При въезде в Люблин дорога шла в тени старых развесистых лип. За ними невинно и чуть ли не идиллически белели бараки бывшего фашистского лагеря уничтожения — Майданека. В умытом утренним дождем шоссе отражалось небо.

На этом фоне издалека был виден советский контрольно-пропускной пункт: трехцветная арка, огромные плакаты Кукрыниксов с карикатурами на Гитлера, полосатая будка часового и шлагбаум.

Дежурил на КПП старшина, паренек с совсем еще юношеским лицом. Однако бросалась в глаза его военная выправка, характерная для бывалых солдат. Гимнастерка, брюки, сапоги, пилотка с особым шиком сидели на нем.

Старшина был полон энергии, ни минуты не мог находиться в неподвижности. Когда движение на шоссе замирало, он негромко напевал частушки, а его ноги непроизвольно отбивали такт. Он прерывал пение, лишь увидев приближающиеся машины. Останавливал их, проверял документы и уставным жестом разрешал двигаться дальше, отпустив на прощание какую-нибудь шутку.

К нему подошел польский офицер со знаками различия подпоручника. Старшина отдал ему честь и дружелюбно спросил:

— Чем могу помочь союзнику?

Оказалось, что поляк направлялся в Хелм. Старшина даже зачмокал губами от досады: несколько минут назад в ту сторону проследовала колонна автомашин. Увидев огорченное лицо офицера, он широко улыбнулся и начал успокаивать его:

— Да вы не расстраивайтесь! Подождите немного. Скоро наверняка подвернется другая машина, — и добавил: — А закурить не найдется?

Поляк достал портсигар. Угощая, предупредил:

— Немецкие… Слабые…

Старшина взял одну сигарету, внимательно осмотрел ее со всех сторон.

— Ничего, — сказал он и спрятал в карман гимнастерки. Затем вытащил пластмассовую коробочку с табаком и протянул офицеру: — Махорка… Не желаете?

Шоссе было пустынным, движение на какое-то время прекратилось. Поляк и русский уселись на лавочку возле будки часового. Разговорились о житейских и ратных делах. Когда снова показались машины, красноармеец вернулся на середину шоссе.

Офицер остался один. Он был невысокого роста, шатен, с худощавым загорелым лицом. Живые глаза, узкий с небольшой горбинкой нос, тонкие губы, выдающаяся вперед челюсть придавали его лицу мужественный вид. Это впечатление еще больше подчеркивали одежда — полинявшие гимнастерка и брюки, отслужившие свой век кирзовые сапоги, переброшенная через плечо плащ-накидка — и внушительный трофейный парабеллум в черной кобуре.

Офицер долго сидел неподвижно. Наконец он будто очнулся, положил на колени большой летный планшет, вынул из него бумагу и начал что-то писать, полностью углубившись в это занятие. Его прервал возглас старшины:

— Скорее, товарищ подпоручник! Машина в Хелм!

Перед шлагбаумом стояла полуторка. Ее водитель засовывал в карман возвращенные старшиной документы. Офицер быстро схватил свои пожитки и побежал за уже тронувшимся грузовиком. Размахнувшись, забросил в кузов вещмешок, схватился руками за борт и легко прыгнул в кузов. Козырнув на прощание старшине, он обернулся, присматриваясь, где бы можно сесть.

Прислонившись к задней стенке шоферской кабины, на каких-то ящиках сидел единственный пассажир, тоже офицер. Показав на место рядом с собой, пригласил:

— Идите сюда, подпоручник. Впереди не так трясет… — и вдруг обрадованно воскликнул: — Да ведь мы знакомы, провались я на этом месте! Подпоручник Мешковский! Что за встреча!

Новый пассажир, усаживаясь, вглядывался в попутчика.

— Хоть убейте, не припоминаю…

— Наверное, из-за этого, — усмехнулся тот, касаясь рукой еще свежего, красноватого шрама на правой щеке. — Вспомните Брянск…

— Ну конечно же! Брыла! Теперь вспомнил. А где это вам так поцарапали физиономию?

— Под Варкой. Осколком… Куда путь держите?

— В Хелм. А вы?

— Туда же. В офицерское артиллерийское училище.

— Вот это да! Я тоже получил туда назначение. Так что нашу встречу надо обязательно обмыть. И не только встречу. Вижу, что успели заработать офицерские звездочки…

— Три месяца назад.

— Постойте-ка… Если мне не изменяет память, то в Брянске вы не имели ничего общего с артиллерией, верно?

— Да, я получил туда назначение в Житомире, после окончания курсов политработников.

— Вот оно что…

И Мешковский заговорил о чем-то другом. Видимо, хотел сменить тему разговора. Но Брыла перебил его:

— Чувствуется, что вы не очень-то жалуете нас политработников.

— Да нет, почему же…

— Это видно по выражению вашего лица. Интересно знать: почему?

Мешковский смутился. Прямо поставленный вопрос застал его врасплох. Однако он тотчас же взял себя в руки и непринужденно объяснил:

— Откровенно говоря, я считаю вас в какой-то степени временным приложением к армии. В моей части политработники были… ну как бы это сказать… — запнулся он, подыскивая подходящее выражение, — полугражданской службой.

— Понимаю. И думаете, везде так?

— Да нет… Не знаю. Впрочем, посмотрим, как будет в училище.

Какое-то время они сидели молча. Брыла задумался, а потом вдруг спросил:

— Вы хороший артиллерист?

— Да так себе. Средний. А что?

— Хотелось бы подучиться артиллерийскому делу. Поможете?

Мешковский удивился. В части, где он служил, лишь немногие политработники интересовались артиллерийской наукой. Взглянул на Брылу с симпатией.

— С удовольствием. Можете рассчитывать на меня.

Машина вдруг резко, чуть ли не под прямым углом, свернула. Миновали какой-то поселок из нескольких убогих каменных домишек, разбросанных вдоль шоссе. За ним началась плохая дорога. Машину подбрасывало на ухабах, ящики гремели…

Разговор прервался. Вокруг простиралась однообразная равнина: серо-бурые полосы вспаханных полей, изрезанные желтовато-зелеными грядками, сахарной свеклы, редкие деревья, одинокие хаты с почерневшими соломенными крышами, отдельные фигурки работающих людей. На горизонте пылал яркий багрянец заката, обещая ветреную погоду.

Когда машина снова выбралась на хорошую дорогу, Брыла, описав рукой широкий полукруг, сказал:

— Ну вот и встретились на родной земле…

Это прозвучало немного восторженно. Мешковский едва заметно улыбнулся.

— Вижу, что у вас отличное настроение…

Брыла не отреагировал на иронию.

— Да. С того самого момента, как мы пересекли Буг.

В его голосе послышалось нечто такое, что заставило Мешковского внимательно взглянуть на попутчика. Брыла заметил это и, как бы оправдываясь, добавил:

— Видите ли, я очень тосковал по родине. И теперь каждый человек, которого я встречаю, даже каждая деревня, которую вижу впервые в жизни, кажутся мне близкими, родными…

Мешковский пожал плечами.

— Родину и я люблю!.. А с людьми бывает по-всякому!

Дорога снова стала ухабистой. Слева тянулся редкий перелесок, справа — заболоченная низина, поросшая камышом, посреди которой поблескивало зеркало зеленоватой, застоявшейся воды. Оттуда повеяло холодом. Офицеры плотнее закутались в плащ-накидки и умолкли.

Машина пересекла железнодорожную линию и начала карабкаться вверх по крутому склону. Водитель со скрежетом переключил передачу, и мотор заработал на больших оборотах. Скорость упала. С телеграфного столба, мимо которого они проезжали, поднялась совка и бесшумно улетела в сгущающуюся с каждой минутой тьму.

Когда машина преодолела подъем, ухабы сменились асфальтом. И Брыла, усаживаясь поудобнее, вернулся к прерванному разговору.

— Вы довольны назначением?

Мешковский переспросил:

— Доволен ли я назначением в училище? — и ответил: — Да ну его к чертям! Дисциплина и муштра с утра до поздней ночи. По сравнению о фронтовой жизнью это сущая каторга…

— Да. Фронтовых друзей и мне жаль. И все же я доволен своим назначением. Рад, что буду воспитывать офицеров для нашей армии.

В голосе Брылы прозвучали те же восторженные нотки, с какими он только что говорил о Польше. Мешковский едва заметно пожал плечами.

— Я не идеалист и за возвращение в полк отдал бы, как говорится, полцарства.

Уже совсем стемнело, когда вдали замерцали тусклые огоньки. Они приближались к Хелму.

Машина, сбавив скорость, прогромыхала по деревянному мостику и помчалась, подпрыгивая, по булыжной мостовой.

Городок уже окутался ночной мглой и поднимавшимся с окружавших его лугов густым туманом. И только кое-где смутно виднелись желтоватые щелочки в зашторенных окнах. Царила полная тишина.

Они миновали еще несколько домов. Вдруг из какой-то подворотни выскочила освещенная на минуту фарами машины собачонка. Пробежав несколько десятков метров и, видимо, поняв, что ей не угнаться за автомобилем, залилась злобным, визгливым лаем. Тут же откликнулись с разных концов городка другие собаки. Спустя минуту снова воцарилась тишина.

Вдруг машина резко затормозила и остановилась. Оба пассажира больно ударились головой о решетчатое окошко водительской кабины. Оказалось, что они прибыли на место. Водитель вышел из кабины, обошел машину вокруг, ударяя ногой по колесам, и только потом вспомнил о пассажирах.

— Приехали, — сказал он.

Мешковский спрыгнул первым и принял от Брылы вещмешок и чемодан, за ним соскочил Брыла.

Попрощались с водителем, коротко поблагодарив его, и с грязной мостовой ступили на не менее грязный тротуар.

— Ну что, пойдем в училище? — спросил Брыла.

— Сейчас, ночью? — возразил Мешковский. — Надо где-то переночевать, а главное — перекусить. Я чертовски проголодался.

Из темноты вынырнул запоздалый прохожий. Они остановили его и спросили, где ближайшая гостиница и ресторан. Оказалось, в нескольких шагах отсюда.

— Но там уже, наверное, закрыто. Сомневаюсь, впустят ли вас. Советую пойти в комендатуру или магистрат, — посоветовал прохожий.

Ресторан действительно был уже закрыт. Но Мешковский заметил узкую полоску света, пробивавшуюся сквозь ставни.

Минут десять они настойчиво стучали в дверь, пока не послышались шаркающие шаги. Хриплый, грубый голос спросил:

— Кто там?

— Впустите, пожалуйста. Мы офицеры. Только что приехали и хотели бы у вас переночевать…

— Все закрыто. Никого не принимаем.

Но Мешковский снова начал колотить кулаком в дверь.

Это, по-видимому, вывело хозяина из себя.

— Я же сказал, что закрыто. Не шумите, людей разбудите.

— Буду стучать до утра, если не впустите нас!

Брыла хотел было успокоить товарища, но тактика Мешковского подействовала. Человек за дверью что-то пробормотал, повернул ключ в замке, дверь приоткрылась, и офицеры вошли. Хозяин попытался протестовать, но было уже поздно. Мешковский открыл дверь, ведущую в ресторан, решительно вошел, нащупал в темноте выключатель. Желтый свет залил комнату.

— В такое позднее время не могу… — не сдавался хозяин.

— Так что нам — умирать с голоду? — улыбнулся Мешковский. — Ничего не поделаешь! Хотя время и позднее, но придется нас накормить. Чего не сделаешь для защитников родины, верно?

Ресторанчик был небольшим. Низкий, потемневший от времени потолок, деревянные панели стен, дубовые столики и табуретки в псевдонародном стиле, большая, свисающая с потолка люстра, на стенах развешаны рога, голова лося, картины из охотничьей жизни. В глубине комнаты буфет, на нем — сверкающий никелем пивной агрегат, бутылки, стаканы, рюмки.

Мешковский с интересом осмотрел помещение. Затем повернулся к продолжавшему ворчать хозяину.

— Охотничий? Отличный у вас ресторанчик…

Владелец ресторана оказался невысоким лысым толстяком с лоснящимся от жира багровым лицом. Казалось, что его физиономия могла в любую минуту лопнуть. Комплимент Мешковского и то, что офицеры никак не реагировали на его жалобы, заставили его широко улыбнуться:

— Да, охотничий! Вы что же, никогда не были в Хелме?

— Никогда.

— Это видно. Иначе вы бы слышали о моем ресторанчике. Богушевский! — представился он.

Мешковский бросил через плечо Брыле:

— Ну, коллега, приглашаю отужинать. Пан Богушевский угощает нас ромштексом из косули.

— Да что вы! Во-первых, кухня уже не работает, а во-вторых, где сейчас достанешь дичь?! Не те времена…

— А накормить нас вам все-таки придется. Мы умираем с голоду!

— Если только что-нибудь из холодных блюд…

— Давайте, ну и к этому что-нибудь для согрева. А то я весь дрожу.

Толстяк исчез. Офицеры сбросили плащ-накидки и уселись поудобнее на деревянных лавках. Им хотелось спать, они ощущали страшную усталость, но прежде надо было утолить голод. Мешковский потянул носом и заявил:

— Э-э-э… он что-то стряпает. Чувствую запах жареного.

Сидели молча, пока не появился хозяин ресторанчика. Он нес на подносе тарелки с яичницей, хлеб, сыр, масло. Поставил все на стол и с довольным видом сообщил:

— Кушайте. Сейчас принесу еще колбасы и что-нибудь для согрева.

— Вижу, что вы решили накормить нас основательно, — похвалил Мешковский.

Пан Богушевский напыжился и горделиво выпятил грудь.

— Разве я не знаю, что такое молодость и армейская служба? Сам служил когда-то в третьем полку тяжелой артиллерии. И воевал. Поэтому знаю, что солдат всегда голодный. Извините, только сбегаю за водкой.

Его круглая фигура прокатилась по залу и остановилась возле буфета. Он долго там чем-то орудовал. Брыла кивком головы показал в его сторону и прошептал:

— Забавный тип, верно?

— Добрейший человек. Он же мог оставить нас несолоно хлебавши, — подтвердил Мешковский.

Вернувшись, толстяк поставил на стол тарелку с крупно нарезанным зельцем, довольно большую бутылку и три рюмки.

— Разрешите выпить с вами. Сочту это за честь для себя. Вы — офицеры, а я всего лишь подофицер.

— Неважно! Кто сегодня обращает на это внимание? — улыбнулся Мешковский.

— О нет! Дисциплина прежде всего! И уважение к офицерскому составу… — распалялся толстяк. — Я сам человек военный. Впрочем, не знаю, как теперь, я ведь служил в другой армии…

— В какой?

— В нашей, в старой! — Лицо его приняло мечтательное выражение, затем вдруг помрачнело. — Да, кто бы мог подумать… И все-таки давайте выпьем за наши успехи.

Он пил с особым шиком. Поставил рюмку на ладонь и резким, решительным движением поднес руку ко рту, а голову запрокинул назад. Потом вытер рот, поморщился и, словно подброшенный невидимой пружиной, выскочил из-за стола.

— Пиво! Я забыл про пиво! — крикнул он и на своих коротких ножках побежал к буфету.

Мешковский проводил его взглядом и пробормотал:

— Похоже, что сейчас начнется разговор о политике…

Через минуту кружки с пивом стояли уже перед офицерами. Толстяк налил еще по рюмке водки и продолжил:

— Так вот, я прошел всю кампанию двадцатого года.[1] С «дедом»[2]… И разве мог когда-нибудь предположить…

— Что? — Мешковский сделал вид, что не понимает.

— Как это что? Неужели вы не знаете? И все потому, что мы потеряли «деда»…

Он горестно умолк, испытующе глядя на офицеров. Видимо, его насторожили их молчание и равнодушные лица. Следующий вопрос носил уже изучающий характер:

— А какое военное училище вы окончили?

Не успел Брыла поднять голову над тарелкой, как услышал небрежный ответ Мешковского:

— Во Владимире-Волынском,

— Значит, еще до войны?

— Да.

Лицо толстяка расплылось в улыбке.

— Я так и думал. Сразу видно настоящих офицеров. Да, наши старые военные училища не то что нынешние. Все нутро выворачивается наизнанку, честное слово, как подумаешь, до какой жизни мы докатились…

По мере того как он говорил, Брыла смотрел на него с растущим интересом. Мешковскому же его излияния не нравились, и он решил резко оборвать хозяина, но почувствовал, что политработник многозначительно толкает его ногой под столом. Тем временем владелец ресторанчика говорил уже без обиняков:

— А впрочем, разве это наша армия? Сплошной обман, да и только!

Мешковский знал эту «песенку», слышал ее не раз, и она всегда выводила его из себя. И теперь он разозлился не на шутку.

«Защитник родины! Патриот, черт побери!» — подумал он и громко спросил:

— А в чем обман-то?

Толстяк не заметил перемены интонации в его голосе. Он уже совсем разошелся:

— Как это в чем? Да разве это наша армия? Большевистская! Им нужно пушечное мясо, они хотят на польских плечах войти в Берлин. Разве мы не знаем? Наш народ неглупый, все понимает!

Мешковский больше уже не мог сдерживаться.

— Кто вам наболтал таких глупостей?

Богушевский опешил, умолк, но через минуту с еще большим жаром продолжал:

— Глупостей? А что из простых мужиков делают офицеров, это глупости? А что молиться солдатам запрещают, тоже глупости? Ничего святого для них нет. Даже корона на голове орла[3] им помешала. Или вы честные польские офицеры, или… — протянул он многозначительно, — вас уже успели обработать политруки.

— Им незачем было нас обрабатывать. Мы сами политработники, — перебил его Мешковский.

Воцарилась неожиданная тишина. Вокруг лампы лениво жужжали осенние мухи. Из-под буфета вылез огромный черный кот, потянулся и принялся облизывать себя.

Владелец ресторанчика то бледнел, то краснел. Переводил взгляд с одного офицера на другого. На его лице было написано такое неподдельное изумление, что Мешковский не выдержал и засмеялся:

— Что же вы замолчали? Продолжайте агитировать нас. Может, вам удастся…

Толстяк совсем растерялся, не зная, как вести себя. Наконец встал из-за стола и попытался закончить разговор миролюбиво:

— Давайте не будем больше говорить о политике. Каждый может иметь свои убеждения. Главное, чтобы поляк любил и уважал поляка. Верно? Тогда не пропадем. Чайку выпьете?

— Оказывается, не такой уж он и добрый, — пробормотал Брыла, когда владелец ресторанчика скрылся за дверью. — Что же касается политики…

Лицо Мешковского сразу приобрело скучное выражение. Брыла заметил это и сказал:

— Вижу, что разговоры на политические темы наводят на вас скуку.

— Откровенно говоря, да, — признался Мешковский.

Разговор прервался, когда появился хозяин с подносом, на котором стояли чашки с чаем. Теперь толстяк стал поразительно молчалив. Коротко сообщил гостям, что все готово и они могут идти спать.

— Прошу прощения за неудобства, но все комнаты заняты. Я и так пустил вас только потому, что вы — военные.

Когда они закончили ужин, он проводил их в небольшую комнатку на втором этаже, где стояли кровать и большой старинный диван. Только глянув на них, офицеры почувствовали, насколько они устали.

Мешковский быстро разделся, умылся и лег в постель. Чистое накрахмаленное белье приятно холодило тело. Он с наслаждением вытянулся и радостно воскликнул:

— Да, а жизнь все-таки прекрасна!

Брыла раздевался медленно, думая о чем-то. Склонившись над умывальником, он вдруг спросил:

— А кто вы, собственно говоря?

Мешковский, уже засыпая, неохотно открыл глаза и взглянул на Брылу.

— В каком смысле?

— Ну, в политическом…

Мешковский улыбнулся и запел:

— «Я беспартийный, я человек…»

— Нет, кроме шуток. Я серьезно спрашиваю. Никак не могу вас понять. Вроде бы демократ, производите впечатление честного офицера, искренне связанного с нами, и вдруг брякаете такое, что уши вянут, наподобие того, что разговоры о политике наводят на вас скуку. Попробуй разберись, кто вы такой.

Брыла подошел к кровати. Даже забыл смыть мыло с лица и шеи — так хотелось ему поспорить с Мешковским, но из этого ничего не вышло. Тот посмотрел на хорунжего сонными глазами, демонстративно отвернулся к стене и накрылся с головой одеялом. Засыпая, пробормотал:

— Давайте оставим политику на завтра. Я очень хочу спать…

Брыла пожал плечами и пошел умываться.

Мешковский был родом из небольшого городка на Волыни, затерявшегося на границе между Польшей и Советским Союзом. Мать его была портнихой, отец — железнодорожным кассиром, он умер, когда Янек был еще совсем маленьким, не оставив у сына никаких воспоминаний о себе. Вечно замотанная работой Мешковская не любила говорить о муже, считая, что этот тяжелый в семейной жизни человек, заядлый картежник и бабник, загубил ее молодость.

Все хлопоты по воспитанию Янека легли на ее плечи. Задача была нелегкой, поскольку паренек рос шустрым и неугомонным. Едва научившись ходить, стал вырываться из-под материнской опеки.

Сонный городишко прозябал от скуки. Скорее это был не городишко, а большое село. Только в центре возвышалось несколько каменных зданий, располагались полицейский участок, монастырь бернардинцев, управа, несколько домов торговцев и чиновников.

Остальное составляли хаты, обыкновенные волынские хаты, крытые соломой, с побеленными стенами и покрашенными яркой краской наличниками.

Немощеные улочки городка летом покрывались толстым слоем пыли. А осенью и весной она превращалась в черную жирную грязь. Телеги оставляли в этой грязи глубокие колеи, которые заливались дождевой водой, образуя небольшие, но коварные лужи.

Эти улочки были местом первых детских забав Янека. Множество таких же, как и он, пацанов наполняли их неумолкаемым шумом «битв» и «сражений». Здесь разыгрывались казацкие войны и схватки «бандитов с жандармами». Подростки жестоко травили перепуганных собак и кошек, вспыхивали драки, заканчивавшиеся, как правило, новыми заплатами на латаных-перелатаных штанах Янека и его товарищей. И вся их жизнь состояла из одних только игр. Вскоре они перенесли свои забавы в старый замок, возвышавшийся над городком. Немой свидетель казацких войн, переживший времена процветания палов Вишневецких и упадка Польши, он вынужден был теперь выдерживать штурмы мальчишек, они с мерцающей свечкой в руке лазили по затхлым, сырым и покрытым плесенью подземельям. А огромные, заросшие камышом пруды вокруг городка! Какое наслаждение нырять в их холодную, матово-зеленоватую воду в жаркий июльский полдень!

Ровесники Янека ходили, как и он, в ссадинах и синяках, грязные и оборванные и потому даже чем-то походили друг на друга. Ловя сачком в неглубокой речушке мелкую серебристую плотву, никто из них не задумывался над тем, какой национальности его товарищ — еврей, украинец или поляк.

Когда Янеку шел девятый год, он заболел скарлатиной. Из-за осложнений провалялся в постели почти четыре месяца. Этот период оказал большое влияние на формирование характера мальчика. Ему открылся новый, сказочный мир — мир книги. Он посерьезнел, стал много читать. Мать поддерживала в нем этот интерес, принося ему книги, стараясь таким образом обуздать в какой-то степени буйную натуру сына.

Янек окончил начальную школу. Скромные доходы портнихи не позволяли ей отправить сына в гимназию и один из более крупных городов. Но в это время власти сочли необходимым для полонизации этих земель открыть гимназию в их городке. Она должна была стать «очагом польского духа среди темных масс национальных меньшинств».

В соответствии с этими принципами в гимназии с первых же дней воцарилась крайне шовинистическая атмосфера. Несмотря на то что во всей округе польское население было в меньшинстве и составляло около тридцати процентов учащейся молодежи, в этом учебном заведении воспитывали пренебрежение к украинцам, их языку, культуре, истории.

Такого рода воспитание не проходило даром. Шовинизм — весьма заразная болезнь. Под влиянием поучений золотушного историка и религиозных догматов, провозглашаемых ксендзом, маленький Янек начал вскоре различать в единой, однородной до сих пор массе своих друзей и «крючковатые» носы, и «семитский» разрез глаз. С каждым годом росла дистанция между давними товарищами по детским играм.

Польский дух городка держался как бы на трех столпах — монастыре бернардинцев, управе и полицейском участке. Каждый из них выполнял различные функции, но каждый служил «независимой, великой Польше».

Монастырь бернардинцев должен был установить духовную опеку над польским населением города и его окрестностей. Он представлял собой комплекс больших зданий из серого камня, окруженных возведенными одновременно с замком крепостными стенами, омываемыми с трех сторон заросшими прудами. И хотя именно этот монастырь был одной из причин кровавых войн, которые разрушили замок, сам он выстоял и, как птица Феникс, возродился из пепла.

Отцы-бернардинцы жили в достатке, имели большое, почти в тысячу гектаров, поместье, в котором с «божьей» и местных крестьян помощью вели хозяйство.

В высоком мрачном костеле каждый крестьянин-поляк чувствовал себя ближе к богу. Органы своими мощными звуками заполняли вечно холодные, сырые нефы.[4] Здесь венчались и крестили заливающихся плачем младенцев. Отцы-бернардинцы выполняли все обряды торжественно, уверенные в непоколебимой власти над своими прихожанами.

Каждый из одетых в коричневую сутану монахов верил, что бог поставил его на это место для выполнения очень важной миссии: полонизации окрестных земель. Это было смыслом их жизни.

Неподалеку от монастыря, отделенная от него лишь камышами прудов, возвышалась на пригорке его соперница — небольшая православная церковь. С ее священником-толстяком, поразительно похожим на настоятеля монастыря бернардинцев, шла ожесточенная борьба за души верующих, за каждый смешанный брак, за каждые крестины или похороны. В этой борьбе прибегали к различным хитростям и обману, к юридическим уловкам и методам, праздновали победы и переживали поражения.

Янек долгое время был на хорошем счету у бернардинцев. Он охотно прислуживал им во время мессы и религиозных процессий, а летом помогал им ловить рыбу.

И только когда ему пошел шестнадцатый год, он вступил в конфликт со своими духовными наставниками,

В городке существовала традиция, по которой наиболее предприимчивая часть молодежи мужского пола устраивала в душные августовские ночи набеги на монастырский сад за великолепными, пахнущими, как церковное вино, яблоками. Янек был активным участником этих набегов. В одну из таких ночей он забрался на каменную ограду монастыря и спрыгнул в сад. Тихонечко свистнул, дав тем самым своим напарникам знать, что путь свободен. Вдруг скрипнула дверь стоявшего в конце сада сарая, и оттуда кто-то вышел. Паренек прижался к стволу развесистой яблони и замер.

По тропинке, ведущей к калитке в каменной ограде, шли двое. Когда они поравнялись с яблоней, за которой спрятался Янек, луна осветила их лица.

Делясь потом честно добычей со своими товарищами, Янек сказал:

— А вы знаете, что меня чуть было не накрыл отец Антоний? Он как раз провожал Мариську Коваль до калитки…

— А что она там делала ночью? — удивился самый молодой из них.

Вопросы половых отношений давно уже не были тайной для Янека. Он рассмеялся и одним словом определил цель ночного визита девушки.

Каким образом это выражение дошло до настоятеля монастыря, Янек так и не узнал. Возможно, что кто-то проговорился об этом на исповеди у святого отца. Как бы там ни было, Янека обвинили в двойном преступлении: краже яблок и клевете на монастырь.

Мешковская несколько раз ходила к настоятелю монастыря и умоляла простить сына. Янеку пришлось покаяться и взять обратно свои слова. Но с тех пор он попал в немилость к святым отцам.

Повятовая управа была опорой светской власти Речи Посполитой в этом ее далеком восточном уголке. Чиновники были в большинстве своем родом из Центральной Польши. Они приезжали сюда и через некоторое время куда-то уезжали. Одни проходили здесь практику, после которой устраивались на более высокооплачиваемые должности, другие попадали сюда в ссылку, чем-то скомпрометировав себя или допустив серьезную оплошность в делах. Последние были бичом для местного населения. Они стремились любой ценой реабилитировать себя, поэтому вскоре после прибытия их фамилии знали во всей округе.

Когда был провозглашен лозунг об ускорении полонизации восточных окраин Польши, повятовая управа ринулась в бой за души людей в тесном союзе с отцами-бернардинцами. Путем экономического давления они заставляли украинское население менять национальность, вероисповедание, а если это не удавалось, то прибегали к открытому насилию.

Украинцы как могли защищались, пытаясь сохранить национальные устои. Ночи стали светлыми от зарева пожаров — это горели помещичьи имения. Началось усмирение украинцев. Воскрешались традиции кровавого Яремы Вишневецкого.

В гимназии усилился антиукраинский курс. Учителя пытались внушить ученикам веру в историческую миссию Польши на этих землях. Но Янека интересовали другие проблемы, которые никто не мог или не хотел ему объяснить, например: почему накануне Первого мая арестовали и поляков, и украинцев, и евреев?

На этот вопрос он нашел ответ лишь спустя многие годы.

Через год после скандала с отцами-бернардинцами произошла история, которая окончательно подорвала его репутацию.

Янек переживал в это время свою первую любовь. Его избранница — дочь местного врача Люся Гольдберг — училась с ним в одном классе. Мешковский писал стихи, в которых называл ее демоном и божеством. Главным его соперником был здоровенный верзила по фамилии Богушайтис, сын генерала и «политика», который за войну двадцатого года получил великолепное, насчитывающее свыше двух тысяч гектаров имение по соседству с городком. Однако физическое развитие молодого Богушайтиса опережало умственное. Даже в Хырове[5] наставники разводили беспомощно руками, слушая его ответы. Поэтому папочка устроил сыночка в гимназию там, где он имел наибольшее влияние, в «своем» городке.

Люсе нравились выезды экипажем и верховые лошади Богушайтиса, но она вскоре бросила его, убедившись, что генеральский сынок безнадежно глуп. Когда среди молодежи прошел слух, что Люся встречается с Янеком, Богушайтис начал открыто провоцировать его. Вначале это были мелкие колкости, на которые Мешковский не обращал внимания. Он понимал, что означают в окружающем его мире имение, деньги, власть. И все-таки избежать стычки с Богушайтисом ему не удалось. Это произошло в одно из воскресений. Влюбленные сидели на склоне холла у крепостных стен старого замка. Вдруг между деревьями мелькнула плечистая фигура Богушайтиса, и вскоре до Янека долетели громко сказанные вызывающие слова:

— И где только Гольдберг нашла такого голодранца?!

Этого Янек стерпеть не мог. Он повернулся к девушке:

— Иди, Люська, домой! А я останусь. Надо решить кое-какие дела.

Девушка поняла и начала его отговаривать. Но он решительно перебил ее:

— Сказал — иди!

Богушайтис в сопровождении сына старосты не спеша направлялся в глубь старого, высохшего, поросшего ежевикой крепостного рва. Янек последовал за ним. Они поджидали его за изгибом рва.

Извивающаяся между кустами тропинка выходила в этом месте на небольшую поляну.

Мешковский, стараясь не показывать волнения, подошел к Богушайтису и спросил:

— Это кто же голодранец?

Верзила бросил в кусты недокуренную сигарету и презрительным тоном обратился к сыну старосты:

— Чего этому типу от меня надо?

Кровь ударила Янеку в голову. Но он сдержался и сдавленным голосом буркнул:

— Снимай пиджак, будем драться…

Богушайтису только это и было нужно. Взглянув сверху вниз на противника, который рядом с ним выглядел ребенком, он засмеялся и бросил пренебрежительно:

— Хочешь, чтобы я тебя излупил?

Спустя минуту, сняв пиджаки и засучив рукава рубашек, они приготовились к схватке. Судить должны были сын старосты и двое случайно оказавшихся здесь приятелей Янека.

Мешковскому пригодился опыт, накопленный им в «казацких войнах» и состязаниях по борьбе. Ловкий и изворотливый, он превосходил сильного, но неуклюжего Богушайтиса.

Хотя Янек весь кипел от злости, он дрался хладнокровно и осторожно. Знал, что, если Богушайтису удастся вцепиться в него руками и прижать к земле, проиграет. Он отскакивал, уклонялся от ударов, вырывался из медвежьих объятий противника, а когда тот открывался, наносил ему небольшими, но крепкими кулаками сильные и меткие удары.

Первым ударом Янек рассек верзиле бровь. Затем из носа Богушайтиса потекла кровь, губа распухла.

Сын старосты, увидев такое дело, потребовал прекратить схватку. Но его слова заглушили ликующие возгласы приятелей Янека. Впрочем, и сам Богушайтис не собирался заканчивать драку. Он хотел лишь одного: схватить, во что бы то ни стало схватить этого чертенка! Тогда он задаст ему перца! Отплатит за каждый удар! Душу из него вытрясет!

Заняв боксерскую позицию и отступая от размахивающего руками, как цепами, Богушайтиса, Янек оказался рядом с сыном старосты. И во время очередной атаки разъяренного верзилы вдруг почувствовал, как кто-то подставил ему подножку. Он споткнулся и упал. Воспользовавшись этим, Богушайтис бросился на Янека.

Первый удар огромного, как каравай хлеба, кулака Богушайтиса пришелся Янеку в лицо. В глазах зарябило. Однако следующий удар прошел мимо цели. Янек отполз в сторону, оттолкнул противника ногами, приподнялся и вскочил. Вместе с кровью выплюнул слова:

— Свинья, лежачего не бьют…

Подскочил к нему и ударил с размаху. Раз… Другой… Верзила охнул, беспомощно опрокинулся на землю и заскулил:

— Хватит! Не бей…

Приятель Янека, Кшиштофка, заметив, что сын старосты подставил тому подножку, бросился на него и врезал «секунданту» в ухо. Тот взвыл от боли и, не дожидаясь новых ударов, юркнул в кусты.

Схватка закончилась. Три дня Янек ходил в героях школы. Все с уважением смотрели на его разбитую губу и черный синяк под глазом.

Но он не предполагал, что над его головой сгущаются тучи. Избитый Богушайтис с окровавленным лицом доплелся до аптеки на Рыночной площади. Перепуганный аптекарь сразу же позвонил в имение генерала. Папочки дома не оказалось — он развлекался в Варшаве. Трубку сняла генеральша. Узнав об избиении сына, она приказала немедленно заложить бричку и помчалась в городок.

Влетев в аптеку и увидев свое чадо в таком жалком состоянии, она упала в обморок. Аптекарю Фуксу пришлось употребить все знания и массу снадобий, чтобы привести ее в чувство. Обморок генеральши перешел в приступ истерии, сменившийся неописуемым бешенством. Она предприняла энергичные меры. Вызвала телеграммой генерала, позвонила в управу, даже проинформировала об этой истории воеводу. Все были поставлены на ноги, чтобы отомстить Мешковскому.

Для Янека наступили тяжелые дни. Началось с допроса в полицейском участке. Мешковский на собственной шкуре испытал, как работает полицейский аппарат в Польше. Из задаваемых ему вопросов он сделал вывод, что ведущий следствие комиссар хочет представить его драку с Богушайтисом как почти антигосударственный заговор. От него требовали сообщить, кто подговорил его избить Богушайтиса, кто помогал ему в этом. Расспрашивали о каких-то неизвестных Мешковскому людях. Угрожали, запугивали тюрьмой.

Янек вышел из полицейского участка перепуганным и опустошенным. Но самое худшее было впереди. На следующий день его и Кшиштофку вызвал к себе директор и сообщил, что оба исключены из гимназии.

Мешковская восприняла этот удар необычайно мужественно. Когда Янек заверил ее, что дрался честно, она не потребовала от него дополнительных объяснений, ни в чем не упрекнула. Решила бороться, защищать его до конца. Отправилась к директору, убеждала его, просила, объясняла. Ездила в воеводский отдел просвещения. Вернулась удрученная. По показаниям Богушайтиса и сына старосты ее сын представал бандитом. Оба утверждали, что Мешковский и Кшиштофка во главе банды неизвестных им парней напали на них с кастетами.

В довершение всего у старого сапожника Кшиштофки устроили обыск, который, правда, ничего не дал, но мастера и подмастерья все же забрали в полицию. Старый Кшиштофка вернулся домой через несколько часов, а подмастерья арестовали. Говорили, что тот оказался коммунистом.

Мешковская еще не раз ездила в воеводский отдел просвещения, но безрезультатно. Тогда она решилась в крайнюю меру: пошла просить генеральшу простить ее сына. Вернулась молчаливая, изменившаяся. Не стала отвечать на вопросы, только сказала:

— Запомни, сынок, это не люди…

Янек оказался выбитым из привычной колеи. Бродил бесцельно по окрестностям, ловил рыбу, часами лежал на пляже. Его преследовала одна мысль: «Как жить дальше?..»

Мать понимала состояние сына и болезненно переживала каждый попусту потраченный им день. Наконец решила предпринять последнюю попытку — отправилась во Львов. Пробыла там почти неделю. Вернулась уставшая, но довольная. Янеку разрешили на будущий год сдавать экзамены на аттестат зрелости экстерном.

Все эти потрясения неузнаваемо изменили парня. Мать сообщила ему, что власти, пойдя на эту уступку, предупредили, что экзамены будут очень строгими. Поэтому он прилежно засел за учебу. Как прежде в кулачном бою, он яростно преодолевал теперь каждую преграду, каждую трудность. И добился своего. Сдал экстерном экзамены, заработав, несмотря на явные придирки некоторых экзаменаторов, в целом хорошие оценки.

Получив аттестат зрелости, он дал волю нервам: забежал в пустой класс и расплакался, как малое дитя.

После коротких каникул его призвали в армию и направили в военное училище во Владимире-Волынском.

В первых числах октября 1939 года в дверь дома Мешковской постучал молодой человек в рабочей спецовке. Это был Янек.

Трудно рассказать о лишениях, выпавших на его долю за последний месяц. Вначале кошмар отступления, потом плен, побег. И долгий путь домой. Как-то даже не верилось, что в доме, затерявшемся в огромном мире, над которым бушевала буря, в доме, где Янек знал каждый уголок, каждую доску пола и каждый стежок висевшего на стене коврика, ничего с тех нор не изменилось.

Иначе обстояло дело в городке. Чиновники, полицейские, большинство торговцев и часть интеллигенции бежали на Запад. Глянец настойчиво насаждавшегося повсюду «польского духа» потрескался и начал отлетать. Украинцы, составлявшие большинство населения, вновь обрели право свободно жить на своей земле. Облегченно вздохнули и те поляки, которых притесняли до этого три местные власти — клерикалы, управа и полиция. Праздновал свободу и Кшиштофка. И таких, как он, было немало.

Однако Мешковская совершенно потерялась в водовороте событий, ее потряс крах прежних властей, напугали всевозможные слухи. Когда одна из соседок многозначительно посоветовала ей отправить Янека в какой-нибудь большой город, она начала лихорадочно уговаривать его.

— Мама, а чего мне бояться? Молодой. Кшиштофка работает в милиции, знает меня и в случае чего замолвит словечко, — смеялся Янек. Но перспектива выезда во Львов была более заманчивой, чем прозябание от скуки в городке. Там он мог по крайней мере учиться.

Минуло полтора года. Учеба всецело поглотила Янека. И вдруг все опять начало рушиться.

Второе возвращение домой, в июле 1941 года, оказалось более трудным. На каждом шагу его подстерегала гибель. Однако юноша благополучно миновал все препятствия и снова постучал в дверь дома, где провел свое детство.

Городишко серьезно пострадал в ходе военных действий. Монастырь — последний бастион «польского духа» — сгорел. Такая же участь постигла убогие еврейские лачуги, разбросанные вдоль берега пруда. На улицах стояли подбитые и сожженные танки.

В первые дни «нового порядка» в тихом городке начались погромы. Убивали евреев. Не щадили также поляков и украинцев. Одной из первых жертв гитлеровского террора стал старый Кшиштофка. Его повесили в собственном доме. Это была месть оккупантов старику за сына-большевика. Еще одно известие ранило Янека в самое сердце: Люся Гольдберг, его первая и незабываемая любовь, погибла от немецкой пули. Несколько недель Янек просидел не выходя из дома. А когда миновала волна погромов и убийств, он начал думать о возвращении во Львов. Правда, сделать это было пока невозможно. Тогда он отправился в деревню к знакомому крестьянину поработать на уборке урожая.

По дороге его схватили полицейские и избили до полусмерти. Очнулся он в грязном, вонючем бараке. Предназначенный для евреев лагерь располагался в двенадцати километрах от городка. Сюда гитлеровцы согнали около двухсот человек — рубить лес. Вместе с ними находилось с десяток поляков, арестованных за различные провинности против «нового порядка».

Мешковский пробыл в лагере шестнадцать месяцев. Испытал все муки постоянного голода, который высушивал кишки, ослаблял мышцы, парализовал мозг. Он завшивел, мерз в холодные морозные ночи, мок под дождем и умирал от жажды в знойные летние дни. Как-то вечером в бараке, где жил Мешковский, разнесся слух, что лагерь в ближайшие дни будет ликвидирован. В ту ночь Янек бежал…

К утру он добрался до своего городка. Постучал в усадьбу знакомого крестьянина. И здесь он узнал страшную весть: неделю назад умерла его мать.

Наступило самое трагическое время в жизни Мешковского. В стране бушевали убийства и погромы. Сам он находился в положении затравленного зверя. Это время заставило его задуматься о многом.

В первые недели 1944 года Красная Армия освободила городок. Мешковский сразу же вступил добровольцем в Войско Польское. В Сумах ему присвоили звание подпоручника.

Летнее наступление 1944 года принесло многим полякам долгожданную свободу. Но солдат в выцветших гимнастерках и конфедератках не всегда встречали в Польше цветами. Порой гремели и братоубийственные выстрелы.

У Мешковского не возникало никаких сомнений, где ему быть: по эту или ту сторону баррикады. Для него «та сторона» означала Богушайтисов, бездушную муштру в армии, которую бросили ее «вожди» в дни национальной катастрофы, завершившейся неизбежным поражением, страдания, угнетение, ненависть.

Несмотря на это, он так и не смог до конца избавиться от многих представлений, привитых ему в гимназии и военном училище. Брыла заметил это еще во время их первого разговора.

Утром толстяк проводил их до самых дверей. У него было испуганное выражение лица.

— Вчера я что-то вам наболтал, не обижайтесь. Человек иногда мелет неизвестно что, а думает иначе… Я же поляк…

— Зачем вы это нам говорите? — снова обрушился на него Мешковский.

— Да просто так… Надеюсь, вы не используете это против меня?

— Я уже даже не помню, что вы говорили. Главное, что ужин был очень вкусный, — рассмеялся офицер. — А теперь покажите дорогу в военное училище.

Было прекрасное сентябрьское утро. Воздух дышал свежестью. День обещал быть жарким.

Застроенная низкими каменными домами улица круто взбиралась вверх к холму, на вершине которого посреди старого парка возвышался кафедральный собор.

Домишки были невзрачные, покосившиеся. Они напомнили Мешковскому родной город. И эта улица, узкая, грязная, плохо мощенная, как будто протянулась сюда из города его детства.

Замедлив шаг, они вошли в парк и по аллее подошли к собору. Огромное здание в стиле барокко по сравнению с маленькими домишками городка казалось еще более массивным и величественным. За собором тянулись огороды и сады, принадлежавшие, по-видимому, ксендзам.

Когда они прошли между грядками капусты, миновав аккуратно подстриженную живую изгородь, перед ними с вершины холма открылась великолепная картина. У подножия, замкнутая на горизонте другим холмом, лежала котловина. В центре ее выделялось большое, серо-бурого цвета здание, окруженное многочисленными особняками, домишками и корпусами, крытыми красной черепицей. Они образовывали улицы и переулки самостоятельного городка. К главному корпусу вела широкая террасная лестница. По обеим сторонам ее застыли орудия с поднятыми вверх стволами. Перед лестницей стояла высокая, стройная мачта, на которой развевался бело-красный флаг.

За зданием простиралось широкое поле. На нем размещались рядами выстроенные по ранжиру образцы современной артиллерийской техники — от небольших противотанковых пушек до мощных гаубиц и тяжелых зенитных орудий.

В городке вовсю кипела жизнь. Туда-сюда сновали люди в мундирах защитного цвета. Их фигурки, казавшиеся на таком расстоянии крохотными, виднелись на лестнице главного корпуса, на площадке с артиллерийской техникой, на учебном плацу, на склонах холмов. Проезжали машины с солдатами, шагали воинские подразделения.

Офицеры долго любовались открывшейся перед ними панорамой. Наконец Брыла с неподдельным восхищением сказал:

— Отличное училище, а?

Мешковский кивнул и энергичным шагом двинулся вперед.

Они быстро спустились с холма и вскоре оказались перед главным корпусом училища.

У входа дорогу им преградил дежурный подофицер:

— Вы к кому?

— Прибыли для дальнейшего прохождения службы.

— Пройдите к дежурному офицеру.

Вошли в вестибюль — огромный, величественный. Посредине его тянулись два ряда колонн, на которых висели изображения боевых польских наград. Вдоль стен стояли кресла и столики, предназначенные, по-видимому, для посетителей.

Дежурный офицер, капитан с приятным моложавым лицом, разговаривал с одним из курсантов. Они официально доложили о прибытии, но тот сразу же обратился к ним по-дружески:

— С фронта?

— Да.

— Ну и как относитесь к тому, что вас перевели сюда?

— Ну что ж, придется отсидеться немного в тылу… — пошутил Мешковский.

— Значит, вы считаете, что мы отсиживаемся здесь в тылу? — обиженно переспросил капитан.

Мешковский смутился. Начал неуклюже оправдываться, но дежурный офицер уже насупился, перешел на официальный тон и, сухо попрощавшись с ними, поручил одному из курсантов проводить обоих офицеров в общий отдел.

Тот повел их длинными темными коридорами. Они миновали десятки похожих друг на друга дверей, и когда уже совсем перестали ориентироваться, курсант вдруг остановился и сказал:

— Это здесь…

Мешковский одернул мундир, поправил ремень, поступал и вошел. С порога громко доложил сидевшему в глубине комнаты офицеру:

— Товарищ майор, подпоручник Мешковский и хорунжий Брыла прибыли для дальнейшего прохождения службы…

В общем отделе они пробыли с полчаса. Майор вышел. Его сменил невысокий полноватый поручник, веселый и разговорчивый. Закончив все формальности, он велел им прийти за документами через пару часов. Чтобы не терять времени, они решили зайти к коменданту училища.

— Вам бы лучше представиться сначала капитану Орликовскому, заместителю начальника училища по политико-воспитательной работе, — посоветовал Брыле поручник, — а то потом не застанете его. Он уезжает по делам.

— А где можно пока оставить наши вещи? — спросил Мешковский.

— Оставьте у меня. Начальнику училища доложитесь, как положено, по уставу, он это любит…

Когда они были уже в дверях, поручник вдруг окликнул их и обратился к Мешковскому:

— Трофейный? — Он показал на кобуру с пистолетом. — Покажите…

— Парабеллум…

— Да… Красивая штучка… Советую немедленно снять. Если Ольчик увидит, заставит сдать на склад. Не положено, а он страшный педант…

Мешковский поблагодарил за предостережение, снял кобуру с пистолетом, спрятал в вещмешок и вышел вместе с Брылой в коридор.

Здесь их пути разошлись.

— Ну что ж, еще не раз встретимся.

— А вы не считаете, что было бы неплохо поселиться вместе? — спросил Брыла.

— При условии, что вы не будете приставать ко мне с разговорами на политические темы, — засмеялся в ответ Мешковский.

Заместитель начальника училища по политико-воспитательной работе — так тогда назывались заместители по политчасти — капитан Орликовский, тучный сорокалетний мужчина с румяным лицом и сверкающей лысиной, встретил Брылу тепло, похлопал по плечу и усадил напротив своего письменного стола. Минуту разглядывал, прищурив маленькие веселые глазки, после чего принялся изучать его документы.

Хорунжий окинул взглядом кабинет Орликовского. Просторная мрачная комната показалась ему пустой и необжитой. Единственное окно закрывала тяжелая портьера. — Над письменным столом висел государственный герб — нарисованный от руки орел в большой, украшенной богатой резьбой позолоченной раме. Ее роскошь никак не вязалась с этой комнатой, где, кроме письменного стола, не было никакой мебели. У стены, правда, стояли несколько стульев с наваленными на них книгами.

Наконец Орликовский отложил в сторону документы Брылы и, усевшись поглубже в кресло, обратился к нему:

— А теперь расскажите о себе.

Брыла не любил разговоров на эту тему. Ему хотелось закончить поскорее все формальности и приступить к служебным обязанностям. Он натянуто улыбнулся.

— Да что тут рассказывать! Ничего особенного в моей жизни нет.

— Я хотел бы услышать вашу краткую биографию. Надо же мне с вами познакомиться.

— Родился в девятнадцатом году в Дембице, — начал Брыла. — Отец мой был каменщиком. После его смерти в результате несчастного случая семью содержали мать и старший брат. Его арестовали, когда мне было тринадцать лет. Он был коммунистом. Пришлось поступить на работу. Во время войны оказался во Львове. Работал учеником слесаря. Затем меня направили учиться в профессионально-техническое училище. В сороковом году вступил в комсомол. Потом — армия. В Красной Армии прослужил до сорок второго года, в Войске Польском — о сорок третьего. Был дважды ранен — под Ленино и Варкой… Ну вот и все…

Он умолк, считая, что его рассказ занял слишком много времени. Поглядел выжидающе на капитана. Орликовский смотрел на него с симпатией и как бы с сочувствием.

— Та-а-ак, — протянул Орликовский, — значит, с образованием у вас не очень-то, верно?

— Школьного маловато, зато многому научился на курсах в Красной Армии. И сейчас стараюсь побольше читать, чтобы расширить свои знания…

Капитан покивал головой.

— Почему я акцентирую на этом внимание? Да потому, что ребята у нас в этом отношении… — он сделал красноречивый жест рукой, — на уровне!

Сказав это, он вскочил и быстрыми мелкими шажками начал расхаживать по кабинету. Брыла тоже встал, но Орликовский усадил его на место.

— Запомните, хорунжий: вы принимаете очень трудный и ответственный участок. Ответственный, — подчеркнул он.

Капитан остановился возле Брылы, как бы желая убедиться, произвели ли его слова должное впечатление.

— Принимайте шестую батарею! — продолжал он. — Вам придется выдержать там настоящий бой! Понимаете? Бой почти за сто курсантов! Шестая батарея пользуется в училище репутацией трудного подразделения. Да, вот еще что. Должен, к сожалению, отметить реакционные настроения у большинства курсантов этой батареи. Ребята там образованные, почти все с аттестатами зрелости. Поэтому я и расспрашивал о вашем образовании.

— Кто вел до этого политическую работу в батарее?

— С первых дней ее формирования там был замполит[6] подпоручник Слотницкий, честный, хороший парень. Однако эта работа оказалась ему не по плечу, он с ней не справился. В результате двое курсантов дезертировали, прихватив с собой оружие. Да-а! Вас ждет нелегкая жизнь.

— А как ребята учатся?

— Прекрасно.

Брыла недоверчиво взглянул на капитана. Тот перехватил его взгляд и подтвердил.

— Серьезно, шестая батарея является в этом отношении передовой. Ребята учатся с удовольствием. Чувствуется, что влюблены в артиллерию, хотят стать хорошими офицерами. Но вот вопрос, кому они будут служить потом. — Капитан тяжело опустился в кресло и, вздохнув, погладил лысину. — Такова в общих чертах обстановка. А теперь мой вам совет: будьте начеку во время дискуссий, не давайте спровоцировать себя, втянуть в обсуждение вопросов, в которых чувствуете себя неуверенно.

Брыла перебил Орликовского, который говорил теперь громко и с жаром, будто выступал перед многочисленной аудиторией:

— Что собой представляют офицеры?

— Преподаватели в основном из Красной Армии, с большим опытом и знаниями. Строевые офицеры тоже неплохие. Командир батареи поручник Казуба — прекрасный офицер, сражался под Ленино.

— А как ребята относятся к политзанятиям?

Капитан оживился:

— На лекциях в шестой батарее я был всего раз. И если бы не знал о создавшейся там обстановке, то ушел бы в полной уверенности, что в батарее все в порядке и в этом отношении.

Какое-то время оба молчали.

— Ну что ж, хорунжий, за работу! — Орликовский поднялся. — Действуйте смело, решительно, но с умом. И не теряйте связь со мной. Будем вместе думать над тактикой и стратегией боя, который вам предстоит выдержать.

Теперь они стояли друг против друга. Орликовский — ростом ниже Брылы, — засунув большие пальцы обеих рук за ремень и выпятив грудь, снова заговорил громким, как на митинге, голосом:

— Вам надо уяснить, что борьба будет нелегкой и жестокой. Ведь речь идет о ста курсантах, будущих офицерах народного Войска Польского, об офицерском составе батарей, дивизионов и даже бригад! Помните, что враг может нанести нам здесь не меньшие потери, чем в любом серьезном бою на фронте. Слотницкий видел единственный выход в расформировании батареи. Если вы не наведете в ней порядок, то, возможно, нам придется пойти на это, хотя офицеры очень нужны. Не можем же мы назначать командирами людей, связанных с реакцией или сочувствующих ей.

Брыла хотел было что-то сказать, но передумал. Орликовский закончил:

— Как видите, хорунжий, задача у вас не менее сложная и более ответственная, чем у многих офицеров на фронте. Я верю, что вы справитесь с ней. Желаю успеха.

В комнате, из которой дверь вела в кабинет начальника училища, сидел его адъютант, с увлечением читавший книгу. Мешковский представился ему и объяснил цель своего визита.

Тот показал на дверь:

— Заходите.

— А вы не доложите обо мне?

— Сами доложите, — заявил адъютант и снова углубился в чтение.

Мешковский поправил ремень, проверил еще раз, застегнуты ли пуговицы на мундире, и постучал.

— Войдите! — донесся голос из кабинета.

Он вошел, остановился у двери, ослепленный ярким солнечным светом, проникающим через большое венецианское окно, и доложил.

— Подойдите поближе, садитесь, — услышал он низкий баритон.

Мешковский подошел к письменному столу, отодвинул в сторону стул, чтобы лучи солнца не падали на него, и сел. Из-за стола поднялся высокий мужчина и вышел на середину кабинета. Это был полковник Ольчик. «Прямо-таки великан», — подумал подпоручник.

И действительно, начальник училища был огромного роста. Это еще больше подчеркивала его одежда: широкий в плечах и облегающий в талии мундир, галифе и высокие сапоги, делавшие его кривые кавалерийские ноги еще более длинными: Чисто выбритое лицо имело строгий вид. И только глаза искрились жизнерадостностью и кипучей энергией. Коротко постриженные, разделенные ровным, аккуратным пробором волосы были причесаны так, что как бы сливались со слегка угловатым черепом.

Грудь полковника украшали несколько рядов переливающихся всеми цветами радуги орденских ленточек.

Ольчик изучающе рассматривал молодого офицера. Когда эта процедура явно затянулась, Мешковский непроизвольно поднялся со стула. Увидев это, полковник сказал:

— Сидите, сидите. Значит, вы будете готовить будущих офицеров для нашей артиллерии. Нравится вам у нас?

— Прекрасное училище.

— Пока что вы познакомились с ним только внешне. А красота нашего училища заключается не в его стенах, а в людях. Вам еще предстоит узнать их… — Он снова пытливо взглянул на Мешковского. — Давно в армии?

Мешковский коротко рассказал свою биографию. Когда закончил, Ольчик вернулся за заваленный книгами письменный стол.

— То, что вы опытный фронтовой офицер, — хорошо. Легче будет завоевать авторитет среди курсантов. А о другой стороны, вам будет трудно приспособиться к дисциплине и режиму в училище. В артиллерии разбираетесь?

— Более или менее…

— Более или менее, говорите? — Ответ, видимо, не удовлетворил Ольчика. — Ну что ж, давайте посмотрим. — Резким движением пододвинув Мешковскому блокнот и карандаш, он приказал: — Записывайте!

Посыпались цифры, коэффициенты, формулы и определения. Ошеломленный Мешковский едва успевал записывать. Он никак не предполагал, что ему устроят экзамен.

«Надо взять себя в руки, — думал он в отчаянии, — иначе опозорюсь».

Когда поток цифр закончился, начальник училища коротко бросил:

— А теперь подавайте команды!

Полковник взял карандаш и на полях газеты начал быстро подсчитывать результаты поставленной им Мешковскому задачи. Одновременно он схватил левой рукой лежавший на столе секундомер.

Мешковский лихорадочно считал. Ему стала жарко, он чувствовал, что весь покрывается потом. Ошибся раз, и пришлось начинать сначала. Когда наконец он завершил расчеты, то увидел, что полковник с нетерпением ждет, когда он подаст команду.

— Громче! Вы же служите в артиллерии! — крикнул он, когда Мешковский тихо произнес первые слова команды.

В кабинете раздался звонкий молодой голос офицера. Команда «Огонь!» прозвучала настолько громко, что зазвенели стекла в окне. Потом воцарилась тишина.

Полковник уставился на крышку письменного стола и молчал. Мешковскому стало не по себе. Неужели он где-то ошибся? Неужели решил что-то не так?

— Да, — протянул наконец Ольчик. — А еще говорите, что более или менее разбираетесь. Да вам просто повезло, что вы остались в живых! — Он взглянул прямо в глаза молодому офицеру. — Вы и расчеты орудий вашего взвода или батареи давно должны лежать в земле! Смотрите! — крикнул он, сунув под нос подпоручнику секундомер. — Видите! Разве можно через такие промежутки времени подавать команды! Когда легкий быстроходный танк преодолевает за минуту больше километра! Когда пулемет за это время успеет уничтожить вас своим огнем! Тем, что остались в живых, вы обязаны исключительно своему везению.

— Не только, — запротестовал Мешковский.

— Как это? — удивился полковник.

— Этим я обязан также стрельбе прямой наводкой.

— Ах так! Приходилось стрелять по танкам прямой наводкой?

— Так точно.

Полковник немного смягчился:

— Надеюсь, вы понимаете, что уровень ваших артиллерийских знаний слабоват. Придется подтянуться. А как обстоят у вас дела с топографией?

Мешковский почувствовал, как снова покрывается потом.

Неожиданный экзамен завершился лишь через час. Полковник потребовал, чтобы Мешковский немедленно взялся за учебу.

— А через месяц проверю. Ну, желаю успеха!

Мешковский уже направился было к двери, но начальник училища остановил его:

— Подождите-ка, что это на вас за обмундирование? Сапоги не по форме, да и брюки какие-то диковинные! Наверное, с фрица сняли, а? Да, в таком виде вам нельзя показываться перед курсантами.

Вырвав листок из блокнота, полковник черкнул на нем пару слов, протянул его Мешковскому и сказал:

— Пойдите к интенданту, он оденет вас как положено. И впредь следите за этим. Вы должны показывать пример курсантам.

Выйдя из кабинета, Мешковский прочитал записку, которую дал ему полковник. Размашистым почерком в ней было написано только одно слово: «Переобмундировать», а под ним неразборчивая подпись.

В общем отделе Мешковский узнал, что вопрос о его назначении окончательно еще не решен.

— В любом случае будете иметь дело с 76-мм пушками, — сообщил ему симпатичный толстяк поручник.

— Черт побери! Значит, буду служить в карманной артиллерии. Ну и не везет же мне!

— Почему? — Недовольство Мешковского удивило поручника. — Какая разница?

— Привык к гаубицам. И технику освоил, и опыт кое-какой приобрел. А 76-мм пушек совсем те знаю. Придется учиться всему заново.

— Ничего, справитесь. Вы, подпоручник, не похожи на человека, который боится трудностей… А теперь, пока не пришел шеф, советую решить все вопросы в интендантстве.

Мешковский послушал совета и отправился искать продовольственный отдел.

Дежурный подофицер показал ему на низкие длинные постройки интендантской службы среди похожих друг на друга корпусов, расположенных на противоположной стороне площади. Он не спеша двинулся туда.

С утра Мешковский был не в духе. Теперь настроение ухудшалось с каждой минутой. Он никогда и никому не признался бы, что причиной тому тоска по полку, по товарищам, даже по технике. Лица людей, с которыми он успел здесь познакомиться, показались ему несимпатичными. Динамичный темп жизни в училище, проявляющийся в снующих туда-сюда офицерах и солдатах, раздражал его. Строгая дисциплина наводила на мрачные мысли.

Он рассуждал, как ему казалось, правильно: «Если буду хорошо работать, то меня не отпустят из училища и придется мучиться так черт знает еще сколько. Хороша перспектива — с шести утра и до одиннадцати вечера строевая подготовка, изучение техники, стрельба. И так изо дня в день. Разве долго выдержишь такое? Ведь придется отказаться от развлечений и личной жизни. Как уйти от этого?»

Раздражение усиливалось. А в довершение всего еще это назначение в батарею 76-мм пушек. Этого только не хватало! В тяжелой артиллерии служить намного интереснее: и техника посложнее, да и знания требуются более основательные. А полевая мало чем отличается от пулеметов. Ни пехота, ни артиллерия.

В продовольственном отделе он сдал аттестат и получил талоны на питание. На это ушло немного времени, его обслужили быстро и четко. Через несколько минут он уже шел в вещевой отдел.

В комнате, заставленной небольшими столами, сидели двое офицеров и несколько подофицеров писарей. Мешковский обратился прямо к начальнику. Это был огромного роста толстый подпоручник с красным, апоплексическим лицом и пышными усами. Когда он говорил, дребезжали стекла в окнах и, как показалось Мешковскому, могла посыпаться штукатурка. Подпоручник оказался шутником и балагуром. Чуть ли не после каждой фразы вставлял какую-нибудь шутку или каламбур и, сделав эффектную паузу, пытливо смотрел на склонившихся над бумагами сотрудников. Громкий смех свидетельствовал, что шутка удалась, и на красном лице усача появлялось удовлетворенное выражение.

Мешковский вручил ему вещевой аттестат и записку от полковника Ольчика. Подпоручник внимательно прочитал ее, после чего стал внимательно разглядывать новичка оценивающим взглядом. Потерявший терпение Мешковский спросил:

— Так мне что-нибудь выдадут, подпоручник?

В ответ усач состроил мину, обещавшую новую шутку. Он несколько раз втянул ноздрями воздух и затем обратился к своим подчиненным:

— Вы не чувствуете, что чем-то пахнет? Какие же вы после этого солдаты! Да фронтом пахнет! Бьюсь об заклад, что подпоручник явился к нам прямо с фронта.

Последнюю фразу Мешковский расценил как вопрос и кивнул утвердительно. Усач торжествовал.

— Я так и подумал! У вас какой-то необычайный внешний вид, — повысил он голос. — Теперь понял: дело в сапогах! Ну что за фасон, что за шик! Где вы такие раздобыли?

Смех у него был громким и заразительным. Его подхватили подофицеры и другой молчавший до сих пор офицер.

Мешковский терпеть не мог, чтобы над ним подтрунивали. Его уже сильно изношенные сапоги никогда не были элегантными. Поэтому он так болезненно воспринял издевку усача, а его смех показался неуместным. Стараясь сдержать себя, он переспросил:

— Вам что, не нравятся мои сапоги?

— Да нет, почему же! Сапоги что надо, закачаешься. Михальчук, — бросил он одному из подофицеров, — чтобы следующая партия сапог была только такого фасона! Всех в училище оденем в такие сапоги и будем щеголять на зависть другим.

Мешковскому уже порядком надоела его болтовня, и, решив закончить эту неприятную для него сцену, он с иронической улыбкой повернулся к писарям:

— Послушайте, я задам вам загадку: чем отличаются мои сапоги от сапог вашего шефа?

От бумаг оторвались любопытные лица. Но больше всех был заинтригован их начальник.

— И чем же? — спросил он.

— Тем, что вы свои сапоги износили в тылу, а я свои — на фронте. Очевидно, это вас так и веселит…

Воцарилась тишина. Мешковский внимательно посмотрел на усача. Тот, не ожидая такого отпора, уставился на Мешковского круглыми от удивления глазами. Спустя минуту его лицо покрылось сеточкой мельчайших морщин, и он закатился неудержимым искренним смехом.

— Ха-ха-ха! Ну и врезали вы мне! Ха-ха-ха! А вам, оказывается, палец в рот не клади! — гоготал он, безуспешно пытаясь сдержать смех. — А об интендантской службе вы такого же мнения, как был раньше и я, когда находился на фронте. Меня-то ваши слова особенно не задели, поскольку один сапог я ношу на протезе — потерял ногу в бою. А этим, — показал он на молодых подофицеров, снова склонившихся над бумагами, — уклоняющимся от фронта, задали перцу. Теперь вы для них заклятый враг. Без меня здесь теперь ничего не добьетесь…

Он выбрался из-за стола и, прихрамывая, подошел к подофицеру, которому передал до этого требование на обмундирование Мешковского. Сразу став серьезным, проверил, что тот написал на квитанции.

— Ну что же ты, Михальчук! Почему выписал кирзовые сапоги?

— Вы же сами, товарищ подпоручник, сказали… — пытался защищаться капрал.[7]

— Надо иметь соображение. Ты же видишь, что это боевой офицер, прибыл прямо с фронта. Выписывай хромовые…

Мешковский покидал вещевой отдел, обуреваемый противоречивыми чувствами. Он был зол на себя, но тепло вспоминал усача.

Дважды в течение одного дня показал себя дураком! Утром вышло так, будто бы он хвастался перед дежурным офицером тем, что прибыл в училище с фронта, и теперь, с этим подпоручником! Не мог же он знать, что тот инвалид! И опять попал впросак. Если дела пойдут так и дальше, то долго в училище не задержится. А может, это не так уж и плохо? Может, он сможет вернуться в свою часть?

Огромное помещение склада для обмундирования пропиталось тяжелым, затхлым запахом кожи и армейского сукна. Между тесно стоящими полками и стеллажами с трудом пробивался сквозь полумрак тусклый свет немногочисленных лампочек. Мешковский протянул требование заспанному капралу. Тот прочитал его и бросил через плечо:

— Шеф, пришли за обмундированием!

Из глубины склада вначале донеслись звуки переставляемой стремянки, а уже потом ответ:

— Сейчас, сейчас иду.

Мешковский вынул портсигар, но кладовщик вежливо обратил его внимание на табличку «Курить запрещено». Минуту поколебавшись, офицер предложил:

— Пока вы приготовите, я выйду покурю.

В коридоре он с жадностью затянулся несколько раз, погасил окурок и вернулся на склад.

Его ослепил яркий свет. Пока он отсутствовал, над стойкой, отделявшей контору от складских помещений, зажгли сильную лампу. И вдруг раздался радостный возглас:

— Кого я вижу! Подпоручник Мешковский! Вот это встреча!

За стойкой стоял невысокого роста немолодой подофицер, на лице которого выделялись рыжие от табачного дыма усы.

Мешковский сразу же узнал его. Они пережили вместе немало незабываемых дней. И теперь воспоминания нахлынули на него.

— Сусла! — радостно воскликнул он. — Провались я на этом месте! Вот это встреча!

Их разделяла стойка. Подофицер вышел из-за нее и, явно волнуясь, спросил:

— А вы, товарищ подпоручник, не обидитесь, если я вас расцелую?..

Немного успокоившись, Сусла отошел на несколько шагов и стал разглядывать Мешковского.

— Возмужали. Да, очень возмужали, Но абсолютно не изменились. Остались таким же, как тогда, в августе, когда пришли в наш полк. Хорошо помню, как будто это было вчера…

Мешковский хорошо знал старого подофицера. В полку, куда он, желторотый курсант, был направлен в августе 1939 года, Сусла служил уже не первый год. Потом, в жаркие сентябрьские дни, их полк в первом же бою понес большие потери. Вскоре стало не хватать орудий, брошенных в ходе панического отступления, сбежали командиры, и тогда командование над группой пеших артиллеристов принял на себя старший по званию — недавно произведенный в подпоручники Мешковский. В это время и завязалась его дружба с подофицером Суслой.

Сусла всегда должен был во что-то или в кого-то верить. Не умея мыслить самостоятельно, он свято верил во все, во что ему велели верить: что Пилсудский — чуть ли не бог, что Рыдз-Смиглы — это его преемник, что война с Германией продлится с полгода и закончится взятием Берлина. Верил, что, если понадобится, каждый польский офицер, выполняя свой долг, отдаст не раздумывая свою жизнь за Родину. Верил, что командир полка — это опытный военачальник, а командиры дивизионов — герои. Верил, наконец, что Польша является такой, какой должна быть.

Сентябрь тридцать девятого градом бомб разрушал города, через которые они отступали, а вместе с ними и мировоззрение Суслы. Полетели ко всем чертям его представления о том, что было для него свято и неприкосновенно. Герои удрали, как только представился случай. Сусла смотрел на все это широко открытыми от удивления глазами. Он видел факты, которые никак не соответствовали внушенным ему догмам. Наследником славы героев, всех добродетелей и достоинств, которыми наделил их Сусла, стал в его глазах Мешковский, единственный офицер, который остался до конца с остатками разгромленного немцами полка. Сусла, преклонялся перед ним. Он выплакал на груди Мешковского накопившуюся в нем горечь своих утрат — ему трудно было расстаться с кумирами, в которых верил. И не во что теперь было верить…

Они вместе пробирались на восток, через Келецкое и Люблинское воеводства, обходя стороной дороги и населенные пункты, ускользая от наступающего противника.

Расстались, переодевшись в штатские. Обнимаясь на прощание, Сусла исколол своего подпоручника усами, как и теперь при встрече.

— Когда я увидел солдат в польской форме, во мне что-то шевельнулось, я не выдержал и сразу же вступил добровольцем в Войско Польское, — ответил он на вопрос, как попал в училище. — А до освобождения воеводства Красной Армией всю войну просидел у зятя в деревне.

— Ну и как вам здесь живется?

— Хорошо. Не могу жаловаться. И чтобы вы знали, товарищ подпоручник, я во время оккупации многое понял, глаза на все открылись. Люди объяснили. И прежде всего зять. Может, слышали о нем? Его фамилия Блыск…

Поняв, что Мешковскому это ничего не говорит, добавил:

— Аловец, партизан. Боевой парень.

— А вам нравится наше войско?

— Нравится, еще бы. Оружие отличное… Такого у нас никогда не было. Знаете, товарищ подпоручник, вот выхожу каждый день после работы из училища, смотрю на артиллерийскую технику и только теперь понимаю, как плохо мы были тогда вооружены. Да у нас практически ничего не было, кроме устаревших французских полевых орудий. А нам говорили…

Сусла вошел в раж и целых полчаса горячо рассуждал о политике. Одновременно «одевал» Мешковского. Давал все, как сам признался, из загашника. Когда капрал приносил какую-нибудь вещь похуже, он набрасывался на него, обзывал олухом и болваном и многозначительно заканчивал:

— Ты что, не знаешь, кто этот подпоручник? Да это золото, не офицер! Такого днем с огнем не сыщешь. А ты даешь ему хлопчатобумажный свитер…

Мешковский здесь же и переоделся. Так распорядился Сусла, который решил сменить ему и нижнее белье.

— У меня осталось немного хорошего, шерстяного, надо пользоваться случаем.

Офицер вышел со склада переодетый буквально с ног до головы. Прощаясь, подофицер добился от него клятвенного обещания, что тот в ближайшие дни снова навестит его.

— Не забывайте старого друга! — крикнул он вдогонку.

В общем отделе Мешковского ждало направление — во второй взвод шестой учебной батареи. Начальник отдела рассказал ему в нескольких словах, что батарея считается трудной — почему, так и не объяснил, — что на легкую жизнь пусть не рассчитывает. Сегодняшний день он может посвятить личным делам, а завтра, сразу же после подъема, должен явиться к командиру батареи.

«Начинается», — с грустью подумал Мешковский.

Он собрал свои скудные пожитки и собрался было выйти в город — поискать квартиру, но передумал. Ему захотелось поскорее увидеть батарею и новых товарищей.

«Забегу на полчасика. Познакомлюсь с офицерами. Завтра легче будет приступать к обязанностям…» — решил он.

Батарея размещалась на четвертом этаже в одном из флигелей главного корпуса. Над входом висел красивый плафон с разноцветными аппликациями из бумаги с изображением перекрещенных орудийных стволов, сабель и знамен. В центре виднелась большая цифра «6».

Стеклянные двери, ведущие в помещения батареи, украшали яркие, искусно сделанные витражи, представляющие различные батальные сцены. Мешковский, присмотревшись поближе к этим маленьким шедеврам, с удивлением обнаружил, что они нарисованы на восковой бумаге и наклеены на стекло.

Офицер вошел в одну из комнат, спросил у дневального, где найти командира. Тот объяснил, что поручник Казуба в штабе.

Мешковский заметил, что курсант изучающе разглядывает его. Это рассмешило Мешковского.

— Чего вы на меня так уставились?

Дневальный смутился и ответил вопросом на вопрос:

— А вы, товарищ подпоручник, будете служить в нашей батарее?

— Откуда вам это известно?

— Слышали, что сегодня к нам прибыли два новых офицера: командир второго взвода и замполит. Вы, наверное, один из них?

— Да вы настоящий Шерлок Холмс! Сразу догадались… Тогда попробуйте угадать, кто я — замполит ила командир взвода?

Дневальный, долго не раздумывая, сказал:

— Это не так уж трудно. Замполит.

Ответ поразил Мешковского. Он удивленно поднял брови и, сдерживая улыбку, спросил:

— А почему вы так решили?

— Потому что командир взвода должен быть боевым офицером, а вам, судя по всему, только недавно присвоили офицерское звание.

— С чего вы взяли?

— По мундиру вижу… И ремень новый, еще не потемнел.

Мешковский не стал разубеждать его. Подумал только про себя, что Сусла, сам того не желая, лишил его фронтового вида. Ему не хотелось в третий раз за этот день сообщать, что прибыл сюда прямо с фронта. Оп усмехнулся и двинулся в указанном дневальным направлении — в преподавательскую.

— Сейчас там никого нет. Но через пятнадцать минут будет перерыв в занятиях, и офицеры придут сюда, — объяснил дневальный, проводив его до самой двери.

Комната была небольшой. На стене висел огромный, вырезанный из бумаги орел.

Мешковский снял шинель и положил свои пожитки под стол.

В помещениях батареи царила тишина. Через открытую форточку с учебного плаца долетали команды. Время от времени он слышал гул моторов проезжавших мимо мотоциклов и автомашин.

Вдруг тишину нарушили нестройные голоса. Это вернулись с занятий курсанты. Застучали тяжелые солдатские сапоги, было слышно бряцание оружия и снаряжения, потом прозвучала короткая команда… И курсанты разбежались по комнатам.

В ту же минуту дверь резко распахнулась, и в преподавательскую вошел молодой офицер. Мешковскому невольно пришло в голову определение «писаный красавец». Высокий, стройный брюнет с узкой талией, одетый с иголочки. Было видно, что его мундир и бриджи сшиты у хорошего портного. Правда, они были более темного цвета, что выдавало их довоенное происхождение. А сапоги выделялись особым фасоном и блеском.

Вошедший подошел к Мешковскому и представился:

— Подпоручник Чарковский, командир первого взвода. — Фамилию он произнес отчетливо, чуть ли не по слогам. — Вы, наверное, наш новый замполит? — Вопрос был задан равнодушно, как бы из вежливости.

— Я? Ну что вы! Буду командовать вторым взводом… — возразил Мешковский.

— А этот болван дневальный сказал, что прибыл новый заместитель командира батареи но политико-воспитательной работе, — оживился Чарковский.

— Это я ввел его в заблуждение. Не стал возражать, когда он принял меня за замполита.

Лицо Чарковского просветлело. Он явно обрадовался.

— Приятный сюрприз! Откровенно говоря, политруков я немного побаиваюсь… А вы, наверное, недавно получили офицерское звание?

— Да нет, уже несколько лет… Еще в тридцать девятом году во Владимире-Волынском.

— Ах так? Прекрасно! Значит, вы «наш». Тогда разрешите пожать вам руку. Нас будет уже двое. Нам надо держаться вместе. По этому поводу угощаю вас сегодня. Я действительно очень рад…

Мешковский молча наблюдал за проявлениями его радости. Чарковский продолжал, не умолкая, говорить:

— Дневальный мне сказал, что вы ждете командира батареи. Жаль терять время, я только что видел, как он с каким-то офицером шел в город. Придется прийти попозже. А пока нечего здесь торчать. Квартиру вы уже нашли?

— Нет.

— Теперь это для вас один из главных вопросов. Надо же иметь крышу над головой. Кстати, у меня есть на примете прекрасная квартира. Собирайте, коллега, свои манатки — и пошли!

Мешковского это вполне устраивало. Перспектива искать жилье в чужом городе не очень-то его радовала. Он быстро надел шинель, собрал свои вещи. Тем временем Чарковский куда-то удалился и, когда вернулся, скомандовал по-дружески:

— Ну, вперед!..

Заговорили, когда вышли на улицу. Чарковский объяснил:

— Там, куда мы идем, жил один мой приятель. Квартира отличная, уверяю вас. И хозяйка — очаровательная женщина. Вам придется держать ухо востро, чтобы она не окрутила вас.

— А куда делся мой предшественник? — спросил Мешковский.

Чарковский помрачнел.

— Политруки его доконали! А жаль! Мировой был парень! Вместе служили с первых дней мобилизации…

— Вы начали службу еще до войны?

— Да. Но теперь не имею особого желания продолжать ее. Как только закончится война, сразу же демобилизуюсь…

Они шли по круто поднимающейся вверх улочке. С песней прошло подразделение курсантов. Мешковский внимательно разглядывал их молодые веселые лица.

— А что за ребята в нашей батарее? — спросил он у Чарковского.

Тот удовлетворенно усмехнулся.

— Что надо. Лучшие в училище. Во всех отношениях!

Сказав это, он многозначительно посмотрел на Мешковского. Тот молчал, ожидая дальнейших разъяснений.

— Парни с головой и душа у них нараспашку. Заниматься с ними одно удовольствие. И вообще, на службу можно было бы не жаловаться…

В его голосе прозвучала нотка, которая подтолкнула Мешковского как бы продолжить:

— Если бы…

— Если бы не политическая атмосфера в училище, — многозначительно сказал Чарковский.

— Неужели такая плохая?

— То-то и оно. К нам, довоенным, офицерам, всячески цепляются, иногда даже в открытую…

— Вот как…

Мешковский хотел было спросить Чарковского еще о чем-то, но тот остановился:

— Вот и прибыли. Это здесь, на третьем этаже. Они стояли перед большим особняком.

Чарковский попытался было открыть входную дверь, но та оказалась закрытой. Тогда он нажал одну из многочисленных кнопок звонков, расположенных на доске рядом с фамилиями жильцов. Мешковский прочитал: Беата Стружевская.

— Беата. Необычное имя. Наверное, какая-нибудь уродина?

— Да ты что! — В голосе Чарковского прозвучало искреннее восхищение. — Беата — очаровательная женщина. Могу на что угодно поспорить, что влюбишься в нее с первого взгляда…

Послышался негромкий щелчок. Дверь скрипнула и открылась. Чарковский подтолкнул Мешковского в подъезд, затем вошел сам. Он вел себя уверенно, чувствовалось, что бывал здесь часто. Поднявшись на третий этаж, остановился и снова позвонил. Дверь приоткрылась. Кто-то выглянул в щель, и удивленный женский голос воскликнул:

— Дада! Что привело тебя ко мне в такое время? Подожди минутку — я не одета. Проходи в гостиную, а я тем временем наброшу что-нибудь на себя…

Шаги удалились в глубь квартиры. Чарковский минуту подождал и открыл дверь. Они прошли по коридорчику и очутились в небольшой комнате. Мешковский с любопытством осмотрелся. Современная мягкая мебель, несколько дорогих картин, пианино, пушистый ковер — все свидетельствовало о том, что здесь живут богатые хозяева.

Спустя некоторое время появилась хозяйка, интересная, сильно накрашенная блондинка с живым лицом. Красота ее показалась Мешковскому вызывающей, даже несколько вульгарной. Это еще больше подчеркивал яркий шелковый халат. Увидев незнакомого мужчину, она смутилась и вопросительно взглянула на Чарковского. Тот фамильярным тоном объяснил:

— Я привел, Беатка, нового квартиранта. Разреши представить — подпоручник Мешковский, офицер запаса, свой человек…

Протягивая Мешковскому руку, хозяйка продолжала отчитывать Чарковского:

— Эх, Дада, ты все-таки неисправим! Мог бы заранее предупредить меня. А то как-то неудобно принимать гостя неодетой…

Чарковский уже опустился в глубокое кресло и, беззаботно улыбаясь, шутливо отпарировал:

— Можно подумать, что ты действительно недовольна! Ты же сама знаешь, что в этом халатике ты выглядишь как богиня… — Он коснулся губами ее холеной, ароматно пахнущей руки. Когда поднял голову, взгляды их встретились. Женщина смотрела на него смело, с любопытством, вызывающе…

Усадив гостя на диван, она уселась рядом с ним. С интересом расспрашивала его, когда он прибыл в Хелм, как ему понравился городок… Тем временем Чарковский со скучающим выражением лица листал какой-то альбом. Вдруг он перебил ее:

— Подожди, светские беседы будем вести потом. А теперь лучше скажи, берешь ты его к себе?

— Дада, ты, как всегда, невыносим, — рассмеялась Беата. — Ну что поделаешь! Видимо, мне уже на роду написано мучиться всю жизнь с военными. Идемте, покажу вам вашу комнату…

— Муж Беаты — летчик английских ВВС, — объяснил Чарковский, следуя за ними.

Осмотр занял немного времени. Комната была небольшой, но уютной. О лучшей Мешковский не мог даже мечтать. Решение проблемы с жильем, перспектива соседства с интересной хозяйкой и общество Дады, который показался ему симпатичным парнем, — все это способствовало тому, что от дурного настроения Мешковского не осталось и следа.

Несмотря на первоначальные опасения, он был теперь почти уверен, что жить здесь можно.

Когда выходили из комнаты, Мешковский пропустил в дверях Беату. Та взглянула прямо ему в глаза. Лицо ее было серьезным и изучающим. Но тут же снова появилась кокетливая улыбка.

— Ну, я вам уже не нужен, — начал вдруг прощаться Дада. — А вы, Мешковский, не будьте дураком и не приходите сегодня в училище. Воспользуйтесь тем, что у вас выдался свободный день. Следующий будет не скоро. Надо же вам устроиться…

Уже в дверях Чарковский остановился, будто бы что-то вспомнив:

— Черт побери! Не обсудили самого главного! Надо же обмыть наше знакомство… Ну и вашу квартиру. Приду часиков в семь с бутылкой. А ты, Беата, приготовь закуску…

Когда дверь за ним захлопнулась, женщина, смеясь, сказала:

— Шалопай! Но идея неплохая, верно, подпоручник?

Выйдя от капитана, Брыла отправился на поиски поручника Казубы. Дневальный шестой батареи доложил, что сейчас тот должен быть этажом выше — в аудитории для тактических занятий.

Хорунжий только теперь понял, сколь велико здание училища. Он шел по коридорам мимо многочисленных аудиторий и других учебных помещений, пока не увидел дверь аудитории под указанным номером. За дверью было тихо. Вошел без стука.

Посреди комнаты высокий офицер стоял склонившись над макетом полигона. Больше в аудитории никого не было.

«Это, наверное, Казуба», — подумал хорунжий.

Офицер держал в руке толстую тетрадь. Видимо, готовился к занятиям. Услышав скрип двери, он, правда, оглянулся, но не обратил внимания на вошедшего. То, как был одет офицер, свидетельствовало о его полном пренебрежении к своему внешнему виду. Мундир был велик и сидел мешковато. Да и сапоги были, вероятно, на несколько размеров больше. Зато лицо его показалось Брыле симпатичным. Из-за внушительного носа он был похож на какую-то болотную птицу — цаплю или аиста.

— Вы командир шестой батареи? — спросил Брыла.

Офицер снова обернулся. Он был явно недоволен, что ему помешали. Заложил страницу в тетради, которую читал, подошел к Брыле.

— Да. А в чем дело?

— Я назначен в вашу батарею заместителем командира по политико-воспитательной работе.

Поручник высоко поднял брови и растерянно посмотрел на Брылу. Потом, протянув руку, поздоровался.

Хорунжий почувствовал крепкое рукопожатие. Это явилось полной неожиданностью для Брылы, не подозревавшего такой силы в этом худом, словно изможденном человеке. Тот окинул своего будущего заместителя изучающим доброжелательным взглядом и заключил:

— Наконец-то! Трудно было без замполита. Орликовский давно обещал.

Голос у него был слегка охрипший, глубокий. Мягкий говор выдавал выходца из восточных районов Польши.

— А вы, хорунжий, из каких краев? Случайно не из-за Буга? Сам я из Новогрудка. Здесь, в Хелме, меня все принимают за русского. Из-за моего акцента… Впрочем, я действительно жил в России несколько лет… С тридцать девятого. Завербовался на работу… Работал вначале в Смоленске, а потом объехал почти весь Советский Союз…

Взглянув на часы, поручник быстро собрал свои вещи а обратился к Брыле:

— А знаете что, пойдемте-ка в офицерский клуб пообедаем, заодно и поговорим. Вы уже были в общем отделе и интендантстве?

— Нет еще…

— Ничего, у вас будет время после обеда. Ну, пошли!

Офицерский клуб помещался в подвале главного корпуса. В это время там почти никого не было, лишь несколько офицеров различных званий.

Казуба козырнул одному из них.

— Полковник Воронцов, — объяснил он, — преподаватель тактики.

Они заняли столик у окна. Из него был виден плац, на котором занималась небольшая группа солдат.

Занятия напомнили Брыле фильм в замедленном темпе, который он когда-то видел. Курсанты, построившись в ряд, на расстоянии нескольких метров друг от друга, проделывали одни и те же упражнения по команде командира. Они резким движением высоко поднимали ногу и застывали так, похожие на оловянных солдатиков. Через несколько секунд звучала следующая команда, и курсанты опускали ногу и снова застывали. Спустя некоторое время раздавалась новая команда, и они выполняли очередное упражнение, напоминавшее замедленный ритмический танец.

Командир батареи, увидев, что Брыла наблюдает за занятиями, сказал:

— Это одна из самых молодых батарей. Она проходит строевую подготовку. Наша уже прошла.

К их столику подошла официантка. Казуба с улыбкой, которую дарят только хорошим знакомым, спросил:

— Ну, Зося, что хорошего сегодня на обед? Как прошло вчерашнее свидание?

Девушка покраснела.

— Вы, товарищ поручник, любите шутить. А на обед кислые щи и запеканка из риса…

Казуба весь передернулся.

— Как всегда! «Щи да каша — пища наша», — повторил он русскую поговорку. — Ничего не поделаешь! Придется страдать до победы, — рассмеялся он. — Зося, я привел с собой коллегу, он первый день в училище, у него нет еще талонов на обед, придумайте что-нибудь, ладно?

— Постараюсь, товарищ поручник!

— Наша батарея не останется в долгу…

Девушка ответила, смеясь:

— Если будете меня донимать — лишитесь моего покровительства.

Когда она отошла, Казуба сказал:

— Ничего девушка, а? С ней встречается один из моих курсантов. Невозможно за парнем уследить, все время крутится возле нее…

Брылу эта тема не интересовала. Ему не терпелось узнать, что расскажет Казуба об обстановке в батарее.

— Капитан Орликовский рекомендовал мне обратиться к вам за советом в отношении моей будущей работы…

Казуба сразу стал серьезным.

— Постараюсь кое в чем вам помочь. Во всяком случае, на сегодняшний день я, видимо, лучше других разбираюсь в этих делах.

— Как вы считаете, почему в батарее сложилась такая обстановка?

Казуба нахмурился. Долго молчал, словно подыскивая слова.

— Это объясняется, по-моему, целым рядом причин. И прежде всего неправильным подбором людей.

— А именно? — Брыла добивался более точной формулировки.

— Я подозреваю, что, когда формировали батарею — а это было в конце июля, — на комплектование ее личного состава оказали влияние люди… — Казуба заколебался, — ну, с той стороны…

Он умолк, увидев приближающуюся Зосю с двумя тарелками щей. Когда та ушла, командир батареи зачерпнул ложкой еду, попробовал и скривился.

— Ну и кислятина, черт побери!

Брыла нетерпеливо перебил его:

— Итак, вы утверждаете, что дело в плохом подборе ребят?

— Да нет же! Ребята способные. Только они еще чужие… не наши…

— Поясните, пожалуйста.

— Да вы же знаете: случаи дезертирства, листовки… А главное — это равнодушие, с которым неизвестно как бороться. Идет лекция — вроде бы слушают, надо выпустить стенгазету — рисуют, задаешь им какой-нибудь вопрос — вежливо отвечают. Но чувствуется, что все это им чуждо, что они относятся к этому равнодушно, если не сказать враждебно.

— Вы считаете, что батарея настроена враждебно?

— Ничего я не считаю, — пожал плечами Казуба. — В этом мне так и не удалось до конца разобраться.

— А пытались?

Казуба старательно собрал ложкой остатки щей в тарелке, отодвинул ее от себя и содрогнулся.

— Брр… гадость какая! Кто только выдумал эти щи…

После этого придвинул к себе тарелку с запеканкой, которую тем временем принесла Зося. Ел с аппетитом. Сделал вид, что не расслышал вопроса Брылы, но хорунжий не отставал от него.

— А как до этого проводилась политическая работа в батарее? Кто ее вел?

Казуба, не поднимая глаз от тарелки, сказал:

— Обыкновенно. Беседы, стенгазеты, политзанятия…

— И никакого эффекта?

Казуба сосредоточенно продолжал ковырять вилкой в рисе. Наконец, выйдя окончательно из себя, наклонился к хорунжему и изменившимся голосом заговорил:

— Что вы все меня расспрашиваете? Разве я виноват, что Орликовский прислал мне замполитом дурака? Я не раз говорил ему об этом, предупреждал. Я свои обязанности выполняю. Дисциплина в батарее хорошая, уровень боевой подготовки высокий. А политико-воспитательная работа — это ваше дело, политработников. Не могу же я разорваться на части.

— Ах так… — начал понимать Брыла.

— Да, так. Именно так. Мы поделили с ним обязанности. Я отвечал за боевую подготовку, дисциплину и административные вопросы, а он — за идеологические. Ну и какой же результат? Я весь выкладывался, жилы из себя тянул, а тут вдруг какие-то листовки… а потом дезертирство.

Он на минуту умолк, внимательно глядя на Брылу. Но по лицу политработника ничего нельзя было понять.

— В конце концов, когда все это обнаружилось, меня вызывают и говорят: «Батарею придется распустить». Распустить! Понимаете? И знаете почему?

— Ну?

— «Потому что вы, поручник Казуба, не справились со своими обязанностями!» Так заявил Орликовский. Ничего себе, а?

Он откинулся от стола и вопросительно посмотрел на Брылу. Видимо, ждал, что тот скажет. А Брыла спокойно ответил:

— По-моему, он был прав.

— Что?! — вскипел Казуба, но тотчас же взял себя в руки. — Вы говорите — лишь бы что-то сказать, а сами наверняка думаете иначе.

— Думаю то, что говорю, — возразил Брыла. — Мнение Орликовского считаю правильным.

— Знаете, что я вам скажу? — резко оборвал его Казуба. — То, что вы говорите, это… это… чепуха! — закончил он убежденно и махнул рукой. — И вообще, к чему весь этот разговор? Вы говорите так потому, что не знаете, какая у меня тяжелая работа и как мало остается свободного времени.

Брыла молчал. Казуба решил выговориться до конца:

— У меня были когда-то честолюбивые планы вывести нашу шестую батарею на первое место в училище. Я постоянно следил за боевой подготовкой курсантов, работал над укреплением дисциплины. Взвалил на себя вдвое больше обязанностей, чем командиры других батарей. Часто бывал у курсантов — и рано утром, и поздно вечером. Организовал для них консультации…

— А об одном забыли. Что от идеологического уровня зависит, кем будут ваши курсанты. Хорошо подготовленными офицерами Войска Польского или хорошо подготовленными энэсзетовцами,[8] — заметил Брыла.

— Для этого существуют политработники. Если мне проводить еще и политзанятия, то зачем тогда нужен замполит?

Брыла решил закончить дискуссию. Он видел, что Казуба рассердился.

— Что было, того уж не вернешь, — начал он примирительным тоном, — нечего об этом больше говорить. Надо сделать только надлежащие выводы из допущенных ошибок. И обращаю ваше внимание на то, что я иначе понимаю распределение наших обязанностей.

— Как же?

— И вы и я — мы оба отвечаем за батарею. Разделение вопросов на политические и строевые я считаю неправильным. Жизнь показала, к чему это приводит.

— Как же вы представляете себе нашу совместную работу?

— Поговорим об этом позже, когда я познакомлюсь с батареей. Хорошо? Одно могу вам сказать уже сейчас: я хочу работать, как и вы, с утра до поздней ночи, не жалея сил.

— Тогда я рад. Видите ли, мне дорога каждая минута, Я привык ценить время. Открою вам секрет. Я уже давно мечтаю читать лекции по тактике. С Нового года. Поэтому приходится самому многому учиться и спать всего по нескольку часов в сутки. Теперь вы понимаете, почему я так разозлился? Я постоянно не высыпаюсь, а ваш предшественник всю первую половину дня валялся в каптерке, а после обеда отправлялся к девчатам. А потом говорят, что это моя вина…

— И правильно говорят.

— Ну, ладно, ладно. Я это уже слышал. Главное — что вы обещаете помогать мне. — Он протянул Брыле руку: — Любую помощь принимаю охотно.

Брыла пожал руку командиру батареи. После этого оба встали и направились к выходу. Дорогой Казуба спросил Брылу:

— Квартиру себе нашли?

— Да нет… Я этим еще не занимался…

— Тогда пойдемте ко мне домой. Покажу вам свою комнату. Можете хоть сейчас вселяться. Правда, нет печки, но до зимы еще далеко. Думать о ней будем тогда, когда ударят морозы. Ну как, согласны?

Брыла охотно принял предложение Казубы.

Оставшись один, Мешковский распаковал вещи, принял душ и прилег на тахту. От мрачного настроения, которое преследовало его с самого утра, не осталось и следа. Ему теперь казалось, что все уладится и скучать особенно не придется.

«В конце концов, из того, что рассказал Чарковский, можно сделать вывод, что жизнь в училище не такая уж ужасная, — размышлял он, уставившись на разноцветную лампу, висевшую под потолком, — всегда можно выкроить немного времени и для себя. Ничего, как-нибудь освоюсь. А славный малый этот Чарковский — помог найти действительно отличную квартиру. Так я еще никогда не жил…»

Он вспомнил взгляд Беаты, и на душе стало неспокойно. Правда, он не был невинным юношей, но большим опытом в общении с женщинами не обладал. Беата же произвела на него сильное впечатление. Мысли о ней заставляли учащенно биться сердце, будоражили кровь. Он потянулся так, что затрещали суставы, и соскочил с тахты. Как много нового принес ему этот день!

Подпоручник подошел к окну. Отсюда открывался вид на всю территорию училища.

В это время из главного корпуса выбежала группа курсантов. Несмотря на порядочное расстояние, можно было различить у них в руках котелки. Они один за другим исчезали в бараке, где помещалась столовая. Спустя какое-то время из-за угла корпуса появилась еще одна группа.

«Идут на обед», — догадался Мешковский и тут вспомнил, что с утра ничего не ел, почувствовал голод. Вначале решил было пообедать в училище, но потом передумал. В вещмешке оставалось еще немного провизии, которой щедро снабдил на прощание старшина его батареи.

Не успел он вытащить из вещмешка банку консервов, хлеб и кусок колбасы, как в дверь постучали и в комнату вошла Беата.

— О! Вы, я вижу, собираетесь устроить пир, — рассмеялась она, увидев разложенные на столе продукты.

Смущенный Мешковский не нашелся что ответить, а Беата продолжала:

— Спрячьте все это. Приглашаю вас пообедать с нами. Заодно познакомлю с моей теткой.

Она взяла офицера под руку и повела в столовую. За столом, накрытым на три персоны, сидела старая худая женщина.

— Тетушка, разрешите представить вам моего нового квартиранта подпоручника Мешковского. Наш человек… — Последние слова она произнесла с особым выражением.

Мешковского усадили напротив костлявой старухи с серыми строгими глазами и ссохшейся, пергаментной кожей лица и рук. Она почти все время молчала, сохраняя на лице неприятное, надменное выражение.

Беата была полной противоположностью тетки, и Мешковский с удовольствием смотрел на нее. Ему нравились ее отменный аппетит и тонкий юмор.

К концу обеда разговор вдруг перешел на неприятную тему. Беата бросила не имеющую прямого отношения к их беседе реплику:

— Они отняли у тети все.

— Кто? — не понял Мешковский.

— Как это кто? Красные! — раздраженно ответила Беата. — У тети было имение неподалеку отсюда. Когда пришли большевики, хамье сразу же подняло голову…

— А, ну да… — растерялся офицер. Дальше он уже почти не слушал ее, думая лишь о том, как бы поскорее закончить этот разговор.

— Представьте себе, они стали такими наглыми и агрессивными, что бедная тетушка вынуждена была бежать ночью из своего имения. И во всей деревне нашлись только двое, кто помог ей спасти хотя бы часть вещей.

Мешковский посмотрел на тетю. Ее ястребиный профиль, подкрашенные губы и мумиеобразный вид вызывали у него отвращение. Вместо того чтобы прикинуться сочувствующим, он с упрямым удовлетворением думал про себя: «Значит, крестьяне сами избавились от этого живого трупа…» И с трудом погасил появившуюся при этой мысли улыбку. А Беата продолжала разглагольствовать:

— Все, что теперь происходит, — хорошо, даже очень хорошо. Чем хуже для них, тем лучше для нас…

Мешковскому стало не по себе. Он беспокойно заерзал и хотел возразить, но Беата воинственно закончила свою речь:

— Еще до войны я считала, что мы зря либеральничаем. Нужны были другие методы, более энергичные. Нам нельзя было соглашаться даже на малейшую видимость демократии. А теперь приходится расплачиваться за это.

Мешковский не помнил ни «либеральничания», ни «видимости демократии». Тема была весьма щекотливой. И он не имел никакого желания вступать в политическую дискуссию. Беата нравилась ему, спорить с ней не хотелось, как и высказывать ей все, что думает по этому поводу. В результате он оказался в глупом положении. Молчал, пытаясь изображать сочувствие, что, впрочем, ему никак не удавалось, и ждал подходящего момента, чтобы сменить тему разговора. Добившись этого, облегченно вздохнул.

После обеда тетя первой поднялась из-за стола и удалилась. Мешковский отправился к себе, Беата, прощаясь, напомнила ему:

— Не забудьте про вечер!

Оставшись один, он мысленно вернулся к разговору за обедом. Значит, Беата из богатой семьи? Он невольно вспомнил, как она горячо рассуждала о политике. Это воспоминание неприятно кольнуло его. «Да, характером бог Беату не обидел! Это сразу видно, — размышлял он. — А собственно говоря, чего я ломаю себе голову над этим вопросом? Какое мне дело до ее политических взглядов?» Но тут же почувствовал, что неискренен с самим собой. Ему не хотелось признаваться, что откровения Беаты были неприятны, и, пытаясь заглушить эти мысли, он заключил: «Главное, что она мне нравится как женщина, а беседовать с нею о политике я не собираюсь».

Закончив подготовку к завтрашним занятиям, заместитель командира взвода Добжицкий аккуратно сложил карту и тетради. Он собирался было подняться с неудобной, чересчур маленькой для него скамейки и выйти покурить, но в это время в аудиторию вошел Казуба в сопровождении незнакомого офицера.

— Встать! Смирно! — подал команду Добжицкий.

— Вольно, вольно! Садитесь! — приказал Казуба и, обращаясь к стоящему позади хорунжему, сказал: — Это второй взвод, которым будет командовать Мешковский.

Строгое лицо Добжицкого выражало готовность к выполнению дальнейших указаний. Всегда серьезный и малоразговорчивый, он сумел завоевать авторитет у начальства. Казуба и другие командиры считали, что из него выйдет хороший офицер. Коллеги же вначале обижались на его сухость и замкнутость, но потом прониклись к нему уважением. Теперь он смотрел на офицеров холодными, бесстрастными глазами и думал: «Это и есть наш новый политрук. Деревня, по роже видно, с ним особых хлопот не будет. Справились со Слотницким, справимся и с этим, как его там… Брылой. Интересно, чем она привлекают к себе людей? Слотницкий, понятно, мечтал о карьере. А этого дурака наверняка соблазнили офицерскими погонами».

Тем временем Казуба тихо сказал Брыяе:

— Мне надо: забежать в учебную часть, а вы, если хотите, можете пойти на квартиру и отдохнуть.

Брыла заколебался.

— Рановато, — сказал он неуверенно и вдруг решился: — А знаете что, я останусь здесь, поговорю с ребятами…

Казуба обрадовался, но не показал этого. С удовлетворением подумал: «Этот Брыла нравится мне. Похоже, он действительно собирается честно работать».

Заканчивалось время, отведенное на самоподготовку, в большинство курсантов уже не занимались. До прихода офицеров в аудитории царили приглушенный шум, разговоры и смех. Теперь же, когда появилось начальство, все снова взялись за учебники и тетради. Коротко остриженные головы склонились над ними с подчеркнутым усердием.

Брыла медленно прошел вдоль столов, с интересом разглядывая курсантов. Потом вернулся на середину и остановился возле свободного стола. Присев на его крышку, спросил:

— Ну, ребята, как жизнь в училище?

Курсанты подняли головы. Брыла перехватил их любопытные, но не слишком доброжелательные взгляды и подумал: «Откуда в них эта настороженность?»

За всех, как старший по званию, ответил заместитель командира взвода:

— Хорошо! — и тут же добавил: — А почему должно быть плохо?

— Из каких мест прибыли? — задал следующий вопрос Брыла, раздумывая одновременно о том, как преодолеть равнодушие курсантов.

Снова за всех ответил Добжицкий:

— Большинство здешние, из Люблинского воеводства…

И вдруг кто-то из курсантов неожиданно спросил:

— А вы, товарищ хорунжий, судя по акценту, наверное, с востока?

Брыла усмехнулся:

— Я? Да нет… из Дембицы.

Добжицкий поинтересовался:

— Из Дембицы? У меня был там друг. Может, знаете его? Учился в гимназии…

— А как его фамилия?

У Добжицкого никаких знакомых в Дембице не было, и задал он вопрос преднамеренно.

— Как же его звали? — делая вид, что пытается вспомнить, проговорил он. — Закончил гимназию в тридцать девятом. Высокий такой блондин…

— Я в гимназии не учился, — сказал Брыла. — Работал подмастерьем у слесаря…

В этот момент Добжицкий нагнулся за книгой, которую умышленно столкнул локтем со стола, а когда выпрямился, на его лице уже не было улыбки.

«Безграмотный мужик, — подумал он, — тем лучше…»

Брыла не отступал. Несмотря на первую неудачу, он решил расшевелить ребят, втянуть их в разговор. Взглянул на лежавшие на столах учебники и спросил:

— А вам артиллерия нравится?

Взвод оживился. Сидевший ближе всех к нему курсант воскликнул искренне и неподдельно:

— Очень!..

— Это, наверное, самый интересный из всех родов войск, — добавил другой.

— А преподаватели?

— Отличные… — раздалось несколько голосов.

Брыла удовлетворенно улыбнулся.

— А ваш любимый предмет?

Курсанты старались перекричать друг друга:

— Техника!

— Топография!

— А политическая подготовка? — спросил Брыла.

В аудитории воцарилось неловкое молчание. Из угла донесся чей-то неуверенный голос:

— Тоже…

Брыла спрыгнул со стола и, смеясь, направился к кафедре.

— Чувствуется, что политика порядком надоела вам. Верно?

Снова тот же голос ответил неубедительно:

— Не-ет…

— Вижу, вижу! И знаете, что я об этом думаю? Что это, по-видимому, какое-то недоразумение. Не может быть, чтобы вас не интересовали ни ваша жизнь, ни ваше будущее. А ведь на наших политзанятиях мы будем говорить именно об этом. — Окинув взглядом ребят, догадался, что они не поняли смысла его слов. — На наших занятиях речь пойдет о том, какую Польшу мы хотим построить после победы, каковы были причины наших поражений. Думаю, что это должно вас интересовать.

Добжицкий ухмыльнулся. После недавних событий в училище он был почти уверен, что батарея неохотно примет нового замполита. Верил, что в сложившейся ситуации ему нетрудно будет помешать политической работе и довести дело до нового конфликта.

Тем временем завязался оживленный разговор. Когда хорунжий уже начал было сомневаться, удастся ли ему наладить контакт с курсантами взвода, недоверие вдруг исчезло. Возможно, на это повлияла атмосфера, в которой велся разговор, а может, открытое, добродушное лицо хорунжего. Во всяком случае, ребята теперь говорили свободно, улыбаясь и подшучивая друг над другом,

Добжицкий заметил эту перемену и помрачнел. Хотя на лице застыла привычная маска равнодушия, мозг его лихорадочно работал: «Что это они так быстро с ним подружились? Смотрите-ка, как он запросто с ними беседует. А может, он и не такой уж лапоть? Его дружеское расположение к ним может стать впоследствии очень опасным. Правда, и эти щенки не оправдали надежд. Достаточно нескольких теплых слов, и они уже готовы идти за кем попало».

Один из курсантов — Заецкий — с деланной серьезностью рассказывал Брыле о политзанятиях, которые вел подпоручник Слотницкий.

— Видите ли, товарищ хорунжий, у нас были до этого определенные трудности с политзанятиями и из-за голоса подпоручника Слотницкого…

— Из-за голоса? — удивился Брыла.

— Ну да, из-за голоса. — И Заецкий посмотрел на окружавших его товарищей, словно ища поддержки.

Сидевший рядом с ним курсант Чулко кивнул.

— Верно, — проворчал он.

— Продолжайте! — настаивал Брыла.

Заецкий наконец решился:

— Подпоручник Слотницкий читал на занятиях свои конспекты так монотонно, что, несмотря на все усилия, любого бросало в сон. Знаю это по себе. Как только начнет читать лекцию, минут десять — пятнадцать еще слушаешь, а потом глаза сами по себе закрываются. А через минуту я уже вижу не одного, а двух подпоручников. И если мой сосед не толкнет меня, то, как бы я ни старался бодрствовать, все равно засыпаю.

Ребята от души смеются. Заецкий рассказывает это совершенно серьезно, без тени улыбки, поэтому Брыла тоже смеется.

Затем хорунжий переводит разговор на другую тему. Он доволен, что узнал еще об одной причине неудач своего предшественника, но не желает допускать насмешек в адрес отсутствующего коллеги.

— У нас так не будет, — обрывает Брыла Заецкого. — Во-первых, я не собираюсь читать вам конспекты. Но не это главное. А во-вторых, когда я увижу, что вы клюете носами, устроим перерыв и будем заниматься гимнастикой… После пятнадцати — двадцати приседаний вряд ли вы захотите спать.

Ребята уже доброжелательно смотрят на нового замполита. Тот начинает рассказывать какую-то новую интересную историю.

Вдруг из коридора доносится голос дневального:

— Приготовиться к ужину!

Хорунжий прерывает рассказ.

— Ну, что поделаешь, закончу в другой раз, — говорит он, вставая. — Приятного аппетита.

Когда дверь за ним закрылась, в аудитории разгорелась оживленная дискуссия. Сравнение со Слотницким говорит в пользу Брылы. Но некоторые еще сомневаются. Кто-то бросает реплику: «Офицер, а в гимназии не учился».

Разговор о новом замполите они заканчивают уже в коридоре, строясь в две шеренги. Добжицкий слышит, как кто-то за его спиной говорит приглушенным голосом:

— Производит впечатление неплохого парня. Посмотрим, каким окажется на самом деле…

Заместитель командира взвода оборачивается и бросает резким тоном:

— Разговорчики в строю!

XV

Чарковский появился ровно в семь и наделал столько шуму, что Мешковский сразу же проснулся. Не успел он одеться и причесаться, как Дада вошел к нему в комнату, а следом за ним Беата и какая-то молодая женщина.

— О, вижу, что вы уже основательно устроились! Позвольте, Мешковский, познакомить вас с Иреной, Иренкой или Ируней, как вам больше нравится. Эта девушка обладает многими достоинствами и горячим темпераментом, — представил Дада свою спутницу.

Мешковский взглянул на женщину: ему было интересно, как она прореагирует на это, как ему показалось, чересчур фривольное обращение с ней. У Ирены было красивое кукольное личико, она глупо улыбалась, глядя с восхищением на Даду. А тот болтал не умолкая.

— Смотри, несчастный, что мне удалось раздобыть, чтобы достойно отметить твое новоселье. Литр водки и бутылку ликера в придачу. И какого! «Драй кронен ликер», — прочитал он по слогам. — Да ты знаешь, что это такое? Это же поэма, симфония, нектар… Но разопьем его лишь при одном условии, — он повернулся к Беате, — что ты выставишь свой припрятанный кофе, согласна?

— Хорошо, хорошо, — засмеялась Беата. — Когда ты разговоришься, у окружающих начинает гудеть в голове. Идемте в гостиную.

Приглашение было адресовано всем, но Мешковского Беата выделила особо. Она взяла его под руку и повела, оставив Даду и Ирену одних.

— А они? — спросил офицер.

— За них не беспокойтесь. Нацелуются и придут, — рассмеялась Беата. — Это его новое увлечение, а Дада любит целоваться…

— Откуда ты так хорошо знаешь мои привычки? — послышался за их спиной голос Чарковского. — И на этот раз ты ошиблась…

Они, улыбаясь, вошли в гостиную, и Мешковский, ожидавший увидеть здесь тетю, облегченно вздохнул. Однако на всякий случай решил убедиться:

— А где тетя?

— Тете сейчас не до развлечений. Я думаю, вы понимаете. Пережить такое…

Беата не теряла времени даром и приготовила отличный ужин. Стол был заставлен закусками, посредине возвышалась хрустальная ваза с цветами. На пианино стоял патефон и лежали грампластинки.

— Предлагаю по старому польскому обычаю поднять бокалы. — Дада подошел к столу, отодвинул часть столовых приборов, переставил вазу с цветами на пианино, а на освободившееся место поставил бутылку водки. Потом встал на стул и водрузил бутылку ликера на печку. — Здесь она будет в безопасности. Да-да, не смейтесь! Когда Беата выставит кофе, разопьем ее. Но не раньше!

Женщины и Мешковский, развеселившись, наблюдали за его шутовскими движениями.

— Ну а теперь — расчеты, к орудиям! — скомандовал он и, не дожидаясь остальных, уселся, взял со стола бутылку и сильно ударил ладонью по дну. Пробка выскочила, и на платье Беаты брызнула водка.

— Осторожнее, растяпа! Испортишь мне платье!

— Черт с ним, с платьем! Водку жалко. А тебе эти несколько капель алкоголя тоже пригодятся, лучше сохранишься.

Мешковский, еще не совсем придя в себя ото сна, только теперь разглядел как следует Беату.

Темное платье, плотно облегавшее фигуру, еще больше подчеркивало все ее прелести, а туфли на высоких каблуках — стройность ног. Но больше всего его пленяли глаза Беаты — большие, ясные, бездонные.

Когда все уселись за стол, Дада, наполнив рюмки, торжественным тоном объявил:

— Сейчас вы станете свидетелями торжественной церемонии — не имеющий опыта офицер запаса удостоится чести выпить на брудершафт с довоенным кадровым офицером.

— Так вы резервист? — обратилась к Мешковскому Ируня.

В ответ он кисло улыбнулся. Шутка Чарковского не понравилась ему, но он не хотел этого показывать.

Когда выпили, Дада крепко обнял его и расцеловал. Он благоухал хорошим туалетным мылом, а кожа благодаря тщательному уходу имела приятную свежесть.

— А наш Янек, Беатка, видимо, совсем неискушен в этих делах, как целомудренная девица. Если это подтвердится, то думаю, что я заслужил от тебя какую-нибудь награду, — продолжал он. — И вообще, я не вижу причины, почему бы тебе сразу не выпить с ним на брудершафт! Чем скорее начнете целоваться, тем лучше. Время теперь военное, нельзя терять ни минуты.

Беата не возражала. Мешковский обнял ее и жадно впился в губы. Это продолжалось довольно долго, пока она, задыхаясь, не вырвалась из его объятий. Вытирая носовым платком рот, хозяйка обратилась к Даде:

— Ничего себе целомудренная девица! Прокусил до крови губу…

Через час Дада торжественно вынес из комнаты пустую бутылку.

— Не люблю мертвецов, — пошутил он.

Когда Беата подала кофе, он снял с печки бутылку ликера.

— А теперь приступим к художественной части программы. Беата, сыграй нам что-нибудь и спой!

Хозяйка играла на пианино темпераментно, у нее было звонкое меццо-сонрано. Она спела сентиментальное танго, потом веселую фривольную песенку. Вдруг обернулась к Янеку.

— А теперь кое-что для тебя… Мелодию твоих родных мест. К сожалению, потерянных, но, надеюсь, ненадолго.

И полились звуки украинских думок. У Мешковского слегка кружилась голова, его все больше охватывало блаженное настроение.

Когда стоявшие на буфете часы пробили половину десятого, Дада моментально сбросил с себя шутовскую веселость.

— Ну, детки, мне пора! Ирена, пошли…

— Почему? Ведь… — запротестовала девушка.

— Замолчи, несчастная! — попытался опять пошутить Чарковский, но выражение его лица было кислое, недовольное. Коротко объяснил: — В десять я должен быть в училище. Надо решить один очень важный вопрос. А ты иди и согрей-ка мне постельку…

— Но ведь у тебя сегодня выходной…

— Я же тебе сказал, что у меня важное дело… — резко оборвал ее Чарковский и начал прощаться.

Хозяйка и Мешковский проводили гостей до прихожей.

Беата закрыла за ними дверь, оперлась о дверной косяк и выжидающе посмотрела на Янека. Тот, целуя ее, шепнул:

— Идем ко мне…

— Не сейчас. Пусть тетка ляжет спать… — ответила она тоже шепотом.

Табачный дым смешивался с резким запахом ружейного масла и потной одежды. В комнате было темно. Сноп яркого света от стоявшей на столе лампы освещал разбросанные на нем бумаги. Лица разговаривающих тонули во мраке.

Чарковский, стоя у двери, закурил. Дрожащий язычок пламени зажигалки на минуту выхватил из темноты его угрюмое лицо. Он ожидал, по-видимому, неприятного разговора.

— Зачем вызывал? — спросил подпоручник приглушенным голосом.

Мужчина, сидевший за столом, рассмеялся.

— Умнее вопроса не мог придумать? Просто хочу с тобой поговорить.

— И о чем же?

— Хочу знать: ты с нами или нет?

— С вами? — На лице Чарковского появилась ироническая улыбка. — Это с кем же?

Мужчина за столом нервно заерзал.

— Хватит, Чарковский, паясничать. У меня к тебе серьезный разговор. Надеюсь, ты понимаешь, что я торчу здесь не ради своего удовольствия. Мы не сложили оружия и будем продолжать борьбу…

— По-нят-но, — пробормотал Чарковский. Вдруг оживившись, подошел поближе к собеседнику и со злостью процедил сквозь зубы: — Чтобы ты знал, на меня вы не рассчитывайте. Не хочу теперь иметь с этим ничего общего. Не выдам вас, но и сотрудничать с вами больше не собираюсь. Сыт всем по горло. Не хочу…

— Не хочешь? — Вопрос прозвучал почти равнодушно.

— Нет. Надоела вся эта конспирация, надоело рисковать своей жизнью, надоело все это донкихотство! Хочу жить, понимаешь? Жить! Не хочу ввязываться в новые, авантюры ради чьих-то амбиций. Впрочем, я уже больше ни во что не верю. Ради этого не стоит умирать. Везде только интриги, амбиции, подлость!

Человек за столом спокойно слушал его нервные, отрывистые фразы. Смотрел прищуренными глазами на красивое лицо офицера и думал: «Вот и вылезло шило из мешка! Вот он, Чарковский, во всей своей красе. Ни капельки не изменился. Элегантный мундир, холеная морда, хороший одеколон, девушки, спорт. Трус, ничтожество — и больше ничего…»

Чарковский нервно продолжал:

— Не рассчитывайте на меня. Во всяком случае, теперь. А позже, когда действительно наступит решающий момент, я не останусь в стороне. А играть в конспирацию не собираюсь! Я уже для этого не гожусь.

Мужчина резким движением направил сноп света в лицо Чарковскому и зловещим шепотом произнес:

— Хочешь остаться в сторонке? Сохранить свою драгоценную жизнь? Да грош ей цена!

— Послушай… — пытался возразить Чарковский.

— Замолчи! — забыв о предосторожности, громко крикнул остававшийся в тени человек. Но тут же взял себя в руки и спокойным, тихим голосом продолжал: — Ты, кадровый польский офицер, давший присягу на верность родине и поклявшийся бороться с ее врагами, выслуживаешься теперь перед большевиками, чтобы спасти свою шкуру. И самое смешное, считаешь, что все как-то уляжется, сойдет тебе с рук. Затаишься, переждешь… Не выйдет! Ты забыл про нас, а мы сумеем заставить тебя выполнить присягу. Впрочем, пока ты нам не нужен. Можешь делать что хочешь, только держи язык за зубами. Но помни: ты должен быть готов явиться по первому нашему зову. Когда сочтем ото необходимым, мы дадим тебе знать.

Чарковский нервно расстегнул крючки воротничка, вытер ладонью липкий от пота лоб. Он знал, что протестовать опасно, а спорить — бесполезно.

— Ну, если возникнет такая необходимость, — буркнул он и натянуто улыбнулся.

Сидевший в полумраке человек пропустил эти слова мимо ушей. Встал из-за стола и, повернувшись спиной к Чарковскому, бросил через плечо:

— И запомни еще одно. Не знаю, насколько ты низко пал…

— Да ты что… — возмутился офицер.

— Так вот, заруби себе на носу: если предашь нас, мы разыщем тебя даже на краю света. От нашей мести никто и ничто тебя не спасет. За это тебя ждет смерть! А теперь иди. Разумеется, мы по-прежнему незнакомы.

Выйдя из здания, Чарковский облегченно вздохнул. Вспомнив неприятный разговор, выругался тихо:

— Палач! Каким был, таким и остался.

Затерявшийся в ночном мраке мир кажется нереальным, как бы несуществующим. Комната выглядит бархатно-черной. И только яркий голубоватый свет луны, проникающий через окно, рассекает густую тьму, мягко ложась на пушистый ковер перед тахтой, выхватывая из темноты обнаженное плечо женщины и ее лицо.

Ночь теплая, как в июле. Правда, к утру похолодало. Беата закрывает окно. На фоне освещенного луной прямоугольника ее тело напоминает Метковскому скульптуру Венеры, которую он когда-то видел.

Светает. Из темноты проступают очертания предметов, их видно все больше, постепенно они заполняют всю комнату. Зеленые фосфорические стрелки часов неумолимо пожирают время. Ночь подходит к концу. Еще час, еще полчаса…

Наконец Мешковский поднимается с тахты. Беата, аавернувшись в одеяло, спит. Офицер быстро одевается, хватает свой планшет. От двери бросает прощальный взгляд на спящую и выходит. Надо спешить. До подъема осталось всего несколько минут. На лестнице, ведущей в главный корпус училища, встречает Брылу.

— А вы знаете, что мы оба попали в одну батарею? — спрашивает замполит, не скрывая своего удовлетворения.

Дневальный приглушенным голосом докладывает Брыле:

— Товарищ хорунжий, дневальный по шестой батарее капрал Ожеховский…

— Объявляйте подъем! — приказывает Брыла.

Снизу, из помещений других батарей, долетают команды дневальных.

Капрал Ожеховский поворачивается и бежит по коридору, крича звонким, мальчишеским голосом;

— Подъем! Подъем!

Первое в возрожденной Польше офицерское артиллерийское училище было создано в те знаменательные дни, которые переживала люблинская земля летом 1944 года.

В один из таких жарких дней у здания управления железных дорог в Хелме, где еще недавно заседал Польский комитет национального освобождения и откуда на всю страну разнеслись слова Июльского манифеста, остановился газик. Из него вышли генерал дивизии — командующий артиллерией Войска Польского и полковник Ольчик.

Оживленно разговаривая, они вошли в здание, обошли все его помещения, затратив на это около часа. Потом осмотрели окружавший главный корпус плац, хозяйственные постройки, санитарно-техническое оборудование. После этого генерал направился к своей машине, бросив на ходу идущему на полшага сзади него Ольчику:

— Занимайте это здание. Лучшего в городе не найдете…

— Помещения для спален слишком маленькие… — заметил полковник.

— Да что вы! Отличные! Это здание намного лучше казарм за городом. А те передадим танкистам.

— Да и разместившиеся здесь гражданские учреждения не спешат уезжать отсюда…

— Уедут, уедут… Правительство должно иметь свой аппарат под рукой. В Люблине мне сказали, что это займет максимум неделю. Принимайтесь не мешкая за работу! Еще сегодня дам телеграмму в Новоград-Волынский, чтобы поскорее прислали сюда рязанский учебный дивизион.[9] Мне сообщили, что он уже прибыл туда и к концу недели будет в Хелме. К атому времени вы должны все подготовить. Что вам в первую очередь нужно для этого?

— Автомашины, — не раздумывая, ответил Ольчик.

— Пришлю. Может быть, даже еще сегодня… Еще что?

— Хозяйственную роту…

— Хорошо. Получите. Еще что?

— Несколько офицеров.

— Сколько?

— Ну, для начала хотя бы пятерых…

— Получите. И за работу! Три раза в неделю докладывайте мне лично, как идут дела. Я тоже сразу же начну действовать. Объявлю на всей освобожденной территории набор в училище. — Генерал еще раз взглянул на массивное здание. — Сколько здесь поместится людей — батарей двадцать?

— Нет. Самое большее — восемнадцать.

— Да нет, больше…

— Максимум — восемнадцать. Я подсчитал… — стоял на своем полковник.

— Итак, в ближайшие дни начну направлять вам кандидатов. Отбирайте самых лучших! Помните, это будущий кадровый состав нашей артиллерии.

Генерал попрощался и уехал. Спустя несколько часов к Ольчику явился хорунжий, командир хозяйственной роты. Вечером у здания училища остановился транспортный взвод. А на следующий день из Люблина прибыли шесть офицеров. Генерал сдержал свое обещание.

Полковник Ольчик был сыном лодзинского рабочего, приговоренного царскими властями за участие в революционном движении к ссылке. Родился он в Сибири. Родителей потерял рано. После Октябрьской революции шестнадцатилетний паренек был направлен в школу красных командиров, которую окончил с отличием. Затем учился в военной академии в Москве. После ее окончания сражался с японскими милитаристами на озере Хасан, принимал участие в советско-финляндской войне.

С первых же дней нападения гитлеровской Германии на Советский Союз находился на фронте. Пережил тяжелое время отступления, сражался под Смоленском, под Москвой. Был несколько раз ранен. Но всякий раз быстро, как он говорил, «скоростным методом», залечивая раны и возвращался в строй. В четвертый раз немецкая пуля настигла его при освобождении Украины. На этот раз рана оказалась тяжелой, и полковник почти полгода пролежал и госпитале в Москве.

В свою часть уже не вернулся. Со свойственной ему энергией принялся за формирование вверенного ему полка легкой артиллерии в 1-й дивизии Войска Польского. Потом началось наступление, и его отозвали в распоряжение Главного штаба Войска Польского. Там он получил новое задание: организовать офицерское артиллерийское училище в Холме.

С первых же дней Ольчик с головой ушел в работу. Ему приходилось заниматься массой всевозможных дел — учебных, политических, хозяйственных, начиная с вопросов снабжения и кончая подбором офицерских кадров для несуществующих еще батарей. Надо было построить большую столовую с кухнями на три тысячи человек, оборудовать медпункт и лазарет с необходимыми медикаментами, завезти койки, постельное белье, обмундирование, оружие. Требовалось где-то раздобыть множество вещей, достать которые в военное время было практически невозможно: продукты, дрова и уголь, доски, стекло, наглядные пособия, канцелярские принадлежности. Транспорт в возрожденной Польше функционировал слабо, а беспомощный, недавно созданный гражданский административный аппарат был бессилен предпринять что-нибудь радикальное.

Ольчик часто не успевал поесть, недосыпал, стараясь ничего не упустить из виду. Ругал и хвалил, метал громы и молнии и обещал представить к наградам. Работал без отдыха и требовал того же от других.

Генерал дивизии не ограничивался чтением докладных Ольчика и чуть ли не ежедневно звонил ему и расспрашивал:

— Сколько человек вы уже можете принять? Как со снабжением? Офицерскими кадрами? В чем еще нуждаетесь?

Эти разговоры заканчивались, как правило, категорическим напоминанием:

— Торопитесь, полковник, торопитесь. Вы же не дом отдыха организуете, а военное училище. Вы что, не знаете, как нам нужны офицеры? Нельзя терять ни одного дня…

Ольчик поддакивал, а потом набрасывался на своего интенданта:

— Вы что, майор, решили, что училище будет создаваться лет пять или больше? Сколько раз я должен напоминать вам про койки?

Интендант, добродушный толстяк, молча выслушивал нагоняй, думая про себя: «А где я, черт побери, найду эти койки? Шутка сказать, полторы тысячи штук…»

Потом садился в газик и надолго исчезал.

Через несколько часов присылал кого-нибудь за машинами, которые возвращались нагруженные «трофеями». А знакомым жаловался:

— Загонял меня совсем старик… — Ольчик был моложе его лет на пятнадцать. — Похудел за это время на шесть килограммов.

Полковник Ольчик жил училищем и уже представлял себе, каким оно будет через месяц, через две недели, через несколько дней… Эта картина наполняла его чувством гордости.

— Таких училищ, как наше, еще не было в Войске Польском. Это будет самое большое, на современном уровне военное учебное заведение. У нас имеется все, чтобы сделать его именно таким. И мы этого добьемся.

Своим энтузиазмом он заражал окружающих, заставлял их отдавать делу создания училища все силы.

Рязанский дивизион прибыл в Хелм в назначенный срок. Выгрузили технику, снаряжение, и молодые парни в выгоревших гимнастерках стали первыми курсантами училища.

Дивизион был дисциплинированным, хорошо подготовленным подразделением. Батареи начали заниматься еще в Рязани, и вскоре им предстояли выпускные экзамены.

Приезд «рязанцев» завершил начальный, организационный период. Этот коллектив с опытными преподавателями и строевыми офицерами составил костяк создаваемого училища. Теперь Ольчику уже было на кого опереться.

Командир рязанского дивизиона и его замполит были переведены на другие должности. Первому из них было поручено организовать учебную часть. Задача была нелегкой. Не хватало надлежащим образом оборудованных аудиторий, лекционных залов, макетов стрельбищ…

Каждый день в училище прибывали новые офицеры, преподаватели, инструкторы. Начали приезжать и будущие курсанты. Вскоре одна за другой стали формироваться учебные батареи.

Заместитель начальника училища по политико-воспитательной работе капитан Орликовский впервые в жизни принимал участие в такой серьезной работе. Он временами совершенно терялся, хотя всячески старался не показать этого, нервничал, видя, как быстро растет число людей, за которых он должен отвечать. Кто они? Каков их моральный и политический облик?

В первых числах августа в Люблине состоялась тщательно законспирированная встреча.

В то раннее утро узкий переулок, образованный каменной оградой старого костела и стеной соседнего о ним монастыря, был совершенно пуст. Вдруг послышались чьи-то быстрые шаги, и к воротам монастыря подошел мужчина. Энергично постучал, а когда калитка приоткрылась, сказал что-то шепотом, и его впустили.

Вскоре в монастырь вошел еще один мужчина. Его провели мрачными коридорами в трапезную, наполненную веселыми лучами солнца, проникающими через витражи стрельчатых окон.

Пришедшие поздоровались и тихо обменялись несколькими фразами. Затем умолкли. Прошло довольно много времени, прежде чем в трапезную вошел человек, увидев которого присутствующие почтительно вытянулись.

Это был высокий мужчина в одежде прелата. Он уселся поудобнее в большое резное кресло и только тогда сказал:

— Вольно! Когда получили мой вызов?

— Вчера вечером, — ответил старший из прибывших.

— Почему вы, майор, такой хмурый?

— Не вижу особых поводов для веселья, — угрюмо ответил тот.

— Да, вы правы, — согласился «прелат». — Что поделаешь, все это мы предвидели еще год назад. Если бы тогда не отвергли наши предложения, дела могли принять иной оборот. Жизнь доказала, что мы были правы. Следовало договориться с немцами…

— В городе начались аресты…

— Знаю, знаю… — помрачнел «прелат». — Вчера вечером они нанесли нам еще один весьма ощутимый удар: раскрыта одна из наших подпольных радиостанций. Вряд ли нашим людям удастся выкрутиться. Они, правда, объясняют, что рация осталась у них еще с оккупации. Только поверят ли?..

Он стряхнул с себя мрачное настроение.

— Но я вас вызвал не для того, чтобы жаловаться и плакаться. Хочу поручить вам новое ответственное задание. Политическую обстановку в стране вы, думаю, знаете. Наших коммунистов поддерживает Красная Армия. Им удалось увлечь за собой сельскую и городскую голытьбу. Опираясь на этот сброд, они приступили к созданию своей администрации. Но нам ни в коем случае нельзя допустить, чтобы их власть укрепилась. Особую опасность для нас представляет формируемая ими армия. Поэтому мы должны прежде всего вырвать ее из их рук, любой ценой овладеть ею и как можно скорее повернуть эту силу против них самих. Надеюсь, это понятно?

Слушавшие его согласно закивали.

— Я получил вчера известие, что коммунисты организуют в Хелме офицерское артиллерийское училище, — продолжал «прелат». — Ясно, что это училище будет воспитывать молодежь в коммунистическом духе. Наша задача — не допустить этого.

Он умолк, внимательно вглядываясь в лица присутствующих. После некоторой паузы продолжил:

Вас, майор, я назначаю ответственным за эту операцию. — «Прелат» поднялся с кресла и, скрестив по-наполеоновски руки, начал расхаживать по трапезной. Тщательно подбирая слова и выражения, он сформулировал задачу предстоящей операции: — Разумеется, помешать созданию училища нам уже не удастся. Однако необходимо попытаться разложить его изнутри с помощью активной политической работы. Это все, что мы пока можем сделать. Короче говоря, надо формировать у курсантов и офицеров такие настроения, чтобы в нужный момент поднять их на борьбу против новой власти. А теперь несколько слов о методах ваших действий. Вы, майор, получите от меня документы и поедете немедленно в Хелм. Там явитесь в райвоенкомат. С кем поддерживать связь — я вам сообщу. Вы должны соблюдать строгую конспирацию и не принимать участия в операциях. Ваша задача — руководить. Связь со мной будете поддерживать в соответствии с инструкцией «Елена». Майор молча кивнул.

— А вы, капитан, — человек в одежде прелата повернулся к другому из присутствующих, — отправитесь в Люблин и явитесь там в Главный штаб к человеку, которого я вам назову. Он поможет вам устроиться в училище по вашей специальности. Вам я тоже запрещаю участвовать в каких-либо операциях.

В трапезной воцарилась тишина. Яркий луч солнца с любопытством заглядывал в окно. Узкая его полоса мягко легла на измученное тело Христа на большом, из красного дерева распятии.

Вдруг снаружи донеслись приглушенные голоса. Через минуту можно было уже различить звуки какой-то торжественной мелодии. «Прелат» остановился, прислушиваясь. Затем подошел к окну, взглянул на видимую отсюда главную площадь города, но тотчас же отвернулся.

— Опять демонстрация, — процедил он сквозь зубы изменившимся голосом и возвратился на место. Уселся в кресло, уставился на накрытый сукном стол и только спустя некоторое время, словно вспомнив о присутствующих, проворчал: — За все они заплатят сполна… Так вот, возвращаясь к нашим делам… — Он уже взял себя в руки и продолжал строгим голосом человека, привыкшего отдавать приказы: — Хочу вам дать еще несколько указаний и советов. Прежде всего — действуйте осторожно, опирайтесь на абсолютно верных и преданных людей. В организацию принимайте только проверенных в деле лиц. Командование наших отрядов в Хелме установит с вами связь. Для работы с курсантами и офицерами училища привлекайте и гражданское население, особенно женщин, — он улыбнулся при этом, — молодых, красивых женщин. Жилье найдете себе сами. Позже получите от нас другое, более надежное. Ну вот, пожалуй, и все… Вопросы есть?

Офицеры молчали. «Прелат» встал. Инструктаж закончился.

— Вы, майор, задержитесь еще на минуту. Надо изменить вам немного внешность, а то вас здесь хороню знают.

Сказав это, он опустил руку в бездонный карман сутаны и вынул толстый требник. Открыл его, вытащил лежавшие между страницами две сложенные вчетверо тонкие папиросные бумажки, расправил их и вручил другому офицеру:

— Это вам, капитан. И желаю успеха. Во имя нашего общего дела, — протянул он костлявую руку. — Прощайте!

Когда за капитаном закрылась дверь, человек в одежде прелата уже другим тоном обратился к майору:

— Слава богу, что вы не ушли с другими на Запад. В это тяжелое для родины время так мало осталось заслуживающих доверия людей. Позавтракаете со мной?

— С большим удовольствием, генерал.

Уже вечерело, когда на железнодорожную станцию в Хелме прибыл товарный поезд из Люблина. Из последних трех вагонов на перрон высыпали молодые парни. Большинство из них были в гражданской одежде, с узелками в руках. Вокзал заполнился шумом и гамом, который никак не могли утихомирить два командовавших группой офицера.

После построения, которое заняло немало времени, один из офицеров, рыжеватый блондин, сказал другому:

— Я побегу в училище, а вы, товарищ Чарковский, приведете ребят.

И, быстро покинув здание вокзала, он двинулся по улочке, ведущей в бывшее управление железных дорог. Вскоре он уже входил в вестибюль училища. Спросил у дежурного офицера, где найти начальника.

В кабинете полковника Ольчика находился и капитан Орликовский. Вошедший офицер обратился к начальнику училища:

— Поручник Лис с группой новобранцев из Люблина прибыл в ваше распоряжение…

Тем временем со стороны вокзала к училищу приближалась нестройная, растянувшаяся колонна ребят. Они шли не в ногу, не соблюдая равнение в шеренгах. Вид у них был далеко не военный. Когда подошли к главному корпусу училища, Чарковский остановил колонну, подозвал одного из парней и, оставив его за старшего, вошел в здание. Навстречу ему поднялся дежурный офицер, который тепло поздоровался с вошедшим и начал его расспрашивать о люблинских новостях. Они разговаривали, пока не появился поручник Лис. Тот еще издали крикнул Чарковскому:

— Отведите ребят на плац за училищем! Пусть там располагаются. Сегодня им придется спать под открытым небом.

— На голой земле? — забеспокоился Чарковский.

— Ну и что такого? — спокойно ответил Лис. — Лето же, ничего с ними не случится. Пусть привыкают к неудобствам.

— И кормить их сегодня не будут?

— Приготовим чай. А продукты у них, наверное, остались. Ведь получили сухой паек.

— Да, получили… Но, может, им все же дать чего-то горячего?

— Посмотрим, может, раздобудем где-нибудь котел супа. А теперь отведите ребят на плац. Когда ужин будет готов, я дам вам знать.

Дежурный офицер и Лис остались в здании, а Чарковский снова долго пытался сформировать из неорганизованной группы походную колонну. Подпоручник привел ее на простиравшееся за главным зданием поле и подал команду: «Приготовиться к ночлегу!»

Распоряжение вызвало замешательство среди будущих курсантов. Это были в основном молодые ребята, призванные в армию прямо из дома. Теперь они с интересом и беспокойством разговаривали о предстоящей службе.

— Неплохо для начала, — разглагольствовал один из них. — Спать на голой земле, когда рядом такое громадное здание. Пустили хотя бы в какой-нибудь зал, выспались бы на полу…

— Боишься ревматизм заработать? — рассмеялся невысокого роста, коренастый, почти квадратный, блондин. — Ты, Куделис, подумал, наверное, что едешь на дачу, а не…

— Заткнись, Сумак! — не выдержал тот. — И не цепляйся к моим словам. Надоели твои колкости…

— Смотрите-ка на него! Даже пошутить нельзя… Ишь ты, какой нежный…

В нескольких шагах от них группа ребят, разложивна земле свои узлы и готовясь к ночлегу, вела разговор об ужине.

— Интересно, дадут нам чего-нибудь поесть? — беспокоился худой шатен.

— И куда только в тебя все это влезает? Солитер, что ли, у тебя завелся? Все время что-то жуешь, а вечно голодный. Впервые встречаю такого, — добродушно смеялся уже лежащий на земле парень с курчавыми, непослушными волосами. — Столько ешь, Вирчиньский, а по тебе не видно. Выглядишь, как… ну как будто вышел из Майданека…

Худой паренек с невозмутимым видом выслушал колкости своего товарища и буркнул:

— Да ну тебя, болтай сколько хочешь, а я с удовольствием съел бы сейчас чего-нибудь. Например, горохового супу с тушенкой…

По соседству с ними обсуждали более серьезные проблемы.

— Здание-то красивое, а вот как сложится жизнь в этом училище — еще неизвестно. Началась она, прямо скажем, неинтересно, — задумчиво рассуждал вслух хозяин основательно набитого продуктами рюкзака. — И вообще, я жалею, что меня не направили в интендантское училище… Я же бухгалтер.

— В артиллерия математика тебе тоже пригодится. Да что теперь говорить об этом! Лучше посмотри на технику, — и паренек показал на стоявшие посредине огромного плаца, в двухстах метрах от них, орудия рязанского дивизиона, — отличные, а?

Ребята оживились. Один из них предложил:

— Может, подойдем поближе?

— Ведь поручник запретил расходиться…

— Да мы сразу же вернемся!

Группа ребят двинулась к орудиям. Не успели они сделать и нескольких шагов, как услышали:

— Вернитесь! Нельзя расходиться!

Ребята нехотя повернули назад, возмущаясь вполголоса:

— Черт побери, этот Берендорф такой же новобранец, как и мы, а строит из себя невесть что. Может, поэтому поручник и назначил его старшим. Подумаешь, командир!

Разместив ребят на лужайке, Чарковский собрался было уходить, когда увидел идущего к ним Лиса в сопровождении какого-то подофицера. Лицо последнего показалось ему знакомым. Подофицер остановился возле группы курсантов, а Лис подошел к Марковскому:

— Это старшина нашей батареи Зубиньский. Опытный вояка. А в данный момент начальник училища решает, кого назначить командиром батареи. Вы свободны, Чарковский, можете отдыхать. С ребятами останется Зубиньский.

Фамилия ему ничего не говорила. Марковский неуверенно поглядывал на подофицера, и тот, перехватив его взгляд, подошел к нему.

— Разрешите представиться, товарищ подпоручник, старший фейерверкер[10] Зубиньский.

Застигнутый врасплох, Марковский смущенно поздоровался с ним, неуверенно пробормотал свою фамилию и, чувствуя крепкое рукопожатие старшего фейерверкера, заметил одновременно в его глазах заговорщический огонек, который, правда, тотчас же погас.

Подпоручник Марковский еще до войны закончил офицерское училище в Торуне и собирался стать кадровым офицером. Среди курсантов он слыл компанейским парнем, веселым, дружелюбным, общительным, незаменимым на вечеринках и пьянках. Он был хорошим спортсменом, прекрасно ездил верхом и неплохо играл в волейбол. У женщин имел всегда успех. И начальство любило его.

Во время войны Марковский укрылся в глухой деревушке. Занимался немного конспиративной деятельностью против оккупантов, развлекался как мог. После освобождения страны от гитлеровцев пережил серьезный конфликт. Молодые люди из его окружения не прекратили свою конспиративную деятельность, но уже против новой Польши. Марковский долго колебался, как ему быть. В конце концов решил порвать с ними.

Вскоре он встретил одного из своих давних, еще довоенных, знакомых, который служил теперь в штабе. Тот уговорил его вступить добровольцем в Войско Польское.

— Не теряйте времени. Приходите завтра с утра, и я постараюсь вас куда-нибудь определить. Могу направить в создаваемое в Хелме офицерское училище, где сможете спокойно просидеть до конца войны.

Марковского устраивало такое предложение. Война шла к концу, но впереди еще было немало тяжелых, кровопролитных боев. Какой же ему смысл лезть под пули?

В Хелм он явился спустя два дня после этого разговора. Вначале его назначили адъютантом к полковнику Ольчику, но пробыл он у него всего один день — не справился с многочисленными обязанностями. После этого Ольчик хотел было доверить ему командование одной из формируемых батарей, но и тут подпоручника постигла неудача. Экзамен, который устроил ему полковник, он фактически завалил. Выяснилось, что за пять лет оккупации Чарковский забыл почти все, чему его учили в Торуне. Ольчик покачал головой, порекомендовал ему основательно подтянуться и… назначил командиром взвода.

Чарковский вначале это тяжело переживал, но, будучи оптимистом по натуре, вскоре позабыл обо всем. Был рад, что обязанности адъютанта, которые занимали у него много времени, перешли к кому-то другому. Через несколько дней его вместе с поручником Лисом направили в Люблин отобрать в запасном полку кандидатов в училище…

Там у него оказалась масса свободного времени. Лис беседовал с офицерами запасного полка, разговаривал с новобранцами, одним словом, был занят с утра до позднего вечера. Чарковский же никаких поручений не имел, изнывал от скуки, бродил по городу. Там он встретил многих знакомых. Неприятный осадок остался у него только от разговора с товарищем по оккупации, энэсзетовцем. Тот пытался уговорить Чарковского включиться в подпольную работу против новой Польши.

Чарковский слушал его без особого энтузиазма, а в конце беседы категорически заявил, что к конспиративной деятельности возвращаться не намерен. Они расстались, не подав друг другу руки.

Когда Лис отобрал необходимое число кандидатов и закончил свою работу в запасном полку, они привели колонну новобранцев на вокзал. Погрузившись в вагоны, долго ждали в тупике, пока наконец поезд, который тянул старенький паровоз, не потащился в сторону Хелма, останавливаясь на каждой станции.

Чарковский возвращался в училище в безмятежном настроении. Он уже успел познакомиться с несколькими офицерами, встретил приятеля из Торуня, подыскал себе хорошую квартиру. Сидя в шумном вагоне, смотрел на медленно уходящие назад телеграфные столбы.

«Наконец-то поживу спокойно, — с облегчением подумал он. — Вовремя покончил со всем этим ребячеством…»

Отборочная комиссия шестой батареи должна была начать свою работу на следующий день. В ее состав входили начальник училища полковник Ольчик, представитель отдела политико-воспитательной работы,[11] который замещал капитана Орликовского, уехавшего куда-то по служебным делам, поручник Лис, командир шестой батареи поручник Казуба и его замполит подпоручник Слотницкий.

Лис предложил пригласить на заседание комиссии и Чарковского, который дорогой сдружился с новобранцами и мог бы дополнить их характеристики.

Комиссия приступила к работе сразу же после завтрака. Дневальный вызывал по алфавиту кандидатов и группами по пять человек отводил оробевших, нервничавших ребят по длинному коридору к кабинету, в котором заседала комиссия. Оставлял их у двери, а сам входил в кабинет и докладывал поименно о прибывших.

В кабинет ребят приглашали по одному. Перед председателем комиссии лежал список кандидатов. Первым в нем значился рядовой Анёл.

Войдя в кабинет, он робко остановился, как ученик, плохо подготовившийся к экзамену. Мял в руках фуражку, перекладывал ее из одной руки в другую, нервно глотал слюну.

Офицеры внимательно разглядывали его. Первым заговорил Ольчик:

— Какое у вас образование?

— Окончил технический лицей, — ответил тот запинающимся голосом.

— Свидетельство имеете?

— Так точно. — Паренек полез было за пазуху, но не успел он достать требуемый документ, как услышал следующий вопрос, который задал ему Лис:

— Что делали во время оккупации?

— До сорок третьего учился, потом работал.

— В подпольных организациях не участвовали? — спросил вдруг сидевший сзади Ольчика толстый подпоручник.

— Нет.

— Как это нет? Спокойно взирали на то, что вытворяли гитлеровцы?

— Так уж получилось… — пожал беспомощно плечами паренек.

— Математику любите? — спросил полковник.

— Да! — Анёл хотел было еще что-то скачать, но прозвучал следующий вопрос:

— Из какой семьи происходите? — Поручник Лис не спускал глаз с парня.

— Отец — каменщик, мастер.

— В какой партии он состоял?

— Точно сказать не могу. Кажется, в ППС.[12]

Вопросы сыпались один за другим, не оставляя парню времени подумать. Он покрылся потом от волнения и мечтал лишь о том, чтобы все это поскорее закончилось. Когда ему разрешили уйти, он закрыл за собой дверь и с облегчением перевел дух.

— Ну и дали мне жару… — сказал он ожидавшим своей очереди товарищам.

— Ну а что вы скажите об этом Анёле? — спросил председатель комиссии Чарковского.

— Дисциплинированный, исполнительный, толковый, — ответил подпоручник.

— Ну так что, зачислим? — обратился полковник к присутствующим.

На плацу Анёла окружила толпа новобранцев. Его засыпали вопросами. Но тот не отвечал — вначале расположился поудобнее на траве, а затем с важным видом разрешил:

— А теперь спрашивайте. Только по очереди…

— Приняли?

— Не знаю. Ничего не сказали.

— О чем спрашивали?

— Обо всем. Об отце, матери, бабке, тетках и дядях.

— Брось шутить! Отвечай серьезно. Дают хоть немного подготовиться?..

— Ну что еще? Спрашивали, из какой семьи, какое у меня образование, что делал во время оккупации. Одним словом, всю биографию.

— А по математике задавали вопросы?

— Мне не задавали.

— А о подпольных организациях опрашивали?

— Спрашивали.

— Ну и что ты им сказал?

— Правду. Что не состоял.

— И поверили?

— Иди да спроси! — Анёлу уже надоели эти расспросы. — Откуда мне знать, что у них в голове? Оставьте меня в покое!

Ребята, разбившись на группки, начали оживленно обсуждать. Некоторых беспокоила возможная проверка знаний.

— Черт побери! А вдруг спросят что-нибудь по тригонометрии? Тогда я пропал. Все вылетело из головы! — громко жаловался кто-то.

Тем временем от группы отделились трое парней и направились в сторону орудий, словно намереваясь осмотреть их вблизи.

Один из них, высокий, с девичьим лицом, озабоченно спросил:

— Что сказать, если спросят про организацию?

— Я думал, Роттер, ты умнее! Если признаешься, то твоя песенка спета, — буркнул со злостью невзрачный блондин.

— Ну так что, говорим, что не состояли?

— Конечно. Иначе не попадешь в училище. Я им заправлю такого арапа, что они разинут рты: ни в какой организации не состоял, сын электромонтера… и так далее и тому подобное…

— А если все-таки узнают?

— Да ты что! В таком-то балагане?

Молчавший до сих пор самый старший из тройки — высокий брюнет со светлыми, холодными глазами пожал презрительно плечами:

— Целиньский прав, а ты, Роттер, рассуждаешь как баба. Какие еще могут быть сомнения? Помнишь инструкции? Ясно, что мы не должны раскрывать себя. И давайте оставим эту тему, я хочу поговорить с вами о чем-то другом. Что вы думаете об остальных?

— Мне кажется, что их можно будет перетянуть на нашу сторону, — ответил Роттер. — Чувствуется, что это боевые ребята.

— А ты, Добжицкий, как считаешь: надо вовлекать их сразу в нашу организацию? — спросил Целиньский.

— Нет. Дождемся приказа. А пока надо действовать осторожно. Будем присматриваться к ним, а сами помалкивать. Вдруг среди них затесался какой-нибудь шпик…

— А какое впечатление произвел на тебя Чарковский?

Добжицкий на минуту задумался, прежде чем высказать мнение об офицере.

— Возможно, он парень и неплохой, но для конспиративной работы не годится. Болтливый и несерьезный. Поживем — увидим. — И они не спеша вернулись к остальным.

Комиссия единогласно приняла в училище Анёла, говорливого Антоняка, Бжузку, заикающегося от волнения Бонна. Подошла очередь Берендорфа…

— Гм, фамилия у вас какая-то немецкая… Из Силезии? — полувопросительно заметил Лис, пытливо поглядывая на парня.

— Так точно, — подтвердил тот без тени смущения.

— А какие это имело последствия для вас во время оккупации?..

Берендорф не дал ему закончить:

— Мой отец погиб в Майданеке. Отказался принять немецкое гражданство.

— Ах так… — Лица офицеров приняли сочувственное выражение, но Лис продолжал расспрашивать:

— А вы?

— Я тоже. — Берендорф произнес это твердо, уверенно, с какой-то особой интонацией. Лис кивнул, дав понять, что у него нет больше вопросов. И фамилия Берендорфа была внесена в список. Комиссия единогласно зачислила его в курсанты.

Минуту спустя в дверях появился и застыл по стойке «смирно» восемнадцатилетний паренек. Уверенным голосом назвал свою фамилию: Барчевский.

После нескольких вступительных вопросов поручник Лис спросил его, что он делал во время оккупации.

— Был в АК, — спокойно ответил Барчевский.

Подпоручник Слотницкий нервно заерзал на стуле. А Лис продолжал расспрашивать:

— Что побудило вас вступить в АК?

— Желание сражаться с немцами.

— Ну и как, сражались?

— Да не очень-то. Мы ушли в лес лишь в начале мая… А как только началось наступление и фронт переместился на запад, я сразу же вернулся в Люблин и вступил в Войско Польское.

— А остальные?

— Не знаю… Наверное, разошлись по домам…

— Из какой семьи происходите?

— Мать работает на почте, отец умер.

Барчевскому задали еще несколько вопросов и отпустили. Когда дверь за ним закрылась, Ольчик, просматривая записи, спросил:

— Ну и какое ваше мнение?

— Принять, — спокойно сказал Лис.

— Но… — возразил Слотницкий, — стоит ли брать в училище аковца?

— Считаю, что стоит, — ответил Лис. — Парень еще молод — из него можно воспитать хорошего офицера. Раз признался, что был в АК, значит, не собирается больше заниматься нелегальной деятельностью против народной Польши. А впрочем, я уверен, что среди тех, кто заявил нам, что не состоял в подпольной организации, есть немало и таких, которые еще не решили, порвать с конспиративной деятельностью против нас или нет.

Пополудни был объявлен список будущих курсантов первого офицерского артиллерийского училища Войска Польского. Около тридцати ребят, не принятых главным образом из-за недостаточной грамотности, были отправлены обратно в запасной полк.

Во время обеда поручник Лис подсел к Орликовскому, чтобы поделиться впечатлениями о заседании отборочной комиссии.

— Знаете, товарищ капитан, что меня больше всего поразило? Из ста тридцати ребят не было ни одного сражавшегося в Гвардии или Армии Людовой.

— Знаю. Я уже сообщил об этом в Люблин. Кто-то приложил к этому руку. Это, безусловно, осложнит нашу задачу…

— Конечно. Хотел бы посоветоваться с вами еще по одному вопросу. — И Лис рассказал о решении комиссии принять в училище тех аковцев, которые сами признались в своей прежней деятельности. — Мы их приняли… Они производят впечатление более надежных, чем многие из тех, которые утверждают, что не состояли в период оккупации ни в каких подпольных организациях.

— Ну что ж, думаю, что вы поступили правильно, — подумав, заявил Орликовский. — Но помните, что теперь на вас лежит еще большая ответственность. Надо окружить их особым вниманием…

Надвигается гроза. Низко нависли тучи. Кажется, что они вот-вот заденут за крышу училища. По плацу гуляет сильный ветер, швыряя быль и песок в глаза стоящих в шеренгах курсантов.

Из главного корпуса выходит офицер. Увидев его, Марковский подает команду «Смирно!» и рапортует. Значит, это их командир! Курсанты критически разглядывают поручника, сравнивают с Чарковским.

Казуба подходит к замершему строю, отдает честь и зычным голосом приветствует:

— Здравствуйте, товарищи курсанты!

— Здравия желаем, товарищ поручник! — нестройно звучит в ответ.

— Отвечать надо дружно, а не как стая ворон, — продолжает Казуба. — С сегодняшнего дня вы — курсанты. Это налагает на вас определенные обязанности. Да вы и сами понимаете, что начинается служба и учеба. Старший фейерверкер Зубиньский!

— Слушаюсь!

— Ведите батарею получать обмундирование!

«Да, этого Казубу красавцем не назовешь, и язык у него не особенно подвешен», — подсмеиваются над ним ребята. Зубиньский подводит их к зданию, называемому «карантином». Они получают обмундирование, переодеваются, складывают свою гражданскую одежду в узлы и отдают на хранение старшине. Отовсюду доносятся взрывы громкого хохота, от которого дребезжат стекла в окнах.

— Черт побери! Старшина выдал мне два левых сапога! — жалуется один из курсантов. Другой беспомощно озирается — гимнастерка с успехом могла бы заменить ему шинель.

— Ты выглядишь так, как будто обокрал родного отца! — издевается над ним его товарищ и с гордостью оглядывает себя — форма ловко сидит на нем. Однако спустя минуту на его довольном лице появляется жалкая улыбка — конфедератка ему явно велика, закрывает даже уши.

Вдруг в коридоре раздается резкий голос. Звучит команда. Все неподвижно застывают.

— Чтобы больше не морочили мне голову с обменом вещей! — гремит Зубиньский. — Это вам не магазин, не салон мод, а армия! Даю вам полчаса — меняйтесь сами, с кем хотите и чем хотите. Вольно!

Шум голосов снова заполнил коридор. Со всех сторон раздавались возгласы:

— Кому велика шинель? У меня совсем маленькая!

— Меняю конфедератку!

— Кто ищет поменьше брюки?!

Понемногу шум стихает. Через полчаса старшина велит выйти из строя тем, кто так и не подобрал себе обмундирование. Таких оказалось всего шестеро. Зубиньский опытным глазом выбрал хозяина крохотной фуражки и двух владельцев невероятно больших сапог. Остальных трех обругал и привел как пример беспомощности. По его команде совершив обмен между собой, они тоже подобрали себе форму нужного размера.

Затем Зубиньский велел отнести сложенную гражданскую одежду на склад и сообщил курсантам батареи печальную весть: все должны немедленно постричься наголо. Эта процедура длилась до поздней ночи и не обошлась без конфликтов. Некоторые пытались спасти свои прически, прибегая ко всевозможным уловкам и даже обману, но это не помогло. Зубиньский ставил таких по стойке «смирно» и собственноручно выстригал машинкой широкую полосу посредине головы, со лба до затылка. А недовольных отправил чистить уборные. Это были первые наложенные им взыскания.

Ребята внимательно разглядывали в зеркальца свои изменившиеся, выглядевшие совсем по-детски лица, подтрунивали друг над другом.

— Вылитый Швейк! — громко хохотал Сумак, глядя на Малину.

— А ты кто? Рудольф Валентине? — огрызнулся тот,

— Посмотри на себя в зеркало. Теперь видно, что уши у тебя торчат, как у идиота.

На следующий день курсантам делали профилактические прививки. Во время этой процедуры у них были кислые лица, они охали и потихоньку стонали. Но Зубиньский не давал им расслабляться. Тех, кто покидал кабинет врача, растирая места укола, он тотчас же отправляя убирать помещения, отведенные батарее в главном корпусе.

Уборка шла весь следующий день. У некоторых ребят от уколов поднялась температура, у всех болели плечи.

Но, стиснув зубы, они таскали койки, матрацы и узлы с постельными принадлежностями.

С первой минуты Зубиньский развернул яростную борьбу за чистоту помещений. Грязный, запущенный паркет курсанты должны были отциклевать, а потом отполировать. Эта кропотливая, нудная и изнурительная работа сразу же стала сущим наказанием для личного состава батареи.

В спальных помещениях был установлен идеальный порядок. Ничто не ускользало от внимательного взгляда старшины. Койки должны были заправляться безукоризненно. На одеялах, простынях и подушках не могло быть ни морщинки, ни неровности. Каждая пылинка, микроскопический кусочек какой-нибудь бумажки вызывали громы и молнии. Именно по такому поводу состоялась церемония, которая перешла затем в традицию.

Однажды, обойдя спальные помещения, старшина объявил вдруг сбор третьего взвода. Приказал выйти из строя пятерым правофланговым, привел их в спальню, стянул с первой койки одеяло и разложил его на полу. Затем велел четверым взять за концы, а пятому показал на лежавшую под койкой соломинку, выпавшую, по-видимому, из матраца. Тот моментально вошел в роль, церемониально поднял соломинку и положил ее на середину одеяла. Четверо верзил с деланным усилием подняли его и направились к двери. За ними, хихикая, двинулся весь взвод.

Зубиньский на минуту задержался в помещении и догнал взвод уже у выхода из училища. Затем приказал отнести роковую соломинку далеко в поле. Ребята отнеслись ко всей этой церемонии как к забаве. Однако лица у них вытянулись, когда они, запыхавшись, вернулись в помещение батареи. Старшина успел сбросить со всех коек на пол одеяла и белье, нужно было убирать заново.

Курсанты надолго запомнили этот урок, и теперь даже Зубиньский не мог обнаружить беспорядка в помещениях.

К этому времени окончательно определился офицерский состав вновь сформированной батареи. Ее командиром был назначен поручник Казуба, замполитом[13] — подпоручник Слотницкий.

Первый взвод принял Чарковский, а остальные — советские инструкторы лейтенанты Чернюк, Романов и Виноградов, которые уже несколько месяцев служили в 1-й армии Войска Польского.

На следующий день Зубиньский объявил подъем по всем правилам. После завтрака батарея, разбившись на взводы, приступила к занятиям по строевой подготовке.

Небольшие группки курсантов маршировали на плацу перед училищем и в лабиринте окружавших его улочек. С каждым разом будущие офицеры тверже печатали шаг, лучше держали равнение. Они все больше осваивались с воинской дисциплиной.

После длившихся весь день занятий командиры взводов назначили своих заместителей. Чарковский уже давно решил, что у него эту должность займет Берендорф, лейтенант Романов выбрал рослого, с зычным голосом Малину, а Виноградов — вечно улыбающегося, энергичного и жизнерадостного Сулиму. Лейтенант Чернюк долго колебался, кого назначить: Добжицкого, которого он считал самым дисциплинированным во взводе, или же Сумака, пользовавшегося авторитетом у товарищей. В конце концов остановил свой выбор на Добжицком. Тот производил впечатление армейского служаки, привыкшего командовать. Кроме того, он был самым старшим во взводе, его отличали серьезность и представительный вид.

Фамилия Добжицкий была вымышленной, но пользующийся ею молодой человек иногда сам забывал об этом. Си привык, что фамилия и профессия в его подпольной работе были реквизитами, которые часто приходилось менять. Имя он оставил свое — Зигмунт. Родом он был из Варшавы. Его отец, зажиточный торговец, не жалел сил, чтобы любимый сынок имел беззаботную и обеспеченную жизнь. С детских лет он привык быть в центре внимания, В школе, харцерской организации и в братстве святой Марии старался выделяться среди остальных, командовать другими. Среднюю школу окончил в 1938 году. Отец без труда добился для него отсрочки призыва на военную службу, и после долгих дебатов по поводу того, какое высшее учебное заведение выбрать, Зигмунт поступил на юридический факультет. Учеба не доставляла ему особых хлопот, но и не приносила удовлетворения. Всю свою энергию он направлял на занятия спортом — даже принес однажды домой какую-то грамоту, — также на ухаживание за девушками.

Его совсем не интересовала политика. Эхо далеких бурь, бушевавших в Абиссинии и Испании, он воспринимал как нечто второстепенное, ничем не отличавшееся от обычных спортивных передач. Болел за Луи, дравшегося на ринге со Шмеллингом, желал победы генералу Франко и набиравшему силу итальянскому фашизму. На формирование его взглядов оказывала влияние среда, в которой он жил.

Осенью 1938 года Зигмунт познакомился с молодым, но уже подававшим большие надежды юристом, одним из организаторов ОНР.[14] Это была «восходящая звезда» варшавской адвокатуры. Посватавшись к сестре Зигмунта, он сразу обратил внимание и на брата. Отметил его интеллигентность, отсутствие каких-либо серьезных интересов, внутренний холодок, внешнее равнодушие, прекрасные физические данные.

Последовали беседы, дискуссии. Зигмунт с жадностью проглатывал специально подобранные для него книги, постигая азы политических наук, в которых находил подтверждение своих взглядов. Он восхищался Ницше, восторгался идеей государственности, основанной на слепом повиновении, непоколебимой иерархии и глубокой вере в элиту, к которой относил, несомненно, и себя. К этому времени у него уже стали проявляться претензии на лидерство. Он прослыл среди варшавской молодежи теоретиком. Благодаря начитанности не раз одерживал победы в дискуссиях. Когда соперник ссылался на тот или иной раздел политэкономии, он обрушивал на него поток заранее обдуманных фраз о великодержавной Польше, чистоте крови и исторической миссии своего поколения.

В руководимую им группу входили молодые люди, близкие ему по взглядам. Все они люто ненавидели коммунистов, презирали и санационное правительство, считая его никчемным и трусливым, без широкого кругозора. В них кипела ненависть к любой, как им казалось, либеральной личности. Их распирало чувство собственной значимости. Внимательно прислушиваясь к отголоскам, доходившим до них из Германии и Италии, они верили, что наступит их день, когда они захватят власть, когда страна почувствует сильную руку, когда закончатся закулисные переговоры с масонами, придет день расплаты с красными, евреями и коммунистами.

Но тот день так и не наступил. Вместо него в Польшу пришел кровавый сентябрь с воем падающих бомб, сеющих повсюду смерть. Зигмунт забросил труды Ницше, обозлился на все на свете. Ненавидел немцев, в основном за то, что те ставили поляков ниже себя, но больше всего он ненавидел красный Восток, проклинал западных «масонов». Весной 1941 года Зигмунт покинул Варшаву. После скитании, показавшихся ему сначала романтическими, но быстро надоевших своими тяготами и постоянной необходимостью быть начеку, он оказался в Полесье, у школьного товарища, принявшего его в своем доме.

На небольшой усадьбе, чем-то похожей на усадьбы прошлого века, он прожил целых два года. Оказалось, что его друг возглавляет местное отделение ЗВЗ.[15] Зигмунт и здесь начал играть ведущую роль. Легко устанавливал связи. Группа готовилась к предстоящей борьбе.

Занятия продолжались целый год, пока Зигмунту все это не надоело. Летом 1942 года, встретив в лесу двух советских десантников, он бросил против них весь свой отряд… Это и решило дальнейшую судьбу Зигмунта.

Ребятам из того отряда было не совсем понятно, за что они убили советских солдат, хотя поручник Бритва — такую кличку носил Зигмунт — «убедительно доказывал» им о существовании двух врагов — с Запада и Востока.

Летом 1943 года Зигмунт покинул гостеприимный дом. Его друг женился на девушке из соседней усадьбы. В глухой деревушке трудно было удержаться от соблазна пофлиртовать от скуки. Хозяин часто бывал в отъезде, и дело зашло так далеко, что чуть было не закончилось дуэлью. А в последнюю минуту Зигмунт сообразил, что было бы просто глупо рисковать жизнью ради женщины, к которой в общем-то равнодушен. И он перебрался в Люблинское воеводство.

Попробовал поселиться в городе. Но жизнь там оказалась настолько однообразной и скучной, что он снова ушел в лес. Возглавляемый им отряд совершал внезапные рейды в глубь лесов, где хозяевами были красные партизаны.

Когда фронт переместился на запад, Зигмунт вернулся в Люблин, раздобыл новые документы и собирался было перейти линию фронта, как вдруг получил приказ устроиться в училище.

Это поручение он выполнил без особого энтузиазма. Военная дисциплина, необходимость унижаться, как какому-то сопляку, подчиняться ненавистным командирам, наконец, сотрудничать с красными — все это усиливало в нем озлобленность. Он чувствовал, что облегчение ему может принести только пролитая кровь. Когда ему бывало особенно трудно, он горел желанием убивать. Однако эти чувства тщательно скрывал. Ведя трудную борьбу с самим собой, он вживался в новую роль.

Назначение на должность заместителя командира взвода Добжицкий воспринял болезненно, посчитав это личным оскорблением. Выслушивая указания работавшего в училище советского преподавателя, он с ненавистью думал: почему он, националист и офицер подполья, должен стоять навытяжку перед большевиком, подчиняться его решениям, выполнять его указания? Еще сильнее обострилось чувство ненависти. Но он решил взять себя в руки, проявить выдержку, дождаться того времени, когда сполна рассчитается со всеми. Ни о чем не догадывающиеся ребята, относящиеся к нему как к ровеснику, узнают, кто он на самом деле и на что способен. Вот уж будут ошарашены!

С той минуты Зигмунта преследовала только одна мысль: нужно сделать так, чтобы в решающий момент повести за собой молодежь училища. Нужно добиться этого любой ценой. Но прежде всего надо начать с оргработы в условиях глубокой конспирации. Добжицкий глядел на веселые лица курсантов, и его охватывало чувство пренебрежения и презрения к ним. Он считал их безголовыми тупицами, лишенными национальной гордости. Среди них было не много таких, на кого можно положиться. Некоторых он знал еще по службе в запасном полку. Они признались ему, что принадлежат к антикоммунистическому подполью. Вот их-то и нужно было привлечь в первую очередь. Осторожно, тщательно обдумывая каждый свой шаг и каждое слово, Добжицкий готовился действовать…

Пролетели первые дни пребывания в училище. Батарея уже не являла собой сборища посторонних, случайно встретившихся людей. Жизнь бок о бок, учеба, интересы и прежде всего совместная работа сближали курсантов и способствовали их сплочению, установлению искренней и крепкой дружбы между ними. Взводы становились своего рода семьями в небольшом коллективе — батарее.

Артиллеристы открывали друг у друга достоинства и недостатки, веселый нрав и способности. Вся батарея гордилась тем, что в ней служит талантливый художник-график Кшивка, смеялась над вечно голодным любителем добавки Вирчиньским, переживала по поводу амурных похождений постоянно влюбленного Вихшиньского, особенно тогда, когда из-за распорядка дня срывались его встречи с той или иной девушкой. Во взводах царила атмосфера взаимного доверия и товарищеской солидарности.

Такие настроения благоприятствовали работе Добжицкого. Имевшиеся в каждом взводе преданные ему люди приступили к тщательно продуманной агитации. Добжицкий понимал необходимость скрывать свое истинное лицо и обращал на это внимание своих людей. Их деятельность не бросалась в глаза, хотя именно они были инициаторами различных дискуссий на политические темы, стараясь придать им такую направленность, чтобы вызвать разброд и шатания среди курсантов.

В батарее не было ребят, которые во время гитлеровской оккупации были связаны с ППР или Армией Людовой. Тем не менее значительное большинство их вступили в армию в искреннем порыве, увидев в Люблинском правительстве законную власть, и с первой же минуты заявили о своей поддержке демократического строя.

Но все же работа Добжицкого приносила свои плоды, поскольку в батарее почти не было политически зрелых людей, сознательных и закаленных, способных противостоять испытанным приемам, применявшимся Добжицким и его приспешниками. Не прошедшие школу политической борьбы курсанты не чувствовали опасности, не замечали вражеской работы. Дискуссии, умело направляемые людьми Добжицкого, казались им проявлением демократии, основанной на свободе слова.

Отношения сложились бы иначе, если бы командиром батареи был человек, который по политическому опыту и идейным качествам смог бы противопоставить себя группе Добжицкого. За передовым командиром, за идейным и умным воспитателем пошло бы большинство ребят. Но такого воспитателя не было, хотя эта роль отводилась Слотницкому.

Подпоручник Слотницкий ни дома, ни в школе не приобрел никакого политического багажа. Годы войны научили ею избегать опасности, не лезть на рожон, И он спокойно пережил гитлеровскую оккупацию. В армию пошел добровольцем. После освобождения части страны от фашистов тоже поддался охватившему молодежь энтузиазму. Добровольно поступил на офицерские курсы по подготовке замполитов. На этот раз он действовал уже из корыстных побуждений, полагая, что таким путем будет легче сделать карьеру, которая была его заветной мечтой.

Слотницкий обрадовался, получив назначение в Хелм, в артиллерийское училище. Подальше от фронта, думал он без тени смущения, решив в то же время воспользоваться любой возможностью, чтобы пробить себе дорогу наверх.

Однако первое же столкновение с курсантами охладило его пыл. Он быстро сообразил, что ребята — по крайней мере многие из них — превосходят его умом, знаниями, жизненным опытом, Слотницкий не мог противопоставить им ни настоящей идейной закалки, ни политических знаний. В то же время он был достаточно самокритичен, чтобы уже после первых бесед суметь правильно оценить расстановку сил. Ему все чаще казалось, что во время бесед его хотят на чем-то подловить и скомпрометировать. Он начал докладывать вышестоящему начальству о своих подчиненных, что они реакционно настроены, затрудняют его работу, что зачастую не соответствовало действительности.

Непосредственным его начальником был поручник Лис. Слотницкий направлял все усилия на то, чтобы завоевать расположение Лиса. Часами просиживая в канцелярии дивизиона, заводил с командиром беседы на ту или иную тему. Это были, собственно говоря, даже не беседы. Лис, страстный книголюб, все время листал книги и лишь изредка вставлял короткие фразы. Слотницкого же отличало однообразное многословие. Он критиковал реакцию, высмеивал политическую близорукость своих соотечественников, выражал сомнение, выйдет ли что-нибудь путное из «его» курсантов. Постоянно повторялся, прибегая к одним и тем же избитым фразам.

В батарее он проводил политическую работу по установившейся когда-то схеме — чтение газет и пропагандистских брошюр, беседы. Курсантов утомляли бессодержательность и формализм таких занятий. Они без особого труда усвоили скудный запас догм, который велел им вызубрить Слотницкий. Вскоре к нему прилипло прозвище «преподаватель закона божьего», которым наградил его балагур батареи курсант Сумак.

Как-то раз после очередной беседы Слотницкого он рассмеялся:

— Ну прямо как наш ксендз! Осталось только надеть на него сутану и выстричь тонзуру…

Обстановка в батарее накалилась, когда Слотницкий начал проводить рекомендованные ему Лисом «индивидуальные беседы», больше смахивавшие на допросы. Ребята относились к таким беседам как к тяжкому наказанию. Они уже видели в Слотницком не безобидного зануду, а настоящего инквизитора.

В то же время курсантам нравились строевые занятия, высокая подготовка и самоотверженная работа преподавателей училища. Несмотря на отдельные недостатки, жизнь в подразделении нормализовалась.

И вдруг ни с того ни с сего на батарею обрушились несчастья…

Как-то раз после обеда, когда курсанты были заняты самоподготовкой, Слотницкий, проходя по коридору, заметил торчавшую из кармана одной из висевших шинелей бумажку. Ради любопытства вытащил ее и, прочитав, чуть не упал в обморок. Он бросился к Лису, а с ним — к Орликовскому. Когда страсти улеглись, он возликовал в душе: сбылись его предсказания, батарея настроена враждебно и непримиримо. В разговоре с Орликовским он недвусмысленно дал понять, что на ней нужно ставить крест.

Ему поручили провести расследование этого дела. Он начал с тех, кто сознался в принадлежности к Армии Крайовой.

— Кто подбросил листовки? — был его первый вопрос к каждому допрашиваемому. Ребята не знали. Слотницкий попытался вызвать их на откровенный разговор. Расспрашивал, кого они подозревают. Те молчали. Их поведение приводило его в бешенство.

— В лесу, в АК, вы все понимали, все видели, а здесь нет! Как будто ослепли! А если прижать вас, то наверняка скажете, — говорил он с угрозой в голосе.

Весть о расследовании и методах его проведения молниеносно облетела батарею. У всех было удрученное, подавленное настроение, даже Чарковский стал неразговорчив. Казуба, увидев результаты такого расследования, отправился с жалобой к Лису. Слотницкий в разговоре с Лисом пытался оправдаться:

— Что-то Казуба стал таким добреньким… И по уши влюблен в аковцев…

Заместитель командира дивизиона молча поглядел на него и прекратил разговор на эту тему.

Появление листовки оказалось для Добжицкого не менее неожиданным, чем для политотдела. Значит, кроме его группы в батарее действует еще кто-то. Как он понял из разговора с Роттером и намеков его сообщников, это была их работа. Он не пытался разубеждать их и после долгого раздумья пришел к выводу: «Тем лучше для дела, а руководство я не отдам никому».

Тем временем обстановка в батарее осложнилась еще больше. Слотницкий действительно обладал удивительным даром восстанавливать людей как против себя, так и против провозглашаемых им идей.

В тот день, когда он проводил расследование, Добжицкий отвел в угол Роттера и Целиньского.

— Ну и что вы думаете по этому поводу? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Видите, какое настроение в батарее? Это прекрасно. Вот уж не думал, что Слотницкий будет играть нам на руку.

— Как это нам? Ребята перетрусили и теперь притихнут, — возразил Роттер.

Добжицкий посмотрел на него, презрительно скривив губы.

— Ну какой из тебя политик!.. Завтра или послезавтра увидите, какую шутку я над ними сыграю… Но дело не в этом. Мы должны еще глубже уйти в подполье. Я превращаюсь в демократа, вы остаетесь на прежних позициях. И прекратим наши дружеские отношения. Как будто поссорились и расстались навсегда.

В это время в училище стали поступать обмундирование, боеприпасы, оружие, топливо и продовольствие. Охрану прибывающих эшелонов прежде несли батареи рязанского дивизиона. Поскольку приближался ожидавшийся с таким нетерпением день их выпуска, начальник училища, желая освободить курсантов-выпускников от караульной службы, приказал недавно сформированным батареям принять на себя охрану эшелонов.

В группе, заступившей на охрану прибывших на станцию цистерн с бензином, оказался и курсант Добжицкий. Начальник назначил его разводящим. Выставив посты, Добжицкий остался наедине с курсантами Лубиньским и Станецким в будке обходчика, временно занятой под караульное помещение. Выбрав удобное время, он заговорщицки прошептал:

— Подойдите-ка поближе, я должен вам кое-что сообщить. Я считаю, что вы честные люди и не выдадите меня. — Он внимательно поглядел на них, чтобы убедиться, какое впечатление произвели на них его слова. Когда, к своему удовлетворению, заметил, что оба побледнели, продолжал, медленно цедя сквозь зубы: — Вам лучше отсюда смотаться… Иначе… — и жестом показал, как затягивается петля на шее.

— Почему? — сорвавшимся от испуга голосом спросил Лубииъский.

— Потому. Я случайно слышал разговор Слотницкого с Лисом. Вас хотят посадить.

— Нас? За что?

— Тебя, Станецкий, за АК. Подозревают, что это ты подбросил листовки.

— А меня? Меня-то за что? — нервно допытывался Лубиньский.

— Им известно, что твой отец служил в полиции. За то, что ты скрыл это от них…

— Кто же это мог им сказать? Ведь только вы об этом знали… — прошептал Лубиньский.

— У них своя агентура, — ответил Добжицкий и добавил: — Я предупредил вас на свой страх и риск. А теперь, если не хотите попасть к белым медведям… — Что же нам делать? — спросили они.

— Я иду проверять посты. Когда вернусь, чтобы духу вашего здесь не было. И ваших винтовок. Поторапливайтесь. Вернусь и сразу же подниму тревогу.

— Куда же идти? — Станецкий нерешительно топтался на месте.

— Если не знаешь, то жди. Слотницкий найдет место, куда тебя доставить…

Лубиньский, уже решив, резко оборвал Станецкого: — Хватит валять дурака! Собираем манатки и сматываемся…

Известие о дезертирстве было вторым ударом по батарее.

На этот раз Слотницкий понял, что дело зашло слишком далеко и вряд ли закончится для него благополучно. На него как на воспитателя курсантов батареи ложилась ответственность за дезертирство.

После некоторых размышлений он написал рапорт с просьбой перевести его на другую должность и отправился с ним к Орликовскому, надеясь, что заместитель начальника училища правильно воспримет его поступок и оставит в училище.

Однако этому не суждено было сбыться. Орликовский как раз составлял донесение в Люблин и без колебаний принял решение по рапорту Слотницкого. Он тут же дописал: «Заместителя командира батареи, в которой произошло дезертирство, направляю в распоряжение вышестоящего начальства».

Наутро Слотницкого уже ее было в Хелме.

Зато осталась шестая батарея, внутри которой велась ожесточенная борьба. Орликовский настаивал на ее расформировании, но полковник Ольчик категорически возражал против этого. Он даже заявил своему заместителю, что, по его мнению, такая обстановка в училища вызвана отчасти его бюрократическими методами работы.

Вместо Слотницкого занятия вел Лис. От этого они не стали интереснее. Лис говорил сухим, казенным языком… При этом заместитель командира дивизиона и не скрывал своей неприязни к курсантам. Те сразу почувствовали это. Их будущее казалось им совсем беспросветным.

Несколько дней спустя после случая дезертирства тяжело заболел лейтенант Чернюк. Казуба разузнал, что врачи не обещают его быстрого возвращения в строй. Второй взвод остался без командира.

Ребят из шестой батареи охватило подавленное настроение. Им казалось, что все относятся к ним враждебно. Опозоренные, бессильные что-либо предпринять, не имея доказательств своей непричастности к этим происшествиям, они постепенно свыклись с мнением остальных, что являются противниками народной власти… Эти настроения использовала группа Добжицкого. По батарее расползлась, словно гнилая, вонючая плесень, сплетня о том, что во взводах сидят шпики, которые доносят о каждом разговоре, что батарея вот-вот будет распущена, а курсантов отправят в штрафные батальоны…

Такова была обстановка в шестой батарее, когда в училище прибыли подпоручник Мешковский и хорунжий Брыла.

Батарея спит. В казарме тишина. У дверей, «выстроившись», стоят сапоги. Их безупречно ровные ряды, блеск голенищ и ровно сложенные портянки свидетельствуют, что дневальный следит за порядком.

В спальнях близко друг к другу стоят двухъярусные койки. Хотя окна распахнуты настежь, воздух в небольших комнатах к утру становится плотным, тяжелым…

У двери спальни второго взвода торопливо и неслышно одевается Добжицкий. Он встает раньше всех. С подъема ему положено следить за соблюдением распорядка дня во взводе. Через несколько минут он проверит, как заправлены койки. Только на первый взгляд это кажется пустяком, а на самом деле — испытанный способ укрепления дисциплины. Кроме того, между взводами в этом отношении ведется как бы состязание.

Не спит еще один курсант. Его койка стоит у самого окна, парень стойко борется со сном, хотя глаза у него слипаются. У него на подушке тетрадь, и он беззвучно шевелит губами, что-то заучивая. Когда же сон все-таки одолевает курсанта и голова падает на тетрадь, тут же просыпается. Трет глаза руками, затем снова принимается за чтение.

Остальные спят. Их ровное дыхание не нарушает тишину, а наполняет жизнью. В помещении душно. Сейчас, когда до подъема остаются минуты, приходит самый крепкий и сладкий сон.

Резко врывается в тишину звонкая команда дневального: «Подъем!» Курсанты вскакивают с коек. Натянув одним махом брюки, выбегают в коридор за сапогами, затем наперегонки мчатся в умывальную комнату. Кто окажется там первым, тот выигрывает несколько ценных минут. Их можно использовать, чтобы более тщательно заправить койку, поговорить с товарищами или заглянуть в учебники.

Заместитель командира взвода внимательно наблюдает за своими подчиненными. Вдруг его лицо принимает суровое выражение. Подойдя к одной из коек, он резким движением срывает с нее одеяло. Под ним, согнувшись калачиком, спит маленький, худенький паренек. Добжицкий тормошит его за плечо:

— Вставайте, Ожга! Может, прикажете для вас устраивать подъем отдельно, а? — Он буквально стаскивает заспанного курсанта с койки. — Если еще раз придется так поднимать вас, получите два наряда вне очереди.

Стоящий рядом с Добжицким Ожга совсем похож на ребенка. Он трет, как маленький, глаза кулаками, морщится, будто вот-вот расплачется. Не очнувшись еще совсем ото сна, смотрит на командира. Проходит немало времени, прежде чем до него доходит, что он не дома. Только тогда курсант начинает торопливо одеваться, бормоча что-то под нос.

В умывальной комнате стоит шум голосов.

— Ну и сон мне приснился! — с сожалением в голосе говорит высокий, стройный брюнет. — Ну и девочка мне снилась — чудо! А грудь, а ножки…

— Ну и как, договорились встретиться? — любопытствует заспанный блондин.

— Малость времени не хватило. Надо же было дневальному объявить в этот момент подъем!

— Действительно, черт побери, не мог уж подождать, — сказал кто-то с досадой.

Кто-то в шутку замечает:

— Э-э, если бы он ждал, пока Вихшиньский нацелуется, то подъем устроили бы в восемь и мы наверняка остались бы без завтрака.

Стекла в окнах дрожат от взрыва хохота, сопровождаемого плеском воды, пофыркиванием и покашливанием курсантов. Кто-то нетерпеливо подгоняет: «Ну, быстрей, быстрей! Видите, люди ждут!»

Тем временем в спальнях идет заправка коек. Этим ответственным делом руководят заместители командиров взводов. От их глаз ничего не скроешь!

Через несколько минут койки заправлены, и курсанты собираются небольшими группами в коридоре. Дневальный объявляет:

— На зарядку, в две шеренги, становись!

Коридор гудит от быстрого топота ног. Беспорядочная толпа быстро превращается в две ровные шеренги курсантов.

Когда Брыла и Мешковский вошли в комнату, они застали там одного из командиров взводов. Тот, увидев Брылу, доложил, что он дежурит по батарее. Русская фамилия Романов и ломаный польский язык выдавали в нем советского инструктора. Мешковский вспомнил, что Чарковский говорил ему вчера о нем.

Небольшого роста, коренастый, широколицый, курносый, полноватые губы, выдающиеся скулы и ясные, улыбающиеся глаза… Таков был его облик, дополнявшийся добродушным и веселым лицом.

Польскую форму он носил так же, как привык носить свою, советскую. Фуражка на голове не набекрень, как носят поляки, а прямо, с опущенным на глаза козырьком. На груди поблескивал орден Красной Звезды, а рядом видавший виды гвардейский значок с потрескавшейся эмалью.

Романов испытующе приглядывался к вновь прибывшим. Отдав рапорт, перешел на русский:

— Ну, наконец-то прибыли! Долго ждали вас. Наверное, фронтовики?

— А как же! Фронтовики, — подтвердил Брыла, — А вы давно в училище?

— Давно, — кивнул Романов. — Да вот хочется обратно на фронт!

Немного поговорили о батарее. Потом дежурный офицер вышел проверить спальные помещения.

— Как устроились? Нашли квартиру? — обратился Брыла к Мешковскому.

— Да, и неплохую.

— Значит, мое предложение отпадает?

— Честно говоря, лучше жить у красивой хозяйки, — улыбнулся Мешковский.

— Вот оно что! Сразу бы так и сказали. Это совсем другое дело. А я остановился у командира батареи. Вы еще с ним не знакомы?

— Нет. Ну и как он? — поинтересовался Мешковский.

— Толковый мужик, только немного чудаковатый, носа от книжек не отрывает. Хочет наверстать упущенное и занимается с утра до поздней ночи. А так — приятный собеседник и хороший офицер.

— Надо бы ему представиться. Не знаете, когда он прибудет?

— Только на занятия. Тогда и познакомит нас с батареей. Сейчас сидит дома над книгами. Надо отдать ему должное — волевой человек.

Из-за закрытых дверей доносился шум становившихся в строй курсантов. Слышны были топот ног, команды, расчет по порядку номеров. Затем еще одна команда — и послышалось хоровое пение. Вскоре курсанты отравились на завтрак.

— Не пора ли и нам подкрепиться? — спрашивает Брыла. — Вы еще не были в столовой?

— Нет.

— А талоны у вас есть? — Брыла только сейчас заметил странное выражение лица Мешковского. Изучающе поглядев на него, спросил: — Что это вы так сегодня выглядите?

— Как? — удивился командир взвода.

— Ну, знаете… какой-то бледный…

— Это вам кажется.

— Ну нет уж, давайте выкладывайте, только без вранья, — улыбнулся хорунжий. — Вы выглядите так, как будто хозяйка взяла с вас плату за полгода вперед.

Мешковский засмеялся и, взяв хорунжего под руку, направился к двери.

В столовой было шумно. За столиками сидели офицеры, постоянно входили и выходили люди. Кивали друг другу в знак приветствия. Мешковского и Брылу никто здесь еще не знал. Они подсели к столику, за которым сидел усатый капитан, и молча приступили к завтраку. Уже собрались было уходить, когда в дверях появился Казуба. Увидев Брылу, улыбаясь, подошел к нему. Мешковский представился. Казуба сразу покорил ею неподдельным радушием.

— Брыла говорил мне о вас. Рад, что будем работать вместе, — сказал он. — Посидите еще немного. Подождите меня, поднимемся наверх вместе.

Он ел быстро, с жадностью. Брыла, глядя на него, пошутил:

— Зачем так спешить, это вредно.

Командир батареи улыбнулся.

— Я все так делаю — в темпе. И всегда почему-то не хватает времени…

Мешковский приглядывался к нему с любопытством. Вдруг он увидел, как в зал вошел Чарковский. Хотя их сосед по столу, капитан, уже ушел и место освободилось, Дада сел за один из дальних столиков.

Казуба проглотил последний кусок, уже поднимаясь из-за стола. Он поставил стул на место и, не дожидаясь товарищей, направился к выходу. В коридоре и на лестнице Мешковскому пришлось чуть ли не бежать, чтобы поспеть за ним.

Когда они входили в офицерскую комнату, батарея вернулась с завтрака.

Казуба теперь уже официальным тоном обратился к Брыле и Мешковскому:

— С расписанием занятий, наверное, уже познакомились?

— Так точно, — раздался дружный ответ.

— По поводу проведения политзанятий, товарищ Брыла, обратитесь в политотдел. А вам, товарищ подпоручник, — повернулся он к Мешковскому, — нужно ознакомиться с новой техникой. Поэтому на этой неделе занятия будем проводить по сокращенному плану. В пятницу покажете мне конспект занятий по артиллерийской стрельбе на следующий понедельник. — Он вынул из кармана блокнот и сделал какую-то пометку. — Согласны?

— Так точно, — ответил Мешковский с улыбкой. Командир батареи все больше нравился ему.

Построение на занятия проводил старшина батареи, старший фейерверкер Зубиньский, человек уже немолодой, с гладко выбритым лицом и крупным, с горбинкой, носом. Все в нем выдавало человека, привыкшего к воинской дисциплине. Ходил он пружинистой походкой и выглядел для своего возраста молодцевато. Команды подавал строгим, хорошо поставленным голосом. «Служака», — определил Мешковский.

Незадолго до того как старшина начал зачитывать приказ, появился Чарковский. Поздоровался с Казубой, затем представился Брыле. Мешковскому подал руку и, не говоря ни слова, подошел к своему взводу. Следом за ним вошел, запыхавшись и раскрасневшись от бега, молоденький подпоручник. Мешковский догадался, что это лейтенант Виноградов, напоминавший опоздавшего на урок ученика. Увидев, что перекличка еще не началась, облегченно вздохнул.

В приказе отмечалось, кто и чем должен заниматься, и сообщалось, что с сегодняшнего дня к исполнению обязанностей в батарее приступили новый заместитель командира батареи по политико-воспитательной работе (замполит) и командир второго взвода.

Когда старшина кончил читать, Казуба сказал по этому поводу несколько слов. После него, также коротко, выступил Брыла. Когда раздалась команда «Приступить к занятиям!», Мешковский повел взвод на занятия по артиллерийской технике. По дороге познакомился со своим заместителем, курсантом Добжицким. Разговаривая с ним, обеспокоенно думал: «Как же я выдержу эти занятия? Глаза буквально слипаются».

В батарее остались только командир первого взвода Романов, Брыла и старшина. Романов отправился в офицерскую комнату. Зубиньский стоял посреди коридора, нерешительно поглядывая на хорунжего. Наконец подошел к нему с явным намерением поговорить.

— Товарищ подпоручник, вы недавно в нашем училище?

Брыле понравились слова «в нашем училище», он кивнул в знак согласия и в свою очередь спросил:

— Как вам служится?

Зубиньский отвел взгляд в сторону. Ответил не сразу, после некоторого раздумья:

— Вам, наверное, нетрудно понять, что для меня, старого солдата, здесь много нового. Но что особенно мне нравится, так это человеческое отношение офицера к младшему командиру…

Побеседовав еще немного, старший фейерверкер попросил разрешения приступить к своим обязанностям. Брыла вошел в офицерскую комнату.

Романов не слышал шагов вошедшего и скрипа двери. Он сидел за столом, опустив голову на руки. Перед ним лежал маленький треугольник письма. Он обернулся лишь тогда, когда Брыла уже стоял у него за спиной.

— А, это вы, — сказал он потухшим голосом.

— Письмо с родимой сторонки? Вот это действительно радость… — начал было Брыла, но вдруг осекся.

На лице Романова было написано совсем другое. Он тряхнул головой и тихо сказал:

— Нет, это не радость…

Брыла больше не спрашивал. Он почувствовал, что каждое новее слово еще больше разбередит душу офицера, и перевел разговор на другую тему. Начал расспрашивать об училище.

Романов, по-видимому, пытался прогнать грусть и попробовал даже улыбнуться.

— Училище хорошее…

— А наша батарея?

В глазах советского офицера промелькнула искорка живого интереса.

— Наша батарея? Будет образцовой…

— Правда, политическая работа в ней пока запущена.

Брыла ждал дальнейших пояснений, но Романов неожиданно спросил:

— А вы сами-то кто?

Вопрос застал Брылу врасплох. Он не понял, о чем его спрашивают. Романов, заметив это, пояснил:

— Ну, в политическом плане…

— Ах так… Вы же видите, что я заместитель командира батареи по политико-воспитательной работе.

Романову такое объяснение, видимо, мало что говорило.

— Это-то я знаю. А как вы стали замполитом?

— Я член Польской рабочей партии. До этого был комсомольцем. Теперь направлен на работу к вам.

— Вот и хорошо, — кивнул Романов. — Значит, вы были комсомольцем? — Он поглядел изучающе и протянул Брыле руку. Тот пожал ее, затем сел за стол напротив.

— Расскажите, что происходит в нашей батарее?

Романов забарабанил кончиками пальцев по крышке стола. Было видно, что он обдумывает ответ.

— Курсанты — орлы, — глянул он на Брылу и добавил: — Ребята вот такие! — Он поднял вверх большой палец, сжав остальные в кулак. — Но политически неграмотные. Может, среди них затесалась и контра…

— А каким был мой предшественник?

Романов безнадежно махнул рукой.

— А командир батареи? — допытывался Брыла.

— Учится, а на остальное у него не остается времени… Но он хороший парень, ничего не скажешь…

В это время дверь резко распахнулась и в комнату вошел советский офицер.

— Здравствуйте, — поздоровался он басом. Подошел к столу, бросил на него фуражку и планшет.

Брыла сразу же узнал его. Это был полковник Воронцов, которого вчера за обедом ему показывал Казуба.

Романов при виде полковника встал и почтительно козырнул. Хорунжий последовал его примеру. Воронцов поздоровался с каждым за руку. Затем вытащил стул почти на середину комнаты, уселся, потер правое колено.

— Беспокоит? — спросил Романов.

Тот, приглядываясь к Брыле, промолчал.

Воронцову давно уже перевалило за пятьдесят. Коротко подстриженные непокорные волосы сплошь посеребрила седина. Лицо энергичное, смуглое, но главное — живые, веселые глаза, делавшие его моложе своих лет. Он был в советской форме, на груди только одна награда — орден Ленина. Гимнастерка старательно заправлена, ремень застегнут на последнюю дырочку. На шее выделялась миллиметровая полоска белоснежного подворотничка. Собранные в гармошку сапоги, хотя и не были новыми, своим блеском свидетельствовали об аккуратности хозяина.

На какое-то время в комнате воцарилась тишина. Ее нарушил Романов.

— Это новый замполит, — сказал он, указывая на Брылу.

— Понятно, — буркнул Воронцов и с еще большим любопытством уставился на хорунжего. Наконец спросил: — А опыт политработы у тебя есть?

Романов снова опередил хорунжего:

— Он комсомолец…

Лицо Воронцова расплылось в улыбке.

— Во-от оно что! — сказал он, растягивая слова, и хлопнул рукой по ноге.

Через минуту они уже беседовали, как старые приятели. Воронцов обращался к ним на «ты», Брылу часто называл «сынок». Он интересовался его биографией, интересами и взглядами. Когда хорунжий высказал опасения, сможет ли он навести порядок в батарее, полковник протестующе махнул рукой.

— В любом деле самое трудное — это начало. Но ты справишься, — сказал он с уверенностью. — Ты коммунист, а не какой-то там Слот… Ну как его?..

— Слотницкий, — подсказал Романов.

— Вот-вот… Слотницкий. Этот Слотницкий, — продолжал Воронцов, — не понравился мне с самого начала. Черт его знает, как он стал замполитом. Беседовал с ним не раз. Меня аж злость брала. Бубнил все время одно и то же… «В батарее собрались одни реакционеры, — говорил, — настроены враждебно…» Вот и вся его политическая работа. А как-то спросил его, кто он, собственно, такой… Так он мне: «Демократ». Спрашиваю, как это понимать, а он плетет черт знает что… Сам в элементарных вещах не разбирался, как же он мог вести разъяснительную работу среди других? А знаешь, какую ошибку допустил Слотницкий? — продолжал полковник. — Принципиальную ошибку!

— У него их было достаточно, — буркнул Романов.

— Самая крупная его ошибка заключалась в том, что он рассматривал батарею как единое реакционное целое… Я обращал его внимание на это — он не понял. А ты, сынок, не имеешь права этого делать! Ты коммунист! Помни, в батарее сто человек. Что ни человек — то проблема. Есть враги, но есть и союзники. И ты должен уметь различать их. А Слотницкий не сумел!

Полковник обратился к Романову

— Взять, к примеру, Бжузку. Отличный парень. Образованный, способный, — каждое слово полковник чеканил, хлопая рукой по колену, — и в политическом плане нам близок. Только вот поработать бы с ним, растолковать ему, что к чему.

Из коридора донесся голос дневального, объявлявшего перерыв. Воронцов встал, взял фуражку и планшет.

— В этом-то как раз и заключается твоя работа, — сказал он на прощание. — Действуй так, как учили тебя в комсомоле, и работа наверняка пойдет. Ну, пока.

Когда дверь за полковником закрылась, Романов поглядел на хорунжего.

— Замечательный человек, — сказал он.

Романов отправился к дежурному по училищу. Брыла остался один. Он уселся у окна и уставился на синеющую вдали линию горизонта. Задумавшись, не заметил, как вошел дневальный.

— Товарищ хорунжий! Вас вызывает заместитель командира дивизиона по политико-воспитательной работе поручник Лис! — чеканя каждое слово, доложил курсант.

«Черт побери! Совсем забыл, — подумал Брыла. — Ведь я должен был явиться к нему. Нехорошо получилось».

Лис был хилым блондином, на лице его застыло неприятное, ироническое выражение. Хотя он одевался с иголочки и следил за своей выправкой, был похож на гражданского человека, впервые в жизни надевшего военную форму. Поручник сидел за столом, вытянув ноги. Когда Брыла обратился к нему, встал и, как положено по уставу, принял рапорт. Затем указал рукой на стул.

— Садитесь. Я жду вас с утра, — сказал Лис, не глядя на Брылу. Какое-то время возился с замком ящика письменного стола. — Снова заело, черт возьми! — выругался он и с силой рванул за ручку. Ящик выскочил — и Лис облегченно вздохнул. — Я уже было подумал, что придется ломать… — Выложил на стол тетрадь и какие-то записи. Затем, будто вспомнив о присутствии Брылы, поднял от тетради глаза и наткнулся на взгляд хорунжего. — Хочу спросить вас: вы что, не знаете, что такое дисциплина? Начальник должен посылать за вами, потому что вы не изволите явиться к нему сами!

Брыле стало жарко. Он пытался было что-то сказать, но Лис резко перебил его:

— Мне не нужны ваши оправдания. И хватит об этом. Надеюсь, что подобное больше не повторится.

— Так точно.

— Ладно. Поговорим теперь о вашей службе. Опыт политико-воспитательной работы у вас есть? Где до этого воевали?

Рассказывая короткую биографию, Брыла внимательно следил за заместителем командира дивизиона. Его внимание привлекали лицо и нервные руки Лиса — они непроизвольно дергались, были в постоянном движении. То он вертел в руках карандаш, линейку, пресс-папье, то расстегивал и застегивал пуговицы на мундире, поправлял воротник, будто тот был ему тесен. Улыбка на его лице сменялась гримасой, он морщил лоб, кривил губы. То следил беспокойным взглядом за выражением глаз Брылы, то отворачивался к окну или сосредоточивал внимание на каком-нибудь находящемся в комнате предмете.

«Неврастеник какой-то, — подумал Брыла. Лис не произвел на него положительного впечатления. — Если он такой от природы, то я себе не завидую».

Выслушав Брылу, Лис ознакомил его с расписанием занятий. Вытащил из шкафа стопку брошюр. Перечисляя темы бесед, передавал их Брыле. Затем приступил к изложению методики проведения занятий.

— По-моему, — сказал Лис, — лучше всего проводить занятия следующим образом. Сначала зачитаете брошюру…

Брыла бросил на него удивленный взгляд. Поручник, заметив это, спросил:

— Что, не согласны?

— Думаю, что живое слово более доходчиво.

Лис умолк и какое-то время разглядывал хорунжего. Наконец сказал:

— Конечно. Но не забывайте об уровне образования курсантов нашего училища. В шестой батарее толковые ребята…

— Ну и что? — не понял Брыла.

Вопрос вызвал явное раздражение у Лиса.

— Ничего. Если допустите хотя бы одну оплошность, пеняйте на себя! А вообще-то, — махнул он рукой, — проводите занятия так, как я вам говорю. Сначала зачитайте брошюру: не торопясь, внимательно, повторяя наиболее важные абзацы. Потом задайте вопросы, помещенные в конце брошюры. Если курсанты не смогут на них ответить, можно еще раз зачитать соответствующее место…

Брыла не пытался возражать. Ему стала ясна чреватая отрицательными последствиями система Лиса. Заместитель командира дивизиона придавал значение прежде всего форме занятий, жесткой и негибкой, считая ее, по-видимому, непогрешимой. Он вел речь о беседах, политинформациях и докладах, но ни слова не говорил о дискуссиях или других методах привлечения курсантов к политической работе. Политработник, по его мнению, должен был лишь зачитывать брошюры, журналы, газеты, пропагандистские материалы, и больше ничего.

Закончив разбор занятий, Лис перешел к другому вопросу.

— Сразу же включайтесь в работу по оформлению стенгазет. В последнее время это дело было запущено. Стенгазеты вообще перестали выходить.

— А до этого?

— Выходили регулярно, выглядели прекрасно.

— В каком смысле?

— Ну, красиво оформлены… В батарее есть хорошие художники.

— Это я заметил, — сказал Брыла. — А как насчет содержания заметок?

— Содержания? — удивился Лис. — Как обычно… Война с Германией, учеба, немного юмора.

Хорунжий догадался, что Лис не читал ни одной стенгазеты.

— Вот как… — сказал он с удивлением. Что-то в его тоне опять не понравилось начальству.

— Если у вас есть какие-то сомнения, можете проверить. У нас тут, в дивизионе, висят все газеты, — добавил Лис нетерпеливо. Он покопался в бумагах, отыскал исписанный убористым почерком листок и, сощурив глаза, начал читать. После чего процедил сквозь зубы: — И еще одно — вы должны проникнуться жизнью батареи.

Брыла не понял. Лис, заметив это, пояснил:

— Постарайтесь побыстрее войти в курс всего, что происходит в батарее. Ваш предшественник не смог этого добиться, потому и капитулировал.

В помещении батареи хорунжий задержался у висевшей стенгазеты. Он видел ее еще вчера, но сейчас решил поближе ознакомиться с содержанием.

Читая, вспомнил слова Лиса: «красиво оформлены».

И в самом деле, это было так. Посредине был изображен курсант с поднятой для присяги рукой. За ним простер крылья огромный, мощный, будто высеченный из камня, орел. Художнику удалось полностью воплотить свой замысел на бумаге. Хуже обстояло дело с заметками. Во вступительной статье, занимавшей две колонки, рассказывалось о войне, о разрухе в стране, лишениях народа, ненависти к фашистам. Обо всем этом говорилось как-то расплывчато, невразумительно, отсутствовала политическая направленность. В остальных заметках сухо описывались жизнь курсантов, учеба и вопросы дисциплины. И в конце юмористический раздел — четверостишие, в котором высмеивался один из любителей поспать на занятиях.

Брыла прочитал газету до конца. Почесал в затылке и проворчал себе под нос:

— Чтобы так запустить политработу… Ну и ну, газетенка-то совсем… беззубая.

Он вдруг почувствовал, что кто-то стоит за его спиной. Обернувшись, увидел улыбающегося дневального. Тот спросил:

— Нравится наша газета, товарищ хорунжий?

— Рисунки прекрасные, — уклончиво ответил Брыла.

— Правда? — обрадованный похвалой, оживился дневальный. — Это наш батарейный художник, курсант Кшивка, постарался.

Курсанты взвода быстро спустились на первый этаж, прошли по длинному коридору и остановились у двери, ведущей в зал с артиллерийской техникой. Мешковского охватило какое-то радостное волнение при виде знакомого ему орудия. Посреди зала стояла большая гаубица с задранным к потолку стволом.

В глубине было установлено изящное по сравнению с гаубицей семидесятишестимиллиметровое орудие. Мешковский видел эту пушку не раз. Теперь ему предстояло ознакомиться как следует с ее конструкцией.

Курсанты, пользуясь отсутствием преподавателя, разбрелись по залу. Повторяя материал предыдущего занятия, называли отдельные детали. Мешковский еще раз взглянул на пушку. Увидев надпись «Не курить», вышел в коридор.

В это время среди курсантов, столпившихся у пушки, разгорелся спор.

— Э-э… какой он там фронтовик… Молокосос, наверняка только что получил офицерское звание, окончив какую-нибудь полковую или дивизионную школу, — высказался пренебрежительно кто-то из ребят.

— Почему ты так считаешь? — возразил ему другой. — Наоборот, я уверен, что он настоящий фронтовик.

— А форма? Из нее еще не выветрился складской запах…

— Могли выдать новое обмундирование…

— Все новое? Брось ерунду пороть!

Курсант, любивший поспать и которого заместителю командира взвода приходилось часто будить, решил исход спора в пользу Мешковского:

— А вы заметили, какой у него планшет? Немецкий. Такой он мог достать только на фронте…

— Ожга прав, — поддержал Заецкий. — Главное, что он симпатичный парень.

Для продолжения спора не хватило времени — в зал вошел преподаватель, седой майор с осунувшимся лицом. Он разговаривал с Мешковским, внимательно к нему присматриваясь.

— Вы новый командир взвода?

— Так точно.

— С ЗИС-три знакомы?

— Нет. Знаю только стодвадцатидвухмиллиметровую гаубицу.

Преподаватель забеспокоился:

— Это хуже. Как же вы справитесь?

— Быстро освою технику. Не боги горшки обжигают! Впрочем, я учился в политехническом…

— Ах так… Тогда другое дело! В таком случае мы с вами коллеги! На гражданке я работал конструктором. Моя фамилия Рогов. Приступайте к занятиям, а если будет трудновато, приходите после обеда сюда. Я сижу здесь до самого вечера… — Майор, окинув нежным взглядом орудия, вздохнул: — Сколько же здесь еще надо поработать!

Мешковский поблагодарил за обещанную помощь и спросил:

— Извините, товарищ майор, вы случайно не из Вильнюса?

— Нет. А что?

— Мне показалось… С таким акцентом…

— Нет, я коренной москвич.

— Товарищ майор, а откуда вы так прекрасно знаете польский язык?

Вопрос явно пришелся тому по душе.

— Служу в вашей армии с сорок третьего года, вот и выучил. — Глянув на часы, он спохватился: — Совсем заболтался. Уже пять минут как начались занятия.

Майор торопливо записал в журнал тему лекции и проверил по списку присутствующих. Затем широким жестом пригласил курсантов к орудию.

— А теперь повторим пройденный материал. Наверняка уже все забыли, верно? — сказал он, поглядев на ребят. — Ну, Ожга, расскажите нам, как работает замок орудия ЗИС-три.

Курсант, передвинув модель замка вместе с подставкой, делал глазами какие-то знаки своим товарищам. Видимо, просил помощи.

— Начинайте, — поторопил его майор.

Ожга, отступив на пару шагов от модели, начал быстро, без запинки, докладывать. Названия деталей, принципы их работы и взаимодействия укладывались в простые, понятные предложения. Парень, судя по всему, старательно вызубрил подготовленный заранее текст. Майор Рогов прислушивался к этому потоку слов, и его лицо начало подрагивать от едва сдерживаемого смеха. Наконец он на полуслове прервал Ожгу:

— Достаточно. Чешете, как из скорострельной пушки. Все ясно. Текст знаете наизусть. Теперь покажите на практике.

Ожга неумело и неуверенно вертел в руках металлические части замка. Теперь уже не так бегло называл операции, которые необходимо выполнить при разборке пушки. Все чаще бросал беспомощные взгляды в сторону товарищей. Комическим жестом почесал остриженную голову и снова начал рассказывать об операции, о которой только что говорил.

Кто-то шепотом подсказал ему. Рогов, многозначительно подняв брови, бросил суровый взгляд на подсказчика. Ожга совсем запутался. Развел руками и, обращаясь к майору, заговорил плаксивым голосом:

— Все перепуталось у меня в голове…

Рогов кивнул. Поглядел на лица окружавших его курсантов.

— Добжицкий, покажите, как это делается.

Заместитель командира взвода с пренебрежительной миной разобрал замок и так же легко собрал его, подчеркивая каждым жестом, что делает все это без какого-либо усилия.

Рогов удовлетворенно глядел на его быстрые безошибочные движения. Когда тот закончил, майор кивком как бы одобрил его ответ. Но тут же его лицо приняло суровое выражение.

— Заместитель командира взвода, — начал майор приказным тоном, — на вас и на весь взвод возлагается ответственность за то, чтобы к следующему занятию Ожга подготовился и в практическом плане. В целом я очень недоволен взводом. Судя по всему, у вас отсутствует чувство дружбы и взаимовыручки. Вы, Добжицкий, могли бы хоть немного помочь товарищу. Просто стыдно за вас!

Курсанты покорно выслушивали нагоняй. Мешковский, наблюдая за ними, думал: «Рогов пользуется авторитетом среди ребят. Это сразу видно. И он сумел привить курсантам любовь к своему предмету».

Первый час занятий майор посвятил повторению пройденного материала. После перерыва он собрал курсантов у стены, на которую повесил большую схему противооткатного устройства.

— Сегодня мы познакомимся с наиболее сложным, пожалуй, механизмом орудия. Сначала разберемся с принципами его работы по этой схеме.

Конец бамбуковой указки перемещается по схеме, показывая детали, их расположение и взаимодействие. Курсанты, затаив дыхание, не спускали глаз со схемы. Майор Рогов говорил медленно, тщательно подбирая слова, и только иногда запинался на каком-нибудь трудном польском слове.

Слушая лекцию, Мешковский, к своему удивлению, заметил, что сонливость у него будто рукой сняло. Рогов говорил так ясно, что подпоручник сразу же уяснил современное техническое решение противооткатного устройства этой пушки.

Преподаватель закончил лекцию и испытующе поглядел на курсантов. Их лица были сосредоточены, но было видео, что поняли они далеко не все. Майор обратил на это внимание и рассмеялся.

— Ну что? Наговорил вам с целый короб. А вы хоть поняли? Дошло до вас?

Заместитель командира взвода с сомнением покачал головой и за всех ответил:

— Не очень…

Рогов тяжело вздохнул и начал объяснять все сначала. Закончив, снова испытующе поглядел на курсантов.

— Поняли?

— Теперь уже лучше, — ответил кто-то из группы слушателей.

Майор удовлетворенно улыбнулся, но, окинув глазами окруживших его курсантов, с недоумением спросил:

— А кто будет за вас записывать? Я, что ли? Интересно, как вы будете учить?

— Товарищ майор, продиктуйте нам еще раз, — уверенным и в то же время каким-то просящим тоном обратился к майору заместитель командира взвода.

— Ну и эксплуатируете же вы меня, — шутливо пожаловался Рогов. Он закурил, сделал несколько затяжек и погасил сигарету. Устало расстегнул крючок на воротничке и начал еще раз объяснять.

После занятий кто-то из ребят сказал Мешковскому:

— Вот это преподаватель, верно? Даже если человек не хочет, и то у него научится. Вообще-то, преподаватели у нас что надо!

Это прозвучало как-то хвастливо и по-детски. Но в этих словах звучала нотка гордости за училище.

Время позднее, после отбоя батарея уже спит. Из коридора доносятся приглушенные голоса. Это дневальные договариваются между собой, кому какие убирать помещения.

В офицерской комнате сидит один Брыла. Он анализирует свои действия за полтора дня пребывания в училище по своей давно разработанной и проверенной им на практике системе. Вспоминает по порядку все, что видел и узнал за это время. Задумывается над каждой деталью, пытается сделать выводы. Чтобы ничего не пропустить, припоминает в хронологической последовательности факт за фактом. Перед ним мысленно проходят события последних дней. Встреча с Мешковским, ночлег и толстый владелец ресторана, училище, беседа с Орликовским. Затем вспомнились лица тех, с кем только что познакомился, — Казубы, Лиса, офицеров, курсантов.

В комнату входят Казуба и Чарковский. Брыла оборачивается на звук открываемой двери.

— Ребята уже спят, — сообщает Казуба. Он подходит к столу и одним махом сгребает с него в полевую сумку несколько книжек уставов и наставлений. Затем обращается к Чарковскому:

— Подпоручник, проверьте около часа ночи спальню второго взвода. Мне кажется, что… — обрывает он себя на полуслове. — Утром доложите мне.

Чарковский желает всем спокойной ночи и выходит.

— Ну что, пошли? — говорит Казуба.

Хорунжий поднимается и молча направляется к двери. Казуба следует за ним, но вдруг возвращается. Подойдя к столу, выдвигает ящик и начинает в нем рыться. Вытащив тонкую брошюру — пособие по борьбе с танками — и целую папку каких-то записок, подает это Брыле:

— Это тебе. Биографии наших курсантов…

— Откуда они у тебя? — удивленно спрашивает политработник.

— Получил в наследство от твоего предшественника, — смеется Казуба. — Хотел отправить в дивизион, да забыл.

Брыла берет папку и минуту листает подшитые в ней бумажки. Казуба, уже стоя у двери, оборачивается и поторапливает Брылу:

— Идешь, что ли? Оставь все это до завтрашнего дня.

— Нет, пожалуй, посмотрю еще сегодня, — бормочет себе под нос Брыла и запихивает сложенную пополам папку под клапан полевой сумки. — Пригодится завтра для моих первых занятий. И вообще…

Оба выходят через главный подъезд. На всех этажах тишина, огни везде погашены. Дневальные бесшумно заканчивают уборку коридоров.

В вестибюле дежурит кто-то из подофицеров. Дежурный офицер пошел, по-видимому, осматривать помещения дивизионов.

Когда за ними закрывается дверь, они оказываются в непроглядной темноте ночи.

— Ну и темнотища, — говорит Казуба. — Будто укутали человеку голову одеялом.

Брыла первым освоился с темнотой. Он берет командира батареи под руку и уверенно идет вперед. Однако Казуба, привыкнув, очевидно, все делать сам, вскоре уже шагает самостоятельно.

— Вот видишь, — говорит он, — так выглядит мой рабочий день. Ты не подумай, что сегодня я хотел покрасоваться перед тобой, показать, насколько я занят. Нет, нисколечко. — В голосе Казубы грустные нотки, — видно, вспомнил о полученном днем нагоняе.

Брыла считает своей обязанностью выяснить это дело до конца.

— Орликовский поступил с тобой неправильно…

— Вот видишь!.. — перебивает его Казуба радостным голосом.

Но Брыла продолжает:

— Ты меня не понял. Ты заслужил нагоняй. Но он должен был как-то объяснить тебе за что.

Они идут под гору молча. В глубокой ночной тишине раздаются лишь их шаги и сопение Казубы. Брыла снова возвращается к прерванному разговору:

— Ты что, на самом деле не понимаешь, что политработник без помощи командира батареи и командира взводов многого не сделает?

Казуба молчит, затем, еле переводя дыхание, отвечает:

— Не знаю, кто из нас прав…

Голос его доносится до Брылы откуда-то сзади. Командир батареи остановился. Хорунжий делает несколько шагов назад и подходит к нему. Оба смотрят в сторону училища.

Становится светлее — из-за холма напротив поднимается луна, ночь наполняется ее светом. На фоне неба проступает массивное, кажущееся в темноте еще более громадным здание.

— Прекрасное у нас училище, — почему-то шепотом говорит Казуба.

— Мы должны бороться за то, чтобы из него выходили замечательные, умные и преданные нашему делу люди. За это стоит побороться, — добавляет Брыла.

Комната, которую снимают Казуба и Брыла, длинная и узкая. На видном месте стоит большой раздвижной стол, заваленный книгами, в основном учебными пособиями по артиллерии. Стены увешаны большими листами ватмана, на которых красной и черной тушью нанесены острые и размашистые линии, обозначающие рубежи наступления, атаки и направления ударов. Это схемы оперативных и тактических решений в различной боевой обстановке.

Мебели в комнате маловато: стол, два стула, один из которых, со стоящим на нем тазом, служит умывальником, а также две тщательно заправленные деревянные кровати. Эту картину дополняют стоящие в углу чемоданы офицеров.

Свисающая с потолка лампочка снабжена вместо абажура пожелтевшей, кое-где прогоревшей газетой. Над своей кроватью Казуба прикрепил две фотографии: маленькую, сильно потрепанную — «Братишка», — поясняет он с нежностью в голосе, — и большую, совсем новую — жены.

Офицеры сидят за столом. Казуба в рубашке, из-под которой выглядывает мускулистая грудь. Брыла только расстегнул мундир и снял ремень. Командир батареи, обхватив голову руками и запустив пальцы в густые, коротко остриженные волосы, склоняется над раскрытой книгой. Затем устремляет взгляд на синюю каемку, проведенную под самым потолком. По движению губ нетрудно понять, что он повторяет прочитанный материал. Казуба занят учебой.

Брыла внимательно знакомится с короткими биографиями курсантов. Что ни лист, то новый, незнакомый человек… Биографии написаны коротко, шаблонно, по принятой схеме. Полстраницы, самое большее страницу, занимают различные даты, место рождения, данные об образовании, кое-какие дополнительные сведения, указанные по собственному желанию. О социальном происхождении говорится нечетко или вовсе не упоминается.

Брыла читает страничку за страничкой. Иногда глубоко задумывается. На клочок бумаги выписывает фамилии, делает напротив них различные пометки, кое-что заносит в свою тетрадь. Отложив последний листок, смотрит на часы — два часа ночи.

— Знаешь, сложное создание человек, — обращается он к Казубе, — сложное!

Тот отрывает от книги покрасневшие от усталости глаза. Смотрит рассеянно, видимо, не понял, о чем говорит Брыла.

— Я говорю, что ни человек, то проблема, — повторяет Брыла.

— Ну конечно, — соглашается Казуба. Он задумывается и нехотя добавляет: — А этот твой Мешковский мне не очень-то понравился…

Брыла бросает на него удивленный взгляд и вдруг признается:

— Да. Боюсь, как бы он не попал в дурную компанию. Совсем еще зеленый…

— Э-э, — пренебрежительно машет рукой Казуба, — он же старше тебя.

— Дело не в возрасте… Тут совсем другое.

— Да, — обрывает разговор Казуба. Он встает из-за стола и потягивается. Затем смотрит на свои большие карманные часы и удивленно восклицает: — Ну и засиделись же мы! Скоро рассвет. Ну, быстро в кровать!

Вскоре комната погружается в темноту. Казуба засыпает мгновенно. Брыла долго еще ворочается с боку на бок. Он составляет про себя план завтрашних занятий. План первого боя — боя за человека…

У входа в аудиторию Брылу охватывает волнение и беспокойство. Через несколько минут он начнет свое первое в этом училище политзанятие. Сегодня утром он еще раз просмотрел свои пометки по биографиям курсантов, которые, возможно, облегчат ему проведение лекций. Хорошо понимает, что от того, как пройдет первое занятие, зависит многое. А сейчас его охватывает новая волна сомнений. Снова тяжелым камнем ложится ощущение неравенства сил в этой борьбе, чувство неверия в собственные силы.

«Если бы не такая большая разница в образовании! Если бы я мог сравняться с ними!» — размышляет Брыла в отчаянии. Но тут же берет себя в руки и решительно открывает дверь. Его встречают изучающие взгляды курсантов.

Дежурный громко подает команду «Смирно!», подходит к офицеру и отдает рапорт.

Брыла не может оторвать взгляда от лиц ребят. За эти дни он познакомился лишь с двумя-тремя курсантами из этого взвода. О других еще ничего не знает. Пытается угадать фамилии, сопоставить лица с биографиями, которые старательно изучал ночью и сегодня утром. Когда дежурный заканчивает рапорт, Брыла говорит:

— Здравствуйте, товарищи курсанты!

— Здравия желаем, товарищ хорунжий! — следует дружный ответ.

Хорунжий направляется к кафедре. Усаживаясь на стул, он еще раз окидывает взглядом собравшихся. Ловит взгляды лишь некоторых из них. Остальные уже заняты делом — раскрывают тетради, некоторые что-то записывают. Сидящий в первом ряду высокий блондин смотрится в зеркальце, отыскивая в своих коротко стриженных волосах место будущего пробора.

Брыла вынимает из сумки конспект, полученную от Лиса брошюру и тетрадь со своими пометками, затем записывает в журнал тему сегодняшнего занятия: «Причины сентябрьской катастрофы».[16]

Просмотрев отмеченные в журнале темы пройденных занятий, он, к своему удивлению, обнаружил, что две недели назад указана та же самая тема занятий.

— Вы уже рассматривали причины сентябрьского поражения? — спрашивает Брыла сидящего в первом ряду дежурного.

Вопрос застает того врасплох, поскольку он читал что-то под столом. Курсант вскакивает и смущенно молчит.

— Что вы узнали на тех занятиях? — продолжает расспрашивать Брыла.

— Товарищ подпоручник читал нам брошюру… О том, что произошло в тридцать девятом году.

Брыла не задает больше вопросов. Он закрывает журнал и сходит с кафедры. Проходя между рядами, говорит:

— Сегодня рассмотрим этот вопрос еще раз. Читать не будем. Мы все были свидетелями и тридцать девятого года, и гитлеровской оккупации. Давайте вспомним тот период и события по порядку. А затем сделаем выводы.

Сказав это, Брыла чувствует себя более уверенно. Он верит, что логика фактов дойдет до сознания этих молодых людей. Конечно, среди курсантов найдутся и такие, кто просто не захочет понять…

Брыла подходит к доске, берет кусочек мела и обращается к курсантам:

— Скажите, за что в этой войне борются народы всего мира?

Курсанты слушают с интересом, подняв от столов головы. Они еще не знают, к чему клонит руководитель. Только из последнего ряда доносится робкий голос:

— За свободу…

— Правильно, — подтверждает Брыла. Он поворачивается к доске и пишет на ней крупными, печатными буквами. На черной доске появляется четко выведенное мелом слово «свобода».

— А теперь второй вопрос: с кем борются народы за свою свободу?

— С Германией, — говорит один из курсантов.

— Не только, — возражает его сосед. — А Италия?

— А Япония? — добавляет третий.

— Ну так с кем же? — подгоняет их Брыла.

— С державами оси…

Из угла доносится спокойный, уверенный голос капрала Ожеховского:

— Народы борются с фашизмом.

Брыла рассчитывал услышать именно это слово. Он поворачивается к доске и пишет слово «фашизм», затем поясняет:

— Поговорим сегодня о том, что такое свобода и что такое фашизм. Когда мы хорошенько уясним значение этих слов, тогда понятнее станут для нас причины сентябрьской катастрофы и мы сможем сделать соответствующие выводы.

Он кладет мел на место и возвращается к кафедре. Минуту молча просматривает свои записи. В аудитории тишина. Брыла поднимает глаза от тетради.

— Сначала нам надо определить смысловое значение слова «свобода», выяснить, хотим ли мы такой свободы, которая была в Польше до сентября тридцать девятого года…

Заглядывает в список и вызывает:

— Курсант Бжузка!

— Я, — смущенно встает худенький паренек с интеллигентным лицом. Его глубоко посаженные, живые глаза вызывают симпатию.

Брыла тем временем объясняет:

— Курсант Бжузка — сын рабочего, трамвайщика из Львова. Он сейчас расскажет нам, что там делалось, когда в тридцать шестом году безработные потребовали работы и хлеба. Сейчас узнаем, какая была «свобода» во времена санации.

Бжузка поначалу говорит неуверенно, сбивчиво. Затем речь его становится живей и горячей. Он рассказывает о революционных выступлениях рабочего класса. Лица курсантов выражают разные чувства — волнение, напряженность, недоверие, иронию. Но все слушают с большим вниманием. Брыла замечает это и думает: «Попал с первого выстрела! Теперь уже ничто не помешает провести дискуссию. В процессе дискуссии сформируется актив».

После второго часа занятий, удовлетворенный и преисполненный оптимизма, Брыла вошел в офицерскую комнату. Казуба, как обычно, корпел над книгой. Не отрываясь от чтения, спросил:

— Ну и как прошли занятия?

— Неплохо, — с веселой ноткой в голосе ответил Брыла. — Надо только немного поработать с батареей, и ребята будут наши.

Казуба разговора не поддержал. Хорунжий подошел к доске с расписанием занятий и, просмотрев его, спросил:

— Где бы найти Мешковского?

— Только что ушел со своим взводом и преподавателем. У них четыре часа занятий по саперному делу.

— Хотел поговорить с ним.

— Лучше забеги к нему домой после обеда, — посоветовал Казуба. — Мне кажется, что парень загулял. Тебе бы стоило обратить на это внимание.

«Правильно, — подумал хорунжий. — Домашняя обстановка лучше способствует дружеской беседе». Казуба, словно угадав его мысли, проворчал:

— У старшины есть адрес. Я велел ему узнать…

В каптерке старшины Брыла кроме Зубиньского застал двух курсантов. Увидев офицера, те замолкли и застыли у двери. Старшина выпроводил их.

— Ну ладно, ладно, идите. Сегодня же узнаю насчет обмундирования и сообщу вам…

Когда дверь за ними закрылась, пояснил:

— Пижоны… Выпрашивают шинели по фигуре. Пристают, чтобы я обменял им.

— Старшина, у вас есть домашний адрес Мешковского? — прервал его Брыла.

Зубиньский бросил на хорунжего короткий внимательный взгляд. Хотел было что-то спросить, но передумал и сухо ответил:

— Есть.

— Дайте, пожалуйста.

Листая какую-то тетрадь, старшина сделал попытку продолжить разговор:

— Товарищ подпоручпик, вы живете вместе с командиром батареи?

— Я не подпоручник, а хорунжий. — Брыле не понравилось, что его так величают. — А проживаю я действительно у Казубы…

После ухода Брылы старшина долго стоял в задумчивости, затем вернулся к своим обязанностям.

Время приближается к восьми. Мешковский удобно устроился на диване и читает книгу. В комнате полумрак, только сквозь абажур ночника пробивается тусклый свет.

Командир взвода только что вернулся из училища, после ужина вместе с Дадой. Всю вторую половину дня он просидел над описанием орудия ЗИС-3 и теперь отдыхал. У него приподнятое настроение от сознания того, что хорошенько поработал днем. Теперь можно прекрасно провести вечер. Вот-вот должна прийти Беата. Подпоручник с нетерпением ждет ее возвращения.

Квартирную тишину нарушает резкий звонок. Офицер вскакивает с дивана, но тетя уже успела открыть дверь. Из коридора слышатся голоса.

«Это не Беата», — подумал Мешковский с разочарованием. Хотел было снова лечь и продолжить чтение, но кто-то постучал в дверь.

— Войдите! — крикнул офицер. К его удивлению, в дверях появился Брыла.

— Не ожидали? — спросил тот, увидев замешательство командира взвода. — Можно войти? Что-то не слышу приглашения.

Мешковский в тот день не видел Брылу. Поздоровался радушно и сердечно.

— Что же привело вас в мой скромный уголок? — пошутил Мешковский. — Садитесь, пожалуйста. И правильно сделали, что пришли…

Брыла уселся поудобнее и осмотрелся.

— Ничего не скажешь — устроились что надо. Очень хорошая комната. А пришел я поговорить с вами о служебных делах.

— Служебных? — удивился Мешковский. — И что же это за дела?

— Что вы думаете о своем взводе?

— Прекрасные ребята. Дисциплинированные, умные.

Брыла оживился.

— Знаете, меня предупреждали, что в батарее не совсем благополучно. В политическом отношении неоднородна — есть настроенные враждебно. Но ничего подобного я пока не заметил. А как вы чувствуете себя в училище? Все еще недовольны назначением?

Мешковский, не желая так быстро сдаваться, ответил:

— Лучше быть со своими, на фронте. Но если нельзя иначе, перебьюсь как-нибудь.

— Кто ваши хозяева? — сменил тему разговора Брыла.

— Вернее, хозяйка. Вдова… — солгал Мешковский. Ему было стыдно, что, флиртуя с Беатой, он занимает место ее отсутствующего мужа.

— Вдова летчика?

— Как вы догадались? — удивился Мешковский.

— Очень просто. Видно по подушке, которая лежит на диване у вас за спиной, — ответил Брыла.

Мешковский оглянулся и только сейчас заметил, что на подушке вышиты бело-красные квадратики с орлом — эмблема военных летчиков.

— Ну и глаз у вас! Сразу все замечаете. Живу здесь уже два дня, а не заметил этой вышивки на подушке, а вы сразу… — неестественно рассмеялся он. — Честно говоря, я предпочитаю не разговаривать с хозяйкой о ее муже.

— Охотно верю, — кивнул головой Брыла. Он встал и начал с интересом разглядывать развешанные на стене фривольные картинки. Не глядя на Мешковского, бросил через плечо: — Знаете, чего я боюсь?

— Чего?

— Как бы эта женщина не отвлекла вас от служебных обязанностей.

— Э-э… — Мешковский хотел тут же покончить с разговором на эту тему. Но Брыла упрямо продолжал:

— И не только этого… Боюсь, как бы ей не захотелось переделать вас на свой лад.

— В каком смысле?

— В политическом…

— А откуда вам известно, что она представляет собой в политическом плане?

— Нетрудно догадаться. Жена бывшего офицера, но всей вероятности, связана с АК. — Брыла подошел к Мешковскому и твердо посмотрел ему в глаза. — Не успеете оглянуться, как начнет обрабатывать вас.

Мешковский почувствовал, как в нем закипает ярость. Перейдя на официальный тон, он резко ответил:

— Но это уж, извините, мое личное дело…

Но Брылу не так-то легко было сбить с толку. Лицо его расплылось в теплой, сердечной улыбке.

— Бросьте строить из себя униженного и оскорбленного! Я же разговариваю с вами по-дружески. Мне вовсе не хочется оскорблять вас. Но не хотелось бы, чтобы вами управляли не по служебной линии. А женщина, если к тому же она молоденькая и красивая, может незаметно окрутить мужчину.

— Можете быть спокойны, — улыбнулся Мешковский, сменив гнев на милость. — Мы с ней вообще не разговариваем о политике…

— Не знаю, удастся ли вам… — начал было Брыла и осекся, потому что в комнату без стука вошла Беата. У двери она остановилась.

— Ой, извините, — сказала она, бросив испытующий взгляд на Брылу. — Я не знала, что у тебя гость. Приду попозже, когда освободишься.

Не успел Мешковский ответить, как дверь за ней закрылась. Офицеры переглянулись. Брыла улыбнулся.

— Красивая женщина, — признался он. — Тем более опасно… Знаете что, Мешковский, могу поспорить, что она перейдет на вас в наступление и на фронте политики. Согласен поспорить на что угодно.

— Идет! — подхватил шутку Мешковский. — Литр водки устраивает?

— Согласен.

Беата вошла в комнату Мешковского сразу же после ухода Брылы. Села на стул, на котором только что сидел хорунжий, и спросила:

— Кто этот интересный молодой человек?

— Офицер из нашей батареи.

— Дада мне о нем ничего не говорил…

— Прибыл недавно, вместе со мной.

— Командир взвода?

— Нет, заместитель командира батареи по политико-воспитательной работе.

— Вот как?.. Зачем приходил к тебе?

Расспросы начали действовать Мешковскому на нервы.

— Да так. Поговорить.

— Ты с ним, надеюсь, не дружишь?

— А если бы и так? Что в этом плохого?

Беата поглядела на него, сощурив от злости глаза.

— Ну, знаешь! Ты, видимо, не понимаешь, что говоришь! Ведь это же мерзавцы…

Мешковский невольно подумал, что предположения Брылы сбываются. Резко оборвал ее:

— Знаешь что, Беата, давай поговорим на другую тему. Зачем попусту заводиться…

— Как знаешь… — согласилась она нехотя. — Ты просто удивляешь меня… Ну ладно, — добавила она быстро, видя, что тот хмурит брови. — Я пришла, чтобы сказать тебе нечто важное. Я только что была у портного… Тебе нужно завтра же пойти к нему. Он подгонит тебе мундир и шинель по фигуре. — Подойдя к нему вплотную, Беата заискивающе зашептала: — Ну признайся, что твоя подруга просто прелесть. Думает только о тебе. Ну скажи…

Неприятности начались с самого утра. За завтраком Мешковский подсел к столику Казубы. Командир батареи тут же спросил:

— Конспект подготовили?

Мешковский совсем забыл о конспекте. Ему стало не по себе. Это чувство усилилось еще и потому, что его начальник не устроил ему, как он ожидал, головомойку. Только испытующе поглядел и сказал:

— Так не годится, коллега. Чтобы это было в последний раз.

Мешковский воспользовался двумя свободными часами для подготовки расписания занятий на понедельник. В двенадцать часов, во время перерыва, он разыскал Казубу и попросил его посмотреть конспект. Тот согласился. Зашли в офицерскую комнату и принялись за работу.

Янек не ожидал, что Казуба так серьезно отнесется к занятиям. В некоторой растерянности он наблюдал, как тот перечеркивал красным карандашом страницы тетради, вносил поправки и дополнения. Командир батареи тщательно просмотрел расписание занятий, каждую строчку в отдельности, давал советы, поправлял, объяснял. Затем закрыл тетрадь и, отдавая ее Мешковскому, сказал:

— Не забывайте, подпоручник, что вы готовите офицерские кадры. Для этого надо самому учиться. У командира взвода в нашем училище предостаточно времени. Можно совершенствовать, повышать свою квалификацию, для этого созданы все условия. Было бы только желание.

Последние слова сопровождались подчеркнутой интонацией и многозначительным взглядом.

Уже стоя у двери, Казуба, показывая на тетрадь, добавил:

— Поправьте. Завтра еще раз посмотрим.

Мешковский договорился встретиться с Беатой в час дня, чтобы вместе пойти к портному. Сначала он хотел было отпроситься у командира батареи, но затем передумал. После неприятностей с конспектом было бы глупо сообщать, что хочешь перешить мундир. Он боялся услышать в ответ на просьбу уйти с территории части, что «учеба важнее мундира» или что-то в этом роде. И он ушел из училища, не спросив ни у кого разрешения.

Беата, как обычно, была прекрасна и мила. Тараторила всю дорогу, рассказывала забавные истории, заглядывала ему в глаза. Но Мешковский, казалось, всего этого не замечал. Утренний разговор с Казубой не выходил у него из головы. Ведь до сих пор он никогда не имел замечаний по службе. Его самолюбию был нанесен удар.

Портной снял мерку и обещал быстро переделать мундир. Увидев, что мундир новый, заметил:

— Жаль, что вы не взяли размером побольше.

— Можно поменять, — вспомнив Суслу, предложил Мешковский.

— Прекрасно. Возьмите, если можно, мундир самого большого размера, — посоветовал мастер.

Прощаясь, Мешковский, понизив голос, спросил насчет цены. Портной назвал сумму, в несколько раз превышающую месячный оклад Мешковского.

Настроение у него вконец испортилось.

Возвращались домой молча. Только сейчас Беата заметила, что он не в настроении. Минуту глядела на него и затем спросила:

— Что это ты сегодня не в своей тарелке?

— Да нет, с чего ты взяла… — ответил он.

— Если из-за денег, то глупо…

Молча прошли еще несколько шагов.

— Я видела у тебя пистолет вальтер…

— Да, есть, — лаконично подтвердил он. — Ну и что?

— Могла бы найти на него покупателя… — начала Беата, но Мешковский глянул на нее так, что она прикусила язык.

— Я не торгую оружием, — проворчал он со злостью.

— Один офицер… — хотела сказать Беата в свое оправдание, но Мешковский резко оборвал ее:

— Все равно! Я не собираюсь его продавать.

— Как хочешь, — пожав плечами, ответила она с обидой. — Тогда у меня к тебе другое предложение: я могу одолжить тебе денег. Отдашь, когда они у тебя появятся.

— Нет, спасибо, — прервал ее Мешковский. Они подошли к дому. Он попрощался и быстрым шагом направился к училищу, затем свернул на склад обмундирования.

Сусла встретил его радушно. Когда услышал, что может чем-то услужить своему подпоручнику, готов был на все. Тут же подобрал мундир и шинель таких размеров, что из них, как выразился в шутку, можно было сшить два комплекта обмундирования. Когда все было упаковано, Сусла начал расспрашивать офицера: куда его направили и как сложились у него отношения с личным составом в батарее?

— Так вы в шестой батарее? Тогда я должен вам кое-что сообщить… — Став сразу серьезным и взяв Мешковского под руку, Сусла вышел с ним в коридор. Понизив голос, он загадочно прошептал: — У вас в батарее есть старшина старший фейерверкер Зубиньский?

Тот подтвердил. Сусла поднял указательный палец и сказал:

— Никакой он не старший фейерверкер…

Закончить разговор ему помешало появление в коридоре трех офицеров. Когда те направились к складу, Сусла беспомощно развел руками:

— Столько работы, что даже поговорить некогда. Об остальном расскажу как-нибудь в другой раз. Надо идти, служба не ждет.

Выходя со склада, Мешковский задумался над тем, о чем ему рассказал Сусла. Он долго не мог ничего понять, пока не появилось предположение, показавшееся ему весьма правдоподобным.

«Сусла — старый солдат, знал многих, кто служил в армии до тридцать девятого года. Наверняка знал и этого Зубиньского. Может, тогда у того было звание пониже, а теперь повыше… По мнению Суслы, это самое страшное преступление».

Успокоившись, он перестал думать о загадочном разговоре со старым солдатом, а вскоре вообще забыл о нем.

После обеда Мешковского постигла еще одна неудача. Во время самоподготовки один из курсантов обратился к нему за помощью. Речь шла о решении задачи из пособия по стрельбе. Парень подал офицеру карту и циркуль и присел рядом, подошли еще несколько курсантов, окружив плотным кольцом стол, за которым сидел их командир.

«Дело не в стрельбе, — догадался Мешковский, — Они просто хотят проверить, на что я способен…»

Сначала задача показалась ему легкой. Он уверенно разложил карту, расправил ее и начал наносить прямые линии, связывающие огневую позицию, наблюдательный пункт и цель. Затем приступил к расчетам. На листке бумаги появились колонки цифр.

Вдруг он услышал, как стоявший за его спиной курсант прошептал:

— Неправильно…

«Э-э-э, буду еще обращать на них внимание», — подумал Мешковский, продолжая работать. Однако через минуту начал проверять расчеты сначала. И конечно, нашел ошибку. Исправил ее и, приступив к дальнейшим расчетам, снова услышал шепот того же курсанта:

— Да не так…

Мешковский почувствовал, что начинает нервничать. Опять начал проверять и вдруг понял, что совсем запутался. Хотел было поправить, но подумал, что и так уже достаточно себя скомпрометировал. Со злостью отодвинул в сторону карту и инструменты.

— Забыл… Отвык, черт побери, — проворчал он, понимая, что слова эти все равно не оправдывают его и не поправят дела.

Самолюбие было задето. Не помогло и то, что курсанты пытались замять случившееся, заведя разговор о фронтовой жизни, разнице между теоретическим обучением и практикой ведения боя… Мешковский с горьким чувством отправился домой.

«Ну и осрамился! — думал он со злостью, направляясь темной улицей к особняку, где жила Беата. — Так опростоволоситься! Какой же может быть у меня авторитет во взводе? Вот так заварил кашу! Меня отзывают с фронта, направляют в училище, где я должен готовить офицерские кадры, а я транжирю время на флирты, забочусь о том, как бы переделать мундир, а в итоге не могу решить задачу, с которой справится любой командир орудийного расчета… Курсанты убедились теперь, что их командир ни на что не способен!» Эти мысли вызвали у Мешковского бессильную ярость. Он мысленно обвинял в своем провале Беату, ругал на чем свет стоит Чарковского. Но больше всего проклинал судьбу, волей которой оказался в училище. Ведь все его несчастья, думал он, начались как раз в училище. Вспомнил о своем предубеждении и нежелании браться за эту работу.

…Дверь открыла Беата. В темном коридоре, не заметив выражения его лица, она встретила его веселым щебетанием. Но он прошел мимо нее и направился прямо в свою комнату. Все еще не замечая его настроения, она сказала:

— Приходи сразу же в гостиную. Я приготовлю ужин на двоих.

Закрывшись в комнате, Мешковский сбросил мундир и пошел в ванную. Холодная вода словно бы развеяла невеселые мысли. Он старался не думать о сегодняшнем невезении, пытался утешить себя: «Нечего принимать все это близко к сердцу! Может быть, так даже лучше — отправят снова на фронт».

Ему казалось уже ненужным принятое недавно решение реже встречаться с Беатой и серьезно взяться за учебу. Близость этой женщины парализовала волю. Он бросил в ящик стола приготовленные для занятий книги и записи и отправился в гостиную.

Беата, услышав его шаги, крикнула из кухни:

— Подожди минутку! Сейчас закончу и приду. В нашем распоряжении весь вечер и ночь. Тетку я выпроводила в Люблин, к родственникам.

Мешковский зажег стоявшую на столе лампу и присел у книжной полки. Он был возбужден, веселость Беаты вернула ему хорошее настроение. Минуту сидел отрешенно, потом взял с полки альбом с фотографиями и начал его просматривать. Большую часть альбома занимали фотографии Беаты в разном возрасте — от миленькой девчушки до красивой, очаровательной женщины.

Фотография Беаты в школьной форме развеселила, даже растрогала Мешковского. На него смотрели наивные, но уже игривые глазки семнадцатилетней девушки. Мысль о том, что это Беата, для которой в нынешней жизни не существует никаких секретов, вызвала улыбку. Дальше была свадебная фотография. И вот снова Беата, на этот раз замужняя женщина со скучающим выражением лица. Затем она же в карнавальном костюме — красивая зрелая женщина. Пролистав еще несколько страниц, Мешковский заметил маленькое любительское фото, от которого его бросило в жар. У него возникло желание тут же выбежать из комнаты. Он не испытывал чувства ревности, а лишь отвращение, презрение и стыд. «Шлюха!» — пронеслось в голове. На фотографии пленительно улыбающаяся Беата держит под руки двух рослых гитлеровских офицеров. «Немецкая потаскуха!» — повторял он про себя с яростью.

— Что это ты тут увидел? — раздался за его спиной голос. Ничего не подозревающая Беата, улыбаясь, положила руку на плечо.

Вскочив, Мешковский швырнул альбом и, резко отстранив женщину, направился в свою комнату.

«Теперь понятно, откуда вся эта роскошь и достаток. Понятно, почему ее, жену летчика английских ВВС, не коснулись никакие репрессии, — думал он, в бешенстве кусая губы. — И она еще смеет говорить, что Брыла негодяй… Что за подлость!»

Через час, после того как Мешковский немного успокоился, в комнату вошла Беата. Улыбаясь, уселась рядом с ним на диване и спокойно спросила:

— Ну что, отошло?

Офицер не смотрит в ее сторону, молчит. Но это не смущает Беату. Она заливается своим глубоким, волнующим смехом:

— А ты, видать, ревнивый, — говорит она. Подвигается ближе и хочет обнять его. Но Мешковский встает и, повернувшись к ней спиной, останавливается у окна. Она вдруг обрывает смех и говорит каким-то резким, неприятным голосом: — Что тебя так разозлило? Та фотография с немцами? Так знай, я работала в разведке, и мне не раз приходилось бывать в компании фрицев. А ты хам и дурак! И вообще, по какому праву… — Голос ее срывается, и, хлопнув дверью, она выбегает из комнаты…

Однако они уже связаны отношениями, которые не так-то легко разорвать. И поэтому, когда Беата приходит к нему ночью, наступает примирение.

Но на следующий день Мешковский снова чувствует в душе неприятный осадок. Он не верит в эту побасенку с разведкой, вспоминает слова Чарковского: «Беата? Но она не смогла бы быть верной никому. Изменила мужу, наверное, в первую же брачную ночь…» И он решает окончательно порвать с Беатой. «Она не для меня. Пусть поищет другого».

Мешковский еще раз внимательно оглядывает построившихся в шеренгу курсантов. Затем спрашивает Добжицкого:

— Ничего не забыли? Взяли все необходимое для занятий?

— Так точно! — слышен лаконичный ответ.

— Буссоли?

— Есть.

— Планшеты, карты…

— Есть.

— Угломеры, циркули, бинокли?

— Есть.

Звучит команда:

— Ведите взвод!

Подофицер выходит из шеренги и подает команду. У каждого курсанта какая-нибудь поклажа — треноги, брезентовые футляры с оптическими приборами, большие папки для топографических карт.

Мешковский взглядом провожает взвод, затем обращается к стоящему на обочине советскому офицеру, чтобы доложить о выступлении взвода. Майор дружески говорит ему:

— Ладно, пошли…

Офицеры идут вверх по улице, где на пригорке стоит собор. Сначала оба молчат. Мешковский разглядывает майора. Так вот, значит, как выглядит этот офицер, о котором вчера рассказывал Романов.

Майор Баймагомет — небольшого роста, склонный к полноте брюнет. У него типичное лицо восточного человека: кожа желтовато-оливкового цвета, слегка вывернутые полные губы, сильно выдающиеся скулы. Носит очки с толстыми стеклами, сквозь которые и видны выпуклые, будто слезящиеся глаза близорукого человека. На щеках еще видны следы пудры после утреннего бритья, но вокруг рта уже пробивается синевой новая щетина.

Внешний вид офицера кажется Мешковскому экзотическим. Просто удивительно, как сочетается в нем то, о чем говорил вчера Романов: «Знаток поэзии, любитель французской литературы… Геолог и немного художник…»

Взвод идет быстрым шагом. Майор приказал дойти до луга на другой стороне городка за двадцать минут. Ребята должны поспешить. Больше всего от этого страдает Ожга, самый низкорослый курсант во взводе, который к тому же несет на себе большую деревянную треногу. Он все время вынужден догонять ушедших вперед товарищей.

Офицеры идут метрах в двадцати позади подразделения.

— Вы, кажется, прямо с фронта? — Майор говорит по-русски с заметным акцентом.

Мешковский утвердительно кивает. Майор как бы в шутку спрашивает:

— Не знаете, когда закончится война?

— Ждать осталось недолго…

Баймагомет становится серьезным и говорит тихо, будто разговаривает сам с собой:

— Эх… скорее бы уж. Нас ждет столько работы…

И ни с того ни с сего начинает рассказывать Мешковскому о своей довоенной жизни. Говорит красиво, используя иногда образные выражения, подбирая литературные обороты.

До войны он был участником научных экспедиций, исследовавших геологическое строение Средней Азии. И был, по-видимому, настолько увлечен своей работой, что одно лишь воспоминание о ней вызывает на его оливковых щеках румянец. Рассказывает о природных богатствах, открытых их экспедициями, о предстоящей борьбе за превращение неплодородных песков в вечно цветущие сады. Вспоминает и об археологической экспедиции, к которой был также причастен.

— Понимаете, ту пустыню когда-то называли «садом Азии». И по сей день в ней еще много следов прошлого, памятников старины. Огромным музеем древних культур является сказочный Хорезм… Там процветали наука и искусство, возводились великолепные архитектурные сооружения. А затем все это погребли пески… Скорей бы уж заканчивалась война! Посмотрим, кто сильнее — пустыня или советские люди. Снова должен расцвести «сад Азии»…

В его голосе звучит убежденность, вера в успех в достижении этой цели. Затем бросает взгляд на Мешковского и спрашивает:

— Не верите?

— Почему же не верю? — удивляется Мешковский.

На просветлевшем лице майора, покрытом сеточкой мелких морщин, появляется улыбка.

— Сейчас объясню, почему я спросил об этом. Так вот, живу я у одного железнодорожного служащего. Человек вроде бы с положением, инженер. Ну и вечные у меня с ним приключаются истории. Как только начну рассказывать, он слушает с таким выражением лица, словно хочет сказать: «Все это пропаганда, и больше ничего». Но самое смешное произошло в самом начале нашего знакомства. Он и его жена глядели на меня как на какого-то людоеда. Как-то инженер спрашивает: «Вы, пан майор, не русский?» Отвечаю: «Нет, я казах…» «Ах, казак», — говорит инженер. Начинаю объяснять ему разницу между казаком и казахом. Когда объяснил, его жена спрашивает: «Вы, наверное, из какой-нибудь княжеской семьи?» Я удивился: «Почему вы так решили?» А она, подбирая слова поделикатнее, чтобы меня не обидеть, отвечает: «Ведь народ-то ваш нецивилизованный, а вы вот — образованный человек». Я на это: «Наоборот, наш народ цивилизованный, а я сын пастуха».

Мешковский рассмеялся. Он поглядел на казаха с искренней симпатией. Тот уже больше не казался ему экзотическим азиатом. Он полностью оправдывал данное ему Романовым определение: «советский человек».

Тем временем они миновали собор и окружавший его парк. Дошли до центра города, затем свернули в грязный переулок, где играли чумазые ребятишки, и неожиданно оказались на окраине. Перед ними простирался широкий луг, по которому протекала речка. На другой его стороне, почти у самого горизонта, виднелись какие-то фабричные строения.

— Здесь и проведем наши занятия, — решил майор.

Командир взвода остановил подразделение и после короткого перерыва вновь построил курсантов. Когда он доложил преподавателю о готовности взвода к занятиям, тот приказал:

— Расставьте планшеты и буссоли. Побыстрее, у нас сегодня трудные занятия, а времени в обрез.

Взвод разбили на несколько групп, по три человека в каждой. Они стояли вокруг покрытых белоснежным ватманом топографических столиков. Майор проверил их установку. Затем вернулся к своему планшету, возле которого стоял Мешковский.

— Итак, товарищи, работать без ошибок. Заточите как следует карандаши. И запомните: на планшетах миллиметры — на местности десятки метров. От точности работы топографа зависит многое. Ну, начали! Поставлена задача; определить наше местонахождение, зная положение вон той трубы, — он показал рукой на видневшиеся за речкой фабричные строения, — и водонапорной башни. — Провел рукой по линии горизонта. — А затем определим позиции трех батарей нашего дивизиона.

Курсанты слушали внимательно. Только иногда кто-нибудь шепотом спрашивал товарищей о значении того или иного русского слова.

Четыре часа занятий пролетели быстро. Мешковский, отправив взвод в училище, возвращался с топографом. Ему хотелось еще раз поговорить с ним. В центре городка, как обычно в это время дня, было людно и шумно.

Когда офицеры выбрались из толпы, то увидели похоронную процессию. Посреди мостовой медленно ехал большой, видавший виды грузовик, в кузове которого среди венков и цветов стоял обитый красной материей гроб. За этим импровизированным катафалком шла группа людей: седая женщина, которую поддерживала заплаканная девушка, несколько мужчин в штатском, три железнодорожника и один военный.

— Что там такое? — спросил майор.

— Хоронят кого-то.

— Вижу. А кого? Узнайте, подпоручник.

Мешковский подошел к одному из железнодорожников.

— Кого хоронят? — спросил он.

Железнодорожник, здоровый, крепкий парень с пышными усами, поглядел на офицера, словно не понял, о чем тот спрашивает, не сразу ответил:

— Одного из наших ребят убили.

— Кто? — спросил офицер.

— Кто, говоришь? Бандиты! Поехал в деревню помочь провести земельную реформу, его и застрелили, — сказал парень, затем добавил полным ненависти голосом: — Гады проклятые!

Мешковский подошел к майору и коротко рассказал о том, что услышал. Стоявший рядом с ними молодой мужчина ухмыльнулся и процедил сквозь зубы:

— Нарывался, вот и получил…

Мешковский бросил на него такой взгляд, что тот поспешил скрыться в толпе.

Возвращались в подавленном состоянии. Когда показались корпуса училища, майор заговорил первым:

— Ленин учил нас, что имущий класс будет упорно защищать свою власть. Без жертв тут не обойтись.

Мешковский вздохнул:

— Сколько еще погибнет хороших людей!

Баймагомет повернулся к нему, сказал раздумчиво:

— Нити всех этих убийств, диверсий и саботажа ведут к столицам главных капиталистических держав — Вашингтону, Лондону, Парижу. Оттуда поступают указания. У нас было так же. Капиталисты, сидя в безопасном месте, только дергали за ниточки, а глупые, ослепленные ненавистью марионетки убивали лучших сынов своего народа.

Они шли по сбегавшей вниз, к училищу, тропинке. В лицо дул теплый осенний ветерок, уносивший с собой паутинки бабьего лета.

Майор заключил свою мысль:

— Убийствами не остановить хода истории. Как раньше, так и сейчас все попытки врагов обречены на провал. Что они собой представляют? Это же паразиты на теле народа! Придет им конец! Как говорил Маяковский: «…день твой последний приходит, буржуй!»

Курсанты были заняты тем, что обычно делали по субботам: ходили в баню, в парикмахерскую, убирали помещение батареи. Мешковский до позднего вечера просидел в зале артиллерийской техники, настойчиво проводя в жизнь свое решение — тщательно изучить матчасть пушки. Затем более двух часов у него ушло на поверку взвода. Домой вернулся лишь около девяти.

Дверь ему открыла Беата. На ней было то же платье, в котором она очаровала Мешковского в первый вечер. Она, по-видимому, ждала его. Но, к своему удивлению, увидев эту женщину, он не испытал, как прежде, волнующего чувства.

Поздоровался и, получив приглашение поужинать вместе, направился в свою комнату — привести себя в порядок. Долго искал свежий подворотничок, затерявшийся среди белья.

Стоя перед зеркалом, вдруг насторожился. Отложив подворотничок, еще раз осмотрел свои вещи. Подозрение перешло в уверенность. «Так и есть, — подумал с раздражением, — сперва предлагала купить пистолет, а теперь взяла и стащила. Но этот номер у нее не пройдет. Я заставлю ее вернуть, если даже придется применить силу. И за каким только чертом он ей нужен?»

Накинув мундир, подпоручник направился в гостиную. В коридоре второпях застегнул пуговицы.

— Наконец-то! — увидев его, обрадовалась Беата.

Он резко оборвал ее:

— Ты взяла пистолет?

— Какой еще пистолет? — удивленно спросила она.

Когда он подошел к ней вплотную, она увидела, как изменилось его лицо.

— Не притворяйся и не кривляйся, Отдай пистолет, — сказал он неестественно спокойным голосом. — Я знаю, это ты взяла его.

Беата быстро сменила тактику. Она стала веселой, в смеющихся глазах появилось озорство. Пренебрежительным тоном спросила:

— А если и я взяла, то что? Говорила же тебе, что он мне нужен.

— Отдай! — сухо потребовал он.

— Не можешь мне уступить?

— Отдай! — повторил Мешковский.

— Он мне нужен, понимаешь?

— Зачем? Чтобы стрелять в нас из-за угла? — бросил он с яростью.

От этих слов Беата сразу стала серьезной.

— Эх ты, дурачок! — прошипела она. — Тебя, вижу, там здорово обработали. А я-то думала, из тебя выйдет толк…

— Верни пистолет, и закончим эту комедию. — Усилием воли он старался сохранить спокойствие.

Однако Беата еще не поняла, что Мешковский еле сдерживает себя. Рассмеявшись, издевательским, пренебрежительным тоном она бросила:

— И не подумаю! А что ты можешь со мной сделать?

Он посмотрел на часы и сухо заявил:

— Даю тебе пять минут. После этого я уйду и вернусь уже не один, а с теми, кто сумеет найти и отобрать у тебя пистолет…

Мешковский обошел оторопевшую Беату и направился в свою комнату. Закрыв за собой дверь, брезгливо поморщился, подумав: «Как-то по-глупому все вышло. Что я могу с ней сделать, если она не вернет? Не найти мне на нее никакой управы…»

Мешковский и не собирался что-либо предпринимать. Не предполагал и того, что Беата воспримет его угрозу всерьез. В тот момент, когда он уже смирился с потерей пистолета, в комнату вошла Беата.

Подпоручник еще не видел такого выражения на ее лице. Она швырнула на стол пистолет и сказала:

— Будьте добры покинуть мой дом, причем немедленно. Я привыкла иметь дело с честными людьми, а не с доносчиками.

— Я как раз собирался это сделать, — ответил он. — Будьте добры, посчитайте, пожалуйста, сколько я вам должен за все услуги.

На лице Беаты вспыхнул яркий румянец. Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, но резко повернулась и выбежала из комнаты. Уже за дверью крикнула со злостью:

— Хам! Невежа!

Мешковский облегченно вздохнул. Теперь эта сцена показалась ему смешной. К свому удивлению, он почувствовал, что разрыв с Беатой ничуть не огорчил его. Быстро собрал вещи и направился к выходу.

Проходя мимо гостиной, приоткрыл дверь и спросил:

— Я вам больше ничего не должен?

— Нет, — ответила Беата, сидевшая, как обычно, у печки в углу комнаты.

«Слава богу, — думал, шагая по улице, Мешковский. — Она и так уже действовала мне на нервы. Такие женщины не по мне, Брыла оказался прав. Он выиграл пари».

У самого училища он столкнулся с Романовым. Увидев Мешковского с чемоданом, тот спросил:

— Что, переезжаете?

— Да. Иду спать в батарею.

— Хозяйка, что ли, выгнала?

— Угадали, — улыбнулся Мешковский.

— Зачем ночевать в батарее, пойдемте-ка ко мне, — предложил Романов. — Я живу вместе с Виноградовым, он сегодня дежурит. Можете занять его кровать.

Мешковский охотно согласился. Романов жил неподалеку, и через несколько минут они были уже дома. Комната была обставлена по-спартански. Единственным ее украшением была фотография, прикрепленная над кроватью Романова. На ней была изображена улыбающаяся молодая женщина с безмятежным выражением лица. На руках она держала маленькую девочку.

Заметив, что Мешковский с интересом разглядывает фотографию, Романов сказал:

— Это мои жена и дочка.

— Как их зовут?

— Жену Ольгой, дочку Шурой, — ответил Романов. Затем склонился над лежавшей на столе тетрадью. И только спустя несколько минут поднял глаза и тихо добавил: — Погибли… в Краснодаре…

Мешковский растерянно поглядел на Романова, но тот торопливо встал и подошел к окну, затем тяжело вздохнул и, будто оправдываясь, сказал:

— Никак не могу прийти в себя. Узнал об этом несколько дней назад…

Наутро Мешковский проснулся раньше обычного. Сначала никак не мог сообразить, где находится. Комната с голыми стенами, скромная обстановка, все незнакомое, чужое… Вспомнил о Беате. Лежа на спине, уставился в потрескавшийся потолок. С некоторым сожалением подумал о вчерашней ссоре. «Ведь мне с ней было совсем неплохо. Надо было отобрать пистолет, а затем приголубить ее, — рассуждал он. — А может, не все еще кончено? Может, пойти и как-то все уладить, замять ссору?» Но тут перед ним, сменяя друг друга, возникли картины: похороны убитого парня, затем фото Беаты в окружении немецких офицеров… Он вспомнил слова Брылы: «Окрутят вас, втянут…» Потом вспомнил, как недавно опозорился во взводе.

«Э-э, пусть все катится к чертовой матери! Брыла выиграл пари. Недаром мне так не хотелось ехать в училище, — думал он с раздражением. — Ничего себе обстановочка. Друзья, товарищи, все близкие мне люди дерутся на фронте, будут освобождать Варшаву, пойдут на Берлин, а я отсиживаюсь в тылу, как за каменной стеной. На черта сдалось мне это училище?!»

Тем временем проснулся Романов. Вскочил с кровати, натянул брюки и сел за стол. Уложил стопкой книги, прислонил к ним небольшое выщербленное зеркальце и начал бриться.

Мешковский был уже почти одет. Встал у окна и начал завязывать галстук. Бросил через плечо насвистывавшему Романову:

— Знаешь что… Напишу-ка я, пожалуй, рапорт, чтобы отпустили на фронт.

Романов перестал свистеть. Мешковский почувствовал его взгляд, затем услышал:

— Брось ерунду молоть! А кто будет учить курсантов? Это твой долг и твоя обязанность…

Как обычно по воскресеньям, курсанты батареи читали, учили. Кто получил увольнительную, более тщательно, чем обычно, приводил себя в порядок. Мешковскому нечего было делать в училище, и он решил прогуляться по городу.

Не спеша шел по заполненным празднично одетой публикой улицам. Настроение было подавленным. Он задумался и ничего не замечал вокруг. Все сильнее охватывала тоска по тому времени, когда он был на фронте, по боевым друзьям.

Миновав центр городка, Мешковский услышал, как кто-то окликнул его. Он оглянулся и увидел ковылявшего в его сторону человека с забинтованной головой. С военной шинелью как-то не вязались серый госпитальный халат и войлочные домашние туфли на босу ногу.

Мешковский обрадовался, увидев раненого:

— Томицкий! Вот это да! А говорили, что ты дуба дал…

— Почти что, только со мной этот номер так легко не пройдет… Сейчас вот начал поправляться. Нахожусь на излечении.

— В госпитале здесь, в Хелме?

— Да, уже почти месяц.

— Осколок? — Мешковский с сочувствием глядел на товарища. — Серьезное ранение?

— Фриц промазал, немного не рассчитал, — улыбнулся Томицкий. — Врезал мне в лоб. Но это все ерунда. Хуже, что размозжило локоть. Наши эскулапы уже два раза копались в нем. Но я не очень-то и надеюсь, что помогут. Сустав, наверное, так и не будет сгибаться.

Оба не спеша направились к ближайшему парку. Янек поддерживал товарища за здоровую руку. Лицо у Томицкого было бледно-желтым, губы синие, бескровные. Раненый шел медленно, с трудом, повиснув всем телом на идущем рядом товарище.

— Выходить в город разрешают? — спросил. Мешковский, удивляясь, как это Томицкого выпускают в таком состоянии на прогулку.

— Э-э, где там! Но я вырываюсь регулярно, через день. Не могу лежать. Не хватает воздуха, давит какая-то тяжесть на грудь… Скорей бы поправиться.

Командиру взвода стало не по себе. Он был здоров, а этого человека война превратила в калеку. Томицкий, по-видимому, угадал его мысли. Внимательно поглядел на Мешковского и сказал:

— А тебе, судя по твоему виду, везет. Только вот одет неважнецки.

— Отдал мундир портному на переделку, — пояснил Мешковский и тут же пожалел, что сказал об этом.

Раненый язвительно заметил:

— Ну конечно… Надо следить за собой. Позавчера видел тебя с одной красавицей. Они на это падкие. Где сейчас служишь?

— В офицерском артиллерийском училище.

— В какой должности?

— Командир учебного взвода.

— Вот как! Ну это ты здорово устроился, ничего не скажешь! До конца войны здесь тебя ни одна пуля не достанет.

Минуту шли молча. У первой же скамейки Томицкий остановился и сел.

— Погрею немного кости, погляжу на мир и людей. Знаешь, иногда появляется такое ощущение, будто бы вылез из могилы… — Он помолчал, затем, подняв на Мешковского холодный, недружелюбный взгляд, добавил: — Будь я здоров, не отсиживался бы в тылу…

Мешковский воспринял эти слова как оскорбление. Оно было незаслуженным. Он не мог больше выдерживать неприязненный взгляд товарища и, быстро попрощавшись, направился в училище.

«Надо проситься на фронт», — окончательно решил подпоручник.

Это решение казалось Мешковскому разумным, только как обосновать свою просьбу в рапорте командованию? На лестнице он столкнулся с майором Роговым.

— Можно вас на минутку, подпоручник? — позвал его преподаватель. — Мне нужно вам кое-что сказать.

Взяв Мешковского под руку, он повел его через вестибюль в темный коридор.

— Хорошо, что встретил вас… У меня есть к вам одно предложение.

В зале, где размещалась техника, было совсем темно. Рогов зажег свет, подошел к большому, недавно смонтированному стенду, вынул из кармана какой-то металлический предмет и примерил его.

— Нормально… Подходит… — сказал он удовлетворенно. Затем подошел к заваленному схемами и чертежами столу и сел на стул. — Садитесь, подпоручник… — предложил майор. — Не догадываетесь, зачем я вас пригласил?

— Нет!

— Вы учились в политехническом? Любите технику?

Командир взвода кивнул.

— Та-а-к, — протянул Рогов, обдумывая, как лучше сказать командиру взвода о своем решении. — Та-а-к… Ну что же, хочу предложить вам совместную работу.

— Совместную работу? — удивился Мешковский.

— Ну да. Хочу, чтобы вы начали читать лекции по материальной части.

Увидев удивленное лицо подпоручника, майор быстро добавил:

— Ничего страшного! Подучитесь месяц-полтора и сможете вести занятия. Я помогу вам к ним подготовиться, а вы тем самым снимете с меня часть нагрузки… — Рогов внимательно поглядел на Мешковского: — Ну так как, договорились?

Мешковский молчал. Рогов воспринял это как знак согласия.

— Видите ли, мне как старшему преподавателю по артиллерийской технике положено иметь по штату еще трех преподавателей. Я едва справляюсь. Полковник Ольчик говорит: «Ищи среди офицеров, подучи их…» И он прав. Я вспомнил, что у вас техническое образование, и подумал, что вам будет нетрудно освоить материальную часть. А я всегда помогу…

Предложение Рогова застало Мешковского врасплох. Поначалу тот уже готов был согласиться. Предстоящая работа показалась ему интересной и заманчивой. Но, вспомнив о своем намерении подать рапорт, неуверенно ответил:

— Знаете, товарищ майор, я сегодня подам рапорт об отчислении меня из училища.

Рогов не понял:

— Какой рапорт?

— Хочу вернуться на фронт.

Наступило молчание. Майор снял фуражку и озабоченно почесал затылок. Он хотел было что-то сказать, но передумал, резко встал и начал ходить по залу.

— Причина? — спросил он.

Этого вопроса Мешковский боялся больше всего. Чувствуя, что говорит неубедительно, принялся объяснять, что хочет сражаться с гитлеровцами, что его место на фронте. Выслушав его, майор сказал:

— Я не хотел бы оказаться на вашем месте, когда явитесь со своим рапортом к Ольчику.

— Это почему же?

— Почему?.. Попомните мои слова. Уж Ольчик вам объяснит, что война — это не танцульки, где можно выбирать друзей и партнерш.

Мешковский смутился и невольно вспомнил свою первую встречу с полковником Ольчиком. Ему сразу стало жарко, отпало всякое желание писать рапорт об отчислении из училища.

А Рогов, словно угадав его мысли, остановился и, перейдя с официального «вы» на дружеское «ты», начал уговаривать:

— Советую тебе — брось ты все это… Подумай, какие могут быть последствия. Это несерьезный поступок. Только выставишь себя на посмешище. Скажи-ка лучше, что толкнуло тебя на этот шаг?

Мешковский вспомнил свои неудачи, потом разговор с Томицким. Как же обо всем этом рассказать майору? Но тут же в голову пришла спасительная мысль.

— Видите ли, товарищ майор, если остаться в училище, то, боюсь, придется распрощаться с мечтой о гражданке. И все пойдет насмарку!

Рогов поглядел на него. Мешковскому показалось, что в его взгляде он уловил понимание.

— Ах вот оно что…

— Военная служба меня не интересует.

— Даже во время войны?

— Ну нет… Во время войны — другое дело.

— Почему же? Не вижу никакой разницы.

— Во время войны это долг… Родина в опасности…

Рогов подошел к Мешковскому и положил руку на плечо.

— Неправильно рассуждаешь. По-твоему, после окончания войны родине уже ничто не будет угрожать?

Мешковский молчал.

— Ты забываешь, что существует капитализм, что на Западе наверняка найдутся последователи Гитлера. Нечего обольщаться! И после войны армия будет иметь важное значение. А знаешь почему? Потому что она будет защищать завоевания народа, завоевания, за которые было заплачено жизнью миллионов людей, морем крови и слез. Армия станет оборонительным щитом народа. Так что ты не прав.

Мешковский продолжал молчать.

— Вот такие-то, брат, дела! — говорил далее майор. — Вот об этом и надо думать. Учти еще одно — если тебя отзывают с фронта, значит, здесь, в училище, ты нужнее… Согласен?

— Да…

— А на фронте мог бы погибнуть. В любое время — сегодня, завтра, через неделю… Твой долг сражаться с врагом. Но разве ты не обязан подготовить новых защитников родины, отдать этому делу все свои знания и опыт?

Мешковский тяжело вздохнул.

— Сегодня утром я встретил фронтового товарища, и он мне сказал, что я отсиживаюсь в училище, избегаю опасности. А я хочу драться!

— Ах так! — понял майор. — Может, по-твоему, ты один такой в училище — кто рвется на фронт? А ты знаешь, что лейтенант Романов из вашей батареи несколько дней назад подавал рапорт с такой же просьбой? Я случайно оказался тогда у полковника Ольчика. У Романова был более веский довод, чем у тебя. Он получил известие, что гитлеровцы истребили всю его семью. И знаешь, что сказал на это Ольчик? «А кто будет обучать курсантов вашего взвода? Воюйте здесь, за улучшение качества подготовки офицеров». Лучше забудь о своем рапорте.

Рогов взял фуражку и собрался уходить. Мешковский еще колебался. Майор подошел к нему и протянул руку:

— Ну так как? Поможешь?

Мешковский уже принял решение. Он встал и пожал Рогову руку.

— Постараюсь.

— Вот это дело! — обрадовался Рогов. — Приходи после обеда, обговорим все подробно.

В офицерской комнате батареи Чарковский готовился к дежурству. Здороваясь с Мешковским, он спросил:

— Что, не живешь больше у Беаты?

— Нет, — лаконично ответил Мешковский. У него не было желания продолжать разговор на эту тему. Но Чарковский был явно заинтригован и не хотел отступать.

— И кто же кого бросил? — Он не сводил с Мешковского изучающего взгляда. Не дождавшись ответа, усмехнулся и подмигнул понимающе: — Беата мне кое-что рассказала…

Мешковскпй не слушал болтовню Дады, который не замечал или не хотел замечать этого.

— Говорила, что ты устроил ей сцену из-за какого-то капитана-танкиста…

— Что?.. — В голосе Мешковского прозвучало неподдельное удивление. — Я устроил сцену?!

— Ты же ревновал ее.

Мешковский от души рассмеялся. Однако Чарковский глядел на него недоверчиво. По-видимому, верил тому, что рассказала Беата.

— Я ведь говорил, что ее нельзя принимать всерьез, — начал объяснять он. — И не надо было порывать с ней сразу. Жаль. Согласись, что как женщина она просто прелесть.

Вся эта болтовня изрядно надоела Мешковскому. Разозлившись на Чарковского, он вышел из комнаты. За ужином, сидя за одним столом с Брылой и Казубой, признался им:

— Знаете, хотел вот подать рапорт с просьбой направить меня на фронт.

Казуба удивленно взглянул на него, Брыла слегка улыбнулся.

— Знаю даже почему.

На этот раз удивился Мешковский.

— Ну?

— Сердечные дела…

«Неужели Дада наболтал?» — подумал Мешковский и деланно воскликнул:

— Интересно, как ты пришел к такому выводу?!

Брыла рассмеялся.

— Очень просто. Романов говорил мне, что ты сегодня ночевал у него. Отсюда вывод — поссорился с хозяйкой. Видимо, это можно назвать сердечными делами?

И все трое рассмеялись. Первым стал серьезным Брыла.

— Значит, тебе так и не удалось отделить любовь от политики? Признавайся…

Мешковский пожал плечами.

— С меня причитается. Ты выиграл пари.

— А женщина она действительно что надо, у тебя губа не дура. Может, не стоило рвать с ней окончательно?

Мешковский ответил раздраженно:

— У тебя что, нет других забот?

— Чего злишься? Вот думаю, правильно ли ты поступил. Такие женщины не часто встречаются. Может, лучше было бы наплевать на свое самолюбие и извиниться перед ней? Ради такой девушки не грех забыть ненадолго о своих убеждениях.

— Ты это. Брыла, брось… Хочешь поссориться со мной?

— Ладно, не сердись. Это я нарочно. Просто хотелось слегка подзадорить тебя.

— А где ты собираешься жить? — вмешался в разговор Казуба.

— Найду себе где-нибудь квартиру.

— Зачем искать? В нашу комнату можно поставить еще одну кровать — и проблема решена, верно? — предложил Брыла.

— Если это устраивает Мешковского, — охотно согласился Казуба. — Для нас это было бы удобно. Втроем-то всегда веселее.

Брыла обычно просыпается первым. Еще темно, комната тонет в густом, убаюкивающем мраке. Глубокая тишина навевает сон. Теплая постель согревает расслабленное тело. Как бы продлить это удовольствие еще на полчасика! Ну хотя бы на пять минут!

Брыла не поддается искушению. Он сбрасывает с себя одеяло и одним махом выскакивает из кровати на середину комнаты, включает свет, прогоняя остатки сна. С шумом умывается. Натыкается на табуретки. Насвистывает какую-то мелодию. Однако Казуба еще спит. Пора его будить, но сделать это не так-то просто. У командира батареи необычайна крепкий сон.

Когда тот наконец просыпается, Брыла уже собирается уходить. Хорунжий с завистью бросает взгляд на спящего Мешковского и исчезает в сумерках наступающего утра. До училища всего несколько сот метров. Утреннюю зарядку заменяет короткая пробежка.

И Брыла и Казуба немного завидуют Мешковскому. У него есть еще время поспать. Ему не нужно, как им, восполнять пробелы в образовании. При случае Брыла шутя говорит ему об этом. Мешковский почему-то обижается. Наутро он совершает «героический» поступок: встает вместе с Казубой. Что-то читает, учит. И это продолжается дня два. На третий день, проснувшись, Мешковский долго лежит на кровати, наконец отворачивается к стене и натягивает на голову одеяло.

Казуба слегка подтрунивает над ним.

— Что делать — у каждого свои слабости, — ворчит с обидой Мешковский. — Я, например, люблю поспать.

И больше уже не пытается лишать себя этого удовольствия. Тем не менее с того памятного воскресенья он здорово подтянулся. Изучал материальную часть, пополнял знания по тактике. Эти занятия не доставляли ему особых хлопот. Обстановка в квартире способствовала учебе.

Курсанты быстро привыкли, что Брыла ежедневно является в батарею за полчаса до подъема. Он входит, слегка запыхавшись, принимает рапорт от дневального и, здороваясь с ним, задает один и тот же вопрос:

— Как жизнь?

До подъема они беседуют. Брыла безошибочно угадывает, что интересует курсанта, и время бежит быстро, надо только не прозевать подъем.

Вспоминают детство и школьные годы, довоенную жизнь и гитлеровскую оккупацию. Говорят о своих любимых занятиях и планах на будущее.

Вряд ли кто в батарее догадывается, что эти утренние беседы, задушевные и непринужденные, являются важным фактором воспитательной работы Брылы. Хорунжий придает им огромное значение, они помогают поближе узнать каждого курсанта, понять настроение.

Благодаря этим беседам курсанты относятся к нему с большей симпатией. Ребята видят, что он такой же, как и они, и ничем особым не отличается. После подъема Брыла отправляется в преподавательскую и начинает читать. Но, как только дневальный объявляет построение на зарядку, снова появляется в коридоре, наблюдает за курсантами.

Осенний день наступает поздно, утренний рассвет хмурый и промозглый. Зарядка проводится на плацу перед училищем. Не каждому курсанту удается побороть себя, чтобы выйти без сожаления из теплого помещения на улицу, где слякоть и холод.

Первые дни Брыла молча присматривался к своим подопечным. Однажды во время утренней поверки он подал команду:

— Курсант Куделис! Выйти из строя!

Тот выходит с недоуменным выражением на лице. Он смущен — видимо, совесть у него не совсем чиста.

Брыла говорит серьезно, хотя глаза его светятся улыбкой.

— Расскажите, Куделис, какие тактические приемы вы применяете, чтобы обвести вокруг пальца командира, а самому не ходить на зарядку?

Ну и врезал ему хорунжий! И вообще-то он мастак на такие штучки! Стекла в окнах задрожали от хохота. Куделис стоит красный как рак, пытаясь что-то бормотать в оправдание. А его товарищи все еще продолжают смеяться. Даже старшина Зубиньский, обычно невозмутимый, и тот тихонечко хихикает.

А результаты оказались неожиданными.

Курсанты перестали игнорировать утреннюю зарядку, старшине уже не приходится разыскивать их по разным уголкам, в коридоре и помещениях батареи и силой выгонять на плац. Так Брыла сумел добиться того, за что давно и безуспешно боролись многие командиры.

На утренней поверке хорунжий обращает внимание курсантов и на их внешний вид. Те постепенно подтягиваются, выглядят стройнее. Впрочем, не только они.

Как-то вечером, за ужином, Брыла спросил Казубу:

— У тебя есть костюм?

Командир батареи посмотрел на него с удивлением.

— А почему это тебя интересует?

— Я разговаривал со старшиной… Надо подогнать твой мундир.

Казуба настолько удивился, что даже отложил вилку.

— Тебе что, делать нечего?

— Да ты посмотри, мундир висит на тебе как на вешалке.

Чтобы скрыть обиду, Казуба склоняется над тарелкой и тут же иронически замечает:

— Я и не стремлюсь соперничать с Чарковским…

— Дело не в этом. Ты должен иметь приличный вид. Нельзя относиться к этому небрежно, — категорическим тоном заявляет Брыла.

Командир батареи молчит. Настроение у него испорчено на весь день. Но Брыла от своего не отступает. И через несколько дней Казуба является на построение в хорошо подогнанном мундире, вызвав тем самым сенсацию во всем училище. Теперь все видят, какой представительный поручник Казуба.

Брыла все чаще думает о нем: «Золото, а не парень…» Это определение как нельзя лучше подходит к Виктору Казубе. Прекрасный товарищ, опытный наставник, хороший, хотя порой и чересчур уж мягкий, командир. Главная черта его характера — настойчивость. Учился он много и упорно, стремясь постичь тонкости артиллерийской науки. Казуба не ограничивался книгами. Он присутствовал на всех полевых занятиях и совещаниях. Его кумир — полковник Воронцов, поражавший его глубиной знаний вопросов тактики.

После завтрака начинаются занятия. Брыла побывал на самых важных. Он поставил перед собой нелегкую задачу: в короткий срок овладеть артиллерийской наукой в объеме офицерских курсов.

Курсанты замечают, что политработник учится вместе с ними. Некоторые пытаются подсмеиваться над этим, но большинство относится к этому с уважением. После лекций — самоподготовка. Брыла ведет семинар в одном из взводов. Ребята охотно участвуют в дискуссиях.

Наконец ужин, затем немного свободного времени — и вечерняя поверка. Чаще всего бывает так, что батарея уже спит, а хорунжий только возвращается домой.

Все вечера трех проживающих вместе офицеров похожи один на другой. Брыла корпит над какими-нибудь трудами по общественным наукам. Казуба учит тактику, Мешковский изучает материальную часть.

Командир батареи все время приносит домой новые учебники. Бисерным почерком заполняет тетради. Из всех карманов у него торчат блокноты. Читает конспекты за завтраком, обедом и ужином, в перерывах между занятиями и даже по дороге в училище.

— Вы просто одержимый, — не без уважения подтрунивает над ним Мешковский, — ведь так можно и загнуться!

— Ничего со мной не случится, — философски отвечает Казуба, — поймите, что я поставил перед собой цель…

— Знаем, — опережает его Брыла, — стать преподавателем.

Чаще всего Мешковский ложится спать первым и тут же засыпает, Брыла следует его примеру где-то через час, нередко и позже. Последним засыпает Казуба.

Брыла шутит:

— Могу спорить, что каждую ночь тебе снится твоя любимая…

— Это кто же? — не понимает Казуба.

— Любимая тактика…

Их рабочий день длится семнадцать часов.

Перекрывая уличный шум, Кшивка с жаром рассказывает о своих невзгодах во время гитлеровской оккупации:

— …и тогда брат крикнул мне: «Беги, а я их задержу!» Я не хотел оставлять его одного, но он как врежет мне под ребро! «Сматывайся! — кричит. — Сматывайся!.. Хоть один из нас останется в живых!» У меня не было оружия, и ничего не оставалось делать, как уходить, хотя сердце подсказывало другое. Я перепрыгнул через забор, а там дворами…

Брыла слушает с большим вниманием. Воспоминания разволновали Кшивку, лицо покрылось пятнами.

Офицер и курсант идут по главной улице Хелма с покупками. Сумка Брылы набита тетрадями, акварельными красками, мелками и тушью. Кшивка несет огромный рулон ватмана и пакет с бритвенными принадлежностями, которые просили купить товарищи.

Миновали перекресток. Разговор пришлось прервать, поскольку их разделила толпа, а шум стоял такой, что слов не разобрать. На противоположной стороне улицы толчея была не меньше.

— Такая давка, что трудно пробиться, давай лучше свернем в какой-нибудь переулок, — предлагает Брыла.

В это время посреди площади, в том месте, где больше всего народа, раздается выстрел. За ним второй, третий… Шум тут же смолкает, а спустя минуту одновременно с новыми выстрелами раздается истерический крик. Мимо двух военнослужащих несется куда глаза глядят охваченная паникой толпа. Бегут мужчины, женщины, дети… Люди толкаются, стремясь поскорее оказаться подальше от этого опасного места. Брыла отскакивает к стене и тянет за собой Кшивку.

На площади, где стоят подводы, продолжают греметь выстрелы. Кто-то строчит из автомата над головами людей. Невдалеке со звоном падает стекло. Весь этот шум перекрывает чей-то истошный вопль. Через минуту стрельба затихает так же неожиданно, как и вспыхнула.

Площадь опустела. Слышен лишь топот бегущих. Другие испуганно жмутся к стенам. На проезжей части, среди брошенных подвод, стоя на четвереньках, кричит человек.

На противоположной стороне улицы, на ступеньках у дома с вывеской «Коммунальный банк», лицом вниз лежит мужчина. Пальцы его вытянутой руки судорожно царапают тротуар.

Брыла подбегает к стоящему на четвереньках человеку, вместе с Кшивкой поднимает его и укладывает на траву. Это крестьянин среднего возраста, приехавший, видимо, на ярмарку. Он ранен в грудь и уже умирает. Слегка загорелое лицо его приобретает желтоватый оттенок…

— Ой, боже ты мой…

Стон постепенно стихает.

Улица и площадь снова заполняются народом. Притихшие люди окружают раненых плотным кольцом. Появляются милиционеры, кто-то приводит врача. Тот склоняется над раненым и говорит:

— Надо перенести его в аптеку напротив.

Несколько мужчин поднимают умирающего, медленно и осторожно несут через дорогу. Слышится громкий женский плач.

Брыла с Кшивкой направляются к банку. И здесь собралась толпа. Подъезжает офицер милиции, несколько человек в штатском.

Лежащий на ступеньках человек мертв. Из-под полы его черного грязного сюртука вытекает струйка крови.

Офицер милиции велит внести убитого в здание банка. Кшивка видит его старческое лицо, широко открытые глаза. Курсанту кажется, что никогда он не забудет эти глаза, перекошенный от боли рот, седые сбившиеся волосы.

Тело вносят в помещение банка. У входа поставили молоденького милиционера.

— Прошу разойтись! — покрикивает он время от времени.

Вдруг из толпы выбегает женщина. С обезумевшим выражением лица она бросается ко входу в банк.

— Нельзя! — останавливает ее милиционер.

— Там мой муж! — кричит срывающимся голосом женщина. — Пустите меня! Там мой муж…

— Успокойтесь, пожалуйста… Туда нельзя, — пытается объяснить милиционер, но седая худенькая старушка вырывается и с криком бежит к двери.

— Пропустите ее, товарищ милиционер. Это жена убитого, — обращается к нему стоящий поблизости мужчина.

Кшивка спрашивает его:

— Кого убили?

— Бухгалтера или кассира.

— За что?

Тот пожимает плечами:

— Откуда я знаю? Сейчас такие времена, что убивают друг друга неизвестно за что.

В разговор вмешивается милиционер:

— Сволочи! Бандюги! Погубили невинных людей!

— Кто это сделал? — допытывается курсант.

— Как это кто? Лондонские! Кто же еще… Узнали, что у кассира при себе большие деньги, как это обычно бывает в базарный день. Из всех банковских служащих только этот старик поднял тревогу. Выбежал даже сюда, тут его и кокнули…

— А за что того парня?

— По-видимому, случайно… Попал, наверное, под руку тому, кто автоматом прикрывал отход…

Слушая его пояснения, Кшивка горестно размышлял: «За что убили этих людей? Пережили немецкую оккупацию, чтобы погибнуть от рук поляков…»

Когда хорунжий явился на построение, старшина доложил ему о численности личного состава, затем устроил разнос двум курсантам за то, что недостаточно тщательно вычистили оружие. После этого к курсантам обратился Брыла:

— Мы решили выпустить стенгазету. Для этого батарея должна избрать редколлегию — по одному курсанту от каждого взвода. Они будут готовить материалы для газеты. Это не означает, что только они должны писать заметки. Итак, выбирайте. Кто от первого взвода?

Батарея зашумела. Ребята совещались между собой. Кто-то засмеялся, в дальних рядах разгорелся спор. Не прошло и нескольких минут, как первый взвод назвал своим кандидатом веселого, симпатичного верзилу Ирчиньского. Тот не проявлял особого восторга по этому поводу. Он протестовал, раздавая направо и налево тумаки. Но Брыла уже перешел ко второму взводу.

— А вы кого предлагаете?

— Кшивку! Кшивку! — раздались голоса.

— Тихо! — прикрикнул Добжицкий и, повернувшись к Брыле, сказал: — Кшивка подходит больше других. Он хорошо рисует.

— У Кшивки и так будет много работы. В редколлегию нужно избрать кого-нибудь другого, — не согласился Брыла.

Курсанты взвода посовещались еще минуту.

— Чулко! — назвали другую кандидатуру.

— Вы что? Я с учебой еле справляюсь, а тут еще стенгазета… — попытался отбиться Чулко. Но его протесты не помогли.

— От нас Ожеховский, — услышал Брыла фамилию курсанта из третьего взвода. В отличие от других, он, казалось, был доволен своим избранием.

Четвертый взвод выбрал курсанта Клепняка.

После поверки Брыла созвал членов редколлегии и Кшивку на короткое совещание.

— Садитесь, — указал он на места за столом. — Сегодня у нас понедельник. Газету надо вывесить в четверг утром, согласны?

— Времени маловато, — обеспокоенно сказал Чулко.

— Достаточно. Вы должны привыкать делать газету оперативно, чтобы материал не потерял актуальности. Например, после учений. Значит, утром в четверг, договорились? А теперь я хотел бы сказать несколько слов о предыдущих стенгазетах, — продолжал Брыла. — Знаете, что они мне напоминают? — Курсанты с интересом поглядели на офицера. — Рекламные плитки шоколада в витринах кондитерских магазинов. На них красивая, яркая упаковка, блестящая фольга, только внутри вместо шоколада кусок доски. Так же выглядели и ваши предыдущие газеты. Стенгазета должна учить, воспитывать. Понимаете? А ваши газеты? Нарисовал Кшивка хорошо, вот и все. А содержание?..

— Были и заметки, — возразил Ожеховский.

— Какие-то туманные, неясные. С сегодняшнего дня будем помещать только дельные материалы, затрагивающие важные для всех вопросы. Одним словом, наша газета должна иметь четкую идеологическую направленность.

— Не любят ребята писать… — Клепняк, по-видимому, выразил мнение всей редколлегии, потому что остальные согласно закивали.

— Редколлегия для того и существует, чтобы научить их писать. А как вы это сделаете — ваше дело. Вы должны заинтересовать товарищей. И еще одно. Первый номер выйдет без художественного оформления. Договорились?

На лицах курсантов застыло удивление.

— Посмотрим, что из этого выйдет, — заключил Брыла. — Если мы заинтересуем батарею такой стенгазетой, тем интересней будет читать очередные номера, уже красочно оформленные. Ну а теперь о содержании заметок. Предлагаю первому взводу тему «Почему армия с радостью приняла декрет об аграрной реформе?», второму — «Об Июльском манифесте», третьему — «О случае дезертирства в нашей батарее» и четвертому — «О братстве по оружию с воинами Советской Армии». Согласны?

Курсанты беспокойно переглянулись. Ошеховский снова выразил опасения присутствующих:

— Не захотят писать…

— Это уже ваше дело, перед вами стоит важная политико-воспитательная задача. Есть еще вопросы?

Все молчали.

— Хорошо. Итак, завтра вечером дадите мне подготовленные заметки. Помните, что вы должны тесно взаимодействовать. Надо почаще собираться и отоваривать актуальные вопросы, чтобы каждое событие тут же находило отражение в газете. Ну, за работу!

Когда все двинулись к выходу, Брыла попросил Кшивку задержаться.

— Останьтесь, хочу поговорить с вами.

После ухода курсантов Брыла, критически глядя на висевшего на стене вырезанного из бумаги орла, обратился к Кшивке:

— Это ваша работа?

— Да.

— Почему у него обрезанная голова?

Кшивка смутился и неуверенно пробормотал:

— Это все подпоручник Слотницкий… — и замолчал.

— Что? Отрезал у него корону?

— Так точно.

— А зачем вы изобразили его с короной? Вы что, монархист?

Курсант усмехнулся:

— Нет, ну что вы… Просто так, по привычке.

— Вы, наверное, знаете, что символом нашего демократического освободительного движения был орел без короны.

Кшивка молчал.

— Слотницкий говорил вам об этом?

— Нет. Он велел лишь срезать корону.

— Ну хорошо. Поговорим об этом еще раз со всеми курсантами батареи. А теперь хочу обсудить с вами замысел плаката, который вам предстоит нарисовать. Я это вижу так: на переднем плане — простой молодой парень, рядом энэсзетовец сует ему в руку револьвер, показывая на идущего человека в рабочем комбинезоне. Вам ясна идея плаката?

Курсант кивнул.

— Сегодня вы сами воочию убедились, как они действуют. Несколько дней назад застрелили молодого парня, рабочего, отца маленького ребенка. За что его убили? За то, что на заводском собрании осмелился сказать, что никогда больше не вернется власть капиталистов, что мы будем бороться за свободу против немецких и своих фашистов. Вот памяти этого человека и посвятите свой плакат.

— Не знаю, сумею ли…

— Сумеете.

После минутного молчания Кшивка вынул из кармана карандаш и на листке бумаги стал делать набросок размашистыми, смелыми штрихами. Брыла с интересом наблюдал за его работой.

— Вот так… Именно так я себе это и представлял. Замечательно!

Члены редколлегии приступили к работе сразу же после возвращения курсантов с совещания. Однако начало не предвещало ничего хорошего. Ирчиньский отправился в свой взвод. Курсанты сидели за книгами и тетрадями.

— Кто из вас напишет к завтрашнему вечеру заметку в стенгазету об аграрной реформе? — спросил он.

Курсанты на миг подняли головы, но тут же вернулись к своим занятиям — желающих не оказалось. У Ирчиньского вытянулось лицо. Он попытался было уговорить их:

— Надо написать… Хорунжий поручил…

— Пусть редактор и напишет! — сказал кто-то язвительно.

Потеряв всякую надежду, Ирчиньский обратился к Берендорфу:

— Скажи им, может, тебя послушают…

— А мне-то какое дело? — безразлично пожал плечами заместитель командира взвода.

После минутного раздумья Ирчиньский решил обратиться к Карчеку:

— Слушай, Карчек, вот ты все время говоришь, что реформа нужна. Ты из деревни, напиши…

— Отстань, у меня своих дел невпроворот.

— Карчек должен написать! Говорить-то он мастак, чуть было не подрался в Люблине с этим, ну как его… которого отправили обратно в запасной полк, Помпите, когда лам читали Июльский манифест?

— Напиши, Карчек, — засмеялся кто-то в углу.

— Конечно! Ты же был в Батальонах Хлопских, вот и напиши, за что боролся.

— А вы что думали, не напишу? Возьму и напишу! — вспылил Карчек. — Так напишу, что у тех, кто в сговоре с помещиками, печенка лопнет!

— Не грози, а напиши, — добавил Берендорф. — Не спеши и не делай орфографических ошибок.

Ирчиньский, довольный, приступил к занятиям.

— И чтобы к завтрашнему дню, — бросил он еще раз Карчеку, который что-то уже писал в тетради.

Во втором взводе было полегче. Ожга сам захотел написать заметку. Его не смутили даже колкости ехидно улыбающегося Роттера:

— Посмотрите, какой усердный! Хочет, по-видимому, дослужиться до ефрейтора.

И в четвертом взводе обошлось без принуждения. Заметку о братстве по оружию с воинами Советской Армии решил написать Мулик. Все знали, что немецкие жандармы схватили его с оружием в руках и собирались казнить во Влодавской тюрьме. Но загрохотали залпы советских орудий, принесших свободу польской земле. В числе других арестованных был освобожден и Мулик…

В третьем взводе Ожеховский просил всех, уговаривал. Не помогло. От него отмахивались, как от назойливой мухи. В конце концов он решил написать сам. Заметка получилась скучной, неинтересной. Ни слова по существу дела — о случае дезертирства в их батарее, никаких конкретных выводов.

Вечером по батарее разнеслась весть, что Кшивка рисует какой-то плакат. Интерес возрос еще больше, когда прошел слух, что художник «ушел в подполье». Ему отвели преподавательскую, куда вход курсантам был запрещен, а когда туда заходили заместители командиров взводов, Кшивка прикрывал плакат. Его освободили даже от поверок, и он с удовольствием рисовал допоздна.

Около одиннадцати часов вечера в комнату вошел старшина батареи. Тихо подошел к столу, на котором лежал лист ватмана с рисунком.

Заметив старшину, Кшивка встал.

— Сидите, работайте, работайте, — сказал тот, с интересом разглядывая плакат. — Ну и придумали… Смотрите, как бы вас за это не кокнули.

— Я никого не боюсь.

— Ну-ну… А карьеру сделаете наверняка. В этом нет никаких сомнений, — проворчал Зубиньский.

Орликовский курил сигарету без всякого удовольствия. Сделав последнюю затяжку, бросил окурок на пол и раздавил ногой. Затем снял фуражку и вытер лысину платком. Несмотря на холод, он вспотел.

— Пусть все катится к чертям! — выругался он. Он нервничал все больше, хотя и пытался взять себя в руки. Вся эта история не предвещала ничего хорошего, и предчувствие не обмануло его. Еще вчера, получив вызов в Главное управление политико-воспитательной работы Войска Польского, он понял, что положение неважное. С тех пор Орликовский постоянно думал над тем, почему он отнесся невнимательно к акту, копию которого оставил ему майор Фульда. Теперь этот проклятый акт у него с собой. Капитан читал его сегодня несколько раз. Пытался подготовить кое-какие контраргументы, но в голову ничего не шло.

Майор Фульда прибыл в Хелм неделю назад с проверкой, которая продолжалась четыре дня. Присутствовал на занятиях, беседовал с курсантами и офицерами, совещался с полковником Ольчиком и начальником учебного отдела.

— Обычная проверка, — успокаивал себя Орликовский, наблюдая за Фульдой. Без всякого интереса выслушивал его замечания, давая объяснения. Капитан с облегчением вздохнул, когда проверяющий начал готовиться к отъезду. Настроение ему испортил только этот акт. Орликовский счел его чересчур резким, необъективным. Вызвал Лиса, которого считал способным политработником, и показал ему акт.

— Читайте, — сказал он.

Лис пробежал глазами исписанный убористым почерком листок бумаги и пожал плечами.

— Критиковать-то легко… — заключил он.

Такой довод Орликовский посчитал подходящим. У этих штабников простая задача — раскритиковать любую работу. А попробовали бы сами…

По дороге в Главное управление политико-воспитательной работы он вновь перечитал акт и проанализировал критические замечания. Только теперь ему стало ясно, что замечания майора Фульды, к сожалению, не лишены оснований.

Из приемной начальника Главного управления вышли, громко разговаривая, офицеры. В дверях появился адъютант, в звании поручника, и пригласил:

— Заходите, капитан.

Орликовский сделал глубокий вдох, как ныряльщик перед прыжком в воду, и последовал за поручником.

В кабинете начальника Главного управления находились несколько офицеров. Капитан знал только майора Фульду и самого начальника. Стоя в дверях, он козырнул, пересчитав про себя собравшихся: «…шесть, семь… нет, восемь…»

Обстановка говорила о важности рассматриваемого вопроса. Начальник указал ему на стул посреди комнаты.

— Садитесь, капитан.

В наступившей тишине Орликовский чувствовал приближение грозы. Нервно заерзал, облизнул пересохшие губы. «Скорее бы уж начинали», — подумал он.

Полковник перекладывал с места на место какие-то бумаги. Орликовскому показалось, что минула целая вечность.

— Мы вызвали вас, капитан, — заговорил наконец полковник, — чтобы разобраться с обстановкой в вашем училище. Доложит майор Фульда. Но мне хотелось бы вначале сказать несколько слов.

Взгляды полковника и Орликовского встретились, и капитан сразу все понял.

— …С сегодняшнего дня вы отстранены от должности заместителя начальника училища. В Хелм вернетесь, чтобы в течение трех дней сдать дела майору Мрузу.

Орликовскому показалось, что мир рухнул, что он погребен под его обломками. Чувствовал себя несчастным, не способным ни думать, ни защищаться. Удар был неожиданным. Фульда заговорил громче, и Орликовский как бы очнулся.

Майор Фульда стоял у стола и докладывал тихим, ровным голосом. Иногда, надев очки, заглядывал в записи. Затем, сняв их, всякий раз старательно укладывал в футляр. Капитан, словно загипнотизированный, не мог оторвать взгляда от этой никелированной плоской коробочки.

— …Прежде всего я, разумеется, решил поинтересоваться социальным составом курсантов, — докладывает Фульда, окидывая взглядом присутствующих. — Но отдел политико-воспитательной работы училища не располагал такими данными.

Орликовский отлично помнит, как майор попросил у него список личного состава.

— Сходите к кадровикам, — предложил он в ответ. — Они в курсе.

— А вы нет?

— Мы не занимаемся статистикой.

— Тогда хотя бы сориентируйте меня приблизительно.

— Вам лучше все-таки обратиться в отдел кадров. Мои данные могут быть неточными, — выкрутился Орликовский.

Теперь, слушая майора Фульду, он понимал, что легкомысленно отнесся к этим вопросам.

— В отделе кадров я получил следующую справку. — Фульда вынул листок бумаги, исписанный колонками цифр. — Вот, познакомьтесь, товарищи. — Он передал листок сидевшему ближе всех к нему офицеру. — Данные совпадают с отчетами, которые всех нас так беспокоили. Я просмотрел протоколы аттестационных комиссий…

Орликовский снова потерял нить выступления майора. Им всецело овладела одна мысль: «С училищем придется распрощаться. Столько проработал, и такой конец».

— …Несмотря на четкие указания Главного управления, в училище дошли до того, что рабочая и крестьянская молодежь составляет в некоторых батареях меньшинство. Капитан Орликовский объяснил это образовательным цензом, предъявляемым к кандидатам.

Услышав свою фамилию, Орликовский вздрогнул.

— И действительно, в годы санации пролетарскую молодежь не допускали в школы. Но Орликовский неправильно информировал меня. Это подтверждает хотя бы последний набор в училище. Среди кандидатов довольно много рабочей и крестьянской молодежи.

Майор начал листать записную книжку и, найдя нужную страничку, продолжал:

— Просматривая протоколы, я наткнулся еще на один факт, свидетельствующий, что капитан Орликовский не понимает всей важности проблемы. Так вот, оказывается, начальник учебного отдела предлагал капитану Орликовскому принимать в училище рабочую и крестьянскую молодежь, окончившую два класса гимназии, организовав для нее дополнительные занятия по общеобразовательным предметам. Но тот не поддержал его инициативу!

— Боялся, что не потянут… — простонал Орликовский и замолк.

Фульда кивнул.

— Да, товарищи. Эти слова как нельзя лучше характеризуют капитана Орликовского… Он боялся! Боялся всего. Он не верил ни в свои собственные силы, ни в силы молодежи. Боялся любого смелого шага!

Каждое слово Фульды било по Орликовскому. Он сознавал справедливость предъявленных ему обвинений. Сначала он думал, что майор сгущает краски, недоброжелательно относится к нему. Но теперь убедился, что тот очень объективен в изложении фактов.

Майор продолжал:

— Товарищи, я долго не мог соответствующим образом охарактеризовать деятельность отдела политико-воспитательной работы училища. Капитан Орликовский представил мне подготовленные со знанием дела подробные планы занятий, но им, однако, грош цена, поскольку они оторваны от жизни. Ничего боевого и живого в них нет… Не спорю, они могут служить примером добросовестного канцелярского труда, но не имеют ничего общего с революционной политработой.

Орликовский успокоился. В нем произошли какие-то странные перемены, появилось ощущение, будто бы его оперируют и под скальпелем хирурга обнаружилась скрытая до сих пор опухоль. Истина была горькой и неоспоримой. И у Орликовского впервые сформировалось четкое мнение о самом себе: «Завалил работу».

— Неумелая, шаблонная работа по политическому воспитанию на руку нашим врагам, — продолжал майор. — А ведь это работа особой важности, если учесть, что многие строевые офицеры служили в армии еще до войны.

…Майор Мруз не предполагал, что ему придется покинуть свою часть, которая находилась на передовой. Он привык к своей дивизии, и расставание будет нелегким. Перевод в училище сейчас, когда готовится наступление, — особенно некстати. К тому же несколько недель назад Мруз получил известие, что Эльжбета, самый близкий ему человек, погибла в Павяке.

— Еще несколько слов о политработниках… — Голос Фульды снова оживился. — Порой среди них есть люди, настроения которых лучше всего характеризует такой случай. В частной беседе со мной один из заместителей командиров дивизионов по политико-воспитательной работе высказал мнение, что в конечном счете соглашение с Лондоном будет достигнуто. Он пытался убедить меня, что все должно идти своим чередом. Посудите сами, товарищи, может ли человек с такими взглядами воспитывать офицеров народной армии? И поэтому я также вношу предложение немедленно отстранить от должности поручника… — Фульда заглянул в записную книжку, — Лиса.

Майор Мруз, глядя на Орликовского, думал: «Партия доверила ему такую работу, а он… Завтра же приму от него дела. Работа, бесспорно, интересная».

— Итак, капитан Орликовский проявил халатное отношение к своим обязанностям, отсутствие классового инстинкта. Вот два характерных примера. Одним из писарей политотдела капитан взял сына владельца крупнейшего пивоваренного завода в Люблине. Через руки этого человека проходила секретная переписка. А мне капитан Орликовский объяснил дело так: «Я не знал о его происхождении. А почерк у него очень красивый». Другим примером, — продолжает Фульда, — являются представления на очередное звание. Капитан Орликовский одобрил кандидатуру поручника Кшивули, известного на все училище пьяницы, придерживающегося реакционных взглядов. Полковник Ольчик указал ему на его неправильные действия…

Фульда заканчивает выступление, закрывает тетрадь и убирает очки.

Думая об Эльжбете, Мруз как-то по-новому представил себе свою работу в училище. Ведь теперь он будет воспитывать молодежь, учить ее защищать те идеалы, за которые отдала жизнь его Эльжбета…

Как Брыла и обещал, он внимательно прочитал собранные членами редколлегии заметки. Кроме указанных им тем набралось еще кое-что. Шутки, сатирические строчки по поводу недобросовестной чистки оружия. Хорунжий высказал свое мнение:

— Заметки об аграрной реформе, Июльском манифесте и братстве по оружию хорошие, последняя даже очень хорошая. Стишки тоже можно поместить. А вот материал о факте дезертирства явно не удался. Желательно, чтобы ее написал не член редколлегии.

— Но никто не хотел, — пожаловался Ожеховский,

— Мы еще вернемся к этому. Давайте сначала поговорим о содержании самой заметки. Все ее читали?

— Так точно. Я давал товарищам почитать, — подтвердил автор.

— Мне кажется, что эта заметка, написанная по принятому шаблону, может пригодиться для газеты любой армии мира. Переведи ее на немецкий, и она могла бы появиться в какой-нибудь фашистской газете, на английский — у англичан и американцев. И везде она бы подошла. Везде, но не в такой армии, как наша, в народной армии.

Ожеховский искренне недоумевал:

— Но почему?

— Сейчас объясню. Но давайте сначала подумаем над самой сутью дезертирства. Ведь такие случаи бывают в каждой армии, верно?

— Да, — согласился Ожеховский.

— Чаще всего причина этого — нежелание участвовать в войне, боязнь умереть. Так? Когда же солдаты понимают, что их посылают на фронт для защиты интересов кучки капиталистов, дезертирство приобретает массовый характер и является одной из форм революционной борьбы. А теперь скажите, можно ли назвать случаи дезертирства в нашей армии формой борьбы?

Курсанты молчали. Наконец Ирчиньский решился:

— Ну нет…

— Почему?

— Тут другие мотивы.

— А какие?

— Ну, политические… реакционные.

— Как вы это понимаете?

— Очень просто. Дезертировали, потому что враждебно настроены к демократическому строю.

— Правильно, — согласился Брыла. — Вот в этом и суть. А Ожеховский пишет обо всем, но только не об этом. Об «опозоренном мундире, верности знамени, проявлении трусости». Все это только слова, а вопрос должен быть поставлен иначе. Дезертир — это враг. Против кого он повернет оружие, которое забрал с собой? Против рабочих, крестьян, против власти трудящихся. В защиту чьих интересов? Капиталистов и помещиков, всех тех, кто выступает против народа. Понимаете, Ожеховский? Или взять другой вопрос. В вашем взводе курсанты не захотели написать об этом. Не верю, чтобы курсанты взвода были солидарны с дезертирами. За исключением, может быть, отдельных лиц. Возможно, ребята еще не умеют высказать, обосновать свое мнение. Это свидетельствует о недостаточной политической зрелости. Понимаете? Какой же отсюда вывод?

Брыла изучающе поглядел на сосредоточенные лица курсантов.

— Наша газета должна вести пропаганду и в этом направлении. На вашем месте, Ожеховский, я поступил бы так: сначала постарался организовать широкое обсуждение случая дезертирства. Думаю, что равнодушных не будет. Если все же никто не захочет написать статью, можете написать сами. Просто расскажите о том, как прошло обсуждение. Когда ваши товарищи увидят в газете высказанные ими мысли, они почувствуют себя как бы соавторами. Попытаются написать и сами.

Совет Брылы пошел всем на пользу. В тот же вечер Ожеховский принес длинную заметку, живую и интересную, написанную тремя курсантами.

Газета вышла вовремя. Ее вывесили утром рядом с красочным плакатом Кшивки. Около нее сразу же образовалась толпа. Брыла отметил с удовлетворением, что газета заинтересовала батарею.

Первые часы занятий в четвертом взводе Брыла рассказывал об экономической отсталости Польши и ее причинах. Затем курсант Клепняк, обычно неразговорчивый, рассказал о забастовке в «Семперите».

В противоположность Слотницкому, строгому и официальному, Брыла старался придать беседам свободный, непринужденный характер. Садился за какой-нибудь стол, чтобы быть поближе к курсантам, и задавал вопросы, поправлял ответы.

Ребята привыкли видеть преподавателя на кафедре, что создавало определенную дистанцию между ним и курсантами. Брыла на своих занятиях отказался от этого.

Во время такой оживленной дискуссии в аудиторию вошел Лис. Хорунжий отдал рапорт.

— Какая тема занятий? — спросил Лис.

Брыла смутился. Уже несколько дней он вынашивал идею прочесть лекцию о международном капитале и его влиянии на формирование структуры народного хозяйства Польши. Он решил также посвятить очередной номер газеты теме: «Почему мы боремся за национализацию тяжелой промышленности и аграрную реформу?» Одновременно, правда, была запланирована беседа о роли магнатов в Польше до ее разделов. По этой теме, в которой Брыла был не очень-то силен, он готовился по материалам популярной литературы. Хорунжий понимал, что большинство курсантов уже читали широко распространенную в армии брошюру на эту тему. Он колебался: либо, как Слотницкий, зачитать брошюру, добавив несколько общеизвестных фраз, и на этом закончить, либо провести занятия на другую тему.

Брыла хотел было посоветоваться с Лисом по этому поводу. Но, вспомнив с его педантичности, подумал: «Он наверняка заставит провести плановую беседу о магнатах».

Учитывая это, Брыла старательно записал в своей тетради, не предназначенной для чужих глаз, тезисы подготовленной им лекции о международном капитале… Он никак не ожидал, что заместитель командира дивизиона явится на занятия. А Лис уже стоял на кафедре и требовательным тоном обратился к Брыле:

— Покажите ваши тезисы.

Склонившись над журналом, он прочитал запланированную тему занятий — о «злосчастных» магнатах.

«Вот влип! — со злостью подумал Брыла. — Зачем было записывать в журнал другую тему?» И попытался объяснить:

— Я подготовил занятие на другую тему…

Лис взял тезисы, пролистал пару страниц, поглядел на Брылу, снова просмотрел несколько страниц. Отложив тетрадь, решительно сказал:

— Занятия я проведу сам. Потом поговорим…

Хорунжий сел за последний стол. Слушая невыразительный, монотонный голос Лиса, пересказывающего содержание известной брошюры, он с беспокойством подумал: «Теперь скандала не избежать… Надо было вести занятия по плану».

Когда офицеры покинули аудиторию, среди курсантов вспыхнула перепалка.

— Честно говоря, ребята, наш политрук мне нравится, — уверенно заявил Барчевский.

— Откуда вдруг такая любовь? — поморщился Целиньский. — С первого взгляда?

— Парень что надо. Сразу видно.

— Что же ты в нем увидел? Политрук, и все…

— Да разве сравнить его со Слотницким и даже Лисом?

— Не вижу никакой разницы.

— Как это не видишь?

— Разница, может быть, только в том, что Брыла лучше подготовлен…

— Брось ерунду пороть! Это идейный борец! Как можно сравнивать его со Слотницким?

— А что это ты в таком восторге? Может, он и тебя уже перековал на свой лад?

— Что это значит — «перековал»? Если он прав, то я признаю это…

— Ага! — сверкнули злостью глаза Целиньского. — Вы только послушайте его, ребята! Наступили нашему аковцу на хвост, так он со страху уже перекрасился.

— Ничего подобного! Просто знаю, как было дело…

— Значит, уже по-другому запел? — Целиньский сменил тон и заговорил теперь с язвительной ухмылкой: — Вот что значит умело поставленная пропаганда. Сразу видны ее результаты. А Барчевский просто трус. Получил, видимо, по мозгам и теперь дрожит за свою шкуру.

— Глупости говоришь! — возмутился Барчевский. — Еще раз говорю, если он прав…

Но Целиньский оборвал его:

— Теперь понятно! Надо быть осторожным с такими, как ты.

Такого оскорбления Барчевский уже не выдержал. Сжав кулаки, он бросился на Целиньского. Вмешался заместитель командира взвода.

— Только без драки! — строго прикрикнул он.

— А ты, Целиньский, не болтай, что взбредет тебе в голову, — встал на защиту Барчевского его приятель Клсштяк. — За то, что оклеветал человека, стоит врезать тебе по морде.

— А что я такого сказал? — начал вдруг оправдываться Целиньский. — Я и не собирался оскорблять его. Сказал просто так, чтобы поддержать дискуссию…

После окончания занятий Лис пригласил Брылу к себе и начал выговаривать ему:

— Почему вы не приготовили конспект?

— Приготовил, но по другой теме…

— Кто вам разрешил менять ее?

Брыла молчал.

— Если не желаете составлять конспекты…

— Но я ведь всегда готовлюсь к занятиям… — пытался объяснить Брыла.

Лис не дал ему договорить, хлопнул ладонью по крышке стола и неожиданно заорал:

— Замолчите! Слушайте, что я вам говорю…

Хорунжий замолчал. Заместитель командира дивизиона подошел к окну и повернулся спиной к подчиненному. Он, по-видимому, был вне себя от злости.

— Вас назначили на трудную и ответственную должность. Оказали доверие. А вы? Пренебрегаете работой, игнорируете утвержденный план занятий, не составляете конспектов. Вместо того чтобы проводить занятия, устраиваете какую-то… — он не мог подобрать подходящего определения, — какую-то болтовню! Я стоял у двери и все слышал.

— Я проводил занятия, — возразил Брыла.

— Лучше помолчите! — повысил голос Лис. — Какие это занятия! И вообще, вы еще слишком молоды, неопытны, чтобы применять свои собственные методы работы. Кстати, по-моему, порочные… Или взять хотя бы вашу последнюю стенгазету… Как она выглядит! Ни оформления, ни рисунков. Вы думаете, что курсанты будут ее читать?

— Будут! Большинство уже прочитали.

— Но какой у нее внешний вид! — возмутился Лис. Брыла хотел объяснить, что это только эксперимент, что таким образом он хотел привлечь внимание батареи к газете, но Лис срывающимся от возбуждения голосом произнес: — Из-за этой вашей дурацкой затеи мы потеряли первое место в конкурсе стенгазет между дивизионами. Хотя у вас, в шестой батарее, неплохие художники. Вот что из этого вышло…

— Но газета свою роль сыграла.

Лис нетерпеливо махнул рукой. Дальнейший спор не сулил Брыле ничего хорошего.

Вдруг зазвонил телефон. Поручник нервно вздрогнул и снял трубку.

— Поручник Лис слушает.

В трубке послышался скрипучий голос. Лис удивленно поднял брови.

— Меня и командира дивизиона? — переспросил он. — Закончим пока наш разговор, — сказал поручник, обращаясь к Брыле. — Меня вызывают к начальнику училища.

— Мне подождать?

— Видите ли… — начал он неуверенно и заключил: — Нет. Если потребуетесь, я вас вызову.

Увидев хорунжего, дневальный Врубель торопливо отложил небольшую книжку в светло-голубом переплете. Брыла успел взглянуть на название. Это был Полевой устав.

«Штудирует, — подумал офицер. — Вообще-то не положено заниматься этим во время дежурства».

Врубель смотрел как провинившийся школьник. Брыла, пряча улыбку, спросил:

— Все в порядке?

— Так точно, — ответил тот ломающимся голосом. Хорунжий направился в преподавательскую, но у двери вдруг обернулся.

— Дневальный, ко мне! — крикнул он.

По коридору раздался топот сапог Врубеля. Тяжело дыша, тот подбежал и отчеканил:

— По вашему приказанию прибыл!

— Где стенгазета?

Врубель огляделся, отыскивая взором стенгазету и плакат. С утра они висели напротив преподавательской. Но сейчас их не было.

— Не знаю… Кто-то снял… — пробормотал курсант озабоченно. Но тут же высказал догадку: — Может, старшина? Сейчас спрошу…

— Как вы несете службу? — разозлился Брыла. — Старшина!

В это время Зубиньский выходил из своей каптерки. Он запер дверь на засов и подошел к Брыле.

— Вы сняли газету? — спросил хорунжий.

— Я? Ну что вы… — Зубиньский тоже поглядел на голую стену. — Куда она могла деться? Дневальный, кто ее взял?

— Не знаю… Не видел…

— Разгильдяй, черт бы тебя побрал! — разошелся Зубиньский. — Находишься при исполнении служебных обязанностей и не видишь? Ну и дневальный! Кто же мог ее взять? — Он повернулся к Брыле. — Может, кто из дивизиона?

— С тех пор как поручник Лис вышел вместе с вами, товарищ хорунжий, здесь никто больше не проходил… — возразил Врубель.

— Молчать! — рявкнул Зубиньский. — «Не проходил»! Что ты мог видеть? У такого дневального можно всю батарею увести. — Он задумался. — Хотя нет! Если это кто-то из дивизиона, он увидел бы его. Кто же все-таки мог снять газету? Вы заступили в восемь?

— Так точно.

— Утром была, сам читал… — рассуждал вслух Зубиньский. — А кто потом проходил?

— Курсанты, — едва не плача ответил Врубель. — Направлялись на занятия.

Старшина не задавал больше вопросов. Пожав плечами, беспомощно поглядел на Брылу.

Брыла угрюмо смотрел на светлый прямоугольник окна, затем решительно сказал:

— Смените дневального Врубеля и отправьте его на гауптвахту… Трое суток ареста за недобросовестное несение службы. А о газете пока никому ни слова.

Он вошел в офицерскую комнату и тяжело опустился на стул. Уставившись на крышку стола, вспомнил побледневшее лицо Врубеля. «Кто же мог это сделать? Врубель? Вряд ли. Притворяться он не умеет. Из него просто сделали козла отпущения. Но кто? Трудно сказать. Это мог сделать любой курсант. И наверняка не один. Кто-то должен был его страховать, помочь… Что же делать?»

В штабе дивизиона Брыла узнал, что Лис еще не вернулся от начальника училища. «Пойду довожу капитану. Надо что-то предпринять», — решил он и отправился в отдел политико-воспитательной работы.

В приемной начальника отдела лихорадочно трещал старенький «ундервуд», и худой, весь в веснушках подпоручник громко ворчал, копаясь в разбросанных на столе папках.

— У вас поручник Лис? — спросил Брыла.

— У заместителя… — ответил подпоручник, продолжая искать какие-то бумаги.

Брыла нерешительно кашлянул.

— Видите ли… Мне надо с ним поговорить…

— Тогда подождите.

— Нет, ждать не могу — дело срочное.

Тот отложил папку и недоуменно поглядел на Брылу. Затем подозвал его и таинственно прошептал:

— Ты, дружище, наверное, ничего еще не знаешь… У нас большие кадровые перестановки. Капитан сейчас передает дела новому замполиту… — И, довольный тем, какое впечатление произвели его слова, добавил: — Вот так-то, брат. Бо-о-льшие перемены! Твой Лис тоже уходит. Сидит у начальника училища уже полчаса. Похоже, ему намыливают шею. Не знаешь, случайно, за что?

Брыла промолчал. Подпоручник понизил голос:

— Думаю, что это результат проверки майора Фульды из Главного управления. У тебя он не был…

Ошеломленный новостями, хорунжий нетерпеливо прервал его:

— Послушайте, мне надо немедленно доложить!

— А что случилось?

— У меня в батарее средь бела дня украли стенгазету.

Подпоручник протяжно свистнул.

— Не может быть! Шестая по-прежнему шалит. Но кому ты хочешь докладывать? Не Орликовскому же и не Лису. Они, собственно, уже сдают дела.

Брыла беспомощно поглядел на подпоручника.

— Хотел бы посоветоваться…

— Дело, конечно, серьезное, — согласился подпоручник. — Лучше всего тебе подождать здесь. Вот-вот должен выйти новый заместитель командира твоего дивизиона, поручник Ожох.

Ожидание растянулось на двадцать минут. Затем из кабинета вылетел бледный и взволнованный Лис. Прошло еще несколько минут, и в дверях показался коренастый поручник. Подпоручник многозначительно моргнул Брыле. Хорунжий подошел к поручнику и представился:

— Заместитель командира шестой батареи. Хотел бы доложить вам о чрезвычайном происшествии.

Поручник Ожох был немолод, волосы на висках тронуты сединой. Серые с прищуром глаза глядели холодно и испытующе.

Выслушав краткий доклад Брылы, он нахмурился.

— Вам следовало бы тотчас же доложить об этом замполиту… Хотя сейчас он очень занят. Пойдемте в дивизион, там и решим, что делать…

По дороге Ожох успел расспросить хорунжего об обстановке в батарее и о послужном списке Брылы.

— Вот как! Значит, вы только начинаете службу в училище. Да, говорят, политико-воспитательная работа здесь запущена, — невесело вздохнул он. — А ваша батарея, можно сказать, поднесла вам подарочек…

Хорунжий вначале недоверчиво разглядывал нового начальника. Но не успели они дойти до штаба дивизиона, как поручник уже завоевал его доверие. Хорунжий дал ему понять, что оказался в полном одиночестве, не получая никакой помощи ни со стороны заместителя начальника училища, ни со стороны заместителя командира дивизиона.

Ожох понимающе кивнул.

— Теперь будем работать вместе. Новый замполит — прекрасный организатор, с большим опытом. Так что не падайте духом.

— Я по природе оптимист, — заверил Брыла.

— Это хорошо, — улыбнулся Ожох. — А теперь вернемся к происшествию с газетой. Давайте подумаем… Какую цель преследовал враг и какую пользу он хотел извлечь из всей этой истории?

— Для него важно было дезорганизовать батарею, вызвать у курсантов чувство неуверенности… Одним словом, навредить…

Поручник задумчиво потер плохо выбритый подбородок.

— Кого-нибудь подозреваете?

— Нет…

— Да… Надо принять срочные меры! — сказал Ожох. — Враг должен понять, что каждый такой выпад не останется без последствий.

— Я уже думал об этом. Хочу обсудить это ЧП на построении…

— Правильно! — подхватил Ожох. — И постарайтесь убедить курсантов, что удар был направлен непосредственно против них. Ясно?

— Так точно!

— Необходимо добиться всеобщего осуждения этого проступка, настроить батарею против тех, кто уничтожил газету. Пусть ребята выскажутся. Но это еще не все. Надо как можно скорее выпустить новый номер газеты, поместить там материал об этом случае. Когда вы можете подготовить следующий номер?

— Если удастся, может быть, и завтра.

Поручник удовлетворенно кивнул.

— Хорошо. Но не забывайте и о расследовании…

— Я уже пытался разобраться.

— Ну и что?

— Ничего конкретного. Дневальный получил трое суток гауптвахты. Но он тут ни при чем. Это сделал кто-то другой.

Когда Брыла собрался уходить, поручник задержал его:

— Подождите-ка! У вас есть брат?

— Есть.

— Его зовут Анджей?

Брыла ответил утвердительно. Ожох как-то по-особому улыбнулся ему:

— Я рад, что познакомился с вами, товарищ Брыла. В период санации я вместе с вашим братом сидел в тюрьме. За наше общее дело. Он часто вспоминал своих близких…

Перед обедом Брыла приказал всем построиться. Командиры взводов и Казуба уже знали о происшествии. Один только Чарковокий не был поставлен в известность: он нес караульную службу в городе и со вчерашнего дня его в батарее не было.

Больше всех переживал по поводу случившегося Казуба.

— Опять начинается… — заохал он. — Ну что ты скажешь?..

— Надо переходить в контратаку, — спокойно ответил хорунжий.

Когда Зубиньский доложил, что батарея построена, Брыла обратился к собравшимся:

— Товарищи курсанты! Все, наверное, уже знают, что произошло сегодня в нашей батарее. Кто-то выкрал из нашего помещения стенгазету и плакат Кшивки.

По коридору прокатился гул возбужденных голосов. Брыла жестом успокоил курсантов.

— Мы должны выяснить, кто и с какой целью это сделал. Во-первых: почему это случилось именно с этим номером газеты, а не с предыдущим? Ответить на этот вопрос нетрудно. Видимо, газета свою задачу выполнила! Задела кое-кого за живое. Во-вторых: почему врагу это удалось? Из-за отсутствия бдительности у нашего дневального. Вы только представьте себе, что бы произошло, если бы украли оружие, боеприпасы! Мы должны постоянно помнить о бдительности, враг использует любой наш промах, чтобы нанести удар. Ну и третий вопрос: какую цель преследовал враг, уничтожив газету? Она, как я уже говорил, выполнила свою задачу, большинство из вас прочитали и обсудили ее. И все же исчезновение газеты накладывает пятно на всю нашу батарею. А это на руку врагу. Хотя торжествовать ему рано! У нас выкрали газету — выпустим новую, еще лучше. На всякую провокацию ответим еще большей сплоченностью наших рядов. И еще один вывод: эта история послужит нам хорошим уроком. Будем более добросовестно относиться к своим служебным обязанностям, повысим бдительность. Это не должно повториться! Брыла умолк. На лицах курсантов было негодование.

— Кшивка! Так когда же будет готов новый плакат?

— Завтра к утру! — ответил курсант.

— А стенгазета?

— Завтра к утру! — дружно прозвучало в ответ.

Батарея сдержала слово. Утром были вывешены новый плакат Кшивки и второй номер стенгазеты. Он оказался значительно лучше первого, с более четкой политической направленностью.

Уже после вечерней поверки из отдела политико-воспитательной работы училища вышла группа офицеров. Закончилось совещание, созванное майором Мрузом.

Брыла собирался еще заскочить в свою батарею. У порога остановился с замполитом пятой батареи.

— Ну вот, дождались наконец-то… — констатировал тот. — Теперь перейдем в наступление!

Брыла был того же мнения. Майор совершенно непохож на капитана Орликовского. Уже с первых слов нового заместителя начальника училища собравшиеся поняли, что существовавшая до сих пор система работы будет перестроена. Словно в затхлом воздухе вдруг повеяло свежим весенним ветром.

Мруз детально разобрал обязанности замполита батареи, полностью отказавшись от прежней практики Орликовского. Требовал самостоятельности, инициативы. При оценке деятельности замполитов превыше всего ставил живое революционное слово, подкрепленное делом. Рекомендовал вовлекать в политическую работу не только офицеров, но и младший командный состав — подофицеров, тем самым ликвидировать существовавшую доселе обособленность политработников.

У Брылы все еще звучали в ушах слова майора: «Наше основное оружие — умение вести дискуссию и убеждать! Оно укрепляет наши позиции, привлекает на нашу сторону новых людей. Следует терпеливо и вдумчиво вести политико-воспитательную работу, и не только на политзанятиях. Говорите с людьми о волнующих проблемах, умейте спорить, доказывать, не отставайте от жизни…»

Хорунжий с удовлетворением подумал, что именно так он и представлял свою роль в батарее, и тут же невольно вспомнил одну из бесед с Орликовским и его указания: «Не ввязывайтесь в споры, курсанты могут вас скомпрометировать!»

А майор-то как раз категорически требует: «Не бойтесь вступать в дискуссию! Следует только быть хорошо подготовленным!»

Курсант Бжузка сегодня дневальный. Бойцы уже спят, в расположении части полный порядок. У него есть немного свободного времени, и он заходит в пустую преподавательскую, чтобы еще раз прочесть полученное в тот день из дому письмо. Семья парня вынуждена была бежать из Львова в 1941 году, после захвата города немцами, потому что старший Бжузка после установления Советской власти на Западной Украине активно работал в профсоюзах. После возвращения из Советского Союза его родители поселились в Люблине.

«Дорогой сынок! — пишет отец. — Мы живы-здоровы, чего и тебе желаем. Мать жалуется, что ты редко нам пишешь. Я знаю, что у вас много занятий, но, несмотря на это, ты бы мог черкануть пару строк и почаще. Особенно радуется каждому твоему письму мать. Сидит теперь, бедняжка, вечерами одна, у меня ведь после работы уйма дел в профсоюзе. Не всем, видно, это нравится, как-то мне даже подбросили письмо с угрозами. Но я никогда мерзавцев не боялся. Ты, смотри, береги честь семьи. Мать собирает тебе посылку. Свитер, ушанку и шерстяные носки. А пока посылаем немного денег. Думаю, пригодятся…»

Бжузка, наверное, в десятый раз перечитывает письмо и снова испытывает волнение. Из состояния задумчивости его выводит скрип открываемой двери. В комнату заходит Брыла.

Курсант, как положено, докладывает. Офицер замечает письмо.

— Из дому? — спрашивает Брыла, потом предлагает: — Садитесь, поговорим… Или, может, хотите спать?

Беседа затягивается до поздней ночи. Бжузка рассказывает о своем детстве, об отце, его профсоюзной деятельности и участии в забастовках в довоенное время. Потом говорят о политработе, ее целях и методах. Брыла намеревается вовлечь а нее актив батареи.

На следующий день хорунжий собрал курсантов-активистов на совещание. От первого взвода присутствовали энтузиаст аграрной реформы Карчек, часто выступавший в дискуссиях Лазарчик и курсант Бак, сын железнодорожника из Седлеца. Второй взвод представляли Кшивка, Чулко и Суняк. Из третьего Брыла пригласил курсанта Бжузку, капралов Жмурковского и Ожеховского, из четвертого — Мулика, Клепняка и Барчевского.

Брыла уже достаточно знал этих парней по их все более откровенным высказываниям. Они активно участвовали в любой дискуссии, решительно отстаивая свои взгляды, и еще до совещания у майора он решил вовлечь их в пропагандистскую работу.

— Мы не должны забывать, — подытожил Брыла долгую и оживленную беседу, — что как до сентября,[17] так и во время оккупации против нас, наших идей действовало много реакционных сил. Санационная пропаганда с ее старой, апробированной в тогдашней школе воспитательной системой стремилась всеми возможными средствами опорочить в глазах молодежи все прогрессивное и радикальное… Она не гнушалась при этом ни клеветой, ни оговорами. Ясно, что такая работа, проводившаяся на протяжении десятков лет, должна была принести свои плоды. И посему нам придется еще сталкиваться с ее последствиями. Необходимо постоянно помнить: нам нельзя упустить, потерять ни одного человека! Но нельзя проглядеть и врага! Прежде всего определите, кто из курсантов политически незрел, кто одурманен вражеской пропагандой. Там, где вы видите отсутствие политической ориентировки либо чуждые, враждебные нам взгляды, надо работать активнее, спорить, убеждать! Наша задача заключается в том, чтобы все курсанты осознали, против кого будут повернуты автоматы, похищенные дезертирами, какую цель преследовали распространители листовок, кому на руку вся та грязная работа, которую пытаются вести в нашей среде. Когда мы добьемся своего, вы убедитесь: враг будет разоблачен, пригвожден к позорному столбу…

После совещания активисты с энтузиазмом принялись за работу. Хорунжий, наблюдая это, с радостью думал: «Батарея будет нашей, обязательно будет…»

Улица круто обрывается. За последними домами к холмам, маячащим на горизонте, тянутся голые бурые поля, все в ямах, камнях и вывороченных пнях. Ноги вязнут в рыжем сыпучем песке немощеной дороги. Взвод теряет темп. Курсанты шагают молча. Они волнуются, потому что направляются на первые в жизни учебные стрельбы…

Полигон находится на склонах холмов, которые местные жители называют выгонами. Еще пять минут ходу — и они на месте.

Мешковский смотрит на часы. Потом разрешает парням перекурить. Одновременно инструктирует тех, кто назначен показчиками, — они будут сообщать результаты стрельбы.

Курсанты тем временем обсуждают предстоящее занятие.

— Ну, сейчас выяснится, кто на что способен! — весело объявляет Ожга. Он уверен в своих силах. Во время летнего наступления не раз держал винтовку в руках. — Хвастать-то каждый мастак…

У Добжицкого выпал не лучший в жизни день. С утра он не может совладать с нервами. Стоит у обочины и молча докуривает сигарету. Бросив окурок, подходит к командиру взвода:

— Товарищ подпоручник, вы хорошо стреляете?

— Так себе, средне.

— Может, попробуем, кто из нас лучше?

— Давай-ка в другой раз. Сегодня в зачет пойдет стрельба повзводно. На состязание между нами не хватит времени. Наш взвод стреляет первым…

Вскоре первая четверка, в том числе Добжицкий и Ожга, занимает огневые позиции и изготавливается к стрельбе лежа.

Программа занятий предусматривает стрельбу по цели, находящейся на расстоянии ста метров, из положения лежа. Каждому дается три патрона. Мешковский, махнув рукой показчикам, подал команду:

— Цель — мишень! Дистанция — сто, три патрона, огонь!

Первым стреляет Ожга, вслед за ним — Добжицкий. Почти одновременно раздаются выстрелы остальных курсантов. И звучит сигнал отбоя.

У мишеней появились показчики — они проверяют результаты стрельбы. Ожга попал в восьмерку. Добжицкий — в шестерку, у остальных результаты хуже.

Когда первая четверка закончила упражнение, оказалось, что Ожга выбил двадцать три очка из тридцати. Добжицкий отстал на очко. Заместитель командира взвода помрачнел и, как бы оправдываясь, проворчал!

— Я сегодня не в форме…

Ожга уже хотел было съязвить по этому поводу, но сдержался.

В третьей четверке стрелял Куделис.

«С этим намаешься», — подумал Мешковский, наблюдая за его поведением на линии огня. И действительно, сразу после выстрела Куделиса раздался голос показчика:

— Мимо!

Мешковский, подавив в себе чувство неприязни и успокоившись, лег рядом с курсантом и начал объяснять:

— Прижми приклад покрепче к плечу, задержи дыхание. И не закрывай оба глаза, когда стреляешь…

Снова грохнул выстрел. Мешковскому незачем было дожидаться результатов. Он и так их знал.

— Мимо! — бросил он раздраженно. — Будь внимательней, когда целишься, и задерживай дыхание в момент выстрела.

Третья пуля также угодила куда-то в земляной вал. Это уже разозлило офицера.

— Ты чего глаза закрываешь? Так никогда не попадешь!

Куделис поднялся и, старательно отряхивая кусочка глины с колен, пробормотал:

— Я ведь раньше никогда не стрелял.

Следующий стрелок — курсант Сумак — уже на огневой позиции. Мешковский начал инструктировать его, как вдруг услышал сказанное шепотом замечание:

— Критиковать-то просто. Наверняка он такой же стрелок, как и артиллерист.

Мешковскому не надо было даже оборачиваться. Он не сомневался, что эти слова принадлежат Куделису. Его самолюбие было задето. Сразу вспомнилось пережитой недавно унижение во время «экзамена», устроенного ему курсантами. Рванул было винтовку у Сумака, но тут же взял себя в руки и довел стрельбы до конца. Когда же последний курсант поднялся с земли, место на линии огня занял Мешковский.

Показчик сменил мишень.

Мешковский поправил приклад, быстро прицелился и выстрелил. Передернув затвор, выбросил стреляную гильзу и, оставив его открытым, отложил винтовку в сторону.

— Восьмерка, слева внизу! — донеслось сообщение показчика.

Офицер снова зарядил винтовку, прицелился…

— Девятка, справа вверху!

Снова поправка — и последний выстрел. Вставая о земли и оправляя мундир, подпоручник крикнул показчику:

— Забирайте мишень, строимся!

Спустя минуту прибежал запыхавшийся курсант. Это был Ожга. Еще находясь в нескольких десятках шагов, он прокричал:

— Десятка, товарищ подпоручник!

Курсанты окружили его и с любопытством рассматривали мишень. Мешковский удовлетворенно ловил их полные уважения взгляды.

В училище взвод возвращался в ускоренном темпе. Стрельбы затянулись дольше, чем предусматривалось расписанием занятий, и они опаздывали на лекцию.

Мешковский шагал рядом с первой четверкой. Время от времени поглядывал на Добжицкого. Этот курсант нравился ему, как, впрочем, и другим офицерам батареи. Казуба считал его железным кандидатом в отличники боевой и политической подготовки. Брыла был с ним согласен. Добжицкий всегда — на занятиях или же в дружеской беседе — был выдержан и тактичен, пользовался авторитетом у товарищей.

«Переживает, — думал офицер, наблюдая расстроенное лицо Добжицкого. — Не везло ему сегодня».

Сам он недавно пережил нечто подобное. Чтобы вывести парня из мрачного состояния, завел с ним разговор.

В казармах, во время чистки оружия, обсуждались итоги стрельб.

— Да-а, подпоручник показал сегодня, на что он способен! — Сумак не переставал восхищаться Мешковским с того момента, когда впервые столкнулся с ним, и теперь откровенно радовался за командира.

— А что в этом удивительного, — холодно оценил успехи командира Добжицкий. — Просто набил себе на этом руку.

— Ты говоришь так, потому как самому нечем похвалиться, — пошутил Заецкий. — Твою сегодняшнюю стрельбу трудно назвать мастерской…

Добжицкий зло поглядел на него, забрал вычищенную винтовку, вынул затвор и тщательно осмотрел его. Потом проверил чистоту ствола и буркнул:

— Не беспокойся. Если понадобится, не промахнусь. — И, изменив тон на приказной, добавил: — А ствол-то грязный, словно шомпол к нему и не прикасался, придется почистить еще раз.

Он был явно недоволен собой. Раздраженное состояние не покидало его до самого вечера. После поверки и отбоя он отыгрался на Сумаке.

— Курсант Сумак! — поднял он с постели уже засыпавшего парня. — Ко мне, бегом!

Когда сонный, еще не пришедший в себя курсант подбежал к нему, Добжицкий показал на засохшую на каблуках его сапог глину.

— Кто так чистит обувь?! Вы кого хотите обмануть? Сейчас же привести в порядок! Доложите через три минуты. И чтобы блестели, как… — Он употребил крепкое выражение. — А в качестве наказания пойдете чистить сортир.

«Какая муха его укусила? — ломал голову Сумак. — Видно, что-то у него не заладилось…»

Вечереет. Скоро курсанты вернутся с самоподготовки. В помещениях батареи — тишина, прерываемая только шагами дневального, который, весело насвистывая, расхаживает по коридору.

В казарму входит подпоручник Мешковский.

— Еще не вернулись? — спрашивает он дневального.

— Нет.

— А когда должны быть?

— Минут через десять.

Офицер с облегчением вздыхает. Засиделся у Рогова и едва не опоздал к занятиям на артиллерийских тренажерах. Вроде бы мелочь, но Казуба, этот всеведущий Казуба. несмотря на их дружбу, не преминул бы сказать: «Так негоже, коллег»!..» Мешковский же слишком самолюбив, чтобы равнодушно выслушивать упреки, как, например, Чарковский. Он зашел в офицерскую комнату, постоял в нерешительности… Вспомнил, что сегодня еще не проверял спальные помещения. А ведь не далее как вчера его взводу крепко досталось от старшины за то, что постели были плохо заправлены. Надо сходить проверить!

Двухъярусные нары установлены рядами. Стоя у дверей, Мешковский смотрит, ровно ли заправлены простыни, одинаково ли уложены подушки. Удовлетворенно отмечает, что сегодня все в полном порядке. Вдруг до него доносится какой-то странный звук. Офицер внимательно прислушивается, смотрит по сторонам. Еще раз бросает взгляд на нары нижнего яруса — они пусты, затем на верхние — тоже. Но все же в комнате кто-то спит! До Мешковского явственно доносится мерное похрапывание. Вдруг его осенило. Встав на колени, заглянул под нары. «Ну конечно Ожга!.. Как и следовало ожидать — он! — догадывается Мешковекий. — Опять удрал с занятий!»

Курсант Ожга — известный на всю батарею соня. Утром его невозможно добудиться, он дремлет на занятиях, убегает с них, чтобы только поспать. Учится неплохо, но из-за этой злосчастной слабости уже нажил себе кучу неприятностей. Был даже как-то посажен на гауптвахту, потому что Казуба застал его спящим на посту.

«На сей раз это ему даром не пройдет!» — решил Мешковский. Не церемонясь, он выволок завернувшегося в несколько шинелей парня из-под нар. Ожга заспан и перепуган. Смотрит, словно вот-вот расплачется.

— Два наряда вне очереди! — объявил офицер. — Может, это на вас подействует. Дневальный, доложите старшине: Ожге за то, что спал во время занятий, я назначаю два наряда вне очереди!

Ожга поспешно уходит. Ему еще повезло. Попадись он Зубиньскому, все кончилось бы значительно хуже, хотя два наряда вне очереди тоже не подарок. Тут уж не поспишь…

Тем временем курсанты вернулись с самоподготовки. В дверях преподавательской Мешковский столкнулся с Виноградовым. Лейтенант был на этот раз в советской форме. У него довольное выражение лица, и он тут же докладывает Мешковскому:

— Отдал польский мундир в мастерскую вышить на нем звездочки. Завтра получу, увидите, какой элегантный!

Входит Романов. Услышав последние слова Виноградова, язвительно замечает:

— Ну и щеголь же ты, Юрий! Самое главное для тебя — вышитые звездочки!

Виноградов заметно смущен.

— Может, и не главное, но все же…

Мешковский зашел в преподавательскую, чтобы взять оставленные там фуражку и планшет. Он берет в руки фуражку, и из нее падает на пол бумажка. Офицер поднял записку, текст которой напечатан на машинке. Прочитав, положил в планшет, сказал едва слышно:

— Сукины дети!

Во время занятий на артиллерийских тренажерах он не находит себе места, и это замечает весь взвод. Сразу же после ужина Мешковский спешит в штаб — доложить Казубе и Брыле о случившемся.

В тот день после обеда Брыла засиделся в отделе политико-воспитательной работы. Майор Мруз предупредил, что отныне один день в неделю сотрудники этого отдела занимаются изучением марксистско-ленинской теории. Продиктовал перечень литературы, распределил темы докладов, с которыми в будущем должен будет выступить каждый из них, назначил время консультаций. Так началось осуществление намеченных им мероприятий.

— Знаете, что больше всего бросается в глаза при анализе прежней деятельности отдела политико-воспитательной работы, — сказал майор Ожоху на следующий день после того, как принял дела от Орликовского, — какая-то, я даже не знаю, как это назвать, политическая безликость. Орликовский боялся кого-нибудь задеть… С этим пора кончать. Необходимо поставить работу на партийные рельсы…

— Не забывайте, товарищ майор, что среди замполитов батарей, кроме Брылы, нет членов партии.

— Знаю. Но их надо приблизить к партии. Им явно не хватает необходимых теоретических знаний. Их надо вооружить. Организуем курсы по марксистско-ленинской подготовке. В этом деле не обойтись без вашей помощи.

Когда майор диктовал список литературы для изучения, некоторые тяжело вздыхали. Брыла же записывал с удовольствием — наконец-то начнутся систематические занятия.

Перед семинаром майор отозвал хорунжего в сторону:

— Вот что, товарищ Брыла. Мы хотим дать вам ответственное партийное поручение. Речь идет о Казубе. Надо готовить его к вступлению в партию. Это во всех отношениях подходящий человек: из рабочих, самоучка.

Брыла ответил:

— По правде сказать, товарищ майор, я кое-что ужа сделал…

— Займитесь теперь этим всерьез. Такие люди, как Казуба, вступив в партию, будут настоящими командирами народной армии.

Возвращаясь в батарею, Брыла все еще находился под впечатлением этого разговора с единомышленником. Теперь он не одинок. Рядом надежные товарищи, и у них общая цель.

Мешковский сидел за столом, угрюмо уставившись в висевшую на стене схему. Казуба нервно расхаживал по комнате.

— Вот, читай! — обратился он к вошедшему Брыле. Хорунжий взял листок и внимательно прочел.

— Откуда это у тебя?

— Перед занятиями на тренажерах я оставил фуражку в офицерской комнате. Вернувшись туда, обнаружил засунутый за ремешок вот этот листок, — ответил Мешковский.

— Ты выяснял, кто в это время заходил в комнату?

— Да, проверил — там было несколько курсантов, оставшихся переписать расписание занятий, дневальные, Виноградов…

— Черт побери! — выругался Брыла. — Опять провокация.

Он сел на койку и задумался. Казуба никак не мог успокоиться:

— Знать бы кто… Я бы ему показал!

— Так что будем делать?

— Именно об этом я и думаю… Мы должны как-то отреагировать.

— Может, провести обыск?

Брыла аж подпрыгнул на месте.

— Э-э-э, ерунду говоришь! Прахом бы пошли все наши усилия по установлению взаимного доверия в батарее. Тут надо действовать по-другому…

Он поднялся с койки, снял мундир и начал умываться. В комнате воцарилось молчание. Казуба внезапно прервал свое хождение:

— Я знаю, как следует поступить! Мешковский сам должен дать ответ на провокацию.

— Я? — удивился командир взвода.

— Именно ты! Тебе надо сказать своим курсантам, что ты думаешь по этому поводу.

Мешковский был не в восторге от такого предложения.

— Я отродясь не выступал и в политику не лез.

К нему подошел Брыла. Вытирая мохнатым полотенцем свое мускулистое тело, он зло бросил:

— Послушай, Мешковский, хватит этих избитых фраз об аполитичности. Нельзя оставаться в стороне. Либо ты с нами, либо с ними.

— Я солдат! — возразил Мешковский. — Хочу сражаться, а не играть в политику. Это ваше, замполитов, дело.

— А знаешь, как расценивает твою позицию враг? — неожиданно вмешался Казуба. — Думаю, так: «Мешковский боится, поэтому и не высовывается. К тому же он еще довоенный офицер и в душе, наверное, сочувствует нам». Поэтому тебе и подсунули эту листовку!

— Казуба прав! — сказал Брыла. — Абсолютно прав.

— Позвольте, но я ведь в самом деле никогда не занимался политикой.

Брыла сел рядом с командиром взвода и начал убеждать его:

— Мы давно знакомы с тобой, Янек. Я хорошо помню наши беседы в Брянске и в ресторанчике Богушевского. Уверен, ты просто не сумел освободиться от балласта идей довоенной армии.

— Какого еще балласта?

— Там тебе вбили в голову, что «армия вне политики». И ты как попугай повторяешь это, хотя с тех пор утекло много воды. Несмотря на то что, как ты сам утверждаешь, твой образ мыслей изменился… Пойми, вся довоенная болтовня об аполитичности армии была ложью. Кто был вне политики? Полковники, которые цементировали аппарат санации? Может быть, генералы, которые на политике сколачивали состояния? Аполитичными должны были быть солдаты и такой вот одураченный офицеришка, как ты! А зачем? Да затем, чтобы ты не понял, что являешься составной частью аппарата угнетения собственного народа, что служишь в армии, главнейшим предназначением которой является защита богатства буржуев, их власти. Чтобы смог повернуть оружие против собственных братьев, если это потребуется правящим классам. А ты всего этого до сих пор не понял.

Мешковский неспокойно заерзал. Брыла остановил его:

— Погоди-ка, дай закончить. Именно такое состояние я и называю балластом.

— К черту! — выпалил Мешковский. — Это что же, каждый должен заделаться политиком? Тогда какой должна быть армия?

— Максимально политически активной, понимаешь? Сознательной и активной. Народная армия не может быть вне политики. Она будет драться за наши политические цели и идеалы, за социальные реформы, будет стоять на страже завоеваний трудящихся, бороться с фашизмом. Мы не хотим никого обманывать и поэтому говорим открыто: наша армия — надежная опора народной власти. Надежная и сознательная!

Казуба подошел к Мешковскому и положил ему на плечи руки.

— Пойми, Янек, пора определиться. И не только в беседах с нами. А перед всей батареей. Не кажется ли тебе, что курсанты считают тебя кем-то вроде Чарковского? И тебе не стыдно?

— Так что же мне делать?

— Ты должен занять ясную, однозначную позицию.

— Я это уже давно сделал. Брыла. Еще в Брянске я говорил тебе, что власть должна перейти в руки народа. А затем не раз подчеркивал, что считаю предательской деятельность реакционного подполья…

— Ты все никак не можешь понять, о чем идет речь, — вздохнул Казуба. — Знаешь, и я раньше допускал ту же ошибку. Тоже считал, что для меня достаточно стать на сторону народной власти, а политические вопросы оставлял Слотницкому. И что из этого вышло? Реакционные силы сумели увлечь за собой большинство курсантов батареи. И каков же вывод? Брыле надо помочь! Ты подумай, ведь эту листовку запихивали в твою Фуражку с какой-то целью. Как знать, может, тем временем враги распространяют в батарее слух, что Мешковский симпатизирует реакционному подполью. Завтра ты должен поставить все точки над «и», четко продемонстрировать свою позицию, высказав личное отношение к тем, из Лондона, и к тем, из леса. Осудить подрывную деятельность в нашей батарее. Договорились?

— Хорошо. Скажу.

— Ну вот видишь! — обрадовался Казуба. — И поможешь тем самым Брыле. А потом и я добавлю пару слов.

На следующий день после утренней поверки Мешковский и Казуба выступили перед курсантами своей батареи.

Когда взводы отправлялись на занятия, к Мешковскому подошел Чарковский.

— Ну и силен же ты речи толкать! — съязвил он. — Я даже не ожидал. Самого Брылу заткнешь за пояс!

Мешковский разозлился и собирался было сказать Даде пару «ласковых» слов, но тут подоспел Казуба и отправил его в канцелярию.

В тот день Брыла, как всегда, заглянул в штаб дивизиона; чтобы обговорить с поручником Ожохом текущие дела. Хорунжий все еще находился под впечатлением последних перемен. Разговор начал с самокритики. Признал, что до сих пор недооценивал значение враждебных настроений в шестой батарее.

— Погодите, погодите… Так вы считаете, что враг действует внутри батареи?

Брыла развел руками.

— Не знаю. Сам все время ломаю голову, но до конца не могу уяснить. Впрочем, не только я, но и Казуба, активисты…

Ожох, нахмурившись, молчал. Наконец предложил:

— Вы можете охарактеризовать мне офицеров вашей батареи?

Брыла, немного подумав, начал:

— Казуба…

— Этого я знаю, можете пропустить. А что вы о Мешковском думаете?

— Парень политически еще очень незрелый. Со старыми порядками не в ладах из-за каких-то личных неудач. Раньше ему было плохо, но это еще не политическое сознание. Тем не менее хороший, знающий офицер. И со временем будет полностью с нами…

— А Чарковский?

Брыла непроизвольно поморщился:

— Это совершенно другой человек. С нами у него нет ничего общего… И не будет…

— Вы пробовали поработать с ним?

Брыла помедлил с ответом:

— Пока нет…

Ожох удивленно посмотрел на него:

— Почему?

— Я с ним не говорил… Не раз собирался это сделать, но как-то не получалось, не мог решиться. Вы должны меня понять.

— Поясните-ка, Брыла, почему…

Брыла чуть ли не со злостью объяснял:

— А собственно, о чем мне с ним говорить? Агитировать его? Ведь Чарковский при старой власти жил себе припеваючи. А я должен его убеждать, что санационный режим был несправедливым?

— Погодите-ка… Так нельзя ставить вопрос.

Брыла вздохнул:

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Понимаю и поэтому намереваюсь поговорить с ним, но все как-то…

— Это необходимо сделать, — отрезал Ожох. — Как вы думаете, Чарковский может иметь отношение…

— К тому, что произошло?

— Да.

— Не думаю.

— И все же вы должны присмотреться к нему… — заявил поручник. Немного помолчал, глядя на помрачневшее лицо Брылы, и улыбнулся: — А теперь я вам сообщу кое-что приятное. Я разговаривал с Казубой, и он считает, что вам удалось привлечь на свою сторону личный состав подразделения. По его мнению, батарея изменилась в лучшую сторону, прямо не узнать…

Брыла скептически поморщился:

— Конечно. Об этом свидетельствует появившаяся средь бела дня листовка…

— И все же люди стали политически активнее, и в этом, несомненно, ваша заслуга…

Хорунжий оживился:

— Просто мне удалось вовлечь в политическую работу нескольких курсантов. Вот и все мои заслуги. Они и до моего появления составляли демократическое ядро в батарее. Только бездействовали. Но до того, чтобы завоевать всех на свою сторону, еще далеко. Знаете, как я оцениваю расстановку сил?

Поручник вопросительно посмотрел на него.

— Группа активистов, подавляющее большинство пассивных и небольшая кучка почти не маскирующихся реакционеров. Вот вам полная картина батареи. Но как добраться до тех, кто ведет подрывную работу? Проповедники чуждых нам взглядов в последнее время все чаще активно и открыто вступают в дискуссии. Это вроде бы свидетельствует об отсутствии конспиративной деятельности… Но разве враг не может укрыться среди аполитичного большинства или изображать из себя активиста?

В преподавательской хорунжий застал командира батареи и Воронцова. Полковник только сегодня узнал о подкинутой листовке. Здороваясь с Брылой, он сказал:

— Это дело тех же рук… А я уж было подумал, что после случая с дезертирством они успокоились… — Он возвратился к прерванному разговору с Казубой, потом, вдруг что-то вспомнив, снова повернулся к Брыле: — А ты приглядись повнимательнее к этому… как его… Чарковскому.

Хорунжего застали врасплох слова полковника. За последние несколько часов эту фамилию ему называл уже второй человек.

Казуба живо откликнулся на замечание Воронцова:

— Да что вы, товарищ полковник, не может быть…

Воронцов покачал головой:

— Конкретных доказательств у меня нет… Но интуиция подсказывает, что с ним не все в порядке.

— А-а-а, интуиция… — поморщился Казуба.

Воронцов усмехнулся:

— Послушайте, что я вам скажу. Вот Мешковскому, например, я доверяю, а Чарковскому нет… А над моей интуицией вы напрасно смеетесь. Она меня еще ни разу не подвела. — Он резким движением снял фуражку, наклонил голову и, раздвинув коротко стриженные волосы, буркнул: — Вот… поглядите…

От шеи через весь затылок до самого темени тянулся широкий шрам.

Воронцов выпрямился, поправил волосы и сказал:

— Вот из этого складывается моя интуиция…

В гражданскую войну Воронцов, тогда еще молодой командир батареи, служил в кавалерийской бригаде, набранной из донских казаков. Среди ее бойцов было много зажиточных крестьян, и это влияло на настроения в бригаде. Они были неустойчивы: от симпатии к большевикам до открыто контрреволюционных. Командир одного из эскадронов, в прошлом есаул царской армии, прослужил в бригаде всего несколько недель — до ее боевого крещения.

— И вот в решающий момент, — рассказывал Воронцов, — этот гад повел свой эскадрон в атаку с фланга не на противника, а на мою батарею. И оставил на моей башке вот эту отметину. В том, что я выжил, его нельзя винить — просто крепкий мужицкий череп… Вот так-то… А ваш Чарковский уж очень напоминает мне того есаула… Нет, внешне он совсем не похож — тот был невысокого роста и темноволосый. И все же у них есть что-то общее. — Сдвинув фуражку на затылок, полковник засмеялся: — Примите к сведению, что я вам сказал. А глаз у меня острый… И зрение отличное.

В этот момент в комнату вошел Чарковский. Воронцов что-то буркнул и направился к выходу, за ним последовал Казуба. Чарковский, увидев, что остается наедине с Брылой, попытался было ретироваться. Хорунжий уже не раз замечал, что командир первого взвода избегает его. На этот раз Брыла решил все-таки поговорить с ним.

— Садитесь, подпоручник, хотел бы побеседовать с вами.

Чарковский не любил, даже боялся таких разговоров. Они не сулили ему ничего хорошего! Вот и сейчас им овладел внезапный беспричинный страх… Сидя напротив Брылы, он удрученно подумал, что жизнь его опять дала трещину. Что за невезение: здесь, в училище, он снова встретил «того»!.. Охватило предчувствие чего-то неприятного, может даже катастрофического. Ведь «тот» теперь не отстанет от него…

И Брыле еще что-то нужно.

Веки его непроизвольно дрожали. Только бы этого не заметил Брыла. Наверняка это покажется ему подозрительным. Чарковский, пытаясь придать беседе легкий, шутливый тон, спросил:

— Хотите, чтобы я исповедовался перед вами?

— Почему вы так решили? — Брыла смотрел проницательно.

Дада натянуто засмеялся, затем, став серьезным, достал сигарету и заговорил:

— Тогда в чем же дело?

Хорунжий долго раздумывает, прежде чем задать следующий вопрос. Этот человек откровенничать не станет — он тщательно скрывает свои мысли от окружающих, словно ядро ореха в скорлупе.

— Хочу спросить вас, подпоручник, как вы оцениваете обстановку в батарее?

Чарковский делает глубокую затяжку и быстро выпаливает:

— Как и все…

— Погодите-ка, я еще не успел даже спросить вас, что именно меня интересует, — усмехнулся Брыла.

— Нетрудно догадаться. Листовки, случай дезертирства, история со стенгазетой…

Хорунжий кивает.

— И как же вы все это понимаете?

Чарковский пожимает плечами. Какое-то время молчит, потом, будто пораженный догадкой, вспыхивает:

— Полагаю, вы не считаете, что я имею к этому какое-то отношение?!

— Я этого не говорил…

Командир взвода уже потерял контроль над собой. Срывается со стула и, перегнувшись через стол, цедит сквозь зубы:

— Скажите прямо… Вы считаете, что я…

Брыла смотрит на него в упор:

— Я вас в этом не подозреваю.

Чарковский облегченно вздыхает, но недоверчивость не оставляет его:

— Э-э-э… вы же всех довоенных офицеров подозреваете…

Хорунжий отрицательно качает головой:

— Ничего подобного. Вам ведь известно мое отношение к Мешковскому. Для нас каждый офицер одинаково ценен! Каждый честный офицер, — подчеркивает он.

Чарковский присвистнул:

— Мешковский! Да он же ваш с потрохами!

Хорунжий на этот раз взглянул на него без тени доброжелательности:

— Что значит «ваш»?

«Проклятое веко! Дергается все сильнее. Куда клонит Брыла? Что он хочет выудить у меня? Может, все знает? А если да?..»

Чарковский неожиданно находит выход из положения и, снизив голос до шепота, говорит:

— Послушайте, коллега, хватит ходить вокруг да около. Давайте-ка брать быка за рога. Вы хотите знать, чего можно ждать от меня? Я вам откровенно скажу об этом… Разумеется, если вы захотите выслушать меня…

— Говорите…

— Я не политик — не такой, как вы, и даже не такой, как Мешковский. Я не умею излагать свои взгляды, но могу вас заверить, что не дам втянуть себя ни в одно дело, направленное против вас, против народной власти… В этом можете быть абсолютно уверены. Вы мне верите? — И, глядя с вызовом прямо в глаза Брыле, повторил: — Верите? Вот вам моя рука…

Брыла колеблется. Потом пожимает руку Чарковского. Делает это с большим усилием. Оставшись один, брезгливо думает: «Слюнтяй! А строит из себя героя. Разве можно ему верить?»

Неожиданно Добжицкий получил приказ явиться в условленное время на одну из конспиративных квартир для встречи с условно назначенным НСЗ начальником училища. Это известие не доставило ему большой радости — ведь он сам рассчитывал занять это место, а теперь эти планы оказались несбыточными.

Направляясь на встречу с начальством, от которого могла зависеть его дальнейшая судьба, знал только его кличку и звание: майор Смельчак. Он терялся в догадках, кто этот человек. Похоже, что действует в училище давно.

Видимо, сорванные в шестой батарее стенгазета и плакат — дело рук его людей. Но и Добжицкий не бездействовал. Наделавшее столько шума дезертирство — его работа, хорошо продуманная и четко выполненная. Несмотря на это, он понимал, что обстановка в батарее складывается не в их пользу. Влияние Брылы постоянно росло — курсанты втянулись в политическую деятельность, в спорах и дискуссиях одерживали верх над группой Добжицкого. А сам он находился в глубоком подполье. Внешне должен был изображать из себя человека, далекого от политики, занятого исключительно учебой и исполнением своих обязанностей.

В последнее время самые надежные из его людей, такие, как Роттер и Целиньский, видимо, допустили где-то промахи, поскольку восстановили против себя большинство курсантов батареи. Оказалось, что людей, настроенных против власти, совсем немного!

А Брыла действовал все энергичнее.

«Влетит мне от начальника… Мы уже не владеем инициативой в батарее, нас заставили занять оборону…» — думал Добжицкий, направляясь на встречу.

Неожиданно у него мелькнула догадка: ну конечно, майор Смельчак — не кто иной, как командир пятой батареи! Как же он раньше не мог сообразить! Тот ведь в звании майора, кадровый офицер… Все сходится.

В комнате, куда его провела хозяйка квартиры — крашеная блондинка, — его ожидал сюрприз. На диване сидел человек, которого он хорошо знал, но не рассчитывал увидеть здесь. «Что он тут делает?» — подумал Добжицкий.

Тот, не поднимаясь с места, назвал пароль. Добжицкий был настолько ошарашен, что забыл сказать отзыв.

— Вижу, вы удивлены, — засмеялся Смельчак. — Такие вот в жизни бывают парадоксы, не правда ли?

Добжицкий уже взял себя в руки. Щелкнул каблуками и представился:

— Подпоручник Бритва…

— Очень приятно. Майор Смельчак. Давайте-ка сразу приступим к делу. Докладывать об обстановке в батарее нет необходимости. Мне она хорошо известна.

Оба улыбнулись, а майор продолжал:

— Вас следует похвалить за соблюдение конспирации. Хотя я внимательно наблюдал за вами, у меня не возникло никаких подозрений. Однако ближе к делу. Как вы оцениваете обстановку в батарее?

Добжицкий коротко изложил свои соображения. Майор внимательно слушал, а когда тот закончил, подытожил:

— Да, были допущены серьезные ошибки. Во времена замечательного Слотницкого надо было ориентироваться не на организацию массового сопротивления в батарее, а, наоборот, на сколачивание ядра сторонников. Этого сделано не было, поэтому Брыла оказался в лучшем положении. К тому же следует признать, что он умелый организатор.

— Тем он опаснее, — добавил курсант.

— Несомненно. Скажите, какие шаги по противодействию ему вы намереваетесь предпринять?

Добжицкий задумался. Потом неуверенно заявил, что не видит возможности для проведения каких-либо конкретных действий. На лице майора появилась ироническая ухмылка. Когда курсант закончил, Смельчак мрачно рассмеялся:

— Да, хороши же наши «успехи»! Еще совсем недавно, всего несколько недель назад, батарея была нашим бастионом в училище. Ее хотели расформировать как безнадежно потерянную для коммунистов. А вы мне сейчас говорите: «Ничего невозможно предпринять». А ведь делать что-то надо. Мы не собираемся сдаваться. Ясно?

— Я пытался. Листовки…

— Знаю! Но пользы от этого мало. Как, впрочем, и от случая со стенгазетой. Брыла действует стремительно и умело использует наши шаги против нас же самих. Он играет на так называемом батарейном патриотизме. Поэтому нам необходимо в ближайшее время что-то предпринять.

— Я считаю, что самым лучшим выходом было бы убрать его…

— Еще не время. Это крайняя мера, да и то сомнительная. Но в принципе мы от нее не отказываемся. Время покажет. Сейчас надо предпринять что-то такое, что могло бы всколыхнуть батарею… Есть ли у вас в батарее люди, в которых вы абсолютно уверены? — спросил майор.

— Немного.

— Боевые ребята?

— Скорее на словах. В деле еще не проверенные.

— В случае проведения операции в училище будет ли от них какая-нибудь польза?

— Видимо, небольшая. Парни необстрелянные…

— Я так и предполагал. Но другого выхода нет — прикажете двоим из них немедленно уйти в лес.

— Дезертировать? — удивился Добжицкий.

— А что в этом странного?

— Тем самым мы ослабим нашу готовность…

— Не мелите чепухи! — оборвал майор. — А если эти двое будут сидеть в батарее, словно мыши в норе, это укрепит наши позиции?

— Нет.

— То-то же! Вы согласны со мной, что случай дезертирства вызовет в батарее шок?

— Да, конечно.

— Ну вот и славненько! — торжествовал майор. — Одним махом лопнет миф о гениальном Брыле, способном за три недели превратить всех курсантов в «красных». За это он получит нагоняй от начальства. Мне известно, что хорунжий головой ручается за батарею. Я бы вовсе не возражал, если бы он лишился ее.

Оба засмеялись. На этот раз уже естественно и весело.

— Ну как идея?

— По-моему, отличная…

— А как будем осуществлять ее на практике? Срок — на этой неделе. И пусть постараются увлечь за собой еще нескольких, понятно? Здесь уже должна поработать ваша голова. Бежать они должны обязательно с оружием. Неплохо было бы, если бы им удалось прихватить с собой и артиллерийскую оптику. Это произведет впечатление. Курсанты начнут строить догадки: «А для чего она им?» И придут к выводу, что в лесу есть артиллерия… Я верно излагаю?

Добжицкий усмехнулся в ответ.

— Они должны уйти из училища сразу после занятий. Тогда их исчезновение обнаружат не скоро. Дайте им явки. Направьте в Грубешовский район либо на Замойщину, там идет концентрация наших отрядов. Они готовятся к проведению серьезных операций. И вообще, подпоручник, нас ждут великие дни борьбы и славы…

Часом позже Добжицкий, входя в класс самоподготовки, услышал срывающийся от волнения голос курсанта Кшивки:

— Нас обманывали! Врали, пудрили мозги! «Великая держава»!.. А на самом деле думали лишь о том, как бы побольше нахапать!..

Добжицкий подошел к спорящим и, делая вид, что не понимает, о ком речь, спросил:

— О ком это вы?

— О Беке, Мостьцицком, Соснковском,[18] всей этой клике… — ответил Кшивка.

— Ты что, поймал их с поличным, если так говоришь? — возразил Роттер.

Добжицкий счел, что разговор заходит слишком далеко, и решил прекратить его:

— Их уже нет…

— Но остались пособники! Соседи по кормушке, которых и сегодня, кроме собственной шкуры, ничто не интересует. Предатели!.. Почему мой брат должен был погибнуть в концлагере? Почему гибли миллионы простых людей, а наши правители укрылись в безопасной месте?.. Уже одно это — предательство!

Добжицкий собирался было что-то ответить, но сдержался. Буркнул только:

— Может, ты и прав, но какое мне до этого дело? — и дал команду строиться на ужин.

Внутри у него все кипело. Он чувствовал сильную антипатию, почти ненависть к Кшивке. Хотя Бека и всю ту клику он до войны тоже презирал и Соснковский не был его кумиром. Но сейчас он не мог вынести, чтобы их критиковали сопляки, сагитированные коммунистами. Слова Кшивки подтверждали, что они теряют власть над курсантами. А чего стоят так называемые единомышленники Роттер и Целиньский — об этом лучше вообще не думать!

Политические споры во втором взводе до сих пор случались довольно редко. Их умело пресекал Добжицкий. Если разговоры курсантов развивались в выгодном ему направлении, он делал вид, что ничего не слышит, углубившись в чтение. Но как только обсуждался вопрос, в котором Роттер и постоянно ассистирующий ему в спорах Куделис начинали плавать, Добжицкий тотчас же вмешивался:

— Хватит попусту чесать языки, беритесь за учебу! Это училище, а не парламент. Вы должны учиться, а не политиканствовать.

Однако так прекратить дискуссию удавалось далеко не всегда. Тогда он пользовался своим правом командира и объявлял построение или назначал главным спорщикам наряды…

Вскоре во взводе обратили на это внимание, и курсанты решили, что Добжицкий не выносит разговоров на политические темы. После появления Брылы в батарее произошли перемены. Ребята горячо обсуждали проблемы, которых вдруг появилось великое множество. Жаркие дискуссии не миновали и второй взвод. Прекратить их в приказном порядке было невозможно, прежние методы уже не действовали. Споры ненадолго утихали, чтобы затем разгореться с новой силой.

Так было и в тот день. После ужина Кшивка в очередной раз затеял спор с Куделисом.

— Да брось ты! — говорил Куделис. — Постарайся разобраться в этом объективно.

— О какой объективности ты говоришь?

— О такой! Вы, не задумываясь, клеите ярлыки: «фашист, бандит».

— А как их иначе называть?..

— Вот, пожалуйста, — поморщился Куделис: — Да что тут говорить! Вы необъективны…

— Да ты что?..

— Погоди, погоди! Дай договорить. Вы называете их бандитами… Какие же они бандиты? Враги — согласен, реакционеры — согласен, но не бандиты! Как бы там ни было, но они идут в лес, чтобы бороться за идею! И это надо учитывать.

Кшивка пожал плечами:

— Вот тебе на… И идею сюда приплел…

— Конечно, — подтвердил Куделис. — Пусть это неверная идея, реакционная, но все же идея!

— Нет, браток! — категорически отрезал Кшивка. — Я не считаю идейными людей, способных убивать из-за угла, а называю их своим именем — бандиты!

Куделис махнул рукой. Кшивка, распаляясь все больше, продолжал:

— Несколько дней назад я видел своими глазами, как они расправлялись с мирными жителями. Так могут поступать только бандиты.

— Ты просто фанатик! — повторил Куделис. — Не можешь понять, что идет политическая борьба; а где лес рубят, там и щепки летят…

Чулко какое-то время прислушивался к разговору и теперь не выдержал.

— Ты, Куделис, излагаешь очень оригинальные взгляды, — едко заметил он. — Можно сказать, чрезвычайно оригинальные…

Куделис удивленно посмотрел на него. А тот, вдруг потеряв самообладание, закричал:

— Ты просто пляшешь под энэсзетовскую дудку!..

— Ну, знаешь… — обиделся Куделис. — Может, еще скажешь, что я энэсзетовец?

— И скажу, — зло бросил Чулко. — Это они убивают из-за угла, совершают диверсии в тылу Советской Армии! На кого же они работают, спрашивается? Конечно, на гитлеровцев! А ты называешь это идеологической борьбой…

— Погоди, погоди… Не заводись, — старался осадить его Куделис.

Но Чулко продолжал на повышенных тонах:

— Думай, как хочешь, но то, что ты говоришь, льет воду на энэсзетовскую мельницу! Можно сказать, ты восхваляешь их! И фактически работаешь на них! А этого мы тебе не позволим!

— Но ведь мы же спорим, а в спорах рождается истина… — пытался защищаться Куделис.

Чулко не дал ему закончить:

— К черту споры, в которых ищут оправдание для убийц! Иди поговори с семьями убитых. Поглядим, захотят ли они слушать твои доводы! Поверят ли тебе, что это не убийцы! Хватит морочить нам голову так называемой объективностью. Все это вранье! Это не что иное, как пособничество бандитам! — Он помолчал, в упор посмотрел на Куделиса и закончил: — А ты поступаешь именно так… Пособничаешь им, бандитам!

Куделис побледнел. Заикаясь, с трудом выдавил из себя:

— С вами невозможно спорить! Не даете… Да и не имеет смысла. Вы не умеете дискутировать, можете только горлопанить!

— Дискутировать?! — подхватил Кшивка. — То, что ты несешь, это просто-напросто реакционная брехня…

Куделис возмутился:

— Выбирайте выражения! — Он махнул рукой и, обозленный, выбежал из комнаты.

— По-моему, мы перестарались, — покачал головой Кшивка.

— В самый раз… — убежденно сказал Чулко. — Я за ним уже давно присматриваю.

Кшивка наклонился к нему и спросил шепотом:

— Не кажется ли тебе, что он замешан?..

— В том деле? Нет, не думаю, — ответил Чулко. — У меня есть другие подозрения…

— Роттер?.. — полувопросительно произнес Кшивка.

Чулко кивнул.

— Может, поговорить с хорунжим?

— Подожди пока… Понаблюдаем. Это только предположения. Может, мы ошибаемся. У нас ведь нет никаких доказательств!

Жизнь порой любит выкинуть коленце… На следующий день после памятного разговора Чулко с Куделисом произошел случай, кардинально повлиявший на взгляды последнего.

В тот день шестая батарея несла караульную службу. Куделис был назначен во вторую смену. В сумерках, уже после ужина, он забился в угол мрачной караульной, примостившись к самой печке. Даже шинели не снял, так замерз на построении, только сумку с противогазом повесил на спинку стула.

На коленях он держал открытую книжку. Сонными глазами с трудом разбирал буквы в наставлении по стрельбе. А мысли его витали где-то далеко. В последнее время он пребывал в дурном расположении духа. Чувствовал себя обиженным. Обвинения Чулко в его адрес казались ему необоснованными… Он считал, что своим поведением не дал ни малейшего повода для этого.

«Заткнули мне рот — и радуются. Будто мне нужны их разговоры и споры… Впрочем, разве они умеют спорить?»

Обиженный на всех и вся, он пришел к выводу, что в училище ему не повезло с самого начала. Товарищи относились высокомерно, пренебрежительно. Наставники были невысокого мнения о его способностях. Учеба давалась ему с трудом. Даже Мешковский относился недоброжелательно. А почему?

Из невеселых раздумий Куделиса вывел скрип открываемой двери. В караульную вошел пузатый майор-интендант, а следом за ним, с недовольным лицом, Мешковский, который был в тот день начальником караула.

Майор огляделся вокруг, что-то буркнул Мешковскому и зычно гаркнул:

— Внимание, ребята! Кто из вас хорошо знает окрестные места?

Куделис решил, что наконец-то подвернулся случай проявить себя. Прежде чем кто-либо успел ответить, он уже стоял перед интендантом. Заверил его, что отлично знает здешние места.

Майор внимательно поглядел на него, спросил, как проохать к одной деревушке. Куделис разъяснил.

— Сможешь провести нас, не заблудишься ночью? — еще раз хотел удостовериться интендант.

Курсант клятвенно заверил, что подобного с ним никогда не случалось. В глубине души он ликовал. «Ну и повезло, — думал Куделис. — На дворе дождь, слякоть. Стоять в карауле в такую ночь, как сегодняшняя, — сущее наказание. Что и говорить, приятнее ехать в машине, чем торчать под дождем и мерзнуть».

— Тогда собирайся! — принял решение майор и бросил хмурому Мешковскому: — Забираю его. Ничего не поделаешь, подпоручник, таков приказ начальника училища.

— Что уж тут говорить, — поморщился Мешковский. — У меня из-за этого весь график караульной службы к черту летит, ведь можно было взять кого-нибудь из интендантского взвода.

— Никто из них не знает дороги, — отрезал майор и, обращаясь к Куделису, сказал: — Поторапливайся, времени у нас в обрез!

— Автомат брать?

— Зачем, не на фронт же едешь! — Не дожидаясь курсанта, он вышел из караульной. Куделис поспешил за ним, застегивая на ходу ремень и пуговицы на шинели.

До него донеслись завистливые слова кого-то из товарищей:

— Ну и шустрик! Открутился от караула.

— А ты не мог?! — парировал Куделис, бросая торжествующий взгляд в угол караульной, откуда послышался голос. Он считал, что на этот раз ему в самом деле повезло.

На дворе были густые сумерки. Ветер хлестал по лицу струями ледяного дождя. У здания училища стоял газик интенданта. Майор уже сидел в нем, кутаясь в огромный тулуп, какие выдавали караульным.

— Садись рядом с водителем. Но если завезешь не туда, получишь десять суток губы, — шутливо пригрозил майор.

— А если туда?.. — засмеялся Куделис.

— Гляньте-ка на него, он еще торгуется! — захохотал басом интендант.

Водитель возился с брезентовым верхом, который с большим трудом удалось наконец натянуть. Потом он запустил мотор и включил фары. Темноту ночи разорвали два ярких белых снопа света. Выхваченные ими окружающие предметы походили на театральные декорации.

Куделис, подняв воротник, забился поглубже на сиденье. С боков машина была открытой. Ветер рвал набухший от дождя брезент. На дороге в лучах фар серебристо блестели лужи, окна стоявших по обеим сторонам дороги домов горели отраженным светом.

Мир неузнаваемо изменился. Чем дальше они удалялись от Хелма, тем больше Куделис терял уверенность в себе. Ночью все вокруг выглядело совсем по-иному, чем днем.

«Только бы не заблудиться, черт возьми!» — с беспокойством думал он. Но на вопросы майора, которого, видимо, мучили те же мысли, неизменно отвечал:

— Едем правильно… Я здесь ориентируюсь, как у себя дома…

Дождь прекратился, но ветер усилился. Брезентовый верх еще громче хлопал над их головами. Это действовало майору на нервы. Он приказал водителю остановить машину и снять брезент. Затем вновь спросил Куделиса:

— Послушай-ка, ты уверен, что мы едем правильно?

На этот раз курсант ничего не ответил. Машина подпрыгивала на ухабах. Они въехали в лес. Деревья, выхваченные светом фар, в сумасшедшем темпе проносились мимо, их поглощала темнота.

Одолевавшие Куделиса в караульном помещении мрачные мысли улетучились, и он предавался сейчас приятным воспоминаниям. Время от времени перед глазами всплывало доброе лицо матери, потом его заслонили воспоминания детства. Интересно, как встретят его родные, когда он появится в офицерской форме? Он уже видел себя в новом мундире. Куделису не было еще и двадцати, а в этом возрасте многое видится в радужном свете. Верится, что мечты сбудутся.

Лесная дорога сузилась. Они как раз проезжали крутой поворот, и водитель сбавил скорость. Раздумья Куделиса были внезапно прерваны. Силой инерции его швырнуло вперед, и он ударился головой о ветровое стекло. Очнувшись, осмотрелся…

От резкого торможения машину занесло и отбросило к обочине. Метрах в пятидесяти дорогу преграждало поваленное дерево. Вокруг него суетились люди. Один из них подавал сигналы фонариком, другие бежали к машине.

Куделис обернулся. В темноте он скорее почувствовал, чем заметил, что майора нет. «Удрал!» — подумал он.

Все это продолжалось какие-то доли секунды. Водитель выругался:

— Влипли, черт побери… — и, погасив фары, дал задний ход.

Из-за поваленного дерева раздались два выстрела, потом полоснула автоматная очередь. Машину опять резко занесло, она накренилась и угодила задними колесами в ров. Мотор заглох.

— Засели, — констатировал водитель и включил фары. Буквально в десяти шагах от них маячили фигуры бегущих людей.

— Стой! Стой! Стрелять будем! — кричали они.

— Мы и так стоим! — крикнул в ответ водитель и толкнул Куделиса в бок. — Вылезай-ка, братец… Ну и влипли же мы… Если бы не занесло, могли смыться.

Пока Куделис сообразил, что и как, его уже выволокли из машины. Ему было приказано поднять руки, кто-то больно ткнул автоматом под ребра. Другой ударил по лицу и сказал с угрозой:

— Смыться хотел!..

Он бы упал, если бы не подхватили чьи-то крепкие, грубые руки. Курсант тряхнул головой, вытер тыльной стороной ладони лицо и почувствовал кровь.

«За что?» — в отчаянии подумал он.

Свет фар освещал участок шоссе, по которому бежали вооруженные люди. Куделис дрожал и не мог вымолвить ни слова. Зубы стучали, колени подгибались.

Из темноты вынырнул человек в польском офицерском мундире с пистолетом в руке. Куделиса подтолкнули к нему. Рядом оказался водитель. Он вытирал рукой окровавленное лицо.

Человек в мундире, размахивая пистолетом, первым допросил водителя, интересуясь, кто они, откуда и куда направляются. Потом обратился к Куделису. Тот стоял, подняв руки. С трудом отвечал на вопросы. Когда он сказал, что с ними ехал еще майор, то невольно оглянулся, словно выискивая его взглядом.

— И где же он, этот ваш майор? — переспросил человек с пистолетом.

Куделис хотел было объяснить, что тот, наверное, выскочил из машины, но его остановил многозначительный взгляд водителя. Он запнулся. За него ответил шофер:

— Остался во Влодаве… Дальше мы ехали вдвоем.

Задав еще несколько вопросов, человек с пистолетом заорал:

— Знаете, кто мы такие?!

Водитель кивнул.

— Ну? — настаивал тот.

— Эти, из леса…

— Ах ты!.. — Куделису показалось, что офицер вот-вот ударит шофера. — Не «эти», а те, кто не желает служить коммуне, понял? Кто не предал Польшу… Хотите вступить в наши ряды?

Такого вопроса Куделис не ожидал. Шофера он тоже застиг врасплох.

— Нет… у меня семья…

— Ах так… — зашипел главарь. — У тебя семья? А у меня, думаешь, ее нет? — Обращаясь к Куделису, спросил: — А ты?

Не в состоянии вымолвить ни слова, он отрицательно качает головой. С ужасом глядит на окруживших их плотным кольцом людей. Из мрака ночи то появляется, то исчезают чужие и злобные лица.

— Ах так!.. — продолжает орать человек с пистолетом. — Ну что ж, думаю, мы сумеем охладить вашу любовь к большевикам… — Его голос переходит в хриплый крик. — А ну-ка, ребята! Разденьте их побыстрее…

Куделис и шофер не шелохнулись. Кто-то, стоящий сзади, крикнул прямо в ухо:

— Раздевайся! Ты что, не понимаешь, что тебе говорят? Может, и польский язык уже успел позабыть?

Шофера тащат в темноту. Оттуда доносятся хохот, глухие удары и стоны.

С Куделиса уже стаскивают шинель. Он ничего не понимает. Почему над ним издеваются? Почему его раздевают в такую холодную осеннюю ночь? И он громко кричит:

— Пустите меня! Что я вам сделал?! Ведь я такой же поляк, как и вы…

И вот он уже стоит — без шинели, в одном мундире без ремня.

— Снимай мундир, да побыстрее! — приказывают ему. В этот момент к курсанту подходит главарь банды.

С деланным интересом он рассматривает его нарукавные нашивки.

— Так вы курсант?.. — с издевкой говорит он, делает полшага вперед и с размаху бьет Куделиса по лицу. — Свинья! Хочешь стать большевистским офицером…

Куделис потерял сознание.

Интендант вернулся в училище на крестьянской подводе. К месту нападения тотчас же была направлена машина с курсантами. Спустя несколько часов потерпевших доставили в Хелм.

У водителя серьезных телесных повреждений не оказалось. Куделису же сломали ключицу.

Казуба уже доложил о происшествии начальнику училища и замполиту. Майор велел Брыле немедленно отправиться в госпиталь и выяснить подробности нападения.

Вернувшись из госпиталя, хорунжий с негодованием рассказывал Казубе:

— Ну и изуродовали парня! Едва жив остался…

Майор Мруз вызвал Брылу и подробно расспросил о состоянии здоровья Куделиса и реакции курсантов на этот случай. Распорядился немедленно направить в госпиталь нескольких человек — проведать товарища.

— Пусть парень почувствует, что батарея — его семья.

— Время-то уже позднее, товарищ майор…

— Ничего. Сейчас позвоню начальнику госпиталя, и вас пропустят.

Было уже совсем темно, когда Мешковский с группой курсантов вышел из училища. За пятнадцать минут они добрались до госпиталя. Дежурный, предупрежденный об их приходе, впустил сразу. Но в коридоре на втором этапе их остановил чей-то требовательный голос:

— Вы куда, товарищи?

К ним подошла медсестра, видимо, дежурная по отделению.

— Ищем общую палату, — объяснил Чулко.

Медсестра — молодая светловолосая энергичная девушка-категорически отрезала:

— В такое время посещения запрещены! Приходите завтра после обеда…

— Но у нас есть разрешение… — попытался объяснить Мешковский.

— Мне никто никаких указаний не давал, — не сдавалась она. — Поэтому я вас в палату не пущу.

— Да поймите же, мы пришли навестить товарища!

— А я должна заботиться о покое больных!

Чулко пришел на подмогу офицеру.

— Ну… Не будьте же такой строгой! — начал он шутливым тоном. — Разрешите!

— Нет! Правила для того и пишутся, чтобы их выполнять. Так что, будьте любезны, приходите завтра…

— Ну что ж, придется идти к начальнику… — промолвил Мешковский. Но в этот момент в коридоре появился врач. Офицер обратился к нему.

— Да-да, — кивнул тот, как только услышал, в чем дело. — Я забыл предупредить вас, сестра, что начальник разрешил посещение. Проводите, пожалуйста.

Мешковский, следуя за девушкой, подтрунивал над ней:

— Ну вот видите? Все-таки вышло по-нашему! А так нельзя было поверить? Ох какая вы строгая! Если бы на вашем месте была старая дева… А вы-то молодая, симпатичная…

Девушка сверкнула глазами и рассмеялась:

— Не будь я такой строгой, мне бы не справиться с вами. А вы к тому курсанту, которого привезли утром?

— Да. Как он там?

— Все время стонет… Его зверски избили, да еще перелом. Слава богу, хоть жив остался! Могли бы и убить, им это ничего не стоит… Только что к нам привезли женщину с огнестрельной раной. Сейчас ее оперируют…

— Женщину? — переспросил Мулик.

— Да. Секретаря партячейки какой-то гмины…

— Сволочи! Стрелять в женщину!

— Им все равно, будь то женщина или мужчина…

Они остановились у двери в конце коридора. Медсестра предупредила:

— Только, прошу вас, говорите тихо. И недолго…

Мешковский улыбнулся:

— Хорошо, хорошо…

Куделис лежал у окна. Под глазами чернели синяки. Правая рука, в гипсе, лежала поверх одеяла.

Увидев вошедших, он не мог сдержать радости:

— Это вы?.. И товарищ подпоручник! Спасибо, что пришли! Я даже не ожидал…

Товарищи сочувственно смотрели на него.

— Ну и досталось же тебе… — протяжно сказал Ожеховский. — Сукины дети! И за что?

Куделис хотел было приподняться, но тут же, поморщившись от боли, упал на подушки.

— За то, что я в военной форме. А когда разглядели, что курсант…

Чулко смотрел на Куделиса и думал о недавнем разговоре с ним. Их взгляды встретились.

— Вот так-то, браток, — вздохнул Куделис. — Должен признаться, Чулко, что я был чертовски зол на нас. А теперь вижу, что вы были правы. Это настоящие бандиты… Так и передайте от меня всем ребятам в батарее — это бандиты, и больше никто! То, что произошло со мной, — ерунда! Вот тут рядом лежит человек, у которого застрелили жену и ребенка. Его ранили, но он сумел скрыться, тогда те в отместку расправились с его семьей… Чтобы запугать других!

— Их это не спасет, — буркнул Чулко. — Сами себе могилу роют!

— А как шофер? — спросил Мешковский.

Куделис оживился и. покряхтывая, уселся поудобнее.

— Мировой парень! Если бы не он, они наверняка поймали бы майора… Потому что я со страху чуть было не проболтался, что интендант выпрыгнул из машины. А шофер сказал им, что он остался во Влодаве. И те поверили. А потом, когда нас избили и раздели почти догола, я потерял сознание, а он тащил меня на себе до ближайшего села.

— Ему тоже крепко досталось?

— Да, только парень уже научен горьким опытом. «Меня били и не такие… — рассказывал он. — Поэтому научился так подставлять бока, чтобы поменьше доставалось…» Но, несмотря на это, все его лицо превратилось в сплошной кровоподтек.

Ожеховский присел на краешек койки.

— Давай, Куделис, поправляйся поскорее и возвращайся в батарею. Мы все ждем тебя.

Раненый с усилием улыбнулся.

— Спасибо, ребята, спасибо вам! — В его голосе слышалось волнение. — Я и сам хочу вернуться поскорее. Необходимо бороться, ведь столько еще мрази вокруг! Ты, Чулко, наверное, меня понимаешь?

Чулко кивнул. Куделис с мольбой в голосе обратился к Мешковскому:

— У меня к вам, товарищ подпоручник, огромная просьба!

— Говори… Если могу…

— Я не хочу отставать в учебе, ведь я и так не особенно силен. Если к тому же много пропущу, то не смогу наверстать…

— Мы тебе поможем! — воскликнул Ожеховский.

— Попросите, чтобы меня перевели в лазарет училища… — продолжал Куделис. — Туда бы могли ежедневно приходить товарищи и рассказывать, что было на занятиях…

— Хорошо, постараюсь…

— Обязательно сделайте, товарищ подпоручник. Если можно, завтра же, чтобы не оттягивать…

Договорились! Сделаю все, что в моих силах, — еще раз пообещал Мешковский.

— Я уже говорил об этом с хорунжим Брылой. Он мне тоже обещал…

Мешковский обратился к курсантам:

— Ну что ж, нам пора. Вот-вот придет медсестра и прогонит нас…

— А кто сегодня дежурит? — поинтересовался Куделис.

— Такая строгая…

— Рыженькая… Ольга? — В глазах парня мелькнули веселые искорки. — Девушка что надо…

— Ну раз ты обратил на нее внимание, значит, раны твои не так уж опасны, — улыбнулся Мешковский.

В коридоре они снова столкнулись с Ольгой. Мешковский остановился, словно что-то припоминая.

— Подождите меня у выхода, — велел он курсантам и догнал девушку.

Выясняя у нее возможность перевода курсанта из госпиталя в лазарет, офицер испытующе оглядывал девушку. Только сейчас он увидел, какая она красивая. Ольга почувствовала это и едва заметно улыбнулась.

— Да забирайте его хоть завтра. У нас каждая койка на учете. А он может лечиться и в лазарете, — ответила она на вопрос Мешковского.

Офицер заглянул ей в глаза и выпалил:

— Ну и дурак же парень…

— Почему? — удивилась она.

— Дурак, и все. Сам хочет поскорее выбраться отсюда. Я бы на его месте с удовольствием полежал под вашей опекой месяца два!

— Неужели? — насмешливо поглядела она на Мошковского.

— Клянусь вам!

— Не клянитесь. Может, и дня бы не выдержали…

— Давайте попробуем, — поспешно предложил Мешковский.

Девушка удивленно посмотрела на него:

— Это как же?

— Встретимся еще…

Ольга весело рассмеялась:

— Вы, я вижу, привыкли атаковать с ходу!

— Конечно, — не растерялся Мешковский. — Значит, договорились?

— У меня на это нет времени. Но есть выход…

— Какой же?

— Заболейте. Тогда вас положат в госпиталь, а я со своей стороны, обещаю вам заботливый уход…

На следующее утро Мешковский снова отправился в госпиталь — Куделиса переводили в лазарет училища.

Пока курсант с помощью санитара одевался, Мешковский разыскал медсестру, с которой познакомился накануне. Но и на этот раз ему не удалось договориться с ней о свидании.

Вечером, лежа в постели, Мешковский признался товарищам:

— Знаете, а я познакомился с симпатичной девушкой…

— Что-о? Где? — заинтересовался Казуса.

— В госпитале.

— Ну и что, договорился о встрече?

Мешковский тихо засмеялся:

— Договорился, только еще не знаю точно когда.

Брыла оторвался от книги и покачал головой:

— Теперь понятно, чего это ты весь день улыбаешься самому себе. А я-то ломал голову…

Мешковский разузнал, когда у Ольги заканчивается дежурство. В сумерках он ждал ее у госпиталя, чтобы проводить домой…

Организованные Воронцовым занятия на местности продолжались целый день. В учениях, максимально имитирующих реальный встречный бой, участвовали все взводы — первый и второй были выдвинуты на огневые позиции, третий и четвертый поделили на подразделения саперов, разведки, телефонной и радиосвязи.

В училище батарея вернулась вечером. После позднего обеда полковник собрал офицеров, чтобы разобрать с ними ход учений.

…Обсуждение только что закончилось. Воронцов, как всегда, еще весело балагурил с «молодежью» — так он называл офицеров батареи, — излагая на этот раз свои планы на будущее:

— …А когда войн уже не будет, когда рухнет капиталистическое окружение, а моя бренная плоть еще не будет изношена на все сто процентов, знаете, чем я займусь? Стану экскурсоводом в музее минувших войн. Вы только представьте себе: Кирилл Платонович Воронцов, гвардии полковник в отставке, старый вояка, ведет экскурсию школьников и объясняет: «А это, ребятки, «небельверфер» — страшное гитлеровское оружие, которое не спасло фашистов, как и другие «изобретения». А это «тигр» — танк, с помощью которого гитлеровцы намеревались одолеть советские танки. Но из той затеи у них также ничего не вышло…» А ребятишки слушают, таращат глазенки, удивляются и, уходя, говорят: «Навоевались наши отцы, чтобы мы могли жить в мире…» Приятная будет работенка, верно?

И полковник заразительно смеется, увлекая других. Хотел было еще что-то рассказать, но в этот момент в комнату влетел старшина батареи. Он так возбужден, что, несмотря на присутствие полковника, обращается прямо к Казубе и отзывает его в сторону. Они долго о чем-то шепчутся. Командир батареи затем подзывает Брылу, и они втроем выходят в коридор.

— Что-то стряслось, — говорит Романов.

В комнате повисло тягостное молчание. Воронцов, перестав балагурить, собирает вещи, направляется к двери и сталкивается с Казубой, который громко объявляет:

— Товарищи! У нас опять дезертирство!

— Кто?

— Роттер и Целиньский…

Мешковский и Виноградов посмотрели друг на друга: дезертиры были из их взводов.

— Может, они где-то отстали? — предположил Романов.

— Нет, — возразил Казуба, — приехали вместе со всеми, но не явились на обед и не сдали оружие. Дежурный офицер видел, как они выходили из училища. Остановил. Но те сказали, что получили задание, и ушли в сторону станции.

— С оружием?

— С оружием, сукины дети…

В комнату заходит Брыла:

— Это, конечно, дезертирство. Просьба ко всем вам, товарищи, проверить наличие оружия и личного состава в ваших подразделениях. — Глядя на Казубу, он заканчивает с тяжелым вздохом: — А мы пойдем доложим!

Известие о дезертирстве быстро распространилось по батарее. Во второй взвод его принес Добжицкий.

— Роттер удрал в лес, — лаконично сообщил он ребятам, занятым чисткой оружия.

— Не может быть! — ужаснулся Сумак.

— Как это «не может быть»! — пожал плечами Добжицкий. — Сведения точные.

Ребята заволновались. В комнате загудело, как в улье. Кшивка подошел к Чулко.

— Это наша вина! — буркнул он.

— Почему?

— Да потому… Если говорить честно, моя и твоя…

Чулко никогда еще не видел своего товарища таким возбужденным. Побледневший Кшивка со злостью бил шомполом по голенищу сапога.

— Мы уже давно подозревали, что Роттер якшается с энэсзетовцами. Но успокаивали себя отсутствием фактов… А надо было давно разоблачить гада… Теперь он будет стрелять в нас из-за угла…

Сзади них стоял Добжицкий. Вроде бы занятый своими мыслями, он внимательно ловил каждое слово.

«Ну и типы, — думал он с ненавистью. — Ну что ж, разберусь с вами при первом же удобном случае. Тогда вы у меня по-другому запоете».

Кшивка тем временем говорил вполголоса:

— Это нам еще один урок. Мучаемся угрызениями совести, везде и во всем проявляем терпимость, снисходительность. А враг пользуется этим. Действует напролом. И если, не дай бог, кто-то из нас угодит к нему в лапы, церемониться не станет…

Чулко вздохнул:

— Прошляпили… Это факт!

В приоткрытую дверь заглянул Бжузка и вызвал их в коридор,

— Вы уже знаете? Ну и сволочи, черт бы их побрал! Столько времени жили среди нас, а мы… как слепые котята…

— …и дурные, — закончил Кшивка. — Но человеку свойственно учиться на ошибках.

— Надо немедленно созвать актив и обсудить случившееся.

— Ты говорил об этом с хорунжим?

— Не успел. Он ушел с командиром батареи в дивизион. Но дожидаться не будем. Время не терпит, мы должны как-то отреагировать. Потом согласуем с ним…

После того как активисты вышли, Добжицкий стал внимательно наблюдать за остальными курсантами взвода.

«Многое изменилось в батарее… — мрачно размышлял он. — У Брылы появились преданные люди… Сагитировал…»

Тягостные мысли преследовали его. Он всячески старался себя успокоить: «Да что значат люди Брылы? Несколько сопляков, не представляющих никакой реальной силы. А этот Брыла неотесанный чурбан. Нет, пока оснований для волнений нет. Ему, правда, удалось перетянуть некоторых на свою сторону, но это вполне объяснимо — поддались самые слабые… Но почему же в моем взводе за Брылой идут самые толковые ребята?»

Казуба и хорунжий шли в дивизион в мрачном расположении духа.

— В этой чертовой шестой батарее хуже, чем на фронте! Как в бою…

— Это и есть настоящий фронт, — буркнул Брыла.

— Предчувствую, что крепко нам достанется…

— Ничего не попишешь!

— Тебе хорошо говорить! А я уже переживаю подобное во второй раз…

Командира дивизиона в штабе не оказалось. Застали там только Ожоха. Он выслушал доклад Казубы и решил:

— Пойдемте к майору…

Мруз спокойно воспринял сообщение о случившемся.

Спросил только Брылу, что собой представляют дезертиры. Хорунжий объяснил: отпетые реакционеры, но в последнее время актив бил их в спорах и дискуссиях.

— Случай дезертирства для нас крайне неприятен, — заключил после короткого раздумья замполит. — Но мы не должны его оценивать односторонне. Что за этим кроется? Во-первых, в шестой батарее идет борьба и для вскрытия вражеской деятельности мы должны обострить ее еще больше! Во-вторых, чаша весов в этой борьбе склоняется на нашу сторону. На чем основывается такая моя оценка? Так вот, в период, когда произошел первый случай дезертирства, у нас еще не было своего актива, в роте верховодили реакционные элементы. Сейчас же положение выглядит иначе. Актив существует и действует! Мы владеем положением в батарее, а дезертировали те, кто почувствовал близость разоблачения и бесперспективность своих усилий…

По мере того как майор говорил, лицо Брылы прояснялось. Мруз посмотрел на него и продолжал:

— Теперь другой вопрос: почему стало возможным дезертирство, да еще с оружием в руках? Потому что офицеры батареи позабыли о том, что идет борьба! Утратили бдительность. Кто больше других виноват в этом? Вы, Брыла! У вас просматривается опасная склонность к самоуспокоению. Знали, что эти двое придерживаются реакционных взглядов, но не приняли вовремя меры. Это ваш просчет, и вы за него ответите…

Хотя план Смельчака, по его мнению, был безукоризненным, он не принес ожидаемых результатов. После случая дезертирства в батарее ему ничего существенного сделать не удалось. Более того, ширились настроения, способствующие активизации политической работы Брылы. Все курсанты решительно осудили сбежавших.

С каждым днем менялась к лучшему и обстановка во всем училище. Новый заместитель начальника училища по политико-воспитательной работе майор Мруз оказался опытным человеком. В батареях усилилась политическая работа. Были проведены некоторые перестановки и среди политработников училища. Смельчак понимал, что действовать в этих условиях будет трудно. Удрученный Добжицкий высказал с беспокойством:

— Необходимо что-то срочно предпринять, иначе вся наша работа пойдет насмарку. Время работает на коммунистов…

«Да! Этот Добжицкий разумный парень. Он абсолютно прав, — размышлял Смельчак. — В конце концов настало время подключить к операциям лесные отряды, которыми я командовал до назначения в училище». В его голове зарождался план операции, охватывающей не только училище, но и Хелм и его окрестности.

Спустя несколько дней после дезертирства Смельчака вызвали в Люблин. Ранее он слышал о перестановках в руководстве подпольем, об объединении нескольких нелегальных партий. Теперь его желало видеть новое начальство.

Смельчаку удалось получить двухдневный отпуск под предлогом семейных обстоятельств у него дома, «неподалеку от Бяла Подляски».

Понятно, что отправился он совсем не туда. На следующее утро вышел из битком набитого поезда в Люблине, смешался с толпой пассажиров и быстрым шагом двинулся к центру города. На Краковском предместье исчез в темноте подъезда большого дома. Вышел оттуда, до неузнаваемости изменив внешний облик. На нем были серый гражданский костюм, демисезонное пальто и мягкая фетровая шляпа.

Быстро свернув в район, застроенный особняками, прошел еще несколько шагов и оказался у цели. Сквозь застекленные двери была видна просторная гостиная. Когда Смельчак вошел, голос из соседней комнаты позвал его:

— Проходите сюда, пожалуйста…

В дверях показался высокий подтянутый мужчина в военном мундире. Поздоровался с гостем, взял его под локоть и провел в кабинет. Плотно закрыл за собой дверь, ведущую в гостиную.

— Теперь мы можем поговорить спокойно. — После некоторого колебания спросил: — Если мне не изменяет память, мы уже знакомы?..

Смельчак едва заметно улыбнулся:

— Маневры в тридцать пятом году…

— Да, действительно, — обрадовался хозяин. — Прошу вас, майор, присаживайтесь. Как говорится — сколько лет, сколько зим…

Они сели друг против друга. Смельчак — строго официальный и как бы настороженный — испытующе присматривался к новому начальнику.

У полковника было красивое, с заостренными чертами, усталое лицо и совершенно седая голова. Если бы не мундир, его можно было бы принять за дипломата или актера. У него отсутствовали армейская осанка, военная выправка, которые вырабатываются за долгие годы службы.

Хозяин квартиры так же внимательно наблюдал за майором.

— Я уже давно хотел побеседовать с вами, — обратился он к нему, угощая сигаретами. — Вам сообщали об этом?

Смельчак кивнул и начал было оправдываться:

— Раньше никак не мог… Мое нынешнее положение не позволяет мне… Я ведь подвластен…

— Конечно, конечно… — понимающе кивнул полковник. — Но мой предшественник, а ваш, насколько мне известно, друг оставил мне дела в состоянии… как бы поточнее сказать, не очень понятном. Поэтому и приходится начинать с личных бесед, которые, надеюсь, помогут войти в курс дел.

Смельчак додумал о предыдущем начальнике: тот всегда умел устраиваться! Сейчас он уже далеко отсюда. «Как это он тогда выразился?.. — злорадно пытался вспомнить майор. — Ага… «В эти тяжелые для отчизны времена наша обязанность — оставаться здесь, в стране…»

Скрывая свое истинное отношение к бывшему «другу», майор спросил:

— Как он там, что-нибудь известно?

— Да… До Англии долетел благополучно. Могу себе представить, как он полезен там сейчас… — Полковник усмехнулся какой-то неожиданно пришедшей ему в голову мысли. — Вы, кажется, очень удивились, узнав, что вместо него назначен я…

Смельчак слегка прищурился.

— Честно?

— Конечно…

— Значительно меньше, чем тогда, когда услышал, что вы помогаете коммунистам.

Это замечание пришлось явно не по вкусу хозяину.

— Вопрос тактики, — поморщился он и тут же перевел разговор на другую тему: — Давайте-ка перейдем к делу… Расскажите, пожалуйста, о результатах вашей работы.

Смельчак восстанавливал в памяти сухие, сжатые фразы из последнего донесения, подготовленного уже довольно давно. Говорил тихо, монотонно. Полковника от него закрывала завеса табачного дыма. Казалось, что все внимание того поглощено висевшей за спиной Смельчака картиной.

— Следовательно, вам удалось внедрить наших людей почти везде? — спросил он, когда майор умолк.

— Так точно. Мои люди есть и в учебном отделе, и в интендантстве, были и в отделе политико-воспитательной работы. К сожалению, в последнее время…

— Знаю, — прервал его полковник. — Следует ли из вашего доклада, что училище готово к возможному выступлению?

Смельчак заколебался:

— Думаю, что нет…

— Да-а-а?! — удивился полковник.

Чтобы избежать дальнейших вопросов, майор пояснил:

— У нас достаточно сильная организация. Все училище охвачено конспиративной сетью. Однако я считаю, что мы не везде владеем положением…

— А каково влияние коммунистов?

— Наша организация сильнее.

Полковник поднялся и начал размеренно расхаживать по комнате.

— Как позволите понимать вас, майор? Вы утверждаете, что перевес сил на нашей стороне, но одновременно исключаете возможность проведения любой серьезной операции…

Смельчак хотел было что-то ответить, но полковник перебил его:

— Это удивило меня уже при чтении ваших донесений. Именно поэтому хочу, чтобы вы разъяснили мне некоторые вещи. Это же парадокс: люди есть, организация есть, а сделать ничего нельзя!

Смельчак покраснел. Он не привык к такому тону. Откашлявшись и стараясь сохранять спокойствие, начал объяснять:

— Я, пан полковник, старый конспиратор, еще со времен первой мировой войны. Позже имел возможность изучить и применять на практике методы борьбы с подпольщиками. Можно сказать, что в этом деле я собаку съел. Да и моя деятельность во время последней войны свидетельствует о том, что я не привык сидеть сложа руки. Поэтому утверждаю: моя оценка правильная. Подавляющее большинство курсантов пассивны, аполитичны, что и являются основным препятствием для проведения какой-либо операции… Нет никакой ясности, как поведет себя основная масса, за кем пойдет…

Полковник прервал хождение и, вернувшись на прежнее место, достал новую сигарету.

— А откуда берется сия аполитичность? Это что — следствие психологического террора?

Смельчак неожиданно вспылил:

— Поляки никогда не страшились террора! В данном случае мы имеем дело с чем-то другим. Порой мне кажется, что нынешняя молодежь-духовно мертвое и безыдейное поколение… Прогнившее… И поэтому наши идеи не увлекают его.

— Ах так… — На лице полковника появилось скептическое выражение. — А не думали ли вы, майор, что идеи, которые не увлекают, становятся утопией?

Полковник, сподвижник Пилсудского и член ППС, был в довоенной армии популярной личностью. За ним утвердилась слава «мошенника в политике». Слыл либералом и масоном. Но сейчас многие деятели подполья видели в нем человека, которого можно привлечь к борьбе с коммунизмом. Смельчак, однако, не очень-то верил ему. Чувствовал, что тот лавирует, балансирует, выжидает. Когда стало известно, что полковник оказывает подполью неоценимые услуги, преодолел это недоверие. Теперь же, после его высказываний, оно возникло снова.

«Циник, скептик, — думал он о нем, — ни во что не верит… Гнилой, как все парламентские деятели».

— Как мне понимать ваши слова? — Смельчак еле сдерживал гнев.

Полковник со снисходительным выражением на лице объяснил:

— Согласитесь, майор, что идея — понятие абстрактное. А в нашей деятельности абстракциям не должно быть места. Люди во время этой войны «перебродили». Вы меня понимаете? Поэтому ваши идеи могут прийтись им не по вкусу, или же коммунисты переплюнут вас по этой части и подбросят им более привлекательные… Великая держава, великая Польша… Все это старо, и лучше выбросить такие идеи на свалку. Сегодня мы должны привлекать людей чем-то иным. Ими движут амбиции, интересы, ненависть, страх… Но вернемся к делу. Так что же вы предлагаете — бездействовать?

Смельчак энергично запротестовал:

— Ни в коем случае. Это означало бы капитуляцию. Тем более что влияние коммунистов, к сожалению, возрастает. Их пропаганда приносит свои плоды…

— Неужели?

Смельчака даже передернуло от этой реплики, но он тут же взял себя в руки и продолжал:

— Я разработал подробный план. Пассивность курсантов можно преодолеть с помощью какой-нибудь сильной встряски. Мой план, как мне кажется, гарантирует это. Если позволите…

Атмосфера встречи совершенно изменилась, когда после обсуждения дел в Хелмском училище был подан кофе. Полковник теперь умело играл роль располагающего к себе хозяина. Беседа перешла на общие темы.

— Мы должны были договориться с немцами… — Смельчак оседлал своего любимого конька. — Наши государственные интересы…

Хозяин отпил кофе и оживился:

— Снова абстракция! А что такое «государственные интересы»? — Видя, что майор хочет возразить, опередил его: — Анахронизм. Если мы желаем эффективно бороться с коммунизмом, необходимо отказаться от этих пережитков. От коммунизма должны защищаться не государства и народы, а их элита. Фронт этой борьбы пройдет через каждое общество. Можно ли в этих условиях говорить о каких-то государственных интересах?

— Но польский народ… — пробормотал Смельчак.

— Что это за понятие? В предстоящей борьбе уже не будет польского народа. По одну сторону будем мы, а по другую — все те, кого сагитируют коммунисты… Вы ведь сами только что говорили, что их пропаганда…

— Несмотря на это, поляки… — гнул свое Смельчак, но полковник и на этот раз не дал ему высказаться:

— Поляки? А что их, собственно, объединяет? Кто вам духовно ближе, какой-нибудь мужичок из Билгорая или же офицер западной армии? Ага! Так где же эти ваши знаменитые национальные узы?

Поверженный Смельчак только вздохнул, а полковник закончил:

— Вот так-то, майор. Мы должны перестать верить в мифы. Будущее легко предугадывается. Борьба развернется совсем в иной плоскости. Наш мир можно спасти только с помощью силы. А она там, на Западе. Поэтому мы должны служить этой силе. И понятие «народ» может даже помешать нам в этой борьбе. Иначе как быть, если большинство поляков станут на сторону коммунистов?..

Надвигался полдень, но в комнате царил полумрак. Стоящая на письменном столе лампа с зеленым абажуром отбрасывала неестественный свет на лица. Полковник Ольчик нервно барабанил пальцами по толстому стеклу на столе. Он был не в духе и, как всегда в таких случаях, немного заикался:

— А-а… вы не можете послать туда своих людей?

У сидевшего за столом человека было серое от недосыпания и накопившейся усталости лицо. Услышав вопрос, он только пожал плечами:

— У меня нет столько подготовленных людей. Могу выделить троих-четверых, но ведь этого явно недостаточно.

Полковник задумался. Потом вдруг взорвался:

— А я где их возьму? Вы знаете, сколько училище выставляет караулов? Это и так на пределе наших возможностей…

Человек в штатском посмотрел на Мруза.

— Помогите, товарищ майор, — с мольбой в голосе попросил он. — Вы ведь знаете, какие могут быть последствия…

Мруз до сих пор не принимал участия в разговоре. Сидел за кругом, очерченным светом. Когда человек в штатском обратился к нему, он подвинулся ближе. Из полумрака выглянуло его хмурое лицо. Полковник, однако, не стал дожидаться, что скажет майор.

— Последствия, последствия… Я это хорошо понимаю! Но где взять людей?

Человек в штатском, бывший люблинский рабочий, был начальником городского управления госбезопасности. Всего две недели назад партия направила его на эту работу. Предшественника застрелили в собственном доме бандиты.

Янчура — фамилия нового начальника управления — не успел еще толком разобраться в своих новых обязанностях, как получил множество писем с угрозами и приговорами подпольных судов. Особого значения он этому не придавал, а к подстерегающей его опасности давно привык. За плечами Янчуры — годы партийной работы в подполье и в партизанском отряде. Но вчера он получил известие, крайне обеспокоившее его: подполье готовилось захватить местную тюрьму.

Янчура реально оценивал силы своих людей. Знал, что аппарат повятового[19] управления госбезопасности еще не подготовлен в достаточной мере. А силы подполья были ему неизвестны. Опасность была велика. Вот Янчура и решил обратиться за помощью к армии.

Среди многих расположенных в Хелме частей он выбрал офицерское артиллерийское училище прежде всего потому, что лично знал майора Мруза по партийной работе. К тому же училище находилось неподалеку от тюрьмы. Если бандиты отважатся на нее напасть, помощь из училища будет оказана быстро.

Мруз хорошо понимал ситуацию, но, однако, не мог единолично принять решение. Он привел Янчуру к начальнику училища. Полковник Ольчик без энтузиазма отнесся к предложению увеличить количество караулов.

Янчура, видя это, еще раз умоляюще взглянул на Мруза и повторил:

— Подумайте о последствиях, товарищ полковник! Если бандитам удастся отбить заключенных, это придаст им смелости. Реакция поднимет голову!

Мруз решил, что пришло время высказаться.

— Надо обязательно помочь! — решительно заявил он. — Дело серьезное.

Ольчик тяжело вздохнул:

— Да я и сам понимаю. Конечно, надо… Но как? Людей у нас маловато. В караул ходят только шесть батарей. Остальные курсанты либо накануне присвоения офицерского звания, либо еще не приняли присяги. А тут еще дополнительный караул. Сколько же необходимо выделить людей?

— Человек пятнадцать. Нужно выделить им ручной пулемет.

— Пятнадцать курсантов плюс офицер — начальник караула. Надолго?

— Трудно сказать…

Янчура глянул на Мруза и едва заметно улыбнулся. Он понял, что вопрос решен.

Между тем полковник Ольчик ворчливо продолжал:

— Вот, пожалуйста!.. Пятнадцать плюс один! И неизвестно еще — на сколько дней!

— Иного выхода нет. Надо помочь! — повторил Мруз.

— Ну, надо, конечно же, надо… — ворчал начальник училища. — Хороши бы мы были, если бы у нас под носом бандиты захватили тюрьму! Но сколько будет потеряно учебных часов! Если это будет продолжаться целый семестр, мы выпустим на пятнадцать офицеров меньше.

— Вряд ли понадобится так долго, самое большее — месяц, — успокоил его Янчура. — Я поставил в известность воеводское управление в Люблине, наверняка оттуда подбросят людей.

Полковник помолчал, размышляя о чем-то, и снова обратился к Янчуре:

— Что за птицу вы держите в тюрьме, если они так горят желанием отбить ее? Какого-нибудь матерого преступника, энэсзетовского фюрера?

Янчура пренебрежительно пожал плечами:

— Да откуда!.. Несколько человек из довоенной охранки и осведомители гестапо. Остальные — уголовники и воры, мелкие жулики…

— Зачем же они им нужны? — удивился полковник.

— Рассчитывают на психологическое воздействие и пропагандистский эффект…

Ольчик принял наконец решение. Он встал и, протянув на прощание руку, сказал:

— Хорошо! Уже сегодня вечером выставим караул…

— Я не сомневался, что вы согласитесь помочь… — обрадовался Янчура.

— Ну а как же? Надо, — значит, надо! — улыбнулся начальник училища. — Пришлите своих людей проинструктировать курсантов. Условимся о пароле и отзыве.

Янчура попрощался и вышел.

Майор думал в этот момент о том, сколько еще жертв будет в этой борьбе. Вспомнил, что в период гитлеровской оккупации ему порой казалось, что борьба закончится вместе с освобождением страны. Теперь он убедился: чтобы одержать победу, нужны усилия многих. Враг не отступает без боя…

Слова полковника прервали его размышления:

— Пятнадцать человек…

— Другого выхода нет! Нельзя допустить…

— Вы опять за свое, — вздохнул полковник. — Знаю, знаю… — И вдруг, словно угадав мысли майора, добавил: — Вероятно, придется понести еще немалые жертвы…

Поднял трубку телефона.

— Я должен распорядиться… — объяснил он. Ожидая, пока его соединят с абонентом, глянул в окно.

— Что это? Снег? — удивился он.

— Валит уже с полчаса…

— Хорошо, если морозец ударит, — вздохнул полковник. — Подсушит полигоны…

Майор стоял у окна и глядел в серовато-белую мглистую даль — на запад.

— И Висла станет! — добавил он, думая о далеком разрушенном городе.

В воздухе летали белые мухи. Перед училищем маршировало подразделение бойцов, оставляя на заснеженной мостовой темные следы от множества подошв. На стволах орудий, установленных у главного входа в училище, образовались пушистые шапки снега. Все кругом побелело. Мокрый, тут же таявший снег валил крупными хлопьями.

Известие о карауле в тюрьме повергло всех офицеров в уныние. Брыла отправился в политотдел — разузнать обо всем поподробнее — и, как всегда, застрял там на добрых два часа. Казуба на клочке бумаги высчитывал количество людей, которое должна была выделить батарея. Итог ему не понравился. Помрачнев, принялся пересчитывать еще раз.

— И так на три смены не хватает людей, — раздраженно констатировал он, — а тут еще дополнительный караул!

Когда после занятий Мешковский вернулся в преподавательскую, Брыла, который в этот момент совещался с Казубой, сказал:

— Готовься, Янек, будешь начальником караула в тюрьме…

Мешковский старался не показать неудовольствия.

— Что-нибудь случилось?

— Да…

— И что же?

— Энэсзеговцы готовятся захватить тюрьму.

— Вот оно что… — пробормотал Мешковский. — А что, милиция и госбезопасность не могут этим заняться?

Снег шел весь день. Лампа, высоко висевшая над тюремным двориком, раскачивалась от резких порывов ветра. В ее мерцающем свете кружились хлопья снега, то медленно опускаясь на землю, то стремительно поднимаясь.

Мешковского и караульных привел с инструктажа к месту дежурства охранник — немолодой уже и несносно болтливый человек. Офицер узнал от него, что охрана тюрьмы вот уже два дня живет в постоянном страхе перед нападением бандитов.

— Коль уж люди говорят, то обязательно накличут, — убежденно объяснял охранник. — Нападут, обязательно нападут. И черт знает, сколько их будет! Может, сто, может, и двести, — мрачно пророчил он.

Тюрьма, построенная еще до первой мировой войны, была отгорожена от улицы массивными стенами и железными воротами. С тыльной стороны ее отделяло от просторных заснеженных полей только хилое ограждение из колючей проволоки.

Курсанты стояли на постах, внимательно прислушиваясь ко всем звукам. Сильная метель слепила, заслоняя все вокруг. Ветер завывал и свистел, кружа снежные вихри. Тюремной охраны нигде не было видно.

«Попрятались, сукины дети!» — подумал со злостью Мешковский и впервые почувствовал реальность грозящей опасности. Когда, расставив посты и проверив подходы к тюрьме, он вернулся в темное, мрачное караульное помещение, его обуял страх. «Если они решатся напасть, — размышлял он, — то сделают это непременно сегодня ночью. Все им на руку. И вьюга, и сильный ветер. Выстрелов не будет слышно. А со стороны поля можно подойти беспрепятственно. Колючую проволоку ничего не стоит перерезать даже простыми ножницами».

Подпоручник не мог усидеть в караульном помещении и отправился обходить посты, ругая себя за то, что не захватил хотя бы несколько гранат.

Метель не утихала. Завывания ветра напоминали временами человеческие голоса. Офицер и караульные, вслушиваясь в эти звуки, улавливали в них какие-то крики, команды…

Ночь тянулась медленно. Мешковский ни на минуту не сомкнул глаз. Он насквозь промочил сапоги, промерз до костей и уже не мог понять, дрожит ли от холода или от нервного возбуждения.

Когда же начало светать, он с облегчением повалился на нары и заснул мертвецким сном. Даже не почувствовал, как разводящий — курсант Клепняк — осторожно снял с него мокрую шинель и накрыл своей сухой.

Его разбудили чьи-то голоса. Это прибыли Брыла и курсант с термосом.

После завтрака Мешковский вместе с хорунжим прошли по темным коридорам тюрьмы. Охранники, которых вечером и ночью вообще не было видно, выползли откуда-то и теперь разносили завтрак.

Заключенных было немного: подозрительные личности в форме немецких вспомогательных служб, несколько типичных уголовников.

К Мешковскому подошел охранник, тот самый, который привел их вчера после инструктажа, и фамильярно усмехнулся:

— Ну и как? Натерпелись, наверное, страху? Ну и ночка выдалась!

Коридор подметал заключенный в довоенной форме польского полицейского. Брыла заговорил с ним. Конечно же, тот был невиновен и попал сюда по ошибке! Ждал только окончания следствия. Жаловался на недоброжелательность людей, на злые языки. Совесть его чиста. Во время оккупации он сделал людям столько хорошего, а теперь они его вот так отблагодарили.

— Вот врет! — засмеялся охранник, когда заключенный вернулся в камеру. — Брешет как сивый мерин! Наводил ужас на всю округу. Люди боялись его больше, чем немецких жандармов.

Дневной свет разогнал ночные тревоги Мешковского. Он уже мог иронизировать над своей «храбростью».

— И ты веришь, что они хотят освободить этих уголовничков? — спросил он хорунжего.

— А почему не верить? — удивился Брыла.

— После знакомства с ними мне кажется, что это какое-то недоразумение…

— Не думаю.

— А я вот думаю. По правде говоря, вчера я настолько проникся мнимой опасностью, что всю ночь места себе не находил…

— А сегодня ты уже в это не веришь?

— Нет! Что им даст освобождение нескольких уголовников? Вряд ли станут рисковать ради них!

Брыла пожал плечами:

— Наивно рассуждаешь! Неважно, кто сидит. Реакция постарается обработать соответствующим образом общественность, представить бандитов национальными героями…

Мешковский скептически усмехнулся:

— Это только предположения.

— Конечно, — согласился Брыла. — Но не лишенные оснований.

— А я все-таки считаю, что никакого нападения не будет… — заключил командир взвода.

После неприятных ночных переживаний нервное напряжение у Мешковского спало. Он находился в приподнятом настроении, шутил с курсантами, никак не мог дождаться конца дежурства. «Успею еще, наверное, забежать в госпиталь. Ольга в шесть кончает работу. Провожу ее домой», — решил он.

Когда пришла смена из седьмой батареи, Мешковский водил ее командира по территории тюрьмы и, показывая расположение постов, успокаивал взволнованного офицера:

— Конечно, надо быть бдительными и соблюдать все меры предосторожности! Но вам повезло с погодой, вот-вот взойдет луна. На этом поле все будет видно как на ладони!

— А вчера была отвратительная погода. Наверное, натерпелись тут страху, а? — сочувственно расспрашивал начальник нового караула.

— Да, невесело было… — признался Мешковский и добавил: — Но я, откровенно говоря, не очень-то верил в возможность нападения.

Спустя несколько дней это мнение стало преобладать в училище. Поговаривали даже, что караулы в тюрьме вот-вот снимут.

Шестая батарея жила в ожидании приближающихся экзаменов.

Новость принес Вирчиньский. Он влетел в учебный класс, запыхавшись от быстрого бега.

— Внимание! — заорал курсант таким голосом, что все моментально затихли. Отдышавшись, взволнованно сообщил: — Экзамены начнутся в понедельник… На них будет присутствовать начальник училища.

Кто-то недоверчиво спросил:

— А ты откуда знаешь?

— Знаю, — отрезал Вирчиньский. — Экзамены будут по всем предметам.

Прижатый товарищами к стене, он рассказал, как разузнал об этом. Все в батарее знали, что Вирчиньский ухаживает за Зосей, официанткой из офицерского клуба. Их последнее свидание состоялось в укромном уголке рядом со входом в клуб. Уединение было нарушено голосами двух офицеров, выходивших из столовой после обеда. Их беседа заинтересовала Вирчиньского, когда он услышал, что речь идет о шестой батарее.

— В шестой экзамены начинайте самое позднее в понедельник, — сказал один из них.

— Я тотчас же доведу это до сведения Казубы, — ответил другой.

— Полковник Ольчик обещал присутствовать…

В этот момент офицеры миновали влюбленную парочку. Курсант узнал в одном из них заместителя начальника училища по учебной части, а в другом — командира дивизиона.

Когда они удалились, Вирчиньский, даже не попрощавшись с девушкой, со всех ног бросился в батарею, чтобы поделиться с товарищами этой сенсационной новостью.

Всю вторую половину дня продолжались споры относительно достоверности этих сведений. Сомнения были окончательно рассеяны Казубой во время вечерней поверки.

— Ну, ребята! — сказал он. — Не подкачайте! Мы должны занять первое место в дивизионе! Кто хорошо сдаст, будет повышен в звании! Хотелось бы, чтобы в нашей батарее прибавилось подофицеров!

Со следующего дня началась подготовка к экзаменам. Преподаватели волновались ничуть не меньше курсантов. Экзамены должны были показать результаты их труда. Консультации продолжались с утра до позднего вечера. Пользуясь случаем, Брыла поближе познакомился с преподавателем матчасти капитаном Воловским.

Капитан — кадровый офицер Советской Армии — был родом из-под Житомира. Уже с первого взгляда в нем угадывался солдат и артиллерист по призванию. Воловский не пожелал уйти в отставку, хотя имел инвалидность. У него были страшно изуродованы руки, все в шрамах. Приходилось только удивляться, как он мог держать авторучку.

Воловский же только посмеивался:

— Все это ерунда. Могло быть и хуже! Руки — не самое главное. Для артиллериста важнее голова. А она на месте.

Его никогда не покидало хорошее настроение. Многое довелось ему испытать во время войны. On был юмористом и отменным рассказчиком. В его интерпретации даже самые трагические ситуации приобретали комический оттенок. В таком ключе капитан рассказал Брыле о своем боевом крещении в сорок первом.

Война застигла Воловского в Бресте. Получив контузию уже в первом бою, он пролежал в каком-то саду, пока не стемнело. Когда пришел в себя, город уже заняли фашисты.

Воловский, в то время молоденький лейтенант, двинулся догонять фронт, ушедший в глубь Белоруссии. Брел через топи, болота, по бездорожью, лесами, укрывался в высоких хлебах. Поначалу шел один, но вскоре собрал под своей командой небольшой отряд из таких же, как он, бойцов, мечтавших вернуться к своим.

Его одиссея продолжалась почти месяц. Однажды в лесу они натолкнулись на батарею 76-мм пушек. Все командиры в батарее погибли, а расчеты понесли тяжелые потери. В Воловском заговорил артиллерист. Уничтожить пушки?! Ни в коем случае! Он пополнил расчеты своими товарищами, приободрил бойцов. Сам являл пример бодрости духа.

— А чего мне было грустить? — объяснял он свое тогдашнее состояние Брыле. — У меня ведь снова были пушки!

В баках тягачей не осталось горючего. Лейтенант отправился на поиски тягловой силы. Вернулся с лошадьми и волами. Тягачи привели в непригодность и двинулись дальше на восток. Обходя опасные места, попали в болота. В течение нескольких дней пробирались по болотам, вытаскивая пушки и зарядные ящики из трясины, и наконец вышли уже за линией фронта.

— Этот участок обороны занимал полк, который отходил с боями от самой границы, — рассказывал Воловский Брыле. — Когда я явился к майору — командиру полка, он посмотрел на меня как на привидение. Бритву я потерял, поэтому сильно оброс, грязная одежда висела клочьями. «Лейтенант Воловский прибыл…» — докладываю ему. «Откуда? — спрашивает командир полка. — С того света?» «Из окружения»! — отвечаю. «Хорошо! — говорит майор. — Занимайте позицию и поддерживайте огнем пехоту». И на сем закончил. Немногословен был… — со смехом закончил свой рассказ Воловский, подкручивая щеголеватый ус.

Усы были предметом его гордости. Капитан тщательно холил их, считая, что каждый артиллерист должен иметь именно такое украшение.

— Это старая артиллерийская традиция, — объяснял он.

За эти усы курсанты прозвали его Усачом. Впрочем, каждый из начальников имел прозвище, которым окрестили его курсанты,

Баймагомета прозвали Али-Бабой, что было связано не только с его экзотическим внешним видом, но и с преподаваемым им предметом — топографией. Али-Бабой называли в шутку и один из топографических приборов — алидаду.[20]

Казубу нарекли Марабу. Это прозвище как нельзя лучше подходило к нему: командир батареи был действительно похож на птицу-философа.

Чарковского прозвали Ромео. А Виноградова за его женственный вид — Джульеттой, Мешковский за невысокий рост был прозван Паном Володыевским.

Брыла как-то раз случайно услышал и другое прозвище командира взвода.

— Знаешь, как тебя называют?

— Ну?

— Шпунтик. Здорово, а?

— Что же тут «здорово»? — обиделся Мешковский. — Впрочем, и ты не остался без прозвища.

— Какое же мне дали?

— Марат!

— Это большая честь, — улыбнулся Брыла. — Только бы не нашлась эта… Ну, как ее? Понимаешь, о ком я говорю?

— Догадываюсь. Шарлотта Корде.

— Вот-вот.

В день начала консультаций капитан Воловский пригласил Брылу в класс теории артиллерийской стрельбы. Когда хорунжий вошел, капитан, облокотившись на столик перед макетом полигона, записывал что-то в общую тетрадь.

— Вот что… В батарее отсутствует взаимовыручка при подготовке к экзаменам, — сказал он Брыле. — Во взводах каждый учит материал сам по себе. А это плохо, не дает нужных результатов. Вы должны что-то предпринять! Это ваша задача, замполит…

Потом он уселся рядом с Брылой и начал подробно рассказывать о применяемой в офицерских училищах Советской Армии практике. Советовал, доказывая ее преимущества…

— Видите ли, возможности одного человека ограничены! — убежденно говорил он. — Допустим, во взводе найдется парочка отличников, в батарее — с десяток… А остальные? Будут выезжать на троечках! При коллективной подготовке все выглядит иначе! Курсанты будут проверять друг у друга знания, подтягивать отстающих. Достижение хорошего результата станет общим дедом. Коллектив — это сила!

В тот же день на совещании офицеров батареи Брыла представил проект создания «групп самоподготовки». Казуба и Романов поддержали его. И только Мешковский сомневался…

— Как бы не получилось наоборот…

— Что ты имеешь в виду?

— Сильные курсанты потеряют много времени и не успеют подготовиться как следует. А извлекут ли из этого пользу более слабые — это вопрос.

Несмотря на его сомнения, было решено проводить план в жизнь. После долгих раздумий взводы поделили на группы. В каждой из них лучшим курсантам вменялось в обязанность взять шефство над менее успевающими товарищами.

Мешковский решил, что период предэкзаменационной подготовки дает ему возможность окончательно реабилитировать себя в глазах курсантов. И он основательно подготовился: проштудировал заново все наставления по стрельбе и теперь мог доказать, что является хорошим артиллеристом. На тренажерах он отстреливался скорее, чем лучший математик взвода курсант Заецкий.

Но особое признание курсантов Мешковскпй заслужил знанием теории стрельбы. Здесь он чувствовал себя как рыба в воде, ведь математика — основа артиллерии — была его страстью.

— Мешковский — это голова! — пришли к единодушному мнению во взводе. — Знает теорию артиллерии, как таблицу умножения.

Быстро пролетела неделя, отделявшая курсантов от экзаменов. Накануне, в воскресенье, никто даже не попросил увольнительную в город. Только вечером, после долгих раздумий, туда решил отправиться Сумак.

— Я уже выучил все, что только можно! — пошутил он. — А перед экзаменом неплохо слегка проветриться.

Во время вечерней поверки Казуба предупредил:

— Хватит зубрить! С этого момента и вплоть до завтрашнего дня запрещаю прикасаться к книгам. Необходимо отдохнуть. И никаких ночных бдений! Дежурный проследит, чтобы все спали. Кто нарушит этот приказ, будет иметь дело со мной.

Несмотря на это, у дежурного офицера по батарее Романова ночка выдалась беспокойной — ведь нашлись и такие, кто даже в последние часы перед экзаменом пытался наверстать упущенное.

В окно заглянуло солнце. Покрытые изморозью стекла наиграли всеми цветами радуги. Ожили причудливые узоры, вытканные ночным морозом. За окнами царствовала зима.

Большая светлая аудитория с огромными венецианскими окнами поделена надвое. В одной половине находится макет полигона, точно отображающий висящую рядом на стене топографическую карту. В другой половине аудитории на полу белой краской нанесены квадраты, соответствующие координатам карты. В каждом из них виднеется треугольник — условный знак наблюдательного пункта или огневой позиции.

В одном из квадратов Мешковский устанавливает стереотрубу. Наклонившись к ней, наводит резкость. Расплывчатые очертания пейзажа на макете полигона приобретают четкость: он буро-зеленый, осенний, резко отличающийся от того, что за окнами.

Второй взвод дожидается своей очереди на экзамен по теории стрельбы. Мешковский нервничает. Временами ему кажется, что сдает его он, а не его взвод. Каковы будут результаты? Бросает взгляд на своих курсантов: видно, что они тоже волнуются. Сидят на поставленных вдоль стен скамейках, листают учебники и тетради, повторяют формулы.

В аудиторию торжественно входит капитан Воловский, даже усы у него торчат сегодня как-то по-особенному. Мешковский докладывает о готовности взвода к сдаче экзаменов, потом отходит и садится в углу. На этом его роль пока закончена. Теперь он может только слушать, как отвечают его подопечные, радоваться успехам и переживать неудачи. Подпоручник кладет на колени планшет, вынув из него общую тетрадь для проверки правильности ответов экзаменующихся.

Капитан подходит к стоящей у стены кафедре и раскрывает журнал.

Кто будет первым? Об этом думают и Мешковский и курсанты. В аудитории напряженная тишина. Идти первым никто не хочет! В этом случае человек всегда больше волнуется… Другое дело — сдавать третьим или пятым, когда экзаменационная атмосфера становится привычной.

Воловский отрывает взгляд от журнала и улыбается:

— Сейчас увидим, кто как подготовился. Отвечайте спокойно, не торопясь…

В этот момент в аудиторию заходит начальник училища в сопровождении заместителя по учебной работе и незнакомого советского полковника. Инспекция!

Воловский командует: «Смирно!» — выходит навстречу прибывшим и докладывает. Затем начальник приветствует его и обращается ко взводу:

— Здравствуйте, товарищи курсанты!

— Здравия желаем, товарищ полковник! — отвечает взвод.

Инспектирующие садятся рядом с преподавателем. Переговариваются шепотом.

Хотя все знали о возможной инспекции, все же волновались. Одно дело — сдавать экзамены своему преподавателю, а другое — известному своей строгостью и высокой требовательностью начальнику училища!

Полковник Ольчик сидит спиной к Мешковскому. Вдруг поворачивается к нему и спрашивает шепотом:

— Ребята подготовились?

— Так точно… — не совсем уверенно отвечает Мешковский. Да и кто может предвидеть, что произойдет во время экзаменов?

В глазах Ольчика веселые искорки. Понизив голос так, что его слышит только Мешковский, спрашивает:

— А вы сами-то подтянулись?

Командир взвода не знает, что ответить. Положение спасает Воловский. Обращаясь к начальнику, он спрашивает:

— Разрешите начать, товарищ полковник?

Мешковский в раздумье. Полковник помнит его не слишком удачный дебют в училище! Если теперь у ребят экзамены пойдут наперекосяк, то Ольчик решит, что это вина командира взвода. Ну а как же иначе? Каков командир, таков и взвод. Звучит первая фамилия:

— Курсант Кшивка!

Мешковский едва не уронил планшет: «Неужели Воловский не мог вызвать первым кого-то другого? Он же знает, что Кшивке всегда трудно давалась теория стрельбы. И начал именно с него… Что будет? Ведь мог же вызвать кого-нибудь из лучших стрелков взвода — Заецкого, Сумака или Добжицкого…»

Тем временем капитан обращается к курсанту:

— Подойдите, пожалуйста, к стереотрубе… — и задумывается, выбирая тему.

«Дал бы ему что-нибудь полегче», — переживает Мешковский.

Воловский уже решил:

— Вы ведете стрельбу в следующем положении. Большой угол наблюдения…

Мешковский записывает исходные данные, которые диктует Кшивке преподаватель. Видит, как начальник училища заглядывает в журнал. Наверное, проверяет оценки Кшивки. А они не самые лучшие, красуется и двойка…

Кшивка что-то записывает в тетрадь, потом оглядывается. Мешковский не замечает растерянности на его лице. Сидящий неподалеку от командира взвода курсант Заецкпй удовлетворенно улыбается.

«Чего это он?» — с удивлением думает офицер. Если бы Ольчик не сидел так близко, командир взвода попробовал бы подсказать Кшивке. Заецкий, кивая и улыбаясь, вырывает листок из блокнота и через соседей передает записку Мешковскому. Тот читает: «Мы эту тему проштудировали от «а» до «z»! Он досконально знает ее!!!»

Командир взвода только теперь вспоминает, что Кшивка из группы Заецкого. А экзаменуемый уже начал отвечать.

«Неплохо, неплохо…» — отмечает про себя Мешковский. Кшивка ведет «стрельбу» хорошо. Да что там хорошо, просто отлично, грамотно и быстро, уверенно вводит необходимые поправки. Команды подает звонким голосом, от которого все в аудитории улыбаются. Когда он закончил отвечать, Мешковский взглянул на Воловского. Капитан удовлетворенно подкручивает ус и обращается к Ольчику:

— У вас, товарищ полковник, будут вопросы к экзаменуемому?

Мещковский не видит лица начальника училища, только замечает, что тот отрицательно качает головой. И одновременно слышит, как полковник в советской форме громко шепчет:

— Молодец!..

Эту оценку слышит весь взвод. Лица ребят светлеют. Каждый из них многое бы отдал, чтобы заслужить такую похвалу, но никто не чувствует зависти. Кшивка, как и Заецкий, заслужил ее. Сосед одобрительно хлопает его по плечу. Мешковский заговорщицки подмигивает Заецкому.

Экзамен продолжается. Через два часа все курсанты уже «отстрелялись», и никто во взводе не получил неудовлетворительной оценки.

Уходя, Ольчик подзывает к себе Воловского и командира взвода.

— Я доволен, — говорит он. — Благодарю вас, товарищи офицеры!

— Во славу родины, товарищ полковник! — отвечает Мешковский.

В перерыве после каждого часа экзаменов Казуба переписывал у преподавателей оценки курсантов, складывал их, делил и умножал. Полученный средний балл каждого взвода и лучшую личную оценку он старательно вычерчивал на специально приготовленной таблице.

С первого дня экзаменов стало ясно, что борьбу за первенство поведут между собой взводы Мешковского и Романова. Чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону. Разгоряченный Мешковский бегал ежечасно в батарею и обеспокоено следил за появляющимися на таблице результатами.

Взводы Виноградова и Чарковского отставали, что беспокоило Казубу, который волновался за общий исход соревнования между батареями дивизиона. Два раза в день он подсчитывал средний балл всей батареи, а потом с равнодушным видом, который, впрочем, уже никого не мог ввести в заблуждение, отправлялся на разведку в другие батареи дивизиона. Настроение у него было отменным: шестая батарея шла впереди.

Наконец наступил последний день экзаменов. Он принес победу третьему взводу. Не зря Романов был на фронте командиром подразделения топографов. Преимущество, проявленное его курсантами в этом предмете, оказалось решающим.

Когда Мешковский узрел на таблице цифры, отображающие разницу в баллах, набранных вторым и третьим взводами, он покраснел и недоверчиво принялся за расчеты, чтобы самому убедиться в их правильности. За этим занятием его и застал Казуба. Мешковский исподлобья взглянул на него и продолжал считать. Наконец огорченно вздохнул — расчеты оказались верными.

Подошел всегда спокойный Романов, только на этот раз его глаза весело блестели. Мешковский протянул ему руку:

— Ну что ж, поздравляю.

Появился и Брыла. Уже издалека он крикнул Мешковскому:

— Проиграл, браток!

— Что делать, не повезло.

Мешковский произнес это с такой досадой, что хорунжий захотел приободрить его:

— Не огорчайся, это ведь только первый семестр. Посмотрим, как будет на финише…

Мешковский прищурился и тряхнул головой:

— Я из кожи вылезу, но в следующем семестре мой взвод займет первое место. Спорим на планшет и парабеллум.

Казуба аж крякнул и ударил себя по колену.

— Ну, Ромашка, — так ласково называл он Романова, — пользуйся случаем! Парабеллумы на дороге не валяются!

— Идет! — протянул руку Романов. — Только не вылезай из кожи. И вообще, исход соревнования зависит прежде всего от ребят, а уж потом от тебя.

Казуба сиял. Брыла также поддался общему настроению. Майор Мруз присутствовал на экзамене по страноведению.

— Экзамены ваша батарея сдала хорошо. Налицо результаты проведенной вами работы, — отметил он.

— Это просто ребята молодцы, товарищ майор, — скромно заявил Брыла.

— Да-а-а, — проворчал Мруз.

Хорунжий сразу понял, что имеет в виду майор.

— Я думаю, что с тем уже покончено. Это, наверное, была работа дезертиров.

— Вы так думаете?

— Так точно. Я почти уверен в этом. Теперь мы хозяева положения.

Майор пристально посмотрел на него.

— Запомните, борьба только началась. Враг затаился, но использует любой наш просчет…

Вскоре были оглашены окончательные итоги экзаменов, и хорунжий вместе с другими офицерами батареи праздновал успех своего подразделения. Шестая батарея заняла первое место в дивизионе как в общем, так и в личных зачетах, где результаты соревнований оказались неожиданными. Первое место занял Чулко. Добжицкий, который считался основным претендентом, занял только четвертое место, вслед за Бжузкой и Сулимой. Но самым удивительным было то, что он не очень-то переживал по этому поводу.

— От этого еще никто не умирал, — отшучивался заместитель командира взвода.

«Скрывает свои истинные чувства, — думал Мешковский. — Ведь он чертовски самолюбив».

Жизнь в училище вернулась в свое обычное русло. И уже на следующий день утихли разговоры о недавних успехах и неудачах. Последний день экзаменов пришелся на четверг. На следующий день стало известно, что в субботу третий дивизион устраивает вечер художественной самодеятельности и танцы.

Мешковский все еще никак не мог прийти в себя от своей «неудачи». Это заметил Казуба и сказал ему:

— Янек, не теряй времени и дуй к своей девушке. Пригласи ее завтра на танцы. Считай, что это приказ. Пора и нам с ней познакомиться.

Пятница была в госпитале днем посещений. В приемном покое было многолюдно.

По горло занятый дежурный только после неоднократных и настойчивых просьб отправился позвать Ольгу. Когда она появилась в дверях, Мешковский обеспокоенно подумал: «А вдруг не примет приглашения?»

Увидев его, Ольга обрадовалась. Офицер взял ее под руку и отвел в коридор. Здесь они были одни.

— Знаете, Ольга, — объяснил он ей цель своего прихода, — завтра в училище устраивают танцы. Я хочу пригласить вас. Придете? Прошу вас, не отказывайтесь…

— Увы! Не могу…

— Ольга!

— В самом деле, не могу. Завтра у меня дежурство.

— Такая возможность, Ольга! Я просто горю желанием потанцевать с вами. Может, кто-нибудь вас подменит?

Ольга задумалась.

— Подождите немного, пойду поговорю с подругами. Когда она вернулась, Мешковский уже издалека понял, что ничего не получилось.

— Увы… — произнесла девушка.

— Жаль…

Он выглядел таким расстроенным, что девушка залилась смехом.

— Не расстраивайтесь, я пошутила. Мне удалось найти себе подмену.

Дневальный, увидев Мешковского, крикнул:

— Вас ищет поручник Казуба!

«Что-то случилось», — подумал Янек, направляясь в канцелярию. Там он застал командира батареи и старшину. Зубиньский что-то выписывал из журнала дежурства.

— А-а… это ты, — проворчал Казуба, увидев его. — На нашей улице опять праздник. Очередной караул!

Мешковского охватило недоброе предчувствие.

— Когда?

— Завтра.

— Черт побери! — выругался командир взвода. — Сорвались у ребят танцы. Всегда самые паршивые караулы выпадают на долю нашей батареи. И завтрашний вечер пропал, и воскресенье…

— Ничего не поделаешь, — пожал плечами Казуба и обратился к старшине: — Значит, выставляем караул в том составе, который наметили. Что касается офицеров, то я буду дежурным по училищу, а хорунжий Брыла — начальником караула.

— Кроме того, мы должны направить в гарнизон еще двух офицеров: старшего патруля и проверяющего.

— Так, — задумался Казуба. — Пусть это возьмут на себя Романов и Виноградов.

Мешковский напряженно слушал. Задействует ли его Казуба?

— И еще караул в тюрьме, — напомнил старшина. Казуба заколебался. Многозначительно поглядел на Мешковского.

— Может, ты возьмешь его, а?

— Я только что договорился… — волнуясь, проговорил командир взвода.

— Ничем не могу помочь…

Вмешался Зубиньский.

— Подпоручник Чарковский свободен… Он смог бы… — добавил он.

Казуба, склонившись над столом, молчал. Старшина подмигнул Мешковскому:

— Вы уже были в карауле в тюрьме. А подпоручник Чарковский и тогда не привлекался, и сейчас…

Мешковский выжидающе посмотрел на Казубу. Командир батареи все еще колебался. Наконец решил:

— Ладно. Пусть тюрьму возьмет на себя подпоручник Чарковский.

«Все же старшина хороший малый, — подумал Мешковский. — Помог найти выход из затруднительного положения. А мне почему-то казалось, что он относится ко мне с антипатией…»

Брыла не был в восторге от распределения караулов.

— Чарковского не следовало ставить на тюрьму…

— Так получилось, — объяснил Казуба. — Во-первых, Мешковский уже был там в карауле, во-вторых, у него завтра свидание с девушкой.

— Это еще не повод…

— Конечно, — согласился Казуба. — Но, видишь ли, старшина обратил внимание, что Чарковский прошлый раз был свободен от караульной службы. Поэтому я не мог не назначить его: пойдут разговоры, что для него создаются какие-то особые условия.

— Что теперь-то говорить об этом! А кто разводящий?

— Добжицкий.

— Ну, это меняет дело. На него можно положиться.

В подъезде Смельчак стряхивает снег с шинели и шапки, затем не спеша поднимается на третий этаж.

Дверь ему открывает Беата и молча впускает в прихожую.

— Ты одна? — спрашивает майор.

— Да.

Смельчак, не дожидаясь приглашения, раздевается.

— Шинель и шапку убери с глаз долой… Пусть здесь не висят, — распоряжается он.

Хозяйка, забрав вещи, исчезает в чулане. Смельчак проходит в гостиную. Вытирает платком влажное от растаявшего снега лицо.

Когда Беата возвращается, гость уже сидит на диване. Услышав шаги, поднимает глаза.

— Придет? — спрашивает он.

— Должен быть минут через пятнадцать…

Женщина стоит посредине комнаты, освещенная мягким светом лампы под абажуром. Смельчак молча смотрит на нее. От этого взгляда голос Беаты звучит неестественно.

— Ну и как? Ты доволен мной?

Майор встает и подходит к ней. Они почти одного роста. Смотрит ей прямо в глаза.

— Ловко у тебя все вышло…

— Правда? — В ее голосе слышны радостные нотки.

— Когда он придет, оставь нас одних. И не забудь про патефон, поставь на полную громкость…

— А это зачем?

Он делает вид, что не расслышал вопроса, и обнимает Беату за талию. Женщина выскальзывает из его объятий. Но Смельчак не уступает.

— Ну! Будь паинькой… Я принес кое-что для тебя. Красивая вещица? — В его руке поблескивает какой-то небольшой предмет.

Лицо Беаты проясняется. Смельчак возвращается на прежнее место и небрежно бросает на столик браслет.

— Это тебе за работу… И чтобы была со мной поласковее…

Беата жадно рассматривает поблескивающее красными, словно капли крови, камнями украшение. Но слова, которые она слышит в следующий момент, поражают ее:

— Если вдруг с ним возникнут какие-то осложнения, придется… Ну, ты понимаешь… Тогда получишь от меня еще кое-что…

— Не собираешься ли ты…

Тот пожимает плечами. Беата, уже не владея собой, чуть ли не кричит:

— Только не здесь, не у меня!

Смельчак брезгливо морщится:

— Не будь истеричкой. Может, обойдемся и без этого. Думаю, что мы договоримся.

Беседу прерывает звонок. Беата бежит к двери. Открывает. Из коридора доносится визгливый голос Чарковского:

— Это что еще за рандеву? Снова воспылала ко мне любовью?

Чарковский входит в гостиную, но, увидев Смельчака, застывает на месте.

— Это ты? Что за сюрприз?..

— Да, я приказал вызвать тебя, — холодно объясняет Смельчак. — Присаживайся, потолкуем…

— Если ты опять за свое…

Смельчак не дает ему договорить. Смотрит на побледневшую Беату.

— Оставь нас одних…

Чарковский садится в глубокое кресло и лениво рассматривает свои ногти.

— Не трать время попусту…

— Слушай, Чарковский, — перебивает его Смельчак, — давай-ка раз и навсегда покончим с игрой в кошки-мышки. Ты нам сейчас очень нужен.

— Но я не желаю иметь с вами ничего общего, — протестует Дада. На его лице появляется выражение бессилия, страха и гнева.

— Это не имеет значения! Ты нам нужен — поэтому вопрос решен!

— Вам мало того, что я молчу? Я и так рискую! — В голосе Чарковского звучат истеричные нотки. — Вам не удастся меня принудить! Понимаешь? Не удастся… Я не хочу сотрудничать с вами!

— Боишься? — презрительно спрашивает Смельчак.

— Да, боюсь. Не хочу погибать из-за ваших дурацких амбиций. Я с вами порвал окончательно и бесповоротно.

— Это тебе только кажется… Ну, хватит торговаться. Ты должен понять, что мы держали тебя в резерве, не трогали, пока могли обойтись. Но сейчас настал момент, когда ты нам нужен. Вот так… Или — или…

— Это что, угроза?

— Кому? Тебе? — морщится Смельчак. — Мы не угрожаем, я только повторяю: или — или…

— Что это значит?

— Или сделаешь то, что тебе приказывают…

— Или?

— Чего спрашивать? Сам можешь догадаться…

Дада хочет встать, но его останавливает властный жест Смельчака. Пока он продолжает говорить дружеским тоном:

— Даю тебе пять минут на размышление…

Смельчак встает и, засунув руки в карманы, начинает расхаживать по комнате, словно позабыв о присутствии Чарковского.

Дада нервно кусает губы, сжимает кулаки так, что пальцы трещат в суставах. На его лице можно прочитать то страх, то гнев, то ненависть. Наконец он взрывается:

— Нет! Не хочу, не хочу! Вам не удастся заставить меня! Я сыт этим по горло! Хочу жить!!!

— Успокойся, — говорит Смельчак. — Успокойся и прими к сведению, что у тебя осталась всего минута…

— А если не соглашусь?

— Ты ведь знаешь, как мы поступаем с предателями.

— Запугиваешь?.. Не верю! — Чарковский берет себя в руки. — Не боюсь я ваших угроз…

В соседней комнате тенор надрывно заводит песню о Розамунде. Дада бросает взгляд на дверь и бледнеет.

— Ну? Решай…

В словах Смельчака звучит какая-то новая нота, от которой Чарковский буквально обмяк в кресле. Нервы его сдают. Он почти беззвучно шевелит губами:

— Чего вы хотите от меня? Что я должен сделать?..

Смельчак расхохотался.

— Ну и к чему было городить весь этот огород? — язвительно говорит он, усаживаясь рядом с Чарковским. Спокойно достает сигареты, угощает Даду и закуривает сам. — Послушай, Чарковский. Если ты окажешься подлецом, то в тот же день отправишься к ангелочкам! Учти это! Ты ведь порядочная свинья, от тебя можно всего ожидать!

— Что я должен сделать? — повторяет Чарковский, жадно затягиваясь дымом.

— Поможешь провести нам одну операцию. А потом катись на все четыре стороны. Сможешь уйти в лес, хотя для этого ты не годишься. Чересчур нежный. Если пожелаешь отправиться за границу, снабдим тебя документами. Организуем даже переброску через линию фронта. Сам выбирай…

— Что за операция?

— Ну вот видишь! Наконец-то заговорил по-мужски, — удовлетворенно заметил Смельчак.

Майор проводил Чарковского до самых дверей, на прощание покровительственно потрепав его по плечу:

— Но-но! Выше голову… Теперь все будет хорошо. — Захлопнул дверь и, облегченно вздохнув, вернулся в комнату, где Беата напевала под патефон.

— Выключи, — велел он, затыкая уши. — Я никогда не любил музыки…

Смельчак сел на диван и, обнимая одной рукой Беату за талию, другой начал расстегивать пуговицы на воротничке мундира.

— Ну вот видишь, напрасно ты волновалась. Все прошло хорошо. — Он весело засмеялся. — А теперь у меня есть и для тебя часок…

Спустя час появился Добжицкий. Потом подошли еще несколько человек — военные и двое в штатском. Когда все собрались, Смельчак торжественно начал:

— Завтра, друзья, наступит наш великий день. Я представил на рассмотрение командования план серьезной операции, и его утвердили. Я ждал только подходящего момента. И он пришел! Мы осуществим этот план!

Все молчали. Смельчак, небрежно развалившись в кресле, следил за выражением лиц присутствующих. Говорил неторопливо, часто останавливаясь и затягиваясь сигаретой.

— Как вам известно, Храбрый во главе лесного отряда должен был совершить нападение на тюрьму. Черт знает как, но об этом пронюхали коммунисты. И теперь это известно всему городу. Люди думают, отважимся ли мы на такой шаг… Вы понимаете, что сейчас на карту поставлен наш престиж… А у Храброго нет уверенности…

— Я не могу взяться за это дело, пока тюрьма усиленно охраняется… — раздраженно бросил один из штатских.

— Верно, — поддакнул Смельчак, — это могло бы дорого обойтись нам…

— Конечно. Поэтому дайте гарантию, что училище не вмешается…

— Погодите, погодите, — усмехнулся Смельчак. — Не нужно торопиться. Как вы считаете, можем ли мы гарантировать это?

Собравшиеся молчали. Смельчак удовлетворенно глядел на их лица. Сейчас он блеснет своим талантом. Он сделал жест, словно хотел всех обнять.

— Подойдите поближе, — понизил голос Смельчак, — я изложу вам свой план…

По мере того как он говорил, на лицах слушателей появился интерес, потом — одобрение и, наконец, — восторг. Смельчак изложил свой план, как опытный штабист. Назвал часы, минуты, очередность проведения операций, каждому поставил задачу.

— Начнем с тюрьмы, — объяснял он. — Ею я займусь сам. Мне будет помогать подпоручник Бритва. Ровно в восемь мы впустим на территорию тюрьмы людей Храброго. К сожалению, у нас нет возможности повлиять на состав завтрашнего караула, в нем могут оказаться лица, сочувствующие коммунистам. Этих мы уберем без шума. В восемь десять с тюрьмой будет покончено. Отсюда напрямик через поля до урочища всего метров триста. Люди Храброго в штатском вернутся в город и захватят почту, электростанцию. Одетые в форму разбиваются на две группы. Первая под командованием подпоручника Бритвы взорвет склад горючего и смазочных материалов училища, я же возглавляю вторую, которая нападет на караульное помещение. Ну и что вы скажете?

— Блестяще, — пробормотал кто-то.

Другие согласно закивали.

— Это только начало. — Смельчак выпятил губу. — Поймите, мы должны нанести завтра коммунистам ощутимый удар. А для этого необходимо использовать на сто процентов каждую возможность.

— А кто примет участие в операции на территории училища? — спросил один из военных.

— Именно для этого я и собрал вас. В ней будут задействованы все наши боевые группы. Училище завтра должно перестать существовать!

Собравшиеся заволновались:

— Мы не успеем подготовиться к завтрашнему дню…

Смельчак повелительным жестом восстановил тишину.

— Выслушайте меня до конца, а потом будете спорить! Завтра, как вам известно, в училище устраивают вечер художественной самодеятельности. Он продлится — это мне доподлинно известно — до десяти часов, то есть во время нашей операции почти весь командный состав будет присутствовать на этом вечере. Теперь-то вам понятно, почему я тянул? Они все вместе окажутся в наших руках. Капитан Герман, в вашем распоряжении будет пятнадцать человек, вооруженных пистолетами. Помните, что это наши лучшие люди в училище. Ваша задача: во время суматохи, которая неизбежно возникнет в зале после взрыва склада горючего, ликвидировать руководство училища. Это следует сделать обязательно в зале. Задание трудное! Если вы его не выполните, вся наша работа пойдет насмарку. Понятно?

Герман — пожилой человек в военной форме — кивнул.

— Вопросы есть?

— Я хотел бы получить список тех, кого следует убрать в первую очередь.

— Это мы еще подробно обговорим. Пока же запомните: не церемониться… Конечно, могут быть и случайные жертвы. A la guerre komme a la guerre.[21] Но пусть это не будет препятствием. Каждый офицер училища может помешать осуществлению наших планов. Это вам понятно?

— Конечно…

— А теперь задание другим боевым группам. Не дать возможности коммунистам предпринять какую бы то ни было ответную операцию. Для этого необходимо: обезвреживать, ликвидировать командиров батарей и дивизионов, одновременно сеять панику, заставлять колеблющихся курсантов переходить на нашу сторону, уничтожать склады с оружием и боеприпасами… Все ясно?

Поскольку и на этот раз ни у кого не возникло сомнений, Смельчак продолжал:

— Еще раз повторяю порядок проведения операции: тюрьма, затем я атакую караульное помещение… — Он сделал паузу и, разминая пальцами сигарету, усмехнулся. Поискал взглядом Добжицкого. — Пользуясь случаем, сведу и личные счеты. Вы знаете, кого, я имею в виду?

Бритва догадался: Казуба и Брыла, в первую очередь Брыла. Смельчак вернулся к изложению плана:

— Одновременно взорвем склад горючего. Ликвидируем командование училища. Мы станем хозяевами положения. Что дальше — покажет развитие событий. Ну и как? У кого какие соображения?

Никто не проронил ни слова, но на лицах было написано одобрение.

— Повторяю еще раз: вы приступаете к осуществлению операции только после взрыва. Ни минутой раньше! Любое отклонение от плана может все испортить и привести к ненужным потерям. А теперь обговорим детали…

Из квартиры Беаты заговорщики выходили поодиночке или небольшими группами. Смельчак возвращался вместе с Добжицким. Курсант был взволнован.

— Я давно ждал этого дня, — признался он. — Ну и разгуляюсь я завтра! От одной мысли у меня чешутся руки.

— Если все удастся, я думаю, мы сумеем преодолеть пассивность молодежи. — Смельчак развернул перед ним дальнейшие планы: — Если нам удастся увлечь за собой массы — поверьте, они всегда руководствуются стадным чувством, — то весь фронт может затрещать по швам… В тылу русских будут нарушены коммуникации, линии снабжения, и они вынуждены будут отступить…

— И что тогда?

— Как-нибудь договоримся с немцами…

На темной синеве неба сияет холодный лик луны. Дома и деревья отбрасывают резкие тени. Искрящийся снег скрипит и похрустывает под ногами. Шаги звонко отдаются в тишине.

Ну и морозец! Мешковский то и дело растирает рукавицей уши. Но от своих принципов не отступает: он считает, что опускать уши шапки неприлично для военнослужащего.

Он спешит… Вскоре впереди замаячил темный контур трехэтажного здания. Офицер ускоряет шаг и буквально взлетает вверх по лестнице. Чувство радости, охватившее с самого утра, распирает его.

В дверном проеме на фоне падающей из комнаты полосы света стоит Ольга. Она с улыбкой встречает его. Мешковский держит ее ладонь дольше, чем требуется для рукопожатия. Девушка высвобождает руку и ведет гостя в квартиру.

В комнате Ольги стоят софа, туалетный столик и старый неуклюжий шкаф. Лампа, затененная узорчатым куском шелка, отбрасывает мягкий свет. В комнате тепло и уютно.

Мешковский с удовольствием остался бы здесь. Не может отвести глаз от лица девушки — настолько она очаровательна!

— Через минутку я буду готова. Можете проверить по часам, — шутит Ольга. Надевает пальто, но одной рукой никак не может попасть в рукав. — Могли бы и помочь мне, — улыбается она, встретившись взглядом с офицером.

— Загляделся вот на вас…

— Он-о и видно. К тому же у вас был такой взгляд…

— Какой?

— Забавный. Словно впервые увидели меня. — Одевшись, девушка берет Мешковского под руку. — Ну, пошли…

Мороз стал еще крепче. Молодые люди идут быстро, временами переходя на бег. Локоны Ольги от горячего дыхания покрываются инеем. Щеки зарумянились. Когда поднялись на вершину холма, с которого видна темнеющая внизу громада главного корпуса училища, Мешковский решается на признание:

— Я, кажется, влюбился…

— Добавьте еще: «безумно», — шутливо подсказывает Ольга.

— Не смейтесь, я серьезно.

Девушка умолкает. В голосе офицера звучит искренность, которая не позволяет ей иронизировать дальше.

— У вас масса достоинств, — продолжает Мешковский, — а это, видимо, явное доказательство того, что…

Ольга ускоряет шаг и прерывает его:

— Если вы будете поддаваться мимолетным настроениям, подпоручник, то мы наверняка опоздаем.

В вестибюле училища у столика дежурного офицера сидит нахохлившийся Казуба. Сегодня он исполняет обязанности хозяина училища. Увидев Мешковского, командир батареи улыбается. Подходит к нему и шепчет на ухо так громко, что слышат почти все в вестибюле:

— Представь меня…

Подпоручник смотрит на Ольгу изучающе, в упор. Знакомясь с ней, говорит:

— Так вот вы какая…

Девушка удивленно спрашивает:

— Какая же? Вы что-то знаете обо мне?

— Ба!.. — смеется Казуба. — Ведь ваша персона всех нас, то есть друзей Янека, давно уже интересует…

— Моя? — искренне изумляется Ольга. — Почему?

— Нам хотелось поскорее увидеть ту девушку, которая лишила Янека сна. Ведь парень по уши влюблен.

Мешковский не ожидал такого поворота. И Ольга, хотя изо всех сил стремится показать, что не воспринимает слов Казубы всерьез, явно смущена. Когда они идут из гардероба в актовый зал, Мешковский чувствует на себе ее взгляд — серьезный, несколько встревоженный и теплый.

Актовый зал, празднично прибранный, сверкает огнями. У входа в него тесно и шумно. Мешковский находит свободные места только в последних рядах. Останавливается, придерживая Ольгу за руку, увидев, что кто-то в середине зала машет ему рукой.

Это майор Рогов показывает на два свободных стула рядом с собой. Мешковский знакомит Ольгу с майором. Рогов, обращаясь к девушке, говорит:

— Вы даже не догадываетесь, сколь вы мне обязаны… — Видя изумление Ольги, объясняет: — Ведь я удержал этого юношу в училище. Он хотел было бежать из Хелма.

Мешковский смутился. Торопливо перебил майора:

— Почему Ольга должна быть вам обязана?

Рогов смеется и хлопает подпоручника по плечу.

Его глаза, окруженные сеткой морщин, приобретают отеческое выражение.

— Меня, стреляного воробья, на мякине не проведешь. Хотя мои молодые годы уже давно миновали, молодых я еще могу понять! А по вас издалека видно, что вы влюблены друг в друга.

Ольга снова заливается краской.

Появление на импровизированной сцене ведущего концерта выручает молодую пару. Ольга слегка касается плеча Мешковского. Он радостно глядит ей в глаза.

Выступления продолжаются уже час. Певцов сменяют чтецы, свое мастерство демонстрирует ансамбль мандолинистов, затем следует жанровая сценка. Зрители тепло встречают участников концерта, кажется, что громче всех аплодирует майор Рогов. Каждый номер он воспринимает чуть ли не с юношеским задором.

— Стараются ребята! — объясняет он Ольге, которая явно снискала его симпатию. — И они заслуживают похвалы!

Мешковского меньше всего интересует концерт. Он всецело поглощен Ольгой. И открывает в ее лице что-то новое, чего до сих пор не разглядел… Длинные ресницы, розовые щечки, пушок над верхней губой, спадающий на лоб непослушный локон, морщинки в уголке губ… Он уже не в состоянии скрыть очевидного для себя факта, что влюблен.

Вскоре ведущий объявляет пятнадцатиминутный антракт. Зрители выходят покурить. Рогов продолжает занимать Ольгу разговорами, и девушка то и дело заразительно смеется. Мешковский тоже улыбается, хотя не может уловить смысла в рассказе майора. Он смотрит на Ольгу и все более поддается волне нахлынувшего чувства. Вдруг кто-то берет его за локоть. Подпоручник оборачивается и видит подофицера Суслу.

— Что-то вы, товарищ подпоручник, забыли своего старого знакомого, — говорит он с укором.

Мешковский просит извинения у Ольги и Рогова и отходит с Суслой в сторонку. Тот без умолку что-то рассказывает, расспрашивает об обстановке в батарее, о том, как служится… Вдруг он понижает голос:

— Хочу предупредить вас, товарищ подпоручник, — шепчет Сусла, — будьте осторожны с Зубиньским. Это — темная личность.

Мешковский слушает, изображая интерес на лице, а сам все время бросает нетерпеливые взгляды в ту сторону, где зеленеет платье Ольги.

«Старик снова сел на своего любимого конька. Теперь уж не отвяжешься от него до конца антракта», — раздраженно думает он и назло Сусле говорит:

— Вы с предубеждением относитесь к нему. Зубиньский — образцовый служака!

Сусла обиженно восклицает:

— Вы мне, старику, не верите?! Мне, с которым вместе… Э-э-эх… Да что говорить… — Отчаявшись, машет рукой. Однако не сдается и шепчет: — Представьте себе, товарищ подпоручник, что этот Зубиньский вовсе не Зубиньский… Я знаю его уже с десяток лет, в свое время он служил поручником в охранке…

Мешковский недоверчиво смотрит на собеседника.

— Вы уверены?

Сержант негодует:

— Я слов на ветер не бросаю! Он изменил свою внешность, но не настолько, чтобы я его не узнал…

— Так что же вы молчали?!

Сержант краснеет:

— Я собирался, да все передумывал. А вдруг человек исправился за эти годы, изменился? В конце концов решил поделиться с вами своими сомнениями.

Оторопевший Мешковский рассуждает вслух:

— Если бы изменился, зачем ему скрываться под чужой фамилией?

Разговор прерывает звонок. Сусла поспешно прощается. Мешковский возвращается к Ольге и Рогову.

Ольга замечает, что Мешковский чем-то сильно взволнован, и наклоняется к нему:

— Что-нибудь случилось?

Офицер взглядом показывает на сцену и прикладывает палец к губам. Ведущий объявляет следующий номер: литературно-музыкальную композицию, посвященную 1-й дивизии Войска Польского. На помосте у фортепьяно становится хор, чтецы располагаются в первом ряду. Зал наполняется звуками знакомой мелодии.

Мешковский никак не может сосредоточиться: Зубиньский не выходит у него из головы. Он обдумывает сообщенную Суслой новость: «Вот так птичка! И кто бы мог подумать! Такой исполнительный… Оказывается, все это для отвода глаз…»

Подпоручник решил завтра же переговорить об этом с Брылой и Казубой. Но уже через несколько минут понял: откладывать это нельзя. Дело требовало немедленного решения.

«Похоже, что история со стенгазетой и листовками — дело его рук. А у нас не зародилось и тени сомнения…»

В голову неожиданно пришла новая догадка, от которой он похолодел: «С какой целью Зубиньский предложил заменить меня в карауле Чарковским? Может быть, он заинтересован в этом? Нет, хватит сидеть и наслаждаться музыкой и пением, надо немедленно поставить в известность Казубу».

— Я должен извиниться и ненадолго покинуть вас… По очень срочному и важному делу, — шепчет он на ухо Ольге.

— Вы вернетесь? — В голосе девушки обеспокоенность.

Мешковский, не ответив, встал и быстро проскользнул вдоль рядов.

На лестничной площадке и в коридорах слышна доносящаяся из-за приоткрытой двери песня: «…как Висла широка, как Висла глубока…»

В вестибюле пусто, даже посыльные с разрешения Казубы отправились на концерт. Сюда заглянул Брыла. Покинув ненадолго караульное помещение, он решил воспользоваться возможностью и переговорить с командиром батареи наедине.

Казуба долго над чем-то размышляет, прежде чем спросить хорунжего:

— Слушай, ты… не против дать мне рекомендацию для вступления в партию?

— С большим удовольствием, — отвечает Брыла.

— А у кого бы попросить вторую?

— У Ожоха. Он ведь знает тебя еще со времени формирования первой дивизии в Седльце.

— Завтра же поговорю с ним.

Хорунжий прячет улыбку.

— Я уже беседовал с ним на этот счет. Он готов дать…

Казуба взволнован. Чтобы не показать этого, начинает расхаживать по вестибюлю, затем подходит к Брыле:

— Как только вспомню свое детство, нужду и невежество, в которых я вырос, столько хочется сделать, столько изменить! С тех пор как я понял, что это может сделать только партия, всегда старался работать и бороться так, чтобы приблизить лучшее завтра… А теперь вот учусь. И все для того, чтобы быть достойным…

Слышно, как кто-то бежит по лестнице. Из глубины коридора появляется Мешковский. Видно, что он сильно взволнован.

— Хорошо, что ты здесь, — говорит он, увидев Брылу. — У меня скверная новость.

— Что такое?

— У нашего старшины фамилия вовсе не Зубиньский… Это — довоенный офицер охранки. Мне только что рассказал об этом знакомый подофицер. Сведения достоверные, он знает его уже много лет.

Известие обрушивается на Брылу и Казубу как гром среди ясного неба. Какое-то время оба молчат, потом хорунжий стучит себя по лбу:

— А я, осел, никогда не подозревал его! А ведь и стенгазета и листовки наверняка дело его рук…

— Его необходимо арестовать, — горячится Мешковский, — и немедленно…

Казуба не дает ему закончить:

— Послушайте! Зубиньский с полчаса назад отправился в тюрьму якобы занести караульным ужин…

Мешковский на полуслове перебивает его:

— Вы обратили внимание, как он настойчиво подсовывал кандидатуру Чарковского вместо меня? Может, за этим что-то кроется…

Брыла уже взял себя в руки.

— Надо немедленно идти туда. Ты, Казуба, вызове дневального, пусть подежурит здесь, а я пойду возьму несколько человек…

— Я тоже с вами, — говорит Мешковский.

Хорунжий колеблется, потом говорит:

— Хорошо… Можешь пригодиться…

— Предупредить кого-нибудь? — размышляет вслух Казуба.

— Нет времени, дорога каждая секунда. Прикажи своему заместителю: пусть поднимет на ноги оперативный отдел и дежурную батарею. Всякое может случиться…

Через несколько минут из училища вышел небольшой отряд: три офицера и шесть курсантов. Брыла, отобрав из числа караульных самых надежных, объяснил, что им предстоит арестовать предателя, который проник в батарею и намеревается помочь энэсзетовцам захватить тюрьму.

Казуба предупреждает:

— Будьте внимательны и осторожны. Может, придется применить оружие…

Отряд быстро пересекает широкую улицу, ведущую от училища к железнодорожной станции, затем сворачивает направо, в темные закоулки пригорода. Хотя время еще не позднее, кругом ни души. Из-за забора вылетает кудлатый пес и провожает бойцов яростным лаем. Наконец из темноты появляются ярко освещенные ворота тюрьмы. Перед ними, согреваясь, притоптывают двое часовых.

Казуба останавливает отряд. Вдвоем с Брылой подходят к часовым. В этот момент со скрипом открывается окошечко в воротах, появляется лицо Добжицкого — он удивлен неожиданной проверкой.

Обменявшись паролем и отзывом, офицеры шепотом переговариваются, затем Казуба дает знак, чтобы подошли Мешковский и курсанты.

Мешковский с облегчением думает: «Положение не безнадежное. Даже если они сейчас нападут, продержимся до подхода подкрепления».

Зубиньский пришел в тюрьму двадцатью минутами раньше. Привел с собой Ожгу, навьюченного термосами с горячим ужином.

— А-а-а… Старшину, да еще с горячим ужином, всегда пропустим, — пошутил Добжицкий.

Проходя мимо него, Зубиньский буркнул:

— Пока останьтесь здесь, у ворот…

Добжицкий торчал на морозе, ломая голову, чем вызван приказ Зубиньского.

Часы показывали десять минут восьмого. Операция должна была начаться в восемь. Добжицкий замерз и искал предлог, чтобы вернуться в караульную. Вдруг услышал чьи-то шаги. Подошли Брыла и Казуба.

«О черт, — забеспокоился он, — они могут нам помешать».

Но тут же успокоился. Обычное дело — дежурный офицер и начальник караула проверяют отдаленные посты. Правда, странно, что они пришли сегодня так рано.

Обычно поверяющие появляются поздно ночью, когда часовых больше всего клонит в сон…

«Решили облегчить себе жизнь, — успокаивал себя Добжицкий. — Конечно, удобнее сделать обход вечером, а потом спокойно спать. Но сегодня вам поспать не придется…»

Когда же из темноты вынырнул Мешковский с группой курсантов, иллюзии его рассеялись. Стало ясно, что дело осложняется. Это была не просто проверка. А когда Брыла поинтересовался, где старшина, сомнений не осталось — грозит провал.

«Неужели Чарковский предал? — подумал Добжицкий, но сразу же отбросил эту мысль. — Нет, здесь что-то другое, что-то случилось в последний момент». Он трезво оценил силы. Преимущество не на их стороне. Надо как-то предостеречь Смельчака.

Тем временем Брыла давал новые распоряжения:

— С вами, Добжицкий, останется подпоручник Мешковский. Разведите дополнительных часовых по постам.

Мозг Добжицкого лихорадочно работал. Да! Это явный провал. Кто-то выдал Смельчака. Даже если он попытается предупредить его, эти трое без труда справятся с ним. Нет, об этом не может быть и речи! Пусть Смельчак спасается сам. А ему надо поскорее сматываться!

Командир батареи и Брыла, прихватив одного курсанта, направились к главному корпусу тюрьмы.

— Что случилось? — допытывается Добжицкий у командира взвода.

Мешковский в нескольких словах рассказывает ему о Зубиньском.

«Обо мне они, слава богу, ничего не знают», — с облегчением констатирует Добжицкий. Но все равно он неотступно думает о побеге — ведь в любой момент может всплыть и его фамилия,

К воротам они возвращаются вдвоем. Вдруг до них доносятся едва слышимые, заглушаемые толстыми стенами звуки выстрелов. Мешковский останавливается, чутко прислушиваясь. Звон разбитого стекла и чьи-то крики доносятся со стороны главного корпуса. Видимо, Смельчак не хочет сдаваться.

У Добжицкого мелькнула было мысль пальнуть из автомата в стоящего рядом офицера, а потом прорваться мимо ошеломленных часовых за ворота. Но события подсказывают другой, более легкий выход.

— К воротам! — командует ему офицер. — Отвечаете за этот пост головой! — А сам бегом возвращается в караульную.

Добжицкий уже принял решение. Подбегает к воротам. Часовые перепуганы.

— Что это? Кто-то стрелял? — обеспокоенно спрашивают они.

— Слушай мою команду! Никого не впускать и не выпускать! — кричит на ходу Добжицкий. — Тревога! Я сейчас вернусь с подкреплением…

И он исчезает в темноте. Вначале бежит в сторону училища, затем резко сворачивает в какой-то двор, перемахивает через забор в сад, пробирается по глубокому снегу и выходит на узкую, петляющую по пригорку стежку. Замедляет шаг, от усталости и возбуждения дышит тяжело и прерывисто. Отойдя от тюрьмы примерно на километр, оглядывается… Внизу лежит город. Луна уже заходит. Сейчас она его союзник. Впрочем, пока они там разберутся… Можно перевести дух. Слава богу, с училищем все покончено. Наконец-то он сбросил с себя это ненавистное ярмо. И снова свободен! Добжицкий любовно поглаживает приклад автомата — теперь пригодится. Еще один взгляд назад — и в путь!

«Что и говорить, я родился в рубашке, — думал он, — Смельчак наверняка уже отправился в мир иной. Может, даже в сопровождении Чарковского и кого-нибудь из коммунистов. Ведь он просто так не сдастся… Хотя теперь уже все равно. Сейчас самое главное — поскорее добраться до какого-нибудь отряда в лесу. Потом перебраться через линию фронта и… начать новую жизнь».

Во внутреннем дворике снег убран. По голым булыжникам мостовой глухо звучат шаги. Казуба идет первым, за ним Брыла и Бжузка.

Бжузка замечает, как командир энергичным движением передвигает кобуру с пистолетом вперед. Курсант воспринимает это как сигнал: будь внимателен, держи оружие наготове! Может, вот-вот придется вступить в бой! Крепче сжимает автомат. Сквозь тонкую перчатку пальцы ощущают холод металла.

Входят в главный корпус. В коридоре их останавливает часовой курсант Ожеховский. Начальник караула Брыла приказывает:

— Будьте предельно внимательны. Без моего разрешения никого не впускать. Сюда может войти только подпоручник Мешковский.

Вытаращив от удивления глаза, часовой хочет еще раз убедиться:

— Даже…

Казуба перебивает:

— Никого. Понятно? Никого…

Дверь караульного помещения находится за углом коридора. Казуба подходит, нажимает ручку, входит.

Бжузка заходит последним. Закрывает за собой дверь, потом встает сбоку, напротив зарешеченного окна. Ему кажется, что это помещение сегодня еще мрачнее, чем во время его последнего дежурства. Посредине, на столе, сколоченном из едва оструганных досок, коптит керосиновая лампа, бледный свет которой едва освещает комнату. У одной из стен стоят нары, на которых отдыхают часовые, у другой — пирамиды с винтовками.

За столом сидят двое. Их головы, наклоненные друг к другу, отбрасывают огромные дрожащие тени. Один из них — Чарковский. Он встает из-за стола и поворачивает голову к двери. Видимо ожидая увидеть Добжицкого, приходит в замешательство.

Второй мужчина, сидящий спиной к двери, медленно поднимается и вдруг резко оборачивается. Казуба узнает Зубиньского. Командир батареи вплотную подходит к нему и упирается в холодный, полный ненависти и решимости взгляд старшины.

— Что вы здесь делаете, Зубиньский? — спрашивает Казуба.

Тот отвечает вопросом на вопрос:

— Как что? Я же докладывал вам…

Интуиция подсказывает Зубиньскому, что наступил решающий момент. Но он хочет выгадать время, стремясь оказаться по другую сторону стола. Казуба, подавшись вперед, готов в любую минуту схватить его.

— Мы знаем все! — яростно бросает командир батареи. — Вы арестованы!

Изображая удивление, Зубиньский пятится от него.

— Я? За что? — Он выхватывает пистолет.

Но Казуба опережает его. Схватив руку Зубиньского, выкручивает ее. Но тот не сдается. У силача Казубы опытный противник…

В караульной возникает суматоха. Часовые вскакивают с нар и, глядя на схватку, не могут понять, что происходит.

Брыла и Бжузка бросаются на Зубиньского. Хорунжий резким движением выбивает из его руки пистолет. Но того не так-то просто взять. Он пытается вырваться из рук-клещей Казубы. Срывающимся от бешенства голосом кричит:

— Чарковский! Стреляй же, идиот!

Когда разоружали Смельчака, ошеломленный Чарковский не знал, что ему делать. Страх парализовал его. Надеялся, что события пройдут стороной, что о нем ничего не узнают…

Крик Смельчака разрушил все. Остался единственный выход — убить Казубу и освободить Смельчака… Так еще можно спастись.

Брыла вовремя заметил опасность, грозящую командиру батареи, и молниеносно бросился между Казубой и Чарковским. Гремит выстрел… второй…

Бжузка не может стрелять: позади Чарковского толпятся курсанты. Схватив автомат за ствол, он наотмашь бьет того по лицу. Чарковский, уронив пистолет, падает и выбивает локтем оконное стекло. Огонек лампы дрожит от порыва морозного воздуха.

Брыла склоняется над столом, пытаясь удержаться на ногах, но силы оставляют его. Он прижимает руку к животу и оседает на пол… Конфедератка слетела с его головы, светлые волосы рассыпались.

Часовые наконец понимают, что произошло. Спустя минуту r караульную влетает Мешковский, останавливается у двери, с ужасом глядя на Брылу, которого в этот момент поднимают с пола.

Зубиньский и Чарковский уже обезоружены. Бжузка следит за ними, держа палец на спусковом крючке автомата. Бывший старшина сидит на нарах, закрыв глаза. Выражение его лица все время меняется. Чувствуется, что он еще не смирился с поражением. Чарковский постепенно приходит в себя, беззвучно шевелит губами, из глаз его катятся слезы…

Брылу нужно как можно быстрее доставить в госпиталь. Казуба направил связного за машиной. Чтобы не терять времени, он распорядился положить раненого на носилки и осторожно отнести в училище. Дорога каждая минута: хорунжий истекал кровью.

По вызову Казубы вскоре прибыл взвод седьмой батареи во главе с командиром — он сразу же заступил в караул, усилив посты. Если потребуется дополнительная помощь, будет дана зеленая ракета.

Мешковский, Казуба и еще двое курсантов с автоматами наготове ведут Смельчака и Чарковского в училище. Командир батареи шагает позади.

— Если попытаетесь выкинуть что-нибудь, — предупреждает он, — влеплю вам пулю в лоб.

Смельчак отвечает взглядом, полным ненависти. Чувствуется, что он готов на все. У Чарковского жалкий вид. Он уже не опасен.

— Это он меня заставил… Это он… — бесконечно повторяет заговорщик.

У входа в училище стоят несколько курсантов. Кто-то из них громко говорит:

— Расстрелять на месте, сукиных детей! Гитлеровские прихвостни!

Руководство училища поставлено в известность. Подняты по боевой тревоге еще две батареи. В самом училище все спокойно. В актовом зале заканчивается концерт.

Казуба передает заговорщиков офицеру оперативного отдела, который доставляет их в кабинет начальника училища. Допрос ведет майор Мруз.

Смельчак упорно молчит. Создается впечатление, что он чего-то ждет. Чарковский сильно перепуган, словно только сейчас понял, что натворил, говорит без умолку, стараясь вызвать жалость. О планах реакционного подполья ему известно немногое, но то, о чем он рассказал, дает представление о грозившей училищу и городу опасности.

Около девяти вечера со стороны тюрьмы доносятся звуки выстрелов. Смельчак оживился, вытягивает шею, внимательно прислушивается. Но перестрелка стихает так же внезапно, как и началась.

Услышав выстрелы, Казуба выходит из здания и обеспокоено глядит на небо. Ракеты не видно. Посланный патруль приносит известие, что какая-то группа людей пыталась подойти к тюрьме. Часовые, укрывшись за воротами, после предупреждения открыли огонь. Нападавшие исчезли в темноте.