуры. Пес был неизвестной мне породы, очень большой, очень мохнатый. Даже морда заросла так густо, так что мои строгие взгляды не находили своего адресата. Когда же мне с грехом пополам все же удалось вылезти и выпрямиться, со стороны собаки последовали радостные, любвеобильные попытки заключить меня в объятия, которые я, оберегая свое светлое пальто, отражал весьма ретиво. Тем не менее облизан я был с головы до пят.

Запись проходила на студии «Ток-шоу».

От вокзала я взял такси. Когда я назвал адрес, водитель глянул на меня через внутреннее зеркало заднего вида, затем равнодушно кивнул и дал полный газ.

Стоило нам покинуть привокзальную площадь и смешаться с послеполуденным потоком машин, как шофер на секунду обернулся:

— Ну и что там за тема сегодня у Нины? — Глаза его, смотрящие из зеркала заднего вида, сверкнули. — «Я подыгрываю своему шефу», или «Мой золотой хомяк и я — любовь к животным без запретов»?

Боже, ну и чудной тип!

— Ни то ни другое, — холодно отрезал я. — Если вам это вправду интересно — «Пластические операции и истинное „Я“».

— Ага, понимаю. — Еще один, на сей раз слегка озадаченный взгляд в зеркало заднего вида. Но он притих. Очевидно, я дал ему пищу для размышлений.

Путь оказалась не близким. Сначала по центру, затем через жилые кварталы. Чем дальше мы ехали, тем все вокруг становилось скучнее, «прямоугольнее». На окраинах теснились стеклянные автосалоны, магазины стройматериалов, а под конец замелькали разбросанные здесь и там фабричные кубы из разноцветной жести. Лишь потом, когда я был готов уже оставить все надежды на благополучную развязку, далеко за чертой цивилизации, в чистом поле показалась территория студии.

У входа поджидал ассистент. Он тут же отвел меня в гримерную.

Там визажистка взяла мою голову в ладони, перед зеркалом повертела ею из стороны в сторону. Затем началась коррекционная работа. Перво-наперво она нанесла пудру; проходя через здание студии, я успел немного вспотеть. Колдуя над моим лицом, она всенепременно желала растолковать мне во всех деталях, что именно здесь со мной вытворяют, я же только отмахивался, стараясь сосредоточиться.

Несколько дней назад, когда я, совершенно вымотанный, вернулся в свой «курятник», еще не соображая толком, где нахожусь, до меня наконец сумела дозвониться редактор передачи, — видно, она уже много раз пыталась меня застать, ибо говорила так, будто я прибыл с того света:

— Скажите-ка, куда вы пропали?

— Я? Я был в аду.

— Вот как. А мы-то уж не знали, что и думать. Ну, к счастью, теперь вы вернулись.

Ни слова, ни уточняющего вопроса по поводу того, что я ей только что ответил. Похоже, ее это совершенно не интересовало. Тому могло быть единственное объяснение — но не оправдание! — дата подготовительной встречи перед ток-шоу «С Ниной после полудня» и впрямь приближалась с угрожающей быстротой. Цель этого предварительного разговора состояла в том, чтобы обсудить детали моего выступления. От меня ожидалось, что в случае надобности я смогу привести некоторые исторические факты.

— Подобное ток-шоу для вас является, конечно же, еще и уникальной рекламной акцией. Аудитория у нас весьма многочисленная.

Надеюсь, она не ожидала, что я в порыве благодарности поползу к ней по телефонной линии?

— Поэтому убедительная просьба: ответы давать по возможности кратко, лаконично и с юмором. Ну, вы понимаете.

— Должен ли я сейчас как-нибудь особо подготовиться или что-то в этом роде? — на всякий случай спросил я.

— Нет. Ничего не нужно. Просто будьте вовремя.

Дальнейшие события развивались очень быстро.

Я стоял в кухонном отсеке своего «курятника», пребывая в нерешительности и пожевывая печенье. Мои коренные зубы медленно перемалывали сухую, крошащуюся материю.

Свой третий набросок от первой до последний строчки я давно переслал Хафкемайеру. Таким образом, полученное от фрау Сцабо прощальное письмо Энслина — оно, кстати, оказалось копией из Государственного архива кантона Цюрих, которую я мог бы при желании раздобыть и сам, — я в нем использовать уже не сумел, к тому же это письмо, довольно сумбурное, не содержало, с моей точки зрения, ничего особенно нового. Разве что одно предложение, где речь заходит о каком-то «плане». С переводом последних фраз мне помогла местная преподавательница латыни.

Того, кто не многим владеет, назовет он поистине счастливым. С большим же правом (досл.: правильней) на звание счастливца претендует тот, кто мудро умеет использовать дары богов, и терпением превозмогает нищету, и страшится позора больше (досл.: ужасней), нежели смерти.

Я опоздал на пару минут. Дверь уже была закрыта. Тихонько открыв ее, я проскользнул внутрь и стал торопливо искать себе место в одном из задних рядов, все еще пытаясь отдышаться.

Праздничная зала была переполнена. Чтобы пропустить меня к свободному месту, некоторым присутствующим пришлось встать. Тут уж ничего не попишешь.

Впереди, в первом ряду я узнал Кранебиттера. Сидел он очень прямо, держал осанку.

Он дружелюбно, но удивленно озирался, все поглядывал собравшуюся за его спиной аудиторию. Что-то тихо сказал своей жене, сидевшей с ним рядом.

Завидев меня, он радостно кивнул через плечо и хотел было подняться. Но в этот момент все разговоры в зале стихли. Заиграл студенческий квинтет. Современная камерная музыка. Фальшиво и потерянно звучали под сводами зала разрозненные ноты. Сплошные индивидуалисты. Довольно печальная мелодия.

Я откинулся на стуле и закрыл глаза.

Сначала поезд запоздал, отправился не по расписанию. Из-за этого я не успел на другой поезд. Вместо завтрака пришлось довольствоваться двумя банками пива, купленными в привокзальном киоске. Потом, в следующем поезде, я плодотворно поработал над финальной сценой (Кладбище, за оградой), она у меня пошла до странности легко, как по нотам, навевая неожиданные мысли о жизни и смерти.

И приехал бы я все-таки вовремя, не попадись мне по дороге от Центрального вокзала к высотному зданию университета плохо обозначенный участок дорожных работ. Мне пришлось развернуться, пробежать значительное расстояние пешком — на последних метрах я уже выбивался из сил, едва дышал и в ужасе поглядывал на часы.

Между тем музыка, увенчанная несколькими запоздалыми вздохами гобоя, смолкла.

Грундиг поприветствовал собравшихся от имени декана и произнес краткое вступительное слово. Потом заговорил профессор Менкеберг, новый обладатель преподавательского кресла. Родом он явно был из Северной Германии. Его тема: «Просвещение и отречение — вклад профессора Кранебиттера в исследование ордена Просветителей». Все это было весьма любопытно. У меня, однако, складывалось впечатление, что Кранебиттера он знал еще хуже, чем я.

Излагая биографию героя дня, Менкеберг не забывал особо подчеркивать, что теперешний уход Кранебиттера на пенсию связан исключительно с его преклонным возрастом. Создавалось впечатление, будто сей прискорбный факт является личной заслугой Кранебиттера и стоит в одном ряду с прочими его научными достижениями.

Кранебиттер отвечал застывшей, обращенной в пространство улыбкой.

«Внук ткача — попытка». Таково было название следующего монолога. Состоял он из ряда несколько анекдотических по духу эпизодов из университетской жизни Кранебиттера — зачитывала одна из немолодых преподавательниц, с которой я тем не менее знаком не был. Родом она была из Саксонии и довольно сильно волновалась. Я вознамерился сохранять спокойствие. Пальцы мои крепко впивались в серую папку.

И снова музыка. А затем наступила моя очередь.

— Сейчас! — подобно суфлеру, подсказал мне Грундиг, внезапно появившись в боковом проходе.

Пошатываясь, я двинулся вперед. Выбрался на небольшую трибуну, чуть наклонился, повернувшись в сторону Кранебиттера. За пультом я был совсем один. Его размеры заставили меня съежиться еще больше. Но оно и лучше — так я мог хоть немного за ним спрятаться.

— Дорогой профессор Кранебиттер, дамы и господа! Сегодня мы с вами собрались здесь…

Все взоры были устремлены на меня; я просто не посмел сейчас раскрыть папку.

— Человек… — тихо произнес я, осекся, затем повторил уже громче: — Человек покидает университет, место, за несколько десятилетий ставшее его домом. А мы? Что мы, собственно, о нем знаем? Ничего! Действительно ничего. Я много прочел о вас за последние дни, уважаемый профессор Кранебиттер. Но тем не менее, кто я такой, чтобы знать хоть что-то? Кто мы такие, чтобы хоть что-то знать об этом человеке, Георге Кранебиттере? Знать его мечты, его радости и страхи, его… Хорошо, научные труды. Об этом здесь уже говорилось достаточно. Но что же еще?

Вы, профессор Кранебиттер, прощаетесь сегодня с этим университетом. И забираете с собой, так думается мне, свою тайну — вселенную мыслей и чувств. Может статься, был однажды рассвет, который вы не в силах забыть — много лет назад, на речном берегу, в пору вашей юности, или то была туманная аллея осенью, или просто случайно услышанное пение птицы. Что я знаю? Возможно, вы также с удовольствием едите бутерброды с ливерной колбасой! Вполне возможно! Не знаю. Я не знаю ничего. Да и откуда бы мне все это знать?

Мои плечи беспомощно передернулись. Пиво сделало свое дело, и теперь мысли шли окольными путями, минуя мою опустевшую голову.

Тем не менее, размашисто описав в воздухе круг правой рукой, я продолжил свою речь:

— Мы пытаемся постичь этот мир, однако зачастую не понимаем простейших, самых доступных вещей, потому что… не в силах этого сделать. Мы пытаемся подобрать нужные слова для того, чего словами не выразить. Или скажу иначе: в каждом из нас тикают часы. И каждые из них показывают свое время.

С этими словами я украдкой покосился на часы — мне ни в коем случае не хотелось говорить слишком долго.

— Человек…

Какое великое слово, с тоской подумал я и снова внушительным жестом описал дугу. Впереди я видел сплошные головы, но не в силах был различить ни одного лица.

— Итак, человек — у него есть планы, о которых мы не подозреваем. У него есть надежды, которые не сбываются. Когда я стою здесь и размышляю обо всех надеждах, что мы хороним день за днем, хороним внутри себя, я задаюсь вопросом: что же мы такое — ходячие кладбища?!

В зале нарастает беспокойство; мне становится жарко. Расслабив галстук, я отпиваю большой глоток из стакана. Ловлю себя на том, что все больше уклоняюсь от надлежащего праздничного тона, и все же извлекаю из папки спасительный листок бумаги.

— Уважаемые дамы и господа…

Я понизил голос:

— Как сказал еще Гёте: «…чтобы только играть, слишком стар, чтобы жить без страстей, слишком молод». Не содержится ли в этих словах все, что вообще может быть высказано в этой связи?

Вопрос тяжко повис над рядами.

Кое-кто в зале закивал, что я вполне мог бы расценить как сигнал отбоя. Но я еще не закончил. Мне был необходим финал.

К сожалению, добавить к этому глубокомысленному изречению я так ничего и не сумел. Я таращился на бумагу, в конце концов перевернул страницу, но на обороте было написано только:

«Заметки. Похороны. Энслин».

И все. Белый лист, словно флаг капитуляции.

Он медленно выскользнул из моих рук.

На глаза наворачивались слезы, но мне удалось удержать их. Я беспомощно огляделся. Тут взгляд мой упал на Кранебиттера:

— Дамы и господа! Лицо! О чем оно нам говорит?

Лица в зале превратились в знаки вопросов. Мне стало дурно.

— Чертовски трудно ответить на этот вопрос, — тихо произнес я. — Внешняя оболочка и внутренняя сущность хоть и связаны между собой каким-то образом, тем не менее живут они — к такому выводу мне было суждено прийти — как два существа, состоящие в откровенной интимной связи, но… как вам объяснить… Следовательно: мы видим лицо. Мы пытаемся изучить его. И все же, как бы долго мы на него ни смотрели, оно остается для нас загадкой. Всегда загадкой. Как и все лица. Георг Кранебиттер…

И я застрял. Теперь я действительно понятия не имел, что говорить дальше.

— Все кончено… Конец всему.

Я издал тихий, полный отчаяния стон. Пошатнулся. Мне пришлось обеими руками схватиться за пульт. Глаза я опустил. И замолчал.

Молчал долго. Очень долго.

Должно быть, это походило на минуту молчания, поскольку стоило мне осторожно поднять взгляд, уловив доносившийся из зала шумок, и я увидел, что присутствующие молча привстали со своих мест.

— Благодарю за внимание, — выговорил я, едва лишь дар речи вернулся ко мне. Взял свою папку и тяжелой поступью вернулся на место.

В страшной, мертвой тишине кто-то вдруг начал аплодировать. Я поднял голову. То был Кранебиттер. Хлопал он медленно, словно робот. Выглядело это так, будто он хотел сдавить ладонями воздух. Постепенно к нему присоединились и остальные.

В фойе господин Грундиг очень долго, очень крепко пожимал мне руку. Господин Грундиг не сказал ни слова — все говорил его взгляд. Грундиг настоял на том, чтобы я с ним вместе подошел к Кранебиттеру и членам его семьи.

Я не хотел, но Грундиг уже вел меня к ним. Черное трио. Хрупкую жену, зажатую между Кранебиттером и его дочерью, то и дело толкали из стороны в сторону. Завидев нас с Грундигом, все замолчали. Прочие гости, окружившие семью плотным кольцом, расступились, освободив нам узкий проход.

— Я вам весьма признателен, — приветствовал меня Кранебиттер. — Ну и ну! Прямо надгробное слово.

Я почувствовал, что бледнею.

— Да нет же, наоборот, очень здорово. В чем-то вы даже не так уж неправы.

Менкеберг хотел что-то сказать, но жена Кранебиттера его опередила:

— Вы ведь когда-то бывали у нас в гостях, не так ли? — спросила она. Глаза ее радостно блестели.

— Да, — ответил я. Хотя сам напрочь об этом забыл.

— Простите, а как ваше имя?

— Но, мамочка! — громко, четко осадила ее дочь, а мне тихо пояснила: — Она очень забывчивая.

— Ах вот как, — сказала дама. Она теперь взирала на меня недоверчиво, потом кивнула.

Чуть позже состоялся банкет.

Впрочем, я еще вполне мог бы сбежать. Благо до спасительного вокзала было рукой подать. Но тут Грундиг и Кранебиттер ушли вперед; нужно было уладить в ресторане какой-то вопрос с заказанными столиками. Таким образом мне поневоле пришлось занять место Кранебиттера, так что я под руку с супругой профессора двинулся вслед за остальными.

В ресторане мне посчастливилось занять укромное место в дальнем конце стола. Там в относительном одиночестве сидел мужчина в сером костюме. До этого момента я не замечал его среди приглашенных.

— Так значит, это ты, — приветствовал он меня, протянув навстречу тяжелую, теплую руку. — Я Вольдемар.

— Привет, Вольдемар, — устало ответил я.

— Славно, что мы наконец познакомились. Тогда, после твоего ухода, я тебя заменил у Шорша: мне это, впрочем, тоже особой пользы не принесло, — добавил он.

Потом с усмешкой перевел взгляд на другой конец стола, где сидели Кранебиттер, Менкеберг и члены юбилейного комитета. Кивнув друг другу, мы подняли бокалы.

Я узнал, что после объединения Германии Вольдемара отчислили из университета. Впрочем, он считал, что и сегодня его пригласили исключительно из вежливости. Настаивая на этом, он кивнул; я же покачал головой. Мы снова выпили.

Мне было жаль Вольдемара.

— Я тебе так скажу, — заявил он. — Твоя речь в зале… это было…

Не находя слов, он выпятил губы, опустил веки и сомкнул в круг большой и указательный пальцы левой руки.

Взгляд его снова скользнул по противоположному концу стола. Потом он возмущенно вытаращился на меня:

— Воображают, будто я не знаю, о чем они думают! Во всяком случае, они понятия не имеют. Ты это и сам уже заметил. Ничего они не смыслят. Например, если им скажешь: по-настоящему существуют только жизнь и смерть, дорогие друзья, и так, кое-что между ними, — этого они никогда не поймут. Будут тупо на тебя пялиться и думать: «Да он просто хочет уйти от ответа!» Для них и вопросы-то все стоят совершенно иначе: утверждать или не утверждать. Штатная и внештатная профессура, или бог ее знает, какая еще. Таковы вопросы жизни и смерти в их понимании. До тебя доходит?

Вольдемар затряс головой. На бывших своих коллег он взирал с состраданием.

Несмотря ни на что, мы заказали целую бутылку водки. Официант подошел к Грундигу, почтительно склонился к его уху и что-то зашептал. Грундиг серьезно кивнул, затем, полуприкрыв глаза, издали мягко улыбнулся нам.

Я пожелал узнать, чем он сейчас занимается, но Вольдемар лишь отмахнулся.

Мы выпили. Помолчали. Еще выпили.

— Да, — сказал я. — Все это именно вопрос коллегиальности.

— Колле… гиальности… Ты пыав!

Мы и правда несколько перебрали. Заметил я это по тому, как заплетались наши языки, одолевая слово «коллегиальность».

— Я-то все вижу, — сообщил Вольдемар. — Смешная ты птица. Ты сечешь, о чем я толкую.

К сожалению, во время следующего тоста бутылка с водкой опрокинулась. Но поскольку она и так уже наполовину опустела, мы заказали новую.

— Скажи-ка, а ты… — Вольдемар придвинулся ко мне, неуклюже ерзая на стуле. — Ты ведь изображаешь из себя этакого великого писателя.

— Да. Можно сказать и так. Но на самом-то деле, — я наклонился поближе к его уху, — на самом деле я просто маленький, ничтожный актеришка.

И я брезгливо оттопырил губы.

— Ну да, ты тоже, знаешь ли, не пуп земли, верно? — прокомментировал Вольдемар. — Но сражаешься ты, на мой взгляд, очень храбро.

— Спасибо, Вольди.

— Пожалуйста, только не Вольди! Заметано?!

— О'кей: только не Вольди!

Мы хотели было выпить на брудершафт, но так и не смог ли друг с другом состыковаться. Тогда мы снова с чинным видом взгромоздились на свои стулья, и появилась новая бутылка. Следом за ней, кстати, подоспел и господин Грундиг.

— Ну, как вы тут? — осведомился он с едва заметной озабоченностью. — Все в порядке?

— В лакейской — полный порядок, господин комиссар! — рявкнул Вольдемар. — Ну, давай, скажи ему!

И он пихнул меня, да так, что я едва не свалился со стула, но тут же энергично затряс головой. А Вольдемар проявил инициативу, сообщив:

— Он на самом деле и не писатель никакой. Он… кто ты там у нас?

Хотя в устах Вольдемара обозначение моей профессии превратилось не иначе как во влажное, брызжущее фонтаном слюны слово «фыфатель», Грундиг, похоже, уловил суть вышеприведенного заявления. Во всяком случае, взирал он на меня как человек, прекрасно все осознающий.

Я легонько нагнулся, при этом — надо же! — не утратив равновесия, но тем не менее предпочел опереться на край стола.

Господин Грундиг с грустью кивнул:

— Да, иногда каждому из нас кажется, что мы лишь играем роль, будто мы — вовсе не мы. Не правда ли?

Мне вспомнился бедняга Энслин. Я кивнул.

— И в данный момент, — Грундиг перевел неумолимо строгий взгляд на нашу мокрую истерзанную скатерть, — в данный момент это, возможно, действительно к лучшему.

— Верно, — мрачно проговорил я.

— Именно, — согласился и Вольдемар. — Его это прямо тяготит.

По непонятной мне самому причине я захотел выпить с ними за Энслина, но никак не мог найти свою рюмку.

— Прошу вас, может, теперь вы все-таки потихоньку вылезете из-под стола, — донесся до меня сверху голос Грундига.

Мой лоб пылал. Под ним в сумбурном коловращении бурлили невнятные мысли. Подобно заключенным во дворе тюрьмы, они вращались вокруг невидимого центра.

Вдруг перед глазами замигало, и в голове у меня воцарился хаос, бунт мыслей, заключенных в тюрьму рассудка, — на долю секунды мне представилась вся история в совершенно ином, новом свете…

— Теперь я все понял, — прошептал я. Голова по-прежнему оставалась тяжелой. Вольдемар помог мне снова водрузиться на стул.

Грундиг доброжелательно приподнял брови:

— Ну, вот и отлично. Теперь и подняться можно.

— Я все понял! — повторил я, хоть и немного громче, но кроме Грундига и Вольди меня никто не услышал.

Вольди недоверчиво обозревал меня то с головы до ног, то с ног до головы.

Я уставился на Грундига.

— Вы очень много выпили, понимаю, — тихо ответил Грундиг, и его голос приобрел сверх меры спокойную, убаюкивающую тональность.

Но именно это вынудило меня вскочить на ноги!

— Да неужели? Как у вас все просто! И вы, вы же всегда и все знаете лучше всех, не так ли? Я вам вот что хочу сказать…

Желанием все и ограничилось.

Страшная догадка насчет Энслина закралась в мой разум. Но я еще не мог подобрать нужных слов. Идея была слишком свежей. Все детали, которыми я доселе располагал, непостижимым образом пришли в движение и теперь лихорадочно искали себе место в новой цепи обстоятельств. Пошатнулось все, что уже, казалось, крепко стояло на своих местах.

— Все совсем иначе. Не так, как мы представляли себе до сих пор, — с трудом выдавил я.

— Именно, — подтвердил Вольдемар и тихо икнул.

— На самом деле его даже не похоронили! — прошептал я в лицо изумленному Грундигу, воздев к потолку указательный палец правой руки.

— Ну, вот видите. А сейчас нам с вами лучше выйти, — сказал мне Грундиг, досадливо озираясь. Остальные гости между тем с пристальным вниманием игнорировали наше бурное препирательство в конце стола.

— Теперь и неувязка с ружьем уже не проблема! — провозгласил я. Вольдемар задумчиво кивнул.

— Не проблема, — повторил Грундиг. Он взялся за мой портфель, на что я отреагировал, хлопнув его по пальцам и прошипев:

— Благодарю тебя, друг! Сам того не ведая, ты сотворил благо.

Грундиг скромно отмахнулся, а портфель ухватил-таки.

Хотя теперь, нащупав последний камень фундамента, я испытывал бесконечное облегчение, при попытке подняться мне тем не менее суждено было ощутить на себе всю чудовищную силу земного притяжения. Под моими стопами планета превратилась в шар, несущийся на огромной скорости.

— Земля, — сообщил я окружающим, — круглая.

— Верно, — согласился один из двух мужчин, подхвативших меня справа и слева.

— Прошу вас, держите это крепко, — наказал я, и Грундиг поспешно закивал.

— Вольдемар!

Мне подумалось, что надо бы толком попрощаться со своим новым другом. Но он куда-то исчез. Возможно, пошел в туалет.

Грундиг тем временем счел целесообразным позаботиться о моих очках и сунул их в портфель. Он шел впереди. Перед глазами все расплывалось. Я хотел погрозить Грундигу пальцем, но не вышло — руку не отпускали. Поэтому я сумел разве что вяло помахать рукой, едва приподняв ее до уровня живота, а потом мы окончательно растворились во тьме.

Теперь дело за эпилогом!

Вторая половина дня. Я еду к Хафкемайеру.

Как великий инквизитор, шествую пустыми коридорами. Мой расстегнутый плащ развевается позади, равно как и длинный голубой шарф.

Звук моих шагов гулким эхом отлетает от стен.

Случайные встречные немо отшатываются от меня, боязливо прижимая к груди дипломаты, пятятся, торопятся снова укрыться за своими пронумерованными дверьми, быстро и бесшумно прикрывая их за собою. Я на них не смотрю. Мой взгляд неумолимо обращен вперед.

Я рывком распахиваю дверь номера Хафкемайера, левой рукой небрежно отталкиваю испуганную, глухо взвизгнувшую секретаршу и без стука врываюсь в кабинет. Завидев меня, Хафкемайер тут же заходит за свой письменный стол, будто ищет укрытия. Я не говорю ни слова, лишь складываю руки на груди. На стене тикают часы.

Хафкемайер суетится за своим столом. Заламывая руки, он умоляет меня набраться терпения: сейчас, сию же секунду прочтет он мой новый сценарий. Увы, увы, в последние недели у него было много неотложных дел, потому он и не мог мне позвонить. Но сценария… он наверняка где-то здесь, на самом верху. Конечно, ведь он уже приготовил его, положил на стол. Но на столе его нет. Хафкемайер начинает искать. Стопка бумаг угрожающе качнулась…

Я не двигаюсь с места, даже пальцем не шевелю. Лишь криво ухмыляюсь, глядя на Хафкемайера, и называю его по имени, так, как не смел называть его доселе ни один простой смертный. Я говорю это медленно, с наслаждением позволяю себе продегустировать жуткие четыре слога:

— Хорст-Рюдигер!

Злобные, страшные слова произнесены!

Хафкемайер съеживается. Я повторяю:

— Хорст-Рюдигер, ты мерзкий маменькин сынок, тебе это известно?

Хафкемайеру ничего не известно. Он беспомощно мотает головой:

— Забудь о нем! Забудь всю галиматью, что была до сих пор, и слушай внимательно, что я тебе сейчас скажу: Лафатер — это вовсе не Лафатер.

Я достаю из зеленой папки новый сценарий и швыряю его на стол. Держи!

В отношениях с Гердером после 1785 года начался разлад. — Здесь и далее примеч. пер.

Дух местности.

Геллерт(Gellert), Кристиан Фюрхтеготт (1715-J 769), немецкий писатель эпохи Просвещения, умеренно-бюргерской позиции. «Басни и рассказы» (1746–1748), «Духовные оды и песни» (1757). — Примеч. пер.

Здесь — идеальная пропорция.

Часть от целого (лат.).

Немецкая энциклопедия, выпускаемая с 1808 года.

Пасхальный понедельник.

Официальную.

Бодмер, Иоганн Якоб (1698–1783), швейцарский критик и поэт Просвещения.

Немецкий живописец и график (1726–1801), поляк по происхождению, создатель гравюр и рисунков на бытовые темы.

Каждая буква имеет значение (лат.).

Старый рынок.

Город в Германии. Историческое место, связанное с именами многих немецких классиков, таких как Гёте и Шиллер.

Галль Франц Йозеф (1758–1828), австрийский врач, создатель френологии, предложивший теорию локализации психических функций в коре больших полушарий головного мозга.

Сорт сливы.

Конец связи (англ.).

Слушаюсь, сэр (англ.).

И.В. Гёте. «Ученик волшебника» («Der Zaubcrlchrling»), баллада.

Виноградная лоза.

«Увидимся позже!» (англ.) — Примеч. пер.