— Когда?

Он еле шевелил губами, пытаясь выговорить это слово. Он был очень слаб и очень стар. Он не мог двигаться, лишь следил глазами за моими движениями. Все оставшиеся силы вложил он в этот вопрос. Не знаю, как он смог догадаться, что я пойму его. Никто не понимает нас в земле Огон. Никто не может дать ответ, потому что не понимает нашего языка. Но даже если бы мы задавали этот вопрос на языке земли Огон, ответ получился бы совсем другим. Мы получили бы сотню ответов, и ни один из них нас бы не удовлетворил. Потому что никто не знает ответа на этот вопрос, будь он задан хоть на каком языке. Потому что ответа не добиться.

Человек лежал неподвижно, лишь следил глазами за моими движениями. Голуби ворковали на улице, хлопали крыльями под сводами общей палаты. Она была пуста, лишь в углу сиделка читала кому-то вполголоса книгу. Высокие окна были раскрыты и впускали внутрь весну — назло больничной гигиене, назло строгим правилам. Да, в этом большом городе наступила весна, как наступала она в других больших городах земли Огон. Весну в палату зазвал я, потому что до нее здесь была только тишина, сновали бесшумные фигуры сестер в белых накидках, — а теперь голубиное воркование и весенние ароматы наполняют госпиталь.

Здесь я работал — ухаживал за больными. Дело было нетрудное: убираться, менять белье, перевозить больных. Другой работы не было. Не было и документов. У меня оставалось только именное слово, чтобы назваться. Мы получаем истинное имя только после смерти, а при жизни пользуемся прозвищами, и имяреками, и бессмысленными сочетаниями звуков. Многие считали, что даже эти прозвища ни к чему, и оставались безымянными. Таких силком тащили к бегам, чтобы те нарекли их. Однако перед духами мы все равно предстаем безымянными — затем, чтобы они дали нам самое последнее имя.

Когда-то один бег нарек меня Шепчу.

Говорят, когда-то мы кочевали. До времени нам это позволялось. Но никогда стада наши не были так велики, как нам хотелось бы. Степи, по которым нам разрешалось бродить, были заключены в Затворные горы. С них за нами надзирали грозные тэнгэры. Тэнгэров было много, и все были грозные. Отовсюду видны были горы, в которых они обитали, — далекие, в дымке, но всегда видные на горизонте. Мала, очень мала была земля Магог.

Да, воля нам была дана лишь в пределах Затворных гор. Постоянно ощущали мы на себе суровые взоры тэнгэров. А однажды Великие Духи явились шаманам и объявили, что отныне магоги должны оставить кочевой образ жизни и переселиться в прочные дома. Ведь когда прозвучит Труба, все мы как один должны будем немедленно выступить. А разве могут выступить разбредшиеся во все стороны пастухи, когда прозвучит Труба? Вот потому и поселили нас в прочных, остроконечных каменных домах, выкрашенных в черный цвет. Ибо так было угодно Небу.

В одном из таких домов я и родился. Мой отец так и не удостоился земного имени, вскоре после моего рождения он получил последнее имя на небесах. В тот год появился человек из хосуна Шурши, нарекший себя Сбегу, нарекший сам себя — неслыханное дело. Он возвысил голос и предположил, что ждать не нужно, что никакая Труба не прозвучит, потому что никто в нее не подует, и что до нас вообще никому нет никакого дела. За ним устроили настоящую охоту: сразу три бега выпустили распоряжение предать его смерти за хулу на небеса. Сам же Сбегу, ни от кого особенно не скрываясь, ушел в степь пасти баранов. И вот однажды ему предстало знамение: Великие Духи Чычкан и Жуйжолу явились ему. Они спросили его, и он ответил — высказал свои сомнения насчет особой миссии магогов. В ответ Великие Духи, поразмыслив, обратили Сбегу в пепел. Так еще раз было наглядно доказано, что особая миссия у магогов есть.

Мы все знали о том, что случилось со Сбегу. Сколько раз рассказывали нам его историю у горящего очага. Сбегу был паршивой овцой, отбившейся от дружного, сговорчивого стада. Ведь никто из нас не сомневался, что у магогов великое будущее. Все мы с нетерпением ждали. Это ожидание было великим объединительным мотивом. Приобретало оно разные формы, но выражалось всегда одним-единственным вопросом. Когда? — вот каким вопросом все мы задавались. Когда?! — воздев руки к небесам, надрывалась нетерпеливая молодежь. Когда? — угрюмо спрашивали взрослые мужчины. Когда же? — безнадежно шептали старики. Это «когда?» вечно висело над страной, словно унылое гудение, словно тяжкие тучи, не проливающие ни капли дождя. И обязательно находился кто-нибудь, кто с уверенностью отвечал: «Скоро». Обычно так позволялось отвечать только шаманам. Но бывало, что и какая-нибудь мать, укачивая раскричавшегося младенца, утешала его: «Не плачь, маленький. Скоро. Уже скоро!» И ребенок до поры замолкал, чтобы через годы, стариком, поперхнуться проклятым вопросом навсегда.

А бывало, выскочит на площадь с выпученными глазами какой-нибудь оглашенный:

— Труба! Труба!

Все — к нему:

— Где Труба?

— Слышу Трубу! — вопит. — Собирайтесь все как один, пора настала!

Ну послышалось человеку, в ухе зазвенело, мало ли что. И все со смехом расходятся, а он остается на площади, ошарашенно озираясь.

Помню одного сумасшедшего. Бывший шаман, он так и ходил в длинном черном балахоне и остроконечном малахае. Длинный, сутулый, с отросшей спутанной бородой, он ходил всюду, стуча посохом, и непрерывно бормотал:

— Когда. Когда. Когда. Когда.

В его устах это слово утратило вопросительную интонацию, «когда» перестало быть тем вопросом, что волновал всех нас. Он просто повторял это слово, без конца бормотал его себе под нос — когда, когда, когда, когда, когда, когда. Мы, дети, всюду бегали за ним, а когда он останавливался, окружали его и громко вопили:

— Когда?

Помню его страшный остановившийся взгляд. Рот его раскрывался, и жуткий крик вырывался из него:

— Забыл когда! Забыл когда!

Мы с визгом разбегались, а он садился в пыль и застывал, обхватив голову руками.

Конечно, ответ на этот вопрос знали шаманы. Не зря они общались с духами, не напрасно те являлись им в виде черного дыма. Они знали. И вид у них был соответствующий. Одетый в черную шкуру, косматый, в остром колпаке, заваливался шаман непрошеным в дом, раздвинув всех, садился у очага, жадно протягивал руки к мясу, шумно ел. Вокруг боязливо молчали, смотрели, как он ест. А он, поев, внезапно приходил в веселое расположение духа, задорно оглядывал хозяев:

— Ну что, небось хотите знать когда?

К нему придвигались, в глазах зажигалась надежда:

— Скажи, святой человек, и впрямь истомились! Скажи, ежели знаешь!

— Знаю, знаю, — важно кивал шаман, его веки после плотного обеда смыкались, он начинал клевать носом.

Его тихонько тормошили за плечо. Шаман встряхивался, весело оглядывал сидящих, рыгал.

— Скоро — вот когда! — со значением произносил он, поднимался на ноги, уходил.

И люди, сбившись у очага, начинали после его ухода гадать, как скоро и скоро ли настанет это скоро. За стенами была ночь, в которой неслышно скрылся шаман. Казалось, он бродит где-то рядом с домом, прислушивается к тихим разговорам, усмехается. В очаге тлеют угли. Красноватые отсветы на лицах сидящих. Тихие разговоры. И вот у одного из сидящих, человека, никак не нареченного, вдруг вырывается:

— Когда?

В большом городе я жил в доме, владельцем которого был человек по имени Джованни. Полный, лысый, насмешливый, но с добрым сердцем. Он пустил нас с Языгу, человеком из хосуна Сиди, в свой дом сразу же, без лишних разговоров, как только мы прибыли и попросились к нему жить. Языгу знал, как его найти, как найти дом Джованни. Если бы не Языгу, я бы потерялся. Город был большой, очень большой. Я бы потерялся, если бы не Языгу. Он вывел меня из порта, провел по улицам, по которым ездили шумные автомобили, привел на место. Он все знал. Недаром он был сбегут, как и те, кто, как оказалось, уже живут в доме Джованни.

Наших там было четверо. Три сбегута и шаман. Они встретили меня в большой общей кухне. Я удивился, встретив там шамана. Не знал, что шаманы тоже бывают последователями Сбегу. Но шаман быстро привел меня в чувство. Он немедленно принялся смеяться над Сбегу, называть его глиняной головой и глупым тарбаганом. Другие молча его слушали. Чувствовалось, что они много спорили, спорили до сипоты, а потом бросили, бросили спорить. Они просто слушали, как шаман ругает Сбегу, и временами поглядывали на нас. Мы молчали. Молчал даже Языгу. Что нам было сказать? Тот был шаман, даже здесь, в этом городе, где не знали, что это такое — шаман. Но он был шаманом для нас, я не мог заставить себя спорить с шаманом. Так мы стояли и слушали его под испытующими взглядами других сбегутов.

Шаман говорил на простом языке, каким они, шаманы, всегда разговаривают с нами, простыми. Он называл Сбегу пустым лошадиным черепом и другими словами, которые из всех присутствующих понимал, кажется, я один.

Об этом стало известно за много дней — пришли люди от бега и объявили, что великий бег устраивает празднество в честь рождения сына. Все обязаны явиться, ибо устраивает празднество в честь рождения своего сына великий и славный бег. Все, кто может ходить, должны явиться в урду бега, чтобы есть, пить и петь песни. На веселье и празднество должны явиться все, кто в состоянии передвигать ногами.

Так объявили люди, пришедшие от бега.

Меня там в тот день не было. Я был на холмах — пас лошадей вместе с другими табунщиками. К нам прискакала взволнованная Нишкни и сообщила, что недавно приходили люди от бега, и скоро надо явиться на празднество. Мои товарищи обрадовались, стали громко обсуждать новость: ожидалось веселье, ожидалось огромное пиршество, съезжались со всех концов страны затейники и музыканты. А у меня подозрением, тревогой, неприятным предчувствием заныло сердце. В последнее время я чувствовал его, мое сердце, оно давало о себе знать в самые неподходящие моменты, и когда надо было радоваться, оно сжималось, а когда вокруг веселились, оно задумывалось. Ничего я не мог с ним поделать, оно было частью меня и руководило мной, повелевало. Оно погоняло мной, мое сердце.

Было начало осени. С гор по ночам подул холодный ветер. Травы еще больше поседели. Горы стояли в темных тучах, дожди лили над горами. Настало время явиться в урду великого бега для надлежащего веселья.

Урда была недалеко от нашего поселения, в хосуне Годи. Лишь бегам разрешено было кочевать по земле Магог. Бег соизволил остановиться здесь прошлым летом, когда его объявили верховным Гогом земли Магог. Четыре сотни огромных повозок, запряженных быками, привезли сюда урду, имущество бега, привезли его жен и чад, а также неисчислимое количество челяди и домочадцев. Урду защищали стены из повозок, охраняли вооруженные воины. Велика была урда в хосуне Годи.

Бесчисленное множество народа стеклось на громадное поле перед воротами урды. Всюду, куда ни кинь взгляд, несчетными палатками было усеяно поле, в них пировали, пели, плясали люди. Кое-где затейники и акробаты развлекали народ, по краям конники демонстрировали удальство, устраивали состязания. Вкусные запахи готовящихся яств плыли пополам с пылью над полем.

Помню, я растерялся. Куда идти, что делать? Веселиться не хотелось. Хотелось отойти в сторонку и подумать, поразмыслить. Горы отсюда казались ближе, можно было различить отдельные вершины. Что-то там делают тэнгэры? Видят ли, что верховный Гог устроил празднество? Ходили ли к ним люди от него, приглашали ли явиться? Веселятся ли тэнгэры, или им по целым суткам надлежит наблюдать за нами? Такие мысли приходили мне в голову. Хотелось отойти в сторонку, подумать, поразмыслить. О многом хотелось размышлять моей голове, и сердце мое посреди общего веселья задумалось. Но Нишкни потянула меня за руку, и мы нырнули в праздничную толпу.

Вокруг бурлило веселье. Вокруг ели, пили, смеялись. Обжирались, опивались, хохотали во всю глотку. Целых быков поворачивали на вертелах. На канатах танцевали плясуны. Плясали испуганные незнакомым шумом лошади. Конскую колбасу раздавали за так. За волосы тащили пойманного вора. Отпускали в небо пойманных птиц. Щебетали стайки девушек. Своры парней затевали потасовки. Вокруг ели, пили, смеялись, обжирались, опивались, хохотали во всю глотку.

Вдруг я заметил в стороне, у костра, знакомых людей. Это были мужчины нашего рода, которые тоже пришли поучаствовать в веселье. Заметив меня, один из них протяжно меня окликнул:

— Эй, единородец! Пошли к нам!

Я подошел к ним и сердечно поздоровался. Их было с десяток, они неспешно ели жирный бульон. Один, огромный, темнолицый Бурчи, сказал:

— Возьми чашку, поешь с нами.

Я сидел с ними, со взрослыми мужчинами нашего рода, и ел вкусный горячий бульон. Они же, не обращая на меня внимания, вели медлительные беседы, неспешно резали мясо, наливали еще бульону. «Эхэ-хэ!» — то и дело вздыхал кто-нибудь из них, и не был этот вздох полон затаенной обиды или скрытой горечи, а полон был сытого удовольствия, исходил из плотно набитого вкусной едой брюха. «Эхэ-хэ!»

Я рассматривал их. Никогда еще мне не доводилось видеть столько единородцев мужского пола. Я знал только двоих: Бурчи, старшего табунщика бега, и маленького подслеповатого старика по имени Шалбан-ага, славившегося своей прожорливостью. Этот Шалбан-ага был известен тем, что в одиночку мог съесть целого ягненка и выпить бурдюк ойрака. Видеть это было удивительно, потому что Шалбан-ага был ростом мал и телом тщедушен. Сейчас он, отдуваясь, с лицом, покрытым обильным потом, доедал шестую чашку бульона. Бурчи, посмеиваясь, смотрел на него.

— Что, уважаемый Шалбан-ага, еще налить? — спросил он, когда тот опорожнил чашку.

Шалбан-ага замигал.

— Налей, пожалуй, — сказал он не очень уверенно.

— А то мясо готово, сейчас еще жареного принесут, — подначивал Бурчи, перемигиваясь с другими.

— Так пока его поднесут, — сказал Шалбан-ага, жадно поглядывая на котел. — А бульон вон какой вкусный. Ты налей еще, друг Бурчи. От жидкого, небось, бурдюк не лопнет, — добавил он под общий смех, похлопывая себя по животу.

Сквозь густую шумную толпу к нам пробилась Нишкни.

— Вот ты где! — закричала она, увидев меня. — Пошли скорее, там Шмешу-хэхэхэй выступает.

— Невеста, э? — подмигнул мне Шалбан-ага.

Мне стало неприятно смотреть на его лоснящееся лицо, сальные глазки. Я встал и пошел с Нишкни.

Местонахождение Шмешу-хэхэхэя можно было легко отыскать по громовому смеху зрителей. Мы едва протолкались сквозь плотную стену людей и оказались в первых рядах. Посреди образованного зрителями круга сухой, юркий, похожий на лисицу Шмешу-хэхэхэй потешал народ своими байками, немилосердно приправленными солью с перцем. На нем был старый халат, подпоясанный драным кушаком, на голове — древний облезлый малахай, во рту не хватало зубов, говорил он пришепетывая, но голос у него был на удивление громкий, и смешные байки вылетали одна за другой. Я видел своими глазами, как люди валятся от хохота на землю, когда он со своими ужимками рассказывал о том, как сосед его продавал коня и что из этого вышло. И ничего вроде в этой истории смешного не было — соседский конь по дороге пал, и хозяин его сел у обочины и принялся проклинать судьбу, — но Шмешу-хэхэхэй так рассказывал об этом, так причитал — ой-вой, конь мой, конь дорого-ой! — что невозможно было удержаться от смеха.

А потом произошло неожиданное. Старый потешник натянул свой малахай плотнее на уши, как-то неловко скособочился и, прихрамывая, пошел по кругу. Шел он вздыхая, поминутно останавливаясь и поглядывая на небеса. Делал он это так уморительно, что народ захохотал, еще не услышав ни слова.

И вдруг Шмешу-хэхэхэй остановился и тонким, жалобным голосом, заикаясь, произнес:

— К-к-к-когда?

Это было и смешно, и жутко — смех в толпе прекратился. Похоже, старый забавник перешел какую-то черту. А Шмешу-хэхэхэй, не обращая внимания на реакцию, внезапно переменился — теперь это был высокий тощий шаман в остром колпаке, с мрачной физиономией и острым взглядом.

— Никогда! — завопил он неожиданным басом, и бедный маленький человечек в драном малахае, тут же появившийся на месте шамана, весь съежился и залился слезами.

Повисла тишина. Я огляделся и увидел нахмурившиеся лица, злые взгляды.

— Смешно тебе, старый лис? — крикнул кто-то.

Шум нарастал.

И тут из толпы вышли два человека. Два осанистых нукера, судя по одежде из свиты бега, подошли к старому шуту, и один из них вдруг вскинул руку и хлестнул его нагайкой. Шмешу-хэхэхэй не издал ни звука, лишь съежился и упал на колени — так силен был удар. Нукер опять занес нагайку для удара. И тут раздался звучный сильный голос старика:

— Остерегись, Кырычу, — на семь поколений потомков твоих падет этот удар!

Рука с нагайкой дрогнула — нукер через силу проворчал:

— Охота мне мараться. Тьфу! — плюнул он на шута и отошел. А Шмешу-хэхэхэй негромко сказал ему вслед:

— А плевок этот точно падет на твоих потомков, Кырычу!

И сразу преобразился — развеселившись, стал рассказывать о слепом козле, ведущем стадо баранов, и о том, как этот козел завел все стадо в безводную пустыню. С такими ужимками рассказывал об этом незадачливом козле Шмешу-хэхэхэй, с такими прибаутками, так потешно перемежал свои слова козлиным блеянием, что хмурые лица разгладились, и скоро люди вновь смеялись, забыв о происшедшем.

Только мы с Нишкни никак не могли этого забыть. Нишкни взялась серьезно доказывать, что поступок Кырычу тяжким камнем ляжет на его потомков, как и предрек Шмешу-хэхэхэй. У старика черный глаз, говорила она. Горе тому, кто обидит старого шута. Он водится с духами, не с теми, что на Небе, а с теми, что под землей. Говорят, однажды по его слову они явились и забрали одного обидчика.

Я ей не поверил:

— Кто тебе это сказал?

Неожиданно она рассердилась и толкнула меня.

— Не твое дело! — крикнула она. — Это правда!

— Тебе это тэнгэр сказал? — допытывался я.

Никогда не забуду того, как она заглянула мне в глаза.

— Он был при этом, — тихо сказала она. — Он и другой тэнгэр.

Страх пробрал меня.

— И… что с тем сделали? — заикаясь спросил я ее.

— Не знаю, — прошептала она.

Мне было холодно, зуб на зуб не попадал. А вокруг шумело празднество. Вокруг ели, пили, смеялись. Веселье бурлило вокруг.

И тут забили барабаны, завыли громадные трубы-дурнаи и закричали глашатаи, созывая всех к дворцу бега. Начиналась церемония наречения. Толкаясь, люди бросились туда — и вовремя: придворный шаман Болбочу уже начал церемонию. Народ веселился, глядя на него. Низенький, толстый Болбочу был знаменит своим беспробудным пьянством, и одним небесам было известно, почему великий бег держал его при себе. Видно, были у шамана и какие-то особенные способности. Сейчас Болбочу шатаясь ходил по кругу и время от времени ударял в бубен. Однажды он споткнулся и чуть было не растянулся во весь рост, что вызвало в толпе громовой хохот. С достоинством Болбочу выпрямился и погрозил бубном народу:

— Вот прокляну!

Хохот моментально стих.

Болбочу еще раз ударил в бубен, с тоской посмотрел на небеса и негромко затянул песнопение. Пару раз колени его подгибались, при этом он печально смотрел на них и качал головой, но петь не переставал. Вдруг он остановился и громким голосом воззвал:

— Духи славные, великие, могучие! Вот маленький ребенок родился, вот у славного кречета маленький кречетенок родился, вот у великого ястреба маленький ястребенок родился! Кто у ястреба родился? Кто у кречета родился? Ястребенок родился! Кречетенок родился! Такой вот ребенок родился у нашего великого бега, дай ему небо здоровья и всего прочего!

Ему поднесли ойрака, он жадно осушил чашу, печально поглядел по сторонам, шатнулся и продолжил:

— И когда такой вот маленький ястребенок родился, такой вот маленький… кречетенок родился, все вокруг стали радоваться, хлопать в ладоши и кричать: «Хорошо, хорошо, прекрасно, молодец, что родился!» Да! Молодец!

Ему поднесли еще ойрака, но он мужественно отстранил его и воскликнул:

— Было мне знамение, была мне воля небес, было мне слово свыше: иди, говорят, Болбочу, скажи, говорят, Болбочу, скажи — так надо назвать вот этого маленького ребенка. Надо назвать его так и никак иначе.

Он пошатнулся.

— Как? — закричали из толпы.

Болбочу мутно поглядел в ту сторону.

— Как? — переспросил он. — Известно как. Великим Духам известно как. Духи, они все знают.

— Как назвать? — закричало сразу несколько голосов.

— Великие Духи, — изо всех сил завопил в ответ Болбочу, — повелели мне наречь его — Гулбег!

Шум и клики наполнили воздух — народ радовался. А Болбочу повалился в траву и тут же захрапел.

В толпе показались два нукера. То и дело они останавливались возле пирующих, что-то спрашивали. Подошли и к нам.

— Как тебя зовут? — до странности дружелюбно обратился к Нишкни один, пожилой, с иссеченным то ли морщинами, то ли шрамами лицом.

Та назвалась, и тогда они спросили мое имя. Когда я, потупившись, сказал, что имени у меня нет, пожилой нукер добродушно произнес:

— Что же ты тут стоишь? Беги скорей, великий бег сейчас начнет нарекать.

Я испугался. Я как-то привык, что хожу без имени, и иногда во сне видел, как Великие Духи дают мне самое славное имя, такое, какого ни у кого нет. Такое имя, такое… — и тут я просыпался. Так что я, в общем, привык к мысли, что имя мне дадут только Великие Духи.

— Что, не хочешь, чтобы бег тебя нарек? — удивленно спросил пожилой, а второй нукер, помоложе, с широким свирепым лицом, схватился за нагайку:

— А ну, иди скорее к бегу!

И я неохотно пошел. Мне было страшно. Какое-то имя мне дадут? А вдруг оно будет не такое славное? А вдруг оно будет как у всех? Уныние одело мою душу.

С такими вот мыслями я присоединился к кучке ожидавших наречения и даже не сразу понял, что вижу бега. Кучка безымянных была невелика, человек двадцать, и все эти двадцать человек, включая меня, встревожены были, напуганы, обеспокоены. Двадцать безымянных, ожидавших бегского наречения, были весьма обеспокоены, напуганы и встревожены, потому что каждый предполагал, что имя ему дадут Великие Духи и никто другой, и будет это такое имя, которого ни у кого нет и не было.

Огромный, пузатый, красный, восседал на расшитых подушках Шумбег, восседал на устланном златоткаными коврами возвышении. По обе руки стояли его приближенные, вокруг выстроились нукеры. Лицо верховного Гога лоснилось. Он молчал. Все было торжественно. Вперед вышел один из ближних бега и громко объявил, что верховный Гог соизволил в честь рождения сына наречь всех, кто еще не имеет имени.

Нам велели выстроиться в очередь. Первым стоял худой сутулый старик с решительным и недовольным лицом. Бег с удивлением смотрел на него. Старик молчал и тоже смотрел на бега, угрюмо, снизу вверх.

— Ну? — произнес бег неожиданно высоким голосом.

— Нареки меня, — неохотно проговорил старик.

— Не слышу!

— Нареки меня, — так же негромко произнес тот.

Один из нукеров подошел к нему и несильно хлестнул нагайкой.

— Нареки меня, — в третий раз, уже громче, сказал старик, с ненавистью глядя на бега.

Тот удовлетворенно огляделся и громким тонким голосом произнес:

— Нарекаю тебя — Молчу!

И тут же глашатаи трижды оглушительно прокричали имя новонареченного.

После этого все шло без запинки, и с равными промежутками глашатаи выкликали новые имена: Журчи-тихэй, Тушу, Сулужи. Дошла и моя очередь. Настала тишина. Сверху на меня выжидательно смотрел бег. Лицо его лоснилось.

— Нареки меня, — произнес я, остро чувствуя унижение.

Бег улыбнулся и потер руки.

— Нарекаю тебя — Шепчу! — провозгласил он, и трижды оглушительно ударило мне в уши мое новое имя.

Оглушенный, не разбирая пути, натыкаясь на людей, шел я обратно к костру. Имя облекло меня, как шкура. Сородичи ждали меня. Все вскочили, принялись усаживать меня, ухаживать, как за больным.

— Ничего, ничего, — участливо приговаривал Бурчи.

Меня трясло. На плечи мне накинули халат и дали чашу с ойраком. И хотя до этого мне не доводилось пить ойрака, я осушил чашу единым духом, и напиток оглушил меня еще пуще. Вокруг спрашивали, как меня зовут, а я не мог выговорить свое имя.

— С… ссс… фс… ц… — пытался выговорить я.

— Как? Как? — нетерпеливо спрашивали все у меня и друг у друга.

— Шепчу, — наконец выговорил я. Вокруг воцарилось молчание. Пробегавшая мимо вислоухая собака остановилась и обгавкала нас.

— Ничего, — наконец сказал Шалбан-ага, похлопывая меня по плечу. — На том свете дадут тебе имя получше.

— Самое славное? — заплетающимся языком спросил я.

— Такое, какого никто никогда не носил, — кивнул Шалбан-ага и подал мне еще одну чашу. Я выпил, и мне стало хорошо. Я блаженно улыбнулся, уже зная, какое прекрасное, какое славное, какое чудесное имя это будет. И повалился на полосатые одеяла, забывшись сном.

После яблок пришел черед винограда. Мы собирали его, собирали много. Много винограда было собрано нами в большие корзины. В перерывах мы ели хлеб с сыром и пили вино, сделанное из винограда. Оно было вкусное и быстро пьянило, так что хотелось петь и танцевать. Весело и споро собирали мы виноград земли Огон.

Я уже понимал язык земли Огон, но не мог бойко говорить на нем. Он весь состоял из коротких слов, этот язык, и фразы были очень короткими, и мысли изъяснявшихся на нем тоже были короткими. Все задавали краткие вопросы и получали краткие ответы. К примеру: «Как дела?» «Нормально. Как у тебя?» «Ничего, помаленьку». Здесь не принято было справляться о здравии и желать здравия, не принято было справляться о здоровье родственников, не принято было степенно помолчать. Все куда-то бежали, куда-то спешили. Время было очень коротким в земле Огон. И вскоре я поймал себя на мысли, что тоже стал спешить, что тоже куда-то бегу. У меня появились часы, я стал отмерять время. И думать я стал коротко, начал рубить слова в голове, нет, слова стали сами делиться надвое и натрое, длинные слова стали исчезать, а вместо них появилось много коротких слов, слов земли Огон. Но говорить я так и не научился. Просто слова, много мелких, коротких чужих слов, кишели у меня в голове, не находя выхода. И между собой мы продолжали говорить длинными словами, на языке земли Магог.

Помню одно происшествие. Я шел по улице, между большими домами. Мимо ехали большие автомобили и автобусы. Я шел в магазин купить еды — была моя очередь идти в магазин покупать для всех еду. На углу меня остановили люди в форме — полиция. До этого я с ними не сталкивался. Один подошел и что-то спросил. Я сказал себе: «Шепчу, этот человек что-то спрашивает у тебя. Верно, интересуется, как ты поживаешь. Ответь ему что-нибудь, ответь коротким словом». И я ответил:

— Ничего, ничего.

Полицейские переглянулись. Их было двое. Один раздельно произнес, беря меня за локоть:

— Пойдем пройдемся, друг.

Я сразу же почувствовал к нему симпатию. Ведь он первый здесь назвал меня другом. Я пошел с ним. Мне было любопытно. Я чувствовал, что еду в этот день придется покупать кому-то другому.

Они привели меня в дом, где было много полицейских, вообще много всяких людей. Тот, что привел меня, вытащил какие-то бумаги и взял ручку.

— Имя? — спросил он.

Я чуть не рассмеялся. Удивительно, сколько важности придают эти люди пустому сочетанию звуков, которое они зовут своим именем. И если бы еще их имена имели достаточную длину — нет, почти все были такие же краткие, как хлопок в ладоши или звон упавшей капли. Подавив желание рассмеяться, я назвался, и он с серьезным видом записал мое имя, чуть морщась, как будто это давалось ему с трудом.

— Откуда и когда вы приехали? — задал он очередной вопрос.

Я пожал плечами. Что мне было сказать? Что моей страны нет на их картах? Что скоро местонахождение любой страны может оказаться неважным?

Он продолжал допытываться:

— Монгол? Русский?

— Русский, — ухватился я за эту возможность. Ведь и Джованни думал, что я русский.

Он с удовлетворением записал.

— Какова цель вашего прибытия? — спросил он вслед за этим.

Я сказал себе: «Шепчу, этот человек желает знать, зачем ты сюда приехал. Но ты не можешь сказать ему правду, потому что он огорчится. Ведь этот полицейский человек думает только о своем, ему нужно заполнить как можно больше бумаг и опросить как можно больше подозрительных людей. Скажи ему, зачем ты сюда приехал, чтобы он все понял».

Я сказал ему:

— Однажды птица дундук свила себе гнездо на вершине дерева кеттык, чтобы вывести птенцов. Но налетел ветер, дерево кеттык зашаталось, и птица дундук взлетела и полетела в другое место, где стоял лес деревьев чучму. Она опустилась на вершину одного, свила себе гнездо и вывела птенцов.

Он неподвижно смотрел на меня.

— Ты что-нибудь понял? — спросил он у другого.

Тот покачал головой.

Я с жалостью смотрел на них. Совсем непонятливые, и некому им помочь, некому растолковать. Тогда я разъяснил:

— Птица дундук — это я. Дерево кеттык — это земля Хорон. Лес чучму — это вы, вся земля Огон. Все очень просто.

Они переглянулись.

— Кажется, ты завираешься, приятель, — сказал тот.

Я сказал:

— Я говорю, зачем приехал сюда, и совсем не завираю. Я рассказываю, зачем приехал в землю Огон, и о том, чтобы завирать, даже не думаю. О том, зачем я прибыл сюда, мои слова, и ни малейшего намерения сказать неправду нет в моих помыслах.

Он повернулся к другому.

— Видал? — спросил он. — Уже четвертого останавливаю, и все вот такое загибают. Причем ни денег, ни документов. А? — громко спросил он у меня, подмигивая мне, как дурачку. — Говорю, ни денег, ни документов. Что скажешь?

Я растерялся. Ничего не понял я из его слов. Но нужно было отвечать, и я сказал:

— У меня дела хорошо. А как у вас?

Он вздохнул.

— Надо бы отдельный рапорт подать, — сказал другой. — Больно много их развелось.

Первый покачал головой.

— Где живешь? — спросил он у меня.

— В дома человека Джованни, — сказал я.

— Адрес, улицу знаешь?

Я попытался вспомнить.

— Это прямо, если идти от порта, — произнес я. — На этой улице есть лавка, на котором написано «Галантерея Жако».

Он вздохнул.

— Видал? — спросил он у другого.

Тот кивнул.

Первый, мой друг, наклонился ко мне и раздельно произнес:

— Чтоб я тебя здесь больше не видел. Еще попадешься — упеку! Понял?

Я понял все его мелкие, сыпкие, острые слова. Я сказал:

— Положу твои слова под язык и буду носить во рту. Положу твои слова под сердце и запомню. Каждое твое слово останется в моей памяти.

Он ошалело покрутил головой и повернулся к другому:

— Видал?

Тот кивнул.

На обратном пути я купил для всех еду, как и собирался.

Родившийся мудрым Сбегу-эхэхэй, объявив о своих сомнениях, удалился в дальнюю местность, где стал пасти баранов и размышлять о сказанном. Три долгих месяца прошло, родились ягнята, черные и белые, приходили люди из соседних хосунов, сидели с ним и размышляли. Сбегу-эхэхэй говорил им так: «Зеленая черепаха спит в глубинах вод. Большая река несет свои вечные воды вдаль. Народ магогов на протяжении поколений живет за Затворными горами. Зеленая черепаха не просыпается. Большая синяя река несет могучие воды на юг, питает ими южные земли и народы. Магоги веками не выходят из-за Затворных гор, пасут несчетные свои стада, живут в мире. Зеленая черепаха будет крепко спать. Великая река будет нести свои голубые воды вдаль. Никогда не покинет народ магогов пределов Затворных гор, всегда будет пасти несчетные свои стада и привольно жить на широких равнинах». Так говорил Сбегу-эхэхэй людям из соседних хосунов. И люди из соседних хосунов очень много думали.

Три духа приходили к Сбегу-эхэхэю.

Первый дух сказал: «Гремит отдаленный гром. Полыхают вдали зарницы. Идет гроза. Приближается время, когда народ магогов падет, как град, на головы нечестивцев. Время настает низвергнуться на грешные города. Произнеси свое слово, Сбегу-эхэхэй. Скажи всему этому „да“».

Сбегу-эхэхэй сказал первому духу: «Только курица боится грозы. Только глупец в бурю думает, что пришел конец света. Гром отгремит, зарницы отполыхают. Придут большие черные тучи и прольются дождем. Выйдет солнце и осветит все вокруг своими жаркими лучами. Будет еще гроза, и еще, и еще много лет так. Убелятся головы, и сойдут в землю человеки, а время не настанет. Таково мое слово, о мощный дух».

Второй дух сказал: «Солнце создано согревать землю. Земля создана рождать плоды и давать пристанище человекам и животным. Народ магогов ждет своего часа. Живет на земле, под жарким солнцем, народ магогов и ожидает. Таково предназначение магогов — ждать. Ибо неисповедимы пути небесные, и неизвестно, когда изречено будет то слово, по которому обязан народ магогов стать народом карателей. Но, как солнце и земля и все сотворенное, имеет народ магогов свое призвание».

Сбегу-эхэхэй сказал второму духу: «Солнце встает каждое утро, проходит по небу и заходит. Освещает ласковыми лучами землю, освещает горячими лучами человеков и животных. Земля отдается солнечному теплу, порождает траву, деревья и плоды. Век за веком, столетие за столетием все идет, как заведено, и солнце не думает, что придет его час померкнуть, и земля не задумывается о своем конце. Вспыхнуло когда-то солнце без цели, и земля народилась, и все живое на ней. Народ магогов живет привольно за Затворными горами, поклоняется Великому Небу и не ведает своего часа, ибо тот час никем не установлен».

Третий дух сказал: «Зачем есть уши? На что есть глаза? Для чего дана память? Были явлены знамения и чудеса. Было слово Небес. Прозвучит Труба, и услышите. Полыхнет зарница, и узнаете. Ослепительна будет та зарница. Оглушительна будет та Труба. Так узнаете. Так услышите. Ибо скоро придет то время, когда народу магогов надлежит выйти из Затворных гор».

Сбегу-эхэхэй сказал третьему духу: «Уши — чтобы слышать. Глаза — чтобы видеть. Память — чтобы помнить. Слышали много слов. Видели много знамений. Помним много чудес. Годы проходят, шелестят, как песок. Века проходят, шумят, как река. Терпение людское иссякает. Было озеро, а стала пустыня. Там, где сейчас пустыня, была вода, стояли деревья, жили люди. Озеро терпения ушло в землю, стало сухой землей. Народ магогов живет, не ведая своего часа. Слышали много обещаний, а все ушли в землю. Слышали много слов, и все пролетели мимо. Помним много чудес, но все не про нас».

Появился тогда перед Сбегу-эхэхэем сверкающий огненный змей, и раздались его слова: «Говори еще».

Сбегу-эхэхэй сказал ему, Великому Духу Шашмыку: «Гром отгремит, зарницы отполыхают. Придут большие черные тучи и прольются дождем. Выйдет солнце и осветит все вокруг своими жаркими лучами. Будет еще гроза, и еще, и еще много лет так. Убелятся головы, и сойдут в землю человеки, а время не настанет. Солнце встает каждое утро, проходит по небу и заходит. Освещает ласковыми лучами землю, человеков и животных. Земля отдается солнечному теплу, порождает траву, деревья и плоды. Век за веком все идет, как заведено, и солнце не думает, что придет его час померкнуть, и земля не задумывается о своем конце. Вспыхнуло когда-то солнце без цели, и земля народилась, и все живое на ней. Народ магогов живет привольно за Затворными горами, поклоняется Великому Небу и не ведает своего часа, ибо тот никем не установлен. Слышали много слов. Видели много знамений. Помним много чудес. Годы проходят, шелестят, как песок. Века проходят, шумят, как река. Терпение людское иссякает. Было озеро, а стала пустыня. Там, где сейчас пустыня, была вода. Озеро терпения ушло в землю, стало сухой землей. Народ магогов живет, не ведая своего часа. Слышали много обещаний, а все ушли в землю. Слышали много слов, и все пролетели мимо. Помним много чудес, но все не про нас. Труба не прозвучит, ибо некому подуть в нее. Тот, кому поручено подуть в Трубу, в нее не подует. Некому подуть в Трубу, и Труба не прозвучит».

Долго молчал Великий Дух в ответ на эти мудрые слова. До самого неба доставала голова огненного змея, и сияние от него достигало дальних гор. Замерло все кругом. А потом обрушился змей на Сбегу-эхэхэя, отчего родившийся мудрым Сбегу-эхэхэй скончался.

Однажды вечером я вернулся с Красного кургана, где провел весь день, слушая рассказы Нишкни. За лето Нишкни незаметно вытянулась, стала выше меня ростом, постройнела — Нишкни стала красавицей. Но молчаливой красавицей, замкнутой, странной, слова от нее не добьешься. Она сутками пропадала в степи, и никто не знал, чем она там занимается. В тот день она пришла ко мне и, не говоря ни слова, повела меня за собой. Мы сидели у подножия кургана и молчали — и вдруг она взяла мою руку и крепко сжала. Глаза ее были полны слез. Я обнял ее.

— Почему ты плачешь? — спросил я.

Она покачала головой, слезы лились по ее щекам.

— Тебе тэнгэр что-то сказал? — спросил я, чувствуя, что говорю глупость.

Она сердито посмотрела на меня и утерла слезы кулаком.

— Совсем глупый, — донесся до меня ее шепот. А потом она стала рассказывать. Я не помню всего. Она говорила о древних гигантских змеях, когда-то обитавших в этих краях, чьи останки ей встречались в степи, говорила о подземельях курганов, где по ночам загораются призрачные огни, говорила о том, как серебрится под луной высокая белая трава, — и чем дальше говорила она, тем страшнее и страшнее становились ее рассказы. Она говорила о призрачных воинствах, шествующих куда-то глухими ночами, об озерах крови, проступающих в полночь сквозь истрескавшуюся землю, о духах, скачущих по степи на безголовых лошадях. Лицо ее ничего не выражало, но голос дрожал. Задрожал и я. Ее неоткровенное знание каким-то образом передалось мне. Она продолжала рассказывать, не глядя на меня. Она словно чего-то от меня ждала. А я… я потихоньку высвободил руку из ее горячей ладони.

— Зачем ты все это мне рассказываешь? — спросил я, избегая ее взгляда.

— Я не могу носить в себе этого, — тихо, виновато проговорила она.

— Я не понимаю, — беспомощно сказал я.

Тень от кургана успела еле заметно передвинуться, прежде чем она ответила, еще тише, чем раньше:

— Иди, если хочешь.

Томимый незнакомой, неутоленной жаждой, не сознавая, что делаю, я поднялся и направился к дому. Не пройдя и десяти шагов, оглянулся — и увидел, что Нишкни плачет, закрыв лицо руками. И в то мгновение, в тот момент неизбывного горя она показалась мне еще более отчужденной, чем когда-либо. Я не бросился к ней, не обнял ее. Я ушел.

Наутро я отправился к бегу. Сначала меня остановили нукеры на дальних подступах к шатру.

— Срочное сообщение для Гога! — что есть сил завопил я им в лицо.

Они отшатнулись.

— От кого? — неуверенно спросил один.

— От Великого Духа Балбана! — завопил я в ответ так, что они присели.

Переглянувшись, они повели меня к нукерам второго круга. Там повторилось то же самое. Когда я, окруженный толпой нукеров, предстал перед бегом, голоса у меня совсем не осталось.

Бег кушал. Перед ним стояло огромное блюдо с пловом, и он погружал в него щепоть, выуживал горстку жирного риса вперемешку с кусками мяса и отправлял в рот. Так он кушал, равномерно и раздумчиво. Когда меня ввели в шатер, блюдо почти опустело. Бег поднял задумчивый взгляд и узрел меня.

— Кто таков? Зачем тут? — спросил он высоким голосом.

С момента моего наречения прошли годы. Бег постарел. Стал лысый и совсем толстый. Под глазами появились мешки.

Я открыл рот и прохрипел:

— Слушай, Шумбег! Так говорит Великий Дух Балбан!

— Кто это такой? — не слушая меня, спросил бег, обращаясь к нукерам. Они не решались ответить, переминались с ноги на ногу.

— Кто осмелился пустить? — завизжал бег, багровея.

И тут голос вернулся ко мне. Вот какое чудо — не явление Великого Духа Балбана в ночи, не послушные моему слову нукеры, а вот это: голос неожиданно вернулся ко мне.

— Слушай, Шумбег! — заревел я так, что за стенкой шатра тревожно заржали лошади. — Так говорит Великий Дух Балбан: заколи черного барана с белой ноздрей, а не белого с черной! Так говорит Великий Дух, Шумбег, и если ослушаешься, то горе тебе, и родным твоим, и близким твоим, и близким близких твоих, и родным родных твоих, — ибо так говорит Балбан, Дух Всемогущий!

После этих слов шатер бега неожиданно наполнился шаманами — они молча лезли отовсюду, некоторые даже приподнимали полы шатра и вползали внутрь на животе. Уже не нукеры окружали меня — шаманы. Столько шаманов, собравшихся в одном месте, я в жизни не видел. Некоторые были оборванные и грязные, некоторые — гладкие и сытые. Был тут и Болбочу, совсем опухший, шатающийся, непонимающе поводящий глазами вокруг.

— Человек, — обратился ко мне высокий мрачный шаман со спутанной бородой и черными запавшими глазами, — кто говорил с тобой? Кто надоумил тебя прийти сюда?

Я открыл рот, но голос опять отказался повиноваться мне. Я выдавил из себя несколько жалких хрипов.

— Отвечай! — нахмурился шаман. Другие окружили меня так тесно, что стало трудно дышать. Мне буквальным образом заглядывали в рот.

— Великий Дух Балбан, — наконец сумел выдавить я.

— Не лукавь, — еще пуще нахмурился высокий шаман. — Дух Балбан никогда не говорит сам. Какой дух повелел тебе говорить к бегу?

— Дух Балбан, — вымолвил я. Толпа шаманов вокруг дружно вздохнула, и тут же поднялся крик:

— Балбан… врет он… никогда… сам не говорит… Балбан…

Высокий шаман мановением руки восстановил тишину.

— Великий Дух Балбан давно не говорит ни к кому из нас, — наставительно произнес он. — Ты, поди, услышал это имя где-то, а теперь треплешь языком. Признайся! От кого ты слышал это имя?

— От него самого, — отвечал я довольно угрюмо. — От Великого Духа Балбана.

— Как ты мог его слышать? Ты что, шаман?

— Нет.

— А кто же ты?

— Я караульщик.

Поднялся смех. Высокий шаман мановением руки остановил его.

— К тебе, караульщику Шепчу, говорил Великий Дух Балбан, — раздельно произнес он, — который уже много лет как запер свои уста для нас, его служителей. Что же он сказал тебе?

Мой страх прошел, скованность отпустила меня. Я огляделся и произнес:

— Он велел, чтобы к полудню был заклан черный баран с белой ноздрей. Сказал, чтобы не резали белого барана с черной. Он особенно на этом настаивал.

Вокруг снова раздался дружный вздох.

— А почему? — спросил высокий шаман насмешливо. — Он не разъяснял?

— Нет, — честно сказал я. — Тут он узнал, что я не шаман, а караульщик.

Снова поднялся смех. Кто-то особенно противно квакал над ухом и повторял:

— Караульщик, кво-кво! Квараульщик!

Я не глядя двинул локтем, и тот, над ухом, задохнулся.

Тут стена шаманов передо мной дрогнула под чьим-то натиском, шаманы разлетелись в стороны, и я узрел бега, тяжело дышащего, пунцового от гнева. Он что-то кричал, уставив на меня палец. Из-за общего шума я никак не мог разобрать его слова. Неожиданно шаманы как по команде умолкли, и голос бега пронзительной иглой вонзился мне в уши.

— Предатель! — визжал он. — Кто тебя подослал?

Этот голос вызвал во мне обиду. Вернее, она была во мне, эта обида, но до сего момента не находила выхода, не ведала, на кого излиться. Она спала, и вот теперь этот пронзительный голос разбудил ее. Она подняла голову, огляделась и сообщила, что меня обидел бег. Я спросил себя: «Шепчу, разве не ты темными ночами стоял на часах, защищая покой этого человека? Разве не терпел издевки и попреки мерзкого Чуйхулу? Разве не тебе явился Великий Дух Балбан, который никому не являлся, а вот тебе явился и передал свою волю? И вот за все это тебя, честного, называют предателем? Ответь этому бегу, Шепчу, ответь так, чтобы он услышал».

— Предатель! — не переставал визжать Шумбег.

Шаманы угрожающе и согласно гудели.

Я громко произнес:

— Шумбег!

Тот замолк и уставился на меня.

— Ты слышал волю Неба, — продолжал я. — Великий Дух Балбан передал тебе свою волю. Подчинись или приготовься встретить его гнев. Ибо не пощадит его гнев ни тебя, ни род твой, ни окружение твое. Так сказал мне Великий Дух Балбан!

Твердым голосом, без остановки и без заминки произнес я все эти слова, и все это время в шатре стояла такая тишина, какая бывает в глубоких пещерах, куда не проникает солнечный свет.

А потом разразилось. Поднялся страшенный крик. Меня начали таскать туда-сюда, рвать одежду, рвать уши, щипать, колотить, ругать, и пуще всех усердствовал сам бег. На меня насело столько людей, что в шатре для всех не хватило места, и мы все выкатились наружу и принялись кататься по земле, кусаясь, царапаясь и волтузя друг друга что есть сил. Спрятав для безопасности лицо на чьем-то толстом брюхе, я вслепую тыкал куда-то кулаком и каждый раз попадал, с удовлетворением слыша взрывы ругательств и вопли:

— Ай! Он попал мне в глаз! Оу-у-у! Мое ухо! А-а! Нос, нос!

Наконец меня выволокли из-под груды дерущихся, возящихся тел и куда-то поволокли. До этого мне приходилось слышать, что у бега есть специальная повозка-тюрьма, черная, с узкими зарешеченными оконцами. Выяснилось, что она действительно существует, потому что туда меня и засунули. Снаружи упали тяжелые засовы.

Я оказался в неволе.

Я вспоминал о том шамане, когда мне попадался на глаза этот, который жил с нами в доме человека Джованни. С нами он не общался. Он спускался вниз только вечером, молча ел в сторонке и потом исчезал. Временами я чувствовал спиной его сверлящий взгляд. Где он пропадает днем, я долго не знал.

Движимый любопытством, я начал расспрашивать сбегутов. Они только снисходительно улыбались. Шаман их не интересовал. Они относились к нему как к ручью, журчащему в стороне, у дороги, или как к грому, гремящему в отдалении. Отношения между ними и шаманом были выяснены раз и навсегда. Равным образом он не интересовался ими. Правда, он пытался иногда повлиять на них, усовестить, напускался на них с неожиданными упреками. Но, как я уже сказал, к этим упрекам они относились равнодушно, выслушивали его, посмеиваясь, и ничего не говорили в ответ. Он бесился, ругался, грозил, а потом уходил. И они, казалось, тут же забывали о нем.

Когда я принялся расспрашивать их о том, что он здесь делает, они вначале тоже посмеивались. Видимо, так они пытались донести до меня, что этот предмет не стоит моего любопытства. Главное, говорили они, в том, что я сбежал. Да, это было главное — они считали меня сбегутом, хоть и не явным. Но я не был сбегут. Меня просто интересовало, что делает здесь шаман. Я просто любопытствовал. И чем дольше они не отвечали мне, тем больше разгоралось мое любопытство. Под конец оно разожглось до такой степени, что на нем можно было готовить пищу.

— Он что, сбегут? — допытывался я у Топчу.

— Да нет, — отвечал он.

— А что же он тогда здесь делает?

— Да вот, живет, как все.

— А почему здесь? Почему не в Магоге?

— Отстань ты от меня, друг Шепчу, — задушевно отвечал он.

— Но он ведь шаман? Шаман или нет?

— Ну шаман.

— Тогда почему он сбежал?

Но ни одного ответа я от Топчу так и не добился. Тогда я стал допрашивать Языгу. Тот стал бегать от меня. Так и пошло: стоит мне появиться утром на кухне, как все начинают из кухни расходиться. Бывало, даже на работу с собой не брали, лишь бы избавиться от меня.

Был среди сбегутов один, совсем молодой, робкий и незаметный, по имени Тишебай, человек из хосуна Шурши. Я знал только, что его, одного из очень немногих, тоже нарекли во время особой церемонии, как и меня, и сделал это шуршийский Гамбег. Казалось, последствия этого наречения Тишебай пережил гораздо тяжелее, чем я, потому что он почти все время молчал, даже когда его спрашивали, словно воспоминания о той церемонии постоянно стояли перед его глазами.

И вот этого молчаливого человека я тоже стал расспрашивать о шамане.

— Тишебай, — сказал я, — вот ты сбегут. А шаман — он тоже сбегут?

Тишебай перевел на меня свой ничего не выражающий взгляд, но ничего не ответил. Тогда я спросил еще раз:

— Вы — понятно, вы сбегуты. А вот, к примеру, шаман — он-то что здесь делает?

И тут произошло чудо. Тишебай заговорил. Мало того — он ответил на мой вопрос! Он произнес:

— Карту чертит.

И едва заметно улыбнулся.

Карту? Какую карту? Мне стало любопытно — какую карту.

— Какую карту? — спросил я.

— Карту земли Огон, — ответил Тишебай.

Карту земли Огон! А вот интересно, зачем это ему понадобилось — чертить карту земли Огон? Об этом я тоже спросил Тишебая.

Он удивленно посмотрел на меня, словно я не понимал каких-то совсем простых вещей.

— Он вернется в Магог с картой, — сказал он. — И, может, тогда духи заговорят с ним.

Так вот оно что! С шаманом не разговаривают духи. Я прежде слыхал о таком. Был у нас в округе шаман, от которого отвернулись духи. Совсем с ним перестали разговаривать. Он их и так, и сяк, и улещивал, и всякое другое — жертвы разные приносил. А они — ни слова. Не говорят к нему, ни в чем не наставляют, не приказывают пойти и передать людям предупреждение о надвигающейся беде. А ведь он потомственный шаман был, в каком-то поколении. Но разлюбили его высшие силы, и стал он как глухой. Что с ним стало потом — не знаю, но был он, без сомнения, несчастный человек.

Так значит, и с нашим шаманом перестали разговаривать вышние силы. И он добровольно отправился в изгнание, чтобы трудами на пользу родины восстановить расположение Великих Духов. Вот почему он держится особняком, не общается со сбегутами — он собирается вернуться в землю Магог! Мне стало жалко шамана. А вдруг духи не снизойдут к нему, даже когда он принесет карту? Ведь он бегу принесет карту, не Великим Духам. А угодно ли это им? Откуда вообще взялась такая мысль — картой завоевать расположение Неба? Возможно ли вообще вернуть себе расположение духов? Много разных мыслей посещало меня, когда я раздумывал над этим.

А шаман что-то совсем пропал. Его не было видно уже несколько суток, и к ужину он не являлся. Даже сбегуты и те забеспокоились. Правда, беспокойство их преимущественно выливалось в шутки.

— И где наш шаман? — начинал Топчу.

— Верно, пошел яблоки собирать, — с серьезным лицом подхватывал Языгу.

— Нет, он хочет исходить всю землю Огон, чтобы лучше начертить свою карту, — вторил Обойду.

— Точно. Он хочет нанести на нее все яблоневые сады, — говорил Топчу.

— И виноградники, — добавлял Языгу.

Даже смирный Тишебай и тот находил пару едких словечек в адрес отсутствовавшего. Только я сидел молча, потому что мне не хотелось говорить. Я думал об участи возвращающегося в родные неприветливые земли, возвращающегося с поклоном, с подношением. Горька такая участь, и тяжело думать об этом.

На следующее утро я отправился искать шамана. Не буду говорить, как я блуждал по широким улицам и по улицам узким, как заходил в большие парки, как расспрашивал людей. Многие смотрели на меня как на безумного. К тому же я не знал, как на их языке называть шамана, поэтому я описывал его: описывал невысокого сутулого человека в черных одеждах, с длинными волосами и седой спутанной бородой, с глазами как два черных угля, с пронзительным голосом и с посохом, усеянным колокольцами. И многие люди земли Огон, встреченные мною, сдерживали смех и советовали обратиться в полицию — они думали, что я ищу какого-то бродягу, ибо не знали, что в их земле живут шаманы из земли Хорон. Шаманы-магоги.

Но не стану я рассказывать, что мне пришлось испытать. Скажу лишь, что я нашел его. Он был в одном парке, довольно далеко от дома Джованни. Я сразу же услышал его пронзительный голос и пошел на него. Из-за деревьев мне открылась площадка, на которой наш шаман в одиночку проповедовал перед небольшой толпой. Я поначалу не узнал его — он исхудал до невозможности, словно держась одною силой проповеди. В стороне выгуливали собак, на газонах лежали загорающие, на скамейках сидели люди и читали книги. И над всем этим разносился резкий голос нашего шамана:

— …И что же я вижу? Что, город благоденствующий? Э нет! Город обреченный, погрязший в разврате, — вот что я вижу! И я говорю вам: скоро придет земле вашей конец. Это я вам говорю — человек знающий. Потому, что я знаю, я вам об этом говорю. Приходит, приближается день возмездия. Так говорят Великие Духи: лишитесь жизни за свои грехи и погибнете!

Его внимательно слушали, и я удивился, услышав, что говорит он на языке земли Огон, говорит чисто и бегло. Я заслушался. Это была прекрасная проповедь. Он так живописал скорые напасти, ожидающие землю Огон, что я зажмурился. Огненный град и смерть от меча рисовались мне. Сами грозные Великие Духи Каракирдык, Чучкобыл, Жуйжолу, Достал, Курукчычар, Муздак, Балбан, Чычкан, Шашмык шли на грешные земли во главе народа магогов.

И в то же время меня не оставляла мысль, что это говорит шаман, оставленный духами. Шаман, который уже и забыл, как давно они к нему говорили. Глаголит убедительно, так, что каждое слово до души пронимает, — а сам неуверен. Запугивает легкосердечных людей земли Огон — а сам оставлен.

Но тут произошло самое удивительное. Шаман закончил свою проповедь, и ему захлопали. Он не обратил на это внимания, а наклонился и принялся собирать деньги — да, ему кидали монеты и купюры! Словно гром небесный поразил меня — я стоял и смотрел. Шаман собирал монеты, некоторые откатились довольно далеко. Он шел туда, где они лежали, и подбирал их. Он подобрал их все, развернулся и, не слушая редких хлопков, удалился.

Тогда и я потихоньку ушел.

Совсем озадаченный, возвращался я домой. Что мне сказать землякам? Рассказать ли о том, что я видел? Поверят ли мне? Или, что важнее, отнесутся ли к этому серьезно? Ведь для них речи шамана да и он сам — всего лишь ручей, журчащий в стороне, дальние раскаты грома. Но что если этот гром предвещает грозу? Как-то они встретят потоки ливня? Разные мысли мучили меня, пока я шел домой.

И я не смог принять никакого решения. Кажется, я ходил кругами, словно в ослеплении, и никак не мог найти дома. Я выходил то на одну, то на другую улицу, и все были чужие. В этом большом городе я заплутал.

Лишь к вечеру я возвратился и сразу поднялся наверх. Комната шамана была в конце коридора. Я подошел к его двери. Она была приоткрыта, и из-за нее доносился его голос. Я удивился: голос не был похож на его обычный голос, стенающие нотки появились в нем, он умолял о чем-то. Он почти плакал:

— …здесь, в чужих землях, и обращался к тебе не единожды, — а ты слышал ли меня? Преклонил ли ухо свое? Слышишь ли меня теперь? О Великий Дух Курукчычар, услышь меня хоть единожды!..

Он говорил много, но на своем языке, и я не все понимал. Вдруг раздался сильный удар в пол, послышался резкий звон колокольцев. Я, долго не раздумывая, распахнул дверь и вошел.

Он стоял лицом к двери с посохом в руках, лицо его было перекошено от ярости, обращенной не ко мне. Сначала не ко мне. А потом, когда постепенно взгляд его прояснился и он увидел меня, глаза его зажглись уже настоящим гневом.

— Что? — заговорил он отрывисто. — Что ты здесь? Почему не там? Кому ты здесь? Когда там?

Он говорил на нашем языке, но вкладывал в слова смысл языка шаманов. Я был в растерянности. Я не знал, зачем пришел. Я проговорил:

— Когда ты пойдешь обратно в Магог?

Хуже вопроса придумать было нельзя. Зачем я спросил об этом? Испугался? Рассердился? Но он не дал мне разобраться. Он подошел почти вплотную и процедил:

— Я заметил тебя там. Ну иди, расскажи им.

Я видел его глаза очень близко. Ничего в них не было, кроме страшной тоски.

Язык не ворочался. Похоже, я испугался. Или рассердился? Я проговорил:

— Нет, не пойду.

И еще головой помотал.

И тогда он спросил, как в первую встречу, но теперь скорее с удивлением:

— Что ты такое? Что ты здесь делаешь?

Его вопрос не сразу дошел до меня. А когда дошел, я сказал себе: «Шепчу, этот человек опять хочет знать, кто ты, и он — шаман, несмотря ни на что. Мы тут одни. Никто тебя не услышит. Скажи же ему наконец, скажи так, чтобы он понял».

Я сказал:

— Однажды птица дундук свила себе гнездо на вершине дерева кеттык, чтобы вывести птенцов. Но налетел ветер, дерево кеттык зашаталось, и птица дундук взлетела и полетела в другое место, где стоял лес деревьев чучму. Она опустилась на вершину одного, свила себе гнездо и вывела птенцов.

Он рассмеялся. Да, в ответ он рассмеялся. На это было довольно страшно смотреть — рот его раскрылся и исторг серию отрывистых громких хрипов. Он еще и голову закинул. Потом он сказал:

— Птица дундук отбилась от стаи, ослепленная ураганным ветром. В ослеплении принялась она метаться туда-сюда, ничего не видя, потому что глаза ее были засыпаны песком. Мощное дерево кеттык стоит как стояло, гнезда других птиц украшают его могучие ветви. Только птица дундук улетела в лес ядовитых деревьев чучму, подлежащих искоренению. Там, вдали от дома и от стаи, встретит она свой скорый конец.

Только тогда я наконец понял, какое чувство владеет мной. Я был сердит. Да, я действительно рассердился. Я сказал ему, этому человеку, оставленному духами:

— Дерево кеттык стоит, но ветви его намазаны смолой. Бьют птицы крыльями, не могут взлететь. Прочно приросли их лапки к ветвям, невозможно оторвать. Но рано или поздно они оторвутся от дерева. Рано или поздно они улетят. Останутся лишь накаркивающие беду безобразные черные вороны, которым некуда лететь.

Он пронзил меня взглядом, но я никуда не делся — стоял там, где стоял. Кажется, он не ждал, что я отвечу ему. А может, ждал. Я ничего не мог прочесть по его лицу. Лишь побелевшие пальцы его сжимали посох.

— Я был там, — донесся до меня его хриплый шепот. — Я был у бега, когда ты говорил о Духе Балбане. Я узнал тебя. Он вправду говорил к тебе? Он, Великий Дух?

Я кивнул. Я уже знал его следующий вопрос. Но все-таки я подождал, когда он его мне задаст. Все-таки он был шаман, пусть и оставленный духами. И когда он спросил:

— Шепчу! Он вправду говорил о черном баране с белой ноздрей? — я уже знал, что говорить, и я ответил ему:

— Да, Великий Дух Балбан говорил о черном баране с белой ноздрей. Черного барана с белой ноздрей должны были вы заколоть. Заколот должен был быть черный баран с белой ноздрей, а не белый баран с черной. Так велел Великий Дух Балбан.

В ответ шаман завыл. Сначала тихо, потом громче и громче. Он выл, закрыв лицо руками. Это был жуткий утробный вой. Тут я понял, что неправильно рассудил: вовсе не ярость владела мной, а страх. Да, я был испуган с самого начала. Не надо было мне ходить к шаману. От них вообще надо держаться подальше. Я сделал один шаг назад, потом еще один, а потом оказалось, что я уже в своей комнате. Кажется, я сбежал. Я напряг слух. Вой затих. «Шепчу, — сказал я себе, — если ты пойдешь к нему еще раз, я не знаю, что с тобой сделаю». Но одновременно с этим мной владело какое-то удовлетворение. Я не покривил душой, сказав правду о черном баране с белой ноздрей. И хоть я был голоден и испуган, мысль об этом успокаивала. Я быстро уснул.

А тогда, чуть-чуть опережая зиму, возвращался я в родное селение. Полдня длился переход, а позади, если вглядеться, шел буран, набухал темной тучей, катился по степи. Я почти не останавливался — только поил коня и пил сам, наскоро перехватывал сушеного творога, взятого в дорогу, и снова садился в седло. Вокруг уже начинал тоненько посвистывать ветер, небо темнело на глазах, опускалось все ниже и ниже. Что есть мочи погонял я коня. Сзади шел буран, надвигалась лютая, долгая зима.

Прибыл, когда начало смеркаться. Ветер уже выл вовсю, носились в воздухе редкие колючие снежинки. Селение словно опустело, редкие дома стояли освещенными. В нашем доме окна не светились. Я отворил дверь, шагнул внутрь. Темно, холодно, пусто. Никого нет. Где мать? Ничего не понимая, я опустился на лавку. Зажег светильник. Пыль кругом, разбросанные вещи, холодный, давно не топленый очаг. В доме долгое время никто не жил. Страх охолодил мне нутро. Где мать? Почему дом стоит пустой? За окнами выл буран, заладила дикая снежная круговерть. Я разжег очаг, наскоро поел и стал ждать. И весь темный дом стал ждать вместе со мной.

К полночи раздался негромкий стук в дверь. Я открыл, и внутрь ввалился огромный человек в заснеженной дохе — Бурчи. Молча встал на пороге.

— Заходите внутрь, — пригласил я, чуя неладное. — Проходите к очагу, погрейтесь.

Бурчи подошел к огню, протянул к теплу руки.

— Давно приехал? — спросил через плечо.

— Недавно, как раз до бурана.

— Повезло. Такая метель, что руки не видать.

Дом Бурчи был недалеко от нашего, идти ему было недолго, но в такую погоду даже для недолгого пути должна была быть веская причина.

Бурчи повернулся, снял доху, сел. Чувствовалось, что он готовится что-то сказать.

— Беда пришла в твою семью, сынок, — произнес Бурчи, и сердце мое оборвалось. — Мать твою схоронили два месяца назад. Хворь неизвестная напала. Полселения с тех пор перемерло. Шалбан-ага помер. Говорят, в соседних хосунах так же: валятся люди, сгорают за пару дней.

Мне было трудно дышать. Говорить я не мог. Потом выдавил:

— Нишкни?

— Жива, — кивнул Бурчи. — Вырыла себе землянку на склоне холма, там теперь живет. К людям не приближается. Совсем дикая стала.

При этих словах мне ужасно захотелось к Нишкни. Она была теперь единственным родным мне человеком, родной душой. Я бы пошел к ней сразу же, не обращая внимания на буран, если бы не тяжелая рука Бурчи, опустившаяся на плечо.

— Буран такой, что ты собьешься с пути, не сделав и двух шагов, — сказал он. — Утром пойдешь. А пока давай матушку твою помянем.

Он вытащил бутыль ойрака, развернул сверток с мясом и хлебом. Мы выпили.

— Я сидел с ней, когда она умирала, — произнес он в тяжкой тишине. — В беспамятстве была, все звала тебя.

Говорить я не мог. Не мог ответить ему. Ком стоял в горле, и ойраком было не растворить его.

— Хорошо, быстро отмучилась, — сказал он. — В селении еще с десяток человек больны. Верно, духи прогневались за что-то на нас… Ох, когда же?

Мне бы надо ответить, а я не мог. Хотя бы успокоить его, сказать, что скоро, — но не мог я.

— Ну, я пойду, — поднялся он, не дождавшись ответа.

— Спасибо вам, дядя Бурчи, — с болью вытолкал я из себя слова.

— Заходи, если что понадобиться.

И я остался один. Дом сотрясался от ветра, и так же сотрясалась от рыданий моя душа. До утра просидел я, плача и слушая рыдания ветра.

К бегу со мной вызвались поехать Бурчи и еще с десяток мужчин. Как и говорил Бурчи, хворь выкосила половину селения, даже больше — многие лежали в смертельной горячке, и неизвестно было, смогут ли они выздороветь. Но самым немыслимым событием стала смерть нашего шамана Жар-обожгу, человека кроткого и мягкого, всегда готового помочь страждущим. Гибель этого безвредного существа, настоящего праведника, особенно ожесточила селян, заставила гадать об истинных причинах бедствия. «Это беговы шаманы накликали на нас беду», — единодушно решил созванный Бурчи круг. Целый день судили-рядили — а мимо медленно двигались похоронные процессии, женщины в черном молча бились на руках у мужчин. Уже в сумерках круг постановил, что высказать накопившиеся обиды и прояснить недоумение надлежит мне.

Так я оказался во главе небольшого отряда, отправившегося на следующее утро в урду Шумбега. Над степью стояло огромное, белесое, холодное солнце. Было морозно, над заледеневшим снегом торчали тонкие черные кустики. Ехали долго, потому что часто останавливались, согревались у наспех разведенного огня, пили горячий чай. Вскоре к нам присоединился другой отряд — из соседнего селения тоже ехали к бегу люди. У них дела были еще хуже — хворь почти не коснулась мужчин, зато скосила почти всех женщин, детей и стариков. Мрачные и неразговорчивые, вооруженные до зубов, ехали к бегу люди из соседнего селения.

Уже издалека были видны запертые ворота урды и скопившаяся возле них огромная молчаливая толпа, которая состояла из одних мужчин, разбившихся по отдельным отрядам из разных селений. Они чего-то ждали. Ожидание застыло в морозном воздухе.

У ворот стояли три шамана, среди них — тот высокий, мрачный, по имени Секи-стегай, который, оказывается, был главным шаманом бега. Рядом горел жертвенный огонь, блеяли белые бараны. Толпа угрюмо ждала.

Вперед выступил самый старый шаман, совсем древний, трясущийся старик. Неожиданно звучным голосом он произнес:

— Великое Небо, милосердное Небо, всемогущее Небо, молим тебя о здравии всех присутствующих. Ниспошли им сытости и довольства и убереги до славного дня, когда прозвучит Великая Труба, дабы обрушились они на грады обреченные, грады грешные…

Его перебил насмешливый голос из толпы:

— До того дня, почтенный, никого не останется.

И тут же со всех сторон раздались выкрики:

— А чего раньше не молились?

— Дети, младенцы мрут!

— Вам баранов для жертвы поставляют, а вы их сами жрете!

Старый шаман замолк и даже стал от выкриков отмахиваться. Другие двое затянули песнопения, не обращая внимания на толпу. Высокий подвел к огню барана, быстро и точно махнул ножом по горлу — кровь брызнула в жертвенный огонь. А толпа в это время быстро накалялась, выкрики уже слились в один протяжный гул, лица побагровели.

Только тогда Секи-стегай в первый раз обернулся к толпе.

— Тише, люди! — зычно приказал он. — Чего хотите? Зачем пришли?

Его вопросы потонули в половодье сердитых ответов:

— Чего хотим-то?.. Он еще спрашивает!.. Дети, младенцы мрут!.. Бега хотим!.. Пусть бег выйдет!.. Вам баранов для жертвы поставляют, а вы!.. Хотим бега-а!.. С бегом хотим говорить!.. Пускай отвечает за пагубу!..

Этого Секи-стегай, видимо, не ожидал и растерянно оглянулся. А крики нарастали:

— Духи отвернулись от вас!.. Хотим с бегом говорить!..

Шаман совладал с собой, шагнул вперед.

— Пусть один говорит! — закричал он, срывая голос. — Вечное Небо свидетель — пусть один человек скажет перед ним! Пусть скажет перед Великими Духами!

Толпа моментально затихла. Человек переглядывался с человеком — и опускал глаза. Все переглядывались. Все опускали глаза.

А я вспомнил мать. Вспомнил Нишкни. И мне, как давеча, захотелось спросить. Да, как давеча, мне захотелось, чтобы кто-нибудь держал перед нами ответ. Чтобы ответ был дан нам, уцелевшим. Чтобы ответ был дан.

И среди всеобщего молчания я закричал, и прозвучал мой голос непривычно громко, почти истошно:

— Почему был заклан белый баран с черной ноздрей? Почему не послушались Духа Балбана? Почему не был зарезан черный баран с белой ноздрей? Почему не послушались Духа? Отвечай, бег! — кричал я из последних сил и дыхания. — Шаманы, отвечайте!

Дряхлый шаман зашатался, двое других подхватили его под руки. Отсюда было видно, как побледнел Секи-стегай, зашарил по толпе глазами.

— Кто? — завопил он в растерянной ярости. — Кто это говорит?

И вдруг вся толпа дружно взорвалась воплями:

— Отвечай, проклятый!.. Почему белый баран?.. Кто ослушался Духа?.. Бег!.. Бега сюда!..

Толпа стала напирать на шаманов. Дряхлый бежал самый первый. Секи-стегай оставался до самого конца.

— Тихо! — надрывался он. — Тихо, люди земли Магог!

Ему отвечал хор истошных воплей:

— Черный баран!.. Белый баран!.. Дети, младенцы мрут!.. Бега!.. Сами жрете!.. Бей!..

С последним криком все переменилось. Секи-стегай исчез, как сквозь землю провалился, огонь потух, затоптанный сотнями ног, толпа наперла на ворота — и вдруг совсем рядом заполошно завопили:

— Берегись! Лучники! Лучники!

Сейчас я понимаю, что тогда закричали поздно. Еще раньше можно было понять, что бег к нам не выйдет. Что я своим одиноким криком рассердил всех в урде донельзя. Что нам было не спастись. Но тогда я этого еще не понял. Тогда никто этого не понял.

Неожиданно со всех сторон на нас посыпались стрелы. Стреляли беговы нукеры, прятавшиеся за повозками. Я развернул коня, но возникла давка, всадники хлестали коней и друг друга, стремясь выбраться, сверху сыпались стрелы, и лошади выносили своих хозяев из давки уже мертвыми. Из толпы в воинов бега тоже полетели стрелы, поражая нукеров, но отпор было слишком слабым.

А потом ворота урды распахнулись, и наружу вынеслась конница бега, стремительно обхватывая нас с боков. Там, где конница соприкоснулась с толпой, началась рубка. Немногие в толпе были вооружены и способны оказать сопротивление, так что рубили воины безоружных. Крик и стон поднялся над полем.

Не знаю, что я делал тогда. Не помню. В памяти остались только стоны, хрипы, лязг клинков. Мой конь сам вынес меня из рубки, и я поскакал прочь, видя краем глаза, как рядом скачут другие, кому удалось вырваться вместе со мной. На холме мельком оглянулся. Внизу конники бега добивали взятых в кольцо людей, пришедших искать у него справедливости.

— Скорей, скорей! — закричали над ухом. — Они могут пуститься за нами!

И я поскакал за ними, сам не зная куда.

Прошло несколько лет в земле Огон. Годы здесь были так же коротки, как и местные слова. Год не успевал начаться, как уже заканчивался, и люди земли Огон шумно и радостно отмечали его смерть. В земле Магог за это время прошел всего год. Думаю, немного событий произошло за этот срок. Кто-то обрел свое последнее имя. Кто-то впервые увидел этот свет. Кто-то ушел в землю Огон. Перед моими глазами вставали желтые степи и вдали — синеватые горы, с которых бессонные тэнгэры взирали на порученные их надзору земли. Мне часто снились сны о земле Магог. Снился муравьиный лёт — неожиданно огромный черный густой рой поднимается с земли и застилает солнце. Становится темно. Солнце скрывается. Я ищу лук, чтобы меткой стрелой рассеять нависшую надо мной угрозу, но лука под рукой нет. Нет и солнца, кромешная тьма. Я просыпался и уже не мог уснуть. В такие тяжкие ночные часы, захлестнутый мучительной волной бессонницы, я все чаще и чаще приходил к мысли о том, чтобы вернуться, — и лишь данное Нишкни обещание удерживало меня.

А за короткие годы в земле Огон успело произойти многое. Умер человек Джованни, и новый владелец дома попросил нас съехать. За это время много других сбегутов приехало из земли Магог, и всех Джованни поселил в своем доме. Смерть Джованни застала нас врасплох. Большинство постановило искать общую квартиру неподалеку. Меньшая часть, включая и меня, решила искать отдельное жилье.

Я поселился в маленькой квартирке возле порта, где начал работать еще зимой — разгружал большие пароходы, приходящие в землю Огон из дальних стран. Работа была тяжелой, но я был рад ей. Она отвлекала меня от мыслей, и, приходя домой, я падал на кровать и засыпал. Просто падал и засыпал, не думая. Это меня устраивало. Я не хотел думать. Как можно дольше не хотелось мне ни о чем думать, и главный вопрос — «когда?» — не возникал во мне уже пару месяцев.

Мысли появлялись по выходным. Оказалось, что в эти дни мне нечего делать. Со сбегутами видеться не хотелось, хотя изредка они приходили ко мне — не оставляли осторожных попыток уговорить меня к ним вернуться. Но по выходным меня не бывало дома. Я бродил по городу, а вечером отправлялся в ближнее кафе. Иногда ко мне присоединялся Языгу. Вместе мы углублялись в узкие улочки старого центра, где древние церкви перемежались сувенирными лавками и ресторанчиками, бродили до изнеможения, а потом отдыхали на скамейках маленьких, покрытых брусчаткой площадей, украшенных памятниками давно позабытых государственных деятелей. И все это время мы говорили — конечно же, о земле Магог, потому что в земле Огон всегда хочется говорить о земле Магог, а в земле Магог не можешь говорить ни о чем другом, кроме как о земле Огон. Мы говорили о вёснах нашей родины, внезапных и кратких, как приступ, обессиливающих, обескровливающих своим нежданным, несвоевременным приходом. Вёснах жестоких и своевольных, как правитель-самодур, которому взбрело в голову явиться с гор, когда не ждали, и закатить веселье, чтобы на вчера еще заснеженных ветвях распустились почки и птицы завели весенние трели. А потом, когда праздник весны в самом разгаре, когда деревья стоят в цвету и поля готовятся к посеву, каверзному властителю вдруг становится скучно, и он в мгновение ока сворачивает щедрые столы и яркие палатки — и цветущую землю заносит снегом, холодным зимним снегом. В мгновение ока тепло сменяется стужей: гибнет урожай, падает скот, хворают люди. Тяжкое и невыносимое время — весна в земле Магог.

Но странно — и по этому нелюбезному времени можно тосковать. Много раз Языгу рассказывал мне, как часто снится ему весна, как любил он всегда тамошнюю весну, которая пробуждает тебя от зимнего оцепенения, как охотник будит залегшего на зиму зверя, мгновенно нагревает тебя, как котел, заставляя кровь бушевать и кипеть. Бесноватые вёсны земли Магог, вас не хватало моему другу. Он разбалтывался, распахивал душу. Оказывалось, что он скучает по вещам невероятным, непонятным — например, по запаху пыли, тому особенному запаху, привкусу на языке, который всегда ощущаешь там. Пыль тонким слоем покрывает каждый предмет, висит в воздухе — желтая пыль, сдабривающая твою жизнь, как особенная приправа. От нее никуда не деться, люди выметают ее из жилищ, стремясь от нее избавиться, — а на чужбине, где пыль совсем другая, какая-то послушная и безвкусная, начинают тосковать по той, особенной пыли, пыли детства. Я слушал его и соглашался: да, и мне не хватает ее, да, мне так же недостает ее запаха.

Так мы поверяли друг другу свою тоску по дому.

Их было немного, тех, за кем я поскакал. Помню, всю дорогу они молчали, словно были недовольны тем, что я к ним примкнул. Себя они называли сбегутами, я услышал это слово на привале и сразу понял, кто они. На закате мы остановились у гряды невысоких заснеженных холмов, немного замешкавшись, и один сбегут, обернувшись, недовольно бросил мне:

— Тут потаенное место. Чтоб ни звука!

Я на это обозвал его про себя разными нехорошими словами: дурманом, и волчецом, и грыжником голым. А вслух сказал:

— Ладно уж.

Нас, спасшихся, было вместе со мной семеро. По обрывочным разговорам я понял, что до побоища их было больше. Гибель собратьев ожесточила их, всю дорогу они не могли сдержать сдавленных проклятий в адрес бега. Имен их я не разобрал, хотя знал, что они нарекают себя сами. Но выглядели они безымянными. Старший обернулся и сказал мне: «Это потаенное место», — как будто я этого сам не понимал. Да, это меня озлило: они относились ко мне с пренебрежением, ни разу не спросили ни моего имени, ни того, откуда я родом.

Место и впрямь оказалось потаенным: между холмами пряталась узкая, засыпанная снегом долина, незаметная постороннему глазу. Войти в нее можно было, только спустившись по длинной узкой крутой осыпи. Я хорошо знал хосун Сиди, где мы оказались, но слыхом не слыхивал об этой долине и не видел этой гряды холмов. Мы стали спускаться.

С большими трудами спускались мы в эту тайную долину. Много времени прошло, прежде чем мы оказались внизу. Все склоны вокруг нее были усеяны пещерами. Старший сбегут что-то крикнул, и из этих пещер показались люди, стали сходиться к нам. Вскоре мы были окружены людьми. На меня они не смотрели. Они смотрели на старшего сбегута, смотрели молча, с надеждой. Среди них были женщины, дети. С надеждой они смотрели на него, не издавая ни звука. Их было очень много, мы были окружены целой толпой.

Вдруг послышался шорох, посыпались камешки, и на пороге одной пещеры показался невысокий худой старик в облезлом малахае. И я сразу же узнал его — то был Шмешу-хэхэхэй, тот самый шут, который когда-то потешал людей на празднике наречения Шумбегова сына. Я не знал, что он еще жив, что пережил страшный мор. Разные слухи ходили об этом человеке, но все сходились на том, что он куда-то пропал, скорее всего умер, забившись в какую-нибудь нору. А он вот в какую нору забился. Старый шут был главным сбегутом. Я не удивился, обнаружив это. Шмешу-хэхэхэй никогда не скрывал своих взглядов, от его неуютных шуток ежились беги. Так, значит, вот куда он пропал.

Мельком взглянув на меня, он обратился к старшему:

— Языгу, почему нет остальных? Где остальные, Языгу?

И, поклонившись, виновато произнес Языгу:

— Те, кто не вернулся, мертвы, многоуважаемый хэхэхэй. Их нет на этом свете, нет больше.

Шмешу-хэхэхэй медленно поворотился лицом к западу, глаза его наполнились слезами. Женщины тихонько завыли.

— Что произошло? — шепотом, ни к кому особенно не обращаясь, спросил Шмешу-хэхэхэй.

— Бег, собака, побил пришедших к нему людей, — громко, на все стороны закричал Языгу. — Людей, пришедших к нему требовать ответа за смерть родных, побили стрелами, посекли саблями. Девятнадцать человек потеряли мы там!

Поднялись крики и стенания, женщины начали рвать на себе волосы, заревели дети.

Шмешу-хэхэхэй поднял трясущуюся руку и этой трясущейся рукой показал на меня.

— А это кто? Кого вы привели с собой в потаенную долину?

— Это человек, потребовавший от бега ответ, — твердо ответил Языгу, — потребовавший, когда все молчали.

Слезящиеся глаза старика оглядели меня снизу доверху.

— Есть ли у тебя имя? — спросил он меня.

— Я наречен Шепчу, — отвечал я.

— Тебя нарекли?

— Меня нарек годийский Шумбег.

Я думал, что мой ответ вызовет негодование — кто их знает, этих людей, может, они убивали всех тех, кто был наречен бегами, может, изгоняли таких. Но сказать неправду я тоже не мог. И терять мне было нечего. Поэтому я сказал, что меня нарек Шумбег. И никакого особого впечатления эти слова не вызвали.

— А как бы ты нарек себя, если бы у тебя не было имени? — последовал следующий вопрос.

Повисла неловкая пауза, потому что я не знал, что ответить. Я никогда не думал о том, какое имя выбрал бы себе, если бы представилась такая возможность. Все имена казались мне недостойными. Кроме того, как я уже говорил, втайне я был уверен, что Великие Духи приготовили для меня самое звучное, самое славное, самое красивое имя. Поэтому я не знал, что сказать в ответ на вопрос Шмешу-хэхэхэя. Я молчал.

— Он не знает, что сказать, — хихикнул тот. — Как же ты оказался здесь, о довольствующийся чужим именем?

Это слово, каким он меня назвал, — клычкыдыр — меня оскорбило. Так меня еще никто не звал. Я был человеком верующим. Верил в неизреченную милость Неба, в способность Великих Духов подбирать имена для людей. Ведь сами люди лишены такой способности. Все людские имена уродливы, лишены благодати, негожи.

Но я находился в потаенной долине. Вокруг меня были сбегуты, гонимые тремя бегами. И я сказал старику:

— Не всякая птица может хорошо петь. Не каждый цветок может похвастаться красивым нарядом. Но в разных странах один и тот же цветок называют по-разному. В разных языках по-разному может называться птица. И красивая птица в одной стране может носить уродливое имя. А в другой стране уродливая птица может носить прекрасное имя. Человек может называть себя по-разному на этой земле. Десятки имен могут быть у человека, каким он зовет себя сам и какими его зовут другие. Но все эти имена исчезают пред лицом последнего, данного Великими Духами.

Шмешу-хэхэхэй одобрительно хмыкнул.

— Что он сказал? — спросил у него Языгу.

— Разве ты не понял? — сказал ему Шмешу-хэхэхэй. — Он говорит, что земное имя ничего не значит. Он говорит, что может назвать себя семьюстами разными способами, ибо это неважно перед лицом последнего имени, которое на небесах. Он хорошо говорит, этот человек. Он складно говорит, этот человек. — И обратился ко мне: — Мы не требуем повторного наречения. Живи как живешь, и называйся как называешься, человек, ищущий ответа у земных бегов и забывший, что дать ответ можешь только ты сам.

Толпа расступилась. Меня допустили в общину сбегутов. Языгу показал мне незанятую теплую пещеру, где я мог жить, — таких пещер было очень много в долине, а сейчас, после гибели стольких людей, стало еще больше. В глубине ее я нашел обжитое место: очаг, ложе, посуду, даже кое-какую одежду. Мне сказали, что человека, занимавшего эту пещеру до меня, звали Молчу, и его тоже нарек Шумбег. Я сразу вспомнил этого Молчу — ведь его нарекали в один день со мной. Это был тот старик с упрямым, недовольным лицом, который так противился наречению. Мне сказали, что он получил свое последнее имя за несколько дней до моего появления, не успев отправиться в страну Огон. Жаль, мы не встретились, потому что тогда вдвоем бы подивились странным путям судьбы.

Я разжег огонь, приготовил чай. Есть не хотелось. Я сидел у огня, почти засыпая от усталости, но в совершенной уверенности, что ложиться еще не время. Красные отсветы плясали по стенам. Дым уносило в боковой лаз сильным сквозняком. В хорошей пещере жил Молчу, хорошо он ее обустроил.

Мои предчувствия вскоре оправдались. По прошествии какого-то времени в пещере бесшумно появился Шмешу-хэхэхэй, присел на камень, не сводя с меня глаз. Я молча налил ему чаю. Он принял чашку и, зажмурившись, отпил пару глотков.

— Великое Небо уберегло не только вас, — произнес он, ставя пустую чашку на камень. — Другим тоже удалось вырваться из сечи. Они разъехались по другим селеньям и рассказали людям обо всем. Люди хотят уходить. Завтра к полудню к нам придут люди из хосуна Терпи. Сколько их, не знаю. Все хотят уйти.

Я молчал. Мне нечего было сказать. Я только наклонил голову, чтобы выказать свое внимание.

— Ты тоже уйдешь? — спросил он меня, когда молчание совсем затянулось.

Он чего-то выжидал — может, моего утвердительного ответа? Но мне нечего было сказать.

— Ты тоже пойдешь с ними? — почти утвердительно сказал он, и мне этот тон не понравился. Это было почти приказание. Оно не пришлось мне по душе. Да, я хотел уйти, я дал обещание тэнгэру Нишкни, но я хотел идти один, а не с толпой раненых мужчин и плачущих женщин.

— Я пойду не с ними, — наконец проговорил я.

Он видимо обрадовался.

— Так, значит, ты один из нас? — быстро спросил он. — Ты обязуешься поклоняться заветам Сбегу?

Заветам Сбегу? Об этом я и не думал. И какие могут быть заветы у человека, испепеленного небесным пламенем? Он, верно, и заветов никаких не успел оставить, бедняга.

Но Шмешу-хэхэхэй предупредил мои полные сомнений вопросы. Наклонясь ко мне, он прошептал:

— Я открою тебе тайну, известную только нам, его последователям. Пророк Сбегу не погиб в пламени. Он сумел спастись.

Нечего и говорить, насколько я изумился этим словам. Человек из хосуна Шурши, усомнившийся в особой миссии магогов, обвиненный сразу тремя бегами, которые устроили за ним настоящую охоту, бараний пастух, сожженный небесным огнем за свое непокорство, — и он вдруг, наперекор всем свидетельствам, остался жив?

— Он спасся? — удивленно переспросил я. — Но где же он? Где он теперь?

Шмешу-хэхэхэй довольно рассмеялся и, придвинувшись ближе, произнес:

— Я скажу тебе, где он теперь. Он в земле Огон. Он сумел туда уйти и сейчас ожидает нас всех там, в благословенной земле Огон.

Благословенной земле! Это он так о земле грешников и сквернавцев?

Но Шмешу-хэхэхэй, видя мою реакцию, продолжил:

— Да, мой добрый Шепчу, поверь — земля эта благословенна, и вовсе не грешники живут там, а самые обыкновенные люди, которые тоже поклоняются Великому Небу. И туда надлежит уйти всякому честному человеку, ибо тем спасет свою душу.

— А как же Труба? — спросил я, слыша, как дрожит мой голос.

— Труба не прозвучит. Труба не прозвучит. Труба не прозвучит, — трижды, как заклятие, повторил Шмешу-хэхэхэй.

После его ухода я никак не мог уснуть, ворочался на ложе. «Труба не прозвучит», — звучали в ушах слова хэхэхэя. Значит, Сбегу в земле Огон? Увернулся от гнева вышних сил? Да правда ли все, что я слышал в детстве, слышал от стольких людей? И острая скорбь по погибшим, в особенности по Бурчи, захлестывала меня. Проворочавшись так несколько часов кряду, я силком, напряжением воли заставил себя наконец заснуть.

Никогда не забуду тот день, когда я покидал землю Магог. Накануне я переговорил с Языгу и убедил его идти со мной. Тот не был уверен до конца и считал, что идти нужно большой группой, запасшись достаточным количеством провизии, и обязательно ночью. В этом я был с ним согласен, но разной бывает ночь, и полночные часы отличаются от предутренних. Так я и сказал Языгу.

Оказывается, он знал, что некоторых людей тэнгэры считают верными, настолько верными, что оставляют вместо себя. То были особые шаманы, не находящиеся в услужении ни у одного из бегов, а взятые на тэнгэрово воспитание еще в детстве, когда выходили наружу их особые способности. Время их дежурства сбегуты обычно и использовали для побега.

Много интересного рассказал мне Языгу. Рассказал, что не только сбегуты уходят, но и обычные магоги покидают страну. Рассказал, что не всякий шаман пропустит, а только порченый. И что такого порченого нужно еще вычислить и одарить его, иначе не пропустит. Рассказал еще, что тэнгэры внимательно следят за своими верными людьми, проверяют их всякий час и жестоко карают за измену.

— Чем же обычно одаривают порченого шамана? — спросил я, с жадностью слушая рассказ Языгу.

— Они берут все, что можно, — начал объяснять он. — Глаз у них особый: они с ходу узнают, чего ты стоишь, и назначают цену. Но делают это осторожно — сначала изводят ненужными вопросами, а когда человек готов от этих вопросов со скалы броситься, прямо говорят, сколько и что с него требуется.

— А если это не порченый шаман, а верный?

Тут, по словам Языгу, дело было совсем безнадежное. Потому что порченый шаман тебя потреплет-потреплет, но пропустит. А верный шаман и трепать не будет — просто спросит с тебя заветное слово и, когда ты его вслед за ним произнести не сможешь, отдаст тэнгэрам. А те заберут тебя и схоронят так, что никто вовек не отыщет.

— Что же нам предложить порченым шаманам? — испугавшись, спросил я.

И Языгу ответил, что наперед никто этого знать не может. Один порченые берут золото, другие — строительные материалы, третьи — шкуры, четвертые — бурдюки с ойраком. Но все в конце концов берут то, что ты можешь им предложить, и в этом — наше спасение. Нужно взять то, что есть, а там разберемся.

— Будем надеяться, — прибавил Языгу, — что нам попадется порченый шаман, а не верный. Потому что с верным шаманом дело будет совсем безнадежное, все равно что чумной баран или еда, в которую попал песок.

К концу какого-то года мне стало так тоскливо в земле Огон, что я, сам того не осознавая, начал искать общества сбегутов. Сначала я заходил к ним на огонек, а потом стал приходить чаще — просто потому, что не мог дольше жить один в своей квартирке с видом на пустырь. Сны о земле Магог преследовали меня, Нишкни, мертвая, бледная, в погребальных пеленах, стала являться каждую ночь, смотреть укоризненно. Чужие короткие слова овладели мной, и бывало так, что я не мог изъясниться на родном языке и прибегал к выученному, неродному. Тоскливо и холодно мне было, и каждая утрата в мире была как моя собственная.

Сбегуты к тому времени разбрелись по всей земле Огон. Знакомых мне осталось мало — лишь Топчу и Языгу. Шаман куда-то делся, и никто не знал куда. Целыми вечерами я просиживал у них, в большой общей квартире недалеко от моего квартала, и случалось, не говорил ни слова — только слушал. Но и того было довольно.

Иногда я не заставал никого дома. Чувство сродни черной скорби завладевало мной в такие дни. Где они? Куда ушли? А может, все ушли, и я остался здесь один? Куда они могли уйти? Неужели вернулись туда, на родину? Вернулись в землю Магог? Но на следующий день все оказывались дома и как ни в чем не бывало встречали меня, и мне не хватало смелости спросить, где они были вчера.

Из обрывков разговоров, из намеков, из оборванных при моем появлении фраз я через несколько месяцев уяснил, что они ходят возносить молитвы. Но куда? В земле Магог не молятся. Страшные кары ждут тех, кто просит о чем-то небеса. В земле Магог ждут, безмолвно и терпеливо. На какие же службы ходят сбегуты в земле Огон? В чье святилище? Множество вопросов томило меня, пока в один день я не понял. Из тех же обрывков разговоров, из намеков, из оборванных при моем появлении фраз понял я это.

Они молились Сбегу. Да, этому человеку, испепеленному небесным жаром, кадили они. Они просили его вернуться. Они ждали его — не Последней Трубы. Он, верно, обещал им что-то — но что именно, они мне не говорили. Они просто верили, всем сердцем верили, что он вот-вот возвратится.

К тому времени я уже знал, что Сбегу, по их поверьям, находится где-то в земле Огон. Что он где-то сокрыт и должен появиться, когда придет его срок. Он должен восстановить какую-то справедливость, хотя что это значило для сбегутов, я не ведал. Чего же проще — надо просто его поискать. Ведь земля Огон небольшая: стоит только поискать какого-нибудь человека — и он объявится. Чем Сбегу хуже? Он же здесь, никуда не делся.

Но эта мысль, когда я высказал ее Топчу, его совсем не обрадовала. Напротив — он рассердился.

— Не лезь не в свое дело! — закричал он.

Я удивился. Я никогда его таким не видел. Осторожно попытался я ему растолковать, что любого человека можно найти. Человек — не птица, крыльев у него нет, на высоких деревьях он не селится. Человека всегда можно найти.

Но Топчу закричал мне:

— Не лезь не в свое дело!

И я рассудил, что они просто не хотят искать своего Сбегу. Им легче раз в неделю идти куда-то и там молить того о возвращении. А вот чтобы самим пойти да найти его — это нет. А ведь чего же проще? Человек — не птица, крыльев у него нет, на высоких деревьях он не селится. Человека всегда можно найти. Поискал — и нашел. Это ведь земля Огон, тут каждый имеет регистрацию.

Но не хотел Топчу искать своего пророка. И Языгу не хотел его искать. И другие, чьих имен я не знал, тоже не хотели.

Поэтому я решил найти Сбегу сам.

Дух был настойчив. Он в чем-то убеждал его. Речи его были длинны и непонятны, полны лукавого мерцающего света, исходившего от великих истин, — однако, несмотря на этот свет, истины оставались темны, потому что слишком мерцали. Казалось, что дух несет что-то свое, пытается объяснить ему все простыми словами, как ученику. Сначала он прислушивался, старался вникнуть, а потом бросил и принялся с интересом рассматривать духа.

Тот был высок, рогат, покрыт черной шкурой — он выглядел как обычный дух. Он появился с великим шумом, и бараны, которых пас Сбегу, в страхе, с блеяньем разбежались. От этого Сбегу рассердился. Кто будет собирать баранов? Не дух же — он, Сбегу, будет их собирать. А они разбежались во все стороны — поди собери. А этот сразу же заговорил, не обращая внимания на то, что наделал своим появлением. Сбегу страшно хотелось прервать его, попросить подождать немножко, пока он не соберет баранов. А то ведь скоро станет темно, и поди их собери. Но нет, тот как ни в чем не бывало говорил. Даже не говорил — рек. Духи всегда рекут, так громко, что хоть уши затыкай. О том, что это пугает баранов еще больше, чем простое появление с шумом, он, конечно, не думал. Ему надо было донести до Сбегу слово высших. О том, кто будет собирать баранов, дух не упомянул. Сбегу слушал его и медленно закипал.

Дух говорил про гром. Дух говорил про зарницы. Дух говорил про другие погодные явления, и через какое-то время Сбегу понял, что под некоторыми дух разумеет их, магогов. Градом и черным ливнем он их называл. Слова его шипели, как ядра.

И вдруг он замолк. Сбегу понял это, когда в воздухе прекратился шум от духовых речей. Стало необычно тихо. Сбегу разожмурил глаза и увидел, что дух стоит и смотрит на него. Оказывается, он ждал. Ждал, что скажет Сбегу. Он не предложил вместе собрать баранов, не предложил помочь. Он ожидал, что Сбегу с таким же шумом примется отстаивать свое. Или он ждал, что Сбегу подчинится воле Неба? Неважно. Главное — он не предложил найти баранов, а солнце уже садилось.

Тогда Сбегу сказал. Просто высказал свое мнение по поводу грома, зарниц и прочих погодных явлений, немножко усомнился в том, что все они являют собой какие-то особые знамения, потому что за свою жизнь повидал немало зарниц и слышал немало раскатов грома. Гром, как показывал опыт, был вообще не страшен, а вот зарница могла треснуть как следует, так, что дым столбом, и лишь мясо паленое оставалось от барана и от человека тоже. А так — обычное дело, каждый месяц гремит гром, сверкают зарницы, и вовсе это не значит, что будет какой-то особый гром, указующий на то, что магогам надлежит срочно куда-то выступить.

Он даже сам удивился, как быстро исчез дух после этих его слов. Будто сквозь землю провалился. Растаял в воздухе. Верно, обиделся. А чего такого он, Сбегу, сказал? Нет, полетел, верно, докладывать высшим: мол, какой страшный Сбегу еретик. Это ладно, а кто баранов собирать будет? И всю-то ночь собирал злой Сбегу разбредшихся по степи баранов.

А наутро перед ним стоял уже другой дух, как две капли воды похожий на первого. Этот говорил уже о солнце, о земле, об ожидании, о том, что ожидание — это участь магогов. Это ожидание было как солнце и земля — нескончаемым.

Сбегу был уже готов к его появлению. Баранов в этот день он оставил в кошаре, чтобы не мешали его общению с духами. И ответил духу тихо и вежливо — сказал, что лично ничего не ожидает, что солнце пусть себе ходит по небу, земля пускай себе стоит посреди Вселенной — при чем тут магоги? Они живут себе и живут, и прекрасно себе поживают.

Не успел он вымолвить последнее слово, как дух пропал. Сбегу уже начинала раздражать такая манера. Ни слова, ни полслова в ответ, а берет и растворяется в чистом воздухе, как дым.

И когда явился ему третий дух, Сбегу был уже основательно зол. Мало того, что повадились являться и говорить и баранов его пугать, так еще отвечать ему не желают. Вот и этот понес что-то про гром и зарницу, память и слух, и было нечто такое в его речах, словно он упрекал в чем-то Сбегу. И Сбегу насилу дослушал его, чтобы возразить: слышим, небось не глухие; помним, небось не слабоумные; видим, небось не слепые. Что с того?

От этого вопроса остолбенел дух. Лицо его сделалось длинным и скучным. Он с некоторой даже брезгливостью поглядел на Сбегу, и было что-то в его лице такое, отчего Сбегу похолодел. Потому что понял, что больше никогда не увидит своих баранов, и душа его беззвучно завопила в плаче. И не успел он это понять, как оказался пред лицом существа огромного и страшного, клубящегося черным дымом, — и был этим существом не кто иной, как Великий Дух Каракирдык.

Да, мы поняли, что покинули страну Магог. Как мы это поняли? Не знаю. Вокруг были те же горы, та же степь, тот же воздух, та же ночь. Только ночь была чернее, и воздух был злее, и казалось, что обступили нас неприступные и неподступные горы, и нет среди них прохода, лишь узенькая тропинка вьется-змеится. Ох как осторожно мы шли, ведя лошадей в поводу, ох как опасливо ступали! Только окликали друг друга, только упреждали:

— Осторожней, друг Языгу, тут круча!

— Смотри под ноги, брат Шепчу, тут обрыв!

А ночь была — не видно ни зги. Прошли мы так сколько-то, и вдруг выглянула луна. Это было так: мы идем, ведем лошадей в поводу, переговариваемся тихими голосами, часто останавливаемся, чтобы ненароком в пропасть не свалиться, — и тут выглядывает луна.

И оказывается, что стоим мы посреди ровной местности. И даже если сто лет будешь искать, то ни одной пропасти вокруг не найдешь. А если будешь ждать другую сотню лет, то, может, дождешься, что вылезет вблизи какая-нибудь одинокая горушка, но чтобы ей дорасти до самых до небес — тут придется ждать третью сотню лет, и то не дождешься.

Застыли мы с Языгу, пораженные этим зрелищем. А зрелище, если честно, не особенно поразительное. Степь кругом. Самая настоящая степь земли Магог. Мы даже засомневались. Но потом, переглянувшись и посоветовавшись, перестали сомневаться. Потому что ночь была все-таки не та, и луна была не та, и воздух был злее.

А главное — неподалеку, не очень далеко, но и не очень-то близко к нам приближаясь, стояла пара псоглавцев. Были они ростом с нас, вот только вместо человеческих голов были у них на плечах собачьи. Стояли эти псоглавцы, и смотрели на нас, и ничего не говорили.

Мы им не очень-то удивились. Луна заставила нас изумиться гораздо больше. Да мы никак прийти в себя не могли! Нет, это надо же: бредем на ощупь, еле ноги переставляем, в пропасть упасть боимся, как дураки, — а оказывается, что гор и в помине нет, бредем по совершенно ровной местности, и бояться нечего. Во смех-то! А между делом оказались рядом какие-то псоглавцы. Песья голова у них вместо людской. Такими уж их на свет мать родила. Ну, стоят и смотрят, что с них возьмешь. На двух магогов-буторов смотрят, горы перешедших. Тут всякий бы засмотрелся.

И пошли мы мимо них спокойно.

Не то чтобы мне псоглавцев каждый день доводилось видеть. Я их и не видел никогда, только слышал много. Да, много удивительных историй приходилось мне про них слыхивать. И мать мне про них рассказывала, и тот человек, с чьих слов она мне про них рассказывала, вполне доверия заслуживал. Не пустой был балабон — он их своими глазами видел. Но вот и я их увидел, и что же? Ничего особенного. Песья голова у них на плечах вместо людской, только и всего.

Вот продолжили мы свой путь и видим: псоглавцы за нами следуют. Идут себе и иногда воздух нюхают. И мы идем. Подумаешь — псоглавцы у нас позади. Мы и не такое видели. Главное, что луна светит, и дорогу видать, и не надо спотыкаться и ногой впереди щупать.

Так мы прошли немного и заметили, что местность вокруг изменилась. Начались холмы, и на склоне одного увидели мы небольшое селение. Очень оно нам издалека приглянулось — домики маленькие, стены белые, крыши соломой крыты.

Но не успели мы к нему приблизиться, как поднялся нам навстречу страшный лай. Казалось, само селение взялось нас истошно облаивать. Из каждого славного домика доносился свирепый лай, и гавканье, и заливистый тявк. А позади нас те двое тоже подняли лай, да еще как — с подвыванием, подняв острые морды кверху, к луне. Весьма неприятно было это слышать. Хотелось сказать: мы столько историй про вас слышали, столько легенд, вообще думали, что вас на свете не существует, — а вы не только существуете, вы еще нас облаиваете. Нет, не на такой прием мы надеялись, совсем не на такой.

Поэтому поскорее вскочили мы на коней и пустились прочь, от негостеприимного селения. Пес с ними, думали мы. А между тем одолевал нас голод такой, что мы готовы были кости грызть. Поэтому, когда впереди показалось другое селение, очень похожее на первое, мы спешились и вошли в него, прижав руки к груди в знак почтения.

Однако дома были пусты. Нигде не горело ни огонька, пусто было и мертво в том селении. Лишь громадные полчища блох набрасывались на нас, стоило нам зайти в какой-нибудь дом. И только когда из одного жилища послышалось тихое скуление, мы догадались, в чем дело.

— Сдается мне, друг Шепчу, — сказал мне Языгу, — что скосила их эпидемия чумки. Надо убираться отсюда, да побыстрее, а то подхватим мы эту гиблую хворь.

И мы убрались, прихватив в одном доме запасы сушеного мяса. К утру преодолели мы страну псоглавцев. Взошло солнце и застало нас на краю пустыни.

Вести доходили медленно. Они просачивались, как вода сквозь песок, доносились, как чей-то сдавленный крик, проступали, как тяжелый пот. Вести приходили из страны Магог. Наступило то, о чем предупреждал Великий Дух Балбан, — страшное бедствие обрушилось на страну. Мор напал на людей и на животных. Ослушание — в страхе повторяли вновь прибывшие. Это кара, кара за то, что мы ослушались. Большинство не знало причину бедствий. И только я, только я понимал, в чем причина, и вспоминал слова Великого Духа Балбана.

Их было много, новоприбывших. В какой-то момент их стало столько, что в порту установили контроль и новоприбывших прямо из трюмов кораблей начали переправлять в специальные места, огражденные и охраняемые. Тогда-то меня и заставили уйти из порта — уволили. Наверное, боялись, что я помогу тем, новоприбывшим. Повсюду стали говорить о «хоронской проблеме». Нас стало так много, что это начало беспокоить правителей земли Огон. Так или иначе, но тогда я перестал работать в порту.

Помню, по радио передавали выступление министра. «Мы рады отправить их всех обратно, — говорил он, — но не знаем куда. Мы не знали, что мир окажется настолько велик. Похоже, все эти люди — из России, какое-то местное племя, навлекшее на себя преследования властей. В настоящий момент мы ведем переговоры с правительством этой страны».

Я только невесело усмехнулся.

В гавани было много кораблей, но мы сразу нашли нужный — нашли по толпе, сгрудившейся у сходен. Это были все магоги — всех возрастов и званий, воины и старики, женщины и дети. У всех с собой были узлы, все старались протащить эти узлы на корабль и пролезть следом. Лезли молча, не вступая в разговоры с командой.

— Скажите, почтенный, — обратился Языгу к одному осанистому человеку, — нужно ли платить за проезд на этом судне?

Тот лишь кивнул.

— А кому платить? — допытывался Языгу.

— На корабле заплатишь, — соизволил ответить тот.

Мы вклинились в толпу и вскоре оказались на корабле. Он был небольшой, и удивительно мне было, куда сумело вместиться то множество народа, которое я видел перед сходнями. Большинство разместилось в трюме, на каких-то ящиках, в то время как остальные ухитрились занять небольшие комнатки наверху. На всех их не хватило, и нам с Языгу пришлось спускаться в трюм.

Здесь было уже полно народа. Стоял гвалт. Никогда в жизни я не видел на таком ограниченном пространстве столько людей, говорящих на моем языке. Еле-еле сумели мы найти себе пристанище в темном углу, где тоже стояли ящики. Кое-как устроились. В это время в трюм спустились два человека и, проталкиваясь сквозь толпу, долго собирали плату. Мы с Языгу тоже отдали припасенные гроши. Прошло еще какое-то время, и судно отвалило от берега.

Я много думаю. Много вспоминаю теперь. Возраст способствует. Возраст, как душный снежный пласт, обрушился на меня и придавил. Я молод, мне двадцать девять. Но я очень стар. Я даже не знаю, сколько огонских лет исполнилось мне. Однажды я бросил случайный взгляд на свои руки — и увидел, что они покрылись морщинами и старческими пятнами. Я взглянул на себя — и увидел, что стал стариком, седым и древним. А на следующий день незнакомый старик подошел ко мне на улице и сказал, что Топчу обрел последнее имя. Я пригляделся и узнал в этом старике Языгу. Да, это Языгу подошел ко мне на улице — а я даже его не признал. Мы оба одновременно постарели. Я был так поражен, что расплакался, — а он гладил меня по голове и приговаривал: «Ничего, ничего». Знал бы он, как он прав. Ничего — это слово я и сам без конца твержу себе в последнее время.

— Мы лишь недавно узнали, — произнес он, показывая на свою совершенно седую голову. — Кто-то наутро, кто-то ввечеру. А кто-то сразу отправился получать последнее имя. А знаешь, что у многих рука, на которой было поставлено начертание, отсохла? Ну ничего. Ничего.

Да уж, ничего. Большего не прибавишь. Не мы ли хотели избежать общей кары, мы, плоть от плоти земли Магог? Не мы ль думали укрыться в чужих землях? Но земля Магог просто так не отпускает. Теперь у нас лишнее доказательство того, что у магогов была особая миссия. Надо при случае рассказать об этом Сбегу. Он, правда, все равно пропустит мои слова мимо ушей. Он сейчас на отдыхе, прошлое мало его касается. Но пусть хоть узнает.

Тогда я ничего не стал говорить сбегутам о своей встрече с их божеством. Я причинил бы им расстройство, отнял бы надежду. В конце концов, щекотка — не боль. Пускай старик немного поерзает, похихикает. Будет по крайней мере знать, что о нем помнят, что на него возлагают надежды. Возможно, придет день, и он спасет кого-нибудь. Вот чуть-чуть отдохнет, наберется сил и начнет спасать. Раз в месяц я прихожу к нему, приношу конфеты. Мы долго сидим на его постели и разговариваем. Он не сумасшедший, он все прекрасно понимает, только не хочет вспоминать о тэнгэрах и о том, как попал сюда. Время от времени жалуется на щекотку, ворчит на поклонников, уговаривает меня все им рассказать. Я даю обещание, а в следующий приход все повторяется снова. Медицинская сестра сообщает, что он с удовольствием лакомится моими конфетами. Не коснулась его и внезапная старость. Он на особом положении. Он размещается в отдельной палате, в отдельном покое. Он помещен сюда на отдых. Пусть набирается сил, думаю я. Пусть отдыхает.

Не знаю, что произошло с той девочкой. Лети — так ее, оказывается, звали. Ее мать сама нашла меня, чтобы поблагодарить. Говорила, что, когда Лети вырастет, она отдаст ее в увертет, где учат разным наукам. А сама девчонка вообще не помнила того случая. От страха все позабыла. Не знаю, что произошло с ними потом. Много времени прошло. Возможно, бедствие не коснулось их, и они не состарились. Надеюсь, что так.

Смешно, но одно время я думал, что прожил жизнь только для того, чтобы спасти эту девчонку. А еще раньше я думал, что живу для того, чтобы доносить до магогов слова Великого Духа Балбана. А еще раньше — для того, чтобы встретить Нишкни. Жизнь так длинна, что в разные годы успеваешь увидеть ее смысл по-разному. Жизнь так коротка, что не успеваешь понять, зачем жил.

Прошло уже много времени с тех пор, как до меня дошли последние вести из земли Магог. Человек, который мне их сообщил, сорокалетний глубокий старик, едва прибыв в страну Огон, отправился из моего госпиталя на небеса получать свое последнее имя. Мне он успел сказать, что в земле Магог никого не осталось. Селенья стоят пустые. Табуны одичавших лошадей бродят по степям. Но тэнгэры Затворных гор все так же строго охраняют опустевшую землю. Только теперь сложнее проникнуть туда, чем выбраться оттуда. Земля Магог совсем сокрылась и стала недостижимой.

Все эти годы я думал, что поступил неправильно. Хотел вернуться, пытался все забыть. Теперь мне стыдно, что я хотел забыть обо всем. Так стыдно, что, когда позапрошлой ночью Нишкни явилась мне во сне, я пал перед ней на колени. Я думал, что она снова будет молчать, уже приготовился к этому. Чего я не ожидал, так это того, что она заговорит. Все эти годы она молчала, лишь смотрела укоризненно. Нестерпимо больно было выносить этот взгляд. И вдруг — первые слова. От изумления я чуть не проснулся. Но ее рука опустилась на плечо и удержала меня во сне.

— Шепчу, — раздался ее голос, — знай, что я сердилась на тебя не за то, что ты покинул страну. Тэнгэр открыл мне, что тебе суждено погибнуть от злой хвори. И хотя сама я была готова умереть, я была не готова потерять тебя. Поэтому тебе было сказано покинуть страну, поэтому тэнгэр явился тебе. Но после ты пошел и говорил перед бегом. Ты поднял людей. Зачем ты это сделал? Тебе не следовало делать этого, Шепчу.

— Нишкни, — ответил я горячо, — я должен был призвать бега к ответу. Потому что словом Духа Балбана пренебрегли и зарезали черного барана с белой ноздрей, тогда как должны были зарезать белого барана с черной ноздрей! Ты понимаешь?

— Шепчу, — сказала она, — скажи мне, ради всего святого на свете, при чем тут баран?

Я готов был уже раскрыть рот, чтобы поведать ей о том, при чем тут баран, о Великом Духе Балбане, о его откровении, но тут понял, что слова мои ничего не докажут. Я помедлил в сомнении — и тут слабый голос, совсем непохожий на голос Нишкни, донесся до меня:

— Караульщик!

Несмотря на то что голос сильно изменился, его невозможно было спутать ни с каким другим. Этот голос принадлежал Великому Духу Балбану. Только на этот раз был голос слаб и дребезжал, словно дух разом постарел вместе со всеми нами.

— Караульщик! — позвал голос еще раз.

— Я здесь, — откликнулся я в крайнем изумлении.

— Как долго я тебя искал, — произнес Великий Дух Балбан. — Я понял, что там меня никто не слышит. Ты — единственный человек, который слышит меня. Возвращайся же к бегу и передай — ты слышишь меня? Святилище мое — в сухом овраге недалеко от урочища Шукай. Пусть отправятся немедленно и принесут жер…

Голос пресекся.

— Великий Дух Балбан? — позвал я.

Он молчал, но у меня было такое ощущение, что это я перестал его слышать, а он надрывается во всю глотку, стараясь докричаться до меня.

— Слышала, слышала? — возбужденно закричал я появившейся Нишкни. — Я должен передать все бегу. Каждое слово Великого Духа Балбана важно для судеб страны. Я, правда, ничего не понял из того, что он сказал, но я должен передать каждое слово, ничего не меняя.

— Какому бегу, Шепчу? — спросила Нишкни. — Бегов не осталось. Людей не осталось. Земля Магог опустела. Ты же знаешь об этом.

И тут я вспомнил. Ведь верно. Верно наяву, верно и во сне. Как я мог забыть? Землю Магог постигло великое бедствие. Некому передать слова Великого Духа Балбана. Почему же я тогда жив?

— Почему я еще жив, Нишкни? — спросил я и услышал вздох в ответ.

— Нишкни! — позвал я.

— Что, Шепчу?

— Я уже не смогу вернуться?

— Нет, Шепчу.

— Нишкни!

— Да?

— Я люблю тебя!

И после долгого молчания она промолвила, вздохнув:

— Я тоже тебя люблю, Шепчу.