Автоколонна возвращалась в Светлогорск. Вышли затемно и остановку на обед решили сделать возле самого Дондугона. Кусок пути отмахали изрядный. Населённые места остались далеко позади. Вокруг лежала пустыня, только без жары, без барханов, — пустыня снежная и ледяная, в торосах и сугробах. Помертвела, остекленела на лютом морозе тайга.

И вместо оазиса — деревенька в две усадьбы. Избы потонули в снегу по окна, глядели слепо, но из труб шёл длинный прямой дым, и шофёр Амосов объявил, что будет налимья уха. Это всем очень понравилось. Затихли голоса моторов, и стали громче простуженные шофёрские голоса, которые как будто пахли соляркой и крепкой махрой.

Саша Крапивин потянулся вслед за другими к крыльцу избы, но его остановили:

— Крапивин! Это что такое?

Завхоз Проворов, приподнявшись на носки, тыкал рукавицей в кузов Сашиной машины. Лицо его лиловело от холода и гнева, нос был красный, пупырчатый, как клубника.

Саша вернулся к машине и удивился: под брезентовым верхом вездехода на ящиках стоял чёрный пёс и рычал. Пса этого Саша видел впервые в жизни. В кузов он его не сажал. Кто же это сделал и когда? Не в дороге же. Значит, ещё в Ангодинске его подкинули. Действительно, безобразие.

— Собака на продтоварах! Антисанитария! — ругался Проворов.

Саша оправдываться не привык. Он протянул к псу руку в чёрной шофёрской краге. Блеснули шильца зубов. Перчатка зажала нижнюю челюсть противника, левой рукой Крапивин взял пса под брюхо и бережно переправил наземь. Отпустил. Секунду они смотрели друг на друга. Пёс лязгнул челюстями и прыгнул к кузову. Когти зря царапнули по заднему борту. Но пёс разбежался и повторил прыжок.

«Эге!..» — подумал Саша, поправил шапку и прыгнул в кузов сам.

— Пассажир тут. То ли спит, то ли замёрз.

Он вытащил из кузова мальчишку.

— Дышит! — Проворов вздохнул с облегчением и принялся ругаться: — Р-романтик! Всыпать бы!.. Ах ты, снегом оттирать придётся.

Это уже бывало — мальчишки убегали из дому, чтобы уехать в Светлогорск. Но Крапивин задумчиво тёр нос и бормотал:

— Не-е… Тут не то! Тут не просто…

Мыслями своими он, однако, ни с кем делиться не хотел. Разглядев на свету мальчишку, он узнал его. И подумал, что пока лучше помалкивать.

У Гриньки были свои причины для путешествия. Возникли они внезапно и за несколько часов перевернули всю Гринькину жизнь.

Началось это в солнечный морозный день, в субботу. По дороге из школы Гринька встретил знакомого старичка почтальона.

— А ну-ка поди сюда! — подозвал он Гриньку.

— Письмо? — спросил Гринька.

— Не одно, — сказал почтальон, — сплясать придётся.

Гринька сплясал, схватил два конверта. На одном из них сразу узнал быстрый отцовский почерк — письмо было не ему, а бабке — и занялся вторым.

Уже сам конверт был удивительный. Таких клякс Гринька давно не видал даже в собственных тетрадках. Кляксы были фигурные, отливали чернильным золотом, и «ТУ» летел сквозь них, как меж зенитных разрывов. Строчки адреса то шли в обход клякс, то ныряли между ними, буквы то съёживались до микроскопических размеров, то разрастались так, что взглядом не охватить. И всё же Гринька понял, что это письмо не кому-нибудь другому, а ему, Гриньке. И адрес был его, и имя, и фамилия. Только почерка такого он сроду не видал. А обратного адреса не было вовсе: места не осталось.

Гринька тут же, на улице, откусил уголок конверта, просунул в него палец, разорвал и вытащил помятый листок.

Гринька рассердился. Он думал, что это какое-то важное письмо, а оно от девчонки. Огляделся даже: не подсмотрел ли кто из ребят? Но поблизости никого не было, и Гринька стал читать дальше.

Бабка у Гриньки была не простая. Обыкновенные бабушки — это матери наших матерей или отцов. А это была мать Гринькиного деда. То есть не просто бабушка, а прабабушка. И Гринька был её правнук.

На здоровье она не жаловалась и к врачам за свои восемьдесят семь лет ни разу не ходила, хотя жизнь прожила нелёгкую. После гражданской войны от всей её большой семьи осталось двое сыновей. Одного вскоре убили кулаки, второй погиб в последнюю войну где-то под Москвой. Там же остались и старшие внуки. Гринькин отец был её младший внук.

Гринька проснулся внезапно — посреди ночи. Проснулся оттого, что кто-то негромко, но настойчиво стучал в дверь. Он не один услыхал этот стук: под кроватью завозился Карат. Бабка шаркала шлёпанцами — шла открывать. Гринька выпрыгнул из постели, чуть приоткрыл дверь своей комнаты.

— Кто там? — спросила бабка.

— Открой. От Серафима, — ответили ей.

Проскрипел засов. Морозный воздух ударил Гриньку по голым ногам. Бабка пощёлкала на кухне выключателем.

— Свету нет что-то, — сказала она. — Погоди, лампу зажгу.

— Обойдёмся, — ответил вошедший. — Нам свет ни к чему.

— Ну, так потолкуем, — помедлив, согласилась бабка. — Скамейка возле тебя. Так, выходит, живой Серафим?

— Живой. Кланяется.

— Что же столько лет голосу не подавал?

— Оттуда не слыхать, — сказал гость. — Сама знаешь: ему в мир дорога заказана…

Гриньке казалось, что он слышит тяжкое дыхание старухи. Оба молчали. Потом снова заговорил гость:

— По делу я к тебе…

— Поняла уж, — сказала бабка. — Говори.

— Ты слыхала, что Андрюха затеял?

— Нет.

— Грех врать. Письмо тебе было?

— Ну, дальше.

— Велел Серафим, чтобы ты не отдавала Андрюхе то, что прячешь. Чтобы мне отдала, велел.

— Зачем ему?

— Хочет дожить на покое.

— Тайга велика.

— А золото? — сказал гость.

— Не знаю я про золото, — сказала бабка. — Байки это. А карту — карту спалила давно.

— С тебя станет… — Гость задохнулся. — Да нет, не верю: своё ведь, кровное… А ежели другие найдут? Хоть и Андрюха: он же государству сдаст!

— Хоть бы и так, — ответила бабка. — А Серафиму золото на что, коли помирать собрался?

— Есть разница, как помирать… Послушайся меня, отдай! Всем будет хорошо: и Серафиму, и внуков-правнуков твоих не обижу, заживут… Я дорожку знаю, и людей подходящих, и цены. Не надо всего, в компанию только возьми! Ведь на каком богатстве сидишь!

— Для себя, выходит, стараешься? — сказала бабка с насмешкой. — То-то, слушаю, соловьем поёт! А кто ты такой? С какого боку родня?

— По Серафиму, — с издёвкой сказал голос. — Мы с ним такие дела делали, что лучше тебе не знать. Ну так как же: отдашь?

— Нечего отдавать.

— Ой, смотри, старуха! Будет худо!

— Не пужай.

— Что тебя пугать. Сама подохнешь днями. А вот внучек-то, Андрюшенька, поди, хочет пожить, верно?

— Думаешь, нет на тебя управы?

Гость промолчал.

— Ты лучше, старая, вспомни-ка про Кланьку! Это мы ведь…

— Твоё, стало быть, дело?

В кухне грохнула скамейка… Гринька распахнул дверь.

— Карат, возьми! — крикнул он.

Карат рванулся в дверь, шоркнув шерстью по голой Гринькиной ноге. Послышался беспорядочный тяжёлый топот, удары, звон стекла, провизжала дверь. Всё стихло. Гринька зря пощёлкал выключателем, потом ощупью пробрался на кухню, нашарил спички; Помедлил, боясь увидеть такое, после чего только с ума сойти. Спичка вспыхнула. Увидел: скамейка и стол опрокинуты, занавеска сорвана, зеркало разбито — в старинной раме чернели ветхие доски.

Бабка сидела, выпрямившись, в кресле, её открытые глаза были страшно неподвижны. Гринька бросился к ней — жива ли? Спичка ожгла пальцы. Бабка сказала:

— Запри дверь.

Во дворе слышался свирепый торжествующий лай Карата. Гринька запер дверь, дрожащей рукой снял стекло с лампы, зажёг фитиль, сощурился — не столько от света, сколько потому, что боялся глядеть на бабку. Он её не узнавал. Вот когда бабка стала настоящей старухой! И заговорила она голосом невнятным, шамкающим:

— Поедешь в Светлогорск, к отцу своему, расскажешь… Всё слышал?

— Всё, — сознался Гринька.

— Тащи сюда сундук.

Гринька, пыхтя, вытолкал из бабкиной спаленки старинный, окованный жестью сундук. Много раз он прежде заглядывал туда: сундук не запирался. Лежало в нём разное старушечье тряпьё, ветхое, побитое молью. И что там вдруг понадобилось бабке посреди ночи, Гринька не понимал.

Крышка двойная, — сказала бабка. — Бери топор, ломай.

Гринька принёс топор, ощупал пальцем лезвие, надрубил полоски жести. И заскрипели ржавые гвозди, выдираемые из своих столетних гнёзд.

В тайничке были пачка перевязанных шнурком фотографий да пожелтевший, почти обуглившийся от времени листок плотной бумаги. Бабка протянула руку за фотографиями. А листок Гринька положил на стол.

Это был план какой-то местности. В самом низу был кружочек, возле которого написано: «Загуляй», выше, между двумя волнистыми линиями, выведено: «Малое. От Чёрных Камней». Эти Чёрные Камни были обозначены точками. От них начинался извилистый пунктир. Он шёл вверх к надписи: «Большое. От Пёсьей Головы к Шапке». Очевидно, Шапкой назывался островок посреди Большого болота. Он был нарисован довольно подробно. Был на нём холм, а может быть, гора, рассечённая трещиной. А может быть, пропастью? По плану трудно было судить об этом. Но только там, где трещина кончалась, стоял чёткий чёрный крестик. Что мог этот крестик обозначать, кроме зарытых сокровищ?

Ещё какие-то пунктиры бежали по листку в разных направлениях, ещё были какие-то надписи, но Гринька как уставился на крестик, так и глядел, не сводя глаз, пока бабка не сказала:

— Убери её. Спрячь.

Гринька сунул карту в ящик кухонного стола и увидел то, чего не видел раньше: по бабкиному лицу текли слёзы. Она не умела их вытирать.

— Теперь слушай, — сказала бабка.

В следующие несколько минут Гринька узнал историю своей семьи лучше, чем за всю прежнюю жизнь. Не зря он, верно, хвастался перед ребятами своими дедами-партизанами, когда-то знаменитыми на весь этот край. Оказывается, были у него и прадеды, о которых он никогда не слыхал.

Роду их положил начало знаменитый разбойник, беглый каторжник Матвей Коробка. Тридцать лет он скрывался в тайге, жил у тунгусов. Они-то и показали ему свои тайные тропы, дали надёжные убежища и прятали до тех пор, пока о беглом не позабыли, посчитав, что он пропал в тайге. И никто не опознал Коробку, когда он с женой-тунгуской и сыном объявился на Туроке и поставил избу в деревеньке Загуляй.

А ушёл он от тунгусов потому, что их род начал вымирать от какой-то болезни. И, кроме Матвеевой жены, никого из того рода в живых не осталось. Был Матвей осторожен и секретов своих никому не открывал. Так что никто в округе не знал о тропах через болота. Но не знали только до поры. До той поры, пока в тайге не нашли золото. Глухая деревенька Загуляй стала местом знаменитым и людным: от неё начиналась дорога на новые прииски. Тогда-то Коробкины и разбогатели. Первым учуял поживу старый каторжник. Он велел сыновьям открыть в Загуляе кабак. Сказал, что это дело будет повыгоднее разбоя. Так и вышло. Скоро наставили они кабаков уже по всей Туроке. И до того безымянные пороги стали называться Бражным и Похмельным.

Однако похоже, что не бросали Коробкины и старого дедовского занятия — разбоя. Дорога на прииски шла в обход Большого болота. В этом самом месте и пропадали добычливые старатели. И не только поодиночке — по двое, по трое. Пропадали без всяких следов. Вскоре, однако, пошли слухи, что убийства — дело Коробкиных, что, зная все тропы, выходят они из болота на дорогу и там подстерегают жертву, в болоте же и хоронят её, забрав добычу, а уходят по тайным своим тропам, не оставляя следов. Неизвестно отчего, но между братьями, внуками старого Коробки, случилась ссора. Возможно, один из них проболтался. Семья раскололась. Старый Матвей поддержал ту сторону, которая была сильнее, и помог разорить ослушных внуков. Их семьям пришлось переехать в Крестовку: в Загуляе жизни им не было. С тех пор пошли Коробкины богатые и Коробкины бедные. Так и в революцию разделились: одни пошли с белыми, другие — с красными. Одни — партизанские командиры, другие — колчаковские офицеры. Всю Туроку они подняли на дыбы. Вражда была лютой, Серафим Коробкин, каратель, приказал живьём взять и замучить своего родного брата Игната, весь отряд которого был истреблён в бою. Игнат, сидя на скале, больше суток отстреливался, не давал к себе подойти. В конце концов всё-таки взяли его — мёртвого.

Так они истребляли друг друга. Чуть не под корень вывела гражданская война весь их род. И когда каратель и убийца Серафим, окружённый со всех сторон, прокрался к бабке, прокляла она его, но от смерти спасла. К этому времени она одна владела семейным секретом. В семье было жёсткое правило: не посвящать женщин в дела. Но старшие Коробкины повымерли, ссора между младшими не позволила открыть им тайну. И Гринькин прадед перед смертью отдал карту бабке. А бабка уж научила Серафима, как пробраться на Шапку — остров посреди болота, и взяла с него перед иконой страшную клятву: не злодействовать больше, не проливать ничьей крови, жить на Шапке монахом, пока люди о нём не забудут, как забыли они когда-то о каторжном Матвее.

Больше она ничего не слыхала о Серафиме — до этой самой ночи. И узнала только теперь, что Серафим клятву свою не сдержал.

Бабка рассказала об этом скупо и коротко, и не посмел Гринька спросить её о спрятанных сокровищах, не мог поглядеть в её страшные глаза.

А под конец она проговорила:

— На тебя, малец, вся надежда. Поедешь сначала в Крестовку, к Егору. Потом к отцу. И бумажку отдашь — я её тебе в шапку зашью. Всё расскажешь, что слыхал. Про Кланьку особо, про Кланьку!

— А ты сама как? — заикнулся было Гринька.

— Не думай! Не твоё дело. Птицей стань, невидимкой оборотись, но чтоб ни одна живая душа не знала. Пускай найдут его, найдут!

Гринька не мог смотреть в безумные глаза. Сам он просто пошёл бы и заявил в милицию. Но в этом доме бабкино слово было законом. Рассуждать не приходилось. Гринька знал, как не любит бабка, чтобы чужие люди вмешивались в семейные дела. И было невмоготу оставаться в одном доме с ней, так непохожей на себя прежнюю. Даже ночной гость не казался таким страшным.

— Всё сделаю, не бойся, — заверил он.

— И бумагу увези, — сказала она, имея в виду карту.

Это были её последние слова, сказанные на прощанье.

Ещё не открыв глаза, Гринька понял, что влип. Значит, заснул-таки… Разиня! Мог незаметно доехать до самого Светлогорска. А теперь что будет?

Он лежал, стараясь дышать ровно и не двигаться, хотя у него вся кожа болела, будто исколотая горячими иголками. В избе было жарко, гудели голоса.

— А ну, товарищи, за стол! — услыхал Гринька. — Уха, по-моему, дошла.

— В самый раз, Геннадий Яковлевич! — отозвался Проворов.

«Нарымский здесь!» — сообразил Гринька. На миг приоткрыл глаза и сразу накололся на взгляд толстячка, сидевшего посреди чумазых, промасленных, заросших шофёров и рабочих. Гринька зажмурился. «Выгонит! Выгонит из колонны!» — засвербило в мозгу.

— И найдёныша тащите! — сказал Нарымский.

— Так он же спит, Геннадий Яковлевич.

— Ещё выспится! — проворчал Нарымский.

Кто-то потрогал Гриньку за плечо, и он, не притворяясь больше, поднялся. Нарымский глядел на него узенькими глазами.

— Так-так, — сказал Нарымский. — Стало быть, путешественник? Миклухо-Маклай?

Гринька усмехнулся.

— Ну, садись, давай знакомиться. Геннадий Яковлевич Нарымский.

— Гринька.

— Григорий, стало быть. А фамилия есть?

Гринька не ответил — он загляделся на стол, где на тарелках лежали горы солёных грибов, желтела мороженая стерлядь «с душком» — лакомство для местных жителей и наказание для новичков: есть её с непривычки почти невозможно, обижать хозяев отказом нельзя, вот и выкручивайся как знаешь. Было тут и мороженое сало, и катыши мороженой сметаны… Нарымский перехватил Гринькин взгляд.

— Действительно, что ж это я? Накорми, напои, а потом задавай наводящие вопросы.

Гости с шумом сдвигали скамейки, рассаживались вокруг длинного стола. Незнакомый шофёр устроился рядом с Гринькой, шепнул по-приятельски:

— Не бойся, с Нарымским договориться можно.

Это был Саша Крапивин.

— А я не боюсь, — ответил Гринька тоже шёпотом. — Не бросите же на дороге.

Саша весело хмыкнул.

— А нахал ты, братец! Ладно, ешь.

Гриньку не надо было уговаривать. Да и все остальные трудились до поту. Особенно когда хозяйка поставила на стол огромный чугун, полный пламенной ухи из свежих налимов. Раздавался только стук деревянных и лязг металлических ложек.

Когда обед кончился, Геннадий Яковлевич разложил на столе большую, напечатанную на синьке карту и ткнул толстым коричневым пальцем в сплетение синих линий.

— Первый участок ледовой дороги кончается здесь. — Крепким жёлтым ногтем он провёл на бумаге короткую чёрточку поперёк синей жилки Олима. — Мы решили миновать излучину и воспользоваться старой дорогой, которую местные жители называют Волоком. Вот он, Волок. Дорога езженая, санная, но… видите, какая крутизна. Что можно — сделано. Бульдозер впереди прошёл. Однако предвижу трудности…

Гринька не стал слушать — на кухне он нашарил в груде сваленной одежды шапку и вышел на крыльцо. Карат был здесь. Радостный, он кинулся навстречу и лизнул Гриньку в нос. Гринька погладил Карата по спине:

— Ладно, лопай…

Карат послушно вернулся к горе рыбных костей. В это время на крыльцо вышел Саша Крапивин.

— Что, романтика заела? — спросил он.

— Ага, романтика, — неохотно ответил Гринька.

— Вот я им и толкую. Пускай поездит, похлебает наших щей, авось больше не захочет. У меня место в кабине есть…

— А ваша машина которая? — спросил Гринька.

— Да ты же ехал в ней, чудак!

— Вон та, что ли?

— Та самая… А из Светлогорска, говорю я им, отправили бы тебя самолётом за счёт родителей. Или со встречной колонной. Правильно?

— Правильно, — согласился Гринька. — А они что?

— Хотят тебя оставить в Дондугоне. Встречные машины придут — увезут в Ангодинск. Ну ладно, пошли в дом, чего мёрзнуть.

Саша пропустил Гриньку вперёд. Из комнаты слышался голос Нарымского:

— Прошу учесть: синоптики обещают значительное понижение температуры…

Реки вроде Днепра и Дона знамениты на весь свет. Но если даже слить их вместе, этого будет мало, чтобы получился никому неизвестный Олим, младший брат Туроки. Уж на что близко от него жил Гринька, а знал одно лишь название. И подумать не мог, что Олим — такая богатырская река.

Ледовая дорога шла между торосами. Берега то расходились на километры, то сближались так тесно, что издали казалось — не проехать. Временами они были обрывисты, скалисты, и по голым камням, как змеи, вились, переплетались корни сосен.

Вдоль ближнего берега изо льда торчали шесты, будто саженцы, — сосновые, берёзовые, осиновые. Жители Дондугона рыбачили и зимой. Пробьют пешнёй прорубь, опустят снасть, отметят место шестом, потом придут и проверят. В Ангодинске тоже так делают.

На обочине, пережидая колонну, стоял смуглый мужичок в беличьей шапке, в шинели, обрезанной по колено, в ичигах. На плече держал остромордую рыбину — хвост до земли. Шофёры открывали дверцы, что-то кричали, но рыбак только смеялся, показывая белые зубы.

— Осетра словил, — с завистью сказал Саша.

Крапивин не удивился, застав Гриньку в своей кабине, где тот уже сидел вместе с Каратом и терпеливо дожидался отправления. Он только покачал головой и сказал:

— Сильная штука — романтика…

И всё. И теперь они ехали по Олиму, всё дальше от Дондугона и всё ближе к Волоку. Гринька думал: поди, скучно ему одному в кабине, вот и рад попутчику. И отметил про себя его деликатность — не спрашивает, куда и зачем. Это хорошо — о чём говорить, он толком не представлял. Лучше помалкивать. Но о рыбалке можно было поговорить, хотя бы из вежливости. Гринька сказал:

— Здоровая рыба.

Саша оживился:

— Это что! Тут как-то выловили осетра — говорят, чуть не ровесник Ивану Грозному. Сто пятьдесят кило. Бревно!

— А что с ним сделали?

— Съели ровесника, что же ещё, — вздохнул Саша. — Жаль, не даст Нарымский остановки… А тут, под порогом, знаешь как ловится?

Гринька нагнулся вперёд, ощутив лбом холодное стекло. Ничего не видно — никакого порога. Белые берега, белая река вся в торосах, и далеко впереди стелется белый дым. Наверное, рыбаки жгут костёр. Где же он, этот порог? Уж не смеётся ли над ним водитель?

Гринька ударился лбом в стекло кабины. Колонна внезапно остановилась, изогнувшись, как поезд, — все машины были сейчас на виду. В голове колонны стоял «газик» Нарымского. Из «газика» выскочил длинный дядька, пробежал вперёд, обернулся, что-то прокричал. Все шофёры — и Саша тоже — вылезли на подножки, вслушиваясь. В кабину ворвался морозный воздух и слабо донеслось:

— … а-ай!

— Слыхал? — спросил Саша. — Пассажирам велено вылезать! И тебе, стало быть.

— Мне нельзя, — сказал Гринька.

— Опасно. Понимаешь?

— Всё равно нельзя.

Саша почесал бровь.

— Ну, будет мне из-за тебя… Дверцу открой. В случае чего — прыгай.

— Ладно.

Тем временем дверцы машин открывались, буровики, гидрологи, рабочие сходили на лёд и шли в обход колонны к далёкому рыбачьему костру.

— Вразнобой идти! — скомандовал кто-то.

Но и так шли не в ногу.

— А Нарымский что же не вылез? — спросил один из гидрологов.

— Ему всё равно головы не снести, в случае чего, — ответили ему.

Это было самое опасное место на Олиме. Здесь уровень реки упал, и ледовая корка повисла над водой, как мост. Перед порогами такое случается часто.

«Газик» Нарымского тронулся с места и покатился по льду, быстро уменьшаясь. За ним пошёл, мотая открытыми дверцами, «МАЗ», а следом зашевелилась и вся колонна.

— Может, вылезешь? — в последний раз предложил Крапивин, но Гринька мотнул головой.

… Когда колонна проскочила опасный участок и выстроилась в прежнем порядке, на этот раз с «газиком» Нарымского в хвосте, Саша спросил:

— Слыхал, как лёд трещит?

Гринька вспомнил, что сквозь шум мотора действительно слышалось что-то похожее на слабое потрескивание. И этот треск Гринька теперь запомнит на всю жизнь…

— Гляди — порог!

То, что издали казалось дымом рыбачьего костра, на самом деле было паром — он струился из длинной полыньи, похожей на остроносую щуку. В полынье бешено и беззвучно неслась чёрная вода, из которой торчали чёрные камни. Это и был первый порог Олима. Теперь дорога подошла к берегу. Колёса жёстко затряслись по земле, и за окошками вырос неприютный редкий лесок, закрывший собою свет, а за деревьями возникли вершины сопок.

— Волок, — объявил Саша.

Машины шли, окутанные дымом из выхлопных труб, и передняя едва теперь виднелась у самой вершины, где дым сливался с синеватыми клочьями облаков. Вскоре она исчезла в облаке.

— Едва ли пройдёт, — сказал Саша Крапивин.

И верно, «МАЗ», возглавлявший колонну, обратным ходом вылез из облака, остановился, дёрнулся чуть вперёд и пополз вниз. Саша сбавил газ, рёв мотора плавно переходил в мягкий рокот, и теперь кусты за окном уже не мелькали, а медленно плыли назад. А вскоре и вовсе пришлось затормозить, и это было плохо, потому что одно дело — брать такой подъём с ходу, а другое — с места.

После минутного замешательства ведущая машина снова пошла вверх. Саша и Гринька сидели, подавшись вперёд, будто подталкивая товарища, которому приходилось худо. Сашины руки крепко ухватились за баранку. «МАЗ» снова пятился со склона. Видно было, как он тяжело западает на бок на неровностях, как дрожит его могучий корпус… Но вот он снова зацепился за землю и пошёл вверх. И опять вниз. Вверх — вниз, вверх — вниз, утюжа склон.

Саша хлопнул себя по шапке:

— Что же это он? Забыл, что ли, про песок?

Он выскочил из кабины и побежал. Гринька и Карат тоже не вытерпели и вывалились наружу. В открытой кабине всё равно бы не усидеть от мороза.

Даже страшно, сколько снегу навалило в тайге. Дорога проходила узким коридором, пробитым в снеговой толще, а кое-где снег нависал козырьком, едва не смыкаясь над головой.

Гринька и Карат бежали к «МАЗу», но в это время Саша уже вылезал из кузова, держа в руке ведро с песком. Водитель с сизым от мороза лицом стоял на подножке и ругался:

— Учёный нашёлся… без году неделя… За своей посматривай!

— Гринька! — закричал Саша, не обращая внимания на ругань. — Тащи наше ведро!

Ерундовая, конечно, затея — засыпать песком гору, у которой под облаками верху не видать. Гринька, однако, принёс ведро, влез в кузов и стал нагребать ледяной сыпучий песок. Саша то и дело кидал ему пустое ведро и протягивал руку за полным. Шофёр уныло топтался перед радиатором. Теперь Саше приходилось делать дальние концы, а Гринька, коченея, подолгу ждал его с полным ведром. Наконец он не выдержал и крикнул водителю «МАЗа»:

— Держите!

— Чего?

— Уроню! — проговорил Гринька.

Шофёр подхватил ведро.

— Чего надумал?

— Погреюсь малость.

— Дуй!

Гринька спрыгнул в снег, подцепил ведро и помчался вслед за Сашей. Но песок — тяжёлая штука. Гринька пробежал несколько шагов, пошёл шагом, потом остановился, взял ведро в левую руку и потащился дальше. Навстречу спускался Саша, Он потянулся за Гринькиным ведром.

— Давай я дотащу!

Но Гринька глянул в его распаренное лицо, на чубчик, прилипший ко лбу, и мотнул головой.

— Сам…

— Валяй, валяй, — усмехнулся Саша.

Гринька уже еле брёл, хватая воздух раскрытым ртом. Его прошиб пот, но теплее почему-то не становилось, а гора между тем поднималась круче, и дороге не было видно конца. Но вот самосвал, веером расшвыривая песок, обогнал его. Гринька отскочил на обочину и опрокинул ведёрко в левую колею. Тяжело вздохнул. Сверху опять наползал на него дрожащий задний борт. Не схватило! Но нет — самосвал остановился, напрягся и снова пополз вперёд.

Гринька бежал на этот раз впереди машины. Сквозь ветровое стекло он видел измученное лицо водителя. Гринька понимал его: разве удержишься на этой скользкой крутизне? Он сам поскользнулся, упал и прокатился несколько метров на животе. Вскочил перед самыми колёсами, побежал дальше и снова упал, на этот раз нарочно — иначе не остановиться. Поднял его Саша, поставил на ноги и отряхнул от снега.

— Полное не таскай, насыпай половину.

Внизу уже толпились подоспевшие люди. Теперь работали вместе. Один в кузове нагребал вёдра, другие подхватывали и передавали по цепочке. На Гриньку никто не обратил внимания — и он пристроился в очередь со своим ведром. Ему уже не было холодно, и даже совсем жарко, когда увидел рядом Нарымского с эмалированным зелёным ведром.

— Ага! Ты всё-таки тут?

Только блеснул глазами и не стал ругаться. И у Гриньки сразу повеселело на душе.

Над вершинами по небу разливалась малиновая заря. Она перекрасила в свой цвет и снег, и лица людей, и куржак[1] на деревьях.

Вся колонна перекатилась через перевал, и люди разбежались по своим машинам. Моторы один за другим подавали голоса, и вот уже над дорогой, над тайгой, будто звуковое облако, навис их ровный слитный гул.

Машина вползала в туман. Сперва прозрачный, он становился всё гуще, непроницаемей. Машина шла сквозь облако.

Крапивин едва успел затормозить, — перед самым носом из тумана показался неподвижный кузов переднего «МАЗа».

— Эй, что там?

— Сюда! С лопатами!..

Вездеход сидел по уши в сугробе. Его откапывали в ярком свете фар. Колёса бешено крутились, выкидывая фонтаны снега, машина ровно покачивалась и не трогалась с места. На этот раз откапывали так долго, что с конца колонны успел прийти Нарымский, а вслед за ним и ещё несколько человек.

— А ну-ка взяли!

Люди облепили машину со всех сторон, принялись толкать, Гринька тоже толкал, пристроившись к заднему борту.

— Навались! — командовал Нарымский.

Машину выкатили на дорогу, шофёр включил фары — и она пошла, пошла…

Не успели разойтись, развернуло в сугроб другую машину. Всё началось сначала.

Гринька тоже бегал, суетился, помогал, пристраиваясь то к одному, то к другому. Влажный полушубок смёрзся и громыхал, как железный. Немели от стужи колени. Поскорее бы, поскорее в кабину! К тому же снова хотелось есть, будто и не было никакого обеда.

Три машины, одну за другой, пришлось перетаскивать почти на руках через глубокую канаву, пока не набили новую колею. Но и это помогло ненадолго. Пришлось в дело пустить тросы.

Гриньку загнали в кабину, и он сидел там, прижавшись к Карату, пока возились с тросом, прилаживая петлю на крюк. Машина раскачивалась вперёд — назад, вперёд — назад, ещё, ещё вперёд, ещё вперёд, ещё чуть-чуть назад, ещё вперёд… А Гринька стучал зубами. Задняя машина, угрожающе накренившись, выворачивалась из снега. Ещё, ещё вперёд, ещё чуть-чуть вперёд… Саша сидел, вцепившись в руль, с таким видом, будто петля троса накинута не на крюк, а на его собственные плечи. Ещё вперёд… вперёд… вперёд… И тут Саша, наверное, чего-то не рассчитал, или это вышло от усталости. Задняя машина уже выбралась на дорогу, когда Гринька увидел ослепительно белую снежную стену перед фарами, потом фары погасли: снег рухнул грудой на ветровое стекло.

Теперь в кабине стало довольно тепло. Сюда не доносилось ни звука снаружи. Было слышно даже дыхание дремавшего пса. Гринька знал, что их выручат, и не боялся. Он подумал только: а если бы они были одни на этой дороге, в такой мороз, в безлюдье?

Машина задёргалась. Трос, которым Саша вытягивал соседа, теперь вытаскивал Сашу. Саша включил мотор: помогал.

На очередной остановке Гринька вылез из кабины. Ему уже было всё равно, где мёрзнуть. Ровная крупная дрожь сотрясала его тело. Тумана не было. Над головой — просторное чёрное небо, и на нём звёзды без мерцания, без лучей — сверкающие булавочные головки. Никогда раньше Гринька не видел такого неба. Он стоял и глядел, не в силах оторваться, не мешая морозу пробираться до костей: всё равно. Кто-то, пробегая, толкнул его и сипло спросил:

— Ну как? Ноги не отморозил?

Потом Гринька узнал, что в эту ночь было минус пятьдесят семь.

Остановки, спуски, подъёмы. Не успевали оттирать отмороженные руки и щёки. Наконец, после долгого спуска, деревья раздвинулись, и впереди открылось белое поле в неровных острых буграх — Турока, покрытая льдом. На льду колонна растянулась и теперь, словно птичья стая, летела вдоль берега. Месяц, похожий на осколок зеркала, сверкал в верхушках сосен. Он скрылся, когда колонна вошла в ущелье. Огромные скалы высились над рекой, будто стены и башни великаньего города. Сосняк на их вершинах казался лёгким пушком.

Это была Бадарма. Не село, не деревня — ущелье. Избушка, в которой прежде жили буровики, непонятно как поместилась на выступе под скалами. Колонна здесь остановилась. Шофёры слили из радиаторов воду, взяли с собой вёдра, мешки и, оставив машины на льду, полезли по каменной осыпи вверх, к избе.

На двери не было запора, входи кто хочешь. Внутри стоял промозглый, нежилой дух. Кто-то чиркнул спичкой, зажёг принесённую с собой свечу. Из темноты выступили самодельный стол и вдоль стен нары в два этажа. Стены, потолок и нары были сплошь в бахроме куржака, а в углах он сиял старинным кованым серебром. Пламя свечи отражалось и плясало в тысячах ледяных зеркалец.

Не снимая полушубков и телогреек, все принялись таскать дрова из поленницы в сенях. А кто-то уже сидел на корточках и колол лучину. Печку заменяла железная бочка из-под солярки, лежавшая на приваренных железных ножках. В днище была прорезана дверка, верхний бок сплющен — плита. Помятая закуржавленная труба упиралась в потолок. Вскоре лучина затрещала в печке и ощетинилась огнём. Светлый дым заходил над пламенем, раздумывая, куда податься, потом потёк в помещение. Дым становился всё гуще. Свечка и та была не видна, только пламя. Ледяные зеркальца погасли. Одному из шофёров пришлось полезть на крышу и прочистить трубу шестом. И всё стало как надо. Печь загудела, пожирая дрова. Дым вышел в дверь, опять засверкал куржак, труба оттаяла, повлажнела. Железные бока печки засветились тусклым красным светом. Гриньку с Каратом пропустили вперёд — они сидели перед огнём, глядели, как поленья окутываются огнём и распадаются на угли, подёргиваясь белым пеплом.

На плите растаяло ведро снегу, закипела вода. Унылый шофёр со второго «МАЗа» оказался мужиком домовитым: развязал свой мешок, достал пакет пшёнки, опрокинул его в ведро. Другие выкладывали на стол припасы — банки с тушёнкой, картошку, сгущёнку и хлеб. Куржак облезал со стен, обнажая помокревшие брёвна и забитые мхом пазы. Люди молча разделались с ужином и разбрелись по нарам.

Гринька влез на верхнюю полку. Он рассудил, что к утру в избе выстынет, а под потолком будет всё ж потеплее. Но расчёт его оказался плохим. С оттаявшего потолка пошёл настоящий дождь. Гринька проснулся от холодных капель на щеке, шее, за ухом.

Не спалось ещё двоим: Нарымскому и Крапивину.

Они сидели на чурбаках у печи и беседовали. Геннадий Яковлевич до того переутомился, что не мог спать. А Саша не спал из сочувствия к нему. Гринька затаился, прислушиваясь к разговору.

— Напрасно вы взяли пассажира, — сказал Нарымский.

Саша поскрёб в затылке:

— Неспроста он поехал, хоть режьте. Видать, нужда погнала.

— Какая ещё нужда?

— Да ведь он разве скажет? Я их, Коробкиных, знаю, они все одинаковые. Наверно, бабка его допекла. Жуткая, между прочим, старуха: три слова в год. Затосковал он с ней, видать, и решил к отцу податься. Или другая какая причина… Но уж если поехал — значит, вправду так надо. Коробкины — они такие…

— Коробкины? — задумчиво повторил Нарымский. — Постойте, это не родня бригадиру, который в Загуляе?

— Сын бригадира.

— Семейка, — проворчал Нарымский. — Тот мне всю партию взбаламутил этой старой дурацкой дорогой. Тычутся в болото, нарушают технику безопасности, а толку никакого… Вот что, Саша. Я человек не злой. Будь дорога нормальная — пускай бы парнишка ехал. Но сами знаете, сколько на мне душ висит. За лишних отвечать не хочу, тем более за ребёнка. Поступим так: поскольку вы всё равно тут задержитесь, я оставлю его с вами под вашу личную ответственность. Не трогайтесь с места, пока не придут встречные машины. С ними отправите его обратно. Всё.

— Но…

— А теперь давайте спать.

Нарымский захлопнул дверцу печи и встал, а Гринька ещё долго не шевелился затаив дыхание. Капли с потолка текли за ворот, а Гринька терпел и всё думал, как сделать, чтобы не отправили домой. Рассказать всё Саше? Или Нарымскому?

Так он и заснул в конце концов, и всю ночь ему снился страшный незнакомый человек. То он подкрадывался с ножом, ощерив зубы, то вырастал из болотных кочек, с мшистой бородой до земли, и гнался за Гринькой, ловил его костистыми лапами, накидывал на голову душную медвежью доху, тащил в трясину. Гринька тонул, а с неба шёл дождь, и холодные капли долбили его неудобно запрокинутое лицо.

Когда Гринька проснулся, колонна уже ушла. Оставались только три порожние машины, чтобы отвезти остатки хозяйства живших тут прежде буровиков. Саша оставался тоже. Он старался не смотреть на Гриньку, а Гринька делал вид, будто не слыхал ночного разговора.

Близился полдень, когда в Бадарминском ущелье послышался ровный далёкий шум. Шофёры, грузившие вещи, переглянулись.

— Наши идут… Встречные!

Удивительно далеко в таёжной тишине разносится такой необыкновенный для здешних мест звук — рёв моторов автомобильной колонны. Прошло не меньше часа, пока он приблизился и наполнил Бадарму своим эхом. Колонна машин, идущая из Светлогорска в Ангодинск, остановилась под выступом, где стояло зимовье.

И тогда Саша Крапивин пошёл за Гринькой, чтобы выполнить поручение Нарымского. Но Гриньки не было в зимовье. На столе лежал листок бумаги, и на нём огрызком карандаша нацарапано: «Я ушёл, не ищите, всё равно не найдёте». И действительно, обыскав всю округу, шофёры не нашли никаких следов Гриньки и Карата.

Смеркалось. Одинокая машина шла громадным полем, покрытым ребристыми ледяными буграми. Иные торосы достигали высоты двухэтажного дома. Турока замерзала поздно и трудно, всё время ломая лёд, громоздя льдины одна на другую. И сейчас она была в торосах вся — до Ледовитого океана.

Саша включил фары и в первый раз за дорогу покосился на беглеца. Может, так и быть, помириться? Переживает, поди? Но беглец бессовестно и сладко спал, поклёвывая носом. И собака дремала, свернувшись калачиком у него в ногах. Саша недовольно хмыкнул и снова уставился вперёд, туда, где по голубеющему в сумерках снегу лился жидкий жёлтый свет фар. Свалился же ему этот сорванец на голову неизвестно за какие грехи, отвечай теперь за него!

Узнав, что к Бадарме идут встречные машины, оказывается, он залез на чердак и там пережидал беду. Встречная колонна не могла долго стоять в Бадарме. Гринька просидел в своём укрытии до тех пор, пока не ушли машины. И тогда, совершенно закоченевший, явился в зимовье отогреваться. Саша накинулся было на него, но осекся: парень едва стоял на ногах. Пришлось отложить воспитательные меры до лучших времён.

Так и вышло, что они остались на Туроке одни, без товарищей, которые могли бы помочь, когда машина попала в западню.

Через двое с половиной суток, миновав бесчисленное множество торосов, островков и больших островов, наледей, трещин и промоин, колонна вышла на берег, на настоящую обкатанную дорогу. Подъём, спуск, подъём — и вот впереди в ранних сумерках замерцали огни.

— Пожар там, что ли? — Гринька показал Саше Крапивину на дымное зарево.

Они въехали в ворота с вывеской «АТУ-1», что обозначало «Автоучасток № 1». Никаких строений не было. Стояли сотни машин, под их радиаторами пылали костры. Гринька спрыгнул в снег, пропитанный соляркой. Несколько человек из колонны подошли к нему, кто-то хлопнул молча по плечу, кто-то нахлобучил ему на лоб шапку. Завхоз Проворов, наклонившись, обдал его запахом табака.

— А ну-ка покажите мне молодца, — послышался голос Нарымского. — Ну-ка, поближе сюда, дай-ка хоть рассмотрю хорошенько. — И, помолчав, спросил: — И что же ты намерен дальше делать? У тебя тут хоть знакомые есть? Или прямо к отцу, на ЛЭП?

— Родня тут, — сказал Гринька.

— Адрес-то хоть знаешь?

Гринька сказал адрес.

— Это недалеко, — сказал Нарымский. — Однако одного не отпущу. Может, Крапивин, доведёте его?

— Ладно.

— Поглядывайте за этим… индейцем. Как бы ещё чего не выкинул. Хоть и выручил он тебя, Саша, и прошагал по морозу ночью, но… за парнем глаз нужен да глаз.

… Светлогорск сиял огнями палаточных окошек. Палатки стояли улицами и наполовину затонули в снегу, обвисли, обросли куржаком. Их круглые трубы дымили. Справа от дороги, в больших ямах пылали чурки и целые брёвна. Строители отогревали землю, чтобы рыть котлованы под фундаменты домов.

В другое время Гринька не упустил бы случая поглазеть. Сейчас, он замечал эти диковины мельком и ни о чём не спрашивал. Во рту у него пересохло, гулко стучало в висках. Он стал бояться, что уснёт на ходу, — такая вдруг нашла на него слабость. Было жарко. Гринька едва успевал смахивать испарину с лица. Саша подошёл к какому-то дому, отворил дверь — Гриньке ударил в глаза электрический свет, запахло извёсткой, заговорили какие-то люди. Гринька не слышал и не понимал о чём. Он съёжился, стараясь не стучать зубами. Опёрся о косяк, но из щели так свирепо, ураганно дуло, что он отшатнулся и стал сползать на пол.

Саша подхватил его на руки. Гринька раскрыл глаза, воспалённые, невидящие, и громко выговорил:

— … Коробкину Егору Матвеевичу… Дяде моему передайте…

Говорил он эти слова уже без памяти.

Гринька очнулся в незнакомой комнате, где было тепло, чисто, пахло деревом, свежестью и ещё чем-то вкусным. Он поднял голову и увидел возле окна два столика и кипы учебников на них. Где же хозяева, почему такая тишина? Он крикнул, чтобы кого-нибудь позвать, но не услышал собственного голоса.

Отворилась дверь, и вошла незнакомая девочка. Увидев, что Гринька смотрит на неё, она удивлённо вытаращила глаза:

— Проснулся?

— Проснулся, — сказал Гринька и на этот раз услышал свой голос. — А ты кто?

— Я — Люська, — сказала она и засмеялась.

Гринька видел Люську только на фотографиях.

Там она была крохотная, как кукла, а сейчас гляди какая здоровенная — разве чуть поменьше самого Гриньки, рыжая, растрёпанная, хохолок надо лбом, как у Суворова.

— А ты разговаривал во сне, — сообщила Люська, во все глаза разглядывая Гриньку. — Нам не велели слушать. К двери подойти не давали!

— Где Карат? — вдруг спохватился Гринька.

Люська отворила дверь и заорала:

— Карат! Серёга! Сюда!

Ворвался одуревший от радости Карат, кинул лапы на постель, высунул горячий язык и стал тянуться к Гриньке, чтобы поцеловаться с ним. Гринька отталкивал его слабой рукой, Карат отскакивал, свирепо рычал, припадая к полу, и снова кидался. Гринька быстро устал.

— На место! — приказал незнакомый голос.

Карат замер, не сводя с Гриньки глаз. И тут Гринька увидел мальчишку, белёсого, лобастого, как бычок. Это был Серёга, и глядел он пристально и важно, точно был старше Гриньки не на полгода, а года на три. «Ишь ты, командует! — обиделся Гринька за собаку. — И Карат, дурак, слушается…»

— А тебе здесь нечего делать, — строго сказал Серёга Люське.

Но та махнула рукой на него и закричала:

— Мама, гляди, он проснулся!

— Слышу, слышу, — донёсся из соседней комнаты спокойный мягкий голос.

На ходу сбрасывая с плеч пуховую шаль, в дверь вошла невысокая женщина. Она была рыжая, как Люська, и глаза, как у неё, — огромные, серые и немножко озорные.

— Ну, здравствуй! — сказала она Гриньке, подошла и положила ему на лоб маленькую тёплую ладонь. От неё пахло морозом и лекарством.

Гринька замер, боясь дышать, в глазах стало щекотно от непривычной ласки. Женщина отняла ладонь:

— Сейчас мы принесём тебе бульону.

Когда она снова вошла с чашкой, Гринька спал.

И только потом он узнал, что провалялся без сознания больше двух недель. Трудно было в это поверить, но февраль давно кончился. Подолгу щедро светило солнце, воробьи за окном чирикали совсем по-весеннему, и Люська тайком приносила в комнату колючие сосульки. Они заменяли ей мороженое. Гринька завидовал ей, но попросить не решался.

Разговор с Егором Матвеевичем получился короткий: тот почти всё узнал, прислушиваясь к Гринькиному бреду.

— А бабушка как? — спросил Гринька.

— Здорова, — ответил Егор Матвеевич. — Кланяется тебе.

Это была неправда: бабку разбил паралич. Она лежала в больнице и понемногу выздоравливала, хотя до конца так и не оправилась. Но об этом тогда не знал и сам Егор Матвеевич: бабка диктовала сиделке бодрые письма.

— Одна к тебе просьба: нос ни во что больше не совать, — сказал Гриньке дядя Егор. — И ещё: писем от отца пока не жди. Понял?

— Понял, — ответил Гринька.

— Ну, бывай! — Егор Матвеевич вышел — огромный, в синем комбинезоне, лопнувшем под мышками.

У Гриньки стало легко на душе. Ни во что не совать носа? Ладно. И так он сыт приключениями по горло. Они только в книжках хороши.

Всё же ему страшновато было оставаться одному, особенно по ночам, когда не спалось. И он попросил, чтобы в комнату снова переселили ребят, которых выставили отсюда на время его болезни. Тётя Аня согласилась не сразу: думала, что они не дадут Гриньке покоя. Но Серёга дал матери слово, что они будут вести себя тихо. И в комнату внесли деревянную Люськину кровать. Серёга должен был спать на полу. Ему это вполне подходило.

Дождавшись, пока мать уйдёт, он отпихнул свой матрац в угол, туда же закинул подушку и одеяло. Разостлал газеты, разделся, погасил свет и сказал:

— Спим!

Люська захихикала на своей кровати. Серёга сердито кашлянул. Люська, видимо, накрылась с головой одеялом, но всё равно было слышно, как она смеётся. Серёга пригрозил:

— Схлопочешь!

Но Люська уже хохотала в голос, откинув одеяло.

— О… о… он… волю закаляет! О… он в книжке прочитал про какого-то чудака — на гвоздях спал, закалялся… И Серёжка… насыпал гвоздей! Умру!.. Ночью как заорёт! Все прибежали, а он… у него… — Она перевела дух и провизжала: — Он неделю сидеть не мог!

В темноте через всю комнату что-то пролетело. Попадание, наверное, было точным. Люська хныкнула:

— Ботинком, да?

Долго ещё шумели и возились, пока в соседней комнате не послышались шаги. Ребята мигом приутихли, а вскоре один за другим уснули.

Утром Гринька проснулся оттого, что почувствовал: кто-то смотрит на него.

— Ты не спишь?

Это была Люська, уже одетая. Глаза её блестели нетерпением. Серёги не было — после него остались только помятые газеты на полу.

— Я всё хотела спросить тебя, да при Серёжке не могла: ты письмо моё получил?

— Ага.

— Ну, а это самое… Карту привёз?

Гринька приподнялся на локтях, поглядел направо и налево, словно кто-то их мог подслушать, и шёпотом спросил:

— А ты откуда обо всём знаешь?

— Откуда и все: от дяди Андрея, отца твоего!

Оказывается, собираясь в отъезд, Гринькин отец побывал в гостях у своего двоюродного брата, Егора Матвеевича. Да был он не один, а со своими людьми. Зашёл разговор о самом трудном участке линии — вблизи деревни Загуляй. Припомнили слухи о старой кулацкой дороге, а тут кто-то подначил: «Да ведь вы, Коробкины, побольше нашего, поди, об этом знаете». Егор отмолчался, а Андрей Петрович неожиданно хлопнул себя по лбу и сказал: «А ведь правда!» И рассказал, как мальчишкой обнаружил однажды бабкин тайник, где лежала кипа старых фотографий и листок бумаги — план какой-то местности. Что было обозначено на плане, запомнилось ему смутно, но такое название — Загуляй — накрепко засело в голове. Бабка спрятала своё добро в другое место, но вряд ли уничтожила, надо будет ей написать, пусть пришлёт. Тогда он и решил проситься на этот участок.

Егор Матвеевич потом ругал отца: «Сильно ты открытый человек, Андрюха, как не нашей породы. Увидишь, намажут ещё нам на хлеб эти старые сказки…» Отец только посмеялся тогда. «Может, — говорит, — будет польза и от старых сказок». — «Смотри, как бы не нажить беды», — сказал Егор Матвеевич и, кажется, был прав.

Гринька сильно огорчился оттого, что столько народу слышало о тайне. Теперь попробуй найди того человека, что бабке угрожал. Гриньке стало страшно: вспомнился голос неизвестного, его слова. Видно, всё-таки боялся, что его узнают: не зря провода-то перерезал, чтобы разговор проходил в темноте. Сделал это, чтобы его никто не опознал потом.

Карту Гринька Люське не показал и вообще виду не подал, что о чём-то знает, но с той поры привязалась к нему тревога, привязалась и уже не отпускала…

День начинался с пронзительного автомобильного гудка. Дом отвечал на него жестяным грохотом. Из квартир по скрипучим ступеням жильцы волокли вниз вёдра, кастрюли, баки, помятые фляги из-под молока. А гудок всё вопил, подгоняя отстающих…

Прежде Гринька слушал всю эту суматоху, лёжа в постели. Теперь он уже мог подобраться к окну и поглядеть, как люди выскакивают из домов без шапок, строятся в очередь к автоцистерне, как из её крана в подставленную посуду хлещет тугая струя воды. Чтобы кран не перемерзал, его обматывали тряпьём, обливали соляркой и зажигали. Освещенная пламенем очередь кончалась, машина уносила свой огненный хвост к другому дому, а Гринька тащился в кровать.

Квартира пустела. Ребята уходили в школу, тётя Аня на работу — она была медсестрой в больнице, а Гринька надолго оставался вдвоём с Каратом. Запомнилось ему, как он впервые смог наконец обойти все комнаты. Столько было необыкновенного в этой новой квартире с неработающей ванной! А привычного — почти ничего. Вместо стульев стояли деревянные скамьи разной длины: на одной садись вдесятером, на другой — только в одиночку. Пола не было видно — повсюду лежали разноцветные половички, кое-где в два слоя. Тётя Аня сама ткала их на старинной деревянной машине, вращая огромное колесо, отполированное до блеска прикосновениями рук.

На кухне возле электрической плиты стоял сияющий медный самовар. На пузе его были выдавлены царские портреты. Самовар был дряхлый старичок, но вполне исправно кипятил чай. К нему приставлялась труба с длинным коленом, выходившим в форточку. Чай не из самовара за чай не считался. Не было никаких кастрюль, только чугуны и глиняные горшки. На полках стояли туески и кринки, под скамейкой — деревянные вёдра и одно берестяное, был даже берестяной таз! А железных вещей в доме почти не водилось, если не считать топоры, ружья да охотничьи ножи. Гринька рассматривал их и трогал, не решаясь снять со стены.

Особенно понравился ему якутский нож — тонкий, почти как шило, очень острый, причудливо изогнутый, с берестяной рукояткой. Видать, немало поохотился дядя Егор: медвежьи, козьи, оленьи шкуры висели на стенах, лежали на полу поверх половичков, лосиные рога в коридоре служили вешалкой.

Было ясно: в новую квартиру перенесли всё, как было в избе в Крестовке, и ничего здесь не собираются менять.

Время пошло быстрее после того, как дядя Егор сказал ему однажды:

— Завтра сядешь за уроки. Нечего год терять. Выздоровеешь — в школу пойдёшь.

— В Ангодинске?

— Посмотрим.

К занятиям он приступил неохотно, потом увлёкся. Помогал ему Серёга: они учились в одном классе. Да ещё нашлось общее увлечение — география. Они раскладывали на полу в большой комнате карты и принимались странствовать от Мадагаскара к Лабрадору, от острова Пасхи в Австралию.

Как-то Серёга сказал:

— Эх, не так бы, а по-настоящему, хоть на лодке по Туроке сплавать до океана.

— Неплохо бы, — согласился Гринька.

Серёга разыскал карту области.

— Глянь, — сказал он. — Пройти пороги, а дальше — открытая вода до самого Ледовитого.

Но Гринька смотрел только на кружочек и на вычерченную от руки пунктирную линию, которая соединяла его со Светлогорском. Он снова пережил своё путешествие: пороги Олима, Волок, Бадарма. Вот Чёрный Бык, а вот пошли незнакомые места, опять пороги — Похмельный, Бражный. Только эти названия и остались от тех времён, когда по Туроке кочевали золотоискатели. Вот страшный порог Шаман. А вот и Загуляй — маленький кружочек на карте у синей жилы реки. Линия была почти прямая, только около кружочка она делала заметный изгиб.

— Это ЛЭП? — спросил Гринька.

Серёга кивнул.

— А кто это начертил? — Гринька ткнул пальцем в линию электропередачи.

— Я, — ответил Серёга. — С газеты срисовал. А что?

— Значит, здесь его участок, — сказал Гринька, думая об отце, и всё глядел на закорючинку около Загуляя. — А дорога туда есть?

— Просека, — сказал Серёга. — Зимой ездить можно да летом, когда подсохнет…

— А по реке?

— Ледянки[2] туда делают. А водой — пороги надо знать.

Гринька задумался. Взгляд его рассеянно бродил по стене, пока не упёрся в портрет девушки в красноармейском шлеме.

— А это кто такая?

— Тётя Клава.

— Тётя Клава? Вот, значит, кто это…

С улицы прибежала Люська, ворвалась в комнату и заорала:

— Эй, ты! Давай выздоравливай! А то на перекрытие опоздаешь!

О перекрытии скоро заговорили все вокруг. Гринька тоже заинтересовался и даже стал читать маленькую скучную газету «Огни Светлогорска», из которой мало что можно было понять. Люську он теперь видел редко, да и Серёга тоже начал предавать его: каждый день бегал на Туроку и приходил домой поздно. Нет, надо было скорее выздоравливать: назревали важные события, которые могли пройти мимо него.

Однажды в квартире чуть не вылетели все стёкла. Это возле Туроки взорвали скалу, чтобы добыть каменные глыбы для перекрытия. С тех пор взрывы громыхали каждый день, и скоро Гринька привык к ним.

Наступил день, когда ему разрешили ненадолго, выйти из дому. Близился конец марта, на дворе потеплело, снег стал похож на влажную крупную соль. Текли первые скудные ручейки. И на них ребятишки играли в перекрытие…

У Гриньки от свежего воздуха щемило в груди и кружилась голова. Он сидел на скамеечке возле двери, щурился на солнце и думал о том, как поскорее набраться сил. Если уж провалялся и не поглядел на северное сияние, так теперь хоть ползком, а надо добраться до Борсея — он слышал об этой скале, на которой в день перекрытия соберётся весь Светлогорск. Надо ходить — тренировать ноги.

Гринька долго бродил вокруг дома и так устал, что с трудом поднялся по лестнице до дверей квартиры. На следующий день всё тело болело и ныло, но Гринька продолжал свои прогулки.

Однажды Гринька явился домой таким радостным, каким давно не был: он сделал интересное открытие. Гуляя с ребятами и Каратом вдоль квартала, он увидел на столбе большой фанерный щит, на котором был нарисован молодой человек с рюкзаком, при галстучке. Он указывал рукой на белую плотину под пронзительно синим небом и призывал: «Все — на стройки Сибири и Дальнего Востока!»

— Чудиков! — сказал он. — Это Чудиков нарисован, ребята!

— Какой Чудиков?

— Наш сосед. Я знаю, кто рисовал.

Гринька обрадовался не только потому, что он знал художника. Художник этот, пожилой человек с забавной фамилией Короткий, раньше тоже жил в Ангодинске и работал вместе с отцом. Он в той организации числился электрослесарем, но на самом деле работа у него была другая. Во всём Ангодинске со столбов, с трансформаторных будок, с оград подстанций на прохожих скалились черепа, нарисованные на голубых табличках с надписью: «Не трогать! Смертельно!» И все эти таблички нарисовал дядя Кеша Короткий. Иногда он получал со стороны заказы повеселей, например плакат для сберкассы: «Брось кубышку, заведи сберкнижку!» Или для булочной: «Не плачь, куплю тебе калач!» Дядя Кеша такую работу любил. Для бани, в которую ходил париться, он бесплатно нарисовал плакат: «С лёгким паром!» А когда Гринькин отец сколотил свою бригаду, чтобы ехать на светлогорскую стройку, дядя Кеша сказал: «Что мне, до смерти эти поганые таблички рисовать? Да тьфу на них!» — и тоже записался, хотя был, как уже сказано, человеком не слишком молодым. Плакат рисовал он, это точно, ошибки быть не могло.

— У него обязательно все люди похожи на Чудикова, бухгалтера, — объяснял Гринька ребятам, глядя на плакат. — На любом плакате — «Убирайте спички от детей!» или «Соблюдайте правила уличного движения!» — всё равно Чудиков. С Чудикова-то дядя Кеша по-настоящему только один раз рисовал, а потом просто никак отвязаться не мог. Старается, старается — всё равно выходит Чудиков. Его весь город знал. «Вы, Чудиков, снова под трамвай попали?», «Вы, Чудиков, опять пожар устроили?» Он — к дяде Кеше, чуть не плачет: «Что вы со мной делаете?» А дядя Кеша ему говорит: «Искусство требует жертв!»

— Подумаешь, — сказала Люська. — Я его тоже знаю.

— Кого?

— Дядю Кешу этого. И Серёга знает. Он художником в клубе работает. Его все ребята знают.

— Он же на трассе должен быть, — сказал Гринька растерянно. — На ЛЭП!

— Ни на какой он не на трассе. В палатках живёт.

— Непонятно, — сказал в недоумении Гринька.

Тогда-то он и решил, что надо обязательно повидаться с дядей Кешей.

Палаточный городок жил своей обычной жизнью. Палатки тусклыми квадратными окошечками глядели на раскисшую дорогу. Топились уличные печки, на верёвках сушилось бельё.

У палатки стоял дядя Кеша и жевал пирожок. Он глядел на Гриньку сквозь толстые очки, щурился, от его глаз бежали смешные морщинки.

— Это ты? — сказал он. — С Луны, что ли?

Дядя Кеша подошёл, обтирая ладонь о штаны.

Обтёр и подал её Гриньке. Карат зарычал, осел на задние лапы. Дядя Кеша засмеялся:

— Всё, как раньше. Не любит меня собачье племя.

Верно, все собаки в Ангодинске недолюбливали дядю Кешу. Карат при случайных встречах непременно скалил на него клыки. То ли псу был не по душе запах краски, то ли ему не нравились рисунки дяди Кеши. Кто его разберёт.

— Посидим, — предложил дядя Кеша. Они зашли за палатку, уселись на обрезок бруса. — Ну, рассказывай, откуда взялся? Каким ветром занесло?

— Приехал вот к ним пожить, — соврал Гринька, кивнув на Люську с Серёгой, стоявших в стороне.

— Ведь ещё не каникулы вроде, — сказал дядя Кеша. — Или бабка захворала, отослала тебя?

— Ага, — ухватился Гринька за подсказку.

— Пожилой человек, что поделаешь. Я вот и помоложе, да тоже прихватывает. — Дядя Кеша покряхтел, потирая спину. — Видишь, от отца твоего отстал. Они молодые, им на ЛЭП надо, а мне куда! Мне мой возраст уже не позволяет. Вот приткнулся к здешнему клубу. Не клуб, конечно, — гараж. Продукцию видал? — спросил он самодовольно.

— Видал.

— Узнал, поди?

— Чудикова-то?

Они оба захохотали.

— Я и афишки для кино рисую и, понимаешь, не могу от него, проклятущего, отвязаться! Он у меня и Дружников, и Жаров, и Людмила Целиковская. Зря сюда не приедет. Я его на весь Светлогорск прославил!

— С него Ангодинска хватит, — заметил Гринька.

— И то верно. — Дядя Кеша перестал смеяться и вздохнул. — А ребятам на трассе туго сейчас. Как таять начнёт — до июля не просохнет, уж такой участочек выбрал себе твой батя, Андрей Петрович. Если продуктов вовремя не завезут — уж это у нас бывает, — опять будут вертолётом сбрасывать, как осенью. Хватанут горя с этим ЛЭПом, будь он неладен. — Он достал из кармана масленый пирожок и, вздыхая, задумчиво съел.

Говорил дядя Кеша с Гринькой уважительно, как со взрослым, — такой уж он был деликатный человек. Поговорили ещё немного, потом он встал и крепко пожал Гриньке руку.

— Мне на службу пора. А ты с ребятами приходи ко мне. Я тут детплощадку организовал. В самодеятельном порядке, так сказать, при клубе.

— Мы знаем! — подала голос Люська.

— Во-во… А я им краски не жалею, где там подгрунтовать или на декорацию положить в один тон. Глядишь, и польза от вашего брата. Готовлю смену. — Дядя Кеша засмеялся, показав крепкие желтоватые зубы. — Многие ходят, интересуются.

Гринька пообещал обязательно прийти, но обещания так и не выполнил — набежали другие дела.

Не успели ребята спрятаться за торосом, как над ледяным полем Туроки раскатился взрыв. Где-то рядом упал и разбился вдребезги осколок льда. Гринька было приподнялся, но Серёга с силой дёрнул его за рукав:

— Отбоя не было, лежи.

Только после сирены люди потянулись к майне.

Турока в этом месте была не шире, чем в Бадарме. Два утёса — Крест и Борсей — стояли тесными воротами, мохнатые от тайги, которая ерошилась на их вершинах. Будто два доисторических чудовища вошли в реку с разных берегов, чтобы хорошенько подраться, но не дошли: на полпути окаменели навечно. А на льду между ними стоял целый посёлок. Щитовой домишко — контора стройуправления, палатки, тепляки. Но больше всего было домов, в которых не то что жить или просто греться — войти даже нельзя. Не было у этих домов ни окон, ни дверей. Не было и крыши. Только четыре стены, и ничего больше. Но сами дома были новёхонькие, срубленные из жёлтой брусчатки, высокие — этажа в два. Стояли они цепочкой, очень близко один к другому. Некоторые из них были ещё недостроены — над ними трудились плотники. Плотникам помогал автокран — подавал брусы. Визжали пилы-ножовки, непрерывно стучали молотки и топоры. Видно, спешная была работа.

Гринька и Серёга торопились к месту взрыва. Это было рядом — за цепочкой безоконных домов. Вот и майна — огромная прорубь, из которой выпучивалась вода. Небольшой экскаватор на краю проруби вычерпывал из неё осколки льда, раздробленного взрывом. Вместо ковша у экскаватора была железная сетка, которой он подбирал льдинки, а вода выливалась назад, как из сита.

— Порядок! — закричал экскаваторщик, высовываясь из кабины.

Человек в чёрной меховой куртке оглядел майну.

— Теперь порядок. — И махнул рукой: — Давайте!

Ближайший к майне дом качнулся и медленно пополз по льду. Гринька растерянно затоптался на месте.

— А ну, мальцы, — крикнул человек в чёрной куртке, — проваливайте!

Дом полз всё быстрее: его толкали два бульдозера. Толкали прямо к майне. Гринька думал, что они хоть на краю остановятся. Ничего подобного: стена дома уже надвинулась на прорубь, нависла над ней, а бульдозеры всё тарахтели, упёршись лбами. И дом рухнул в воду! Он заполнил почти всю майну. Сперва стоял в ней криво, но постепенно выровнялся.

— Сел на дно, — сказал человек в чёрной куртке.

— Прораб Лосев, — шепнул Серёга.

— Порядок! — крикнул экскаваторщик и попятил машину.

Верхняя часть бывшего дома теперь возвышалась надо льдом совсем чуть-чуть: так глубока была в этом месте Турока. Подошёл самосвал, развернулся и опрокинул в дом груду крупного камня. Подошёл второй, третий. Через несколько минут с домом было покончено: его внутренность была набита камнями доверху. Дом без окон, без дверей стал ряжем — для этого он и был построен. И все остальные срубы, которые стояли на льду, тоже были ряжи. Все они станут на дно, и даже Туроке будет не под силу сдвинуть с места эти набитые камнем коробки.

Застрекотали перфораторные молотки. Бурильщики, окутанные белой ледовой пылью, пробивали во льду дырки. Гринька с беспокойством глядел на экскаваторы и краны, ворочавшие железными шеями, на бульдозеры, которые кочевали по льду, расчищая старые дороги и проделывая в разных направлениях новые. На льду дружно дымил печными трубами целый посёлок. Здесь было много людей; столько их Гринька до сих пор видывал лишь в Ангорске на станции, да и то в редкий день. И всё это на речном льду!

— А лёд выдержит? — спросил он. — Не провалится?

— С чего ему провалиться?

Толщина льда здесь доходила до четырёх метров, такая льдинка, если даже отколется, понесёт на себе экскаватор, как на пароме.

Появились взрывники, они сменили бурильщиков, стали закладывать взрывчатку. Ребят снова согнали с места, и они теперь наблюдали издалека, пока не раздались крики: «Разойдись!» И опять завыла сирена.

Гриньку записали в Серёгин класс, и он начал ходить в школу. После уроков все обыкновенно бежали на Борсей глядеть, как строится ряжевая перемычка. Вниз, на лёд, ребят теперь уже не пускали — это стало опасно. Машины шли одна за другой, и народу было видимо-невидимо: непрерывно шла подготовка к новым взрывам. Со стометровой высоты Борсея работа на льду казалась настоящим представлением. Как в цирке. Звук сирены — движение замирает, исчезают люди. Взрыв, белый столб ледяной пыли и осколков — и снова всё приходит в движение. Один ряж за другим уходил в майну, чуть поднимаясь надо льдом. Ряжевая стенка всё удлинялась, плотники наращивали ряжи в высоту, самосвалы подвозили камень. Целая гора камня уже скрылась в глубине деревянных срубов, и всё было мало.

До перекрытия оставались считанные дни, и не хотелось пропустить ни одного. Домашние задания тоже надо было делать, так что ни на что другое у Гриньки не оставалось времени. И всё-таки тревога нет-нет да и напоминала о себе. Не было вестей ни от отца, ни от бабки.

В день перекрытия ребят отпустили после первого урока. Дядя Егор тоже оказался дома, он был непривычно весел и разговорчив. У него сидел гость. Этого человека Гринька сразу не разглядел.

— Ну, ребятки, собирайтесь, все поедем.

— Поедем? — не поверила Люська.

Вот это был сюрприз! Только они вышли, как гость поднял руку — и к подъезду послушно подкатил Легковой «газик». Все уместились в нём. Только тёти Ани не было — она сегодня дежурила на «скорой помощи».

Машина выскочила на дорогу к Борсею, и тут только ребята поняли, как им повезло. Дорога была во всю ширину занята пешеходами. Весь Светлогорск собрался сюда. С боковых просёлков в толпу, гудя, въезжали машины с фанерным коробом вместо кузова — они заменяли в Светлогорске автобусы. Короба были битком набиты людьми, многие висели на поручнях и всё-таки считали, что им повезло — отсюда лучше видно.

Гость Егора Матвеевича сидел рядом с шофёром, перед глазами ребят была его широкая спина да серая шапка. Гринька ёрзал на месте, заглядывал то с одной стороны, то с другой и вдруг поймал в зеркальце пристальный взгляд гостя и почему-то смутился, почувствовав, что за ним следят. Впрочем, наверно, это ему показалось. Гость уже спокойно смотрел вперёд.

Вершина Борсея кишела народом. Пробиться к железным перилам у края отвесного обрыва было невозможно — их специально установили, чтобы кто-нибудь не сорвался. Перила были уставлены фанерными щитами, и со всех щитов смотрели покорители Туроки, до странности похожие на Чудикова. Чудиков — бурильщик, Чудиков — взрывник, Чудиков — бетонщик, Чудиков — шофёр, Чудиков — экскаваторщик, и на одном щите Чудиков был даже медсестрой, которая, подняв палец, предупреждала: «Соблюдайте технику безопасности!»

Шофёр спросил:

— Поедем вниз или как?

— А пустят? — Егор Матвеевич посмотрел на гостя.

— Документ есть, — ответил гость и вынул из кармана пропуск с печатью.

Его укрепили на ветровом стекле. Шофёр развернул машину и покатил по спуску в сторону Крестовского порога.

На подтаявшем льду уже дымились лужи. Опасаясь, что вскроются полыньи, ледовую дорогу вымостили брусчаткой. «Газик» пробежал по брусчатому настилу до ряжей продольной перемычки и остановился. Все вышли, и шофёр тоже. Только гость почему-то остался в машине.

Перемычка вблизи напоминала необыкновенно длинный корабль без мачт. На головном ряже бился красный флаг. Корабль этот будто плыл вверх по течению, а скалистые берега были сплошь усеяны провожающими. Из радиодинамиков гремели медные звуки оркестра. От берега к огромной майне шли самосвалы. В их кузовах торчали углами здоровенные серые глыбы — обломки скал. Майна тянулась поперёк Туроки — от головного ряжа к правому берегу. Самосвалы разворачивались, пятились к воде, задирали кверху кузов, и глыбища с грохотом рушилась в воду. А из-за Борсея тянулись всё новые и новые колонны машин, шли непрерывно, двигаясь на Туроку. Гринька потом прочитал в газете, что некоторые камни были весом в двадцать пять тонн!

Но управиться с рекой было не так просто. Сужаясь, она на глазах становилась стремительнее, огромные водяные бугры вырывались из-под настила, взламывая нижнюю ледовую кромку, отчего майна становилась всё шире и шире. Бешеная сила воды не давала каменным глыбищам сразу опуститься на дно и какое-то время держала на поверхности, поворачивая их и не сразу отпуская. Казалось, вода взломает сейчас лёд, сорвёт и унесёт и сам настил с машинами, и людей. Но самосвалы всё шли и шли, и об опасности никто не думал. Водитель одного самосвала, стоя на подножке, отчаянно ругался: обломок скалы, вываливаясь, покривил кузов, и машина вышла из строя. Плотники бегали между самосвалами с молотками в руках: под тяжестью машин из настила всё время вылезали гвозди и скобы, надо было их тут же забивать. Загудела сирена санитарной машины: в горячке один плотник не заметил, что на него пятится самосвал, и ему повредило руку.

Проходил час за часом, но никто не замечал времени. Всё яростнее кипели водяные бугры, всё шире становилась майна, на её поверхности прыгала маленькая красная лодчонка спасательной службы, привязанная к ряжу. И всё падали и падали в Туроку серые многотонные глыбы.

Что-то вдруг случилось. Всё словно затихло. И парень, стоявший рядом с «газиком», наклонился и недоверчиво спросил:

— Показалось, что ли?

И как будто все услышали это слово. И те, кто были на льду, и те, кто глядел сверху, с утёсов, отозвались торжествующим криком:

— А-а-а!

Гринька тоже кричал. А всего только и произошло, что из воды показался зазубренный обломок камня. Однако над рекой, над берегами стоял сплошной крик и в воздух летели шапки!

Теперь уже один за другим из воды стали выглядывать верхушки камней. Крики вскоре утихли, слышался только грохот железа и камня да рёв реки, заметно поутихший. Вода в майне перестала кипеть, приобрела мирный голубой цвет, лодчонка спасательной службы уже не прыгала больше, а мирно покачивалась. Она так и не пригодилась.

Между головным ряжем и подножием Креста выросла чёрная каменная гряда — колючая, островерхая. Тысячи блестящих ручейков струились между камнями там, где недавно бушевала могучая река. У Туроки отняли половину русла.

В майне на гладкой воде ещё кружилась огромная льдина, круглая, будто тарелка: так обтесал её водоворот.

Турока сбросила бурый лёд и снова понеслась тайгой, весенняя, ясная, в голубых сполохах. Серёга и Гринька отправились в Крестовку. Долго шли по Светлогорску, спускаясь по неровному склону в нерубленую тайгу. Всюду строились деревянные дома, и похоже было, что строились как попало: вот жёлтый от прошлогодней травы бугор с берёзкой, а за ним поднимаются свежие стены из брусчатки, а вон тянется пустырь, и снова между стволами просвечивают золочёные венцы сруба. Солнце сверкает в промытых стёклах окон, переливается бликами в ручьях, которые несутся по канавам.

Чем дальше шли ребята, тем громче, явственней становился отдалённый рокот, похожий на звук самолёта. Гринька уже знал, что это ревёт Крестовский порог на Туроке. Сейчас, днём, этот звук не казался таким уж громким, но по ночам слышался только он один. Такой же голос был у Чёрного Быка.

Строения кончились. Где-то тарахтел трактор. Впереди сквозь кусты мелькнули крыша и белёная труба избушки.

— Переезжают, — сказал Серёга. — Крестовка первая под воду уйдёт.

Миновали ещё один поворот, и вновь показалась избушка. Теперь видно было — она действительно движется. Её тащил трактор, а тракторист, сидя в кабине, привычно покуривал и двигал рычагами. И самое удивительное — над избушкой курилась труба. Должно быть, из печи выгребли не весь жар. Ребята шли за избушкой, заглядывая в окна — деревянная кровать с грудой скатанных матрацев, плотницкий топорик, воткнутый в порог, чугунки возле печки. Не хватало только самовара и людей вокруг стола. Ехала избушка на новеньких сосновых полозьях.

Серёге и Люське это было не в диковинку, но Гринька долго ещё оглядывался, да и Карат недоумевал; лаять или не лаять?

Впереди показались башни Крестовского острога — деревянной старинной крепости. Это было всё, что осталось от села Крестовки. Издали грозные, вблизи башни были, скорее, похожи просто на амбары странного вида — для чего-то утолщённые кверху, увенчанные деревянными шпилями.

На одном шпиле сохранился деревянный двуглавый орёл. Под ним пристроился громкоговоритель. Ушедшие в землю двери башни были заперты на тяжёлые амбарные замки. Из-под кровли тускло смотрели неровные глазки бойниц.

Как, наверное, оттуда, из башни, далеко видать! И Туроку с жёлтыми островами, и покрытые лесом холмы, и дальние распадки. Скрытно сюда не подберёшься ни из тайги, ни по реке. А высота какая! А ширь!

Другой берег Туроки мерещился отсюда синей полоской, и не было границы между водой и небом. Всё — и вверху, и внизу — казалось сплошным небом. Край земли, последняя её кромка над голубой бездной.

— Ничего тут не будет, — сказал Серёга. — Дно будет. Море.

Он обвёл рукой горизонт. Казалось, уже плещет синее море и на волнах качается теплоход.

А пока вокруг был только сухой прошлогодний бурьян по плечо. И забытому громкоговорителю было не с кем разговаривать: лишь брошенные печи тянули из бурьяна свои длинные закопчённые шеи, чернели пепелища да краснел битый кирпич. Люди ушли. Скоро уберут отсюда и перенесут на новое место башни. Один бурьян будет тут хозяином, укутает пораненную землю своей беспутной зеленью, насытит полынным запахом воздух. Пока не придёт сюда море.

— И никто не живёт здесь? Никто? — удивился Гринька.

— Никто, — сказал Серёга. — Землю с огородов и ту экскаватор ободрал, увезли для теплиц.

Наконец они дошли до запущенного деревенского кладбища. Кресты стояли вкривь и вкось, иные, подгнив, упали, потонули в жухлой траве и в кустарниках. Только одно дерево стояло над кладбищем. Огромный тополь. Все нижние ветки обрублены, верхние высохли. Когда подошли поближе, Гринька увидел под тополем памятник. Деревянный, с красной жестяной звёздочкой. Памятник глубоко врос в землю, его подножие обвила трава, но красная краска сияла свежо и ново. Памятник кто-то берёг.

Под тополем Серёга остановился. На памятнике виднелась надпись: «Клавдия Матвеевна Коробкина. 30 апреля 1925 года».

Вот что значило — навестить Кланьку…

— Ты под ноги гляди, — сказал Серёга. — Могилы-то нету!

Верно, памятник стоял не на могильном холмике, а просто на ровном месте, вкопанный в землю.

— Выходит, ничего не знаешь? — спросил Серёга. — Она тебе тоже родня, твоему отцу двоюродная сестра. Неужто не слыхал?

Гринька ничего не знал. У них в доме редко говорили о родственниках и о семейных историях: бабка не любила таких разговоров. А история с Кланькой была давняя, случилась она, когда их отцы были мальчишками.

В то время была в Крестовке коммуна, и работал в ней приезжий агроном. Он организовал комсомольскую ячейку, которая сильно допекала кулаков. Кулаки не раз грозили ему расправой, но до этого не дошло. Агроном был человек больной и умер своей смертью. Рассказывали, зашёл как-то в избу Коробкиных, посидел, поговорил, и вдруг пошла у него горлом кровь. Едва встал. Но провожать себя не позволил, ушёл и кепку свою забыл. Так она и осталась висеть на гвоздике: не понадобилась больше.

Секретарём ячейки стала Клава Коробкина. Дел у неё было много, домой приходила поздно, и мать Клавы по вечерам оставалась одна.

И вот однажды кто-то постучал в дверь. Мать подошла и, не открывая, спросила:

— Кто там?

И услышала тихий голос:

— Клава дома?

Мать обмерла. Она сразу узнала этот голос. Набралась духу, ответила:

— Нету её. А что тебе надо?

— Скажите: пусть кепку мою отдаст.

Давно замолк голос, а мать всё стоит ни жива ни мертва. Стукнула калитка, отворилась дверь, и вошла Клава. Мать ей ни слова: всё равно не поверит. А сама до утра не спала.

На следующий вечер снова в дверь постучали, и тот же голос спросил:

— Клава дома?

— Нету её! — закричала мать. — Сгинь!

А голос ответил:

— Скажите: пусть кепку мою отдаст.

На этот раз мать не удержалась и всё рассказала Клаве. И та, конечно, не поверила, но всё же пообещала прийти назавтра пораньше, послушать, как разговаривает мёртвый агроном.

На следующий вечер сели они ужинать, а агроном недолго заставил себя ждать.

— Кто там? — спросила Клава, услышав стук.

А вслед за ним и знакомый голос:

— Кепку мою принеси.

Клава схватила кепку — и в дверь. Да и пропала навсегда. Искали её, искали, всю тайгу обшарили до кустика — попусту. Следа не нашли. Так с тех пор больше никто ничего не узнал об этом непонятном и страшном деле. По решению ячейки поставили ей на крестовском кладбище памятник со звездой.

Вот какую историю узнал Гринька.

Ребята спустились на берег. Сияла вода, неправдоподобно синяя и яркая. Отсюда не была видна стройка, но доносился грохот самосвалов и рёв Крестовского порога. Остров, похожий на большой утюг, отражался в Туроке весь, с колючими макушками сосен, с весёлыми облачками в высоте.

К вечеру, придя домой, ребята узнали, что дядя Егор получил путёвку в санаторий и вечером уезжает. На следующий день — другая новость. Принесла её Люська. Она ворвалась в комнату, размахивая газетой.

— Вот! — кричала она. — Дождались! Всё написано! Сидите тут, ничего не знаете, дураки паршивые, а теперь всё без нас найдут!

И она заревела. Серёга выхватил газету, вместе с Гринькой стали читать. У Гриньки, когда он прочёл заметку, бешено заколотилось сердце. Было в ней сказано, что найдены документы, подтверждающие существование дороги через Большое болото, и что с такого-то числа работники комплексной партии № 1 приступят к изысканиям. Гриньку уже не интересовали клады, но всё же было обидно: обойдутся без него. У Люськи высохли слёзы. Она глядела исподлобья, будто это Гринька был во всём виноват. Только Серёга, поморщив лоб, вдруг объявил:

— А мы ещё успеем! Лодка есть, мотор перетащим, картошки возьмём…

— Да кто же нас отпустит?

— А мы спрашиваться не будем. Письмо оставим, чтоб не хоронили нас. Бензин добудем, ружьё есть, чего ещё?

Глаза у Серёги, этого спокойного человека, блестели, даже скулы стали розовые.

— Вдвоём-то запросто спроворим.

Люська встала, нос её побелел от гнева.

— Это почему же вдвоём? — просипела она, вдруг потеряв голос. — А я, что же, не человек вам?! Да я сейчас же маме всё расскажу, нахалы вы проклятые!

Ничего не поделаешь — пришлось брать и Люську. Всё равно от неё не отвязаться.

Побег из дому прошёл гладко, и путешествие в первые дни было спокойное. Только на Похмельном натерпелись страху, да и то больше из-за Люськи.

Было это вот как.

Лодка шла серединой реки, и берега, ещё недавно такие далёкие, что их можно было принять за длинные плоские тучки над горизонтом, медленно приближались. На синеве неба всё яснее пропечатывались верхушки прибрежных холмов. Вскоре на левом берегу появилась деревенька.

— Донга, — сказал Серёга.

К Донге с другой стороны шла большая лодка, нагруженная сеном. Гребцов за сеном не было видно, будто сами собой под водой поднимались и опускались длинные вёсла. На корме сидела девчонка в платочке. Две низкорослые коровы жевали сено и помахивали хвостами. Непонятно, как лодка могла выдерживать такой груз. На всякий случай ребята подбавили газу и проскочили мимо, не оглядываясь, — не хотелось никаких разговоров, а ещё пуще того, встретить знакомых.

В полдень показались скалы, похожие на Борсей и Крест. Они стояли, как ворота. Это было Донгинское ущелье. Моторка прошла под берегом, и дробный рокот мотора долго ещё висел над рекой. Впереди, у подножия утёсов, река пенилась седыми гребешками. И это уже не мотор стучал — это шумел порог Похмельный.

Серёга был бледен. Он то вставал, то садился, вертел головой, отыскивая по берегам известные ему приметы. Отец много раз говорил ему, что на Туроке посреди каждого порога обязательно есть проход. Он узок, опасен, и его не легко найти. Серёгино беспокойство передалось Гриньке. Только Люська была всем ужасно довольна. Да ещё спокоен был мирно дремавший Карат.

Хорошо, что на пути встретился островок — маленький, чуть больше болотной кочки. Серёга выпрыгнул и, придерживая лодку верёвкой, постоял немного, вглядываясь в реку. Затем протащил лодку к нижнему концу островка, прыгнул в неё и схватился за вёсла.

Проскочили шиверу — буруны, кипящие на мелководье перед порогом. И тут началось… Лодку швырнуло в воздух, затем она шлёпнулась на воду, и клочья пены полетели в лицо. Карат забился под скамейку, а Серёга кричал что-то, но ни Гринька, ни Люська не слышали его. Гринька не столько услышал, сколько догадался — черпак! Он с трудом оторвал руку от борта и схватил черпак. Теперь он всем телом чувствовал гуденье лодки. Она могла не выдержать и развалиться. Могла опрокинуться. Могла просто подпрыгнуть и выкинуть пассажиров. И ничего уже нельзя было изменить. Течение увлекало лодку туда, где ещё выше и круче кипели между чёрными камнями волны, а вода гремела, как неутихающий взрыв.

Серёга, сцепив зубы, тяжело ворочал вёслами, стараясь удержать лодку вдоль течения. Гринька вычерпывал воду, захлёстывающую борт. Обмирая, он смотрел через голову Серёги: скоро ли это кончится? И глазам своим не поверил: на носу лодки, ни за что не держась, стояла Люська в своём красном, как огонёк, платьишке. Когда лодка подпрыгивала — подпрыгивала и она. Когда нос зарывался в волну, пена захлёстывала голые Люськины ноги. А лодку несло самой серединой порога, вскачь по белым водяным буграм… Казалось, всё это длится бесконечно, хотя на самом деле не прошло и минуты, когда лодку перестало швырять и мягко закачало на шивере. Бледный Серёга поднялся, схватил Люську за косу и дал ей тумака.

— Дура, — сказал он и стал стягивать рубаху, насквозь мокрую, так же, как и штаны.

Глядя на Серёгу, разделся и Гринька, сразу же стиснутый ледяным ветром, плотным, как компресс.

А Люська, потирая шею, сказала, улыбаясь:

— Кто не трусил, тот сухой.

Так был пройден Похмельный, потом Бражный.

И снова тянулись берега, нетронутые, безлюдные. После Донги на островах встречались иногда приземистые постройки, стога сена, бродили лошади и коровы, которых никто не пас: ничто им тут не угрожало, удрать было некуда. И опять на десятки километров — ни дыма, ни столба, ни тропинки. Так добрались до Шамана.

Среди ночи Серёга разбудил Гриньку, передал дежурство. Люську от дежурства освободили.

— Пойдёшь серединой, — сказал он. — Острова обходи подальше, а то на мель сядем.

Он завернулся в полушубок и уснул.

Гринька честно не спал. Вести лодку при лунном свете было легче, чем в сумерках, когда всё расплывчато, нечётко, когда сбивают с толку полосы тумана. Лодка слушалась, Гринька держался фарватера, как было велено, и носом не клевал, хотя потом его и пытались обвинить в этом. Но в первую очередь виноват был, конечно, Серёга, знавший эти места больше по чужим рассказам. Нетрудно было ошибиться…

Неизвестно, что там произошло, — может, уши заложило, а может, он на минуту прикорнул, но рёва Шамана Гринька сразу не расслышал. Он очнулся, когда лодку уже закачало. Ещё не поздно было повернуть к берегу, но Гринька растерялся и стал расталкивать крепко спящего Серёгу. На это и ушли последние драгоценные секунды. Когда Серёга проснулся, было поздно. Лодка с размаху боком налетела на камень, перевалилась через него, налетела на другой, и даже здесь, среди непрерывного грома, было слышно, как хрустело дерево…

Полная воды, теперь она стояла среди скользких чёрных камней, блестевших под луной, а вокруг бурлила чёрная вода. Попытки вычерпать воду ни к чему не привели: воды не становилось меньше. Просто сейчас не было видно, что лодка треснула пополам. Мотор лежал в стороне, а винта и в помине не было — срезало начисто.

Ребята выбрались на большой плоский камень. Испуганные, ошарашенные спросонок, они даже не поняли, какой избежали опасности. Полушубок уцелел у одной Люськи, а Серёга и Гринька остались в чём были. Турока вымыла из лодки всё, что могло уплыть. Единственное, что удалось спасти, — это спиннинговые удилища, застрявшие под сиденьями. Больше у них ничего не уцелело. И ничего не оставалось делать, как сгрудиться и ждать рассвета в надежде на случайных рыбаков. Идти по скользким камням, по бегущей воде, обманчивой и неверной от лунного блеска, было верной гибелью.

Люська одеревеневшими пальцами расстегнула мокрый полушубок, стянула его с себя, накинула сверху на Гриньку и съёжилась вся, прижавшись к нему. С другой стороны к нему пристроился Серёга, и все они вместе облепили Карата. Так, сидя на корточках, они дрожали, пока не зашевелился Серёга.

— Брёвна! — крикнул он вдруг. — Брёвна, ребята!

— Что?

— Брёвна, говорю! Не понимаете, что ли? Видали, сколько брёвен?

Ободранные, изжёванные каменными челюстями порога, повсюду торчали концы брёвен.

— До берега на них доплывём!

От холода, от усталости ребята долго не могли понять, что он хочет от них. Но даже и поняв, не захотели двигаться с места. Было скверно, но то, что он предлагал, было ещё хуже. Это значило растерять остатки тепла.

Но Серёга добился своего. Пришлось немало повозиться, чтобы освободить, а потом удержать на воде три брёвнышка. Ребята легли на них животами, оттолкнулись от камней и поплыли. Только беднягу Карата они потеряли — он как плюхнулся в воду, только его и видели: мелькнула в воде остроухая морда и скрылась.

Шивера раскачала их, обдала водой и понесла к темнеющему острову. Потом брёвна процарапали песок на мели и остановились. Ребята поднялись, совершенно занемевшие от стужи, и огляделись. По длинной песчаной косе бежал им навстречу и заливался безудержным лаем Карат. Наверно, с полчаса посидели ребята, приходя в себя, а потом уже по розовой от зари мелкой спокойной воде побрели к сумрачному лесистому берегу.

Спички, спрятанные в коробке из-под леденцов, оказались сухими, и скоро возле зимовья заплясал костерок. Карат дремал перед огнём, время от времени вздрагивая во сне, ребята сушили одежду и грелись.

Серёга тряпкой, накрученной на палку, протирал ружейный ствол изнутри, а запасливая Люська вытаскивала из размокшего кармана хлебную мякоть и, посадив на прутик, поджаривала её над костром.

— Пожалте, господа, к столу, — сказала она. — Обед подан.

До этого голод ещё можно было терпеть, потому что хотелось только тепла. Но сейчас ребята почувствовали: если немедленно не поесть, они тут же умрут. Очнулся Карат и тоже уставился блестящими глазами на хлеб. Однако все терпеливо ждали. Люська честно поделила его на четыре части. Каждому, и Карату тоже, досталось по небольшому куску.

— Теперь не пропадём, — бодро сказал Серёга. — Погреемся — и за удочки. А я с ружьём похожу, глядишь, что попадётся.

Дело будто бы лёгкое: взмахнуть удилищем и одновременно отпустить из левой руки грузило, которое вместе с якорьком увлечёт за собой леску с катушки и плюхнется в воду далеко-далеко. Тут «сразу начинай сматывать леску. Вся наука. Но у Гриньки блесна то падала у самых ног, то летела не в ту сторону, угрожая зацепить Люську или Карата. Вообще этот здоровенный тройной крючок внушал Гриньке страх.

А Люська только размахнётся — р-раз! — и далеко от берега булькнет грузило, а потом застрекочет катушка, приволакивая блесну. Пусто! И снова — р-раз!

Гринька отошёл подальше от Люськи и кидал, кидал, пока не стало хоть как-то получаться. Один раз закинул блесну почти так же далеко, как Люська, начал сматывать леску, но вдруг заело. Видно, якорёк за что-то зацепился. Гринька стал дергать удилище, дёргать незаметно, чтобы Люська не увидела, и вдруг заметил, что туго натянутая леска ходит под водой из стороны в сторону, а катушка трещит.

— Люська! Гляди, гляди!

— Тащи! — завизжала она.

Гринька растерялся. Кого тащить? Это его тащат! Люська бросила своё удилище, подскочила, но поздно: леска стала свободно сматываться на катушку. Показалась крутящаяся блесна. Всё было цело. Гринька с облегчением перевёл дух.

— Порядок.

— Везёт дуракам! — Люська плюнула на песок и подняла своё удилище. — Уйди с моих глаз!

Гринька понял, что упустил рыбу. И здоровую, наверное. Он снова принялся закидывать блесну, с каждым разом всё уверенней.

И-ах! — медленно крутилась катушка. Леска натянулась струной, тронь — запоёт.

— Что это? — Люська отскочила в сторону.

Катушка постреливала всё реже. Метрах в тридцати, изогнувшись, выплыла на поверхность рыбина с растопыренными плавниками и тёмной спиной. Она шла к берегу, будто ракета, извиваясь и мотая хвостом.

— Держи! — прохрипела Люська, передавая Гриньке удилище, а сама прыгнула в воду и подхватила рыбину под жабры. Гринька бешено закрутил катушку, упал на спину, но даже и лёжа всё крутил и крутил на себя леску.

Они были сплошь в песке — Гринька, рыбина и Люська.

— Чуть не ушла, — торжествовала Люська.

А рыба и верно могла уйти: якорёк впился только в край верхней губы.

— Таймень! — определила Люська и нежно похлопала его по спине.

Тяжёлое литое тело его туго билось на песке. Карат подбежал было, но остановился, поглядывая с опаской.

— Таймени знаешь какие бывают? — сказала Люська. — На Шамане одного старика с девчонкой утопил. В лодке они были.

Весёлой деревенька была только издали. Вблизи же всё показалось иным. Улица была чистая и безлюдная. Избы похожи на деревянные крепостцы: четырёхугольный крытый двор, обнесённый бревенчатым заплотом, жилые дома в одном углу, двухэтажный амбар с чёрными отверстиями вроде бойниц — в другом. Деревянное кружево на карнизах крыш, воротах и ставнях истлело от времени, весёлые краски пооблупились. Давно опустел Загуляй: избы, заколоченные накрест трухлявыми досками, сломанные заборы, проваленные крыши…

От деревенского паренька ребята узнали, что в Загуляв остановилась экспедиция. Паренёк довёл их до калитки конторы, а сам остался на улице.

Усадьба с виду была давно заброшена, и экспедиция обживала её заново. У стены дома стояли мерные рейки, треноги и множество разных, всё больше поломанных лыж. Тут же, во дворе, был и склад экспедиции: трубы, ящики, каменные цилиндры, козлы, столбы и жерди. Серёга, имевший привычку хвататься за всё, что придётся, пробуя силу, стал приподнимать какую-то жердину, но она оказалась каменной, метра в три длиной.

— Что, не поднять? — послышался голос.

Гринька втянул голову в плечи: перед ними стоял Нарымский.

— Интересно небось? — усмехнулся он. — Это, брат, керны. Видал зимой буровые на льду? Бурим дно и берега, а потом из труб вынимаем эти камешки. Образцы пород. Постой-ка, друг. — Нарымский схватил Гриньку за плечо и повернул к себе. — Так и есть! А я гляжу, кто это рожу воротит! Ты откуда здесь, братец?

Гринька покраснел и отвёл глаза.

— Да он с нами, — заступился Серёга. — Мы на рыбалку из Светлогорска…

— Ну, а как сюда добрались?

— Обыкновенно: сперва на лодке, ну а потом… это самое… на плоту!

— Так-так… — Нарымский задумчиво оглядел ребят. — А родители знают?

— А как же! Только вот нельзя ли им радиограммку дать?…

— Радиограммку?!

Нарымский сгрёб всех троих в охапку и потащил к крыльцу.

— Радист! — кричал он, вталкивая ребят в сени. — Жаловались, что делать нечего! Вот займитесь-ка этими!..

Серёга и Люська разлетелись от Нарымского в стороны, но Гриньку он крепко держал за шиворот.

— А я ведь, старый дурак, почти поверил в тот раз! Тебе и Крапивину. А теперь вижу, кто ты есть: бродяга и шалопай! И мошенник к тому же! Только больше меня не надуешь, дудки! А ну, кому адресовать радиограмму?

И пока ребята растерянно глазели по сторонам, избегая грозного взгляда Нарымского, тот с ходу диктовал радисту:

— «Ваши милые детки находятся в данное время в Загуляе. Точка. Меры, связанные с их доставкой в Светлогорск и оплатой расходов, экспедиция на себя не берёт. Точка. Обо всём позаботьтесь сами. Точка. Моя личная настоятельная просьба по прибытии домой высечь всех троих. Точка. Нарымский». Записали? Передавайте!

Нарымский с грохотом уселся за стол, заваленный синьками; пальцы его, измазанные чернилами, выстукивали марш.

— Ну и семейка — на мою шею, — бурчал он, но уже без прежней ярости. — И как вы, между прочим, думаете возвращаться, а?

— А мы пока не собираемся, — сказал Гринька, набравшись храбрости. — Нам, по правде-то, на трассу надо, к отцу.

— Зачем?

Ребята молча переглянулись.

— Опять тайны мадридского двора?! — неожиданно заорал Нарымский и грохнул кулаком по столу. — А ну, выкладывайте!

И тогда Гринька рассказал о заметке в «Огнях Светлогорска» и честно признался, что им захотелось принять участие в поисках дороги. Об остальном он, конечно, промолчал.

— Газета до нас не дошла, — сказал Нарымский. На лице его было тягостное недоумение. — Что ж, на трассу я вас, пожалуй, отправлю. Утром пойдёт машина. Это, конечно, будет нарушение, да уж чёрт с вами, пускай Коробкин сам возится. — Он побарабанил пальцами по столу и произнёс медленно: — А с газетчиками разберёмся. Всё это враньё: никаких поисков не намечается, никакие сроки не назначены. Чистая липа, ребятки. Кстати, есть хотите?

Одна фара была заклеена изоляционной лентой, другая вдребезги разбита. Вместо боковых стёкол — листы фанеры, борта — сплошная заноза. Ребят вёз грузовик-вездеход, весь покалеченный, будто только что из аварии. Когда ребята увидели его, они засомневались — пойдёт ли он. Но грузовичок бодро одолел бездорожье, проскочил гать, проложенную через Малое болото, и долго колесил по просеке, пока не забуксовал в луже. Но вдали уже виднелась палатка.

Гринька, оставив ребят в кузове, выпрыгнул и понёсся к ней со всех ног. Подбегая, он увидел у входа большую бурую собаку. Но вдруг собака встала на задние лапы, и на Гриньку прямиком пошёл медведь.

Гринька оторопел и застыл на месте, не в силах шелохнуться. Медведь остановился перед ним и протянул лапу. Гринька, чувствуя слабость в ногах и пустоту в животе, попятился — шаг, другой, наткнулся на корневище и грохнулся наземь. И тут послышался настоящий — не то что в цирке — медвежий рёв. Гринька приподнялся и увидел, что медведь волчком крутится на месте: Карат вцепился ему сзади в шерсть. В это время из палатки выскочил человек в трусах и гимнастёрке и схватил медведя за загривок.

— А ну-ка, уйми своего зверя!

Вместе с подбежавшими Серёгой и Люськой Гринька еле оттащил пса, а человек в трусах хохотал. У него были выцветшие брови над голубыми, тоже выцветшими, глазами. Спокойно, как милиционер воришку, он держал медведя за шиворот, и шерсть ерошилась у него меж пальцами, как живая. Медведь жалобно, по-собачьи, скулил.

— Ручной он, не бойтесь. Входите.

Из палатки, оказывается, видели, как Гринька пятился, и ребят встретили смешками.

— Это же он с тобой поздороваться хотел!

Никто не удивился появлению ребят. Парни в драных ковбойках, бородатые, чумазые, ходили по полу босиком, возле печки громоздилась гора порыжелых сапог и заношенных, промасленных телогреек. Гринька растерянно оглядывался, не находя знакомых лиц.

— Не узнаёшь, что ли?

Это был дядя Володя, товарищ отца. Он тряхнул Гриньку за руку.

— Почему от своих отстали?

— От каких своих?

— Егор Матвеевич и ещё один — в шляпе. Вы разве не с ними?

— Да нет, мы сами, — помялся Серёга, сообразив, что добра не будет от встречи с отцом.

— С баржой, что ли?

— На лодке. Потом на плоту. Каникулы у нас, ну и мы порыбалить…

— Ого! — удивились бородачи. — Ай да младенцы!

— А мы их медведем пугаем!

— Ладно, отец разберётся сам. Дело не наше.

— А где он? — спросил Гринька.

— Речка тут есть, Моргудон. Хариус в ней. А этот, который в шляпе, рыбак заядлый. С вечера ушли, вот-вот объявятся. А отец твой, между прочим, только недавно с постели. Поранили его малость в тайге…

Случилось это, как позднее узнал Гринька, ещё зимой, вскоре после Гринькиного приезда в Светлогорск. В субботу вся бригада укатила в Загуляй, в баню, а бригадир остался. Все знали, что он собирается потратить полтора свободных дня, чтобы поискать дорогу через болото. Письмо с картой от бабки не приходило, и он взялся за поиски сам.

Бригада вернулась на стан в воскресенье утром. У входа в палатку увидели кровавый след. Бригадир лежал на полу в луже крови. Лицо повёрнуто набок, белее свечи. Подумали, мёртвый. Но оказалось, живой, хотя и раненый, а ещё и обмороженный. Рана была страшная: будто ломик вонзили в грудь повыше сердца. Пенициллину всыпали в неё сколько было, погнали машину за врачом. Врач вынул из груди Андрея Коробкина смятую медвежью пулю: та ударила в металлическую пуговицу бушлата, и это его спасло. Вывезти Андрея было нельзя. Больше недели хирург прожил в зимовье и в конце концов отвёл от него смерть.

Ребята из бригады ходили по следам, но только зря натоптали. Несколько дней шарил по тайге милиционер, но и он ничего не узнал. Выяснили кое-что только после того, как Андрей Петрович пришёл в себя.

В ту субботу он бродил до темноты. Возвращаясь к зимовью, присел отдохнуть на пенёк. Кусты и деревья колюче сверкали куржаком под луной. Андрею почудилось, будто по его следу, краем болота, движется какая-то тень. Он вгляделся, но не поверил глазам, пока не услышал хруст снега под лыжами. Кто бы это мог быть? Лэповский? Охотник? Андрей встал и пошёл навстречу. Стало слышно хрипловатое дыхание идущего.

— Здравствуйте, — осторожно сказал Андрей. — Откуда пришли?

Человек вскрикнул, и только снежная пыль завихрилась за лыжами: кинулся прочь. Андрей вдогонку: кто такой, почему удирает?

Пришелец оказался хорошим ходоком. Хотя Андрей шёл по готовой лыжне, гонка продолжалась долго. По всем приметам, просека была уже близка. Незнакомец понемногу сдавал, Андрей настигал беглеца. В полосе лунного света он разглядел шапку с поднятыми ушами, приклад ружья над плечом, потом всё это снова ушло в тень.

— Стой! — закричал Андрей, ворвавшись в полосу света, и за скрипом собственных лыж не расслышал, что скрип чужих затих: беглец остановился.

Незнакомый голос ответил из тени:

— Сам стой: на мушке держу тебя.

— Ты кто такой?

— А ты кто?

— Коробкин, бригадир.

— Не ошибся, значит. Повезло!

Из темноты навстречу вырвался пучок огня, Андрей повалился, но сил ещё хватило стянуть с плеча ружьё и выстрелить в темноту. Оттуда не ответили. И только тогда Андрей рухнул головой в снег.

Очнулся он от мороза. На нём не было часов, карманы вывернуты, но всё же он был жив и кое-как добрался до палатки.

Участковый точно установил, что здешние мужики ни при чём. Они тут все на виду. И неизвестно, откуда пришёл и куда скрылся преступник…

Ребята пили чай. Гринька вздрогнул, когда кто-то потрогал его за плечо. Он обернулся и увидел медведя, который протягивал лапу и боязливо косился на ворчащего Карата.

— Сахару просит!

Гринька сунул сахар между распяленными чёрными когтями, медведь упрятал его в пасть, зажмурился, захрумкал и протянул лапу.

Карат опять зарычал. Медведь заморгал, подобрал лапу, но не ушёл: уж очень хотелось сахару.

— Ай-яй-яй, Ромка, как не стыдно! — рассмеялся носатый парень. — Попрошайка, нахал!

Медведь стыдливо уставился в пол, а Люська не выдержала и швырнула на пол целую горсть — и Ромке и Карату, так что на этот раз захрумкали оба зверя, вполне освоившись друг с другом.

— Ну что ж, ребята, нам на работу пора, — сказал Гетманов, поднимаясь. (Игорь Гетманов — хозяин медведя.) — А вы тут отдохните. Пока мошкары нет, тут лучше всякого курорта.

— Мы на рыбалку пойдём, — сказал Гринька, выискивая глазами что-нибудь из вещей отца: Карат понюхает и сразу возьмёт след.

— Ну, как знаете, а только лучше на месте посидеть. Вообще-то бригадир просил со стана не отлучаться.

— А если ненадолго?

— Да вам-то можно, я думаю.

Однако для отвода глаз ребята ещё повертелись на просеке. Тем более, что стоило поглядеть на медведя Ромку, который сидел в одной кабине с Игорем. Они пробивали просеку. Подняв нож, их бульдозер наезжал на сосну, та вздрагивала вся, от комля до вершины, и медленно клонилась, и падала, вывернутая с корнем. Ромка торжествующе ревел. Игорь лупил его по спине кулаком и смеялся.

Рядом работал второй бульдозер. Бородачи строили зимовье для жилья и склад и мастерили тракторные сани. От нечего делать ребята принялись им помогать, но Гринька не столько работал, сколько поглядывал, не идёт ли отец.

Карат вертелся в ногах у ребят. Вдруг он схватил Гриньку за штанину и потянул.

— Отстань!

Пёс отскочил, повизгивая, полаял, отбежал на несколько шагов, вернулся и снова схватил Гриньку за штанину. Шерсть на его загривке стояла бугром. Гринька толкнул Серёгу в бок:

— Гляди-ка!

Но Серёга уже и сам заметил, что пёс ведёт себя необычно. Они оставили всё и пошли за ним. Карат привёл их к задней стене палатки, остановился с таким видом, будто хотел спросить: «Поняли?» Трава здесь была истоптана, и на брезенте палатки темнел ножевой надрез. Судя по краям, надрез был свежий, и сквозь дыру можно было видеть всё, что делается внутри. Кто ж его сделал?

А Карат уже снова бежал, бежал от палатки, то и дело оборачиваясь: звал ребят за собой.

Большое болото. Заколдованное царство, лягушачий и птичий рай. Редкие дни не стоит туман над лесистой вершиной островка, упрятанного в самой середине болота. Странно думать, что на него не ступала человеческая нога.

Правда, говорят, в давние времена Малое болото и Большое были озёрами, но они постепенно заросли, измельчали, образовалась сплошная дремучая трясина. И теперь люди знают только их кочковатые окраины. Чуть сверни с привычной дорожки — и увидишь среди кочек, торчащих из маслянистой чёрной воды, маленькое озерцо с прозрачной желтоватой водой. Что в нём? Откуда оно? Ты первый его увидел — из всех людей на земле? А то вдруг увидишь: несколько кочек срослись в одну, из них, как копья, торчат травинки. Больше ничего. Проходишь и невзначай замечаешь краем глаза то, чего не увидел, глядя в упор: на самом виду лежит гнездо, а в нём маленькие, ещё горячие, в чёрную крапинку яички. Гнездо гагары. И сама она тут как тут. Вьётся над тобой, ругается на птичьем языке: уходи, уходи! Уходишь и вот уже видишь впереди весёлую лужайку, такую яркую, зелёную — не наглядишься. Но не приближайся к ней — это ловушка. Под слоем дёрна таится пучина липкой глинистой жижи. Наступишь, провалишься — схватит и потянет вниз, в глубину, медленно и беззвучно. И не выкарабкаться, не спастись.

Человек брёл по болоту, стараясь не оставлять следов. Время от времени он останавливался передохнуть. Чем ближе подходил к острову, тем чаще оглядывался.

Топорков покряхтывал и ёрзал локтями, мостясь с биноклем поудобнее. Он не отрывался от бинокля, хотя уже простым глазом легко было разглядеть на человеке брезентовый дождевик, обрезанный по колено, болотные сапоги, шляпу с обвисшими полями и ружейный ствол, торчавший из-за плеча.

Вот он вышел на берег, протиснулся сквозь кусты и остановился. Видно, устал. Распрямил спину, сбросил шляпу, дождевик, вынул из кармана платок, чтобы обтереть пот, и подставил лицо ветерку.

— Та-ак! — вполголоса сказал Топорков и передал бинокль Андрею Петровичу.

Тот поднёс его к глазам и уронил. Егор Матвеевич перехватил бинокль и тоже глянул.

— Головы! — шепнул Топорков.

И вовремя. Пришедшего что-то обеспокоило. Он не мог на таком расстоянии услышать голоса сидевших в засаде, не мог и увидеть их. Но в нём заговорила привычная осторожность или сработало звериное чутьё.

— Взгляд чует, — шепнул Топорков и опустил глаза.

Так же сделали и другие. Маленький чёрный жук полз вверх по травинке. Когда он закачался на верхушке коленчатого стебля, Топорков усмехнулся, будто о чём-то вспоминая, и снова поднял взгляд.

Вокруг стояла тишина и так ясно светило солнце, что любая тревога унялась бы. Но пришедший думал иначе. Он суетился, вытягивая шею, старался рассмотреть что-то на своём собственном, недавно пройденном пути. Топорков стал смотреть туда же. И похолодел: по болоту пробирались к острову ещё трое, вернее, четверо: ребята и Карат. Они были ещё довольно далеко, но медлить уже не приходилось…

— Будем брать, — сказал Топорков. — Ты, Егор, заходи слева. Андрей — справа, а я — прямиком…

Топорков и Егор подались каждый в свою сторону и сразу исчезли. Ни кустик не шелохнулся, ни травинка. Андрей увидел их только тогда, когда в костре зачадила берёста. Человек, пришедший на остров, вскочил, чтобы схватить ружьё, но Топорков уже наступил ногой на стволы, а Егор прыжком оседлал его, привалив головой к земле.

Когда ребята протиснулись сквозь кусты на берег, они увидели в плотной кучке встречающих лишь одного человека, встретить которого не ожидали. И Гринька удивлённо крикнул:

— Дядя Кеша?

Да, это был тот самый дядя Кеша, который рисовал бухгалтера Чудикова и таблички с надписью: «Не трогать, смертельно!»

Дверь захлопнулась, и пойманный повёл тоскливым взглядом по лицам трёх стоящих перед ним мужчин.

— Егор… — сказал он. — Андрюха, за что? Ни в чём я перед вами не повинен! И вы, товарищ, простите, не знаю имени-отч…

— Знаешь, — сказал Топорков. — Приглядись, Кешка. Не узнаёшь? Топорков моя фамилия.

— Афоня?!

Лицо дяди Кеши стало серым.

— Разберёмся сперва по-семейному, — сказал Топорков. — Мы ж одна семья, верно, Иннокентий?

— Своим судом? — прошептал Иннокентий серыми губами. — За это вас тоже…

Топорков отрезал:

— Самосуда не будет. Давненько не видались, потолкуем. Помню, ты в артисты собирался. Вышло, нет?

Дядя Кеша снова метнул по лицам затравленный взгляд. На него смотрели сурово, но спокойно. Он понял: если и собираются убить, то не сразу. Бледность сошла с лица. И он проговорил медлительно, чуть заикаясь:

— Как сказать… Работал я в театрах и в цирке, понимаешь, ещё на радио пришлось…

— На ответственных ролях?

— Какое там! Волчий вой, поросячий визг — одним словом, звукоподражание…

— Это у тебя в детстве здорово получалось, — заметил Топорков.

— Во-во… А дальше небось знаешь: на «живопись» переключился, — сказал собеседник. — А что делать? Не было успеха. И уж не будет.

— Как не было? — Топорков удивился. — Прости, но я помню немало твоих спектаклей, и всё — блестящие!

Собеседник поглядел с недоумением.

— Серьёзно? А ну-ка, напомни…

— Пожалуйста, — сказал Топорков. — Вот когда ты запугивал жителей Загуляя, чтобы не ходили к Большому болоту. Ночные голоса, голоса живых и мёртвых — чёрт знает какой талант. У меня собраны отзывы зрителей. Пишут, впечатления очень сильные. Знаешь, как голос Серафима действовал на стариков? Были случаи серьёзного расстройства здоровья. А самый главный спектакль? Помнишь, как ты Клаву Коробкину из дому выманил? Давай-ка об этом поговорим.

— Меня там не было, в Крестовке! — Иннокентий подскочил. — Я докажу! Я раньше уехал!

— Ты вернулся. Этого никто не знал. А я теперь знаю. Ты сам проболтался бабке. Говори, что вы сделали с Клавой? — тихо спросил Топорков.

— Серафимовы привычки известны. Турока глубока, камень на шею — и концы в воду… Не любил дядюшка шуму… И что ты меня водишь, как тайменя? Чего тебе ещё?

— Бросил бы, да любопытно. Как-никак из одной ячейки. Комсомолец, сын Игната Коробкина, которого сами колчаковцы похоронили с воинскими почестями. Кто бы поверил, что ты — агент банды…

— Не был я агентом. Был такой же, как вы все. И за дядькой Серафимом, хочешь знать, честно гонялся с винтовкой по Туроке, не хуже тебя. И знал бы, что дядька, всё равно бы гонялся — из-за отца. Но я тогда не знал, никто этого не знал — Монах да и Монах. Серафим матери своей боялся, она его укрыла, она могла и выдать, узнав, чем он занимается. Пришлось взять псевдоним. Ты это, карандашик отложи — протокол тут ни к чему. А так посидим, повспоминаем молодость. Как-никак друзья детства, а?

— Но всё-таки ты к нему перебежал зачем-то? Выгоднее, что ли, показалось? Или струсил? — спросил Топорков.

— Ещё бы… В засаде они меня накрыли. Привели к дядьке, а уж и камень готов. Ну, тут выясняется родство. Тогда он говорит: выбирай. Либо камень, либо… Он Кланьке тоже предлагал, да не тот орешек попался. А я подумал было, что обману. А он не дурак оказался. Первым делом расписочку взял с меня, что я уже будто бы выполнил первое его задание. А задание было как раз насчёт… Клавдии. Он со всех требовал, чтобы верность доказывать кровью, пунктик такой у него был. Написал я… а после так взнуздали — не вздохнуть. Послали меня в город с первым поручением, а следом — трёх человек. Для проверки. Три дня караулили. Пришлось задание выполнить. После того назад не поворотить было. С ними остался.

— Но ведь банда была уничтожена целиком?

— Худо вы знали… Разнесли-то в щепки, верно. Серафим раненых сам пострелял, чтобы молчали. На одного балахон свой надел. Он тоже ранен был, я тогда мог бы уйти, да расписка держала: не знал, где он прячет её…

— А скрывались здесь, стало быть?

— А где ещё? Избёнку родичи недурно оборудовали, для себя, на случай, если власти прижмут. Сидели вдвоём и зубы точили. Серафим всё хотел отправить меня в Ангодинск, отобрать у старухи карту наследственную. Нашли бы клад — да и через границу. Потом стал он выздоравливать. Вижу, волком смотрит: кается, что проговорился про карту. Думаю, дело плохо. И расписку хотелось вернуть. Пришлось поворочать мозгами. Чуткий он был, как зверь, дядька Серафим. А всё же закрылись его ясные очи.

— Убил ты его?

— К тому и веду. — Иннокентий затянулся дымом. — Не убил, а ликвидировал врага родины и революции. Как думаешь, зачтут в заслугу? Должны бы, а? Тем более, никакой на мне вины после того не значится. Подействовала мне на нервы эта… последняя беседа с Серафимом. Ушёл я, решил наплевать на клад этот, на родню свою, начать, как говорится, новую жизнь. Так и сделал. Но после, правда, как постарше стал, задумался: нехорошо, если кто другой найдёт этот клад. Заскребло на душе. Приехал раз-другой, нагнал страху на тамошних людишек — правильно ты угадал. Называется — мистификация, в уголовном кодексе за это ничего не назначено. А насчёт банды — давность, амнистии… Ничего ты мне, Топорков, не сделаешь. Вёл я тихую жизнь, был простой советский человек, и катись ты к чёртовой матери, ничего больше говорить не буду.

— Хочешь, сам доскажу?

— Валяй. Интересно.

— Значит, решил ты начать сначала. Но только подлец, который в тебе сидел, уже съел человека. Дочиста. Одна кожа осталась. Актёришко из тебя вышел невзрачный. Жизнь не задалась. Дело к пенсии, а что там — волчий вой, поросячий визг… Пока моложе был, верно, не думал о кладе или мало думал, потом чаще стал думать, а под конец одна эта мысль и осталась, только и свербила. Переехал ты в Ангодинск. Пуганый был, осторожный. Не стал брать судьбу за рога, потихоньку искал сперва дорогу в дом Коробкиных. В тамошний театр не пошёл, устроился в трест, где Андрей работал. Ходил вокруг да около. А тут Андрей, как на грех, собрался в Светлогорск, да ещё на ЛЭП. А ты-то, здешний, знаешь, где линия проходит. Подумал: ага, и он к тому подбирается. Увязался ты за ним, да промашка вышла. Пришлось на ходу переделывать планы.

— Мои планы — моё дело. За мысли не судят.

— Судят, конечно, за дела. За подделку паспорта, например.

— Мелочь.

— Может быть. Судят ещё за шантаж. Вспомни-ка свой разговор с бабкой. Непродуманный был разговор, но, правда, запаниковал ты тогда здорово. Бывает. О попытке убить Андрея уж я не говорю.

Иннокентий молчал. Молчали и Андрей и Егор. И было в их молчании что-то спокойное и страшное — сильнее всяких слов.

— Ну что ж, продолжим тогда, — усмехнулся Топорков, подвигаясь к Иннокентию. — У тебя было одно преимущество: мы не знали, кто ты и откуда взялся. А ты не дурак: в ловушки наши не лез. Тогда для тебя одну оборудовали специальную, особую.

— Ну?

— Сообщение о сроке начала больших поисковых работ на болоте. Как только ты узнал, что вертолёту доставит на остров людей, а срок был довольно краток…

— Ну-ну…

— Но всё же ты учуял ловушку. Стал следить за станом, подглядывать, подслушивать. Вот только, зря; поверил, что мы на Моргудон ушли.

— По следам сходилось, — сказал Андрей.

Иннокентий молчал, обливаясь потом.

— Устал? Ну ладно, закончим в другой раз… И в другом месте.

Хлопнула дверь.

Ребята, пригнувшись, скользнули прочь от окошка: они, конечно, подслушивали.

Шумели над головами берёзы и кедры. На небе играли в пятнашки маленькие круглые облака. Там, наверху, был сильный ветер. А тут тихо. Серёга и Гринька сидели на крыше. Это место им нравилось. Карату тоже. Отсюда он, высунув язык, рассматривал медведя Ромку.

В эти дни вся бригада Коробкина переселилась на остров. На верхушке островного холма, над расщелиной, надо было установить огромную переходную опору, чтобы поставить на болоте несколько добавочных мачт. Правда, все тропы через болото были теперь изучены, по некоторым из них могли пройти даже тракторы, но и сейчас вырыть котлованы, сделать фундаменты, поставить мачты — дело нелёгкое.

В избе никто не захотел жить. Поставили большую палатку, новую, рядом с котлованом. И одна Люська с фонариком и лопаткой ещё лазила под половицами, выстукивала стены, копала здесь и там. Гриньке и Серёге это уже надоело. Гринька лежал и глядел в небо. А Серёга листал старинную книгу — Люськину находку. Да и то — какая это была находка! В ней много незнакомых букв, но даже из знакомых не складывались понятные слова. Церковная книга, славянская.

Люська вылезла на крышу, запачканная и несчастная.

— Они его в болоте утопили, — сказала она жалобным голосом.

— Кого? — спросил Гринька.

— Клад, балда!

— Гринька, — сказал Серёга, не отрываясь от книги. — Погляди-ка.

— Если в болоте, — говорила Люська, — самим не достать. Инструмент какой-то есть, определяет…

А Серёга показывал Гриньке страницу, на полях которой было от руки написано бледными коричневыми буквами:

Видимо, надпись продолжалась дальше, но нижняя половина страницы была оторвана.

— Шифр! — убеждённо сказал Серёга.

— Ух ты! — вздохнул Гринька, и глаза его засверкали. Он весь напружинился, готовый к чему угодно, лишь бы разгадать, что здесь скрывается, за этими бледными буквами.

Сверху, с обрыва, донёсся голос Андрея Коробкина:

— Ребята, обедать!

Они прожили на трассе всё длинное жаркое лето. Была ещё уйма приключений — и таёжный пожар, от которого еле спаслись, и поиски спрятанных сокровищ, и смешной случай с Каратом и медведем Ромкой… Но это уже совсем другая история.