Рядом с мужчиной — треугольное лицо, заученная улыбка — шел Йоген по выложенному булыжником двору к дому номер 9. Небольшой газон в центре был серым, как костюм домоправителя, а пять георгинов выполняли свое назначение так же слабо, как его ярко-красный галстук. Они не поднимали настроения.

Йоген не отрывал взгляда от булыжников. «Если до подъезда увижу на земле бумагу двенадцать, нет, десять раз, — думал он, — все будет не так уж скверно. Десять раз — это не слишком много и не слишком мало. Десять раз — это по-честному».

Картонная крышка от молочной бутылки — раз. Потом ничего. Нет, вот еще! Серебристая обертка от жевательной резинки. Это два. Тут же, рядом, затоптанная до неузнаваемости пачка сигарет. Три. Но до подъезда уже рукой подать. Пакет валявшийся на нижней из пяти ступенек, не в счет. Да к тому же господин Катц нагнулся, поднял его и бросил в корзину для бумаг, стоявшую у входа. Четыре вместо десяти. Результат не очень-то хороший; а может, как раз и ничего. Он не оставлял места для иллюзий, которые все равно лопнули бы, как мыльный пузырь. Вот именно — лопнули бы!

Живая изгородь там, в глубине, была на самом деле неприступным тыном, под нежно-зеленым цветом скрывался серый тюремный колер. Окна лицемерно излучали радушие, за ними коварно притаились решетки. Мужчина мог сколько угодно изображать дружелюбие; зато бесшумное позвякивание невидимой связки ключей не исчезало, Кругом одна ложь! В том числе вывеска на входе. Особенно эта вывеска! Почему «Интернат», а не застенок, колония или уж, на худой конец, исправдом? Почему «для мальчиков», а не, как подразумевалось, хулиганов, негодяев, воришек — словом, для всяких выродков?

Кто хочет врезать своему противнику в солнечное сплетение, не должен делать сильный замах. Выдашь себя, все дело испортишь. Бить надо внезапно, без подготовки, ни с того ни с сего, лишь тогда удар достигает желаемой цели. Здешняя публика свое дело знала туго. Все старались не обнаружить и тени угрозы. Никто не должен чувствовать себя в опасности, быть настороже. С такими легче справиться. Дружелюбие было чистейшей воды обманом и более ничем. Кругом одна ложь!

Нет, не все ложь. Эти пятнадцать физиономий не лгали. Написанное на них любопытство было явным, ненаигранным.

Йоген увидел перед собой пятнадцать ребят — они, как по команде, перевели свои взгляды от тарелок к двери. Они оценивали новичка, которого поджидали: на его кровати уже лежали свежие постельные принадлежности. И они знали каждое слово, что сейчас скажет Кот. Каждое — кроме имени. Это было единственным отступлением.

— Ну как, ребятки, вкусно?

— Исключительно, господин Катц… Как сказать… ничего… Не задавай дурацких вопросов… Спасибо, господин Катц… Редкая гадость… — Все вместе создавало, к счастью, невнятное бормотание.

— Отлично! Мне, во всяком случае, очень понравилось. Я к вам с пополнением. Зовут новенького Юрген-Йоахим Йегер. Мы обстоятельно побеседовали, и могу сказать: парень что надо! Мне он нравится, и вам он тоже наверняка понравится. Помогите ему быстрее включиться в нашу жизнь. Отнеситесь к нему по-доброму! Вы — старожилы, все должны понимать. Господин Шаумель, вы наверняка приготовили место для нашего нового товарища? Так оно и есть, вижу, вижу! Садись туда Йегер, ешь на здоровье! Когда желудок ублажен, и сердце радуется. Завтра продолжим наше знакомство. Всего доброго, ребятки! Всего доброго, господин Шаумель! Я еще задержусь у себя в кабинете, так что, если вы захотите ознакомиться с личным делом…

Господин Шаумель остался сидеть на своем месте за уже пустой тарелкой.

— Садись, ешь! — сказал он высоким голосом, не вяжущимся с его широкой грудной клеткой. — Да поживее, чтобы нам не пришлось тебя слишком долго ждать! Пудель, будешь его няней!

— Слушаюсь, господин Шаумель! — Долговязый белобрысый парень с прилизанными, зачесанными на затылок волосами отодвинул ногой стул. — Иди, новенький! Садись, тут свободно!

На терелке лежала жареная селедка.

— Еще был сыр и колбаса, — сказал верзила. — Да кто-то слопал. Так тебе сегодня вечером много и не надо. Ты ведь с воли, а тут в первый вечер все равно никакого аппетита. Ты по ночам заплывы не устраиваешь?.. Я интересуюсь, не делаешь ли ты «пи-пи» в постельку! Нет? Тогда пей чай. С кожурой немецких яблок — натурально, безвкусно и очень полезно. Жми давай, пора кончать!

Йоген торопливо ел. Трое других, сидевших за столом, глядели на него.

— Звать тебя как? — спросил Пудель. — Я что-то плохо расслышал.

— Юрген-Йоахим Йегер. Или просто Йоген.

— Фу-ты ну-ты! Сплошное йю, йо, йе! Юрген у нас уже есть. Ахим тоже, Йоген тоже. Тебя будут звать Йойо, понял?

Йойо так Йойо. Не в этом дело. Просто некоторым родителям ума в свое время не хватило. Даже имени настоящего толком подобрать не могли. Юрген-Йоахим Йегер — не имя, а объект для насмешек. Хоть бы пастор поинтересовался, когда крестили, нет ли тут случаем какой ошибки. А может, отец на радостях лишнюю рюмку пропустил? С него вполне могло статься. Дома его ни разу не называли Юргеном-Йоахимом. Там все говорили ему Йоген, а здесь он — Йойо. А почему бы и нет? Если этого верзилу Пуделем кличут. Он, правда, больше на колли смахивает.

Господин Шаумель встал и задвинул стул. С шумом и шарканьем ребята поднялись и встали позади своих стульев. Йоген судорожно запил чаем последний недожеванный кусок.

— Кто дежурный по столу? — спросил воспитатель, и, когда откликнулся парень с шарообразной, наголо остриженной головой, господин Шаумель сказал: — Терьер! Я так сразу и подумал! Сегодня за завтраком столы были безобразно липкие! Я бы попросил больше тщания! Человек проявляется в мелочах. Сейчас свободное время. Из дома не выходить. Пудель, пойдешь с новеньким, объяснишь ему все, что полагается, затем приведешь ко мне. Такса — молитву.

Интересно, сложит Такса лапки на груди или нет? Нет, набожно склонил голову и промямлил нечто вроде «хвала за трапезу». Затем все что-то пробубнили под нос: не то «спасибо, отче», не то «спокойной ночи».

— Шевелись давай! — сказал Пудель. — Надо тут все по-быстрому закончить. У меня еще сегодня дела.

Инструкций оказалось немного. Обувь чистить в подвале. У каждого свое отделение. Рядом душевая комната, умывальная, туалет.

— Если малость проштрафишься, будешь тут чистить-блистить, пока пупок не развяжется!

Опять поднялись наверх. В общей комнате стриженный под ноль Терьер драил столы песком, двое других с шахматами стояли рядом, поджидая, когда можно будет сесть. Дверь слева вела в холл с двумя нишами. В одной пышно цвели кактусы, в другой стоял аквариум, и пестрые рыбки в зеленоватой воде тыкались мордочками о его стеклянные бока. Две двери справа выходили в спальни.

У стены между дверью и окном стояли в ряд восемь узких шкафчиков. На каждой деревянной дверце строго по одной линии были наклеены крупные цветные снимки из собачьего календаря.

— Вот этот — твой, — сказал Пудель, указывая на дверцу с фотографией пса-боксера, снятого на вишнево-бархатном фоне. — Так уж тебя наш Шмель окрестил. Сам видишь — боксер. Все лучше, чем Пудель. А вон там, снизу, твоя кровать. Над тобой спит Такса, справа от тебя — я. Надеюсь, ты во сне не бормочешь, а будешь храпеть, я тебе все ребра пересчитаю, усек?

На кровати уже лежало все, что Йоген принес с собой в чемодане. Он сел на край кровати, вынул из стопки вещей выходные брюки, обшарил карманы. Сигарет не было.

— Такса, не покажешь новенькому, как вещи в шкафу разложить? Я еще к изгороди прогуляться хочу.

— Ладно, — согласился Такса и спрыгнул, грохнув об пол, с верхней кровати.

Тем временем Пудель порылся в своем шкафчике, ненадолго исчез, потом вернулся и сказал:

— Да, сведи-ка его к Шмелю! Он еще отутюжить его хочет!

Такса был одного роста с Йогеном и такой же худощавый, только его светлые волосы были наголо острижены. Он изучающе оглядел Йогена.

— Твои роскошные черные патлы тут тебе живо обкорнают, — предрек он. — Лучше всего прямо сейчас сходить к Шмелю, чтоб с этим было покончено. Я тебе потом помогу, так что перед душем шкаф будет в порядке.

Такса постучал, услышав «войдите!», открыл дверь кабинета и мягко подтолкнул Йогена. Сам же постарался остаться незамеченным. Если бы Шмель засек, что не Пудель, а он привел новенького, возникли бы нежелательные расспросы.

Только я положил на стол личное дело новенького, и вот уже этот Юрген-Йоахим Йегер сам заходит в мой кабинет. Документы на вновь поступающих я стараюсь по возможности просматривать до первой беседы. Так положено, к тому же это может оказаться весьма полезным; но вообще-то я больше привык полагаться на свой опыт — скольких воспитанников повидал… Когда занимаешься этим как практик более двадцати лет, то с первой минуты видишь, что за птица тебе попалась. Как ни крути, а за эти годы сотни парней вот так стояли передо мной, и я могу сопоставить свои первые впечатления с тем, что из них вышло впоследствии.

Поначалу меньше всего проблем с теми, кто угодил к нам прямо со свободы, тепленькими. Они еще не подозревают, что их тут ждет, и потому затаиваются. Если сразу прибрать их к рукам, они частенько становятся послушными, уживчивыми, безопасными. С теми же, кого перевели к нам из других заведений, все гораздо сложнее. Уже при первом знакомстве они встречают воспитателя настороженным взглядом, выжидая, где он даст слабину. Однако по некоторым внешним признакам их можно довольно точно классифицировать, так что заранее знаешь, как и с кем надо вести себя. Те, у кого упрямо сжаты губы, предрасположены к бунтарским выходкам; им необходимо сразу же дать понять: если вздумают артачиться, этот номер у них не пройдет. Есть и другая разновидность: с невинной такой детской улыбочкой они стоят перед тобой как шелковые и каждое твое слово будто бы сопровождают незримым кивком головы. Они уже знают, как втереться в доверие. В известном смысле они облегчают работу, поскольку от них можно узнать такое, чего иным путем узнать невозможно. С другой стороны, эти типы могут легко воспламенить группу, потому что настраивают остальных против себя. В целом с ними не меньше сложностей, чем с прочими. Сложностей со всеми хватает, иначе они бы не попали сюда.

Вот почему важно в первую очередь ознакомиться с личными делами. Некоторые из новоприбывших производят столь безобидное впечатление, что способны вызвать жалость. В таких случаях крайне полезно сравнить их рассказы с тем, что зафиксировано в личных делах.

Этот Юрген-Йоахим Йегер принадлежит к тому варианту, который я меньше всего люблю. Добровольное назначение надзора, или, как мы сокращенно называем, ДНН. По заявлению матери, которая сама не в состоянии с ним больше справляться. Впрочем, не исключено, он попал бы к нам и без ходатайства со стороны матери: через неделю-другую прямиком из колонии для несовершеннолетних преступников. По личному делу за ним числилось достаточно правонарушений. Разве что не хватало нескольких дней до той возрастной границы, с которой подросток подлежит уголовной ответственности. Ему было лишь тринадцать лет и десять месяцев.

С первого же взгляда я понял, что он один из тех, с кем особенно трудно: поначалу такие производят благоприятное впечатление. Одет во все чистое, что отнюдь не типично для тех, кто попадает к нам из родительского дома. Полуботинки начищены, на узком смугловатом лице выделялись крупные черные глаза, а буйная курчавость темных волос (чересчур длинных, и это было единственное свидетельство недостаточной домашней дисциплины) заставляла вспомнить смазливых цыганских мальчуганов, которых так любят рисовать художники.

Он остановился на пороге и посмотрел на меня выжидающе, на лице ни тени упрямства или улыбки. Выражение скорее вежливое. Впечатление, будто парень из приличного дома. Тот, кто не сталкивался с воспитанниками интернатов, вероятно, удивился бы, встретив здесь такого.

Меня он не мог ввести в заблуждение: я был знаком с его личным делом. Я долго смотрел на него, не произнося ни слова. Испытанная метода для начала разговора. Парень еще не догадывается, какие у меня относительно него намерения, и долгое молчание настолько лишает его самообладания, что он уже не способен скрывать свои мысли. Лишь выдержав продолжительную паузу, я начал беседу по привычной для меня схеме. Она себя не раз оправдывала.

— Добрый вечер, Боксер, — сказал я, и он кивнул в ответ. — Меня зовут Шаумель, я воспитатель вашей группы. Нравится нам это с тобой или нет, но в ближайшее время нам придется как-то ладить друг с другом. Возможно, ты не в восторге от своего пребывания у нас, и я это очень хорошо понимаю. Но коли уж ты оказался тут, придется тебе жить по нашим законам. Чем лучше тебе это удастся, тем раньше мы сможем дать рекомендацию для возвращения домой. Тебе это ясно?

Он кивнул.

— Я не изверг, это ты увидишь. Но я требую неукоснительного подчинения общему режиму, послушания, дисциплины. Если ты это прямо с сегодняшнего дня намотаешь на ус, тебе тут нечего бояться. В противном случае сам себе усложнишь жизнь. И мне, конечно, — ну, да не обо мне речь. Мне к огорчениям не привыкать. К тому же у меня длинная рука. Ты мне не можешь повредить никоим образом, а вот я тебе могу. Когда столько лет проработаешь воспитателем, то знаешь все уловки, все выходки и тайные помыслы воспитанников. Хочешь верь, хочешь нет: порой я раньше вас самих знаю, что у вас на уме. Когда тебя выпустят отсюда, — во многом зависит и от твоей характеристики, а характеристику пишу я. Если подумаешь об этом, то сам смекнешь, что всяческое неповиновение не в твоих интересах. Это ясно?

Он кивнул.

— Ты здесь впервые, а все остальные из твоей группы варятся в этом соку уже какое-то время, иные по нескольку лет, кое-кто сызмальства. Они тебе нарасскажут невесть чего, но ты не должен всему верить. Большинство из этих «героев» лгут, не успев рта открыть. При случае они тебе распишут, — как здесь оказались, и почти все наврут. Одни прикидываются невинными овечками, другие хвастаются немыслимыми страшными преступлениями, некоторые даже этим прихвастнуть готовы. Но безвинные ангелы здесь дефицитный товар, можешь мне поверить, как, впрочем, и опасные гангстеры. Тем не менее никто к нам без веской причины не попал. Это ты знаешь и по себе. Найдутся в группе и такие, кто будет пытаться склонять тебя бог знает к каким вещам. Остерегайся! Если что случится, если я что-нибудь замечу, разбираться, кто был зачинщиком, не стану. У нас лозунг такой: за нечаянно бьют отчаянно! И никаких намеков на дискуссии не потерплю. Ты меня хорошо понял?

Он кивнул.

— Отлично. Я твой воспитатель. Это означает, что я за тебя отвечаю. Ты можешь прийти ко мне с чем угодно. В любое время. Если надо что-то спросить — всегда пожалуйста. Если у тебя возникнут проблемы, с которыми тебе одному справиться сложно, я тебе помогу. Но я смогу это сделать лишь в том случае, если ты будешь мне доверять. Если ты заметишь в группе что-то подозрительное, смело иди ко мне. По этому я смогу судить, можно ли доверять тебе. То, что всегда себя вести безупречно нельзя, мне известно так же хорошо, как и тебе. Я не мелочный придира. Но есть некоторые вещи, на которые я реагирую очень жестко. Если начнешь здесь воровать, я тебе не завидую. С этим разберутся другие, и я в таких случаях не вмешиваюсь. Если станешь врать, будешь иметь неприятности со мной. А кое-какие безобразия караются мной особенно строго. В нашей группе этого не бывает. Думаю, мы понимаем друг друга. Ты в каком классе?

— В девятом.

— Главной школы[1] или какой-нибудь особой?

— Главной.

Это прозвучало с едва уловимым вызовом. С теми, кто без срывов дошел до девятого класса, часто возникают особые проблемы. У нас они проходят как интеллигенция. Большая часть попадает сюда из спецшкол, и по отношению к ним господа из главной школы чувствуют себя на две головы выше. В результате они нередко пытаются использовать свои умные головы в качестве оружия против остальных. С другой стороны, иметь в группе смышленого парня бывает очень полезно. Похоже, этот Юрген-Йоахим Йегер как раз тот самый случай.

— Отлично, мы друг друга поняли. А теперь расскажи мне, из-за чего ты к нам попал!

Я посмотрел ему прямо в глаза. Он покраснел, сжал губы, уставился в пол и молчал.

— Итак?

— Из-за того, что моя мама решила от меня избавиться.

— Что ты имеешь в виду?

— Она не хотела, чтобы я у нее больше был! Она меня просто сбагрила! Просто сдала на исправительное воспитание. Моя мать — подлый человек!

Я покачал головой.

— Это плохое начало, Боксер! Ну ни в какие ворота. Значит, получается, твоя мать виновата в том, что ты здесь. Не выношу, когда кто-то не способен отвечать за содеянное и норовит спихнуть все с больной головы на здоровую. Меня не проведешь, голубчик. Я изучил твое личное дело. Я знаю все, что на твоей совести, и умный молодой человек, добравшийся до девятого класса главной школы, должен, очевидно, иметь хорошую память и тоже знать это. Ну, так почему ты оказался здесь?

— Потому что моя мама заложила меня! — Он по-прежнему не глядел в мою сторону, в его голосе звучали упрямые нотки.

— Так-так, она тебя, выходит, заложила. Словечко из воровского жаргона, а? От подобных выражений я тебя со временем отучу. А теперь хочется, наконец, услышать, почему ты на самом деле попал сюда!

Мне было важно сломать его откровенное сопротивление сразу, в первый же вечер. Хуже нет, чем спускать такое упрямство. Оно может перейти в ожесточенность, а там и в лютую озлобленность…

— Давай говори.

Он упорно молчал.

— Долго я буду ждать?

— Я здесь потому, что моя мама прислала меня сюда. Потому что она хотела от меня избавиться! Потому что она вообще не мать! Она подлая и меня не любит, я ей больше не нужен!

— Ну, с меня довольно, Боксер! — Я произнес это абсолютно спокойно, почти миролюбиво. Пусть не думает, что может вывести меня из терпения. — Завтра тебе еще не надо идти в школу, так что времени поразмышлять на досуге будет достаточно. Напишешь сочинение «Почему я здесь». И завтра же вечером сдашь его мне, понятно? А теперь марш отсюда!

С этого первого вечера у меня сложилось впечатление, что этот Юрген-Йоахим Йегер — тяжелый случай, а первое впечатление, как я уже говорил, редко меня обманывает. Я этих молодчиков знаю, как свои пять. В принципе все они одного поля ягода. Почти все.

Йоген, не сказав ни слова, повернулся и вышел. Он и не мог ничего сказать: выкричать в первый же вечер этому господину Шаумелю все, что у него на душе, было выше его сил.

Да и что, собственно, воспитатель должен иметь против того, что Йоген рассказал? Все — чистая правда! Слово в слово! Кто ему так удружил, кто упек его в этот дом, в эту тюрьму, где он вынужден делить каморку с семью другими ребятами, кто ему подстроил эту псарню? Мать — и больше никто!

Йоген отлично представлял себе, что могло быть записано в его личном деле. Предположим даже, каждое слово там — правда. А лжи вовсе нету, лжи по большому счету — нет. Там наверняка одни голые факты, а от фактов не отмахнешься. Но и факты могут лгать. До того чудовищно лгать, что в таком вот личном деле ни капли правды не останется, даже если все в нем соответствует истине.

Вернувшись в свою конуру и никого там не застав, Йоген лег ничком на кровать.

Матери для того и существуют, чтобы не бросать своих сыновей, даже если те что-нибудь натворили. Вот именно! Да, он оступился, и даже не раз. Допустим. Но мама не должна была из-за этого взять да и отдать его на сторону. Это несправедливо. Это подло. Так же подло, как было однажды вечером недели две назад.

«Может, ты полагаешь, я буду сидеть и смотреть, как мой сын становится преступником? Думаешь, я хочу, чтобы все показывали на меня пальцем и говорили: это мать того самого, отпетого негодяя? Нет, Йоген, я этого дальше терпеть не намерена! Прежде чем я позволю упрекнуть себя, будто не все средства перепробовала, я тебя кой-куда сдам. Уж будь спокоен! Туда, где за тобой смогут лучше присматривать! Может, хоть там из тебя сделают порядочного человека. Мне это не по силам, и я не желаю, чтобы меня потом в чем-нибудь упрекали!»

Сдать как что-то больше ненужное или нежеланное. Просто-напросто сдать!

— Эй, Йойо, кончай мечтать! Думаешь, нам охота подставляться из-за тебя? Давай-ка раздевайся по-быстрому. Оставь только трусы и тапки, полотенце на шею, мыло в руку. Под душ, а потом на боковую!

Йоген разделся, встал, как и другие, перед своим шкафчиком, затем пришел господин Шаумель и отвел их в душевую.

— Снять спортивные трусы!

Йоген стеснялся, а остальные, видно, привыкли к такому.

— Включай воду! Мылься! Быстрей, быстрей! Выключай воду! Кончили намыливаться! Воду включай! Мойся! Выключай! Вытирайся!

Йоген видел, что другие делают все в темпе, и быстро-быстро вытер полотенцем мыло из ушей.

— Трусы надеть! Наверх марш!

Когда несколько минут спустя Шмель зашел в спальню, все уже лежали по своим кроватям. Был он весьма благодушен.

— Спокойной ночи, Такса, Пудель, Коккер, Терьер. Боксер, не забудь про сочинение, добрых тебе сновидений; что приснится в первую ночь, сбывается. Спокойной ночи, Пинчер, Дог, Сеттер! А теперь ни слова больше! С новеньким тоже! Дверь оставляю открытой!

Стало темно и тихо. В холле прохаживался Шмель. Его туфли тихонько поскрипывали. Вскоре глаза привыкли к темноте и стали что-то различать. Темная тень проползла по краю кровати верхнего яруса. Такса свесил вниз сперва голову, потом руку.

— Приятных снов, Йойо! — Голос еле слышен. Рука блуждала во тьме, пока Йоген не пожал ее, после чего рука и голова исчезли и воцарилась полная тишина. Лишь за дверью еще несколько минут поскрипывали то там, то здесь башмаки, потом скрип прекратился, дверь заперли.

Пудель перевернулся с боку на бок и прошептал:

— Эй, Йойо!

Йоген молчал, неотрывно глядя на расплывчатые контуры нависающей над ним кровати. «И как меня угораздило сюда попасть? Как же это все произошло?»

Зато Аксель улыбался. И время у него было. И поговорить с ним можно. О чем угодно. Он был очень уверен в себе, на все знал ответ. Хотя ему не исполнилось еще шестнадцати, он производил впечатление совсем взрослого человека.

И с Йогеном он держался абсолютно на равных, как мужчина с мужчиной. У него частенько водились деньги, и тогда он не скупился. Приятно было иметь такого друга, как Аксель.

Первую неделю в школе Йоген каждое утро думал о предстоящей после уроков встрече. Внизу у эскалатора.

Однажды Аксель сказал:

— Знаешь, я сегодня на мели. Ты бы не мог купить сигареты?

Йоген покраснел.

— Я ж без гроша. Думаешь, мать дает мне на карманные расходы? Она всегда одно твердит: «У тебя есть все, в чем ты нуждаешься, а карманные деньги лишь наводят на всякие дурацкие мысли». Как с сосунком обращается!

Аксель понимающе кивнул:

— У меня наоборот. Карманных денег дают сколько хочешь. Получается, что я обеспечен и никаких им забот. Но тут, как на грех, не хватило, понимаешь? И потом, все это время я за тебя платил. Что ни говори, теперь твоя очередь!

Йоген чувствовал себя ужасно неловко. Аксель был прав. Он всегда за все платил.

— У тебя это лихо получается, я же видел, как ты тогда с конфетами… Пошли, провернем в лучшем виде!

У сигаретного ларька Аксель попросил продавщицу показать ему зажигалку, долго крутил ее так и этак, выспрашивал, как она устроена, разглядывал следующую, потом еще одну, делая вид, что не знает, на какой из них сделать выбор. И все подстроил так, что продавщица вынуждена была держать в поле зрения сразу целую выставку зажигалок, разложенных перед Акселем. Когда же тот, пожимая плечами, и с извиняющейся улыбкой, отошел от ларька, у Йогена в кармане было уже две пачки сигарет.

— Ай да Йоген, настоящий ас!

— Я такого страху натерпелся, — с трудом переводя дух, прошептал Йоген, — если б меня кто засек…

Аксель с ходу отмел любые сомнения:

— Если бы да кабы! Во-первых, тебе еще нет четырнадцати, и никто тебе ничего не сделает. А во-вторых, мой предок — адвокат. Если что-то случится, он все уладит. Он не может себе позволить, чтобы его родной сын попал в переплет.

Угрызения совести растворились в табачном дыму. И Аксель был явно доволен; да ради одного этого можно было подрожать немного.

А ночью Йоген увидел сон. Будто он спускался на эскалаторе и вдруг заметил внизу у решетки служащего с пачкой бумаг в руках. Тот выжидающе смотрел поверх своих листков прямо на Йогена. Йоген повернулся на сто восемьдесят градусов и хотел побежать вверх по эскалатору, но ступеньки летели ему навстречу, а люди загородили проход; он не мог сдвинуться с места, его ноги переступали по одним и тем же ступенькам, а внизу поджидал мужчина с бумагами; Йоген повернулся к нему спиной и все-таки увидел во сне его самодовольную ухмылку: дескать, никуда не денешься, голубчик, от нас не уйдешь; потом он засмеялся раскатисто и сыто, как Альберт Мёллер.

Внизу у эскалатора собралась целая группа любопытных. Все с нескрываемым удивлением наблюдали за тем, как он пытался взбежать по движущейся вниз лестнице, а она после каждого очередного шага возвращала его на исходную позицию.

Аксель тоже стоял в группе зевак. Он держал в крупных зубах сигарету, щелкал серебряной зажигалкой и говорил: «А это что еще за тип?»

У тех, кто дежурил внизу, было по крайней мере одно преимущество: не надо сразу после душа идти со всеми спать.

Йоген вымыл пол, протер зеркала, надраил краны, прошелся тряпкой по всем плиткам в душевых кабинах, помучился с дверной ручкой, удаляя с ее хромированной поверхности неподдающееся мыльное пятно. Наблюдать, как все кругом начинало блестеть, было даже приятно. Йоген так погрузился в работу, что вздрогнул от неожиданности, когда за его спиной вырос Свен:

— Эй, Йойо…

— Разве сюда можно после отбоя?

— А если мне приспичило? Как только услышим, что Шмель спускается, я быстренько шмыгну в туалет. Знаешь, я решил… В общем, ты меня тогда спросил, почему я тут. Не хотелось об этом при Пуделе распространяться. Ты ему не верь, он ведь все равно протреплется. От него все уже это знают. Но тебе я лучше сам скажу.

— Если не хочешь, Свен… И я о таких вещах не люблю распространяться.

Свен прислонился к большому умывальнику и уставился себе под ноги, будто изучая узор на плитках.

— Нет, нет, тебе я все расскажу. У нас в детском доме, там у меня с одной девчонкой история была. Ну, ты понимаешь… А потом она все сестре рассказала — у нас там воспитательниц сестрами называли. Ну, и наша сестра сказала, что я чудовище и моральная угроза для всего детского дома и держать меня там они больше не могут. Потому я здесь и оказался.

Он замолчал. Наконец поднял голову и посмотрел на Йогена испытующе, будто ему было страшно важно, осудит его тот или нет. Йогену стало не по себе.

— А при чем тут детский дом? — спросил он, пытаясь переменить тему.

— Потому что у меня родителей нет. Я, видишь ли, внебрачный ребенок, мать моя повесилась, когда мне было пять лет. Сестра в детском доме сказала, что я в мать пошел, она тоже такого же сорта была. Ну, это уже гнидство.

— Так, теперь вроде все в порядке, — сказал Йоген, еще раз внимательно оглядевшись и не заметив ни единого изьяна.

— Слышь, Йойо, — сказал Свен, глядя опять куда-то в сторону. — А у тебя когда-нибудь девчонка была? Чтоб ты ей нравился и все такое?..

— Отвяжись ты от меня с этими бабами, — проворчал Йоген и в сердцах швырнул половую тряпку и швабру в шкаф.

Тогда, несколько дней спустя после истории с транзистором, Йоген встретил Эльвиру на улице. С ней был другой парень, Йоген его знал — он учился с ним в одной школе, только в параллельном классе.

На Эльвире были бусы, которые он для нее украл.

Он подошел к ней и хотел поздороваться, но она запрокинула голову, отвернулась и прошествовала мимо, будто его в упор не видела. Йоген стоял как вкопанный, глядя вслед удаляющейся парочке. Он видел, как Эльвира что-то рассказывала своему спутнику, а тот повернулся и так нагло ощерился, что Йоген сразу догадался, о чем могла ему рассказать Эльвира.

Он пришел в ярость. Ну, ладно, то, что она не хочет с ним знаться, — это ее дело. Но так изголяться… Ведь ей отлично известно, что он все сделал только ради нее.

Следующим утром на большой перемене Йоген прогуливался по школьному двору и пил молоко. Тот парень из параллельного класса, проходя мимо, ухмыльнулся и довольно-таки громко, чтоб всем было слышно, сказал:

— Магазинный вор!

Йоген сделал вид, что ничего не слышал. Но на обратном пути как раз посреди двора снова повстречался с тем парнем. Его сопровождали еще двое одноклассников. Теперь уже они вместе проскандировали с издевкой:

— Бабник! Магазинный вор!

— Я тебя прибью, свинья! — крикнул Йоген и рванулся на парня, который был намного крупнее и мощнее его. Понимая, что в обычной потасовке шансов у него мало, он ударил противника по голове молочной бутылкой. Тот стал оседать на землю, прикрывая лицо руками. Сквозь пальцы струилась кровь.

На другой же день к ним явилась полиция. «Тяжелые телесные повреждения» — так называл это чиновник, который составлял протокол.

Мама и на этот раз ничего не сказала. Но она плакала. А через неделю пришла повестка в комиссию по делам несовершеннолетних. У инспекторши на столе лежало заключение из полиции, она говорила об акте насилия, держалась с безучастной приветливостью и советовала маме больше внимания уделять своему сыну, который, видимо, не подарок.

— С чего вообще началась эта драка? — спросила инспекторша Йогена.

— Он меня магазинным вором обозвал!

— Магазинным вором? Откуда ему такое в голову могло прийти?

В комиссии по делам несовершеннолетних о факте воровства ничего известно не было. Теперь Йоген, запинаясь, давал объяснения, а мама лишь изредка вставляла слово.

Инспекторша очень тщательно все записала, и отныне в его личном деле значились два правонарушения: кража, тяжелое телесное повреждение.

Йогену было все равно. Но когда в школе пошли слухи о происшедшем, он уже не мог относиться к этому безразлично. Он сразу недвусмысленно почувствовал: некоторые ребята, с которыми он был в прекрасных отношениях, стали избегать его. Зато другие, вовсе не те, с кем хотелось бы дружить, старались завоевать его расположение.

Но самое ужасное, что обо всем успел узнать господин Кремер. Как-то на перемене он отвел Йогена в сторону и сказал:

— То, что мне пришлось услышать, огорчило меня, Йоген. Ты же знаешь, я всегда был о тебе наилучшего мнения. И как тебя только угораздило влипнуть в эту историю? Это на тебя абсолютно не похоже! Однако сделанного не вернешь. Придется смириться с тем, что какое-то время твое имя будут склонять на каждом углу. В конце концов, сам виноват. А те, кто больше других языками чешет, чаще всего сами далеко не ангелы. Известное дело. И еще одно, Йоген. Между нами все остается по-старому, ясно? Я думаю, это был какой-то случайный срыв, и ничего больше. Глупость, конечно, первостатейная, ну, да с каждым случиться может. Есть старая поговорка: упасть не зазорно, стыдно не встать. Теперь ты должен взять себя в руки, чтобы никогда ничего подобного не повторилось. Могу я быть в этом уверен?

Йоген смущенно кивнул: он и вправду так думал.

Да только вскоре после этого разговора он опять столкнулся на улице с Эльвирой. На ней был небесно-голубой свитер, как в первую их встречу, и бусы смотрелись на нем просто великолепно.

— Эльвира, — сказал Йоген, загораживая ей путь, — ну зачем тебе понадобилось рассказывать кому-то про меня?

В ответе Эльвиры прозвучали вызов и самоуверенность:

— А пусть каждый знает, что ты за субчик. И нечего мне указывать, что я могу рассказывать своим друзьям, а что нет. Ну-ка пропусти!

В тот момент, когда она собиралась пройти мимо, Йоген попытался схватить бусы и сорвать их, но промахнулся и порвал небесно-голубой свитер. Он сделал еще одну попытку добраться до бус, но Эльвира сопротивлялась, и между ними завязалась настоящая борьба. Нитка у бус лопнула, и деревянные горошины зацокали по булыжнику.

Внезапно Эльвира закричала:

— На помощь! Помогите!

Из дома выскочил мужчина, подлетел к Йогену, крепко схватил его:

— Придется тебя, красавец, задержаться! И тебе, девушка, тоже. Интересненько, что этот парень расскажет полиции!

В полицейском участке за дребезжащей пишущей машинкой сидел молодой вахмистр.

— Чего же он от тебя добивался? — спросил он Эльвиру. Она зарделась:

— Сама толком не знаю. Думаю, хотел изнасиловать.

— Дура ты набитая! — крикнул Йоген. — Посреди улицы, так, что ли? Мне бусы нужны были, и тебе это отлично известно.

— Тяжелый случай, — сказал вахмистр и широко улыбнулся. — Так что же это — попытка изнасилования или преднамеренная кража?

Постепенно все прояснилось, а в изнасилование он с самого начала не очень-то верил. Рассказывая о том, как она с Йогеном познакомилась, Эльвира упомянула и Акселя.

— Выходит, тут замешан еще один? — заинтересовался вахмистр.

— Я его почти не знал, — поспешно вставил Йоген, — мы тогда только познакомились. Он тут совершенно ни при чем. Бусы украл я один. Аксель об этом и знать не знал, абсолютно. И при чем тут преднамеренная кража? Просто я хотел вернуть себе свои же бусы, и только. А эта вот — трепло известное!

— Ну уж, юноша, это не аргументы. — Вахмистру вся история, по-видимому, казалась весьма забавной. Составляя протокол, он то и дело расплывался в улыбке, и Йоген даже подумал, что, может, все еще обойдется.

Но вечером к ним заявилась Эльвира со своей матерью — по поводу порванного свитера. Мать у нее была очень полная, очень дерганая и страдала сильной одышкой.

— Мою дочь на улицу уже выпускать страшно: в любой момент на нее может напасть такая шпана, как ваш сынок, — заявила она. — А свитер стоил двенадцать марок восемьдесят, а по вашему паршивцу давно тюрьма плачет!

Мама отдала двенадцать марок восемьдесят, не проронив ни слова, и потом, когда Эльвира со своей матерью ушли, она хранила молчание.

На следующей неделе снова пришла повестка из комиссии по делам несовершеннолетних, и на сей раз инспекторша держалась заметно холоднее.

— Магазинная кража, нанесение тяжелого увечья, преднамеренная кража; если отвести указанные потерпевшей сексуальные мотивы, вполне солидный багаж для вашего мальчика, госпожа Йегер. Мне кажется, он действительно трудноуправляем.

— Когда парень в таком возрасте, а ты одна, да еще работать приходится, чтоб его прокормить…

— Да, да, это видно из документов. Могу себе представить, для вас это действительно непосильная нагрузка. В таком случае надо подумать, а не лучше ли в интересах вашего сына, пока до большой беды не дошло, воспользоваться добровольной отдачей на перевоспитание. Там и дисциплина, и надзор…

— Но не могу же я его просто так отдать куда-то! Я ведь его мать.

— Именно потому, что вы его мать, вам надо крепко подумать. Не хочу оказывать на вас какой-то нажим, госпожа Йегер, но мы теперь, разумеется, будем за вашим Юргеном-Йоахимом следить с особым пристрастием, и уж если еще что-то случится, не исключено, сами будете вынуждены ходатайствовать о направлении его в исправительное учреждение.

— Тогда уж, по крайности, не я его от себя отпихну.

— Это верно, но тут палка о двух концах. Если судья удовлетворит наше ходатайство, вопрос о том, когда его выпустят, будет решать соответствующее учреждение совместно с судом. Если же вы сами напишете заявление, то сможете в любой момент, как только будете уверены, что он взялся за ум, забрать его обратно. Еще раз повторяю: не хочу оказывать на вас какой-то нажим, но…

Часто говорят, что вот, мол, исполнительные инстанции любят работать не спеша. Но бывает и наоборот. Уже через две недели мама и господин Мёллер сдали Йогена в специнтернат.

Йоген все хотел поговорить с мамой, хотел поклясться, что больше наверняка уже ничего не случится. Но не сделал этого.

В последние дни мать вела себя так, будто его вовсе не существовало. Она подолгу разговаривала с господином Мёллером, и Йоген догадывался, что речь шла о нем. Какой же смысл говорить с матерью, которая не чает, как от него избавиться, поскольку это внушил ей господин Мёллер! Не мог же он убеждать ее в обратном!

В приемной господина Катца, директора специнтерната, господин Мёллер сказал:

— Теперь вы попробуйте из этого шалопая что-нибудь путное сделать.

Он вообще вел себя так, будто был его отцом. На что господин Катц реагировал недоумевающим выражением лица и всякий раз подчеркнуто адресовал свои вопросы матери. Но господин Мёллер, казалось, вовсе этого не замечал.

Если Йогену не изменяет память, мама вообще один лишь раз открыла рот — уже под конец, когда они прощались и Йогену поздно было что-либо говорить.

— Будь умником, мой мальчик, — так сказала мама.

А потом она ушла.

Оба подчинились. Господин Шаумель подскочил к следующим. Но тут встал Йоген, держа в руке бутерброд. Он откусил как следует и сказал с полным ртом:

— Сделаем ему одолжение. Дозавтракать можно и там. — После чего вышел, за ним последовали другие.

Господин Шаумель за ними не пошел, и когда ребята собрались в палате — их боевой пыл улетучился.

— Что ж теперь будет, Йойо? — спросил Пудель, и все выжидающе, посмотрели на Йогена.

— А что может случиться? Пусть он сперва придет сюда, а там уж разберемся.

Они сидели на кроватях в напряженном ожидании. Господин Шаумель заставлял себя ждать. Он появился лишь через пять минут, и с ним был господин Катц.

— Что все это значит? — спросил господин Катц строго.

— Это значит, что мы не собаки, — ответил Йоген — и сам удивился своей смелости. — Мы не хотим этого больше терпеть. Мы никакие не Боксеры, Пудели, Терьеры, Таксы, Пинчеры и кто еще там. У нас настоящие имена есть. Хотя бы их господин Шаумель мог нам оставить.

Договаривая последнюю фразу, он подошел к своему шкафчику и содрал с него фото из календаря. Затем принялся за соседнюю фотографию. Рядом с ним был уже Свен, и они мгновенно очистили дверцы шкафчиков от собачьих физиономий.

— Во всем виноват один Йегер, господин Катц, — с нажимом произнес господин Шаумель. — Лучше всего, если мы сначала побеседуем с ним. Остальные просто поддались на его провокацию. Боксер, пройдите в мой кабинет!

— Пока вы зовете меня Боксером, вам придется долго ждать! У меня имя есть.

— Довольно, — сказал господин Катц спокойным и трезвым голосом. — После обеда мы вернемся к этому делу. А сейчас — на занятия. Господин Шаумель, прошу вас до поры до времени ничего не предпринимать по данному вопросу. Йегер, сразу после обеда зайдешь ко мне, ясно?

— Ясно, господин Катц.

Они взяли из шкафчиков — вторая полка снизу — свои школьные сумки, сбились в кучу, внезапно оробев, бочком протиснулись мимо стоявших в дверях господина Катца и господина Шаумеля и по переходу направились в здание школы.

…Господин Шаумель сидел у себя в кабинете и перечитывал черновик очередной характеристики. «И. трудно приспосабливается, упрям. Неоднократно задававшиеся ему сочинения свидетельствуют о слабом осознании причин, повлекших за собой наказание. Оказывает негативное воздействие на группу. Отзывы из школы говорят о недостаточном усердии. Тесная дружба со Свеном К., в свете предыстории последнего, в моральном отношении сомнительна. Так как Й. умнее, чем большинство в его группе, он чувствует свое превосходство. Один воспитанник сообщает, что Й. время от времени отправляет тайком неконтролируемую почту. (На эти действия парикмахера я неоднократно начальству указывал.) Поскольку педагогическому влиянию Й. не поддается, стоит подумать о его переводе в другую группу, учитывая и опасность, которую он собой являет, для внутреннего и внешнего порядка в интернате. Родителям Й. в любом случае необходимо посоветовать не отказываться в ближайшее время от ДНН».

Да, тут все правда, ни прибавить, ни убавить. Господин Шаумель был столь добросовестен, что лишний раз перепроверил: не водило ли его пером сиюминутное раздражение? Нет, характеристика была справедливой, в ней ничего нельзя истолковать превратно. Каждая фраза подкреплялась в случае нужды обилием деталей. Йегеру не должно казаться, что с ним поступают несправедливо, а справедливость — это, безусловно, качество, которым воспитатель должен обладать в первую очередь.

И все же господин Шаумель не испытывал удовлетворения. Эта вспышка бунта за завтраком была не рядовым взбрыкиванием — с этим человеку его профессии приходилось мириться как с данностью, ибо такие взбрыки случались неизбежно, время от времени, но вскоре гасли без следа, так как в принципе каждый сознавал, что умение приспосабливаться облегчало жизнь и повышало шансы на освобождение. В лае ребят слышна была не только непокорность — в нем звучала ненависть. Господин Шаумель спрашивал себя озадаченно, чем он мог заслужить такую ненависть. Но вот ведь что еще: ненависть эта была далеко не бессильной, как можно было допустить, принимая во внимание обстоятельства, ее вызвавшие. Она была предвестником настоящего мятежа, который уже игнорировал все заповеди и запреты. Он противопоставлял контролирующей силе свою собственную, и господин Шаумель не знал, как обуздать ее. Вопреки его категорическому приказу, подростки завтракали. Они открыто нарушали запрет, пропускали мимо ушей приказ, будто он их вовсе не касался; воспитатель растерянно заметил, что никаких средств против этого он не знал.

На стук в дверь он не ответил, и, когда в кабинет вошел практикант, который считался со вчерашнего дня выбывшим и явился, видимо, чтобы забрать оставшиеся вещи, воспитатель лишь кивнул ему с отсутствующим видом.

Молодой человек собрал несколько книг и тетрадей и, пока просматривал их, произнес, не поворачивая головы, как бы сам себе:

— Я слышал, у вас сегодня утром были некоторые осложнения?

Господин Шаумель попытался изобразить снисходительную усмешку:

— Осложнения? Ах, знаете ли, когда тянешь эту лямку столько, сколько я, то прекрасно понимаешь, что такие трудности — неизбежная часть работы. Они, так сказать, входят в программу. Как, скажем, заработная плата. Никуда от них не денешься. Надо всегда помнить, с каким контингентом имеешь дело.

На этих словах господин Винкельман обернулся и увидел, что вид у господина Шаумеля был отнюдь не такой безмятежный, как его речь.

— Между прочим, зачинщиком был, конечно же, этот Йегер. С первого дня я знал, что он будет источником беспокойства. Умные всегда опасны. Но он у меня еще попляшет! Я его укрощу, можете не сомневаться!

Молодой практикант сел напротив своего старшего коллеги — впечатление было такое, будто они поменялись ролями.

— Не знаю, господин Шаумель, моего ли это ума дело. Вы старый практик, а я по-настоящему и не начинал, и мне еще учиться да учиться. Что, разумеется, дает вам право тыкать меня носом, я на это не обижусь. Но считаю: все, связанное с Йогеном Йегером, вы оцениваете неверно. Вам не следует столь уж трагически воспринимать утренний инцидент.

— Не столь трагически? Тогда, может, вы мне объясните, коли вы так умны, о каком таком воспитании может идти речь, если я просто закрою глаза на то, что группе наплевать на любой авторитет?

— Вы перед этим сказали, господин Шаумель, что укротите Йогена Йегера. Я думаю, именно тут и кроется ошибка. Эти парни здесь не для того, чтобы мы их укрощали. Они как раз должны раскрепощаться. Они же растут, и если их укрощать, то как они научатся утверждать себя в жизни? Ведь укрощать — значит унижать! И сегодня утром Йегер не захотел быть униженным. Он выразил свой протест. Что ж в том плохого?

Господин Шаумель движением руки решительно отмел сказанное.

— Не унижать? Выразил протест? Да этот Йегер просто отомстить хотел, только и всего. А причина вам так же хорошо известна, как и мне. Я всыпал ему по первое число из-за этой истории с туалетной дверью…

— …в которой его вины нет.

— Но он скрыл от меня, что знал обо всем, а это тоже наказуемо. Он упрям, как осел, и его упрямство надо сломить. Иначе к чему это все приведет? Лишь к тому, что эти шельмецы возомнят, будто все в их руках и, как они пожелают, так оно и будет; заповеди, запреты, установления, законы — это все бумажная ширма, которую можно легко пропороть с разбега. Строго говоря, многие именно поэтому сюда и попали!

— Хм, — только и сказал Рыжая Борода и сделал одну из своих самых длинных пауз. — Давайте предположим, что вы правы. Тогда передо мной встает вопрос: почему Йоген выбрал именно такую форму бунта? Почему именно этот лай? Ведь это была не какая-то случайная непроизвольная выходка! Это был протест против того, чтобы с ним, с этим самым Йегером, которого вы кличете Боксером, обращались, как с собакой. Он считает, что вы видите в нем собаку, и соответственно повел себя по-собачьи, желая сказать этим лишь одно: он человек и хочет, чтобы с ним обращались по-людски. Допустим, остальные действовали по его наущению. Но в принципе они поддержали его лишь потому, что испытывали те же чувства и были рады, что один из них смог это выразить. Ну, сами скажите, господин Шаумель, к чему эти собачьи имена? Почему — Боксер и Такса, Пудель и Терьер с Пинчером?

— Стоит ли из-за такой ерунды на стенку лезть? — отмахнулся господин Шаумель. — Подумаешь, безобидные прозвища, как и всякие другие. Зайдите-ка ради интереса в соседнюю группу. Думаете, там у ребят прозвищ нет? Одного зовут Джанго, другого Цорро, третьего Бэби. И фотографии на шкафчиках висят — преимущественно звезды эстрады, в основном женского пола, или какие-нибудь сцены из фильмов ужасов. И уж там прозвища такие, каких я терпеть не могу; вот они и впрямь оскорбительны. У одного кличка Коршун, потому что у него нос кривой. Маленького толстяка обзывают Жировиком. То есть просто-напросто подчеркивают какие-то обидные физические свойства. Это, на мой взгляд, пагубно, вот почему у себя я ввел иной принцип. Уж не полагаете ли вы, что я сделал это, не подумав? Ну, понятно: большинство практикантов убеждено, будто они снабжены рецептами на все случаи жизни, только… на практике все выглядит несколько по-другому, нежели записано в учебнике или заучено на семинаре.

— Согласен. Но вы ведь сегодня утром не могли не почувствовать, что в ваших действиях была какая-то ошибка. А ошибку, раз уж она замечена, надо исправлять.

Господин Шаумель, перекладывая бумаги на столе и не поднимая головы, сказал:

— Я бы в самом деле хотел знать, где тут собака зарыта, Винкельман! У меня, слава богу, глаза есть. И я видел — ребята общались с вами совершенно не так, как со мной. Ладно, отчасти это объяснимо тем, что вы тут человек временный и не успели приесться, контактируя с ними круглые сутки. Наверняка свою роль играет и то, что вы значительно моложе меня. В вас они видят еще своего рода взрослого брата. Но и я ведь стараюсь не за страх, а за совесть. В принципе они мне даже дороги, эти парни. А иногда, знаете ли, среди них встретится и такой, что невольно подумаешь: он мог бы быть твоим сыном, и уж тогда б его тут не было. Мне всегда хотелось иметь сына, Винкельман. Но я никогда не был женат. К концу войны был я не так уж молод. Жениться-то еще мог, это верно, да на ногах крепко не стоял, чтоб семью создать. И потом скудное жалованье… Какое-то время сам себе внушал, что зато у меня тут много сыновей. За все годы их несколько сотен набралось. Но им вовсе не нужно, чтобы я заменял им отца, потому они никогда и не стремятся ко мне в сыновья. Возьмите, к примеру, Терьера. Я очень к нему расположен. Он, правда, не блещет интеллектом, но и заведи я собственных детей — нет никакой гарантии, что у них непременно будет светлая голова. Нутром чую: парень в основе своей не испорчен. И мне бы действительно хотелось относиться к нему по-отцовски. А как этот сорванец ведет себя? Если его тут что-нибудь травмирует, он даже и не подумает обратиться ко мне. Я б и рад ему помочь, чем могу. Но я ему не нужен. Он сбегает к своему отцу-алкоголику, который как раз и виноват в том, что сын тут оказался. Он бежит к этому пропойце, к этому скандалисту, хотя прекрасно знает, что его там ждет. Вы видели, каким он сейчас вернулся? До полусмерти избитый. Но ко мне Терьер все равно не пойдет, а как собачка побежит к этому жестокому буяну. Почему? Можете это объяснить, раз вы такой ученый?

Господин Винкельман долго молчал, словно и не очень хотел отвечать, но потом все-таки произнес:

— Мой отец не многим отличается от отца Клауса, которого вы называете Терьером. Ну просто-таки никакой разницы. И меня тоже бивали неоднократно, уж поверьте; частенько я и понятия не имел — за что. А я все равно шел к своему отцу, если что-то было не так. Я и сегодня хожу к нему. Сейчас он меня, разумеется, кулаками не бьет, но вот словами — случается… Почему я иду к нему? По-настоящему, всерьез я об этом никогда не задумывался. Но вы задали вопрос… Я думаю, штука в том, что во мне живет такое чувство, будто я вправе что-то спросить с моего отца. Мы же одно целое, пусть он и не желает этого признавать. И еще… Может, тут примешиваются воспоминания — и у Клауса, и у меня. Ведь не всегда же были побои. Ведь были же когда-то и порывы нежности, ласковые слова, которые грели душу. Вот и не расстаешься с надеждой, что однажды ты их услышишь снова.

— Ласковые слова, нежность… Красиво звучит! Вполне возможно, тут есть какая-то сермяга. Но у меня на шее шестнадцать гавриков, а не один или два. Я не ухожу на работу и не возвращаюсь домой по вечерам, они целыми днями, за вычетом школьных занятий, вращаются вокруг меня. Они не выходят в один прекрасный день из переходного возраста, становясь, быть может, лучше, чем мы о них думали, нет, они просто выбывают, освобождая место для следующих. Переходный возраст становится хроническим состоянием. Нежность, ласковые слова? Поверьте, Винкельман, когда я только начинал тут работать, я иной раз испытывал сострадание к этим мальчикам, которые напоминали брошенных кутят. И я был готов просто обнять кого-то из них, дать выплакаться на моем плече. Советую вам: если в дальнейшем вы решите идти по этой линии — выкиньте подобные сантименты из головы. Не делайте этого! В нашей профессии приходится на каждом шагу ставить границы — себе и ребятам. Изматывающее занятие. А мне, как ни крути, пятьдесят три набежало. Силы уже не те, как у всякого, кто трубит на таком месте. Все время поступают новые ребята, и с каждым возникают все новые проблемы, которые я могу решать лишь в том случае, если установлю твердый порядок и буду его неукоснительно поддерживать. Таково реальное положение. Тут бесполезно распинаться, заливаться соловьем. Тут никакие ласковые слова, как вы говорите, не помогут.

Практикант согласно кивнул:

— Думается, я могу это понять. И все же попробую найти какой-то иной подход. Поступают все новые ребята. И с каждым у вас новые проблемы. Я бы. предпочел говорить так: у каждого из них свои проблемы. Здесь пролегает главное различие. Почему все это называется «социальное обеспечение»? Да, мы обеспечиваем ребят. У них есть питание, и даже неплохое. Они обуты, одеты и могут выходить на люди; им дается образование, хотя далеко не всегда такое, какое следовало бы. Но это все обеспечение. А опека? Как мы печемся о них? Вот попадает к нам парень, всегда считавший своего отца самым главным и лучшим, а теперь этот отец сидит в тюрьме за мошенничество.

У другого какие-то личные проблемы, связанные с переходным возрастом. Третий же вовсе стоял на стреме, пока отец и старший брат занимались грабежом. А еще кого-то все время дразнили, потому что он заикался и уступал другим в умственном развитии, пока вдруг не обнаруживал, что на кулаках ему равных нет. Не нуждается ли каждый из них в качественно иной опеке? В сугубо индивидуальном подходе? А что делаем мы? Стрижем всех под одну гребенку, устанавливаем границы, решаем за них все до последних мелочей, полностью лишая их самостоятельности, сбиваем в безликую массу. Да, мы стараемся не за страх, а за совесть и добиваемся своего. Но что же это за парень, который боится иметь собственное лицо? Вот каково реальное положение вещей, господин Шаумель. Вот что нам надо изменить, иначе вся наша система перевоспитания — одно лицемерие и обман, иначе в ней нет того смысла, о котором мы любим разглагольствовать. Она ни одному из ребят не помогает расти и мужать, а только лишь защищает остальных граждан от поступков тех, кого мы изъяли из общественной жизни и кого вернем обратно лишь при условии, что они перестанут быть свободно развивающимися существами, а превратятся в лучшем случае в односортные парниковые плоды. Это положение пора менять. — И после небольшой паузы он добавил: — Но такое впечатление, что тешить себя надеждами на этот счет пока не приходится.

Колено Йогена она осмотрела со сдержанным интересом, продезинфицировала рану и ласково улыбнулась Йогену, когда тот поморщился от сильного жжения в колене. Потом она задумалась, что в данном случае лучше — пластырь или повязка, предпочла все-таки сделать повязку, которая затрудняла ходьбу и служила свидетельством того, что ее владелец во время крупной потасовки никоим образом не остался в стороне.

Заполняя медицинскую карту, она внимательно посмотрела на Йогена и сказала:

Такое впечатление, что у тебя богатырское здоровье. Ты один из немногих, кто еще ни разу не был здесь.

— У меня никогда ничего не болит, — не без гордости ответив Йоген.

— Даже немного жаль, — улыбнулась сестра. — Я всегда рада приятным пациентам. — Она провела растопыренными пальцами по его черным локонам, которые уже так сильно отросли, что Йоген каждое утро обильно смачивал их водой и прилизывал, чтобы не привлекать лишний раз внимание Шмеля. Лучше уж оттянуть приказ идти стричься до последнего.

Йоген вернулся от медсестры в тот момент, когда Шмель разыскивал его. Он ни словом не обмолвился о случившемся во дворе, только сказал с каменным лицом:

— Почиститься, причесаться, вымыть руки. И немедленно к господину Катцу.

К господину Катцу? Йогену стало не по себе: его опять вызывали к директору! Такого происшествия, как драка во дворе, было явно недостаточно для вызова в административный корпус. Эти вещи улаживали сами воспитатели, щедро раздавая какие-нибудь не слишком суровые наказания. И лишь тогда, когда кто-то считался совершенно безнадежным, когда малейшие его поползновения следовало решительно пресекать в зародыше, — лишь тогда подключался господин Катц. Неужели его дела настолько плохи? Даже если не кривить душой перед самим собой, Йоген не считал, что его поведение такое уж безнадежное.

Практикант по-прежнему занимался статистикой, он поднял голову, широко улыбнулся и сказал:

— Загребай! Шеф ждет!

Когда Йоген вошел в кабинет, господин Катц встал ему навстречу и сказал:

— Вот он, ваш мальчик, госпожа Йегер. Что ты сделал с коленом?

— Да так, царапина, — небрежно обронил Йоген и только после этого сообразил, что тут сидит его мама.

Она глядела на него с таким выражением, будто не знала толком, уместно, — позволительно ли ей сейчас улыбаться или нет.

— Мамочка! — В первый момент он вспыхнул от радости, но потом быстро переменился в лице и не бросился к маме, как хотел. С места не тронулся.

— Йоген ведет себя вполне прилично, — сказал господин Катц. Йоген просто ушам своим не поверил. — Поначалу всегда бывают неизбежные сложности, нам это известно, но в целом у меня совсем неплохое впечатление от вашего мальчика. Я думаю, мы его выправим, если позволительно так сказать. Еще пара месяцев, ну, полгода, а там, судя по обстоятельствам, можно и подумать, не пора ли нам ставить вопрос о его возвращении домой.

Полгода! Йогену стало не по себе. А Кот представлял все так, будто это ерундовый срок!

— Ну, а теперь я лучше оставлю вас наедине с сыном, госпожа Йегер. Нельзя ли попросить вас перейти в соседнюю комнату для посетителей? Разумеется, Йоген может показать вам наш дом, если захотите. А я похлопочу, чтобы вы имели возможность побеседовать с господином Шаумелем, его воспитателем. Господин Шаумель один из самых опытных наших работников, он расскажет вам о Йогене гораздо больше меня, ведь он все время с ребятами.

Господин Катц встал, открыл дверь в соседнюю комнату, кивком подсказал Йогену, что надо проводить маму, и закрыл за ними дверь.

Они стояли друг против друга, не зная, как себя вести, с чего начать разговор. Наконец мать села, поставила хозяйственную сумку на стол и принялась ее распаковывать.

— Я тут тебе кое-что принесла, Йоген.

Йоген с интересом наблюдал, как на столе росла гора из отборных деликатесов, но боялся хоть намеком выдать свою радость или благодарность.

— Ага, спасибо. Вообще-то у нас тут есть все, что нужно.

Мама подвинула ему второй стул.

— Я рада, что ты всем обеспечен.

«И как у нее только язык повернулся! Чем я тут могу быть обеспечен?»

— Значит, тебе здесь нравится?

— Даже очень. В нашей группе ребята — один другого лучше. Взять хотя бы Свена, моего друга. И Шмель, то есть господин Шаумель, он для нас просто как отец родной. И медсестра меня любит, и я ее тоже.

Мать видела по сыну, что он врал. Выражение его лица противоречило сказанному.

— Значит, по дому ты совсем не скучаешь?

— Скучаю по дому? — Йоген скривил рот. — С какой стати? Тут гораздо лучше. Всегда в большом коллективе, это все равно что у тебя вагон братьев. Ну, а дома-то у меня никого.

По тому, как это говорилось, было совершенно ясно: каждое слово направлено на то, чтобы причинить ей боль, и она правильно все истолковала, но для себя решила доверять не выражению глаз, а словам. Это облегчало ей задачу — сказать сыну то, с чем она сюда приехала.

— А воспитатели довольны тобой?

— Ты же слышала, что сказал Кот. Они мной очень довольны. Здесь ко мне никто не придирается. А в школе я первый ученик.

— Вот видишь, — сказала мама, — выходит, я правильно сделала, что отдала тебя сюда. Ты катился вниз, дальше так продолжаться не могло. Что бы тогда из тебя вышло? А здесь ты как бы начнешь новую жизнь и станешь человеком. Мне бы очень хотелось гордиться тобой, Йоген. Ведь ты у меня один. Знаю, ты это не сразу понял. На это и нельзя рассчитывать. Но придет день, когда ты, наконец, поймешь, что я была права, и еще скажешь мне спасибо. Я в этом уверена.

— Даже большое спасибо, — сказал Йоген, кивая головой. — Лучше и быть не могло.

Мать чувствовала, что теряет уверенность.

— Вообще-то сегодня не родительский день, но у меня все никак не получалось отпроситься, а господин Катц не возражал, чтобы я пришла сегодня. Мне надо с тобой кое-что обсудить, Йоген.

— Правда?

— Видишь ли, Йоген, ты ведь знаком с Альбертом… то есть с господином Мёллером. Он славный и добросовестный человек, и у него надежное дело, в котором я теперь тоже не чужая. А я так долго была одна. И мы подумали… Словом, мы пришли к мысли, что нам надо пожениться.

Ни один мускул не дрогнул на его лице, он только сказал:

— Сердечно поздравляю.

Мама заговорила торопливо и запальчиво:

— Я знаю, ты не очень симпатизируешь господину Мёллеру. Но это все потому, что ты его по-настоящему не знаешь. На самом деле он прекрасный человек, Йоген, и совсем не такой, как твой отец. Со временем вы лучше узнаете друг друга и сумеете поладить, в этом я абсолютно уверена. Ты не должен думать, будто господин Мёллер что-то против тебя имеет. Ровным счетом ничего. Его волнует твое будущее, Йоген. Признаться, он тебя даже любит. Он сам мне это сказал. Но всему свое время, и вот когда он станет твоим отчимом…

— Когда же вы хотите пожениться?

— Через две недели.

— Так быстро?

— Раз уж мы решили… Через две недели устроим девичник, а на другой день, в субботу, свадьба. Довольно пышная — у деловых людей так принято. Я и пришла, чтобы передать тебе привет от господина Мёллера, он очень рад, что ты будешь с нами. Я уже с господином Катцем все обговорила. Через две недели, день в день, ты сможешь приехать домой и праздновать вместе со всеми.

— А остаться? — На мгновение Йоген раскрылся. В его глазах вспыхнула внезапная надежда.

Мать смотрела мимо него.

— Нет, остаться пока нельзя. Еще рано, Йоген. Ты же слышал, что сейчас сказал господин Катц. Еще несколько месяцев, от силы полгодика, потом можно будет подумать. И тогда… — Она помолчала, будто собираясь с духом, и продолжила уже решительнее и тверже: — Господин Мёллер считает, что нам не следует сразу же забирать тебя домой. Ради твоей же пользы. Собственно, он очень хотел бы взять тебя в ученики. Тем более, мы поженимся и рано или поздно нужен будет наследник… Но как он считает — еще не время. Слишком многие в нашем кругу знают, что с тобой произошло. И он не рискнет сейчас взять тебя в свой магазин. Начнутся разговоры, сам понимаешь. И потому он считает, что, как только ты отсюда выйдешь, он сразу устроит тебя к своему знакомому на место ученика. Там ты будешь в хороших руках. Это в нашем же городе, и ты сможешь жить либо у этого знакомого, либо, если захочешь, в общежитии. На выходные будешь приезжать к нам, а к тому времени, когда ты выучишься, вся эта история уже быльем порастет и мы спокойно заживем вместе. Сначала я была против. «Посуди, Альберт, — сказала я, — если мы его сейчас заберем домой, он уже будет не тот, что прежде, мы вместе сможем уделять ему куда больше внимания, чем я одна. Йоген ведь в принципе хороший мальчик, — сказала я. — С добрыми задатками, я это знаю». Но у Альберта свои соображения. Он должен подумать еще и о магазине, ничего тут не поделаешь. И когда он мне потом все спокойно разложил по полочкам, то знаешь, Йоген, я убедилась, что он прав, и согласилась с ним. Тебе, наверное, трудно так много сразу переварить, но придет время, и, я уверена, ты уразумеешь, что мы оба желали тебе лишь добра. В конце концов, я ведь твоя мать, а господин Мёллер тоже тебя любит.

— Да, да, пусть все так и будет, — сказал Йоген, перебрасывая с руки на руку взятую со стола пачку печенья.

— Я рада, что ты такой умница. А если ты в чем-нибудь будешь нуждаться, только сядь и напиши нам. Это и господин Мёллер просил тебе передать. Он же сразу предложил купить тебе к свадьбе новый костюм, чтобы ты выглядел как подобает, когда гости придут. Я уже договорилась с господином Катцем. Они возьмут это на себя. Тебя оденут с иголочки, а счета господин Катц потом пришлет нам.

— Очень мило.

Разговор, судя по всему, был исчерпан. Мать посмотрела на часы.

— Хочешь, чтобы я показал тебе наш дом? — спросил Йоген и похолодел при мысли, что мама вот-вот начнет прощаться.

— Мне очень жаль, Йоген, но сегодня, правда, не получится. Времени в обрез, потом надо еще кое-что купить по дороге и срочно ехать домой. Мы все в другой раз посмотрим. В следующий родительский день и отчим твой будет, и уж мы запасемся временем, идет?

— Можно и так, — согласился Йоген.

Мама полностью разгрузила свою хозяйственную сумку. Она предусмотрительно принесла пластиковый мешочек, куда Йоген постепенно переложил все гостинцы, — словом, сделано было все, чтобы оттянуть миг прощания.

— Ну, вот мне и пора, — сказала мама. — Ты не проводишь меня до ворот?

Рядом шли они весь длинный путь от административного корпуса мимо игровой и спортивной площадки, между двумя блоками, принадлежащими разным группам. Они больше не разговаривали, и Йоген в какой-то момент удивился, что мама не попросила о встрече со Шмелем, хотя это ей присоветовал господин Катц. Видимо, ей было не столь важно знать еще и мнение воспитателя, оно и к лучшему.

Ребята, игравшие в футбол, остановились и не спускали глаз с Йогена и его матери, оценивающими, жадными взглядами ощупывали пластиковую сумку, которую нес Йоген, вспоминали последний визит своих родителей или же думали о том, что их никогда никто не навещает.

— Привет, Йоген! — крикнул Свен и отпасовал мяч своим партнерам, выходя из игры.

— Это мой друг Свен, — сказал Йоген. — А это моя мама. Свен, ты не отнесешь эту сумку в комнату?

Свен взял протянутую сумку и ушел.

— Твой друг производит приятное впечатление, — заметила мама.

— Очень приятный парень, — заверил Йоген. — За ним, правда, несколько изнасилований, а вообще-то он тут один из самых приятных.

Вот они уже у ворот, мама остановилась в нерешительности, не зная, что бы еще сказать в эту минуту, но ничего в голову не приходило. Она протянула сыну руку:

— До свидания, мой мальчик. Будь умницей!

Йоген схватился за ее руку так, будто собирался сделать книксен, как маленький ребенок. Но потом вдруг приник к маме, обхватил ее, уткнулся головой в пальто и горячо зашептал:

— Мамочка, возьми меня с собой! Забери меня отсюда! Я тут долго не вынесу, мамочка! Пожалуйста! — Он не думал о том, что его могут видеть ребята из его группы, он не успел даже подумать, что стыдно вести себя так не по-мужски. Он только повторял: — Возьми меня с собой! Забери меня отсюда! Слова давались ему с большим трудом — приходилось пересиливать рыдания, потому что уже невозможно было сдерживать слезы и еще потому, что он заметил, как застыло мамино лицо после невольного сочувственного жеста, и понял: просить бессмысленно.

Она погладила его по голове, на секунду прижала к себе еще крепче и ответила:

— Ты же знаешь, Йоген, что этого нельзя. Осталось немного потерпеть. Совсем немножко. И потом, ты ведь сам сказал, что здесь очень хорошо, гораздо лучше, чем дома!

— Возьми меня! — повторил он уже без всякой надежды, и ему стало обидно, что она сделала вид, будто и впрямь поверила в его ложь.

— Выше голову, Йоген! Я скоро опять приду. А до этого ты к нам приедешь на девичник, а потом и на свадьбу. Это наверняка будет прекрасно, тебе так не кажется?

— Да, — подтвердил он, потом отстранился и добавил холодно: — Это наверняка будет прекрасно.

— Ну, вот видишь! Передать от тебя привет господину Мёллеру?

— Как хочешь.

Мама пошла, оглянулась на прощание и помахала. Йоген тоже поднял руку, но это выглядело так, будто он тянулся к маме, которая переходила улицу к трамвайной остановке, будто пытался удержать ее, но никак не мог ухватить.

Потом он стоял у забора, видел, как подошел трамвай, мама влезла, трамвай тронулся. Йоген смотрел ему вслед, и в том, как он потер ладонями глаза, сквозила плохо скрываемая злость.

Он простоял еще несколько минут, озирая улицу. Трамвай уже давно исчез из виду.

Мимо шла женщина, держа за руку маленького мальчика лет пяти-шести. И Йоген услышал, как она объясняла малышу:

— Сюда попадают непослушные мальчишки, понял?

На что малыш чуть ли не с мольбой в голосе ответил:

— Но ведь я послушный, мамочка, правда?

Йоген не стал ждать, согласится ли мать с этим или что-то возразит.

— Корова тупая! — бросил он ей вдогонку, а потом сказал громко, словно хотел сообщить это всем, кто бы ни шел мимо: — А теперь я пойду в футбол играть — с другими непослушными мальчишками. А после можете стрескать хоть все, что этот деловой господин Мёллер наприсылал. Я крошки от него не возьму! Отчим… Сейчас умру от смеха!

Но прозвучало это совсем не весело.

Вечером Йоген написал сочинение, которое Шмель без всяких яких потребует от него завтра. «Почему я здесь», — вывел он аккуратно заголовок. Все остальное не потребовало ни малейших умственных затрат. Содержание не менялось ни разу. Господин Шаумель и не читал эти сочинения, он их просто складывал, неделя за неделей копил все новые свидетельства его несознательности. Что порождало в видавшем виды воспитателе серьезные сомнения относительно того, возможно ли из этого Юргена-Йоахима Йегера сделать когда-нибудь благоразумного человека.

Часть воспитателей с сомнением покачивали головой, приводили те или иные возражения, доказывали, что, если сейчас вдруг свести ребят с девочками, это будет чревато ненужными осложнениями. К тому же многие воспитанники годами жили здесь, среди себе подобных, не зная ни сестер, ни одноклассниц. И это, безусловно, чревато новыми треволнениями и даже, не дай бог, серьезными последствиями, и взвалить на себя за здорово живешь такую ответственность радости мало.

Но господин Катц уже бесповоротно принял решение, велел подготовить все необходимое, был глух к любым аргументам, давая понять, кто тут главный, и настоял на своем.

— Жизненную среду, в которой пребывают наши ребята, можно назвать какой угодно, только не нормальной. Мы должны попытаться, хотя бы в мало-мальски доступных пределах создать для них условия, приближающиеся к условиям воспитания в семье. Придет день, и ребят выпустят. И не думаете ли вы, господа, что поводов для треволнений и серьезных опасений, о которых вы говорите, тогда может быть куда больше! Особенно если держать их изолированными от всего света. Мне представляется, что мы, по крайней мере, должны сделать попытку.

— А если она окажется неудачной? — спросил господин Шаумель.

— Что ж, не беда — попытаемся еще раз. Риск входит в нашу профессию, коллега Шаумель. Или, может, вы знаете врача, который бы отказался лечить больного по той причине, что у того кашель и температура?

Словом, дело было решенное, и ребята из старших групп с восторгом восприняли это известие, хотя по мере приближения долгожданного дня восторга поубавилось. Их поведут на урок танцев!

Господин Катц договорился с руководительницей группы юношеского досуга из соседнего предместья о том, что двадцать интернатских ребят будут посещать танцевальную школу. Госпожа Геертс обещала выделить для занятий двадцать девочек и еще несколько парней, роль учителя танцев возложила на молодого дьякона из местной церковной общины, а ненавязчивый контроль должен был гарантировать, чтобы все шло по правилам и без глупостей.

В назначенный день после обеда развернулись лихорадочные приготовления. Ребята чистили свои лучшие костюмы, наглаживали брюки, наводили немыслимый глянец на туфли, орудовали одежными щетками и пилочками для ногтей, старались сотворить на голове неотразимейшую прическу, чистили зубы, мыли с мылом шею, разучивали танцевальные па, чтобы не выглядеть вовсе неуклюжими медведями, были приветливы и обходительны, вели себя примерно, дабы не попасть ненароком в штрафники и не остаться в стороне от предстоящего события.

— Только не вздумайте валять дурака! — пригрозил Йоген. — Если хоть один из нас выступит не по делу, сразу начнутся разговоры: «Не надо было разрешать танцы, это же отпетая шпана!»

— Скажи это лучше своему другу Свену, — отпарировал Райнгард, бывший Пудель, скаля в улыбке все свои тридцать два зуба. И громко заржал, увидев, как Свен и в самом деле покраснел.

Некоторое время Свен раздумывал, не затеять ли драку, но потом пожалел хороший костюм и предпочел отмолчаться.

Господин Шаумель даже выдал всем заранее карманные деньги, и кое-кому показалось, что он стер несколько минусов в своем журнальчике.

— Только бы девчонки были что надо, — сказал кто-то.

— Я себе черненькую выберу, — объявил Йоген. — Немного пониже меня и такую тоненькую.

— Скажешь тоже, тоненькую! Чего хорошего, если руки как палки!

— Тебя все равно никто не выберет: уши как у слона!

— Вот именно! Гасят скорость во время танца!

Они буквально светились от счастья, и когда после ужина Шаумель еще раз обошел шеренгу выстроившихся перед шкафчиками ребят, он убедился, что с такой группой не стыдно показаться где угодно. Парней словно подменили.

А юные девушки оказались все сплошь симпатичные.

Но времени выбирать не было совершенно. Когда Шаумель привел их в молодежный клуб, туда сразу хлынули гурьбой местные ребята. Дьякон, молодой мужчина, которому, видимо, нравилась доставшаяся ему роль учителя танцев, повелительными жестами в два счета сформировал пары. Рядом с Йогеном стояла рыжеватая девочка, чуть ниже ростом и не менее его оробевшая в первые минуты. В мини-юбке и ярко-красном пуловере она выглядела очень привлекательно. Йоген удовлетворенно заметил, что она давит косяка, — скорее всего, он ей тоже понравился.

Ничего удивительного! Ведь он был в новом костюме и уже почти месяц не ходил к парикмахеру.

Карманных денег хватило на две кока-колы, и Биргит охотно приняла бокал с напитком.

— Я здесь никого не знаю, — сказала она. — Мы только на прошлой неделе сюда переехали. Здесь как будто вполне мило. А тут всегда так интересно?

— Не знаю, — ответил Йоген. — Я сам здесь первый раз.

Дьякон пытался разучить с ними несколько танцевальных движений, но, быстро убедившись, что охотнее всего ребята выходят в круг, когда каждый может танцевать как умеет, поставил пластинки с бит-музыкой — тут уж не надо было строго следить за тем, что ноги выделывали.

Господин Шаумель сидел в углу за маленьким столиком с руководительницей группы юношеского досуга и, довольный, наблюдал за происходящим. Он даже сам дерзнул выйти на один танец и был рад, что ребята одобрительно похлопали ему.

Свену досталась в партнерши девочка с такими же, как у него, светлыми волосами; когда они сидели за столом, Свен положил было ей на плечи руку, но тут же отдернул ее, поймав на себе взгляд господина Шаумеля. Смутился и уже до конца вечера держался скованно.

— Ты в следующий раз придешь? — спросил Йоген, и Биргит кивнула.

— А ты?

— Обязательно.

И тут все кончилось. Кое-кто из местных вызвался проводить девочек до дома, а господин Шаумель стал сзывать своих питомцев. Они нехотя подходили к нему. Господин Шаумель требовательно посмотрел в сторону Йогена, который все еще стоял с Биргит у стола.

— Ты меня немного не проводишь? — спросила Биргит.

— Я бы рад, да не могу. Мне со всеми надо. Видишь, наш Шмель уже напрягся.

Хотя Биргит и осталась на прежнем месте, но между ними выросла стена.

— Ах, так ты, значит, с этими? Я и не знала. По тебе не скажешь.

— Чего не скажешь?

— Что ты с этими, ну, один из них то есть.

— Жаль, что пришлось тебя разочаровать, но я один из них. Не повезло, да? Испортил тебе весь вечер? В другой раз найди кого-нибудь поприличней, кто смог бы проводить тебя домой.

Не простившись, он пошел к группе. Господин Шаумель пересчитал всех. У ребят было такое чувство, будто их выгоняют, как стадо.

Три дня осталось до отъезда.

Йоген долго не решался, а потом набрался храбрости и пошел к господину Катцу. После совместного похода за покупками и разговора в кафе он считал, что с Котом можно говорить по душам.

Но на господина Катца его возражения не подействовали. И речи не могло быть о том, чтобы отменить поездку домой. Вне всякого сомнения, ехать он обязан. В конце концов, самое важное — постепенно наладить с матерью, а также с будущим отчимом хорошие отношения. Свадебная атмосфера вполне благоприятствовала этому. Поэтому отказ Йогена можно расценить либо как вздорность, либо как малодушие. И то и другое не украшает его.

Зря только таскался.

— Сестра Мария, вы не могли бы на несколько дней записать меня больным? Ну пожалуйста!

— Садись-ка, Йоген, и расскажи все толком. Больным записать? С какой же стати? Что у тебя болит?

— Чувствую себя отвратно. Все время голова трещит и кружится. И потом, с желудком что-то не в порядке. Никакого аппетита, а иногда кажется — вот-вот вырвет.

— Когда свадьба?

— Послезавтра. Но это абсолютно ни при чем, сестра! Просто мне нехорошо.

— Я дам тебе сейчас несколько таблеток, примешь их — и сразу полегчает. А в понедельник, после свадьбы, если самочувствие не улучшится, снова зайдешь ко мне. Тогда и решим, как быть дальше, договорились?

И она не захотела понять!..

— Йегер, а ты не собираешься наводить порядок в своем шкафу?

— Нет.

— Почему ты до сих пор не застелил постель?

— Потому что мне неохота.

— Разве не ты сегодня дежурный по столу?

— Это любой другой сделать может. У вас у самого времени навалом!

Господин Шаумель сузил глаза, казалось, он сейчас взорвется. Но он пересилил себя, сдержался и сказал:

— Свен, будь так добр, сделай это за своего друга. Йоген еще отработает свое, когда вернется со свадьбы.

Все как сговорились! Шмель и не думал его наказывать или, того лучше, лишать права на поездку домой. Что тут можно еще придумать?

Сразу после завтрака явился господин Катц.

— Йоген, я все обдумал, лучше тебе одному не ездить.

Йоген просиял:

— Можно остаться?

— Ты меня не так понял, — спокойно возразил господин Катц, — я сказал: не ездить одному. Мы выделим в провожатые практиканта, который доставит тебя до места. Вполне допускаю, что ты по рассеянности можешь сесть не на тот номер, а я, видишь ли, хотел бы избежать всяких осложнений.

Тюремщики!

В пятницу надо было отправляться, и Йоген уже на завтрак пришел в новом костюме. Все ему не нравилось. Он выпил лишь стакан молока. Остальные завидовали: домой едет! Вот бы и ехали сами вместо него. Он бы не возражал. «Налетай! Кто хочет на свадьбу моей мамы? Я не против. Передайте от меня большой привет». Может, она и вовсе не заметит, что явился кто-то другой! Ну, это уже глупость.

С ним должен был ехать практикант из приемной господина Катца. Молодой и спортивный. Удирать от такого на вокзале гиблое дело.

«Да не поеду я на эту свадьбу! Как вообще можно меня заставить? Не желаю! И никто меня не заставит!»

И вдруг Йогена осенило — он понял, что нужно сделать, чтобы сорвать поездку. Он расстегнул под столом пуговицу на левом рукаве рубашки, закатал его вместе с рукавом пиджака почти до локтя, схватил правой рукой вилку и, не раздумывая, чтобы хватило духу, воткнул изо всех сил четыре зубца в незащищенную часть левой руки. Вскрикнул от боли, увидел, как брызнула кровь, упал головой на стол, опрокинув стакан, и уже не мог видеть, какой поднялся вокруг него переполох.

— Что это ты снова учудил, мальчик мой! — услышал Йоген, все еще не открывая глаз, а лишь судорожно пытаясь установить, где он сейчас.

Он лежал в кровати, это точно. Кто-то его раздел. А левая рука была тяжелая, очень тяжелая и опухшая. Бесформенно опухшая. Чьи-то пальцы погладили его тихонько, самыми кончиками, потеребили прилипший ко лбу вихор.

— Бедный малыш!

Он с трудом разлепил глаза, увидел над собой лицо. Сестра Мария.

— Я должен к ней ехать? — спросил он шепотом и весь превратился в слух, ожидая ответа. А его все не было. Но сестра покачала головой — это он успел заметить.

— Как хорошо, — сказал он и опять погрузился в сон или же потерял сознание. Позже он этого в точности не мог вспомнить.

Но когда он снова очнулся, у изголовья сидел господин Катц.

— Твоя мама шлет тебе привет, Йоген, — сказал он. — Я позвонил и передал ей, что ты приехать не сможешь.

— Вы ей рассказали… то есть она знает, что я сделал?

— Нет. Ты слегка поранился, должен несколько дней вылежаться и сегодня приехать не можешь. Ничего больше я ей не сказал.

— А она, то есть мама моя, что сказала?

— Ей очень жаль. Она так ждала и крайне расстроена, что тебя на свадьбе не будет.

Господин Катц врать ненавидел, но и сказать мальчику, как протекал телефонный разговор, он не мог. «Вот как! — удивилась мать Йогена. — Он, значит, не приедет? Жаль! А возможно, это и к лучшему. В такой кутерьме будет трудно уделить ему достаточно внимания. Что ж, мы заберем его как-нибудь в другой раз, на выходные, если вы не будете против, господин Катц. Огромный ему привет от меня и от его отчима, само собой, тоже, и скажите ему, что за нами посылка, должен ведь он получить свою долю от свадебного пирога. Пусть поправляется. А теперь прошу извинить, господин Катц, сегодня еще дел невпроворот».

Только положив трубку, господин Катц подумал, что мать даже не поинтересовалась, какая же болезнь сорвала поездку сына.

«А чего ей, собственно, расстраиваться? Что ей с того, если б я даже приехал? Она же хотела от меня избавиться». Йоген слышал собственные слова, но одновременно казалось, будто говорил их кто-то другой. И господина Катца он различал с трудом. Все было зыбким и неясным, кроме сильной боли в руке.

— А я никакой не трус, — тихо сказал Йоген. — Боль, между прочим, адская!

Господин Катц мог бы возразить. Мог привести убедительные доводы, что, дескать, и от трусости можно себя покалечить. Он оставил их при себе.

— А помнишь, всего несколько дней назад ты мне обещал, что никаких происшествий не будет. Действительно, всего каких-то три-четыре дня назад! Насколько огорчена твоя мать, мне судить трудно, Йоген. Но меня ты, прямо скажу, огорчил.

Йоген закрыл глаза и притворился, будто не расслышал этих слов или не понял. Что тут возразишь? По-своему господин Катц был абсолютно прав. Но что еще Йогену оставалось делать? Он все перепробовал! А они не понимали. Нет, они не могли не понимать! Он же сказал, что не хочет домой, — куда уж яснее! Они просто не желали понять его или думали, что им лучше известно, что хорошо и правильно. Они всегда так думали. И больше знать ничего не хотели.

Рука болела нестерпимо, хоть врач и зашил рану. Может, все-таки глупо калечить себя? Не лучше ли было поехать на свадьбу? Поесть и попить вволю, выкурить незаметно сигаретку-другую или попытаться сюда их пронести; на косые взгляды за столом просто не стоило обращать внимания: чего еще от них ждать!

Наверное, умнее иногда уступать, раз уж понимаешь, что ты слабее. Это и проще и безболезненнее.

А вообще даже хорошо, что рука так болит. Этому все верят: ни в чьих глазах не читалось и тени сомнения. Каждый стон был оправдан, и сестра почти всегда подходила к постели. Ее волновала не только рука. Кажется, хоть она действительно что-то понимала.

Ее ждала работа, но она всегда находила для него время. Даже на разговоры, которые в интернате были редкостью. Как правило, разговоры с участием взрослых состояли из предостережений, выволочек, угроз. Да еще из вопросов, которые спрашивающий тут же сопровождал ответами.

Сестра тоже задавала вопросы, но она вслушивалась в ответ и даже понимала, когда ответ находился не сразу или когда не очень-то тянуло на откровенность, так как хотелось пожалеть — мать, Акселя, самого себя.

— Значит, торговля тебя не увлекает?

— По идее, можно, только не у господина Мёллера.

— Твоя мама и отчим хотели, чтобы ты обучался здесь, в городе?

— Да, но жить при этом надо у знакомых или в общежитии. А я не хочу к этим знакомым. Они же у себя дома каждую мелочь знают. Не обязательно я там чего-нибудь выкину, но ведь всякое бывает, разве все предусмотришь!

— Не поговорить ли мне с моим братом? У него есть магазин. И тоже продуктовый. Я у брата в доме живу. А вдруг ему как раз ученик нужен? Ты бы и жить у него тогда смог.

— Вот было бы здорово…

Сестра Мария не думала шутить. Надо иногда делать для этих ребят немного больше, чем только обрабатывать ссадины на коленках, смазывать горло, вскрывать гнойнички, мерить температуру. А Йоген этого наверняка заслуживал. Кому бы еще пришла в голову мысль явиться на перевязку с букетом полевых цветов?

Она поговорила с братом, и тот сразу согласился. Больше того: он был рад, что у него появится ученик. И жить парень сможет у них в доме, и присматривать за ним постараются как следует, и выучат на совесть, да и сестра, на худой конец, рядом — поможет, если что. Одним словом, он «за»!..

— Но согласится ли мама? — Йоген все еще не решался в это поверить.

— Я могла бы ей написать.

На следующий день сам будущий наставник, брат Марии, заглянул на пару минут, присел на краешек кровати и сказал:

— Слушай, что я скажу, парень, попробуем с тобой вместе кашу сварить. Я в таких вещах полностью на сестру полагаюсь. Раз она говорит, что ты в полном порядке, мне других рекомендаций не требуется. — У него было доброе лицо, он мог и не приносить конфеты, чтобы понравиться. — Кое-кто из моих коллег скажет: из таких домов учеников не берут. Плевать я на это хотел. Ты, похоже, набедокурил, иначе не оказался бы тут. Меня это не интересует. Знаю одно: если бы наружу вышло все, что я в свое время вытворял, особенно когда был в твоем возрасте, мне бы тоже не поздоровилось. Собственно, это я и хотел тебе сказать, и больше мы к этой теме возвращаться не будем. Постарайся получить хорошие отметки в году. Если тебя сразу же после этого освободят, можешь приступать. Я жду.

Мама написала, что не возражает.

Все складывалось изумительно! Хотя до сих пор Йоген еще не задумывался всерьез, хотелось ли ему торговать в магазине розничных товаров, — теперь всякие сомнения отпадали. Мог ли он желать чего-нибудь лучшего? Он не станет плясать под дудку господина Мёллера, будущий шеф ему нравился, а жить он сможет с ним и сестрой Марией в одном доме!

— Господин Катц, — сказал он директору, когда тот в очередной раз заглянул в медчасть. — Теперь точно ничего не случится! Голову даю на отсечение!

Йоген бросился вслед за Свеном, толком не сообразив, что, собственно, произошло, и, даже когда метров через триста Свен остановился, Йоген все еще не понимал, к чему эта собачья кража.

— Ты что — спятил? — выдохнул он, жадно хватая ртом воздух. — Что ты собираешься делать со щенком?

— До тебя всегда так медленно доходит? Собака — это гениальный ход, если мы хотим, чтоб Шмель не возникал!

— По-твоему, Шмель придет в восторг, когда узнает, что ты украл собаку?

Свен снисходительно улыбнулся, всем своим видом показывая, что удивлен подобным тупоумием.

— Да почему же украл, Йойо? Мы спасли эту несчастную тварь. Спасли, когда она уже захлебывалась. Понял, детка? Мы просто вовремя подоспели! — Он почесал маленькую собачку за ухом — ей это явно понравилось, и она уже больше не пыталась вырваться.

— Из воды вытащили? Но она же вся в пыли! Сухая, как не знаю что.

— Пока, — согласился Свен. — Пока сухая. Но это дело поправимое. Айда за мной! Надо пошевеливаться, а то еще больше опоздаем.

В ста метрах от специнтерната они свернули в тупик, упиравшийся в рощицу, которую пересекал невзрачный ручей.

— Извини, — сказал Свен, — но чему быть, того не миновать! — С этими словами он взял щенка за шкирку, окунул его в ручей и, глядя, как со щенка струями стекает вода, удовлетворенно констатировал: — Ну, малыш, теперь ты в полном порядке!

Йогену было не по себе от всей этой истории — уж очень все белыми нитками шито. Шмель вряд ли на это клюнет.

Однако Свен был непоколебимо уверен в своей правоте.

— Я сам все Шмелю объясню, — требовательно сказал он. — А ты помалкивай, иначе только напутаешь. Радуйся лучше, что я тебя от крупных неприятностей спас.

Господин Шаумель стоял в дверях. Увидев двух своих воспитанников, он уже приготовился высказать им нечто малоприятное. Но не успел он открыть рот, как Свен протянул ему щенка, который бешено сучил всеми четырьмя лапами, протестуя против того, что его искупали, да еще столь бесцеремонно держали за шкирку.

— Смотрите, господин Шаумель! Из ручья вытащили! Мы прогуливались в рощице и вдруг его увидели. Он из последних сил лапами по воде колотил и скулил. А я сразу не мог к нему броситься: надо было сперва разуться. Да, к счастью, успел. И как его угораздило туда свалиться?

Господин Шаумель бережно взял собаку.

— Надо его поскорее высушить! Для щенков пребывание в воде смертельно опасно. Может начаться воспаление легких, в таком возрасте они очень восприимчивы.

— Что же нам теперь с ним делать? — спросил Йоген.

— Перво-наперво возьму-ка я его к себе в комнату и позабочусь о нем. А завтра утром заявлю в бюро находок, хозяин уж наверняка откликнется. Это вам не какая-нибудь помесь, от таких по своей воле не избавляются. Это длинношерстная такса или, по крайней мере, обещает таковой стать. Думаю, произошел какой-то несчастный случай. — Он погладил маленькую головку и позволил облизать себе пальцы. — Хотя нам тут и не разрешается держать собак, но в данном случае, я надеюсь, мы не нарушим правила внутреннего распорядка. Не можем же мы взять да и выгнать нашего найденыша.

Свен и Йоген смотрели вслед воспитателю, который бережно нес щенка к себе в комнату. Свен подмигнул, но Йоген отвернулся. Дело было сделано нечисто. Уж лучше бы Свен сочинил другое алиби.

За ужином господин Шаумель сообщил:

— Он теперь спит. Надеюсь, вода ему не повредила. Свен и Йоген, как хорошо, что вы спасли собачку. Хозяин обрадуется, когда снова увидит своего маленького проказника.

Йоген не поднимал глаз от тарелки. Хозяин! Если он и впрямь найдется, то все выплывет наружу! Хорош Свен со своими фантазиями!

Свена вызвали к господину Катцу, а Йогена раздирали сомнения: не связано ли это с собачкой, которая сейчас неуверенно ковыляла по комнате отдыха? Несмотря на все предостережения, ее беспрерывно гладили и тискали, и всем по очереди приходилось подтирать за ней мокрые следы. Потом господин Катц наверняка и его вызовет. А может, нет. Вдруг он захочет допросить их по отдельности, чтобы проще было поймать их на противоречиях?

Перед Йогеном на столе лежала книга. В последнее время его часто видели за этим занятием, и ребята уже несколько раз подкалывали его или называли профессором, когда им приходилось окликать Йогена по два-три раза, прежде чем он отрывался от чтения. Но сейчас он сидел, уставившись в одну и ту же страницу, и напряженно ждал Свена.

Наконец в комнату метеором влетел Свен, и сразу стало ясно, что вызов к директору с собакой не связан.

Свен устремился к своему шкафчику, распахнул его и начал выкидывать оттуда все, что там лежало аккуратной стопкой. Вещи он швырял на кровать, где раскладывал их заново. Заметив, что все смотрят на него непонимающими глазами, он громко объявил:

— Все! Ухожу, через час за мной заедут! Представляете, меня выпускают!

С одной стороны, Йоген мог вздохнуть с облегчением: его опасения не подтвердились, но с другой стороны, эта новость — едва ли не хуже. Свен уходил! Единственный, с кем он дружил. Что же ему делать, когда Свена не будет? Неужели все, кто ему так или иначе дорог, всегда должны уходить? Мама, Аксель, Эльвира, девочка в танцшколе, Свен, Кайзер Рыжая Борода…

- Куда ж ты? У тебя вроде родителей нет? Обратно в детдом? Я бы тогда на твоем месте так не веселился. — В голосе Йогена и вправду не чувствовалось радости за товарища.

— Я не в детдом, меня берут на воспитание, в семью. И знаешь, в какую? К одному моему дяде. Кот его для меня откопал. Я, конечно, знал, что у меня есть дядя. Однажды я его даже видел мельком, но не запомнил. Я тогда еще под стол пешком ходил. А теперь он хочет взять меня к себе! Кот сказал, что у него в руках садоводческое хозяйство и я у него даже на садовника выучиться могу. Разве это не чудо?

— Да, блеск, — сказал Йоген пасмурно.

Еще полчаса ушло у Свена на ликование и сборы. Потом ему оставалось лишь поджидать дядю. Да еще господин Катц обронил мимоходом:

— Воскресное жаркое будешь есть уже у дяди.

Йоген все еще делал вид, будто читает. Свен подсел к нему.

— Это не от меня зависело, — сказал Свен. — Пойми, Йоген. Такова жизнь. Вдруг тебе говорят: «Собирайся». И ты уходишь. Тут тебе выбирать не приходится.

— Ну так и радуйся себе на здоровье, — сказал Йоген.

— Я и радуюсь. А вот что тебе, тут оставаться… Я напишу тебе. Слово даю. А ты мне ответишь, да? И потом я у дяди спрошу, нельзя ли тебе к нам как-нибудь на выходные приехать. Это ведь совсем недалеко отсюда. Или сам прикачу.

— Не успеешь отсюда выйти, как всех нас тут же забудешь. На радостях, что все позади. Это понять не трудно. Я бы, наверное, не меньше тебя радовался.

— Ерунда. Мы же, в конце концов, друзья, Йойо. И ты скоро отсюда выберешься. И вот когда ты уже будешь продавать селедку, а я окучивать редиску, то по выходным мы сможем видеться. По очереди — у меня и у тебя. Вот уж тогда покуролесим! И никакой Шмель не будет по часам проверять, вовремя ли мы домой пришли!

К нему опять вернулось прекрасное настроение, но, как он ни старался, Йогену оно так и не передалось.

А час спустя Свена уже не было. Он пожал всем руки, Йогену — самому последнему, и ушел.

Сначала Йоген неподвижно сидел над своей книгой, но потом встал и вышел во двор. Он еще успел увидеть, как пикап с надписью «Цветы — Вебер» на задней дверце вырулил за ворота и дал газ.

Свен вряд ли заметил Йогена, стоящего во дворе. Он увлеченно болтал с мужчиной, который сидел за рулем.

Йоген зашел в медчасть, но сестра Мария была в этот день выходная.

В понедельник Йогена вызвали с занятий к господину Шаумелю.

Воспитатель сидел за письменным столом. Он посмотрел на Йогена без всякого выражения и, как только тот приблизился к столу, с ходу сунул ему под нос газету, ткнул пальцем в определенное место и тихо произнес:

— Прочти-ка мне вот здесь! — Голос его был очень спокоен.

Йоген взял газету, почувствовал, как пальцы его задрожали, долго искал нужную строку.

— Читай же! — повторил господин Шаумель.

Йоген беспомощно взглянул на него.

— Читай, тебе сказано!

Йоген сглотнул слюну:

— «Злая шутка подростков. В субботу вечером около 19.00 двое подростков примерно четырнадцати лет учинили подлую выходку. Пятилетняя Элька К. играла в садово-огородном товариществе «Солнечный луч» с двухмесячным щенком, когда двое неизвестных парней набросились на нее, отняли собаку и скрылись. По описаниям маленькой девочки и одной женщины, которая наблюдала инцидент со своего участка, подозреваются двое подростков, один из которых блондин, а другой брюнет. Более точные описания внешности отсутствуют. Отец маленькой Эльки подал заявление на неизвестных. Не видел ли кто-нибудь двух подростков с таксой в указанное время? Не найден ли бездомный щенок? Тому, кто может дать ценные сведения, содействующие нахождению и возврату собаки, ее владельцем обещано вознаграждение».

— Довольно.

Господин Шаумель встал, подошел вплотную к Йогену, который, отложив газету, уставился в пол, не смея поднять глаз.

— Ах вы негодяи! — сказал господин Шаумель тихо. — Мерзкие негодяи!

И потом он ударил Йогена, он бил его обеими руками — ни слова не говорил, только бил. Но вдруг остановился, словно испугавшись. Рука, уже занесенная для удара, замерла, он опустился и снова тихим голосом сказал:

— Переодевайся, я звонил в редакцию и узнал адрес хозяина. Мы отвезем ему собаку обратно. Прямо сейчас.

В пути господин Шаумель не проронил ни слова. Только поглаживал собачку, прикорнувшую у него на руках, и, казалось, вовсе не замечал Йогена, который шел рядом.

Был момент, когда Йоген хотел что-то сказать, но не решился.

Они вошли в подъезд многоквартирного дома, поднялись на второй этаж, и господин Шаумель позвонил. Открыла женщина, и в тот же миг мимо нее с радостным криком «Пукки!» протиснулась маленькая девочка. Она схватила щенка, прижала его к себе так, что он даже слегка пискнул, и быстро скрылась в глубине квартиры, ни разу не оглянувшись на мужчину с подростком.

— Рад, что могу возвратить вам собаку, — сказал господин Шаумель. — Сожалею о случившемся. Мы разрешили нашим воспитанникам выход в город. Понимаете, ребятам рано или поздно придется привыкать жить среди людей самостоятельно. Но, очевидно, мы переоценили наших молодчиков. А вот этот конкретно вообще больше не получит разрешения на выход ни под каким видом.

— Может, зайдете? — спросила женщина. Йоген видел лишь оборку на ее платье и тапочки.

— Нет, нам надо сразу же вернуться, — ответил господин Шаумель. — Просто я жду, не соблаговолит ли этот молодой человек что-нибудь вам сказать.

— Мне… мне жаль, — сказал Йоген еле слышно. — Простите.

— И как это тебе только в голову пришло? — спросила женщина. — Никогда бы не подумала, что ты на подобные вещи способен. С виду такой симпатичный — и вдруг…

— Мне жаль, — повторил Йоген.

— Увы, большего от него ожидать не приходится, — вставил господин Шаумель. — Ваш муж заявил в полицию на неизвестное лицо. Безусловно, я не вправе вмешиваться, но, может, вашему мужу стоить взять это заявление назад. Какой в нем теперь смысл? Сами понимаете, парень и так находится на воспитании под общественным контролем. Ну что еще можно для него придумать?

— Пукки нашелся — это для нас главное, — сказала женщина. — Все остальное, знаете ли, нас совершенно не интересует. Мы, конечно, очень рассердились. Такая низость… И потом… Но когда парень перед тобой стоит вот так… Давайте забудем эту историю. Не поступай так больше, мальчик. Посмотри, разве это красиво? Такая маленькая собачка. Да еще такая кроха, как наша Элька. Надеюсь, ты и сам все понимаешь.

— Понимание — это не самая сильная его сторона, — сказал господин Шаумель. — Но, повторяю, я рад, что смог вернуть вам собаку. Славный щен. Пусть он вас только радует. До свидания.

Йоген потоптался в нерешительности после того, как господин Шаумель уже начал спускаться по лестнице, а затем выдавил:

— Передайте девочке, что мне действительно очень жаль. — Он говорил, не глядя на женщину, потом резко повернулся и почти побежал по лестнице вниз.

На полпути к интернату молчавший до этого господин Шаумель сказал:

— Я тебя сегодня побил. Это нарушение инструкции. Нам это строго запрещено. Вы в каком-то смысле находитесь под охраной государства. Я никогда не прибегаю к физическому воздействию. Не возражаю, если ты пожалуешься, — имеешь полное право. Я никого никогда не бил, даже если иногда и чесались руки, но этот случай… Я не очень высокого мнения о тебе, Йоген. Однако такого паскудства я от тебя не ожидал.

— Не буду я жаловаться, — отозвался Йоген, но господин Шаумель, если и расслышал, не счел необходимым отвечать.

Йоген колебался. Может, рассказать все, как оно было? Свена нет. Ему он повредить не мог. Из-за этого, конечно же, обратно не вернут. Сам же Йоген здесь остается, и если в личное дело еще этот случай попадет, то ему уже ничего хорошего ждать не приходится. С другой стороны — друзей не предают.

— Господин Шаумель, вообще-то я совсем ни при чем.

— Не надо! Кому ты это говоришь! Я каждую неделю читаю твои сочинения. Может, и в этой истории с собакой твоя мать виновата? Она ведь виновата в том, что ты к нам попал. Не ты сам, боже упаси! Твоя мать! Ты пишешь это каждую неделю! И здесь ты, ясное дело, ни при чем. Как мог Юрген-Йоахим Йегер сотворить нечто подобное? Все кругом виноваты, кроме тебя. Так я это знал, даже если б ты мне ничего не говорил.

— Жаль, парень, но мест нет.

— Нет. Мне до дома всего двадцать километров, они тебе ничего не дадут. Поищи кого-нибудь другого.

— В Штутгарт? Одного? Ночью? Нет, милок, этого только не хватало! Посадишь незнамо кого, а потом неприятностей не оберешься.

— До Штутгарта? Так далеко я не поеду. Но до Касселя, если хочешь, подброшу. Высажу у мотеля, там мигом найдешь кого-нибудь, кто тебя до места доставит.

Машина неслась с приличной скоростью. Йоген следил за стрелкой спидометра и высчитывал, на сколько метров он с каждой минутой удалялся от специнтерната. На целых две тысячи двести метров в минуту! Если его разыскивали, то наверняка в городе. А завтра утром — ищи-свищи…

Мужчина, сидевший за рулем, лишь однажды посмотрел в его сторону, улыбнулся, но никаких вопросов не задавал и был явно не склонен к разговорам, что вполне устраивало Йогена.

Пошел дождь. Встречные автомобили заливали светом фар лобовое стекло, на котором сверкали россыпи капель, но «дворники» проворно слизывали это сверкание.

В машине была включена печка, было даже слишком тепло. Йогена клонило ко сну, но засыпать он не хотел.

«Идем в ралли. Большой приз автобана! Йегер и его напарник находятся пока на тридцать шестом месте, но они еще все наверстают. Так, одного конкурента обошли, еще одного». Теперь огни надвигались сзади, пронеслись мимо. Из-под колес взлетели мириады брызг, и водителю пришлось подкачать воду на «дворники», чтобы вернуть нормальную видимость. Встречные машины смущенно опускали глаза-фары.

Они были в пути уже двадцать минут. Промчали около сорока пяти километров. Пускай теперь Шмель рыскает сколько угодно. Сорок пять километров — это надежный задел. Бояться больше нечего. Йоген мог расслабиться, закрыть глаза, прислушиваясь к ровному урчанию мотора.

— Эй, парень! Кассель! Приехали! Как спалось?

— Хм… Большое спасибо, что подвезли.

Дождь кончился, но воздух был сырой. Йогена знобило. Вот и штутгартский номер!

— Вы не будете так добры подвезти меня?

Мужчина в роговых очках смерил взглядом стоящего перед ним подростка, не скрывая удивления.

— Сколько же тебе лет?

— Четырнадцать.

— И несмотря на это ночью один едешь автостопом от Касселя до Штутгарта? Ох, брат, тут что-то нечисто.

— А если даже и нечисто! — Йоген чувствовал себя вполне уверенно и даже улыбнулся мужчине. — Мы с классом путешествуем. Здесь остановку делали, понимаете? А я в туалете задержался. Когда вышел, автобус уже тю-тю. Представляете, без меня укатили. Учитель, наверное, просто не пересчитал всех. Битый час тут торчу, а наш автобус уже километров сто отмотал.

— И что, никто этого не заметил?

— Как видите. Ничего странного: все уже носом клевали.

Еще один оценивающий взгляд. Одет парень вполне прилично, держится вежливо и уверенно. Видно, из хорошей семьи. Во всяком случае, ничего общего с бродягой он не имел.

— Ну, ладно, садись! Может, еще догоним твой автобус. Хотя час — фора солидная.

Этот водитель тоже оказался малоразговорчивым. Только раз он проворчал что-то про учителей, которым не хватает чувства ответственности и которых надо бы под суд отдавать за дисциплинарные нарушения. После чего уже не отрывался от дорожного полотна, к этому времени почти пустынного.

Должно быть, прошло несколько часов, когда Йоген проснулся. Светящиеся стрелки на приборном щитке показывали половину третьего.

— Ненадолго остановимся — пить хочется. А ты как?

— Не могу. У меня в карманах ни пфеннига. Мой кошелек в пальто, а оно в автобусе осталось.

— За твою кока-колу я уж как-нибудь смогу расплатиться, и за сосиску тоже, если ты успел проголодаться.

В кафе у кассы стояли двое полицейских и разговаривали с буфетчицей. Когда мужчина и Йоген вошли, они сказали им: «Доброе утро».

Йоген сам себя отругал — сердце его несколько секунд билось сильнее обычного. Между тем для волнений никакого повода не было. Все выглядело так, будто отец с сыном совершали путешествие. Это не могло вызвать подозрений.

Йоген с жадностью выпил две колы, проглотил пару сосисок и сказал:

— Не дадите ли мне ваш адрес? Я вам сразу же деньги вышлю, как до дома доберусь.

Мужчина улыбнулся:

— Вот еще! Я без них по миру не пойду.

На это и в самом деле не было похоже — судя по машине. Уже светало, когда водитель потряс плечо своего попутчика и сказал:

— Я дальше поеду, к Леонбергу. Где мне тебя высадить?

— Лучше всего у Штутгартского треугольника. Там мне рукой подать.

— Хорошо.

Добрый час ходьбы по утренним улицам, и вот Йоген в чужом городе, где живет его отец. Опасаться особенно было нечего. Вокзал уже кишел людьми. Но как в таком большом городе найти отца, если не знаешь, где он живет!

Может, по телефонной книге?

Йегеров было много, Куртов Йегеров только двое. Какой из них его отец? Один был зубной врач — это не тот. У другого после фамилии профессия не указана. Йоген записал адрес, сориентировался по плану города, выяснил, что искомая улица расположена совсем неподалеку от вокзала, и направился туда. «Курт Йегер» — значилось на дверной табличке. Йоген позвонил. Дверь открыл пожилой мужчина.

— Мне очень нужен господин Йегер.

— Это я. Какие у тебя ко мне дела?

— Нет, это не вы. То есть вы не тот господин Йегер, которого я ищу.

— Ты что — адреса не знаешь?

— То-то и оно. Только фамилию. И еще день рождения.

— На твоем месте я бы попробовал обратиться в стол прописки.

— Да, это мысль. Простите за беспокойство.

Сотрудник стола прописки хоть и выказал недовольство, все же порылся в картотеке и назвал Йогену нужный адрес. Время шло к обеду. Двух сосисок хватило не надолго. Хотелось есть. Судя по плану города, улица, названная чиновником, находилась почти на окраине. Неблизкий путь.

Да еще никто не открывал, сколько Йоген ни звонил, стоя перед закрытой дверью. Все верно: отец на работе, но когда-то он должен вернуться.

Йоген пошатался по улицам, стянул несколько яблок с лотка, который был выставлен перед овощной лавкой. Они помогли заморить червячка.

В четыре отца дома не было, и в пять тоже. Но когда в шесть часов Йоген решил попытать счастья еще раз, он увидел отца как раз в тот момент, когда он заходил в дом, и бросился за ним.

— Папа!

Мужчина не отнес этот крик на свой счет и не оглянулся. На лестнице Йоген догнал его.

— Здравствуй, папа!

На лице искреннее недоумение.

— Йоген! Как ты тут оказался? Совсем уж большой! Ну, давай сначала зайдем в дом.

В холодильнике у отца было много всякой еды, и Йоген жадно уминал все подряд, рассказывая при этом свою историю, которая складывалась из ответов на множество наводящих вопросов.

— И ты вот так, с бухты-барахты, взял и примчался ко мне?

— Но я не знал, куда мне еще деваться.

Отец нервно расхаживал по кухне.

— Но так ведь ничего не выйдет, хороший мой. Право родительской опеки у твоей матери, а не у меня. И я угожу в дьявольскую мясорубку, если возьму тебя к себе. Кроме того, я этого сейчас просто не могу себе позволить. Сам посуди, Йоген, в скором времени я опять женюсь. Моя невеста совсем молода, ей всего девятнадцать. Не могу же я ей с ходу подсунуть четырнадцатилетнего сына, пойми меня. Эту ночь ты сможешь переночевать тут, на тахте, а завтра решим, что делать дальше, ладно?

Йоген очень устал, но ему не спалось. Все выглядело малоутешительно. Не скажешь, что отец был неприветлив, но он явно сдерживал себя. Старался избегать чрезмерной близости, казавшейся ему опасной. «Завтра решим, что делать дальше» — так он сказал. Что он при этом имел в виду? Разве все не было предельно ясно? Йоген его сын. Он попал в тупик. И пустился в путь, чтобы разыскать своего отца, жившего за сотни километров, и нашел его. Разве этого мало? Что ж тут еще решать? Когда тебе четырнадцать, надо иметь право и на мать и на отца. Не может мать просто взять да сказать: «Отправляйся в исправительный дом!» И отцу нечего откладывать какое-то там решение на завтра. Это неправильно. А что правильно? Все. до того запуталось, что теперь вряд ли опять распутается. Утром отец был очень ласков и немного смущен.

— Я все как следует продумал, Йоген. Ты не прав, что просто удрал и прибежал ко мне. Только не пойми меня превратно. Я твой отец, хотя мы с мамой и развелись. И мне не все равно, что из тебя выйдет, поверь. И если я тебе буду нужен, ты сможешь прийти ко мне в любой момент за помощью, это я тебе обещаю. Но…

— Но ты мне сейчас нужен.

— Это все твои фантазии, Йоген. Ты ни в чем не нуждаешься. О тебе заботятся. Тебе не нравится в этом заведении? Вполне допускаю. Но ты же там не навек поселился. Тебя освободят, обязательно. Пока же надо держаться. В жизни всегда так. Не все идет по твоему желанию. Сначала наделаешь ошибок — кто их не делает! — а потом приходится расхлебывать кашу, которую сам заварил. Этого никто не минует. Одни понимают это раньше, другие позже. Вот повзрослеешь немного и тоже поймешь.

«Опять эта муть зеленая!» — думал Йоген. Хоть бы он не говорил всего того, что постоянно долдонит им Шмель. Да еще теми же словами!

— Поэтому-то я и считаю: ты совершил ошибку, что удрал. Но с ошибками дело обстоит так: на некоторых можно поставить крест и забыть, а иных уже не исправишь никогда. То, что сделал ты, поправимо. Тебе надо вернуться, Йоген. И это единственный выход из положения. Если будешь хорошо вести себя, если чуточку постараешься, то все очень скоро кончится. Ты должен выдержать! Ты же хочешь стать мужчиной?!

— Но я больше там не могу.

— Ты просто вбил это себе в голову. Вот увидишь, все обойдется. Мы сходим с тобой в комиссию по делам несовершеннолетних, и они доставят тебя обратно. Может, ты на меня сейчас обижаешься, Йоген. Я даже готов это понять. Но потом ты убедишься, что я был прав.

Он достал бумажник.

— Держи, это тебе от меня. Вдруг какая-нибудь вещица приглянется?

Купюра в пятьдесят марок!

— Я хочу лишь одного: не возвращаться!

— Бывают желания, которые человек не может осуществить. И это тоже никого из нас не минует. Очень даже неплохо уяснить это, пока молод.

Продолжать разговор с отцом было бесполезно. После того как они отправились в комиссию по делам несовершеннолетних, все помыслы Йогена были направлены на одно: улучить момент. Случай представился на остановке трамвая. Когда вагон уже подходил, Йоген шмыгнул прямо перед ним на другую сторону улицы — отец не успел и пошевелиться, — помчался дальше, свернул за угол, влетел в ближайший магазин, увидел, что ему повезло: в магазине был запасный выход. Отец, наверное, бросился за ним, проискал какое-то время, а потом махнул рукой. А может, и искать не стал, обрадовался, что избавился от дальнейших хлопот. Йогену это было все равно. Только бы поскорее выбраться из Штутгарта. И постараться избежать неприятных сюрпризов. Пятьдесят марок — таких сумм у него сроду не было. На этом можно продержаться не один день.

В первый день стояла чудесная погода. Автобус привез Йогена в соседний городишко. Там он посмотрел кино, побродил по улицам, ближе к вечеру купил себе книжку, чтоб было чем занять себя, стал подумывать о ночлеге. Деньги у него были. Номер в гостинице стоил наверняка очень дорого, да еще вопрос — пустили бы в нее четырнадцатилетнего парня без документов? На молодежных турбазах тоже удостоверение личности спрашивают, а то, что он без всякого багажа, лишь вызовет подозрение. На городской окраине Йоген набрел на сарай, в котором очень неплохо спалось.

На второй день он потратил целый час, чтобы очистить шевелюру и пиджак от соломы, после чего ему пришлось купить расческу и кусок мыла. Стрелки на брюках исчезли, костюм выглядел слегка помятым. Наверное, лучше в следующий раз снять его перед сном; однако ночи были холодными.

Когда не знаешь, куда тебе надо, то и вперед двигаешься не слишком быстро.

На третий день Йоген украл велосипед, проехал тридцать километров и бросил его на каком-то переезде. На другом велосипеде одолел еще двадцать километров.

Четвертый день накрыл его ливнем, когда Йоген находился на шоссе и укрыться было негде. В витринах следующего городка он увидел, что в костюме больше щеголять не стоило. Иначе оглядываться начнут. Лучше держаться от людей подальше. Ночью передвигаться гораздо проще — не ловишь на себе любопытных взглядов.

На пятый день у него оставалось всего пять марок.

На шестой день Йоген впервые подумал, что лучше сдаться.

На седьмое утро он проснулся опять в каком-то сарае. Все тело у него ныло. Солнце не появлялось. Деньги кончились, и он толком не знал, где он и в каком направлении шел и ехал все предыдущие дни. Это, собственно, было уже неважно. Но куда ему двигаться дальше? Без денег все еще больше усложнялось. Надо было что-то есть и пить, а просить милостыню тяжелее, чем воровать. Но воровать Йоген больше не хотел. Что же оставалось?

Он просидел в сарае, пока, судя по солнцу, не настал полдень. Потом поднялся, вышел на шоссе и решительно зашагал в ближайшее селенье.

Недалеко от указателя с названием местечка играли дети. Они увидели Йогена и так и застыли с раскрытыми ртами.

«Видик у меня как у бродяги, — подумал Йоген. — Я и есть бродяга».

Под вывеской «Полиция» он постоял с минуту в нерешительности, потом толкнул дверь и с порога выпалил:

— Я Юрген-Йоахим Йегер. Я убежал из специнтерната. Отвезите меня, пожалуйста, назад.

Поначалу в карцере было вполне сносно. Никто не трогал, еда, как и у всех остальных, целый день наедине с самим собой. Одно плохо: книг не давали. Это в первый же день подпортило удовольствие от одиночества. На другое утро тишина в каморке уже действовала угнетающе. Заняться было нечем. Его оставили один на один со своими мыслями, которые надвигались нескончаемой чередой и вскоре стали непереносимы. Что же будет дальше?

Сдаваться непросто, и тем не менее Йоген сдался. Он добровольно прервал побег, потому что тот не привел его ни к какой цели, да ее и не было. Специнтернат, в этом Йоген больше не сомневался, все-таки лучше, чем одинокие скитания по поселкам, игра в прятки с полицией, ночевки на сеновалах, чувство неприкаянности. Свобода бродяжничества оказалась мнимой. Но, сдавшись, он получил взамен другую несвободу. Он снова попал в плен однообразия этой жизни, опять должен был подстраиваться под ритм, ему не подвластный, вынужден был с утра до вечера каждое свое действие согласовывать с чужой волей. В чем еще ему надо будет уступать, чтобы наконец освободиться? Подчиниться планам господина Мёллера, уповая на то, что через месяц-другой он сможет выйти отсюда, получить место ученика у знакомого, поселиться в общежитии и ждать, пока мать и отчим сочтут возможным взять его обратно в дом? Но это все произойдет не раньше чем через три года, когда он кончит обучение. А там, глядишь, опять загребут. Уже в армию. А потом… Но это было такой дикой бессмыслицей — рисовать себе картины какого-то мифического будущего. Кто не может распоряжаться своей жизнью даже в ничтожных мелочах, тому незачем строить какие бы то ни было планы, тот не имеет права по-настоящему надеяться.

Однажды заглянула сестра Мария — чтобы осмотреть Йогена. Но и по ее поведению и по выражению лица было видно, что она лишь исполняла свой долг: проверяла, не занес ли беглец по возвращении каких-либо вредных насекомых. Она все проделала быстро, деловито и снова исчезла, как и появилась, в полном молчании.

На третий день господин Катц сам принес карандаш с бумагой и велел Йогену написать полный рассказ о своем побеге. В мельчайших подробностях описать все, что с ним произошло за время отсутствия. Йоген выполнил это, опустив только факты кражи велосипедов, которые он всякий раз бросал на дороге.

Спал он плохо. Кровать, конечно, лучше, чем солома в насквозь продуваемых сараях, но поскольку целыми днями он не двигался, то и усталости не чувствовал. А когда темнело, он не мог отделаться от неотступных мыслей.

Хорошо все-таки, что через три дня его выпустили. В спальне все было по-прежнему. Шкафчик не освобождали, белье на кровати не сменили. Опыт показывал, что беглые воспитанники вскоре появлялись. Большинство задерживала полиция, кого-то приводили обратно родители, некоторые, пусть и немногие, возвращались по своей воле.

Господин Шаумель вручил Йогену письмо — от Свена. Ему все очень нравилось, работать в садоводстве одно удовольствие. Он часто вспоминает Йогена, и было бы здорово как-нибудь вскорости повидаться. Приветы ребятам, им он желал скорейшего освобождения.

Письмо зачитал господин Шаумель.

— «Скорейшего освобождения», — повторил он, — в твоем случае об этом до поры, до времени речи быть не может. Из-за побега ты заработал у меня кучу минусов, и тебе придется изрядно попотеть, чтобы когда-нибудь ликвидировать их.

Этот побег особенно разозлил господина Шаумеля еще и потому, что он получил строгий нагоняй от господина Катца. Он не должен был оставлять входную дверь незапертой. Господину Катцу легко говорить. В принципе ему отлично известно, что и запертая на ключ дверь не способна остановить парня, который решил дать деру. И в течение дня имелась масса возможностей претворить свой план в действие. Но, став директором и оторвавшись от живой повседневной практики, он, очевидно, забыл все, чему должен был научить его опыт.

— Тут еще для тебя посылка была. Большая, с пирогом. Нам все равно пришлось звонить твоей матери, чтобы узнать, не там ли ты. Заодно спросили: отослать ее обратно или же разделить содержимое посылки на всех? Ребята были весьма рады — они лишь выиграли от твоего побега.

Йоген в душе простил им это.

Больше господину Шаумелю сказать было нечего, и для него неприятное происшествие на этом закончилось. Он даже не поинтересовался, что пришлось пережить Йогену за истекшую неделю.

Товарищи по группе заметили, что после возвращения Йоген изменился. Раньше он большую часть времени проводил со Свеном, но и других ребят не чурался: принимал участие в их занятиях, гонял со всеми мяч, был страстным участником споров и потасовок, выступая порой в роли миротворца, обо всем высказывал свое мнение. И к нему прислушивались. Ребята признавали, что он умнее многих, и относились к нему с симпатией.

Теперь он держался особняком. И не говорил ни с кем. Не то чтобы он стал нелюдим, или искал повода для ссоры, или грубо отшивал всякого, кто обращался к нему.

Но он от всего отстранился. Как правило, он старался уединиться, валялся на кровати, перестал читать, что обычно делал охотно, неотрывно глядел на обивку матраса над головой час, другой… и молчал.

Во дворе тоже больше не играл. Теперь его постоянным местом стал мусорный контейнер. Подчас казалось, что, восседая на нем, он изредка посматривал в сторону ребят, но и это нельзя было утверждать с точностью.

В школе он раньше просто блистал, шутя доказывая свое превосходство над другими. Ныне же он и на уроках отмалчивался, руку не тянул, не знал, что отвечать, когда его вызывали.

— Скоро оклемается, — сказал Клаус. — Когда я сбегаю, а потом снова возвращаюсь, меня каждый раз всего выворачивает, как с похмелья. Это пройдет.

Парикмахер постриг Йогена очень коротко. Несколько торчащих волосков не давали и отдаленного представления о том, какие роскошные черные кудри красовались у него на голове прежде. Подтрунивания и насмешки на сей счет Йоген пропускал мимо ушей.

— Йоген, старина, — сказал однажды Клаус, — ты так просто свихнешься. Подумаешь, какая трагедия, что ты опять тут оказался! Как-никак пару деньков проветрился.

— Хм, — буркнул Йоген. Слез с мусорного бака и отправился в дом на кровать.

— Дошел здесь до ручки, — сказал Юрген. — Пройдет.

Потом неожиданно Йоген решил написать письмо матери, что обычно делал только после понукания воспитателя. Письмо вышло очень коротким. Полный текст письма был таким: «Дорогая мамочка, возьми меня отсюда! Я буду стараться! Твой Йоген».

На третий день пришла открытка от мамы. Она писала, что через три недели собирается приехать к нему и тогда можно будет еще раз обо всем поговорить, но Йоген должен уяснить себе, что самое лучшее — придерживаться плана отчима. Они думают о его будущем день и ночь, и не стоит все усложнять, когда и так все сложно. В четырнадцать лет от человека можно ожидать достаточного благоразумия и понимания того, что все не может делаться лишь по его воле. «С любовью, твоя мама».

Йоген прочитал открытку за обедом, хотя господин Шаумель требовал от ребят, чтобы они читали почту лишь после еды. Он наблюдал, как Йоген читал открытку, и удивился, зная содержание, что оно вдруг заставило парня впервые за многие дни рассмеяться. Потом он увидел, как Йоген тщательно порвал открытку, будто ее измельчание представляло собой невероятно важный процесс, и сунул обрывки в карман.

— Не забудь, что ты должен сдать мне сочинение, — сказал господин Шаумель. — Название ты, очевидно, уже запомнил. Буду рад, если смогу прочитать что-то новое, а не прежний упрямый вздор.

Час спустя Йоген постучал к господину Шаумелю, зашел в кабинет и, не меняясь в лице, положил на стол лист бумаги. Затем, прежде чем воспитатель смог что-то сказать или заглянуть в сочинение, быстро вышел.

«Почему я здесь!

Я здесь, потому что воровал, потому что избил до полусмерти другого мальчика, потому что сорвал с девочки бусы. Я здесь, потому что я ни на что не гожусь и потому что я негодяй, из которого никогда ничего путного не получится. Я должен быть благодарным, что меня взяли сюда. Тут стараются, чтоб из меня все-таки вышел человек, но это не имеет смысла, из меня все равно ничего не получится, и это совсем не так плохо: никто со мной больше не захочет знаться».

И еще Йоген, сверх заданного, поставил под сочинением свое полное имя и фамилию, как будто хотел тем самым удостоверить написанное и возвести в ранг признания.

Господин Шаумель долго и очень внимательно изучал каждую строчку, перечитывая по нескольку раз, словно хотел запомнить все дословно, затем быстро взял дырокол, личное дело Йогена и подшил листок к остальным.

«Теперь он у меня в руках, — подумал воспитатель. — Наконец-то он покончил со своей строптивостью. Глядишь, из него что-то и выйдет».

Впервые он был доволен Йогеном.

— Йойо смылся!

У проведших в этих стенах довольно много времени на памяти было немало побегов, и тот факт, что кто-то из них сбежал, считался в порядке вещей, в лучшем случае давал пищу для споров о предположительных сроках поимки и возвращения беглеца.

Хотя исчезновение Йогена ничем не отличалось от всех прочих, ребятам оно показалось не совсем обычным. Йоген только что вернулся из предыдущего побега и вел себя в последние дни как-то странно.

Господин Шаумель тоже был обеспокоен, ибо после вчерашнего сочинения он ожидал внутреннего преображения Йогена, а этот новый побег перечеркивал прогноз опытного воспитателя.

Господин Катц привел в действие обычный в таких случаях механизм. Звонки к матери, которые повторялись и в последующие дни, результата не дали — он там не появлялся. Центральное ведомство по делам несовершеннолетних в Штутгарте установило, что и у отца парень повторно не объявлялся. Полиция была уведомлена и разыскивала пропавшего.

Сестра Мария остановила господина Шаумеля посреди двора и призналась ему:

— А я как раз сегодня хотела сказать Йогену, что мой брат все-таки решил взять его к себе. Я пыталась отсоветовать, но брат считает, что Йоген не такой уж плохой парень. Из этого загона он бы, мол, и сам удрал, а история с собакой всего лишь глупая шутка, с перепугу. И вот он опять исчез!

Она казалась искренне огорченной. Господин Шаумель выслушал ее и, глубоко вздохнув, сказал:

— На один миг и у меня зародилась надежда, но жизнь снова подтвердила, что от этих орлов ничего не следует ждать, если не хочешь вечно оставаться в дураках.

Добраться до своего города Йогену удалось легко. Автостоп — штука безотказная.

Ночь он провел в ларьке на стадионе. Было уже не так холодно. Наутро он стоял в подъезде дома, напротив магазина господина Мёллера, зная, что его оттуда не увидят. В восемь часов господин Мёллер открыл магазин. Сразу же за ним вышла мама, выставила перед витриной несколько коробов с товарами, снова ушла. Появились первые покупатели.

— Все ясно, — буркнул себе под нос Йоген, выскочил из укрытия, побежал вниз по улице и почти сразу нырнул в боковой переулок.

Универмаг тоже был открыт. В этот ранний час покупатели в основном домохозяйки. На эскалаторе почти никого не было.

Йоген прокатился пару раз вверх-вниз, встретил служащего, который тогда задержал его, и приветливо кивнул ему. Тот кивнул в ответ, но, похоже, не вспомнил Йогена. Ребятам, которые попадались на магазинных кражах, несть числа — всех не упомнишь.

У стойки с проигрывателями никого, кроме Йогена, не было. Прослушав несколько пластинок, он встал и не спеша двинулся дальше. Без всякой цели. К маме он идти не хотел. Она бы его тут же сдала в интернат. Но там его больше не дождутся!

Строить иллюзии — бессмысленно. Вечно ночевать на стадионах невозможно, так же как и жить ворованными яблоками. А являться каждый день в полицию и канючить: «Отправьте меня обратно!» — невыносимо.

Надо что-то придумать — не в смысле выхода: его все равно не было, — но нечто такое, что обратило бы на себя внимание. И чтоб мама об этом прознала. Она — прежде всего, ведь она первая его от себя отстранила.

И господин Мёллер пусть об этом услышит. Если бы он не отнял у него маму, все наверняка пошло бы иначе. И Аксель, да, он тоже, он со своим вопросом: «А мне одна перепадет?» И Эльвира. И его отец. И господин Катц, и господин Шаумель, и сестра Мария. Пусть все узнают, что Йоген не сдается.

Но что сделать? Неважно что, главное — поэффектнее. Чем бессмысленнее, тем лучше. Только бы освободиться — от мамы и от интерната.

— Да, говорит Катц!

— Уголовная полиция. Господин Катц, сразу хотим вам сказать, чтобы вы больше не беспокоились по поводу вашего воспитанника Юргена-Йоахима Йегера. Мы его сегодня задержали. Парень, видать, совсем сбрендил. Представьте только: четыре магазинных кражи средь бела дня — и ни разу не попадался. Украденное роздал, как он говорит, маленьким детям на улице. Потом, уже ближе к вечеру, обчистил киоск на одной из оживленных улиц. Никто ничего не заметил. Мы б и не узнали, если б он сам не рассказал. Это вчера было. Потом, если верить его словам, он разбил стекла в одной квартире, но говорить, где именно, не хочет, а жалоб не поступало. Во всяком случае, пока. В киоске он взял немного денег. И напился. А потом уселся на ступеньках у входа в магазин своего отчима и заснул, пока наш наряд его не разбудил.

— Но все это звучит как полнейший бред! Он в своем уме?

— Не знаю. Вроде не похоже, но установить это сможет только психиатр.

— Что он сказал, когда его задержали?

— Немного. «Наконец-то!» — сказал он. Только и всего.

— В любом случае благодарю вас за информацию. Где он сейчас?

— Пока под стражей. Возможно, его потом и отпустят. Он сознался в целой куче преступлений, даже в тех, которые были совершены им в неподсудном возрасте. Собственно, особых причин для задержания у нас нет. Но представьте себе: он не хочет уходить! Следователю он сказал: «Оставьте меня лучше тут!» И еще спросил: «А книжки читать в камере разрешают?» Странный парень. Ну так всего наилучшего, господин Катц!

Господин Шаумель освободил шкафчик Йогена и тщательно составил перечень предметов, которые надо было переслать родителям. Потом велел одному из подростков поменять белье на кровати Йогена и пошел к себе в кабинет.

«Я это с первого дня знал, — думал он. — Как только увидел его. Этот Йегер из тех, от кого неприятностей не оберешься. Когда столько лет на такой работе, людей насквозь видишь».

И еще он подумал: интересно, что за новенький придет на его место?