Бескрайний белый покров окутал Францию. Уже много дней снег шел не переставая, и дороги, ведущие в города через опустошенные поля, стали почти непроходимыми, что затруднило сообщение с остальным королевством. И, словно этого было мало, лютый мороз сковал дома, деревья и людей.

В сердце Франции, замке Блуа, пришлось укрыться королю Генриху III вместе со всей королевской семьей и двором. Они вынуждены были покинуть Париж, охваченный беспорядками и находившийся в руках мятежников. Эти чрезвычайные обстоятельства служили причиной скверного настроения последнего из Валуа. У Генриха III моменты душевного подъема чередовались с глубоким унынием. Несколько недель назад, воодушевленный намерением положить конец восстанию, он, не колеблясь, решился на убийство своего злейшего врага, герцога Гиза. Однако вскоре короля замучили сомнения. Он уже не был уверен, что, уничтожив герцога, выбрал наименьшее из возможных зол. Другим источником беспокойства была тяжелая болезнь его матери Екатерины Медичи, предвещавшая близкую кончину главной советницы монарха и истинной опоры королевства.

Ледяное дыхание зимы проникло во внутренние покои замка. Целая армия слуг непрестанно подбрасывала дрова в огромные камины, но в помещениях не становилось теплее.

Второй этаж замка был занят покоями королевы-матери. В этот четверг, 5 января, в ее опочивальню ранним утром одна за другой вошли камер-фрейлины. Одна из них несла куриный бульон, который доктора, просовещавшись всю ночь, посоветовали пить королеве. В опочивальне было светло, словно в разгар дня, — десятки свечей освещали роскошную залу, как бывало только в самые торжественные моменты. Уже на рассвете многие придворные собрались вокруг ложа государыни. Все стояли в строгом молчании, сознавая свою причастность к великому и печальному событию — уходу из жизни той, что была самой могущественной и грозной королевой Франции.

Придворные, фрейлины, камергеры, доктора, слуги — все желали быть тут, увидеть своими глазами, как умирает та, что в течение почти полувека была их полновластной госпожой. Благородные дамы всхлипывали в тишине, тут же утирая слезы большими платками. Столько лет они верой и правдой служили своей госпоже, и таить боль неминуемой утраты становилось все труднее.

На широкой кровати под балдахином, украшенным французским гербом, скрытая тяжелыми занавесями из дамасской ткани, возлежала Екатерина Медичи, мать короля Франции. Казалось, она крепко спит. Ее лоб был влажен от пота из-за лихорадки, уже много дней не оставлявшей ее обессилевшее тело, измученное перенапряжением, чревоугодием, бесконечными путешествиями по Франции и подагрой. А также недугом, побороть который она уже была не в силах, — годами. Оставалось всего несколько месяцев до ее семидесятилетия. Весьма почтенный возраст для тех времен.

Вокруг ложа суетились приближенные фрейлины, они поочередно ухаживали за госпожой, следя за малейшими изменениями в ее лице. Королева провела большую часть ночи, сотрясаясь от кашля, вызванного сильным бронхитом, которым она страдала последние две недели. Жар не снижался, и это было дурным признаком. Все знали, что старой монархине осталось совсем немного времени. Несмотря на ранний час, в ее приемной уже толпились иностранные послы и гости в ожидании прискорбного известия. Некоторые из них провели здесь всю ночь, поскольку в случае внезапной смерти королевы им следовало как можно скорее известить своих суверенов.

Одна из фрейлин, герцогиня де Ретц, наклонилась к больной и ласково позвала ее:

— Ваше величество, ваше величество.

Екатерина не ответила, но медленно открыла глаза. Немного рассеянно осмотрелась, потом попыталась вглядеться в лица присутствующих. Нет, сознание ее не покинуло. Несмотря на жар и болезнь, ее грозный взор, десятилетиями заставлявший трепетать всю страну, остался прежним. Она не удивилась, увидев ранним утром стольких людей в своей опочивальне. Екатерина знала, что все они собрались здесь в ожидании ее конца. И подумала про себя: «Так пусть еще подождут, я не тороплюсь умирать». В глубине души она была убеждена, что ее час еще не пробил, и благословляла тот день, когда астрологи сообщили ей о роковом предзнаменовании. Они предсказали ей смерть возле Сен-Жермена. Она истолковала полученное предсказание как намек на замок Сен-Жермен-ан-Лэ, одну из самых любимых ее резиденций. На всякий случай с того дня она тщательно избегала проезжать через его окрестности. Сен-Жермен находился очень далеко от Блуа, поэтому королева верила, что не умрет сегодня. Не однажды ей случалось быть на волоске от смерти. Сколько раз во время многочисленных болезней она видела, как ее опочивальня наполняется вытянутыми и печальными лицами придворных, словно уже провожающих ее в последний путь. И всегда ей удавалось преодолеть болезнь и полностью восстановить силы, удивляя всех железной волей и упорным сопротивлением недугу. Справится ли она и на этот раз?

Королева слегка качнула головой, и фрейлины тут же принялись поправлять ей подушки, чтобы она могла расположиться удобнее и взирать на подчиненных, не утомляя себя.

— Вам принесли куриный бульон, ваше величество, — продолжила герцогиня. — Доктора говорят, что он смягчит кашель.

Екатерина едва заметно улыбнулась. Она всегда любила куриный бульон, но сейчас у нее не было аппетита. Слишком одолела ее слабость. Заметив стольких людей вокруг себя, она с трудом шевельнула рукой, словно давая понять этим жестом, что находит их присутствие неуместным. Герцогиня на лету уловила желание госпожи и подала знак фрейлинам, которые немедленно покинули опочивальню — так же бесшумно, как и вошли. Остались только самые знатные придворные дамы, герцогини и принцессы, лично преданные королеве.

— Как погода, госпожа де Ретц? — спросила королева слабым голосом.

— Все еще идет снег, ваше величество. Очень холодно, как и все последние дни.

— Я замерзла. Распорядитесь, чтобы подбросили дров в камины, — приказала она неожиданно твердо. — Скажите им, что королеве холодно.

Герцогиня низко поклонилась и, не отворачиваясь от государыни, едва заметно кивнула маркизе де Отей, стоявшей у нее за спиной. Маркиза поняла значение этого жеста и подала знак первому камердинеру, который тут же послал пажа за истопником, чтобы тот добавил дров в камин королевской опочивальни. Во всем, что касалось августейших особ, двор придерживался чрезвычайно сложного церемониала, в котором каждый выполнял строго определенные обязанности. Эти маленькие личные привилегии ревностно охранялись, так что никто никогда и подумать не смел о том, чтобы выполнить работу другого, даже если речь шла о таком простом поручении, как подбросить дров в камин.

Неизбежная близкая кончина государыни омрачала настроение придворных. В замке воцарилась атмосфера торжественного траура. Все сознавали тяжесть положения. Уже несколько дней назад стало ясно, что королева не оправится от этой ужасной лихорадки. Не было сомнений, что дни ее сочтены. Впервые за все время мнения ее двадцати трех докторов совпали. Надежды уже не было. Только невероятная сила воли позволяла ей до сих пор сопротивляться. Это был исключительно вопрос времени, возможно — нескольких часов.

Екатерина утопала в подушках из ее любимого тонкого фламандского льна. У нее почти не осталось сил, и она чувствовала — хотя и не могла с этим смириться, — что ее последний час недалек. На этот раз она не справится. Она слишком слаба, чтобы бороться. Ясно, что пришло время держать ответ, что настал час, когда уже незачем притворяться и лгать. Королева подумала, что давать отчет она будет одному Господу. Перед собственными придворными ей не в чем оправдываться. За свои ошибки, промахи, неудачи, за свои грехи она ответит только перед Богом. Учтет ли Господь также и ее успехи? Ее старания, добрую волю и, главное, веру? Должен учесть. Хотя под гнетом мучительных тревог ей доводилось порой испытывать неподобающие сомнения, Он не может не знать, что она всегда умела овладеть собой и снова твердо уверовать в Него, ибо Он был единственной ее надеждой.

За долгую жизнь ее не раз обвиняли в многочисленных преступлениях, на нее возлаг али ответственность за все беды, истощавшие Францию в последние десятилетия. Но лишь считанные обвинения были справедливы, остальные — клевета. Часто мучившая ее совесть теперь, под конец, была спокойна. Она знала, что действовала всегда на благо государства и никогда — в угоду своей гордыне. Ее муж, которого она так страстно и безответно любила, оставил ей в наследство разрушенную страну, растерзанную, нищую, опустошенную междоусобными войнами и иноземными вторжениями. Она сделала все возможное, чтобы оставить потомкам, своим обожаемым сыновьям, большое, сильное и влиятельное королевство.

Екатерина вспоминала. Вспоминала тот день, когда еще совсем девочкой прибыла во Францию из своей далекой Флоренции, исполненная стольких страхов и надежд. Будущее пугало неопределенностью — ей предстояла встреча с мужем, которого она никогда не видела, с совершенно незнакомой страной. В этот момент ей вспоминалось все так, словно случилось это всего несколько лет назад, а ведь прошло больше полувека. Была ли она хоть раз счастлива в этой стране? Она сама себе удивилась, ибо никогда не задавалась вопросом о вещах столь сокровенных. Может ли королева быть счастлива? Она не находила ответа. Конечно, было время, когда казалось, что такое возможно, но оно ушло безвозвратно. На протяжении всей жизни обстоятельства меняли ее характер, закаляли волю, делая Екатерину Медичи замкнутой и бесстрастной. Постепенно она утратила уверенность в своей способности испытывать какие-либо чувства. Прежде всего она была королевой — не женой, не матерью. Это не выбор, а судьба. А она не раз убеждалась на горьком опыте, что с судьбой бороться бессмысленно.

Мне холодно. Очень холодно. Не могу согреться. Говорят, что снаружи все еще идет снег. Как грустно. Я всегда ненавидела зиму за холод, за снегопад, мешающий путешествовать, за слишком короткие дни. Я люблю встать рано, на заре, до восхода солнца, распахнуть настежь окна, чтобы впустить свежий воздух и ароматы утра. На моей родине зимы были мягче. Какой прекрасной осталась в памяти моя Италия. Говорят, что в далеких воспоминаниях о временах нашей молодости места и люди предстают иными, чем были на самом деле. Может быть. Столько лет прошло, а я ни разу не побывала в Италии с того дня, как приехала сюда, чтобы выйти замуж. Но всю жизнь хранила в душе тепло моей страны, улыбки моих соотечественников, их доброжелательность, красоту наших площадей, наших дворцов, наших садов. И хотя я гораздо больше лет прожила здесь, во Франции, чем в Италии, но — наверное, это зов крови — я ни на минуту не переставала чувствовать себя итальянкой. Я живу во Франции пятьдесят шесть лет и все еще говорю по-французски с акцентом, который выдает мое происхождение и вызывает ядовитые насмешки моих подданных.

Меня заверили, что все камины замка растоплены, а я все равно не могу согреться. Я королева Франции, и я умираю от холода. Пятьсот человек у меня в услужении, а я умираю от холода. Что будет после моей смерти с моими двумястами фрейлинами, шестьюдесятью шестью камердинерами, пятьюдесятью восемью советниками, ста восемью секретарями, пятьюдесятью одним капелланом, двадцатью тремя докторами, пятьюдесятью лакеями, сорока поварами и со всеми остальными, кто так верно служил мне все эти годы? Надо будет позаботиться о них, назначить каждому небольшую пенсию. Как же я тоскую по Тинелле, моей маленькой Тинелле, самой преданной из моих камеристок. Прошло уже семнадцать лет с той страшной ночи Святого Варфоломея, когда она пропала. Стала ли она одной из стольких невинных жертв той ночи? Я так никогда и ничего больше о ней не слышала. Будь она жива, она бы не оставила меня. Она была бы сейчас здесь, сидела бы рядом, ухаживала за мной с безоглядной преданностью. Я любила ее как дочь и заботилась о ней с первого дня ее жизни, когда умерла ее мать. Бедная моя Тинелла! Что же с ней приключилось? А ведь я предупреждала ее, чтобы она оставалась возле меня, чтобы не покидала моих покоев. Для чего ей понадобилось выйти, пренебрегая опасностью? Я всегда обращалась с ней ласково, словно она была полноправным членом моей семьи. Так я обещала на смертном одре ее матери. Господь свидетель, я сделала все, что в моих силах, чтобы найти ее, но тщетно. Тинелла исчезла во мраке той ужасной ночи.

Тоскую, словно простолюдинка, по своему прошлому, как будто можно вернуться назад, стереть годы. Все возраст виноват или эта проклятая лихорадка, что столько дней не отпускает меня. Я уже слишком стара, мне почти семьдесят лет.

А ведь никто, включая меня, и представить себе не мог, что я столько проживу. А мне все-таки удалось. Мне исполнится семьдесят всего через несколько месяцев, девятнадцатого апреля. По странному совпадению я родилась в тот самый день и час, когда умер Леонардо да Винчи. Я во Флоренции, а он здесь неподалеку, в Амбуазе. Наши жизни пересеклись. Мне было бы приятно познакомиться с ним, впитать в себя его гений, его познания. Но не суждено было. Судьба всегда сильнее, чем мечты королевы, даже самой могущественной. Леонардо — флорентиец, как и я. Вспоминал ли он наш город на смертном одре, как я его сейчас вспоминаю?

У нас с ним много общего: любовь к искусству, любознательность, страсть к неизвестному, ко всему, что так пугает плебеев и нищих духом, боящихся собственной тени. Нас объединяет и мой свекор, король Франциск I. Это он пригласил нас обоих во Францию. Леонардо он призвал, чтобы тот работал на него, чтобы французский двор мог соперничать с нашими изысканными итальянскими дворами. А меня он пожелал видеть супругой своего сына, чтобы через этот брак воплотить свои мечты о господстве над Италией. Не я сама его интересовала, а союз с моим дядей, Папой Климентом VII. Но тут старик просчитался. Он получил лишь une fille nue,[1] как он сам выразился позже, когда Папа Климент умер прежде, чем он смог начать свою кампанию против Италии. Тогда все его проекты, одобренные первосвященником благодаря этому брачному союзу, пошли прахом.

Все эти люди, что смотрят на меня, похожи на стервятников, ожидающих моего последнего вздоха. Ну почему же мы, королевы, не можем спокойно умереть в одиночестве? Всю жизнь на виду, в окружении чужих людей — любопытных, могущественных и бесполезных, спесивых и самодовольных, готовых следить за каждым твоим движением, если это может принести им хоть малейшую выгоду. Чем ничтожнее они, тем более значительными себе кажутся. Подлецы. Горе нам, королевам. И все-таки, сколь бы высоким ни представлялось наше положение, неизбежно наступает миг, когда и мы должны проследовать путем всех смертных, через последний порог к вечному сну. Пришло ли время соединиться с ушедшими до меня? А мой сын, король? Где мой сын? Нет, должно быть, не пришел еще мой последний час. Его бы предупредили. Без него нельзя. Он мой сын, он король. Его покои прямо над моими, этажом выше.

Если не ошибаюсь, сегодня пятое января. Памятная дата. Много лет назад пятого января был убит мой кузен Алессандро по приказу Лоренцино. Алессандро, презренный негодяй. С детства я ненавидела его за злобный нрав. Он был жесток и глуп. И оказывал скверное влияние на нашего кузена Лоренцино. Бедный Лоренцино. Наказанием ему стала его собственная трагедия. Несчастный, он надеялся отнять у Алессандро герцогство Флорентийское. Если я умру сегодня — умру в один день с Алессандро. Скверное совпадение. Но разве иные совпадения бывают? Боюсь, что это так и останется одной из многих тайн астрологии, моей великой страсти. Изучение и познание звезд, под которыми мы рождены, — наука, которую многие считают варварством, ересью. Меня часто обвиняли в колдовстве. В самом деле, могут ли существовать совпадения? Боюсь, у меня уже не хватит времени выяснить это. Впрочем, не важно. Я умираю. И вместо того чтобы искать утешения в вере, обеспечивая себе место там, наверху, я, как простая старуха, нищая, нищая и глупая старуха, вспоминаю прошлое, как будто воспоминания могут помочь мне, заново вдохнуть в меня жизнь, оправдать мои грехи и ошибки. Ошибки супруги, матери, королевы. Но были ли это действительно ошибки? Разве у меня был выбор? Я принимала решения, потому что кому-то следовало принять их. Трудно ли, легко ли, но кто-то должен был решать. Я всегда действовала на благо государства, во имя сохранения трона и безопасности моих детей. Я была сильной женщиной, ибо того требовал мой долг. Выбирать не приходилось, и помощи ждать было не от кого. Я всегда сама заботилась о бесчисленных нуждах страны, потому что никто вокруг не заслуживал доверия, потому что кто-то должен был защищать интересы этого бедного королевства, а не только свои собственные. Если б я не правила железной рукой, кто знает, что сталось бы с Францией под властью аристократов, бессовестных расточителей, готовых на что угодно, лишь бы умножить свои богатства. Сейчас я чувствую себя такой слабой. Мучит ревматизм, силы покидают меня. А ведь мне еще столько нужно сделать. Я не могу оставить своего сына одного. Мой сын, король. Мой господин. Груз этого королевства слишком тяжек для его слабых плеч. Генрих всегда был слабым. В этом, увы, он похож на своего отца. Тот тоже был слабым человеком, рабом своих капризов и страстей.

В последнее время я никак не могу согреться. Мучительный, злой, назойливый холод пронизывает меня до костей. Он преследует меня с того самого дня, когда я выехала, чтобы лично встретиться с кардиналом Бурбонским. Меня слегка лихорадило, и доктора запретили поездку. Было первое января, один из этих страшных дней. Мой сын, зная о моем нездоровье, все же просил меня сделать еще одно усилие. Ради блага Франции. Ради спасения трона. И я чувствовала, что должна пойти на любые жертвы во имя мира. Чего бы это ни стоило. Вдруг кардинал согласился бы стать посредником между моим сыном, королем, и мятежниками, занявшими Париж. Кардинал — наш пленник. Я обещала, что ему будет сохранена жизнь, если он поможет нам. Что займусь этим лично. Но он рассмеялся мне в лицо. Упрекнул в том, что я их всех обманула, сказал, что мои увещания — не более чем красивые слова, что мои заверения лживы. Я вернулась расстроенная, подавленная. Последняя надежда восстановить мир оказалась напрасной. Ах, Генрих! Что же ты наделал? Зачем приказал убить герцога Гиза? Бедный мой сын. Что за безумство!

Знаю, я была неосторожна, но нужно было попытаться. И теперь лихорадка душит меня, я задыхаюсь. Грудь сдавливает, трудно дышать. Чувствую, из этого мне не выбраться. Не конец ли приближается? Пожалуй, настало время составить завещание, пока я еще способна мыслить ясно. Нужно уладить столько дел. Все должно быть предусмотрено до мелочей. Надо позаботиться обо всех, кто был мне верен и самоотверженно служил столько лет. Сорок два года моего правления. И вот уже тридцать лет, как я вынуждена править железной рукой — безжалостно, требовательно, не выказывая ни малейшего признака слабости, ибо ею тут же воспользовались бы наши враги. И последствия оказались бы тяжкими для нашего злополучного королевства, опустошенного религиозными войнами, разграбленного чиновниками без стыда и совести, которые безнаказанно обогащаются у нас за спиной. Королевства, зависимого от абсурдных притязаний французских аристократов, жаждущих власти и забывающих, что правитель здесь только один — мой сын, король. Бедный Генрих, как же он сможет держать в узде всех этих людей, когда меня не будет? Да простит мне Господь, что не сумела я привить сыновьям силу воли, готовность жертвовать личными интересами ради блага страны. Кровь, пролитая в эти последние дни из-за легкомыслия моего сына, навеки падет на род Валуа. Помоги ему Бог.

Мрачные мысли не отпускают. Надо смириться, я больше не в состоянии заниматься будущим Франции. Постепенно жизнь покидает меня. Я чувствую, что не способна более удерживать ее. Это потребовало бы слишком больших усилий. Я сопротивляюсь, чтобы достичь последней цели — покоя. Мне нужен покой и отдых. Что мне сетовать на ревматизм, его уже не одолеть. Лучше думать о приятном, предаться дорогим воспоминаниям, бережно хранимым на самом дне памяти. У меня никогда не оставалось на них времени из-за множества забот, вечно поглощавших мое внимание. Моя жизнь была кошмаром. Теперь то немногое время, что мне осталось, я хочу прожить для себя. В течение стольких лет я жертвовала собой для других, так пусть хоть эти последние часы достанутся мне целиком. Я посвящу их воспоминаниям. Память уносит меня в прошлое. Помню мою первую встречу с Тинеллой, той, что произвела потом на свет девочку, получившую то же имя. Это было во Франции, почти шестьдесят лет назад, в далеком 1533 году, в то время как я ожидала прибытия моего дяди, Папы Климента VII в Вильфранш.

Тинелле не исполнилось еще и тринадцати, но уже видно было, что она растет дурнушкой. С первого взгляда бросались в глаза ее густые сросшиеся брови и неправильной формы нос, видимо, поврежденный в раннем детстве. Глаза у нее были небольшие, но их взгляд проникал, казалось, в самую душу. Из-за этого-то взгляда я впервые и обратила на нее внимание. Он был какой-то особенный, поразительный для безродной прислужницы — она помогала кухаркам, хотя я понятия не имею, в чем именно заключалась ее работа. Слишком юная, чтобы быть допущенной к плите, она, скорее всего, была у поваров на побегушках. Впрочем, я никогда ее об этом не спрашивала. Да, честно говоря, меня вовсе не интересовало, кто там чем занимается. А уж свести знакомство с особой столь низкого происхождения мне бы в голову не пришло, если бы не воля случая.

Случилось это однажды ночью. Я проснулась от привычного ноющего ощущения в желудке — снова давал о себе знать голод. Конечно, можно было бы позвать кого-нибудь из моих камеристок, чтобы та принесла мне поесть. Но тогда пришлось бы слишком долго ждать. В этот час замок спал глубоким сном. Звать кого-то среди ночи означало бы вызвать переполох, поэтому я решила встать и сама пойти отыскать что-нибудь съедобное. Я даже не знала точно, где расположена кухня, но инстинкт и разыгравшийся аппетит подсказали мне направление. Я была уверена, что кто-нибудь из слуг не спит и добудет мне хоть какой-то еды, чтобы утолить мой голод.

Я с трудом пробиралась к цели в ночной темноте. Дворец был мне почти незнаком. Всего три дня прожила я в Виль-франше по пути в Марсель, где мне предстояло выйти замуж за второго сына французского короля. Но в конце концов я нашла кухню — она находилась на нижнем этаже рядом со столовой, где я обедала эти дни. Однако, как назло, мне никто не попадался на глаза. Кухонные помещения были пусты. Ни души. Никого, кто мог бы предложить мне что-нибудь поесть, хотя бы ломоть хлеба с копченым мясом. Копченостей у нас было полным-полно, благо жители деревень, через которые мы проезжали по пути в порт Ливорно, не скупились на скромные подношения и несли кто цыплят, кто яйца, кто ветчину… Очевидно, моя слава чревоугодницы достигла даже самых отдаленных от моего герцогства провинций.

Но той ночью за неимением лучшего я согласилась бы и на кусок простой колбасы. Оглядевшись вокруг, я заметила темный силуэт на полу. Пожоже, кто-то спал у потухшего очага. Я подошла и толкнула спящего ногой. Он пошевелился, но не проснулся. Я стала толкать его настойчивее, пока наконец не разбудила. Оказалось, это девочка. Она медленно повернулась, издав еле слышный стон. Потом встрепенулась, протерла глаза и, заметив меня, испуганно села. Со сна она поначалу меня не узнала. Когда первое удивление миновало и до нее дошло, что все происходит наяву, она поднялась на ноги и тут только поняла, кто стоит рядом с ней. На мгновение в ее глазах мелькнул страх, но она почти сразу овладела собой и широко улыбнулась. Не знаю, что за мысли пронеслись у нее в голове, но она тут же бросилась на колени и поцеловала мне ногу. Если бы не мучивший меня голод, я бы, наверное, рассмеялась. Ясно было, что девочка столь низкого происхождения никогда в жизни и представить себе не могла, что однажды окажется всего в нескольких шагах от своей повелительницы.

— Ты ведь знаешь, кто я, не так ли? — без обиняков спросила я ее. — Если ты здесь служишь, принеси мне что-нибудь поесть. Я проголодалась.

Девочка недоверчиво взглянула на меня, побежала в соседнюю комнату и вернулась с целой горой съестного. Все это она выложила на стол, и я обслуживала себя сама. В столь поздний час было не до церемоний. Пока я устраивалась за столом прямо на кухне, чтобы подкрепиться, девочка стояла у меня за спиной, не зная ни что говорить, ни что делать. Она собралась было пойти разбудить кого-нибудь из поваров и слуг, спавших в комнате неподалеку, чтобы они приготовили настоящие блюда и накрыли мне стол, как подобает, но я ее остановила.

— Оставь, — сказала я, чтобы прервать неловкое молчание. — Скажи-ка мне, как тебя зовут.

— Меня зовут Мария… госпожа герцогиня… ваше высочество… но все называют меня Тинелла, потому что я прислуживаю здесь, на кухне.[2]

— Тинелла? Какое странное имя для девочки… Сколько тебе лет?

— Двенадцать… госпожа…

Девчонка оказалась весьма шустрой. Даже до смерти напуганная моим присутствием, она не опускала глаз, когда я обращалась к ней. Взгляд у нее был живой, излучающий недоверие и любопытство. Меня удивило, что простая служанка осмеливается смотреть мне в глаза. Дамы из моей свиты всегда опускали взгляд, стоило мне заговорить с ними. Хотя я и знала, что таковы правила, предписанные этикетом, меня это чрезвычайно раздражало. Смотреть мне прямо в глаза считалось возмутительной дерзостью. Ни у кого из моих придворных не хватило бы на это духу. Но эта девочка понятия не имела об этикете. Она и не подозревала, что не принято смотреть прямо в глаза своей госпоже, как обычному человеку.

В добром расположении духа я встала из-за стола, чтобы удалиться в свои покои. Если слуги заметят мое отсутствие, непременно поднимут тревогу и начнется светопреставление.

— Что ж, Тинелла, еще увидимся, — сказала я на прощанье.

И вышла, не дожидаясь ответа. Тинелла еще долго оставалась на грани между сном и явью и все никак не могла осознать, что в эту осеннюю ночь с ней беседовала наедине принцесса Медичи, герцогиня Урбино, племянница двух пап, которую предстоящий брак сделает невесткой французского короля. Если бы Тинелла была обучена грамоте, она бы тотчас написала об этом своим односельчанам. Никто бы ей не поверил, но какая разница! Она-то знала, что это правда.

На следующий день, повинуясь внезапному порыву, я невзначай обронила в разговоре с одним из моих секретарей, что некая Тинелла, состоящая помощницей по кухне в числе слуг, сопровождающих меня во Франции, должна занять место в моей постоянной свите — таковы моя воля и мое желание. Это означало, что она не вернется, как положено, в Италию с остальным двором, когда я выйду замуж. Согласно обычаю принцессы, сочетавшиеся браком при иностранном дворе, расставались после свадьбы со своей свитой. Муж обязан был предоставить в распоряжение молодой супруги новую свиту из кавалеров и дам самого знатного происхождения, хотя допускались известные исключения для прислуги низшего ранга, вроде поваров и горничных.

Не знаю, почему я решила включить девочку в этот список. Возможно, она показалась мне человеком, которому я однажды смогу довериться. Таким образом, Тинелла навсегда поступила ко мне на службу, хотя мы с ней еще довольно долго не виделись. Свадебные приготовления и многочисленные новые знакомства заставили меня позабыть о той ночи в Виль-франше.

Наша вторая встреча состоялась спустя несколько недель, когда пришла пора расстаться с итальянской свитой. Один французский придворный, занимавшийся устройством моего нового дома, вручил мне перечень лиц, коим предстояло меня обслуживать. Ее имени в этом перечне не было. Наверное, она значилась просто как номер в числе кухонной прислуги. Тут-то я о ней и вспомнила и, снова по какому-то наитию, приказала привести ее ко мне. Возможно, из-за того, что она была всего на два года моложе меня (в то время как все мое окружение состояло из людей зрелого возраста), мне хотелось, чтобы эта девочка с таким живым взглядом была рядом со мной.

Тинелла явилась в мои покои — ей и привидеться не могло, что когда-нибудь она переступит их порог, — в сопровождении моего секретаря и двух фрейлин. Девочка осматривалась вокруг с любопытством, но испуганной не выглядела. Она ничуть не изменилась с той мимолетной ночной встречи. Я заметила, с каким нескрываемым презрением мои фрейлины косились на маленькую простолюдинку. Некоторые прижимали к носу платочки. Эти надушенные дамы считали, что кухонная прислуга понятия не имеет о чистоплотности.

Я приняла Тинеллу стоя, и, должно быть, мое коричневое бархатное платье, расшитое жемчугом, произвело на нее сильнейшее впечатление по контрасту с первой встречей — тогда мы столкнулись посреди ночи и я была в пеньюаре. Ее взгляд был исполнен глубокого восхищения и преданности. Это меня обрадовало: преданная служанка пригодится мне при французском дворе, где, как я уже поняла, мне трудно будет обзавестись доверенным лицом.

— Скажи мне, Тинелла, — спросила я ее, — тебя кто-то из родственников устроил ко мне на службу? Откуда ты родом?

— Я не знаю, откуда я, ваше королевское высочество. У меня нет семьи, меня нашли перед порталом собора в Пешии, неподалеку от Флоренции. Кто-то оставил меня там, когда мне было несколько дней от роду. Это священник из Сан-Фредиа-но помог мне поступить прислужницей на кухню вашего высочества. У него там был знакомый.

Голос ее звучал твердо. Она не боялась. И это мне понравилось. Судя по тому, что она называла меня королевским высочеством, кто-то, прежде чем привести девочку ко мне, успел научить ее правильному обращению на случай, если я вдруг соизволю заговорить с ней.

— Что ж, Тинелла, с этого дня ты переходишь на службу ко мне. Отныне и впредь ты будешь моей личной камеристкой.

Тут же я поймала неодобрительные взгляды моих дам. Герцогиня де Ретц попыталась возразить:

— Но, ваше высочество…

— Таково мое решение, герцогиня, — резко оборвала я ее, — девочку нужно вымыть, дать ей новую одежду, и пусть с сегодняшнего дня приступает к своим обязанностям. Вы можете удалиться.

Присутствующие переглянулись. Но добавить им было нечего — я отдала приказ.

Так Тинелла стала служить мне. Хотя она все время была рядом, сблизиться нам не удавалось из-за строгих правил придворного этикета, нарушить которые никто не осмелился бы даже в мыслях. Во всем, что касалось обслуживания моей особы, существовала скрупулезно соблюдаемая иерархия. Даже такая безделица, как освежить мне лицо смоченным благовониями полотенцем, входила в четко обозначенный круг обязанностей лишь одной из фрейлин. Займись этим кто-нибудь другой, и скандала не миновать. Тем не менее иногда я отмечала присутствие Тинеллы в дальнем углу за спинами моих фрейлин, и ее исполненный преданности взгляд помогал мне сохранять спокойствие в этом осином гнезде. Чтобы подбодрить камеристку и дать понять, что я о ней помню, я иногда улыбалась ей незаметно для моих дам, иначе они из зависти начали бы мстить ей. Такова была жизнь двора, и изменить ее не было никакой возможности. Мне приходилось все время быть начеку и следить за каждым своим движением.

Франсуа Гужье наконец нашел то, что искал: улицу Вьей Ферратри. Улица была темной и грязной, вдоль нее проходила канава, в которую стекали зловонные помои. Не было видно ни души, и только огромные крысы размером с кошку, ничуть не пугаясь его появления, продолжали неспешно перескакивать с одного края канавы на другой. Франсуа, зажав нос платком, с трудом подавил тошноту. Смрад, канава, полная нечистот, крысы и сами дома, которые, казалось, только чудом не разваливаются, вызывали у него отвращение. Как можно здесь жить?

Он искал пятый дом. И вскоре нашел его сразу же за домом номер один, поскольку на месте третьего громоздились развалины. Дом, должно быть, давно разрушился от непогоды и человеческого небрежения. Подобное будущее, очевидно, ожидало все жилища на этой улице. Дом под номером пять ничем не отличался от остальных. Его единственная ветхая дверь, выходящая на улицу, едва держалась на петлях. Франсуа чиркнул огнивом, чтобы еще раз взглянуть на номер. Ему очень не хотелось ошибиться дверью, особенно в столь поздний час. Да, это действительно дом пять, который ему нужен. Франсуа в последний раз огляделся. Никого. Он тихонько постучал в дверь условным тройным стуком. Звук эхом разнесся по всей улице, хотя стучал он очень осторожно. Наступившая затем тишина показалась ему вечностью. Изнутри не доносилось ни звука, и он постучал снова, сильнее. И снова его стук прозвучал на всю улочку. Наконец послышался какой-то шорох, означавший, что в доме все-таки кто-то есть. В нетерпении Франсуа еще раз постучал три раза, как ему было велено, и стал ждать.

— Кто там? — спросил едва слышный голос из-за двери. — Чего вы хотите? В такой час не беспокоят честных горожан.

— Я ищу господина Мусси, — раздраженно ответил Франсуа.

— Что вам от него нужно?

— Меня прислал друг, — сказал Франсуа, еле сдерживаясь, чтобы не сорвать с петель хлипкую дверь.

За дверью долго возились. Наконец ключ несколько раз повернулся, отпирая тяжелый замок. Обитатель этого дома принял свои меры против несвоевременных или нежелательных визитов. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров. Изнутри падал бледный свет одной-единственной свечи. В приоткрывшейся щели появился человек — глубокий старик, едва державшийся на ногах. Лицо его было изборождено морщинами. Бледный, как сама смерть, он все еще сохранял остатки роскошной шевелюры — грязные седые космы падали ему на плечи. Незнакомец окинул Франсуа испытующим взглядом.

— Какой еще друг? — недоверчиво спросил он. — У меня нет друзей.

Франсуа едва удержался, чтобы не выругаться, и шепотом произнес:

— Меня прислал господин Дюрандо.

Дверь распахнулась полностью, и старик жестом пригласил его войти.

— Раньше надо было сказать, — пробурчал он, запирая за собой дверь на двойной оборот ключа.

Франсуа предпочел промолчать. Он принялся было разглядывать старика, но, почувствовав приступ отвращения, отвел глаза. Однако от него не укрылось, что тот носит шерстяные перчатки, что выглядело чрезвычайно странно в это время года — к тому же в последние дни стояла жара. Молодой человек оглядел крошечное помещение. Он не ошибся, только одна свеча освещала эту каморку, заваленную необычными предметами и старыми бумагами, от которых несло плесенью. Стол занимал полкомнаты, возле него стоял единственный стул. Бил в ноздри острый запах, вызывающий ассоциации с горелой смолой. Из угла на него с любопытством уставился, потягиваясь, огромный кот. Франсуа подавил желание со всех ног броситься вон из этого мрачного места, навевающего уныние и тревогу. Он пришел сюда по делу, значит, следует как можно скорее его завершить и уйти.

— Господин Дюрандо прислал меня за пакетом, — сказал Франсуа, надеясь поторопить таким образом старика.

Не ответив и даже не кивнув в знак согласия, старик неторопливо направился в самый темный угол комнаты. Отдернув небольшую занавеску, за которой обнаружилось несколько полок, он принялся перебирать какие-то старые книги, пока наконец не нашел то, что искал. Чрезвычайно бережно он извлек нечто завернутое в грубую серую ткань. Сверток оказался гораздо больше, чем представлял себе Франсуа. Размером с большую Библию, какие он видел у священников во время мессы, в те считанные разы, что ему доводилось бывать в церкви.

Старик с видимым усилием поднял сверток и протянул Франсуа:

— Держите, юноша. Она у меня много дней как готова. Вы сильно запоздали, я уже думал, что вы вовсе за ней не придете.

Франсуа принял пакет и попытался на ощупь определить, действительно ли это книга или какой-то иной предмет. Старик предупредил его:

— Будьте очень осторожны, молодой человек. Это весьма необычная вещь. Вам ни в коем случае не следует открывать ее, а если вам кто-то прикажет, помните, что нельзя делать это, не надев плотных перчаток, таких, как на мне сейчас. Не забудьте: ни в коем случае нельзя прикасаться к ней руками. Если не удержитесь и вздумаете полистать ее, непременно наденьте перчатки.

— Надевать перчатки, чтобы полистать книгу? — удивился Франсуа, — Ведь речь идет о книге… не так ли? Но почему?

Старик зловеще хихикнул. Его морщинистое лицо странным образом просияло.

— Вижу, господин Дюрандо недостаточно вам доверяет, чтобы посвятить вас в эту тайну, — насмешливо ответил старик. — И не мне просвещать вас на этот счет. Просто будьте осторожнее с этой книгой. Делайте только то, что велено, и не забывайте моего совета.

— Я не имею привычки вмешиваться в чужие дела, — сухо заметил Франсуа. — Господин Дюрандо поручил мне только забрать пакет и передать ему. И это все. Так я и поступлю.

— И правильно сделаете. Так вы избежите многих неприятностей. А теперь идите. Уже поздно.

Франсуа не заставил себя упрашивать. Положив книгу в принесенную с собой кожаную сумку, он вышел, не попрощавшись со стариком. Мрачные улицы навевали уныние. Он торопился достичь тех кварталов, откуда пришел, гораздо более уютных, чем это проклятое место. Даже в его родной Бретани не встретишь такого запустения.

Франсуа удалялся быстрым шагом, слыша, как старик запирает за ним дверь на двойной оборот ключа. Оборачиваться он не стал. Ему хотелось поскорее унести ноги из этого мерзкого квартала.

Приближаясь к дворцу Гизов, он убавил шаг. Здесь было гораздо спокойнее. Этот ночной визит к старику ему очень не понравился. Что это за человек? Что за отношения могут связывать его с утонченным господином Дюрандо? Франсуа предпочитал оставаться в неведении. Это не его дело. Ему вспомнились последние слова старика: «Так вы избежите многих неприятностей…» Что он хотел этим сказать? Франсуа как-то неловко было уточнять, почему именно он никогда не стал бы листать эту книгу. Вовсе не от недостатка любопытства, а просто читал он по складам и с большим трудом.

Когда он, как обычно, вошел через дверь для прислуги во дворец Гизов, господин Дюрандо уже ожидал его. Такого еще никогда не случалось. Обычно это ему приходилось ждать, пока Дюрандо спустится с верхних этажей, чтобы поговорить с ним.

— Книга у вас? — с тревогой спросил Дюрандо, даже не поздоровавшись.

— Разумеется. Разве я хотя бы раз не выполнил вашего поручения, сударь?

— Нет-нет, конечно же нет, — рассеянно ответил Дюрандо, засовывая руку в сумку, чтобы ощупать ее содержимое.

— Этот старик, который дал мне книгу, — продолжил Франсуа, — настоятельно рекомендовал мне не трогать ее и не листать, не надев предварительно перчаток.

Господин Дюрандо мгновенно изменился в лице.

— Еще что-нибудь тебе сказал этот сумасшедший старик? — с досадой осведомился он.

— Нет, сударь, ничего более.

— А ты заглядывал в книгу? — недоверчиво спросил мсье Дюрандо.

— Нет, сударь. Я не вмешиваюсь не в свое дело. Я только следовал указаниям, которые вы мне дали.

— Очень хорошо, молодой человек. Продолжайте в том же духе, и вы далеко пойдете.

Он замолчал, достал из кошелька несколько золотых монет, отсчитал три и сунул в руку Франсуа.

— Это за выполненное поручение, — сказал Дюрандо, — а это за вашу скромность, — и добавил еще два золотых.

Никогда он не награждал так щедро. Франсуа подумал, что господин Дюрандо, должно быть, действительно доволен его услугами. Или книга в самом деле очень ценная…

Уединившись в своих покоях, королева Екатерина нервно расхаживала по кабинету. Столь явные признаки волнения были для нее весьма необычны. Как правило, по ее невозмутимому облику никак нельзя было угадать обуревавшие ее чувства. Стараясь успокоиться, она подошла к одному из окон, выходящих на набережную Сены. Ее взор устремился в бесконечность, к горизонтам, видимым ей одной далеко за пределами городских стен. На мгновение он задержался на медленно проплывающих вниз по реке торговых баркасах, слегка покачивающихся на волнах. Они всегда действовали на нее успокаивающе и навевали странные мечты. Воображение рисовало ей их трюмы, полные дичи, свежей зелени и фруктов, которые торговцы из провинций везли на продажу в Париж. Через несколько часов все это ляжет на прилавки городских рынков. Ей, знающей толк в еде, так хотелось бы хоть на минутку стать простой горожанкой и пройтись между аккуратно разложенными рядами артишоков, только что сорванного салата, румяных яблок и прочих чудесных вещей. Однако эти сладостные видения не могли отвлечь ее от тревожных мыслей. Она была очень обеспокоена.

Положение дел в государстве было весьма серьезным. Терпимость, проявленная ею по отношению к гугенотам ради сохранения мира в стране, обернулась против нее. Напряженность в отношениях с папой Григорием XIII и ее зятем, фанатичным католиком, испанским королем Филиппом II, достигла предела. Надвигалась война, которой королева любой ценой стремилась избежать. Войну она себе позволить не могла. Пойти на вооруженное столкновение с Испанией при пустой казне — это безумие.

Екатерине было прекрасно известно, что адмирал Коли-ньи, один из наиболее влиятельных гугенотов, ждет не дождется вторжения Франции в испанские Нидерланды, якобы для помощи протестантам, которых безжалостно вырезали солдаты герцога Альбы. Кроме того, ей очень не нравилось растущее влияние адмирала на ее сына, молодого короля Карла IX. Она боялась, что это влияние неизбежно вовлечет Францию в войну. Тем не менее война была не единственным поводом для беспокойства. Королева знала, как сильно Колиньи ненавидит ее. У нее уже была возможность убедиться в его двуличии. Ему ни в коем случае нельзя доверять. К тому же власть адмирала, притворяющегося ярым защитником интересов государства, над слабым разумом короля угрожала решительным и бесповоротным удалением Екатерины из Королевского совета. Уговорить Карла ничего не стоит. Он слабоволен и вечно пребывает в нерешительности. А то, что она мать короля, не гарантирует ей места в совете, где принимаются самые важные государственные решения. Она подозревала, что адмирал без труда убедит короля в том, что присутствие его матери в высшем органе королевства препятствует единоличному правлению Карла. Поэтому Екатерина прилагала немыслимые усилия, чтобы не оставлять сына наедине с адмиралом. Она боялась, что однажды молодой правитель примет опрометчивое решение, которое поставит крест на всех ее планах.

По случаю состоявшейся несколько дней назад свадьбы ее дочери Маргариты с гугенотом Генрихом Бурбоном, королем Наваррским, все наиболее влиятельные протестанты съехались в Париж. Этот брак вызвал тревогу и крайнее неодобрение как папы, так и ее зятя, испанского короля. Филипп II был сторонником португальского претендента. Он безуспешно пытался убедить Екатерину выдать дочь за молодого Себастьяна, короля Португалии и исконного католика, а не за гугенота Генриха Наваррского. Но, узнав, что Себастьян не вполне в своем уме, Екатерина решительно отвергла этот брак. Было бы неблагоразумно принуждать дочь к заранее обреченному союзу.

Субботнее утро 23 августа обещало безоблачную погоду. Столицу в последнее время душил невыносимый зной, и Екатерина, разумеется, предпочла бы уехать подальше от города, в один из своих любимых замков, Шенонсо или Шантильи. С каким удовольствием она бы отправилась поохотиться — охота была ее страстью — или просто совершила верховую прогулку по лесу. После таких долгих выездов она всегда возвращалась усталой, но умиротворенной и довольной. А здесь, в Лувре, атмосфера чересчур напряжена. Обязанность августейших особ постоянно находиться на виду у двора давно уже стала королеве в тягость. Здесь сам воздух, казалось, был пропитан интригами, кознями и заговорами. За ней шпионили из-за каждого угла. Если бы только можно было уехать в загородный замок! В тот момент, когда королева рисовала себе картины привольной жизни в какой-нибудь из своих резиденций на Луаре, ей доложили о прибытии герцогини де Немур.

Этот визит был Екатерине неприятен, но она согласилась принять герцогиню. Она ненавидела эту женщину, которая много лет назад имела дерзость обращаться с ней как с непрошеной самозванкой. С ней, племянницей двух пап и наследницей самой знатной династии Италии. Или ее мать не состояла в родстве с французскими королями? Не успела она додумать эту мысль до конца, как вошла герцогиня и опустилась в почтительном реверансе. Заранее раздраженная, Екатерина подождала несколько дольше, чем положено, прежде чем позволить ей подняться.

— Слушаю вас, сударыня, — бросила она ледяным тоном вместо приветствия, сурово глядя в глаза герцогине. Она так глубоко презирала эту женщину, что едва выносила ее присутствие.

Госпожа де Немур невозмутимо выдержала взгляд королевы. Она ее не боялась. Она мать герцога Гиза, одного из самых могущественных людей королевства.

— Ваше величество, — начала она медоточивым голосом, — адмирал Колиньи набирает войска для своей нидерландской кампании. У него уже четыре тысячи солдат. Его величество король знает об этом, но не пытается воспрепятствовать. Мы должны что-то предпринять!

— Должны? — перебила королева. Ее прекрасный голос был холоден и строг, в нем явственно звучал сарказм. Как посмела герцогиня обращаться к ней в таком тоне? Екатерина ни на миг не забывала о своем королевском достоинстве. И не была расположена допускать в разговоре с собой подобный тон, пусть даже собеседник принадлежит к роду Валуа, как герцогиня де Немур.

Герцогиня покраснела и опустила глаза:

— Простите, ваше величество, я хотела сказать…

— Я знаю, что вы хотели сказать, — жестко оборвала ее королева.

Екатерина отвернулась и прошлась по комнате, ее взгляд снова устремился к волнам Сены, словно ища успокоения. Ей требовалось срочно все обдумать.

— Кто предоставил вам эти сведения? — спросила она, снова оборачиваясь к герцогине. — Они из надежного источника?

— Весь Париж говорит об этом, ваше величество. Так уверяют шпионы моих сыновей.

Шпионы моих сыновей… Поистине у герцогини язык без костей. Она спокойно рассуждает об огромной шпионской сети, раскинутой Гизами по всей Франции, как о самой естественной вещи на свете. Екатерина о ней, конечно, знала — как не знать! Здесь, при дворе, всем всё и обо всех известно. Шпионы Гизов были повсюду, включая ее собственные дворцы и их окрестности. Екатерина прекрасно понимала, что о каждом ее движении немедленно узнает герцог Гиз. Его семья считает себя второй династией Франции. Они чрезвычайно влиятельны и однажды уже пытались управлять страной через свою племянницу, эту пустоголовую распущенную зазнайку Марию Стюарт, королеву Шотландскую, которая вышла замуж за старшего сына Екатерины, короля Франциска II. Его преждевременная смерть отлучила Гизов от власти. Но они не отступились и строят новые козни. Придется когда-нибудь всерьез заняться ими и поставить их на место. Однако сейчас у королевы другие заботы. Ей необходима их помощь. Несмотря на все отвращение к ним, другого выхода нет. Род Гизов стоит во главе могущественной католической партии. И придется действовать через них, чтобы решить вопрос с адмиралом.

Значит, адмирал, новый друг ее сына, короля, набирает солдат? С какой целью? Разве у него их не достаточно? У гугенотов под стенами города стоит десятитысячное войско. Куда им больше, даже если поверить, что войско нужно им для обеспечения безопасности протестантской знати, приглашенной на свадьбу Генриха Наваррского и ее дочери Маргариты. Откровенный вызов ее сыну Карлу IX и прежде всего ей, грозной королеве-матери. Намек на то, что король Франции не в состоянии предоставить охрану своим гостям.

Новый набор рекрутов проводится явно не для того, чтобы оберегать священную особу ее сына. Королева была уверена, что за ее спиной затевается нечто важное. Врожденное чутье никогда еще не подводило Екатерину Медичи. Она почувствовала, как ею овладевает ярость. Этот предатель, этот негодяй Колиньи! Как ошибается король, доверяя ему! Адмирал — воплощенная угроза короне. Война с Испанией нужна ему не для того, чтобы помочь своим друзьям гугенотам в Нидерландах, а для водворения новой религии во Франции. Следовательно, он опасен. Осуществление его намерений грозит очередной войной, ибо католики не потерпят внедрения протестантизма. И прежде всего, этого не потерпит Папа, и тем более ее зять, король Испании. Последний немедленно поспешит на помощь католикам — у него появится отличный предлог для вторжения во Францию.

И все-таки Екатерину больше волновало влияние адмирала на ее сына. Она не выносила самой мысли о том, что ее могут отстранить от власти, на которую она имеет законное право — после короля, разумеется. Если герцогиня говорит правду, возможно, удастся доказать королю, что адмирал только притворяется его другом. Зачем ему втайне набирать новых солдат? Известно ли об этом королю? Если да, то непонятно, почему ей об этом не доложили. Екатерина не находила объяснения, как это Карл мог допустить своевластие адмирала в ущерб родной матери. И это после всего, что она сделала для него и королевства! Ей следовало вмешаться, и немедленно. Возможно, король в неведении или обманут относительно истинных причин набора рекрутов. Ей не верилось, что Карл готов пойти на конфликт с Испанией, где правит его сестра Изабелла. Во всем этом было что-то неясное, пахло заговором. А если имеет место заговор, она обязана раскрыть его, и как можно скорее. Тайная вербовка солдат — поступок сам по себе непозволительный. И если Колиньи действовал за спиной короля, то у королевы-матери есть все шансы избавиться от него раз и навсегда.

Слова герцогини де Немур подтверждали ее давние подозрения. Последнее время ее неотступно преследовало ощущение, будто что-то затевается втайне от нее. В присутствии адмирала Карл IX вел себя весьма странно. Он уже не советовался, как раньше, с матерью по всем государственным вопросам. Он теперь вообще избегал говорить с ней, своей главной наперсницей. Совершенно очевидно, что Карл выслушивает советы кого-то другого. И кто это может быть, как не адмирал Колиньи? Его постоянное присутствие рядом с молодым и неопытным королем очень подозрительно. Вероятно, он старается убедить короля избавиться от материнской опеки, чтобы править единолично. А сам намеревается стать его советником. Екатерина не могла допустить, чтобы этот еретик, этот гугенот, не чтящий самого Папу, занял ее место возле сына. Она должна овладеть положением, прежде чем Карл примет губительное решение. На карту поставлено не только благополучие страны, но и будущее Екатерины Медичи как правящей королевы. Она не желала и не могла опуститься до жалкой роли матери короля, которую могут даже и сослать в какую-нибудь дальнюю провинцию. Ценой многолетних страданий в тени трона она обрела непреложную уверенность в том, что только абсолютная полнота власти может защитить ее от неопределенного будущего. Королева прервала свои размышления, чтобы спросить герцогиню:

— Что вам еще известно, сударыня? — Тон ее был совершенно непринужденным, словно все, что собиралась рассказать герцогиня, не имело решительно никакого значения.

— Мой сын, герцог Гнз, поручил мне довести до вашего сведения, что он в вашем распоряжении, чтобы выполнить любое ваше желание, любой приказ, который ваше величество соблаговолит отдать во имя спасения нашей святой веры. Многие намерены последовать его примеру. Они ждут только повеления вашего величества.

Екатерина сурово взирала на свою собеседницу. Ее взгляд не оставлял места сомнениям. Она презирала ее. Она презирала всю французскую аристократию, позволяющую себе определять, что хорошо, а что плохо для интересов страны. Только вот, когда приходит пора действовать, им, оказывается, необходимо королевское повеление. Им нужен повод, чтобы придать видимость законности своим решениям.

Несколько секунд Екатерина наслаждалась своим триумфом. Это ее они презрительно называли «итальянкой», столько раз отталкивали, обижали, унижали. И вот все эти аристократы у ее ног. Они нуждаются в ней, они умоляют ее одобрить их действия. На самом деле они не более чем жалкие лакеи.

Ей не удалось сдержать усмешку. Такое лицемерие позабавило ее. «Спасение святой веры». Да как они смеют?! Как будто именно ради этого Гизы развили столь бурную деятельность. Нечего сказать, очень удобное оправдание.

— Мне кажется, герцогиня, вы уже предпринимали такую попытку. Впрочем, без особого успеха, — негромко заметила она, не скрывая насмешки в голосе.

Королева имела в виду покушение на адмирала Колиньи, произошедшее двумя днями раньше. Возвращаясь домой после встречи с королем, он был ранен выстрелом из аркебузы. Стреляли из окна. Когда гвардейцы ворвались в дом, откуда прогремел выстрел, на полу валялось еще дымящееся ружье, а злоумышленника и след простыл. По всей видимости, он сбежал через черный ход. Однако довольно скоро выяснилось, что дом принадлежит одному из вассалов герцога Гиза. Сам герцог в тот день не выходил из своего дворца, дабы избежать королевского гнева. Отправься он ко двору, его бы, пожалуй, сгоряча арестовали.

Герцогиня молча приняла этот выпад. Она знала, что королева не упустит случая попрекнуть ее неудачным покушением.

— Вы что, хотите, сударыня, — продолжала королева, — чтобы народ обвинил меня в этом преступлении, совершенном вашим семейством из мести?

Герцогиня снова промолчала. Она прекрасно понимала, что сейчас не следует вступать в спор с королевой-матерью. Совершенно очевидно, что нападение совершено сподвижниками Гизов. Отрицать это в момент, когда необходимо заручиться поддержкой ее величества, было бы опрометчиво. Герцогиня предпочла молча ждать, что еще скажет королева.

При дворе все знали, как сильно герцогиня ненавидит Колиньи. Она обвиняла его в убийстве своего первого мужа, герцога Гиза, и поклялась отомстить. Но хотя в подготовке неудавшегося покушения все без исключения подозревали Гизов, скандал неизбежно бросал тень на корону. Не секрет, что смерть Колиньи удовлетворила бы жажду мести герцогини, однако прежде всего его устранение было выгодно королеве-матери.

Но Екатерина решила оставить герцогиню в покое. В конце концов, ей нужна была помощь Гизов, чтобы уничтожить адмирала.

— Вы не можете действовать без согласия короля, — продолжила она необычайно спокойным голосом. — Речь идет об очень серьезном деле. Я сейчас же пойду и побеседую с ним лично. Вас обо всем известят. Пока что вам лучше не показываться во дворце. Я пришлю гонца с дальнейшими указаниями.

Королева отвернулась и снова направилась к окну, словно снаружи происходило что-то достойное ее внимания. Герцогиня поняла, что разговор окончен. Она присела в реверансе и удалилась. Ей не составило труда угадать волю государыни. Королева не возражала против нового покушения на жизнь адмирала, но желала принять все возможные меры предосторожности. И одной из них было — в этом герцогиня ничуть не сомневалась — не допустить, чтобы придворные видели двух женщин вместе. Новая встреча королевы Екатерины с матерью герцога Гиза могла вызвать подозрения. При французском дворе, кишащем шпионами, каждый шаг августейших особ и посещающих их лиц находится в центре внимания. Имя королевы мгновенно связали бы с этой новой интригой. В конце концов, кто больше всех выигрывал от смерти адмирала?

Тинелла вошла на кухню. Она давно избавилась от робости, которая была свойственна ей в первые годы службы при дворе. Неизменно доброе расположение королевы придало ей уверенности в себе. Она знала, что большинство слуг ее недолюбливают. То, что она пользуется благоволением королевы, у многих вызывало зависть и неприязнь, но ее это мало волновало. По ее бесхитростным понятиям поддержка королевы была гораздо важнее, чем дружба этих несчастных, только и умеющих, что осуждать свою госпожу. Впрочем, в ее присутствии от резких замечаний старались воздерживаться.

Дворцовая прислуга относилась к Тинелле с недоверием. Все боялись, как бы она не передала королеве, о чем говорят на кухне. Ведь если бы хоть одно слово достигло королевских покоев, это могло бы стоить им не только службы, но и головы. Они не способны были представить себе, насколько далека Тинелла от подобных мыслей. Даже живя под опекой королевы, девушка никогда не забывала о том, что она всего лишь камеристка, такая же служанка, как они.

Тинелла была среднего роста, миловидная и застенчивая. Она носила волосы собранными под чепцом, который скрадывал черты ее лица и делал ее похожей на любую другую горничную. Годы, проведенные в услужении у королевы, в значительной степени сформировали ее характер. Она была ласковой и послушной, обладала трезвым и практичным умом и удивительной для своего юного возраста зрелостью суждений. Однако это не мешало ей, подобно всем ее ровесницам, мечтать о том, как однажды она встретит своего прекрасного принца. Они полюбят друг друга и будут жить долго и счастливо. Но, в отличие от других девиц, Тинелла не торопилась. Она еще только приближалась к расцвету и предпочитала дожидаться встречи с суженым, уверенная в том, что в один прекрасный день обретет его. Вместо того чтобы порхать с цветка на цветок в поисках любви без будущего, как большинство ее ровесниц, она ждала. И берегла свое целомудрие до торжественного дня. От природы внимательная и вдумчивая, она видела, как вокруг нее разворачиваются любовные игры, и чувствовала себя исключенной из них. Но это был ее сознательный выбор, она предпочитала ждать того самого мужчину, которому сможет отдаться телом и душой.

Когда Тинелла вошла, на кухне, как всегда, царило столпотворение. Спешно готовился завтрак для королевской семьи и многочисленных гостей, прибывших несколько дней назад на венчание принцессы Маргариты. Над каждым блюдом трудились по семь-восемь человек. Стоял невообразимый гвалт, который перекрывали громоподобные голоса поваров, отдававших приказы своим помощникам.

Тинелла подошла к группе слуг, с которыми она обычно общалась на кухне, и их разговор тотчас прервался. На мгновение повисло неловкое молчание, затем они сменили тему и принялись обсуждать какой-то вздор, словно испугавшись, что содержание их разговора будет тотчас передано в высшие сферы и достигнет ушей «итальянки». Их недоверие к Тинелле было очевидным. «Как всегда, говорили гадости о королеве», — подумала она, но решила не обращать внимания.

— Доброе утро, госпожа Гужье, — приветливо поздоровалась Тинелла с одной из поварих, делая вид, что ничего не заметила. — Чем сегодня можно подкрепиться?

Толстуха Гужье вечно страдала одышкой и нещадно потела. Много лет назад она приехала в Париж из далекой Бретани и теперь занимала завидную должность третьей помощницы по кухне. Она получила право лично готовить лакомства для королевского стола, что было не только почетно, но и в высшей степени ответственно, ибо при дворе пуще всего боялись отравлений. Главный повар собственной головой отвечал за качество мяса, цыплят, фазанов, соусов и тортов, подаваемых королевской семье. Если какой-нибудь соус оказывался несвежим или, хуже того, какое-нибудь блюдо вызывало расстройство пищеварения у августейших особ или их гостей, наказание грозило каждому из десяти человек, занимавшихся приготовлением злополучного яства. Во главе каждой такой группы стоял свой мэтр, который так и назывался Мэтр-Кондитер, Мэтр Дичи, Мэтр Соусов и так далее. Каждый отвечал за свое блюдо: один за мясо, другой за сласти, третий за овощи, четвертый за соусы…

На кухне существовала почти такая же строгая иерархия, как и среди придворных. Каждый ревностно исполнял свои обязанности, зорко следя, чтобы его не обошли низшие по званию. На Тинеллу же этот порядок не распространялся, поскольку она служила в апартаментах самой королевы-матери. С течением времени ей удалось установить не то чтобы дружеские, но, по крайней мере, ровные отношения кое с кем из тех слуг, с которыми она ежедневно сталкивалась. В их числе была и Гужье. Впрочем, доверия к ней Тинелла не испытывала и не сомневалась, что это взаимно. И все же она уважала эту женщину, поскольку со временем научилась видеть в ней добрые стороны. Вечное брюзжание и скверное расположение духа госпожи Гужье действовали отталкивающе, но Тинелла не придавала этому большого значения, понимая, что это просто такая манера. Разумеется, девушка никогда не рассказывала ей о происходящем на верхних этажах. Она не раз убеждалась в том, что каждое сказанное на кухне слово в мгновение ока становится известно наверху. Как и весь дворец, кухня была настоящим гнездом соглядатаев, которые оповещали своих господ о малейшем замеченном движении. Главное развлечение при дворе состояло в том, чтобы знать всё обо всех, вплоть до самых незначительных мелочей, — например, кто заказал себе завтрак без соли или что было подано в покои новобрачных после полуночи.

Тинелла понимала, что симпатия к ней толстухи Гужье основана далеко не на привязанности или привычке. Просто всегда полезно быть в добрых отношениях с тем, кто непосредственно связан с августейшей семьей, и в особенности с всесильной королевой-матерью.

А госпожа Гужье питала тайную надежду, что в один прекрасный день она сможет представить Тинелле своего племянника, недавно приехавшего в Париж в поисках удачи. Он обладал приятной внешностью и обаянием, умел поддержать разговор. Иногда он появлялся в дверях дворцовой кухни, якобы желая засвидетельствовать почтение любимой тетушке. На самом деле его гораздо больше интересовал даровой горячий обед, благодаря которому он мог до следующего дня не беспокоиться о своем желудке.

Племянник поварихи Франсуа Гужье, бойкий и самоуверенный молодой человек, не обремененный избытком совести, умел увернуться от любых неприятностей на жизненном пути. Он твердо верил в свою счастливую звезду и имел вполне определенные планы на будущее. У него не было ни малейших сомнений, что фортуна, не в силах устоять перед его природным обаянием, в один прекрасный день улыбнется ему и одарит богатством и властью. Приехав в Париж, юноша взял себе за правило руководствоваться принципом «цель оправдывает средства». И хотя пока что его дела шли не совсем так, как ему хотелось, он был абсолютно убежден, что скоро все изменится к лучшему. Надо только запастись терпением и уметь пользоваться случаем.

Повариха Гужье не раз замечала, как юные уборщицы и судомойки сворачивают шеи, чтобы поглазеть на ее племянника, и пускают в ход всевозможные хитрости, чтобы привлечь его внимание. Прямо красавец петух в курятнике! Девицы наперегонки бросались обслуживать Франсуа и изобретали множество предлогов, чтобы покрутиться возле него и обменяться с ним несколькими словами. Заботливая тетушка краешком глаза постоянно следила за тем, чтобы какая-нибудь из них не оказалась хитрее других и не заманила парня в ловушку, разрушив ее прекрасные планы.

Франсуа Гужье был чрезвычайно доволен. Он отлично сознавал, какое впечатление производит на девушек, и беззастенчиво пользовался этим. И если бы ему удалось вскружить голову камеристке королевы-матери — так же, как всем этим дурочкам, — тетушка ничего не имела бы против. Через Тинел-лу Франсуа наверняка смог бы получить хорошее место при дворе. Достаточно ей попросить об этом королеву, и та вряд ли откажет своей верной камеристке в небольшой любезности. Так уж устроен этот мир. Благосклонность господ — самый надежный путь к благополучию. И кто не усвоил это правило, тот долго во дворце не продержится. Госпожа Гужье беспокоилась, как бы Тинелла не влюбилась в кого-нибудь из итальянских поваров, что приезжали служить своей венценосной соотечественнице. К счастью, они часто менялись, никто из них не оставался надолго. Они быстро уставали от кухонных интриг и ядовитой атмосферы двора и торопились вернуться домой.

Госпожа Гужье готовила Тинелле обильный завтрак и попутно обдумывала, как бы половчее представить ей племянника, не выдавая своих корыстных намерений. Может быть, чтобы завоевать ее дружбу, стоит рассказать ей о странных делах, творящихся последнее время на кухне? Она усадила девушку к большому столу, за которым обычно ела прислуга. Улучив минутку, когда никого вокруг не было, повариха наклонилась к ней и прошептала:

— Мне нужно кое-что сказать тебе, Тинелла, только не здесь. Когда поешь, выйди из кухни и жди меня. Где-нибудь подальше, где никто тебя не увидит. Я присоединюсь к тебе, как только смогу.

Тинелла молча кивнула. Что за тайну собирается поведать ей госпожа Гужье? Она быстро поела и вышла из кухни, бросив на повариху многозначительный взгляд.

Ждать пришлось недолго, ее собеседница появилась через несколько минут. Было видно, что повариха сильно обеспокоена, по крайней мере, вспотела она еще больше обычного, словно от быстрого бега.

— Мне нельзя долго задерживаться, Тинелла. Меня ждут на кухне, — пропыхтела она, с опаской оглядываясь вокруг, — но я должна сказать тебе кое-что очень важное. — Она перевела дыхание и продолжила: — Тут творится что-то странное и подозрительное.

Тинелла взглянула на нее удивленно и недоверчиво. Что она хочет этим сказать?

— Рассказывайте, не бойтесь, — успокаивающе сказала она женщине. — Уверяю вас, это останется между нами. В чем дело?

— С вечера исчезли все слуги реформистов, — выпалила наконец толстуха (реформистами она называла всех представителей знати, официально объявивших себя гугенотами). — Ни одного не осталось, — продолжала она, задыхаясь, — как будто всем им приказали немедленно покинуть дворец! Очень странно, тебе не кажется? Ты что-нибудь знаешь об этом? Может, что слышала? Я очень беспокоюсь.

Глаза девушки расширились от удивления. Нет, ничего такого она не знает, ни о чем подобном не слышала. Но все это действительно очень странно.

— Я ничего не слышала об этом, госпожа Гужье. А не может быть, что они просто испугались из-за покушения на адмирала Колиньи? Но это дело касается только знатных господ. Мы-то здесь при чем?

— Нет-нет, — затрясла головой повариха, — что-то произошло или, хуже того, вот-вот произойдет. Мы уж не знаем, что и думать. Ты, наверное, заметила, что, как только кто входит, мы сразу переводим разговор на другое. Все друг на друга косятся. Никому нельзя верить. Если слуги реформистов сбежали, значит, так им было велено, самовольно они не посмели бы оставить службу. Ты порасспрашивай и расскажи мне, если что узнаешь, ладно? А то я места себе не нахожу.

— Не волнуйтесь, госпожа Гужье. Если что-нибудь узнаю, непременно сообщу вам. А теперь возвращайтесь к работе, иначе ваше отсутствие заметят.

Повариха кивнула:

— Ты права, но, пожалуйста, попробуй хоть что-нибудь выяснить и не заставляй меня мучиться в неведении, хорошо?

— Хорошо, госпожа Гужье, но прошу вас, не волнуйтесь. Как только будут новости, вы их узнаете.

Больше ни слова не говоря, повариха повернулась и направилась на кухню. Она выглядела не столько обеспокоенной, сколько испуганной.

Тинелла была озадачена и в то же время несколько разочарована. В первый момент, когда Гужье напустила на себя таинственный вид, ей показалось, что та наконец-то решилась поговорить с ней об этом своем племяннике, который частенько появляется на дворцовой кухне. Тинелла была неглупа и давно уже разгадала ее хитрость. Маневры поварихи были настолько неуклюжи, что догадаться об ее истинных намерениях ничего не стоило. С другой стороны, этот Франсуа, бесспорно, очень привлекательный молодой человек. Слушая, как другие девицы сплетничают о нем, и видя, какое воодушевление каждый раз вызывает торжественное сообщение госпожи Гужье о предстоящем визите племянника, Тинелла загорелась любопытством. Поэтому как-то раз она спустилась на кухню специально для того, чтобы поглядеть на него и узнать, действительно ли он так неотразим, как о нем говорят.

Она наблюдала за ним, спрятавшись за дверью. Он и правда был очень красив. Тинелла сразу же почувствовала к нему влечение. В первый раз за всю жизнь при дворе ее мысли обратились к делам сердечным. Но разве может такой красавчик заинтересоваться ею, когда вокруг него крутятся все эти безмозглые вертихвостки?

Тинелла не считала себя красавицей. Она трезво оценивала свои возможности. В Париже найдется немало девушек красивее ее, и тем не менее она тоже по-своему привлекательна. Мужская прислуга во дворце неоднократно убеждала ее в этом. Когда она проходила по коридорам Лувра, кто-нибудь обязательно провожал ее восхищенным свистом или галантным комплиментом. До сих пор она ни на кого не обращала внимания всерьез. Пока не увидела красавчика Франсуа. Этот юноша понравился ей с первого взгляда. И она нередко ловила себя на том, что думает о нем. «Вздор!» — посмеивалась она над собой. Но все-таки…

Тон, которым повариха обратилась к ней сегодня утром, на какое-то мгновение пробудил в ней надежду, что речь пойдет о племяннике. Кто знает, возможно, та не решается затеять с Тинеллой подобный разговор в открытую и теперь делает вид, будто просто хочет с нею посоветоваться. Не секрет, что Франсуа ищет работу в Париже. Тинелла слышала, как об этом сплетничали прислужницы.

— Ах! Меня бы спросил, уж я бы нашла ему занятие! — восклицала одна, заливаясь непристойным смехом.

— Я тоже, я тоже! — вторила ей другая. — У меня бы он все ночи напролет работал!

Ответом ей был взрыв хохота.

Тинелла считала, что рано или поздно госпожа Гужье доверится ей и попросит оказать услугу своему племяннику. Она была почти уверена в этом. Очень скоро повариха попросит ее замолвить словечко за неотразимого Франсуа. Тинелла прекрасно видела, что дружба поварихи отнюдь не бескорыстна. Однажды та, после некоторых колебаний, уже было обратилась к ней, но подошла еще одна горничная, и беседа не состоялась. Просить о личном одолжении следовало наедине. Иначе этот разговор тут же станет общественным достоянием.

По долгу службы Тинелла имела дело со многими важными персонами при дворе. И они часто прибегали к ее помощи, чтобы передать то или иное прошение, которое иначе никогда не дошло бы до королевы. Письмо всегда сопровождалось щедрым вознаграждением, которое Тинелла с удовольствием принимала. Таково одно из преимуществ ее службы. Способ ничуть не хуже прочих, чтобы обеспечить себе спокойную старость. И встретить ее, например, во Флоренции, где она никогда не была, но о которой слышала множество чудесных историй. Это родной город ее матери, да и самой королевы. Как правило, люди ее положения служили своим господам до самой смерти. Если господин попадался добрый и щедрый, то им кров и пища были обеспечены до конца их дней. Если же он оказывался из тех бессердечных людей, которых не волнует, как встретят старость их слуги, то готовиться следовало к самому худшему. Тинелла понятия не имела, что будет, когда королева умрет. Какое будущее ждет ее тогда? Лучше проявить предусмотрительность и запастись деньгами на всякий случай. Неразумно было бы не использовать в своих интересах дворцовые порядки. К тому же, имея кое-какие сбережения, ей проще будет найти себе достойного мужа. Может быть, кого-нибудь из нотариусов или секретарей, которых полным-полно при дворе. За простого лакея она никогда не выйдет. В этом Тинелла была совершенно уверена.

Если бы госпожа Гужье попросила замолвить словечко за племянника, она согласилась бы не раздумывая. Конечно, пойти с этим прямо к королеве она бы не осмелилась. Но вполне можно было бы обратиться к одной из фрейлин. Услуга за услугу. Денно и нощно находясь рядом с королевой, Тинелла прекрасно изучила ее характер, на лету ловила перепады настроения своей госпожи, и ей не составляло труда определить, когда та расположена выслушивать и удовлетворять прошения, а когда нет. Все эти герцогини, маркизы и графини только и делали, что искали аудиенции у всесильной королевы, чтобы, улучив момент, попросить у нее денежного вспомоществования или должности для своего родственника. Камеристка могла помочь им в этом, поскольку знала, когда королева в настроении выполнять подобные просьбы. Поэтому знатные дамы то и дело обращались к ней за помощью. Взамен она могла бы попросить помочь племяннику госпожи Гужье. И неотразимый Франсуа был бы благодарен ей. И стал бы смотреть на нее по-другому. В конце концов, супруга, имеющая связи при дворе, гораздо полезнее, чем красавица жена без таковых.

Итак, Тинелла испытала разочарование, когда повариха вместо разговора о своем племяннике поделилась с ней новостями об исчезновении слуг. Разумеется, то, что все слуги знатных протестантов вот так внезапно покинули дворец, было весьма необычно. Нельзя сказать, чтобы Тинелла разбиралась в подобных вещах, но у нее были глаза и уши. За годы, проведенные возле королевы, она повидала множество людей и научилась улавливать слова, сказанные шепотом, и многозначительные взгляды придворных. В замкнутом мирке Лувра царили интриги, злословие и ежедневная борьба за улыбку королевы. И эта улыбка непременно истолковывалась как обещание милостей и покровительства. Тинелла научилась видеть скрытый смысл в самом незначительном событии, ибо ничто при дворе не происходило случайно. И если слуги протестантов исчезли с кухни, за этим, несомненно, что-то кроется. Не очередной ли заговор? Но против кого? Против какой-то важной персоны при дворе? Может быть, против короля? Или королевы Екатерины?

Тинелла была осведомлена, до какой степени все ненавидят и боятся ее покровительницу. Как она неоднократно слышала от придворных, уже само то, что все предводители гугенотов съехались в Париж на венчание принцессы Маргариты, было подозрительно. Может, это нечто вроде сигнала к восстанию против короны? Тинелла знала, что присутствие в столице этих предводителей с их многочисленными слугами и солдатами вызвало недовольство парижан. Народ протестовал. В воздухе повисла угроза мятежа. На кухне и в коридорах дворца поговаривали о том, что такое количество вооруженных протестантов угрожает безопасности короля. А если готовится покушение?

Внезапное исчезновение слуг гугенотов никак не могло быть простым совпадением. Наверняка те, кто что-то замышляет — и что-то очень серьезное, — заранее позаботились о том, чтобы избавить своих людей от опасности.

Тинелла задумалась. Кто сможет объяснить ей, что происходит? Вероятно, кто-нибудь из лагеря протестантов или близких к ним лиц. Только вот кто из них будет откровенничать с камеристкой королевы? Пожалуй, никто. Если что-то затевается против монаршей семьи, то никто из посвященных в тайну и вовсе разговаривать с ней не станет. С другой стороны, смеет ли она, простая служанка, докучать королеве Франции своими опасениями? Что скажет королева Екатерина на ее признания? Сочтет ее сумасшедшей? Выгонит со службы? Но в данный момент она единственная, кто знает, что происходит на кухне. И если не она, то кто же сообщит об этом королеве?

Девушка мучилась в нерешительности. И зачем только толстуха Гужье втянула ее в это подозрительное дело? Как же она ненавидит все эти сплетни и интриги! Тинелла еще раз все взвесила. Ей не хотелось раздражать свою повелительницу кухонными сплетнями. А вдруг дело и вправду серьезное? Тогда она просто обязана предупредить королеву. Если она промолчит и с королевой что-нибудь случится, ее жизнь потеряет всякий смысл. Наконец, девушка приняла решение. Она пойдет прямо к королеве и все ей расскажет. Ее величеству виднее, что за этим стоит.

Вернувшись к своим обязанностям, госпожа Гужье принялась размышлять о Тинелле и своем племяннике. Изначально она намеревалась использовать девушку, чтобы подыскать племяннику хорошее место при дворе. Брат был бы ей безмерно благодарен. Но теперь она увидела Тинеллу в новом свете. Тинелла и Франсуа… мысль недурна. Они и правда были бы хорошей парой. Если они понравятся друг другу, то и племянник будет устроен, и ей самой, возможно, что-нибудь перепадет. Она принялась всесторонне обдумывать эту мысль. Просто превосходная идея! Какая жена не отдаст все ради мужа, особенно ради такого статного и красивого, как ее племянник? Ей осталось только найти способ их познакомить. Она сама должна представить их друг другу, не полагаясь на волю случая или помощь провидения. Она сумеет все направить в нужное русло. Да, именно так она и поступит. Вместо того чтобы просить Тинеллу об одолжении, она просто познакомит молодых людей. А там уж они сами себе помогут, и ей не придется никого просить ни о каких одолжениях.

Екатерина приказала доложить о себе королю. Не дожидаясь, пока ей скажут, что его величество готов ее принять, она решительно прошла в королевские покои. Никто не осмелился ей препятствовать. Всемогущей матери короля перечить не следовало, иначе можно было угодить в ее знаменитый «черный список» со всеми вытекающими из этого печальными последствиями.

Королева застала сына завтракающим в постели в окружении придворных. Эта картина привела ее в раздражение. Она и до того пребывала в скверном расположении духа, чему немало способствовал утренний визит герцогини де Немур, и вид праздно развалившегося на ложе сына окончательно вывел ее из себя. Невыносимо было видеть столь возмутительное пренебрежение к изысканным манерам, которые она в течение долгих лет старательно ему прививала. Не подобает королю бездельничать, да еще завтракать в постели, словно какому-нибудь мужлану. Но она пришла не за тем, чтобы его отчитывать. Ей необходимо его безоговорочное содействие,

так что на этот раз Екатерина решила закрыть глаза на распущенность сына и промолчать. Она ограничилась осуждающим взглядом, который молодой король тут же поймал. Карл IX ничуть не смутился. Теперь он король и волен делать все, что ему вздумается. Он занимал трон с двенадцати лет. Сейчас ему исполнилось уже двадцать два года, но только недавно королева Екатерина официально сложила с себя регентство.

Матушка может сколько угодно изображать недовольство, только он уже не тот ребенок, который трепетал от одного ее взгляда. Теперь, благодаря новым друзьям, он чувствует себя достаточно сильным, чтобы поступать ей наперекор. Теперь он король и сам будет решать, что ему подобает, а что нет. По крайней мере, ему хотелось так думать.

Екатерина желала поговорить с сыном наедине. Намеки герцогини де Немур на подготовку нового покушения на адмирала не столько встревожили ее, сколько разозлили. Она не допустит, чтобы аристократы дерзали проявлять инициативу, которая может и должна исходить только от короля. Верно, влияние Колиньи на Карла IX опасно. Но не менее верно и то, что ее, мать государя, непременно обвинят в убийстве адмирала. Идти на такой риск она не имеет права. Королева находилась в чрезвычайно щекотливом положении. Как воплотить в жизнь свои планы и при этом не вызвать нареканий? Можно, конечно, предоставить Гизам свободу действий, и пусть они сами потом выпутываются. Но согласится ли на это король? Карл души не чает в своем адмирале. Когда он узнал о покушении, у него случился один из этих ужасных припадков. Он лично навестил раненого друга и заверил его, что злоумышленники понесут суровое наказание, кем бы они ни оказались. Королеве-матери пришлось присоединиться к сыну и принести соболезнования пострадавшему адмиралу. Этот жест нелегко ей дался, но разве был другой выход? Откажись она от визита, все гугеноты стали бы указывать на нее пальцем как на истинную виновницу преступления. И, превозмогая злость, она выполнила долг вежливости по отношению к своему заклятому врагу. Впрочем, долгие годы правления научили ее лицемерию. При необходимости она безупречно сохраняла хорошую мину при плохой игре. И на этот раз она предпочла изъявление притворных дружеских чувств открытой вражде с адмиралом. Екатерина умела ждать и не сомневалась, что ее время еще придет. Рано или поздно, с согласия короля или без оного, она уничтожит противника. Ее решимость непоколебима. Нужно только правильно выбрать момент. И возможно, он как раз настал. Проводимый адмиралом набор рекрутов может послужить подходящим предлогом для того, чтобы убедить короля: Колиньи толкает его на принятие опрометчивого решения, противоречащего интересам государства.

Совершенно очевидно, что адмирал пытается склонить короля к поддержке партии гугенотов. Если его намерение увенчается успехом, испанцы немедленно выступят на защиту католиков и нападут на Францию при полном одобрении и поддержке папы. Королева обязана предупредить сына, что междоусобной войны страна сейчас просто не выдержит. Если сведения, переданные герцогиней, соответствуют истинному положению дел, то почему король не сообщил ей об этом? Известно ли вообще его величеству, что происходит? Осведомлен ли он о том, какие цели на самом деле преследует Колиньи? Добивается ли адмирал поддержки для протестантов или чего-то другого? Может быть, они вместе готовят удар, намеренно держа ее в неведении?

Если Карл что-то знает, она найдет способ все у него выпытать. Екатерина хорошо умела управлять сыном. Карл был совершенно не способен утаить что-либо под грозным взглядом своей матери. Если он во все это замешан, то в конце концов признается. Что же все-таки затевается за ее спиной? Ее глупый, слабый и неосторожный сын не отдает себе отчета в том, что, если позволить адмиралу пополнять свое войско, католики не станут сидеть сложа руки. Их шпионы прекрасно осведомлены обо всех приготовлениях. Герцогиня сама это признала, а значит, они тоже принимают свои меры. Ни в коем случае нельзя допустить вооруженного столкновения двух партий. Страшно представить себе последствия братоубийственной распри.

Нужно объяснить сыну, насколько опасно оказывать сейчас какую бы то ни было поддержку протестантам. Иностранные державы этого так не оставят, и последствия могут стать роковыми для Франции. Но в состоянии ли король осознать это? Он всегда такой нерешительный. Да еще эти его приступы ярости, от которых ее бросает в дрожь. Не свидетельствуют ли они о том, что король одержим безумием?

Припадки Карла IX действительно внушали ужас. Он был слаб здоровьем, раздражителен и к тому же испытывал болезненную ненависть к своему брату Генриху, герцогу Анжуйскому. Будь это в его власти, Карл приказал бы убить его. В разговоре с королем ни в коем случае нельзя было упоминать о герцоге. Екатерина знала, что одно упоминание имени Генриха могло лишить ее власти над сыном — так сильна была его ненависть.

В покои короля Екатерина вошла в смятении чувств, так и не придумав, как начать разговор об адмирале и как убедить сына отказаться от этой опасной дружбы. Сидя на постели в ночной сорочке, Карл IX неспешно потягивал шоколад и рассеянно прислушивался к болтовне придворных. Те оживленно обсуждали главную новость последних дней — покушение. Сейчас король выглядел совершенно спокойным, не то что в тот день, когда ему доложили о нападении. То, что кто-то осмелился покуситься на жизнь его друга, привело его в неописуемую ярость. В безудержном припадке бешенства он крушил все, что попадалось ему под руку, честил правых и виноватых на чем свет стоит, грозил беспощадной карой заговорщикам. Его свита, как обычно, молча ждала, пока минует приступ, столь унизительный для достоинства монарха.

Карл IX не успел подготовиться к визиту матери, поскольку королева вошла почти сразу же, не дожидаясь, пока ей передадут высочайшее позволение. Заметив, что она рассержена, король уже хотел было вскочить с постели, поспешно склониться перед ней и почтительно поцеловать руку, но сдержался. Он хотел показать придворным, кто здесь главный. Поэтому, когда Екатерина присела в символическом реверансе, предписанном церемониалом, он лежа приветствовал ее небрежным кивком. Непочтительность сына не укрылась от королевы, но она решила пока воздержаться от замечаний.

Взглянув на сына, Екатерина сразу отметила, как он напряжен. Сказываются события последних дней. Должно быть, опять провел бессонную ночь.

— Я волнуюсь за вас, сын мой. Вы плохо выглядите, — заметила королева.

— Просто я устал, сударыня, — ответил король, — вы же знаете, что я мало сплю. Да и доходящие до меня известия не способствуют спокойному сну. Но, может быть, вы располагаете новыми подробностями, касающимися покушения на адмирала? Мне доложили, что вы с утра принимали герцогиню де Немур. Она сообщила вам что-нибудь новое, чего мы еще не знаем?

Вопрос сына был вдвойне неприятен Екатерине. Во-первых, он подтверждал, что новости распространяются во дворце с уму непостижимой скоростью, а во-вторых, в нем звучала насмешка. Уж не упрекает ли ее сын в том, что она принимала герцогиню? Уж не поверил ли он злобным клеветникам, утверждающим, что она стоит за этим преступлением? Его тон ей очень не понравился. Если Карл занял оборонительную позицию, значит, он что-то затаил. Или это сказывается пагубное влияние Колиньи? Не отвечая на вопрос короля, Екатерина обвела взглядом присутствующих. Может быть, кто-то из них как раз перед ее неожиданным визитом осмелился оговаривать ее перед сыном?

Придворные опускали глаза под испытующим взглядом королевы. Екатерина поняла, что своим приходом прервала какой-то важный разговор. Несомненно, они обсуждали, кто может быть замешан в покушении. Возможно ли, чтобы кто-то, не называя прямо ее имени, бросил на нее тень подозрения? Неужто они осмелились на это в королевских покоях? В таком случае, как воспринял это ее сын? Судя по его насмешливому тону, он не на ее стороне. Позволяет своим придворным намеки на участие его матери в таком деле! Если кто-то решается говорить подобное при короле, можно себе представить, что болтают в коридорах Лувра. Этого Екатерина допустить не могла. Ее душил гнев. Она мгновенно решила расставить все по местам. Необходимо показать подданным, что ее влияние на сына безгранично. Никто не смеет компрометировать королеву Франции! Она резко повернулась к сыну и строго посмотрела ему в глаза:

— Не разговаривайте с вашей матерью таким тоном, Карл. Люди могут подумать, что вы забываете о чувстве долга и сыновней почтительности.

Ее голос звучал непреклонно, взгляд был прикован к лицу сына. Ей хотелось убедиться в том, что он по-прежнему безоговорочно подчиняется ей. Она чувствовала или, вернее, надеялась, что молодой король все еще не может выдержать грозный осуждающий взгляд своей матери. Если Карл вышел из повиновения, то продолжит дерзить.

Но король был явно удивлен и расстроен этим сердитым выговором. Покраснев, он испуганно опустил глаза. Как бы ему того ни хотелось, выдержать ее взгляд он не мог. Сколько раз ему казалось, что у него это вот-вот получится! Но в ее присутствии его решимость противостоять ей таяла, как снег на солнце. Всегда исходящая от нее уверенность в своих силах, ее величественный облик и эти грозные взгляды подавляли в зародыше его робкие попытки взбунтоваться. Может быть, если бы его друг Колиньи был сейчас рядом, он решился бы ответить ей. Адмирал давно уже уговаривает его избавиться от материнской опеки. Однажды он сделает это. Возьмет себя в руки и даст ей отпор при всех! Чтобы весь двор понял, что король здесь он. И что только он, король, имеет право повелевать. На любую ее просьбу он будет отвечать «нет», и это «нет» станет символом его освобождения. Но адмирала не было. А один он не в силах ей противостоять.

Екатерина не дала ему времени ни ответить, ни собраться с духом. Она вновь строго обратилась к нему:

— Отпустите вашу свиту, сир, у меня к вам чрезвычайно важный разговор. Никто не должен быть в курсе наших личных дел.

Не давая Карлу опомниться, королева опять перевела взгляд на придворных. Это был недвусмысленный намек, что им пора удалиться. Никто не посмел ослушаться. Все низко поклонились королеве и один за другим покинули опочивальню.

Одержав эту первую победу и оказавшись наедине с сыном, Екатерина немного успокоилась. Она слишком хорошо знала Карла, чтобы не видеть, что он раздражен и нервничает.

Он был отравлен здешней атмосферой, пропитанной недоверием и затаенной злобой. Пожалуй, стоит сперва успокоить его и только потом переходить к делу.

Карл IX открыл было рот, чтобы что-то сказать, но так и не выдавил из себя ни звука.

— Меня очень беспокоит ваше здоровье, сын мой. Вам нужно отдохнуть и переложить груз государственных дел на плечи вашей матери. Кто лучше меня защитит ваши интересы и привилегии? Или вы забыли об этом? Уж не сомневаетесь ли вы во мне?

Выслушав упреки матери, Карл IX, как всегда, почувствовал себя виноватым. Он обожал ее прекрасный голос, ее присутствие действовало на него умиротворяюще. Как он только мог в ней усомниться! Мать совершенно права. Кто лучше нее мог позаботиться о его интересах? Она всегда умела найти для него верные слова. Он тут же раскаялся в своих недавних мыслях и устыдился того, что был непочтителен с ней при людях. Она его мать. Не следовало отвечать ей таким пренебрежительным тоном. Ему дали плохой совет. И опять мать права. С кем, как не с ней, лучше всего советоваться! Кто, кроме нее, разделит с ним все тяготы власти? Она всегда делала все ради его блага и свято оберегала его трон.

Надеясь вымолить прощение, король подошел к матери и с нежностью поцеловал ей руку:

— Простите меня, матушка, я не хотел…

Екатерина поняла, что первая партия выиграна. Пока она рядом, сын ни за что не решится перечить ей. Но вместе с тем она прекрасно понимала, что стоит ей отлучиться и любой, кто обладает сильным характером, без труда настроит безвольного короля против матери. Поэтому его заискивающий лепет вызвал у нее не умиление, а гнев. Как могло так случиться, что ее сын ничего не унаследовал от ее характера? И его брат, покойный Франциск II, вслед за которым Карл взошел на престол, тоже во всем походил на своего отца Генриха II. Грозные монархи в глазах народа, но в действительности беспомощные марионетки в чужих руках. Что сталось бы с королевством, не удерживай она железной рукой кормило власти? Екатерина ощутила приступ тоски, но тут же овладела собой. Не время предаваться пустым и бессмысленным сетованиям. Ей предстоят заботы поважнее обманутых материнских надежд.

— Карл, нет ли у вас известий о виновниках покушения на адмирала? Я знаю, что вы приказали провести расследование. Каковы результаты?

Вопрос этот был абсолютно бессмыслен, поскольку король никогда не бывал осведомлен о чем-либо лучше, чем она. Однако, хорошо зная характер сына, Екатерина сочла за благо не приступать с ходу к интересующему ее делу. Если бы она сперва спросила, что ему известно о вооружаемых адмиралом отрядах, Карл заверил бы ее, что ничего не знает, и впал бы в раздражение. Так ей ни за что не удалось бы вызвать его на откровенность. Дружба Колиньи была для него чем-то вроде новой любимой игрушки, судя по тому, в какое бешенство он пришел, узнав о покушении. Так что нападки на его нового друга были явно не лучшей тактикой. Разумнее во всем потакать ему, пока он во власти своей последней прихоти, а потом нетрудно будет заставить его изменить мнение. С Карлом всегда так.

— Ничего нового, матушка, — ответил король почти ласково. — Известно только, что дом, откуда стреляли в адмирала, принадлежит вассалу герцога Гиза. Но об этом вы уже знаете.

— Это еще не указывает на вину герцога, — заметила королева. — Вполне возможно, что вассал действовал самовольно, без его ведома. Или какой-то неизвестный безумец пробрался тайком в чужой дом. Мы не можем обвинять герцога в столь тяжком преступлении, не имея доказательств.

— Вы правы, сударыня. Мои люди заняты поиском доказательств. Но если все-таки герцог…

— Не стоит выносить приговор заранее, Карл. Обвинять герцога, нашего родственника, очень опасно. Мы должны действовать со всей возможной осмотрительностью. Запомните это и напомните своим людям, чтобы они не выдвигали необоснованных обвинений, не имея веских доказательств. Неоспоримых доказательств. Мы не имеем права рисковать, особенно сейчас, когда все предводители гугенотов собрались в столице. Десять тысяч их приспешников стоят у стен города. Если они поднимутся против нас, разразится новая война. И мы не можем быть уверены, что выйдем из нее победителями.

— Они не посмеют! — возмутился король. — Или вы думаете, они решатся на открытый мятеж против своего короля? Неужели вы и вправду полагаете, что наши друзья протестанты откажутся повиноваться моим приказам?

— Откуда нам знать, что они будут повиноваться, сир? Признаться, я очень боюсь как раз обратного, потому что противостоять им мы не в силах. Их слишком много. Меня постоянно терзает вопрос: на что им столько войска? У них уже более десяти тысяч в предместьях Парижа, а они снова набирают рекрутов. Зачем? Неужели боятся за свою жизнь? Или хотят отомстить за это злосчастное покушение? Разве слова короля им не достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности?

Король задумчиво молчал. Екатерина заметила, что ее стрела попала в цель. Карл не выносил, когда под сомнение ставилось его королевское слово. В его душе уже зародилось мучительное подозрение.

— Вам об этом уже доложили? — непринужденно спросила королева.

— Нет, сударыня, — устало ответил Карл IX. — Вы всегда осведомлены обо всем лучше меня.

— Полагаю, вам пора распорядиться, чтобы эти сведения проверили. Если они подтвердятся, нам придется действовать, и немедленно.

— Я сейчас же отдам приказ, сударыня. Благодарю вас за заботу о благе Франции. Не представляю себе, как бы я обходился без ваших мудрых советов.

Екатерина не ответила. Она снова задумалась. Что на самом деле известно Карлу? Она едва слушала сына. Нужно вызвать его на откровенность. Известие о том, что гугеноты собирают новые войска, кажется, застало его врасплох. Но не исключено, что он притворяется. Хотя вообще-то он выглядел скорее как человек, которому открылось нечто совершенно неожиданное. Предложить ему проверить сведения герцогини де Немур — неплохая идея. Таким образом Карл сможет удовлетворить свои королевские амбиции, сделав вид, что это его собственная инициатива. Нужно только найти способ скомпрометировать непосредственно адмирала. Доказать со всей очевидностью, что Колиньи обманывал короля, пользуясь его дружбой. Это будет удар без промаха. Карл придет в неописуемую ярость, убедившись в обмане и предательстве. И если у него не останется сомнений, без колебаний принесет в жертву своего нового друга. На это можно смело рассчитывать даже при том, что ход мыслей Карла не всегда предсказуем. Екатерина прекрасно понимала, что сын и слушать не станет того, кто попытается бросить тень на адмирала. Если только речь не пойдет о предательстве.

Беседу матери и сына прервали три коротких стука в дверь опочивальни. На пороге появился старший дворецкий короля, сообщивший, что три советника ее величества королевы — господин Гонди, хранитель королевской печати Бираг и господин Таванн — умоляют ее величество срочно принять их по чрезвычайно важному делу. Досадуя на это неуместное вмешательство, Екатерина тем не менее приказала немедленно впустить советников, даже не спрашивая согласия короля. Карл, обычно крайне щепетильный в вопросах этикета, настолько привык к властным повадкам матери, что давно перестал обращать внимание на подобные тонкости. Кроме того, если уж ее советники осмелились прервать разговор короля с матерью, значит, они действительно собираются сообщить нечто очень важное.

Представ перед их величествами и произнеся все положенные почтительные приветствия, придворные замялись, не зная, к кому им обращаться: сперва к королю, как того требовал этикет, или сразу к королеве, которой, собственно, и предназначалось их сообщение. Их глаза нерешительно перебегали с жалкого подобия монарха, все еще неодетого, на Екатерину, выглядевшую, как всегда, безупречно. Отсутствующий взгляд Карла подсказывал, что он только что получил очередной нагоняй от матери. Наконец, Екатерина вывела их из затруднения нетерпеливым вопросом:

— Господа, что это за срочное дело, ради которого вы осмелились помешать беседе короля с его матерью? Хотелось бы надеяться, что у вас действительно сведения исключительной важности.

Ее жесткий, надменный тон выражал недовольство. Королева-мать не терпела, когда ее прерывают, тем более придворные. И они это знали. Если они дерзнули нарушить это правило, значит, речь идет о деле государственной важности. Это подтверждало и присутствие хранителя печати.

Ответил Гоиди, один из ее протеже, пользовавшийся наибольшим доверием у королевы:

— Именно так, ваше величество.

— В таком случае говорите, сударь, — потребовала королева. — Не заставляйте нас ждать.

Гонди перевел взгляд с прямо стоящей королевы-матери на короля, который опустился в кресло и молча наблюдал эту сцену. Он и рад был бы вмешаться, но не знал как. Мать не давала ему вставить даже словечка. Она одна всегда была в центре внимания. Он почувствовал мимолетный укол зависти к ее способности постоянно притягивать к себе все взгляды. Но тотчас же мрачные мысли сменились отрадными. Он должен благодарить судьбу за такую мать. Ни у кого нет такого острого ума, такой силы, такого величия. Каждое ее движение исполнено подлинного королевского достоинства. Она живое воплощение власти, само совершенство. Никто, как она, не умеет одним своим обликом поразить до глубины души, внушить почтение и трепет. Она настоящая королева. Он снова почувствовал, как его переполняет восхищение, чувство, которое он испытывал по отношению к ней всю жизнь. Да, его мать — воистину необыкновенная женщина. Он гордился ею.

— Дело в том, что… — начал Гонди, который не мог забыть, что в присутствии короля в первую очередь следует обращаться к нему, и все еще не решивший, кому именно он адресует свои слова. Но Карл IX выглядел таким беспомощным в своем кресле, таким безразличным… Конечно, непозволительно игнорировать его присутствие, обращаясь сразу к королеве-матери. Но это она взглядом повелевала ему говорить. Это она, как всегда, направляла разговор в нужное русло. В конце концов он решил смотреть на них по очереди, словно обращаясь к обоим монархам одновременно.

— Гонди, — не вытерпела королева, пронзая его взглядом, — извольте перейти к делу. Сообщайте ваши срочные известия.

— Господа Граммон и Бушаван, только что покинувшие дом адмирала Колиньи, донесли господам Бирагу и Таванну, а также мне лично о речах, произносимых адмиралом и его людьми против вашего величества, — выпалил тот на одном дыхании.

— О каких еще речах? — Король подскочил, словно под ним внезапно загорелось кресло, от его расслабленности не осталось и следа. — Что они говорили, господин Гонди? Расскажите-ка мне!

Он произнес эти слова тоном капризного ребенка. Как смеют эти плебеи клеветать на его друга Колиньи!

— Господа Бушаван и Граммон заверили нас, — продолжал Гонди, сам напуганный тем, что собирается сказать, — что в доме адмирала готовится заговор.

— Заговор? — не веря своим ушам, переспросил Карл.

— Да, ваше величество, — ответил Гонди, глядя ему прямо в глаза, — мы уверены в этом. Господа Бушаван и Граммон клянутся жизнью, что адмирал Колиньи и его сподвижники собирают новые войска помимо тех, что, как известно вашему величеству, уже стоят под стенами города. Они собираются напасть на Лувр, убить ваше величество, ее величество королеву-мать и вашего брата герцога Анжуйского. По их плану ваше место на троне должен занять король Наварр-ский, исповедующий ту же религию, что и они. Судя по всему, он обещал гугенотам заменить католическую веру протестантской.

Гонди говорил скороговоркой, ни разу не переведя дух. Он страшился гнева короля, но знал, что может рассчитывать на безоговорочную поддержку королевы-матери. Только поэтому он рискнул раскрыть перед королем заговор во всей полноте. Как и следовало ожидать, Карл IX тут же вышел из себя.

— Неправда! — вскричал он в бешенстве. — Этого не может быть! — Перекошенное лицо монарха побагровело от ярости. — Адмирал не мог говорить такого, не мог произносить такие ужасные вещи! Адмирал — мой друг! Никогда, никогда не посмеет он предать меня! Вы лжец, господин Гонди! Я сию же минуту прикажу вырвать вам язык за эту ложь!

Пока Карл IX срывал злость на советниках, Екатерина молча наблюдала за ним. Ей стоило неимоверных усилий скрыть свое презрение к безвольному сыну. Она всей душой ненавидела эти сцены, однако держала себя в руках. Ей не впервой было справляться с подобными выходками Карла. Пусть пока даст волю гневу. Спорить с ним сейчас бесполезно. Между тем она быстро оценила положение. Не так уж важно, правду или ложь они только что услышали. Возможно, это всего лишь хитрость, чтобы разозлить короля. Екатерина тут же поняла, что ей на блюдечке преподнесли великолепную возможность разом покончить с ненавистным адмиралом. Теперь у нее есть идеальный повод открыть сыну глаза на истинные намерения его друга. Карл IX не потерпит предательства. Появилась возможность побороть вечную нерешительность сына. Такой случай нельзя упускать. Нужно убедить короля, что все это правда, что его право и долг — наказать злоумышленников. Неожиданные известия, принесенные советниками, оказались гораздо полезнее откровений герцогини де Немур. Осталось только заставить короля действовать. Без согласия монарха, без его приказа делать ничего нельзя. А ведь это шанс расправиться не только с адмиралом, но и со всеми главарями гугенотов. Воспользовавшись случаем, поставить их всех на место. Не одна голова слетит с плеч, но не по ее приказу, а по велению короля. Екатерина не желала брать на себя ответственность перед лицом истории за убийство протестантских вождей. Это не то решение, которое она вправе принять сама. Решать должен король.

— Сир, — сладким голосом обратилась королева к сыну, — эти господа только подтверждают наши с вами сомнения. А если заговор против вашего величества действительно имеет место? Вы не можете этого допустить. Для чего же еще им собирать новые силы, для чего приезжать на свадьбу вашей сестры с десятитысячным войском, как не для нападения на ваше величество? Участие в свадебных торжествах — только предлог. Они воспользовались вашим расположением и доверием. Этот план явно обдуман давно и никак не связан с покушением на адмирала. Нас обманули, сир. Разве можем мы быть уверены, что не они сами подготовили и осуществили это покушение, чтобы у них был повод нанести якобы ответный удар? Так они смогут потом оправдать свои действия. Кстати, разве адмирал тяжело ранен? Нет! Выстрел из аркебузы с малого расстояния и всего лишь легкое ранение? Неправдоподобно! Неужели в нашем королевстве такие скверные стрелки, не умеющие поразить цель с нескольких шагов? Нет, кто-то пытается ввести нас в заблуждение. В свете этих новых сведений становится ясно, почему они прибыли в Париж в таком количестве. Им не найти было лучшего повода, чем свадьба вашей сестры с королем Наваррским. Это тот самый случай, которого они ждали, чтобы выступить против вашего величества. Иначе зачем им десять тысяч солдат на бракосочетании, проходящем под вашим высоким покровительством? Или король не в состоянии обеспечить надежную охрану своим гостям? Они нас предали. Но горе им! Мы не позволим изменникам добиться своего! Мы опередим их. На карту поставлена наша с вами безопасность, сир. Повелите покарать их, пока не поздно. Если вы не решитесь сейчас, гугеноты захватят власть. Они всех нас уничтожат.

Все это она произнесла на одном дыхании. Потом на мгновение прервалась, чтобы посмотреть, какое впечатление ее слова производят на сына, и тут же продолжила, не давая ему времени обдумать услышанное:

— Мы должны действовать без промедления. Не позволяйте им застать нас врасплох. Мы должны нанести удар первыми. В опасности не только наше благополучие, в опасности ваша жизнь. Их слишком много, они слишком сильны, чтобы с ними не считаться. Они искали повода и, не найдя, создали его сами. У меня нет и тени сомнения, что это донесение о заговоре — не пустой звук. Оно только подтверждает то, что я уже знала. У нас еще есть время, чтобы действовать, чтобы спасти государство и… наши жизни.

Екатерина сделала выразительную паузу и, взглянув на испуганного сына, добавила:

— Мы не располагаем ни единым доказательством обратного. Ожидание может дорого нам обойтись. Это вопрос нескольких часов. Отдайте приказ, ваше величество. И да понесут наказание мятежники.

— А вдруг все это неправда? — обескураженно пробормотал король, все еще не веря в услышанное.

— Если эти сведения неверны, — спокойно ответила королева, — хотя у нас нет никаких причин сомневаться в правдивости преданных нам людей, тогда мы, по крайней мере, обезопасим себя от угрозы, с которой рано или поздно нам придется столкнуться. Но тогда уже мы будем не в силах с ней справиться. Да, ваше величество, действовать необходимо немедленно и быстро. Отдайте приказ арестовать всех предводителей гугенотов. А лучше казнить. Так мы избежим дальнейших беспорядков в городе. Не будет главарей — не будет и мятежа. Заодно мы таким образом убережем от опасности наши рубежи. У вашего зятя короля Испании не останется повода для присылки своих войск во имя защиты святой веры. Мы сделаем это сами. Сами себя защитим. Мы не нуждаемся ни в чьей помощи. Убьем двух зайцев одним выстрелом. Это ясно как день, ваше величество. Мы вправе обороняться. Если мы не сделаем этого с ними, они сделают это с нами. Уничтожат нас всех.

— Но, сударыня… — пролепетал молодой король. — А если мы все же ошибаемся? Если нас обманывают? Гугеноты не посмеют убить меня. Я их король. Я доказал им свою дружбу и расположение. Как они могут решиться на такое?

— И вы, сир, уверены в этом? Кто может предоставить вам гарантии? — Королева отмела попытку сына сослаться на кодекс чести.

Подумав некоторое время, король смирился с очевидным:

— Вы правы, сударыня. Никто не может подтвердить мою уверенность.

— Или, может быть, вы боитесь, сир? Боитесь ваших собственных подданных?

Карла IX ее слова задели за живое. Шестым чувством он угадал, что мать намекает на его брата герцога Анжуйского, который на его месте не колебался бы ни минуты. Уж Генрих бы не побоялся действовать и добился бы своего. Карл чуть не захлебнулся от нахлынувшей на него ненависти к брату. И взорвался. Его уязвленное самолюбие жаждало теперь мести. Он докажет матери и брату, что не боится протестантов. Что это он здесь повелевает.

Жалкий и слабый, осознав, что предан теми, кому он так доверял, король забился в припадке бессильной ярости. Потом как одержимый бросился вон из опочивальни.

— Да, убейте их, — кричал в отчаянии Карл IX, — перебейте их всех до единого! Покончите с ними! Приказываю казнить всех предателей! Чтобы ни один не ушел живым!

Король выбежал из комнаты, и на его подданных повеяло ужасом. Екатерина победила. Она снова показала, как искусно умеет управлять слабым разумом сына. Она намеренно приберегла под конец этот козырь, чтобы сыграть в последний момент на его сыновней любви и безумной ревности к брату. И король сдался. Одобрил ее план. Теперь у нее и ее советников развязаны руки. Они получили королевское согласие.

Получив формальное согласие короля, Екатерина решила немедленно созвать на совет своих ближайших сподвижников, чтобы разработать план действий. Помимо присутствующих господ Гонди, Бирага и Тавана, ей нужны были Граммон, Бушаван и Марсель. Она послала за ними со строгим наказом доставить их в Лувр тайком, дабы о собрании не пронюхали наводнившие дворец гугеноты.

Когда все наконец были в сборе, королева вместе со своими советниками покинула опочивальню. Однако вместо того чтобы направиться, как обычно, в свои покои, она проследовала в зал Совета при апартаментах короля. Не следовало возбуждать преждевременных подозрений у придворных. Если бы она в сопровождении стольких приближенных прошествовала через весь дворец в противоположное крыло, весь двор успел бы это заметить. И тотчас прошел бы слух, что затевается нечто серьезное. Враги переполошатся. Нет, действовать нужно быстро и незаметно. Неожиданность будет наилучшим оружием. Королева твердо решила расправиться с предводителями гугенотов, захватив их врасплох. Как только они выйдут из игры, власть безраздельно будет принадлежать ей одной.

Карл IX, все еще раздраженный, отказался принимать участие в совете и предпочел выехать на охоту, передав все полномочия матери. Он не любил разговоров о государственных делах, неизменно нагонявших на него смертную тоску. Изъявив свою королевскую волю, он поспешил посвятить время более приятным вещам — охоте или jeau de paume.[3] Король сбежал, напоследок хлопнув дверью, словно капризное дитя, предоставив другим принимать трудные решения ради спасения трона.

Екатерина излучала энергию. Она никак не ожидала, что ей так легко удастся сломить сопротивление сына. Неожиданное вмешательство советников оказалось подарком Провидения. Королева была довольна. Власть составляла ее мир, смысл ее жизни. Сейчас она чувствовала себя как рыба в воде, точно зная, что делать, кому отдать приказ и кто будет его исполнять. Ей предстояло предусмотреть все до мельчайших деталей.

Сподвижники королевы, прибывшие по ее зову, не сразу осознали, что им предстоит участвовать в настоящем военном совете. Но, видя, какой тайной королева окружила их собрание, они догадывались, что дело необычайно серьезное. Екатерина все продумала. Отсутствие сына было ей на руку. Этот сумасброд только путался бы под ногами. Вполне достаточно его формального одобрения. Действовать она все равно собиралась по-своему.

Своего сына Генриха, герцога Анжуйского, королева также пригласила участвовать в совете. Она предпочитала, что бы Генрих всегда был в курсе происходящего. Он законный наследник престола. Поэтому лучше предупредить его и оградить от возможной опасности. Если брат короля Франции попадет в руки мятежников, это будет слишком тяжелым для нее ударом. Генрих — ее любимый сын, с ним ей всегда было легко найти общий язык. К тому же Екатерина прекрасно знала, что Карл IX, обуреваемый завистью к брату, и пальцем не пошевелит для спасения его жизни.

Присутствие хранителя печати Бирага, ближайшего доверенного лица королевы, придавало видимость законности этому самочинному военному совету. Необходимо было соблюсти внешние приличия на случай, если что-то пойдет не так. Когда собрались все, кого ожидали, Екатерина опустилась в кресло во главе стола, где обычно сидел король, давая понять, что с этого момента именно она олицетворяет абсолютную власть. Она снова всесильная королева Франции, а не просто мать короля. Сейчас сам король не осмелился бы оспаривать ее право повелевать. На ее лице было написано упоение вновь обретенным могуществом. В который раз искусно сплетенная ею интрига принесла желанные плоды. Всего несколько часов назад никто и предположить не мог, как стремительно и изящно она продемонстрирует, что не родился еще тот, кто способен заменить ее у кормила власти. И уж конечно, не возгордившемуся адмиралу, слишком уверенному в своей счастливой звезде и в своем влиянии на молодого короля, тягаться с Екатериной Медичи.

Королева, по обыкновению, испытующе оглядела присутствующих. Даже самым верным своим людям она не доверяла полностью. Слишком хорошо она знала человеческие слабости. Доверять хорошо. Не доверять еще лучше. Такое у нее правило.

Екатерина всем по очереди предоставила слово. Выслушала мнение каждого, позволила высказать свои предложения. Но ей, и только ей одной, принадлежало право окончательного решения. Она распоряжалась, отдавала приказы, распределяла задачи. Каждому из присутствующих отводилась определенная роль, и никому не дозволялось вмешиваться в обязанности другого. Труднее всего оказалось решить, кто должен быть осужден, а кому можно сохранить жизнь. Составили два списка. В один вносили имена приговоренных, во второй — тех, кого решено было помиловать. Каждый из присутствующих называл имя. Список несчастных, для которых ближайшая ночь должна была стать последней, казался бесконечным. Как только звучало новое имя, совет начинал обсуждать, в какой список оно попадет и на каком основании. Последнее слово было за королевой. Она собственноручно отмечала имена тех, кого желала спасти. Ей не приходилось объяснять свой выбор. На то ее воля.

День обещал быть на редкость знойным. Несмотря на распахнутые окна, духота в зале стояла невыносимая. Участники совета тяжко отдувались, сетовали на жару, обмахивались листами бумаги. Одна королева оставалась неподвижной. Ей тоже было жарко, но королевское достоинство превыше всего. К тому же не стоит терять время на подобный вздор, нужно сосредоточиться на главном. Екатерина слишком ясно сознавала, что каждым росчерком пера отнимает человеческую жизнь. От нее зависело сейчас будущее предводителей гугенотов, доставивших ей столько хлопот. Наконец-то пришел час, когда можно раз и навсегда указать им их место. Никогда ей не представится более удобного случая. Она ждала такого случая много лет и теперь не имела права упустить его. Нужно захватить их врасплох, в постелях. Чтобы, как изволил выразиться король, ни один не ушел живым. Всех казнить. У палачей будет много работы этой ночью.

Екатерина чувствовала, что ее направляет само Провидение. Ей предначертано спасти короля и трон. Неблагодарный труд, но кто-то должен взять его на себя. Никто, кроме нее, не способен удержать сейчас государство на краю пропасти. Ее деятельная мысль не прекращала работать. Она тщательно обдумывала каждое решение, взвешивая его достоинства и недостатки. Если развязать руки герцогу Гизу, натравив его на протестантов, то остановить его потом не будет никакой возможности. Даже у нее самой. Этот вопрос не давал королеве покоя. Слишком хорошо она сознавала, какую опасность представляет собой дом Гизов. Как безудержны их амбиции, как неутолима жажда власти. Призвать потом герцога к порядку будет непросто. Но Гизы возглавляют католическую партию, и без их помощи гугенотов не одолеть. В конце концов королева выбрала меньшее зло. В отместку за высокомерие она решила поручить Гизам самую неприятную задачу. Пусть доведут до конца дело, которое сами же так неудачно начали — убийство адмирала Колиньи.

Екатерина настаивала на том, что король Наваррский не должен пострадать ни при каких условиях.

— Но, ваше величество, ведь он и есть глава протестантов, — возразил Бираг.

— Не забывайте, сударь, что он также муж моей дочери, — ответила королева.

— Но, ваше величество, — настаивал хранитель печати, — ведь именно он, по замыслу протестантов, должен занять трон его величества…

— Довольно! — Королева повысила голос. — Ни один волос не должен упасть с головы Генриха Наваррского, это приказ. И вы лично отвечаете вашей головой за его выполнение.

Над зятем королевы висело серьезное подозрение в сговоре с мятежниками. Екатерина нисколько не сомневалась в том, что он действительно виновен. Но даже если так, она меньше всего желала, чтобы по ее велению был убит муж Маргариты. Этого она никогда не смогла бы простить себе. Нужно принять все возможные меры, чтобы сохранить его невредимым. Запереть в покоях под надзором бдительной стражи, чтобы он не мог ни с кем встречаться. Прежде всего, нужно любой ценой помешать ему передать какие бы то ни было сведения своим вероятным сообщникам.

В списках рядом с именами осужденных стояли имена тех, кому надлежало исполнить приговор. Каждой жертве был назначен свой палач. Герцогу Гизу предстояло покончить с адмиралом. Королева боялась, что гугеноты немедленно ответят насилием. Необходимо было заранее позаботиться о безопасности. Поэтому начальник городской стражи Клод Марсель получил приказ поддерживать порядок в столице. Все городские ворота должны быть заперты, чтобы десять тысяч гугенотов, расположившихся в предместьях, не могли прийти на помощь своим предводителям. Все площади, перекрестки и набережные Сены будут оцеплены гвардейцами Ле Шарона.

На Гревской площади сосредоточатся основные силы артиллерии. Этого настойчиво требовала королева. Люди Марселя не должны присоединяться к отрядам Ле Шарона. Марсель, фанатичный католик и вассал Гиза, пользовался тем не менее особым доверием Екатерины. Он и его люди уничтожат приговоренных советом гугенотов. Королевским войскам строго-настрого запрещено участвовать в казнях. Нужно сохранить лицо и на всякий случай обеспечить путь к отступлению.

В три часа пополуночи колокол Дворца Правосудия возвестит о начале действий. Измученная сомнениями королева решила оставить за собой право отменить все в последний момент.

— Все должно быть готово к условленному часу, — заключила она, — но выступим мы только по моему знаку.

Советники замерли в изумлении.

— Всегда может случиться что-то непредвиденное, — объяснила Екатерина в ответ на скептические взгляды своих сподвижников. — Это тоже нужно учитывать. Я не желаю идти на неоправданный риск и подвергать опасности моих людей.

— И каким образом ваше величество предполагает сообщить нам свое окончательное решение? — осведомился Гонди.

— Скажите мсье Нансею, капитану гвардейцев его величества, чтобы он в час захода солнца наблюдал за моими окнами, выходящими во двор Пятисот. Если в этот — и только в этот! — час он увидит меня читающей книгу возле окна, это будет сигнал, что можно начинать приготовления. Тогда вам останется только дождаться удара колокола Дворца Правосудия, чтобы начать…

Окончание фразы повисло в воздухе, словно королева отказывалась произносить зловещие слова, за которыми стояли смерть, кровь, преступление.

— Все будет исполнено по желанию вашего величества, — вступил Гонди, чтобы избавить королеву от неловкости. — Какие будут указания в случае, если капитан Нансей не увидит вашего величества у окна?

Неподвижный взгляд Екатерины был устремлен в какую-то ей одной известную точку на противоположном краю стола. Она не отвечала.

— Если капитан Нансей не увидит ваше величество, что нам тогда делать? — настаивал Гонди.

Екатерина молча поднялась и направилась к дверям. В помещении воцарилась мертвая тишина. Слышно было только шуршание черных юбок. Мужчины тотчас вскочили с мест и замерли в глубоком поклоне. На пороге королева обернулась к Гонди:

— В этом случае я буду ждать вас в своих покоях на рассвете, мсье Гонди.

Она снова отвернулась и покинула зал Совета.

Как только тайный совет завершился, королева-мать отпустила советников и поспешила вернуться в свои покои. Она не желала давать придворным пищу для сплетен. Вполне возможно, что какой-нибудь шпион уже донес своему хозяину о том, что королева собирала советников в покоях короля, но ей не хотелось давать лишний повод для подозрений. Ее чересчур длительное отсутствие непременно возбудит всеобщее любопытство.

Екатерина возвращалась быстрым шагом. Впереди шли ее пажи, следом за ней спешили несколько фрейлин. Они сопровождали ее с утра и ожидали окончания совета в королевской приемной. Эта небольшая свита состояла из самых преданных людей, но в силу своей природной подозрительности Екатерина и им не слишком доверяла.

Королева торопилась так, словно у нее совсем не оставалось времени. Хотя у нее был еще целый день, чтобы принять окончательное решение. Самое важное в ее жизни. Собственно говоря, оно уже обдумано. Все должно пройти так, как намечено. Но ей ли не знать, что в самое последнее мгновение какое-нибудь непредвиденное событие может сорвать все планы. Именно по этой причине она сохранила за собой возможность еще раз подтвердить свое согласие. Просторные переходы Лувра казались бесконечными, и королева про себя проклинала огромное расстояние, отделяющее ее апартаменты от королевских покоев, расположенных в противоположном крыле дворца. Она старалась, чтобы придворные, провожавшие ее почтительными поклонами, не заметили одолевавшего ее беспокойства. Но скрыть тревогу было нелегко. Верное ли решение она приняла? Стоило ли заставлять короля? А вдруг она ошибается? Что, если знаменитая интуиция на сей раз изменила ей и ее ослепило… что? Жажда власти? Желание отомстить человеку, занявшему ее место возле сына? Страх потерять свое влияние на дела государства? Пожалуй, все это сыграло свою роль, но она старалась убедить себя в том, что принятое ею решение — единственный способ спасти королевство.

Мысли проносились в ритме ее стремительного шага. Приходилось признать, что в глубине души она все же испытывает чувство вины, что легкое сомнение не оставляет ее, как уже бывало не раз, когда она затевала большое дело. Было над чем поразмыслить. В первую очередь взвесить последствия задуманного. В ответ на казнь адмирала Колиньи протестанты могут взяться за оружие. И не исключено, что все окажется гораздо страшнее, чем она себе представляет. Но на этот риск нужно пойти. Если действовать быстро и внезапно, то, возможно, удастся подавить сопротивление гугенотов в зародыше.

Больше всего королева желала избежать бессмысленного кровопролития. Но как? В эти дни Париж наводнили гугеноты, прибывшие на праздничные торжества по случаю свадьбы Маргариты. Осведомители доносили, что парижане, в большинстве своем убежденные католики, с неприязнью относятся к осквернителям веры и терпят их только потому, что их сдерживает пример королевского двора. Разве не сам король Карл IX пожелал иметь своим другом гугенота из гугенотов адмирала Колиньи? А принцесса Маргарита, родная сестра короля, разве она не выходит замуж за гугенота Генриха Бурбона, короля Наваррского? Конечно, к этому браку привели неисповедимые подчас пути политики, и тем не менее он недвусмысленно свидетельствует о терпимости по отношению к протестантам. Екатерина догадывалась, какие мысли бродят в головах ее подданных, и боялась насилия. Массовые убийства — ибо именно массовыми убийствами называется то, что она задумала, — предводителей гугенотов не оставят горожан равнодушными. Нет сомнений, что, как только начнется резня, народ поддержит палачей. Екатерина предвидела это. Но в сложившихся обстоятельствах не находила другого выхода. Вырезать придется всех до единого. Если поступить иначе, оставшиеся в живых восстанут, и ее собственная жизнь окажется в опасности. Месть их будет страшной. Поэтому необходимо убрать их с дороги всех, раз и навсегда.

Екатерина на ходу думала и о том, что надо бы посоветоваться с астрологами. Слишком серьезны обстоятельства, чтобы не считаться с их мнением. Нужно убедиться, что звезды благоприятствуют осуществлению ее плана. В душе она и так была убеждена в этом, но подтверждение не помешает. Астрологи дадут ответы на мучительные вопросы, успокоят ее тревоги. Она немедленно пошлет за ними, как только окажется в своих покоях. Только они смогут вернуть ей душевное равновесие. Пусть спросят свои звезды, соответствует ли это суровое решение сложившемуся положению. Конечно, это означает, что придется посвятить в тайну посторонних людей. Но своим астрологам Екатерина верила. Они преданы, не посмеют предать ее. Несмотря на всю свою ученость, они трепещут перед грозной и могущественной королевой Франции. Любому изменнику она без колебаний повелит отрубить голову.

Вто время как Екатерина следовала в свои покои, один из участников тайного совета в королевских апартаментах торопливо направлялся совсем в другую часть дворца.

Он не стал спускаться по широким мраморным ступеням, отдав предпочтение черной лестнице, скрытой от посторонних глаз. Так меньше риска наткнуться на кого-нибудь из знакомых. Предстоящую ему задачу нужно выполнить незаметно. Спустившись этажом ниже, он быстро миновал несколько залов и свернул на лесенку, ведущую в полуподвальные помещения, отведенные для прислуги. Воровато оглядываясь, чтобы убедиться, что за ним не следят, он дошел до входа на кухню и исподтишка принялся разглядывать слуг, отыскивая знакомое лицо.

Человека, которого он искал, не было. А ведь он ясно распорядился, чтобы тот ждал его здесь и не опаздывал. Этот недоумок подвергает его опасности. Он не может болтаться тут до бесконечности. Он собрался было повернуться и уйти, махнув на все рукой, но решил подождать еще несколько минут — вдруг этот болван все же объявится. Прождал он гораздо дольше, чем собирался. Если из-за опоздания связного он нарвется на неприятности, ублюдку отрежут язык. Уж он об этом позаботится.

На долю секунды его охватили сомнения. Может, он дал недостаточно ясные указания? Или связной и вовсе не получил их? Участник совещания пребывал в нерешительности — подождать еще или уйти? Но если он уйдет сейчас, то в течение дня ему сюда уже не выбраться. И как тогда передать свое срочное сообщение? Тем временем никто так и не появился. Если он еще здесь задержится, его наверняка в конце концов узнает кто-нибудь из слуг и тут же донесет наверх о подозрительном поведении высокопоставленного лица.

Он выждал еще несколько минут. И совсем уже было собрался уходить, на чем свет стоит проклиная гонца, когда тот наконец появился в обнимку с какой-то служанкой. Бесстыдники непринужденно болтали и смеялись. Ясно, что этот проходимец воспользовался благосклонностью девицы в каком-нибудь укромном уголке, чтобы скрасить ожидание. Сам он, конечно, из-за внезапно созванного королевой совета тоже явился на место встречи гораздо позже, чем было условлено. Связной мог подумать, что он и вовсе не придет. Но сейчас ему необходимо срочно сообщить кое-что поважнее тех сведений, которые он собирался передать изначально. Этот совет стал полнейшей неожиданностью. И ему следует как можно скорее предупредить своих покровителей.

Связной приблизился, и придворный отступил на несколько шагов, прячась в тени колонны, чтобы девушка его не заметила. Когда парочка проходила мимо, он чуть шевельнулся, давая знать о своем присутствии. Молодой человек, шутя и пересмеиваясь со служанкой, все же был настороже и искоса поглядывал по сторонам в поисках того, кто должен с ним встретиться. Поэтому он сразу заметил придворного и быстро избавился от девушки, шепнув ей что-то на ушко и игриво шлепнув по заду. Та рассмеялась и убежала на кухню. Только тогда он повернулся и подошел к ожидающему его человеку.

— Я уже думал, вы не придете, сударь, — сказал он извиняющимся тоном. — Вас все не было, и я…

— Понимаю, понимаю, — перебил его собеседник, не скрывая досады. Он был вне себя от раздражения, но, боясь быть узнанным прислугой, поторопился перейти к делу. — Срочно передайте то, что я вам скажу, сами знаете кому.

Молодой человек приготовился слушать. Он обещал девушке, что придет за ней, но ничего, подождет.

— Говорите, сударь.

— Слушай внимательно, — начал придворный, не переставая оглядываться, чтобы удостовериться, что его никто не слышит. Если король или королева узнают об этом разговоре, ему останентся только попрощаться со своей головой. — Скажи своему господину, что в час захода солнца женщина в черном, очень похожая на королеву-мать, должна сидеть в ее покоях возле окна, выходящего во двор Пятисот.

— И эта дама, очень похожая на королеву-мать и так же одетая, — старательно повторил связной, словно заучивая сообщение, — должна делать что-то особенное?

— Нет, ничего особенного. Только держать в руках книгу, как будто она читает у окна.

— И это все? — удивился молодой человек.

— Это все, — отрезал советник, — но чрезвычайно важно, чтобы эта женщина сидела в покоях королевы-матери у окна, выходящего во двор Пятисот, и ни в каком другом месте. Ясно? И запомни: ровно в час заката.

— Яснее ясного, сударь. Женщина, одетая, как королева, у окна ее покоев, выходящего во двор Пятисот, на закате, с книгой в руке, — снова повторил гонец, чтобы убедить собеседника в том, что он понял и запомнил донесение.

— Теперь уходи. Нас не должны видеть вместе. Это опасно.

Не добавив больше ни слова, придворный повернулся и исчез на лестнице, ведущей на верхние этажи.

Франсуа Гужье усмехнулся. Совсем несложное сообщение. Надо же, какой удивительный город — Париж. Когда он впервые навестил свою тетушку на королевской кухне, к нему подошел незнакомый лакей и попросил передать весть кое-кому в городе. Вознаграждение было щедрым. С тех пор юноша наведывался в дворцовую кухню почти ежедневно. Делая вид, что его привлекает горячий обед за счет короны, он передавал странные вести странным людям. Смысл некоторых посланий он вообще не мог понять. Но это его мало волновало.

Молодой человек покинул дворец и неторопливой походкой пошел по узким улочкам, которые уже успел досконально изучить. В этот час здесь всегда полно народу. Франсуа был доволен собой. Он правильно поступил, покинув родную деревню в далекой Бретани, где недолго и ноги протянуть. Приходится надрываться с утра до вечера, чтобы только выжить. В столице жизнь куда легче. Франсуа улыбнулся на ходу при мысли о том, как ему повезло.

Достигнув дворца Гизов, он воспользовался лестницей для прислуги. Здесь его уже знали. Как всегда, пришлось несколько минут подождать, пока спустится все тот же господин Дюрандо. Франсуа понятия не имел, какую должность тот занимает, но какая, в конце концов, разница? Для него господин Дюрандо — тот, кто ему платит. Остальное не важно. Они почти никогда не разговаривали. Франсуа передавал сообщение, и Дюрандо без лишних слов совал ему в руку золотые монеты, никогда не считая их. На этом работа заканчивалась, и можно было отправляться в кабачок, чтобы прокутить заработанное. Куча денег за какие-то несколько слов. Какая ему разница, что все это значит! Такие, видно, причуды у знатных господ. А кроме того, на кухнях Лувра всегда можно неплохо развлечься. Там множество девушек, готовых продемонстрировать ему свое расположение. Эта, с позволения сказать, работа так удачно позволяет сочетать приятное с полезным!

На этот раз все прошло как обычно. Выслушав сообщение, господин Дюрандо вручил ему несколько монет и удалился. Поручение выполнено. Франсуа вышел из дворца и направился обратно к Лувру.

А тем временем во дворце Гизов Дюрандо, личный секретарь самого герцога, передавал сообщение своему господину.

Тинелла занималась своими обычными ежедневными делами и в то же время не упускала из виду двери в покои королевы, чтобы не пропустить ее возвращение от короля. В приемной, как всегда, собралась целая толпа ожидающих аудиенции. То были представители самых разных сословий с прошениями о милости, должности, вмешательстве в судебное дело, помиловании для какого-ни-будь родственника, угодившего в королевскую тюрьму.

Как правило, королева принимала с раннего утра, но сегодня аудиенции пока не начались. Екатерина Медичи все еще находилась в противоположном крыле Лувра, занятом покоями Карла IX. Приняв герцогиню де Немур, она сразу же отправилась к своему сыну, королю, по важному делу. Само по себе это не было чем-то из ряда вон выходящим, но вот то, что она так долго задерживается… это странно. Наверное, встреча продлилась дольше, чем предполагалось, а ведь далеко не молодой королеве нужно пройти через весь дворец обратно. Это еще не меньше получаса.

Тинелла терпеливо ждала возвращения государыни, делая вид, что полностью поглощена уборкой. Ей нужно было поговорить с королевой наедине, чтобы передать рассказ госпожи Гужье. А со всеми этими просителями у нее вряд ли найдется свободная минутка, чтобы выслушать свою камеристку. Тинелла знала, что невозможно прервать аудиенцию, чтобы поговорить с королевой. Значит, надо ждать подходящего момента, может быть между аудиенциями, когда королева позовет ее, чтобы дать какое-нибудь поручение.

В приемной царило заметное оживление. Предметом всех разговоров был внезапный и необычно ранний визит королевы к сыну. Об этом посещении не было известно заранее, и продолжалось оно необычно долго. Разумеется, никто еще не знал о неожиданно созванном в покоях короля совете. Просители стояли небольшими группами по углам просторного зала. Говорили приглушенными голосами, но нетрудно было догадаться, что все обсуждают одно и то же. Строят догадки, предположения. Разумеется, каждый имеет собственное мнение и с пеной у рта доказывает свою правоту.

Герцогиня де Немур в одиночестве расхаживала по приемной, нервно крутя свои кольца. Она ослушалась приказа государыни и не уехала домой сразу после их утреннего разговора. Герцогине не терпелось узнать решение короля, чтобы поскорее сообщить о нем своему сыну. Заметив ее, Тинелла подумала, что она, должно быть, тоже ждет королеву. Все знали, что монархиня принимала герцогиню ранним утром. О чем это, интересно, они говорили? Какие же важные вести должна была принести герцогиня, чтобы удостоиться аудиенции в столь ранний час? После их краткой беседы королева сразу поспешила к королю. Что бы это значило? Сейчас герцогиня выглядит обеспокоенной, словно ожидает какого-то ответа. Может быть, она просила об услуге для своего сына, герцога Гиза? Сомнительно. Все знают, что Екатерина Медичи не слишком расположена к дому Гизов. О чем бы герцогиня ни просила королеву, это не объясняет неожиданный визит Екатерины к сыну в такую рань. Если только речь не идет о недавнем покушении на адмирала Колиньи. Всем известно, что стреляли из дома одного из вассалов Гиза. Значит, вторая династия королевства действительно замешана в преступлении? Может, герцогиня пыталась прибегнуть к помощи королевы, чтобы остановить расследование?

Пока продолжались разговоры, в приемную вошел герцог Гиз собственной персоной в сопровождении герцога де Невера. Он окинул взглядом приемную в поисках матери. Та остановилась побеседовать с какой-то дамой в противоположном углу зала, но сразу же заметила сына и коротко кивнула ему. Она была раздосадована тем, что он решил прибыть во дворец лично. К тому же приход сына застал ее врасплох, несмотря на то, что она не переставала наблюдать за дверью в надежде на скорое возвращение королевы. Хотя, если бы вошла королева, тут же поднялась бы суета. Ее появление пропустить невозможно, поскольку за ней всегда следует многочисленная свита. Герцогине вовсе не хотелось, чтобы королева ее увидела. Она прекрасно помнила высочайший приказ. Екатерина выразилась ясно. И если она застанет здесь герцогиню ждущей ее, то очень рассердится. А сейчас не время раздражать их обидчивую государыню. Она нужна им, и поэтому лучше стараться угодить ей. Герцогиня де Немур осознавала, какой чести она удостоилась, будучи принята у королевы ранним утром. И то, что после их встречи Екатерина тут же собралась поговорить с сыном, позволяет предположить, что новости не оставили ее равнодушной. У них один и тот же враг. Но, хотя их связывают расчет и соображения общей выгоды, герцогиня опасалась, что неповиновение приказу королевы может испортить все дело. И тем не менее ее любопытство и тревога были слишком сильны. Поэтому она задержалась в Лувре, желая посмотреть, как будут развиваться события.

— Вам удалось поговорить с королевой? — спросил герцог, почтительно целуя руку матери.

— Только не здесь, сударь. Давайте поищем укромный уголок, чтобы нас не услышали. — Она жестом пригласила его следовать за собой.

Как только они оказались на безопасном расстоянии от чужих ушей, герцог Гиз засыпал мать вопросами:

— Вы видели королеву? Смогли поговорить с ней? Что она вам сказала?

— Подождите, сын мой. Не спешите так. Вы не видите, что я все еще очень обеспокоена? Да, я видела королеву рано утром и описала ей положение, не вдаваясь в подробности. Мы были не одни, и я не могла говорить так свободно, как мне хотелось бы.

— Но что она вам сказала, сударыня?

— Думаю, она все поняла. Но говорила уклончиво. Сказала, что поговорит с королем, что нельзя действовать без его согласия. Ее величество все еще у него. Кажется, она очень тревожится, что это дело может бросить тень на корону.

— Королева — старая лиса. Она очень хитра. Слишком хорошо понимает, что нити расследования приведут к ней. Хочет переложить ответственность на плечи короля. И надо признать, это неплохая мысль. Если приказ будет исходить от самого короля, никто не осмелится спорить. Таким образом, мы тоже избежим нежелательных последствий. Сейчас королева, защищая свои интересы, защищает заодно и наши. Нам надо оставаться на ее стороне. Но вы сказали ей, что время не ждет, что нужно поторопиться? Неудачное покушение на адмирала насторожило их. Никто никому больше не доверяет.

Нам нужно действовать скорее, пока они не покинули Париж. Более удобного случая нам никогда не представится! — Герцог говорил так взволнованно, словно речь шла о его жизни.

— Успокойтесь, сударь, — с достоинством ответила герцогиня. — Будьте сдержанны. Соглядатаи противника не дремлют, ваше нетерпение может насторожить их. Делайте вид, что ничего не происходит. Нам нельзя возбуждать подозрений. Вернемся в зал и будем вести себя как можно более естественно. Когда вернется королева, я сумею незаметно понаблюдать за ней. Она велела мне покинуть дворец и пока что не показываться ей на глаза. Сказала, что сама даст мне знать обо всем. Но мне хватит одного взгляда, чтобы понять по ее лицу, можем ли мы действовать. Мы не будем ждать ее приказаний. Они могут запоздать, и мы потеряем преимущество внезапности. Ее величество нас боится. Она еще десять раз подумает, прежде чем развязать нам руки. А теперь идите. Королева может вернуться в любое мгновение, и лучше, чтобы она не видела нас вместе. Разве не видите, как все всполошились? Все что-то подозревают, и никто ничего не знает. Уходите. Я пошлю к вам кого-нибудь из наших людей, как только что-либо выясню.

Герцог Гиз попрощался с матерью и удалился вместе с де Невером, который ждал его чуть поодаль. При этом дворе, если трое шепчутся между собой, их тут же подозревают в заговоре. Герцог был возмущен. Конечно, покушение на Колиньи было рискованной затеей, но все равно он не понимал упрямства королевы. Екатерина Медичи дала молчаливое согласие на убийство адмирала. По крайней мере, именно так заговорщики истолковали ее молчание, когда герцогиня де Немур довела до сведения ее величества, что она и ее друзья намерены покончить с опасностью, каковую адмирал представляет для королевской власти. Екатерина поняла, что это означает.

Однако и бровью не повела. Она ни единым словом не воспрепятствовала заговорщикам, хотя ни словом и не поощрила их. Следовательно, она была согласна, хотя и ничего не сказала. Даже не кивнула. Ее лицо оставалось непроницаемым, словно это дело не имело к ней никакого отношения. Но и возражать не стала. Королева-мать предпочла промолчать, давая понять тем самым, что ничего не имеет против их плана. В противном случае она бы наложила на него запрет.

Однако сейчас все гораздо сложнее. Гугеноты теперь начеку и дружно указывают на королеву-мать как на главную зачинщицу преступления. Взять хотя бы недавнее происшествие: Екатерина гуляла в саду своего дворца Тюильри, когда господин Пардайан осыпал ее оскорблениями. С расстояния нескольких шагов он кричал ей, что нападение на адмирала будет отомщено, что гугеноты прольют моря крови. И, сумев улизнуть от королевской стражи, исчез в ночной темноте. Екатерина вернулась в свои покои вне себя от ярости. Если они решились бросать оскорбления и угрожать королеве-матери, значит, предстоят тяжелые времена. Но так или иначе, она не собиралась брать на себя ответственность за преступление, совершенное другими лицами и вовсе не ради ее интересов.

Она предпочла не рассказывать об этом сыну лично, чтобы не выглядеть глупой старухой, которая вечно жалуется. Однако позаботилась о том, чтобы довести до его сведения это неприятное происшествие. Она послала своего верного Гонди, чтобы он тайно изложил все королю. Карл IX, как и следовало ожидать, пришел в бешенство. Как они посмели оскорблять королеву-мать в ее собственном саду? Неужели все настолько серьезно? Пора действовать. И наказать виновных, прежде чем положение станет непоправимым.

Видя, что королева не возвращается, Тинелла решила, что теперь вряд ли сможет увидеть ее до вечера. Аудиенции длятся всегда несколько часов, а потом королева запирается в рабочем кабинете с секретарями и диктует им свои бесконечные письма. Так что днем до нее не добраться. Тинелла смирилась. То, что должна сказать, она скажет позже. Лучше всего вечером, когда королева удалится в опочивальню. Сейчас уже ничего не поделаешь. А потому, закончив утренние дела, Тинелла решила выйти из дворца и отправиться на прогулку. В течение дня она королеве не понадобится. К тому же при необходимости к услугам Екатерины Медичи целая толпа камеристок и горничных.

Чтобы прогулка не была бесцельной, Тинелла решила навестить знакомого старика торговца в еврейском квартале неподалеку от Лувра. Она вспомнила, что он как раз на днях должен был вернуться из Италии, где обычно покупал роскошные дорогие ткани из Мантуи и Венеции. Потом он продавал их знатным француженкам, которые знали, что у него можно приобрести такие вещи, каких не найдешь ни в одной другой лавке Парижа. Даже сама королева, заказывающая ткани для своих платьев в мантуанских мастерских, которым она оставалась верна всю жизнь, порой обращалась к старому еврею за помощью. И именно Тинелла ходила к нему за драгоценными тканями для госпожи. Так они и познакомились.

Еврейский купец был приземистый старик с седой и тщательно ухоженной бородой, что выглядело забавно, поскольку в целом вид у него был довольно неопрятный. Тинелле он всегда казался просто пожилым, одним из тех людей, что не имеют возраста. На самом деле ему было далеко за семьдесят. Но никто, включая, возможно, его самого, не знал толком, сколько ему в действительности лет. Он любил ехидно пошутить по этому поводу, что, разумеется, было чистой воды кокетством.

Все еще пышную белоснежную шевелюру купца украшала кипа — традиционный головной убор евреев, придававший его облику солидности. Соседи очень уважали его, а молва о его хорошем вкусе давно вышла за пределы еврейского квартала и достигла набережной Сены и изысканных гостиных Лувра.

Тинелле никак не удавалось запомнить странное имя своего знакомого, которое, впрочем, все равно невозможно было выговорить, и оттого никто и никогда не мог его выучить. Поэтому, хотя старик был своего рода городской достопримечательностью, все звали его просто «старый еврейский купец». Под этим именем он и сделался местной знаменитостью.

Направляясь в лавку старого еврея, Тинелла раздумывала, не купить ли ей у него красивой ткани на летнее платье. В этот день ее охватило ощущение беспричинного счастья. Ей хотелось быть красивой. Может быть, она найдет в лавке что-нибудь недорогое и порадует себя обновкой. Даже королева порой говорила, что ее платья слишком строги для девушки ее возраста. Сегодня камеристка впервые мысленно согласилась с госпожой и решила обновить гардероб, если что-нибудь придется ей по душе. Старый купец, то ли из доброго расположения, то ли по иной причине (например, чтобы угодить личной камеристке королевы), всегда уступал Тинелле свой товар по сходной цене.

Девушка нехотя призналась себе, что именно сегодня на нее нашло желание пококетничать. Первый раз в жизни ей хотелось нравиться. Не своим товаркам во дворце, а мужчине. Особенно одному, которого она видела мельком, но который произвел на нее неизгладимое впечатление. Тинелла понимала, что предается несбыточным мечтам, ведь они даже не знакомы. И тем не менее с тех пор, как она увидела его, девушку не оставляли сладкие грезы. Ей приятно было мечтать о нем, хотя, скорее всего, они никогда не познакомятся и она даже не встретит его больше. И все же мысль о том, чтобы очаровать своим приятным видом и хорошим вкусом красавчика Франсуа, племянника госпожи Гужье, вдохновляла ее. Конечно, это глупости. Не исключено, что их представят друг другу, а он на нее и внимания не обратит. Впрочем, думать об этом не хотелось. Сейчас девушке казалось, что она могла бы понравиться Франсуа. Поэтому ей так важно чувствовать себя привлекательной.

Все эти мысли придали ей сил, и она ускорила шаг, быстро минуя запутанные узкие улочки, ведущие к лавке купца. Еврейский квартал, несмотря на свои скромные размеры, был настоящим лабиринтом. Но Тинелла хорошо его изучила, к тому же у нее было полно времени. Она собиралась от души насладиться этим солнечным днем. Королева потребует ее к себе еще не скоро, только когда соберется отходить ко сну.

Тинелла каждый вечер помогала ей раздеваться. Подавала ночную рубашку, убирала снятую одежду и готовила платье на следующий день. Все платья королевы были одинаковые. Черные. Екатерина Медичи не снимала траура со дня смерти своего мужа.

В эту субботу, 23 августа, несмотря на довольно ранний час, было очень тепло. В последние дни стояла такая жара, что раскаленный воздух не успевал остыть за ночь. Тинелле это не мешало. Она шла в прекрасном настроении, вдыхая запах мостовой, которую уличные торговцы то и дело поливали водой, чтобы хоть немного защититься от зноя и приглушить зловоние отбросов. В ушах у нее звенели пронзительные крики торговцев, зазывающих покупателей в свои лавки и нахваливающих разложенный на прилавках товар. Она думала о своем, как вдруг перед ней мелькнул силуэт, показавшийся ей смутно знакомым. Мужчина, идущий, насвистывая, невдалеке, — это же, кажется… Неужели это?.. Боже правый, действительно он! Не кто иной, как Франсуа Гужье. Сердце девушки бешено заколотилось. Она чуть не задохнулась от незнакомого доселе волнения. Но тут же мысленно одернула себя. Не пристало ей из-за встречи с мужчиной терять голову. Но все-таки что за совпадение — стоило вспомнить о нем, как он встречается ей на улицах Парижа!

Тинелла, поддавшись порыву, чуть было не окликнула его. Ей так хотелось заговорить с ним, но прилично ли это? Да она и не знала толком, что ему сказать. Ведь они даже не были представлены друг другу. Что подумает Франсуа о девушке, ведущей себя подобным образом? Нет, пожалуй, это все-таки неприлично. Тогда что же делать? Тинелла жаждала привлечь его внимание, но как? Она не сталкивалась прежде с такого рода затруднениями. Ясно, что о том, чтобы окликнуть его, не может быть и речи. Не пристало благовоспитанной барышне заводить разговор с посторонним мужчиной. Тем более что Франсуа даже не подозревает о ее существовании. За кого он примет незнакомку, ни с того ни с сего обратившуюся к нему посреди улицы?

Сама не зная зачем, Тинелла ускорила шаг. Догнала Франсуа и искоса взглянула на него. Тот даже не заметил ее. Молодой человек шел, погрузившись в свои мысли, и не смотрел по сторонам. Воспользовавшись тем, что он ее не видит, Тинелла постаралась слиться с толпой и разглядеть его получше. Никогда еще она не видела его так близко. У него был красивый мужественный профиль. И какой он высокий, по меньшей мере на полторы головы выше нее. Длинные темно-ру-сые волосы падали ему на плечи. Тинелла пошла еще быстрее, чтобы обогнать его и рассмотреть как следует его лицо. Но, уже опередив его на несколько шагов, она передумала и не решилась обернуться. Вдруг он поймет, что девушка за ним наблюдает? Пройдя еще немного вперед, она развязала концы шали и позволила ей как бы невзначай соскользнуть на мостовую. Тинелле было немного стыдно использовать эту банальную и старую как мир женскую хитрость, но ничего другого просто не пришло в голову. Девушка понимала, что ведет себя глупо, но другим этот фокус всегда удавался, так почему бы ему не сработать и сейчас? Как ни в чем не бывало она пошла дальше. Нелегко оказалось сопротивляться искушению оглянуться и убедиться, что шаль упала точно под ноги Франсуа и что он наклонился, чтобы поднять ее. Она замедлила шаг. Теперь главное, чтобы он не потерял ее из виду в толпе. Если Франсуа заметил и поднял упавшую шаль, то он вот-вот должен окликнуть идущую впереди девушку…

И тут она услышала голос позади себя:

— Мадемуазель, мадемуазель…

Тинелла не спеша обернулась, ослепительно улыбаясь. Но резко изменилась в лице, увидев мужчину, с улыбкой протягивающего ей шаль. Это был не Франсуа, а совершенно незнакомый ей человек. Тинелла смотрела на него, не веря своим глазам. Выдавив из себя улыбку и забрав шаль из его рук, она коротко поблагодарила и продолжила свой путь, стараясь выглядеть как можно естественнее. Она не желала давать незнакомцу повод завязать разговор. Едва успела окинуть взглядом улицу, но Франсуа бесследно исчез, растворился в окружающей толпе. Тинелла ужасно злилась на себя. Вот дура! И как ей только в голову пришла такая глупая мысль? Добилась лишь того, что выставила себя на посмешище. И все же она была уверена, что видела именно Франсуа и никого другого. Но куда же он в таком случае подевался? Ведь в этом переулке нет ни лавок, ни постоялого двора, куда можно неожиданно свернуть. Не сквозь землю же он провалился? Может быть, забыл что-нибудь и пошел обратно?

Одновременно разочарованная и раздраженная, Тинелла решила идти, куда собиралась — в лавку старого еврея. Если она еще задержится, то может и не встретить его, потому что старик далеко не всегда сидит у себя. Он часто сам наведывается к клиенткам с образцами тканей, чтобы собственноручно продемонстрировать им новинки. Будет обидно, если его не окажется на месте.

Придя в лавку, Тинелла увидела, что старик уже беседует с покупательницей. Народу у него сегодня было больше, чем обычно. Одна из продавщиц узнала девушку и поздоровалась.

— Я сию минуту займусь вами, сударыня, — сказала она, подходя к Тинелле.

Та молча улыбнулась в ответ. Она предпочитала иметь дело с самим хозяином, а не с его продавщицами. Он умел дать ей правильный совет. Зачастую он даже оспаривал ее выбор. «Нет, нет, мадемуазель Тинелла, это вам не пойдет. Этот оттенок убивает цвет вашей кожи. Вам нужны краски поживее, поярче, гармонирующие с вашей прелестной улыбкой!» Тинелла всегда смеялась, зная, что старый пройдоха привязан к ней. Такая у него была галантная манера отвешивать невинные комплименты.

Сейчас купец неспешно расписывал покупательнице высочайшее качество и неисчислимые достоинства лежащей перед ними баснословно дорогой ткани. Громоподобный смех пожилой матроны разносился по всему заведению. Наверняка старик отпустил одну из своих игривых шуточек. Он умел обращаться с женщинами, и редко какая выходила от него без покупки.

Тинелла, с видом скорее рассеянным, чем заинтересованным, принялась перебирать рулоны дорогой материи — искусно вышитые ткани, окрашенные и набивные, из льна и хлопка, — прикасаясь к ним осторожно, словно лаская. Слишком роскошные для нее. Предназначенные для состоятельных людей. Для богатых парижанок, желающих одеваться по итальянской моде, как королева. Пусть большинство из них никогда не видело воочию Екатерину Медичи, по городу ходила молва о ее изысканном вкусе, который старались перенять все придворные дамы. И парижские модницы не желали отставать от них. Встретить королеву им никогда в жизни не доведется, ибо она не имеет привычки прогуливаться по улицам Парижа, однако всем известно, что она всегда носит строгий траур. Но разнообразие фасонов ее платьев (они только кажутся одинаковыми, на самом деле все скроены по-разному) и идеально подобранные драгоценности сделали Екатерину Медичи неоспоримой законодательницей столичной моды. Все женщины, от самых знатных аристократок до низкородных, но богатых горожанок, усердно подражали ее манере одеваться. И поскольку ходил слух, что старый еврей самой королеве поставляет новинки из Италии, его лавка никогда не пустовала. Дамы старались не отстать от своей государыни и походить на нее всегда и во всем. Они шили себе элегантные платья из этих роскошных тканей, воображая, что, может быть, королева прикасалась к ним собственными руками, — руками, о несравненной красоте и изяществе которых ходили легенды.

Тинелла все еще рассеянно перебирала последние итальянские новинки купца, когда услышала за спиной мужской голос:

— Вы не будете так добры помочь мне, мадемуазель? Я собирался купить что-нибудь для своей тетушки, но обнаружил, что ничего не смыслю в подобных вещах. У вас, несомненно, изысканный вкус. Быть может, вы окажете мне любезность и посоветуете что-нибудь?

Тинелла обернулась, и сердце у нее замерло. Она залилась румянцем смущения, увидев, кому принадлежит этот голос. Голос привлекательного мужчины, высокого, с прекрасными темно-синими глазами. Тинелла мгновенно узнала его. Франсуа Гужье, племянник поварихи. Она не могла поверить. Но это он, и он говорит с ней! Каким образом красавец Франсуа оказался здесь, в этой лавке? Она же недавно потеряла его из виду совсем на другой улице.

— Право, не знаю, что вам сказать, — пролепетала взволнованная Тинелла, все еще не веря своим глазам. — Все зависит от того, что ваша тетя собирается себе сшить, — продолжила она, изо всех сил стараясь говорить непринужденно.

— А я, честно говоря, и сам не знаю… — сказал Франсуа. — Платье, наверное… Я просто хотел сделать ей подарок. Она сама решит, как с ним поступить.

Какой у него красивый, выразительный голос… Этот мужчина поистине неотразим!

Они немного поболтали о свойствах итальянских тканей и прочих пустяках, словно старые знакомые. Тинелла не могла удержаться и то и дело заглядывала в его синие глаза. Украдкой, чтобы не показаться невоспитанной. Он улыбался ей, и его губы казались Тинелле такими чувственными. Она, конечно, не особенно разбиралась в этом, но его губы так и притягивали. Ей встречалось немало красивых мужчин, но почему-то когда они открывали рот, у них почти всегда оказывались желтые, кривые зубы. Но не у Франсуа. У него зубы ровные и белоснежные.

Франсуа поглядывал на нее с легкой улыбкой, словно разговор забавлял его. Тинелле вдруг пришло в голову, что он раскусил ее неуклюжий фокус с шалью там, на улице, и теперь подшучивает над ней. Густо покраснев, она поспешила отбросить эту мысль. Скорее всего, Франсуа с ней просто заигрывает. Наверное, так он и соблазняет девушек, пуская в ход свою умопомрачительную улыбку. А может быть, и нет. Может, он просто всегда такой. Но, как бы там ни было, устоять против его обаяния невозможно. Так они оба и продолжали делать вид, что рассматривают ткани, на самом деле едва обращая внимание на лежащий перед ними товар, пока не подошел хозяин. Он наконец освободился от назойливой покупательницы и поспешил сердечно поприветствовать Тинеллу, к большому удивлению Франсуа. Очевидно, старик хорошо знает эту девушку, и не просто потому, что она иногда приходит к нему за покупками. Нет, он точно знает, кто она, и обращается к ней подчеркнуто почтительно. На самом деле старый торговец действительно симпатизировал девушке, а не только стремился задобрить камеристку королевы. Впрочем, Франсуа пока даже не подозревал, с кем имеет дело.

— Чем могу вам помочь, очаровательная Тинелла? — улыбаясь, спросил старик, когда с взаимными приветствиями было покончено. Эти слова он произнес по-итальянски, рассчитывая сделать девушке приятное. Итальянский язык создавал между ними некую особую близость. — Наверное, вы пришли выбрать ткань для прелестного подвенечного платья? — шутливо продолжал он. — У такой красивой барышни, должно быть, отбоя нет от женихов… Тем более сегодня вы, как я вижу, не одна…

Тинелла смутилась. Она не любила, когда с ней говорили по-итальянски при посторонних. Она родилась во Франции и чувствовала себя француженкой. Ей не хотелось, чтобы люди считали ее чужестранкой. Этой участи не избежала ее мать и ее покровительница, королева Екатерина, несмотря на то, что последняя гораздо дольше прожила во Франции, чем у себя на родине.

— Пока нет, — ответила она укоризненно, — я еще слишком молода, чтобы выходить замуж, господин… — Тут она поняла, что опять забыла имя старика, и поэтому быстро продолжила: —…и к тому же у меня нет жениха. Этот господин пришел не со мной. Мы просто немного поговорили, пока вы были заняты.

Последние слова она постаралась произнести погромче, чтобы они достигли ушей Франсуа, который деликатно отошел в сторону. На самом-то деле отошел он только для виду и совсем недалеко, чтобы не упустить ни слова из их разговора. Он то и дело бросал взгляды на девушку, словно оценивая ее стать.

Старик наградил Франсуа заговорщицкой улыбкой, затем взял Тинеллу под руку и повел в другой угол.

— Все самое новое здесь, — указал он на прилавок и оглянулся на Франсуа. — А вами, сударь, я займусь через несколько минут, как только закончу с этой очаровательной юной дамой, если вы будете так любезны подождать меня. Если же вы спешите, вас обслужит одна из моих продавщиц.

— Я не спешу, — ответил Франсуа. — Могу подождать.

Тинелла принялась беседовать со старым евреем, рассматривая товар. В конце концов она остановила свой выбор на красной вышитой ткани, расплатилась и неохотно направилась к выходу, не удержавшись от последнего взгляда в сторону Франсуа. Молодой человек, казалось, был полностью поглощен разглядыванием тканей. Если бы он обернулся, она бы вежливо попрощалась с ним, как положено после краткой беседы с незнакомым человеком. Но поскольку Франсуа потерял к ней всякий интерес, она взяла свой сверток и вышла. Идти к нему через все заведение, только чтобы попрощаться, девушка не решилась, боясь показаться навязчивой. Особенно при первой встрече, да еще случайной. Он-то не подозревает, что Тинелла знает его, для него это первая встреча. Он-то и представить себе не может, что она не последняя. А уж об этом Тинелла позаботится. Теперь, когда они встретились и даже поговорили, она постарается почаще заглядывать на кухню, где он рано или поздно непременно появится.

Итак, Тинелла не спеша направилась во дворец. Она не шла, а словно парила над мостовой. Ее окрыляло какое-то необъяснимое счастье. Досада на то, что он не заметил ее ухода, ничто по сравнению с такой удачей — она говорила с ним! Она витала в облаках, не замечая ничего вокруг, ощущая небывалое возбуждение. Подумать только — она познакомилась с неотразимым Франсуа, и это он, он сам заговорил с ней! Это он первый проявил к ней интерес. И хотя говорили они о сущих пустяках, кажется, она ему понравилась. В конце концов, она вовсе не дурна собой.

Как только Тинелла ушла, Франсуа приблизился к старику, который аккуратно складывал разбросанные по прилавку образцы тканей. Все это время Франсуа внимательно наблюдал за Тинеллой и потом еще долго смотрел ей вслед, пока она удалялась легкой походкой.

— Вы знаете эту девушку, которая сейчас здесь была? — спросил он притворно равнодушным светским тоном.

— Ну конечно, — добродушно откликнулся старик. — Такая милая девочка. Я ее знаю чуть ли не с пеленок. Еще ее бедная мать — вечная ей память! — пользовалась моими услугами.

Старый купец придвинул к себе стул и устало опустился на него. Это означало, что он намерен насладиться заслуженным перерывом в работе. Он любил обсуждать жизнь людей, которых ему доводилось знать. Молодой покупатель показался ему славным парнем, и насколько старик успел заметить, очаровательная Тинелла произвела на него сильное впечатление. Его можно понять! Она и правда красивая девушка, и к тому же порядочная. И почему такая красавица все еще не замужем? Нельзя же все время посвящать только исполнению долга, даже если он состоит в служении всесильной королеве-ма-тери. Старик тяжело вздохнул и дал волю своей природной разговорчивости:

— Я хорошо знал ее матушку. Она много лет была моей клиенткой. Между прочим, именно она посоветовала мне закупать ткани в Италии, на ее родине. Раньше я ездил за товаром во Фландрию, но она считала фламандские ткани слишком тяжелыми и мрачными. Не знаю, почему все звали ее Тинеллой, настоящее имя у нее было другое. Эта молодая итальянка была не слишком красива, зато обладала живым умом и проницательностью. Знаете, из таких обаятельных дурнушек. Она приехала из Италии много лет назад, в свите королевы Екатерины, когда та прибыла во Францию сочетаться браком с принцем. Она была личной камеристкой ее величества. И часто приходила ко мне за новыми тканями из ее родной страны. Однажды я заметил, что она беременна, и очень удивился, поскольку не слышал, чтобы она была замужем. Наверное, и правда не была, но какая разница. Это совсем другая история. Я так и не узнал, кто отец прелестного создания: дело в том, что Тинелла умерла, дав жизнь малышке. Такое случается. К несчастью, роды — дело небезопасное. Думаю, что все из-за этой проклятой послеродовой горячки, слышали о такой? В общем, жизнь есть жизнь. Как бы там ни было, а девочка родилась совершенно здоровая. И так как королева-мать очень любила Тинеллу, ее дочкой она занялась лично. Сирота воспитывалась в хорошей семье, а когда она подросла, то заняла место своей матери. И до сих пор она личная камеристка ее величества. Дворцовые слуги мне рассказывали, что королева привязана к ней, будто к собственной дочери. В этом малышке очень повезло. Кажется, на самом деле ее зовут Екатериной, как королеву, но все называют ее Тинелла. Забавно, да? Унаследовала не только должность матери, но и прозвище. Все ее так зовут. Не могу вам сказать, почему.

Старик прервал свою речь и опустил голову, словно пытаясь еще что-то вспомнить.

— Вы нашли что-нибудь подходящее? — спросил он, неожиданно сменив тему. Как видно, инстинкт торговца вновь возобладал в нем.

— Нет, пока что не нашел, — рассеянно ответил Франсуа. Он думал об истории Тинеллы, а не о подарке для тетушки.

— Вы женаты? — осведомился вдруг старик.

— Нет, — с улыбкой признался Франсуа.

— Вот оно что! Тогда вы, вероятно, ищете подарок для юной барышни? У такого красивого мужчины, должно быть, отбоя нет от девиц! Я, знаете ли, тоже, когда был молод…..

Но Франсуа его больше не слушал. Он узнал все, что хотел, и под первым удобным предлогом поспешил покинуть лавку. Вдруг ему еще удастся догнать девушку? Она не могла далеко уйти. Признаться, она ему понравилась. Чем-то она отличалась от других. И к тому же была ни много ни мало личной камеристкой грозной повелительницы Франции.

Тинелла в задумчивости возвращалась в Лувр. Она так запуталась в своих мыслях, что не знала, стоит ли ей прибавить шагу и поскорее вернуться к своим обязанностям или идти потихоньку, обдумывая на ходу утренние происшествия. Честно говоря, никогда она не была так взволнована. Случайная встреча в лавке старого купца с племянником госпожи Гужье, их беседа, в течение которой они находились так близко друг от друга, совершенно вывели ее из душевного равновесия. Тинелла никак не могла опомниться. Он сам заговорил с ней! Он заинтересовался ею! Она не строила иллюзий по поводу истинных намерений молодого человека. Вполне возможно, что этот Франсуа готов соблазнить первую встречную девицу, если она не совсем уж уродина. Но это не важно. Почему-то предмет особой гордости Тинеллы составляло то, что он сам проявил к ней интерес. О чем еще можно мечтать? Каковы бы ни были его намерения, он счел ее достойной своего внимания. Хотя ясно, что она всего лишь одна из многих, но, по крайней мере, одна из тех многих, что не оставляют Франсуа равнодушным. И это ей льстило.

Между тем пора было возвращаться во дворец. Она задержалась, и скоро уже надо будет приступить к работе. А вдруг она понадобилась госпоже? Вдруг королева посылала за ней, а ее не было? Вся жизнь Тинеллы была целиком и полностью посвящена служению Екатерине Медичи. И только сегодня она поняла, что это для нее не самое главное. В конце концов, она просто хорошо провела несколько свободных от службы часов.

Тинелла очень удивилась, поймав себя на подобных мыслях. До сих пор она только и думала что о королеве, о том, как служить ей, как угодить во всем старой госпоже, которая всегда была так добра к ней. Ей никогда и в голову не приходило поставить свои потребности выше желаний королевы. Первый раз в жизни она думала о себе. Теперь служение королеве, составлявшее до сих пор смысл ее существования, внезапно утратило прежнее значение. Тинелла вдруг осознала, что ее жизнь принадлежит ей. И все ее мысли неизбежно возвращались к высокому красивому юноше с темно-русыми волосами и невероятно синими глазами. Какой мужественный у него вид! Да, она не переставала думать об этом Франсуа, с которым ее свела судьба, и старалась припомнить каждое сказанное им слово. Его чарующий голос все еще звучал у нее в ушах. Конечно, разговаривали они не бог весть о чем, всего-то обменялись парой расхожих фраз. Но эти воспоминания делали ее счастливой.

И все же пора бы уже оставить на время глупые фантазии и снова стать серьезной и работящей девушкой, усердно выполняющей свои обязанности. Тинелла вспомнила разговор на кухне с госпожой Гужье. Нужно как можно скорее рассказать о нем королеве. Из-за встречи с Франсуа она чуть не забыла об этом. А ведь это может оказаться важно для королевы. Девушка устыдилась того, что мечты о прекрасном юноше заставили ее пренебречь интересами госпожи.

Когда она наконец добралась до королевских покоев, оказалось, что Екатерина Медичи занята. Она принимала посланника его святейшества. Скорее всего, закончится эта аудиенция поздно и королева будет в плохом настроении, как всегда, когда она видится с этим посланником. Однажды Екатерина дала волю гневу и рассказала Тинелле, пока та помогала ей переодеваться, что он осмелился открыто осуждать ее и упрекать от имени святого отца в терпимости по отношению к протестантам. Королева была в ярости, и Тинелла просто молча внимала ей, не решаясь утешить или ободрить госпожу. Это не входило в ее обязанности, да и Екатерина вряд ли позволила бы камеристке давать ей советы. Поэтому Тинелла помалкивала с отсутствующим видом, пока королева изливала свою злость. С ней такое иногда случалось, зато потом она быстро приходила в себя и разговаривала с окружающими как ни в чем не бывало.

Выходит, сейчас королеве мешать нельзя. Тинелла попробовала скоротать ожидание в мелких повседневных делах. Но поскольку обязанности королевской прислуги были распределены чрезвычайно строго, никаких побочных занятий для нее не нашлось. Тинелле надлежало заниматься исключительно особой ее величества, и ничем более. Остальную работу выполняли десятки горничных, дворецких, лакеев, каждый из которых ревностно оберегал свои права и маленькие привилегии. Тинелла могла убить время, разве что разглаживая складки платья, которое королева собиралась надеть вечером. Но поскольку она велела приготовить его еще рано утром, поправлять было уже нечего. Екатерина любила, чтобы все всегда было продумано заранее, и решений, принятых на скорую руку, не терпела даже в вопросах своего гардероба, который, впрочем, не поражал разнообразием. Долгие годы королева упорно соблюдала траур по покойному мужу, поэтому все ее платья были черными и отличались только расположением оборок и материей, которую она каждый раз придирчиво выбирала. По утрам, едва проснувшись, Екатерина тут же приказывала камеристке подготовить те платья, которые она наденет в течение дня. Только подбором украшений позволяла она себе развлечься, да и то из многочисленных драгоценностей выбирала всегда одни и те же (по крайней мере, так казалось придворным) ожерелья из крупного жемчуга необыкновенной чистоты.

Тинелла еще раз перебрала в уме отговорки, которыми можно будет объяснить свое долгое отсутствие. Только вряд ли они понадобятся, потому что сегодня королева, похоже, очень занята и ей не до прогулок камеристки. К тому же ее величество всегда относилась к Тинелле как к родной дочери. Пожалуй, даже с большей нежностью, потому что собственных девочек она воспитывала в крайней строгости. Им было дано самое утонченное воспитание и образование, какое подобает женщинам, рожденным для трона. В этом отношении желания королевы сбылись. Одна из ее дочерей стала королевой Испании, другая — герцогиней Савойской, третья — герцогиней Лотарингской, а четвертая вот-вот обвенчается с королем Наваррским. Вполне достойный жребий для французских принцесс.

А если королева все-таки спросит, где она была, всегда можно сказать, что ей просто захотелось немного передохнуть. Вышла подышать воздухом, прогуляться по улицам. Разве не сама Екатерина убеждала ее почаще выходить в город, знакомиться с людьми? Королева не переставала повторять ей: «Ты должна найти друзей своего возраста, Тинелла. Я не желаю, чтобы ты проводила все свободное время в обществе сварливой старухи. У тебя должна быть своя жизнь. Я не вечная. Что ты станешь делать, когда меня не будет? Гуляй, развлекайся, заводи знакомства. Учись любить».

При последних словах бледное, нежное лицо королевы принимало ласковое выражение. (У Екатерины была прекрасная кожа, и вообще она очень хорошо выглядела для своего возраста, хотя в последнее время ее чревоугодие не знало границ.) Тинелла знала, что королева очень любит ее, и эта любовь была взаимной. Девушке никогда и в голову не приходило злоупотреблять своим положением «приемной дочери», в то время как Екатерину очень беспокоила безоглядная преданность камеристки. Ей хотелось, чтобы ее любимица встретила хорошего человека и полюбила его. Уж она бы тогда позаботилась о том, чтобы устроить все наилучшим образом. Тинелле не придется беспокоиться о своем благосостоянии, даже когда самой королевы уже не будет на свете. Екатерину Медичи настолько пугала мысль о собственной кончине, что она строго-настрого запретила придворным разговаривать о смерти в ее присутствии. Ей казалось, что подобные мысли притягивают злой рок. И тем не менее она постаралась заранее обеспечить будущее своей воспитанницы, потому что, если та внезапно останется без госпожи, никому не будет до нее дела. Так что Екатерина уже потихоньку дала необходимые указания доверенным людям. И все-таки ей не хотелось, чтобы ее подопечная осталась одна. Лучше бы она полюбила и вышла замуж. Она ведь хорошенькая. К счастью, Тинелла пошла в мать умом и честностью, а не внешностью. Королева не знала, кто на самом деле был отцом девочки, эту тайну ее мать унесла с собой в могилу. Вполне возможно, что кто-нибудь из дворцовой охраны. Без сомнения, привлекательный мужчина, поскольку красоту малышка явно унаследовала от него.

Конечно, это кто-то из дворца. Тинелла-старшая никогда особенно не привлекала мужского внимания, в отличие от дочери. Скорее всего, какой-то мерзавец пытался воспользоваться ею в корыстных целях, а потом сбежал, узнав, что она в положении. В любом случае мечтам бедняжки не суждено было сбыться — она умерла, оставив новорожденную дочь. То, что никто не признал за собой отцовство, только подтверждало, что это кто-то из ее дворцового окружения. Несчастный трус, не посмевший признаться королеве в своем подлом поступке. Оно и к лучшему. Чего ждать девочке от подобного отца?

Словно пытаясь защитить от будущих невзгод крошку, с самого рождения оставшуюся, как и она, сиротой, королева окрестила ее собственным именем — Екатерина. Правда, несмотря на недовольство ее величества, со временем вся дворцовая прислуга стала ласково называть девочку прозвищем матери. Для всех она была Тинелла, и королева в конце концов перестала обращать на это внимание. Но сама звала камеристку Екатериной, когда они были наедине. Да, она мечтала о хорошем муже для своей девочки. О таком, который сможет сделать ее счастливой. Не как у самой королевы, страдавшей столько лет от равнодушия и пренебрежения супруга. Нет, маленькая Екатерина заслуживает лучшего. Мужа, который даст ей настоящее счастье. Не дай бог, чтобы постигла ее судьба матери, познавшей лишь мимолетную любовь в темноте кладовой, без объятий и поцелуев. Примитивную и грубую, как случка у животных. Одна мысль об этом вызывала у королевы смешанное чувство печали и злости. Ей не хотелось признаваться себе в том, что это напоминает ее собственную интимную жизнь, лишенную любви и страсти. Супружеский долг, выполняемый во имя блага государства. Отношения, в которых не было места ни нежности, ни ласкам. Но она королева. От великих мира сего не требуется, чтобы они любили своих супругов. Значение имеет только долг. А в жизни их слуг, должно быть, все по-другому. Им хотя бы ничто не мешает любить друг друга. Они могут сами выбирать себе спутника жизни. По крайней мере, так ей казалось. Как на самом деле обстоят дела, королева, конечно, понятия не имела. Откуда ей было знать, в каком мире живет ее прислуга? Никто и никогда ей об этом не рассказывал. Она могла только строить предположения. Какой безумец решился бы откровенничать с королевой о подобных вещах? Таких не нашлось. Даже когда она была совсем маленькой.

Ее растили как принцессу. Сначала она жила при дворе его святейшества в Риме, у своего дяди, папы Климента VII. Кто же будет учить сердечным делам племянницу папы? Затем во Флоренции, со своими кузенами. Недолгое пребывание в этом городе было самой счастливой порой в нелегкой жизни Екатерины Медичи. Там у нее проснулись нежные чувства к кузену Ипполиту, прекрасному Ипполиту, как она называла его про себя. Фрейлины вечно дразнили ее из-за этого. Говорили, что она влюбилась, и подсмеивались над ней. Но тогда она была слишком юна и ничего не знала о любви. Однако при виде него не могла сдержать волнения. Искала его общества. Ипполит был очень обходителен и к тому же необыкновенно красив. Высокий, хорошо сложенный, с длинными темными волосами, тонкими чертами лица и огромными черными глазами. Пылкий и щедрый. Настоящий доблестный рыцарь. По заказу двора художник Тициан написал его в облике рыцаря, запечатлев для потомков красоту и величественную осанку юноши. Ипполита в своих «Письмах» упоминал Бембо,[4] называя его «прекраснейшим из прекрасных цветков».

В течение некоторого времени ходил слух — и, разумеется, Екатерине не преминули его передать, — что их общий дядя, Папа римский, подумывает соединить ее и Ипполита узами брака. Разумеется, не из сентиментальных, а из политических соображений. Таким образом слились бы две ветви рода Медичи. Но этой свадьбе не суждено было состояться. И Екатерине пришлось отказаться от своей первой любви. Она была слишком важным козырем в политических играх Ватикана, чтобы использовать ее для улаживания семейных дел. Но как бы там ни было, королева Франции всегда с нежностью вспоминала далекие дни своей юности, когда она была так счастлива рядом с прекрасным Ипполитом. Она понимала, что это всего лишь несбывшаяся детская мечта. Но ее утешала мысль, что она сможет помочь счастью своей камеристки, которая ей почти как дочь. Ибо для родных своих дочерей она этого сделать не могла. Они, как и их мать, были принесены в жертву интересам государства.

Пока Тинелла размышляла, время шло, а королева все не возвращалась. Девушка ждала ее с возрастающим нетерпением, мысленно повторяя откровения толстухи Гужье. А вдруг окажется, что это очень важно? Если что-то случится, она себе этого никогда не простит. Скорее, скорее рассказать обо всем госпоже. Наконец по нарастающему гулу голосов в соседнем зале она определила, что королева распрощалась с посланником святого престола и вот-вот вернется в свои апартаменты. Самый благоприятный момент, чтобы подойти к ней. Тинелла встала возле дверей. Войдя, королева не сможет ее не заметить. Надо будет потихоньку подать ей знак. Госпожа поймет и найдет способ ненадолго отделиться от своей свиты. Так в точности и вышло. Когда все опустились в глубоком реверансе перед входящей Екатериной Медичи, Тинелла незаметно приподняла голову ровно настолько, чтобы поймать ее взгляд. Никаких знаков не понадобилось. Королева сразу же поняла, что девушка хочет ей что-то сказать. Лицо ее осталось невозмутимым. Продолжая улыбаться придворным, она прошла через зал и удалилась к себе.

Тинелла приготовилась предстать перед королевой, которая явно приняла к сведению ее безмолвное сообщение. И действительно, ждать пришлось недолго. Не прошло и нескольких минут, как она услышала, что ее величеству незамедлительно требуются услуги камеристки.

Когда они остались вдвоем, королева без обиняков спросила:

— Что случилось, Екатерина? Ты хотела мне что-то сказать?

Тон ее был ласковым, почти материнским. Наедине Екатерина не стеснялась выказывать привязанность к своей приемной дочери. В присутствии третьих лиц она никогда этого не делала, чтобы не возбуждать лишней зависти к подопечной у остальной прислуги, с которой она всегда держалась, как подобает повелительнице, неприступно, и подчас бывала даже слишком сурова. Почти никто во дворце не знал, что королева покровительствует Тинелле-младшей. Слишком уж невероятным казалось подобное отношение всесильной государыни к простой служанке, хотя многие замечали, что Екатерина обращается со своей камеристкой скорее как крестная мать, нежели как госпожа.

Зная, что в ее распоряжении считанные минуты, Тинелла быстро изложила королеве все, что узнала об исчезновении с кухни слуг протестантской знати. Ее поразило, как изменилась в лице королева, услышав эту новость. Мягкая улыбка тут же исчезла, уступив место суровой непроницаемой маске, которую Екатерина всегда носила при посторонних. Надо было очень близко знать королеву, чтобы оценить разительность перемены.

— Значит, слуги гугенотов не появляются больше на кухне? — произнесла она, словно обращаясь к самой себе. — И с каких же пор?

— С сегодняшнего утра, ваше величество. Так мне сказала госпожа Гужье. Ей это показалось странным, и она поделилась со мной. И я подумала, вдруг это важно для вашего величества.

— А кто такая эта Гужье? — спросила королева.

— Повариха, ваше величество. Она уже много лет работает на дворцовой кухне. Мы с ней дружны, — пролепетала Тинелла и тут же засомневалась, стоило ли называть дружескими свои отношения с поварихой.

— Ты правильно поступила, поставив меня в известность, Екатерина. Я пока не знаю, что это значит, но все это явно неспроста. Будь начеку. Если заметишь хоть что-то, что покажется тебе странным, не теряй времени, сразу же предупреди меня. Подай мне знак взглядом, как сделала сейчас. Если я буду занята, найди предлог подойти ко мне. Прошу тебя, Екатерина, сейчас любая мелочь может оказаться важной. Самое незначительное движение. Ты поняла меня?

— Конечно, ваше величество.

— И коль скоро мы заговорили об этом, слушай меня внимательно, Екатерина. — Королева вновь вернулась к материнскому тону. — Сегодня ночью, когда ты оденешь и причешешь меня для отхода ко сну, оставайся здесь, в моей спальне. Ни под каким предлогом не покидай моих покоев. Можешь спать на одном из диванов. Но ни в коем случае не выходи. Запомнила?

Тинелла очень удивилась приказу. Никогда еще королева не просила остаться у нее на ночь.

— Да, ваше величество, я все поняла. Сегодня ночью, после того, как подготовлю вас ко сну, я не должна покидать ваших покоев.

— Хорошо, — кивнула королева, — теперь можешь идти. И пожалуйста, Екатерина, предупреди меня, если увидишь или услышишь что-нибудь необычное.

— Как прикажете, ваше величество. Не извольте беспокоиться.

Разговор был закончен. Тинелла низко поклонилась, между тем как королева уже вышла к ожидающим ее придворным.

Когда королева удалилась, Тинелла вздохнула с облегчением. Хорошо, что она обо всем рассказала. Но какой странный приказ — не выходить ночью из покоев. Пожалуй, и в самом деле что-то готовится. За всю ее службу во дворце ей ни разу не доводилось провести всю ночь у королевы, даже когда та болела. Кроме того, от Тинеллы не укрылось выражение лица Екатерины при известии об исчезновении слуг гугенотов. Очень и очень не понравилась ей эта новость. И уж конечно, не потому, что без них некому будет услужить их господам.

Теперь надо решить, ставить ли в известность госпожу Гужье. Но что сказать? Она же сама толком не знает ничего, кроме того, что королеву-мать крайне обеспокоило это известие. Настолько, что она велела камеристке не покидать ночью ее опочивальни. Но этого поварихе рассказывать нельзя. Похоже будет на предательство по отношению к королеве. Хотя госпожа и не приказывала хранить их разговор в тайне, но это, очевидно, подразумевалось. В конце концов Тинелла решила промолчать. Если ночью что-то случится, сама она будет в безопасности в покоях королевы, и поварихе тоже ничто не угрожает, так как она никогда не остается по ночам во дворце. А значит, она будет надежно защищена стенами своего дома.

Раздумывая, что ей теперь следует делать, Тинелла, сама того не замечая, дошла до кухни. Королеве ее услуги пока что не нужны. И разве не просила она следить внимательно за обстановкой во дворце? А где, как не на кухне, можно больше всего выведать? И потом… вдруг она — ну совершенно случайно! — встретит красивого племянника госпожи Гужье?

Тинелла вошла на кухню, чуть ли не напевая. Настроение у нее было прекрасное. Она перестала тревожиться о делах королевы, дабы предаться более приятным мыслям. О Франсуа Гужье.

И каково же было ее изумление, когда первым, кого она встретила на кухне, оказался не кто иной, как красавчик Франсуа собственной персоной, занятый беседой со своей тетушкой. Последняя, едва завидев девушку, поманила ее рукой.

— Иди сюда, Тинелла. Хочу представить тебе моего племянника Франсуа, — промолвила повариха так торжественно, будто представляла ей по меньшей мере архиепископа. Вид у нее при этом был чрезвычайно довольный. — Франсуа, это Екатерина, личная камеристка ее величества. Правда, для всех нас она Тинелла, как ее несчастная покойница-мать.

Франсуа расплылся в ослепительной улыбке.

— Мне кажется, мы уже знакомы, — произнес он так, словно их встреча имела место несколько лет назад, — или я ошибаюсь?

— Да нет, ты не можешь ее знать, — убежденно вмешалась его тетка. — В лучшем случае ты мог слышать ее имя от других прислужниц. Но Тинелла — не служанка, — подчеркнула она, чтобы племянник как следует уяснил себе высокое положение девушки. — Тинелла — личная камеристка ее величества и все время находится при ней.

Молодые люди обменялись заговорщицкими улыбками, но не стали сообщать поварихе, что несколькими часами раньше уже познакомились в лавке старого торговца тканями. Тинелла постеснялась, а Франсуа предоставил тетушке считать своей заслугой его знакомство с камеристкой королевы, коль скоро для нее это так важно.

Все трое уселись за свободный стол, и завязалась ничего не значащая беседа. Но в какой-то момент Франсуа вдруг ни с того ни с сего начал проявлять признаки беспокойства. Вскоре он встал из-за стола, извинившись и пообещав через несколько минут вернуться. Между тем госпожа Гужье углубилась в нескончаемый рассказ о своих бедных, но благородных родственниках в Бретани. Тинелла же устремила взгляд за ее спину, любуясь скользящей кошачьей походкой удаляющегося Франсуа. Почему-то ей очень нравилось, как он ходит. И вообще, она испытывала к нему неудержимое влечение, несмотря на то, что они едва знакомы. Конечно, он очень красив. И весьма обходителен, судя по тем замечаниям, которыми они успели обменяться. Кто знает, если бы не присутствие его тетушки, возможно, они смогли бы познакомиться поближе и поговорить о чем-нибудь помимо бретонской родни.

Проводив Франсуа взглядом, Тинелла попробовала разглядеть человека, который вступил с ним в разговор у входа в кухонные помещения. Незнакомец был немолод. И отнюдь не похож на лакея. Это чувствовалось даже с такого расстояния, хотя его самого было плохо видно.

— Хочешь пить? — спросила вдруг повариха. — Пойду возьму себе лимонаду. Если хочешь, тебе тоже принесу.

— Благодарю вас, госпожа Гужье, с удовольствием выпью. Такая жара, я просто умираю от жажды.

На самом деле пить девушке вовсе не хотелось, но она не преминула воспользоваться предлогом, чтобы ненадолго отделаться от поварихи и выяснить, с кем разговаривает Франсуа.

— Ну да, — пропыхтела толстуха, вставая, — когда ж еще и быть жаре, как не в августе!

С этими словами она удалилась шаркающей походкой.

Убедившись, что госпожа Гужье ее не видит, Тинелла, сгорая от любопытства, вскочила и быстро направилась в ту сторону, куда ушел Франсуа. Если ее увидят, она сочинит что-нибудь на ходу. Спрятавшись за большим буфетом с посудой, она могла наблюдать за Франсуа и его собеседником с достаточно близкого расстояния, оставаясь незамеченной. Отсюда Тинелла не слышала их слов, зато лицо незнакомца было ей хорошо видно.

Имени этого человека она не знала, но он частенько появлялся в гостиных августейшей семьи. Ей не удавалось вспомнить, кто он такой, но она точно видела его. Он сопровождал какую-то важную персону. Похож на чиновника высокого ранга. Но не придворный — этих Тинелла знала почти всех, по крайней мере в лицо.

Более чем странно, что такой важный господин околачивается на кухне и беседует с Франсуа, который, насколько ей известно, не занимает никакой должности во дворце. Что может связывать Франсуа с этим человеком? Откуда у юноши, только что приехавшего в столицу из глухой провинции, знакомства в высшем свете? Но больше всего Тинеллу поразило то, что выглядела эта парочка так, будто замышляла что-то нехорошее.

Бросив взгляд через плечо, она заметила, что госпожа Гужье уже возвращается с кувшином лимонада и двумя стаканами. Не желая быть застигнутой за неблаговидным занятием, Тинелла поспешила назад и как ни в чем не бывало уселась на свое место. И как раз вовремя, поскольку Франсуа тоже направлялся к столу. Вид у него был довольный, словно он получил приятное известие.

Они еще некоторое время поболтали втроем. Точнее, Тинелла и Франсуа внимали бесконечному монологу тетушки все о тех же достойнейших родственниках в Бретани и о том, как важно для молодых людей создать собственную семью. Иногда они потихоньку обменивались понимающими взглядами. По правде говоря, Тинелла была несколько обеспокоена подсмотренной ею сценой. Перед ее глазами все еще стояло лицо незнакомца, который шептался с Франсуа возле дверей кухни, и она не переставала задаваться вопросом, какого рода отношения их связывают. Наконец, наговорившись, все трое разошлись по своим делам.

По дороге в королевские покои Тинелла вдруг совершенно точно вспомнила, где и с кем она видела незнакомца. Это советник господина Гонди, одного из самых преданных сподвижников королевы-матери, часто сопровождавший его при дворе. Чем вызвано появление столь высокопоставленного лица на кухне? Откуда он знает Франсуа? Это просто невероятно! И что теперь делать? Это ведь странно. Даже очень странно. А королева велела ей немедля докладывать о любых подмеченных странностях. Стало быть, надо предупредить королеву? Верность госпоже превыше всего, но ведь Франсуа, вполне вероятно, замешан в какую-то темную историю. Впрочем, может быть, никакой опасности здесь нет. Юношу мог рекомендовать советнику какой-нибудь родственник или общий знакомый. И поскольку молодой человек не допущен во внутренние помещения Лувра, советник сам спустился на кухню поговорить с ним. В конце концов, никто, кроме нее, не наблюдал за их беседой. Значит, и ее, Тинеллу, никто не видел. И никто не сможет рассказать королеве, что она была свидетельницей необычной встречи и промолчала об этом. А вдруг это ловушка, подстроенная кем-нибудь из завистников, чтобы доказать королеве, что она не может доверять никому, даже собственной камеристке? Привилегированному положению Тинеллы завидуют многие. Здесь люди способны на все ради того, чтобы очернить ближнего.

Все еще пребывая в нерешительности, Тинелла достигла покоев королевы. И ей тут же передали, что ее величество требует ее к себе. Ускорив шаг, она предстала перед госпожой. И, не тратя более ни минуты на раздумья, хорошо или плохо она поступает, выложила Екатерине все, что видела. Тинелла рассказала о подозрительном появлении советника Гонди возле дверей кухни, но умолчала о Франсуа. Упомянула только, что советник разговаривал с мужчиной, которого она видела со спины.

Поблагодарив и отпустив камеристку, королева не стала терять времени. Она слишком хорошо разбиралась в придворных интригах, чтобы не понимать, какую опасность может таить в себе появление высокого сановника в помещениях для прислуги в обществе какого-то незнакомца. Камеристке она верила. Если Тинелла говорит, что видела это, значит, так оно и было. Никаких сомнений. Екатерина вызвала капитана своих гвардейцев и приказала допросить советника. Его следовало арестовать без шума, чтобы не вспугнуть его сообщников, и пытать, пока не признается, что он делал в столь неподобающем для человека его положения месте, с кем и о чем говорил. Королева желала знать, кому было предназначено сообщение, куда его предполагалось передать. И разумеется, как только признание будет получено, советник немедленно должен быть казнен. Без всякой огласки, чтобы не возбуждать пересудов. Этот человек — предатель, он подверг опасности жизни короля и королевы-матери. Более чем достаточно, что-на свое место. И как раз вовремя, поскольку Франсуа тоже направлялся к столу. Вид у него был довольный, словно он получил приятное известие.

Они еще некоторое время поболтали втроем. Точнее, Тинелла и Франсуа внимали бесконечному монологу тетушки все о тех же достойнейших родственниках в Бретани и о том, как важно для молодых людей создать собственную семью. Иногда они потихоньку обменивались понимающими взглядами. По правде говоря, Тинелла была несколько обеспокоена подсмотренной ею сценой. Перед ее глазами все еще стояло лицо незнакомца, который шептался с Франсуа возле дверей кухни, и она не переставала задаваться вопросом, какого рода отношения их связывают. Наконец, наговорившись, все трое разошлись по своим делам.

По дороге в королевские покои Тинелла вдруг совершенно точно вспомнила, где и с кем она видела незнакомца. Это советник господина Гонди, одного из самых преданных сподвижников королевы-матери, часто сопровождавший его при дворе. Чем вызвано появление столь высокопоставленного лица на кухне? Откуда он знает Франсуа? Это просто невероятно! И что теперь делать? Это ведь странно. Даже очень странно. А королева велела ей немедля докладывать о любых подмеченных странностях. Стало быть, надо предупредить королеву? Верность госпоже превыше всего, но ведь Франсуа, вполне вероятно, замешан в какую-то темную историю. Впрочем, может быть, никакой опасности здесь нет. Юношу мог рекомендовать советнику какой-нибудь родственник или общий знакомый. И поскольку молодой человек не допущен во внутренние помещения Лувра, советник сам спустился на кухню поговорить с ним. В конце концов, никто, кроме нее, не наблюдал за их беседой. Значит, и ее, Тинеллу, никто не видел. И никто не сможет рассказать королеве, что она была свидетельницей необычной встречи и промолчала об этом. А вдруг это ловушка, подстроенная кем-нибудь из завистников, чтобы доказать королеве, что она не может доверять никому, даже собственной камеристке? Привилегированному положению Тинеллы завидуют многие. Здесь люди способны на все ради того, чтобы очернить ближнего.

Все еще пребывая в нерешительности, Тинелла достигла покоев королевы. И ей тут же передали, что ее величество требует ее к себе. Ускорив шаг, она предстала перед госпожой. И, не тратя более ни минуты на раздумья, хорошо или плохо она поступает, выложила Екатерине все, что видела. Тинелла рассказала о подозрительном появлении советника Гонди возле дверей кухни, но умолчала о Франсуа. Упомянула только, что советник разговаривал с мужчиной, которого она видела со спины.

Поблагодарив и отпустив камеристку, королева не стала терять времени. Она слишком хорошо разбиралась в придворных интригах, чтобы не понимать, какую опасность может таить в себе появление высокого сановника в помещениях для прислуги в обществе какого-то незнакомца. Камеристке она верила. Если Тинелла говорит, что видела это, значит, так оно и было. Никаких сомнений. Екатерина вызвала капитана своих гвардейцев и приказала допросить советника. Его следовало арестовать без шума, чтобы не вспугнуть его сообщников, и пытать, пока не признается, что он делал в столь неподобающем для человека его положения месте, с кем и о чем говорил. Королева желала знать, кому было предназначено сообщение, куда его предполагалось передать. И разумеется, как только признание будет получено, советник немедленно должен быть казнен. Без всякой огласки, чтобы не возбуждать пересудов. Этот человек — предатель, он подверг опасности жизни короля и королевы-матери. Более чем достаточно, чтобы заслужить самую суровую кару — смерть. Так повелела королева, и слово ее — закон.

Довольная, что так быстро разоблачила предателя, Екатерина стала раздавать последние указания. В десять часов вечера ворота Лувра должны быть заперты. Позже этого часа никто не сможет ни войти, ни выйти. Отдав приказ о том, чтобы Генрих Наваррский оставался всю ночь под стражей, не покидал своих покоев и не мог ни с кем связаться, королева позаботилась и об усиленной охране всех членов королевской семьи. Особенно тщательно должны охраняться покои короля и ее собственные. Никто не должен проникнуть к августейшим особам этой ночью. Ни под каким предлогом.

Только отдав все необходимые распоряжения, королева почувствовала, что пора немного отдохнуть. Предстоит долгая ночь. Лучше поберечь силы, они могут еще понадобиться. Поэтому королева решила удалиться на время в опочивальню. Она послала за Тинеллой, чтобы та помогла ей переодеться и причесаться. Но, к ее удивлению, Тинеллы нигде не было. Как сквозь землю провалилась. Куда могла запропаститься девчонка? Ей было строго-настрого приказано ни в коем случае не покидать покоев госпожи. Рассерженная, Екатерина позвала другую камеристку. Слишком много у нее сейчас забот, чтобы беспокоиться о местонахождении Тинеллы.

Франсуа был не в восторге от того, что его тайный знакомец из дворца прервал их беседу с Тинеллой. Прохлаждаясь на кухне, он ни на минуту не упускал из виду дверей на случай, если кто-нибудь будет искать с ним встречи. Его предупредили, что эта новая служба потребует предельной осторожности. До сих пор в его услугах нуждались от случая к случаю. Но в последнее время встречи заметно участились, и не раз ему приходилось передавать за пределы Лувра по нескольку сообщений в день. Франсуа не жаловался — в конце концов, это хорошая возможность заработать.

В этот раз он по чистой случайности заметил появление связного. Увидев его вторично за такой короткий промежуток времени, Франсуа встревожился. Его постоянные хождения туда-сюда между Лувром и дворцом Гизов могут вызвать подозрения. Сколько же у этих господ секретов? Чего от него хотят на этот раз? Как оказалось, ничего особенного. Советник всего лишь попросил его снова срочно встретиться с господином Дюрандо.

Он появился в тот момент, когда Франсуа разговаривал с тетушкой и Тинеллой. Госпожа Гужье официально представила племянника девушке, понятия не имея о том, что они уже знакомы. Его удивило, что Тинелла промолчала об их утренней встрече у торговца тканями. Непонятно почему. Но очевидно, что эта барышня очень сдержанна.

Франсуа девушка понравилась. Она выгодно отличалась от других. В ней чувствовалось утонченное воспитание, манеры выдавали привычку общаться с представителями высшего сословия. К тому же она хорошенькая. Стройная фигура, чистое и свежее личико. Похоже, она не знает толком, как вести себя с мужчинами. Это заметно по тому, как она краснеет всякий раз, когда он заговаривает с нею. В ней нет и следа распущенности, свойственной девицам, с которыми проводил время Франсуа. Те никогда не отказывались от мимолетной интрижки. Тинелла же не из таких. Ясно как день, что она еще невинна. Ее целомудрие подогревало интерес Франсуа. С дворцовыми кухарками церемониться не приходилось, можно было сразу приступать к делу.

С Тинеллой все по-другому. Она из тех мечтательниц, что берегут себя для будущего супруга. Хотя не похоже, что она горит желанием выйти замуж. Ему самому мысль о женитьбе тоже пока не приходила в голову. Он еще слишком молод. Приехав в Париж, Франсуа начал открывать для себя наслаждения плотской любви. И не собирался отказываться от этого волшебного дара небес ради одной-единственной женщины.

И все же настойчивое желание тетушки представить его Тинелле и ее многократные упоминания о том, что девушка является личной камеристкой королевы, позволяли предположить, что Тинелла была бы весьма выгодной партией. Служа ее величеству, девушка, должно быть, получает неплохое жалованье да еще время от времени удостаивается подарков от королевы. Франсуа не раз слышал от слуг благородных господ, что у них так заведено. Если Тинелла в действительности, как намекала тетушка, пользуется особым расположением своей госпожи, то, скорее всего, она умеет извлекать из этого выгоду. Тинелла явно неглупа, напротив, она производит впечатление весьма сообразительной особы. Так что мысль жениться на ней не так уж нелепа. Над этим стоило подумать. Став мужем камеристки всесильной королевы Франции, он легко найдет себе хорошую службу. Гораздо более надежную, чем быть на посылках у богатых интриганов.

Разумеется, такую возможность грех упустить. Но пока что следовало подумать о другом. Человек из дворца — так Франсуа называл советника про себя, поскольку не знал его имени, — снова объявился. Видимо, у него еще какое-то сообщение для господина Дюрандо. Бросив по привычке взгляд на дверь, Франсуа неожиданно заметил его присутствие. Теперь следовало незаметно подойти к нему. У этого человека не могло быть никакой другой причины появляться на кухне, кроме необходимости поговорить с ним. Юноша, извинившись, покинул своих собеседниц. Он не хотел, чтобы Тинелла или тем более тетушка заподозрили его в тайных связях с кем-то из дворца. Тетя не одобрила бы такого поведения. Она могла перепугаться и запретить ему навещать ее на дворцовой кухне. И это была бы настоящая катастрофа, потому что их родство было единственным предлогом, под которым он мог беспрепятственно проникать в Лувр, не возбуждая подозрений. Франсуа был не настолько легкомыслен, чтобы лишиться этого предлога.

Распрощавшись с Тинеллой и тетушкой, Франсуа неохотно направился во дворец Гизов, во второй раз за этот день. Вряд ли кто-то за ним следит, но молодой человек считал благоразумным время от времени менять маршрут и ходить из одного дворца в другой разными дорогами. К счастью, дворец Гизов находился неподалеку. Не более четверти часа пути, если идти быстрым шагом. День выдался прекрасный. Удушливый полуденный зной потихоньку спадал. Будь у Франсуа побольше времени, он бы с удовольствием неторопливо прогулялся по набережной Сены, где воздух посвежее. Это излюбленное место парочек, ищущих романтики и уединения. Однажды он тоже гулял там с девушкой, одной из первых, с кем он познакомился в Париже. Тогда он был еще сентиментален, распущенные нравы Парижа еще не уничтожили в нем чувствительности. Впрочем, девица все равно скоро ему надоела. Бедняжка вообразила, будто прогулка вдвоем по берегу Сены положит начало серьезным и длительным отношениям, но Франсуа всего лишь хотел развлечься. Связывать себя обязательствами он не собирался. Не для того он сбежал из своей бретанской глухомани, чтобы оказаться под каблуком у какой-нибудь девицы, стремящейся выскочить замуж. Франсуа желал наслаждаться жизнью. Кто знает, быть может, в один прекрасный день он приведет сюда Тинеллу. Все зависит от того, как будут развиваться их отношения. Если, конечно, может идти речь о каких-либо отношениях между ними, в чем Франсуа пока был не уверен. Девушка казалась заинтересованной, но еще неясно насколько. Да к тому же что он может ей предложить?

Все еще погруженный в раздумья, Франсуа подошел к черному ходу дворца Гизов. Взмахом руки он приветствовал стражника и вошел в коридор, где обычно встречался с господином Дюрандо.

Последний не заставил себя ждать. Он появился уже через несколько минут, что говорило о его нетерпении. Даже не поздоровавшись, Дюрандо сделал молодому человеку знак следовать за ним. Они вошли в небольшой зал, окна которого выходили на задний двор. Должно быть, обычно это помещение бывало заперто. По крайней мере, Франсуа раньше его не замечал.

— Молодец, что так быстро пришел, — немедленно приступил к делу Дюрандо, — у меня для тебя важное поручение.

— Само собой. Я полагаю, вы позвали меня сюда не для того, чтобы спросить о моем здоровье, — насмешливо отозвался Франсуа.

— Оставь при себе свои замечания, молокосос, — раздраженно бросил мсье Дюрандо, — не строй из себя умника. Если не нравится служба, возвращайся в свою навозную кучу в Бретани и подыхай там с голоду;

Он явно был сегодня не в духе. Наверное, тяжелый день выдался или случились какие-то неприятности, подумал Франсуа. Юноша еще ни разу не видел его таким. Последние слова Дюрандо произнес с нескрываемым презрением. Уж не думает ли он, что Франсуа — нищий оборванец, выполняющий его приказы, чтобы заработать гроши на пропитание? Что он не способен найти себе приличную службу? Франсуа ощутил ненависть к этому человеку. Дюрандо всегда обращался с ним как с ничтожеством. Кем это он возомнил себя, что считает возможным так относиться к окружающим? Или общение с важными господами ударило ему в голову? Однажды он заплатит за свое высокомерие. Возмездие его не минует.

— Не стоит так распаляться, господин Дюрандо, — обиженно проговорил Франсуа. — Объясните мне, о чем идет речь?

Дюрандо сменил тон. Напрасно он так разгорячился. Но это было сильнее него. Со дня их знакомства его выводили из себя надменные манеры этого мальчишки, который из кожи лез вон, изображая независимость, хотя те несколько золотых, что он получал за свои услуги, были нужны ему позарез. Если бы он мог вышвырнуть наглеца на улицу! До появления этого повесы господин Дюрандо пользовался благосклонностью всех горничных королевского дворца, как совсем юных, так и более зрелых, но сохранивших миловидность. Возраст не имел для него значения. В жажде любовных утех он вовсю пользовался преимуществами своего положения. Девицы-то надеялись через постель проложить себе путь наверх. Бедные простушки.

Но с тех пор, как появился этот мальчишка, они принялись строить из себя недотрог. Им теперь мало было личного секретаря герцога Гиза. Они захотели большего. Захотели любви. Воспылали страстью к прекрасному мускулистому телу этого недоумка. Теперь ни одна не позволяет, как прежде, задрать ей юбки в укромном уголке. Потаскухи они все, уличные девки. В глубине души Дюрандо завидовал юноше. Сам он даже в молодые годы не имел такого успеха у прекрасного пола.

При первом же удобном случае он избавится от этого болвана. Поручит заняться им кому-нибудь из своих изуверов, что выполняют самую черную работу. Достаточно одного слова, одного взгляда секретаря герцога, чтобы этот Франсуа оказался на дне Сены с перерезанной глоткой. Его и искать-то никто не будет. Никто даже не заметит его исчезновения. Разве что его тетка-повариха с дворцовой кухни. Но она, скорее всего, решит, что ее неблагодарный племянник позабыл о родственных чувствах, увлекшись какой-нибудь бесстыжей девкой.

Только вот пока что придется подождать, он все еще нужен. Для дела, с которым никто, кроме него, не справится. Во-первых, надо спешить, время не ждет. Во-вторых, никто не способен пройти в Лувр через двери для прислуги так легко и беспрепятственно, как этот мальчишка. Поэтому, пока желанная цель не достигнута, придется с ним любезничать. А уж потом он займется мальчуганом.

— Видишь ли, дорогой мой, — начал секретарь совершенно другим голосом, — я собираюсь поручить тебе очень важное дело. Секретное дело. Я сразу подумал о тебе, потому что ты производишь впечатление умного и надежного человека. А по нынешним временам, сам знаешь, никому нельзя доверять.

Господин Дюрандо сокрушенно покачал головой, словно в подтверждение своих слов. Франсуа эта медоточивая речь не обманула. Так он и поверил, что Дюрандо считает его достойным доверия!» Сейчас этот лицемер еще скажет, что любит меня, как сына», — пронеслось у него в голове. Но ничего подобного его собеседник не сказал. Только заговорил еще мягче, чтобы юноша не вздумал отказаться от поручения. Не более того.

— Так вот, Франсуа, — продолжил он, — помнишь сверток, который ты доставил мне вчера с улицы Вьей Ферратри?

— Разумеется.

— Прекрасно. Этот пакет на самом деле предназначен не для меня. Это подарок. Сюрприз, который один знатный господин хочет преподнести кое-кому в Лувре. Некоей весьма высокопоставленной персоне.

Тут Дюрандо прервался, чтобы подобрать наиболее подходящие слова для изложения своей просьбы.

— Мы хотим попросить тебя… Это важное поручение, которое мы тебе доверяем… состоит в том, чтобы… вручить пакет.

— Но… как же я вручу ваш подарок столь высокопоставленной особе? — в растерянности проговорил Франсуа. — Я же не знаю никого в Лувре. Самое большее, что я могу сделать, это проникнуть на кухню. Во внутренних покоях я никогда не был. Меня туда не пропустят. Как же я смогу это сделать? Или вы хотите, чтобы я передал сверток тому господину… тому придворному, который передает вам сообщения?

— Нет-нет, Франсуа, тому господину не надо. Как я уже сказал, это сюрприз. Ты не должен лично передавать его этой особе. Тебе нужно только устроить так, чтобы она нашла его на своем письменном столе. Ничего более.

— На письменном столе? — воскликнул Франсуа. — Но на чьем столе? Я ведь объяснил вам, что не имею доступа на верхние этажи. Я никогда не бывал дальше кухни. Да и туда, если бы не тетушка, меня никто не пустил бы.

— Я же говорю, что это очень важное и секретное поручение. Ты должен найти способ. Позаботиться о том, чтобы кто-то, имеющий туда доступ, положил пакет на стол данной особы.

— А позволено ли мне узнать имя этой важной особы? — с легким раздражением осведомился Франсуа. Какого черта хочет от него этот Дюрандо? Уж не думает ли он, что кто угодно может разгуливать по верхним этажам Лувра, как по собственному дому?

— Ну… — нерешительно протянул господин Дюрандо, издав горлом отвратительный булькающий звук. — Гм… конечно, я скажу тебе, кому предназначен этот бесценный подарок.

Несколько мгновений он молчал, старательно избегая взгляда Франсуа. Когда снова заговорил, его голос понизился почти до шепота.

— Видишь ли, этот пакет надо в большой тайне, я повторяю, в большой тайне, оставить на письменном столе… на столе ее величества королевы-матери.

Вновь воцарилась тишина. Франсуа замер с разинутым ртом, пытаясь поймать взгляд Дюрандо. Но тот упорно разглядывал свои ногти, словно проверяя, достаточно ли хорошо они отполированы.

— На письменном столе королевы-матери?! — не веря своим ушам, переспросил юноша. Слова застревали у него в горле. — Да вы с ума сошли! Вы хотите, чтобы я доставил пакет в Лувр и незаметно оставил его на столе ее величества? Вы, верно, не в своем уме, господин Дюрандо! Вы понимаете, о чем меня просите? Как только могли вы предположить, что я пойду на что-либо подобное? Это совершенно невозможно. Если меня поймают в королевских покоях, мне сию секунду перережут глотку, даже не спросив имени! Да и как вообще я туда попаду? Нет, нет, об этом не может быть и речи.

— Разумеется, — продолжил Дюрандо, — в случае успеха тебя ждет щедрое вознаграждение.

Франсуа никак не мог прийти в себя. Никак не мог поверить, что его просят проникнуть в самое тайное и самое охраняемое место королевства. Что это, розыгрыш?

— Вы, должно быть, пошутили, господин Дюрандо, да? Хотите испытать мою верность, не так ли?

— Вовсе нет, мой мальчик, я совершенно серьезен. Для человека, желающего передать подарок королеве-матери, это вопрос необычайной важности. Поэтому он намерен заплатить щедро. Очень щедро. Никакого сравнения с тем, что ты получал до сих пор. Речь идет о такой сумме, которая позволит тебе безбедно существовать несколько лет. Кроме того, было бы желательно, чтобы ты, выполнив поручение, исчез из виду на какое-то время. Скажем, на пару лет. Нужды в средствах у тебя не будет. Об этом мы позаботимся.

Франсуа был поражен. Последние слова Дюрандо прозвучали скорее как угроза, чем как обещание.

— А если я не соглашусь? — отважился он спросить. — Что тогда со мной будет?

— Это же очевидно… — откликнулся Дюрандо. Лицо его приобрело жесткое выражение. То было лицо человека, готового на все ради достижения своей цели. — В этом случае мы никогда больше не сможем доверять тебе так, как прежде. Скорее всего, нам придется отказаться от твоих услуг.

Франсуа не составило труда представить себе свое будущее при таком повороте событий. Оно выглядело не слишком обнадеживающим. Он уже видел себя без денег, без места, просящим подаяние на улицах Парижа. И в Лувр он тогда не сможет вернуться. Прощайте, хорошенькие служанки и сытные обеды! Прахом пойдут и все его неопределенные, но соблазнительные планы в отношении камеристки королевы… Камеристка? Ну конечно! Какой же он болван! Как он сразу об этом не подумал? Она сможет ему помочь. Кто, как не камеристка, имеет доступ в личный кабинет королевы? Да она там все ходы-выходы знает. Кто, как не она, сумеет помочь ему?

— А могу ли я спросить о размере вознаграждения? — осведомился Франсуа непринужденно, словно это не имело особого значения.

— Это самая интересная часть дела, — тотчас откликнулся Дюрандо, углядев способ пробить брешь в оборонительных редутах молодого человека. — Размер вознаграждения ты можешь назвать сам. Мой господин собирается заплатить столько, сколько ты попросишь.

Франсуа воззрился на него в недоумении.

— Сколько я попрошу? — повторил он, не веря собственным ушам. — Вы хотите сказать, что он согласен заплатить любую сумму, которую я назову?

— Именно так, дорогой мой. Это убедит тебя в доверии и расположении, каковые мой господин питает к тебе. Как видишь, я отрекомендовал тебя наилучшим образом. Я заверил его, что ты человек, на которого можно полностью положиться. Который не подведет. Он нисколько не сомневается в тебе. Он мне сразу сказал: «Дай твоему подопечному все, что он пожелает. Тот, кто рискует ради меня, заслуживает наивысшей награды».

Франсуа не верил ни единому слову этого лицемера. Но искушение было велико. Он будет обеспечен надолго. К тому же разве господин Дюрандо не сказал, что ему лучше будет исчезнуть на время? На два года по меньшей мере? Впрочем, во всем этом крылась загадка, не дававшая ему покоя. Если эти господа хотят тайком подбросить пакет на стол короле-вы-матери, значит, в нем, скорее всего, содержится что-то сомнительное. Франсуа вдруг вспомнились слова старика, передавшего ему пакет прошлой ночью. «Никогда не трогай это руками, а если придется, обязательно надень перчатки». Тогда он не придал предупреждению особого значения, поскольку никто не просил его разворачивать сверток. Нужно было только забрать его у старика и передать кому надо. Но теперь дело обстояло иначе. Ему не только предстоит вновь взять в руки этот проклятый пакет, но и доставить его ни много ни мало великой и могущественной королеве Франции. На карту поставлена его жизнь. Франсуа произвел в уме быстрый подсчет. Сколько может стоить его голова?

Прежде чем появиться на дворцовой кухне, Франсуа Гужье решил спрятать большую кожаную сумку на ремне, которую он нес, перекинув через плечо. Обычно он приходил с пустыми руками. Если кто-нибудь заметит сумку, то обязательно спросит, что в ней. Так что лучше, чтобы его не видели с ней. Франсуа заранее все продумал. Прежде всего ему нужно на время избавиться от сумки. Затем он собирался попросить помощи у Тинеллы. Он пока еще не знает, как уговорить ее помочь, но что-нибудь придумает. Тайник же должен быть под рукой, чтобы он в любой момент мог быстро забрать сумку, и, самое главное, неподалеку от кухни, так как он, Франсуа, не может свободно передвигаться внутри дворца. Юноша знал одно более или менее надежное место — старый сундук под лестницей, ведущей к кухонной двери. Он давно уже заприметил этот сундук и время от времени осматривал его, пытаясь определить, пользуется ли им кто-нибудь. Но похоже, про него давно уже никто не вспоминал. Лучшего тайника и не придумаешь. Сундук был довольно большой — при желании в него мог бы поместиться, сложившись пополам, средней комплекции взрослый мужчина. Открыв его, Франсуа не обнаружил внутри ничего, кроме пыли. К сундуку явно долгое время никто не прикасался, так что вряд ли он кому-то понадобится именно сейчас.

Убедившись, что никто за ним не наблюдает, Франсуа забросил сумку в сундук и аккуратно закрыл его. Затем, улыбаясь, вошел на кухню. Сейчас он бы с удовольствием перекусил. Но ни тетушки, ни кого-либо из знакомых слуг не было видно, поэтому он уселся на свое обычное место и стал ждать. Рано или поздно кто-нибудь да появится.

Нужно найти способ связаться с камеристкой. Самое трудное еще впереди. Как уговорить ее отнести сумку в кабинет королевы? Франсуа придумал множество доводов, но все они казались ему недостаточно убедительными. Размышляя над тем, как лучше решить эту задачу, он краем глаза заметил какое-то движение у дверей. Двое мужчин вытаскивали сундук из-под лестницы. Франсуа со всех ног бросился к ним.

— Куда вы тащите этот сундук? — накинулся он на слуг. Оба удивленно уставились на него. Что это за человек и почему он кричит так, словно у него отбирают последний кусок хлеба? Им не было известно в точности, кто он, но лицо его казалось смутно знакомым, словно они где-то уже его видели. Какой-то управляющий, что ли? Во дворце служит столько народу, что всех не упомнишь.

— Нам приказали поднять его наверх, к секретарям, — отозвался тот, что был побойчее. Второй только пожал плечами, словно говоря: «Наше дело маленькое». — Похоже, у них там сундук развалился, а господам секретарям где-то надо хранить свои бумаги. А что такое? Этот нельзя брать?

Франсуа судорожно искал выход. Если он немедленно что-нибудь не предпримет, сумка угодит в руки секретарей. Открыв сундук, они ее, разумеется, обнаружат. И тогда разоблачить его не составит труда. На такой риск он идти не может. Как не может и забрать сумку из сундука на глазах у слуг. Господин Дюрандо настоятельно требовал соблюдать строжайшую тайну. Правда, эти двое выглядят какими-то растерянными. Наверное, кто-то походя припомнил, что под лестницей стоит пустой сундук, и послал этих бедолаг поискать его. За неимением лучшего Франсуа решил действовать наудачу.

— Я как раз вас ждал, — солгал он, широко улыбаясь. — Меня предупредили, что вы придете. Я вас провожу. У меня есть еще сундуки на случай, если этот не подойдет. Давайте-ка отнесем его наверх, а если он не понравится господам, спустимся и поищем другой.

Слуги безразлично пожали плечами, подняли сундук и направились с ним вверх по лестнице. Франсуа молча следовал за ними, боясь выдать себя лишним словом. Хотя они ничего не заподозрили, безопаснее хранить молчание. Поднявшись по лестнице, они свернули налево в длинный коридор. По пути им встретилось несколько камердинеров, которые были заняты своими делами и не обратили на них ни малейшего внимания — к великому облегчению Франсуа. Они миновали несколько залов, и, проходя по ним, Франсуа всякий раз низко опускал голову. Он давно уже стал частым гостем на дворцовой кухне и рисковал быть узнанным на каждом шагу, ведь многие слуги прекрасно его знали. Достаточно кому-нибудь из камердинеров поздороваться с ним и спросить, какого черта он здесь делает, и можно прощаться с жизнью. Дворцовые правила ему хорошо известны. Тому, кто не служит во дворце, ходить по коридорам запрещено. Он неотступно следовал за двумя слугами, несущими на плечах сундук, и путь казался ему бесконечным. Дворец был поистине огромен. Франсуа старался запомнить дорогу, чтобы суметь выбраться отсюда.

На ходу он поспешно обдумывал свою рискованную затею. Зачем он сюда притащился? Как ему незаметно извлечь кожаную сумку из сундука? У него не было никакого плана действий, он понятия не имел, где находится и куда направляется и уж тем более — как найти покои королевы. Он даже не понимал, в каком они крыле. Пытаясь собраться с мыслями, Франсуа вдруг услышал, как его окликают сзади. Внутри у него все оборвалось. Не решаясь обернуться на голос, он лелеял надежду, что это зовут какого-нибудь другого Франсуа. И продолжал свой путь как ни в чем не бывало.

— Эй, Франсуа, ты что, оглох? — повторил мужской голос прямо у него за спиной, и чья-то рука легла ему на плечо.

Итак, случилось самое страшное. Его узнали. Франсуа медленно обернулся, обливаясь холодным потом, и замер в изумлении: этого человека он не знал. По крайней мере, не узнал в первый момент. Незнакомец протянул ему руку и радостно приветствовал:

— Франсуа, ты не узнаешь меня? Я Анри. Не помнишь? Мы с тобой вместе играли в детстве, будто ты мой господин, а я твой вассал. Вот потеха была!

Франсуа пытался вспомнить. Память стремительно перенесла его в прошлое, и тут он наконец признал в улыбающемся юноше маленького русоволосого мальчика. Никто не хотел с ним играть, потому что он был очень уж похож на девчонку. Никто, кроме Франсуа. Потому что, в отличие от других приятелей, Анри всегда делал все, что он захочет, был бесконечно предан ему и смотрел на него как на божество. Франсуа с малых лет нравилось быть предметом обожания. Именно Анри, когда они достигли отрочества, посвятил сгорающего от любопытства Франсуа в тайны плотской любви. А потом Анри исчез. Сбежал из деревни, так как злые языки отравляли ему жизнь. Поговаривали, что Анри равнодушен к женским прелестям, более того — что его привлекают мужчины.

Франсуа пригляделся к Анри повнимательнее. Тот ничем более не напоминал мальчишку, который оставил родную деревню много лет назад. Не изменились только его золотистые волосы. Сам Анри держался очень уверенно, был одет в роскошный камзол по последней моде и носил дорогие украшения. У Франсуа мелькнула мысль, что сам он за всю жизнь не заработает денег на один такой камзол. Откуда же у этого парня такое богатство? Похоже, ему крупно повезло в жизни. Анри улыбался, сверкая крепкими белыми зубами. Красивый юноша. Наверняка он пользуется большим успехом.

— Какого дьявола ты делаешь в Лувре? — спросил Анри. Двое слуг с сундуком на плечах тем временем прислонились к стене, поджидая своего провожатого.

— Как видишь, ничего особенного, — ответил Франсуа, оглядываясь, чтобы убедиться, что те двое его не слышат. Но они были заняты разговором между собой. Бедняги только порадовались небольшой передышке. — Моя тетя, не знаю, помнишь ли ты ее, служит на кухне. А я ей иногда помогаю. Меня попросили проводить наверх этих двоих с сундуком. А ты что тут делаешь? У тебя, похоже, жизнь сложилась недурно, а? Выглядишь как знатный господин.

Анри рассмеялся. Улыбка у него была ослепительная.

— Да, Франсуа, можно сказать, что дела у меня идут неплохо.

— Но как ты все-таки оказался в Лувре? — настаивал Франсуа, пораженный красотой и богатством своего товарища по детским играм. Он совсем было позабыл о нем и ни за что бы сам не узнал его, если бы тот не подошел первым.

— Непременно расскажу, только попозже. Сейчас мне пора, меня ждут. Но когда закончишь с этим сундуком, возвращайся и жди меня возле вон той двери, видишь? — сказал Анри, указывая на большую дверь прямо напротив парадной лестницы. Франсуа поначалу не обратил на нее внимания, так как поднимался по черной лестнице для прислуги.

— А что за этой дверью? — осведомился он, изображая наивность. — Почему столько людей столпилось возле нее?

Анри снова улыбнулся, решив, что провинциал Франсуа еще не освоился в Лувре.

— Эта дверь, дорогой Франсуа, ведет в королевские покои.

— Хочешь сказать, что король или королева выходят через эту дверь? — удивился Франсуа, продолжая разыгрывать святую невинность.

— Нет, они пользуются другим выходом, с противоположной стороны крыла. Через эту дверь ходят только придворные и те, кто по роду службы связан с королевским двором, — поставщики и прочие в этом духе.

— Но отсюда можно добраться до личных покоев? — не успокаивался Франсуа, уже по-настоящему заинтригованный.

— Наверное. Хотя это почти неосуществимо. У них столько стражи! Отсюда можно дойти только до парадных залов, где происходят различные церемонии.

— Что ж, Анри, — завершил беседу Франсуа, боясь вызвать у приятеля подозрения. В конце концов, они увидятся позже. Если от его прежнего влияния на Анри хоть что-то осталось, он вытянет из того все необходимые ему сведения. — Я должен идти, меня ждут с этим сундуком. Встретимся здесь, возле этой двери.

Франсуа вернулся к своим спутникам, и они продолжили путь. Он так и не определил, в каком направлении движется, но главное было ясно: незаметно добраться до покоев королевы ему не удастся.

Анри проводил удаляющегося Франсуа довольным взглядом. В ту пору, когда они играли детьми, Анри боготворил его. Тогда Франсуа был красивым мальчиком. Теперь он повзрослел, возмужал и стал еще привлекательнее. Необыкновенно хорош собой. Анри привела в восторг его кошачья походка. Он улыбался, продолжая думать об этой неожиданной встрече. Какое совпадение, что оба они оказались в Лувре. Судя по виду Франсуа, ему меньше повезло в жизни. Но это можно исправить. Анри уже посетили некоторые мысли на сей счет.

Тем временем в зале секретарей троицу с сундуком встретил заждавшийся дворецкий.

— Явились наконец! Полдня понадобилось, чтобы притащить какой-то несчастный ящик! — недовольно проворчал он и принялся рассматривать сундук, не удостоив Франсуа ни единым взглядом. Воспользовавшись этим, молодой человек поспешил ретироваться. Он как следует запомнил расположение зала секретарей, чтобы как можно скорее вернуться туда. Только бы в его отсутствие никто не додумался почистить сундук изнутри. И не нашел там пресловутую сумку.

Когда Франсуа вернулся к тому месту, где была назначена встреча с Анри, друг детства уже ждал его. Он и глазом моргнуть не успел, как Анри уже схватил его за руку и куда-то потащил.

— Пойдем, представлю тебя кое-кому, — бросил он, ускоряя шаг.

— Куда мы идем? — поинтересовался Франсуа.

— Это сюрприз, — последовал ответ. — Хочу представить тебя одной важной особе. Если собираешься проложить себе дорогу наверх, обзаведись необходимыми знакомствами, иначе ничего не выйдет. Доверься мне. Я научился жить в этом мире.

Франсуа промолчал, подумав, что этот день приносит ему удачу. В конце концов, если уж у Анри все так хорошо сложилось, почему бы не последовать за ним? А там, глядишь, и ему улыбнется фортуна.

Вместе они беспрепятственно прошли через огромные двери в просторный зал, полный людей. Казалось, все чего-то ждут. Очевидно, Анри здесь знали. Несколько человек приветствовали его легким кивком, когда он проходил мимо.

— Что здесь делают все эти люди? — спросил Франсуа, едва поспевая за вновь обретенным приятелем.

— Ждут приема. Это поставщики и горожане, прибывшие с разными прошениями и петициями. Ты не обращай внимания, кого тут только не встретишь. Только не отставай, со мной тебя никто ни о чем не спросит.

Они проходили один зал за другим, и во всех толпились люди. Франсуа заметил, что некоторые из них явно поражены великолепием дворца. Наверное, впервые оказались в Лувре. На их лицах застыло серьезное и торжественное выражение, словно от предстоящей встречи зависела их жизнь. Однако чем дальше проходили двое приятелей по анфиладе приемных, тем меньше просителей попадалось им на пути. В последнем зале их было не более полудюжины. От Франсуа не укрылось, что, в то время как в предыдущих залах все стояли, непринужденно переговариваясь между собой, находившиеся в этом последнем ожидали своей очереди сидя и соблюдая тишину. Должно быть, это люди, имеющие определенные привилегии, — поставщики, пользующиеся доверием королевского двора, например. Время от времени секретарь громко и торжественно объявлял имя удостоенного чести быть принятым сегодня. Такая удача выпадала не всем. Тому, кого не примут, предстоит вернуться завтра, чтобы снова испытать судьбу. И послезавтра. И так день за днем в течение многих недель. Все зависит от связей просителя при дворе. Без нужных знакомств добиться приема очень трудно. Некоторые так и не удостаивались его. И, разочарованные, возвращались к будничным делам, нередко — в далекие провинции, откуда прибыли в надежде на разрешение своих затруднений. Возвращались, проклиная придворных чиновников, которые неделями держали их в приемной, да так и не уделили им времени. Франсуа не раз доводилось слышать жалобы тех, чьи надежды не оправдались таким образом. Теперь он понял, в чем дело. Слишком много их было, этих просителей.

Анри провел Франсуа вверх по узкой потайной лестнице. По пути они несколько раз сталкивались с охранниками, которые, узнав Анри, пропускали их дальше. Лестница закончилась, они прошли длинным пустым коридором и оказались перед богато украшенной резьбой и инкрустациями дверью. Двое стражей приветствовали Анри, осторожно постучали в дверь и приоткрыли ее, пропуская их внутрь. Дверь за ними закрылась. Они находились в роскошно обставленной комнате. Франсуа никогда в жизни не видел такого великолепного убранства. Повсюду драгоценная мебель, изумительные ковры, серебряные украшения. Все вокруг дышало изяществом, пышностью, богатством. Франсуа и представить себе не мог, что на свете существует подобная роскошь.

В комнате находилось несколько изысканно одетых кавалеров. Когда вошел Анри, тот, кого они окружали, обернулся и, не обращая на него внимания — хотя они, без сомнения, были хорошо знакомы, — испытующе воззрился на Франсуа.

Он был невысок, но его величественный облик внушал трепет. Франсуа сразу смекнул, что перед ним очень важная персона. Исполненные почтения взгляды окружающих подтверждали его предположение. Анри подошел ближе и низко поклонился. Затем отступил на несколько шагов и указал рукой на Франсуа:

— Ваше высочество, представляю вам моего друга Франсуа, о котором я вам говорил.

Франсуа замер, пораженный. Анри сказал «ваше высочество»? Так кто же этот маленький человечек, что стоит напротив него и любезно улыбается? Ответ не заставил себя ждать. Анри продолжал торжественным тоном:

— Франсуа, ты имеешь честь быть представленным его королевскому высочеству принцу Генриху, герцогу Анжуйскому, наследнику французского престола.

Франсуа попытался изобразить почтительный поклон. Никогда прежде ему не доводилось этого делать, поэтому он как можно точнее постарался повторить действия Анри. Не так уж это оказалось и трудно. Он понятия не имел, как следует вести себя в присутствии знати, но, видя, как поклонился Анри, довольно ловко проделал то же самое. Вышло, должно быть, все же не очень складно, поскольку принц не сдержал легкой усмешки и, приблизившись к Франсуа, протянул ему руку для поцелуя.

— Вы были правы, Анри, — проронил принц, оглядывая Франсуа с головы до ног. У него была очень необычная манера говорить: слова едва слышно слетали с самого края губ. Если не видеть его, можно подумать, что говорит женщина. — Ваш друг действительно очень красив.

Тинелла была очень обеспокоена и не знала, что ей делать. Если уж королева приказала остаться у нее сегодня ночью, значит, что-то должно произойти. Что-то опасное для ее жизни. Поэтому королева не желает, чтобы Тинелла покидала ее покои. Это самое надежное место в Лувре. Екатерина подумала о ней. Позаботилась о ее безопасности. Тинеллу тронуло это проявление привязанности со стороны госпожи. Еще одно доказательство ее любви.

Однако сейчас девушку волновало не это. Если сегодня ночью и в самом деле будет опасно в Лувре, то страшно подумать о том, что может твориться за пределами дворца. Что же такое затевается? Неспроста королева заранее позаботилась о том, чтобы спасти свою камеристку. Но ведь в городе останется и будет подвергаться опасности человек, который Тинелле далеко не безразличен. Человек, которого она хотела бы защитить от возможной смертельной угрозы. Источником беспокойства и какого-то еще нового для нее чувства был не кто иной, как красавец Франсуа. Где он может сейчас быть?

Нужно как можно скорее отыскать его и предупредить. Он должен найти надежное укрытие на ночь. Что будет, если он вдруг попадет в гущу событий? Возможно, она больше никогда его не увидит. Об этом она даже подумать боялась.

Тинелла потихоньку выскользнула из королевских покоев через дверь для прислуги. Она не знала, где искать Франсуа, но решила, что разумнее всего будет для начала посмотреть на кухне. Если его там не окажется, можно под каким-нибудь предлогом осведомиться у госпожи Гужье, где ее племянник. Конечно, та удивится, если спросить об этом прямо. Она ведь только что представила их друг другу. Повариха, вероятно, заинтересуется, зачем это ей понадобился Франсуа, но сейчас, когда ему могла угрожать смертельная опасность, Тинеллу не волновали приличия. Она что-нибудь придумает. Пока что она не знала, что сказать, но что-нибудь да придет в голову… Главное, чтобы Франсуа узнал о надвигающейся угрозе и позаботился о безопасном ночлеге. Тинелла дала себе слово, что потом, когда все неприятности останутся позади, она все объяснит ему и его тетушке.

Она ускорила шаг. Никогда еще путь вниз, на кухню, не казался ей таким долгим. Бежать она не решилась, это выглядело бы подозрительно. Первая встречная горничная обязательно спросила бы, куда это она так спешит. Тинелла сознавала, что, предупредив Франсуа, она совершит поступок, недостойный верной камеристки ее величества. Не хватало только заодно поднять тревогу во всем Лувре!

Девушка решила сократить путь, пройдя через галерею, ведущую в анфиладу приемных залов. Обычно она никогда там не ходила, слугам это было запрещено, но ничего страшного, если один раз она нарушит это правило. Тинелла шла быстрым шагом, низко опустив голову, чтобы никто ее не узнал. Время от времени она оглядывалась по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг нет знакомых лиц. Их и в самом деле не было. Дворцовая прислуга здесь не появлялась. Внезапно Тинелла остановилась. Кажется, она узнала этот силуэт в толпе, заполнявшей галерею. Лица мужчины она не видела, но была почти уверена, что узнала его сзади. Такого не может быть! Или распаленное воображение сыграло с ней дурную шутку? Тинелла задержалась на мгновение, чтобы получше рассмотреть стоящего к ней спиной человека. Нет, она не ошибалась. Ей не привиделось. Она прекрасно знала эту походку. Кошачью походку Франсуа.

Но что он здесь делает? Для таких, как он, эта часть дворца недоступна. Франсуа сопровождал незнакомый ей господин в белом. Даже издалека и со спины видно было, что он занимает весьма высокое положение. Не слуга и даже не чиновник. Что связывает его с Франсуа? Тинелла с любопытством разглядывала обоих. Она видела, как кавалер в белом схватил Франсуа за руку и повел через большой зал, где толпились посетители низшего сословия и поставщики. Ей самой никогда не доводилось заходить туда. Да и что ей делать в приемной, куда приходят в поисках удачи мелкие провинциальные дворяне, горожане и прочие просители? Тинелла окончательно растерялась. Она собиралась предупредить Франсуа, чтобы тот позаботился о своей безопасности, а он, оказывается, уже тут как тут и преспокойно прогуливается по залам Лувра в обществе человека, которого она никогда раньше не видела. Конечно, она не может знать всех, кто посещает дворец, хотя многие ей знакомы. Но это, как правило, те, кто так или иначе связан с королевой. Привыкнув к жизни во дворце, Тинелла со временем научилась запоминать имена и лица. Чтобы легче было запомнить, она стала разделять их по степени значительности: приближенные королевы и других членов монаршей семьи и их свита; придворные высшего сословия; и, наконец, друзья или родственники французской знати, представленные ко двору влиятельным покровителем, — эти появлялись лишь изредка. Для всех прочих приблизиться к королевской семье было очень сложно. Почти неосуществимо. Эти «прочие» Тинеллу не знали. И для нее они ничем особенно не отличались от бесчисленных поставщиков, горожан и мелкого дворянства из провинций.

Тинелла решила подождать на случай, если Франсуа и его спутник вернутся обратно. Тогда она дождется, пока незнакомый господин, столь доброжелательный с ее Франсуа, удалится. И только потом подойдет к Франсуа и уведет его отсюда вниз хорошо ей знакомыми черными ходами для прислуги. Она улыбнулась, заметив, что уже думает о нем как о «своем» Франсуа, хотя они встречались всего дважды. Тогда, в лавке, и потом на кухне. Немного рано считать его своим, разве нет? Пожалуй, она торопится. Может быть, какая-нибудь счастливица уже овладела его сердцем или, хуже того, обручена с ним. О том, что такое возможно, Тинелла задумалась впервые. Впрочем, эту мысль она быстро отбросила. Если бы Франсуа был связан словом, он не проявил бы к ней такого внимания при первой встрече. Женская интуиция подсказывала Тинелле, что он испытывает к ней определенного рода влечение. Кроме того, в этом вопросе она рассчитывала на поддержку госпожи Гужье. Будь Франсуа помолвлен, тетушка бы знала об этом. А она ничего не говорила, напротив, ее поведение позволяло предположить, что она имеет известные планы на них обоих. Тинелла решила пока что об этом не задумываться. Время покажет. Сейчас главное предупредить Франсуа, чтобы он нашел убежище на ночь, а заодно — чтобы не разгуливал по этим залам. Даже дворцовым слугам здесь находиться нельзя, а он и к их числу не относится!

Тинелла спряталась в укромном уголке, откуда была видна дверь, за которой исчез Франсуа, и принялась ждать. Ее не переставал мучить вопрос: что он здесь делает и кто этот незнакомец, сопровождающий его?

Время шло, а Франсуа не возвращался. Тинелле казалось, что она ждет уже целую вечность. Франсуа все не выходил из двери, за которой она неотступно наблюдала, кавалер в белом тоже. Ни один из двоих не показывался. Ей было опасно оставаться в этом месте. Чем дольше она ждет, тем больше вероятность, что кто-нибудь узнает ее и спросит, как она очутилась здесь, так далеко от покоев королевы. Нужно решить, что делать. Ждать его дальше нельзя. Тинелла попыталась представить себе причину, по которой Франсуа пришел сюда, да еще так надолго. Может быть, у него встреча с кем-то из придворных чиновников? Но кто мог добиться для него аудиенции? Уж конечно, не тетушка. У нее нет столь влиятельных знакомых при дворе. Или помог этот господин? Но кто он? Франсуа ему рекомендован? Но кем? Сколько Тинелла ни ломала голову, приемлемых объяснений, которые умерили бы ее тревогу, не находилось. И потом, почему этот кавалер так бесцеремонно тащил Франсуа за руку по переходам Лувра? Подобное поведение говорит об очень близком знакомстве. Как-то не принято провожать рекомендованное лицо на назначенную встречу, схватив его за руку.

В конце концов Тинелла так и не придумала ничего лучшего, чем пойти прямо на кухню к госпоже Гужье и поговорить с ней. Она признается: да, действительно, что-то затевается, но никому толком не известно, что именно. Посоветует поварихе найти безопасное укрытие. И самое главное, взять туда с собой племянника.

Франсуа внезапно проснулся от ужасной головной боли, не понимая, где он находится. Ему понадобилось несколько минут, чтобы осознать, что он лежит в постели, притом совершенно голый. Он не имел ни малейшего представления о том, что с ним произошло и как он здесь очутился. Только очень болела голова и глаза открывались с трудом. Его вновь одолел сон. Франсуа то и дело просыпался и пытался заставить себя открыть глаза. Но каждый раз его веки оказывались так тяжелы, что приходилось снова сомкнуть их. Он мог только спать, спать и спать. Все тело ныло так, словно его побили. Из последних сил стараясь взбодриться, он вдруг ощутил незнакомый запах. Очень сильный запах. Простыни были надушены свежей лавандой. Тут только он понял, что находится не в своей постели. У него никогда не было таких тонких надушенных простыней. Франсуа подскочил на месте, хотя это стоило ему нечеловеческого усилия. Одной рукой он осторожно отодвинул тяжелые занавеси, тщательно задернутые вокруг кровати с балдахином, и убедился, что на дворе день. Но какой день? Неужели уже прошла ночь? Он ничего не мог вспомнить. Юноша огляделся вокруг. Убранство комнаты поражало роскошью. Несмотря на затуманивающую разум сонливость, Франсуа не составило труда заметить, что он не у себя дома. Но в таком случае где он? И как он оказался в чужой постели нагишом? Он попытался вспомнить, но в голову не приходило ничего. Кроме невыносимой боли. Вдруг он уловил легкое движение рядом с собой. Он был в постели не один. Робко приподняв простыни, чтобы выяснить, кто делит с ним незнакомое ложе, он резко изменился в лице. Сонное безразличие сменилось шоком: это был мужчина.

Франсуа взглянул на лицо спящего, чтобы узнать его. Герцог Анжуйский. Он в одной постели с братом короля Франции. Молодой человек в ужасе спрыгнул с кровати. Что он делал в постели с братом короля Франции? Очередная попытка пробудить память оказалась успешной. Ему удалось восстановить ход событий. Сначала Анри, его друг детства, потом знакомство с герцогом Анжуйским, потом вино, много вина. Как он оказался в этой постели, точно вспомнить не удавалось. Должно быть, напился, как извозчик. От этого и такая головная боль, хотя обычно вино на него так не действовало. Должно быть, все дело в смеси всех этих вин. Особенно последнее — сорт вина, который он никогда прежде не пробовал. Белое, очевидно, очень дорогое, привезенное из провинции Шампань. Помнится, они выпили огромное количество бутылок. Наверное, поэтому он и чувствует себя таким разбитым. Франсуа стал собирать свои вещи, разбросанные по комнате, спрашивая себя, сам он их так раскидал или его раздевали. «Боже милостивый», — бормотал он, одеваясь со всей поспешностью, на которую только был способен. Ему стало неловко при мысли о том, что именно с ним произошло. Он никогда не делал ничего подобного. По крайней мере, с тех пор, как прекратились их детские игры с Анри. Франсуа начал кое-что понимать. Вот почему Анри был так рад их встрече. Он добился своего высокого положения, тайно поставляя любовников принцу.

Размышляя о происшедшем, Франсуа вдруг засомневался. Был ли, так сказать, в состоянии действовать? Он ведь никогда еще не был с мужчиной, и если он так напился… Вопрос повис в воздухе. Молодой человек предпочел пока не думать об этом. Он удивился сам себе, обнаружив, что улыбается. К чувству вины за то, что, по всей вероятности, произошло, примешивалось другое чувство, постепенно набирающее силу: гордость. Он разделил ложе с братом короля Франции. Хотя он и не помнил никаких подробностей, но прекрасно сознавал, что сегодня ему улыбнулась невиданная удача. Удача, которой он и представить себе не мог, — превращение в любовника герцога Анжуйского. Если герцог остался им доволен… Вот уж действительно полезное знакомство! Теперь он понимал, каким образом старый добрый Анри, его дражайший друг детства, добился такого успеха в жизни.

И все же сейчас ему больше всего хотелось как можно скорее покинуть эту комнату. Нужно какое-то время побыть одному и все обдумать. А в чужом для себя месте он думать не мог. Чтобы прийти к согласию с самим собой, ему необходима привычная обстановка, более похожая на все, что он видел в своей жизни до сих пор. Франсуа быстро оделся, стараясь не производить шума. Ему не хотелось разбудить герцога. Проснувшись, тот мог завести разговор, который поставит его, Франсуа, в неловкое положение.

Юноша вышел из комнаты. Не успел он пройти и нескольких шагов, как перед ним, словно из воздуха, возник какой-то человек.

— Сюда, с вашего позволения, — произнес незнакомец, жестом предлагая ему следовать за собой.

Франсуа не стал задавать вопросов и безропотно пошел за своим провожатым. Он подозревал, что это слуга или доверенный приближенный принца, которому поручено незаметно вывести его из покоев. Так оно и было. Пройдя несколько коридоров и пустых залов, они вышли через потайную дверь в один из внутренних дворов Лувра. Незнакомец, не говоря ни слова, указал ему на выход с противоположной стороны дворика. Он пропустил Франсуа вперед и, когда тот уже собирался уйти, окликнул его:

— Один момент, позвольте.

Неуловимым жестом он вынул из жилетного кармана кожаный кошелек и, протягивая его Франсуа, пояснил:

— Подарок от его высочества.

Франсуа в растерянности взял кошелек, который оказался весьма увесистым. Он ошеломленно взглянул на своего провожатого, собираясь пробормотать что-нибудь подобающее случаю, но тот не дал ему времени.

— До встречи, сударь, — произнес незнакомец и с заговорщицкой улыбкой закрыл за ним дверь.

Было около пяти часов пополудни, и солнце все еще светило ярко. Но, к счастью, эта часть дворика находилась в тени. Сгорая от любопытства, Франсуа открыл кошелек. Он был полон золотых монет. Столько Франсуа еще ни разу не видел. Вне всяких сомнений, это его счастливый день. Таким образом, видимо, принц хочет поблагодарить его за… услуги. Молодой человек невольно бросил взгляд на окна второго этажа. Никого не было видно, но все равно не покидало ощущение, что за ним оттуда наблюдают. Он закрыл кошелек, спрятал его за пазуху и, насвистывая, направился к указанному ему выходу. Вид золотых монет успокоил его совесть. Голова все еще болела, но он счел, что произошедшее того стоило. Как же легко жить в Париже!

Тут Франсуа ощутил, что изрядно проголодался. Столь бурная «деятельность» разбудила в нем аппетит. Не прекращая насвистывать, он отправился на кухню. Наверняка там найдется что-нибудь перекусить. Не веря своему счастью, он то и дело ощупывал себя, дабы убедиться, что кошелек с золотыми в целости и сохранности. Довольная улыбка не сходила с его лица. Никакие угрызения совести его не терзали, напротив, мысль о том, что произошло между ним и принцем, возбуждала в нем желание. Только теперь он предпочел бы для разнообразия заняться любовью с какой-нибудь очаровательной крошкой. Мужское достоинство требовало самоутверждения. Представив себе соблазнительное женское тело, он вспомнил о Тинелле. Неплохо было бы встретиться с этой девушкой, с которой он познакомился в лавке торговца тканями. С горничной королевы, чьего расположения добивалась для него тетушка. Разгадать тетушкины неуклюжие маневры было проще простого. Она хотела наставить его на путь истинный. Бедняжка искренне полагала, что камеристка королевы составит хорошую партию ее привлекательному, но незадачливому племяннику из Бретани. По правде сказать, девушка была недурна. Он с удовольствием навестил бы ее. Как навещал своих временных подружек, приводя их в состояние полного изнеможения. Однако в отношении того, что, познакомившись с этой девушкой, он наконец образумится, тетушка заблуждается. Глубоко заблуждается. Еще несколько часов назад он счел бы большой удачей брак с камеристкой ее величества, но теперь все иначе. Совсем иначе. Зачем ему удовлетворяться камеристкой королевы, когда он может заполучить ее родного сына? Это, конечно, не одно и то же, но от такой перемены он только выигрывает. Тут никакое сравнение неуместно. Но тетушке, разумеется, этого не объяснить. Это останется его тайной. Секретом, который разделяет с ним только Анри, друг его детства.

Вспоминая все, что с ним произошло, он мысленно обозвал Анри пройдохой. Это он представил Франсуа принцу. Несомненно, все было подстроено заранее. Встретив Франсуа в Лувре, Анри отметил, что он мог бы понравиться принцу, и сразу сообразил, как превратить друга в источник дохода. По-этому-то так хлопотал. Франсуа улыбнулся. Неизвестно, чего больше заслуживал Анри: хорошей взбучки или благодарности. Пожалуй, и того и другого. В любом случае Анри еще не подозревает, что пригрел змею на груди. Когда они случайно столкнулись во дворце, Франсуа почувствовал укол зависти. Тогда он не мог понять, как этот мальчишка, вынужденный бежать из родной деревни из-за злых языков, сумел достичь столь высокого положения в Париже и позволяет себе покупать такую роскошную одежду. Но теперь, увидев путь наверх, он, Франсуа Гужье, пройдет его еще успешнее. Он превзойдет Анри, даже если для этого придется занять его место в сердце наследника французской короны. Такой шанс выпадает не каждый день. И этот шанс не просто редкий — неповторимый.

Наконец-то ему открылся кратчайший путь к успеху. По дороге на кухню Франсуа составлял план завоевания сердца герцога Анжуйского. Именно это он собирался сделать. Только сначала нужно найти способ вновь связаться с Анри. Он использует своего друга, чтобы проникнуть в ближайшее окружение герцога. Получится нечто вроде обмена любезностями. Разве Анри не употребил их дружбу на то, чтобы выслужиться перед распутным принцем? Использовал его, как обычный товар, не спрашивая его согласия. Теперь, уже обо всем зная, Франсуа намеревался извлечь из этого всю возможную выгоду. Он стремился к богатству, даже если путь к нему пролегает через постель герцога Анжуйского. Признаться, аромат свежей лаванды, исходящий от его дорогих простыней, вовсе не был неприятен Франсуа.

Когда Тинелла вошла на кухню, там было почти пусто. Обеденное светопреставление уже закончилось, а до ужина еще было далеко. Повара отправились на отдых, госпожи Гужье тоже нигде не было видно. Только несколько уборщиков и судомоек усердно наводили порядок на кухне. Тинелла была в ярости. Ей требовалось срочно с кем-нибудь посоветоваться. К сожалению, у нее не было подруги, с которой можно было бы поделиться своими тревогами. Она уже было смирилась с мыслью о возвращении в покои королевы, как вдруг на глаза ей попался Франсуа, входящий во двор, весело насвистывая. Похоже, он был в прекрасном настроении, и она еще больше разозлилась оттого, что, как дура, напрасно беспокоилась о нем. Заметив девушку, Франсуа просиял и направился прямиком к ней.

— Тинелла, что ты здесь делаешь? — спросил он, одарив ее самой обворожительной из своих улыбок.

— Я могла бы задать тебе тот же вопрос, — отрезала она не слишком приветливо.

От Франсуа не укрылся сердитый тон девушки. Он сделал что-то не так, или Тинелла просто не в духе?

— Случилось что-то? — попробовал он защититься. — Почему ты так со мной нелюбезна? Если я тебя обидел, скажи. Я не хотел, правда.

Франсуа не отводил от нее своих огромных синих глаз, и Тинелла не смогла противиться их обаянию. Она ведет себя глупо. Зачем было так грубо разговаривать с ним? Разве он виноват, что она прождала его больше часа возле дверей приемной? В конце концов, это было ее решение. Он не мог об этом знать. Тинелла успокоилась и улыбнулась ему:

— Прости, пожалуйста, это не из-за тебя. Просто я немного не в себе. Я поздно освободилась и спустилась, чтобы быстренько перекусить. Умираю от голода, а здесь никого нет. У меня от голода всегда плохое настроение.

Франсуа тут же поверил в эту ложь. Он тоже был голоден. И кроме того, у него самого всегда портилось настроение, если не удавалось поесть.

— Я вот тоже пришел подкрепиться. А моей тети здесь нет?

— Я ее не видела.

— Ладно, тогда вот что я тебе предлагаю. Поскольку мы оба голодны и совершенно очевидно, что здесь нас никто кормить не собирается, почему бы нам не покинуть это негостеприимное место и не поужинать в каком-нибудь уютном кабачке? Я тебя приглашаю.

— Но… — пролепетала она.

— Никаких «но». Пойдем! — Франсуа схватил ее за руку и потянул через двор к выходу для прислуги.

Тинелла последовала за ним, не оказывая особого сопротивления. Собственно говоря, заняться ей все равно было нечем, а это прекрасная возможность побыть с ним наедине. Так она наконец-то сможет узнать его получше.

Вечерело, и солнце уже клонилось к закату. Но все еще было очень жарко, а Тинелле приходилось идти быстро, чтобы поспеть за длинноногим Франсуа, каждый шаг которого равнялся двум ее шагам. Тинелла боялась вспотеть, а потому придержала Франсуа за локоть, чтобы умерить его шаг. Почувствовав ее прикосновение, Франсуа тут же осторожно погладил ее по руке, словно говоря: «Держись за меня крепче, я не убегу». На него снизошло какое-то беспричинное умиротворение.

Молодые люди искали уютное местечко и после блужданий по городу в течение получаса наконец нашли. Франсуа знал эту маленькую таверну на берегу острова Сите, прямо напротив величественного собора. В заведении почти не было посетителей, и они уселись в укромном уголке.

— Что вам принести, голубки? — спросил хозяин, вытирая тряпкой стол.

Тинелла покраснела от удовольствия. Хозяин таверны принял их за жениха и невесту. Она ощутила прилив гордости, пускай и вызванной всего лишь ничего не значащей ошибкой трактирщика. Раньше никто не принимал ее за чью-то возлюбленную. И уж конечно, ей не доводилось пройтись с мужчиной под руку, как только что с Франсуа. А тот даже не обратил внимания на оговорку хозяина и заказал еду для обоих. Принимая во внимание довольно поздний час, им пришлось довольствоваться теми блюдами, что остались.

Они с аппетитом поели, не прекращая разговора о том о сем. Тинелле было почти нечего рассказать. Она всегда жила в тени Лувра, за исключением первых нескольких лет, когда ее воспитывала семья, жившая в нескольких лье от столицы. Как только она подросла, королева забрала ее во дворец и сделала своей камеристкой.

Зато истории Франсуа завораживали Тинеллу. Он рассказывал ей о своей семье, оставшейся в Бретани, о тяжелой работе в поле и о крайней нищете их деревни. У них не было ничего за душой, жизнь была невыносима, и поэтому каждый искал случая уехать в город в поисках удачи. Достаточно было найти постоянную работу, хорошо если с едой и ночлегом. Рассказывал он и о своей тетке, которая в молодости вышла замуж за случайного солдата. Она последовала за ним в столицу, но через несколько месяцев осталась бездетной вдовой. У нее не было средств к существованию, но ей посчастливилось занять место помощницы повара в Лувре. Тяжелая работа, за которую платили сущие гроши, но которой тетушка тем не менее очень гордилась. Не всякий может похвастаться честью готовить еду для их величеств. Правда, прослужив в королевском дворце много лет, она так ни разу и не видела никого из августейшей семьи, даже издалека. И все же мысль о том, что они ходят по верхним этажам у нее над головой, наполняла ее гордостью. Ей казалось, что она живет одной с ними жизнью.

Повариха мечтала, что в один прекрасный день королева призовет ее, чтобы похвалить ее кулинарное искусство. И прекрасно знала, что мечта эта несбыточна, ибо члены королевской семьи понятия не имели не только о присутствии госпожи Гужье на нижнем этаже, но и о самом ее существовании. Тем не менее она была счастлива. И все письма в деревню, которые писал для нее местный писарь, извещали родственников только о том, что ей выпала неслыханная честь находиться так близко к престолу Франции.

Чем больше Франсуа говорил, тем больше нравился Тинелле. У него были большие планы на будущее. По правде сказать, ничего конкретного, но он был твердо уверен в ожидающем его успехе и исполнен радужных надежд.

— А ты каким видишь свое будущее? — спросил он вдруг. — У тебя есть какие-нибудь планы?

Тинелла с удивлением осознала, что не может ответить на такой простой вопрос. А ведь и в самом деле — она никогда не задумывалась о будущем. Ей не приходилось загадывать далеко вперед. Служба у королевы составляла всю ее жизнь и занимала все ее время. Она ни разу не задалась вопросом, нравится ей это или нет и бывает ли другая жизнь, лучше этой.

— Я об этом еще не думала, — робко ответила она. — Какие планы могут быть у простой камеристки вроде меня?

— Ну, не знаю. Выйти замуж, например, иметь детей, — предположил Франсуа. — Все девушки мечтают об одном и том же. Все хотят мужа и детей. А ты?

— Я еще слишком молода. И к тому же тебе не кажется, что сначала следует найти жениха?

Тинелла слегка покраснела, произнеся последние слова. Она вовсе не хотела, чтобы Франсуа подумал, что она вызывает его на откровенность. А молодой человек и правда тут же подхватил эту тему:

— Но как же так, неужели у тебя еще нет жениха? У такой красивой девушки должны быть толпы поклонников, — заметил он со своей неотразимой улыбкой. — Не могу поверить, что ни один до сих пор не решился предложить тебе встречаться с ним. Ты, должно быть, знакома со многими молодыми людьми во дворце. Неужели никто из них так и не отважился на признание? Или никто из них тебе не нравится?

Смущенной Тинелле пришлось признать про себя, что своим вопросом Франсуа попал в точку. Если подумать, был ли среди ее знакомых хоть один, кто пришелся бы ей по нраву? Честно говоря, нет. Такого она не встречала. Или, скорее даже, Франсуа прав, и она просто до сих пор не познакомилась с тем, кто понравился бы ей настолько, чтобы задуматься о помолвке. Она предпочла сменить тему и перевести разговор на него:

— А ты что скажешь? У тебя, наверное, столько знакомых девушек! Как это ты до ~их пор не обручен?

Франсуа откровенно рассмеялся.

— Ну да, правда, у меня много знакомых девушек, — сверкнул он белоснежными зубами, обворожительно улыбаясь, — но ни одной невесты.

Он предпочел не вдаваться в подробности. Хорошо изучив нравы прекрасного пола, он знал, что подобные разговоры в итоге всегда пробуждают ревность. Эта девушка не похожа на других. Франсуа не собирался пугать ее историями о своих похождениях. И вообще, женщине не рассказывают такие вещи. Особенно той, за которой ухаживают. В крайнем случае можно поделиться подобным опытом с приятелями. Но не с девушкой. Это неприлично.

Пока она ела, Франсуа исподтишка разглядывал ее. Она действительно красива. Чем дольше он смотрел на нее, тем больше поддавался ее очарованию. И как это он раньше ее не замечал? Нежная, фарфоровой белизны кожа. Большие темные глаза, изящные руки. Под корсетом угадывались очертания юной, нежной груди. Да, определенно, эта Тинелла — лакомый кусочек. Франсуа чувствовал, как внутри него зарождается желание. Головная боль улетучилась. Он не отказался бы заняться с ней любовью прямо сейчас. Но согласится ли она? Франсуа решительно отбросил эти мысли. Он не желал все испортить из-за своей похоти. Эта девушка заслуживает иного обращения, не то что кухонные прислужницы. Тех можно было без лишних церемоний затащить в первый попавшийся закуток, и они торопливо отдавались ему, пристроившись на коленях за фонтаном, откуда берут воду местные прачки. Ему-то любое место подходило для удовлетворения его ненасытных аппетитов.

Они закончили трапезу и решили прогуляться по берегу Сены. В этот вечерний час на набережной было полно парочек, ищущих уединения. Тинелла, хоть сама и не ходила сюда, была осведомлена о здешних нравах и от этого чувствовала себя неловко. Франсуа ей нравился, но она не хотела, чтобы события развивались чересчур быстро. Она еще не была готова к любви, хотя, как знать, может, эти мысли преждевременны? И у Франсуа совершенно иные намерения? Разве он не сказал, что у него много девушек, но ни одной невесты? Тинелла совсем растерялась. Может быть, это из-за вина, которое они пили в таверне? Она и правда была немного навеселе, а потому решила не опережать события, а там будь что будет.

Они неторопливо шли вдоль по набережной, когда Франсуа неожиданно спросил:

— А я тебе нравлюсь?

Вопрос застал девушку врасплох и заставил покраснеть. И тут же она поняла, что румянец выдает ее с головой. Поэтому она постаралась уйти от прямого ответа.

— А тебе это важно? С чего это ты должен мне нравиться? — отозвалась она не без кокетства. И тут же добавила, словно пожалев о сказанном: — То есть это не значит, что ты не мог бы мне понравиться…

— Я спрашиваю, потому что ты мне очень нравишься, — сказал Франсуа, глядя ей прямо в глаза. Он знал, что этот прием никогда не подводит. Редко когда девушка могла устоять против его проникновенного взгляда. Но Тинелла не попалась в ловушку. Какие бы чувства она к нему ни испытывала, не стоит открывать свои карты так быстро. Еще не пришло время для таких признаний.

— Пытаешься завоевать мое сердце? — спросила она, глядя в свою очередь ему в глаза. — Предупреждаю, я не легкая добыча.

Франсуа был ошеломлен. Девушка бесстрашно выдержала его взгляд. Вот уж действительно, эта Тинелла ни на кого не похожа. Тогда он решил разыграть свой главный козырь: искренность.

— Да, я очень бы хотел завоевать тебя, — тихо признался он, опустив глаза.

Тинелла остановилась, потрясенная. Лицо ее просияло. Такого признания она не ожидала. Сама того не заметив, она покорила мужчину, который больше всех на свете ей нравился, о котором она мечтала. Она смотрела на него с безграничной нежностью. Сейчас Франсуа мог просить ее о чем угодно. Но он молчал. И только смотрел на нее, пытаясь по лицу прочесть ответ. По сияющим глазам девушки он понял, что пользуется взаимностью. Сомнений не оставалось. Он завоевал Тинеллу.

Они продолжали без цели бродить по улицам Парижа. Тинелла понимала, что скоро ей придется вернуться во дворец, но пока что ей хотелось насладиться каждым моментом этого чудесного вечера. Она успеет вовремя. Если королеве что-то понадобится, в ее распоряжении сколько угодно прислуги.

Молодым людям бросилось в глаза необычное скопление городской стражи на улицах, но они не придали этому значения. Совсем иные мысли были на уме у юноши и девушки, поглощенных возникшими между ними новыми отношениями. Они не замечали и того, что уходят все дальше и дальше от дворца.

Человек вышел через черный ход из дворца Гизов и смешался с толпой парижан. Время от времени он незаметно оборачивался, чтобы убедиться, что никто не идет за ним следом. Но посреди этого столпотворения — надо думать, весь город высыпал на улицу в такой жаркий вечер, — он не обнаружил ни единого лица, которое хоть смутно было бы ему знакомо. Перейдя улицу Фэзанери, он направился в сторону Лувра. Стоял удушливый зной. Впервые за много лет август выдался таким жарким. Его рубашка насквозь пропиталась потом. Он приписывал это жаре. Мужчина не хотел признавать, что причиной может быть его напряжение и страх. Остановив продавца фруктов, проходившего мимо с тележкой, он купил яблоко. Есть ему не хотелось, этот наивный прием он использовал, чтобы обнаружить возможных преследователей. Он поболтал немного с продавцом, бросая искоса взгляды вокруг себя. В настоящий момент он никого углядеть не мог. И пришел к выводу, что либо за ним не следят, либо делают это так умело, что он не замечает слежки. Наконец, дружески распрощавшись с продавцом, немало удивленным такой обходительностью незнакомца, он продолжил свой путь в направлении Лувра.

Завидев вдалеке королевский дворец, он решил, что зайдет туда: внутри Лувра будет легче определить, не шпионит ли за ним кто-нибудь.

Пока он шел, противоречивые мысли бродили у него в голове. Уж не становится ли он безумцем, боящимся собственной тени, или правильно делает, никому не доверяя? Ему повсюду чудились соглядатаи. Он говорил себе, что лучше уж беспочвенные страхи, чем смертельный риск в случае, если за ним действительно следят. На карту поставлена его жизнь, каковая для рода человеческого большой ценности не представляет, но ему тем не менее весьма дорога. Не то чтобы он был очень уж ею доволен. Бесспорно, бывает жизнь и получше. Он мог бы, например, занимать более высокую должность, сделать блестящую карьеру. Но не представилось случая. Сотни таких, как он, ежедневно приезжают в столицу из всех уголков Франции в поисках лучшей жизни. И нельзя сказать, что Париж встречает их с распростертыми объятиями. Тот, кто не имеет солидных рекомендаций, хлебнет здесь горя. Он испытал это на собственной шкуре. Нелегко ему было стать тем, кем он стал, хотя порой служба и наводила на него уныние. Но отныне все будет по-другому. К этому шло. Если удастся то, что он задумал, его новые хозяева останутся чрезвычайно довольны его услугами. Он сможет рассчитывать на более высокое жалованье. И на ответственную должность, на которой он разбогатеет, как все, кто занимает привилегированное положение в обществе. Он таких много повидал и знал, как у них все устроено. Исполненный надежд, он верил в удачу. Только по одной причине он согласился принять участие в этом заговоре. Чтобы стать богатым.

Политика его не привлекала. Это занятие для важных господ. Они всю жизнь проводят в борьбе за еще капельку власти, которую снова потеряют на следующий день, когда у короля изменится настроение. Кроме того, политические игры стоят больших, очень больших денег, которых у него нет. А вот у этих важных господ средства неисчерпаемы, им и война по карману. Они гонятся только за своей выгодой и властью, пусть даже ценой братоубийственной резни. Ведь всегда найдется, за чей счет восполнить убытки. Можно навязать новые налоги бедным вроде него, и так уже со всех сторон обложенным всевозможными податями. И какие бы радужные надежды он ни питал, в глубине души ему было ясно, что он никогда не станет одним из них. Это замкнутый круг, недосягаемый даже для его дерзких амбиций. Зато приличная должность, высокое жалованье и обеспеченная старость вполне доступны для него. Так ему обещали. По правде говоря, они выразились несколько иначе. Но он пожелал понять их именно так. Ему сказали, что если он останется верным их делу, то будет вознагражден. Какое вознаграждение может предоставить военная аристократия, кроме высокого поста? Кроме ответственной должности — может быть, начальника стражи? По нынешним временам места распределяются без особых сложностей. Правда, их получают всегда одни и те же, но он был уверен, что для него тоже что-нибудь найдется. Нужно только оставаться верным делу. Вопрос религии его не волновал. Сейчас в моде протестантизм. Многие принцы сменили веру. Если новая религия достаточно хороша для принца, то и для него сойдет. В самом деле, если уж аристократы из аристократов меняют веру, как рубашку, во имя собственных интересов, то почему бы не последовать их примеру?

Погруженный в свои мысли, он не заметил, как достиг дворца. Стараясь не привлекать к себе внимания, проскользнул мимо гвардейцев, охраняющих парадный вход. Они как раз были заняты осмотром повозки, нагруженной провиантом для кухни. Один из стражников бросил на него рассеянный взгляд, но ничего не спросил. Надо полагать, их ввела в заблуждение его одежда. Он же не оборванец какой-нибудь, из тех, что толпами шляются по улицам Парижа. Нет, теперь он при хорошей должности и одевается под стать.

Пройдя первые ворота, он свернул направо, во двор, и остановился. Подождал несколько минут. Если за ним кто-то следит, этот кто-то должен скоро появиться. Никого. Несколько успокоившись, он продолжил путь. Пересек широкий двор и поспешил к южному крылу, противоположная сторона которого выходила на Сену. Идя вдоль его стены, можно было хоть чуть-чуть укрыться от солнца. Задержавшись ненадолго, чтобы перевести дыхание, он с восхищением оглядел новые строительные работы, проводимые по заказу королевы-матери. В северной части парка, там, где начинается квартал Саб-лоньер, не более чем в пятидесяти метрах от Квадратного двора королева решила построить новый дворец. Она собиралась назвать его Тюильри, поскольку в том же конце парка находился черепичный завод.[5]

Он направился к Большой галерее, еще не достроенной. По сути, она представляла собой продолжение Лувра и шла вдоль набережной Сены. Королева приказала построить галерею, чтобы соединить между собой два здания. Таким образом, она сможет переходить из одного дворца в другой, не выходя наружу. Ему пришло в голову, что, когда дворец Тюильри будет достроен и королева в нем обоснуется, старушке придется как следует прогуляться, чтобы попасть в Лувр. Впрочем, ему как-то без разницы. Какое ему дело до того, что всесильная королева-мать строит себе такой огромный дворец?

Злорадная мысль пришла ему в голову, и он улыбнулся про себя. Если все пройдет так, как задумано, вряд ли королеве доведется наслаждаться своим новым дворцом.

Но он предпочел не думать об этом, чтобы ненароком не сглазить. Если страстно желать чего-то, что так и не сбудется, потом будет очень обидно. Отбросив неуместные мысли, он пошел дальше в направлении новой постройки. Там был еще один выход из Лувра. Им редко пользовались, поскольку он находился далеко от главных помещений дворца. Ему пришлось снова пересечь двор, подставив лицо под палящие лучи солнца. Он ускорил шаг, чтобы поскорее оказаться в тени. И наконец достиг выхода, который охраняло с десяток гвардейцев, ошалевших от жары и безделья. Они болтали между собой, смеялись и не обратили ни малейшего внимания, когда он молча прошел мимо них. Он их не интересовал. У них не было приказа задерживать тех, кто покидает дворец. Их дело — проверять тех, кто входит, а не выходит. Человек оглянулся через плечо и пошел еще быстрее. Вышел на улицу Бе-тизи с западной стороны Лувра. Здесь было полно народу, и слиться с толпой не составляло труда.

Мимо нужного ему дома он прошел не останавливаясь, чтобы ввести в заблуждение возможных соглядатаев, и свернул направо в коротенький переулок. Там было прохладно — стены двух дворцов, между которыми пролегала улочка, не пропускали солнечных лучей в этот час. Сейчас переулок был пуст, и он быстро прошел его. На перекрестке еще раз осмотрелся, убеждаясь в отсутствии слежки. Не заметив ни души, свернул направо и вошел в здание через заднюю дверь.

Он не был чужим в этом доме. Правда, приходил сюда редко, из соображений безопасности. Но в этот раз ему было просто необходимо встретиться с одним из наиболее влиятельных предводителей гугенотов — адмиралом Колиньи.

После краткого ожидания в приемной он был приглашен в личный кабинет адмирала.

Адмирал Колиньи, окруженный своими ближайшими сподвижниками, принял его, раскинувшись на диване. Рана все еще болела. Покушение, имевшее место два дня назад, едва не стоило адмиралу жизни. Правда, сейчас ему уже ничто не угрожало. Пуля, выпущенная из аркебузы, всего лишь задела его руку. Это случилось чуть ли не перед самым его домом. В одиннадцать часов утра он возвращался из Лувра в сопровождении полутора десятка своих приверженцев, и тут в него выстрелили из окна соседнего здания. Поначалу Колиньи был не на шутку уязвлен тем, что кто-то настолько ненавидит его, что подсылает к нему убийцу. Но вскоре ему стало ясно, что злоумышленники действовали на редкость глупо, а с политической точки зрения покушение даже обернулось в его пользу. Король поспешил нанести ему визит, выразив свое глубокое возмущение и заверив в искренней дружбе и уважении. Его величество даже приказал провести расследование, дабы сурово наказать виновных. Не без известного удовлетворения адмирал наблюдал за унижением королевы-матери, которую он смертельно ненавидел. Ей пришлось вместе с сыном навестить раненого. Она тоже притворялась возмущенной, хотя мало кто ей поверил. Все прекрасно знали о ее вражде с адмиралом. Не секрет, что она затаила на него зло за то, что он подчинил ее сына своему влиянию. Все были убеждены, что она и устроила это покушение. Если это действительно так, то расследование, начатое по приказу короля, выйдет на нее. Что касается Колиньи, у него сомнений не было. Это все ее рук дело.

Адмирал находился в хорошем расположении духа. Он протянул входящему здоровую руку и приветливо обратился к нему:

— Добро пожаловать, друг мой. Полагаю, вы принесли мне хорошие новости?

— Добрый день, адмирал, — ответил визитер, несколько расслабившись. — Спешу сообщить вам, что данное вами поручение уже выполняется.

— В самом деле? — Адмирал заинтересованно поднял бровь.

— Наш «подарок» уже в Лувре, — с довольным видом доложил визитер, — верный человек взялся доставить его лично. Сейчас книга уже должна быть в кабинете у королевы. Если судьба к нам благосклонна, то, возможно, итальянка уже листает ее.

При последних словах у него вырвался нервный смешок. Он был не совсем уверен в своих словах и мог только уповать на то, чтобы они соответствовали истине. Так это или нет, очень скоро выяснится. Но сейчас лучше думать, что книга доставлена по назначению. Если план все же провалится, он найдет потом тысячу объяснений этому. Главное, не выказывать неуверенности перед предводителем гугенотов.

— Вы полностью доверяете этому человеку? — обеспокоился адмирал. — Мы можем быть спокойны?

— Не сомневайтесь, адмирал, — заверил посетитель. — Мой человек надежен, как скала. Я не раз давал ему самые деликатные поручения, и он всегда справлялся с ними блестяще. Кроме того, он умеет молчать. Даст себя сжечь заживо, но не проронит ни слова. Понимает, что его жизнь не будет стоить выеденного яйца, если он предаст нас. К тому же ему о нас ничего не известно. Он думает, что книга — подарок ее величеству от герцога де Гиза. Я внушил ему это.

Колиньи и его товарищи расхохотались.

— Вот это прекрасный ход, друг мой. Вы гений! — обрадовался адмирал, явно успокоенный. — Как только старая шарлатанка схватится за книгу, у нас развяжутся руки. Довольно уже ей стоять у нас на пути. Наши фламандские друзья на краю гибели. Им больше воздуха нужна наша помощь. Я уже почти убедил короля поддержать нас. Если бы не эта проклятая ведьма, наши войска уже двигались бы им на помощь. Но скажите, мой друг, вы совершенно уверены, что листавший эту книгу не останется в живых?

— Будь то хоть сам сатана, — твердо заявил его собеседник. — Человек, изготовивший эту книгу, заверил меня, что она сохранит свои свойства на протяжении многих лет. Возможно, когда она сделает свое дело, разумнее будет заполучить ее обратно и сжечь, — отважился он предложить, словно ощутив внезапный укол совести, каковой, впрочем, у него отродясь не было.

— Посмотрим, посмотрим, — задумчиво откликнулся адмирал. — Может быть, вы и правы. Не хватало нам только, чтобы кто-нибудь из наших сунул свой нос куда не следует. Но всему свое время. Вдруг королева бросится показывать ее своему сыну, королю? Тогда мы одним выстрелом убьем двух зайцев.

Все присутствующие снова разразились хохотом.

— Вот это был бы удар! — заметил один из свиты.

— Пожалуй, нам стоило предложить и королю почитать ее, — давясь смехом, подхватил другой.

— Ладно, господа, не будем торопиться, — призвал их к порядку адмирал. — Главное — достичь нашей цели: убрать с дороги чертову итальянку. Ее сыночком займемся позже. Не стоит забывать, господа, что король нам еще нужен. По крайней мере, пока я оказываю на него известное влияние. Карл сделает все, что я скажу. Не хватало только, чтобы еще и он нас оставил! С Генрихом на троне не развернешься. Не думаю, что этот развратник позволит нам действовать на свое усмотрение. Обязательно найдет способ вставлять нам палки в колеса. Он гораздо хитрее своего брата, и доверять ему нельзя ни в коем случае.

Повернувшись к одному из своих соратников, адмирал спросил:

— Трюмон, вы подготовили секретный доклад об интимных связях герцога Анжуйского?

— Уже сделано, адмирал, — с готовностью отозвался Трюмон, — этот от нас не уйдет. У меня все записано. День и час каждого свидания, имена всех, кто делит с ним постель. Судя по количеству его любовников, он просто ненасытен. Мои осведомители доносят мне о каждом его шаге. Им тоже приходится спать с ним, чтобы завоевать его доверие. За это мы и платим им так много.

И опять сообщники не смогли сдержать взрыв хохота. Кто-то начал рассказывать непристойный анекдот, но Колиньи его тут же перебил:

— Довольно, господа, будьте серьезнее. Помните, что необходимы надежные и уважаемые свидетели. Такие, которые потом испугаются и отрекутся от своих слов, нам не нужны. Только страх перед грандиозным скандалом может заставить герцога Анжуйского отказаться от своего права на трон и освободить дорогу нашему претенденту.

Собравшиеся в кабинете адмирала обсудили, насколько велики шансы на престол у Генриха Наваррского. При благоприятном для него стечении обстоятельств он мог оказаться законным наследником французской короны, поэтому и женился — крайне неохотно — на дочери Екатерины Медичи. Церемония венчания была настоящим шедевром дипломатии.

Чтобы заручиться поддержкой гугенотов, — с которыми, собственно говоря, она никогда не враждовала, — королева поспешила выдать свою дочь Маргариту за вождя гугенотов Генриха Бурбона, короля Наварры, кузена принцев из династии Валуа и их возможного наследника. Ей насилу удалось заставить Карла IX дать согласие на этот брак. Жители Парижа, истые католики, недоумевали, как король мог допустить союз своей сестры с предводителем протестантов. Или он забыл, как его верные подданные не на жизнь, а на смерть сражались с гугенотами во время религиозных войн? Небывалая жара, висевшее в воздухе напряжение — в такой атмосфере Маргарита Валуа шла под венец с Генрихом Наваррским 18 августа в соборе Парижской Богоматери. За церемонией последовали пышные празднества, пиры, балы и представления, как и положено на королевских свадьбах.

Обряд венчания был настоящим фарсом. Новобрачные, сами того не сознавая, пали жертвами политических интриг и борьбы чужих интересов. Кроме того, они исповедовали разные религии: Маргарита — католическую, Генрих — протестантскую. Венчание проходило под открытым небом, перед главным порталом собора. Молодые преклонили колени перед алтарем, а затем вместе вошли в собор, где состоялось богослужение. Заранее был уговор, что Генрих Наваррский не станет в нем участвовать, чтобы не обидеть своих приверженцев-протестантов. Поэтому в течение всей мессы он просто прогуливался по собору. Таким образом были соблюдены приличия. Все выглядело так, будто к вере каждого из новобрачных проявлено должное уважение.

— Вы забываете об Алансоне! — воскликнул один из присутствующих, подразумевая четвертого сына Екатерины Медичи — Франциска, герцога Алансонского, который должен был унаследовать трон после своих братьев.

— Этот нас не должен беспокоить, — возразил ему другой. — Вряд ли он еще долго протянет.

Он имел в виду состояние здоровья последнего сына Екатерины, страдавшего чахоткой.

— Что ж, друг мой, — обратился адмирал к своему посетителю, — сообщайте мне о каждом движении. И если до вашего слуха дойдут какие-либо новости из Лувра, не стесняйтесь потревожить меня в любое время суток. Ведь не исключено, что вашему господину, герцогу Гизу, скоро доложат о скоропостижной кончине королевы-матери.

— Не беспокойтесь, — с улыбкой ответил Дюрандо. — Как только мы узнаем о ее смерти, я первым делом позабочусь о том, чтобы поставить вас в известность.

Дюрандо откланялся и вышел. Покинув дом адмирала, он отправился обратно во дворец герцога Гиза, избрав другой путь. Эта дорога была длиннее, зато не проходила по оживленным местам. Нужно соблюдать осторожность.

Кажется, адмирал остался доволен. И непременно наградит его новой должностью, если план убийства королевы Франции Екатерины Медичи будет осуществлен. Остается только надеяться, что этот наглец Франсуа выполнит свое обещание и положит книгу туда, где королева сможет взять ее в руки. Шансы не так уж велики, но, учитывая пристрастие королевы ко всякого рода мистике… Если только ее взгляд упадет на обложку книги, она тут же возьмет ее в руки, чтобы посмотреть. Поэтому он так настаивал, чтобы старый шарлатан с улицы Вьей Ферратри скопировал нашумевшую в последнее время книгу — предсказания некоего Мишеля де Нотр-Дам, более известного как Нострадамус. Королева им восхищается. Увидев книгу, на которой значится имя прорицателя, она не сможет устоять перед искушением заглянуть в нее. И попадется в ловушку.

Господин Дюрандо отчетливо представил себе, как старая королева хватается за горло, задыхаясь. Она упадет замертво в мгновение ока. Его забавляла мысль о том, что всесильная королева Франции будет сокрушена силой его ума. Как только она выйдет из игры, безвольный король полностью окажется в руках адмирала Колиньи. А он, Дюрандо, получит свою награду. Но сейчас все зависит от этого болвана. Правильно ли он сделал, доверившись Франсуа? Ведь он отнюдь не так хорошо знает его, как только что заверял адмирала. Однако никого другого на данный момент в его распоряжении не было. Где еще найдешь такого тупицу, которого можно уговорить пронести в Лувр отравленную книгу с целью убить мать короля Франции?

К тому же, если что-то пойдет не так и Франсуа поймают с книгой в руках, он будет отрицать их знакомство. Надо полагать, под пыткой Франсуа назовет имена всех, кого знает в Париже. И его имя тоже всплывет. Но кто заподозрит секретаря убежденного католика герцога Гиза? Свидетелей передачи книги нет. Только слово Франсуа против его слова. А кто поверит праздношатающемуся неудачнику?

Дворецкий при зале секретарей ее величества коро-левы-матери Жильбер Морье получил приказ привести в порядок принесенный с кухни сундук и поставить его в угол, чтобы королевские секретари могли хранить там свои бумаги. Заметив проходящего мимо слугу по имени Жан, Морье остановил его. Этот новичок был невероятный лентяй и всегда умудрялся увильнуть от черной работы. Похоже, его девизом было: «Чем меньше я работаю, тем лучше себя чувствую».

— Эй, Жан, раз уж ты, по своему обыкновению, ничего не делаешь, протри-ка этот сундук, — распорядился дворецкий, награждая слугу суровым взглядом. Парень его раздражал. Он вечно исчезал, как только нужно было что-то сделать. Уж не думает ли он, что служба в Лувре заключается в том, чтобы существовать на всем готовеньком, не ударив при этом палец о палец?

— Ладно, ладно, — брюзгливо отозвался слуга, — я уж займусь этим, господин Морье. Увидите, он у меня как новенький засверкает.

— Тем лучше. И чтобы вычистил как следует, а не то господа секретари будут ворчать. Они в него свои бумаги будут складывать. Когда закончишь, позови меня. Хочу, наконец, выяснить, годишься ли ты хоть на что-то.

Стоило дворецкому Морье отойти, как Жан тотчас принялся бормотать ему вслед невнятные ругательства.

Слуга неохотно провел тряпкой по пыльной крышке сундука. Его одолели мучительные сомнения насчет того, надлежит ли этому предмету мебели быть чистым еще и изнутри. Не столько из усердия, сколько из желания избежать очередного нагоняя, он открыл сундук, чтобы посмотреть, есть ли в нем пыль. Она там действительно оказалась. Но не пыль привлекла его внимание. К его удивлению, сундук не был пуст, как можно было предположить. На дне его лежала большая кожаная сумка на ремне, позволявшем носить ее через плечо. Жан видел такие у торговцев.

— А это что за чертовщина? — не удержался он от изумленного восклицания.

Слуга поискал взглядом кого-нибудь, кто объяснил бы ему, что делать с сумкой. Дворецкий не предупредил, что внутри сундука может что-то лежать, и не оставил указаний на сей случай. Вот незадача! Не обнаружив вокруг никого, кто мог бы принять решение за него, Жан вытащил сумку из сундука. Все равно ему пришлось бы это сделать для того, чтобы протереть дно. Куда ее девать, он спросит позже. Сумка оказалась тяжелее, чем он думал. Значит, внутри нее находится какой-то предмет. Будь это просто бумаги, она бы столько не весила.

Решив, что это не его дело, слуга отложил сумку в сторону и принялся не слишком усердно вытирать пыль со дна сундука. Закончив работу, он снова закрыл крышку. И что ему теперь делать с сумкой? Убрать ее обратно или сообщить, что все готово, и рассказать о своей находке? В конце концов он положил сумку на крышку сундука. Пусть будет на виду, тогда он обязательно о ней вспомнит и выяснит, как ему поступить. Жан собрался было позвать Морье, как вдруг его одолело любопытство. Что может быть в такой тяжелой сумке? Да и кому повредит, если он заглянет в нее одним глазком? Только чтобы удовлетворить свое любопытство. Он огляделся и открыл сумку.

Внутри лежал какой-то твердый предмет, завернутый в кусок ткани. Что за черт? Стало еще любопытнее. Вдруг это забытая кем-то ценная вещь? Судя по количеству пыли, сундуком давно не пользовались. Вполне возможно, что кто-то оставил внутри него сумку, а потом забыл про нее.

Жан начал разворачивать ткань. В ноздри ему ударил странный запах. Как будто что-то сгнило. У него мелькнула мысль, что лучше отказаться от этой затеи, завернуть все обратно и засунуть в сумку, как было. Но любопытство оказалось сильнее, и он снова взялся за сверток. Быть может, ткань просто сгнила оттого, что долго пролежала в сундуке. В его душу закралось неприятное сомнение. А что, если это заколдованная вещь, из тех, что используют ведьмы, чтобы насылать проклятия? Он наслушался рассказов о ведьмах, когда только поступил на службу в Лувр. Поговаривали, что коро-лева-мать служит черные мессы и занимается ворожбой. До него доходили слухи об истлевших саванах, в которые завернуты мертвецы, похороненные на кладбищах. И якобы по ночам процессии ведьм ищут такие саваны со свечами в руках. А потом, завернув в них что-нибудь диковинное вроде куриной лапки или сушеной жабы, посылают тем, на кого собираются навести порчу. От этих мыслей у Жана мороз пробежал по коже. Он невольно бросил сверток на крышку сундука.

Однако искушение оказалось слишком велико. Он снова потянулся к своей находке. Действуя сначала осторожно, потом все быстрее, он развернул ткань до конца. Показался какой-то предмет. Жан сгорал от нетерпения узнать, что же это такое, пока кто-нибудь не пришел и не забрал сумку. О ней наверняка все забыли. А значит, ее содержимым можно ни с кем не делиться. Оставить все себе. Он частенько видел, как лакеи воровали из дворца все, что плохо лежит, — серебряные ложки, блюда и вазы с вензелями династии Валуа, — чтобы потом продать потихоньку. Не слишком ценные вещи, исчезновения которых никто не заметит. Уже много лет в резиденциях французских монархов не составлялись реестры имущества. Короли давно потеряли счет своим богатствам. Время от времени какого-нибудь ни в чем не повинного лакея обвиняли в том, что он разбил блюдо или вазу и промолчал об этом. Однако чаще всего никто не обращал на это внимания.

Ткань была пропитана студенистой массой, прилипающей к рукам. Может быть, это все нарочно так завернуто, чтобы таинственный предмет не повредился. Каково же было удивление Жана, когда в результате у него в руках оказалась большая книга. И это все? На что ему эта старая книга? Он попытался полистать ее, но оказалось, что страницы слиплись между собой. Читать слуга не умел, но ему все равно было любопытно, о чем идет речь. Он поднес пальцы ко рту и, смочив их слюной, попытался перелистать первые страницы. Это потребовало усилий, поскольку страницы были склеены по три-четыре вместе. Каждая содержала странный рисунок, значение которого Жан понять не мог. Одни рисунки были цветные, другие — черно-белые. Под ними располагался красивый рукописный текст. Первая буква каждой главы была раскрашена красным и пурпурным цветами и выписана гораздо более крупно, так что занимала пять или шесть строк.

Жан так и не сумел даже приблизительно определить, о чем книга, зато убедился, что она очень ценная. Знай он, кому она принадлежит, можно было бы вернуть ее и получить хорошее вознаграждение. Но, к сожалению, в сумке не было ничего, что позволило бы определить ее хозяина. Быть может, подумал Жан, удастся найти торговца книгами, который дорого заплатит за нее.

Жан не знал толком, что теперь делать. Поразмыслив, он не придумал ничего лучше, чем найти для книги надежный тайник, где никто из прислуги на нее не наткнется. Сейчас ему все равно не вынести ее из дворца. Ведь он на службе, кто-нибудь может заметить и донести на него. Да, пожалуй, лучше всего хорошенько спрятать книгу, а потом вернуться за ней. Рано или поздно представится случай забрать ее. Только вот где ее спрятать? Нужно укромное место. Жан внимательно оглядел все углы зала. Ничего подходящего. Пока он пытался что-нибудь придумать, послышались шаги. Кто-то приближался. Надо было немедленно решить, куда девать книгу. Недолго думая Жан сунул ее под подушку ближайшего кресла. Потом, когда будет время, он перепрячет ее в более надежное место. Шаги все приближались. Он едва успел ногой запихнуть сумку и кусок ткани за висевшую возле двери занавеску и опуститься на колени перед сундуком, делая вид, что последний раз проходится по нему тряпкой, как появился дворецкий Морье.

— Ты закончил с сундуком? — спросил он строго. — Не обязательно оттирать его до блеска. Ценности в нем никакой. Господа секретари всего лишь сложат туда свои бумаги, которые будут лежать там до скончания веков, и никто о них не вспомнит.

— Я как раз решил последний раз пройтись по нему тряпкой, и все, — ответил Жан. — Поверьте, все останутся довольны.

— Очень надеюсь. — Дворецкий осмотрел сундук. Выглядит вполне чистым. Не к чему и придраться. — Ладно, можешь нести его. Они тебе скажут, куда поставить. Поднимай.

— Один?! — возопил слуга. — Он же весит черт знает сколько! Я не смогу поднять его один. Сюда его двое тащили.

— Ну хорошо, — смилостивился дворецкий, — пошлю кого-нибудь тебе в помощь.

Морье пошел искать второго лакея. От этого Жана решительно никакого толку.

Когда дворецкий удалился, Жан вдруг почувствовал тошноту. Дышать стало трудно. Голова кружилась. Он сел на сундук, пытаясь прийти в себя и не понимая, что с ним происходит. Резкая боль пронзила желудок. Он сполз на пол, корчась в мучительных спазмах. Он не успел даже вспомнить, что же такое он съел сегодня утром. Жан задыхался, словно невидимая рука сдавливала ему горло. Он попытался позвать на помощь, но не сумел издать ни звука. Странная зеленоватая слизь выступила у него на губах. На долю секунды мелькнула мысль о проклятии ведьм и истлевшем саване. Но додумать ее он не смог. Он был уже мертв.

Когда дворецкий Морье вернулся в сопровождении другого слуги, они обнаружили в углу скорченное, безжизненное тело Жана. Удивившись, дворецкий осмотрел его и, не обнаружив ран, заключил, что Жан скончался от несварения желудка. В конце концов, дворецкий не был лекарем, да и слуга при жизни доставлял ему одни неприятности. Морье распорядился унести труп. Все равно от этого Жана никогда не было никакого толку.

За этот вечер королева так и не приняла окончательного решения по поводу расправы с вождями реформистов, намеченной на грядущую ночь. Она не переставала думать об этом, взвешивая все «за» и «против». Но сколько ни размышляла, другого выхода из положения не приходило ей в голову. Если она ничего не предпримет, то вскоре окажется беззащитной, полностью отстраненной от власти и, возможно, будет сослана в один из своих любимых замков на Луаре. Готова ли она удовольствоваться скромной ролью матери короля? Одна мысль о потере влияния приводила ее в ужас. Екатерина не верила в способность своего сына противостоять войскам европейских монархов-католиков, готовым броситься на помощь единоверцам. Не верила, что он в состоянии наполнить вечно пустующую казну государства. А между тем голод все сильнее разжигает очаги недовольства королем и его политикой терпимости по отношению к новой религии. В любой момент может вспыхнуть мятеж. Необходимо, жизненно важно сохранить бразды правления в надежных руках. А чьи руки тверже, чем у нее? С другой стороны, можно ли найти какой-то выход, не требующий кровопролития?

На закате решение все еще не было принято. Екатерина допоздна диктовала секретарям бесконечные письма. Ей нужно было успокоить Папу Григория XIII, заверить его, что она была и остается верной католичкой и не допустит, чтобы во французском королевстве религия гугенотов заменила католическую. В этом письме не было ни слова правды. Она заключила бы союз с протестантами и позволила бы им выполнять свои обряды, если бы это принесло Франции долгие годы покоя и благоденствия. Но Папе она подобного, разумеется, написать не могла. Кроме того, ей приходилось прилагать огромные усилия, чтобы удержать от нападения на Францию своего зятя, его католическое величество короля Испании. Войска Филиппа II стояли наготове, и ему не терпелось начать вторжение — якобы для того, чтобы положить конец дружбе французских монархов с протестантами. Он давно уже умолял Папу позволить ему пересечь границу. Это самый короткий путь к его владениям во Фландрии, где гугеноты восстали против испанского господства.

Раздумывая обо всем этом, Екатерина вошла в просторный зал, окна которого выходили во двор Пятисот. И внезапно, словно окаменев, застыла на пороге. Последние лучи солнца озаряли сидевшую возле большого окна герцогиню Ангулемскую. Она читала книгу — знак, о котором королева условилась со своими советниками! Издалека эту женщину вполне можно было принять за королеву. Герцогиня была одета в черное, как и она сама. Екатерина едва не закричала: «Отойдите от окна, сударыня!» Но слова замерли у нее на губах. Чем объяснить подобный приказ, не выдавая себя? Королева поняла, что жребий брошен. Поздно советоваться с астрологами. Судьба всегда рядом, прячется в темном углу, готовая выскочить, когда ее меньше всего ждут. Быть может, еще не поздно позвать герцогиню, заставить ее уйти от окна. Быть может, ее еще никто не видел и все можно исправить. Но королева хранила молчание. Пусть свершится предначертанное. Решение, принять которое Екатерина Медичи оказалась не способна, принято высшими силами.

Совпадение это или кто-то намеренно прибег к обману, чтобы отрезать ей путь к отступлению? Королева слишком хорошо знала, интересы скольких людей поставлены на карту. Слишком многие жаждали немедленного уничтожения гугенотов. Если бы она вдруг решила отложить их избиение или вообще отказаться от него, то уже не смогла бы этого сделать. Потому что кто-то позаботился о том, чтобы обманом принудить ее к решению. Екатерина поняла, что ее провели. Кто-то, кому доподлинно известно ее недавнее указание, этот ее последний бастион перед вынесением окончательного приговора гугенотам. Ее заставили поверить в свое могущество, в то время как в действительности событиями управляют скрытые силы и внутри государства существует другое государство. Она же всего лишь орудие. Козел отпущения, на которого можно переложить всю вину, если что-то пойдет не так. Они скажут: «Мы действовали по повелению королевы». А сами собираются покончить с гугенотами любой ценой. Независимо от согласия ее величества. Внезапно королева вспомнила о герцогине де Немур. Разумеется, подлая интриганка стоит за этим заговором. Екатерина проклинала себя за доверчивость. За то, что дала себя обмануть. Напрасно она считала себя всесильной королевой. Ее опутала сеть интриг, окружили невидимые силы, которые она не в состоянии подчинить себе. Слишком много людей, чьи интересы идут вразрез с ее собственными. Всех их в узде не удержишь.

Кто же в итоге окажется в выигрыше? Разумеется, проклятые Гизы. Они всегда были против нее. Гизы обладали тайной властью, превосходящей ее могущество. Следует покончить с этим. Под угрозой ее жизнь и безопасность ее детей. Король — не более чем марионетка в руках этих людей. Они помыкают всеми, как им вздумается. Королева в очередной раз убедилась, что доверять нельзя никому. Ни единой душе.

Капитан гвардейцев его величества короля Нансей, стоявший во дворе и не отрывавший глаз от покоев королевы-матери, различил в окне силуэт женщины. Она была в черном. И читала книгу. Это был сигнал, которого он ждал. Никаких сомнений. Капитан спокойно вернулся к себе в кордегардию. Теперь, когда сигнал подан, он может дать последние распоряжения своим людям. Этой ночью в королевстве Французском гугенотов станет меньше. Но какое ему дело до этого? Он только выполняет приказы.

Франсуа и Тинелла, не подозревая о надвигающихся событиях, продолжали гулять по улицам Парижа. Вечер выдался великолепный. Весь день стояла удушливая жара, а сейчас солнце клонилось к закату, и горожане, поужинав, толпами высыпали на улицы подышать свежим воздухом. И никто не мог себе представить, что за стенами величественной громады королевского дворца, возвышающейся над крышами домов по ту сторону Сены, идут последние приготовления к самой долгой и кровавой из парижских ночей.

Поддавшись очарованию вечернего часа, Тинелла потеряла счет времени. Она понимала, что опаздывает, что ей давно пора вернуться в Лувр и приступить к своим обязанностям. Но усердие и ответственность, составлявшие прежде основу ее жизни, были полностью вытеснены новым для нее чувством — влюбленностью. Судьба наконец-то улыбнулась ей, и Тинелла целиком отдалась мгновениям счастья. Исполнилось то, о чем она прежде не осмеливалась даже мечтать: она встретила мужчину, с которым не может расстаться. К черту королеву! Не стоит даже думать о ней. И Тинелла решительно выбросила из головы старую госпожу с ее вечным трауром и удушающую атмосферу двора. Ей не хотелось спугнуть волшебство летних сумерек. Кто знает, представится ли ей еще раз такой случай? Чем больше Франсуа говорил, тем больше ее очаровывал. Когда он брал ее под руку, ею овладевало странное, доселе не испытанное ощущение. Служба у королевы может подождать. В распоряжении ее величества десятки служанок, одиночество ей не грозит. Какая разница, Тинелла ей поможет раздеваться или кто-нибудь другой? Девушка собиралась, пусть недолго, пожить своей собственной жизнью. Она видела, что Франсуа влюблен в нее. И всей душой отвечала на его чувства. Ни за что на свете она не упустит этот вечер.

Они рука об руку бродили по улицам, не выбирая направления. Сладостная прохлада разлилась в воздухе, и хотелось наслаждаться ею как можно дольше. Постепенно они углубились в переулки, которых Тинелла никогда не видела, в кварталы, о существовании которых она даже не подозревала. Девушка прожила в столице много лет, но знала только окрестности Лувра, где часто бывала. Никто никогда не водил ее дальше, в этом не возникало необходимости. Для нее каждая новая улочка становилась открытием, и она была счастлива, что именно Франсуа показывает ей иной, доселе незнакомый Париж.

Дома здесь были гораздо меньше и скромнее, чем в центре города. И люди совсем другие. Казалось, стоит только свернуть за угол и глазам откроется целый неизведанный мир. Когда они проходили мимо очередной подворотни, Франсуа мягко увлек ее в полутьму. Сначала он осторожно провел рукой по ее спине, потом схватил ее властно, словно хищник свою добычу. Крепко прижав ее к груди, он, не отрываясь, смотрел ей в глаза, как будто собирался что-то сказать. И неожиданно принялся целовать ее, сначала нежно, затем все требовательнее, настойчивее, охваченный безудержной страстью. Тинелла не сопротивлялась. Она весь вечер ждала этого мгновения, беспрестанно спрашивая про себя, когда же оно, наконец, наступит. И безропотно позволила Франсуа увлечь себя в мир страсти. Он был намного выше нее, и Тинелла вдруг ощутила себя маленькой и хрупкой. Высвободив руку, она провела ладонью по его мощному торсу. Он обладал внушительной мускулатурой. Отвечая на поцелуи, она гладила его волосы, потом ее рука скользнула под камзол, лаская его сильные плечи. Пламя желания впервые обожгло ее изнутри. Руки Франсуа нашли ее грудь. Тинелла залилась румянцем. Никто никогда еще не дотрагивался до нее так. Но противиться она не стала. Впрочем, целоваться с мужчиной ей тоже раньше не доводилось, тем более на улице. Если бы сейчас мимо прошел кто-нибудь знакомый, она, наверное, сгорела бы со стыда. Но, к счастью, никого из знакомых они не встретили. Да и в конце концов, разве такая уж редкость влюбленная пара, целующаяся во тьме подворотни?

Франсуа подтолкнул ее к стене. Наклонив голову, он осыпал поцелуями ее шею, одновременно распуская завязки на ее корсаже. Его губы опускались все ниже, он принялся целовать ей грудь, дотрагиваясь кончиком языка до сосков — сначала до одного, потом до другого, заставляя Тинеллу дрожать от удовольствия. Одна его рука гладила ей спину, постепенно спускаясь к ягодицам. Другой рукой он ласкал ей живот, а затем, очень нежно и осторожно, его пальцы скользнули вниз. Тинелла ощутила внезапный приступ страха перед тем, что вот-вот произойдет. Ласково, но решительно она удержала его за запястье.

— Нет, Франсуа, пожалуйста, только не здесь. Нас могут увидеть.

— Не волнуйся, никто сюда не придет. В это время горожане расходятся по домам, — ответил он, не прекращая страстных поцелуев.

— Нет, Франсуа. Прошу тебя.

Тинелла мягко отстранилась. Ей жаль было прерывать его. Но если между ними должно произойти что-то, пусть это будет красиво, незабываемо. Неуклюжее совокупление в незнакомой подворотне казалось ей унизительным. Она слышала, что солдаты поступают подобным образом с женщинами сомнительной репутации. Этого она не хотела.

— Уже поздно, Франсуа. Пора возвращаться в Лувр. Королева ждет меня.

— Попозже, — прошептал он, одержимый желанием, не выпуская ее из объятий. — Не бойся, мы успеем до закрытия ворот.

Тинелла неожиданно пришла в себя. Боже, какая же она дура! Как она могла забыть! После десяти часов вечера все ворота на запоре! Если она опоздает, то останется на улице. А королева, что скажет королева?!

— Франсуа, — твердо сказала девушка, к которой вмиг вернулись ее сдержанность и достоинство, — мы должны вернуться в Лувр немедленно. Мне нельзя опаздывать. Королева не может ждать.

Последние слова достигли его сознания. Королева. Ворота Лувра. Конечно. Вот ужас, если Тинелла останется на улице. Им следует быть осторожнее. Франсуа разжал руки и отпустил девушку. Поправив камзол и рубашку, выбившуюся из штанов, он помог девушке привести себя в порядок.

— Ты права. Прости, я совсем потерял голову. Сейчас и правда уже поздно, тебе надо возвращаться в Лувр. Пойдем скорее.

Они пустились в обратный путь. Тинелле он показался гораздо длиннее, чем она его себе представляла. Увлеченная беспечной прогулкой, девушка не заметила, как далеко они ушли от центра города. Они все ускоряли шаг. Тем временем на город спускалась ночь. Почти совсем стемнело. На улицах не было видно прохожих. В это время парижане уже сидели по домам. Когда молодые люди достигли Лувра, им в глаза бросилось необычайное скопление вооруженных людей. Дворец окружали гвардейцы и солдаты. Их было гораздо больше обычного. Вход для прислуги оказался запертым. Они несколько раз постучали, но никто не откликнулся.

— Как странно! — удивилась Тинелла. — Здесь всегда кто-нибудь стоит на страже и впускает опоздавших.

В течение нескольких минут Франсуа и Тинелла продолжали стучать, но им по-прежнему никто не открывал, и девушка не на шутку встревожилась. Они решили обойти дворец и постучаться в парадные ворота. Слугам запрещено ими пользоваться, но, быть может, камеристку королевы пропустят в виде исключения, раз уж здесь заперто.

— Попробуем через главные ворота, — взволнованно говорила Тинелла, — вдруг кто-нибудь из стражи узнает меня и пропустит без лишних вопросов.

— Если ты служишь и живешь здесь, тебя наверняка пропустят, — постарался успокоить ее Франсуа.

— Я тоже на это надеюсь. Просто никогда еще не возвращалась так поздно.

Почти бегом обогнув южную стену дворца, они приблизились к главным воротам, выходящим на площадь. И здесь вдоль всего северного фасада толпились гвардейцы, словно в ожидании какого-то сигнала к действию. Солдаты у ворот молча пропустили их, но парадные двери дворца были наглухо заперты. Пристальные взгляды караульных не предвещали ничего доброго.

Тинелла подошла к молодому офицеру — по всему было видно, что он здесь командует, — и представилась:

— Я камеристка ее величества королевы-матери, меня ждут мои обязанности.

Офицер окинул девушку взглядом. Он ее не знал.

— Мне очень жаль, мадемуазель, но в такое время входить во дворец нельзя. Если вы работаете во дворце, то должны это знать.

— Но я здесь живу! — возмутилась Тинелла. — Королева ждет меня.

— Сожалею, мадемуазель, — вежливо, но твердо повторил офицер, — но у меня приказ. Сегодня ночью никто не войдет во дворец и не выйдет оттуда.

— Приказ? — Девушка еле сдерживалась, чтобы не взорваться. — Чей еще приказ? С каких это пор камеристка не может приступить к своим обязанностям из-за того, что ей не дают войти?

— Приказ короля, — ответил офицер. — А теперь извините меня, мадемуазель. У меня много дел. — Не дожидаясь ответа, он развернулся на каблуках и пошел отдавать какие-то распоряжения только что прибывшему отряду. Тинелла, не веря своим ушам, смотрела ему вслед.

— Этого не может быть, — повернулась она к Франсуа, чуть не плача. — Что же мне делать, ведь королева ждет меня?

— Попробуем через другие ворота, — предложил Франсуа. — Может, там окажется кто-нибудь знакомый или хотя бы не такой суровый, как этот.

Еще несколько сот метров до следующих ворот они преодолели бегом. Обливаясь потом, тяжело дыша и уже не ощущая ночной свежести.

Офицер, охранявший эти ворота, тоже ее не знал. Он оказался любезнее своего товарища, но столь же неумолим.

— Мне очень жаль, мадемуазель. Еще вчера я бы, возможно, пошел вам навстречу, но сегодня это совершенно исключено. У нас строгий приказ.

Тинелла пыталась пустить в ход все свое обаяние, чтобы уговорить молодого офицера. Но сколько она ни настаивала, он не уступал. Сегодня вечером вход во дворец закрыт. Приказ есть приказ.

— Что-то непонятное творится, — задумчиво сказал Франсуа. — Наверное, стоит нам подумать о ночлеге. Завтра на рассвете вернемся сюда, и ты отправишься к королеве.

— Даже не знаю… — Тинелла никак не могла оправиться от потрясения. — И правда происходит что-то странное. Такого еще никогда не было. — Ей вдруг вспомнилось распоряжение королевы. «Не покидай моих покоев», — велела она ей. Надо полагать, королева знала, что в эту ночь что-то случится. — Да, думаю, ты прав. Не стоит нам здесь оставаться. Но куда идти? — Девушка набралась смелости — Можно мне переночевать у тебя?

— На данный момент я не вижу другого выхода, — ответил Франсуа, взяв ее за руку. — Пойдем. Лучше убраться отсюда подальше, пока это возможно.

Они возвращались в том направлении, откуда пришли. Теперь уже не было нужды спешить. Их никто не ждал. Они вновь перешли Королевский мост и углубились в паутину улиц, ведущих на юг столицы.

У Франсуа не было своего дома. Пока не было. Приехав в Париж, он стал снимать комнату на окраине города, в доме вдовы, которую ему порекомендовал кто-то из знакомых. Если вдова поднимет шум, всегда можно пойти к его тетушке.

По дороге они постоянно натыкались на ночные патрули. Город наводнили войска. Казалось, что готовится мятеж. Солдаты охраняли все главные улицы, мосты и площади. На открытых местах расположилась артиллерия. Франсуа всерьез заволновался. Что за чертовщина здесь происходит? Ему не пришло в голову как-то связать эти события с господином Дюрандо. И тем более с таинственной книгой, которую он сегодня без особых хлопот пронес в Лувр. По правде сказать, он уже совершенно забыл о ней. Тинелла тоже была встревожена. Более того, напугана. Она поступила опрометчиво, не вернувшись вовремя во дворец. Теперь она это понимала. Королева, конечно, заметила ее отсутствие и волнуется. Не случайно же она велела Тинелле оставаться в ее покоях. Екатерина, разумеется, знала, что сегодня ночью что-то произойдет. Не могла сказать об этом прямо, но осторожно предупредила. А она, глупая, не послушалась. Тинелла взглянула на Франсуа и догадалась, что у него тоже на душе неспокойно. Он притих и ушел в себя. Бедный, откуда ему было знать. Он далек от политических интриг. Должно быть, беспокоится за нее. Тинелла ощутила прилив нежности и сильнее сжала ему руку, словно утешая. Франсуа был так погружен в свои мысли, что даже не заметил этого. Он широко шагал, не отрывая глаз от невидимого горизонта. Каждый раз, завидев вдалеке солдат, они на всякий случай прятались в ближайшей подворотне, заодно пользуясь возможностью перевести дух.

Поздно ночью они добрались до бедного квартала на окраине, где находился дом Франсуа. Двухэтажное строение ничем не отличалось от тех, что ютились по соседству, и выглядело не слишком привлекательно.

Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить вдову, Франсуа вставил ключ в замок, два раза повернул его и слегка нажал. Старая дверь распахнулась почти бесшумно. Франсуа мягко подтолкнул Тинеллу внутрь и снова запер за собой замок на два оборота.

В гостиной царила непроглядная тьма. Франсуа зажег свечу, стоявшую возле двери. Уверенно двигаясь в полумраке, он взял Тинеллу за руку и повел на верхний этаж, следя, чтобы она ни обо что не споткнулась по дороге. Лестница поскрипывала под их ногами. Франсуа боялся разбудить вдову. Сдавая ему комнату, хозяйка дома непререкаемым тоном заявила, что не потерпит никаких гостей, особенно женщин. Еще с середины лестницы они услышали храп, доносящийся с другого конца коридора. Верный признак того, что вдова крепко спит. Франсуа знал, что теперь ее не разбудить и пушечным залпом. Открыв дверь в противоположном от комнаты вдовы конце коридора, он пропустил Тинеллу в свою бедную каморку. Он поселился в ней, как только приехал в Париж. Вдоль стены стояла узкая и неудобная кровать, рядом ночной столик, на нем кувшин с водой. Напротив, у окна — стол со стулом. Немногочисленные пожитки Франсуа были разбросаны по кровати, одежда висела на спинке стула. Комната выглядела более чем скромной, зато чистой. Вдова время от времени наводила здесь порядок. Как правило, она не заходила в комнату к жильцу, это условие входило в договор. Но этот красивый мальчик из далекой провинции пробуждал в ней материнские чувства, и она обращалась с ним почти как с родным сыном.

У вдовы было двое сыновей, оба солдаты. Один погиб еще в первой войне за веру, второй состоял на службе у гугенотов, и никто толком не знал, где он находится. Матери очень не нравилось, что он связался с этими еретиками. Ее утешало только то, что им руководили не религиозные убеждения, а соображения выгоды. Он был солдатом удачи и продавал свои услуги тому, кто больше предложит. Гугеноты платили лучше, и он недолго думая принял их сторону.

Так он и сказал своему другу, служившему в королевском дворце за ничтожную плату. Но тот, некто Жан Лагариг, счел это неубедительным доводом.

— Брось ты это, — посоветовал он приятелю. — Поверь мне, лучше быть на стороне короля. И Папа, и король Испании тоже против этих еретиков. Ты что, готов умереть за несколько жалких экю?

— Я вообще не собираюсь умирать, даже за целую кучу золота. Жизнь слишком ценный дар, чтобы ее отдавать кому бы то ни было. Я только недолго послужу у них, сколочу небольшое состояние и уйду в отставку. Эти деньги позволят мне долгое время спокойно жить и помогать матери. Но если ты не хочешь идти со мной, позволь выразить надежду, что мы не столкнемся на поле битвы. Какая жалость, если мне придется снести тебе голову.

Оба посмеялись над шуткой. Но молодого офицера удерживали в королевском дворце не деньги, а собственные убеждения и верность королю. Поэтому слова друга его оскорбили. Он осуждал своего приятеля не за то, что тот примкнул к противоположному лагерю из-за денег, а за то, что это лагерь отступников. Говорил же священник в прошлое воскресенье: только католическая вера истинная. А все, кто принимает протестантство, — еретики и должны быть наказаны по заслугам. Скоро настанет день страшного суда для всех, кто осмелился не повиноваться Святому отцу. Так что молодой офицер Жан Лагариг ничего не ответил. Он не видел смысла затевать богословскую ссору с тем, кого считал своим другом. Но хорошо запомнил его слова: «Какая жалость, если мне придется снести тебе голову». Жан не собирался этого допускать. Скорее уж он сам кое-кому ее снесет. И не ради жалких монет.

Оказавшись в безопасности в комнате Франсуа, Тинелла снова пригорюнилась, вспомнив, что ослушалась королеву.

Как же она позволила себе настолько увлечься этим юношей? Девушка осмотрелась. Ночная тьма подчеркивала убогую обстановку комнаты. Тинелле не удалось подавить в себе разочарование при виде такой бедности. Она едва сдержала слезы. Конечно, она не думала, что Франсуа живет во дворце, но такого не ожидала. Определенно, у этого парня нет ничего, кроме красивой внешности. Не сказать, чтобы Тинелла сама была богатой невестой, но, насколько она помнила, даже в раннем детстве ей не доводилось встречать подобной нищеты. Пусть она и простая служанка, зато ей повезло в каком-то смысле разделять судьбу своей госпожи. Пусть и служанкой, но она жила в самых красивых дворцах мира. С отроческого возраста она привыкла видеть вокруг сытых и хорошо одетых людей. Перед ее глазами сверкали и переливались редчайшие драгоценности. А об этой простой жизни она почти ничего не знала. Приемные родители напрочь стерлись из ее памяти, но, кто бы они ни были, жили они в достатке. Благодаря заботам королевы они ни в чем не нуждались.

Тинелле казалось, что ее мир перевернулся с ног на голову. Ей хотелось со всех ног бежать из этой нищей каморки, из этого нищего дома, из этого нищего квартала, чтобы как можно скорее укрыться в своем маленьком уютном мирке в Лувре, как будто все происшедшее было просто кошмарным сном. Она раскаивалась в том, что была недостаточно настойчива там, у ворот дворца. Надо было плакать, умолять, кричать. В конце концов кто-нибудь из знакомых пришел бы ей на помощь. А теперь она одна, в этом ужасном жилище, растерянная и безутешная. Тинелла сглотнула слезы. Они принесли бы ей облегчение, но она боялась обидеть Франсуа. Он может догадаться, что плачет она не от отчаяния и злости, не оттого, что ее не пустили в Лувр, а из-за того, что находится в этой отвратительной жалкой каморке.

Словно уловив ее тревогу, Франсуа привлек девушку к себе и принялся целовать. Постепенно Тинелла почувствовала себя лучше. Она нуждалась в утешении, и поцелуи Франсуа стали для нее сладостным бальзамом. Вскоре она устыдилась своего малодушия. И позволила Франсуа целовать и ласкать себя, не оказывая сопротивления, даже когда он начал раздевать ее. Хорошо, что он не зажег единственную свечу в комнате. Она ведь никогда еще не раздевалась перед мужчиной!

Тинелла отдалась на его милость. Когда она была полностью раздета, Франсуа взял ее на руки, осторожно уложил на кровать и опустился сверху, продолжая целовать и одновременно неторопливо раздеваясь. Сбросил камзол, потом рубашку. Тинелла внимательно следила за каждым его движением. Раздевшись до конца, он прижал ее к себе. Жар его мускулистого тела, казалось, проникал через ее кожу. Тела их слились, и Тинелла, сперва робко, а затем все увереннее, начала отвечать на ласки и поцелуи, осторожно скользя ладонями по его груди и могучим плечам, прижимаясь к нему с неожиданной силой. Потом он поймал ее руки и крепко сжал их вокруг своей шеи. Чувствуя, как он проникает в самую глубину ее тела, Тинелла сначала испытала легкую боль. Но когда Франсуа стал медленно и размеренно двигаться, девушку захлестнули волны удовольствия, заставляя ее терять остатки целомудренного стыда. Она более не владела собой, все поглотило растущее неистовство наслаждения, которым Франсуа управлял с удивительным искусством. Иногда он замирал, чтобы тут же продолжить вновь. Сначала потихоньку, потом все сильнее, старясь проникнуть в нее как можно глубже, отмеряя ей удовольствие по своему желанию. Тинелле хотелось, чтобы это длилось вечно. Она принадлежала ему душой и телом. Ее сомнения испарились как по волшебству, она забыла об убогой обстановке вокруг. Целиком отдавшись наслаждению, она кусала его шею и плечи, изо всех сил сжимая в объятиях сильное тело юноши. Наконец-то она поняла, что значит любовь.

Франсуа оказался необыкновенным любовником. Когда он наконец замер в последних содроганиях, она чуть не лишилась чувств. Они лежали рядом, в полном изнеможении, расслабленные и счастливые. Тинелла положила голову на влажное от пота плечо любовника, вдыхая его запах. Его пробивающаяся щетина царапала ей лоб, но она не замечала этого. Так хорошо ей еще никогда не было. Тинелле вдруг вспомнились дворцовые служанки, с сияющими глазами рассказывавшие о своих кавалерах. Она всегда слушала их свысока. И только теперь поняла. Каким лицемерием с ее стороны было осуждать их, считать легкомысленными и доступными. Она вела себя как сварливая старая дева. Но сегодня ночью она стала женщиной.

Почти сразу же Тинелла крепко заснула. День был перенасыщен впечатлениями. Только сегодня утром она случайно встретила Франсуа в лавке еврейского торговца. Кто бы мог подумать, что уже этой ночью они станут любовниками?

Проснувшись через несколько часов блаженного глубокого сна, девушка обнаружила, что лежит в постели одна. Франсуа исчез. Как долго она спала? Неизвестно. Часов у нее не было. За окном потихоньку светало. Первые лучи солнца пробивались в комнату сквозь щели в ставнях. Тинелла не помнила, чтобы они были закрыты. Наверное, это сделал Франсуа, когда встал. Она огляделась, все еще плохо соображая со сна, и заметила, что его одежды тоже нет. Значит, Франсуа оделся и вышел. Может быть, просто пошел на кухню попить или что-нибудь съесть. Тинелла немного подождала, но он не возвращался. Тогда она начала одеваться. А жаль. Если бы Франсуа сейчас вернулся, она бы охотно вновь предалась головокружительным играм минувшей ночи. Тинелла не могла сообразить, что ей делать. А если вместо Франсуа в комнату войдет хозяйка? Что ей сказать?

Приведя себя в порядок, Тинелла уселась на краешек кровати и стала ждать. Выходить в такую рань не стоило. Да и куда ей идти? До утра ее в Лувр не пустят. Да, собственно говоря, она даже не знает, где находится, поскольку не помнит, по какой улице они сюда пришли. И кстати: почему Франсуа ушел, оставив ее одну в незнакомом доме? Куда он мог отправиться? После того как они занимались любовью, что за срочные дела у него возникли среди ночи? Да еще такой ночи, как эта, когда выходящий из дому рискует жизнью. Не самое подходящее время для прогулок, когда на улицах полно вооруженных людей. Тинелле страшновато было находиться в такой час одной неизвестно где. Но эти мысли вскоре вытеснило беспокойство за Франсуа, которому может грозить опасность. В ушах ее снова зазвучали слова королевы: «Этой ночью не покидай моих покоев». Но что она может сделать сейчас, не будучи в состоянии даже о себе самой позаботиться? После того, как она это поняла, ей ничего не оставалось, как устроиться поудобнее на кровати. Положив голову на подушку, она сама не заметила, как снова заснула.

Офицер Жан Лагариг, находившийся в королевском дворце, был одновременно удивлен и обеспокоен, когда около десяти часов вечера какой-то слуга передал ему, что капитан гвардейцев его величества Нансей желает видеть его у себя как можно скорее. Ни разу еще за время службы во дворце его не вызывали к командиру так поздно и никогда приказание не передавали через простого лакея. Можно подумать, речь идет не о службе, а о личных делах. Жан подумал было, что совершил какое-нибудь нарушение, о котором по беспечности забыл. Например, недостаточно почтительно приветствовал кого-то из высокопоставленных придворных, а тот пожаловался капитану. Но потом Лагариг решил, что это глупости, не стали бы его вызывать в такой час ради обыкновенного выговора. Скорее уж капитан собирается попросить его о личном одолжении или дать секретное поручение.

Жан послушно направился к капитану. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что далеко не единственный среди офицеров, кого призвали в столь неурочное время. Возле приемной капитана гвардейцев уже толпилось немало его товарищей, и продолжали прибывать все новые офицеры: одни бегом, другие просто быстрым шагом. Некоторые выглядели заспанными, видимо, их только что разбудили. На лицах других читались явные признаки беспокойства. Надо полагать, все они думали об одном и том же: с чего это их внезапно вызвали на ночь глядя, словно на тайное собрание? Должно быть, случилось что-то серьезное или, по крайней мере, очень необычное. Они обменивались недоумевающими взглядами и насмешливыми замечаниями вполголоса. Каждому из них было велено явиться быстро и незаметно.

Долго ждать не пришлось. Капитан Нансей вышел почти сразу и попросил их проследовать в просторный зал, служивший ему приемной. Как правило, он вызывал подчиненных по одному к себе в кабинет. Но сегодня, очевидно, был особый случай. Капитан намеревался говорить со всеми одновременно, а его кабинет был для этого слишком мал.

— Господа, — начал он, как только все оказались в сборе, — я пригласил вас, чтобы передать вам приказ его величества короля.

В течение почти целого часа Нансей разъяснял, что именно надлежит делать каждому из офицеров. Он сообщил, что раскрыт заговор гугенотов, намеревавшихся убить его величества короля Карла IX. Описал и жесткие меры, которые следует принять для подавления заговора и сурового наказания всех виновных. Капитан подчеркнул слово «всех». Никто из них не должен избежать справедливого возмездия. По рукам пошла копия списка с именами обреченных, и хотя напротив каждого имени стояло имя палача, он уточнил:

— Приказ непременно должен быть исполнен в точности. Ни один из мятежников, посмевших покуситься на жизнь его величества, не должен остаться в живых и тем более сбежать. В случае необходимости без колебаний идите до конца. И да не дрогнет рука тех, на кого возложено исполнение королевской воли… Пусть заговорщики, замыслившие лишить жизни нашего возлюбленного короля, понесут самое страшное из наказаний!

Капитан Нансей умолчал о том, что получил приказ убивать только тех, чьи имена значились в списке, составленном королевой. Он самовольно распространил его на всех, кто так или иначе имел отношение к предполагаемому заговору.

— Если вы заметите какой бы то ни было признак мятежа, повторяю, любой признак мятежа, действуйте без промедления: убивайте всех. Во имя блага и спасения его величества и ради сохранения мира в его владениях. Пришел час кары господней, и вам отведена роль карающей десницы. Святая церковь будет благодарна вам за восстановление порядка в нашей многострадальной стране. Боже, храни короля!

— Боже, храни короля! — хором закричали гвардейцы в ответ.

Офицеру Жану Лагаригу было поручено прочесать один из южных кварталов на другом берегу Сены. Согласно полученным сведениям там скрывался кто-то из предводителей гугенотов. Неизвестно, в каком именно доме, но Жан Лагариг хорошо знал эти места, он часто бывал там с друзьями. Поэтому капитан Нансей нисколько не сомневался, что его подчиненному без особого труда удастся найти и захватить жертву, внезапно явившись среди ночи. Не важно, что имени обреченного не было во врученном ему списке. Грядущая ночь послужит еще и сведению старых счетов, слишком долго остававшихся неоплаченными. В конце концов, одним больше, одним меньше… Никто никогда не станет проверять, по прямому ли приказу короля казнен тот или иной гугенот. И поскольку его подчиненные не могли знать в точности, какие именно распоряжения поступили к нему сверху, капитан Нансей от себя добавил в список имена нескольких личных врагов.

Капитан обязал каждого офицера ввести в курс дела своих подчиненных. Для успешного исхода операции необходимо соблюдать строжайшую тайну, тогда можно рассчитывать на эффект неожиданности. Кроме того, все отряды должны выступить одновременно. Сигналом будут три удара колокола Дворца Правосудия. Чтобы не мешать городской страже, запрещено предпринимать что-либо раньше условленного сигнала. Несоблюдение предусмотренного порядка действий может привести к провалу всего дела.

Получив указания, офицеры разошлись по местам. Им еще предстояло много хлопот. Оповестить своих людей, распределить задачи, отдать последние распоряжения и, кроме того, проверить, всем ли выданы белые повязки, которые они должны будут носить на правой руке. Каждого надлежит в достатке снабдить оружием и боеприпасами. Ночь обещает быть долгой.

Наконец-то она одна. После долгого, полного событий и тревог дня королеву Екатерину одолела накопившаяся усталость. Она опустилась в свое любимое кресло в отдельной гостиной, окна которой выходили на набережную Сены. Королева была смертельно утомлена и в то же время взбудоражена. В любой другой день она вызвала бы камеристку, чтобы та помогла ей переодеться, и предалась глубокому, восстанавливающему силы сну. Но не сегодня. Этой ночью состоится ритуал очищения, о котором она так долго мечтала. Этой ночью ее враги будут уничтожены одним ударом, что позволит ей — по крайней мере, еще какое-то время — сохранять свое влияние на ход государственных дел. Ей так хотелось хотя бы подремать немного. Но это невозможно. Невозможно сегодня. Впереди у нее будет много других ночей для отдыха. А сейчас нужно только дождаться начала расправы. Оно назначено на три часа утра. У королевы оставалось всего несколько часов ожидания и множество незавершенных дел.

Екатерина вдруг ощутила потребность поговорить со своим любимым советником, господином Гонди. Ей необходимы были поддержка и совет, что делать дальше, чтобы как можно надежнее укрепить свою власть. В это время Гонди, скорее всего, дома. Королева срочно послала за ним.

Тот действительно находился у себя дома и сжигал в камине многочисленные карты и документы. Ввиду надвигающихся событий он счел за лучшее уничтожить компрометирующие бумаги: эти самые события вполне могли принять непредвиденный оборот. В лагере противника у него все еще оставался хороший друг, к которому можно будет обратиться за помощью в случае необходимости. Именно поэтому он вымолил исключение упомянутого друга из рокового списка, хотя найденный им незамысловатый предлог отнюдь не обманул хитрую и проницательную королеву. Но Екатерина предпочла с невозмутимым видом вычеркнуть из списка имя друга своего советника. Если Гонди об этом просит, значит, у него есть на то веские причины. Кто знает, вдруг этот счастливчик им еще пригодится.

Когда Гонди увидел в дверях королевских гвардейцев, у него мелькнула мысль, что они пришли арестовать его. По нынешним временам ожидать можно чего угодно. Он вздохнул с облегчением, только когда ему сообщили, что ее величество королева просит его немедленно прибыть в Лувр. Ему надлежит следовать за посланцами, карета ждет во дворе. Увидев карету с королевским гербом, Гонди окончательно успокоился. Верный признак того, что его везут не в тюрьму. Не такая он важная птица, чтобы оказывать ему такие почести, только чтобы бросить за решетку.

По прибытии в Лувр его тотчас провели через потайную дверь в личные апартаменты королевы. Таким образом, никто не прознает о его ночной встрече с государыней.

Королеву он застал читающей письма при свете нескольких десятков свечей, хотя еще не совсем стемнело. Гонди, хорошо зная Екатерину, подумал, что, вероятно, у нее испортилось зрение. Ей уже как-никак пятьдесят пять лет. Сейчас она выглядела более спокойной, чем утром. Когда потайная дверь захлопнулась у него за спиной, королева отодвинула в сторону поглощавшие ее внимание письма, подняла голову и одарила его приветливой улыбкой.

— У вас немало секретов, не так ли, господин Гонди? — насмешливо спросила она.

— Секретов? Боюсь, я не очень хорошо понял ваше величество, — ответил он, приготовившись оправдываться.

— Не разыгрывайте передо мной невинность, господин Гонди. Мне доложили, что вы жгли бумаги, когда прибыли мои посланцы, — продолжала королева, не переставая улыбаться. — Уж не думаете ли вы, что вас собираются арестовать? Должно быть, у вас нечиста совесть… или очень много врагов.

Гонди собрался было с мыслями, чтобы дать достойный ответ, но не успел ничего сказать, так как королева расхохоталась. Она явно была в хорошем настроении и изволила шутить.

— Я только приводил в порядок свои бумаги, ваше величество. — Гонди решил на всякий случай оставаться серьезным. — Если сегодня ночью гугеноты ворвутся в мой дом, они не должны найти ничего компрометирующего. Не столько ради меня, сколько ради спокойствия вашего величества, — добавил он галантно.

— Вижу, что вы, как всегда, осмотрительны, господин Гонди. Но этого недостаточно. Эти бумаги, как вы их называете, вам следовало сжечь гораздо раньше. Запомните, что лучше никогда не оставлять никаких следов. Самый незаметный след может оказаться смертельно опасным.

— Я учту это, ваше величество.

— Теперь перейдем к более важным делам, — продолжила королева. — Я позвала вас не для разговора о ваших сожженных бумагах. Нам нужно внести изменения в наши планы.

— Случилось нечто, о чем ваше величество желает сообщить мне? — обеспокоенно проговорил советник.

— Вот именно, господин Гонди. Произошло нечто весьма странное, и вам следует об этом знать.

Королева поднялась с кресла и подошла к окну. Ей нравилось смотреть на огни, зажигающиеся по вечерам в окнах домов и дворцов по берегам Сены.

— Два события требуют немедленного прояснения.

— Я весь внимание, ваше величество.

Гонди стало любопытно. Что такое могло заставить королеву призвать его сегодня ночью, в преддверии грандиозных перемен, до начала которых осталось всего несколько часов?

— Прежде всего, — начала королева, — среди нас есть предатель. Он принимал участие в нашем утреннем совете.

— Предатель среди нас?! — ошеломленно воскликнул Гонди. — Что заставило ваше величество предположить, что кто-то мог нас предать?

— Я не предполагаю, господин Гонди. Я знаю, — твердо сказала королева, глядя прямо в глаза собеседнику.

Екатерина рассказала ему, как несколько часов назад, когда она, в соответствии с уговором, должна была подтвердить свое согласие на осуществление их замысла, ожидающий во дворе капитан гвардейцев увидел у окна герцогиню Ангулем-скую, одетую в точности как королева и с книгой в руках. Как и было условлено на совете.

— А это не может оказаться совпадением, ваше величество? Случайным, хотя и очень подозрительным совпадением?

— Вы верите в совпадения, господин Гонди? — без тени насмешки спросила королева. — Я — нет.

— Изволите приказать арестовать и допросить герцогиню?

— Только этого нам не хватало! Об этом узнает весь Париж, раньше чем герцогиню выведут из дворца. Нет, господин Гонди, герцогиней мы займемся позже. Сейчас важно выяснить, кто из участников утреннего совета выдал нас и кому он предоставил такие подробные сведения.

— Я прикажу следить за каждым движением всех участников совета, ваше величество. Уверяю вас, он от меня не уйдет, — пообещал взбешенный Гонди. Он тоже не верил в совпадения. Особенно в подобных случаях.

Екатерина прошлась по комнате. В отблесках свечей глаза ее горели странным огнем. Гонди всегда восхищался этой женщиной, ее трудолюбием, умом, железной волей. Королева не переставала удивлять его. Бесспорно, она необыкновенная женщина, одаренная многогранными способностями. Он заметил, что королева не проявляет ни малейших признаков тревоги в ожидании предстоящей ночи. Но за маской пугающего спокойствия Гонди угадал радостное предвкушение, дьявольским огнем светящееся в ее глазах. Эта женщина наслаждается своей властью. И готова на что угодно, лишь бы не выпустить ее из рук. Это открытие ужаснуло советника. По его спине пробежали мурашки. Да, поистине, лучше всегда оставаться на стороне ее величества!

— Оставляю это дело на ваше усмотрение, дорогой Гонди, — решила королева, демонстрируя железное самообладание перед лицом измены, — но мне доложили еще кое о чем. Не знаю, связаны ли эти происшествия между собой.

— О чем идет речь, госпожа? Вы знаете, что можете полностью доверять мне.

Екатерина снова рассмеялась. Да, королева действительно в прекрасном расположении духа нынче вечером. Она вперила взгляд в лицо Гонди. Советник прочел в нем безмолвное предупреждение: «Не вздумайте предать меня. Только попробуйте, и я прикажу выколоть вам глаза и четвертовать вас живьем».

— Известно ли вам, господин Гонди, что протестантская знать отозвала своих слуг с дворцовой кухни? Во всем Лувре не осталось ни одного слуги гугенотов. Вам это о чем-нибудь говорит?

— Не знаю, что и сказать, ваше величество. Весьма странно, конечно.

Гонди в который раз поразился усердию шпионов королевы. Эта женщина знала обо всем, что происходит в каждом уголке ее страны. Включая собственную кухню.

Этим вечером господин Гонди получил ряд распоряжений. Екатерина приказала начинать действия против гугенотов на полтора часа раньше, чем предполагалось. Даже если протестанты о чем-то прознали, еще есть шанс застать их врасплох, ускорив нападение. Начальник королевской охраны уже не должен был ждать удара колокола Дворца Правосудия в три часа утра. Он начнет действовать, как только на колокольне Сен-Жермен л'Оксерруа пробьет половину второго.

Сегодня Екатерина приказала подать себе скромный ужин. Любительница изысканного и обильного стола, она предпочла на сей раз легкую еду, поскольку ночь обещала быть очень и очень долгой.

После ужина королева удалилась в опочивальню, чтобы немного отдохнуть. Однако возбуждение и тревога не давали ей заснуть, как она ни старалась. А ведь потом придется бодрствовать в течение многих часов, готовясь к любым неожиданностям, которые могут потребовать ее немедленного вмешательства.

Следовательно, необходимо отдохнуть и набраться сил. Удалившись к себе, королева сразу же послала за своей камеристкой. Но, к ее удивлению, Тинеллы на месте не оказалось. Екатерина распорядилась искать ее повсюду. Но Тинеллы и след простыл. Она без разрешения ушла из Лувра. Королева опечалилась. Девочка никогда не вела себя подобным образом. Никогда. Скорее можно предположить, что с ней что-то случилось. Тинелла не пренебрегала своими обязанностями, даже когда бывала нездорова. Несмотря на жар и слабость, она ни за что не хотела покинуть госпожу, настолько была ей предана. И только строгий приказ королевы заставлял ее лечь в постель и принять лекарство. В таких случаях Екатерина бывала неумолима. Она не желала видеть девушку в своих покоях, пока та полностью не выздоровеет. Поэтому ее неожиданное отсутствие привело королеву в недоумение. Кроме того, разве она не приказала ей именно сегодня не покидать ее покоев ни под каким предлогом? Как она посмела ослушаться?

Королева тайно вызвала к себе начальника своей охраны графа Антуана де Салу и поручила ему во что бы то ни стало найти Тинеллу. Искать как в Лувре, так и за его стенами. Екатерина боялась, что Тинелла опрометчиво покинула дворец и теперь подвергается опасности. Самая что ни на есть неподходящая ночь для прогулок. Но зачем было девушке выходить именно сегодня? Екатерина не на шутку встревожилась. Тинелла была ей очень дорога. Невыносимо думать, что с ней может что-то случиться. В течение ночи королева то и дело посылала за графом де Салу, чтобы узнать, нет ли новостей. Их не было. Тинелла исчезла бесследно. Вряд ли она в Лувре. Ее бы уже давно отыскали. Должно быть, она все-таки зачем-то отправилась в город. В десять часов ворота дворца запираются на всю ночь. Если Тинелла ушла, то вернуться до утра она не сможет.

Граф де Салу счел, что девушку следует искать в городе. Но Париж слишком велик. Куда могла отправиться юная камеристка королевы? Вся ее жизнь проходила внутри дворца, она мало кого знала за его пределами. Не исключено, конечно, что, устав от жары и духоты, она пошла прогуляться по берегу Сены, подышать свежим воздухом, и потеряла счет времени. Не исключено, но маловероятно. Ночью там небезопасно, и девушка должна знать об этом. Но на всякий случай капитан приказал искать ее и на набережной. Разумеется, безрезультатно.

Видя растущее беспокойство государыни, граф де Салу распространил поиски на места, о которых поначалу никто не подумал: церкви и монастыри. Тинелле кто-нибудь мог назначить там встречу. Раз королева так тревожится, то можно рассчитывать, что она щедро наградит его, если он отыщет пропавшую камеристку. Но Антуан де Салу не слишком надеялся на успех поисков. Он был уже немолод и обладал солидным жизненным опытом. А потому знал, что если девушка исчезает при загадочных обстоятельствах, в этом наверняка замешан мужчина. Молодые барышни легко влюбляются и частенько нежданно-негаданно сбегают со своими возлюбленными. Хотя он сомневался, что с Тинеллой дело обстояло таким образом. Она не производила впечатления легкомысленной и безответственной девицы, способной на необдуманный шаг. Однако кто может угадать, что происходит в голове у этих юных созданий? Тинеллу он, правда, знал хорошо. Она начала служить королеве много лет назад, гораздо раньше, чем он стал начальником охраны ее величества. Он никогда не терял ее из виду, наблюдал, как она растет. Правда, издалека, ни разу не выдав своей заинтересованности в судьбе малышки.

Ее мать он тоже знал. Очень близко. Не то чтобы между ними была любовь. Только несколько мимолетных встреч в долгие и душные летние ночи, когда время словно останавливается. Такие ночи располагают к свиданиям. Тинелла-стар-шая, от которой девочка унаследовала прозвище, искала его общества. Молодой Антуан де Салу быстро заметил, что эта итальяночка к нему неравнодушна. На лицо она была почти дурнушка, зато изгибы ее тела будоражили воображение. К тому же в ее взгляде светился ум, и поговаривали, что она очень близка к королеве Екатерине. Его товарищи-гвардейцы тоже заметили интерес камеристки к пригожему и атлетически сложенному Антуану и, смеясь, предупреждали его: «Сюда идет итальянка в поисках французского клинка». Тинелла-старшая действительно иногда появлялась в караульном помещении. Она всегда приносила с собой бутылку вина, сласти или фрукты и, краснея, вручала гостинец Антуану. Таким образом она пыталась покорить его сердце. Антуан де Салу позволял за собой ухаживать. Терять ему было нечего, выгода же представлялась очевидной. Особого влечения он к ней не испытывал. Но безделье, скука и жаркие ночи сделали свое дело, и их свидание состоялось. Слабость плоти довершила остальное. Несколько месяцев спустя молодой офицер заметил, что девушка в положении. Он так и не узнал, было ли это следствием их краткой и мимолетной связи или же камеристка королевы поддерживала более серьезные и продолжительные отношения с кем-то еще. Никто ничего толком не мог сказать ни о ней самой, ни о тех, с кем она общается. К тому же у Антуана ни разу не было возможности поговорить с ней. А камеристка хранила молчание и не заговаривала с ним о своем положении. Потом произошла трагедия. Тинелла, как часто случалось в те времена, умерла родами, оставив сиротой новорожденную малышку.

Антуан целыми днями не находил себе места от беспокойства. Это крошечное создание — его дочь? Если да, то почему ее мать ничего не сказала ему? В ее распоряжении было целых девять месяцев. Антуан де Салу тогда не слишком интересовался своим возможным отцовством, считая молчание камеристки красноречивым ответом на этот вопрос. С чего бы ей молчать, если виновник — он? Только после известия о смерти бедняжки он всерьез задумался над этим. К кому обратиться по столь деликатному поводу? Кто мог знать об их связи, если сам Антуан скрывал ее от своих товарищей? Он не знал, откровенничала ли Тинелла с кем-нибудь, были ли у нее друзья или близкие родственники. Бедная девушка унесла свою тайну в могилу, оставив Антуана всю жизнь мучиться неразрешенным вопросом.

Для очистки совести он однажды воспользовался возможностью поболтать с одной из камеристок королевы и попытался выспросить у нее, не известно ли ей что-нибудь об отце малышки.

— Нет, — ответила девушка, — мы ничего не знаем. Тинелла никогда ни с кем из нас не говорила по душам.

— Но у тебя есть какие-нибудь предположения? — настаивал Антуан, тщетно пытаясь избавиться от своих сомнений.

— Ни единого, — твердо заявила девушка. — Мы даже не знали, что у Тинеллы был возлюбленный. Она была такая скрытная, никогда ничего не рассказывала. Ревностно оберегала свои секреты. И доверяла только одному человеку — королеве. Но мы не думаем, чтобы ее величество что-то знала, иначе она давно призвала бы виновника к ответу. Хотя бы для того, чтобы у этого несчастного создания был отец.

Антуан де Салу пришел в ужас и прекратил расспросы, чтобы не возбуждать подозрений. Если ее величеству известно о сердечных делах камеристки, то пусть уж все остается как есть. Но с тех пор он следил за каждым шагом малышки. Он радовался, видя, что королева неустанно заботится о ее воспитании и взяла девочку к себе, как только та подросла. И хотя сам ничего не мог для нее сделать, но с гордостью следил за успехами своей «подопечной», как он про себя называл дочь Тинеллы.

Случайно встречаясь с ней, он всякий раз пытался уловить в ее внешности, в овале лица, форме носа и полных губ что-нибудь, чем-то напоминающее его собственные черты. Что-нибудь, что позволило бы ему избавиться от разъедающих душу сомнений. Но ничего особенного он не видел. Если Екатерина — так окрестили девочку по воле королевы — и была его дочерью, то от отца она ничего не унаследовала. Она была похожа на мать, только гораздо красивее и изящнее. И лишь одна деталь не давала сомнениям развеяться полностью. В то время как у ее матери волосы были иссиня-черные, Тинелла была русая. Темно-русая, в точности как капитан Салу.

Ее таинственное исчезновение встревожило не только королеву. Он сам беспокоился не меньше. Поэтому, кто бы там ни был ее отцом, он рьяно взялся за ее поиски. Но пока что они не увенчались успехом. Тинелла как сквозь землю провалилась.

Екатерина собрала в своем кабинете самых близких сподвижников, тех самых, что участвовали утром в совете. Отсутствовал лишь один — тот, кто был сегодня арестован по обвинению в государственной измене и кого как раз в это время пытали в королевской тюрьме. На душе у королевы было неспокойно. Успел ли предатель сообщить ее врагам какие-либо подробности, которые помогут им избежать кары? Скоро она узнает об этом. Екатерина потребовала немедленного доклада, как только будет получено признание, причем полное и искреннее, а не состряпанное наспех чересчур ретивыми тюремщиками, как это обычно бывает. Зная, что ртменить уже ничего невозможно, королева все же не хотела лишний раз рисковать. Залогом спасения ее плана станет перенесение начала действий на полтора часа вперед. Противник, пусть и осведомленный о ее намерениях, не ждет столь внезапного удара. В этом преимущество единоличной власти. Ей не нужно спрашивать ничьего одобрения, даже своего сына, короля. Она сама принимает решения. Екатерина надеялась, что все пройдет согласно предусмотренному плану. Слишком многое поставлено на карту. Поэтому она созвала своих верных соратников, считая, что разумнее держать их под рукой.

К тому же ей не давала покоя недавняя измена. Гнев Екатерины еще не остыл. Никому нельзя верить. Если в ряды ее сподвижников затесался еще один предатель, его легче будет выявить, коль скоро все они будут у нее на виду.

Как только советники прибыли во дворец, их провели в кабинет королевы. Она встретила их стоя, прямая и несгибаемая. На ней был ее обычный вдовий наряд, ничем не отличающийся от тех, что она носила в течение тридцати лет после того, как муж погиб на турнире. Из украшений — только любимое жемчужное ожерелье. Сегодня ночью она надела самое красивое, из жемчужин необыкновенной величины и чистоты. Подарок дяди, папы Климента VII, в день ее венчания. Екатерина верила, что оно приносит удачу. А этой ночью она понадобится.

Лицо королевы было сурово и непроницаемо. Напряженная до предела, она умело скрывала это. Непревзойденная мастерица по части притворства, она прилагала нечеловеческие усилия, чтобы подавить в себе злость и отчаяние перед лицом предательства, с которым ей никак не удавалось смириться, и тревогу за исход дела. Королеву одолевали сомнения. Правильно ли она поступила, согласившись на такую резню? Правильно ли она оценила степень риска и последствия? Она хотела, чтобы советники подтвердили, что ею найден наилучший выход из положения. Ну а если что-то пойдет не так, она сможет обрушить на них свой гнев. Поэтому-то она и пожелала, чтобы они были рядом. Заметив их малейшее колебание, она откажется от плана. По крайней мере, иллюзия, что она может это сделать, действовала на нее успокаивающе.

По такому особенному случаю королева приказала удвоить число канделябров, и в кабинете было светло как днем. Обыкновенно, занимаясь делами по вечерам, она довольствовалась несколькими свечами. В полутьме ей было уютно, и ничто не мешало сосредоточиться на документах, которые то и дело подносили секретари. Но сегодня все иначе. Екатерина хотела ясно видеть лица своих советников, чтобы вовремя заметить на них страх или неуверенность. Она давно изучила эти на первый взгляд бесстрастные лица и, словно в открытой книге, прочитывала все их намерения. В том числе и намерение предать ее.

Когда советники вошли в кабинет и отвесили церемонные поклоны с расстояния трех шагов, королева позволила им приблизиться и рассеянно протянула каждому руку для поцелуя. Не проронив ни слова, она приветствовала их всех коротким кивком. Советники выстроились вокруг большого стола, за которым они обычно заседали, в ожидании, пока королева займет свое место и подаст знак к началу совещания. Екатерину переполнял гнев. Он сжигал ее изнутри, грозя вырваться наружу. Как посмел этот подлец предать ее? Не похоже было, что среди тех, кто только что целовал ей руку, скрывается еще один предатель. Но если он есть, она очень скоро его обнаружит. И кто бы он ни был, его ждет страшная кара. Наказание будет примерным, чтобы остальные хорошенько поняли, что им грозит в случае измены.

Пока они подходили, чтобы поцеловать ей руку, королева пронзила взглядом каждого. Нужно, чтобы все они чувствовали себя виноватыми, пусть и без всяких на то причин. Впрочем, кто из них без греха? Екатерина прекрасно знала, что каждый советник пользуется своим положением, чтобы обогатиться за ее спиной. Но ее волновало не это. Порок корыстолюбия настолько укоренился при дворе, что волей-неволей приходилось терпеть его. Чего она не могла вынести, так это предательства. Смириться с жаждой наживы она еще могла, раз уж никак нельзя избежать этого. Но измена — нет, это недопустимо. До прибытия советников она вызвала начальника охраны и распорядилась: никто из участников совещания не сможет выйти из кабинета без ее позволения. Если кто-то ослушается этого приказа, он должен быть немедленно арестован.

Ее окружали все те же люди, что и утром. Отсутствовал только ее верный Гонди. Екатерина ждала его стоя, не двигаясь с места. В нем-то она не сомневалась. Гонди удалось более или менее победить ее природную недоверчивость, доказав свою исключительную преданность. Однако этого Екатерине было мало. Ей необходима была твердая, абсолютная уверенность в преданности всех, кто ей служит. И Гонди, по крайней мере, был достаточно умен, чтобы понимать это. Как она могла кому-то доверять, если все долгие годы, проведенные во Франции, она только и делала, что разоблачала интриги и заговоры против себя? И пока была герцогиней Орлеанской (супругой второго сына французского короля), и когда стала супругой дофина, а потом и королевой… Многие отворачивались от нее, как только замечали, что ее дружба не сулит им никакой выгоды. Екатерина слишком хорошо изучила человеческие слабости, чтобы доверять людям. Незабываемый урок преподал ей папский двор: доверять хорошо, но не доверять намного лучше.

В ожидании Гонди, по своему обыкновению запаздывающего, все хранили напряженное молчание, которое прерывалось только безудержными приступами кашля, ни с того ни с сего одолевшего хранителя королевской печати Бирага. Он краснел и искоса поглядывал на королеву, словно извиняясь. Та в ответ только смерила его испытующим взглядом. Отчего это у хранителя печати начались приступы кашля? Не от нервов ли это? Екатерине повсюду чудились заговоры и измены. Бираг, заметив, что королева на него смотрит, опустил глаза и прижал ко рту платок, безуспешно пытаясь сдержать кашель. Ему казалось, что он уменьшается в размерах и, того и гляди, исчезнет под колдовским взглядом Екатерины.

Атмосфера была столь напряженной, что даже самой королеве сделалось не по себе. Стараясь умерить нетерпение, дабы не уронить королевского достоинства, она то и дело принималась твердым шагом мерить комнату. Нужно было сохранять спокойствие любой ценой, и она его сохраняла. Как всегда в критические моменты, Екатерина демонстрировала невероятное самообладание. Ее лицо оставалось невозмутимым. Королева Франции не может, не желает и не должна выказывать ни малейшего признака слабости ни под каким видом, особенно в присутствии своих ближайших сподвижников. Чтобы добиться слепого повиновения, чтобы ее приказы никогда не обсуждались и выполнялись со скрупулезной точностью, один ее вид должен внушать трепет. Иначе, уловив хотя бы тень неуверенности, враги не преминут первыми нанести удар. Это было одно из основных правил Екатерины Медичи, и оно еще ни разу не подводило.

Королеву все больше беспокоило опоздание Гонди, она постепенно теряла терпение и уже готова была послать гвардейцев на его поиски. Чтобы отвлечься, она сосредоточила взгляд на своем запястье, проверяя, не дрожит ли лист бумаги, который она держит в руке. Время от времени она задумчиво пробегала его глазами. Тот самый роковой список, врученный ею советникам не далее как сегодня утром. Список с именами тех, кому предстоит умереть этой страшной ночью ради спасения королевства… ради ее спасения.

Наконец в дверях возник Гонди — потный, запыхавшийся после бесконечных коридоров Лувра, по которым ему пришлось бежать, чтобы успеть вовремя. Нет, такие расстояния не для человека его возраста.

— Вы заставили меня ждать, господин Гонди, — упрекнула его королева притворно шутливым тоном, стараясь немного разрядить обстановку.

Появление любимого советника несколько успокоило Екатерину. До последнего момента она в глубине души опасалась, что он тоже предал ее и бежал. Теперь вновь обретенная уверенность в преданности фаворита вернула ей доброе расположение духа, и она решила, что не стоит сердиться на человека, которого она несколько раз за этот день вызывала в Лувр. Советники поразились внезапной смене настроения королевы. Ее упрек звучал скорее как дружеское поддразнивание.

Гонди невнятно пробормотал извинения. Ему не хватало дыхания. Неуклюже поклонившись королеве, он пренебрег прочими церемониями, забыв даже поцеловать ей руку, и направился к своему обычному месту, справа от кресла королевы. Екатерина, оставшись стоять с протянутой для поцелуя рукой, только закатила глаза и слегка покачала головой. Это был признак высочайшего благоволения по отношению к любимому советнику. Наконец, королева уселась в свое кресло во главе стола. Все последовали ее примеру. Можно было открывать совещание.

— Господа… — начала Екатерина Медичи.

Но слово повисло в воздухе, в то время как королева взяла лежащее перед ней гусиное перо, спокойно опустила его в чернильницу и неожиданно вычеркнула какое-то имя из списка.

Советники молча вытягивали шеи, пытаясь разглядеть имя счастливчика, который и не ведал о том, что ему только что была дарована жизнь. Королева, устремив взгляд куда-то вдаль, задумалась. Затем так же медленно снова взяла перо и вывела то же самое имя — надежда на спасение оказалась мимолетной.

— Господа, — продолжила Екатерина, — я собрала вас здесь, желая обеспечить вашу безопасность ввиду надвигающихся событий, в которых примут участие наши войска.

Советники переглянулись, удивленные язвительным тоном королевы. Если она и собрала их сегодня, то уж явно не для того, чтобы защитить от мести врагов.

— Господин Гонди, — обратилась королева к любимому советнику, намеренно избегая взгляда остальных, — оставляя в стороне то, что вы заставляете ждать свою королеву и вечно опаздываете на совет, способны ли вы дать мне ясный и четкий ответ на вопрос: мы совершенно уверены в успехе нашего предприятия? Хорошо ли вы взвесили все последствия того, что произойдет этой ночью?

Гонди поудобнее устроился в своем кресле, придвинувшись ближе к столу. Прямота и резкость вопроса неприятно поразили его. Уж не собирается ли старая лиса взвалить на его плечи всю ответственность за свою затею?

— Честно говоря, ваше величество, — удивленно проговорил он, — я боюсь, что не до конца понял ваш вопрос. Если ваше величество имеет в виду ответный удар гугенотов, то должен сказать вам, что он, скорее всего, последует, хотя и не сразу. Полагаю, они начнут мстить, как только придут в себя и выберут новых предводителей. — Гонди говорил, тяжело отдуваясь: он все еще не восстановил дыхание после беготни по дворцовым коридорам. — Но если ваше величество заботит, как посмотрят на это иностранные державы, — продолжил он, — то не думаю, что союзники Франции обратят внимание на казнь нескольких гугенотов, врагов короны. А уж его католическое величество ваш зять просто придет в восторг. Не говоря уже о полном одобрении его святейшества.

Екатерина снова пробежала глазами лежащий перед ней список. Он не давал ей покоя. Действительно ли необходимо убивать всех этих людей? Ее снова одолела нерешительность. Королева чувствовала на своих плечах непосильное бремя ответственности и опасалась, что предпочла большее зло меньшему. Ее красивый низкий голос прервал воцарившуюся тишину:

— Господин Гонди! Спрашиваю вас в последний раз. Мы действительно уверены в успехе нашего дела?

Советники обменялись между собой озадаченными взглядами, но не решились вмешаться и прервать странный разговор королевы с ее главным советником. Их лица выражали недоумение.

— Но почему ваше величество спрашивает об этом? — после некоторого размышления отозвался Гонди. — Быть может, в вашем вопросе содержится двойной смысл? Или вы считаете, что существует другой способ обеспечить безопасность короля?

— Именно это мне и хотелось бы знать, — сказала королева. И, обведя взглядом присутствующих, добавила: — К вам этот вопрос тоже относится, господа. Можете ли вы заверить меня в том, что нет другого пути к спасению королевства и короля?

Весь вечер 23 августа королеву терзали сомнения. Какой путь избрать: подтвердить смертный приговор предводителям гугенотов или отменить его, пока не поздно? Чувство справедливости заставляло ее колебаться. Действительно ли расправа с главарями гугенотов спасет королевство Французское от новой религиозной войны? Если бы она согласилась на предложение адмирала Колиньи послать помощь в Нидерланды, ее зять, король Испании, вне всяких сомнений, начал бы жестоко мстить. Франция не в состоянии снова воевать. Лучше десяток мертвецов, пусть даже несколько десятков, но не война, которая унесет неизмеримо больше жизней. Выбирать надо наименьшее из зол. К тому же это позволит спасти короля. Всеми возможными средствами, военными и финансовыми, необходимо оградить трон Карла IX от алчущих претендентов. Помимо двух законных наследников, ее сыновей, был еще их кузен протестант Генрих Бурбон, король Наваррский, давно мечтающий о королевской мантии, и другой кузен, ярый католик герцог Генрих Гиз.

После долгих обсуждений, около половины первого ночи рокового 24 августа — дня святого Варфоломея, Екатерина дала себя уговорить. Поздно терзаться угрызениями совести. Все пойдет, как задумано. Некоторые советники настаивали, чтобы в список был включен ее зять, король Наварры, которого они считали врагом номер один, но в этом вопросе Екатерина оставалась непреклонной. Запятнать руки кровью родственника она не желала. Кроме того, это было бы непростительной политической ошибкой. Смерть Генриха Бурбона приблизила бы к трону ненавистных Гизов. Об этом королева даже слышать не хотела. Пока она жива, Гизы ни под каким видом не овладеют короной. Король Наварры не должен погибнуть. Он будет ее последней опорой в борьбе с Гизами. Пусть остается запертым в своих покоях, под стражей.

Они в последний раз выверили все детали плана. С десяти часов вечера ворота Лувра заперты, как и все ворота города. Солдаты под командованием Ле Шарона уже заняли все мосты и переправы, а люди Марселя овладели судами, чтобы не дать мятежникам переплыть реку. Гугенотам не оставлено ни одной лазейки. На стол королеве ложились донесения со всех концов столицы. Все площади под наблюдением. Отель-де-Виль, парижская ратуша, под защитой пушек. Людям приказано взять факелы и надеть белые повязки на правую руку, чтобы отличаться от преследуемых. В темноте так будет проще узнать своих и избежать лишних жертв.

Королева в последний раз перечитала список. Он содержал около пятидесяти имен. Роль палачей предназначалась в основном приспешникам герцога Гиза и нескольким офицерам королевской гвардии. Екатерина боялась, что подавление заговора, в существование которого сама она верила меньше всех, примет какой-либо неожиданный оборот. Но больше всего ее пугало укрепление влияния герцога Гиза в том случае, если все пройдет по плану. Хотя на этот раз без его помощи не обойтись, предоставлять ему слишком много власти ей не хотелось. В случае же провала вина, разумеется, падет на королеву-мать, поскольку именно она задумала уничтожить протестантских вождей. Екатерина была слишком умна, слишком хитра, чтобы не понимать этого. В стране ее не любили. За все годы правления ей не удалось завоевать расположение народа, который не мог оценить ее государственный ум, ее упорство в борьбе за сохранение целостности королевства. К счастью, на этот раз она заручилась поддержкой короля. Это Карл IX потребовал кровопролития. Это он — король. Это он повелел наказать всех, кто злоумышляет против него. Однако сей слабый довод не мог успокоить нечистую совесть королевы.

Несомненно, жертв будет гораздо больше пятидесяти указанных в списке. К ним прибавятся и их верные слуги, их близкие друзья, которые придут на помощь, их личная охрана. В целом это составит не менее ста пятидесяти, а то и двухсот человек. Эта цифра заставила королеву снова задуматься. Как быть? Слишком много трупов. Рука Екатерины дрогнула. Будь у нее такая возможность, она с удовольствием отказалась бы от этой безумной затеи.

После полуночи во дворе Лувра внезапно послышался выстрел. Все в ужасе переглянулись. Выстрел застал их врасплох, хотя кое-кто из советников по привычке сохранял невозмутимый вид. Без четверти час, слишком рано. Они все еще думали, что расправа с гугенотами начнется в три часа, после последнего удара колокола во Дворце Правосудия. Только королева и Гонди знали, что все перенесено на половину второго. Но и до этого времени еще оставался почти час. Немыслимая дерзость! Кто посмел стрелять во дворе Лувра, под окнами у самой королевы-матери?

— В чем дело? — нервно спросила королева. — Господин Тур-куан, немедленно пошлите кого-нибудь узнать, что случилось.

Старый советник вышел из кабинета и заявил преградившим ему путь гвардейцам: «Приказ королевы! Кто-то стрелял во дворе. Пойдите посмотрите, в чем там дело, и сразу же доложите мне». Затем он вернулся на свое место. Екатерина была начеку. Она проследила за тем, сколько времени понадобилось Туркуану, чтобы отдать нужные распоряжения. Если бы он задержался, то дал бы ей повод к подозрениям. Несколько успокоившись, королева призвала всех к порядку:

— Господа, не стоит тревожиться из-за ночного выстрела. Никто из вас не должен терять присутствия духа. Продолжим. У нас еще много дел.

Ни Екатерина, ни ее советники не знали, что кровопролитие уже началось. Высочайшие распоряжения не помогли, и измученные нетерпением и напряжением заговорщики приступили к делу гораздо раньше назначенного времени. Выстрел под окном королевы был следствием случайной потасовки.

Один из гвардейцев, охранявших вход в Лувр, преградил путь дворянину-протестанту, пытавшемуся покинуть дворец, несмотря на запрет. От слов быстро перешли к рукоприкладству. Распаленный дракой охранник потерял терпение. Вытащив пистолет, он выстрелил своему обидчику прямо в лоб.

— Сдохни, чертов гугенот! Все равно ты был обречен.

Прогремевший в ночной тишине выстрел разбудил гугенотов, гостивших во дворце. Некоторые из них, не ведая о том, что их имена внесены в зловещий список королевы, увидели из окон своего товарища, лежащего посреди двора в луже крови, схватили оружие и бросились вниз по лестницам. Капитан королевских гвардейцев Нансей понял, что медлить дольше невозможно, и отдал приказ настичь и убить всех. Началась резня.

Всех, кто попадал в поле зрения охраны, беспощадно истребляли. Группу молодых дворян-гугенотов, совместно отбивавшихся от королевских гвардейцев, окружили в Большом дворе. Лучники оттеснили их в сторону швейцарских алебардщиков, а те нанесли им смертельные удары. Та же участь постигла пытавшихся бежать другим путем. Гвардейские караулы, несшие службу внутри дворца, уже не заботились о сохранении тишины. Выхватив клинки, они устремились к апартаментам гостей. Многие протестанты, еще не осознав происходящего и решив, что гвардейцы пришли защитить их, бросались навстречу своей смерти. Одни были хладнокровно задушены или обезглавлены в своих постелях; другие успевали вскочить и пытались защищаться, но безуспешно — их было слишком мало. Третьи раздетыми бежали от гвардейцев по переходам дворца. Их настигали и убивали на месте. Одному из них, Лерану, чудом удалось увернуться. В отчаянии он с разбегу ворвался в первую попавшуюся дверь. Это оказались покои королевы Марго — Маргариты Валуа, юной супруги Генриха Наваррского. Раненный, истекающий кровью, Леран кинулся к кровати и в исступленной попытке спасти свою жизнь обхватил руками дочь Екатерины Медичи. Маргарита в ужасе проснулась и, увидев на себе кровь неожиданного ночного гостя, пронзительно завизжала. Преследовавшие Лерана гвардейцы, привлеченные ее криками, вломились к ней с обнаженными шпагами. Умная Маргарита тотчас все поняла, овладела собой и прогнала солдат:

— Вон отсюда! Убирайтесь из моих покоев! Это приказ!

Солдаты повиновались. Господин Леран избежал смерти, казавшейся неминуемой. Фрейлины Маргариты перевязали его раны. Сама она, беспокоясь о судьбе мужа, быстро оделась и направилась было к королю, но гвардейцы остановили ее, вернули в покои и заперли дверь снаружи на замок.

Некоторые гугеноты, осознав невозможность побега, вылезали на крышу. Их догоняли и сбрасывали вниз. Тела с оглушительным стуком падали на камни.

— Еще одним меньше! — смеясь, выкрикивали опьяненные кровью солдаты. — Еще одним меньше!

Это была настоящая бойня.

Генрих Наваррский внезапно проснулся. Вскочил, быстро оделся. Накануне единоверцы предупредили его, что вокруг Лувра ведутся какие-то непонятные приготовления. Встревоженный, он решил просить аудиенции у короля и добиться объяснений. Но Карл IX не принял его, сославшись на головную боль. Встреча была перенесена на воскресенье 24 августа. Генрих вознамерился пойти выяснить, что происходит, но, к своему величайшему удивлению, наткнулся на многочисленную охрану, которая заставила его вернуться. Он не мог выйти из своих покоев. Значит, подозрения его друзей были не напрасны. Король Наваррский улавливал отголоски разворачивающейся трагедии, но ничего не мог предпринять для спасения своих единоверцев. Он пленник, беспомощный пленник. Хотя ему повезло. Брак с сестрой короля сохранил ему жизнь.

Протестантов, находившихся в Лувре, одного за другим настигала жестокая смерть. Самые кровавые сцены разыгрались в северном крыле, где располагались апартаменты большинства гостей. Те, кто не был удушен или зарублен во сне, в панике метались по дворцу в безуспешных попытках пробиться наружу, подгоняемые предсмертными воплями товарищей и разрывающими ночную тишину выстрелами. Но все было подготовлено на совесть, и им некуда было деться. Гвардейцы капитана Нансея отрезали все пути к бегству.

Несколько человек, отчаянно цепляясь за жизнь, укрылись в королевской библиотеке, преследуемые по пятам угрожающим лязгом клинков. Закрыв тяжелую двустворчатую дверь, они стали придвигать к ней мебель: шкафы, кресла, скамьи. С другой стороны в нее ломились преследователи, крича как одержимые. Несчастные понимали, что дверь долго не выдержит и что бежать им дальше некуда. Им осталось только смириться с судьбой и сражаться до конца, дорого продавая свою жизнь.

Почти все они были полуодеты, некоторые в ночных сорочках. Они едва успели выскочить из постелей и, схватив шпагу или пистолет, попытаться в исступлении отчаяния пробить себе дорогу к спасению сквозь толпу врагов. Обманчивое ощущение миновавшей опасности длилось недолго. Дверь рухнула с оглушительным грохотом, и, потрясая оружием, ворвались солдаты. Одни протестанты были изрублены на месте, другие выпрыгнули в окно, выходящее на набережную Сены. Мало кто выжил, упав на мостовую. Те, кто не раскроил себе череп при падении, переломали руки и ноги, не говоря уже о других болезненных повреждениях. Их тут же с кровожадной радостью добили поджидавшие внизу солдаты.

За пределами Лувра положение было еще хуже. Герцог Гиз в сопровождении своего брата герцога д'Омаля и охраны появился перед домом адмирала Колиньи на улице Бетизи. Не более часа назад осведомитель из окружения адмирала доложил ему о предательстве его секретаря Дюрандо. Герцог передал секретаря в руки своих головорезов. Его искалеченный и обезображенный труп навсегда исчез в водах Сены.

Как только открылась дверь дома Колиньи, люди герцога оказались внутри. Сам он остался ждать на улице. Адмирала вытащили из постели и прикончили на месте. Тело его выбросили из окна к ногам герцога. Того уже признала толпа любопытных, собравшихся вокруг дома. Генрих Гиз отдал труп на растерзание черни. Парижане выместили давно сдерживаемую ненависть к протестантам на мертвом адмирале, который был сначала обезглавлен, затем оскоплен. Его изувеченные останки еще долго волокли по улицам Парижа, пока, наконец, не сбросили в реку. Потом труп еще несколько раз вылавливали, уродовали и подвешивали за ноги на виду у разъяренной толпы. Это был сигнал, по которому народ из свидетеля резни превратился в ее деятельного участника.

Почти все знатные протестанты, не только те, чьи имена содержал черный список королевы, были зарезаны, как овцы, в собственных домах. В пытавшихся сбежать по крышам стреляли. Некоторым удалось собраться в группы и скрыться. Крики бушующей черни придавали им сил. Они прорвались через караульные посты, усеивая свой путь мертвыми телами, и устремились в Вожирар. Герцог Гиз отправил за ними погоню, приказав без пощады истреблять беглецов. Около пяти часов утра все было кончено. Возмездие, которого требовал Карл IX, свершилось. Жертв было гораздо больше предусмотренных двухсот. Король, наблюдавший за происходящим из окна, отдал приказ прекратить резню. Но жаждущий мести парижский люд в едином безудержном порыве продолжал обрушивать свой гнев на головы протестантов. То, что было задумано как акт правосудия, превратилось в кровавую бойню. Слишком долго исподволь нарастало недовольство. Парижане, ярые приверженцы католической веры, не умели прощать. Власть слишком долго предпочитала не замечать безошибочные признаки возмущения и нетерпения. Политические ходы определялись на Королевском совете, а не на улицах города, хотя ни для кого не было секретом, что Париж уподобился пороховому складу, когда одной искры достаточно, чтобы прогремел взрыв. Этой искрой послужила затея Карла IX и Екатерины, и теперь народ жаждал свести счеты с ненавистным врагом.

Не желая, чтобы расправа с еретиками переросла в народный бунт, Екатерина велела своему сыну, герцогу Анжуйскому, возглавить отряд гвардейцев и уберечь от разгрома богатые торговые лавки в окрестностях Лувра. Опасаясь, как бы положение еще более не ухудшилось, она стремилась во что бы то ни стало сохранить порядок в городе. Королева не знала или, быть может, не отдавала себе отчета в том, что от нее уже ничего не зависит.

Утром 24 августа 1572 года Париж проснулся залитый кровью. Убитые были повсюду: в домах, вдоль улиц, на площадях. Страшное зрелище напоминало конец света. Воды Сены окрасились в багровый цвет, сотни трупов плыли по течению. Обезумевшая чернь мстила протестантам, обвиняя их во всех своих бедах. Народный гнев не угасал. Королевский приказ о прекращении убийств не возымел действия. Солдатам и гвардейцам не удавалось восстановить порядок и покой на улицах столицы. Народ, годами копивший злость, не собирался отказываться от мести, пока последний гугенот не падет мертвым. И резня продолжалась в течение всего дня. Того, что воля короля окажется бессильной перед разбушевавшейся толпой, в Лувре не сумел предвидеть никто. Кровопролитие продолжалось и в этот день, и на следующий, постепенно охватывая всю Францию.

Началось разграбление домов и богатых лавок. Толпа тащила все, что попадалось под руку. Воспользовавшись случаем, люди мстили за старые обиды соседям. Бывшие друзья убивали друг друга. О вере никто более не вспоминал. Это было всеобщее сведение счетов, повальное безумие.

Клод Марсель, на которого королева возложила ответственность за сохранение порядка в городе, был фанатичным католиком и не замедлил обмануть высочайшее доверие, действуя наперекор полученным указаниям. Вместо того чтобы воспрепятствовать дальнейшему кровопролитию, он поощрял своих людей уничтожать всех протестантов без исключения. Тщательно выверенный королевой список никто не принимал во внимание. Марсель следовал указаниям, полученным от предводителя католической партии герцога Гиза, распорядившегося покончить со всеми гугенотами, будь то дворяне или простые горожане. Ни один протестант не должен был остаться в живых. Предусмотренные королевским указом убийства были каплей в море крови. Управлять развивающимися событиями не было никакой возможности.

Тем временем находившаяся в Лувре королева Екатерина, которой доложили о происходящем, пришла в отчаяние. Множащиеся с каждым часом тревожные известия свидетельствовали о размерах бедствия и о ее ошибке. Она просчиталась. На совести королевы-матери теперь бессчетное количество жизней. Не было на то ее воли. Совсем иного она добивалась. Ей нужно было только избавиться от человека, пытавшегося занять ее место, управлять королем и через него всей Францией. Вместо того чтобы покончить с опасностью, она создала новую, еще страшнее. Все донесения осведомителей указывали на герцога Гиза как на вдохновителя расправы. Нежданно-негаданно у Парижа появился новый хозяин. Екатерина осознала свой политический промах. Она, всегда защищавшая равенство вероисповеданий и всеми силами противившаяся давлению испанского короля Филиппа II и Папы Римского, требовавших от нее истребления протестантской ереси, угодила в ловушку. Сама того не желая, она стала великой мстительницей за католическую веру.

Напуганная положением дел, королева решила распустить совет. У нее были заботы поважнее, чем выслушивать стенания тех, кто сослужил ей такую плохую службу. Ее мучили раскаяние и злость на саму себя. Она позволила герцогу Гизу провести ее. Теперь Екатерина знала, что дама у окна не была случайным совпадением, как бы ни хотелось ей в это верить. Ее послал туда герцог. Теперь он может быть доволен. Ценой кровавой бани ему удалось наконец отомстить за смерть отца. В этот момент Екатерина чувствовала себя самой беспомощной из королев.

Как только во дворе послышались первые выстрелы, офицер Жан Лагариг понял, что либо кто-то нарушил приказ, либо гугеноты обо всем прознали. Не спрашивая разрешения командира, он решил действовать немедленно и внезапно атаковать дальние кварталы, куда выстрелы пока не доносились.

Вместе со своим отрядом он покинул королевский дворец и поспешно направился к своей цели. По улицам во всех направлениях двигались войска. Начиналось то, что капитан Нансей не без сарказма называл «предварительной чисткой». Лагариг приказал своим людям ускорить шаг. Он тоже торопился приступить к действиям. Путь до окраины занял не более получаса.

Гвардейцы окружили квартал, чтобы отрезать жертвам пути к отступлению. Начальник отряда приказал обходить все дома, один за другим. Того, кто окажет сопротивление, убивать на месте, не раздумывая. Будут кричать о своей невиновности — им же хуже. Солдаты должны были наступать, постепенно сжимая кольцо, пока не дойдут до церкви Святого Христофора, возвышающейся посреди единственной площади квартала. Таким образом, ни один не уйдет от возмездия. Молодым офицером все больше овладевала жажда мести. Нако-нец-то король понял, что его терпимость по отношению к так называемой новой религии наносит оскорбление Господу. Священник говорил об этом в воскресной проповеди. А священник разбирается в таких вещах, он не может ошибаться.

Жан Лагариг кое-что добавил от себя, передавая своим людям полученные им указания. Он сказал им так:

— Спрашивайте каждого: «Католик или протестант?» Тех, кто без колебаний ответит «католик», оставляйте в покое. Но перед тем, как идти в следующий дом, не забудьте спросить, не укрывают ли у себя гугенотов они или их соседи. Тех же, кто с гордостью заявит «протестант», рубите безжалостно. Тех, кто замешкается с ответом, тоже убивайте. Чтобы не говорили потом, что эти проклятые вероотступники сумели нас обмануть.

— А если мы наткнемся на аппетитную протестантскую бабенку? Можно нам поразвлечься с ней, прежде чем отправить ее в преисподнюю? — спросил один из солдат, маленький и уродливый, с длинными сальными волосами и выбитыми передними зубами.

— Заткнись, Лафиг, — сердито бросил Жан Лагариг, — если застану тебя с расстегнутыми штанами, сделаю евнухом. Клянусь.

Солдат Лафиг бросил на своего командира взгляд, полный ненависти, думая про себя: «Чертов ханжа».

— Нет, он точно никогда не знал женщины, — прошептал он стоящему рядом товарищу, кивая на офицера, — вечно таскает с собой молитвенник. Ему бы попом быть, а не солдатом.

Оба тихонько захихикали. Убедившись, что его не слышат, Лафиг шепотом продолжил:

— Все равно, если найдем девчонку, будь она хорошенькая или уродина, уж мы с ней позабавимся, верно?

— А то как же, — с готовностью отозвался товарищ, — ну а если этот попробует нам помешать, найдем способ от него избавиться. Шальная пуля, выпущенная удирающим гугенотом… Никто не догадается.

Они обменялись понимающими взглядами. Солдат Лафиг кивнул в знак согласия.

Франсуа проснулся весь в поту. Сон его был недолгим и тревожным. От горячего тела Тинеллы под боком на узкой кровати было еще жарче. Девушка крепко спала. Казалось, ни духота, ни зной ничуть не мешают ей. Даже во сне она прильнула к мужчине, научившему ее плотской любви. Франсуа некоторое время наблюдал за ней. Интересно, что ей сейчас снится? То и дело ее левая рука вздрагивала, и указательный пальчик скользил по его груди. С Тинеллы пот тоже лился ручьями, но она не просыпалась. Франсуа невольно отбросил локон, падавший ей на лоб. Во сне Тинелла казалась еще красивее. Ее кожа была мягкой и нежной. Он рассеянно провел кончиками пальцев по ее телу. Девушка не проснулась. Франсуа не хотелось будить ее, но духота была невыносимой. Поэтому он отстранился от нее, осторожно переложил ее голову со своего плеча на подушку и встал. От вечерней свежести не осталось и следа. Ночь выдалась на редкость удушливая. Франсуа подошел к открытому окну. Ни дуновения ветерка. Листья деревьев, видневшихся за крышей соседнего дома, замерли в неподвижном воздухе. Молодой человек отметил про себя, что впервые смотрит в окно ночью. Он мало времени проводил дома, предпочитая бродить по городу, если не было развлечения получше. Париж завораживал его своей суетой, толпами незнакомых людей, снующих по улицам днем и ночью, обилием предоставляющихся здесь возможностей. С самого приезда, не имея ни определенных планов на будущее, ни постоянной службы, Франсуа тем не менее все время был чем-то занят. Запираться в этой убогой каморке у него не было ни малейшего желания. Она служила ему лишь местом ночлега, вдали от бурлящего центра столицы, сулившего новые приключения и знакомства. Париж — не его деревня в Бретани, где все между собой знакомы. Наконец-то есть где развернуться. Можно гулять сколько душе угодно, не встретив ни одного знакомого лица. Вот за что Франсуа полюбил этот город. И еще за ощущение независимости и принадлежности к большому миру. Даже здешний воздух приводил его в восторг. В нем как будто витали изысканные ароматы настоящей жизни: любовь, удача, торговля, двор, богатство, развлечения. Да, Франсуа обожал Париж. Ни один город в мире с ним не сравнится. Впрочем, усмехнулся про себя юноша, других городов он и не видел. Ему никогда не доводилось путешествовать, если не считать нелегкого пути из деревни сюда. Но эти несколько сотен лье, пройденные пешком, открыли ему глаза на мир, совершенно не похожий на тот, в котором он жил раньше. Париж расширил для него горизонты. Он слышал рассказы о чудесах Италии. Женева, Антверпен, Лондон — его завораживали все эти незнакомые названия, которые он не сумел бы отыскать на карте. Но что ему до карты? В Париже Франсуа наконец удалось познать чувство свободы. И он был счастлив.

Ему вспомнились последние часы, проведенные в обществе Тинеллы. Приятные беспечные часы. Да, девушка ему нравилась. Особенное неуловимое обаяние отличает ее от других. Она ничем не напоминает девиц, которых он знавал до нее. Ее невинность и проницательный взгляд приводили его в замешательство. Сначала он видел в Тинелле просто юную милую барышню, ничем не лучше и не хуже прочих. Но тетушке как-то удалось заставить его присмотреться к ней. Из-за того, что она личная камеристка королевы-матери, всесильной Екатерины Медичи. Франсуа прекрасно понимал, что его тетушка уже давно строит воздушные замки. С ее точки зрения, Тинелла — идеальная партия для племянника. Девушка на выданье, которая сумеет обеспечить мужу теплое местечко при дворе. Бедная тетушка, ей и в голову не приходит, что служба при дворе — отнюдь не предел его мечтаний. Какое жалованье его может ожидать на королевской службе? Уж точно намного меньшее, чем он получает за передачу сообщений, смысл которых ему непонятен. Впрочем, это не важно, зато платят хорошо. К тому же сегодняшний день принес ему удачу. Он познакомился с самим герцогом Анжуйским. Если удастся еще раз с ним увидеться, то стоит только чуть-чуть постараться, и его жизнь полностью изменится. Не сказать, чтобы он предпочитал такого рода отношения, но герцог очень убедительно продемонстрировал свой интерес и свою щедрость. Так что не грех закрыть глаза на противоестественность его пристрастий.

И сегодня же он познакомился с Тинеллой. Она прелестна, умеет себя вести. Видно, что она выросла среди аристократии и усвоила благородные манеры. Она грациозно двигалась, говорила правильно — не так, как кухонные прислужницы, чьи бранные словечки заставили бы покраснеть и мясника. Изумительная девушка, Франсуа был очарован. А проведя с ней вечер, он открыл в ней такие качества, каких и представить себе не мог у женщины. Тинелла оказалась не просто сообразительной, а умной и образованной. Она непринужденно поддерживала разговор о чем угодно, включая такие вещи, о которых Франсуа ничего не знал. И при этом не смотрела на собеседника свысока, не кичилась своим хорошим воспитанием и образованием. Напротив, она невольно приоткрыла ему дверь в тот мир, о котором он всегда мечтал, в который стремился. Да, Тинелла — очень достойная девушка. Ему не хотелось бы причинить ей боль, она этого не заслуживала. К тому же она отдала ему свою невинность, позволила его опытным рукам ласкать свое чудесное тело. Тинелла стала ему еще милее оттого, что принадлежала ему одному, потому что к ней никогда не прикасался другой мужчина.

Франсуа проспал всего пару часов. Жара и необходимость делить на двоих и без того тесную кровать не позволили ему как следует отдохнуть. К тому же со вчерашнего дня его не отпускало напряжение. Непривычно беспокойные мысли прогоняли сон. Что-то было тревожное в многочисленных отрядах гвардейцев и солдат городской стражи на улицах. Удивила его и неумолимость охраны, никого не пропускавшей ни во дворец, ни из дворца. Что могут означать эти передвижения королевской гвардии? Неужели готовится мятеж? Для чего король среди ночи приказал войскам занять столицу? Непонятно. Последние дни все было относительно спокойно. Конечно, произошло покушение на адмирала Колиньи. Но разве это настолько важное событие, чтобы принимать такие серьезные меры безопасности? И вообще, все это случилось два дня назад. Почему же король решил действовать только сейчас? Почему не сразу после покушения? Даже на свадьбе принцессы Маргариты с королем Наваррским в городе не было столько гвардейцев. Странные дела творились в городе, и Франсуа никак не мог понять, чем это грозит.

Из всего увиденного он заключил, что, как бы там ни было, в Париже сейчас оставаться небезопасно. Наверное, разумнее было бы на всякий случай уехать подальше от столицы, пока все не образуется. У Франсуа были кое-какие сбережения. Вполне достаточно, чтобы какое-то время жить беззаботно. Подумав о деньгах, он вспомнил о Дюрандо. Этот мошенник заплатил ему только половину обещанного. Поручение выполнено, книга в Лувре. Ну, положим, не совсем, так как Дюрандо требовал оставить ее на виду в кабинете королевы-матери. Туда Франсуа пробраться не смог. Но рано или поздно он вернется в Лувр и положит книгу куда следует. В любом случае Дюрандо вряд ли об этом знает. Он считает, что книга на столе у Екатерины Медичи. Что с ней станет потом — не его дело. Да и сам Дюрандо не сможет это выяснить. Известное дело, по дворцу ходит множество людей. Кто угодно, а не только королева, мог взять книгу и переложить в другое место. Успокаивая свою совесть таким образом, Франсуа считал себя вправе потребовать оставшуюся половину денег. Дюрандо должен заплатить, как уговорено. Сумма немалая, упускать ее нельзя. Если ночью что-нибудь случится и Дюрандо вдруг исчезнет — прощайте, денежки! Так рисковать Франсуа не желал. Но не знал, стоит ли идти среди ночи через весь город во дворец Гизов, чтобы потребовать долг. Это может быть опасно. С другой стороны, ни один из встреченных по дороге домой солдат не обратил на них с Тинеллой внимания. Возможно, все не так страшно, как кажется. Надо думать, солдаты получили четкие указания и точно знают, кто им нужен, а кто нет. Быть может, есть смысл набраться смелости и, несмотря на поздний час, отправиться за своими деньгами. Тогда он спокойно уедет из города. Хорошо бы Тинелла согласилась сопровождать его! У нее наверняка тоже отложено кое-что на черный день. Вместе они смогли бы довольно долго наслаждаться безбедной жизнью.

Франсуа оглянулся. Тинелла по-прежнему сладко спала. Незачем будить ее. Он быстро сходит и вернется до того, как она проснется. Если девушка захочет уехать с ним, они отправятся в путь прямо отсюда, не проходя больше через центр города.

Он бесшумно оделся, плеснул водой себе в лицо, чтобы освежиться, и на цыпочках вышел из комнаты, стараясь производить как можно меньше шума. Жаль, что он не умеет писать, а то оставил бы ей записку, чтобы не волновалась, если вдруг проснется. Коротенькую такую, например: «Скоро вернусь». Но, к сожалению, Франсуа был неграмотен, а будить девушку ему не хотелось. Он решил, что поторопится. И вернется как раз вовремя, чтобы сделать ей сюрприз. Ему повезло — вдова тоже спала, с лестницы все еще был слышен ее храп.

Выйдя из дома, Франсуа двинулся в направлении Лувра. Улицы заполонили гвардейцы, и чем ближе к центру, тем больше их было вокруг. Казалось, центр города подвергается осаде. Никто его не останавливал и ни о чем не спрашивал, так что он спокойно шел своей дорогой. Лишь перейдя мост, он услышал первые выстрелы. Солдаты, словно только того и ждали, рассыпались во все стороны и начали вламываться в дома, снося с петель двери. Подоспевшие новые отряды заняли боевые позиции. Через несколько минут на улицах города развернулось настоящее сражение. Отовсюду неслась пальба. Франсуа бросился бежать, намереваясь укрыться в общественной прачечной под навесом. Там было три фонтана, падающих каскадом, чтобы хватило места как можно большему количеству прачек. Франсуа растянулся на земле за первым попавшимся и замер в напряженном ожидании, ругая себя на чем свет стоит. Нечего сказать, блестящая идея — выйти из дома ночью именно сегодня. Но откуда ему было знать, что события станут разворачиваться таким образом?

Мимо него прошагал отряд вооруженных до зубов гвардейцев. Они явно куда-то спешили и не смотрели по сторонам. Когда их шаги затихли вдали, Франсуа осторожно поднял голову, желая убедиться, что путь свободен. Пока что улица была пуста. Юноша вскочил на ноги и добежал до стены ближайшего дома. Он был на виду и сознавал, что, несмотря на ночную темень, станет легкой добычей для следующего отряда. Пожалуй, ему будет непросто объяснить, что он здесь делает. Тем более что он понятия не имеет, какого дьявола солдаты ищут и зачем они врываются в дома, круша двери и окна. Ясно только одно: ему грозит опасность. Он на улице среди ночи, один. Солдаты вполне могут принять его за одного из тех, кого они, по всей видимости, ищут. Инстинкт самосохранения подсказывал ему, что следует соблюдать крайнюю осторожность и прятаться от чужих глаз. Если удастся добраться до дворца Гизов, можно будет переждать там ночь, а утром вернуться домой. На мгновение Франсуа засомневался. А вдруг ему не откроют дверь? Тогда уж его наверняка схватят. Он предпочел не думать об этом. Выбора у него все равно не было. Возвращаться обратно слишком рискованно, если вообще возможно. Так что остается одна только надежда — на убежище во дворце герцога Гиза.

Оглядевшись вокруг и не обнаружив ничего подозрительного, Франсуа наконец решился и, выскочив из своего укрытия, бросился бежать что было сил. Все его чувства обострились до предела. Чуть заслышав шаги или голоса, он тут же прятался куда попало, хотя бы в тень ближайшего дома. Понимая, сколь ненадежны подобные укрытия, он все же рассчитывал, что так ему удастся вовремя обнаружить приближающуюся опасность. И что, стреляя издалека, в него не попадут. Преодолев таким образом несколько сотен метров, он заметил впереди баррикады, преграждающие путь. Значит, по прямой добраться незамеченным не получится. Лучше попробовать дойти по набережной Сены до острова Сите. Оттуда можно вернуться к Лувру, затем свернуть направо, а уж там рукой подать до дворца герцога. Франсуа снова двинулся короткими перебежками от одного темного угла до другого, пока вдали не показалась ратуша. Неприятный сюрприз — она была плотно окружена многочисленными отрядами солдат. И даже охранялась несколькими пушками. Выходит, этим путем тоже не пройти.

Пересекая пустынные переулки, Франсуа отовсюду слышал отчаянные крики и безостановочный треск выстрелов. Издалека доносились еще более мощные звуки — вероятно, пушечные залпы. Неужели война? Покинув очередное укрытие, Франсуа добежал почти до самых стен Лувра. И тут только заметил, что вокруг дворца творится нечто невообразимое. Чем дальше, тем хуже. Франсуа не мог поверить своим глазам, это походило на кошмарный сон. Солдаты, поддерживаемые горожанами, вышибали двери домов, вваливались внутрь и убивали всех, кто попадался им на пути. Тела недобитых жертв выбрасывали из окон. Несчастные падали на камни, испуская душераздирающие вопли. Поджидающие внизу солдаты с восторженными криками набрасывались на них с мечами и копьями, калечили, а потом добивали. Франсуа даже вообразить себе не мог, что люди способны на подобные зверства. Улицы были затоплены кровью и завалены трупами. Немногие выжившие в этой бойне испускали жалобные стоны. И быстро получали удар сабли или пулю в голову. Это был настоящий ад. Леденящий кровь ужас охватил Франсуа. Ведь и он на волоске от смерти. С минуты на минуту он рискует разделить участь избиваемых. При мысли о том, что он тоже может угодить в руки этих мясников, у Франсуа подкашивались ноги. Нечеловеческим усилием воли он взял себя в руки. Отвел глаза от ужасного зрелища и на несколько мгновений зажмурился, чтобы прийти в себя. Если он останется здесь, его очень скоро обнаружат, если выйдет из укрытия — прирежут на месте немедленно. Со своего наблюдательного пункта Франсуа заметил, что все нападающие носили белые повязки на правой руке. Видимо, для того, чтобы узнавать друг друга. В нескольких шагах от него громоздилась куча мертвых тел. Между ними Франсуа углядел руку, обвязанную белой повязкой. Он подошел и с ужасом уставился в лицо обладателю повязки. Лицо юного солдата. Тело скрывалось под грудой трупов. Гугеноты, мужественно защищаясь, унесли с собой немало жизней нападавших. Франсуа наклонился над солдатом. Совсем молоденький, на вид ему не дашь и двадцати лет. Наверняка бедный неудачник, приехавший, так же как он сам, из далекой провинции в поисках удачи и в награду получивший только смерть. Франсуа опустился на колени рядом с ним. Его вдруг охватила безграничная жалость к незнакомому юноше. Он невольно поступил по привычке, привитой католическим воспитанием — единственным воспитанием, на которое могли рассчитывать бедняки вроде него. По-христиански закрыл глаза покойному. Затем, приподняв его руку, снял повязку и надел на себя. Она все еще была белоснежной, без единого пятнышка крови. Франсуа не очень-то верил, что кусок белой материи может спасти ему жизнь, но попробовать все равно стоило. Если эти повязки служат солдатам чем-то вроде охранной грамоты, почему бы ему тоже этим не воспользоваться? По крайней мере, издалека он может сойти за одного из них.

Вот теперь пора было уносить ноги. Иначе рано или поздно появится патруль и наткнется на него. Так что Франсуа решил продолжить свой путь и поскорее найти пристанище во дворце Гизов. Только там он почувствует себя в относительной безопасности.

Франсуа снова бросился бежать. Свернул в узкий темный переулочек, благоразумно держась подальше от главных улиц, где гораздо больше шансов быть схваченным. У него было странное чувство, что он спасается, сам не зная от чего. Потом его осенило, что если он наткнется на солдат, то лучше пусть они увидят перед собой спокойно идущего, а не несущегося что есть мочи человека. Он перешел на быстрый шаг. Так и думалось лучше. А поразмыслить совершенно необходимо, если он хочет дожить до рассвета. Вполне возможно, что у солдат помимо белой повязки есть еще какой-то пароль, по которому они определяют своих. И если кто-нибудь заговорит с ним, он может считать себя покойником. Франсуа отогнал от себя эту мысль и просто пошел дальше, тенью скользя вдоль стен домов. Дойдя до перекрестка, он остановился и опасливо огляделся по сторонам. Его глазам открывались все более зловещие картины. Одни люди преследовали других, размахивая мечами и непрерывно стреляя в спину убегавшим от неминуемой смерти. Франсуа никогда не видел междоусобной войны и не представлял себе, что в мире существует такая неимоверная жестокость. Пленных не было, только жертвы. Казалось, солдат обуревает неистовая, ненасытная жажда крови и мести… но за что? Почему они так бесчеловечно убивают парижан посреди ночи? Подумать как следует над этим вопросом Франсуа не успел. К нему приближалась большая группа солдат.

— Эй, ты! — закричали они ему издалека.

Франсуа ощутил, как спина у него покрывается холодным потом.

— Господи помилуй! — вырвалось у него. — Только их здесь не хватало. Что же теперь делать?

Единственное, что пришло ему в голову, — развернуться и что есть мочи припустить в противоположную сторону. Франсуа в полной мере познал незнакомое доселе чувство: страх. Он бежал куда глаза глядят, не разбирая дороги. Хотел было спрятаться в каком-нибудь доме, но тут же отбросил эту мысль.

Слишком велик риск угодить в ловушку. И он продолжал сломя голову нестись вперед. Франсуа был крепче и выносливее большинства своих преследователей. К тому же его движения не сковывала тяжелая амуниция, у него не было ни меча, ни аркебузы. Он бежал налегке, подгоняемый надеждой запутать и сбить со следа погоню. Сзади доносились яростные крики и брань. На перекрестке двух улиц ему на мгновение показалось, что он наконец оторвался от них. Но он ошибся. Солдаты не собирались упускать свою добычу, они были настроены поймать его во что бы то ни стало. Ему пришлось ускорить бег, до предела напрягая все свои силы. Франсуа понятия не имел, в какую сторону он бежит, чувство направления изменило ему окончательно. Но ему было все равно, он даже не замечал, что мчится по кругу, и стремился только увеличить расстояние, отделяющее его от убийц.

Неожиданно он вылетел на просторную площадь. Целиком поглощенный бешеной гонкой, он не узнал дворцовой площади, на которой бывал бессчетное количество раз. Гвардейцы, охранявшие парадные ворота Лувра, заметив его и услышав крики его преследователей, приняли его за убегающего от возмездия мятежника и набросились на него. Их было много, так много, что Франсуа нипочем не смог бы от них отбиться, даже если бы у него оставались на это силы. Впрочем, сосчитать их он не успел. Гвардейцы вцепились в него мертвой хваткой, так что он не мог и пальцем пошевелить.

— Куда так спешишь, красавчик? — гаркнул один из солдат, схватив Франсуа за волосы и резко запрокидывая ему голову, в то время как остальные крепко держали его. — Видать, боишься за свою невинность? Погоди, сейчас мы тебе покажем. — И он презрительно плюнул пленнику в лицо.

Франсуа хотел бы ответить ему тем же, но мог только с ужасом наблюдать, как свободной рукой его обидчик выхватил из-за пояса огромный нож. В неверном свете факелов сверкнуло лезвие, покрытое кровью предыдущей жертвы. Палач даже не дал себе труда его вытереть. Франсуа понял, что сейчас ему перережут горло, и зашелся истошным криком, страшным эхом разнесшимся в ночи. Облечь свое отчаяние в слова не удавалось. Все разворачивалось слишком быстро. Его час пробил, все кончено. Франсуа не думал больше ни о чем. Ни о Тинелле, спящей сейчас в его постели, ни о родителях, ждущих его в деревне. Он уже почитал себя мертвецом и смиренно ждал удара.

Откуда ему было знать, что в этот самый миг из дворца галопом вылетела группа всадников. Франсуа не мог их видеть, но услышал приближающийся стук копыт и крик: «Стой!» Он не понимал, что случилось, — широкие плечи державших его солдат закрывали обзор. Все произошло в мгновение ока. Солдаты швырнули пленника на землю и разбежались, давая дорогу тому, кто кричал «стой!». Ополоумевший от ужаса Франсуа почувствовал, как чья-то рука помогла ему подняться. До его сознания наконец дошел голос всадника, требовавшего, чтобы он садился на его лошадь. Франсуа одним прыжком взлетел в седло позади наездника.

— Держись за меня, — приказал ему тот.

Голос Франсуа не узнал, слишком велико было его потрясение. Но, обхватив плечи человека, чудесным образом спасшего ему жизнь, и прижавшись щекой к его затылку, он ощутил резкий, но приятный аромат, отчего-то знакомый. Этот необычный запах он уже где-то вдыхал, хотя и не мог вспомнить, где именно.

Кавалькада галопом мчалась в неизвестном направлении. Вскоре появился конный отряд, окруживший группу, чтобы уберечь от шальной пули того, кто, по всей видимости, был их предводителем.

А тот человек на полном скаку выкрикивал приказания своим спутникам:

— Защищайте богатые лавки! Не давайте черни их разграбить! Увидев вора, рубите без колебаний! Приказ короля!

Только теперь Франсуа узнал этот голос. Голос герцога Анжуйского. Поэтому и показался таким знакомым аромат, который он вдыхал всего несколько часов назад, в постели его высочества. Сейчас ему казалось, будто с тех пор прошли годы. Не удивительно, что солдаты сразу же отпустили его, когда Генрих Валуа закричал «стой!». Ведь приказ исходил от наследника французского престола. Вот почему остальные всадники охраняют его спасителя.

Выезжая из дворца, герцог по необъяснимой случайности сразу же узнал в человеке, которого солдаты собирались зарезать у него на глазах, своего миловидного любовника. Они были вместе не далее как сегодня после обеда. Герцог едва успел спасти его. Вмешайся он минутой позже, Франсуа уже был бы мертв.

Франсуа не представилось возможности поговорить со своим благодетелем. У герцога были другие заботы. Он должен был раздавать приказы, восстанавливать порядок, усмирять разъяренных королевских подданных, сдерживать кровопролитие, каковое, впрочем, уже было не остановить. Так повелела его мать, королева Екатерина. Рассчитывая на свой моральный авторитет, наследник отправился в гущу сражения, вместо того чтобы отсиживаться за стенами королевского дворца. Франсуа решил отдаться на милость судьбы. Он только что избежал смерти. Чего еще можно желать? Постепенно к нему возвращалось спокойствие. Он словно заново родился, стал другим человеком. Пока он рядом с герцогом, прижимается к его спине, никакая опасность ему не грозит. Невыразимый покой переполнил душу Франсуа. После всего, что он пережил, ему хотелось чувствовать себя защищенным. Сам того не сознавая, он принял важное решение. Он любой ценой должен остаться возле герцога навсегда. Только Генрих Анжуйский может дать ему столь желанный и необходимый покой. Франсуа про себя поклялся, что сделает все, чтобы никогда больше ему не пришлось испытать страх.

Следуя полученным указаниям, солдаты продолжали хладнокровно вышибать двери одного дома за другим, не давая опомниться ошеломленным обитателям. На первой улице никто не объявил себя гугенотом. Разъяренные, они отправились на следующую, споря и переругиваясь между собой. И здесь не нашлось ни одного протестанта. Только одна старуха указала им дом в конце улицы, где жила вдова.

— Там живет чужак, снимает комнату, — рассказывала старуха. — Мальчишка из провинции. Не знаю, из наших ли он, потому что днем его никогда здесь не видать. Только ночует, а утром снова уходит. Не нравится он мне. Как пить дать замешан в каких-нибудь темных делах. На вид сущий мошенник. Из этих антихристов небось. — Немного помолчав, словно обдумывая свои слова, она веско, как приговор, произнесла: — К тому же сын вдовы, которая живет в этом доме, записался к протестантам.

Солдатам только этого и надо было, уговаривать их не пришлось.

— Пойдем взглянем! — радостно предложил кто-то из них. — Лишь бы он оказался проклятым гугенотом! Хоть немного развлечемся этой ночью!

— Идите, идите, сегодня точно найдете его в постели, — напутствовала их старуха, опершись на дверной косяк и глядя, как солдаты удаляются в направлении дома вдовы, на который она только что заботливо указала им.

Вид у нее был удовлетворенный. Она не сказала солдатам, что юноша из провинции, снимающий комнату у вдовы, сначала постучался к ней. Но убогая каморка, которую она сдавала, ему не понравилась, и он предпочел поселиться у вдовы. А она осталась тогда без жильца. Так что это была ее маленькая месть. Да и вдову эти солдаты хорошенько попугают, вот и славно.

Дойдя до указанного им дома, солдаты выломали дверь и ворвались внутрь. На первом этаже они никого не нашли, зато на втором, в первой комнате направо, обнаружили вдову. Она проснулась и неподвижно сидела на кровати, до смерти перепуганная ночным вторжением. Первым вошел Жан Лагариг. В свете факелов он сразу же узнал в полусонной старухе мать своего товарища по оружию. Он не спросил ее, католичка она или протестантка. Ему было вполне достаточно того, что она родила на свет этого отступника от святой веры. Пусть только ради денег, но он выбрал стан врага. Жан Лагариг твердым шагом подошел к кровати и вонзил шпагу в сердце вдовы. Женщина открыла рот в беззвучном стоне и замертво упала на подушки.

— Теперь посмотрим, кто кому первым снесет голову, — злобно процедил Лагариг сквозь зубы.

Выдернув окровавленную шпагу из неподвижного тела, он вытер клинок простыней.

— Теперь ты пожалеешь о том, что предпочел защищать осквернителей веры, — продолжал он так, словно старый приятель мог его слышать. Потом, обернувшись к своим людям, приказал: — Обыщите дом. Приведите мне этого «чужака».

Солдат Лафиг первым вломился в комнату Франсуа. Чужака он не увидел, зато посреди комнаты стояла дрожащая от ужаса девушка.

— Что вам нужно? Кто вы такие? — вскричала Тинелла.

Солдат Лафиг, недолго думая, прошипел стоящему рядом товарищу:

— Иди, скажи его превосходительству, что здесь никого нет. И скорее возвращайся. Позабавимся малость.

Тот с полуслова угадал его намерения. Вернувшись в комнату вдовы, он доложил офицеру:

— Там пусто. То ли «чужак» сбежал, то ли еще не вернулся.

— Ладно, — задумчиво ответил Жан Лагариг, — продолжайте искать в соседних домах. Может, он где-нибудь там спрятался.

Он первым спустился по лестнице и направился в дом по соседству в сопровождении своих людей, не заметив, что двоих не хватает: Лафига и его приятеля.

Последний, вернувшись в комнату, обнаружил Лафига, который всем телом прижимал к полу отчаянно сопротивляющуюся девушку. Одной рукой он зажимал ей рот, чтобы заглушить ее крики. Солдат бросился на помощь товарищу.

— Подержи-ка эту фурию! — крикнул Лафиг.

Его приятель, огромный и толстый, схватил Тинеллу за плечи, заломил ей руки за спину, так что она не могла пошевелиться, и свободной рукой зажал ей рот. Солдат Лафиг тем временем расстегивал штаны. Прежде чем овладеть девушкой, он обеими руками разорвал на ней блузку и припал к обнажившейся упругой груди.

Лафиг надругался над ней первым. Рыгнув напоследок винным перегаром, он поменялся местами с напарником.

Природа явно не обделила толстяка. При виде его мужского достоинства Лафиг не сумел скрыть восхищения и зависти.

— Да уж, ты недурно оснащен, приятель. Ни дать ни взять жеребец! — И добавил, обращаясь к Тинелле, все еще продолжавшей сопротивляться: — Сейчас ты его попробуешь, а, потаскушка? Тебе понравится, вот увидишь.

Второй солдат грубо овладел ею и мучил гораздо дольше, чем первый насильник.

Выйдя из соседнего дома, где не удалось отыскать ничего подозрительного, Жан Лагариг спросил идущего рядом солдата:

— А где же Лафиг? Куда опять подевался этот болван?

— Я его не видел с тех пор, как мы вышли из того дома, — был ответ. — Небось оказывает посмертные услуги вдове. Он же только одним местом думает. Умишка у него ни на что больше не хватает. Никогда бы не подумал, что ему нравится делать это с трупами, — добавил солдат, укоризненно качая головой.

— Ступай найди его. И если все так, как ты сейчас сказал, эта скотина будет иметь дело со мной.

Солдат позвал с собой двоих товарищей, и они направились в дом, где их командир убил старуху. Все немного удивились, что он не спросил, какой она веры, но не придали этому особого значения. В конце концов, если офицер не сдержался и прикончил ее, так это не их дело. Может, он был знаком с нею и знал, какую веру она исповедует.

Войдя в комнату на втором этаже, солдаты обнаружили, что их однополчанин насилует молодую красивую девушку. Лафиг крепко держал ее. Его рука, зажимающая рот девушке, была в крови — ей удалось укусить его.

— Давай, давай, поглубже! — захлебывался от восторга возбужденный зрелищем Лафиг. — Девка хочет еще! Смотри, как ей нравится, ей все мало!

— Тебе нравится, потаскушка? — пыхтел толстяк. — Никогда не видела такого, да? Наслаждайся, шлюха!

И, словно подстегнутый собственными словами, он наконец изверг свое семя в истерзанное лоно девушки.

Он рухнул на пол, пытаясь отдышаться. И вдруг заметил в дверях троих солдат, в изумлении застывших на пороге. Все еще тяжело отдуваясь, он предложил:

— Ваша очередь, парни. Берите ее. Барышня хочет еще.

Солдаты нерешительно переглянулись. Один из них, не говоря ни слова, принялся расстегивать штаны. Двое других последовали его примеру.

Прошло довольно много времени, а солдаты, которых Жан Лагариг послал в дом вдовы, все не возвращались. Какого дьявола там творится? Рассерженный, он отправился туда сам. Время шло, а дело стояло на месте. Сколько можно торчать на этой улице.

Увидев через распахнутую дверь, что происходит в комнате, Жан Лагариг был поражен. И взбешен. Не раздумывая, он вытащил пистолет и прицелился в голову Лафига. Грохот выстрела разнесся по всей улице. Лафиг упал как подкошенный, обливаясь кровью.

— Грязная свинья! Я тебя предупреждал, — поучительно изрек Жан Лагариг, возвращая за пояс еще дымящийся пистолет.

Остальные четверо, изрядно напуганные, вскочили и поспешно начали поправлять одежду, оставив полубнаженную девушку на полу. Она была без сознания.

— Вон! Все вон отсюда! — гаркнул офицер. Затем бегло окинул взглядом неподвижное тело, не приближаясь к нему. — Она еще жива? — спросил он у одного из солдат.

— Думаю, да, — ответил тот, — просто лишилась чувств. Скоро очухается.

— Пойдем, — сказал офицер, разворачиваясь на каблуках, — нам еще много нужно сделать. Поднимай эту скотину Лафига. Бросишь его в первую же канаву. Крысы ему обрадуются.

Солдат исполнил приказ. Следом за ним дом твердым шагом покинул офицер Жан Лагариг.

В лучах рассвета резиденция французских королей явила взорам удручающее зрелище. Повсюду виднелись следы страшной ночи. Драгоценный паркет, ковры, занавески, кресла — все было залито кровью. Трупы за ноги вытаскивали во двор, оставляя на полу темные подтеки. Там в углу уже громоздилась целая гора мертвецов, дожидаясь, пока кто-нибудь решит, что с ними делать. Их насчитывались сотни. Королева Екатерина, не выходившая всю ночь из своих покоев, не могла удержаться от искушения понаблюдать за происходящим из окна. Так что расправа с гугенотами происходила у нее на глазах. Невыносимое зрелище! Она хотела отдать приказ о прекращении этих зверств, сочтя наказание вполне достаточным. Из приходивших к ней со всех концов столицы донесений следовало, что все предводители протестантов уже уничтожены. Не упустив ни малейшей подробности, ей рассказали о страшной смерти ее заклятого врага, адмирала Колиньи. Только этого известия она и ждала. Раз Колиньи и его приспешники мертвы, нет нужды продолжать избиение. Екатерина хотела остановить его. Но советники убедили ее не делать этого во избежание мести со стороны протестантов. Опасность минует, говорили они, только когда ни одного гугенота не останется в живых. У королевы вырвался стон раскаяния и боли:

— Горе нам, что мы творим?

— Мы вершим правосудие, ваше величество, — отозвался Гонди, — на благо королевства, короля, вашего величества и нашей святой веры. Случись нам промедлить, и тогда они перебили бы нас, как крыс.

Сравнение королеве не понравилось. По ее спине пробежал озноб. Она ненавидела этих мерзких животных.

— Придержите ваш язык, господин Гонди, — сухо посоветовала она. — Если вам угодно, сравнивайте с крысой себя. И извольте помнить, что я королева Франции.

— Прошу прощения, ваше величество, это просто выражение…

Екатерина обожгла его презрительным взглядом. Она не желала, чтобы ее сравнивали с крысой.

Король присоединился к ней около часа ночи. Он пребывал в состоянии крайнего возбуждения. Льющаяся рекой кровь распаляла его ненависть.

Карл IX выл как одержимый, перебегая от одного окна к другому, чтобы лучше видеть, и выкрикивая приказы находящимся внизу гвардейцам. Его, разумеется, никто не слышал. Воздух сотрясали выстрелы и вопли раненых.

— Убейте их, убейте их всех! Чтобы ни один не ушел живым! — безостановочно вопил король, словно боясь, что иначе его приказы будут выполняться без должного усердия. Страх, что кто-то может злоумышлять против него и покушаться на его жизнь, сводил его с ума. Теперь он всей душой ненавидел протестантов. Карл не мог простить им того, что они злоупотребили его дружбой.

— Ваше величество, не подходите так близко к окну, — умоляли придворные, боясь, как бы его не задела шальная пуля. — Враги могут узнать вас и выстрелить.

От этих увещеваний король еще больше разъярился:

— Как посмеют эти проклятые изменники в меня стрелять? Я король!!!

— Ваше величество, — рискнул возразить один из придворных, — не забывайте, что все это происходит только из-за того, что они хотели покуситься на вашу жизнь.

Карл IX не ответил, но отступил на несколько шагов. Придворный прав. Это его драгоценную жизнь они хотели отнять. Так что лучше соблюдать осторожность, хотя последние слова пришлись ему не по нраву. Этот человек сказал: «Все это только из-за того, что они хотели покуситься на вашу жизнь». Звучало как упрек. Уж не хотел ли он сказать, что наказание чрезмерно? Король бросил на придворного взгляд, исполненный ненависти. И постарался запомнить его лицо. Надо не забыть установить за ним наблюдение. Как он смеет осуждать короля Франции, пусть даже и косвенно?

Несмотря на то что королева была полностью поглощена событиями, повлиять на которые уже было не в ее власти, загадочное исчезновение камеристки не выходило у нее из головы. Назойливая мысль не отступала, не давала покоя: куда могла запропаститься Тинелла? Всегда такая послушная, такая преданная, как она могла ослушаться приказа и подвергнуть свою жизнь опасности? Королева не могла этого понять и оттого тревожилась еще сильнее. Разумеется, она изображала царственное спокойствие, резко контрастировавшее с исступленным буйством ее сына. В тяжелые минуты Екатерина Медичи никогда не падала духом.

Когда ей доложили о прискорбном состоянии дворцовых помещений, королева потребовала незамедлительно привести все в порядок, смыть и отчистить все следы кошмарной ночи. Сейчас важно как можно скорее вернуть жизнь двора в привычное русло. Чтобы не осталось ни единого напоминания о мраке, боли и смерти.

Перепуганным слугам было приказано расставить мебель по местам и оттереть отовсюду пятна крови. Резиденции французских монархов не подобает выглядеть столь плачевным образом.

Дворецкий, занимавшийся наведением порядка в зале секретарей, отметил про себя, что по нему словно пронеслась орда варваров. Опрокинутая мебель, сорванные гардины, разбросанные по полу предметы. Не приемная, а поле боя. Уму непостижимо, как это гугеноты, отчаянно пытавшиеся вырваться наружу, добрались сюда, почти к самым покоям королевы-матери. Вдруг дворецкий заметил на полу большую книгу. Ему стало любопытно. Нагнувшись, он открыл первую страницу и прочел название: «Предсказания Мишеля де Нотр-Дам. Посвящается Ее Величеству сиятельной Екатерине Медичи, королеве Франции».

— Они не только вероломные, но еще и воры! — возмущенно воскликнул дворецкий, поднимая книгу с пола. — Гляди-ка, — показал он свою находку другому лакею, — пытаясь сбежать, они еще собирались унести с собой книгу королевы. Вот уж действительно, нет веры этим людям.

— Отнеси ее в кабинет королевы, — посоветовал тот. — Ее величество будет тебе благодарна за возвращение ее бесценной книги. Ты же знаешь, как королева любит такие штуки. Ей как пить дать понадобится узнать у господина Нотр-Дама, чем обернется давешнее ночное безобразие.

Оба от души посмеялись. Дворцовая прислуга не упускала случая ядовито пошутить по поводу пристрастия королевы-матери к астрологии.

— Хорошая мысль. Никогда не знаешь, где тебе повезет, — ответил дворецкий.

И не откладывая дела в долгий ящик он взял книгу под мышку и зашел в кабинет секретарей. Книга оказалась такой тяжелой, что он невольно удивился. Впрочем, не настолько, чтобы придать этому значение. Обозрев длинные ряды книжных полок, он не углядел ни единого просвета между объемистыми фолиантами. Ничто не указывало на то, что книгу вытащили отсюда. Поколебавшись немного, дворецкий решил оставить книгу на виду, на чьем-нибудь письменном столе.

Оглядевшись, он заметил, что один стол стоит в некотором отдалении от прочих. Должно быть, это место старшего секретаря. После некоторых размышлений слуга решил, что разумнее всего будет оставить книгу именно ему. Секретарь более низкого ранга, скорее всего, просто вернет ее на нужную полку, и никто так и не узнает, что книгу пытались похитить.

Поэтому он разгреб лежащие на столе бумаги и положил книгу на самом видном месте. Как только старший секретарь сядет за свой стол, тут же и увидит ее. Дело было сделано, и можно было уходить, но тут он услышал у себя за спиной голос:

— Что это ты тут делаешь?

Обернувшись, дворецкий лицом к лицу столкнулся со старшим секретарем собственной персоной.

— Я оставил вам книгу, которую нашел в приемной, — ответил он несколько сконфуженно. Ему было неловко, что секретарь застал его у своего стола. — Она лежала на полу. Кто-то хотел украсть ее, но у него не вышло.

Заискивающий тон лакея не удивил секретаря. Наверное, ждет вознаграждения. Все они одинаковы. Он уселся на свое место и принялся разглядывать переплет книги. Затем, открыв первую страницу и прочитав название с посвящением, изрек:

— Эта книга принадлежит ее величеству королеве. Ее взяли не отсюда. Отнеси прямо к ней. — И указал на дверь королевского кабинета.

— Но… — нерешительно возразил слуга, — я что, сам должен отдать книгу ее величеству?

— А кто же еще? Уж не хочешь ли ты поручить это мне? — ехидно отозвался секретарь. — Не бойся, — успокоил он, — королевы там сейчас нет. Просто оставь книгу на столе. Ее величество разберется, что с ней делать. А я потом доложу о твоей расторопности.

Дворецкий повиновался. Он с поклоном подхватил книгу и направился к указанной ему двери. Зная, что королевы нет в кабинете, он все равно на всякий случай постучал. И, не получив ответа, вошел.

Кабинет королевы-матери поражал размерами. Он ни разу не бывал здесь прежде. Только личные слуги королевы имели доступ в ее святая святых. Дворецкий робко приблизился к огромному письменному столу, заваленному всевозможными документами, письмами, книгами. Его бросило в священный трепет при мысли, что за этим столом вершатся судьбы мира. Рядом на мольберте стоял портрет короля Карла IX. Он подивился тому, что государыня держит рядом с собой портрет сына, которого она может видеть, когда и сколько пожелает, ведь они живут в одном дворце.

На самом деле портрет призван был постоянно напоминать посетителям, удостоенным аудиенции, что они видят перед собой мать всемогущего короля Франции. Но слуга, разумеется, не мог догадаться об этом. Портрет стоял так, что его невозможно было не заметить, и в самом деле оказывал нужное воздействие — посетители робели и тушевались. Екатерина придумала это, еще будучи женой наследника престола. В ту пору двор не слишком считался с нею, поскольку ее затмевала фаворитка мужа. В ответ на всеобщее пренебрежение Екатерина распорядилась поставить рядом со своим письменным столом портрет дофина, Генриха Валуа, чтобы все помнили, что его законная супруга — она, а не эта самозванка. С тех пор она навсегда сохранила эту привычку. После смерти короля она заменила его изображение на портрет его сына и преемника Франциска II. Когда скончался и он, его место возле стола королевы-матери занял Карл IX. Снятые с мольберта портреты висели теперь на стенах, рядом с портретами остальных детей Екатерины Медичи: Изабеллы, королевы Испанской; Клодии, герцогини Лотарингской; Кристины, герцогини Савойской; Маргариты, с недавних пор королевы На-варрской; Генриха, герцога Анжуйского; Франциска, герцога Аласонского. Тем, кто предлагал повесить рядом и портреты их супругов, королева презрительно возражала:

— Они мне не родня. Вешайте их куда угодно, но только так, чтобы мне не пришлось любоваться ими каждый день.

В кабинете был еще один стол, окруженный креслами. Дворецкий подумал, что за ним, наверное, проходят тайные заседания, которыми руководит королева-мать. Конечно, для заседаний Королевского совета был отведен другой зал, но в Лувре все знали, что именно в этом кабинете решается судьба страны. Перед огромным, почти до потолка, камином, над которым красовались перекрещенные гербы Франции и дома Медичи, стояли еще два кресла. Но внимание дворецкого привлекло третье, в дальнем углу, со скамеечкой для ног. Оно было повернуто к большим окнам, выходящим на Сену. Он предположил, что в этом кресле королева отдыхает от трудов, наслаждается видом Парижа и реки, плавно текущей почти у самых ее ног. Если не считать нескольких дорогих ковров, убранство кабинета было очень строгим и вполне отражало характер его хозяйки.

Он с опаской приблизился к письменному столу королевы и поискал взглядом, куда бы положить книгу. Поскольку свободного места на столе не было, он водрузил ее прямо на кипу бумаг посреди стола. Так и не успев полюбопытствовать, что это за документы, он резко обернулся на легкий шорох за спиной. И к своему ужасу, всего в нескольких шагах от себя увидел королеву. Он не слышал, как она вошла. Королева была, как всегда, в черном. И одна. Неслыханное дело, обычно ее величество сопровождала целая толпа придворных. Грозная Екатерина Медичи стояла неподвижно и с любопытством взирала на него. Дворецкий никогда не видел ее так близко. Она оказалась ниже и полнее, чем он себе представлял, но облик ее дышал величием. То ли в ее взгляде, то ли в манере держаться было что-то такое, что внушало почтение и трепет.

Увидев ливрею, королева поняла, что перед ней лакей, хотя и не знала его лично. Наверное, новичок.

— Что ты здесь делаешь? — мягко спросила она. У нее был очень красивый голос, глубокий и необычайно низкий для женщины.

Дворецкий низко поклонился, прежде чем ответить. Он совсем недавно пришел на службу во дворец и ни разу еще не встречался с королевой-матерью.

— Я пришел отдать вам эту книгу, ваше величество, — в смятении пролепетал он. — Я нашел ее на полу в приемной ваших секретарей и подумал, что кто-то пытался ее украсть, но обронил, убегая. Первый секретарь вашего величества велел мне отнести ее сюда и положить на ваш стол.

Королева молча кивнула. Поверила ли она? Или заподозрила, что этот человек, одетый в ливрею слуги, лжет? Что это злоумышленник, тайком прокравшийся в ее кабинет? Он явно не был вооружен, а королева слишком устала, чтобы терять время на подобные вопросы. Охрана явилась бы на ее зов незамедлительно, но Екатерина решила, что нет нужды поднимать тревогу. Лучше сделать потом выговор секретарю за то, что он допустил чужого в ее кабинет. Этот несчастный, скорее всего, только выполняет чьи-то распоряжения. Королева взглянула на книгу, не дотрагиваясь до нее. Книга точно ей не принадлежала, и в ней снова заговорила природная недоверчивость.

— Это не моя книга, — заявила она. — Впервые вижу ее.

Дворецкий оторопел, не зная, что на это сказать и что делать дальше. Ведь старший секретарь сказал ему, что это книга королевы. Да и кому во дворце, кроме нее, интересна астрология? Вряд ли кто-то другой стал бы читать подобную книгу. Но тут сама королева пришла ему на помощь:

— Отнеси ее в библиотеку короля и отдай там кому-нибудь. Они уж сами сообразят, что с ней делать.

Тон государыни был мягким и даже сердечным, но дворецкий понял, что это строгий приказ и что разговор окончен.

Он еще раз низко поклонился и стал медленно пятиться к выходу. К общению с августейшей семьей он не был привычен, но не раз слышал, что придворный этикет запрещает поворачиваться спиной к монархам. Полагается идти задом наперед. Нащупав сзади дверную ручку, он быстро повернулся, вышел и осторожно закрыл за собой дверь.

Теперь он задумался, как лучше поступить с порядком надоевшей ему книгой. Библиотека короля, куда Екатерина приказала отнести ее, находилась в противоположном крыле, а идти туда долго и утомительно. Он разрывался между чувством долга (ведь он получил четкий и недвусмысленный приказ от ее величества) и нежеланием тащиться с проклятой книгой через весь Лувр. В то же время его переполняла гордость: он удостоился беседы с самой королевой! Какая честь! Он не помнил себя от восторга. И предвкушал, как, вернувшись домой, расскажет об этом семье за ужином, смакуя подробности. Не грех будет и прибавить от себя, что ее величество осталась им очень довольна.

Наконец, чувство ответственности взяло верх. Королева повелела отнести книгу в библиотеку короля, и его долг — повиноваться. Он поборол свою лень и направился в королевскую библиотеку, чтобы наконец избавиться от чертовой книги.

Путь предстоял долгий, почти через весь огромный дворец. Слуга шел неторопливым шагом. В конце концов, спешить было особенно некуда. По дороге он мысленно сочувствовал их величествам, которым приходится совершать такую длинную прогулку всякий раз, когда они хотят увидеться.

Не пройдя и половины пути, он почувствовал настоятельную потребность передохнуть. Уж больно тяжела книга. Вдоль стен коридора стояли стулья и кресла, чтобы обитатели дворца могли присесть по дороге из одного крыла в другое. Разумеется, к прислуге это не относилось, но сейчас коридор был совершенно пуст. Так что, оглядевшись и убедившись, что его никто не видит, он сел. От нечего делать открыл книгу и попытался полистать ее. Страницы оказались склеены между собой. Из любопытства он попробовал разлепить их, но только перепачкал пальцы клеем. Он тут же бросил эту затею, положил книгу на стул и отправился на поиски воды, чтобы вымыть руки. Слава богу, что королева не стала трогать эту пакость! Иначе она тоже испачкалась бы клеем, и вышел бы большой конфуз.

Вернувшись через несколько минут, дворецкий обнаружил, что книга бесследно исчезла.

Карл IX в сопровождении свиты торопился в покои матери. Когда он проходил через просторную галерею, соединяющую северное крыло с южным, его внимание привлекла большая книга, лежащая на стуле. Видимо, ее здесь кто-то забыл.

Королю стало любопытно. Он остановился и взял книгу в руки. Убедившись, что весит она немало и что страницы ее склеены между собой, он вручил ее секретарю:

— Отнесите эту книгу в мой кабинет. Я хочу посмотреть ее, когда вернусь.

Монарх продолжил свой путь вместе со свитой, в то время как секретарь, выполняя приказание, поспешил с тяжелой книгой обратно в королевские покои.

Спустя несколько часов, совсем забыв о своей находке, Карл IX вошел к себе в кабинет и увидел книгу на столе. Он открыл ее и попробовал перевернуть несколько первых слипшихся страниц. Король поднес было пальцы ко рту, чтобы смочить их слюной, но внезапно чья-то твердая рука перехватила его запястье.

Карл IX резко обернулся. На него в упор смотрел герцог Гиз, только что прибывший ко двору, чтобы дать его величеству отчет о ночных событиях.

— Как вы смеете дотрагиваться до короля? — возмутился Карл.

— Умоляю простить мою дерзость, ваше величество, но я бы не советовал вам подносить пальцы ко рту, после того как вы трогали эту книгу, — спокойно ответил герцог.

Король в недоумении воззрился на книгу и тут же снова перевел взгляд на герцога.

— Отчего такое беспокойство, дорогой кузен? — насмешливо спросил он. — Уж не опасаетесь ли вы, что меня пытаются отравить?

Последние слова Карл IX произнес шутя. Он и не подозревал, насколько близок к истине.

— Все может быть, ваше величество, — проговорил герцог, — разве вы не видите, что страницы смазаны клеем? Я бы на вашем месте заподозрил неладное. В последнее время появилось множество книг со склеенными страницами, вроде этой. Их обладатели всегда умирают при загадочных обстоятельствах. Мне не хотелось бы, чтобы с вашим величеством случилось несчастье.

Герцог казался невозмутимым, но изнутри его сжигала ярость. Он сразу узнал эту книгу. Его люди, приставленные следить за Дюрандо, описывали ее в доказательство виновности секретаря. Герцог давно заподозрил Дюрандо в измене и распорядился следить за ним денно и нощно. Шпионы донесли, что секретарь получил странную книгу, за которой посылал гонца ночью к некоему старику, весьма темной личности. Ходили слухи, что старик этот водится с нечистой силой. Герцог сразу понял, что книга смертельно опасна, и сначала предположил, что она предназначена для него. Но предпочел выждать, надеясь поймать Дюрандо на месте преступления. Он уже предвкушал, как попросит секретаря, когда тот вручит ему книгу, собственноручно отделить одну от другой все страницы. Но потом ему сообщили, что Дюрандо отдал книгу все тому же посланцу, а тот, в свою очередь, пронес ее в Лувр. Герцог обрадовался, надеясь, что она предназначается коро-леве-матери, которую он смертельно ненавидел.

Если кто-то — а это мог быть только адмирал Колиньи — взял на себя труд отравить старую королеву, герцог не собирался ему мешать. Если же эта затея провалится и начнется расследование, то он будет располагать доказательством вины не только Дюрандо, но и адмирала, своего заклятого врага. При любом исходе заговор обернется ему на пользу.

Поэтому герцог Гиз воздерживался от вмешательства в это дело, пока не обнаружил, что получить роковой подарок предстояло не ненавистной итальянке, а его величеству Карлу IX.

Король только что отдал приказ об уничтожении гугенотов, предоставив Гизу огромные полномочия в этой борьбе. Герцог не мог позволить себе лишиться такого важного союзника именно сейчас.

— Дозволено ли мне спросить ваше величество, — вкрадчиво продолжил он, — как эта книга к вам попала?

Молодой король, которому стало немного не по себе от слов герцога, объяснил, что случайно обнаружил книгу в коридоре.

Герцог Гиз не удержался от насмешливой улыбки. Эти глупцы ничего не смыслят в заговорах. Не способны даже отравленную приманку доставить по назначению.

— Думаю, ваше величество поступит благоразумно, если, на всякий случай, вымоет руки, — добавил он. Затем, надев перчатки, взял книгу и бросил ее в камин. — Сожгите ее немедленно, — кивнул герцог одному из придворных, присутствовавших при этой сцене. — Было бы нежелательно, чтобы кто-либо подвергся смертельному риску, намереваясь всего лишь удовлетворить свое любопытство.

Приказ был тотчас выполнен. Несмотря на невыносимую жару, разожгли камин. Все наблюдали, как пламя пожирает книгу.

Король глубоко задумался. Он зачарованно смотрел на огонь. Потом вдруг спросил:

— А не разумнее ли было сохранить книгу и поискать преступника?

— Принимая во внимания обстоятельства, при которых эта книга попала в руки вашего величества, — ответил герцог, — было бы чрезвычайно сложно выяснить, откуда она взялась. Это все равно что искать иголку в стоге сена.

Карл IX кивнул. Его не оставляло подспудное ощущение, что он только что избежал смертельной опасности. Что в очередной раз доказывает правоту его матери. Кто мог покушаться на его жизнь, как не эти проклятые гугеноты? Он правильно поступил, предоставив королеве свободу действий. Она сумеет всех их уничтожить. Пусть сдохнут все до единого. Никто из них не должен уцелеть.

Солдат Жиль, служивший наемником в протестантском лагере, возвращался в Париж на несколько дней. Позади долгие месяцы бессмысленных стычек с католиками в провинциях. Его возвращение совпало с избиением гугенотов в Париже. Он до смерти устал драться и не одобрял братоубийственной войны. Как солдат он предпочитал сражаться с настоящим врагом, а не с такими же французами, как он. К тому же он только наемник. Воюет ради денег. И защищает дело, в которое не верит. Теперь он возвращался домой, чтобы насладиться заслуженным отдыхом. Зимняя кампания порядком всех измотала.

Не имея ни предписаний, ни личных причин вмешиваться в происходящее — тем более что на нем не было мундира, — Жиль решил не бросаться очертя голову на помощь гугенотам. Не его это дело. Он хотел только одного: чтобы кончилась эта бессмысленная война. Тогда он сможет вернуться домой. Грохот выстрелов заставлял его тревожиться о матери. Ведь она одинокая беззащитная вдова и живет в плохоньком домишке на южной окраине столицы. Бросить ее на произвол судьбы и примкнуть к товарищам по оружию? Об этом не может быть и речи. Мать — все, что у него осталось. Отец умер много лет назад, а брата он потерял на поле боя. И он поспешил к дому своей матери. Чем дальше он шел, чем больше ужасов открывалось его глазам на улицах, тем сильнее становилось его беспокойство. Кровавая расправа, сотрясающая столицу, была намного страшнее всех битв, в которых он принимал участие. Как могут люди, столько лет жившие в мире и согласии, в один прекрасный день ни с того ни с сего схватиться за оружие и начать беспощадно истреблять ближних? Не только солдаты убивали горожан, соседи набрасывались друг на друга. Раз уж ему повезло избежать смерти на поле боя, то не хотелось бы принять ее у стен собственного дома.

Когда Жиль достиг начала улицы, на которой жила его мать, сердце его сжалось от дурных предчувствий. Он опоздал. Все говорило о том, что смерть здесь уже побывала. Он хорошо знал, что означают темные пятна на земле и на стенах домов. Многие из погибших были ему знакомы. Вон, например, сосед, с которым он, бывало, останавливался поболтать. Трупы лежали повсюду, их никто не убирал. Должно быть, здесь расправа закончилась совсем недавно. Почти все двери были сорваны с петель, словно по улице пронеслась толпа вандалов. Эта картина невольно заставляла предполагать худшее. Лица уцелевших соседей были мрачны. Знакомые, встречаясь с ним взглядом, опускали голову, словно опасались, что в их глазах он прочтет страшную весть, которой так боялся.

Дом его матери оказался в числе многих, которые не пощадили нападавшие. Входная дверь разнесена в щепки. Жиль вошел. Внутри царил разгром. Было неестественно тихо. Гробовая тишина. Он позвал:

— Матушка… Матушка!

Его голос дрожал. Не получив ответа, он, перескакивая ступеньки, взлетел на второй этаж. Ему не пришлось пересекать коридор, чтобы выяснить, почему мать не отвечает. Он увидел ее с последней ступени лестницы. Одна ее нога свисала с кровати, глаза неподвижно смотрели в потолок. Вокруг растеклась лужа крови. Ее убили жестоко. Бывалый солдат, он сразу увидел, что его мать несколько раз проткнули шпагой.

Слезы потекли по его щекам, из груди вырвался крик боли.

— За что? За что?..

Какое отношение имела его мать к политическим и религиозным распрям? Она всегда была доброй женщиной и никогда не совалась в чужие дела. А может, искали вовсе не ее и она просто попалась на пути разъяренным убийцам? Им овладела безудержная злость. Злость отчаяния, смешанная с чувством собственной беспомощности. Это сделали католики? Но… за что? За что?

Он опустился на колени возле тела матери, изливая свою боль в долгом беззвучном рыдании, и стоял так, пока из соседней комнаты не послышался тихий стон. Жиль медленно поднялся на ноги и прислушался. Стон повторился. В доме определенно находился кто-то еще.

На цыпочках, чтобы не производить шума, он подошел к двери своей бывшей комнаты. Мать сдавала ее, когда удавалось, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Дверь была закрыта. Жиль осторожно открыл ее и, к своему удивлению, увидел на полу комнаты девушку в разорванной одежде. Она тихо стонала от боли. Нетрудно было догадаться, что над ней надругались солдаты. Должно быть, те же, что убили его мать. Ему пришло в голову, что бедную старушку могла постичь та же участь, но он тут же отбросил эту чудовищную мысль.

Девушка лежала на боку, спиной к нему. Он подошел, опустился рядом на колени и тронул ее за плечо. Она вздрогнула и резко обернулась. Ее исполненный ужаса взгляд встретился с изумленным взглядом Жиля.

— Не знаю, кто ты, — сказал он со всей нежностью, на которую был способен, — но не бойся. Я сын хозяйки дома. Что здесь произошло?

Вместо ответа девушка разразилась рыданиями.

Жиль обнял ее и привлек к себе, охваченный состраданием. Да и ему самому необходимо было к кому-то прижаться. Перед его глазами все еще стояла страшная картина, увиденная в соседней комнате. Они долго плакали вместе в тишине, каждый о своем горе.

Немного успокоившись, Жиль приступил к расспросам. Ему хотелось знать, откуда взялась неожиданная гостья.

— Кто ты? Как тебя зовут? Что ты здесь делаешь? Ты снимаешь эту комнату? Я думал, что наш квартирант — мужчина.

Все еще не оправившись от потрясения, он обрушил на девушку шквал вопросов, на которые она не в состоянии была отвечать. Тинелла продолжала плакать. Ей никак не удавалось успокоиться. Можно ли довериться этому незнакомцу, что так ласково и сочувственно смотрит на нее? Он совсем не похож на этих ужасных людей, которые ее…

От одного только воспоминания о случившемся она зарыдала еще горше. Потом, взяв себя в руки, начала рассказывать. По крайней мере, то, что помнила. Этот отвратительный солдат, который первым вошел к ней в комнату, а потом тот, огромный, а потом остальные… Сколько их было? Она потеряла счет. Много. Тогда она была в полуобмороке и помнила все как сквозь пелену. Восстанавливать события оказалось мучительно. Но, изливая душу незнакомцу, она постепенно почувствовала облегчение. Дружеское участие притупляло боль. Она вспомнила о Франсуа. Если бы он сейчас был рядом! Тинелла боялась за его жизнь. Странно, что он не вернулся. Ей хотелось верить, что с ним все в порядке, но его долгое отсутствие не предвещало ничего доброго.

Она стала рассказывать про Франсуа, про то, как они вместе провели вечер и почему пришли сюда, в этот дом, где ее возлюбленный снимал комнату. О том, что произошло между ними ночью, она умолчала, полагая, что собеседник и сам догадается. Просто сказала, что проснулась ночью одна и стала ждать возвращения Франсуа. Но вместо него пришли эти негодяи… Она снова начала всхлипывать. Произнести вслух, что ее по очереди многократно насиловали, она не могла, но видела, что Жиль не нуждается в объяснениях. Ей было так стыдно, словно она сама во всем виновата. Тинелле никогда еще не доводилось рассказывать о себе, тем более в таких обстоятельствах. Все произошло так внезапно и стремительно. Кто бы мог подумать, что с ней вообще может случиться подобное.

То, что перед ней совершенно незнакомый человек, странным образом располагало к откровенности. Стыдливость ни за что не позволила бы ей рассказывать такие жуткие вещи кому-то знакомому или даже подруге. Незнакомец слушал очень внимательно, то и дело кивая головой в знак того, что он все понимает. Он не задавал вопросов, давая ей выговориться. Солдат Жиль был человеком опытным, спокойным и терпеливым. Ему не раз случалось утешать солдат, умирающих на поле боя. Он знал, когда нужно что-то сказать, а когда просто выслушать.

Окончив свой рассказ, Тинелла, чтобы отвлечь внимание от своей особы, спросила:

— А как твоя мать? Где она?

— Здесь. В соседней комнате. Ее убили.

— Убили? — не веря своим ушам, переспросила Тинелла.

Глаза Жиля наполнились слезами, но он сумел сдержаться, не желая обнажать свое горе перед этой девушкой. Хватит с нее собственных страданий. Мужская гордость помогала ему держать себя в руках.

Помолчав, он сказал:

— Нам нельзя здесь оставаться. Они могут вернуться, и я бы не хотел, чтобы они нас здесь застали.

Одна мысль о новой встрече со своими мучителями привела Тинеллу в ужас.

— Но куда нам идти? Я служу в Лувре, камеристкой. Вчера вечером несколько раз пыталась туда попасть, но меня не впустили. Поэтому я пришла сюда. Там везде полно солдат, они никого не пропускают.

— Не волнуйся. В любом случае ты сейчас не в том состоянии, чтобы возвращаться к своей службе. Тебе надо отдохнуть. И я знаю одно тихое место за пределами Парижа, где мы можем переждать, пока здесь все успокоится. Идти сейчас через весь город равносильно самоубийству. На улицах идут настоящие бои. Я, пока шел сюда, такого насмотрелся, что и в кошмарном сне не привидится.

Тинелле не хотелось больше ни о чем думать. Этот человек внушал доверие. Да и куда ей еще идти? Она понимала, что выбор у нее невелик. Либо остаться здесь в ожидании маловероятного уже возвращения Франсуа, рискуя снова встретиться лицом к лицу с этими страшными людьми, либо уйти с незнакомцем. Второе, безусловно, разумнее. С ним она чувствовала себя в безопасности. Он производил впечатление хорошего человека. Если на нее кто-нибудь попытается напасть, он защитит. Нет, в этой ненавистной комнате оставаться нельзя. Нужно как можно скорее покинуть дом. Возможно, это поможет забыть…

— Ты прав, — покорно согласилась она, — и хотя я тебя совсем не знаю, мне кажется, ты добрый человек. Пойдем отсюда поскорее.

Жиль помог ей подняться на ноги. От ее платья остались одни лохмотья. Это наверняка привлечет к ним внимание городской стражи, так они далеко не уйдут.

— Подожди. Я принесу тебе какие-нибудь вещи матери, переоденешься. В таком виде тебе не стоит показываться на улице.

Тинелла оглядела свое платье и молча кивнула. Только теперь до нее дошло, как ужасно она выглядит.

Жиль усадил ее на единственный стул в комнате.

— Жди меня здесь. Сейчас приду.

Его не было всего несколько минут. Зайдя в соседнюю комнату, он закрыл матери глаза и накрыл тело простыней. Потом он вернется и обо всем позаботится. Жиль отыскал несколько платьев и отправился обратно.

— Бери, одевайся. Тебе будет великовато, но это все, что я нашел.

Тинелла натянула первое попавшееся платье, не заботясь о том, хорошо ли оно сидит. Сейчас не до этого.

Выйдя в коридор, девушка заметила, что Жиль закрыл дверь в комнату матери, чтобы она не увидела покойницу. Тинелла была ему за это благодарна. Лицезреть окровавленное тело женщины, пусть и незнакомой, выше ее сил.

Спустившись на улицу, они направились прочь из города, насколько она могла судить. Тинелла с трудом передвигала ноги, но Жиль поддерживал ее. Он хотел взять девушку на руки, но побоялся привлечь излишнее внимание. Выстрелы и крики доносились со всех сторон. Перепуганная Тинелла вцепилась в руку своего спутника. Они долго брели по улицам, прежде чем вышли на дорогу, ведущую из города в предместья. Время от времени приходилось останавливаться, чтобы девушка могла передохнуть. Но хотя они были уже далеко от покинутого ими квартала, они не чувствовали себя в безопасности и долго оставаться на одном месте не решались. Они были не единственными, кто бежал из города. Многие парижане предпочли отправиться на поиски временного пристанища за пределами столицы. Когда рядом с ними поравнялась одноколка, Жиль спросил возницу, не подвезет ли он хотя бы девушку. Тот остановил кобылу и усадил обоих.

Тинелле приходилось несладко. Все тело болело, словно после жестоких побоев. Иногда она чувствовала, как что-то теплое течет по ногам. Кровь? Она не стала смотреть, только незаметно вытиралась подолом платья. Она стыдилась своего состояния и не хотела доставлять лишние хлопоты этому славному человеку, который столько для нее сделал. Ведь он ее совсем не знает. Мог бросить ее в той убогой каморке или по среди улицы. А он пожалел несчастную незнакомку и оставил в пустом доме мертвую мать, чтобы спасти и спрятать ее. И теперь везет в безопасное место. Надо признать, что ей несказанно повезло, что она его встретила. Тинелла про себя вознесла благодарность Всевышнему за то, что он послал ей человека столь доброй души. И снова с досадой вспомнила Франсуа. Если бы он не оставил ее и не ушел неизвестно куда, глядишь, ничего бы и не случилось. Но тут же Тинелла отругала себя за то, что подумала о возлюбленном плохо. Бедняжка, должно быть, он пошел за чем-нибудь для нее и попал в гущу страшных событий. Рано или поздно она узнает, что с ним случилось. В конце концов все разъяснится. А сейчас важно поскорее добраться до надежного убежища и восстановить силы. Ей понадобится отдых, а возможно, и помощь лекаря.

Подъехав к развилке дорог, возница спросил, куда им дальше. Жиль показал. Им было не по пути. Пришлось слезть с повозки и долго идти пешком, пока их не догнала телега с сеном. Крестьянин, подгонявший кнутом двух волов, охотно согласился подвезти путников. Когда, проехав несколько лье, они расстались и с ним, их ждал еще долгий и утомительный путь. Только около семи часов вечера они добрались наконец до деревни, где у Жиля был друг.

Этот друг, некто Шарль Нарго, в молодости служил в войсках и дослужился до чина сержанта. Он познакомился с Жилем на поле сражения, и между ними возникла крепкая дружба, не оборвавшаяся с уходом сержанта в отставку. Теперь Шарль трудился в поместье графа де Ландеперез, которому принадлежали почти все земли в округе. Когда-то граф был советником короля Генриха II. Его замок находился неподалеку от дома семьи Нарго. Граф уже много лет как удалился от государственных дел и суетной жизни двора. Истинный аристократ, не утративший на склоне лет благородную осанку, он несколько лет назад овдовел и теперь, в свои шестьдесят лет, жалел только о том, что у него нет наследников.

Шарль искренне обрадовался старому другу. Мужчины обменялись громкими приветствиями и крепко обнялись. Через плечо гостя Шарль попытался рассмотреть девушку. Поначалу он не обратил на нее особого внимания. Хорошенькая, только вид у нее усталый. Ясное дело, с дороги. Шарль принял Тинеллу за невесту своего друга и тепло поздоровался с ней. Затем позвал жену:

— Мари, иди-ка сюда!

В дверях дома показалась низенькая пухлая женщина с миловидным и добродушным лицом. Шарль представил ей гостей.

— Заходите, заходите в дом, — гостеприимно пригласила Мари, — нечего на улице разговаривать! Наверняка голодные! Сейчас накормлю вас.

— Да-да, заходите, — спохватился муж. — Небось с ног валитесь от усталости. И поесть вам надо. Сюда из Парижа путь неблизкий, я знаю. — И он положил руку на плечо Жилю, подталкивая его к входу в домик.

Он сгорал от нетерпения услышать последние новости из столицы. Тинелла и Жиль с радостью приняли приглашение. Они целый день ничего не ели.

Подкрепляясь хлебом и свежим сыром, Жиль подробно рассказывал обо всем, что видел. Супруги Нарго молча слушали, стараясь не упустить ни слова. Разве что иногда у одного из них вырывалось изумленное восклицание. Да изредка Шарль, больше жены понимавший в таких вещах, поскольку сам не раз оказывался в подобных переделках, отпускал скупые замечания. Мари же только неодобрительно качала головой, не понимая, как такое можно допускать. Ей и раньше доводилось слышать похожие истории, но без таких живых и ужасных подробностей. Мари стало не по себе. Она была католичка, но, обладая врожденным чувством справедливости, не находила оправдания подобной бесчеловечности.

— Во всем виновата эта итальянка, — резко бросил Шарль.

— Видимость порой бывает обманчива, — неожиданно подала голос Тинелла, которой после еды заметно полегчало.

До сих пор она почти все время молчала. Но ее задело то, как Шарль отозвался о ее любимой госпоже. Она часто слышала, как народ обвиняет королеву во всех смертных грехах, и не выносила таких разговоров. Ведь эти люди совсем не знают королеву. Они никогда не жили рядом с ней, как Тинелла. Но сейчас ей не хотелось перечислять достоинства и заслуги государыни, у нее просто не было на это сил. Она чувствовала себя слишком слабой и измученной. И кроме того, друг Жиля и его жена так добры к ней. Они с такой сердечностью приняли ее, незнакомку, в своем доме. Сейчас она мечтала только о том, чтобы упасть на кровать и заснуть, ни о чем больше не думая. Пусть поскорее закончится этот ужасный день, самый черный день в ее жизни.

— Это она своей притворной терпимостью к протестантам довела страну до беды, — продолжал разговор Шарль. — Если бы только король был мужчиной и не слушал постоянно свою матушку!

Этого Тинелла уже не слышала. Она забылась глубоким сном, положив голову на плечо Жиля.

Увидев, что девушка заснула, Жиль шепотом объяснил друзьям, в каком состоянии нашел ее на полу в своей комнате. С трудом сдерживая волнение, рассказал, как обнаружил мать в постели мертвой и почему решил покинуть свой дом и искать убежища у них. Потрясенные супруги переглянулись.

— Боже мой! — воскликнула жена Шарля. — Ты хочешь сказать, что девушку… — Она не стала договаривать, боясь, что Тинелла услышит. — Что же ты раньше не сказал? Я сейчас же пойду за врачом. Бедняжке, наверное, понадобится лечение.

— Пожалуй, ты права, — одобрил муж, — только лучше бы перенести ее в нашу комнату и положить на кровать.

— Одна я не справлюсь, — заметила женщина, окинув взглядом девушку.

— Конечно. Ты иди за врачом, а мы о ней позаботимся.

Жиль взял спящую девушку на руки и отнес на второй этаж, где располагалась спальня супругов. Там он положил ее на кровать, а Шарль, взбив подушки, устроил ее поудобнее и накрыл шалью. Все еще стояла жара, и в одеяле не было нужды.

Оба еще немного постояли у кровати, глядя на спящую.

— Какая красавица, — вырвалось у Шарля, — жаль, что с ней случилось такое несчастье. Ей нелегко будет забыть об этом.

Мадам Нарго вернулась с врачом, который тотчас осмотрел Тинеллу и оказал ей необходимую помощь. Когда врач вышел из комнаты и девушка снова заснула, Мари, внимательно глядя на нее, тихо произнесла:

— Ничего не бойся, девочка. Здесь тебе ничто не угрожает. Можешь оставаться у нас, сколько хочешь, пока полностью не оправишься от этой ужасной истории.

Врач тем временем спустился на нижний этаж поговорить с мужчинами.

— К счастью, ничего серьезного. Я провел тщательный осмотр и не обнаружил никаких признаков внутреннего кровотечения. Она потеряла немного крови, но скоро поправится. Девочка молодая, сильная. Сейчас ей нужен только полный покой. Через несколько дней она будет совершенно здорова.

— Не беспокойся, Жиль, я присмотрю за ней, — вмешалась Мари. У нее было доброе и чуткое сердце. Она охотно взяла девушку под свою опеку.

Прошло несколько недель после рокового дня 24 августа. Тинелла постепенно приходила в себя. В обществе супругов Нарго ей было уютно. Мари обращалась с ней как с дочерью. Здоровье девушки быстро шло на поправку, но картины насилия все еще стояли у нее перед глазами. Она знала, что никогда уже не станет такой, как прежде, — душевные раны не затянутся. Наоборот, чем больше усилий она прилагала, чтобы обо всем забыть, тем настойчивее преследовали ее во сне и наяву кошмары той ночи, превращаясь в неотступное наваждение.

Жиль смог побыть с ней всего пару дней. Ему нужно было уладить дела в Париже, прежде чем придет пора возвращаться в полк. Он хотел достойно похоронить мать и привести дом в порядок.

Избиение гугенотов, потрясшее Париж, вместо того чтобы унять народную ярость, продолжилось по всей Франции. Это было сродни чуме. Только в столице насчитывалось более трех тысяч убитых. Если прибавить жертвы в провинции, общее число погибших приближалось к десяти тысячам. Кто мог предугадать, что расправа с предводителями гугенотов, задуманная королевой-матерью, окажется столь грозным оружием, против которого все будут бессильны? Сельская аристократия, которой принадлежали почти все земли в провинциях, не желала отставать от столичных аристократов, нашедших отличный предлог уничтожить исконного врага. Пример оказался заразителен: вскоре в расправах приняло участие мелкопоместное дворянство, а затем и простой народ. В деревнях доносы сделались в порядке вещей, и тем несчастным, кто был оклеветан, редко удавалось спастись. План королевы избавиться от врагов государства и восстановить свое влияние на короля обернулся злой напастью, поразившей всю Францию. Достаточно было заурядной ссоры между соседями, и один тут же объявлял другого протестантом. Того незамедлительно уничтожали. Однако графство Ландеперез чудом избежало этой участи и превратилось в островок мира посреди всеобщего безумия. Старый граф Себастьян твердой рукой управлял своими поместьями и не расположен был допускать на своих землях несправедливость и насилие.

Когда Жиль уехал, чтобы присоединиться к своему полку, Тинелла вручила ему письмо для королевы, в котором кратко описала произошедшее и объяснила причину своего длительного отсутствия, умолчав, однако, о насильниках. Она писала, что подхватила тяжелую лихорадку, и обещала вернуться, как только выздоровеет.

За те несколько дней, что они провели вместе, Жиль показал себя ласковым и чутким товарищем. Он испытывал нежность к этой девушке, но она, в глубине души обвинявшая Франсуа во всех своих несчастьях, не могла видеть в нем больше чем хорошего друга. Тинелла искренне уважала своего спасителя и была ему бесконечно благодарна, но не более того.

Она ни за что не позволила бы ему до себя дотронуться. Сама мысль о чем-либо подобном приводила ее в ужас.

Жиль честно выполнил свое обещание передать письмо королеве. Несмотря на то что в столице все еще было неспокойно, он, не считаясь с риском, отправился в Лувр. Разумеется, лично отдать письмо государыне никто бы ему не позволил, но гвардеец у входа принял у него послание, заверив, что оно сей же час будет передано по назначению. На самом же деле, стоило Жилю повернуться, как письмо было изорвано в клочки.

— Куда катится мир, если всякая деревенщина мнит себя вправе писать лично королеве? — сквозь зубы процедил караульный.

Екатерина Медичи так и не получила весточку от своей камеристки. Многочисленные письма, написанные в последующие недели, тоже не дошли до адресата. Не подозревавшая об этом Тинелла решила, что королева сердится на нее за непослушание и поэтому не отвечает.

Так проходили недели, затем месяцы. Из Лувра не было никаких вестей. Постепенно Тинелла оставила мысль о возвращении на службу. По правде сказать, ей было очень хорошо на новом месте. В лице супругов Нарго она обрела настоящую семью, открыла для себя новые чувства. Ведь она никогда не знала своей матери, не говоря уже об отце, который так и не объявился. Привязанность к ней королевы, отчасти заменившей девочке мать, все же была другого свойства. Как-никак Екатерина Медичи была королевой Франции, а Тинелла — ее служанкой. К тому же государыня всегда была чрезвычайно занята и, как она ни старалась проявлять заботу по отношению к своей подопечной, заменить ей настоящую мать не могла.

Граф де Ландеперез не раз сталкивался с Тинеллой. Впервые он увидел ее, когда она пришла в замок вместе с Шарлем Нарго, намеревавшимся обсудить какие-то дела со своим господином. Старый аристократ нравился Тинелле своим благородством и безупречными манерами. Он был с ней чрезвычайно галантен, хотя знал, что она всего лишь простая служанка. Шарль Нарго, уступив настойчивым расспросам графа о красавице, внезапно появившейся в его доме, с величайшим тактом рассказал ему историю Тинеллы. С тех пор граф каждый раз при встрече с Тинеллой оказывал ей всяческое внимание, ничем не выдавая своей осведомленности о ее прошлом. Как-то раз он сверх всякой меры удивил супругов Нарго, остановившись на отдых в их скромном домике по дороге с охоты. Впрочем, они оба заметили, что гость разговаривал с девушкой гораздо дольше, чем того требует обычная вежливость.

На самом деле интерес старого графа к очаровательной Тинелле был не совсем случаен. Во время очередной поездки в Париж по делам он не упустил возможность встретиться со своим старым знакомым, занимавшим высокую должность в королевском дворце. Это был не кто иной, как капитан Антуан де Салу, начальник охраны ее величества.

Поскольку девушка утверждала, что является камеристкой ее величества, граф воспользовался случаем и спросил капитана, не знает ли тот ее. Два человека, денно и нощно пребывающие подле королевы, волей-неволей должны были познакомиться. Не то чтобы граф не доверял девушке. Ее поведение и манеры действительно свидетельствовали о хорошем воспитании. Но ему хотелось бы получить какое-то подтверждение ее словам.

— Опишите мне эту девушку, господин граф, — попросил де Салу, явно заинтригованный. — Если она камеристка королевы, я наверняка ее знаю.

Граф постарался дать как можно более точное описание Тинеллы. У него была возможность приглядеться к ней, и ни одна черточка не укрылась от проницательного взгляда старого аристократа.

— И как, вы говорите, ее зовут? — взволнованно спросил де Салу.

— Екатерина. Она называет себя Екатериной.

Капитан вздрогнул.

— Екатерина? Это точно, господин граф? Ее зовут Екатерина?

Он не в силах был поверить услышанному. Неужели речь идет о Тинелле? Его малышка жива. Сердце капитана колотилось как бешеное. Ему стоило нечеловеческих усилий сдержать волнение и слезы счастья.

— Действительно, была некая особа с таким именем на службе у королевы. Но она гораздо больше, чем просто камеристка, она воспитанница ее величества. Ее зовут Екатерина, и она вполне соответствует вашему описанию. Эта девушка никогда не упоминала при вас имя Тинелла?

— Тинелла? — удивленно повторил граф. — Странное имя, но мне кажется, я его где-то слышал. Если не ошибаюсь, Екатерина вроде бы однажды обронила, что так звали ее мать… или что-то в этом духе. Точно не помню.

— Никаких сомнений, сударь, это она. Все в точности совпадает. Ваша девушка — камеристка королевы, ее воспитанница. Ее при рождении окрестили Екатериной, сама государыня дала ей свое имя, но все звали ее Тинеллой. Потому что такое же прозвище было у ее матери, до самой смерти служившей королеве. А дочь, когда выросла, заняла ее место. Мы думали, что с ней случилось непоправимое, поскольку она бесследно исчезла после страшной ночи святого Варфоломея. Ее величество приказала мне сделать все возможное, чтобы найти ее любимицу. Исчезновение девушки ее очень расстроило. Это поистине чудо, что вы принесли мне такие известия, господин граф.

Лицо графа осветилось довольной улыбкой. Судя по всему, девушка говорила правду. И даже преуменьшала ее, поскольку она не просто служанка, как сама говорила, а личная камеристка королевы и, более того, воспитанница ее величества. Это совершенно меняло дело. Он потер бородку с видом глубочайшего удовлетворения.

— Но скажите же мне, господин граф, — обеспокоенно спросил капитан де Салу, — как она? Почему она оказалась так далеко от Парижа?

Граф де Ландеперез сообщил капитану все, что узнал от своего управляющего Шарля Нарго, ничего не опуская. Желая объяснить долгое отсутствие девушки, он счел возможным рассказать о совершенном над ней насилии и о том, в каком состоянии ее нашел солдат Жиль в доме вдовы. Заодно объяснил, что это было решение Жиля — увезти ее из Парижа. Капитан внимательно выслушал его повествование. Теперь он понимал, почему, несмотря на усиленные поиски, ему не удалось напасть на след Тинеллы. Он и представить себе не мог, что ей пришлось испытать такие муки. Бедная девочка!

— Я поставлю в известность ее величество, — сказал де Салу на прощание. — Если ее величество соблаговолит сделать соответствующие распоряжения, я лично сообщу вам об этом. Но пока что будет лучше, если этот разговор останется между нами.

— Полностью с вами согласен, капитан, — ответил граф. — Как только у вас будут новости, дайте мне знать. Но имейте в виду, что девушке хорошо там, где она сейчас. Она пережила сильное потрясение, и я полагаю, что ей лучше остаться у нас. У нее ни в чем нет нужды. Но если ей вдруг что-то понадобится, я сам позабочусь об этом.

— Благодарю вас, господин граф. В любом случае, если она будет в чем-то нуждаться, без колебаний обращайтесь ко мне. Я сразу же передам все королеве. Уверен, что ее величество будет чрезвычайно признательна вам за помощь. Она очень привязана к девочке.

Граф откланялся. Антуан де Салу не помнил себя от радости. Значит, его маленькая Тинелла жива. Грязная солдатня! Попадись ему в руки эти негодяи, уж он бы воздал им по заслугам.

Капитан гвардейцев ее величества принял важное решение. Ради блага той, кого он привык считать своей дочерью, он скроет от королевы, что она нашлась. Пусть лучше девушка остается в безопасном месте под защитой графа, которого он знает много лет и который справедливо пользуется репутацией человека достойного и честного. Его имя ни разу не было замешано ни в одном скандале, и все с восхищением отзывались о его благородстве. Раз граф дал слово позаботиться о девушке, значит, так он и сделает. Если же Тинелла вернется ко двору, ее жизнь будет постоянно подвергаться опасности. Она ведь может столкнуться лицом к лицу с насильниками, и не исключено, что они убьют ее, просто чтобы она не заговорила. Капитан хорошо знал солдатские нравы и образ мыслей таких людей. Нельзя подвергать девочку риску. Позже, когда все успокоится и подзабудется, он найдет предлог самому повидаться с ней и удостовериться, что у нее все хорошо. А пока что он будет посылать графу деньги на ее содержание, якобы от имени королевы. Это самое меньшее, что он может для нее сделать. В конце концов, это его дочь, а он никогда не имел возможности о ней заботиться. Теперь можно делать это тайком, чтобы она ничего не знала. Графу он скажет, что деньги посылает королева, избежав таким образом подозрений и ничем себя не выдавая.

Граф вернулся в свой замок в приподнятом настроении. Он остался очень доволен разговором с капитаном де Салу. Девушка говорила ему чистую правду. Он и прежде не сомневался в этом, но полученное подтверждение доставило ему большую радость. То, что Тинелла была для королевы почти дочерью, проливало свет на многие загадки. В частности, этим объяснялись ее утонченные манеры и безупречная речь. Не будучи взращенной при дворе, девушка ее происхождения никогда не могла бы их усвоить.

Граф послал за управляющим и поведал ему о своем разговоре с Антуаном де Салу. Он не хотел, чтобы об этом узнала Тинелла. Но настоятельно просил Шарля сделать все для того, чтобы девушка чувствовала себя счастливой и поскорее поправилась.

Графиня де Ландеперез преклонила колени в углу приемной королевы Екатерины, намереваясь помолиться о спасении души умирающей монархини, когда все присутствующие расступились, пропуская короля. Генрих III был спешно вызван к смертному одру своей старой матери, как только стало ясно, что последний час королевы пробил. Конец ее неслыханно долгого правления неотвратимо приближался.

Екатерина де Ландеперез была вся в черном — она носила траур по мужу, скончавшемуся всего несколько месяцев назад. Ее брак оказался счастливым, несмотря на разницу в возрасте. Она была на тридцать пять лет моложе своего супруга. И пятнадцать лет прошло с того дня, как граф попросил ее стать его женой. Когда Екатерине де Ландеперез сообщили о близкой кончине старой королевы, она поняла, что должна провести последние часы у изголовья умирающей. Столько лет прошло с тех пор, как они виделись в последний раз… И хотя королева никогда не отвечала на ее письма, Екатерина де Ландеперез живо помнила день их последнего разговора. Это было 23 августа 1572 года, в канун ночи святого Варфоломея, за несколько часов полностью изменившей всю ее жизнь.

В тот день она за несколько часов превратилась из послушной, преданной камеристки и воспитанницы ее величества сначала в возлюбленную мужчины, которого она теперь глубоко презирала, хотя и не могла забыть все эти годы, а затем в женщину, униженную и истерзанную солдатами. Имя мужчины, на всю жизнь врезавшееся в ее память, — Франсуа Гу-жье. Оно все еще отдавалось болью в ее душе, как будто все произошло несколько дней назад. А тем временем она успела выйти замуж и прожить долгие счастливые годы в браке. Потом овдовела. Но простить Франсуа так и не смогла. По его вине она стала жертвой насилия, оставившего незаживающую рану на ее сердце, рану, которая не позволила ей снова научиться любить. Как она ни пыталась, ожесточение не проходило, заглушая все остальные чувства. Она никогда больше не видела Франсуа и не слышала его имени. Не исключено, что он пал жертвой той страшной ночи, но это ничуть не изменило ее чувств. Да, она любила его. Любила ровно одну ночь, после которой любовь превратилась в безудержную, лютую ненависть, не покидавшую ее с тех пор ни на миг.

Екатерина приняла ухаживания графа де Ландеперез. Когда благородный старый дворянин предложил ей стать его женой, она согласилась при одном условии: в качестве графини де Ландеперез ей никогда не придется возвращаться ко двору. Она изо всех сил старалась навсегда вычеркнуть из памяти те места, где провела столько лет и познакомилась с Франсуа. Невыносимо было бы, оглядываясь вокруг, вспоминать себя юной, наивной и влюбленной. И еще ее страшила встреча с королевой Екатериной. Государыня не ответила ни на одно из ее многочисленных писем. Верный признак того, что она гневалась на свою камеристку за непослушание. Графиня прекрасно знала, насколько злопамятна и мстительна Екатерина Медичи. Королева вполне способна, если пожелает, выместить гнев на ее муже. И ей хотелось любой ценой избежать того, чтобы бремя королевской опалы легло на плечи этого доброго и ни в чем не повинного человека. Еще будучи на службе у королевы, она не раз слышала, как та приказывала конфисковать имущество у людей, осмелившихся всего-навсего возразить ей, и тем самым обрекала их на нищету.

Вести о придворной жизни до ее графства почти не доходили. За исключением известия о смерти Карла IX в 1574 году. Поговаривали, что его замучили угрызения совести после кровавой расправы в ночь святого Варфоломея и сердце короля не выдержало. Он умер в возрасте двадцати четырех лет. На трон взошел его брат Генрих, герцог Анжуйский, ныне правящий под именем короля Генриха III.

Та, что в свое время была известна как Тинелла, провела все эти годы в замке своего мужа, наслаждаясь уютом и благополучием рядом с престарелым, но утонченным и образованным графом. Но прошлое не отпускало ее. Тинелла должна была в последний раз вернуться к той, что любила ее и принимала в ней участие с самого детства. Увидеться с ней еще раз, чтобы не корить себя до конца жизни. Она хотела попросить прощения у госпожи за то, что осмелилась ослушаться ее приказа. Хотела, чтобы королева перед смертью простила ее.

Теперь она тоже вдова. И если старая государыня все еще сердится на свою воспитанницу, то уже не сможет отомстить ее бедному мужу. Тинелла, называвшаяся теперь только своим настоящим именем — Екатерина, не была уверена, что по прошествии стольких лет королева ее узнает. Да и соблаговолит ли ее величество принять незнакомую ей даму? Но попытаться стоило, хотя бы для того, чтобы успокоить свою совесть.

По прибытии в замок Блуа графиня с удивлением выяснила, что имя ее мужа все еще пользуется глубоким уважением. Ее приняли радушно и чрезвычайно почтительно. Она очень боялась встретить знакомых, хотя понимала, что вряд ли прислуга узнает в графине де Ландеперез бывшую камеристку королевы. Множество новых лиц заставило ее несколько успокоиться.

Екатерина склонилась в реверансе перед королем, а когда вновь подняла голову, то от неожиданности вздрогнула. Сердце забилось так, что чуть не выскочило из груди. В свите его величества, всего в нескольких шагах от него, шел человек, которого она не переставала ненавидеть на протяжении последних пятнадцати лет. Но как такое возможно? Неужели это действительно он? Она не отрывала взгляд от светловолосого мужчины с глазами невероятной синевы. Он следовал за королем, беседуя с кем-то на ходу. Сомнений быть не могло, это Франсуа. Годы пощадили его, он почти не изменился со времен их знакомства. Зрелость только украшала бывшего возлюбленного Тинеллы. Время смягчило, облагородило его черты. Одет он был не менее изысканно, чем любой придворный. Екатерина отметила, что он сохранил все ту же кошачью походку, которая так завораживала ее когда-то.

Франсуа почувствовал, что за ним наблюдают. И не преминул обменяться взглядом с красивой женщиной, что так внимательно на него смотрела. По траурному платью он догадался, что перед ним вдова. Видимо, только что прибыла ко двору, иначе он заметил бы ее раньше. Лицо необыкновенной красоты. Когда их глаза на мгновение встретились, его накрыла волна сладострастного желания. С возрастом он отнюдь не научился сдерживать свою похоть. Напротив, она руководила теперь всеми его мыслями и поступками. И разумеется, при дворе всем было известно о его ненасытном сластолюбии. Впрочем, это становилось ясно любому, кто проводил в его обществе дольше минуты. О его неразборчивости ходили самые причудливые слухи. Он везде искал плотских утех и был готов удовлетворять свои низменные потребности с кем угодно.

И теперь новоприбывшая обворожительная дама целиком завладела его воображением. Он уже мечтал узнать ее как можно ближе. Как только он выполнит свои обязанности перед королем и выйдет из спальни умирающей старухи, обязательно найдет повод познакомиться с прелестной вдовушкой. Она в его вкусе. Как же он устал от этих юных неопытных вертихвосток, не дающих ему прохода! Нет, он хочет быть с настоящей женщиной, и эта как раз ему подойдет. Только действовать нужно осторожно, втайне от ревнивого короля. Франсуа уже довелось как-то испытать на себе его гнев, когда до его величества дошли слухи о неверности любовника.

Екатерина все еще находилась под впечатлением от этой встречи, когда к ней подошел господин весьма преклонных лет и церемонно представился.

— Вы, должно быть, графиня де Ландеперез, сударыня, если я не ошибаюсь, — любезно начал он, — мне сообщили о вашем прибытии. Позвольте представиться, я граф де Салу, Антуан де Салу. К вашим услугам, сударыня.

— Очень приятно, — ответила Екатерина, протягивая руку для поцелуя.

Граф смотрел на нее с любопытством. Его глаза лучились добротой.

— Как вы узнали меня, господин де Салу? Я впервые при дворе, — спросила Екатерина, удивленная, что этот человек знает ее имя.

— Я был другом вашего покойного мужа, графиня, — объяснил ее собеседник. — О красоте графини де Ландеперез ходят легенды.

Екатерина мило улыбнулась. Этот старый дворянин — настоящий рыцарь.

— Благодарю вас, сударь, — произнесла она, все еще улыбаясь, — но не думаю, чтобы…

— По правде сказать, церемониймейстер доложил мне о вашем приезде, — с виноватым видом перебил ее граф, словно извиняясь за лукавство.

Поистине, двор есть двор, подумала Екатерина. Всё здесь по-прежнему. И всем обо всех известно.

— Значит ли это, что вы часто бываете при дворе? — спросила Екатерина, чтобы сменить тему беседы. Говорить о себе ей не хотелось.

— Не так часто, как раньше, — вежливо отозвался граф де Салу, — я уже много лет как вышел в отставку. Но до этого я был начальником охраны ее величества королевы.

И тут Екатерину осенило. Теперь она поняла, почему его имя показалось ей знакомым. Она знала де Салу в свою бытность камеристкой королевы. Конечно, они не были знакомы лично, но она знала, кто он, и часто видела его у королевы. Ей хотелось верить, что граф ее не узнал. Разве может он представить, что в облике графини де Ландеперез скрывается бывшая камеристка королевы? Они долго вели непринужденную светскую беседу. Казалось, графу пришлось по душе ее общество. Когда между ними установилась достаточно доверительная атмосфера, Екатерина набралась мужества и, преодолевая смущение, спросила, кто этот высокий светловолосый господин в свите короля.

— Это кавалер де Гужье, сударыня, любимый миньон короля, — без обиняков ответил Антуан де Салу.

— Миньон? — удивленно переспросила Екатерина. — Что вы хотите этим сказать?

— Видно, что вы не частая гостья при дворе, сударыня, — смущенно отозвался граф. — Миньонами здесь называют фаворитов его величества. То есть его…

— Его?.. — повторила Екатерина. Замешательство графа разжигало ее любопытство.

— Не знаю, как объяснить вам, сударыня, — пробормотал граф, все больше смущаясь. Видно было, что он не хотел произносить это слово.

— Ах! Кажется, я догадываюсь, что вы имеете в виду. Вы хотите сказать, что…

— Думаю, ваше чутье вас не обманывает, — с явным облегчением подхватил граф.

Екатерина задумалась. Слова графа потрясли ее, но приходилось мириться с очевидным. Она же видела Франсуа своими глазами. Значит, он не стал жертвой тех печальных событий. Мужчина, чей образ преследовал ее по ночам, чье исчезновение так терзало ее сердце, благополучно избежал гибели и ходит в любовниках у самого короля, ни больше ни меньше. Она и не сомневалась, что бойкий юноша, приходивший на королевскую кухню пообедать за счет казны, сумеет пробить себе дорогу наверх. Какими путями он достиг своего положения, ее не касается. Главное, что он жив, хотя и непонятно, что она должна теперь испытывать: разочарование, радость или обиду. Долгое время все чувства в ней затмевала ненависть. Она ненавидела его за то, что он ушел тогда, за то, что играючи разрушил всю ее жизнь, нимало не заботясь о последствиях. За то, что он соблазнил ее и бросил.

Графиня приняла решение. Она поняла, что напрасно поддалась душевному порыву и приехала поддержать королеву в ее последние минуты. Нужно поскорее возвращаться домой. Так будет лучше. Неужели она всерьез надеялась, что сможет присесть у изголовья государыни и они, как лучшие подруги, вспомнят старые добрые времена? Слишком много воды утекло, слишком многое изменилось. Королева Екатерина была уже не доступна для нее, как и для большинства собравшихся в замке. Только членам ее семьи и ближайшим сподвижникам позволено заходить к ней. Графине в любом случае не удалось бы ее увидеть. Да и сама королева в таком состоянии вряд ли вспомнила бы ее имя. В конце концов, она всего лишь ее бывшая служанка, некогда посмевшая ослушаться приказа. Наверное, государыня так и не простила ей этой дерзости. Графиня де Ландеперез знала, что Екатерина Медичи всегда требовала слепой верности и беспрекословного повиновения. Королева умела быть щедрой с теми, кто самоотверженно служил ей. Но с теми, кто не оправдывал высочайшего доверия, она бывала неумолима и приговаривала их к самому страшному из наказаний: презрению и забвению.

Должно быть, у меня сильный жар, иначе почему я ощущаю такую слабость? Сколько сейчас времени? Я все еще жива или уже нахожусь на пути в мир иной? Как же трудно открыть глаза. Я должна жить, должна бороться, пока не закончу все свои дела здесь… только вот что это за дела? Ах да, мое завещание. Нужно оставить четкие распоряжения. Не хочу случайно о ком-нибудь забыть. Не прощу себе этого. Кто знает, каково мне будет там, за порогом? Любопытно, там и в самом деле все выглядит так, как говорил мой исповедник? Две двери: через одну восходишь в райские кущи, через другую низвергаешься в преисподнюю. Как мне не ошибиться дверью? Угадаю я или промахнусь? Лучше не задумываться об этом. Надеюсь, мои дядья, их святейшества Лев X и Климент VII, и все мои кузены кардиналы будут ждать меня там и укажут нужную дверь. Я не могу ошибиться, делая столь важный выбор. Если правда, что Папа — посланник Господа на этой земле, значит, дядя Лев и дядя Климент будут ждать меня там. Да простят они меня, но пусть подождут еще немного, я пока не до конца выполнила свой земной долг…

Удалось открыть глаза. Ценой невероятного усилия. Вижу движущиеся тени, словно за пеленой тумана. Постепенно тени обретают очертания, все более четкие. Узнаю лицо. Ах да! Это герцогиня де Ретц. Значит, я еще не умерла. Вижу, как шевелятся ее губы, но звуки слов не доходят до моего слуха. Улыбается, говорит мне что-то. Не понимаю, что именно. Участливая рука вытирает мне лоб… «Ваше величество…» Наконец-то слышу. Герцогиня зовет меня.

— Пить. Дайте пить.

Чтобы произнести эти слова, пришлось напрячь все силы. Значит, я просто спала. Но потихоньку сонный дурман отступает.

Кто-то подходит с кувшином и наливает воды в стакан. Кто это? Не узнаю. Надо показать, что я жива и в сознании. Сосредоточусь на герцогине.

— Который час, сударыня?

— Десять утра, ваше величество. Ваше величество изволили спать. Не желаете ли откушать чего-нибудь?

— Мой сын. Где мой сын, король?

— Его величество ожидает в своих покоях. Он приказал немедленно известить его, когда ваше величество проснется. Я сейчас же сообщу ему.

Все-таки я всего лишь спала. И мне снился сон. А я было подумала, что уже ступила в чистилище.

— Позовите и мою внучку, сударыня. Я хочу видеть свою внучку.

Герцогиня поняла, что я говорю о принцессе Кристине Лотарингской.

— Сию минуту пошлю за ней, ваше величество. Но вы действительно не желаете ничего поесть? Немного теплого куриного бульона пошло бы вам на пользу.

Возможно, герцогиня права. Немного бульона будет очень кстати. Я не ела со вчерашнего дня, поэтому так ослабла. Утвердительно опускаю веки. Говорить слишком трудно. Нужно сохранить силы для более важных дел, а не растрачивать их на какой-то вздор вроде куриного бульона.

Какая-то суета в дверях. Все расступаются, низко кланяются. Должно быть, пришел мой сын. Никак не могу разглядеть его. Но кто это может быть, как не король? Наконец-то он пришел. Мой сын пришел навестить меня! Узнаю знакомые черты по мере его приближения. Он выглядит утомленным. Лицо измученное. Берет мою руку, целует, робко улыбается. Бедный Генрих, знал бы ты, как мне жаль, что я являюсь причиной твоих тревог!

— Как вы себя чувствуете, сударыня? Я беспокоился о вас. Всю ночь молился о вашем здоровье.

У него такой ласковый голос. Из всех сыновей Генрих всегда был самым близким для меня. Мы очень любили друг друга. С остальными сыновьями было иначе. Франциск был хороший мальчик, но слишком отстраненный и поверхностный. К тому же под каблуком у своей женушки, этой безмозглой вертихвостки Марии Стюарт. Он ушел от нас таким молодым. Бедный мой Франциск! Второй мой сын, Карл, был безвольным. Не умел принять самостоятельно ни одного решения. Вечно ему требовалось одобрение окружающих. И я, его мать, всегда была рядом, всегда зорко следила за его знакомствами. За его окружением всегда нужен был глаз да глаз. Несчастный Карл, он был такой зависимый. Стоило мне на мгновение отвлечься, как он связался с Колиньи, будь проклят этот негодяй. Дорого нам стоила эта дружба, ох как дорого. Как подумаю обо всех этих убитых… до сих пор меня мучат кошмары. Не поддайся Карл влиянию своих скверных друзей, возможно, удалось бы избежать ночи святого Варфоломея. Бедняжка. Не вынес угрызений совести. И наконец, Генрих. Мой дорогой, милый Генрих. Я знала, что однажды он станет королем. Звезды предсказали мне это. А звезды никогда не ошибаются. Но откуда мне было знать, что ему суждено унаследовать трон своего брата Карла? Если бы я могла предположить такое, то не стала бы прилагать столько усилий, чтобы найти для него свободный трон в Европе. В далекой Польше. Чужая, холодная страна, населенная варварами. Где им было понять моего Генриха, такого чувствительного и утонченного? Эта страна не для него. Я так и знала, но пошла на это за неимением лучшего, все-таки там он был королем. Однако судьба смилостивилась и вернула его мне. Карл скончался, не оставив прямых наследников и освободив брату путь к французскому престолу. И мою боль от потери второго сына смягчала мысль о том, что я снова смогу видеть Генриха: теперь он будет здесь, рядом со мной, и это сделает меня счастливой.

Конечно, Генрих тоже доставлял мне немало хлопот. Далеко не всегда он действовал, сообразуясь с обстоятельствами. Не его вина, что ему выпало править в такое трудное время. Но он всегда доверял мне, своей матери. Мы вместе правили, вместе принимали решения, вместе страдали. Теперь ему предстоит продолжать свой путь в одиночестве, хотя я всегда буду помогать ему оттуда, куда скоро попаду.

— Пусть придут нотариусы, ваше величество. Я должна продиктовать свое завещание, пока у меня остаются силы. Прошу вас, поторопите их, время уходит, и ваша мать уже не успевает за ним.

В ожидании нотариусов осматриваюсь вокруг. Забавно разглядывать эти лица. Многие кажутся знакомыми. Люди, столько лет служившие мне верой и правдой. Одних узнаю сразу, других вообще не узнаю. Меня всегда окружало столько народу… теперь их всех не упомнишь. Некоторые лица знакомы, а имена ускользают из памяти. А все остальные, незнакомые, кто они? Родственники и друзья моих фрейлин, пришедшие, чтобы присутствовать при кончине старой королевы. Отчего-то всем непременно хочется посмотреть, как она умирает. Почему бы им не уйти и не оставить меня в покое? Хочу тишины. Как было бы хорошо остаться наедине с сыном. Будь он проклят, этот церемониал, обязывающий нас, монархов, постоянно жить в окружении толпы. Кто все эти люди? Какие-нибудь шпионы, конечно, затем несколько особ, рекомендованных ко двору… Все хотят быть поближе к их величествам. Несчастные глупцы. Разве я сейчас такая уж важная персона? Они что, не понимают, что я просто умирающая старуха? Чего они от меня ждут?

А те, кто служил мне? Из преданности они служили или из корысти? Сколькие из них меня предали? Боюсь, я никогда уже этого не узнаю. Мне всегда приходилось делать хорошую мину при плохой игре. Показывать свои лучшие стороны. До потаенных и темных им дела не было — они сами их с удовольствием выдумывали. Чего только не рассказывали про мой злобный нрав и про мои дурные наклонности. Зачем же было давать им лишний повод для злословия и клеветы? В этом отношении мой двор и так непревзойден. Здесь игра воображения полностью заслоняет действительность. Очередное неудобство нашего положения. Люди сообща создают наш образ. И этому образу они поклоняются, льстят или, наоборот, наделяют его демоническими чертами. Тут уж ничего не поделаешь. Для меня же важнее всего быть честной с самой собой. Я много лет правила этим народом. Для них я почти что легенда. Поэтому они толпятся в моей приемной, стремятся увидеть меня напоследок. Они столько порочили и очерняли мое имя, а теперь вот мечтают рассказывать своим детям и внукам: «Я знал королеву Екатерину Медичи». Было бы чем гордиться.

Наверное, эти люди не ведают, что королеве всю жизнь, изо дня в день, приходилось бороться за то, чтобы ее любили или хотя бы уважали. Быть супругой и матерью королей для этого, оказывается, недостаточно. В этой стране меня всегда считали выскочкой-чужеземкой. Они заставили меня дорого заплатить за одно то, что я достигла того положения, которое было мне предназначено судьбой. Предначертано звездами. Но что эти невежды знают о звездах? Вероятно, ничего. Ведь они советуются с астрологами лишь для того, чтобы узнать, отвечают ли им взаимностью возлюбленные, улыбнется ли им удача, счастливым ли будет их брак и смогут ли они иметь детей. На самом деле они не верят в звезды. Только используют их, чтобы обрести хоть какую-то уверенность. А я всегда в них верила. С самого раннего детства я знала, что мой путь предопределен. И когда не советовалась со звездами, всегда совершала ошибки. Как в ночь святого Варфоломея. Я не хотела этой трагедии. До последнего мгновенья я изо всех сил старалась избежать ее. А она все равно произошла. Меня в очередной раз предали те, кого я удостоила доверием. Я не могла ни на что решиться. Королевство подвергалось страшной опасности, но я не считала себя вправе отдавать приказ об истреблении всех гугенотов. Господь свидетель. Но именно это и случилось. Их перебили всех до единого. Я на веки вечные останусь вдохновительницей кровавой расправы. А ведь я хотела только вывести из игры их предводителей. И все бы обошлось. Но у предателей были другие планы. Они хотели уничтожить всех гугенотов, не только вождей. Страшные были дни. Повсюду валялись трупы. И разумеется, все указывали на меня пальцем как на единственную виновницу чудовищного преступления. Не потому ли пришли сюда все эти разодетые дамы? Хотят своими глазами увидеть жестокую королеву, по чьему слову развязалась самая бесчеловечная резня в христианском мире. Бедняжки. Наивные дети. Им ничего не известно об извилистых тропах политики. Не так все просто, как кажется. Они не знают, как тяжела борьба за власть. Не знают, что мало отдать приказ, чтобы подчинить себе других, — нужно еще непрерывно бороться. Умение подчинять — это искусство, доступное лишь избранным. Люди легко поддаются ненависти, жажде мести. Разъяренная чернь неуправляема. Вот истинная причина трагических событий в Варфоломеевскую ночь. Я никогда не прощу себе этого.

Нотариусы пришли. Начинаю диктовать завещание. Порой память подводит меня, и приходится прибегать к помощи сына. Все, больше не могу. Слишком трудно вспоминать и говорить. Силы оставляют меня. И только одно имя, как наваждение, терзает мои мысли: Тинелла. Что с ней случилось? Жива ли она? Как мне ее не хватало все эти годы. Конечно, она стала жертвой той страшной ночи. Тинелла никогда бы меня не покинула. Она любила меня и знала, как я ее люблю.

Сын продолжает диктовать завещание за меня. Он знает, какова моя воля. Под конец, когда завещание было прочитано вслух и все неясные места учтены, меня попросили его подписать. Я уже слишком слаба для этого. От моего имени его подписывает мой сын Генрих III. Вслед за ним подписывает его жена, королева Луиза, моя внучка Кристина Лотарингская, хранитель королевской печати Дюпюи и первый наместник Бретани Дю Риц. Затем завещание заверяют нотариусы. Вот и все. Кажется, я никого не забыла.

Я вознаградила всех, кто самоотверженно служил мне все эти годы. Фрейлин, офицеров, дворян, капелланов, секретарей и слуг. Почти пятьсот тысяч экю пойдет на их пенсии. Моей внучке Кристине Лотарингской, дочери моей дочки Кло-дии, я оставляю в наследство все свое имущество в Италии, а кроме того, наследственные права на герцогство Урбино и двести тысяч экю, которые нужно заплатить великому герцогу Тосканы за мои флорентийские владения. Кристине же я оставляю свой дворец в Париже, половину мебели и все свои драгоценности. Королеве Луизе, супруге моего Генриха, достанется ее любимый замок Шенонсо. Моему внуку Карлу Ан-гулемскому, незаконному сыну моего сына Карла IX, я отдаю все свои владения во Франции, унаследованные мною от матери: графства Клермон, Овернь, Лорагэ, баронства Тур и Шез, все мои поместья в Оверни и все права на мельницы на юге Франции. Все остальное отойдет моему сыну, королю, вместе с обязанностью сделать щедрые пожертвования в пользу многочисленных приютов, которые я создавала всю жизнь. Король также обязан обеспечить приданое всем бедным девушкам, когда они выйдут замуж, и шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть экю раздать нищим, чтобы они помолились за упокой моей души. Я особо отметила в завещании, что никакая часть моего личного имущества не может быть передана французской казне. И исключила из завещания свою дочь Маргариту и зятя, короля Наваррского.

Вот и пришло время предстать ей перед лицом Всевышнего. И, словно судьба решила напоследок сыграть одну из своих странных шуток, сбылось очередное предсказание. Видимо, не напрасно Екатерина испытывала перед ними панический страх. Астрологи пророчили ей смерть возле Сен-Жермена. Королеву страшило не то, что обрывалась ее земная жизнь, ее пугала неизвестность. Что ждет ее по ту сторону? Всю жизнь ее преследовала эта черная старуха с косой, забравшая сначала ее родителей, когда она была еще младенцем, затем одного за другим всех ее родственников, включая мужа и сыновей. Она встречала каждое несчастье мужественно, не теряла присутствия духа, чем и заслужила у современников репутацию женщины жестокосердной и бесчувственной. Но мысль о собственной смерти заставляла ее дрожать от ужаса. Напуганная мрачным предсказанием, Екатерина отказалась даже приближаться к замку Сен-Жер-мен-ан-Лэ, бывшему прежде одной из ее любимых резиденций. Там она проводила счастливые дни в царствование своего свекра Франциска I, там появились на свет ее дети, но потом страх смерти затмил все. Более того, ее мнительность достигла таких пределов, что она стала избегать и Лувра, входящего в приход Сен-Жермен л'Оксерруа. Именно поэтому она приказала возвести новый дворец неподалеку, дворец Тюиль-ри. Он уже относился к приходу находившейся поблизости церкви Святого Евстафия. По крайней мере, ничего общего с роковым именем Сен-Жермен.

В час двадцать пять минут пополудни 5 января 1589 года состояние королевы стало безнадежным. Ее дыхание участилось, и это был дурной знак. Присутствующие поняли, что конец неотвратимо надвигается. Король приказал соборовать умирающую. Но капеллана королевы не оказалось поблизости, он отошел за какой-то надобностью. Медлить было нельзя, и король призвал своего капеллана, аббата Шарлье. Тот приблизился к ложу государыни. Екатерина казалась спящей, но вдруг, словно почувствовав чье-то присутствие рядом, открыла глаза. При виде молодого капеллана она как будто пришла в себя. Она спросила:

— Как тебя зовут, сын мой?

— Жюльен Сен-Жермен, ваше величество.

— Господи! Это конец! — воскликнула Екатерина. В глазах ее застыл ужас.

И королева испустила последний вздох. Случайность, в которую она так не хотела верить и которой боялась всю жизнь, сыграла свою роковую роль. Астрологи были правы. Екатерина Медичи умерла подле Сен-Жермена.

Эта книга — роман. Литературное произведение, в основу которого положено подлинное историческое событие. Диалоги исторических персонажей, так же как и многие их поступки, описанные в этой книге, — целиком плод моего воображения. Избиение гугенотов в ночь на 24 августа 1572 года — одна из самых кровавых страниц в истории Франции, и ответственность за Варфоломеевскую ночь возлагают на королеву Екатерину Медичи.

Эпизод с отравленной книгой фигурирует у многих историков, но ни один из них не может убедительно доказать, как все было в действительности. Одни утверждают, что герцог Гиз послал книгу королеве, намереваясь отравить ее. Другие, в пику апологетам Екатерины Медичи, полагают, что все было наоборот и это она велела изготовить книгу, чтобы избавиться от герцога. На самом деле истинный отправитель просто никому не известен. Некоторые авторы пытаются объяснить смерть Карла IX тем, что к нему в руки якобы попала эта книга. Последнее уж совсем неубедительно, поскольку король умер вовсе не от яда и к тому же два года спустя после описанных здесь событий, то есть в 1574 году.

Напоследок, просто как курьез, хочу высказать одно соображение. Меня давно не покидает мысль о том, что история с отравленной книгой наверняка была хорошо известна великому Умберто Эко, и не исключено, что свой роман «Имя розы» он писал, вдохновленный ею, перенеся действие в другую эпоху.

Нищую девчонку (фр.).

Тинелла — имя, образованное от слова «тинелло» (tinello), что по-итальянски означает «столовая для слуг в домах знати».

Игра в мяч, предшественница современного тенниса. — Прим. перев.

Бембо Пьетро (1470–1547) — итальянский гуманист, историк и поэт.

Тюильри (фр. tuilerie) — черепичный завод. — Прим. перев.