Ехать было совсем не обязательно, и он это прекрасно сознавал, но все-таки поехал. Быть может, это голос крови властно позвал в дорогу, а быть может — память о детстве…

Тракт был старый, разбитый, по нему когда-то еще кандальников гоняли. Сидя за рулем потрепанного «Москвича», Олег Аюшеев, известный в республике лирический поэт, уже с половины пути начал жалеть о своем внезапном решении.

Туда, где прошло почти все его детство, он наведывался в последний раз лет шесть назад. Темный земляной квадрат, который никак не могла захватить трава, — вот и все, что оставалось к тому времени от домика, долгие годы стоявшего здесь, на отшибе, у каменистой дороги, на которой одинаково редко показывались и пешие, и конные. После смерти деда родственники разобрали домик и перевезли на новое место. Олег ничего им не сказал тогда, но про себя решил когда-нибудь вернуть дом на старое место и каждое лето приезжать сюда, чтобы спокойно работать в тишине, нарушаемой лишь щебетом ласточек да тарахтеньем случайной телеги. Но прошло вот уже шесть лет, а он так и не собрался исполнить свое желание…

Олег хмуро смотрел па безлюдную дорогу, и ему вспоминалось… многое вспоминалось. И то, как выскакивал по утрам на скрипучее крыльцо и, поеживаясь со сна, смотрел с некоторым страхом на утреннее солнце, огромным малиновым медведем вылезающее из-за пустынной гряды лысых сопок. И тот полузабытый звук, с каким тугие струи молока врезались в жестяной подойник, когда бабка доила коров. И ворчанье и кашель деда, разжигающего тем временем в очаге огонь. И ласточки, то и дело подлетающие к гнезду под низкой крышей с пищей для ненасытных птенцов. Птицы считали этот дом своим, и по праву — и дед с бабкой, и ласточки жили одинаковой жизнью, простой и достойной: засыпали с наступлением темноты, просыпались на рассвете и весь день-деньской проводили в непрерывных хлопотах…

Примерно на сто двадцатом километре Олег свернул с тракта и через несколько минут увидел чернеющие на каменистом взлобке у отрогов хребта Улан-Бургасы десятка три домиков — улус Добо-Енхор.

Еще издали он почувствовал неладное и увеличил скорость. Не хотел верить, гнал от себя мелькнувшую было догадку, однако, подъехав вплотную, понял, что безнадежно опоздал. Исчез земляной незарастающий квадрат, — по тому месту, где стояли когда-то старый дом, коровник, маленькие стойла для телят и навес, под которым дед мастерил грабли, пролегла широченная автомобильная дорога, грубо изрытая мощными протекторами. Все еще надеясь на что-то, Олег огляделся. Нет, так оно и есть. Вон они, знакомые с детства две пихты и береза, чуть дальше, в низине, — черемуховый куст, теперь увядший и обломанный. Вот и все… Да, никогда уже больше не стоять здесь небеленому, цвета старой бронзы, домику, в котором по вечерам старушка перегоняла молоко на басовито гудящем сепараторе, а старик, затеплив лампадки, истово и важно молился своим буддийским богам. И не выводить здесь ласточкам желтоклювых, вечно голодных птенцов. Тишина и первозданный покой тоже ушли отсюда навсегда. Словно подтверждая это, со стороны хребта Улан-Бургасы показалась гудящая колонна мощных лесовозов, тянущих за собой длинные хлысты пока еще не ошкуренного леса…

Глядевшему со стороны все это представилось бы по меньшей мере странным: приехал человек, довольно долго простоял на пустыре при дороге, поозирался, затем торопливо влез в машину и попылил обратно. Кто такой? Что ему понадобилось?

Олег уезжал оглушенным, забыв даже встретиться с родственниками. Подарки, приготовленные для маленьких племяшей, остались лежать на заднем сиденье — он о них даже не вспомнил. Чувство было такое, что отняли, ампутировали очень важную частичку его мира. Раньше у него в тылу маячила беззаботная зеленая страна, — хоть он на нее и не оглядывался, однако неизменно ощущал ее присутствие, и сознание, что он может укатить туда, стоит лишь захотеть, поддерживало в минуты уныния. А вот теперь этот кусочек вырезали, вынули, и вместо него зияет пустота. Удастся ли чем-нибудь, когда-нибудь заполнить ее?.. Тут некая мысль, словно солнечный зайчик, мелькнула в дальнем закоулке сознания. Олег замер, не успев ее ухватить. Был привычный порыв — тут же набросать в блокноте несколько рифмованных строчек о маленьком домике, где жили двое стариков и ласточки. Но что-то внутри сопротивлялось, рука не поднялась. «Чертов профессионализм!» — проворчал он и чуть ли не до отказа выжал акселератор.

Домой Олег вернулся в сумерках, загнал «Москвич» в гараж и минут пять сидел, глядя на тускло освещенную приборную доску. «Продать бы, к свиньям собачьим, машину, — устало подумал он. — Вот только Эльвира вряд ли позволит. А жаль…»

Дверь он открыл своим ключом. Из гостиной доносились голоса и негромкая музыка. «Опять эти ее эмансипированные подруги, — безразлично подумал он. — Кофе вкушают, гляссе…»

— Олег, ты? — окликнула Эльвира.

Он, не отвечая, прошел в свой кабинет и как был, в куртке и ботинках, завалился на диван.

— Где ты? Иди поздоровайся с людьми!

Олег покосился и краем глаза ухватил контрастный черно-белый снимок в прямоугольнике дверного проема: черное — волосы, стекающие через плечо на грудь, глаза, а вернее — очи, узкое платье, туфли; белое — лицо, шея, руки, ноги; единственное яркое пятно — губы. Профессионально поднаторевшее воображение мгновенно выдало ассоциативный образ в духе его нынешнего настроя: уголь пожарища, нетронутый снег, а на снегу — оброненный кем-то одинокий красный цветок. Снимок, однако, существовал лишь краткий миг. В следующую секунду он ожил, и… «фото кончилось, начинается кино», — успел подумать Олег.

— Постой, да ты пьян, что ли?

Она подошла вплотную, заглянула в лицо и, по обыкновению своему, тотчас встревожилась:

— Уж не заболел ли ты у меня, а?

— Нет, — он равнодушно глядел в потолок. — Просто… ничего мне не хочется.

— Что же с тобой случилось? — Она подсела к нему, ласково пригладила разлохматившиеся волосы. — Ты ведь куда-то ездил, да?

— К деду я ездил…

— К какому деду?

— К своему… У него ласточки жили, каждое лето. — Он помолчал и вдруг тоскливо сказал: — Уехать бы куда-нибудь, к черту!

Эльвира с минуту смотрела на него молча и сосредоточенно, потом вышла и осторожно прикрыла за собой дверь. Вскоре радиола замолчала, а потом и гости, ступая явно на цыпочках, прошли к выходу.

«Напрасно она их так…» — вскользь подумал он. Мысли его снова вернулись к сегодняшней поездке, к картинам детства. Показалось вдруг, что самая лучшая часть жизни позади, а то, что сейчас, — это только так, бег по инерции. «Что же получается? — с некоторой даже обидой и страхом размышлял он. — Стоял на земле дом, жили в нем люди… хозяйство у них было, пес лаял во дворе. А прошло несколько лет — и ни людей, ни дома. Что постоянно-то в этом мире?.. Вот всплеск на воде, — с точки зрения существа, живущего, допустим, тысячную долю секунды, он представляется чем-то устойчивым, незыблемым, если хотите. А для меня это — мимолетное и бесформенное движение воды. Точно так же для существа, у которого восприятие в миллион раз замедленнее, чем у меня, человек — всего лишь неустойчивое органическое соединение, которое возникает и тут же рассыпается прахом. Своего рода мыльный пузырь. То же самое и горы, и материки, и планеты. Короче — любая форма лишь всплеск, завихрение в потоке материи. М-да, все, все проходит, кроме смерти — вот уж она действительно вечное состояние. Мелвилл прав: „Смертный, в ком больше веселья, чем скорби, смертный этот не может быть прав — он либо лицемер, либо простак“. Олег покосился на свои рукописи, лежавшие на столе, хмыкнул презрительно: „Секундные страсти секундных существ…“

Его мировую философическую скорбь прервал приход Эльвиры. Один лишь вид ее мог начисто опровергнуть что-нибудь и посолиднее, чем мимолетные умственные построения о секундности бытия и непостоянстве форм.

Эльвира прилегла рядом. Олег усмехнулся: ему показалось, что она вспрыгнула на диван мягким кошачьим движением, а теперь вот, свернувшись калачиком, тихо мурлычет подле него. Он машинально обнял ее и вздохнул:

— Ни к чему все это…

— То есть что ни к чему? — изумилась она.

— Вся наша жизнь, — не сразу ответил он, — пустая суета молекул… Броуновское движение, и не больше.

— Постой… — Она растерянно села, отводя с лица упавшие волосы. — Завел себе кого-нибудь, что ли?

Олег только махнул рукой и закрыл глаза. Он уже чувствовал, что его хандра — несомненная чушь, что смешно горевать по-настоящему о подслеповатом домике, живя в современной трехкомнатной квартире со всеми удобствами, наконец если что-то и было, то оно осталось там, где скаты гигантских лесовозов без устали утюжат уже несуществующий земляной квадрат на месте несуществующего домика деда.

— Так… — Эльвира соскочила с дивана. — Нет, ты заболел-таки, друг мой! Сколько раз говорила тебе: не езди с опущенными стеклами! Встречный ветер ему, видите ли, нужен в лицо!.. Сейчас ты у меня примешь ванну, а потом должен выпить чаю с малиновым вареньем, слышишь? Ну-ка, поднимайся!

Когда Эльвира обнаруживала, что ему грозит неприятность, вся ее мягкость мигом исчезала. Она становилась быстрой, решительной и необыкновенно деятельной.

Так и теперь — не успел Олег толком прийти в себя, как, словно подхваченный мощным водоворотом, очутился в ванной, облицованной — опять же стараниями Эльвиры! — модным синим кафелем. Смутный мир сомнений и возвышенной печали оказался вдруг смешными надуманным. Он распался в клочки и растаял, как горный туман, под натиском горячего и яркого мира, в котором были вода, бодряще и свежо пахнущая хвойным экстрактом, лебяжий пух бадузановой пены, крапивный шампунь, укрепляющий корни волос, мохнатые простыни и мягкий халат, стопочка прекрасного армянского коньяку, альковный полусвет торшера, и формой (а напоминал он огромную турецкую феску) и цветом (греховно красным, красным, как стыд) наводящего на мысль об утонченной, обволакивающей неге гаремов и сералей, кальянном забытьи, и она, Эльвира, черноволосая, гибкая, превращенная бредовым светом торшера в сказочную индианку, дочь Монтесумы, с зрачками огромными, как от белладонны, с губами жаркими и кровавыми, как открытая рана, вбирающая в себя все его беды и сомнения…

Глубокой ночью, когда от всех переживаний минувшего дня осталась лишь спокойная печаль, сладкая, подобно утихающей боли, он рассказывал умиротворенно и словно бы чуточку оправдываясь:

— …Помню, однажды рано-рано утром бабушка во дворе закричала. Я выглянул — гляжу, мимо нашего дома промчалась дикая коза, перепрыгнула через ограду из жердей и пошла, и пошла чесать от нас в низину, в луга, а они розовые от утреннего солнца. Луга там у нас сплошь травяные, огромные, уйдет в них человек — его еле-еле видно. Как сейчас вижу: коза — рыжая она была — подпрыгивает будто на месте, а сама все меньше и меньше становится. Прямо на глазах растаяла…

Олег замолчал и усмехнулся в темноту, словно посылая через даль годов грустный привет самому себе — тому маленькому, страшно любопытному, как все дети, что таращат глазенки, ничуть не подозревая, что совершают этим самым величайшее, может быть, свое деяние — постигают азы того мира, в котором им довелось родиться.

— А еще у нас был кот, — вдруг сказал он. — Большой, толстый, весь белый, один только хвост серый. Проказник ужасный. Дед, как полагается правоверному буддисту, расставит перед божницей бронзовые чашечки, в них зерно, масло, вода из ключа, сласти разные, молоко, сметана. Кот, когда нет никого, сметану вылижет и молоко выпьет. Дед за ним с палкой, а тот — на крышу. Так и воевали. Я его ужасно любил, этого кота…

— Ну вот, зачем нужна была эта поездка? — сказала Эльвира, мягко притягивая к себе его голову. — Только расстроился зря. Бежать куда-то собрался. Дома, что ли, плохо? Я же все ради того только и делаю, чтобы тебе спокойно работалось и ничто не отвлекало, не мешало. Разве не так? Ну хочешь, котенка возьмем? Можно беленького найти…

– Ты спи, Элечка, спи. Устал я что-то сегодня.

Как всегда, она уснула мгновенно — вздохнула успокоение, свернулась калачиком и затихла.

Олегу не спалось. Конечно, Эльвира права. Дом держится на ней. Только благодаря ей он может спокойно, ни о чем не заботясь, писать стихи и выпускать книжки. Не думать об одежде и пище. А это очень важно — не думать о мелочах быта. Хотя бы потому, что тут он, надо признать, беспомощен совершенно. Взять вот случай с мебелью… Однажды, несколько лет назад, Эльвира сказала: „Я слышала, можно достать импортную полированную мебель. Ты разузнай-ка об этом“. Олег отправился в магазин. Там ему ответили коротко: „Очень редко. Почти не бывает“. — „Но как же так… Я слышал… Люди же где-то берут…“ — недоумевал Олег. „Где-то, может, и берут, только не у нас“. Из магазина он ушел под хихиканье молоденьких продавщиц. Эльвира хохотала: „Господи, да кто же так делает! Вот уж растяпа!.. Придется самой…“ — „Не нравится мне все это, — бурчал он. — Может, плюнем, а?“ — „Еще почему? — удивилась она. — Думаешь, у меня есть любовник-товаровед? Или я украду? Все будет по закону и за наши с тобой трудовые деньги. Только ходы надо знать, милый, ходы!“ — „Ходы? Вроде тех, что прогрызают жуки-древоточцы? Так ведь это же страшное вредительство! Мне один лесник рассказывал: стоит дерево как дерево, вполне нормально выглядит, зеленеет и цветет, а вот внутри оно совсем трухлявое — сплошные ходы!“ Эльвира тогда странно посмотрела на него, подумала немного и рассмеялась: „Ну тебя с твоим художественным мышлением!“ А через месяц с небольшим в их квартире заблистали лакированными плоскостями всевозможные тумбочки, шкафы, серванты и прочее. „Ну, что ты теперь скажешь?“ — торжествовала Эльвира. „Я знаю одно, — помнится, он почему-то расстроился, — мой старый письменный стол гораздо лучше“. — „Это в тебе, друг мой, зависть говорит“, — Эльвира была слишком довольна, чтобы огорчаться из-за такой благоглупости.

Заурядный, казалось бы, случай… Однако же именно благодаря ему у Олега впервые зародилось подозрение, что в нынешний век практицизма и деловых людей он со своей профессией стихотворца никак не является „нужным человеком“ в том смысле, какой вкладывают в это понятие, когда говорят о ком-то, кто может как-то и чем-то быть лично, приватно полезным. С тех пор он с невольной пристрастностью взялся отмечать про себя регулярные и болезненные уколы мелочей быта. Допустим, отремонтировать электрическую розетку он еще кое-как мог, но ведь среди соседей имелись такие доки, которые умели застеклить окно, врезать дверной замок, выложить кухню кафельной плиткой, починить протекающий кран, запросто достать сверхдефицитные продукты и даже — с ума сойти! — каким-то образом раздобыть материалы для постройки дачи или гаража. С подобными мужьями жены, разумеется, жили как за каменной стеной. А Эльвира… Бедная Эльвира, бедные жены поэтов вообще — все-то им приходится делать и доставать самим! Да и уважением они в своем женском кругу пользуются куда меньшим, чем, скажем, работницы торговли, модные портнихи, парикмахерши, жены „нужных людей“ разного калибра и ранга. А ведь, если разобраться, быть женой поэта — это вам не сахар. То у благоверного, видите ли, творческий подъем — он пишет и пишет, выкуривая горы сигарет, спит урывками, один в своей комнате, раздражается по малейшему поводу и без повода, и в такие моменты его не то чтобы послать за молоком в соседний магазин, но даже приблизиться не смей, не стукни, ни брякни, ходи на цыпочках и не дыши. Еще хуже — если у него вдруг начинается творческий кризис. Тут он становится чертовски зол, капризен, лежит часами, нелюдимо молчит, потом вдруг исчезает куда-то, а когда возвращается после полуночи — от него попахивает вином…

В минуты меланхолии, душевного упадка к Олегу стала являться навязчивая мысль о собственной житейской неполноценности, о том, что поэзия — не дело для мужчины в расцвете сил. Подтверждение тому он ухитрялся выискивать даже в предыстории поэтического ремесла. Действительно, кто такие были рапсоды, три тысячи лет назад заложившие под бренчанье лиры основы стихоплетства? Люди, которые из-за физических своих недостатков не могли ковырять тяжелой мотыгой каменистую землю или же, опоясавшись бронзовыми мечами, участвовать в лихих набегах на соседей. Эти несчастные — слепые, как Гомер, хромые, как Тиртей, — скитались из селения в селение, с пира на пир и торжественными голосами воспевали чужие подвиги, славные проделки богов и героев. Гонорар в ту эпоху отличался здоровой простотой — поэтов вознаграждали мерой зерна, амфорой растительного масла, местом за праздничным столом… Минули века, тысячелетия, канули в небытие герои, боги да и сама Древняя Греция, но по-прежнему бродили по земле стихийные поэты — не имеющие своего угла, одинокие, умудренные жизнью старцы, покалеченные в битвах воины, поневоле сменившие ратные доспехи на нехитрые музыкальные инструменты — гусли, бандуры и прочее. Яркий пример — украинские лирники, в большинстве своем бывалые казаки, ослепшие от ран или ослепленные врагами. Они пели людям о виденном и пережитом. Наследникам рапсодов платили, как и в древности, скромным угощением, жалостливым сочувствием, толикой денег, местечком для ночлега… Именно их считал Олег истинными, божьей милостью поэтами. И в глубине души у него постепенно сложился образ истинного поэта, объединяющий в себе черты Гомера, Тиртея, вещего старца Бояна из „Слова о полку Игореве“ и оборванного лирника. Ясное дело, реальный человек, соответствующий этому умозрительному образу, вряд ли смог бы обрести деловую хватку, обширные связи в полезных сферах, умение „доставать“ и изыскивать „ходы“ — словом, никогда не сумел бы сделаться „нужным человеком“. Все это невольно заставляло ощущать некоторую неполноценность и свою, и своей профессии. Олег с болезненной остротой вглядывался в окружающее и всюду находил доказательства того, что лирические стихи его не более чем орнамент, украшение, наносимое на некую поверхность, под которой, внутри, ворочаются действительно вещественные и крепко связанные между собой рычаги, маховики и шестеренки, — точно так же, как за декоративной полировкой шифоньера скрываются ночные пижамы, лисьи воротники, брюки, заштопанные чулки и прочие полезные вещи. Конечно, цветы радуют сердце, но биение-то его поддерживается картошкой — вот какую штуку высмотрел Олег в зеркальной глубине полировки. На Олега обрушился итог: лирик — хочет он того или не хочет — занимается тем же достохвальным делом, что и лесковский тупейный художник: наводит благообразие на грубую физиономию действительности „похожую на всех зверей сразу“.

Конечно, все эти умствования были не более как изобретением велосипеда, и Олег это прекрасно понимал, но избавиться от некоторой подавленности все равно никак не мог. И самое несуразное: сегодняшняя поездка вдруг показалась ему вызванной именно этим ощущением. Дальше мысли стали путаться. Уже засыпая, он вспомнил о словах Эльвиры и решил завтра же раздобыть котенка.

Утренние часы — с семи до одиннадцати — были отведены для работы. Но в этот день все валилось из рук. Олег выкурил гору сигарет, расхаживал из угла в угол, пил черный кофе, сидел за столом, тупо уставясь в недоконченную рукопись поэмы, и даже попробовал сунуть голову под струю холодной воды. Ничто не помогало. Промаявшись таким образом почти до обеда, он вдруг вспомнил про котенка. Ну, с этим-то делом уж как-нибудь можно управиться.

Конопатый мальчишка в соседнем дворе в обмен на мороженое живо притащил откуда-то из котельной бездомного котенка, пушистого, с забавными кривыми лапками и хвостом вроде лампового ежика.

Увидев его, Эльвира всплеснула руками:

— Славный какой! Уродец, зато очень милый.

Милый уродец был тут же накормлен, выкупан, получил мягкий матрасик. Но через день выяснилось, что этот симпатичный зверек — несчастнейшее существо. На него регулярно накатывали судороги, заставляя корчиться и издавать ни на что не похожие вопли. Бедняга страдал, видимо, ужасно.

— Мало того что сам ненормальный, так еще и котенка выискал эпилептика, — сокрушалась Эльвира.

Приглашенная для совета пожилая соседка сказала:

— Унесите вы его в ветлечебницу. Там ему сделают такой укольчик, и он уснет.

— Уснет? Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят? — машинально проговорил поэт.

Соседка, конечно, не поняла его. А вот Эльвира наградила осуждающим взглядом — она-то монолог Гамлета знала и помнила хорошо.

— Может быть, попробовать его спасти? Может, я постараюсь его выходить, а? — без особой уверенности предложил Олег.

— Это ты-то? — Эльвира удивилась. — Случись что, даже себе помочь не сможешь, кошачий спаситель.

— А если у него болезнь заразная? — весьма кстати вставила соседка.

— Нет-нет! — решила Эльвира. — Будь уж настолько добр, унеси его куда следует.

Не найдя путного возражения, Олег вздохнул и промолчал. В глубине души он надеялся, что авось все обойдется. Не обошлось. Приступы повторялись снова и снова. Олег начинал бестолково суетиться вокруг котенка, что-то пытался делать и тихо завывал от жалости. После приступа и котенок, и Олег отлеживались, одинаково измотанные, — только один в углу на матрасике, а другой — на поролоновом диване. Работа, и без того не ахти как спорившаяся, в эти дни вообще летела к черту.

„Нет, так жить нельзя, надо застрелиться!“ — именно эти слова, как уверяет Чехов, произнесла бы доведенная до отчаяния Каштанка, умей она говорить. Подобные же слова пришли в голову и Олегу. Да, стреляться не стреляться, но к крайним мерам пришлось-таки прибегнуть. Он завернул котенка в старый шарф и, чувствуя себя чрезвычайно неуютно, вышел из дому. Одна из тех непременных старушек, которые имеются при каждом дворе и которые всегда все видят, проводила его сразу ожившим взглядом и во всеуслышанье радостно заметила:

— Писака-то наш, видать, совсем уж спятил — вон уже кошками начал забавляться!

Последний в короткой своей жизни путь котенок проделал в такси. Выставив из шарфа голову, он тихо мурлыкал и с любопытством поглядывал на проносящуюся за стеклами пеструю картину улицы.

В небольшой комнатке ветеринарной лечебницы было прохладно, сумрачно, остро пахло аптекой. Кроме моложавой, видной женщины с карминными губами здесь находились старушка, елозившая старомодными очками по какой-то амбарной книге, и добродушный человек в хорошем костюме.

Женщина, улыбаясь неизвестно чему, выслушала робкие объяснения поэта и буднично сказала:

— Что ж, оставьте у нас ваше животное.

Она встала и, зайдя за перегородку, вынесла круглый, маленький, но очень зловещего вида брезентовый мешочек, словно слегка покрытый копотью. Казалось бы, что тут особенного? — но воображение, этот дар божий, сыграло с поэтом злую шутку, вмиг нарисовав кирпичные капитальной постройки трубы и султаны тяжелого жирного дыма над ними, бесконечные ряды бараков, колючие ограждения, а на переднем плане — видимую почему-то со спины фигуру в черном мундире с овчаркой на коротком поводке… Олег попятился и, со страхом глядя на этот мешочек, забормотал:

— Вы знаете… извините… а может, в другой раз, а?

— Мужчина! — презрительно покривились карминные губы. — Кота в мешок затолкать не может!

— Я… я боюсь, — чистосердечно признался поэт. — Я как-то, знаете, не привык…

— Чудак! Ничего страшного: самое обычное умерщвление, — приятным басом вклинился мужчина в костюме. — Дайте я его.

Он подхватил спеленатого котенка и с ловкостью, долженствующей, видимо, выказать в нем настоящего мужчину, отправил его в мешок, который женщина тут же затянула шнурком и повесила на гвоздик.

— Он не привык! — оскорбленно сказала она. — А мы что же, убийцы, если сидим здесь?

Она была права, тысячу раз права. Поэту хотелось провалиться сквозь землю.

— Фамилия? Адрес? — подала голос старушка, за все время так ни разу и не поднявшая головы.

С угодливой поспешностью Олег сообщил требуемое и выскочил вон. Только отмахав не менее квартала, он несколько пришел в себя и стал дрожащими руками отыскивать по карманам сигареты. Уши его все еще пылали. Ах, как нескладно получилось! Хорош же он был со своей идиотской чувствительностью! И женщина-то, главное, симпатичная! Мешочек этот на гвоздике… бр-ррр! Сейчас Олег готов был поклясться, что, прежде чем окончательно исчезнуть в брезентовом мешочке с черным инвентарным номером на боку, котенок бросил на него взгляд, в котором было трогательное доверие беззащитного маленького существа к существу большому и всесильному…

Несмотря на теплый вечер, Олега слегка морозило. В ушах стоял гуд, среди которого, словно назойливый писк комара, гнусаво звенело одно лишь слово: „Умерщвление… умерщвление…“ — „Ах ты чертовщина! — поэт даже приостановился. — Умерщвление… Не убийство, а именно умерщвление. Оказывается, самое главное — найти слово, и тогда совесть останется спокойной, сберегутся нервы (а они не восстанавливаются!), будет соблюдено приличие. Вот поэтому кошек и собак умерщвляют, но — боже упаси! — отнюдь не убивают, лабораторных животных — усыпляют, пушного зверька — добывают, свинью к празднику — колют, буренку — забивают. И только человека… э нет — как раз тут-то простор для уклончивых слов и обесцвеченных понятий чрезвычайно широк. Скажем, восставшая провинция умиротворяется, приговор приводится в исполнение, партизаны обезвреживаются. Или еще так: уважаемые коллеги, что касается неполноценных рас, то в отношении их придется в будущем прибегнуть к эвтаназии…“

Забрезжили кое-какие мысли, обозначились пока еще призрачные, как паутина, параллели и мосты, где-то совсем вдали, словно ворчащая и посверкивающая за горизонтом туча, начало намечаться некое обобщение. И уже становились ощутимы первые признаки знакомого, слегка подзабытого лихорадочного возбуждения, но тут перед Олегом пронзительно взвизгнули тормоза.

— Эй, на посту стоишь, что ли? — рявкнули из брезентовой глубины газика. — Садись, старик!

Дверца распахнулась — за рулем громоздился бородатый, черный как жук верзила с волосатыми ручищами. Наверно, только лишь по знакомому орлиному носу, голубым глазам да еще широченной улыбке и узнал Олег старого товарища по университету — геолога Валерия Афтэкова.

— Шофер заболел. А тут срочно в управление! Пришлось сесть за баранку! — Афтэков говорил, словно командовал на плацу. — Завтра обратно в поле. Что мы там сейчас нашли — это же прямо турецкие сказки! Сезам, откройся! Запарка поэтому дикая. Но я не я, если через пару-тройку лет наше месторождение не прогремит на весь Союз! Ну, а ты как? Живем в одном городе, а видимся мельком раз в три года.

— Так себе… — Олег уныло глядел на летящую под капот дорогу. — А говоря точнее — неважно…

— Ну-у, то-то я гляжу, стоит у обочины, как птица марабу. Случилось что-нибудь?

— Да как сказать…

Он помолчал и вдруг, сам того не ожидая, качал рассказывать про котенка, чувствуя в то же время, насколько чепухово все это должно выглядеть со стороны, ибо связать умерщвление котенка с эвтаназией можно только средствами поэзии.

— Котенок? Блажь! — громыхнул Афтэков с прямотой истинного полевика. — С жиру беситесь, товарищи горожане!

— Останови машину! — Олег вспылил скорее приличия ради, чем искренне, на это у него сейчас просто не было сил. — Не желаю я с тобой общаться!

Афтэков расхохотался.

— Нету, милай, поздно! Уже приехали!

С этими словами Афтэков лихо сделал левый поворот и вкатил во двор, окруженный трехэтажными домами геологов.

— Жена, понимаешь, тоже в поле, — объяснял Афтэков, открывая квартиру. — Детей отвезли к моим старикам. В общем, обычная геологическая жизнь. Вот такие караси.

Афтэков был громогласен и деятелен — привык у себя в поле и двигаться, и жить широко, размашисто.

— Олег, иди сюда! — командовал он. — Вот тебе нож, картошка — начинай чистить. Свежая картошка, чудо! Я ребятам везу пару мешков. И еще капусты, огурцов, ре диски. Консервы-то, сам понимаешь, надоедают. Правда, мясо у нас всегда свежее — имеем лицензии на отстрел сохатого.

Афтэков гремел посудой, орудовал ножом, шумел и хохотал. А на сковороде между тем уже что-то шкварчало. Аппетитно запахло свежими огурцами, были политы сметаной помидоры, нарезана колбаса и почищена рыба. Вялый поэт незаметно для себя втянулся в эту веселую кухонную суету — тоже шумел, приплясывал у плиты, снимая пробу, и даже успел пропустить стопку водки.

Ужинали не спеша. Олег ел через силу. Афтэков же, наоборот, — с аппетитом, с видимым наслаждением. Завидно было глядеть на него, надежного, уверенного в себе начальника партии, ворочающего большими и настоящими делами.

Покончив с едой, Афтэков откинулся на спинку стула и достал папиросы.

— А в поле, брат, курю только махорку. Принципиально.

Он прикурил, сделал пару затяжек и вдруг глянул сквозь дым проницательно и остро.

— Слушай, Олег, давеча в машине ты нес какую-то, извини меня, хреновину. Хотя, конечно, для тебя оно, может, и важно, вы ведь такие люди… Однако же, чувствую, это далеко не главное. Вид у тебя больно не того… И глаза как у снулой рыбы. Ну, так как?

— Приглашение поплакаться в жилетку? — грустно усмехнулся Олег.

— Ну зачем же… Просто разговор двух давних товарищей.

Олег с сомнением поглядел на Афтэкова: „Стоит ли? Да и о чем говорить, о какой беде? Опять скажет, что с жиру, мол, беситесь…“ Геолог сидел, крепко уперев локти в стол, на лице — спокойное внимание. И Олег решился.

Это был сумбурный рассказ, в котором сплелось все: дедов домик, лесовозы-гиганты, ласточки, парное молоко в бабусином подойнике, коза, убегающая в розовые луга, полированный гарнитур, маховики, скрывающиеся под разукрашенным кожухом…

Афтэков слушал со всей серьезностью. Иногда даже сочувственно вздыхал.

— Да, значит, вот какие караси, — проговорил он с непонятной интонацией в голосе и, прищурившись, оглядел Олега, словно видел его впервые. — Что с тобой, старина, случилось-то? Ведь крепкий был парень, в волейбол за сборную университета играл. Вспомни-ка встречу с командой Томского университета. Какие мячи ты брал в прыжках „рыбкой“!.. На трибунах гвалт, девчонки виз жат. Вот ты выходишь под сетку, тебе дают пас, — прыжок, удар! Тройной же блок пробивал, черт побери!

— Да, да, — Олег покивал согласно, вздохнул — Но не всю жизнь прыгать, пусть теперь другие попрыгают…

— Ладно, твое призвание в другом, и ты сбежал с геолфака, — сердито гудел Афтэков. — Не осуждаю! Но куда прибежал? Туда ли, куда хотел?

— Боксером был, боксером и остался, — вздохнул Олег. — Нашел себе мальчика для битья.

— Помолчи. Попивай вон коньяк и слушай, что тебе говорят умные люди.

— Это ты-то умный? Одессит на моем месте сказал бы так: кто у вас в поле умный, тот в городе еле-еле дурак!

— Нахал! — изумленно воззрился на него Афтэков. — Твое счастье, что не работаешь ты в моей партии.

— А то бы? — поинтересовался Олег.

— Что такое кемпендяй, знаешь?

— Не-е-ет, а что?

— То-то же. И никогда не стремись узнать. Боже со храни!

— Ну, товарищи, это уже ни на что не похоже!

— Верно, не похоже, — согласился Афтэков. — Кемпендяй ни на что не похож.

— Разыгрываешь, что ли?

— Ничуть, — совершенно серьезно отвечал Афтэков. — Кстати, ты не думай, я ведь слежу за твоими стихами. Конечно, неспециалисту трудно судить, но сдается мне, пишешь ты неровно. Скажем, „Делюн-Уран“ — прекрасная вещь. А вот прочее…

— Ну, ну?

— Как бы это, понимаешь, выразить… Короче, твои стихи чем-то напоминают мне комнатных собачек.

— Что-о? — Олег буквально окаменел, в вытаращенных его глазах метнулось изумление пополам с ужасом. — С-старик… неужто перепил, а?

— Минуточку, ты меня не понял, — отмахнулся Афтэков. — Я же стараюсь пояснить образно. Комнатные собачки, они красивы, умеют служить, их приятно погладить. Но существуют охотничьи лайки, ездовые собаки, пастушеские овчарки…

— Ах, вон оно что! — невесело усмехнулся Олег. — Красивы и умеют служить… Впрочем, на всех не угодишь.

— А всем и не надо угождать! — стукнул кулаком Афтэков. — Угождать вообще не надо. Никому!

— Но почему именно собаки?

— Н-ну, наверно, из-за комнатных собачек. Несерьезные существа. Вот коты — другое дело, от них хоть польза есть.

— Да-да, мышей ловят… Я давеча говорил про котенка, но дело-то ведь совсем не в нем, а…

— Погоди! Ну вот о чем ты в основном пишешь? Любовь. Природа. Еще раз любовь и еще раз природа. Вариации, вариации…

— Есть темы вечные, — обиженно буркнул Олег.

— Или еще одна благодатная тема, — не слушая, продолжал Афтэков. — Как плохо жилось в старину, как хорошо живется теперь…

— Если имеешь в виду поэму о девушке, которую похоронили, не зная, что она жива, — унесли в горы и бросили на съедение зверям и птицам, как тогда полагалось, а она в лунную ночь возвращается в родной улус, и все в страхе прячутся, приняв ее за черта…

— Поэма лихая, — проворчал Афтэков, крупно расхаживая по комнате. — В меру жути, в меру мелодрамки… колорит старины опять же, то да се… На женщин действует до слез. Но я не только о ней — о других стихах тоже. Почему-то тебе кажется, что выражать признательность своей эпохе можно только так: плакаться на беспросветность предыдущей, а ее саму риторически возносить. Постой! — Афтэков раздраженно пресек попытку Олега что-то возразить. — Разве поднять, вскрыть острейшие, пусть даже болезненные проблемы своей эпохи — это не значит оказать ей гораздо большую услугу? На одних похвалах, брат, даже эпоха далеко не уедет!

— Любопытно, — Олег вертел рюмку, завороженно наблюдая игру огней в резных гранях хрусталя. — Выходит, я вроде того клоуна, который, не умея молиться, выражал свою любовь к богоматери единственно доступным ему способом — исполнял перед иконой различные потешные штучки. Но, заметь себе, скоморошничал он от чистого сердца, что и зачлось ему на том свете.

— Увиливаешь, увиливаешь от ответа, товарищ поэт! — Афтэков, сведя свои густые диковатые брови, погрозил пальцем.

— Ты сел бы, а? — жалобно попросил Олег. — Мечешься взад-вперед, гремишь, а у меня голова кружится и тошнота подступает.

— Тюфяк! — Афтэков обрушился в кресло.

— Что это ты сегодня такой… страшный какой-то? — Олег покосился на дверь, словно готовя путь к отступлению. — Кемпендяем меня запугивал, а теперь и до эпохи добрался. Я, знаете ли, человек маленький.

— Не придуривайся. Все ведь понимаешь, — Афтэков залпом допил коньяк. — Вот, например, для меня, геолога, в чем заключаются острейшие проблемы эпохи? Существует определенная закономерность в образовании месторождений полезных ископаемых. Величайшие железорудные месторождения мира образовались в протерозойское время. Это, если ты еще хоть что-то помнишь из курса общей геологии, около семисот миллионов лет назад. Основные месторождения полиметаллов возникли примерно двести пятьдесят миллионов лет назад. Мировые концентрации марганца связаны с отложениями третичного времени, это сорок миллионов лет тому. Доходит? Олег промычал неопределенно.

— Так. Вижу, придется объяснить на пальцах, то есть снова прибегнуть к столь обожаемой вашим братом образности. Вот годовой цикл в природе — трава появляется весной, а грибы под осень. У всей нашей солнечной системы есть свой год — галактический. Он равен приблизительном двумстам миллионам лет. И есть кое-какие основания подозревать, что процессы, происходящие в недрах планет, в том числе и повторяемость рудообразования, связаны скорее всего с этим двухсотмиллионолетним галактическим циклом. Здесь возможны различные вариации и отклонения, вроде наших урожайных и не урожайных лет, но это частности. Главное же вот в чем.

И Афтэков отчеканил:

— По человеческим масштабам времени месторождения полезных ископаемых имеют невозобновимый характер. На наш век их хватит, а дальше?

Олег возвел глаза к потолку, поморгал и вдруг вспомнил:

— Я где-то читал, что пробуют добывать из морской воды. И, говорят, в ней ужас много всего.

Афтэков подозрительно глянул на Олега, но тот сохранял невозмутимое спокойствие.

— Возможно, и детей когда-нибудь научатся выращивать в колбах, — сухо сказал геолог. — Но я лично предпочитаю быть сыном моих родителей. Так, знаете ли, надежней. Однако же заболтались мы, а уже второй час ночи. Подбросить тебя?

— Спасибо, старик, но я доберусь как-нибудь сам. — Олег встал.

— Э нет, — решительно объявил Афтэков. — В таком случае вот диван, — ложись и спи. Позвони жене, чтобы не беспокоилась.

Олег попробовал было возражать, но Афтэков не захотел слушать.

Уже когда погасили свет и улеглись, Афтэков крикнул из соседней комнаты:

— Олег?

— Угу?

— Спи спокойно. Кемпендяй — это всего лишь соленое озеро в Якутии.

— А жаль, — сонно отозвался Олег.

Разбудил его голос Афтэкова. Валерий стоял в дальнем углу комнаты и, явно не желая потревожить Олега, говорил по телефону. Он был в одних трусах, и Олег невольно вспомнил, как Афтэков, чемпион университета, выглядел на ринге. С тех пор он, конечно, поматерел, стал мощнее, утратил гибкость, но в особом поставе широких плеч и в чуть согнутой руке по-прежнему чувствовался классный боксер. „Да, если такой дядя влепит пачку крюком справа — нокаут железный“, — оценил Олег, бывший, как и весь их курс, преданным болельщиком Афтэкова.

— Что поделаешь, не смог я вчера уехать, продержали на техсовете до самого вечера, — негромко басил Афтэков. — Да все из-за этого месторождения… Нет, никак не мог — друг зашел… вместе учились… Да… да… Я пони маю, что ты шутишь… Теперь вот какое дело. Я боялся, что могу не застать тебя, поэтому и звоню в такую рань… Во сколько ты будешь на службе?.. Тогда к девяти я за еду в институт… Да, есть дело… Объясню потом… Да… До свиданья.

Он положил трубку и, осторожно ступая, прошел в ванную. Вскоре там зашумела вода.

„Ишь хомяк, — подумал Олег. — Спозаранок берется за дела… Кстати, надо позвонить Эльвире, пока не ушла“.

— Элечка, доброе утро! Это я.

— Привет, гуляка! — облегченно засмеялась Эльвира. — Поздно легли?

— Часа в три. Но я выспался вполне. Сейчас еду домой.

— Хорошо. Я убегаю, мне сегодня надо пораньше на работу. Завтрак в холодильнике. Ты должен съесть все, слышишь меня?

— Мерси, мадам, будет сделано.

— По пути не смей никуда заходить. И сразу садись за работу, понял?

— Работа — не Алитет, в горы…

— Не дурачься, ты уже не мальчик, — строго оборвала Эльвира. — Вечером покажешь мне, что сделал за день. Ну, пока, я спешу. Целую.

— Целую, — машинально сказал Олег, хотя в трубке уже слышался сигнал отбоя.

В этом была вся Эльвира — голос бархатный, но, когда надо, отдающий сталью, и ручки нежные, однако же умеющие держать цепко и властно. Однажды Олегу подумалось в шутку, что сам он подобен кораблю, а Эльвира — штурвальному, который непреклонно держит курс на материк по названию „Зажить спокойно“. Но, наверно, материк этот был плавающий, потому что, по мере приближения к нему, он постоянно отодвигался.

— Олег! — позвал Афтэков, выходя из ванной. — Ага, ты уже встал! Отлично. Можешь умыться. А я пока завтрак приготовлю. Потом поедем в одно место.

— Лично для меня сейчас „одно место“ — это мой дом, — сказал Олег, натягивая брюки. — Вот туда я могу поехать.

— Хорошо, хорошо, — терпеливо согласился Афтэков. — Но сначала надо умыться и поесть, не так ли? Электробритва в ванной, на полочке. И одеколон там же…

После завтрака Олег помог Афтэкову загрузить в газик мешки с овощами, какие-то ящики и несколько новеньких спальных мешков.

— Ну, теперь полный порядок, — бодро заявил Афтэков, устраиваясь на водительском месте. — Садись.

— А может, я того… пешочком, а? — промямлил Олег. — Смотри, утро-то какое! Как раз для разминки перед работой…

— Садись же! — нетерпеливо вскричал Афтэков. — Чего ты, как красная девица!

— Ох, чует мое сердце, — вздохнул Олег, усаживаясь рядом с ним. — Недаром мне всю ночь снились две необыкновенные крысы. Пришли, понюхали и ушли.

Афтэков хмыкнул, покосился с усмешкой на Олега.

— Крысы, говоришь?

— Две, — уточнил Олег. — Как у Николая Васильевича Гоголя. Но я — не материально ответственное лицо. Мне ревизий бояться нечего… Кстати, где оно находится, это самое „одно место“?

— Приедем — увидишь, — коротко сказал Афтэков. Остановились у трехэтажного белого здания с ложными колоннами, в котором, как оповещала вывеска у входа, находился научно-исследовательский институт.

— Пошли! — Афтэков распахнул дверцу.

Олег пожал плечами и послушно полез из машины.

Миновав гулкий прохладный вестибюль, они поднялись на третий этаж, повернули направо. Афтэков приоткрыл одну из дверей, выходящих в полутемный коридор.

— Разрешите?

— Да-а! — отозвалось неторопливое звучное контральто.

„Сектор археологии“, — успел прочитать Олег, входя вслед за Афтэковым в обширную комнату, которая напоминала не то библиотеку, не то музей, не то художественную мастерскую. Середину комнаты занимал длинный стол, заваленный черепками, костями и другими столь же малоприглядными предметами. Было еще несколько столов, письменных, и за одним из них сидела большеглазая блондинка. Она встала навстречу им и оказалась довольно высокой, полной, но вместе с тем и стройной.

— Здравствуй, Таня, — Афтэков поцеловал ее в щечку. — Рекомендую — это мой друг Олег.

— Таня. — Она пристально посмотрела на Олега, улыбнулась. — А знаете, мне кажется, я вас где-то видела.

Олег хотел было повторить бессмертные хлестаковские слова: „Один раз меня приняли даже за главнокомандующего“, — но вместо этого пробормотал только:

— Что ж… в одном городе живем.

— Суть дела такова, — очень серьезно начал Афтэ ков, когда уселись. — Олег… как бы это сказать… немного нездоров. Нервишки сдают. Оно и понятно — кругом трамваи, машины, мотоциклисты, словно с цепи сорвавшиеся… А он человек сельский, тихий. У них в роду все такие. Его дед тележного скрипа боялся.

Таня засмеялась, отчего у нее на щеках появились ямочки.

— Олег, вы уж не обижайтесь, Валерий такой шутник.

— Короче, — заявил Афтэков. — Парню осточертели блага цивилизации и ее проблемы. Ему нужна спокойная бесхитростная жизнь на природе, ближе к земле-матушке.

— Валерий, ты… — начал было Олег, чувствовавший себя чрезвычайно неуютно.

— Помолчи, тебе дадут слово в конце, — остановил Афтэков и снова повернулся к Тане. — Он считает, что второй половине двадцатого века он пришелся не ко двору. Я правильно понял тебя вчера?

— Я этого не говорил, — проворчал Олег. — В общем, я предположил, что, должно быть, не обладаю теми деловыми качествами, которых требует наш век. Я, видимо, тугодум и склонен к созерцательству.

— Господи, да кто вы такой? — рассмеялась Таня.

— Мы его отловили в горах, — сообщил Афтэков. — Он там бегал, одетый в шкуры, и питался травкой. Человек ниоткуда.

— И ты хочешь подарить его нашему музею, да? — Таня уже хохотала, сияя своими ямочками.

— Подарить — нет, а вот на время — пожалуйста, и даже прошу.

Олег между тем исподволь оглядел комнату. Вдоль двух стен тянулись шкафы с книгами и множеством папок. У третьей стены стоял стеллаж, битком набитый керамическими сосудами различного размера, широкогорлыми и узкогорлыми. Было видно, что большинство из них склеены из осколков. У некоторых на месте нехватающего кусочка зияли угловатые дыры. Рядом со стеллажом громоздились раскладные койки, спальные мешки, скатанные палатки, пара надувных лодок, вьючные ящики, алюминиевые с двойными стенками баки-термосы для питьевой воды и прочее типично экспедиционное имущество. На стенах висели листы ватмана с планами захоронений — там изображались распавшиеся кости скелетов. Олег было поднялся, чтобы рассмотреть их вблизи, однако Афтэков усадил его обратно:

— Успеешь, успеешь. Разговор идет о тебе. Так вот, Таня, ты говорила, что нынче в поле больше не поедешь…

— Кандидатскую надо заканчивать…

— А твой коллега, этот усатый товарищ…

— Хомутов, Прокопий Павлович. — Таня ослепительно улыбнулась.

— Да. Он ведь в поле?

— Он будет копать до середины сентября. А может, и дольше.

— Ему рабочие нужны?

— Кажется. Но могу узнать точно.

— Прекрасно. Я хочу трудоустроить вот этого молодого человека.

— Вас? — Таня искренне удивилась.

— Он шутит, — поспешно сказал Олег.

— Нет, не шучу. Из нашего вчерашнего разговора я понял, что ты покрылся жирком. Надо его согнать. Я бы взял тебя с собой, но, откровенно говоря, боюсь — перепад окажется слишком резким. Знаешь, как водолазов поднимают с больших глубин? Не сразу на поверхность, а постепенно, с длительными остановками по пути. Де компрессия называется, слышал, наверно?

Олег обиженно промолчал.

Таня беззвучно смеялась. Происходящее ее очень забавляло.

— Так как? — Афтэков взял Олега в жесткий фокус своих похолодевших глаз.

— Никак. Декомпрессию какую-то выдумал. Химик! — Олег сердито фыркнул.

— Значит, никак? Ну что ж…

Геолог глубоко вздохнул, повернулся, чуть выставил вперед левое плечо, и вдруг предстал именно тот давний Афтэков, каким в памяти Олега отпечатался он за миг до того, как послать в нокаут прославленного чемпиона зоны.

— Сроду не применял запрещенных приемов, но… — Афтэков посмотрел на него с сожалением и вдруг резко кинул: — Ты помнишь перевал Козья Шея?

Олег вздрогнул. Хоть и хотелось бы, да как такое забудешь. Словно за иллюминатором вертолета, поплыли в памяти хребты, лишь на треть одетые в заросли стланика, а выше — зазубренные, изъеденные ржавчиной времени лезвия исполинских мечей, и облака, поранившись о них, истекают затяжными дождями… Заслоняя картину, возник Мишка — чуть заикающийся очкарик, застенчивый и тщедушный, добрейшая душа. Все удивлялись, что он пошел на геологический — такому только гуманитарщиком и быть, но он учился лучше всех на курсе и на практике всегда сам вызывался идти в наиболее тяжелые маршруты. Непонятно, себе ли он что доказывал или кому-то другому…

Осень в тот год выдалась дождливая, но в конце сентября неожиданно распогодило, чем начальник партии решил немедленно воспользоваться. На долю студентов-практикантов, Олега и Мишки, выпал трехдневный маршрут по шлиховому опробованию речных отложений в пятнадцати километрах от базы партии.

Пока добирались до места, пока работали — погода держалась сносная. На третье же утро, выглянув из охотничьего зимовья, приютившего их на две ночи, они обнаружили вокруг сплошной туман. Собственно, это был даже не туман, а тучи, которые, как бывает в высокогорье, спустились почти до самой земли. В воздухе стояла плотная изморось, способная в два счета промочить до костей не хуже проливного дождя. Пускаться тотчас в путь представлялось явно рискованным. Решили денек выждать. Однако ни на другой, ни на третий день погода не изменилась. Ждать дальше стало невозможно — кончились продукты.

Из зимовья вышли часов в восемь утра и через каких-нибудь десять минут оба промокли насквозь — стоило в зарослях тронуть ненароком ветку, как сверху обрушивался целый ливень. Но не в этом заключалась трудность их положения. Главное — найти то единственное, ведущее на перевал Козья Шея ущелье, кроме которого нет другого пути через хребет. А как найдешь его, узкое и неприметное, если уже метрах в двадцати ничего не видно, и стоит лишь, идя по азимуту, вслепую, ошибиться на пару градусов, как угодишь в какое-нибудь другое ущелье, запертое в верховьях отвесной стеной.

Так оно и получилось. Проплутав весь день в тумане, спустились обратно к подножью хребта, где росли стланики. По-прежнему лениво моросил дождь, частый и мелкий. Туман к ночи стал словно бы гуще. Все вокруг пропиталось водой — и корявые ветки стланика, и мох, и камни. Развести костер не сумели, хотя спички извели до единой. Маловато оказалось у них таежного опыта, маловато…

Эта так называемая холодная ночевка запомнилась Олегу навсегда. Рассвет, забрезживший после бесконечно долгой ночи, застал их едва живыми.

С трудом переставляя ноги, начали новый подъем. Почти к полудню еле-еле докарабкались до гребня хребта, и только лишь затем, чтобы пережить момент такого отчаяния, когда сами собой опускаются руки и приходит тупое равнодушие к собственной участи. Здесь, наверху, было гораздо холоднее, настолько холоднее, что, даже не отдохнув, они побрели обратно.

Выбрались из ущелья и, не сговариваясь, взяли влево. Через пару сотен метров из тумана выступила темная щель, пережатая посередине наподобие грубой восьмерки. „Мишка, корешок! — встрепенулся Олег. — Вот оно, вот, вспомнил я!“ — „Ты и вчера то же говорил“, — без всякого выражения заметил Мишка.

Странно тусклый голос заставил Олега обернуться. В первый миг он даже испугался — так неузнаваемо изменился Мишка: щеки резко запали, глаза за стеклами очков ввалились, и вообще все лицо стало таким, что сквозь серую кожу словно бы просвечивали кости черепа. Парень был явно болен. „Мишка, чертяка дорогой! — не помня себя, заорал Олег. — Сюда нам, голову на отруб кладу!“ В ответ Мишка слабо передернул плечами. „Ну хочешь, я тебя понесу?“ — совсем уж в отчаянии предложил Олег. Мишка опять сделал то же движение плечами и с заметным усилием шагнул к ущелью.

Это был самый тяжелый для них подъем. Они не шли, а тащились, в крутых местах продвигаясь на четвереньках. Мишка часто отдыхал, прислонившись к скале, и голова его бессильно падала то на грудь, то на плечо. Уже близились сумерки, когда потянуло вершинным холодом. Мишка, привалившийся к какому-то выступу, чтобы передохнуть в бессчетный раз, вдруг сполз по стене вниз и замер. Его била крупная дрожь. У Олега тоже зуб на зуб не попадал. Что ж мудреного, коль оба они уже два дня не снимали с себя насквозь мокрую одежду, „Еще пара таких бросков — и все решится“, — безразлично подумал Олег. Вдруг Мишка, молчавший все время, заговорил. Голос его звучал тускло, монотонно, словно он читал для себя какой-то неразборчивый текст: „Олег… я останусь здесь… Иди на базу… пусть придут за мной… Я дождусь“… — „Черт знает что, с ума, что ли, схожу?“— вздрогнул Олег — до того дико все это было, дико и нереально, словно в кошмарном сне. „Шутишь, а?“ — осторожно спросил он, а сам невольно заозирался в поисках неизвестно чего. „Иди уж, иди…“ — слабо махнул Мишка с каким-то жалким смирением, и вот это-то вдруг взъярило Олега и одновременно пронзило чувством такой жалости, что он задохнулся, будто получил в подвздох. „Ты что? — взвыл он, чуть успевая отдышаться. — Я тебе пойду!.. Я тебе дождусь!.. Я тебе… Я…“ Он судорожно зашарил обеими руками по груди, как бы собираясь рвануть до пупа штормовку, и тут пальцы его наткнулись на ремень двустволки. Получилось так, что он про нее совсем забыл, иначе наверняка бы бросил, чтобы избавиться от лишней тяжести. Словно в бреду, он сорвал ружье и одним движением взвел курки. „Застрелю! — взвизгнул он. — Марш вперед!“ Стволы вздернулись к небу, грохнул предупредительный выстрел. Мишка поднял голову, помедлил и, не сводя с Олега до жути равнодушных глаз, стал трудно, сустав за суставом, выпрямляться.

Все еще сжимая двустволку, Олег сделал десятка два шагов за сутуло карабкающимся Мишкой и вдруг замер, не веря своим глазам. Из стремительно редеющего тумана выявлялось почти невозможное: справа, наподобие рога, высился узкий пик, от него спускалась пологая, чуть вогнутая седловина, а дальше тянулся иззубренный гребень, в котором при желании можно было увидеть какое-то сходство с выпирающим позвоночником отощавшей козы. Тот, кто дал название перевалу, несомненно обладал живым воображением.

Когда, шатаясь, они вышли на Козью Шею, навстречу им поднималась спасательная группа…

Олег крепко потер ладонями лицо, чтобы отрешиться от прошлого.

— Напрасно ты об этом… — сказал он. — Не люблю вспоминать тот случай. Можно бы по-хорошему, а я — скорей за ружье… Видел же, что парень совсем больной… Дурак был я большой, вот…

— А если иначе никак? — вонзился в него взглядом Афтэков. — Остаться с ним и смотреть, как он умирает?

— Так ведь спасатели же…

— А если бы их не было?

— Слушай, Валера, оставим этот разговор, а? — просяще взглянул на него Олег.

— Хорошо, оставим, — помедлив, согласился Афтэков. — Добавлю только одно: сейчас с тобой в подобный маршрут я ни за что бы не пошел.

— Что ж, спасибо и на этом, — Олег понуро встал и направился к выходу, но Афтэков сгреб его своими железными лапами и толкнул обратно на стул.

— И вот еще что, — голос его упал до шепота. — Когда ты через год ушел с геолфака, весь курс осудил тебя.

Один только Мишка сказал: „Бросьте, ребята, Олег знает, что делает. Он всегда останется нашим“. Это сказал Мишка, который три года назад утонул в Олекме, спасая проводника-эвенка. Ты не знал? Олег обмяк.

— Ну так теперь будешь знать.

Он снял с плеч поэта тяжелые руки и вернулся на свое место.

— Что буду знать?.. Что?.. — забормотал Олег, порываясь за ним. — Что Мишка?.. Чушь какая-то… Не может… Не должно… Не верю!..

Но нет, он поверил, — сразу поверил, хоть и не осознал еще полностью. Подобное он уже испытывал: сознание неохотно отпускает из живых человека, которого хорошо знал; вот незнакомые умирают вдруг, разом, — потому что в памяти не жили. Олег понял: Мишка для него еще долго останется живым, и, умирая очень медленно, но — и в этом он был уверен, — независимо ни от чего, память о нем будет периодически возвращаться, тревожа, как зубная боль.

Таня, широко раскрыв свои и без того большие глаза, глядела на них с живейшим любопытством, но явно ничего не могла понять. Афтэков повернулся к ней и спокойно заявил:

— Итак, он едет. Можно оформлять его рабочим. Таня растерянно взялась за щеки и пролепетала:

— Как же так… Он же ничего не сказал… Вы поедете?

— Да, — тихо сказал Олег, не поднимая глаз. — Я согласен…

— Вот это другой разговор, — удовлетворенно кивнул Афтэков. — М-да, роль доброго наставника обошлась мне… — он взглянул на часы, — обошлась мне в пять часов потерянного времени и, как минимум, в двести километров расстояния. Сейчас я был бы уже далеко за Хоринском… Собирался выехать в пять утра, — пояснил он Тане, — а сейчас уже десять. Так вот, Танечка, поручаю его твоим заботам…

Афтэков говорил что-то еще. Прощался. Прежде чем уйти, кажется, покровительственно потрепал по голове. Но все это проходило уже мимо сознания Олега. Сознание температурило, оно бредило, оно неслось по мучительному кругу, пытаясь нарисовать мертвого Мишку, но ударялось о непреодолимую преграду и отступало в изнеможении. Необъяснимая и неожиданная вялость охватила его. Стало клонить ко сну. „Потом… потом, а сейчас спать, спать…“ — нашептывал кто-то внутри.

Когда Таня, выходившая проводить Афтэкова, вернулась в комнату, Олег почти дремал.

— Боже, вы совсем, вижу, расклеились, — засмеялась она, глядя на Олега как-то совсем по-новому. — Давайте быстренько поговорим о деле, а потом идите домой отдыхать.

Решили, что с завтрашнего дня Олег будет числиться на работе и должен каждое утро приходить сюда. Если же через несколько дней Хомутов, который обещал приехать, так и не появится, то Олегу придется самостоятельно добираться в его отряд.

…Придя домой, Олег тотчас лег и проспал до прихода Эльвиры.

— Ну, это уж слишком! — возмущалась она, расталкивая его. — Ночами он, видите ли, пьянствует, а днем отсыпается. Придется взяться за тебя всерьез! Сделал что-нибудь за сегодняшний день?

— Сделал, Элечка, сделал, — смиренно ответствовал Олег. — Я… э-э… устроился на работу.

— Еще не лучше! Кем? Куда?

— Рабочим. В археологический отряд.

— А ну тебя! — Эльвира рассмеялась, мимолетно по целовала его в губы и умчалась в спальню переодеваться. Она не поверила, и Олег не стал ее убеждать.

…Когда на следующее утро он явился в институт — теперь уже на работу, Таня сказала ему:

— Вам повезло, Олег. Работать с Хомутовым очень интересно. Он сейчас ведет раскопки захоронений хуннских князей в Долине бессмертников.

Так как Олег тут же признался, что это ему ни о чем не говорит, Тане пришлось рассказать ему о том, кто такие были хунны,[1] чем они знамениты, показать глиняные горшки двухтысячелетней давности, ржавые ножи, наконечники стрел, на которые он поглядывал без особого любопытства.

— Вот, пожалуй, и все, что я знаю о них, — заключила она. — Моя специальность — неолит и бронзовый век, поэтому о хуннах я имею самое общее представление. Но если вам интересно…

— Да-да, еще бы! — не совсем искренне воскликнул Олег. — Конечно, интересно!

— Вот и прекрасно! — засмеялась Таня, и Олег невольно залюбовался ямочками на ее щеках. — Тогда я дам вам кое-какие книги…

Она живо распахнула шкафы, и не успел Олег опомниться, как в руках у него оказалась целая охапка томов.

— А теперь садитесь и начинайте читать. Пусть это будет пока вашей работой, — смеясь, закончила Таня.

Податься было некуда. Олег послушно разложил на столе книги, сел и задумался. Вчера еще сам себе хозяин, сегодня он должен, чихая от пыли, листать эти даже на вид скучнейшие, как старые девы, ученые труды. Удружил старина Афтэков, ничего не скажешь — удружил!.. Таня, милый цербер, шуршала бумагами в своем углу, что-то писала, читала, грызла конфеты — готовила диссертацию.

Тяжко вздохнув, Олег взял наугад одну из книг и раскрыл на середине. „Случилось, что небо изливало кровь в течение трех дней. В орде собаки ночью стаями выли, искали их, но не нашли…“ — прочитал он и совсем уж было захлопнул книгу, но промелькнувшее перед ним какое-то неясное пока видение остановило его. Он еще раз перечитал эту фразу, посмотрел на обложку: Бичурин Н. Я.[2] „Собрание сведений о народах, обитавших в Срединной Азии в древние времена“.

— Небо изливало кровь… собаки ночью стаями выли, искали их, но не нашли, — шепотом повторил он, и тотчас глаза его сделались незрячими, зато внутреннему взору открылась равнина, обширностью своей противостоящая самому небу, и на ней — далеко разбежавшиеся друг от друга пологие лысые холмы, меж которыми едва заглубленные долины широки и печальны древней печалью глубин Азии. Всего-то с сотню юрт сгрудилось средь равнины, но это на них и только на них движутся со всех сторон света тучи невиданного красного цвета. Красная пелена дождя… земля красна… скот, юрты, люди в юртах — все в крови небес… Ночь. Бело-зеленые ветви молний загораются и гаснут в алом провале туч. Стоголосый вой собак тоже кажется красным. Но нет собак, хотя они и рядом, — они невидимы, эти красные собаки в красной ночи. Да и собаки ли это?.. Велика, велика ярость небес, орошающих землю своей кровью!..

— Ой, Олег, вам плохо? У вас такой вид… — неожиданный голос Тани был подобен порыву ветра, что единым махом стирает отраженье берегов в зеркальной воде.

— Да? — Вопрос дошел до него не сразу. — Э-э… нет-нет, все в порядке, благодарю вас.

Олег встал, глянул вокруг себя отрешенными глазами, внезапно распрощался и почти бегом покинул комнату.

„Боже, да он действительно ненормальный! — ахнула Таня. — Недаром Афтэков так за него беспокоился. Нет-нет, конечно, он больше не придет“.

Но он пришел. На следующий день. Сконфуженно извинился за вчерашнее и попросил книги. Таня, с трудом удерживаясь, чтобы не расхохотаться, открыла шкаф.

„В сие время Дом Дун-ху^[3] был в силе, — читал Олег. — Дом Юэчжы^[4] в цветущем состоянии. У хуннов шаньюй^[5] назывался Тумань. Тумань не мог устоять против Дома Цинь^[6] и переселился на север… Шаньюй имел наследника по имени Модэ; после от любимой яньчжи^[7] родился ему меньшой сын; шаньюй хотел устранить старшего, а на престол возвести младшего, почему отправил Модэ в Юэчжы заложником…

Дом Хунну в южной Монголии владел землями от Калгана к западу включительно с Ордосом,[8] а в Северной Монголии — Халкасскими землями к западу…

Законы их: извлекшему острое оружие и фут^[9] — смерть. За похищение конфискуется семейство, за легкие преступления надрезывается лицо, а за важные — смерть. Суд более десяти дней не продолжается. В целом государстве узников бывает несколько десятков человек…

Предпринимают дела смотря по положению звезд и луны. К полнолунию идут на войну, при ущербе луны отступают. Кто на сражении отрубит голову неприятелю, тот получает в награду кубок вина, и ему же предоставляется все полученное в добычу… Искусно заманивают неприятеля, чтобы обхватить его, почему, завидев неприятеля, устремляются за корыстью подобно стае птиц; а когда бывают разбиты, то подобно черепице рассыпаются, подобно облакам рассеиваются… Длинное их оружие есть лук со стрелами, короткое — сабля и копье. При удаче идут вперед, при неудаче отступают, и бегство не поставляют в стыд себе…“

Так Олег открыл для себя целый континент, пока лишь угадывая в туманных его далях что-то неясное, но величественное и грозное. Роясь в книгах, вчера еще казавшихся ему невыносимо скучными, Олег пытался хоть немного разглядеть затерянный во времени мир. Он совсем не заметил, как пролетели два дня. А на третий Таня объявила, что он должен выехать в поле.

— Автобус уходит в семь десять утра. Я буду ждать у автовокзала. — Она засмеялась, увидев его протестующий жест. — Нет, нет, я обещала Афтэкову посадить вас в автобус. А сейчас можете идти домой собираться, — добавила она и, все еще смеясь, вышла из комнаты.

„Смешливый цербер мой“, — вздохнул Олег, проводив ее взглядом. Он собрал и аккуратно поставил в шкаф книги, которые запоем читал в эти дни, как бы обозревая глазами путешествующего иностранца огромную и незнакомую страну, населенную удивительными народами с необыкновенной судьбой. С чувством легкой грусти закрыл он стеклянные дверцы шкафа. Затем медленно окинул взглядом кувшины, древнее оружие, за века, проведенные в земле, превратившееся в бесформенные кусочки окисленного металла, и тут что-то неуловимо сдвинулось перед глазами поэта, и нестрашные эти предметы убийства, изъеденные ржавчиной до неузнаваемости, вдруг леденяще блеснули отточенными лезвиями, а в растрескавшихся сосудах цвета старого пепелища заплескались хмельные напитки и кобылье молоко…

не то послышалось, не то подумалось ему. Тревога, словно наползшая тень тучи, охватила поэта. Перед ним опять возникло виденье: огромная сумрачная равнина… высятся кое-где покосившиеся каменные идолы, равнодушны их плоские грубые лица, слепые глаза устремлены в вечность… на юге, над волнистым обрезом земли, вспухают гнойно-желтые облака, и отзвуки этой пока далекой пыльной бури едва слышны в шелесте сухих трав… высокое индиговое небо, тишина, безлюдье, простор… вековечная арена, самими небесами уготованная для великих и грозных событий…

Придя домой, Олег первым делом разыскал давно уже заброшенный рюкзак, перебрал рубашки, белье и отложил то, что следовало взять с собой. К нему вновь возвращалось давно забытое волнение сборов в поле, которое составляло когда-то одну из прелестей экспедиционной жизни.

За этим занятием и застала его жена, вернувшаяся с работы.

— Что за новости? — Она остановилась в дверях, переводя удивленный взгляд со взъерошенного мужа на ворох одежды на тахте и обратно.

— В резиновый карман табак и спички, револьвер — в задний, компас — в боковой! — Олег говорил с афтэковской интонацией.

— Нет, что это значит? Выпил, что ли?

— Что мне выпивка? — продолжал он тем же тоном. — Она не стоит одного ночлега под спальным, шерстью пахнущим мешком, одной щепотки тающего снега, одной затяжки крепким табаком.

— Оставь в покое свои стихи! — начала терять терпение Эльвира.

— Это не мои. Это Симонова.

— Тем более. Объяснишь ты мне наконец, что здесь происходит?

— Я же тебе давно объяснил, что устроился на работу. Вот по работе я теперь и еду. На юг.

— Ну это еще туда-сюда, — уже заметно спокойнее сказала Эльвира, более всего ценившая респектабельность. — Куда на юг — Крым, Кавказ?

— На юг нашей республики. — Олег ткнул пальцем куда-то за спину и уточнил — Неподалеку от Кяхты.

— Кяхты?! — в голосе Эльвиры прозвучали нотки ужаса. — Не шутишь? Что ты собрался там делать?

— Там идут раскопки. Я тоже буду копать.

— Копать?! — ахнула Эльвира. — Что я скажу людям? Что люди скажут? У всех мужья как мужья, а у меня… с котомкой на спине поехал копать землю. Поэт называется! Может, ты пятнадцать суток получил?

— Не говори глупостей! — Олег рассердился. — Там идут научные раскопки. Археология, понимаешь? Мне еще повезло, что согласились взять. Это немалая честь, понимаешь?

Теперь Олег хотел успокоить Эльвиру. Но цели он не достиг. Никакая наука, никакая археология не могла искупить в глазах Эльвиры того факта, что ее муж — поэт! — будет орудовать лопатой, как простой землекоп. Она была несчастна и безутешна. Олег, в общем-то всегда старавшийся не огорчать Эльвиру, даже заколебался. „В конце концов, — рассуждал он, — я же не один, я должен считаться с женой, с интересами семьи. Афтэкову, ему что — пошумел, покричал, сел в свой газик и укатил. А мне с Эльвирой жить да жить…“

Эльвира закрылась в спальне, и сколько Олег ни стучал и ни уговаривал, оттуда доносились одни лишь всхлипывания.

Он замер, прижавшись лбом к прохладной двери. Почему-то вспомнилась первая его опубликованная вещь — поэма „Делюн-Уран“ — о гибели в тридцатые годы целого геологического отряда. Эльвира не любила ее, хотя именно после этой поэмы Олег смог назвать себя поэтом. Эльвира вообще не любила ничего, напоминающего страдание, смерть, теневые стороны жизни. Олег подозревал, что именно благодаря ей он не узнал в свое время о гибели Мишки — ведь должен же был кто-нибудь из однокурсников сообщить ему об этом. „В жизни все должно быть красиво“, — любила повторять она. Разумеется, с этим спорить не приходилось, но все дело в том, что из триединства красоты, добра и истины она избрала только красоту. Для него же главное в этой триаде — истина.

Эльвира продолжала всхлипывать. „Плачет! — подумал он. — Плачет. Или же, сама того не зная, оплакивает слабовольного человека, окруженного красотой, но забывшего, что есть еще добро и истина…“

Он постелил себе в кабинете, лег и еще добрых часа два не мог уснуть, а когда наконец все-таки забылся тяжелым сном, перед ним предстал Мишка, точно такой же, с теми же измученными глазами, как тогда, в туманном ущелье под перевалом Козья Шея. „Да, пассивный созерцатель… — печально говорил он. — Большое ли дело — котенок, а ведь ты и пальцем не шевельнул, чтобы спасти его. Мог же, мог, а? — тревожно вопрошал он и всматривался близоруко, но Олег был нем и даже утратил способность двигаться, одни лишь звуки Мишкиного голоса доходили до него. — Умерщвление… Ты возмущаешься, твои эстетические вкусы оскорблены, но ведь оно, умерщвление, существует благодаря тебе… Это вы, пассивные созерцатели, своим бездействием и молчанием поощряете его… Иди же, иди, а я на этот раз остаюсь здесь… по эту сторону перевала… а ты иди…“ И Олег пошел. Самое ужасное — он чувствовал, что уходит по своей воле…

Тут он проснулся — ему показалось, будто его окликнули. Разом открыв глаза, прислушался. Ни поздних автобусов, ни случайных машин, ни шагов запоздалых прохожих, — безмолвны городские улицы. Глубокая тишина стояла в доме. Еще не совсем толком соображая, он приподнялся, оглядел комнату и при тусклом свете далеких уличных фонарей убедился, что она пуста. И все же он был уверен, что что-то есть, — тут, совсем рядом, или же… или в нем самом.

Сон ушел напрочь. Поняв это, Олег встал, закурил и, ступая на цыпочках, вышел на балкон. Голубоватый безжизненный свет заливал пустынные улицы с разбросанными там и сям красно-зелеными пятнами реклам. Тусклые звезды сонно помаргивали в вышине.

Со все возрастающей тревогой поэт вслушивался в ночь, вглядывался в нее и чувствовал, как непонятная печаль охватывает его. Темно и тихо было во всем свете — от востока до запада и от севера до юга. Земля спала. Знобило. Огромная пустота гнездилась где-то под сердцем. Но отчего, отчего? Случилось ли что? Ну хорошо, — Эльвира… Мишка, приснившийся только что… А еще, еще? Ах да, конечно же! — хунны, народ, которого давно уже нет на земле… Да-да, истлевшие мечи, глиняные сосуды, извлеченные из забытых могил… Бескрайние равнины Срединной Азии. Олег напряженно щурился, словно пытался разглядеть что-то среди ночного мрака, а в мозгу у него меж тем с незнакомой доселе пронзительной ясностью возникали и сменялись странные лица, картины, разворачивались удивительные события, и, если бы оно, это внезапное прозрение, было ниспослано небесами, Олег, чего доброго, вознес бы благодарственные молитвы буддийским божествам своих предков. Да-да, он видел, именно видел и ощущал это: бескрайние равнины, каменистые ветреные нагорья древней Азии… призрачные, как мираж, табуны диких лошадей… сигнальные огни на вершинах лысых холмов… силуэты диковинных всадников… и полынная горечь вечности… Да, да, наконец-то все это связалось, заговорило, ожило…

Дорога учит ценить здоровье, чужбина — соплеменников. Зажатый на заднем сиденье переполненного рейсового автобуса, Олег сначала бодрился, шутил про себя: „Дальше едешь — тише будешь“, — однако жара, бензиновый угар, тряска и приступы тошноты доконали его уже к середине пути. Высаживаясь около шести часов вечера душного июльского дня посреди широкого пустынного поля, он чувствовал себя безнадежно больным, разбитым и никому не нужным.

Солнце клонилось к закату, и малиновый вечерний оттенок уже начинал заметно примешиваться к краскам дня. Взахлеб трещали кузнечики. Словно хрустальные шарики, сыпались с неба трели жаворонков. Ветровые волны лениво катились по зеленой равнине, однако в воздухе стояла такая густая и пахучая травяная духота и солнце припекало столь безжалостно, что явись сейчас сам дьявол и, помахивая договором, предложи: „Олег, продай мне свою душу, за это я сей же момент воздвигну прямо вот здесь прохладный пивной бар“, — поэт, наверно, не стал бы раздумывать ни секунды.

Олег извлек из внутреннего кармана помятого модного пиджака клочок бумаги с планом, начертанным рукой Тани, и огляделся. Километрах в пяти, как и было указано, виднелась одинокая голая сопка, справа от нее — синела невысокая гряда, покрытая лесом, а между ними располагалась широкая падь, заросшая чем-то вроде редкого кустарника. Надпись на плане поясняла, что падь эта как раз и есть Долина бессмертников. В глубине ее, там, где начинался различимый даже отсюда сосновый бор, находился лагерь археологов. Жирный пунктир, проложенный на плане от шоссе до треугольника, означающего лагерь, на деле оказался узенькой заросшей тропинкой, идти по которой здоровому человеку было бы одно удовольствие — только знай себе поглядывай по сторонам, дивясь красоте земной, да сбивай бездумно палкой головки придорожных чертополохов. Поэт же ступил на нее с безнадежным видом невольника, обреченного пешком пересечь Сахару.

Больше всего на свете ему хотелось сейчас расстелить на траве пиджак и, пристроив под голову рюкзачок, лечь и никогда больше не вставать, но что-то влекло, а сказать вернее — буквально тащило его за ворот все дальше и дальше, подобно тому как инстинкт тянет укушенную змеей собаку к неведомым ей лекарственным травам.

Олег преодолел уже почти половину пути, когда произошло нечто странное. Случилась ли какая чертовщина с глазами или виной всему был воздух, нагретый до того, что как бы плавился он и струился, — но вдруг среди обманчивого и замутненного воздуха, в котором плавали зеленоватые пятна с огненной оторочкой, медленно проявился отряд всадников диковинного облика во главе с сумрачным стариком в тускло поблескивающем медном панцире. Старика этого Олег тотчас же узнал — князь Бальгур. Не приминая траву копытами своих коней, призрачный отряд в полнейшей тишине проследовал мимо застывшего Олега и растаял все в том же текучем мареве…

Восточная мудрость гласит: „Дорогу осилит идущий“. В полном соответствии с этим древним изречением, Олег через много-много лет после того, как сошел с автобуса, увидел впереди в просветах между кустами ильма желтые нагромождения вынутой земли. На одной из куч картинно возвышался коричневый человек в одних плавках и смотрел в сторону приближающегося поэта. Впрочем, мир вокруг был так ненадежен, что желтые кучи вполне могли оказаться, скажем, островом Пасхи, а коричневый человек, разумеется, — туземцем с костяным кольцом в носу.

Здесь в сознании поэта образовался некий провал. Когда же Олег чуть погодя пришел-таки в себя, то обнаружил, что находится в окружении веселых юных туземцев, а прямо перед ним стоит тот же самый человек, который — вот не сойти с этого места! — всего с полчаса назад ехал верхом во главе вооруженного отряда. Олег нервно пригладил волосы, одернул пиджак и, почему-то шаркнув ногой, спросил:

— Вы ведь князь Бальгур? Я вас только что видел… вы были в медном панцире.

Наступила потрясенная тишина. Человек, к которому обращался поэт, моргнул раз, другой, сделал шаг назад.

— Э-э… — произнес он. — Э-э… простите, не понял вас…

— Солнечный удар! — отчетливо сказал за спиной женский голос. — В тень его. И воды холодной.

Олег обернулся. На него с тревогой и некоторым любопытством смотрела тоненькая рыжеволосая женщина, лицо которой почему-то — может, из-за зеленоватого цвета глаз, или влажного их блеска, или некоторого смятения — вызывало в памяти картину летней природы после короткой освежающей грозы.

Окончательно Олег пришел в себя в полутемной прохладной палатке. Человек, которого он принял за князя Бальгура, сидел напротив и сочувственно говорил:

— Бывает, голубчик, бывает. Не огорчайтесь… И пугаться не надо. Просто без привычки прошлись по солнцепеку… А зовут меня Прокопий Павлович, фамилия — Хомутов.

— Да-да, — соглашался Олег. — Солнцепек… да…

— Все будет хорошо, — удивительно знакомым жестом Хомутов пригладил большим пальцем свои длинные седые усы. — Вы пока отдыхайте, а вечерком обо всем и поговорим…

Вот так, не совсем обычно, началась жизнь поэта в археологическом отряде.

На другое утро, после завтрака, Хомутов осторожно, даже как бы с некоторой опаской, предложил Олегу:

— А не прогуляться ли нам по окрестностям, сосновым воздухом подышать, а? Вам сейчас, думается мне, нужна э-э… своего рода акклиматизация…

„Разговаривает как с больным, — Олег почувствовал сильную неловкость. — А сказано-то деликатно: акклиматизация. Афтэков, тот называл это совершенно чугунно: декомпрессия. Словно кувалдой по голове!“

Немного отойдя от лагеря, они стали подниматься в гору. Хомутов легко семенил впереди и, то и дело оборачиваясь, говорил на ходу:

— Вы заметили, отряд наш невелик. Вся научная сила — я да Лариса. Из Новосибирска она, аспирантка. Дочку вот с собой взяла — не с кем дома оставить. Очень смышленый ребенок… Рабочими у нас — школьники, ученики старших классов. Один из них, правда, уже окончил, будет в институт поступать… А Харитоныч, он наш конюх… Видите ли, Олег, может, по Долине бессмертников когда-то протекала речка, но сие было черт знает когда. Во всяком случае, во времена хуннов, две-три тысячи лет назад, здесь давно уже был суходол, иначе они не выбрали бы данное место для захоронений. Нам приходится возить воду с реки, за семь километров. Это и есть обязанность Харитоныча. Наша работа его чрезвычайно занимает, однако же расспрашивать меня стесняется. А обращаться к Ларисе или ребятам, видимо, считает ниже своего достоинства. Полагаю, вам не избежать бесед с ним. Так что готовьтесь!

Хомутов засмеялся и доверительно взял Олега за локоть.

— Впрочем, вы, кажется, и без того уже готовы, а? Таня пишет, что вы у нее зачитывались Бичуриным, так ведь? Прекрасно! Это был человек трудной и незаурядной судьбы, истинный ученый-подвижник, большой знаток китайской истории и культуры. Лично знавал Александра Сергеевича Пушкина. Кстати, образ „недвижного Китая“ как раз, возможно, и возник у поэта под влиянием бесед с Иакинфом Бичуриным…

Оскальзываясь на палой хвое, они поднялись на вершину. Хомутов снял свою широкополую соломенную шляпу, обмахнулся пару раз и указал ею в просвет между соснами:

— Взгляните теперь, Олег, на то место, где мы, так сказать, дерзаем.

Захоронение лежало внизу и было видно как на ладони.

— Нуте-с, батенька, кого или что оно вам напоминает?

Олег замялся.

— Ну, прежде всего, сооружению этому примерно две тысячи двести лет, — торжественно начал Хомутов. — Внешний его контур, как видите, выложен из крупных глыб, лежащих прямо на поверхности земли. Основная часть — прямоугольник длиной восемнадцать и шириной двадцать метров. С юга… Кстати, там, кажется, стоит Лариса в пестрой кофточке… Да, это она. Так вот, с юга от него отходят три пятнадцатиметровых „хвоста“, образующие разделенный посередине и постепенно сужающийся придаток, или, как мы его называем, дромос. С противоположной стороны к прямоугольнику примыкает небольшой полукруглый выступ…

— Похоже на неуклюжее изображение человеческой фигуры, — заметил Олег. — Вот только рук не хватает.

— Да-да! — оживился Хомутов. — Одна из существующих версий именно такая. Но не исключено, что изображена священная черепаха, символ вечности. А может, это план жилища, как было принято у многих древних народов… Что в действительности означала сия фигура, остается загадкой… Смотрите дальше. Прямоугольник разделен внутри на десять отсеков поперечными стенами. Это уже настоящие стены, уходящие вниз. Пока мы откопали их до пятиметровой глубины, но конца еще и не видно.

— Как вы думаете, до какой глубины они могут продолжаться? — Олег слушал со все возрастающим вниманием.

— Гм… — Хомутов прищурился и, поглаживая усы, оценивающе взглянул на захоронение. — Не хотелось бы гадать… но у меня есть кое-какие основания думать, что стены уходят вглубь метров на двенадцать-тринадцать.

— Ого! — невольно воскликнул Олег.

— А что вы думали? — Хомутов усмехнулся так, словно сооружение этого захоронения было делом его рук. — Это могила князя, главы рода…

Рабочий день на раскопе начинался с семи утра. Труд был первобытно прост. Землю выбирали послойно, на глубину штыковой лопаты, накладывали в обыкновенные двуручные тазы и передавали наверх из рук в руки по цепочке, для чего вдоль стен оставлялись специальные земляные ступени. Этим занимались Олег и шесть юных землекопов, которых он прозвал туземцами за их густейший загар. Хомутов и Лариса зачищали стены кухонными ножами и обрабатывали появляющиеся из глубины глиняные черепки, кости и прочие находки, всячески стараясь при этом не стронуть их с места. В час дня, когда жара набирала полную силу и в раскопе становилось нечем дышать, объявлялся перерыв до пяти вечера. Пообедав, все разбредались по палаткам или же шумной гурьбой шли на речку.

Первые полторы-две недели Олег был хмур, замкнут и даже как-то подавлен. Не легко оказалось втягиваться в каждодневную, хоть и не слишком тяжелую, а все же физическую работу под палящим солнцем. Но угнетало Олега не это. Все, что привиделось ему тогда, бессонной ночью на балконе, он описал, лежа в палатке, за пару вечеров. Поставив многоточие после слов „…суровые и необъятные просторы Великой степи…“, Олег несколько самонадеянно решил, что продолжение не замедлит явиться. Однако проходили за днями дни, а он не ощущал в себе ничего, кроме раздражающего чувства бессилия — хоть бейся в отчаянии головой о стены княжеского захоронения. Напрасно читал и перечитывал он одолженные у Хомутова книги о хуннах, сидел по ночам на краю раскрытого могильника, пытаясь разглядеть призрачные тени тех, чьи ладони некогда касались этих шершавых камней, напрасно исписывал и рвал бумагу, запас которой был у него не так уж и велик. Пропало, пропало куда-то озарение, посетившее его однажды, и между поэтом и хуннской степью снова залегла немая и непроницаемая толща протяженностью в две тысячи двести лет…

День был обычный — небо слепое от зноя, безветрие. Зато к вечеру над горизонтом закурчавились облака тяжелого дымного цвета с лиловым оттенком. Вспухая, они быстро съели всю синеву. Земля умолкла, притаилась. В облаках возникло неразборчивое рычанье, за которым через миг последовал такой отчаянный взрыв, что лесистый хребет по соседству зябко тряхнул своей дремучей шубой, точно пес, вылезший из воды. Начался ливень и вскоре перешел в обстоятельный, неторопливый дождь на всю ночь.

Приспособив у изголовья свечу, Олег спозаранку влез в спальный мешок. От нечего делать взялся за рукопись. В который уже раз перечитывая написанное, он вдруг увидел: а ведь Тумань-то обречен! Олег даже присвистнул. Конечно же правителя, который отвергает бранную славу и походную добычу ради спокойной жизни и мирных радостей, беспощадные нравы того времени почти наверняка обрекали на гибель; свои же князья должны были его уничтожить. Это возвышало Туманя, делало его непонятым мучеником, готовым принять смерть, лишь бы спасти свой народ от истребления.

Погасив свечу, Олег еще долго лежал в темноте, думая о том, что натура Туманя, по сути дела, глубоко чужда воинственному духу кочевых племен, что слепое право наследования вознесло на престол хуннских шаньюев человека, родившегося не в свое время, и что смерть Туманя, таким образом, есть результат трагического разлада личности с эпохой. „Трагедия… Разлад с эпохой…“ — не без удовольствия повторил он сквозь сон, уверенный, что уж теперь-то подспудные силы хуннской истории станут для него раскрытой книгой.

…Снаружи доносился слитный рев сотен голосок, лязгали мечи, яростно взвизгивали кони, слышались глухие хрустящие удары. Олег метался в красноватом тесном полумраке и всюду натыкался на какие-то хрупкие предметы, отшвыривал и давил их ногами. Он пытался найти свой дорожный меч и ввязаться в битву. По обилию вычурных безделушек, по шелковой драпировке стен он догадывался, что находится в юрте яньчжи. Наконец Олег отыскал меч и бросился к выходу. Но тут перед ним вдруг опустился золототканый ковер, на котором в кроваво-красных тонах была изображена Эльвира, возлежащая на тигровой шкуре. Она призывно улыбалась и делала знак рукой, приглашая лечь рядом с нею. Олег кинулся в другую сторону, но тот же самый ковер возник перед ним и здесь. Он остановился, задыхаясь, — со всех сторон его окружали живые, шевелящиеся изображения Эльвиры… впрочем, нет, — это была уже сама хозяйка юрты — яньчжи Мидаг. А рев за стеной переходил в тягучий стон. Битва близилась к концу, и кто-то одолевал… „Зарежь меня, — томно говорила яньчжи. — Зарежь, иначе не выйдешь отсюда… Ты должен меня убить, так сказал мудрец даос…“ Олег затравленно огляделся и, внезапно решившись, выхватил меч, замахнулся, но почему-то в руке его оказалось не оружие, а огромное опахало из павлиньих перьев… Ни звука уже не доносилось снаружи. Бой окончился. Олег никак не мог понять, кто же победил…

„К чему бы такой сон? — гадал Олег, проснувшись. — Не выпускала ведь, не хотела, чтобы я влез в эту резню… Кстати, так оно и есть: Эльвира ни за что не одобрила бы моего увлечения кровавой стариной… А яньчжи хороша!.. Как там у классиков-то? Жена восточная, на пурпурной постели, сквозь сон почуявши, как в обнаженном теле… так-так… Ага, вот оно:

Эх, яньчжи, яньчжи…“

Минул день, другой, и поэта начали охватывать сомнения — где-то в глубине души он все же почувствовал: Тумань зашел в гибельный тупик вовсе не потому, что был недопустимо миролюбив, а князья — отъявленные головорезы, жаждущие только крови и чужого добра. Бесспорно, и Гийюй, и Бальгур, и другие — жестоки, как жестоко само их время, но по-своему они и благородны, разумны, по-своему же и добры. Да, неизбежно надвигавшаяся смерть шаньюя Туманя брала свое начало не там, где думал Олег. Это было полное крушение замысла, и поэт, находивший в характере Туманя некое сходство со своим, не ощущал большого желания живописать его крах. Эльвира, оказывается, не зря являлась ему во сне…

С сожалением распростившись с обреченным повелителем державы Хунну, он по той странной прихоти натуры, что кидает людей из смеха в слезы, внезапно сделался беспечным и озорным весельчаком.

Первой его жертвой оказался Харитоныч. Сидя как-то вдвоем с Олегом у костра, он решил выведать, для чего Хомутов, пожилой и солидный человек, раскапывает могилы, издавна пользовавшиеся в окрестных деревнях недоброй славой. Старика это очень беспокоило.

Было уже поздно. Ребята, намаявшиеся за день, разошлись по палаткам. Хомутов, как обычно, писал и чертил что-то у себя при свече. Пошла укладывать дочку Лариса. Уставясь в огонь, Олег не спеша отхлебывал из кружки. За это время он вновь открыл для себя тихую прелесть чаепитий у костра, когда взгляд не в силах оторваться от завораживающей и странной жизни огня, когда мысли витают неизвестно где, отпущенные на волю, безграничные, а на душе — мир, покой, тишина…

Харитоныч заворочался, кашлянул и, покосившись по сторонам, сказал:

— Ты, Олег, вот что мне скажи… — и умолк.

— Угу?

— У него, у Прокопия Палыча то есть, дело, конечно, ученое, это мы понимаем. Но зачем же, мил-человек, могилы тревожить, а? Умер человек — ну и пусть лежит себе с богом, верно?

— Какие это могилы — две тысячи лет, — усмехнулся Олег. — Одно только название.

— Не скажи! — горячо возразил старик. — Души-то у них были или нет?

— Ну-ну? — оживился поэт.

— Вот те и ну. Потревожили их, вот они и бродят теперь.

— Да ты что! — ахнул поэт.

— Бродят, — вздохнул Харитоныч. — Третьего дня утром, еще до солнышка, встал я коня поглядеть, а они в кустах-то и стоят. Потом зашевелились и прочь пошли, горемычные. Всю ночь, видать, так и простояли — слышно было ночью-то, как они суршат да воют, тихо так, жалобно…

„Ишь… вдохновенный кудесник мне выискался! — сердито подумал Олег, косясь на дремучую его бороду. — На ночь глядя пужать взялся. А мне, может, и без того страшно… Суршат да воют… А я, может, старый ты леший, сегодня ночью глаз не сомкну… Ну, погоди!“

— Вообще-то ты прав, Харитоныч, — сказал он. — Трогать могилы не разрешается. Только случай-то здесь особый, такой, что шибко и говорить нельзя.

— Ну? — Харитоныч придвинулся поближе. — Какой же случай-то?

— Не знаю… боюсь я…

— А ты не бойся. Я ведь никому…

— Ладно, Харитоныч, только смотри! — Олег понизил голос, опасливо оглянулся. — В тайных книгах сказано, что тут похоронены люди с песьими головами…

Харитоныч издал невнятный звук, вроде хрюканья, и выронил кружку.

— Мать честная! Откуда ж они взялись?

— Никто этого не знает, потому и копают, большие деньги расходуют. Зря-то не стали бы этого делать, верно?

— Верно, — согласился Харитоныч, ошалело глядя на Олега. — Ну, дела-а!..

— Только никому, слышишь? — еще раз предостерег Олег и со спокойной душой отправился спать.

Должно быть, старик, вопреки обещанию, все же что-то сказал Хомутову, потому что начальник отряда на следующий день, во время перекура, спросил у Олега:

— Ты что-нибудь говорил Харитонычу? Он мне сегодня какие-то странные намеки делал.

— Да ничего особенного. Правда, пофантазировал немного, но, наверно, дед не так понял.

Он сидел на дне раскопа и, привалившись к стене, благодушно жмурился на солнце, как кот после удачного посещения хозяйских кладовых.

— Странно… — пробормотал Хомутов. — Я, говорит, знаю, у вас есть тайные книги…

— Гляжу я на вас, Прокопий Павлович, и удивляюсь, — Олег поспешил переменить тему разговора. — На раскоп вы приходите, ей-ей, как на богослужение. Одеты всегда так, что хоть сейчас на международный симпозиум. И в раскопе торжественность, будто в храме.

— Археология не терпит неряшливости. — Хомутов польщенно пригладил усы. — Возможно, я дома не всегда умею поддерживать порядок, но в раскопе у меня должно быть чисто. Таково мое неизменное правило. Профессор Граве учил этому вашего покорного слугу.

Хомутов с удовольствием оглядел гладенькие стены, щегольской аккуратностью наводящие на мысль об украинских мазанках.

— Да и как же иначе? — он пожал плечами. — Я, брат, вырос в деревне и знаю, как относились к своему ремеслу старые мастера-кузнецы. Не дай бог, если кто ненароком сядет на его наковальню: хорошо, если нахал просто получит по шее, а то и зубов мог недосчитаться. Вот оно как… Кстати, Олег, ты хоть бы колпак себе из газеты сделал. Напечет ведь голову.

— Неохота. И так сойдет, — расслабленно отозвался поэт, разглядывая ладони с затвердевшими уже мозолями: за день приходилось перебрасывать не одну сотню тазов.

— Гигантский ленивец! — Лариса, в шортах и пестрой блузе с короткими рукавами, старательно выравнивала стены. — Есть такой зверь в Южной Америке. Говорят, он до того малоподвижный, что в сезон дождей на нем вырастает трава.

— Что поделаешь, таков наш модус вивенди, — смиренно ответствовал Олег.

— Модус вивенди… образ жизни, — перевел с латыни Хомутов и пожевал губами. — Что ж, может, это и хорошо. В археологии неторопливость предпочтительнее поспешности…

— Вот так! — Олег скорчил Ларисе рожу, зевнул и пробурчал: — Шорт побери, шорты купить, што ли?

…За месяц Олег нагулял довольно густой загар, хоть и не сравнялся в этом с юными туземцами, которые тропическим своим оттенком могли потягаться даже с полинезийцами., Он упивался беззаботностью, телесным здоровьем и постепенно, незаметно начиная забывать о тревожных делах в Великой степи, стал глядеть на все с отстраненной доброжелательностью и как бы позевывая. И то ли хотелось ему того, то ли уж само так получалось, но только в исторических трудах, взятых у Хомутова, ему попадались теперь не древние войны и давно отшумевшие страсти, а одни лишь скучнейшие описания предметов, найденных в раскопанных могильниках.

— Ткань сработана гроде-нап-левым переплетением… по типу бархатного построения… — сонно бормотал он, лежа в палатке. — Полоска соткана в ки-пер-ном переплетении нитей со счетом тринадцать на тридцать три… Бархатное построение… Надо же!

Глаза начинали слипаться, строчки туманились, и Олег откладывал книгу. Вспоминался Афтэков. „Все же молодец Валерка, что выпихнул меня в поле, — сквозь дрему думал Олег. — Неплохо я здесь нервы подлечил… да и здоровьишко, чувствую, поправилось. Теперь пора и домой, надо за работу садиться… И Эльвира, бедная, скучает…“ Эльвира теперь снилась ему почти каждую ночь. То он видел ее хлопочущей на кухне, в домашнем платье и фартучке, то совершенно нагой среди красноватого полумрака их спальни, то среди праздничной толпы, одетой в какие-то сказочные струящиеся одеяния, и неизменно от нее исходило ощущение тепла, покоя и обволакивающей неги.

Вылезая по утрам из теплого спального мешка в холод сырой от росы палатки, Олег с удовольствием предвкушал, как вернется домой, к Эльвире, в привычную и уютную обстановку, надежно огражденную от всяческих неустройств и досадных случайностей. Лишь одно несколько отравляло приятную эту мысль — все то же воспоминание о предрассветном бдении на балконе, притаившееся где-то в глубине души, как домовой в подвале вполне благополучного снаружи особнячка. Но „подвальную“ возню Олег усмирял могучим заклинанием: „Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон…“

Однажды вечером в палатку поэта явился самый младший из юных туземцев, прозванный за маленький рост „Карлсоном, который живет на крыше“. Этот самый Карлсон посопел, поерзал и вдруг выпалил:

— А я вас знаю!

— Вот так совпадение! — очень серьезно отозвался Олег. — Я ведь тоже тебя знаю и как раз хотел тебе сказать.

Карлсон хихикнул:

— Нет, правда… Я вас видел зимой.

— На крыше?

— Не, по телевизору. Вы стихотворения пишете, да?

— А ты, брат, не путаешь? — спросил Олег, проклиная в душе голубые экраны.

— Не-а… И Боря тоже говорит, что он вас помнит.

— Н-да… Границы моей славы, оказывается, гораздо обширнее, чем я предполагал, — пробурчал поэт. — Слушай, Карлсон, я написал всего одно стихотворение: „Буря мглою небо кроет…“

— Не, это Пушкин написал! — радостно уличил его Карлсон.

— Ну и что? А я переписал и отнес на телевидение. Меня и показали: вот, мол, человек, который красивым почерком написал стихотворение Пушкина.

— Не обманете, не обманете! — заверещал Карлсон. — Вы тоже пишете!

— Сказал бы уж лучше: „Тоже мне пишете“ — это было бы куда точнее, — вздохнул поэт и подумал: „Все, инкогнито мое раскрыто, явки засвечены. Пора бежать. Завтра же поговорю с Хомутовым!“

Решив так, он вылез из палатки. Солнце только что закатилось. Вечер выдался теплый, тихий, воздух был насквозь пропитан настоявшимся на жаре крепким ароматом соснового бора.

Олегу захотелось прогуляться на прощанье, и он двинулся в глубь леса. По вершинам мачтовых сосен с каким-то океанским шумом прокатывался ветер. Видимо, здесь была заповедная территория одного или нескольких дятлов, потому что то и дело у подножий деревьев попадались целые кучи истерзанных сосновых шишек. Где-то в глухом распадке сердито рявкал дикий козел, гуран.

„Странно все устроено, — меланхолично размышлял Олег. — Вот иду сейчас… недалеко дикие козы бродят… и белочка вон пробежала… а завтра в такое же время за сотни километров отсюда буду принимать ванну, телевизор смотреть… И покажется, что и лес этот, и могилу князя, и свою палатку я видел всего лишь во сне… Да, что минуло, того словно и не было никогда…“

Тут ему пришло в голову такое: уж если вчерашний день почти иллюзия, то что говорить о минувших столетиях!.. А посему шаньюя со всей его ералашной державой вместе можно смело отнести к разряду несуществовавшего. „…По ведомству сказок и легенд! — желчно усмехнулся Олег. — А ведь завелся было, навыдумывал об этом мифическом Тумане восемь бочек арестантов. Тоже… юный следопыт!.. А все они, нахрапистый Афтэков и Таня, смешливый цербер… Нет уж, граждане:

Олег вытянул на ходу блокнот, намереваясь записать эти четыре неожиданно составившиеся строки, и вдруг увидел, что стоит на горе, как раз на том месте, откуда месяц назад они с Хомутовым рассматривали захоронение. Ощутимо тянуло вечерней прохладой. Внизу, между деревьями, словно бы оседала, копилась темнота. На западе горела заря, и ее пронзительный, чистоты спектрального распада, багрянец врывался в спокойную синеву сумерек сигналом тревоги.

Олег почувствовал, как у него забилось сердце: в медленном умирании по-азиатски яростного небесного огня ему привиделась идущая к концу битва огромных полчищ среди залитых кровью бесконечных степей.

Постепенно закат выгорал, краски его становились глуше, обреченнее, и тогда поэт обнаружил, что его неодолимо тянет туда, в эту призрачную страну, словно он тот единственный оставшийся в живых, кому выпала скорбная участь обойти эту покрытую мертвыми телами равнину, воздавая должное мужеству своих павших соратников…

Опасливо косясь на небо, Олег бочком приблизился к упавшему дереву, присел. Расстегнул рубашку, хоть было вовсе не жарко. „Ну и закатище!.. Все как нарочно получается… — Он притих, подумал и вдруг ожесточился: — Нет, все-таки я еду! Побыл я в поле? Побыл. Землю копал? Копал. Значит, слово сдержал? Сдержал. А уговора относительно сроков у нас с вами, товарищ Афтэков, не было. Дальнейшее пребывание здесь считаю бессмысленной тратой времени. Работа моя здесь не идет. И своей вины в этом я не вижу. Не дается мне тема, и все тут! Чего еще ждать? Камерное оно там или не камерное, а следует делать то, что получается. Ваши же слова: угождать никому не надо!.. И с Эльвирой нельзя не считаться. Жена — не рукавица, товарищ Афтэков!“

Увлекшись внутренним монологом-самооправданием, он не заметил, как с противоположной стороны появилась Лариса.

— Олег! — удивилась она. — Ты что здесь делаешь? — Да вот, пытаюсь запомнить все это, — он повел рукой вокруг. — Хочу завтра распрощаться с вами.

— Как, почему так быстро?

— Быстро? — Олег пожал плечами. — А мне кажется, я пробыл здесь достаточно долго.

— А вообще-то ты зачем сюда приезжал? — присев рядом, она рассматривала его с каким-то оскорбительным любопытством.

— Да так… побыть, посмотреть… — Ответ вышел невразумительный. Олег начинал чувствовать себя идиотом.

— Ах, посмотреть! Ну и много ты здесь увидел? — все в том же тоне продолжала Лариса.

— Что надо, то и увидел! — буркнул он, осознавая свое окончательное падение в глазах Ларисы.

— Слушай, ты где работал до этого? Профессия есть у тебя какая-нибудь? — спросила она неожиданно серьезно.

— Ну, допустим, гуманитарщик я, а что? — Настроение у него испортилось окончательно, и ответил он откровенно грубо.

— Да ничего, — она поднялась. — Тряпка ты, а не мужчина. Даже не догадался поухаживать за мной.

— Позвольте, позвольте… — Олег невольно привстал. — А почему это я обязан был ухаживать?

— Хотя бы из чистой любезности. Внимание, знаешь ли, льстит любой женщине, — Лариса насмешливо блеснула глазами, повернулась и начала почти бегом спускаться вниз. Чуть погодя из густеющих сумерек донесся ее звонкий, совсем девичий голос:

Деревья, с темнотой словно бы придвинувшиеся поближе, неодобрительно покачивали косматыми вершинами. Зло зудели комары, тоже, должно быть, выводя какую-то свою песню. Глухо отзывалось эхо в верховьях Долины бессмертников, превращая задорные слова во что-то неясное и торжественное.

— Обиделась… — пробормотал Олег. — Археологией я, видите ли, пренебрег… Ох уж эти мне фанатики своего дела!

Утром Олег, чувствуя себя несколько скованно, подошел к начальнику отряда.

— Прокопий Павлович, пожалуй, мне, как говорится, пора и честь знать.

— То есть? — не понял Хомутов.

— Уволиться мне нужно… Дома работа ждет… Заявление написать или как?..

— Ах, вон оно что! — в глазах Хомутова промелькнуло обиженное недоумение, он на мгновенье задумался, потом решительно вскинул голову: — Э-э… не смею удерживать. Да, не смею!

— Я поеду вечером, а сегодня еще поработаю, — по спешно сказал Олег, пытаясь хотя бы этим смягчить бестактность своего внезапного отъезда, очень похожего на бегство.

Хомутов, сразу ставший молчаливым и отчужденным, кивнул и посеменил прочь.

Олег, по обыкновению, занял место на дне раскопа, начал привычно подхватывать наполненные землей тазы и передавать их наверх. Его угнетало подсознательное чувство вины, которое он старался заглушить, повторяя про себя: „А все же я уеду!.. Уеду!..“

Сегодня для него время летело незаметно. Юные туземцы несколько раз предлагали сменить, чтобы он мог передохнуть, но Олег отказывался и, обливаясь потом, продолжал работать с каким-то мрачным упорством.

День выдался особенно жаркий. Безоблачное небо, голубевшее утром свежо и прохладно, к полудню совсем выцвело от зноя. Солнце даже не жгло, а прямо-таки давило своим слепящим жаром. Из раскаленной ямы раскопа улетучился почти весь воздух, как сбегает из кастрюли перекипевшее молоко.

Время уже близилось к обеду. Олег поднял очередной таз, и тут вдруг мир перед ним дрогнул, провалился куда-то, а вместо него с гулом вымахнуло прозрачное алое пламя. В последний миг ему показалось, что ослепительная стрела, сорвавшись с солнца, вонзилась прямо в мозг…

…Сначала была полутьма. Потом из этой полутьмы медленно проступила Лариса.

— А, ожил! — Она наклонилась, заглянула ему в глаза. — Ну что, далеко уехал?

— Не надо бы так-то, Лариса, — невнятно донесся откуда-то голос Хомутова.

— Даос прав… конец есть начало… — прошептал Олег, слыша как бы отдаленный шум водопада. — Эльвира же говорила, что он ее зарежет… впрочем, нет, то была яньчжи…

— Бредит, — она сменила у него на голове мокрую тряпку. — Доработался…

— Может, все же врача? — предложил невидимый Хомутов.

— Ничего, — Лариса встала. — Парень здоровый, отойдет. Нам пора на раскоп. А он пусть пока поспит.

Олег послушно задремал и очутился в раскопе, каменные стены которого раскалились до прозрачной алости. Сквозь них просвечивали то яньчжи Мидаг, то Тумань, то почему-то Эльвира… Потом они все исчезли, а вместо них явился Мишка, в мокром отрепье, с непонятным укором в глазах, и Олег вдруг понял: „Это я, я виноват в его смерти. Мишка внушил себе, что он в долгу — не передо мной, а вообще, — и считал себя обязанным вернуть этот долг когда-то, где-то, кому-то… А вот Тумань… Минуточку, Тумань-то здесь при чем?.. Ах да: Тумань просчитался, он не учел одного — жизнь, сколь бы дорога она ни была, все же не есть высшая ценность, — существует нечто более высокое… Мишка понимал это как вечный долг каждого перед всеми и всех перед каждым… Эх, Тумань, Тумань…“

Олег проснулся от раската грома. О стены палатки, шуршал дождь. Оказывается, пока он спал, нанесло грозу.

— Можно? — послышался голос Хомутова. Хомутов сбросил у входа мокрый плащ и деликатно присел на край раскладушки.

— Ну, как ты?

— Отлично! — бодро отозвался Олег и попытался встать. — Мне, честное слово, так неудобно…

— Ты лежи, лежи, — остановил его Прокопий Павлович. — Голубчик, а ты у нас, оказывается, поэт. Мне Карлсон сегодня сообщил. То-то твое лицо казалось знакомым.

Захваченный врасплох Олег, не найдя ничего лучшего, отвечал испытанным ходом королевской пешки:

— Вот так совпадение! Я ведь тоже хотел вам сказать, что в своем деле вы — поэт.

— Ты так полагаешь? М-м… — Олегу показалось, что Хомутов слегка польщен. — Выходит, это ты написал поэму „Делюн-Уран“?

Дальше разговор а-ля Карлсон, естественно, не годился.

— Ну, я, — нехотя сознался поэт.

— Любопытно, любопытно, — задумчиво повторил Хомутов и вдруг, словно вспомнив что-то, заговорил сбивчиво и торопливо: — Что ж, сам видишь — пока у нас тут нет ничего такого… способного поразить воображение, что ли… Чертомлыкские курганы нашему брату археологу выпадают, к сожалению, не часто… А вообще же я рад, что ты приехал сюда хоть ненадолго. История народа принадлежит поэту. Это еще Пушкин сказал в пору, когда писал о Пугачевском бунте, — Прокопий Павлович подвигал грустно обвисшими усами, усмехнулся каким-то своим мыслям. — М-да, поэзия… Она представляется мне, как бы это сказать, последней инстанцией, что ли, к которой должно обращаться, когда другие способы познания оказываются бессильными. В этом поэзия сродни философии. Впрочем, величайшие философы в душе и были поэтами, а величайшие поэты — философами. Ты, конечно, знаешь, что Энгельс писал стихи. А Гегель? Уж, казалось бы, сухарь, сухарем, абстрактнейший мыслитель, а ведь это он сказал, что философия, подводя итог какой-то угасающей форме жизни общества, рисует серой краской по серому, что сова Минервы вылетает лишь с наступлением сумерек… Это ли не поэзия! Э-э… возможно, специалисту-историку это не делает чести, но понять — не умом, нет, а, скорее, сердцем, — что мы сподобились жить в наиболее критическую, может быть, эпоху во всей всемирной истории, мне помогла именно поэзия.

Тут он, чуть помолчав, прочел стихи, и, сказать правду, чтец из Хомутова был никакой, голос его отдавал дребезжанием, но искупалось это глубокой прочувствованностью, что слышалась в каждом его слове:

— Тютчев, — заметил Олег. — Вы хорошо прочитали, Прокопий Павлович. Спасибо.

К тому времени в палатке, как это бывает ненастными вечерами, потемнело быстро и почти совсем незаметно. Занудливый мелкий дождь с густым, слитным шорохом орошал туго натянутые скаты палатки. Где-то в углу, перемещаясь то туда, то сюда, противно и тонко ныл одинокий комар. Свечу не зажигали: оба они — и Хомутов, и Олег — одинаково ощущали ненужность сейчас света, который неизбежно нарушил бы то чувство взаимного доверия и понимания, которое как-то само собой возникло между ними. Олег чувствовал себя необыкновенно уютно в теплых недрах спального мешка.

— Ты, должно быть, думаешь, что, мол, это влез ко мне старый хрыч и затеял какой-то несуразный разговор.

— Прокопий Павлович!

— Ладно, ладно, чего уж там, — ворчливо сказал Хомутов. — Сам был когда-то молодым. Ты небось пред почел бы, чтоб посумерничать пришла Лариса… Однако же о чем то бишь я толковал?

— О нашем критическом времени, — подсказал Олег.

— Да-да… В религии Древнего Востока существовало такое божество — Великий Белый дракон, дракон над драконами. Разум человека был не в силах постичь облик этого невообразимого существа, и поэтому его изображали только символически — в виде белого квадрата. Олег удивленно хмыкнул.

— Мудро, ничего не скажешь! Белое ничто. Белый ужас, не имеющий ни формы, ни очертаний. Да, те монахи, что придумали такое, знали свое дело: неопределенность страшнее всего.

— Я к чему это говорю, — продолжал доноситься из темноты глуховатый голос Хомутова. — Дано ли нам познать действительную суть своего времени? Или оно предстает перед нами в виде белого квадрата, на котором каждый волен рисовать его лик в меру понимания?

— А пожалуй, так оно и есть, — задумчиво сказал Олег. — Недавно я разговаривал с одним моим другом, геологом. Так вот, он на этом самом белом квадрате, о котором вы говорите, набросал, так сказать, бестрепетной рукой жутковатую картину истребления человеком естественных ресурсов земли.

— Ну и как, убедил он тебя? — полюбопытствовал Хомутов.

— Откровенно говоря, — признался Олег, — мне было не по себе, хотя я и не подал виду.

Прокопий Павлович хмыкнул.

— Что ж тут сказать… Уничтожив мамонтов, наши предки тоже небось, кричали, что всему наступает конец, — ведь мамонт являлся для них главным источником пропитания. Ты не поверишь, Олег, но я сам видел в Иркутской области одну стоянку древнего человека, возле которой найдены кости нескольких сотен мамонтов. А стоянка-то совсем небольшая.

— Лихие ребята были наши предки, — засмеялся Олег.

— Мамонты, огромные и довольно-таки беспомощные, словно нарочно созданные природой, чтобы служить пищей стаям первобытных людей… — задумчиво продолжал Хомутов. — Но вот они истреблены до последнего, сытая беззаботная жизнь кончилась, и человеку волей-неволей пришлось учиться скотоводству и земледелию…

— Так вы полагаете, что и теперь человек, прикончив одну кормушку, перейдет к другой? — быстро спросил Олег. — Их, выходит, бесконечное количество?

— Ага! — повеселел Хомутов. — Взяло за живое? Поэтому я и говорил тебе, что наше время — критическое время, и вот почему: именно нам, ныне живущим, суждено решить величайший вопрос, когда-либо стоявший перед человечеством: сохранимся ли мы и дальше как биологический вид или же вымрем, начисто обглодав планету до самого ее каменного скелета…

„Вот и Афтэков, помнится, о том же говорил“, — подумал Олег.

— …И я, грешный, — продолжал меж тем Хомутов, — смею надеяться, скромным своим трудом тоже… э-э…

Он чуть помолчал и вдруг, к немалому удивлению Олега, закончил фразу так:

— …споспешествую этому…

„Вот те раз, уж не из раскопа ли он извлек это словечко?“ — невольно подумалось Олегу.

— Прошлое-то мы изучаем не праздного любопытства ради, — что-то похожее на печаль послышалось ему в голосе Хомутова, — а чтобы понять свое время, себя понять. Философ Сантаяна говорил: „Кто не помнит своего прошлого, обречен на то, чтобы пережить его снова“.

Олег вздохнул, пожал плечами:

— Что ж, может быть, сказано оно и хлестко, однако же это не более чем благое пожелание. Я не раз замечал, что уроки прошлого мало чему научают людей…

— Увы, увы, — вздохнул смутно видимый в темноте Хомутов. — А ведь какие красноречивые предостережения являет нам прошлое! Особенно когда за анализ берется мыслящий, вдумчивый историк. Тут уже можно говорить не только о сопоставлении минувшего с настоящим, но даже об экстраполяции в будущее… Если сия материя тебе еще не наскучила, я могу познакомить тебя с очень любопытным примером подобного анализа…

— Пожалуйста, пожалуйста! — заинтересованно воскликнул Олег. — Я буду только рад.

— Так уж и рад… — пробурчал Хомутов, направляясь к выходу. — Ты пока это самое… зажги-ка свечу. Понадобится.

Вернулся он очень скоро. Поморгал на подрагивающий язычок свечного пламени, уселся, обстоятельно разгладил усы. Развернул принесенную с собой книгу.

— Вот это есть знаменитая в свое время „Римская история“, — проговорил он голосом строгого учителя. — Дореволюционное еще издание. Автор — немецкий ученый Теодор Моммсен. Большой эрудит и, прямо скажем, незаурядный мыслитель. Умер в одна тысяча девятьсот третьем году. Следовательно, данный труд был написан в конце прошлого века. Сие обстоятельство возьми во внимание особо!

Хорошо, хорошо, — засмеялся Олег.

— Ну-с, то, что я сейчас прочитаю, относится к закатной поре Римской империи… Как принято говорить, Рим времен упадка… „Спутниками высокого развития денежного хозяйства явились… чрезмерная роскошь, склонность к мотовству, к грубым чувственным удовольствиям. Роскошь страшно развилась в Риме, но это была не изящная роскошь, которая является как цвет культуры, а роскошь грубая, доступная пониманию людей, даже совершенно лишенных чувства изящного, та роскошь, которая ценит не художественность, а редкость и дорогую цену того или другого предмета…“

— Гм… извините, но какого-либо откровения я здесь не вижу, — несколько бесцеремонно прервал Олег. — Везде и во все времена существовали нувориши, которые недостаток культуры компенсировали размерами своего кошелька. Такие типы наверняка водились и в Древнем Вавилоне, и в Древнем Египте…

— Речь идет о господствующей тенденции, о явлении массовом в некой общественной среде. Скажем, в высшем и среднем обществе, — сдержанно пояснил Хомутов и зачитал дальше: — „…параллельно с падением нравственности внешние сношения людей в высшем обществе становились все более, и более утонченными и изысканными: вошло в обычай постоянно посещать друг друга, переписываться, делать подарки по случаю возможных семейных событий“.

— Ну, ясное дело, — хмыкнул Олег. — Состоятельные люди, они без показухи не могут. Бывает, получишь гонорарец, и так тебя и тянет в ресторан, да еще и чаевые дать кому-нибудь.

— Послушай, дружок, — с ноткой обиды сказал Хомутов. — Если ты будешь хихикать…

— Молчу, молчу! — Олег поднял руки. — Продолжайте.

— „Блестящее разложение нравов выразилось и в том, что оба пола как бы стремились перемениться ролями и в то время как молодые люди все менее и менее проявляли серьезные свойства, женщины не только эмансипировались от власти мужа и отца, но стали вмешиваться в политические дела и стремились играть роль на том поприще, где прежде действовали Сципионы и Катоны…“

— Ага, значит, по Моммсену, это — разложение нравов, да еще и блестящее… Не знаю, не знаю… А хотя ведь жил он в девятнадцатом веке, а тогда даже в просвещенной Европе насчет равенства полов было куда как тяжко. Киндер, кирхе, кюхе — вот как смотрели на удел женщины в той же Германии.

— Ты путаешь разные вещи, — перебил Хомутов. — Моммсен говорит не о равенстве, а о тенденции перемениться ролями, повадками и характерами, даже стилем одежды, коль уж на то пошло. Явление симптоматичное, поскольку оно определенным образом связано, в частности, с падением нравов, а в более широком аспекте — с закатом некой общественной формы.

— Время вылета совы Минервы?

— Пожалуй. И вот следующие слова окончательно разъясняют мысль автора: „Везде капитализм одинаково, лишь разными путями, губит мир Божий; но в новое время пока нет еще ничего подобного тому, что было в свое время в Карфагене, потом в Элладе, наконец в Риме; и если человечеству суждено еще раз увидеть те ужасы, которые переживали люди около времени Цезаря, то такое бедствие постигнет род людской только тогда, когда разовьется вполне то господство капитала, семена которого заложены в цивилизации Североамериканских Соединенных штатов“.

— Что ж, старик мыслил неплохо, — одобрил Олег. — Ай да книжный червь! Приговор капитализму вынес почти по-марксистски.

— Не такой уж он был книжный червь, — проворчал Хомутов, словно оскорбившись за своего давно почившего коллегу. — А вот это, можно сказать, по твоей части: „Как всегда бывает, параллельно с падением драматического достоинства новых пьес улучшилась их постановка и развилось искусство актеров“.

— Ну, это само собой, — небрежно ответствовал Олег. — Творчество и обжорство — вещи несовместимые. Сравните японский фильм „Голый остров“ и какой-нибудь супер-боевик стоимостью в десятки миллионов долларов. В первом случае — сдержанность и художественное достоинство, а во втором — гигантомания и роскошная липа. О чем тут говорить!..

В это время снаружи послышался голос Ларисы:

— К вам можно?

Следом откинулась задубевшая от дождя входная пола, и в палатку вошла Лариса, весело говоря: — Давно проснулся? Чувствуешь себя как?

— Вполне нормально!

— Вот и молодец! Температуры нет? Прохладная ладонь легла ему на лоб. Совершенно неожиданно для себя Олег взял ее руку и благодарно прижал к губам. Помедлив, Лариса убрала ладонь, но так, словно мимолетно и ласково погладила его по щеке.

— Есть хочешь?

— Нет. Может быть, потом…

— Хорошо, — в голосе ее Олегу послышалась улыбка. — Пойдемте, Прокопий Павлович, ему надо отдыхать…

Олег остался один и, непонятно чему улыбаясь, долго слушал, как с размеренностью спокойного прибоя, широко и мягко накатывался ветер на вершины сосен, как на палатку, словно горошины из горсти, сыплются с веток капли дождевой влаги. Свежо, горьковато и бодряще пахло мокрой хвоей…

Он уже начинал задремывать, когда тоска, острая, граничащая с физической болью, внезапно сжала сердце и спугнула весь сон. Тоска эта была давно и хорошо ему знакома. Она рождалась в ту сумеречную пору, когда сознание еще не совсем спит, а сны уже начинают сниться. И, бывало, сколько раз он, счастливый и юный, оказывался, словно наяву, в каком-нибудь особенно дорогом для него мгновении прошлого, а разумом же с болью сознавал, что все ушло навсегда и безвозвратно, и истина эта, банальная в обычное время, в такие минуты оборачивалась для него мукой.

Никогда уже не увидеть отца, умершего пять лет назад…

Никогда не дано снова вернуться в беззаботное солнечное детство, когда казалось, что и дед с бабкой, и домик их, и проказливый толстый кот, и ласточки — все это было всегда и будет существовать вечно…

Никогда не повторится и та, только что привидевшаяся, далекая, полузабытая семнадцатая его весна, а ведь она была, была, — был разлит в воздухе отдающий холодком запах снеговых вод, была земля сырая и темная, но уже готовая выбросить первую траву, еще был — и это, пожалуй, самое памятное — тот мимолетный ветерок, и даже не ветерок, а первая и еще робкая струйка земного тепла, несущая почему-то тревогу, и томленье, и обещанье жизни бесконечной…

Сами собой всплыли в памяти строки Пушкина:

Странно, как это он, Олег, считающий себя все же поэтом, не вдумывался в это, не сумел до сей поры понять, что обещанье жизни бесконечной не было обманом, а это он сам изменял ей, своей доверчивой и полной надежд молодости, расточая на пустяки лучшие свои годы. Неужели, чтобы осознать это, требовалось приехать в этот тихий уголок земли на границе леса и степи, и впитывать всей кожей солнечный зной и прохладу ночных дождей, и слушать монотонный треск кузнечиков и хвойные вздохи ветра, и ощутить живую боль в натруженных мышцах и умиротворяющую печаль древних могил…

Поняв, что ему не уснуть, Олег встал и вышел из палатки. Все уже разошлись, лишь одна Лариса, бывшая, сегодня дежурной, мыла у костра посуду.

— Зря встал, я уже собиралась принести тебе ужин в палатку, — Лариса ополоснула руки. — Кушай тогда здесь, раз уж пришел.

— Спасибо, я только чаю.

Взяв кружку, Олег пристроился у огня. Лариса села напротив.

Огонь удивительным образом объединяет людей — можно молчать, можно лишь изредка перебрасываться ничего не значащими словами, и все равно это будет беседа. Английское выражение: „Говорить — только портить беседу“ — родилось, наверно, у камина.

— Олег…

— Да?

— Правда, что ты — поэт?

— Считаюсь…

— Поэт… — задумчиво сказала она. — Среди моих друзей еще не было поэтов.

— У вас и сейчас их нет.

— Ну знаете ли!

— Нет-нет, я это в том смысле, что еще и сам не уверен, поэт ли я.

— Поэт, поэт, — успокоила его Лариса. — Хомутов тебя так и назвал, а он в этом понимает.

— Эх, его слова бы да богу в уши!

— Несолидный ты только, вот что, — продолжала она. — Поэт, а, однако, вчера крошка Карлсон бил тебя картами по носу.

— И за дело. Надо было с козырной дамы ходить, а я — с туза. Нет, как вы себе хотите, а чтобы играть в подкидного дурака, нужен ум, и немалый! — убежденно закончил Олег.

— Олег, почитай мне какие-нибудь свои стихи.

— Я лучше спляшу, хочешь? — невесело отшутился он. — Или спою.

— Чудак ты! — она засмеялась. — Слушай, тебе, наверно, приходится много ездить, встречаться с интересными людьми, да?

— Как же-с, как же-с. С хорошенькими актрисами знаком… С Евтушенко на дружеской ноге. Бывало, час то говорю ему: „Ну, что, брат Евтушенко?“ — „Да так, брат, отвечает, бывало, так как-то все…“ Большой оригинал.

„Ревизора“, может, Лариса и успела забыть, но все равно улыбнулась:

— С тобой невозможно разговаривать… Вздохнула, поворошила веточкой угли.

— Олег…

Она медленно подняла голову, и Олег ощутил мгновенный озноб, увидев ее побледневшее, как бы чуточку осунувшееся в свете догорающего костра лицо и глаза, необычный блеск которых отчего-то вызвал в памяти слова „В сиянии звезд незакатных…“.

— … Тебе нравится здесь у нас?

— Нравится ли? — Он помолчал и вдруг заговорил горячо и сбивчиво — Нравится — не то слово. Я ощущаю здесь… ну, эманацию древности, что ли… И она тревожит. „Суршат да воют…“ Харитоныч даже не подозревает, насколько он прав… Вот даже закат хотя бы, — что в нем, кажется, особенного? А вот что-то есть… именно здесь, в этом месте… Или степь… Днем вид ее даже успокаивает, а вот ночью… кто-то скачет на конях, горят чьи-то костры и голоса какие-то ненынешние доносятся…

Олег повернул голову и некоторое время смотрел туда, где вдали, низко над темной равниной, стояла одинокая яркая звезда.

— Она и тогда так же стояла, — тихо сказал он. — И по ней они сверяли свой путь в Великой степи…

— Кто? — спросила Лариса, но Олег не ответил.

— И сосны… Днем я как-то и не слышу их шума. А лягу спать…

Он резко замолчал, уставившись на Ларису странными невидящими глазами. Чуть заметная дрожь пробежала по его лицу, веки напряженно сощурились.

— А лягу спать… — повторил он чужим каким-то голосом и вдруг заговорил немножко протяжно и как бы задыхаясь:

Он умолк, раздраженно защелкал пальцами:

— Нет, не забываю… Это неверно, не то слово… Тут надо иначе… Ага!

— Ну вот, добилась своего, — он устало улыбнулся. — Не хотел ведь читать…

— Постой! — Лариса даже привстала. — Это ты сейчас написал? Вот только что, да?

— Написал? — Олег пожал плечами. — Ты что, видела, как я водил пером?

— Ну, эти стихи, которые ты сейчас прочитал…

— Я их не писал, Ларисочка, я их просто вдруг… увидел.

— Как увидел?

— А вот так… Иногда это бывает у меня… правда, редко. Накатит что-то разом, и я их прямо вижу, перед собой… Нет, этого не передашь.

— Ты серьезно? Ой, прямо чудо какое-то! — Лариса всплеснула руками.

— Почему же непременно чудо? Озарение, наитие… Это ведь не только в поэзии…

— Интересно, как это объясняют?..

— А зачем? Кому это нужно?

— У меня в Академгородке есть знакомые ребята, физики. Они, кажется, занимаются чем-то таким… Исследуют механизм творчества… И может ли машина сочинять стихи…

Олег поморщился, словно у него заболел зуб.

— Эти титаны мысли, дай им волю, могут родную мать разложить на составные части. Из чистой и бескорыстной любознательности… Я знаю одно: в тот день, когда научатся объяснять такие штуки, поэзия умрет.

— Кажется, я тебя понимаю, — тихо проговорила Лариса.

Поэт помрачнел, замкнулся. Она почувствовала это, встала, зябко перехватила у горла ворот куртки:

— Ох, засиделась я что-то сегодня, а ведь уже поздно…

Следом за ней, бросив сигарету в почти уже погасший костер, поднялся Олег.

— Ночь какая-то особенная, ты чувствуешь? — Лариса медленно шла рядом с ним. — Постой! — она замерла, закинув к небу голову. — Красота!.. Смотри, какая изумительная звезда.

— Это Вега в созвездии Лиры, — хмуро проговорил поэт, неожиданно оказавшийся искушенным в астрономии. — А рядом — созвездие Лебедя.

— Да, вижу… И вправду как летящий лебедь… А эта — яркая?

— Денеб, звездный гигант. Чуть в стороне — созвездие Орла со звездой Альтаир. А вот знаменитая Андромеда, самая яркая из них называется Альферац.

— Туманность Андромеды… — мечтательно протянула Лариса. — С ума сойти, какие названия — сплошная поэзия! Самое грустное, что в городах звезд мы почти и не видим. Я не знаю: то ли свет фонарей забивает, то ли нет времени посмотреть на них…

— Живем, не глядя на звезды… — буркнул поэт.

— Что-что?

— Я говорю, слишком уж деловые мы стали. Мечтатель — у нас чуть ли не ругательное слово. Помнишь, у Грибоедова: „И прослывет у них мечтателем, опасным…“ Сейчас это прозвучало бы так: мечтателем, никчемным… Что поделаешь — век практичных людей…

— Чудак ты. Ну, ладно, распрощаемся до утра. Спокойной ночи!

— „Но в небе Нгер-Нумга всю ночь стоит, и путь твой еще не начат…“ — пробормотал Олег.

— Это твои?

— Где уж нам, — вздохнул он. — Это из якутской на родной поэзии.

И, не сказав больше ни слова, он повернулся и торопливо, почти бегом направился к себе.

В палатке было темно, знобко, неуютно. Не зажигая огня, поэт некоторое время сидел на раскладушке, уткнувшись лицом в ладони. Знакомый холодок стоял под сердцем. В голове — тишина и оцепенение, как перед ударом гонга. „Мы идем по Уругваю-ваю-ваю!“— залихватски крикнул было кто-то внутри, но другой голос оборвал коротко и зло: „Прочь!“

Вторая половина ночи…

Единственный звук — порхающий треск кузнечиков… Что это им не спится?

Минуты наливаются, как капли, набухают, потом отрываются и беззвучно падают в вечность…

Поэт машинально достал сигарету, прикурил, зажег свечу…

Безразлично, как это назвали бы другие: воображением, наваждением или самообманом; важнее всего сейчас было вот это — сквозь мрак ночи и еще более кромешный мрак веков к нему уверенно и неторопливо приближался на своем потемневшем от пота песочного цвета иноходце молчаливый старик — князь Бальгур…

Лишь поставив точку на смерти Туманя, Олег ясно осознал, что убийство это — далеко не последнее: перешагнув через труп своего отца, утыканный стрелами до жуткой схожести с гигантским дикобразом, Модэ целиком оказывался во власти неумолимых, железных законов, одинаковых во все века, независимо от того, что являлось конечной целью — золотой скипетр королей или войлочный трон хуннских шаньюев. Яньчжи была обречена, был обречен маленький Увэй, смерть ждала князя Сотэ. У Олега не хватало ни духу, ни желания вникать в подробности их смерти да еще и других делать свидетелями этого. Утешением — если, конечно, считать это утешением — служило только одно: хунны пока еще не доросли до тех изощренных видов казни, изобретение которых — удел ума цивилизованного. Боль поселилась в сердце поэта, словно беды, разразившиеся две тысячи лет назад, персонально задели его самого и одна из сотен стрел, враз выпущенных в шаньюя Туманя, долетела сюда из глубины веков.

Погода была под стать настроению. Два дня безутешно моросил почти по-осеннему нудный дождь. Олег лежал в палатке и к столу не выходил. Его деликатно оставили в покое. Три раза в день появлялась Лариса: приносила то чай с бутербродами, то миску с чем-нибудь горячим. Сочувственно смотрела на Олега, нелюдимо кутающегося в ватную телогрейку, и, не говоря ни слова, удалялась.

„Нет, не могу… не могу! — Олег, болезненно морщась, прислушивался к шуршанию дождя о верх палатки. — Вот с Туманем у меня ладилось — хоть и вершил дела аж две тысячи лет назад, но понятен он, по-человечески понятен. Даже и сегодня выглядел бы вполне прилично — заведовал себе какой-нибудь скорняжной мастерской, был хорошим семьянином, покладистым приятелем, нормальным членом профсоюза. Нет, с Туманем все получилось прекрасно. А вот сынок его — это, как говорится, вопрос особый. Пытаться понять Модэ — все равно что трогать руками оголенные провода под током. В общем, увольте, граждане, увольте!..“

Но как Олег ни старался изгнать Модэ из своей памяти, тот снова и снова возникал перед ним на беспокойно пляшущем коне в тот пронзительно-багряный вечер, когда был убит белоснежный иноходец шаньюя Туманя.

Лишь к обеду третьего дня, увидев неожиданно родниковой чистоты голубые разрывы в грязной вате облаков, Олег вдруг ощутил, что ноющая боль в сердце начинает рассасываться, что Модэ, утопающий в кровавом закате, тревожит его все меньше и что появляется желание двигаться, желание промчаться с ветерком, наделать каких-нибудь веселых глупостей. Он засуетился, кое-как, на скорую руку, привел себя в порядок и, виновато прошмыгнув мимо безлюдного раскопа, зашагал в сторону тракта.

Ему повезло — первый же проезжавший мимо шофер остановил машину. Минут через сорок Олег высадился почти в центре Кяхты и окаменел в минутной растерянности. Город, словно бегун на трудной дистанции, дышал горячо, несся куда-то напряженно, стремительно. Рычанье механизмов, уличный гам, теснота, сутолока, парной после дождя воздух, пестрота витрин, афиш… а главное же — обилие лиц, в каждом из которых читалась целая жизнь, и глаза людские — излучатели крохотной в отдельности, но мощной в сумме энергии созидания и разрушения, добра и зла, горя и радости, участия и равнодушия. Олег почти тотчас изнемог под перекрестным огнем этого непрерывного излучения. Чувства его, утратившие среди безлюдья и успокоительных вздохов соснового бора прежнюю защитную притупленность, мгновенно встревожились, подобно гейгеровскому счетчику в зоне повышенной радиоактивности. В незавершенности новостроек замерещились черты разрухи, и это ощущение усиливалось тревожной краснотой битого кирпича, разбросанного вокруг них. Горячий асфальт мгновенно вызвал в памяти адские черные котлы, в которых его варят, и огонь под ними, чадящий по-адски же — черно и жирно.

По обычаю всех, кто хотя бы на миг вырывается из экспедиции, Олег первым делом накупил уйму газет, на ходу торопливо и жадно проглядел их. Военные действия в джунглях, валютная лихорадка, марш безработных, территориальные претензии, напалмовые бомбы, провокации неофашистов, выступление известного поборника холодной войны, очередная пересадка сердца, мировой рекорд по плевкам в длину, запуск космического аппарата, жатва на полях страны, театральная рецензия, репортаж из столичного микрорайона, юбилейные торжества в Варшаве, новый рудник в горах Таджикистана, известия из Антарктиды, статья детского врача… До чего же ты многолика и противоречива, родная планета Земля! Олег провел дрожащей рукой по взмокшему лбу. Могучий и тревожный пульс большого мира отзывался в нем, как в стетоскопе шум кровеносных сосудов, биенье сердца, и острота, объемность этого ощущения оказалась неожиданной, странной, новой для него.

„Развеялся, называется, — тоскливо думал он, вышагивая неизвестно куда. — Как говорится, нет мира под оливами… Хомутов, помнится, предрекал, что вековечные вопросы человечества будут решены в наше время. Блажен-де, кто посетил сей мир… Дай-то бог, чтобы сей мудрец из Долины бессмертников оказался прав…“

Бесцельно скользивший по фасадам домов взор Олега неожиданно споткнулся о табличку краеведческого музея. Не осознав еще до конца смысла надписи, он уже почувствовал, что должен войти. „Постой, постой… что-то такое вроде бы припоминается… — Олег еще раз перечитал табличку и вдруг сообразил: — Эге, да ведь Хомутов же говорил, что здесь хранится любопытный портрет Иакинфа Бичурина. Надо, надо взглянуть на своего проводника в Великую степь. На своего, так сказать, Вергилия…“

В полутемном безлюдном фойе и во всем здании царила воскресная тишина. Массивная дверь, ведущая во внутренние помещения, была заперта. Другая дверь, не по-нынешнему высокая и узкая, стояла полуоткрытой, но предназначалась явно не для посетителей, и идти туда Олег не решился. Он совсем уже повернул обратно, когда откуда-то сбоку бесшумно возник маленький сутулый старичок, одетый в потертую серую кацавейку, в очках с перевязанной дужкой и с кипой пыльных папок. Старческая худоба, вся его бестелесность была чем-то сродни прозрачности папиросной бумаги. Олег тотчас назвал его про себя архивным гномом.

— У нас сегодня санитарный день, — старичок неприязненно уставил на Олега острый воробьиный носик. — А вообще же, молодой человек, вы, видимо, попали не туда.

„Ясно, по одежке принимают…“ — хмыкнул про себя Олег.

— Если это музей, то я попал как раз туда, — он учтиво наклонил голову. — Вас, наверно, смущает мой несколько э-э… полевой вид, но что поделаешь — я работник академической экспедиции.

Представившись столь солидно, Олег почувствовал запоздалое раскаянье, однако нашлось и оправдание — он ведь действительно работает в академической экспедиции, а кем — это не суть важно.

— Ага! — старичок заметно смягчился. — Какой же экспедиции, позвольте узнать?

— Археологической. Мы работаем…

— Не у Хомутова ли изволите работать, у Прокопия Палыча?

— У него…

— Что ж вы сразу не сказали! Тогда прошу прощения… Пройдемте, пройдемте!..

— Ничего… спасибо… — бормотал Олег, направляясь вслед за старичком в таинственные недра музея. — Я только на минутку…

— Что вас интересует? — на ходу оборачивался старичок. — Если книги, то навынос не даем. Только здесь, только здесь. Хомутов еще в начале лета взял в порядке исключения записки Талько-Гринцевича и до сих пор не вернул. Напомните-ка ему при случае. И еще „Римскую историю“ Моммсена…

— Как же-с, как же-с, — Олег старался приноровить шаги к своему мелко семенящему гиду. — Я, собственно, хотел бы… увидеть (невольно заражаясь старомодностью, он чуть не сказал „лицезреть“) портрет Иакинфа Бичурина.

— Иакинф Бичурин! — старичок замер, почтительно воздел палец. — Какой это был большой человек! И как мало мы о нем знаем!

Он двинулся дальше, уверенно открывая одну за другой старинные резные двери и невнятно говоря:

— Выдающийся востоковед… Духовная миссия в Китае… Летописные труды… А вот и он сам, отец Иакинф!

Старичок остановился посреди небольшой, в меру загроможденной экспонатами комнаты и сморщенной ручкой, похожей на птичью лапу, указал на акварельное изображение бородатого высоколобого мужчины средних лет, скуластого, тонкобрового, с остро-задумчивым взглядом больших, чуть раскосых глаз. На отце Иакинфе было что-то темное и явно шелковое — ряса, решил Олег, имевший весьма смутное представление об одежде духовенства. Монах-ученый, бескорыстный друг китайского народа, исследователь древних текстов, впервые поведавший русскому читателю о великой старине степной Азии…

— Да… отец Иакинф… — Старичок испытующе взглянул на Олега. — А знаете, кстати, чья это работа?

Олег отрицательно качнул головой.

— И даже не догадываетесь? Ах, молодой человек, молодой человек… Это же писано рукой самого Николая Александровича Бестужева! Крупнейшего деятеля декабристского движения, да-с. Здесь он отбывал ссылку, в наших краях… А Бичурин приехал в восемьсот тридцатом году, основал школу китайского языка. Тогда и с Бестужевым встретился. Тот сделал вот этот его портрет, подарил кольцо, собственноручно изготовленное из кандалов декабристов. Отец Иакинф с гордостью показывал его потом петербургским ученым…

— О Бестужеве я кое-что слышал, — решился вставить Олег.

— Великой душевной силы был человек, Бестужев-то, Николай Саныч, — старичок волновался, движения его сделались не по годам быстры и порывисты. — Из камеры Петропавловской крепости… он призывает к ответу царя Николая Первого: „Для того ли нами в войне двенадцатого года кровью куплено первенство меж народами, чтобы нас унижали дома?“ Царь ответил бессрочной каторгой…

— Торжество подлой мудрости: с богатым не судись… — с внезапным озлоблением процедил Олег.

Старичок понуро кивнул:

— Да, да… Слежу я жизнь его в меру скромных моих возможностей и благоговею: какой удивительный талант, какое богатство натуры! Поверьте старику, о Бестужеве еще станут говорить как об одном из лучших живописцев того времени. И однако, это лишь одна грань богатейшей его натуры. Он с успехом пробовал свои силы на литературном поприще, публикации сохранились. Пытался разгадать природу атмосферного электричества. Создал астрономический хронометр необычайной точности хода. Изучал земные недра, — это ведь он первый сообщил о залежах каменного угля на берегах Гусиного озера. Нет, не должен был такой человек идти на Сенатскую площадь, и не пытайтесь со мной спорить! — неожиданно вскричал он фальцетом.

„Что это он? — опешил Олег. — Может, он из этих… которые вечный двигатель изобретают?“

Задиристо уставившись снизу вверх сквозь очки, старичок махал пальцем под самым носом даже и не помышлявшего ни о каких возражениях Олега.

— Конечно… конечно же… при чем здесь площадь… — растерянно поддакнул Олег.

— Искусства, науки — вот была его истинная планида! — напористо, словно бы споря с кем-то, говорил старичок. — Он мог стать гордостью, славой своего Отечества, новым Ломоносовым. А так… алмаз, увы, не ставший бриллиантом…

Он весь вдруг угас, прямо-таки одряхлел на глазах.

— На могиле его бывали? — Он снял очки и, отвернувшись, некоторое время старательно протирал их. — Это недалеко отсюда… под Ново-Селенгинском. Он и умер, бедный, как жил — в попечении о нуждающихся. Зимой пятьдесят пятого года на обратном пути из Иркутска уступил свой крытый возок чиновничьей семье, которая не имела даже теплых вещей для дороги. А сам поехал в открытых санях — это, вообразите себе, несколько сот верст! — простудился и весной того же года умер…

— Последователен был до конца, — невесело заметил Олег.

— Рядом и друг его похоронен, Константин Торсон, участник экспедиции Беллинсгаузена и Лазарева, — старичок говорил скорее для себя. — Его именем был назван остров у Южного полюса… Да-с, ученые, мореплаватели, поэты — светлые люди, могли бы составить славу отчизне, но… загублены, и загублены не бурями в далеких морях, не пулями наполеоновских гренадеров, а тупыми отечественными держимордами…

Старичок вконец расстроился, вынул клетчатый платок, несколько раз клюнул в него покрасневшим носиком.

— Не могу… — Он слегка привизгивал от горечи. — Минувшее, вроде бы отшумевшее, ан вечерами иной раз, когда в залах никого, стою у этой вот бюро-конторки, сделанной руками Бестужева, и как бы голос его издалека: „Прощайте, я погружаюсь в неизвестное — я слышу уже шум в ушах от рокочущей волны, которая поглотит меня“.

Он махнул рукой и, ссутулившись еще больше, зашаркал было прочь, но вдруг, видимо, вспомнил про Олега.

— Ох, простите старика! — спохватился он и посеменил назад. — Что вас еще интересует? Вы это самое… могильники раскапываете? А начинал ведь Талько-Гринцевич, здешний уездный врач. Тоже личность незаурядная. Потом он уехал к себе в Польшу, стал профессором Краковского университета. Давно это было, в начале девятисотых годов… А теперь вы вот копаете, тоже древность познать хотите, понять что-то… Зачем? В могилах ли ответы, ась?

Он тревожно, пожалуй, даже с болезненным ожиданием смотрел на Олега, словно надеялся получить от него подтверждение каким-то давним своим, постоянно мучающим его мыслям. Но Олег промолчал. Он и сам бы не отказался задать один-два вопроса какому-нибудь всезнающему мудрецу-отшельнику, если бы такой неким чудом предстал вдруг перед ним.

Старичок проводил Олега до выхода, простился с архаической учтивостью и бесшумно, как летучая мышь, удалился в оцепенелую тишину комнат, где, кто знает, может, и в самом деле ему слышались порой печальные голоса минувшего.

„Везет мне на вещих старцев. Харитоныч призраков видит в кустах, а этому звуки мерещатся… Как бы и мне не начать общаться с духами“. — Олег пробовал шутить, но было ему совсем не до смеха. Ощущая во всем теле неожиданную слабость, сонную апатию, он присел у входа в тенечке, с облегчением вытянул ноги. О чем же спросил напоследок архивный старичок — „в могилах ли, дескать, ответы?“. Действительно, зачем мы обращаемся к прошлому? За готовыми ответами, иными словами — догмами? Или чтобы не открывать давно открытое?..

Было жарко, душно. Пустынная улица словно бы затягивалась туманом. Глаза закрывались сами собой. Олег вспомнил, что прошлую ночь он почти не спал. „…Часть ответа, — он с усилием поймал ускользающий хвостик мысли. — А правильнее же, наверно, сказать так: не готовые ответы нужны нам от прошлого, а мудрые, выстраданные советы…“ Последние слова явились в образе белоголового ягненка с совершенно человеческими страдающими глазами. Олег этому нисколько не удивился. „Видимо, Тумань зашел в музей, а ягненка старичок не позволил взять с собой“, — решил он, но тут вдруг увидел, что никакого ягненка нет и в помине, а перед ним стоит Мишка, совершенно седой, в угольно-черной пиджачной паре. „Что это он в такую жару надел вечерний костюм?“— изумился Олег. У Мишки тем временем в одной руке оказалась черная кожаная папка, а в другой — кусочек мела, и он, точно заправский лектор, начал хорошо поставленным голосом:

„Ты прав, Олег. Жизнь Бестужева — это именно выстраданный совет. Доброму старичку Бестужев непонятен, потому что слишком широк, не укладывается он в музейные витрины, а потому — тревожит. По этой же причине ты не приемлешь Модэ — не укладывается он в твою схему добра и зла. — Тут Мишка принялся, торопясь, чертить мелом на невидимой доске странную схему, белые линии ее возникали в пространстве, словно инверсионный след самолета. — Тумань укладывается, а Модэ — нет. Тут уж ничего не поделаешь. Нравится он тебе или нет, но Модэ существовал, и тебе придется с этим считаться…“

Олег очнулся с ощущением, что спал довольно долго. Но старушка, которая — он запомнил — давеча наискосок от него переходила через улицу, почти по-деревенски уютную, с палисадничками и курами на обочинах, успела дойти только до середины. Значит, не спал он, а просто закрыл глаза и через миг открыл их. „Однако же, смотри ты, черт те что успел увидеть, — он пожал плечами. — И ягненок, и Мишка, и чуть ли не Тумань собственной персоной. Должно быть, с голоду все это — я ведь не обедал, не завтракал и, кажется, вчера вечером не ужинал. Надо перекусить, тогда все станет ясно“.

И ясность наступила — правда, другого рода. В кафе при горсаде, куда Олега направили знающие люди, оказался Харитоныч. Он одиноко сидел за угловым столиком и, увидев Олега, шумно обрадовался.

— И ты здесь! — зычно приветствовал он. — Садись, паря, сюда, поговорим.

— Долго жить будешь, Харитоныч, — только что о тебе вспоминал, — Олег с почти родственной теплотой пожал ему руку.

Когда он, набрав еды, устроился напротив, Харитоныч опасливо поглядел по сторонам и достал из-под стола початую бутылку водки.

— В собес заходил, да не совсем удачно получилось… — Он наполнил граненый стакан, подвинул к Олегу, себе же налил на треть. — А потом в баньке попарился. Теперь не грех и выпить.

— Куда мне столько, Харитоныч! — Олег даже отшатнулся от стола. — Грамм сто — еще куда ни шло…

— Чего там! Обидеть старика хочешь? Али не мужик ты? — Харитоныч крякнул. — Ну, примем, помолясь!

Он выпил, вкусно захрустел огурцом. Олег тяжко вздохнул, поморщился: „Пакость какая!..“ — и тоже выпил.

Харитоныч оказался за столом сущим разбойником. Не успел Олег ополовинить борщ, как на столе снова появилась бутылка. Перед вторым блюдом Харитоныч налил еще. И перед компотом тоже.

Хмель на Олега, почти три месяца не бравшего в рот ничего крепче чая, подействовал сложно. Сначала Олег помрачнел и в таком состоянии пребывал довольно долго, слушая вполуха обстоятельный рассказ Харитоныча о его совершенно необыкновенной двадцатипудовой свинье, которую он собирался не то продать, не то обменять на породистую телку, о собесе, куда он из-за пустяковой справки ездит четвертый или пятый раз. Через полчаса впал в тоску, начал вспоминать Эльвиру, которая в последнее время перестала посещать его в снах, будто отпугнули ее кровавые дела в Хунну, и нацелился прямо сейчас же сесть на попутную машину и отправиться домой. Еще через полчаса он сделался общителен, разговорчив, стал горячо и сумбурно выкладывать Харитонычу свои сегодняшние впечатления.

— …Говорит, алмаз, мол, не ставший бриллиантом. Хе! Будь этот гномик покрепче, помоложе, я показал бы ему алмаз! По всем пунктам разложил бы! А что с него сейчас возьмешь? На него дунь — он рассыплется… Представь себе: не что-нибудь — каторга, понимаешь, Харитоныч? Во глубине сибирских руд!.. Когда н-невыносимо, вот-вот человек не выдержит, сломается, — к кому он шел? К Бестужеву! Д-детям, родившимся в Петровской тюрьме, кто зыбки мастерил? Бестужев! Народ местный, бесправный, темный, забитый, к кому за добрым словом, за советом? К Николай Санычу опять же! О! Центр притяжения, авторитет! И полтора десятилетия, поднадзорным будучи, н-нести на себе такую тяжесть — это шутка, а?! А вы мне говорите — алмаз! Ну и что? Правильно — алмаз! Бриллиант, он — безделушка, подвеска, а алмаз что такое? То-то же!..

Олег был бледен, часто озирался, глаза лихорадочно блестели, движения, когда он отбрасывал спадающие на лоб волосы, выдавали обеспокоенность. Говорить старался негромко, отчего голос его звучал сдавленно. Харитоныч не совсем понимал, о чем толкует Олег, но, слыша в его голосе то явную обиду, то горечь, то приглушенное раздражение, решил, что разговор идет о делах нешуточных. Старик сочувственно кивал, охал и даже время от времени восклицал негромко: „Эк, язви их в душу!“

— Говорит, не надо было ему выходить на Сенатскую площадь… Харитоныч, положа руку на сердце, я и сам бы так сказал пару месяцев назад… И на Сенатскую не пошел бы на месте Бестужева. Не веришь? Не пошел бы, и — точка! И отнюдь не из-за боязни, не-ет. Аш-шибается тот, кто подумает так! Тут… — Олег, прищурясь, погрозил пальцем, — тут ку-уда все тоньше. Тут, если хотите, в убеждение дело упиралось, а убеждение у меня было такое: в одну, мол, телегу впрячь не можно коня и эту самую… как ее… лань, да! Уютная позиция, а, Харитоныч? Со всеми удобствами, а? Я подозреваю, что гномик-то нарочно все это затеял, специально меня поддевал… Не иначе подкуплен темными силами, а? Как думаешь, Харитоныч? Ха. — ха, шучу, конечно!.. И, однако ж, он, гномик-то, не лыком шит, не-ет! Голоса по ночам слышит, о!

— Какие голоса? — Харитоныч мигом навострил уши.

— Откуда ж я знаю… Да и не в этом дело. Зло всегда нацелено, запомни, Харитоныч! Имеет перед собой точные мишени, — Олег поднял руку и пошевелил указательным пальцем, словно нажимая на спусковой крючок револьвера. — И Николай Первый…

— А, царь Николаша? — оживился старик. — Помню, помню…

— …и Аракчеев, и Бек… Бен-кен-дорф были людьми действия. С-слепое повиновение им подавай, и точка! Николай не постеснялся — из пушек по восставшим… Это в центре города, понимаешь, из полевых орудий по плотной массе народа, а?! Орудийной картечью по с-серым солдатским шинелям… с минимальнейшего расстояния! Артогнем по живому телу, а? Р-решительные мужики: ты им о любви к народу, о благе Отечества, а они в ответ из орудий… картечью! Им плевать на всякую там м-моральную бодягу… Н-наполеон, кстати, тоже такое делал у себя в Париже… Там паперть одна есть… Святого Роха. Так вот, она была завалена м-мясным фаршем… р-роялистским, конечно. Вот вам и цивилизованный человек! Что уж тогда с Модэ спрашивать, на глазах у которого водку из черепов хлестали. А может, и сам он тоже не брезговал такими бокальчиками. Нет, я его не оправдываю, но… Ладно, оставим, это разговор долгий. Одно скажу, Харитоныч, — добро должно быть действенным, нацеленным. Как зло. А уж зло-то, Харитоныч, оно мишени себе выбирает с огромной точностью. Думаешь, у Модэ его парни стреляли кто куда захотел? Черта с два! Инакомыслящие лишались мыслей вместе с головой. Он их всех привел к единомыслию. Безжалостно! Железной рукой! Тумань по сравнению с ним… вот, — и Олег похлопал себя по ушам, — размазня! О благе народа, видите ли, пекся, а сына отдал. Да и благодеяние его, между нами говоря, Харитоныч, с изъянцем — земли-то отдал-таки! Вот тебе и благодетель. Что толковать, Модэ, конечно, прав. Хотя, с другой стороны, убить родного отца — это, знаешь ли, Харитоныч…

— Где ж такое случилось? — вытаращился Харитоныч. — Что-то я не слышал… Давно дело было?

Тут до Олега дошло, что он зарапортовался.

— Да я так… — промямлил он. — Никакого, говорю, уважения к старшим…

— Вот это верно! Племяша моего хотя бы взять… — оживился Харитоныч, но Олег вдруг схватил его за рукав и, понизив голос, торопливо заговорил:

— Слушай, давеча мне мыслишка пришла, что поэзия — это стетоскоп, понимаешь? Она должна быть стетоскопом, приложенным к человеческому телу, а не телескопом, направленным в эмпиреи, в хрустальные звездные миры, а? К телу, понимаешь?! Потному, грязному, страдающему. Смертному!.. В тот раз старина Бальгур толковал о бессердечных по расчету. И он прав, тысячу раз прав!.. Николай Саныч вышел на Сенатскую. До лампочки была ему тогда природа атмосферного электричества!.. Вот ты мне про собес свой рассказывал, а я сидел… и что делал? Сочувствовал, и только! А что толку от моего сочувствия? Нет, Харитоныч, сейчас мы с тобой вместе туда двинем, хорошо? Я им покажу, бумажным душам! Старый человек должен по десять раз к ним приходить из-за какой-то пустейшей бумажонки! Не-ет, так дело не пойдет. Попляшут они у меня, бюрократы чертовы!

— Не проймешь их, Олег! — Харитоныч махнул рукой. — Вот если б ты был, скажем, шибко большим начальником…

— А что, а что? — вскинулся Олег. — Ну не начальник я, но я гражданин! Что, у меня прав мало? Не смогу на них управу отыскать?.. Стоит захотеть — все можно сделать. Пошли!

— Завтра, Олег, завтра. Куда нам сейчас выпимши… — остановил его Харитоныч. — Поймай-ка лучше попутку да домой поедем.

Олег заупрямился. Он резонно полагал, что выпить водку Харитоныча и не поставить ответного угощения было бы чистейшей воды свинством.

— Ладно, только быстренько, — не чинясь, согласился Харитоныч. — А потом — сразу домой.

Олег решил не ударить в грязь лицом. Пересчитал наличность и заказал коньяк.

Столик стоял очень удачно — в сторонке, полускрытый декоративными березками. Рядом, за деревянными перилами, начинался сад, росли кусты.

Наступали сумерки. Олег видел, как в аллеях загорелись фонари, придав глубине сада зеленоватую таинственность, как бы некую полупрозрачность. Поневоле что-то подобное устанавливалось и в душе.

— Помянем, Харитонычу душу бедной яньчжи! — провозгласил он, когда заказ им принесли. — Какая это была женщина, какая женщина! На Эльвиру походила…

Он выпил и горестно помотал головой.

— Родственница, что ли, преставилась? — на лице Харитоныча изобразилось сочувствие. — Молодая?

— Молодая, во цвете лет… И маленького Увэя вместе с нею… А вот старика Сотэ нисколько не жалко.

— Господи Сусе! — Харитоныч содрогнулся и явно протрезвел. — Как же они все сразу-то? Ай заразная болезнь какая?

— Убили, — буркнул Олег и, увидев, что старик уже полез креститься, поспешил успокоить: — Давно это было, Харитоныч, давно.

— Да когда б ни было — все одно ведь люди…

— О, золотые слова: все одно люди! А этот душегуб их всех того… Между нами говоря, Харитоныч, он и до меня добирался, — Олег зябко передернул плечами и нагнулся к старику — В тот раз, понимаешь, из-за него топором руку порубил. Два стакана крови вытекло… Б-бальгур зря говорить не станет, я его знаю. А он предупреждал, наплачемся-де с ним. Так Гийюй разве кого послушает? Он вроде Валерки Афтэкова — привык за горло брать, а чуть чего — кулачищи в ход… Конечно, где ж мне против них… Они вон какие лбы…

Олег обиженно шмыгнул носом.

— А ты, парень, подальше от таких-то, — Харитоныч сердобольно погладил его заскорузлой ладонью. — Ничему хорошему у них не научишься…

Олег от этой неуклюжей ласки опешил, смущенно заозирался и вдруг чуть не вскочил — за соседним столиком, в компании с тремя молодцами, которые сразу же не понравились Олегу, сидел худенький паренек в очках, лет восемнадцати, очень похожий на Мишку. Возбужденное состояние Олега делало его зорким. Ему вмиг стало ясно состояние очкарика: мир прекрасен, все люди кругом готовы полюбить его, если уже не любят, а сам он — рубаха-парень с душой нараспашку и с карманами, полными денег. Петушась совсем по-мальчишески, он то и дело заказывал все новые бутылки с какой-то красной дрянью местного розлива. Олегу стало жаль его — подобный щенячий восторг должен неизбежно кончиться тяжелым похмельем.

Харитоныч, воспользовавшись молчанием Олега, снова завел речь о чинушах из собеса. Олег слушал его и делался все более хмурым.

Похмелье для очкарика наступило гораздо скорее, чем думал Олег. Собравшись расплачиваться, Олег чисто машинально глянул на соседний стол и не обнаружил там очкарика. Поискав глазами, он увидел его в углу, за пустыми бочками из-под пива. Один из тех, что сидел вместе с очкариком, — высокий, плотный, в клетчатом пиджаке с модными разрезами, держал его за грудки и, хищно пригнувшись, что-то внушал шепотом.

„Ну, это уж совсем некрасиво!“ — возмутился про себя Олег, и тут клетчатый, воровато оглянувшись, ударил очкарика коленом в пах. Тот, распялив в беззвучном крике рот, согнулся пополам. Олега мгновенно сорвало с места.

— Ат-т-ставить! — он схватил клетчатого за локоть.

Позже Олег удивлялся, откуда взялась в нем рубленая армейская властность и почему выпрыгнуло в памяти именно это слово, а не иное.

Видимо, клетчатому здоровяку сначала показалось, что перед ним переодетый сотрудник милиции или что-то в этом роде.

— Сбесился, что ли? — попятился он. — Люди стоят, разговаривают, а он прет, как на буфет… Чего тебе надо?

— Пошел, пошел! — буркнул Олег, заметив краем глаза, что в дверях, ведущих в кухонные недра, стоит служебного облика женщина, администраторша должно быть, и внимательно наблюдает за ними. Он чувствовал себя довольно-таки пьяным и поэтому решил избежать лишнего шума.

Очкарик, всхлипывая, куда-то исчез.

— Ну, смотри, так это тебе не пройдет! — клетчатый погрозил Олегу пальцем с массивным золотым перстнем и вернулся за столик.

— Ты чего с фулиганами связываешься? — встретил Олега Харитоныч, придвинулся и зашептал: — Вон уходят, уходят… Глянь только на того бугая — это ж страх какая у него ряшка…

— Да, Харитоныч, на строительство этой ряшки пошло немало питательных веществ, — он ухмыльнулся, зевнул и помахал рукой, зовя официантку, чтобы рассчитаться.

Они уже близились к выходу из сада, когда со скамейки, стоявшей на темной обочине аллеи, поднялись трое. „Они!“ — успел подумать Олег.

— Старика не трогать, в сторону его! — бросил кто-то из них, и бедный Харитоныч с хрустом отлетел в кусты.

Ничего больше не говоря, они кинулись на Олега, и эта их деловитая немногословность яснее ясного показала, что бить они намерены безжалостно. Олег протрезвел. Трое на одного — многовато, но Олег не был бы парнем из Улан-Удэ, города, помешанного на боксе, если бы не владел двумя-тремя приемами, да и Афтэков, спасибо ему, дал в студенческие годы немало жестких уроков на тренировочном ринге.

Первые мгновенья Олега спасала подвижность. Правда, он пропустил два-три сильных удара, но, уклоняясь и нанося сухие, точные удары, удерживал противников на расстоянии. Те же, почувствовав, что драться парень умеет, стали осторожнее. Клетчатый начал заходить со спины. Следя за ним, Олег на миг упустил из виду остальных. Удара он даже не почувствовал — просто в голове метнулась ослепительная вспышка.

Когда огонь, полыхнувший перед глазами, угас, он осознал, что лежит ничком, прикрывая лицо, и его бьют ногами. В мозгу щелкнуло некое реле: их же трое — маленькая толпа, а толпа всегда действует на самовзводе, распаляясь до полной потери человечности. Подумалось: „Так могут и убить!“ Олег попытался приподняться, но его сбили, ударив в челюсть носком ботинка так, что хрустнули зубы, рот мигом наполнился кровью и пронзило болью шею, словно полопались позвонки. Мельком, в слабом свете удаленного фонаря, Олег успел заметить перстень, сверкнувший на пальце клетчатого. „Как у Кидолу“, — вспомнилось отчего-то и сразу же показалось, что в сторонке, полускрытый кустами акации, стоит Модэ, и глаза на каменном его лице излучают жестокий, нечеловеческий холод. И холод этот проник в Олега. „Да, жестокость… не жалеть ни себя, ни их“, — понял он.

Какая-то совершенно непонятная сила подняла его на ноги, преобразила, сделав первобытно нечувствительным к боли, стремительным и свирепым, как зверь, удесятерила силы. Все произошло молниеносно. Клетчатый, получив удар в подвздох, согнулся, и Олег изо всех сил пнул его в лицо. Остальные двое на миг отступили в замешательстве.

Олег, задыхаясь от злобы, кинулся на них, но тут, словно автоматная очередь, аллею прошила трель милицейского свистка.

— Рвем когти! — крикнули полузадушенно.

Олег не успел перевести дыхание, как оказался в одиночестве. К нему, блестя металлическими пуговицами, спешил милиционер.

— Харитоныч! — не обращая на него внимания, позвал Олег. В кустах заохало, зашуршало, завозилось. Наконец, пошатываясь и причитая, Харитоныч вылез, огляделся, принялся ощупывать себя. На лбу у него темнела ссадина.

— Вот страхи! — бормотал он. — Говорил я… Ох, не надо было тебе связываться с фулиганами. И вторую бутылку зря мы взяли…

— Так, — кашлянул милиционер. — Значит, выпивши?

— Напали на нас, — попытался объяснить Олег, все еще содрогаясь от ярости. — Выпили, конечно, и стали уходить, а тут какие-то сволочи…

— Попрошу не выражаться! — сурово оборвал его милиционер. — Здесь место отдыха, а вы в таком виде, нетрезвые к тому же. Придется вам пройти со мной в отделение.

— Да на нас же напали! — вскричал Олег.

— Там разберемся!

Олег провел рукой по лицу, потом взглянул на ладонь — она была в крови. Он уныло качнул головой:

Милиционер подозрительно покосился на него, на всякий случай предупредил:

— Гражданин, не усугубляйте!

По дороге Харитоныч убито ворчал:

— Говорил я тебе, говорил!.. Ах ты, господи, господи, на седьмом-то десятке, и — под конвоем в милицию! Пер-ный раз в жизни…

— Ничего, Харитоныч, и это надо испытать. — Олег поглядел на выжелтившуюся за деревьями круглую, словно медаль, луну. — Не бойся, наше дело правое.

Дежуривший в отделении молоденький лейтенант изумился неимоверно, когда милиционер доложил ему: — Вот, товарищ лейтенант, подрались в горсаду.

— Как?! Неужели этот… этот… — от возмущения дежурный даже не нашел подходящего слова, — напал на старого человека? — Он оглядел Олега и присвистнул: — Ай да папаша, молодец! Здорового парня вон как отделал.

— Не так, сынок, не так дело было, — Харитоныч пустился в объяснения. — Мы-то с ним вместе были, а те, значит, на нас…

— Кто — те? — лейтенант сдвинул брови.

— А которые убежали. Фулиганы…

— Так… Выходит, они на вас напали?

— Напали, — Олег решил, что негоже отмалчиваться, прячась за спиной Харитоныча. — Мы в порядке самообороны.

— Что ж, бывает и так. Вот если б вы не были выпивши… — дежурный сдвинул фуражку на затылок. — Хорошо, давайте ваши документы.

Олег полез было в карман и вдруг вспомнил, что никаких документов у него с собой нет.

— Что, нет документов? — Лейтенант уловил заминку и сразу сделался суров, перевел взгляд на Харитоныча. — А у вас?

— Дома они у меня, сынок, дома, — старик развел руками.

— Во-первых, на службе никакой я не сынок. А во-вторых… во-вторых… Откуда вы такие взялись, оба беспаспортные?

— Так мы же в лесу робим, — заторопился Харитоныч. — Могилы раскапываем…

— Черт знает что! — лейтенант покраснел. — Могилы… Смеетесь, что ли, надо мной, а?

— Какое смеетесь! — Харитоныч даже подскочил. — Ученые мы, в экспедиции состоим.

— Ученые… — буркнул дежурный… — Плохо, видно, ученые, если так себя ведете.

— Неужто не веришь? — обиделся старик. — Мне самое время о боге думать, стану ли я врать-то?

— Мы из археологической экспедиции, — поспешил внести ясность Олег. — С научной целью раскапываем захоронения второго века до нашей эры. Лагерь наш стоит в Долине бессмертников.

— Ну, это другое дело, — смягчился дежурный. — Кто у вас начальник?

— Прокопий Павлович Хомутов.

— Угу, Хомутов… Тогда решим, значит, так. Папашу из уважения к его возрасту отпустим домой, к бабке, а вы, молодой человек, отдохните у нас. До выяснения личности. Устраивает?

— Да куда ж я посреди ночи-то? — запричитал Харитоныч. — Сейчас у меня дом в лесу, аж за пятьдесят километров! Ты уж, сынок, придумай что-нибудь.

— М-да… конечно… не ночевать же старому человеку на нарах. Эх, папаша, папаша!.. — Лейтенант немножко поколебался, потом позвал: — Божедомов!

Из соседней комнаты тотчас вышел давешний милиционер.

— Вот что, заведи-ка мотоцикл и отвези папашу в лес.

У Божедомова от неожиданности вытянулось лицо — кто знает, возможно, он вообразил, что ему велят отвезти старика в лес и там вывести в расход. Олег фыркнул. Лейтенант покосился на него и сдержанно пояснил Божедомову:

— В Долину бессмертников. Там этот… как его… лагерь археологов. А молодого человека в камеру до утра.

— Есть!

Итак, за Олегом захлопнулась тяжелая дверь с круглым глазком и металлическим наружным запором. Камера была пустая и почему-то невыносимо душная. Высоко в стене чернели два крохотных окна, забранных решеткой. Над дверью тускло горела лампочка, надежно защищенная проволочной сеткой. Во всю ширину тесного помещения шли деревянные нары, выкрашенные в темно-коричневый цвет, изрезанные многочисленными надписями.

Олег еще раз оглядел камеру, усмехнулся: „Славно время провели — три дня в камере сидели, два дня улицу мели!“ Он растянулся на нарах, зевнул и уже закрыл было глаза, собираясь поспать, но вдруг его словно ударило током: Лариса! Олег вскочил, ошарашенно уставился на лампочку. Ее тоскливый желтушный свет показался на миг слепящим. Получалось странно: за весь день Лариса, как нарочно, ни разу не встала в памяти, а вот сейчас явилась, и под недоуменно-обиженным взглядом зеленоватых ее глаз мигом растворилась та беспечная злость, которая помогала Олегу чувствовать себя чуть ли не героем. Теперь же все оказалось далеко не просто. Он даже сморщился, как от зубной боли, вспомнив противный хруст, померещившийся ему в тот момент, когда он пнул клетчатого в лицо. Возможно, клетчатый — подонок, но не в нем дело. Сегодня Харитоныч сказал: „Все одно — люди“, А он, поэт, ударил ногой в лицо человека! Не клетчатого хулигана, а человека, и важен этот и только этот факт. Все остальное — мишура, обрамление, интересное, может быть, для юстиции, но не для психологии. Выходит, в сумрачных подвалах его души — души поэта, черт возьми! — обитает низколобое волосатое существо, могущее бить ногой в человеческое лицо („…и получать от этого удовлетворение!“ — Олег даже застонал), а если дать ему волю, потакать и поощрять — то в принципе способное, наверно, отдать приказ выкатить на площадь полевые орудия и стрелять картечью по людским массам. Кстати, не оно ли, это низколобое существо, угрожало когда-то Мишке, заставляя его, больного до беспамятства, карабкаться на перевал? Этого Олег уже не мог вынести. Он слетел с нар и, кусая губы, заметался по камере. Клетчатый с приятелями сделали гораздо худшее, чем просто разбили ему нос, они заставили его на миг стать подлецом или чем-то около того… И Модэ… Олег ахнул: а он-то, дурак, подумал, что Модэ помог ему — сделал инъекцию жесткости, вбил, можно сказать, железную арматуру в сырое тесто бетона, а что получилось?.. Не это ли имел в виду Мишка, сказавший у входа в музей: „…он существует, и никуда от этого не денешься“?..

Опомнившись, Олег обнаружил себя стоящим посреди камеры. Показалось, что именно Модэ окружил его этими стенами, боясь, что Олег явится в Великую степь, как соглядатай из будущего, опасный свидетель его кровавых дел.

— Ну, нет! — прошипел Олег, упершись взглядом исподлобья в обшарпанную стену. — Теперь-то уж я не оставлю тебя!..

Олег забыл на миг, что Модэ уже две тысячи лет как истлел в могиле. Ему казалось, что шаньюй сидит надалеко, за стеной, на войлочном своем троне и, пронзительно глядя из-под свисающих на лоб рано поседевших волос, приказывает отрубить кому-то голову.

Любопытство влекло раньше Олега в Великую степь, — теперь же его толкали туда злость и жажда истины, жажда понять Модэ и себя.

— Спокойнее! — приказал он себе. — Сейчас там должна стоять зима. С этого и начнем.

Прищурившись, окаменев лицом, он продолжал глядеть перед собой, все пристальнее и пристальнее, — и показалось: дрогнула несокрушимая стена, заколебалась, сделалась туманной и наконец растаяла, исчезла совсем, как будто ее и не было никогда. На Олега дохнуло прохладой, а потом — отчаянным холодом. Ослепительно белая равнина предстала перед ним во всю свою неоглядную ширь. Ледяной ветер раскачивал высокие сухие стебли дэреса, выступающие из-под тонкого снежного покрова. Беспокойно металось воронье, словно тщетно пытаясь угольной чернотой своего оперения начертать в косом полете некие письмена на белой равнине степей. Неподалеку, стоя головой по ветру, скребли копытами снег низкорослые косматые лошади, никогда не знавшие узды.

Вернул Олега к действительности лязг засова. Словно кусок Долгой стены по воле императора Цинь Шихуан-ди воздвигся вдруг перед глазами и заслонил Великую степь. Олег заморгал, протер глаза и увидел в мутном проеме двери Хомутова, серьезного, со взъерошенными усами, а за ним — вчерашнего дежурного по отделению.

— Вот он, ваш гладиатор, — молодой лейтенант засмеялся. — Почти в полной сохранности. Можете получить.

— Значит, у вас к нему нет никаких претензий? — Хомутов озабоченно оглядел Олега.

— Абсолютно никаких! — весело отвечал дежурный. — А тех хулиганов мы постараемся выявить и наказать. Безобразие какое — избить известного нашего поэта!

— Если бы только избили! — Олег с тоской во взоре посмотрел на дежурного. — А то ведь моральная травма какая…

Дежурный не понял его.

— Э-э, вам ли обижаться! — Лейтенант повернулся к Хомутову. — По словам Евлахова, товарищ поэт крепко постоял за себя!

— Это какого же Евлахова? — Олег потрогал свой распухший нос. — А, Харитоныча! Кстати, где он?

— В лагере, — Хомутов хмыкнул, покрутил головой. — Явился среди ночи на мотоцикле, в сопровождении милиционера. Поднял жуткий крик, переполошил всех, Ларису до слез довел…

— Как до слез? — вздрогнул Олег. — Что с ней?

— Он так рассказывал, что не понять было: то ли тебя убили, то ли ты убил кого-то и сидишь под арестом. Страшное дело!.. Лариса, понятно, в слезы… Водой отливали.

Лейтенант, осторожно взяв Олега за локоть, проводил до выхода.

— А не сделать ли примочки? — спохватился он вдруг. — Тут аптечка есть. А то видок того…

— Пройдет и так, — Олег энергично махнул рукой, охнул и скривился. — Связки, кажется, потянул немного.

— Может, выступили бы как-нибудь у нас, стихи почитали? — лейтенант дружелюбно и просяще глядел на него. — Мы бы весь наш коллектив собрали.

— Хватит, выступил уже. — Олег оглядел себя, застегнул ворот, отряхнул брюки. — Действительно, видок…

— Товарищ Хомутов, не подбросить ли вас до места? — дежурному, видимо, очень хотелось чем-то помочь. — Транспорт найдем.

— Не стоит беспокоиться, мы уж сами как-нибудь, — и Хомутов, приподняв шляпу, стал прощаться.

Должно быть, идя по улице, они представляли собой забавное зрелище. Впереди вышагивал Хомутов, этакий благообразный и строгий папаша, ведущий на взбучку свое набедокурившее дитя. „Дитя“ же виновато плелось за ним, отстав на пару шагов, и одного взгляда было достаточно, чтобы приблизительно догадаться, чем оно занималось вчера и где провело минувшую ночь.

— Вот они, самовольные-то отлучки, — ворчал Хомутов. — Полевая, экспедиционная жизнь имеет свои особенности. Партизанщины в ней быть не должно.

— Да, да, — послушно соглашался Олег. — Не должно…

— Что ж, я вынужден поставить на вид, — Хомутов вздохнул. — М-да… хотел сделать тебе небольшой подарок, но теперь… Не знаю, не знаю.

— Догадываюсь — вы приготовили мне упитанного тельца, а?

— Телец не телец, но барашек-то уж точно, — Хомутов вынул из внутреннего кармана пиджака картонную коробочку. В ней лежала аккуратно переложенная ватой маленькая темно-красная косточка.

— Вот… — Хомутов поднял глаза и невольно вздрогнул: лицо Олега было совершенно белым, а в глазах, дико вытаращенных на Хомутова, светилось черт знает что — восторг и ужас одновременно. Раза два Олег открыл рот, пытаясь что-то сказать, но из горла его вырывался лишь странный всхлип.

— Прокопий Павлович! — прохрипел он наконец, приплясывая от возбуждения. — В раскопе ведь, да? В раскопе? Сколько… ради бога, сколько их было?

— Не понимаю… — Хомутов оглянулся, словно хотел найти кого-нибудь, чтобы поделиться с ним своим изумлением, потом растерянно пожал плечами. — Ну, коль хочешь знать, три их было, три…

— Прокопий Павлович! — Олег подпрыгнул, нелепо взмахнул руками. — Вы понимаете… Нет, вы понимаете, что это такое?!

Хомутов приблизил коробочку к глазам, осмотрел подозрительно и, ничего особенного не обнаружив, пробормотал:

— Баранья бабка… кость для игры у скотоводческих народов… Научное название — астрагал…

— Магический кристалл! — взвыл Олег, схватил вдруг Хомутова в охапку и на глазах у пораженных прохожих расцеловал его в обе щеки.

— Грабительский лаз… — Хомутов смущенно закряхтел, буквально выкарабкиваясь из объятий Олега. — Да… Совершенно случайно… Две для коллекции… одну тебе…

Он немного пришел в себя и удивленно уставился на Олега.

— Постой, а почему, собственно, это… так потрясло тебя? Как-то даже странно немного…

— Прокопий Павлович, дорогой вы мой человечище! — Олег оглянулся и понизил голос. — Можно, я вам потом объясню? Ей-ей, или все это происходит во сне, или же вчера вечером мне повредили тыквочку.

— Н-ну, как знаешь… А теперь, острожник, поспешим-ка на тракт ловить попутную машину.

Оказавшись у лагеря, Олег первым делом потащил Хомутова к раскопу. Там не обнаружили ни души — время было обеденное.

— Вот где я их нашел, — Хомутов указал на углубление, заполненное камнями, кусками дряхлого дерева, костей, угля и черепками керамических сосудов. — Грабительский лаз… Да, кто бы они ни были — степные головорезы ухуаньцы или же буддийские монахи в желтых рясах, но обошлись они с древней могилой истинно по - грабительски… Представь себе, Олег: десятиметровый узкий колодец. Холод — во избежание обвала грабители действовали зимой, землю оттаивали кострами, вот почему так много здесь древесного угля и головешек… Теснота погребальной камеры. Дышать почти нечем. Масляные факелы еле горят, а временами и вовсе гаснут. Двигаться приходится на четвереньках и ползком… До драгоценностей они, видимо, все-таки добрались… А астрагалы выбросили, зачем им они…

Олег вынул коробочку, бережно раскрыл ее и надолго приковался взглядом к темно-красной игральной кости, совершенно убежденный, что именно ее бросал Модэ в свой последний вечер в ставке Кидолу. Он вспомнил вчерашнее явление Мишки у входа в музей и слова его. Вспомнил померещившийся в темноте аллеи жуткий взор Модэ — взор, который влил в него незнакомую доселе жестокость и помог подняться на ноги, несмотря на безжалостное избиение, и начать самому избивать, самозабвенно, с омерзительной ему сейчас нечеловеческой яростью…

Увидев Олега, Лариса ахнула:

— Боже, что они с тобой сделали!..

— Попадись я юэчжам, они еще не то бы сделали, — он, счастливо улыбаясь, смотрел в зеленовато искрившиеся ее глаза, но вдруг спохватился и погрустнел. — Если б ты знала, какую пакость я сотворил…

— Ох, не рассказывай сейчас! — она умоляюще сложила руки. — Потом когда-нибудь, ладно?

Олег виновато кивнул.

Подскочил Карлсон, взвизгнул от восторга, принялся теребить:

— Олег, а их много было, да?

— Масса, Карлсон, масса.

— А как ты их, а?

— Я их одной левой, — делая над собой усилие, афтэковским басом отвечал Олег. — Знаешь, Карлсон, какие товары теперь там в дефиците?

— Какие?

— Гробы и белые тапочки.

— Ой, Прокопий Павлович! — вдруг охнула Лариса. — Как же я забыла — у нас сегодня такая находка!..

Она убежала и через миг вернулась с пестрой коробкой от шоколадных конфет, в которой тускло поблескивал обрывок золотой фольги величиной с ладонь. Хомутов осторожно вынул, начал разглядывать, словно бы обнюхивая, старался быть сдержанным, но, увидев какие-то рельефные фигуры, просиял.

— Отменно! — воскликнул он. — Узоры… непонятные знаки… Пока различаются плохо, но после реставрации все это прояснится. Очень, очень интересная находка! Поздравляю, дорогая, поздравляю! — Двумя пальцами, почти не дыша, он уложил фольгу на место, снял шляпу и, церемонно держа ее на отлет, прикоснулся губами к Ларисиной руке. Юные туземцы восторженно взвыли, Олег зааплодировал.

Интересную находку по-своему оценил и Харитоныч.

— Как бы оно проклятым не оказалось, это самое золото, — сказал он неожиданно, восседая вечером у костра.

— А это хорошо или плохо? — тотчас полюбопытствовал Олег.

— Да уж чего лучше! — усмехнулся старик. — У нас в деревне — при царе еще было — один вот так же нашел золотой клад. Обрадовался, бедный, а обернулось-то оно боком.

— Арестовали? — догадалась Лариса.

— Какой там арестовали! Это бы еще ничего. Пострашней дело вышло — ночами ходить к нему начали…

— Кто, женщины? — оживился Олег.

Не удостоив его ответом, Харитоныч задумчиво покачал головой и начал сворачивать самокрутку.

„Вот, мошенник старый! — восхитился про себя поэт. — Смотри, как мастерски программу ведет: паузы выдерживает, нагнетает атмосферу…“

Юные туземцы затаили дыхание. Карлсон даже незаметно оглянулся: ночь, лес, огонь костра, рассказ о темных делах старины — что еще нужно, чтобы легким морозцем прошла по спине сладостная жуть?

Все терпеливо ждали, пока Харитоныч не спеша прикурит от уголька и сделает несколько глубоких затяжек.

— И месяца не прошло — другим стал человек, — наконец заговорил старик. — Весь почернел, высох и все на завалинке сидит и думу думает. Заговорят с ним, а он будто и не слышит. Домашние-то уж и попа звали, святой водой углы кропили, и бабка-знахарка воском страх отливала — нет, ничего не помогает. Сох, бедный, сох да и повесился. А перед смертью рассказал кому-то, что, вишь, по ночам к нему ходили… серые мешки.

Изумление было искренним и общим. Карлсон ахнул.

— Какие мешки? — дрогнувшим голосом спросила Лариса.

— Откуда ж я знаю, — пожал плечами Харитоныч. — Мешки и мешки… Вся деревня так говорила, а какие они — этого никто не видел.

— Да-а, — без улыбки протянул Олег. — Такого я, признаться, никак не ожидал. Домовые, ведьмы, черти — это привычно, но серые мешки, которые приходят по ночам!.. Потрясающий образ кто-то нашел. Я бы тому человеку от души руку пожал… Что ж, Лариса, придется тебе отнести на место свою находку, а то, смотри, начнут к тебе по ночам являться мешки, рюкзаки и прочая мягкая тара.

Подковырку Олега Харитоныч пропустил мимо ушей. Весьма довольный эффектом, произведенным серыми мешками, он начал новый рассказ.

Олег допил свой чай и незаметно ускользнул от костра. Ноги сами собой привели его на раскоп. Присев на краю захоронения, он достал игральную кость и начал снова рассматривать ее. При лунном свете астрагал выглядел зловеще — словно черный сгусток крови. „И не удивительно, коли эта штука побывала в руках Модэ“,—

Олег вздрогнул — ему показалось, что из темноты сейчас протянутся за астрагалом призрачные пальцы шаньюя. За спиной послышались шаги. Не оборачиваясь, Олег догадался, что это Хомутов. Прокопий Павлович опустился рядом, долго молчал и вдруг произнес грустно:

— В одной древней книге сказано: „Лучше совсем не рождаться тому, кто хочет узнать следующее: что выше небес, что ниже земли, что было прежде, что будет потом…“ Кажется, так…

Он взглянул на Олега, покивал:

— Да, да… Гляжу я на это, — Хомутов обвел рукой захоронение, — и знаешь какие мысли у меня появляются? Что Земля — планета печали… Да, печаль пока преобладает на ней. Вот мы хотя бы… копаем, углубляемся во все более древние слои, и всюду перед нами — смерть, следы войн, пожарищ… громадные пласты человеческих несчастий. Есть несчастья массовые — войны, голод, болезни… Например, за один только четырнадцатый век от чумы умерло сорок восемь миллионов человек. Ты представляешь себе это необозримое количество трупов? Тогда в мире было всего-то полмиллиарда населения… А вот эпидемий радости, счастья нет и не существует… Хорошо, с болезнями, даже со стихийными бедствиями можно бороться, но с войнами? Подсчитано, что за последние пять тысяч лет в мире произошло пятнадцать с половиной тысяч войн. В них погибло три с половиной миллиарда человек — больше, чем сейчас живых… Кстати, Александр Македонский некогда спросил у одного индийского мудреца, кого больше — живых или мертвых, и тот ответил, что живых, поскольку мертвых уже нет. Он был неправ, этот мудрец: мертвые есть…

— То есть как это — есть? — почему-то шепотом спросил Олег.

— Они в наших поступках, действиях, в нашей мудрости и в наших предрассудках. Возможно, ты не знаешь, но древние галлы были настолько убеждены в бессмертии души, что давали друг другу взаймы деньги с условием получить их обратно на том свете.

Это звучало смешно, но Олег не засмеялся.

— Так вот, дорогой Олег, — Хомутов пристально смотрел в глубину раскопа, словно читая нечто видимое только ему. — Мертвые все-таки рассчитываются. И рассчитываются они нашими руками, понимаешь?

Олег невольно поежился: „Что за вечер такой!.. То Харитоныч с серыми мешками, то Раскопий наш с чумой и покойными галлами…“

— Пора бы, кажется, уж за пять-то тысяч лет, за пятнадцать тысяч войн понять, что война — дело бессмысленное, — вполголоса и как бы про себя говорил Хомутов. — В любой войне прежде всего выигрывает сама война…

Олегу вдруг стало не по себе: показалось, что Хомутов — в беспамятстве, околдован, и не он, а сама раскрытая древняя могила говорит сейчас его устами.

— Но появляются все новые и новые завоеватели, — продолжал Хомутов скорбным голосом. — Играют на национальных амбициях, вспоминают вековой давности обиды, которых, может, и не было вовсе, требуют жизненного пространства, пересмотра границ…

Он махнул рукой и удрученно замолчал.

— Не всегда же так, — с некоторой даже обидой возразил Олег. — Вот Модэ… Симпатий у меня к нему нет, но неужели он не должен был начать войну за возвращение отторгнутых земель?

— Ну, если говорить о хуннах… — Прокопий Павлович покосился на астрагал, темневший на ладони Олега. — Конечно, в период походов Мэнь Тяня внутренне разобщенная степная держава хуннов пребывала накануне распада и полного уничтожения воинственными соседями. Ты, должно быть, обратил внимание, что деятельность Модэ довольно отчетливо делится на два периода. С чего он начал? Первым делом, крутыми, жестокими мерами вбил в своих соплеменников понятие священности родной земли. Сделал он это основательно. Его завет помнился даже пять поколений спустя, когда один из императоров Древнего Китая потребовал у Хун-ну отдать часть западных уделов. Шаньюй Учжулю-жоди решительно отказался, сказав, что не смеет отдавать земель, оставленных ему предками… Однако Модэ не ограничился возвращением своих земель. Он захватил большую часть известной тогда Азии. Обосновавшись на новых землях, которые зачастую были лучше, чем их собственные, хунны, можно сказать, отказались от родины. Как ни странно, именно после этого они исчезли как народ. Многие исследователи полагают, что гунны, известные своими десятилетними войнами с Древним Римом, Византией, воспетые в „Песне о Нибелунгах“, — это далекие потомки азиатских хуннов. И вот что примечательно: во всей Европе до сих пор не найдено ни одного бесспорно гуннского захоронения.

— Что ж они — не умирали, что ли? Может, они своих покойников сжигали?

— Возможно. Но истинный, глубокий смысл мне видится в другом. — Хомутов сделал небольшую паузу, отдавая дань тому, что собирался сказать дальше. — Гунны, потомки беглецов с родины, не оставили следов в земле Европы — чуждая им, она не приняла и не сохранила их. А вот это захоронение, которое мы раскапываем, сохранилось, даже будучи разграбленным, до наших дней. И сей факт представляется мне в высшей степени символичным.

— Да, для нас все ясно и просто, — Олег невесело усмехнулся. — Как сказал Шота Руставели, каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны…

— Не всегда ясно и просто, — возразил Хомутов. — Но в общем-то ты прав. И нашим далеким потомкам мы, возможно, покажемся не столь уж разумными, какими представляемся самим себе… Впрочем, нет — я верю, что они нас поймут. — Хомутов встал, глубоко вздохнул и с явным удовольствием оглядел подступающие со всех сторон сосны. — Поймут, ибо и своих проклятых вопросов у них будет предостаточно. К тому же, Олег, не всякий предрассудок есть зло…

— Что-то я таких не припомню!

— А вот возьмем хотя бы отношение к природе, — с некоторой даже обидой говорил Хомутов, шагая рядом с Олегом. — Древние обожествляли ее. Почему? Только ли в силу дремучего невежества своего? Или оттого, что слишком хорошо осознавали свою зависимость от нее, и не было ли это обожествление неким мудрым табу, оберегавшим природу от алчной людской предприимчивости? — Он внушительно помолчал, давая Олегу возможность прочувствовать сказанное. — Ты понимаешь: природа — мать наша, а как мы с ней обращаемся? До того дошло, что даже и называть стали ее, бедную, „окружающей средой“. Хорошенькое дело!

— Темы у нас сегодня какие-то унылые, вы не находите, Прокопий Павлович? — Олег вздохнул. — Неужели во всей истории хуннов нет ничего веселенького?..

— Веселенького! — Хомутов, к удивлению Олега, не солидно фыркнул. — Ишь чего захотелось! История, брат, ничего веселенького не фиксирует. Вот разве только у Светония… А хотя постой! Ведь Модэ однажды изволил изрядно пошутить.

— Нуте-с, нуте-с! — оживился Олег, потирая руки.

— Что ж, послушай, — и, даже ни на секунду не задумавшись, Хомутов начал извлекать из бездонной своей памяти: — После смерти императора Лю Бана, основателя династии Хань, следующей после Цинь, власть перешла к его овдовевшей супруге Люй Хоу. И вот в сто девяносто втором году до новой эры Модэ сделал престарелой императрице глумливое предложение выйти за него замуж. Было написано письмо такого содержания: „Сирый и дряхлый государь, рожденный посреди болот, выросший в степях между лошадьми и волами, несколько раз приходил к вашим пределам, желая прогуляться по Срединному государству. Государыня одинока на престоле. Сирый и дряхлый тоже живет в одиночестве. Оба государя живут в скуке, не имея ни в чем утешения для себя. Желаю то, что имею, променять на то, чего не имею“. Чтобы оценить всю глубину этой степняцкой шуточки, надо знать, что последняя фраза заключает в себе желание взять императрицу не просто так, а с приданым, то есть вместе со всей империей Хань.

Олег захохотал.

— Замечу кстати, — без тени улыбки продолжал Хомутов, — что „сирому и дряхлому“ в то время было примерно лет тридцать восемь — тридцать девять.

— Ох-хо-хо! — от души веселился поэт. — Представляю, как ржали степные вожди, составляя письмо. Это же почище, чем послание запорожцев турецкому султану! Ладно, все это очень мило, — сказал он, успокаиваясь. — Но как посмотрела императрица на предложение древнего шутника? Погрузилась в сладкие грезы?

— Люй Хоу была серьезная женщина, — отвечал Хомутов. — Она вознамерилась было четвертовать посла, доставившего письмо, и двинуть войска в хуннские степи. Но среди ее советников нашлись благоразумные люди и отговорили ее. Особенно много усилий тратить им не пришлось — империя все равно не имела сил вести войну. Однако признать это не позволяла великодержавная спесь, поэтому было объявлено, что кочевники подобны неразумным животным, на выходки которых обращать внимание не следует и…

— Минуточку, Прокопий Павлович! — с жаром пре рвал его Олег. — Вот уже это что-то очень знакомое!

— То есть?

— Вы не читали „Подлинную историю А-кью“?

— Кажется, не доводилось.

— Жаль, это один из шедевров великого Лу Синя, — торопясь заговорил Олег. — Знаете, Прокопий Павлович, надо было очень любить свой народ, сердцем страдать за него, чтобы написать такую безжалостно откровенную книгу. Вообще способность смело и честно высказать своим современникам пусть горькую, обидную, но правду, целительную правду — это право и обязанность настоящего писателя. „Прощай, немытая Россия…“ Или вот Эдуард Деккер, псевдоним — Мультатули: „Я — сын Нидерландов, сын страны разбойников…“ Хемингуэй тоже без особой радости говорил: „Америка была хорошая страна, а мы превратили ее черт знает во что…“ И уж совсем грустное признание принадлежит другому китайскому писателю — Лао Шэ; в „Записках о Кошачьем городе“ он сказал о некоторых своих соотечественниках: „Измена клятве входит в их понимание свободы…“ Внешне „Подлинная история А-кью“ весьма бесхитростное повествование о том, как один маленький несчастный человечек по имени А-кью все пинки судьбы превращает в свои так называемые моральные победы. Для этого ему достаточно вообразить и убедить себя в том, что его обидчики — всего лишь жалкие ничтожества. Внушив себе таким путем презрение к ним, он вырастает в собственных глазах и немедленно утешается. Просто и как будто безобидно, не так ли, Прокопий Павлович? Однако смотрите, что получается. Решение императорского двора Люй Хоу — это чистейший акьюизм, акьюизм, возведенный в государственную политику! И моральная победа в данном случае достигнута тем, что целый народ, хунны, официально объявлены почти животными!

— Любопытно, — задумчиво протянул Хомутов. — Что ж, императорам это, возможно, и облегчало жизнь: не можешь кому-то навязать свою волю — презирай, не можешь понять — презирай, не согласен в чем-то — тоже презирай. Результат — сплошные моральные победы. А вот каково было простому народу, которому беспрестанно внушалось, что все без исключения чужестранцы — ян-гуйцзе, что значит „заморские черти“, варвары и бог знает кто еще…

Но поэт уже не слушал его. Машинально поддакивая, он про себя удивлялся той горячности, с которой бросился вдруг проводить параллель между делами ханьского императорского двора и бедолагой А-кью.

Войдя в палатку, Олег первым делом выложит на ящик, заменяющий стол, коробочку с астрагалом, разделся и влез в спальный мешок. Поскольку минувшей ночью так и не пришлось сомкнуть глаз, он был уверен, что заснет легко и быстро. Однако сон не шел. Мешал астрагал, невидимое присутствие которого Олег все время чувствовал. Он протянул руку, ощупью отыскал коробочку и спрятал ее в рюкзак. Но это ничуть не помогло. Промаявшись почти с час, Олег встал, оделся крадучись, словно боялся разбудить кого-то, и с чувством облегчения выскользнул из палатки.

— Черт побери! — несмотря на теплую ночь, Олег дрожал, постукивая зубами. — Эта красная косточка явно давит мне на психику. Ничего себе подарочек!..

В безоблачном небе неподвижно стояла луна начала ущербной поры. Свет ее был холоден и ярок, как от мощной ртутной лампы. И наверно, потому Олег, в голове которого безостановочно, велосипедным колесом со сверкающими спицами вертелся разговор с Хомутовым, подумал вдруг: „Истина, как сказано, дорогой Прокопий Павлович, подобна лампе, при свете которой один читает Священное писание, а другой подделывает подпись… Вы утверждаете, что война — бессмысленное занятие, победителей не бывает… А что сказал бы старый Бальгур? Уж он-то знает толк в войнах… Путь Модэ оканчивался тупиком? Как и у Туманя? А был ли этот тупик у Туманя?.. Он же сбежал, бросив все на полдороге… Хотел легкой смерти и получил ее… Расхлебывать-то пришлось Модэ…“

Обогнув земляные отвалы, пахнущие дождевой прелью, Олег оказался среди густой заросли соснового молодняка, почти вплотную подступающего к раскопу. Здесь лежали тазы со сломанными ручками, запасные лопаты, свернутый брезент и пустые консервные ящики, приготовленные на тот случай, если вдруг да придется упаковывать какие-нибудь громоздкие находки. Олег опустился на колени, разгреб сухую ветошь и из-под корней старого пня извлек два почтовых набора, несколько ученических тетрадок и пухлый блокнот. Он хозяйственно разложил все это богатство так, чтобы оно было под рукой, уселся на брезент, поерзал, устраиваясь поудобнее.

Отсюда весь раскоп представал перед ним как на ладони. Луна висела точно над дальним, сужающимся его концом. Под косым, прострельным ее светом гребни стен белели мертвенно и отчетливо, а в тени их залегали тяжелые, как антрацит, пласты мрака. Вокруг стояла та полная напряженного ожидания тишина, какая на миг охватывает театр перед появлением тени отца Гамлета, здесь же она тянулась и тянулась, и не было ей ни конца ни края. Зрелище и в самом деле было какое-то нереальное, с оттенком потусторонности…

Лист блокнота высвечивался так, что Олег на белоснежном его поле ясно различал линованные квадратики.

— Милый дедушка Константин Макарович, — сказал он вполголоса, ища в карманах карандаш.

Наконец карандаш нашелся, и Олег замер, неподвижно уставившись перед собой. Дни среди полынного степного зноя, ночи под созвездиями, пылающими нездешним светом, тишина и покой этого уголка земли, как бы оцепеневшего вне времени, медлительные беседы с Хомутовым и даже давний Ларисин поцелуй, никак вроде бы не связанный с бранными судьбами древних племен, — все это было одним полюсом, тогда как второй таился где-то в сумраке веков, и воображению предстояло сейчас совершить тот безрассудный бросок, который уподобит его вольтовой дуге меж двумя электродами, находящимися под высоким напряжением. Но для этого нужно… а черт его знает, что нужно. Может, этому и названия-то еще нет в человеческом языке.

Олег мурлыкал, посвистывал и, томясь, таращился на вершины сосен, посеребренные лунным светом.

Время шло. Стекленела тишина. Луна чуть заметно уплывала в сторону, и тень, словно прибывающая вода, медленно поднималась со дна раскопа…

Лес сонно вздохнул. Повеяло предрассветным холодком, шевельнуло волосы на голове. Как бы стаи невидимых белок чуть слышно пробежали по мохнатым веткам молодых сосенок.

„Чего это я сижу здесь, как дурак? — опомнился Олег. — Спать же надо, утро скоро…“ Беспокойное и болезненное мельтешенье в голова разом улеглось. Стало тихо, пустынно и знобко. Он уже сделал было движение подняться, но вдруг охнул и схватился за карандаш — вспыхнула, наконец-то вспыхнула проклятая вольтова дуга, которая мгновенно сожгла весь мир перед глазами Олега и огненным мостом повисла над черными провалами тысячелетий…