Письмо от Люси Лунде пришло с утренней почтой. На большой перемене я прочитал его в учительской.

Письмо это, написанное крупным безликим почерком с наклоном влево, изобиловало орфографическими ошибками и выспренними оборотами.

Люси «с удовольствием» вспоминала нашу последнюю встречу, «сожалела», что мы с ней так долго не виделись, «позволяла себе осведомиться» о моем здоровье и «имела счастье» пригласить меня на обед в понедельник 8 января. Она была «искренне предана» мне и т. д.

Люси Лунде…

Когда мы учились с ней в одном и том же классе реального училища, она была похожа на ангелочка. Золотоволосая, бело-розовая и пухленькая. С той только разницей, что ангелочки с картинок глядят на мир простодушными и доверчивыми глазами, а в глазах Люси не было ни простодушия, ни доверчивости. Мальчики нашего класса тогда этого не понимали; мы все были влюблены в нее по уши. Но Люси метила выше: соученики ее не интересовали.

Ее притязания, однако, подчас шли вразрез со здравым смыслом, если у нее вообще был здравый смысл. Ее всегда словно магнитом притягивало все блестящее. А как известно, не все то золото… И к тому же Люси поразительно ошибалась в расчетах.

После того как она с грехом пополам окончила реальное училище, я виделся с ней лишь изредка. Она начала петь в хоре Норвежской оперы. Шли годы, время от времени ей давали маленькую роль.

Она была из тех девиц, что вызывают у юношей сладостные мечты, а у стариков — игривые фантазии.

Бывая в Норвежской опере, я всегда следил за взглядом Люси. А она усердно и настороженно ощупывала глазами публику в первых рядах партера. Так глядят дети, прикидывая, в каком из свертков под рождественской елкой спрятан самый лучший подарок.

В конце концов она выбрала отличный сверток. В нем был упакован полковник Лунде, председатель Общества любителей поэзии, владелец лесных угодий в Эстфоде, обладатель лучшей в стране коллекции серебряных кубков и хозяин большого мрачного дома на Холменколлосене. Почему Люси свела с ума полковника Лунде, было, в общем, понятно. В свои шестьдесят лет он надеялся, что еще сможет полакомиться марципановой булочкой с кремом и вишневым вареньем. Он был женат, но до развода дело не дошло. Его жена, которая всегда была благовоспитанной дамой, весьма своевременно отошла в лучший мир.

И вот теперь новая жена полковника Лунде прислала мне письмо, составленное в необычайно выспренних выражениях, с приглашением пожаловать к ней на обед.

Но вслед за своей подписью она добавила две фразы на самом обыкновенном норвежском языке. Очевидно, повинуясь неожиданному порыву, она приписала их перед тем, как вложить письмо в конверт:

Мрачный дом полковника Лунде серой громадой возвышался в январской мгле. Остановившись, я окинул его взглядом. Я хорошо помнил этот дом с детских лет. Тогда он казался мне роскошным: фронтоны, выступы, лепные узоры у окон разной формы и величины. И башня над чердаком. Да и сад я воспринимал теперь совсем по-иному.

Когда я был мальчиком, я видел внушительный сад вокруг роскошного дома полковника Лунде. Теперь передо мной был огромный сад вокруг мрачного дома полковника Лунде. Огромный сад, заросший высокими лохматыми елями. В их верхушках чуть слышно шелестел ветер.

Было ровно пять часов вечера. Я позвонил в дверь. Мне открыли, и я увидел большие зеленые глаза. Большие зеленые глаза на тонком девичьем лице. Черная челка нависла над бровями, а длинные пряди небрежно ниспадали на плечи. Девушка была высокая и худенькая. Моя мать назвала бы ее долговязой.

— Доцент Бакке? — спросила она.

— Да.

— Я дочь полковника Лунде. Разрешите, я возьму ваше пальто. Добро пожаловать!

«Дочь полковника Лунде». Но ведь есть же у нее имя! И тем не менее она представилась как «дочь полковника Лунде». Я начал понимать, кто полновластный хозяин в этом большом мрачном доме.

Девушка провела меня через просторный нетопленый холл. Я успел лишь заметить голову лося на одной из стен. Затем мы вошли в гостиную.

Гостиная была безупречной.

Молниеносно перебрав в уме несколько поколений и стилей, я пришел к выводу, что ее, вероятно, обставили еще бабушка и дедушка полковника Лунде. Мебель, обитая плюшем, поражала обилием извилистых линий. И только расположение ее выпадало из стиля: ни один шкаф, ни один стул, ни один диван не стояли здесь углом. Должно быть, военный педантизм полковника Лунде оказался сильнее его почтения к предкам.

Посреди комнаты за круглым столом красного дерева сидели в плюшевых креслах три человека. Они поднялись из-за стола, и я, сделав круг, по очереди поздоровался с каждым.

Сначала я пожал руку Люси. Она совершенно не вписывалась в интерьер полковничьего дома. На ней было платье с блестками, слишком узкое и слишком короткое. Волосы, зачесанные кверху, закручивались на макушке пергидрольными кудельками. На одном чулке спустилась петля. Я поблагодарил ее за приглашение к обеду.

Затем я поздоровался с чудаковатой пожилой сестрой полковника Лунде. Она была в точности такая же, какой я ее помнил с детства. Маленькая, щуплая, серенькая. Во всем ее облике было что-то непонятное и нелепое.

Я поблагодарил за приглашение к обеду.

После этого я поздоровался с полковником Лунде.

Он был в точности такой, каким я его помнил с детства. Прямой как палка, хотя и малорослый, худощавый и крепкий, с резкими чертами тонкого смуглого лица. Изменилось только одно: густые черные волосы стали седыми. Но они нисколько не поредели.

Я поблагодарил за приглашение к обеду.

Подали суп из шпината с яичными клецками, жаркое из телятины и сладкий пудинг. Обед был таким же традиционным, как и старый дом. Я сидел за столом, и мне казалось, будто я снова стал маленьким и пришел на воскресный обед к моей бабушке. Но тут я должен оговориться.

Обеды у бабушки были мирные, уютные, овеянные ленивой воскресной полудремой. А этот обед не был ни мирным, ни уютным. Я пытался понять, откуда исходят волны нервного напряжения.

Возможно, они исходили от меня, Я недоумевал, почему спустя столько лет меня — в качестве единственного гостя — вдруг пригласили в этот дом. Возможно, нервозность создавала сама хозяйка. Она сильно поблекла за это время, как часто блекнут блондинки. Но в глазах ее горел прежний огонек: казалось, она по-прежнему настороженно что-то высматривает, то и дело окидывая взглядом людей, собравшихся за столом.

Сухая четкая речь полковника Лунде по-прежнему звучала как хорошо смазанный пулемет. Но сплошь и рядом он терял нить разговора.

Его чудаковатая сестрица никак себя не проявляла. Точнее, время от времени она издавала односложные реплики вроде «да» или «нет», неизменно выражая согласие с высказываниями собеседников.

Дочь полковника Лунде очень заинтересовала меня. Она обслуживала нас ловко и бесшумно. В промежутках, присаживаясь к столу, молча ела. Я вспомнил ее мать — благовоспитанную даму. Худенькая долговязая девчушка была такой же благовоспитанной, а это свойство редко встречается в наши дни.

Мы не разговаривали, а вели беседу, О погоде, о выборах и опять о погоде. Вот уже прошла первая неделя января, а снега все нет и нет. Может быть, для Управления по эксплуатации шоссейных дорог это весьма удобно? Все согласились, что для управления это весьма удобно. И все это время ангельские голубые глаза тревожно оглядывали нас.

Я с облегчением вздохнул, когда обед кончился и в библиотеке подали кофе.

— Сахару, сливок?

— Нет, благодарю, я пью черный кофе, — сказал я.

— На улице потеплело… и небо заволокло… может быть, выпадет снег…

— Да, может быть…

Я выпил кофе, который налила мне высокая худенькая дочь полковника Лунде. Позвякивали чашки, и мы снова заговорили об Управлении по эксплуатации шоссейных дорог.

— Виктория!.. — позвал полковник Лунде.

— Да, папа?

Виктория. Значит, ей дали имя матери.

— Ты можешь идти мыть посуду. Сделай книксен и скажи «до свиданья» доценту Бакке.

Господи боже мой! Девушке наверняка уже семнадцать лет, а ей велят сказать «до свиданья» и сделать книксен. Мне хотелось знать, как она на это отреагирует. Но она реагировала, как ей было положено.

Подойдя к двери, она повернулась к нам лицом. Пугающе тоненькая, в уродливой, непомерно длинной плиссированной юбке и мешковатом свитере мышиного цвета, На худеньком личике горели большие зеленые глаза. Она сделала книксен.

— Спокойной ночи, доцент Бакке.

Она уже взялась за дверную ручку. Не сделай она этого, я вскочил бы и распахнул перед ней дверь — из ребяческого бунта против злосчастной военной дисциплины полковника Лунде. Но я упустил момент. Тогда я встал из-за стола и поклонился.

— Спокойной ночи, Виктория, — сказал я.

На ее лице отразилось удивление. Потом она улыбнулась. Только мне. И дверь тихо закрылась за нею. Я снова сел.

Мы молча выпили по второй чашке кофе.

И тут без всякого предупреждения полковник Лунде встал из-за стола.

— Мы с фрёкен Лунде должны отправиться на заседание Общества любителей поэзии, — сказал он;— Надеюсь, доцент Бакке, вы составите компанию моей жене. До свидания.

У маленькой фрёкен Лунде был совсем перепуганный вид.

— Я… я только захвачу книги… одну минуточку., я сейчас же вернусь… одну минуточку только… извините… я только схожу за книгами.

Мы с полковником Лунде, стоя друг против друга, ждали. Люси в своем кресле сверкала блестками. Узкая юбка непомерно обнажила ее колени.

Вернулась маленькая фрёкен Лунде с книгами, уложенными в старомодную матерчатую сумку для рукоделия.

— До свидания, — сказала она.

— До свидания, фрёкен Лунде.

— До свидания, — изрекла Люси, сверкая из глубины старинного кожаного честерфилдского кресла. — Впрочем, минуточку!..

Полковник Лунде и его сестрица обернулись. Я взглянул на Люси: она улыбалась. Сейчас она походила на кошку, изготовившуюся к прыжку.

— Звонил каменотес, — сказала она. — Просил уплатить остаток денег.

Я был в полном недоумении. «Звонил каменотес». Она произнесла это как какое-нибудь чрезвычайное сообщение с театра военных действий. И ее слова произвели удивительное впечатление на полковника Лунде и его странную сестрицу. На лице полковника появилось такое выражение, словно он скомандовал «шагом марш!», а солдаты вместо этого взяли «на караул». У его сестрицы забегали глаза.

Затем он повернулся и вышел из комнаты, а его странная сестра бесшумно выпорхнула вслед за ним, словно серая уродливая летучая мышь.

Люси сидела молча и теперь напоминала мне кошку, которая только что вылакала полную банку сливок.

— Хотел бы я знать, чего ты боишься, Люси, — сказал я. — Ты не похожа на человека, подверженного страхам. И почему ты вдруг пригласила меня к себе на обед?

Она улыбнулась.

— Ты ведь замешан в какой-то истории с убийством, не так ли, Мартин?

Ярость охватила меня.

— Ни в какой истории с убийством я не замешан! — заявил я. — Убили двух моих близких друзей, это верно. Но «замешан», как ты говоришь, я лишь постольку, поскольку оба раза был свидетелем преступления.

— Если я не ошибаюсь, именно ты обнаружил убийцу?..

У меня не было никакой охоты спорить с Люси.

— Хочешь, чтобы я раскрыл тайну какого-нибудь убийства, тогда выкладывай все как есть, — сказал я. — Но, право, лучше бы ты обратилась в полицию.

Она съежилась в своем кресле.

— Убийство, тайну которого надо раскрыть, пока не совершено. Все еще впереди.

Трудно было поверить, чтобы Люси Лунде сошла с ума. Я сидел, уставившись на нее, и слушал, как шелестят в саду верхушки елей.

— Люси, если это шутка, то неудачная. Я не понимаю, о чем ты толкуешь. И что ты имела в виду, когда сказала «звонил каменотес»?

— Только то, что сказала: звонил каменотес и просил заплатить ему остаток денег. Он не назвал себя.

Она начала теребить пальцами носовой платок.

— Я хотела, чтобы ты нас увидел, Мартин. Увидел всю семью в этом старом доме, населенном призраками. Знаешь, с кем мы водим компанию? С членами правления Общества любителей поэзии…

— Ты говорила об убийстве, Люси. Едва ли члены правления Общества любителей поэзии замышляют убийство?

— Любители поэзии… эти чудаки! Нет, они никаких убийств не замышляют. Я упомянула их только, чтобы ты понял, какая у меня тут жизнь. До того унылая, до того убогая, совсем…

— Совсем не такая, на какую ты рассчитывала, Люси?

— Да… не такая. Дай сигарету, Мартин.

Я дал ей сигарету и поднес зажигалку. Впервые за весь вечер мне стало ее жаль. Она явно ошиблась в выборе рождественского подарка.

В одной руке она держала сигарету, в другой мяла носовой платок.

— Возможно, я привыкла бы ко всему этому, Мартин. Даже к любителям поэзии. Но сейчас… сейчас здесь творится что-то неладное. И разум и чувство — все подсказывает мне: что-то должно случиться…

— А что же тут у вас творится? — спросил я.

Она взглянула на меня в упор.

— Мой муж каждый вечер уходит из дому.

— Ну и что? — сказал я. — Вечерняя прогулка…

— Вечерняя прогулка! — Люси рассмеялась. — Хочешь знать, куда он ходит?

— Куда?

— Он ходит на кладбище Вэстре. Я знаю, потому что однажды вечером выследила его. Он ходит на могилу своей жены.

— Жена его ты, Люси.

Секунду она смотрела на меня молча, словно утеряв нить разговора.

— На ее могиле нет ни имени, ни фамилии, — сказала она.

Я знал это. О таких вещах обычно судачат в городе. Как и вообще обо всем, что не укладывается в рамки привычных представлений.

— Точнее, на могиле не было ни имени, ни фамилии, — сказала она.

Мне показалось, будто я неожиданно очнулся от сна.

— Могила по-прежнему безымянна. Но на ней появилась надпись. Как я уже говорила, позвонил каменотес, он не назвал себя, а только попросил уплатить ему остаток денег. Меня разобрало любопытство. Я пошла на кладбище посмотреть на надгробие. Знаешь, что там написано?

— Нет, — сказал я.

— «Травой ничто не скрыто».

— Не может быть! — сказал я.

Она не ответила.

— Не может быть! — повторил я. — Чушь какая-то! Похоже на стихотворение Карла Сэндберга «Трава», но там последняя строчка звучит так: «Травою все сокрыто».

Она пожала плечами.

— Я это видела собственными глазами, Мартин. И в общем, не так уж важно, написано там «все» или «ничто». Но мне кажется, это дело рук безумца, и я боюсь.

Она перестала теребить носовой платок.

— Вот почему, Мартин, я пригласила тебя сюда сегодня вечером. Чтобы ты увидел нас всех, почувствовал атмосферу в нашем доме и запомнил все, что я тебе рассказала, на случай, если со мной что-нибудь стрясется.

Приехав к себе домой на Хавсфьордсгате, я поставил машину в гараж. Лифт поднял меня наверх, и я вошел в квартиру.

Я налил себе стакан крепкого виски. Но пить не стал. Я сидел и курил сигарету за сигаретой. Насколько меня заинтересовала эта история? Настолько ли, чтобы я снова решился выйти из дому в эту мерзкую погоду?

Я погасил всюду свет и собирался лечь спать, так и не выпив виски. Но любопытство взяло верх. Я понял, что выйду на улицу и снова сяду за руль. Спустившись в гараж, я вывел машину и поехал к Фрогнер-парку.

Я оставил автомобиль у западных ворот парка. Вдали высились скульптуры Густава Вигелана.

Луна уже взошла, но поднявшийся ветер гнал по темному небу низкие густые облака. Я подумал невольно, что, вероятно, скоро пойдет снег.

Люси призналась мне, что ей страшно. Казалось, это должно было бы произвести известное впечатление. Но признание ее нисколько меня не тронуло. Я подумал лишь, что она истеричка. К тому же я был совершенно убежден, что Люси Лунде в обиду себя не даст.

Надпись на могильном камне — вот что поразило меня.

И сама по себе такая надпись могла заинтересовать кого угодно. Но то, что полковник Лунде, председатель Общества любителей поэзии, неверно цитировал Карла Сэндберга, — это было уже слишком!

Я пересек Фрогнер-парк и вскоре зашагал по территории, где были установлены скульптуры Вигелана. Каменные фигуры на мосту словно бы ожили. Я совершенно лишен воображения и не боюсь темноты. И все же мне стало не по себе. Что-то зловещее было в этих каменных мертвецах, словно вдруг оживших под темным зимним небом. Я слегка ускорил шаг.

Я миновал «Фонтан» и дошел до «Монолита». Он возвышался как гигантское древо, предназначенное подпирать небосвод.

Кладбищенские ворота оказались запертыми. Но это было неважно, я без труда перелез через них. Спрыгнув по ту сторону ограды, я зашагал по дорожке.

Я знал, где могила фру Лунде. Два года назад я был на похоронах и хорошо запомнил высокое надгробие из белого камня и перед ним — на траве — мраморного голубя.

Казалось, белый камень притягивал к себе мерцающий лунный свет: он весь излучал серебристое сияние. Но у подножия камня лежал какой-то темный предмет. Сначала мне показалось, будто это пустой серый бумажный мешок — такие иной раз сдувает ветром с грузовиков. Я подошел ближе.

И тут я увидел, что это человек.

В детстве я нипочем бы не поверил, что в жилах старой чудаковатой сестрицы полковника Лунде течет хотя бы одна капля крови. Но я ошибался. Кровь у нее была: белый голубь был весь залит ею так, что в темноте казалось, будто он вытесан из черного мрамора.

Пошел снег. Он падал крупными, рыхлыми, влажными хлопьями, словно кто-то сыпал его из мешка.

Снежные хлопья, коснувшись тщедушного тельца фрёкен Лунде, сразу же таяли. Она лежала, скрючившись, у самого надгробия — кто-то, видно, с невероятной силой толкнул ее на него.

Снежные хлопья сразу же таяли на залитом кровью мраморном голубе.

Но на земле уже образовался белый покров, И в то самое мгновение—быть может, какую-то долю секунды, когда я увидел маленькую фрёкен Лунде, кровь и пелену снега на земле, — я успел заметить еще кое-что. Перед надгробием были ясно видны на земле следы чьих-то ног. Крупные влажные хлопья снега быстро засыпали эти следы, но я по-прежнему четко их различал. Отпечатки маленьких ботинок и ботинок побольше. Следы кружили на месте, то сходясь, то отдаляясь друг от друга, и со всей очевидностью свидетельствовали об одном. О борьбе, которая здесь разыгралась.

И в ту же долю секунды, когда я застыл в январской мгле у высокого надгробия на кладбище Вэстре, мой взгляд выхватил надпись на камне: «Травой ничто не скрыто».

Я осторожно перевернул фрёкен Лунде — так, чтобы увидеть ее лицо.

Кровь шла из раны на голове — лоб у сестры полковника был рассечен от брови до волос. Кровь продолжала сочиться, но, видно, совсем недавно била струей.

Взяв фрёкен Лунде за запястье, я стал нащупывать пульс. Рука у нее была холодная как лед, и от страха у меня сжалось сердце. Отыскав наконец ее пульс, я ощутил слабое биение.

Я осторожно приподнял ее. Она была такая легонькая, будто и не человек вовсе, Странная маленькая фрёкен Лунде. Я знал, что нельзя терять ни секунды, И вдруг я увидел сумку для рукоделия, в которую она положила книги, — сумка была наполовину скрыта надгробием. Я заметил ее уже после того, как взял фрёкен Лунде на руки. Я не стал поднимать сумку. Надо было спешить.

Для того чтобы снова перелезть через запертые ворота, мне пришлось перекинуть фрёкен Лунде через плечо. Не очень-то подобающая поза для дамы, но выбора у меня не было. Затем я снова взял ее на руки.

В лицо мне летел мокрый снег, а я спешил со всех ног мимо скульптур Вигелана к улице Киркевай. Никто не встретился мне на пути. В эту мерзкую погоду улица Киркевай тоже была пуста. Крышу моего синего «фольксвагена» устлали снежные хлопья — теперь уже не такие влажные и рыхлые. Ветер утих, луна скрылась за облаками, и валила снежная крупа — белая, холодная, плотная.

«Отпереть мою собственную машину и уложить фрёкен Лунде на заднее сиденье? Это неприлично, — подумал я. — Я должен держать ее на руках и оберегать ее».

Мне повезло. Со стороны Майорстюэн показалось пустое такси. Я вышел на середину улицы, и такси тотчас же остановилось.

Шофер был совсем молодой, видимо, студент, решивший подработать во время рождественских каникул. Он выскочил из машины и распахнул заднюю дверцу₀ Я пригнулся и влез в машину с фрёкен Лунде на руках Она не шевелилась, и я не мог понять, дышит она или нет. У меня было такое чувство, словно я держу на коленях ребенка.

Молоденький шофер сел за руль.

— В пункт «скорой помощи»? — спросил он, глядя на меня в зеркальце.

— В Уллеволскую больницу, — сказал я.

— Хорошо. Она умерла?

— Нет. Но нельзя терять ни секунды.

Он рванул машину с такой силой, что задние колеса забуксовали на скользком как мыло асфальте, Шофер сбавил газ. Затем — в нарушение правил уличного движения — он переехал через трамвайные рельсы, свернул прямо на Киркевай и повел машину по направлению к Майорстюэн.

— Есть у тебя радио? — спросил я.

— Есть.

— Можешь связаться с полицией?

— С полицией?

— Будь добр, делай то, что я тебе говорю.

— Хорошо. Я сейчас вызову нашу центральную, а она известит полицию. Что передать?

Он снова взглянул на меня в зеркальце. Мы остановились на перекрестке у Майорстюэн: он ждал зеленого света.

— Попроси полицию вызвать инспектора Карла-Юргена Халла и доктора Кристиана Бакке. Пусть немедленно явятся в третье терапевтическое отделение Уллеволской больницы. Скажи, что дело спешное. И что вызывает их доцент Бакке.

Он снова включил мотор. Затем нажал какую-то кнопку.

— Такси № 5022 следует в Уллеволскую больницу, третье терапевтическое отделение. Попросите полицейского инспектора Карла-Юргена Халла и доктора Кристиана Бакке немедленно явиться туда. Просьбу передал доцент Бакке.

У него была поразительная память. «Наверно, студент-филолог», — подумал я.

— Как по-твоему, сколько времени им потребуется, чтобы добраться туда? — спросил я.

— Это зависит от их расторопности.

Разумеется, он был совершенно прав.

Мне пришлось повздорить с ночной сестрой в третьем терапевтическом: она требовала, чтобы я предъявил направление с пункта «скорой помощи». Все это время я стоял, держа на руках фрёкен Лунде.

И тут пришел мой брат Кристиан.

— Можете пропустить их, сестра, — сказал он.

Мы вошли в дверь, на которой висела табличка с надписью: «Заведующий отделением». Я осторожно уложил фрёкен Лунде на кушетку.

Брат достал из письменного стола стетоскоп. Расстегнув старомодное манто и странного покроя блузку на маленькой фрёкен Лунде, он стал слушать ее сердце.

В этот момент вошел Карл-Юрген.

— Я поругался с ночной сестрой, — сказал он. — Мне пришлось предъявить документы. Что случилось?

— Этого я пока еще не знаю, — сказал Кристиан. — Позови сюда ночную сестру!

Карл-Юрген вышел из кабинета.

— Кристиан, она умирает?

— Не думаю. Но она очень слаба.

В дверях показалась ночная сестра вместе с Карлом-Юргеном.

— Помогите мне, сестра.

Та не стала задавать вопросов. Осторожно приподняв фрёкен Лунде, она сняла с нее блузку. Кристиан стоял с ваткой и шприцем наготове. Он протер худенькое предплечье и сделал укол.

— Что ты ей впрыснул, Кристиан?

— Адреналин. Он стимулирует сердечную деятельность.

Мы стали ждать.

Кристиан стоял, не отнимая руки от тоненького запястья. Затем он снова достал стетоскоп. Ночная сестра слегка опустила изголовье, и голова маленькой фрёкен Лунде откинулась назад.

— Сестра, на вынос!

Я содрогнулся. Вынос… тела? Но я не смел ни о чем спрашивать. Сестра вернулась почти мгновенно с носилками. Кристиан осторожно переложил на них фрёкен Лунде.

— Подождите меня здесь. Я должен доставить ее в хирургическое отделение. Надо обработать ее лоб.

Я по-прежнему не решался ни о чем спрашивать. Карл-Юрген тоже не произнес ни слова. Кристиан, ночная сестра и носилки с фрёкен Лунде исчезли за дверью. Только тогда Карл-Юрген встрепенулся.

— Что случилось, Мартин? Зачем ты меня вызвал? И кто эта маленькая дама?

В голове у меня была какая-то странная пустота. Но все же, как мог, я рассказал ему о странном обеде, на котором мне пришлось побывать сегодня.

— И потом ты пошел на кладбище Вэстре?

Тогда я рассказал ему о надписи, высеченной на надгробном камне. Но Карл-Юрген нисколько не удивился. Он и прежде был равнодушен к поэзии.

— Стало быть, вот зачем ты пошел на кладбище, Мартин. Чтобы увидеть эту надпись. Так поздно?

— Надпись — это и есть самое важное, Карл-Юрген.

— Настолько важное, что ты не мог потерпеть до завтра?

У меня не было ни времени, ни сил объяснять ему, какая зловещая атмосфера царила во время обеда в том мрачном доме на Холменколлосене.

— Да, Карл-Юрген, настолько. Ты же сам теперь видишь, что это было очень важно.

— Как ты проник на кладбище?

— Я перелез через ограду там, где начинается территория со скульптурами Вигелана.

— Ворота были заперты?

— Да.

— И ты нашел ее у могилы? Она споткнулась и ударилась о камень?

— Послушай, Карл-Юрген! Она не споткнулась. У меня сейчас нет времени вдаваться в детали. Но ее сбили с ног ударом сзади или, может, с силой толкнули на камень. Она лежала, скрючившись, у надгробия… А люди не падают скрючившись.

Карл-Юрген взглянул на меня своими светлыми глазами. Глазами, которые всегда видели человека насквозь, глазами, которые всегда улавливали, что важно, а что нет. Я тоже смотрел на него в упор.

И, как всегда, глаза его не ошиблись.

Он поднялся с кушетки, подошел к письменному столу Кристиана и снял телефонную трубку. Я сидел, глядя, как он набирает номер: 42-06-15. Уголовная полиция города Осло.

Карл-Юрген продиктовал в телефонную трубку свои приказания.

Я знал: не пройдет и десяти минут, как его люди оцепят все пространство вокруг высокого камня с маленьким мраморным голубем, забрызганным кровью. Вокруг высокого камня со странной надписью: «Травой ничто не скрыто». Снова я сидел и смотрел на часы, висевшие над дверью.

Казалось, проходит целая вечность всякий раз, прежде чем секундная стрелка завершит свой круг и минутная с громким сухим щелчком перескочит на следующее деление. Карл-Юрген тоже сидел и смотрел на часы. Вопросов он мне больше не задавал.

Но я не обольщался. Я знал, что он вытянет из меня все подробности этого страшного вечера, И я был готов помогать ему всем, чем только смогу. Человек, у которого хватило жестокости ударить маленькую фрёкен Лунде, не вызывал у меня сочувствия.

Признаться, я несколько недоумевал, отчего Карл-Юрген не уходит. Казалось, он должен поспешить на кладбище Вэстре. Очевидно, он полагался на своих людей. И все же… Я хорошо знал Карла-Юргена. Настолько хорошо, что не сомневался: посчитай он нужным быть сейчас на кладбище, никакая сила в мире не могла бы его остановить, Значит, что-то другое представлялось ему более важным. И кажется, я догадывался, почему он все еще здесь.

Карл-Юрген, как и прежде, сидел на кушетке, я на стуле. Так мы сидели вдвоем и смотрели на часы. Мы уже провели в кабинете Кристиана шестнадцать минут и одиннадцать секунд.

Как раз в это время брат вернулся.

Он был в белом халате, вместе с ним в комнату ворвался приторный запах операционной. Кристиан сел за свой письменный стол. Нам ни о чем не пришлось его спрашивать. Он достаточно хорошо знал нас обоих.

— Все в порядке, — сказал он. — Она выкарабкается. Обойдется даже без переливания крови. Я зашивал порез у нее на лбу. Рана довольно большая, и пациентка потеряла много крови… Она уже пришла в себя.

И тут Карл-Юрген задал вопрос, которого я ожидал:

— Можно мне с ней поговорить?

Кристиан поднял на него глаза.

— А ты не мог бы подождать до завтра?

— Мартин думает, что кто-то ударил ее сзади.

— На затылке у нее нет никаких ранений…

— Значит, ее изо всех сил толкнули на камень. Так полагает Мартин. Ты ведь понимаешь, что тут дело серьезное?

— Да, — сказал Кристиан. — Я понимаю, что тут дело серьезное. Но я не хочу ее утомлять. Она еще слаба… Впрочем, она спрашивала о тебе, Мартин. Она во что бы то ни стало хочет поговорить с тобой. Она твердит, что это очень важно — ей надо поговорить с тобой. Но ее нельзя утомлять.

Я вскочил.

— Пойдем вместе! — сказал Карл-Юрген.

— Хорошо, — сказал Кристиан. — Я сам прослежу за тем, чтобы вы у нее не засиживались. А командую здесь я.

Она лежала в больничной палате, прикрытая одеялом, аккуратно заправленным под матрас, с забинтованной головой: ее почти не было видно. На какой-то миг мне даже показалось, будто койка пуста.

И тут я увидел ее лицо. Оно было гладкое, без единой морщинки и удивительно моложавое. Я подумал, что ведь я, в сущности, даже не знаю, сколько ей лет.

Она смотрела на меня в упор. В глазах ее был такой призыв, такая мольба, что я сразу же подошел к ней. Я даже забыл о своих спутниках.

— Доцент Бакке…

Мне пришлось наклониться, чтобы расслышать ее слова.

— Я, я хочу вас поблагодарить за… за… я хочу вас поблагодарить за… за вашу любезность…

Любезность? Что ж, она получила старомодное воспитание.

— …Ваш брат сказал, что вы помогли мне… я упала… мне неловко, что я причинила столько хлопот…

Я никогда еще не слышал, чтобы маленькая фрёкен Лунде произнесла так много слов за один раз. И слова были такие старомодные, что я едва не ответил: «Это я должен благодарить за доставленное удовольствие». Но я вовремя спохватился.

— А это кто? — вдруг спросила она.

— Это Карл-Юрген Халл, — сказал я. — Старый друг Кристиана и мой.

Она приподнялась на постели.

— Он из полиции?

И, словно поняв, что сказала лишнее, фрёкен Лунде залилась краской.

— Почему вы решили, что я из полиции, фрёкен Лунде? — спросил Карл-Юрген.

Она не ответила. Она лишь снова посмотрела на меня — с той же беспомощной мольбой в глазах.

— Я пришел сюда, чтобы помочь вам, фрёкен Лунде, — сказал Карл-Юрген. — Я задам вам только один вопрос.

Кристиан настороженно пошевельнулся. Сестра подошла к больной.

— Фрекен Лунде, вы не заметили, следовал ли кто-нибудь за вами, когда вы сегодня вечером шли на кладбище?

На маленьком личике под белой повязкой появилось выражение безграничного страха, Она резко выпрямилась на своей койке. Ночная сестра обняла ее за плечи.

— Никто за мной не следовал, — сказала она. — Никто… я была одна… я споткнулась и упала. Честное слово… я споткнулась и упа…

Ночная сестра помогла ей опуститься на подушку. В этом детском обороте «честное слово» было что-то бесконечно патетическое. И почему-то она все время обращалась ко мне, хотя отвечала на вопросы другого.

— Я хочу домой, доцент Банке. Сейчас же домой!

Кристиан взял ее за запястье.

— Может быть, завтра, фрёкен Лунде. Может быть, через несколько дней. Прежде всего вам необходим полный покой. Сейчас все отсюда уйдут. Сестра — ее подменит на дежурстве другая — останется с вами на всю ночь, Вы можете быть совершенно спокойны. Мы дадим вам снотворное.

— Нет… нет… не хочу я никакого снотворного… я засну сама… Дайте мне мои книги… я только немножко почитаю… мои книги… мою сумку с книгами… доцент Банке, будьте так добры.

В ее голосе звучали истерические нотки. Она даже порывалась вскочить с постели. Но было так легко, чересчур легко ее удержать.

— Сестра, — только и сказал Кристиан.

И с поистине телепатическим чутьем, которое, возможно, было лишь плодом их многолетнего сотрудничества, суровая ночная сестра мгновенно поняла, чего хотел мой брат. Она протянула ему шприц. На этот раз я знал, что в нем не адреналин. И знал, что инъекция необходима. Но все равно мне это было неприятно. Мне всегда неприятно, когда человек настолько теряет над собой власть, что с ним приходится обращаться, как с невменяемым. Мне не хотелось смотреть на это — я отвернулся и взглянул на Карла-Юргена. Но он не шелохнулся. Он стоял, наблюдая за фрёкен Лунде.

— Теперь вы заснете, — сказал Кристиан. — Через минутку вы заснете. И вам будет хорошо и покойно.

Снова щелкнула минутная стрелка.

— Я упала… — прошептала фрёкен Лунде, — я споткнулась… будьте так добры… дайте… мне… мои… книги…

Выйдя в коридор, мы увидели, что у двери стоит рыжий детина средних лет в сером костюме. На лице у него было негодование.

— Мне пришлось предъявить документы! — сказал он.

Карл-Юрген улыбнулся.

— Мне тоже.

— Ну и ну! — сказал рыжий.

— Сержант полиции Эвьен, — представил его Карл-Юрген. — Он будет сидеть у этой двери всю ночь.

— Это еще зачем? — удивился Кристиан.

— Всю ночь, Эвьен. И не пропускайте никого. Никого, кроме меня или доктора Бакке, смотрите, вот доктор Бакке!

Сержант Эвьен пододвинул к двери стул и сел. Я знал: никто теперь не пройдет к маленькой фрёкен Лунде, разве что через труп самого сержанта. А глядя на него, трудно было поверить, что он способен стать трупом.

Вот тут меня впервые охватил страх. До этой минуты все было нереально, абсурдно, лишено всякого смысла. Но сержант полиции Эвьен олицетворял собой весьма весомую реальность, и его появление вселило в меня страх. Я словно вдруг осознал все, что мне довелось пережить в этот вечер.

— Ты думаешь, ей угрожает какая-нибудь опасность? — спросил я.

— Ничего я не думаю, — ответил Карл-Юрген. — Просто я выполняю свой долг. И сейчас мой долг состоит в том, чтобы не спускать с нее глаз. Мартин, не откажи в любезности заехать в полицию и дать показания. Прощай, Кристиан! И ты, Мартин! Я спешу: еду на кладбище Вэстре.

Кристиан сидел и ждал, пока я давал показания в полиции. Потом он отвез меня домой на Хавсфьордсгате.

Снег сыпал не переставая… Мы оба молчали.

Поднявшись на лифте, я вошел к себе в квартиру. И сразу же лег в постель. Но заснуть не мог. Я лежал и глядел через окно в темную январскую ночь. А снег все сыпал и сыпал.

В ушах у меня все еще звучали обрывки услышанных за день фраз. «…Он ходит на могилу своей жены… я только схожу за книгами… сделай книксен и ступай на кухню… никто за мной не шел… я споткнулась и упала…»

Я пытался закрыть глаза. Но это не помогло, передо мной все время мелькали какие-то образы. То я видел Люси, комкавшую носовой платок, то темную челку Виктории, то суровое лицо полковника Лунде, то сумку для рукоделия маленькой фрёкен Лунде.

Сумка для рукоделия.

Пойми я тогда ее роль — как я понял это впоследствии, — я мог бы предотвратить следующее покушение. Но тогда я ничего еще не понимал. Сумка с книгами маленькой фрёкен Лунде казалась чем-то обыденным и естественным в пестрой мозаике образов минувшего вечера…

На ночном столике зазвонил телефон.

У меня заколотилось сердце. Наверно, я никогда не привыкну к тому, что телефон временами звонит по ночам. К счастью, это случается редко, но все же случается. И всегда неспроста. Такой звонок не обязательно угроза, но всегда предостережение. Значит, произошло что-то необычное.

— Это Карл-Юрген. Я тебя разбудил, Мартин?

— Нет. Я не могу уснуть.

— Мартин, слушай меня внимательно. Ты сказал, что фрёкен Лунде, отправляясь на собрание Общества любителей поэзии, взяла с собой сумку для рукоделия?

— Да, — ответил я, взглянув на часы. Была половина второго, и за окном в ночной мгле по-прежнему, не переставая, шел снег. — Точнее, это не сумка для рукоделия, просто я ее так называю. Знаешь, такой матерчатый мешочек, который завязывается двумя шнурками. У моей бабушки…

— Знаю, — сказал Карл-Юрген, — У меня ведь тоже были бабушки.

— Фрёкен Лунде не держала в ней рукоделия, — пояснил я. — У нее там были книги. Я уже тебе говорил. И сумка лежала у самого надгробия. Просто я тогда не мог наклониться и поднять ее…

Короткая пауза. Потом Карл-Юрген сказал:?

— Я ее не нашел.

— Не может быть, — возразил я, — ведь она лежала у самого надгробия…

— Ее там не было. Спокойной ночи, Мартин.

— Спокойной ночи, — сказал я.

Судя по всему, для кого-то сумочка фрёкен Лунде имела большое значение — настолько большое, что этот неизвестный «кто-то» примчался к могиле на кладбище Вэстре и взял сумку уже после того, как я унес на руках фрёкен Лунде, и до того, как спустя какие-нибудь полчаса туда явилась уголовная полиция.

Я складывал в учительской книги, когда вошел секретарь директора и сказал, что меня просят к телефону, Меня всегда раздражают люди, которые звонят в кабинет директора: в учительской ведь тоже есть телефон, и всякий, кто желает поговорить с кем-либо из преподавателей, мог бы им воспользоваться.

Этим «всяким» на сей раз оказался полковник Лунде.

— Мне надо поговорить с вами, доцент Бакке. Приезжайте сейчас же. («Рота, шагом марш!»)

— Не могу: я очень занят, — сказал я, и мой раздраженный тон вполне соответствовал моим ощущениям. В конце концов я же не рядовой, а он не мой начальник.

— Это еще что?.. — начал было он. Потом замолчал. Видимо, до полковника Лунде тоже дошло, что я не его солдат.

— Извините, — сказал он. — Но это очень важно. Не будете ли вы так любезны приехать ко мне?

— А не могли бы вы приехать сюда, полковник Лунде?

— Нет… я… я хотел бы поговорить с вами наедине. Это очень важно, как я уже сказал. Мне… мне страшно.

На протяжении всего лишь одних суток вот уже второй член семейства Лунде говорит, что ему страшно.

А я, дурак эдакий, никогда не умел оставаться равнодушным к человеческому страху. Правда, не столько из сострадания, сколько из любопытства. Пожалуй, это не самый благородный мотив. Да и к тому же из-за этого моего любопытства я вечно попадал в переделки. И теперь, разумеется, меня ждало то же самое и, как всегда, ничего нельзя было предвидеть заранее.

Мне понадобилось всего лишь полчаса, чтобы доехать от школы Брискебю до мрачного дома полковника Лунде на Холменколлосене.

В центре города на мокрых улицах таял грязный снег. Но от Сместада я ехал по твердому белому насту.

Полковник Лунде сам отпер мне дверь. Он провел меня в библиотеку.

— Садитесь! — сказал он.

«Вольно». Я сел.

Он стоял и смотрел на меня. И я вдруг заметил, что этот сухой подтянутый вояка утратил прежнюю самоуверенность. Что ж, неудивительно.

В его библиотеке пахло пылью. Я люблю этот запах. В библиотеке должно пахнуть пылью. Это значит, что книгами пользуются: снимают с полок, а потом ставят на место.

— Ночью здесь была полиция. Полицейские забрали наши ботинки, — сказал он. — Моей жене и дочери пришлось дать показания. Мне самому тоже пришлось дать показания.

Было видно, что он возмущен.

— Таков порядок, полковник Лунде. Особенно в случаях, когда кто-то пытался совершить убийство.

— Совершить убийство?..

Он был растерян. Рота уже не выполняла его приказов с прежней военной четкостью. А тут еще рапорт, не предусмотренный уставом.

— Не хотите ли стаканчик портвейна, доцент Бакке?

— Нет, спасибо. Я по утрам не пью.

— Да, но ведь…

Вид у него становился все более растерянный. И все менее молодцеватый. Он сел.

— Доцент Бакке, вы заговорили об убийстве. Я не в силах этому поверить. Не могу себе представить, чтобы кто-то хотел убить Марту Лунде.

Марта. Я никогда не знал ее имени. Но оно ей очень подходит. Марта.

Он шагнул к буфету и достал оттуда графин с портвейном, Это был старинный хрустальный графин — такой же стоял в шкафу у моего деда. Поразительно, сколько раз за последние сутки мне довелось вспомнить бабушку и деда.

— Надеюсь, вы разрешите мне…

Он и в самом деле спрашивает у меня разрешения.

— Разумеется, — сказал я.

Он налил себе рюмку к отпил глоток. Маленький глоток, который он потом долго смаковал.

— Возможно, вы удивлены, что я попросил вас приехать, доцент Бакке?

— Нет, — сказал я. — Ведь это же я обнаружил фрёкен Лунде. Но вы сказали, что вам страшно. При обычных обстоятельствах я, признаться, не поверил бы, что вы способны испытывать страх, но сейчас я вижу, вы в самом деле испуганы.

— Это не то, что вы думаете, — сказал он.

Во мне шевельнулось любопытство. Я не знал, что на его взгляд, я должен был думать.

— Речь идет о моей дочери… — сказал он.

Это было так неожиданно, что я совершенно машинально сделал то, что делают все курильщики. Я потянулся за сигаретами. Они были у меня в кармане пиджака.

— Разрешите закурить?

— Пожалуйста.

Я зажег сигарету. Полковник пододвинул мне оловянную пепельницу с розочками вдоль краев.

— Моя дочь была очень привязана к своей тете… она ее очень любила…

— «Была», полковник Лунде? Неужели с юной фрёкен Лунде что-нибудь случилось этой ночью?

На какой-то миг он утерял нить разговора. Но тут же снова ее нашел:

— Нет. Я хотел сказать… моя дочь очень привязана к своей тете. Моя дочь, что называется, трудный ребенок. Она всей душой любила свою мать. И очень тяжело пережила ее смерть… это можно понять. Она… она очень не хотела, чтобы я вступил в брак с моей… с моей нынешней женой…

— Это ведь тоже можно понять, не правда ли, полковник Лунде?

— Да, конечно.

— Чего же вы боитесь?

Он отпил глоток из своего стакана. Затем посмотрел на меня. Он явно прикидывал, в какой мере он может положиться на своего новобранца.

— Виктория относилась к моей нынешней жене с такой неприязнью, что я отправил ее учиться в Англию. Она очень способная девочка. Но она не желала заниматься. Совсем не желала. Она сдала лишь экзамены за неполную среднюю школу, но это же так мало! Во всяком случае, в наши дни. Вот с какой просьбой я хочу к вам обратиться, доцент Бакке. Не согласились ли бы вы поселиться у нас и заниматься с Викторией, подготовить ее к экзамену на аттестат зрелости?

Аттестат зрелости? Что ж, аттестат — вещь полезная. И Виктории он не помешал бы. Совсем напротив. И все же я отчетливо понимал: если даже полковник Лунде и не лгал мне в глаза, то пока еще он пребывал на весьма дальних подступах к истине. К истинной причине, побудившей его сделать мне подобное предложение.

— Я не берусь за работу такого рода, — сказал я, — Да и к тому же держать у себя в доме доцента в качестве гувернантки обошлось бы вам слишком дорого.

Я намеренно вел себя как барышник.

Не нравился мне этот полковник Лунде. Правда, я жалел его, как жалел бы любого другого человека, попавшего в беду.

— Я буду платить столько, сколько вы скажете. Я согласен платить вам большие деньги.

— Что значит «большие»? — спросил я. Должен признаться, что мне все же было немного стыдно.

— Пятьсот крон в месяц, — сказал он. — Плюс довольствие и жилье. Да. Потому что очень важно, чтобы вы жили здесь.

Пятьсот крон. Тут я вдруг впервые по-настоящему пожалел полковника Лунде. До такой степени он был несносен и невыносимо старомоден — истинный представитель уходящего поколения.

— Я буду с вами откровенен, доцент Бакке…

Я понял, что меня с места в карьер произвели в сержанты.

— Вы ведь были замешаны в истории с убийством, не так ли?

Меня снова охватило раздражение — как накануне, когда Люси задала мне тот же самый вопрос. Я ничего не ответил.

— Я буду с вами совершенно откровенен, доцент Бакке. И надеюсь, то, что я скажу, останется между нами. Я больше не хочу иметь дело с полицией. То, что вы будете готовить Викторию к экзаменам и для этого поселитесь здесь, это… это официальная версия. Истинная же причина, по которой я прошу вас жить у меня, такова: я хочу, чтобы вы присматривали за моей дочерью. Виктория тревожит меня.

Навряд ли полковник Лунде разбирался в людях.

Однако он весьма искусно соблазнил меня приманкой, против которой я не мог устоять. Приманкой, которая возбудила мое проклятое любопытство, Мне следовало бы родиться во времена рыцарства, тогда я с утра до вечера разъезжал бы на белом коне, охраняя девиц от разных неведомых опасностей.

Но тут было не только любопытство. Ведь я собственными глазами минувшим вечером видел маленькую фрёкен Лунде и знал, что с ней пытались сделать. И мне нравилась Виктория с ее темной челкой над умным худеньким личиком — тоненькая, дурно одетая и невзлюбившая свою мачеху Виктория. Девушка, которой можно было приказать сделать книксен и идти мыть посуду.

Была еще одна причина — более веская, чем мое врожденное любопытство. Дело в том, что я вдруг поверил в искренность полковника Лунде, И мне было не по себе от мысли, что Виктории угрожает опасность.

Даже очень не по себе.

— Я принимаю ваше предложение, — сказал я — Мне полагается в школе полугодовой отпуск. Но сначала мне надо уладить кое-какие дела. После этого я могу приступить к своим обязанностям, Когда мне явиться?

Темные глаза на сухом смуглом лице были устремлены прямо на меня. Я пытался прочесть, что в них было написано. И я не мог прочесть ничего, кроме облегчения.

— Приходите сегодня вечером, доцент Бакке.

Меня произвели в адъютанты.

Было не больше десяти часов утра.

Я сидел у себя в комнате. Передо мной на письменном столе лежала телефонная книга.

Я должен был найти каменотеса. Того самого каменотеса, который высек надпись на надгробии Виктории Лунде.

Телефонная книга была раскрыта на списке учреждений и фирм, и я изучал графу «Каменоломни, каменотесы—шлифовка и экспорт камня». В подзаголовке указывалось: «Смотри также: Надгробные памятники». Я был уверен, что я на правильном пути. Люси сказала: звонил каменотес. А раз так, его фамилия должна значиться в этом списке.

Я был в цейтноте. Ведь я отлично знал, что предпримет уголовная полиция города Осло. Она предпримет в точности то же самое: начнет искать каменотеса. Но уголовная полиция будет действовать дотошно, педантично, а я — нет.

Я не знал, скольких людей Карл-Юрген Халл отрядил для этой работы, я мог только предполагать. Два человека — быть может, три. Я надеялся, что не больше двух. Тогда они поделят соответствующую графу в телефонной книге на две части — точно посередине, — и каждый станет прочесывать свой список.

Я отнюдь не ставил под сомнение работу уголовной полиции города Осло. Просто мне ужасно хотелось первым достичь цели. И я знал: если я первым найду таинственного каменотеса, то я добьюсь от него большего, чем полиция. Едва ли у этого каменотеса совесть вполне чиста, и если к нему явится человек, который начнет размахивать перед его носом полицейским удостоверением, это вряд ли поможет делу. Ясно, что я буду в выигрыше, если только мне удастся найти каменотеса достаточно быстро.

Я решил действовать по методу исключения и вооружился шариковой ручкой. Сначала я вычеркнул из списка все крупные фирмы. Человек, которого я искал, вряд ли работал в крупной фирме. Я вычеркнул «Акционерное общество по добыче мрамора и сланца». За ним — «Ателье каменных изваяний при Норвежском союзе скульпторов». Несчастные телефонистки! Подумать только: им сотни раз приходится произносить все это скороговоркой!..

В полиции любят систему: первый сотрудник начнет с первой буквы алфавита. Точнее, с фирмы «Акварситт», Акерсгатен, 20. А второй, очевидно, с «Обелисков и Монументов» в Грефсене.

Я выискал три фамилии с адресами, которые показались мне подходящими. Точнее говоря, отвечающими моим собственным предположениям. Взяв еще одну шариковую ручку, я красной чертой подчеркнул все три фамилии. Затем, прихватив с собой телефонную книгу, я спустился вниз и сел в машину, а книгу в раскрытом виде положил рядом с собой.

С первыми двумя адресами мне не повезло. В обоих случаях я использовал прием игры в покер, который заключается в том, что вы притворяетесь, будто знаете то, что в действительности вам неизвестно. То есть я заготовил единственный вопрос и выпалил его сразу, без предисловий. Два первых каменотеса посмотрели на меня так, словно я спятил. Я оставил их в этом заблуждении: мне некогда было что-либо объяснять.

Я взглянул на третий — и последний — адрес в моем списке. Т. Кнутсен, каменотес, Корстадсгате. Это было похоже на строчку из букваря: Кнутсен, Каменотес, Корстадсгате — все три слова на букву К. Если и Кнутсен окажется не тем, кого я ищу, мне придется снова рыться в телефонной книге. Я был уже близок к отчаянию.

Маленькая мастерская Т. Кнутсена находилась неподалеку от Майорстюэн, зажатая между авторемонтной мастерской, магазином садоводства и бензозаправочной станцией. На небольшой площадке перед мастерской стояли образцы надгробных камней. Я вдруг подумал, что в последнее время прогулки среди надгробий вошли у меня в привычку.

Я постучал в дверь и вошел.

В маленькой мастерской царил полумрак. Свет единственной лампы был направлен на камень, над которым мастер работал.

— Чем могу служить? — подняв голову, спросил Кнутсен.

Он был еще совсем молод, с близорукими глазами, глядевшими из-за толстых стекол очков, со следами глубокой усталости на юном лице. Видимо, не так-то легко было конкурировать с «Ателье каменных изваяний при Норвежском союзе скульпторов».

В третий раз за последние полчаса я задал провокационный вопрос:

— Сколько вы получили за надпись на могиле фру Виктории Лунде?

Я нашел того, кого искал.

Каменотес стал еще бледнее. Он снял очки и взглянул на меня с неподдельным страхом.

— Я ничего дурного не сделал…

— Конечно, нет, — сказал я. — Я и не говорю, будто вы сделали что-то дурное. Я просто спрашиваю, сколько вы получили.

Вы из полиции? — спросил он.

— Нет. Но полиция следует за мной по пятам. Возможно, она считает, что вы в чем-то провинились, сказать не берусь. Но теперь вы по крайней мере знаете, чего вам ждать. И можете заранее продумать свой ответ.

Он сидел, не отрывая взгляда от резца. Я смотрел на его руки. Они были сильные, но тонкие и изящные и, казалось, мало подходили для ремесла, которое он избрал.

— Не угодно ли сесть? — сказал он.

Я оглянулся в поисках стула. Но в мастерской были только надгробия, Я сел на ближайшее из них.

— Что же мне сказать полиции? — спросил он.

Я достал сигареты и предложил ему закурить. Он взял одну своей изящной рукой. Я тоже взял сигарету и поднес ему зажигалку, потом закурил сам.

— Говорите что хотите, Это дело полиции — добиться от вас правды. Я только хочу, чтобы вы знали: вы не обязаны сообщать факты, которые могут быть использованы против вас.

Он вздохнул с облегчением.

— А вы? Вы-то какое отношение имеете к этому делу?

— Сам не знаю, — сказал я, — Но вчера вечером чуть не убили мою знакомую — маленькую пожилую даму. Нашел ее я — она лежала у надгробного камня на могиле фру Виктории Лунде.

Сигарета задрожала в его руке.

— Я никакого отношения…

— Разумеется, нет, — сказал я. — У меня и в мыслях такого не было. Но нравится вам, когда покушаются на жизнь маленькой пожилой дамы?

Он не ответил.

— Так сколько вы получили?

Он молчал Сигарета по-прежнему дрожала в его руке.

— Я вам друг, — сказал я. — Смотрите, вот мои водительские права. Мартин Бакке, кандидат филологических наук. В полиции я не служу.

Он взглянул на мои водительские права. Потом перевел взгляд на меня, словно хотел сравнить фотографию на удостоверении с лицом, которое видел перед собой.

— Мне обещали тысячу крон, — сказал он.

— Не много ли это?

— Еще бы! Очень много. Даже слишком. Именно поэтому я и взялся за эту работу. Она была мне не по душе, но я все равно взялся. В нашем деле трудно получить выгодный заказ. А мне дозарезу нужны были деньги…

Тысяча крон. Сумму теперь я узнал. Но не этот вопрос был главным. Я просто задал его только для того, чтобы как-то пробить защитную броню собеседника. Вопрос этот был всего-навсего вступлением. Теперь я ждал лишь подходящего момента, чтобы задать ему следующий — действительно важный — вопрос.

Некоторое время мы курили, ничем не нарушая тишины. Свет лампы падал прямо на камень, на котором он высекал надпись. Он уже высек три буквы: К р и.

— Что это будет, «Кристиан»? — спросил я.

— Нет. «Кристоффер».

Мне надо было торопиться; еще немного, и помощник Карла-Юргена отыщет фамилию «Т. Кнутсен» в телефонной книге. Я должен был поскорее задать самый главный вопрос. И надеялся, что он не слишком испугает собеседника.

— Кто заказал вам эту надпись? — спросил я.

Он следил за бледно-голубой спиралью дымка, поднимавшегося к яркому огню лампы.

— «Травой ничто не скрыто». Я подумал, что надпись странная. Но поэтичная в своем роде.

Он был совершенно спокоен.

— Кто вам ее заказал?

Он посмотрел на меня в упор.

— Не знаю.

Я не верил собственным ушам.

— Вы не знаете?

— Не знаю. Мне позвонили по телефону. Чей-то голое спросил, не могу ли я высечь на камне надпись: мне сразу же заплатят пятьсот крон. Я сказал, что могу. И получил пятьсот крон. Они пришли по почте… Наличными… пять бумажек по сто крон… в обыкновенном конверте. Еще пятьсот крон я должен был получить после выполнения заказа. Но остальную сумму мне так и не заплатили.

Я ничего не понимал.

— Неужели вы взялись высечь надпись на могильном камне, не удостоверившись в том, что ее действительно заказали родственники усопшей? — спросил я. — Ведь все это могло оказаться просто жестокой шуткой?

— То же самое подумал и я. Я сразу же это подумал. Тем более что надпись была такая… такая странная. И я спросил, с кем я имею честь говорить.

Я не смел верить своей удаче. От любопытства у меня даже зашевелились волосы на затылке.

— И с кем же вы говорили?

— Голос ответил… «Говорит супруга полковника Лунде, мой номер телефона: 32-70-09. Можете позвонить после того, как сверитесь с телефонной книгой». Я заглянул в телефонную книгу и нашел там: полковник Лунде, Холменколлосен. И номер телефона был 32-70-09. Я позвонил и услышал тот же голос.

— Голос госпожи Лунде?

Какое-то время он сидел молча. Я словно утратил ощущение времени.

— Странно, — проговорил он наконец. — Очень странно. Но я не могу вспомнить как именно сказал голос: «Говорят по поручению полковника Лунде» или «Говорит супруга полковника Лунде».

— А ведь это очень важно, — сказал я.

Я не мог ему объяснить, насколько это важно. Но я был убежден, что именно тот, кто заказал надпись, совершил впоследствии покушение на маленькую фрёкен Лунде, изо всех сил толкнув ее на могильный камень. И все время я ощущал в нашем разговоре какую-то странность. Словно в нем все время присутствовало что-то неизвестное. И вдруг меня осенило.

— Вы все повторяете: «голос», — сказал я. — Что это значит?

— И меня это тоже озадачило… Я жалею теперь, что взялся за эту работу… но мне очень нужны были деньги… Вы хотите знать, почему я говорю «голос»… Можно еще сигарету?

Я протянул ему всю пачку. Появись в эту минуту помощник Карла-Юргена в сером костюме, с удостоверением полиции, я, наверное, вышвырнул бы его вон и накрепко запер бы за ним дверь.

— Я говорю «голос», потому что не знаю, кто мне звонил — мужчина или женщина. Это был странный голос… Забыть его невозможно. Это мог быть и очень высокий мужской, и очень низкий женский голос. Я не вижу за ним человека. Вот почему я говорю «голос».

Голос… Волосы на моем затылке зашевелились еще сильнее.

— Вы имеете какое-нибудь отношение к музыке? — спросил я.

Его худое юное лицо просияло. Он весь словно преобразился.

— Да, — сказал он. — Я ведь пою… то есть… больше всего на свете я хотел бы петь. Когда у меня заводятся деньги, я беру уроки в консерватории. У меня тенор. Мой учитель говорит, что я не лишен способностей. Но у меня так мало денег. Я унаследовал эту мастерскую… образования у меня нет. Все деньги, какие мне удается отложить, уходят на уроки пения.

Тут я задал ему третий важный вопрос. Вопрос, которого у меня и в мыслях не было, когда я сел в машину и отправился на розыски этого молодого худощавого усталого человека с резцом каменотеса в руках. Два других важных вопроса я уже задал: «Сколько вы получили?» и «Кто заказал вам надпись?»

Мне надо было окончательно успокоить его и только потом задать третий и самый важный вопрос.

— Ничего противозаконного вы не совершили, — сказал я. — Что вы скажете полиции — это ваше личное дело. Но лучше всего говорить правду — это ничем вам не грозит. Если я смогу вам чем-нибудь помочь, я охотно это сделаю. Но сейчас главное вот что: готовы ли вы помочь мне? Мне и полиции. Если да, то скажите мне только одно: смогли бы вы опознать «голос»?

Он посмотрел мне в глаза.

— Если вам это будет нужно, смогу. Когда и где вам будет угодно.

И снова, когда я приехал, дверь мне открыл сам полковник Лунде.

В одной руке у меня был чемодан, в другой — портфель. Ящик с книгами я оставил пока в машине. Полковник Лунде повел меня через холл, где на стене красовалась голова лося, и затем вверх по лестнице на второй этаж. Лестница была необычайно широкая, и на лестничной площадке между этажами стояли два маленьких плюшевых кресла и круглый стол с каким-то цветочным горшком. Кажется, это растение называется «аспидистра». Оттуда лестница вела прямо на второй этаж, и мы оказались в длинном темном коридоре с множеством дверей. Я сосчитал их. Семь. Семь дверей. Одна из них пряталась в небольшой нише.

— Та дверь ведет на чердак, — сказал полковник Лунде. — А ваша комната здесь — стало быть, вторая слева.

Он открыл дверь и вошел в комнату. Я последовал за ним.

— Прошу, — сказал полковник Лунде.

Большая железная кровать под белым вязаным покрывалом, с желтыми медными шишками на прутьях у изголовья и в ногах. Чудовищное бюро с целой пирамидой из полок и ящиков и добротный старинный стул, которому, казалось, здесь не место. Красное плюшевое кресло. Подставка с тазом для умывания и кувшином для воды.

— Ванная против вашей комнаты, — сказал полковник Лунде, — Вы можете там мыться или принимать душ. Вода… не всегда… не круглые сутки… одинаково теплая.

— Я предпочитаю холодную, — сказал я.

И подошел к окну.

Вид из него был, прямо скажем, великолепный. Я даже на минуту забыл, где нахожусь.

Пышный снежный ковер устилал сад подо мной. Казалось, что сад где-то далеко внизу, потому что между этажами были очень большие пролеты, да и непривычно высокий фундамент, несомненно, достигал нескольких метров.

Вдали расстилался город, в сумерках он казался белесым. Я даже различал башни Ратуши — башни, которые прежде казались мне такими огромными, а сейчас походили на два смешных детских кубика, затерявшихся среди высоких домов.

Полковник Лунде стоял за моей спиной.

— Надеюсь, вам понравится здесь, доцент Бакке. Едва ли я должен давать вам какие-либо инструкции, будь то относительно работы… занятий с Викторией или… или…

— Я буду присматривать за ней, — сказал я.

— Это очень важно. Особенно сейчас, в первые дни после того, как ее тетя…

Он словно разучился договаривать предложения до конца.

— Доцент Бакке, все это останется между нами?

— На этот вопрос я уже ответил. Все останется между нами и полицией. Сотрудники полиции — знатоки своего дела. Вы можете положиться на инспектора Карла-Юргена Халла. Он сделает все, что только можно сделать.

— А ваш брат… — спросил полковник Лунде. — Он тоже в курсе дела?

— Он врач, — ответил я. — Все, что я сказал о Карле-Юргене Халле, полностью относится и к моему брату. Он умеет хранить профессиональную тайну. Кроме того, мы с ним привыкли всякое дело обдумывать вместе. Мы, что называется, дополняем друг друга.

— Понимаю. — Он задумался. — Вы будете здесь эти первые дни, доцент Бакке? Я хочу сказать, днем и ночью?

— Днем и ночью, — ответил я. — Если я понадоблюсь кому-нибудь, пусть приходит сюда. Инспектор Халл и мой брат уже звонили мне: я сказал, чтобы они приезжали сюда, мы побеседуем здесь. Вечером они приедут.

В глазах полковника мелькнул испуг.

— Еще… еще что-нибудь случилось?

— Не знаю. Ни с тем, ни с другим я не разговаривал с прошлой ночи. Но у нас еще не было времени сопоставить наши наблюдения. Мы сделаем это сегодня вечером.

— Гостиная в вашем полном… — начал полковник Лунде.

— Мы посидим здесь, — сказал я.

— Не знаю, куда запропастились моя жена и дочь: обе еще не вернулись из города. Но ужинаем мы в восемь вечера. Минута в минуту. Так что если вашему брату и инспектору Халлу будет угодно…

— Нет, благодарю вас, полковник Лунде. Мы не будем ужинать. Мы просто немного потолкуем втроем. В этой комнате.

В его взгляде все отчетливее проступала растерянность. Впервые в жизни мне довелось столкнуться с человеком, который в столь короткий срок — за какие-нибудь сутки — утратил свою самоуверенность чуть ли не до конца. Он походил на полковника, которого не позвали на заседание генерального штаба, где должен обсуждаться его собственный проект нового воинского устава.

— Я… я посижу в библиотеке. Я попыта… я посижу и почитаю…

— Благодарю вас, полковник Лунде.

Он вышел из комнаты.

Я стоял у окна и смотрел на город, расстилавшийся внизу. Сгущались сумерки, на улицах вспыхивали огни, одна жемчужная нить за другой. Световые рекламы издали напоминали крохотные мерцающие самоцветы: красные, зеленые, желтые. Стоя у окна, я пытался определить, на каких именно улицах сверкали нити жемчуга и самоцветы. Но это оказалось нелегко. Видно, надо было свыкнуться с домом и его расположением.

Интересно, долго ли я буду жить в доме полковника Лунде?

Несколько дней? Неделю? Месяц? Или еще дольше?

В саду еле слышно шелестели высокие деревья. Лохматая ветка ели мягко ударялась о стену дома рядом с моим окном.

Долго ли?

Этого я не знал, Я знал лишь, что пробуду здесь до тех пор, пока не обнаружу человека, который пытался убить маленькую фрёкен Лунде. И неожиданно меня осенила мысль: ведь тот, кто пытался это сделать, вполне способен повторить попытку. А что если на этот раз она удастся?

Я отвернулся от окна и зажег свет. Яркая лампа со стеклянным абажуром свисала прямо с середины высокого потолка. Электрический провод был укреплен в гипсовой розетке — из тех, что напоминали мне пирожные с кремом, когда я был мальчишкой. Я зажег также две другие лампы. Две затейливые медные лампы: одна на ночной тумбочке, другая на письменном столе.

Раздался стук, и на пороге появилась Люси. Закрыв за собой дверь, она вошла в комнату.

— Кто, черт подери, предложил тебе здесь поселиться, Мартин? Полиция?

Мне не нравится, когда женщины употребляют крепкие выражения.

— А с какой стати полиции предлагать мне поселиться здесь, Люси?

Она пожала плечами. Затем медленно пересекла комнату, сбросила туфли и растянулась на вязаном покрывале моей кровати.

Сброшенные туфли у кровати — это зрелище может быть очень волнующим. Смотря, правда, по тому, кому принадлежат туфли. Но Люси меня не интересовала — в туфлях или без таковых. Мне не нравилась ее томная развязность. Как это я в свое время мог в нее влюбиться? Правда, тогда мне было пятнадцать лет.

— Полиция вовсе не предлагала мне здесь «поселиться», как ты говоришь. Меня попросил об этом твой муж.

— Мой муж?..

Ее голубые глаза сверкнули. Потом она задумалась, накручивая на пальцы свой пергидрольный локон.

— Не думала я, что пострадает она… Но если так, тебе, наверное, поручили присматривать за мной. Не кажется ли тебе, что это все равно, что пустить козла в огород?

— Ты себя переоцениваешь, Люси.

В голубых глазах мелькнул ледяной блеск.

— Так за кем же ты будешь присматривать?

— Ни за кем я не буду присматривать. Я должен заниматься с Викторией. Твой муж хочет, чтобы она сдала экзамены на аттестат зрелости.

— С Викторией?.. Мне нравится Виктория. Единственное разумное существо в этом старом доме, населенном призраками.

— Значит, хорошо, что я здесь, — сказал я. — Виктория сможет сдать экзамены и получит аттестат зрелости.

Люси сползла с постели и снова надела туфли.

И снова она особым змееподобным движением изогнула спину и выпятила бедро. Весьма эффектно, если только вам нравится женщина, которая это делает.

— Моя комната в другом конце коридора, Мартин. Первая дверь направо. Заходи, если тебе что-нибудь понадобится.

Что я мог ей ответить! Она нисколько не походила на беззащитную девицу, которой грозит опасность.

Карл-Юрген сидел на старинном стуле возле бюро, Кристиан расположился удобнее — в плюшевом кресле, а сам я пристроился на краю кровати. Карл-Юрген не случайно выбрал именно это место. Он всегда садился так, чтобы держать всех в поле зрения.

— Сначала я поговорю с вами двумя, — сказал он. — А потом мы спустимся к трем остальным. Прежде всего я хотел бы узнать, зачем тебя пригласили в этот дом, Мартин.

Я все ему рассказал.

— …так что я здесь в роли гувернантки, — заключил я. — Но истинная причина вот в чем: полковник Лунде считает, что Виктории угрожает опасность.

— Какого рода опасность, Мартин?

— Понятия не имею.

— Что сказал полковник Лунде о Виктории? Я имею в виду, что он произнес — слово в слово?

— Он сказал… что же он сказал?.. Ах да, он сказал: «Виктория меня тревожит».

— Чрезвычайно интересно, — заметил Кристиан со своего плюшевого кресла. — Выбор слов весьма интересен.

Карл-Юрген зажег сигарету. Затем он снова принялся за меня.

— А всю первую половину дня, Мартин, ты потратил на поиски каменотеса?

_ Да, — сказал я. — И я нашел его раньше, чем ты.

Кому ты поручил это дело?

— Эвьену и Стену. Нашел его Эвьен.

— Это потому, что ему досталась вторая половина телефонного списка, — сказал я.

— Да. Но ты его опередил. Для чего ты отправился к каменотесу, Мартин?

— Для того же, для чего ты отрядил туда двух полицейских агентов. Мы исходили из одних и тех же соображений. Но я полагал чисто психологически, что у меня больше шансов на успех, чем у сержанта Эвьена. Что ему удалось узнать?

— Всю правду, как я полагаю. Тысяча крон за надпись. Каменотес не знает, кто ее ему заказал, но он проверил номер телефона. Не думаю, что он в чем-либо замешан. Впрочем, поживем — увидим.

Кристиан сидел, прислушиваясь к разговору, и курил. Вид у него был такой, словно он размышлял о чем-то совершенно постороннем.

— Но сержант Эвьен не узнал самого главного, — сказал я и почувствовал себя Шерлоком Холмсом, поучающим доктора Уотсона.

Я достал сигарету и закурил. Затем я рассказал им про «голос».

— Это чрезвычайно интересно, — сказал Кристиан. И снова погрузился в свои мысли.

Мой старший брат удивлял меня. Он проявлял несвойственную ему рассеянность и почему-то выказывал интерес к самым, казалось бы, заурядным вещам. Что ж, я готов был признать, что «голос» заслуживает внимания. Но вот то, что он нашел интересными слова полковника Лунде, никак не укладывалось у меня в голове. Кристиан сказал, что особенно интересен выбор слов. Из нас двоих филолог все-таки я, и тем не менее я воспринял эти слова полковника Лунде — «Виктория меня тревожит» — как простейшую и грамматически безупречную фразу.

— А ты что расскажешь нам, Кристиан? — спросил Карл-Юрген. — Как идут дела у фрёкен Лунде?

Кристиан отвлекся от своих загадочных размышлений. Он снова стал врачом.

— Дела идут хорошо. Поразительно, до чего эта маленькая женщина вынослива. Собственно говоря, я мог бы выписать ее уже сегодня. Но она так нервна. Надо еще день-другой подержать ее в больнице на барбитуратах… на успокоительных средствах, — пояснил он для несведущих.

Он выпрямился в своем плюшевом кресле.

— Есть тут еще и другая, чрезвычайно важная деталь. Минувшей ночью я не сказал вам об этом: ты, Карл-Юрген, торопился, да и времени у меня не было толком разобраться. Картина стала совершенно ясна. Я собственноручно зашил большой порез на лбу фрёкен Лунде, над правым глазом. В этом порезе было что-то странное. По-настоящему я осознал это только сегодня. Когда человек падает — или его толкают — на большой камень, конечно, может случиться, что края пореза будут прямые и ровные. Но обычно в таких случаях ткани вокруг пореза отекают и образуются большие кровоподтеки. А на лбу у фрёкен Лунде порез был чистый. Похоже, что этот порез — или удар — нанесен тяжелым и острым предметом еще до того, как она упала.

В комнате, которую полковник Лунде держал для своих гостей, стало вдруг совсем тихо. И только еловая ветка с неравными интервалами по-прежнему уныло билась о стену.

— Но зачем же тогда кому-то понадобилось толкнуть ее на могильный камень, — сказал я, — если этот кто-то нанес ей удар резцом?..

Не успев произнести последнее слово, я уже понял, что оплошал.

— Резцом?

Какое-то непередаваемое чувство охватило меня, словно я угодил в огромную сеть, сплетенную пауком-великаном, и эта сеть начинает медленно меня душить. Мне казалось, что я задыхаюсь.

— Ты сказал «резец». Я к тебе обращаюсь, Мартин!

И снова я потянулся за сигаретами. Закурил, чувствуя, что у меня дрожат руки. Я ляпнул что-то совершенно непростительное.

— Я… я не знаю, почему я это сказал… Карл-Юрген. Наверно, я просто переутомился… Кристиан упомянул тяжелый острый предмет… и мне вспомнился тот парень с резцом в руке. Наверно, так… по ассоциации. Очевидно, я сильно устал… А ведь ты уже готов обвинить меня…

— Я никого ни в чем не обвиняю, — раздался ледяной голос Карла-Юргена. — Но пока я не установил, кто именно пытался убить фрёкен Лунде, все, кто вчера вечером виделся с ней, находятся под подозрением.

— А члены правления Общества любителей поэзии?.. — спросил я и сам услышал, как беспомощно прозвучал мой вопрос.

— Я беседовал с ними. Их было трое. Два лирика и один автор детективных романов. Лирики уныло молчали, А автор детективов, оказывается, поглядел на часы. И это нам весьма помогло. Фрёкен Лунде покинула собрание в Даммхюсете в половине десятого. Полковник Лунде ушел двадцать минут спустя. У всех троих — стало быть, у обоих поэтов и автора детективов — непробиваемое алиби. Собрание происходило в Даммхюсете, который находится в пяти минутах ходьбы от Фрогнер-парка. Любители поэзии ушли из Даммхюсета в одиннадцать часов и вместе отправились прямо в ресторан «Блум». Там они просидели до половины первого… Так. А теперь пойдем вниз, к хозяевам.

Мы пошли вниз. Точнее, пошли Кристиан и Карл-Юрген, а я вяло поплелся за ними. Подобно тому, как на полковнике Лунде расползался по всем швам военный мундир, с меня сползала маска резвого детектива-любителя. Они сидели в гостиной, все трое. Полковник Лунде, Люси и Виктория. С полковником Лунде и Люси я уже говорил после всего, что случилось, так что меня невольно потянуло взглянуть на Викторию. Вид у нее сегодня был еще более жалкий. Она словно стала еще тоньше. Большие зеленые глаза на узком смышленом личике были заплаканы. Разумеется, Кристиан сразу это заметил. Но я боялся, что Карл-Юрген тоже это заметит и со своей профессиональной дотошностью сделает какой-нибудь нежелательный вывод. Полковник Лунде держал в руках газету, Виктория — книгу, а Люси — журнал «Все для женщин». Но сколько бы они ни успели прочитать, едва ли у них что-нибудь останется в памяти. Если Карл-Юрген — мой одноклассник, которого я знал с детства, — мог нагнать на меня такой страх, то, надо полагать, на других он нагонял страх еще больший. Между тем в поведении Карла-Юргена не было и следа грубости или жестокости. Просто он как бы олицетворял собой неумолимое и непредвзятое правосудие. В присутствии Карла-Юргена с его светлыми глазами, словно рентгеновские лучи, видящими человека насквозь, наверное, только ангел мог бы чувствовать себя безвинным. Мы сели. Точнее, сели Кристиан и я. Карл-Юрген продолжал стоять.

— Могу я воспользоваться вашим телефоном, полковник Лунде?

— Пожалуйста. Вот телефон.

Карл-Юрген снял трубку, и снова я следил за его пальцем, набиравшим номер. 42-06-15. Уголовная полиция города Осло.

Я услышал легкий щелчок — это в полиции сняли трубку.

— Соедините меня с дежурным, — сказал Карл-Юрген.

Он стал ждать. Мы все ждали.

— Говорит инспектор Карл-Юрген Халл. Пришлите сержантов Эвьена и Стена в дом полковника Лунде на Холменколлосене. Сейчас же. Благодарю.

Он сел. Откашлялся. И я уже знал, что будет дальше.

Он станет допрашивать их — одного за другим. Непонятно зачем. Ведь все трое уже дали показания минувшей ночью. Сам я тоже дал показания. Они были заслушаны, запротоколированы, зачитаны вслух и подписаны. И Карл-Юрген потом ознакомился с протоколами. Но я знал, что сейчас он начнет все сначала.

Он по очереди оглядел всех троих. На меня он тоже взглянул. Затем он вдруг заговорил бесстрастным голосом, который производил в подобных случаях особенно сильное впечатление именно своим бесстрастием.

— Когда вы давали показания прошлой ночью, вас всех спрашивали, были ли вы вчера на могиле госпожи Виктории Лунде…

У Виктории выступили на глазах слезы.

— Разве необходимо, чтобы Виктория… — начал полковник Лунде.

— Нет, — ответил Карл-Юрген. Голос его смягчился. — Виктория, если хочешь, можешь пойти к себе и лечь спать…

— Да, я хочу спать…

На этот раз полковник Лунде не приказал ей сделать книксен. Я встал было, чтобы распахнуть перед ней дверь, но Кристиан опередил меня.

Она на нас даже не взглянула, мы только слышали, как ее легкие шаги становились все тише по мере того, как она поднималась по лестнице.

Карл-Юрген возобновил прерванный разговор:

— Я позволил Виктории уйти, потому что она честно ответила на вопрос, который ей задали прошлой ночью. Ее спросили, была ли она на могиле своей матери. Она сказала, что нет, и сказала правду.

Он достал сигарету. Отвратительная манера — тянуть время, когда нервы у всех напряжены до предела. Разумеется, в ту минуту я совершенно забыл, что сам иногда поступаю точно так же. И не для того, чтобы помучить кого-то, а лишь потому, что трудно бывает начать.

— Вам, госпожа Лунде, задали тот же вопрос. И вам, полковник Лунде. Доцента Бакке спрашивать не нужно — ведь это он нашел фрёкен Лунде. Вчера ему тоже пришлось сдать свою обувь в полицию.

Он несколько раз затянулся дымком сигареты.

— Нам повезло с погодой… — сказал он. Это уже смахивало на светскую беседу. — …Был момент, когда казалось, что нам придется туго, — снег повалил не на шутку. Но мы поспели вовремя. Нам удалось снять четкие отпечатки следов у могилы госпожи Виктории Лунде раньше, чем их занесло снегом. У нас уже есть заключение лаборатории при Управлении уголовной полиции…

Я взглянул на Люси. Лицо ее стало белым как мел, она нервно теребила подол своей короткой юбки. Ей никак не удавалось спрятать колени. Руки ее дрожали.

— Я туда не ходила, — проговорила она.

— Вы с полковником оба солгали мне, — продолжал Карл-Юрген. — Вы сказали, что вчера вечером не были на могиле госпожи Лунде, а между тем вы оба там были.

Его голос звучал совершенно бесстрастно, и от этого становилось совсем жутко.

— Мы обнаружили у могилы следы, отчетливые следы четырех пар ботинок. Одна пара следов от ботинок фрёкен Лунде. Другая — от ботинок доцента Бакке…

Полковник Лунде изменился в лице. На его острых смуглых скулах вспыхнули два лихорадочных красных пятна.

— Третья пара следов принадлежит вам, полковник Лунде. Это совершенно очевидно, Четвертая пара — вам, госпожа Лунде. Это еще более очевидно.

Раздался звонок в дверь.

— Пойди открой, Мартин.

Из холла, где на стене красовалась голова лося, я вышел в переднюю и открыл входную дверь.

На пороге в вечернем сумраке стоял сержант Эвьен в сером пальто с поясом. Рядом с ним стоял человек ростом пониже, тоже в сером пальто с поясом. Каждый из них держал в руке серую шляпу.

— Входите, — сказал я.

Они вошли. Повесив пальто на крючки у входа, они оставили шляпы на полке вешалки.

— Прошу сюда, — сказал я.

В гостиной все сидели так же, как прежде.

— Это сержанты Эвьен и Стен, — сказал Карл-Юрген.

Полковник Лунде не произнес ни слова.

— В соответствии со статьей 221 Уголовного кодекса — сказал Карл-Юрген, — мы должны произвести обыск в этом доме.

На скулах полковника Лунде снова вспыхнули красные пятна.

— Итак, повторяю: вы, госпожа Лунде, и вы, полковник, были вчера вечером на могиле госпожи Виктории Лунде. Дальше. Доктор Бакке установил, что фрёкен Лунде не только толкнули в спину с тем, чтобы она ударилась о высокий могильный камень. Сначала ей нанесли удар в лоб…

Люси по-прежнему теребила юбку. Полковник Лунде съежился на стуле.

— Эвьен и Стен, слушайте внимательно. Доктор Бакке объяснит вам суть дела…

Лицо у Кристиана было таким же бесстрастным, как у Карла-Юргена.

— Удар по лбу фрёкен Лунде нанесен очень острым предметом, — сказал он. — Судя по всему, предмет был также довольно тяжелый. Скорее всего это резец или массивная отвертка.

Я вздрогнул.

— Постарайтесь найти этот предмет, — сказал Карл-Юрген.

Сержанты Эвьен и Стен не произнесли ни слова. Они молча вышли из комнаты.

Наконец-то я лег в постель. Мою комнату перед этим обшарил сержант Эвьен.

Не знаю, как остальные, а я лежал и думал о полковнике Лунде. По существу, он должен был бы скрежетать зубами от ярости. Но я знал, что этого не было. «Наверно, — думал я, — он и сейчас сидит на своем стуле, похожий на рядового, которого лишили увольнительной за то, что он не вычистил оружие и обманул старшину».

Я долго лежал без сна, прислушиваясь к грузным шагам подчиненных Карла-Юргена, которые ходили по дому.

Однако сержанты Эвьен и Стен ничего не нашли. Обыск длился четыре часа, но они ничего не нашли.

Не знаю, почему я всегда считал полковника Лунде богатым человеком. Должно быть, эта иллюзия сохранилась у меня с детства и была связана с воспоминаниями о самом полковнике Лунде в парадном мундире и о его большом доме на Холменколлосене. Увидеть его лесные угодья в Эстфолде мне так и не довелось. Как не довелось увидеть ни одного серебряного кубка. Я пытался вспомнить, кто именно рассказал мне, будто у полковника Лунде лучшая в стране коллекция серебряных кубков. На поверку коллекция серебряных кубков оказалась набором из пяти кружек. Но ни одной из них я не видел.

Думал я и о Люси. О ее поразительной способности к просчетам. Если уж Люси считала, что полковник Лунде очень богат, значит, на самом деле все было как раз наоборот. Видно, она тоже была в плену детских иллюзий и даже не потрудилась проверить, действительно ли самый большой сверток под рождественской елкой и есть самый лучший для нее.

На всем доме лежал отпечаток благородной бедности. Его обитатели изо всех сил старались не уронить свое достоинство и быть не хуже людей.

В первые дни жизни у полковника Лунде я не задумывался над тем, кто же убирает этот огромный нелепый дом. Дом, который давно не красили, дом, где полы давно не циклеваны, а потрескавшийся линолеум на втором этаже заботливо и тщательно прибит медными гвоздиками.

Помню только, что в те первые дни я думал: кто бы ни убирал этот огромный нелепый дом, делает он это на совесть. Весь дом был пропитан добрым старомодным ароматом — смесью запахов зеленого мыла и мебельной политуры.

Но очень скоро я понял, кто именно содержал в такой образцовой чистоте этот огромный нелепый дом.

Это делали все три женщины семейства Лунде. Такие же несхожие, как воздух, вода и огонь, они работали дружно и споро, поддерживая в доме полковника Лунде по-военному безупречный порядок.

Шли недели, и много раз я деликатно проводил рекогносцировку.

Сказать по правде, я нисколько не удивился, застав в подвальной прачечной маленькую фрёкен Лунде у гладильной доски. Широкий порез на ее лбу уже превратился в красную полоску, которая со временем станет белым шрамом.

Не удивился я даже тогда, когда увидел Викторию с ушатом воды и половой тряпкой в руках, хотя раньше я почему-то думал, что она чурается домашней работы. Но я сшибся. Виктория трудилась так же охотно и успешно, как ее тетушка.

Больше всего меня поразило, когда я увидел на кухне Люси в роли старательной, умелой стряпухи.

Почему бы полковнику Лунде не продать этот огромный нелепый дом на Холменколлосене и не перебраться со своими тремя женщинами в современное уютное жилище? За один лишь громадный участок можно было бы выручить солидную сумму, хотя сам дом производил гнетущее впечатление.

Мне вдруг пришло в голову, что им, может быть, нравится здесь жить. Правда, Люси сетовала на атмосферу в доме и жаловалась, что он «кишит призраками». Но в атмосфере дома не было решительно ничего неладного. И это вопреки тому, что каждый день багровый шрам на лбу фрёкен Лунде напоминал мне о случившемся, а сам я не забывал, как Люси призналась мне в своем страхе, и не забывал, что должен присматривать за Викторией. И все-таки каждый день — самое непостижимое! — я только усилием воли заставлял себя вспомнить, что живу под одной крышей с убийцей.

Карл-Юрген сказал, что убийца, промахнувшись в первый раз, по всей вероятности, предпримет повторную попытку.

Я все время был начеку. Меня взяли на должность сторожевого пса, и я был намерен добросовестно играть эту роль. Подойди к дому чужой человек, у меня был бы хоть повод тявкнуть. Но чужие не появлялись.

Каждый вечер вместе с семейством Лунде я сидел за круглым столом красного дерева посреди гостиной и чувствовал себя так, словно меня на целых два поколения отбросило в прошлое. Маленькая фрёкен Лунде вышивала, Виктория читала книгу, а Люси, изнывая от скуки, листала иллюстрированные еженедельники. Полковник Лунде раскладывал пасьянс, а не то читал какой-нибудь специальный журнал.

Шли недели, и мои страшные мысли и воспоминания все больше отдалялись и тускнели.

Пасьянсы, плюшевые кресла, вкусные обеды, красное дерево и запах мебельной политуры, кружевная салфетка, голова лося в холле, аромат зеленого мыла и медные шишки на кровати — все это постепенно, исподволь приятно обезоруживало и усыпляло меня.

Изредка ко мне приходил Карл-Юрген. Мой брат Кристиан тоже иногда меня навещал.

— Чего мы ждем, Карл-Юрген?

— Ждем, когда что-нибудь случится.

— Не пугай меня! Что должно случиться?

— Не знаю. Но надеюсь, ты будешь глядеть в оба.

Он посмотрел на меня в упор своими светлыми рентгеновскими глазами.

— Я гляжу в оба, Карл-Юрген. Но глядеть-то, похоже, не на что… Не знаю, откуда может грозить беда… и чего опасаться…

— Придется подождать.

— Чего?

— Я жду, когда растает снег.

Я снова потянулся за сигаретами.

— А когда снег растает, Карл-Юрген… что тогда?..

— Тогда я прочешу кладбище Вэстре в поисках резца, о котором ты говорил.

— Я просто брякнул не подумав.

Он снова взглянул на меня своими светлыми глазами.

— Знаю. Но ты высказал весьма вероятное предположение. И надеюсь, мы найдем резец.

— Обязательно найдешь, — изрек Кристиан из глубины красного плюшевого кресла.

Он вертел в руках незажженную сигарету.

— Душа убийцы… — сказал он, — …остается душой убийцы… пока преступление не совершено. А потом наступает реакция. У всех непрофессиональных убийц, у всех, кто сохранил хоть какие-то остатки совести. Я думаю сейчас об орудии преступления. Жертва повержена — убийца стоит над ней с орудием в руках. Орудие теперь для него — символ совершенного преступления. Символ, от которого он хочет отделаться. Будто, отделавшись от орудия, он зачеркнет свой поступок. Ненависти, агрессивности уже нет и в помине — убийце надо лишь избавиться от символа греха. Почти всегда он впоследствии возвращается к месту преступления. Когда чувствует, что ему самому угрожает опасность. Но далеко не все это делают. Странным образом, самые трусливые — те, кто не решается вернуться на место преступления, оказываются, как правило, самыми везучими. Везучими в том смысле, что их не сажают в тюрьму. Душа убийцы, ход его мыслей — загадочное явление…

Он зажег сигарету.

— А что ты скажешь о неудачливом убийцей — спросил Карл-Юрген.

Кристиан не ответил. Я не знал, о чем он задумался. Нам все время казалось, что он ломает голову над чем-то неразрешимым.

Но я недооценивал брата — хотя тогда, в те серые зимние месяцы, я этого не понимал. За его рассеянностью скрывалась напряженная работа мысли, но ни Карл-Юрген, ни я в ту пору не могли за ней уследить.

Мы ждали.

В пользу февраля можно сказать только одно: в этом месяце мало дней. Но зато выдались они такие короткие и пасмурные и снегу выпадало так много, что, казалось, февраль никогда не кончится. Я помогал полковнику Лунде разгребать снег.

В остальные часы я делал то, что мне было официально поручено: занимался с Викторией. Это оказалось на редкость легкой задачей.

У меня перебывало много учеников, но никогда не было таких, как она. Она обладала удивительной способностью сразу улавливать главную мысль и самостоятельно развивать ее дальше. Раз усвоив что-нибудь, она этого не забывала. Достаточно было объяснить ей что-то один-единственный раз, и она запоминала это навсегда.

«The Industrial Revolution» мы прошли за три недели. Эту книгу она знала практически наизусть. Я сам не помнил ее так хорошо. Затем мы приступили к «The American Revolution». Кроме того, я понемногу занимался с ней математикой. Я отмечал параграфы, которые ей следовало выучить, и мне даже было как-то неловко проверять ее знания.

Она сидела, разглядывая меня большими зелеными глазами, и словно потешалась надо мной. Я чувствовал себя болваном. У меня не укладывалось в голове, что она могла не справиться с занятиями в лондонском колледже.

— Почему ты не хотела учиться, Виктория, когда была в Англии?

Она вскинула на меня зеленые глаза и снова уткнулась в книгу.

— Тебе там не нравилось?

— Да.

— Ты ведь нарочно забросила учение, правда?

Она не отвечала.

— Молчание — знак согласия, — сказал я. — Почему ты хотела вернуться домой, Виктория?

— Это тебя не касается, — сказала она.

Ее ответ меня покоробил. Она была не из тех, что дерзят учителям. Взглянув на нее, я вдруг заметил необычный блеск в глубине зеленых глаз — что-то смутное, не поддающееся определению. Что это? Своенравие?. Страх? Строптивость?

— Ты чего-нибудь боишься, Виктория?

— Я? — сказала она. — Я не боюсь ничего на свете.

«Ничего на свете».

— Это редкое свойство, и оно говорит об эмоциональной скудости, — сказал я. — К тому же вряд ли это правда.

Это правда. И я совсем не страдаю эмоциональной скудостью.

Я взглянул на часы. Было уже два.

— Хорошо, Виктория, на сегодня довольно. Не сомневаюсь, что ты блестяще сдашь на аттестат зрелости. Я запишу тебя на экзамен в одну частную школу.

Она рисовала в своей тетради кружочки.

— Это меня устраивает. Тогда я ни от кого не буду зависеть.

— Что это значит, Виктория: «Ни от кого не буду зависеть»?

Голос ее был совершенно спокоен:

— А это значит, что сначала у меня будет маленькая каморка. Со временем я обзаведусь квартирой, а потом — собственным домом… все зависит от того, с кем я буду спать… то есть как скоро я смогу всем этим обзавестись. И машиной… и нарядами… и бриллиантами… Я буду путешествовать, плавать на самых больших пассажирских пароходах… в каюте люкс… а в отелях я буду брать самые дорогие номера, и все будут кланяться мне в ноги, а моя комната всегда будет утопать в цветах… подаренных им… или ими… мне все равно, сколько мужчин, лишь бы они были богаты… и я буду…

Я так стукнул кулаком по столу, что книги подпрыгнули. Мне стало страшно. Не на шутку страшно.

— Замолчи, Виктория! Ты сама не знаешь, что говоришь. А я не желаю это слушать… не желаю… ты еще ребенок…

— Я не ребенок, — сказала она. И в голосе ее была такая ледяная решимость, что у меня забегали по спине мурашки.

— Есть и другие способы разбогатеть, — сказал я. — Для этого вовсе не обязательно спать с богачами.

— Да, знаю. Но спать с богачами — все же самый быстрый способ из всех.

Надо было испробовать иную тактику.

— А уверена ты, что кто-то захочет с тобой спать? — сказал я. — Ты слишком худа. И хотя ты говоришь, что тебе все нипочем, думала ли ты о том, чего это будет стоить тебе? Для такого образа жизни, наверно, нужен известный опыт? И известная сексуальная привлекательность?

Она медленно встала. Повела плечами и выпятила бедро. Она идеально подражала Люси. Прошлась по комнате: в ее походке и взгляде был такой вызов, что я обомлел. Но тут же взял себя в руки.

Меня пригласили в дом, чтобы я ее оберегал. Очевидно, и в этом отношении. Что ж, я задачу выполню. Но только по-своему.

Я встал, придвинул стул к столу и подошел к ней. И снова она стала прохаживаться вокруг меня с тем же вызывающим видом.

Я схватил ее за тоненькое запястье и привлек к себе. И поцеловал ее со всем знанием дела. Мои надежды оправдались.

Она села за стол и, уронив голову на руки, разрыдалась. В ее худеньких плечах и длинных темных волосах, спрятавших от меня зеленые глаза, было что-то бесконечно трогательное.

Я снова сел.

— Извини. Виктория, — сказал я. — Но ты заслужила урок… в порядке, так сказать, наглядного обучения. Ты его усвоила?

— Да, — пробормотала она, не поднимая головы. Потом перевела на меня взгляд: — Тебе… тебе было приятно меня целовать?..

— Нет, — сказал я. — Это все равно что целоваться с деревяшкой. Ничего другого я и не ждал. Твои актерские приемы меня нисколько не обманули. Так что тебе придется поискать другой способ разбогатеть.

Она достала носовой платок, высморкалась и пригладила волосы. Вид у нее был до смешного детский. Подняв глаза, она посмотрела на меня в упор.

— Тогда я найду иной выход, — сказала она.

И опять мне стало страшно. Она, как никто, умела швырять меня из огня в полымя, словно я был ее игрушкой.

— Какой еще выход?

Она улыбнулась. Протянула руку.

— Дай мне сигарету, Мартин.

«Театральная пауза, — подумал я, — Та самая, что создает невыносимое напряжение».

— А ты курила когда-нибудь?

— Да.

Я дал ей сигарету и поднес зажигалку.

— Вообще-то говоря, ты еще слишком молода, чтобы курить, Виктория, хотя, впрочем, в наше время…

Я вспомнил своих учеников — тех, что курили на всех переменах, отойдя на полметра от ограды школы. Они находились «за пределами школьной территории».

Раз-другой затянувшись, она выпустила дым тоненькими колечками. Они проплыли над моей головой. Этот трюк у нее и впрямь был хорошо разработан. Но я не забыл ее слов.

— Так о каком выходе ты говорила?

Она затянулась еще несколько раз.

— Я его найду, — сказала она.

Хотя она была всего-навсего долговязой девчушкой, по счастью трогательно невинной, она тем не менее умела создавать драматические эффекты.

— Что ты найдешь? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. Я решил, что речь пойдет о сумке для рукоделия или резце. Но я заблуждался.

— Заметил ты, Мартин, что у нас по чердаку бродят призраки?

С ума сойти можно с этой девчонкой! Правда, Люси говорила, что старый дом «кишит призраками», но я не придал этому значения: я знал, что Люси любит красивые слова.

— Я помню прабабушку Лунде… — сказала Виктория.

— Прабабушка Лунде… — повторил я. — Это ее призрак бродит по чердаку?

— …и я помню, что она мне рассказывала.

Я начал терять терпение.

— Что тебе рассказала прабабушка Лунде? Почему она тебе это рассказала? Кто такая она была?

— Прабабушка Лунде, Мартин, была просто прабабушка. Я смутно помню ее. Мой отец и тетя Марта — ее внуки. Но я помню, что она мне говорила…

Я молчал. Доведись мне даже сидеть вот так до самого судного дня, я все равно бы молчал. Вздумай я задать Виктории какой-нибудь вопрос, это лишь побудило бы ее актерскую натуру сделать очередную театральную паузу. Я не знаю, сколько мы так просидели

— …прабабушка Лунде была совсем дряхлая… похожая на цыганку… помню ее очень смутно, но она была похожа на цыганку. Смуглая, маленькая, с черными глазами.

Наверно, она уже впадала в детство… она говорила такие странные вещи… я все позабыла. Только одно я помню. Она сказала: «В нашем доме никто не будет знать нужды, я хорошо все спрятала… я спрятала все на чердаке…»

Больше я не мог сдерживаться:

— Что прабабушка Лунде спрятала на чердаке?

— Не знаю. Никто не знает. Может быть, она просто выдумывала. Отец рассказывал, что у нее были актерские замашки, он говорил, что это свойственно всем женщинам в роду Лунде… Но, по-моему, отец верит тому, что говорила прабабушка. Все этому верят…

Вот, стало быть, почему они живут в этом огромном нелепом доме. И не хотят с ним расстаться. Все они верят тому, что сказала прабабушка Лунде. Что когда-нибудь они забудут про нужду. Что в один прекрасный день они разбогатеют. «Какое ребячество!» — подумал я.

— Неужели ты никогда ничего не слышал, Мартин? Ведь твоя комната рядом с лестницей на чердак. Как-нибудь ночью ты услышишь. По чердаку кто-то ходит.

Но я прожил здесь уже два месяца, и по ночам никогда ничего не слышал: просто спал как убитый.

Виктория положила этому конец. Я потерял сон. Но Виктория лишила меня не только сна, я вообще потерял покой. Я начал догадываться, что «расслабляющий покой» должен лишь усыпить мою бдительность. Если сторожевого пса кормят слишком сытно, он жиреет и, обленившись, круглые сутки валяется во дворе под дубом.

Но Виктория всему этому положила конец.

Я стал просыпаться от малейших звуков. Чаще всего от стука косматой еловой ветки о стену под моим окном. «Надо спросить у полковника Лунде, нельзя ли спилить эту ветку», — подумал я.

Меня начали мучить кошмары.

В доме были тишь и благодать, дни спокойно текли один за другим, все мирно занимались своим делом, и ничего не случалось. Обстановка начинала действовать мне на нервы: идеальная гармония и покой в доме, где живет убийца. Что там говорил Кристиан про душу убийцы?

И среди этой гармонии и покоя меня все сильнее охватывала тревога. Я стал подумывать, не принимать ли мне на ночь снотворное. Но мне это не положено. Ведь я сторожевой пес. А сторожевой пес не должен спать спокойно. Я и не спал спокойно. Я то и дело просыпался, и меня терзали кошмары.

Как-то раз ночью мне приснилось, будто по чердаку кто-то ходит. Но тут я услышал слабый стук еловой ветви о стену дома под моим раскрытым окном и понял, что не сплю.

Я взглянул на светящийся циферблат часов. Было около трех. Я не стал зажигать свет: лежал совсем тихо и слушал.

Кто-то бродил по чердаку мрачного дома полковника Лунде.

И снова Карл-Юрген сидел на старинном стуле в моей комнате. Он сел на него верхом и оперся подбородком о руки, лежавшие на спинке стула. Судя по всему, он обдумывал что-то очень важное.

Кристиан погрузился в однажды облюбованное кресло с плюшевыми помпонами.

Я сидел на краю кровати. Сидел, ухватившись за медную шишку на спинке.

— Значит, ты проснулся оттого, что услышал шаги, — повторил Карл-Юрген. — Но ты ничего не предпринял, не поднялся на чердак узнать, кто там ходит. И даже не вышел в коридор посмотреть, кто спустится с чердака?

— Нет, — сказал я.

— Значит, у тебя были какие-то причины оставаться в постели, притворяясь, будто ты ничего не слышал?

— Да, — сказал я.

— Какие?

Пришлось изложить Карлу-Юргену соображения, которые я сам еще не успел до конца продумать.

— Я же говорил тебе, что рассказала мне Виктория. Про сокровище, спрятанное на чердаке. И еще про «призраки», как она выразилась.

— Не думаю, что Виктория верит в призраки, — сказал Кристиан.

Это были первые слова, которые он произнес с той минуты, как сюда пришел, если не считать двух-трех вступительных замечаний о погоде. Я обернулся к нему:

— Что ты хочешь сказать?

— Я думаю, Виктория знает, что по чердаку бродит вполне реальное, полнокровное существо. Только оно какое-то время не подавало признаков жизни, пока Мартин не стал здесь своим человеком.

Карл-Юрген тоже взглянул на моего брата. Потом снова обернулся ко мне:

— Ты не ответил на мой вопрос, Мартин. Я спросил, почему ты остался в постели. Тебя же взяли сюда как сторожевого пса, не так ли? Разве Не естественно было бы встать и выйти в коридор? Что это за стук?

Мы молча прислушались.

— Это стучит о стену дома ветка лохматой ели, которая растет под моим окном, — сказал я. — Я привык к этому стуку, хоть он и неприятен. Но со вчерашней ночи мне как-то не по себе.

— Из-за этих шагов на чердаке?

— Да. Вот ты спрашиваешь, почему, услышав шаги, я ничего не предпринял. Почему продолжал лежать не шевелясь, будто ничего не заметил, и после никому не сказал ни слова. Я сделал это нарочно. Если только Виктория меня не обманывает, значит, кто-то постоянно бродит по чердаку, и я очень хотел бы выяснить, с какой целью. Я бы все испортил, если бы, поддавшись первому побуждению, выскочил в коридор в одной пижаме и с карманным фонарем в руках.

— Ты рассудил правильно, — сказал Кристиан.

Я был удивлен: не так уж часто мой элегантный и непоколебимо самоуверенный брат одобряет мои поступки. Но и Карл-Юрген тоже был удивлен — я это заметил.

— Если ты позволишь, я дам тебе совет: держись как ни в чем не бывало, — сказал Кристиан. — У тебя чуткий сон?

— Раньше он чутким не был, — сказал я. — Раньше я спал как сурок. А теперь вот просыпаюсь от малейшего звука…

— Прекрасно. Заметил ты, что у каждого человека своя походка?

— Конечно. Это нетрудно увидеть.

— На слух это тоже можно определить, Мартин. Ты должен выучиться различать их походку. Вряд ли ночью по чердаку бродит один и тот же человек. Если только Виктория сказала правду — а я думаю, что она не солгала, — тогда по чердаку наверняка бродят все члены семьи. Только всегда в одиночку. Наверно, каждый из них больше всего на свете боится, как бы другие не узнали, что он или она ходит на чердак. Но, наверно, все прекрасно это знают, И с редкой деликатностью притворяются, будто не знают ничего. И каждый ждет своей очереди отправиться на чердак. Я думаю, они днем и ночью следят друг за другом, днем и ночью ищут удобного случая побывать на чердаке без свидетелей. И когда один из них находится на чердаке, другие, как я полагаю, молчат, словно воды в рот набрали, и делают вид, будто ничего не замечают. Хороша семейка!

Прежде распутывал нити дела и делился с нами своими выводами Карл-Юрген. Было очевидно, что сейчас эту роль взял на себя мой брат. Было также очевидно, что Карл-Юрген ничего против этого не имеет.

— Я приглядывался к ночным сестрам в больнице… нет, совсем не в том смысле, Мартин. Во всяком случае, на этот раз. У них очень разная походка. В большой мере это зависит от веса человека. Люси — крупная женщина; даже если она станет красться на цыпочках, шаги ее будут тяжелее, чем у фрёкен Лунде или Виктории. А полковник Лунде, напротив, хоть он и мужчина, может передвигаться почти бесшумно, поскольку у него хорошая военная выучка.

— Но ведь Виктория рассказала мне это сама, — возразил я. — Она… ведь она сама… не думаешь же ты, будто она тоже…

— Я ничего не думаю, — сказал Кристиан. Он к тому же перенял у Карла-Юргена манеру говорить. — Держись как ни в чем не бывало, но прислушивайся к шагам. И тогда, я полагаю, ты обнаружишь, что все Лунде ходят на чердак.

Мы молча продолжали курить. Еловая ветка перестала биться о стену. Снова повалил снег.

— Проклятый снег, — сказал Карл-Юрген. — Он скрыл все следы.

— «Травой ничто не скрыто», — проговорил Кристиан.

Я содрогнулся от мысли, которая вдруг мелькнула в моем сознании.

— Карл-Юрген, — спросил я, — а что, если могила Виктории Лунде пуста?

Скрестив руки на спинке стула, Карл-Юрген снова оперся о них подбородком.

— Этого вопроса я жду уже несколько месяцев. Просто удивительно, что никто не задал его раньше. Нет, Мартин. У меня самого мелькнула эта кощунственная мысль — я ведь обязан думать обо всем, даже о таких нелепых вещах. Я обязан был проверить все, даже это, из-за надписи на могильном камне. Я получил разрешение полковника Лунде. И установил: в могиле госпожи Виктории Лунде покоится урна с ее прахом…

Мне не хотелось спрашивать, как он это установил. Все дело явно принимало слишком зловещий оборот.

— Ты сказал «проклятый снег» потому, что он мешает тебе искать предмет, который я назвал резцом?

— Ну да. На кладбище приходится уже расчищать проходы. Столько снегу, что самые низкие надгробия совсем скрылись под ним.

Мы сидели, глядя, как падает снег. Он ложился на карниз под моим окном.

— Похоже, что перед нами две загадки, — сказал я. — Две загадки, совершенно самостоятельные. Первая: покушение на жизнь фрёкен Лунде. Возникает вопрос: «Зачем?» Загадка вторая: сокровище, спрятанное прабабкой Лунде на чердаке. И опять вопрос: «Зачем?» И какая между ними связь?..

Карл-Юрген задумался.

— Связь должна быть, но, увы, я ее не вижу.

— Связь есть, — сказал Кристиан. — И я догадываюсь, какая. Вам я пока этого не скажу. Кто знает, может быть, я ошибаюсь… но не думаю. Я последую примеру Мартина — буду выжидать.

— И прислушиваться к шагам?

— Это дело Мартина. Я займусь кое-чем другим. Анализом, например.

Карл-Юрген взглянул на него.

— Что же ты будешь анализировать, Кристиан? Душу убийцы?

Снег на подоконнике подтаял, и по стене потекли узенькие струйки.

— Душу убийцы?.. Да. И душу убийцы тоже…

— А я? — спросил Карл-Юрген. — Мне во всем этом отведена хоть какая-нибудь роль?

— Да, — сказал Кристиан. — Первым делом ты должен найти резец и сумку для рукоделия. Может, спустимся вниз к хозяевам? Я должен задать им один вопрос.

И снова на меня повеяло мирным старомодным уютом.

Старомодная гостиная. Фортепиано с двумя стеариновыми свечами в медных подсвечниках по обе стороны пюпитра. Темно-красный плюш кресел. Посредине комнаты стол, под лампой кружевная салфетка. Маленькая фрекен Лунде — на ее лбу под прядью волос мышиного цвета белеет шрам — занята вышиванием. Златокудрая Люси в чересчур короткой юбке восседает в самом лучшем кресле и, изнывая от скуки, листает иллюстрированный журнал. Виктория, с черной челкой над бровями, читает про гражданскую войну в Америке. Полковник Лунде, прямой как жердь, держит в маленьких сильных руках «Норвежский военный журнал».

Полковник Лунде встал.

— Садитесь, прошу вас! Есть какие-нибудь новости?

Он всегда задавал один и тот же вопрос: «Есть ли новости?» Бедный полковник Лунде: он вдруг обнаружил, что жизнь не укладывается в рамки военного устава.

— Нет, — сказал Карл-Юрген.

Мы сели за тот же самый круглый большой стол. Мы — Правосудие, Медицина и Сторожевой Пес. И рядом с нами сидели четыре других человека, и один из них был убийцей. Правда, он потерпел неудачу, но в душе он все равно был убийцей.

— Я хотел бы задать один вопрос… — начал Кристиан.

На лицах наших хозяев не выразилось ничего. Я был рад, что вопросы задает Кристиан, — мне представлялась возможность наблюдать за лицами. Но я ничего не мог на них прочесть и подумал, что семейство Лунде идеально играло бы в покер. Я сидел и гадал: удастся ли Кристиану сорвать с них маску невозмутимости.

— От чего умерла ваша первая жена, полковник Лунде?

Кристиану это удалось.

На всех вопрос возымел столь же сильное действие, что и на меня. Казалось, Кристиан швырнул бомбу на круглый стол из красного дерева с кружевной салфеткой под лампой.

Что же отразилось на лицах?

Легче всего было изучить лицо Люси. Оно выражало только одно: самое неподдельное любопытство. Я перевел глаза на лицо фрёкен Лунде.

На нем читалось странное спокойствие. И еще кое-что: решимость. Я недоумевал.

Я посмотрел на Викторию. И увидел, что ее зеленые глаза-звезды были затуманены слезами.

Лицо полковника Лунде выражало откровенный, непритворный ужас. И тут он вспомнил о Виктории.

— Неужели необходимо, чтобы Виктория?..

— Да, — сказал Кристиан, и я подумал, что голос его звучит излишне сурово. Потом он взглянул на Викторию, и голос его немного смягчился:

— Я знаю, Виктория, что ты любила свою мать. Все любят своих матерей. Но ты уже взрослый человек, и должна слышать все, что здесь будет сказано. Тебе придется остаться с нами.

Она не шелохнулась.

— Повторяю вопрос, полковник Лунде. От чего умерла ваша первая жена?

Полковник Лунде уже успел овладеть собой. Он откашлялся.

— Моя жена умерла от воспаления легких.

— Нет, — сказала маленькая фрёкен Лунде.

На этот раз бомбу на стол с кружевной салфеткой под лампой швырнул не кто иной, как она. И изумила всех вдвойне: ведь маленькая фрёкен так редко высказывала собственное мнение.

— Не могли бы вы пояснить вашу мысль, фрёкен Лунде?

— Могу.

Она слегка выпрямилась на своем стуле. Посмотрела на полковника Лунде, словно умоляя ее извинить, но он даже не обернулся. Он сидел, уставившись на скатерть. Тогда она перевела взгляд на Кристиана. Ведь это он задал вопрос.

— Госпожа Виктория Лунде умерла от туберкулеза, — сказала она. — В этом нет ничего позорного.

Она снова взглянула на полковника Лунде, но он еще ниже опустил голову. Я не видел его лица. А фрёкен Лунде продолжала:

— Я и раньше тебе говорила: таких вещей не надо стыдиться. Ты отстал на две эпохи. Ты живешь во времена варварства…

Итак, маленькая фрёкен Лунде бросила еще одну бомбу. Всех потрясло не столько то, что она сказала, сколько неопровержимая логика ее слов, а ведь я даже представить не мог, что она способна высказать собственную мысль. А тем более перечить своему брату.

Виктория снова заплакала. Фрёкен Лунде взглянула на нее.

— Нечего плакать, Виктория. Все мы когда-нибудь умрем. Твоя мать умерла от туберкулеза. За ней плохо смотрели. Она таяла день ото дня. И в конце концов умерла. Тихо угасла.

Я не мог отвести глаз от фрёкен Лунде.

А она вдруг умолкла: ведь все уже было сказано. Она опустила руки на стол из красного дерева, маленькие натруженные руки.

Люси неотрывно смотрела на нее: кажется, она не верила своим ушам.

Полковник Лунде еще больше поник головой. Виктория, закрыв лицо руками, рыдала.

Мы ждали. Чего? Я взглянул на Карла-Юргена. Он был совершенно невозмутим. Стало быть, он ждал, что же скажет Кристиан. Ведь режиссером спектакля был сейчас мой брат.

Кристиан встал. Мы с Карлом-Юргеном тоже встали. Втроем мы подошли к двери. И тут Кристиан обернулся.

— Вы правы, фрёкен Лунде. Госпожа Виктория Лунде умерла от туберкулеза. Она умерла в моем отделении Уллеволской больницы. Но она не «тихо угасла», как вы тут сказали. Мне очень жаль, но…

Я ничего не понимал. Кристиан сделал паузу, словно взвешивая слова. Затем он закончил фразу:

— …мне очень жаль, как я уже говорил. Но госпожа Виктория Лунде умерла от сильного легочного кровотечения, а это страшная смерть.

Мы стояли в холле. Я только было раскрыл рот, как Кристиан рванулся к входной двери.

— Кристиан… — одновременно начали Карл-Юрген и я.

Он пристально взглянул сначала на него, потом на меня.

— Идите вы оба ко всем чертям, — сказал он.

Входная дверь с шумом захлопнулась за ним…

Я заснул наконец, но во сне меня мучил кошмар.

Мне снился красный плюш — будто я сижу в плюшевом кресле, но, когда я дотронулся до плюша, на нем была кровь.

Я проснулся. Весь в холодном поту. Я зажег свет и взял сигарету.

Поднялся ветер, и еловая ветка под моим окном снова начала биться о стену.

Проклятая ветка! Черт бы побрал эту ветку! Убрать ее! Чего бы это ни стоило!.. Даже ценою жизни!.. Убрать ее сию же минуту!

Я потушил сигарету, надел халат и вышел из комнаты. Я не старался красться на носках, сейчас мне на все было наплевать. Одна лишь еловая ветка занимала меня, трижды проклятая ветка!

На своем пути я включал все лампы. Должна же быть приличная пила в этом мерзком старом доме, кишащем привидениями, — в доме, где все печи отапливаются дровами! Где тут, черт побери, кладовая?

Я нашел кладовую. А где же, черт побери, пила?

Я нашел и ее. Это была большая добротная пила.

Я вновь поднялся наверх, но света тушить не стал. Войдя к себе в комнату, я подошел прямо к окну и распахнул его настежь.

Черная февральская ночь окатила меня волной ледяного холода. Но коль скоро я решил избавиться от ветки — значит, так тому и быть. Однако сначала я должен как следует разглядеть дерево. Я достал карманный фонарик. У меня не было ни малейшего желания сорваться с проклятой ели высотой с трехэтажный дом и сломать себе шею.

Постепенно я вновь обретал хладнокровие.

На ветку, которая стучалась в мое окно, я влезть не мог. Ведь стучался ко мне, мешая спать по ночам, лишь самый кончик ветки. За нее даже уцепиться было нельзя. К тому же я смутно помнил, что не стоит рубить сук, на котором сидишь.

Ниже был еще один сук. Он был толще первого и смотрел в другую сторону — вдоль стены дома. Если бы мне удалось до него добраться, я легко отпилил бы соседнюю ветку, ставшую моим заклятым врагом.

Дотянуться до нее из окна было невозможно. Я скинул халат. Потом я встал на карниз. В моей комнате горела лампа, и ель была ярко освещена. Луна тоже взошла. Так что со световыми эффектами был полный порядок.

Все зависело теперь от того, удастся ли мне прыжок. Расстояние само по себе было небольшое, к тому же прыгал я хорошо. Дело осложнялось тем, что в одной руке у меня была пила, но я полагался на вторую руку.

Я прыгнул.

Большой сук — тот, что рос вдоль стены, был скользкий от снега, и в какой-то момент мне показалось, что я вот-вот сорвусь. Но я удержался.

Обхватив ствол ели левой рукой, я правой поднял пилу. Я хотел отпилить ветку у себя над головой. «Здравствуй, здравствуй, елка, зеленая иголка…» Ха-ха-ха… Вернее было бы сказать: «До свиданья, елка, зеленая иголка», или еще лучше: «Прощай…»

Подняв пилу, я приготовился отпилить сук.

Вдруг я выронил пилу и, словно во сне, услышал, как она с негромким звоном упала на землю.

Я уставился на ветку, она была у меня прямо перед глазами, совсем близко, мне ничего не стоило протянуть к ней руку.

К ветке — у самого ствола дерева — было что-то привязано. Какой-то серо-зелено-коричневый предмет.

У меня было такое чувство, словно я внезапно протрезвел после хорошей выпивки или очнулся ото сна. У меня было такое чувство, словно, исцелившись от безумия, я вновь обрел здравый ум.

Я знал, что это за предмет. Я сразу узнал его.

Это была сумка для рукоделия фрёкен Лунде.

Сумку для рукоделия — совершенно пустую — кто-то привязал к ветке. Привязал у самого основания, около ствола. Сумка была обмотана вокруг ветки, а сверху еще прикручена тесемками, завязанными крепким узлом. Мне немало пришлось с ним повозиться. Уцепившись за ель левой рукой, я правой распутывал узел на сумке. Это было нелегко. Сумка намокла, а потом обледенела на холоде, много раз ее заносило снегом; потом снег таял и снова выпадал. Два месяца провисела сумка на ели. Но мне все же удалось ее отвязать. Она была как деревянная. Я высвободил левую руку и оперся спиной о ствол. Затем я попробовал — насколько можно — расправить сумку. Но до конца мне это не удалось, так как лед на ней никак не таял — наверно, руки у меня были слишком холодные. Я сунул сумку к себе за пазуху, под пижаму. Ее надо было беречь как зеницу ока. А мне еще предстояло спуститься с ели. Для этого нужны были обе руки. Кажется, я только тут осознал, что сижу босой на дереве метрах в восьми над землей и ветви этого дерева покрыты снегом и льдом. Я не ощущал холода от заледенелой сумки, лежавшей у меня на груди под пижамой, я вообще ничего не ощущал. Одна забота была у меня: спуститься с ели и сделать это как можно осторожнее, для чего требовалась ловкость акробата. Самая нижняя, скользкая от льда ветка была примерно метрах в двух от земли. Я повис на ней, потом разжал руки. Снег был рыхлый: немного побарахтавшись, я встал на ноги. Я не замерз — только мозг работал с ледяной четкостью. Кто бы ни привязал сумку фрёкен Лунде к высокой ветке на ели, он сделал это тем же путем, каким я ее обнаружил. Кто бы ни был тот человек, он проделал то же самое, что и я. Он встал на оконный карниз в моей комнате и оттуда прыгнул на ель.

Обмотав сумку вокруг ветки, человек тот и дальше поступил в точности так же, как я. Он слез с высокой ели и, когда до земли осталось два метра, соскочил вниз.

Подобрав пилу, я кругом обошел дом и позвонил в дверь. Она открылась почти мгновенно. Открыла ее Люси. Светлые волосы ее были распущены и ниспадали на плечи.

— Ты не спала, Люси?

— Я… нет… Мартин, да ты же схватишь воспаление легких! Ты совсем спятил… Что ты там делал на морозе?.. Скорей заходи в дом!

Погруженный в свои мысли, я и правда вошел не сразу, а, остановившись на пороге, начал расспрашивать Люси, не я ли ее разбудил.

Она заперла за мной дверь.

— Прогуляться захотелось… — сказал я.

— В пижаме? Да еще босиком… в феврале… когда четыре градуса ниже нуля! Мартин, так и умереть недолго! Не иначе как ты спятил или, может быть, ты лунатик. Хоть бы коньяк тут был… Ключ от винного погреба у мужа… если только в погребе что-нибудь есть… Но, может, сварить тебе кофе, Мартин? Я мигом.

Люси была искренне встревожена. И ни на секунду не усомнилась в том, что, облачившись в пижаму, я вышел в сад прогуляться. Она даже не задала самый обыкновенный из всех вопросов: «Зачем?»

— Я чувствую себя отлично, — сказал я. — Поди ляг, Люси. Спасибо тебе, что открыла дверь. Мне следовало бы взять с собой ключ.

— Я…

— Ложись спать, Люси.

Она взглянула на меня, и я — может быть, впервые в жизни — вдруг прочитал в ее глазах неподдельное чувство — глубокую искреннюю тревогу, как бы я не заболел воспалением легких. Она послушно повернулась, прошла через весь холл и поднялась по лестнице на второй этаж, стуча высокими каблуками туфель без задников.

Она выполнила мой приказ. Признаться, я не ожидал этого.

Что ж, она ведь жена полковника. Наверно, она привыкла выполнять приказы.

Войдя в холл, я дождался, когда наверху затихли ее шаги и захлопнулась дверь ее спальни.

Затем я бросился к телефону.

— Карл-Юрген, это Мартин. Сейчас же пришли сюда сержанта Эвьена, а сам поезжай к Кристиану. Я буду очень скоро… выеду, как только здесь появится Эвьен…

Карл-Юрген ни о чем не спрашивал. Ну и работа у человека! Каждый может разбудить его посреди ночи, и в любое время он должен быть готов приняться за дело.

Застыв у входа, я дожидался сержанта Эвьена. Временами я невольно хватался за сумку, которая была у меня за пазухой, под пижамой. Я нащупывал ее рукой, но и без того чувствовал, что пижама на груди промокла. Лед на сумке растаял.

Не знаю, сколько я так простоял. Казалось, целую вечность. Теперь, задним числом, я понимаю, что прошло самое большее минут десять. Сержант Эвьен, мчась на машине, наверняка намного превысил дозволенную скорость 80 километров в час.

Звонить ему не пришлась: я стоял у входа, распахнув дверь.

— Вы в пижаме, доцент Бакке?

— Сейчас ночь, — ответил я. — Сержант Эвьен, сядьте здесь, в холле, и ни звука. Оставайтесь здесь, пока я не вернусь. Я возьму вашу машину, моя в гараже.

— Но ведь вы в пижаме, доцент Бакке.

Он был прав. Сорвав с вешалки в холле зимнее пальто, я выскочил на улицу. На сержанта Эвьена можно положиться. Я полагался на сержанта Эвьена.

И, только нажав на педаль машины, я обнаружил, что я все еще босиком. А, один черт!

Когда я ворвался в открытую дверь квартиры моего брата — я сразу же запер ее за собой, — Карл-Юрген и Кристиан уже сидели в гостиной.

Оба были одеты по всей форме.

Не знаю, как выглядел я сам. В какой-то мере я догадывался об этом, хотя лики Правосудия и Медицины оставались совершенно бесстрастными.

— Садись, — сказал Кристиан. — Я принесу тебе виски.

Я сел на диван, а Карл-Юрген взял плед и накинул его мне на плечи.

Кристиан налил мне стакан неразбавленного виски. Я выпил его залпом. Я не пил спиртного несколько месяцев, и виски огнем обожгло мне внутренности.

Кристиан и Карл-Юрген сидели, глядя на меня, и ждали. На какую-то долю секунды я вдруг забыл, зачем примчался сюда.

— Мартин, — раздался профессионально-врачебный голос Кристиана, — у тебя что, шок?

— Может быть, так оно и выглядит, — сказал я, — но шока у меня нет. Сейчас нет. Хотя был и шок, и состояние аффекта. Из-за какой-то поганой еловой ветки. Я уже пришел в себя… но у меня не было времени одеться. Я принес тебе кое-что, Карл-Юрген…

Я расстегнул пижаму, вынул сумку и положил на стол.

— Сумка для рукоделия фрёкен Лунде, — сказал я.

Должно быть, именно так чувствовал себя Архимед, воскликнув: «Эврика!»

Секунду-другую Карл-Юрген пристально разглядывал сумку, затем, протянув руку, взял ее. И поднял ее к свету. Кристиан тоже уставился на сумку, Лед давно растаял, и она походила на старую мокрую тряпку.

— Отпечатки пальцев… — сказал я.

— Нет здесь отпечатков пальцев. На материи они вообще бывают редко. А эта сумка слишком долго мокла. Как ты нашел ее, Мартин?

Я рассказал.

— Ты молодец, Мартин.

Я почувствовал себя так, как, наверно, чувствует себя пес, который в зубах принес своему хозяину газету. Будь у меня хвост, я бы завилял. Карл-Юрген, как правило, скуп на похвалу.

— И сумка была пуста?

— Абсолютно. Она была привязана к большой ветке. А книги… — продолжал я.

— Книги, — повторил Карл-Юрген. — Книги? Они стоят на книжных полках в доме полковника Лунде. Где же им еще быть? Они расставлены по местам. Тот, кто взял сумку, тот и поставил их на место. Они стоят на полках с творениями поэтов.

— Может быть, отпечатки пальцев… — снова начал я.

Карл-Юрген задумался.

— На книгах в доме полковника Лунде отпечатки пальцев всех членов семьи, — сказал он.

— Кроме Люси: она стихов не читает.

— Но она вытирает пыль, не так ли? И она стряхивает ее с книг? Ты же сам рассказывал, в каком образцовом порядке содержится дом.

— Да, — согласился я. — У тебя нет сигареты, Кристиан? Я… я… позабыл взять свои…

Мне дали сигарету и еще стакан крепкого виски. Кристиан и Карл-Юрген пить не стали. Не из принципиальных, а из профессиональных соображений.

— Почему…

Карл-Юрген улыбнулся. Но я продолжал свое:

— Почему преступник выбросил резец — если он у него был — и не выбросил сумку?

Карл-Юрген задумался.

— Мы не знаем, найдем ли мы орудие преступления. Но думаю, что найдем. Как правило, мы его находим. Бывает, что преступник спешит уйти и потому бросает орудие. Но есть и другая причина, как однажды объяснил нам Кристиан: орудие становится символом содеянного. Бросая орудие — символ преступления, человек словно бы зачеркивает свой поступок…

— А сумка для рукоделия… — спросил я. — Почему ее не выбросили? Чем она так важна? Резец и сумка для рукоделия… Вроде бы такие… такие непохожие вещи. Одной из них — резцу — принадлежит в этой истории вполне конкретная и зловещая роль… А сумка для рукоделия, казалось бы, такая невинная вещь… Почему она исчезла? Почему кому-то, так важно было ее убрать?

— Не знаю, — сказал Карл-Юрген. — Не знаю почему. Но сумка наверняка играет в этой истории важную роль, коль скоро кто-то не поленился отправиться за нею на кладбище, а потом столь хитроумным способом ее спрятать. Останься она в доме полковника Лунде, мы бы ее непременно нашли. Мы там все перерыли.

Я вспомнил, как сержант Эвьен и Стен четыре часа подряд обыскивали дом полковника Лунде.

— А чердак? — спросил я. — Ведь это огромное помещение! Два человека не могли перерыть его за четыре часа. Почему же сумку не спрятали на чердаке?

— Ее не спрятали ни на чердаке, ни в доме по одной-единственной причине… Для этого не оставалось времени. И некто торопливо — с поразительной находчивостью — обмотал ее вокруг ветки прямо под окном.

— А почему ее не сожгли?

Я смутно понимал, что задаю наивные вопросы. Во всяком случае, звучали мои вопросы по-детски. Все они начинались со слова «почему».

— Если бы сумку сожгли, мы бы это узнали. Мы взяли пробы золы из всех печей в доме. Когда жгут материю, золу ее определить очень легко. И к тому же надолго остается особый запах. А тот, кто взял сумку, разумеется, знал, что мы следуем за ним по пятам.

— Или за ней, — сказал Кристиан.

Это были первые слова, которые он в этот вечер произнес, если не считать чисто медицинских замечаний о моем виде и самочувствии.

— Ничего не понимаю, — сказал я. — В доме царит мир… мир и уют. Пожалуй, даже гармония. Никто никому резкого слова не скажет. Каждый занят своим делом — в доме поддерживается образцовый порядок, а это не так просто. Полковник Лунде ходит на службу, мы остаемся дома. Я занимаюсь с Викторией; по вечерам мы сидим в гостиной. В первой половине дня — после занятий с Викторией — я обычно совершаю прогулку в обществе двух дам. Либо с фрёкен Лунде и Люси, либо с Викторией и Люси, либо с фрёкен Лунде и Викторией. Я никогда не оставляю двух дам вместе. Я же нанят присматривать за ними…

— Значит, когда ты отправляешься на прогулку с двумя дамами, третья остается дома одна?

— Иногда я беру с собой всех трех…

— Но по отдельности не берешь ни одну?

— Нет.

— Значит, временами во всем доме остается только один человек.

Я отпил еще глоток виски.

— Совершенно верно, — сказал я. — Три минус два будет один.

— Тогда у той, которая остается дома, в полном распоряжении весь чердак, — сказал Карл-Юрген.

Я снова потянулся за сигаретой. Вывод Карла-Юргена был до смешного очевиден.

— И что же из этого следует, Мартин?

Я не собирался делать карьеру в полиции. И все же Карл-Юрген явно испытывал меня, словно желая удостовериться, что я способен мыслить самостоятельно и логично. И я с честью выдержал испытание.

— Полковник Лунде, — сказал я, — единственный человек, который днем никогда не остается дома один.

— И что же?

— Значит, ночью по чердаку бродит полковник Лунде. Ты это хотел сказать, Карл-Юрген?

— Я ничего не хотел сказать. Я просто сделал выводы из твоих слов.

— И все равно ты ошибаешься, — сказал я, — ведь полковник Лунде всегда—и до того, как я поселился в его доме, — первую половину дня проводил на службе. Так что, если даже я выхожу днем прогуляться с двумя дамами Лунде на буксире, ночь все же самое подходящее время для действий. Так все запуталось… я…

Крепкое виски ударило мне в голову. Я почувствовал головокружение.

— Вы не выпьете со мной за компанию?.. Я…

— Нет. Тебе, Мартин, лучше отправиться домой и лечь спать. Я отвезу тебя. Не могу же я допустить, чтобы при проверке полицейской машины за рулем вдруг обнаружили нетрезвого водителя. Заодно я прихвачу сержанта Эвьена.

— Спасибо, Карл-Юрген, — поблагодарил я.

Псу скомандовали: «На место!» Хозяин ведь уже взял у него из пасти свою газету.

— А сумка… — сказал я.

— Я сейчас же отправлю ее в лабораторию. Можешь быть спокоен, мы исследуем ее самым тщательным образом. Хотя едва ли мы что-нибудь найдем.

— Кое-что ты все же найдешь, — вдруг произнес Кристиан.

Мы с Карлом-Юргеном уже подошли к двери. Но, остановившись как по команде, мы взглянули на Кристиана, Он невозмутимо сидел на своем стуле и курил.

— Что я найду, Кристиан?

— Ты найдешь в ней землю.

Карл-Юрген вел машину, мы оба молчали. Я был утомлен до крайности и слегка пьян. Я не стал звонить, а тихо постучал в дверь. Сержант Эвьен сразу же мне открыл.

— Все в порядке? — спросил Карл-Юрген.

— Тихо, как в могиле, господин инспектор.

Сержанту Эвьену следовало бы осторожнее выбирать выражения.

«Тихо, как в могиле?..»

Какое-то время я лежал без сна и слушал, как ветка стучится в стенку рядом с моим окном. Ветка, которую я прежде так исступленно ненавидел. Теперь это прошло. Она словно стала моим другом. Мне даже нравилось лежать и слушать, как она стучит.

Виски, которым меня напоил Кристиан, оказало свое действие. Я устал, но на душе у меня было спокойно.

Все уладится. Сумка у Карла-Юргена. Кристиан сказал, что в ней найдут землю, Кристиан говорит такие странные вещи… Про землю, например, и про кровь… Все уладится. А Кристиан пусть сам обдумывает свои таинственные схемы.

И я в блаженном моем опьянении и прекраснодушии не знал, что именно странные схемы Кристиана и однажды неосторожно сказанная им фраза не на шутку встревожили убийцу. Ведь только убийца был способен понять все значение умозаключений Кристиана и той самой фразы.

И я не подозревал, что именно по этой причине убийца поспешит нанести очередной удар.

Я знаю, что ярости надо давать выход. Мой друг психиатр часто говорит, что брак, который обходится без битья посуды, — нездоровый брак.

У меня не было жены, и потому моя ярость обратилась против еловой ветки.

И мне это помогло. Ненависть, страх, возбуждение — все излилось на несчастный еловый сук. Да, мне это помогло.

И к тому же я нашел сумку для рукоделия.

Теперь мне дышалось гораздо легче в этом доме. И легко было вновь окунуться в уют и покой семейства Лунде — покой, который нарушал только Карл-Юрген с его логическими выводами или Кристиан с его странными умозаключениями.

Я теперь не был уверен, что Люси действительно так недовольна своей жизнью, как она говорила. Когда она забывала о своем амплуа роковой женщины, то казалась просто-напросто милой домовитой хозяюшкой. Я даже раз-другой слышал, как она поет. А пела она и вправду отлично, хотя ей не удалось убедить в этом Норвежскую оперу.

Виктория занималась. Время от времени она искоса поглядывала на меня. В ее зеленых глазах под черной челкой появилось новое выражение. Она что-то измыслила себе, и было совершенно ясно, что именно… Я ведь тогда поцеловал ее и сказал, что поцелуй не доставил мне удовольствия. Я хорошо знал девчушек этого возраста. У меня были сотни таких учениц. И я помнил все записочки — трогательные признания в любви, которые находил в тетрадках для сочинений. Помнил, как девочки, написавшие их, заливаясь краской, искоса поглядывали на меня, когда я появлялся в классе на другой день. Что ж, небольшое увлечение невредно. Это только поможет ей рассеяться.

Полковник Лунде приходил и уходил с истинно военной точностью. По нему можно было проверять часы.

Меня никогда не интересовало военное дело. Я знал лишь, что это необходимая вещь. Но теперь у меня вдруг возник к нему интерес. В сущности, это настоящая наука. Иногда по вечерам я заглядывал в специальный журнал или книгу полковника, и случалось, он объяснял мне то, что читал. Это был новый, совершенно незнакомый мне мир, причем маршировка и явка в казарму ровно в двадцать два ноль-ноль отнюдь не исчерпывали его сути, как я прежде предполагал.

Иногда по вечерам мы играли в бридж. Полковник Лунде играл лучше всех, как и следовало ожидать.

В приливе благорасположения я научил своих хозяев играть в покер. Никто не был шокирован моей затеей. Лучше всех играла Люси. Вот этого я никак не ожидал.

Я полюбил мою безобразную комнату с окном, в которое заглядывала моя подруга — еловая ветка, и с видом на зимний Осло.

По вечерам город напоминал кусок черного бархата, по которому для услаждения взора протянули нити жемчуга и самоцветов.

А днем он был похож на игрушечное селение, которое, широко раскинувшись, взбиралось на холмы вокруг Экеберга.

— Какая красота… В жизни не видел ничего подобного, — сказал я Виктории.

— Советую тебе полюбоваться видом с башни над чердаком, — ответила она.

Чердак.

Я словно очнулся от сна. Прекрасный повод. Прекрасный — и совершенно естественный.

— А это можно, Виктория?

Она сложила книги.

— Идем!

С чердака мы с Викторией сразу же поднялись по маленькой винтовой лестнице в башню. Лестница была узенькая и тесная. На ступеньках висела паутина и валялись дохлые мухи. С винтовой лестницы открывалась дверца на крохотную площадку, там был флагшток.

Мы немного постояли любуясь. Вид и в самом деле был прекрасен. И тут вдруг я утратил всякий интерес к городскому пейзажу.

— Для чего эта башня, Виктория?

— Понятия не имею. Наверное, для флагштока… хотя у нас есть другой флагшток — в саду. Чтобы у дома был внушительный вид, надо думать. Ведь так, кажется, строили в конце прошлого века? Всякие там башни… и высокие стены… эффекта ради.

— Да, наверно, — согласился я.

И мы снова спустились на чердак.

Чердак в большом доме полковника Лунде был великолепен. Великолепен для какого-нибудь фильма ужасов. Бродить здесь по ночам мог только бесстрашный человек. Я бы нипочем не поверил, что на свете существуют такие чердаки — разве в фильмах Хичкока.

Углы, закутки, односкатная крыша с двумя слуховыми окошками, сундуки, этажерки, паутина, старая детская коляска, чемоданы, пыль, стоячая вешалка, манекен на треножнике и ржавая птичья клетка…

— Ну и ну!.. Послушай, Виктория, два поколения обитателей этого дома тут, видно, ни разу не прибирали. Куда только смотрит пожарная охрана?

— Даже пожарной охране не справиться с тетей Мартой, — сказала Виктория.

— Стало быть, здесь, на этом чердаке, прабабушка Лунде, если верить ее словам, что-то спрятала?

— Да.

— Найти это нелегко, даже если она вправду что-то спрятала, — сказал я.

— Да. Особенно когда не знаешь, что надо искать.

По углам чердака висели под стеклянными абажурами электрические лампы. Дневной свет проникал лишь через слуховые окна. Скудное освещение еще больше усиливало призрачную атмосферу чердака. Весь он казался громоздкой театральной декорацией. Я вспомнил «Дикую утку» Ибсена. Если бы Ибсен показал нам чердак, он, наверное, был бы таким, как этот. Я вспомнил Гедвигу. И взглянул на нее, то есть, понятно, взглянул на Викторию.

Она стояла прямо передо мной, совсем близко. И снова я заметил все тот же взгляд исподлобья. Словно она что-то задумала, и это что-то весьма занимало ее.

«Почему она так скверно одета? — подумал я. — Почему Люси не займется ею хоть немножко? Ничего особенного ведь и не нужно. Два-три платья… хорошая прическа…»

Она словно прочла мои мысли.

— Тебе по-прежнему не хочется меня поцеловать? — спросила она.

Она стояла слишком близко от меня. Ведь она еще ребенок… всего лишь подросток, а я — ее учитель.

Я кашлянул.

— Прекрасный вид, Виктория… А теперь пойдем вниз.

Она начала спускаться по лестнице.

Мы сошли вниз и вновь расположились в странной комнате с громким названием «Зимний сад». Здесь были прямоугольный стол, на котором лежали учебники, два венских стула и четыре горшка герани, которым комната и была, видимо, обязана своим названием.

Виктория раскрыла книгу.

— Вот насчет гражданской войны… — сказала она. — Я не совсем понимаю, почему генерал Брэгг…

Я толком не слушал. Странная атмосфера чердака все еще не отпускала меня.

— …А прабабка Лунде была очень стара?.. — спросил я.

— Очень. Ей было больше девяноста лет.

Я задумался. Не то чтобы о чем-то определенном, но в данный момент генерал Брэгг меня мало интересовал.

— Твоему отцу шестьдесят два года, — сказал я. — Это я знаю. А сколько лет его сестре?

— Какой сестре? — спросила Виктория.

Я взглянул на нее, не веря своим ушам.

— Тете Марте, — сказал я.

— А-а! Тетя Марта… Она ему не сестра.

— Не сестра?

— Нет. Она его кузина. Ей пятьдесят восемь лет.

Пятьдесят восемь лет! Я знал многих женщин, ее ровесниц. Одни были степенные, другие довольно прыткие, каждая по-своему. Но фрёкен Лунде, которая, значит, приходилась полковнику Лунде не сестрой, а кузиной, принадлежала другому миру. Ее мир вполне соответствовал атмосфере этого старого, кишащего призраками дома конца прошлого века. И все равно, хотя ничего особенного я не узнал, мне казалось, будто я обнаружил мину на ничейной земле.

— Виктория, — сказал я, — я не люблю насильно вытягивать сведения из людей.

— Ты только притворяешься, будто не любопытен. А на самом деле ты невероятно любопытен. Как благородно это звучит: «Не люблю насильно вытягивать сведения из людей»!

Я снова взглянул на нее.

— Хорошо, Виктория. Пусть будет так. Наверно, ты права. Но ведь все считают, что фрёкен Лунде сестра твоего отца?

— Мало ли кто что считает? Это ровным счетом ничего не значит.

— Конечно, нет.

Неожиданно прабабка Лунде ожила в моем воображении. Я впервые подумал о ней как о живом человеке.

— Ты права, Виктория. Я любопытен. Теперь, когда я это признал, можешь ты рассказать мне все по порядку?

Она взяла шариковую ручку и начала щелкать штифтиком. Театральная пауза. Я ждал.

— Вообще-то рассказывать больше нечего. Тетя Марта — папина кузина. Она всегда здесь жила. Больше ей жить негде. Ты, наверно, считаешь, что у нее довольно старомодный вид… но ведь и у меня такой же? В этом доме все выглядят старомодно. Кроме Люси…

— Но если прабабушка Лунде действительно спрятала на чердаке что-то чертовски — извини, я хотел сказать, что-то необычайно ценное, тогда твой отец и твоя… твоя тетя Марта имеют по закону равные права наследования?

— Да.

— Ты все это знаешь, Виктория?

— Конечно. Я читала книгу «Юрист на дому».

— Но послушай…

— А после отца право наследования принадлежит мне. Совместно с Люси.

Кому, как не мне, знать современных подростков! Ведь на протяжении многих лет я ежедневно встречался с ними в школе Брискебю.

Люди говорят, будто все подростки одинаковы. Люди говорят ерунду. Каждый подросток, как и каждый новорожденный младенец, — личность, причем в несравненно большей мере, чем взрослый.

Я никак не предполагал, что Виктория может разбираться в юриспруденции — наверно, потому, что она вела такую замкнутую жизнь, была плохо одета, не имела друзей, жила с людьми намного ее старше, которые сделали свой мирок ее миром, и еще потому, что она была так трогательно неопытна. Я никогда не свыкнусь с мыслью, что в душе каждой женщины таятся самые неожиданные свойства. Вот и Виктория, тоненькая Виктория, безобразно одетая, с черной челкой и зелеными, сверкающими, как звезды, глазами…

— Так что тебе непонятно про генерала Брэгга?

— Битва под Чаттанугой, — ответила она. — Я понимаю генерала Гранта. Но не генерала Брэгга. Он атаковал с фланга. А если бы он зажал войска противника в тиски, генералу Гранту пришлось бы отступить…

Она не зря была дочерью полковника.

— Я тоже этого не понимаю, — сказал я, совершенно сраженный. — Мы должны просто принять это как исторический факт.

Виктория обладала удивительной способностью смущать меня.

Теперь я остерегался ее по разным причинам. На занятиях, сидя рядом с ней за столом, я старался сохранять между нами подобающее расстояние. И еще я должен был оберегать ее, хотя толком не знал, от чего. «Виктория тревожит меня», — сказал ее отец.

Еще неделя занятий — и февраль сменился мартом.

Как-то вечером мы сели играть в карты. Виктория была, как никогда, молчалива. Мне это не понравилось.

Потом мы слушали последние известия.

В доме полковника Лунде радио включали только для того, чтобы послушать последние известия и сводку погоды.

— Потепление, — сказал полковник. — Пора уже. Зима выдалась слишком снежная. Что ж, спокойной ночи!

Все встали. Командовал здесь, как всегда, полковник Лунде. И сигнал отбоя следовал сразу же за последними известиями. Всегда.

— Я потушу свет, — сказал я.

— Спасибо, доцент Бакке.

Все вышли из гостиной, и вскоре я услышал, как захлопываются двери на втором этаже. Я знал: тот, кто попадет в ванную комнату последним, будет принимать самый холодный душ. Обычно последним был полковник Лунде или же я. Сегодня последним наверняка буду я.

Распахнув окно, я выкурил несколько сигарет. Полковник Лунде не любил запах табачного дыма. Я загасил последнюю сигарету, закрыл окно, потушил свет и отправился принимать холодный душ, чтобы затем лечь в постель.

В коридоре на втором этаже было, как всегда, почти совсем темно. Полковник Лунде экономил электроэнергию. И, как всегда, было совсем тихо.

Или, может быть, не совсем?

До меня донесся слабый звук, который я не сразу распознал. Я стоял не шелохнувшись и прислушивался. Звук доносился из комнаты Виктории.

Я подошел к ее двери и снова прислушался. И тогда я понял, в чем дело.

Виктория плакала.

Она не рыдала, не всхлипывала — в том-то и был весь ужас. Вся во власти горечи и отчаяния, она плакала почти беззвучно.

Я постучал в дверь. Она не ответила. В комнате стало тихо. Я опять постучал.

— Виктория, это я.

Я говорил шепотом, но не сомневался, что она меня слышит. Только бы меня не услышал никто другой.

— Можно мне войти, Виктория?

По-прежнему никакого ответа.

Я распахнул дверь и вошел.

Виктория еще не ложилась. Она сидела за своим некрашеным письменным столиком, уронив голову на руки, и не подняла ее, когда я вошел.

Я взял стул, стоявший у железной кровати, и пододвинул его к столу. Я не знал, что мне делать.

— Виктория, — начал я, — может, ты скажешь мне, почему ты плачешь?

Она шмыгнула носом. Я достал из кармана платок и протянул ей.

Она подняла голову и повернулась ко мне вместе со стулом.

Теперь она сидела прямо против меня. У нее было такое несчастное заплаканное лицо, что у меня сжалось сердце. Пусть это звучит банально, но и в самом деле у меня сжалось сердце.

— Я плачу вовсе не из-за того, из-за чего ты думаешь, — сказала она.

Мне стало страшно.

Она улыбнулась.

— Не надо пугаться, Мартин…

Наверно, я ошибался, воображая, будто у меня непроницаемое лицо. Но, может быть, просто Виктория с ее поразительной чуткостью мгновенно читала все мысли на лицах людей.

— …не так это серьезно, как ты думаешь.

Я вообще ничего не думал.

— Почему ты плачешь, Виктория?

Она теребила пальцами носовой платок.

— Сегодня день моего рождения, — сказала она.

Бедняжка Виктория. День ее рождения. И никто об этом не вспомнил, никто ее не поздравил.

— Поздравляю тебя, Виктория! — сказал я.

Она улыбнулась. И я подумал о солнце, сверкающем в небе после дождя. Но я понимал: коль скоро у меня стали появляться мысли о солнце после дождя, значит, мне следует держать себя в руках.

— Спасибо, — сказала она.

— И… и сколько тебе исполнилось, Виктория?

— Двадцать один год, — сказала она.

Я почувствовал себя круглым дураком, и вид у меня, наверно, был соответствующий. Она все поняла. Повернувшись к письменному столу, она выдвинула ящик, достала оттуда какую-то бумажку и протянула мне.

— Вот, Мартин, моя метрика. Никто не верит, что мне столько лет…

Я уставился на метрику.

А ведь я, болван эдакий, вообразил, что ей лет шестнадцать или семнадцать! И все потому, что мне поручили готовить ее к экзаменам на аттестат зрелости. Я даже не удосужился спросить. И я целовал ее, да еще высокомерно заявил, будто это все равно, что целоваться с деревяшкой.

— Значит, ты… ты взрослая, Виктория…

Не слишком остроумное замечание.

— Да, как будто.

— Виктория, — сказал я. — Вот что. Запри за мной дверь. Никого не впускай. Погоди ложиться. Я вернусь через полчаса. И не плачь.

— Я больше не плачу.

— Погоди ложиться… я хочу…

— Я подожду, — сказала Виктория.

Намного превысив дозволенную скорость, я мчался на машине к себе домой, на Хавфьордсгате.

Когда я вошел в квартиру, мне показалось, будто я в чужом доме. Я не был здесь больше двух месяцев. Только идиот мог жить в этой сверхсовременной квартире. И этим идиотом был я.

Я бросился в угол комнаты к шкафу, в котором стояли вина. Есть ли там шампанское? Обычно я держал дома бутылку для непредвиденных торжеств. И правда, бутылка нашлась, Я взял ее. На всякий случай я захватил еще два стакана.

Затем с той же недозволенной скоростью помчался к Холменколлосену.

Виктория ждала меня.

Я поставил стаканы на ее письменный стол, затем откупорил шампанское. Пробка, выстрелив в потолок, упала на пол. Виктория наклонилась и подняла ее, а я тем временем наполнил стаканы.

— Это шампанское, Мартин? Я еще никогда…

— Когда человеку двадцать один год, полагается пить шампанское, — заявил я с важным видом. — Прошу, Виктория…

Она сделала небольшой глоток, потом залпом выпила весь стакан.

— Шампанское довольно крепкий напиток, Виктория… ты… я…

Я поднялся. И кашлянул. Так полагается в торжественных случаях.

— Виктория, — начал я. — В день твоего рождения и совершеннолетия разреши мне поздравить тебя с этой знаменательной датой и пожелать тебе счастья — отныне и навеки!

Говорил я, разумеется, косноязычно, но от души. Главное, она видела, что я говорю от души.

Я снова сел. И не знал, о чем с ней разговаривать. Я даже вспомнил генерала Гранта.

— Можно сигарету, Мартин?

Я дал ей сигарету. Виктория выпускала дым тоненькими колечками.

— А сколько лет тебе самому, Мартин?

— Мне? Мне… г-мм… мне тридцать пять.

— Вот как!

Она улыбнулась. И опять я — не без причины — почувствовал себя болваном.

Я снова налил ей шампанского — на этот раз всего полстакана. Затем я наполнил свой стакан. Так мы молча сидели и курили. Никогда еще я не видел, чтобы так праздновали день рождения.

Я посмотрел на часы.

— Скоро уже двенадцать, — сказал я. — Тогда и конец празднику. Бутылку пробкой не затыкай… остаток допьешь завтра вечером… к тому времени шампанское выдохнется… то есть перестанет шипеть, но оно все равно будет вкусное. Пробку сохрани… это приносит счастье…

Я снова встал.

— Спокойной ночи, Виктория, — сказал я.

Она встала и подошла ко мне. Я пережил трудное мгновение.

— Спокойной ночи, Мартин. И большое спасибо. Я никогда не забуду этот день рождения.

Во время наших утренних прогулок с двумя или тремя дамами Лунде мы любили захаживать на Холменколлен.

Температура держалась немного ниже нуля, но солнце светило каждый день. Весь холм, трибуны, строительные леса были заполнены людьми из Общества лыжников. Мы присаживались на какой-нибудь из трибун и, подставив лицо солнцу, любовались царившим вокруг оживлением.

Все радовались снегу и слабому морозу.

Не радовался только Карл-Юрген. Он ждал, когда снег на кладбище Вэстре подтает. Подтает настолько, чтобы он мог начать свои поиски. Поиски, которые, возможно, ни к чему не приведут.

Я не мог больше терпеть и позвонил ему. У меня была к нему просьба.

Я позвонил ему вечером, когда семья Лунде играла в бридж.

Я улучил минуту, когда игра была в самом разгаре. Полковник Лунде объявил четыре в пиках, дублировал и оказался в опасном положении; я счел, что никто из игроков теперь не оторвется от карт. Полковник Лунде не разрешит никому покинуть строй.

Я прошел через столовую в холл — к телефону.

— Карл-Юрген, это я, Мартин. У меня к тебе небольшая просьба. Довольно ребячливая. Речь идет об играх в Холменколлене… да, в воскресенье… прыжки с трамплина. Мы с Кристианом всегда, с детских лет, ходили туда вместе. В сущности, это у нас как бы единственный в году семейный праздник. В этот день Кристиан даже оставляет свою возлюбленную, кто бы она ни была. Мы всегда стоим в одном и том же месте: у самой высокой сосны, слева от посадочного склона. Можно мне уйти… одним словом… можно мне в этот день оставить семейство Лунде?

— А какие планы у семейства на этот день?

— Я выяснил. Разумеется, осторожно. Они тоже всегда ходят в этот день на Холменколлен. Они же, в сущности, на холме и живут или, если хочешь, совсем рядом… Я им рассказал, что мы с Кристианом, по семейной традиции, встречаемся у сосны…

— А ты не мог бы пойти туда вместе с семейством Лунде?

— Знаешь, мы с Кристианом…

Секунду телефон молчал.

— А вдруг семейство Лунде не пойдет туда или, скажем, половина семьи останется дома, что тогда, Мартин?

— Не думаю, что кто-нибудь останется дома… но все может быть…

Карл-Юрген снова смолк. Он никогда не говорил лишнего.

— Вообще-то в это воскресенье, в день Холменколленских игр, бояться вроде бы нечего. Народу будет полным-полно…

— Не меньше восьмидесяти тысяч, — вставил я.

— …а спокойствия ради я пришлю Эвьена. На тот случай, если кто-нибудь из Лунде останется дома. Пусть сержант погуляет в саду…

— Сержант Эвьен мало подходит для этого, — сказал я. — У него чересчур приметная внешность.

— Верно. Я пришлю другого. Тот никому не бросится в глаза. К тому же в день состязаний, наверно, многие захотят пройтись к холму через сад полковника Лунде.

— Конечно, — подтвердил я.

— Хорошо, Мартин, я отпущу тебя. Надеюсь, вы с братом хорошо проведете время.

— Спасибо, — сказал я.

Когда я вернулся в гостиную, полковник Лунде уже успел благополучно выбраться из опасного положения.

Я не знал, что именно в этот день — самый радостный в Осло день народного торжества — Карл-Юрген начал свои невеселые поиски на кладбище Вэстре. Я не знал ничего, пока он сам мне это не рассказал.

Что и говорить, день был выбран удачно.

Не знал я и того, что на кладбище была Люси. Наверно, ей что-то подсказало шестое чувство. Она стояла, наполовину скрытая большим надгробьем, и все видела. Точнее, почти все.

Но сержант Эвьен ее заметил. И сержант сказал Карлу-Юргену, что она там стоит. Оба притворились, будто не замечают ее.

— Почему вы притворились, будто не заметили ее, Карл-Юрген?

— Я хотел увидеть ее реакцию.

— А когда пришла Люси?

— Сержант Эвьен заметил ее около девяти.

Карл-Юрген привел с собой семь человек. Они принесли два огнемета, чтобы растопить метровый слой снега над могилами вблизи высокого камня со странной надписью. Работа велась на участке радиусом примерно метров в тридцать вокруг могилы фру Лунде. Пятеро копали, двое орудовали огнеметами.

Карл-Юрген начал поиски, не слишком рассчитывая на успех.

Он начал их исключительно под влиянием слов Кристиана об орудии как символе преступления — об орудии, которое преступник выбрасывает, как бы стремясь зачеркнуть этим содеянное.

— Я не верил, что найду его на кладбище, Мартин. Обычно орудие выбрасывают подальше от места преступления. Но я не мог забыть слов Кристиана о символическом акте — и решил попытаться найти его. И я его нашел. Оно лежало за невысоким могильным камнем, врезавшись в ствол карликовой сосны.

Это была тяжелая отвертка с двухсантиметровым лезвием, острым, как бритва.

Ее подобрал сам Карл-Юрген. Он взял ее, предварительно обернув пальцы тряпкой, которую ему подал один из полицейских.

На кладбище стояла полная тишина.

Затем Карл-Юрген вложил отвертку в портфель, его люди собрали свои лопаты и огнеметы, а одному из рабочих поручили вновь аккуратно засыпать снегом место преступления. «Место преступления».

Когда Карл-Юрген поднял глаза, Люси уже не было. Он взглянул на часы. Десять минут двенадцатого.

— А отпечатки пальцев… на отвертке, Карл-Юрген?

— Отвертка пролежала в снегу более двух месяцев. Но мы найдем отпечатки. Мы найдем также следы крови. Это будет кровь фрёкен Лунде. А отпечатки будут принадлежать тому, кто держал отвертку в руках. Но, увы, на это потребуется много времени. Не меньше двух-трех недель.

Карл-Юрген не ошибся. Он обнаружил следы крови из раны на лбу фрёкен Лунде. И он нашел отпечатки пальцев того, кто держал отвертку.

Но всего этого я не знал в то воскресное утро, когда, охваченный детской радостью, взбирался на гору Холменколлен вместе с братом.

Каждый год в этот день, приколов к карману темно-синей куртки эмблему Общества лыжников и уложив в рюкзак бутерброды, термос с горячим кофе, бутылку пива и коньяк, мы отправлялись в путь. Совсем как в детстве, если не считать коньяка. Когда мы были мальчишками, мы брали с собой лимонад.

Мы поднимались в гору, следуя за толпой — за этим неповторимым стадом норвежцев, в котором, по крайней мере в этот день — единственный день в году — все добры друг к другу и царят мир и согласие.

В этот день даже полиция становилась Доброй Тетей. В этот день даже автомобили дипломатов останавливались на почтительном расстоянии от трибун, и все представители дипломатического корпуса — как европейских, так и более экзотических стран — в самых диковинных нарядах спешили наверх, к своим местам у лыжного трамплина.

Светило солнце, и дорога сверкала под ногами восьмидесятитысячной толпы стопроцентных норвежцев, преисполненных доброжелательности и благодушия.

Мы с Кристианом плыли наверх вместе с толпой, которая нисколько не редела, заполняя каждый квадратный сантиметр трибун, замерзшего озерца и пригорка, где не надо было платить за зрелище.

Мы нашли наше привычное место у самой высокой сосны.

От легкого ветерка заколыхались флаги — флаги всех стран, участвующих в состязаниях.

Мы пришли за час до начала, как у нас было принято. Можно ведь и подождать. Все были готовы ждать. Что нам стоит!

Это был день всенародного братства. Солнце светило на бутерброды и термосы, на детей, которые вдруг исчезали, но тут же отыскивались, на мужчин, деловито отмечавших что-то на листках программы, а затем поглощавших колбасу и бульон из бумажных стаканчиков и время от времени торопливо прикладывавшихся к коньяку.

Час дня.

Прибыл король.

Четыре гвардейца на трамплине затрубили в трубы. Затем раздались звуки гимна.

Мы с Кристианом стояли, сжимая в руках синие лыжные фуражки; казалось, трибуны вздыбились, потому что все зрители встали.

Торжественное чувство, от которого радостно замирало сердце, охватило меня.

Начались пробные прыжки.

Затем с каждой стороны появились трамбовщики в красных свитерах и синих лыжных брюках. Утрамбовав посадочный склон трамплина, они удалились.

Началось.

Меланхолический трубный глас возвещал каждый новый прыжок; на всех пяти табло вспыхивали баллы; зрители что-то отмечали на листках программы и с волнением ждали появления фаворитов.

Синий вертолет прессы кружил над нами, и фотограф снимал с птичьего полета старый добрый холм, который белел, как гигантская вспенившаяся и застывшая волна, в пестром море десятков тысяч голов, похожих на разноцветные леденцы.

После первого тура стало ясно, что самый опасный соперник норвежцев — Канкконен.

Энгану не повезло, но у нас ведь был еще Виркола. Я притопывал ногами, чтобы согреться, и вместе со всей разношерстной толпой ждал выхода Вирколы.

— Он должен выиграть, — сказал Кристиан. — Подумать только, я волнуюсь совсем как в тот день, когда прыгали братья Рюд. Неужели, Мартин, мы никогда не станем взрослыми?..

— Надеюсь, что нет. Во всяком случае, не в день лыжных состязаний на Холменколлене.

Снова прозвучал меланхолический глас трубы.

— Чтобы победить, Виркола должен прыгнуть по меньшей мере метров на девяносто — и притом безупречно…

С того места, где мы стояли, Бьерн Виркола виделся нам темным упругим мячиком на фоне трамплина.

И вот он прыгнул.

Восемьдесят тысяч человек судорожно глотнули воздух; казалось, раздался один-единственный глубокий вдох, и все затаили дыхание.

Виркола выпрямился всем телом, на какой-то миг расправил руки как крылья. Затем, прижав руки к бокам, он вытянул туловище параллельно лыжам и застыл в полете, которому, казалось, никогда не будет конца.

Девяносто два метра!

Буря восторга захлестнула толпу, которая тут же снова затаила дыхание, потому что на пяти табло появились баллы за стиль прыжка.

19–19,5—19,5—19,5—20!

Я думал, что лопну от счастья. Я — крохотная частица огромной толпы, взорвавшейся ликованием!

Вопль восторга, подобно реву стартующего реактивного самолета, вознесся к синему, безоблачному небу.

— Победа! — кричал я. — Мы победили!

Мы!.. Это Виркола, и я, и все иностранцы, и дипломаты, и пьянчуги, и все, все праведники и грешники — все люди в этот чудесный день!

— Первый раз в жизни вижу такое! — сказал я, оборачиваясь к брату.

Но Кристиана рядом со мной не было.

Рядом со мной стоял какой-то мужчина, а у него на рюкзаке сидел мальчуган.

— Кристиан, — позвал я.

И тут я ощутил на своих ногах какую-то тяжесть.

Кристиан, видимо, поскользнулся и упал. Он лежал скорчившись на снегу между мною и мужчиной с рюкзаком, на котором сидел мальчуган.

— Кристиан…

Брат не ответил. Он лежал недвижимо.

Склонившись над ним, я уставился на его спину.

Я ничего не слышал. Ничего не чувствовал. Казалось, я в безвоздушной камере — наедине с братом, лежащим у моих ног. А в синей куртке на его спине было крохотное, опаленное по краям отверстие.

Я сбросил рюкзак, сорвал с себя куртку и прикрыл ею Кристиана. Не знаю, почему я так сделал. Я тогда не мог думать. И чувствовать не мог. Я только действовал.

— Скорей санитаров! — сказал я мужчине с рюкзаком. — Мой брат потерял сознание.

Потерял сознание? Кристиан… Кристиан…

Совершенно бесстрастно я констатировал, как отлично работает «Скорая помощь». Она прибыла через несколько минут. С носилками.

Снова и снова раздавался меланхолический глас трубы, возвещавший очередной старт, никто не обращал на нас ни малейшего внимания. Ни на санитаров, которые быстро шагали с носилками, ни на меня, шедшего рядом.

Ближайшая санитарная машина стояла на Холменколвайен.

Я сел в машину рядом с носилками.

Завыла сирена, и автомобиль сразу же набрал скорость. «Все в этой стране делается как надо, — думал я. — Даже сегодня… а что сегодня?.. Ах да, воскресные состязания на Холменколлене… даже сегодня на улицах, должно быть, десятки тысяч людей… даже сегодня полиция гарантирует зеленую улицу санитарной машине… Санитарная машина… и в ней Кристиан? Кристиан…»

На этот раз мы не поехали в Уллевол. В ту больницу, что всегда была для меня якорем спасения: я всегда знал, что найду там Кристиана и он сделает все необходимое.

— Кристиан… — сказал я.

Он не шелохнулся. Я не узнавал его. Его чистое волевое лицо было спокойно, словно во сне.

Я осторожно откинул с его груди шерстяное серое одеяло, которым его прикрыли санитары. Я увидел, откуда вышла пуля: на его груди, прямо под карманом, была приколота эмблема Общества лыжников. Я увидел отверстие с буры-ми опаленными краями — оно было больше другого, того, что я обнаружил у него на спине.

Кристиан… Кристиан…

Я карабкался вверх, выбираясь из серых туч. Я рвался к чистому небу, воздуху, свету… Но тучи, сгустившись, обратились в снег. И снег душил меня, и я утонул в нем…

Темная птица взмыла со снега ввысь, и этой птицей был я. И я летел куда-то долго-долго…

— …девяносто два метра! — объявил я.

Я слышал чьи-то голоса или, может быть, это были крики восторга, потому что я пролетел так далеко. Но прислушиваться не хотелось. И снова я потонул в снегу. Потом я снова карабкался сквозь серые тучи. Где-то там, над тучами, должен же быть просвет?

Достаточно было открыть глаза. Теперь я слышал голоса… они раздавались где-то высоко-высоко в небе… и мне очень хотелось увидеть тех, кому они принадлежали. Но это было так трудно.

Снова послышались голоса. Что они говорили?.. А может, был только один голос? Нет, два.

— Мартин, — произнес первый голос.

Кто такой Мартин? Ах да, Мартин — это же я, человек, летающий выше и дальше всех. Но, может быть, я вовсе никуда не летал? Может, я просто лежал без движения? И что за белое облако надо мной?

Потолок. Обыкновенный беленый потолок. Но где же те голоса?

— Мартин, — повторил прежний голос. — Ты не спишь?

Я отвел глаза от потолка, и передо мной возник Карл-Юрген. Я смутно различал его силуэт, а он словно колыхался надо мной, и было у него два лица, которые никак не сливались в одно. Я пытался разглядеть оба лица, изо всех сил стараясь смотреть на них в упор, так, чтобы вместо двух увидеть одно. Право, не бывает же двуликих существ? Впрочем…

— Янус, — сказал я.

— Да нет, это же я, — отозвался Карл-Юрген. — Ты только не волнуйся.

А я и не волновался. Мне было хорошо. Правда, я был немного сердит на Карла-Юргена за то, что он не дал мне досмотреть такой чудесный сон: подумать только, я был птицей, парившей в воздухе дольше всех других. Я снова закрыл глаза. Но тут послышался второй голос.

Был голос и была рука, лежавшая на моем запястье. Голос был приятный, мягкий, с легкой картавостью. Хорошо бы узнать, кто это так мило картавит.

Надо мной склонилось ласковое женское лицо, Я увидел седые волосы с пробором посередине, а над пробором — белый чепец.

— Как вы себя чувствуете, доцент Бакке? — спросил приятный голос женщины с ласковым лицом.

Я внимательно оглядел ее К ее воротничку была приколота эмблема: красный крест на белом поле. Сегодня, как видно, все было белое.

— Прекрасно, — ответил я.

— Вы только не волнуйтесь, — произнес ласковый голос.

Голова у меня была ясная, легкая. До меня вдруг дошло, что не очень-то учтиво так вот валяться в присутствии дамы. Я широко раскрыл глаза и понял, что уже не сплю.

И тогда я все вспомнил.

— Кристиан! — крикнул я. И попытался встать. Надо мной склонилось тонкое лицо, и я снова увидел седые волосы с пробором посередине.

— Вам можно сесть, доцент Бакке, если только вы обещаете не волноваться.

— Кристиан…

Карл-Юрген тоже наклонился ко мне.

— Все в полном порядке, Мартин. Кристиан чувствует себя превосходно, просто отлично.

Тут только я совсем очнулся.

Я лежал на койке под серым шерстяным одеялом в комнате с белыми стенами, и около меня были двое: Карл-Юрген и старенькая медсестра.

— Где я?

— В пункте «Скорой помощи».

— А почему не в Уллеволской больнице?

— Если уж ты шлепнулся в обморок на пункте «Скорой помощи», тебя будут держать здесь, пока ты не очухаешься, — сказал Карл-Юрген.

— Давно я здесь? Карл-Юрген взглянул на часы.

— Час с небольшим.

— Пить хочется…

Старенькая медсестра в белом халате приподняла меня за плечи.

Это было не совсем то, на что я рассчитывал: она подала мне большую чашку совершенно черного кофе. Я осушил ее одним глотком. Затем я помотал головой, и все шарики в ней встали на свое место. Я сел в постели.

— А как Кристиан?.. Он… скажи, он…

— Кристиан в полном порядке. Лучше некуда!

— Да, но… видел ты его?

— Видел, конечно, Он ранен пулей навылет, но чувствует себя хорошо. Он уже справлялся о тебе.

— Где он сейчас?

— Его только что перевезли в Уллеволскую больницу. Когда дежурный врач узнал, кто он такой, он тут же отправил его в его собственное отделение Уллеволской больницы. Вместе с пачкой свежих рентгеновских снимков.

— Можно мне к нему?

— Попробуйте встать на ноги, — сказала медсестра.

Я встал и стоял прочно, как каменная скала. Я чувствовал себя совершенно здоровым.

— Ты не ушибся? — спросил Карл-Юрген.

— Господину инспектору, должно быть, известно, что при обмороке люди падают очень мягко, — сказала медсестра.

— Да, конечно.

В окно светили косые лучи солнца. Я взглянул на часы. Было почти четыре.

Кристиан лежал на койке в одной из палат его собственного отделения Уллеволской больницы.

Я впился в него глазами и замер. Карл-Юрген тоже.

— Эй! — сказал Кристиан. — Вы как будто не особенно рады меня видеть?

— Господи боже мой! — сказал я. — Ты просто Фантомас!

— Почти что так, — сказал Кристиан. — Присаживайтесь. Сейчас придет профессор. Он изучает рентгеновские снимки.

Мы сели — каждый на свой стул. Так мы сидели, а Кристиан молча лежал на койке. Но он не походил на тяжелобольного. Пожалуй, он был лишь немного бледен. И, не знай я всего, что случилось, я бы нипочем не поверил, что это он тогда рухнул на снег у большой сосны на лыжном холме, простреленный навылет револьверной пулей.

Это был низенький плотный человечек, с белоснежной, коротко остриженной шевелюрой и ярко-синими глазами. Из-под белого халата выглядывал галстук, идеально гармонировавший с цветом профессорских глаз.

Мы с Карлсм-Юргеном встали. Я не уверен, что профессор вообще заметил наше присутствие. Впрочем, должно быть, заметил, потому что милостиво нам кивнул.

— Инспектор Халл? Доцент Бакке?

Мы поклонились.

Он вновь осчастливил нас коротким кивком. Но ничем не выдал своих мыслей.

— Я хотел бы знать, как обстоит дело, — сказал Карл-Юрген. Его не так легко было сбить с толку.

Профессор соблаговолил снова заметить нас.

— Извольте!

Профессор поправил галстук. У каждого своя манера выдерживать театральную паузу.

— Доктор Бакке ранен в спину с близкого расстояния. Входное отверстие чрезвычайно мало. Пуля проникла между двух ребер, прошла над диафрагмой, затем над печенью. При латеральном продвижении задела основание легкого. Выходное отверстие расположено на груди, справа. Результат: ограниченный пневмоторакс и неработоспособность в течение двух-трех недель.

Профессор кашлянул и снова поправил галстук. Ему надоел этот разговор. Мы с Карлом-Юргеном смотрели на него, выпучив глаза. Но Кристиан улыбался. Надменный коротышка разозлил меня не на шутку.

— А нельзя ли повторить все это на человеческом языке? — спросил я.

— Я всегда изъясняюсь на человеческом языке, доцент Бакке.

Так это было или нет, из всего сказанного следовало одно: специальная терминология недоступна пониманию непосвященных.

— Сейчас я вам все объясню, — сказал Кристиан. — Надеюсь, профессор, у вас нет возражений?

Было совершенно очевидно, что возражения профессор имел. Его, видно, весьма раздражали визиты, особенно визиты таких невежд, как мы с Карлом-Юргеном. Он пожал плечами.

— Профессор объяснил все очень точно, — сказал Кристиан. — Попросту говоря, это означает, что из всех мыслимых и немыслимых удач на мою долю выпала самая крупная. Я легко ранен в легкое, и в плевру попало немного воздуха. Мне придется проваляться в постели недели две-три.

— Это означает, что не только на вашу долю, доктор Бакке, но и на долю еще трех-четырех человек выпала невероятная… г-мм… удача, как вы изволили выразиться. Судя по всему, пуля натолкнулась на какое-то препятствие. Может быть, у вас было что-то в нагрудном кармане? Иначе она легко могла бы поразить еще нескольких человек, стоявших перед вами.

— Пуля… — повторил я.

— Мы ее найдем, — сказал Карл-Юрген. — Вот уже час с лишним мои люди рыщут по Холменколлену. Ты же рассказал мне, где вы будете стоять, а Кристиан, который очухался раньше тебя, подробно описал мне это место.

— Убийца… — начал я.

— Это уже другой вопрос, — отрезал Карл-Юрген, и на лице его проступила ледяная решимость.

— Я совершенно не понимаю, зачем кому-то понадобилось поднять на вас руку, доктор Бакке, — сказал профессор.

И опять мой брат улыбнулся.

— Меня хотели убить потому, что я слишком много знаю.

— Что это за… как прикажете это понимать? — спросил профессор.

— Так и понимать, как сказано. — ответил я тоном проказника-мальчишки, каким себя в ту минуту и ощущал.

Профессор не удостоил меня даже взглядом.

— Желаю вам скорейшего выздоровления, доктор Бакке. Завтра я к вам загляну. Сегодня вечером дежурит, по-моему, сестра Карин.

Спустя минуту в дверях возникла улыбающаяся сестра.

Я чуть было снова не шлепнулся в обморок. Но на этот раз по куда более приятной причине. Сестра Карин была похожа на Софи Лорен — до того похожа, что казалось, перед нами стоит сама актриса в белом халате, который весьма шел к ее стройной фигуре.

Даже Кристиан на какое-то мгновение оцепенел. Потом он улыбнулся.

— Как видишь, Мартин… на каждом шагу меня ждут приятные неожиданности.

— Меня тоже, — сказал я. — Только не такие приятные. И потому они меня мало радуют.

Я сидел против Карла-Юргена в его кабинете.

Часы на Ратуше пробили шесть.

Во дворце уже готовятся к вручению призов: через несколько часов Бьерн Виркола получит свой кубок.

— Да, — повторил Карл-Юрген. — Слишком много он знает…

— Да, — отозвался я. — Кристиану что-то известно. И ему следовало бы все нам рассказать.

Карл-Юрген чертил карандашом черточки и кружочки.

— Я не убежден, что он знает что-то, но он, очевидно, что-то подозревает. И это напугало убийцу. Мартин! Встань!..

Я встал в полном недоумении.

— Повернись!

Я повернулся. Несколько секунд, показавшихся мне вечностью, я стоял спиной к Карлу-Юргену. Затем я снова повернулся к нему лицом.

— Что это еще за… — начал я.

— Мартин, я не уверен, что пуля предназначалась Кристиану. Конечно, это возможно. Но возможно также, что она предназначалась тебе. Раньше я просто не замечал, как вы похожи друг на друга… Слушай, Мартин! Ты должен оставить эту работу. Я пошлю в дом полковника Лунде одного из моих людей, и он будет дежурить там круглые сутки…

Ах так! Значит, сторожевой пес уже не годится. И его хотят заменить хорошо выученной овчаркой.

— Ни в коем случае, — заявил я. — Я обещал полковнику Лунде стеречь Викторию, и я сдержу свое слово.

— Это приказ, Мартин. Ты должен выбраться из этого дома. Скажи им что тебе угодно. Можешь сказать, что тебя отзывают в школу. Или что тебе надо навестить маму… все равно. Понял, Мартин? Это приказ!

Есть, кажется, в Уголовном кодексе статья, предусматривающая наказание за «сопротивление полиции»?

— Так точно! — сказал я.

В дверь постучали, и вошел человек в сером.

— Вот пуля, инспектор… мы ее нашли.

Он положил ее на стол перед Карлом-Юргеном. Крохотный, безобидный с виду металлический шарик. Но он должен был отнять жизнь у моего брата Кристиана.

Я не мог оторвать глаз от пули.

— Калибр? — спросил Карл-Юрген.

— 9 миллиметров, — сказал человек в сером.

— Спасибо.

Человек в сером вышел из кабинета.

Карл-Юрген поднялся, взял в шкафу толстую папку, вынул из нее кипу каких-то бумаг и начал листать.

— Что ты ищешь, Карл-Юрген?

— Хочу установить, какой револьвер у полковника Лунде.

— А ты знаешь, что у него есть револьвер?

— Он военный. У него наверняка есть револьвер. И лицензия.

Он продолжал листать бумажки.

— Вот он тут как тут. У полковника Лунде револьвер системы «Люгер». Девятимиллиметровый калибр соответствует.

— Но, наверное, у многих людей есть такой револьвер?

— Разумеется. Но сейчас нам важно установить, что он есть у полковника Лунде. А с помощью баллистического теста нетрудно определить, был ли этот выстрел произведен из его револьвера. Едем туда, Мартин, мне надо задать два-три вопроса семейству Лунде!

День тонул в золотисто-синих сумерках. Улицы на пути к Холменколлену казались голыми — тысячи ботинок вытоптали весь снег.

На улицах сейчас было безлюдно. Разве что повстречается запоздалый гуляка, хлебнувший лишнего и теперь нетвердой походкой бредущий к центру столицы.

На Холменколлене служащие Общества Лыжников убирали мусор: газеты, программы, бутылки, бумаги из-под колбасы и бумажные стаканы.

Праздник был позади. Еще два-три часа — и сгустившиеся сумерки скроют трибуны, деревья и озерцо. И только трамплин, залитый светом прожекторов, все так же будет белеть яркой дугой над темным лесом.

Полковник Лунде и его три дамы, как всегда по вечерам, сидели вокруг стола в гостиной. Со своими книгами, рукоделием и пасьянсом.

Я вдруг почувствовал, что ненавижу их всех.

Карл-Юрген остановился у двери, я закрыл ее за ним и тоже остановился. Не знаю, какие у нас при этом были лица.

— Сегодня утром кто-то стрелял в доктора Кристиана Бакке, — сказал Карл-Юрген. — Ему выстрелили в спину, когда он стоял в толпе у трамплина.

В комнате стало совсем тихо, а я впился глазами в лица четырех людей у стола. Но реакция у всех была совершенно естественная. Все четыре лица исказились ужасом. В общем, так и должно было быть.

— Где вы храните ваш револьвер, полковник Лунде?

— Я? При чем тут я?!

— Полковник Лунде, я спросил: где?

Полковник Лунде встал. Прямой как палка. Он понял, что перед ним старший по чину и подчиняться надо беспрекословно.

— В левом верхнем ящике письменного стола.

— Кому известно, что вы держите его там?

— Кому?.. Да всем известно. Я хочу сказать… всем моим близким.

— А почему?

— Я часто его прочищаю!

— Вы запираете ящик?

— Нет.

— Значит, любой обитатель этого дома может его взять?

Глаза полковника беспокойно забегали.

— Да.

— Мы все его брали, — сказала маленькая фрёкен Лунде.

Я не мог не взглянуть на нее.

— Зачем, фрёкен Лунде?

— Затем, что иногда полковник оставляет его на столе. И тот, кто в этот день вытирает пыль, берет револьвер и кладет в ящик.

— А кто последний клал его в ящик? Я хочу сказать, кто последний вытирал пыль?

— Я, — сказала фрёкен Лунде. Она была похожа на крохотного терьера, готового громким лаем защищать своего хозяина.

— Мартин… — произнесла Виктория. Голос ее был так слаб, что я с трудом расслышал ее слова. — Мартин, а что… что с твоим братом?

— Он будет жить, — сказал Карл-Юрген. Он опередил меня, не дав мне ответить, а это прежде было не в его привычках. Как правило, он никого не перебивает. — Но ему придется долго пробыть в больнице.

— Как долго?.. — спросила Люси. Ее лицо под копной золотых волос было бело как мел.

— Трудно сказать. Быть может, несколько месяцев.

Теперь я понял, почему Карл-Юрген опередил меня с ответом. Он хотел, чтобы семья Лунде считала Кристиана на долгий срок выбывшим из игры. Наверно, у него для этого были серьезные основания.

— Я возьму с собой ваш револьвер, полковник Лунде.

Полковник Лунде взглянул на него, и глаза его сузились.

— Это мой служебный револьвер, и у меня есть на него лицензия. Никто не имеет права его у меня отобрать.

— В таком случае я конфискую его на основании двести двенадцатой статьи Уголовного кодекса.

— Полковник Лунде не имеет к этой истории ни малейшего отношения, — сказала маленькая фрёкен Лунде. Терьер тявкал как мог.

Полковник Лунде, казалось, сразу обмяк.

Виктория и Люси не сводили с него глаз, не знаю, кто из них двоих был бледнее. Одна лишь фрёкен Лунде не теряла присутствия духа.

Полковник Лунде подошел к письменному столу и выдвинул ящик. Он протянул руку, чтобы взять револьвер. Карл-Юрген стоял за его спиной.

— Не дотрагивайтесь до него, полковник Лунде!

Карл-Юрген почти никогда не повышал голоса. Но сейчас он его повысил.

Полковник Лунде словно сразу состарился на десять лет. Он попятился и рухнул на стул у стола. Мертвая тишина вползла в комнату, окутав книги, рукоделие и незавершенный пасьянс.

Карл-Юрген вынул из кармана пиджака носовой платок. Затем взял платком револьвер, убедился, что он поставлен на предохранитель, и спрятал его в карман.

— Спокойной ночи, — сказал Карл-Юрген и повернулся к двери.

Никто не вышел его проводить.

Полковник Лунде встал, неотрывно глядя на дверь, за которой исчез Карл-Юрген. Потом повернулся и впился взглядом в трех женщин, сидевших за круглым столом красного дерева, с кружевной салфеткой под лампой. Вся его небольшая жилистая фигура подобралась. Взгляд потемнел и стал колючим — мне невольно вспомнился тигр, приготовившийся к прыжку.

— Кто из вас дотрагивался до моего револьвера? — спросил полковник. Голос его был совершенно спокоен — потому-то, наверное, он так меня потряс. Меня. Но отнюдь не трех женщин.

Маленькая фрёкен Лунде смотрела на него ласковыми карими глазами, в голубых глазах Люси застыло томное выражение, на лице Виктории сияли две зеленые звезды.

.— Я, — ответили хором все три.

Полковник Лунде подошел к круглому столу и на мгновение оперся о него ладонями. Потом вдруг резким движением смел со стола разложенный пасьянс и стукнул кулаком по столу.

— Черт возьми!.. — крикнул он.

Женщины не шевельнулись. Я застыл там, где стоял, — на полпути между столом и дверью.

Глубоко втянув голову в плечи, полковник переводил взгляд с одной женщины на другую. Все три смотрели на него с невозмутимым выражением лиц.

— Идите спать! — рявкнул он. — Я не желаю вас видеть…

Они встали. Фрёкен Лунде сложила свое вышиванье. Люси закрыла книгу. Виктория нагнулась и стала подбирать с полу карты.

— Оставь!

Виктория промолчала. Остальные тоже не проронили ни звука. И все три исчезли за дверью.

— Бабье!.. — сказал полковник Лунде.

И снова сел. На первый попавшийся стул. Потом уперся локтями в стол и уронил голову на руки.

Я смотрел на его смуглый затылок, на коротко подстриженные, с проседью волосы. Потом я наклонился и стал собирать карты. Он промолчал. Я сел у стола напротив него и стал аккуратно складывать карты в колоду. Потом спрятал их в шкатулку. На стене за спиной полковника Лунде тикали часы.

Я вынул из пачки сигарету.

— У вас не найдется спичек, полковник Лунде? — спросил я.

Казалось, он только теперь заметил мое присутствие. Потом взглянул на меня и маленькими сильными руками потер надбровья.

— Спичек нет…

— Ничего. Я вспомнил — кажется, у меня самого есть.

И я закурил.

Полковник Лунде смотрел куда-то поверх моего плеча. На его лице были растерянность и тоска.

— Я солдат, доцент Бакке… да, солдат. Я пробыл солдатом почти всю жизнь. Я привык к порядку, К покою, порядку и дисциплине. Мне… мне нравится такая жизнь. Покой. Покой и мир. При… при Виктории было так спокойно. Она была хорошей женой. Такой, какая нужна солдату… Но после ее смерти…

Я выжидал. Он вдруг посмотрел на меня в упор.

— Что происходит в этом доме, доцент Бакке?

— Не знаю, — ответил я. — Вернее, знаю очень мало. У вас есть виски, полковник?

Я вспомнил о графине с портвейном. Неужели у него не найдется бутылки виски?

— Да… то есть у меня есть одна бутылка. Я пью очень редко. У солдата должна быть ясная голова. Солдату нужно…

— Где эта бутылка, полковник Лунде? Я ее принесу.

— В буфете… там, где графин с портвейном.

Я подошел к буфету, открыл дверцу и вынул бутылку. Полная, даже откупоренная. Я принес из кухни два стакана.

Полковник Лунде сидел все в той же позе.

Я откупорил бутылку и наполнил два стакана. Один из них я поставил перед полковником.

— Выпейте, полковник.

Секунду он разглядывал стакан, потом отпил глоток. Точно так же, как в прошлый раз, пригубил портвейн.

— Выпейте залпом, полковник.

Он воспринял мои слова как команду и единым духом осушил стакан. Я сказал — выпить залпом, и он выпил залпом. Это больше всего меня поразило. Он в точности исполнил мое приказание. Он был солдат.

На его сухом смуглом лице проступил легкий румянец.

— Вы спросили меня, что происходит в этом доме, — заговорил я. — Этого я не знаю. Но кое-что мне известно. То же, что и вам. Что кто-то пытался убить фрёкен Лунде. Кто-то пытался убить моего брата Кристиана. И что вы — вы сами, полковник, и остальные члены вашей семьи — что-то ищете на чердаке.

Он реагировал на мои слова совсем не так, как я ожидал. Он вообще никак на них не реагировал. Он просто сказал, словно подтвердил факт:

— Да. Мы ищем.

Он на мгновение задумался. Он был совершенно спокоен. Потом опять посмотрел на меня с упор и вдруг совершенно неожиданно спросил:

— А вы не замечали, доцент Бакке, что вы с братом очень похожи друг на друга? Вы не думали о том, как трудно различить вас со спины? В особенности, когда вы одинаково одеты. В темно-синем лыжном костюме. В том, который на вас сейчас.

Я молча уставился на него.

То же самое сказал Карл-Юрген. Но Карл-Юрген на то и был инспектором полиции. Его обязанность — все замечать и делать необходимые выводы.

— Вы думаете, что кто-то пытался убить меня?.. — спросил я.

— Не знаю. Я только предполагаю. После того, что случилось сегодня. Ведь это вас я пригласил присмотреть за Викторией. Я думаю, все прекрасно это поняли. Но они молчат. Они привыкли подчиняться приказам… привыкли к дисциплине…

— Дисциплина — штука опасная, полковник Лунде. Не для вас — вы человек военный. Но для того, кто к ней не приучен, дисциплина бывает опасна. Быть может, кто-то из живущих бок о бок с вами копит в душе злобу и мстительность, а это-то и опасно.

Он улыбнулся. Вот чего я никак не ожидал.

— По-моему, этот «кто-то» уже дал выход злобе и мстительности, — заметил он.

— Верно, — подтвердил я. — Но этот «кто-то» успеха не добился. А значит, опасность увеличилась. Вот что я вам скажу, полковник Лунде…

Он выжидательно смотрел на меня.

— Инспектор Халл забыл предупредить вас об одном важном обстоятельстве. Он считает нужным, чтобы ваш дом днем и ночью находился под охраной полиции. А значит, я… н-да… Я могу отлучиться на несколько дней. Я вам уже сказал, что дом будут охранять круглые сутки.

Краска залила лицо полковника. Краска неподдельного возмущения.

— Охранять… охранять меня! Я не нуждаюсь ни в какой охране. И своих близких я буду охранять сам!

— Вы этого не сумели, полковник Лунде. И знаете сами…

Его плечи поникли.

— …знаете сами, что произошло. Теперь опасность увеличилась во много раз. Скажите, полковник, какое оружие, кроме револьвера, отобранного инспектором Халлом, вы храните дома?

— Мое ружье, само собой. Странно, что этот робот не спросил о нем.

— Халл вовсе не робот. Просто он исполняет свой долг.

— Свой долг? Вот как. Он исполняет свой долг. Превосходно. Исполняет свой долг. Если бы каждый исполнял свой долг…

— Вам, пожалуй, лучше пойти и лечь, полковник Лунде. Только сначала скажите, где ваше ружье.

Он выглядел усталым и постаревшим.

— Оно стоит возле моего письменного стола, в углу У окна.

Я принес ружье.

— Его вы тоже прочищаете, полковник?

На этот раз, впервые за все время, он улыбнулся от чистого сердца. Простой человеческой улыбкой.

— Скажите, доцент Бакке, вы что, совсем не служили в армии?

— Я? Как же. В инженерных войсках. На Валсмуене. Ох и драили же мы наши ружья! Однажды меня лишили увольнительной за то, что я забыл вычистить затвор…

Я стоял с ружьем в руках. Потом вскинул его на плечо. Это был маузер с оптическим прицелом.

— Громоздкая штука, — сказал полковник Лунде. — Ее не станешь таскать из комнаты в комнату, чтобы кого-то пристрелить. Слишком она большая и тяжелая. Но с двухсот метров я попадаю в середину червонного туза… могу показать…

Он потянулся к бутылке. Опередив его, я убрал ее.

— В другой раз, полковник Лунде. Пожалуй, нам обоим пора спать. Я погашу свет. Спокойной ночи, полковник.

Он встал. Как всегда, он автоматически повиновался приказу. Даже если этот приказ исходил от меня.

— Спокойной ночи.

В холле сидел сержант Эвьен.

— Полковник Лунде сделал вид, будто меня не заметил, — сказал он.

— Полковник не в своей тарелке, — объяснил я. — Он только что узнал, что в доме будет круглосуточная охрана. И недоволен этим. Ему кажется, будто его взяли под опеку. Да и кто на его месте обрадовался бы…

— Конечно, — согласился сержант Эвьен. — Нас не очень-то любят…

— Когда вас сменят?

— Завтра в восемь утра.

В доме все стихло.

Я разделся и принял ледяной душ. Он показался мне еще холоднее, чем обычно. Потом я пошел к себе.

Я осмотрел маузер полковника Лунде и удостоверился, что он не заряжен. Тогда я спрятал его в платяной шкаф, запер дверцу, а ключ положил в ящик ночного столика.

Потом лег и стал смотреть на синюю спортивную куртку с эмблемой Общества лыжников, висевшую на спинке венского стула у моей кровати.

Воскресный праздник на стадионе Холменколлен. Казалось, это было сто лет назад.

Я заснул как убитый.

Когда я наутро спустился вниз, сержанта Эвьена уже сменили.

Я не сразу заметил сменщика. Лучшей внешности для агента сыскной полиции нельзя было и пожелать. Запомнить его не мог бы никто.

— Сержант Вик, — вскочив, отрекомендовался он. Потом снова сел.

Я и сейчас ни за что не узнал бы сержанта полиции Вика. Он мог бы незаметно затесаться в какую угодно среду. Но пока что ему предстояло затесаться в круг семейства Лунде.

В управлении полиции я прошел прямо к Карлу-Юргену.

— Сержант Вик уже приступил к исполнению обязанностей, — объявил я. — А я по твоему совету еду к матери, чтобы немного развеяться.

Я чувствовал себя этаким бойскаутом, который свалился в водопад, едва не утонул, и теперь его посылают очухаться под материнское крылышко. И совершенно как мальчишка я радовался тому, что скоро окажусь дома у мамы.

— Я пробуду у нее самое большее дня два, — сказал я. — Как ты думаешь, ничего не случится за эти дни?

Он поднял на меня светлые глаза.

— Теперь я ни в чем не уверен, Мартин. Я не знаю, что и думать. Правда, Кристиан в безопасности, но я приказал ему исчезнуть с горизонта по меньшей мере на месяц. Работать ему не позволят. Когда же его выпишут из больницы, он отправится прямехонько к себе домой и будет вести себя тише воды, ниже травы — как в подполье.

— Этак он совсем покроется плесенью.

— Возможно. Но лучше ему покрыться плесенью на две недели, чем порасти травой на веки вечные.

«Порасти травой на веки вечные».

— Ты прав, — сказал я.

— Еще вопросы есть? — осведомился Карл-Юрген.

— У меня? Конечно, есть. Как всегда. Но, собственно, о чем бы я мог спросить у тебя сегодня?

— О револьвере, — сказал Карл-Юрген. — О пуле. И об отпечатках пальцев.

Я опять потянулся за сигаретой.

— Удалось что-нибудь выяснить?

— Конечно. В нашей полицейской работе эта часть самая легкая.

Он порылся в стопке бумаги на письменном столе.

— Лаборатория произвела баллистическое исследование револьвера и пули. Стреляли из револьвера полковника Лунде. Отпечатки пальцев также было нетрудно определить.

Я затаил дыхание.

— Они принадлежат фру Люси Лунде, — сказал Карл-Юрген.

Голубоглазая Люси. Люси, которую всегда манило все блестящее, Люси с ее просчетами и разочарованиями. Я не мог в это поверить.

— Не могу в это поверить, — сказал я. — Люси… Она… Она не способна на это…

— На что?

— Выстрелить кому-то в спину.

— А ты считаешь, что фрёкен Лунде, полковник Лунде или Виктория на это способны?

На мгновение все поплыло у меня перед глазами.

— Я рад, что еду к матери, — сказал я. — То есть… понимаешь, нервы у меня что-то сдают. Я знаю всю семью — по сути дела, знаю их всех как свои пять пальцев, и, на мой взгляд, ни один из них, ни один не способен выстрелить человеку в спину.

— А стало быть, мы с равными основаниями можем подозревать каждого.

— Понимаю. Так что же, ты… ты ее арестуешь?

— Нет. Подожду денек-другой. Если мы ее арестуем сейчас, я думаю, мы толку не добьемся.

— Что ты имеешь в виду?

— Арестовать ее легко. Нет ничего проще, чем арестовать человека, который оставил отпечатки пальцев на револьвере. Важнее узнать, зачем она брала револьвер. Ради чего она стреляла? Я твердо уверен, что она ничего не предпримет, если узнает, что Кристиан на целый месяц выбыл из строя. И еще одно я хотел бы узнать — что спрятано на чердаке.

— И ты думаешь, Люси найдет спрятанное?

— Не знаю. Но я хочу предоставить ей эту возможность.

— Ты хочешь предоставить ей возможность найти то, что все ищут и не могут найти, а потом ты ее арестуешь за покушение на Кристиана?

— Да.

Я молча смотрел на Карла-Юргена. На моего старого друга.

— Скверная у тебя работа, Карл-Юрген. И обязанности не из веселых.

— Да. И поверь, мне не всегда приятно их выполнять.

Я купил большой флакон духов «Жоли Мадам» и поехал через Берум в Бакке, где жила моя мать.

Мама встретила меня с обычным материнским пылом.

— Мартин, мальчик мой! Какой приятный сюрприз! Я надеюсь, ты побудешь со мной хотя бы несколько дней?

— Да, мама, — сказал я.

— Как мило, что ты вспомнил про день моего рождения!

Я вытаращил глаза. День рождения? Черт возьми, какое сегодня число? Ах да, 5 марта.

— Еще бы! — солгал я и протянул ей коробку «Жоли Мадам».

— Мои любимые духи, — заявила моя элегантная мать. — Как ты догадался, мой мальчик?

— Просто мне нравятся эти духи, — нашелся я. — И потом они тебе подходят. Так как же, мама, ты собираешься праздновать свой день рождения?

— Ты сошел с ума, Мартин! Ты ведь знаешь, что мне шестьдесят. Что тут праздновать? Но я очень тронута, что ты об этом вспомнил. Как поживает Кристиан?

— Кристиан простудился, — ответил я. С некоторой натяжкой это можно было считать правдой. — Он просил передать тебе привет и поздравления.

Второй раз за короткий срок я отмечал день рождения шампанским.

Только на сей раз все было как полагается. Бутылку извлекли не из шкафа, а из винного погреба, и была она по всем правилам заморожена на льду.

— С днем рождения, мама!

«С днем рождения…» Только ни о чем не думать! Только ни о чем не думать! Я приехал сюда, чтобы развеяться. И как нарочно, моя родная мать смутила мой душевный покой просто тем, что сегодня у нее день рождения. Только не думать о Виктории!

— Ты хорошо выглядишь, мама. Тебе ни за что не дашь больше пятидесяти.

— Спасибо, мой мальчик.

— От чего это зависит, мама? Я имею в виду — как тебе удается так выглядеть? Ведь забот у тебя хватает?

— Союз оздоровительных мероприятий… — начала моя мать.

Я вовсе не собирался наводить мою мать на разговор о Союзе оздоровительных мероприятий, Союзе помощи детям или Обществе содействия процветанию Берума. Я знал, что она может говорить об этом часами.

— Знаю, знаю, — сказал я. — Союз оздоровительных мероприятий благоденствует. Вы построили детский дом и собираетесь построить родильный…

— Дом для престарелых, — поправила мать.

— Тем лучше. Но я спросил тебя, почему ты выглядишь не больше, чем лет на пятьдесят. Я вовсе не хотел сделать тебе комплимент… то есть хотел, конечно… но не в том суть… В общем, мне непонятно, почему возраст так по-разному сказывается на людях!

Я смотрел на стройные ноги матери, обтянутые прозрачными нейлоновыми чулками и картинно закинутые одна на другую, на ее покрытые лаком ногти.

— Не знаю, сынок. Спроси лучше Кристиана.

— Кристиан прочтет мне длиннющую лекцию, — сказал я. — Разве ты сама не можешь мне объяснить? Возьми, например, Марту Лунде. Помнишь ее? Она ведь твоя ровесница. Может быть, даже года на два моложе тебя.

— Марту Лунде? Конечно, помню. И Виктора Лунде тоже.

— Ты имеешь в виду Викторию?

— Викторию и Виктора. Как это ни странно, они были тезки.

— Так что же Марта…

— Я не видела ее много лет. Она всю жизнь выглядела одинаково. Тип самоотверженной, благородной женщины.

— Согласен, мама. Но разве благородная женщина обязательно должна выглядеть как плакат «Долой привлекательность!»?

— Ты прав. Просто некоторые люди всю жизнь ходят с ярлыками.

— С ярлыками?

— Это семейная черта. Я помню малышку Викторию, я видела ее не так давно — всего несколько лет назад, но теперь она, наверное, уже взрослая девица… Помню ее лицо, на котором словно было написано: «Я взбалмошная». И помню Люси. Уверена, что она и сейчас носит слишком длинные волосы и вся усыпана драгоценностями…

— Ярлыки… — повторил я.

Моя мать пугала меня. Откуда она могла знать, что Люси носит слишком длинные волосы?

— Она, кажется, была певицей? И держалась на редкость самоуверенно.

— Но при чем здесь ярлыки, мама?

Мать взяла сигарету и прикурила от зажигалки.

— Когда люди хотят убедить других и прежде всего самих себя, что они такие, какими им хочется быть, они всегда носят ярлыки.

Я начал догадываться, в кого из наших родителей пошел Кристиан.

— А ты сама, мама?

— Мне ярлык ни к чему. Я нравлюсь себе такой, какая я есть.

— Ты не тоскуешь по отцу?

— Конечно, тоскую. Он был на редкость кроткий человек. Даже когда заболел. Он никогда не говорил о своей болезни, безропотно глотал лекарства, я даже забывала, что он болен. Мне кажется, он и сам забывал об этом. Конечно, я тоскую по нему. Может, потому мне и понадобился… в общем… ну, Союз оздоровительных мероприятий и прочее…

— Понимаю, мама.

Она бросила сигарету в камин.

— Откуда ты знаешь семью Лунде, Мартин?

Я почувствовал, что пора переменить разговор. Слишком подробно я расспрашивал мать о семействе Лунде. Но мою мать было не так-то легко отвлечь от интересующей ее темы. Пришлось ответить на ее вопрос.

— Я давал частные уроки Виктории, — сказал я. Это была правда.

Во всяком случае, мать удовлетворилась этим ответом. Она снова заговорила о Союзе оздоровительных мероприятий. Я ее не перебивал. Это была по крайней мере безопасная тема.

Я совершал лыжные прогулки по лесам в окрестностях Бакке. Лыжни здесь не было, но мне нравилось идти по снежной целине, как я ходил когда-то мальчишкой. Снег подтаял, стал ноздреватым и налипал на лыжи. Потому я смазывал их каждый раз специальной мазью. В остальное время я бродил по усадьбе, болтал с матерью или просто бездельничал. Но главное, я старался ни о чем не думать. Это было важнее всего. Ни о чем не думать. Где-то в будущем — теперь уже недалеком — маячила отгадка двух покушений. Я должен взять себя в руки, чтобы помочь Карлу-Юргену найти эту отгадку. Карлу-Юргену и Кристиану. Кристиану, главному в этой игре.

На третий вечер я разрешил матери показать мне архитектурные планы дома для престарелых. В камине потрескивал огонь. Мы сидели в библиотеке, мать разложила на столе чертежи. Она увлеченно болтала, совершенно заглушая голос диктора, сообщавшего вечерние новости и сводку погоды.

Архитектор X назначил очень недорогую цену, но он наверняка перерасходует средства. Архитектор Y запросил гораздо больше, но зато он построил в Моргедале новую гостиницу и закончил строительство раньше обещанного срока. Архитектор дурак, он не понимает, что в доме для престарелых нельзя планировать так много лестниц, но он говорит, что чем больше площадь строения, тем дороже оно обходится. А чем больше лестниц, то есть чем здание выше, тем оно дешевле. Но Общество оздоровительных мероприятий наметило провести широкую кампанию с благотворительной ярмаркой, базарами и спектаклями, чтобы дом для престарелых строился в ширину, а не в высоту.

«…передаем сообщение уголовной полиции».

Мать замолчала. В камине тихонько треснуло полено.

«Городская уголовная полиция Осло разыскивает фру Люси Лунде. Фру Люси Лунде 35 лет. Она среднего роста, глаза голубые, блондинка, черты лица правильные, зубы ровные. На ней было серое зимнее пальто, серое платье, затканное блестящей серебряной ниткой, и коричневые туфли из крокодиловой кожи. По всей вероятности, головного убора на ней не было. Фру Люси Лунде исчезла из своего дома на Холменколлосене в 7 часов вечера. Ее близкие беспокоятся, не случилось ли с ней несчастья. Все сведения о фру Люси Лунде просим сообщать по телефону 42-06-15 в городскую уголовную полицию Осло или в ближайшее отделение полиции».

«Передаем концерт Ставангерского ансамбля…»

Люси с голубыми глазами. Люси, которая всегда стремилась к земным благам. Люси, у которой был хороший голос, но не хватало мужества, чтобы идти тернистым путем искусства. Люси, которая предпочла более короткий путь, вышла замуж за полковника Лунде и носила ярлык «самоуверенность». Но короткий путь завел Люси в тупик. Кто причинил Люси зло? Пусть даже она легкомысленная и слабовольная женщина, она не заслужила, чтобы ей причинили зло.

— …ты меня не слушаешь. Мартин…

Я поднял глаза. И увидел свою мать. Откуда она здесь?

Ах да. Ведь я же дома, в Бакке.

— Я пренебрег своими обязанностями… — сказал я.

Мать не ответила. Она складывала архитектурные планы дома для престарелых. Несколько чертежей она бросила в печь, потом подложила в огонь березовых поленьев — пламя ярко вспыхнуло.

Мать ни о чем не спрашивала. Кстати, как это я сказал: «Пренебрег своими обязанностями»? Мать молча смотрела на меня.

— Я вижу, ты ни о чем не хочешь мне рассказать, Мартин, — наконец проговорила она. — Ну что ж. Не знаю, какие у тебя заботы, но раз ты считаешь нужным держать их в секрете — значит, так и надо. Только… Не могу ли я тебе чем-нибудь помочь?

— Что ты думаешь о Люси, мама?

— Мне ее жаль.

— Из-за… из-за этого? — Я кивнул в сторону приемника.

— Нет… не в том дело. Это я еще не успела обдумать. Мне всегда было ее жаль. Я помню ее девочкой. Когда вы с Кристианом приглашали ее в гости…

Моя мать всегда отличалась хорошей памятью. Но у нее было и другое свойство. Я знал его за ней и прежде. Она умела распознавать, что кроется за внешним обликом людей.

— Какой она была тогда, мама? То есть я, конечно, помню, какой она мне тогда казалась. Но мы с Кристианом были тогда мальчишками… и потом мы были в нее влюблены. Все были в нее влюблены. Но какой она была на самом деле?.. Какое впечатление производила на взрослого человека?

Мать взяла спичку и стала крошить ее на мелкие кусочки.

— Люси? Она была всегда на редкость жалкой.

— Жалкой? Люси? Все мальчишки были по уши в нее влюблены!

— Она всегда была белой вороной, Мартин. Вы, мальчишки, не могли этого понять, вы были слишком молоды. Другие девочки были самыми обыкновенными — хорошо воспитанные, такие, как принято. Они делали книксен, они носили скромные платьица, а на шее нитку жемчуга. И всегда передавали привет от мамы и папы. А Люси…

— Люси?..

— Ей не от кого было передать привет. Я даже не знаю, откуда она родом. Но она всегда привлекала всеобщее внимание. Расфуфыренная, вся так и переливается драгоценностями — фальшивыми, конечно. Вот это и делало ее такой жалкой. И еще ее взгляд. Ищущий взгляд.

— Это я тоже заметил. Правда, когда стал взрослым.

— Я могу только догадываться, чего она искала. Хотя, в общем, все это довольно просто. Она искала опоры. А потом она вышла за Виктора Лунде…

— Я должен вернуться в город, мама. Я должен попытаться ей помочь.

Интересно, с какого часа Карл-Юрген на службе?! С девяти? С половины девятого? А может, еще раньше? У меня не было терпения ждать.

В семь утра я выехал из Бакке. Я не чувствовал прелести мартовского утра — я просто отметил про себя, что сейчас март. Отметил, что после ночного морозца на дорогах гололед, что на открытых местах солнце растопило снег и только в лесу он еще лежит плотным покровом.

Я поехал через Грини и испытал привычное изумление при виде строений Pea — уж очень неожиданно появляется этот квартал за гребнем холма. И в тот же миг я увидел трамплин на Холменколлене.

Кристиан. Маленькая фрёкен Лунде. А теперь Люси.

Я машинально сбавил скорость и через Pea и по всей Серкедалевай плелся с законной скоростью 50 километров в час. Проезжая мимо кладбища Вэстре, я старался не смотреть направо. Но я думал. Думал о фру Виктории Лунде.

Но тут передо мной возникло здание Филиппса на Майорстюэн, сверкающее, словно гигантский зеленый смарагд. И рядом с ним купол кинотеатра «Коллоссеум», похожий на белую матовую шляпку гигантского гриба.

Меня вдруг осенило.

Я вспомнил о своем приятеле каменотесе.

Он сидел на том же самом месте, что и в прошлый раз, когда я приходил к нему, только теперь в мастерской было светло. В одно из окон пробивались косые солнечные лучи.

Он близоруко глядел на меня сквозь толстые стекла очков. Потом, узнав меня, улыбнулся.

— Здравствуйте, доцент Бакке.

— Здравствуйте, — ответил я и, как в прошлый раз, сел на ближайший надгробный камень. — Я зашел к вам просто так, напомнить о себе.

Он отложил в сторону резец.

— Я никогда не забуду вас, доцент Бакке. Тем более… тем более теперь. Я даже думал… я хотел… я надеялся, что вы придете.

Я предложил ему сигарету и поднес зажженную спичку. Вот как — он надеялся, что я приду.

— Значит, вы слышали о розыске? — спросил я.

— Да.

И снова он стал вертеть резец в длинных тонких пальцах. А я снова сидел и смотрел, как он его вертит.

— В прошлый раз я забыл вас кое о чем спросить, — сказал я. — Знакомы ли вы с фру Люси Лунде?

Он отвел глаза на какую-то долю секунды.

— Не могу сказать, что я с ней знаком. Но однажды меня ей представили. Мне довелось петь в хоре Норвежской оперы, а у нее была маленькая сольная партия.

— Маленькая партия?

— Да. Маленькая партия. На большее она не тянула.

Только тут я сообразил, что передо мной специалист, который профессионально судит о вокальных данных Люси. Мы посидели, покурили. Мой взгляд упал на надпись, которую он только что высек на плоском камне; «Покойся с миром».

— А теперь она исчезла, — сказал я.

Он опустил глаза. Потом снял очки и протер стекла. При этом он взглянул на меня, и я впервые отчетливо увидел его глаза. Ясные, серые, а взгляд странный, завораживающий, какой бывает у близоруких, когда они снимают очки и смотрят на кого-нибудь, не отдавая себе в этом отчета. Особенно притягателен этот взгляд у женщин.

Он надел очки — очарование исчезло.

— А после этого, после того как вы встречались с ней в Опере, вы ее не видели? — спросил я.

— Видел.

— Когда?

Он снова взялся за резец. Это был его якорь спасения, подсознательный предлог для немотивированной паузы.

— Позавчера вечером, — сказал он.

Невозможно! Совпадение настолько неправдоподобное, что поверить в него просто невозможно.

Он угадал мои мысли.

— Странное совпадение, — сказал он. — Я запер мастерскую и пошел домой. Пересек Майорстюэн — мне надо было попасть на Киркевай. А фру Люси шла прямо мне навстречу…

— Она вас увидела? Узнала?

— По-моему, нет. Она смотрела куда-то вдаль.

— Как она выглядела?

— Так, как ее описывают в сообщении полиции.

— Но ее лицо… выражение лица?..

— Не знаю. Встреча была так мимолетна. А я очень близорук.

— Но вы сообщили в полицию?

— Конечно Вчера же, как только услышал сообщение по радио, я позвонил в городскую уголовную полицию. У меня нет телефона. Мне пришлось позвонить из автомата.

Он сделал все, что полагается. Повел себя как образцовый, благонамеренный гражданин. Впрочем, ничего другого я от него и не ждал.

— Мне надо ехать дальше, — сказал я. — Но на прощанье хочу вам напомнить наш уговор. Помните, вы мне обещали, что, если я вдруг услышу «голос», вы явитесь по моему зову?

— Помню.

Я тогда еще не знал, что такая необходимость возникнет в самом скором времени и что именно он, этот худощавый каменотес с сильными изящными руками, каменотес, который откладывал деньги, чтобы брать уроки пения, сыграет важнейшую роль в разрешении загадки.

Карл-Юрген сидел за столом и диктовал.

Рядом с ним, держа в руке записную книжку, стоял полицейский в мундире. Карандаш торопливо прыгал по бумаге. Я и не знал, что полицейские умеют стенографировать. Как видно, мне никогда не уразуметь пределов моего собственного невежества.

— Я вызову вас позже, — сказал полицейскому Карл-Юрген.

Полицейский захлопнул книжку, сунул ее и карандаш в нагрудный карман, аккуратно застегнул пуговицу и, бросив на меня укоризненный взгляд, удалился.

Я сел, Я не стал ждать, пока мне предложат стул.

На осунувшемся лице Карла-Юргена обозначились морщины.

— Ты, я вижу, не спал… — начал я.

— Проклятые репортеры… Должно быть, кто-то из них пронюхал, что мы побывали на могиле фру Виктории Лунде. А теперь пропала Люси Лунде. Я со страхом жду вечерних газет. Мне уже мерещатся заголовки…

— «Полковник Лунде — Синяя Борода»? — предположил я.

— Да, что-нибудь в этом роде.

— Ну, а как остальные члены семьи?

Карл-Юрген по привычке чертил на бумаге кружочки и палочки.

— Эта семейка обладает редкой выдержкой, — сказал он. — Что бы ни случилось, все Лунде сохраняют невозмутимое выражение лица. Всегда — а я уже не раз говорил с ними, — все, как один, хранят непроницаемое выражение. У них какая-то рыбья кровь.

— Они расстроены?

— Если они расстроены, то, во всяком случае, виду не подают.

— А кто из них сообщил приметы? Я хочу сказать: кто из них заметил, как Люси была одета, когда вышла из дому?

— Фрёкен Лунде. Но лишь после того, как полковник Лунде и Виктория долго молча смотрели в пространство. Очевидно, фрёкен Лунде решила, что ей надо что-то сказать. Она наблюдательный свидетель. Она в точности запомнила, как была одета фру Люси Лунде и когда она вышла из дому.

— В общем, это происшествие никак на них не отразилось?

— С виду нет. Они люди старой школы. А старая школа требует умения владеть собой. Мне сдается, что весь клан Лунде — да, весь клан Лунде — считает неприличным, чтобы в их кругу происходило что-то неподобающее.

— Неподобающее?.. — переспросил я. — Хм-хм. А как насчет двух неудавшихся убийств и одного исчезновения?

На столе Карла-Юргена зазвонил телефон. Пока он слушал, что ему говорили, я разглядывал его лицо. Меня снова поразило, как он устал и осунулся.

— Сейчас буду, — сказал он.

— Что случилось? — спросил я.

— Ничего. На этот раз ничего. Просто меня вызывают по делу. И срочно. Извини меня, Мартин.

— Само собой, — сказал я. — Ну я пошел. Я намерен сам заняться розысками Люси Лунде.

Я поехал в Норвежскую оперу. Большинство артистов не слышали о Люси Лунде, кое-кто все же слышал, несколько человек ее помнили, но те, кто помнил, не видали ее с тех самых пор, как она — более двух лет назад — вышла замуж. Вдобавок полиция уже побывала в Норвежской опере.

Я заехал в правление Общества любителей поэзии — хотел увидеть тех двух унылых лириков и автора детективных романов. Оба лирика были на службе в редакциях своих газет. Один писал статью о сбыте яиц в канун пасхи, другой — отчет о заседании стортинга. Они уныло молчали. Ни один из них не видел фру Люси Лунде. Автора детективных романов я застал еще в постели. Редкие волосы прядями свисали ему на лоб, и вообще он с трудом продрал глаза. Потом накинул халат и побрел в кухню за бутылкой пива. Люси Лунде он не видел.

Я пообедал в Театральном кафе. Мне казалось, что название подходит к случаю.

Потом я медленно поехал по городу, высматривая, не покажется ли где белокурая головка Люси Лунде, — я знал, что с той же целью по улицам разъезжают сейчас все полицейские машины.

А что, если я найду ее первым…

Изредка на улице мелькала белокурая женская головка, и каждый раз я вздрагивал. Вздрагивал дважды. Сначала, когда думал, что это Люси, и потом, когда наезжал на ближайшую машину. Полицейские, конечно, ни на кого не наезжали. У них один человек вел машину, а другой высматривал белокурую голову.

Но я не нашел Люси.

Стемнело. На улицах зажглись фонари, замерцали рекламные вывески.

В Студенческом парке стало людно, зажглись прожекторы, подсвечивающие фасад Национального театра. Интересно, что у них там идет? Я не был в театре больше года. Ах да, вспомнил, в газете было написано — «Строитель Сольнес». Между прочим, строитель Сольнес упал с башни.

Если только я найду Люси, я… Что я?.. Не знаю. «Если только я сдам экзамен по математике, доцент Бакке, после каникул вызубрю литературу. Честное слово…»

Но Люси — не экзамен по математике, Я не знал, что мне делать. Не мог же я всю ночь разъезжать по городу, высматривая, не мелькнет ли где белокурая женская головка. К тому же Люси могла набросить на голову платок. Последнее соображение меня доконало.

Делать нечего — надо ехать домой и, кстати, переодеться в костюм полегче. В воздухе уже чувствовалась весна.

Я медленно поднялся по ступенькам на пятый этаж. Чем медленнее я буду идти, тем дольше протяну время.

Я извлек из кармана жидкую связку ключей, У меня было всего три ключа. Один от школы в Брискебю — от мирной и такой далекой теперь школы. Один от дома полковника Лунде и один от моей собственной квартиры на Хавсфьордсгате.

Я вставил ключ в замочную скважину и отпер дверь. Потом вошел в прихожую и захлопнул входную дверь за собой. Потом зажег свет. Если сначала зайти на кухню и выпить пиво, а уж после переодеться, можно еще протянуть время.

Я прошел через холл в кухню. По пути я всюду зажигал свет.

У окна, за которым уже сгустился вечерний сумрак, стоял кухонный стол. По обе стороны стола — два стула. Мне казалось, что я всегда ставлю их рядом у длинной стороны стола. Выходит, не всегда.

Один из стульев стоял немного вкось.

«Кто ел из моей тарелки?» — спросил медведь.

Я вошел в гостиную и зажег свет.

Освещенная висячей лампой гостиная показалась мне большой, просторной, холодной. Я зажег другие лампы — на письменном столе, бра над книжной полкой и торшер за моим персональным стулом у камина. Сидя на этом стуле, я читал по вечерам.

Стул был придвинут слишком близко к камину.

«Кто сидел на моем стуле?» — спросила медведица.

У меня застучало в висках. В голове завертелись обрывки сказки.

В детстве это была моя любимая сказка. Черт побери, что же потом сказал медвежонок?

Я прошел через столовую и открыл дверь в спальню.

И тут я сразу вспомнил слова медвежонка.

«Кто спал в моей кровати?» — спросил он.

В моей кровати лежала Люси Лунде.

Люси Лунде собственной персоной.

Я зажег свет и увидел, что она укрыта одеялом по самую шею. Видна была только белокурая головка, которую я разыскивал целый день.

В это мгновение я понял, насколько справедливо странное выражение: «кровь застыла в жилах». Волосы зашевелились у меня на голове. Не знаю, как долго я стоял в дверях и смотрел на белокурую головку, неподвижно лежавшую на моей подушке. Потом подошел поближе. Люси спала. Спала сладким сном.

Я постоял, глядя на нее. Во сне лицо ее было простодушным и беззащитным. Она казалась ребенком; она даже спала, по-детски приоткрыв рот.

Я зажег ночник. Она лежала без движения.

— Люси! — окликнул я.

Она открыла глаза. Сначала голубые глаза смотрели отчужденно. Потом она взглянула на меня в упор и тотчас рывком села на кровати. Она натянула на себя одеяло до самого подбородка.

— Мартин! Ты напугал меня до смерти.

Ну и ну! Оказывается, это я ее напугал!

— Это ты напугала меня до смерти, Люси. Не говоря уже о том, что ты до смерти напугала своих домашних и поставила на ноги всю полицию.

— Полицию!.. Мартин… помоги мне… Я… Полиция.

И вдруг, без всякого перехода, она заплакала. Уткнулась лицом в подушку и заплакала навзрыд.

Я сел и стал ждать. Я решил дать ей выплакаться. В конце концов должна же она когда-нибудь перестать. Так я, по крайней мере, надеялся. Спешить было некуда.

Через некоторое время рыдания стихли. Она еще полежала всхлипывая. Потом обернулась ко мне.

— Ты не позволишь им забрать меня, Мартин?

Глаза-незабудки расширились от слез и страха.

— Накинь халат, Люси, и пойдем с гостиную. Там нам будет удобней поговорить.

— Мой халат…

Она отбросила одеяло. На мгновение у меня мелькнуло опасение — я вспомнил ее былые уловки. Вспомнил кружева, вырез и прозрачный нейлон.

Но тут она спустила ноги с кровати — на ней была моя пижама!

— Придется тебе дать мне свой халат, Мартин. У тебя нет халата поприличней?

— Мой халат в доме полковника Лунде, — сказал я. — Вот возьми купальный.

— Он слишком велик, — возразила Люси.

Ах вот как! Мой купальный халат ей, видите ли, велик. Я почувствовал, что начинаю злиться. Но все же я не утратил способности мыслить и понял: я злюсь просто потому, что у меня отлегло от души. Люси жива-здорова, с ней не случилось никакого несчастья.

— Идем в гостиную, — сказал я.

Она поплелась впереди меня. Было так странно видеть ее на низких каблуках. Она сразу стала маленькой. Маленькой, по-детски беспомощной и какой-то трогательной. Она прошла в дальний угол и села на мой личный, неприкосновенный стул. Потом достала спичку и зажгла камин.

Я зажег спиртовку. До половины наполнил кофейник водой. Потом заварил кофе и разлил его по чашкам.

— Пей, Люси.

Она, как послушный ребенок, стала прихлебывать кофе. И молчала. Я осушил свою чашку.

— Наверное, я была в каком-то забытьи, Мартин… Я спала… Мне привиделся кошмар… Будто кто-то пришел, чтобы забрать меня. А оказалось, что это ты. Ох, Мартин, если бы ты знал, как я рада, что ты здесь…

Она отставила кофейную чашку, чашка задребезжала о блюдце, и тут — словно кто-то нажал кнопку или отвернул кран — Люси опять заплакала в три ручья.

Я разбираюсь в женских слезах: с первого взгляда было ясно, что эти непритворные.

Мне снова пришлось пустить в ход мой носовой платок. Я извлек его из кармана и протянул Люси.

— Могу я на тебя положиться, Мартин?

— Можешь.

— Ты, наверное, удивляешься, почему я здесь.

Я удивлялся не столько, почему она оказалась здесь, сколько тому, как она сюда попала.

— Как ты сюда вошла, Люси?

— Я давно уж присматривалась к твоим ключам. Однажды на Холмеиколлосене ты оставил их на своем ночном столике, Я сняла слепок с ключей, а потом положила их на место. Это было легче легкого.

Она совершенно успокоилась.

— Ты что-нибудь ела, Люси?

— Я поела фрикаделек. У тебя уйма консервных банок, Мартин, и все сплошь рыбные фрикадельки.

— Я люблю рыбные фрикадельки, — сказал я.

— Но больше я ничего не ела, А выйти я боюсь. Налей мне, пожалуйста, еще немножко кофе, Мартин.

Я налил ей еще чашку кофе.

— Ты спросила, можешь ли ты на меня положиться, Люси. Я ответил, что можешь. Но я тоже кое о чем хочу тебя спросить. Зачем ты здесь прячешься?

Она бросила на меня взгляд поверх своей чашки. Рукава моей пижамы были слишком длинны для ее рук. Глаза у нее не были подведены, губы не накрашены, непричесанные белокурые волосы распустились по плечам — и право же никогда еще она не была так хороша.

— Потому что не хочу, чтобы меня арестовала за убийство, — сказала она.

В ее голосе не было никакого наигрыша, она говорила совершенно искренне, она просто констатировала факт.

— С чего вдруг тебя арестуют за убийство, Люси?.

Она улыбнулась.

— Я не такая дурочка, как ты считаешь, Мартин. И как считают все остальные. Я уверена, что Карл-Юрген обнаружил на револьвере отпечатки пальцев. И уверена, что мои. Я всегда понимала, что все это направлено против меня.

— Да, Люси, отпечатки пальцев твои.

В ее глазах снова заметался страх.

— А то, чем стукнули фрёкен Лунде… Наверняка там тоже нашли отпечатки моих пальцев?..

— Я могу позвонить Карлу-Юргену и спросить.

— О нет, Мартин!.. Нет… ведь ты мне друг, Мартин… не выдавай меня им.

Она выронила чашку из рук. Кофе растекся по ковру. Я наклонился и подобрал чашку.

— Я должен позвонить Карлу-Юргену, Люси. Полиция не может тратить время на бесплодные поиски. У нее есть дела поважнее.

— А ты обязательно должен им сказать, что я здесь, Мартин? — Голос ее звучал тихо и жалобно.

— Не знаю.

Я подошел к письменному столу, где стоял телефон, и позвонил Карлу-Юргену на квартиру.

— Это я, Мартин. Я нашел Люси Лунде.

— Где она?

Я помолчал.

— Должен ли я отвечать тебе на этот вопрос, Карл-Юрген?

— Смотря по обстоятельствам. Считает ли она, что ей угрожает опасность?

— Да. Именно так она считает.

Несколько мгновений на другом конце провода молчали.

— Согласно Уголовному кодексу человек, считающий, что ему угрожает опасность, скрываясь, не совершает ничего противозаконного, даже в том случае, если знает, что его разыскивает полиция. Я хочу сказать, что упомянутое лицо не обязано обнаружить свой тайник и само отдать себя в руки властей.

Ох уж этот мне ходячий свод законов! Пунктуален до тошноты!

— А ей угрожает опасность, Карл-Юрген?

— В какой-то мере да. Ей угрожает опасность быть арестованной за покушение на убийство.

— Знаю Отпечатки на револьвере…

— Мартин, я тебе кое-что скажу. Но, если она поблизости, не подавай виду.

Я сделал каменное лицо и уставился на картину, висевшую над камином.

— Слушаю, — сказал я.

— Из лаборатории прислали отвертку, которая должна была стать орудием убийства фрёкен Лунде. На ней те же самые отпечатки. Отпечатки пальцев фру Люси Лунде.

Я таращился на картину над камином. Работа Тюгесена. Тонкая живопись. Нежные золотисто-серые тона. Пейзаж с поблекшими деревьями, розовой стеной и белой пыльной дорогой.

— Можно ей остаться здесь, Карл-Юрген?

— Пожалуй… пожалуй, да. Ты сказал «здесь». Она что же, у тебя в квартире?

Кретин я этакий — как всегда, проболтался!

— Пусть остается там, где она сейчас. Пожалуй, хорошо, что она там, Я боюсь за нее — слишком сильные против нее улики. Слишком назойливо очевидные. Пусть она даст тебе слово, что не будет ничего предпринимать, — меня даже устраивает, что она там, где она сейчас. Я пошлю человека наблюдать за твоим домом.

— Спасибо, Карл-Юрген.

— Спокойной ночи.

Я стоял, глядя на мрачный дом полковника Лунде.

Спустился вечерний сумрак — дом, точно гигантский ящик, громоздился на безобразном фундаменте, да торчала нелепая башня, выстроенная ради единственной цели — любоваться окрестным видом.

Колеблемые слабым ветерком ощетинившиеся ели казались зловещими живыми тенями. Их ветви — дряблые мохнатые лапы — протягивались к дому, словно пытаясь его задушить. В саду лежал грязный талый снег.

Далеко внизу у фьорда светились огни города. Но дом полковника Лунде был почти полностью погружен во мрак. Люси обычно забывала тушить в комнатах свет. Но сейчас Люси не было. Огонь горел только в гостиной. Усилием воли я заставил себя войти в дом.

В гостиной сидел полковник Лунде и раскладывал пасьянс. Он постарел на много лет.

Я передал ему привет от моей матери.

— От вашей матери?.. Ах да, верно. Как она поживает?

— Спасибо, хорошо. А что полиция? Она, конечно, уже побывала здесь?

Он положил восьмерку пик на десятку.

— Восьмерку надо класть на девятку, полковник Лунде.

— На девятку? Да, да… конечно… вы правы…

Он положил восьмерку обратно в колоду. На меня он даже не взглянул. Он говорил, не отрывая глаз от карт.

— Да, полиция побывала здесь. Приезжал сам инспектор Халл. Они перевернули вверх дном комнату моей жены…

В первый раз он назвал Люси своей женой.

— Простите меня, полковник Лунде… я хочу задать вам нескромный вопрос… Чего вы больше всего боитесь? То есть… Словом, боитесь ли вы убийцы, или боитесь за свою жену?

Он ответил не раздумывая, без колебаний:

— Я боюсь за свою жену… боюсь, чтобы с ней не случилось несчастья.

— А где остальные? — спросил я. — Фрёкен Лунде и Виктория?

— Не знаю.

Казалось, будто с исчезновением Люси рухнула одна из стен его дома.

— Я пойду побеседую с ними, — сказал я.

Он по-прежнему не поднимал глаз от карт.

— Полиция уже расспросила их обо всем, о чем только можно, — сказал он.

— Понимаю. Я просто хочу поздороваться с ними и… сообщить… сообщить, что я вернулся…

Фрёкен Лунде я нашел в кухне. Она чистила серебро. Не совсем подходящий час для такого занятия.

— Добрый вечер, фрёкен Лунде. Моя мать просила передать вам поклон.

— Спасибо. Мы с ней не виделись много лет.

Она отложила в сторону начищенную ложку, обмакнула тряпочку в порошок и принялась за другую ложку.

Она долго и тщательно терла ложку. Потом подняла на меня глаза.

— Скажите, фрёкен Лунде, вы не скучаете по жене полковника Лунде?

— По его жене? Вы имеете в виду Люси?

— Да.

— Нет. Я не могу сказать, что я по ней скучаю. Но атмосфера в доме мне не нравится.

— Почему же?

Собрав ложки, она аккуратно разложила их в ряд одну возле другой. Потом пододвинула к себе вилки. При этом она смотрела на меня в упор. Карие глаза на узком личике не выражали ровно ничего.

— Доцент Бакке, в нашем доме живет убийца!

Я и сам так думал, и все равно странно было услышать это из уст маленькой фрёкен Лунде. Она по-прежнему удивляла меня своей манерой сухо констатировать факты. Ведь она всегда казалась тенью полковника Лунде. Тенью, повторяющей, как эхо, его суждения. Но, видно, я сильно недооценивал фрёкен Лунде.

— А вам неприятна мысль, что в доме живет убийца?

Она поднесла одну вилку поближе к свету и внимательно рассмотрела ее со всех сторон.

— Дурацкий вопрос, доцент Бакке. Вряд ли кому-нибудь может быть приятна мысль, что в доме живет убийца. Никому это не нужно.

«Не нужно». Гм! Я бы сказал, довольно неожиданный угол зрения.

— А где Виктория? — спросил я.

— Занимается. О Виктории беспокоиться нечего.

Не знаю, что побудило ее произнести именно эти слова.

— Я хочу сам в этом убедиться, — сказал я.

Виктория и в самом деле занималась. Она сидела в гостиной, выходящей в сад, разложив перед собой атлас. «Война Севера и Юга», — подумал я.

Но фрёкен Лунде ошиблась. О Виктории следовало беспокоиться. Лицо у нее было заплакано.

Я сел против нее.

— Моя мать просила тебе кланяться, — сказал я. Мне уже надоело это вступление, но оно, по крайней мере, было безопасным.

— Неужели твоя мать меня помнит?

— Моя мать помнит всех и вся. Почему ты плачешь, Виктория?

Она захлопнула атлас.

— Не задавай дурацких вопросов, Мартин.

Их ответы были такими же однообразными, как и мои дурацкие вопросы.

— И все-таки ответь мне, Виктория.

Из уголка зеленого глаза скатилась слеза. Мне было невмоготу вновь видеть слезы. Женские слезы приводят меня в отчаяние.

— Не плачь, Виктория. Я не выношу слез. Просто скажи мне, из-за чего ты плакала?

— Из-за Люси.

— Но почему?

Она сверкнула зелеными звездами.

— Ты дурак, Мартин. Ты ничего не понимаешь.

— Ладно, я дурак. Но, может, я немного поумнею, если ты соблаговолишь мне что-нибудь рассказать…

— Что рассказать? Что меня мучает мысль…

— О чем?

— Отвяжись, — сказала она. — Меня скоро станет тошнить от одного твоего вида.

Я вынул сигареты, закурил, но ей не предложил.

— Тебя тошнит от моего вида — дело твое, — сказал я. — Мне это безразлично. Меня самого тошнит от вида обитателей здешнего дома. Но я не уйду отсюда, покуда ты мне не скажешь, почему ты плакала из-за Люси!

Она улыбнулась. От этой неожиданной улыбки мне стало не по себе. И вдруг ответила спокойным, кротким голосом:

— Я плакала из-за Люси потому, что боюсь за нее. Потому что с ней хотят разделаться.

Я встал, раздавил окурок сигареты о поддонник одной из проклятых гераней и вышел, громко хлопнув дверью.

Ночью я проснулся оттого, что кто-то опять ходил по чердаку.

Я притаился и стал вслушиваться.

Я слышал тихие шаги, слышал, как кто-то отодвигает сундуки и потом ставит их на место. Изредка что-то с приглушенным стуком падало на пол.

— Пусть их ходят и ищут. Пусть кто угодно ходит и ищет. Плевать мне на все это.

Я был почему-то уверен, что, как только кто-нибудь из них — а по мне пусть это будет кто угодно, — отыщет то, что спрятала на чердаке прабабка Лунде, весь этот кошмар придет к концу. Я считал, что тот, кто найдет клад прабабки Лунде, непременно сам выдаст свою находку.

Но, лежа в темноте и прислушиваясь к тихим шагам на чердаке, я был далек от мысли, что кое-кто и в самом деле скоро найдет клад прабабки Лунде и не только выдаст свою находку, но и разоблачит самого себя.

Я считал дни, оставшиеся до выписки Кристиана из больницы.

«Две недели», — объявил седовласый коротышка профессор в галстуке, идеально гармонирующем с цветом его глаз.

Я никуда не отлучался из дома полковника Лунде.

Раза два мне звонил Карл-Юрген. В доме полковника Лунде не было новомодных приспособлений вроде отводной трубки, которые обычно позволяют дворецкому, духовнику или гувернантке подслушивать телефонные разговоры, Я знал: то, что Карл-Юрген говорит мне по телефону, останется между нами. А сам я не стану делиться тем, что он мне скажет, ни с кем из членов семьи Лунде.

Я узнал, что Люси сдержала слово. Она жила в моей квартире и на улицу даже носа не высовывала. Полицейский, дежуривший у моего дома на Хавсфьордсгате, изредка приносил ей еду. Не могла же она с утра до вечера питаться рыбными фрикадельками!

Кристиан поправлялся с невероятной быстротой. Я надеялся, что он посрамит коротышку профессора, опровергнув его прогноз насчет двух-трехнедельного больничного режима. Кристиан так и сделал.

На десятый день после праздника на Холменколлене Карл-Юрген позвонил мне и сообщил, что Кристиана выписали из больницы и он пробрался — Карл-Юрген так и сказал «пробрался» — к себе домой. Официально он продолжал находиться в больнице.

В тот день, когда Кристиан «пробрался» к себе домой, я едва мог дождаться вечера. Я понимал, что рабочий день Карла-Юргена в управлении полиции заканчивается довольно поздно.

Наконец настал вечер.

— Пойду прогуляюсь, — сказал я сержанту Вику. Вернее, я произнес эти слова в пространство, потому что сержанта Вика в холле не было видно.

Есть, — отозвался сержант Вик.

Оказывается, он преспокойно сидел на своем обычном стуле.

Кристиан основательно подготовился к нашему приходу.

В гостиной на большом столе у камина красовался поднос, уставленный бутылками всех фасонов и размеров.

— Завтра мне на работу не идти, — объявил Кристиан. — Частных вызовов у меня тоже не будет. Я болен и даже при смерти — ведь меня прострелили насквозь. Считаю, что в честь этого события можно хорошенько напиться.

— Ты не очень-то похож на умирающего, — заметил я.

— Никогда в жизни я еще не чувствовал себя так великолепно. Я провел чудесную неделю. Я понятия не имел, как приятно быть пациентом. Сестра Карин… гм… Словом, я пригласил ее в ресторан… Конечно, когда я официально поправлюсь и выйду из укрытия. Сестра Карин необыкновенно…

— Можешь не объяснять, я ее видел, — прервал я.

Итак, мой брат Кристиан, живой и здоровый, стоял передо мной и откупоривал бутылки.

Карл-Юрген сел за стол.

— Я не могу последовать твоему примеру, — сказал он, — мне напиваться нельзя. Мне-то ведь завтра на службу. Но все-таки я вышью за твое здоровье. А вот Мартину, судя по его виду, прямо-таки необходимо пропустить стаканчик-другой. Ему приходится труднее всех.

Я и не предполагал, что Карл-Юрген способен задумываться над тем, каково кому приходится.

На сей раз Карл-Юрген сел на стул, как все люди. Казалось, он никуда не спешит — случай сам по себе тоже необыкновенный.

— Итак, подведем итоги, — предложил Кристиан.

— Улики против фру Люси Лунде вопиющи. Я имею право в любую минуту арестовать ее по подозрению в двух покушениях на убийство. Отпечатки ее пальцев обнаружены на отвертке и на револьвере, и ее туфли оставили большую часть следов на могиле фру Виктории Лунде. Однако мне все это решительно не нравится.

— Почему? Разве неопровержимость улик не упрощает дело?

— Вот эта-то неопровержимость мне как раз и не нравится, — сказал Карл-Юрген.

Кристиан уже почти допил свой стакан. Он откинулся на спинку стула и протянул длинные ноги к камину.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — отозвался он. — Улики настолько бросаются в глаза, что наводят на мысль о подделке.

— Люси никогда не отличалась… особой, как бы это сказать… особой сообразительностью… — заметил я.

— По-моему, ты ошибаешься, — заявил мой старший брат. — Думаю, мы все ее недооцениваем. Я вовсе не хочу сказать, что она убийца. Вопреки уликам—нет. Но она неглупа. Просто по тем или иным причинам она навесила на себя ярлык.

«Ярлык»! Ну разве я не прав?.. Кристиан как две капли воды похож на нашу мать.

— Насколько я знаю женщин… — снова заговорил Кристиан.

Мы с Карлом-Юргеном улыбнулись. Опыт Кристиана в этой области был широко известен.

— …даже самые умные из них, как правило, считают, что мужчинам нравятся женщины бесхитростные. Они думают, что нашему мужскому тщеславию льстит, когда они смотрят на нас голубыми глазами и говорят: «Господи, какой ты умный, ты все знаешь!» Я вполне допускаю, что у Люси могло хватить ума нарочно оставить против себя кучу улик. Она могла предвидеть, что мы будем сидеть вот так, как сидим сейчас, и рассуждать: «Нет, именно поэтому это не может быть Люси». Короче говоря, я допускаю, что она пытается обвести нас вокруг пальца.

Он уставился взглядом в потолок.

— И в то же время я не могу поверить, что это Люси.

Мы молча курили, глядя на поленья, потрескивающие в камине.

— В данную минуту мне больше всего хочется знать, не сказал ли кто-нибудь из них чего-нибудь примечательного, — снова заговорил Кристиан. — Меня интересуют не осторожные ответы на вопросы полиции, а необдуманные слова, которые вырываются под влиянием минуты. Очередь за тобой, Мартин, это твоя специальность. Не были ли при тебе сказаны какие-нибудь слова, которые показались тебе примечательными?

Я задумался.

— В большей части того, что кажется мне примечательным, по всей вероятности, ничего примечательного нет, — сказал я наконец. — Например, в том, что говорила мама.

— А что она сказала?

— Что полковника Лунде зовут Виктор. Виктор и Виктория. Наверняка это не имеет значения. Но…

— Продолжай.

— Первое, что мне показалось странным, были слова Люси в тот вечер, когда едва не убили фрёкен Лунде. «Не думала я, что пострадает она», — сказала Люси. А Виктория сказала недавно: «С Люси хотят разделаться», а фрёкен Лунде заявила: «В нашем доме живет убийца».

— Кстати, это правда.

— Да, но, по-моему, фрёкен Лунде известно больше, чем она говорит. А мама сказала…

Карл-Юрген и Кристиан улыбнулись.

— Смейтесь, смейтесь, — сказал я. — Вам смешно, что я цитирую мамочку. Но наша мать на редкость умная женщина, Она сказала мне, что в семье Лунде все ходят с ярлыками.

— С ярлыками?..

— Именно, — подтвердил я. — Слово в слово то, что сказал недавно сам Кристиан.

— Что за ярлыки?

У Кристиана было чрезвычайно крепкое виски. От него, как видно, у меня и развязался язык.

— На ярлыке у Люси написано: «Самоуверенность», на ярлыке фрёкен Лунде — «Благородство», у Виктории — «Взбалмошность».

— И какие же выводы делает из этого мать?

— На ярлыках написано, чем их владельцы хотят прослыть в глазах окружающих, и прежде всего в собственных глазах.

— Ну а полковник Лунде? — спросил Карл-Юрген, — Какой ярлык твоя мать приклеила ему?

Пока Карл-Юрген не задал своего вопроса, я об этом не задумывался.

— Никакого, — ответил я. — Полковник Лунде — солдат. Для него существуют только приказ и дисциплина. Он сам мне как-то сказал об этом.

Зазвонил телефон.

— Не снимай трубки, — сказал Кристиан — Меня нет дома. Я лежу в клинике… чуть ли не при смерти… приду в себя не раньше, чем недели через две… в общем, спустя месяц после того, как в меня стреляли…

Мы помолчали, прислушиваясь к телефонным звонкам. В конце концов звонки прекратились.

— Наверно, это сестра Карин, — сказал Кристиан с радостной надеждой в голосе.

— Смысл… — снова заговорил Карл-Юрген. — Если бы я мог уловить смысл — вернее, понять мотив. Но я не вижу мотива. Разве что некий предмет, спрятанный на чердаке прабабкой Лунде. Но неужели вся семья придает значение словам, сказанным старухой, почти наверняка выжившей из ума?..

Кристиан внимательно посмотрел на него.

— Не думаю, что прабабка Лунде выжила из ума, как ты выражаешься. Склероз и старческое слабоумие, как правило, болезни наследственные. Но ни фрёкен Лунде, ни полковник не выказывают ни малейших признаков склероза.

— Да, не повезло убийце, — заметил я.

Карл-Юрген налил себе стакан виски. Я не верил своим глазам.

— Почему напали на фрёкен Лунде и зачем хотели убрать тебя, Кристиан? — спросил он.

— Я догадываюсь, почему напали на фрёкен Лунде, и совершенно точно знаю, зачем понадобилось убрать меня.

Карл-Юрген отхлебнул большой глоток виски.

— Ты знаешь и молчишь?

— Да, знаю и молчу. Потому что в противном случае ты станешь делать из моих слов свои собственные выводы и сразу кого-нибудь арестуешь, а твои выводы могут оказаться ошибочными.

У Кристиана вдруг сделался скучающий вид, как у того коротышки профессора в синем галстуке. Специалисты всегда напускают на себя такой вид, когда им кажется, что простые смертные не способны их понять.

— Эти ярлыки — очень важная вещь, — продолжал он. — За каким-то из ярлыков скрывается разгадка.

— У полковника Лунде нет ярлыка, — сказал я.

— Некоторые люди представляют собой именно то, за что они себя выдают. Весь вопрос в том, что же они такое?

Я попытался уразуметь это загадочное заявление. Но так и не преуспел в этом до конца.

Ясно было одно—мой брат Кристиан взял дело в свои руки, а мы с Карлом-Юргеном, как два студента, сидим и внимаем его ученым разглагольствованиям.

— Чего же нам надо опасаться теперь? — спросил Карл-Юрген.

— В данный момент никакой опасности нет. На какое-то время. До тех пор, пока Люси Лунде в бегах, а я борюсь со смертью в больнице. Но потом…

— Потом?

— Потом все начнется сначала. Как только Люси отыщется, а я выздоровею, над всеми снова нависнет неотвратимая угроза. В третий раз убийца не промахнется.

Я налил себе четвертый стакан неразбавленного виски.

— Но не можешь же ты бесконечно прятаться, Кристиан.

— Конечно, нет.

Я залпом осушил стакан и сделал над собой усилие, возгоняя винные пары прямо в клетки серого мозгового вещества.

— Придумал!.. — воскликнул я. — Придумал… И как только я не додумался до этого раньше! Я сам найду то, что старуха Лунде спрятала на треклятом чердаке. Даже если я сломаю себе на этом шею. Я перерою треклятый чердак… не оставлю в нем камня на камне. Даже если я сломаю себе на этом шею, я перерою чердак сверху донизу…

— Повторяешься, — сказал Кристиан, — Ты, Мартин, перебрал.

— Правильно, — сказал я. — Я перебрал. Но зато мне пришла в голову мысль перерыть чердак…

— Каким образом? — спросил Карл-Юрген.

Тем временем мне уже пришла в голову новая мысль.

— Я должен остаться наедине с чердаком. Я хочу сказать, один на чердаке. Один во всем доме. Когда Люси вернется домой, а ты, Кристиан, официально поправишься, ты должен отпраздновать свое выздоровление и заодно возвращение Люси. Карл-Юрген не имеет права обшаривать загадочные чердаки, а я имею. Ты, Кристиан, пригласи все семейство Лунде в театр, а потом вы пойдете в ресторан. А к тому времени, когда вы вернетесь домой, я уже найду то, что прабабка Лунде спрятала на чердаке.

Теперь я высказался до конца. И мог спуститься вниз с вершин вдохновения и гениальных озарений.

Кристиан пристально посмотрел на меня.

— А когда я вернусь домой с семейством Лунде, ты встретишь нас в холле и скажешь: «Прошу вас! Вот клад… я его нашел. Вы все разбогатели, эни-бени-рец — вот и сказочке конец»?

Я вдруг сразу протрезвел. Во всяком случае, мне показалось, что я протрезвел.

— Нет, — сказал я. — Этого я не сделаю. Иначе нам никогда не найти убийцу. Я сделаю совсем другое. Но теперь моя очередь держать мои секреты при себе. Главное — это увидеть их реакцию и понять связь между кладом прабабки Лунде и двумя покушениями…

— Так когда ты выздоровеешь, Кристиан? Когда Люси сможет вернуться домой?

Кристиан покосился на Карла-Юргена.

— Пожалуй, я не вижу другого выхода, как предоставить Мартину свободу действий… стало быть… через два дня ты сможешь отпраздновать свое выздоровление, Кристиан.

— Если твой эксперимент удастся, тем лучше… Но меня это не радует, — сказал Кристиан.

— Почему, Кристиан?

— Потому что всегда страшно видеть, как человек сбрасывает маску и перестает быть человеком.

На другой день с утра мне пришлось опохмелиться пивом, иначе я не мог бы заниматься с Викторией.

Урок я вел довольно бездарно, но все-таки с грехом пополам довел его до конца.

Потом я вернулся к себе в комнату, встал у окна и, глядя на городской пейзаж., освещенный тусклым мартовским светом, задумался. Вчерашняя оптимистическая уверенность, навеянная виски, уже покинула меня. Не то чтобы я передумал, но я понятия не имел, как подступиться к злосчастному чердаку.

Два поколения семьи Лунде рылись на чердаке каждую свободную минуту — стало быть, сомнений нет: клад запрятан на совесть.

А что, если он припрятан как-то по-особому и этот особый способ связан с особым устройством чердака?

Не лучше ли посоветоваться с архитектором?

Я вдруг подумал, что, наверное, единственная, действительно умная мысль из всех, что приходили мне в голову за последние сутки, это именно мысль об архитекторе, и осенила она меня, когда я стал трезв как стеклышко. Что может быть проще: конечно, надо посоветоваться с архитектором.

Но знакомых архитекторов у меня не было.

И вдруг я вспомнил одного — Корнелиус… Корнелиус… Как же его фамилия? Фамилию я никак не мог вспомнить. Дело-то ведь было давнее. Помню, он плохо успевал по-норвежски. Но зато рисовал афиши для праздников, а на переменах—карикатуры на учителей. Помню, как я однажды скрепя сердце потребовал, чтобы он стер с доски карикатуру на меня самого.

Несколько лет спустя я прочел, что он получил первую премию на каком-то архитектурном конкурсе и служит в Государственном управлении строительства и недвижимости. Государственное управление строительства и недвижимости… Бедняга! До чего же унылое, бюрократическое название!

Я поставил машину на Вергеланнсвайен против дома номер один и вошел в подъезд.

В первом этаже на стене висела таблица с длинным списком имен и должностей. Мне пришлось обратиться к девице в окошечке.

— Я не могу разобраться в этом списке, — сказал я. — Объясните мне, пожалуйста, где мне найти тех, кто чертит?

Девушка оторвалась от книги. Это была блондинка с голубыми глазами и приветливым выражением лица.

— Здесь теперь никто не чертит. Но, если вам нужен архитектор, они все находятся на третьем и на шестом этажах. На третьем этаже — больницы, тюрьмы и посольства. На шестом — университеты и прочие учебные заведения.

Она пыталась говорить как исконная жительница Осло, но в ее говоре отчетливо ощущался бевердалский диалект. Девушка снова уткнулась в книгу.

Я поднялся на третий этаж и стал искать в длинном списке имен моего бывшего ученика Корнелиуса. Но такого имени в списке не оказалось. Как видно, Корнелиус не имел никакого отношения к больницам, тюрьмам и посольствам. Я поднялся на шестой этаж. И снова изучил список имен. Были в нем архитекторы и главные архитекторы, и даже один начальник отдела. Но ни одного из них не звали Корнелиусом.

Ну что ж, раз я здесь, поговорю с кем-нибудь другим.

Я остановил свой выбор на начальнике отдела, все равно, если я начну с рядового архитектора, он скорее всего пошлет меня к старшему, а тот перебросит меня к начальнику отдела. На это уйдет уйма времени. А я спешу.

— Можно поговорить с начальником отдела? — спросил я у молоденькой особы, сидевшей за стеклянной перегородкой.

— Пожалуйста, дверь за вашей спиной.

Я предполагал, что мне придется пробиваться через несколько приемных с энергичными секретаршами. Но я ошибся. Я сразу очутился в кабинете начальника отдела. «Университеты и прочие учебные заведения» — работенка, не соскучишься.

Он сидел за огромным письменным столом, и вид у него был самый будничный. Ни белого художнического балахона, ни художественного беспорядка. Даже галстук был завязан как полагается.

— Мартин Бакке, — представился я. — Доцент Мартин Бакке. Я хотел бы побеспокоить вас по личному вопросу.

— Прошу вас. Садитесь, пожалуйста.

Кабинет был большой и на удивление старомодный. Темные панели красного дерева с плинтусом из вест-индского кедра. Большой круглый стол для совещаний, письменный стол, множество книжных полок, на стенах картинки с изображением старых локомотивов и автомобилей. Гм, гм!

Окна кабинета выходили прямо на Королевский замок. Глядя на его спокойные чистые линии, я вспомнил громоздкий зловещий дом полковника Лунде.

Начальник отдела перехватил мой взгляд.

— Классицизм, — сказал он. — Строительство закончено в 1848 году по эскизам кандидата юридических наук Ханса Дитлева Францискуса фон Линстова.

Я не знал, с чего начать. Я внимательно пригляделся к начальнику отдела. Ему, наверное, было под пятьдесят. Он снова поразил меня своей обыденностью.

— Речь идет о старом чердаке… — начал я.

— К сожалению, при всем моем желании я не могу брать частные заказы. Добавлю — к большому моему сожалению, ибо старые чердаки необычайно меня занимают. Их архитектура на редкость интересна.

У меня не было сомнений: я напал на того, кого искал.

— Знакомы ли вам старые постройки Холменколлосена? — спросил я.

Его глаза за стеклами очков блеснули.

— Еще бы! Это очень интересные сооружения. Построены они в конце прошлого века. Норвежский романтизм в сочетании со швейцарским стилем.

Он обернулся и наугад снял с книжной полки брошюру.

— Я могу одолжить вам номер журнала «Санкт-Халлвард». В нем как раз напечатана статья об этих постройках.

Я почувствовал, что пора приоткрыть карты.

— Я ищу клад, спрятанный на чердаке, — объяснил я. — Не я первый занялся поисками. Два поколения обыскивали этот чердак.

— А что там должно быть?

— Не знаю.

— И на чердаке полным-полно всяких сундуков, полок, старой одежды, разрозненной посуды и манекенов?

— Совершенно верно, — признал я.

Архитектор вздохнул.

— Хотел бы я взглянуть на этот чердак… — сказал он.

— Он в точности такой, как вы его описали, — сказал я. — Но мы… то есть я… мы не можем найти то, что ищем. А я решил во что бы то ни стало это найти. Как я уже сказал, мы все обшарили. Наверно, клад, который мы ищем, сравнительно небольшого размера.

— Какого именно?

— Не знаю.

— Примерно величиной с небольшую железную шкатулку или старинную шкатулку для рукоделия?

У него была на редкость живая фантазия.

— Наверно, да.

Архитектор выпрямился на стуле, взял карандаш Он начал делать набросок.

Он рисовал его в перевернутом виде, так, чтобы мне, сидевшему напротив, было удобней смотреть — сам же он видел его вверх ногами.

— …половицы идут вот так. В те времена доски настилали очень широкие. Но потолок над самыми крайними досками был так низок, что их даже нельзя было прибить гвоздями. Их просто пригоняли заподлицо — вот так…

Я затаил дыхание. Он поглядел на свой рисунок.

— Если бы уж я стал прятать что-нибудь на таком чердаке, я выбрал бы место для тайника между двумя стропилами — я имею в виду вот эти косые балки — в узком пространстве под одной из неприбитых досок пола. Наверняка в этот низкий чердачный угол задвинуты всякие ящики и сундуки. Отодвиньте их. Но я полагаю, что крайние половицы с годами осели и намертво приросли к своему месту. Поэтому лучше всего запастись гвоздодером.

— Чем-чем?

Он посмотрел на меня с удивлением, потом улыбнулся.

— Ах да, конечно. Откуда вам знать наш профессиональный жаргон. Пойду-ка спрошу, не найдется ли у наших ребят гвоздодера, чтобы дать вам на время…

Начальник отдела исчез. Пошел узнать, не найдется ли у его ребят для меня гвоздодера. Я начал пересматривать свое отношение к бюрократам. А может, этот просто был счастливым исключением? К тому же он архитектор, А архитекторам, не в пример другим бюрократам, не приходится заниматься крючкотворством.

Начальник отдела возвратился.

— Вот вам гвоздодер, — сказал он.

Это был большой и тяжелый железный стержень вроде ломика, не меньше полуметра в длину. Один конец его был раздвоен.

— Таким орудием можно убить человека, правда? — сказал архитектор.

Я неопределенно хмыкнул.

— Но мы, архитекторы, люди мирные. Мы пользуемся гвоздодером, чтобы отдирать доски. Вот, пожалуйста. Только обязательно верните его нам. А вот вам чертеж и «Санкт-Халлвард» на случай, если вы что-нибудь забудете.

Его глаза дружелюбно улыбались за стеклами очков.

— Огромное вам спасибо, — сказал я. — Не могу ли я, в свою очередь, быть вам чем-нибудь полезен? Я был бы очень рад…

Он с минуту подумал. И вдруг точно помолодел на много лет — передо мной сидел восемнадцатилетний мальчишка.

— Как вы думаете, на этом вашем чердаке не может найтись старый автомобильный клаксон?

— …простите… что?.

— Это такой рожок, который укреплялся рядом с местом, где сидел шофер. Понимаете, я реставрирую старые автомобили. Вот сейчас я вожусь с «максвеллом» выпуска 1912 года…

— Если только такой рожок найдется, — заверил я его, — он будет ваш…

Я обедал у себя дома вдвоем с Люси.

Обед приготовила Люси. Я еще раз убедился в том, какая она искусная стряпуха.

— Ты очень вкусно готовишь, Люси. Но только напрасно… Напрасно ты так хлопочешь ради меня…

Она улыбнулась. Но глаза у нее были грустные.

— Только эту малость я и могу для тебя сделать, Мартин. А я так хотела бы тебя отблагодарить.

— Отблагодарить за что, Люси?

— Не стоит об этом. Хочешь еще?

— Спасибо, да.

…Кофе мы пили у камина. Было уже около семи.

— Сегодня ты должна вернуться домой, Люси. Люси! Ради бога, не вздумай опять уронить чашку!

Ей удалось донести чашку до стола. Однако чашка все-таки звякнула о блюдце.

— У меня не хватает духу, Мартин.

— Это необходимо. Мы должны сдвинуться с мертвой точки.

— За… зачем?

— Ты сама знаешь.

Она отпила глоток кофе. Рука ее дрожала.

— Я боюсь.

Я сам боялся, но не мог же я ей в этом признаться! Я сидел, уставившись в камин, — в нем мирно горели березовые поленья, и все вокруг дышало миром. Но это была только видимость.

— Как странно, Люси. С этого все и началось. Когда ты сказала, что тебе страшно.

— А как мой муж?..

— Он очень беспокоится о тебе. Мне кажется, он будет рад, когда ты вернешься.

— Тебе он нравится?

— Да. Вначале не нравился, а теперь нравится. А тебе, Люси? Тебе-то самой он нравится? Если не хочешь, можешь не отвечать на мой вопрос.

А как по-твоему, почему я вышла за него замуж?

У меня было весьма определенное мнение насчет того, почему она за него вышла. Но высказать его было нелегко. Я предпочел промолчать.

— Нам пора, Люси. Тебе надо собрать вещи.

Она улыбнулась.

— У меня с собой очень мало вещей. Смена белья, но она висит в твоей ванной комнате и, наверно, еще не просохла. Я надеялась, что смогу воспользоваться твоими пижамами. И еще у меня с собой зубная щетка. Я буду скучать по твоей пижаме, Мартин… Я… я буду скучать по этой квартире… Здесь было так спокойно. А я люблю покой и тишину…

Посуду мы мыли вместе.

— Я только на минуту загляну в чулан, Люси. А ты, будь добра, смени белье на постели.

Я поднялся по лестнице в чуланчик. Там я выбрал самый маленький мешок из моего лодочного снаряжения и сунул в него два больших сигнальных лодочных фонаря. При этом я все время думал о Люси.

Я спустился вниз и вошел в спальню. В ней был наведен образцовый порядок.

— Как хорошо здесь пахнет, — сказал я. — Как называются твои духи?

— «Je reviens», — ответила она.

— «Je reviens», — повторил я. — «Я вернусь».

Она сидела рядом со мной на переднем сиденье — мы ехали по направлению к Холменколлосену. И опять я не знал, о чем с ней говорить.

— Смотри… скоро уже весна… — сказал я.

— Да. Мартин, скажи, как… как по-твоему… они меня встретят?

— Не знаю, Люси. Скоро увидим.

Она посмотрела на меня.

— Уже девять. Мой муж раскладывает пасьянс. Марта вышивает, Виктория сидит с книгой. Они знают, что я вернусь, Мартин?

— Нет. Карл-Юрген Халл просто велел мне доставить тебя домой.

— А больше он не отдал никаких распоряжений на сегодняшний вечер?

— Не знаю.

Она зажгла сигарету и закурила.

— Карл-Юрген. Халл пользуется методом шока, — сказала Люси.

Я обернулся и уставился на нее.

— Осторожно, Мартин!..

Я выровнял машину.

— Методом шока?

— Разве я не права?

— Нет, почему же…

— Он хочет увидеть реакцию?

— Да.

Я попытался собраться с мыслями. Люси понимает, что Карл-Юрген работает методом шока. А это значит, что сама Люси от шока застрахована. Хотя, если поразмыслить, все зависит от того, чем он намерен вызвать этот шок…

Я поставил машину во дворе, потом отпер входную дверь.

В доме не было слышно ни звука. В холле сидел сержант Эвьен. Стало быть, ночное дежурство уже началось. Увидев нас, Эвьен даже бровью не повел.

— Они в гостиной, — сообщил он.

Они сидели именно так, как предсказывала Люси. Как, в общем, я и сам предполагал. Когда мы вошли, все трое обернулись к нам. У меня в буквальном смысле слова разбежались глаза — ведь я помнил, что главное сейчас наблюдать за реакцией.

Реакция была удивительно вялой.

Виктория на мгновение оторвалась от книги.

— Привет, Люси, — сказала она.

— Ужинать будешь? — спросила фрёкен Лунде.

Единственный, кто выразил какие-то человеческие чувства, был полковник Лунде.

Он встал, впился в Люси взглядом, и его впалые щеки окрасились слабым румянцем.

— Люси… я рад… рад, что ты вернулась… надеюсь, ты хорошо провела время.

Он шагнул к ней навстречу. Я глядел на него во все глаза. Но он вдруг замер — и вернулся на свое место у стола. А я совсем упустил из виду, что мне надо наблюдать за Люси.

Примерно с полчаса мы болтали. Еще немного — и начнут передавать последние известия и сводку погоды. Но минуты казались часами. Мы ведь не могли отправиться спать, пока полковник не даст сигнал отбоя. Но разговор не клеился. Казалось, своим приходом Люси нарушила семейный покой: все чувствовали себя обязанными что-нибудь ей сказать по случаю ее возвращения, но что, никто не знал.

И вдруг дверь отворилась, и в гостиную вошли Карл-Юрген и мой брат Кристиан.

Ох уж этот мне метод шока!

На сей раз он возымел действие. Даже на меня. Они ведь не удосужились меня предупредить, что явятся сюда. Но в отличие от всех прочих я знал о выздоровлении брата. Остальные же не знали ничего. Они считали, что Кристиан при смерти и лежит в Уллеволской больнице. Но Кристиан был отнюдь не похож на умирающего. Жизнь, казалось, била в нем ключом.

Я вовремя взял себя в руки.

Я услышал, как Виктория уронила книгу на пол. Увидел, что полковник Лунде встал — вернее, попытался встать, но застыл, словно пригвожденный к месту. У фрёкен Лунде был такой вид, точно она увидела призрак. Люси побелела как полотно.

Настала мертвая тишина. Карл-Юрген и Кристиан выдержали театральную паузу — думаю, они сговорились об этом заранее. Им хотелось услышать, кто что скажет под влиянием минуты. И действительно, все четверо сказали:

— …доктор Бакке!

Это прозвучало как четырехголосый вздох.

Первой пришла в себя фрёкен Лунде.

— Доктор Бакке… а мы думали..

— Что я при смерти?

— Нет… что вы… что вы… извините… мы просто думали, что вы больны…

— Я чувствую себя отлично, — объявил Кристиан.

Тут пришел в себя полковник Лунде.

— Садитесь… прошу вас…

Карл-Юрген и Кристиан сели.

— Я полагал, что вы будете рады меня увидеть, — сказал Кристиан.

Карл-Юрген не произнес ни слова. Но я знал, что нет такой мелочи, такого мимолетного изменения лица, которое укрылось бы от его светлых глаз.

— Нам, очевидно, следовало бы отпраздновать ваше выздоровление, доктор Бакке, — сказала Виктория.

Не звучал ли в ее голосе оттенок насмешки?

А ведь ее предложение играло нам на руку и как нельзя лучше способствовало нашим планам.

— …Отпраздновать… — повторил полковник Лунде.

И тут в игру вступил Кристиан.

— Представь, я для того и пришел, Виктория. Именно для того, чтобы отпраздновать. Но только не вы будете устраивать празднество в мою честь, а я сам устрою его в честь самого себя, И в честь Люси. Она ведь только что вернулась после короткой отлучки, а я выздоровел. Это надо отметить по всем правилам. Я как раз собирался спросить, могу ли я пригласить всех вас завтра ну, скажем, в Национальный театр…

— В Национальный театр, — вздохнула фрёкен Лунде.

— А потом мы отправимся в «Спайлен». Там устроим пир горой — каждый закажет свои любимые блюда, а потом потанцуем…

— Потанцуем, — откликнулась Люси.

— Чепуха, — возразила Виктория. — Нам и надеть-то нечего.

— Виктория, — сказал Кристиан. — Ты хороша в любом наряде. Можешь надеть какое угодно рубище, мужчины будут видеть одно — зеленые звезды твоих глаз. Ты, Люси, вообще всегда неотразима, А с вами, фрёкен Лунде, я уже давно мечтал потанцевать. Вы, наверное, легкая, как пушинка…

Неужели они на это клюнут? Клюнули, Они просияли.

— Может, это и правда полезно… Полезно развеяться… — сказал полковник Лунде.

— Решено, — объявил Кристиан. — Я приеду за вами завтра около половины восьмого, Я уже предвкушаю ресторанные яства после больничного стола. Не говоря о танцах, Итак, значит, решено?

— Нас будет как раз три пары, — сказала Люси. — Очень мило.

— Три пары? — переспросил я.

— Конечно, Ты, Мартин, твой брат, мой муж и мы втроем — три дамы.

Она бросила взгляд на остальных двух дам Лунде.

Я потерял дар речи. Вполне естественно, что Люси пришла в голову такая мысль. Только вот это я не предусмотрел. И не только я, но и Кристиан с Карлом-Юргеном. Я понял это по выражению их лиц.

Люси нарушила весь мой план. Гениальный план — остаться одному на чердаке и найти то, что спрятала там старуха Лунде.

Не знаю, о чем думали Карл-Юрген с Кристианом. Я же лихорадочно перебирал в памяти, под каким учтивым предлогом в таких случаях можно уклониться от приглашения. «Извините, я проспал; у меня остановились часы». Нет, это не годится. По счастью, я все-таки не первый год обучаю молодежь. Вежливость знает много удобных предлогов.

— Я… я, кажется, простудился, — сказал я, — У меня першит в горле.

— Дай-ка я взгляну, — сказал Кристиан.

Я подошел к нему. Я волновался как школьник. Поскольку Карл-Юрген с моим братцем не посвящают меня в свои шоковые методы, кто знает, что мой брат вздумает у меня обнаружить. Но неужели он не захочет мне помочь?

Кристиан положил руку мне на лоб. Потом пощупал пульс.

И в самом деле помог.

— У тебя температура, — объявил он. — Тебе давно следовало лечь в постель.

— Как жаль, — сказала Люси.

Виктория подняла с полу книгу. Она держала ее в одной руке, а другой медленно постукивала по корешку. Мне не понравилось выражение ее лица.

— Раз уж Люси так хочет, чтобы у каждого была пара, с нами может пойти инспектор Халл. Вдобавок…

Ее глаза светились из-под темной челки, как две темно-зеленые звезды.

— …вдобавок инспектор Халл присмотрит, чтобы мы не поубивали друг друга…

Я почувствовал приступ злорадства. На сей раз в кои-то веки Карл-Юрген сам попал в переплет. Хотел бы я знать, как он из него выкрутится. Какую-то долю секунды я гадал, выдержит ли он этот удар.

Выдержал! Да и нелепо было ждать чего-то другого!

— Большое спасибо, — сказал он. — С удовольствием. Я не видел последней премьеры в Национальном театре. И давным-давно не танцевал.

— Разрешите вас поблагодарить, — сказал полковник Лунде. — Мы будем готовы ровно в четверть восьмого.

Полковник сказал свое слово, а это означало, что он высказался от имени всех членов семьи.

— Отец, ты забыл о сводке погоды, — напомнила Виктория.

— Сводка погоды? Ах да, верно… Ничего, не имеет значения.

— И завтра ты ее тоже не услышишь, отец.

— Не имеет значения, — повторил полковник Лунде. — Еще раз большое спасибо, доктор Бакке. Я очень… очень рад, что вы выздоровели.

Я лежал в постели и курил сигарету.

Из-за мохнатых елей поднялась луна. Ранняя мартовская луна.

Остальные обитатели дома крепко спали. В холле сидел сержант Эвьен.

Раздавив в пепельнице окурок сигареты, я потушил свет.

А потом лежал и думал, что, может, это моя последняя ночь в доме полковника Лунде — последняя ночь, когда мне еще неизвестно имя убийцы.

Для вида я обмотал шею большим шерстяным шарфом. И для вида же через каждые полчаса пил теплое молоко с медом, которым меня потчевала фрёкен Лунде. Нет на вете питья противнее! Уж очень оно напоминает мне, как в далекие времена детства мать лечила меня от простуды. Как правило, болезнь была такой же выдумкой, как нынешняя, и, как правило, меня приговаривали к тому же теплому молоку с медом.

Но теперь я должен был играть свою роль до конца.

Когда они сошли вниз, я стоял в холле.

Люси, конечно, перестаралась: юбка по обыкновению была слишком короткая, мишурные драгоценности сверкали и переливались, накладные ресницы мохнатой бахромой украшали синие веки. Виктория на сей раз сменила свой мешковатый свитер и уродливую плиссированную юбку на платье. Платье темно-синее с белым воротничком, вполне подходящее к случаю — для воскресного выхода. По правде говоря, Виктория была очень мила.

Фрёкен Лунде снова вырядилась в нечто неопределенного серо-коричневого цвета. Но на груди у нее красовалась золотая брошь. А через руку была переброшена рыжая лиса. Самая настоящая лиса — с хвостом, лапами, носом и с двумя стеклянными глазами.

Полковник Лунде был в синем костюме. Я видел, что костюм очень старый. Настолько старый, что снова стал модным: тройка с жилетом и узкими брюками. Наверно, полковник был совершенно неотразим в этом костюме в годы, когда носили подложенные плечи и брюки с манжетами. Вообще должен признаться: самое большое впечатление на меня произвел полковник Лунде. Он был по-настоящему элегантен — я понял, что никогда раньше не замечал, насколько он хорош собой, как красивы его выразительное смуглое лицо и густые с проседью волосы.

Кристиан явился ровно в четверть восьмого.

— Ты почему не в постели? — спросил он.

— Сейчас лягу, — сказал я. — По правде сказать, я чувствую себя неважно…

Но тут Кристиан направил лучи своего обаяния на трех дам Лунде.

— Фрёкен Лунде, вы очаровательны…

Я не стал слушать, как он разливается соловьем. Я знал своего брата.

— Ну, желаю повеселиться… — сказал я. — А я пойду лягу.

— Теплое молоко в кухне, — сказала фрёкен Лунде.

— Жаль, что мы с тобой не потанцуем, — сказала Виктория.

— Мне самому жаль, — ответил я. За весь этот вечер я в первый раз сказал правду.

Я подождал, прислушиваясь, пока уедет машина Кристиана.

Потом сорвал с себя ненавистный шарф.

— Сержант Вик… — окликнул я.

— Слушаю, — отозвался сержант Вик.

Я обернулся и только тут его обнаружил.

— Сержант Вик, никого не впускайте в дом, пока вся семья не вернется в два часа ночи. Вас тогда здесь уже не будет, но вы передадите это распоряжение сержанту Эвьену. Если кто-нибудь из семейства Лунде неожиданно возвратится раньше, немедленно сообщите об этом мне. Я буду на чердаке. Предупредите меня сразу же.

Сержант Вик выслушал меня не моргнув глазом.

— Будет сделано, — сказал он.

Я поднялся к себе в комнату, открыл шкаф и вынул из него гвоздодер, принадлежавший Государственному управлению строительства и недвижимости. Потом извлек из шкафа мешок с лодочными сигнальными фонарями.

Сердце у меня колотилось.

Я поднялся на чердак и зажег лампу. Потом опустил жалюзи. Кто знает, что подумают соседи, если вдруг увидят, что в доме полковника Лунде горит свет, похожий на фотовспышку.

После этого я зажег сигнальные фонари.

Для верности я начал с того, что годами уже проделывали другие.

Когда-то я видел фильм, где изумруды были нашиты на платье, отделанное стеклярусом. Черт возьми, как назывался этот фильм? Ах да, вспомнил — «Газовый свет».

Не знаю, как долго я провозился. Начал я с одного конца чердака и методически продвигался дальше. Я вынимал из сундуков одно платье за другим. Обшаривал карманы, ощупывал швы.

Я вытряхнул на пол книги из ящиков. Не знаю, сколько там было томов, Я работал как одержимый. Я сбросил с себя куртку и понимал, что мне ее уже не найти. Я извлекал одну книгу за другой, рассматривал со всех сторон, потом большим пальцем правой руки перебирал страницы. Спасибо еще, что я привык иметь дело с книгами Но между страницами книг не нашлось ничего интересного.

Я уложил книги обратно в ящики. Я вовсе не собирался наводить на чердаке порядок, просто надо было оглядеться и решить, что делать дальше, ведь, когда я выпотрошил содержимое ящиков, на полу не осталось ни одного свободного сантиметра.

Вот большая коробка со старыми письмами.

Я начал отчаиваться. Если я стану читать все письма подряд, на это уйдет много дней. Угрызений совести я, признаюсь, не испытывал. Я наудачу стал извлекать письма из конвертов — приглашения, старые счета, изредка личные письма. Но и в них ничего достойного внимания не нашлось.

Тогда я принялся за старую мебель.

В старом секретере было множество ящиков. Может, один из них с двойным дном? Я начал выдвигать ящики. На пол посыпались пуговицы, полоски китового уса для корсета, пасьянсные карты, незаконченные вышивки, старые тетради с записью расходов.

Я сорвал с себя галстук.

Я вспорол плюшевую обивку двух колченогих стульев, которые стояли под углом друг к другу и друг друга поддерживали. Стоило мне дотронуться до стульев, как на пол рухнула стоячая вешалка. Она переломилась надвое. Падая, она взметнула серое облако паутины, скопившейся на ее верхней полке.

Сигнальные огни с моей мирной парусной лодочки отбрасывали на потолок резкие светотени.

Вот связанные веревкой комплекты старых газет и журналов.

Перочинным ножом я перерезал веревки. Стопки журналов расползлись по полу, я растянулся на них. Здесь были не только газеты и еженедельники.

Здесь были комплекты журнала «Самтиден» за двадцать пять лет.

Но в ту минуту я забыл, что я кандидат филологических наук. Даже «Самтиден» был для меня всего-навсего старой бумагой. Я перелистал комплекты и ничего не нашел между пожелтевшими страницами.

У меня уже не было времени разложить «Самтиден»; по годам. Я сгреб журналы в одну огромную груду.

Ящик со старым фарфором. Каждый предмет завернут в газетную бумагу. Я стал действовать осторожнее. Но это оказались просто разрозненные старые сервизы. Ящик со старыми кастрюлями и формочками для печенья — я вывалил их на пол.

У меня было только одно преимущество — мне не надо было стараться соблюдать тишину.

Поэтому я в несколько часов управился с тем, на что другие, работавшие тайком, тратили много ночей.

Зато чердак полковника Лунде напоминал теперь поле битвы.

Я посмотрел на часы.

Близилась полночь. Я начал волноваться. Теперь все мои надежды были только на милейшего архитектора, начальника отдела, и на гвоздодер, принадлежащий одному из его парней.

Больше надеяться было не на что.

Зато теперь мне предстояло самое главное.

Потому что было ясно — что бы ни припрятала старуха Лунде, она припрятала это именно там, где сказал архитектор.

Я отодвинул разворошенные ящики с книгами подальше от стены. Потолок здесь был такой низкий, что мне пришлось согнуться чуть ли не вдвое.

И тут я вооружился гвоздодером.

Теперь надо было действовать последовательно. Взяв один из сигнальных фонарей, я повесил его прямо против угла, с которого решил начать. Дощатый настил этой части пола состоял из коротких половиц, в точности как описывал архитектор.

Я пощупал крайнюю половицу в углу. Она прочно держалась на своем месте. Но я сразу заметил, что она не прибита, Я взял гвоздодер и отодрал половицу.

Мой друг архитектор оказался прав.

Под крайними половицами было пустое пространство. Никакой засыпки — совершенно пустое пространство до самых балок потолочного перекрытия. Полнейшая пустота, Я перевесил фонарь и стал отдирать половицу за половицей.

Пот ручьями стекал по моей спине, на лицо налипли пыль и паутина.

Черт бы побрал старуху Лунде! Впрочем, о покойниках дурно не говорят…

Ладно, не буду говорить дурно о старухе Лунде, Но позвольте заметить, почтенные господа судьи, если когда-либо была на свете старуха, хитрая, как дьявол, это была именно прабабка Лунде. Конечно, если ее слова правда. Потому что скорее всего она просто выжила из ума. Пропади она пропадом! Как можно найти то, что она запрятала? Разве что разнести по бревнышку весь чердак?

Но, может, прабабка Лунде и рассчитывала, что кто-нибудь когда-нибудь разнесет ее чердак по бревнышку?

И она ведь оказалась права. Я и пытаюсь разнести ее чердак по бревнышку, правда, не весь чердак, но все же я выламываю половицы одну за другой.

Наконец с одной стеной я покончил.

С большим трудом я пробрался к противоположной стене и, согнувшись, стал отодвигать ящики. Потом перевесил сигнальный фонарь, снова взял гвоздодер и начал отдирать половицы.

Я уже ни о чем не думал, Я действовал как автомат.

Автомат, вооруженный гвоздодером, который выворачивает одну коротенькую половицу за другой. Автомат, который орудует, согнувшись в три погибели, чтобы уместиться под низким потолком у края ската.

Я поддел очередную половицу гвоздодером и стал ее расшатывать.

Потом, все так же автоматически, рванул гвоздодер, чтобы вывернуть половицу.

Постой, постой…

Мои глаза не поспевали за моими движениями. Но тут я придержал гвоздодер, который стал как бы продолжением моей руки, — и замер.

Потом заглянул в углубление под половицей, которую я уже успел отодрать. Поднял фонарь и внимательно оглядел углубление.

Меня прошиб ледяной пот.

Я отставил фонарь, отложил в сторону гвоздодер, потом наклонился и вынул из углубления это.

Это была маленькая железная шкатулка. С виду напоминающая старинную шкатулку для рукоделия. Только из железа.

Я опустился на пол, прижимая ее к груди и не отрывая от нее глаз. А что, если она заперта? Старинная железная шкатулка без всяких украшений. Наверняка она заперта.

Не знаю, сколько времени просидел я так, прежде чем сообразил, что это можно проверить. Не знаю.

Наконец я прикоснулся к крышке — шкатулка была не заперта.

Я открыл крышку и заглянул внутрь.

Они лежали в шкатулке — пять штук.

Я взял одну, взглянул на нее и в буквальном смысле слова не поверил своим глазам. Потом пригляделся повнимательней. Потом взял три других, осмотрел их со всех сторон. Потом вынул последнюю, осмотрел и ее. Сейчас я упаду в обморок, решил я. И в самом деле, не сиди я уже на полу, я, наверно, бы упал.

Ах, прабабка Лунде… прабабка Лунде…

(Ты была права… и еще как права…

В этом доме никто не будет знать нужды…

Все обитатели этого дома (впрочем, все ли? — я что-то плохо соображал), но все или не все — так или иначе они владеют сокровищем, которому, насколько я понимаю, просто нет цены.

Я осторожно уложил все обратно в шкатулку.

Сидя на полу в бледно-голубом свете фонаря, я оглядел чердак, похожий на поле битвы.

Потом пошарил в нагрудном кармане и нашел пачку сигарет. А где же моя куртка? По счастью, спички оказались в кармане брюк. Я закурил.

Мне надо было собраться с мыслями.

И тут меня вдруг осенило, что с моей стороны было величайшей ошибкой учинить на чердаке такой разгром..

Я нашел то, что спрятала старуха Лунде, Но ведь еще важнее, чтобы спрятанное нашел кто-то другой, и тогда этот… как его… черт возьми — как же его? Я напряженно вспоминал имя своего друга. Ах да, Карл-Юрген Халл. Городская уголовная полиция, Осло, телефон 42-06-15. И тогда Карл-Юрген Халл сможет найти убийцу.

Я понял, что мне надо делать. Но эта мысль привела меня в отчаяние.

Надо навести порядок на чердаке. И оставить приманку.

Приманку. Это самое главное. А потом мне остается надеяться на одно: что следующий, кто прокрадется на чердак, будет убийца. Тогда мой пасьянс сойдется.

Было половина второго ночи.

На меня нашло какое-то каменное спокойствие. Но, кажется, я все-таки пробормотал про себя короткую молитву. Я молился, чтобы Кристиану удалось задержать своих гостей, по крайней мере, до трех часов.

Я осторожно взял шкатулку в руки и поставил ее на верхнюю ступень лестницы у самого входа на чердак. Я боялся, что она затеряется в этом чудовищном беспорядке.

«Галерный каторжник», — вертелось у меня в голове.

Сколько раз на уроках истории я рассказывал своим ученикам о галерных каторжниках, никогда не вникая в смысл этого выражения.

Теперь его смысл до меня дошел.

В короткое время, что у меня оставалось, было просто невозможно привести чердак в тот же вид, какой у него был до моего вторжения.

Но я взялся за дело. Я ни о чем не думал. И только в мозгу стучало: «Галерный каторжник… галерный каторжник».

К счастью, я уже прежде побросал платья обратно в сундуки. Теперь я просто захлопнул сундуки с тряпьем. Я водворил на место колченогие стулья и кое-как составил сломанную вешалку. Пуговицы, китовый ус, пасьянсные карты и формочки для печенья я свалил обратно в ящики и сундуки. Свалил как попало, но так или иначе мне удалось захлопнуть крышки сундуков и задвинуть ящики секретера.

С книгами было проще. Я привык с ними обращаться, Я брал их охапками по десять — двенадцать томов зараз и укладывал на место. Больше всего возни было с газетами, еженедельниками и «Самтиден». Черт бы побрал Гутенберга!

Я потел, распутывая веревки, пока наконец не связал кое-как все комплекты.

Ладони мои превратились в две кровавые отбивные. Отбивные в паутине, саже и в пыли.

Я погасил сигнальные фонари, чтобы посмотреть на результаты своего труда.

Получилось лучше, чем я надеялся.

Чердак полковника Лунде выглядел как распроклятая обитель нечистой силы — то есть в точности так, как прежде. Во всяком случае, почти что так. Хотя бы на первый взгляд. В особенности для того, кто будет шарить по нему при свете двух жалких электрических ламп под стеклянным колпаком.

Оставался последний шахматный ход.

Я снова зажег два фонаря. Огляделся по сторонам. Посмотрел на сундук, стоявший на той половице, под которой была спрятана шкатулка. Я выдвинул сундук вперед, так, чтобы он стоял немного наискосок. Так, чтобы привлечь внимание того, кто привык к распроклятому чердаку.

Приманка.

Я открыл железную шкатулку. Четыре вынул, а одну оставил. Потом осторожно спрятал шкатулку за выдвинутый сундук.

Я пытался определить, в какой части чердака я нахожусь. Вернее, какая комната находится под тем местом, где стоит сундук. Мне повезло — насколько я мог определить, под тем местом находилась моя собственная комната.

Под тем местом, где стоял сундук и за ним — маленькая железная шкатулка с приманкой.

Убийца не должен найти все пять. Это было бы несправедливо. Что там толковала Виктория? Что-то о законных правах наследования. Я не мог в точности вспомнить ее слова.

Я сделал все что мог. Теперь оставалось надеяться, что первым на чердак проберется тот, кто отверткой ударил фрёкен Лунде по голове и выстрелил в спину моему брату Кристиану.

Я снес четыре штуки в свою комнату и сунул их в коричневый школьный портфель. Потом снес в комнату фонари и гвоздодер и убрал их в шкаф.

Было почти три часа.

Я бегом помчался в ванную комнату и в первый раз за все время принял по-настоящему горячий душ. Кажется, я израсходовал всю горячую воду. Я чувствовал себя так, точно меня избили. Надев пижаму и халат, я рухнул на стул. Даже если мне придется сидеть так до рассвета, я все равно не двинусь с места. Скоро они вернутся домой. А мне нельзя спать. Именно сегодня необходимо узнать, кто отправится на чердак. Сегодня наконец я выйду из своей комнаты и увижу, кто спускается с чердака.

Я не решался закурить.

Они могут почувствовать запах сигареты, когда будут подниматься из холла в комнаты. А мне необходимо, чтобы они считали, будто я лежу в постели с больным горлом и уже сплю.

Я неподвижно сидел на стуле.

Я слышал, как они вернулись. Вот отдаленный гул голосов. Слов я разобрать не мог. Наверное, благодарят за приятный вечер. Я смутно слышал, как они прошли через холл и как отъехала машина.

Вот они поднимаются по лестнице — теперь я отчетливо различал их голоса. Судя по всему, Кристиан щедро угостил их всякими яствами. Но, как видно, он позаботился как следует о том, чтобы они не пренебрегали и напитками.

Мне казалось, что я уже целую вечность сижу на стуле.

Я слышал, как они по очереди заходят в свою чудовищную ванную комнату. Туда, где на львиных лапах стоит ванна, а над ней — бачок для горячей воды, которая горячей никогда не бывает. А нынче вечером она должна быть холоднее обычного — ведь я вылил почти весь запас.

Наконец одна за другой захлопнулись двери четырех спален.

Я снова посмотрел на часы. Я рассчитывал, что некто подождет с полчаса, пока все улягутся спать. Полчаса тянулись бесконечно. Но мои предположения оправдались.

Я услышал скрип открываемой двери. Скрип был настолько тихий, что его не могло уловить ничье ухо, кроме моего, — ведь я сидел и ждал, что его услышу. И услышал.

Шагов по коридору слышно не было. Но зато у моей двери, которая находилась как раз рядом с дверью на чердак, мне почудился какой-то шорох.

Шаги на чердаке были совсем бесшумны. Лишь изредка скрипнет половица, как это обычно бывает в старых домах. Из-за этого-то скрипа люди и верят в привидения.

Но в данном случае это было не привидение, Это было живое существо — существо из плоти и крови. Некто X.

Мне казалось, что мои уши в буквальном смысле слова встали торчком.

Слабый скрип половиц приблизился к тому месту, где как раз над самой моей комнатой выдвинут и поставлен чуть наискось большой сундук.

Настала полная тишина. Долго ли она длилась? Не знаю. Во всяком случае, достаточно долго для того, чтобы некто X увидел маленькую шкатулку, открыл ее и нашел ту единственную, которую я оставил в шкатулке.

Потом опять послышался слабый скрип половиц по направлению к чердачной лестнице.

Я встал и в потемках подошел к двери.

Я услышал, как кто-то, крадучись, спускается вниз по лестнице, потом как кто-то открыл и закрыл дверь, ведущую на чердак. Закрыл так осторожно, что только я один — ведь я находился всего на расстоянии метра за моей собственной закрытой дверью — мог расслышать этот звук.

Сердце у меня забилось.

Вот сейчас, сию минуту, я узнаю, кто этот некто X.

Я взялся за дверную ручку, повернул ее книзу.

Дверь была заперта.

Я зажег свет, посмотрел на дверь. Где ключ? Он всегда торчал в замочной скважине с внутренней стороны двери.

Ключа не было.

Кажется, со мной началось что-то вроде истерики.

Я отскочил от двери метра на два, разбежался и изо всей силы двинул ее плечом. Дверь не дрогнула.

Я забарабанил в нее кулаками, я смутно слышал, как кто-то вопит: «Откройте… откройте!..»

Это вопил я сам.

Дверь открыли, и я почти рухнул в объятия сержанта Эвьена.

— Ключ от вашей комнаты торчит в двери снаружи, доцент Бакке, Но вы едва не разнесли дом… Вы подняли такой шум, что, наверно, переполошили всю округу…

Это я едва не разнес дом! Я чуть не задохнулся от ярости…

Сержант Эвьен держал в руках ключ от моей двери. Я вырвал у него ключ. Мы стояли лицом к лицу — сержант Эвьен, как всегда невозмутимо спокойный, и я, потерявший всякую власть над собой.

Четыре двери распахнулись.

Четверо членов семьи Лунде показались каждый на пороге своей комнаты. Вид у меня был, наверно, совершенно ошалелый.

Полковник Лунде был в темно-синей пижаме, фрёкен Лунде в линялом купальном халате, который она придерживала на груди, Виктория в плотной белой ночной рубашке с длинными рукавами, а Люси в каком-то слишком прозрачном нейлоновом одеянии, вдобавок отделанном ажурной вышивкой.

Все четверо, застыв в дверях, уставились на меня.

— Что происходит… — начал полковник Лунде.

— Что происходит… — завопил я. — И вы еще спрашиваете… Это не вам, а мне надо спросить, что происходит. Кто из вас только что был на чердаке?.. Кто запер мою дверь снаружи?..

Мой голос сорвался.

— Вам это, наверно, приснилось, доцент Бакке, — сказал полковник.

— Приснилось?.. — кричал я. — Когда я не смыкал глаз и сидел на стуле…

— Вам лучше было лежать в постели, — заметила фрёкен Лунде.

— Кто это был? — выкрикнул я снова.

Никто не ответил. И я знал, что ответа мне не дождаться.

— Сержант Эвьен!.. — гаркнул я. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отозвался сержант Эвьен.

Я повернулся и ушел к себе, хлопнув дверью с такой силой, что дом содрогнулся.

Ключ я сунул в карман пижамы. Чувствовал я себя так, будто только что поставил новый норвежский рекорд в забеге на двести метров.

Однако усталости я не испытывал. Меня так и подмывало учинить разгром в моей жалкой комнатушке, переломать всю мебель и выбросить обломки за окно. Я чувствовал, что способен на это. Надо было взять себя в руки.

Я сел на край кровати и закурил сигарету. Спичку я швырнул на пол.

Кто запер меня в комнате и зачем?

И вдруг меня, точно молнией, ослепила догадка.

Один человек — один-единственный человек ни на мгновение не поверил тому, что у меня болит горло.

Этот человек заранее вынул ключ из моей двери и либо взял его с собой, либо скорее всего просто вставил его в скважину снаружи, когда все Лунде вышли вместе с Кристианом.

Этот человек разгадал мою хитрость и понял, что я намерен предпринять. Понял, что я собираюсь перерыть весь чердак. И этот же самый человек решил — и оказался прав, что я, поскольку впереди у меня целая ночь, своего добьюсь.

Сомнений нет.

Человек, у которого хватило хитрости и подлости, чтобы отверткой ударить по голове фрёкен Лунде, чтобы забраться на дерево и спрятать в ветвях ее сумку для рукоделия, чтобы выстрелить в спину моему брату Кристиану, этот человек знал, что меня пригласили в дом на роль сторожевого пса, и у него хватило хитрости на то, чтобы разгадать мои планы.

Один и тот же человек. Убийца.

Я взял сигнальный фонарь.

Я поднялся на чердак, Я топал как слон. Плевать я хотел на тех, кто слышит, что я делаю.

На чердаке я зажег фонарь и направил его луч на сундук, стоявший наискосок.

Маленькая шкатулка стояла там, где я ее оставил.

Я открыл ее. Она была пуста.

Окурок первой сигареты я растер ногой на полу своей комнаты. Мне доставляло особое удовольствие выжечь хоть крошечное клеймо на полу этой проклятой обители призраков.

Мне надо было собраться с мыслями. Я сел на стул и снова закурил.

Второй раз за последние десять минут меня ослепила внезапная мысль.

Мысль о том, что некто X знает, что это я обшарил чердак, что это я нашел железную шкатулку, что я ознакомился с ее содержимым, и нашел, быть может, не одну, и взял остальные себе.

Меня проняла дрожь, волосы на голове встали дыбом.

Я сбросил с себя халат. Окно я открыть побоялся. Дверь я запер на ключ.

После этого я лег.

Впервые в жизни я лег спать при закрытом окне и запертой двери.

Потому что впервые в жизни я сознавал, что над моей собственной жизнью нависла страшная угроза.

Я не знал, как мне быть. Мне невольно вспоминался солдат, сказавший когда-то: «Лучше быть пять минут трусом, чем весь век трупом».

До самого рассвета я не сомкнул глаз. Вернее, время от времени я забывался сном, но просыпался при малейшем шорохе.

Говорят, что у матерей и у капитанов торгового флота особый сон: мать может спать как убитая при любой грозе, но стоит пискнуть ее ребенку, и сна как не бывало. Капитан торгового флота может спать во время урагана, но стоит хоть одному ящику с грузом сдвинуться с места — и сон как рукой сняло.

Всю ночь напролет мне казалось, что пищат младенцы и кренятся ящики с грузом. Бедные матери! Бедные капитаны!

Утром, во время бритья, я увидел в зеркале позеленевшее лицо. Ладно — ведь я болен, стало быть, не так уж странно, что у меня изможденный вид.

Я никак не мог сделать выбор, кем мне быть — трусом или мертвецом?

Потом подумал — сначала позавтракаю с семейством Лунде, а потом уж приму решение.

За завтраком лица у всех были довольно помятые.

Впрочем, ничего удивительного — они не привыкли к такому бурному времяпрепровождению, как вчера.

В остальном они вели себя как обычно. С той только разницей, что их распирало от праздничных впечатлений.

Я не в силах был сосредоточиться на их рассказах. Но никто из них ни словом не обмолвился о том, что я ночью кричал в коридоре и кто-то из них запер меня на ключ.

А может, все они просто в сговоре и действуют заодно?

В сговоре — но против кого?

Само собой, они действуют заодно, охраняя доброе имя и честь семьи Лунде. Но при этом они, наверно, сами до смерти перепуганы. Ведь среди них есть жертва и есть убийца. Однако семейная спайка берет верх над всеми страхами. Да, членов семьи Лунде трусами не назовешь.

И тут вдруг я решил, что я ничем не хуже этих Лунде.

Уж если они не сдаются, зная, что среди них находится убийца, стало быть, не сдамся и я.

И к тому же, сдайся я сейчас, я никогда не узнаю, что же все-таки произошло.

И я решил остаться. Я надеялся, что мне все же не придется стать трупом. Но мне не стыдно признаться, что я трусил. Трусил до смерти.

Я сел заниматься с Викторией.

Полковник Лунде отправился в город. Хотел бы я знать, может ли что-нибудь в мире помешать ему с военной точностью являться на службу. Разве что убийство. Да и то, если убьют его самого.

Люси вышла погулять, Фрёкен Лунде скрылась в кухне.

Я остался наедине с Викторией.

Я сел так, чтобы ни на мгновение не терять из виду дверь, выходящую в сад, и чтобы за моей спиной не было окон.

— Ты какой-то рассеянный, Мартин.

Я опомнился.

— Рассеянный?.. С чего ты взяла? Я просто думал… о том, хорошо ли вы провели вчера время…

— Мы же рассказывали об этом за завтраком.

— Вы все время перебивали друг друга, — пытался я выйти из положения.

— А-а, может быть.

Она устремила взгляд в окно, в ее звездных глазах появилось мечтательное выражение… Ага, узнаю почерк Кристиана. Я ждал. Я знал, что за этим последует.

— Твой брат — прелесть. Ты не представляешь, как он танцует…

— Зато представляю, как он разговаривает.

Это было не слишком благородно и вдобавок глупо. Но слово не воробей…

— По-твоему, он всем девушкам говорит одно и то же?

Я собрал силы для ответного хода.

— Нет. Просто я немножко ревную.

Она улыбнулась.

— Ты правда ревнуешь, Мартин?

— Да.

Зеленые звезды метнули на меня косой взгляд из-под черной челки.

— Очень приятно.

«Подходящее словечко», — подумал я. Но про себя отметил, что она искренна. А я и в самом деле ревновал. Ведь Викторию открыл я, и никто другой.

— А как вели себя остальные?

— Кристиан танцевал с каждой из нас. Люси, конечно, была на седьмом небе. Как ты думаешь, что он говорил ей?..

— Понятия не имею.

— И с тетей Мартой он тоже танцевал несколько раз. Она замечательно танцует. Я и не знала, что она умеет. Наверное, это зависит от партнера.

Как видно, мой братец Кристиан выступал в роли самого Святого?!

— Нет, — сказал я. — Танец всегда зависит от партнерши. Если она хорошо танцует, ее может вести кто угодно. А с Карлом-Юргеном тебе понравилось танцевать?

— Он в общем-то тоже славный. Немного суховат и… ну, словом, ты сам знаешь… то есть… в общем он не говорит таких слов, как… как Кристиан.

— Святые водятся только в двух ипостасях — это Роджер Мур[1] и Кристиан Бакке, — заявил я.

Она снова задумчиво уставилась в окно.

— А твой отец, Виктория?

— Отец? О, отец… тоже очень доволен. Он тоже танцевал со всеми нами. Знаешь, отец, оказывается, просто красавец — раньше я этого не замечала…

Итак, они танцевали. Все были довольны, говорили друг другу любезности, ели разные яства, — и вообще праздник удался на славу.

И все это время один из них знал, что я остался дома и обшариваю чердак.

Я покосился на пол — там вплотную к моей левой ноге стоял коричневый портфель.

Мне нельзя хранить его дома.

Что бы со мной ни случилось, старый школьный портфель должен быть цел.

Но прежде всего я должен посоветоваться со специалистом.

Профессор английской литературы при Университете города Осло Кристиан Смидт сидел за письменным столом в своем кабинете в Блиндерне.

Вид у профессора был самый скромный, чего никак нельзя было сказать о его кабинете.

Пол был устлан мягким золотисто-серым ковром, большой диван и два кресла обиты шерстяной тканью ржаво-красного цвета. Стол и стоявшие рядом с ним стулья были красного дерева, еще два стула в стиле чиппендаль стояли у длинной стены по обе стороны большого шкафа. Шкаф был тоже в чиппендальском стиле.

В мои студенческие годы нашим профессорам такие кабинеты не снились.

Из окна, занимавшего всю ширину короткой стены, был виден парк, где снег уже растаял. На письменном столе в левом углу у окна царил беспорядок, а книжные полки за спиной профессора показались мне до странности знакомыми. Впрочем, не мудрено — профессор был филолог.

Кристиан Смидт поднялся мне навстречу. Он был высокого роста, широкоплеч и одет в спортивную клетчатую куртку. Ему в пору было участвовать в кроссе по пересеченной местности. Кроме того, он был, по-видимому, не лишен юмора.

— Мартин Бакке, — представился я. — Доцент Мартин Бакке.

Мне уже порядком надоело это вступление. Но раз я не в силах сам справиться со своей задачей и вынужден прибегать к помощи специалистов, приходится начинать каждую беседу с этих вступительных слов.

— Прошу вас, садитесь. Я вас, кажется, где-то видел.

— По-моему, я вас тоже видел. Наверно, мы встречались в читальном зале университетской библиотеки.

Он был старше меня всего лет на десять. Профессор Кристиан Смидт. На секунду я вспомнил о моей докторской диссертации, о том, что ради нее я исхлопотал себе отпуск.

Но вот уже три месяца я занимаюсь совсем не теми делами.

Впрочем, я во что бы то ни стало наверстаю упущенное.

При виде этих книжных полок меня вдруг неодолимо потянуло к научной работе.

Я сел на ржаво-красный диван.

Профессор сел прямо против меня в одно из ржаво-красных кресел.

— Мне нужна ваша помощь, — начал я. — Я хочу вам кое-что показать.

На мгновение в его глазах появилась скука. Он, как видно, вообразил, что я попрошу его прочитать какую-нибудь статью.

Я положил свой старый портфель на изящный стол красного дерева. Потом открыл портфель и вытащил первую.

— Взгляните, профессор Смидт.

Он взял ее и стал рассматривать так, как библиофилы всегда рассматривают книги. Оглядел переплет спереди и сзади, потом открыл книгу и взглянул на титульный лист.

И тут я испытал детское чувство гордости и удовлетворения — мне удалось ошеломить специалиста. Наверно, это не совсем благородное чувство. Но таков уж был мой индивидуальный вариант шокового метода.

И он подействовал.

Профессор побледнел.

— Я… я просто глазам не верю… ведь это… это Шекспир…

— Знаю, — сказал я.

— …«Сонеты»… первоиздание 1609 года. Это библиографическая редкость. Во всем мире существует всего тринадцать экземпляров этого издания…

— Теперь их будет четырнадцать, профессор, — сказал я. — Но у меня есть кое-что еще.

Я извлек из портфеля следующую книгу.

— Прошу вас, профессор. Это «Страстный пилигрим», тоже в первом издании 1599 года.

Я протянул ему книгу. Он смотрел на нее, словно не отваживаясь взять ее в руки.

Потом все-таки взял и открыл на титульном листе. Руки у него дрожали. Дрожали так сильно, что ему пришлось положить книгу на стол.

— Хотите сигарету, профессор?

— Спасибо, я не курю.

Я все-таки зажег две сигареты, одну для себя, другую для него. Потом передвинул большую эмалевую пепельницу так, чтобы она стояла между нами, но подальше от двух невзрачных коричневых книжиц.

Он сидел, уставившись на меня и держа сигарету в руке. Я чувствовал себя не то привидением, не то колдуном — так, во всяком случае, меня воспринимал он, судя по его взгляду.

— Нет, нет, профессор, это не сон, — сказал я.

Я по-прежнему чувствовал, что поступаю не совсем благородно, заставляя профессора так волноваться. Но я потратил столько усилий и столько претерпел за последние месяцы, что мне необходимо было почувствовать, что я трудился не зря.

— У вас… есть еще? — выговорил он.

— Вчера у меня был еще один экземпляр, — сказал я. — Но сейчас у меня его нет. И я не знаю, кто его взял.

—..?

— Первое издание «Гамлета».

Он смял в пепельнице сигарету, которую даже не поднес ко рту. Он мял и мял ее, не замечая, что надавливает пальцами на ее горящий кончик.

— Но вот еще, профессор.

Я извлек из школьного портфеля еще одну книгу.

Он посмотрел на нее. Я затрудняюсь описать словами выражение его лица.

— Это первое издание шекспировского «Тита Андроника», — сказал он, — издание ин кварто 1594 года. До сих пор оно было известно в единственном экземпляре. Его нашли в Сконе в 1905 году. Сейчас оно находится в Фолджеровской библиотеке в Вашингтоне. Теперь оно имеется в двух экземплярах.

— Да, — подтвердил я. — Сколько же они стоят?

Он не ответил. Он не отрывал взгляда от трех невзрачных книжиц.

— Откуда они у вас?

— Я их нашел. На чердаке.

Он вдруг оживился.

— На чердаке… Недаром я всегда говорю… Подумать только, какие сокровища валяются на чердаках. И сколько их выбрасывают и сжигают. Старые книги… Для невежд это всего лишь старье — а сколько на свете таких невежд! Вот так и уничтожили почти все… выбросили или сожгли. Но все-таки, значит, кое-кто их припрятал, знал, какую ценность они представляют!

— Да, Вот об этом-то я вас и спрашиваю. Какая им цена?

— Какая им цена? Не знаю… Их на свете считанные экземпляры… А вы… вы хотите знать, сколько они стоят?

— Да. Хотя бы примерно.

Он снова вперил взгляд в коричневые книжицы.

— Эти три, и еще «Гамлет»… Не знаю… в точности не знаю. Но помнится, за экземпляр «Сонетов» заплатили 200 тысяч крон…

Я приберег напоследок козырной туз.

— У меня есть еще одна книга, профессор Смидт. Если вы не возражаете, подойдем к окну, поближе к свету.

Он встал. Во взгляде у него был испуг.

Мы подошли к окну, я прихватил с собой коричневый школьный портфель. У окна я извлек из портфеля последнюю книгу и протянул профессору.

Он открыл ее, взглянул на титульный лист. Потом осторожно перелистал, Не знаю, как долго мы стояли у окна.

Потом он протянул мне книгу каким-то странным, неловким движением. Потом прошел через всю комнату, как заведенный автомат. Как автомат, у которого завод на исходе.

Все-таки ему удалось добраться до дивана. И тут он рухнул — рухнул на свой ржаво-красный диван.

Я испугался.

— Вам дурно… Я принесу воды…

Я оглянулся вокруг. Неужели в роскошных современных кабинетах нет такой элементарной вещи, как водопроводный кран? К счастью, оказалось, что есть. В маленькой нише за дверью была раковина. Я взял стакан и наполнил его водой.

— Выпейте, профессор.

Он отпил воды. Потом выпрямился на диване.

— Это… это сенсация… настоящая сенсация!.. Я, кажется, не совсем здоров… Сенсация… Понимаете ли вы, что у вас в руках… Где они?..

Он вдруг подскочил.

— Здесь, здесь, не беспокойтесь. На столе перед вами.

Он сразу успокоился.

Он сидел и смотрел на ту последнюю книгу, которую я показал ему у окна. Смотрел и не верил своим глазам. Но наконец вынужден был поверить.

— Вы отдаете себе отчет в том, что это за книга, доцент Бакке?

— Да, — сказал я. — Это «Ромео и Джульетта», тоже в первом издании. Но, насколько я понимаю, с собственно-, ручными пометками автора на полях…

— Да…

— Ну а теперь, профессор, что вы скажете о стоимости всех этих книг?

— Не могу… — сказал он. — Не в силах… Это сенсация… Скажите, у вас правда больше ничего нет?

— Нет.

Он вздохнул.

— Слава богу. Я бы не вынес. Я бы лишился чувств.

— Вы и так лишились чувств, профессор. Ну так все-таки сколько они стоят?

— Деньги.. — сказал он. — Разве дело в них? Неужели вы думаете только о деньгах?

— Нет. Эти книги вообще не мои. Но у вас, как видно, тоже мелькнула мысль об их цене, если в самый разгар наших подсчетов у вас подкосились ноги?

— Это сенсация… Впрочем, я уже говорил… Сколько они стоят? Господи, спаси и помилуй, пожалуй, тут речь идет о миллионах…

Я засунул четыре книжицы поглубже в портфель. Он попытался встать.

— Неужели вы намерены ходить по городу с этим сокровищем?

— Нет. Я сейчас же направлюсь в одно надежное место — в Управление уголовной полиции Осло, к инспектору Карлу-Юргену Халлу. Там я оставлю их на хранение, Спасибо за помощь, профессор. Вы знаток Шекспира, возможно, вам еще придется иметь дело с этими изданиями. Спасибо за помощь… Впрочем, я, кажется, тоже начинаю повторяться… До свиданья, профессор Смидт.

Он меня не слышал.

Он сидел на своем ржаво-красном диване.

И не заметил, как я исчез.

Может быть, прабабка Лунде совершенно выжила из ума.

А может быть, наоборот, была в полном рассудке.

Мне трудно прийти к окончательному выводу, Она владела миллионным состоянием — кто знает, как оно ей досталось. Для этого надо проникнуть в спекуляции, интриги и тайны многих поколений ее предков.

Одно, во всяком случае, несомненно — к концу жизни она немного впала в детство. Маленькая, дряхлая, похожая — с кем ее сравнила Виктория? — ах да, похожая на цыганку, она шаркала по старому чердаку, который в ее времена, наверное, содержался в образцовом порядке, пока наконец не набрела на прямо-таки идеальный тайник. Никому из ее потомков не придется знать нужды.

Но, конечно, старуха Лунде и представить себе не могла, к каким последствиям приведет ее поступок.

Два покушения на убийство, которые по чистой случайности — по счастливой случайности — так и остались покушениями.

На этом мои мысли застопорились.

Было ведь еще кое-что.

Была надпись на могиле фру Виктории Лунде.

В этой надписи крылась главная загадка.

Одну загадку я разрешил. Я нашел то, что старуха Лунде спрятала на чердаке. Но еще не разгадана надпись на могиле фру Виктории Лунде. И, по сути дела, не раскрыты два загадочных покушения на убийство, а следовательно, не сделано главное — не найден таинственный убийца.

Я потерял счет выкуренным сигаретам.

За окном стояла непроглядная тьма мартовской ночи.

На мгновение я вспомнил о профессоре Кристиане Смидте. Интересно, спит он или нет. Может, он тоже сегодня не сомкнет глаз. Но если его и вправду мучает бессонница, то лишь от профессионального восторга, из-за сенсации, которую он узнал всего часов двенадцать назад.

Мне не спалось. Я сидел на краю кровати — сидел так, чтобы меня нельзя было увидеть из окна. Дверь моей комнаты я снова запер на ключ.

Что сказал Кристиан? О чем меня спросил? Его вопрос засел у меня в мозгу.

Он спросил, не обронил ли кто-нибудь каких-нибудь на первый взгляд незначащих и как бы случайных слов?

Я понимал, насколько это важно. Конечно, убийца никогда не проговорится сознательно. Но убийца или кто-нибудь другой может ненароком обронить слова, которые окажутся ключом к этому сплетению головоломок.

Кристиан что-то подозревает. Подозревал все время. Почему он не рассказал о своих подозрениях мне? Потому ли, что хотел отвести от меня опасность? Или боялся, что я невольно проболтаюсь? Но почему тогда он не поделился своими подозрениями с Карлом-Юргеном? Ему-то ведь опасность не грозит?

Кристиан что-то знает, я в этом уверен. Он не хочет рассказать это ни мне, ни Карлу-Юргену. Но я уверен: если Кристиан что-то знает, значит, он знает правду. Почему же он не хочет сообщить ее ни мне, ни Карлу-Юргену?

Кажется, я понял, в чем дело. Кристиан не хочет, чтобы мы сделали неверные выводы из того, что ему известно. Он боится помешать нам с Карлом-Юргеном в нашей работе.

Работа — вот в чем вся загвоздка! Вот в чем разница между нами тремя — в профессии. Карл-Юрген — полицейский, я — филолог, Кристиан — врач.

Врач!

Стало быть, Кристиан рассуждает с точки зрения врача. О чем же он думал, что имел в виду, на что надеялся, когда спрашивал меня, не обронил ли кто-нибудь каких-нибудь на первый взгляд незначащих и как бы случайных слов? Иначе говоря, кто произнес важные слова, смысл которых от нас ускользнул?

Я вывернул пачку с сигаретами наизнанку — она была пуста. Я взял другую, распечатал ее, высыпал из пепельницы окурки в корзину для бумаг и принялся уничтожать эту новую пачку.

Кристиан рассуждает с точки зрения врача. Это очень существенно. Так кто же и что сказал?

Моя мать! Наша с Кристианом родная мать!

И вдруг, сопоставив то, что сказала моя мать, с тем, что сказал еще кое-кто, я подумал о фрёкен Лунде. Она тоже кое-что сказала. На первый взгляд совершенно незначащие слова. Но в них была правда.

Слова матери заронили во мне подозрение.

Слова фрёкен Лунде натолкнули меня на догадку!

Я посмотрел на часы. Было далеко за полночь. Мне хотелось поговорить с Кристианом — и немедля.

И тут вдруг я понял: я должен проделать опыт. Ведь теперь я знаю, что подозревает Кристиан.

Но для этого опыта у меня должна быть совершенно ясная голова. А я внезапно почувствовал, что смертельно устал. Ведь я не спал всю прошлую ночь. Придется подождать до утра.

Я опустил штору на закрытом окне. Подошел к двери _и проверил, хорошо ли она заперта. Еще раз убедился в том, что она заперта изнутри мною самим.

Потом я лег в постель.

Подозрение и догадка сверлили мой мозг.

Я должен был как-то увязать одно с другим.

В конце концов я все-таки уснул.

Кристиан делает обход в Уллеволской больнице.

Я прождал два часа и позвонил снова.

Кристиан читает лекции студентам.

Я подождал еще два часа.

Кристиан принимает пациентов, Я подождал еще.

Кристиан уехал к больным.

Мне казалось, что я теряю рассудок. Не могу же я целый день названивать в Уллеволскую больницу и вызывать заведующего третьим терапевтическим отделением. Не помню уж, сколько раз я звонил, и не знаю, кто из домочадцев слышал, как я звоню.

Будь что будет. Отступить я не мог.

Когда я позвонил в последний раз — уже после обеда, мне ответили, что Кристиан работает у себя в кабинете.

Я ворвался к нему в кабинет.

— Ты забыл надеть галстук, — сказал Кристиан.

Я схватился за воротник — галстука не было.

— Стало быть, я так хожу с самого утра, — сказал я.

— Ради всех святых, Мартин, что с тобой? У тебя совершенно безумный вид!

— Можешь дать мне чашку чаю? — спросил я.

— Чаю?

— Да, и притом очень сладкого.

Кристиан больше не задавал вопросов. Он просто на мгновение куда-то исчез.

— Через пять минут будет чай, — сообщил он. — Сестра удивилась, потому что я обычно пью кофе.

— Чай будешь пить не ты, а я.

Я сел.

— Где у тебя шкаф с лекарствами, Кристиан?

Он снова посмотрел на меня. Уж не решил ли он, что я всерьез потерял рассудок?

— У меня в кабинете нет шкафа. Он стоит в комнате дежурной сестры. У нее же хранится ключ.

— Я хочу взглянуть на шкаф, — сказал я. — И сейчас же.

Должно быть, в моем лице было что-то необычное, потому что Кристиан немедля встал. Я вышел следом за ним. Дежурная сестра сидела за маленьким столиком и что-то вписывала в журнал.

— Где шкаф? — спросил я.

— Вот он.

Это был самый обыкновенный белый шкаф. Примерно метр в высоту и столько же в ширину. Шкаф был заперт.

— Отопри его.

Впервые в жизни я верховодил братом. Не знаю, какой у меня при этом был вид. И не знаю, что при этом думал Кристиан.

— Будьте добры, сестра, отоприте шкаф.

Она встала, вынула из кармана связку ключей, отперла шкаф и открыла дверцу.

На полках аккуратными рядами стояли пузырьки и бутылки, Я окинул их взглядом — не то. Но внутри шкафа был еще один шкафчик, поменьше, он тоже был заперт.

— Откройте его, — сказал я.

Сестра отперла шкафчик, открыла маленькую дверцу.

Я пробежал глазами все этикетки на пузырьках, бутылках и коробочках.

— Этот, — сказал я, ткнув пальцем в один из пузырьков. — Достань его, Кристиан.

Тут наши глаза встретились. И я понял, что правильно угадал ход его мыслей.

Он вынул пузырек.

— Заприте шкафчик, сестра, — сказал я. — Пузырек понадобится мне всего на пять минут.

Сестра заперла оба шкафа. За все время она не проронила ни слова.

Мы вернулись в кабинет Кристиана — там на маленьком подносе уже стояли чашка чаю и сахарница с песком.

Я положил в чашку четыре, а может, и пять ложечек сахарного песку и тщательно размешал.

— Дай мне пузырек, Кристиан.

Он протянул мне пузырек.

— Какая доза опасна, Кристиан?

— Опасна?.. Она, собственно, неопасна. В общем, я думаю, пяти таблеток будет достаточно.

Он понял, какое подозрение у меня родилось, а я понял, что он все время подозревал.

Я вынул из пузырька пробку, взял пять таблеток, бросил их в чай и размешал.

Кристиан не сводил с меня глаз. Казалось, будто он под гипнозом.

Прежде чем он опомнился, я взял чашку и осушил ее двумя большими глотками. Но я успел распробовать вкус этих двух глотков.

— Мартин!..

Я вынул из кармана пачку сигарет, извлек из нее одну и закурил. Рука у меня не дрогнула. Потом протянул пачку Кристиану. Он тоже взял сигарету. Я следил за его рукой. Она дрожала.

— Что… что ты хотел выяснить, Мартин?

— Я хотел выяснить, дают ли таблетки привкус.

— Понимаю. Как я сам не догадался!.. Ну и что? Есть у них привкус?

— Никакого, — ответил я. — Я почувствовал только вкус чая.

Слышно было, как в кабинете Кристиана тикают часы.

— Как ты додумался до этого, Мартин?

— Ты спросил меня, не обронил ли кто-нибудь каких-нибудь на первый взгляд незначащих слов. И я вспомнил слова матери. Она рассказывала об отце. О том, как он безропотно принимал свои таблетки… Иной раз она даже забывала, что он болен…

— Верно, — сказал Кристиан.

Он внимательно смотрел на меня.

— Теперь ты должен быть осторожен, Мартин.

— Знаю. Я знаю, чего мне нельзя. Например, выбивать локтем стекло. Или порезаться во время бритья. Как долго действуют таблетки?

— Два дня.

На письменном столе Кристиана зазвонил телефон. Брат снял трубку.

— Слушаю. Да, Понимаю. Мартин у меня. Хорошо.

Я спокойно сидел и курил. Кристиан положил трубку.

— Это Карл-Юрген. Ему только что позвонил сержант Эвьен. Сержант просил, чтобы мы немедленно приехали… Говорит, «что-то происходит». Карл-Юрген заедет за нами.

— Происходит? Или произошло?

— Он сказал — происходит.

У входа в третье терапевтическое отделение Уллеволской больницы стояла большая черная машина. На щитке, укрепленном на крыше, крупными буквами было написано: «Полиция». Позади щитка вращался и мигал синий огонек. Мотор не выключали.

За рулем сидел сержант в полицейской форме. Рядом с ним Карл-Юрген Халл. Мы с Кристианом поместились на заднем сиденье.

Сначала я удивился, почему Карл-Юрген приехал не в своей собственной, а в большой черной полицейской машине, но вскоре сообразил почему. Ему нужна была сирена, Но неужто и в самом деле надо было так спешить? Впрочем, тем лучше — я и сам не мог дождаться минуты, когда мы окажемся на месте.

Сирена пошла в ход, едва мы отъехали от больницы. Водители уступали нам дорогу, стрелка спидометра колебалась между 60 и 80 километрами все время, пока мы двигались по улицам города.

Миновали Киркевай, справа осталась Блиндервай. Когда въехали на Холменвай, стрелка спидометра подскочила к 90 километрам. Пересекли Трокка и стали подниматься на Грессбанен. Когда Грессбанен осталась позади, сирену выключили, Но в боковом стекле я видел отражение синего огонька на крыше нашей машины — он по-прежнему вращался и мигал. Только когда проехали Бессерюд, синий огонек погас. Но ехали мы все с той же бешеной скоростью.

Шофер в полицейской форме затормозил перед самым входом в угрюмый дом полковника Лунде, и мы трое — Кристиан, Карл-Юрген и я—одним прыжком выскочили из машины.

В дверях стоял сержант Эвьен.

— Тише, — сказал он.

Мы вошли в холл.

— Слушайте, — сказал сержант Эвьен.

И мы вчетвером, точно каменные изваяния, застыли у входа и стали прислушиваться.

…Неситесь шибче, огненные кони, К вечерней цели! Если б Фаэтон Был вам возницей, вы б давно домчались…

— «Ромео и Джульетта», — прошептал я, — третий акт, явление второе… Кто это читает, черт возьми?

«Голос»!

По моей спине пробежал холодок, в затылке закололо.

— Это тот самый «голос», — прошептал я. — «Голос», о котором говорил каменотес… я уверен, что это он… надо найти каменотеса. Черт возьми… Как быть?.. Позвонить неоткуда… Я поеду за ним. Нет, лучше ты, Карл-Юрген — скажи, что ты из полиции…

Это был удивительный, завораживающий голос. Только звучал он как-то неестественно. Каменотес был прав — это мог быть либо высокий мужской, либо низкий женский голос.

— Поезжай скорее, Карл-Юрген! Скажи, что ты из полиции…

— А я в самом деле из полиции, — прошептал Карл-Юрген в ответ. — И машина у меня радиофицирована. Лишь бы только поблизости от Майорстюэн оказался полицейский патруль и твой каменотес был дома…

Карл-Юрген вышел. Вышел совершенно бесшумно. А я, кажется, начал мысленно творить молитву, чтобы поблизости от Майорстюэн оказался полицейский патруль и каменотес был дома.

Карл-Юрген пропадал целую вечность.

— Полицейский патруль откликнулся, — сообщил он. — Если нам повезет, каменотес будет здесь через десять минут.

— А сирена? — спросил Кристиан.

— Они ее заблаговременно выключат.

Сержант Эвьен снова вышел, чтобы занять свой пост у входа. По-моему, он даже не закрыл входную дверь.

А мы с Карлом-Юргеном и Кристианом продолжали стоять у двери в гостиную полковника Лунде. Опять прошла целая вечность. А может, это и были те самые десять минут?

И тут я услышал, как совершенно бесшумно к дому подъехала машина.

Сержант Эвьен вернулся. За ним шел каменотес.

Объясняться было некогда.

— Слушайте, — сказал я.

Каменотес прислушался.

…Но вот и няня

С вестями от Ромео, а тогда

Любой язык красноречивей неба…

— Скажите, тот ли это голос, который заказал вам надпись на надгробном камне фру Виктории Лунде? — спросил я.

— Да, — ответил он без колебаний.

— Можете вы подтвердить под присягой… я хочу сказать, вы уверены?..

— Совершенно уверен. Я никогда не путаю голоса. Могу подтвердить это под присягой.

Меня прошиб холодный пот.

— Спасибо за помощь, — сказал Карл-Юрген. Он говорил так тихо, что я едва расслышал его слова. Мы все говорили шепотом, но я только потом сообразил, что впервые услышал, как шепчет Карл-Юрген. — Вас отвезут домой на той же машине, на какой привезли сюда. Вы оказали нам огромную услугу. Я заеду к вам завтра…

Молодой каменотес улыбнулся мне кривой робкой улыбкой. Сержант Эвьен проводил его к выходу.

Карл-Юрген распахнул дверь, и мы с Кристианом вошли следом за ним в гостиную.

В первую минуту я ее не узнал. Думаю, мои спутники тоже узнали ее не сразу. Коротко подстриженные волосы были выкрашены в медно-рыжий цвет и обрамляли ее лицо огненными волнами. Мне никогда раньше и в голову не приходило, как она, в сущности, хороша собой. Косметика была наложена рукой мастера — умеренно и красиво, В платье — так называемом «маленьком черном платье» — за версту угадывался дом моделей высшего класса. Оно подчеркивало ее фигуру. А сложена она была почти безупречно. На стройных, без малейшего изъяна ногах красовались прозрачные нейлоновые чулки. Обута она была в маленькие туфельки на высоких каблучках — такие легкие и изящные, что казалось, будто они приклеены к коже.

Полковник Лунде и две другие женщины как пригвожденные сидели на своих стульях. По-моему, они даже не заметили нашего прихода. Будто их кто-то околдовал.

Карл-Юрген не произнес ни слова. Он подошел к тахте и сел на нее. Мы с Кристианом сели рядом с ним по правую и по левую руку от него. Вид у нас троих, наверно, был довольно странный.

— Продолжайте, — сказал наконец Карл-Юрген.

— Быть может, я слишком стара для Джульетты? — спросила она своим завораживающим голосом и бросила взгляд на меня. Ведь я филолог.

— Джульетте было четырнадцать лет, — ответил я, не узнавая собственного голоса. — Почти все женщины слишком стары для этой роли. Само собой, не считая четырнадцатилетних…

— Не имеет значения, — сказала она. — Я все равно уже выдохлась. Но вы не слишком вежливы — врываетесь в комнату без стука…

Она опустилась в одно из красных плюшевых кресел, изящно закинув ногу на ногу…

— Когда я нахожусь при исполнении служебных обязанностей, меня мало заботят приличия. Я пришел сюда, чтобы раскрыть два покушения на убийство, — сказал Карл-Юрген.

В голосе его был металл.

Она улыбнулась с нескрываемым презрением.

— Любопытно будет послушать, как вы раскрыли эти два покушения.

— Сейчас услышите, — сказал Карл-Юрген.

Я впился в нее взглядом. Меня распирала ненависть.

— Стало быть, «Гамлет» уже продан, — сказал я. — Надо полагать, в «Антикварную книгу Дамма». Представляю, в какой восторг пришел майор Дамм при виде первого издания «Гамлета». Всякий букинист на его месте испытал бы те же чувства. И верно, он за ценой не постоял. Представляю, что с ним будет, когда мы принесем ему остальные…

— Остальные?..

— Да, например «Сонеты», — сказал я, — тоже в первом издании 1609 года. До сих пор во всем мире их было всего тринадцать экземпляров, «Страстный пилигрим», также в первом издании 1599 года. И первое издание «Тита Андроника», притом настолько редкое, что до сих пор оно было известно в единственном экземпляре. И наконец, первое издание «Ромео и Джульетты» с собственноручными авторскими пометками на полях.

Голос мой звучал как чужой. Таким бесстрастным голосом я рассказывал о гражданской войне в Америке на уроках в школе.

— Это будет в некотором роде сенсация, — продолжал я. — Я бы даже сказал, мировая сенсация. Полагаю, майору Дамму придется поехать в Лондон, чтобы продать их на аукционе Сотби. Предсказать заранее, какую цену за них дадут, трудно, но, я полагаю, миллиона два…

Глаза, затененные рыжими прядями, сверкнули.

— Вот как, значит, книг было много…

— «Гамлета» я оставил на месте, — сказал я. — Но, судя по всему, он оценен в кругленькую сумму…

Она испепеляла меня взглядом.

— Я всегда терпеть не могла домашних учителишек, — сказала она. — В особенности таких, которые рыщут по чужим чердакам…

— Это мне безразлично, — сказал я, чувствуя, что в моем голосе звучат те же металлические нотки, что у Карла-Юргена.

Я обернулся к полковнику Лунде.

— Вы очень богатый человек, полковник Лунде.

Он сгорбился на своем стуле.

— Теперь мне все равно, — сказал он. — После… всего того, что здесь случилось… в эти последние месяцы, Если бы я только мог понять, что произошло…

— Сейчас узнаете, — сказал Карл-Юрген.

В гостиной полковника Лунде слышно было, как пролетит муха.

Сама гостиная стала неузнаваемой.

Ни пасьянса, ни газет, ни рукоделия, ни открытой книги на круглом столике красного дерева с кружевной салфеткой под лампой. И стулья стояли не там, где прежде. Никто не читал, не вышивал и не раскладывал пасьянса.

Стулья, отодвинутые от стола, стояли вкривь и вкось. На них сидели полковник Лунде и три его дамы.

Карл-Юрген встал с тахты и прошелся по комнате.

«Это дело Карла-Юргена, — подумал я. — В лице Карла-Юргена говорит Правосудие. Правосудие с его сухими фактами и доказательствами, В какой мере Карл-Юрген в них уверен? В какой мере уверен Кристиан? И в какой мере уверен я сам?» И я вдруг понял, что каждому из нас предстоит сыграть свою роль.

Одному человеку это не по плечу.

Одно Правосудие тут не справилось бы. Ему должны были помочь и Медицина, и даже скромный Сторожевой Пес.

Каждому из нас надлежит исполнить свою роль. Будем надеяться, что мы не подкачаем.

Пока что на сцену выступило Правосудие.

Карл-Юрген, худощавый, долговязый, с холодным взглядом серых глаз, зорким, как рентген.

— Полковник Лунде, в тот вечер, когда на фрёкен Лунде было совершено нападение, вы заявили, что вы на кладбище не были, Вам пришлось отказаться от этой лжи, так как на могиле были обнаружены ваши следы. Зачем вы ходили в тот вечер на кладбище, полковник?

— Я уже объяснял… во время допроса. Я беспокоился, потому что фрёкен Лунде так… так внезапно покинула собрание любителей поэзии…

— Это верно. Теперь я могу это подтвердить. Но об одном вы умолчали. Почему вы унесли с кладбища принадлежащую фрёкен Лунде сумку для рукоделия, в которой были книги?

Откуда Карл-Юрген это знал? Может, он просто догадался?

— Не… Не знаю… Она валялась на земле… Я подумал, что надо ее подобрать…

— Я вынужден просить вас говорить правду, полковник Лунде. В сумке для рукоделия были не только книги. В ней была еще и земля.

Верно. Кристиан сказал то же самое. Он сказал: «Ты найдешь там землю». Черт побери, что он имел в виду?

Полковник Лунде сник.

— Я жду ответа, полковник Лунде.

Полковник Лунде молчал.

— Тогда я отвечу вместо вас. В сумке для рукоделия была земля — это без труда обнаружила наша лаборатория. Откуда же взялась эта земля? Не из книг, само собой. В сумке для рукоделия было и кое-что другое.

Я затаил дыхание.

— В ней лежала пара туфель. Туфли вашей жены. Единственная в ее гардеробе пара туфель на низком каблуке… Та самая пара туфель, которая оставила большую часть следов на земле вокруг могилы вашей первой жены. Когда вы пришли на могилу, там уже побывал доцент Бакке. Вы нашли на земле только сумку для рукоделия, открыли ее и увидели в ней туфли вашей жены. Вы принесли сумку с книгами и туфлями домой, книги поставили на место, а туфли вымыли. Но мы без труда обнаружили и на них следы земли с кладбища Вэстре. Так это было?.

— Да.

Я едва расслышал ответ полковника Лунде.

— Потом вы убрали туфли вашей жены в шкаф. Но надо было куда-то деть сумку. Вы понимали, что мы будем ее искать. Вы сделали все, что могли, чтобы спасти жену: вы вымыли ее туфли. Но вы понимали, что полиция следует за вами по пятам, — времени на размышления у вас не было. Вам известно, что сожженная ткань оставляет особый запах. Поэтому вы влезли на дерево перед окном доцента Бакке и привязали сумку к одной из ветвей. Верно я говорю?

— Да.

— Я не была на кладбище, — сказала Люси. — Не могла же я вернуться домой босиком?

— А вам не приходило в голову, фру Лунде, что ваш муж, совершив нападение на фрёкен Лунде, мог без труда взять ваши туфли и, прижимая их к земле у могилы, оставить на ней следы? Руки ведь у него очень сильные. Вам не пришло в голову, что, может быть, он нарочно сфабриковал улики против вас?

Люси и полковник избегали смотреть друг на друга.

— Я не делаю никаких преждевременных выводов, — сказал Карл-Юрген. — Я только рассматриваю разные возможности.

Свои первые жертвы он уже загнал в угол.

Теперь он принялся за следующую.

— Виктория, вы единственная, чьих следов мы не обнаружили на кладбище.

В зеленых глазах сверкнуло презрение.

— Неудивительно. Меня там не было.

— Какой номер обуви вы носите, Виктория?

— Тридцать восьмой.

— Стало быть, тот же самый, что фру Люси Лунде. А значит, могло случиться, что это вы надели в тот вечер туфли фру Люси Лунде, когда совершили нападение на фрёкен Марту. Потом спрятали туфли в сумку и, сфабриковав решающую улику против фру Люси, босиком отошли от могилы, держа ваши собственные туфли в руке. А поодаль надели свои туфли и вернулись домой.

— Я не намерена вам отвечать, — сказала Виктория.

— Речь идет об убийстве, Виктория.

— Еще раз повторяю, я не намерена вам отвечать, инспектор Халл. Да и никакого убийства не было. Где труп?

Она достала сигарету и закурила, по обыкновению выпуская тонкие колечки дыма. Но на сей раз они не были такими аккуратными и округлыми, как обычно.

Карл-Юрген тоже извлек из пачки сигарету. Он взглянул на Викторию — она швырнула ему спичечный коробок. Они находились на расстоянии нескольких метров друг от друга, но она рассчитала точно. Однако Карл-Юрген, тоже не сплоховал и поймал коробок на лету. Он закурил сигарету.

— Если полковник Лунде и Виктория сказали правду, тогда все улики свидетельствуют против вас, фру Лунде. Ваши туфли оставили самые глубокие следы на могиле, отпечатки ваших пальцев обнаружены на отвертке и те же самые отпечатки найдены на револьвере, из которого стреляли в доктора Бакке. Я могу сейчас же арестовать вас по обвинению в двух покушениях на убийство.

Люси не отвечала. Она была бледна как мел.

— Минуточку, — сказал Кристиан.

Теперь его выход. Мы не распределяли ролей заранее. Но Кристиан поднялся с места — он понял, что настал его черед. Уж не мне ли придется делать окончательные выводы? Я чувствовал: все зависит от того, что скажет Кристиан.

— Меня заинтересовала надпись на надгробном камне, — сказал он.

Голос его звучал совершенно бесстрастно. Таким тоном он читал лекции своим студентам.

— Больше всего меня заинтересовал символический смысл надписи: «Травой ничто не скрыто…» Кто не мог смириться с тем, что фру Виктория Лунде умерла? Или, наоборот, кто мечтал о том, чтобы фру Виктория Лунде никогда не существовала? Любила ли ты свою мать, Виктория, или ненавидела ее? Бывает, что девушки в том возрасте, в каком ты была, когда осиротела, ненавидят своих матерей.

— Я… я любила свою мать.

— Тогда, может быть, тебе было нелегко смириться с ее смертью?

— Да… о да…

— Может быть, тебе было трудно примириться и с тем, что твой отец женился вторично?

— Не… не знаю.

Она вдруг стала совсем ребенком.

— А вы, фру Лунде? Быть может, вам не нравилось, что ваш муж прежде уже был женат — ведь всю свою любовь он мог отдать первой жене? А может, любя свою первую жену, надгробную надпись заказали вы сами, полковник Лунде? Кто же все-таки из вас не мог примириться с тем, что фру Виктория Лунде умерла, или, наоборот, кто из вас жаждал, чтобы она никогда не существовала?

Он вгляделся в каждого по очереди. Ни один из них не ответил на его взгляд.

Тогда он обернулся и посмотрел на меня.

— Сегодня вечером незадолго до нашего приезда сюда мой брат был у меня в кабинете в Уллеволской больнице. Он совершил странный поступок. Взял пять таблеток тромбантина — это антикоагулянт, средство, разжижающее кровь, которое часто прописывают больным после инфаркта, — и, растворив таблетки в чашке чаю, выпил этот чай. Не объяснишь ли ты нам, Мартин, зачем ты это сделал?

— Я хотел узнать, дает ли это лекарство какой-нибудь привкус. Оказалось, что нет. Я почувствовал только вкус чая.

— Мне самому следовало бы сделать этот опыт, — сказал Кристиан. — Но я, как видите, не додумался. Однако в тот вечер, когда было совершено нападение на фрёкен Лунде и ее доставили в Уллеволскую больницу, я взял у нее анализ крови. Кровь показалась мне очень странной — слишком жидкой. Рана на лбу у пострадавшей была совсем не глубокая и при обычных обстоятельствах не могла вызвать обильного кровотечения. Но если кто-нибудь перед этим напоил фрёкен Лунде чаем с тромбантином, удар в лоб мог оказаться для нее роковым — она истекла бы кровью, не окажись вскоре мой брат на месте происшествия.

— Сразу же следом за мной пришел полковник Лунде, — сказал я, как бы думая вслух.

И вдруг я нашел ключ к разгадке.

Я встал. Я не совсем твердо держался на ногах. Но я нашарил сигарету, зажег ее, раза два глубоко затянулся и вдруг стал совершенно спокоен.

Теперь я понял все.

— С первой минуты, Люси, еще задолго до начала января, когда ты написала мне письмо, все было направлено к одной цели. К одной-единственной цели. Выжить тебя из этого дома, разлучить тебя с этой семьей. И притом самым жестоким способом: обвинив в покушении на убийство. Не знаю, к какому наказанию тебя присудили бы, если бы этот замысел осуществился. Я все время удивлялся, почему тебя не убили. Но объяснить это легче легкого. По самой простой причине. Убийце не так легко уйти от наказания. Только потому, что некое лицо боялось, как бы не пришлось ответить за убийство, ты осталась жива.

Люси сидела не шевелясь и устремив на меня глаза-незабудки.

— Мы трое, — сказал я, слегка повернувшись к Карлу-Юргену и Кристиану, — все время брали на заметку слова, оброненные вскользь и мимоходом, которые чем-то насторожили нас. Одна такая реплика врезалась в мою память. Ее произнес твой муж в тот день, когда пригласил меня сюда. Он сказал: «Виктория тревожит меня». Это замечание мучило меня. Вначале я понял его так, будто полковник Лунде считает, что его дочь в опасности. Потом я начал понимать, что у этой фразы может быть совсем другой смысл и что полковник опасается, как бы Виктория чего-нибудь не натворила. Я угадал, полковник?

— Да.

— Не стоит в это углубляться. Каждый может понять, что мужчина, чья первая жена умерла, женившись вторично, опасается реакции дочери, в особенности после того, что произошло с фрёкен Лунде.

Я посмотрел на Викторию.

— Ты, Виктория, в свою очередь, произнесла одну важную фразу. Ты сказала: «Я боюсь, что с Люси хотят разделаться». Ты была права, но тогда я этого не понял. И ты, Люси, после нападения на фрёкен Лунде сказала: «Не думала я, что пострадает она». Ты тоже была права, но и этого я не понял. Вы обе наделены редкой интуицией — мне следовало прислушаться к вам обеим. Мне следовало вникнуть в ваши слова… В особенности после того, что случилось с фрёкен Лунде… — продолжал я и вдруг почувствовал, что повторяюсь. — Так вот меня вдруг поразила мысль: кто может желать зла фрёкен Лунде? И по какой причине?

Сигарета обожгла мне пальцы. Я потушил окурок.

— Вы, фрёкен Лунде, единственная, кто на протяжении всей этой истории сознательно и упорно отвечал правду на все вопросы. Вы преподали мне важный урок. Вернее, научили меня великой мудрости. Искусство состоит не в том, чтобы лгать так, чтобы все думали, будто вы говорите правду, а в том, чтобы говорить правду так, чтобы все думали, будто вы лжете. Мы все считали, что в тот вечер, когда вы попали в Уллеволскую больницу, вы солгали, сказав, что были на могиле одна. А вы сказали правду, фрёкен Лунде. Вчера я вспомнил ваши слова и понял, что вы сказали правду.

Я испытывал смесь жгучей ненависти и трезвого восхищения. Ненависть шла от сердца, восхищение — от разума.

— Нужно незаурядное мужество, чтобы нанести себе самой удар по голове тяжелой отверткой, а потом отбросить ее в сторону, когда кровь заливает тебе лицо. Вы даже лишились чувств от потери крови, потому что накануне приняли тромбантин. Но вы были спокойны — вы все предусмотрели и были уверены, что полковник Лунде немедля отправится вас искать и найдет…

Она не отвечала. Она сидела и невозмутимо смотрела на меня из-под накрашенных ресниц, а медно-рыжие волосы нимбом стояли вокруг ее головы.

— Вы заказали надпись на могильном камне фру Виктории Лунде и знали, что полковник видел эту надпись. Представляю, полковник, какой страх и смятение терзали вас, когда по вечерам вы ходили на могилу вашей первой жены и ломали себе голову над загадочной надписью. Умным людям порой необычайно везет, фрёкен Лунде. Вам и в самом деле на редкость повезло, что Люси пригласила меня к обеду в тот самый день, когда вы с полковником собирались на заседание правления Общества любителей поэзии. Накануне вечером вы приняли тромбантин, и вас осенила прямо-таки гениальная мысль — взять с собой туфли Люси Лунде. Я помню, как встревоженно вы справлялись о своей сумке для рукоделия… Впрочем, убивать вы никого не хотели. Во всяком случае, вначале. Но вы поняли, что мой брат что-то подозревает. Помню, как вы испугались шприца. Вы боялись, что мой брат исследует вашу кровь. Он так и поступил и обнаружил необычайно низкий протромбин.

Она метнула быстрый взгляд в сторону Кристиана — глаза ее сузились.

— А когда вы поняли, фрёкен Лунде, что мой брат для вас опасен, вы, ни минуты не колеблясь, выстрелили ему в спину, предварительно позаботившись, чтобы Люси последняя оставила отпечатки пальцев на револьвере. Точно так же вы позаботились о том, чтобы она оставила отпечатки пальцев на отвертке, которой вы сами нанесли себе удар, инсценировав сцену борьбы на могиле и истоптав землю вокруг нее сначала в туфлях Люси, а потом в ваших собственных. Дайте мне сигарету.

Карл-Юрген встал и протянул мне зажженную сигарету. Я даже не взглянул на него.

— Вам, фрёкен Лунде, присуща еще одна черта — алчность. Вы вовсе не собирались делиться с остальными тем, что прабабка Лунде спрятала на чердаке. Деньги нужны были вам для одной цели: чтобы стать такой, какой вы стали сейчас — помолодевшей и привлекательной. Хотите, я скажу вам, ради чего, фрёкен Лунде?..

Она съежилась на стуле, но я так ненавидел ее, что готов был раздавить, как козявку.

— Должно быть, фрёкен Лунде, тяжело влюбиться, а потом и полюбить своего мужественного двоюродного брата… и быть свидетельницей, как он женится… сначала на одной женщине, а потом на другой… Не так ли, фрёкен Лунде? Уж не предполагали ли вы, что в вашем новом обличье он наконец «откроет» вас, как это случается с героинями романов из дамских иллюстрированных журналов? Само собой после того, как вы уберете с дороги его вторую жену. Для этого вы и заказали надпись на могильном камне — ведь она была уликой против Люси, хотя на самом деле в ней выразилась ваша заветная мечта — мечта о том, чтобы полковник Лунде никогда не был женат. А он возьми да и женись вторично. На вас он никогда не обращал внимания. Он женился на Люси. А вы остались тем, чем были, — его сестрой. Но только с душой убийцы…

Она снова овладела собой и сидела как изваяние — красивое и бездушное.

— У инспектора Халла есть улики, — сказала она совершенно спокойным голосом. — Улики против Люси.

Я ненавидел ее все сильнее.

— Инспектор Халл в одном случае умышленно сказал неправду, фрёкен Лунде. — Я понимал, что делаю отчаянный ход, но я не мог не рискнуть. — На револьвере, из которого стреляли в моего брата, отпечатки пальцев Люси едва заметны. Самые отчетливые отпечатки — ваши, фрёкен Лунде.

— Неправда. Я надела перчат…

Я все-таки ее добил:

— Вы надели перчатки, фрёкен Лунде. Вот это чистая правда. Даже если вы не пожелаете подтвердить то, что сейчас не договорили. Теперь я вас разоблачил. Теперь все вас раскусили. Вы никогда не признаетесь ни в чем, и комиссар Халл не сможет арестовать вас за покушение на убийство. Я обманул вас, но вы клюнули на мою приманку. На револьвере были только отпечатки пальцев Люси.

Как выразился когда-то Кристиан: «Страшно видеть, как человек сбрасывает маску и перестает быть человеком».

Кристиан был прав.

— Арестуйте Люси! — закричала она, — Все улики против нее. Арестуйте ее, уберите ее отсюда, видеть ее не могу… шлюха… ненавижу!..

В комнате нависло тяжелое молчание.

Тогда встал полковник Лунде. Он придвинул свой стул к стулу, на котором сидела его жена, и обнял ее за плечи. А Люси, как усталый ребенок, опустила голову ему на грудь.

— Нет, — сказал Карл-Юрген. — Мне не за что арестовать фру Люси Лунде. Теперь она и полковник Лунде наконец заживут спокойно.

— …Я… я продам этот дом, — сказал полковник Лунде, — Мы больше не будем здесь жить, Люси. Может, теперь у нас хватит средств построить маленький домик где-нибудь в другом месте… Мы будем с тобой вдвоем, Люси…

— И Виктория будет с нами…

— Конечно, — сказал полковник Лунде. — Само собой…

— Есть доказательства, которые называются косвенными уликами, фрёкен Лунде. И все они указывают на вас. Правда, я не могу арестовать вас на основании этих улик. Но зато я просто предлагаю вам — убирайтесь из этого дома. Да поживее.

Она высокомерно вздернула подбородок — ее темные глаза пылали ненавистью.

— Я и не намерена оставаться здесь. Я уезжаю. По доброй воле. Рассуждайте, сколько вам заблагорассудится о моей алчности, доцент Бакке. Но прошу всех иметь в виду — по закону я пользуюсь теми же правами на наследство моей прабабки, как и полковник Лунде. Поэтому, когда майор Дамм поедет в Лондон, сумму, которую он выручит за книги, прошу поделить поровну — половина принадлежит мне. За вычетом половины того, что я уже получила за «Гамлета». Разве я не права, инспектор Халл?

Я обернулся и посмотрел на Карла-Юргена. Сам я был настолько потрясен, что у меня язык прилип к гортани.

У Карла-Юргена тоже был такой вид, точно он лишился дара речи. Но он взял себя в руки. В юридические руки.

— Да, вы правы, фрёкен Лунде. Половина наследства прабабки Лунде принадлежит вам.

— Полковник Лунде… — начал было я.

— Мне нечего добавить, — сказал полковник Лунде, — инспектор Халл сформулировал все совершенно точно.

Я снова вынужден был восхититься старомодным воспитанием.

Она улыбнулась, точно кошка, свернувшаяся на обитом красным плюшем стуле.

— Прекрасно. А вы так и оставайтесь с двумя нераскрытыми покушениями на убийство, инспектор Халл, Вы дурак, инспектор, как и вы, доктор Бакке, и вы, доцент Бакке.

Кристиан кашлянул. Он был совершенно спокоен.

— Двух покушении не было, фрёкен Лунде. Было одно покушение — на мою жизнь. А то, что вы стукнули себя по лбу отверткой, вовсе не покушение.

— Пожалуйста, пусть будет одно покушение… У инспектора Халла одной заботой меньше…

Она словно выплюнула имя Халла.

— Вы сшибаетесь, фрёкен Лунде, — сказал Кристиан. — Кроме одного покушения, было еще убийство.

Не знаю, кто из присутствующих с шумом перевел дух, — возможно, я сам.

— Фру Виктория Лунде была убита, — продолжал Кристиан. — Она болела туберкулезом. Малейшее кровотечение было для нее роковым. Не плачь, Виктория, Это все произошло очень быстро. Твоя мать умерла без страданий, об этом позаботился я. Я просмотрел историю ее болезни и обратил внимание, что у нее была на редкость плохая свертываемость крови. Вы, фрёкен Лунде, навещали ее в больнице, вы дали ей чай с тромбантином — от этого она и умерла.

Фрёкен Лунде только рассмеялась в ответ.

— Докажите, если можете.

— Не могу, — сказал Кристиан. — Доказать это невозможно.

Она встала.

— Сожалею, но мне некогда, — сказала она, — я уезжаю.

Стоя посреди комнаты, фрёкен Лунде закурила сигарету. Это зрелище никогда не изгладится из моей памяти. Ей было пятьдесят восемь лет, но на вид ей нельзя было дать больше сорока. Я подумал — что-то она будет делать дальше?

Как видно, Карлу-Юргену пришла в голову та же самая мысль.

— Два слова на прощанье, фрёкен Лунде. Имейте в виду, что я, то есть полиция, будем следить за каждым вашим шагом, где бы вы ни находились.

Она впилась в него взглядом, потом швырнула сигарету на ковер и раздавила окурок ногой.

— Вызовите мне такси, доцент Бакке.

Я вызвал ей такси. Я проводил ее в прихожую. Она сорвала с вешалки пальто и протянула мне, чтобы я его подержал, пока она просунет руки в рукава. Это была легкая и пушистая норковая шубка. Фрёкен Лунде не теряла времени даром.

Такси ждало у дверей.

Она смерила меня взглядом.

— С той минуты, как я вас увидела, доцент Бакке, я поняла, что в этом доме поселился сам дьявол.

— По-моему, дьявол поселился здесь задолго до моего появления, — ответил я.

Она села в такси и уехала.

Мне нужно было глотнуть свежего воздуха.

Я вышел в сад и посмотрел вниз на город, переливавшийся самоцветами.

Потом обернулся и посмотрел вдаль, где позади темных холмов виднелись три вышки с красными сигнальными огнями и освещенный прожекторами трамплин стадиона Холменколлен. За моей спиной шелестели верхушки деревьев, окружавших дом полковника Лунде.

Неужели этот дом казался мне мрачной обителью призраков? Теперь это был обыкновенный большой и старый дом.

Я вернулся в гостиную.

Люси не шевельнулась. Она сидела в прежней позе, положив голову на грудь полковника Лунде. Что сказала моя мать? Она сказала, что Люси ищет опоры в жизни. Люси ее нашла. А я этого не понял. Психолог из меня не выйдет.

Виктория одиноко сидела на своем стуле. Она не переставала плакать.

— Виктория, возьми мой платок.

Она взяла у меня платок, вытерла слезы. Я сел на стул рядом с ней.

— Можешь верить Кристиану, Виктория. Он облегчил страдания твоей матери. Она умерла легко. Это даже лучше, чем если бы она еще долго жила и мучилась.

Виктория теребила мой платок.

Наконец она улыбнулась.

— У Мартина всегда есть в запасе чистый носовой платок, — сказала она. — Однажды он меня уже выручил.

— И меня тоже, — отозвалась Люси.

— Современный рыцарь должен быть до зубов вооружен чистыми носовыми платками, — сказал полковник Лунде.

Я не мог бы выразиться удачнее.

Английский актер, прославившийся исполнением роли Святого в многосерийном телевизионном фильме того же названия.