Серебряным полумесяц — небесная ладья Озириса — заходил за горизонт. Минхотеп, лежавший на тростниковой циновке, протянул руку, пытаясь поймать ладонью блестящий рог луны. Полумесяц ускользал, он возникал то слева, то справа от ладони. Тогда Минхотеп понял, что у него дрожат руки.

Старость… Она подбиралась незаметно, и Минхотеп думал, что ее приход вообще минует его. Он любил удивлять учеников и раньше за несколько дней высекал на граните прекрасное надгробие. Кончилось. Шестесят пять лет — предел для скульптора. Великий Раоми, создатель пирамиды Хуфу, прожил меньше. Что ж, Мипхотепу есть чем гордиться. Может быть, и его спустя много лет назовут великим создателем храма Хафры. Назовут ли? Его, Минхотепа, судьба похожа на судьбу фараона Джедефре: его так же быстро забудут. Уже забыли. Даже здесь, на копях Каграта, в северной части Синайских владений, скульптора знают немногие. А ведь он прожил в нем больше тридцати лет. Каграт был хуже темницы, но имел по сравнению с ней одно преимущество: здесь Минхотеп мог спокойно работать…

Луна зашла. В осязаемом густом мраке звезды висели над головой, словно светляки. Минхотеп встал, подошел к краю плоской кровли одноэтажного дома, на которой проводил недолгие летние ночи. Селение спало, но в южной его части заметно было какое-то движение. Послышался цокот копыт, и два всадника проскакали мимо. Первый размахивал факелом, и скульптор успел увидеть на голове второго убор из страусовых перьев. Посланец фараона! Несомненно, что-то важное. Минхотеп побрел к своему ложу. Его не интересовали новости, исходившие от великого, милостивого, всеведущего, проклятого богами Хафры.

На лестнице послышался топот ног. На крышу поднялись ученики Минхотепа — Хатор и Сетеб. Голос Сетеба прерывался от сдерживаемых рыданий:

— Великий Дом умер!

Минхотеп равнодушно смотрел на юношей. Так вот какую весть принес гонец: фараон умер, и прах его посвящен Анубису.[1] А разве это не означает, что он, Минхотеп, изгнанный волей Царя царей в глухую провинцию, вновь обрел свободу?

Хатор скорбным голосом начал рассказ.

— В этом году Яро[2] разлился широко. По этому случаю в Сильсилэ отправился торжественный кортеж фараона. Великий Дом согласно обычаю предков должен был принести жертву Птаху.[3] Но плодородный Яро нес не только жирный ил, в его водах плавали раздувшиеся трупы животных, дохлая рыба, ядовитые водоросли. Наутро после жертвоприношения у фараона начался сильный жар. Лекари и жрецы пытались исцелить тяжкий недуг. Но три ночи спустя царь Верхнего и Нижнего Кемта,[4] Хафра, рожденный небом, порождение Сэба, бога земли, ушел в страну Озириса, повергнув в печаль свой осиротевший народ.

Хатор умолк. Сетеб бессвязно бормотал молитву. Решение пришло неожиданно, и Минхотеп поднялся во весь рост. Голос его звучал спокойно, даже торжественно:

— Хапи[5] взывает к справедливости. Я иду в столицу. Нужно исполнить священный обычай предков, перед которым равны боги и смертные.[6]

Редко кто шел в Меннефер[7] через горы на юго-запад от Синайской пустыни. Поход через пески опасен, но такая опасность привычна для жителя Кемта. Солнце и жажда — с этим каждый учится бороться с детства. В Магхаре к ним прибавлялась третья трудность — горы.

Ученики не осмелились возражать, а Минхотеп не объяснил им причину своего решения. Он был в Магхаре несколько раз, правда, давно, в молодости, когда следил за обработкой известняковых плит, предназначавшихся для гигантской статуи Гора.[8] Вышли они с рассветом, но к полудню Минхотеп устал и уже едва передвигал ноги. Скульптор шел и с привычным отвращением вспоминал слова из заветов отца сыну, слова, которые он, как и все, заучил наизусть еще шестилетним ребенком:

«Смотри, это фараон! Пока мы утром спим еще, он уже бодрствует и заботится о нас. Пока мы предаемся удовольствиям, он сидит за работой, за работой для нас. Он заботится о поддержании каналов, он распоряжается постройкой храмов, он бдит над нами, чтобы не было сделано несправедливости, и защищает нас от произвола. Он оказывает милости там, где закон карает неумолимо. Кричи громко, во весь голос кричи: хвала Сыну солнца, хвала, хвала!»

Слова эти давно потеряли для Минхотепа всякий смысл. Он говорил «фараон», но уже не ощущал при этом трепета. Говорил «Сын солнца», а сам думал: скорее сын Гатгара, бога тьмы, заблудший, нелюбимый сын.

Минхотеп не мог заставить себя думать о Хафре с почтением даже теперь, когда фараон ушел в мир теней. Не мог, потому что знал. Это знание много лет лежало на его плечах тяжким бременем, но так ли необходимо избавляться от него сейчас? Нужно ли, чтобы тот, кто верил, начал сомневаться, а тот, кто сомневался — начал проклинать? Нужно ли людям знать всю правду о своем владыке?

Минхотеп никогда не рассказывал ученикам о днях своей молодости. Хатор и Сетеб были слишком юны и слишком чтили власть, чтобы понять его. Хатор умен и сам когда-нибудь придет к тем же мыслям, что и учитель, поймет лживость канонов «Книги Меонг». Хотя «Книга Меонг» священна и нарушение ее канонов считается святотатством. Но Сетеб… Неглуп, расторопен, однако нет в нем того, что Минхотеп называл «душой души», нет искры, которая делает человека творцом. «Книга Меонг» — его идеал именно потому, что показывает удобную дорогу в жизни.

Мужество сойти с этой дороги дано немногим. Минхотеп свернул с нее, прошел через муки и изгнание, но не жалел об этом. Он пристально вглядывался в лица учеников, нередко верил им, чаще — сомневался…

Когда полуденная жара стала невыносимой, Сетеб отыскал небольшую пещеру. В ней была тень, и камни еще не успели прогреться. Минхотеп сел, прислонился к шершавой стене.

Тихий насмешливый голос, прозвучавший из темноты пещеры, заставил юношей, присевших рядом с учителем, вскочить на ноги.

— Людям становится тесно в этом мире?

Из темноты выступила низенькая фигура старика в изорванном хитоне. Отстранив Хатора, преградившего ему путь, отшельник склонился над Минхотепом и, ощупав его изрезанный морщинами лоб, сказал:

— Твой дух намного крепче тела. Лучшее средство против усталости — глоток вина Эрп-Ен-Тапе. Оно охлаждает кровь.

— У нас нет ничего, кроме воды, — пробормотал Сетеб.

— Что же заставило тебя идти через горы? — спросил отшельник, обращаясь к Мипхотену.

— Возмездие, — ответил скульптор.

Хатор вздрогнул. Так вот какова цель встречи с ним: не поклонение и не любовь, но месть?! — подумал юноша, и ему стал понятен смысл слов, произнесенных учителем в ту роковую ночь, когда посланец фараона примчался в Каграт: «Я должен исполнить обычай предков…»

Спокойный голос отшельника прервал мысли Хатора:

— Кто он? В чем его вина перед тобой?

— Вина передо мной?… Вина не заставила бы меня пуститься в далекий путь, — ответил Минхотеп. — В тысячу раз хуже незаслуженная награда, которая ожидает его.

— Награда? — повторил отшельник и презрительно перечислил: — Почет, слава, женщины, власть, деньги…

— Бессмертие, — Минхотеп посмотрел на высокий свод пещеры. — Для всех, кто придет после нас, он будет олицетворением справедливости…

— Я догадываюсь, кто он, — сказал отшельник. — Неужели ты думаешь, что правду можно скрыть во мраке времен?

— Ах, старик, разве ты не знаешь слов, начертанных в храме Озириса на острове Филэ?! — воскликнул скульптор. — «Минует все быстротечное, и рухнет владычество Кемта, погаснут жертвенные огни, исчезнут храмы, и останутся от нас только басни и более ничего». Послушай же одну из этих басен, я все равно хотел рассказать ее ученикам…

Много лет назад, когда я был молод и учился искусству у мудрого Раоми, Кемтом правил великий фараон Хуфу. Царь царей был в то время уже глубоким стариком и часто глядел в сторону города мертвых, где возвышалась его пирамида. Во всем Кемте не было человека, почитаемого больше, чем мой учитель, создатель этого каменного исполина.

Мы с учителем жили во дворце фараона в специально отведенных покоях, потому что Царь царей мог в любую минуту призвать к себе своего скульптора и строителя.

Ты, старик, возможно, помнишь дни, когда в Меннефер с победой вернулся полководец Ипу и привел семнадцать тысяч пленных нубийцев. Среди них были знатнейшие люди побежденной страны. Ипу захватил главный город Нубии и сжег его дотла.

Большинство пленников были посланы на каменоломни в Турру, где добывался камень для усыпальниц и храмов. Пятьдесят рабов отобрал себе верховный сановник Фалех. Сын убитого чужеземного царя чистил горшки на кухне, а дочь нубийского казначея верховный сановник сделал своей наложницей.

Пленного царевича звали Ахром. Ему было двадцать лет, немногим меньше, чем мне. Вряд ли я обратил бы внимание на этого раба, но учитель как-то указал мне на него со словами:

— Видишь этого юношу? Какое сильное у него лицо! Став царем, он произошел бы всех жестокостью и коварством. Он и здесь опасен, потому что отлично разбирается в интригах.

Раоми помолчал и добавил:

— Я хочу, чтобы ты вылепил скульптуру этого человека. Я опешил — мне, создававшему царские статуи, делать скульптуру раба? — и хотел возразить, но учитель крепко сжал мне запястье и оказал:

— Ты сделаешь это, Минхотеп!

Я не смел ослушаться, и в тот же вечер, когда Раоми отправился на вечерний прием, начал работу.

Ты знаешь, старик, что искусство Кемта уходит корнями во времена, когда боги только создали мир и учили людей ремеслу. Боги передали людям правила изображения мира, которые записаныв виде канонов «Книги Меонг». Трудно представить, чем было бы искусство Кемта без этой книги. Каждое поколение художников воспитывается на «Книге Меонг», и любую работу мастер начинает с того, что вспоминает нужный канон.

Наши мастера почти никогда не рисуют чужеземцев. Кемт — вот та почва, на которой они выросли, вот тот мир, который они могут изобразить на папирусе или в камне. Сами художники редко задумываются над этим. «Книгу» дали людям боги, кому придет в голову обсуждать повеления Озириса?

Подумав, я решил: если лицо нубийца не соответствует канонам, тем хуже для нубийца.

Я принялся за работу, и в несколько дней глиняная заготовка была вчерне вылеплена. Как требовали каноны, я разделил статую в высоту на восемьдесят семь частей, из которых тридцать пришлись на голову, сорок три на ноги… Вылепил лицо, ничуть не похожее на лицо нубийца, и велел привести Ахрома.

Раба привели и усадили передо мной. Ахром сидел смирно, но смотрел на меня гордо и вызывающе. Меня бесило, что он видел мое смущение и понимал сто причину. Несколькими движениями я примял у скульптуры нос к подбородок, постарался придать лицу более варварское выражение, но нарушая, однако, классических пропорций, и объявил, что работа закончена.

Ахрома увели, и мне показалось, что молодом нубиец остался доволен своим изображением… Из дворцового храма послышалось пение жрецов: фараон приступил к вечерней молитве. Отворилась дверь, пошел Раомн. Учитель долго смотрел на статую.

— Настало время, — сказал он наконец, — когда ты достиг такого совершенства в своем творчестве, что в слепом поклонении магическим числам дошел до нелепости. Даже лицо варвара, само по себе прекрасное, ты мыслишь как жалкое подобие кемтского.

Я был поражен, услышав, что учитель называет прекрасным лицо раба, но то, что Раоми сказал дальше, повергло меня в ужас:

— Запомни, Минхотеп, одну единственную мудрость: нет правил, нет канонов, все это ложь. Разве живое человеческое лицо собрано по канонам «Киши Меонг»? Нет! И это не уродует его, но делает более прекрасным… Ты знаешь, Минхотеп, я изъездил всю страну в поисках редких пород камня. Однажды в каменоломне Суана обвалилась гранитная глыба, и на моих глазах погиб молодой раб-ливиец. Видя, с каким равнодушием отнеслись к смерти его товарищи, я склонился над юношей, чтобы он не умер в одиночестве, как пес. Я закрыл мертвецу глаза, но не мог успокоиться. За несколько дней из обломка той глыбы, что убила раба, я высек его лик, заставив себя забыть каноны и пропорции «Книги Меонг». Да, я кощунствовал! И знал: если мою работу увидит хоть один жрец, этого будет достаточно, чтобы оставить меня в Суане навсегда… Утром я вышел из шатра, чтобы при первых лучах солнца посмотреть на законченную работу. Я увидел старика с дряблым телом, изъеденным язвами. Он плакал и целовал скульптуру в каменный лоб. Надсмотрщик сказал мне, что это отец погибшего юноши. Старик бросился мне в ноги, точно я вернул ему живого сына…

Раоми умолк. Пение жрецов доносилось все отчетливее сквозь завесу тонких тканей. Учитель направился к двери, на пороге остановился и сказал:

— Истине нельзя научить, Минхотеп. Она рождается и умирает в душе человека. Ее нужно открыть. И если ты хочешь постичь ее тайны, найди к ней путь… даже если этот путь ведет к гибели.

Раоми ушел в свои покои, оставив меня в лихорадочном волнении. Я вышел в сад, чтобы подумать над словами учителя.

Ночь была лунной, прохладной. У священного бассейна я опустился на холодную плиту, нагнулся к воде, пытаясь разглядеть сверкающие плавники золотых рыбок. Неожиданно брызги попали мне в лицо. Я поднял голову. Рядом стояла Юра, дочь верховного сановника Фалеха. Заметив мое смущение, она тихо засмеялась:

— Что ты здесь делаешь?

— Думаю, Юра.

— Вот оно что! Ты лепишь раба, а обо мне не вспоминаешь!

— Я помню о тебе, Юра. Скоро я сделаю твою статую, и она будет самой прекрасной из всех…

В лунном свете лицо Юры показалось мне высеченным из белого мрамора, и я решил запечатлеть ее именно такой: задумчивой, чуть улыбающейся девочкой. Но мне не удалось тогда осуществить свой замысел, потому что утром умер божественный Хуфу. Страна погрузилась в траур. Фалех увез Юру в свое поместье, и я больше не встречал ее у священного бассейна, даже потом, когда во дворце вновь наступило спокойствие, и на престол взошел молодой Джедефре.

В одну из первых недель своего правления Великий Дом призвал к себе учителя и меня. В тронном зале собрался Большой совет. По правую руку от фараона стоял верховный жрец, по левую — верховный сановник Фалех. У трона толпились номархи, государственные советники, жрецы храма Ра. Но, едва мы вошли, мне бросилось в глаза, что чуть позади Фалеха стоял Ахром и что-то записывал в свиток папируса. Куда делось тряпье, которое он носил после своего пленения? Он был одет, как придворный.

Мы приблизились к трону и преклонили колени. Царь царей был бледен, казался уставшим. Он заговорил тихо, не глядя в нашу сторону:

— Вступив на трон, мы хотим, как и наши предки, оставить о себе достойную намять. Тебе, Раоми, мы предлагаем приступить к сооружению новой усыпальницы в городе мертвых близ пирамиды нашего великого отца. Сто десять тысяч рабов в твоей власти, мой скульптор и строитель Раоми.

Учитель, казалось, воспринял новую почесть как должное. Каково же было мое изумление, когда Раоми обратился к фараону:

— Честь, оказанная мне, безгранична. Но здоровье мое слабо. Я знаю, что не доживу до конца работ. Рядом со мной стоит юноша, чей талант много больше моего. Пусть Царь царей поручит ему священный заказ.

Верховный сановник что-то сказал на ухо фараону. Лицо Великого Дома было лицом статуи, которой совершенно все равно в этом мире. Но зато раба Ахрома живо заинтересовали слова Фалеха. Он весь напрягся, вытянул шею. Когда Фалех вернулся на место, раб сказал вполголоса, но во внезапно наступившей тишине его гулкий бас услышали все:

— Молодая антилопа покладистее старого шакала.

Раоми схватился за рукоять тема,[9] висевшего у него на поясе, повернулся и быстро вышел из зала. Я бросился за учителем, но голос верховного жреца заставил меня остановиться:

— Раоми совершил кощунство, отказавшись выполнить волю Царя царей. Совет жрецов решит судьбу Раоми.

Верховный сановник продолжал, когда жрец умолк:

— Ты талантлив, юноша, ты возведешь усыпальницу.

Фараон кивнул и встал. Прием закончился. Я выбежал из тронного зала, перехватив насмешливый взгляд Ахрома. Помчался к учителю, чтобы передать ему слова верховного жреца, но Раоми не дал мне говорить:

— Я знаю все, — сказал он, — Жрецы давно хотят избавиться от меня. А теперь представился случай. Они могут обвинить меня в кощунстве, даже если я возьмусь за строительство усыпальницы. Ведь я стар, могу умереть до окончания работ, пирамида останется недостроенной. Они нее обдумали. Минхотеп…

Совет жрецов решил судьбу учителя. Раоми вышел проводить меня, мы попрощались, и я ушел, глубоко задумавшись. Сзади послышались крики, я обернулся. Учитель лежал на камнях, убийцы склонились над ним. Я крикнул и бросился назад. Увидев меня, убийцы разбежались. Раоми был мертв, тем торчал у него между лопаток. Я рыдал, как женщина, и в конце концов упал в беспамятстве.

Я провалялся в болезни две недели. Сначала бредил, и мне виделись ожившие памятники, потрясавшие каменными руками, каменные лица с нубийскими приплюснутыми носами хохотали гулким смехом…

Богам было угодно, чтобы, едва я начал понемногу вставать с постели, ко мне явился сам верховный сановник Фалех. Меня призывал Царь царей. Зачем?

Слуги повели меня под руки, а Фалсх шел рядом и говорил:

— Раоми понес заслуженную кару, ибо перед богами равны и простой землепашец, и великий скульптор. Царь царей даст тебе новый заказ. Но ты не должен удивляться. Ты должен помнить: то, что происходит в Кемте, угодно богам…

Когда мы подошли к тронному залу, слуги отпустили меня, и мы с верховным сановником вошли вдвоем. Я поднял голову к возвышению, на котором стоял трон, и посреди зала упал на колени, ибо силы оставили меня, когда я увидел.

На троне владыки Кемта восседал, величественно подняв голову, осененную уреем[10] нубиец Ахром.

— Раб?! — вырвалось у меня. Лица писцов вытянулись, а нубиец, отшвырнул в сторону кнут и связку прутьев — символы царской власти — бросился на меня. Схватив меня за волосы, он прохрипел:

— Ты — мой раб! Ты — мой пес! Стоит мне пожелать, и тебя раздавят!

Ахром был смешон в эту минуту гнева, потому что до сих пор фараоны вершили дела как боги — одно короткое слово, один скупой жест… Нубиец понял свою ошибку, вернулся к трону.

— Но ты не умрешь, — сказал он. — Нам нужно твое искусство. Я, Хафра, владыка Верхнего и Нижнего Кемта, сын Озириса, нареченный брат Хуфу, повелеваю тебе, Минхотеп, высечь мою статую для тронного зала с тем, чтобы эта статуя стала образцом для всех последующих скульптур, рельефов и изображений.

— Я выполню все, что ты приказал, о владыка, и да будет вечно сиять твое величие над страной Озириса, — то был шепот Фалеха, достаточно четкий, чтобы его мог услышать тот, кому он предназначался. Я понял, что спасло меня от мести нубийца: глиняная модель, которую я вылепил по приказу учителя. Сейчас, когда случай так странно вознес раба над смертными, Ахром понимал, что только искусство скульпторов, художников и писцов придаст ему то неземное совершенство, которое неспособны дать ни самые стремительные колесницы, ни несметные сокровища, ни победы над ливийцами…

Мне пришлось повторить вслед за Фалехом: «И да будет вечно…» Я был слаб, очень слаб. И предал учителя.

Только впоследствии мне стали известны кое-какие подробности возвышения Ахрома. Дворцовые тайны хранились свято, ничто не могло открыть их потомству: ни пирамиды, ни храмы. В печах сгорали папирусы, стирались в пыль таблицы, стачивались неугодные надписи на вечных камнях пирамид и склепов. Вот почему истинная причина гибели молодого Джедефре и стремительного возвышения Хафры никогда не будет раскрыта.

В детстве Джедефре воспитывался не жрецами, а неким мудрецом Шамаилом, которого покойная царица дала в наставники сыну. Шамаил внушал царевичу отвращение к золоту и войнам, любовь к искусству и поэзии. Совет жрецов обвинил мудреца в святотатстве и сослал в каменоломни Силили, где тот вскоре погиб. Джедефре отдали под надзор жрецов храма Птаха. Но наследник возненавидел своих новых наставников за убийство Шамаила, и жрецы усердно молили богов, чтобы те продлили бесценную жизнь Хуфу. Но этого было мало, и верховный жрец Хаорес подумывал о смене династии. Он мог сам стать фараоном, но тогда получил бы могучего противника в лице верховного сановника. Возникла бы смута, война — этого жрецы не хотели. Тогда они обратились к Фалеху. Поразмыслив и посовещавшись, верховный жрец и верховный сановник решили посадить на престол человека, полностью покорного их воле. Управлять Кемтом, оставаясь в тени. Вот тогда-то многоопытный Фалех и вывел в свет нубийца, заметив в Ах-роме — все же он был сыном царя — удачное сочетание властолюбия, сметливости, завистливости и покорности богам.

Ахрома-Хафру представили как нареченного брата Хуфу, который юные годы провел в жреческой школе храма Ра. Выдать нубийца за жителя Кемта нелегко, и Хафра первое время не покидал пределов дворца. Потом выход был найден: слой румян, накладная борода… Издалека нубийские черты лица владыки, оставшегося рабом, не бросались в глаза. А вблизи… Владыку видят не таким, каков он на самом деле, а таким, каким его изображают художники, скульпторы, писцы, сказители. Они должны были создать Хафру для народа Кемта. И создали. Я был среди них. Более того: я создал новый канон. Наверно, мой поступок достоин презрения, но тогда все виделось мне в ином свете, а многого я просто не понимал. Судите сами.

Помню: из тронного зала меня вывели все те же слуги, посадили в повозку и куда-то долго везли. Соображал я плохо и весь дрожал. Забылся тяжелым сном и очнулся в комнате с широким окном, затянутым тонкой бронзовой сеткой. В этой комнате я провел десять дней, не видя никого, кроме рабов, приносивших мне еду и воду. Силы вернулись ко мне, но на душе было тяжело.

Лишь на одиннадцатый день вместо раба на пороге появилась девушка с черными волосами и тонкими руками.

— Кто ты? — спросил я.

— Иддиба, рабыня дочери верховного сановника Фалеха. Госпожа хочет видеть тебя.

Мы вышли в сад. Рабыня быстро шла но запутанным тропинкам. Деревья расступились, открыв небольшой пруд с белыми кувшинками. В воздухе пропела стрела и вонзилась в ствол акации. Возле пруда появилась Юра с луком в руках.

— Испугался? — воскликнула она, довольная своей шуткой.

— Нет, госпожа. Где я, что все это значит?

— Иди за мной, Минхотеп.

В дальнем конце сада стояло невысокое строение с решетчатыми окнами. Вслед за Юрой я вступил в сводчатое помещение, пол которого был устлан мягкими циновками.

— Здесь все для тебя, Минхотеп, — сказала Юра. — Но помни: ты обещал мне скульптуру.

Я огляделся в восхищении. Какой скульптор остался бы равнодушным при виде великолепно оборудованной мастерской? Здесь были тяжелые медные пилы с резными рукоятями, сверлильные трубки, нефритовые кувалды, бронзовые стамески, полировочный песок из Магхара и драгоценные резцы с алмазами. На деревянных подпорках стояли две заготовки для парадных статуй: одна из белого мрамора, другая из редкого пятнистого мрамора «митт», который впоследствии назвали «камнем Хафры». У окна я увидел и две глиняные заготовки. Теперь я понял, чем был вызван мой вынужденный переезд в имение Фалеха. Срочность заказа фараона заставила верховного сановника создать у себя эту мастерскую. Впоследствии мне стала ясной и дальняя цель заказа Царя царей, цель, о которой в то время я не мог и догадываться.

— Эти инструменты — подарок отца, — сказала Юра, — а лучшие подмастерья помогут тебе выполнить заказ Великого Дома и… обещание, которое ты дал мне.

Я понял, что она многого не знает, и решил не открывать ей того, чему сам стал свидетелем.

— Мое сердце у твоих ног, госпожа, — сказал я.

С этого дня я начал работать над двумя статуями под неусыпным наблюдением подмастерьев Хирама и Джхути, которых с удовольствием колотил при каждом удобном случае. Работал быстро. Если одну из скульптур — фараона — надлежало выполнить, точно соблюдая все каноны, то вторую никто не мог помешать мне высечь так, как я хотел. Работая, я размышлял о том, что умею, оказывается, меньше, чем какой-нибудь раб из Вавилона. Как-то Раоми показывал мне привезенную с далекого севера вещицу: вырезанную из кости головку девушки. Лицо северной красавицы, удлиненное, с острым профилем. В то время я не смел признаться самому себе, что никогда не видел лица более прекрасного, и упорно твердил, что это работа варвара, что даже смотреть на нее — кощунство…

Когда обе статуи были почти готовы, я бросил работу. С утра до ночи бродил по саду, хотел видеть Юру и встретил ее в одном из коридоров дворца. Вероятно, я выглядел довольно странно, потому что Юра подбежала ко мне:

— Что случилось, Минхотеп?

— Я почти закончил работу. Осталось самое важное, мне хочется, госпожа, чтобы ты была со мной.

Мы вернулись в мастерскую, и, усадив Юру у окна, я приступил к работе. Подмастерья пыхтели у меня за спиной, я чувствовал на себе их подозрительные взгляды. Иддиба принесла еду, мы немного поели и продолжили работу. Юра уснула, и лишь тогда до меня дошло, что уже ночь. Я разбудил Юру, проводил ее во дворец. Вернулся и прогнал подмастерьев. Они вышли и встали у дверей: было слышно, как они переговаривались.

Я работал до утра. В окне брезжил свет зари, когда я забылся тяжелым сном, полным кошмарных сновидений.

Проснувшись, прежде всего увидел серые от ярости лица подмастерьев, а затем — Юру. Девушка смотрела на свое изваяние с испугом, сложив руки у подбородка.

— Минхотеп… Что ты сделал, Минхотеп? — тихо сказала она.

И только тогда, увидев свою работу при ярком дневном свете, я понял, что сотворил чудо. Мраморная Юра была живой. Лицо казалось грустным, углы рта были опущены, в них затаилась обида. Это лицо можно было узнать среди тысяч одноликих парадных статуй, потому что только оно жило своей, а не чужой жизнью. Да, это было чудо. И святотатство. Я надеялся найти в глазах Юры признание своей победы, но прочел в них лишь испуг.

— Ты сошел с ума, Минхотеп, — прошептала она.

Открылась дверь, и Юра исчезла.

— Господин, — мрачно сказал тощий Хирам, — мы не можем оставаться здесь.

— Убирайтесь, — приказал я.

Они вышли из мастерской на цыпочках, стараясь не касаться ни одного предмета. Отныне моя душа была предназначена Гатгару. Я знал, что обречен, но расставаться с жизнью мне не хотелось. И я понял, что должен делать. Увидел единственный способ, который мог не только спасти меня, но дать возможность создавать, я уже знал, какое это счастье — лепить людей так, как хочет душа.

Позавтракав плодами, запер дверь мастерской, взял резец и подошел к незаконченной статуе Хафры. Работал до вечера, а когда голод и усталость взяли верх, пошел во дворец в надежде найти Фалеха.

У порога мастерской я натолкнулся на Хирама. Пес, оказывается, стерег меня, как раба.

— Мне нужно видеть верховного сановника, — сказал я.

Хирам быстро залопотал, и я с трудом понял из его скороговорки, что Фалех в Меннефере, а завтра Царь царей, божественный Хафра, почтит своим присутствием дворец верховного сановника.

Такая удача мне и не снилась.

— Принеси еды, — потребовал я и вернулся в мастерскую. Отдохнув, взялся за работу и завершил ее лишь поздней ночью.

Утром, выйдя в сад, я увидел, что он полон людей: воинов, сановников, жрецов. Меня окликнул жрец и призвал именем Великого Дома во дворец.

В большом зале стояло царское возвышение. Ахром-Хафра сидел на троне так непринужденно, будто на самом деле занял это место по праву рождения. Его лицо показалось мне более светлым, чем раньше. Приглядевшись, я понял, что это искусно наложенный грим. Рядом с фараоном стояли Фалех и верховный жрец. Нужно было паси, на колени, но я стоял столбом: ноги отказывались сгибаться.

Хафра усмехнулся:

— Ты, я вижу, не вполне оправился после болезни. Только этим я могу объяснить, что моя статуя еще не готова.

— Она готова, о владыка, — сказал я. — Она высечена из мрамора «митт»…

— Мы придем в мастерскую после совета, — кивнул Хафра.

Совет военачальников затянулся, и фараон со свитой появился в мастерской, когда солнце стояло у самой черты горизонта. В свите Кафры не было жрецов, и сам Царь царей выглядел рассерженным. Теперь моя жизнь зависела от случая.

Фараон подошел к своей статуе и не смог сдержать возгласа восхищении. Хлфра был высечен сидящим на тропе. Руки со сжатыми кулаками лежали на коленях. Голова, покрытая царским платком, гордо поднята кверху. Прямой нос, прижатые к голове уши и клиновидная бородка придавали лицу нубийца черты, которые делали фараона уроженцем Кемта!

Хафра бросил на меня один только взгляд, и я понял, что спасен.

— Это я, — коротко сказал Царь царей.

Что ж, это оказалось правдой. С того дня Хафра стал таким, каким был изображен. Дворцовые умельцы изготовили изумительной работы маску, о существовании которой знали очень немногие, а те, кто догадывался, не смели говорить. Все дальнейшие изображения фараона, кто бы ни делал их, были лишь точной копией моей работы. Мной действительно был создан канон. Я не думал об этом, спасая свою жизнь, но так получилось: я, скульптор Минхотеп, сотворил того Хафру, какого тридцать лет знал и любил народ Кемта…

Насмотревшись на собственное изображение, Хафра подошел к статуе Юры. Он стоял перед ней очень долго. Солнце зашло, мастерская погрузилась в полумрак. Хафра громко сказал:

— Девушка прекрасна. Кто она?

— Это скульптура моей дочери Юры, о владыка, — ответил Фалех, — но я нахожу…

— Почему я раньше не видел твоей дочери? — прервал его Хафра. — Ты не приводил ее в мой дворец?

Помолчав, он добавил:

— Мы поговорим о ней позднее, сановник.

Фалех поклонился. Фараон обратился ко мне:

— Я доволен, Минхотеп. И велю выставить свою статую в тронном зале в Меннефере. Тебе поручаю начать строить в городе мертвых усыпальницу, достойную Царя царей. В помощь я вызвал из Она[11] строителя Ментаха.

С этими словами Хафра покинул мастерскую.

После ухода фараона я долго искал Юру в саду и во дворце. Вернулся к себе и здесь застал Иддибу.

— Где твоя госпожа? — воскликнул я.

— Госпожа, — голос Иддибы дрожал, — не сможет увидеться с тобой. Моя госпожа — невеста Великого Дома. Это решилось сейчас. Мы переезжаем в Меннефер. Госпожа велела передать тебе амулет. Просила, чтобы ты всегда носил его в память о ней.

Я увидел топкую золотую пластинку на цепочке. На одной стороне амулета было выбито имя Озириса, на другой — божество сфинкса. Изумительная древняя работа. Неожиданно мне показалось, что сфинкс улыбается странной и непонятной улыбкой. Улыбкой нубийца…

Шоссе пересекало незнакомую унылую местность. Казалось, поблизости нет ни одного населенного пункта.

Время от времени Герт бросал тревожный взгляд в боковое зеркало. Погони не было. И маленький пушистый чертик-подвеска будто веселее заплясал на ухабах.

Но вот вдали замаячил огромный транспарант. Приблизившись к нему, Герт сбавил скорость. «ПОСЕТИТЕ НАШ ГОРОД — ЛУЧШИЙ НА АЛЬТРУСЕ!» — прочитал он и поймал себя на том, что машинально проверил, нет ли в тексте буквы «ы».

Свернув в указанную сторону, он вскоре оказался на окраине города. Двухэтажные коттеджи утопали в зелени. Его поразили огромные указатели на перекрестках. Впрочем, это удобно, размышлял он по пути к центру. Ни о чем не надо спрашивать.

Поставив машину недалеко от ратуши, Герт решил где-нибудь перекусить. Он вышел на ратушную площадь и огляделся. Площадь окаймляли двух-трехэтажные дома, первые этажи которых были заняты под магазины. Неестественно выглядели огромные яркие вывески: СУВЕНИРЫ, ПРИГЛАШАЕТ ГУРМАН, ТАБАК, МЭРИЯ… А вот и КАФЕ.

В кафе, где было полно народу, царила странная гнетущая тишина. Почему-то на свободных стульях висели таблички: «СВОБОДНО».

Садясь за столик, где уже обедали три пожилые дамы, Герт учтиво поздоровался. Они на мгновение замерли от неожиданности, затем продолжили молча есть.

Подошла официантка, сняла табличку с его стула и протянула меню. Когда Герт попросил ее принести пару бутербродов и чашку кофе, она испуганно застыла, глядя на него широко раскрытыми глазами. А его соседки по столу поднялись, ни слова не говоря, и пересели за другой столик. Посетители начали посматривать в его сторону. Герт чувствовал себя неуютно и безуспешно пытался понять, в чем дело.

Когда официантка принесла заказанное и протянула счет, он, увидев сумму, поинтересовался, почему так много.

Официантка показала на бланке последнюю строку — штраф.

— За что? — удивился Герт.

Вместо ответа официантка забрала бланк, что-то дописала и протянула ему. Сумма штрафа увеличилась вдвое! Герт хотел уже потребовать заведующего, но, вспомнив, что ему лучше не привлекать к себе внимания, рассчитался.

Выйдя из кафе, он остановился, пытаясь собраться с мыслями. Пошарил по карманам, обнаружил, что сигареты кончились, и направился к магазину с ядовито-зеленой вывеской ТАБАК.

Там было лишь двое покупателей. Первый показал на пачку сигарет, положил на прилавок деньги и поднял два пальца. Продавщица молча протянула ему две красно-белые пачки. Так же, ни слова не сказав, получил коробку папирос второй покупатель.

Что здесь происходит? — ломал голову Герт, рассматривая разложенные под стеклом прилавка пачки и коробки. Ну и названия! «Моцарт», «Эль Греко», «Гегель»… Когда подошла его очередь, он спросил:

— Кто лучше, Моцарт или Бетховен?

Продавщица неожиданно заговорила:

— Вы имеете в виду композиторов? — И, пожав плечами, добавила: — Не знаю.

— Конечно же, я имел в виду марки сигарет, — улыбнулся Герт.

Сразу помрачнев, она молча показала на серую пачку сигарет «Бетховен». Он видел ценник, но, чтобы хоть как-то продолжить разговор, спросил:

— Сколько они стоят?

На этот раз продавщица, сжав губы, посмотрела на него откровенно враждебно и подняла сначала четыре пальца, потом кулак.

— Дайте две пачки, — попросил обескураженный Герт. Пока он доставал мелочь, она взяла бланк, что-то написала карандашом и протянула ему вместе с пачкой сигарет.

— Что-о? Опять штраф? — удивился он. Но спорить, судя по всему, было бессмысленно.

Выйдя из магазина, он остановился у витрины и закурил «бетховенскую» сигарету. За спиной послышался детский плач. Герт обернулся и увидел, как молодая мама взяла ребенка на руки, и ребенок тотчас успокоился.

— Какое прелестное дитя, — начал было Герт. — Скажите, в чем дело, почему…

Женщина вздрогнула, положила ребенка в коляску так, что он снова заревел, и покатила прочь от Герта.

Похоже, я попал действительно в лучший город на этой планете, мрачно подумал Герт.

Тут ему на глаза попалась вывеска: МЭРИЯ.

Пойду спрошу у мэра, что здесь творится, решил он.

Со взятой напрокат байдарки Перри Мейсон изучал поместье Элдера, как генерал изучает место предстоящего сражения.

Полная луна достаточно хорошо освещала цель — остров, соединявшийся с сушей железобетонным мостом длиной шестьдесят футов. Двухэтажный особняк Элдера выходил на пролив и напоминал замок, окруженный рвом с водой. Со стороны суши от любопытных прохожих поместье скрывала кирпичная стена с железными пиками, а со стороны залива стояли знаки, предупреждавшие, что нарушители будут преследоваться по закону. Песчаный карьер на северной стороне острова переходил в серповидный пляж с ухоженным газоном.

Положение Элдера, по крайней мере внешне, казалось прочным и внушительным, как и его поместье на острове. Но Перри Мейсон был далеко не заурядным юристом. Он всегда наносил удар там, где не ждали. Поэтому, собственно, он и совершал ночной обзор поместья Элдера, которое значило для хозяина больше, чем вся его остальная немалая собственность.

В этот вечер Элдер развлекался. По всей видимости, основная часть гостей прибыла к нему на двух громадных яхтах, которые теперь стояли на якорной стоянке в четверти мили от берега. У причала, поместья Элдера находились два мощных сторожевых катера. Поговаривали, будто бухта освещалась прожекторами с инфракрасным излучением, и, если какое-нибудь плавучее средство оказывалось ближе чем в десяти футах от границы владений, срабатывала автоматическая сигнализация, вспыхивали обычные прожектора и включалась мощная сирена.

Мейсон бесшумно подплыл поближе к песчаному карьеру. Там был установлен деревянный знак. Над ним висела лампа с козырьком, свет ее падал на написанные красной краской слова:

И тут Мейсон обнаружил пловца. Тот, очевидно, не замечая байдарки, делал сильные ровные гребки. Мейсон стал с любопытством следить за ним. Пловец вышел у песчаного карьера в нескольких футах от освещенного знака. При свете луны и лампы Мейсон разглядел, что это была девушка. Она, по всей видимости, плыла голой, привязав к спине небольшой водонепроницаемый мешок. Из этого мешка девушка достала полотенце и насухо вытерла свое стройное крепкое тело. Потом она извлекла туфли, чулки и открытое вечернее платье.

Зачарованный зрелищем, Мейсон положил весло в байдарку и поднес к глазам бинокль для ночного видения. Девушка была красивой блондинкой и вела себя совершенно спокойно. Она одевалась неторопливо, как будто стояла перед зеркалом в собственном доме. Надев платье, чулки и туфли, она стала краситься, смотрясь в зеркальце пудреницы.

Из дома доносились музыка и смех. Мейсон, проследив, как девушка прошла легкой походкой по тропинке газона и скрылась в тени особняка, стал ждать.

С четверть часа Мейсон наблюдал за домом, время от времени поднося к глазам бинокль. Разумеется, не исключалась возможность, что таинственная гостья была приглашена или хорошо знала хозяина и могла позволить себе опоздать, но в любом случае она вряд ли оставила бы полотенце и мешок на берегу.

Мейсон нетерпеливо взглянул на часы. Было поздно, а ему еще предстояло вернуть байдарку и добраться до города. Он уже достаточно тщательно осмотрел песчаный карьер на острове и выработал определенный план действий — на днях Джорджу С. Элдеру придется испытать сильный удар.

Вдруг Мейсон услышал отчаянный лай собаки. Тут же зажегся свет в задних комнатах особняка. Послышались голоса, затем снова собачий лай. Мейсон взял бинокль.

В одном из окон появилась девушка. Она вскочила на подоконник и соскользнула вниз. Длинный подол платья зацепился за подоконник, она быстро освободила его рукой и побежала. Сначала она бежала в сторону ворот, но потом, когда шум в доме усилился, повернула к воде. В бинокль было видно, как в комнате, из которой выскочила девушка, появились мужчины и женщины. Один из мужчин подошел к окну и что-то закричал.

Девушка мчалась к воде изо всех сил, забыв про полотенце и мешок. Человек в окне исчез, а через некоторое время вдруг смолк бешеный собачий лай. Мейсон перевел взгляд от девушки к окну и неожиданно понял, почему замолчала собака — мужчина отвязал ее. На мгновение в окне мелькнул доберман-пинчер, который спрыгнул на землю, понюхал ее несколько секунд и бросился к воротам. Тут же пес заметил девушку и кинулся за ней. Девушка вбежала в воду, неся в правой руке какой-то предмет, а левой придерживая подол платья. Сделав несколько больших шагов, она нырнула в воду и поплыла.

Собака пересекла газон и одним большим прыжком оказалась в воде. Мейсон был совсем близко и слышал нетерпеливое повизгивание пса. Девушка проплыла мимо байдарки, не заметив ее. Мейсон сделал несколько гребков веслам, и его байдарка оказалась между собакой и девушкой. Он вытянул руку и оттолкнул собаку веслом так, что та развернулась мордой к берегу. Собака зарычала, повернулась и вцепилась зубами в конец весла. Мейсон крутанул весло, погрузив собаку на мгновение в воду и та отцепилась.

Мейсон направил байдарку к обессилевшей девушке.

— Залезайте, — сказал он. — Только не сбоку, а то перевернете.

Девушка бросила предмет на дно байдарки, и, опершись руками о борт, скользнула следом.

— Не знаю… кто вы… но теперь надо… сматываться отсюда… ко всем чертям! — проговорила она, задыхаясь.

С берега донесся голос:

— Вон она плывет!

— Нет. Это собака.

Свет фонариков начал шарить по воде, выхватил из темноты байдарку.

— Там лодка! Мейсон прекратил грести и шепнул девушке:

— Наклонитесь пониже!

Луч фонарика дрогнул и ушел в сторону. Мейсон взялся за весло, и байдарка помчалась вперед.

— Спасибо за помощь, — произнесла девушка.

— Куда надо плыть?

— К моей яхте «Кэти-Кэйт». Там я…

— Мы останемся здесь, пока я не узнаю, в чем дело. Я действовал неосознанно. За вами гналась собака.

— А что вы хотите знать?

— Кто вы и что вы затеяли?

— Вообще-то я известная похитительница драгоценностей. Там, в бутылке, то, что я похитила.

— Хотя вы и пошутили, я все же должен проверить…

— Хорошо, хорошо. Я вам расскажу, только отдышусь немного. — Она явно пыталась потянуть время. В свете луны Мейсон разглядел правильные черты лица, темные глаза, небольшой нос и хорошую фигуру. — Мне кажется, я совсем голая. Это платье липнет к телу.

— По-моему, вы уже отдышались и можете рассказать о своей добыче.

Она опустила руку и извлекла предмет. Это была обыкновенная, тщательно закупоренная стеклянная бутылка. Внутри что-то белело, похожее на плотно свернутую бумагу.

— Ладно. Вот вам драгоценность.

— Что это? — спросил Мейсон.

— Разве вы не видите, бутылка с бумагой.

— Возможно, вы еще что-то прихватили: колечко с бриллиантом или часики, а?

— В этом платье? Да в нем даже почтовой марки не спрячешь.

Со стороны причала послышался шум мотора.

На катере с прожектора сняли чехол, и луч света начал шарить по воде.

— Ой! Скорей! Только бы успеть!

В этот момент свет прожектора ослепил их.

— Ой! Они нас увидели! — вскрикнула девушка. — Ради бога, скорей!

Катер сделал полукруг и, набирая скорость, помчался к ним. Какая-то яхта, стоявшая на якоре перпендикулярно их движению, на мгновение перекрыла луч прожектора. Перри Мейсон направил байдарку к яхте.

— Хватайтесь за что-нибудь на яхте! — крикнул он.

Девушка последовала его совету.

Байдарка развернулась на девяносто градусов, и Мейсон прижал ее к противоположному борту яхты. Катер пошел на широкий разворот, чтобы осветить другой борт.

— Моя яхта вон там, в ста ярдах отсюда, — сказала девушка, оглядывая несколько яхт, стоявших на якорной стоянке. — Ой, они плывут сюда!

Мейсон быстро оценил ситуацию.

— Держитесь крепче, мы поплывем вон к той большой яхте.

— Но она же…

— Мы используем ее как укрытие. Они нас потеряли из виду. Если мы не попадемся им на глаза, они решат, что мы поднялись на какую-нибудь из больших яхт.

Мейсон заработал веслом, и они проскочили к яхте, прежде чем катер развернулся. Теперь они опять прятались от прожектора за бортом яхты. Катер начал описывать большой круг около якорной стоянки, и за это время Мейсон сумел догрести до яхты «Кэти-Кэйт».

— Быстрей, — сказала девушка, взбираясь на борт. — Надо что-то делать с байдаркой.

— Затолкнем нос в кабину, остальное пусть торчит.

— Ладно. Мы ее поднимем?

— Разумеется, она же из алюминия.

Они подняли байдарку и, открыв кабину, засунули часть внутрь.

— А теперь, — сказала девушка, — я выпью виски. Мое мокрое платье стало просто ледяным. Вы пока отвернитесь.

— Мне бы хотелось быть уверенным, что, кроме этой бутылки, вы ничего не прихватили, — заметил Мейсон.

— Сидите, сидите. Я вам брошу мокрую одежду, и вы ее осмотрите. Вы чересчур подозрительны.

— Трудно не быть подозрительным, когда видишь, как девушка выпрыгивает из окна…

— Так вы все видели?

Мейсон кивнул.

— Закройте глаза, — сказала девушка. — Вот вам мое мокрое платье. Сейчас я накину халат… черт!., где же он?.. Ах, вот. Ну все, можете открыть глаза. Теперь выпьем, а то я промерзла до костей.

Мейсон услышал звон, затем девушка сунула ему в руку стакан.

— Может быть, осмотрим бутылку? — спросил Мейсон.

— Но вы ее уже видели?

— Я хочу посмотреть, что там внутри.

— Послушайте. Вы мне очень помогли, и я вам благодарна. Завтра я как следует приоденусь, свяжусь с вами и лично выражу вам свою признательность. А пока…

— А пока, — перебил Мейсон, — я адвокат. Насколько я понимаю, вы проникли в дом. И теперь я должен убедиться, что вы ничего не украли. В противном случае я буду вынужден сдать вас полиции.

— А вы действительно адвокат?

— Да.

— Тогда вы, наверное, сможете мне помочь… Слышите?

Катер с ревом подплыл совсем близко.

Сердитый голос с одной из яхт крикнул:

— Эй, пьянчуги! Убирайтесь отсюда!

В ответ с катера спросили:

— Вы здесь не видели лодку с людьми?

— Да нет тут никого! — устало ответил голос с яхты. — И чего вы тут рыщете? Шли бы лучше спать.

Катер с минуту постоял, очевидно, там обдумывали, что делать. Потом взревел мотор, и катер умчался.

Девушка облегченно вздохнула:

— Слава богу, они уехали.

— Они поехали заявлять в полицию.

— Ну и что, — сказала девушка, — пока они это делают, вы могли бы… мы могли бы вытащить байдарку и…

— И вы могли бы продолжить рассказ, — вставил Мейсон. — Допустим, я сейчас поплыву. Не успею я добраться до берега, как меня подберет полиция. И что я тогда им скажу?

— Но это сугубо личное дело, — сказала девушка, — оно касается только меня.

— А когда им начнет интересоваться полиция, оно перестанет быть личным. Я не хочу оказаться соучастником преступления.

— Тогда давайте завесим иллюминаторы одеялами, возьмем фонарь и вместе посмотрим, что там внутри бутылки.

— Но ведь наши друзья не будут сидеть сложа руки, пока мы этим занимаемся, — сказал Мейсон.

— Они же не знают, что мы на этой яхте.

— Не знают, пока мы здесь, — объяснил Мейсон. — Я уже сказал, если меня подберет полиция, я буду вынужден объяснить, где я был и что делал.

— Ну тогда… тогда вы останетесь здесь до утра. А утром мы спокойненько отправимся на рыбалку с удочками и…

— Давайте завешивать иллюминаторы. Я хочу узнать, что же в этой бутылке, — перебил ее Мейсон.

— Ладно.

Через несколько минут иллюминаторы были завешены, и Мейсон достал из бутылки плотно свернутые листки бумаги. Девушка поднесла поближе фонарь. На каждом листе вверху было выдавлено:

Мейсон разгладил листки на коленях, и они начали читать текст, написанный твердым, четким почерком.

«Мы находимся у острова Каталина. Я, Минерва Дэнби, пишу об этом на случай, если со мной что-нибудь случится. Мне известно нечто, из-за чего Джордж Элдер лишится значительной части своего состояния, и поэтому он может пойти на все, лишь бы заставить меня молчать. Боюсь, я сама вела себя слишком беспечно, если не сказать глупо. Отец Джорджа Элдера после смерти оставил всю свою собственность в виде акций корпорации «Элдер ассошиэйтс инкорпорейтед» частично своей падчерице Коррине Лансинг, частично сыну Джорджу С. Элдеру. Если кто-то из них умрет, то его часть перейдет к тому, кто останется. Брат отца, Дорлей X. Элдер, должен был владеть одной третью акций с гарантированным пожизненным доходом. Но в дела корпорации он не должен был вмешиваться, пока молодые наследники были живы. Дивиденды делились поровну, на три части. Правда, было еще десять акций, которыми владела Кармен Монтеррей. Все это я пишу, чтобы стала ясной опасность моего положения.

Коррина Лансинг уехала в Южную Америку. У нее было нервное расстройство, перешедшее в болезнь. Я познакомилась с ней в самолете, когда летела из Чили в Аргентину. Она ужасно нервничала, и я пыталась хоть как-то успокоить ее. В результате я неожиданно ей очень понравилась, и она настояла на том, чтобы я стала путешествовать вместе с ней, при этом все расходы она брала на себя. Поскольку я была ограничена в средствах и к тому же полагала, что хоть чем-то ей помогу, я приняла ее предложение, ничего не зная толком ни о ней, ни о ее болезни.

Вместе с Корриной была ее прислуга — Кармен Монтеррей. Она работала в их семье много лет и была любимицей отчима Коррины. Со временем я многое узнала о семье Коррины, о ее брате, о завещании отца. Кармен Монтеррей, разумеется, тоже обо всем этом было известно. К ней относились как к члену семьи, и Коррина Лансинг не стеснялась обсуждать в ее присутствии свои дела.

Несмотря на очень хорошие финансовые условия, наступило время, когда я уже не могла мириться с создавшимся положением. С каждым днем болезнь Коррины прогрессировала. Коррина все чаще не могла владеть собой. Кармен сообщила, что Коррина грозилась убить меня, если я попытаюсь уехать от нее. При таком положении вещей я не могла пойти на открытый разрыв, боясь вспышки гнева. А Коррина все крепче привязывалась ко мне и требовала моего постоянного присутствия. Мне показалось, что у нее развилась мания преследования.

Случилось так, что Джордж Элдер должен был прилететь в Южную Америку и привезти какие-то бумаги на подпись Коррине. В день его приезда, пока Коррина была в косметическом салоне, я собрала свои вещи, написала ей записку, в которой сообщала, что получила телеграмму о серьезной болезни родственника, и улетела в Северную Америку. Я решила, что освободилась от этого странного соглашения, уже стала забывать обо всем, когда через несколько недель прочла в газетах, что Коррина исчезла в тот самый день, когда я от нее уехала. И никто ее с тех пор не видел. Полагали, она могла погибнуть в результате несчастного случая. Нанятые детективы безуспешно пытались отыскать ее. Однако все признавали, что в день исчезновения она находилась в психически ненормальном состоянии.

Естественно, узнав обо всем этом, я встретилась с Джорджем С, Элдером и рассказала ему все, что мне было известно. Меня мучили угрызения совести, поскольку я считала, что Коррина могла пойти искать меня. Элдер отнесся ко мне по-дружески. Вскоре он предложил поездку на яхте, и я с радостью согласилась. Однако перед самым отплытием мне довелось побывать в лечебнице для душевнобольных в местечке Лос-Мерритос, Я уже уходила оттуда, когда увидела во дворе женщину, похожую на привидение. Это была Коррина Лансинг! Она смотрела безумным взглядом, но все же узнала меня. «Минерва, — сказала она. — Что ты здесь делаешь? Минерва, Минерва, Минерва!» Она начала кричать и была почти в истерике, когда появился санитар и увел ее.

Я осторожно разузнала о том, что эту женщину нашли на одной из улиц Лос-Анджелеса. Она была невменяемой и не могла назвать ни своего имени, ни имен родственников.

Я поспешила на яхту, чтобы рассказать обо всем Джорджу Элдеру. Но его там не оказалось, и никто не знал, где он. Прождав до десяти часов вечера, я оставила ему записку с просьбой зайти ко мне и ушла в свою каюту. Там и уснула.

Проснулась от шума двигателей и качки. Поняла, что мы в открытом море. Вызвала стюарда и попросила его пригласить ко мне Джорджа Элдера. Элдер пришел лишь через час. Я все ему рассказала, а он несколько раз поинтересовался, говорила ли я об этом кому-нибудь еще. Тогда я была слишком глупа и не поняла, что он задумал. Я уверила его, что никому об этом не рассказывала.

Джордж Элдер долго сидел в моей каюте, и я почувствовала беспокойство. Он смотрел на меня странным взглядом. Потом резко поднялся, подошел к двери, что-то повернул в замке, еще раз как-то странно взглянул на меня и вышел.

Я бросилась к двери — она была закрыта. Я начала стучать в нее кулаками, дергать ручку и кричать. Никто не отзывался. Шторм заглушал мои крики. Я пыталась вызвать стюарда — безрезультатно. Мне необходимо было каким-то образом рассказать кому-нибудь о случившемся. Оставался только один способ — написать все, засунуть в бутылку и выбросить в море через иллюминатор каюты. Когда Джордж вернется, я расскажу ему про бутылку и про то, что ее рано или поздно обязательно найдут. Таким образом я надеялась хоть как-то образумить его. И все же, мне кажется, этот человек способен на все, лишь бы заставить меня замолчать.

Мейсон почувствовал, что девушка сжала ему руку.

— Теперь он попался! — воскликнула она.

— А кто эта Минерва Дэнби? — спросил Мейсон.

— Не знаю. Мне только известно, что она утонула. Ее смыло за борт с яхты Элдера полгода тому назад.

— Вы могли бы рассказать, что же все-таки произошло?

— Я всегда подозревала, что с этой Корриной Лансинг что-то не так. Я была уверена, что она жива. А теперь… Теперь дело принимает совсем иной оборот.

— И какой же? — спросил Мейсон.

— Я родственница Коррины…

— Пожалуй, вам следует рассказать об этом поподробнее, — заметил Мейсон.

— А чего тут рассказывать, письмо говорит само за себя.

— Но оно не говорит о вас.

— Ас какой стати я должна вам все рассказывать?

— Потому что я видел, как вы совершили кражу, и обстоятельства сложились так, что я вам помог.

— Вы же сказали, что вы адвокат.

— Да, адвокат. И может быть, Джорджу Элдеру будет особенно приятно обвинить меня в соучастии в похищении.

— Разве вы не понимаете, — сказала она, — что Элдер никого ни в чем не обвинит? Он не захочет, чтобы об этом письме стало известно.

— Ну хорошо, — проговорил Мейсон. — А что вы собираетесь делать с письмом?

— Я его опубликую.

— А как вы объясните появление этого письма у вас?

— Ну-у… Я могу сказать, что нашла его на пляже.

— А Элдер представит свидетелей, которые подтвердят, что видели это письмо у него дома, и вас обвинят в даче ложных показаний и в краже.

— Я об этом не подумала, — сказала она расстроенным голосом.

— Пожалуй, вам все-таки следует рассказать мне, кто вы, как вы узнали о письме, и все остальное.

— А если я не захочу?

— Тогда остается обратиться в полицию.

Она несколько секунд обдумывала свое положение, а потом неохотно заговорила.

— Меня зовут Дороти Феннер. Я работаю секретарем в маклерской конторе. После смерти матери у меня осталось немного денег. Я приехала сюда из Колорадо два года тому назад. Моя мать была сестрой Коры Лансинг. Кора вышла замуж за Джека Лансинга. У них родилась Коррина. Брак оказался неудачным. Кора вышла замуж за Самюэля Натана Элдера. У них родился сын Джордж С. Элдер. Коррина на пять лет старше Джорджа. Поэтому, несмотря на разность в возрасте, я двоюродная сестра Коррины. Тетя Кора умерла десять лет назад. Потом умер отец Джорджа и оставил собственность Коррине, Джорджу и Дорлею Элдеру, дяде Джорджа.

— А в каких вы отношениях с Элдерами?

— С дядей Дорлеем мы в прекрасных отношениях. А вот с Джорджем я совсем не общаюсь. С ним никто не сближается, разве только те, кто согласен полностью ему подчиниться.

— А как вы узнали про письмо?

— Я услышала о нем.

— Каким образом?

— Дядя Дорлей намекнул.

— Вот как? — с интересом спросил Мейсон.

— Вообще-то он просто спросил, известно ли мне, что Пит Кадиз нашел бутылку с письмом Минервы Дэнби, и говорил ли мне об этом Джордж.

— А вы знаете Пита Кадиза?

— Разумеется. По-моему, его знают все яхтсмены. Он вроде пляжного мусорщика.

— Значит, Дорлею известно про письмо?

— Да. Он что-то знает о нем.

— А почему вы не пошли к Джорджу Элдеру и прямо не спросили его о письме?

— Сразу видно, что вы не знаете Джорджа Элдера. Он собирался уничтожить письмо. Он бы уже его уничтожил, если бы был уверен, что Пит или кто-то еще не прочитали его. Я и сама хотела только прочитать письмо. Мне было известно, что у Джорджа сегодня вечеринка. Вы, наверное, не знаете, что вся его территория напичкана разными ловушками и сигнализацией. Единственная возможность попасть в дом была та, которой я воспользовалась. Вечернее платье я брала на случай, если меня увидит прислуга. Тогда бы они решили, что я приглашена.

— А вы знаете прислугу?

— Разумеется.

— А собаку? Похоже, ее вы не знаете.

— У нее какой-то инстинкт. Она как будто поняла, что я что-то украла из дома. Это армейская собака, и она вряд ли когда-нибудь отвыкнет от своих привычек. Коррина взяла ее, когда собаку забраковали. Содержала и кормила ее Кармен, но Джордж после исчезновения Коррины забрал собаку себе.

— У вас есть на яхте фотоаппарат? — спросил Мейсон.

— Нет. А зачем он вам?

— Я хочу сфотографировать письмо.

— У меня есть портативная пишущая машинка. Но зачем вам копия, если у нас есть оригинал?

— У вас есть оригинал, — поправил Мейсон. — А если мне придется рассказывать о случившемся, я хочу быть уверенным, что все достоверно. Сейчас вы отпечатаете два экземпляра письма. Один оставите у себя, другой дадите мне.

— А что же делать с оригиналом?

— Вернете Джорджу Элдеру вместе с вашими извинениями.

— Вы с ума сошли!

— Подумайте хорошенько, — сказал Мейсон. — У вас и у меня будут копии письма. Вы вернете письмо Элдеру, извинитесь и сообщите ему, что хотели только прочитать его, но в суматохе унесли. Потом вы спросите, что он намерен делать с этим письмом.

Девушка долго молчала, а потом довольным голосом произнесла:

— А вы не так уж глупы, я вам скажу.

— Благодарю вас, — быстро проговорил Мейсон. — А то я уже было начал сомневаться.