Поезд шел на юго-восток.

Среднего роста коренастый мужчина в темном костюме, остановившись у окна, поднял раму.

Упругая прохладная струя ударила в лицо, растрепала волосы. Пассажир зябко повел плечами, хмыкнул и, поднявшись на цыпочки, выглянул в темноту. Августовская ночь дышала свежестью, ароматами увядающих трав. Темно-синее, почти черное небо с яркими живыми блестками звезд, мерцающих то голубым, то желтым светом, притягивало взгляд. С детства любил он это звездное небо, раскинувшееся над родными степями Зауралья, величественное, зовущее в неведомые дали...

Пассажир отодвинулся от окна, с хрустом потянулся, разминая затекшие мышцы, закурил. Усталость, вызванная нервным и физическим напряжением последних дней, медленно отступала.

Поезд, на минуту остановившийся на каком-то полустанке, снова набирал ход. Озорник-ветер принес из глубины ночи задорный перелив баяна, звонкие девичьи голоса, заливистый лай собачонки, приглушенный расстоянием уверенный рокот мотора. Затем эти звуки утонули в привычном шуме быстро мчавшихся вагонов. Плотно натянул ветер забившуюся было занавеску, бросил в лицо горьковатый запах дыма.

Проводница удивленно взглянула на пожилого, уже с сединой мужчину, с виду приличного и вроде бы трезвого, но, вот на ж тебе, среди ночи напевающего в раскрытое окно. Он оборвал мотив и, дружески подмигнув ковшу Большой Медведицы, не без сожаления опустил стекло. Прошел к шестому купе, отворил дверь. В мягком синем свете, падающем с потолка, купе казалось уютным, мирным, располагающим к отдыху. Но трое находящихся в нем пассажиров — серьезны и настороженны. На руках одного тускло поблескивают наручники.

...Поезд приближался к Долинску.

Все началось в тот июльский день, когда Алексей Петрович Климов, майор органов государственной безопасности, выступал с лекцией в клубе завода имени Калинина. Чекист — и вдруг лектор? Скажи это лет двадцать назад оперативному уполномоченному армейского отдела контрразведки СМЕРШ Алексею Климову — расхохотался бы. СМЕРШ — смерть шпионам! Причем тут лекции, выступления?..

Удивительно быстро возродились в Комитете госбезопасности традиции ВЧК, заложенные еще Феликсом Дзержинским. И (совершенно неожиданно для него самого), из Климова получился хороший лектор. Полюбил он такие встречи, уверовал в пользу их — вот, пожалуй, в чем дело.

В парткоме лекцию назвали длинно и по-казенному: «О происках международного империализма и повышении бдительности советских людей». Так и в объявлении написали. Звучит, конечно, не очень, да не в объявлении суть. Климов — рассказчик отменный. Недаром же, стоит ему «затравить» в дежурке управления об очередной «охоте» иль еще по какому случаю — сразу вокруг плотно сбивается кружок слушателей. И о делах сугубо официальных умеет он говорить живо, увлекательно. Примеров Климову не занимать, практика основательная.

У калининцев майор свой человек, редкую неделю не побывает на заводе. В клубе собрались рабочие двух ведущих цехов. Климов уважал этих людей, верил им, привык опираться на них в трудной работе.

В тот день добрую половину лекции посвятил он делам заводским. Хороший коллектив тоже не застрахован от «инфекции», только просмотри...

Во втором цехе как раз просмотрели: сбился с пути молодой токарь Василий Шубин. Наслушался парень зарубежных радиопередач, разных «голосов» и «свободных европ», стал искать красивую жизнь. Связался с фарцовщиками, начал в бутылку заглядывать (какая ж красота без «кальвадоса»?), спекулировать по мелочам, дружков на то подбивать. Вообразил себя этаким суперменом, которому все позволено, — и чуть не дошел до государственного преступления.

...Инженер Быков — человек всеми уважаемый, солидный. Но вот, поди ж ты, загулял недавно в ресторане, да так, что утерял и документы, и пропуск на завод. Мог таким ротозейством воспользоваться враг?

...А охрана завода? Как ее «бдительный» начальник объяснит, почему сварщик Терехин, усатый богатырь, два дня свободно проходил на завод по пропуску жены?

На выходе из клуба к Климову протиснулся невысокий худощавый старик, лекальщик Павел Иванович Маслаков. Знакомы они не первый год. Павел Иванович — старый коммунист, в юности — чоновец[1], непременный участник всех мероприятий. Работает он и в комиссии парткома, призванной содействовать сохранению государственной тайны. Тут уж — локоть к локтю с Климовым. Въедливый старик, во всякую-то дырку норовит заглянуть, все-то заметит...

Павел Иванович энергично оттер в сторону окруживших Климова трех подружек-лаборанток, вдруг страшно заинтересовавшихся «проблемой» использования телепатии в разведке и контрразведке. Впрочем, Климов подозревал, что интерес этот подогревался желанием покрасоваться на виду в новеньких сверхмодных мини-юбках.

— Кш, кш, минимальные! — шевеля седыми усами, добродушно прикрикнул Маслаков на девчонок. — Чего с пустяками пристали?

Расхохотавшись, подружки сорвались с места, убежали. Павел Иванович ухватил Климова за пуговицу, притянув к себе, зачастил:

— Послушал я тебя, мил-человек, друг-товарищ, и подумал: надобно рассказать тебе одну историйку. Про человека одного. Человек-то он, конечно, пустой, никчемный, да вишь, история-то странная. Вроде бы что-то нечисто в ней.

В тени, в заводском сквере у фонтана, не спеша закурили.

— Год назад, значит, получил я с чадами-домочадцами своими новую квартиру в нашем поселке. И поселили со мной одного инженера, приезжего. Временно поселили, потому как жить ему негде было. Рачинский фамилия, Владислав Сергеевич. Он, значит, одну комнату занял, а мы, стало быть, две других. Сосед он оказался так себе, не ахти, хотя беспокойства нам не причинял. Мрачный, замкнутый парень, нет в нем радости жизни. И не глупый, но желчный какой-то... И с моими, под одной крышей живя, не сошелся-не сладился, да и вообще друзей-то, как видно, ни на заводе, ни в городе не завел. Правда, с ней, со злодейкой, дружил крепко, но не буянил, не скандалил, держался тихо. Один пил! — старик осуждающе поднял прокуренный палец.

— Да дело не в этом. Где-то в середине мая, значит, месяца два назад, вдруг засобирался он уезжать. Сам знаешь, Алексей Петрович, специалистов у нас нехватка; конечно, уговаривали остаться. На ЧТЗ, говорит, меня зовут, в Челябинск. На такой завод, как не поедешь? Вызов, говорит, пришел. И квартиру дают, ну и подъемные опять же.

Ну, сперва тары-бары, а потом вдруг быстренько так уволился и укатил. А вскорости — перевод из журнала «Радио». Гонорар, значит, за статейку какую-то. Ну, не тыщи-мильоны, а все ж деньги немалые — тридцать шесть целковых. А кому их вручать?

Написал я в Челябинск в адресное бюро — не прописывался, отвечают, Рачинский в нашем городе. Я на ЧТЗ написал, в отдел кадров. И оттуда, слышь, ответ — не работает такой и не работал. Вот те ягода малина. Как же, думаю, так? А вызов? А квартира? А подъемные? И опять же, прими во внимание, друг-товарищ, денежки гонорарные не запрашивает. Это чтобы такой жадюга да попустился? В жисть не поверю. Но ежели уехал он в Челябинск, а туда не приехал, то как же? Куда ж он девался?

Маслаков, словно требуя немедленного разъяснения, вопросительно заглядывал Климову в лицо, топорщил усы.

— Где он у вас работал? — спросил Климов.

— В корпусе «Б», в лаборатории.

— Он что, не женатый?

— Не-е-т. Одинешенек, как птица кукушка.

— И невесты не было?

— Не слыхал. Хотя вообще-то к женскому полу склонности, видно, имел. Ночами — раза три сам слышал, бессонница у меня — приходил он домой не один, а потом, ночью же, провожал кого-то. Не иначе гостьи навещали...

— Ну, спасибо, Павел Иванович, за беседу, — Климов поднялся и протянул Маслакову руку. — Адресок свой не дадите? Может, понадобится заглянуть к вам.

— Отчего же не дать. Проспект Строителей, четыре, квартира двенадцатая, — и Павел Иванович крепко пожал руку майора Климова.

Если говорить откровенно, история, столь вдохновенно рассказанная старым рабочим, вначале не показалась Климову интересной. Мало ли почему человек, да к тому же одинокий и не старый мужчина, мог изменить свои намерения и поехать совсем в другой город. Объяснений этому можно найти десятки. Пожалуй, логично было бы передать сообщение об исчезновении Рачинского уголовному розыску. Может быть, он стал жертвой преступников?

Опытный контрразведчик майор Климов не торопился с выводами. Следуя правилу проверять все сомнительное, он, простившись с лекальщиком, направился не домой, а в отдел кадров завода. Рабочий день давно закончился, но архивным фондом отдела заведовала Люся Ермолаева, заочница политехникума, частенько (Климов знал это) вечерами готовившаяся к экзаменам в своем хранилище.

...В сущности, как мало может рассказать о человеке его личное дело. Что в нем? Анкета, автобиография, выписки из приказов. Попробуй за этими бумажками увидеть человека с его мыслями, характером, поступками...

С фотографии на Климова смотрело холеное лицо с искривленными в легкой усмешке губами, лицо в общем-то ничем не примечательное.

Год рождения — 1932-й.

Отец работал начальником главка одного из министерств... умер в 1950... мать умерла... Сестер и братьев нет...

Образование высшее...

А вот это уже настораживает (Климов даже в затылке почесал): два года назад Рачинский оставил спокойное кресло в министерстве коммунального хозяйства и начал странный вояж. Научно-исследовательский институт в Свердловске, Верхнереченский военный завод и, наконец, сюда, в Долинск... А здесь, на заводе — корпус «Б», исследовательская лаборатория.

Даже если прикинуть приблизительно, этот В. С. Рачинский должен знать немало государственных секретов. Нет, не годится, чтобы такой человек исчезал.

Спрятав личное дело Рачинского в папку и пожелав Люсе успешно завершить сессию, майор поехал в управление.

Они сидели друг против друга: плотно сбитый, уже грузноватый Климов и юношески стройный, с выгоревшим на солнце веселым чубом Саша Колосков.

— Что же здесь оперативно интересного, Алексей Петрович? — Колосков осторожно отодвинул от себя папку, в которой лежали сделанная Климовым запись рассказа старого лекальщика и личное дело Рачинского. — По-моему, от этих бумаг преступлением и не пахнет. Вы же обещали мне дело «Оборотня»... Участвовать в розыске такого преступника — вот это практика, это я понимаю, а здесь... — в голосе слушателя школы Комитета госбезопасности, проходившего свою первую практику, так явно прозвучало разочарование, что Климов рассмеялся.

— Преступников на твой век, Саша, хватит всяких, не беспокойся. А вот отмахиваться от того, что рассказал нам Павел Иванович, вряд ли стоит. Давай-ка порассуждаем. Нам поручена охрана государственных секретов и, в частности, тех, которые сосредоточены на заводе имени Калинина. Так?

— Так, — с чуть заметной ноткой упрямства протянул Колосков и снова немножко отодвинул от себя папку.

— И вот, — делая вид, что ничего не замечает, продолжал майор Климов, — сообщают нам о некоем Иксе. Приехал Икс из дальних краев, один-одинешенек, никто его здесь не знает. Живет скромно, незаметно. А за два года на трех важнейших промышленных объектах умудряется поработать да вдобавок неожиданно таинственно исчезает. И еще маленькая деталь — какие-то странные ночные посетители: вспомни-ка, Маслаков ни разу не видел, кто же навещал его соседа, хотя визитеры у него бывали. Ну, так какие же версии можно выдвинуть? Думай, Саша, думай.

У Колоскова вдруг загорелись щеки. Чувствуя, что неудержимо краснеет, он смутился еще больше. Климов поднялся, поглаживая до блеска выбритый подбородок, стал расхаживать по кабинету. Привычка, как от нее отделаться? Исподволь наблюдал за практикантом.

Колосков ослабил галстук, расстегнул ворот рубашки. «Спешу, черт возьми, — мелькнула мысль, — учили же нас всесторонней оценке материалов, а меня носом тыкать надо... Маслаков уверяет, что этот тип — шкурник, а он Москву на Свердловск без всякой выгоды для себя сменял, Свердловск — на Долинск. Не вяжется. Или Маслаков путает, не понял его, или... Или выгода та, что в Москве доступа к секретам у него не было...»

Мысли приняли новое направление.

— Знаете что, Алексей Петрович? — Колосков резко повернулся на стуле. — А если этот Рачинский — на самом деле вовсе не Рачинский, а некий рыцарь плаща и кинжала, нелегально пробравшийся в нашу страну и завладевший документами инженера? Может так быть?

— Может, Саша, — серьезно ответил Климов. — А потому бери-ка эти материалы, иди к себе и садись за составление плана проверки Рачинского. И розыска его, конечно. С первой твоей версией я согласен, но не забывай, что это только версия, и одна из многих. Ведь может быть, что наш Рачинский — честнейший человек, просто по дороге в Челябинск с ним произошел несчастный случай. Или кто-то из старых друзей написал ему, вот Рачинский неожиданно и решил возвратиться в Москву или уехать куда-то в другое место. И еще. Чем больше мы будем знать о человеке, тем вернее сможем предположить, на что он способен. Поэтому обязательно займись сбором сведений об этом инженере — чем он жил, каков он? Ну, а я на завод, — привычно окинув взглядом кабинет (все ли документы убраны), Климов опечатал сейф. — Сегодня там испытание новой машины.

Саша Колосков не был последователем йогов. Его поза (Саша сидел на диване с ногами, поджимая колени к подбородку и сосредоточенно созерцая собственные носки) свидетельствовала скорее о плохом настроении. Побаливала голова — вчера на концерте встретил старых товарищей по институту, зашли в буфет, выпили.

Прошла неделя практики в отделении Климова. Неделя самостоятельной работы по проверке порученных ему материалов. И результатов почти никаких. Саша уныло перебирал в памяти сведения, собранные о Рачинском.

В ответной шифрованной телеграмме Московского управления сообщалось, что Рачинский действительно родился и жил в Москве, его опознали по фотокарточке бывшие соседи. Версия о заброшенном противником шпионе, версия, в которую Саша, несмотря на все оговорки и предупреждения Климова, успел страстно поверить, лопнула.

Это раздражало куда больше, чем головная боль.

Нет, Саша Колосков, конечно, понимал, что объективность — непреложный закон его будущей профессии. Но, оказывается, просто понимать — это еще мало. За беспристрастность, объективность суждений приходилось бороться и, в первую очередь, с самим собой. Как-никак, разлетелась вдребезги уже родившаяся мечта схватить вражеского агента...

«Не увлекайся своими предположениями. Увлеченность нужна нам в поиске истины». — всплыл в памяти последний разговор с майором. В чем она, истина? Как быстрее познать ее?

В квартире воскресная тишина. Родители уехали на дачу. Нужно было поехать с ними, уговорить и сестру — старикам надо помогать. Варенье есть все любят. Но сестренка только фыркнула и укатила на пляж доводить до кондиции свой загар. А он не может заставить себя отвлечься, отогнать мысли от этого путаного, скорее всего пустого дела... Впрочем, если быть откровенным, в городе его удерживает еще одно обстоятельство. К работе отношения, правда, не имеющее, но...

Побеседовал Саша о Рачинском кое с кем из его сослуживцев, доверительно побеседовал. И что же узнал? Что этот тип — самовлюбленный беспринципный эгоист? Что живет он исключительно ради себя? Что выпросился из цеха с интересной для инженера работы в лабораторию только потому, что там зарплата на десятку больше, и даже не постеснялся в этом признаться? Стоп! В лаборатории и информации больше. Но это еще ничего не доказывает...

Пришли ответы на все запросы. Ничего, никаких объяснений таинственного исчезновения инженера. С Челябинского тракторного сообщили, что Рачинский к ним не обращался и на работу на этот завод его не приглашали.

Тяжело вздохнув, Александр поднялся с дивана, прошлепал на кухню. Прямо из-под крана похватал холодной, пахнущей хлоркой воды. Взглянув на часы, заторопился. Лицо его преобразилось, рот невольно растянулся в улыбке, а одеваясь, он задержался перед зеркалом чуть ли не дольше своей сестренки.

Утром в понедельник едва только Саша Колосков, приглаживая на ходу мокрый после купания чуб, влетел в управление, его окликнул лейтенант Березкин. До начала рабочего дня оставалось еще минут пятьдесят, но по давней традиции чекисты, особенно молодежь, по утрам собирались спозаранок, чтобы до работы «размять косточки» на спортплощадке во дворе. Господствовали здесь волейбол и городки. Николай Березкин, глыбой выросший перед практикантом, в этих видах спорта новичок, природа создала его явно для других целей: штангой бы ему заниматься или борьбой. Прозвища — редкость в управлении, а его все-таки чаще именовали Подберезкиным — по аналогии с Поддубным. Огорченно рассматривая сломанную пополам городошную биту, Николай выговаривал:

— Спишь долго, дорогой. Ленивым вырастешь. Тебя давно Климов ищет. Да, стой! — жестом регулировщика выбросил он вперед обломок биты, останавливая Александра, рванувшегося к лестнице на третий этаж. — Во двор иди, там найдешь шефа.

Климов стоял возле серой «Волги», в которую инженер-капитан Барков, сотрудник одной из технических служб управления, укладывал два новеньких элегантных чемодана. Пристроив их на заднем сиденье, Барков повернулся к Саше:

— Явился? Садись-ка рядом да береги мое оружие пуще глазу. Последнее слово техники.

— Что-то тяжеловато оно, твое «последнее слово, да и габариты не космические, — поддразнил Климов влюбленного в свои приборы Константина Баркова. — Садись, Саша. А ты, Костя, давай за руль и поехали. Дорогой поговорим.

Машина плавно тронулась с места, миновав ворота, вырвалась на свежеполитую зеленую улицу. Майор, обернувшись к Колоскову, начал инструктаж. По выработавшейся с годами привычке говорил кратко, сжато, четко формулируя мысли.

— Задача — осмотреть бывшее жилье Рачинского. Квартира может многое рассказать о хозяине. Позавчера я договорился с Маслаковым, сегодня он дома один, ждет нас. Комнату Рачинского отдали семье Павла Ивановича, там будут жить его внуки. Будут — потому что сейчас они в пионерском лагере. Мебели у Рачинского было немного, часть он продал Маслакову. Кое-какую рухлядь просто оставил. Ремонт Павел Иванович еще не делал. Посмотрим, может быть, там и сохранилось что-нибудь заслуживающее внимание. И посмотрим капитально. Костя захватил новую портативную рентгеновскую установку. Если вояж Рачинского по оборонным объектам не случаен, то вполне вероятно, что он имел тайник. Все ясно?

— Ясно, товарищ майор, — ответил Колосков, мысленно обругав себя за то, что эта в сущности простая мысль не пришла ему в голову.

Инженер-капитан Барков, уже посвященный в суть дела, молча кивнул. Вскоре центр города остался позади. Перевалив через виадук, машина скользнула в новый заводской поселок. Крупноблочные свежепокрашенные дома обступили дорогу.

— Вваливаться в квартиру все сразу не будем, заметно очень, а лишние разговоры ни к чему. Высадите меня на Грибоедова, у проходного двора, я зайду первым. Вы заезжайте с проспекта Строителей и идите вместе. Вопросы есть?

— Можно общего порядка? — Саша Колосков всем телом подался вперед. — Алексей Петрович, мне не совсем понятно, зачем наше расследование окружать такой тайной? Даже сейчас вот осторожничаем, а Рачинского-то здесь нет, он же уехал.

— Зачем, говоришь? Предположим, что человек, которым мы интересуемся — враг. Тогда, возможно, в нашем городе у него есть сообщник. Станет ему известно, что приезжали чекисты, он и Рачинского предупредит, и для себя сделает выводы. Плохо будет?

Но может быть еще хуже. Ведь если Рачинский — честный человек, а мы дадим понять окружающим его людям, что им занимаются органы государственной безопасности, мы же его скомпрометируем. А какая это будет травма для него? Попробуй-ка поставить себя на место невиновного, но подозреваемого человека. Мы обязаны беречь доброе имя каждого гражданина. Всегда, при всех обстоятельствах, — заключил майор. И совсем другим, будничным тоном сказал: — Ну, приехали. Останови, Костя, возле этой арки.

Узкая (черт бы побрал этих проектировщиков) лестница привела на площадку третьего этажа. Угольно-черная надпись на светлой панели наискось от двери в двенадцатую квартиру: «Вовка + Галка = Любовь».

«Галя вечером свободна, не забыть взять билеты в кино», — автоматически пришла и тут же спряталась радостная мысль. Александр нажал кнопку звонка.

Подкрепление прибыло вовремя: Климов уже с трудом сдерживал атаку хозяина, пытавшегося во что бы то ни стало напоить гостей чаем с вареньем из своего сада, угостить домашним печеньем, которое «никто в городе так, как моя старуха, не делает». Заметно польщенный вниманием к его «историйке», Павел Иванович суетился больше обычного, начал что-то рассказывать о законах гостеприимства и сдался, по его собственному выражению, только «под давлением превосходящих сил». Показывая квартиру, Павел Иванович провел чекистов сначала по своим «апартаментам», затем — в чистенькую уютную кухню, не преминул заглянуть в ванную и, наконец, распахнул дверь в небольшую, но светлую комнату.

— Вот тут он, значит, и жил, бывший сосед мой, — Маслаков просеменил по комнате, повел вокруг рукой. — Я было собирался здесь побелить-покрасить, да твою просьбу, Алексей Петрович, уважил — не стал пока ничего трогать. И мебелишка его, значит, вся тут. А вот эту тумбочку я уже свою поставил, ежели мешает, я ее, голубушку, мигом выволоку.

— Не надо, Павел Иванович, — втаскивая в комнату чемоданы, остановил его Барков. — Нам же здесь не танцевать.

— Ну и лады. Тогда, значит, располагайтесь, делайте, что надо. А я пойду по хозяйству займусь.

— Минутку, Павел Иванович, — вмешался Климов. — У нас к вам еще просьба: поприсутствуйте, пожалуйста, пока мы будем работать. Понаблюдайте. В качестве понятого. Сейчас и домоуправляющий ваш подойдет, я его уже предупредил. Он вторым понятым будет.

...Шел к концу второй час кропотливой, но безрезультатной работы. Впрочем, в комнате обнаружились некоторые странные вещи. В шкафу в беспорядке, грудой, свалены политические журналы. По всему видно — ни один из них не читан, даже не открывался; очевидно, сразу по получению летел в эту кучу. Зачем выписывал их Рачинский?

В том же шкафу — несколько технических справочников, два из них довольно редкие, достать их не просто. Как мог бросить их инженер, собиравшийся и дальше работать по специальности?

В телефонном справочнике ни одной пометки, зато несколько страниц вырвано.

Все это мелочи. Но мелочи, наводящие на размышления...

Просвечены рентгеном мебель, дверные карнизы, плинтуса. Ничего. И вдруг...

— Есть, — шепотом произнес Барков, откидываясь от люминесцирующего экрана рентгеновской установки. — Есть! — повторил он уже громко и позвал: — Да идите же сюда, черти!

Колосков вмиг оказался возле аппарата. Климов, в минуты волнения становившийся внешне медлительно-спокойным, взяв под руку Маслакова, предложил ему:

— Что ж, Павел Иванович, пойдемте взглянем.

На экране четко прорисовывалась часть деревянного подоконника, внутри выделялся светлый прямоугольник пустого пространства с каким-то небольшим темным пятном внутри. Это мог быть только тайник.

Барков в десятый раз опробовал все прилегающие к тайнику выпуклости; засветив переносную лампу, пытался найти хоть какое-то отверстие, которое могло бы служить «замочной скважиной» — но тщетно. И тогда в руках Константина появилась острая стамеска (извлеченная, кстати сказать, из того же ультрамодного чемодана).

— Полагаю, что быстрее будет снять подоконник. Ремонт, хозяин, за наш счет, — повернулся он к Маслакову. — Не беспокойтесь.

— Отставить, — сухо перебил его Климов, отмечая место тайника мягким черным карандашом. — Сломать никогда не поздно. Подумать надо, как открыть. И продолжайте осмотр: там, где есть один тайник, может быть и другой.

В третьем часу закончили осмотр подсобных помещений в квартире. Ничего существенного он не дал. К четырем, наконец, «сдался» тайник в подоконнике. Он был пуст. Темным пятном оказался обыкновенный сучок.

Константин Барков тщательно упаковал соскобы с дна и стенок тайника, пробу воздуха на запах — собирался использовать для анализа и последние достижения криминалистики в области одорологии[2]. Сделав несколько фотоснимков, вопросительно взглянул на Климова:

— Все?

— Не дают мне покоя визитеры, — задумчиво проговорил майор. — Как у тебя со снятием отпечатков пальцев?

— Взял все, что можно было. С зеркала, бутылок под шкафом, с посуды, лампы...

— Пройдитесь с Сашей еще раз, осмотрите стенки шкафа, кровати; изымите и упакуйте календарь, телефонный справочник... Короче, отбирайте все, где могут сохраниться следы гостей.

...Наконец, голодные и измученные, чекисты распрощались с Маслаковым и домоуправляющим. Однако Климов и здесь не забыл напомнить понятым — тайна расследования должна быть сохранена.

Колосков уносил в следственном чемодане изъятые предметы, казалось, никому не нужный хлам. Но нес его Колосков как величайшую ценность: может быть, именно здесь таилась возможность кратчайшим путем выйти на неизвестные связи Рачинского.

В управлении разошлись. Барков ушел в лабораторию выявить и проверить по картотеке отпечатки пальцев, поручить химикам по возможности выяснить, что хранилось в тайнике.

Несмотря на физическое утомление, ни майор Климов, ни еще утром собиравшийся на свидание Саша Колосков, конечно, не могли уйти домой, не узнав результатов лабораторных исследований — слишком возбуждены они были этим первым доказательством того, что идут по верному следу. Оба не сомневались, что тайник — дело рук Рачинского: он получил комнату в новом доме. Но что Рачинский мог прятать? Ценности? Шпионские материалы?

На Долинск медленно надвигался вечер. Неподвижно повисли за окнами листья кленов, в открытую форточку явственней стали доноситься голоса прохожих, улеглась принесенная дневным ветром с окружающих город степей пыль.

Буфет в управлении уже не работал, пришлось опять тащиться на улицу, в закусочную. Ели без аппетита: сосиски были чуть теплыми, картофель сладковатым. Наскоро проглотив темную жидкость, значившуюся в меню как кофе, Алексей Петрович поморщился:

— Это тебе, брат, не дома. Вот моя Надежда варит кофе по-турецки — пальчики оближешь.

...В кабинете Климова почти прохладно, окна его выходят на север. Алексей Петрович, больше практиканта чувствовавший усталость, устроился на диване с томиком Есенина в руках и с твердым намерением не думать о деле, пока не поступит дополнительная информация.

Колосков с присущей молодости неиссякаемой энергией пытался было еще развить две-три гипотетических вариации на тему о том, где и как Рачинский мог быть завербован иностранной разведкой.

прочитал в ответ ему Климов знакомые строчки. И Саша сразу угомонился, устроился в уголке за шахматной доской — он любил решать этюды.

Когда в кабинет вошел Барков, никто не повернул головы, оба сделали вид, что страшно увлечены каждый своим занятием. Инженер-капитан хмыкнул и, принимая игру, прошел к столу. Вяло опустился в кресло Климова.

— У химиков еще не готово, — безразличным тоном сообщил он. — А дактоформулу я вывел и по картотеке проверил...

Барков помолчал.

— Если кто-либо из вас предрасположен к инфаркту — прошу предупредить, — продолжал он, не дождавшись вопросов.

— Саша, стукни его стулом, — мягко произнес Климов. — Посмотрим, не будет ли инфаркта у него самого.

— Не стоит трудиться. У меня что-то похожее уже было, — ответил Барков. — А три отпечатка пальцев — на бутылке и в телефонной книге — принадлежат небезызвестному вам «Оборотню».

— Что?! — Климов вскочил, отбросив книгу. Колосков от неожиданности рассыпал шахматы и застыл в своем углу.

Инженер-капитан торжествовал откровенно.

— Три пальцевых отпечатка безусловно принадлежат разыскиваемому опасному государственному преступнику, значащемуся в картотеке под фамилиями Колчин, он же Петренко, он же Эванс, он же Гусев. Тому самому, которого ты, Алексей Петрович, очень точно окрестил «Оборотнем».

— Ну, положим, не я. Кличку «Werwolf» он впервые получил еще в 1943 году от штандартенфюрера Шиндлауэра. Но дело не в этом. Альянс Колчина с Рачинским нельзя недооценивать, — Климов нервно потер подбородок. — Мы должны принимать срочные меры. Кстати, Костя, а кому принадлежат другие следы?

— Вероятно, Рачинскому. Во всяком случае все они идентичны. Но, думаю, надо завтра же это выяснить досконально. Снять отпечатки с предметов, которыми он пользовался на заводе, и сравнить.

— Алексей Петрович, можно я схожу в химическую лабораторию, узнаю, как там, — спросил Колосков, как всегда томимый жаждой деятельности.

— Пойдемте-ка все, — предложил Барков, поднимаясь из-за стола. — Я ожидания не перенесу.

На второй этаж, где размещалась химлаборатория, спустились в «темпе», шумной гурьбой.

Здесь, в царстве точнейших микроскопов, разноцветных реактивов, колб и реторт главенствовала опытный исследователь-криминалист Елена Михайловна Зубова. Невысокого роста полная женщина с рыжеватыми кудряшками, торчащими из-под белой шапочки, она и говорила и делала все с поразительной быстротой. Просто трудно было понять, как умудряется она так легко скользить между своими приборами, трудно представить, как этот сгусток энергии часами застывает у микроскопа. Взмахнув руками, Елена Михайловна сразу вернула всю компанию в коридор:

— Куда вас столько, обязательно что-нибудь сломаете. Все вы, мужики, неповоротливы. Идемте со мной.

Прошли в рабочий кабинет экспертов.

— Исследования мы почти закончили, — Елена Михайловна брала быка за рога. — Наличие в соскобах мельчайших частиц солей серебра и ряда других элементов эмульсионного слоя дает мне право утверждать — какое-то время в тайнике находились фотопленки. Обнаружили мы и волокна черной бумаги, в которую обычно упаковываются пленки. Письменное заключение по экспертизе дадим вам завтра, если, конечно, вы можете подождать до утра. Я думаю, что некоторые дополнительные исследования позволят предположительно сказать: отечественная была эта фотопленка или иностранного производства. Да и печатать заключение сейчас некому.

— Нас вполне это устраивает, — за всех ответил Климов.

— Тогда — до завтра. Нам с девушками еще нужно поработать. Идите, идите. Не мешайте.

Выйдя из кабинета, мужчины закурили, посетовали на жару.

— После такого дня хорошо бы где-нибудь в прохладе за кружкой пива посидеть, — мечтательно сказал Барков. И, вздохнув, добавил: — Пойду писать акт дактилоскопической экспертизы, утром-то надо докладывать. Бывайте.

— А насчет пива, — крикнул он уже от дверей своего кабинета, — запишите, мальчики. Буду надеяться, что к субботе у вас заговорит совесть.

— Обязательно заговорит, — весело ответил Климов. — Так громко заговорит, что можешь рассчитывать на коньяк.

...Пустой коридор блестел влажным после недавней уборки линолеумом. В здании тишина. Хотя и привык майор Климов за долгие годы службы ко всяким неожиданностям, все же сейчас хотелось побыть одному, подумать... Нет, не здесь, в четырех стенах, хотелось побродить по вечернему городу, по набережной. На фоне бурной городской жизни четче, рельефней формируются мысли...

— Ты куда сейчас, Саша? — спросил Алексей Петрович, обнимая Колоскова за плечи. — Домой?

— Еще рано, товарищ майор. Лучше дайте мне дело «Оборотня», я ведь знаю о нем только понаслышке.

— Что же, пойдем. — Климов в кабинете достал из сейфа объемистое, аккуратно подшитое дело с четким грифом «секретно» в правом верхнем углу обложки. Протянул Колоскову:

— Изучай, Саша. Коль скоро выходишь с нами на эту «охоту», должен знать, за каким зверем идешь.

...«Собственноручные показания свидетеля Мохова Ивана Степановича, 1916 года рождения, рядового второго взвода...

Даны двадцатого ноября 1941 года. Об ответственности за ложный донос предупрежден.

...Колчина Петра Савельевича я знаю с малолетства, и родились, и взросли мы в одной деревне. Росли, правда, не на равных — я, как и батя мой, с малых лет батрачил, а Колчины были люди заметные, богатые...»

...Саше Колоскову живого кулака видеть не довелось; в конце двадцатых годов, когда бурные волны классовой борьбы вздымались в деревнях и селах, его еще и на свете не было. По книгам да кино знает он о том времени, и Савелий Колчин, отец Петра, представляется ему сейчас в образе шолоховского Якова Лукича, умного, хитрого, смертельного врага новой власти. Зримо представляются тайные кулацкие сборища и мальчишка, Петька Колчин, залегший у плетня на стреме...

«...Году примерно в тысяча девятьсот двадцать восьмом или двадцать девятом, точно не помню, — читает Александр дальше, — Савелий Колчин был арестован органами ГПУ за участие в убийстве комсомольца Калюжного, приехавшего в деревню нашу с агитбригадой. Родичей его вскорости раскулачили и выслали, с ними и Петр уехал.

...Савелий Колчин вернулся в село знать-то году в тысяча девятьсот тридцать восьмом. Петр, ставший жителем городским, тогда наезжал к нему, да все ненадолго. В колхоз Савелий вступать не стал. Где-то года за два до войны опять его органы арестовали. За что — точно не скажу, не знаю. Я, как и Петька, в Александровске жил, учился в фабзауче, дома бывал наездами. Ходили, правда, слухи, что хотел он банду сорганизовать, что нашли у него револьвер, да ведь то слухи, за них не ручаюсь.

Петра тогда не тронули. С ним, с Петром Колчиным, нас в одночасье и в армию призвали, и служили мы вместе. Вместе и войну начали. Друзьями не стали, но как земляки держались друг к другу поближе.

Немцы нас в первые дни потрепали здорово: командира тогда убило и весь штаб бомбой накрыло. Командовать нами стал комиссар батальона Гриднев Сергей Иванович, светлая ему память. Умный и решительный был командир. Хоть и продолжали мы отходить, но за каждый холмик, за каждый овраг цеплялись. Отступали, но немцев положили немало.

В конце сентября прижали нас фашисты к какой-то речке, неподалеку от деревни Вагино. Навалилось их на нас уйма, да еще танки. В общем, рассеяли нашу часть, и оказались мы в немецком тылу. Так уж вышло, что сошлись мы трое: комиссар Гриднев, Колчин и я. Решили такой боевой группой и выходить к своим. Сказать смешно — боевая: у комиссара два патрона в нагане, у Колчина — винтовка, а я вовсе с одним ножом, винтовку шальным осколком разбило.

Пошли. К полудню слышим: впереди моторы гудят. Как положено, провели разведку, видим: шоссе, по нему колонны немецкие прут.

Стоим мы втроем у оврага, советуемся, как шоссе перейти.

И тут Колчин вдруг подымает винтовку и в упор Гридневу в грудь стреляет. Я сразу-то ошалел, не пойму ничего. А Петро: «Амба, — говорит, — конец большевикам-коммунистам. Я, — говорит, — им не союзник, я их сам добивать буду. Вот возьму, — говорит, — только комиссаровы документы — и ходу к немцам, они люди культурные, цивилизованные, мне их бояться не надо. И ты, — говорит, — Иван со мной пойдешь, и тебе у немцев дело найдется».

Нагнулся он к Гридневу, а я прыг в овраг — и деру. Слышу сзади выстрел, другой, что-то в левую руку меня ударило, а сам бегу, ладно кругом лес, кусты. Так и ушел я, хоть и раненый.

Недели две по лесам блуждал, но вышел-таки к своим. В госпитале политруку рассказал, как дело было. А он велел обязательно к вам прийти. Чтоб узнали люди о колчинском преступлении. Чтоб его, Колчина, позору предать и за честь Гриднева Сергея Ивановича слово замолвить...

Показания принял: следователь особого отдела 17-й стрелковой дивизии старший лейтенант Ковалев...»

«...На фотокарточке под номером два изображен хорошо известный мне, Мохову И. С., изменник Родины Колчин Петр Савельевич...

Опознание провел: капитан Григорьев».

«Выписка из материалов Чрезвычайной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков на временно оккупированной ими территории.

...17 февраля 1942 года карательным отрядом СС и так называемой «украинской» полицейской ротой сожжены дотла населенные пункты Каменка, Вороний Гай и Сельцо, а жители этих сел расстреляны.

...Об уничтожении села Каменка случайно спасшиеся от гибели бывшие его жители Опанасенко Мария Григорьевна, Яковлев Артем Иванович и Стаценко Фаина Максимовна рассказали:

— В село наше, располагавшееся в партизанском крае, немцы и местные полицаи заглядывали редко, больше с целью пограбить: угнать скот, вывезти продукты. В январе 1942 года после очередной такой «операции» карательный отряд был разбит партизанами отряда «Народные мстители», которые базировались в Узловском лесу и часто останавливались в нашем селе на отдых.

После этого случая немцы у нас больше месяца не показывались.

17 февраля, утром, в село на подводах въехал отряд эсэсовцев и полицаев. В середине колонны сидели в санях немецкий офицер в черной шинели и командир полицейской роты, стоявшей в бывшем райцентре Яблоновом, Петренко, известный нам по прежним грабежам нашего села. Петренко также был в немецкой офицерской форме.

В центре села офицеры, человек двадцать немцев-эсэсовцев и такая же группа полицаев остановились. Остальные немцы и полицаи, проехав Каменку, стали с двух сторон цепью окружать ее.

В это время из здания бывшего клуба выбежали ребята — мальчишки в возрасте десяти-двенадцати лет. Офицер-немец что-то сказал Петренко, тот пьяно захохотал, достал пистолет и, тщательно прицеливаясь, начал стрелять в детей.

Трое ребят упали, остальные бросились врассыпную.

Тогда Петренко, громко ругаясь, выхватил из саней автомат и стал стрелять по убегавшим детям очередями.

Это лично видели из окна своей хаты Опанасенко М. Г. и Яковлев А. И. ...

...Разбившись на группы, немцы и полицаи пошли по селу, стреляя во всех, кто появлялся на улице. Заходя в хаты, они убивали сельчан, выносили и складывали на подводы наиболее ценные вещи, продукты, а дома поджигали. Не щадили никого — ни стариков, ни малых детей.

Тех, кто пытался бежать из села, убивали немцы и полицаи, стоявшие в цепи вокруг Каменки.

Это было продуманное поголовное уничтожение всех жителей...

Стаценко Ф. М. с чердака своей хаты лично видела, как Петренко с одним немцем и двумя полицаями зашел во двор колхозника Майбороды и, сев на стоявшие там козлы, послал полицаев в дом. Вскоре они вытолкнули из хаты во двор семидесятилетнего старика Майбороду Игната и его сноху Лидию с грудным ребенком на руках.

По знаку немца полицаи сорвали с них одежду.

Петренко, размахивая пистолетом, кричал на Майбороду, требуя сказать, где его сын-партизан, а немец, взяв вожжи, хлестал ими Лидию и ее ребенка. Увидев, что другая группа немцев и полицаев направляется в сторону ее дома, Стаценко выбежала в огород и спряталась в погребе за кадушками с овощами.

Когда позднее она пришла на пепелище хаты Майбороды, то увидела, что все члены его семьи лежат во дворе мертвые...

Из четырехсот пятидесяти жителей села Каменка после расправы карателей в живых осталось двадцать три человека; не уцелело ни одной постройки. Село перестало существовать.

...В тот же день, семнадцатого февраля 1942 года, этот карательный отряд уничтожил населенные пункты Вороний Гай и Сельцо. Об обстоятельствах...»

Колосков поднялся из-за стола, чувствуя, что кровь приливает к голове и невольно сжимаются кулаки. Ему, молодому, только вступающему в жизнь человеку, казались немыслимыми факты, которые вставали со страниц дела. До какого предела падения нужно дойти, чтобы быть способным на такое... Зверем назвал его Климов. Действительно зверь... волк... Wolf...

Александр прошел к умывальнику, тщательно вымыл вспотевшие руки, словно очищая их от скверны, к которой невольно прикоснулся, сполоснул холодной водой разгоряченное лицо. Вернувшись, прошелся по кабинету, постоял у окна, с наслаждением вдыхая свежий, напоенный ароматами близлежащего парка воздух. Город затих, ночь незаметно прокралась на улицы, высветила их огнями фонарей.

Вновь склонившись над делом, Александр перевернул несколько страниц. И опять перед ним знакомая фотография: светлые, слегка вьющиеся волосы, орлиный профиль... Внешне даже симпатичный человек.

И ставшие уже привычными строчки ниже:

«...Я, Стаценко Ф. М., из числа лиц, изображенных на предъявленных мне фотографиях, опознаю на фотокарточке под номером два бывшего командира полицейской роты Петренко Петра Саввича...

Правда, утверждать, что настоящая фамилия этого человека действительно Петренко, я не могу, так как среди населения района ходили слухи, что он взял украинскую фамилию, когда немцы назначили его командиром так называемой «украинской» роты.

Фактически эта рота не была национальным формированием, ее ядром явилась группа уголовных преступников, освобожденных немцами из яблоновской тюрьмы...

Двадцать два года прошло после страшных событий в селе Каменке, но лица убийц и сейчас стоят перед моими глазами...

Провел опознание и допросил: майор Климов»...

«...Украинский штаб партизанского движения на Ваш запрос направляет Вам выписку из рапорта капитана Власенко о причинах провала подпольной группы «Свитанок» и трофейное удостоверение сотрудника СД Эванса (агентурная кличка «Вервольф»), виновного в гибели подпольщиков».

«...Докладываю, что прибыв в Киев, я не смог воспользоваться данными мне явками: вызвало подозрение то, что на всех трех были выставлены старые сигналы безопасности, а не обусловленные с товарищем Андреем на июнь. Поэтому я был вынужден прибегнуть к запасному варианту плана операции, легализоваться самостоятельно и одновременно приступить к проверке явок и поиску товарища Андрея...»

Александр поднял голову от бумаг. Он живо представил себе, что скрывается за этими скупыми строчками рапорта: ночной полет над линией фронта, близкие, совсем близкие разрывы зенитных снарядов, прыжок в темноту, в неизвестность, на землю, стонущую под пятой захватчиков, опаленную огнем и залитую кровью советских людей. И длинный, опасный путь к Киеву, и не менее опасный поиск явок.

Трижды пересекает Власенко наводненный врагами город, чтобы убедиться — связи пока нет, нужно устраиваться самостоятельно. Выдержат ли проверку документы? Нет ли ошибки, просчета в его легенде? Удастся ли избежать ловушек, щедро расставленных коварным врагом?

Тысячи вопросов, а их решение — еще не достижение цели, только возможность начать борьбу.

И он начинает эту борьбу, начинает с поиска товарищей по оружию. Это неимоверно сложно и трудно. Но Власенко ищет. Ищет и находит...

Часы в вестибюле гулко пробили двенадцать раз. В кабинет заглянул помощник дежурного по управлению, совершавший ночной обход здания. Укоризненно покачал головой, но, увидев хмурое, сосредоточенное лицо практиканта, молча прикрыл дверь. Колосков продолжал читать:

«...Как удалось выяснить, направленный из партизанского отряда в группу «Свитанок» связной Якимчук был схвачен полицией безопасности и, не выдержав мучительных пыток, выдал явку. Провокатор проник в группу под видом связного, с его паролем и документами, и предложил якобы разработанный руководством партизанского отряда план совместных действий по захвату сосредоточенных в штабе немецкой строительной части «Тодт» важных документов, касающихся обороны Киева. План был принят, и двадцать седьмого мая 1943 года семнадцать участников группы, в том числе и ее руководитель товарищ Андрей, поодиночке направились к месту обусловленной встречи «с партизанами».

Все они были схвачены и после пыток и истязаний казнены.

Таким образом, накануне моего прибытия две трети всего состава подпольной организации «Свитанок» погибли...

Личность провокатора, заманившего в засаду группу товарища Андрея, была выяснена при следующих обстоятельствах. Завершив выполнение возложенного на меня задания, я вместе с товарищем Грозовым (бывший член руководства группы «Свитанок», знающий провокатора в лицо) направлялся в расположение партизанского отряда имени Щорса для возвращения оттуда на Большую землю. Вечером двадцать восьмого июня, готовясь перейти шоссе, мы заметили на нем одинокую легковую автомашину и решили, что если в ней едут немцы, то попытаемся захватить их документы, а возможно, и взять языка, так как до расположения передовых постов отряда оставалось уже недалеко. Засели в кустах, справа от дороги. Когда немцы поравнялись с нами, Грозовой бросил гранату. Автомашина, вильнув в сторону, сползла в кювет и загорелась. Почти сразу же из нее выскочил офицер, быстро сбросил с себя горевший китель, на который, очевидно, попал бензин, и стал тушить его ногами.

— Он! — вскрикнул вдруг Грозовой и, выпрыгнув на дорогу, выстрелил, но, к сожалению, промахнулся. Офицер, укрываясь за горящей машиной, метнулся влево и скрылся в кустах. Преследование оказалось безуспешным. В качестве трофея нам достался эсэсовский китель, в котором обнаружено удостоверение сотрудника СД на имя Петера Эванса и предписание о явке его же в распоряжение Ровенской службы безопасности. На мои вопросы Грозовой пояснил, что опознал в офицере провокатора, явившегося к товарищу Андрею под видом связного партизан и погубившего группу. Фотокарточка на удостоверении окончательно убедила Грозового в том, что он не ошибся.

Метрах в трех от машины мы подобрали второго ее пассажира — штурмфюрера Августа Бреннера, как это удостоверили его документы. Не без труда мы привели его в чувство и доставили на базу отряда. О своем спутнике Бреннер рассказал, что тот в Киевскую СД был взят из местной полиции, как заслуживший особое доверие оккупационных властей. В Киеве Эванс работал у штандартенфюрера Шиндлауэра, внедрялся в партизанское подполье, а сотрудникам был больше известен по агентурной кличке «Werwolf».

...В партизанском отряде Бреннер подробно допрашивался о деятельности полиции безопасности и СД генерального округа Киева и их сотрудниках. Протоколы допросов разведотдел отряда переслал со мной в НКГБ Украины...»

«...На основании полного совпадения отмеченных выше особенностей эксперты пришли к категорическому заключению — на представленных фотографических карточках Колчина П. С. и Эванса П. изображено одно и то же лицо...»

Читая дело, Александр поражался титаническому упорству, с каким собирал Климов материалы о преступлениях «Оборотня», умению майора выявлять все новые и новые источники получения доказательств, находить свидетелей и очевидцев.

Собственно и розыск этого матерого преступника по настоящему начался только в шестидесятых годах, когда Алексею Петровичу удалось установить, что Колчин и Петренко — это один и тот же человек. Идти приходилось по следам двадцатилетней давности...

Как видно, очень напугала Колчина партизанская граната — следы его совершенно затерялись в огненных буднях войны. Пока так и не удавалось выяснить, где был и какие еще черные дела творил Колчин после июня 1943 года. Но как ни хитер и изворотлив был «Оборотень», совсем кануть в неизвестность ему не удалось.

Сотрудник, в производстве которого ранее находилось дело Колчина, располагал только показаниями Мохова. К тому же относился он к этим показаниям не с полным доверием: как-никак свидетель две недели находился, как тогда говорили, «в окружении», то есть на занятой врагом территории, вышел оттуда один, подтвердить правдивость его слов никто не мог. А вдруг он, выгораживая себя, клевещет на другого? В общем, особых перспектив розыск не сулил.

Быть может, в силу этой или каких-то других причин, сотрудник этот не придал тогда значения короткому сообщению районного отделения МВД, поступившему еще в 1953 году, в котором говорилось, что в квартире матери Колчина видели известного в районе уголовника по кличке «Штырь», только что возвратившегося из исправительно-трудового лагеря.

Получив материалы, Климов по иному оценил этот факт и, выяснив, из какого именно лагеря прибыл домой «Штырь», стал наводить справки там. Вскоре на его столе оказалось дело Гусева Семена Ивановича, осужденного за кражу.

Освобожденный в 1945 году из фашистской неволи рядовой Семен Гусев был призван полевым военкоматом в Советскую Армию и направлен в запасной полк. Служить начал добросовестно, старательно исполнял все приказы и распоряжения. Но в одну из темных июньских ночей проник в канцелярию, взломал замок железного ящика, в котором хранилась полковая касса, и, забрав все деньги, спрятал их в своем матраце.

Преступление было раскрыто на второй же день. Вор сознался и был осужден к десяти годам лишения свободы.

Но Алексей Петрович Климов уже знал, что Гусев — это только новая маска «Оборотня». Зачем же понадобилась Колчину, не Гусеву, а Колчину, эта кража? Вывод напрашивался один: страшась возмездия, преступник решил, что в его положении надежнее всего спрятаться от карающих органов Советской власти в тюрьме, в лагере. Где-где, а уж там его не будут искать. И проверки грозной контрразведки СМЕРШ он избежит, и риск случайной встречи с очевидцами преступлений или оставшейся в живых жертвой меньше, и внешность свою изменить проще. Умный враг все это мог учитывать. А Колчин был врагом и умным, и опытным.

Но не зря говорится, что мир тесен. В 1953 году, незадолго до конца срока, в этот же лагерь попал его земляк — «Штырь». Колчин не сказал «Штырю» правды, выдал себя за обычного уголовника, объяснил, что при аресте назвался чужой фамилией. Случай в преступном мире не такой уж редкий.

Конечно, Колчин не мог знать, что «Штырь», выйдя на свободу, пойдет к его матери. И «Штырь» не собирался этого делать, но, оказавшись «на мели», без гроша в кармане и без друзей, пошел. Пошел, рассчитывая получить за «добрую весть» о сыне даровое угощение, выпивку; а удастся — и выманить денег, якобы на пересылку через корешей страдающему заключенному.

Колчин не знал этого, но был осторожен. Он испугался. И страх толкнул его на новое преступление; на другой день после освобождения «Штыря», тяжело ранив конвоира, Колчин бежал.

След его опять потерялся. Но было ясно — «Оборотню» не удалось уйти за границу, он скрывается в нашей стране. Где, под какой личиной? Какие замыслы вынашивает сейчас?

Майор Климов получил дактилоскопическую карту преступника, более точное описание его примет, выявились новые связи.

Саша Колосков не пришел ночевать домой: небо на востоке уже светлело, когда он перевернул последнюю страницу. И долго еще сидел в раздумье, сопоставляя факты, мысленно повторяя путь, пройденный Климовым при расследовании...

Неотвратимо сужалось кольцо флажков вокруг зверя. И вот появился прямой путь к нему — через Рачинского. Правда, Рачинского тоже предстояло еще разыскать...

Устроился Саша в кабинете, на диване, спал беспокойно. Снился ему Колчин, который почему-то был очень похож на нашумевшего в этом году героя французской кинематографии — Фантомаса, да и вел он себя не менее агрессивно.

Во вторник, восемнадцатого июля, майор Климов как обычно с утра докладывал о полученных накануне материалах начальнику управления полковнику Васильеву.

Тучный, шумный, веселый, не очень-то сдержанный в выражениях, способный подчас и накричать, Иван Сергеевич Васильев пользовался не только уважением, но и симпатиями сотрудников. Подкупали в нем смелость в решениях, их продуманность; искреннее внимание к нуждам людей, непоказная забота о них. Да и резкость старого полковника никогда не была обидной, так как ругал он только за дело и, зная свою горячность, всегда умел загладить вырвавшиеся несправедливые слова.

Вчера, вспомнил Климов перед докладом, Березкин рассказывал:

— Стою я у окна, зажигалку заправляю, вдруг заходит в кабинет Иван Сергеевич. А на столе — куча бумаг неподшитых. Ну и разнес он меня! «Ты, — говорит, — такой загруженный человек, что, понятно, с бумагами возиться некогда. Так занеси мне вечерком эту папочку, я уж выберу время, приведу ее в порядок, подошью аккуратненько. А ты на танцы сходишь, отдохнешь от перегрузок». Ушел он, а я сижу, как рак, красный, и руки дрожат. Вдруг — звонок. Вызывает. Усадил в кресло, улыбается: «Ты, — говорит, — на старика не обижайся, а расскажи, что нового по делу «Мельника» получил. Давно не смотрел. А между делами — чайком побалуемся». И так хорошо поговорили! Ну, а уж с бумагами я теперь...

Путь свой в органах государственной безопасности Васильев начал с должности помощника оперативного уполномоченного, прошел всю служебную лестницу, досконально знал дело. В годы войны он был заместителем командира по разведке в партизанском отряде; рассказы о некоторых операциях того времени, проведенных Батей, передавались в управлении молодым сотрудникам как легенды. Чинуш Васильев не терпел, со всеми был прост и прям, за своих «орлов» стоял горой. Климов работал с ним больше десяти лет, они хорошо знали и ценили друг друга.

...Поскрипывая новыми сапогами, расхаживал полковник по просторному кабинету, дотошно выспрашивал у Климова все детали. Дело было явно необычным.

Когда майор закончил доклад, Иван Сергеевич, сдвигая животом массивное кресло, дотянулся до нижней полки телефонного столика, достал пепельницу и пустил ее по полированной поверхности стола к Климову.

— Кури, — коротко бросил он. — А бумажки эти дай мне, сам почитаю. Кури, кури, не мучайся, — прикрикнул полковник, видя, что Алексей Петрович отодвинул пепельницу.

«Задело Батю, — отметил про себя Климов, — подумать хочет». Он знал привычки Васильева — сейчас полковник не отпустит его, пока не примет решение. Просматривая свежую газету, Алексей Петрович осторожно выпускал тонкие струйки дыма в сторону открытого окна. Васильев не курил и терпеть не мог табачного дыма, но, задерживая подчиненных у себя надолго, всегда предлагал сигареты. «Знаю я вас, дымокуров, хлебом не корми, дай только соску», — говаривал, грубовато посмеиваясь.

— Да, случай довольно редкий, — закрывая папку, задумчиво произнес полковник. — По-моему, мы имеем дело с так называемым добровольным, самоинициативным шпионажем. Не так ли, Алексей Петрович?

— По всей вероятности так, Иван Сергеевич. Я тоже считаю, что ни Колчин, ни Рачинский не связаны сейчас с иностранной разведкой.

— Но тем не менее собирают шпионские сведения? Тайник, результаты его исследования, явное тяготение Рачинского к работе в последние годы в наиболее секретных узлах — это веские доказательства. — Васильев помолчал, перебирая лежавшие перед ним карандаши. — Не связаны с разведкой, говоришь? Да, пожалуй, квалификации современных шпионов, судя по этим материалам, у них нет...

— Колчина мы знаем достаточно хорошо, — продолжал полковник, — это враг опытный и умный. В том, что он связался с Рачинским — явный риск для него, а «Оборотень» зря рисковать не станет. Считаю, что в качестве главной можно принять версию: Колчин и Рачинский намерены бежать за границу, а шпионские материалы собирают по своей инициативе с целью продажи их нашим противникам. Так сказать, для обеспечения себе радушного приема и легкой жизни в западном «раю». Это предположение определит и главное направление розыска: в первую очередь, Алексей Петрович, ориентируйте о преступниках все органы КГБ в приграничных районах, все пограничные отряды и заставы. Вышлите туда их фотокарточки, описание примет.

— Сделаем, товарищ полковник, — ответил Климов. — Сегодня же. Рачинский исчез около месяца назад, быть может, они уже осуществили или пытались осуществить прорыв через границу.

— Кстати, запроси-ка, майор, — вновь переходя на привычное «ты», заметил Васильев, — не регистрировались ли в течение этого времени такие попытки.

Климов кивнул и продолжал:

— В основу второго направления розыска, мне кажется, нужно положить глубокую проработку прошлого Рачинского. Организовать ее здесь, в Свердловске, Верхнереченске, Москве.

— Согласен. Но учти, при такой проработке нужно не только искать самого Рачинского, но и разобраться, в чем же истоки его падения. Колчин нам ясен, а Рачинский? Что его толкнуло на предательство? Работа предстоит трудоемкая, так что организуй, Алексей Петрович, оперативную группу. Возглавишь ее сам, а все текущие дела по отделению передай Лютову. Прикомандировываю к тебе капитана Гребенщикова, ну и, пожалуй, Березкина. От всех других дел их освободи. И практиканта своего используй на полную мощность. Я смотрю, он, брат, так и рвется в дело. Ребят собери сейчас же, наметьте, что нужно делать, и начинайте. О проделанной работе и ее результатах докладывай мне каждый день. И помни: главное — чтобы секретная информация не ушла за границу.

Спустя полчаса оперативная группа начала работу. Майор Климов понимал, что начальник управления не случайно предложил именно такой ее состав: полковник, как всегда, позаботился о сочетании опытных и молодых кадров, подумал не только об успехе розыска, но и о том, чтобы на сложном деле училось новое поколение чекистов.

За плечами Евгения Андреевича Гребенщикова двадцать лет оперативной работы. Правда, скептик, и язычок не в меру остер, но это не порок. Зато умен. Схватывает все на лету. Давно бы пора ему в начальство выйти, майором стать, да повышать некуда. Штатное расписание — штука жесткая. Вот и Климов сидит в одном звании уже восемь лет.

Николая Ивановича Березкина еще по привычке называют молодым чекистом, хотя ему уже к тридцати и работает он пятый год. Немного пижонистый, но толковый парень. Пожалуй, медлителен; наверное, от великой силы, надо же таким богатырем уродиться.

Работали напряженно. За два дня были подготовлены и направлены ориентировки в органы КГБ областей, где жил и куда предположительно мог выехать Рачинский, сделаны все необходимые запросы.

Одновременно пытались восстановить возможно более полную картину жизни инженера в Долинске: как вел себя, где бывал, с кем имел знакомство.

Подолгу засиживались вечерами, подводя итоги сделанному, намечая новые мероприятия, обсуждая технику их исполнения. В орбите розыска появлялись все новые люди: с одними можно было побеседовать доверительно, у других приходилось получать нужные сведения, не раскрывая заинтересованности Рачинским (и, конечно, Колчиным); третьих следовало проверить, так как их контакты с Рачинским выглядели подозрительными.

Капитан Гребенщиков работал среди бывших соседей Рачинского. «Гиблую линию сунули, черта с два тут найдешь что-нибудь путное», — думал он, отправляясь в среду (в который раз!) на проспект Строителей, в новеньком, сверкающем свежей краской троллейбусе было свободно: час пик миновал. Ерзая на скрипящем кожаном сиденье, Евгений покусывал губы. «Какой-то он неуловимый, этот профессор. Опять напрасно еду».

Профессор политехнического института Вадим Александрович Громадский оказался дома. Живой, загорелый, подтянутый старик сам открыл посетителю. Усмехаясь, подтвердил: да, летом дома его застать трудно. Хобби такое...

Страстный любитель-садовод, профессор Громадский проводил на своем садовом участке все свободное время. Он, конечно, знает соседа, молодого инженера Рачинского. И еще в мае обратил внимание на то, что молодой человек, кстати, не состоящий в обществе садоводов, вечерами навещает сторожа коллективного сада.

— Что у них могло быть общего, Вадим Александрович? — интересуется Гребенщиков.

— Не знаю, не знаю. Право, не задумывался над этим, — хмурит брови профессор.

— А как фамилия сторожа? Как он выглядит?

— Фамилии не скажу, ни к чему мне было узнавать ее, молодой человек. А зовут Петр Степанович. Лет около пятидесяти-пятидесяти пяти. Высокий, светло-русый. Нос с горбинкой. Окладистая с проседью борода. Вот, пожалуй, и все, что могу сказать.

....Гребенщиков сидит в профессорском кабинете с маленькой чашечкой кофе в руке. Чашечка начинает предательски подрагивать, и, чуть пригубив, Евгений спешит поставить ее на стол.

— Извините, профессор, еще один вопрос. Как часто вы видели Рачинского у этого сторожа?

— Пожалуй, раза три-четыре. В июне он же, кажется, уехал...

С трудом скрывая возбуждение, помчался Евгений к товарищам. Возраст, приметы, имя... Неужели «Оборотень» живет в Долинске, у них под носом? Но почему же он не уехал с Рачинским? Впрочем, действительно ли Рачинский уехал, еще не установлено. Это же только предположение, что они намереваются уйти за границу.

Быть может, «Оборотень» просто избавился от партнера, чтобы не делить с ним будущие барыши?..

Почти двое суток ушло у Евгения на проверку сторожа. Увы, он оказался местным жителем, ничего общего с Колчиным не имеющим. А ларчик открывался просто: в своем дачного типа строении сторож устроил нечто вроде дома свиданий, за определенную мзду уступая его желающим. Не забывал при этом и снабжать гостей горячительными напитками, разумеется, по повышенным ценам, как в лучших ресторанах. Словом — обычный содержатель притона, спекулянт. И действительно Рачинский бывал у него, бывал для встреч с некоей Людочкой Александрович, легкомысленной и любвеобильной супругой постоянно разъезжающего по командировкам ревизора облпотребсоюза...

Кажется, это новая ниточка... Но и она быстро обрывается. Выясняется, что Людочка действительно горевала, проводив своего возлюбленного, что вначале даже порывалась съездить к нему в Челябинск, но довольно скоро утешилась. У нее новый любовник, ей уже дела нет до Рачинского.

И Гребенщикову приходится начинать все сначала...

Прошла неделя, началась вторая. А утренние доклады Климова начальнику управления оставались однотипными: намечавшиеся на день мероприятия выполнены, следы преступников пока не обнаружены.

Полковник Васильев, выслушав, молча махал рукой — работайте. Иногда взрывался, требовал материалы, изучал их и, убедившись, что все возможное делается, остывал, переходил на дружескую беседу, давал советы.

Новые сведения о Рачинском поступали ежедневно. Но в них не было главного: где он сейчас? Что же касается его личности, то Владислав Сергеевич Рачинский в анкете писал правду. Только не всю правду. Климов докладывал...

Рачинские жили широко. Если говорить об обстановке их квартиры, то она безусловно была на уровне века. Впрочем, нет, она значительно опережала век. Почти ежедневно в доме бывали гости. Глава семьи любил сыграть в преферанс, у супруги собирался свой кружок жен именитых мужей, а со временем и Славика стали частенько навещать модно одетые молодые люди.

Соседей это не удивляло. Сергей Марианнович занимал солидный пост, по утрам возле дома на Садовой-Каретной его всегда ожидала комфортабельная машина, он часто выезжал в заграничные командировки. Агния Николаевна не работала, однако и домашним хозяйством ей заниматься было некогда: косметические кабинеты, портнихи, комиссионные магазины отнимали уйму времени. Домработницы (в некоторых семьях, кстати, играющие немалую роль в воспитании детей) в этой семье подолгу не держались: характер Агния Николаевна имела вздорный, и ужиться с нею было нелегко. Славик, предоставленный самому себе, со школьной скамьи в расходах не ограничивался и рано привык ни в чем себе не отказывать. В институт его устроил папа, папа же протащил лоботряса через, весь курс.

За ровными строчками деловых бумаг видятся картинки из той жизни Славика Рачинского.

...В затемненной плотными шторами комнате серый сумрак, тишина. Только старинные, пережившие людские поколения стенные часы все так же четко, как и десятки лет назад, отсчитывают время. По обе стороны от них тускло поблескивают оклады икон — дань моде. Впрочем, не только капризная мода толкнула хозяина комнаты на приобретение этих икон: при случае их можно выгодно сбыть за валюту. «Старина» теперь в цене, вот только отыскивать ее становится все труднее.

Славик Рачинский лежит на тахте, закрыв глаза. Изредка потирает виски — голова тяжелая, мысли тянутся извилистыми, рвущимися нитями.

«Настрой на небытие», — так, рисуясь даже перед самим собой, красиво определяет Славик это все чаще охватывающее его состояние.

Все окружающее — противно. Тупой тяжестью давит на сердце ощущение одиночества, опустошенности, жалости к себе...

«Разве может давить пустота?» — лениво виляет в сторону ниточка мысли. Славик пытается представить себе, как выглядят со стороны его глаза с застывшим в них выражением разочарования суетностью и пустотой жизни. «Девочки должны обращать внимание, этакая отрешенность должна притягивать».

Послушное воображение рисует яркие, до сладкого ужаса будоражащие картины. Жизнь — игра. Вот он бросается с моста. Мелькают ажурные переплетения ферм, бетонные быки. Отчаянно визжит Ниночка, только сейчас понявшая его исключительность. Но... тяжелые, маслянистые от нефти воды уже смыкаются над его головой...

Он спокойно выходит на бойкий перекресток под окнами Зиночки. Нет, лучше на улицу, где живет Нэлли. Рев мотора. Он физически ощущает удар в грудь тяжелого автобусного рыла. Слышит треск ломающихся костей, громкие крики прохожих, видит испуганное девичье лицо в распахнутом окне... Славик стонет и поворачивается на бок, прогоняя радостную мысль, что ничего этого нет и никогда не будет.

— Вот захочу — и будет, — бормочет он, стираясь придать голосу уверенное звучание.

Часы хрипло бьют один раз. Хватит волнующих дум. Хочется пить. Бутылка из-под коньяка, сиротливо поблескивающая на столе, пуста. Рачинский нехотя сползает с тахты и идет в ванную.

...Агния Николаевна сидит в гостиной, перелистывая телефонный справочник.

— Ты дома? — удивленно спрашивает она. — Я думала, ты в институте.

— Перебьются без меня, — мрачно говорит Славик. — Я болен.

— Боже! — восклицает Агния Николаевна. — Вызвать врача?

— Обойдусь. Мне звонили?

— Да. Два раза.

— Кто?

— Твои друзья, Славик, как и папины, не считают нужным называть себя. Голос был сиплый, как у заядлого курильщика или пьяницы. Я решила, что этот тип не может быть твоим другом и повесила трубку.

Недовольно передернув плечами, Славик уходит в ванную. Через несколько минут Агния Николаевна стучит ему:

— Я ухожу к Эльвирочке. Ты будешь дома?

— Я уеду на дачу. Мне нужно отдохнуть. Ключ дома?

— Дома, миленький. Отдыхай.

...Была приятная, красивая жизнь. Она почти не поблекла, когда, получив наконец диплом, Славик по папиной протекции устроился в его министерство.

Крах наступил неожиданно — Сергея Марианновича арестовали. Вскрылось, что этот респектабельный мужчина брал взятки, был замешан в валютных махинациях. И жена, и сын сразу вычеркнули его из своей жизни. Уже через полгода Агния Николаевна вновь вышла замуж, прельстив квартирой какого-то периферийного дельца. Но у дельца были и свои дети. Славику в новой семье места не нашлось. Загородная дача Сергея Марианновича, место пьяных оргий молодого Рачинского, была конфискована. Не стало внушительных папиных субсидий на рестораны, не стало автомашины — и модные молодые люди теперь едва кивали ему при встречах. В его понимании, не стало жизни...

— В это время Рачинский и уехал из Москвы. Утверждать, конечно, трудно, но, думаю, на неудовлетворенности жизнью и купил его «Оборотень», — закончил Климов.

— Да, экий гусь вырос. — Васильев протер очки, сердито крякнул. — Вот ты говорил, Алексей Петрович, что он писем ни от кого не получал. А может быть, получал? До востребования, например. Попробуй-ка проверить.

Вся оперативная группа была в сборе. Сидели, как обычно, в кабинете Климова, подводили итоги дня, намечали задачи на завтра. Алексей Петрович поставил и вопрос, предложенный полковником. Неожиданно для всех слово взял Колосков.

— У меня есть идея, — бойко начал он, но вдруг смутился, покраснел и менее уверенно продолжил: — У меня есть знакомая...

— Это хорошо, когда есть знакомые идеи, — ободряюще пробасил Евгений Гребенщиков. — Особенно полезно студентам — глядишь, поможет выплыть на экзамене по философии.

— Я же серьезно, — дернул плечом Саша. — Знаю я, как это на нашем почтамте делается. Там до десяти разных работниц к выдаче корреспонденции «до востребования» привлекаются. И среди них всякие есть. Вот недавно одну болтушку за сплетни обсуждали. Наговорила на хорошего человека, что у него три жены в разных городах, а оказалось, что это его сестры. Расскажи такой о Рачинском — всему городу раззвонит.

— Да тебе-то, Саша, откуда все это известно? — Гребенщиков снова не удержался от шутки: — Ты, что же, задания за сутки до их получения выполнять научился?

— Я же говорю, знакомая у меня есть — Галя Чернова. Работает она там и всех знает. Хорошая девушка, то есть, я хотел сказать — надежный товарищ. Комсомолка активная. В политехнический на заочное поступила. И знаете, как учится? На одни пятерки. Я думаю, она помочь сможет. Я уверен, что сможет. Я ручаюсь...

— Свидание у тебя, конечно, уже назначено? — спросил Климов.

— Нет еще. Вы же знаете, Алексей Петрович, что мы заканчиваем работу в разное время, заранее договориться нельзя. Но она не обижается. Понимает. Я ей звоню вечерами домой. У нее есть телефон.

— Ну что же, как исключение, на сегодняшнее свидание сходим вместе. Не возражаешь? — улыбнулся майор. — Тогда звони...

Операционный зал почтамта был уже закрыт для посетителей. Сотрудницы собирались расходиться по домам после не долгого, но бурного собрания. Стройная, красивая девушка с золотистыми косами, торопясь к выходу, нечаянно зацепилась сумочкой за угол стола, и к ногам шедшей за ней подруги, кружась в воздухе, опустился черно-белый лист — фотография молодого представительного мужчины.

— Ой, Галочка, кто это? — глаза спутницы загорелись любопытством.

— А что, хорош? — лукаво улыбнулась девушка. — Кстати, познакомилась я с ним здесь, это наш клиент.

Фотокарточка пошла по рукам. Галя внимательно прислушивалась к репликам сослуживиц.

— Галюша, а я его знаю, — к Черновой с фотокарточкой в руке подошла маленькая брюнетка с большими миндалевидными глазами. — Ты будь с ним осторожней, — шепнула она на ухо девушке.

— Пойдем, Ниночка, вместе. Расскажешь мне все-все. Мне так интересно. Ты же понимаешь...

Оживленно разговаривая, девушки прошли в городской сад, присели на скамейку под густой акацией.

— Лучше бы ты, Галя, с ним раззнакомилась, — посерьезнев, сказала Нина. — По-моему, он женат.

— Что ты, Ниночка? Откуда ты знаешь?

— Я познакомилась с ним перед майскими праздниками, в театре. Помнишь, мы с Майкой ходили на «Стряпуху»? Ну вот, места наши оказались рядом, и он весь вечер за мной страшно ухаживал. Так разливался, все уговаривал назначить свидание. Такой был внимательный, подлец, конфетами угощал, рассказывал, что научной работой занимается. Ну, в общем, встретились мы через день, в кино сходили, договорились, что май будем вместе праздновать. А накануне он пришел к нам на почту, я как раз сидела на «до востребования», Раечку подменяла. Еще тогда Лидка вернулась из Ленинграда, привезла мне кофточку, ту, синенькую с белой полоской, и косыночку синенькую. Я их первый раз надела, а он меня, видно, сразу не узнал, молча так сует паспорт и не смотрит, кому сует. Я тоже молчу. Ну, думаю, удивлю тебя. Посмотрела — ему письмо лежит. Ну, меня сразу в жар бросило, потом злость взяла.

— Почему же, Нина?

— Да письмо же от женщины, ясно. Из Верхнереченска. Почерк такой мелкий, кругленький. Конверт «Красной Москвой» пахнет. А вместо обратного адреса такая завитушечка. Я письмо бросила ему и говорю: «Это что, супруга вам пишет, Владик, или знакомая?» Тут он так зло на меня посмотрел, что у меня мурашки по спине побежали. «Извините», — говорит, и ушел. И больше при мне на почту не показывался и вообще, как в воду канул. Правда, и писем ему больше не приходило. Так что смотри, Галочка. Обманет он и тебя... Лучше брось его.

— Да у нас ничего серьезного и нет, — рассмеялась Галя. — Так, была внезапная симпатия. Ну, пойдем?

У выхода из сада девушки остановились, поболтали о последнем фильме и о новой юбке кассирши Марии Петровны и разошлись.

Так в опергруппе появились данные о том, что в Верхнереченске проживает человек, связь с которым Рачинский скрывал от окружающих. А поддерживал он эту связь почти до момента своего исчезновения. Климов считал, что нужно ехать в Верхнереченск.

Шифровка из Туркмении пришла утром двадцать восьмого июля. Начальник Кизыл-Дагского городского отделения КГБ коротко сообщал: «С двадцать шестого по двадцать девятое июня и повторно с первого по третье июля в гостинице «Дружба» проживал Рачинский Владислав Сергеевич, 1932 года рождения. Цель приезда — отпуск. Приезжал один. При выписке указал, что выбывает в г. Минск. Администратором гостиницы по присланной вами фотокарточке опознан».

Главная версия подтверждалась: Рачинский появился в приграничном районе. И появился под своей фамилией: значит, он уверен, что чекистам о нем ничего не известно. Но почему он приехал в Кизыл-Даг один? Где же Колчин?

На внеочередном докладе Климов предложил Ивану Сергеевичу направить в Кизыл-Даг лейтенанта Березкина — для тщательной проверки обстоятельств появления там вероятного преступника, и в Верхнереченск — Гребенщикова, для организации с помощью товарищей из местных органов КГБ поисков таинственного знакомого или знакомой Рачинского.

— Правильно ли посылать Березкина одного? — усомнился полковник Васильев. — Молод, хватит ли опыта?

— Я не питаю иллюзий найти Рачинского в Кизыл-Даге, Иван Сергеевич, — ответил Климов. — Не будет он так долго жить на виду вблизи границы, он же понимает, что этим может привлечь к себе внимание наших пограничников. Мне кажется (впрочем, это только предположение), что во время своей однодневной отлучки из гостиницы Рачинский либо сделал неудачную попытку уйти за кордон, либо осуществлял подготовку к переходу. Полагаю, что с помощью кизыл-дагских чекистов Березкин сумеет быстро и полно в этом разобраться.

— Добро. Давай мне на подпись командировки и пусть вылетают сегодня же. Да, насчет Минска. Думаю, это липа, но все-таки ориентируй белорусских товарищей. Рачинский не специально обученный шпион, вполне вероятно, что он может допустить ошибку.

Палящий зной затопил Кизыл-Даг, расплавленным свинцом разлился по тихим бело-зеленым улицам. За окном — мутное марево дрожащего от изнеможения воздуха. Редко-редко прорвется через пустыню измученный ветерок. Вобрав в себя по пути весь жар раскаленных песков, он не освежает, а обжигает кожу. Рубашка противно прилипла к телу. Николаю Березкину кажется, что и мозги его медленно плавятся и, смешиваясь с потом, капельками скатываются за шиворот. Непривычен, тяжек для сибиряка среднеазиатский климат. И все-таки Березкин отказывается от отдыха: надо спешить, в Долинске с нетерпением ждут вестей.

С завистью смотрит Николай на собеседников — сухощавого, с узким коричневым лицом начальника городского отделения КГБ майора Рагимова и его гостя, седоватого подполковника Осипова, заместителя начальника пограничного отряда. Они чувствуют себя вполне нормально. Рагимов даже при галстуке.

— Нет, нет, я уверен, в июле за кордон не могла уйти ни одна живая душа, — настаивает Осипов. — Зверь не проскочил, не то чтобы человек. Судите сами: наряды весь месяц были усиленные, и ни один не отметил ничего подозрительного. Контрольно-следовая полоса оставалась девственно нетронутой, даже кабаны в этакий жар из камышей не вылезали. Поступившие за это время сигналы от местного населения и медработников проверены, никаких данных о состоявшемся прорыве границы не получено. И учитывайте — вдоль всего рубежа протянулся второй заслон, медицинский.

— Медицинский? — удивленно переспросил Березкин.

— Да, Николай Иванович, медицинский. Разве вы не знаете? На сопредельной стороне отмечены заболевания холерой, налицо угроза эпидемии. Там, к сожалению, такое еще случается. Наше население об этом оповещено, и к границе сейчас на аркане никого не затащишь. Всем местным жителям и приезжающим в приграничную зону делаются прививки.

Березкин присвистнул. Да, в такой ситуации Рачинский вряд ли стал бы пытаться идти через границу. Скорее всего он бы поторопился уехать подальше отсюда. Однако обстоятельства его пребывания в Кизыл-Даге необходимо выяснить, они могут послужить ключом к дальнейшему розыску. И главное — Колчин. Был ли «Оборотень» здесь с Рачинским, верна ли основная версия — о намерении врагов вместе бежать за границу?

С просьбой помочь разобраться в этих вопросах и обратился лейтенант к собеседникам.

— Я остановлюсь в гостинице и, если не возражаете, работой среди ее персонала займусь сам, — предложил он. — Разумеется, я рассчитываю на предварительную консультацию ваших сотрудников, товарищ майор. Кстати, в каком номере жил Рачинский?

— В седьмом, — ответил Рагимов, — на первом этаже.

— А с кем вы о нем уже беседовали?

— Только с одним из дежурных администраторов — Расуловым. Но, к сожалению, опознав Рачинского, он ничего интересного о нем сообщить не смог.

— Понятно. К вам, товарищи, просьба: по возможности выяснить, не появлялся ли в городе Колчин, и собрать сведения о поведении Рачинского. Ходил же он куда-то, разговаривал с людьми. Помощников у вас здесь много, граница. И люди бдительнее: незнакомцы всегда привлекают внимание. Быть может, что-то и удастся узнать важное. Только прошу учитывать, что фотокарточка Колчина двадцатилетней давности. Конечно, узнать по ней человека трудно, но что-то в теперешнем облике преступника должно сохраниться с тех времен.

— Что ж, договорились, — резюмировал Осипов. — Обмен информацией — завтра утром. А в гостиницу, Николай Иванович, вас отвезут, машина у подъезда.

Большое двухэтажное здание гостиницы «Дружба» отделано в восточном стиле: резные орнаменты, цветная эмаль. На полу в вестибюле яркий ковер. Здесь прохладно, в середине просторного холла журчит небольшой фонтан. Радуясь прохладе, лейтенант Березкин поворачивает направо от входа, где за невысоким барьером под черной с золотом табличкой «дежурный администратор» скучает полная черноволосая женщина. Она охотно вступает в разговор с вежливым молодым приезжим; он так любознателен, а она любит свой город и умеет красочно рассказать о его достопримечательностях.

Николай протягивает паспорт.

— Мне бы хотелось получить седьмой номер, — говорит он.

— Странные вкусы у нынешней молодежи, — как бы про себя произносит администратор, пожимая плечами. — Самый плохой из дорогих номеров, а вот опять на него спрос.

— Опять? — улыбается Евгений. — Значит мой вкус разделяют многие?

— Ну, многие, это очень громко сказано. Правда, недавно один молодой человек тоже настойчиво просил этот номер. — Женщина листает книгу регистрации приезжих. — Да он же ваш земляк, тоже из Долинска. Рачинский Владислав. Он вам и нахвалил эту комнату?

— Действительно, земляк, — перегибаясь через барьер, Березкин заглядывает в книгу. — Хорошо бы встретиться с ним.

— К сожалению, вам придется потерпеть до возвращения домой. Он уехал еще третьего числа. Я сама заказывала ему такси до вокзала.

— Вы говорите — он. Разве он приезжал один? Я слышал, что в отпуск он собирался ехать вместе с приятелем. У нас еще удивлялись их странной дружбе — приятель вдвое старше. Наверное, их сблизила любовь к путешествиям.

— Нет, нет. Я сама оформляла вселение Рачинского, он прибыл один. Наверное, приятель раздумал ехать, ведь у нас чуть не край света, такая даль.

— Говорят, у вас всем приезжающим делают какие-то прививки? — интересуется Николай. — Может быть, это напугало?

— Нет, вас не точно информировали. Полоса карантина проходит южнее нашего города. У нас никаких прививок не делают, единственное ограничение — это без справки о прививке не пропускают к югу. Так что если хотите посмотреть знаменитый Кизыл-Дагский водопад — придется сделать укол. Многие на это идут, там такая красота, поистине удивительный уголок природы. Укол и дезинфекция на обратном пути — совсем не дорогая плата за это зрелище...

Седьмой номер находится на первом этаже, в дальнем углу коридора. Затененная деревьями, средних размеров комната, в которой стоят кровать, тахта, шкаф, стол и несколько стульев. Ванная. Туалет. Ничего примечательного, номер как номер. Пожалуй, несколько темноват.

Николай распахнул окно и выглянул в него. Так вот в чем дело! Вот какие неоценимые достоинства имеет это помещение!

Действительно, с точки зрения преступника — это клад, а не комната. Окно выходит в глухой, густо заросший зеленью переулок и ни из окрестных домов, ни с улицы не просматривается. Чуть ниже подоконника — изогнутый ствол карагача, под ним — скамейка. Можно на глазах у всех зайти в номер, закрыться в нем и... тут же исчезнуть через окно.

...А может быть, наоборот — впустить через окно сообщника? Зачем «Оборотню» предъявлять администрации документы, прописываться, да и вообще показываться на глаза? Он же понимает, что его должны искать, что официальное устройство в гостиницу — серьезный риск. Пусть номер снимает Рачинский, который, по мнению преступников, вне подозрений. А Колчин может приходить таким необычным способом, ночевать здесь.

Спустя десять минут Николай позвонил дежурному по этажу. В комнату вошел молодой человек, черноволосый, со строгими тонкими чертами лица, в белой рубашке с закатанными рукавами.

— Здравствуйте, — приветливо сказал он. — Вы звонили?

— Здравствуйте, — Березкин протянул руку, затем жестом пригласил дежурного присесть. — Я у вас в городе впервые, хотел бы кое о чем расспросить. Не возражаете? Но прежде давайте познакомимся. Березкин, — во второй раз протянул Николай руку парню.

— С вами здороваться опасно, — с улыбкой сказал тот, потирая пальцы. — Железное рукопожатие. Боюсь, что после прощания мне придется брать бюллетень. Моя фамилия Гафуров. Файзулла Гафуров.

...Завязалась и потекла беседа. О городе, о том, что идет в театре и сложно ли заказать такси, как попасть на рынок и до которого часа работает музей...

Разговаривая, Березкин достал из шкафа заранее положенную туда фотографию Рачинского, спросил:

— Это, очевидно, забыл мой предшественник?

— Да, — улыбнулся Файзулла, — этот человек жил здесь до вас. Он преступник? Вы его ищете?

Лейтенант даже вздрогнул от неожиданности.

— Почему вы так думаете?

— Выправка у вас военного человека, администратора расспрашивали, меня спрашиваете... А карточки этой в номере не было, я точно знаю. Уборщица приболела, я сам номер убирал. Значит, вы ее с собой привезли, товарищ начальник, — сказал насмешливо Файзулла, сверкнув зубами.

— Вот что значит граница, — в свою очередь, хотя и не очень весело, улыбнулся Березкин, показывая Гафурову удостоверение.

— Я, товарищ лейтенант, в народной дружине состою, член штаба, — объяснил Файзулла. — И пограничникам не раз помогал, и работникам милиции. Так что кое-какого опыта набрался. А в сферу обслуживания пришел по комсомольской путевке. Не беспокойтесь, не подведу.

— Я действительно интересуюсь этим человеком, товарищ Гафуров, — Николай положил фотокарточку на стол, прихлопнул ее ладонью. — Но прошу вас наш разговор сохранить в тайне.

— Конечно, конечно. Но только сказать-то я о нем почти ничего не могу. Жил тихо. Даже мало куда ходил, видно, слухов о холере испугался. Во всяком случае, меня расспрашивал — нет ли заболеваний в городе. Выпивал. Вино и фрукты каждый вечер в номер носил. Чаще даже не вино, а водку. Неприятный человек — закроется в комнате и пьет в одиночку. Как можно столько пить?

— Его кто-нибудь навещал?

— Один раз видел я в его комнате старика. Даже не то, чтобы старика, а так, пожилого мужчину, только с бородой. Жилец этот вышел к администратору, а я к нему захожу воду в графине сменить. Смотрю — у него гость. Пожилой, нос с горбинкой, бородка, не здешний. Когда он зашел — не видел, не скажу. Но после того, как я вышел — сидел недолго. Смотрю, выходит из номера, попрощался со мной так вежливо и ушел из гостиницы.

— Не похож чем-нибудь на этого человека? — Березкин достал из записной книжки и протянул Гафурову фотокарточку «Оборотня».

— Этот же совсем молодой! — Файзулла внимательно всматривался в фотоснимок. — Вы знаете, я бы сказал, что этот может быть сыном того старика. Сходство есть, но возраст... Тот был много старше. Очень много старше.

— Спасибо, товарищ Гафуров. Я задержал вас, извините.

— Ну, что вы. Если что-нибудь понадобится — обращайтесь ко мне, я человек местный, все здесь знаю. А помочь всегда рад.

...Проводив Файзуллу, лейтенант занялся детальным осмотром помещения, надеясь еще чем-то подкрепить созревшее у него убеждение.

Таксопарк в Кизыл-Даге невелик — всего десяток машин. И большинство работает на загородных линиях: городок маленький, жители смеются: пешком быстрее. Заказывают такси, чтоб товар на рынок отвезти, крупную покупку домой доставить, на свадьбы — для торжественности. Порой приезжие, по незнанию, звонят. Диспетчер заказы в тетрадку записывает — так, не по инструкции, а чтобы какого-либо недоразумения избежать. Березкин уже заметил — очень дорожат кизылдагцы репутацией городка и его учреждений.

Диспетчер, сухонькая аккуратная старушка, быстро разыскала запись заказа администратора гостиницы за третье июня. А через полчаса к Николаю, устроившемуся за столиком, вкопанным под чинарой во дворе гаража, подошел белобрысый паренек, на вид лет семнадцати, не больше.

— Борис, — представился он. И, подумав, добавил: — Шапошников.

— Сколько же тебе лет, Борис? — спросил Березкин.

Паренек вспыхнул, насупился и грубовато ответил:

— Я шофер первого класса.

Чертыхнувшись про себя (неумно начал разговор), лейтенант постарался изобразить восхищение.

— А у меня только любительские права. На третий класс собираюсь сдавать.

— Ничего, — расплылся в улыбке паренек. — Сдадите. На третий не трудно. — Однако удостоверение лейтенанта рассмотрел подчеркнуто внимательно. Снова улыбнувшись, присел напротив.

...Поездку третьего июля из гостиницы на вокзал Шапошников вспомнил. Довольно точно описал внешность пассажира. Уверенно указал фотокарточку Рачинского среди нескольких, предъявленных Николаем.

— Молчаливый попался клиент, — рассказывал Борис. — Как я ни пытался его разговорить — скучно ж молча ехать, — он только «да» или «нет». На вокзал приехал минут за сорок до отправления поезда. Чемодан у него был небольшой, на молнии, больше ничего. Пошел не к кассе, а в сквер на площади. А тут ко мне две тетки подошли, повез их на рынок.

Нет, ни до этой поездки, ни после я этого типа не видел...

Ранним утром, как и договорились накануне, встретились в городском отделении КГБ. Жара еще не наступила, и Березкин блаженствовал у открытого окна, шумно втягивая в себя пьянящий горный воздух. Пришел он с мыслью поразить Рагимова и Осипова своими открытиями, однако уже через полчаса устыдился этого намерения.

Последним приехал Осипов. Свежевыбритый, распространяя по комнате запах «Шипра», он прошел к столу, осторожно поставил на пол небольшой чемоданчик и тяжело опустился в кресло. На лице его резче, чем вчера, проступали морщинки, прятавшаяся в уголках покрасневших глаз усталость свидетельствовала о бессонной ночи.

— Вчера я еще раз проанализировал все сигналы, поступившие за это время от бойцов, дружинников, населения, — первым, как старший по званию, начал он, разминая в пальцах папиросу. — Среди них было и сообщение колхозника Мурадова о том, что вечером тридцатого нюня он видел двух неизвестных, прошедших в сторону аула Кала. Оно, правда, проверялось, но тогда посчитали, что эти двое просто случайно отбились от группы туристов, ходивших к Кизыл-Дагскому водопаду. По времени их появление совпадало с возвращением последней экскурсии. К тому же в этот день южнее Кала, то есть между аулом и границей, проводились учения двух подразделений пограничных войск и пройти незамеченными дальше аула было совершенно невозможно.

Осипов закурил, выбросил к потолку ровное голубое колечко дыма и, устроившись поудобнее, продолжал:

— А надо вам сказать, друзья, что в ауле Кала живет Сулейман Мирзоев, старый контрабандист, в былые времена немало крови испортивший пограничникам своими проделками. Вскоре после войны Мирзоев был, наконец, пойман с поличным и осужден за контрабанду. Отбыв наказание, он вернулся домой, но со старым покончил навсегда. Со временем у меня с Сулейманом установились хорошие, я бы даже сказал, дружеские отношения. Немало скрытых контрабандистских троп, тайных укрытий, удобных для перехода границы мест указал он мне, во многом помог надежнее закрыть границу. Вот только ислам, религиозные предрассудки, он не мог преодолеть в себе, мусульманские обычаи продолжали цепко держать его в руках. Однако нельзя сказать, что Мирзоев — мусульманин-фанатик, отношение его к аллаху, пожалуй, более чем оригинальное. Аллах для него кто-то вроде небесного эмира: противиться его воле, его законам — страшно, а обмануть при случае — можно. Однажды был у меня с ним такой курьезный случай. Близ аула Кала захватили мы группу контрабандистов, несших наркотики. Люди все местные, кроме одного, личность которого никак не могли установить. Возникло сомнение — контрабандист ли это? Быть может, шпион, пытающийся прикрыть контрабандой свои подлинные цели?

Захваченных видел весь аул, видел их и Сулейман. Долго бился я, допрашивая задержанных, а потом поехал к Мирзоеву. Он как живой справочник: и на нашей и на сопредельной стороне почти всех знает и помнит. Спрашиваю: «Друг, знаешь этого человека?» Мнется Сулейман, вижу — переживает, но молчит. Долго я тогда с ним говорил, однако ничего не добился, так и уехал.

А наутро приходит он на заставу (я тогда еще начальником заставы служил), поздоровался, посидели с ним, чаю попили. Вдруг он встает, отходит к печке, берет в руки полено и, обращаясь к этому полену, говорит: «Никто не может нарушить клятву, данную на коране, смертью покарает его аллах. И я клялся, давно это было, но клялся я на коране, что ни одному человеку не скажу о нем. И я сдержу клятву. Начальник пьет чай, он далеко, он не слышит, я скажу только тебе, полено. Ты не человек, ты глупое полено, аллах не покарает меня, если тебе назову я имя — Абдурашид Сапар-оглы».

Положил он полено, подходит к столу — бледный весь, видно, не очень уверен, что удалось ему объегорить аллаха. Посидели, еще чайку попили. Успокоился Сулейман, распрощался со мной и ушел. Ну, а мне того, что он сказал, вполне достаточно было. Уж о ком, а о бае Сапар-оглы мы знали немало, только что в лицо его не приходилось раньше видеть. Вот как ловко Сулейман вышел из положения.

Все рассмеялись.

— Однако, Степан Григорьевич, я полагаю, что это только предисловие? — прервал паузу Рагимов. — Повествование впереди, так?

— Да, конечно. Так вот, полгода назад Мирзоева разбил паралич, отнялась правая нога. Изредка я навещаю его. А вчера, поразмыслив над сообщением Мурадова, решил съездить в Кала, поговорить там с народом, узнать, не видели ли кого из чужих, да и к Сулейману наведаться.

Встретил меня Мирзоев радостно, но, как мне показалось, чувствовал себя неловко, чем-то был смущен. Надо сказать, что в его доме всегда строго соблюдаются законы гостеприимства: друг не может забежать к нему на минутку, обязательно должен быть выполнен весь освященный обычаями ритуал, обязательно угощение. Мы долго сидели за чекдирме, приготовленным его внучкой, точнее — сидел я, а Сулейман полулежал — нога совершенно его не слушалась. Медленно текла беседа о погоде, об урожае, о холере там, за рубежом. Пришло время и главному вопросу, с которым я приехал: в Кала тридцатого июня к вечеру шли двое, не знает ли мой друг Сулейман что-либо о них? Вижу, вопрос мой смутил старика еще больше. Тут-то и вспомнил я этот случай с поленом, о котором уже рассказал вам. Вспомнил и... сделал глупость, которую не могу себе простить...

В общем, решил я помочь Сулейману. Думаю, опять он клятвой связан. Достал свой магнитофон (я всегда вожу его с собой, удобная вещь), раскрыл, подаю Сулейману микрофон и говорю: «Друг, у меня есть еще дело в ауле, разреши мне отлучиться на полчаса. А если ты вслух вспомнишь в мое отсутствие о тех двух — будет хорошо. Эта железная палочка и чемодан — не живые души, греха на тебе не будет». Взглянул на меня Сулейман, улыбнулся и молча кивнул. А я включил магнитофон и вышел...

— Ну, а дальше? — Березкин нетерпеливо двинул стулом. — Он сказал что-нибудь? И сказал что-то важное?

— Дальше? Дальше послушайте сами.

Осипов неторопливо достал из принесенного чемоданчика небольшой магнитофон, аккуратно поставил его на стол и надавил на клавишу. Некоторое время стояла тишина, затем из динамика послышался звук удаляющихся шагов, стук закрываемой двери. Снова тишина. И наконец — старческий, надтреснутый голос с сильным туркменским акцентом:

— Друг мой Степан! Не удивляйся, что я обращаюсь к тебе. Смерть стоит у моего порога. С каждым днем все труднее и труднее становится мне бороться с ней. Я прожил жизнь, длинную, как Амударья. Я не всегда жил правильно, но жизнь учила меня всегда. Ты защищаешь правильную жизнь. Я старался идти с тобой все эти годы и пойду до конца... Смерть стоит у моего порога, но я не боюсь ее. Я не боюсь и аллаха, ибо тот, кто не страшится неотвратимого, не может страшиться того, чего нет... Я виноват перед тобой, Степан. Мне стыдно за себя. Я должен был сразу послать за тобой. Но болезнь очень мучила меня в эти дни. Прости меня... Я говорю не только для тебя. Я свидетельствую, что нахожусь в здравом рассудке, что говорю правду и только правду. Кажется, так надо, говорить перед судом? Если смерть унесет меня скоро, пусть останутся в жизни эти мои слова. В ночь на первое июля ко мне приходили те двое. Одного из них, Гусева Семена, я знаю еще по лагерю, где он, так же как и я, отбывал наказание. Он смелый человек, и я вначале тянулся к нему, потому что люблю людей гордых и смелых. Тогда я рассказал ему все о себе, о своих ходках за кордон и опасных приключениях, дал свой адрес. Позднее я понял, что Гусев — не только смелый, но и злой человек. Злой и очень вредный для всех нас, советских людей. Гусев — это враг. Я видел раненного им конвоира — человек был искалечен. Я проклял свою прошлую дружбу с ним...

Гусев пришел ко мне с «племянником», так он назвал молодого тонкогубого спутника. Он заставил меня поклясться на коране, что я сохраню в тайне их приход. Но я не боюсь нарушить клятву, ибо делаю это ради доброго дела, для блага людей, а не во вред им... Он хотел, чтобы я провел их за кордон. Он не боялся и холеры, хотя «племянник» дрожал, как хвост ишака, которого гонят рысью. Он не хотел объяснить, зачем ему нужно туда, что ищет он в чужой стране, но в глазах его была злоба...

Я отказался. Да он и сам видел, что я не могу идти, что болезнь скрутила меня. Эта болезнь и моя клятва — причины того, что ты видишь меня сегодня. Будь я здоров — я бы все равно отказался. Но ты нашел бы только мой труп... Я убеждал его, что сейчас перейти границу невозможно. Что он пойдет на верную смерть... Гусев долго сидел мрачный. Затем они ушли в ночь... Я, Сулейман Мирзоев, сказал все...

Тишину, воцарившуюся в комнате, нарушало только еле слышное шуршание движущейся магнитофонной ленты. Осипов резким движением выключил магнитофон.

— Да-а, — задумчиво протянул Рагимов. — Как меняются люди. Как становятся великими душой... Извините, Николай Иванович, за высокие слова, да разве можно о Сулеймане не сказать красиво?

— Констатируем факт, что преступники были вблизи границы с намерением перейти ее нелегально, но под давлением обстоятельств вернулись в Кизыл-Даг. — Осипов повернулся к Березкину: — Ну, а что удалось выяснить вам, Николай Иванович?

Лейтенант рассказал о своих наблюдениях и беседах с работниками гостиницы. Сейчас, после информации Осипова, его выводы обрели твердость и звучали весьма убедительно.

— Вчера вечером, — продолжал Николай, — закончив осмотр номера, я разыскал шофера такси, который увозил Рачинского на вокзал. Паренек говорит, что, высадив его у вокзала, сразу уехал с новыми клиентами. Таким образом, доказательств, что «Оборотень» и Рачинский уехали из Кизыл-Дага, фактически нет, и это обстоятельство меня очень беспокоит.

— А что скажете вы, Нурьягды Талеевич?

— Да, твердых доказательств этому нет, — ответил Рагимов. — Хотя после третьего числа ни того, ни другого в городе не видели. Я ознакомлю вас сейчас со всеми добытыми аппаратом отделения сведениями, однако должен предупредить, что принципиально нового в них ничего нет. Такое ознакомление больше нужно для того, чтобы вы могли правильнее оценить план дальнейших розыскных действий, который я намереваюсь предложить.

Рагимова прервал телефонный звонок. Выслушав какое-то сообщение, он коротко бросил в трубку:

— Занесите ее ко мне. Сейчас же. Шифровка из Долинска, — пояснил он присутствующим.

Через пять минут он уже читал доставленную молодцеватым шифровальщиком телеграмму.

— Три дня назад Рачинского видели в Верхнереченске. Вам, Николай Иванович, предлагается принять решение самому, целесообразно ли продолжать работу здесь, но подчеркивается желательность быстрейшего возвращения в Долинск.

— Я думаю, что главное мы уже знаем и, благодаря Сулейману, знаем точно: «Оборотень» стремится за кордон. Полагаю, что мне следует вылететь первым самолетом.

Лейтенант Березкин решительно поднялся с места.

— Не знаю, как сказать, — смущенно проговорил он. — Спасибо — не то слово. Но не найду другого, лучшего. Спасибо вам за помощь. Скажу по-восточному: нет больше радости, чем видеть друзей, нет горше горя, чем разлука с друзьями.

Алексей Петрович Климов и Саша Колосков встретили Березкина в аэропорту. Через час они сами вылетали в Верхнереченск, и майор хотел, как говорится, из первых рук получить информацию о результатах его командировки. А результаты эти, на взгляд Климова, были особенно важны потому, что, во-первых, четко определили одно направление расследования, позволяя сосредоточить на нем все силы, и, во-вторых, выявили самое слабое место в позиции преступников: они не подозревали, что Рачинский попал в поле зрения органов КГБ. Это было весьма существенно, ибо до тех пор, пока Рачинский не перешел полностью на нелегальное положение, пока он пользовался своими документами, его следы легче было обнаружить. Значит и сейчас, активизируя розыскные и следственные действия, надо продолжать заботиться об их конспиративности. Нельзя, чтобы преступники почувствовали — по их следу идут чекисты.

В таком плане и инструктировал майор Николая Березкина, остававшегося в Долинске для координации розыскных действий и проверки еще нескольких знакомых Рачинского по заводу имени Калинина, с которыми, как выяснилось, он был более близок и даже встречался вне завода. Двое из этих людей имели отношение к очень важным государственным сведениям. Климова беспокоило, не подобрался ли через них Рачинский к тому, к чему сам по роду своей работы касательства на заводе не имел. Майор не оставлял Березкину готовых рецептов проверки. Сохранивший в свои сорок три года молодость и активную восприимчивость души, Климов и вокруг себя умел как-то незаметно создавать атмосферу хорошего беспокойства, жажды новых творческих исканий. Поиски новых методов и форм решения тех или иных задач были органично присущи ему и без навязывания воспринимались его товарищами и подчиненными как стиль работы. Кое-кто в управлении даже завидовал майору: черт знает, как это у него получается? Как будто ничего особенного не делает, сам всегда спокоен и в коллективе никакой спешки, нервозности, а дела вершатся быстро, толково, «по-умному» — как частенько говаривал полковник Васильев. Внешность у Климова самая заурядная, похож больше на бухгалтера, голос тихий, с легкой хрипотцой. Чем берет человек, откуда в нем это обаяние, не позволяющее никому безразлично относиться к его словам? Знание дела, логичность мышления, доброжелательность — из чего еще складывается умение работать с людьми? Нет, Климов не добренький, всегда строго спрашивает за дело, жестко следит за соблюдением законности, педантично точен в соблюдении процессуальных норм. К сожалению, пока нет такой науки — науки о руководстве, хотя пишут об этом немало.

...Два человека неторопливо прогуливаются по аллеям цветника, разбитого возле здания аэровокзала. Беседуют.

— По всем данным, Коля, мы начинаем наступать «Оборотню» и его сообщнику на самые пятки, — говорит Климов. — Поэтому прошу тебя прежде всего оформить и доложить прокурору все материалы на Рачинского, включая и те, что ты везешь из Кизыл-Дага. Нам надо иметь санкцию на его арест.

— А материалы на Колчина?

— Арест Колчина санкционирован уже давно. Вот только добраться до него трудненько. Ну, да сколько веревочке ни виться...

Не очень разборчивые, зато громкие звуки из динамиков прервали разговор — диктор объявил посадку на самолет, отлетающий в Верхнереченск. Почти тотчас же у выхода на летное поле замаячила знакомая фигура — нетерпеливый Саша Колосков с двумя (своим и климовским) небольшими чемоданами в руках, как всегда, опережал всех.

— Ну, всяческих тебе успехов, — Климов крепко сжал руку Николая. — Не забывай важную информацию пересылать нам немедленно, а об общем положении дела — раз в сутки.

— Успехов надо желать вам, Алексей Петрович: у вас будет погорячее.

...Через сорок минут, удобно расположившись в кресле комфортабельного «ИЛа», Климов ворчливо говорил Колоскову:

— Сашенька, не егозись, пожалуйста. Учись ждать терпеливо. Если не читается — думай, что бы ты делал сейчас на месте Гребенщикова. Для практики. Потом сопоставишь свои мысли с его делами. У нашего Евгения заботы сейчас, ох, великие...

Гребенщикова Верхнереченск действительно сразу встретил великими заботами. Едва капитан представился начальнику Верхнереченского отдела КГБ подполковнику Лазареву, как тот, протянув ему подготовленный для зашифровки текст телеграммы, сказал:

— Вот, только что собирался отправить в Долинск. Но вижу, вы и сами что-то нащупали?

Это была та самая телеграмма, в которой сообщалось, что Рачинского двадцать седьмого июля видели в Верхнереченске. Евгений доложил Лазареву, какие именно оперативные данные привели его в этот город и попросил разрешения детально ознакомиться с добытыми отделом материалами, а затем сразу же включиться в розыскную работу.

...Получив для исполнения ориентировку Долинского управления о розыске государственных преступников, сотрудник Верхнереченского отдела КГБ лейтенант Волков среди многих других мер наметил привлечь к участию в поисках Владимира Савицкого, молодого инженера, хорошо знавшего Рачинского по совместной работе в прошлом на оборонном заводе. Савицкий горячо взялся за выполнение этого поручения. За неделю он побеседовал со многими десятками людей, как бы между прочим, к слову или случайно, вспоминая в разговоре бывшего сослуживца, однако безрезультатно. О Владиславе Рачинском после его отъезда из Верхнереченска никто ничего не слышал...

Вечером двадцать восьмого июля Волкова поднял от телевизора настойчивый звонок. Не найдя лейтенанта в отделе, Савицкий узнал его адрес и явился домой. Он был радостно возбужден и подталкивал вперед смущенного и, очевидно, не очень-то понимающего в чем дело паренька — комсорга триста десятого цеха Вадима Филимонова.

— Вот! — торжествующе изрек Савицкий еще в коридоре. — Вчера он видел Славку Рачинского в магазине «Охотник-рыболов». Говори, Вадька!

— Да что говорить-то? — огрызнулся Филимонов. — Что он за цаца? Ну видел, а что из этого?

— Что из этого? Он еще спрашивает! Рассказывай все подробно, это же государственное дело, — закипятился Савицкий.

— Вот что, ребята, — лейтенант Волков, полуобняв гостей за плечи, провел их в комнату. — Садитесь и пока там чай закипает, давайте поговорим спокойно. Дело, товарищ Филимонов, действительно важное, Рачинский нас очень интересует, и прошу тебя рассказать об этой встрече со всеми подробностями.

Волков вооружился авторучкой и приготовился слушать. Савицкий в наполеоновской позе застыл у окна.

— Вчера у меня был отгул, — начал свой рассказ Вадик Филимонов. — Где-то часов в двенадцать дня двигался я к дому от приятеля и решил по пути заглянуть в охотничий магазин, поспрашивать, как дело с дробью обстоит. Сезон, сами понимаете, вот-вот, можно сказать — на носу, пора заботиться о припасах. Захожу. Смотрю: Славка стоит с каким-то пожилым дядькой. Тот сапоги резиновые в рюкзак упаковывает, а Славка спиннинги связывает. Я, конечно, подошел, поздоровался чин чином, спрашиваю Славку: какими судьбами в наши края опять попал? В отпуск, отвечает. Собрался, мол, рыбку половить, вот и закупаю снаряжение. Где же ты, спрашиваю, живешь, почему к нам в общежитие не заходишь? Да так, говорит, у знакомых остановился. А зайти к вам просто не успел, на днях обязательно наведаюсь. Тогда уж и посидим, побалдеем. Ну, на этом мы и расстались. Я ведь с ним никогда не дружил. Так, для приличия, поговорил и дальше пошел.

— А что за дядька с ним был? — спросил Волков.

— А кто его знает. Я его раньше не видал, личность совсем не знакомая.

— Ну, выглядит-то как?

— На вид лет под пятьдесят, волосы такие, не знаю как назвать, не темные и не очень светлые, горбоносый. Бородку носит.

— А одет во что?

Филимонов задумался, потер пальцем лоб.

— Рубаха такая, в клеточку. Естественно, штаны, но какие — не помню. Хоть убей — не помню.

— А куда пошли они?

— Не знаю. Я первым из магазина вышел. Спросил про дробь и ушел. А они еще чего-то в рюкзаке копались...

С утра двадцать девятого июля, подготовив проект телеграммы в Долинск, Волков с согласия начальника отдела занялся организацией наблюдения на вокзале и в аэропорту на случай появления там разыскиваемых. За этими хлопотливыми делами и застал его Гребенщиков, вошедший в кабинет в сопровождении Лазарева.

— Телеграмму в Долинск я отправлю, — сказал подполковник Волкову. — А вы, Евгений Андреевич, — повернулся он к Гребенщикову, — знакомьтесь с коллегой, просмотрите его материалы и включайтесь в дело. Если будет нужна помощь — заходите.

Лазарев ушел.

— Юрий, — протянул руку Волков. — Занимаю высокий пост оперативного уполномоченного Верхнереченского отдела КГБ. Рад познакомиться.

Гребенщиков пожал протянутую руку, назвал себя. Времени на церемонии и обычные в таких случаях пристрелочные разговоры (где учился, с кем, кто из наших здесь работает) не было, поэтому оба, не сговариваясь, перешли к делу.

Ознакомившись с намеченными Волковым мероприятиями и в принципе согласившись с ними, Евгений предложил в первую очередь активизировать розыск человека, у которого Рачинский и, вероятно, Колчин остановились (или останавливались?) в Верхнереченске. Ни в одной гостинице Рачинский прописан не был. Поиск его знакомой или знакомого, связь с которым поддерживалась по почте, мог затянуться на неопределенное время. А именно времени у чекистов не было. Преступники экипировались и, возможно, уже вновь устремились к границе, чтобы осуществить свой замысел.

Предлагая несколько необычный план поиска, Гребенщиков исходил из того, что вряд ли у преступников в Верхнереченске есть сообщник. Время существования разветвленных антисоветских организаций, как, кстати, и время вражеских резидентур, о которых по инерции еще продолжают писать некоторые авторы детективных романов, давно миновало. Не стало в нашем обществе социальной базы, опоры для врага. Сейчас враг должен даже от близких людей прятаться, маскироваться, скрывать свою сущность.

А коль это так, то скорее всего человек, у которого жили преступники, не знал об их враждебных замыслах и не был посвящен в их намерения. Человеком этим, учитывая полученные Галей Черновой сведения, вероятнее всего, была женщина.

...Склонившись над планом города, Гребенщиков и Волков отмечали на нем предприятия и организации, с которых следовало начать поиск. А еще через три часа в этих организациях стали раздаваться телефонные звонки. Звонила секретарь местного отделения общества охотников и рыболовов Анна Павловна Зимина. Просьба, с которой обратились к ней сотрудники органов государственной безопасности, не удивила бывшую разведчицу-радистку, ветерана войны. Она удобно устроилась в кабинете председателя отделения общества, уехавшего вместе с Волковым, и записывала как фамилии абонентов, отвечавших ей, так и результаты каждого разговора. К концу рабочего дня почти половина составленного Волковым списка была отмечена красными галочками.

...Утром тридцатого июля такой звонок оторвал от бумаг инспектора по кадрам комбината бытового обслуживания Клавдию Орехову.

— Клавдия Михайловна? Здравствуйте, дорогая, это я, Зимина. Узнали? Как ваши успехи? А как сын, сессия у него прошла хорошо? Какой молодец! Очень рада за вас. А мой получил новое назначение — едет на север. Ума не приложу, как быть с внуком. Уговариваю, чтобы пока оставили у меня... Ваше платье-костюм уже готово? Мне так хочется взглянуть, как оно смотрится в готовом виде. Вы знаете, дорогая, я купила чудной белой шерсти и сейчас мучаюсь: никак не подберу фасон. Думаю, посмотрю, как это выглядит у Клавдии Михайловны, да, может быть, и собезьянничаю. Все-таки белый цвет в моем возрасте — подойдет ли?

Звучное контральто Зиминой пробивалось из телефонной трубки и разносилось чуть ли не по всей комнате. Сидевшая за столом напротив секретарша директора Зиночка Засыпкина, которую комбинатские острословы прозвали «три З» (отчество у нее было Зиновьевна), с интересом прислушивалась к разговору. Красивое белое платье? Эта тема ей сейчас так близка!

Между тем из телефонной трубки доносилось:

— Дорогая, у меня к вам дело. Не выезжали ли от вас на днях на рыбалку двое мужчин? Нет, не обязательно сотрудников. Поспрашивайте, пожалуйста, у своих девочек, может быть, их родственники, знакомые выезжали. В чем дело? Да, вы знаете, небольшое происшествие. Так сказать, ЧП в миниатюре. Подробностей я, к сожалению, не знаю, а Иван Борисович уехал. Но просил меня позвонить, справиться по этому вопросу.

Зиночка вдруг ахнула и побледнела.

— Что, что с ними? — спросила она, ожесточенно кусая платок, на котором расплывались алые пятна помады. — Клавдия Михайловна, голубушка, спросите, что с ними?

— Минуточку, Анна Павловна, — торопливо проговорила Орехова. — Кажется, я сразу отвечу на ваш вопрос. Не кладите трубку.

— Зиночка, ты все слышала? У тебя что, кто-то из знакомых уехал?

— Муж, — начиная всхлипывать, сказала Засыпкина.

— Как муж? Разве ты вышла замуж? И никому не сказала? Тайком?

— Мы договорились со Славиком, что объявим всем в августе, когда он переведется сюда на работу. Девятнадцатого августа решили справлять свадьбу. А позавчера они уехали на рыбалку. Клавдия Михайловна, узнайте же скорее, что с ними?

— Да кто они? Надо же их назвать Анне Павловне.

— Славу зовут Владислав Сергеевич, фамилия Рачинский, это мой муж, и знакомый его — Михаил Павлович Овчаров.

— А куда они поехали?

— На озеро Верхнее, а потом дальше собирались проехать, к Павловску. У Славика там какие-то служебные дела еще...

Орехова подняла со стола трубку телефона:

— Анна Павловна, вы меня слушаете?

Продиктовав фамилии рыболовов, их имена, отчества и маршрут поездки, она попросила поскорее уточнить, что же конкретно случилось и не с ними ли. Хотя Клавдия Михайловна и очень обиделась на Зиночку за скрытность, но все-таки приняла близко к сердцу ее волнение. Подумать только, а вдруг действительно перед свадьбой — и несчастье.

— Успокойте, пожалуйста, вашу Зиночку, — донеслось из трубки. — Ивану Борисовичу звонили о происшествии из района ГЭС, а это совсем в другой стороне. Но, на всякий случай, скажите, как ее фамилия и как ей позвонить, я думаю, что скоро сумею ответить абсолютно точно. Значит, Засыпкина Зинаида Зиновьевна? Телефон тот же? Да, скажите, пожалуйста, и ее адрес, вдруг Иван Борисович задержится. Не мучить же ее до утра...

— Уехали около полутора суток назад. Судя по экипировке — к финской границе. Времени, товарищи, в обрез, — говорил Климов, час назад прилетевший с Сашей Колосковым в Верхнереченск и взявший на себя руководство дальнейшими действиями группы. — Ты, Евгений, немедленно готовь и отправляй телеграммы в Ленинград, Петрозаводск, Мурманск. Ориентируй, что попытка прорыва через границу может состояться уже сегодня-завтра. Вас, Юрий Константинович, — майор повернулся к Волкову, — попрошу срочно проверить в адресном бюро: действительно ли Засыпкина проживает там, где указала Орехова, не значится ли прописанным Овчаров; затем примите меры к срочному сбору хотя бы первичных сведений о них. Евгений, закончив с телеграммами, присоединится к вам. Я и Колосков начнем разговор с Засыпкиной; учитывая обстановку, будем говорить почти в открытую. Саша, давай в машину и вези эту Зиночку сюда...

Душа Зиночки Засыпкиной, стань она объектом изучения психолога, отнюдь не явилась бы для него загадкой. Увы, есть еще такие уникальные натуры, сочетающие полудетские легкомыслие и наивность с женской обаятельностью и кокетством. К тому же Зиночка была мила, добра, честна и верна своему слову. И если ее общеобразовательный багаж значительно уступал по объему тому, что значилось в аттестате, а представления о политических событиях были весьма туманны, то это ее не угнетало... В общем, этакое милое существо, которое даже малознакомые люди безотчетно начинают называть ласкательным именем. Своего Славика она боготворила и слепо выполняла все его наставления.

«Попробуй, скажи, что ее Славик — изменник и подлец, что сейчас, когда она в упоении готовится к свадьбе, он стремится бежать за границу, предать Родину и навсегда покинуть свою «возлюбленную» — не поверит! — подумал Климов, успевший уже за короткое время предварительной беседы разобраться в Зиночкином характере. — Мало того, что не поверит, всячески защищать и выгораживать его будет. Пока докажешь ей истину — искать Рачинского станет поздно. Что же, пусть будет пока полуправда, быть может, так и она легче перенесет эту трагедию».

И Алексей Петрович объяснил Засыпкиной: органам государственной безопасности стало известно, что у нее на квартире проживает некий Овчаров, который подозревается в совершении тяжкого преступления. Что может сообщить товарищ Засыпкина об этом человеке?

Овчарова Зиночка не любила, даже больше, испытывала к нему чувства ревности и антипатии. Ревности — потому что он, несомненно, имел большое влияние на Славика; антипатии — потому что она убедилась в его нечестности. Конечно, она с радостью расскажет об этом Овчарове все, что знает...

И вдруг хорошенький ротик Зиночки скривился, на глаза набежали слезы. Боже! Но ведь Овчаров сейчас где-то в лесу наедине со Славиком, это же, наверное, опасно, надо немедленно их найти, отвести от Славика угрозу...

Так, после тридцатиминутного разговора с Климовым, Зиночка вдруг обнаружила, что и у нее и у этого симпатичного майора одна цель — скорее найти пропавших рыболовов. И стала старательно вспоминать и рассказывать обо всем, о чем ее спрашивали. Алексей Петрович в форме тезисов будущего протокола записывал.

Как он выглядит? Около пятидесяти лет, волосы светлые и седина в них слабо заметна, глаза голубые, даже белесые, нос с горбинкой, как у хищной птицы, жесткий разрез рта. Носил бороду, но три дня назад сбрил ее, сказал, что надоела...

Да, очень похож на молодого человека, изображенного вот на этой фотокарточке, наверное, таким и был в молодости...

Познакомил с ним Славик около года назад, перед своим отъездом в Долинск. С тех пор заходил раза три-четыре, передавал Славику приветы, просил переслать записки.

Нет, эти записки Зиночка не читала, просто вкладывала в свои письма...

Почему не посылал письма Славику сам? Может быть, и посылал, она не знает. И не трудно же переслать записочку...

Говорил, что хлопочет о переводе Славика снова сюда, в Верхнереченск, что мечтает погулять на их свадьбе...

Последний раз появился вместе со Славиком одиннадцатого июля. Они оба в отпуске. Сказали, что вопрос о переводе Славика наконец-то решен. Отпраздновали свадьбу в узком, «своем кругу», наметили официальную, большую, с приглашением гостей на девятнадцатое августа.

Когда и куда уехали? Двадцать восьмого, в семь часов вечера ушли на автовокзал. Нет, провожать Славик не разрешил, он такой заботливый, а собирался дождь...

Уехали на рыбалку на озеро Верхнее. Нет, это совершенно точно, это говорил не Овчаров, а сам Славик. Потом должны проехать в Павловск, там у Славика какое-то дело на заводе дорожных машин. Никаких других мест не называли...

Где живет Овчаров? В Каменске. Хотя ее, Зиночку, он обманул. Говорил, что живет в Павловске. Однако, когда оба они (за день до отъезда) крепко выпили и уснули, она посмотрела паспорт Михаила Павловича. Конечно, она понимает, что это нехорошо: взять из чужого кармана документ, но... была взволнована. Не нравится он ей, вот и не удержалась. Собственно, тогда только она а узнала его фамилию, ни он сам, ни Славик ее никогда не называли... В паспорте прописка города Каменска. Штамп о работе в каком-то СМУ, точно не запомнила. С какой целью обманул? Зиночка не знает, но, конечно, очень была обижена... Зачем же врать?

Как он мог хлопотать о переводе Славика на верхнереченский завод, если сам работает в СМУ в Каменске? Этого она не знает. И не задумывалась. Наверное, как-нибудь мог. Знакомства какие-нибудь. Нет, не обманывал, это подтверждал сам Славик...

Нет, никаких фамилий, имен, названий городов или сел они при ней не упоминали. Кроме Павловска, конечно...

В квартире она весь месяц одна, сестра с мужем в отпуске на юге, их дочь Таня в лагере. Впрочем, Таня на один день приезжала, но Славик и Овчаров ее, кажется, не видели...

Да, разговор с Таней о них был. Помнится, Таня что-то говорила о их поездке на рыбалку, но Зиночка не прислушивалась: заботы, надо было накормить двух мужчин да собрать Таню снова в лагерь. Просто некогда было... Сейчас Таня в пионерском лагере имени Гагарина, это семь километров от города...

Поручив Саше Колоскову оформить показания Засыпкиной протоколом допроса, Алексей Петрович вышел из кабинета. Конечно, у Зиночки можно узнать еще немало интересного. Особенно — о Рачинском. Но главное сейчас — задержание преступников, а в этом она ничем больше помочь не может. Попросив у подполковника Лазарева машину, Климов выехал в пионерский лагерь имени Юрия Гагарина.

К начальнику лагеря Таня Щеглова прибежала очень довольная: ненавистный «тихий час» сегодня не для нее, пусть девчонки лежат в постелях и завидуют... А тут вдруг еще такое необыкновенное событие: специально к ней приехал следователь — потерялись гости тети Зины и без нее, Тани, их, конечно, никогда не найдут. О, она все прекрасно помнит, это было всего пять дней назад.

— Утром я проспала и не ушла с тетей Зиной, как собиралась, — обстоятельно, как хорошо выученный урок, рассказывала Таня. — Выхожу в коридор и слышу, что эти дяденьки, ну те, которые гостили, спорют. Ой, извините, я хотела сказать — спорят. Один говорит: надо не доезжать до дяди Якима и идти на северо-северо-запад. Нет, что вы, я не путаю, я очень люблю географию и этот... как его называют... термин отлично запомнила. Другой говорит: трудно будет. Подумаешь, трудностей испугался. Какой-то ленивый, что-ли. Хотел к дяде Якиму приехать, и чтобы тот за него и рыбу ловил и все-все делал...

— Подожди, Танечка, — остановил девочку Алексей Петрович. — Что, они так и говорили — дядя Яким? Или называли его фамилию?

— Никаких фамилий они не называли. Не доедем, говорят, до Якима и все. Без него решили рыбу ловить. А по-моему, это нечестно. Если договорились вместе, то и надо вместе.

— Они что, говорили, что будут ловить рыбу без Якима?

— Да нет же, дядя, какой вы! Это же и так ясно, тетя Зина говорила же, что они на рыбалку едут.

— А какие-нибудь села, станции они упоминали? Или другие имена? Номера поездов?

— Нет, ничего такого я не слышала, — вздохнула Таня. — А что, вы Якима не знаете? Может быть, тетя Зина знает...

В три часа чекисты собрались вместе, чтобы подвести первые итоги и определить, что делать дальше. Рассказ Зиночки Засыпкиной оказался правдивым. Сообщенное ею косвенно подтверждалось собранными Волковым и Гребенщиковым сведениями. Овчаров в Верхнереченске прописан не был. Впрочем, после разговора с Засыпкиной уже стало ясно, что логово «Оборотня» находилось в Каменске. Вскоре после семи часов вечера двадцать восьмого июля со станции Верхнереченск отправился скорый поезд на Ленинград. Как показало изучение расписаний движения поездов, самолетов и автобусов, вероятнее всего преступники уехали с этим экспрессом. К сожалению, состав этот сегодня утром уже прибыл в Ленинград, организовывать поиск в нем было поздно. И, наконец, Яким...

— Кто же он, этот Яким? Старая связь Колчина, вроде Сулеймана? — высказал предположение Колосков. — Тогда надо искать.

— Искать человека по одному имени? Даже если ограничиться пограничной полосой, знаешь, сколько на это потребуется времени? — возразил Гребенщиков.

— Не доезжая до дяди Якима, — потирая подбородок, задумчиво повторил майор. — Вообще-то эта Танька — ужасная фантазерка. Выводы из нее вылетают, как осы из потревоженного гнезда. Во всех направлениях... Юрий Константинович, есть у вас атлас железных дорог? Дайте, пожалуйста. Посмотрим-ка, друзья, предполагаемый маршрут наших, так сказать, «клиентов»...

Все склонились над картой. Между бесконечных голубых озер по зеленой полосе лесов тянулась лента Октябрьской железной дороги. Зеленый цвет на карте тут и там прерывался синими черточками — болотами.

— Здесь! — голос Александра сорвался от волнения. — Смотрите!

Его скользивший по карте ноготь остановился возле напечатанного мелким черным шрифтом названия станции — Яккима. Да, такая станция была и находилась она на участке дороги между Приозерском и Петрозаводском, сравнительно близко подходившим к границе. Решение Климов принял немедленно:

— Юрий Константинович, прошу вас срочно заказать специальный авиарейс, мы с Колосковым вылетаем на границу. Ты, Женя, — повернулся майор к Гребенщикову, — отправляйся в Каменск. И не хмурься, задача у тебя будет особая и архиважная. Пока Саша занимается сборами и вызывает машину, пойдем обсудим некоторые детали твоего нового задания...

Страх не давал им остановиться. Позади много километров труднопроходимого, заболоченного леса. Благословляя дождь, смывавший следы, грязные и измученные, они не позволили себе еще ни минуты отдыха. Дальше, как можно дальше от совсем недавно так притягивавшей к себе границы, от смертельной опасности, вставшей перед ними в лице людей в зеленых фуражках. Семь часов безумного, страшного неимоверным физическим напряжением пути...

Рачинский поскользнулся на замшелом корневище и, нелепо взмахнув руками, тяжело упал на мокрую землю. Обессиленный, он даже не сделал попытки встать. С глухим стоном повернулся на спину и, привалившись к стволу корявой сосны, судорожно ловил ртом воздух. Его спутник остановился и огляделся. Болота, наконец, пройдены. Под ногами — не пугающая хлябь, а твердая земля, скрытая под толстым слоем прелой хвои.

Могучие сосны окружали небольшую поляну, в середине которой вздымался огромный гранитный валун. Дождь перестал. Сквозь тихо шелестевшие в вышине кроны сосен пробивались солнечные лучики, дробясь и сверкая в каплях воды.

Что же, привал необходим, а лучшего места скоро не найдешь. Под одной, скошенной книзу, стороной валуна полоса сухой земли, здесь можно и отдохнуть. Сбросив рюкзак, Колчин снял и разостлал на сухом месте брезентовую куртку, затем достал из рюкзака и разложил на ней хлеб, колбасу, флягу со спиртом. Не обращая внимания на спутника, начал есть. Молча наблюдавший за ним Рачинский со стонами приковылял к валуну, лег у подножия. Ему не до еды. Страшная усталость сковывала мышцы... Спать, спать...

Колчин понимал, что их неудача не была случайной. Спирт вернул ему бодрость, прогнал страх. И сейчас он снова и снова перебирал в памяти события последнего времени: чтобы решить, что делать дальше, нужно разобраться в причинах провала тщательно продуманного им плана.

Неудача на иранской границе не обескуражила Колчина. Случайное стечение обстоятельств — так оценил он события в Кизыл-Дагском районе. Там они не «наследили». А старый контрабандист не может выдать. Дальше опять все шло хорошо. Разработан новый вариант, приобретена экипировка, в пути до Ленинграда — ничего подозрительного. А затем... Покойный Шиндлауэр не зря говорил, что у него чутье прирожденного разведчика. «Ревизор» в пригородном поезде сразу ему не понравился. Что-то почти неуловимое, но настораживающее было в его поведении. Пожалуй, чересчур внимательный, цепкий взгляд...

Тогда, едва заметив слабое движение в головной части вагона, Колчин, всегда настороженный и готовый к схватке, подхватив рюкзак, вышел в противоположный тамбур. Достал сигарету и, вяло перебрасываясь словами с толпившимися здесь курильщиками, стал наблюдать за «ревизором». Смутные подозрения его уже готовы были рассеяться: «ревизор» совсем по-настоящему «прицепился» к старику-карелу, который никак не мог найти свой билет. Но вот он поравнялся с Рачинским, внимательно оглядел рыбака-любителя, взял его билет. Почему-то быстрым взглядом окинул соседние скамьи. Щелкнул компостером и, отвернувшись от Рачинского, вдруг достал из кармана кителя записную книжку, мельком заглянул в нее. Вот он уже идете контролем дальше. Но Колчин готов поклясться — «ревизор» опознал Рачинского и, чтобы убедиться в этом, взглянул на хранившуюся в записной книжке фотокарточку. Однако почему же Рачинского ищут? Где он-то мог наследить? Раздумывать об этом некогда. Сейчас «ревизор» сообщит чекистам, что обнаружил разыскиваемого, они появятся в вагоне и тогда уже не уйти. Уходить надо немедленно, лучше всего одному. Но самые важные фотопленки, на которых запечатлены добытые с таким трудом секретные сведения, — у Рачинского, выманить их у этого прохвоста не удалось. Что ж, придется уходить вдвоем. Хорошо, что «ревизор» идет от головного вагона поезда назад: их прыжок не будет ему виден.

Встретившись с сообщником взглядом, Колчин подал ему знак следовать за собой и перешел в соседний вагон. В этом тамбуре было почти пусто, только парень с девушкой, обнявшись, шептались о чем-то в уголке. Сердито сопя, в плохо открывавшуюся дверь тамбура протиснулся Рачинский. Соседство озабоченных, даже злых «рыболовов» молодым людям явно не понравилось: не прошло и пяти минут, как парочка перебралась в соседний вагон.

— Нас ищут, надо прыгать и уходить, — сиплым шепотом выдохнул Колчин в ухо Рачинскому.

Рывком распахнул он дверь вагона. Искаженное страхом лицо Рачинского метнулось назад, но Колчин сильно сжал руку сообщника, зло и твердо бросил:

— Ну!

Два человека один за другим скатились с высокой насыпи. Вот наверху, над ними, прогрохотал по рельсам последний вагон состава...

Колчин отхлебнул спирта и, задерживая дыхание, потянулся за колбасой. Закусил. Прислонившись спиной к валуну, с наслаждением вытянул ноги. Однако мозг его продолжала сверлить все та же мысль: где просчет, как чекистам стал известен его замысел? И стал ли известен? Его, Колчина, «ревизор» не мог видеть. Но в том, что он искал Рачинского, сомневаться не приходилось. Значит, провалился Рачинский? Как? Проболтался? Преодолевая все нарастающую злобу против своего сообщника, Колчин продолжал анализировать события, во всех деталях восстанавливая их в памяти...

Они не успели скрыться в лесу, как поезд замедлил ход и из вагонов стали выпрыгивать люди в военной форме. Пограничники. Чекисты. Действия их были быстрыми и четкими, они явно пытались взять беглецов в кольцо. Несомненно, они что-то знали, они действовали не вслепую... Воля и энергия Колчина позволили оторваться от преследователей. Но надолго ли?

Рядом тяжело дышал Рачинский. Вновь приник Колчин губами к фляге. Горячим туманом заволокло мозг, мысли вдруг смешались, действительность отступила на второй план. Ставшая неподвластной разуму память вытолкнула из глубин сознания давнее...

Тогда «Оборотень» приехал в Москву с выношенным за долгие годы подполья намерением установить связь с иностранной разведкой. Конечно, хотелось иметь шефов побогаче и пощедрее. Именно поэтому кружил он возле американского посольства, наблюдал. Но зайти так и не рискнул. А вдруг не поверят да и выдадут советским властям? Не-е-т, страшно... Установить бы контакт как-то по-другому, тайно. Но как к этим чертовым американцам незаметно подобраться? И чем убедить? Что, собственно, он может им предложить? Свою ненависть к стране, в которой родился? Готовность всячески, как только прикажут, вредить ей, пакостить? Но многое ли он сможет сделать, находясь на нелегальном положении? Нет, это не очень ходкий товар для разведки, на нем крупно не заработаешь. Но никаких государственных и военных тайн он не знает. А рисковать по мелочам, за которые тоже не будут хорошо платить, — стоит ли?

Сидя в ресторане «Националь», Колчин потягивал пиво, присматривался к публике. И думал, мучительно думал все о том же...

За столиком возле окна толстый, импозантный иностранец в компании с ярко крашенной блондинкой потягивал марочный коньяк. Видать, бизнесмен: на столе батарея бутылок, черная икра, омары, осетрина, котлеты по-киевски, полная ваза фруктов, среди которых торчит ананас. Повернув голову, Колчин неожиданно перехватил устремленный на иностранца взгляд молодого человека, сидевшего в мрачном одиночестве. Что это был за взгляд! Сколько алчной зависти, неудовлетворенных страстей и, пожалуй, восхищения, сквозило в нем. И словно что-то толкнуло «Оборотня», он сразу внутренне насторожился. Мысли приняли другое направление и вскоре вырисовалась, определилась главная: ему нужен сообщник! Вот из таких, недовольных жизнью, не отягченных совестью. Сообщник с чистыми документами, хорошей специальностью, перед которым будут открыты двери режимных объектов... Вот он, путь к желанным секретам, к будущей обеспеченной жизни там, на Западе... Взяв стакан и бутылку, растягивая губы в приветливую улыбку, Колчин медленно направился к столику Рачинского...

После той встречи в «Национале» Колчин поехал на Украину. Там, на берегу реки Иквы, неподалеку от станции Мирогоща, еще с военных времен у него был оборудован тайничок. Последний и единственный сохранившийся из трех, когда-то заложенных для того, чтобы не подвергать превратностям судьбы «накопленные» на доходной службе в СД ценности: золотые коронки, кольца, серьги. Ценности безусловные, но трудно реализуемые. Однако, считал Колчин, в обработке Рачинского они могли сыграть существенную роль.

Колчин не спешил. Постепенно, исподволь подводил он Рачинского к мысли о побеге за границу.

Если бы не сгинули два тайника... Если бы золота было больше... Да, будь его больше, не нужен был бы Колчину этот тип.

Порыв ветра качнул сосновые лапы. По лесу прокатился глухой шум падающих с деревьев крупных капель. Вытерев рукавом потное лицо, Колчин усилием воли отогнал непрошенные воспоминания. С откровенной ненавистью взглянул на спящего: провалил дело, сволочь! Взял и тотчас с сожалением отложил флягу. Нет, голова должна быть ясной, надо принимать решение.

Итак, здесь сейчас границу не перейти. Пограничники, конечно, подняли все силы. Надо уносить ноги, где-то затаиться, пересидеть, подготовить третий вариант перехода...

О нем, Колчине, чекистам ничего известно быть не может. Все следы похоронены вместе со свидетелями. Даже если Рачинский кому-то проболтался — и это не страшно. Собственно, что он знает о Колчине? Что его называют Михаилом Павловичем, что он временно обитался в городе Павловске. Да, знает еще фамилию Гусев, Сулейман при нем называл Колчина так. Но это все липа. Он, Колчин, всегда был предельно осторожен. Даже окончательно завербовав этого подонка, полностью забрав в свои руки, все-таки не открылся ему до конца. Не только настоящую фамилию не назвал, даже ту сумел скрыть, под которой жил последние годы.

Нет, болтовня Рачинского не могла быть для него опасной. Но зачем ему сейчас этот мозгляк? Конечно, без него Колчину как своих ушей не видать бы таких важных сведений, шел бы за кордон пустой. Но сейчас-то сведения собраны, они рядом. Завладеть фотопленками (это многие доллары), убрать единственного свидетеля, подготовиться — и снова в путь. Но одному. Так надежней. Он еще отомстит коммунистам. И еще поживет в свое удовольствие.

Снова потянулся Колчин за флягой, влил в себя изрядную дозу обжигающей горло жидкости, замер, зажмурив глаза, не дыша. Из рюкзака Рачинского достал консервы, вскрыл их охотничьим ножом, закусил. Тщательно обтерев нож, поднял тяжелый взгляд на сообщника. Тот спал лицом вниз, спина его, обтянутая мокрой рубашкой, мерно поднималась и опускалась. К рубашке, как раз под левой лопаткой, прилип небольшой, преждевременно пожелтевший листок. Примерившись поудобнее, Колчин сильно ударил ножом в это желтое пятно...

Вокзал в Каменске построен в пору борьбы с архитектурными излишествами. Серая невыразительная коробка здания, серые поребрики пыльных газонов. На перроне суета и оживление: подошел поезд дальнего следования. Радостные возгласы встретившихся родственников и друзей, прощальные поцелуи, нестройная песня молодых людей, собравшихся в одно купе, где хоть и тесно, но весело, стук кем-то оброненного чемодана и тысячи других звуков сливаются в специфический, присущий только вокзалам, гомон. Атлетического сложения слегка подвыпивший парень, стоя в дверях вагона, громко сзывает носильщиков. Убедившись, что его призывы достигли цели, он, приняв величественную позу, объявляет:

— Дорогие товарищи носильщики! Я собрал вас для того, чтобы передать пламенный привет от носильщиков Одессы!

Смех окружающих и не очень-то вежливые реплики обманутых носильщиков тонут в гудке тепловоза. Кажется, что никто в этой суете не обращает внимания на пожилого мужчину в сером костюме, скромно пробирающегося к выходу в город. Кажется...

Саша Колосков появился в дверях вагона, когда человек в сером уже приближался к выходу в город. Вот он остановился, полуобернувшись назад, поставил ногу на поребрик газона, стал завязывать шнурок ботинка.

«Хитрый черт, опять мудрит, — зло подумал Саша о «подопечном». — Предлог нашел остановиться, посмотреть, нет ли слежки».

Рассмотреть на таком расстоянии выражение лица было невозможно, но Колосков ясно представил себе глаза «Оборотня», обшаривающие проходящих мимо людей, злые и внимательные глаза, фиксирующие каждую деталь.

Александра встречают. Высокая, спортивного телосложения девушка в ярком цветастом платье приветливо машет ему рукой. Другой рукой она прижимает к себе огромный букет цветов. Колосков легко спрыгивает на перрон.

— А где же остальные? — громко спрашивает он, обнимая девушку и отходя с ней в сторону. — Ты писала, что будете встречать втроем.

Увлекая Колоскова дальше от толпы, девушка смущенно прячет лицо в букет. Губы ее почти прижимаются к спрятанному в цветах микрофону передатчика.

— «Север», «Север», — внятно, вполголоса произносит она. — Номер три, номер три, номер три...

По условному коду сигнал «номер три» означает: «В пути «Оборотень», ни с кем не встречался, прибыл один, вооружен».

Саша возбужден. Он впервые участвует в такой операции.

— Ниночка, как у вас, все в порядке? А эта техника не подведет?

Брови девушки возмущенно взметнулись. Сердито взглянула она на практиканта, но, поняв его состояние, мягко улыбнулась:

— Все в порядке, Саша. Вашего «Оборотня» уже ждут. Успокойтесь. Да возьмите же меня под руку и улыбайтесь. Или вы не рады встрече? Тогда вообразите, что вас встретила не я, а Галя...

Сигнал «номер три», переданный сержантом Ниной Матвеевой по радио, принял Алексей Петрович Климов, находившийся с группой сотрудников в машине, стоявшей на привокзальной площади. Машина быстро опустела: чекисты приступили к следующей части операции. Надо было осуществить арест преступника, но сделать это без огласки, конспиративно.

...Собственно, арестовать «Оборотня» можно было еще пять дней назад, когда он вышел из леса к небольшой железнодорожной станции в дачном поселке. Можно, но следовало ли?

Климов тогда долго и ожесточенно спорил по этому вопросу и с пограничниками, и со своим начальством. Считал арест нецелесообразным: к станции вышел один преступник, второго не было. Логично было предположить, что они временно разошлись, чтобы, встретившись где-то, снова предпринять попытку прорыва через границу. А если это предположение верно, то взятый под наблюдение обнаруженный враг должен неминуемо привести к другому.

«Должен... А вот не привел же, — раздраженно подумал Климов. — Впрочем, может быть, они назначили встречу здесь, в Каменске? И все равно Колчина надо брать, долго держать его на «невидимой привязи» невозможно, расшифрует наблюдение, уйдет. Нужно брать, но тихо, без шума, чтобы не напугать сообщника, если он явится.

И какого дьявола так долго молчат пограничники? Пора бы уж сообщить результаты поиска по предполагаемому маршруту Колчина от места прыжка с поезда до той дачной станции... Возможно, обнаружились бы следы и Рачинского... Но куда же он идет?»

...А по улицам Каменска неторопливо шел его обыватель — Михаил Павлович Овчаров, возвратившийся домой после чудесно проведенного отпуска. Степенно раскланивался со знакомыми, с некоторыми останавливался переброситься парой слов. Улыбался. Подолгу стоял перед витринами магазинов, глядя в зеркальные стекла. В парикмахерскую, сокращая расстояние, прошел проходным двором. Через второй проходной вышел к реке.

Но почему Колчин шел не к дому, в котором жил вот уже четыре года? Миновав мост, он направился к новому парку, совсем недавно созданному на южной окраине города, в излучине капризной уральской речушки. На берегу ее остановился, снял пиджак, извлек из такой же новенькой, как и костюм, балетки бутылку пива, бутерброд и присел на траву.

...Прошел час, второй — Овчаров продолжал сидеть на том же месте, лениво развалившись и, на посторонний взгляд, от нечего делать разглядывал противоположный берег.

Майор Климов переодевался в автомашине, перед включенной радиостанцией, связывавшей руководителя операции с другими ее участниками. Машина стояла в переулке, метрах в сорока от входа в парк, среди пышно разросшегося боярышника, и Колосков не сразу нашел ее. Выслушав Сашу, доложившего о поведении «Оборотня» в поезде «Ленинград — Каменск», майор раздраженно выругался. Саша удивленно поднял глаза: за все время практики ему не приходилось слышать от своего шефа подобных выражений. А Климов с трудом подавлял в себе раздражение.

Все яростные споры, вся труднейшая работа по организации наблюдения за преступником оказались напрасными. К сообщнику он не привел...

— Что будем делать дальше, товарищ майор? — тихо спросил Саша Колосков.

— Дальше? Сначала получи еще один наглядный урок по методам проверки и конспирации, — ответил Климов, натянувший на себя поношенную куртку и начавший примерять соломенную шляпу. Шляпа явно была великовата, сползала на нос. Недовольно хмыкнув, Алексей Петрович принялся прилаживать внутрь сложенную узкой полосой газету.

— Думаешь, зря Колчин сидит там, на бережке? — кивнул он в сторону парка. — Отдыхает после дальней дороги? Нет, дорогой, за речкой — дом, где он жил последние годы. Там у нас засада: Евгений ждет не дождется хозяина. Арестовать его при входе в дом было бы и удобно и конспиративно. А хозяин не идет. Сел вот в парке, а сам ведет наблюдение за своим домом, так сказать с тыла, со стороны огорода. И не предупреди мы Гребенщикова по рации — расшифровал бы Колчин засаду, уж очень удобный у него наблюдательный пункт.

К машине подошел Николай Березкин. Александр даже не сразу узнал его — так меняла чекиста одежда: клетчатая навыпуск рубашка, полотняные брюки, сандалии на босую ногу. В руках — несколько удочек, корзинка. Водрузив, наконец, себе на голову соломенную шляпу, Климов вылез из машины, взял у Березкина часть снаряжения.

— Будем брать Колчина здесь, — сказал он Колоскову. И, усмехнувшись, добавил: — Думаю, в таком виде подпустит к себе, не заподозрит, хотя мы и повторяем его маскировку.

Однако «Оборотень» чуть было не заставил чекистов вновь изменить их планы. Не успели Климов и Березкин отойти от машины, как на рации вспыхнула сигнальная лампочка и прозвучал зуммер вызова. Наблюдавший за Колчиным сотрудник докладывал: преступник идет к выходу из парка.

...Саше Колоскову, севшему за руль машины, хорошо видно, как к западным воротам парка с разных сторон приближаются преступник и чекисты. Правая рука Колчина в кармане. Вот они поравнялись. Еще секунда — и Березкин, выпустив из рук удочки, сжал «Оборотня» в своих медвежьих объятиях. Особое внимание — правой руке преступника, почти одновременно перехватил Климов ее запястье, сдавил, извлек из брючного кармана пистолет. Щелкнули наручники. Из внутреннего кармана пиджака Колчина вынут охотничий нож.

Колосков трогает машину с места, подгоняет ее к воротам парка. Через две минуты серая «Волга» уже мчит по улицам города. На заднем сиденье ее — три человека. Того, который в середине, бьет мелкая дрожь, он бел от злобы и страха, он знает — это конец.

...А в парке два мальчугана с удивлением рассматривают брошенные на аллее удочки. Чудо их появления необъяснимо, а соблазн завладеть — ох, как велик. Они не подозревают, что строгий начфин в свое время еще вычтет стоимость этого «инвентаря» из климовской зарплаты.

Жирное фиолетовое пятно расползлось по белой стене. От него, как от кляксы в школьной тетрадке, раскинулись в стороны пунктиры мелких брызг. В нижней части пятна — глубокая белая вмятина в штукатурке, из нее тонким прерывающимся ручейком сыплется известка.

Взгляд белесых, с расширенными зрачками глаз арестованного прикован к стене. Схваченный за локти двумя офицерами, он тяжело опускается на стул.

Это он минуту назад с силой метнул массивную чернильницу из зеленого стекла, целя ее в голову начальника следственного отдела управления НКГБ подполковника Севрюкова. Несмотря на возраст, стройный и гибкий в движениях, подполковник успел отклониться в сторону. Ударившись в стену, чернильница с глухим стуком упала на пол.

Внешне спокоен подполковник, только бледнее обычного его лицо с крупными резкими чертами, глубокими морщинами на лбу. Не дрогнут пальцы, разравнивающие на газетной полоске щепоть махорки. Той самой необычайной крепости махорки, что повсеместно заслужила неофициальное название «смерть немецким оккупантам». Терпкий табачный запах заполняет помещение, голубые, причудливой формы кольца дыма медленно поднимаются к потолку.

Арестованный, по-прежнему не отрывая взгляда от пятна на стене, неподвижно сидит на стуле, стоящем посередине скромного кабинета Севрюкова. Его впервые привели сюда. Привели потому, что уже неделю он упорно молчит на допросах, глядя куда-то мимо следователя. Молчит со дня ареста.

Севрюков, наклонившись, поднимает чернильницу, ставит ее на стол.

— На что вы надеетесь? — спрашивает он.

Голос подполковника звучит ровно. И не понять, спрашивает ли он об этой дикой вспышке, жертвой которой едва не стал сам, или имеет в виду упорное молчание подследственного. Покрутив регулятор негромко потрескивающего репродуктора, Севрюков прошелся по кабинету.

— Подумайте, Кротов. Пока я называю вас так, хотя вы такой же Кротов, как я Магомет. Вас взяли с поличным. Доказательства бесспорны...

Севрюков опускается в массивное, словно топором рубленое, деревянное кресло. Тянет к себе папку с бумагами, не спеша перебирает листки. Наступившую паузу прерывает громкий щелчок репродуктора. Торжественно строгий и чуть-чуть взволнованный, знакомый всем от мала до велика голос диктора произносит:

Арестованный прячет лицо в ладонях, плечи его вздрагивают.

— Schirwindt... meine Heimat[3], — шепчет он. Сменяя диктора, из репродуктора вырываются волны величественной музыки победы.

Выключив радио, Севрюков отпускает коменданта и следователя, подходит к арестованному.

— Ну как, будете говорить?

Тот отнимает ладони от лица, поднимает голову. Растерянные, бегающие глаза смотрят куда-то мимо. Наконец он хрипло выдавливает:

— Буду.

Они шли по набережной, взявшись за руки, той дело прижимаясь друг к другу плечами. Легкий ветерок освежал разгоряченные, начавшие бронзоветь лица. Они были счастливы: недавний выпускник курсов Комитета государственной безопасности, ныне сотрудник Долинского управления лейтенант Александр Максимович Колосков и студентка политехнического института Галя Чернова, еще не успевшая получить паспорт на свою новую фамилию. Десять дней назад была их свадьба. Были и шумное застолье, и не менее шумные проводы в Долинском аэропорту, и громадные букеты сирени, которую они не могли удержать в руках и щедро раздавали попутчикам. Знавшие друг друга с детства, они не свыклись еще с новизной возникших между ними отношений; прекрасной, но еще смущающей слух музыкой звучали для них слова: жена, муж, свадебное путешествие... В Крыму оба были впервые и сейчас жадно впитывали новые впечатления, разрываясь между опасением чего-то не увидеть, не узнать и желанием быть только вдвоем...

Яркое июльское солнце горячими лучами обнимало город. За низким парапетом набережной неумолчно шептались бирюзовые волны. Вокруг бурлила жизнь большого курорта. Сталкивались, рассыпались и вновь сходились пестрые живописные группы гуляющих; сверкали на солнце металлом и оптикой фотоаппараты, кинокамеры, легкие и яркие зонты; пели на разные голоса транзисторы; перекатывался над толпой разноязыкий говор. Медленно и важно поворачивая заносчиво поднятый нос, в порт входил бело-синий пассажирский теплоход под иностранным флагом. Веерные пальмы приветствовали его с набережной сдержанными кивками. Стрекотал в безоблачной голубизне вертолет, казалось, выискивал свободное местечко на плотно усеянных телами купальщиков пляжах.

— Ты спрашивал, что делать после обеда? Смотри! — сверкнув озорной улыбкой, Галя широким актерским жестом обвела перспективу набережной. Направо, у лодочной станции, красочный рекламный плакат убеждал: «Морские прогулки — лучший отдых!». Слева, над пансионатом, с ним спорил другой: «Поездки в горы — лучший отдых!». А прямо, на морском клубе, итоги спору подводило широкое полотно: «Туризм — лучший отдых!»

— Я — за туризм, — наклонился Саша к уху жены. — Предлагаю маршрут: ресторан — рынок — гостиница.

— В твоем возрасте в рестораны ходить вредно, — парировала Галя. Она была на три недели старше мужа и пока еще гордилась этим. — Тебе нужно дышать горным воздухом. Идем так: гостиница — рынок — водопад Учан-Су. У нас будет пикник в горах.

У входа в гостиницу «Таврида», где стараниями Алексея Петровича Климова (посаженого отца жениха) нашим молодоженам удалось получить номер, толпились группки туристов.

— Сашенька, смотри, наши, из Долинска, — зашептала Галя. — Вон та девушка у нас на третьем курсе учится, а тот лысый — доктор...

— Идем, идем, — заторопил жену Александр. — А то и без обеда и без пикника останемся...

Зигфрид Арнульф Штреземанн, сорокавосьмилетний коммерсант, доктор права, ответственный сотрудник гамбургской торговой фирмы, выключил транзистор и натянул на голову голубую, с затейливым рисунком резиновую шапочку. Поднявшись с надувного матраца, потрепал по щечке сидевшую рядом Эльзу Берг, за которой позволял себе слегка ухаживать, приветливо помахал рукой постоянным партнерам по покеру и, осторожно переступая по обжигающей ноги гальке, пошел к морю.

На этот раз доктор Штреземанн приехал в Советский Союз не по делам фирмы, а в качестве туриста. Но и в отдыхе доктор оказался не менее педантичным и пунктуальным, чем в работе: дни, проведенные им в Ялте, похожи один на другой, как близнецы. По утрам, всегда в одно и то же время, он появлялся на веранде в спортивном костюме, старательно проделывал предписанные врачом упражнения. Затем следовали ванна, получасовая прогулка по одному и тому же маршруту, завтрак, пляж, два дальних и длительных заплыва (плавание — лучший вид спорта!), кружка пива в баре Приморского парка, прогулка, обед. После обеда — неизменный покер, вечером — кафе и Эльза, перед сном — прогулка. В десять часов в комнате доктора гас свет.

Доктор Штреземанн несомненно был деловым человеком, весьма дорожившим своей репутацией. Всегда корректный, со всеми приветливый, он, не в пример некоторым другим иностранным туристам, никогда не позволял себе дурно отзываться о стране, в которую приехал. В разговорах с советскими людьми, будь то горничная в гостинице, представитель «Интуриста» или случайный сосед на пляже, доктор никогда не забывал высказать удовлетворение поездкой, заметить, что он не какой-нибудь реваншист, а добропорядочный коммерсант, который хочет, очень хочет торговать с Россией.

Окунувшись в теплую, усыпанную чешуйками солнечных бликов воду, Штреземанн быстрыми движениями рук растер тренированное тело и, как обычно, излюбленным брассом устремился вперед. Чем дальше, тем меньше купальщиков вокруг, тем чище, прозрачней вода. Остался позади красный бочонок буя. Впереди — только один пловец, его желтая, с красной стрелкой на лбу шапочка мелькает в волнах. Впрочем, плывет он довольно медленно.

Как борзая не может не гнаться за убегающим зайцем, так спортсмен не может равнодушно смотреть на идущего впереди соперника. Доктор усиливает темп. Вот пловцы поравнялись.

— Я рад снова видеть тебя, Отто, — говорит Штреземанн.

Пловец в желтой шапочке опускает руку в потайной карман плавок, отплевывается и ворчит:

— К черту сентиментальность. Держи пакет, Зигфрид, и давай свой. Не надо искушать судьбу.

— Прости, Отто. Здесь все?

— Нет, только общие данные о заводе, снимки макета установки и характеристика интересующего нас академика. Мой отчет, предложения и просьбы о техническом обеспечении. Все материалы микрофильмированы. Но я скоро подберусь к главному, Зигфрид. Теперь скоро.

— В чем трудность?

— Чекисты тоже не спят. Режим секретности у них поставлен.

— Чекистам на этом заводе скоро хватит другой работы. Мы проводим отвлекающий маневр.

— Ждите от меня сигнальной открытки. После нее — связь через третий тайник.

— Ехать в Долинск?

— Donnerwetter![4] Мне же труднее выехать оттуда!

— Хорошо, Отто. В моем пакете новый код. Пользуйся теперь им. Удачи!

— Удачи!

Штреземанн вырвался вперед и продолжал свой традиционный заплыв. Пловец в желтой шапочке отставал все больше и, наконец, повернул к берегу. Приблизившись к бую, который прикрыл его от возможных наблюдателей с берега, пловец нырнул, проплыл метров десять под водой и появился на поверхности в самой гуще купающихся. Яркой желтой шапочки на нем уже не было.

А коммерсант доктор Штреземанн, завершив рекомендованную врачами водную процедуру, как обычно, вернулся на пляж радостно утомленным. Он тщательно вытерся мохнатым полотенцем и степенно зашагал в бар пить свое пиво.

Водопад Учан-Су, величественный весной, когда тают снега в горах, летом не у всех туристов вызывает сильные эмоции: воды мало и остряки нередко называют его «водокапом». Но Гале и Саше Колосковым, жителям степного Зауралья, и само ущелье с обросшими мхом влажными скалами, и окружающие горы, покрытые сосновыми лесами, казались сказочными. Удивительно прекрасные места! Когда-то здесь побывали Грибоедов, Некрасов, Чехов, Горький, Маяковский...

Расспросив у сторожа кафе дорогу, узкой горной тропой поднялись к верховьям речки Водопадной, весело прыгавшей по скалам и валунам. Галя смело шагнула под падавшие со скалы струи и, громко взвизгнув, выпрыгнула, на нагретую солнцем каменную плиту: ледяная вода обжигала кожу. И все-таки они выкупались, со смехом прыгая по камням, обдавая друг друга брызгами.

И пикник удался на славу. Долго сидели наши путешественники на небольшой солнечной полянке, целовались, пили сухое вино, потом, чокаясь, пили закупленные на рынке сырые яйца, ели фрукты, по-том снова целовались... И долго бродили в горах, собирая диковинные шишки, любуясь панорамой вечерней Ялты и морем. В город возвращались последним автобусом.

На втором этаже гостиницы «Таврида», где разместились прибывшие с теплоходом французские и итальянские туристы, наконец, установилась тишина. Чтобы не клонило ко сну, Оксана Кондратьевна заварила стакан крепкого чая, раскрыла томик Мопассана и извлекла припрятанные в укромном уголке ящика письменного стола очки, носить которые днем стеснялась. Что поделаешь, возраст берет свое. Не только волосы поседели, вот уж и глаза стали уставать от долгого чтения. А что еще делать на ночном дежурстве? Почитать про любовь да вспомнить молодость.

...Телефонный звонок, раздавшийся без четверти двенадцать в гулкой пустоте коридора, заставил Оксану Кондратьевну вздрогнуть.

— Дежурная по этажу Бойко слушает.

Слабый, прерывающийся голос, русские слова путаются с итальянскими, неразборчивы... Но ясно: человек нуждается в помощи.

— Где вы находитесь? — спросила Оксана Кондратьевна сначала на русском, затем на французском языке. — Семьдесят восьмой номер? Сейчас иду.

Мельком глянув в список (кто живет в семьдесят восьмом? Сеньор Кассини?), Оксана Кондратьевна поспешила туда. Дверь в номер была чуть приоткрыта. Сеньор Кассини, полный пожилой мужчина, полулежал в кресле, прижав левую руку к груди. Как видно, сердечный приступ свалил сеньора, когда он начал раздеваться: пиджак косо свисал со спинки стула, галстук упал на пол. У бедняги даже не хватило сил положить телефонную трубку на аппарат, она свешивалась со стола, издавая тонкие короткие гудки. Губы Кассини дрожали.

— О... мадонна миа... сердце... там, в чемодане... капли...

Достав из гардероба большой кожаный чемодан, Оксана Кондратьевна попыталась открыть его, но безуспешно.

— Ключ... как это... в одежда...

Спеша и волнуясь, Оксана Кондратьевна выворачивала карманы висевших в соседнем отделении гардероба костюмов. Вот он, наконец, маленький ключик на тонкой металлической цепочке. Оксана Кондратьевна открыла чемодан, разыскала в нем несколько разных флаконов, поднесла их к Кассини.

— Этот...

Приняв лекарство, Антонио Кассини заметно ожил. Он категорически отказался от приглашения врача, уверяя, что приступ скоро пройдет, достаточно немножко полежать. Перебравшись с помощью Оксаны Кондратьевны на диван, Кассини стал горячо благодарить ее, долго и настойчиво уговаривал принять в подарок флакон духов.

...Коридор по-прежнему был пустынен. Оксана Кондратьевна поуютнее устроилась за своим столом, раскрыла книгу. И вдруг вспомнила, что так и не положила на аппарат телефонную трубку в номере Кассини...

Молодой человек лет двадцати пяти-двадцати шести, с пышной, давно не знавшей ножниц шевелюрой, в джинсах и широкой импортной куртке взбежал на крыльцо гостиницы «Таврида» ровно в двадцать три часа сорок минут. Здесь он приостановился, закурил и, взглянув на часы, вошел в здание. Поднявшись на лестничную площадку между первым и вторым этажами и убедившись, что в открытые из коридоров двери его не видно, молодой человек прислонился к стене и стал ждать. Он явно нервничал: на лбу и над тонкими подбритыми усиками выступили капельки пота, державшие сигарету пальцы мелко подрагивали.

В двадцать три часа сорок пять минут в коридоре второго этажа зазвонил телефон, затем послышались удаляющиеся шаги дежурной. Выждав с минуту, странный постоялец на цыпочках поднялся, по лестнице и быстро юркнул в комнату номер пятьдесят один, плотно прикрыв за собой дверь. Чуть слышно, глухо щелкнул замок.

Через семь минут дверь приоткрылась, в коридор выглянула смуглая физиономия хозяина номера, тут же скрылась, и вместо нее появился заметно пополневший в талии ночной гость. Также на цыпочках взбежал на третий этаж. Здесь его походка обрела уверенность, молодой человек спокойно прошел мимо дежурной в свою комнату и закрылся в ней.

Может ли влюбленная пара ночью подняться на третий этаж, ни разу не поцеловавшись на лестнице? Как ни устали Саша и Галочка Колосковы за день, но и в гостинице они остановились на полпути в свою комнату, обнялись, скрытые тенью арки... Вдруг замерли: мимо, крадучись, пробирался парень, которого днем (оба вспомнили это!) они видели в группе туристов из Долинска. Что делал он ночью на чужом этаже, где жили только иностранцы? И почему такая таинственность, осторожность? Любовное приключение? Или...

Саша бесшумно (благо на ногах кеды) метнулся следом за парнем. «В сто девятый зашел», — успел заметить он.

Почти весь следующий день Галочка провела одна. На пляж идти не хотелось. Купленные накануне журналы непрочитанными валились из рук. Запахнувшись в халатик, теребя золотистую косу, бродила она по гостиничному номеру, подолгу стояла на балконе. Конечно, она понимала, что есть такие профессии, которые лишают людей права распоряжаться своим свободным временем. Пример тому — ее отец, доктор. Как часто он возвращается поздно ночью, а иногда и утром. Так надо, так велит ему долг врача. А работники милиции, спасатели?.. Галочка успокаивала себя, но все-таки ей было очень скучно, очень обидно и очень хотелось плакать...

Из секретариата городского отдела КГБ Сашу Колоскова направили к капитану Павлу Петровичу Корневу. Проверив Сашины документы, капитан протянул ему руку, спросил:

— Ты здесь дикарем?

— Да.

— Ну, значит, не завтракал — в это время очередищи. Давай-ка, друг, глянем, чего мой домашний бог послал, а за завтраком и потолкуем. Меня, понимаешь, сегодня чуть свет подняли, не успел перекусить.

Домашний «бог» послал капитану пирожки с яблоками («вкуснющие — пальчики оближешь», — со знанием дела определил Саша) и большой кулек черешни. Как водится, вначале, привыкая, а подчас и прощупывая друг друга, поговорили о том, о сем. Оказалось, что Павел Петрович Корнев знаком с Сашиным начальником майором Климовым, встречались на одном из семинаров. И Сашин однокашник по курсам КГБ обнаружился в Крымском управлении. Нежданная радость! Саша торопливо записал в свой блокнот номер телефона и адрес друга — на обратном пути нужно обязательно заехать. За черешней перешли к делу. Лейтенант Колосков рассказывал:

— ...Сегодня я просмотрел у администратора анкеты туристов из Долинска. Парень этот, из сто девятого, — Рыбин Геннадий, работает у нас на заводе имени Калинина. Между прочим, оборонный завод, продукцию выпускает особой важности.

Капитан присвистнул.

Разговор прервал звонок телефона. Выслушав чье-то сообщение, Корнев тщательно вытер испачканные черешней руки, сказал:

— Ты вот что, Александр, садись за стол и изложи все это на бумаге. А я скоро вернусь. Сейчас один мой сотрудник с заявительницей беседует, дежурной по этажу из «Тавриды». Пришла к нам сразу со смены. Послушаю, что она говорит.

— ...Он разыграл передо мной комедию! — Оксана Кондратьевна Бойко возмущенно хлопнула ладонью по столу и, смутившись, отвернулась, делая вид, что поправляет прическу. — Извините. Что-то я разошлась уж очень. Но в самом деле, что же это получается? Я за него переживаю, волнуюсь. Шутка ли — сердечный приступ. И вдруг вспомнила: трубочку-то телефонную не положила на место. А ну как на станции отключат телефон, посчитают неисправным? Ему ж, думаю, и не позвонить тогда. Иду обратно, открываю дверь тихонечко, чтобы не побеспокоить сеньора. И вижу: стоит этот Кассини у стола и ром хлещет прямо из бутылки. Потом кому-то по телефону звонить начал. Я так же тихонечко двери прикрыла и ушла. А саму аж трясет от злости. Что за шуточки? И главное — зачем? Утром пошла я к директору, рассказала про это безобразие, а он меня к вам направил. Темное, говорит, дело. Сообщить надо.

— Надолго, Оксана Кондратьевна, он вас в номере задержал? — спросил Корнев.

— Да минут на пятнадцать-двадцать, не меньше. Точно не скажу, на часы не посмотрела, разволновалась я.

— Из обслуживающего персонала в это время в коридоре никого не было?

— Нет, что вы. Полночь все-таки.

— А вы, Оксана Кондратьевна, не замечали, с кем близок Кассини, есть ли у него друзья среди спутников-туристов, встречался ли он с нашими гражданами?

— Нет. Трудно это заметить, народ все время меняется, каждый день новые люди. Да и дежурим мы через двое суток. Ой, подождите! А сегодня утром, когда я смену сдавала, к нему, к Кассини этому, заходил в номер один итальянец. Фамилию его не помню, а живет он в пятьдесят первом номере. Это точно помню. Пригодится вам?

— Нам, Оксана Кондратьевна, все пригодится, что вы рассказали, — улыбнулся Корнев. — Спасибо, что зашли. Очень правильно сделали. А сейчас отдыхайте. Прочитайте, пожалуйста, запись вашего рассказа, подпишите и отдыхайте. Небось, устали за ночь...

Корнев положил перед Александром текст заявления Бойко, ероша волосы, прошелся по кабинету.

— Прочитал? Что скажешь?

— Мне кажется, Павел Петрович, — Саша облизнул пересохшие губы, заговорил в стиле недавно проштудированных учебников, — есть основания подозревать, что это была заранее обусловленная и неплохо подготовленная шпионская явка.

— Вот именно, есть основания подозревать... А знаешь, в чем специфика нашей работы здесь, в курортном городе? В факторе времени. Не сегодня-завтра вся эта публика разъедется из Ялты. А успеть нужно многое...

Корнев остановился напротив Саши, испытующе глянул ему в лицо.

— Понимаешь, товарищ Колосков, людей у нас не хватает. Может быть, ты, как лицо заинтересованное, подключишься на денек-два?

Саша смущенно потупился. Галочка ждет в гостинице. Что сказать ей? Он же в отпуске. Но как он может отказаться? Александр смял сигарету, встал.

— Я в вашем распоряжении, товарищ капитан...

Лунная, сверкающая чешуйчатым серебром дорожка пробежала по морскому заливу. Ночной бриз, насыщенный запахами сосновых лесов, скользит с гор, ласкает стихший, засыпающий город.

В Приморском парке, под черным в ночи кипарисом, обнялись на скамье Галя и Саша Колосковы.

Плещет волна в иллюминатор каюты, где, оживленно жестикулируя, спорят за бутылкой рома подданные Иордании Антонио Кассини и Винченцо Горетти.

У подъезда гостиницы подмигивает зеленым огоньком такси, готовое доставить доктора Штреземанна в Симферопольский аэропорт.

В кабинете начальника Ялтинского городского отдела КГБ за журнальным столиком в углу беседуют двое.

Перед Корневым папки с бумагами. Но капитан не заглядывает в них. Каждый факт, действие, слово врезались в память.

— Штреземанн — разведчик и приезжал для связи с агентом...

— Факты, Павел Петрович, только факты.

— Хорошо, товарищ подполковник, только факты. Начнем с посещения иностранными туристами «Массандры». Экономист Семин, оказавшийся на приеме соседом Штреземанна, обратил внимание на то, что этот, с позволения сказать «коммерсант», недостаточно ориентирован в вопросах, не знать которые служащий его ранга не может. Семин особо отметил некомпетентность доктора, когда речь зашла о взаимоотношениях гамбургской фирмы с однородными австрийскими кампаниями и последних колебаниях валютного курса. А как вам известно, Семин — крупный специалист в области международных экономических связей, ошибиться он не мог.

— Я помню эти материалы. Тогда Штреземанн поспешил уклониться от разговора и до конца приема старательно избегал Семина.

— Совершенно верно. Как раз этот факт и заставил нас заинтересоваться доктором. Поведение Штреземанна в Ялте было безупречным, но... как бы точнее выразиться... уж очень настойчиво он внушал окружающим мысль о постоянстве некоторых своих привычек, в частности таких, как ежедневные прогулки в одиночестве, дальние заплывы. Мне кажется, что он просто приучал нас к тому, что за этими привычками ничего не кроется.

— Это уже не факты, это из области психологии.

— Это оценка ряда фактов. И она подтверждается последующими событиями.

— Ну, ну...

— Штреземанн охотно вступал в контакты с советскими людьми и никогда не пытался скрывать их. Из этого правила выпадает его встреча в море с пловцом в желтой шапочке.

— Случайно обогнал такого же любителя плавания...

— Внешне выглядит так. Но куда делся этот «любитель плавания»? Уж очень квалифицированно исчез он из нашего поля зрения.

— Гм... Кстати, тщательно проанализируйте этот момент на совещании в своем подразделении. Это наш промах, он должен стать уроком. Ну, дальше.

— В тот же день доктор дал телеграмму в Гамбург. Ничего особенного, поздравление с днем рождения. Даже отправить ее попросил горничную. А вчера получил телеграфное уведомление фирмы о желательности его срочного возвращения к месту службы. И сразу заказал билет... на Москву. Спрашивается: почему Штреземанн прерывает отдых за неделю до окончания тура? Почему он летит не ближним путем, а через Москву?

— Да... Полагаю, что ответ на эти вопросы вы формулируете так: доктор не хочет рисковать, храня при себе полученные от агента материалы; доктор боится таможенного контроля на границе и хочет избавиться от этих материалов, передав их резиденту в посольстве.

Корнев молча кивнул.

— Пожалуй, вывод о причастности Штреземанна к иностранной разведке логичен, но... к сожалению, никаких оснований для его задержания у нас нет.

Поднявшись с кресла, начальник отдела подошел к письменному столу, снял трубку телефона специальной связи и вызвал Москву. Разговор был долгим и обстоятельным...

Подполковник опустил трубку на аппарат, задумался. Затем извлек из сейфа конверт с подколотым к нему листом бумаги и снова устроился в кресле у журнального столика. Прогоняя усталость, помассировал набухшие под веками синеватые мешки.

— Сегодня переслали из исполкома. Ознакомься.

— Мэру города Ялты, — прочитал Корнев адрес на почтовом конверте.

— Текст на французском. Если что-нибудь не разберешь — перевод подколот.

«Подданные Иордании, итальянцы по происхождению, Винченцо Горетти и Антонио Кассини привезли партию контрабандного товара для инженера Долинского завода Валерия И. Наумова. Контрабанда будет передана в гостинице «Таврида» через некоего Рыбина. Возмущенный использованием туризма в преступных целях. Ваш друг».

— Пока, пожалуй, трудно сказать, что это: искреннее возмущение порядочного человека или попытка увести нас в сторону. Настораживает, что отправлена эта анонимка с расчетом, что дойдет она до адресата после отплытия этих милых туристов, — усмехнулся подполковник.

— А писал, судя по почерку, действительно иностранец.

— Вот что, Павел Петрович. Перешли эти материалы в Долинск. По спецсвязи ориентируй их о выезде Рыбина. Да, в письме не забудь отметить инициативу этого паренька... Колоскова, кажется?

Подполковник встал.

— Пора по домам. Засиделись мы с тобой.

Веселый солнечный зайчик, отскочив от никелированной ручки сейфа, прыгнул на потолок, притаился в углу. Басисто, как майский жук, гудит вентилятор, гонит над столом теплую воздушную струю, играет уголком бумажного листа, прижатого тяжелым пресс-папье. Вентилятору по мере сил помогает знойный июльский ветерок, влетающий в открытую форточку. Он тоже настроен игриво: перебирает, раскачивает шелковые белые шторы, разносит по кабинету терпкий запах полевых цветов. Большой букет их в хрустальной вазе на приставном столике — подарок друзей. «Цветы, конечно, нарвали они возле стрельбища, а где сумели раскопать такую чудную вазу?» — думает Климов.

Другой подарок — транзисторный приемник «Спидола». Он скромно стоит за телефоном, молчит. Как будто понимает: юбиляр, хозяин кабинета, должен работать, ему нельзя мешать.

«Должен работать»... А мысли опять уходят в сторону, возвращаются в прошлое...

Вчера на собрании сотрудников управления майора Алексея Петровича Климова, месяц назад назначенного начальником одного из ведущих отделов, поздравляли с двадцатипятилетием службы в Советской Армии и органах государственной безопасности. Не часто доводилось Климову слышать столь высокую оценку своего труда — чекистов не балуют похвалами. И дружеские чувства проявляются обычно не в словах и подарках...

Двадцать пять лет... Нелегких лет... И не только потому, что они были заполнены трудом, трудом творческим, требующим постоянного напряжения мысли, а нередко и крайнего напряжения физических сил. Но и потому, что всегда нужно было учиться. Вечерний университет марксизма-ленинизма. Институт. Высшая школа КГБ. И все это — заочно... А сколько еще требовалось знаний, самых разнообразных знаний, черпать которые приходилось из книг, лекций, на вечерних курсах... И еще — страсть к литературе, искусству, страсть постоянно неудовлетворенная...

Едва расставшись со школьной скамьей, пошел Алешка Климов на фронт. Ранение, госпиталь, затем — СМЕРШ. Так называлась тогда контрразведка «Смерть шпионам». Почему мысли возвращаются к той поре? Может быть, напоминает о ней только что дважды перечитанное дело? Да, оно похоже на те, что приходилось вести им тогда, на фронте. Тоненькое, в неказистых корочках из шершавого картона; документы напечатаны, а чаще написаны от руки на оборотной стороне трофейных топографических карт, на тетрадных обложках, на грубой, с прожилками древесины бумаге.

«Следственное дело по обвинению Зандберга, он же — Зотов, он же — Кротов...»

Нет, не лирические воспоминания толкнули Алексея Петровича Климова на изучение архива. Разгадка — на листе бумаги, которым только что играл вентилятор и который перебирают сейчас беспокойные, нервные пальцы майора. Негромкий звонок телефона внутренней связи отрывает руку Климова от знакомого документа. Возвратившийся с заседания бюро обкома партии начальник управления приглашает майора к себе.

Иван Сергеевич Васильев, шумно дыша и вытирая большим платком взмокшую шею, расхаживал по кабинету. Приехал он возбужденным. Привычным движением растирал грудь: опять основательно покалывало сердце. На бюро обкома полковник Васильев докладывал о недостатках в деле охраны важнейших предприятий области, о нарушениях, ослабляющих режим секретности. Кое-кто из руководителей предприятий, оправдываясь, нападал на докладчика, обвинял его в непонимании первоочередных задач производства, в преувеличении опасности мелких, на их взгляд, нарушений. Разговор получился жаркий, полковник понервничал, но члены бюро поддержали его. В итоге был принят проект решения, подготовленный Васильевым. Забирая у Климова папку с материалами, Иван Сергеевич ворчливо сказал:

— К вечеру заходи с конкретными предложениями. А пока я сам это почитаю.

Ушел в примыкавшую к кабинету комнату отдыха, морщась, сунул под язык таблетку валидола и опустился в низкое кресло. Документов в недавно заведенном деле пока немного...

«Выписка из информации Комитета государственной безопасности...

...С марта месяца агентурный радиоцентр «Бета» ведет шифрованные передачи в адрес агента под кличкой «Veilchen» («Фиалка»). Передачи проводятся на немецком языке, во второе и четвертое воскресенья каждого месяца, с 10 часов московского времени. Продолжительность передач — десять-пятнадцать минут. Длина волны... Расшифровать тексты не удается. В зону уверенного приема указанных радиопередач входят области:

...5) Долинская...»

«Справка по материалам архивного следственного дела на Зандберга...»

Остро отточенный карандаш Васильева скользил по строчкам документов, подчеркивал отдельные фразы, абзацы. На полях запестрели вопросительные, восклицательные знаки, краткие замечания.

«...Зандберг Густав, уроженец Восточной Пруссии... Длительное время проживал в России. Хорошо знает быт и нравы ее населения. Свободно владеет русским языком... Лейтенант германской армии. В 1940 году откомандирован из части в распоряжение абвера[5], прошел специальную подготовку.

...В тысяча девятьсот сорок третьем году управлением «Абвер-заграница» направлен в штаб «Валли», в распоряжение подполковника Герлица, руководившего специальной группой по подготовке и заброске агентуры в глубокие тылы Советского Союза для выполнения разведывательных и диверсионных заданий, а также агентуры, засылаемой на длительное оседание...»

Иван Сергеевич подчеркнул последние слова, сбоку поставил жирный восклицательный знак. Подавляя нарастающую боль в груди, откинулся в кресле, закрыл глаза.

Леса Белоруссии... Там, в глухих болотистых чащобах, темной весенней ночью сорок третьего приземлился он, капитан Васильев, с шестью товарищами. В сторожкой предрассветной тишине встретился с представителем подпольного обкома партии. Там родился партизанский отряд «Вихрь», в котором Васильев — Батя вскоре стал заместителем командира по разведке. Штаб «Валли» и подчиненная ему абверкоманда «Сатурн» были тогда главными объектами разведки отряда...

Чем занимался в Минске этот Зандберг, почему он оказался в Долинске? Читая скупые строки справки, Васильев отчетливо представлял себе, как это происходило...

— ...Это наша последняя беседа, Зандберг. Садитесь, наливайте себе коньяк. Настоящий мартини, — Герлиц пригладил обрамляющие лысину остатки черных, с проседью, волос, улыбнулся, сверкнув золотыми зубами. У него было хорошее настроение, у этой старой, показно сентиментальной абверовской лисы. Он уже успел пронюхать о предстоящем переводе в Париж. Связи есть связи, с ними не пропадешь. Он успеет выбраться из этой чертовой Белоруссии.

— Благодарю вас, герр оберстлейтенант, — четко пристукнул каблуками Густав.

— Садитесь, садитесь, Зандберг. Впрочем, отныне вы не Зандберг. Вы — Зотов. Для них. А великая Германия запомнит вас как «Глицинию». Это ваш новый агентурный псевдоним. Что ж, все изменяется, вот и я из «Феликса» превращаюсь в «Феникса»...

Герлиц отхлебнул глоток коньяка, жестким, похожим на змеиный, языком провел по губам.

— Вы идете на подвиг, Зандберг. На подвиг, который принесет вам славу и деньги. Вы заработаете их там, в Ташкенте. Вы хорошо уяснили задание?

— Так точно, герр оберстлейтенант. Все проработано до деталей.

— Отлично, отлично, Зандберг. Но обстоятельства несколько изменились. Я вынужден дать вам еще одно поручение... и очень важное. По пути в Ташкент вы остановитесь в Долинске, — выкатившись из-за стола, Герлиц ткнул пальцем в небольшой кружок на карте. — Здесь. Вы используете для этого второй комплект документов — на имя Кротова. Демобилизованного по ранению офицера. В Долинске вы должны заложить тайник для «Фиалки». Вы слышали о «Veilchen»? Это один из наших лучших разведчиков, и большего вам знать не надо. Этого достаточно, надеюсь, чтобы вы осознали важность нового задания?

Глаза Герлица блеснули холодно и жестко. Зандберг подобрался в кресле. Вскинув голову, энергичным движением истинно арийского подбородка подтвердил, что хорошо понимает шефа.

— Со схемой расположения тайника ознакомитесь у Франке. Изучите ее, хорошо изучите, Зандберг. Франке передаст вам и пакет-контейнер для закладки в тайник. Если хотите жить, не пытайтесь интересоваться его содержимым. Франке не зря учился на инженера. При неумелом вскрытии контейнер взорвется в руках любопытного... И помните, Густав, все должно быть сделано чисто. Мы не можем рисковать такими людьми, как «Veilchen».

Герлиц вновь пригубил бокал с коньяком, приподнял его, рассматривая золотистый напиток на свет, затем, совсем не по-немецки, залпом выпил остатки. Помолчав, растянул губы в улыбке, продолжил:

— Второе задание проще. Вы найдете в Долинске некоего Воронцова. Подробности — у Франке, — предупреждая вопросы, Герлиц выбросил вперед пухлую ладонь. — Вы ликвидируете Воронцова. Только после этого вы поедете в Ташкент. Все, Зандберг. А теперь выпьем за вашу удачу...

— Тоже мне, цветовод-любитель, — проворчал Васильев, переворачивая страницы. — Сколько же таких «цветочков» рассадил он в нашей стране?

Затем полковник подчеркнул кличку шпиона «Veilchen» в первом и втором документах, вдруг ставшей плохо слушаться рукой написал на полях:

«Возможно, это случайное совпадение. Однако требует проверки и версия о том, что «Фиалка» вышел на связь после многих лет «консервации». Прошу вновь, более внимательно, изучить обстоятельства убийства Воронцова, все его связи. Если приезд Воронцова в Долинск поставил под угрозу безопасность «Фиалки», значит...»

Острая боль пронзила грудь, ударила в затылок. Выронив карандаш, Васильев, тяжело дыша, сполз с кресла.

Через полчаса тревожно загудело все управление. Врачи, констатировав инфаркт миокарда, уложили Ивана Сергеевича на кушетке в комнате отдыха. А его кабинет, оперативный центр управления, вдруг превратился во врачебно-медицинский пункт, право прохода через который получил только один человек — Анка, бывшая медсестра партизанского отряда, ныне жена Ивана Сергеевича, Анна Николаевна Васильева.

«ИЛ-18» мягко пристукнул колесами шасси о бетон новой, недавно проложенной взлетной полосы, покатился, подрагивая, постепенно снижая скорость. Общее движение пробежало по салонам, заклацали пряжки расстегиваемых ремней.

— Граждане пассажиры, прошу всех оставаться на местах до полной остановки двигателей, — заученно объявила бортпроводница.

— Девушка, помогите, — просительно и нежно улыбаясь, протянул Геннадий Рыбин.

— В чем дело?

— Мечтаю жениться на стюардессе...

— Что же вам мешает?

— Понимаете, как только сажусь в самолет, меня привязывают, — огорченно ткнул пальцем в ремень Геннадий.

— Утешьтесь этим, — девушка бросила на колени Рыбина конфетку и провожаемая веселыми взглядами пассажиров прошла дальше.

...Рыбина никто не встречал. Насвистывая привязавшийся в пути мотивчик, он вышел к стоянке автотранспорта и, игнорируя очередь на такси, занялся поиском «левой» машины. Геннадий имел опыт в таких делах, и поиск не остался безуспешным. Выполняя инструкции Винченцо, Рыбин поехал не домой, а к двоюродной тетке, Серафиме Степановне Наумовой, женщине, по его определению, «экстра класса». Определение не было таким уж неточным, во всяком случае внешне Серафима Степановна выглядела эффектно. Что касается ее кредо, то Симочка (не важно — к месту или не к месту) любила повторять: «Все знакомые говорят, что я создана для любви». Правда, знакомые обычно впервые слышали это изречение от нее самой, но... постепенно привыкали и так думать, и так говорить. Муж вначале хмурился, пытался утверждать, что человек создан для труда, что пора бы выбросить из головы всю эту блажь и идти работать, но занятый с утра до вечера в своем конструкторском бюро в конце концов махнул на все рукой. И то: денег хватало, дома был создан уют, а в редкие свободные вечера появиться в театре, на концерте или просто в гостях с красавицей женой, чувствовать, что они привлекают внимание, слышать за спиной удивленно восторженный шепоток — это было даже приятно.

— Генчик! Какими судьбами? — не по-родственному прижимаясь высоким бюстом к груди Рыбина, прощебетала Серафима Степановна.

— Салют, ma tante[6], — звучно чмокнул ее Геннадий. — С дальних крымских берегов — и к тебе. Моих нет дома, а ключ я не брал. Брошу у тебя чемоданчик, потом сам заберу, а если запрягут в работу (я, говоря по секрету, из отпуска-то опоздал), Жорку попрошу забрать. Лады?

— Лады, лады, миленький.

— Кстати, прими-ка потрясный сюрприз да угости меня рюмашкой за старание. Водится у тебя что-нибудь этакое, симпатичное? Но пусть не «Наполеон», я не избалованный...

Генчик забросил чемодан в стоящий в прихожей шкаф и, пройдя в гостиную, извлек из саквояжа небольшой сверток. Повертев его в руке, небрежно швырнул на диван.

— Шик-модерн. Французское производство. Специально для тебя и с великим трудом добытое. Цени!

Торопливо поставив на стол поднос с бутылкой коньяка, рюмками и легкой закуской, Серафима Степановна развернула сверток и ахнула. Это был действительно сюрприз — туфли из крокодиловой кожи. Рыбин утонул в объятиях тетушки.

Заместитель Васильева был в отпуске, в отъезде, и на Алексея Петровича Климова, которому пришлось временно исполнять обязанности начальника управления, вдруг свалилась масса непривычных забот. Много времени отнимали дела других подразделений, к которым он раньше не имел отношения, а особенно докучали хозяйственные вопросы. Разбирался Климов в этих вопросах слабовато и над разными заявками и сметами подолгу сидел вечерами. Но все-таки розыск «Фиалки» представлялся ему наиболее важным и трудным делом, и мысли майора постоянно возвращались к нему. Климов сам возглавил созданную для работы по этому делу оперативную группу и отобрал в нее хорошо известных ему офицеров — Евгения Гребенщикова и Николая Березкина. В прошлом году они вместе занимались делом «Оборотня», сработались и, как говорится, научились понимать друг друга с полуслова.

Группа только разворачивала работу, когда (случилось это на второй день болезни Васильева) секретарь принес Климову объемистый пакет из Центра. Комитет госбезопасности сообщал: «...из достоверного источника стало известно, что объединенный разведцентр НАТО получил через гамбургский филиал сведения о долинском заводе имени Калинина (достигнутой и проектной мощностях, выпускаемой продукции, заказчиках). Особое значение в указанном центре придается данным о проектировании на заводе принципиально новой ракетной установки. Однако полученные о ней сведения носят общий характер, не конкретизированы и, судя по высказываниям экспертов, в таком объеме малоценны... Имеются веские основания полагать, что доставка информации связана с поездкой в Советский Союз гамбургского «коммерсанта» Штреземанна. Копии материалов Крымского управления КГБ о пребывании Штреземанна в Ялте прилагаются. Для сведения сообщается, что, прибыв из Ялты в Москву, Штреземанн посетил посольство своей страны, где находился два часа. В тот же день он вылетел в Гамбург...»

Далее Центр предлагал: принять все меры к розыску шпиона, не допустить утечки важнейшей информации за кордон.

Прочитав материалы о встрече Штреземанна с неизвестным «пловцом», Климов задумался. Привычным жестом потирая гладко выбритый подбородок, прикидывал пути решения задачи. События торопили, требовали расширения объема работы. Надо было пересматривать намеченные планы, увеличивать состав оперативной группы.

— Мат!

Гребенщиков остановил часы и нарочито бесстрастным голосом произнес:

— Следующий.

— Расхвастался, Евгений Андреевич. Ну держись, экс-чемпион!

Колосков протиснулся через кольцо болельщиков к шахматному столику.

— Пятиминутку? — спросил он, устанавливая часы.

— Конечно. Интеллектуальную разминочку перед беседой у шефа. Ходи.

Июльское небо с утра вдруг разразилось не по-летнему мелким и нудным дождем, загнавшим любителей спорта в здание. Волейбольная и городошная площадки во дворе опустели, большинство из собравшихся на спортивные занятия сотрудников разошлись по кабинетам. Но в спорткомнате управления было людно: до начала рабочего дня оставалось еще около часа. Две пары ожесточенно сражались в настольный теннис, вокруг шахматных столиков кучками толпились болельщики. За столом в углу общественный распространитель печати, энтузиаст своего дела, старый пенсионер Вараксин бойко торговал книгами: новинками литературы и изданиями из букинистического отдела. Там шел оживленный обмен мнениями, вспыхивали споры. Пухлый, потрепанный блокнот Вараксина пополнялся новыми заказами. В другом углу Березкин с двумя приятелями, прижав к стенке начальника финансового отделения, рьяно доказывали необходимость приобретения биллиарда, тут же изобретая способы изыскания необходимых на это средств. Финансист, посмеиваясь, лениво отбрехивался: денег на биллиард у него не было.

Бросалось в глаза преобладание в комнате молодежи. На смену старому, начинавшему службу в военные годы поколению чекистов, ежегодно приходили молодые кадры.

— Мат!

Евгений удовлетворенно потирал руки.

— Что, Сашенька, еще разок?

— Ну, уж нет! Проиграл — погуляй, дай проиграть другому, — ехидно-ласково протянул, словно пропел, лейтенант Миронов. — Кому везет в любви, незачем за шахматы садиться. Небось, Саша, больше о молодой жене думал?

— Интересно, почему это остроумные люди чаще других говорят глупости? — парировал Александр, неохотно уступая место Миронову.

— А ты не обижайся. Я вот вчера посмотрел по телевизору передачу «А ну-ка, девушки!»

— И что?

— Сразу решил — женюсь. Жди приглашения на свадьбу. Ну, Женя, секунда — ход. И — так далее.

Громко щелкнул динамик внутреннего оповещения. Кто-то ногтем простучал по микрофону начало мелодии марша, затем веселый голос председателя спортбюро объявил:

— В воскресенье для сотрудников, свободных от наряда и не назначенных в резерв, а также для членов их семей организуется выезд за город. В программе — спортивные игры, рыбная ловля, сбор ягод. Спешите записаться у секретаря начальника управления. Дождь на воскресенье решением спортбюро отменяется.

Не успел утихнуть вызванный объявлением оживленный говор, как динамик щелкнул вновь. На этот раз хрипловатым после бессонной ночи голосом говорил дежурный:

— Внимание! Гребенщиков, Березкин, Миронов, Колосков — к начальнику отдела.

Соперники разом поднялись из-за стола.

— Еще вопросы или предложения есть? — Климов помолчал, разминая сигарету. — Нет?

— Кажется, все предусмотрено, Алексей Петрович. Кроме случайностей, — за всех ответил Гребенщиков. — Разве что-нибудь возникнет по ходу дела...

— В таком случае считаем, что состав опергруппы, основные направления разработки дела и ответственные за исполнение утверждены. Все, товарищи.

Закрыв сейф, Климов спустился на третий этаж, в кабинет начальника управления. Приехавшие на консилиум врачи, закончив осмотр Ивана Сергеевича и обсудив результаты, собирались расходиться. Встретив тревожно-вопрошающий взгляд Климова, главный терапевт области, профессор Снетковский подошел к нему. Притягивая майора за пуговицу кителя к себе, вполголоса сказал:

— Мы убеждены, что опасность летального исхода миновала. Завтра перевезем больного в клинику. Можете сейчас его навестить, но... — Снетковский погрозил Алексею мясистым желтым пальцем, — чтобы ни-ни... никаких ваших тайных дел, никаких волнующих больного разговоров. О погоде, о цветочках-грибочках — пожалуйста. Десять минут максимум. Павел Петрович, голубчик, — Снетковский свободной рукой ухватил за рукав остановившегося рядом лечащего врача, — проследите за этим молодым человеком с лукавыми глазами и в случае чего — в шею... гоните в шею. Так-то, дорогой. Будете хорошо себя вести — разрешу свидания в клинике. А иначе... извините. Ну, до свидания.

Иван Сергеевич лежал на кушетке, до подбородка укрытый легким одеялом. На бледном, заметно осунувшемся лица резко выделялись беспокойные, но острые и внимательные глаза. «Тяжко придется Бате, — подумал Алексей, — такую деятельную натуру да черт знает на сколько времени в постель!» Вслух же мягко сказал:

— Сегодня вы совсем молодцом, Иван Сергеевич. Так дальше пойдет — через месяц вместе за грибами поедем.

— Ах ты, Леша-Алеша, — слабая улыбка тронула синеватые губы Васильева. — Проинструктировали тебя?

— Да нет, я серьезно, Иван Сергеевич. А что про грибы начал, так докладывать-то нечего, все в порядке, новостей никаких.

— Грибки, конечно, хорошо, а вот цветочки мне привезешь в клинику? Знаешь, какой цветок мне сейчас нужен?

Взгляд полковника стал требовательным, даже суровым.

— Не беспокойтесь, Иван Сергеевич, целый букет привезу. И фиалка там будет. Уж мы с ребятами постараемся.

На лице Васильева появилась добрая и немножко грустная улыбка, глаза повлажнели.

— Ладно, конспиратор, иди.

Кто бы там ни отвечал за погоду — господь бог, матушка-природа или областная гидрометобсерватория, но решение спортбюро было выполнено безукоризненно: воскресенье выдалось солнечным, безветренным. Пахучая, посвежевшая после дождей зелень, серебряная гладь озера в слепящих отблесках солнца, песчаный пляж, двойная, с дымком, уха, щедро разливаемая из двух закопченных ведер, задорные игры, веселье и смех... «Благодать, — подумал Климов и блаженно потянулся, подставляя солнцу обнаженную спину. — Надю бы сюда». Радость померкла.

Надю, жену, он привезти не мог. Второй месяц лежала она в больнице после сложной и тяжелой операции. Врачи высказывали оптимистические прогнозы, уверяли, что удаленное из кишечника новообразование было доброкачественным. Алексей Петрович верил, хотел верить. Но где-то глубоко, в подсознании, постоянно ощущал тревожащее беспокойство. От него-то (а от чего же еще?) то вдруг нападала бессонница, то внешне беспричинно мрачнели все краски, портилось настроение.

Климов посмотрел на часы. Одиннадцать. Культмероприятие в разгаре, но... Алексей Петрович оделся, нашел глазами шофера, увлеченно сражавшегося в бадминтон, крикнул:

— Сережа! Пора.

Через полчаса темно-вишневая «Волга», проскочив через мост, резко затормозила у подъезда областного управления Комитета государственной безопасности.

Крупный подъязок, прочертив в дрожащем над рекой мареве блестящую дугу, сорвался с крючка и глухо ударился о берег. Сильная рука накрыла не успевшую встрепенуться рыбешку, подняла ее и небрежно швырнула в корзинку. Над кустами заплясал тонкий кончик удилища — рыбак сматывал леску.

...Из прибрежных кустов вышел мужчина в широкополой соломенной шляпе. Его сильное, тренированное тело плотно облегал спортивный костюм. Мужчина бросил удочки возле стоявшего в густом подлеске серого «Москвича». Медленно, внимательно осматриваясь по сторонам и чутко прислушиваясь, пошел вдоль реки. Дорогу преградил старый, давно заброшенный карьер, окруженный унылой пустошью. Человек легко спрыгнул вниз, высоко поднимая ноги, прошагал через заросли крапивы к обрывистому краю карьера. Присел, скрытый нависающим сверху кустом. Отвалив в сторону большой плоский камень и осторожно убрав несколько мелких, обнажил почти круглое углубление в песчанике. Взглянул на часы, извлек из отверстия тонкие нитяные перчатки, надел их. За перчатками последовал зачехленный чемоданчик. Чуть слышно щелкнул секретный запор. Над кустом поднялся тонкий зеленый контур направленной антенны. Миниатюрный телефон лег в ушную раковину.

В десять ноль-ноль московского времени раздались знакомые позывные. Рука в перчатке быстро записывала столбцы пятизначных чисел. «Ende»[7], — прозвучало в эфире. Затем, после паузы: «Wiederholung»[8], снова цифры, цифры, цифры. «Рыболов» выключил приемник, осмотрелся. Щелкнул тумблером смонтированного в том же чемоданчике передающего устройства, работающего в другом диапазоне. Настраиваться не надо, волна строго фиксирована, излучение направленное. Послал в эфир короткий импульс. Затем с помощью шифрблокнота превратил числовые колонки в обычный текст. Дважды перечитав его, удовлетворенно улыбнулся и поджег записи. Растерев в пальцах и развеяв пепел, аккуратно замаскировал тайник...

Через полчаса серый «Москвич» выбрался из леса и устремился к городу.

Майор Климов рассматривал полученную из управления внутренних дел сводку происшествий за сутки. Кража вина и конфет из киоска... хулиганство... дорожное происшествие — водитель не справился с управлением мотоцикла...

На подоконнике тонко запел электрический чайник. Довольно улыбнувшись, Алексей Петрович достал три пачки чая — индийский, цейлонский и грузинский — и начал священнодействовать, готовя заварку. Растворимый кофе купить удавалось редко, и Климов постепенно привык к чаю. С ним и работалось лучше. Говорят, когда-то в любом учреждении чай мог получить каждый: в буфете, у курьера или швейцара. Жаль, что хорошая традиция отмерла. Что ж, любители перешли на самообслуживание.

В дверь постучали. Вошел дежурный офицер службы радионаблюдения, группа сотрудников которой по настойчивой просьбе Климова временно была командирована в его распоряжение из Центра.

— Разрешите доложить, товарищ майор?

— Я ждал вас. Давайте.

— Радиоцентр «Бета» сегодня работал на той же волне с двенадцати до двенадцати двадцати местного времени. Шифр цифровой. Вторые десять минут передача дублировалась.

— Ответ? — перебил Климов.

— Передачи с нашей территории не зафиксировано.

— Может быть, на другой волне?

— За эфиром следили все службы. И никаких признаков ответной передачи, товарищ майор.

— А если передатчик быстродействующий? С минимальным временем излучения?

— Тогда, конечно, гарантий дать нельзя.

— Прошу продолжать наблюдение круглосуточно. Впредь до особого указания. Текст на дешифровку отправили?

— Так точно, товарищ майор.

— Хорошо. Вы свободны.

Климов отодвинул стакан с чаем и закурил. Что ж, пожалуй, радиоперехват не приведет к цели. Это надо признать. Даже если радиограммы «Беты» будут расшифрованы, еще неизвестно, во многом ли это поможет поиску шпиона; и в дешифрованном тексте могут оказаться заранее обусловленные фразы, в которых не скоро разберешься.

А он осторожен, очень осторожен, этот господин Файльхен или как его там? По всей вероятности, по радио он поддерживает только одностороннюю связь — принимает передачи своих хозяев. Сам в эфир не выходит, или делает это очень редко, в крайних случаях. И не только потому, что боится быть запеленгованным. Не будь у нас других данных — сам факт нахождения шпиона здесь, в Долинске, ничем не подтверждался бы. Передачи «Беты» можно принимать не в одном десятке других областей. И вообще их можно было бы расценить, как очередную дезинформацию разведки противника. Ищите, мол, господа чекисты, несуществующую «Фиалку».

Климов потянулся за новой сигаретой, но пачка оказалась пустой. Вздохнув, он допил чай и пошел к Миронову.

Лейтенант Миронов работал по версии, исходные данные которой были таковы: встреча Штреземанна с неизвестным «пловцом» состоялась в воскресенье второго июля; радиоцентр «Бета» вел передачи для «Фиалки» каждое второе и четвертое воскресенья, с двенадцати часов дня местного времени. Следовательно, шпион второго июля должен был находиться в Ялте, а девятого и двадцать третьего — в каком-то уединенном месте у радиоприемника. Все ясно и просто. Оставалась мелочь — найти такого человека среди трехсотпятидесятитысячного населения города. А может быть, среди населения области?

Когда Климов вошел в кабинет, Сергей Миронов, стоя у стола, заканчивал разговор по телефону:

— Ты сам? Лично? Значит, гарантия сто процентов? Ну порядок. Бывай.

И, кладя трубку, шагнул навстречу майору.

— Здравствуйте, Алексей Петрович.

— Здравствуй, Сергей Иванович. Угости, пожалуйста, сигаретой.

— У меня только маленькие, Алексей Петрович, «Плиска». Пожалуйста, — Сергей, смущенно улыбаясь, протянул сигареты.

Покурили молча. По собственному опыту Климов знал, что начинающему работнику трудно удерживать в памяти калейдоскоп собранных фактов, что еще труднее — уметь без предварительной подготовки вытянуть из этого калейдоскопа одну стройную, логически обоснованную нить. Поэтому, зайдя к Миронову неожиданно, давал ему время подготовиться к разговору.

— Ну, рассказывай, как дела, какие успехи, — прервал затянувшееся молчание Климов.

— В делах, товарищ майор, — как намечено, а успехи... В общем, вместе с заинтересованными товарищами пересмотрели все материалы, где есть хоть крупицы подозрений на шпионаж; все, что касается сомнительных контактов с иностранцами... Вот список, всего набралось семнадцать. После каждой фамилии — три клеточки, в них я отмечаю результаты проверки. Все наглядно, как в агитпункте.

Климов взял аккуратно разграфленный лист.

— Первым, по алфавиту, Борцов. Вы его помните, Алексей Петрович, это плановик горкомхоза, он трижды был замечен у семнадцатой железнодорожной ветки, и каждый раз тогда, когда туда прибывали составы со спецгрузами. С какой целью там появлялся — пока не ясно, но к нашему делу он явно отношения не имеет: второго июля был в Долинске, а в двенадцать часов девятого и сегодня «козла забивал» во дворе дома. Вот я и поставил против его фамилии три минуса.

Дальше — Зеликов. Во время турпоездки во Францию в Париже где-то пропадал пять часов. Старшему группы ничего вразумительного сказать не мог. И у него — в первой клетке минус, дома был второго числа. Как говорят в Одессе — за девятое пока не скажу, темно. Сегодня из дома не выходил, пришлось в двенадцать «водопроводчику» идти. Квартира была не заперта, семья дома, хозяин — в ванной. Кстати, изнутри она не запирается. «Водопроводчика» пустил сразу, тот все трубы осмотрел и обстучал: приемник в ванной спрятать невозможно. В третьей клетке ему минус.

— Ладно, Сергей Иванович, дальше не объясняй. Картина в твоем наглядном пособии ясная — ни одного плюса.

Миронов огорченно развел руками.

— Закончишь с этим списком — подключайся в помощь Евгению. У него работа самая трудоемкая, идти придется тоже методом исключения. Своим опытом поделись с ним сегодня же. Ну, счастливо.

Климов спустился к дежурному, вызвал машину и поехал в больницу к Наде.

Слон был большим, добрым и умным. Аленка и Витька прекрасно чувствовали себя на его широкой покачивающейся спине и ничуть не боялись. Слон срывал хоботом вкусные фрукты и угощал смелых ездоков. Прятавшегося в чаще тигра он вытащил за шиворот, как котенка, и Витька ловко застрелил страшного хищника из ружья. Потом слон пошел к реке, на берегу которой лежал зеленый-презеленый крокодил. Витька стал целиться в крокодила, но в это время в прихожей раздался звонок.

— Мама! Мама! — закричала Аленка. — Поехали встречать маму!

Слон хоботом сгреб пассажиров в охапку, свалил на диван и, одернув пижаму, пошел открывать дверь. На пороге стояла девчушка в беретике с эмблемой аэрофлота, очевидно школьница, устроившаяся поработать на время каникул.

— Товарищ Березкин здесь живет? — строго спросила она. — Это вы? Вы заказывали билет до Смоленска?

— Так точно, товарищ начальник. Спасибо за четкую работу. А вот вам награда, — Николай Березкин протянул посыльной конфету.

— Я не маленькая, — вспыхнув, пробормотала девчушка, но конфету взяла. И тут же опять строго:

— При получении билета прошу предъявить паспорт.

— Папка, ты на «ТУ-134» полетишь? — дергая Николая за карман пижамы, спросил Витька.

— Нет, сын, на «ИЛ-18».

— «ИЛ» — самый хоросый, — авторитетно заявила Аленка, цепляясь за пижаму отца с другой стороны. — Правда, папа?

— Правда, Аленка. А что же вы, охотнички, крокодила оставили? Вдруг он кого-нибудь съест? Бегите на охоту, папе собираться надо...

Старший лейтенант Березкин разрабатывал версию: почему убили Воронцова? В самом деле, чем в те далекие военные годы, находясь в глубоком тылу, он вдруг помешал абверу? Не было ли связано это задание Герлица с обеспечением безопасности «Фиалки»? А если так, что мог Воронцов знать о шпионе?

Правда, на совещании опергруппы при разработке плана ее действий высказывалось еще одно соображение: Воронцов мог быть агентом абвера, уклонившимся от сотрудничества с немецкой разведкой. В этом случае ликвидация гарантировала, что он не явится с повинной, не раскроет чекистам известные ему тайны штаба «Валли».

Изучая показания Зандберга и другие материалы этого следственного дела, Березкин не нашел ответа на главные вопросы. Потом он долгими часами рылся в разных архивах, по крупицам собирая сведения о Воронцове; с упорством и терпением исследователя разыскивал людей, знавших его лично, беседовал с ними. Казалось, теперь о жизни Воронцова в Долинске Николай знал все. Но, может быть, это только казалось?

Лаконичные, скупые строчки автобиографии и других документов, обнаруженных в архивах, рассказывали, что Дмитрий Иванович Воронцов родился в тысяча девятьсот двадцать третьем году в деревне Ольховая, на Смоленщине. Детство его было нелегким: отец в тысяча девятьсот тридцать первом году погиб от кулацкой пули, трое детей остались на руках больной матери. Митя был младшим в семье, о нем заботились все: только поэтому удалось окончить семилетку. Затем — фабзауч и работа слесарем в ремонтных мастерских небольшого городка, ставшего ныне районным центром. Вечерняя школа. Там, в Полянске, вступил в комсомол, оттуда в тысяча девятьсот сорок первом ушел на фронт. Воронцов верно служил Родине, к тысяча девятьсот сорок третьему году он стал членом партии коммунистов, лейтенантом, получил три правительственных награды. Тяжело раненным был эвакуирован в тыл, в госпиталь, находившийся в Долинске. Едва оправившись от ранения, пришел в городской комитет партии.

— Да, я помню Митю Воронцова.

Андрей Андреевич Туров откинулся в кресле, прикрыл глаза. Пышные белые волосы его резко контрастировали со смуглым подвижным лицом. Тонкие пальцы сжали подлокотники. Березкин опустился в плетеное креслице осторожно, явно опасаясь раздавить его своим мощным телом. При этом лицо его, жесткое, с рублеными чертами, стало растерянно виноватым. Они расположились на веранде дачи Турова, стоящей в центре небольшого, но старательно ухоженного садового участка. Николай, из вежливости уже выслушавший краткую лекцию хозяина по садоводству, достал из кармана блокнот для заметок.

— Давненько это было, чуть ли не три десятка годков назад. В то время я никак не думал, что на старости лет яблоньки выращивать стану. По специальности-то я инженер. О сельском хозяйстве понятия не имел. А тогда, в сорок третьем, был секретарем горкома партии. В те годы разворачивали мы в Долинске серьезную оборонную промышленность...

Митя Воронцов пришел ко мне прямо из госпиталя. Худой, бледный, с палкой вместо костыля. Я его уже знал, недели за две до того мы с военкомом в госпиталь ездили, орден ему вручали. В госпитале догнала его боевая награда. Помню, тогда о нем приятель мой, журналист Озеров, целый подвал в газете дал. И не зря. Стоящий человек был Митя Воронцов.

Туров задумался, затем поднял глаза на собеседника, спросил:

— Я не слишком подробно, Николай Иванович?

— Нет, нет, Андрей Андреевич. Прошу вас, продолжайте. Мне именно подробности и важны.

— Не очень мирно мы тогда беседовали. Пришел-то Митя с каверзным намерением — натравить меня на госпитальных врачей: чтоб заставил их снова в армию его отправить. А когда понял, что невозможного добивается, решил: драться не могу, оружие делать буду. Я, говорит, все-таки слесарь.

Долго я его убеждал: иди, парень, учиться в машиностроительный институт, нам очень нужны, а после победы будут нужны еще больше, грамотные командиры производства, специалисты своего дела. Это тебе первое партийное поручение. Но не думай, что будешь только учиться. Горком партии намерен рекомендовать тебя секретарем комсомольской организации института. Тебе, боевому офицеру, это по силам. И это второе партийное поручение... Побрыкался Митя, но сдался. И, должен сказать, мы в нем не ошиблись.

Шефство студентов над госпиталем — его инициатива. И организация работы с детьми погибших воинов — тоже его дело. Да только ли это... Хотя и пришлось ему секретарить в институтской организации всего около года, показал себя Митя настоящим молодежным вожаком. Настолько дельным, что незадолго до трагической гибели его ввели в состав бюро горкома комсомола.

Туров прошелся по веранде, потер лоб.

— Что я еще могу сказать? Пожалуй, все, Николай Иванович.

— О его родственниках, друзьях...

— В Долинск Воронцов попал случайно, ни родных, ни знакомых здесь не имел. Я сам устраивал его в общежитие. Потом, конечно, друзей появилось много, человек он был живой, общительный. Но об этом вам, Николай Иванович, надо бы поспрашивать комсомольских работников того времени. Ребята жили дружно, тайн друг от друга не имели.

— Простите, Андрей Андреевич, за вопрос столь неопределенный, но, может быть, припомните, не высказывал ли Дмитрий Воронцов какие-нибудь сомнения, подозрения в отношении какого-либо лица?

— Нет. И не думаю, чтобы у него такие подозрения были. У Мити душа открытая, скрывать что-то он бы не стал.

— А в газетах о нем, кроме того случая, еще писали?

— Чтобы специально о нем — не помню. А когда о комсомольской жизни, об институте шел рассказ — наверное, упоминали. Да он сам, кажется, несколько раз в газете выступал. В архиве можно найти эти материалы.

— Ну, спасибо, Андрей Андреевич.

— Не за что. Если чем могу помочь — всегда рад. Заходите. А к осени — милости прошу в гости, эх, и яблочками вас угощу...

Директор нефтебазы Василий Семенович Попов с унылым видом сидел на кровати. Панцирная сетка, жалобно позванивая, прогнулась под ним чуть не до пола. В больничной палате Попову явно было тесно. И стул, и тумбочка на фоне его массивной фигуры казались игрушечными. Приходу Березкина Василий Семенович бурно обрадовался, а узнав, что разговор предстоит конфиденциальный, предложил выйти в больничный сквер. У выхода из здания Попов остановился.

— Уважь, Николай Иванович, просьбу бывшего чекиста. Тут внизу буфет — захвати там пару десятков беляшей. Что-то под ложечкой сосет. А я подожду во дворе.

...Устроились на скамейке, в кустах сирени. Попов, сразу принимаясь за беляши, виновато объяснил:

— Ты уж извини, но, понимаешь, самому покупать неудобно. Устроили мне сегодня какой-то дурацкий разгрузочный день, кормят одной капустой.

— Вес великоват, Василий Семенович? — сдерживая улыбку, поинтересовался Николай.

— Сто сорок два сейчас. Но сбрасываю помаленьку, физкультурой вот занимался с утра... Так что за дело-то у тебя?

Теребя лацканы халата толстыми, как сардельки, пальцами, Попов рассказывал:

— Ну, как же, Димку я хорошо знал. Друзьями, можно сказать, были. Я в то время, в сорок третьем-сорок четвертом годах, значит, работал в управлении НКГБ, оперативным уполномоченным. Между прочим, был секретарем комсомольской организации. И, понимаешь ты, членом бюро горкома комсомола. Да... Молодой тогда был, стройный...

Василий Семенович грустно погладил гигантский живот и откусил половину беляша.

— Неужели Севрюков тогда не все раскопал? Дотошный был мужик. Но, конечно, и время было такое, что... В общем слушай. Парень Воронцов был мировой. Это я тебе точно говорю, и подозревать его в чем-то — пустое дело. Я его к нам на работу даже сманивал, да он отказался. Меня, говорит, партия на промышленность послала, буду инженером.

В тот вечер, когда погиб он, помнится, в октябре, где-то в середине месяца, мы вместе на бюро были. И вышли из горкома вместе: Димка, я и Соловьев Костя, он вскоре на фронт ушел и тоже погиб. Ночь была уже, второй час шел: тогда не так, как нынче, трудились, ночами долго сидели. Костя свернул скоро, он в центре жил. А нам с Димкой по пути, вот и шлепали мы по грязи (асфальта тогда и в помине не было) да о жизни рассуждали, о войне, о людях. Дмитрий, понимаешь ты, по-настоящему любил людей, и его у нас все любили. Сколько он дел хороших придумал! Я тебе точно говорю: не было у него в Долинске таких врагов, кто бы на него руку поднять мог, и не подозревал он никого. Уж с кем другим, ладно, но со мной-то, другом и чекистом, поделился бы. А бдительность у него была на уровне, я-то знаю. Однажды дезертира одного, бандюгу, он нам помог выловить. Вооруженного, между прочим. Умно и смело действовал. Но это к слову.

А в ту ночь Димка веселый был, мечтал: на завод бы скорей... Около двух часов мы распрощались, а в четыре утра нашли его мертвым, с тремя ножевыми ранами в спине. Полквартала до общежития не дошел...

Василий Семенович длинно выругался и попросил папиросу.

— Растравил душу воспоминаниями. Слушай, Николай Иванович, тут магазин напротив, может, раздавим маленькую? — Попов широко известным жестом раздвинул пальцы-сардельки, иллюстрируя свое предложение.

— Василий Семенович, разве ЧК может нарушать порядок? — улыбнулся Николай.

— Не может. Знаю, что не может, — грустно вздохнул Попов. — А эту фашистскую сволочь задержали в ту же ночь. Документики его подвели, скрепочки пресловутые. Мы-то уже знали тогда, что немецкая разведка здорово научилась наши документы подделывать, да промашку дала: скрепки ставили они из нержавеющей проволоки, как и на своих. Наш документ откроешь — вокруг скрепочек следы ржавчины, а в поддельном — чисто. На этом он и попался, когда на вокзале проверку документов наши ребята проводили. Да что я тебе рассказываю, сам же знаешь...

И снова встречи, беседы... Каждая добавляла какие-то новые штрихи к воссоздаваемому Николаем облику Воронцова, общие характеристики подкреплялись конкретными фактами, заговорили поднятые из забвения его дела и поступки. Докладывая майору Климову о результатах своей работы, Николай твердо заявил: предположение, что абвер ликвидировал Воронцова как своего ненадежного агента, — не реально, более того — абсурдно. Остается второе — пребывание Воронцова в Долинске чем-то грозило «Фиалке». Чем? Здесь корни придется искать глубже.

Климов решил: нужно выяснить, кого Воронцов знал до войны, с кем служил в армии. И если такой человек окажется в Долинске — им стоит заинтересоваться основательно. Кое в чем могли помочь архивы Министерства обороны. Остальные материалы должна дать командировка Березкина. И Николай заказал билет до Смоленска.

Саша Колосков повернулся на бок и крутнул регулятор динамика. Никакого эффекта. Молчание.

«Значит нет еще и шести. А спать уже не хочется. Интересно, кем придумана пословица: понедельник. — день тяжелый. Людьми, зело пьющими или зело не любящими работать?»

Осторожно, чтобы не разбудить Галку, Саша выскользнул из-под одеяла. Утвердившись на коврике, бесшумно поизгибался, поприседал — пусть сегодня это будет засчитано, как зарядка. Выглянул в окно: двор был тих и пустынен. Термометр за стеклом показывал плюс двадцать: денек обещал быть жарким. Ухая и отчаянно разбрызгивая воду, Саша принял холодный душ и отправился в кухню варить кофе. Эта сложная наука давалась ему нелегко, но не даром же говорится: терпенье и труд — все перетрут.

«Что это я вдруг стал мыслить пословицами? Впрочем, не это главное. Главное — довести до кипения, но не кипятить. Не кипятить... не кипятиться. Вот именно, надо думать спокойно. Или я вышел на другую, совершенно другую дорогу, или...»

Кофе все-таки закипел, и Александр, обжигая пальцы, выхватил кастрюльку с огня. Обзавестись кофейником они с Галкой еще не успели. Обиженно подув на пальцы, Саша вытащил из лежавшей на подоконнике пачки сигарету.

— Не кури натощак, — строго сказала появившаяся в дверях Галка. — Это вредно.

Придерживая у груди ночную сорочку, она поставила на стол тарелку с бутербродами, сладко зевнула и так же неслышно исчезла из кухни.

Послушно жуя бутерброд, Колосков не думал о Галке. Он думал о том, как «разматывается» версия «итальянцы — Рыбин — Наумов». Версия, проверка которой была поручена ему. Думал, что и как он будет сегодня докладывать майору Климову. Галка спала рядом, за стенкой. Это «рядом» было прекрасно. Лейтенант Колосков, думая о преступниках, улыбался...

Пока Рыбин нервно курил в вестибюле Долинского аэропорта, а его багаж совершал обычное путешествие от брюха самолета до места выдачи пассажирам, Колосков с инженер-капитаном Барковым не теряли времени зря.

— Особенно меня интересует саквояж, — в десятый раз повторял Александр Косте Баркову, лучшему специалисту в управлении по современной криминалистической технике.

Впервые им пришлось работать вместе еще тогда, когда Колосков был курсантом и проходил в Долинске оперативную практику. Разница в возрасте и характерах не помешала сближению, переросшему в дружбу. Всегда спокойному, точному и расчетливому в мыслях и поступках Баркову нравились порывистость и горячность молодого офицера, его глубокий интерес к технике, в которую сам Константин был влюблен самозабвенно.

— Товарищи из Симферополя звонили, что Рыбин упорно отказывался сдать свой «сак» в багаж, настаивал на выдаче ярлыка «в кабину». Но... вес саквояжа оказался не в его пользу.

— Сашок, меньше говори, больше помогай, — остановил Александра Барков.

Прибор на рыбинский чемодан не среагировал, но показал, что в саквояже есть «металл». Затем оба багажных места «прошли рентгенографию». На прощание Костя пометил их карандашом, бесцветный грифель которого содержал радиоактивные изотопы: с такой меткой вещи не могли быть укрыты от регистрирующей излучения аппаратуры.

В лаборатории Колосков с торжествующей улыбкой рассматривал рентгеновские снимки. В дне саквояжа на пленке ясно просматривались сложенные столбиками монеты, два скопления маленьких прозрачных «пузырьков».

— Сашенька, какие «пузырьки»? — недовольно хмыкнул Константин. — Бриллианты, друг мой, бриллианты.

— Ого! Прилично вознаграждают гражданина Наумова за шпионские сведения, — сказал Колосков и покраснел под насмешливым взглядом друга.

— Не говори гоп...

Действительно, «гоп» говорить было рано. Саквояж с металлом (прибор подтвердил это) Рыбин унес из квартиры Наумова с собой. Даже «неинтересный» чемодан там не задержался: в тот же день Серафиму Степановну посетил близкий приятель Генчика — Жорж Баскин, гроза и кумир многих представительниц слабого пола. Жгучий брюнет, галантный, модно одетый, поблескивая золотом «фиксы» и колец, недолго расточал комплименты хозяйке. По поручению Генчика он забрал чемодан, уже на лестнице натянул на него чехол и, покачивая бедрами, вышел на улицу. Поехал Баскин в пригород, к давней подружке своей Фаечке, совмещавшей в одном лице должности директора и продавца смешанного продовольственно-промтоварного магазинчика. Несмотря на обеденный перерыв, Жорж застал Фаечку на рабочем месте: она сосредоточенно меняла ярлыки на товарах, повышая их сортность и, разумеется, цену. В углу, в ведре с водой, плавали отмокшие от бутылок винные этикетки: подвыпившим покупателям опытная продавщица отпускала дешевое вино по цене марочного, красовавшегося в витрине.

Деловая цель поездки не помешала Жоржу приятно провести в обществе Фаечки оставшееся до открытия магазина время. В задней служебной комнатке хлебосольная хозяйка быстро накрыла стол: благо, спиртное и закуски под руками. Включив магнитофон с самыми модными записями, Жорж нежно привлек подружку к себе...

Только к вечеру Баскин вернулся в контору быткомбината, в штатах которого числился снабженцем. А Фаечка на другой день начала продавать из-под прилавка избранной клиентуре дефицитные заграничные товары.

— Обыкновенная спекуляция контрабандой, — констатировал Костя Барков, выслушав рассказ разочарованного друга. — Похоже, что Наумов вообще ни при чем. Но остается Рыбин с «металлом» и бриллиантами. А вряд ли он сам ворочает такими деньгами...

Генчик проснулся с щемящим чувством беспокойства. Сразу вспомнил — сегодня. Уткнулся в подушку покрывшимся испариной лбом, долго лежал неподвижно. Страх давил на сердце.

И как его угораздило впутаться в этакое дело? Конечно, Генчик и раньше не очень чтил уголовный кодекс. Но мелкая спекуляция, фарцовка — за это могли дать и условно. А за такое... Генчик читал о судебных процессах над валютчиками. Читал с дрожью, с ужасом. Но как сейчас отойти, «завязать»? Иннокентий Павлович разве позволит? Зарежет, не моргнув глазом зарежет. Со стоном Рыбин сполз с кровати, стал одеваться.

Монеты и «камешки» лежали в тайнике, устроенном в стенке мусоропровода. Тайнике, сделанном по чертежу многоопытного Иннокентия Павловича. Сунув сверток в карман, Генчик поехал в центральный универмаг. Он долго бродил в отделе готовой одежды, пока, наконец, не увидел Иннокентия Павловича. Сняв первый подвернувшийся под руку костюм своего размера, Генчик пошел в кабину для примерки. В соседнюю кабину, также с костюмом в руках, вошел Иннокентий Павлович. Сейчас их разделяла только плюшевая портьера. Сдвинув ее, Генчик просунул в щель сверток. Вздрогнул, ощутив цепкие пальцы патрона, принявшего «посылку». Тут же в руку Генчика легла пачка денежных купюр — плата за услуги по доставке. Спрятав деньги в карман, Генчик облегченно вздохнул, вытер опять взмокший лоб и вышел из кабины...

На очередном совещании оперативной группы, проходившем в кабинете Алексея Петровича Климова, лейтенант Колосков докладывал:

— В течение двух недель после возвращения из Ялты и визита к Наумовым, Геннадий Рыбин вел себя безупречно: работа, дом, кинотеатр. Ни одной сомнительной встречи. Лишь позавчера, двадцать второго июля, он вышел из дома с «металлом». Поехал в универмаг, осматривал костюмы. Один из них примерял в кабине. Из кабины вышел без «металла». Как показал прибор, «металл» перекочевал к человеку, примерявшему костюм в соседней кабине.

— Кто же этот счастливчик?

— Он установлен — главный инженер аффинерного[9] завода Иннокентий Павлович Гаджибеков.

— Так... — Климов задумчиво потер подбородок. — У вас все?

— О Наумове. Собранные с помощью Евгения Андреевича сведения говорят о том, что он талантливый конструктор, увлеченный своим делом человек. Коммунист. Почти в полном объеме осведомлен о проектируемой на заводе ракетной установке. Единственное слабое звено — жена. Фифочка, неразборчивая в связях. Глупа. Легко поддается влиянию. На мой взгляд, маловероятно, чтобы Наумов делился с ней заводскими секретами, но пока категорически утверждать это нельзя.

Колосков, морща лоб, перевернул несколько страниц в лежавшей перед ним папке с бумагами. Продолжал:

— Проверено, чем занимались Наумов, его жена и Рыбин в известные часы девятого и двадцать третьего июля. «Эффект Миронова» — отрицательный.

Сергей Миронов, побагровев, вскочил со стула.

— Что же это, Алексей Петрович? С утра надо мной издеваются: «метод Миронова», «эффект Миронова»... Не я же эту проверку придумал, по плану же расследования...

Такая непосредственная, мальчишеская обида прозвучала в его тоне, что все расхохотались. Только Гребенщиков под взглядом Алексея Петровича потупил глаза: ясно, его выдумка, его очередная хохма. Просто удивительно, как быстро разносятся по управлению, входят в обиход шуточки и афоризмы Евгения. «В журналисты бы ему с таким образным мышлением», — подумал Климов. Вслух же сказал:

— А что? «Эффект Миронова» — это звучит. Коротко и ясно. Успокойся, Сергей Иванович, честное слово, если бы сказали «эффект Климова» — я бы не обиделся. Ну, к делу. В отделении Лютова есть кое-какие материалы о неблагополучном положении на аффинерном заводе, о возможных хищениях одного из видов продукции — платиновой проволоки. А это самый ходкий товар для контрабандного вывоза. Думается, что проверяя свою версию, ты, товарищ Колосков, вышел на группу валютчиков-контрабандистов, а анонимное письмо мэру Ялты — это попытка противника скомпрометировать инженера Наумова, отвлечь на него наше внимание.

Оперативная группа не может сейчас распылять силы. Главная цель — розыск «Фиалки». Поэтому, Александр Максимович, материалы на Рыбина и компанию передай Лютову. Я дам ему указание и о дополнительной проверке жены Наумова. Сам же включайся в работу по версии, которую проверяет Гребенщиков. Знаю, знаю, что скажешь, — Климов жестом усадил поднявшегося из-за стола Александра. — Хочется тебе довести дело до конца. Но поиск «Фиалки» важнее. Евгений Андреевич, доложи коротко, как идут дела у тебя.

— Исходными в проверяемой мною версии являются следующие предположения: шпион, вероятно, работает на заводе имени Калинина или на кооперирующемся с ним предприятии; доступа к проекту ракетной установки он не имеет, иначе переданная в иностранную разведку информация не была б такой неполной. Второго июля «Фиалка» должен был находиться в Ялте. Суббота, первого июля, была рабочей, за одни сутки слетать из Долинска в Ялту и вернуться обратно невозможно. Следовательно, в это время шпион был в отпуске, командировке или, что тоже допустимо, на бюллетене. Наконец, «Фиалка» — мужчина, Штреземанн встречался в море с пловцом, а не с пловчихой. Чтобы исключить иные варианты, ну, например, такой, что шпион отпросился с работы на один-два дня без оформления этого отпуска документами, я сначала проверил списки пассажиров самолетов за пять предшествовавших второму июля дней. Работников завода и смежных предприятий в этих списках нет. Значащиеся в них люди подозрений не вызывают. Гребенщиков остановился, тяжело вздохнул и совсем не таким бодрым тоном, каким начал, сказал:

— Вот два списка: в первом — восемьсот сорок семь отпускников, четыреста пятнадцать командировочных и сто шестьдесят два больных; во втором — двести тринадцать рабочих и служащих завода и смежных предприятий, которые по роду работы осведомлены о новой ракетной установке в пределах той информации, которую получил противник.

Колосков тихонько свистнул. Смутившись, сказал:

— Извините, Алексей Петрович. Уж очень впечатляющие цифры.

Евгений снова вздохнул, поднял стопку листов:

— К сожалению, нельзя составить списки тех, кому кто-либо из этих или более осведомленных сболтнул секретные сведения.

Евгений вздохнул третий раз и совсем виновато закончил:

— Назвать конкретных лиц, вызывающих подозрения, пока не могу.

Группа заокеанских журналистов, направлявшаяся из Москвы в Новосибирск, запросила в МИДе разрешение на двухдневную остановку в Долинске. Просьба не вызвала удивления: из заштатного провинциального городка Долинск в последние годы вырос в современный промышленный и научный центр Зауралья; все больше работающих в нем людей становились известными не только в стране, но и за рубежом. Интерес журналистов к Долинску был оправдан, Министерство иностранных дел препятствий не чинило.

На приеме у пресс-атташе посольства мистер Роберт Фоклендер, обращаясь к сотруднику МИДа, произнес торжественный спич.

— ...Миф о пресловутом «железном занавесе», — сказал он, — ныне плесневеет в архивах. Мы в восторге от русского гостеприимства...

Мягко постукивают на стыках рельсов колеса транссибирского экспресса. В темноте мелькают за окном огни станций и полустанков, вздымаются в звездное небо стройные силуэты сосен, сплошной черной массой скользит мимо густой придорожный подлесок. Только тоненький лунный серп, не отставая, провожает поезд от Уральских гор, назойливо заглядывает в окна купе и тамбуров...

Бывалый, много повидавший турист мистер Фоклендер, легко подняв большой дорожный чемодан, почти сплошь обклеенный соперничающими в оригинальности яркими ярлыками отелей чуть ли не всех стран мира, бросил его на мягкую постель.

— Эдди, — негромко позвал он спутника, сосредоточенно раскуривавшего сигару. Под строгим взглядом коллеги долговязый Эдди встал, вышел в коридор и, плотно прикрыв двери, прислонился к ним. Рассеянно оглядываясь по сторонам, попыхивал ароматным дымком.

Фоклендер запер дверь и выключил свет в купе. Затем, опустив стекло, замер у окна.

Текут кажущиеся долгими минуты напряженного ожидания. Но вот впереди блеснула лента реки. На берегу, неподалеку от железнодорожной насыпи, — костер. От него отделяется затейливо пляшущая огненная точка, плывет над прибрежной полосой воды. Как видно, любитель ночной рыбной ловли отправился проверять снасти.

Фоклендер откидывает крышку чемодана, достает укрытый пижамой объемистый пакет. За окном мелькают перила моста. Вот они кончились. Фоклендер сильным толчком отправляет сверток в темноту. С невольным вздохом облегчения закрывает окно. Включив свет и перебросив через руку полотенце, направляется в туалет: скоро Долинск, нужно привести себя в порядок. Долговязый Эдди провожает его завистливым взглядом. Эдди думает о том, что после этой операции его банковский счет возрастет куда меньше, чем счет Фоклендера.

Немолодой рыбак в спортивном костюме быстро сматывает снасти. Довольная усмешка на мгновение кривит его тонкие губы, глаза вспыхивают, чуть-чуть приоткрывая тайные, глубоко спрятанные мысли. Под сиденьем шофера надежно укрыт плотный пакет. Бьется в корзине прикрытая травой рыба: улов богатый. Утром рыболов обязательно поделится им с соседями и сослуживцами: репутацию страстного и умелого любителя рыбной ловли надо поддерживать.

...Через несколько минут выползший из прибрежных кустов серый «Москвич» мчит по шоссе обыкновенного, ничем не примечательного, хотя и способного инженера проектного бюро завода имени Калинина.

Мелодичный звонок телефона специальной связи прервал Климова на полуслове.

— Алексей Петрович? — раздался в трубке хрипловатый басок директора завода имени Калинина. — Зубарев позвонил. Приветствую.

— Здравствуй, Михаил Степанович.

— Поздравляю тебя, дорогой. От всего сердца и, как говорится, от всей души.

— С чем же?

— Звезды хватаешь, подполковник, а старого друга не приглашаешь обмывать их? Смотри, обижусь.

Климов покраснел. Полученный накануне приказ Комитета госбезопасности о присвоении ему очередного воинского звания еще не был объявлен в управлении. Зубарев, очевидно, узнал об этом от начальника секретариата, жившего с ним по соседству. Алексей Петрович сердито посмотрел на сидевших вокруг приставного столика участников оперативной группы, которые начали перешептываться. Видимо, басок директора слишком ясно пробивался из трубки.

— За мной не пропадет, Михаил Степанович. Потерпим до субботы, сейчас дела замучили. Лады?

— Если бы все вопросы так легко решались... С этим я, конечно, потерплю, а вот когда ты снимешь свое вето на включение в рабочую группу по девятому проекту новых лиц? Меня сроки поджимают.

— Какое «вето», Михаил Степанович? Просьба. Убедительная просьба. Я уже говорил тебе, что к этому проекту сейчас проявляет особый интерес некая иностранная разведка. Проявляет, но, по нашим данным, не добралась вплотную. Нельзя пока новых людей подключать, Михаил Степанович, всю обедню можно испортить. Нам с тобой не простят утечку такого секрета. Сохрани, пожалуйста, статус-кво еще дней на десять. Подожди еще немного.

— Я жду, жду — да и взвою. Смотри, жаловаться начну.

— Все-таки подожди. И, кстати, скажи, кого конкретно хочешь в эту группу включить.

— Да на первый случай хотя бы человек восемьдесят Мы тут подобрали, все старые проверенные работники.

— А персонально?

— Персонально? Ну записывай: Сомов, Золотарев, Сырмолотов, Абашидзе, однофамилец твой — Климов. Дальше: Григорьев, Пестерев, Туманян, Завьялов, Шушарин. Вот и все.

— Так потерпишь еще, Михаил Степанович?

— Неделю потерплю. Но смотри — ты слово дал. Потом не обижайся. Ну, привет.

— Пока.

Гребенщиков, склонившись к столу, старательно вырисовывал в своем блокноте какой-то сложный лабиринт с вопросительным знаком в центре. Колосков задумчиво рассматривал ногти. Миронов, улыбаясь чему-то своему, покусывал кончик карандаша.

«Устали ребята, — подумал Сергей Петрович. — Смотри-ка, у такого завзятого франта, как Сергей Миронов, и галстук помят, и щеки плохо пробриты». Ероша редеющие волосы, встал.

— Что, хлопцы, приуныли?

— Тонем, Алексей Петрович, в массе людей и информации. У меня лично, — Евгений постучал себя пальцем по темени, — исчерпываются творческие возможности мозга. Придумывать для проверки каждого все новые и новые способы и комбинации способов — за что такое наказание?

— Между прочим, — улыбнулся Климов, — специалисты утверждают, что мозгу нужна постоянная тренировка. Очевидно, был перерыв?

И тут же, посерьезнев:

— В одном ты прав, Евгений Андреевич: на проверку всех, кто перечислен в наших списках, потребуются многие месяцы, если не годы. Такой роскоши мы себе позволить не можем. Будем проверять избирательно, но по дополнительным, уточняющим основные версиям. Думается, что главных, точнее, первоочередных — две.

Алексей Петрович откинулся в кресле, закурил. Верно его решение или ошибочно — другого он не видел. Он обязан брать на себя ответственность.

— Первая: мы должны учитывать стремление шпиона пробраться в самый секретный узел завода — к проекту ракетной установки, так называемому «проекту номер девять». Нужно выяснить: кто такие поползновения предпринимал. Но сначала проверить этих десятерых, — Алексей Петрович поднял список, продиктованный Зубаревым. — Займутся этим Гребенщиков и... Миронов. Срок — неделя. Ясно, почему одна неделя?

— Чего уж яснее, — пробормотал Гребенщиков.

— Вторая: будем исходить из предположения, что «Файльхен» — это та самая «Фиалка», что была заброшена к нам в далекие военные годы. Что это нам дает? Ограничивается возраст шпиона, время его появления в Долинске. В тысяча девятьсот сорок четвертом году «Файльхен», безусловно, был здесь: заложенный для него Зандбергом тайник при проведенной тогда проверке оказался очищенным... И еще одно: вы помните, что радиопередачи для «Фиалки» ведутся с марта месяца. Значит, до этого времени он где-то имел контакт с нынешними хозяевами. Может быть, ездил за границу. Может быть, встречался с иностранцами внутри страны... Задача: выбрать из списков всех подходящих под эти признаки лиц. Займешься этим ты, Саша. Пока все. Приступайте.

— Есть приступать, товарищ подполковник, — не утерпел Евгений. — А поздравить вас можно?

— Можно, только быстренько, — улыбнулся Климов, пожимая руки товарищам.

Из подлеска слева на дорогу выпрыгнул лось. Испуганно взвизгнули тормоза. Поднимая пыль, разбрасывая мелкий гравий, машина повернулась, сбила прогнивший придорожный столбик и черепахой поползла вниз и вниз, в мягкую зеленую болотину. Чмокнула под задним мостом липкая грязь. Старый безотказный «газик» сел прочно, надежно, надолго.

— Да, брат, попали в аварийку, — певуче протянул Березкин, искоса поглядывая на помрачневшую, виноватую физиономию коллеги, сотрудника местного районного отделения КГБ, капитана Митина. — Ну, это еще что! Вот я в позапрошлом году на своем «газоне» с пароходом столкнулся — это была авария!

— Не трепись, — невольно расхохотался Митин.

— Есть не трепаться, товарищ капитан, — бодро ответил Николай. — Забуду этот факт. Вот только, как забыть пять суток домашнего ареста с исполнением обязанностей? Может, ты походатайствуешь, чтобы это из личного дела вычеркнули?

— Но как же с пароходом?

— Жизнь... — вздохнул Николай, открывая дверцу и с грустью переводя взгляд с подступившей к машине пузырящейся тины на свои новенькие блестящие туфли. — Разуваться придется.

Канун воскресного дня, наползающие сумерки и пустынная дорога не сулили никаких надежд. Запасшись сухим валежником, устроились под сучковатой старой ветлой. Митин ловко развел костер, приладил над ним ведерко с прозрачной ключевой водой, по-восточному поджав ноги, сел рядом с Николаем. Рыжие космы пламени рвались в темноту. Меж углей сновали, прыгали фиолетовые пуншевые огоньки. В заклокотавшей воде суетились, сталкиваясь и разлетаясь, несколько разбухших вишен — заварка.

— Так как же все-таки на машине... и с пароходом? — прервал молчание Митин. — Соврал?

— Очень просто, Толя. Тормоза отказали, и я с дебаркадера прямо на речной трамвай въехал. Стенку проломил и у буфетной стойки остановился. И так бывает.

— Вон оно как... — разочарованно буркнул Митин и поднялся. — Разомнусь немного да сухостоя еще принесу.

Березкин задумался. Смоленщина встретила его обескураживающим известием — деревни Ольховой там не оказалось. Разобрались: во времена модных когда-то административных перестроек местность эта отошла к соседней области. Березкин снова отправился в путь и снова не нашел Ольховую. Да, действительно, была до войны такая деревня, говорили ему, но в тысяча девятьсот сорок третьем году выжгли ее немцы дотла. Восстанавливать деревушку после изгнания фашистских захватчиков не стали — уж в очень неудобном месте стояла. Никаких архивов, конечно, не сохранилось. А жители... ищи их теперь, тех, кто уцелел в огненные сороковые годы. Немногие остались в живых, и куда раскидали их тяжкие дороги войны... Николай заколесил по окрестным деревням, разыскивая бывших ольховчан. Митин, которому было поручено помочь командированному товарищу, пошел иным путем. Сегодня они впервые поехали вместе.

Появился Анатолий Митин бесшумно, будто по воздуху приплыл. Сразу видно — охотник, и охотник бывалый. Присел рядом. Выхватив из огня головешку, прикурил, жмуря смешливые глаза.

— Все мыслишь? — поддел Березкина, явно в отместку за «пароходную» историю. — Вообще-то есть о чем. Я сегодня не успел тебе рассказать, а картина вырисовывается любопытная. Пей чай и слушай.

Война долго обходила Ольховую стороной — немцы в этакую глухомань не заглядывали. Только в райцентре, в сорока километрах, разместились небольшой гарнизон да комендатура. Надо сказать, что и партизаны в этих местах тогда почти себя не проявляли. И вдруг в декабре сорок второго года нагрянула в район эсэсовская команда. Странная это была операция, не похожая на обычную карательную. В райцентре эсэсовцы сожгли все бывшие советские учреждения, все архивы. Потом двинулись к Ольховой и буквально стерли ее с лица земли: жителей расстреляли, все постройки сожгли. Почему Ольховую? И район не партизанский, и важные коммуникации далеко...

— Ну, какие выводы, Николай Иванович? — Митин подбросил в костер несколько сухих веток, подумав, зачерпнул еще кружку «чаю».

— Похоже, что «операция» имела какое-то особое назначение, — после паузы заговорил Березкин. — Думаешь, обеспечивали прикрытие агенту?

— А что? Очень может быть, — капитан выплеснул остатки кипятка, поднялся. — Ну, а второй вывод?

— Второй? Какой же еще?

— Кончай носки сушить. «Беларусь» на дороге. Сейчас поедем.

— Ну и слух у тебя, — удивился Николай, только теперь уловив отдаленное стрекотание мотора, а затем и разглядев за кустами слабые отблески светящихся в ночи фар.

На станцию Лосиная Николай Березкин приехал поздним вечером. Над поселком только что прошла гроза. Остатки растрепанных фиолетово-черных туч еще пытались цепляться за верхушки пристанционных деревьев. Желтые блики от раскачиваемых ветром фонарей метались по перрону. Крупные капли со звоном падали с листьев в желтые лужи.

Чертыхаясь про себя, Березкин пробирался незнакомой дорогой к центру поселка. Ноги скользили, в туфли заливалась вода. Акробатическим прыжком преодолев последнюю водную преграду, Николай оказался, наконец, на крыльце дома приезжих, принялся усердно счищать грязь с туфель и брюк.

...В поселке Лосином Березкину, наконец, повезло. Климов, конечно, отругал бы его за такое определение ситуации, начальник отдела не признавал терминов «везение» или «невезение». Он нередко повторял: если ты избрал верный путь, если методично и последовательно исследуешь определенные обстоятельства — рано или поздно успех придет.

И тем не менее...

В доме приезжих, переодевшись и гоняя чаи с его хозяйкой, симпатичной бойкой старушкой Анной Дмитриевной, Николай завел неторопливый разговор о прошлом, о войне, об Ольховой и судьбе ее жителей. Анна Дмитриевна вздыхала, вытирая набегавшие при горьких воспоминаниях слезы. И вдруг сказала:

— В Совете тебе, милый, мало чего рассказать смогут. Там народ молодой, откуда им знать. А ты бы, милый, к Ивану Петровичу наведался. Он, почитай, до самой войны в Ольховке учительствовал. Уж кто-кто, а он всех знать должен. Я тебя с утра пораньше и провожу, и познакомлю...

И вот уже третий час сидит Березкин в маленьком, тонущем в зелени сада домике, притулившемся на окраине поселка, на обрывистом речном берегу. Хозяин дома, Иван Петрович Трофимов, сухонький, щуплый на вид старичок, далеко отставляя от выцветших с красноватыми веками глаз старые, тронутые желтизной фотографии, рассказывает... Говорит он об истории Ольховской школы, о судьбах ее воспитанников. Двадцать три года учительствовал в Ольховой Иван Петрович, сотни парней и девчат прошли через его руки и сердце, учились у него математике, учились жизни.

— Вот выпуск тысяча девятьсот тридцать восьмого года, — Иван Петрович выкладывает на стол очередную фотографию. — Дима Воронцов — во втором ряду, третий слева. Это — я, рядом — директор школы, Николай Михайлович Серебрянко. Выпускники: Сережа Мартынов, Оля Иващенко, Коля Михеев, Федя Сырмолотов, Томочка Озерова...

Фамилии ровным столбиком ложатся в блокнот Березкина. Потом Иван Петрович рассказывает все, что помнит о своих учениках.

Чуть слышно работает мотор портативного магнитофона, скользит с катушки на катушку тонкая ферромагнитная лента.

— А это выпуск тысяча девятьсот тридцать девятого года. Учителя, как видите, те же. Ученики: Балахонова Света, Павлик Михеев, Петя, тоже Михеев, двоюродный брат Павлика, а это... Дай бог памяти, этот мальчик у меня всего два года... Да, это Герасимов, Илюша Герасимов...

Воспоминания захватывают старого учителя. Оживает в улыбке его лицо, кажется, и голос звучит тверже, и морщинки разглаживаются...

— Иван Петрович, вы могли бы дать мне эти фотографии? На некоторое время, разумеется.

— На некоторое?.. Ну, если это нужно... Однако, товарищ старший лейтенант... Я не ошибаюсь, так вас нужно называть? Вы понимаете, мне семьдесят пять лет, мое время ограничено. Вы молоды, годы для вас пока ничего не значат. А я отдаю вам свою молодость. Постарайтесь вернуть ее мне, пока я жив. Вернуть побыстрее...

Из медицинского научно-исследовательского института иностранные журналисты возвращались в приподнятом настроении: даже одна эта встреча с ведущими врачами экспериментальной хирургической клиники оправдывала остановку в Долинске. Сенсационные материалы, уникальные фотографии...

Обед в ресторане гостиницы прошел оживленно, весело. Самые нетерпеливые сразу после обеда ринулись заказывать международные разговоры по телефону с редакциями своих газет. Конечно же, в их числе были и Роберт Фоклендер, и Эдуард Ридль.

Продиктовав по телефону свои корреспонденции, они вдвоем отправились в город. Прямые, чистые, по курортному зеленые улицы Долинска располагали к прогулке. Журналисты заговаривали с прохожими, приятно улыбались, то и дело щелкали затворами фотоаппаратов. Часто останавливались, рассматривая вывески, афиши, пытаясь прочитать объявления.

Остановились они и у одного из подъездов большого девятиэтажного дома, расположенного на тихой малолюдной улице, затененной развесистыми кленами. Подъезд был ничем не примечателен, но на стене висела табличка, извещавшая, что в нем установлен телефон-автомат. Фоклендер вошел в подъезд, у Ридля же, как на грех, распустился узел на шнурке полуботинка, и он «застрял» в дверях, завязывая непослушную шелковую тесьму.

...Несколько секунд...

В полутьме подъезда респектабельный мистер Фоклендер вдруг полез под лестницу, торопливо извлек из-за батареи центрального отопления подвешенный на тонкой проволочке сверток. Размером всего-то со спичечный коробок сверточек моментально исчез в кармане «корреспондента».

...Несколько секунд...

— Что случилось, Эдди? — появляясь в дверном проеме, громко спросил Фоклендер.

— Черт бы побрал эти шнурки. Сегодня же заменю.

Журналисты посторонились, пропуская в подъезд женщину с авоськой в руках.

— У меня не нашлось монеты для телефона, — бросил ей вслед Фоклендер. — Посмотри у себя.

— Тоже нет, — перебирая на ладони мелочь, ответил Ридль.

— Жаль. Хотел позвонить Джорджу, пригласить его присоединиться к нам.

— А не сходить ли нам к реке, Роберт? — предложил Эдди, окидывая внимательным взглядом вышедшего из подъезда мужчину.

— О’кэй, приятель. Только сначала в гостиницу. Нужно одеться полегче, очень жарко...

Закрывшись в номере, Фоклендер задернул шторы и начал торопливо раздеваться. Эдди Ридль, как всегда, «прикрывал» коллегу, широкой спиной подпирая дверь. Разумеется, он делал это не для того, чтобы помешать нежданному посетителю увидеть отнюдь не блещущий красотой обнаженный торс мистера Роберта. В туалете Фоклендера была одна необычная деталь: под нижним бельем он носил широкий пояс с карманчиками. В них-то, в эти карманчики, и перекочевало содержимое добытого под лестницей свертка.

Это дождливое лето утрами часто обманывало ожидания истосковавшихся по хорошей погоде людей. Вот и сегодня — безоблачное синее небо, слепящий круг солнца на востоке. А что будет через два-три часа? Опять набегут тучи, снова прольются надоевшим дождем? Через руку Саши Колоскова переброшен легкий болоньевый плащ. «На всякий случай», — сказала Галка, заботливо оглядывая торопящегося на работу мужа. Александр до доклада Климову хотел забежать к «храбрейшему». Так с легкой руки Евгения в шутку стали называть Лютова, в отделении которого двое сотрудников носили звучное имя — Лев. «Самый храбрый начальник, — сказал как-то Гребенщиков, — постоянно работает в окружении львов. И, как ни странно, они его слушаются». Саша, хотя и передал Лютову все материалы на Рыбина и его компанию, не упускал случая поинтересоваться, как развиваются события.

Понимая этот интерес молодого офицера, Лютов не скрывал от него вновь полученные данные...

...Иннокентий Павлович Гаджибеков, выйдя из универмага, сел за руль собственной «Волги» и плавно тронул с места. Усмехнулся, вспомнив историю покупки новой машины: свои слезные мольбы перед правлением кассы взаимопомощи, просьбы о займах у всех знакомых. Как же, очередь на машину подошла, а денег не хватает. Верили, дураки, сочувствовали, помогали. Взаймы дали. Ссуду вдвое против положенной отвалили. Знали бы, сколько он может купить их, этих «Волг»!

Злобно сплюнул в окно. Черт, что за система! Собственные деньги истратить — и то проблема. На Западе бы... Гаджибеков мечтательно зажмурился и... резко нажал на тормоза. Водитель автобуса, пересекавшего дорогу, что-то кричал, грозил кулаком. Не хватало еще сейчас впутаться в аварию...

Иннокентий Павлович долго колесил по улицам, высматривал: нет ли «хвоста». Уверившись в этом, поехал на загородную дачу. Формально дача, конечно же, принадлежала не ему, а некой Софье Петровне Дендровер. Проще — Софочке, верной помощнице Гаджибекова в его тяжких, отнюдь не связанных с работой на производстве делах. Делах «коммерческих». И, по совместительству, милой очаровательной любовнице, единственной постоянной.

Пока Софочка гуляла в палисаднике (на взгляд Иннокентия Павловича, ей совершенно ни к чему было знать его тайники), Гаджибеков надежно спрятал поступившую с оказией посылку. Прикинув в уме вероятные барыши, алчно пошевелил пальцами, щелкнул ими и пошел кликнуть подружку. Сегодня можно было закатить пир. Как, впрочем, и вчера...

В небольшом, похожем издали на скворечник домике напротив со стеклянным перезвоном захлопнулось окно. Маленькая, с пепельными, гладко причесанными волосами старушка укоризненно покачала головой.

— Чего ты, дед? — спросила она мужа. — Чего опять шумишь-то?

— Чего, чего... — пристукнул тот костистым кулаком по столу. — Не могу я на это смотреть, вот чего. С души воротит. Ну, скажи, старая, каким-таким путем эта соседочка хоромы отгрохала? На какие-такие шиши каждый божий день на такси ездиет, полные кошелки возит? И каждое утро бутылки с-под коньяку на помойку выбрасывает? А теперь вон гляди: хахаль ейный уже на своей машине...

Старик поднялся с табуретки, едва не задевая головой потолок, пошел к двери, стянул с гвоздя фуражку.

— Ты, мать, как хочешь, а я в таком разе молчать не буду. Мы, чай, Поздняковы, рабочая кость, честь свою всегда блюли. Ворюг покрывать не можем. Ну, я пошел.

— Да куда пошел-то?

— Куда, куда. В милицию пошел, вот куда. Пусть разберутся. А ты помалкивай пока.

— Колоритная фигура этот Гаджибеков. Чувствуется, одна из крупнейших по всей цепочке, но... не последняя. И, может быть, не самая крупная, — лукаво поглядывая на Сашу, говорил Лютов. — Вчера он приехал на центральный почтамт, по междугородному автомату набрал номерок в Москву. Не знаю, о чем был разговор, но номерок примечательный, нашим московским коллегам известный.

Александр, заслушавшись, забыл о времени.

— Ого, без пяти девять, — прервал себя Лютов. И, взглянув на вскочившего со стула офицера, добавил: — Беги, беги, потом доскажу.

Когда, улыбаясь и весело насвистывая, Сергей Миронов сбежал с высокого крыльца центрального почтамта, на его плечо легла жесткая рука. Резко обернувшись, Сергей встретил насмешливый взгляд Гребенщикова.

— Ты как в эти края попал? Вроде бы не по пути.

— Понимаешь, Женя, — потупился Сергей, — очень уж близко я живу от управления. А по утрам полезно гулять. Вот и хожу дальней дорогой.

— Ну-ну. А что, пишет она или нет?

— Вот черт! Ты что, в Шерлоки Холмсы метишь?

— Элементарно, Сереженька. Когда я вижу возле почты молодого, холостого и красивого парня, да к тому же два месяца назад вернувшегося с курорта, что я могу подумать?

— Не пишет, — грустно сказал Миронов. — Обещала, а не пишет.

— Тогда ты письмецо поглубже в карман запрячь. А то торчит и громко так о твоей неискренности рассказывает.

— Да ладно тебе, — краснея, толкнул друга в плечо Сергей. — На других бы тренировал свою наблюдательность.

— А я так и делаю. Я, брат...

Выдержав значительную паузу, Евгений притянул шагавшего рядом Миронова к себе и продолжал:

— Знаешь, я вчера, кажется, нащупал что-то весьма и весьма...

— Кто? — сразу остановившись, повернулся к Гребенщикову Сергей. — На кого ты вышел?

— Да ты не задерживайся, нам не гулять, а торопиться надо.

Не в силах сдерживать дальше радостную улыбку, Евгений подхватил товарища под руку и, сокращая путь, они быстро пошли через парк, на ходу вполголоса обмениваясь новостями.

Из аэропорта Березкин по телефону вызвал автомашину и, не заезжая домой, направился в управление. Просмотрел накопившуюся почту. Положив перед собой ответ архива Министерства обороны, принялся старательно сверять перечисленные там фамилии с составленным в командировке списком, пополнять его новыми. Затем пошел в адресное бюро, где и просидел над своим бесконечным списком до позднего вечера, совершенно замучив дежурную.

Взбудораженный результатами проверки, долго сидел в своем кабинете перед телефоном. Раздумывал: сообщить Климову сейчас или подождать до утра? В ушах тоненько позванивало от усталости, от резких перепадов высоты при полете. Решив докладывать утром, снова начал перебирать, перечитывать свои записи, прокручивать магнитофонные пленки, выделяя все, что узнал об этом человеке. Отобрал те групповые фотографии, на которых было его изображение.

Домой шел медленно, жадно вдыхал влажный прохладный воздух. Усталость исчезла. Николая переполняли два чувства: глубокое радостное удовлетворение проделанной работой и нежность к тем, кто ждал его за слабо светящимся в ночи окном. Уже подходя к дому, резко повернул назад. В ресторане еще можно было купить козинаки, шоколад или что-нибудь подобное, в общем — подарки, «привезенные из командировки».

...Спал Николай беспокойно и проснулся рано. Заглянувшие в кухню утренние солнечные лучики застали его за бритьем — Березкин не признавал электробритв и по старинке тщательно выскабливал щеки отцовской золингеновской сталью. Плотно позавтракав (Николай не принадлежал к той категории людей, у которых волнения — будь они радостными или печальными — портят аппетит), на цыпочках, чтобы не разбудить домашних, вышел на лестницу и тихонько прикрыл дверь.

Звонок аппарата специальной связи разбудил Алексея Петровича Климова в шесть часов. Начальник группы радионаблюдения докладывал:

— Товарищ подполковник, снова «Бета» передал радиограмму для «Фиалки».

— Подожди, подожди, — Климов потер лицо, стряхивая остатки сна. — Ты о вчерашней передаче?

— Нет, товарищ подполковник. Радиограмма перехвачена только что.

— Хорошо. Подскажи, пожалуйста, чтобы выслали за мной машину. Еду.

...«Чертовщина какая-то, — думал Алексей Петрович одеваясь. — Специально путают нас, что ли?»

Вчера (это был вторник) в шестнадцать часов ему доложили о перехваченной радиограмме. Код внешне казался тем же: группы пятизначных цифр. Необычным было время передачи. И вот опять новость, через несколько часов, да еще ночью, снова радиограмма... Стройная система поиска, за которой так и закрепилось наименование «метод Миронова», летела кувырком.

«...Что же случилось за эти дни? И где случилось? У них, в разведцентре? В таком случае ломать голову бесполезно. Этого нам не узнать, во всяком случае — сейчас. У нас? Пожалуй, только одно событие заслуживает внимания — визит иностранных журналистов. Этим стоит заняться...»

Под окном раздался короткий приглушенный сигнал автомашины. Накинув пиджак, Климов вышел на улицу.

«...Этот день, день, который я в своем календаре тогда отметил и теперь ежегодно отмечаю красной звездочкой, войдет в историю, — так будет потом начинать свой рассказ о происходящих событиях Евгений Гребенщиков. — Возможно, в будущем, когда с наших дел спадет покров тайны, человечество начнет праздновать его, как день коллективизма, символизирующий результативность объединенных усилий группы индивидуумов. Праздновать так же, как, например, празднуют сейчас День 8 марта».

Но это будет потом, позднее. Пока же всех сотрудников оперативной группы одолевают совсем другие мысли...

— ...Итак, отметим самое главное, основное.

Б е р е з к и н. Федор Семенович Сырмолотов, по паспорту — тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения, ныне работающий старшим инженером СКБ завода имени Калинина, был близко знаком с Димой Воронцовым: они вместе учились в школе, вместе служили в армии. Добыто несколько юношеских фотографий Сырмолотова.

Г р е б е н щ и к о в. Инженер Сырмолотов проживает в Долинске и работает на заводе имени Калинина с тысяча девятьсот сорок третьего года. На почве обоюдного увлечения рыбной ловлей установил приятельские отношения с ведущим инженером проекта номер девять Серебряковым. Неоднократно, сетуя на не совсем нормальные отношения с руководителем отдела, просил Серебрякова взять его к себе в группу. Серебряков ходатайствовал об этом перед директором завода.

К о л о с к о в. Федор Сырмолотов два года назад провел отпуск в Болгарии, на Золотых Песках. Проект телеграммы в Центр с просьбой выяснить у болгарских друзей, не находились ли в это время на Золотых Песках известные нашим органам сотрудники иностранных разведок или служащие фирмы, в которой «трудится» Штреземанн, подготовлен.

М и р о н о в. Из полученных на заводе имени Калинина списков командированных видно, что Сырмолотов с двадцать шестого июня по седьмое июля находился в командировке в Москве; представил в бухгалтерию счет гостиницы «Украина». Одновременно с ним в Москве находились в командировке инженеры Савельев и Малышко. Но они выехали на день позднее и жили в гостинице «Минск». Слетать из Москвы в Крым за два выходных дня он, конечно, мог. Меры по проверке этого предположения намечены. Прошу их рассмотреть.

— Что ж, все высказанное звучит весьма убедительно, — Климов собрал в стопку доложенные ему документы, аккуратно вложил их в папку с надписью: «Дело по розыску «Фиалки». — Нужно начинать работать.

— Начинать? — невольно вырвалось у Колоскова.

— Да, начинать. Пока мы лишь определили вызывающее подозрения лицо... И только. Почти все ваши предложения дельные, их осуществим. Работать будем по трем главным линиям: первая — узнать все о Сырмолотове. В том числе — действительно ли работает на заводе Сырмолотов, а не другой человек, пользующийся его документами. Подготовить материалы для идентификации личности по фотокарточкам. Поручим это Николаю Ивановичу: вторая — не можем и не будем пассивно ждать действий шпиона. Необходимо повлиять на его действия, заставить выдать себя и сообщников. Разработку такого плана поручаю Евгению Андреевичу. После совещания прошу тебя, Женя, остаться, обговорим детали; третья — глаз не спускать с Сырмолотова. Знать его поведение сейчас, проверить на «эффект Миронова», быть при этом предельно осторожными. Учитывать новые данные службы наблюдения за эфиром. Это ваша задача, товарищи Миронов и Колосков.

Планы, включающие в себя способы и методы решения этих задач прошу представить мне сегодня к вечеру.

...Они жили вдвоем в небольшой пятистенной избе, каких немало было в Ольховой. Отца Федька не знал. Мать не любила вспоминать о нем, а излишнее Федькино любопытство не ленилась удовлетворить подзатыльником. Шел Федьке Сырмолотову десятый год, и ходил он уже во второй класс...

Возле самой стены на дрожащей паутинке спускался сверху, с потолка, здоровенный паук. Увидев его, Федька решительно отодвинул «Арифметику» и, взяв керосиновую лампу, стал подбираться к страшилищу. Федька любил жечь в лампе всяких домашних насекомых, любил смотреть, как опаленные жаром падали они в пузатое стекло.

Паук оказался живучим. Он сильно дернулся в сторону, качнул серебро паутины. Тонкая нить, вспыхнув, разорвалась, насекомое полетело вниз — мимо лампы, на руку «охотника». Федька, непроизвольно разжав пальцы, отдернул руку. Жалобно зазвенело разбитое стекло, хлынули в комнату сумерки, запахло керосином.

Мать наградила отпрыска полновесной затрещиной.

...Боялся Федька темноты, одиночества. Вечерами, оставаясь один, тонко скулил под одеялом, не мог заснуть, пока мать не возвращалась домой. Выросший в лесной деревушке, боялся окружающего леса, зеленых заросших осокой болот. Боялся далеко плавать — казалось, кто-то неведомый схватит за ноги, неминуемо утащит вниз. Боялся собак, коров...

Была у Федьки в детстве своя страшная тайна. Тайна, разделенная только с матерью. Долго, лет до тринадцати, не мог он научиться вставать ночью по нужде. Нет-нет, да и случался такой конфуз, что просыпался Федька в мокрой постели. Больше всего боялся он, что эта тайна станет известна сверстникам. Боялся насмешек, позора.

...Федька сжился со страхом. Научился скрывать его. Нахальничал даже с перепугу...

...Ни в строю, ни в казарме Федор Сырмолотов не привлекал к себе особого внимания. Солдат как солдат. Молодой, необстрелянный, только-только постигающий тяготы и радости военной службы, как только начали постигать их и его сверстники-однополчане, вчерашние ученики, фезеушники, рабочие. Тысяча девятьсот сорок первый год вырвал их из мирной привычной жизни, одел в зеленые ватники, бросил к пламени и копоти сражений...

И ни о чем таком не думал сержант Потапов, когда, назначая караул, выкрикнул очередную в списке Федькину фамилию. И не знал Юрка Рогов, что от этого долговязого парня зависит, целовать ли ему после войны свою Катеньку, чью фотокарточку он только что бережно спрятал в карман гимнастерки...

Склад с боеприпасами — в километре от штаба. в низком, обложенном дерном строении. Сырмолотов вжался в стену, затих. С другой стороны строения глухо доносятся чавкающие в лужах шаги Рогова. Холодно. Сыро. Темные тучи прижимаются к земле, бугрятся под осенним ветром, нет-нет — и брызнут мелкой водяной пылью. Далеко на горизонте изредка вспыхивают световые сполохи. Когда они гаснут, тьма становится совсем плотной, густой, осязаемой. Непонятные, угрожающие шорохи наполняют ночь. От них сжимается, леденеет Федькино сердце, мелко клацают зубы. Третьи сутки Сырмолотов в прифронтовой полосе, третьи сутки не оставляет его чувство страха, переполняющее душу, до предела натягивающее нервы.

...Скрежещет кольцом охватившая склад колючая проволока...

Боже! Как хочется убежать, уползти от шмыгающей вокруг смерти, затаиться в какой-нибудь глухой берлоге, пока минет опасность. Как хочется ему выжить, выжить любой ценой!

Неясные расплывчатые тени метнулись справа... Одна... вторая... Все плотнее прижимается Сырмолотов к стене. Поднять бы тревогу, но ужас сжал горло. Потом — слепящее пламя автоматной очереди и гром, ужасающий гром выстрелов в ушах...

Выронив винтовку, тонко воя, бежит Сырмолотов. Он нелепо кидается из стороны в сторону, скользит, падает в грязь. Вот длинная, нескладная фигура его растворяется в темноте.. Сзади, теперь уже далеко сзади — треск выстрелов. Там Рогов один ведет неравный бой. Затем — тяжкий гул взрыва. И тишина...

Хмурым утром место происшествия осмотрел следователь военной контрразведки. В лазаретной землянке допросил немецкого фельдфебеля. Того самого, что подобрали в поле, в полусотне метров от места, где еще вчера стоял склад. Сегодня глубокую воронку уже затянуло ржавой холодной водой. Вывод напрашивался сам: рядовые Рогов и Сырмолотов погибли при взрыве во время боя с ненароком наскочившей на склад немецкой разведгруппой.

— На этом история Федьки Сырмолотова, несимпатичного пария из Ольховой, обрывается. В тысяча девятьсот сорок третьем году в Долинске с его документами появился другой человек.

— Что, акт экспертизы по сравнительному исследованию фотографий готов?

— Готов, Алексей Петрович, — Березкин раскрыл картонную папку, текст документов в которой был щедро иллюстрирован фотографиями, негативными изображениями, схемами. Все они, как ежи, были с разных сторон «утыканы» иглами красных стрелок. Возле каждой остро направленной «иглы» — четкие пояснительные надписи.

— Кстати, Алексей Петрович, работа экспертов была значительно облегчена тем, что Евгению удалось раскопать в архивах завода анкету «Сырмолотова» с его фотокарточкой за тысяча девятьсот сорок третий год.

— Посмотрим... посмотрим... — протянул Климов, медленно перелистывая страницы акта.

— Как видите, — не утерпел Николай, — на совмещенных в одной проекции негативах не совпадают формы строения ушных раковин, некоторые неизменяющиеся с возрастом особенности строения черепа. Эксперты дают категорическое заключение: на фотографических карточках выпускника Ольховской школы Ф. Сырмолотова и человека, ныне проживающего под его фамилией, изображены разные лица. Очень похожие, но... разные!

Березкин счастливо улыбался.

Вчера вечером Алексею Петровичу Климову позвонили из клиники. Состояние Нади вдруг резко ухудшилось. Четырнадцать часов Алексей Петрович провел у ее постели. Только когда врачи убедили, что кризис миновал, он уехал в управление. С трудом подавляя тяжелые воспоминания о прошедшей ночи, подполковник хмуро (не получилась одобряющая улыбка) сказал:

— Молодец, Коля. Результаты экспертизы многое проясняют. Но... по-моему, ты рано закрыл историю настоящего Сырмолотова. Если бы он действительно погиб тогда, при взрыве склада, вместо него не мог бы появиться другой.

Смяв и выбросив в корзинку пустую пачку из-под сигарет, подполковник, не глядя, нащупал в столе новую, закурил.

— Кто же этот другой? Придется вновь заняться прошлым. Нужно поднять из всех архивов, включая центральный, материалы о штабе «Валли», особенно — все о группе Герлица. Искать и искать там следы, ведущие в наше время. Искать следы лиц, о которых дал показания Зандберг: Франке, Шульца, других. Мы очень многое знаем о «Сатурне», а кое-что в деятельности этих групп может переплетаться. Этого нельзя не учитывать. Ясно, чем нужно заняться?

— Вполне, товарищ подполковник. Я уже столько бумажной пыли наглотался, что скоро завзятым архивариусом стану.

Директор завода имени Калинина Михаил Степанович Зубарев задерживался. Его бессменная секретарша Оленька (для многих из присутствующих, несмотря на удивительное умение прятать морщинки под косметикой, ставшая уже Ольгой Петровной), отстукивая на машинке очередной документ, недовольно морщилась: в приемной необычно людно. Строгий график докладов и приемов полетел кувырком, толпящиеся, громко разговаривающие между собой инженеры мешают работать.

— Боже мой, хоть бы курили в коридоре, — простонала Ольга Петровна.

— Пойдемте, товарищи, ко мне, — поднялся с кресла ведущий инженер проекта номер девять Константин Сергеевич Серебряков. — Я в курсе дела, знаю, зачем вас вызвали.

Навстречу Серебрякову в резко распахнувшиеся двери вошел Зубарев, сопровождаемый полковником в форме артиллериста.

— Извините, задержал, — бросил он на ходу. — Прошу ко мне.

...Как человек, умеющий ценить свое и чужое время, Зубарев говорил кратко. Разработку проекта номер девять необходимо форсировать, СКБ завода не укладывается в намеченные сроки. Все приглашенные сегодня же включаются в эту работу. Конкретные задания получат от товарища Серебрякова.

— О строгой секретности проекта много говорить не буду, — нахмурил редкие брови Зубарев. — Это одно из главных условий. Прошу всех пройти к Константину Сергеевичу, а инженеров Шушарина и Сырмолотова пока остаться.

«Парадный», предназначенный для совещаний и приемов гостей кабинет Зубарева отделан в дань моде в модернистском стиле с еле заметным оттенком абстракционизма в оформлении стен. Работать в нем директор не любил. Рабочий кабинет рядом — простой, скромный, строгий, но с придающими уют кофейником и букетом цветов на столике в углу. Здесь и происходит разговор с оставшимися инженерами.

— Знакомьтесь, полковник Зимин, представитель заказчика, — говорит Зубарев. — Всячески старается доставить нам новые заботы и хлопоты. Уверяет, что в НИИ «почтового ящика», как бишь его номер, запамятовал, разработано новое, значительно эффективнее прежнего горючее для двигателей ракеты. Новое и по химическому составу, а следовательно, по воздействию на металл емкостей, камер сгорания и тому подобное. Вы понимаете, что это требует внесения конструктивных изменений в нашу установку. Придется вам, товарищи Шушарин и Сырмолотов, поехать с полковником в Нижнеуральск и на месте ознакомиться с новшеством, с теми требованиями, которые его внедрение предъявит нам. Собственно, горючим займется Анатолий Степанович Шушарин. Ваше дело, Федор Семенович, — расчеты запаса прочности некоторых узлов установки по тем параметрам, которые вам дадут, подготовка предложений о необходимых конструктивных изменениях и замене применяемых ныне материалов новыми, более прочными. Нужная вам документация будет выслана в Нижнеуральск через специальную связь. Почему ее нельзя везти с собой, вам, надеюсь, понятно. Все, товарищи.

— Гретхен, я никого не принимаю. Я уехал по делам, — сказал вставшей при его появлении секретарше доктор Зигфрид Арнульф Штреземанн. — Учтите, уехал для всех, даже для господина директора.

Гретхен, осведомленная об особом положении патрона в фирме, понимающе кивнула. Штреземанн прошел в служебный кабинет, переключил телефоны на секретаря. Все телефоны, кроме одного, скромного светло-зеленого аппарата, который, впрочем, и не имел переключателя. Затем он запер дверь, запер на особый, секретный замок. Извлек из укрытого за сдвигающейся книжной полкой сейфа стеклянную кювету и три флакона с жидкостями. Методично отмеряя в мензурке известные только ему дозы, слил жидкости в кювету. Сняв пиджак и расслабив галстук, Зигфрид Штреземанн достал из бумажника почтовую открытку, два часа назад полученную его особо законспирированным помощником. Открытку из России. Внешне она выглядела совсем безобидной: отлично отглянцованная фотография букета фиалок в хрустальной вазе, на обороте — гамбургский адрес и поздравления любимому родственнику от некоего Карла, совершающего туристскую поездку по Советскому Союзу. Открытка, безусловно, была подлинной: Штреземанн отлично помнил все условные детали, так как сам готовил и паковал ее вместе со многими другими предметами в сверток, врученный затем шефом мистеру Фоклендеру. Само появление этой депеши означало, что с «Файльхен» все в порядке. Но... она должна была нести и другую информацию.

Вооружившись пинцетом, доктор осторожно погрузил открытку в желтовато поблескивающую жидкость, наполнявшую кювету. Через полторы-две минуты поперек поблекшего текста стали выступать красные штрихи, постепенно сложившиеся в колонки пятизначных чисел. Отключив сигнализацию, охранявшую другой, не менее тщательно замаскированный сейф, Штреземанн достал шифр-блокнот и с его помощью перевел кроваво-красные цифры на немецкий язык.

Куда делся вошедший у служащих фирмы в поговорку флегматизм доктора? Взволнованно прошагал он по кабинету, остановившись у встроенного в стену бара, подрагивающей рукой налил и сразу опорожнил рюмку кюммеля. Задумался.

Штреземанн не мог пожаловаться на судьбу. Конечно, не рухни с таким треском третий рейх Гитлера, не окажись его (бывшее его!) имение на отошедшей к Польше земле, все было бы иначе... Но и сейчас доктор занимал прочное, дававшее немалые блага положение в системе разведки, владел вполне приличным пакетом акций устойчивых, процветающих предприятий. При желании он мог бы подумывать об отдыхе, о спокойной, обеспеченной семейной жизни...

Или заняться политической деятельностью, призвание к которой доктор ощущал с юношеских лет, с «гитлерюгенда». Связав свою карьеру с разведкой, Штреземанн был вынужден всегда оставаться в тени. Репутация коммерсанта, сотрудника фирмы, оживленно торгующей с Востоком, должна быть на высоте, взгляды должны носить определенную окраску. Членство в таких объединениях, как, например, «сообщество восточногерманских землевладельцев», для всех оставалось тайной...

Перспективы, открывавшиеся в шифрованном донесении «Фиалки» будоражили сознание. Наконец-то Отто Реслер добрался до важнейших секретов красных.

...Штреземанн вздрогнул и огляделся по сторонам. Черт возьми, кажется, он позволил себе, пусть мысленно, назвать «Фиалку» подлинным именем? Нервы... Доктор медленно выцедил еще рюмочку кюммеля и удобно устроился в кресле у стола. Времени до встречи с шефом достаточно, стоит все обдумать еще и еще раз...

Ценность информации «Фиалки» такова, что после доставки ее в разведцентр он, Штреземанн, отхватит солидный куш. А если доставит ее сам? Пожалуй, не только утроится вознаграждение (тогда можно, наконец, приобрести и виллу в горах!), тут уж пахнет продвижением по службе. Продвижением в «верха». Много ли сейчас таких специалистов по России, как он? А «Фиалка» — это же его детище. Давно, давно это было... Отхлебнув кюммеля и поудобнее устроившись в кресле, доктор предался приятным воспоминаниям...

В небольшом, с наполовину заколоченными фанерой окнами бывшем классе бывшей сельской школы — два стола. За одним — офицер штаба мотопехотной дивизии армейской группировки «Митте» майор Файерморген, за другим — секретарь-переводчик. Они ведут опрос советских военнопленных. В углу, в бог весть откуда взявшемся здесь глубоком кожаном кресле — обер-лейтенант. Серо-зеленая шинель наброшена на плечи. Длинные, покрытые рыжими волосами пальцы поглаживают козырек фуражки. Взгляд холодный, высокомерный, слегка скучающий. Это он — представитель абвера, сотрудник штаба «Валли» — Штреземанн. Впрочем, тогда он носил другую фамилию — Франке. Кстати, тоже не собственную, не родовую. Штреземанном он стал позднее, после войны...

— В лагерь, — устало бросает Файерморген. — Следующий!

Конвоир вталкивает в класс молодого долговязого солдата.

— Фамилия, имя, часть, кто командир? — привычно, монотонно вопрошает переводчик.

— Сырмолотов я, — испуганно моргает солдат. — Федор Сырмолотов... Да я не пленный, — торопливо, сбиваясь, начинает бормотать долговязый. — Я сам... сам к вам пришел. Убег я от них, от советских...

На щеке обер-лейтенанта Франке слегка дрогнул мускул. Кого же напоминает ему этот замызганный, грязный ублюдок? Тренированное воображение снимает с лица солдата грязь и кровь, накладывает на стриженую голову мягкие светлые волосы с модной челкой, отсекает рваный ворот гимнастерки, заменяя его черным с серебряным шитьем воротником форменного мундира. Поразительное сходство. Вылитый унтерштурмфюрер Реслер. Человек из ведомства Гиммлера, недавно откомандированный в штаб «Валли» из СД. Франке уже ломал голову над тем, как избавиться от нежеланного соглядатая и конкурента...

Внешне пленный солдат почти копия Реслера. На этом, пожалуй, можно сыграть... Обер-лейтенант поднимает руку:

— В мою машину. Документы — сюда, у себя никаких отметок прошу не оставлять. Продолжайте, пожалуйста.

— Следующий! — рычит Файерморген. Его коробит тон обер-лейтенанта, младшего по чину, но, увы, имеющего право распоряжаться. А Франке-Штреземанн вновь безразлично застывает в кресле.

...Подполковник фон Герлиц по достоинству оценил предложение Франке. Больше того, он сам принял деятельное участие в разработке плана внедрения в Россию перспективнейшего агента, наилучшим образом зарекомендовавшего себя в СД и абвере, — Отто Реслера. План получил одобрение высокого начальства. Все были довольны. Впрочем, Штреземанн не будет утверждать, что был доволен и сам Реслер: возможно, он мечтал об иной карьере.

Три месяца прожил Реслер бок о бок с Сырмолотовым на специально отведенной для них даче. Официально унтерштурмфюрер числился в командировке. Большую часть времени они проводили в беседах. Говорили за работой (Реслер изучал и трудовые навыки подопечного), за выпивкой, на отдыхе, перед сном...

...Несчастные случаи во время войны нередки. Однажды, возвращаясь из командировки, «Реслер» погиб, «подорвавшись на партизанской мине». Состоялись пышные похороны. Потом... в Долинске появился «Сырмолотов».

В тысяча девятьсот сорок четвертом году связь с «Фиалкой» прекратилась. Пропали без вести агенты-связники Шредер, Зандберг...

...Третий рейх перестал существовать. Казалось, на «Фиалке» можно было поставить крест...

Приглушенно, с мягкими переливами, пробили старинные стенные часы. Штреземанн открыл глаза, потянулся. Заперев и поставив под сигнализацию сейфы, проверил перед зеркалом состояние своего туалета и четкой, размеренной походкой направился к выходу. Настало время ехать к шефу.

— Если не ошибаюсь, вы предпочитаете болгарские? Закуривайте, пожалуйста, Анатолий Степанович, — подполковник Климов придвинул инженеру Шушарину пачку сигарет «Родопи». — И очень прошу рассказать поподробнее. Для нас могут оказаться важными самые мелкие детали.

— Я, Алексей Петрович, не детектив, может, чего и не усмотрел, не взыщите. Все ваши инструкции я выполнил в точности, хотя не скрою, поначалу роль этакого Дон-Жуана, как говорится «с ходу влюбившегося» в первую встреченную нами в НИИ женщину, давалась мне нелегко. Опыта, понимаете, не хватало, да и систему Станиславского я не изучал. Недосуг было. Все точными науками занимался. Кстати, эта лаборантка Леночка, через которую я информировал Евгения Андреевича о текущих делах, она... э... действительно незамужняя?

— Почему это вас интересует, Анатолий Степанович?

— Ну, я думаю, военной тайны здесь нет. А девушка очень симпатичная. И умна... Не предполагал наличия у женщин таких способностей к аналитическому мышлению.

— Действительно незамужняя, — улыбнулся Алексей Петрович. — И все, что она вам о себе рассказывала — тоже соответствует действительности. Вас никто не собирался вводить в заблуждение.

— Да, да. Понимаю. Это была моя задача — ввести в заблуждение Федора Семеновича. С этим, полагаю, я справился. Сырмолотов — не химик. Во всяком случае не крупный специалист в этой области. Уверен, он до сих пор находится в убеждении, что держал в руках подлинные материалы с химическими формулами нового ракетного топлива, сведениями о способах применения катализаторов и... итоговыми выкладками об эффективности этого горючего. Должен сказать, что если данные действительно попадут на Запад, там надолго запутаются в решении проблемы.

— Анатолий Степанович, вы не будете против записи вашего рассказа на пленку?

— Помилуй бог! Почему бы я стал возражать?

— Евгений Андреевич, включите, пожалуйста, магнитофон. И подсаживайтесь к нам поближе.

Гребенщиков, в начале беседы скромно устроившийся у окна, перешел к столу, поставил на него микрофон, щелкнул переключателем.

— Итак, начнем, Анатолий Степанович?

— Да. В общем, прибыли мы: полковник Зимин, Сырмолотов и я в Нижнеуральск. Встретили нас хорошо, приветливо. Поселили прямо на территории научно-исследовательского института, за городом. В маленьком общежитии гостиничного типа, в комнате на троих. Работали все трое тоже вместе, то есть в одном кабинете, но каждый по своей теме. Секретные бумаги получали и сдавали в спецчасть в строго определенные часы... Потом, по указанию Евгения Андреевича, разумеется, — Шушарин улыбнулся и отвесил капитану иронический полупоклон, — я срочно «влюбился» в лаборантку Леночку. Вечерами стал позволять себе отсутствовать, а иной раз и днем отлынивал от дел... А через три дня Зимин заболел, уложили его в госпиталь. Полагаю, не без вашего участия уложили, — снова с лукавинкой улыбнулся Шушарин. — Строгий был руководитель. Тут, без начальства-то, я совсем «распоясался». Оставлю документы в папочке на столе, этак подмигну Федору Семеновичу, попрошу его присмотреть, а сам — на свидание... Но смотрел, точнее наблюдал за всем не менее внимательно, чем при важнейшем научном эксперименте. И, должен сказать, заметил прелюбопытнейшие детали...

Проводив инженера, Алексей Петрович Климов собрал оперативную группу. Присутствовал на совещании, проходившем на этот раз в кинозале, и срочно выздоровевший представитель военной контрразведки, заместитель начальника Особого отдела округа полковник Зимин. Он и положил начало, если можно так выразиться, серии сообщений: полковник изложил результаты своих наблюдений за Сырмолотовым, начиная с первого знакомства у директора завода имени Калинина и кончая последней встречей в Нижнеуральске. Затем Алексей Петрович зачитал рапорт сержанта Савельевой (лаборантки Леночки). Внимательно прослушали запись беседы с инженером Шушариным. Инженер-майор Барков прокрутил снятый скрытой камерой фильм об особенностях времяпрепровождения гражданина Сырмолотова в Нижнеуральске.

Крупицы собирались воедино, образуя сложные цепочки фактов. Случайные звенья при строгой критике и всестороннем анализе распадались, исчезали. Бесспорные, логически строго обоснованные заключения срастались в единую систему доказательств и выводов. Да, теперь у чекистов появились неоспоримые доказательства шпионской деятельности Сырмолотова. Среди них — отпечатки его пальцев на документах, которые он не должен был, не имел права брать. Кинокадры: в укромном уголке институтского парка Сырмолотов, настороженно озираясь, перезаряжает миниатюрный фотоаппарат; склонившись над столом, он ведет записи в блокноте особой, не извлекавшейся при посторонних авторучкой, не оставляющей видимых знаков на бумаге; отогнув подкладку в своем чемодане и изнутри отвинтив металлический уголок, прячет в открывшийся тайник маленькую кассету...

Выводы вытекали из этих и многих других, более мелких деталей поведения подозреваемого, отмеченных наблюдавшими, но пока еще не облеченных в форму юридических доказательств.

Дядя Сергея Миронова, боцман солидного, не раз огибавшего земной шарик сухогрузного судна торгового флота, через каждые два-три года обязательно навещал родню. Еще в ранней юности Сергей научился у него яркому и весьма образному выражению эмоций, словечкам, густо просоленным океаном, отшлифованным муссонами и пассатами. Когда-то бравировавший перед сверстниками столь необычайными познаниями, в последние годы Сергей почти забыл дядину науку: и в институте, и в управлении чересчур крепкие выражения были не в чести. А сегодня... Лежа на опушке примыкавшего к пустырю осинника, вдавливаясь телом в пропитавшую одежду слизистую грязь, Миронов беззвучно шевелил губами. Шли минуты, часы... Сергей прижимал к глазу окуляр прибора ночного видения. Ныли уставшие мускулы. А минуты, часы все шли и шли...

Клев был отличным. Довольных, разморенных жаром костра, тройной, без экономии сдобренной перцем, луком и лавровым листом ухой, рыбаков потянуло ко сну. Два спальных места в сером уткнувшемся носом в корявую ветку «Москвиче» хозяин любезно уступил гостям. Сам, устроив себе роскошное ложе из хвойных веток и сена, отправился проверить расставленные вдоль берега круги с жерлицами.

...Серебряков уснул сразу, посапывая и причмокивая так, будто снилось ему что-то сладкое. Шушарин, вошедший в роль детектива, пытался не заснуть вообще, но... Предусмотрительный организатор рыбалки не зря добавил в бутылку «Экстры» несколько капель из своего флакончика. Уже через десять минут инженер погрузился в приятную глубокую дрему...

Спрыгнув в знакомый карьер, Реслер замер, прислушался. Вокруг черной прохладной тишиной разлилась ночь, первая ночь бабьего лета, безлунная, с редкими, мигающими среди облаков искорками звезд. Через две-три минуты настороженный слух уловил, как где-то чуть слышно журчит родник, как вдали, под слабым, еле ощутимым ветерком шелестит начавший терять листья осинник... Над краем карьера поднимались смутно различимые на фоне неба стебли разнотравья, веточки кустарника. Стояли не шелохнувшись, в безмолвии.

Высоко поднимая ноги, чтобы не запутаться в зарослях крапивы, Реслер пробрался к тайнику. Прежней, немало послужившей ему рации там уже не было. Вместо нее в песчанике под кустом пряталась новая, приемник которой автоматически записывал передачи на заданной волне. Рация, обнаруженная «рыболовом» в посылке, выброшенной неизвестным ему связником из окна скорого поезда. Реслеру оставалось только снять кассету, заменить ее новой и вновь замаскировать тайник. Эта операция заняла три минуты. Потом, дома, в спокойной обстановке, он прослушает запись на обыкновенном магнитофоне и сотрет ее. Новинка не только обеспечивала «инженеру Сырмолотову» алиби на время передач радиоцентра, но и освобождала от необходимости постоянно изыскивать предлоги для выезда к тайнику в строго определенное время. Соседи любопытны. Попробуй Сырмолотов собраться на рыбалку или просто прогулку, скажем, в проливной дождь — событие будет обсуждаться в доме не один день. Сейчас Реслер мог изъять кассету с записью адресованной ему передачи в любой удобный момент. Так же, как при крайней необходимости в любой момент мог послать «Бете» краткую «спрессованную» специальным устройством во времени информацию — там она тоже будет записана автоматически.

Реслер не без оснований полагал, что его вес в разведке растет, положение укрепляется. Свидетельства тому — повышенная забота о его безопасности, немедленное удовлетворение всех просьб о техническом обеспечении. Если так будет продолжаться...

Отто Реслер отогнал радужные, но расслабляющие волю мысли. Позднее, на досуге, в надежном одиночестве он сможет позволить себе помечтать. А сейчас...

Владелец «Москвича» возвратился к костру, подбросил в него веток потолще и устроился на отдых.

Полковнику Васильеву сегодня врачи разрешили первую прогулку. Взяв Климова под руку, тяжело опираясь на трость, Иван Сергеевич медленно идет по аллее больничного парка. Глубоко вдыхает свежий сентябрьский воздух. С нескрываемым интересом следит за медленно кружащимся в прозрачном зеленовато-желтом свете сухим тополиным листком. Остановившись, тростью подгребает опустившийся на землю листок к себе, рассматривает... Нет, это не возвращение к жизни, как часто говорят и пишут о людях, побывавших на грани небытия. Не тот человек полковник Васильев, чтобы даже в самый тяжкий момент потерять веру в будущее, в свое участие в этом будущем. Это радость жизни, жизни более активной, чем вчера, более насыщенной, деятельной, волнующей...

Облюбовав укрытую кустами скамеечку (ту самую, на которой Березкин беседовал с любителем беляшей), присели. Алексей Петрович Климов, привычно потирая подбородок, рассказывает, сейчас уже о делах. Говорит неторопливо, заново оценивая свои поступки и планы, выверяя их «по Васильеву», по его опыту. Иван Сергеевич слушает жадно, заинтересованно. Изредка переспрашивает, вставляет замечания, советует. Издали они очень напоминают ставшую привычной картину: судачащих о своих заботах и болезнях пенсионеров. Климов не листает блокнот, не делает записей. Иван Сергеевич знает: все сказанное подполковником — абсолютно точно; так же точно запомнит он и все советы руководителя. А принимая решения, учтет их, но не слепо, а сообразуясь с обстановкой, с вновь полученными данными...

— Осмотрев тайник «Фиалки», мы убедились в наличии у него не только автоматического приемника, но и быстродействующего передающего устройства, узнали длину волны, на которой он передавал свои информации, — продолжал Климов.

— Не наследили при осмотре?

— Нет, сделали все аккуратно. Позавчера он вновь съездил «на рыбалку», и нам впервые удалось записать передачу. Шифровальщики молодцы, сумели, правда, пока частично, установить содержание. Помогло то, что шпион сообщил в свой разведцентр формулу «горючего», которую мы ему подбросили в НИИ. Так что дезинформация прошла. Прочитали и такую фразу: «Располагаю весьма важными материалами. Передача через пятый тайник».

— Орлы! — полковник улыбнулся, хлопнул Климова по колену. — Теперь главное — не прошляпить, не прозевать передачу им этих материалов. Дальше играть с «Фиалкой» опасно, могут уйти за кордон и подлинные секретные сведения. Значит — засечь связь и взять с поличным. Так?

— Над этим и работаем, Иван Сергеевич. К сожалению, нам не известно, где этот пятый тайник...

— Многого хочешь. «Сырмолотов» не может сейчас уехать из Долинска. Вероятно, что связник прибудет сюда. За такими материалами вполне могут послать связника, так?

— Согласен, Иван Сергеевич.

— Необходимо заранее продумать наши действия при всех возможных вариантах, — Иван Сергеевич сцепил бледные похудевшие руки на набалдашнике трости. — Давай-ка, друг мой, прикинем, что и как...

Прикидывали долго. От въедливых, дотошных вопросов и предположений полковника на лбу Алексея Петровича выступили капельки пота. На девятом варианте он запротестовал:

— Ну, Иван Сергеевич, это уж слишком. Не пойдут они на такой риск.

— Резонно, Алеша, резонно. Согласен. Но смотри, при всех вариантах учитывай и психологическую сторону и, главное, сбор максимума доказательств...

Васильев замолчал. Внимательно следил за спешащим по своим делам большим рыжим муравьем, лесным муравьем, невесть как попавшим в центр города. Думал о Климове. Да, Алексей стал мастером своего дела. Можно быть уверенным — он сделает все, как надо. А вот он, Васильев, не успел сделать все, что мог. Сегодня же, прямо из больницы, нужно позвонить, договориться о направлении Нади Климовой в госпиталь в Москву. И решить, наконец, в исполкоме вопрос о новой квартире для Алексея, сколько они могут обещать? Пользуются тем, что сам Климов не настойчив в решении этого вопроса, не выпрашивает. А у него характер такой — ради других в драку готов, а для себя попросить не может. Иван Сергеевич сдвинул трость с муравьиной тропы, выпрямился. И, меняя тему, спросил:

— А как дела с валютчиками?

Мелодичный звон старинного дверного колокольчика лишь слегка потревожил тишину. Иннокентий Павлович Гаджибеков вздрогнул всем телом, сразу проснулся и резко приподнялся в постели. Софочка, недовольно сморщив носик, сонно протянула:

— Иночка, ты вскакиваешь, как волк. Осторожнее.

— Ты что, спала и с волком? — прошипел Гаджибеков, настороженно прислушиваясь.

— Иночка, не беспокойся. Это тетя Даша. Она всегда в девять часиков приносит молочко и свежие булочки. Спи, пожалуйста, я открою.

Разыскав среди разбросанной по стульям одежды легкий халатик, Софочка облачилась в него и отправилась в прихожую. Гаджибеков натянул брюки, на цыпочках подошел к двери. Уловив доносившиеся из-за них женские голоса, успокоенно зевнул. Помотал гудевшей с похмелья головой, огляделся. Обнаружив в углу недопитую бутылку коньяка, прямо из горлышка выцедил несколько глотков. Софочка, очевидно, заболталась с тетей Дашей. Иннокентий Павлович полуодетым прыгнул в постель и, вытянувшись на спине, закрыл глаза.

...Когда Гаджибеков открыл их, в комнате находились трое мужчин в штатском и офицер с погонами капитана. У дверей стояли понятые: высокий старик, чья дачка-скворечник примостилась напротив, и полная, в летах женщина с кошелкой. Софочка тихо плакала на кушетке.

— Спокойно, Иннокентий Павлович. Будьте благоразумны, не вынуждайте нас прибегать к наручникам, — сказал Климов. — Вот ордер на ваш арест, ордера на обыск.

— До сих пор меня сажала милиция, — пытаясь усмехнуться, со вздохом выдавил из себя Гаджибеков, ознакомившись с бумагами.

— Значит, докатился и до КГБ, — пробурчал с порога старик.

— Начнем со знакомства, — Климов сел в кресло против Иннокентия Павловича. — Гаджибеков — не настоящая ваша фамилия. Подлинный Иннокентий Гаджибеков, инженер-металлург, и сейчас мирно проживает в Баку.

— У меня было много фамилий.

— Начнем с настоящей, затем перечислим все.

— Гражданин следователь, моя жизнь — как матрац. В том смысле, что она вся шла полосами: красными — благополучия и бурных развлечений, серыми — «трудовых будней», черными... магаданскими... Но даже этой некрасивой полосатой жизни я не хочу лишиться. Я не хочу, чтобы эта полоса была последней.

— Надеюсь, вы хорошо знакомы с нашим законодательством?

— Вы не ошибаетесь. Именно поэтому я чистосердечно раскаиваюсь. Прошу занести в протокол: я добровольно выдам всех сообщников, выдам все свои тайники. Пусть заработанные мною деньги пойдут на строительство детских и культурных учреждений.

— Заработанные?

— Простите за неточную формулировку. Но я хотел бы знать... Могу я надеяться еще раз увидеть чудесные окрестности города Магадана? Меня не... расстреляют?

Старик Поздняков сплюнул и выругался.

— Вы же знаете, что это компетенция суда, — ответил Гаджибекову подполковник Климов. — Знаете и то, что наш суд учитывает раскаяние преступника, добровольную выдачу похищенных ценностей и оказание помощи следствию. Учитывает, как смягчающие вину обстоятельства.

Гаджибеков встал, прошлепал босыми ногами к столику в углу.

— Вы, конечно, не будете вносить в опись имущества початую пачку сигарет? — спросил он. — Разрешите?

Алексей Петрович кивнул. Один из сопровождавших его сотрудников, осмотрев одежду арестованного, протянул ее Гаджибекову.

— Спасибо, — поблагодарил тот.

— Можно начинать раскаиваться, — заметил Климов. — Не будем терять времени.

Муравей взобрался на трость, остановился, удивленно ощупывая передними лапками полированную поверхность. Затем, словно обиженный полным невниманием к своей особе, повернул обратно, скрылся под листом.

— В этот же день мы провели аресты Рыбина и других участников группы, — продолжал рассказывать подполковник Климов.

— Хитрый ты стал, Алеша. Итоги, выводы приберегаешь на сладкое, да? — улыбаясь спросил Иван Сергеевич.

— Всего изъято ценностей почти на четыреста тысяч рублей.

— Ого! Не даром хлеб едите...

— Ну, а выводы... Пока, пожалуй, рановато выводы делать, Иван Сергеевич. Арестованные ведут себя по-разному. Рыбин, тот после истерики все выложил. А Гаджибеков, точнее — Хасанов, старательно играет в раскаяние. Слов нет, выдал он многое, но... о московских связях молчит. Об одном из своих тайников, который мы при наблюдении засекли, тоже молчит. Пока не торопим.

— И не надо.

— Судя по масштабам его деятельности, думаю, выдал он не больше трети добытых преступным путем денег и ценностей. С ним придется долго работать.

За поворотом аллеи послышались тяжелые шаги, скрип гравия, шумное дыхание. Вслед за этими звуками из-за кустов появилась грузная фигура профессора Снетковского. Грозя толстым пальцем, он, как танк, надвигался на собеседников.

— Ну, конспираторы, попались... Сколько я разрешил вам гулять, молодой человек?

— Профессор, я же не гуляю, я сидел, отдыхал, — виновато оправдывался Иван Сергеевич. — Ей-богу, все время сидел.

— Марш в палату, — загремел Снетковский. — Под арест, голубчик, под арест.

— Ну я пошел, Иван Сергеевич, — попятился Климов. — До свидания, профессор.

— Вот именно, до свидания. Попадете ко мне, я на вас отыграюсь. Ишь, безобразники!

Снетковский, улыбаясь, подхватил Ивана Сергеевича под руку, на ходу погрозил Климову кулаком. Свидание закончилось, как обычно.

— Кто передал? Так, записал. Принял дежурный по Долинскому управлению КГБ капитан Гребенщиков.

В телефоне специальной связи коротко щелкнул сигнал отбоя. Ошеломленный полученным известием Евгений недоверчиво посмотрел на трубку, осторожно положил ее на аппарат. Заново пробежал глазами текст принятой телефонограммы, затем перевел взгляд на часы: двадцать один пятнадцать. Отодвинув стекло выходящего в вестибюль окна, спросил у вахтера:

— Подполковник Климов давно ушел?

— А он не выходил, товарищ капитан, — вставая, ответил молодой прапорщик. — Наверное, у себя.

Евгений закрыл окошко и опустил штору. Снял трубку прямого телефона.

— Алексей Петрович? Гребенщиков докладывает. Спешу сообщить прелюбопытное известие: к нам едет Штреземанн.

— А потолковее нельзя, Евгений Андреевич?

— Извините. Сейчас принял сообщение Центра: находящаяся в Омске делегация представителей иностранных промышленных и торговых фирм послезавтра прибудет в Долинск. Официальная цель — знакомство с медицинским научно-исследовательским институтом, о котором два месяца назад, как вы помните, появились репортажи в газетах всего мира. В составе делегации доктор Зигфрид Арнульф Штреземанн из Гамбурга. Информация передана в связи с тем, что мы интересовались указанным господином.

— Собирай ребят, Евгений Андреевич, — чуть помедлив, ответил Климов. — Я к тебе.

Разрисованная стрелками, восклицательными и вопросительными знаками, испещренная многочисленными комментариями скучающего дежурного газета «Советский спорт» сползла со стола на пол. В дежурной комнате управления в спринтерском темпе закрутились телефонные диски.

Сырмолотов жил один. Жену, женщину недалекую, но, что Сырмолотов особенно ценил, искренне и беззаветно в него влюбленную (а значит — преданную), он похоронил семь лет назад. Медицинские и следственные органы констатировали несчастный случай. Когда глава семьи был в командировке, а дочь — в спортивном лагере, она, забыв выключить газ, уснула в кресле за телевизором. Закипевший борщ залил газовую горелку. Тяжелое отравление... смерть...

Полтора года назад дочь вышла замуж. По-настоящему близких родственных отношений между отцом и дочерью никогда не было: просто этакое мирное сосуществование двух самостоятельных, по разному мыслящих и чувствующих, живущих разными интересами людей. Сырмолотова не интересовали достоинства жениха. Он не поскупился на свадьбу, но лишь потому, чтобы побыстрее спровадить из дома бойкую, во все сующую нос девчонку. Дочь уехала с мужем-геологом далеко, на Север. Сейчас их связывали только редкие, по традиции направляемые к большим праздникам поздравительные письма или открытки.

Одиночество не тяготило Сырмолотова. Он умел доставлять себе маленькие жизненные радости. Иногда мечтал о «больших»: ночных кабаре с девочками, путешествиях, власти. Реальными эти мечты стали казаться два года назад, после встречи на Златых Пясцах, встречи, которую за долгие годы жизни в Долинске он, Реслер, почти перестал ждать. Но к которой все-таки исподволь готовился.

...Тогда он не сразу узнал в пожилом респектабельном господине, присевшем на соседнюю скамью, своего старого приятеля и скрытого недруга — Зигфрида Франке. Того самого обер-лейтенанта Франке, которому, как он догадывался, был обязан коренным изменением своей судьбы. Отто подавил в себе чувства зависти и раздражения. Почему недруга? Все просто. Франке первым сообразил, что вдвоем им будет тесно в группе Герлица. Первым почуял в Реслере опасного конкурента. И поступил так, как поступил бы и он, Отто: использовал подвернувшуюся возможность избавиться от соперника.

...Там, в пустынной аллее приморского курортного парка, они вновь установили деловой контакт. Правда, роли несколько изменились. Франке заискивал, сыпал обещаниями: он явно нуждался в Реслере.

— Ты уже состоятельный человек, Отто, — говорил Франке, — Жалованье за четверть века пребывания за кордоном — в банке на твое имя. Поверь, что лавчонка твоего отца в Мюнхене не стоила и четверти этой суммы. Но наследство — всегда наследство. Мне пришлось немало потрудиться, но я все устроил — ни один пфенниг из твоих денег не пропал. А перспективы? Добившись успеха, а я уверен — добьешься, ты вернешься в фатерлянд с триумфом, станешь в нашей разведке одним из ведущих специалистов по этой загадочной стране — России. Положение вкупе с солидной рентой — ради этого стоит тряхнуть стариной.

...Стоило ли? В тысяча девятьсот сорок четвертом ему хотелось одного: уцелеть. Поняв,что крах третьей империи неизбежен, Отто Реслер оборвал все связи, затаился. Шло время. Все дальше уходило прошлое. Реслер невольно все больше чувствовал себя Сырмолотовым...

Он женился, закончил институт, стал инженером... Если бы он раньше понял эту страну, этот народ... Если бы, поняв, смог не только внешне влиться в окружающую его бурную жизнь, но искренне принять ее... Может быть, и здесь он мог найти свое счастье? Нет... Реслер оставался Реслером. Здесь, в России, его окружали только враги. Слишком много грехов было за душой у бывшего унтерштурмфюрера, слишком много крови на руках. Обреченный на вечный страх перед возмездием не может стать счастливым. Слишком далеко уходили в прошлое корни миропонимания активиста НСДАП[10], члена СС, наследника и будущего владельца собственного (пусть мелкого) дела... Окружающая действительность вызывала у него только презрение и ненависть.

Двойная, скрытая и явная жизнь оказалась неустойчивой. Семь лет назад Сырмолотов сорвался; жена поняла, что он не тот человек, за которого себя выдает. Была бурная семейная сцена, истерика, слезы... Реслер каялся, «признавался»: да, он не Сырмолотов. Он немец, с Одессщины. Давно, во время войны бежал из ссылки, жил по случайно попавшим в руки чужим документам. Но его проступок давно амнистирован, ему ничего не угрожает, кроме разве крушения карьеры. Обычно послушная, подчинявшаяся его воле жена в этом случае настаивала: все равно надо повиниться перед властями. Реслер пообещал и... призвал на помощь «несчастный случай». Нелегко было его «устроить». Помогли прежний опыт, школа СД. Все обошлось. Это стряхнуло с него оцепенение, апатию послевоенных лет. Он снова почувствовал себя разведчиком, вернулись мысли о иной жизни, жизни на Западе, о путях возвращения, о том, с чем можно вернуться...

— Не надо уговаривать меня, Зигфрид, — ответил тогда, на Золотых Песках, Реслер. — Я всегда чувствовал себя в строю. Надеюсь, уже сегодня ты услышишь от меня кое-что любопытное.

...В Болгарии они встречались почти ежедневно. Реслер наверстывал упущенное, овладевал новыми методами и средствами разведки.

Сейчас, сидя в своей небольшой, достаточно уютной для холостяка квартирке, Реслер обдумывал сложившуюся ситуацию. «Die Situation ist ausgezeichnet»[11], — он даже позволил себе думать на немецком.

Да, все шло отлично. Сообщение в местной газете об аресте органами госбезопасности группы валютчиков, контрабандистов и расхитителей платины было лаконичным, но слухи дополняли и расширяли его. Слухи ползли по городу, обрастая подробностями. Реслер придирчиво выцеживал из них истину. Стало известно об аресте Рыбина — проболтался один из техников, присутствовавший при обыске в качестве понятого. Перестал появляться на заводе и, как выяснилось, исчез из дома конструктор Наумов; вместе с ним исчезла и его жена. Все говорит за то, что они тоже арестованы. Не зря Серебряков ходит раздраженным, мрачным. А сегодняшний разговор с директором? Вечером Михаил Степанович Зубарев вызвал Сырмолотова к себе. Не очень уверенным тоном сообщил, что Наумова по указанию Главка пришлось направить в длительную командировку. Спросил, как товарищ Сырмолотов будет смотреть на то, чтобы взять на себя (временно, конечно, временно) исполнение его обязанностей. Реслер для приличия помялся. Директор недовольно заметил, что дело не ждет. Реслер дал согласие. «Что ж, завтра сдавайте свои дела», — сказал директор.

Франке все-таки умница. Отвлекающий маневр, несомненно, удался, хотя нельзя не признать — жертва была крупной. Что ж, значит, ради его успеха шефы идут на все. Эти, с васильковыми петлицами, оказались в дураках. Копаются в контрабандных делах и сами расчищают ему, Реслеру, дорогу к главным секретам. Пожалуй, через два-три месяца он выполнит свою задачу. Можно ли будет ставить вопрос о выводе его из России? Пойдут ли шефы на это? Посмотрим. Уж он-то сделает все, чтобы лично вывезти главную информацию.

Завтра две ответственные операции. Нужно заложить в пятый тайник микрофильмы материалов, добытых в Нижнеуральске. Нужно вывезти из карьера портативную радиостанцию, тайничок для нее в гараже давно оборудован. Конечно, хранить у себя такую улику опасно, но... осень в разгаре, скоро зима. Зимой в карьер не пойдешь, следы...

Потянувшись, Реслер взглянул на часы и включил телевизор. Он любил смотреть детективные фильмы.

Приходя утром на работу, Алексей Петрович Климов обычно заглядывал к дежурному по управлению: лучше из первоисточника узнавать о всех событиях, происшедших за истекшие сутки. Не изменил он этой привычке и сегодня. Выслушав рапорт старшего лейтенанта, Климов взял со стола свежие, еще слегка пахнущие типографской краской местные газеты, вложил в них ежедневную сводку о происшествиях в области и собрался подняться к себе: сводку и газеты он всегда просматривал в первую очередь.

— Товарищ подполковник, — остановил его дежурный. — А у нас гость, только что прилетел из Москвы.

— Кто же?

— Капитан Ярослав Гавличек, сотрудник госбезопасности Чехословацкой Социалистической Республики, — сверяясь с записью, сообщил дежурный. — Он ждет в приемной. Я попросил Леночку напоить его чаем и занять чем-нибудь до вашего прихода. Документы проверил.

Климов хмыкнул, машинальным движением сдвинул шляпу на затылок — принимать гостей из-за рубежа ему еще не доводилось. Да и не вовремя, дел невпроворот.

— По-русски-то он хоть говорит? — спросил старшего лейтенанта.

— Отлично говорит. Почти без акцента.

— А надолго к нам?

Дежурный неопределенно пожал плечами — это, дескать, не в моей компетенции.

— Гостиницу ему закажи, — Климов потер подбородок. — И позаботься, чтобы был отдельный номер с телефоном и прочими удобствами. Все-таки гость.

Выйдя в коридор, Алексей Петрович в задумчивости остановился. Увидев входившего в вестибюль Гребенщикова, окликнул его.

— Слушай, Евгений Андреевич, не в службу, а в дружбу. Там, наверху, меня заграничный гость ждет, наш чешский коллега. Принять надо, как говорится, на должном уровне. — Подполковник извлек из бумажника десятирублевку. — Представительского фонда, сам знаешь, у нас нет, естественно, и запасов на такой случай не водится. Бери машину, заскочи ко мне домой, возьми баночку кофе растворимого, рюмок несколько, чашек. Потом в магазин... Все это отдай Леночке. Я начну беседу, а она пусть быстренько кофе заварит и занесет нам все это хозяйство.

Гребенщиков понимающе и, как показалось Алексею Петровичу, сочувственно улыбнулся, бросил по привычке короткое «есть» и устремился к выходу. Климов поднимался по лестнице, пытаясь восстановить в памяти скудные свои познания в братских славянских языках...

— Добрий дэнь, судруг Гавличек, — не очень уверенно произнес он, входя в приемную. — Здравствуйте, Лена.

Навстречу Климову поднялся немолодой, с седеющими висками мужчина. Модная прическа, тонкие, аккуратно подстриженные усы, белая сорочка с тонким черным галстуком и тщательно отглаженный штатский костюм придавали ему несколько франтоватый вид. Он по-военному пристукнул каблуками:

— Здравия желаю, товарищ подполковник.

Крепко пожали друг другу руки.

— А как вы узнали, что я словак? — спросил гость.

— Профессиональная тайна, — улыбнулся Алексей Петрович, понятия не имевший, что приветствовал коллегу не на чешском, как ему казалось, а на словацком языке, случайно запомнившейся фразой. — Что ж, пойдемте ко мне?

— Я доставил в Москву, в Комитет государственной безопасности, некоторые материалы, касающиеся нашего общего объекта заинтересованности — Фрайхмана, — неторопливо, подбирая слова, говорил Ярослав Гавличек. — Мы долго искали его, чтобы потребовать выдачи властям республики для предания суду за преступления против чехословацкого народа. Оказывается, вы его нашли. Мало того, сегодня он должен приехать в Долинск.

— Фрайхман? Но нам такой не известен.

— Это подлинная... настоящая фамилия того, кто ныне является «сотрудником коммерческой фирмы», Зигфридом Штреземанном. Того, кто совершал преступления и в России: в штабе «Валли» он служил под псевдонимом Франке.

— Вот оно что!

— Да. Мы получили из КГБ СССР запрос и информацию о Штреземанне. И довольно быстро, работая вместе с болгарскими друзьями, установили, что он — разыскиваемое нами лицо. Нам же прислали тогда и фотографии, и словесный портрет, и даже отпечатки пальцев...

Капитан Гавличек открыл замки своего «атташе-кейс» («дипломата» — как у нас стали называть портфели этого типа), извлек из него объемистую серую папку.

— В конце тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда был казнен Канарис, а абвер вошел в РСХА[12], Зигфрид Франке появился в Чехословакии.

...Сердита была эта зима в Моравии. Семнадцати лет я стал разведчиком у партизан. Трудно было. Леса у нас не такие, как в вашей стране — все вычищены, просматриваются далеко. Холмы да глубокие лощины выручали немного. А главное, что выручало — любовь и помощь народа. Зимой мы больше в селах базировались, малыми группами, у верных людей. В отрядах партизанских много было русских — бывших военнопленных, бежавших из лагерей. И немецкие антифашисты вместе с нами дрались. А советское командование забрасывало уже к нам парашютистов — специальные группы русских, чехов и словаков — для помощи партизанам, для координации их действий.

В это время и стали появляться в наших краях лжепартизанские группы из немцев, власовцев и предателей чешского народа — агентов СД и гестапо. Население, принимая их за партизан, укрывало, помогало связываться с подлинными народными мстителями. А следом шли каратели. Многие товарищи, боевые наши друзья, попали в такие ловушки и погибли. Каратели, а иногда и сами лжепартизаны беспощадно расправлялись с выявленными таким путем патриотами, убивали, арестовывали, жгли их дома. Не щадили и членов семей — женщин, детей. Тяжелыми были утраты. В одной только Вожице мы потеряли двадцать три человека. А в других селах?

Через своих разведчиков узнали мы, что организатором лжепартизанских групп был гауптман Зигфрид Франке, опытнейший провокатор, прибывший в Моравское СД из Восточной Пруссии.

Мы сменили тактику. Предупредили о провокациях своих помощников, находившихся на легальном положении. Заходя в села, призывали к бдительности все население. И стали следить за Франке, намереваясь покарать провокатора.

В ясный январский день тысяча девятьсот сорок пятого года гауптман приехал в одну из четницких станиц[13]. Когда он выходил из машины, наш товарищ, Конрад Шульц, опознал в нем сына прусского латифундиста Фрайхмана, в имении которого Конрад работал до ареста и отправки в концлагерь...

Ярослав Гавличек отхлебнул глоток кофе, осторожно поставил чашку на журнальный столик.

— Угощайтесь яблоками, — предложил Климов.

— Спасибо. Я хотел бы говорить дальше очень коротко. Подробности все есть в документах. Здесь, — капитан Гавличек слегка прихлопнул ладонью серую папку.

— Мы долго ждали выхода Фрайхмана из участка, чтобы свершить акт возмездия. Но он не вышел. А когда стало темнеть, туда крадучись пробрался недавно появившийся в селе фельдшер Антонин Клогнер. Еще через два часа в село к зданию полиции подошли три автомашины с эсэсовцами. Фрайхман уехал в их сопровождении. Нас было трое. Что мы могли сделать?

...Мы взяли Клогнера. Завязав глаза, отвели его в партизанскую землянку. Допрашивал предателя начальник разведки отряда Вацлав Ваниш. Замечательный человек, мой учитель, наставник... Два месяца спустя немцы схватили его и повесили. Вместе с ним погиб мой отец. Да...

У Ярослава дернулся кадык, дрогнула сигарета, зажатая в длинных тонких пальцах. Расслабив галстук, он продолжал:

— Клогнер оказался старым агентом абвера, сотрудничавшим с Фрайхманом еще в довоенное время. Он подтвердил, что Шульц не ошибся — под псевдонимом Франке действительно орудовал, зверствовал пруссак Фрайхман. Еще тогда, до Мюнхена, он занимался террористической и диверсионной деятельностью против нашей страны. Здесь, — Гавличек вновь коснулся папки, — есть копия протокола допроса Клогнера. Вацлав, очевидно, уже тогда думал о будущем, о возмездии за преступления против нашей Родины и сумел сохранить подобные документы в тайнике у одного из своих добровольных помощников-односельчан, который и передал позднее этот архив в Корпус национальной безопасности. А Клогнер был тогда по приговору партизанского суда расстрелян.

Ярослав Гавличек встал, теребя усы, прошелся по кабинету. Вновь опустился в кресло.

— Извините, я отнимаю у вас уже много времени.

— Судруг капитан, — Алексей Петрович тронул коллегу за плечо. — Я понимаю ваше волнение. Но возмездие придет, и скоро.

— Возмездие должно прийти. Сейчас документально установлено, что именно Франке — Фрайхман был организатором и непосредственным участником других кровавых преступлений. Да... Накануне победы, в апреле сорок пятого, он со своими подручными сжег деревню Лесковице. А ее жителей фашисты побросали в горящие дома... Он повесил в Седльце двадцать человек. Мы имели все основания внести Фрайхмана в списки военных преступников.

— Вы, Ярослав, давно занимаетесь его розыском? — спросил Климов.

— С тысяча девятьсот семидесятого года, судруг подполковник. После победы революции меня послали учиться. Стал юристом, работал в промышленности — у вас эта должность называется юрисконсультом. В органы государственной безопасности меня направили после событий тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, попытки контрреволюционного переворота в нашей стране. Может быть, это дело поручили мне и потому, что я лично соприкасался с как это сказать... деяниями Фрайхмана.

— Что ж, с нашим общим успехом! — Климов поднял рюмку. — Я думаю, вы задержитесь в Долинске до конца операции? А сейчас выполним формальности по передаче мне доставленных вами документов и отдыхайте. Знакомьтесь с нашим городом. Вечером мы еще встретимся.

Доктор Зигфрид Арнульф Штреземанн, плотно позавтракав в вагоне-ресторане, вернулся в купе. На станцию Долинск скорый поезд прибудет через четыре часа. Думать ни о чем не хотелось — все предусмотрено, случайностей не должно быть. Но думать надо. Хотя бы о том: «не опекает» ли его советская контрразведка.

Нет, ничего, что бы свидетельствовало об этом, Штреземанн не заметил. Кажется, за все время пребывания их делегации в Советском Союзе на него никто не обращал особого внимания. Подстраховывающий Штреземанна Гуго Шварцмайер того же мнения. Но, как говорят русские, береженого бог бережет.

Вот, кстати, кто их новый попутчик? В поезд сел в Петропавловске, забрался на верхнюю полку и спит. Спит ли? А может быть, следит за ними, подслушивает разговоры, анализирует поведение? Они, Штреземанн и Шварцмайер, конечно, ведут себя безупречно, но знать, есть ли слежка — очень важно. Как проверить, кто этот попутчик?

— По словам проводника, — сообщает Штреземанну Гуго, — в Долинске отличное пиво. Он клянется, что лучшее в Сибири.

— Не знаю, где производилось пиво, которое я пил в вагоне-ресторане, но и оно очень не плохое. Гуго, а не взять ли нам сюда несколько бутылок?

— Я с удовольствием схожу, — отвечает Шварцмайер.

Зигфрид Штреземанн тоже выходит из купе, оставляя дверь полуоткрытой. Стоит в коридоре у окна, задумчиво постукивая пальцами по поручню.

— Фрау Мюллер, — останавливает он проходящую мимо даму. — Я нечаянно видел, что на какой-то станции вы купили русское лакомство. Оно называется «се-меч-ки». Не уступите ли мне стаканчик?

Фрау Мюллер смеется:

— Вы знаете, герр Штреземанн, это действительно вкусно. И трудно оторваться. Но у меня от этого лакомства заболел язык.

Штреземанн высыпает в карман куртки стакан семечек, кладет на столик в купе фрау Мюллер десять пфеннигов и возвращается к себе. Вскоре появляется нагруженный бутылками с пивом Шварцмайер.

— Не пригласить ли нам к столу соседа? — говорит Штреземанн. — Вероятно, он уже выспался.

Гуго трогает за плечо лежащего на верхней полке мужчину. Тот ворочается, открывает заспанные глаза. Приветливо здоровается. Шварцмайер жестами показывает: спускайтесь, составьте компанию. Штреземанн на ломаном русском языке подтверждает приглашение:

— Ви уметь спать, — говорит он. — Ви уметь... э-э... тринкен пиво?

— Пиво? Умею, — говорит мужчина. — Но надо умыться.

Четверть часа спустя они сидят в купе дружной компанией. Разговор течет сумбурно — они плохо понимают друг друга. Попутчик достает из своего чемоданчика подсоленных вяленых чебаков, угощает. Соседи бурно одобряют закуску. Выпито пять бутылок. Штреземанн опускает руку в карман, достает горсть семечек.

— Хенде, — показывает жестом. — Угощать тоже.

Внимательно смотрит на ладони спутника, сложенные лодочкой. Сыплет в них семечки.

— Ехать дальеко?

— Москва. Выставка достижений народного хозяйства. — Мужчина тычет себя в грудь. — Комбайнер.

— О, комбайн! Гут! Ми есть турист. Дойч турист...

Время летит незаметно. В купе заглядывает проводник: скоро Долинск. Попутчик выходит в коридор, чтобы не мешать туристам переодеться. Поезд грохочет по мосту.

— Это не кэгэбист, — говорит Штреземанн. — Видел его руки? Это руки настоящего сельскохозяйственного рабочего.

Состав замедляет ход. За окнами мелькают новые высокие дома, городские улицы. Ползут где-то внизу автомашины, автобусы, троллейбусы, спешат пешеходы. Вот улица идет вверх, машины влезают на виадук и теперь уже смотрят на гусеницу поезда свысока. Вокзал. Членов делегации ждет комфортабельный автобус.

...Позади по-русски сытный обед, встречи с переводчиками и гидом, краткое знакомство с городом — пока из окон автобуса. И вот они сидят за столом в просторном двухкомнатном номере-люксе центральной гостиницы Долинска. Из приглушенного динамика доносятся нежные, певучие мелодии старинных русских романсов. Вечереет.

У Штреземанна отличное настроение — все складывается превосходно. Шеф гамбургского филиала разведцентра принял все его предложения, вовремя успел включить доктора в состав выезжающей в Россию делегации, сумел добиться, чтобы в представляемый советским властям план поездки было включено посещение Долинска. Шеф позаботился и о том, чтобы обеспечить Штреземанна надежным помощником. Гуго Шварцмайер — старый, опытный агент разведки. Им уже не раз приходилось вместе выполнять различные, порой довольно щекотливые поручения шефа. Чего стоила, например, прошлогодняя поездка в Белград со специальной миссией — проверкой вызвавшего подозрения в двурушничестве агента разведки. Этот тип — как бишь его ввали? Да, Милаш — оказался крепким орешком. Но они сумели заманить его в горы, а там скрутили и подвергли допросу с пристрастием. Штреземанн сам большой дока в таких делах, но и Гуго показал себя весьма изобретательным. Как извивался в мучениях «двойник». Пришлось заткнуть ему рот, иначе бы дикими воплями он переполошил все окрестности. Не удивительно, что он признался во всем и покаялся. Потом они устроили небольшой обвал, чтобы вместе с трупом бывшего агента похоронить все следы. Это была идея Шварцмайера. Прекрасная идея, сэкономившая им массу времени...

— Prosit, Gugo![14] — Штреземанн выпил рюмку водки и потянулся к столу. — С русской водкой нужно есть масло, — со знанием дела объяснил он спутнику.

— И икру. У красных есть удивительная красная икра, — хохотнул Шварцмайер. — Почему нам подали черную?

Он тоже доволен и благодушествует. Бесплатная интересная поездка, приличное вознаграждение по ее окончании и почти никакого риска: главный исполнитель Штреземанн, а Гуго только прикрывает. В случае каких-либо осложнений доказать его участие в разведывательной акции русским ни за что не удастся. Впрочем, какие могут быть осложнения? Штреземанн — ас разведки. Да и Гуго свое дело знает.

Шварцмайер вновь наполняет рюмки.

— Завтра мы идем в театр, Гуго. Я уже заказал билеты. Будем слушать «Русалку». Однажды я имел удовольствие слышать эту оперу, правда, по телевидению. Великолепно.

— С радостью, Зигфрид. Ты знаешь, как я люблю музыку...

— У русских хорошая музыка и талантливые музыканты. Prosit!

— Prosit!

Медленно опускается на город темная, тихая ночь, какие обычно бывают в Долинске осенью. По асфальту гулко раздаются шаги. Вспыхивает огонек сигареты. Алексей Петрович Климов идет медленно, вороша, перебирая в памяти события последних дней, еще и еще раз заново оценивая свои распоряжения, ход их выполнения.

Не спит Сергей Миронов. С приданной ему группой сотрудников он ведет наблюдение за квартирой Сырмолотова. Там спокойно, темно. Лишь мелькают на стеклах окон слабые отблески от экрана работающего телевизора — хозяин смотрит вторую программу. Сергей не чувствует холода. Нервы натянуты, как струны, горячие волны пробегают по коже.

Не спит и Евгений Гребенщиков. Сухощавый, с телом, свитым, кажется, только из мускулов и нервов, он, пожалуй, самый выносливый сотрудник в группе. Сегодня он с товарищами «опекает» Штреземанна.

Инженер-майор Константин Барков в одиночестве сидит в кухне. Он занят важным делом — ремонтом заводной игрушечной автомашины. Наконец-то дошли руки — будет утром сюрприз сынишке.

Не спит Галка. Подперев кулачком щеку, она разглядывает похудевшее, усталое лицо мужа, нежно поправляет растрепавшиеся волосы. Саша Колосков уснул на диване, пока Галка разогревала ужин. Пусть спит. Глупая, вчера поругалась с ним: хотелось пойти в кино, а он все занят, занят... На завтрак она приготовит любимые Сашины пирожки с яблоками.

Возвратившийся с концерта капитан Гавличек сидит в кресле в уютном номере гостиницы. Газеты отброшены в сторону — не читается. Пальцы нервно постукивают о подлокотник. Ярослав думает о завтрашнем дне.

В своей холостяцкой квартире склонился над письменным столом Анатолий Степанович Шушарин. Сжатая крепкими, в пятнах от химических реактивов пальцами авторучка быстро скользит по бумаге. Написав пол-листа, инженер комкает его и бросает в угол. Там уже ворох мятой бумаги. Анатолий Степанович кладет перед собой новый лист и задумывается. Он третий час пишет письмо Леночке...

Плотно поужинавший Николай Березкин сладко похрапывает в широкой кровати. Улыбается во сне. Последние дни у Николая хорошее настроение: Климов снял его с архивной работы, он снова вместе с друзьями, занимается живыми оперативными вопросами.

Беспокойно ворочается на тюремной койке Геннадий Рыбин. Он стонет, вздрагивает во сне, его мучат кошмары.

Иннокентий Гаджибеков-Хасанов нервно шагает из угла в угол камеры. Напряженно думает: стоит ли выдать еще один тайник с ценностями, поможет ли это сохранить жизнь? Подсчитывает: сколько денег останется ему, если удастся вновь выйти на свободу.

...Тихо, пустынно ночью на улицах Долинска.

Отто Реслер поднялся с рассветом. Выпил бутылку пива (пристрастие к пиву — это, очевидно, наследственное, от отца и деда). С аппетитом позавтракал. Голова была ясной, мысли четкими. Укрепившееся вчера чувство уверенности в себе, уверенности в том, что он вне подозрений, прогнало ставшую привычной настороженность, волнение. Командует парадом он.

Из тайника, хитроумно устроенного в ножке кухонного стола, Реслер извлек тронутый ржавчиной, слегка искривленный большой гвоздь. Поколдовав над ним, отвинтил головку, проверил содержимое оригинального контейнера: микрофильмированную пленку надежно защищал полиэтиленовый футляр.

...Пожилой человек в спортивном костюме ранним утром бежит трусцой по аллеям городского парка. «Бегом от инфаркта» — модный лозунг в наши дни. Так же, как модны голодание, различные диеты. Бегают многие — мужчины и женщины, молодые и старые.

Пора передохнуть. Вот и последняя скамья в тупичке аллеи. Реслер опускается на нее, глубоко вдыхает свежий утренний воздух. Откинуться на спинку, руки в стороны — вдох. Наклон вниз — выдох. Тихо, пусто кругом. Нога сдвигает сухие листья, жухлую коричневую траву. «Гвоздь» каблуком вдавливается в мягкую землю, точно в десяти сантиметрах от правой передней ножки тяжелой на бетонном основании скамьи. Рассеянно оглядываясь по сторонам, Отто Реслер сгребает садовый мусор на прежнее место. Снова трусцой бежит по парку.

...До тайника в карьере и обратно на «Москвиче» пятьдесят пять минут. «Сегодня сдам дела, завтра — на место Наумова. Вечером подготовить фотоаппарат... Впрочем, спешить не стоит. Недельку осмотреться, изучить обстановку...»

Что за черт? Шоссе, по которому полчаса назад он ехал из города, перекрыто красно-белым шлагбаумом: будут проходить соревнования велосипедистов. Этак можно опоздать на работу, что сегодня совсем некстати. Наконец позади ухабистый объезд. «Москвич» минует бурно застраивающиеся кварталы пригорода, выбирается на центральную городскую магистраль.

Реслер тормозит у гастронома, пешком идет к площади. Гастроли театра оперы и балета близки к завершению, с билетами стало свободней. Реслер читает афиши, рассматривает рекламные фотографии. Прислонившись к крайней справа колонне, медленно достает из кармана сигареты, закуривает. Касса еще не открыта. Посмотрев на часы (времени остается в обрез), Реслер спешит к машине.

Загонять «Москвича» в гараж некогда, и он пренебрегает обычными мерами предосторожности: достав из-под сиденья завернутую в старый мешок рацию, торопливо прячет ее под грудой хлама в углу гаража. Заперев дверцу в воротах, прыгает в машину и резко трогает с места. Без пяти минут девять, оставив машину на стоянке, инженер Сырмолотов входит в заводоуправление.

Прошли деловые встречи. Закончилась экскурсия в медицинский научно-исследовательский институт. У членов делегации — представителей промышленных и торговых фирм — свободное время. Любители острых ощущений собрались за карточным столом: игра идет не крупная, но азартная. Пожилые дамы и господа отправились отдыхать.

Зигфрид Штреземанн и Гуго Шварцмайер совершают послеобеденный моцион. Идут неторопливо, глубоко вдыхая прозрачный осенний воздух. Да и куда спешить? Собрались было в церковь, послушать службу, но гид смущенно объяснил: город молодой, в центре церкви нет, нужно ехать в пригород. «Стоит ли? — посоветовались приятели. — Утомительно».

Прогулка доставляет удовольствие. Время рабочее, на улицах спокойно, нет сутолоки. И погода как на заказ: неяркое солнце на высоком голубом небе, мягкие ватные облака, легкий, едва-едва ощущаемый ветерок, шуршание сухих листьев на бульваре и в аллеях парка.

Гуго почти беспрерывно щелкает затвором фотоаппарата. Вот они выходят на центральную площадь, минуют ее, останавливаются у театра. Рассматривают фотографии актеров, сцен из спектаклей. Шварцмайер фотографирует театр, затем, выбирая лучшую точку для съемки панорамы площади, подходит к крайней справа колонне. Штреземанн сопровождает его, дает советы. На колонне, на высоте немногим более метра, черным карандашом нанесен небольшой кружок. Штреземанн облегченно вздыхает: у «Veilchen» все в порядке, тайник заложен. «Коммерсанты» продолжают прогулку.

Исподволь, незаметно подкрадываются к городу вечерние сумерки. На улицах они еще не ощутимы, но в окнах зданий начинают вспыхивать огоньки ламп. Помыкавшись по приемным и коридорам СКБ, Реслер вышел с территории завода. Хотелось на сегодня создать себе надежное алиби: кто знает, вдруг связник будет схвачен, обнаружатся собранные Реслером материалы... Начнут копаться... А он во время пребывания связника в Долинске всегда был на виду, на людях... «Обмыть» новое назначение — неплохой предлог для приглашения Серебрякова и Шушарина в ресторан. Заодно можно бы и укрепить выгодные для него «дружеские» отношения. Но Серебряков, как оказалось, уехал с директором на соседний завод, к себе уже не вернется, а домой к нему Реслер, увы, пока не вхож. А Шушарин выполняет поручение профкома в подшефном колхозе. Реслеру предстояло придумать что-то иное. Поигрывая ключом на тонкой никелированной цепочке, он подошел к своей машине.

— Здравствуйте, Федор Семенович, — раздался сзади негромкий голос.

— Здравствуйте... товарищ Гребенщиков, если не ошибаюсь? Это вы недавно читали в нашем отделе лекцию?

— У вас отличная память, Федор Семенович.

— А вот имени-отчества, извините, не знаю.

— Евгений Андреевич.

— Рад приятному знакомству.

— Хотелось бы, Федор Семенович, с вами конфиденциально побеседовать. О некоторых заводских делах. Не возражаете?

— Что вы... Конечно, нет.

— Вот только где удобнее?

— Едем ко мне, — предложил Реслер. — Там никто не помешает.

...Реслер вел машину мастерски. Болтая о погоде, урожае, дорогах, в душе посмеивался над своим испугом: чекисты обратились к нему — это же еще одно свидетельство прочности его положения. Уж он постарается извлечь из этой беседы пользу. А алиби — лучше не придумаешь!

Остановив «Москвич» у подъезда, сказал:

— Потом я вас отвезу.

— Не стоит, Федор Семенович, я живу почти рядом. Лучше убрать машину, а то еще мальчишки поцарапают или стекла побьют. Кстати, где вы ее держите?

— О, жильцам нашего дома повезло. Гараж во дворе.

— Отлично.

...Реслер распахнул тяжелые железные ворота, войдя, включил свет. Гребенщиков вошел следом. За его спиной, точно материализовавшись из воздуха, выросли фигуры Березкина и Миронова. В воротах остановились следователь по особо важным делам, помощник военного прокурора, двое понятых.

Реслер все понял. Невольно глянул в угол, где лежала так небрежно спрятанная утром специальная радиостанция. В отчаянии дернулся в сторону, остановился: бежать некуда. Под ироническим взглядом Евгения Гребенщикова сжатые в кулаки руки «Фиалки» опустились. Тело обмякло. Ключ на тонкой никелированной цепочке со звоном упал на бетонный пол...

Когда со сцены зазвучала ария мельника, один из зрителей вдруг почувствовал себя плохо. Очевидно, сильный сердечный приступ... Даже в неверном отраженном полусвете театральных прожекторов видно, как в мучительной гримасе кривится его лицо, длинные, покрытые рыжими волосками пальцы судорожно теребят ворот накрахмаленной сорочки. В сопровождении заботливого соседа он, пошатываясь, пробирается к двери.

Гулкая пустота коридора, служебный выход в небольшой, примыкающий к городскому парку сквер...

Сосед останавливается на крыльце. А больной... быстрыми уверенными шагами идет в парк. Скрывшись за кустами, замедляет темп, прислушивается. Пусто и сумрачно вокруг. Небо затянуло тучами. Вот, наконец, знакомый по чертежу и фотографиям тупичок аллеи. Последняя скамья... Здесь совсем темно.

Осторожно присев, театрал наклонился; нервные пальцы шарят в земле, нащупывают и извлекают гвоздь-контейнер.

...Вспыхивают прожектора, ярко освещая часть аллеи с фигурой Штреземанна в центре. Стрекочет кинокамера. «Коммерсант» растерянно вскакивает. С трех сторон к нему приближаются люди. Доктор пятится, натыкается на скамью. Сзади — грузные, тяжелые шаги...

Неожиданность происходящего так велика, что туманится сознание, путаются мысли и только страх все растет, обволакивает мозг. Поднимая руки, сдавленным тонким голосом неожиданно для себя Штреземанн выкрикивает всплывшую из неведомых глубин памяти русскую фразу:

— Гитлер капут!

Колосков фыркает, сдерживая неуместный смех.

— Sie sein verhaften[15], — четко произносит Климов.

...«В связи с появлением в западной печати измышлений о якобы незаконном задержании в Советском Союзе гамбургского коммерсанта Штреземанна, компетентные органы сообщают: Штреземанн, во время Великой Отечественной войны подвизавшийся в гитлеровской разведке под псевдонимом «Франке», а в действительности являющийся бывшим прусским помещиком, военным преступником фон Фрайхманом, уличен в проведении шпионской деятельности против СССР и подвергнут аресту в соответствии со статьей 65-й Уголовного кодекса. Органами госбезопасности ЧССР переданы в распоряжение советских органов материалы, свидетельствующие о преступлениях Фрайхмана против человечности...»

Участники импровизированного «мальчишника», помогавшие Алексею Петровичу перевозить мебель в новую квартиру, разом заговорили. Газета пошла по рукам.

— Вот уж не думал, что о наших делах в центральных газетах писать будут. Здорово, а? — ликовал Саша Колосков.

— Жаль только, что об «эффекте Миронова» в сообщении ничего не говорится, — поддразнил друга Березкин. — Неполная получилась информация.

Гребенщиков вышел в кухню к варившему кофе подполковнику.

— Алексей Петрович, вы вчера были у Бати? Как он?

— Обещают скоро выписать.

— Нет, это я знаю, я про «Фиалку». Доволен тем, как мы вырвали этот фиолетовый цветочек?

— Неудачное выражение, Евгений Андреевич, не в твоем стиле. Какой цветочек? Вот Иван Сергеевич здорово сказал: «На карте нашего города было грязное фиолетовое пятно. Вы его стерли. И спасибо вам за это».

— Да, точная формулировка.

— Кстати, ты встречался с Наумовым? Очень он зол на нас?

— Это за вынужденный отпуск-то? Нет, он мужик умный, все понял. И отпуск не зря потратил, капитально воспитанием своей дражайшей супруги занимался. Знаете, Алексей Петрович, она устраивается на работу.

— Давно пора. Ух ты, заговорил меня. Кофе готов. Идем к ребятам.