25 июня 1701 года шняка — небольшое парусно-гребное судно Николо-Корельского монастыря добывало рыбу в Белом море, у острова Сосновец. На корме, управляя рулем, сидел Иван Рябов — корабельный вож, как называли северных лоцманов.

Над водой стлался туман. Когда он рассеялся, рыбаки увидели семь судов, двигавшихся к устью Северной Двины.

— Кажется, заморские гости… — прищурился одни из ловцов.

Рабов пристально рассматривал высокобортные парусники. На их мачтах колыхались голландские и английские флаги. Обычные торговые суда? Но Рябов встревожился — уж очень они ладно маневрируют. Не шведы ли?

Беломорским поморам приходилось быть начеку — почти год как шла война со Швецией. Противник угрожал Архангельску — главнейшему в то время морскому порту Российского государства. Отсюда ходили в Европу с рыбой, салом, пушниной, пенькой, воском, шкурами морского зверя. Множество иностранных барков, бригов и баркентин с разными товарами посещало Архангельск.

Шведский король не раз грозил закрыть морские ворота России в Европу. А совсем недавно стало известно — враг спешно готовит корабли к дальнему плаванию. Ищут лоцманов, бывавших в Архангельске, «а разглашают, что хотят идти в Гренландию, где китов ловят». Рябов доподлинно знал, что сам царь Петр Алексеевич строго наказал архангельскому воеводе Прозоровскому «иметь великое опасение и осторожность»…

Чем дольше Рябов вглядывался в заморских пришельцев, тем неспокойнее становилось на душе: и очертаниями корпусов, и рангоутом очень похожи на военные корабли. А дистанцию держат как солдаты на плацу.

И вож недобрым словом помянул настоятеля монастыря. Ведь говорил, ведь доказывал ему — опасно рыбалить: слух прошел, «на море есть корабли незнаемые», а ему, толстобрюхому, свежей тресочки, вишь, захотелось. А не выполни волю монастырского владыки — разорит, погубит… Да и воевода Прозоровский хорош: опасаясь шведов, унес из Архангельска ноги за пятнадцать верст да там и залег, как медведь.

— Скорее поднимайте сеть! — приказал Рябов рыбакам. — Уходить надо!

Шняка повернула к берегу. И тотчас судно под голландским флагом бросилось за ней в погоню, быстро настигло. Чужеземцы, любезно улыбаясь, жестами пригласили кормщика на палубу. Рябов замотал головой: некогда, мол, спешим домой. И тогда пгняку баграми подтащили к борту, грохоча коваными сапогами, в нее прыгнули… шведские солдаты. Они скрутили Рябову руки и потащили на фрегат. Такая же участь постигла и рыбаков.

На палубе вож огляделся. Хороши «торговцы»… По бортам фрегата стояло полтора десятка замаскированных брезентом пушек, возле них ядра, порох.

Рябова доставили в просторную каюту. Рослый швед — видимо, главный начальник — приказал солдатам развязать Рябова, усадил его в кресло, угостил ромом и табаком. А затем, тыча пальцем в карту, показал Архангельск, другой швед, чином пониже, на ломаном русском языке попросил вожа помочь провести корабль по Северной Двине.

Хозяин каюты вынул из сундука кожаный мешочек, высыпал на стол золотые монеты. Рябов к ним не притронулся. Швед ухмыльнулся и прибавил золота. Вож молчал. Швед, побагровев, хотел было еще добавить денег, но тотчас понял, что русский не желает вести корабли в Архангельск.

Рябова жестоко избили и бросили в трюм. Он впал в забытье, а когда очнулся, почувствовал — фрегат убрал паруса. «Не иначе как к острову Мудьюг подошли», — подумал Рябов. И вдруг услышал на палубе выстрелы, отчаянные крики. Минуту спустя загремел запор на крышке люка, в трюм швырнули окровавленного, стонущего человека.

Рябов пригляделся и ахнул: неужто Борисов! И верно, то был Борисов из караульной команды с острова Мудьюг.

— Дмитрий, ты-то как? Где тебя-то взяли? — прошептал Рябов.

— У Мудьюга, обманом… — вздохнул Борисов.

И рассказал, как это произошло.

Когда «голландские купцы» подошли к острову Мудьюг, к ним направилась на баркасе команда для таможенного досмотра. Иноземцы пустили русских на палубу. А затем выскочили солдаты… Кого убили, а кого связали и побросали в канатные ящики.

Так Борисов узнал, что к устью Северной Двины пришла шведская эскадра, ею командовал вице-адмирал Шеблад. На кораблях находилось более тысячи солдат. Шведы задумали сжечь Архангельск, верфи и магазины, как тогда называли складские помещения, казнить корабельных мастеров. А маскировка под торговые корабли потребовалась для захвата русских моряков, знавших ход в Архангельск: фарватер реки извилист, изобилует опасными мелями.

— Без вожа им не обойтись, — сказал Борисов.

Через некоторое время Рябова и Борисова опять повели в каюту. Борисов толмачил, то есть переводил со шведского. Шведы опять сулили Рябову большие деньги за проводку эскадры. И снова, избив поморов, отправили их под замок.

А потом внезапно открылся люк, трюм осветили солнечные лучи. Солдаты вытолкали поморов на палубу, провели к командиру фрегата.

— Указывайте путь в Архангельск. Если что случится…

Швед показал на пеньковую петлю, свисавшую с реи.

Четыре вражеских корабля остались в заливе, а два фрегата и яхта направились в Северную Двину.

Иван Рябов был хорошим, опытным лоцманом. Он много раз водил по своенравной реке «торговые разных земель корабли». Но теперь на родной дом шел враг… Нет, не бывать свеям в Архангельске! У вожа созрел дерзкий план.

Рябов перекрестился и встал рядом с рулевым.

— Мало лево!.. Мало право!..

Попутный ветер туго надувал паруса.

Посадить корабли на мель можно было в любом месте, лишь опоздай малость с подачей команды. Но рядом дрейфовала эскадра, шведы снимут суда с камней и уйдут безнаказанно. Рябов решил повременить до Новодвинской крепости, расположенной в самом узком месте речного фарватера. Из разговоров со шведами вож понял, что они не знают о том, что уже год как на берегах реки «градодельцы и всякие вымышленники к городскому строению» денно и нощно возводят грозные бастионы. И хотя крепость не была закончена постройкой, пушкари стояли в полной готовности.

Показались очертания каменных башен. «Пора», — подумал Рябов и приготовился дать команду, как вдруг его схватили за плечи, потащили, втолкнули в каюту. Вслед за ним бросили туда и Борисова.

— У, опять… опять обманом взять думают, — волнуясь, проговорил Борисов. — Ты видел? А? Видел, как от крепости баркас-то отошел? Вот они нас и убрали с палубы.

На подходах к крепости шведские солдаты попрятались, а морские офицеры, скинув мундиры, напялили кафтаны.

— Что за фрегаты? Куда идете? — окликнули русские.

Шведы что-то ответили. Снова послышались удары весел, баркас подходил. «Неужели и этих пленят?» Рябов мучительно раздумывал: «Что предпринять? Вырваться из каюты? Но рядом дюжие молодцы…» И тут с баркаса грохнули выстрелы. «Заметили обман, заметили!..»

Дверь каюты распахнулась, несколько шведов с искаженными от ярости лицами чуть ли не волоком потащили Рябова с Борисовым к штурвалу.

Вражеские солдаты в зеленых мундирах и медных касках, лежа на палубе, вели огонь по баркасу.

— Веди в Архангельск! — приказал Рябову шведский офицер. — Быстрее!

Отряд кораблей двинулся вперед.

— Лево руля! — отчетливо и зычно скомандовал Рябов.

Борисов перевел, но швед-рулевой медлил. Рябов, оттолкнув его, сам крутанул огромный штурвал, и тут… тут фрегат с ходу врезался в песок, по палубе с грохотом покатились ядра и бочки. Следом выскочила на мель неприятельская яхта, а третий корабль едва успел отвернуть в сторону.

— Расстрелять! — бешено рявкнул командир фрегата.

Раздались выстрелы. Борисов был убит наповал. Рухнул и Рябов. Он услышал, как открыли огонь русские крепостные пушки, и смежил веки.

Вскоре шведы сбросили поморов за борт. Студеная вода ожгла тяжело раненного Рябова, но он, напрягая последние силы, поплыл…

А крепость посылала ядро за ядром. И уже ринулись на врага десятки больших лодок с солдатами.

Бой длился более суток. Оставив убитых, шведы бежали на шлюпках. Русским достались пять флагов, новехонькие пушки, много ядер и гранат.

Прозоровский не поверил в столь быструю и решительную победу, ему привезли неприятельский флаг и ядро с плененного фрегата, и только тогда воевода потрусил в Новодвинскую крепость.

Шведские суда были сняты с мели и торжественно приведены в Архангельск. Царь Петр написал: «Зело чудесно, что отразили злобнейших шведов».

Весь Архангельск праздновал победу, а Рябов сидел… в сыром каземате: князь Прозоровский обвинил его в нарушении запрета на плавание. Напрасно корабельный вож доказывал, что он не по своей воле отправился за рыбой — его послал настоятель монастыря, что он, рискуя жизнью, посадил вражеские корабли «напротив пушек»…

Рябова били палками, били плетьми, заковали в кандалы, объявили изменником.

Летом 1702 года в Архангельск приехал Петр I. Он вручил Новодвинской крепости боевое знамя, офицеров повысил в чинах, солдат наградил деньгами.

— А где ж тот лоцман, что посадил шведов на мель? — поинтересовался Петр.

Ему ответили: в тюрьме, мол, Иван Рябов.

— Он поступил, как Публий Гораций Коклес, — молвил Петр и приказал немедленно освободить лоцмана.

(По легенде, прославленный древнеримский герой один защищал переправу через Тибр от этрусков; защищал до тех пор, пока мост не разобрали, отрезав врагов от Рима.)

Рябова привели, Петр поцеловал его в голову, подарил кафтан со своего плеча, навсегда избавил от всех повинностей и податей.

— Ну вот, здесь и должен быть этот флаг, — сказал работник музея, вволя архангельских матросов в хранилище знамен.

Ого, сколько же тут трофейных флагов! Одни обернуты вокруг штоков и упрятаны в брезентовые чехлы, другие лежат стопками. Больше всего шведских. И не удивительно: только во время Северной войны 1700–1721 годов свыше шестидесяти шведских кораблей сдались в плен русским.

А самые первые трофейные флаги достались благодаря Рябову. Но где же они?

К сожалению, из множества шведских флагов, хранящихся в музее, только семь имеют историческую аттестацию — только о семи можно с точностью сказать, что они захвачены в таком-то или таком-то сражении. А все другие снабжены пометкой: «Взят со шведского корабля в одну из войн России со Швецией в восемнадцатом или начале девятнадцатого века». Это объясняется просто: в музей флаги поступали не сразу после боев. Они десятки лет находились в крепостях, портовых арсеналах, в церквах и соборах. Так было, очевидно, и с «рябовскими» флагами, этими прямоугольными синими полотнищами, пересеченными прямым желтым крестом.

— Будем искать, — пообещал архангельским гостям хранитель знаменного фонда. — Возможно, они в другом музее.

— Если разыщете, сообщите, пожалуйста, — попросили матросы.

— А куда писать?

— Архангельск. Экипажу корабля «Иван Рябов».

Осенью 1706 года русские войска приступили к осаде Выборга, служившего шведам опорной базой для действий против Петербурга.

На транспортных судах шведы подбрасывали выборгскому гарнизону пополнение людьми, боеприпасы, продовольствие. Русские задумали перехватить хотя бы одно судно — нужен был «язык».

На поимку вражеского корабля решили послать отряд лодок под командованием сержанта Преображенского полка Михаила Ивановича Щепотьева, гвардейца, не раз с отменным успехом выполнявшего опасные дела. Петр любил расторопного и смелого сержанта, ходившего вместе с ним еще в азовские походы и умевшего не только хорошо драться на суше, но и водить корабли.

В ночь на 12 октября пять небольших лодок (самая крупная вмещала пятнадцать человек), покачиваясь на волнах, вышли в залив. Суденышками командовали товарищи Щепотьева: бомбардиры Автомон Дубасов, Наум Ходанков, Петр Головков, флотские унтер-офицеры Наум Сенявин, Ермолай Скворцов — все люди бывалые, испытанные в жарких сражениях. А всего на лодках было пятьдесят один человек.

Гребли молча, не курили. Щепотьев, стоя на носу головной лодки, пристально вглядывался в густую темень. Где-то здесь проходили в Выборг шведские суда, проходили бесшумно, как призраки.

Время от времени гребцы сушили весла, командиры притаивали дыхание — не послышится ли шведский говор, не скрипнут ли уключины? И вдруг совершенно внезапно перед ними обозначился корпус вражеского судна.

— Вперед, братцы! — крикнул Щепотьев. — На абордаж!

Лодки стали окружать парусник, но тут с его палубы рявкнули пушки. Пламя на мгновение выхватило из мрака силуэт корабля, и Щепотьев понял: негаданно наехали на военный бот «Эсперн». Что ж, тем хуже для шведа! Солдаты цепляли баграми за борта бота, закидывали на его палубу «кошки».

Щепотьев одним из первых взобрался на палубу и при вспышках выстрелов заметил: шведов в два раза больше. Но бой уже начался.

Крепко зажав в руке абордажный топор, Щепотьев бросился в гущу врагов.

Шведы дрались яростно. Убиты Дубасов, Головков, тяжело ранен Сенявин… Щепотьев получил несколько ранений, но продолжал сражаться.

И шведы не выдержали натиска, кинулись с палубы вниз. Русские захлопнули люки, наложили засовы.

— Еще один! — раздался чей-то крик. — Швед идет!

К «Эсперну» приближался другой вооруженный вражеский бот. Услышав выстрелы, его капитан спешил узнать, что случилось.

— Скорее к пушкам! — приказал Щенотьев. — Не подпускайте ворога!

Солдаты зарядили орудия и почти в упор пальнули по боту. Тот, огрызнувшись несколькими выстрелами, поспешно повернул назад.

Русские стали подбирать брошенное шведами оружие, перевязывать раненых. Но где же Щепотьев? Почему не слышно его команды?

Сержант Щепотьев лежал на палубе… Он был мертв.

На берегу, в лагере русских, тревожно ждали возвращения отряда лодок. В лагере слышали пушечные выстрелы. Что случилось с лодками? Ведь на них не было ни одного орудия, значит, стреляли шведские корабли.

И вдруг на рассвете показался… шведский бот. Солдаты, схватив ружья, залегли за гранитные валуны, пушкари зарядили орудия. Но с бота закричали:

— Свои! Свои! Не стреляйте!

На берегу раздалось «ура».

— А сколько живых «языков» взяли? — спрашивали солдаты.

— Сейчас подсчитаем…

Открыли люки. На палубу, щуря глаза от света, вылезли двадцать шесть шведских матросов.

А всего на «Эсперне», как сообщили пленные, было сто три моряка, из них пять офицеров.

Из русских в живых осталось тринадцать человек, из них только семь не были ранены.

Петр, будучи восхищен этим, по его выражению, «преудивительным и чудным боем», в награду за неустрашимость произвел всех оставшихся в живых солдат в офицеры.

Петр глубоко скорбел о гибели сержанта Щепотьева. «С неслыханною славою живот свой окончил», — писал он о Щепотьеве Меншикову.

Тело Щепотьева было доставлено в Петербург. Целый полк со знаменем и пушками сопровождал гроб на кладбище Невского монастыря.

Под орудийные залпы были преданы земле тела и других героев сражения.

А на «Эсперн» пришли мастера-корабельщики. По приказу Петра они тщательно осмотрели и обмерили бот и изготовили его модель для «памяти, на вечную славу».

А в это время на русский линейный корабль «Ростислав», стоявший на якоре у Ревеля, съезжались командиры боевых судов. В просторной каюте их ожидал контр-адмирал Самуил Грейг. Флагман выглядел усталым: последние недели он напряженно готовил эскадру к походу в Средиземное море, чтобы, как восемнадцать лет назад, нанести удар по Турции с тыла. Но вдруг все переменилось: шведский король Густав III предъявил России ультиматум: разоружить Балтийский флот, возвратить Швеции территории Финляндии и Карелии.

— Господа шведы, — говорил Грейг своим офицерам, — видимо, позабыли Гангут, Эзель, Гренгам. И времечко выбрали, когда турки пошли на нас войной.

И далее сообщил, что шведский флот движется к Финскому заливу. Командует им брат короля, герцог Зюдерманландский, а эскадру ведет вице-адмирал граф Ганс Вахтмейстер — потомок адмирала Вахтмейстера, что командовал несколько лет шведским флотом в пору Северной войны.

В дверь каюты постучали: пакет из Петербурга. Грейг сломал толстые печати. Приказ гласил: «Следовать вперед. Найти неприятельский флот и оный атаковать».

6 июля 1788 года эскадра Грейга обнаружила шведов на подходах к острову Гогланд. Положив подзорную трубу на плечо матроса, Грейг пристально рассматривал противника. Шестнадцать линейных кораблей, семь фрегатов, восемь других вооруженных судов… Шведы превосходили русских и в числе судов, и количеством орудий. Но где, на какой палубе герцог? О, вот он, штандарт командующего, — синее полотнище с тремя белыми коронами. Итак, его высочество осчастливил 74-пушечного «Принца Густава».

Грейг подозвал командира «Ростислава» и что-то ему сказал…

День уже клонился к вечеру, когда эскадры сблизились настолько, что слышно было, как на шведских кораблях раздавались отрывистые команды артиллерийских офицеров.

И грянул бой. Плавучие крепости обменивались тысячами ядер. Воздух гудел от выстрелов, море заволокло черным пороховым дымом.

«Ростислав», «Ярослав», «Память Евстафия» сосредоточили огонь по шведскому флагману. От «Принца Густава» отлетали доски, корабль, получив несколько пробоин, стал опасно крениться. К нему подошел гребной катер.

— Штандарт герцога спущен! — доложили Грейгу. — Поднят флаг вице-адмирала Вахтмейстера!

Куда же делся герцог? Катерок мчал его к фрегату, находившемуся за пределом огня русских кораблей.

Через полтора часа шведы стали отходить. Три часа эскадра Грейга преследовала противника. Неожиданно стих ветер, обе эскадры легли в дрейф, но шведы уже были вне досягаемости огня. Правда, всего лишь на какую-нибудь сотню метров.

Грейг приказал спустить шлюпки и буксировать корабли поближе к противнику.

Шведы осыпали шлюпки картечью. Но буксирные канаты уже натянулись…

— Проворнее, ребята! — слышались возгласы боцманов. — Навались, братцы!

Ближе всех оказался «Принц Густав», на него обрушился град ядер.

— Флаг! — раздалось на «Ростиславе». — Они спустили флаг!

К «Принцу Густаву» подошли русские шлюпки. На заваленной трупами палубе толпилось более полутысячи матросов и офицеров; среди них был и граф Вахтмейстер.

На рассвете, когда задул ветер, флоту герцога Зюдерманландского удалось улизнуть от эскадры Грейга. Избитые ядрами корабли отошли к северному берегу Финского залива и укрылись в бухте. Весь день шведы свозили на берег убитых.

Немалые потери понесли и русские. Но победа была несомненна: из наступавшего шведский флот превратился в обороняющегося.

Через три недели Грейг, под прикрытием тумана, подошел со своей эскадрой к бухте, где находился противник. Вход охраняли три линейных корабля и один фрегат. Заметив русские корабли, они стали удирать. Особенно торопился 64-пушечный «Густав Адольф», в спешке он наскочил на камни и спустил флаг. Весь экипаж — 553 человека — сдался в плен.

Но герцог Зюдерманландский продолжал бредить о захвате Петербурга. Пополнив флот новыми кораблями, он через два года направился в Финский залив. Штандарт с тремя коронами колыхался на линейном корабле «Принц Карл».

Сражение разгорелось 2 мая 1790 года. Сблизившись с противником на кратчайшую дистанцию, русские стреляли в упор. Больше всех досталось «Принцу Карлу», у него были изорваны паруса, сбиты мачты. И, как два года назад, герцог поспешил перейти на фрегат, находившийся вне боя.

Не прошло и часа, «Принц Карл» с оставшимися в живых 520 моряками сдался в плен. Среди трофеев оказался и штандарт герцога Зюдерманландского.

Через три месяца был заключен мир.

А штандарт незадачливого герцога Зюдерманландского, как и флаги «Принца Густава» и «Принца Карла», стали экспонатами Морского музея.

В эпоху парусного флота корабли делились на ранги. Суда первого ранга имели не менее 64 орудий, второго — не менее 54, а третьего — 44. И командирам соответственно присваивались звания капитанов первого, второго и третьего рантов (последнее вводилось временами).

Тридцатичетырехлетний Роман Васильевич Кроун в 1788 году командовал парусно-гребным катером, или, как тогда его называли, коттером. «Меркурий» был вооружен 24 малокалиберными пушками. И поэтому его командир был капитан-лейтенантом.

Кроун был прекрасным моряком и давно мог бы иметь чин «рангового» капитана. Но охотников водить линейные корабли и фрегаты было много, а таких крупных судов мало. И тогда Кроун задумал пополнить Балтийский флот многопушечными кораблями… без помощи верфей.

В ту пору шла русско-шведская война. «Меркурий» действовал у острова Борнхольм. Под парусами, а то и на веслах он дни и ночи выслеживал врага. Но военные корабли шведы укрывали в гаванях. И «Меркурию» удавалось захватывать лишь торговые суда.

Поздней осенью «Меркурий» ушел в Ревель, где Кроун и его команда стали готовиться к новой боевой кампании. Уж в будущем году они покажут, на что способен их маленький корабль! Зимуя в Ревеле, моряки установили на «Меркурии» вместо легких орудий 22 карронады — короткоствольные пушки крупного калибра, пригодные для боя на ближней дистанции.

На Балтике еще плавал лед, когда «Меркурий» вышел в разведку. Несколько дней он ходил близ шведских берегов, но противник не показывался. Тогда «Меркурий» укрылся за островком, на катере началось что-то странное: матросы забросали палубу кусками ветоши и пеньки; такелаж, утратив всегдашнюю стройность, нелепо обвис… А капитан-лейтенант Кроун, строгий командир, державший катер в отменном порядке, не обращал на это никакого внимания. Более того, он сам выбросил из каюты на палубу какие-то ящики и коробки, а проходя мимо аккуратно свернутого пенькового каната, так пнул его ногой, что тот размотался и конец его свалился в воду. А что может быть зазорнее для военного корабля, чем волочащийся за бортом конец троса… «Эй, подбери сопли!» — насмешливо кричат в таких случаях со встречных судов.

Потом матросы укрыли черной — под цвет борта — парусиной пушки, и «Меркурий» словно бы превратился в обычного «купца».

Только Кроун оставался Кроуном: взгляд пристальный, быстро оценивающий, голос — жесткий, требовательный, повелительный. И матросы — их было на «Меркурии» восемьдесят человек — остались теми же: по-военному четко выполняли приказы, постоянно были готовы к бою.

29 апреля 1789 года с русским «купцом» решил расправиться шведский военный бриг «Снапоп». Он приблизился к «Меркурию» и нацелил на него орудия.

— Спустить флаг! — закричал командир «Снапопа». — Подойти ближе! Капитана ко мне!

В ответ оглушительно грохнули карронады. Раздался треск дерева: тяжелые ядра проломили борт шведского брига. «Снапоп» пытался удрать, но «Меркурий» прибавил парусов. И шведы сдались.

Но бриг не устраивал Кроуна: на нем всего 12 пушек.

В середине мая «Меркурий» повстречался в море с иностранным парусником, шкипер которого предупредил Кроуна:

— Будьте осторожны! Неподалеку шведский фрегат «Венус».

Эта весть взволновала Кроуна: 44-пушечный «Венус» был лучшим кораблем шведского флота. Атаковать! Но для прохода к месту стоянки фрегата нужен лоцман.

«Меркурий» быстро вновь превратился в неряшливого «купца». Он шел с косо поставленными парусами, шел так плохо, что капитан голландского судна с ухмылкой показал Кроуну пеньковый конец — традиционная насмешка и предложение взять на буксир.

Кроун невозмутимо посасывал трубку.

Даже бывалый лоцман, вызванный для проводки судна через шхеры, не обнаружил маскировки. Да и как можно было сомневаться: по палубе судна легкой походкой ходила молодая, красивая женщина. Она мило улыбалась лоцману… Это была жена Кроуна, получившая разрешение сопровождать мужа (Кроун болел) в этом походе.

Но командир «Венуса» уже знал о русском катере, маскирующемся под «купца». Пушки фрегата открыли жестокий огонь. На катере была сбита грот-стеньга, палуба окрасилась кровью. А карронады «Меркурия» молчали: не достать шведа…

Кроун вел катер на сближение с противником. Скоро, скоро карронады подадут голос.

Вдруг стих ветер.

— Весла на воду! — раздался голос Кроуна.

Гребцы налегли на весла. Когда до «Венуса» осталось двести метров, карронады «Меркурия» выбросили десяток тяжелых ядер. Почти все они попали в цель: «Венус» сильно накренился и его проломленный борт окутался дымом.

Состязаться с кораблем, имевшим двойное превосходство в артиллерии, было невыгодно. Кроун подвел «Меркурий» под корму «Венуса» и открыл огонь по его мачтам и такелажу. До того как подует ветер, он успеет лишить фрегат парусов.

«Меркурий» стрелял и стрелял, а бортовые орудия «Венуса» ответить не могли. Полтора часа фрегат крутился на «пятке», пытаясь с помощью буксирных шлюпок стать бортом к катеру. Но не тут-то было: «Меркурий» походил на бульдога, вцепившегося в спину хищника.

Шведы подтащили на корму несколько пушек, били по катеру из ружей, но «Меркурий» палил до тех пор, пока такелаж фрегата не рухнул на палубу. У врага начался пожар, пламя охватило мачты… И «Венус» запросил о пощаде.

Маленький «Меркурий» привел в русский порт огромный фрегат с тремя сотнями пленных. На катере было четверо убитых и шесть раненых.

За этот подвиг Роман Васильевич Кроун был награжден орденом Георгия IV степени и, как сказано в документе того времени, «пенсионом по смерть». Орден Екатерины, учрежденный еще Петром Первым, вручили его жене за мужество, проявленное в бою, и самоотверженный уход за ранеными.

Но Кроун не собирался идти на «пенсион по смерть». Его назначили командиром трофейного фрегата, которому, в назидание шведам, оставили прежнее имя. Так Кроун стал капитаном второго ранга.

На «Венусе», после ремонта, установили дополнительно еще шесть крупных орудий, и вот в июне 1790 года 50-пушечный «Венус» вступил в бой с 64-пушечным шведским линейным кораблем «Ретвизан». Шведы яростно набросились на фрегат. Им до смерти хотелось вернуть корабль, недавно носивший флаг его величества короля Густава III.

Под убийственным огнем Кроун подвел свой фрегат почти вплотную к «Ретвизану». Ядра крошили надстройки, ломали мачты, сбивали за борт пушки, и «Ретвизан» окутался клубами дыма. Тут на помощь «Венусу» подоспел другой русский корабль, и «Ретвизан» сдался. Вместе с ним подпали в плен полтысячи шведов.

Кроуна назначили командиром нового трофейного корабля, которому также оставили прежнее имя. Теперь Роман Васильевич был уже капитаном первого ранга и обладателем золотой шпаги.

Позднее «Ретвизан» отличался в войнах с Францией и Турцией. В 1812 году балтийский ветеран, отслуживший свой срок в морях и битвах, был разобран. А сорок с лишним лет спустя в Петербурге построили 84-пушечный линейный корабль «Ретвизан», огромная модель которого всегда привлекает внимание экскурсантов.

В Архангельском порту готовилась к плаванию в Норвегию большая парусная шхуна. Грузили рожь. Шкипер Матвей Герасимов — двадцатитрехлетний помор — подолгу не вылезал из трюма, проверяя, нет ли течи в корпусе. Несмотря на молодость, он был «соленым» моряком: с мальчишества ходил за рыбой, за морским зверем.

У Герасимова на шхуне числилось всего восемь человек, народ дружный и смелый, не раз вступавший в схватку со штормом и бурей.

В августе 1810 года шхуна оставила Архангельск. Герасимов зорко осматривал горизонт: шла война с Англией, следовало быть начеку.

О том, что произошло дальше, рассказывают пожелтевшие страницы донесения, написанного Герасимовым уже после пережитых приключений.

Шхуна миновала Белое море, повернула на запад. 19 августа она находилась вблизи мыса Нордкап. И тогда Герасимов приметил «не в дальнем расстоянии трехмачтовый корабль, который, не доходя до нас, лег в дрейф и опустил шлюпку; она подошла к нашему кораблю, и с ней кричали нам на непонятном языке».

Это были англичане.

Вскоре подоспел и второй вражеский фрегат. Под прицелом полсотни орудий на мирную шхуну высадились офицер и семеро матросов. Они сорвали русский флаг и водрузили английский. Потом бросились обыскивать шхуну. Увидев рожь, обрадовались. Пересыпали крупные, отборные зерна с ладони на ладонь, причмокивали.

— Охочи до нашего хлебца, — мрачно молвил Герасимов.

Несколько русских моряков англичане увезли к себе, а сами стали хозяйничать. «Они грабили у нас вещи и взяли у меня денег ассигнациями 20 и серебром 20 же рублей», — писал Герасимов.

Фрегаты повели архангельское судно в Англию. Английские матросы, расположившись на шхуне, зорко приглядывали за Герасимовым и его товарищами. Спустя десять дней разыгрался жестокий шторм. Огромные волны с ревом прокатывались по палубе. Шхуну так швыряло с борта на борт, что ее мачты едва не касались пенных гребней.

Шторм все усиливался. Вскоре он разбросал фрегаты, они исчезли за горизонтом.

Англичане-караульщики плохо переносили качку. Они едва держались на ногах.

— Самое время освободиться от иноземцев, — внушал Герасимов товарищам. — Надо б напасть на них и повернуть к норвежскому берегу, пока фрегатов нет.

Шторм достиг гигантской силы. Палуба будто проваливалась, а тело теряло вес. Сыны «владычицы морей» совсем скисли, залегли в каюте, оставив на палубе лишь часового.

— Нельзя больше ждать, — шептал Герасимов.

— Угу, — кивнул боцман Васильев, — справимся.

Герасимов подкрался к часовому и спихнул его за борт, а моряки тотчас подперли дверь помещения, в котором находились англичане, толстым дубовым брусом.

Герасимов сорвал вражеский флаг и поднял русский.

Англичане, почуяв неладное, рванулись к выходу, но дверь не поддалась.

Шхуна тем временем взяла курс к норвежским берегам.

А в каюте бушевали англичане, обратившиеся в пленников. Они бешено дубасили в дверь прикладами, кулаками и башмаками. Потом, кое-как просунув дула ружей в световые люки, они пытались подстрелить матросов. Потом решили подкупить русских… их же собственными вещами: из иллюминатора полетели сапоги, деньги, узелок с бельем.

А затем опять палили. Навалившись на дверь — слышны были проклятия, тяжелое дыхание, — снова и снова пытались вырваться из каюты.

Пришлось утихомирить буянов «показыванием орудия к лишению жизни». И в каюте наступила мертвая тишина.

Через несколько суток шхуна достигла норвежского порта Вардегуз. Отворили каюту, из нее вывалилось семеро пленников: матросы покорно сложили ружья, офицер вручил Герасимову шпагу, кортик и кинжал.

Русские моряки выгрузили рожь и пошли домой, в Архангельск.

— За свой подвиг, — рассказывал экскурсовод, — Матвей Герасимов был награжден Георгиевским крестом. Потом он плавал на бриге «Новая Земля» лоцманом, получил золотую медаль за участие в изучении Мурманского побережья…

— Гм, а известна ли фамилия офицера? — недоверчиво перебил рассказчика высокий, веснушчатый англичанин.

— Как же, конечно, известна: Гордон Корбет. Кстати, у нас хранится шпага, сданная им Герасимову. Хотите взглянуть?

Англичане вежливо откланялись: увы, мало времени…

Весной 1810 года по набережной Невы маршировала воинская часть. Ею командовал сухопутный полковник.

Солдаты все были рослые, широкоплечие, один к одному.

А через несколько дней та же воинская часть снова шагала по набережной. И командовал ею тот же полковник, но одетый в морскую форму.

И солдаты были в матросских рубахах.

Странная воинская часть появилась тогда в Петербурге: ее личный состав ходил то в армейской форме, то во флотской.

Это был гвардейский флотский экипаж.

Гвардия… Это звание присваивалось самым испытанным и закаленным в боях частям. В армии первые гвардейские полки появились в конце XVII века. Почетного наименования удостоились Семеновский и Преображенский полки, отличившиеся во взятии турецкой крепости Азов. Потом появились гвардейцы артиллеристы, казаки, егери, гусары. И только на флоте гвардейских частей и кораблей не было. А сколько замечательных побед одержали русские моряки! Но флот после смерти Петра не пользовался вниманием царствующих особ. Лишь спустя более сотни лет после создания армейской гвардии была образована морская. Александр I приказал: когда гвардейцы плавают, носить им морскую форму; когда ступают на берег, пусть надевают солдатскую.

В начале Отечественной войны 1812 года экипаж отправился на фронт. Моряки сражались под Витебском; на Бородинском поле морская батарея четыре часа вела бой под огнем тридцати французских орудий.

Особенно отличились моряки в боях под городом Кульм, в Богемии, в августе 1813 года. Они действовали в составе дивизии под командованием прославленного генерала Ермолова.

Плечом к плечу с армией моряки-гвардейцы совершили победный путь до Парижа. Они наводили мосты, устраивали переправы, вместе с солдатами ходили в лихие атаки. Много матросов полегло смертью храбрых.

Два месяца гвардейцы квартировали в Париже, а затем через Гавр на фрегате «Архипелаг» вернулись в Петербург.

18 июля 1814 года экипаж торжественным маршем прошел через Триумфальные ворота, сооруженные у Нарвской заставы в честь победы над Наполеоном. Над колонной колыхалось Георгиевское знамя — высшая боевая награда того времени. Тысячи и тысячи людей восторженно приветствовали моряков.

Гвардейцы отличались и в мирные дни. Осенью 1824 года в Петербург пришла «нечаянная вода», как тогда называли наводнение. Рискуя жизнью, моряки-гвардейцы бросались в затопленные дома, спасая от неминуемой гибели женщин, детей, стариков.

Репутация у экипажа была высокая, истинно гвардейская. Однако царские власти подозрительно косились на моряков-гвардейцев: в их среде укоренился дух «пагубного свободомыслия». Подумать только, матрос Иоганн Анатуин, будучи в краткосрочном отпуске в Эстляндии, агитировал крестьян бороться с помещиками. Конечно, матрос взят под строжайшее наблюдение, начато следствие. Да только ли один Анатуин ведет «зловредные разговоры»! А господа ротные командиры, вместо того чтобы пресекать дух, часами сидят с матросами за книжками, учат грамоте.

В экипаже и в самом деле было неспокойно…

Моряки вспоминали слова Кутузова, обращенные к нижним чинам: «Каждый из вас есть спаситель отечества». А что делают со спасителями отечества в казармах? Ну, в гвардейском экипаже телесных наказаний нет, зато в других частях секут нещадно. А какие страшные вести о крепостниках-самодурах идут из деревень…

К гвардейцам зачастили члены Северного общества — тайной организации, ставившей целью замену самодержавия республиканским строем. Более двадцати экипажных офицеров сочувствовали этой идее. Они нередко толковали с матросами на «крамольные» темы. «Разве справедливо, что срок военной службы равен четверти века? — возмущался лейтенант Антон Арбузов. — Люди уходят больные, не годные к работе. Надо сократить срок до двенадцати лет».

Члены тайного общества хотели свергнуть царя только вооруженным выступлением войск, без помощи народа. На гвардейский флотский экипаж, в котором служили закаленные в боях моряки, они возлагали большие надежды.

14 декабря 1825 года флотскому экипажу предстояло принять присягу Николаю I, вступившему на трон вместо умершего брата. Но еще накануне офицеры, члены тайного общества, призывали матросов отказаться от присяги, потребовать конституции. Они говорили, что моряков поддержат сухопутные части.

А утром гвардейцы восстали.

Экипаж гудел, как улей. Неслыханное дело — бригадному командиру не сделали «на караул». А когда он попытался прочитать манифест, послышались выкрики: «Не будем присягать!»

Свернув бумагу, командир удалился в свой кабинет, вызвал офицеров. Они заявили об отказе присягнуть Николаю. Зачинщики были арестованы, но во дворе так грозно зашумели, что их пришлось освободить.

В это время в экипаж прибыл член тайного общества, капитан-лейтенант Николай Бестужев. Он сказал, что на Сенатскую площадь уже пришел восставший Московский полк, царь готовится атаковать его силами кавалерии.

Со стороны Адмиралтейства послышались ружейные выстрелы.

— Ребята, что вы стоите? — воскликнул брат капитан-лейтенанта мичман Петр Бестужев. — Слышите, стреляют? Это ваших бьют!

— За мной! — громко скомандовал Николай Бестужев. — На площадь! Выручать своих!

Все восемь рот — тысяча сто гвардейцев с оружием в руках — двинулись на площадь. Свистели флейты, грохотали барабаны. Ледяной, порывистый ветер развевал боевое Георгиевское знамя.

Четко печатая шаг, с решимостью на лице, шагал старый матрос — восемнадцать лет службы за плечами! — Иван Васильев, имевший медаль за 1812 год.

Надувая щеки, выводил мелодию флейтщик, четырнадцатилетний Федор Андреев. Юнга гордился, что идет рядом с героями Отечественной войны.

— Моряки идут! Ура! — закричали солдаты Московского полка, завидев колонну флотского экипажа.

С ликованием встретила гвардейцев собравшаяся у площади толпа народа. В воздух взлетали шапки.

Николай направил к морякам двух митрополитов. Но гвардейцы не стали слушать их.

— Подите прочь! — кричали они. — Не верим вам!

Архипастыри поспешили скрыться.

Царь стягивал к площади верные ему войска. Вскоре начались атаки против восставших. Вместе с солдатами моряки стойко отбивали нападение оружейным огнем. И тогда император пустил в дело артиллерию. Картечь косила людей. Одним из первых упал сраженный осколком юный флейтщик Федор Андреев.

Под градом картечи моряки отступили на невский лед, пытались пробиться к Петропавловской крепости, чтобы открыть оттуда огонь по Зимнему. Но лед не выдержал: люди падали в полыньи, тонули.

В экипаж вернулись не все. Погибли Иоганн Анатуин, Осип Аверкиев, Петр Архипов, пропали без вести Иван Васильев, Осип Богданов, Никита Антонов… Более полусотни человек недосчитались гвардейцы.

Прошли десятилетия. Царствовал другой Николай, так сказать помеченный вторым номером.

Самодержец и его сиятельные родственники были «расписаны» по прославленным полкам русской армии. Не миновала эта честь и моряков.

В составе гвардейского флотского экипажа числился сам царь. Казалось бы, что могло быть почетнее — иметь в своих рядах монарха? Но неблагодарные гвардейцы не оценили этого. Охранка докладывала: в экипаже ведутся вредные, антимонархические разговоры. На гвардейской яхте «Полярная звезда» — плавучей резиденции царя — найдены революционные листовки, брошюры Российской социал-демократической рабочей партии.

В девятьсот пятом году Николаю пришлось лично заниматься расследованием дел своих «сослуживцев». Подумать только, экипаж, призванный обслуживать его императорское величество, выступил против его величества.

А было так. В Кронштадте разразилось восстание матросов, Николай приказал предать их военно-полевому суду. Узнав об этом, гвардейцы выпустили листовку, отпечатанную типографским способом. Царь побелел, читая ее:

«Мы, матросы гвардейского экипажа, возмущенные поведением царского правительства по отношению к нашим кронштадтским товарищам, с безжалостной жестокостью расстреливающего славных борцов за свободу, присоединяемся к требованиям товарищей-матросов Кронштадта и объявляем, что будем бороться до тех пор, пока наши желания и желания всего народа не будут выполнены».

А далее — угроза с оружием в руках «отстаивать права народа».

Едва успели дать ход делу о листовке, как из экипажа исчезла… пушка. И не простая — пятиствольная. Расследование установило: орудие вывезли на санях, доставлявших молоко в офицерскую кают-компанию, во дворе найдены пустые бидоны.

В Зимнем негодовали: господа офицеры — любители молочка — доживут до того, что у них из-под носа императорскую яхту уведут. Царь отдал приказ — во что бы то ни стало найти пушку. Жандармы «перетряхнули» Васильевский остров, Выборгскую сторону, Нарвскую заставу. Пушку не нашли.

28 февраля 1917 года на Царскосельском вокзале забаррикадировались жандармы: они ждали эшелоны с войсками для подавления восставшего Питера.

И вдруг послышалась барабанная дробь, к вокзалу подошел отряд матросов гвардейского экипажа. Командир постучал прикладом винтовки в дверь:

— Сдавайтесь!

Жандармы ответили стрельбой. В короткой схватке моряки захватили вокзал.

В тот день гвардейцев видели в разных районах города: они вылавливали и разоружали полицейских, арестовывали агентов «всевидящего ока».

Яхта «Полярная звезда» превратилась в штаб-квартиру Центрального Комитета Балтийского флота — революционно-демократического матросского органа, который руководил подготовкой моряков к свержению буржуазного Временного правительства.

25 октября 1917 года моряки-гвардейцы участвовали в штурме Зимнего. А когда Керенский поднял мятеж против Советской власти, из Ревеля в Петроград пришел гвардейский крейсер «Олег». Он встал на Неве. Судовой комитет доложил в Смольный, Владимиру Ильичу Ленину:

— Крейсер готов открыть огонь!

27 октября 1917 года в Главное Адмиралтейство, где размещался Военно-морской революционный комитет, пришел матрос-гвардеец.

— Ходят слухи, господа офицеры намереваются выкрасть и уничтожить знамя…

— Декабристское? — заволновался председатель комитета Иван Вахрамеев.

— Оно самое… Матросы с кораблей поклониться ему ходят, а офицерам это не по нутру. Давно, говорят, нужно было его сжечь. С Сенатской площади, мол, все и началось.

Вахрамеев набросал записку.

— Передай председателю экипажного комитета, — сказал он. — За сохранность знамени головой отвечает. Мы скоро поместим его в музей, всему народу покажем.

24 февраля 1918 года в Главном Адмиралтействе открылся Центральный Морской музей Советской Республики. На самом видном месте, под стеклом, лежало знамя моряков-декабристов.

А где же древко от знамени? Моряки искали его в различных музеях, на кораблях, в соборах. Перебрали сотни деревянных шестов, украшенных самыми затейливыми навершиями.

В 1923 году внимание сотрудников музея привлекло древко, хранившееся в Никольском соборе. Внимательно обследуя его, они обнаружили почерневшую от времени латунную скобу с какой-то надписью. Когда пластину почистили, проступили слова: «1810 года Гвардейский экипаж. 1813 г. За оказанные подвиги в сражении 17 августа 1813 г. при Кульме». Сомнений не было: на этом древке когда-то было знамя экипажа.

Увенчанное навершием в виде позолоченного плоского копья, в прорези которого бронзовый Георгиевский крест, древко заняло свое место в музее.

Туманным утром 14 мая 1829 года 20-пушечный бриг крейсировал неподалеку от Босфора. Словно поддерживая бушприт брига, неслась вместе с ним деревянная резная фигура Меркурия — древнего бога, покровителя купцов и путешественников.

«Меркурий» находился в разведке. Месяц назад правители Турции снова решили попытать терпение России: под нажимом Англии они запретили судам Черноморского флота проходить через пролив Босфор. Началась война…

На мостике брига, приложив к глазу подзорную трубу, стоял капитан-лейтенант Александр Казарский. Его лицо выражало озабоченность: на горизонте показалось множество парусов турецкой эскадры, но внезапно опустившаяся на море туманная дымка скрыла их. Когда видимость улучшилась, Казарский подсчитал силы противника: шесть линейных кораблей и еще фрегаты, корветы, тендеры…

«Меркурий» поспешил к Сизополю, где стояла русская эскадра.

Шелестели паруса, за кормой журчала вода. Казарский готовил донесение о составе и расположении кораблей врага.

— Погоня! — послышался вдруг голос штурмана.

За кормой означались, как призраки, две громадины: одна, 110-пушечная, под флагом капудан-паши, командующего турецким флотом, а другая — 74-пушечная. «Селимие» и «Реал-бей» шли под всеми парусами, их форштевни отбрасывали белопенные усы.

Казарский бросил взгляд на палубу своего брига: матросы явно готовились к бою, хотя команды еще не поступало.

Казарский решил узнать мнение офицеров. Самый младший из них, поручик корпуса флотских штурманов Иван Прокофьев, заявил:

— Принять бой! Если будет сбит такелаж, свалиться с адмиральским кораблем на абордаж и взорвать его на воздух.

Абордаж… На «Меркурии» было 116 человек, турок не менее двух тысяч. Но все офицеры дружно поддержали штурмана. Казарский вышел на палубу.

— Русский флаг не посрамим! — воскликнул он. — Будем драться до последней крайности!

Загремел барабан. Матросы бросились к карронадам. Подносили ядра, картузы с порохом, запаливали фитили. При входе в крюйт-камеру, где хранился боезапас, положили заряженный пистолет: последний из оставшихся в живых должен выстрелить в бочку с порохом и взорвать бриг.

Вскоре турецкие корабли настигли «Меркурий». «Селимие», зайдя справа, дал залп по бригу. Казарский успел произвести поворот, и ядра упали в воду, но одно из них поразило троих матросов.

На реях, марсах и салингах вражеских линейных кораблей стояли сотни турок. Яростно размахивая кривыми саблями и абордажными топорами, они свистели, улюлюкали, вопили.

— По мачтам — картечью! — приказал Казарский.

Грохнули пушки «Меркурия». Турок как вихрем снесло.

Вражеские корабли попытались взять «Меркурий» в клещи: «Селимие» зашел и стрелял 55 пушками одного борта, «Реал-бей» — 37 орудиями другого. Море окуталось дымом так плотно, что заметны были лишь вспышки выстрелов. Воспользовавшись завесой, Казарский вывел бриг из клещей, а турки, не заметив этого, стали осыпать ядрами друг друга.

Турецкий адмирал рассвирепел: он и не предполагал, что этот маленький русский корабль способен не только долго сопротивляться, но еще и наносить удары: на «Селимие» разнес в щепки надстройку, поломал такелаж, повредил мачту…

Турецкие корабли стреляли беспрерывно, но ядра падали в воду — бриг увертывался, ускользал.

Внезапно уменьшился ветер. Для линейных кораблей с их высокими мачтами это было не страшно — они ловили парусами верхние потоки воздуха, а «Меркурий» маневрировал все трудней. Выручали гребцы. Дружно орудуя длинными тяжелыми веслами, они выводили бриг из-под ядер врага.

Турки усилили огонь. Над «Меркурием», глухо подвывая, пролетали большие мраморные ядра, злобно и пронзительно звенели цепи книппелей — снарядов, назначенных рвать снасти и паруса.

Пушки ревели так, что на бриге едва слышали команды.

Неприятелю удалось пристреляться. Ядра прошивали «Меркурий», трещало и горело дерево, рушился рангоут, все заволакивало дымом. Казалось, ничто живое не могло уцелеть в этом аду. Но люди на заваленной обломками, горящей палубе продолжали сражаться. С закопченными лицами, едва перевязав раны, матросы стреляли и стреляли по врагу. Казарский, получив контузию, превозмогая боль, руководил боем.

И вот уже «Селимие» с оборванными парусами, сбитыми реями лег в дрейф. «Реал-бей» продолжал преследовать «Меркурий», но, получив новую порцию ядер, загорелся и повернул вспять.

Несколько часов продолжался этот неравный бой. «Меркурий» потерял четыре человека убитыми и шесть ранеными. На корабле было 22 пробоины и около 300 повреждений в рангоуте.

Один из современников писал:

«В летописях мореплавания сие неслыханное, невероятное и почти как бы невозможное событие есть еще первое, единственное и никогда еще не бывалое. Но нам дивиться нечего — на бриге были русские!»

За беспримерное мужество «Меркурий» удостоили высшего боевого отличия того времени — Георгиевского кормового флага. Все офицеры брига были награждены орденами и повышены в чине, а матросы получили Георгиевские кресты. Фамильный герб Александра Казарского украсился изображением пистолета — символа решительности.

В 1834 году в Севастополе, на Мичманском бульваре, был воздвигнут памятник «Меркурию» в виде мраморной каравеллы. Надпись на пьедестале гласит: «Казарскому. Потомству в пример».

А позже появились и плавающие «памятники» — бриг, затем корвет и крейсер «Память Меркурия», минный крейсер «Казарский».

Ныне имя «Память Меркурия» носит гидрографическое судно, имя «Казарский» — тральщик. Каждый год в майский день на этих кораблях раздается команда:

— К торжественному подъему флага приготовиться!

Если будете в Морском музее, подойдите к картине, написанной более века назад, она изображает знаменитый бой. Всмотритесь в раму картины, увидите в ней круглые отверстия — следы червей, точивших дерево в море: рама сделана из киля «Меркурия».

В середине прошлого века Черное море бороздили боевые парусные корабли. Но над волнами уже косматился дым: появились первые военные паровые суда. Они назывались пароходо-фрегаты, так как имели и паровую машину и паруса.

Такой пароходо-фрегат, он носил имя «Владимир», шлепая плицами огромных колес, вышел в море 3 ноября 1853 года, в самом начале Крымской войны.

Кораблем командовал капитан-лейтенант Григорий Иванович Бутаков. То был представитель старой потомственной морской фамилии — Бутаковы служили во флоте со времен Петра Первого. И все они слыли лихими парусниками. А этот Бутаков… Нет, Григорий Иванович тоже любил соленый ветер и тоже ходил под парусами и в Балтийском, и в Черном, и в Средиземном морях, но с тех пор, как его назначили командиром небольшого буксирного парохода «Дунай», он утверждал, будто бы… паруса отживают свой век. А как уж принял «Владимира», то и дневал и ночевал на своем «самоходе», изучая все до последнего винтика и не уставая восхищаться машинным «сердцем».

Друзья посмеивались над «слабостью» Бутакова. Многие открыто сомневались в пригодности паровых судов к боевым действиям. Конечно, они полезны, скажем, для буксировки заштилевших кораблей и фрегатов или доставки продовольствия на эскадру. Но в морском сражении эти шумные, извергающие клубы черного дыма «водяные коляски» могут стать лишь помехой.

А как чисты парусные корабли! Как плавно мчат они по морской глади! К тому же за ветер не надо платить звонкой монетой, а пароходу подавай уголь, подавай машинное масло — да они разорят казну!

Какие только доводы не приводили очень рьяные и не очень дальновидные защитники парусов! Люди, управлявшие матросами с помощью грубого окрика и крепкой зуботычины, вдруг проявили нежнейшую заботливость: матросы-де будут болеть от дыма, от вибрации палубы…

Бутаков спорил, доказывал — будущее за машинными кораблями. России нельзя отставать. Поклонники парусных кораблей посмеивались: чудак!..

Конечно, у Бутакова были и сильные покровители Адмиралы Корнилов и Нахимов, например, отчетливо понимали роль и значение паровых военных судов. Но большинство офицеров было настроено скептически.

И вот теперь Бутаков мечтал лишь об одном — встретиться с турецкими кораблями, показать и доказать, на что способен пароход.

На море стоял штиль. Огромные многопушечные парусные корабли уже несколько дней недвижимо дремали в портах, напоминая больших птиц с надломленными крыльями. А уж как старались моряки! На мачте надувал щеки флейтщик: по старинному поверью, свистом можно вызвать ветер. Били флюгарку палкой, чтобы тянула свежак… Пускали щепку с тараканом, приговаривали: «Поди, таракан, на воду, подними, таракан, ветер…»

Ничего не помогало: царило душное безветрие.

А «Владимир» бежал и бежал вперед. Четыреста лошадиных сил к услугам командира, десять узлов в любую погоду. «Вот так-то, господа защитники парусных судов, — улыбался Бутаков. — А что касается дыма, посмотрите — над трубой «Владимира» его почти нет, хотя машина работает на самых полных оборотах. Все зависит от того, как обучены кочегары».

Подойдя к вражескому порту, «Владимир» лег в дрейф. Выяснив положение противника, Бутаков направился обратно.

Получив донесение Бутакова, начальник штаба Черноморского флота вице-адмирал Корнилов перешел на борт «Владимира». Пароходо-фрегат взял курс в порт, где находилась русская эскадра.

На рассвете 5 ноября 1853 года раздался голос сигнальщика:

— Вижу дым!

Бутаков приник к подзорной трубе. Дымил 10-пушечный «Перваз-Бахри» — «Морокой владыка». (Турки назвали его так за хорошую маневренность, неуязвимость.)

— Разрешите преследовать? — обратился Бутаков к адмиралу.

Согласие дано. Колеса «Владимира» запрещались быстрее.

— Орудия к бою!

Бутаков уже успел заметить, что на вражеском корабле все пушки бортовые, а на корме — ни единой. Он приказал быстро передвинуть на нос два 68-фунтовых орудия и, пристроившись в кильватер «Морского владыки», «Владимир» открыл огонь.

«Морской владыка» метался из стороны в сторону, чтобы дать возможность бортовым орудиям стрелять по «Владимиру». Но русский пароходо-фрегат упорно держался кильватерной струи и палил, палил.

Так начался первый в истории бой паровых кораблей. Взбивая колесами воду, пароходы кружили по морю. То с «Владимира», то с «Морского владыки» раздавались орудийные выстрелы.

Вице-адмирал Корнилов, стоя на мостике, не вмешивался в действия командира, но вот он додал совет:

— Сокращайте дистанцию, бейте в упор!

«Владимир» еще ближе подошел к врагу.

Спасаясь от свинца, турки ринулись в нижнюю палубу. Еще выстрел — «Морской владыка» окутался облаком пара, но неожиданно совершил поворот и пятью пушками пальнул по «Владимиру».

Бутаков снова вывел корабль в кильватерную струю, опять загремели носовые пушки. Видно было, как падали сраженные осколками турки.

Гребные колеса «Морского владыки» стали вращаться медленно и наконец остановились. «Владимир» подошел к нему на сотню метров, моряки приготовились дать залп, как вдруг на мачте турецкого судна сполз флаг.

— Командира ко мне! — крикнул Бутаков.

С «Морского владыки» ответили: командир убит. От «Владимира» тотчас отвалил катер с несколькими моряками.

«Посланные овладеть призом, — рассказывал позже Григорий Иванович, — нашли на нем страшную картину разрушения и гибели: обломки штурвала, компасов, люков, перебитые снасти, перемешанные с оружием, трупами, ранеными, кровью, каменным углем… Ни одной переборки, которая была бы цела. Не забуду никогда момента, когда на пленном корабле подняли наш флаг, я закричал команде, указывая в ту сторону: «Ребята! Там поднимают русский флаг». Нужно было слышать, каким единодушным «ура» мне ответили. «Поздравляю!» — новое «ура». «Спасибо!»

Моряки плененного корабля, один за другим, перебрались на «Владимир».

«Первый турок, поднявшийся к нам на «Владимир», кажется, полагал, что тотчас отрубят голову, — вспоминал участник сражения. — Лицо его выражало смертельный испуг и покорность судьбе. Наш командир Бутаков их успокаивает, отводит отдельную каюту офицерам, которых было около двенадцати, а остальную турецкую команду посылает на бак. Судовой врач делает свое дело, одинаково относясь к христианам и мусульманам. Затем наступает время обеда, и Корнилов приглашает пленных офицеров, среди которых был мулла, отобедать с нами».

«Морского владыку» доставили в Севастополь, отремонтировали и включили в состав Черноморского флота под именем «Корнилов».

А Бутаков был произведен в капитаны второго ранга и награжден орденом Георгия IV степени.

Вице-адмирал Павел Степанович Нахимов горячо поздравил Григория Ивановича с блестящей победой и до получения из Петербурга награды отдал Бутакову свой орден…

Григорий Иванович Бутаков впоследствии стал адмиралом, командовал эскадрой. Его труд «Новые основания пароходной тактики» был учебником для поколения моряков.

В память о творце тактики парового флота в 1916 году на воду спустили крейсер «Адмирал Бутаков».

Флаг «Морского владыки» показывал экскурсантам капитан первого ранга Григорий Александрович Бутаков, активный участник гражданской войны и Великой Отечественной.

Утром 14 ноября 1853 года командир 120-пушечного линейного корабля «Париж», капитан первого ранга Владимир Иванович Истомин, подошел к барометру: давление падало. Истомин нахмурился — снова шторм, снова убавлять паруса…

Ноябрь выдался на редкость ненастным. Эскадра вице-адмирала Павла Степановича Нахимова, крейсировавшая у южных, анатолийских, берегов Турции, претерпела от бури немалый урон. Линейные корабли «Храбрый» и «Святослав», фрегат «Коварна» получили столь тяжкие повреждения, что вернулись в Севастополь. А Нахимов тем временем обнаружил в Синопе — обширной и глубокой бухте, расположенной почти на середине пути из Константинополя в Батум, — эскадру адмирала Осман-паши Обнаружил, встал у входа в бухту и послал в Севастополь бриг «Эней» с просьбой о подмоге.

Дорог был каждый час Эскадра Осман-паши в три раза превосходила отряд Нахимова, а у Константинополя наготове стоял большой англо-французский флот, обещавший туркам поддержку.

И конечно, вездесущий контр-адмирал Мушавер-паша — его 20-пушечный пароход «Таиф» видели несколько дней назад у берегов Кавказа — наверняка уже гнал свою посудину в Синоп, дать Осман-паше мудрые, проверенные во многих войнах советы старого… британского морского волка. Ведь под именем Мушавер-папги скрывался английский офицер Адольфус Слейд. Занимая пост помощника начальника турецкого морского штаба, он давно готовил флот к нападению на Россию.

Новосильский, Истомин — все, кто шли на помощь Нахимову, тревожились: а вдруг Осман-паша попытается вырваться из синопской гавани? За моряков Нахимова не боялись, знали — будут драться до последнего. Опасались — не представится другого случая помериться силой с боевым ядром вражеского флота: несмотря на старания Мушавер-паши, турки упорно избегали сражения с русскими.

Шторм разыгрался Волны с силой ударялись в деревянные борта судов. Ураганный ветер рвал снасти, с грохотом лопались паруса, по верхней палубе неслись потоки. «Париж», под нижними парусами, весь в пене продолжал бежать на юг. В кильватере, борясь с ветром и волнами, шли два линейных корабля и два фрегата.

«Париж» принадлежал к новейшей серии военных парусников; создавая этот корабль, инженеры и мастера использовали опыт, накопленный за полтора века. Его корпус длиной 63 метра и шириной 18 метров имел усовершенствованные обводы, закругленную корму, огромная площадь парусов делала корабль более мореходным и маневренным. При водоизмещении около шести тысяч тонн, он при хорошем ветре развивал скорость до десяти узлов. На корабле были три дека — три закрытых артиллерийских палубы, и на каждой стояли орудия.

На двух верхних «этажах» — 18, 24 и 36-фунтовые пушки, стрелявшие чугунными сплошными ядрами. Такие «шарики» пробивали борта, корёжили мачты, надстройки.

Совсем другими ядрами «заправлялись» 68-фунтовые орудия, стоявшие на самом нижнем «этаже». Они были полыми, несли в себе большой заряд взрывчатых и горючих веществ. Взрываясь, бомбы производили огромные разрушения и пожары, раскаленные осколки выводили из строя множество людей.

16 ноября «Париж» прибыл к Синопу и лег в дрейф.

Нахимов приказал готовиться к атаке. У русских было восемь кораблей, у турок — шестнадцать, и они стояли под защитой береговых батарей. В составе вражеской эскадры были вооруженные пароходы, они могли атаковать парусники независимо от силы и направления ветра. Осман-паша не допускал и мысли, что русские посмеют войти в бухту.

Но утром 18 ноября на мачте флагманского корабля «Императрица Мария» взвился сигнал: «Приготовиться к бою и идти на Синопский рейд».

Семьсот человек на «Париже» дружно готовились к сражению. С батарейных палуб убиралось все, что могло помешать комендорам, — бочки, бухты канатов. Плотники подтаскивали к бортам материалы для заделки пробоин: листовой свинец, деревянные пробки, пеньку. Для борьбы с пожарами приготовили помпы, брандспойты, маты с брезентом. Палубы обильно полили водой и посыпали песком. Затушили огонь на камбузе. Матросы раскрепили пушки, поднесли бомбы, картузы — длинные холщовые цилиндры с порохом.

Пользуясь свежим ветром, эскадра около полудня вошла на Синопский рейд. Впереди, полукругом, растянувшись почти на целую милю, стояли турецкие корабли. В центре виднелся 44-пушечный фрегат «Ауни-Аллах» под флагом адмирала Осман-паши, за ним дымил «Таиф».

На берегу стремглав бежали к орудиям артиллеристы, с кораблей доносились тревожные крики. Турки торопливо открывали порты — отверстия в бортах для стрельбы орудий.

На «Париже» неотрывно наблюдали за «Императрицей Марией»: там находился Нахимов, по его сигналу грянет бой.

Корабли подходили всё ближе к турецкой эскадре. Осталось не более трехсот метров… Пора бы! Но моряки знали завет Нахимова: «В морском деле близкое расстояние от неприятеля и взаимная помощь друг другу есть лучшая тактика».

Ровно в двенадцать на грот-брам-стеньгу «Императрицы Марии» пополз флаг. Наконец-то! Командиры кораблей приготовились отдать приказ об открытии огня. Но флаг показывал… полдень. Все поняли: Нахимов спокоен, уверен в победе. Полуденный флаг как бы говорил: не волнуйтесь, занимайте места согласно диспозиции.

В 12 часов 28 минут с «Ауни-Аллах» раздался выстрел, вслед за ним выбросили языки пламени все 475 турецких пушек. Под градом ядер русские корабли встали на якоря и начали бой.

«Париж», развернувшийся правым бортом против фрегата «Дамиад» и корвета «Гюли-Сефид», стрелял всеми своими «этажами». Но особенно страшен был огонь 68-фунтовых орудий. Разрывные бомбы ломали и поджигали корпуса кораблей, сносили орудия, рушили мачты.

На «Гюли-Сефид» начался пожар. Когда огонь подобрался к пороховому погребу, командир корвета Сали-бей прыгнул в воду. С криком «Спаси нас, аллах!» за борт бросились и матросы. Через несколько минут корвет взлетел на воздух.

«Париж» перенес огонь на «Дамиад» и береговую батарею. Вскоре горящий фрегат вышел из боевой линии и приткнулся к берегу. Тогда тяжелые орудия «Парижа» ударили по фрегату «Незамие», и тот запылал.

Воздух гудел от канонады. С обеих сторон в минуту производилось около четырехсот выстрелов. Бухта окуталась дымом, сквозь который прорывались яркие молнии, извергаемые жерлами орудий.

Турки сражались отчаянно. Даже горевшие корабли продолжали стрелять по русским судам. «Париж» получил восемнадцать пробоин, множество повреждений рангоута и такелажа.

«Нельзя было налюбоваться, — доносил впоследствии Нахимов, — прекрасными и хладнокровно рассчитанными действиями корабля «Париж». Я приказал изъявить ему свою благодарность, но не на чем было поднять сигнал: все фалы были перебиты».

Благодарность адмирала экипажу «Парижа» передал, подойдя на шлюпке к борту корабля адъютант. Весть о похвале Нахимова быстро разнеслась по кораблю. Пушки «Парижа» стали стрелять еще чаще.

За четыре часа боя «Париж» выпустил почти четыре тысячи снарядов.

Турецкие корабли горели, выбрасывались на берег, взрывались.

А где же Мушавер-паша — Адольфус Слейд? Пароход «Таиф» трусливо прятался за высокими корпусами турецких судов.

Когда большая часть кораблей Осман-паши была уничтожена, «Таиф» появился на передней линии. Турки воспрянули духом: теперь Мушавер-паша возьмет руководство сражением в свои руки и атакует неподвижно стоявшие русские парусники. Но «Таиф», оставляя клубы черного дыма, прорезал строй русских и пошел в… Константинополь. Вслед ему раздались проклятья.

Эскадра противника была полностью разгромлена, она потеряла только убитыми и утонувшими более трех тысяч человек. В плен попали адмирал Осман-паша, много офицеров и матросов.

У русских было 37 убитых и 233 раненых.

Синопский бой явился последним крупным сражением парусных кораблей и первым боем, в котором были применены тяжелые бомбичеокие орудия. Век деревянных судов кончился, они более не могли противостоять резко возросшей мощи артиллерии.

Барометр линейного корабля «Париж» принесла в музей родственница Владимира Ивановича Истомина, славного участника Синопского боя, героически погибшего при защите Севастополя.

Тайна «Усердного» была разгадана в июне 1855 года.

Шла Крымская война. Осадив Севастополь, противник попытался нанести удар и на Балтике — захватить Кронштадт, прорваться к Петербургу.

Майским днем в Ораниенбаум прискакали на взмыленных лошадях всадники: они несли патрульную службу на южном берегу Финского залива.

— К Кронштадту идут англицкие и французские! Туча! Прямо со счета сбились!

Вскоре на горизонте показался лес мачт объединенной англо-французской эскадры. Воды залива вспарывали форштевни линейных кораблей, фрегатов и корветов, стучали колеса вооруженных пароходов, выбрасывали клубы черного дыма плавучие батареи, ощетинились орудиями канонарокие лодки. К Кронштадтской крепости шел 101 корабль, неся на своих палубах 2500 орудий.

Английскими кораблями командовал адмирал Дондас, французскими — адмирал Пено. Оба адмирала не сомневались: имея многократное превосходство в силах, они быстро овладеют русской крепостью и двинутся к Санкт-Петербургу. Тем более, что русские, видимо, не торопятся выходить из кронштадтской гавани, вокруг пустынно, вон дымит лишь какой-то пароходик с длинной трубой.

В пяти милях от Кронштадта эскадра остановилась, и от нее отвалили четыре быстроходных разведчика: «Мерлин», «Ферфляй», «Вультур» и «Бульдог». Они направились к русской крепости. Офицеры, подняв к глазам подзорные трубы, выбирали места для высадки десанта. «Мерлин» находился уже в двух с половиной милях от острова, когда под днищем вдруг тяжело и глухо рвануло; корабль так содрогнулся что офицеры, стоявшие на мостике, полетели на палубу.

— Адская машина! — завопил командир «Мерлина» Сулливан. — Мы напоролись на адскую машину!

«Волны закипели и разошлись в стороны со зловещим завыванием и можно было подумать, что пароход будет поглощен этой бездной», — вспоминал впоследствии участник похода.

Корвет остановился, началась паника. Командир приказал повернуть назад. И слова под кораблем раздался взрыв, от которого согнулись железные балки, крепившие орудия, а сорокапудовые бочки подпрыгнули.

По словам очевидца, судно «получило течь, бимсы и пояса сломаны, палуба пробита, и все, что было внутри корабля, страшно перемешалось, все мачты были сломаны, и корабль спасся только как бы чудом».

А в заливе один за другим прогремело еще несколько взрывов: подорвались «Ферфляй», «Вультур» и «Бульдог». Подорвались там, где в свое время так усердно трудился «Усердный», устанавливая мины Якоби, или, как тогда говорили, адские машины.

Погруженные в воду почти до самой палубы, с изуродованными мостиками и надстройками, с покосившимися мачтами вражеские корабли еле-еле доползли до своей эскадры…

В России мины появились еще в XVIII веке. Вначале их взрывали с берега при помощи нити, пропитанной горючим составом, а потом посредством электрического тока, шедшего по медному проводнику с берега. Но сколько проводов нужно было бы проложить с берега в залив для минного заграждения из сотни или больше мин? Пришлось бы, пожалуй, весь Кронштадт опутать проводами. Академик Якоби задумал такую мину, которая бы взрывалась от соприкосновения с корпусом корабля. И с помощью моряков «Усердного» он создал эту «самовоспламеняющуюся» гальваническую мину…

Вражеские адмиралы были ошеломлены. Потом решили выловить хоть одну «адскую машину» и узнать, как она устроена.

Матрасы нащупали и зацепили баграми скрытый метровой толщей воды конусообразный предмет, увенчанный двумя металлическими прутами, и осторожно выволокли его на палубу английского корвета. Один из офицеров злобно ударил стеком по металлическим усам. Грянул взрыв…

Потоптавшись недели две на месте, англо-французская эскадра отправилась обратно. А на Кронштадтском рейде дымил одинокий пароходик с высокой трубой.

В августовский день 1853 года из Кронштадта в далекое плавание уходил фрегат «Аврора». Его командир, капитан-лейтенант Иван Николаевич Изыльметьев, озабоченно посматривал на паруса, на палубу. Корабль водоизмещением в две тысячи тонн, имевший сорок четыре пушки, был уже не молод — он почти два десятка лет бороздил моря. Правда, недавно фрегат прошел капитальный ремонт, но корпус-то не заменишь. А путь предстоял далекий — через Атлантический и Тихий океаны к дальневосточным рубежам России.

Командир фрегата надеялся на выучку и выносливость экипажа — все триста человек были настоящими моряками, не раз встречавшимися с самыми злыми штормами. А те не сомневались в искусстве и мужестве Изыльметьева.

Атлантика встретила «Аврору» жестокой бурей. Фрегат кренился так, что под водой скрывались бортовые ограждения, рвались паруса.

Обогнув мыс Горн — самую южную точку Южной Америки, — «Аврора» весной 1854 года зашла в перуанский порт Кальяо. Моряки радовались предстоящему отдыху. К тому же фрегат нуждался в починке корпуса, обтяжке такелажа, пополнении запасов провизии и пресной воды.

В Кальяо стояла тогда англо-французская эскадра. Это насторожило экипаж «Авроры». Моряки узнали, что между Россией и Турцией прерваны дипломатические отношения, вот-вот начнется война и, уж конечно, Англия и Франция выступят на стороне Оттоманской империи. А они-то, оказывается, уже объявили войну России и командующий соединенной эскадрой контр-адмирал Девис Прайс получил приказ найти и уничтожить «Аврору», затем двинуться на Камчатку, захватить Петропавловск, разорить русские поселения на берегах Тихого океана.

Прайс потирал руки: русский фрегат сам пришел в плен. Уединившись со своими офицерами, адмирал обдумывал, как быстро захватить «Аврору». Эти русские, конечно, «по-доброму» не сдадутся, надо взять их врасплох.

На внешний рейд был послан вооруженный пушками пароход «Вираго» — отрезать путь фрегату, если тот решит вырваться в океан. Прайс был уверен — этого не произойдет: Атлантика здорово покорежила «Аврору». С таким такелажем фрегат не проплывет и сотни миль. А провизия, вода?

Тем временем Изыльметьев случайно узнал о замысле англичан. Срочно уходить! Но как? За фрегатом непрерывно наблюдают, однако не сдаваться же, не позорно же спустить флаг… Надо рискнуть!

Ночью матросы «Авроры» выбрали якорь, спустили на воду десятивесельные шлюпки. Гребцы тихонько погрузили весла в воду, налегли что было силы и начали буксировать фрегат за пределы рейда. Медленно, медленно исчезали силуэты неприятельских судов. Но вот они скрылись, «Аврора» поставила все паруса и как растворилась во мраке.

Фрегату предстояло пройти более девяти тысяч миль.

На Тихом океане бесились тайфуны. «Аврора» зарывалась бушпритом в волны, с трудом взбиралась на высокие водяные горы. Корабль содрогался от страшных ударов волн, корпус давал течь, моряки и день и ночь откачивали воду, заделывали разошедшиеся пазы.

Кончались сухари и солонина. Воды выдавалось по кружке в день.

Людей косила цинга. Тринадцать раз приспускался на мачте флаг, тринадцать авроровцев нашли свою могилу в морской пучине.

Но моряки не сдавались. Опухшие от голода, больные, они сутками не слезали с раскачивающихся над океанской бездной мачт, ремонтируя поврежденный штормами такелаж.

Так продолжалось долгих шестьдесят дней. Когда показался Петропавловск-Камчатский, более двухсот человек не могли встать. Бледный, еле державшийся на ногах Изыльметьев доложил командиру порта:

— Фрегат «Аврора» прибыл для защиты земли русской!

Жители Петропавловска, уже три месяца готовившиеся к отпору врага, восторженно встретили корабль. В городе имелось полтора десятка старых пушек, а тут сразу — сорок четыре. Только вот слабоваты бедняги-морячки…

Фрегат почти опустел: жители взяли больных домой, кормили свежим мясом, овощами, дикими ягодами. Вскоре матросы вернулись на корабль.

«Аврора» встала у входа в гавань. Двадцать два орудия левого борта были изготовлены для стрельбы по кораблям противника, а двадцать две пушки правого борта перетащили на берег: они встретят врага на подходе к бухте.

Качаясь на океанской зыби, корабли шли двумя колоннами: первую возглавлял английский 52-пушечный «Президент» под флагом контр-адмирала Прайса; вторую — французский 60-пушечный «Форт» под флагом контр-адмирала Феврие де Пуанта.

Прайс подсчитывал силы: 216 орудий, 2700 моряков, из коих 500 морских пехотинцев. А в Петропавловске всего лишь пара небольших судов — так сообщали американские китобои. Английский адмирал был настроен решительно. Черт подери, внезапным ударом он овладеет Петропавловском…

Одно омрачало Прайса — упустили «Аврору»… Ведь лично расставлял охрану, казалось, никто не может улизнуть незамеченным. Но вот же перехитрили русские, перехитрили! Однако как было фрегату дойти до Камчатки, имея столь тяжкие повреждения? Нет, чудес не бывает, фрегат дрейфует где-то здесь, в центре Тихого океана. Время от времени Прайс приказывал обшаривать океан.

17 августа 1854 года, во второй половине дня, сигнальные посты Петропавловска заметили вооруженный мортирами большой пароход под американским флагом. По кораблю нейтрального государства стрелять нельзя, но это же «Вираго» — тот самый, что сторожил «Аврору» в Кальяо…

Коварный Прайс попытался обмануть русских. Пароход приступил к промеру глубин, но когда к нему направился катер, полным ходом бросился наутек.

На следующий день вражеские корабли открыли шквальный огонь по порту. Прайс, сидя в своей роскошной каюте, находившейся в корме «Президента», ждал, когда защитники города выкинут белый флаг.

Петропавловск ответил ядрами. Больше всего досталось «Президенту»: у него разворотило корму, сбило мачту с адмиральским флагом.

Эскадра поспешила уйти в открытое море.

А Прайс, мечтавший одним ударом разделаться с русскими, был или убит ядром, или пустил себе пулю в лоб — так сообщали сами англичане.

Командование эскадрой принял де Пуант.

— Высадить десант! — распорядился он. — Морская пехота, вперед!

Английские морские пехотинцы в красных мундирах деловито прикрепляли к кожаным поясным ремням металлические наручники. На палубах так и позвякивало, словно бы в тюрьме.

Когда шлюпки направились к берегу, заговорили пушки «Авроры». Снаряды рвались в самой гуще десанта. И морская королевская пехота не выдержала, откатилась.

Утром 24 августа в наступление пошло около тысячи пехотинцев и моряков. Установленные на берегу пушки «Авроры» открыли огонь. Врагу удалось вывести из строя прислугу одного из орудий. Тогда к пушке встал командир батареи лейтенант Александр Максутов. Тяжело раненный, он нашел силы зарядить орудие и метким выстрелом потопить большой катер с десантом.

Захватчики, пользуясь численным преимуществом, напирали. Им удалось занять Никольскую гору, господствующую над портом. Над Петропавловском нависла смертельная опасность.

— Матросы — на берег! — приказал Изыльметьев. — В атаку!

Три отряда авроровцев сошли с фрегата и, поддерживаемые огнем его пушек, яростно бросились на врагов. Они разили их пулями, кололи штыками, сбрасывали с крутых склонов. Над горой гремело «ура». Бросая оружие, десантники в панике устремились к шлюпкам.

Берег был усеян ружьями, саблями, кинжалами. А под кустами валялось грязное полотнище — флаг английской морской пехоты.

Потеряв около четырехсот человек убитыми и ранеными, вражеская эскадра ушла в океан.

Россия восхищалась подвигом фрегата «Аврора».

И не только Россия.

«Борт одного только русского фрегата и несколько батарей оказались непобедимыми перед соединенною морской силой Англии и Франции, и две величайшие державы земного шара были осилены и разбиты небольшим русским поселением», — писал английский журнал «Юнайтед сервис мэгэзин».

А в 1901 году в Петербурге сошел на воду крейсер. Моряки решили увековечить память фрегата, имя его перешло к новому крейсеру. Отлили круглую бронзовую доску, прикрепили ее к надстройке. Надпись на доске гласила: «Авачинская губа. 24 августа 1854 года».

Прошло много лет. На флаге крейсера «Аврора» появились изображения орденов Красного Знамени и Октябрьской Революции. Имя крейсера с любовью произносят трудящиеся всех стран. Со всех концов планеты на него идут подарки, изготовленные руками простых людей.

На корабле создан музей. В нем не хватало лишь модели фрегата «Аврора». Моряки готовились ее сделать, как из Греции пришла посылка. Когда ее вскрыли, перед глазами предстала искусно выполненная модель героического фрегата. Ее изготовили в тюрьме греческие коммунисты и тайком от полиции переправили своим друзьям на волю. Они поручили им во что бы то ни стало доставить подарок на революционный крейсер, подвиг которого вдохновляет их на борьбу за свободу и счастье своего народа.

Летом 1863 года капитан-лейтенант Лунд — командир 17-пушечного корвета «Варяг», стоявшего в Кронштадте, — получил приказ срочно списать на берег всех женатых моряков, а взамен принять холостяков. Это означало: кораблю предстояло плавание не на один год.

На «Варяг» зачастили комиссии из порта. Инженеры осматривали, остукивали и обнюхивали деревянный корпус и переборки.

Парусно-винтовой корвет, построенный год назад, находился в безупречном состоянии. Капитан-лейтенант Лунд лично наблюдал за… посолкой корабля. Да, да, еще на верфи корвет «солили» — накачивали во все пазы крепчайший соляной раствор. Даже на верхушке мачты выдолбили гнездо и заложили солью. Потому-то и не было ни сырости, ни плесени.

На корабль приехал командир эскадры контр-адмирал Лесовский. Все триста тридцать матросов и офицеров стояли во фронт. Адмирал прошел вдоль строя, внимательно вглядываясь в лица моряков. Молодец к молодцу, все как на подбор!

Затем заперся с командиром в каюте, стал экзаменовать командира. Что делать, если он отстанет от эскадры? Хорошо ли ему известны правила плавания в тумане? Как он намерен действовать в случае урагана?

Капитан-лейтенант был опытным офицером. Более двух десятилетий плавал на Балтийском и Черном морях. Участвовал в обороне Севастополя. За боевые отличия имел два ордена. Но сейчас ему пришлось туго — адмирал был придирчив, дотошен.

На «Варяг» грузили провизию и боезапас. День и ночь принимали корзины с углем, — на корвете, кроме парусного вооружения, была паровая машина мощностью в 360 лошадиных сил.

Капитан-лейтенант Лунд недоумевал: даже ему, командиру корабля, не сообщили, куда же пойдет «Варяг». Такого сверхсекретного похода никогда еще не бывало…

18 июля 1863 года «Варяг» вышел, как было сказано в предписании, к берегам Курляндии — сменить дозорный корабль.

И только в открытом море Лунду сообщили: курс — Нью-Йорк.

В Америке второй год шла гражданская война между Севером и рабовладельческими штатами Юта. Англия, боясь, что борьба против рабства, которую вели северяне, найдет отзвук в ее обширных владениях, всячески поддерживала мятежников-южан. Она посылала им корабли, оружие, боеприпасы, деньги. «Владычица морей» отправила войска в Канаду, она готовилась начать интервенцию.

Мятежники одерживали успехи. «Дело Севера проиграно», — злорадно писали английские газеты.

В то же время Англия и Франция бряцали оружием и на Востоке: недовольные ростом могущества России, они грозили ей нападением.

В этой сложной обстановке русское правительство и послало военные корабли в Атлантический океан. Пусть Англия подумает, что произойдет с ее торговым флотом, если она начнет войну против России или решится на интервенцию.

В Америку! На «Варяге», как и на других кораблях, эту весть встретили с большой радостью. Моряки горячо сочувствовали северянам, жестокое обращение с неграми в южных штатах вызывало у простых русских людей, недавно освободившихся от крепостного гнета, чувство гнева и возмущения.

«Варяг» плыл не один, через океан шли фрегаты «Александр Невский», «Пересвет», «Ослябя», корвет «Витязь», клипер «Алмаз».

Эскадра не заглядывала в порты, держалась подальше от торных морских путей. Шла с потушенными огнями, бесшумно — на кораблях даже склянки не отбивались.

Поход был тяжелым. Не раз попадали в свирепые штормы. Лопались паруса, срывало шлюпки, черпали бортами воду. Особенно жестокая буря разыгралась 30 августа 1863 года.

«Ветер дул с силой урагана, корвет шел под фор-марселями 12–13 узлов, — записал капитан-лейтенант Лунд. — Сила ветра была так велика, что, стоя на мостике, надобно было с силой отталкиваться от поручня, к которому прижимало; волнение было громадное; верхушки волн, срываемые ветром, неслись горизонтально».

Через несколько дней — снова жестокий шторм и ливень. Видимость упала настолько, что «Варяг» потерял эскадру. Но капитан-лейтенант уверенно держал путь к берегам Америки.

29 сентября 1863 года в заливе Гудзона прогремел артиллерийский салют. Русская эскадра в Нью-Йорке! Это известие изумило весь мир. Американцы восторженно встретили балтийские корабля, восхищались морской выучкой экипажей, сумевших скрытно, под носом у англичан, неизведанными курсами совершить переход через Атлантику.

По реке Потомак «Варяг» поднялся к столице — городу Вашингтону.

А через неделю новая весть: в Сан-Франциско прибыла эскадра из Владивостока под командованием контр-адмирала Попова.

Появление русских кораблей в Америке было полной неожиданностью для англичан. «Как мог королевский флот прозевать русских?» — негодовала газета «Таймс». Адмиралы оправдывались: на всех морских дорогах, по которым обычно ходят суда в Соединенные Штаты, дежурили дозорные корабли. «Может, они перелетели по воздуху?» — хмуро иронизировала английская газета.

Хорошо вооруженные, готовые к решительным действиям в океане, русские корабли охладили воинственный пыл британцев. Теперь и речи не могло быть ни о войне с Россией, ни об интервенции в Америке: эскадры произвели бы опустошение среди английских торговых судов.

Тысячи американцев посещали русских моряков, выражая благодарность за помощь. Газеты Вашингтона, Нью-Йорка и других городов пестрели заголовками: «Сердечная встреча русских», «Восторженная народная демонстрация», «Появление русского флота обеспечило Северный союз от вмешательства Англии», «Спасибо!»

С «Варяга» на родину шли письма. Капитан-лейтенант Лунд сообщал: «В Аннаполисе 2 февраля 1864 года возник пожар. С корвета были посланы пожарные партии с брандспойтами, ломами, топорами и концами. Матросы наши показали себя молодцами и заслужили похвалу американцев, выраженную в местной газете».

«Здесь каждый прохожий старается показать нам свою симпатию…»

«Корвет посетила депутация от генерального собрания штата Мариланда и пригласила нас посещать сенат и палату своего штата во всякое удобное для нас время».

Американцы наперебой стремились угодить русским. Однажды перед походом моряки решили взять на борт десяток голов скота: свежее мясо куда лучше солонины. Не все животные одинаково переносят качку, рогатые, например, худеют, заболевают. Самые стойкие мореходы — бараны и овцы, у них аппетит в любой шторм, в весе они не теряют. С «Варяга» попросили доставить баранов и быка. Американцы бросились на фермы: всем хотелось, чтобы у русских моряков в походе были отменные котлеты и бифштексы. И вот на палубу корвета вступил бык. Это был настоящий великан, — трап прогнулся под его мощной тушей. А бараны — упитаннее один другого.

Лорды английского Адмиралтейства злобно наблюдали за смелыми походами «Варяга». Они прокладывали на картах его курсы, изучали, прикидывали. Быстроходен русский корабль! За восемь суток при крупной зыби прошел 1620 миль. Изумительно! Начнись война, он быстро перекроет пути английских торговых судов.

А «Варяг» месяцами подряд продолжал крестить океан. Он сходил в столицу Уругвая Монтевидео, посетил Бермудские острова, побывал во многих портах Нового Света.

Эскадры покинули Америку, когда ей перестала угрожать всякая вероятность вмешательства Англии и явно обозначилась полная победа северян.

Морской министр Уэллес записал в своем дневнике: «Боже, благослови русских».

Как впоследствии утверждали историки, приход русских эскадр был для Севера значительной военной и моральной поддержкой. «В тягчайший час американской истории, когда целость Союза, а следовательно, вопрос мира во всем мире был в опасности, — писал историк Каллахэн, — одна рука в Европе протянулась к нам с горячей симпатией и доброй волей — из русских степей».

После гражданской войны из Соединенных Штатов прибыли в Кронштадт с визитом монитор «Миантономо» и пароход «Августа». От имени народа и конгресса Америки их экипажи выразили благодарность русским морякам за поддержку в борьбе с южанами-рабовладельцами.

А «Варяг» вернулся в Кронштадт в 1867 году. Он был настоящий мореход, этот корвет. Корабль побывал на Тихом океане, посетил заливы Ольга и Де-Кастри, порты Охотск и Петропавловск-Камчатский.

В 1870 году «Варяг» ходил вокруг Скандинавии в Архангельск, побывал на Новой Земле и в Исландии.

Но секретный вояж в Америку был самой лучшей страницей в его славной истории.

Пассажирские, грузовые, рыболовные и другие мирные суда, как и люди, годные к военной службе, числятся в запасе. Сколько замечательных подвигов совершили моряки «пароходного ополчения» в годы Великой Отечественной войны! Они ставили мины, перевозили десантные войска, боролись с фашистскими подводными лодками, несли дозорную службу.

Пассажирские суда широко использовались в военных действиях еще в давние времена. На Черном море особенно отличился пароход «Великий князь Константин», мобилизованный в 1876 году.

Потерпев поражение в Крыму, Россия, согласно условиям Парижского мирного договора 1856 года, не могла держать военный флот на Черном море. Но спустя пятнадцать лет, когда Франция была разгромлена Пруссией и Англия, оставшись без своего прежнего союзника, не решалась в одиночестве «защищать интересы» султанской Турции, Россия вновь взялась за создание боевого Черноморского флота. Однако дело двигалось медленно. Между тем в Балканских странах началась освободительная борьба славянских народов против турецкого владычества. Россия не хотела остаться безучастной. Приближалась война… Но как воевать на море? У турок пятнадцать броненосцев, фрегаты, корветы, канонерские лодки, мониторы. А у русских всего лишь две «поповки» — два броненосных корабля круглой формы, названные по имени их строителя адмирала А.А. Попова, несколько деревянных корветов и шхун да торговые пароходы.

Командовавший турецким флотом англичанин Гоббарт-паша хвастал, что обратит в пепел русские порты, и с деланным огорчением добавлял: жаль, морских боев не будет — русские тихоходы, конечно, не отважатся сразиться с турецкими броненосцами…

В это время в Петербург поступил дерзкий проект лейтенанта Степана Макарова. Настолько дерзкий, что министерские чиновники удивлялись, как мог командующий Черноморским флотом адмирал Аркас направить сию фантастику на рассмотрение высочайших особ. Этот молодой офицер предлагал призвать на военную службу один из лучших пассажирских пароходов и доставлять на нем к вражеским базам… паровые катера, вооруженные шестовыми и самодвижущимися минами. По мысли лейтенанта, такой пароход сможет ночью незаметно подобраться к вражеской эскадре, остановиться на некотором расстоянии от нее, спустить на воду катера для внезапной атаки; затем катера вернутся к пароходу, он поднимет их на борт и полным ходом уйдет в свой порт.

Пароход, перевозящий пусть маленькие, но тоже пароходы!.. Такого еще никогда ни в одной стране не было. А не перевернется ли судно, приняв на свои «плечи» четыре паровых катера с запасом воды и угля?

Но лейтенант оказался на редкость настойчивым. Он слал и слал докладные с расчетами и схемами, предложениями и объяснительными записками. Он нашел поддержку у многих адмиралов и офицеров.

В декабре 1876 года Макарову наконец дали для его дерзновенных опытов пароход «Великий князь Константин». То было великолепное пассажирское судно: музыкальный и курительный салоны, роскошные каюты, повсюду цветы и ковры. Через неделю «новобранец» был приведен в должный воинский вид — «острижен, помыт, одет в матросскую робу». Это означало: все лишние вещи, которые могли загореться от попадания вражеского снаряда — ковры, портьеры, мягкая мебель, — к великой радости интендантов, переданы на берег, громадные усатые тараканы, сопровождавшие купцов в морских путешествиях, безжалостно истреблены; пароход выкрашен в серый цвет; на палубе установлены шесть орудий и приспособления для подъема и спуска минных катеров.

Под звуки оркестра на мачте взвился военно-морской флаг, и в состав Черноморского флота вступил первый в мире минный крейсер. У его бортов стояли катера: «Чесма», «Синоп», «Наварин», «Минер».

Крейсер вышел в море. Вначале не все удавалось: тросы лопались, шлюпбалки гнулись; поднимая катера на палубу, «Константин» угрожающе кренился. Но Макаров не отступал, без устали он тренировал экипаж, и вскоре моряки наловчились подхватывать и спускать катера на ходу и в качку.

12 апреля 1877 года началась война с Турцией. На «Константине» объявили «большой сбор». Экипаж корабля и команда катеров построились на верхней палубе.

— Мы идем топить турецкие суда, — обратился к морякам лейтенант Макаров. — Знайте и помните, что наш пароход — самый сильный миноносец в мире и что одной нашей мины достаточно, чтобы утопить самый сильный броненосец. Клянусь вам честью, что я не задумаюсь вступить в бой с целой турецкой эскадрой и что мы дешево не продадим нашу жизнь!..

В ответ раздалось «ура».

«Константин» направился к турецким базам. Подойдя к Батуму, он спустил катера на воду. Заметив большой турецкий пароход, моряки атаковали его. Но мина, увы, не взорвалась, и вражеский пароход удрал. Он-то и принес Гоббарт-паше весть о появлении страшилища с минными катерами на палубе.

В ночь на 29 мая 1877 года «Константин» подошел к турецкому отряду, стоявшему у Сулина так близко, что команды катеров, быстро спущенных на воду, слышали голоса турецких моряков, перекличку часовых. Катер подкрался и ударил миной в днище броненосца «Иджалие», в воздух поднялся столб воды и обломков.

Притонувший, искалеченный броненосец еле доплелся до Константинополя.

Взбешенный Гоббарт-паша со своими офицерами срочно разработал план поимки и уничтожения «Константина». «Пусть только еще раз появится в море!..» — грозился англичанин в феске.

А «Константин» не отстаивался на якоре. В начале августа 1877 года он снова был у кавказских берегов. И хотя в этом походе ему не пришлось использовать мины, крейсер совершил подвиг.

Случилось так, что отряд русских войск, направлявшийся по кавказскому берегу на фронт, попал в беду: турецкий броненосец взял под обстрел единственный проход через горы. Макаров ринулся на выручку пехотинцев.

Заметив «Константина», броненосец полным ходом пошел навстречу. Турки, как потом стало известно, были уверены, что они наконец-то расправятся с этим пароходом, который носит на своем борту страшные минные катера. Макаров повернул в море: сражаться с закованным в броню, обладающим дальнобойной артиллерией кораблем было бы неразумно. Турки могли расстрелять «Константина» с дистанции, вдвое превышающей дальность выстрела его пушек.

Макаров задумал отвлечь броненосец от перевала. Началась погоня. «Константин» развил максимальную скорость — 11 узлов. Броненосец настигал. В эти минуты машинисты «Константина» сумели выжать 12 узлов. Пароход дрожал и трясся как в лихорадке. Броненосец приотстал. Макаров уменьшил ход — пускай турки не теряют надежды, что догонят. Броненосец вновь рванулся вперед. Так лейтенант Макаров заманил турок далеко в море, а затем, воспользовавшись дождем, скрылся.

Тем временем русские войска благополучно совершили переход. «Колонну рассвет застал в сфере огня со стороны броненосца, — телеграфировал командир отряда в штаб армии. — Она была спасена от страшных потерь пароходом «Великий князь Константин».

Но экипаж бредил минными атаками. А выход в море приходилось откладывать: по ночам так ярко светила луна, что турки заметили бы русских на дальних подступах к своим базам.

Экипаж с нетерпением ждал ночи на двенадцатое августа, когда ожидалось лунное затмение. Оно поможет «Константину» скрытно и неожиданно совершить нападение на вражескую эскадру.

Поздно вечером 11 августа 1877 года «Константин» незамеченным подошел к Сухуму и в шести милях от берега спустил на воду все четыре минных катера. И когда диск луны покрылся тенью, катера рванулись в атаку на броненосец «Шевкет». И надо же такому случиться — в этот самый момент на берегу вспыхнул пожар. Пламя осветило катера. С броненосца раздались орудийные и ружейные выстрелы. Невзирая на огонь, катера смело атаковали «Шевкет». Катер «Синоп» прорвался к броненосцу и ударил его насаженной на шест миной. Послышался взрыв, высоко поднялся столб воды, и броненосец повалился на борт. А катера поспешили к «Константину»; подняв их на борт, крейсер быстро удалился.

Гоббарт-паша пришел в ярость. А тут вдобавок подняли шум английские газеты: сколько денег вложила Англия в создание турецкого флота, а где результаты? Какой-то русский пароход держит в страхе все турецкие корабли!

Гоббарт-паша поклялся султану утопить «Константина». В море отправилась пара мощных броненосцев. На мостике головного стоял английский офицер в красной турецкой феске — Монторп-бей. Хитрый англичанин не повел корабли в Севастополь; там можно было нарваться на «Константина», а это значило не только потерять солидный счет в оттоманском банке, но и, возможно, голову с феской. Обстреляв беззащитный приморский поселок Анапу, Монторп-бей удрал в Константинополь, и там сокрушенно доложил: «Константин» уклонился от встречи с моими кораблями.

Гоббарт-паша немедля настрочил в Лондон, в газету «Таймс», телеграмму: «Русские избегают встречи с моим флотом».

А Макаров готовился к новому походу. В ночь на 14 января 1878 года «Константин» направился к Батуму — там стояла эскадра Гоббарт-паши. В пяти милях от Батума Макаров остановился и спустил на воду катера «Чесму» и «Синоп».

Катера взяли курс в бухту. Вскоре моряки увидели сквозь туман семь турецких кораблей. Приблизившись к одному из них на пятьдесят метров, лейтенанты Зацаренный и Шешинский пустили торпеды, или, как в то время говорили, самодвижущиеся мины.

Почти одновременно раздались два взрыва, стена воды на мгновение заслонила торпедированный корабль. «Затем слышен был сильный треск от переломившихся частей судна и глухие вопли и крики многочисленной команды, — доносил Макаров о потоплении турецкого корабля «Интибах». — Пароход лег на правый борт и быстро погрузился на дно с большей частью своего экипажа. Громкие крики «ура» команд обоих катеров известили эскадру Гоббарт-паши, что его сторожевой пароход потоплен. От взрыва мин до того, как скрылись мачты, прошла одна или две минуты. Небольшая часть людей, оставшихся на поверхности, хваталась за плававшие обломки и разные вещи с утонувшего парохода, которые образовали около места потопления правильный круг».

Потопление «Интибаха» вызвало среди турок панику. Даже в своих портах они не чувствовали себя в безопасности.

Война закончилась победой. Было создано новое славянское государство Болгария, независимость обрели Сербия, Черногория и Румыния.

А «Константин» снова стал мирным, пассажирским пароходом.

Весной 1877 года разразилась война с Турцией, а вскоре русские войска вышли к Дунаю и стали готовиться к переправе через эту широченную, быструю реку. Им помогал прибывший из Петербурга отряд моряков гвардейского флотского экипажа. Матросы обучали солдат сооружать лодки и плоты, обследовали места, где предполагалось наводить понтонные мосты.

Турецкий султан самоуверенно заявил: русской армии не преодолеть Дунай. У него, султана, на этой реке сорок шесть кораблей. И каких! Броненосные корветы, мониторы, канонерские лодки, вооруженные пароходы. А у русских ни одного. Что тут сделают моряки, даже если они и гвардейцы?

Но с Балтийского флота один за другим на Дунай по железной дороге следовали паровые и гребные катера. Здесь их вооружили восьмиметровыми шестами, на конце которых крепили медные цилиндры, начиненные взрывчаткой. Чтобы взорвать вражеский корабль, нужно было ткнуть цилиндром-миной в его днище, воспламенив заряд электрическим током. Носовой шест назывался таранным, а кормовой — несколько комически: лягательным.

Конечно, атака шестовыми минами требовала недюжинной отваги. Нужно подойти к вражескому кораблю почти вплотную и, конечно, под огнем. К тому же взрыв мог повредить и сам катер.

Катера носили имена боевых кораблей Балтики, которым они принадлежали: «Петр Великий», «Кремль», «Варяг», «Не тронь меня», «Генерал-адмирал».

Ждали еще катер, предназначенный гвардейцам, но он почему-то запаздывал. Наконец Петербург сообщил: «Отправлена шутка». Подумали — телеграфная ошибка. Но на исходе мая матросы увидели огромную колымагу, которую с трудом волокла по ухабистой дороге шестерка ломовых лошадей. На повозке стоял привязанный канатами катер «Шутка».

За колымагой скрипели телеги, груженные черной трубой, паровым котлом, машиной, якорем.

Гвардейцам достался прогулочный катер. Полированное дерево каюты, изящные скамейки — все говорило о том, что он был рожден отнюдь не для боевой службы.

Экипажи других судов свысока посматривали на «Шутку». За ними, мол, громкая слава знаменитых кораблей, дальние походы, а на этой «Шутке» каталась петербургская знать по Неве и взморью, только и всего. «Надо б сменить название, — сокрушались моряки, — негоже кораблю такая кличка». Но гвардейцы отмахнулись:

— Ладно, и так хорошо! «Шутка» шутить не будет.

Восемь моряков — команда «Шутки» — старательно готовились к предстоящим боям: установили котел и паровую машину, способные дать одиннадцатитонному кораблику скорость в шестнадцать узлов; приделали к носу козырек от волн; прикрепили к бортам железные листы — защита от пуль. Труба, отводившаяся с помощью веревки назад (для прохода под невскими мостами), позволяла «Шутке» маскироваться среди прибрежных кустов и камышей.

И вот «Шутка» развела пары, матросы насадили на кончик шеста цилиндрическую мину…

Как раз в те дни у матросов-гвардейцев гостил известный художник Верещагин; он писал картины о войне. Узнав, что «Шутка» отправляется в боевой поход, Верещагин попросился на катер.

— Я вам не буду помехой, — убеждал Василий Васильевич. — Флотское дело знаю, пригожусь…

Верещагин в свое время окончил Морской корпус. Командир охотно согласился пополнить экипаж катера моряком-художником.

Рано утром 7 июня 1877 года отряд катеров направился к острову Мечка ставить минное заграждение в районе, намеченном для переправы русских войск. Из турецкой крепости Рущук тотчас выбежал пароход «Эрекли» с восемью пушками и сотней солдат на борту. Пароход шел самым полным, явно намереваясь смять катера.

Еще немного, и он врежется в вереницу катеров и шлюпок, потопит их, а солдаты перестреляют матросов.

Орудия «Эрекли» открыли по русским катерам стрельбу.

Вдруг у берега, заросшего камышами, поднялась высокая черная труба; густо задымив, она двинулась к середине реки. Через минуту показался и корпус катера. То была «Шутка».

Командир «Эрекли» криво улыбнулся: куда эдакой крошке тягаться с его пароходом! Но что такое? Кроха опустила шест с миной в воду.

— Весь огонь по катеру! — рявкнул командир.

Вода вокруг «Шутки» вскипела от картечи, по бортам, по машине, по палубе защелкали пули. Верещагина — он помогал матросам управиться с шестом — ранило в ногу; тяжело контузило механика Болеславского… Пробоина в носу, в левом борту… Но «Шутка» упрямо приближалась к пароходу. Оставалось несколько десятков метров.

Командир «Эрекли», оцепенев, судорожно сжимал поручни мостика. Солдаты, крича «Аллах!», «Аллах!», стали бросаться за борт.

Глухой удар в днище, но взрыва не последовало: пули перебили электрический провод. Положение было отчаянное. В пробоины с силой била вода. В поврежденном котле упало давление. Течение прижимало катерок к пароходу. Вот-вот турки начнут прыгать на его палубу. И только огонь из пистолетов, который вели Верещагин и Болеславский, заставлял турок как ужаленных отскакивать от борта.

Кое-как матросам все же удалось оттолкнуть катер от «Эрекли». Испуганный командир парохода не стал преследовать «Шутку», а поспешно повернул к крепости.

У берега «Шутку» восторженно встретили солдаты и матросы.

«На катере было собрано десять фунтов свинца от пуль, расплющившихся при ударе о железо, — писал современник. — А сколько пролетело мимо?»

Матросы быстро отремонтировали катер и опять пошли «шутить» с турками. 11 июня 1877 года они встретили монитор, пытавшийся напасть на русские катера, и рванулись в атаку. Монитор бешено отстреливался. Производя очередной маневр, «Шутка» выскочила на прибрежную отмель. Турки, не мешкая, навели на неподвижно стоявший катер орудия. Но гвардии матрос Антонов, великан и силач, прыгнул в воду и, поднатужившись, спихнул катер на глубину. «Шутка» опять ринулась к монитору, но тот, не приняв боя, бежал под прикрытие крепости Рущук.

«Шутка» надежно прикрывала переправы русских войск через Дунай, буксировала плоты и понтоны, несла сторожевую службу. Завидев катер, турецкие корабли пускались наутек.

В 1878 году за храбрость и мужество, проявленные в боях, матросы «Шутки» получили впервые учрежденный отличительный знак гвардии — оранжево-черные ленты для бескозырки. Оранжевый цвет — символ пламени, а черный — порохового дыма.[3]

После войны гвардейцы укатили в Петроград.

Но солдаты не забыли отчаянных матросов. Долго гадали, какой бы трофей послать морякам в знак признательности за выручку в боях. И решили подарить им мраморные герб и доску, которые украшали главные ворота турецкой крепости Рущук. На доске были высечены стихи: мол, эта крепость — неприступная твердыня, через ее ворота никогда не пройдет ни один противник султана.

— А мы с матросами прошли! — говорили солдаты, снимая с арки каменные регалии.

А может, доску извлечь из стены дома, где раньше квартировал гвардейский экипаж да и поместить в музее?

Мы не раз подумывали об этом. Но решили все-таки оставить ее на старом месте, а рядом поместили небольшую табличку с надписью: «Подарок от солдат матросам-гвардейцам в знак боевой дружбы. 1877–1878 гг.».

Летом 1877 года, когда бушевала русско-турецкая война, на борт вооруженного парохода «Веста» поднялся быстрый худощавый человек с живыми пытливыми глазами.

— Волонтер Степан Джевецкий, — доложил он.

Волонтерами назывались добровольцы. Двадцатичетырехлетнему инженеру Джевецкому очень хотелось участвовать в морских боях с турками и, главное, поближе познакомиться с флотом. Он вырос на берегу моря, с детства полюбил корабли, а когда окончил техническое училище, изобрел несколько навигационных приборов.

Офицеры «Весты» радушно приняли волонтера. Молодец, полезные инструменты создал для флота! Только вот напрасно, совсем напрасно тратит время на изобретение подводной лодки. Многие пытались создать ее, а что вышло? Нет в русском флоте подводных лодок и не будет!

Подлодка непременно заблудится в морской пучине, утверждали скептики. И, не видя ничего впереди, идя на ощупь, она, чего доброго, взорвет свой же корабль. Нет, напрасно этот умница Джевецкий тратит время!

А волонтер считал — и с ним соглашались некоторые офицеры, — что подводная лодка станет грозным оружием будущих войн. Скрытно подойдя к вражескому кораблю под водой, она нанесет неожиданный и неотразимый удар… И вечерами Джевецкий что-то чертил, что-то рассчитывал.

11 июля 1877 года «Веста», крейсируя у берегов противника, встретила броненосный корвет «Фетхи-Буленд». Корвет превосходил пароход и артиллерией, и скоростью. Но команда «Весты», к удивлению, а затем и негодованию турок, не спускала флага — она вступила в бой.

В машинное отделение доносился грохот канонады, корпус содрогался от близких разрывов. По переговорной трубе то и дело поступали приказы об изменении скорости хода. Джевецкий быстро выполнял команды, он понимал: «Веста», маневрируя, уклоняется от снарядов.

Инженер-механик одобрительно поглядывал на волонтера: парень не робкого десятка. А Джевецкий думал: «Эх, подобраться бы к корвету под водой и взорвать».

Пять часов длилось сражение. Половина экипажа была убита или ранена, но «Веста» понудила корвет к отступлению.

Джевецкому за этот бой вручили Георгиевский крест.

— Конечно, — говорил Джевецкий, — конечно, бой-то мы выиграли. Но корвет все-таки остался жив. А вот имей бы мы подводную лодку…

Джевецкий знал, что над созданием ее за рубежам давно бьются. Предлагались лодки, двигающиеся сжатым воздухом. На других применялись весла-лопатки, напоминавшие утиные лапки, высунувшиеся из корпуса. На третьих винт вращали вручную. Но все это имело крупные недостатки: отработанный воздух пузырями взлетал на поверхность, выдавая местонахождение лодки; через кожаные манжеты в отверстиях для весел проникала вода, а вращать винт вручную было впору разве что галерным рабам…

Нет, нужен двигатель простой, удобный, надежный.

Через год после боя «Весты» на Одесском рейде произошло загадочное событие — взлетела в воздух большая баржа. Высылавшие на берег жители наперебой высказывали самые различные догадки. Но только немногие — члены специальной комиссии, внимательно наблюдавшие за рейдом, — знали истинную причину взрыва.

А произошло следующее. К барже подплыла пятиметровая железная подводная лодка. В ее чреве сидел… один человек. Он вовсю жал на педали велосипедного типа, а те через передачу вращали вал, на котором находился винт.

На уровне глаз подводного плавателя имелась башенка-рубка с иллюминаторами. За толстыми стеклами в зеленоватом мраке были видны стаи рыб, днище баржи, обросшее ракушками.

Из башенки высунулись руки в резиновых перчатках с резиновыми же нарукавниками. Они отстегнули от «багажника» мину и с помощью крючков прикрепили ее к подводной части баржи. Затем командир что было сил нажал на педали, лодка стала отходить, вытравливая электрический провод. Отплыв на безопасную дистанцию, подводник включил электрический заряд, питавшийся от небольшой аккумуляторной батарейки, мгновение спустя раздался взрыв…

Командир открыл вентили баллонов сжатого воздуха, раздалось шипение, воздух вытеснил воду из балластной цистерны — и лодка всплыла. Откинулся люк рубки, показался улыбающийся молодой человек. Ну, вы, конечно, давно догадались: это был Степан Джевецкий — конструктор, строитель и командир подводного велосипеда.

«Подобная лодка вполне пригодна для практических военных целей», — решила комиссия.

Через несколько месяцев Джевецкий построил лодку с четырьмя «велосипедистами», снабженными двумя минами. Она стала ходить быстрее. Усовершенствованный перископ позволял командиру наблюдать за поверхностью моря.

На лодке впервые была устроена регенерация — очистка воздуха: насос гнал испорченный воздух через раствор едкого натра, а тот поглощал углекислоту.

Подводный «велосипед» приняли на вооружение. В 1879–1881 годах в Петербурге построили пятьдесят таких лодок: тридцать четыре отправили железной дорогой на Черное море, шестнадцать оставили оборонять морские подступы к Петербургу.

Морские державы Европы встревожило появление в России столь большого количества подводных лодок. Ведь эти «малютки» можно поднять на борт парохода, доставить в любой район и опустить на воду. Додумались же русские возить на пароходе «Константин» минные катера.

А Джевецкий продолжал работать. В 1884 году он заменил «велосипедистов» электромотором мощностью в лошадиную силу с питанием от аккумуляторной батареи. Это была первая в мире подводная лодка с электродвигателем…

А потом сбылись и опасения зарубежных адмиралов, считавших, что русские могут перебрасывать «малютки» на судах в другие районы. В 1900 году на пароходе «Дагмар» одна из лодок Джевецкого «поехала» из Либавы в Порт-Артур. Капитану транспорта было сказано: лодку не скрывать, непременно зайти в японский порт Нагасаки, чтобы там ее заметили.

Переброска лодки за десять тысяч миль была сенсацией.

В Порт-Артуре к лодке пристроили два аппарата для стрельбы торпедами.

А что же с изобретателем подводного «велосипеда» Степаном Джевецким? Волонтер с «Весты» прожил девяносто пять лет — он умер в 1939 году, — создал ряд других, более совершенных подводных лодок.

Когда началась русско-японская война, крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец» стояли в нейтральном корейском порту Чемульпо. Командовал крейсером капитан первого ранга Всеволод Федорович Руднев.

26 января 1904 года к порту подошла японская эскадра — шесть крейсеров и восемь миноносцев. Контр-адмирал Уриу прислал Рудневу ультиматум: либо русские корабли выйдут в море и сдадутся в плен, либо он расстреляет их в порту.

Два против четырнадцати! Но русские матросы не испугались.

Утром 27 января на палубе крейсера построились комендоры, машинисты, трюмные, рулевые, сигнальщики, электрики.

— Братцы! — обратился к ним Всеволод Федорович. — Мы вступим в бой с эскадрой, как бы она сильна ни была. Мы не сдадим ни крейсера, ни самих себя и будем сражаться до последней капли крови. Пойдем смело в бой!

Экипаж — 570 моряков — ответил громовым «ура!».

«Варяг» снялся с якоря и взял курс в море. За ним следовал «Кореец».

На рейде стояли иностранные военные корабли. Команды французского крейсера «Паскаль», итальянского «Эльба» и других судов восхищались храбростью русских моряков. Французы приветствовали «Варяга» мощным «ура!», итальянцы исполняли русский марш. Только на палубе американской канонерской лодки «Виксбург» было безлюдно.

Японская эскадра рванулась наперерез «Варягу». На мачте адмиральского броненосного крейсера «Асама» взвился флажной сигнал: новое предложение сдаться.

«Варяг», не отвечая, продолжал идти навстречу врагу.

— Стрелять по «Асаме»! — приказал Руднев. — Бронебойными!

Шестидюймовые снаряды кромсали японский флагман. Контр-адмирал Уриу растерялся: он торжественно обещал императору привести новейший русский крейсер в качестве трофея. А тут… Русские снаряды снесли мостик, повредили кормовую башню, вызвали пожар… Убит командир «Асама», сражены осколками десятки матросов.

Море вокруг «Варяга» бурлило от взрывов снарядов. Крейсер получил множество прямых попаданий, на палубе лежали убитые. Разрушения в корпусе оказались настолько тяжелыми, что продолжать сражение было немыслимо. Моряки решили открыть кингстоны, чтобы «Варяг» не попал в руки врага.

На помощь варяжцам — среди них было около двухсот раненых — вышли катера и шлюпки с иностранных кораблей. Только американцы не принимали никакого участия в спасении героев. Когда одна из шлюпок, наполненная ранеными, поравнялась с канонерской лодкой «Виксбург», с мостика послышался резкий окрик ее командира капитана второго ранга Маршалла: «К борту не подходить!»

Зато горячее участие в спасении наших моряков приняли французы. Кочегар крейсера «Паскаль» Эжен Салон под обломками разрушенной надстройки нашел кока Степана Прилешского, истекавшего кровью. Салон наскоро перевязал матроса, перетащил его на катер.

Но когда катер отошел от «Варяга», Прилепский неожиданно бросился в воду и поплыл к покачивающейся на волнах, изрешеченной осколками снарядов шлюпке, на корме которой развевалось небольшое белое полотнище с синим крестом.

— Флаг! — кричал Прилепский. — Надо снять флаг!

Эжен Салон не знал русского языка, но понял: матрос не хочет, чтобы врагу достался даже маленький шлюпочный флажок. Что ж, благородно! Но русский очень ослабел, его может затянуть в водоворот. И французский матрос поплыл на помощь смельчаку.

Сняв со шлюпки флаг, Прилепский, бережно поддерживаемый Салоном, снова взобрался на катер.

Прилепского доставили в госпиталь. Спасенный флаг он спрятал на груди, под форменкой.

Эжен Салон часто навещал друга. Увы, здоровье его ухудшалось. В один из дней 1904 года Прилепский передал Салону спасенный флаг.

— Его нужно вернуть в Россию, — сказал он. — Обещаешь это сделать?

— Флаг будет возвращен на твою родину! — ответил Салон.

Когда крейсер «Паскаль» вернулся во Францию, Салон направился в редакцию газеты «Пти паризьен», поведал о подвиге русского друга. Газета опубликовала его рассказ, а флаг «Варяга» передала русскому посольству в Париже, откуда он и был доставлен в музей.

А что с «Варягом»? Японцы подняли его и в 1916 году продали России. В начале 1917 года «Варяг» совершил переход в Англию для капитального ремонта. Когда в Ливерпуль, где стоял крейсер, пришла весть о победе Октябрьской революции, матросы объявили корабль частицей Советской республики. Лорды приказали тотчас арестовать команду, а крейсер включили… в состав королевского флота.

На запросы советских властей английские правители отвечали враньем: то «Варяг» якобы потоплен немецкой подводной лодкой, то вроде бы разбился на камнях… Так и не вернули лорды молодой Советской республике легендарный русский корабль.

Имя «Варяг» стало синонимом мужества и верности флагу. Ныне на Тихом океане плавает советский ракетный крейсер «Варяг». Гвардейский флаг, поднятый на нем в день вступления в строй, выставлен в музее рядом с маленьким флажком, спасенным Степаном Прилепским.

Темным, пасмурным апрельским вечером 1904 года из Порт-Артура вышло восемь русских миноносцев. Боевой приказ гласил: разыскать и атаковать японские корабли.

В отряде шел и быстроходный миноносец «Страшный». Им командовал капитан второго ранга Константин Юрасовский.

(И эсминец, и командир были новичками на этом театре военных действий. Доставленный из Петербурга по железной дороге частями, 240-тонный корабль был собран в Порт-Артуре и всего лишь два месяца назад вступил в строй. Тогда-то и принял этот эсминец Юрасовский, прибывший с Балтики, где плавал двадцать лет; в Кронштадте остались его жена и семеро детей).

Миноносцы шли с потушенными огнями. Командир и сигнальщики «Страшного» пристально всматривались в сырую темень. Одновременно не упускали из виду силуэт впереди идущего корабля.

Над морем низко нависли тяжелые тучи. Потом полил холодный сильный дождь. Толстые струи хлестали по лицам моряков, стоявших у орудий и торпедных аппаратов. Переваливаясь с вала на вал, миноносец продолжал путь.

Вскоре видимость уменьшилась настолько, что впереди идущий корабль скрылся за полосой дождя. Юрасовский продолжал вести корабль по прежнему курсу.

Когда ливень немного утих, моряки увидели лишь темную линию горизонта: кораблей не было. Может быть они прибавили ход, может быть, изменили курс…

Несколько часов «Страшный» бороздил море. Потом сквозь дождь и мрак сигнальщики заметили шестерку кораблей. Свои? С мостика «Страшного» замигал фонарь: кто идет, сообщите пароль. Ответа не последовало. Не разобрали сигнал?

Через полчаса забрезжило. Юрасовский снова запросил пароль. Ответом были… орудийные выстрелы! Японцы! Они намеренно не ответили на первый запрос, чтобы заманить русский корабль подальше в море.

Четыре орудия «Страшного» послали снаряды концевому вражескому миноносцу. С горящим мостиком и сбитой мачтой тот отвалил в сторону.

Ведя сильный огонь, японцы ринулись окружать русский миноносец.

— Матросы! — воскликнул Юрасовский. — Погибнем, но не сдадимся!

Снаряды рвались рядом, засыпая эсминец осколками.

Вдруг близ мостика раздался взрыв, вслед — другой, и «Страшный» повалился на левый борт.

— Убит командир! — пронеслось по кораблю.

Командование миноносцем принял лейтенант Малеев.

Орудия «Страшного» продолжали стрелять. То на одном, то на другом японском корабле взлетали обломки надстроек. Но и в русский миноносец попало уже около десятка снарядов. Горели каюты, из пробоин в палубе валил густой пар. Внутри корабля было сплошное железное месиво, лишь в одном котле клокотало пламя. Инженер-механик Павел Дмитриев, казалось, чудом заставлял покалеченную машину вращать гребные винты.

Японский корабль приблизился к «Страшному» в надежде пленить его…

— Минный аппарат к выстрелу изготовить! — крикнул лейтенант Малеев.

Он сам встал у аппарата и, когда вражеский корабль оказался в прицеле, дернул спусковую рукоятку. Торпеда, шипя, скользнула в воду и стремительно пошла на японца. Тот рванулся вперед, но поздно: торпеда врезалась в борт, гулко грохнул взрыв, корабль окутался дымом и паром.

К «Страшному» направился еще один японский корабль. Моряки бросились к кормовому аппарату, прицелились, но в торпеду попал снаряд, и все, кто были на корме, погибли.

Шла сороковая минута сражения.

— Инженер-механик Дмитриев убит, — доложили Малееву.

А вскоре вышла из строя последняя машина. «Страшный» потерял ход. Японские корабли снова сунулись к нему, рассчитывая пленить. Но израненный, весь в пламени миноносец отогнал их орудийным и пулеметным огнем. Стреляли лишь две уцелевшие пушки. У одной из них — пятиствольной, захваченной моряками «Страшного» на японском судне месяц назад, — действовал тяжело раненный лейтенант Малеев. Он бил и бил по японцам до тех пор, пока не упал на палубу, сраженный осколком.

Палубу эсминца усеяли убитые и раненые. Оставшиеся в живых вели огонь по противнику из пулеметов, не давая возможности японцам подойти к кораблю. Тем временем мичман Андрей Акинфиев сжигал сигнальные книги и секретные карты — они не должны попасть в руки врага. Разорвавшимся снарядом Акинфиев был убит. Старший рулевой Владимир Баранович быстро сунул документы в мешок, прикрепил балластину и швырнул за борт.

«Страшный» погружался…

И вдруг японские корабли бросились наутек — к погибавшему миноносцу шел крейсер «Баян».

На месте боя «Баян» подобрал всего лишь пятерых израненных моряков, остальные — их было пятьдесят один — погибли вместе со «Страшным».

Весть о подвиге его экипажа облетела Россию. Повсюду начался сбор средств на постройку нового боевого корабля, который бы носил это славное имя.

Спустя год в штат кораблей Балтийского флота зачислили эскадренный миноносец «Страшный». Он был почти втрое крупнее предшественника.

В тот же день — 15 апреля 1905 года — в состав Балтийского флота был включен новый эсминец «Инженер-механик Дмитриев», а в Сибирскую флотилию — «Капитан Юрасовский» и «Лейтенант Малеев». Два последних корабля были построены в Петербурге, доставлены по железной дороге во Владивосток, там собраны и опущены в море.

Накануне Великой Отечественной войны Краснознаменный Балтийский флот получил первоклассный эскадренный миноносец, на борту которого сияли литые медные буквы: «Страшный». Экипаж его защищал морские подступы к городу Ленина, огнем орудий уничтожил множество фашистских солдат, танков, бронемашин.

А чем же примечательна история картины, отображающая бой «Страшного» в Японском море? Ее написал ученик знаменитого Айвазовского Сахаров, написал вскоре после боя по рассказам непосредственных участников. А музею подарила картину семья героя — лейтенанта Е.А. Малеева: да ведают потомки, как сражались наши моряки.

А все началось от того дня, когда к трапу крейсера подошел седоусый старый человек.

— Бывший электрик «Авроры» Андрей Павлович Подлесный, — представился он часовому. — Приехал в Ленинград посмотреть родной корабль. Разрешите подняться на палубу?

Часовой вытянулся, взял карабин, «на караул» и впился глазами в пришедшего. Сколько раз он слышал о подвиге Подлесного в Цусимском сражении — подвиге, спасшем корабль. Герой, оказывается, жив…

Через несколько минут о приезде Подлесного знала вся команда. Каждому хотелось посмотреть на человека, имя которого навсегда вошло в летопись корабля.

У дверей каюты боевой и революционной истории крейсера, которую осматривал Андрей Павлович, толпились матросы.

Потом была встреча в кубрике.

— Понравился мне ваш музей, — сказал Подлесный, — только вот об участии «Авроры» в Цусимском сражении материалов маловато. А ведь даже в том безнадежном бою команда крейсера геройски выполняла свой долг. И в этом немалая заслуга командира капитана первого ранга Егорьева, погибшего тогда смертью храбрых. Боевой был офицер, крепко уважали его матросы. Надо обязательно поместить в музее его портрет.

В дождливый октябрьский день 1904 года «Аврора» в составе 2-й Тихоокеанской эскадры вышла из Либавы на Дальний Восток сражаться с японцами. На ее мостике стоял капитан первого ранга Евгений Романович Егорьев — старый, опытный моряк. Он хмурился: странно выглядела наспех укомплектованная, слабо обученная эскадра. «Аврора» да еще несколько кораблей — хороши, а остальные — допотопные скороходы. «Мы похожи на конвойных большого верблюжьего каравана», — с грустной усмешкой сказал он вахтенному офицеру, обозревая растянувшуюся на несколько, миль вереницу «престарелых» броненосцев, громоздких транспортов, санитарных судов, буксирных пароходов.

В Танжере к «Авроре» подошел английский миноносец. Рядом с его командиром стоял адмирал. А флага адмиральского на мачте не было… Егорьев громко возмущался грубым нарушением морской традиции.

— По-воровски, тайно приблизиться к эскадре, подглядеть и, конечно, сообщить японцам… И это делают моряки, кичащиеся своим рыцарским благородством…

Знал командир «Авроры», что впереди смертельный бой, и упорно готовил к нему команду. То и дело на крейсере звучал горн, сигналы боевой тревоги звали матросов к орудиям.

Егорьев дотошно проверял, как быстро подаются из погребов снаряды, насколько точно комендоры наводят пушки. Лазил в кочегарки, в трюмы, наблюдая учения по заделке пробоин, по тушению пожаров.

Все удивлялись неутомимости командира. Когда он только отдыхает? И всегда бодрый, с белоснежным воротничком, подтянутый.

Моряки уважали Евгения Романовича за человечность: никогда не повысит голос на матроса, во всем разберется справедливо. Среди офицеров и кондукторов были любители по всякому поводу пускать в ход кулаки, но они боялись Егорьева, знали — не простит издевательства над «нижними чинами», спишет с корабля.

Поход был тяжелым. Изнурительные погрузки угля, недостаток пресной воды, плохое питание делали жизнь матросов невыносимой. Но они самоотверженно несли службу. Евгений Романович не раз спускался в кубрики, чтобы поблагодарить их за верность воинскому долгу. И теплее становилось на душе у людей: командир ценит их труд. А они не подведут в бою…

Вся команда знала, что Егорьев с нетерпением ждет встречи с единственным сыном, служившим во Владивостоке мичманом на броненосном крейсере «Россия». Евгений Романович открыто радовался и гордился, что Всеволод пошел по его стопам, что будет продолжена в русском флоте фамилия Егорьевых. Только вот писем от мичмана давненько не было. Известно, Владивостокский отряд крейсеров, в составе которого плавала «Россия», подолгу не стоял в гавани. Как-то показал себя в боях молодой Егорьев?..

В ночь на 13 мая 1905 года эскадра подходила к Цусимскому проливу. Радисты крейсера доложили командиру, что в эфире непрерывно слышатся сигналы японских радиостанций. Значит, враг рядом.

Евгений Романович прошелся по кубрикам.

— Наш крейсер носит славное имя, — говорил он матросам. — Не посрамим его честь, будем драться до конца!

Матросы по традиции помылись в бане, надели чистое белье. Всю ночь моряки стояли у орудий.

Утром сигнальщики заметили японский разведывательный крейсер.

— Корабль к бою изготовить!

В полдень из-за островов показалось девять японских крейсеров. Они начали обстреливать транспорты.

— Право руля! — скомандовал Егорьев. — Открыть огонь!

Оставляя за кормой пенный след, «Аврора» пошла к транспортам и заслонила их собой. Жерла шестидюймовых орудий с грохотом выбросили оранжево-багровые снопы пламени.

Девятка японских кораблей сосредоточила огонь по «Авроре». Искусным маневром Егорьев уводил корабль от вражеских снарядов, а комендоры били и били из орудий, не допуская противника к беззащитным пароходам. И японцы удалились.

Через полчаса сражение возобновилось. На стороне врага было громадное превосходство в численности кораблей и орудий, в скорости хода. Один из снарядов разорвался вблизи ходового мостика, веер осколков ударил в просвет боевой рубки. Егорьев упал…

Весть о гибели командира мгновенно разнеслась по кораблю. Еще более посуровели лица моряков, и казалось, еще яростнее загремели пушки. Окутанный черным дымом, с развороченными надстройками, с зияющими пробоинами в трубах, крейсер продолжал бой. Командира не было, но его воля чувствовалась во воем, обученные им моряки сражались и стойко и умело. Снаряды «Авроры» поражали то один, то другой японский крейсер.

Вдруг корабль завертелся на месте — что-то случилось с рулем… Электрик Подлесный, не ожидая приказания, побежал в боевую рубку. Над палубой рвались снаряды, осколки впивались в надстройки, но матрос не думал об опасности, он спешил спасти корабль: японцы уже пристрелялись, снаряды кучно ложились рядом с «Авророй».

Так и есть: перебит бронированный кабель электрического управления рулем. До крови обдирая руки об острую рваную броню, он моментально устранил повреждение.

Сражение продолжалось. «Аврора» получила восемнадцать прямых попаданий, многие моряки погибли или были тяжело ранены. Но японцам не удалось сломить сопротивление крейсера.

После боя тело доблестного командира под залпы погребального салюта было предано океану.

— В память о том сражении я берегу Георгиевский крест, которым меня наградили тогда за исправление кабеля, а также бескозырку… Передаю их в ваш музей.

Андрей Павлович помолчал и добавил:

— А портрет Евгения Романовича Егорьева хорошо бы поместить тот, что матросы преподнесли семье командира после возвращения «Авроры» в Россию зимой 1906 года… Он хранился у сына Егорьева, Всеволода, который, кстати сказать, участвуя в боях, за храбрость три ордена и лейтенантское звание получил. Перед Октябрьской революцией был в большом чине, но сразу встал на сторону трудового народа. По слухам, живет в Ленинграде…

Разыскать Всеволода Евгеньевича Егорьева было не трудно. Контр-адмирал, доктор военно-морских наук, профессор, заслуженный деятель науки и техники РСФСР, почетный член Географического общества — столько «титулов» получил сын командира «Авроры» в годы Советской власти.

И вот телефонный разговор…

Через несколько дней к трапу «Авроры» подошла легковая машина, из нее вышел Всеволод Евгеньевич и попросил матросов поднять на борт завернутый в белое полотно большой, тяжелый предмет.

Когда сняли покрывало, стало понятно, почему Подлесный настаивал именно на этом портрете. Вместе с фотокарточкой матросы подарили семье героя… кусочек опаленной боем «Авроры»: рама портрета была сделана из досок обгорелой палубы и куска бортовой брони, пронзенной осколком вражеского снаряда. Из пробоины, окаймленной завитушками стали, смотрело лицо Евгения Романовича Егорьева.

Шла русско-японская война. 2 октября 1904 года из Либавы на Дальний Восток двинулась эскадра. Вместе с броненосцами и крейсерами шел и миноносец «Бравый».

В Индийском океане «Бравый» попал в жестокий шторм. Волны легко, как мячик, подбрасывали миноносец. Палуба нередко скрывалась под водой.

В эти часы тяжело было всем, но особенно машинистам. В наглухо задраенных кочегарках матросы теряли сознание от невыносимой жары и духоты. Их обливали водой, они вновь становились на вахту.

В другой раз «Бравый» мог бы убежать от приближавшегося тайфуна, но оторваться от эскадры не имел права. А в ее составе, наряду с новыми кораблями, были суда с черепашьей скоростью хода. Зарываясь в гороподобные волны, миноносец много часов «топтался» вокруг старых «сундуков», еле выгребавших против ветра.

Тяжелы были не только бури. Повинуясь Англии, некоторые государства отказались снабжать русские корабли, не разрешили заходить в свои порты. Уголь и продовольствие приходилось грузить с транспортов, вдали от берегов, на океанской зыби.

Обожженные тропическим солнцем матросы «Бравого» работали по 16–18 часов в сутки. И днем и ночью, в любую погоду моряки неустанно упражнялись в наводке орудий и торпедных аппаратов. Знали: впереди сражение.

220 дней продолжался этот беспримерный в истории переход. «Бравый» прошел более 18 тысяч миль.

14 мая 1905 года русская эскадра вошла в Цусимский пролив, началось сражение с японским флотом. «Бравый» шел рядом с эскадренным броненосцем «Ослябя». Его пушки беспрерывно стреляли по японским миноносцам, пытавшимся подойти к броненосцу и выпустить по нему торпеды.

«Ослябя», получив тяжелые повреждения от артиллерийских снарядов, повалился на левый бок. Множество моряков оказались в воде. «Бравый», под ураганным огнем шести японских крейсеров ринулся на помощь.

Над поверхностью моря висела удушливая пелена: из труб броненосца, почти лежавших на воде, выходили громадные клубы черного дыма. Задыхаясь, матросы стали поднимать на борт моряков «Ослябя».

Корпус миноносца содрогался от близких разрывов снарядов. Раскаленные осколки пробивали корпус, надстройки. Многие уже были ранены, но продолжали спасать товарищей. Матросы прыгали в воду, чтобы помочь выбившимся из сил людям добраться до борта.

Вдруг корпус «Бравого» содрогнулся: прямое попадание. Из машинного люка со свистом вырвался густой пар.

— Разбит котел! — доложили на мостик.

Но «Бравый» продолжал спасать людей. Моряки миноносца были верны правилу: «Сам погибай, а товарища выручай».

Японский адмирал приказал уничтожить русский миноносец, дерзнувший приблизиться к гибнущему броненосцу. По «Бравому» вели огонь уже десять кораблей, вокруг него беспрерывно вздымались столбы воды.

Еще один снаряд врезался в борт миноносца. Ооколки разрушили паровую магистраль, вышел из строя второй котел.

На палубе бушевало пламя, но морями, отстреливаясь из всех своих шести пушек, подбирали раненых и обожженных товарищей. Только забрав всех, кто держался на воде — сто восемьдесят три человека, почти в три раза больше своего экипажа, — миноносец вышел из-под огня японских крейсеров.

На море спускалась ночь. Вдали показался крейсер «Владимир Мономах». «Бравый» направился к нему, но не догнал: при двух оставшихся в действии котлах миноносец развивал скорость не более одиннадцати узлов.

Перегруженный людьми, поврежденный, корабль легко мог стать добычей японской эскадры. Командир принял решение самостоятельно прорываться во Владивосток.

У орудий дежурили комендоры: в случае встречи с вражескими судами моряки будут драться до последнего снаряда.

Крутом мелькали огня — рыскали японские крейсера и броненосцы. Густая темнота пока скрывала «Бравый». Но что будет на рассвете?

— Срубить мачту! — приказал командир.

Раздались удары кувалд, мачта рухнула в воду.

Теперь «Бравый» выдавали лишь четыре почерневшие от пожара высокие трубы. Матросы живо развели мел для чистки медных деталей, добавили малость сажи и пустили в ход малярные кисти. Трубы превратились в серые.

Настало утро. На горизонте показались японские корабли; они не заметили «Бравого». Вскоре вражеская эскадра осталась далеко за кормой.

Однако над «Бравым» нависла новая опасность: кончалось топливо. А до Владивостока далеко…

В угольных ямах матросы тщательно выметали каждую горсточку антрацита. Но пламя в топках затихало. Тогда стали ломать деревянную обшивку кают, табуретки, стулья, ящики из-под продовольствия. В топки бросали все, что могло гореть: чемоданы, матросские сундуки, книги, старую одежду.

Скорость неумолимо снижалась. Пять, три узла…

Утром 17 мая вдали показались очертания острова.

— Аскольд! — воскликнул штурман. — До Владивостока три десятка миль.

А миноносец беспомощно закачался на волнах: котлы погасли.

— Передайте во Владивосток: нуждаемся в экстренной помощи! — приказал командир.

Над палубой быстро протянули аварийную антенну, застучал ключ радиотелеграфиста. Депеша была передана. Ответа не было. Еще раз передали зов о помощи. И снова молчание.

— Наши сигналы не доходят до Владивостока, — доложил радиотелеграфист. — Нужна высокая антенна.

А где же ее взять? Мачта давно на дне океана…

Внезапно усилился ветер. На черной, шипящей воде замелькали белые злые гребешки — предвестники шторма. Матросы с тревогой следили за дрейфом корабля: «Бравый» сносило в сторону минных полей, прикрывавших подступы к Владивостоку. Неужели кораблю, совершившему столь далекий и трудный переход, избежавшему японского плена, суждено взорваться на собственных минах?

Две с половиной сотни моряков напряженно думали, как выйти из положения, что предпринять.

— А если змей? — предложил машинист Варзанов. — Обычный воздушный змей, на тонком лине, и к нему прикрепить конец антенны…

Все так и ахнули: ну и молодчина Саша Варзанов! Вот голова-то!

Из тонкой деревянной планки сделали рейки, к ним прикрепили кусок морской карты. Порывистый ветер мгновенно поднял змея над кораблем. Радиотелеграфист снова застучал ключом. И Владивосток принял депешу! Ответили: «Высылаем миноносец».

Моряки ликовали:

— Качать Варганова!

Смущенного машиниста несколько раз подкинули на руках.

Теперь, когда надобность в «летающей» радиоантенне миновала, змей подтянули к палубе, прицепили к нему военно-морской флаг и снова отпустили.

Часа через два со стороны Владивостока показался миноносец. Приняв с него топливо, «Бравый» направился в бухту Золотой Рог. Над ним реял боевой флаг.

Жители Владивостока горячо приветствовали израненный, но не сдавшийся врагу миноносец.

Вскоре многим членам экипажа «Бравого», в том числе и машинисту Варзанову, за мужество и храбрость вручили Георгиевские кресты.

Так «Бравый» и остался служить во Владивостоке.

Корабль прожил долгую жизнь.

В 1917 году матросы «Бравого» участвовали в установлении Советской власти в Приморье.

В период гражданской войны многие моряки миноносца сошли на сушу сражаться с интервентами, с белогвардейскими бандами.

Каких только захватчиков не повидал Владивосток в те годы! Японцы, американцы, англичане, итальянцы… И все старались увести «Бравый». Но корабль стоял в гавани с разобранными машинами, без руля и гребных винтов, — матросы надежно упрятали все это от глаз интервентов.

25 октября 1922 года Владивосток был очищен от врагов. В тот же день на «Бравом» застучали молотки. Водолазы подняли со дна бухты затопленные части машин и орудий. Миноносец в кратчайший срок был введен в строй.

«Бравый» стал первым боевым кораблем советского Военно-Морского Флота на Тихом океане.

С октября 1900 года — момента спуска на воду — «Потемкин» был взят охранкой «на учет». «Дело» 46-орудийного стального гиганта с экипажем в 750 человек непрерывно пополнялось новыми и новыми донесениями тайных агентов: матросы создали подпольную социал-демократическую организацию, матросы читают «Искру»…

«Кровавое воскресенье» — расстрел безоружных питерских рабочих 9 января 1905 года — еще сильнее и глубже всколыхнуло душу моряков. На броненосце начали готовиться к восстанию; его решили начать после летних маневров, когда сосредоточится вся эскадра. Но революционный порыв матросов был так велик, что восстание вспыхнуло раньше намеченного срока.

14 июня «Потемкин» находился в море, у острова Тендра. Из Одессы на корабль доставили мясо, оказавшееся тухлым. Матрасы отказались от обеда.

Экипаж построили на верхней палубе. Командир пригрозил виселицей. Старший офицер, обходя фронт, опрашивал каждого, будет ли есть борщ. Первые три десятка матросов ответили отрицательно.

— Накрыть их, мерзавцев, брезентом и расстрелять! — рассвирепел командир.

Офицеры и кондукторы[4] принесли брезент.

— К оружию, братцы! — раздался вдруг клич одного из матросских вожаков, Афанасия Матюшенко.

Старший офицер, выхватив из кобуры револьвер, смертельно ранил руководителя подпольной революционной организации Григория Вакуленчука.

Загремели выстрелы. Офицеры, пытавшиеся сопротивляться, были убиты. На мачте «Потемкина» взвился красный флаг.

Броненосец пошел в Одессу — там рабочие строили баррикады, вели уличные бои с казаками.

В торжественных похоронах Вакуленчука участвовало почти все население города.

А командующий войсками засел с жандармами в городском театре, разрабатывал план действий против рабочих и моряков. И вдруг выстрелы с моря: ударили орудия «Потемкина».

«Буржуазия трепетала, и власти метались в страхе перед революционными пушками, — вспоминал участник событий. — Спешно ставились батареи в гавани, на бульваре и на высотах по берегу моря. Буржуа забирали деньги и драгоценности и тысячами выезжали. На вокзале элегантные дамы усаживались в товарные и в грязные вагоны четвертого класса. Всех их гнал ужас перед бомбами 12-дюймовых орудий «Потемкина».

Для усмирения мятежного броненосца царь послал эскадру. Восставший исполин с развевающимся красным флагом прошел сквозь строй кораблей. Эскадра молчала: никто не стрелял по броненосцу.

Но «Потемкин», отрезанный от портов, нуждался в топливе, пресной воде и продовольствии. Надеясь пополнить запасы в заграничном порту, он зашел в Констанцу. Румынские власти отказали. Броненосец взял курс на Феодосию. И здесь не удалось получить ни топлива, ни воды. Неделю спустя «Потемкин» вернулся в Констанцу. Матросы сдали корабль румынским властям, а сами сошли на берег как политические эмигранты.

«…Броненосец «Потемкин» остался непобежденной территорией революции», — писал Владимир Ильич Ленин.

Менее известна дальнейшая судьба «Потемкина». Писатель Виктор Шкловский в своей книге «Жили-были» утверждает: «Опальный броненосец был сперва переименован, потом уничтожен». Да, Румыния вернула броненосец царской России, и 12 октября 1905 года его переименовали в «Святой Пантелеймон». Но броненосец не уничтожали, на него набрали новую команду, и корабль по-прежнему находился в составе эскадры.

Не прошло и недели, как жандармам пришлось заводить «дело» на «Святого Пантелеймона». Ведь, кажется, так тщательно проверяли каждого «нижнего чина», выясняя, не связан ли с социал-демократической рабочей партией. И вот ни тебе: обнаружены листовки «Смерть тиранам!», «Пора кончать!», матросы намерены поддержать севастопольских рабочих-забастовщиков. Охранка посоветовала убрать ударники от орудий: без них пушки как немые.

15 ноября 1905 года команда броненосца присоединилась к восставшим кораблям, которыми командовал лейтенант Шмидт. Боевая матросская группа бросилась на берег за ударниками к орудиям. «Потемкин» задал бы жару царским карателям, но, к несчастью, им удалось потопить катер, перевозивший ударники…

«Дело» «Святого Пантелеймона» пухло. Года не проходило, чтобы с корабля не списывали политически неблагонадежных. А в 1912 году на броненосце снова запахло восстанием. Пронюхав об этом, жандармы потребовали удалить с корабля революционно настроенных матросов.

Наступил февраль семнадцатого. Матросы броненосца первыми из черноморцев подняли красный флаг и вернули кораблю прежнее название, а вскоре на борту корабля появилось новое имя: «Борец за свободу».

Весной восемнадцатого года немецкие войска подошли к Севастополю. На палубе броненосца зазвучал горн: большой сбор. Отряд матросов отправился на сухопутный фронт.

А дальше? Энциклопедия говорит: «В 1918 году в связи с угрозой захвата кораблей германскими империалистами «Потемкин» вместе с другими кораблями Черноморского флота был по приказу Советского правительства затоплен у Новороссийска».

Нет, судьба славного броненосца сложилась иначе. Он остался в Севастополе, так как его машины были разобраны, и попал в лапы оккупантов, которые тотчас соскоблили с борта его имя «Борец за свободу».

15 ноября 1920 года Красная Армия освободила Севастополь. Моряки бросились в Южную бухту, где стоял «Потемкин». Они увидели взорванные машины, исковерканное железо… Восстановить броненосец было невозможно.

В 1924 году пришли газорезчики. Но мачты они не тронули. Мачты сняли и положили на причале. А потом перегрузили на пароход «Ингул», который взял курс в Днепро-Бугский лиман. Там, на небольшом островке, стоял прежде маяк — указатель пути кораблям, следующим в Николаев и Херсон. Отступая, интервенты разрушили маяк. На его место и были поставлены мачты «Потемкина».

Осенью сорок первого года фашисты подвергли потемкинский маяк ожесточенной бомбежке. На железных стенках появились пробоины, вмятины, шрамы.

Когда гитлеровцев разгромили, потемкинские мачты вновь вступили в строй. Но на остров уже завозили камень и цемент: начиналось строительство нового маяка. А от старой мачты отрезали шестиметровый кусок и отправили в Ленинград, в Морокой музей.

Весной 1903 года на Черное море с Балтики пришел миноносец «Свирепый» — новый быстроходный корабль, вооруженный пятью артиллерийскими орудиями и двумя торпедными аппаратами. Производя смотр, командующий Черноморским флотом вице-адмирал Чухнин признал: корабль в отменном порядке. А какой переход совершила команда! Зимняя Атлантика лютовала, даже крупные суда стремились укрыться в портах… Молодцы!

И все-таки адмирал хмурился: из Питера пришел миноносец, а там известно, что делается, — волнения, стачки… Не принес ли этот, радующий глаз свежей краской и до блеска надраенной медью, корабль революционную крамолу? Сходя на берег, Чухнин буркнул командиру: смотреть за матросами построже.

Смотрели недреманно и офицеры, я жандармы. А в кубриках из рук в руки ходили потертые на сгибах, зачитанные до дыр ленинская газета «Искра», листовки и прокламации Российской социал-демократической рабочей партии, призывавшие готовиться к вооруженному восстанию против ненавистного царизма. На миноносце возник подпольный революционный кружок, им руководил матрос Мартыненко. Собираясь в тесных, душных кочегарках, в угольных ямах, матросы горячо обсуждали положение в стране, ждали своего часа.

Однажды на сходку тайком пробрался моряк с броненосца «Потемкин», большевик Иван Сиротенко. Он был членом Центрального флотского комитета военной организации РСДРП, к его словам матросы особенно прислушивались. Сиротенко предупреждал: восстание назревает.

В октябрьский день 1905 года на «Свирепый» пришла весть: матросы, солдаты и рабочие Севастополя потребовали освобождения политических заключенных. Полиция открыла огонь по демонстрантам.

Команда собралась на верхней палубе.

— В город! — раздались возгласы. — Поддержим рабочих!

Матросы «Свирепого» участвовали в митингах, слушали пламенные речи лейтенанта Шмидта. В ночь на 15 ноября они арестовали офицеров и захватили миноносец. На мачте взвился красный флаг.

Утром моряки увидели — кумачовые полотнища реяли на крейсере «Очаков», минном крейсере «Гридень», канонерской лодке «Уралец», миноносце «Заветном»… А на мачте «Очакова» еще колыхался на ветру флажный сигнал: «Командую флотом. Шмидт».

«Свирепый» направился к «Очакову». Вдруг на пересечку курса вышла канонерская лодка «Терец».

— Застопорить машины, иначе открою огонь! — крикнул в рупор старший офицер канлодки.

— Дорогу миноносцу, иначе мину пущу! — ответили со «Свирепого».

«Терец» поспешно отвернул.

Команда «Очакова» приветствовала «Свирепый» громким «ура». В воздух взлетели бескозырки, оркестр заиграл марш.

Лейтенант Шмидт перешел на палубу миноносца. Его встретили с почестями, полагающимися адмиралу: команда стояла в строю, был отдан рапорт.

Шмидт поднялся на мостик, приказал следовать на рейд.

Заработали машины. «Свирепый» взял курс к крейсерам и броненосцам. На его палубе играл оркестр.

«Миноносец шел медленно, — вспоминает очевидец. — Шмидт стоял без фуражки, с развевающимися волосами и к каждому кораблю обращался с призывом присоединиться к восставшим, поддержать трудовой народ в борьбе за свободу».

Матросы «Свирепого» восхищались мужеством «красного адмирала». Миноносец подходил почти вплотную к кораблям. На их палубах стояли не только сочувствовавшие восстанию. Офицеры демонстративно хватались за оружие, с мостиков раздавались злобные угрожающие выкрики. В любую секунду мог прозвучать предательский выстрел. Но контрреволюционеры не осмелились, они видели — пушки и торпедные аппараты «Свирепого» наготове.

Правительство стягивало в Севастополь войска для расправы с восставшими моряками. Адмирал Чухнин предложил кораблям немедленно спустить красные флаги.

«Я не сдамся», — просемафорили с «Очакова». «Я не сдамся», — повторил «Свирепый».

«Красный адмирал» направил на «Свирепый» Ивана Сиротенко, назначив его командиром отряда революционных миноносцев.

Правительственные войска и корабли открыли по восставшим жестокий огонь.

«Атаковать броненосцы Чухнина», — передали на «Свирепый» с «Очакова».

Сиротенко приказал дать самый полный. Открыв стрельбу из орудий, миноносец с изготовленными к бою торпедными аппаратами стал занимать позицию для атаки.

Обнаружив, что «Свирепый» готовится к торпедному залпу, враги сосредоточили на нем огонь десятков орудий. Вода вокруг клокотала от разрывов снарядов. Стреляли и с кораблей, и с берега. Тяжелый снаряд разрушил машину, окутанный клубами пара миноносец потерял ход.

— По «Свирепому» бейте! — приказал Чухнин. — Потопить его! Потопить во что бы то ни стало!

Миноносец горел…

Упал, сраженный осколком, Сиротенко. В огне гибли комендоры, машинисты, сигнальщики, минеры… Оставшиеся в живых продолжали сражаться.

Многие матрасы взрывными волнами были сброшены за борт и пытались вплавь добраться до берега. По ним строчили пулеметы.

Бой длился более двух часов.

«Свирепый» красного флага не спускал, — говорилось в обвинительном акте по делу восставших, — и продолжал стрелять до тех пор, пока не получил таких повреждений, что потерял способность двигаться, причем были разрушены все надстройки его палубы».

Жандармам не удалось захватить красный флаг «Свирепого». Один из моряков забрал и сохранил революционную реликвию. После Февральской революции 1917 года стяг передали в Морской музей.

В Кремле начинал свою работу Двадцатый съезд Коммунистической партии Советского Союза. И вдруг встали убеленные сединами ветераны партии, герои гражданской и Великой Отечественной войн, ученые, рабочие, колхозники: в зал вносили прославленные знамена. Среди них был и флаг «Свирепого».

После съезда флаг снова вернулся в музей.

Но человек, который в детстве был свидетелем боя «Свирепого», в музее не появлялся. Ни фамилии, ни адреса его мы, к сожалению, не знали. А он нам был очень нужен: работая над изучением восстания, мы прочитали воспоминания современника: «Собравшаяся толпа была свидетелем героического поступка. Один из раненых матросов тонул. Нашелся мальчик четырнадцати лет, который сел в первый попавшийся ялик, среди разрывавшихся снарядов подплыл к утопавшему матросу и спас его».

Может быть, это был он?

После восстания израненный, обгорелый корабль загнали в дальний угол гавани. Только спустя длительное время он был отремонтирован и введен в строй.

В семнадцатом году матросы «Свирепого» устанавливали Советскую власть в Крыму, потом сражались на сухопутных фронтах.

После гражданской войны комсомольцы восстановили корабль. На его борту засверкало новое имя: «Лейтенант Шмидт». На нем получили морское «крещение» сотни советских моряков, многие из которых стали адмиралами, прославились в Великую Отечественную войну.

Черноморцы берегли революционный корабль, но годы и плавания давали себя знать: в тридцатых годах миноносец разобрали.

А в это время создавался проект нового «Свирепого». В десять раз крупнее своего предшественника, он сошел со стапеля на берегах Невы. Его матросы пришли в музей и у революционного стяга первого «Свирепого» поклялись верно служить Советской Родине.

В период Великой Отечественной войны ленинградцы часто слышали басовитый голос второго «Свирепою».

Нет, конечно, ни в России, ни в других странах не строились специальные подлодки-буксиры. Лодки создавались для торпедных атак. Но черноморской субмарине «Тюлень», изображенной на фото, в первую мировую войну не раз приходилось, напрягая моторы, ходить в буксирной упряжке. И не свойственную для подводных лодок эту работу экипаж выполнял с превеликой охотой.

В 1916 году «Тюлень» часто покидал Севастополь для охоты за турецко-германскими судами. Вооруженная двенадцатью торпедными аппаратами, двумя артиллерийскими орудиями и пулеметом, лодка крейсировала у берегов противника. И не без успехов. В один майский день она отправила ко дну четыре судна с военными материалами. А вскоре, когда «Тюленю» надлежало возвращаться в свою базу, моряки увидели на горизонте крупнотоннажную двухмачтовую шхуну, под всеми парусами летевшую к Босфору.

Моряки решили вернуться домой с «гостинцем»…

Внезапное появление на поверхности моря русской подлодки привело турок в замешательство. Спустя минуту с борта шхуны раздались винтовочные выстрелы, над рубкой лодки визгнули пули. Но, увидев, что субмарина приближается, команда парусника бросилась в баркас и удрала в сторону берега.

На шхуну высадилась группа подводников. Сорвав турецкий флаг, они подняли русский. Один моряк встал у штурвала, другие принялись управлять парусами. Курс — Севастополь.

А «Тюлень» пошел рядом. Через несколько часов ветер уменьшился, шхуна начала отставать. Пришлось взять приз — так раньше называли захваченные суда противника — на буксир.

Шхуна была приведена в Севастополь и включена в состав Черноморского флота.

Числились за «Тюленем» и другие победы. Но все потопленные или захваченные им суда были транспортными, а экипажу лодки хотелось изловить боевой корабль, да не какой-нибудь, а грозный турецко-германский крейсер «Бреслау». Эта громадина, вооруженная 12-дюймовыми орудиями, появлялась у берегов Крыма и Кавказа… под русским флагом. Зверски обстреляв какой-нибудь беззащитный городок, крейсер скрывался.

«Тюлень» терпеливо караулил его у входа в пролив Босфор. Однажды подводникам удалось увидеть «Бреслау», но догнать его было немыслимо — «крейсер развивал скорость 27 узлов, за кормой клокотал двухметровый белый бурун. А у «Тюленя» «самый полный» — 8 узлов…

И все-таки подводники «достали» «Бреслау». Хотя о боевом соприкосновении лодки с крейсером в военных сводках за 1916 год не упоминается, факт остается фактом: «Тюлень» пленил группу моряков с «Бреслау», а самому крейсеру нанес такой удар, что тот в течение многих недель не мог выйти в море.

Случилось это так. В начале октября лодка готовилась выйти в боевой поход к турецким берегам.

— Будьте внимательны, возможна встреча с крупным, хорошо вооруженным артиллерией военным транспортом, — предупредили командира «Тюленя» в штабе флота. — «Бреслау» опять без топлива. А снабдить его может лишь большой пароход. Возить ему уголь на парусниках — что слона кормить из чайной ложки…

Уголь для боевых кораблей, стоявших в Константинополе, турки доставляли из Зунгулдака, расположенного в восточной части побережья. Туда и направился «Тюлень». Втайне моряки мечтали, что «Бреслау» выйдет из Босфора охранять угольщики.

Вечером 11 октября, когда «Тюлень» находился в надводном положении, старшина Дементьев обнаружил неприятельский пароход, шедший со стороны Босфора. Затаившись на фоне окутанных мглой холмов, «Тюлень» изготовился к атаке.

— Похож на «Родосто», — промолвил командир.

«Родосто» был одним из самых крупных турецких углевозов. За рейс он мог обеспечить топливом не только «Бреслау», но и еще несколько кораблей.

«Тюлень» произвел предупредительный выстрел из орудия, означавший приказ: «Застопорить ход». Но пароход увеличил скорость, с его палубы загремели пушки. Вокруг «Тюленя» стали рваться снаряды.

Артиллерия на судне была сильнее, чем на подлодке. Но комендоры «Тюленя» стреляли лучше, они влепили в пароход подряд несколько снарядов. Выпуская из трубы длинные космы дыма, углевоз повернул к берегу, — под прикрытие турецких батарей. «Тюлень», стреляя почти в упор, заставил его отойти в море.

Пароход снова и снова пытался прорваться к берегу, но «Тюлень» отгонял его в море.

Бой продолжался около часа. На пароходе была повреждена корма, но он продолжал маневрировать и отстреливаться.

Моряки волновались: боезапас на исходе, а турки, видимо, не намерены сдаваться.

— У кормовой пушки вышли снаряды, — доложили комендоры. — У носовой осталось семь штук.

«Тюлень» подошел к пароходу на дистанцию три кабельтовых и выпустил шесть снарядов. Все попали в цель, на судне начался пожар. Зарядили седьмой, последний…

И вдруг турки прекратили стрельбу. Пароход, окутанный клубами дыма и пара, остановился. Были слышны вопли барахтавшихся у борта людей. Подойдя к транспорту, моряки подняли из воды незадачливых вояк. В числе спасенных оказалось шестеро немцев, и почти все с… «Бреслау».

Как и предполагали подводники, это был военный транспорт «Родосто» водоизмещением более шести тысяч тонн.

Пленные сообщили, что «Бреслау» — в Константинополе, с потушенными котлами: ждет угля, его должен доставить «Родосто». Не имея возможности встретить транспорт, командир «Бреслау» направил на углевоз своих лучших артиллеристов, в надежде, что они отобьют атаки русских.

— На крейсере берегут каждый пуд угля, — жаловались немцы. — Даже для камбуза не хватает, экипаж сидит без горячей пищи.

— Пусть сухари погрызут, — сказал старшина Дементьев. — Борща попробовать им придется не скоро.

Подводники задумались: что делать с «Родосто»? Топить — жалко: пароход большой, машины хорошие. А что, если привести его в свою базу? На транспорт высадились боцман, мотористы, электрики, трюмные. Конечно, нелегко им пришлось — корабль надводный, механизмы незнакомые. Но моряк всегда моряк! Настоящий матрос управится с любым кораблем. Подводники потушили пожар, откачали воду из трюма, стали к машинам, к рулевому штурвалу и повели корабль в Севастополь. «Тюлень» шел рядом, то под водой — на поверхности был виден лишь кончик перископа, — то всплывал для смены команды приза.

Сорок часов вели моряки пароход в Севастополь.

Тысячи горожан пришли посмотреть трофей «Тюленя». Все удивлялись: в истории русского флота еще не было случая, чтобы подводная лодка захватила судно в десять раз больше ее по водоизмещению.

А вскоре «Тюлень» пленил большой турецкий парусник. Подводники улыбались: до чего ароматен приз! На шхуне оказалась тысяча пудов отменного турецкого табака.

В Севастополе моряки узнали, что табак предназначался для германских кораблей. Пленные с «Родосто» качали головой:

— Табака совсем нет на «Бреслау»…

— Обходятся без борща, обойдутся и без табачка, — ответил боцман «Тюленя». И под общий смех добавил: — А впрочем, пусть «Бреслау» выйдет в море, мы дадим ему прикурить…

— А что с «Тюленем»? — спросили ребята.

— «Тюленя» давно уже нет, — ответил сотрудник музея. — А флаги захваченных им турецких судов хранятся в нашем музее и поныне.

— Итак, совершенно точно установлено, что русские корабли ночами выходят в устье Финского залива…

Главнокомандующий германским флотом Балтийского моря гроссадмирал принц Генрих Прусский — высокого роста, с длинным костистым лицом, — заложив руки за спину, ходил по кабинету, где собрались высшие штабные офицеры.

— Мы должны доказать: флот кайзера — господин Балтийского моря. Я утверждаю план боевой операции по уничтожению русских кораблей. Благодарю за тщательную разработку этого превосходного документа.

Наконец-то флот Германии покажет себя! Да, были роковые неудачи… Принцу не давала покоя ставшая известной многим оценка боевой деятельности флота императором Вильгельмом II. Когда ему доложили о гибели на минах крейсера «Бремен» и ряда других кораблей, кайзер недовольно изрек: «Война на Балтийском море очень богата потерями без соответствующих успехов».

Это был сильный удар по престижу флота, по самолюбию главнокомандующего. Генрих поклялся перефразировать своего брата-кайзера: «Очень богата успехами без соответствующих потерь».

Тогда и была задумана операция по разгрому русских кораблей.

Как и всякой боевой операции, ей предшествовала разведка с участием аэропланов и подводных лодок. Разведка доложила: наблюдается оживленное движение русских транспортов, особенно в ночное время.

В темноте встреча с противником происходит внезапно, на коротких дистанциях. Успех боя решает молниеносная торпедная атака, высокий темп артиллерийского огня. «Операцию выполнят миноносцы», — решил принц Генрих.

И вот лучшая в германских военно-морских силах флотилия миноносцев в составе одиннадцати новейших быстроходных, превосходно вооруженных кораблей сосредоточилась в районе Либавы.

Казалось бы, все было изготовлено, все проверено, все учтено. Наконец с флагмана поступил сигнал: начать движение.

Шли строем кильватера, колонна растянулась почти на две мили. В середине буравили воду винты крейсера «Страсбург» под флагом адмирала Лангемюра. Пройдя сотню миль, крейсер застопорил машины: он остался прикрывать миноносцы в случае атаки их с тыла. С мачты «Страсбурга» замигал огонь: «Адмирал желает счастливого плавания».

Головным шел миноносец «S-56». На его мостике стоял командир 10-й флотилии офицер Витинг. Сосредоточенно хмурясь, он то и дело склонялся над картой. Корабли идут уже три часа. По данным разведки, именно в этом районе должны быть русские. А их нет…

Вдруг в конце колонны раздался глухой взрыв. Из-за темноты рассмотреть, что произошло, было невозможно. Витинг не успел запросить по радио о случившемся, как получил радиограмму с миноносца «U-75»: «Имею минную пробоину». А через минуту стали известны подробности: котельное и машинное отделения затоплены, корабль потерял ход. Витинг разгневался: еще не встретились с противником, а один корабль уже потеряли. Но что делать с миноносцем? Его могут захватить русские.

«Снять экипаж, потопить корабль торпедой», — приказал Витинг командиру миноносца «S-57», шедшему в кильватере «U-75».

«S-57» принял шлюпки с оставшимися в живых членами экипажа, а затем почти в упор выпустил торпеду.

Но не успел «S-57» занять место в кильватерной колонне, как сам от киля до клотика содрогнулся от мощного взрыва. Пробоина в корпусе была так велика, что в нее можно было «въехать» на шлюпке. Нос ушел в воду, корабль «встал свиньей» — говорят в таких случаях моряки; корма поднялась, бешено вращались винты; по палубе, калеча людей, с грохотом катились приготовленные для стрельбы артиллерийские снаряды.

Шедший следом миноносец снял с подорвавшегося на мине корабля остатки двух экипажей, выпустил по нему торпеду. Перегруженный людьми, он не мог продолжать участие в операции и получил приказ идти к крейсеру «Страсбург».

Через несколько часов адмирал Лангемор мрачно смотрел, как раненые, обожженные, в мокром обмундировании моряки лихорадочно-торопливо перебирались на палубу крейсера. Многих несли на носилках. Слышались стоны.

Восьмерка миноносцев продолжала идти на северо-восток. Взбешенный потерей двух кораблей Витинг едва не метался на мостике. Черт подери, где же русские корабли?

Флотилия долго бороздила море. Русских транспортов не было. Тогда Витинг направился к населенному пункту вблизи Ревеля. Корабли открыли ураганный артиллерийский огонь по беззащитным мирным жителям. Запылали деревянные дома…

Выпустив полторы сотни снарядов, корабли повернули обратно. Место гибели двух миноносцев Витинг решил обойти севернее. Но и здесь он напоролся на мины. Первые корабли прошли благополучно, не коснувшись рогатых шаров. А концевой «U-72» подорвался. Корабль остановился в резком крене. Экипаж пытался заделать пробоину, но безуспешно. Шедший рядом миноносец «U-71» снял с него моряков и решил расстрелять тонущее судно из носовой пушки, — торпедой в такую темень промажешь. Мрак разорвали вспышки выстрелов. Несколько снарядов попали в миноносец, но он почему-то не тонул. Снаряды сбили трубу, разворотили мостик, пробили борт. Из-за туч выглянула луна; обезображенный корабль все еще колыхался на волнах. Тогда командир «U-71» распорядился ударить по нему из всех орудий.

А капитан Витинг принял эту канонаду за боевую.

— Русские! — крикнул он. — Наконец-то они появились! К бою!

Миноносцы устремились на вспышки выстрелов.

— Что они делают? — схватился за голову командир «U-71». Прекратить огонь! Дать сигнал: «Мы на минном поле. Ваш курс ведет к опасности!»

Но было уже поздно. Первым наскочил на мину миноносец «S-90». Корабль окутался клубами дыма и пара. Шедший рядом «С-59» принял с него команду, а миноносец потопил торпедой.

Капитан Витигаг, вцепившись в поручни мостика, в бессильной ярости наблюдал гибель своей флотилии. Взрывы следовали один за другим, миноносцы шли на дно.

Теперь Витинг мечтал лишь об одном — не встретиться с русскими кораблями.

На рассвете к крейсеру «Страсбург» подошло три миноносца.

Узнав о гибели семи миноносцев 10-й флотилии, Генрих Прусский пришел в бешенство.

— Русские снова нас провели, — горько упрекал принц адмиралов генерального штаба. — Никаких кораблей в устье Финского залива не оказалось.

— Но, ваше высочество, мы имели неопровержимые данные о движении русских кораблей по ночам, — робко оправдывался адмирал разрабатывавший план операции.

Адмирал говорил правду: русские корабли действительно выходили по ночам в море — они ставили мины.