Увлекшись грибами, она совсем позабыла про время. Ну и ладно, да и час не такой уж и поздний — к вечерней молитве еще не звонили. Матушка все равно не станет ее ругать, когда увидит, сколько она всего насобирала. Полная корзина белых! Да еще столько лисичек! «Суп будет на славу», — подумала Жанна и словно вдохнула его отдающий чесноком запах. И отчего это нельзя сажать грибы в огороде? Она вдруг вспомнила, что ей однажды ответил отец: — Грибы — они будто бродяги, нипочем не могут расти в огороде. Грибы рождаются абы как, словно дети матросов.

Оставалось тайной, отчего это дети матросов рождаются абы как. Но ведь отец ее сам был когда-то матросом, значит, ему виднее.

Она снова бросила взгляд на корзину и улыбнулась. Белые всякий раз напоминали ей Гийеметту, жену кузнеца, а лисички — маленьких девочек. Она представила себе сценку, которую разыграет перед младшим братиком Дени, расставив три лисички вокруг белого гриба.

Петляя по ведущей в долину тропинке, она невольно отыскала глазами свой дом и облизнула с губ остатки сорванной по пути ежевики. Жанна сделала еще несколько шагов и вдруг сдвинула брови: как это так, из трубы не валит дым? Она ускорила шаг и не на шутку разволновалась: отчего это хлебный ларь валяется посреди дороги? Это был именно их ларь, она бы и издалека не спутала ни с каким другим. И почему он перевернут?

До дома оставалось не более десяти шагов, и она позвала:

— Матушка? Матушка?

Ответом ей были лишь сердитые крики соек. Жанна ступила на порог. В глаза ей бросились чьи-то раздвинутые ноги на полу, а в нос ударил резкий запах крови.

— Отец!

Она выронила корзинку и закричала что есть мочи. Рана на горле. Рот, отверстый в последнем мучительном вопле. Закатившиеся глаза. Связанные за спиной руки.

Жанна не узнала сиплого звука, вырвавшегося из ее горла.

— Матушка?

Вот и она, голова в очаге, на еще теплом пепле, рядом с перевернутым пустым котлом.

— Мамочка…

У нее тоже горло черное от запекшейся крови. Но глаза закрыты.

— Дени?

Жанна разрыдалась. Зашлась в безумном крике. Мир бешено завертелся вокруг, и она провалилась в ужасную кровавую темноту.

Придя в себя, она узнала балки под крышей их дома и удивилась. Разве она не умерла? А может, покойники тоже видят?

Наполнявший дом запах привел ее в чувство. Она присела на каменные плиты пола, обернулась и снова увидела мать, уткнувшуюся головой в очаг. Сделав над собой усилие, Жанна поднялась и оттащила ее. Волосы на затылке сгорели.

Она принялась бродить по дому. Где же отцовская одежда? Исчезла. Ну и хлеб, конечно, ларь-то ведь пустой. И полкуска масла. Яблочное варенье. Все вино и сидр. Бандиты, даже суп без остатка съели! Она хотела было глотнуть воды из кувшина, но ее чуть не стошнило. Жанна вышла наружу и закричала:

— Дени!

Она оглянулась вокруг, надеясь увидеть брата, приближающегося своей обычной неспешной походкой. Он ведь тоже мог пойти погулять, чтобы вернуться к ужину… Куда они увели его? А может, убили не в доме?

Кустарник вдали задрожал. Жанну охватил ужас, и она бросилась в дом за огромным кухонным ножом. Нож куда-то запропастился, и ей пришла мысль забраться на балки под потолком. Необычный звук заставил ее замереть. Нет. Это был крик осла.

— Донки!

Жанна на цыпочках подошла к двери.

— Донки!

Ослик понурил голову. Он был один, со своими вечными корзинами.

Донки — так прозвал его человек с перерезанным горлом.

Жанна бросилась к пришельцу и, едва живая, повисла у него на шее. Потом уткнулась в землю у ног осла. Слезы душили ее, она икала и всхлипывала. Горе-то какое! Он все понял и смотрел на девочку добрыми и грустными глазами. Она проплакала всю ночь, изредка прерываясь. Жизни не жалко, лишь бы только еще раз услышать их голоса. Висельники, перерезали горло. Этот проклятый нож отрезал ее от прошлого. И от будущего. И от самой себя, смутно думалось ей.

Раздавленная бедой, она провела эту ночь словно в небытии, погрузившись в какое-то животное оцепенение, которое помогло ей укрыться от невыносимой действительности. На рассвете она, отупевшая, обнаружила, что так и лежит у ног ослика, всю ночь простоявшего без движения и сейчас вдруг издавшего резкий крик. Жанна подняла глаза и вопросительно взглянула на него. Что он мог рассказать? Как вовремя унес ноги? Неподалеку она заметила лису, очевидно привлеченную запахом крови.

Внезапно ее молнией поразила мысль: что делать с мертвыми? У нее нет даже заступа, чтобы вырыть могилу, да и откуда взять силы? Надо спросить отца Годфруа. Жанна закрыла дверь и взобралась на осла. По дороге она решила, что лучше отправиться за помощью в деревню.

В Ла-Кудрэ царило такое возбуждение, что на девчушку никто даже не взглянул. Жанна прислушалась к разговорам, и ее снова охватил ужас. На рассвете фермер Жанен отправился за кюре, чтобы привести его к умирающему отцу. Колоколенка церкви виднелась в трети лье от деревни. У самого алтаря Жанен нашел священника с перерезанным горлом. В храме царил разгром, крест и серебряная дароносица пропали, повсюду виднелись следы испражнений. Более того, в домишке, служившем кюре жильем, обнаружилась с перерезанным горлом и Маринетта, «матушка», как ее здесь называли. И тут все было перевернуто вверх дном.

Жанна пошатнулась. Годфруа, тот самый, который научил ее читать по-латыни Pater Noster и Ave Maria.

Вокруг раздавались крики:

— Это собаки-англичане! Они еще шатаются по лесам! Волки!

Толпа взревела.

Англичан вовсе не всегда звали «собаками». У отца самой Жанны, да и у многих других жителей Ла-Кудрэ и окрестных деревень текла в жилах их кровь!

Но вот три луны назад появились их вояки, только-только прибывшие из той Британии, что за Проливом, Великой Британии, как повелось говорить. И крестьяне возроптали, как всегда, когда им на шею садится чужая солдатня.

Эти светловолосые и рыжие парни пришли из Руана, чтобы выручить свои крепости на западе, которым стали угрожать французы. Они двигались отрядами, требуя в деревнях вина и мяса, угрожая мужчинам и насилуя женщин. Они не говорили, а лаяли на каком-то тарабарском языке, смахивавшем на валлийский или нижнесаксонский. Попробуй не услужить им вовремя — они шли прямиком в курятник или хлев и хватали что приглянется, чтобы зажарить во время разнузданной пирушки.

Люди жаловались их командирам. Переждав два-три дня, солдаты возвращались и мстили.

Тогда их стали звать «собаками».

К счастью, они не задерживались на одном месте подолгу — неделю, не больше, а там уж и время сложить голову в драке.

Жители Ла-Кудрэ как-то узнали о большом сражении, случившемся в пятидесяти лье от них. О нем рассказали беженцы, мужчины и женщины, сами тянувшие нагруженные поклажей повозки, ибо даже ослы оказались в руках англичан. Они шли из Сен-Ло, Сен-Мартен-де-Безаса, Виллер-Бокажа и других разоренных войной мест. Они говорили, что там французы дерутся с англичанами и те ведут себя как дикари.

— Они забрали все! Все сожгли! Все! Даже поля!

Лишившись всего, они тянулись к востоку, подальше от войн и сражений.

Потом все узнали, что англичанам изменило счастье. Войска короля Карла VII разбили их наголову и отбросили к самому морю.

То, что Нормандия больше не была английской, мало кого волновало. Англичанин или француз — сеньор есть сеньор, которому подай сборы и десятину. Разоренные земли и шайки англичан в лесах — вот что и вправду заботило всех. Чего ждать от голодных и отчаявшихся беглецов? Знамо чего.

Мертвенно-бледная Жанна протиснулась в толпу крестьян. Среди этих людей, морщинистых, курносых, с узловатыми руками и всклокоченными волосами, она казалась цветком льна, пробившимся через переплетение виноградных лоз. Темное платье делало ее лицо неестественно бледным, а волосы совсем белыми.

— Моих родителей тоже. Зарезали. Я пришла просить помощи.

Все разом повернулись к ней. Ее изможденное, землистого цвета лицо сказало им все. Кто-то положил ей на плечо руку. Это была Гийеметта, жена кузнеца Тибальда, которого в деревне испокон веку звали Тибо. Больше никто не нападал на «собак-англичан», ведь убит был не кто иной, как Матье Англичанин.

— Жанна Пэрриш, — спросил Тибо, коренастый человек с обожженным у горна лицом, которого в деревне считали за старшего, — что это ты говоришь?

— Они перерезали горло моим родителям. Мой брат Дени пропал.

— Когда?

— Вчера после полудня. А когда точно, не знаю. Я ходила за грибами. Когда вернулась, еще не звонили к вечерне…

— К вечерне вчера не звонили, — сказал Гито, чье грубое лицо было словно вырублено топором, — мы-то все думали, что кюре перебрал и спит себе преспокойно.

Она припомнила, что и вправду не слышала колокольного звона. Несмотря на весь ужас и горе, а может быть, именно поэтому она бы его не пропустила.

Тибо погрузился в раздумье, сложив руки на закопченном от огня фартуке. Его кулачищи, казалось, могли ковать железо без всякого молота. Потом он сказал:

— Все случилось в один и тот же час. Они пришли по дороге из Мальбрэ, что идет вдоль леса, вот их никто и не видел. Все наши были в полях с другой стороны. Сам-то я был в кузне. Они явились из леса.

— Тогда пойдем в лес и отыщем их! — выкрикнул Гито.

— Мы безоружны, да и есть у нас более срочное дело, Гито, — сказала Гийеметта.

— Да уж, — начал арендатор мэтр Бурри, — если у них мечи и луки, не пойдем же мы с вилами…

Да и сколько их было, этих бандитов? Никто и представить себе не мог, но, наверно, не очень много, ведь на саму-то деревню они напасть не решились. Полдюжины, подумал Тибо. Сбежали от англичан в прошлом году.

— Нам нужно похоронить пятерых, — заключил Жанен.

Жанна пошатнулась. Гийеметта поддержала ее и увела к себе съесть миску горячей каши с голубиным мясом. Снаружи раздавались крики мужчин, божившихся, что бросят все на свете и пойдут к вассалу графа де Клермона шевалье де Морбизу, к самому графу, к епископу! К королю, наконец! Гийеметта вышла на порог и крикнула:

— Сначала займемся мертвыми!

Мэтр Бурри запряг свою двуколку, туда забрались Гийеметта и еще две женщины, которые должны были обмыть покойных. Вернуться им предстояло пешком. Жанна верхом на Донки ехала следом, а мужчины вышагивали рядом. Через полчаса они добрались до местечка Бук-де-Шен.

На пороге дома пристроились две вороны.

Когда Жанна отперла дверь, она чуть было снова не лишилась сознания.

Женщины перекрестились, мужчины стянули с головы шапки. Дом наполнился шепотками.

Потом Гийеметта и Дениза, жена мясника Гризе, отправились за водой, чтобы обмыть мертвых. Жанна преклонила колени возле матери, затем возле отца. Она хотела молиться, но не смогла припомнить слова, которым научил ее отец Годфруа. В голове у нее все смешалось. Неужели Господь говорит только на латыни?

Мужчины тоже встали на колени. Они разделяли ее горе.

— И позволено же такому случаться! — пробурчал один из них.

Дела между тем не терпели отлагательств, и Кривой Жаке отправился в поле за двумя быками, чтобы отвести их в стойло.

Худшее ждало их по дороге на кладбище. Раны на горле были такими глубокими, что на каждой колдобине головы могли попросту отвалиться. Жанна поддерживала голову отца, а Гийеметта — матери.

Там уже зияли пять могил, вокруг которых собралась вся деревня. Мужчины, чтобы скоротать время, прихлебывали сидр. День потерян для всех, что ни говори.

Кюре, отец Жанена и «матушка» Маринетта уже лежали в гробах, которые начали заколачивать. Потом в гробы уложили Матье и Жозефину.

— Хочешь взять их обручальные кольца? — спросил Тибо Жанну.

Она взглянула на серебряные кольца, словно приросшие к узловатым пальцам, и помотала головой:

— Они обручены навеки, и не надо их разлучать.

Соблюдая некую неписаную иерархию, первым в могилу опустили тело кюре. Потом тело отца Жанена, который скончался раньше. Потом отца Жанны, за ним ее мать. Последней упокоилась «матушка». Поскольку кюре больше не было, не было и мессы. Кто во что горазд люди читали молитвы у самых могил. Кто-то зазвонил в колокол, и надо же, почти как положено: один удар колокола каждые тридцать ударов сердца.

Все ждали, когда Жанна громко прочтет молитву. Она понимала, что не сумеет сделать это как надо. В тихом утреннем воздухе зазвучал ее тонкий и ясный голос:

— Господь наш, Иисус Христос, и Ты, Отец его, мои родители ни в чем не виноваты. Если Ты не отомстишь за них, значит, Тебя нету. Если Ты существуешь, даруй им благодать Твою в небесах. И еще верни мне братика Дени.

Все широко раскрыли глаза. Эта молитва была почти кощунством. Тогда Гийеметта упрямо кивнула, призывая людей к тишине. Разве не была она женой кузнеца? Когда пришла пора помолиться за кюре и Маринетту, Елизавета, сестра Гийеметты, встала между двух могил:

— Господь Иисус Христос, Отче наш и Дух Святой, вы позволили зарезать беззащитных слуг ваших. Дьявол вчера одержал верх. Именем веры нашей заклинаем вас отомстить за них. И побыстрее, еще до того, как упокоятся наши души. Это были добрые люди. Они не заслужили такой судьбы. Аминь.

Люди слушали с раскрытыми ртами. Потом в могилы посыпались первые комья земли.

Белесое небо Нормандии пребывало совершенно безучастным к происходящему в тот день — 18 мая 1450 года, ровно месяц спустя после предпоследней битвы Столетней войны. Оно видало кое-что и похуже. И чего только оно не слышало!

И все же, когда люди уже втыкали кресты в мягкие холмики, оно из вежливости пролило слезы. Закапал не по-весеннему мелкий дождик, заставивший затрепетать листья деревьев.

Форминьи? Несколько месяцев назад Жанна слышала от отца это название. Там была битва. Но какое дело юным крестьянкам до сражений, которые ведет загадочное племя господ? Жанне и в голову не приходило, что история с двумя пушками, случившаяся за месяц до того, 15 апреля 1450 года, в местечке Форминьи, что между Каном и Трегье, до некоторой степени изменила и ее судьбу.

Мэтью, Маттиу, потом Матье, отец постоянно говорил об «англичанах» и «французах». Жанна пропускала все это мимо ушей. Во-первых, отец плохо освоил нормандское наречие, а Жанна едва понимала английский, ибо мать всегда говорила с ней по-нормандски. Частенько Жанна просто не разбирала, о чем толкует отец. Ну а потом, крестьянский здравый смысл, унаследованный от матери, подсказывал Жанне, что слова «англичане», «французы» ровно ничего не значат. Разве все они одинаковы? У англичанок что, не такие же груди, как у француженок? Разве французы едят не тот же хлеб, что англичане? Не все ли они молятся одному доброму Боженьке?

До всех этих отцовских различий ей не было никакого дела.

Она ничего не ведала об истории рода людского…

В ту пору Нормандия принадлежала Англии. Так продолжалось с 1419 года, и все это очень не нравилось Карлу VII, в насмешку прозванному «королем Буржа», сыну безумного монарха и Изабеллы Баварской, которая коварно объявила его незаконнорожденным, дабы лишить права на трон. Изабелла была тучной сладострастной интриганкой, пившей для похудания медовые отвары на чистом золоте! Чего от нее ждать? Но Карл встретил в Шиноне некую Жанну, странную девушку, которую англичане и епископ со свинячим именем,[1] потом сожгли в Руане. Она вернула ему уверенность в себе. Нет, он не был незаконнорожденным, он был истинным королем Франции. Тогда-то он и решил отвоевать Нормандию.

И вот, в одно прекрасное утро, властелин Нормандии, герцог Сомерсет, обнаружил перед своей резиденцией в Кане огромное войско французов во главе с Карлом VII. Все дороги были перекрыты. Пищи в обрез. Тогда он призвал на помощь Лондон, откуда ему выслали не менее четырех с половиной тысяч воинов во главе с сэром Томасом Кириелем. Тот попытался прорвать блокаду, но у местечка Форминьи сошелся с тремя тысячами французских лучников и двумя тысячами пехоты под водительством графа де Клермона. Но самое страшное — на англичан смотрели жерла двух пушек, которые привезли его люди. В те времена на войне были лучники, копейщики и всадники. Первые градом стрел вносили смятение в ряды врага, потом в атаку бросались копейщики, а уж затем в дело вступали всадники. Это и была старая добрая заваруха, где без разбору крушили людей и лошадей. Но пушки? Что за дикая идея?

Еще за сто лет до того, в 1346 году, Эдуард III Английский испытал при Креси новое пороховое оружие, которое прозвали «железный горшок». Это было нечто вроде сосуда, к которому приделывалась труба. В это смахивавшее на реторту устройство засыпали черный порох, адскую смесь из селитры, серы и древесного угля, которую, по слухам, выдумали китайцы. Потом в трубу закладывали увесистый круглый камень и поджигали порох. Когда все шло гладко, камень улетал на триста шагов, но ни в чем нельзя было быть уверенным, ибо «горшок» делался из кованого железа неравной плотности и нередко взрывался. Кроме того, не было ничего мучительнее, чем пытаться поджечь порох через маленькое отверстие в ветреную или дождливую погоду.

И все же «железным горшком» заинтересовались на континенте, и над его конструкцией немало потрудились французы и генуэзцы. Им удалось создать два новых типа огнестрельного оружия, бомбарду и пушку, главным козырем которой была более прицельная стрельба. Французы научились отливать пушки в цельной форме, что резко снижало риск взрыва.

Именно это новое оружие и решил испытать граф де Клермон под Форминьи, в который раз доказав, что изобретения, на первый взгляд не стоящие внимания, могут со временем изменить судьбы человечества.

Ничего этого Кириель не знал. Он расположил своих воинов в саду на берегу реки и, следуя классической схеме войны, велел вырыть траншею, а за ней поставить наклонную изгородь для защиты лучников. Он полагал, что град стрел, которые они обрушат на французов, быстро остудит пыл вояк Карла VII, как это случилось при Креси в самом начале Столетней войны. Вдобавок у его лучников были большие луки, которые считались более грозным оружием, чем привычные на континенте.

Клермон переиграл англичан, для начала затевая там и сям мелкие стычки. Не он ли и выдумал войну нервов? Англичане поддались на его уловку, в уверенности, что это сражение не будет ничем отличаться от прошлых. Но у Клермона были совсем иные планы. Он приказал Жиро, первому помощнику, подвезти пушки и открыть огонь по изгороди, за которой англичане считали себя недосягаемыми для врага.

Французские ядра крушили изгородь и сеяли панику среди лучников. С мужеством отчаяния те бросили свои позиции и яростно атаковали пушки, французы же ударили на них с тыла, и это стало залогом победы. В полной неразберихе англичане не могли пустить луки в ход и схватились с французами врукопашную. Потери их были огромны. Подоспевшие отряды графов де Ришмона и де Лаваля довершили разгром войск Кириеля.

Потери англичан составили три тысячи семьсот пятьдесят человек, французов — втрое меньше. В битве при Креси все было наоборот.

Герцогство Нормандия было потеряно для английской короны и снова досталось Франции. Карл VII, посвященный в рыцари пастушкой, отомстил за своего великого предка Филиппа VI Валуа.

Так пушка вторглась в военное дело, и ее появление обернулось для англичан горьким разочарованием.

Англичане разбежались кто куда, и те, кто не попали в плен, добирались до родины на всех имевшихся в наличии кораблях. Но в Англию вернулись не все. Несколько дюжин беглецов разбрелись по лесам, решив мстить за коварство французов и за треклятые пушки. Они питались тем, что попадалось под руку, и промышляли грабежами, а время от времени и убийствами.

Тридцать один год, со времен захвата ее Генрихом V в 1419 году, Нормандия была в руках англичан. Множество английских рыбаков, пахарей и ремесленников обосновались в этих краях. Они переженились на местных, ибо любовь смеется над наследственными распрями и границами. Бежавшие с поля битвы солдаты ничего об этом не знали.

Оттого-то и убили они своего соотечественника Матье и супругу его, нормандку Жозефину, сделав сиротой их дочь и уведя сына в рабство. Оттого-то и стояла теперь Жанна с залитым слезами лицом на сельском погосте.

Она размышляла.

Нужно было предупредить людей в деревне. Сначала Жанна пошла к Гийеметте. Жена кузнеца бросила взгляд на осла и его поклажу, повернулась и вопросительно взглянула на Жанну.

— Я ухожу, Гийеметта.

— Куда?

— В какой-нибудь город.

— Ты хочешь идти в Кан?

— Может быть, я просто не могу оставаться в Бук-де-Шен.

Гийеметта вздохнула. Прямолинейное упрямство молодости было ей прекрасно знакомо.

— Ты бы могла найти кого-то и здесь. Жить вдали от родины тяжело…

Она бы с радостью свела девочку со своим старшим, Квентином. Жанна покачала головой, и Гийеметта увидела, что глаза ее приобрели стальной цвет.

— Ты пойдешь совсем одна? Не боишься?

— Я смогу себя защитить.

— А если вернется Дени?

— Если он жив, то нипочем не вернется. Это же их смертный приговор. Гийеметта, я оставляю дом. Я там все прибрала. Мне ничего оттуда не нужно, но я хотела бы продать быков.

Про этих быков знала вся округа. Все дело было в том, что когда-то они принадлежали английскому дворянину Монклери, но теперь англичане ушли, и хозяина у них больше не было. Граф де Клермон не заявил на них прав, и Жанна могла считать их добычей в войне, до которой ни ей, ни ее родителям не было никакого дела. Но это одно, а вот продать их…

Гийеметта снова вздохнула:

— Послушай, я должна сперва поговорить с Тибо. Привяжи-ка осла и пойдем со мной.

Они вышли на улицу. Перед кузницей собрался народ. Люди хотели идти к сеньору.

— Это просто глупо, — говорил им Тибо. — Мы оставим деревню разбойникам на разграбление. Все равно ни он, ни епископ не примут всех нас. Надо выбрать троих.

Тут он заметил Жанну:

— И Жанну Пэрриш.

— Жанна уходит, — объявила Гийеметта.

— Далеко ли? — спросил Тибо. — Да куда бы ты ни шла, придется идти через Кан. Вот и пойдешь с нами.

Внушительный тон и рассудительность кузнеца почти убедили Жанну. Чувствуя, что она все еще колеблется, Тибо посмотрел ей прямо в глаза:

— Если ты уйдешь просто так на все четыре стороны, ты вроде как оставишь родителей неотомщенными. Надо, чтобы ты рассказала все вместе с нами.

Да, против этого не возразишь.

Поразмыслив, все сошлись на том, что идти надо самому кузнецу, мэтру Бурри и арендатору Юмберу де Виру, самому богатому жителю деревни. Выходило, что они сопровождают Жанну, с которой судьба обошлась особенно жестоко.

Жанна хотела взять с собой осла, чтобы больше не возвращаться в деревню, но Гийеметта объяснила ей, что за Донки с поклажей придется платить пошлину у городских ворот. Решили оставить осла на ее попечение.

— Жанна, теперь я тебе вместо матери. С ними тебе ничего не грозит. Иди и спокойно возвращайся, а уж осел будет здесь в безопасности.

Они обнялись и заплакали. Гийеметта бросилась в дом, завязала в узелок хлеба и колбасы и подала Жанне вместе с флягой пива. Мужчины ждали у дверей.

Вскоре двуколка покатила вдоль Орна. Жанне и в голову не приходило, что река может быть такой широкой, ведь раньше она видала лишь ручейки в Ла-Кудрэ. Часа через два взору изумленной Жанны открылись пригороды и крепостные стены Кана. Господи, сколько домов! Огромных! Черепичные крыши, трубы повсюду, а улицы! Стены! Соборы! Они вздымались к самому небу, и сердце Жанны тоже устремилось ввысь. Тибо заметил ее восхищение.

— Большой храм слева — это собор Сен-Пьер, а вон там, справа, церковь Сент-Этьен.

Дорога становилась все более людной, и к городским воротам им пришлось двигаться шагом, не раз останавливаясь среди вереницы повозок и водоворота из лошадей, ослов, мулов, быков и свиней. Наконец показался дворец сеньора. Никогда еще Жанна не видела и даже представить себе не могла таких больших домов. На высоте тридцати локтей лениво прохаживались лучники. А камни! Наверное, весом не меньше трехсот ливров каждый! Мужчины отыскали место для повозки и слезли на землю. Тибо направился к посту охраны, мимо которого навстречу ему как раз проходили три стражника в форме и плащах, перетянутых на поясе. Тибо осведомился у одного из них, можно ли видеть сеньора. Тот смерил его взглядом и посмотрел на остальных — ясное дело, деревенщины, мужичье. И без подношения: ни петуха в руках, ни бутылки.

— Зачем вам? Сеньор де Морбиз сегодня не принимает.

— Речь идет о четырех убийствах, — ответил Тибо, и в его голосе прозвучал металл. Это, похоже, проняло стражника. Четыре убийства, черт побери! Он даже вытаращил глаза.

— Идите к шамбеллану,[5] вон туда. — И он указал на дверь справа во дворе замка.

Наверху лестницы их встретил упитанный человек с хитроватым лицом. От восхищения Жанны не осталось почти ни следа. Она была достаточно чувствительна, чтобы ощутить дух высокомерия, царивший здесь повсюду. Ей открылись богатства города, но и унизительность собственного положения. Она всего лишь крестьянка, пришедшая с такими же, как она, людьми без силы и власти.

Толстяк произнес нечто вовсе невразумительное с вопросительной интонацией:

— Quod possumus per vos facere, hospites ruris nostri?[6]

На секунду растерявшийся Юмбер де Вир пришел в себя и сказал твердым голосом:

— Мы не говорим на латыни, дружище. Нас привело сюда дело о четырех убийствах. Вы говорите по-французски?

С лица толстяка мигом слетело сытое и самодовольное выражение.

— Четыре убийства? — растерянно произнес он на французском языке.

— Именно так. Мы пришли говорить с сеньором. Нам сказали, что он сегодня не принимает, и отправили к шамбеллану. Это вы?

— Нет. Я доложу ему. Подождите здесь.

Жанна окинула взглядом просторную залу, освещенную лившимся из окон светом, — подобных окон ей еще не приходилось видеть. Из мебели тут были только скамьи по бокам огромного стола, два табурета да украшенное позолотой кресло с высокой спинкой. На другом конце залы в камине горел огонь.

Через несколько мгновений в залу вошел человек, одетый в расшитые плащ и шапочку. На ногах у него были туфли с загнутыми носками, длина которых показалась Жанне просто дурацкой. За ним шел встретивший их толстяк.

— Я шамбеллан Жан де Клеси, которого вы желали видеть, — произнес человек. — Вы говорили об убийствах?

— О четырех убийствах, — уточнил Юмбер.

Шамбеллан сделал им знак следовать за собой и, указав всем места на скамье, уселся в золоченое кресло. У другого конца стола пристроился толстяк с пухлой книгой, чернильницей и пером.

Юмбер поведал о всем происшедшем. Он, как видно, уже имел опыт таких разговоров, ибо в своем рассказе не упустил ничего — ни одного имени, ни одного названия селений, ни одной мелочи. Шамбеллан ни разу не прервал его. Уткнувшись носом в книгу, писарь царапал пером по бумаге. Когда рассказ был закончен, шамбеллан наклонился к Жанне и спросил:

— Это ты Жанна Пэрриш?

— Да, это я.

— Я принял тебя за юношу.

Он обернулся к писарю и сказал:

— Пошлите пристава… Нет, ступайте сами и спросите сеньора де Морбиза, не желает ли он ознакомиться с этим делом. Моих полномочий здесь недостаточно. Да, и велите подать вина.

Вскоре слуга поставил на стол поднос с графином вина и бокалами. Полуденный звон донесся с колоколен церквей Сент-Этьен и Сен-Пьер. Воздух, казалось, был наполнен мириадами золотых блесток. Слуга подал вина шамбеллану, затем его гостям. Те пригубили: да, это не кислятина, как на мессах бедняги отца Годфруа. Жан де Клеси по-прежнему хранил молчание. Снова зазвонили колокола, и тут в залу вошел молодой человек в голубом платье с длинными рукавами и сдвинутой набок шапочке.

— Встаньте, — велел Жан де Клеси посетителям и, покинув свое кресло, двинулся навстречу вошедшему. Он что-то вполголоса сказал своему господину, и тот повернулся к просителям.

Это был сам шевалье де Морбиз, наместник графа де Клермона, временного управляющего герцогством Нормандия. Жанна разглядывала его: самоуверен, напорист, возможно, хитер, гордится своим положением. А цвет лица! Жанна и не думала, что мужчины бывают такими белокожими.

Морбиз устроился в кресле, которое до него занимал де Клеси, а шамбеллан переместился на другой край стола и сел напротив писаря. Тот встал и пододвинул к сеньору книгу. Морбиз снял перчатку с правой руки, и Жанна в очередной раз сказала себе, что на свете воистину есть множество вещей, о существовании которых она и не подозревала. Где было ей видеть такие светлые и длинные перчатки? Шевалье пробежал глазами запись показаний Юмбера.

— Я вижу, — сказал он, закончив чтение, ясным, сильным и приятным голосом, — что ваше дело должно быть рассмотрено судьей, но вы не обратились к нему, ибо не знаете личности убийц. Я своей властью принимаю три решения. Во-первых, мы прочешем лес, где, как вы говорите, укрылись разбойники. Я немедля выделяю для этого три сотни людей, включая лучников. Во-вторых, я сообщу обо всем епископу, чтобы он назначил в ваш приход нового священника. И наконец… Кстати, а кто тут Жанна Пэрриш?

— Это я.

— Я готов был поклясться, что вы юноша, — сказал шевалье, улыбнувшись. — Ну так вот, поскольку вы остались сиротой, я выделяю вам именем короля Франции, нашего возлюбленного Карла Седьмого, и правителя Нормандии графа де Клермона pretium doloris[7] размером в пять золотых экю, которые следуют всем пострадавшим от чужеземцев.

Он сделал знак шамбеллану, и тот удалился, по всей видимости, за деньгами. Шевалье посмотрел на Жанну.

— Благодарю вас, монсеньор, — сказала та.

Все это время писарь продолжал делать пометки в книге.

— Жанна Пэрриш, — сказал вернувшийся в зал де Клеси, — встань и подойди к сиру де Морбизу.

Жанна приблизилась к столу. Де Морбиз окинул ее долгим взглядом, слишком долгим, подумалось Жанне. Потом он протянул ей кошель.

— Монсеньор, — сказала она, — когда ваши люди будут прочесывать лес, они могут найти вместе с разбойниками маленького мальчика. Это мой братишка Дени. Они увели его с собой.

Морбиз кивнул.

— Писарь, внесите это в записи, а я отдам приказ стрелкам, — сказал он.

Жанна вернулась на место, и тут раздался голос Тибо:

— Монсеньор, — сказал он, — мы исправно платим налоги, пошлины, церковную десятину. И что же, мы так и останемся без всякой защиты, если эти душегубы надумают вернуться или придут другие?

— Я не могу приставить лучников к каждому дому в Нормандии, — ответил Морбиз. — В каждой деревне не разместишь солдат. Платить за них пришлось бы вам самим, и вы первые возмутились бы и взбунтовались.

— Что же нам делать?

— Если я верно понял, церковь и дом Жанны Пэрриш отделены от Ла-Кудрэ лесом.

— Да, лесом Тюри, — уточнил Юмбер де Вир.

— Сведите его.

— У нас не хватит людей.

Морбиз на секунду задумался, потом сделал знак писарю:

— Впишите: мы советуем епископству учредить за свой счет повинность по расчистке леса для безопасности церкви в Ла — Кудрэ. Срубленными деревьями оно может воспользоваться по своему усмотрению.

Жанна поняла, что, пока лес не будет сведен, никто не возьмет себе Бук-де-Шен. Уж слишком уединенное место. Решение покинуть его было верным. Жанна ни словом не обмолвилась о хозяйстве родителей, чтобы не возникло вопросов о возможных долгах.

Пробило час дня.

— Итак, — произнес Морбиз, — это все, что я могу для вас сделать. Надеюсь, что вы удовлетворены. Благослови вас Господь.

Он поднялся, его примеру последовали шамбеллан и писарь. Морбиз натянул на руку свою перчатку из светлой кожи, кивнул головой и проследовал к двери. Шамбеллан поспешил отворить ее. Морбиз удалился, но тот продолжал держать дверь открытой, давая понять, что посетителям пора уходить. Они отыскали свою повозку и отправились в путь, намереваясь прибыть в Ла-Кудрэ еще до вечерней молитвы.

По дороге домой Жанна напряженно размышляла. Нет, другого решения быть не могло. Она завела с мэтром Бурри разговор о цене быков и птичника. В конце концов они сошлись на ста двадцати пяти ливрах за все. Быки стоили, конечно, гораздо дороже, но ведь родители и не заявили о них как о законной военной добыче. Она потеряла день, зато выиграла пять экю и сто двадцать пять ливров.

В Ла-Кудрэ Жанна забрала Донки и вернулась домой, чтобы загнать быков в хлев. К тому же ей не хотелось снова делить постель с двумя обнаженными парнями.

Она собрала немного хвороста и не без труда разожгла огонь при помощи кремня и пакли, которую отыскала за очагом. Потом покрепче подперла дверь, поужинала остатками хлеба, колбасой и пивом. Жанна вспоминала увиденное и пережитое в тот день. Большой город. Надменность власть имущих. Взгляд Морбиза. Его перчатки. О деньгах она почти позабыла.

Но даже горе не могло прогнать другого чувства. Она ведь вдруг стала почти богата. Но деньги не могли вернуть ей близких.

Нет, она не пойдет в Кан, говорила Жанна Гийеметте. Она пойдет прямо в Париж. — Париж! — воскликнула Гийеметта. — Но это же не меньше пятидесяти лье пути!

— Я сообщу тебе, где устроилась, как только смогу, — говорила Жанна, уверенная, что отыщет кого-нибудь, кто сможет написать за нее письмецо. Сама-то она писать не умела, да и Гийеметте тоже придется искать грамотея, способного разобрать буквы.

Почему Париж? Как-то вечером мать, которой молодое вино развязало язык, заговорила о том, как хотела бы увидеть Париж, «где живет сам король». Матье Пэрриш шутил:

— Еще и на Луну слетай, там живет Мелюзина!

И подвыпившие родители смеялись.

Жанна отправилась в путь тотчас после того, как Юмбер де Вир прибыл на своей двуколке и рассчитался за быков и кур.

— Сначала иди в Аржантан, — сказал он, — а оттуда уж прямая дорога на Париж.

Юмбер знал, о чем говорил, ибо сам бывал в тех краях. Жанна пустилась по дороге на Тюри-Аркур, ближайшему к Ла-Кудрэ местечку. Она добралась туда к полудню и решила продолжать путь, поскольку дни становились все длиннее. Жанна хотела двигаться днем и укрываться где-нибудь на ночь, но опасалась, что не дойдет до другого селения ко времени, которое зовут «часом между собакой и волком». На всякий случай она прихватила с собой толстую палку и пристроила ее к ручке одной из корзин Донки. Мало ли какие случаются встречи. В час, когда заходящее солнце позолотило все вокруг, Жанна была в Фалезе — вся в пыли и едва живая от усталости. У одного из трактирщиков она спросила, где ей найти сарай, чтобы скоротать ночь. Тот предложил свой собственный и запросил за постой один соль. Жанна никак не могла решиться.

— Да там только две мои лошади, паренек, — сказал хозяин, понимая причину ее сомнений.

Крупные монеты Жанна оставила в кошельке Морбиза и спрятала его под одеждой, чтобы не привлекать ничьего любопытства, а мелкие сложила в другой кошелек. Его-то она и вытащила из складок плаща, скуповатым движением достала один соль и протянула монету трактирщику. Потом она отдала ему еще один соль, чтобы тот наполнил медом опустевшую флягу Гийеметты.

— Я выгоняю лошадей на рассвете, — предупредил хозяин.

У Жанны кончился хлеб, и ее мучил голод. За еще одну монетку она получила целый каравай. Сарай показался ей огромным. В полумраке она различила окорока и куски оленины, подвешенные к балкам. Есть захотелось еще сильнее. Захваченным из дома ножом Жанна отрезала ломоть хлеба и закусила колбасой Гийеметты. Утолив голод, она вышла справить нужду, а потом улеглась на подстилку из соломы.

Проснулась она от рева осла. Донки был настоящим сторожем. Жанна различила склонившегося над ней красномордого трактирщика и испугалась.

— Уже утро, парень. Ты спишь как убитый.

Дверь сарая была открыта, и снаружи лился солнечный свет.

Жанна помотала головой и в ответ на вопросительный взгляд трактирщика выдавила из себя подобие улыбки.

— Благослови вас Господь, — сказала она, уже возясь с поклажей Донки.

— Да хранит тебя Бог, — ответил трактирщик.

Потом ей указали дорогу на Аржантан.

В пути Жанне встречались лучники, всадники, торговцы, женщины с узлами на головах, какие-то бродяги, чьих лиц нельзя было различить под широкополыми шляпами, а плащи скрывали преступные следы нищеты и безумия. Она поплотнее натянула шапку, чтобы скрыть свои светлые волосы. Жанне не довелось еще видеть зеркало, взглядов людей ей хватало.

В Аржантане шумела ярмарка. Здесь продавали все: лошадей, мулов, ослов, быков, свиней, собак, гусей, уток, всякую птицу и рыбу, капусту, окорока… Толстых кошек для ловли мышей. Торговцы раскладывали ткани, холст, лен, расшитые шелка, шляпы, обувь и еще сотни штуковин, каких Жанна отродясь не видала. Штаны, платья, плащи, два десятка видов шапок. Здесь продавали растертый в пыль крахмал для женских лиц. Украшения. И даже рабочую силу — десять солей в день за работягу. Еще не наступил сезон весенней страды, так, что людей тут толкалось много, и лица у них были мрачными.

Жанна прогуливалась вдоль рядов. У самого края рынка она заметила группу людей, собравшихся у стола, покоящегося на козлах. За ним восседал хорошо одетый толстяк в черной бархатной шапочке, ловко управлявшийся с маленькими весами. За его спиной возвышались два стражника с кинжалами на поясе. Жанна подошла ближе и не поверила своим глазам, увидев возвышающиеся на столе горки золотых, серебряных и медных монет.

Жанна смотрела и слушала. Толстяк занимался обменом монет. Экю, альфонсины, серебряные монеты Лотарингии, монеты Фландрии и английские монеты с поражающим дракона ангелом — их было больше всего — шли за старые экю и французские экю с изображением солнца. Тут были даже венецианские дукаты, папские экю и имперские гульдены. За каждый обмен человек брал свою долю — двадцатую часть. Рядом с ним пристроился помощник — худощавый юноша со смуглым лицом. Он взвешивал монеты, а толстяк вписывал цифры в реестр.

Какой-то купец из имперских земель подал ему письмо. Толстяк поправил стеклышки для чтения и внимательно прочел его. Пришелец и меняла перекинулись фразами на латыни. Жанна оглядела купца и восхитилась его подстриженной веером шелковистой седой бородой, черной бархатной шапочкой с красными прорезями и просторным черным плащом с серебряными галунами.

Вот это власть! Вот это богатство! У Жанны даже закружилась голова, и она глубоко вздохнула. Как бы ей хотелось показать все это Дени, оглядеть вместе с ним все вокруг…

— Кто этот человек? — спросила Жанна торговку певчими птицами, худощавую смуглянку с глазами сороки.

— Меняла? — ответила та. — Это мэтр Борболан, первый богатей в наших краях. Он богаче самого епископа. Он ходит по ярмаркам, и всякий раз зарабатывает больше, чем я за полгода.

Да уж, на торговле чижиками не разбогатеешь.

Толстяк между тем подравнивал стоявшие перед ним столбиком золотые монеты.

— Как же так? Разве епископ богат? — спросила Жанна, вспоминая о нищенской жизни отца Годфруа, питавшегося исключительно крапивным или капустным супом, бобами да кроликами, которых он ловил поблизости от дома. Случалось, что на столе у него появлялись молодые вороны, подстреленные из лука старшим из сыновей Тибо.

Торговка расхохоталась в ответ, показав всему свету свои редкие зубы:

— Ну надо же! Ты откуда явился, парнишка? В твоих краях что, нет епископов?

Она вылупила на Жанну свои круглые черные глаза.

— Епископ Аржантана, сынок, владеет всеми лучшими землями в округе! Пшеница! Рожь! Ячмень! А виноградники!

А кожевенные мастерские! А в придачу фермы, дома! Видел бы ты его дворец! Прислугу! Его куколку!

Жанна раскрыла рот от удивления:

— Дворец? Куколку?

— Да ты вправду откуда, приятель? Думаешь, эти люди и кошелька никогда не видели? Живут святыми дарами?

Она хлопнула себя по ляжке, и вдруг, словно по сигналу, запели ее птицы. Обескураженная Жанна даже не рассмеялась при виде такого фокуса. Так и не придя в себя, она двинулась дальше.

Поодаль, немного в стороне, под хлипким навесом сидела, словно прячась, какая-то женщина с лицом настолько морщинистым, что оно напоминало выжатое под прессом яблоко. Она о чем-то беседовала с сидевшей напротив молодой крестьянкой. Интересно, о чем?

Жанна тихонько приблизилась к ним и увидела, что женщины склонились над доской, лежавшей у них на коленях. На доске были разложены маленькие прямоугольнички с цветными картинками.

— Опрокинутый акробат… Любовник, тоже опрокинутый… Богадельня! О небеса! Остерегайтесь этого человека. Вам грозит невиданный обман, а за ним и несчастье. Возьмите карту. Дитя мое, это отшельник! Только он один отведет горе…

Мудрый человек, ушедший от мира. Быть может, монах. Уж он-то даст вам добрый совет.

Ага, гадалка за работой. Девушка, которой предсказывали будущее, горестно схватилась за голову.

— Не нужно так уж печалиться. Карты подсказывают, но не всегда говорят точно. Теперь вы будете настороже.

— О, Боже мой, — воскликнула девушка, — и это тот, кого я считала таким благородным! Надо же, и мать меня предупреждала!

— У нее сердце-вещун.

Жанна слушала и забавлялась. Три соля перешли из рук в руки. Гадалка собрала карты и отодвинула доску. Опечаленная девушка поднялась, отошла в сторону и затерялась в толпе.

— Ну, парнишка, ты тоже задумался о своем будущем?

«Да еще как!» — подумала Жанна, но только улыбнулась и покачала головой:

— У меня нет монетки.

— Да ладно, садись. У такого юноши все будущее в кармане, не так ли? — сказала гадалка с насмешкой.

— Да что вы, просто у меня нет денег.

— Послушай, я сегодня неплохо заработала. Погадаю уж тебе даром, лицо у тебя больно славное. Согласен?

Жанна заколебалась:

— Совсем задаром?

— Ну да.

От гадалки попахивало вином. Она смешала карты:

— Пойми, твоей судьбой управляют вот эти картинки.

Жанна плохо разбирала слова гадалки, чей язык мало напоминал знакомое нормандское наречие. К тому же фраза звучала загадочно. Ничего не ответив, она подняла глаза на гадалку.

— Ладно, вытаскивай пять карт, — сказала та Жанне и протянула ей веер из карт рубашками вверх.

Жанна выбрала карту, и вскоре вокруг нее крестом легли еще четыре.

— Переверни верхнюю! Вот это да! Мир! Так вот сразу! Большая удача! Ты встретишь людей, которые тебе помогут. Теперь нижнюю. Опрокинутое колесо Фортуны… Мм… Удача переменчива. Теперь левую. Отлично. Сила. Теперь правую. Колесница! Ну надо же, как у тебя сходятся карты! Ты не засидишься на месте. Впереди у тебя странствия, а там, куда ты придешь, тебя будут любить. Ты хоть понимаешь, о чем я?

Озадаченная таким потоком слов, о смысле которых она едва догадывалась, Жанна растерянно покачала головой.

— Хорошо, а теперь центральную карту.

На ней обнаружилась обнаженная женщина, склонившаяся над водой. Над ее головой красовались восемь звезд. Как ни странно, женщина лила воду в озеро.

— Звезды. Точно легло.

Гадалка взглянула на Жанну:

— Ты славный мальчик. Мечтатель. Тобой управляет любовь. Хочешь знать больше?

Жанна неуверенно пожала плечами, что могло значить: а почему бы и нет? Она взяла еще одну карту.

В этот самый миг неожиданно налетевший ветер смешал карты, две из них унесло в сторону. Женщина вскрикнула. Жанна встала, чтобы подобрать карты, но ветер относил их все дальше и дальше.

В конце концов ей удалось их поймать, и она вернула карты гадалке. Та посмотрела на них и пробормотала:

— Мир. Колесница.

Она внимательно посмотрела на Жанну:

— Как по-твоему, что это значит, когда ветер смешивает карты? Стихии оспаривают на тебя право! Посмотри на эти две карты. Не будет тебе покоя в жизни.

Удивленная Жанна молчала. Она не очень-то доверяла гадалке, но страстность женщины притягивала ее.

— Теперь иди, — сказала гадалка. — Хорошо, что я не взяла с тебя плату. Как знать, может, ты сам сведущ в ворожбе!

Жанна едва не расхохоталась. По всему видно, гадалка сегодня перебрала. Жанна встала, поблагодарила женщину и снова принялась бродить между рядами, частенько останавливаясь у поваров, которые на глазах зевак демонстрировали свое искусство. Одни торговали супом в мисках, другие лепешками, третьи жарили птицу на вертеле. В воздухе носились аппетитные запахи.

В конце концов Жанна купила лепешку и принялась не спеша откусывать от нее. Чуть поодаль она разглядела шатер, выглядевший побогаче соседних, и направилась прямо к нему, держа Донки за повод. На ее глазах из шатра вышла необычно одетая женщина, от которой струился запах каких-то благовоний.

Войдя внутрь, Жанна была поражена царившей там расточительной роскошью. Повсюду на козлах висели шелка такой немыслимой красоты, что и в райских кущах не сыскалось бы им подобных. Сами козлы стояли на пестром ковре, от которого Жанна не могла отвести глаз. Подняв взгляд, девочка обнаружила рулон красной парчи, великолепие которой показалось ей просто неправдоподобным. В глубине шатра сидел худощавый человек, одетый в черный плащ с красной каймой и меховую шапку. Башмаки на нем были из мягкой кожи. Сквозь складки плаща проглядывала желтая шелковая рубаха. Тонкие белые руки мужчины были небрежно сложены на коленях. Как и от дивных шелков, от него просто нельзя было отвести взгляд. На бледном лице с угольно-черными бровями светились загадочным блеском темные глаза. Под изящно очерченным носом змеились усы, переходившие в аккуратно подстриженную бородку, обрамлявшую тонкие розовые губы. Да, с таких губ могли слетать лишь обжигающие пламенем речи, врезающиеся в мозг и разрывающие сердце.

Он смотрел на Жанну заинтересованным и немного усталым взглядом.

Жанна замерла, пораженная.

Мужчина провел рукой по лбу, немного сдвинув назад свою шапку.

Он показался Жанне таинственно и опасно притягательным. Взгляд ее упал на ручное зеркальце, круглое и отделанное серебром. Ручку его украшал синий камень. Зеркало лежало так, что отражения нельзя было видеть, да Жанна и понятия не имела, что делать с этим предметом, ведь ей в жизни не приходилось видеть ничего подобного.

— Что это? — спросила она.

— Венецианское зеркало, — ответил мужчина. Жанна не поняла ни слова и смутилась.

— Ты можешь взять его в руку, только не урони, а то накличешь семь лет несчастий.

В жизни никто так не говорил с ней. Проникновенный голос мужчины словно создан был для пения, а не для беседы. Совершенно очарованная им и всем, что ее окружало, она наконец осмелилась взять в руку зеркало. Потом она повернула его к себе.

Такого ужаса Жанна еще никогда не испытывала. Она едва сдержала крик. Ноги ее подкашивались. Она отвела глаза и глубоко вздохнула.

Перед ней предстало лицо, живое лицо в серебряном обрамлении. Лицо, которое настороженно ее разглядывало.

Жанна с опаской положила зеркало на место, страшась навлечь на себя семь лет несчастий или еще чего похуже.

Мужчина по-прежнему смотрел на нее. Он улыбался все шире.

Огромным усилием воли Жанна заставила себя еще раз взять зеркало. В ладони ее снова засверкал синий камень. Она подняла глаза. То же самое лицо, такое же перепуганное, как она сама.

Она вгляделась в изображение, заметила белокурую прядь волос и вдруг, словно в мистическом прозрении, поняла, кто перед ней.

Она! Я! Я, Жанна!

На этот раз она не смогла сдержать крика. Торговец усмехнулся.

— Оно очень чистой воды, не правда ли? — спросил он.

Жанна повернулась к мужчине. В его взоре она прочла… да нет, не разобрать было, что излучали эти глаза, созданные, чтобы разгонять ночную тьму. Чувства древние и глубокие. Нежность. Насмешка. Может быть, вспышка желания.

Жанна снова положила зеркало и перевела дух. Прекрасно понимая, в какое впала безумие, она решила, что больше не сможет жить без этой вещи.

— А… оно всегда отражает… то, что видит?

Торговец рассмеялся:

— Это серебряная амальгама. На целую жизнь хватит, да и дальше ему ничего не сделается. Такие умеют мастерить только венецианцы.

— Оно, должно быть, дорого стоит? — спросила Жанна.

— Как раз нынче утром я продал такое мэтру Борболану для его дочери за пятнадцать ливров.

Эта сумма повергла Жанну в замешательство. Мужчина конечно же понял это, ибо, должно быть, в мире не было для него тайн.

— Я что-то не видел мальчишек, которые интересуются зеркалами. А может, ты не простой мальчишка?

Жанна промолчала, опасаясь, что правда ухудшит ее положение. Ей захотелось немедленно убежать.

— Ты хочешь это зеркало?

Задыхаясь от ужаса, она едва выдавила:

— Я не могу заплатить таких денег.

— Но зеркало все-таки хочешь?

Смятение Жанны было почти так же велико, как в момент, когда она обнаружила мертвых родителей. Она дрожала, нет, сотрясалась от охватившего ее чувства. Даже бежать больше не было сил. Что, желание заполучить зеркало или сам разговор с этим человеком повергли ее в такое состояние?

— Ладно, приходи к вечеру на постоялый двор «Спутники святого Иакова». Спроси Исаака Пражанина. Там мы обговорим цену, которая тебя устроит.

Тут вошел какой-то богатый клиент, и чары отступили. Но не рассеялись.

Пробило два часа пополудни.

Жанна еще походила по ярмарке, потом присела в сторонке у края поля, отрезала себе хлеба и колбасы и стала есть, запивая трапезу остатками меда из фляги.

Она пыталась отогнать от себя мысли о зеркальце и Исааке Пражанине. Со вздохом пришлось признать: нет, ничего не выходит.

По мере того, как солнце клонилось к закату, волнение Жанны росло. От него сводило живот и туманило голову. Она бы не могла страдать больше, назначь ей встречу сам дьявол. А вдруг Исаак Пражанин и есть дьявол? А зеркальце — какое-то колдовское орудие? Но как же ей его хотелось! Еще раз увидеть себя, хоть бы один раз! А уж иметь его всегда при себе! Начал накрапывать дождь. Ярмарочная площадь опустела. Порывы ветра шевелили мусор, капустные листья и перья, прилипшие к лепешкам навоза. На небе выстроилась длинная череда темнеющих облаков, что обещало затяжное ненастье. Пора было искать укрытие.

Сразу с нескольких храмов звонили к вечерне. Донки опустил голову. Жанна подбежала к спешившему куда-то монаху и спросила, где найти постоялый двор «Спутники святого Иакова».

— В конце главной улицы!

Донки с радостью последовал за Жанной.

«Да какой же это постоялый двор?» — удивилась Жанна, добравшись до цели. Какое-то аббатство за высокой стеной да и только! Но разве бывала она на постоялых дворах? Жанна поспешила войти в ворота и обнаружила справа крытую коновязь, защищавшую от дождя лошадей, ослов и мулов. Она отвела Донки туда и подумала о навьюченных на него корзинах. Ее размышления прервал местный конюх, который, разгадав причину ее сомнений, заверил Жанну, что коновязь всегда под охраной, а ворота на ночь запираются. Ей это обойдется всего в один соль. Жанна дала ему монетку и торопливо пересекла двор.

Внутри царили тепло, свет, раздавался хохот. Очаг, который легко поглотил бы ствол дуба, сиял пламенем. Зал освещался множеством свечей, пристроенных в железных подсвечниках к стенам и подвешенных к балкам. Их яркое пламя трепетало от движения воздуха.

Не считая нескольких матрон, за длинными столами на козлах восседали одни мужчины. Жанна смутилась. Она никак не могла заставить себя хотя бы спросить слугу, где отыскать Исаака Пражанина.

Что за безумие было вообще приходить сюда!

И тут она заметила Исаака в проходе между столами.

— Я рад тебя снова видеть. Моя скамья там, в глубине, пойдем, сделай милость, — произнес он тем же певучим голосом, который днем очаровал Жанну.

Их проводили взглядами. Скамья располагалась в углублении, освещенном еще не догоревшим светом дня и двумя свечами, прикрепленными к стенам. Исаак пригласил Жанну сесть и предложил напиток из кувшина, из которого наливал себе. Жанна замерзла и с готовностью отхлебнула вина, отдававшего запахом орехов и ежевики.

Мужчина оглядел ее с тем же заинтересованным и любезным видом, что и днем:

— Ты первый раз в жизни на постоялом дворе?

Жанна непроизвольно улыбнулась и кивнула. От вина по телу ее разливалось тепло, в душу проникал покой и умиление. Она допила свой стакан. Исаак снова наполнил его.

— Мы будем ужинать, — сказал он, — уже время. Ты ведь хочешь есть?

Он говорил с ней мягко, но не так, как говорят с детьми. Это была почтительность взрослого, беседующего с равным. К этому Жанна совсем не привыкла. Он по-прежнему обращался к ней на «ты».

— Я хочу есть, — ответила Жанна с улыбкой.

— Как тебя зовут?

— Жанна.

— Ну вот, так мне и показалось.

— Что… тебе… показалось:

— Мальчишки не бывают такими чуткими и пугливыми, да к тому же не интересуются зеркалами. Что ты будешь есть?

Жанна не знала, что ответить. Ей еще никогда не приходилось есть в харчевне. Всего четыре дня назад она нашла трупы своих родителей, а ее братишка пропал. Она пустилась в путь наудачу и вот по прихоти судьбы встретилась на ярмарке с этим загадочным человеком. Она выпила полтора стакана вина и, после первого ощущения блаженной истомы, чувствовала себя совершенно растерянной. Жанна бросила на Исаака отчаянный взгляд.

Догадался ли он о ее смятении?

— Я заказал суп и каплуна. Разделишь мой ужин?

Жанна кивнула.

Ей подали суп в отдельной миске и положили ложку, а ведь до сих пор она всегда ела из одной миски с братом.

— Из каких ты краев?

— Из Бук-де-Шен.

— А где это?

— Недалеко от Ла-Кудрэ.

— А если понятней?

Жанна сдерживалась, чтобы не есть слишком быстро. Суп, в котором был лук, разваренный невесть в чем — ей чудился запах кервеля, — казался ей невероятно вкусным.

— В шести лье от Кана.

— Куда ты направляешься?

— В Париж.

Исаак поднял брови:

— Там у тебя родня?

— Нет.

Он положил на стол ложку с таким видом, будто она сказала совершеннейшую нелепость, потом достал из кармана плаща льняной платок и вытер губы.

— Ты решила покинуть Нормандию и отправиться в Париж, где у тебя никого нет?

Из глаз Жанны хлынули слезы. Он подал ей свой надушенный платок. Жанна приложила его к глазам. Исаак улыбнулся:

— Что у тебя случилось?

— Моих родителей зарезали.

Исаак подался вперед и посмотрел на Жанну так, что ей стало боязно:

— Когда?

— Пять дней назад.

Мужчина склонился над ней, и Жанне стало еще страшнее. То, что он сделал затем, повергло ее в смятение. Исаак взял ее за руку и поцеловал в ладонь.

— Англичане… — пробормотала Жанна. — Почему? Мой отец сам был англичанином.

Исаак быстро объяснил ей, что значит для всех битва при Форминьи и откуда взялись эти разбойничьи шайки. Ее поразило, как много он знает. Исаак улыбнулся.

Трактирщик принес каплуна, нож и вилку.

Не отойдя еще от поцелуя Исаака, Жанна в восторге смотрела на каплуна. Ни разу еще не доводилось ей видеть такой упитанной, так хорошо зажаренной птицы, из которой сочился пахнущий розмарином и шалфеем жир. Жанна вытаращила глаза.

Исаак воткнул вилку в птицу и стал резать ее на куски. В миску Жанны он положил кусок бедра, а потом взял мяса себе. Трактирщик с восхищением наблюдал за ловкостью Исаака. Тот заказал ему еще кувшин вина.

Жанна была очарована.

Исаак подал ей нож, чтобы отрезать нижнюю часть ножки, долил вина и подал пример: впился зубами в мясо.

Жанна принялась за свою порцию.

— Я бы оставила половину на завтра, — сказала она. Исаак рассмеялся.

— Ешь сейчас, пока не забрали, — сказал он. Она принялась за третий стакан вина. Боже, до чего вкусно!

В качестве освежающей закуски трактирщик подал им сливы в масле и уксусе.

— Отчего ты так добр ко мне? — спросила Жанна Исаака.

— Ты думаешь, для этого нужна причина? Этим вопросом она никогда не задавалась!

— А может быть, я вовсе и не добр, — сказал Исаак. — Как знать, не потому ли ты здесь, что просто мне нравишься?

Жанна удивилась и даже перестала жевать.

— А я ведь нравлюсь тебе? — спросил Исаак.

— Да. Твои глаза. Твой голос. Твоя доброта.

— Ты хочешь сказать, что мое удовольствие доставляет тебе удовольствие? — сказал он, смеясь.

Не понимая толком, в чем дело, Жанна тоже расхохоталась.

Она доела мясо и посмотрела на две косточки в своей миске.

— Что это значит — «Пражанин»?

— Что я из Праги.

— Это такой город?

— Далеко отсюда. Очень далеко. В Богемии.

— Он красивый?

— Очень красивый.

— Такой же, как Париж?

Он рассмеялся:

— Да, такой же красивый.

— Там тоже есть король?

— Да. Фридрих Третий.

— У тебя нет никакого другого имени? Только Исаак?

— Нет, отчего же. Есть. Штерн.

— Штерн, — повторила за ним Жанна.

— По-немецки это значит «звезда».

— Ты немец?

— Нет, — ответил мужчина, по-прежнему смеясь. — Я из Богемии. Я еврей.

Про евреев она слыхала однажды от отца Годфруа. В незапамятные времена евреи распяли Иисуса. Но в самом Ла-Кудрэ евреев никто никогда не видел. Для отца Годфруа евреи были худшими из рода человеческого, а вот Жанне вовсе не показалось, что Исаак достоин лишь ненависти. Совсем наоборот. Она вздохнула. Тяжело, когда приходится все время в чем-то разбираться. Больно уж много всего на свете надо узнать и понять. Жанна откинула голову. Она захмелела, и ей было хорошо.

— Где ты собралась провести ночь?

— Не знаю. В конюшне.

— У меня есть флигелек. Там потеплее, чем в дырявой конюшне.

Точь-в-точь как днем, Жанна почувствовала волнение. Но ведь флигелек и вправду лучше конюшни…

Исаак расплатился. Жанна наблюдала, как серебряные монетки ложатся на деревянную столешницу. Потом они встали и прошли сквозь толпу гуляк, которые с каждой минутой гомонили все громче. Двор все так же поливал дождь и продувал ветер. Сделав пару шагов, они оказались в том помещении, что Исаак называл «флигельком». На деле это была просторная комната. В очаге пылал огонь. На сундуке Жанна увидела зеркальце. Она не решалась даже смотреть на него. Ее сердце могло не выдержать. Жанна едва стояла на ногах от усталости и хмеля. Она поняла, что зеркало больше не имеет для нее значения. Оно свою роль сыграло. Оно открыло ей ее лицо. Жанна смотрела на тюфяк, мечтая лишь об одном — улечься.

— Ложись, — сказал ей Исаак. — Тебе надо поспать.

Вот уж верно. С самого… короче, за эти пять дней она спала всего одну ночь в сарае в Фалезе. Жанна сбросила башмаки и улеглась. Господи, тут в изголовье даже была подушка, а на тюфяке простыня! Спустя мгновение она уже спала.

Было еще темно, когда она проснулась от непонятного и не испытанного доселе чувства наслаждения во всем теле.

Правую грудь ласкали чьи-то губы. На левой лежала рука.

— О! — простонала она, выгибаясь.

Никогда в жизни она не ощущала ничего более сладостного. Груди ее напряглись. Она подставила их жадным губам. Загадочные губы коснулись левого соска и стали его сосать.

— О! — повторила она громче.

Что это, сон?

«Исаак!» — вдруг осенило ее, она протянула руку и нащупала голову с шелковистыми волосами. Рука скользнула по затылку. Ниже. У него теплая и гладкая кожа. Голое плечо.

Жанна села, стянула рубаху и сорочку, потом снова легла и отдалась удовольствию.

Оно все полнее овладевало ее телом.

— Исаак, — прошептала она.

Его рука гладила ее бедра, живот и руки, потом спустилась ниже, скользнула по правой ягодице.

Жанна притянула его тело к себе, прижала и заключила в объятья. Она обнимала его с такой страстью, какой и не подозревала в себе. Она сжала руками его голову, и он, не ожидавший такого бурного порыва, обнял ее еще крепче.

— Что это? — спросила она, удивленная тем, что неведомая часть тела Исаака уперлась ей в живот.

— Это всего лишь я, — усмехнулся Исаак.

Ей уже приходилось видеть эту часть тела мужчины, когда братик ее, Дени, умывался, спал голым подле нее. Между тем ей бы и в голову не пришло, что она может быть такой большой. Она потрогала член Исаака, погладила его. Вдруг Исаак опустился ниже, стянул с Жанны штаны и стал целовать низ ее живота.

— О! — простонала она, задыхаясь и выгибаясь еще сильнее.

Исаак ласкал Жанну языком и руками, словно пробуя ее на вкус.

Его член, который она едва видела в темноте, был совсем близко от ее губ.

Жанна чувствовала, что близится развязка драмы. Она только не знала, какой она будет. Скоро она просто не выдержит того напряжения, которое ощущала в каждой клеточке своего тела.

Исаак раздел ее полностью, и она подставила губы плоти, дарившей ей это безумие. Она поняла, что отдает долг наслаждения, которым сама охвачена, но не смогла длить его столько, сколько бы ей хотелось. Развязка неумолимо приближалась, и Жанна словно лишалась разума. Ласкавший ее язык Исаака доводил ее до исступления. Она вытянула ноги и замерла.

Случившееся дальше было подобно удару грома. Жанна взвыла и сжала плоть Исаака. Мозг ее плавился, по телу прошли судороги. Исаак не желал умерить свой пыл. Жанна глухо вскрикнула и стиснула его плоть. Она извергла из себя семя. Жанна положила руку на бедро Исаака, чувствуя, что нечто похожее случилось и с ней.

Водовороты ночи успокоились, она превратилась в темное озеро, в котором отражались лишь звезды.

Жанну вдруг охватило неведомое ей прежде чувство освобождения. Исаак опустился на ее подушку. Она сжала его в объятьях и стала искать его губы. Как сможет она оторваться от них?

— Исаак?

Он покрыл ее лицо поцелуями.

— Исаак.

Мир вокруг, казалось, родился заново. На соседней колокольне зазвонили. Жанна очнулась от сна. Исаак встал, пошевелил кочергой угли и зажег свечу.

— Вставай, Жанна, одевайся и уходи, пока никто не видит.

Она поглядела на обнаженное тело любимого, изумившее ее белизной кожи, села на кровати и спросила:

— Но почему?

Он сделал шаг к ней и сказал с грустью:

— Не дело, чтобы тебя видели выходящей из комнаты еврея. Тебя станут поносить, бить или сделают еще чего похуже.

— Но почему?

— Ты что, и вправду не знаешь, что такое еврей? Ты не заметила, что даже в зале мы сидели отдельно от всех? Что комната у меня на отшибе? Меня тут терпят, но никто не позволит, чтобы христианка или, если угодно, христианский парнишка, провел ночь в комнате еврея.

Жанна слушала, не веря своим ушам.

— Можешь мне поверить. Я не вынесу, если с тобой обойдутся плохо. Ведь я ничего не смогу для тебя сделать. Мне и самому придется несладко.

Жанна заплакала:

— Но, Исаак… я не могу жить без тебя! Как мне тебя найти?

— А нужно ли меня искать?

— Да! — воскликнула Жанна.

— Для начала оденься.

Жанна встала с постели и принялась медленно натягивать одежду — штаны, рубаху, куртку, башмаки. Из рая она попала прямиком в ад.

— Я не должен был… — прошептал Исаак.

— Не должен чего? — спросила Жанна, приблизившись и положив руки ему на грудь.

Он принялся гладить ее волосы. Жанна прижала его к себе и обняла.

— Исаак, ты будто заново родил меня на свет. Теперь ты мне и мать и отец.

Он посмотрел на нее. Жанна не смогла разобрать, что таится в глубине его темных глаз. Вдруг из них брызнули слезы и потекли по щекам.

— Ты? — вскрикнула Жанна.

Он склонил голову.

— Я. Тебе этого никогда не понять, — пробормотал Исаак и отвернулся.

— Исаак…

— Уходи. Скорее.

Сквозь стекла в свинцовых переплетах начал пробиваться свет.

Исаак подал ей зеркальце. А она о нем и забыла. Ведь это Исаак заворожил ее. Он позволил ей увидеть себя самое. Исаак подтолкнул ее к двери. Стоя на пороге, он произнес:

— Мой отец живет в Париже. Спроси Исидора Штерна, улица Жюиври. Там ты получишь вести обо мне, если и вправду захочешь.

Холодный и промозглый рассвет полнился звуками, но сейчас это были не звуки небес, а песни во славу вселенской боли.

Жанна отвязала Донки. Ворота были открыты. За ними ее ждала целая жизнь.

Под непрерывным дождем она добралась до Нонан-ле-Пена и там наконец укрылась под навесом какого-то постоялого двора. Дороги покрылись рытвинами, небо почернело. Отчего это? Не оттого ли, что она отдалась Исааку? Или, напротив, из-за того, что она так страдала, покинув его?

Пробило полдень. Жанна доела свой хлеб с колбасой, вспоминая поджаристого каплуна, потом напилась из фонтана. Облака на время рассеялись, и ей удалось без приключений добраться до Мерлеро, где она собиралась остаться на ночь. Не спросив денег, ее пустили переночевать в сарай. Там уже устроились два бродяги, исподтишка бросавшие на нее взгляды. За всю ночь Жанне так и не удалось уснуть. На другой день все вокруг было залито солнцем. Из Сент-Гобюржа Жанна легко добралась до Эгля. На другой день она миновала Верней и Тильер. Отправившись в путь на рассвете, к полудню Жанна увидела Дре. День был базарный, но что было ей до капусты, свиней, птицы и золотых безделушек! Для нее во всем свете существовал один лишь Исаак. Она перешла по мосту через Эр и устроилась на ночлег на ближайшей ферме. Два дня пути от Дре до Сен-Жермена Жанну никто не беспокоил, если не считать трех калек, некоторое время настойчиво преследовавших ее. В конце концов это ей надоело, она остановилась и с вызовом взглянула на них. Три существа, в которых не осталось почти ничего человеческого, разглядывали ее своими крысиными глазками. Жанна уперла руки в бока. Один из преследователей шагнул вперед. Жанна сунула руку в карман и вытащила складной нож.

— Если жизнь кажется вам слишком долгой, — сказала она, вспоминая негодяев, зарезавших ее родителей и похитивших Дени, — я охотно вам помогу.

Лезвие сверкнуло на солнце. Бродяги решили, что овчинка не стоит выделки, и пошли своей дорогой. Собственная смелость придала Жанне бодрости, которая совсем было покинула ее из-за тягот пути и пережитых горестей.

На десятый день людей на пути стало встречаться все больше и больше, и Жанна догадалась, что цель ее путешествия близится. Вдоль дороги простирались болота, среди которых там и сям возвышались холмы. Потом пошли леса, названия которых ей ничего не говорили: Булонь, Шавиль, Медон… Ее обогнал отряд из пятнадцати широко шагавших лучников. Ей пришлось посторониться, пропуская их.

— Куда ведет эта дорога? — спросила Жанна.

— В Париж!

Потом сзади послышался скрип колес крытой повозки, и Жанне снова пришлось уступить дорогу. Она уже стала различать первые дома предместий, потом послышался и звон колоколов — уж не с собора ли Парижской Богоматери? Громкое хрюканье заставило ее обернуться: так и есть, огромное стадо свиней. Какой же широкой оказалась Сена! Жанна знала, что идет правильно, но город лежал по другую сторону реки. Наконец ей попались огородники, тащившие тележки, полные овощей.

— Как перейти реку? — спросила Жанна.

— Иди вдоль берега. Пройдешь остров Лувье, потом Сен-Луи, а там увидишь мосты у острова Сите.

В окружении повозок, мулов и нагруженных клетками с птицей тележек Жанна добралась до Деревянной башни.

— Я иду в аббатство, — решительно заявила она стоявшему у входа стражнику, ибо знала, что товары для Церкви не облагались пошлиной. Все остальные вокруг давали стражнику по монетке.

— В какое аббатство? — спросил стражник, смерив взглядом деревенского парня.

— Сен-Жермен, — ответила Жанна уверенно. Она слышала об этом месте в дороге.

Солдат как будто удивился, но Жанна не знала ни отчего он так на нее смотрит, ни какой дорогой идти к этому самому аббатству. В конце концов стражник пропустил ее, и это было главное. Она даже не сообразила придумать название деревни, из которой будто бы несла церковную десятину.

Вокруг там и сям были разбросаны дома, отделенные друг от друга лугами и огородами. Берег напротив был совсем пуст. Жанна шла вдоль тенистого и заросшего травой берега. В этом городе оказалось не так-то легко разыскать пустой сарай. Наконец ее глазам открылся мост, упершийся в воду каменными арками и застроенный какими-то лавками. Это был знаменитый мост Менял, но в ту пору Жанна еще ничего о нем не знала. Проход между возвышавшимися вдоль моста строениями был совсем узенький, а толчея такая, что Жанна отчаялась добраться до другого берега. Движение шло в обе стороны, так что встречные потоки людей и животных далеко не всегда могли разойтись. Донки с двумя навьюченными на него корзинами временами полностью перегораживал путь, люди отчаянно ругались, и Жанна не один раз услышала проклятья в адрес «этой деревенщины с ее ослом». Девушка жадно вслушивалась в разговоры прохожих, пытаясь узнать как можно больше о том мире, в котором она очутилась. Говор вокруг был ей непривычен: все парижане тараторили так быстро, что понять их ей удавалось не всегда. Наконец Жанна продралась сквозь толпу на мосту и очутилась, как ей показалось, на острове. Это действительно был остров Сите, о котором ей рассказывали. Неужели она и вправду в Париже?

Ну как же: вдалеке высились башни собора Парижской Богоматери. Даже в Ла-Кудрэ, где никто толком ничего не знал, говаривали: Париж — это Парижская Богоматерь. Завороженная красотой собора, Жанна забыла и думать о поисках крова. Она шла вперед, словно повинуясь зову самой Пресвятой Девы. Не думая ни о чем и отдавшись движению толпы, Жанна не заметила, как очутилась на паперти храма. Она подняла глаза. Перед ней возвышалось величественное розово-серое чудо гармонии и слаженности. Жанне передалось чувство торжествующего блаженства, исходящее от этих камней. С высоты храма, благожелательные и задумчивые, каменные лица наблюдали за толпой смертных. Ну конечно же, сказала себе девушка, где еще и жить королю, как не возле этого воплощения могущества. Ей показалось, что она находится в самом средоточии силы и власти.

В который уже раз она вспомнила своих родителей. И Дени. Как бы ей хотелось, чтобы он смог увидеть все это! Она поискала в памяти молитву, подобающую такой красоте, но поняла, что само ее созерцание сродни молитве.

Между тем время шло, и следовало подумать о том, где провести ночь. Жанна вернулась назад и обнаружила мост Сен-Мишель, оказавшийся продолжением первого. Она решила, что раз уж случай подсказал ей название Сен-Жермен, отчего бы и вправду не отправиться в это аббатство? Нет ничего могущественней церкви, у нее и надо просить убежища.

По пути Жанне попался фонтан, и она, вспомнив о лежавшем в ее корзине куске масла, достала его и смочила водой льняную тряпицу, в которую он был завернут.

Какая-то матрона подсказала девушке, как дойти до аббатства, и тут-то Жанна поняла, отчего так удивился стражник: оно располагалось за стенами города. Узнала она и его полное название — Сен-Жермен-де-Пре. Жанна прошла сквозь ворота Сен-Мишель и очутилась на дороге, ведущей к аббатству. Она пошла по ней с терпением и упорством истинно бесхитростной души.

Вдруг она заметила в стороне от дороги нечто заставившее ее прищуриться и подумать, уж не обманывает ли ее зрение. Это было сооружение высотой в добрых пятнадцать туазов,[8] вокруг которого кружили стаи ворон и ястребов, яростно переругивавшихся и отчаянно хлопавших крыльями. На самом верху ветер мирно раскачивал семь обрубков человеческих тел и развевал на головах клочья волос.

Жанна вскрикнула, но не в силах была отвести взгляд. У большинства висельников — ибо это было не что иное, как виселица, — не хватало разных частей тела. У кого руки, у кого стопы или всей ноги до бедра. Черепа их были раздроблены птичьими клювами, а мозги выедены жадными до свежатины стервятниками. Глаза всех бедняг тоже стали добычей птиц.

Внизу, у основания постройки, Жанна услышала какое-то копошение. Лисы, конечно, а может быть, волки. Несколько тел уже сорвались с веревок зверью на поживу. В вышине болтались пустые петли.

Жанне случалось видеть мертвецов, но ни разу таких, как эти: мертвых, отвергнутых не только живыми, но и своими собратьями.

Отвернувшись, Жанна ускорила шаг. Цель близка. Она уже шла вдоль высокой стены, за которой виднелась листва деревьев. Вот наконец и окошечко в массивных закрытых воротах. За ним она различила монаха, уткнувшегося в маленькую пухлую книгу. Губы его слегка шевелились. Он заметил ее и поднял глаза:

— Что я могу для тебя сделать?

Жанна не нашлась что ответить. Как объяснить, что ей нужна помощь, чья-то поддержка, кров? Она пришла сюда, потому что знала, что клирики имеют власть и опыт. Милосердие — это ведь их долг. Она открыла рот, но не смогла выдавить из себя ни слова.

Бенедиктинец склонился к Жанне и заметил ее осла. Он, должно быть, решил, что пришелец глуховат, ибо снова задал свой вопрос, повысив голос. На этот раз он прибавил «мой мальчик». Ну вот, опять та же путаница!

— Мне нужна помощь, — сказала Жанна.

Бенедиктинец внимательно рассматривал Жанну, пытаясь уяснить, кто она такая и из каких краев.

— Какая помощь? — спросил он.

Через окошечко Жанна могла разглядеть три башни храма.

— Я из Нормандии, моих родителей зарезали, — стала она объяснять. — Моего маленького братика похитили. Я здесь никого не знаю и не могу отыскать сарай, чтобы укрыться на ночь.

— Кто убил твоих родителей?

— Говорили, что это англичане.

Бенедиктинец обдумал ответ:

— Ты знаешь кого-нибудь в нашем аббатстве?

Жанна помотала головой.

— Кто указал тебе на нас?

— Никто.

Монах растерянно заморгал:

— Ты крещен? Жанна кивнула.

— Когда умертвили твоих родителей?

Жанна не вполне поняла это слово, но догадалась, что оно значит:

— За день до моего ухода из Нормандии. С тех пор я в пути.

— Ты ни с кем не знаком в Париже?

Жанна опять помотала головой. Она вспомнила имя Исидора Штерна с улицы Жюиври, но, учитывая все, что рассказал ей Исаак об отношении к евреям, поостереглась его упоминать.

— Ты пришел из Нормандии в Париж, никого здесь не зная?

Тут наконец Жанна осознала все безумие своего решения. Но как объяснить, что она просто не могла оставаться на земле, которая для нее навеки будет пахнуть кровью?

— Подожди меня тут, — сказал монах.

Жанна осталась у входа. Пробило четверть второго. Что будет с ней, если ее не пустят? Она подавила желание немедленно уйти отсюда. Пробило половину второго. Монах наконец воротился в обществе своего собрата, выглядевшего более внушительно. Он отпер ворота и сделал ей знак войти. Жанна заколебалась: а как же Донки?

— Ты можешь войти с ним, — сказал монах. — Дом Лукас согласился тебя выслушать.

Жанна оглядела монаха с крупным лицом и проницательными глазами.

Дом Лукас повел Жанну к строгого вида четырехэтажному зданию, к которому было пристроено перпендикулярное крыло. Вокруг бродили монахи. Дом Лукас поднялся с ней на третий этаж, углубился в коридор и отпер одну из дверей. Когда Жанна вошла, он притворил за ней дверь. Стены в комнате были выбелены известью, а пол покрыт каменными плитами. Из мебели тут находились массивный стол с тремя стульями, шкаф, узкая кровать да полки с книгами и рукописями. На столе красовалось массивное серебряное распятие и подсвечник на три свечи. Дом Лукас присел за стол и указал Жанне на один из оставшихся двух стульев. Девушка снова повторила свою историю, не упомянув только о пяти золотых монетах и, конечно, о встрече с Исааком Пражанином.

— Ты пришел совсем один из Нормандии?

Жанна кивнула.

— И ты не боялся?

Жанна помотала головой и показала свой нож. Монах улыбнулся и кивнул. Его массивные плечи слегка приподнялись.

— Аббатство — это папская территория и не может служить убежищем для бездомных. Для этого в Париже есть особые места, но, учитывая твой возраст, я не могу тебя туда направить. Итак, в виде исключения я разрешаю тебе остаться с нами на одну, может быть, две ночи. Потом я постараюсь найти христианскую семью, где за работу тебе дадут кров и пищу. Юноша твоего возраста не должен бояться работы.

— Я не юноша, — сказала Жанна.

Монах недоверчиво остановил свой взгляд на груди девушки.

— Ты что, убогая?

— Убогая?

— Ты с самого рождения девочка?

— Да, — удивившись, ответила Жанна, — разве я не сказала, что меня зовут Жанна?

— Ты так говоришь, что мне послышалось «Джон». Отчего же ты оделась как мальчик?

— Я не оделась как мальчик. В наших краях не привыкли тратить деньги на наряды.

Монах растерянно посмотрел на нее:

— Что ты умеешь делать? Я мог бы отправить тебя к Христовым Девам или к сестрам-кордельеркам.

С тем же успехом он мог предложить ей отправиться на Луну. У Жанны было ощущение, что она лишняя фигура на шахматной доске и никто не знает, что с ней делать. Она смутно понимала, что перед ней тот самый мир власти, который лишь приоткрылся ей в Кане. Люди здесь не принадлежали сами себе, и не было никакого смысла взывать к их милосердию в надежде обрести кров. Каждому отводилось место там, где это было угодно власти. Что-то в Жанне восставало против доставшейся ей роли.

— Там в обители тебе самое место, — сказал монах, словно желая укрепить Жанну в ее неясных предчувствиях. — Девушке твоего возраста не подобает шляться по улицам.

Он встал:

— И хорошо бы тебе выглядеть соответственно твоему полу. Лицедейство неугодно Создателю. Пойдем, я покажу тебе, где ты сможешь переночевать.

Отчего это он так уверенно толкует волю Создателя? Неужели Господь менее проницателен, чем Исаак, который сразу разглядел в ней женщину?

Монах снял два ключа с висевшей на стене массивной доски, на которой красовалось множество связок. Они спустились вниз.

— Забери своего осла. На нем что, все твои пожитки?

Жанна кивнула и не стала говорить о сурже. Она забрала стоявшего у ворот Донки и возвратилась. Монах и Жанна обогнули угловое здание и пошли вдоль огорода. Какой-то монах рыхлил землю между грядами ранней капусты. По пути Донки наложил две лепешки. Звук их падения на землю привлек внимание Дома Лукаса. Он остановился, взял у огородника грабли и отнес лепешки к куче перегноя.

— Гляди-ка, от этого ослика есть польза, — удовлетворенно проговорил он.

Они направились к приземистому строению, располагавшемуся прямо за огородом. Монах открыл створку широких ворот, и Жанна увидела трех лошадей неизвестной ей породы. Две были гнедыми, а третья бурой. Все три повернули головы и уставились на пришедших. Особенно их заинтересовал осел. Донки выгнул шею, и Жанна вдруг испугалась того, что лошади и осел не поладят. Страх ее быстро прошел, ибо монах пересек конюшню и с грохотом открыл дверь, за которой виднелось пустое помещение, по-видимому служившее сеновалом: охапки соломы и сена еще валялись у стены.

— Вот здесь ты и твой ослик можете провести ночь, — сказал монах.

Помещение освещалось только светом, проникавшим через отдушину.

— Женщине не подобает бродить по аббатству, — важно сказал Дом Лукас, — тебе придется оставаться здесь.

— Вы меня запрете?

— Нет.

Монах открыл еще одну дверь, которая, как оказалось, выходила в поле.

— Ты можешь выйти отсюда и прогуляться. У тебя есть еда?

Жанна с извиняющимся видом покачала головой.

— Кто-нибудь из братьев принесет тебе миску супа, хлеб и воду. Завтра я решу, в какую обитель тебя отправить. Помолись перед сном Богу и поблагодари Его, что Он даровал тебе кров на ночь.

Монах направился к двери в перегородке, вышел и запер ее с прежним грохотом.

Так вот он, значит, какой, Париж.

Жанна вышла справить нужду в поле, а потом перетрясла две охапки соломы, надеясь соорудить из них постель поудобней.

Четыре раза пробил колокол.

Жанна снова вышла посмотреть на небо и поле. Никогда в Ла-Кудрэ никто не попрекал ее одеждой и не давал столь откровенно понять, что она всего лишь женщина. Работа на ферме и в поле касалась всех одинаково, и если пахота приходилась на долю мужчин, то это оттого, что они были покрепче.

Здесь же она оказалась в мире мужчин. Жанна пожалела о том, что обратилась в это аббатство. Лучше было бы просто бродить по улицам в надежде на удачу. Звон к вечерне застал ее в колебаниях между разочарованием и безрассудной надеждой.

Загремел замок, и дверь, ведущая в конюшню, отворилась. Оттолкнув ее ногой, вошел монах с миской супа и хлебом в одной руке, кувшином в другой. Он украдкой посмотрел на Жанну, поставил все на землю, вышел и запер за собой дверь. Казалось, что он боялся лишний раз взглянуть на девушку.

Она съела весь суп и хлеб, потом попила воды, оставив немного, чтобы смочить тряпицу, в которую было завернуто масло. Донки утолял голод разбросанной повсюду соломой.

Потом при помощи тяжелой палки Жанна заперла дверь в поле, достала из корзины одеяло, закуталась в него и улеглась. Она вытащила из кармана плаща зеркальце и в последних лучах заходящего солнца посмотрела на свое отражение. Ей почудилось, что она вновь рождается на свет.

Жанна перебирала в памяти все, связанное с Исааком. Она не сомневалась, что они еще встретятся. Теперь ей предстояло отыскать двоих — его и Дени.

Вскоре она погрузилась в глубокий сон.

Утром снова загремел замок. Жанна уже проснулась и предусмотрительно спрятала зеркальце в карман плаща. В двери появился все тот же монах с кружкой молока в руках. За ним шел Дом Лукас.

— Ты уже помолилась? — спросил он у Жанны.

Он строго посмотрел на нее. Жанна осторожно кивнула. Она лгала, ибо не произнесла сегодня ни слова на латыни.

— Я принял решение, — объявил Дом Лукас. — Ты отправишься к нашим сестрам, монахиням-кордельеркам. Это лучшее место для того, чтобы сберечь твою добродетель до свадьбы или до того дня, когда с их согласия ты решишь принять постриг.

Это прямо невероятно, вот так взять и решить все за нее! Разве монахи и стражники — это одно и то же? Монах подал Жанне кружку, а Дом Лукас вручил ей клочок бумаги, который достал из кармана.

— Ты передашь это от меня матушке Елизавете, настоятельнице обители.

Жанна поставила кружку на землю и взяла письмо. Читать она все равно не умела, так что и притворяться не стоило. Кроме того, эти люди уж точно пишут все на латыни.

— Брат Батистен покажет тебе дорогу. Да пребудет с тобой воля Божья, — сказал Дом Лукас и вышел.

Брат Батистен посмотрел на Жанну остекленевшим взглядом.

— Я жду, когда ты допьешь молоко, — произнес он.

Жанна поспешила покончить с завтраком и протянула монаху кружку. Тот поставил ее в миску, водрузил сверху кувшин и объяснил, как дойти до женской обители ордена кордельеров. Путь был недолгим, но идти предстояло через поле, ибо монах и мысли не допускал, что девушка снова окажется на земле аббатства. Выйти надо тотчас, чтобы он мог запереть наружную дверь. Ее просто-напросто выставляли вон.

Жанна сложила одеяло и спрятала его в одну из корзин. В поле она вышла в самом скверном настроении. Идти к кордельеркам? Вряд ли ей уготован там лучший прием, чем в аббатстве. Но, быть может, женщины окажутся добрее к сироте?

Жанна добралась до цели к самому концу службы. Под звон колоколов из храма выходила вереница женщин в коричневых платьях, символически подпоясанных шнуром с тремя узлами.[9] Их лица были почти скрыты капюшонами, а под платьями угадывались изможденные тела. Голые ноги монахинь были обуты в сандалии. Жанна спросила одну из сестер, где ей найти настоятельницу, — та оказалась рядом. Она уставилась на девушку и спросила:

— Что делает юноша в нашей обители?

— Я не юноша, — твердо ответила Жанна. — Я девушка, и меня послал Дом Лукас из аббатства Сен-Жермен-де-Пре.

В этот миг настоятельница откинула капюшон, и Жанна едва удержалась от смеха: матушка Елизавета оказалась точной копией кузнеца Тибо. Даже усы были на месте. Жанна вытащила из кармана письмо. Настоятельница взяла его и развернула с разгневанным видом.

— В твоих краях так одеваются все девушки?

— Да, все бедные крестьянки.

— Надо говорить: да, матушка.

К утру тело ее онемело так, что она с трудом поднялась на ноги. На улице с каким-то исступлением пели птицы. Жанна снова отправилась в поле, раздумывая о том, как запирать дверь снаружи: не могла же она вечно сидеть внутри, как в мышеловке! Выход подсказал ей попавшийся на глаза большой, плохо обтесанный камень почти кубической формы. Жанна с трудом доволокла его до мастерской. Теперь необходимо было найти веревку. Жанна была крестьянкой и прекрасно знала, что дело это непростое. Она вернулась в поле и нарезала высокой травы. В мастерской она очистила ее и связала в жгут длиной в добрых четыре локтя. Жанна обвязала его вокруг камня, просунула свободный конец в отверстие в створке двери и опробовала свое изобретение: дергая за веревку снаружи, она подтаскивала камень к двери. И та казалась закрытой. Довольная собой, Жанна отправилась на поиски вещей, которые требовалось раздобыть. На страже мастерской остался Донки.

Побродив по окрестностям, Жанна нашла лавку, где ей продали огниво за три соля, паклю за один соль, пять свечек за десять, хлеб и колбасу. Кузнец-жестянщик за двенадцать солей уступил ей кувшин и за двадцать пять — тесло. Сосновую плашку длиной с руку, на которую Жанна украдкой посматривала, он просто подарил ей. Так было потрачено маленькое состояние, но зачем вообще нужны деньги, если не тратить их, когда возникнет нужда?

Отнеся все свои сокровища в мастерскую, Жанна снова отправилась в город и в рощице, которую она приметила за монастырем доминиканцев, вооружившись теслом, добыла сухих веток и собрала их в вязанки. Вышло целых пять.

Вернувшись, она отнесла козлы, сосновую плашку, кувшин воды и ведро с хворостом к перекрестку своего переулка и улицы Монтань-Сент-Женевьев. Нищий был на прежнем месте, и Жанна, пообещав денье, препоручила ему надзор за своим имуществом. Через несколько минут она вернулась, таща мешок с суржей, кусок масла, немного соли и сумку с орехами. Ей не терпелось привести в исполнение недавно родившийся план. Из суржевой муки, воды и щепотки соли она замесила тесто, нарезала его треугольниками и положила на них очищенные орехи. Самое трудное было еще впереди. Предстояло разжечь огонь. Пакля занялась тотчас, но слишком зеленые ветки никак не хотели разгораться и противно дымили. Наконец появился огонь. На все это ушло никак не меньше часа, ибо, когда все было кончено, прозвонили одиннадцать. Жанна отрезала немного масла, бросила его на сковородку и поставила ту на огонь. В раскаленное масло она поместила свои треугольнички, которые на глазах стали покрываться золотистой корочкой. Нищий учуял аппетитный запах. Он поднялся и, волоча за собой ногу, приблизился.

— Пахнет неплохо, — сказал он.

— Ну что, хочешь денье или пирожок? — спросила Жанна.

Нищий задумался.

— Если я надеюсь удержать душу в теле, вернее мне взять пирожок, — сказал он и подцепил один деревянной палочкой, которую ему протянула Жанна. Она наблюдала за своим первым клиентом. Нищий распробовал лакомство, закрыл глаза и пробормотал, шамкая беззубым ртом:

— Язык проглотишь, черт побери!

Жанна так и застыла с деревянной палочкой в руке. Этого выражения она никогда не слыхала. Неужели первый клиент испортит ей все дело?

— Невкусно?

— Так меня накормят в раю, если я, конечно, попаду в него.

— Тебе понравилось?

— А я о чем толкую? Сколько ты берешь за штуку?

— Три денье.

— Мало, — запротестовал нищий с выразительным жестом, — мало! Четыре!

Жанна расхохоталась. Прозвонили полдень. Школяры, как и вчера, появились в воротах коллежа. По улице струился запах поджаренного теста. Двое юношей приблизились и вытянули шеи.

— Что это там у тебя?

— Пирожки с орехами.

— Да нет, печенье ангелов, — воскликнул нищий.

Они засмеялись.

— Почем продаешь?

— Три денье.

— Я, пожалуй, возьму один.

Первый настоящий клиент Жанны получил пирожок прямо со сковородки. Парень, костлявый дылда с длинным носом и глазами ласки, протянул Жанне монетки и поспешил отведать покупку. Он ел и постанывал от удовольствия:

— Deliciae angelorum quasi quam stuprum![10]

Жанна не поняла ни слова, но увидела, что еще двое юношей устремились к сковороде. Поглощая кушанье, они даже пританцовывали. На сковороде оставалось два пирожка, которые были немедленно проданы. Жанна снова взялась за дело. Около нее собралась целая группа школяров, с нетерпением наблюдавших, как она месит тесто, солит его, начиняет орехами, кладет масло на сковородку.

— Парнишка, — сказал первый покупатель, — не худо бы тебе еще и вино продавать.

Кто-то ответил ему на латыни. Жанна снова ничего не разобрала, но по сальным смешкам его товарищей догадалась, что парень сказал непристойность. Еще кто-то посоветовал Жанне дать нищему пару монет, чтобы он убрался отсюда.

— Это будет не по-христиански, — сказала Жанна.

— Не по-христиански будет сдохнуть от эпидемии из-за этого мешка со вшами! — настаивал парень. — Уж и не знаю, как он ускользнул от стражи, но мы сами позаботимся, чтобы и духу его здесь не было.

— А что такое пидемия? — спросила Жанна.

— Эпидемия, — поправил ее парень с длинным носом, судя по всему, слывший здесь за умника, — это когда много людей заболевают одной и той же болезнью, которую Бог знает как передают друг другу. Ты что, вчера родился? Где ты был пять лет назад? У нас тут была эпидемия оспы. Видел бы ты это! Все тело покрывается нарывами, а в конце концов человек не может дышать и умирает. Он начинает гнить еще до того, как отдает Богу душу. Никто не хотел выходить на улицу и никого не пускал к себе.

Жанну передернуло.

— А семь лет назад была еще одна. — Дылда продолжал нагнетать страсти. — Пятьдесят тысяч трупов! Везде мертвецы, на кладбищах не хватало места! Некоторых сбрасывали прямо в Сену, и среди них попадались еще живые. В Отель-Дье их клали по пятеро на одну койку. Среди них чудом попадались живые, но и те недолго протягивали!

— Довольно! — вскрикнула Жанна.

Парень хохотал, довольный произведенным эффектом. Его приятели тоже смеялись над этой тирадой и ужасом, в который она повергла Жанну.

— Из каких ты краев? — спросил болтун. — Ты с ярмарки?

Жанна уже знала, как отвечать на такой вопрос, ибо тех, кто болтался при ярмарках, считали бродягами и людьми никчемными.

— Нет, — сказала она, — я из Нормандии.

— Вот что я скажу тебе, приятель: если дело у тебя идет хорошо, то это не только из-за пирожков, но и благодаря твоей персиковой мордашке. Избавься от этого вонючки!

Сам вонючка все слышал, но сидел помалкивая. Жанна поймала его взгляд, похожий на взгляд загнанного зверя.

О персиковом цвете своего лица она уже знала, поглядывая временами в зеркальце и всякий раз испытывая потрясение.

Жанна трудилась не покладая рук, пока не пробило пять. В дело пошел весь хворост, половина куска масла и всех орехов и треть мешка суржи.

Сама Жанна не попробовала ни одного пирожка, но понимала, что коричневая суржевая мука придавала им совершенно особенный вкус.

Выручка ее составила двести восемнадцать денье, иначе говоря, она окупила потраченные сорок один соль и заработала еще двадцать три.

— Как ты думаешь, приходить вечером? — спросила она нищего.

— Нет, — ответил тот, — лучше завтра к полудню. Я буду ждать тебя. Послезавтра воскресенье, тебе лучше быть на месте к концу мессы, часов в девять. Знаешь, облатками сыт не будешь.

Думая о своем, Жанна вернулась в мастерскую. Она зажгла свечку, впервые за несколько дней вымылась у фонтана и, не зная, чем вытереться, стала, подрагивая, греться у жаровни. Надо бы найти еще хворосту. Суржи, масла и соли надолго не хватит. Придется покупать, и, быть может, стоит придумать еще какую-нибудь начинку.

Жанна оделась при свете свечи, совершенно одна в пустой мастерской.

Ей было трудно заснуть в эту ночь. Ко всему еще полнолуние. Исаак. Дени.

Назавтра она заработала тридцать один соль. Нищий по праву получил свой пирожок. Надо же, его звали Матье, как и ее отца. Родился он в Орлеане тому уж лет двадцать. Поскольку раз в день Жанне, хочешь не хочешь, приходилось отлучаться, чтобы наполнить кувшин водой, он сделался хранителем ее козел с жаровней.

В воскресенье она заработала сорок шесть солей и вскрыла второй мешок с суржей.

В понедельник — двадцать семь солей. Настало время купить три охапки соломы, чтобы устроить себе ложе помягче и потеплее, чем голая земля.

Жанна прикинула, что, тратя в день сорок солей на закупку провизии, она может заработать вдвое больше. Выходила тысяча двести солей в месяц, примерно сорок турских ливров. Ей вполне хватит, чтобы нанять помощника, ибо как успеть одной делать покупки, собирать хворост, наблюдать за лотком и всем прочим?

Во вторник Жанна дала пять солей Матье, наказав отправиться в баню и вывести вшей кедровым паром и настойкой камфары. Она дала ему белье, штаны и рубаху, купленные по случаю у старьевщика за двадцать пять солей.

— Я хочу, чтобы ты сжег свои старые вещи, — сказала она вежливо, но твердо.

— Но я стану похож на доброго горожанина и не смогу просить милостыню!

— Матье! Ты больше не нищий, и мне нет дела до того, что ты думаешь! Погляди, что ты зарабатываешь: едва один соль в день. С воскресными подаяниями. Не больше тридцати пяти солей в месяц. Я обещаю тебе верных пятьдесят, если будешь работать на меня. Вот только на ноги твои глядеть страшно, не поймешь даже, какого они цвета!

Нищий нервно переступил, одна нога у него была длинней другой, отчего он ходил вперевалку.

— Быть чистым денег стоит, — сказал он в свое оправдание.

— Не в деньгах дело, а в лени, — возразила Жанна. — Отчего не помыть их в фонтане?

Матье поморщился и взглянул на Жанну:

— Пятьдесят солей?

— Даю слово.

— И пирожок в придачу?

— А как же! Вот и будет пятьдесят шесть солей.

Нищий смотрел на нее по-прежнему нерешительным и даже недовольным взглядом:

— Ну ладно, пятьдесят пять солей и пирожки?

Жанна взглянула на него и улыбнулась:

— Сначала помойся, если тебя не вышвырнут из бани.

— А отчего это меня должны вышвырнуть? — обиделся Матье.

— Потому что такого бродягу, как ты, еще поискать. Да, и чтоб на глаза мне больше не попадалась эта твоя шляпа!

— Не тебе, паренек, учить меня жить!

— Я вовсе не паренек, Матье, а девчонка. Ясно?

Тот уставился на Жанну, моргая от удивления:

— Черт побери, ты девчонка, ты?

— Самая что ни на есть, Матье. Разве парень подарил бы тебе эти тряпки? Сказано тебе, иди мыться!

— И возвращаться босиком?

— Ты грязь носил вместо башмаков!

Матье рассмеялся:

— Да уж, язычок у тебя подвешен!

Он наконец удалился, неся на руке новое платье.

Матье вернулся, когда звонили к вечерне. Жанна узнала его только по рубахе. Ей даже показалось, что хромота его куда-то исчезла. Неужто он так зарос грязью? Даже оскал беззубого рта не очень-то бросался в глаза. От него несло камфорой, должно быть, борцы со вшами поработали на совесть. Волосы были тщательно приглажены и еще не высохли.

— Они не хотели меня пускать.

— Я их понимаю.

Жанна достала из кошелька два соля и подала ему:

— Теперь быстро к цирюльнику, у тебя борода разбойника с большой дороги. И скажи им, чтобы укоротили волосы, ты совсем зарос.

— Я что, босым пойду к цирюльнику?

Матье, казалось, ни о чем, кроме башмаков, и думать не мог.

— Завтра я куплю тебе башмаки. Ты и так обошелся мне сегодня в пятьдесят солей.

— Ну так завтра я и пойду к цирюльнику.

— Нет уж, сначала бриться, потом башмаки. Послушай, у меня самой и постели-то нет, а ты не хочешь день обождать!

— Дожил, девчонка поучает меня! А сама ты в какие лохмотья одета?

— Зато я чистая. Иди брейся, я скоро вернусь сюда и проверю.

Он ведь и вправду не знал, где она живет. Матье повиновался. Жанна отправилась в свое дарованное судьбой жилище проверить, не появлялись ли там в ее отсутствие непрошеные гости. Она вывела Донки наружу. Осел явно соскучился в одиночестве и теперь с удовольствием втягивал свежий воздух и щипал молодую травку. Завтра она купит ему сена.

Потом Жанна вернулась проверить, как идут дела у Матье. Она просто не поверила своим глазам: перед ней стоял совсем другой человек, настоящий красавец. Она улыбнулась, Матье улыбнулся в ответ. Он в который уже раз взглянул на свои ноги. Жанна отметила, что они длинные и сильные. Теперь, когда они были чистые, на них было просто приятно смотреть. Интересно, из-за какого увечья он стал калекой?

— Знаешь, от всего этого я зверски проголодался!

Жанна весело рассмеялась:

— Я приглашаю тебя отобедать в таверну «Бычий двор».

У парня так и отвисла челюсть.

— Ты что, хочешь за мной приударить? Отправишься в таверну с босяком?

— Тебе осталось быть босяком всего лишь до завтра.

Матье посмотрел на Жанну, и она не отвела взгляда. От светлой голубизны его глаз ей сделалось не по себе. Матье то и дело проводил рукой по своим выбритым щекам, которые стали такими белыми, что казались напудренными.

Они отправились в таверну. Матье еще меньше привык к обществу, чем она сама. Он жил отбросами, а тут вдруг оказался за столом той самой таверны, объедки из которой еще вчера вылавливал в соседнем ручье.

— Что будем есть? — спросил он, неуверенно присаживаясь на скамью.

— Суп и жареные сосиски с салатом, — ответила Жанна.

Матье вытаращил на нее глаза:

— Так много?

— Так много.

— Так ты богачка?

— Сам видел, что я заработала.

Она заказала кувшин вина. Матье в удивлении покачивал головой.

— Имей в виду, так будет не каждый вечер, — сказала Жанна.

— Тогда по какому случаю праздник?

— Твой день рождения! Ты стал другим человеком!

Он рассмеялся:

— Верно, я не такой, как раньше. Да и в голове что-то не то.

Ума не приложу, кто я теперь такой.

Матье не умел управляться с ложкой, и Жанне пришлось преподать ему эту науку.

— Из каких ты краев? — спросил Матье.

Ей хватило несколько фраз, чтобы рассказать о себе. Не забыла она и о посещении аббатства и обители сестер-кордельерок.

— Отчаянная ты! Вот отчаянная! — восклицал Матье, опорожняя свой стакан.

Они пили местное кисленькое вино, но это было все же лучше, чем пиво. В таверну «Бычий двор» не заглядывали богатые торговцы; ее посещали по большей части служащие и студенты, собиравшиеся здесь заработать на еду чтением стихов и при случае побузить.

Матье рассказал о себе. Ему было двадцать два или двадцать три года. Три года он в компании бывших наемников, грабителей и прочего сброда промышлял разбойным ремеслом в Париже и окрестностях. Год за воровство ему довелось провести в сырой камере тюрьмы Лучников, что стояла на берегу Сены.

— Вот и все, что я видел в жизни, — добавил Матье.

Под конец срока какой-то стражник предложил ему завербоваться — по примеру многих бывших подельников — в Королевские вспомогательные войска, но так как Матье не выносил, чтобы им командовали, то стал изображать из себя хромого. Вот так он и улизнул от службы в армии. Если уж воевать, говорил Матье, то за себя самого, а не за господина. С той поры он жил нищенством.

— Так, значит, ты не хромой?

— Нет, это так, по привычке.

— За что же тебя посадили в тюрьму?

— Как-то раз украл двух каплунов, в другой — распятие в церкви.

Матье пристально посмотрел на Жанну:

— Я не обворую тебя. Никогда в жизни. Я больше вообще не стану воровать. Почему ты все это для меня делаешь?

— Что?

— Ну все это.

Чутье подсказало Жанне, что главное — не пытаться наставить его на путь праведный.

— Потому что оба мы с тобой бедняки, — сказала она. — Бедняк бедняка всегда поймет. А еще потому, что ты мне нужен.

— Я и вправду тебе нужен?

— Я же не могу одна заниматься всем этим. Ты видел, дело пошло. Мне все равно нужен помощник.

Глаза Матье загорелись. Он, возможно, в первый раз в жизни понял, что может быть полезным.

— Завтра ты станешь богатой.

— Стало быть, богатым станешь и ты.

Они улыбнулись и подняли стаканы.

Жанна научила Матье резать столовым ножом истекавшие соком сосиски.

Человек со скрипкой принялся наигрывать какую-то мелодию в надежде заработать мелкую монетку. Жанна никогда не слышала ничего, кроме хора, который отцу Годфруа удавалось собрать на воскресную службу. А Матье знал в музыке толк. Хлебнув вина, оба они расчувствовались от незатейливого мотива, но это оказалось только прелюдией к выступлению какого-то юноши. Он был в плаще и сдвинутой набок шапочке. Пробравшись между скамеек, юноша вышел вперед и принялся декламировать проникновенным голосом в такт музыке:

Посетители встретили песню восторженно. В шапочке музыканта зазвенели монеты, которыми он поделился со стихотворцем. Обоих пригласили к столу и принялись потчевать ужином. Отовсюду сыпались двусмысленные шуточки. Жанна видела только лицо молодого поэта, которому нельзя было дать больше двадцати. Черты лица его были одновременно резки и изысканны, словно его сначала грубо обтесали, а потом обработали резцом. Темные завитки волос спускались на слегка выпуклый лоб, в обрамлении юношеской бородки пламенели губы. Жанна не могла удержаться от мысли о губах Исаака. Вдруг взгляды их встретились, и его карие блестящие глаза напомнили девушке глаза оленя.

Жанной овладели неведомые дотоле чувства. Она была счастлива, сама не зная отчего, но счастье было подернуто грустью, навеянной услышанными стихами.

Что делает сейчас Исаак?

Стоя в дверях таверны, Жанна вдруг поняла, что попала в сложное, почти безвыходное положение. Она приоткрыла Матье двери рая, и тот почувствовал себя словно заново родившимся. Теперь, расставаясь, она возвращала его к прежней жизни. Это было очень похоже на то, что она сама испытала с Исааком в таверне Аржантана.

Матье смотрел на нее, шевеля пальцами босых ног в уличной пыли.

— Где ты ночуешь? — спросила Жанна.

— Мне разрешают спать в привратницкой коллежа с условием, что я уберусь сразу после заутрени.

После заутрени, значит, еще до зари.

— У меня немногим лучше, — сказала Жанна, — даже кровати нет. Могу предложить тебе охапку соломы да общество моего осла.

— Охапку соломы! — рассмеялся Матье. — Вот это по-королевски!

Дойдя до дверей своего жилища, Жанна вдруг испугалась. Ее тайна станет достоянием того, кто еще несколько часов назад был простым бродягой.

Она попыталась зажечь свечу, но не смогла справиться с огнивом; у Матье все получилось с первого раза. Он обследовал помещение и ласково потрепал осла. Донки казался довольным и радостно встряхивал головой. Жанна бросила охапку соломы у двери, а себе постелила в дальнем углу. Она понимала, что рискует, но ничего лучшего придумать не могла.

Матье стянул с себя рубаху и улегся на солому, блаженно улыбаясь.

— Ты знаешь, с самого детства я не спал на соломе, — сказал он.

— Доброй ночи, — ответила Жанна и задула свечу.

Первый час прошел спокойно. На колокольне коллежа пробило десять.

Тут-то и проснулся худший враг Жанны — ее собственное естество. Как любой настоящий враг, он отогнал от нее сон.

— Жанна? — послышался тихий голос.

Сердце ее забилось от волнения.

— Так ты не спишь? — спросила она, стараясь говорить сонным голосом.

— Ты прекрасно знаешь, что нет.

Какое бесстыдство!

Жанна надолго замолчала.

— Жанна?

Матье не стал дожидаться ответа, он отлично понимал, что девушка не спит.

— Жанна, я целую вечность не прикасался к женщине!

Жанна пыталась бороться — не с ним, скорее с собой.

— Послушай, Матье, я девственница и не собираюсь в ближайшее время рожать детей. Я тебя не люблю.

— Жанна, я прошу тебя о милости. Дотронуться до тебя, только дотронуться.

Этот ход оказался удачным.

— Только дотронуться, и я смогу умереть счастливым.

По голосу Жанна догадалась, что Матье сидит на охапке соломы.

— Матье, ты пьян, а у меня вовсе нет желания драться со своим будущим помощником.

— Ты и не будешь драться. Я вовсе не зверь. Жанна, ты сделала меня другим человеком. Я больше не бродяга.

— Потому что ты вымылся в бане?

Чего он мудрит? — сказала себе Жанна. Отчего он до сих пор еще не у ее ног?

Он оказался там в следующее мгновение.

— Баня — это было как второе крещение, — сказал Матье.

Она слышала его и свое дыхание. Она чувствовала жар, исходивший от этого человека. Он положил руку на ее ногу. Жанна вздрогнула всем телом. Она попыталась представить себе его лицо. Рука Матье оставалась неподвижной целую вечность. Потом она поднялась к ее животу. К пупку.

К груди.

Жанна подумала об Исааке, и на нее нахлынула бездонная грусть. Она едва сдерживала слезы.

Матье отдернул ее рубаху и погладил груди. Потом поцеловал их.

— Ласкай их, — прошептала Жанна, сама не своя.

Матье бросился на нее и принялся сосать груди, как младенец. Одну, потом вторую. Жанна высвободила руку и погладила его по обнаженной теплой спине.

Значит, все снова! Ну и пусть! Жанна вся отдалась наслаждению случайной игры. Она медленно отталкивала голову Матье к животу.

Она была его госпожой. Ее раб был готов на все.

Он растянулся на подстилке всем своим покорным телом. Жанна поняла, что он снял с себя всю одежду. Она протянула руку к его члену.

— Жанна! — вскрикнул Матье так, как если бы она вонзила в него кинжал.

Она осознала всю его беззащитность, когда Матье застонал. Ей и в голову не приходило, что мужчина способен издавать такие звуки. Чтобы заставить его замолчать, она уткнула его голову себе между ног. Матье впился в девушку.

А потом она в него.

Судороги, которых она уже ждала, едва не прервались диким воплем. Зверь, лежащий подле нее, содрогался всем телом и рыдал так, что Жанну охватил страх. Этот парень лишился рассудка. Он обнимал ее ноги, сжимал их, покрывал поцелуями, потом по-звериному извернулся и обнял ее всю с необыкновенной силой. И вот, наконец, он расслабленно вытянулся рядом с девушкой, все еще держа ее в объятиях.

Жанна не могла прийти в себя от изумления. Она принялась гладить Матье по голове, стараясь привести его в чувство. Он вздрагивал все реже и реже, пока наконец не успокоился. Резкий запах его семени удивил Жанну.

Она говорила себе словами Исаака: я не должна была этого делать, но понимала, что иначе поступить не могла.

Исаак был жертвой.

Матье был жертвой.

И она сама тоже, призналась себе Жанна.

Ей захотелось, чтобы он вернулся к себе в угол на солому. Потом расхотелось. Он лежал подле нее, стихия, вызванная ею из мрака и ею же прирученная. Вот так, наверное, и с драконами. Он спал. Она заснула гораздо позже, думая о том, что главное ее желание исполнилось: свою девственность она хотела отдать только Исааку.

Но жизнь ее отныне связана и с Матье.

Она вернулась после полудня, держа в руках башмаки. Совсем новые башмаки из грубой кожи. Матье одарил Жанну долгим взглядом и, к ее превеликому удивлению, отправился к фонтанчику мыть ноги.

Жанна рассмеялась:

— Смотри-ка, ты приучился к мытью!

Матье подхватил ее на руки и закружил в воздухе. Жанна вскрикнула.

— Дай мне тридцать солей, — сказал Матье.

— Тридцать солей! Зачем тебе?

— Куплю доски и сделаю тебе кровать.

— Как это?

— В юности в Орлеане я был подмастерьем у столяра. Уж сколотить кровать сумею.

— Матье, ты нужен мне для другого. Вот смотри, даже хворост кончился.

— Я буду работать по вечерам.

— Тебе понадобится пила.

— Возьму где-нибудь на время.

— И гвозди.

— Не так уж много. Настоящий столяр умеет обходиться без гвоздей. Я посмотрел, у нас здесь уже есть девятнадцать. Хватит с лихвой.

Жанна дала ему тридцать солей и отправилась на Патриарший рынок. Идея соорудить кровать имела один изъян: это значит, что Матье намерен прочно обосноваться у нее, а она не была уверена, что ей так уж хочется этого. Когда-нибудь он предъявит права на ее девственность, а этот дар был предназначен только Исааку.

Она старалась поменьше думать о нем, чтобы не очень грустить. Лучше было размышлять о своей торговле.

Людям, решила она, скоро надоедят пирожки с орехами. Она и дальше будет их печь, но придется делать и другие начинки. У птичницы с улицы Монтань Жанна приобрела два ливра куриных потрохов. Потом она купила горшочек меда и четыре ливра персиков. Она знала, что будет делать.

Вооружившись новой сковородкой, чтобы не перебить вкус, Жанна стала жарить в одной соленые пирожки с орехами и потрохами, а в другой — с политыми медом персиками. Мед стоил недешево, и Жанна брала за них пять денье. Доход ее быстро удвоился, ибо те, кто уже пристрастились к соленым пирожкам, покупали сладкие на десерт. Итого — два пирожка на каждого.

Среди ее покупателей были теперь не только школяры из Ломбардского коллежа. К Жанне стали приходить профессора, которые прослышали о ее пирожках и хотели побаловать себя после однообразной казенной пищи. Как-то раз пришел даже повар коллежа, хотя досаду свою скрыть не сумел. Потом к ней потянулись и жители окрестных домов.

По вечерам, закупив все необходимое на завтра, Матье при свете свечи выделывал пазы и шипы из доброго дуба, что-то налаживал, разбирал и подтачивал при помощи напильника, который Жанна принесла с собой из Ла-Кудрэ.

Потом они укладывались спать на один тюфяк.

У их тел больше не было друг от друга секретов. К счастью, удовольствие Матье теперь выражалось не так бурно, как в первую ночь.

В мастерской не было очага, и Жанне приходилось готовить суп на жаровне.

К концу июня Жанна обладала кругленькой суммой в восемьдесят три ливра.

И вдруг все пошло вкривь и вкось.

Духовный наставник коллежа, монах-бернардинец, заинтересовался необычной парой и решил сам разузнать, что к чему. Он подошел к Жанне и шутливо спросил:

— Ты где научился стряпать, мой мальчик?

Учуяв врага, Жанна не поддержала его тон.

— Матушка научила меня этому в Бретани, отец мой.

— Твоя матушка бретонка?

— Да, отец мой.

Жанне пришло в голову, что матушка Елизавета сообщила кому нужно об исчезновении несостоявшейся послушницы, которую к ней прислал Дом Лукас. Ясное дело, она решила, что рекомендация монаха и ее собственное согласие уже сделали из Жанны таковую. В этом случае она становилась беглянкой.

— Сколько тебе лет, сын мой?

— Скоро четырнадцать, отец.

— Подбородок-то у тебя еще совсем гладкий, — сказал бернардинец и склонился над Жанной.

— В нашем роду это у всех так, отец мой.

Монах обратил взор на Матье, который смотрел на него весьма недружелюбно.

— А это твой друг?

— Да, отец мой. Он помогает мне в делах.

— В какой церкви ты исповедуешься?

— В соборе Сен-Жак, отец мой.

Жанна уже знала, что в этом храме всегда было много народу и запомнить кого-то не представлялось возможным.

— Отчего же так далеко отсюда? Это ведь не твой приход?

— Так уж вышло, отец мой, я там живу и там закупаю товар. Хотите попробовать мой пирожок?

— Нет, спасибо, сын мой, я остерегаюсь греха чревоугодия.

На счастье, другие покупатели оттеснили монаха. Он ушел прочь, пробормотав обычное благословение, но Жанна поняла, что если бернардинец догадается, что она девушка, то запретит ученикам покупать пирожки у безбожного создания, переодетого юношей. А если не догадается, но узнает, что она живет вместе с мужчиной, то обвинит ее в мужеложстве, а это еще хуже. Тогда от нее отвернутся не только школяры, но и простые горожане.

Вообще-то она и сама хотела предстать перед всеми женщиной, но не сразу, а через некоторое время.

Вечером она поделилась своей тревогой с Матье.

— Да ладно, — сказал тот, — если здесь не получится, пойдем в другое место. Тебя в округе уже все знают. Что нам этот Ломбардский коллеж?

Он снова принялся мастерить кровать. Плоды его трудов были уже налицо, и все было бы хорошо, если бы не ужасный запах клея, который Матье варил из рыбьей чешуи, время от времени подливая в него немного уксуса.

Жанна мечтала о тачке. Но им не следовало ни привлекать к себе излишнего внимания, ни показывать своего благополучия: завистников везде довольно.

Между тем было уже поздно. Жанна поняла это через два дня, когда заметила на другой стороне улицы мужчину с солидным брюшком, одетого в длинное платье и сдвинутую на ухо шапочку. Он не отрываясь смотрел на девушку. С ним был какой-то хитроватого вида парень, державший в руках большой плоский предмет непонятного назначения. На счастье, незнакомец пришел в десятом часу и проторчал на месте почти час. Это было самое спокойное время. Жанна все время пыталась понять, кто таков этот пришелец, не желавший ничего покупать. И вот, наконец, он пересек улицу и представился: Оноре Буштон, нотарий цеха пирожников, находившегося под покровительством святого Макария. Он явился взять пошлину за продажу товара, которую полагалось платить за торговлю, как в лавке, так и на улице.

— Кто тут у вас хозяин? — спросил он надменно.

Жанна встревожилась: если она назовет себя, по всей округе пойдут сплетни, и неизвестно, что из всего этого выйдет.

— Матье Тестеле, который перед вами, — ответила она, обернувшись к товарищу и незаметно подмигнув.

— Где вы обучались этому ремеслу? — спросил нотарий у Матье.

Тот был не промах и сразу смекнул, где может таиться ловушка.

— Нигде. Я просто нанял этого пирожника, который учился в Бретани.

Мэтр Буштон грустно взглянул на жарящиеся пирожки. До Бретани дорога длинная. Он задумался.

— Судя по тому, что я могу констатировать de visu,[11] — последних слов Жанна и Матье не поняли, — вы зарабатываете восемь солей в час, что за день составляет…

— Я вечером не работаю, — вмешался Матье.

— Вот как? — произнес мэтр Буштон разочарованно.

— Да, только с восьмого часа пополуночи до часа пополудни.

— Потом вы идете на другое место?

— Потом я отдыхаю, — объявил Матье. — И мой паренек тоже, когда сделает все покупки. Наше право, верно?

Мэтр Буштон, казалось, не заметил дерзкого тона и принялся что-то считать в уме.

— Итак, — сказал он, — выходит пять часов в день семь дней недели, ибо я знаю, что вы трудитесь и в воскресенье, то есть тысяча девятьсот шестьдесят солей в неделю. По обычаю вычитаем треть на продукты, что составляет шестьсот пятьдесят три соля…

— Вы забыли оплату пирожника, — ввернул Матье.

— Правда? — сказал нотарий. — И какова же она?

— Пятнадцать солей в неделю.

— Пятнадцать солей! Ладно, у вас все равно остается чистыми тысяча двести сорок семь солей в неделю, что дает семьсот сорок пять ливров и два соля в год. Вычитаем половину, как и положено при торговле под открытым небом и в плохую погоду, и остается триста семьдесят два ливра и два соля в год. Таким образом, прошу вас заплатить один ливр из сотни…

Жанна терпеливо слушала его со смешанным чувством раздражения и любопытства. Помощник нотария жадно вглядывался в жарящиеся пирожки с персиками, возбужденный их сладким ароматом.

— Три ливра и одна шестая, округляем до трех с половиной солей. Три ливра и три с половиной соля, — повторил он настойчиво, глядя на Матье.

— А что я получу взамен?

— Патент сроком до… Вы ведь уже месяц торгуете, верно?

Да уж, сведения у него точные. Не иначе кто-нибудь донес, подумала Жанна.

— Значит, до мая будущего года.

Жанна вытащила из-под одежды свой внушительный кошель. Звон монет, казалось, сводил нотария с ума. Жанна достала три ливра и спрятала кошель обратно, потом взяла из маленького кошелька три соля и мелкую монетку и подала деньги нотарию. Тот сделал знак помощнику, который разложил свою странную ношу, оказавшуюся складным столом. Потом из плоской кожаной сумки на поясе он вынул перо, чернильницу и лист бумаги. Нотарий окунул перо в чернильницу и склонился над столом. Помощник подал ему песочницу, которую нотарий потряс над новоиспеченным патентом. Через мгновение он сдул песок и подал бумагу Матье.

Жанна мечтала, чтобы непрошеные гости исчезли до окончания занятий в коллеже. Она взяла пирожок и подала его помощнику нотария, который торопливо засунул его в рот совсем горячим.

— Ну вот, — сказала Жанна, — храни вас Господь.

Мэтр Буштон, оставшийся без пирожка, недовольно поднял бровь и все же купил один. Не говоря ни слова, он повернулся и пошел вниз по улице.

Жанна и Матье заговорщицки переглянулись.

— Ну что ж, теперь все по закону, — сказал Матье, протягивая Жанне патент. Та сложила его и спрятала на груди под одеждой.

— Броде бы, — сказала она.

На самом-то деле Жанна так не думала. Они тайно жили в чужой мастерской, и она выдавала себя за мальчика.

Пробило полдень, и вскоре случилась новая неприятность. Только Жанна собралась сложить козлы, к ним вышел повар коллежа, который уже не раз пробовал ее пирожки. Это был бледный человек с красным носом и утиной походкой. Не похоже было, что он собрался купить себе лакомство на десерт, ибо сейчас он больше всего напоминал зверя, готового к нападению.

— Эй, вы! — обратился он к Жанне и Матье, явно не распознав в нем давешнего нищего. — Вы не имеете права торговать тут без патента!

Если он и донес на них, то о визите мэтра Буштона явно не знал.

— Да вот он, патент, кашевар! — ответила Жанна, поднося бумагу прямо к его носу.

На секунду смешавшись, повар вновь кинулся в атаку:

— Все равно у вас нет права торговать у коллежа. Не хватало еще, чтобы вы прямо тут лавку открыли!

— За стеной коллежа улицы принадлежат королю и его подданным! — выкрикнула Жанна, которой вдруг овладела ярость.

Матье очень не понравилось, что повар вцепился в козлы и тряс их. Он схватил его за плечи и оттолкнул назад.

— Лапы прочь, деревенщина! — заорал повар. — Не то я кликну стражу и вас обоих отволокут в тюрьму, голодранцы!

Это было уже слишком. Матье отвесил нахалу пощечину, и лицо у того из бледного сделалось красным. Увесистая пятерня Матье убедила повара лучше увещеваний. Он потер след от удара, бросил на Матье ненавидящий взгляд и предпочел удалиться.

— Дай мне два ливра, — сказал Матье.

— Зачем?

— Говорю тебе, дай мне два ливра!

Жанна подчинилась, недоумевая, на что можно потратить такие большие деньги.

Матье где-то пропадал до вечера, а между тем ему следовало бы пойти к мельнику, ибо запасы суржи таяли на глазах. Вообще-то мука делалась из смеси ржи, ячменя и пшеницы в равных долях, но они всегда брали чуть больше пшеницы — это делало тесто более нежным.

Когда Матье вернулся, у него был довольный вид, но Жанна не стала расспрашивать парня, по опыту зная, что лучше дождаться, когда он заговорит сам.

Она стала догадываться, в чем дело, на другой день, увидев необычную толпу учеников и профессоров коллежа у своих козел. Каждый покупал пирожок с мясом и непременно еще один со сладкой начинкой, чаще всего с земляникой.

— Что случилось? — спросила Жанна у одного из профессоров в черном одеянии.

— Кто-то вчера отделал нашего повара, — ответил тот. — Он не встает с постели.

— Славную трепку ему задали! — добавил один из школяров.

— Должно быть, за дрянную стряпню! — вставил другой.

— Ну-ну, немного христианского милосердия, — вступился профессор.

— Но ведь его стряпня и вправду несъедобна, — сказал другой профессор. — И вдобавок масло у него всегда прогорклое.

Из разговоров Жанна поняла, что все в коллеже платили повару мзду, а в последнее время он не выдерживал конкуренции с ее пирожками. Ясное дело, он и донес на них цеху святого Макария. Так, наверное, решил и Матье. Кто, как не он, мог заманить повара в ловушку? Оставалось узнать, как Матье провернул это дело, и надеяться, что сам он остался в стороне. Не хотелось бы, чтобы он, уже побывавший в тюрьме за воровство, угодил в руки городской стражи.

Оказалось, однако, что именно к услугам стражников Матье и прибег, воспользовавшись старыми связями в их среде. Он сообщил им свой план, который и был с удовольствием принят, поскольку один ливр составлял треть их месячного заработка. Матье разузнал, что Ансельм — так звали повара — запасался продуктами по средам на рынке на площади Мобер. Парень проследовал за ним в компании двух стражников и указал им на повара. Они сделали вид, что приняли Ансельма за давно известного им бродягу, и задали ему хорошую взбучку.

Выручка за тот день могла хоть кого привести в отличное настроение, но все портила обстановка подозрений и сплетен, которые кружили над Жанной, словно злобные мухи.

— Если надо, я отделаю и твоего бернардинца, — добавил Матье.

Снова насилие, подумала Жанна, которой это претило. Но что делать, если сам сталкиваешься с несправедливостью и насилием? А она-то надеялась, что Париж более спокойное место, чем чащобы родной Нормандии. На самом деле нравы здесь были еще жестче, потому что и силы сталкивались иные.

— Отделав монаха, Матье, ты не спасешь свою душу, — произнесла Жанна тихо.

— На небе нет стражников, Жанна, — ответил Матье с улыбкой, — и твой бернардинец не сама добродетель, а такой же лучник среди клириков.

Жанна вдруг поняла, что Матье взял ее под свою защиту. Он будет ее защищать от всех зол этого мира. Вот чем он отличается от Исаака.

Кровать была уже почти закончена. Жанна внимательно рассмотрела ее.

Пора было наконец сбросить личину мальчишки! Стать девушкой, а не маленьким беглецом.

После полудня Матье отправился на рынок забрать заказанную у мельника муку. Жанна наотрез отказалась идти туда снова. Матье обещал вернуться еще до вечерни. Но вот уж она прошла, а его все не было. Жанна не на шутку разволновалась и только тут поняла, какое место он занял в ее жизни.

Она решила отправиться на поиски. Глупо, конечно, ведь она не знала, какой дорогой он пойдет назад. И все же ей не сиделось на месте. Жанна вспомнила, как Матье говорил, что должен на обратном пути зайти на рынок Мобер, чтобы встретиться с другим мельником, предлагавшим муку подешевле. Наверное, они выпили по стаканчику за разговором. Жанна заглянула в одну таверну, потом в другую, но Матье нигде не было.

Она добралась до улицы Дез-Англэ и собиралась уже проверить еще одно заведение, но тут ее буквально отбросила от входа толпа вывалившихся наружу развеселых студентов. Они заполонили всю улицу, оглашая округу пением, криком и смехом. У одного из них в руках был фонарь, и он строил такие рожи, что его спутники смеялись все громче и громче. Была уже почти ночь, и улица освещалась лишь светом этого фонаря и скупыми лучами, струившимися сквозь окна таверны. Толпа повлекла за собой девушку, и вдруг один из гуляк указал на нее пальцем и направил в лицо свет фонаря.

— Гляди-ка, не правда ли, славный юноша? — закричал он.

Проказники попытались втянуть Жанну в свой хоровод, но она отчаянно сопротивлялась. Внезапно один из весельчаков подхватил ее за талию и, оторвав от земли, закружил в воздухе. Он был худощав, но оказался неожиданно сильным. Его лицо приблизилось к лицу Жанны.

Это был стихотворец из «Бычьего двора».

Нет сомнения, он тоже узнал ее.

— Сдается мне, я уже видел тебя, мой мальчик, — сказал поэт.

Жанна попыталась унять его, приветливо улыбнувшись и мягко отталкивая его рукой.

— Ты видишь мальчиков во сне?

— Ну и пройдоха! — воскликнул поэт и, прежде чем Жанна успела сообразить, что происходит, впился ртом в ее губы.

Жанна не могла вырваться из объятий молодого человека, чьи пахнущие вином губы были неистощимы в ласках. Девушка пыталась сопротивляться. Куда там.

Толпа гуляк исчезла в ночи. На улице было темно хоть глаз выколи. Поэт потянул Жанну к какому-то навесу.

Девушка вспомнила, что, торопясь на поиски Матье, она впопыхах забыла нож дома.

— О сладость юной добродетели! — воскликнул юноша. — Пронзительней вешней зари!

Если бы не страх, Жанна рассмеялась бы.

Он снова притянул ее к себе и обнял. Вкус его поцелуя понравился Жанне. Тела их были так близко друг к другу, что она чувствовала его мужскую силу.

Поэт потянулся рукой к подолу ее рубахи, к штанам и пошарил там. Жанна заметила, что он несказанно удивлен.

— Ну и прячешь же ты свое сокровище!

Пора было спасаться бегством. Жанна снова попыталась вырваться, но юноша держал ее железной хваткой. Оставалось только надеяться, что, обнаружив, кто она такая, он отпустит ее, ибо явно предпочитает мальчиков. Поверив в это, Жанна на секунду расслабилась. Поэт не прекращал своих поисков.

— Быть того не может! Дьявольщина! Да что же это! — восклицал он, добравшись наконец до цели.

Жанна закричала, но поблизости явно не было никого, кто мог бы ее услышать. Она попыталась с помощью кулаков противостоять этой худшей из сил — насилию, но добилась только того, что он одной рукой завел ей руки за спину, а другой продолжил прежнее занятие.

Жанна задыхалась.

— Чудовище! — выкрикнула она и плюнула ему в лицо.

— Сейчас я тебя отчудю!

Его рука стала подниматься вверх по животу и, добравшись до груди, стала поглаживать ее, задерживаясь на сосках. Жанна двинула его ногой. Он прижал ее к какой-то двери и принялся за прежнее.

— Умоляю тебя… — едва слышно пробормотала Жанна.

— Да, да, красавица, знаю, ты умоляешь…

Он снова обнял девушку, не отпуская ее рук. Она выворачивалась, плевалась, пыталась кусаться. Все напрасно: мерзавец, похоже, только возбуждался. Он снова засунул ей руку между ног. Штаны Жанны сползли на землю.

— Девственница, — прошептал он, — райский цветок!

Силы почти покинули Жанну: она уже не могла устоять перед его ласками и отбивалась все слабее. Юноша, надо думать, все понял. Свободной рукой он гладил то грудь, то венерин холм.

Жанна всхлипывала, понимая, что он разбудил в ней желание.

— Отпусти же меня! — взмолилась она, сама не веря в то, что это возможно.

Он снова впился ртом в губы Жанны, пытаясь рукой лишить ее девственности. Сил больше не было, и она покорилась велению плоти. Из горла девушки вырвался стон. Мужчина страстно ласкал ее. Насильник, но какой пылкий! Она позволила ему целовать ее, ощущая жар губ, вкус вина и слюны.

Он расстегнул штаны. Жанна почти теряла сознание, чувствуя, как его напряженный член продвигается к цели. Вот он уже близко, какой ужас! Мужчина направлял его свободной рукой. Он запрокинул Жанну назад, и это случилось. Охотник завладел добычей.

— А вот и утренняя роса! — прошептал он.

В этот миг он вошел в нее. Наслаждение сплелось с болью. Жанна закричала, он вошел еще глубже. Жанна вдохнула воздух и отдалась ему.

— Ну вот, так будет приятней, — сказал мужчина.

Он выгнул ее тело и продолжил. Жанна раскачивалась, парализованная ядом желания. Она и не знала, что все это так жестоко и упоительно. Она стала покорной жертвой в руках этого человека.

— Поцелуй же меня, — прошептала Жанна.

Он поцеловал ее так нежно, что она едва не расплакалась. В его ласках больше не было ярости. Казалось, что этому не будет конца.

Пика наслаждения они достигли почти одновременно.

Жанна сдавленно застонала.

Он отпустил ее руки, потом отстранился. Жанна оперлась о стену. Он снова приблизился и обнял ее.

— Насильник, — сказала Жанна, но в голосе ее не было уверенности.

— Нет, ведь ты пронзила мое сердце. Я хочу снова тебя увидеть.

Жанна помотала головой.

— Умоляю тебя!

— Нет.

— Но почему?

— Я принадлежу другому мужчине.

— И он оставил тебя девственницей? Хороша любовь!

— Не твоего ума дело.

Они продолжали стоять рядом, ощущая лишь дыхание друг друга.

Если Матье вернулся, думала Жанна, он ждет ее и волнуется.

Через площадь Мобер юноша проводил ее к началу улицы Монтань-Сент-Женевьев.

— Теперь уходи, — сказала Жанна. — Как твое имя?

— Франсуа. Франсуа Вийон.

Через три дня после отчасти добровольного изнасилования кровать была готова. Жанна с некоторой тревогой наблюдала, как Матье весело раскладывает на ней подстилку. Наконец пришло время укладываться. И время любви. Тревога Жанны росла.

Вернувшись с улицы Дез-Англэ, Жанна ничего не рассказала о той буре, жертвой которой она оказалась. В ответ на вопрос о причинах столь позднего возвращения девушка объяснила, что волновалась за него и ходила от таверны к таверне. Матье сказал, что они, должно быть, разминулись, так как он и вправду обмывал свой уговор с мельником.

Он не знал, что Жанна лишилась девственности. Она боялась взрыва его ярости, а еще того, что он захочет отомстить обидчику, прибегнув к помощи своих приятелей-лучников или самостоятельно. Здесь уж точно не обошлось бы без кровопролития.

Они легли на новую кровать, и Матье принялся ласкать Жанну. Вдруг он замер, и сердце Жанны едва не остановилось.

— Жанна! — воскликнул Матье. — Ты больше не девственница!

Молчание было ему ответом. Матье сел на кровати.

— Матье, — сказала Жанна, усаживаясь рядом, — я боялась тебе рассказать…

Матье встал, и Жанна догадалась, что он натягивает одежду.

— Матье, — воскликнула Жанна, — послушай…

Она услышала удаляющиеся шаги, звук падения толстой палки, брошенной на землю. Дверь была отворена.

Жанна быстро выбралась из постели. В переулке было черным-черно.

— Матье! — закричала она с порога.

Закрывать дверь на перекладину Жанна не стала. Придавив ее камнем, она улеглась. Сон не шел.

На заре Матье еще не было. Изрядно помучившись, Жанна расставила козлы. Ей пришлось призвать на помощь всю свою сноровку, чтобы пирожки выходили как надо. Через некоторое время она вынуждена была просить одного из школяров постеречь ее козлы и самой отправиться за водой.

Матье не вернулся и к вечеру. Может, еще раз пройтись по тавернам? А вдруг она опять наткнется на Франсуа? Эту ночь Жанна снова провела без сна, впав в какое-то животное оцепенение.

Как мог он заставлять ее так страдать?

Назавтра ей было еще труднее справляться с обычными делами.

Она медленно помешивала деревянной ложкой масло на сковороде, когда к ней приблизилась соседка-птичница, у которой Жанне случалось покупать потроха.

— Этого парня, который тебе помогает, случаем, зовут не Матье Тестеле?

— Да, — ответила Жанна, предчувствуя самое страшное.

— Так вот, приятель, вчера утром его нашли повесившимся на площади Мобер.

Жанна взглянула на нее и покачнулась. Птичница бросилась ей на помощь и помогла прислониться к стене.

— Эй, приятель, ты что, намерен загнуться тут? Будь же мужчиной!

Жанна мучительно сглотнула.

Вокруг толпились покупатели: повар из коллежа все еще не оправился от тумаков.

— Ты белее савана, — сказала птичница, — хочешь, пришлю своего сынишку тебе на подмогу?

Сдерживая слезы, Жанна кивнула. Она свернула торговлю, как только смогла. Мальчик помог ей собрать все пожитки и донести их до мастерской.

— Говорят, что Матье оставил свои башмаки под деревом, — сказал он под конец.

Жанна дала ему двадцать солей и заперла дверь того, что приходилось называть домом.

Позже она узнала, что Матье погребли в общей могиле, даже без отпевания. Господь не любит тех, кто сам лишает себя жизни. Судьба всех смертных в его руках, и только ему решать, когда и кого призвать к себе.

В тот день Жанна сказала себе: моя жизнь принадлежит только мне.

Просто удивительно, как все на свете хотят распорядиться вашей жизнью. Бог, король, клирики, лучники. А еще любовники.

«Когда моим родным перерезали горло, это что, Бог решил положить конец их жизни?» — думала Жанна.

Два дня она провела в самой черной тоске. Одна на всем свете, если не считать верного ослика. Жанна ничего не ела, жила на одной воде.

Она погубила Матье.

Ее погубил Франсуа.

Бандиты убили ее родителей.

Все убивают всех.

Лишь на второй день ей удалось заплакать.

Она прокляла небеса. Париж. Францию. Англичан. Ну и конечно же себя самое.

Со слезами вышла часть горя. На третий день она поняла, что так загонит себя в могилу. Жанна отправилась к птичнице, чтобы снова попросить ее сына о помощи, и посулила двести солей в месяц.

— Будешь отдавать их мне, приятель, — сказала та. — Двести солей! На что Гийоме такие деньги?

Работа вновь закипела.

— Где же вы были? Мы тут с голоду помираем! — вскричал при виде нее долговязый школяр, ее первый покупатель.

— Болел, — ответила Жанна.

Утром она посмотрелась в зеркальце — на ней и вправду лица не было от истощения.

Гийоме справлялся на славу. Словно босоногий гномик, он носился без устали, наполняя кувшин, перенося мешки с мукой и притом не спуская своих острых глаз с их предприятия. Он быстро расположил к себе Жанну.

Между тем, хотя дела вроде бы пошли своим чередом, одно было ясно: возвращаться вечером в пустую мастерскую становилось невыносимо. Дух Матье незримо царил повсюду. Как и несколько недель — а быть может, лет? — назад, в Нормандии, необходимо было принимать решение и куда-то перебираться. Здесь тоже витала смерть. К тому же следовало поскорее покончить с невольным обманом, причинявшим ей все больше неудобств, и наконец превратиться в женщину. Придется все начинать сначала на новом месте.

Вот только — как?

Но это было лишь начало. На другое утро к Жанне пожаловал Бартелеми де Бовуа. Он был в новом платье, но с той же ослепительной улыбкой. — Меня послал к вам сам король, — объявил он. Он умел производить впечатление и нарочито долго в упор разглядывал Жанну своими карими глазами. Жанна не проронила ни слова. Бартелеми конечно же сознавал собственную привлекательность.

— В своем несравненном великодушии король дарует вам право на аренду лавки в одном из принадлежащих ему в Париже домов.

— Его величество бесконечно добр, — сказала Жанна.

Она не пропустила мимо ушей вежливое «вы» в обращении де Бовуа. Нет сомнений, она поднялась на одну ступеньку общественной лестницы.

Бартелеми склонил голову и достал из кармана своего плаща какую-то бумагу, которую он развернул и показал Жанне. Та сделала вид, что ознакомилась с ее содержанием: читать она так и не научилась. Придворный заметил ее неловкость и уточнил:

— Арендная плата составляет всего десять ливров в год, это еще одна милость короля.

Жанна кивнула. Десять ливров — просто ничто за право стать полноценным горожанином. Жанна знала об этом от птичницы: аренда самой дешевой лавки составляла меньше двадцати ливров, а порой доходила до тридцати.

— Это на улице Галанд. Хотите, чтобы я вас проводил и сразу передал вам ключи?

— Охотно, — ответила Жанна.

Она сделала знак Гийоме и в очередной раз взобралась на лошадь. На сей раз она уселась по-дамски, ибо езда по-мужски причиняла ей немалые неудобства. Через некоторое время они остановились у добротного четырехэтажного дома недавней постройки. Крыша его, над которой возвышались две трубы, была крыта черепицей. На первом этаже размещались три лавки: швейная мастерская, галантерея и та, пустая, что предназначалась ей. Бартелеми де Бовуа вставил в замок один из двух висевших на связке ключей и открыл его. Судя по звуку, замок не был ржавым. Бартелеми распахнул дверь и пропустил вперед Жанну. Лавка оказалась новой, просторной и чистой, с выложенным плитами полом. Переднее помещение освещалось двойным окном и отапливалось очагом. Да, тут уже можно будет избавиться от жаровни. Дальнее помещение такого же размера имело выход в крошечный задний дворик. «Вот здесь я и буду спать», — сказала себе Жанна.

— Кроме того, вы можете пользоваться квартирой на втором этаже, — объявил Бартелеми.

Еще и квартира в придачу? Жанна была в восхищении. Они поднялись по лестнице. На площадку выходили три двери. Бартелеми открыл крайнюю справа, и Жанна увидела свежеотделанное жилище с полами из дерева. По планировке оно повторяло лавку, с той только разницей, что комнаты были разделены маленькой прихожей. Передняя комната освещалась двумя окнами со свинцовыми переплетами, в задней было только одно окно с видом на маленький дворик; очаг помещался на том же месте, что и в лавке.

Лицо Жанны сияло: о таком она никогда и мечтать не смела. Королевский подарок решал и еще одну давно тревожившую ее проблему: что делать зимой? Жанна с трудом представляла себе, как будет расставлять козлы в грязи под дождем или снегом. Здесь же можно работать круглый год. Ее спальню от ее рабочего места будет отделять один лестничный пролет.

Широко улыбаясь, она повернулась к Бартелеми де Бовуа:

— Монсеньор, это по-королевски!

— Не правда ли? — ответил Бартелеми. — На три дома тут есть хороший старый колодец.

Жанна заметила, что улыбка слишком долго не сходит с его лица, и догадалась о том, что последует.

— Вы не хотите отблагодарить меня? Я лично замолвил за вас словечко перед фавориткой короля.

С этими словами Бартелеми приблизился к Жанне.

Все началось и закончилось на новом, но покрытом пылью полу.

Жанне пришлись по душе его ласки, нежная кожа и надушенные волосы. Даже дыхание Бартелеми было ароматным, ибо он постоянно жевал гвоздичную смесь. Жанна спросила себя, есть ли на самом-то деле разница между мужчинами, ведь чувства, которые она испытывала, всегда были одни и те же.

Этот, подумала она, хоть и получил по счету, был по крайней мере искренним.

Натягивая одежду после завершающего поцелуя, Жанна сказала себе: что я могу продать, кроме моих пирожков и сердца? Нашелся бы только желающий!

— Милая, вы для меня как букет полевых цветов. Глаза — васильки, губы — мак, врата наслаждения — роза.

Она рассмеялась.

— Да, кстати, — добавил он, — от перемены места вы ничего не теряете. Здесь по соседству Корнуэльский коллеж. Там не меньше народу, чем в Ломбардском.

Бартелеми отвез Жанну на улицу Монтань-Сент-Женевьев и распрощался с ней, отдав арендный договор. Гийоме старался изо всех сил наполнить вчерашнее блюдо для поджидавшего снаружи всадника. Жанна бросилась помогать, и вскоре придворный, прикрыв пирожки все тем же полотном, пристроил блюдо на шишке луки седла. С гордой улыбкой Гийоме подал Жанне еще один кошель.

Наконец, в первый понедельник июля Жанна, одетая теперь как настоящая горожанка, окончательно водворилась в своем новом жилище и лавке. Донки освоился в новой конюшне. Доску, которую она раньше водружала на козлы, Жанна пристроила на одном из подоконников первого этажа и теперь могла продавать пирожки, не выходя из лавки. Гийоме остался у нее помощником на все руки; он гордился своим ремеслом, был неутомимым и верным, что редко встречается у городских мальчишек, любящих только озорничать, едва отвернутся родители.

Жанна познакомилась со своими соседями. Одну из квартир на ее этаже занимала пожилая чета суконщиков, а в другой жил их старший сын, который собирался продолжить дело отца. Они были на редкость любезны с Жанной, и вскоре она поняла почему, между собой они называли ее «королевская пирожница». Ясное дело, они уже видят во мне будущую Агнессу Сорель, с улыбкой говорила себе Жанна. Как-то раз они объяснили Жанне назначение маленького помещения между комнатами:

— Это для дров и горшка.

Горшок. Ну, конечно! Она не раз встречала по утрам людей на лестнице, несущих горшок, а то и два-три, поставленные друг на друга. Обычно их опорожняли в ручей. Но ведь надо же было где-то держать горшок, если он наполнялся днем…

На двух последних этажах тоже обитали торговцы: трактирщик, фермер-издольщик и огородник. Последний, имевший достаток и обремененный обширным семейством, занимал весь четвертый этаж. Под самой крышей нашли приют пергаментных дел мастер и преподаватель Корнуэльского коллежа.

Всего лишь через несколько дней после открытия новой лавки торговля в ней пошла даже бойчее, чем на улице Монтань-Сент-Женевьев. К посетителям из Корнуэльского коллежа не замедлил присоединиться местный торговый люд.

Жанна постоянно расширяла свой ассортимент и теперь делала это обдуманно, а не потакая внезапным желаниям клиентов. Она стала торговать пирожками с птицей, что скрепило ее добрые отношения с матерью Гийоме, и вином в разлив. Для этого потребовалось купить бочонок вина, который Жанна установила на специальных подпорках, и две дюжины стаканов. К обычным заботам Гийоме прибавилось их мытье. Посетители неизменно оставляли на стаканах жирные разводы, и вчерашней крестьянке, всю жизнь беззаботно пившей с братом из одной чарки, приходилось теперь обращать пристальное внимание на чистоту. Жалованье Гийоме выросло до двухсот пятидесяти солей, теперь он зарабатывал как взрослый мужчина. Очаг приходилось топить поленьями; раз в месяц Гийоме запасался ими, и тут-то Донки стал наконец, полноправным помощником. Теперь пирожки жарились не только при заказчиках. Задолго до открытия лавки три дюжины их бывали уже готовы и дожидались своего часа на теплом подносе над очагом. Жанна поняла, что сладкие пирожки с фруктами остаются свежими и на второй день, и начала делать их впрок.

До появления Жанны в этом квартале кондитерской не было — ближайшая располагалась у Сен-Мишель. Повар Корнуэльского коллежа никак не проявлял себя, если не считать поступавшего от него каждое воскресенье заказа на тридцать пирожков с фруктами.

Совсем скоро Жанна вернула себе все деньги, потраченные на строительство конюшни и собственное платье.

Все складывалось на редкость хорошо, но Жанну одолевали тревожные мысли.

Все сроки уже прошли; Жанна ждала месячных примерно 20 июня, но их до сих пор не было.

Ей чудилось, будто ее мать насмешливо говорит: «Доброй крови нет, малышу привет».

Итак, она понесла.

Утром ее так тошнило, что впору было пропустить мессу, которую она твердо решила посетить в компании своей соседки-суконщицы. Та была неравнодушна к стряпне Жанны и через день заказывала себе и своему хворому мужу два пирога с несладкими начинками, которые доставлял ей Гийоме.

В Ла-Кудрэ Жанна слышала, что если приступы тошноты начинаются на второй месяц, то без всякого сомнения родится мальчик.

Госпожа Контривель, добрая душа, найдя Жанну в таком состоянии, предложила ей от живота взвар из аниса и мяты и без промедления бросилась к себе, чтобы его приготовить.

Соседке было лет пятьдесят. Голова и тело ее походили на груши разных размеров, а глаза на косточки — тоже грушевые. Она прищурила их, протягивая Жанне кружку доморощенного снадобья. Во взгляде ее можно было прочитать сочувствие, хитрость и материнскую заботу. Сметливая Жанна сделала вид, что ничего не заметила.

Да уж, тошнота по утрам была таким же недвусмысленным указанием, как вывеска цирюльника. Жанна с радостью осталась бы в постели, но она больше не могла позволить себе пропускать службы, особенно по воскресеньям. Неизбежные пересуды соседей могли, кроме всего прочего, повредить ее торговле.

Явился Гийоме, которому Жанна наказала принести хвороста, замесить тесто, подготовить сковородки, покрошить курятину, порезать фрукты, растопить масло и перемыть стаканы.

После мессы люди всегда бывали голодны, и в воскресенье торговля шла бойко.

Суконщица выслушала наставления, одобрительно покачивая головой, и они отправились к храму. На голове госпожи Контривель красовался внушительный складчатый чепец, а Жанна прикрыла свою простой вуалью с голубой каймой по краям.

— Сколько мне нужно дать? — спросила она.

— На поднос — один соль, — ответила госпожа Контривель. — Если дать больше, прослывешь мотовкой. А вот о том, что наш кюре называет десятиной, всякий доваривается с глазу на глаз. Только держитесь твердо!

Жанна округлила глаза от изумления.

— Милая Жанна, наивность вас разорит! Мы ведь даже не прихожане отца Мартино.

— Как это? — воскликнула Жанна.

— А вот так. Никто не знает наверняка, к какому приходу относится улица Галанд — к Сен-Жюльен-Оспиталье или к Сен-Северен. Они и сами не могут в этом разобраться, только и знают, что рвать куски друг у друга, все эти францисканцы, бернардинцы, целестинцы, бенедиктинцы, августинцы и кто там еще… Мне муж говорил, в Париже целых тридцать пять приходов, и это не считая монастырей!

— Тогда зачем мы идем в этот храм?

— А какая разница? Надо же принадлежать к какому-то приходу, где-то креститься, жениться и прочее. Вот умрет муж, и мне придется позвать священника да разжиться кусочком земли на кладбище. Короче, не поддавайтесь на болтовню отца Мартино. Он монах, и хотя они не купаются в золоте, но все же ловкачи хоть куда! Он, кстати, расспрашивал меня о вас.

— Правда? — спросила совсем сбитая с толку Жанна.

— Про вас судачат, что вы в мужском платье торговали пирожками у Ломбардского коллежа и как-то раз любовница короля, Агнесса как там ее, проезжала мимо, а потом вы попали к самому королю. Он даровал вам аренду на жилье и лавку, а вы построили еще и конюшню. Вся округа видела повозку с королевскими дарами и перемывала вам косточки. Вот и дошло до отца Мартино. Сейчас станут болтать еще больше. Ясное дело, намечается карапуз, не иначе как королевский сын! Пройдоха Мартино решил, что вы замолвите перед королем словечко о расширении его прихода.

Жанна не смогла сдержать смех. Господи, во что превратилась ее история!

Итак, госпожа Контривель прекрасно знала, что соседка беременна. Ее тайну только что герольды не раструбили на улицах!

— Но что же мне ему предложить? — вернулась к своим заботам Жанна. — Сколько даете вы сами, ведь у вас и жилье, и лавка совсем как мои?

— Начнем с того, что нас двое, а у вас, насколько известно, мужчины нет. Вы только что появились и молоды, а мой муж наживал добро испокон веку. Мы даем десять ливров, так что с вас и пяти хватит. Да, и не забывайте, что скоро придется раскошелиться на пожертвование для церкви Сен-Виктор, и одним солем вы уж точно не обойдетесь!

Они приблизились к церкви, смешавшись с толпой, прошли через ворота башни и пересекли церковную паперть. Войдя в храм, обе смочили пальцы в кропильнице и перекрестились.

Жанна заметила, что суконщица искоса наблюдает, как она крестится.

Раздались песнопения на латыни, проникнутые бесконечной печалью.

Жанна подумала о родителях. Вспомнила свежесть лесов и полей в Ла-Кудрэ и запах вечернего супа. Как было тогда хорошо и спокойно! Перед ней проплыли лица Дени, Матье, Исаака. Мужчины… Одни несбывшиеся надежды.

На глаза девушки навернулись слезы. Что стоили безумства плоти перед этой тоской!

Отец Мартино прочел положенное место из Евангелия, где речь шла о грешнице, помазавшей миром ноги Христа. Он пояснил, что на сегодняшние деньги потребное для этого количество мира стоило бы около двухсот ливров. Жанна сразу вспомнила рыночных менял, а затем ноги Матье. Потом, коли на то пошло, ноги Исаака и Бартелеми. Ног Франсуа она не видела.

Проскомидия. Санктус.[14]

Какую жизнь она может предложить своему ребенку?

Священник поднял потир и облатку. Наступила благоговейная тишина.

Жанна снова подумала о Матье и расплакалась, потом решила, что так она выглядит, словно кающаяся грешница, и взяла себя в руки.

Суконщица стояла подле нее на коленях со склоненной головой. Услышав всхлипывания, она обернулась и накрыла своей морщинистой рукой ладонь Жанны.

— Мои родители… — пролепетала та.

Суконщица кивнула. Какой-то монашек с чашей принялся обходить верующих. Вспомнив предостережение соседки, Жанна опустила в нее один соль. Чаша была полна до краев. Не меньше сотни монет, решила Жанна, верных тридцать или даже сорок ливров.

Она подняла глаза и взглянула на статуи святых у последних колонн нефа перед трансептом.[15] А что, если они есть на самом деле и вместе с другими святыми позаботятся о душах Матье и Жозефины Пэрриш? В самом деле, что помешало бы им вознестись прямо на небо? Жанна не помнила за родителями ни единого греха.

Раздался звук колокольчика, звавшего прихожан к причастию. Немногие, и среди них Жанна, остались сидеть на скамьях. Последний раз в Ла-Кудрэ она вместе со всеми причащалась на Пасху. Она и тогда не понимала, как хлеб может быть телом Христовым. Это казалось ей неприличным.

Набожные прихожане вернулись на свои места и преклонили колени. Жанна думала: Франсуа или Бартелеми?

Отец Мартино спрятал облатки в дарохранительницу и повернулся к молящимся. Служка стал убирать вино, а священник взошел на кафедру и стал объяснять прочитанный им ранее отрывок из Евангелия. Голос его отдавался эхом под сводами храма. Отец Мартино снова сказал о драгоценном мире и принялся восхвалять женщину, которая по зову сердца проявила такую щедрость. Для вящей убедительности он напомнил, что Церковь — это тело Христово и, принося ей дары, добрые христиане уподобляются щедрой грешнице. Отец Мартино обводил внимательным взглядом паству, и Жанна вспомнила, что он выразил надежду увидеть ее на мессе. Она подняла голову, и священник заметил ее.

Интересно, откуда у грешницы было в нужный момент столько мира? А может, она пошла и купила его?

Жанна почти не слушала песнопения, сопровождавшие окончание мессы. Ее внимание привлекли две фигуры за колоннадой справа от нее. Это были женщины с развязной походкой, на головах которых красовались необычные рогатые шляпы, прикрытые расшитыми золотом вуалями. Мужчины, как по команде, повернули к ним головы.

— Непотребные девки! — проворчала суконщица.

Какая-то матрона встала со своего места, чтобы выпроводить незнакомок через ведущую на кладбище боковую дверь. Те пытались воспротивиться, но добродетель восторжествовала, и женщина вернулась, злобно сверкая глазами. Как же, у этих грешниц уж точно не было при себе драгоценного мира!

Отец Мартино не обратил внимания на эту сцену, ибо в тот момент как раз спускался с кафедры. Он вернулся к алтарю и завершил богослужение словами Ite missa est.[16] Прихожане встали и, подобрав свои одежды, направились к выходу. Церковный сторож начал тушить свечи. Жанна незаметно вытащила из сумки пять ливров и держала их наготове. Отец Мартино стоял у дверей и вглядывался в уходящих. Когда Жанна поравнялась с ним, священник спросил, отчего это он не видел ее у причастия. Жанна отговорилась тем, что ей вдруг стало дурно.

— Причастие облегчило бы ваши страдания, дитя мое, завтра утром вы примете его из моих рук. Приходите в девятом часу.

— Вот мой дар церкви, — пробормотала Жанна, вкладывая в руку отца Мартино пять ливров.

Священник принял деньги, быстро пересчитал их и без особой радости кивнул. Конечно же он ждал большего.

Оказавшись снаружи, Жанна поискала взглядом госпожу Контривель, но той не оказалось поблизости. Девушка в одиночестве вернулась в лавку. Две мысли терзали ее: о завтрашнем причастии и о том, как она станет управляться с делами, когда окажется на сносях.

Единственное, что утешало, это вечерний визит Франсуа.

Жанна сказала на исповеди лишь неизбежную, да и то тщательно приглаженную правду. Да, до недавнего времени она была девственницей, но месяца два назад стала жертвой насилия.

— Это не грех, дочь моя, если вы не получили удовольствия. А что, если ее заставили получать это самое удовольствие?

— Вам было приятно?

— Я совсем не могла сопротивляться.

— Это случилось с вами впервые?

— Да, отец мой, — не дрогнув, сказала Жанна.

Если бы она рассказала все как было, отец Мартино счел бы ее мало что уличной потаскушкой, но еще и матерью без мужа. Но он не стал расспрашивать дальше и прошелся по остальным смертным грехам. Нет, она не завистлива. Не чревоугодница. Не гневлива. Не желает добра ближнего. Она не убийца. Отец Мартино особенно упирал на сребролюбие.

— У меня почти ничего нет, — сказала Жанна, — я всего лишь несколько недель зарабатываю себе на жизнь.

— Не забывайте, дитя мое, что добрые дела зачтутся вам на небесах.

— Не забуду, отец мой.

Отец Мартино велел ей трижды прочитать «Pater», но Жанна не сумела вспомнить ничего кроме Pater Noster qui es in caelis.[19]

— Вы не хотите поговорить со мной, Жанна? — спросил священник.

Жанна кивнула. Священник пошел вперед, и вскоре они оказались на кладбище.

— Вы знаете отца ребенка, Жанна?

Он пристально смотрел на нее, но Жанна выдержала его взгляд, не покраснев.

— Какой-то незнакомец на улице Дез-Англэ. Было совсем темно.

— Что вы там делали в такой поздний час?

— Искала своего помощника, который отправился за припасами.

— Никогда больше не ходите туда вечером. У площади Мобер дурная слава.

Жанна опять кивнула.

— Есть ли человек, который настолько вас любит, что согласится взять в жены, прежде чем ваше положение станет заметно и разразится скандал?

Жанна подумала о Бартелеми. Захочет ли он жениться на ней?

Отец Мартино заметил, что Жанна колеблется.

— Жанна, — сказал он, — всем известно, что вы пользуетесь покровительством самого короля. Вы с ним встречались?

— Да, — осторожно ответила Жанна.

— Вы уверены, что отец ребенка не он?

Жанна улыбнулась:

— Простите меня, отец мой, но я не думаю, что он частенько прогуливается по улице Дез-Англэ. Да и сил у него на меня недостанет!

— Кроме Агнессы Сорель и короля, есть ли в королевском окружении человек, интересующийся вами настолько, что делает роскошные подарки, о которых знает весь квартал?

— Да, — ответила Жанна.

Отец Мартино вздохнул и поднял склоненную голову:

— Жанна, я говорю это ради вашего же блага. Вы пришли из вашей глухомани, не имея ни имущества, ни жизненного опыта. Искусная стряпня и хорошенькое личико открыли перед вами некоторые возможности — умейте же ими воспользоваться, иначе вся ваша жизнь превратится в цепь злоключений, из которых нечаянное материнство станет далеко не худшим. Помните, помните, Жанна, что на утехи в нашей жизни отведено гораздо меньше времени, чем на воспоминания и сожаления.

Жанна шла рядом со священником и, не зная, что последует дальше, настороженно поглядывала на него.

— Если этот человек согласится взять вас в жены, вы сможете не беспокоиться за свое будущее и будущее вашего ребенка. Вы прикоснетесь к источнику власти и сможете сделать немало добра.

Они остановились у старинной могилы с расколотым каменным надгробием.

— Мне что, сказать ему правду? — спросила Жанна и вдруг поняла, что проговорилась.

Священник сделал вид, что ничего не заметил, и лишь слегка улыбнулся:

— Иногда, Жанна, желание говорить правду выдает не уважение к ней самой, а пустую заносчивость, гордыню и дух непокорства. Чаще всего правду можно поведать лишь Богу, ибо он и без нас ее знает.

Жанна растерялась. Отец Мартино советовал ей лгать!

Тот понял Жанну:

— Даже если вы в душе готовы на муки, знайте, что вы принимаете решение не только за себя, но, как я уже говорил, и за своего ребенка.

Он замолчал, разглядывая зеленеющую на кладбище траву и яблони вокруг, щедро дарующие живым плоды, выросшие из праха.

— Вы сможете влиять на очень важные вещи, Жанна. Способствовать благу Церкви, к примеру. Без Церкви Франция — это лишь груда камней, не скрепленных раствором. Я снова спрашиваю: вы меня понимаете? Надо радеть о процветании Церкви, без которой страна превратится в дикую орду безбожных негодяев, живущих одним днем и не помышляющих о будущем. Одна лишь Церковь в союзе с королевской властью может быть основанием этого здания. Если вы в силах, примите рычаг, который вам дарует судьба. Поверьте мне, немногим выпадает такой случай.

Жанне еще никогда не говорили таких возвышенных слов. Церковь? Франция? Это были такие секреты власти, о которых она и не помышляла. Не слишком ли многого хочет от нее этот человек?

— Но… что же мне делать? — спросила она.

— Выходите замуж за этого человека, если он согласится.

Священник благословил девушку, проводил ее до выхода из храма и вместе с ней пересек двор.

Было десять часов. Надо же, до чего могут довести пирожки! Приходилось признать, что отец Мартино, при всем ее к нему недоверии, дал ей, возможно, хороший совет.

Через час или около того перед дверью лавки осадил коня гонец в форменном платье.

— Жанна Пэрриш? — спросил он у прохожих.

Гийоме бросился наружу. Жанна вышла за ним.

— Вы Жанна Пэрриш? Я Бенуа Шастелье, старший королевский гонец.

Жанна кивнула, и посланец передал ей пакет. Поклонившись, он ускакал рысью.

В который уже раз в окнах показались любопытные лица. Ясное дело, никто еще на их улице не получал пакета от королевского гонца!

Жанна вернулась в лавку и с нетерпением вскрыла пакет. Внутри было золотое кольцо, украшенное тремя камнями — голубым, красным и розовым. Сердце Жанны готово было выскочить из груди. Она развернула письмо, которое Гийоме тут же вызвался прочитать. Жанна сказала, что и сама справится. Послание было коротким:

«Милая моя, я тоскую, долго ли мне тосковать? Если я Вам нужен, пошлите мне простую записку на имя командира стрелков Гийома Арди, моего друга, в дом Придворной Дамы, во дворец Турнель. Он передаст ее мне, и я примчусь. Пароль простой: „Три цветка ваши“. Бартелеми де Бовуа».

Бартелеми рассказал Жанне о предстоящей дороге. Беременная женщина, сказал он, не должна подвергать себя тяготам долгого путешествия верхом. Итак, до Шалона она поедет в крытой повозке, а он следом на лошади. В Шалоне они сядут на лодку и спустятся по Марне до Шомона. А там останется короткий и неутомительный переход верхом до Боте-сюр-Марн.

Жанна хотела забрать с собой Донки, но при поездках за снедью в лавке без него было не обойтись. К тому же Гийоме полюбил ослика, и Жанна решила, что ему будет лучше в Париже.

Они выехали из города рано утром через восточные ворота Сент-Антуан. Уложенные в повозке мешки с соломой смягчали тряску, и Жанна чувствовала себя вполне сносно. Весь ее багаж поместился в сундук. Перед отъездом Бартелеми нанял двух стрелков, что оказалось весьма кстати. Утром, только они отъехали от маленькой таверны в Сезанне, на них напали трое разбойников, которые молнией выскочили из леса и бросились на всадников и повозку. Трое на трое, кучер не в счет, должно быть, решили они, — игра стоит свеч. В столь хорошо охраняемой повозке наверняка было что-то весьма ценное.

Но все обернулось не так, как они рассчитывали. Стрелок, ехавший впереди, мгновенно обернулся и нанес одному из нападавших удар мечом. Тот рухнул с разрубленной головой. Бартелеми оказался лицом к лицу со вторым негодяем, который, ловко орудуя кинжалом, вознамерился заколоть его лошадь. Не имея возможности спрыгнуть с коня, Бартелеми оказался в весьма уязвимом положении, которым в ту пору очень умело пользовались разбойники с большой дороги: всаднику всегда приходилось труднее в ближнем бою, чем хорошо вооруженному пешему. И все же Бартелеми удалось изловчиться и перерезать горло своему противнику, который свалился на спину. Между тем Жанна издавала отчаянные крики, ибо третий из нападавших сразу вскочил в повозку. Однако она успела выхватить из кармана свой нож. Мерзавец приближался к ней, сжимая в руке кинжал и мерзко ухмыляясь. Но Жанна не дала ему напасть первым: извернувшись, перехватила его руку и всадила ему в глаз его собственный кинжал. Парень дико заорал и в ту же секунду получил от второго стрелка удар в спину. Он рухнул замертво. Бартелеми забрался в повозку и поспешно выкинул мертвое тело на дорогу. Все это заняло не больше времени, чем требуется, чтобы прочитать «Отче наш».

Жанна прерывисто дышала, все еще сжимая в руке нож и переживая свалившийся на них кошмар. Бартелеми обнял ее и принялся, как мог, успокаивать. Процессия тронулась в путь через час, когда Жанна немного пришла в себя, а стрелки отволокли в лес трупы, о которых предстояло позаботиться волкам, лисам и хищным птицам. Бартелеми отделался царапиной на ноге и порванными штанами. Стрелки вернулись из дела невредимыми. Возница все еще был ни жив ни мертв от ужаса. Он приложился к фляге с вином, поданной одним из солдат.

— Ну вот, один мой! — хрипло сказала Жанна. — Наконец-то!

— Мне не по душе, когда такие мысли приходят в голову женщине в твоем положении, — сказал Бартелеми, садясь в седло, — и все же, по-видимому, придется дать тебе уроки фехтования.

Он рассмеялся, в глубине души восхищаясь храбростью девушки, которая уже однажды спасла ему жизнь. Все успокоились только тогда, когда погрузились в лодку.

— Я и представить себе не могла, что все вокруг в таком запустении, — сказала Жанна. — Вот почему здесь раздолье разбойничьим шайкам.

— Да, — ответил Бартелеми, — войны опустошили страну. Ты сможешь поговорить об этом с королем, которого такое положение заботит больше всего на свете.

Через пять дней после отъезда они прибыли наконец в Боте-сюр-Марн. Бартелеми нанял тележку с мулом, чтобы перевезти сундук Жанны.

В первую же минуту их озадачили грустные лица людей, встреченных ими по дороге к замку. Охранявшие его королевские стражники выглядели не веселее. Они хмуро подтвердили, что король действительно в замке.

Жанну стали одолевать дурные предчувствия.

Бартелеми соскочил с лошади, помог сойти на землю Жанне и отдал поводья мальчишке-конюшему. Потом он спросил у одного из стражников:

— Что тут у вас происходит?

— Хозяйка Боте скончалась.

На минуту Бартелеми и Жанна лишились дара речи.

— Но что же случилось? — спросил Бартелеми.

— В ночь после вашего отъезда она почувствовала себя скверно и позвала короля, который без промедления прибыл со своим личным врачом. Все его усилия оказались напрасными, она мучилась болями в кишках до сегодняшней зари. Желаете видеть короля? Он сейчас в большой зале.

Бартелеми и Жанна нашли короля, в изнеможении вытянувшегося в кресле у камина. Рядом на табуретах сидели его первый советник, кормилица детей и духовник Агнессы Сорель. Все они обернулись при их появлении.

— А, Бартелеми, вы вернулись, — сказал король едва слышно. — Подойдите. И вы тоже, Жанна.

Едва сдерживая слезы, Бартелеми преклонил колено перед королем. Взволнованная и удрученная Жанна склонилась в реверансе.

Кормилица вышла. Мужчины с интересом смотрели на Жанну. Духовником Агнессы Сорель был отец Жозеф д'Эстрад.

— Я вижу, вы разделяете наше горе, — промолвил король. — Господь оставил нас своим попечением. Садитесь поближе ко мне, дети мои. Агнесса так радовалась, что вы решили пожениться именно здесь. Однако боюсь, вам придется повременить со свадьбой. Мне бы хотелось, чтобы она состоялась в Париже. Мы еще поговорим об этом. Если вы хотите проститься с несчастной Агнессой, она в своей опочивальне. Потом, Бартелеми, покажите вашей будущей супруге ее комнату. Затем я приглашаю вас к ужину, если только наше общество не наводит на вас тоску.

Жанна и Бартелеми встали и поднялись наверх.

Опочивальня хозяйки Боте находилась в центре главного строения замка. Из-за ее неприкрытой двери слышались приглушенные рыдания.

Внутренние ставни на окнах были закрыты. Жанна беспомощно заморгала: женщина, которой она так восхищалась, дивная всадница с улицы Монтань-Сент-Женевьев лежала перед ней на смертном одре, освещенном четырьмя высокими свечами. Тело ее было уже убрано для похорон: Агнессе Сорель предстояло войти в Царство Небесное в голубом шелковом платье, с серебряными четками в руках. Курильница распространяла в комнате запах благовоний, приглушенно звучали молитвы собравшихся у одра покойной коленопреклоненных женщин. Служанка подала Жанне сосуд со святой водой и кропило, и Жанна окропила тело Агнессы. Когда глаза девушки привыкли к полумраку, Жанна смогла разглядеть ее лицо. Его было не узнать! Женщина казалась лет на двадцать старше, чем при жизни. В придачу лицо округлилось из-за ленточки, поддерживавшей подбородок. Жанна была поражена.

В какие-то пять дней воплощение красоты, могущества и славы превратилось в исхудавшие увядшие останки, покоящиеся меж четырех свечей. Жанна вспомнила своих родителей; раньше она полагала, что сильные мира сего непременно доживают до старости.

Кроме матери, только эта лежащая перед ней женщина была к ней неистощимо добра.

Жанна не смогла сдержать слез.

Бартелеми взял ее за руку, вывел на лестницу и проводил в левое крыло замка, где помещались его покои. Прямо под ними располагались комнаты кормилицы, четырех дочерей Агнессы Сорель и самого короля. Приличия требовали, чтобы Жанна и Бартелеми разместились отдельно друг от друга. К тому же в замке находился священник. Жанна изумленно оглядела отведенную ей комнату — ее парижское жилище вошло бы сюда целиком без труда. В огромном очаге пылал огонь. В жизни своей не видала она такого балдахина, такой обивки кровати. Бартелеми объяснил Жанне, что на ночь надо задергивать шторы, дабы уберечься от сквозняков. Слуги принесли их сундуки, и Бартелеми дал им денег, чтобы расплатиться с владельцем повозки. Оставшись одни, Жанна и Бартелеми, не говоря ни слова, посмотрели друг на друга.

— Итак, мы поженимся в Париже, — сказал, помолчав, Бартелеми.

— Но что же случилось? — спросила Жанна. — Она была так молода…

— Готов поспорить, что пойдут разговоры об отравлении. Так или иначе, но позже мы все узнаем наверняка.

— Надолго ли мы здесь останемся?

— До похорон, не меньше.

Они думали о свадебной процессии, а придется идти в похоронной! Жанна не решалась спросить, на какой день назначено погребение. Бартелеми понял ее без слов.

— Это будет самое позднее через два-три дня. Как бы то ни было, а место свое я потерял. Замок отойдет дочерям Агнессы, а часть людей уволят или переведут в Париж.

Бартелеми казался озабоченным. Жанна открыла сундук и вынула оттуда зеркальце Исаака, флакон душистой воды и платье, которое она сшила себе к поездке. Свадебному платью и украшениям суждено было так и лежать в сундуке. Она посмотрела на Бартелеми:

— Где здесь чулан?

— Здесь их два, в каждом конце коридора. Горшок выносят в колодец внизу.

Справив нужду, Жанна освежила себе лицо водой из стоявшего на столике кувшина. Потом она причесалась и сменила платье.

— Что это за зеркальце? — спросил Бартелеми.

— Подарок одного кавалера, — ответила Жанна рассеянно.

— Пылкого поклонника, без сомнения.

— Да, он пылал страстью. Я — нет.

— Но ты сдалась?

Жанна рассмеялась:

— Не представилось случая. Он понял, что я не юноша.

— Тогда надо было вернуть зеркало, — сказал Бартелеми с улыбкой.

— Не мне же отвечать за недоразумение!

Бартелеми насмешливо посмотрел на нее и принялся мыться, разбрызгивая, как всегда, воду по всей комнате.

Она солгала еще раз. Да, это входит в привычку. Впрочем, всяческие объяснения казались ей немного иной, но все-таки тоже ложью. Как описать события, в которых она и сама толком не разобралась? Как объяснить, что какой-то ярмарочный торговец за несколько часов подарил ей ее образ и тело? Что в ней до сих пор живет память об этом необычайно нежном человеке?

Они спустились в большую залу, где слуги укладывали на козлы столешницу. Покрыли ее узорчатой скатертью, расставили посуду и светильники. За ужином их было шестеро: король, два его спутника, управляющий замком и жених с невестой. Карл объяснил им, что кормилица ужинает с детьми.

— Жанна, — сказал король, — поскольку вы здесь единственная женщина, садитесь слева от меня. Отец Эстрад сядет справа. А вы, господа, садитесь кто где желает. Будем считать, что у нас семейный ужин.

Священник прочел молитву, после чего подали суп с салатом и свиным салом. Двое слуг разлили вино. Тот, кто обычно пробовал из кубка короля, чуть пригубил и поставил кубок перед своим господином.

— Это бургундское, — сказал король, поднимая кубок. — Выпьем за то, чтобы нам поскорей собирать виноград в этом герцогстве.

Смеяться было бы невежливо, и гости только заулыбались, вспоминая о том, что король давно положил глаз на эти мятежные края.

— Помянем и душу Агнессы, которая, без сомнения, тоже поднимает кубок в раю.

Отец Эстрад состроил смешную гримасу, но все-таки пригубил из своего кубка.

— А еще выпьем за будущих супругов, Бартелеми де Бовуа и Жанну Пэрриш.

Жанна отметила, что король запомнил ее имя.

— Бартелеми был доверенным человеком Агнессы, а значит, и моим. Жанна сначала завоевала ее дружбу, а потом и сердце. Выходит, Агнесса благословила этот союз.

Он посмотрел на Жанну с тем выражением, которое она раньше считала отсутствующим и сонным. Нет, подумала она теперь, за ним скрывается зоркость и постоянная настороженность.

Сотрапезники не спешили приступать к еде из серебряных тарелок.

— Я поменял поваров, — объявил король. — Что говорить, некоторые подозревают, будто Агнессу отравили. Я об этом ничего не знаю. Одно из двух: Агнесса могла попробовать не мытые фрукты в саду. Ее служанка утверждает, что она ела упавшие с дерева персики. Один из моих стрелков, Дескло, мучился в Форминьи от похожей болезни. Ну и, конечно, могли найтись завистники и недоброжелатели, решившие пустить в ход яд.

Бартелеми и Жанна украдкой переглянулись. Карл погрузил ложку в суп.

— Жанна, вы сегодня не произнесли ни слова. Расскажите-ка нам, как добрались.

— Сир, я ехала в повозке, а потом на лодке. Я видела много лесов и мало людей на дорогах вашего прекрасного королевства. Около Сезанна на нас напали трое разбойников, которых прикончили мессир Бартелеми и его солдаты. По берегам Марны деревни встречаются редко, и многие из них брошены.

Управляющий с неодобрением посмотрел на Жанну.

Слуги поставили на стол жаренных на огне пулярок, начиненных гречкой и травами. Карл велел снова наполнить кубки всем, начиная с Жанны.

— Жанна слишком скромна, — сказал Бартелеми. — Я сам видел, как она храбро схватилась с разбойником и всадила ему нож в глаз еще до того, как его прикончил стрелок.

Король бросил на Жанну одобрительный взгляд и кивнул. Управляющий недовольно пождал губы.

— Вы совершенно правы, Жанна, — сказал король. — Караульная служба, которой я поручил следить за порядком на дорогах, похоже, спит без просыпа. Мне и другие об этом говорили. Ну а деревни, ясное дело, разорены за сто лет войны. Вы и сами из деревни, не так ли?

— Да, сир.

— Ну и что же нам делать?

Жанна оторопела: король просит у нее совета! Отец Эстрад наклонился, чтобы лучше слышать. Жанна все никак не могла решиться.

— Говорите свободно, Жанна, — сказал Карл VII, — сам король вам приказывает.

— Сеньоры, сир, по-моему, слишком жадны. Они обложили крестьян поборами, но не хотят защитить от врагов. Люди трудятся на земле, но сами вынуждены есть траву и коренья, так как весь урожай забирает сеньор. Все это во вред им самим, поскольку крестьяне бросают работу в полях. Десятина земли сейчас дешевле быка, а бык дешевле лемеха. Крестьяне уходят в города и, как я сама, принимаются торговать. Не всем выпадает случай встретить у своей лавчонки мадам Агнессу. Им приходится брать деньги в долг у толстосумов, и те снова закабаляют их, требуя невозможные проценты. Некоторые из богачей, банкиры, как их теперь называют, быстро становятся очень богатыми, гораздо богаче сеньоров. Я слышала, будто среди них найдутся такие, которые богаче и вас самого, ваше величество. Вот так и выходит, что в городах много людей и денег, а наши деревни пустеют.

Воцарилось молчание. Жанна была сама не своя от смущения: что это такое она осмелилась сказать? Да еще самому королю! Что его стража никуда не годна, а налоги разоряют народ? Отец Эстрад не сводил с Жанны глаз. Я все погубила, решила она.

— О каких это банкирах вы изволили говорить? — спросил король.

Жанна сглотнула. Надо отвечать, иначе ее сочтут бестолковой болтуньей. Она собралась с силами и посмотрела на Бартелеми, ища поддержки. Тот, видно, также не ожидал от нее такой прыти.

— Мэтр Борболан в Аржантане и его окрестностях, господа Тулье и Буррэ в Туре. Мэтр Жак Кёр в Париже, Бурже и многих других городах.

При упоминании о Жаке Кёре лица Бартелеми, отца Эстрада и управляющего застыли. Снова повисло молчание. Жанна сказала себе, что поступила глупее некуда.

И тут сам король обернулся к ней со своим вечным видом озабоченной птицы и улыбнулся краем губ.

— Это правда. Жак Кёр богат, гораздо богаче меня. Полагаю, Анри Борболан скоро ему не уступит. Вы правы, Жанна. Все эти деньги в сундуках не вернут народ в деревни. Надо заставить этих новых богатеев вкладывать туда средства.

Король указал на Бартелеми костью пулярки:

— Мессир де Бовуа, Агнесса сослужила вам добрую службу, дав совет открыть ваше сердце Жанне Пэрриш.

Воспрявший духом Бартелеми горделиво улыбнулся.

— Ваша должность в Боте упраздняется, — продолжил король. — Поскольку вы вооружены добрым советом, но остались без места, я назначаю вас помощником коннетабля де Ришмона.

Коннетабль де Ришмон был самой важной персоной страны после короля: на нем лежали все дела Франции. Бартелеми едва смог вымолвить:

— Ваше величество безмерно добры.

— Вовсе нет, я просто дарую вам случай претворить в жизнь советы вашей будущей супруги.

Управляющий замком не мог скрыть изумления. Отец Эстрад прищурил глаза. Они были явно не готовы к таким королевским милостям.

— Жанна, — продолжил король, — не мудрствуя, указала на две важнейшие для королевства вещи. Во-первых, наши сеньоры набивают себе карманы, не желая послужить стране. Могу еще добавить, что, кроме всего прочего, они строят мне козни, не брезгуя подчас помощью иноземцев. Слава Богу, она об этом не знает. Во-вторых, все деньги, текущие в города, обогащают только банкиров. Жанна, пью за ваш ум.

— Вы смущаете меня, сир.

— Нет! — воскликнул король с живостью, которой никто от него не ожидал. — Имя Жанна и вправду приносит мне счастье! Не давайте смутить себя ни лести, ни брани, ни процветанию, ни бедам.

— Сколько вам лет, мадемуазель? — спросил священник.

— Пятнадцать с половиной, отец мой.

— И вы уже думаете о таких вещах?

— Именно в это время девушки начинают соображать, — сказал король. — А лучший университет — это улица. Она говорит не на латыни, а на языке здравого смысла.

— Сир, — сказал священник, — окажите мне честь, разрешив обвенчать молодых.

— На следующей неделе во дворце Турнель, — объявил решение король.

Подали свежие вишни и абрикосы, сваренные в меду. Карл подал одно из блюд Жанне. Та положила себе абрикос. Король склонился к ней и сказал вполголоса:

— А когда мы узнаем счастливую новость?

Жанна стала малиново-красной. Она умоляюще посмотрела на короля и едва слышно прошептала:

— Сир…

— Ваше лицо изменилось с тех пор, как мы виделись, уж я-то в этом понимаю. Женщина расцветает с первых недель беременности. Но вы не ответили. Пусть это будет наш с вами секрет.

— В феврале, сир, — произнесла Жанна как можно тише, давясь от смеха.

Король задумчиво посмотрел на нее и обернулся к остальным:

— Ко всем благодеяниям, которыми мы обязаны Агнессе, прибавился и этот ужин. Не забудьте помянуть ее в своих благодарственных молитвах, отец мой.

Отец Эстрад склонил голову и прочел какую-то молитву на латыни. Жанна, ясное дело, не поняла ни слова. Она снова вспомнила своих родителей. Подумала о мертвой женщине наверху. О том, что смерть по-прежнему путает карты.

Король покинул залу, и все разошлись.

— О чем это ты секретничала с королем? — спросил Бартелеми.

Жанна ответила и легла в постель. Бартелеми задул все свечи, кроме одной, разделся и тоже улегся.

— Откуда ты знаешь все то, о чем говорила королю?

— Ну… я сама видела, да и торговцы мне кое-что рассказали.

— А этого Борболана ты тоже сама видела?

— Да, на ярмарке в Аржантане. Там говорили, что он богаче епископа.

— Но зачем ты вздумала говорить о Жаке Кёре? Ты не знаешь, что он член королевского Совета? И главный сборщик налогов Лангедока? Что его брат епископ Люсонский, а сын архиепископ Буржский? Хорошо еще, что за столом было немного народа! Каких бы врагов мы себе нажили!

Жанна испугалась. Не хватало только разгневать одного из самых могущественных людей королевства! Она даже села в постели. Бартелеми понял ее тревогу и поспешил успокоить:

— Тебе повезло, что Карл слушал тебя внимательнее, чем иных из своих советников.

Жанна облегченно потянулась.

— Уж не ревнуешь ли ты? — сказала она, целуя Бартелеми в щеку. — Я люблю только тебя.

Он обнял ее.

— Ну как, станешь баронессой де Бовуа или, может, мне стать бароном Пэрриш? — насмешливо сказал Бартелеми. — Ведь это из-за тебя король расточает мне милости!

Жанна выдернула из-под головы подушку и вытянулась. Подушка была такая пышная, что приходилось почти сидеть в постели. Довольно и того, что Жанна в первый раз спала под задернутым балдахином.

— Впредь не очень-то распускай язык при короле. Он только выглядит немощным, а на самом деле человек редкой твердости. Когда доходит до нужд государства, он отбрасывает даже отцовские чувства. Все в этом убедились после «Прагерии».

— «Прагерии»? — переспросила Жанна, вдруг подумав об Исааке.

— Да, десять лет назад некоторые сеньоры обиделись на короля за то, что он отнял у них военные привилегии. Во главе их встал бастард Бурбонский Александр. Он замешал в дело герцога Алансонского, Иоанна Второго, Карла Первого Анжуйского, Людовика Бурбонского и даже Тремойля, предшественника моего нового господина, Ришмона. Полагаю, королева Мария Анжуйская была на их стороне, поскольку ее старший сын Людовик пошел с заговорщиками. Она думала, что ее муж человек слабый и с ним легко справятся. Королева мечтала видеть на троне своего сына, надеясь исподволь руководить им и стать наконец настоящей королевой Франции. Все эти люди хотели избавиться от Карла и возвести на престол дофина.

— Ну и что?

— Ничего. Ришмон предупредил короля, и заговор провалился. Дело с самого начала было плохо организовано. Карл сослал своего сына в Дофине. Зачинщика всего, бастарда Бурбонского, зашили в мешок и бросили в Сену. С тех пор король и его два сына — заклятые враги.

Жанна вздрогнула. Ей стало не по себе от всех этих ужасов. Да, Карл был гораздо опаснее, чем казалось. Она и вправду вела себя опрометчиво.

— Отчего это дело назвали «Прагерией»? — спросила она.

— В память одного из бунтов в Праге.

Жанна не знала, где находился город, в котором родился Исаак, но вдруг осознала, какое место он занял в ее сердце. Жанна снова и снова вспоминала ту ночь на постоялом дворе «Спутники святого Иакова»…

По ровному дыханию Бартелеми Жанна поняла, что тот крепко спит.

Где-то вдали прокричала сова. Мать говорила Жанне, что совы переносят души умерших и тот, кто поймет их язык, узнает немало тайн. Какой новый расклад карт таро предвещал этот крик? У Жанны и так голова шла кругом от всего того, что она пережила за последние дни. Смерть Агнессы Сорель. Благосклонность самого короля. И вот теперь — неожиданное возвращение в Париж. Наконец она задремала, удивляясь, что не испытывает любовного влечения к красивому мужчине, спящему рядом. И решила, что виной тому беременность.

— Вы уже снова здесь? — в один голос воскликнули Гийоме и его сестра Сидони, увидев Жанну в крытой повозке на улице Галанд. Жанна спустилась на землю, отряхивая соломинки, приставшие к ее платью. Прозвонили к вечерне. Судьбе было угодно, чтобы путешественники добрались домой засветло и без приключений. Возница и два лучника выгрузили сундуки из повозки.

У короля траур, объяснила Жанна. Она выйдет замуж в Париже. Гийоме и Сидони с любопытством и немного смущенно разглядывали Бартелеми.

— Передаю тебя с рук на руки, — сказал тот. — Мне нужно во дворец Турнель. Отдыхай, а завтра мы вместе поужинаем.

Жанна кивнула. Она знала, что не одна пара глаз наблюдает за ними из окон. Они еще не обвенчались, а значит, не могли слишком явно выказывать нежность друг к другу. Не могло быть и речи о том, чтобы жить под одной крышей. С простолюдинами все, возможно, и обошлось бы, но только не с высокопоставленным придворным и девушкой, отмеченной королевской милостью. Бартелеми подождал, пока лучники и Гийоме затаскивали наверх сундук Жанны, потом расплатился с возницей, поклонился девушке и уехал.

— Сидони, раз уж я вернулась, то какое-то время поживу наверху, — сказала Жанна. — Я буду помогать тебе с тестом.

Она не добавила «пока смогу…», ведь они ничего не знали о ребенке.

Сидони была совсем не похожа на Гийоме. Мальчик подрос, но у него не было ни грамма жира. Сидони, напротив, в свои шестнадцать лет была толстушкой с лицом в ямочках. Она радостно улыбнулась:

— Моя госпожа слишком добра.

Гийоме дал Жанне отчет о делах. Пока ее не было, он придумал и стал готовить новый вид пирожков с сыром и резаным луком. Доходы лавки возросли на четверть.

— Сыр к тому же, — добавил он, — хранится дольше, чем мясо.

Жанна взяла пирожок. Гийоме и Сидони возбужденно следили за ней. Тесто просто таяло во рту, заполняя его воздушной массой. Наслаждение было сродни любви. Жанна почувствовала жажду и попросила стакан вина.

— Просто погибель христианской душе, — сказала она, — голода как не бывало! Отличная идея, ведь они стоят дороже. Да и пить после них хочется, так что вино пойдет лучше.

Жанна улыбнулась и объявила брату с сестрой, что впредь они будут получать на тридцать солей в месяц больше.

В ее отсутствие в лавку наведались два посетителя. Первым оказался опрятно одетый горожанин, осведомившийся, не продается ли лавка. Вторым был мужчина, которого Гийоме называл «учитель».

Монкорбье. Жанна насторожилась. Может, возобновить уроки? Как неприятно! Поглядим после свадьбы, сказала она себе. Лавка конечно же не продается.

Карл VII еще раз доказал, что внешность обманчива. Он оказался весьма распорядителен и объявил, что свадьба состоится в следующую пятницу, последний день июля.

Кого же ей пригласить? Она с болью вспомнила про Дени. Звать некого, кроме Гийоме, его сестры, суконщицы с мужем, ну и, конечно, отца Мартино.

Посыльный от короля принес Жанне шаль такой тонкой работы, что казалось, она соткана из воздуха и только золотые нити шитья мешают ей улететь. К подарку прилагались туфли, обтянутые белым шелком и украшенные перламутром. Голова и ноги, сказала себе Жанна. Есть ли за этим что-то? Посыльный пояснил, что это вещи хозяйки замка Боте и его величество дарит их мадемуазель Жанне Пэрриш. Жанна попросила засвидетельствовать королю ее глубочайшую благодарность.

Бартелеми настоял на том, чтобы в Турнель Жанна прибыла в носилках.

Госпожа Контривель сварила напиток с анисом и мятой. Выпив две порции, Жанна устроилась в носилках и в страшном волнении отправилась в путь. Когда носильщики откинули занавеси и объявили, что они прибыли, Жанна, спускаясь на землю, сказала себе, что нипочем не выдержит предстоящую церемонию. Сам король встречал ее у дверей часовни. По сторонам от него стояли Бартелеми и отец Эстрад. Отец Мартино держался позади, с серьезным и счастливым видом.

Король подал ей руку. Жанна сделала реверанс и поклонилась священнику. Бартелеми взял ее за руку, и они проследовали за королем по главному проходу. Король уселся в парадное кресло справа от алтаря, за ним встали два пажа. Бартелеми и Жанна сели у алтаря. Все было как во сне. Позже Жанна вспомнила, что отец Эстрад говорил что-то о союзе розы и меча. Что король показался ей весьма задумчивым. Что облатка долго не растворялась во рту. Что после венчания три юных мальчишеских голоса пели с хоров что-то грустное и прелестное. Что Бартелеми надел ей на палец кольцо с бриллиантом. Что в какое-то мгновение ей показалось, будто подле священника стоит ее улыбающаяся мать. Что присутствовавшие захлопали в ладоши и тогда король встал.

Жанна едва пришла в себя только тогда, когда Бартелеми за руку вывел ее из церкви и гости стали ее обнимать. Среди них был прелестный юноша, очень похожий на Бартелеми. Это оказался Годфруа де Бовуа. Надменная блондинка, его сестра Батильда. Жанну вернули на землю лишь Гийоме и Сидони, кинувшиеся ей на шею и вручившие свадебный подарок — четки из перламутра и серебра. Госпожа Контривель, улыбаясь сквозь слезы, по-матерински обняла девушку. Жанна почти не разобрала, что прошептал ей отец Мартино.

Бартелеми провел молодую супругу в одну из зал дворца, где были уже накрыты два стола. Там король преподнес Жанне подвеску с большой жемчужиной. Не зная, как выразить свою благодарность, она поцеловала его руку, что было вовсе не по этикету. Король сказал, что она стала ему как дочь и воплощает Францию его мечты.

Карл пригласил молодых к своему столу и усадил от себя по левую руку. Справа расположились отец Эстрад, придворный священник и отец Мартино.

Со своего места Жанна могла видеть Гийоме и Сидони, которых ужин у самого короля приводил в совершенный восторг, и суконщицу, не сводившую с нее глаз. Что ж, они стали ее новой семьей, и она видела, как приятно им смотреть на нее. Тут Жанна окончательно спустилась с небес на землю.

Ужин тянулся бесконечно, и Жанна не знала, куда себя девать. Не могло быть и мысли о том, чтобы встать раньше короля. Наконец, молитвы ее были услышаны, и в пятом часу был дан сигнал к окончанию трапезы. Жанна хотела вернуться со своим мужем на улицу Галанд, но не тут-то было. Бартелеми объявил, что старое жилье для них слишком тесно. Но куда же они отправятся? В особняк Барбет на улице Фран-Буржуа, который король унаследовал от своей матери. Его величество специально для них велел протопить его и привести в порядок. Не имея сил спорить, Жанна последовала за мужем.

В тот вечер ей было не до роскоши старой королевской резиденции. Едва поднявшись наверх в отведенные им покои, Жанна разделась и улеглась в огромную кровать. Она закрыла глаза и тотчас уснула.

Когда Жанна проснулась, почувствовав желание выйти, она увидела обнаженного мужчину, который шумно посапывал подле нее. В подсвечнике горела свеча. Прихватив ее, Жанна отправилась на поиски чулана. В нем оказалось окно, в которое виднелось прозрачное летнее небо. Вдруг с окрестных колоколен прозвонили четыре раза.

Четыре часа! Господи, она проспала без просыпа десять часов! Но сон не проходил, и Жанна вернулась в постель с твердым намерением еще поспать. Улегшись, она едва успела подумать, что зовется теперь не Жанна Пэрриш, а Жанна де Бовуа, как сознание ее затуманилось.

Рано утром ее разбудил поцелуй. За ним последовали ласки. Они овладели друг другом, или, вернее, отдались друг другу.

— Ты словно само лето, — сказала Жанна.

— А ты как весна.

Вечером, когда супруги собрались удалиться к себе, под окнами раздались звуки дудок и тамбуринов. Голоса выкрикивали слова песенки, которую Жанна не могла разобрать за закрытыми окнами.

— Не подходите к окнам, дорогая. Этот жуткий гвалт только усилится, если они вас увидят.

— Что там такое?

— Эти фигляры прослышали о свадьбе и делают то, что велит обычай. Народ хочет, чтобы его мнение об этом союзе было услышано.

Несмотря на предупреждение, Жанна прошла по коридору и высунулась из окна в его дальнем конце. Она увидела на улице пару десятков людей, которые потрясали факелами и, похоже, от души веселились.

Крикуны притопывали в такт песне, махали руками, ухмылялись и пели хором:

Итак, кречет с коготком в тесте — это Бартелеми. Шум и гвалт развеселили Жанну. Народ насмехался над ним. Бартелеми со смущенным видом присоединился к Жанне. Балаган продолжался почти до полуночи, пока городская стража не положила конец забаве. Так народ брал свое у сеньоров. Люди давали понять, что от их взгляда не ускользает даже отпразднованная в узком кругу свадьба. У них в запасе всегда были песни.

— Назовем его Франсуа?

Жанна потеряла дар речи.

— Так звали моего отца, — сказал Бартелеми.

Франсуа де Бовуа был окрещен отцом Эстрадом в возрасте семи дней в часовне особняка Барбет. На церемонии присутствовали все те же, что и на рождественской мессе, но кроме того, сам король впервые почтил присутствием ненавистный дом, где когда-то жила его безумная и коварная мать. Карл вручил Жанне серебряный кубок с выгравированным золотом именем мальчика.

— Выпьем из него за здоровье и долгую жизнь Франсуа, — сказал король, наполняя кубок церковным вином.

Он пригубил вино и передал кубок Жанне, та отпила и протянула его Бартелеми. Когда мальчика вытерли, король опустил в вино палец и провел им по его губам.

— Протирайте ему рот чесноком, — сказал Карл, — это прогоняет дурной дух.

Его величество соизволил присоединиться к приличествующей случаю трапезе. Он приветствовал всех приглашенных, не обойдя вниманием и птичницу. Та едва не лишилась чувств.

— Жанна, — сказал король, — мне нравится, что вы приглашаете простых людей, с которыми были знакомы раньше. Это подлинное благородство.

Никто не пропустил его слов мимо ушей.

Колыбель, подвешенную к двум дубовым столбам с вырезанными на концах головами ангелочков, поместили в комнате, примыкавшей к покоям супругов. Там же поставили кровать кормилицы. Молока Жанны хватало лишь на одно кормление из двух.

По традиции на выздоровление после родов отводилось сорок дней, но уже на семнадцатый Жанна, не выдержав, отправилась с Сидони в баню. После всех обычных процедур она попросила растереть ее водой с уксусом, потом водой с лавандой и розмарином, настой которых она принесла во флаконе из дома.

В эту ночь она опять стала Жанной Пэрриш, встретившей Бартелеми.

— На самом деле это ты моя кормилица, — прошептал он.

Ей нравилось, когда он смеялся в темноте. Это было совсем как в детстве.

Жанна не могла насытиться им. Можно сказать, она изменяла своему мужу с ним самим, ибо разве не говорил святой Бонавентура — она слышала это от отца Эстрада, — что получать наслаждение от плотских утех с мужем равносильно прелюбодеянию? К черту святого Бонавентуру! Какой мерой измеряется наслаждение? Почему только слишком сильное горе принято уважать? Или Иисус воплотился для того, чтобы мы развоплотились?

Бартелеми снова часто бывал в разъездах. Отец Мартино пришел уговаривать Жанну прийти на Пасху в храм Сен-Северен.

— Вы одна из досточтимых дщерей прихода, — сказал он. — С вашей стороны было бы разумно показаться в церкви на празднике Воскресения. Я могу исповедать вас прямо здесь. У вас все равно не было случая стать убийцей или воровкой. Я знаю, что вы не предаетесь чревоугодию, не желаете добра ближнего и не прелюбодействуете. Расскажите мне о других грехах.

— Я возжелала своего мужа.

— Вас оправдывает долгое воздержание во время беременности. Я отпускаю вам этот грех. Прочтите трижды «Pater Noster». В воскресенье жду вас в Сен-Северен. Чтобы подать пример, пожертвуйте больше одного соля.

Отец Мартино сказал Жанне, что король повелел пересмотреть процесс Жанны д'Арк. Папскому легату поручили добиться разрешения Рима, и кардинал д'Эстутвиль поддержал просьбу короля, хоть это и бросало тень на репутацию Церкви: все отлично знали, какое участие принимала она в рушанском процессе и как развратно жил оставшийся безнаказанным скандально известный епископ Кошон.

Когда настало воскресенье, Жанна поняла, что все захотят увидеть ребенка пирожницы. Она отправилась в церковь с кормилицей и тщательно запеленатым мальчиком, понимая, что следует примеру Агнессы Сорель. Зеваки ждали ее с особенным нетерпением, ибо возлюбленная короля родилась знатной, а Жанна была из простого народа, и это многократно увеличивало радость и даже гордость толпы.

Едва она показалась, прихожане тотчас окружили ее.

— Это королевская пирожница…

После мессы и причастия Жанна, разумеется, отправилась в свою лавку и отведала пирожок с сыром, запив его вином. Потянувшиеся за ней прихожане с удовольствием сделали то же самое.

В последовавшие за этим событием недели и месяцы Жанна большую часть времени проводила в комнате малыша. Она отрывала от него взгляд только для того, чтобы лучше запомнить черты Франсуа. С каждой неделей они становились все отчетливее. Жанна внимательно наблюдала за лицом мальчика. Можно ли будет угадать его настоящего отца? Даже если и возникнут сомнения, убеждала она себя, то разве не сплошь и рядом дети походят не на отцов, а на дедов, дядей и мало ли еще каких родственников?

Ей так хотелось ошибиться в своих подсчетах! Куда там, тонкие изогнутые губы мальчика ясно указывали на кровь Монкорбье.

Пришел милый май, но только без песен. Всякий раз, возвращаясь домой, Бартелеми спешил в комнату Франсуа, подхватывал его на руки и со счастливым смехом кружил в воздухе. Кормилица причитала. Ребенок радостно лепетал. На улице заливались первые дрозды.

— А что, если мы подарим ему братика? Или сестричку? — шептал Бартелеми в ночной темноте.

По утрам они не могли разжать объятий.

Груди Жанны набухли как почки весной. Мужская плоть Бартелеми представлялась ей длинной тыквой в огороде Ла-Кудрэ, а семя его — медом. Вместе мы словно земля и растения, говорила она себе. Мы и есть мир.

Мы звезды.

В первые дни весны Жанна снова начала выходить из дома. Одной из причин тому было желание найти более просторное жилище в окрестностях улицы Га-ланд, ибо она уже привыкла жить в большом доме. Кроме того, ею двигал инстинкт самосохранения. Питаясь от случая к случаю, она так похудела, что отец Мартино, кормилица и Сидони стали хором протестовать. Часами поминая дорогих ей усопших у могилы Бартелеми, она и думать не думала о еде. Спала Жанна так мало, что никак не могла восстановить силы.

— Чрезмерно предаваться скорби — это грех, о котором забыли упомянуть отцы Церкви, — сказал раз отец Мартино. — Непозволительно терять надежду и слишком привязываться к земным созданиям, даже если любишь их по заслугам и от всего сердца. У вас есть сын. Разве он вам не дорог? Вы хотите, чтобы он вырос при матери, до срока приговорившей себя к могиле?

Жанна сказала себе, что, поменяв жилье, она, возможно, почувствует себя лучше. Наследство, доставшееся ей от Бартелеми, оказалось скромным: рента в три тысячи ливров в год, полученная ею по повелению короля и коннетабля де Ришмона, и несколько земельных наделов близ Орлеана. Но все это было не важно: доход от торговли вполне позволял ей обосноваться в более просторном доме. Жанне хотелось арендовать и другую лавку, чтобы расширить дело.

Она уже собралась посоветоваться обо всем с королем, но как-то утром в лавку заявился гладко выбритый мужчина, одетый дорого, но не крикливо, и пожелал поговорить с Жанной наедине. Она предложила ему подняться наверх. Когда гость сел, Жанна осведомилась о его имени, предполагая, что это один из тех законников, стремившихся найти выгодное дело на продажу, что кишели в то время в Париже.

— Мое имя не имеет значения, — ответил тот, — речь идет о вашем будущем.

Воцарилось молчание.

— Поскольку вы не хотите назваться, — сказала наконец Жанна, — то полагаю, что вы говорите о своем будущем. С чего бы это вам заботиться о моем?

— Те, кто хвалили ваш ум, оказались правы, — заметил мужчина.

Жанна растеряла последние остатки любезности, предназначавшейся незваному гостю.

— Вы молоды. Вам шестнадцать, не так ли? И уже вдова. Король к вам исключительно благосклонен. Его благосклонность может пойти еще дальше. Вы способны заполнить пустоту, оставшуюся после смерти его возлюбленной.

Совершенно обескураженная Жанна кожей почувствовала опасность.

— Даже если предположить, — сказала она, — что король испытывает ко мне добрые чувства, а я та, что ему нужна, не вижу причин занимать такое опасное место. Поговаривают, что Агнесса Сорель была отравлена.

— Вас не отравят, — уверенно сказал незнакомец.

Жанна изо всех сил старалась сохранить непроницаемое выражение лица.

— Я окажусь под покровительством важных особ, которым буду вынуждена оказывать некоторые услуги?

— Сообщать им о намерениях короля.

Жанна по-прежнему смотрела на незнакомца невидящим взглядом.

— Король не вечен, — продолжил мужчина вкрадчивым тоном. — Когда он отойдет в мир иной, вы будете в самом расцвете сил.

Тут Жанна похолодела. Откуда ему знать, когда умрет Карл? А может, и его тоже собрались отравить?

— Его наследник не будет испытывать к вам ничего, кроме признательности за оказанные услуги.

— Вас послал принц Людовик? — спросила Жанна.

На лице незнакомца появилось выражение тех слуг, которые, прикоснувшись к источнику власти, считают себя носителями величайших тайн. Жанна зашла с другой стороны.

— Сударь, если вы так хорошо осведомлены, то не можете не знать, что я ношу траур по горячо любимому мужу и горе мое неизбывно. Если бы не сын, единственное мое утешение, я давно приняла бы постриг и удалилась от мира, в который занес меня случай.

— В шестнадцать лет? — удивленно сказал мужчина.

— Разве дело в возрасте? Доведись вам видеть меня год назад, вы бы поняли. Бартелеми был для меня всем, и жизнь без него потеряла смысл.

Мужчина разочарованно смотрел на нее, пытаясь понять, искренне ли она говорит.

— Хитросплетения, связанные с властью, мне безразличны, если не отвратительны. Я никогда вас не видела прежде. Извольте оставить меня. Мир полон страдания, не стоит делать его еще мрачнее.

Человек встал, поколебался мгновение и, не проронив ни слова, направился к двери.

— Прощайте, сударыня, — сказал он наконец, — я думал, вы более честолюбивы. Позволю себе надеяться, что вы поостережетесь рассказывать о нашей беседе.

Какое-то время в Жанне боролись ярость и страх. Она спустилась вниз и попросила у Сидони ее плащ. Он не был таким дорогим, как плащ Жанны, но ей и требовалось не выделяться из толпы. К тому же у него был капюшон, какие носят паломники, а это позволяло скрывать лицо, невзирая на летнее тепло. Удивленная Сидони подала ей плащ.

Накинув капюшон, Жанна вышла из лавки, пытаясь изменить свою походку. Она шла, немного прихрамывая, временами нарочно спотыкаясь и волоча правую ногу. Именно так Матье избежал службы в королевских войсках. В этом квартале наверняка хватало соглядатаев. Жанна бросила всю эту комедию только на Малом мосту, но снять капюшон все же не решилась.

Вскоре она достигла своей цели, дворца Турнель. У ворот ее остановили. Жанна откинула капюшон, назвала свое имя и объявила, что хочет видеть короля по делу, не терпящему отлагательства. Стражник передал просьбу придворному, а тот предупредил секретаря его величества. Через несколько минут Жанну провели в королевские покои. Она почтительно поклонилась Карлу.

Король сидел за столом вместе с тремя мужчинами, одним из которых был коннетабль де Ришмон. Он сразу узнал Жанну.

Повернувшись к королю, Жанна поднесла палец к губам, призывая его к молчанию. Потом она оглядела придворных, давая понять, что здесь они лишние.

— Господа, мы продолжим наш разговор через минуту, — сказал король.

Двое мужчин вышли, коннетабль не тронулся с места. Жанна внимательно посмотрела на него.

— Жанна, — взволнованно сказал король, — вы можете говорить при коннетабле! Подойдите, дитя мое, и скажите, в чем дело. Как вы похудели! Вы не больны?

— Нет, сир.

Жанна рассказала о неожиданном посетителе и слово в слово передала весь их разговор.

Король в гневе поднял руку и стукнул кулаком по столу с такой силой, что массивный медный канделябр едва не свалился на пол.

Жанна, по-прежнему стоявшая, оцепенела от ужаса.

Коннетабль в изумлении вытаращил глаза.

Король встал и в полном молчании стал мерить залу шагами. Наконец он сказал:

— Жанна, родная дочь не смогла бы выказать мне столько верности и преданности, как вы. Садитесь. Видите, Ришмон, наши враги не сложили оружие.

— А эта женщина… — сказал Ришмон, — нет, не вы, госпожа…

Он обернулся к Жанне, которая прекрасно поняла, что какая-то особа уже пыталась заслужить благосклонность монарха. Тот бросил на Ришмона взгляд, заставивший его прикусить язык.

— В конце концов, вас, без сомнения, попросили бы добавить в мой бокал яд.

— Сир, я скорее бы выпила его сама! — пылко воскликнула молодая женщина.

— Не сомневаюсь, Жанна.

— Вы никогда раньше не видели этого человека? — спросил Ришмон.

— Нет, монсеньор.

— Если вы встретитесь с ним еще, постарайтесь узнать его имя.

— Жанна, — сказал король, — я не хочу подвергать вас ненужной опасности. Как идут ваши дела?

— Хорошо, сир. Если ваше величество будете так добры, что подыщете мне более просторное помещение, они пойдут еще лучше.

— Я позабочусь об этом, — сказал король.

По дороге ей вспомнилось, что говорила Сидони: в лавке скоро закончатся фрукты. Жанна решила заглянуть к торговцам в квартал у ворот Якобинцев, которые корзинами возили в город плоды из-под Орлеана. Там ее уже принимали по-свойски с той поры, как над лавкой Жанны стала красоваться вывеска с названием «Пирожок», выведенным красными буквами на бледно-желтом фоне. Площадь Мобер, безопасную днем, Жанна пересекла без приключений и вышла к улице Сен-Бенуа. Желая сократить путь, она углубилась в квартал Сорбонны и вдруг услышала громкие крики. Поначалу Жанна не обратила на них внимания. Вдруг, откуда ни возьмись, вокруг нее образовалась целая толпа школяров. Они гневно выкрикивали слова, смысл которых Жанна поняла не сразу.

Жанна быстро догадалась о причине их гнева. Однажды она спросила у Гийоме, отчего их лавку посещают только студенты, ведь школяры так охочи до лакомств! Гийоме объяснил, что, выбирая учителя, школяры получают в придачу хозяина комнаты, который за плату обеспечивает им кров и стол, — все это называлось «педагогикой». Денег у них в итоге совсем не оставалось. Жили мальчики обычно в ужасных условиях и питались впроголодь, в отличие от студентов, получавших стипендию, которой вполне хватало на сытную еду. Школяры, рассказывал Гийоме, живут по десять человек в комнатах, годных для четверых, и спят на завшивевших тюфяках. Две миски пустой похлебки в день — вот и вся их еда. Некоторых подкармливали мамаши; от остальных к концу года оставались лишь кожа да кости. В довершение всего, учителя сговаривались с хозяевами и обирали мальчишек. Чем известнее был учитель, тем жаднее домохозяин.

Жанна поняла, отчего школяры потеряли терпение. В этом квартале было множество учебных заведений, маленьких школ Французской общины, Пикардийской общины, Английской общины, которая недавно стала называться Германской. Две или три тысячи подростков слились в бурную реку, пылавшую гневом.

Жанне стоило немалого труда выбраться из толпы и продолжить путь. Тут-то она и вздрогнула, еще сама не понимая отчего. Через мгновение она сообразила, что взгляд ее остановился на человеке, стоявшем в дверях какого-то кабачка и озиравшем людской поток.

Франсуа де Монкорбье!

Жанна увидела его глаза прежде, чем узнала; чувства опередили разум.

Заметил ли он ее? Жанна ускорила шаг, боясь, что он последует за ней. Что, если он узнает о ребенке?

Некоторое время Жанна не решалась обернуться. Когда она заставила себя это сделать, то не увидела Франсуа, и, странное дело, испытала одновременно облегчение и досаду.

Жанна заказала корзину абрикосов и корзину земляники, попросив доставить их завтра. Возвращаясь домой, она пошла другой дорогой и добралась наконец до улицы Галанд в смятении и тревоге.

Чего же ты хочешь, спрашивала она себя, а чего нет? Любви или наслаждения? Или того и другого? Спутника жизни или одиночества?

Остаток дня поглотили заботы о маленьком Франсуа и помогли ей отогнать эти мысли.

В июле 1451 года случилось событие, которое стало притчей во языцех в Париже и потрясло Жанну больше, чем она могла бы выразить. Между тем несчастный его герой был вовсе не из ее знакомцев, и она его даже в глаза не видела. Это был Жак Кёр.

По королевскому повелению этот самый богатый в мире банкир был арестован и брошен в темницу. Сын кожевника из Буржа смог в свое время стать другом Папы Николая V и активно содействовать отречению лжепапы Феликса V. Все крупные города Европы покупали и продавали его товары. Он держал в своих руках торговлю с Левантом. Именно торговлей он добился того, что крестоносцы не смогли отстоять оружием: защиты христианских святынь. Его помощники рыскали по всему миру, а вексель Жака Кёра ценился на вес золота и на войне, и в мирное время. Это он снабдил Карла деньгами для содержания войска и возвращения Нормандии. За это король передал ему серебряные рудники под Лионом и в Божоле, где Жак Кёр и добывал серебро для чеканки монет, расходившихся по всему свету.

И вот, король не просто бросил этого человека в темницу, но и, вчинив немыслимый иск, конфисковал все имущество, включая сорок поместий и дворец в Бурже.

Отец Мартино, сообщивший Жанне об аресте столь значительного человека, был этим глубоко удручен. Еще бы, ведь никто из влиятельных особ, будь то лицо духовное или придворный, не уезжал от Жака Кёра с пустыми руками.

Жанна подала священнику стакан вина и кусок пирога, которые составляли его обычную трапезу, когда он захаживал на улицу Галанд.

— Я слышала, — осторожно сказала Жанна, — что он был замешан в отравлении Агнессы Сорель.

Отец Мартино возмутился:

— Нечего повторять сплетни завистников! Они говорят лишь о тупоумии тех, кто распускает подобные слухи!

— Тогда в чем же дело?

— Может быть только одна причина — Жак Кёр ссудил деньгами сыновей короля.

Жанна поостереглась передавать священнику слова, которые она сама сказала за ужином в Боте-сюр-Марн, ведь даже Бартелеми был ими недоволен. Да, она нападала на Жака Кёра, не понимая, что король и без того не слишком благосклонен к нему.

— Но думаю, что Кёр не настолько недальновиден, — добавил священник.

Жанна вдруг задумалась, отчего отец Мартино решил поговорить с ней об этом, лишь для вида поинтересовавшись ее здоровьем.

Тот повернулся к Жанне:

— Вы, кажется, оказали королю какую-то важную услугу?

Жанна смутилась:

— Ничего особенного, я просто предупредила его о заговоре, за что меня и захотели наказать. Отчего вы спрашиваете?

Он задумчиво посмотрел на Жанну, не решаясь открыть рот. Наконец он все же заговорил:

— Вы совершенно уверены, что у вас ребенок не от короля?

— Вы ведь уже спрашивали меня об этом. Могу лишь повторить: нет.

— Хорошо, но нет ли у него самого повода думать, что это может быть именно так?

— Нет, — ответила Жанна, смущаясь все больше и больше. — И все же, к чему все эти вопросы?

— Вы были осыпаны милостями короля. Сначала аренда жилья и лавки, теперь вот целый дом в три этажа. Понятно, что все уже знают об этом. Постарайтесь отныне держаться вдали от двора. Вчера вы заявили, что хотите вернуться в Нормандию. По-моему, достаточно обходить стороной дворец Турнель.

— Объясните мне все, — попросила Жанна.

— Король известный сластолюбец, — ответил священник, глядя прямо в глаза Жанне. — Это просто чудо, что вы избежали его домогательств. Что бы вы сделали, будь он настойчив? Он был покровителем вашего мужа, а теперь он и ваш благодетель. Вам оставалось бы лишь подчиниться, а став любовницей короля, вы превратились бы в самую привлекательную мишень для его врагов.

Оба замолчали. Жанна подумала, что король и вправду был с ней подчеркнуто любезен.

— Мне кажется, — продолжил отец Мартино, убежденный в правоте своих слов, — что король намерен тверже управлять Францией. Теперь он хозяин везде, кроме Бургундии и Кале. Между тем у его врагов есть еще сторонники даже в самом Париже, несмотря на прощение, которое он им даровал по возвращении в столицу. Король знает, что герцог Бургундский, Филипп Добрый, мечтает снова сплотить заговорщиков. Чтобы чувствовать себя уверенно, Карл стремится держать в своих руках все. Для короля не тайна, что его собственный сын в союзе со злейшим врагом, Филиппом.

Жанне подумалось, что никто лучше клириков не знает о том, что творится в стране. Перед ними открыты двери богатых домов и бедняцких лачуг, они обмениваются сведениями друг с другом и могущественными орденами, зная в итоге не меньше, чем приближенные короля. Жанна порадовалась, что отец Мартино на ее стороне.

— Теперь король прибрал к рукам казну, ибо Жак Кёр имел не меньшую власть, чем он сам. Скоро он возьмется за те силы, что еще стоят на его пути. Церковь. Университет. Вас это, ясное дело, не касается, но помните, что страсти вокруг короля закипят с новой силой. Всякий, кого король выделит и приблизит, неминуемо навлечет на себя ненависть. Я видел вас в трудные минуты: вы слишком чувствительны. Мне придется постоянно бояться за вас, если вы снова устремитесь к ореолу королевского могущества, как бабочка к свечке.

Эти слова только укрепили Жанну в ее недавно родившемся отвращении к миру богатства и власти. «Как же я была наивна», — подумала она. — Пересмотр процесса Жанны д'Арк — это еще один способ упрочить королевскую власть. Поддержка Папы только усилит ярость врагов короля.

Отец Мартино посмотрел на Жанну. Кто знает, быть может, золотистые волосы молодой женщины заставили его прибавить:

— Когда закончится траур, вам надо снова выйти замуж. Долгое вдовство не идет к вашим годам. Кроме того, вам нужен защитник и покровитель.

С этими словами отец Мартино удалился. На другой день Жанна отправилась за покупками и сразу поняла, какое смятение вызвал среди торговцев и менял арест Жака Кёра. Везде царили подавленность и недоумение. Многие из крупных менял предпочли затаиться, и клиенты хлынули к мелким. Известные торговцы пребывали в панике из-за ареста их кредитора. Те из них, кто все же решил продолжить дела, выделялись в толпе своими озабоченными лицами.

Потом нелепое происшествие окончательно сбило Жанну с толку. Она как раз договаривалась с одним из виноторговцев, когда поблизости послышались крики и визг. Обернувшись, Жанна увидела двух особ легкого поведения, которые препирались с каким-то горожанином. Как поняла Жанна, он обвинил блудниц в том, что они занимаются своим ремеслом среди бела дня.

— Виданное ли дело! — кричала одна из них, высокая разбитная девица с пышными волосами. — Мессир хочет запретить нам продавать свой товар!

— Это оттого, что у него кошелек пустой! — вторила другая, толстушка с густым слоем румян на лице.

— Тухлая селедка у вас, а не товар! — кричал в ответ красный от гнева мужчина.

— Почаще бы ты смотрел себе промеж ног! Вот уж где точно селедка стухла!

Товарки сально расхохотались. Вокруг спорящих собрались зеваки, желавшие повеселиться на дармовщину.

— Я немедля вызову стрелков! — орал мужчина.

— У самого стрелы кончились, вот и зовет стрелков! — насмехалась над ним разбитная девица. — Ты всякий раз зовешь лучников, когда спускаешь лук перед своей женой?

Толпа покатывалась от хохота.

— Скажи-ка, — продолжила девица пронзительным голосом, — не тебя ли я видела давеча на улице Фуар с какой-то бабой? А может, это была монашка, которую ты вел отведать молодого вина?

Народ прибывал и продолжал потешаться. Все знали, что улица Фуар полюбилась особам легкого поведения. Лицо мужчины стало багрово-красным.

— Или я плохо разглядела впотьмах, ведь это мог быть и хорошенький мальчик. Там же квартал школяров!

Снова раздался хохот. Багровый от гнева горожанин счел за лучшее удалиться под градом насмешек, и Жанна смогла продолжить разговор.

Возвращаясь домой, Жанна решила, что в мире есть силы, с которыми лучше не связываться. К примеру, король и блудницы.

— Пет-о-Дьябль исчез, — объявил в один прекрасный день Гийоме. Это случилось за несколько дней до переезда Жанны на улицу Бюшри. Она мысленно простилась с Франсуа Вийоном. Его стихи вселили в ее душу надежду, но он так и не появился. Бог знает, какая девушка или юноша царили сейчас в его сердце. Стихи уподобились засохшему букету.

Сидони заметила, что Пет-о-Дьябль не так-то легко унести в кармане, и Гийоме расхохотался во все горло.

Направляясь за покупками к набережным, Жанна множество раз проходила мимо этой местной достопримечательности. Она стояла на улице Мартруа-Сен-Жан, что на правом берегу, между Гревской площадью и Сен-Жерве, прямо за Ратушей. Вообще-то это был просто межевой столб, который решительно ничего не межевал, а стал местом сбора бродяг и юных карманников, слонявшихся там в ожидании какого-нибудь дельца. Столб походил на фаллос или, как говорили иные, на большую какашку. Большинство склонялось к последнему мнению, о чем свидетельствовало и название камня.[24]

Никто, кстати сказать, не интересовался происхождением и назначением этого столба, напоминавшего уменьшенный менгир. В противном случае к нему отнеслись бы, возможно, с большим почтением. В стародавние времена он мог отмечать границу между невидимыми мирами, которую лучше было не пересекать, что и доказали дальнейшие события. Когда эти места населяли племена паризиев, столб, должно быть, указывал юношам, что они вступают во владения Деметры и становятся мужчинами. Любопытство должно было вызвать хотя бы то, что на этом месте собирается молодежь и преступники, во все эпохи играющие роль первопроходцев.

Христианство, однако, не поощряло любопытство в отношении старинных камней — особенно имевших столь подозрительную форму. Большинство из них дышало древним язычеством и укрывало злокозненных демонов. Счастье еще, что первые монахи, проповедовавшие Евангелие в древней Лютеции, просто не расколотили столб молотком. Само название столба красноречиво говорило об их отношении к нему: вчерашние боги сплошь и рядом становятся сегодняшними бесами.

Неудивительно, что и отец Мартино, как-то по обыкновению заглянувший к Жанне съесть пирожок и выпить стакан вина, без колебаний заявил, что камень следует стереть в порошок.

Пет-о-Дьябль должен был рано или поздно отомстить за такое презрительное отношение. Что он и сделал.

С самого начала встал вопрос: кто и зачем мог украсть этот никому не нужный камень? Ученики и преподаватели Корнуэльского коллежа, захаживавшие к Жанне за вином и пирожками, только об этом и говорили. Стояла жара, и Жанна слышала их со второго этажа через открытые окна. Она не могла не улыбаться, когда до нее долетали обрывки разговоров с весьма легкомысленными предположениями о том, на что употребит вор свою добычу. Многие полагали, что все это проделки школяров и писак.

Дней через пять стоустая молва сделала из камня Пет-о-Дьябль главную достопримечательность города. Даже богачи, обычно с презрением относившиеся к болтовне простолюдинов, на все лады обсуждали новость. Все передавали друг другу одни и те же сальные шуточки, в конце концов поднадоевшие горожанам. Ну пропал Пет-о-Дьябль, и черт с ним.

В один прекрасный день торговец маслом объявил, что камень нашли на улочке Мон-Сент-Илер недалеко от улицы Сен-Жак почти напротив церкви Сен-Бенуа-ле-Бетурне, что на улице Сорбонны. Выбор места казался разом удивительным и многозначительным, ибо Пет-о-Дьябль перебрался прямо к Университету, центру французской мудрости.

Происшествие занимало весь город. Болтали всякую чепуху, говорили, к примеру, что столб заколдован и сам переплыл Сену силою чар похотливых колдуний. Теперь не миновать шабаша на улице Мон-Сент-Илер.

Через несколько дней дело приобрело новый оборот. Госпожа Изабелла де Брюйер, дочь известного сутяги-адвоката, обратилась с жалобой к властям, страстно доказывая, что ее дворец, напротив которого камень стоял с незапамятных времен, значительно потерял в привлекательности и славе. В чем-то она была права, ибо ее жилище с давних пор называли «дворец Пет-о-Дьябль».

Королевский двор, конечно, тоже не упустил возможности развлечься, ибо дал делу ход и назначил расследование.

Перво-наперво Жан Безон, советник по уголовным делам, распорядился перенести камень во двор Дворца правосудия на набережной Орлож. Жанна, как и все остальные парижане, покатывалась со смеху. Дело становилось похоже на один из тех фарсов, что представляют на подмостках перед Великим постом.

Именно в это время перед дворцом де Брюйер появился новый столб. Отчаявшись увидеть обожаемый Пет-о-Дьябль, вдова де Брюйер заказала точно такой же камень. Это было забавно, ибо сия досточтимая дама славилась в Париже своим вниманием к девицам легкого поведения, которых она старалась убедить бросить свое греховное ремесло и обрести спасение души в одном из основанных ею благочестивых приютов.

Надо думать, она одна не заметила связи между камнем и развеселыми девками. Даже Гийоме, не слишком охочий до сальностей, отпускал на сей счет шутки, а Сидони не упускала случая похихикать с посетителями лавки. Поговаривали, что форма нового камня куда как красноречивей, чем у старого, но Жанна так и не собралась пойти посмотреть на него. Как бы то ни было, камень скоро получил название Весс — «Пукалка».

С самого открытия «Пирожка» его посетители передавали друг другу слухи о том, как идет дело. Новостей хватало, ибо в него вмешалось правосудие со свойственной ему твердолобостью. Нимало не заботясь о том, что они выставляли себя на посмешище, чиновники короля опрашивали преподавателей и служащих Сорбонны.

Вскоре, однако, всем стало не до смеха. Предмет расследования переместился — это неоспоримо. Однако ректор Университета возмутился, когда королевские чиновники посмели зайти за ограду и нарушить древнее право независимости учебного заведения. Такого еще никогда не бывало. Быть может, под таким нелепым предлогом королевская власть желает подмять под себя Университет?

Школяры из Корнуэльского коллежа и других учебных заведений вышли на улицы, поддержав ректора. Жанна, которая изредка спускалась вниз собственноручно проверить тесто, слышала, что говорили по этому поводу: терпение начинали терять не только преподаватели и служащие, но также студенты и школяры. Это была немалая сила. Жанна заволновалась. Дело шло к открытой ссоре короля и Университета. Она вспомнила слова отца Мартино: король укреплял свою власть в стране и начал с Университета. Жанна твердо решила ни во что не вмешиваться. Близость ко двору обходится дорого, это она усвоила.

Жанна спрашивала себя, не замешан ли Франсуа де Монкорбье во всю эту дурацкую, отдающую политикой, историю.

Как-то утром ее разбудил стук в ставни еще не открывшейся лавки. Кормилица встревожилась, и Жанна спустилась вниз. На улице стояли ее обычные клиенты. Они, казалось, были немного навеселе и требовали вина и еды. Народу собралось много. При виде красивой молодой женщины они разом стали любезнее. Франсуа среди них не было.

— Подождите, мне надо замесить тесто и развести огонь, — сказала Жанна приветливо.

Она скучала, а молодые люди были ей симпатичны, так что даже ранний подъем не раздосадовал ее. Жанна развела огонь и пока суд да дело подогрела вчерашние пироги. Все остались довольны и решили ждать свежих. Они были голодны, а все кабачки давно уже закрылись, выпроводив последних посетителей. Вскоре появились Гийоме с Сидони и стали помогать Жанне.

— Откуда вы пришли? — спросила Жанна юнцов, которых приняла поначалу за припозднившихся гуляк.

— С улицы Мон-Сент-Илер, — ответил кто-то.

Одно это название заставило всех рассмеяться. Жанна тоже улыбнулась:

— Что вы там делали?

— Ха! — разом заорали все, хлопая себя по бедрам.

— Мы поженили Весс и Пет-о-Дьябль!

Жанна расхохоталась. Посетители развеселились еще пуще. Они словно приняли Жанну в свою компанию. Черт возьми, она же была не старше них и радовалась случаю посмеяться. Вдовство да дворцовые заговоры — жизнь не баловала ее в последние месяцы.

Весельчаки рассказали Жанне, что, заручившись помощью школяров, они стащили Пет-о-Дьябль со двора Дворца правосудия!

Жанна восхищенно ахнула.

Видя благодарного слушателя, юнцы поведали все о своей проделке. Воспользовавшись подвернувшимися стропилами как рычагами, они приподняли решетку у входа во Дворец и, пригрозив убить охранника, если тот посмеет поднять тревогу, вытащили камень. Потом все устремились к особняку Брюйер, забрали Весс и поставили оба камня на улице Мон-Сент-Илер. Там на камни надели железные обручи и прицепили к вмурованным в стену цепям. В довершение всего разгулявшаяся братия объявила Весс и Пет-о-Дьябль связанными священными узами брака.

Жанна, Гийоме и Сидони хохотали до упаду и с трудом успевали месить тесто и лепить пирожки.

Вскоре добрые горожане проснулись, дабы обратиться к обычным дневным трудам. Заслышав веселые крики и смех, доносившиеся из «Пирожка», они быстро присоединились к гулякам. Как же, ведь те подшутили над властью, так отчего не порадоваться вместе с теми, кто доказал королю, что они не рабы!

«Ну, уж нет!» — говорила себе Жанна. Она не отправится во дворец Турнель предупредить об опасности, которую таили эти невинные шалости.

Один из молодых людей, парень с рыжеватой шевелюрой и длинным носом, был так очарован приемом Жанны, что пригласил ее прийти вечером на улицу Мон-Сент-Илер поздравить новобрачных, хорошенько выпить и потанцевать на свадьбе.

Потанцевать!

Жанна сразу приняла приглашение. Когда они пришли, густая толпа уже веселилась на этой диковинной свадьбе. Люди вдруг почувствовали себя братьями и заговаривали с незнакомцами, словно тысячу лет знали друг друга. Каким-то чудом появлялись стаканы, и все отдавали должное вину, бочонки которого были выкачены по этому случаю на улицу.

Молодой человек звался Тьерри Лепулен. Он подвел Жанну к двум камням, уже украшенным цветами.

Жанне казалось, что после нескончаемой ночи наконец наступает рассвет. Она хотела забыть обо всем, хотела веселиться и чувствовать себя молодой.

Тьерри разошелся и принялся гладить грудь Жанны. Ей нравился его молодой задор, но повести его к себе она не могла. Вот если ее старое жилище в переулке у Ломбардского коллежа свободно…

Оно оказалось свободно, сохранилась даже соломенная подстилка, на которой Жанна когда-то спала. Вино немного разбавило удовольствие от любви. Все, траур закончился. По крайней мере, на один день. Долой мудрость, ответственность, власть, короля и священников!

— Не люби меня, — прошептала Жанна, — люби мое тело.

— Понимаю, — ответил Тьерри, прищелкнув языком.

Похоже, он действительно понял. Были еще на свете неглупые парни, кроме Матье, Франсуа и даже Бартелеми.

Поцелуи, еще поцелуи! Какое счастье на мгновение превратиться в мягкое тесто!

«Я сама пирожок», — подумала Жанна.

Домой она возвратилась с рассветом, полупьяная и довольная.

Кормилица спала похрапывая и ничего не услышала.

Он тоже был изумлен.

— Я бежал от стражников, — произнес Франсуа, все еще задыхаясь. — Ты перебралась сюда с улицы Галанд?

Жанна кивнула и объяснила, что сохранила там за собой жилье и лавку.

— Я оставил там для тебя… стихи.

— Я их нашла.

Гийоме простился с хозяйкой и ушел с понимающим видом. Послышался зов кормилицы, малыш что-то прокричал в ответ. Франсуа вопросительно посмотрел на Жанну.

— Я тебя на секунду оставлю, — сказала Жанна, — мне надо поговорить с кормилицей.

Жанна помогла ей сменить запачканное мальчиком белье в колыбели. Когда она снова появилась внизу, Франсуа сидел на табурете перед окном и всматривался в темнеющее небо.

— У тебя ребенок?

— Франсуа де Бовуа.

У Франсуа дрогнули ресницы, а на лице появилось нетерпение. Он встал, по-видимому намереваясь уйти.

— Я ничего не понимаю, Жанна. Последний раз я видел тебя на уроке и ты была сама не своя. Я подумал, что надоел тебе. Потом я получил твою записку. Прощальную. Почему ты не сказала мне, что выходишь замуж?

— Хочешь вина? — спросила Жанна.

— С удовольствием.

— А может, ты голоден? У меня остались пирожки.

— Жанна, ответь мне.

— Я была беременна от тебя. Мне надо было выйти замуж, а ты не стал бы хорошим супругом.

— Так это мой сын? — воскликнул Франсуа.

Жанна кивнула.

— Я хочу его видеть.

Жанна поставила перед ним стакан вина. Франсуа взглянул на него, но не взял в руки.

— Твой муж наверху? — спросил он.

— Если ты имеешь в виду небеса, то ты прав.

Франсуа прислонился к прилавку, опустил голову и замолчал.

— Когда же он умер? — произнес наконец он.

— Несколько месяцев назад.

— Ты любила его?

— Могу сказать, что он был безупречен.

— Обо мне ты такого не скажешь. Почему ты думаешь, что я был бы тебе плохим мужем?

— Задай этот вопрос сам себе, — ответила Жанна.

— Но что скажешь ты?

— У тебя нет работы, ты выпивоха и ветреник… Блуждающий огонек. Маловато для семейного очага.

У Жанны пропало желание спрашивать его о любви к мальчикам. Ей было все равно. По некоторым обмолвкам Бартелеми она поняла, что иные мужчины ищут в других образ собственной юности.

— И все же я не мог отделаться от мыслей о тебе с тех самых пор…

— С вечера на улице Дез-Англэ? — спросила Жанна, устав от собственного безразличия.

Ей не хотелось ни в чем упрекать Франсуа, ибо это было конечно же бесполезно. Нельзя упрекать дуб, распускающий крону по ветру, и ос за то, что они не приносят мед. Так уж случилось, что она привязалась к нему, а он к ней, и ничего с этим уже не поделать. Жанна поняла это гораздо яснее, чем раньше.

— Я жил как вдовец, — глухо сказал Франсуа. — Судьба отняла у меня сокровище, которое я похитил, и только тогда я понял, что заменить его нечем.

— И ты конечно же украл еще много сокровищ… — сказала Жанна с вымученной улыбкой.

— Ни один каравай не заменит куска, выпавшего изо рта, — ответил Франсуа, поднимая на нее свои карие глаза.

От этого разговора у Жанны сжималось сердце. Пятнадцать месяцев без Франсуа показались ей вдруг невыносимо долгими. Жанна только сейчас поняла, как страшно ей не хватало их всех — Франсуа, родителей, Дени, Исаака, Матье, Бартелеми. Она едва сдержала рыдания.

— Муза поэта непостоянна, ведь правда? — сказала она.

— Поэзия вовсе не мое ремесло, — ответил Франсуа.

— Верно: это твоя жизнь.

Он улыбнулся. Жанна взглянула на него и поняла, что этой-то улыбки ей так и недоставало. И еще его взгляда. Темный мед и вишни. Франсуа потянулся за стаканом и сделал глоток вина.

Смеркалось. Снаружи тихонько поскрипывала вывеска лавки «Большой пирожок». Она была одна из немногих, которые пощадили школяры, зная, что здесь им всегда рады. Сквозняк пошевелил огонь в камине. В котле тихонько побулькивал суп. Кусочки моркови и пастернака варились в бульоне с курицей, салом, луком и кервелем. Жанна закрыла ставни и дверь, заперев их железными прутьями. Кроме кормилицы в доме никто не ночевал, и Жанна остерегалась ночных воришек, «соловьев», которых в Париже была тьма-тьмущая. Любой из них не упустил бы случая наведаться в дом одинокой и беззащитной женщины. Жанна заперла на замок и дверь дома.

Помогавший ей Франсуа произнес с улыбкой:

— Теперь ты отлично защищена изнутри и снаружи!

Жанна едва не ответила, что защититься изнутри ей помог не особенно приятный опыт, но промолчала. Он ведь пришел просить прощения, не зная, что уже давным-давно получил его.

— Я не ужинала, — сказала Жанна, отлично понимая, что за этими простыми словами мог скрываться какой угодно смысл.

Если он согласится отужинать, то, конечно, останется на ночь. Она вновь почувствует его тело, которого ей так недоставало.

Франсуа понял, что означали эти слова, и вопросительно посмотрел на Жанну.

— Отужинаешь со мной по-домашнему? Суп, омлет с салом и пирожки с сыром.

— С удовольствием.

Тьерри Лепулен был весь в делах, связанных с Пет-о-Дьябль, и наведаться к ней не мог. Жанна вышла во двор взять доску и козлы, которые берегла как память о тех временах, когда торговала под открытым небом: она их не выбрасывала потому, что, как знать, быть может, однажды придется начать все сначала. Жанна поставила на стол две оловянные миски, налила супу Франсуа, потом себе. На столе появились два оловянных стакана и бутыль вина в соломенной плетенке, защищавшей ее от холода. Глиняный поднос с четырьмя пирожками покоился на котле, жар от которого размягчал сыр и делал его нежнее. Справившись со всем этим, Жанна взбила в миске шесть яиц, бросила в нее кусочки сала и склонилась над очагом, чтобы растопить масло на сковородке. Когда масло зашипело, она вылила на сковородку яйца.

Ни пиршество в Боте-сюр-Марн, ни изыски повара особняка Барбет не повлияли на вкусы Жанны. Не делать же ей для себя и кормилицы утку с гвоздикой! Чаще всего на ее столе красовались жареные макрели, ветчина и сырный пирог. В редкие праздничные дни, когда трапезу делил с ней отец Мартино, подавалась пулярка или жареная говядина.

Жанна взяла табурет и села. Франсуа последовал ее примеру. Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

При свете пяти свечей ничто в облике Франсуа не могло ускользнуть от ее взгляда. Он ел одновременно изысканно и словно украдкой, как вор. Губы его лоснились от жира и стали еще красней. Глаза заблестели от выпитого вина. Жанна взглянула на его руки, точеные и сильные… Она прогнала назойливые мысли и пошла снять омлет с огня. Франсуа поблагодарил ее за отменный ужин. Он казался умиротворенным. Жанна боялась, как бы он не начал болтать впустую, но Франсуа молчал. Он расспросил ее о Бартелеми, Жанна рассказала о прожитых с ним двенадцати месяцах.

— Так он не знал, кто был отцом ребенка?

— И слава Богу!

Она не стала передавать Франсуа аргументы отца Мартино в пользу лжи во спасение.

Исчезли наконец и пирожки с сыром. Наступила решающая минута. Жанна вымыла миски, приборы и стаканы.

— У тебя найдется для меня тюфяк? — спросил Франсуа, озираясь вокруг. — На улице, должно быть, еще полно стражников с факелами, и ночью они не будут миндальничать.

Д'Эстутвиль действительно еще несколько дней назад приказал вывести на улицы ночные патрули для разгона подозрительных сборищ и задержания сомнительных прохожих.

— Франсуа, ты что, и вправду надумал спать? — спросила Жанна, глядя на него снизу вверх.

— Но ведь наверху мальчик и кормилица, — ответил тот удивленно.

— Иди за мной.

Жанна взяла свечу и задула все остальные. Они поднялись на второй этаж, и она указала Франсуа на свою спальню. Единственной роскошью, которую позволила себе Жанна, была кровать с балдахином и занавесями, отлично защищавшими зимой от сквозняков. Франсуа кивнул. Жанна указала ему на чулан, где можно было умыться, и подбросила дров в очаг, пошевелив заодно угли, красневшие под слоем пепла.

Он вернулся обнаженным.

Жанна задула свечу.

Как Жанна и предполагала, Франсуа был замешан в деле Пет-о-Дьябль. Он рассказал, что вдобавок принадлежал к группе студентов, задумавшей перенести камень на улицу Мон-Сент-Илер. Это было всего в двух шагах от гостиницы «Красная дверь», где обитал Франсуа. Теперь он боялся доноса. Жанна предложила ему остаться пока у нее, но Франсуа отказался, не желая подвергать опасности ее и сына.

Жанна спросила Франсуа, отчего это он так ненавидит Карла VII, всех богатеев и сильных мира сего.

— Жанна, была ты нищей, нищей и останешься, даже если сундук твой битком набит. И вечно будешь ты жертвой богатых и сильных, у которых за главного бандита Карл Слабоумный.

— Но ведь та, другая Жанна, поверила в него?

— Жанне нужен был хоть какой фигляр, чтобы прогнать англичан, и этим фигляром стал наш похотливый и жадный полукровка. Ты хоть знаешь, что стоит за делом Пет-о-Дьябль?

Жанна знала лишь то, что и все обыватели. Франсуа стал объяснять. Со времен Собора французского духовенства в Бурже университеты получили в свое распоряжение две трети бенефиций всей страны. Иными словами, они ведали назначениями на самые высокие и самые низкие должности, распределяли посты председателей, советников и заседателей, давая их всякому, кто имел университетский диплом. Отличное средство расставить везде своих людей и получать потом немалые средства. Эта власть раздражала короля, и он, воспользовавшись случаем, поручил д'Эстутвилю подстроить скандал, дабы затем подмять под себя Университет, обвинив его в подстрекательстве к бунту.

Жанна словно сошла с небес на землю. Итак, то, что одним кажется белым, другие считают черным. Да, человеческое существо воистину бездонная загадка. Тут Жанна вспомнила предостережения отца Мартино и не стала защищать короля. Не хватало еще сказать, что именно от него она получила в дар дом, где провел ночь Франсуа.

Утром Франсуа ушел, сказав, что вернется только завтра.

— Ты выкупила меня, — сказал он, обнимая Жанну, — и только ты могла это сделать.

Жанна не поняла его.

— Мое сердце было в плену, — пояснил он.

Жанна крепко обняла Франсуа:

— Будь осторожен, и да хранит тебя Господь.

Она не могла дождаться его возвращения. К ужину Жанна купила две бутылки испанского вина и приготовила говядину с морковью.

Франсуа вернулся как обещал и был возбужден. Оказывается, что в день стычки со школярами стражники убили одного молодого человека, весьма уважаемого в Университете юриста. Свидетели подтвердили под присягой, что он оказался на месте стычки между школярами и людьми прево и получил смертельный удар по голове. Кроме того, какой-то человек, вышедший из дома на улице Сент-Антуан, посмел угрожать самому ректору, крича, что лично потащит его к прево.

Чаша терпения переполнилась. Университет решил с завтрашнего же дня прервать работу и обратиться с жалобой по поводу убийства. Франсуа надлежало быть там, поэтому завтра, сказал он, ему прийти к Жанне не удастся.

Но в эту ночь фениксы, как и накануне, взмыли высоко в небо.

Утренние клиенты, как повелось, выложили все последние новости: призванный объясниться по поводу жестокости своих подчиненных, кардинал-прево сказался больным. Он заявил, что слишком слаб для того, чтобы выдержать все процедуры дознания. Ректор не отступал и твердо решил добиться суда. Через несколько дней ему удалось убедить власть, что прево должен отвечать за свои действия, как и любой другой житель королевства, и предстать перед судом.

Франсуа отправился во Дворец правосудия. По его словам, одних свидетелей хватило бы, чтобы заполнить зал; их заставили ожидать снаружи.

Как можно было предположить, власть с изрядной долей цинизма решила не быть слишком строгой с прево. Провал его затеи был и так чересчур очевиден, и все спихнули на его подручных. Жан Безон, который лишь подчинился приказу, был изгнан со службы. Нашли человека, грозившего ректору: ему отрубили кулак, которым он размахивал у носа почтенного человека. Стражников, которые перевернули вверх дном квартиры преподавателей и задерживали школяров, обязали целый год просить у них прощения. С прево взыскали кругленькую сумму в пользу семьи погибшего юриста.

Университет вышел из схватки непобежденным. Королевская власть униженной.

От вновь обретенного счастья с Франсуа у Жанны словно выросли крылья. Она выбросила из головы злосчастное похищение, жертвой которого едва не стала. Жанна забыла о привычной осторожности, перестала оглядываться на улице, чтобы проверить, не идет ли кто следом. Завидев что-нибудь подозрительное, она уже не забегала в ближайшую лавку или храм. Нож она все еще держала при себе, но пользовалась им только для открывания бутылок и разрезания соломенных плетенок. Как-то раз утром на главном парижском рынке, куда Жанна отправилась за новыми сортами сыра, с ней заговорил человек, которого она приняла за обычного торговца. По его словам, он заметил, что Жанна интересуется сырами, и мог предложить ей целую партию свежего грюйера, еще даже не распакованного. Он предложил Жанне попробовать сыр и заверил, что цены у него самые низкие на рынке.

— Где он у вас? — спросила Жанна.

— В повозке, совсем недалеко отсюда.

Жанна последовала за мужчиной, ничуть не удивившись, что товар не был еще распакован к разгару торговли, ибо на колокольнях Сен-Жермен-Оксеруа и Сент-Эсташ только что пробило десять часов. Должно быть, он задержался в дороге.

Мужчина направился к ближайшему переулку, где стояла запряженная парой повозка.

— Если желаете пробовать, залезайте в повозку. Я жду помощника и буду разгружаться.

Жанна привстала на подножку повозки и заглянула внутрь.

— Но где же ваш сыр? — удивленно спросила она.

Она слишком поздно заметила двоих, спрятавшихся под охапкой соломы в глубине повозки. Мнимый торговец толкнул ее в спину, и Жанна свалилась внутрь. Она попыталась кричать, но двое проворно заткнули ей рот и связали. На этот раз дело было сделано.

Повозка тронулась. Жанна поняла, что пропала.

Она не старалась вырваться из пут, осознавая, что только напрасно потеряет силы, которые ей могут еще пригодиться.

Они ехали долго. Сначала колеса стучали по булыжникам мостовой, потом покатились по сельской дороге. Ее увозили из города.

Ухабов становилось все больше. Наконец повозка остановилась. Двое подхватили Жанну под мышки и поволокли за собой. Жанна обернулась и увидела мнимого торговца на козлах повозки. Надо же быть такой дурой!

Ее втащили в какой-то дом с соломенной крышей. Жанна успела заметить, что он стоял одиноко и был окружен лесом. Вскоре она очутилась в зале с низким потолком, где сидели трое. По их башмакам и одежде было сразу видно, что это не сельские жители. Вошел босоногий мальчишка и помешал угли в очаге.

— Принеси-ка нам выпить, — приказал один из мужчин, протянув мальчику пустой кувшин.

Другой встал и направился к Жанне. Мужчина был молод и хорошо сложен.

— На этот раз ты попалась, госпожа де Бовуа, — сказал он с удовлетворением, — и, уж поверь, помощи тебе ждать не откуда.

Мужчина выдернул кляп.

— Своим язычком ты погубила лучшего из нас. По справедливости тебе следует заплатить за его жизнь своей. Но прежде мы хотим знать, не от Карла ли ты зачала своего ребенка.

Так значит, они и вправду решили ее убить. Смерть лишь немного откладывается. Жанна едва не лишилась сознания.

Мальчик принес кувшин вина. Мужчины налили себе; тот, кто обратился к Жанне, держал свой стакан почти под самым ее носом.

И тут Жанна испытала самое сильное потрясение в своей жизни: мальчик посмотрел прямо на нее.

Мужчина дал Жанне пощечину:

— Говори же, грязная потаскушка!

— Я не разговариваю с убийцами.

Он снова ударил Жанну:

— Вдобавок ты погубила и Жака Кёра. У тебя язык гадюки! Жанна размышляла: о Жаке Кёре она говорила лишь за ужином в Боте-сюр-Марн. Там были только король, Бартелеми, отец Эстрад и управляющий замком. Один из них и сообщил о ее словах кому следует. Но сейчас-то какая разница! Все равно уже поздно.

Мужчина встряхнул ее за плечи:

— Отец ребенка — король?

Жанна перевела дыхание и с ненавистью взглянула на мучителя.

— Говори!

Жанна сжала губы. Значит, так тому и быть, придется умереть, но, по примеру родителей, она не собиралась говорить ничего, что могло бы сослужить службу убийцам.

Мужчина посмотрел на нее с бешенством:

— Уведите ее. Повесим вечером. И нечего ее кормить, переводить еду попусту.

Двое мужчин затолкали Жанну в соседнюю комнату с единственным крошечным окошком. От натопленного очага тянуло жаром.

Время, казалось, остановилось. Сердце Жанны готово было выпрыгнуть из груди. Она действительно слышала звон с колокольни невдалеке или ей показалось?

Дверь медленно приоткрылась, и вошел светловолосый мальчуган. В руках он держал нож и завернутую в грязную тряпицу палку. Жанна едва не завопила.

— Я тебя сразу узнал, — прошептал мальчик. Он разрезал веревки и открыл окно.

— Прыгай в окно и залезай в повозку справа.

— А ты? — спросила Жанна, протискиваясь наружу.

— Я скоро.

Мальчик сунул палку в очаг, и тряпка загорелась с неожиданной быстротой. Жанна поняла, что она была вымазана в смоле. Она увидела, как Дени тоже вылезает в окно с факелом в руках. Потом он зашвырнул факел на крышу и помчался к повозке, резво вскочил на место кучера и стегнул лошадей. Они еще не набрали ходу, когда к передку подскочил багровый от ярости кучер и попытался забраться на козлы. Жанна, едва не теряя сознание от страха, увидела, как ее брат с силой всадил в живот кучера нож и сбросил его с повозки. Мужчина с вываливающимися из-под рубахи кишками свалился на землю. С выражением несказанного изумления на лице. Мальчик успел выдернуть окровавленный нож и положил его рядом с собой.

Жанна оглянулась. Дом полыхал вовсю, и к небу вздымались языки пламени. Дени подстегнул лошадей. Жанна дала волю слезам.

— Отчего ты плачешь? — закричал мальчик.

Конные стрелки довезли ее до улицы Бюшри к вечерне. Гийоме и кормилица от волнения не находили себе места. Зрелище осунувшейся и растрепанной Жанны их вовсе не успокоило. Та сбивчиво рассказала обо всем, что случилось в тот день.

Кормилица принялась готовить подкрепляющий настой из аниса, а Гийоме разогрел суп. Жанна попросила его зажечь факел, служивший им на Рождество и Пасху, надеть на него прозрачный колпак и пристроить под вывеской лавки, чтобы командир стражников легко нашел их, когда привезет Дени.

— Дени? — спросила кормилица, совсем уже запутавшаяся в рассказах Жанны.

— Это мой младший брат, — ответила та.

Кормилица решила, что Жанна бредит. Все трое приготовились ждать. Как хорошо, что Франсуа не придет сегодня.

Но он таки появился, объяснив, что освободился пораньше от всех своих университетских дел. Он удивился горящему факелу, но еще больше — унынию, царившему в лавке. Франсуа никак не мог взять в толк, о чем говорит Жанна и кого она ждет. Гийоме на скорую руку приготовил ему яичницу и пирожки.

Кормилицу Жанна отослала спать.

На колокольне собора Парижской Богоматери пробило десять, потом одиннадцать, потом полночь.

Жанна не находила себе места. А что, если в схватке между стражниками и похитителями те отомстили Дени за предательство?

— Это не люди, а дикие звери! — воскликнула она вдруг.

Франсуа взволнованно взглянул на нее:

— Какие такие люди?

— Господа д'Аржанси и де Монфлери!

С помощью Гийоме Франсуа постепенно восстановил события уже минувшего дня. Он взял Жанну за руку. Ей хотелось плакать, но слезы иссякли.

— Но что делал там твой брат?

— Об этом сказали карты… — прошептала Жанна.

Не лишилась ли она рассудка?

Жанна не слышала, как прозвонили час; она дремала, притулившись у стены. Гийоме спал у прилавка.

Франсуа чувствовал, что и его клонит в сон. Он весь день работал со своим преподавателем, и теперь глаза его сами собой закрывались. Через полчаса и он задремал.

Все вскочили от неожиданно громкого стука в дверь. Жанна вскрикнула. Гийоме бросился к двери и отодвинул засов. Перед ним стоял мальчик примерно его возраста, за которым маячила фигура офицера во главе целого отряда всадников. Мальчик шатался от усталости. Жанна кинулась к нему и крепко обняла.

— Их схватили, — прошептал Дени, — их всех схватили.

Офицер кивнул и обернулся. За ним стояли связанные и опухшие от ударов те трое, которых она видела в доме. Жанна бросилась наружу и, заходясь от ярости, принялась кричать в лицо графу д'Аржанси:

— Завтра дьявол вздернет тебя, шелудивый пес! Завтра тебя живьем съедят крысы! Сдохни, змеиная блевотина! Я приду посмотреть, как ты болтаешься в воздухе возле Шатле! Сдохни!

Она кинулась на него и укусила в плечо. Один из стражников остановил ее и увел в лавку, на пороге которой стояли изумленные Гийоме и Франсуа. Жанна икала и задыхалась. Гийоме дал ей воды и, дождавшись отъезда отряда, снял факел, потушил его, закрыл ставни и дверь.

Наконец Жанна успокоилась. Вконец измученный Дени спал, сидя на табуретке.

— С вашего позволения, хозяйка, я переночую сегодня здесь, — сказал Гийоме.

Жанна кивнула. От крика она совсем потеряла голос.

— Отведи Дени на третий этаж, там есть кровать, — прошептала она.

Франсуа задул свечи, и они поднялись наверх. В эту ночь фениксы не взмоют в небо.

B июле небо раскалилось как печка. Не бесстыдство, а простая забота о здоровье заставляла парижан спать голыми. Страсти школяров и студентов на время затихли. Пет-о-Дьябль незаметно занял свое привычное место, а у Весс стала собираться нищая братия.

Мухи и тараканы устраивали свои собрания и праздновали свои праздники.

От нечистот несло пуще прежнего. Вонь наполняла жилища, ибо горожане держали все окна открытыми. Чего только не было в этих отбросах, где вперемешку с останками крыс и собак находили трупики мертворожденных младенцев. На смену беспокойным стаям воронья ночью прилетали хищные птицы.

Конечно, двуколки городских властей подбирали большую часть нечистот и отвозили их к Монтеро, но разложение не знает часов, а жизнь беспрерывно рождает смерть.

Жанна приплачивала двум-трем нищим, чтобы те убирали грязь, постоянно скапливавшуюся у входа в ее лавку. Они наполняли отбросами целые мешки, которые потом вываливали в Сену. В ту пору чего только не бросали в реку, хотя воду из нее пил весь Париж. На взгляд вода была вполне прозрачной, а что еще надо? Мусор-то все равно уносит в море, верно? Нищие работали по настроению. С работой ведь как: сначала, как истый гурман, пробуешь кусочек, но потом это быстро входит в привычку.

Скоро воды в реке стало недоставать, и вовсе не потому, что она пересыхала. Просто сеньоры вволю расходовали в своих банях ту воду, которая по акведукам поступала в город из Бельвиля и Пре-Сен-Жерве. Те, кто зимой неделями защищались от холода собственным жиром, теперь плескались в бассейнах своих подвалов, чтобы разогнать кровь. Из-за наплыва народа городским баням приходилось часто менять содержимое в своих бассейнах, ибо оно быстро переставало хоть отдаленно напоминать воду…

Водоносы неплохо зарабатывали, пока им не запретили брать воду в городских фонтанах, у которых толпилось больше народа, чем у святых мощей в праздничный день.

Жанна не могла нарадоваться, что в доме на улице Бюшри, как и в ее предыдущем жилище, был собственный колодец.

Дени в который уже раз удивил ее. С наступлением жары он вернулся к своей прежней одежде и ходил босоногим. Так удобнее, говорил он. На первый взгляд в этом не было ничего страшного, вот только облик его не походил на тот, что пристал брату баронессы де Бовуа, пусть даже она и пирожница. Разве он сам не хотел стать сеньором? Жанна до сих пор вспоминала его слова о купленном ею мещанском платье.

Размышляя над всем этим, Жанна спрашивала себя, был ли Дени так одет в Ронс-о-Фе лишь потому, что исполнял обязанности прислуги.

Брат больше ни разу не заводил разговор о тех несчастьях, рассказ о которых выслушали Жанна и Гийоме. Вспоминая его, Жанна все больше убеждалась, что конец его был чересчур краток. На ум все чаще приходили слова Франсуа: «Хотел бы я быть уверен, что здесь обошлось без расчета».

Но, силы небесные, какой же тут мог быть расчет?

Странно и то, что, если верить Франсуа, у него был опыт пирушек и легкой любви. Интересно, где он его поднабрался? Работая мальчиком на побегушках у фермера? В полях и лесах вряд ли много блудниц.

Как-то утром посыльный от прево принес Жанне по повелению короля письмо, где сообщалось, что за похищение человека с целью убийства подданные короля Готье д'Аржанси, Никола де Монфлери, Эуд де Буфмон и их сообщник Одилон Касмен были приговорены к смерти и обезглавлены на Гревской площади. Приговор был приведен в исполнение на заре в это самое утро.

Жанна была отомщена, но отчего-то ей стало грустно. Она забыла тот приступ почти звериной ярости, который нахлынул на нее, когда она увидела д'Аржанси у своего дома. Разве жизнь и без того не хрупка? Зачем надо, чтобы дьявольские стычки ставили в ней кровавую точку?

Зайдя к сестре, Дени спросил, отчего она так грустна. Жанна рассказала о письме. Новость произвела на брата совсем другое впечатление: в его глазах засверкали огоньки, а рот расплылся в улыбке.

— Нам предписано сострадать и не радоваться смерти ближнего, даже если он враг, — сказала Жанна.

Дени ее слов будто не слышал. Улыбка не сходила с его лица. Жанне даже стало противно смотреть на него.

Другая новость ждала Жанну назавтра. С утра она, Гийоме и торговец вином пристраивали в лавке только что доставленный бочонок кламарского вина и проверяли, хорошо ли работает краник. Вдруг в лавку вошел Дени и с порога заявил, что уезжает и просит Жанну ссудить ему ненадолго сто ливров. Он был опрятно одет и выглядел готовым для путешествия.

— Ты уезжаешь? — спросила Жанна.

Изумление боролось в ее душе с чувством облегчения.

— Но куда же?

— В свои поместья.

Услышав ответ, Гийоме разинул рот от удивления. Потрясение Жанны было не меньшим, чем если бы брат ударил ее кулаком в живот. Уж не лишился ли он рассудка?

— Поместья? Какие еще поместья? — смогла наконец выговорить Жанна.

Гийоме все еще не мог прийти в себя.

— Я получил в наследство сто гектаров добрых земель и дом близ Рамбуйе, — уверенно ответил Дени.

— Наследство? Но от кого?

Жанна даже встревожилась. Поведение брата и раньше казалось ей странным, а манеры грубоватыми, но она объясняла все пережитыми им страданиями, потрясшими детскую душу. Однако это уж слишком!

— От д'Аржанси.

Жанне пришлось сесть. Голова у нее пошла кругом.

— Ты получил наследство от человека, который хотел меня вздернуть?

Дени кивнул и улыбнулся.

— Не правда ли, ловко? — спросил он.

Ловко? Жанна помотала головой и в молчании выпила поданный Гийоме стакан ипокраса.

— Дени, — вымолвила она наконец, — расскажи, в чем тут дело.

— В прошлом году Готье д'Аржанси в присутствии нотария Итье Ла Роканда завещал мне сто гектаров земли с фермами и домом, которые я должен был получить после его кончины.

Хуже всего было то, что слова Дени начинали казаться правдоподобными. Если он и придумал все это, то весьма складно.

— Но ты же сам говорил, что был мальчиком на посылках, — сказала Жанна, стараясь сохранять спокойствие. — Почему, черт возьми, он оставил тебе такое наследство?

На лице Дени появилось самодовольное выражение.

— Я вовсе не говорил, что был мальчиком на ферме. Д'Аржанси был ко мне привязан.

— Да уж, очень привязан! — воскликнула Жанна, вставая.

Даже если слова Дени были сплошь выдумкой, то весьма ловко скроенной. В голове Жанны мелькнула ужасная мысль.

— Ты был его любовником?

Насмешливая и самодовольная улыбка заиграла на лице Дени. Повернувшись к все еще не пришедшему в себя Гийоме, он бросил:

— Видать, моя сестра разбирается в жизни!

Да уж, она и вправду видела этих юношей, одетых в наполовину желтое, наполовину зеленое, носивших штаны в обтяжку и часто бывших членами братства шутов, чьи выходки вызывали смех и сеяли смуту. Но ей и в голову не могло прийти, что Дени из их числа. Мальчик повернулся к сестре:

— Не я был его подстилкой, а он моей. Чудо послушания, когда я погонял его своей палкой об одном конце, — сказал он добродушно.

Палка об одном конце! Жанна возмущенно вскрикнула и стала мерить шагами лавку. Она бы с радостью отвесила брату оплеуху, но что давало ей право на это, если не считать, что она была на пару лет старше? Гийоме был занят покупателем, который требовал не слишком горячий пирожок. Жанна старалась представить себе, к чему может привести этот новый поворот в ее жизни.

— И ты скрыл от меня все это? — спросила она.

— Женщины в этом ровным счетом ничего не смыслят. А ты сама, Жанна, ты-то мне все рассказала?

Жанна молчала; она и вправду не говорила ему ничего о своей связи с Исааком и Матье. Она подняла голову:

— Но у д'Аржанси и иже с ним наверняка есть родственники, наследники, друзья, бог знает кто еще. Они не простят тебе предательства.

— Да что они об этом знают? Все уже в могиле, а бумага подписана у нотария.

— Как это ты объяснишь, что пришел за наследством? Всех их схватили, а ты разгуливаешь на свободе!

— Скажу, что смылся, когда прибыли королевские лучники.

Жанна поняла, что он давно все предусмотрел и рассчитал с хладнокровием худших придворных интриганов.

— Так ты был любовником одного из врагов короля?

— Какое мне дело до короля! Главное — это наследство.

— Выходит, ты послал на смерть д'Аржанси и убил кучера, твоего друга, только для того, чтобы получить наследство?

— Жанна! — воскликнул Дени тоном, в котором высокомерие отдавало угрозой. — Я спас тебе жизнь!

— Да уж, как было упустить такой случай! Ты спас мне жизнь и стал богатым!

Услышав крики, любопытный покупатель вытянул шею, заглядывая внутрь.

Жанна хотела знать все и, раз уж на то пошло, испить кубок яда до дна.

— Значит, ты все знал о заговоре?

— Конечно. Но о тебе говорили только как о Бовуа. Любовнице короля. Никто и не подозревал, что ты моя сестра.

— Так ты позволил бы повесить другую женщину только потому, что у нее ребенок от короля?

— Мне-то какое дело, — ответил Дени, брезгливо пожимая плечами.

— Выходит, ты на стороне принца Людовика?

— Перехожу к нему, и для тебя это только лучше. Ты будешь знать, что на тебя они больше не нападут, — сказал Дени.

Кипя от гнева, возмущения и стыда, Жанна поднялась наверх и открыла тайник, где прятала свои деньги. Она отсчитала сто ливров. Вот чему она была обязана жизнью! Ее собственный брат просил за эту услугу сто ливров! Жанна спустилась вниз.

— Дени, вот деньги, которые ты просил. А теперь немедленно уходи из этого дома.

Жанна не хотела больше ни о чем говорить. Она вспомнила, что сказал о ней самой Франсуа. Дени взял деньги и попросил кошель. У Жанны его не нашлось. Тогда Гийоме высыпал из своего монетки и подал его Дени.

— Будешь проезжать через Рамбуйе — милости прошу, — учтиво сказал Дени, прицепляя кошель к поясу.

Жанна посмотрела на него испепеляющим взглядом.

— Ну, тогда до свидания, — бросил Дени.

— Прощай, — ответила Жанна.

Закрывая дверь, она процедила сквозь зубы:

— Мерзавец!

Гийоме рассмеялся. Жанна велела ему поклясться на распятье, что он ни словечка не проронит о том, что слышал.

— Хозяйка, ведь вы же сами знаете, что тогда я лишусь работы. Если обо всем этом пронюхают, ваша лавка потеряет свое доброе имя.

Пришла пора закрывать ставни.

«Я потеряла брата, едва успев найти его», — сказала себе Жанна. Дени все равно что умер.

В эту минуту пришел Франсуа. Увидев его, Жанна не смогла сдержать слезы.

У нее не было сил заниматься стряпней. Франсуа отвел ее в ближайшую таверну и обратился в слух.

В эту ночь фениксы тоже не взмыли в небо. Эти легендарные птицы совершенно непредсказуемы.

Время — лучший из лекарей. Оно стерло из памяти Жанны Дени Пэрриша и горе, которое он принес сестре. Его имя никогда больше не вспоминалось на улице Бюшри. Случай, однако, далеко не так милостив к людям. Как-то утром, направляясь в лавку на улице Галанд, чтобы расплатиться с поставщиками, Жанна увидела толпу зевак, теснившихся на маленьком пятачке внизу улицы Монтань-Сент-Женевьев. Их было не меньше тысячи, и все смотрели на помост с шутами. Толпа громко смеялась. Шуты в ярких костюмах красного, желтого и зеленого цвета дурачились на фоне черного занавеса. Жанна не могла терять время, но все же остановилась на секунду, чтобы немного развлечься. На помосте виднелась надпись: Три Паломника и Лукавство. Жанна подошла как раз в тот момент, когда один из шутов возглашал, дрыгая ногами:

Из-за хохота Жанна не расслышала трех следующих стихов.

Судьба снова играет с ней недобрую шутку? Ее раньше принимали за юношу, а парень захотел стать девушкой.

Однажды утром посыльный доставил Жанне трех фазанов и трех курочек, а в придачу увесистый кошель и запечатанное письмо. Жанна сломала печать, развернула письмо и вздрогнула, бросив взгляд на подпись. Письмо не мог написать Дени, почерк был слишком изящный. Ясное дело, он уже и писаря взял на службу.

Жанна подписала поданную ей расписку и дала посыльному монету.

Дени д'Аржанси! Два отпрыска крестьянской семьи из Нормандии стали графом д'Аржанси и баронессой де Бовуа! Безграмотный мальчуган с фермы и удачливая кондитерша. Вот умора-то! Конечно же в послании не было ни следа братских чувств, а одно лишь тщеславие. Это был способ объявить выгнавшей его из дома сестре, что гнусный план выполнен: ему достался титул любовника, которого он отправил на виселицу. Пройдоха, должно быть, получил все, что хотел, ибо запросто возвращал ей сразу все сто ливров.

Жанна пожала плечами и дала Сидони с Гийоме по три птицы. Больше всего она боялась, как бы кто-нибудь при дворе не узнал правду о случившемся в Ронс-о-Фе. Слава Богу, этого не произошло.

Иногда Жанна мысленно желала Дени сдохнуть поганой смертью, чтобы в памяти осталось лишь то чувство, которое она питала к нему давным-давно.

Приходилось признать, однако, что после отъезда Дени перестал ей досаждать.

Как-то раз она нежданно-негаданно получила от Карла VII двенадцать бутылок доброго гиеньского вина и огромный кусок говядины, который не удалось съесть за четыре ужина. Жанна гадала, в чем причина такой милости, но вдруг вспомнила, что в тот день была годовщина ее свадьбы. Да, память у короля была отменная! Жанна поручила Гийоме отнести во дворец Турнель двадцать четыре пирожка с разной начинкой, приложив к ним благодарственное письмо, которое продиктовал ей отец Мартино.

Вся жизнь ее теперь была отдана маленькому Франсуа. Вместе с кормилицей Жанна часами учила его ходить. Купанье малыша стало главным событием дня. Жанна вздрагивала при мысли о том, что сторонники принца Людовика могут снова начать ее преследовать. Кормилица часто жаловалась на то, что ребеночек бледный, и это было правдой: мальчик рос в полутьме комнат с пергаментными окнами, а зимой и вовсе становился совсем прозрачным. Пришлось разрешить кормилице гулять с ним по улицам. На этих прогулках Жанна, вооружившись палкой, сопровождала их словно стражник. К тому же они никогда не уходили дальше кладбища Сен-Северен, где днем всегда было полно народу, правда, совсем не того, что ночью.

Узнав столько людей за свою короткую жизнь, Жанна теперь поняла, что мир сузился до одного человека, ее ребенка. Кормилица была ей вместо сестры, а Сидони с Гийоме заменили родителей.

Франсуа…

Жанна никак не могла понять, кем на самом деле был этот человек, с которым она познала полноту страсти. Она называла его Радужной Птицей. Он был непредсказуем. То приходил, то нет. Где его носило? С кем проводил он ночи? По правде говоря, ей было все равно. Потаскушка или петушок, с которыми Франсуа, возможно, развлекался, были в представлении Жанны лишь прислугой того, что она про себя называла брюшнёй. Да и в ком в этом мире можно быть уверенной?

Приходилось признать: отец ее сына не годится в мужья, и еще один ребенок от него Жанне не нужен.

— Так я и буду впустую растрачиваться? — спросил Франсуа как-то утром.

— Ты силен в любви, а не в воспитании детей, — ответила Жанна.

Самолюбие Франсуа было задето, но и ему было ясно, что из лисы не выйдет сторожевой собаки.

Вдобавок ко всему, отец Мартино, которому местные кумушки давно доложили, что к Жанне приходит какой-то мужчина и даже проводит с ней ночи, становился все настойчивее.

— Жанна, я вам уже говорил, что пора думать о замужестве. Траур окончен. Не дело, чтобы у Франсуа не было брата или сестры, да и отец ему тоже нужен. У вас есть деньги, так что хорошая партия всегда найдется.

Надо полагать, одинокая овечка, к которой он выказал столько участия, не давала ему покоя.

— Дьявол подстерегает тех, кто спит в одиночестве! — изрек он под конец наставительно.

Жанна не осмелилась заметить, что если так, то монахам приходится труднее всего.

У нее был только один настоящий муж, Бартелеми. Тьерри Лепулен куда-то пропал. Жанна вовсе не хотела бросаться на поиски случайных приключений. Конечно, тело требовало своего, чтобы не наделать глупостей, но в этом смысле ей должно было хватить Франсуа.

В последнее время тот все больше был занят своей магистерской работой. Конечно же он уступал настойчивому желанию Гийома де Вийона, капеллана церкви Сен-Жан-ле-Бетурне, того самого человека с повадками каноника, которого она встретила в «Красной двери». Франсуа месяцами ничего не делал, и теперь наверстывал упущенное. Он прилежно трудился то у себя, то у Жанны. И не напрасно: 4 мая они отпраздновали его диплом магистра. Сердце Жанны смягчилось.

Но диплом дипломом, а на него не прокормишься, это Жанна знала точно. Если она все же решит выйти за него замуж, то котелок придется наполнять ей.

Она стала все больше времени посвящать делам. Жанна задумала открыть еще одну лавку в каком-нибудь квартале, где их еще не было. Она обследовала район главного городского рынка. По ночам здесь кишел всякий сброд, но днем мясники могли бы стать не менее верными завсегдатаями, чем учащиеся коллежа. Эти люди и их помощники появлялись с зарей и принимались работать в поте лица: перетаскивать туши, подвешивать их на крюки и разделывать топором. Богатые торговцы проводили свободное время в тавернах, а этим за весь день доставалась только куриная ножка или сосиска, которые они покупали у уличных разносчиков. Свежий пирожок, блинчик с начинкой или оладья были бы им очень кстати. В двух шагах от Сент-Эсташ Жанна отыскала наконец свободную лавку, тесную, но с отдельным жильем наверху, куда надо было подниматься по винтовой лестнице. По правде сказать, Жанна и не хотела устраиваться на широкую ногу, чтобы не плодить завистников.

Теперь предстояло найти верного и умелого человека, который мог бы управиться с делом самостоятельно. Сидони указала ей на своего знакомого, прежде служившего у дворянина, который впал в немилость у короля и разорился.

Жанна решила с ним встретиться. К ней пришел молодой человек двадцати четырех лет с глазами хорька, тощий, словно виноградная лоза. Жак Сибуле, как он назвался Жанне, умел читать и писать. Он был немногословен и внимательно выслушал Жанну, рассказавшую ему о его будущих обязанностях и вознаграждении, которое она могла ему предложить. Она ждала возражений, ибо по обычаю работник сам объявлял цену своего труда. Против ожидания, Жак сказал ей, что плата ему подходит, а с тестом он уже умеет управляться. Жанна наняла его со следующей субботы, когда надеялась получить окончательное согласие владельца лавки, и выдала ему задаток.

Через некоторое время Гийоме сообщил Жанне, что Сибуле на минуту задержался в лавке и спросил у него:

— У нее что, нет мужчины в доме?

— Да она двоих стоит! — ответил Гийоме.

У нее нет мужчины? Вопрос прозвучал не из уст монаха, и Жанна задумалась. Итак, в жизни женщины должен непременно быть тот, кого они называют мужчиной. Двуногий самец, пусть даже не более полезный, чем поскрипывающая на ветру вывеска. В Ла-Кудрэ всем было наплевать, есть у женщины мужчина, а у мужчины женщина. Важно было, есть ли от человека польза и добрый ли он сосед.

Дело шло к августу. Пара недель потребовалась на то, чтобы обустроить новую лавку, выкурить оттуда крыс, мышей и тараканов, заделать дыры, укрепить камни печки, оштукатурить стены, заменить промасленную бумагу в окнах, прочистить дымоход, купить сковородки, горшки и противни, не забыв и о стаканах для вина. Наконец, была заказана и водружена вывеска: «Блинчик у Сен-Макэр».

Двадцать шестого июля Франсуа стал магистром. Жанна понятия не имела, что это значит. Франсуа объяснил: теперь он имеет право читать лекции по логике, математике, астрономии, морали и метафизике. Жанна была поражена, хотя никогда и не слыхивала о логике и метафизике. Выходит, ее возлюбленный просто кладезь премудрости.

По этому случаю Гийом де Вийон дал ужин и пригласил на него баронессу де Бовуа и учителя Франсуа, Жана де Конфлана. Разговор был изыскан, а кушанья нет: бедняга Гийом не всегда ел досыта. Через три дня Жанна сама позвала всех на ужин и побаловала обильным столом.

У нее не было сомнений, что они сочтут ее отличной парой для Франсуа.

С получением звания магистра его жизнь должна была измениться. Изменились и планы Жанны. Как-то вечером она заговорила с Франсуа о будущем. Он сразу понял, куда она клонит.

— Жанна, со званием магистра, конечно, можно зарабатывать. В Церкви, Университете или на королевской службе. Быть кюре я не хочу. Страдать, заставляя мучиться юнцов, чтобы привести их туда, где я сам оказался, — тоже. Быть придворным льстецом — избави Бог.

Тут он не мог сдержаться и высказался в том смысле, что король — это не к месту родившийся олух, а его сын Людовик никчемный человечишка, глядящий на корону, как крыса на сыр. Он мечтал о Дижоне, который в то время намного превосходил Париж роскошью.

— И что тогда делать? — спросила Жанна, пораженная тем, что звание магистра искусств дает меньше, чем ее искусство кондитерши.

— Я мог бы устроиться переписчиком. Хорошая копия важного текста стоит от пяти до двадцати ливров. Это достойное дело. Загвоздка лишь в том, что через двадцать лет я ослепну.

Все это напомнило Жанне шутовские представления, где один из актеров после тысячи выкрутасов исчезал в складках черной ткани. В данном случае этой бутафорской мглой представлялось ей будущее Франсуа.

Итак, время шло. И какое-то время миновало.

Жанне казалось, что дни так и будут течь до той минуты, когда она поднимет над купелью своего внука и воротится домой в последний раз закрыть глаза.

Не тут-то было. На границах королевства и стенах ее собственной столовой уже проступали начертанные судьбой буквы, но так как Жанна не знала древнееврейского, то и не смогла прочесть роковые «Мене, Текел, Фарес».[28]

Только позже она поймет: люди верят, что Судьба вынашивает непознаваемые планы, поскольку слишком поздно осознают, что это божественное провидение вполне последовательно. В действительности Судьба только следует за земными страстями и наблюдает за тем, как они ведут людей к гибели.

Так было и с англичанами. В июле 1453 года они все еще не поняли, что, заняв всю Гиень, оказались далековато от Лондона и сидят на земле, где им будет непросто пустить корни. Впрочем, им потребуется еще пять долгих веков, чтобы осознать простую истину: опасно взбивать масло слишком далеко от фермы.

Уже в октябре 1452 года они возомнили себя хозяевами Франции, предъявив подложные наследственные права. Английский король Генрих V действительно женился на Екатерине де Валуа, а их сын, Генрих VI, — на Маргарите Анжуйской. Кроме того, и это было весьма символично, именно в Париже 16 декабря 1431 года Генрих VI был коронован королем Англии и Франции. Потеряв Нормандию, англичане отчаянно цеплялись за Гиень и Бордо, где французы на свой страх и риск выставили гарнизоны. Англичане отправили туда героя, которого считали непобедимым, — так выносят мощи святого Роха на улицы пораженных чумой городов. То был Тэлбот, граф Шрусбери, последний военачальник Генриха V Английского.

Когда вся эта армада покрытых боевыми шрамами воинов в количестве трех тысяч человек высадилась у Бордо, жители города и крестьяне из окрестных деревень встали на сторону тех, кого заранее сочли победителями, и, выступив против французов, выгнали гарнизоны Карла VII. Немыслимый парадокс истории — они считали себя англичанами! Вдобавок ко всему молва в те дни распространялась медленно и таяла в пути, так что местные были все еще уверены, что Карл VII был незаконным сыном и слабоумным, а Жанна д'Арк колдуньей и сумасшедшей. Разве не за это ее с одобрения Церкви сожгли в Руане?

С виду нерасторопный, Карл послал войско осадить Кастильон, одну из крепостей, ведавших снабжением Гиени. Летом 1453 года французы преспокойно развернули свои силы у крепости: вырыли рвы, установили заграждения и пушки.

Тэлбот сделал попытку прорвать кольцо осады, бросив в бой своих знаменитых лучников с огромными луками. Стрелы попадали во французские рвы как переваренные стебли спаржи. Тогда он решил ввести в дело главные силы, но французы остановили противника плотным огнем артиллерии. Самого графа после одного из разрывов отшвырнуло в ров. Англичане лишились предводителя. Французы ринулись вперед, и 17 июля 1453 года с английским владычеством в Аквитании было покончено.

Бордосцы были в ярости и решили держаться, ожидая помощи из Англии. Каждое утро они с надеждой вглядывались в морскую даль, но помощь не приходила. Генрих Английский вовсе не желал посылать на гибель новые силы. Он вряд ли даже думал об этом, ибо как раз тогда его поразил первый приступ безумия, наследственной болезни, доставшейся ему — вот парадокс! — от его французского деда, Карла VI, того самого, что едва не сгорел на Балу Пылающих. Его министры тоже махнули рукой на проигрыш в Гиени: на горизонте маячила война Двух Роз. 19 октября потерявшие надежду бордосцы сложили оружие.

Карл VII проиграл битву Пет-о-Дьябль, но смог успешно завершить Столетнюю войну.

Гиеньского вина уже давным-давно не пивали в Париже, но вести оттуда поступали регулярно. Прибывающие в город путники, заходившие в один из двух «Пирожков» Жанны, говорили, что Бордо отныне в руках французов. Об этом и так узнали все парижане, ибо Карл пожелал отметить победу народным гулянием и пирами. Фонтаны, из которых струилось вино, установили на трех главных площадях города рядом с кострами, где жарились огромные куски говядины. Всем бесплатно раздавали хлеб, а колокола победно гудели. Теперь все узнали новость, ели, пили и веселились.

В этот день Жанна велела закрыть обе лавки, ибо на посетителей рассчитывать не приходилось, и, заперев дома кормилицу с сыном, отправилась на праздник в компании Гийоме. На Гревской площади она с некоторым ужасом смотрела на то, как вертела крутились на том самом месте, где два года назад в кипящий котел столкнули фальшивомонетчиков. Но вскоре и она не осталась в стороне от общего веселья.

Франсуа де Монкорбье, известный еще как Вийон, был опечален победой и пышными празднествами. Он сказал Жанне, что презирает короля. На самом-то деле, подумала Жанна, он ненавидит любых королей и всех власть имущих. Поэты относятся снисходительно лишь к коронам на собственных головах. Корона на голове Франсуа венчала беспутство. Сам он полагал, что во Франции живут одни законченные лицемеры. Позже он напишет:

Он похож на безумца, сказала себе Жанна, обличающего все и вся. Но как, имея чувствительное сердце, не печалиться и не восставать против того, что Красота и Идеал не находят себе места в обыденной жизни?

Жанна была крестьянкой и всегда мечтала о порядке, он был дитя города и ненавидел его. Она жила своим ремеслом пирожницы, он презирал торговцев. Она экономила, он тратил. Он всеми пятью чувствами жаждал наслаждений, она же терпеливо дожидалась плодов. Она честно торговала, он без зазрения совести воровал.

Это действительно было так. Однажды Франсуа признался, что подаренный Жанне список стихов Кристины Пизанской был украден в библиотеке Сорбонны. Он мечтал заполучить ястреба, которого можно научить таскать кур.

Воровство, насилие — между этими словами была очень тонкая грань.

Высаженная в тучную землю, любовь Жанны к Франсуа росла и со временем превратилась в дерево. Но крона его не давала убежища.

Так прошли два года, перемежавшиеся таинственными отлучками Франсуа. Жанна знала, да Франсуа и не скрывал этого, что время от времени он увлекался какими-нибудь девушками или юношами, которым обильные возлияния сообщали черты неземной красоты. Самое долгое из его увлечений длилось три дня, которые он провел с партнером по игре в мяч с улицы Гренье-Сен-Ладр. Жанна старалась не показывать недовольства.

Бродячий кот возвращался домой, устав от прогулок по крышам. Это и есть Франсуа, говорила себе Жанна.

В последнее время Жанна была поглощена поэзией. Все стихи Кристины Пизанской она выучила наизусть. В поисках чего-то нового она наткнулась в книжной лавке около Сорбонны на томик стихов Карла Орлеанского с дивно изукрашенными буквами. Жанна купила его за семь ливров. Она несла покупку домой с таким же волнением, как, наверное, Ясон золотое руно.

Придя к себе, Жанна сразу же поднялась наверх и погрузилась в чтение.

Жанна отвела взгляд от стихов и глубоко вздохнула: да, это опьяняет вернее, чем любое вино.

Все следующие дни у нее выходило много больше свечей, чем обычно. А что было ей еще делать после того, как Франсуа перестал приходить к ужину? Вечернюю трапезу Жанна делила с малышом и Марго. Как-то раз мальчик спросил, что это за вещь такая, которую она берет в руки, после того как уберут со стола?

— Книга, — ответила Жанна.

Франсуа не понял. Жанна объяснила, что в ней могут быть разные рассказы или зашифрованные в маленьких значках чувства, вроде радости или грусти. Мальчик полистал книгу и удивленно взглянул на мать. Жанна сказала ему, что надо сначала научиться читать.

— Я хочу уметь читать! — воскликнул ребенок.

Жанна расхохоталась. Марго виновато потупилась.

— Я не могу его научить, хозяйка, я сама не умею читать, — сказала она.

Жанна подумала об отце Мартино, который мог бы прислать учителя. Потом вспомнила, что последний рекомендованный им наставник оказался мрачным молчуном. Лучше всего поговорить со школярами с улицы Галанд. На другой день сразу трое согласились давать уроки малышу. Жанна ударила по рукам с тем, который показался ей самым смышленым. Это был юноша шестнадцати лет с худым лицом и живыми голубыми глазами под густой шевелюрой. За три соля он с радостью согласился приходить с понедельника до пятницы на час в день и учить маленького Франсуа. Если у него хватит терпения, то он получит пятнадцать солей в неделю, что даст три ливра в месяц. Это же целое состояние! Марго тоже сможет присутствовать на уроках, а уж чему она там научится — ее дело.

С первых же занятий Франсуа продемонстрировал такие способности, что Жанна была поражена. Через месяц мальчик умел читать по складам простые слова и писать буквы, ломая при этом устрашающее количество перьев, которые приходилось снова и снова затачивать. Франсуа учился с большой охотой и с гордостью наблюдал, как радуются его успехам Марго и мать.

— Мы сделаем из него ученого! — восклицал учитель-самоучка, которого звали Филибер Бонсержан.

Желания Марго не простирались так далеко, но и она после ухода учителя усердно пыталась выводить буквы. Счета за бумагу, чернила и перья росли.

Через несколько недель Филибер спросил Жанну:

— Сударыня, что мы дадим ему почитать, когда он научится?

— А вы как думаете?

— Мне кажется, стоит научить его латыни. Тогда он, по крайней мере, сможет читать басни Эзопа.

— Латыни? — воскликнула изумленная Жанна.

— Сударыня, молодые римляне бегло болтали на ней. Не вижу причин, почему ее не осилит Франсуа.

Это соображение развеселило Жанну. Начиная с этого дня за уроками чтения и письма стали следовать занятия латынью. Эту премудрость Франсуа постигал гораздо медленнее, чем свой родной язык. Марго отказалась разбираться в ученых словах, некстати напоминавших ей воскресные службы, а Жанна, напротив, с азартом стала учить латынь, которой с таким искусством пользовался Франсуа де Монкорбье. Уроки стали затягиваться.

Однажды августовским вечером они засиделись почти до ужина. Жанна пригласила Филибера к столу. Тот согласился. Незаметно стемнело. Ходить в темноте в одиночку по городу было весьма рискованно, если только у человека не было кинжала. Филибер не носил оружия. Единственным способом отогнать всякий сброд было идти компанией.

— Я дам вам факел, — сказала Жанна.

— Сударыня, с ним я буду еще более заметен! Это все равно что дать свечу мышке, гуляющей среди кошек. У меня будет вид подгулявшего горожанина. Да и как это я появлюсь с факелом у дверей коллежа через три часа после отбоя?

Жанна об этом и не подумала: школяры и студенты и впрямь должны были возвращаться домой до урочного часа.

— Хотите переночевать здесь? — спросила Жанна. — На третьем этаже есть свободная кровать.

Филибер с радостью согласился. Жанна проводила его в комнату, пустовавшую после отъезда Дени, задула свечи и отправилась спать.

Она не сразу заснула, а вскоре ее разбудил какой-то скрип. Жанна прислушалась. Скрипел пол в соседней со спальней комнате, той самой, где они ужинали. Потом скрип прекратился и Жанна услышала, как кто-то уселся в кожаное кресло у очага. Жанна села в постели. Это мог быть только Филибер. Что же он делает ночью на ее этаже? Жанна на цыпочках подошла к двери и приоткрыла ее; заскрипели плохо смазанные петли.

В кресле действительно сидел Филибер. Он обернулся на скрип. В руках у него был томик Карла Орлеанского, который он читал при свете дров в очаге.

Жанна сдержала смешок.

— Простите меня, сударыня. На улице жарко, светит полная луна, и мне не спится. Я видел на сундуке эту книгу и подумал, что не потревожу вас, если взгляну на стихи, которые мне так хвалили.

— Вы не сделали ничего плохого. Какие стихи вы читаете?

Филибер прочел первое четверостишье:

Он взглянул на нее с хитрым выражением лица. Жанна, как была в рубашке, приблизилась и подхватила:

— Вы знаете эти стихи наизусть! — воскликнул восхищенный Филибер.

Жанна подошла к креслу вплотную.

Филибер, как и положено летней порой, был обнажен. Он просто встал и спустился, а сейчас выглядел смущенным.

— Ну что же, — сказала Жанна, — разделю вашу бессонную ночь!

Улыбка, просиявшая на лице юноши, вознаградила Жанну за смелость.

Жак Сибуле хорошо, даже очень хорошо, управлялся со своей кондитерской у Сент-Эсташ. Каждое воскресенье он приходил к Жанне после мессы, ибо полагал, что обеспеченная женщина не может не быть набожной, и предлагал новый рецепт на неделю. Умея писать и считать, он представлял смету, которую она полагала честной, поскольку всегда была в выигрыше. Однажды в воскресенье, передав Жанне деньги, он посмотрел на нее в молчании, словно не решаясь открыть рот.

— Что вы хотели сказать? — спросила Жанна располагающим к доверительному разговору тоном.

Жак покачал справа налево своей головой хорька:

— Вы баронесса.

Жанна кивнула.

— Тогда говорите.

— Дело не в том, что я хочу сказать, а в том, что я слышал. Я сплю с открытым окном. Вчера люди разговаривали на улице прямо под ним. Они здорово выпили. Один из них насмехался над другим, оттого что тот частенько захаживал к баронессе де Бовуа.

Жанна вздрогнула.

— Он предлагал взломать вашу дверь, потому что вы должны быть богаты. Потом они повздорили, и приятели насилу их разняли. Я высунулся из окна посмотреть, кто это. У них была свечка, и я увидел парней, которых можно часто встретить в ваших краях, особенно по вечерам. Так, попивают, играют, дерутся, хорошего мало.

— Вы знаете, как их зовут?

— Еще бы. В этом районе все всех знают. Это Колен Экайе, сын ремесленника, который болтает направо и налево, что ему нет равных в обращении с замками, если не считать его напарника, Малыша Жана, с которым они неразлучны. Только Малыш Жан не носит тонзуры. Говорят, Колен большой мастак крапить карты.

Да уж, хорошая компания. Жанна подумала, что Сибуле слишком хорошо знал этот мирок и не очень-то его уважал. А вдруг он шпион Шатле,[36] спросила она себя. Бывший повар впавшего в немилость дворянина не откажется сообщать в властям полезные для них сведения. Жанна поняла, отчего он колеблется: будь он слишком откровенным, его второе ремесло вышло бы наружу.

— Вы говорите о тонзуре. Выходит, Колен клирик?

— Так говорят, — сказал Сибуле с насмешкой. — Но знаете, любой цирюльник за грош выстрижет тонзуру первому встречному.

Жанна это прекрасно знала.

— А тот, кто, как говорят, частенько ко мне захаживал?

— Франсуа де Монкорбье.

Чего-то похожего Жанна ждала. Она думала, что стерла из памяти его имя, но он был похож на те карты, которые, как ни играй, попадают к тебе. Жанна прикусила губу. Итак, Франсуа был накоротке с бандитами, которые хотели ее ограбить!

— Этот Монкорбье подрался с Малышом Жаном. Какое-то время он отсиживался в Бур-ла-Рен после темной истории. С ним вечно некий пустозвон по имени Ги Табари. Вот уж действительно голь перекатная!

Господи, вот повезло! И что, интересно, может иметь с ними общего герцог Бурбонский?

— С ними иной раз видят Жана Ле Лу, — продолжал Сибуле, — это лодочник…

Он что, хочет познакомить ее со всем парижским сбродом?

— Ну ладно, — сказал Сибуле, — остальное опустим. Все это слишком грязно для вас. Я пришел предупредить вас, что любые замки ненадежны. Когда вы дома, ничто так не защитит вас, как добрый брус поперек двери. Пока его будут ломать, вы успеете позвать на помощь.

— Благодарю вас, — сказала Жанна.

— Запаситесь еще и крепким шестом на случай, если кто-то решит залезть в окно по стене. Один хороший удар — и негодяй сломает себе шею.

Веселенькая перспектива. Одного бандита Жанна отделала на большой дороге, другого на парижской улице. Не хватало только третьего. Лучшая защита для нее, подумала Жанна, это то, что Франсуа был накоротке с подобными типами. Не посмеет же он все-таки ее ограбить! С другой стороны, сорок три ливра, надо думать, давно потрачены, и ему наверняка нужны деньги.

Жанне очень хотелось узнать, что скрыл от нее Сибуле. Мало ли чего могли наболтать похотливые пьяницы, устроившиеся со свечкой у него под окном. Жанна вздрогнула.

И Франсуа в этой компании! Что же он за человек, в конце концов!

Филибер почти никогда не ужинал у Жанны по воскресеньям, которые он посвящал семье. Удовольствие от встречи с ним на другой день должно было скрасить те новости, которые Жанне принес Сибуле. Как ни странно, вышло наоборот. Так бывает, когда летящие из-под колес повозки брызги грязи попадают на придорожные цветы.

В конце концов неприятный осадок забылся. Стояли самые последние дни осени, но Филибер и сын были для Жанны дыханием весны.

Уроки латыни возобновились.

Их связь крепла. «Влияет ли на разум расцвет души?» — задавалась вопросом Жанна. Манера держаться и суждения Филибера сделались со временем более изящными, и он стал единственным, кому Жанна рассказала все о себе. Опыт еще не превратил его жизнь в наезженную колею, и Филибер судил обо всем свободно, разделяя с Жанной часы печали и радости.

Они вместе читали Сенеку:

«Перестанем стремиться к тому, к чему стремились раньше. Что до меня, став стариком, я стараюсь не желать того, чего желал в детстве».

— Но я всегда буду хотеть ласкать твою грудь, — прошептал Филибер.

— Ты просто хочешь вернуть свое детство! — ответила Жанна, смеясь. — Разница между мужчиной и женщиной в том и состоит, что мужчина всегда желает того, что уже познал, грудь-кормилицу, а женщина забывает о ней.

— О ком ты жалеешь из тех мужчин, кого знала?

— Обо всех, кроме Франсуа. Ведь я бы никого из них не узнала, если бы не предыдущий. Если бы меня не оттолкнул Исаак, я не познакомилась бы с Матье, а если бы тот не свел счеты с жизнью, не узнала бы Бартелеми.

— Так значит, я гуляю по кладбищу! — задорно сказал Филибер. — Но я вовсе не хочу, чтобы кто-то топтал и мою могилу.

Иногда Филибер смотрелся в зеркальце Исаака.

В сочельник он подарил Жанне двадцать одно изречение из прочитанных книг, по одному на каждый год жизни. Жанна преподнесла ему семнадцать ливров, ибо как раз семнадцать ему исполнилось в конце августа.

— Живем до ста лет! — воскликнул Филибер, и они оба расхохотались.

Рождество выдалось мягким. Снег белыми перьями устлал землю так, словно на небесной кухне ощипывали гусей.

В апреле 1457 года, когда небо то плакало, то улыбалось, к дому Жанны подошел разносчик из книжной лавки, где она когда-то купила сборник стихов Карла Орлеанского. Он спросил госпожу де Бовуа. Гийоме дернул за шнурок колокольчика, который Жанна велела устроить у нее наверху, чтобы ее можно было позвать, не оставляя без нужды лавку.

Жанна спустилась вниз. Разносчик поклонился и вынул из сумки новую книгу, заверив Жанну, что содержание ее заинтересует, ибо экземпляры этого сочинения расходятся как горячие пирожки. Жанна открыла обложку и увидела название: «Лэ Франсуа Вийона».[37] Жанна остолбенела. Что случилось с Франсуа? Неужели он умер?[38]

— Что вы, сударыня, — сказал разносчик. — Он жив-здоров.

Она прочитала первые строки:

Школяр? Он-то? Вот это да! Жанна поняла, что он просто хочет воспользоваться церковными привилегиями и уйти от королевского правосудия. А вот дальше:

Любовная тюрьма — это о ней?

Разносчик решил, что она поглощена чтением, а Жанна едва не швырнула книгу ему в лицо. Поколебавшись, она все же заплатила за нее тридцать солей. А может, во всех этих стихах речь о ней? Узнаем. Жанне было любопытно, когда же он все это написал? Год пятьдесят шестой пошел… Не все ли равно!

Еще не раскрыв книгу, Жанна кипела от гнева. Вот уж наплел он со своей любовной тюрьмой! Разве не она была прикована к воспоминанию об этом?

А может, существовала какая-то другая женщина? Но откуда у него было время ее обхаживать? Франсуа исчез из Парижа на семь месяцев после дела Шармуа и вернулся лишь для того, чтобы поучаствовать в ограблении Наваррского коллежа. Самое время ухаживать — в промежутке между убийством и грабежом.

Это если вообще была женщина, сказала себе Жанна. Все стенания Франсуа могли быть адресованы вымышленному персонажу, а главным была не любовь, а желание пожаловаться. Этот безумец просто хотел выдавить слезу у читателя, прикинувшись страдальцем.

Вечером Филибер немного остудил ее гнев.

— У него есть только талант, не отнимай хоть это, — сказал он.

Он читал стих за стихом, ища хоть какое-нибудь указание на Жанну.

— Нет, он не упоминает тебя нигде, а просто хочет завещать свое сердце в оправе из стихов.

— Вот уж ковчежец, от которого не дождешься чудес!

— Но почему он посвятил «Лэ» Жаку Рагье? — спросил Филибер.

— Это кто еще такой?

— Это сын Любена Рагье, королевского повара.

— Нашего короля?

— Да.

— Откуда ты знаешь?

— Мой отец нотарий. Два года назад он продал Любену Рагье собственность дворянина, который кончил свои дни на виселице, Ренье де Монтиньи.

— Я думала, что дворянам отрубают голову?

— Вообще-то да, но этот, к несчастью, носил тонзуру, а Церковь от него отказалась.

— Отчего?

— Он украл потир.

— Все это очень странно! Ты имеешь в виду, что Вийон оставляет нечто сыну королевского повара, чей отец купил собственность вора?

— Именно это я и имею в виду!

— И это значит, что Вийон был накоротке с королевским поваром?

— Если не с ним, то уж с сыном наверняка.

— И что он ему оставляет?

— Да вот же стихи:

— Все это малопонятно, — вздохнула Жанна.

— Ты же видишь, тут сплошные намеки, — ответил, смеясь, Филибер.

— Да, но если их нельзя понять, кому они нужны?

Филибер, казалось, пришел в замешательство от такого простого вопроса.

— Самое смешное, — сказал он, — что Вийон над кем-то издевается по совершенно неясному поводу, завещая ему добро, которым сам не владеет.

— Вот здорово, — сказала не желавшая сдаваться Жанна. — Представь себе, что я завещаю тебе дворец Турнель. Тебя никто не знает и меня тоже. Разве это смешно? Ты думаешь, кто-нибудь повеселится?

— Жанна! — воскликнул Филибер. — Ты права и заблуждаешься одновременно. Послушай-ка это:

— Он что, первый открыл, что мы смертны? И поэтому проводит свою земную жизнь, погрязнув в пороке? Он грабит часовни и просит прощения у Бога? Разве не лицемерен тот, кто без устали порицал лицемерие?

— Вижу, что ты никогда его не простишь, — сказал Филибер, закрывая книгу.

Жанне надоели все эти жалобы на лживый и лицемерный мир, сдобренные раскаянием, которое казалось ей деланным, и она отдала книгу Филиберу. Одно присутствие этих страниц в ее доме словно приманивало всякую нечисть. Единственное, что было ей любопытно, так это связь Франсуа с королевским поваром. Не через него ли он познакомился с герцогом Бурбонским? Любопытство это было чисто эгоистическим: ей вовсе не хотелось, чтобы в один прекрасный день при дворе принялись с легкой руки Франсуа судачить о ней и ее сыне. Нет, она не намерена расставаться с тем, чего добилась. Когда-то Франсуа сказал ей в лицо, что для дворян она все равно останется безродной бродяжкой, но теперь они с ним оказывались по разные стороны стены.

Ей стало еще горше от того, что она разлюбила некогда обожаемого человека.

Любовь, как и птица, хочет найти удобную ветку на дереве до наступления ночи. А ее любви, видно, так и суждено вечно перелетать с дерева на дерево.

Скоро ее предчувствие подтвердилось.

Сибуле полагал, что их было тысяч сорок, и, видимо, не зря. Сорок тысяч — это почти четверть населения Парижа. В любом случае их было слишком много, и в один прекрасный день у кардинала-прево лопнуло терпение. Он решил принять меры. Сорок тысяч кокийяров совершали втрое больше преступлений, начиная от кражи сосисок с прилавка и кончая взломами ризниц. Их любимейшим делом был конечно же «сбор винограда»: они ловко срезали кошельки горожан, особенно когда те молились в церкви. Судьи ненавидели весь этот сброд и хлопоты, которые он доставлял. Мерзавцы — они мерзавцы и есть, но хоть бы сохранили остатки гордости. Так нет же, когда их тащили в суд, уши хотелось заткнуть, чтобы не слышать их стонов, вранья и наветов. Господи, как же они ловко «чистили лук» — по капле цедили правду, стоило только им заподозрить, что по прихоти раздраженного судьи их станут в голом виде пытать на козлах.[42]

Скверная штука эти козлы, на которых людям раздвигали ноги, вонзая в зад и причинные места железные шипы. Потом их снимали, отправляли на кухню попить супа и предлагали снова «залезть в седло». Тогда это называлось «готовить блюдо». Блюдо для тех строптивцев, которые нипочем не хотели сознаться и назвать имена своих сообщников. Таких могли и привязать за веревку, а потом бросать на землю или в чан с водой. Они ломали так много костей, что оставалось лишь ждать, пока они сдохнут в темнице, куда их бросали.

И вот в один прекрасный день пешие и конные солдаты обрушились на них словно десять казней на Египет. Кокийяров задерживали скопом, и Богу даже не приходилось узнавать среди них своих, ибо таковых там просто-напросто не было. Некоторые из них и вправду совершили паломничество к святому Иакову Компостельскому, но тонзура, которая служила им защитой от светского правосудия, не мешала ловкачам взламывать ящики для пожертвований или стянуть дароносицу при всяком удобном случае. Для них это было не только не преступление, но нечто прямо противоположное. Боже праведный! Да они просто чуть раньше срока пользовались Господней милостью.

Больше всех радовались этой охоте продажные девки: теперь они могли оставлять себе всю выручку, часть которой раньше забирали кокийяры, заделавшиеся сутенерами.

Ни архиепископство, ни Университет на сей раз не протестовали против ареста этих примазавшихся к Церкви проходимцев. Злые языки говорили, что судьи просто боялись подхватить от них вшей или еще чего хуже.

Как бы то ни было, но вшей и блох в Париже и вправду поубавилось. Кое-кто предлагал даже поджечь Шатле, куда приводили задержанных, чтобы оздоровить воздух в городе.

После разбирательства две дюжины из них вздернули: закоренелых разбойников и прожженных мерзавцев вроде того, который хотел отрезать ногу брату Жанны, Дени.

Парижане вздохнули свободнее, и Жанна не была исключением. Она перестала дрожать от страха, когда Франсуа отправлялся с кормилицей на прогулку.

Оставались только Дворы Чудес. В Париже их было шесть: на площади Мобер, около башни Барбо, на Гревской площади, в Сент-Авуа, на главном рынке и у ворот Сен-Мартен. Нищие, которые были не столь наглы, как бродяги с ракушками, собирались в подходящих местах. Главным образом там, где были большие харчевни и пища. К примеру, у главного городского рынка, где после закрытия им бросали остатки еды. Люди, набившие пузо в тавернах, чувствовали нечто вроде вины при виде сидящих у входа калек и, случалось, давали им монетки. Нищие облюбовали места, где во всякое время бывало много народа. На Гревской площади постоянно слонялись люди, поджидавшие какой-нибудь изощренной казни вроде погружения в кипяток или колесования. Ничто так не горячит кровь, как вид палача, дробящего молотом кости бедняги, привязанного к колесу!

Как-то утром королевский посыльный принес Жанне постановление старшего эшевена Гийома де Верселя, где ей предписывалось заседать в городском совете. В приложенной к бумаге записке она приглашалась к эшевену, который почтет за долг объяснить ей права и обязанности члена совета. Жанна решила, что, владея тремя лавками и имея за плечами немалый опыт, она будет на своем месте в этом собрании торговцев, купцов и ремесленников. Так-то оно так, подумала она, но без королевской подсказки в этом деле не обошлось.

То, что сказал эшевен, подтвердило ее догадку.

Он принял Жанну в своем кабинете, который был едва ли больше ее собственного жилища и казался еще теснее из-за стоявших вдоль стен полок, сгибающихся под, тяжестью бумаг. Эшевен был в положенном его должности платье, шапочке и красном плаще, подбитом горностаем, — так одевались магистраты в парламенте. Он восседал в кресле с высокой спинкой, изукрашенном не хуже, чем фасад собора Парижской Богоматери. На его хитроватом лице читался тонкий ум.

— Сударыня, — сказал он, — в нашем собрании совсем мало женщин. Думаю, что польщу вам, сказав, что все они были избраны за свой ум.

Жанна улыбнулась и ответила, что весьма ценит немалую честь заседать в таком почтенном собрании.

— Все в нашем городе знают, что вы нередко даете весьма разумные советы, — сказал старший эшевен, бросив на Жанну лукавый взгляд.

В жизни своей она никому не давала советов, кроме короля, да и те Бартелеми счел весьма неуместными. Ясно, что инициатива исходит от короля.

Разговор закончился обменом любезностями, а потом эшевен послал Жанну к первому интенданту, который должен был посвятить ее в некоторые формальности. Главные касались официального платья, соответствующего новому положению Жанны. Интендант обсудил с ней и определенное за труды вознаграждение.

Портнихе пришлось трудиться не покладая рук. Через десять дней длинное платье было готово. Жанне повезло, ибо первое для нее заседание совета должно было состояться на другой день. В должный час она на лошади отправилась в Ратушу или, как называли ее из-за аркад на первом этаже, Дом с колоннами. Народ останавливался посмотреть на красивую всадницу, величественно восседавшую на серой в яблоках лошади.

Жанна понимала, что Карл VII хотел вознаградить ее этой должностью, уже отблагодарив ее иными благами. Почему же прошло столько времени с их последней встречи? Возможно, он хотел ее испытать.

Совет в количестве тридцати человек заседал в зале, которая могла бы быть и попросторнее. В длину она была десять туазов, в ширину — шесть. В то время в Париже только начинали понимать значение совета для города.

Жанна слушала пожелания торговцев по разным вопросам: снабжения водой, мощения некоторых улиц, ремонта обветшавших домов и последствий охоты на кокийяров. Наконец она сама попросила слова:

— Я бы хотела, монсеньор, обратить ваше внимание на Дворы Чудес.

Присутствующие зашептались.

— Сударыня, — сказал старший эшевен, — мы с радостью выслушаем ваше мнение по вопросу, который нам никак не удается решить.

Жанна кивнула и встала:

— Нищие, заполонившие эти кварталы, вовсе не всегда обездоленные калеки. Эти люди сознательно пользуются людским милосердием. В отличие от поднаторевших в злодействе бродяг с ракушками, только лень мешает им совершать преступления. Это чаще всего бывшие вояки или крестьяне, согнанные со своих мест и потерявшие желание трудиться. Я сама когда-то вернула к нормальной жизни одного из них, заявив ему, что, прежде чем получить пищу, он должен отправиться в баню. Выйдя оттуда, он приобрел человеческий вид и стал уважать сам себя. Раньше он притворялся хромым, а с тех пор стал ходить, как обычные люди. Я смогла приохотить его к труду. Я полагаю, все знают, отчего эти места зовут Дворами Чудес? Да просто потому, что там без всякого вмешательства Провидения эти люди из калек превращаются в здоровяков. Из рукавов достаются спрятанные руки, отвязываются ноги и снимаются с колен костыли, отлепляются сделанные из воска следы проказы, выбрасываются бельма из рыбьей чешуи. Там хромые перестают хромать…

Глаза всех присутствующих, завороженных тем, что она говорит, были устремлены на Жанну. Откуда было знать этой красивой блондинке, почти неземному созданию, обо всех секретах парижского дна?

Жанна знала, что все ждут ее предложений.

— Я предлагаю навалиться на них всем миром, отмыть их и вывести вшей, постричь и побрить их. Словом, покончить с этим лицедейством. Потом выдать им чистую одежду. Так мы лишим нищих возможности заниматься их ремеслом.

Раздался смех и аплодисменты. Жанна поблагодарила членов совета кивком головы.

— Прилично одетые, — продолжила Жанна, — они не будут пробуждать в людях жалость и не смогут просить милостыню. Им придется смириться с тем, что надо работать. Те, кто и вправду калеки, смогут что-нибудь сторожить или заняться другим посильным делом. Надо запретить им собираться в привычных местах. Я знаю все эти Дворы. Нормальные люди и не показываются в этих заразных кварталах. Я предлагаю привести их в порядок и поощрять торговцев, которые пожелают там обосноваться, предлагая им низкие ставки аренды.

Снова аплодисменты. Потом посыпались вопросы:

— Как же вы их оденете?

— Где мы их всех поселим?

Жанна подняла руку:

— С согласия старшего эшевена, я предлагаю начать сбор одежды, которой люди давно не пользуются. В сундуках будет больше места.

Раздались смешки. Председатель улыбался.

— Платы за их труд должно хватить на скромное жилье. Хозяева должны дать им отсрочку платежа. Эта маленькая жертва окупится спокойствием и удобством для всех. Кстати сказать, я знаю в Париже немало мест, которые, потрудившись, можно превратить в жилье. Я и сама жила в одной пустой мастерской, только-только придя в Париж из Нормандии.

— Где это? — спросил один из помощников председателя.

— В переулочке около Ломбардского коллежа, — ответила Жанна. — Я жила там с моим осликом.

Последовали новые смешки и аплодисменты.

— Не следует ли пока разместить этих людей в одном из зданий, которые мы решили привести в порядок? — спросил один из торговцев, представившийся сапожником и кожевником.

— Боюсь, что, оказавшись все вместе, они примутся за старое. Мне кажется, что их надо, напротив, расселить по разным местам среди обычных горожан. Те подадут бывшим нищим хороший пример.

Перо писаря скользило по листу бумаги, на которой тот кратко излагал предложение госпожи де Бовуа. Гийом де Версель предложил обдумать идею Жанны и проголосовать. План был принят единогласно.

Тремя ударами молоточка председатель объявил заседание закрытым. Советники встали и перешли во внутренний зал, сразу превратившийся в пурпурное волнующееся море. Все окружили Жанну, к которой с улыбкой подошел и сам председатель.

— Сударыня, — сказал он, — тот, кто предложил нам призвать вас в совет, был провидцем. Вы за пятнадцать минут изложили нам решение вопроса, над которым мы бились годами.

Особенно радовались женщины, заполучившие в свои ряды такую проницательную товарку. По большей части это были почтенные матроны, польщенные общением с той, которую все считали фавориткой самого короля.

В соседней зале был накрыт стол. Стояла такая жара, что все окна держали открытыми. Эшевен посадил новую советницу по правую руку от себя.

Было от чего возгордиться, но довольная первым выступлением Жанна сохранила трезвую голову. После окончания трапезы она села в седло и вернулась домой.

Франсуа изумленно посмотрел на нее:

— Мама… это ты?

Он осторожно погладил рукой пурпурный плащ. Жанна взяла его на руки и стала дразнить:

— Тебе нравится красный плащ или твоя мама?

Кормилица тоже пришла в восхищение:

— Хозяйка… Вы похожи на королеву!

Можно было не сомневаться: она отомстила Франсуа Вийону. Жанна собиралась разрушить мир лжи и нищеты, где он чувствовал себя так привольно. Она не простит ему. Она сотрет с лица земли эти пристанища бесстыдства.

На самом-то деле она не могла простить ему, пусть даже минутной, своей любви к нему.

На один из вопросов ответа так и не было. Суконщик Контривель растолковал ей, чего не надо делать, но не сказал, как следовало поступить. Теперь, когда Жанна стала советницей, ей было еще труднее просить совета. Конечно же кто-нибудь из муниципальных советников подсказал бы ей имя и адрес опытного и честного дельца, но тогда он, без сомнения, узнал бы все о ее состоянии и доходах и смог бы при желании воспользоваться этим в своих интересах. Немало было, наверное, таких, кого раздражал слишком легко доставшийся Жанне успех.

Как-то вечером Жанна смотрелась в зеркальце и вдруг поняла, что ответ на вопрос в буквальном смысле слова у нее в руках. Зеркальце Исаака. Исаака Пражанина. Она вспомнила его слова: Пойди к моему отцу, Исидору Штерну, на улицу Жюиври.

Жанна была поражена.

Пошло уже семь лет. Исаак был ее первым мужчиной. Воспоминание о нем ничуть не потускнело. Отчего же она не пошла к его отцу? Потому что жизнь не давала ей передышки. Потому, что сам Исаак предупредил ее о том, какие неприятности можно нажить, якшаясь с евреями. Чем дольше она жила в Париже, тем больше убеждалась, что он был прав. Евреи жили здесь, словно за какой-то невидимой стеной. Христиане редко говорили об этом, а больше переглядывались и многозначительно молчали. Похоже, даже Гийоме верил в то, что евреи имеют тайные связи с нечистой силой.

— Они вызывают дьявола каждую субботу в полночь, — сказал он как-то, увидев еврея на улице Бюшри. Его было легко узнать по желтой нашивке на черном плаще.

В городе они появлялись редко, предпочитая держаться вместе в квартале Сент-Авуа и около монастыря Бийет.

— Выходит, с дьяволом проще пообщаться, чем с Господом Богом, — ответила тогда Жанна. — А для чего они его вызывают?

— Чтобы превращать свинец в золото! — воскликнул Гийоме.

— А может, и мне стоит его вызвать? — в шутку сказала Жанна.

— Нет, нет, хозяйка! Тогда вам придется продать ему душу!

Гийоме был возмущен неверием Жанны в то, что она считала полной чепухой, а сам он сущей правдой.

— Гийоме, — сказала Жанна строго, — нечего повторять то, о чем ты ничего не знаешь. Вот когда сам увидишь, как дьявол превращает свинец в золото, скажи мне, чтобы и я посмотрела.

Гийоме ответил, смешавшись, что это и вовсе невозможно, ибо евреи призывают дьявола в своих синагогах, вход в которые христианам строго-настрого запрещен. В тоне его уже не было прежней уверенности.

Как бы там ни было, он явно не мог указать Жанне дорогу к улице Жюиври.

Жанна вышла из дома ранним утром, перешла реку по Малому мосту, потом по мосту Нотр-Дам и оказалась на улице Сент-Антуан. Там она подошла к лавке какой-то вышивальщицы и спросила, как пройти на улицу Жюиври. Вышивальщица, желая сэкономить на свечках, работала прямо на пороге своей лавки. Жанна подивилась, как ловко она вышивает цветы золотой нитью по алому шелку. Уже оконченная часть работы напомнила ей те драгоценные ткани, которые она видела в аржантанском шатре Исаака. Вышивальщица подняла голову и сощурилась.

— Здесь нет никакой улицы Жюиври, — сказала она.

Жанна в недоумении уставилась на нее.

— Улица Жюиф точно есть, а улица Жюиври — это в Лионе,[43] — добавила она.

И женщина указала Жанне дорогу.

Выходит, Исаак ошибся, сказав ей название улицы в другом городе. Значит, он не часто сюда наезжал.

— То, что вы делаете, очень красиво, — сказала Жанна.

— Это для одного из их торговцев. Они продадут ткань неверным.

Улица Жюиф была похожа на все остальные, если не считать того, что в ручье почти не было отбросов. Жанна спросила, как найти Исидора Штерна. Его лавка явно выделялась среди прочих: через две массивные и отделанные железом двери Жанна попала в маленький зал, украшенный деревянными панелями. На каменном полу красовался ковер. На небольшой тумбочке стоял подсвечник с семью свечами, лежала какая-то книга, бумаги и весы. Из мебели в зале были только стол, скамья и два табурета. У стола сидели двое мужчин, они играли в шахматы. Оба были одеты в длинное платье, стянутое на поясе. У входа висели два черных, подбитых мехом плаща. Один из двоих, маленький и крепко сбитый мужчина, носил коричневую, обстриженную квадратом бороду. Он был без головного убора. Второй, худой и бритый, прятал свои белоснежные волосы под черной шелковой ермолкой.

Было новолуние; в соседней лавке тоже играли в шахматы.

— Шах королю, — произнес человек в ермолке.

Бородатый едва слышно рассмеялся.

— Исидор, — сказал он протяжно, — если бы ты играл на деньги, то неплохо бы зарабатывал.

Вдруг оба посмотрели в сторону двери и заметили Жанну.

— Я Жанна де Бовуа, — сказала она, — и хотела бы видеть мэтра Исидора Штерна.

— Это я, — ответил убеленный сединами мужчина и встал. Он был так же высок, как и его сын.

Его партнер по игре распрощался и вышел.

— Чем могу вам служить? — спросил Исидор Штерн.

— Дать мне совет.

Мужчина задумался на мгновение и пригласил Жанну сесть.

— В какой области?

— Денежной.

— Кто вам рассказал обо мне?

— Ваш сын Исаак.

Исидор Штерн поднял брови:

— Вы знакомы с моим сыном?

— Я познакомилась с ним на ярмарке в Аржантане почти семь лет назад. Он посоветовал мне обратиться к вам, если возникнет нужда.

Исидор Штерн кивнул и угрюмо взглянул на Жанну, сцепив на столе пальцы. Они были такие же тонкие, как у Исаака, только более костлявые.

— Я могу заплатить за совет, мэтр Исидор, — сказала Жанна.

— Я слушаю вас.

Жанна рассказала о себе и о своем желании пристроить деньги. Передала она и слова суконщика Контривеля. Исидор Штерн немного помолчал.

— Этот суконщик прав. Капитал можно умножить только тремя способами: в торговле, банковском деле и денежными сделками. Вы не имеете отношения ни к одному из этих занятий.

— Разве я не торговка?

— Нет. Вы только последнее звено в длинной цепи торговцев. Если бы вы сами продавали муку и начинку ваших пирожков, тогда другое дело. Но тогда вам нужно было бы владеть полями, мельницей и повозками, чтобы перевозить товар. Мешок в десять ливров, за который, я полагаю, вы отдаете сто двадцать солей, на самом деле стоит не больше двадцати-тридцати. Покупая на рынке муку, вы обогащаете фермера, мельника и перевозчика.

Эти нехитрые мысли поразили Жанну. Ей самой такое и в голову не приходило. Надо же, он и цены на товары знает.

— Настоящий делец тот, — продолжал Исидор, — кто сам производит ткань или кожи и продает их на ярмарках. Он оплачивает только собственные расходы, а вся разница идет ему в карман.

Жанна поняла, как смог разбогатеть суконщик.

— Значит, мне нужно купить ферму? — спросила она.

— Если у вас есть средства. Вы станете получать прибыль только на следующий год. Муки будет больше, чем вы используете. Остаток можно продать на ярмарке, если только обзаведетесь повозкой.

Жанна задумалась на минуту, пытаясь разобраться во всем услышанном. Пришлось признаться себе, что толком она так ничего и не поняла.

— А разве сами деньги не могут давать доход?

Исидор выпрямился, и его суровое лицо осветило подобие улыбки.

— Получение процентов на капитал ваша Церковь считает ростовщичеством. Так конечно же делают, но почти всегда тайно. Как только суммы становятся значительными, а должник попадает в затруднение, он вопиет о грехе ростовщичества, а кредитор оказывается выставлен на позор перед всем светом. Случается, что суд отменяет долг, а сам заимодавец попадает в тюрьму. Это, кстати, стряслось с одним человеком, пользовавшимся покровительством самого короля.

— Это Жак Кёр?

— Он самый.

Они замолчали. Исидор чуть насмешливо поглядывал на посетительницу:

— После той встречи на ярмарке вы больше не видели Исаака?

— Нет. А где он?

— В Неаполе.

— Он не собирается приехать в Париж?

— Он редко бывает здесь. Я жду его к десятому июня.

Жанна попыталась скрыть волнение, которое охватило ее при этих словах:

— Не могли бы вы сказать ему, что Жанна, Жанна де Бовуа, торговка из Аржантана, приходила к вам и была бы рада его увидеть? У меня лавка на улице Бюшри.

Исидор кивнул, повторив имя и адрес. Жанна встала и предложила заплатить за совет. Исидор рассмеялся и покачал головой:

— Разве можно платить за слова и за опыт?

Жанна улыбнулась, удивленная этой мыслью.

— Это ведь вас назначили в муниципальный совет? — спросил Исидор Штерн, провожая ее к дверям.

— Да, — ответила Жанна, пораженная тем, что новость дошла и сюда. — Откуда вы это знаете?

— О вашем назначении написали в ежедневном листке, вывешиваемом на воротах Ратуши. Вы предлагаете вернуть миру парижских нищих и уничтожить Дворы Чудес?

Жанна кивнула. На известие о ее плане без промедления откликнулись девять почтенных горожанок, помощь которых пришлась весьма кстати.

— Я не забуду о ваших вопросах. Если надумаю что-нибудь дельное, то передам с Исааком.

Жанна поблагодарила Исидора Штерна и ушла, не желая уступать поселившейся в ее сердце надежде.

На обратном пути она попала в быстро обступившую ее толпу у Гревской площади. Новая казнь? Жанна сказала себе, что еще одного такого зрелища она не выдержит. Сегодня уж тем более. Вдруг над толпой взметнулась резкая и настойчивая мелодия скрипок в сопровождении гула трещоток. Нынче что, принято казнить людей под музыку?

Жанна попыталась выбраться из толпы, но без успеха. Ее охватило смятение. Жанна подняла глаза и увидела затянутый черным сукном эшафот. На нем кривлялись скелеты и черти. Первые были одеты в черные штаны и фуфайки, на которых красовались нарисованные ребра; они вздымали вверх огромные берцовые кости. Бесы же с рогами и в красном платье потрясали вилами.

Было 19 мая, День святого Ива, покровителя адвокатов. Их местная коллегия решила представить на публике мистерию под названием Страшный Суд.

Скелеты и бесенята гнали перед собой сборище королей, военных, епископов и бродяг к большим вратам в левой части помоста. Оттуда доносились истошные крики и появлялись куски кумача, долженствующие изображать языки адского пламени. Вся толпа неистово плясала под отрывистые звуки скрипок. Сгибаясь под ударами костей и вил, представители рода человеческого гримасничали и дергали ногами, непрерывно крича: «Пощады! Пощады!»

— Таков конец всякой комедии, люди добрые! — выкрикивал один из комедиантов, стоя у края помоста.

Рядом с первым комедиантом появился второй. Он держал в руках настоящий скелет, который комично дергался под звуки колокольчиков и деревянных трещоток.

Вскоре все повторилось вновь, ибо исчезнувший в левых дверях кортеж вдруг появился из правых.

Жанна не могла отвести глаз от нарисованных скелетов, выглядевших более правдоподобно, чем настоящие.

Вдруг в голову ей пришла мысль о собственной смерти.

— Вы пропустили самое главное, речь адвоката перед святым Петром, — сказала Жанне стоявшая рядом женщина.

Жанна ничего не ответила и, расталкивая людей локтями, смогла выбраться из толпы.

Нет, если уж смерть, то только не сейчас! Она уже на нее насмотрелась!

Не сейчас.

С согласия совета его председатель, Гийом де Версель, поручил Жанне руководить тем, что позже назвали «войной с нищими». Для этой цели ей были приданы десять стражников и выделены две сотни ливров. В сопровождении двух стражников и двух дам, вызвавшихся ей помогать, Жанна отправилась на поиск одежды. Он оказался на удивление успешным. Без колебаний и даже с удовольствием люди избавлялись от старых вещей, с которыми не знали как поступить. Одежда была штопаной-перештопаной, но по большей части не очень грязной. Кое-что пришлось отдать в стирку.

В первый же день тряпья набралось на целую тележку. Через десять дней оно с трудом помещалось в специальную комнату Ратуши. Хуже всего дело обстояло с башмаками.

Самое трудное было, однако, впереди. Действовать приходилось ночью, когда нищие собирались все вместе. Взяв с собой весь свой отряд, два факела и одежду на десятерых, Жанна начала с площади Мобер. Нищих там было не меньше двух сотен, и все они вытаращили глаза при виде возглавляемых женщиной военных. Жанна приказала стражникам схватить десятерых. Те принялись истошно вопить, клянясь, что за ними нет никакого преступления. Раздался приказ стражников:

— Встать! Вперед!

— Куда вы нас ведете? — спрашивали нищенки.

Дамы благоразумно молчали. Жанна видела, что нищие удивлены, ибо вся процессия двигалась отнюдь не в сторону Шатле.

Жанна заранее договорилась с хозяевами ближайших бань, которые должны были держать свое заведение открытым до ночи и готовиться к приему необычных посетителей. Стражники затолкали людей внутрь, и тут нищие все поняли.

— Нет, только не это! — заголосили они.

Стражники едва сдерживали смех.

Жанна велела служащим бани раздеть нищих и сжечь все их лохмотья. Из предбанника она слышала возмущенные крики и поняла, что стражникам пришлось применить силу. Общими усилиями нищих удалось, наконец, раздеть. Все их фокусы вышли наружу, так что некоторым пришлось тут же расстаться с деревянными протезами, прикрепленными под согнутыми коленями. От бедняг исходила ужасная вонь, доносившаяся даже до Жанны. Для начала нищих окатили водой из ведер, чтобы снять первый слой грязи, сукровицу, наклеенные раны и испражнения. Нищие вопили так, словно их погрузили в котел с кипящим маслом. После этого их стали тереть мочалками с мылом и камфорным маслом, которое только и могло помочь справиться с полчищами кишевших на них паразитов. Нищие продолжали вопить. Двое попытались улизнуть, но стражники схватили их у самого выхода и водворили на место. Под конец в дело вступили цирюльники, избавившие нищих от их шевелюр и бород. Через полтора часа перед всеми предстали здоровые и чистые молодцы, которым дамы стали передавать одежду.

— Ну и куда же мы теперь отправимся в таком виде?

Стражники отвели всех на ночлег в конюшни Сен-Виктор, оставили там охрану и проводили Жанну до дома. Там всех ждал горячий суп с хлебом. На другой день помощницы Жанны пришли к конюшням и предложили преобразившимся нищим жилье и работу за деньги.

Вечером все началось сначала. Дамы-патронессы работали по очереди, и через десять дней Двор Чудес на площади Мобер опустел. Самые стойкие из его обитателей перебрались в другие места.

Власти приказали вычистить площадь и заново оштукатурить дома. По совету Жанны в них устроили лавки с низкой арендной платой.

Тем из нищих, кто надеялся пересидеть тяжелые времена в других убежищах, скоро пришлось посмотреть правде в глаза: они просто плохо знали Жанну. В сопровождении десяти своих помощниц она принялась за Двор Чудес у башни Барбо. Их сил могло и не хватить, но, к счастью, молва о подвигах Жанны привлекла добровольцев. Теперь уже с ней было человек двадцать. Жанне больше не приходилось самой возглавлять свое воинство каждый вечер, и она смогла вернуться к обычной домашней жизни и проводить больше времени с сыном. Все понимали, что очистить оставшиеся рассадники нищеты на Гревской площади, у Сент-Авуа, на главном рынке и у ворот Сен-Мартен не удастся раньше осени или даже начала зимы. Совет решил добавить денег на все предприятие. Нищим приходилось все труднее. Поговорив с одним из помощников прево, Жанна прикинула, что в городе их оставалось не меньше трех тысяч. За четыре недели «войны с нищими» удалось пристроить всего лишь две сотни людей. Единственным выходом было задерживать каждый вечер не меньше дюжины бедолаг.

Настала середина июня.

Как-то вечером, когда ставни в доме Жанны были уже закрыты, зазвонил колокольчик у входной двери. Удивленная Жанна выглянула в окно и увидела, что у двери стоит какой-то мужчина; узнать его под черной шапкой было невозможно. Взяв свечу, она спустилась приоткрыть потайное окошко в двери. Сердце ее едва не выскочило из груди. Жанна вынула брус и открыла дверь.

Исаак.

Не говоря ни слова, они долго смотрели друг на друга.