Леонид Вениаминович Володарский родился в 1950 году. Окончил Московский государственный институт иностранных языков имени Мориса Тореза. Работал в Институте Африки АН СССР, затем в Институте международного рабочего движения АН СССР. Л. Володарский перевел на русский язык роман Брайана Клива «Жестокое убийство разочарованного англичанина», который вошел в сборник «Английский политический детектив», выпущенный издательством «Радуга», а также ряд других произведений, опубликованных в журналах.
1.1 — форматирование файла, сверка с «бумажной» книгой, вычитка (Алексей Н.)
Машина остановилась недалеко от церкви. У входа стояли два патрульных полицейских. Уилсон показал жетон старшего инспектора уголовной полиции Сан-Кристобаля, столицы центральноамериканской республики Кристобаль. Полицейские попытались стать «смирно». Тот из них, что был постарше, вытер грязным носовым платком лицо, откашлялся и, глядя сквозь старшего инспектора, начал:
— Мы с Мигелем, с напарником моим, значит, ехали, значит, вот на «джипе». Вдруг на дорогу выбегает парнишка, значит, кричит, руками, так сказать, размахивает. Ну, мы, значит, с Мигелем, с напарником моим, остановились, так сказать, пошли, значит, за парнишкой, а он и слова-то сказать не может. Ну, пришли мы, значит, в церковь, а там священник этот… Ужас прямо какой-то! Ну, я так сказать, по инструкции никого в церковь, значит, не пускал, вызвал вас и, так сказать, дожидался вашего приезда.
— Вы все сделали правильно, — сказал Уилсон, — я упомяну об этом в рапорте. Пройдите с нами, а напарник пусть останется здесь.
Церковь явно из небогатых: никаких роскошных статуй, позолоты, резного дерева. Чисто и очень бедно. Это был Лас-Бахас, самый бедный район Сан-Кристобаля. Чисто выметенный земляной пол, побеленные стены, дешевенький алтарь, гипсовая статуя Христа. У его ног голова человека, тело валялось чуть поодаль. На белой рубашке кровью написано — «rojo» — «красный».
Помощник Уилсона Луис Васкес наклонился к старшему инспектору и негромко сказал:
— Это Освальдо Итурриача. Нам никогда не дадут вести следствие.
Уилсон повернулся к нему:
— Пока этого не произошло, иди опроси людей, поговори с парнишкой, который остановил патрульный «джип».
«…Священник Освальдо Итурриача по прозвищу Друг Бедных задушен и обезглавлен удавкой из тонкой металлической проволоки. Этот общественный деятель был хорошо известен не только в Сан-Кристобале, но и по всей стране. Опросом его прихожан установлено, что в своих проповедях священник призывал бороться „за аграрную реформу, против продажных политиканов и коррупции властей“. Хотя опрошенные отказались подтвердить это официально, они показали, что на двух последних проповедях Итурриачи присутствовал кубинский эмигрант Гильермо Редондо, который разразился проклятиями в адрес священника. Вечером, в день убийства, машину Редондо видели недалеко от церкви. Прошу вашего разрешения, сеньор начальник уголовной полиции, допросить Редондо, хотя в этом вы несколько раз отказывали мне в прошлом. Речь идет об убийце, наркомане, садисте…»
Сеньор начальник поднял глаза от рапорта и с явным неудовольствием посмотрел на сидящего перед ним автора:
— Хочу напомнить вам, сеньор Уилсон, что в Кристобале политическими убийствами и преступлениями занимается национальная служба безопасности.
Старший инспектор, чуть приподняв брови, посмотрел на сеньора начальника — тот понял, что сказал двусмысленность… но именно это он и пытался объяснить упрямцу Уилсону.
…Дорогие телезрители, мы продолжаем передачу последних известий после этого рекламного ролика. Но сначала сообщаем вам, что наш репортер Клинт Бресс, которого вы прекрасно помните по его репортажам из Бейрута, в ближайшее время вылетает в Центральную Америку, в Сан-Кристобаль, чтобы держать вас в курсе событий этого региона, находящегося совсем рядом с Соединенными Штатами. Вы смотрите последние известия телевизионной компании Эй-би-эн ТВ…
Помощник атташе по вопросам культуры посольства США Роберт Мэрчисон жил со своей семьей в районе Колинас Сан-Кристобаля. С гор дул прохладный ветерок, дома-особняки стояли за глухими стенами на участках не меньше трех гектаров с бассейнами, теннисными кортами, конюшнями. В этом районе бедняки не жили. Трудно было поверить, что совсем рядом лежит основная часть большого города, где люди голодают, живут в нищете, много и тяжело работают.
Мэрчисон подошел к железной калитке, посмотрел в глазок — все в порядке: из-за угла выезжает синий «рено» с двумя пассажирами. Можно садиться в свой «шевроле» и под охраной ребят из местной службы безопасности отправляться в посольство. Вообще-то Мэрчисон считал эти меры предосторожности ненужными: кому может понадобиться помощник атташе по вопросам культуры? Но Хорхе Очоа, начальник местной службы безопасности, настоял на своем, и Мэрчисон ездил на работу под охраной. Культура прибыльное дело, усмехнулся про себя Роберт Мэрчисон, какой дурак хватался за пистолет, когда слышал это слово? Он достал свою любимую кассету с инструментальными обработками песен «Битлз», вставил ее в магнитофон. Сделал это помощник атташе по вопросам культуры несколько резковато — рукоятка короткоствольного «смит-вессона» в кобуре на поясе врезалась ему в бок.
Подготовка шла две недели. За это время подпольщики, которым руководство Фронта освобождения поручило проведение операции, изучили район, где все должно было произойти, пути отхода, подготовили оружие, автомобили. Из-за поворота выехал «шевроле» с американцем, за ним синий «рено» с телохранителями, совсем как на кинопленке, которую подпольщики столько раз просматривали на конспиративной квартире.
Мэрчисон подъезжал к перекрестку (телохранители — их машина чуть приотстала — добавили газу), когда резко взревел мотор микроавтобуса «фольксваген», который отъехал от тротуара и перегородил улицу прямо перед радиатором «шевроле». Мэрчисон успел затормозить, а машина телохранителей с грохотом врезалась в него сзади и встала как раз параллельно «ситроену» подпольщика Рамона Ногалеса с одной стороны и крытому автофургону с другой стороны улицы. Из него выскочили двое в масках с пистолетами в руках; распахнулась дверь микроавтобуса, человек, сидевший рядом с водителем, соскочил на асфальт и направил Мэрчисону прямо в лоб дуло старого американского автомата «томпсон» с диском. Лица этого человека Мэрчисон видеть не мог — его закрывала глухая маска-капюшон с прорезями для глаз и рта. Помощник атташе по вопросам культуры застыл.
Телохранители замешкались на несколько секунд, быстро пришли в себя, потянулись за автоматами, но не заметили, как успевший вылезти из «ситроена» Рамон Ногалес встал рядом с их машиной и поднял полуавтоматическую винтовку «ремингтон». Он выстрелил три раза. С такого небольшого расстояния картечь идет одной огромной, величиной с кулак, пулей: в машине выбило дальнюю дверцу, трупы телохранителей вышвырнуло на мостовую.
— Из машины! Руки держать на виду! — приказал Мэрчисону человек с «томпсоном». Дверца со стороны Мэрчисона рывком открылась, американец выполз из «шевроле», получил удар револьверным стволом по затылку, повалился вперед, его подхватили, перенесли в стоявший неподалеку БМВ, где ему сделали укол снотворного. Машина завернула за угол. За рулем сидел молодой человек, явный прожигатель папиных денег, рядом с ним красивая брюнетка лет тридцати. На заднем сиденье Мэрчисона поддерживал Рамон Ногалес. Особого внимания машина не привлекла и через пятнадцать минут остановилась в подземном гараже многоквартирного дома в центре города. Оттуда молодой человек и его спутник, поддерживая Мэрчисона под руки, поднялись на лифте на двенадцатый этаж в квартиру № 24.
Как только БМВ скрылся, подпольщики исчезли — их забрали две подъехавшие машины. На тихой тенистой улице остались только брошенные автомобили и трупы телохранителей Мэрчисона, явно не справившихся со своими обязанностями.
Только через пятнадцать минут по улице проехала первая машина: лимузин одного из генералов свергнутого режима иранского шаха. (Генерал тоже жил в Колинасе.) Шофер не смог объехать автомобили, стоявшие посередине улицы. Будучи бывшим агентом САВАК, тайной полиции шаха, он сообразил, что речь идет о похищении, и прямо из лимузина вызвал полицию по радиотелефону.
Последним прибыл начальник службы безопасности Хорхе Очоа. Ему уже обо всем сообщили. Связавшись с американским посольством, он был полностью в курсе происшедшего и единственным, кто понимал, что произошло на самом деле.
Очоа подозвал своего помощника Алонсо Эспиносу:
— Докладывай.
— Профессионально сработано. Заблокировали обе машины, и, пока телохранители разбирались что к чему, их отправили на тот свет. Пабло и Хесус, упокой господь их души, ребята были хваткие. Как они могли подпустить к себе на выстрел в упор из полуавтоматической винтовки, а сами ни одной пули не выпустить? Объяснение одно: четкий отвлекающий маневр со стороны нападавших. Считаю, в акции участвовало человек шесть-семь. Все машины, которыми они воспользовались, краденые. Украли их, наверно, ночью или под утро: пока владельцы заявят в полицию, пока те что-то предпримут…
Очоа был, как всегда, невозмутим, но Алонсо работал с ним достаточно давно, чтобы понять: шеф встревожен.
— Как только вернемся на работу, подготовь приказ о создании оперативного спецподразделения, которое займется этим делом. Включи в него старшего инспектора уголовной полиции Уилсона. Приказ сразу же ко мне на стол. У меня предчувствие, что это будет серьезное и важное дело.
Роберт Мэрчисон пришел в себя, хотел взглянуть на часы — их на руке не было. Все понятно: он должен потерять ощущение времени, занервничать. Но что похитителям от него надо? Ничего, со временем ему это объяснят. Но как чисто все было сработано, эти головорезы-телохранители и выстрелить не успели. Он осмотрел помещение: небольшая квадратная комната, естественно, без окон; если не считать раскладушки с надувным матрасом, где он лежал, комната пуста. Мэрчисон приподнялся, сделал несколько резких движений руками, голова пошла кругом — ударили по затылку (он нащупал шишку) к накачали какой-то усыпляющей дрянью, но доза небольшая — в сон уже не клонит. Что ж, наберемся терпения, подождем.
Дверь раскрылась — на пороге стоял мужчина в светлой рубашке и джинсах, чуть сзади — второй. Он держал в руках обрез полуавтоматической винтовки «ремингтон», направленный на Мэрчисона. Оба в масках-капюшонах.
Вошедший первым поставил у двери на пол поднос с едой. Не сказав ни слова, оба повернулись, вышли и заперли за собой дверь.
Мэрчисон с облегчением вздохнул: они прячут свои лица под масками, значит, боятся, что он сможет их потом опознать — его никто не собирается убивать. Но что им нужно? Столько хлопот из-за такой мелкой сошки, как он. Надо попробовать просчитать возможные варианты…
Сегодня клан Очоа можно смело назвать государством в государстве. Плюс к огромному состоянию влияние дона Иносенсио воистину безгранично: старший сын, Хорхе, — начальник службы безопасности, младший, Карлос, — владелец и главный редактор самой крупной в стране газеты «Нуэстра патриа» («Наша родина») консервативного, правого направления; одна дочь замужем за начальником генштаба, вторая — за послом страны в США. Любимец дона Иносенсио, средний сын, Мануэль, директор Национального банка, отвечает за финансовое здоровье клана, управляет средствами всех членов семьи, в прекрасных отношениях с руководством Международного банка реконструкции и развития, член правления одного из крупнейших банков США. Связи главы клана в Штатах принадлежали только дону Иносенсио, самые важные из них он не торопится передать своим детям. Судя по отдельным случаям, совпадениям и случайностям, совершенно ясно, что связи эти мощнейшие. Состояние клана, по самым скромным подсчетам, оценивается в несколько десятков миллионов долларов и продолжает расти. Клан поддерживает тесные связи с кубинской антикастровской эмиграцией. Особенно с Октавио Новасом и Раулем Массини.
Эти летние дни ньюйоркцы называют «дог дэйз» — «собачьи дни». В городе стоит ужасающая жара, помноженная на выхлопные газы бесчисленного множества машин, раскаленный асфальт и раздражение миллионов людей, вынужденных вариться в этом котле. Не все могут позволить себе уехать в это время из «Большого яблока»[1] — людей держат дела, отсутствие денег, другие причины.
Октавио Новас остановился в гостинице в центре города, в Манхэттене, где жил последние несколько лет, когда приезжал в Нью-Йорк на два-три дня. Войдя в прохладный — работал кондиционер — номер, Новас с наслаждением разделся и пошел в душ. Освежившись, он набрал по телефону номер, сказал в трубку, что привез сигары и ждет. Октавио Новас был небольшого роста коренастым мужчиной с чуть заметной проседью в иссиня-черных волосах, тщательно подстриженными усами и ухоженной эспаньолкой. В Штатах он жил уже более двадцати лет, а родился и вырос на Кубе. С приходом к власти Фиделя Кастро родители Октавио вместе с ним эмигрировали в США. В 1961 году отец Октавио Новаса одним из первых высадился на берег залива Свиней, где и остался навсегда, подорвавшись на собственной гранате.
Накануне вторжения на Кубу Октавио заболел и вынужден был остаться в Штатах. Болел он тяжело — терял сознание, бредил, дело осложнилось каким-то азиатским гриппом. Гибель отца от Октавио скрывали, ждали, пока он окрепнет. Узнав о «героической» смерти отца, он решил: цель жизни — месть. Октавио Новас был умным человеком и прекрасно понимал, что свержение режима Кастро дело несбыточное. Но мстить этим коммунистам он будет: чем больше крови прольется, тем лучше. После нескольких «акций» парня заметил сам Рауль Массини — хозяин «маленькой Гаваны» в Майами, один из наиболее влиятельных, если не самый влиятельный лидер кубинских эмигрантов в США. Поддержка Массини позволила Новасу образовать свою организацию «Дельта-78», снабдить ее всем необходимым, провести несколько террористических актов против кубинских дипломатов, посольств, внешнеторговых организаций. Сейчас он ждал, когда ему сообщат о проведении двух особо важных операций: одна должна была быть проведена здесь, в Нью-Йорке, другая — над Карибским морем, недалеко от Ямайки. Несмотря на напряжение, Новас задремал. Его разбудил телефонный звонок.
— Все в порядке. Смотрите последние известия в семь часов.
Еще сорок минут. Если все идет по плану, в этой же передаче сообщат и о второй акции. Надо набраться терпения и подождать.
«…Сильнейший взрыв произошел у здания представительства Республики Куба в ООН. Перед входом взорвалась машина, начиненная мощным зарядом взрывчатки. Лишь по счастливой случайности никто не пострадал.
Сегодня в честь национального праздника после торжественного собрания работники представительства выехали за город на пикник. Мы прерываем передачу последних известий. Нам только что сообщили, что самолет с кубинскими спортсменами, возвращавшимися на Кубу, взорвался в воздухе недалеко от берегов Ямайки. Судя по первым сведениям, все пассажиры и экипаж погибли. Мы будем сообщать вам подробности по мере их поступления к нам в студию. Клинт Бресс, Нью-Йорк».
Октавио Новас выключил телевизор. Остальное его не интересовало: одна акция не удалась полностью, зато вторая с лихвой оправдала неудачу первой. Завтра с утра он встретится с Гильермо Редондо. Тот должен прилететь в Нью-Йорк с Багамских островов, где он подложил бомбу в самолет со спортсменами.
Сотрудник посольства США в Кристобале, пользовавшийся псевдонимом Джон Смит, и Очоа прекрасно знали, что «Дельта-78», террористическая организация кубинских контрреволюционеров, совершила оба террористических акта, сообщения о которых ждал в тот изматывающе жаркий и душный «собачий день» Октавио Новас. Правда, этим послужной список организации далеко не исчерпывался. «Дельту-78» называли (естественно, хорошо осведомленные люди) «придворной службой грязных дел Рауля Массини». Именно с его людьми и предстояло трудиться подчиненным Хорхе Очоа под общим руководством Джона Смита. У «Дельты-78» было свое представительство недалеко от здания службы безопасности. Недостатка в средствах «борцы за свободу жемчужины Карибского моря», как они сами себя напыщенно называли, не испытывали. В числе их должников ходили начальник столичного управления полиции, начальник генерального штаба национальной армии, директор таможни и многие другие влиятельные лица нынешнего режима.
Редондо Гильермо, активный участник организации «Дельта-78». Лично разработал операцию и подложил взрывное устройство в самолет кубинской авиакомпании. В результате взрыва погибло 86 человек — все пассажиры и экипаж. Нами привлекался к операциям «Кратер» и «Спасение», в ходе которых лично устранил пятерых человек, среди которых две женщины. Подробности — в личной карточке начальника службы.
Прекрасный стрелок, предпочитает крупнокалиберные револьверы.
…Все готово. Получили по списку:
автоматических пистолетов с приборами бесшумной стрельбы — 40;
револьверов с идентичными приборами — 25;
пластиковой взрывчатки Си-4 — 50 килограммов;
специальной радиоаппаратуры различных наименований…
Списки составлены. Оперативно-тактические группы готовы.
Ждем вашего приказа начать операцию «Эскадрон».
«…Член парламента от легального крыла Фронта освобождения Франко Вилас был убит неподалеку от своего дома несколькими неизвестными вчера поздно вечером. Они ворвались в его дом, вытащили Виласа на улицу вместе с членами семьи и расстреляли его у них на глазах».
«…В результате мощного взрыва погиб редактор левой газеты… Очевидцы утверждают, что погибший сел в машину, включил зажигание — раздался взрыв. Один из полицейских сказал, что злоумышленники использовали пластиковую взрывчатку неизвестной экспертам марки».
«Дорогие радиослушатели! Мы прерываем программу популярной музыки, чтобы сообщить вам следующее: нам только что стало известно, что на окраине порта Нуэво-Парадисо найдены трупы двух активистов общества „За восстановление нормальных отношений с Кубой“. Их удушили тонкой металлической проволокой. Ответственность за эти убийства, как и за все подобные предыдущие, взяла на себя организация „Спасение родины от коммунизма“…»
«Известный врач, хирург, не скрывавший своих левых убеждений, был убит у себя в кабинете, где вел прием. Убийца пользовался таким сильным глушителем, что ни секретарша, ни ожидавшие приема пациенты не слышали выстрелов. Ответственность за убийство, как всегда…»
«Так продолжается постоянно. Террористы крайне правой, фашистской организация совершают убийства, взрывы, поджоги практически при полком попустительстве властей. Происходит планомерное и хорошо подготовленное физическое уничтожение оппозиции. Три дня назад старший инспектор уголовной полиции Рэймонд Уилсон увидел, как его соседа, активиста профсоюза муниципальных рабочих, затаскивают в автомобиль три подозрительные личности. Уилсон задержал их и доставил в полицейское управление, откуда они исчезли. Одного из них, которого старший инспектор опознал как кубинского эмигранта, неоднократно арестовывавшегося за торговлю наркотиками, нашли на следующий день задушенного тонкой металлической проволокой. По данным из обычно заслуживающих доверия источников, этих людей выпустили сами полицейские. Здесь, в столице, в Сан-Кристобале, все, с кем мне пришлось разговаривать, недоумевают, откуда у террористов „Спасения родины от коммунизма“ новейшее электронное оборудование, радиопередатчики, оружие и другое снаряжение, которого нет не только у местных спецслужб, но и у многих аналогичных учреждений в других странах? Дорогие телезрители, до свидания, я прощаюсь с вами на сегодня. Клинт Бресс, Эй-би-эн ТВ, Сан-Кристобаль».
За этот репортаж Клинта Бресса выслали из страны. Правда, представитель министерства иностранных дел заявил, что через некоторое время известный американский телерепортер может вернуться. Точный срок возвращения назван не был.
Между Очоа и Джоном Смитом завязались сначала приятельские, потом дружеские отношения. Чуть позже к ним прибавились и взаимовыгодные деловые связи.
В половине девятого (время Мэрчисон успел заметить на часах одного из своих охранников в масках-капюшонах) ему принесли завтрак те же двое в светлых рубашках и джинсах. Когда он поел, его повели по коридору, открыли какую-то дверь — напротив за столом в масках-капюшонах сидели двое мужчин. На столе лежали папки, бумаги, фотографии изображением вниз.
Сидевший слева от Мэрчисона мужчина поднял голову от бумаг, вежливо поздоровался и начал:
— Вы находитесь перед лицом народно-революционного трибунала и будете содержаться здесь, пока не закончатся допросы. Со временем режиму будут посланы условия вашего возможного освобождения.
— Зачем эти допросы? Я всего-навсего мелкий функционер государственного департамента США.
— Давайте сразу же условимся: вопросы задавать будем мы, а вы отвечайте на них. Честное слово, мистер Мэрчисон, так будет лучше. И не возражайте: вы же у нас в гостях.
— А мне нечего опасаться, ваши люди похитили меня явно по ошибке; вскоре вы в этом убедитесь.
— Не зарекайтесь, мистер Мэрчисон, не зарекайтесь.
Все мои служебные приключения в родном Нью-Йорке начинаются с телефонных звонков. В этот раз шеф хотел видеть меня через два часа.
Перед зданием телекомпании я расплатился с водителем, вылез из такси, пересек вестибюль, показал пропуск охраннику (с моего прошлого приезда охранников теперь стало трое, а не двое) и поднялся на лифте на двадцать пятый этаж. Секретарша нажала кнопку на пульте переговорного устройства:
— Мистер Сент-Джон, мистер Клинт Бресс здесь.
— Пусть войдет.
Я прошел в кабинет шефа. Роберт Сент-Джон — элегантный, подтянутый, седой мужчина, живая легенда американской телевизионной журналистики. Все дело в таланте и в том, что Сент-Джон честный человек и старается им оставаться. Я горжусь тем, что он лично взял меня в свой отдел.
Это было в 1973 году — вьетнамская война уходила в историю. Южновьетнамский режим трещал по швам и готов был рухнуть. Естественно, наша телесеть освещала это эпохальное событие, но корреспондент в Сайгоне свалился с тяжелейшей дизентерией, а из свободных корреспондентов в наличии был только я. Мои телерепортажи из Вьетнама были отмечены премией за лучшие материалы года, и в Нью-Йорк я вернулся в другом качестве: Клинт Бресс, специальный корреспондент Эй-би-эн ТВ. За последующее десятилетие я объездил почти весь земной шар, но специализировался по Центральной и Латинской Америке; в университете я изучил испанский, это мне помогло — у нас, в США, хорошее знание иностранных языков не частое явление.
Сент-Джон встал, пожал мне руку, предложил сесть.
— Слушай меня внимательно: позавчера в Кристобале партизаны Фронта освобождения похитили Роберта Мэрчисона, помощника атташе посольства США. Вот туда ты и полетишь завтра утром. Билет на самолет тебе заказан и будет ждать тебя при регистрации багажа и телеоборудования.
Дома я быстро собрался, позвонил по телефону своему оператору, разговор получился недолгим. Гарри Уолдрон — высокого класса профессионал, мы с ним не первый раз работаем вместе. Через час с лишним раздался звонок в дверь.
— Мистер Мэрчисон, приступим ко второму допросу?
— Можно подумать, если я откажусь, вы не будете меня допрашивать.
— Скажите, что вы делали в Чили в 1973 году? Вы находились там с мая по сентябрь?
— Да. Я выполнял поручение государственного департамента по организации показа американских документальных фильмов — что-то вроде мини-фестиваля. Основная цель командировки — проверка деятельности служб ЮСИА.[2]
— Расскажите поподробнее о вашей командировке в Чили. Ложь мы слышали от вас вчера. Для разнообразия расскажите правду, мистер Мэрчисон.
— Я уже все рассказал.
— Хорошо, посидите, послушайте меня, но сначала покажу вам одну фотографию. Узнаете?
— Нет, я не знаю этого человека.
— Естественно. А вот этого?
— Этого человека я тоже не знаю.
— Я был в этом уверен. Позвольте показать вам фокус.
Человек в лыжной маске взял из лежащей на столе перед ним папки третью фотографию, приложил к ней с двух сторон те, что показывал Мэрчисону: это была одна фотография, разрезанная на три части. На снимке двое военных обнимают с дружескими улыбками стоящего между ними штатского… Мэрчисона.
— Вы и теперь не узнаете их? Совсем глупо, мистер Мэрчисон. Продолжаете молчать? Хорошо, придется напомнить вам: слева — вице-адмирал Фигероа, заместитель начальника военно-морской разведки Чили, справа — генерал Дитрих, в настоящее время он возглавляет Главное управление военной контрразведки этой страны. Напомнить обстоятельства вашего знакомства, дату встречи?
(А вот это глубокий нокдаун. Откуда у них такая информация?)
— Продолжим, каковы ваши отношения с Хорхе Очоа?
(…Теперь понятно, куда они гнут, но что же им известно?)
— Мистер Мэрчисон, допрос продолжается уже четыре часа. Вы проявили благоразумие и признали очевидные факты: вы не помощник атташе по вопросам культуры посольства США, а сотрудник Центрального разведывательного управления. Вы помогали чилийской военной хунте в уничтожении патриотов этой страны, координировали деятельность различных реакционных группировок в нашей стране. Теперь я повторю очень важный вопрос: каковы ваши отношения с Хорхе Очоа, начальником национальной службы безопасности Кристобаля?
(Вот оно что! Что же им известно о наших отношениях?..)
— Понимаете ли, мы с ним встречались, но служебных и деловых контактов у нас практически не было.
— Согласен. Ответьте на следующий вопрос: кто такой Джон Смит?
(Боже, и псевдоним мой им известен.)
Я посмотрел в глазок — у нас в Нью-Йорке это отнюдь не лишняя предосторожность. Одного из моих знакомых, распахнувшего дверь на звонок, полоснули бритвой по лицу, избили и ограбили. Человек, пришедший ко мне, в жизни не сделает подобного — за Бруно Чиленто это сделают другие.
…Мы росли вместе в том районе Нью-Йорка, который все называют «маленькая Италия», на его центральной улице Малберри-стрит. Настоящая моя фамилия — Бресси; мне как-то намекнули, что, если я изменю ее, успех придет быстрее, а мне тогда очень хотелось, чтобы это произошло быстрее. Вспоминать стыдно.
Бруно Чиленто… О наших отношениях невозможно рассказывать, не упомянув о наших родителях. Наши отцы были сицилийцами и «коллегами»: членами, в их представлении, братства, или товарищества, которое многие называют мафия, или «Коза ностра», хотя сами члены называют свое объединение гораздо скромнее — организация, синдикат, дело. Нам с Бруно готовили судьбу отцов — мы должны были заниматься их промыслом. Больших постов в «семье» дона Сальваторе Палоцци они не занимали, но приказы начальства выполняли беспрекословно, по слухам, имели отношение к нескольким убийствам, при случае ломали руки или ноги людям, задолжавшим деньги «семье». В ответ на это «семья» заботилась о своих двух «солдатах» — им отдали на откуп несколько ресторанов, магазинчиков, прачечных и других заведений, которые платили дань Луиджи Чиленто и Пьетро Бресси. Потом произошло то, что так часто случается в мире синдиката. Дон Оресте Бадалукка, глава другой «семьи», решил завладеть всем, что принадлежало дону Палоцци… Началась война, ее первыми жертвами стали наши с Бруно отцы. Их изрешетили автоматными очередями, когда они доедали мороженое в итальянском ресторанчике, в сердце «маленькой Италии». Я и Бруно в семнадцать лет остались без отцов.
Но наши матери были истинными сицилийками. Дня не проходило, чтобы нам не говорили, как подло и коварно убили наших отцов, мы должны отомстить, дон Сальваторе Палоцци о нас позаботится. Но я точно знал: этому не бывать. Я стану журналистом или профессиональным футболистом, по стопам отца не пойду никогда. Теперь ясно, у кого оказался характер тверже: у меня и у матери Бруно. Я пошел на журналистский факультет, получив спортивную стипендию, а Бруно за счет дона Сальваторе Палоцци — на юридический факультет Гарвардского университета. Мне вспоминалась фраза дона Корлеоне, главного героя романа Марио Пьюзо «Крестный отец». Глава «семьи» мафии говорит: «Один юрист с чемоданчиком может украсть больше, чем сто человек с револьверами». Бруно с отличием (весьма непростое дело!) закончил юридический факультет Гарварда, начал работать на дона Палоцци и сделал в «семье» головокружительную карьеру: в тридцать пять лет он фактически стал консильери — советником дона, занял второй по значимости пост в «семье».
Предшественник Бруно умер естественной для мафиозо (не знаю, как они сами, а мне удобнее называть их так) смертью: взорвался вместе со своей гордостью — последней моделью «кадиллака севиль». Бруно стал исполнять обязанности предшественника, но молодость Чиленто не позволяла дону Палоцци официально назначить его консильери. Бруно Чиленто не обижался, он готов был подождать.
Для моей матери достижения его были венцом мечтаний: меня она хотела видеть таким же. Какие истерики она мне закатывала, в чем только не обвиняла:
— Тебе наплевать на память отца! Тебе безразлично, что его убийцы останутся безнаказанными!
— Мама, прекрати! Все прекрасно знают, чем занимался отец, и не надо мне рассказывать, что он в жизни никого не обидел, — я даже фамилии мертвецов могу назвать.
— Спаси меня, пресвятая мадонна! Кого я вырастила! Ты даже одеваешься, как урод, а вот Бруно…
— Да, у меня нет черного шелкового костюма в белую полоску — мечты каждого мелкого гангстера — и перстня с бриллиантом…
— А какая у тебя машина — маленькая вошь из Европы, у Бруно…
И так до бесконечности.
С Бруно после его поступления на службу к дону Палоцци мы разбежались. Уголовной хроникой я не занимался, а разговаривать с Бруно становилось по мере его продвижения вверх все труднее и труднее. Мистер Чиленто преисполнялся сознанием собственной значимости и величия, слова цедил еле-еле, на всех смотрел свысока. Моей бывшей жене он просто активно не нравился, и это еще мягко сказано. По правде говоря, Мария его на дух не переносила. Да, моя бывшая жена Мария… Я называл ее совестью Центральной Америки. Разумеется, в шутку. Но в этой шутке правды было процентов девяносто.
А Бруно изменился: исчезли и шелковый костюм, и черная рубашка, и белый галстук, и даже… перстень с бриллиантом и золотой браслет с запястья. Консервативный фланелевый костюм-тройка, голубая рубашка, скромный галстук в полоску — ну просто банкир с Уолл-стрит. Что же ему от меня надо?
— Привет, Клинт. Как журналистика?
— Привет, кон… адвокат. Как… дела?
— Все шутишь, Бресси. У меня нет времени на твои остроты.
— Тогда давай прямо к делу — я уезжаю.
— Ты улетаешь в Центральную Америку с Гарри Уолдроном. Вот о твоей поездке я и хочу поговорить. Дело вот в чем: у нашего главного конкурента дона Оресте Бадалукка вдруг объявились интересные друзья: Октавио Новас и Рауль Массини, антикастровские кубинцы из Майами. Самое интересное — в Штатах они не встречались, все встречи проходят в Кристобале, куда ты летишь. К ним присоединяется Гильермо Редондо — ты его знаешь, я как-то смотрел твой репортаж оттуда, ты назвал его. В нашем мире это человек известный. А на самых секретных встречах присутствовал какой-то американец Джон Смит. Мы его опознали — это Роберт Мэрчисон.
— Похищенный?!
— Именно тот самый Мэрчисон. Он встречался и с самим Иносенсио Очоа и его сыном Хорхе. Вообще-то странная история получается.
— Прости, Бруно, я не очень хорошо понимаю, что вам надо от меня.
— Постараюсь объяснить. Политика за пределами Штатов нас не беспокоит, но ситуация складывается необычная: наши основные конкуренты обзаводятся друзьями, чей хлеб — политика, устанавливают с ними странные, непонятные нам отношения. Даже ты, специалист по Центральной Америке, ничего об этом не знаешь. Мы бесплатно и ничего не требуя взамен предоставляем тебе эту информацию. Думаю, она тебя заинтересует. Если так, начинай копать, собирать материал — узнаешь что-нибудь интересующее нас, будем признательны. Деньги тебе нужны, Клинт?
— Ваши деньги мне не нужны.
— Как знаешь. Будем считать, мы достигли договоренности: делай любые репортажи, но сначала, пожалуйста, ознакомь нас с фактами. В Центральной Америке тебе может понадобиться помощь. Вот тебе номер телефона в Сан-Кристобале. Позвонишь, попросишь к телефону Паскуале Феличе, назовешься — он в курсе дела, поможет.
— Но все-таки, что вам нужно в этом деле?
— Мы хотим знать о намерениях конкурентов. И не задавай много вопросов — тебе же спокойнее будет. Это хорошее деловое предложение. Я же твой друг.
«С такими друзьями, как ты, враги не нужны», — подумал я, но вслух не высказался, широко улыбнулся, кивнул и хлопнул Бруно по плечу. Он скривился от боли — я попал туда, куда метил. Неожиданно для себя я еще раз улыбнулся: ведь там я увижу Робина Гуда, близкого друга, прекрасного человека; после встречи с Бруно Чиленто эта мысль подбодрила меня.
Такого дня Брэдфорд Уэнделл, начальник центральноамериканского отдела управления планирования ЦРУ, припомнить не мог. Постоянные совещания, инструктажи, два раза его вызывали к Эзикиелу Макферсону, начальнику управления планирования, заместителю директора ЦРУ. Всех волновала, беспокоила, тревожила судьба сотрудника Роберта Мэрчисона, правда по разным причинам. Одна, сугубо профессиональная, объединяла всех, другая объединяла немногих — этим приходилось беспокоиться больше других.
Связь с резидентом ЦРУ, начальником Мэрчисона, вторым секретарем посольства Дэймиэном Талли, работала беспрерывно.
Наконец в пять часов вечера Брэдфорда Уэнделла вызвал к себе Эзикиел Макферсон. Он предложил Уэнделлу сесть, распорядился принести кофе, откинулся на спинку кресла, потянулся; хотя Макферсону и было под шестьдесят, его фигура последние двадцать лет не менялась — начальник управления планирования три раза в неделю по два часа играл в теннис, дома работал на тренажерах.
— Брэдфорд, почти два дня прошло после похищения Мэрчисона, а условий его освобождения нам не сообщили. Почему похитители молчат? У вас есть соображения на этот счет?
— Им нужно от него что-то узнать, нужна информация.
— Вот именно, Брэдфорд. Хочу сказать, скорее всего, информация, касающаяся операции «Эскадрон». А это очень неприятно. Роберт Мэрчисон подробнейшим образом осведомлен обо всех ее деталях. Его допрашивают, причем допрос идет тщательный, похитителям наверняка известно, с кем они имеют дело. Кому может понадобиться мелкая сошка, помощник атташе по вопросам культуры? Если бы такого украли, на следующий же день потребовали бы выкуп. Это Фронт освобождения. Если у них все получится, у нас, в Лэнгли, полетят головы.
(Если они узнают от Мэрчисона все, ты, спортсмен-фанатик, не представляешь, что случится.)
— Думаю, Брэдфорд, вам придется лететь туда и руководить операцией на месте. Постоянно держите со мной связь.
(Вот это удача, о такой и мечтать не приходилось.)
— На месте задействуйте нашу агентуру для поисков Мэрчисона, на нашего резидента Дэймиэна Талли в подобной ситуации надежды мало, он человек медлительный, хотя работник неплохой. Не буду напоминать, что ситуация чрезвычайная и требует чрезвычайных мер. С вами вылетают спецсамолетом Рэнди Уэбб и еще двое наших лучших оперативников. Задание: освободить Мэрчисона до того, как им удастся из него все выкачать. Нам только еще одного скандала не хватает.
(Что же тогда мне говорить?)
Сейчас с Мэрчисоном в комнате был один человек в лыжной маске-капюшоне. Похоже, ему чуть за тридцать. Мэрчисон видел его несколько раз здесь и запомнил фанатический огонь, горевший в глазах, как он его окрестил, «молодого человека».
— Сегодня будете продолжать все отрицать, мистер Мэрчисон?
— Вы хотите, чтобы я признался в том, чего не делал?
Тут «молодого человека» словно прорвало:
— Сволочь проклятая, гнида! Попади мы к тебе, ты б нам показал что к чему! Ну ничего, сегодня ты у нас в гостях! Ты пытал наших товарищей, нам все известно, ты — Джон Смит, не отрицай!
— Не понимаю, о чем…
— Хорошо, пеняй на себя.
Мэрчисон не успел опомниться — «молодой человек» зашел ему за спину, защелкнул на запястьях наручники, стянул их, подошел к столу, достал из него какой-то прибор — металлическая игла, от которой тянулся провод. Допрашивающий включил прибор в сеть; когда игла накалилась, он взял провод чуть ниже самой иглы, приблизился к Мэрчисону.
— Ты все расскажешь, мне придется тебя уговаривать, но ты расскажешь все. Инструмент тебе знаком — вы снабжаете такими контрразведку, подручных вашего дружка Очоа.
Человек, сидевший под мощной лампой, кричать уже не мог, его пытали третий день. Допрашивающих он не видел — те сидели в полутьме, у самой стены. Тишину сейчас нарушало лишь хриплое прерывистое дыхание, похоже было, оно в любую минуту может становиться. Один из сидевших у стены подошел к человеку под лампой, пощупал пульс.
— Скоро придет в себя, но допрос продолжать нецелесообразно — он может в любую минуту отдать концы.
— Какая глупость, — с сожалением сказал Мэрчисон, — два дня ваши люди тупо били его; мне же ничего не сообщили, Хорхе.
— Мои подчиненные решили, что арестованный торгует фальшивыми документами, начали требовать отступного, тот согласился, повез их за деньгами и попытался сбежать. Если бы мой помощник не зашел случайно к ним в подвал, мы бы вряд ли узнали про Роберто Дельгадо, одного из руководителей Фронта. Но, по-моему, ваши научные методы форсированного допроса тоже не дают результата.
— Дадут… или он сойдет с ума. Разные люди попадаются, Хорхе. Кое-кто предпочитает сойти с ума, у кого-то сердце не выдерживает. Правда, у наших методов есть серьезный недостаток: часто наговаривают на себя, на кого угодно, лишь бы только их оставили в покое. — Мэрчисон обернулся в темноту: — Мистер Кинзи, обследуйте пациента.
Из темноты вышел невысокий молодой человек. Его звали Маркус Кинзи, он с отличием закончил медицинский факультет Йельского университета, считался гением, ему прочили огромное будущее, предлагали выгодные места, его приглашали работать самые видные психиатры Америки, а он удивил всех — пошел работать в малоизвестную фирму, занимающуюся научно-исследовательской деятельностью: природа боли, способность человека выдержать боль, препараты, «расширяющие сознание», подавляющие волю, вызывающие нестерпимые боли. В студенческие годы Маркус наладил в университетской лаборатории производство (мелкое и кустарное) ЛСД, гению нужны были деньги на спортивный автомобиль «корвет». Кинзи почти уже набрал нужную сумму, когда его застукал один из университетских чиновников. Когда-то он работал в ЦРУ, потом вышел в отставку, но связей с «фирмой» не потерял. Этот чиновник был вербовщиком и рекомендовал подходящих студентов для работы в этом серьезном учреждении. В случае с Маркусом Кинзи все ясно: у студента-медика не было выбора. С одной стороны, служба в ЦРУ, с другой — позорное изгнание из университета и возможная отсидка. Из двух зол Кинзи выбрал меньшее — службу в ЦРУ, купил себе «корвет», дом, женился, завел двоих детей, начал пить. Он знал, что похоронил свой талант, страдал от этого, но сделать ничего не мог.
Маркус Кинзи осмотрел Роберто Дельгадо, искоса взглянул на Мэрчисона и Очоа.
— Он сейчас придет в себя, но я не рекомендовал бы продолжать допрос.
— Не рекомендовали бы или он может сдохнуть? — поинтересовался Мэрчисон.
— Не могу точно сказать, — подавив в себе неприязнь, ответил Кинзи.
— Значит, ответственность ляжет на меня? — рявкнул Мэрчисон.
— Ну, это вас вряд ли пугает.
— Хорошо, подождем еще минут двадцать и снова начнем.
Через двадцать минут пытки возобновились. Дельгадо били током. Еще через пятнадцать минут, потеряв терпение, Мэрчисон увеличил силу тока, и сердце Роберто Дельгадо не выдержало.
На следующий день в квартире Роберто Дельгадо произошел взрыв — утечка газа. Было объявлено, что погибший стал жертвой собственной неосторожности. Эксперты констатировали, что смерть наступила в результате несчастного случая. Отчасти это было правдой.
Игла раскалилась докрасна. Человек в лыжной маске наклонился к Мэрчисону и уже совершенно спокойным голосом сказал:
— Я буду жечь тебе самые чувствительные места, загоню иглу под ногти это тебе за наших замученных товарищей.
Спасение к похолодевшему от ужаса Мэрчисону пришло внезапно — дверь открылась, на пороге стоял человек в комбинезоне из легкой материи, лицо скрывала лыжная маска-капюшон.
— Что здесь происходит? Ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь? Немедленно прекратить!
— К черту! Он у меня попрыгает!
— Прекратить!
Из-за спины человека в комбинезоне, как игрушечный чертик из коробочки, выскочил маленький коренастый парень с обрезом. Щелкнул взведенный курок. Человек в комбинезоне сухо обратился к «молодому человеку»:
— Ты знаешь меня: если не возьмешь себя в руки и не выключишь эту мерзость, я прикажу стрелять. Ты — боец Фронта освобождения! Почему ведешь себя, как вот этот палач? Американца увести, допрос продолжим через два часа.
Мэрчисона увели, точнее, вынесли под руки. Весь в холодном поту, ноги подгибались, он был противен самому себе.
В просторной гостиной все сняли маски-капюшоны. Здесь были самые доверенные люди — им руководство Фронта освобождения поручило операцию похищения Мэрчисона: Рамон Ногалес, организатор похищения Мэрчисона, Мария Роблес, она вела обработку материалов всех допросов американца.
Фернандо Лимол, руководитель операции, встал, прошелся по гостиной.
— Только этого нам не хватало. Надо же придумать: пытать американца. Да как мы будем выглядеть в глазах всего мира? Какая тогда разница между палачами и жертвами? Мария, как дела с обработкой материалов допросов?
— Сегодня поздно вечером все будет готово.
— Прекрасно. Последние — надеюсь, они будут последними — два допроса американца будем снимать на видеомагнитофон. Думаю, американским телевизионщикам этот материал пригодится. Мария…
— Я все помню.
— Ну и хорошо. Рамон, позови сюда Артуро, я хочу поговорить с ним наедине. — Ногалес вышел. — Мария, все документы процесса над Мэрчисоном будут храниться у тебя — ты никак не связана с нами, о тебе никто не знает.
Мария вышла. Квартира находилась на последнем этаже двенадцатиэтажного дома. Туда можно было попасть только на отдельном лифте, открывавшемся специальным ключом, рядом располагалась такая же квартира. Покидать огромную двухэтажную квартиру могли только Мария Роблес и Артуро Ринкон, с которым у Фернандо Лимола предстоял серьезный разговор.
Артуро расслабленной походкой вошел в комнату. Красивый парень, подумал Лимол, вылитый герой ковбойского фильма, знает об этом и одевается соответственно: высокий, худой, длинноногий, Артуро был в джинсах, рубашке «вестерн», ковбойских сапогах.
— Сеньор Лимол, я нарушил приказ, не сумел сдержаться, но ничуть не жалею об этом. Этого американца надо пытать, а потом пристрелить как собаку.
— Об американце забудь, как будто его здесь нет. Его участь и условия возможного освобождения решит руководство Фронта, в состав которого, если мне не изменяет память, товарищ Артуро Ринкон не входит. Второе: есть решение о твоем направлении в горы, в партизанский отряд департамента Монте-Халиско. Третье: собирайся и уматывай, даю тебе увольнительную до полуночи. Посиди в парке, поешь где-нибудь, сходи в кино, на футбол.
Ринкон решил, что увольнительная — это прекрасно, не всю же жизнь сидеть здесь, надо развеяться, погулять. Страсть к дешевым приключениям, любовь погулять оставалась в Ринконе от его уголовного прошлого — он был грабителем, участвовал в нескольких совместных «мероприятиях» с боевиками «Вооруженной борьбы левых», крайне левой организации анархистского толка, перешел к ним, показал себя неплохим боевиком-подпольщиком. Когда все оппозиционные режиму силы объединились, на его качества обратило внимание руководство созданного Фронта освобождения. Артуро включили в группу, готовившую и осуществлявшую операцию похищения Мэрчисона, хотя Фернандо Лимол и высказался против кандидатуры Артуро, зная его страсть к рисовке и нежелание подчиняться приказам, что пришлись ему не по душе. Лимола поддержали еще двое, против них проголосовали восемь членов руководства.
Перед уходом Артуро Ринкон нарушил одно из основных правил поведения членов группы, похитившей Роберта Мэрчисона: он подошел к потайному шкафу, достал оттуда вальтер ППК, повесил его под мышку, а к лодыжке клейкой лентой прикрепил маленький пистолет 22-го калибра. Выходить на улицу с оружием, нелегальной литературой, всем, что выдало бы подпольщика, было строжайше запрещено, могла быть поставлена под удар вся операция — никто не мог знать, как схваченный поведет себя в руках палачей Хорхе Очоа и американских специалистов с их препаратами. Артуро Ринкон в очередной раз нарушил приказ.
Планы у него были самые обширные: сначала сходить в кино, потом выпить пива и поесть в любимом ресторане с подружкой, потом поехать к ней. Планам Ринкона было суждено сбыться лишь частично. Выйдя из кинотеатра, где он посмотрел американский приключенческий фильм «Индиана Джонс и храм зла», Артуро не спеша направился к ресторану, где договорился встретиться со своей знакомой. В это время квартал был оцеплен, началась облава.
С несколько секунд солдаты и полицейские заблокировали улицу — поперек мостовой встали грузовики и «джипы», выстроились две цепи солдат. Полицейские в штатском под руководством агентов службы безопасности проверяли документы и обыскивали задержанных. Артуро Ринкон был спокоен: в двух метрах был сквозной подъезд, причем проход находился на втором этаже… Открыв дверь, Артуро наткнулся на автоматный ствол — перед ним стоял солдат и двое в штатском с пистолетами.
Ринкон опомниться не успел, его развернули лицом к стене, заставили вытянутыми руками упереться в стену, грубо отодвинули назад ноги, наспех обыскали, нашли вальтер.
— Надеть наручники, — приказал лысоватый штатский, пряча в кобуру на поясе пистолет.
— Я их оставил в управлении, ведь по тревоге подняли, — начал оправдываться его напарник.
— Ладно, куда он денется, — проворчал лысоватый, забыв, что они не очень тщательно обыскали задержанного, — пошли.
Солдат подтолкнул Ринкона стволом автомата, сбоку, чуть сзади, держа на пальце за скобу найденный вальтер, шел лысоватый, его напарник чуть приотстал.
Еще два шага, и мы на улице, подумал Артуро.
— Слушайте, мне камешек попал в ботинок. Вынуть можно?
— Валяй, — разрешил солдат.
Артуро опустился на колено, нащупал пистолет 22-го калибра, выпрямился, сделал шаг в сторону, ударом локтя сбил с ног солдата, два раза выстрелил в лицо лысоватому, два раза в его напарника, успел подхватить упавший с пальца лысоватого свой вальтер, ударил ногой лежащего солдата, бросился на второй этаж, пробежал по лестничной площадке, услышал, как в подъезд ворвались несколько человек, вихрем слетел вниз по лестнице, вылетел на параллельную улицу — тоже облава. Стоявший перед ним морской пехотинец начал поднимать автоматическую винтовку, Ринкон выстрелил два раза, поймал краем глаза другого морского пехотинца (первый уже падал), но выстрелить не успел стоявший сзади агент службы безопасности выпустил Артуро в спину очередь из автомата «узи».
Артуро Ринкон полетел вперед, словно гигантский кулак ударил его сзади, рухнул на мостовую. Вытянутая далеко вперед правая рука сжимала теперь уже ненужный пистолет. Вокруг тела образовалась лужа крови. Кто-то из агентов службы безопасности швырнул в нее окурок сигары, который зашипел и погас. Подъехала машина, в нее бросили труп. Скоро облава закончилась, задержанных увезли, поливальная машина смыла с мостовой кровь.
Один из бойцов Фронта освобождения видел, как убили Ринкона. К вечеру Фернандо Лимол знал, что Ринкон погиб. Это вносило большие трудности в планы подпольщиков — Артуро Ринкон единственный умел обращаться с видеоаппаратурой, именно он должен был снимать последние, самые важные для подпольщиков допросы сотрудника ЦРУ Роберта Мэрчисона. Через две недели предстоял избирательный фарс, выборы под прицелом армии, полиции, службы безопасности. Разоблачение Мэрчисона в канун этих выборов показало бы всему миру истинное лицо нынешнего режима и его покровителей из США. Теперь в операцию нужно было вводить нового человека.
К рассвету, после долгих сомнений и колебаний, выбор был сделан: в операцию подполья был введен Хосе Агилар, кличка Сократ. Так его прозвали за отдаленное внешнее сходство (борода) с бразильским футболистом Сократесом. В свое время он имел радиомастерскую, однако попался с нелегальной литературой; чтобы не сесть в тюрьму, с мастерской пришлось расстаться; сейчас Хосе трудился мастером на заводе по сборке японских видеомагнитофонов.
Старший инспектор столичной полиции Рэймонд Уилсон проснулся бодрым, выспавшимся и сразу вспомнил о работе, которой сейчас было невпроворот. Уилсон шел по следу крупных торговцев кокаином, что означало неизбежный выход на Соединенные Штаты, куда отправлялся этот наркотик, вошедший там в моду. Начальство инспектора знало, что для него служебный долг превыше всего, и, чтобы не доставить неприятности важным лицам, приказало Уилсону докладывать о каждом шаге расследования. Но сейчас полиции было не до этого — все силы брошены на розыски Мэрчисона и его похитителей. Начальник службы безопасности Хорхе Очоа пытался привлечь Уилсона к розыскным операциям, но старший инспектор уголовной полиции, не отказываясь, проявил демонстративное безразличие к этим мероприятиям. Решено было оставить его в покое — все знали, что Рэймонда Уилсона невозможно убедить в необходимости сотрудничать со службой безопасности в вопросах, относящихся к политике. Нажать на него было затруднительно: подданный Великобритании, работающий в уголовной полиции по контракту, он с трудом поддается на уговоры и угрозы, безотказно действующие в отношении соотечественников.
— Мой контракт не предусматривает работы с политической полицией, объявил Уилсон с оскорбительной британской вежливостью Хорхе Очоа, — но, если вы настаиваете… я выдвину определенные условия. Во-первых, полная самостоятельность и доступ к вашим архивам. А во-вторых, увеличение жалованья на пятьсот долларов в месяц и единовременная выплата десяти тысяч долларов за риск. Что вы ни говорите, а мне совершенно ясно, что похищение Мэрчисона — акция Фронта. Участвуя в вашем расследовании, я подвергаюсь риску: вдруг партизаны захотят мне отомстить?
Этот язык Очоа и его подручные понимали лучше всего.
— Конечно, он прав, — заявил своему ближайшему окружению сам Хорхе Очоа. — Но деньги запросил непомерные. Да и речи не может быть о допуске этого шотландца к нашим архивам. Обойдемся без него. Хотя он мог бы весьма и весьма облегчить нашу задачу.
Рэймонд Уилсон все точно рассчитал: он заранее знал, что таких денег ему национальная служба безопасности никогда не заплатит.
Уилсон был полицейским до мозга костей, его дед и отец работали в полиции. Дед — в Глазго, отец, Томас Уилсон, начинал там же, пошел добровольцем в интернациональные бригады в Испанию, отвоевал, в Великобритании в полицию его уже не взяли, жене-испанке не дали гражданства. Тут началась вторая мировая война, Томас Уилсон ушел добровольцем в армию, где его ждала совершенно необычная служба для бывшего полицейского: оказалось, он прирожденный парашютист-десантник. Томас прошел всю войну без единой царапины, а это было непросто. Он сражался в Северной Африке, его выбрасывали с парашютом во Францию, Югославию, он участвовал в высадке в Италии, Нормандии. После провала крупнейшей десантной операции союзников, арнемской, Томас Уилсон последним вырвался из окружения, перевез на захваченной немецкой надувной лодке раненых десантников, и с этого момента что-то в нем надломилось. Но десантники продолжали бросать жребий и тянуть соломинки за право лететь с лейтенантом Уилсоном на задание в одном самолете — он не только возвращался сам, но и приводил с собой других. Все время на земле, в Англии, он ходил по семьям погибших, считая это своим долгом. Других занятий у него не было. Даже жена, которую он любил больше жизни, заметила, что, хотя все осталось по-прежнему, Томас все больше замыкался в себе.
Лейтенант парашютно-десантных войск Томас Уилсон дожил до победы, узнал, что у него родился сын Рэймонд, и 9 мая 1945 года, радостный, вышел на улицу. Его сбил грузовик, он умер на месте. Врач, производивший вскрытие, сказал, что Томас не мучился и не почувствовал боли.
Когда Рэймонд рос, он хотел все узнать об отце. Поняв, что это был за человек, мальчик стремился быть похожим на него. Он стал полицейским, прекрасным полицейским. Уилсон работал в Англии, а теперь здесь, в Кристобале, по контракту. Начальство ценило его, но особо щекотливых дел не поручало, потому что все знали: старший инспектор Рэймонд Уилсон доведет дело до конца, кто бы ни был в нем замешан. Не самое лучшее качество в стране, где власти известны своей продажностью.
«Три года я уже здесь, — подумал старший инспектор, — пора уезжать отсюда, через два года службы я имею право разорвать контракт. Что мне делать в этой чертовой банановой республике? Пусть они дерутся, пропади все пропадом, пусть поубивают друг друга! Работать совершенно невозможно, все должны заниматься политикой. А я — старший инспектор уголовной, именно уголовной полиции, а не какой-нибудь садист из подчиненных Хорхе Очоа. Все внимание на Фронт освобождения, а преступники творят что хотят, нам попадается только мелочь, а попробуй подступись к крупным уголовникам с их связями…»
Старший инспектор сам приготовил кофе и легкий завтрак (жена и дочери еще спали), вымыл за собой посуду, поставил ее в сушку, надел «сбрую» с пистолетом в кобуре и тихо вышел…
— Ты говорил с ним, Бруно?
— Да, дон Сальваторе, я все сделал согласно вашей инструкции.
— Вот и прекрасно, Бруно, пусть твой друг ищет, у него это прекрасно получается, а нам же много не надо, пусть копает.
— А когда раскопает, дон Сальваторе? Что с ним будет?
— Ты удивляешь меня, Бруно. Какая разница? Главное, чтобы у нас была точная информация, а что будет с этим… Брессом — у него же теперь такая фамилия? — бог с ним, он все равно отрезанный ломоть.
— Согласен с вами, дон Сальваторе, — извинился Чиленто перед Палоцци.
Молчание похитителей не способствовало хорошему настроению начальника службы безопасности. Почему, ну почему они молчат? Нет, это никакие не уголовники, те уже требовали бы выкуп, да на них бы уже настучали их коллеги. Следовательно, это Фронт освобождения. Если же Мэрчисон решит все рассказать, то об этом и думать страшно… Совершенно ясно, что американцы ведут поиски по своим каналам, но, кроме общих слов, от них пока ничего не поступало. Очень все это неприятно. Может быть, ввести отца в курс дела? Нет, рано. Так что же, дожидаться, пока станет поздно? Хорхе Очоа решительно снял трубку, нажал кнопку скрэмблера[3] и набрал личный номер отца, известный лишь немногим людям. Дон Иносенсио снял трубку после двух звонков:
— Слушаю.
— Здравствуй, папа, это я — Хорхе.
— Ты очень кстати позвонил, нам надо встретиться.
— У меня особый вопрос.
— Значит, обсудим его особо. Сегодня жду тебя в семь.
Брэдфорд Уэнделл не желал смотреть на Дэймиэна Талли, резидента ЦРУ в Кристобале. Они сидели в кабинете Талли на втором этаже посольства США в этой республике. Несмотря на кондиционер, толстяк Талли просто купался в собственном поту, струйки которого стекали по багровому лицу за шиворот, под рубашку. Под мышками на пиджаке расплывались два потных пятна.
«Ну и слизняк, — подумал Уэнделл, — и проку от него никакого, сидит в кабинете, отсиживает задницу, ждет, когда можно будет уйти на пенсию. Почему мне так повезло, что приходится работать с этим жирным чучелом? Господи, почему ты выбрал меня? Почему я должен целыми днями общаться с таким идиотом?»
Уэнделл всегда и везде был впереди — в школе, в университете, в ЦРУ. Помогали талант, небывалая работоспособность и неземная жажда успеха. Он все делал лучше других и ожидал, что люди, работающие с ним, в крайнем случае должны быть чуть глупее его. А тут…
Талли и в молодости-то пил здорово, а попав в ЦРУ из армии после войны в Корее, получив неплохой пост, соответствующее жалованье, отличные представительские, лет десять продолжал пить «по-армейски». Сообщил о пьянстве начальству Талли его ближайший друг, сотрудник внутренней контрразведки ЦРУ, о чем Дэймиэн Талли не догадывался. Хотели выгнать без пенсии, с позором, но нашлись заступники. Краденые фонды он возместил, долго бросали его с одного незначительною поста на другой, наконец направили в Центральную Америку, тогда еще слывшую в ЦРУ спокойным регионом. Когда о спокойствии уже никто не вспоминал, в стране было столько американских агентов, что руководителей не хватало, а Дэймиэн Талли остался на своем посту. До пенсии ему оставалось совсем немного.
(…Меньше двух лет еще в этой адской стране сидеть, скоро все кончится. И тогда уже я точно знаю, какой дом куплю во Флориде, деньги есть, хотя не столько, сколько хотелось бы. Отставить мечты! Улыбайся, улыбайся, гаденыш! Какой ты подтянутый, спортивный, современный, наверно, и капли спиртного в рот не берешь? Ничего, и тебя когда-нибудь выкинут за ненадобностью или сам проколешься, никуда не денешься, такая уж у нас организация, а пока рисуйся, смотри на меня с презрением. Думаешь, корыто с жиром, ну, думай, думай…)
— Мистер Талли, будьте любезны, проверьте, как дела у спецгруппы Рэнди Уэбба.
Это был удар ниже пояса: резиденту ЦРУ в стране предлагалось сходить к трем головорезам, посмотреть, как у них дела, и справиться, чего желают господа убийцы. Но тем не менее Талли и бровью не повел: зачем спорить с восходящей звездой управления, со своим непосредственным начальником? Бог даст, можно будет посчитаться.
В комнате, куда, не постучавшись, вошел Талли, дым, несмотря на мощную систему вентиляции, висел в воздухе голубым туманом. Курили все трое.
Рэнди Уэбб, небольшого роста, сухой мужчина с резкими движениями, не произвел бы на несведущих людей никакого впечатления. На них впечатление производят люди с габаритами двух спутников Уэбба. Но такие гиганты редко обладают нужной реакцией и быстротой, они больше пользы приносят в качестве телохранителей, а не оперативников. Рэнди Уэбба они устраивали именно в этом качестве. Он был одним из лучших оперативников ЦРУ в течение двадцати лет, а это рискованная профессия. Но, как бы там ни было, он жив, избежал серьезных ранений, начальство его ценит, но особо умным не считает… чего и добивался сам Уэбб. Это роднило его с Талли: оба прекрасно отдавали себе отчет в том, что начальство не любит особо прытких. Если Талли помогали в этом внешний вид и послужной список, то Рэнди Уэбб много и серьезно трудился над созданием образа деревенщины из техасского захолустья. В этом он здорово преуспел. Блестящие молодые люди вроде Уэнделла, которых работа сталкивала с Уэббом, слыша его жуткий техасский акцент и прибаутки, еле сдерживали злость и раздражение, искали в его донесениях орфографические, синтаксические и другие ошибки, чтобы ткнуть Рэнди в них носом… но не находили таковых. На приемах, служебных раутах его манеры приводили всех в ужас.
Но когда требовала ситуация, пропадали и акцент и прибаутки, появлялись хорошие манеры. Уэбб прекрасно говорил по-испански и по-португальски, хотя обо всем этом знало очень ограниченное число людей. О том, что Рэнди Уэбб, создавший у всех впечатление, что его любимый вид искусства — родео, тонкий знаток импрессионистов, знали лишь его жена, двое сыновей и Эзикиел Макферсон. Последние несколько лет Рэнди Уэбб часто бывал в Кристобале, участвовал в мероприятиях по операции «Эскадрон», не ограничивался ролью простого советника и консультанта. Крови у него на руках было достаточно.
Обменявшись несколькими фразами с Талли, Рэнди Уэбб понял, что тот пришел просто так и ничего нового сообщить не мог. Он быстро закончил разговор и пошел работать на тренажерах, потом последует боксерская груша и полчаса в тире. Сейчас надо, как никогда, держать форму, скоро придется действовать. В этом Рэнди Уэбб был уверен: похитителей обязательно кто-то должен рано или поздно продать.
Самолет пошел на посадку. На земле, в Кристобале, меня ждали палящее солнце, буйная тропическая растительность, гражданская война, нищета, высокая детская смертность, истребление индейцев и прочие прелести режима, обещавшего нации «самый длительный период процветания в истории страны». Я возвращался после высылки, господа генералы и «жирные коты» сочли возможным пустить Клинта Бресса обратно. Факты, с которыми можно работать, у меня есть, какую-то наводку мне дал Бруно, надо будет обязательно встретиться с Робином Гудом, вдруг он поможет?
Мое такси приближалось к центру города, уличное движение походило на сумасшедший дом, даже в Нью-Йорке и то легче. А вот и пробка. Все-таки, несмотря на мелкие недостатки (тиранический режим, государственный терроризм, высокая детская смертность и прочие мелочи), цивилизация прочно утверждается в столице. Мы с таксистом разговаривали о том, что в прекрасном озере в центральном парке теперь нельзя купаться. Когда я был здесь полтора года назад, там еще водилась рыба. Необратима тяжелая поступь цивилизации.
Через десять минут я вылез из такси и вошел в холл гостиницы. Формальности у портье не заняли много времени, я поднялся в номер, принял душ, позвонил Робину Гуду, его не было на месте. Через пятнадцать минут я снова набрал его номер. Трубку сняли, послышался знакомый голос:
— Старший инспектор Уилсон слушает.
— Привет, Робин Гуд. Как работа?
— Клинт?! Ты прилетел, тебя пустили в страну? Вечером будь у меня, жена и дочери обрадуются. Все, больше говорить не могу, сам знаешь, мы, полицейские, без работы не останемся, ее у нас всегда хватает. Во сколько будешь?
— Часов в девять.
— Прекрасно, договорились.
Поместье Иносенсио Очоа было внушительных размеров: несколько гектаров прекрасной земли, живописный пейзаж, который улучшал знаменитый специалист по переустройству ландшафтов, выписанный за большие деньги из Лондона.
В семь часов дон Иносенсио Очоа принял своего сына Хорхе, начальника национальной службы безопасности.
— Добрый вечер, папа.
— Добрый вечер, очень рад тебя видеть. Выпить не хочешь?
— Я налью себе.
— Ну что ты, сынок. Ты же у меня в гостях.
Дон Иносенсио, среднего роста худощавый мужчина с большой лысиной и загорелым морщинистым лицом, поднялся из кресла, подошел к бару, налил в бокал коньяку, подал сыну:
— Выпей. Мне кажется, разговор предстоит серьезный.
— Ты прав. Я давно хотел поговорить об этом, но никак не мог собраться.
— Дорогой Хорхе, разговор у нас вряд ли получится. Говорить буду только я. Когда я кратко и сжато изложу суть дела, то попрошу тебя дать мне кое-какие объяснения. Ты готов? Прекрасно, значит, я могу начинать.
Хорхе, неужели ты мог подумать, что твое деловое начинание останется от меня в тайне? Когда ты встретился с Мэрчисоном для разработки операции «Эскадрон», у меня уже были подозрения: он слишком деловой человек, а твоя неуемная жажда власти иногда даже меня пугает. Тогда я, естественно, не знал, какие формы примет ваше деловое сотрудничество.
— Но…
— Говорить буду я, мне сейчас неинтересны твои объяснения и оправдания. Вместе с Мэрчисоном вы занялись нелегальной отправкой иммигрантов в Штаты. Причем не только из нашей страны, но и из соседних государств. Однако жадность оказалась сильнее вас: кому нужно перегружать катера людьми? Ты втянул в это дело Октавио Новаса, потом и Массини согласился сотрудничать с вами. Хочу напомнить тебе, что несколько «грузов» вы утопили в океане, когда вас могли захватить катера береговой охраны США. В одном из таких инцидентов, когда погибли сорок четыре человека, ты принимал непосредственное участие. Ты — самый вульгарный преступник и убийца. Иногда мне кажется, что во мне умер блестящий прокурор.
Но оставим это отступление от темы, отнесем его за счет моего старческого маразма. Я еще и слова не сказал о твоем последнем и самом страшном для нашего клана деловом предприятии. Но к этому я был уже готов. Достаточно просто подумать о самом прибыльном бизнесе, и ответ есть…
Клинт Бресс и Рэймонд Уилсон познакомились года два назад во время первого приезда Бресса в эту центральноамериканскую страну. Журналист прозвал инспектора Уилсона Робином Гудом за его приверженность к справедливости и сверхметкую стрельбу из пистолета.
Особенно Бресс любил бывать в доме у Рэймонда Уилсона, когда за стол садилась вся, как он ее называл, полицейская семья: хозяин, жена, две маленькие дочери. Такой ужин выдался сегодня. Собственно, ужин закончился, настало любимое время друзей, когда жена Рэймонда с дочерьми убрали со стола, вышли на кухню мыть посуду и оставили мужчин поговорить за сигарами и коньяком.
— Ты знаешь, Клинт, я вижу твою бывшую жену достаточно часто, она справляется о тебе…
— Могу повторить тебе еще раз: меня не интересует ни она сама, ни ее живой интерес к моей персоне. Я тебе не говорил, как называл ее все четыре года нашей супружеской жизни?
— Нет.
— Совестью Центральной Америки. Уверяю тебя, Робин Гуд, это полностью соответствовало действительности. У нее болело сердце, голова и все остальное из-за любой несправедливости, она воспринимала ее как оскорбление, как удар по лицу! Она постоянно пилила меня: надо бороться за справедливость, нельзя думать только о себе, в мире столько несправедливости… Я четыре года терпел, а потом решил: все — хватит. Если у нее на первом месте социальная справедливость, а уже потом муж — легче жить порознь. А что сейчас поделывает моя бывшая жена?
— Занимается благотворительной деятельностью, помогает детям — жертвам гражданской войны…
— Жертвам правительственных войск, ты хочешь сказать?
— Не забывай, я — государственный служащий.
— Но с британским паспортом.
— Не имеет значения. Жить Мария продолжает с улыбкой, веселится, развлекается, снимает дом…
— Слушай, Робин Гуд, ты не ошибаешься? Мы говорим о моей бывшей жене? Надо сказать, вид у тебя… Давай вызовем врача.
— Если ты сам об этом заговорил, то возьми себя в руки, не волнуйся, врача и «скорую помощь» давай вызовем тебе. Мария открыла частную медицинскую практику, которая процветает. Что ты на это скажешь? Рот закрой, да закрой же, тебе сказали, поставь глаза на место, отвечай четко, внятно, это тебе не последние известия.
(…Господи, да сколько же сюрпризов уготовлено у тебя для нас, грешных? Несгибаемая, принципиальная Мария наслаждается жизнью?! Тогда… Тогда ей цены нет, хоть снова на ней женись. Пойдет ли только за меня?..)
— Ты, Клинт, не вздумай только снова предлагать Марки руку к сердце. Ничего не получится.
— Ты прямо телепат. Я в шутку подумал об этом, но я же не окончательный идиот.
— На это только и надежда.
— Сволочь ты!
— У каждого свои достоинства, а для инспектора местной полиции это необходимое качество.
— Опять за свое. Ты, Робин Гуд, британский подданный.
— Знаешь, иногда это не помогает.
Очень мне не понравился тон этого высказывания, уж слишком он был безнадежным. И тут все, что я видел за последние несколько часов в квартире Уилсона, все дошло до меня: где бы он ни сидел, пистолет в кобуре был везде рядом, он таскал его за собой повсюду; в гостиной в углу стояла автоматическая винтовка, входная дверь была из железа, да замков на ней значительно прибавилось. Мне показалось, что Робин Гуд все понял по моим взглядам. Он невесело усмехнулся:
— Я здесь работаю уже давно. Поначалу мне поручали мелкие дела, может, не очень мелкие, но, как здесь их называют, без последствий: сверху никто не позвонит, дело закрыть не прикажут. Но вскоре я начал заниматься и серьезными делами.
— Судя по твоей квартире, ты не стал богаче за эти годы. Значит, взяток не берешь. Следовательно, продолжаешь оставаться честным полицейским. Думаю, отсюда и все твои нынешние неприятности.
— Предупреждаю сразу: мои серьезные дела могут оказаться самой крупной удачей твоей журналистской карьеры. Но в моих данных много пробелов, нужны доказательства. Искать их, если согласишься помочь, предстоит тебе.
— О чем хоть идет речь?
— Обо всем. Но основное… Что в преступном бизнесе приносит при минимальных вложениях самые большие прибыли?
— Наркотики.
— …И ответ есть: наркотики. Ты, дорогой мой сынок, занялся торговлей наркотиками. Сначала достаточно робко, потом смелее и смелее. Ты решил, что умнее тебя никого тут нет, и с криком «Страха нет!» ринулся вперед. Идея у тебя была неплохая: сначала ввоз кокаина через дипкурьеров, наших и других стран региона. Как ты их убеждал, меня не интересует, скажу одно: я им не завидую.
Но тех заработков тебе показалось мало, нужно было награбить, куда как больше, и ты, Хорхе… — тут у дона Иносенсио Очоа перехватило дыхание, он быстро отпил холодной воды из стоявшего перед ним стакана, — обратился к человеку, с которым руководил операцией «Эскадрон», к Мэрчисону. Вы перевозили кокаин через официальные и полуофициальные каналы ЦРУ, сколотили, не побоюсь этого слова, состояние. Я знаю, кто из кубинских эмигрантов помогает тебе и Мэрчисону — Массини и Новас, — знаю, кто получает «товар» в Штатах, — Оресте Бадалукка, с которым связан Брэдфорд Уэнделл, начальник отдела Центральной Америки управления планирования ЦРУ. До назначения на этот пост он был связным между ЦРУ и кубинской эмиграцией.
От меня тебе ничего не утаить: с этого момента ты беспрекословно мне подчиняешься.
План подпольщиков был прост: на последнем допросе Мэрчисон должен был подтвердить участие сотрудников ЦРУ в торговле кокаином и повторить показания предыдущих допросов. Но этот последний допрос подпольщики должны записать на видеомагнитофон, а кассету потом передать на американское телевидение.
Лимол поговорил с Хосе Агиларом, выяснил все технические детали. Агилар заверил, что не видит никаких трудностей, все будет в порядке. Сейчас он в квартире, где содержался Мэрчисон. На работе взял отпуск и, как полагали все его знакомые, уехал за город ловить рыбу. Хосе Агилар попросил Лимола регулярно справляться о здоровье матери и, если ей станет хуже (мать мучилась сердцем), позволить ему навестить ее. Фернандо Лимол, естественно, согласился. Допрос Мэрчисона был назначен на завтра.
То, что рассказал Робин Гуд, просто не умещалось у меня в голове: можно предположить, что наши рыцари плаща и кинжала готовы на многое, но ввоз кокаина в Штаты — это превосходило самые смелые мои предположения. Я тут же поймал себя на любопытной мысли: все убийства и пытки в рамках операции «Эскадрон» оставили меня спокойным. Кого сегодня удивишь подобным? Убийства и пытки — повседневное явление в этой центральноамериканской стране, сколько раз я сам вел отсюда телерепортажи, стоя над трупами убитых этими же «эскадронами смерти» на городских улицах, показывал телезрителям сожженные во время карательных операций деревни. Все это каждый день мелькает на телеэкранах — это не материал, не сенсация. Все отлично знают, что ЦРУ имеет к этому непосредственное отношение — было бы странно, если бы оказалось не так. Можно не потеть, отыскивая доказательства. А вот торговля кокаином под прикрытием герба ЦРУ с изображением розы ветров — настоящая золотая жила, такого еще никто не мог раскопать. На этом материале можно создать такую репутацию, что о своей дальнейшей карьере на телевидении не надо беспокоиться.
Правда, есть одно «но». Весьма и весьма серьезное. Прямых доказательств у Робина Гуда нет. Он сказал, что, когда попытался собрать их, последовал телефонный звонок домой, и незнакомый мужской голос спокойно объяснил: «Или вы, инспектор, перестанете совать нос куда не надо, или сначала что-то случится с вашими дочерьми, потом с женой, потом с вами. Именно в такой последовательности. Никакой британский паспорт вам не поможет». В тот же день выяснилось что эти люди слов на ветер не бросают: дочки Робина Гуда играли в сквере напротив дома, подъехала машина, их втащили внутрь, а через два часа их отцу позвонили на работу и предложили забрать детей из кафе на окраине.
Сильвия и Джейн спокойно ели мороженое. Отцу они рассказали, что испугались только в первый момент, а потом двое дяденек успокоили их, сказали, что они с папиной работы и папа попросил их поиграть с девочками. Два часа их катали по столице и за городом, купили какие-то дешевые сладости, а потом, угостив двумя громадными порциями мороженого, сказали подождать в этом кафе папу. Намек был ясен: твои дочери беззащитны.
Робин Гуд на время затих, но запугать его невозможно. Он постоянно повторяет, что Закон (заглавная буква явно слышится в его голосе) одинаков для всех, и все беды начинаются, когда люди нарушают это положение.
Робин Гуд исподволь продолжил свое личное расследование…
Торговля наркотиками процветала всегда. Но и на наркотики существует мода. Уже несколько лет в США в моде кокаин. Торговля этим наркотиком приносит миллионы и миллионы долларов прибыли.
Начинается все здесь, в горах, где растет кока, из листьев которой производят кокаин в лабораториях, находящихся здесь же. Производство охраняется наемными головорезами крупных землевладельцев и воинскими подразделениями, которыми командуют высокопоставленные офицеры режима — они в доле с землевладельцами. Далее кокаин, или «снег», начинает свое короткое путешествие в Соединенные Штаты. Это самый ответственный момент для всей мрази, делающей на «снеге» деньги. «Товар» ввозится в Штаты, практически всегда во Флориду, любыми способами: на быстроходных катерах, небольших самолетах; специальные курьеры — «мулы» — доставляют «снег» на себе. Государственные службы, занимающиеся борьбой с наркотиками, делают все возможное, когда им не мешают, не звонят сверху, не подкупают их служащих: в этом случае они добиваются определенных успехов — находят «товар» в одном-двух случаях из десяти. Иногда борьба с наркотиками усиливается, и война некоторое время идет на равных. Но торговцы наркотиками не любят терпеть убытки и стараются изыскать более эффективные каналы доставки. Что может быть эффективнее ЦРУ с его секретными грузами, свободными от досмотра таможенников, своими авиатранспортными компаниями! Здесь Робин Гуд все неплохо рассчитал с помощью одного своего знакомою детектива из полиции Майами, штат Флорида. Об этом он рассказал мне.
Жара стояла неимоверная. Сержант Кармайкл постоянно вытирал лицо большим носовым платком. Уилсон держался лучше: служба в тропиках приучила его к постоянной жаре. Кармайкл поднял глаза на своего приятеля и с раздражением покрутил головой:
— Тебя тут только не хватало! Не предупредил, что приезжаешь, как с неба свалился! Знаешь, что у нас тут творится?
— Именно поэтому я и приехал.
— Совсем плохо. — Сержант поправил кобуру на поясе, одернул рубашку, на которой яркими, режущими глаз красками была изображена гавайская деревня со всеми жителями, погладил редкие рыжие усы на круглом красном лице. — Что же ты слышал, Рэй?
— Слышал, что у вас в городе идет настоящая война.
— Газеты, конечно, преувеличивают, но не очень. Тебя именно это интересует?
— Я прилетел специально из-за этого. Внимательно тебя слушаю.
Рассказ сержанта-детектива сводился к следующему: Майами действительно в последние годы стал кокаиновой столицей Америки. «Снег» доставлялся сюда из Колумбии. Естественно, его привозили люди, представляющие разные интересы как в Майами, так и в Колумбии. Это неизбежно приводило к попыткам захватить чужой «товар», уничтожить главаря конкурирующей организации и его приспешников, отвоевать у других рынки сбыта. Подобная конкуренция неизбежно была причиной повышенной смертности среди американских, кубинских, колумбийских гангстеров Флориды. Полиция взирала на все это философски, предоставляя преступникам право убивать друг друга, выполнять работу полиции. Подобное положение вещей устраивало всех.
И вдруг полгода назад положение изменилось коренным образом. В город ежемесячно, по подсчетам полиции, начали прибывать дополнительно 200 килограммов кокаина, попадавшие в руки кубинских эмигрантов, которыми командовал Октавио Новас. Ему покровительствовал сам Рауль Массини, один из наиболее влиятельных людей кубинской эмиграции. Разразилась настоящая война между ними и другими конкурентами, среди которых глазным была «семья» дона Сальваторе Палоцци, вернее, ее филиал в Майами.
Война, если можно так выразиться, закончилась вничью. Ни одной из сторон не удалось одержать решающей победы, но люди Рауля Массини с полным основанием считали себя победителями: им удалось урвать значительный кусок рынка и закрепиться на своих позициях в жесткой борьбе с мафией и колумбийскими поставщиками товара. У кубинских эмигрантов были серьезные козыри — обученные инструкторами из ЦРУ боевики, огромный арсенал из того же источника, неисчерпаемый людской резерв из числа уголовных преступников, ринувшихся с Кубы, когда ее правительство дало возможность всем желающим покинуть остров. Эти жаждали денег больше, чем кубинские контрреволюционеры-эмигранты. Последним, но весьма веским аргументом в войне был Гильермо Редондо. Если другие рождаются врачами, механиками, поэтами, Редондо родился убийцей. Его дело доставляло ему огромное удовольствие. Поговаривали, что именно он должен был стать исполнителем убийства Фиделя Кастро, которое подготавливалось Центральным разведывательным управлением. Свои доходы Редондо умножал различными способами: принимал заказы на убийства, возил наркотики, торговал живым товаром. Война с «семьей» Палоцци стала его звездным часом. Майами стал слишком мал для Рауля Массини и дона Палоцци. Звери зализывали раны, набирались сил, чтобы в решающее мгновение суметь дотянуться до глотки противника и перегрызть ее.
Кармайкл не переставал удивляться:
— Понимаешь, Рэй, перестрелками и жестокими убийствами меня не удивишь, всего насмотрелся. Пусть эти твари убивают друг друга, бог в помощь. Но откуда двести килограммов в месяц? Как это возможно?
— Неужели, Дастин, у тебя ничего нет для меня?
— Ты уже сам не знаешь, что тебе надо. Есть такой американец Маркус Кинзи. Он постоянно появляется здесь, по моим подсчетам, когда прибывает «снег», находится здесь день-другой и снова возвращается в ваш Кристобаль. Может, тебе пригодится эта информация.
— Будем надеяться.
Когда Дастин вез Рэя обратно в аэропорт, он специально провез его через район, где жили нувориши, сколотившие громадное состояние на кокаине. Огромные особняки-дворцы, одновременно сочетавшие черты средневековых замков, готики и ферм Нормандии, были самыми скромными творениями архитекторов, выполнявших заказы клиентов, которые прекрасно разбираются в «красивой жизни». Проезжая мимо чугунной решетки-забора одного из дворцов, Дастин Кармайкл подтолкнул Уилсона локтем и кивнул: центральная часть дворца была исполнена в виде ветряной мельницы. Уилсон искоса посмотрел на Кармайкла — тот не был похож на Дон-Кихота, но безуспешно пытался сразить свою ветряную мельницу.
Робин Гуд сообщил мне очень интересные данные. Но самое интересное он узнал от одного своего друга из спецгруппы по борьбе с наркотиками: три точные даты поступления крупных партий кокаина в Майами. Как рассказывал Робину Гуду его приятель, катерами торговцы наркотиками пользоваться перестали: слишком жесткие меры приняла против контрабандистов береговая охрана США. Значит, оставались самолеты. Надо проверить авиакомпании, базирующиеся в Сан-Кристобале, и узнать, что делал в эти дни Маркус Кинзи. Это и предстояло мне выяснить в самое ближайшее время. Именно эти факты и должны лечь в основу моего будущего сенсационного репортажа.
В Лэнгли, штат Виргиния, Эзикиел Макферсон подводил итоги дня. Он сидел у себя в кабинете, обложившись досье, расшифрованными донесениями, и кратко набрасывал на листке пометки по плану операции «Штрафной бросок».
Эзикиел Макферсон не верил никому, даже тем своим подчиненным, к которым хорошо относился. Он старался так поставить дело, чтобы сотрудники его управления действовали в духе здоровой конкуренции. Это означало осведомленность в делах своих коллег. Разумеется, Макферсон должен знать все, что знали сотрудники друг про друга. В людях он разбирался неплохо. Именно поэтому операцию «Штрафной бросок» вели на месте Брэдфорд Уэнделл и Дэймиэн Талли, люди совершенно непохожие, ненавидевшие друг друга. Макферсон больше доверял Талли. В свое время именно Эзикиел Макферсон отстоял Талли перед начальником внутренней контрразведки ЦРУ, оставил его в «фирме», когда того собирались гнать за алкоголизм. Потом доверенные люди довели до сведения Талли, кто тот благодетель, которому он всем обязан. К Уэнделлу Макферсон относился с подозрением: слишком прыткий. Такой может и подсидеть и продать.
В ближайшие два часа многое должно проясниться — это будет зависеть от Талли и доверенного человека Макферсона в Майами, бывшего сотрудника ФБР, занимавшегося сейчас частным сыском. Макферсон отпил из большой фарфоровой чашки глоток кофе, в последний раз просмотрел записи, включил бумагорезательный аппарат и бросил туда листок.
В это же время состоялся разговор между Иносенсио Очоа, его сыном Хорхе, Раулем Массини и начальником отдела управления планирования ЦРУ Брэдфордом Уэнделлом. Как и в разговоре с сыном, дон Иносенсио произнес весьма убедительный монолог, который произвел огромное впечатление на Массини и Уэнделла. Последний был просто раздавлен. Если об этом узнает начальство в Лэнгли, то можно не сносить головы. И в прямом и в переносном смысле. Рауль Массини тоже был потрясен, но только с виду. Сеньор Рауль Массини давно занимался торговлей кокаином, которой через многих посредников руководил дон Иносенсио Очоа. Когда дело потребовалось поставить на широкую ногу, дону Иносенсио пришла в голову прекрасная мысль: с одной стороны, приструнить строптивого сына Хорхе, у которого слишком по многим вопросам было собственное мнение, зачастую не совпадавшее с мнением отца, а с другой стороны, воспользоваться в торговле наркотиками услугами сотрудников ЦРУ, которых при случае можно будет шантажировать. План удался. Но сейчас все было поставлено под угрозу: если Фронт освобождения докопается до этого, разразится скандал, который гложет стереть в порошок всех замешанных лиц. Скандал, разумеется, надо было предотвратить всеми возможными средствами.
Этим ранним утром Мэрчисон проснулся с предчувствием каких-то перемен. Оно не обмануло его. Пришедший мужчина принес ему чистую белую рубашку, брюки цвета хаки, свежее белье. Мэрчисон вымылся, ему дали электрическую бритву, он побрился, оделся. Его «опекун» собрал грязную одежду, оставил Роберту Мэрчисону полпачки сигарет, дал прикурить, забрал спички и вышел, так и не сказав ни слова.
К чему этот карнавал? Может быть, они готовятся его освободить? Это было бы великолепно: да, он рассказал все об участии в чилийских акциях, об операции «Эскадрон», о связях «фирмы» с местной службой безопасности, ну и что? Он выполнял приказ, боролся с коммунизмом и его приспешниками, защищал «свободный мир». А то, что его держат здесь можно будет потом выгодно повернуть себе на пользу. Самое главное — они не узнали о самом для него страшном.
Дверь распахнулась, вошли двое в масках и повели Мэрчисона на допрос. Это был первый допрос, записанный на видеомагнитофон, он продолжался два часа. Мэрчисон подтвердил свои показания на предыдущих допросах. Главным образом речь шла об операции «Эскадрон».
Вопрос: Расскажите о составе «эскадронов смерти».
Ответ: Эти группы существуют давно и состоят из агентов национальной службы безопасности, отставных офицеров, солдат специальных подразделений, кубинских эмигрантов. Мы лишь объединили их усилия, вооружили, направили их действия.
В: Кто «мы»?
О.: ЦРУ и национальная служба безопасности. К мероприятиям операции «Эскадрон» привлекались и особо доверенные активист правых партий. Наши инструкторы обучили их.
В.: Расскажите об убийстве начальника военной контрразведки Армандо Муньоса.
О.: К этой акции мы имели косвенное отношение. Нам стало известно, что группа умеренно настроенных офицеров решила вступить в переговоры с Фронтом освобождения и, если это будет необходимо, произвести бескровный государственный переворот. Одной из своих главных задач офицеры считали высылку из страны Хорхе Очоа, организатора и вдохновителя «эскадронов смерти». Руководил этой группой подполковник Армандо Муньос.
В.: Что же произошло?
О.: Нам стало известно о планах заговорщиков. Мы сообщили Хорхе Очоа.
В.: Вы знаете, что случилось с Муньосом?
О.: Кажется, он погиб.
В.: Мистер Мэрчисон, его повесили на глазах семьи, которую затем заперли в дом. Если не ошибаюсь, Хорхе Очоа лично вешал подполковника и собственноручно поджег дом?
О.: Вы нравы. Но не все погибли.
В.: Да, не все. Хорхе Очоа с подручными уехал по своим делам, и соседи потушили пожар. Но сестра подполковника сгорела заживо. С этого инцидента началось ваше постоянное сотрудничество, Джон Смит, с начальником национальной службы безопасности Хорхе Очоа?
О.: Да, с тех пор наше сотрудничество, можно сказать, протекало в официальных рамках.
В.: Будьте любезны, расскажите об этом поподробнее.
О.: Я получил приказ от своего непосредственного начальника Дэймиэна Талли приступить к осуществлению операции «Эскадрон».
В.: Талли контролировал вашу деятельность?
О.: Нет, он знал, кто я, но в целях конспирации мы не общались. У меня было секретное задание. Мою деятельность контролировал Брэдфорд Уэнделл. Он был руководителем операции.
В.: У вас были тесные контакты с Хорхе Очоа?
О.: Весьма. Мы с ним подготавливали операцию, отвечали за оружие, организацию, автомобили, конспиративные квартиры. Брэдфорд Уэнделл особо подчеркнул, что первые акции наших подопечных должны показать, что «эскадрон смерти» настроен весьма серьезно.
В.: Кто участвовал в этих террористических актах?
О.: Сам Хорхе Очоа, но он редко принимал непосредственное участие, лишь в исключительных случаях. А первые и самые кровавые акции осуществлял Гильермо Редондо.
В.: Расскажите о нем поподробнее. Эта фамилия часто встречается в ваших показаниях.
О.: Это убийца, прирожденный убийца. Убеждений у него нет никаких, кроме патологической ненависти к коммунизму. Когда его решили привлечь к участию в операции «Эскадрон», у меня были сомнения: он неуправляем, мог провалить все дело, но Хорхе Очоа и Уэнделл настояли на своем.
В.: У нас к вам есть еще вопрос: кто в Вашингтоне санкционировал проведение операции «Эскадрон»?
О.: Лично мне это неизвестно, но в разговоре со мной в штаб-квартире «фирмы»… простите, ЦРУ, Брэдфорд Уэнделл сказал, что его начальство в курсе…
В.: То есть Эзикиел Макферсон?
О.: Совершенно верно.
В.: А директор ЦРУ, по вашему мнению, был осведомлен об операции?
О.: Мне это неизвестно.
В.: Что показывает ваш личный опыт, мистер Мэрчисон?
О.: Директор не может не знать об операции подобного рода. Немыслимо было бы предположить, что он пребывает в неведении. Но лично мне это неизвестно.
В.: Мистер Мэрчисон, вы участвовали в террористических актах и пытках?
О.: Я находился при национальной службе безопасности в качестве главного консультанта, и, разумеется, мне приходилось присутствовать на допросах… с применением неортодоксальных методов их ведения.
В.: Я хотел бы напомнить вам, мистер Мэрчисон, что вы не отчет своему начальству в Лэнгли пишете, а находитесь перед революционным трибуналом Фронта освобождения. Попрошу ясно и четко отвечать на вопросы, которые вам задают. Повторяю: вы участвовали в террористических актах и пытках?
О.: Я лично ничего не делал… иногда давал кое-какие указания и инструкции.
В.: Как, например, в случае с Роберто Дельгадо? Я не слышу вашего ответа, мистер Мэрчисон.
О.: Да, как в случае с Роберто Дельгадо.
В.: Мистер Мэрчисон, расскажите, как финансировалась операция «Эскадрон».
О.: Деньги поступали через организации, связанные с ЦРУ. Например, фирма проката автомобилей «Аутовьяхе» просто принадлежит управлению. Я подробно рассказал о его проникновении в профсоюзные, религиозные, молодежные организации. Они получают деньги от родственных организаций в США по официальным каналам. Деньги поступают и через кубинских эмигрантов. В последнее время это основной канал финансирования крайне правых элементов здесь.
В.: Мистер Мэрчисон, почему деньги нельзя передать официально?
О.: У нас в конгрессе есть люди, которые считают режим Кристобаля диктаторским, чуть не фашистским. Им удалось добиться запрета финансовой помощи местным политическим организациям. Но это формальность, которую легко можно обойти. Что и делается.
На самой дальней взлетно-посадочной полосе столичного аэродрома приземлился небольшой реактивный самолет, прилетевший из Далласа, штат Техас. В самолете были три пассажира, они прилетели в Даллас из Вашингтона. Два телохранителя вышли первыми на теплый бетон летного поля. Вслед за ними неловко спустился невыспавшийся и злой Эзикиел Макферсон. Оба телохранителя сразу же прикрыли его спереди — их спины закрывал самолет.
К ним уже направлялись два автомобиля — красный «крайслер» и черный «плимут». За рулем первой машины сидел Уэбб. Приблизившись на пятьдесят метров, он должен выйти из машины и закурить — значит, все в порядке. Макферсон разбирался в подобных тонкостях — во вторую мировую войну он действовал в Китае, в тылу японцев, в последние дни войны в Европе возглавлял особую диверсионную группу, охотившуюся за секретными архивами нацистских спецслужб.
«Крайслер» остановился, из него с наброшенным на руку пиджаком, под которым был спрятан автомат, вышел Рэнди Уэбб. «Плимут» остановился чуть сбоку. Телохранители снова прикрыли Макферсона, несмотря на то что Уэбб уже закуривал.
— Мистер Макферсон, прошу в машину, — любезно пригласил Уэбб и поправил сползший с автомата пиджак. Макферсон, Уэбб и двое телохранителей начальника управления планирования сели в «крайслер», остальные пятеро охранников — в «плимут», машины рванулись с места и понеслись по шоссе в город. По дороге, километра через три, на отрезке шоссе, который не просматривался ни сзади, ни спереди (и там и там его ограничивали крутые повороты), Макферсон и его спутники пересели в ожидавшие их серебристый «мерседес» и бежевый «лэндровер», а их пассажиры заняли соответственно «крайслер» и «плимут». Рэнди Уэбб постоянно повторял, что для него не существует понятия «излишняя осторожность».
Серебристый «мерседес» катил по улицам Сан-Кристобаля, поблескивая краской и зеркальными стеклами. Прохожие смотрели на машину, но видели только свое отражение.
Такие роскошные автомобили редко встречались в этом городе: здесь богатство принадлежало немногим. За окнами «мерседеса» мелькали кучки оборванных детей в поисках грошового заработка, грязные домишки, мусор на тротуаре, пустые пивные банки, которые катили по мостовой порывы утреннего ветра.
Все четыре машины одновременно подъехали к посольству США, которое было самым внушительным из всех посольств.
На втором этаже охранник за металлической дверью щелкнул выключателем на маленьком экране встроенного в стол телевизора появились лица Макферсона и Уэбба. Охранник нажал кнопку — дверь открылась. Макферсон, направляясь в кабинет, бросил через плечо:
— Уэнделла и Талли ко мне. Уэбб, без моего ведома никуда не отлучайтесь.
Я взял напрокат машину и отправился на столичный аэродром, чтобы выяснить, когда в феврале, марте и апреле в Майами прибывали самолеты с кокаином. Мне сразу же повезло: начальник диспетчерской службы аэропорта Бобби Гринсборо оказался американцем и моим поклонником. Он взял у меня автограф для своей жены и сразу же выяснил, что интересующие меня три рейса совершали самолеты авиакомпании «Амеркэн эйр сервис». Я попросил раздобыть список ее служащих. Гринсборо принес его через двадцать минут. Некоторые фамилии летчиков были мне известны: во время вьетнамской войны я подготовил материал об авиакомпаниях ЦРУ (материал не пошел). Тогда-то я раскопал эти фамилии. Это уже что-то. Теперь мне нужен был Маркус Кинзи.
Я позвонил Робину Гуду. У него уже были готовы сведения для меня: Маркус Кинзи входит в состав обслуживающего персонала детской больницы, которая содержалась на пожертвования частных лиц и благотворительных организаций в США, и работал в Кристобале уже несколько лет.
Этих данных, откровенно говоря, было явно недостаточно. Но других зацепок нет. Придется идти напролом, делать вид, что мне известно все, хотя на самом деле…
В больнице, где работал Кинзи, меня ждали удивительные новости: во-первых, главный анестезиолог Маркус Кинзи на работе бывает далеко не каждый день, часто просто исчезает на два — четыре дня. Работу троих анестезиологов выполняют двое врачей, которые клянут Кинзи на чем свет стоит. Они даже жаловались в попечительский фонд больницы в Штатах, но оттуда пришел ответ, что мистер Кинзи весьма полезен при сборе средств на больницу, поэтому ему можно простить мелкие слабости.
Это меня ободрило — похоже на почерк защитников нашей демократии из ЦРУ. Искать Маркуса Кинзи мне посоветовали в баре «Эрмано». Невысокого блондина с родимым пятном над левой бровью я узнал сразу по фотографии, которую показал мне Робин Гуд. Кинзи сидел за столиком на другом конце зала и пил в одиночку.
Заказав пива и тарелку фасолевой похлебки, я направился к столику Кинзи и, не спрашивая разрешения, присел.
— Американец? — спросил Кинзи. Язык у него слегка заплетался, он порядочно принял.
— Виновен, — ответил я с кривой усмешкой.
— Чего здесь делаешь?
— Приехал на заключение конвенции фабрикантами теплого нижнего белья. А ты кто?
— Я врач. Маркус Кинзи. А ты?
— Джон Уэсткотт, фирма «Констракшн анлимитед». Ведем переговоры о постройке пяти вилл в Колинасе.
— Хороший кусок урвете.
— Да в какое это может идти сравнение с прибылями от торговли кокаином? Это подоходнее, чем быть врачом-анестезиологом? Сколько раз ты летал со «снегом» в Майами? Или, Маркус, ты предпочитаешь термин «бриллиантовая пыль»?[4]
Я сразу понял свою ошибку. Надо было вести разговор не спеша, подбираться к самому главному исподволь и, подготовив Кинзи, нанести решающий удар. Мне, профессиональному репортеру, это было непростительно. Но в этот раз удача оказалась на моей стороне.
Когда-то я (правда, с неопровержимыми доказательствами в руках) задавал весьма неприятные вопросы одному конгрессмену по поводу его чрезмерных доходов. После того как я доказал ему, что за последние два года он получил от благодарных фирм, чью продукцию проталкивал министерству обороны по сумасшедшим ценам, более трехсот тысяч долларов, не считая таких мелочей, как спортивный «датсун», катер для катания на водных лыжах и охотничий домик в Колорадо, слуга американского народа просто развалился на куски. Был человек и нет.
То же самое я видел сейчас. Казалось, еще немного, и Маркус Кинзи разрыдается. Это означало только одно: у него еще была совесть, он готов все рассказать, но не знал кому. Сейчас надо действовать безошибочно. Прежде всего увести Кинзи из этого изысканного заведения.
— Пойдем, Маркус, отсюда, посидим где-нибудь в спокойном месте, поговорим. Я вижу: ты — человек честный, тебе тяжело. Порядочный человек не может жить с чувством такой вины.
Бруно Чиленто припарковал свой белый «ягуар» у ворот загородной виллы дона Палоцци; охранник узнал его, ворота открылись, Бруно поехал к дому. Но это скорее был дворец, а не дом. «Когда у меня будет такой?» — подумал Бруно. Для этого надо стать доном, а когда это еще будет? Хотя для человека умного, смелого и решительного (а Бруно считал себя таковым) преград не существует. Надо только выбрать момент и договориться с нужными людьми.
Пройдя по анфиладе комнат, Бруно подошел к дверям кабинета дона Сальваторе Палоцци. Там его ждал телохранитель дона. Он оглядел Бруно и кивком показал на дверь — проходи. Не отставая ни на сантиметр, он проскользнул вслед за Чиленто в кабинет.
Палоцци, сидевший за огромным письменным столом, встал с кресла, движением руки пригласил Чиленто пройти дальше, следующим движением отослав своего телохранителя.
На людей, не знавших его и видевших в первый раз, дон Сальваторе Палоцци производил впечатление высокопоставленного служителя церкви или дипломата. Высокий, седовласый, с прекрасными манерами и тихим спокойным голосом, этот мужчина щедро жертвовал на благотворительность, добивался запрета использования слова «мафия» средствами массовой информации, был председателем лиги итало-американских бизнесменов. Короче говоря, плохо знавшие Палоцци люди считали его добропорядочным американцем. Но это было обманчивое впечатление. Своей безжалостностью он заслужил репутацию одного из самых жестоких главарей организованной преступности США.
Дон Сальваторе пригласил Бруно сесть, угостил тосканской сигарой, закурил сам, изысканным жестом указал на бутылку с итальянским ликером «стрега» — Чиленто вежливо отказался. Некоторое время они молча курили, потом Палоцци кивнул каким-то своим мыслям, еле заметно усмехнулся уголком рта, налил себе ликеру, сделал микроскопический глоток и, как будто случайно вспомнив, спросил:
— Как поживает твой друг, который стыдится фамилии своего отца? Он, по-моему, уехал куда-то?
— Да, уехал в эту страну, недалеко от нас (два раза в день кабинет проверяли, чтобы выяснить, не установлена ли подслушивающая аппаратура, но ни Палоцци, ни Чиленто не рисковали называть вещи своими именами), думаю, в ближайшее время он встретится с нашим человеком, и тот сообщит ему все интересующие нашего друга с американской фамилией факты. А тот не упустит подобной возможности. Тогда наш план удастся.
План был прекрасен. С кубинскими эмигрантами справиться вряд ли удастся: те слишком сильны, но и сами не могут сокрушить «семью» Палоцци. Такая патовая ситуация не устраивала дона Сальваторе, он не любил сильных конкурентов и старался как можно быстрее от таких избавиться. Сейчас силой этого сделать не удалось, но у Сальваторе Палоцци возникла интересная, но нечеткая мысль. Бруно Чиленто ее поймал на лету и развил. Позже он отработал все детали. Центральной фигурой плана был Клинт Бресс. Именно ему нужно было передать обрывочные данные о связях кубинских контрреволюционеров с ЦРУ, об их «кокаиновой империи». Чиленто знал о либеральных взглядах своего друга детства, о его нелюбви к ЦРУ и решил использовать это. От Бресса требовалось одно: выполнить долг честного профессионального журналиста, получившего сенсационную информацию. Все приличия были соблюдены: Бруно вполне мог сообщить Брессу все факты, но их человек на месте сделает это поубедительнее. Когда же Бресс раструбит по всему миру (разумеется, доказательно, найдя новые факты по их наводке) о связях ЦРУ и гангстеров, о торговле кокаином, все будет в порядке; конкурентов у дома Сальваторе Палоцци в торговле «снегом» не будет. Изящная комбинация, достойная выпускника Гарвардского университета Бруно Чиленто.
Маркус Кинзи сидел напротив меня, постаревший на двести лет. Мы находились в полутемном баре отеля «Хайатт-Ридженси», в угловой, самой дальней кабинке, где от входной двери увидеть нас было невозможно. Пока я вез Маркуса сюда, он постоянно твердил одно и то же:
— Я все расскажу, мистер Бресс, я больше не могу, ведь я же, в конце концов, не вампир.
Когда он получил назначение в Кристобаль, Мэрчисон был его начальником и привлек Кинзи к участию в операции «Эскадрон». Позже он предложил Маркусу следующее: тот становится «научным экспертом» при организации по торговле кокаином, за что будет получать прекрасные деньги, а через три года он, Мэрчисон, рекомендует начальству уволить Кинзи из ЦРУ. К тому времени у него будет достаточно денег, чтобы купить в Штатах медицинскую практику. Маркус согласился. Очевидно, совесть у него еще не умерла, его мучило то, что он делал: участвовал в допросах с применением пыток, сопровождал грузы кокаина, наблюдал за его изготовлением. Похоже было, он ждал толчка, чтобы все рассказать. Мое появление и было тем толчком.
По его рассказу получалось, что заправлял всем Мэрчисон и кубинские эмигранты из Майами. Но мне не верилось, что главный в этом предприятии Мэрчисон.
Я проводил Кинзи, набрал номер. На третьем гудке трубку сняли, и ленивый голос спросил:
— Кто звонит?
— Попросите к телефону мистера Феличе, пожалуйста.
— А кто его спрашивает?
— Родственник из Нью-Йорка.
Через некоторое время приятный мужской голос спросил:
— Неужели приехал мой любимый племянник Клинт?
Это наверняка не тот дядя, которого мне хотелось бы иметь, но возражать явно не стоило:
— Конечно, дядя Паскуале, я так соскучился.
— Тогда приезжай, когда сможешь. Мой адрес: авенида Дель Соль, 7, ресторан «Палермо».
— Мне было бы удобно прямо сейчас. Я так соскучился по тебе, дорогой дядя Паскуале; кстати, я проголодался, приготовь мне любимое жаркое из барашка.
С этими словами я положил трубку и пошел к машине. Через семь минут я входил в ресторан «Палермо».
Паскуале Феличе, небольшою роста толстячок в белом смокинге (несмотря на дневное время), принял меня радушно, пригласил сесть, приказал принести обед (оказавшийся роскошным) и напал разговор лишь за кофе. От него я получил информацию, подтверждавшую рассказ Маркуса Кинзи, и некоторые факты, косвенно доказывавшие причастность начальника национальной службы безопасности Хорхе Очоа к торговле наркотиками. Что ж, надо признать, что для хорошей телепередачи у меня было все. Но хотелось сделать убойный материал, а на него я пока не тянул. Я распрощался с Феличе, попытался заплатить за обед — он наотрез отказался взять деньги.
Второй допрос стал для Мэрчисона кошмарным сном. Этот допрос стоил всех предшествующих, подвел итог его предыдущей жизни. Он начался прямо с вопроса о контрабанде кокаина. Сначала Мэрчисон пытался все отрицать, но слишком многое было известно этим подпольщикам. Они следили за каждой фазой его тщательно отлаженной операции, у них были фотографии, письменные показания эти доказательства прошли бы в американском суде. А как профессионально велся допрос! Складывалось впечатление, что ему на шею накинули петлю, и с каждым вопросом она стягивалась все туже и туже. Он рассказал все. Теперь Роберт Мэрчисон сидел на раскладушке в своей комнате, спрятав лицо в ладони, и размышлял о том, что его ждет. Будущее вырисовывалось в самых мрачных красках, а говоря откровенно, казалось Роберту Мэрчисону просто безнадежным.
Агилар записывал на видеомагнитофон выступление Фернандо Лимола, которое предваряло допросы Мэрчисона:
— Уважаемые телезрители! Сегодня я обращаюсь к вам по поручению Фронта освобождения нашей родины. Сейчас у нас в Кристобале идет настоящая война, которую ведет против народа реакционная клика так называемых хозяев страны. Но эти люди никогда не смогли бы удержаться у власти, если бы не поддержка Соединенных Штатов, чье правительство заявляет, что не позволит превратить нашу страну во «вторую Кубу» и что его политика по отношению к нам — это краеугольный камень американской внешней политики в Центральной Америке. Весь мир пугают «коммунистической опасностью», правительство США видит ее в лице Фронта освобождения, который называет не иначе, как террористами.
По этому поводу хочу заметить, что нормальный человек ненавидит насилие. Мы бы предпочли мирные социальные реформы и перемены в нашей стране, но, к сожалению, сейчас это невозможно.
Хочу напомнить вам, что, когда пять лет назад в результате государственного переворота к власти пришла группа умеренных, патриотически настроенных офицеров, мы откликнулись на их предложение прекратить боевые действия и приступить к переговорам. Мы хотели тогда и хотим сейчас прекращения гражданской войны. Тогда оппозиционные силы выступили с заявлением, суть которого сводилась к следующему: этот переворот — последняя возможность национального примирения. Если военный комитет национального спасения не сможет претворить в жизнь необходимые как воздух экономико-социальные реформы, в стране начнется революция.
Комитет вышел в отставку через три месяца после прихода к власти, признав этим, что потерпел поражение, что силы реакции отстояли свои позиции. Стало абсолютно ясно, кому принадлежит реальная политическая власть в нашей стране. Вскоре был создан Фронт освобождения, объединивший все патриотические силы нашей страны. С тех пор мы ведем революционную борьбу против олигархии и ее репрессивного аппарата.
Они не только ведут против нас войну, подло убивают наших сторонников и просто честных людей и мирных жителей. Кроме таких инструментов насилия, как армия, полиция, «эскадроны смерти» и вооруженные отряды, которые содержат крупные землевладельцы, правящий класс использует против народа и более тонкие насильственные методы: голод, самую высокую в Латинской Америке детскую смертность, ужасающую нищету и жилищные условия, более подходящие для крыс, чем для людей.
Но, несмотря на все их усилия и помощь нынешней американской администрации, этот режим будет свергнут. Это произойдет рано или поздно, через три года или через семь лет. Но так будет, и нашу страну возглавят представители Фронта освобождения и всех оппозиционных сил. Наш народ сам решит свое будущее и не позволит сделать это никому другому: ни реакционному правящему классу, ни его армии, ни Соединенным Штатам. Десятки тысяч граждан нашей страны уже много лет участвуют в справедливой борьбе, создали свои организации, выдвинули своих лидеров. У них есть право решать свое будущее.
Предстоящие выборы — не более чем фарс, одобренный в Вашингтоне. Одно то, что на пост президента страны выдвинут член клана Очоа, подчеркивает их смехотворность. Но кто же люди, заинтересованные в нужном исходе этих, с позволения сказать, выборов? Это вы узнаете из рассказа сотрудника ЦРУ Роберта Мэрчисона. Допрос был записан на видеокассету, которую мы предлагаем вашему вниманию. Вы услышите, как работает у нас ЦРУ (а это всегда отрицали и американское и наше правительства), как действуют «эскадроны смерти» (существование которых официально отрицается), как наши высокопоставленные лица торгуют наркотиками вместе с работниками ЦРУ и кубинскими контрреволюционерами, зарабатывая в поте лица свои наркодоллары.
Но планам этих людей не сбыться. Они будут разоблачены, а реакционный режим американских ставленников свергнут. Да здравствует революция! Победа или смерть!
Через полтора часа все было готово: на журнальном столике перед Фернандо Лимолом лежала видеокассета с записью допроса Роберта Мэрчисона. Теперь весь мир узнает правду об «истинных поборниках демократии» из Соединенных Штатов. Только благодаря им держится в Кристобале этот продажный режим, давно прогнивший насквозь. Скоро конгресс будет обсуждать вопрос увеличения военной помощи этому режиму — показ кассеты по телевидению должен помочь блокировать эту помощь. Американцы хорошо помнят, что с увеличением военной помощи началась эскалация войны во Вьетнаме. Ни один американский законодатель в настоящий момент не поддержит войну за пределами США, в которой его соотечественники могут завязнуть на многие годы. Этим обязательно надо воспользоваться. Для этого все подготовлено.
Зазвонил телефон. Еще раз. Лимол напрягся: если телефон звонит два раза — опасность, немедленно уходить. Телефон зазвонил еще раз. Лимол с облегчением вздохнул. Некоторое время все было тихо. Потом телефон зазвонил еще раз, и трубку повесили. Когда позвонили снова, Лимол сразу же снял трубку:
— Слушаю.
— Позовите сеньора Бахадо.
— Сеньор Бахадо сейчас в Барселоне.
— Жаль. У меня для него приятный сюрприз.
Все было в порядке. У связного для него очень важные известия. Сейчас должно выясниться, какие именно.
— Мне нужны инструкции по поводу переделки интерьера виллы сеньора Бахадо.
На это Фернандо Лимол даже не рассчитывал: в столице находился связной из штаба партизан с последними донесениями из зоны боев, где правительственные войска начали крупное наступление на позиции партизан.
— Это сложный вопрос, который мы не сможем обсудить по телефону. Нам с вами придется встретиться.
— Когда вам это будет удобно?
— Сегодня пятница. Давайте встретимся в воскресенье, в 19.15.
Воскресенье означало субботу, так же как вторник означал бы понедельник, 19.15 — 7.15. Место встречи было обговорено заранее: кафе в рабочем районе, где в это время было полно людей, завтракавших перед рабочим днем.
Лимол встал, прошел по коридору, мягко постучал в одну из дверей. Женский голос тихо сказал:
— Войдите.
Лимол вошел, плотно прикрыл за собой дверь. Мария сидела у туалетного столика, на котором были разложены бумаги.
— Кассета должна быть передана иностранному журналисту, обязательно телевизионщику. Ты, я думаю, уже поняла, что речь идет о твоем бывшем муже, Клинте Брессе. Свяжись с ним, вот номер его телефона.
Через полчаса Марии не было в квартире. Под утро зазвонил телефон. Но это не был сигнал тревоги. Звонил глубоко законспирированный связной подполья. Новости он сообщил не самые приятные — матери Агилара стало хуже, и «скорая помощь» увезла ее в платную больницу. Она бредила, звала сына. Сократ выполнил свою задачу, в подобных обстоятельствах не было никаких причин не отпустить Агилара раньше.
Хосе Агилар собрал сумку, попрощался с Лимолом и ушел. Отойдя от дома на квартал, он зашел в телефонную будку и набрал номер. Трубку сняли на первом же звонке, и бодрый, совсем не сонный мужской голос ответил:
— Посольство США.
Агилар назвал три цифры, его мгновенно соединили. Слегка сонный голос сказал:
— Уэнделл слушает.
— У меня заболела мать, ее увезли в больницу. Я хотел узнать, как ее самочувствие.
— Если вас это интересует, то лучше всего отправиться в больницу «Санта-Эсперанса». Мы ждем вас через час.
Через час Агилар был в больнице. Один из людей Рэнди Уэбба в белом халате и со стетоскопом на шее встретил его у входа и, не сказав ни слова, проводил в палату на третьем этаже, раскрыл дверь — на койке сидел Брэдфорд Уэнделл, рядом, на стуле, чуть наклонившись вперед, застыл в напряжении Хорхе Очоа.
Хосе Агилар был завербован ЦРУ несколько лет назад. Это был самый обыкновенный шантаж. Агилар решил подработать торговлей кокаином. Все остальное было чисто хрестоматийной историей. Его попросили привезти в Штаты килограмм «бриллиантовой пыли». Дрожа от страха, он ввез плюшевого кенгуру с зашитым в него «товаром» в Тусон, штат Аризона, где и был взят с поличным. Ему предложили выбрать: длительный срок тюремного заключения или сотрудничество с ЦРУ. Агилар интересовал американцев: у него было много друзей среди членов прогрессивных организаций, он принимал участие в демонстрациях, расклейке плакатов, правда, делал это из желания покрасоваться, показать, что он не хуже других. Агилар получил инструкции: более активно участвовать в деятельности левых организаций, тогда еще действовавших полулегально.
— Сократ, — сказал ему агент ЦРУ, который «опекал» его, — ты не нужен нам для каких-то повседневных мелочей, ты будешь «кротом», агентом, чья цель как можно глубже внедриться в организацию противника. Тебя никто не будет трогать, тебе не будут давать никаких заданий — внедряйся. Деньги мы будем платить, но так, чтобы эти суммы не вскружили тебе голову.
Мать знала, что сын занимается какими-то темными делами, но слепо любила его и готова была ради Хосе на все. Больница была явкой в экстренных обстоятельствах. Мать была предупреждена и не противилась, когда ее доставляли в больницу. Сейчас она тихо спала в соседней одноместной палате.
Агилар подробно рассказал Уэнделлу и Очоа обо всем, что происходило на нелегальной квартире.
— А еще существует копия записи допросов, — продолжал он. — Ее Лимол мог отдать только женщине, которая присутствовала в квартире. Я ее не знаю, она называлась Рамоной, но не думаю, что это ее настоящее имя. Одета неброско, но с большим вкусом. Правда, вещи не новые. Она — единственная, кроме Лимола, кто имел право выходить из квартиры.
— Доверенное лицо, — усмехнулся Уэнделл. — Что ж, чем больше народу, тем веселее. А насчет этой красной, сеньор Очоа, срочно распорядитесь привезти фотографии из вашей картотеки. Пусть сеньор Агилар ознакомится с ними.
Очоа вышел в коридор. Брэдфорд Уэнделл закрыл глаза — его план был уже готов: немедленно выслать группу наружного наблюдения к дому, где держат Мэрчисона, перекрыть все подходы. Когда все будет готово, начнется штурм квартиры. Террористы будут сопротивляться, и у сил порядка не останется другого выхода, кроме как открыть ответный огонь. Женщину с кассетой Очоа найдет — не так уж здесь и много таких. Агилар опознает одну из фотографий. Но ему тоже не жить: он же все знает, это потенциальный свидетель. Ценный агент, но… личная безопасность превыше всего. Уэнделл вспомнил свой разговор с Макферсоном в Лэнгли и похолодел. Но все обойдется. Надо убрать Агилара и Мэрчисона, свидетелей не должно остаться. Ни свидетелей, ни улик.
На полу рядом со своими дорогими, до блеска начищенными мокасинами Брэдфорд Уэнделл увидел небольшого жука, раздавил его и ободряюще кивнул Агилару: не беспокойся, все в порядке.
Мария Роблес никак не могла дозвониться своему бывшему мужу. Клинта не было часов до шести утра. Он очень устал и отключил телефон. Когда она сказала портье, знакомому Бресса, что у нее есть кое-что из интересующих его материалов, портье рискнул разбудить его. Клинт, еще не проснувшись, выдавил:
— Буду у тебя в полдвенадцатого.
Раздались гудки отбоя; Клинт Бресс уронил трубку на рычаг и заснул мертвым сном.
Дон Иносенсио Очоа прислал за Брэдфордом Уэнделлом свой вертолет, который приземлился во дворе здания национальной безопасности, забрал Уэнделла и взмыл вверх. Разговор дона Иносенсио с начальником отдела управления планирования ЦРУ был весьма краток. Глава клана одобрил план Уэнделла и заявил, что медлить нельзя… А невысокого ранга работников ЦРУ и осведомителей всегда можно заменить. Уэнделл не стал выяснять у дона Иносенсио ранг сотрудников ЦРУ, которых нельзя заменить.
Хорхе Очоа действовал достаточно оперативно. Группа наружного наблюдения (только его люди, проверенные по давней совместной работе и операции «Эскадрон») была поднята из постелей, прибыла к дому № 15 по улице Эспириту Санто и заняла свои места. Был субботний день, и, как каждую субботу, недалеко от дома № 15 возник импровизированный базарчик — торговцы с тележек продавали фрукты. Сегодня торговцев было чуть больше, чем обычно. На скамейках вдоль улицы сидели парочки и люди, предпочитавшие раннюю прогулку дневной жаре. Прибыла еще одна группа, накрепко заблокировавшая все подходы к дому. Оставалось ждать прибытия спецгруппы, которая должна взять квартиру штурмом. Но никто не знал, что группа наружного наблюдения прибыла на место через десять минут после того, как Фернандо Лимол ушел на встречу со связным.
Пальмы, под которыми стояли столики кафе, были абсолютно неподвижны. Из воздуха уходила утренняя свежесть, скоро на столицу навалится дневная жара. Несмотря на субботнее утро, народу в кафе было полно — многие столичные жители работали по выходным и на каких угодно работах, чтобы свести концы с концами. Работы в последнее время более или менее хватало… для нищенского существования. Кругом висели вывески предприятий: «Кока-кола», «Макгрегор. Готовое платье», «Юнион карбайд» и так далее. Правые газеты (а все остальные были запрещены) называли это «экономическим бумом», подпольные издания были гораздо точнее в своей оценке — «экономический грабеж».
Лимол и связной ничем не отличались от большинства завтракающих в кафе: рубашки с короткими рукавами, светлые брюки, легкие летние туфли.
— Мы считаем неразумным твое участие в допросах Мэрчисона, — еще раз повторил связной. — Хорошо, что все обошлось.
Ни он, ни Лимол не могли знать, что это далеко не соответствует действительности.
У Эзикиела Макферсона резко поднялась температура. Врач определил желудочное отравление и приказал больному до вечера не вставать с постели. Рэнди Уэбб с последними данными безуспешно пытался прорваться в посольские апартаменты, которые занимал начальник управления планирования. Врач строжайше запретил это, тем более что Макферсон был в полубессознательном состоянии. Рэнди Уэбб так и не попал к нему.
Спецгруппа подъехала к дому № 15. Они были переодеты в рабочих-ремонтников газовой компании с сумками через плечо. К их приезду все уже знали, что где-то в доме № 15 произошла незначительная утечка газа, которую бригада должна обнаружить и устранить.
Фернандо Лимол был доволен новостями, которые привез связной, и шел не спеша, насвистывая какую-то мелодию. Он поравнялся с торговцами фруктами, прошел мимо них, еще один стоял чуть поодаль, ближе всех к дому № 15, и перекладывал фрукты на своей тележке. Рукав его грязной куртки чуть задрался… Лимол был весьма наблюдательным от природы человеком и опытным конспиратором. И сейчас, в какую-то долю секунды, он успел заметить на запястье левой руки «торговца фруктами» часы «ролекс». Это была дорогая модель — нержавеющая сталь с золотом. В часах Фернандо Лимол разбирался хорошо: он помогал отцу, у которого была крошечная часовая мастерская, где было полным-полно каталогов и проспектов самых дорогих часов: «корум», «одмарпиге», «пьяже» и других. Эухенио Лимол всегда надеялся на чудо что-то произойдет, он разбогатеет, семья ни в чем не будет нуждаться, и он, Эухенио Лимол, купит себе часы одной из этих славных и замечательных фирм. Но шли годы, чуда не происходило, старые каталоги и проспекты рвались, выцветали, их заменяли другие, а Эухенио Лимол все носил старенькие часы.
Работа в мастерской отца не прошла даром — Фернандо узнал «ролекс». Торговец фруктами в бедной центральноамериканской стране не мог иметь такие часы. Если бы он их нашел или украл, то себе бы не оставил — продал бы и купил приличную фруктовую лавку.
Фернандо Лимол остановился перед «торговцем» и начал прицениваться к фруктам: маникюр, свежая грязь на чистых руках, взгляд «торговца» прикован ко входу дома № 15. Лимол прошел мимо дома, где его ждали товарищи, до конца улицы, свернул налево, увидел впереди телефонную будку, подбежал к ней, набрал номер квартиры, надеясь лишь на чудо… но чудес не бывает. Люди Хорхе Очоа отключили все телефоны дома № 15. Фернандо Лимол прислонился к стеклянной стенке будки, закрыл глаза, судорожно вздохнул. Сейчас он уже ничем не мог помочь своим товарищам.
Спецгруппа заняла места. На лестничной площадке, перед дверью квартиры, заканчивались последние приготовления к штурму. Возглавлял его Гильермо Редондо, уже несколько дней находившиеся в столице из-за историк с Мэрчисоном.
По едва заметному кивку Редондо двое агентов одновременно выстрелили в дверные петли из полуавтоматических винтовок картечью, вышибли дверь ногами, ворвались в холл. Перед ними была поставлена весьма простая задача: освободить американца, не заботясь об остальных. О том, что делать с американцем, знал только Редондо. Мэрчисона охраняли пятеро подпольщиков. Двое сидели перед телевизором в холле и погибли первыми. Авангард спецгруппы, двое телохранителей и Редондо, изрешетили их очередями из автоматов «ингрэм» М-11. Эти маленькие, чуть больше крупнокалиберного пистолета автоматы выпускают по 850 пуль в минуту. Рожки к ним содержат 27 патронов. У Редондо и его людей два рожка были склеены вместе изоляционной лентой, чтобы не терять время при перезарядке. Редондо и его подручные были уверены, что двух рожков им хватит за глаза.
Но при быстротечных огневых контактах невозможно ничего предугадать заранее. Один из подпольщиков сидел на балконе, когда вышибли дверь. Он схватил пистолет и бросился в гостиную. Туда он ворвался одновременно с двумя людьми Редондо. Но те, опьяненные смертью людей, которых только что расстреляли, бежали через большую гостиную, не глядя по сторонам. Им нужны были новые жертвы. Подпольщик выстрелил три раза — двое головорезов рухнули. Специально немного приотставший Гильермо Редондо выпустил короткую очередь поперек груди подпольщика расплылись несколько кровавых пятен. Его убийца бросился на пол, перекатился, укрылся за креслом, сменил в автомате рожок. В комнату вбежали остальные шестеро из спецгруппы. Двое бросились в комнату, смежную с гостиной, двое — в другую. Гильермо Редондо сделал знак рукой остальным двоим — они рванулись вверх по внутренней лестнице. Укрываясь за их спинами, начал подниматься по лестнице и Редондо.
Наверху комнату, где находился Мэрчисон, охраняли Рамон Ногалес и молодой молчаливый индеец Хуан. Ногалес схватил свой полуавтоматический «ремингтон», выскочил в коридор. Услышав топот на лестнице, стал на пороге комнаты, швырнул Хуану ключи от помещения, где содержался Мэрчисон. Двое из спецгруппы вбежали в коридор, Ногалес мгновенно выскочил из комнаты и несколько раз выстрелил. Он не заметил, как по коридору покатилась осколочная граната, остановилась у его ног и через секунду взорвалась. Бросивший ее Редондо подождал, ворвался в комнату с «ингрэмом» на изготовку. Ногалес был мертв, Хуан умирал — осколки пробили ему горло и легкие. С садистской улыбкой Редондо застрелил его, короткой очередью выбил замок комнаты Мэрчисона и зашел внутрь. Сидевший на раскладушке Мэрчисон поднял голову и, не веря в свое освобождение, посмотрел на Редондо. Нет, он все понял правильно: Гильермо со своими людьми пришел освободить его. Он встал, сделал шаг вперед, хотел что-то сказать, но не смог — трясущиеся губы растянулись в жалкую улыбку, более похожую на гримасу боли. С этой гримасой на лице Роберт Мэрчисон и отправился в лучший мир — в рожке у Гильермо Редондо осталось два патрона, которые он выпустил американцу в сердце.
Теперь надо было срочно найти видеокассету и уничтожить ее. Редондо нашел ее минут через пятнадцать, приказал своим подчиненным выйти на улицу и запустить «на готовенькое минут через десять всю остальную сволоту». Когда они вышли, в квартиру зашел Хорхе Очоа. Вместе с Редондо они развели огонь в камине, и, когда пламя разгорелось, бросили в него кассету. Гильермо Редондо нервно поморщился, передернул плечами и зарядил обе ноздри кокаином.
Услышав шаги в коридоре, Редондо направил на дверь автомат.
— Я принес вам мир, — сказал по-испански голос с еле уловимым американским акцентом, и в гостиную, размахивая белым носовым платком, вошел Рэнди Уэбб. Свои люди из службы Очоа сообщили, куда выехал их шеф, Дэймиэну Талли. Тот поделился своими данными и подозрениями с Уэббом. Они заключили союз, который сейчас устраивал их обоих. Уэбб подошел к Очоа и Редондо, поздоровался, осматриваясь и замечая все вокруг: тлеющие угли в камине, блестящие от кокаина глаза Редондо и явное неудовольствие Очоа по поводу его прихода.
— Отличная работа, — поздравил Рэнди Уэбб Редондо и Очоа. — Живыми кого-нибудь взяли?
— Нет, мистер Уэбб, — с плохо скрытой издевкой ответил Редондо, — они, понимаете ли, отстреливались, и нам пришлось защищаться.
— Да, ничего не поделаешь, — согласился Рэнди Уэбб. — А что же случилось с Робертом Мэрчисоном?
— Как только они поняли, что им капут, эти сукины дети застрелили Мэрчисона. Мои люди ничего не смогли сделать, — объяснил Редондо.
— Я потребую рапорт от всех участников операции, — сказал Очоа, — и сразу же вышлю вам все бумаги.
Уэбб посмотрел в камин и спросил:
— Замерз, Гильермо? Греешься?
— Бандиты жгли бумаги, мистер Уэбб, — пояснил Хорхе Очоа. — Наши люди не успели им помешать.
«Врешь, — подумал Рэнди Уэбб, — это не бумага горела, а пластмасса и пленка, совсем недавно горели. Зачем надо врать?»
— Ну-ка, давай отсюда, — напряженным голосом сказал вступивший в разговор Редондо, — мы здесь работаем, а ты туристом заявился.
— Надо было меня позвать, — улыбнулся Уэбб и ушел.
Раздался сигнал вызова в радиопереговорном устройстве на поясе у Очоа. Он взял его в правую руку, нажал на кнопку:
— Очоа слушает.
— Новости от соседей. Сейчас будем.
Сообщение означало, что Хосе Агилар опознал одну из фотографий и ее сейчас доставят.
Они пошли к лифту. В это время Рэнди Уэбб, который спустился по лестнице пролетом ниже, поднялся снова наверх, нашел в квартире труп Мэрчисона, увидел и сделал все, что ему нужно, предъявил документы вошедшим агентам службы безопасности, перебросился с ними какими-то банальными фразами и отбыл. Ему надо было срочно встретиться с Дэймиэном Талли. Он прошел за полицейский кордон, сел в поджидавший его «плимут», взял микрофон радиопереговорного устройства:
— Я еду.
— Скорее, — сказал Талли.
Хорхе Очоа и Редондо ждали, сидя в «бьюике». Рядом остановился «джип», из него выскочил помощник Очоа, распахнул дверь «бьюика».
— Сеньор Очоа, Агилар опознал одну из фотографий — это Мария Роблес. У нее же американский паспорт, ее бывший муж — гражданин США. Именно Марии Роблес была передана копия видеокассеты с допросами Мэрчисона. Десять минут назад за ее домом установлено наблюдение.
Когда помощник отошел, Очоа повернулся к Редондо:
— Возьми своих людей и срочно к этой Роблес. Найди кассету, привези ее мне.
Указательным пальцем правой руки Хорхе Очоа провел себе по горлу и вылез из прохлады «бьюика» в жару улицы.
Я проснулся и сразу же вспомнил, что у меня сегодня в полдвенадцатого встреча с моей бывшей женой. Часы показывали четверть одиннадцатого. Я подъехал к дому Марии в двадцать пять минут двенадцатого, посигналил. Никакого движения в доме. Пришлось посигналить еще раз — опять ничего. Тут я заметил, как кто-то выскочил из дома через черный ход, двое или трое, и уехали на «бьюике» прошлогодней модели. Номер я не рассмотрел. Я вбежал в дом: небольшая гостиная, открытая дверь в спальню, все перевернуто вверх дном… Мария лежала на полу рядом с кроватью. Ее пытали: вырывали ногти, жгли сигаретами, а когда я начал сигналить, задушили удавкой. Что они тут искали? И тут мне пришло в голову, что грабители и воры в Центральной Америке не разъезжают на прошлогодних «бьюиках». А сразу за этим меня словно ударило: о чем ты думаешь, ведь убили самого твоего близкого человека!
Когда я познакомился с Марией, то понял: вот человек, которому я нужен, который принимает меня, какой я есть. По крайней мере так было на первых порах. Потом она начала требовать, чтобы я становился лучше.
— Так нельзя жить, Клинт. Ты берешь от жизни, что можешь, ничего не желая отдать взамен.
— О чем ты говоришь? Я понимаю, когда ты вышла замуж за удачливого футболиста, можно было еще это утверждать. Да, там я рвал все, что было возможно. Потому что не знал, сумею ли получить диплом, не знал, что будет с моими коленями. Я мог оказаться без гроша и без будущего — я не имел возможности думать ни о ком, кроме себя. Ты посмотри, чего я добился на телевидении, сколько мерзавцев не могут творить свои дела — я вывел их на чистую воду. Вспомни хотя бы того конгрессмена, который так пекся о здоровье детей-калек, что разворовал весь благотворительный фонд, а деньги вложил в создание порнофильмов.
— Ты не понял меня, Клинт. Я же говорю о том, что ты — посторонний наблюдатель. Для тебя работа — это просто поиск сенсационного материала, разгребание грязи, разумеется, слава.
Я понимал, что она права, но не мог и, самое главное, не хотел меняться. Меня устраивала моя жизнь. А Мария… Мария была другой студенткой. Семья ее жила в Мексике, куда они эмигрировали отсюда, из Кристобаля. Мария стала врачом, начала активно интересоваться политической жизнью на родине, решила уехать туда, я запротестовал, она развелась со мной и уехала. Поначалу мне казалось, что все утрясется, что ничего страшного не произошло. Но с каждым днем мне все больше не хватало Марии. Когда же моя мать сказала, что я правильно сделал, что развелся, и теперь она найдет мне «хорошую, скромную итальянскую девушку», я окончательно убедился в том, что совершил ошибку. Но исправить ее было уже нельзя… да и я бы никогда не изменился. Но пока я жив, надо что-то предпринимать.
Я поднял телефонную трубку, набрал номер Рэя, он выслушал меня, глубоко вздохнул и сказал, что выезжает с детективами, которым будет поручено расследование.
Я вышел в гостиную. Обыск был жестоким: подушки и мягкие игрушки распороли ножом, керамические и фарфоровые вазы вдребезги разбили об пол. Правда, обыск не довели до конца: часть книг не сбросили со стеллажей. Подарочное издание книги Марио Пьюзо «Крестный отец» в сафьяновом переплете (свадебный дар Бруно Чиленто) сразу же бросилось мне в глаза. Эта проза Марии никогда не нравилась, и она сделала из книги тайник вырезала страницы так, что образовалось углубление, оставив первые двадцать страниц, которые вместе с обложкой стали как бы крышкой шкатулки. В ней Мария хранила свои скромные недорогие украшения, мои редкие письма и телеграммы, переписку с родителями и подругами. Я потянулся за книгой, взял ее с полки, откинул крышку — в углублении лежала видеокассета. Я вспомнил ее слова об интересующей меня информации. Как следует подумать не удалось — приехала полиция на двух машинах. Книжку с кассетой я спрятал к себе в сумку. Из второй машины вылез Рэй и бегом бросился к дому. Он усадил меня в кресло, налил выпить и, по-моему, принялся успокаивать — но я не понял ни слова из того, что говорил Рэй, пока он не отвесил мне оплеуху.
Полицейские закончили свои дела, мы остались одни. Я вынул из сумки кассету, показал ее Рэю:
— Она хотела показать мне это. Думаю, речь идет о чрезвычайно важной информации.
— Ты ее просматривал?
— Когда?
— Извини за глупый вопрос. Пошли отсюда.
На улице Рэй приказал дежурившему перед домом полицейскому найти мне такси. Через две минуты я влезал в машину.
— Приедешь в отель, примешь успокоительное и спать. Я позвоню детективу отеля, он проследит, чтоб ты все сделал.
Уилсон забрал сумку у Бресса. Он был уверен, что именно эту кассету искали убийцы. Уилсон вышел на улицу, пошел к служебной «тойоте» и едва не сбил с ног мальчишку-разносчика, торговавшего кока-колой.
— Ты тут давно?
— С утра. На этой улице только я могу торговать, я и полицейскому плачу, и дону Пспе…
Уилсон понял, почему мальчишка с ним так откровенен — он не поправил пиджак, разносчик заметил пистолет в кобуре и принял его за гангстера.
— Все правильно. Ты в полном порядке. А не помнишь, тут не пробегали двое мужчин? Полчаса назад?
— Конечно, помню. Они выскочили на меня прямо, как вы, сеньор, один из них сшиб меня на землю, но бутылки не разбились.
— Ты его запомнил?
— Конечно, сеньор. Он был в костюме, красной рубашке, расстегнутой почти до пояса, на груди амулет — золотой тигр. Он обернулся, обругал меня. У него на подбородке шрам, как будто птичья лапка.
Гильермо Редондо.
— А потом что случилось?
— Они побежали к машине.
Из небольшого магазинчика видео- и радиоаппаратуры Уилсон позвонил в отель «Шератон» и попросил Джима Сантоса, тамошнего детектива. Его соединили с номером Клинта, Джим снял трубку:
— Сантос слушает.
— Джим, это Рэй. Как мой друг?
— Паршиво, Рэй. У него шок.
Инспектор повесил трубку, подсоединил два видеомагнитофона, включил их — пошла запись с оригинала допросов Мэрчисона. Уилсон сел у телевизора и принялся смотреть взятую у Клинта кассету. Скоро Рэймонд Уилсон понял, что, скорее всего, Джим Сантос ему сегодня понадобится.
Когда кассета закончилась, инспектор перемотал на начало оригинал и копию, спрятал их в сумку. Надо предупредить Клинта — опасность в первую очередь угрожает ему. Пусть выбирается в Штаты с оригиналом. Джим Сантос должен отправить семью Уилсона, он это сделает. Копию придется взять самому. Почему придется? Если это покажут по телевидению, то, можно считать, три года, что он здесь сидит, прошли не зря.
Инспектор из автомата позвонил Сантосу и сказал, что едет к нему. Через четверть часа он вошел в номер Бресса. Клинт спал на постели, Сантос жестом пригласил Уилсона в ванную, открыл краны:
— Тут в номере сегодня поставили подслушивающую аппаратуру. Я проверил.
— Все сходится. Слушай, у меня к тебе есть просьба: надо вывезти отсюда мою семью и отправить их в Европу.
— Рэй, я для тебя все что угодно сделаю.
— Все же ты подумай. Это может оказаться весьма опасным делом. Я оказался впутанным в такую переделку, куда мне никогда в жизни не надо было соваться.
— Когда это надо сделать?
— Вчера.
— Тогда извини, мне надо делом заниматься, а не болтать.
— Джим, когда будет результат…
— Я позвоню портье и закажу номер для мистера Такагучи на 3 июня. Ты можешь звонить и спрашивать. И не думай ни о чем плохом, я скорее сдохну, чем дам в обиду твоих.
— Значит, договорились. Поезжай.
Эзикиел Макферсон еще не оправился от сильнейшего пищевого отравления, но Рэнди Уэбб настоял на своем: добился встречи с ним.
Рэнди Уэбб закончил свой рапорт:
— Мы должны благодарить за все Дэймиэна Талли. Он давно уже что-то подозревал, но с кем поделишься таким подозрением? Ему нужны были веские доказательства — он путем шантажа завербовал человека из технического отдела службы Очоа-младшего, которого потом забрал к себе его отец. Так к мистеру Талли и попала запись совещания у дона Иносенсио.
Когда я пришел на квартиру, где партизаны держали Мэрчисона, все стало ясно: сожженная кассета, поспешность, с которой провели операцию, не предупредив нас. А самое главное — Мэрчисона застрелили из «ингрэма» — у партизан этих автоматов не было.
— Почему Талли сам не доложил мне?
— Он после своих прошлых неприятностей опасается общаться с высоким начальством.
— Что ж, Уэбб, я тоже наводил кое-какие справки в Майами, да и Талли работал, можно сказать, по моей подсказке, но проявил завидную инициативу. Значит, по вашим последним данным, кассета может быть у двоих: у Бресса и у полицейского инспектора Уилсона. Бресс — это мое дело, инспектор… Знаете, Уэбб, вы держите ситуацию под контролем, но делать ничего не надо. Пусть эта компания и подчищает все. А как они закончат, мы займемся ими самими. Скажите, Клинт Бресс сможет добраться до Штатов?
— Сможет. У него здесь умелые знакомые и помощники.
— А Уилсон? Если кассета у него?
— Его можно убить, но это сделают и без нас, а вот известного американского журналиста.
Макферсон поднял трубку:
— Дон Иносенсио, добрый день, вас беспокоит Макферсон… Да, мы встречались у Сенатора в Вашингтоне. У меня очень важная встреча с журналистом Клинтом Брестом в Нью-Йорке, а ему может угрожает опасность… Все будет в порядке? Вы гарантируете? Прекрасно…
Макферсон положил трубку, посмотрел на Уэбба:
— Надо ему показать, кто здесь настоящий хозяин.
Уилсон все объяснил Клинту Брессу, отдал ему одну из кассет. Они попрощались, журналист поехал в ресторан «Палермо», полицейский инспектор к себе в управление. Когда Уилсон сел за стол, раздался телефонный звонок.
— Инспектор Уилсон слушает.
— Инспектор, у меня для вас важная информация. Это Эктор Гомес. Редондо покупает «снег». Сделка тысяч на сто долларов. Но только приезжайте один. Жду у развилки на Сан-Хосе через час.
Даже если это ловушка, много народу Редондо с собой не приведет рискованно. Он спустился в подвал, отпер свой шкафчик, закрытый на два сложных замка, достал оттуда браунинг 9 мм, кольт «питон-357», полиэтиленовый мешок спидлоудеров,[5] бросил все это в спортивную сумку и пошел к выходу.
Клинт Бресс выбрался из столицы с помощью людей Феличе, перешел с ними несколько границ и оказался в Мексике. Оттуда он с Паскуале Феличе вылетел в Даллас, а потом в Нью-Йорк. Все это время Клинт Бресс находился под пристальным наблюдением агентов ЦРУ. Бресс ни с кем не разговаривал, никому ничего не передави. Прилетев в Нью-Йорк, взял такси (за рулем сидел агент ЦРУ) и поехал домой. Никому не звонил. Наружное наблюдение за ним осуществляли шесть человек на трех автомобилях. Макферсон ничего не оставил на волю случая. Его человек, владелец ресторана «Палермо» Паскуале Феличе, лично проводил Клинта Бресса до двери его квартиры. И, только выйдя на улицу, из ближайшего автомата позвонил Бруно Чиленто.
Уилсон гнал «форд» через город, выскочил на загородное шоссе, до развилки оставалось километра четыре. А вот и машина Эктора Гомеса. Инспектор остановился, опустил стекла:
— Ну?
— Идите по тропинке, окажетесь на полянке, увидите хижину — ваши «клиенты» подъедут через четверть часа, но вы приехали раньше… может, лучше подождать здесь.
По тропинке инспектор не пошел, а вышел на поляну кружным путем, осмотрелся повнимательнее — никого. Инспектор вошел в хижину, которая оказалась двухэтажной. Второй «этаж» — помост, куда вела приставная лестница.
Минут через двадцать на поляну вышел Редондо с двумя подручными, третий с автоматом «ингрэм» стоял в зарослях на холме, откуда пришел сам Уилсон. Уйти не удастся — за хижиной лежало ровное, как биллиардный стол, поле. Уилсон вытащил из спортивной сумки спидлоудеры, разложил их перед собой на газете, взвел курок «питона», дослал патрон в ствол браунинга, вытер пот со лба, резко привстал, замер, как стрелок на стенде: ноги согнуты в коленях, в вытянутых руках кольт «питон», выстрелил четыре раза по Редондо и его двум подручным, бросился в сторону, упал, перекатился дальше, к стене хижины. Ни одна из четырех пуль не пролетела мимо: стоявший слева от Редондо получил одну пулю в живот и вторую в сердце, Редондо пуля попала в левую руку и отшвырнула назад, третьему инспектор всадил пулю в горло. Тут же все звуки заглушил треск «ингрэма». Доски двери и фасада хижины разлетались в щепки, отовсюду летела пыль. Уилсон наугад выстрелил два раза в направлении, откуда шли автоматные очереди, перекатился обратно, схватил спидлоудер, зарядил револьвер, сквозь дыру в стене выстрелил шесть раз подряд — автоматные очереди затихли. Новый спидлоудер — револьвер заряжен, звонко щелкнул взведенный курок «питона». «Маловероятно, чтоб я попал б него», — подумал инспектор. Как бы в подтверждение этой мысли снова застучал «ингрэм». Фонтанчики пыли приближались к Уилсону, он вскочил, пуля ударила в земляной пол у самых ног. Рэймонд полез вверх по лестнице, нижние ступеньки разлетелись в щепки — убийца с автоматом поднял прицел, Уилсон еле успел бросить свое тело на помост — задержись он на долю секунды, его бы перерубило очередью пополам. «Ингрэм» смолк, кончились патроны в рожке, но к его концу изоляционной лентой был прикреплен другой — убийца приготовился вставить его в автомат и, не замечая того, привстал. Над кустами показались его голова и плечи. Уилсон встал в дверном проеме и два раза выстрелил. Первая же пуля попала автоматчику в лоб, его кинуло назад, тело упало в лужу, недалеко от нее звякнул о камень «ингрэм». Тут же Уилсон услышал звук выстрелов, и одновременно его бросило на стену хижины.
Пуля, попавшая в руку, особо не побеспокоила Гильермо Редондо — он был на хорошей кокаиновой заправке. Упав, он сразу же отполз в сторону, зарядил обе ноздри «снегом» раз, другой — теперь его можно было убить только прямым попаданием в голову или в сердце. Редондо достал пистолет, услышал автоматные очереди, когда же Уилсон появился в дверном проеме, спокойно прицелился и три раза выстрелил.
Редондо не промахнулся: Уилсон был ранен в плечо. Когда он падал, «питон» отлетел в сторону, а сам он, ударившись спиной о стену, тяжело упал лицом вниз на земляной пол, но с поляны его видно не было. Инспектор изогнулся, вытащил из кобуры на поясе браунинг, снял его с предохранителя… на большее его не хватило.
Гильермо Редондо снова «зарядился» кокаином, почувствовал прилив энергии и быстрым шагом направился к хижине. Он вошел в пустой дверной проем, наклонился над неподвижно лежавшим полицейским, рывком перевернул его на спину… и увидел залитые кровью лицо и руку, сжимавшую большой пистолет, направленный ему в грудь.
На шестом выстреле браунинг замолчал — перекос патрона, но пяти предыдущих хватило Редондо за глаза, тем более что три из них попали ему в сердце. Инспектор из последних сил затянул жгутом носовой платок чуть выше сквозного ранения в плечо и только после этого на несколько часов потерял сознание. Очнувшись, дошел до своей машины и, решив, что в столице ему делать нечего, погнал машину на восток, к побережью Атлантики, где с помощью контрабандистов рассчитывал выбраться из Кристобаля. Деньги, три тысячи долларов, он нашел в пиджаке у Редондо. Через час Уилсон увидел перед собой, метрах в двадцати, группу людей на дороге. Здесь силы оставили инспектора, он остановил машину и потерял сознание. Группа вооруженных людей на дороге была партизанским патрулем. Но на этом везение Рэймонда Уилсона не закончилось — одним из партизан был его бывший подчиненный, узнавший инспектора, от которого он не видел ничего, кроме добра. Партизаны забрали инспектора с собой.
Уилсон не захотел даже видеть врача, когда партизаны дотащили его до своего лагеря, где находился штаб зоны, пока ему не скажут, заказан ли в столичной гостинице «Шератон» номер на третье июня для господина Такагучи. Решили было, что «экосес»[6] тронулся умом, но он твердо стоял на своем.
Из ближайшего городка позвонили в столицу родственнику одного из партизан и все объяснили, а через полчаса перезвонили еще раз. Родственник сказал, что номер для господина Такагучи заказан. Уилсон сообщил, что должен будет встретиться с кем-то из руководителей Фронта по поводу Мэрчисона.
Залитый кровью пиджак старшего инспектора Рэймонда Уилсона был найден солдатами правительственных войск в его брошенной машине. Во внутреннем кармане лежали документы и деньги. Было решено, что Уилсон стал жертвой партизан, которые, по сообщению министерства внутренних дел Кристобаля, похитили и его семью, чтобы показать иностранным специалистам, что их ждет, если они будут работать в этой центральноамериканской стране.
— Доброе утро, Клинт, тебя беспокоит твой начальник Сент-Джон. Я очень рад, что ты вернулся.
— У меня убили жену.
— Какой ужас! Выражаю тебе свои глубочайшие соболезнования. Я знаю рецепт от этого заболевания: немедленно приезжай сюда со всеми материалами.
— Но…
— Прекрати распускать сопли! У тебя есть определенные обязанности, и будь любезен выполнять их. Машина придет за тобой через полчаса.
Сент-Джон принял Бресса по высшему разряду весь внимание, усадил в кресло, налил очень дорогого французского коньяку (для особых гостей и посетителей), предложил рассказать все с самого начала. Внимательно выслушав, Сент-Джон встал, достал из кармана жилета золотой брегет, посмотрел на него и предложил вместе пообедать.
«Роллс-ройс» остановился перед старинным трехэтажным домом в очень дорогом квартале. Сент-Джон постучал молотком, прикрепленным к двери, — она сразу же открылась. Перед ними стоял, очевидно, дворецкий: крепкого сложения молодой человек в смокинге. Он почтительно предложил пройти в огромный салон. Сент-Джон вышел, через несколько минут вернулся, подсел к Брессу.
— Я позвонил на работу, там какой-то кризис. Придется мне посидеть на телефоне. Вы с моим приятелем начинайте обедать, я к вам потом присоединюсь.
Молодой человек проводил Бресса в столовую. Из-за стола поднялся высокий мужчина:
— Позвольте представиться: Эзикиел Макферсон. Мистер Бресс, разговор наш будет весьма прямым. Где я работаю, вам прекрасно известно. Сегодня утром вы просмотрели кассету, которую привезли из Центральной Америки.
Эту кассету нельзя показывать сегодня, не та сейчас обстановка для подобного скандала, ЦРУ клюют со всех сторон, люди требуют принять против нашей организации строгие меры. Это будет серьезнейшим поражением в борьбе с коммунизмом. И руководство ЦРУ, в данном случае в моем лице, подобного не допустит.
Поговорим теперь о вас, мистер Бресс. В наше время фигура журналиста, ведущего расследование каких-либо событий, чтобы собрать нужный разоблачительный материал, весьма популярна. Но в этот раз вы зашли слишком далеко. Свобода печати небезгранична.
Я предлагаю вам сотрудничество. Ну, что вы так подняли брови? Удивлены? Не собираюсь шантажировать вас и предлагать деньги. Вы не боитесь меня, деньги вам не нужны. Ваш заработок за прошлый год составил более двухсот тысяч долларов, вы платили налог лишь со ста двадцати, утаив от управления налоговой инспекции еще сто. Это серьезное уголовное преступление. Не собираюсь заниматься шантажом; как и обещал, просто хочу показать вам, что наш интерес к мистеру Клинту Брессу глубок и серьезен. Продолжайте заниматься своим делом, никто не принимает вас за Джеймса Бонда. Определенные услуги вы нам оказать можете: поговорить с некоторыми людьми, таким журналистам сообщает факты, которые будут скрывать от любою другого человека. Мы можем рассекретить определенные материалы, появление которых в прессе, по радио, по телевидению вызовет шум и ни в коем случае не причинит нам вреда. Но факты мы предоставим вам, вы выполните свой журналистский долг. Говорю чистую правду, я держу свое слово. Это подтвердит Роберт Сент-Джон, ему, надеюсь, вы поверите?
— Как?!
— Отвечаю: вот так. Это… ну, скажем, врачебная тайна. Запомните: сейчас человек вашей профессии и популярности не может оставаться сторонним наблюдателем, надо выбирать сторону, на которой вы будете сражаться.
Вошел Роберт Сент-Джон, вопросительно посмотрел на Макферсона. Тот кивнул. Сент-Джон повернулся к Брессу:
— Да, Клинт, я сотрудничаю с ЦРУ и горжусь этим. Идет святая война…
— Роберт, — мягко сказал Макферсон, — нам с мистером Брессом надо поговорить еще немного. Извини, пожалуйста.
— Да, конечно. — Сент-Джон вышел.
— Закончим наш разговор. Не думайте о своих знакомых, которые «навели» вас на мысль заняться сбором материалов о торговле кокаином. Их власть кружит этим людям голову, они не думают о том, что ее спокойно могут оторвать. Не мне объяснять вам, что есть власть и власть. Наша власть мощнее. О Чиленто и его хозяине не думайте… И… мне не хотелось говорить об этом вообще… Убийцы вашей жены уничтожены.
Бресса как будто током ударило:
— Вы обманывали многих и раньше. Со мной шутить не надо, особенно когда вы завали речь о Марии.
«Вот он уже предлагает не шутить с ним, подсознательно согласившись работать, — подумал Макферсон, — значит, я добился своего».
— Мистер Бресс, зачем мне вас обманывать? Вы можете проверить то, что я сказал вам. Теперь я оставлю вас. Вы должны принять важное решение.
Целый час был у Клинта, чтобы решить самый важный вопрос в его жизни. С гигантом не справиться, нечего и стараться. Он был уверен, что наступил на больную мозоль Макферсону своей кассетой. Это льстило профессиональному самолюбию Бресса, как и то, что с ним разговаривал сам Эзикиел Макферсон, человек, державший в своих руках огромную власть; и он даже не угрожал ему, а говорил спокойно и уважительно. Правда, где-то в глубине души Бресс понимал, что весь монолог заместителя директора ЦРУ — скрытая угроза. Ведь вербовка на таком уровне не может закончиться неудачей.
Сейчас можно потерять все, что достигнуто, а многое можно и приобрести. С поддержкой такого человека, как Макферсон… можно достичь заоблачных высот. Даже со временем выдвинуть свою кандидатуру в конгресс… Да, ЦРУ же отомстило за Марию. Бресс даже не хотел этого проверять. Его все устраивало, как есть. Он не хотел никаких сюрпризов.
Бресс встал, поправил галстук, одернул пиджак, пригладил волосы и вошел в столовую, где Макферсон, сидя в кресле, читал газету.
— Я согласен сотрудничать с Центральным разведывательным управлением.
Как и говорил Макферсон, вопрос о доне Палоцци и Бруно Чиленто решился в этот же день. «Кадиллак» с доном и Бруно остановили двое «полицейских» и расстреляли их в упор. Газеты констатировали «новую вспышку войны между гангстерами».
В доме Сенатора, в его кабинете, директор ЦРУ, Эзикиел Макферсон и Сенатор, один из самых влиятельных людей конгресса и председатель сенатской комиссии по делам разведки, после изысканного ужина расположились в гостиной; директор курил английскую вересковую трубку, Сенатор попыхивал голландской сигарой. Макферсон заканчивал свой рассказ:
— Таким образом, можно с уверенностью сказать, что утечка информации невозможна, мы неплохо поработали.
— А Уэнделл и… этот Хорхе Очоа? — поинтересовался Сенатор.
— Погибли вчера вместе с неким Агиларом и Маркусом Кинзи. Вертолет, в котором они летели в поместье Очоа, был сбит партизанами, — ответил Макферсон. Он уже доложил директору о завершении этой акции.
Рэнди Уэбб все сделал, как профессионал высокого класса, — уничтожил вертолет первой же ракетой. Макферсон сказал: «Во-первых, предателей прощать нельзя. Во-вторых, что делать с нашими агентами, будем решать только мы». Директор согласился с выводами своего заместителя. Днем он встретился с доном Иносенсио Очоа и все объяснил ему. Будучи бывшим военным моряком, он не стеснялся в выражениях и закончил разговор с главой клана Очоа следующим образом: «Теперь вы, сукины дети, будете дышать, когда вам скажут в чем вам скажут. Ваши преступные делишки нас мало интересуют, но помните: мы держим вас за глотку. Чуть-чуть надавим и… Я вас более не задерживаю».
— Что же, господа, — Сенатор, весьма похожий на дядю Сэма с вербовочных плакатов армии США, только без бородки, откинулся в кресле, вытянул ноги, затянулся сигарой, — поздравляю вас. События разворачивались весьма стремительно, и в этих условиях вы блестяще проявили себя. Не хочу и напоминать, как был бы некстати сейчас подобный скандал. В конгрессе знают мои симпатии к вашей «фирме» и не преминут воспользоваться подобными неприятностями, чтобы подорвать мои позиции. Но хочу высказать свое мнение по поводу, как мне кажется, самого уязвимого места в ваших построениях: речь идет о Клинте Брессе. Не мне вас учить вербовке — вы профессионалы, мастера своего дела. Но таких гнилых либералов, как этот репортер, я знаю отлично, вдоволь насмотрелся, когда в молодости работал в комиссии сенатора Маккарти. Такие мгновенно ломаются и непредсказуемы в своем поведении. В один прекрасный день их либеральная совесть может сработать, как мина замедленного действия. Вот, по-моему, Бресс из таких. К слову сказать, приступ пресловутой либеральной совести может случиться в ближайшее время. От этого мы никоим образом не гарантированы. Примите к сведению мои соображения.
Понимать это следовало так: требую принять меры. И директор ЦРУ, и Эзикиел Макферсон не первый раз имели дело с Сенатором и понимали его с полуслова. Этим вечером в солидном красивом доме трое очень влиятельных людей Америки молчаливо приговорили к смерти одного из ее любимых тележурналистов Клинта Бресса. Макферсон про себя даже улыбнулся: он предвидел желание Сенатора и заготовил два варианта.
Первый: отправить Бресса в Центральную Америку на похороны жены и в краткосрочную командировку — это сделает Сент-Джон, — а там покончить с ним где-нибудь в сельской местности и свалить все на партизан.
Второй: обратиться через посредников к уголовному миру, чтобы те своими средствами решили вопрос.
В конце концов Макферсон склонился ко второму варианту — всякое может случиться в Нью-Йорке, преступность растет, люди не чувствуют себя в безопасности…
Клинта Бресса через два дня зарезал кубинский эмигрант, мелкий торговец кокаином. Он был должен своим поставщикам большую сумму денег. Ему обещали простить долг. Убийцу застрелил на месте преступления патрульный полицейский.
Неделю газеты, телевидение и радио широко освещали убийство Бресса. Однако самый большой интерес вызвал вопрос, заданный в программе новостей Робертом Сент-Джоном: что делал его коллега и друг Клинт Бресс в Бедфорд-Стюивизанте с кокаином на пятнадцать тысяч долларов. «Я ничего не хочу утверждать, — заявил Сент-Джон, — но это весьма подозрительно».
К счастью для Уилсона, ранение оказалось не очень опасным, но он потерял много крови, и теперь врач из партизанского госпиталя постепенно приводил его в порядок, и он чувствовал себя уже гораздо лучше. Третий день они вели разговор с Фернандо Лимолом, который убеждал Уилсона поделиться с ним информацией. Шотландец упрямо отказывался, заявляя, что он все будет делать сам и их помощь ему не нужна.
Уилсон ждал, когда его друг Клинт Бресс выступит с оглушительным разоблачающим репортажем. Вместо репортажа Лимол передал ему номер «Нью-Йорк таймс», где на первой странице сообщалось об убийстве известного тележурналиста Клинта Бресса.
— Вы задавали себе вопрос, — сказал ему Фернандо Лимол, — а вдруг у вас ничего не получится? Извините мою назойливость, я вынужден объяснить: вас убьют или в лучшем случае до выяснения посадят, а убьют потом. И в том и другом случае кассета пропадет, все смерти окажутся бессмысленными — и ваших друзей, и наших соратников. Врач сказал мне, что через три дня вы можете встать. Буду ждать вашего ответа.
— Вы получите его прямо сейчас, сеньор Лимол. Мне одному не справиться. Нужно разработать план совместно с вашими людьми.
Прошло пять дней. На пустынном маленьком пляже, в пятнадцати километрах от главного порта страны Нуэво-Парадисо, группа людей стояла у полуразвалившегося причала, от которого собирался отчалить небольшой быстроходный катер. Рассвет выдался сырой, промозглый. Туман клочьями цеплялся за мангровые заросли, небо, казалось, висело над верхушками деревьев. Со стороны могло показаться, что друзья собрались на рыбалку. Однако при ближайшем рассмотрении удочки и раскладные спиннинги оказались бы винтовками и автоматами, а лица и весь облик собравшихся совсем не были похожи на безмятежно веселых богатых рыболовов, которым по карману зафрахтовать быстроходный катер. Опытный глаз различил бы и часовых, расставленных в джунглях по периметру пляжа. Первая же цепь секретов расположилась еще дальше в джунглях. Операцией руководил лично командир партизан в зоне Нуэво-Парадисо. Они с Рэймондом Уилсоном пожали друг другу руки, командир хлопнул бывшего старшего инспектора по плечу — тот улыбнулся в ответ, хотя раньше поморщился бы от подобной фамильярности. Кассета надежно прикреплена к левому боку инспектора «скотчем».
Взревел мотор, катер, казалось, приподнялся над водой, стараясь взлететь, рванулся вперед, оставляя за собой пенный бурун. Через минуту пляж опустел, партизаны ушли в джунгли.
Передача на парижском телеэкране была в самом разгаре. Обсуждалась роль ЦРУ в современном мире. Несколько журналистов вели дискуссию с представителем Центрального разведывательного управления и друг с другом. Телезрителей удивляла пассивность журналиста-коммуниста, одного из самых резких и принципиальных критиков американской разведки, ее целей и методов. Но вот он попросил слова у ведущего и начал с вопроса в адрес представителя ЦРУ.
— Не занимается ли в настоящее время ваше управление операциями, подобными тем, что проводились во время войны в Юго-Восточной Азии? Напомню, что они были признаны незаконными.
— Что вы имеете в виду?
— Ну, хотя бы торговлю наркотиками.
— Разумеется, нет.
— Это просто замечательно. Вы не будете возражать, если мы сейчас посмотрим нечто вроде короткого видеорепортажа? Это только выдержки из материала, который сегодня будет показан по итальянскому и испанскому телеканалам. Полный текст будет напечатан завтра в нашей партийной печати.
Все последующие события получили название «скандала Мэрчисона».
Некоторые заголовки в американской прессе, относящиеся к нему:
«Конгресс создает комиссию по расследованию „скандала Мэрчисона“».
«Необходим строгий контроль за деятельностью наших спецслужб».
«Наивно полагать, что даже такой скандал изменит суть ЦРУ, но это его серьезнейшее поражение».
«Фернандо Лимол после успешного партизанского наступления становится председателем временного революционного правительства».
Эзикиел Макферсон ушел в отставку, потому что Сенатор понимал: нужен козел отпущения. Вместе с Макферсоном ушел и директор ЦРУ.
Сам Сенатор собирается выставить свою кандидатуру на пост вице-президента США. Он считает, что обстановка этому способствует. Свою избирательную кампанию Сенатор проводит под лозунгом «Остановить коммунизм».
Жаргонное название Нью-Йорка.
Информационное агентство США.
Прибор, создающий помехи для подслушивающих устройств.
«Бриллиантовая пыль», «кока-кола», «счастливая пыль», «белая леди», «сладости для носа», «шампанское наркотиков» — жаргонные названия кокаина.
Спидлоудер — точная копия барабана револьвера для его перезарядки одним движением. От английских слов: speed — скорость и to load — заряжать.
Шотландец