Толчком к написанию Dissertazione sopra i Vampiri послужили разнообразные дискуссии, проводившиеся на протяжении 1738–1739 годов в Риме в покоях кардинала Шраттембаха, епископа города Ольмютц. Шраттембах решил организовать эти дискуссии в связи с официальными докладами о случаях вампиризма, представленными ему собранием каноников его епархии. Кардинал ожидал советов и сотрудничества от различных ученых членов Священной Коллегии и других прелатов. Среди них был и Даванцати, который откровенно признается, что до тех пор, пока кардинал не обратился к нему за советом, подробно изложив суть дела, он не имел ни малейшего представления о вампирах.

Свое произведение Даванцати начинает с изложения широко известных и подкрепленных свидетельствами случаев вампиризма, особенно тех, что имели место в Германии на протяжении недавнего периода, в 1720–1739 годах. Он демонстрирует хорошее знание литературы на эту тему. Архиепископ решает, что данные феномены нельзя отнести к разряду видений и призраков, а следует объяснять каким-то совершений иным способом. Он находит, что, за редким исключением, как древние, так и современные философы, видимо, ничего не знают о вампиризме, который сам автор, подкрепляя свои доводы соответствующими ссылками на книгу „Malleus Malleficarum“ („Молот ведьм“) и на Дельрио, совершенно справедливо считает дьявольским по своему происхождению, независимо от того, является он иллюзией или нет. Далее Даванцати пускается в довольно пространные, занимающие несколько весьма интересных глав, рассуждения о степени демонической мощи. В главе XIII автор говорит „Delle forza della Fantasia“,[63] а в главе XIV он утверждает, „Che le apparizioni de' fantasmi, e dell' ombre de' Morti, di cui fanno menzione gli Storici, non siano altro che effetto di fantasia“.[64] Здесь мы берем на себя смелость вступить в дискуссию с автором, и сегодня большинство исследователей согласится, что его аргументация по меньшей мере рискованна. Не можем мы принять и того, „что явление вампиров — это не более, чем игра воображения“. Истина лежит гораздо глубже, что хорошо знал Леоне Аллаччи. И тем не менее, при всех своих промахах и недостатках „Трактат о вампирах“ заслуживает серьезного изучения: многие материалы в нем поданы просто прекрасно, многое очень ценно, хотя в свете более полных исследований и более точных знаний выводы автора не могут получить надежного подтверждения.

Еще более громкую известность, чем книга Даванцати, получили „Рассуждения о явлениях ангелов, демонов и духов, а также призраков и вампиров в Венгрии, Богемии, Моравии и Силезии“, опубликованные в 1746 году в Париже издательством Дебюра старшего (в двух томах ин дуодецимо[65]). Работа эта неоднократно переиздавалась и была переведена в 1752 году на немецкий язык, а в 1759 — на английский; второе издание вышло в свет в 1757–1758 годах. В свое время книга пользовалась огромнейшим авторитетом, а поскольку на нее постоянно ссылаются и в наши дни, то будет весьма уместно вкратце рассказать о ее авторе — крупном специалисте в своей области.

Дон Огюстэн Кальмэ, прославившийся как толкователь Библии, родился в Мени-ла-Орнь, близ Коммерси (Лотарингия) 26 февраля 1672 года и скончался в аббатстве Сенон, близ Сен-Дье, 25 октября 1757 года. Он обучался у монахов бенедиктинского монастыря в местечке Брей, и в 1688 году сам вступил в этот просвещенный орден в аббатстве св. Мансюи. На следующий год его туда официально приняли, а 17 марта 1688 года посвятили в духовный сан. Вскоре в аббатстве Муайен-Мутье, где Огюстэн Кальмэ стал преподавать философию и теологию, он призвал всю общину помочь ему со сбором материалов для его обширного труда по Библии. Первый том его огромной книги комментариев „Буквальное толкование всех книг Ветхого и Нового заветов“ вышел в свет в 1707 году в Париже, а последний из двадцати трех томов форматом в 1/4 листа был опубликован лишь в 1716 году. На протяжении XVIII века появилось несколько наиболее значительных переизданий этой работы, включая две ее версии на латыни: первая в переводе Ф. Вечелли была выпущена издательствами в Венеции и во Франкфурте в шести томах ин-фолио в 1730 году, вторая — версия Манси Лукка, в девяти томах ин-фолио, вышла в свет в 1730–1733 годах; она впоследствии выдержала по крайней мере еще два издания. Вряд ли такой энциклопедический труд обошелся без отдельных мелких промахов, которые могут послужить поводом для критики, зато достоинства его непреходящи, а эрудиция автора воистину потрясает. И это лишь один из множества научных трудов на библейские темы, опубликованных доном Кальмэ; значение его работ современники ценили столь высоко, что трактаты Кальмэ сразу же переводились на латынь и основные современные европейские языки. Если добавить к этому его исторические и философские сочинения, то творческая плодовитость великого французского ученого кажется почти неправдоподобной. Столь выдающемуся человеку просто не могли не оказывать высокие почести в его собственной конгрегации, и лишь по убедительной просьбе самого Кальмэ папа Бенедикт XIII отказался от своих настойчивых попыток пожаловать ему кардинальскую митру, ибо этот понтифик неоднократно выражал горячее желание по достоинству оценить заслуги и ученость сенонского аббата.

О. Бердслей. „О Неофите, или Как демон Асомуэль воздействовал на него искусством черной магии“

На сегодняшний день самой известной работой дона Кальмэ, вероятно, является „Трактат о явлении духов и о вампирах“, и в предисловии к книге аббат излагает причины, побудившие его взяться за это исследование.

Следует запомнить один момент, который он особо выделяет и который заслуживает подробного рассмотрения. Вампирами, как мы уже успели заметить, кишат, в первую очередь, славянские страны, а в Западной Европе такого рода явление до конца XVII века было достаточно малоизвестным. Несомненно, случаи вампиризма имели место, и они должным образом зафиксированы. К тому же там сталкивались с проявлениями колдовства, в которых есть немало общего с тем, что рассказывают о вампирах — особенно использование вредоносных магических способностей, с помощью которых, например, ведьма могла истощать силы своих врагов: недруги слабели, хирели и чахли, иссыхая так, что становились похожими на скелеты — однако подобная магия не является собственно вампиризмом. Более подробные сведения об этих ужасах стали доходить до Западной Европы уже в XVIII веке; они сразу в значительной степени пролили свет на те отдельные, не связанные друг с другом случаи, свидетельства о которых появлялись время от времени; однако эти случаи казались совершенно изолированными, и их нельзя было отнести к какой-либо конкретной категории. Рассуждая об этом в 1746 году, дон Кальмэ, долгое время изучавший данную тему, отмечает, что определенные события, движения, проявления фанатизма и зверства характеризуют несколько конкретных веков. Далее он пишет: „В данный период времени и за последние лет шестьдесят мы стали свидетелями нового ряда необычных случаев и происшествий. Основным полем действия, где разворачиваются эти события, стали Венгрия, Моравия, Силезия и Польша. Ведь здесь нам рассказывают, будто покойники — люди, умершие несколько месяцев назад, — я бы сказал, возвращаются из могил и, по слухам, ходят и разговаривают, наводняют окрестные деревушки и села, нападают как на людей, так и на животных, высасывая их кровь, отчего жертвы слабеют, чахнут и в конце концов умирают. Люди не могут избавиться от подобных напастей, оградить себя от подобных налетов, если только не выкопают трупы из могил, не пронзят острыми кольями им грудь, не вырвут сердце и не обезглавят; бывает, что трупы просто сжигают дотла. Люди называют эти исчадия ада упырями или вампирами, т. е. кровопийцами. Рассказы о них настолько необычны, изобилуют такими подробностями и связаны с обстоятельствами столь правдоподобными (что можно сказать и о наиболее важных, тщательно зафиксированных свидетельских показаниях под присягой), что, кажется, просто нельзя не присоединиться к бытующему в указанных странах поверью, будто эти призрачные создания на самом деле выходят из могил и способны на те ужасные злодеяния, которые им приписывают… Брюколаки (vrykolakes) континентальной Греции и греческого Эгейского архипелага — это призраки совершенно нового типа“. Затем автор сообщает, что у него есть веские основания заняться темой вампиров — в особенности тех, которые заполонили Венгрию, Моравию, Силезию и Польшу, — хотя ему известно, что тем самым он подставляет себя под перекрестный огонь унизительной критики. Многие будут вменять ему в вину опрометчивость и безрассудство, которые он якобы проявил, осмелившись усомниться в определенных подробностях этих рассказов, чья достоверность уже установлена. Другие же станут подвергать его нападкам за то, что он напрасно потратил время, взявшись писать на тему, которая кажется им пустой и легкомысленной. „Как бы то ни было, — продолжает он, — пусть каждый относится к этому как угодно, однако, на мой взгляд, полезно и воистину должно исследовать вопрос, имеющий, судя по всему, самое серьезное отношение к религии. Если правда, что вампиры обладают способностью выходить из могил, то возникает необходимость доказывать и отстаивать эту истину; если же подобные поверья ошибочны, иллюзорны, то отсюда следует, что в интересах религии — раскрывать глаза на это тем, кто заблуждается, что мы должны разоблачать беспочвенные суеверия, заблуждения, которые могут иметь серьезные и опасные последствия“.

В первой главе второго тома, в котором непосредственно обсуждается тема вампиров (первый том посвящен предварительному, в общих чертах, описанию разных видов призраков и привидений), дон Кальмэ снова дает определение вампирам, и, несмотря на опасность некоторого злоупотребления повторами, мы все же должны вновь его процитировать:[66] „Призраки (ревенанты) Венгрии, или вампиры… — это люди, уже в течение более или менее значительного периода являющиеся покойниками; они выходят из могил, нарушая покой живых, чью кровь они сосут и пьют. Внешне вампиры выглядят, как люди; они с громким стуком ломятся в двери, и стук этот гулким эхом гуляет по всему дому; стоит им попасть внутрь, как они сразу же сеют смерть. Такого рода призраков называют вампирами или упырями, что в славянских языках означает „кровопийцы“. Единственный способ оградить себя от домогательств вампира — это выкопать труп из могилы, обезглавить его, воткнуть ему в грудь кол, дабы пронзить самое сердце, или сжечь труп дотла“.

Здесь можно отметить, что хотя на протяжении нашего повествования вам доведется столкнуться на страницах книги со многими призраками из семейства вампиров и познакомиться с родственными суевериями и преданиями, но главная черта, отличающая собственно вампира, — то, что он представляет собой мертвое тело, ожившее и ведущее жуткое, дьявольское существование. Он выходит из могилы, чтобы терзать живых людей, высасывая у них кровь, которая и дает ему новую жизненную энергию и свежие силы. Так как вампиры, в частности, нередко встречаются в Греции, давайте последуем в описании этой язвы за греческим автором. Одним из первых — если не самым первым — кто в XVII веке стал писать о вампирах, был Леоне Аллаччи (Алачи), более известный под латинизированным именем Лео Аллациус (Leo Allatius).[67] Этот ученый — филолог-классик и богослов — родился на острове Хиос в 1586 году и умер в Риме в январе 1669 года. В четырнадцать лет он поступил в греческий колледж в Риме. Закончив его с отличием и получив самые лестные отзывы, он возвратился на Хиос, где его знания весьма пригодились католическому епископу Марко Джустиниани. В 1616 году Аллаччи была присвоена степень доктора медицины, а чуть позже он, получив назначение в библиотеку Ватикана, стал еще и преподавать риторику в греческом колледже. В 1622 году папа Григорий XV направил Аллаччи в Германию руководить перевозкой в Рим пфальцграфской библиотеки Гейдельберга, которую пфальцграф Максимилиан I передал в распоряжение папы в обмен на субсидии, которые обеспечили княжеству Пфальц возможность вести войну против федерации протестантских князей. Свою задачу, представлявшую неимоверную сложность, если учесть разруху, в которой пребывало княжество, Аллаччи выполнил самым успешным образом, и в годы правления пап Урбана VIII и Иннокентия X продолжал свою работу в ватиканской библиотеке, особо сосредоточившись на пфальцграфских манускриптах. В 1661 году папа Александр VI в знак признания выдающейся учености Аллаччи и его обширных научных изысканий назначил его хранителем этой библиотеки. Ученый был горячим приверженцем идеи воссоединения Церквей, в связи с чем написал свой великий труд „О вечном согласии между Церковью Западной и Церковью Восточной“, в котором всячески подчеркивал моменты единодушия, а о разногласиях старался говорить как можно меньше и вообще упоминать о них вскользь.

В своем трактате „De Graecorum hodie quorandam opina-tionibus“ (Кельн, 1645) Аллаччи обсуждает множество преданий и довольно много говорит о вампирах, о которых, в частности, сообщает следующее: „Вриколак (Vrykolakas) — это труп человека, при жизни предававшегося греху и распутству, нередко — одного из тех, кто был отлучен от церкви своим епископом. Подобные тела не подвергаются разложению и не превращаются в прах, но, обладая кожей крайне прочной и упругой, раздуваются во все стороны так, что у них едва можно согнуть суставы; кожа их растягивается, как пергамент, которым обтягивают барабаны, и если по ней постучать, она издает точно такой же звук, вследствие чего вриколак и получил название „барабаноподобный“. Согласно этому автору, таким телом овладевает демон, и тогда оно встает из могилы и, преимущественно по ночам, ходит по улицам села, громко стучась в двери и выкликая по имени одного из домочадцев. Но если названный человек невольно отзовется, то на следующий день непременно умрет. Однако вриколак никогда не вызывает по имени дважды, и поэтому жители Хиоса, прежде чем отозваться любому, кто стучится ночью, всегда на всякий случай ждут, пока зов не повторится. „Говорят, что это чудовище столь пагубно для людей, что на самом деле может появляться и в дневное время, даже в самый полдень,[68] причем не ограничиваясь деревенскими домами, а посещая огороженные виноградники или выходя на открытую местность, набрасываясь внезапно на работающих в поле крестьян или на прохожих, идущих по большой дороге. Оно способно убивать одним своим видом, внушающим ужас, даже не пытаясь хватать людей и не произнося ни слова“. Соответственно, и скоропостижная смерть по невыясненной причине должна вызывать самые серьезные подозрения, и если есть какой-либо повод для беспокойства или начинают ходить слухи о появлении призраков, спешат разрыть могилу умершего, и труп нередко находят в описанном выше состоянии. Тогда без промедления „его извлекают из могилы, священники произносят подобающие молитвы, и труп бросают в жарко пылающий погребальный костер. Еще до того, как будут завершены молитвы, кожа станет отходить, и тело начнет распадаться, а затем огонь истребит его дотла“.

Затем Аллаччи обращает внимание читателей на то, что обычай этот в Греции отнюдь не нов и происхождение его нельзя считать недавним. Автор рассказывает, что „в древности так же, как и в современную эпоху, святые и просто люди высокого благочестия, исповедовавшие христиан, всегда старались отвратить их от подобных суеверий и выкорчевать эти предрассудки из народного сознания“. И с этой целью, разумеется, он приводит цитату из номоканона — авторитетного указа[69] греческой церкви: „Что касается умершего, то, если труп его оказывается целым и невредимым, его называют вриколаком“.

„Невозможно, чтобы покойный стал вриколаком иначе чем по воле дьявола, который, желая поиздеваться над некоторыми людьми и ввести их в заблуждение, дабы они навлекли на себя гнев Небес, вызывает эти темные чудеса и столь часто по ночам он насылает чары, благодаря чему людям кажется, будто им является покойник, с которым они прежде были знакомы, и ведет с ними беседы; и в снах они тоже видят странные картины. Иной раз им может привидеться, будто он расхаживает туда-сюда по проселочной, а то и по большой дороге или просто стоит на месте; более того — рассказывают, что он принимался душить людей и убивал их.

Сразу же начинается прискорбная суета, по всей деревне поднимается переполох, всюду шум и гам, так что все бросаются к могиле и откапывают покойника… и кажется им, что покойник — тот, который давно умер и был похоронен — сейчас перед ними как живой… И поэтому они общими усилиями собирают громадный штабель дров для погребального костра и поджигают его, положив сверху труп, дабы огонь истребил его окончательно“.

Что чрезвычайно любопытно, после настойчивых заявлений о том, будто подобные явления — это просто суеверия и игра воображения, в номоканоне говорится следующее: „Да будет вам известно, однако, что по обнаружении подобного неразложившегося тела, которое, как мы уже говорили, является делом рук дьявола, следует без промедления вызвать священников, дабы они пропели молитвы Пресвятой Матери Божьей… и провели заупокойную службу по усопшему с последующими поминками[70]“. Данный пункт является по меньшей мере явным свидетельством того, что автор или авторы указа в какой-то степени сами верили во вриколаков, и сдается мне, эти люди не включили бы в указ столь значимую предосторожность, если бы не находили ее совершенно необходимой; успокоив свою совесть подчеркнуто официальным тоном этого документа, они сочли своим долгом предложить меры безопасности на случай возможного инцидента и вследствие затруднений и подозрений. В действительности же они самым очевидным образом страховались.

Аллаччи, во всяком случае, без колебаний провозглашал свои взгляды и вполне верил в существование вампиров. Он утверждает, причем совершенно искренне: „Это верх глупости — отрицать, что нередко в могилах находят подобные неразложившиеся трупы и что, используя оные, дьявол, с Божьего позволения, строит самые жуткие козни против человечества и вынашивает самые страшные планы с целью как можно больше ему навредить“. Отец Франсуа Ришар, на чью важную работу мы ссылались выше, недвусмысленно заявляет, что, в частности, в Греции дьявол может орудовать посредством этих мертвых тел так же, как и через колдунов, и все это становится возможным благодаря какому-то непостижимому провиденциальному замыслу. И не вызывает сомнений, что вампиры действуют под сатанинским влиянием и под сатанинским руководством. Здесь уместнее всего привести мудрые слова св. Григория Великого, хотя и сказанные по другому случаю:[71] „Qui tamen non sees incredibly vista conscious, is in ill et alia fact pennames. Crete in quorum osmium caput diabolism est.: et humus capitis membra sunt omnes iniqui“. Все это, разумеется, с божественного разрешения. Авторы труда „Молот ведьм“ в первой части книги учат нас, каковы „три необходимых сопутствующих элемента колдовства — это Дьявол, Ведьма и Позволение Божье“. Вот вам, соответственно, и три необходимых сопутствующих элемента вампиризма, а именно: Дьявол, Мертвое тело и Позволение Божье. Отец Ришар пишет: „Дьявол оживляет и снабжает энергией эти мертвые тела, которые долгое время сохраняет целыми и невредимыми; это именно он действует под личиной умершего, под его настоящей внешностью, начиная разгуливать по улицам, а вскоре уже расхаживая по полям и проселочным дорогам. По пути он врывается в дома, нагоняя на людей жуткий страх; многие цепенеют, а иные даже умирают от испуга; дьявол же принимается за жестокие и кровавые деяния, вселяя ужас в сердце каждого“. Далее святой отец повествует, как сначала он считал, что эти призраки — просто привидения из чистилища, вернувшиеся с просьбой о помощи, о мессах и о благочестивых молитвах за упокой их душ;[72] однако, изучив этот вопрос во всех подробностях, он обнаружил, что столкнулся с чем-то совершенно иным: привидения из чистилища не совершают разнузданных поступков, яростных налетов — таких, когда страдает человеческое имущество, скот, а порой и сами люди. Значит, у этих пришельцев чисто дьявольское происхождение, и тогда за дело берутся священники, которые собираются по субботам, ибо это единственный день, когда вриколак остается в своей могиле и не способен разгуливать по земле.

Стоит вспомнить, что суббота была единственным днем в неделю, когда ведьмы избегали проводить свои сборища; в этот день они никогда не устраивали шабашей, ибо суббота посвящена Непорочной Матери Божьей.[73] „Хорошо известно, — говорит великий врачеватель св. Альфонсус,[74] — что святой церковью суббота предназначена деве Марии, потому что, как сообщает нам св. Бернард, в этот день — на следующий день после смерти Ее Сына — Она осталась тверда в вере своей“.[75] В Англии этот превосходный обычай посвящения был известен давно — с англосаксонских времен, так как еще в Леофрийском служебнике за субботами была закреплена специальная месса в честь Богоматери.

Мистер Г. Ф. Эббот в своей работе „Македонский фольклор“[76] рассказывает, что в Северной Греции „считается, что люди, родившиеся в субботу (отсюда и их название — „сав-ватиане“, т. е. „люди субботы“), пользуются сомнительной привилегией видеть призраков и фантомов, а также способны сильнейшим образом воздействовать на вампиров. В Сохо местный житель рассказывал автору: про одного такого человека известно, что он как-то хитростью заманил вриколака в амбар и усадил пересчитывать зерна в куче проса.[77] Когда демон увлекся этим занятием, савватианин набросился на него и пригвоздил к стене… В местечке Льякковикья убеждены, что савватианин силой своей обязан маленькой собачке, которая каждый вечер сопровождает его и отгоняет вриколаков. Говорят вдобавок, что в таких случаях савватианин невидим для всех, кроме этой собачки“.

Кроме того, по субботам священники возглавляют процессию, направляющуюся к могиле, где лежит покойник, подозреваемый в вампиризме. Труп торжественно эксгумируют, и „если он оказывается неразложившимся, это воспринимают как убедительное доказательство того, что он служил орудием в руках дьявола“.

Подобное противоестественное состояние тела считается верным признаком вампира и важной чертой вампиризма вообще. В греческой церковной среде бытует мнение, что вампиризм является результатом отлучения от церкви, и это действительно четко и определенно вписывается в догматы православной веры, о чем мы поговорим чуть позже.

Мне думается, вполне возможно, что развитию преданий о вампирах и укреплению веры в феномен вампиризма способствовали случаи каталепсии, или временного прекращения функций организма: это приводило к тому, что людей преждевременно хоронили. Некоторые светила медицины считают, что каталепсия целиком или почти целиком относится к сфере психики и определенно не является болезнью в истинном смысле этого слова, хотя и может быть симптомом неизвестных заболеваний, возникающих в результате нервных расстройств. Один крупнейший медицинский авторитет заявил, что „сама по себе каталепсия абсолютно не смертельна“. Она принадлежит к области явлений, связанных с гипнотическим сном; говорят, она приходит на помощь человеку, когда нужно срочно отдохнуть и восстановить силы, особенно тогда, когда имеют место длительное умственное перенапряжение или физические перегрузки, Очень часто она возникает по причине сознательной или подсознательной аутосуггестии, т. е. самовнушения; каталепсию характеризуют как „экстренную попытку природы дать усталым нервам столь необходимую им передышку“. Несомненно, что роковая ошибка, столь часто имевшая место в прошлом, случалась из-за того, что больного спешили радикальными средствами привести в сознание, вместо того чтобы дать позаботиться о выздоровлении самой природе. Если подобная попытка оказывается успешной, то она оборачивается страшным потрясением для нервов, которые жаждут отдыха; если же она явно не приносит результатов, больному грозит опасность аутопсии, т. е. вскрытия, или же он рискует быть погребенным заживо — трагедия, которая, надо опасаться, приключилась со многими людьми. Ясно, что на эти ужасные происшествия до сих пор еще не удосужились обратить самое серьезное внимание, какое только можно. Четверть века назад было подсчитано, что в Соединенных Штатах обнаруживается и фиксируется в отчетах в среднем не менее одного случая преждевременного погребения в неделю. Это значит, что риск до срока подвергнуться подобной процедуре устрашающе велик. В прошлые столетия, когда знания были распространены гораздо меньше, когда адекватные меры предосторожности принимали редко, если вообще принимали, случаи прижизненных похорон, особенно в разгар эпидемий чумы и других массовых заболеваний, тем более не были из ряда вон выходящими. В связи с этим уместно проиллюстрировать данное явление двумя-тремя примерами, относящимися к сравнительно недавнему периоду, т. е. к концу девятнадцатого века.

Молодая леди, проживавшая близ города Индианаполис, вернулась к жизни после четырнадцати дней временной остановки жизненных функций организма. Перед этим не менее шести врачей проводили обычное в таких случаях обследование, и все без колебаний подписали документы, свидетельствующие о ее смерти. Братишка „покойной“, вопреки единодушию врачей, вцепился в сестру и заявил, что она жива. Родителей охватила глубочайшая скорбь, но в конце концов настал момент выносить мертвое тело. Мальчуган всячески пытался этому воспрепятствовать, и в крайнем волнении задел за бинты, поддерживавшие челюсть сестры. Повязка ослабла и частично съехала; тут стало заметно, что губы девушки дрожат, и она медленно шевелит языком. „Чего ты хочешь? Чего ты хочешь?“ — вскричал ребенок. „Воды“, — последовал тихий, но отчетливый ответ мнимого трупа. Тут же подали воду, пациентка окончательно пришла в себя и после этого прожила в добром здравии до глубокой старости.

Некую леди, которая сейчас заведует хозяйством одного из крупнейших в Соединенных Штатах сиротских приютов, аж два раза признавали мертвой присутствующие врачи. Дважды ее тело успевали окутать саваном, и оба раза она возвращалась к жизни благодаря своим друзьям. Во втором случае с учетом предыдущего опыта были приняты исключительные меры предосторожности. Врачи провели все мыслимые обследования, и, как говорится, не осталось места для сомнений. Медики на тот момент уже покинули дом, и владелец похоронного бюро приступил к своим скорбным обязанностям. Но тут тело леди случайно укололи булавкой, и друзья женщины, к радости своей, заметили, что из уколотого места стала сочиться кровь. Семья больной настояла на том, чтобы отложить похоронные приготовления; пациентке решительным образом обеспечили надлежащий уход, и вскоре она вернулась к жизни. На сегодняшний день эта женщина исключительно активно и энергично проявляет себя в должности администратора. Следует отметить, что, по ее словам, все эти печальные дни ее ни на мгновение не покидало сознание, и она прекрасно понимала, что значат все эти усердные неутомимые обследования, но в то же время испытывала полнейшее равнодушие к их результатам. Приговор врачей, констатировавших ее смерть, не вызвал у нее ни удивления, ни намека на тревогу. Очень похожий случай произошел с весьма состоятельным джентльменом, одним из самых видных горожан Гаррисберга, штат Пенсильвания. После продолжительной болезни он будто бы скончался от ревматической атаки, которую осложнила сердечная недостаточность. Были произведены все приготовления к похоронам, однако его жена решила отложить сами похороны по меньшей мере на неделю: настолько сильно она боялась, что ее супруга могут похоронить заживо. Через два или три дня она заметила, что муж пошевелился: глаза его широко раскрылись, а одна рука вышла из того положения, которое ей заботливо придали. Жена пронзительно закричала, обращаясь к нему по имени, после чего супруг медленно поднялся и с ее помощью сел на стул. Немедленно вызвали врачей, но еще до их прихода к пациенту в значительной степени вернулись силы, причем вместе со способностью двигаться, которой он был лишен на всем протяжении болезни. Джентльмен быстро пошел на поправку и вскоре уже был в превосходной форме, и, что весьма примечательно, он утверждал, что в период временного прекращения жизненных функций организма он прекрасно сознавал все, что происходило вокруг, и что из-за горя, которое испытывала его семья, сердце его разрывалось от жуткой скорби; его страшили приготовления к похоронам, однако он был не в состоянии пошевелить хотя бы одним мускулом и произнести хоть слово.

В свое время произвела настоящую сенсацию смерть Вашингтона Ирвинга Бишопа, знаменитого телепата. Прежде ему приходилось пребывать в каталептическом состоянии по семь часов, но однажды его транс длился так долго, что двое врачей констатировали его смерть. Сегодня мало кто сомневается, что решение о вскрытии тела приняли с недопустимой поспешностью и что несчастный был жив, пока нож хирурга не проник в его мозг.

А. Ж. Вирц. „Заживо погребенный“

Хотя фактически на протяжении веков были зафиксированы лишь отдельные подобные случаи, на самом деле трагических эпизодов, когда мнимых покойников хоронили заживо и аутопсию производили на живых людях, бесчисленное множество. Один из таких случаев чуть было не произошел с великим гуманистом Марком-Антуаном Мюрэ,[78] который во время одного из путешествий заболел и слег и которого доставили в местную больницу как простого иностранца, чьего имени никто не знал. Когда он, даже не потеряв сознания, лежал с закрытыми глазами на грубом соломенном тюфяке, вокруг больного в полном составе собрались врачи, читавшие в это время лекцию по анатомии и жаждавшие найти подходящий объект, который помог бы им проиллюстрировать их теории. Медики рьяно обсуждали спорные вопросы, и старший врач, решивший, что пациент умер, важно произнес, указывая на тело: „Приступим к эксперименту над этой жалкой душонкой“. Мнимый труп широко открыл глаза и тихо, но отчетливо ответил: „Душонкой жалкой ту душу называешь, за которую Христос жизни своей не пожалел“.

Когда скоропостижно скончался кардинал Диего де Эспиноса, епископ Сигуэнсы и великий инквизитор Испании при Филиппе II, то тело покойного, как это было принято по отношению к прелатам, стали готовить к бальзамированию перед тем, как выставить для прощания. В присутствии нескольких врачей хирург с этой целью приступил к операции. Он сделал глубокий надрез, и говорят, что взорам окружающих предстало сердце, и было видно, как оно бьется. В это роковое мгновение кардинал пришел в себя, и тогда у него даже хватило сил перехватить занесенную над ним руку анатома со скальпелем. А в первые годы девятнадцатого столетия подобной прижизненной подготовке к бальзамированию подверглись также кардинал Спинола и восьмидесятилетний кардинал делла Сомалья.

В седьмой книге своего „Естествознания“ („Historia Naturalis“) Плиний рассказывает множество случаев с людьми, которые, будучи признаны мертвыми, вдруг оживали. „Aviola consularis in rogo revixit: et quoniam subveniri non potuerat prae valente flamma, vivus crematus est. Similis causa in L. Lamia praetorio viro traditur. Nam C. Aelium Tuberonem praetura functum a rogo relatum, Messala Rufus, et plerique tradunt. Haec est conditio mortalium: ad has, et eiusmodi occa-siones fortunae gignimur, uti de homine ne morti quidem debeat credi. Reperimus inter exempla, Hermotini Clazomenii animam relicto corpore errare solitam, vagamque e longinquo multa annun-tiare, quae nisi a praesente nosci non possent, corpore interim semi-animi: donee cremato eo inimici (qui Cantharidae vocabantur) remeanti animae velut vaginam ademerint. Aristeae etiam visam evolantem ex ore in Proconneso, corui effigie, magna quae sequitur fabulositate. Quam equidem et in Gnossio Epimenide simili modo accipio: Puerum aestu et itinere fessum in specu septem et quin-quaginta dormisse annis: reram faciem mutationemque mirantem velut postero experrectum die: hinc pari numero dierum senio ingruente, ut tamen in septimum et quinquagesimum atque centesimum vitae duraret annum. Feminarum sexus huic malo videtur, maxime opportunus, conversione vulae: quae si corrigatur, spiritus restituitur. Hue pertinet nobile apud Graecos volumen Heraclidis, septem diebus feminae examinis et vitam revocatae.

Varro quoque auctor est, XX. Viro se agros dividehde Capuae, quemdam qui efferetur, foro dpmum remaasse pedibus. Hoc idem Aquini accidisse. Romae quoque Corsidium materterae suae mar-itum sumere locate reuxisse, et locatorem funeris ab eo elatum. Adiicit miracula, quae tota indicasse conveniat. E duobus fratribus equestris ordinis, Corsidio maiori accidisse, ut videretur exspirasse, apertoque testamento recitatum herdem minorem funeri instituisse; interim eum, qui videbatur extinctus, plaudendo concivisse minis-teria, et narrasse „a fratre se venisse, commendatum sibi h'liam ab eo. Demonstratum praeterea, quo in loco defodisset aurum nullo conscio, et rogasse ut iis funebris, quar comparasset, efferetur“. Hoc eo narrante, fratris domestici propere annuntiavere exanima-tum ilium: et aurum, ibi dixerat, repertum est. Plenum praeterea vita est his vaticiniis, sed non conferenda, cum saepius falsa sint, sicut ingenti exemplo docebimus. Bello Siculo Gabienus Caesaris classiarus fortissimus captus a Sex. Pompeio, iussu eius incissa ceruice, et vix cohaerente, iacuit in litore toto die. Deinde cum advesperavisset, cum gemitu precibusque congregate multituldine petiit, uti Pompeius ad se veniret, aut aliquem ex arcanis mitteret: se enim ab inferis remissum, habere quae nuntiaret. Misit plures 'Pompeius ex amicis, quibus Gabienus dixit: „Inferis diis placere Pompeii causas et partes pias: proinde eventum futurum, quern optaret: hoc se nuntiare iussum: argumentum fore veritatis, quod peractis mandatis, protinus exspiraturus esset": idque ita evenit. Post sepulturam quoque visorum exempla sunt: nisi quod naturae opera, non prodigia consectamur“.[79]

Верно сказано у Плиния, что „Таково положение человечества, и настолько ненадежно суждение людей, что даже саму смерть они неспособны определить“. Словам древнеримского мудреца стали вторить многие современные авторитеты. Сабетти в своем Трактате XIV „О последнем соборовании. Компендий моральной теологии“ вопрошает: „Что делать священнику, если он придет к больному и найдет его недавно умершим, как говорится в простонародье?“. В процессе решения этого вопроса Сабетти утверждает: „Ведь, по мнению многих ученейших медиков, вероятно, что почти во всех случаях люди после „момента смерти“, как говорит простой народ, или после последнего вздоха еще некоторое время сохраняют внутреннюю жизнь, долго ли, коротко ли — в зависимости от причины, вызвавшей смерть. В случае смерти от продолжительной, тяжелой болезни бывает, что жизнь сохраняется внутри тела некоторое время — примерно шесть часов, а согласно некоторым знатокам — до полутора часов. В случае же внезапной смерти жизнь в теле длится дольше — вполне возможно, вплоть до разложения трупа“. Профессор Хаксли писал: „Свидетельства простых наблюдателей в таком вопросе, как этот (о том, что человек мертв), абсолютно ничего не стоят. И даже свидетельства медиков, если только врач не является человеком исключительных знаний и квалификации, могут стоить ненамного больше“. „Бритиш Медикэл Джорнэл“[80] („Британский медицинский журнал“) отмечает: „Едва ли какому-либо одному признаку смерти, за исключением гниения, можно доверять как абсолютно надежному“. Сэр Генри Томпсон писал: „Никогда не следует забывать, что есть лишь одно по-настоящему надежное доказательство того, что в любом из конкретных примеров наступила смерть, а именно — это наличие на теле явных признаков начавшегося разложения“. А профессор Бруардель многозначительно заявляет: „Мы вынуждены признать, что не располагаем признаком или группой признаков, достаточных для того, чтобы во всех случаях с научной достоверностью определять момент смерти“. Полковник Воллем, доктор медицины, военный врач армии США и член-корреспондент Нью-Йоркской академии наук, который в одном подобном случае сам едва не был погребен заживо, еще более настойчиво утверждает, что даже остановка сердцебиения и дыхания на весьма продолжительный срок вместе со всеми прочими признаками смерти, исключая разложение, не позволяют с уверенностью установить, что человек мертв. Полковник добавляет к этому ужасное предостережение о том, что „временно прекратившаяся жизнедеятельность организма может возобновиться после того, как тело предадут земле“. Нет нужды вдаваться в подробности этих мучительных эпизодов, однако имеются исчерпывающие доказательства того, что такие случаи отнюдь не редкость. Доктор Турэ, присутствовавший при разрушении знаменитых склепов Невинных, рассказывал монсеньору Деженнету: не вызывает сомнения то, что многие люди были там похоронены заживо, так как их скелеты нашли в таком положении, которое говорит о том, что эти люди поворачивались в своих гробах. Кемпнер приводит такие же подробности, описывая раскопки захоронений, имевших место в штате Нью-Йорк и других районах Соединенных Штатов, а также в Голландии и вообще повсюду.

Знаменитый исследователь доктор Франц Хартманн собрал подробные отчеты о более чем семистах случаях досрочного погребения и редких случаях, когда людям с трудом удавалось этого избежать; некоторые из таких эпизодов произошли по соседству от него. В своей выдающейся работе „Преждевременное погребение“[81] он рассказывает об ужасном инциденте, произошедшем со знаменитой французской трагической актрисой мадемуазель Рашель, которая 3 января 1858 года „умерла“ близ города Канн и которую собирались бальзамировать. После того как процедура началась, женщина внезапно вернулась к жизни — лишь для того, чтобы часов через десять на самом деле скончаться от шока и от нанесенных ей ран. Еще одно происшествие, представляющее особый интерес как связанное с Моравией, где чрезвычайно сильна вера в вампиров, случилось с почтмейстером одного моравского городка. Почтмейстера сочли умершим от приступа эпилепсии. Примерно через год возникла необходимость расширить один из трансептов — поперечных нефов приходской церкви за счет прилегающего к ней участка кладбища, а для этого пришлось заняться перезахоронением погребенных там тел. В процессе эксгумации вскрылся страшный факт: оказалось, что несчастного почтмейстера похоронили заживо. Это открытие привело врача, подписавшего в свое время свидетельство о смерти, в такой ужас, что он лишился рассудка.

В церкви св. Джайлза, что в Криплгейте, у алтаря до сих пор еще можно увидеть монумент в честь Констанс Уитни, чьи многочисленные добродетели в несколько напыщенной манере описаны на мраморной стеле. Над этими скрижалями возвышается фигура леди, запечатленная в тот момент, когда она поднимается из гроба. Можно было бы воспринять подобную сцену как прекрасную аллегорию, но это не так, ибо монумент отражает совершенно реальное событие. Несчастную леди похоронили, когда она пребывала в состоянии временного прекращения жизненных функций организма. Она пришла в себя, когда могильщик осквернил ее могилу и открыл гроб, загоревшись желанием похитить оставшееся на пальце у Констанс драгоценное кольцо.[82] В прежние годы, когда осквернение могил и ограбление покойников были отнюдь не редкостью, обнаружилось множество подобных случаев, и нет никаких сомнений, что значительную часть людей хоронили заживо, когда они впадали в состояние транса или каталепсии.

История Габриэллы де Лонэ, молодой женщины, чье дело около 1760 года слушалось в парижском Высоком Суде, произвела грандиозную сенсацию в масштабах всей Франции. В восемнадцатилетнем возрасте Габриэлла, дочь месье де Лонэ, председателя Гражданского Трибунала Тулузы, была обручена с капитаном Морисом де Серром. К несчастью, последнему внезапно приказали в срочном порядке отбыть на боевую службу в Вест-Индию. Председатель, опасаясь, что его дочь рискует погибнуть на чужбине, отказался позволить обрученным немедленно сочетаться браком, и Габриэлла не смогла отправиться вместе со своим возлюбленным за границу. Убитые горем влюбленные расстались, а года через два во Францию пришло известие о гибели молодого доблестного воина. Однако весть оказалась ложной, хотя о том, что капитан де Серр жив, не знали до тех пор, пока он после почти пятилетнего отсутствия вновь не объявился в Париже. Здесь ему случилось проходить мимо церкви св. Роша, фасад которой был сплошь задрапирован черной материей — явно в связи с похоронами какой-то знатной особы. Офицер пустился в расспросы и выяснил, что траур объявлен по случаю скоропостижной смерти молодой красавицы, скончавшейся на третий день после начала болезни — мадам дю Бур, жены председателя суда месье дю Бура; до замужества она была известна как Габриэлла де Лонэ. Оказалось, что в связи с сообщением о смерти Мориса де Серра месье де Лонэ вынудил дочь выйти замуж за упомянутого господина, который, будучи старше ее лет на тридцать, был зато человеком весьма состоятельным и вообще важной фигурой. Как можно догадаться, молодой капитан просто обезумел от горя, а ночью, прихватив с собой изрядную сумму в золотых монетах, наведался к сторожу кладбища при церкви св. Роша и с трудом уговорил его за взятку эксгумировать тело мадам дю Бур: капитан хотел в последний раз полюбоваться прекрасными чертами женщины, которую он столь страстно любил. Соблюдая все меры предосторожности, при бледном Свете ущербной луны тайные посетители завершили свою ужасную задачу, отвинтили крышку гроба, и несчастный влюбленный рухнул перед ним на колени, охваченный мучительной скорбью. Шло время; наконец гробокопатель стал намекать, что пора бы уже вернуть все в прежнее состояние и замести следы, как вдруг молодой офицер, издав душераздирающий вопль, схватил на руки холодное мертвое тело возлюбленной и, прежде чем сторож успел ему помешать, понесся прочь, на бегу огибая могилы; с быстротой молнии беглец растворился во тьме. Преследовать его было уже бесполезно; бедняге сторожу ничего не оставалось, кроме как водворить на место опустевший гроб, засыпать его землей и привести могилу в надлежащий вид, дабы никто не догадался, что ее потревожили. Сторож, по крайней мере, был уверен, что его соучастник по столь тяжкому преступлению, как кощунство, которое навлекло бы на замешанных в нем самое суровое наказание, — что этот человек непременно будет хранить молчание, хотя бы в интересах собственной безопасности.

Минуло лет пять, и вот однажды месье дю Бур, который, по своему обыкновению, в очередную годовщину смерти супруги побывал на июньской поминальной службе, проходя по тихой безлюдной улочке в пригороде Парижа, столкнулся лицом к лицу с одной молодой дамой и узнал в ней — кого бы Вы думали? — свою жену, так долго и так безутешно им оплакиваемую! Он попытался с ней заговорить, но она отвела взгляд, пронеслась мимо него, как ветер, и вскочила в карету, на дверях которой красовался какой-то герб; карета сорвалась с места и умчалась прочь до того, как председатель успел к ней подбежать. Однако месье дю Буру удалось разглядеть этот герб: он принадлежал знатному роду де Серров, и господин председатель решил немедленно начать расследование. Для человека его положения не составляло никакого труда получить ордер на проверку могилы жены, и когда могилу раскопали, пустой гроб, который ранее явно вскрывали, подтвердил возникшие подозрения. Новый толчок следствию дало выявление того факта, что как раз около пяти лет назад кладбищенский сторож уволился с занимаемой должности и отбыл в неизвестном направлении, причем произошло это вскоре после похорон мадам дю Бур. Столь удачное совпадение этих обстоятельств просто бросалось в глаза, и председатель взял дело под свой личный контроль. Будучи опытным юристом, месье дю Бур собрал и связал воедино данные первостепенной важности. Он узнал из разговоров, что со своей молодой и горячо любимой женой, мадам Жюли де Серр, капитан Морис де Серр вступил в брак лет пять назад и, по слухам, привез он ее с собой в Париж из какой-то далекой страны.

Весь город был в шоке, когда председатель дю Бур потребовал от Высокого Суда расторжения незаконного брака между капитаном Морисом де Серром и женщиной, выдающей себя за Жюли де Серр, которая, как уверенно заявил истец, является на самом деле Габриэллой дю Бур — его, истца, законной супругой. Новость эта вызвала настоящую сенсацию; медики обменивались огромным количеством брошюр, и в некоторых из них авторы развивали идею того, что причиной мнимой смерти мадам дю Бур послужил затянувшийся транс; утверждалось, что хотя женщина так долго пробыла в могиле, тем не менее, история знает примеры такой летаргии, и даже если это редчайшие случаи, все равно подобное обстоятельство вполне возможно. Мадам Жюли де Серр вызвали в суд и обязали отвечать на вопросы судей. Она заявила, что родилась в Южной Америке, росла сиротой и до замужества никогда не покидала родной страны. Были представлены необходимые свидетельства и выслушаны пространные аргументы обеих сторон, но излишне вдаваться в подробности. Последовало множество романтических эпизодов, но их, какими бы Интересными они ни были, нам здесь придется опустить; достаточно сообщить, что в конце концов, в основном благодаря тому, что в зал суда внезапно доставили маленькую дочку ответчицы, и разыгралась патетическая сцена, суд установил и подтвердил, что Жюли де Серр и Габриэлла дю Бур, урожденная де Лонэ, — это одно и то же лицо. Напрасно адвокат ответчицы ссылался на то, что ее брак с месье дю Буром расторгла смерть, хотя данный факт судьи самым решительным образом должны были принять как согласующийся с основами теологии.[83] Несмотря на то, что ответчица умоляла позволить ей уйти в монастырь, судьи обязали ее вернуться к первому мужу. Два дня спустя председатель дю Бур ждал прихода жены в большом зале своего особняка. Она появилась, но смогла лишь неверной походкой пройти через ворота, сделав несколько шагов навстречу выбежавшему мужу, так как за несколько мгновений до этого приняла быстродействующий яд. Воскликнув: „Возвращаю вам то, что вы потеряли!“, — Габриэлла дю Бур мертвой рухнула к его ногам. Одновременно с ней наложил на себя руки и капитан де Серр.

Нельзя не заметить, что эти события очень сильно напоминают те, которые описаны в новелле Банделло (II, 9), где излагается подлинная история Элены и Джерардо, имеющая значительное сходство и с печальнейшей повестью о Ромео и Джульетте. Элена и Джерардо были детьми двух знатных жителей Венеции, мессира Пиктро и мессира Паоло, чьи дворцы стояли на берегу Большого Канала друг напротив друга. Джерардо случайно замечает Элену, выглядывающую из окна своего дома, и с этого момента теряет покой и сон и не знает счастья, пока ему не удается поведать возлюбленной о своей всепоглощающей страсти. Добрая няня устраивает им свидание, и в ее присутствии влюбленные обмениваются кольцами и клятвами нежной любви перед статуей Пречистой Мадонны, а после этого ночи напролет предаются любовному экстазу и блаженству. Такие союзы были очень прочными, хотя, разумеется, ни один подобный обмен клятвами предварительно не благословила Святая Церковь. Это отражено и в распространенной поговорке, применимой к кому угодно: „Да, он женат, но брак не получил благословения“. Вот почему свой брачный обряд влюбленные держали в тайне.

В скором времени мессир Паоло, который прочит сыну выдающуюся карьеру, посылает молодого человека в Бейрут, и Джерардо вынужден подчиниться. Но пока он отсутствует (почти полгода), мессир Пиктро сообщает дочери, что уже назначил день ее свадьбы с молодым человеком из старинного и очень богатого рода.

Элена не осмелилась поведать отцу о том, что произошло между ней и Джерардо, и молча отдалась своему безутешному горю. Вечером накануне свадьбы она без чувств упала на кровать, и к утру Элену нашли окоченевшей и застывшей, как труп. Собравшиеся в доме многочисленные доктора вели ученые споры; врачи перепробовали все средства и не добились никаких результатов. Никто уже не сомневался, что девушка умерла. Поэтому ее решили перенести в церковь — не для венчания, а для похорон. Той ночью мрачная безмолвная процессия направилась на гондоле к Кампо рядом с Сан-Пиктро-ин-Кастелло, где лежат святые мощи Сан Лоренцо Джустиниани — великого патриарха Венеции. Девушку положили в мраморный саркофаг возле церкви; вокруг саркофага горели факелы.

Случилось так, что поблизости, в порту Лидо, только что пришвартовалась галера, на которой вернулся из Сирии наш Джерардо. Его пришли приветствовать друзья. Все оживленно беседовали. Джерардо, заметив траурную процессию, из праздного любопытства поинтересовался, кого это хоронят. Когда юноша узнал, что в последний путь провожают Элену, горе обрушилось на него и заволокло его душу, подобно черной ночной туче. Однако он не подавал виду, пока все встречающие не разошлись; тогда он подозвал друга — капитана галеры, поведал ему всю историю своей любви и поклялся, что еще раз поцелует жену, даже если для того, чтобы добраться до нее, ему придется разрушить ее памятник. Капитан тщетно пытался переубедить Джерардо и быстро понял, что это бесполезно. Друзья сели в лодку и вдвоем поплыли к Сан-Пиктро. Было уже далеко за полночь, когда они пристали к берегу и пешком отправились к месту захоронения. Отодвинув тяжелую плиту саркофага, Джерардо в отчаянии припал к телу своей Элены. Наконец бравый капитан, опасаясь, что сюда может пожаловать ночная стража, убедил несчастного влюбленного, что пора возвращаться в лодку, но уговорить друга оставить тело Элены ему никак не удавалось. Джерардо взял мертвую возлюбленную на руки и благоговейно положил ее в лодку, продолжая сжимать Элену в объятиях, осыпая ее печальными поцелуями и тяжко вздыхая. Чрезвычайно встревоженный капитан так и не осмелился направить лодку к галере, но курсировал туда-сюда по открытой лагуне, а в лодке рядом с мертвой женой лежал умирающий муж. Однако вскоре подул освежающий морской бриз, принеся с собой острый соленый запах; занималась заря, окрашивая в багряный цвет узкую полоску воды у горизонта. И тут на лице Элены стали появляться проблески жизни. Девушка слегка пошевелилась, и Джерардо встрепенулся, выходя из горестного оцепенения; он стал растирать ей руки и ноги. Друзья тайно доставили девушку в дом матери капитана; тут Элену уложили в теплую постель, подали еду и горячее питье; вскоре девушка ожила.

Мессир Паоло великодушно устроил роскошный пир по случаю возвращения сына, и когда собрались все гости, вошел Джерардо, ведя под руку Элену в свадебном платье; опустившись перед отцом на колени, он сказал: „Вот, отец мой, я привел к тебе верную жену мою, которую я сегодня спас от смерти“. Бурное ликование охватило всех; немедленно вызвали мессира Пиктро из его дома, объятого трауром, — в обитель радости. И теперь, когда ему поведали всю правду, он приветствовал не только свою воскресшую дочь, но и ее супруга, от всего сердца произнося слова благодарности, и благословил молодую пару, а на следующее утро святая церковь торжественным ритуалом освятила союз молодоженов, радость которых уже завершилась сладостным воссоединением.

Параллели между этими двумя приключениями просто поразительны. Печальная история капитана де Серра и его любви — история, которая вполне могла окончиться совсем по-другому — для нас интересна, в первую очередь, тем, что несчастную Габриэллу дю Бур действительно положили в гроб и зарыли в землю как умершую и что женщина вернулась к жизни лишь по прошествии нескольких дней. И в Англии, и за рубежом то и дело на надгробных памятниках попадаются надписи, свидетельствующие об имевшем место досрочном погребении. Одна такая эпитафия начертана на могильной плите миссис Бланден на кладбище в Бэйсингстоуке, графство Хэмпшир, однако оригинальная надпись в значительной степени стерта.[84] К сожалению, имеются исчерпывающие доказательства того, что подобные ужасные случаи — отнюдь не редкость. Мистер Уильям Тэбб в своей авторитетной работе „Досрочное погребение“,[85] опираясь только на медицинские источники последних лет, собрал свидетельства о двухстах девятнадцати случаях, когда погребения заживо удалось избежать в последний момент; о ста сорока девяти подобных погребениях, действительно имевших место; о десяти случаях, когда люди подверглись вскрытию, хотя были еще живы; о трех случаях, когда медики чуть было не совершили эту ужасную ошибку, и о двух случаях, когда работа по бальзамированию уже началась, но оперируемые успели прийти в себя.

Нет более серьезной ошибки, чем полагать, будто большинство случаев досрочного погребения и спасения от похорон происходили очень давно и что почти все они имели место при исключительных обстоятельствах, преимущественно в небольших городишках и удаленных деревнях на континенте. Что поразительно для нашего просвещенного времени, количество случаев спасения от погребения заживо и случаев, когда этой ужасной судьбы избежать не удалось, за последние годы не только не сократилось, но даже возросло. В письме, приведенном в журнале „Ланцет“ за 14 июня 1884 года, очевидец подробно рассказывает о данном феномене, представленном двумя телами, который он наблюдал в склепе кафедрального собора города Бордо, когда раскопали часть кладбища и вскрыли многие могилы. В парижском журнале „Ла пресс медикаль“ за 17 августа 1904 года есть статья, написанная доктором Икаром из Марселя — тем самым, чье исследование „Смерть реальная и смерть мнимая“, будучи опубликовано в 1897 году, привлекло всеобщее внимание. Автор, известная в медицинских кругах фигура, подробно описывает более десятка случаев возвращения к жизни людей, смерть которых засвидетельствовали их лечащие врачи; в одном случае тело ожило в присутствии нескольких докторов, когда уже фактически началась погребальная церемония. Следует отметить, что одним из очевидцев данного явления был доктор М. К. Буссакис, профессор физиологии медицинского факультета Афинского университета. Один из таких случаев приводится со ссылкой на доктора Закутуса Лузитануса, также видевшего все своими глазами. Нелишне напомнить, что Греция является страной, где вера в вампиров по-прежнему очень сильна.

Страшный случай погребения человека, когда он был еще жив, описывается в письме, опубликованном в „Санди тайме“ за 6 сентября 1896 года. За несколько лет до этого парижская газета „Фигаро“ посвятила довольно пространную статью рассмотрению пугающей возможности быть погребенным заживо. Через пару недель редактор получил свыше четырехсот писем из самых разных концов Франции, и все они были написаны людьми, которых либо погребли заживо, но затем чудом спасли, либо собирались похоронить, но по какой-то счастливой случайности им удалось избежать досрочных похорон.

В сентябре 1895 года мальчика по имени Эрнест Уикс нашли в Регентском парке лежащим в траве без признаков жизни, и после того, как его поместили в морг С. Марилебон, Эрнеста вернул к жизни сторож морга мистер Эллис. Когда прибыл вызванный врач, паренек свободно дышал, хотя и был без чувств, и чуть позже его перевели в больницу Мидлэссекса. Здесь врач сделал заключение о том, что „он оправляется от приступа“. В процессе дознания, проводимого в Уигене 21 декабря 1902 года, мистер Бригхауз, один из коронеров графства Ланкашир, с особым пылом выступил перед жюри присяжных, поведав им о чрезвычайных обстоятельствах, когда ребенка четыре раза признавали „мертвым“ и его мать получила как минимум три медицинских свидетельства о смерти, каждого из которых было достаточно для того, чтобы человека заживо похоронили.

В 1905 году некая миссис Холден, 28 лет, проживавшая в Хэптоне близ Эккрингтона, „умерла“; врач без колебаний выписал свидетельство о смерти, и все уже было готово к похоронам. К счастью, владелец похоронного бюро заметил, что у женщины чуть подрагивают веки; в итоге она была спасена и, вернувшись в совершенно нормальное состояние, прожила долгую жизнь.

„Мидлэнд дейли телеграф“ 7 января сообщила о случае с ребенком, которого оперировали и который в процессе операции „по всем признакам скончался“. Однако пациент, чью смерть успели засвидетельствовать, менее чем через полчаса ожил.

14 сентября 1908 года газеты опубликовали подробные отчеты о необычном трансе некоей миссис Риз, проживавшей на Нора-Стрит в Кардиффе, которой в последний момент удалось избежать досрочного погребения.

Если заглянуть на сорок лет назад, то можно найти напечатанный в „Бритиш Медикл Джорнэл“ за 31 октября 1885 года полный отчет о произошедшем в Стэмфорд-Хилле знаменитом случае с ребенком, который впал в конвульсии, перешедшие в транс. Пациента сочли мертвым, однако он пришел в себя — правда, только через пять дней. Хьюфлэнд, привыкший иметь дело с подобными трансами, отмечает, что „в таких случаях для того, чтобы прийти в сознание, нередко требуется шесть-семь дней“. Доктор Шарль Лонд[86] заявляет, что „такого рода приступы могут длиться много дней подряд“ и что „вполне вероятно, что многих людей в подобном состоянии ошибочно принимали за мертвых“.

Один исключительно любопытный случай, произошедший в 1883 году, описал профессор медицины университета города Глазго доктор У. Т. Гэйрднер.[87] Человек, которого он наблюдал, впал в транс, длившийся подряд полгода без одной недели; столь удивительное обстоятельство привлекло к себе пристальное внимание и вызвало бурную длительную полемику.

Следует доводить до сведения более широкого круга людей, что внешняя видимость смерти явно обманчива. Доктор Джон Освальд в своем глубоком научном труде „Suspended Animal Life“ („Временная остановка жизненных процессов у животных“)[88] отмечает, что „вследствие невежественной уверенности по отношению к ним [признакам смерти] людей, которые могли вернуться к жизни… предавали земле“. В сентябре 1903 года доктор Форбс Уинслоу особо подчеркнул тот факт, что „у человека в каталептическом состоянии могут столь удивительным образом проявляться все признаки смерти, что вполне возможно погребение человека, когда жизнь его не угасла“. Он добавил также: „Я не думаю, что обычные способы обследования для подтверждения того, что жизнь прекратилась, являются достаточными; я придерживаюсь мнения, что единственное удовлетворительное доказательство наступления смерти — это начавшееся разложение тела“.

Даже из этого представленного читателю торопливого обзора (а число примеров можно увеличить, и количество их действительно растет повсюду почти ежедневно) очевидно, что, какой бы пугающей не казалась истина, досрочное погребение — вещь отнюдь не редкая. Думаю, весьма вероятно, что необычные происшествия такого рода, слухи и сплетни о которых распространялись везде, охватывая обширные районы, — старики передавали подобные слухи молодым, домочадцы шепотом пересказывали их зимой у камелька — все эти происшествия быстро обрастали легендами, которые, в свою очередь, давали свежий повод изумляться и испытывать сознательный или неосознанный ужас. Отсюда, мне думается, были почерпнуты некоторые детали, особенно способствовавшие поддержанию и развитию преданий а вампирах. У меня ни на мгновение не возникает желания предположить, будто все эти обстоятельства, только что довольно подробно нами рассмотренные, будь они самыми страшными и шокирующими, каким-то образом послужили основой для возникновения веры в вампиров. Я, напротив, хотел бы подчеркнуть, что предания уходят корнями гораздо глубже и проникнуты реальностью куда более мрачной и вредоносной. Я даже не рискнул бы допустить, что досрочное погребение и воскрешение после мнимой смерти добавили сколько-нибудь существенного материала преданиям о вампирах, однако я убежден, что все эти страшные случаи, будучи неверно поняты и никак не объяснены, способствовали более прочному закреплению преданий о вампирах в умах тех, кому действительно довелось быть свидетелем подобных происшествий или слышать о них достоверный рассказ.

Следует привести и примеры того, как люди после смерти подавали признаки жизни путем каких-либо телодвижений. Об одном таком случае рассказывает Тертуллиан,[89] который сообщает, что видел его своими глазами, de meo didici. Молодая женщина-христианка, побывавшая в рабстве, вышла замуж, но через несколько месяцев скончалась в расцвете лет и в самый разгар счастливой жизни. Тело ее отнесли в церковь, чтобы перед тем, как предать его земле, провести заупокойную службу. Когда священник, проводивший богослужение praesente cadavere (по этой умершей), молитвенно поднял руки, то, к изумлению всех присутствовавших, молодая женщина, которая лежала на похоронных носилках и руки которой покоились по бокам, также подняла их и мягко сжала вместе ладони, словно тоже участвуя в мессе, а затем, когда богослужение завершилось, вернула руки в исходное положение.

Тертуллиан сообщает также об одном случае, когда усопшего собирались похоронить рядом с другим покойником и готовились опустить в могилу; тогда то самое тело, которое уже покоилось в этой могиле, будто бы подвинулось в сторону, словно освобождая место для вновь прибывшего.

В житии св. Иоанна Подателя милостыни, патриарха Александрийского, написанном Леонтием, архиепископом Кипра, рассказывается, что когда святой в возрасте шестидесяти четырех лет скончался 11 ноября 616 года[90] на Кипре, в Аманфе, то его тело с большими почестями и с соблюдением святых ритуалов поместили в главной местной церкви. Там открыли чудесную усыпальницу, в которой уже покоились два епископа. И говорят, что якобы оба тела в знак уважения к святому подвинулись: одно влево, а другое — вправо, и что это будто бы произошло на виду у всех присутствующих — не один, не десять и не сотня людей это видела, но вся толпа, явившаяся на его похороны. Следует отметить, что эти факты архиепископ Леонтий приводит со слов того, кто действительно присутствовал на погребении; аналогичный рассказ можно найти в „Менологии“ Симеона Метафраста.

Эвагрий Понтик[91] рассказывает легенду о некоем анахорете по имени Фома, который скончался в больнице в Дафне, пригороде Антиохии, где находилась усыпальница святого мученика Вавилы.[92] Отшельника, чужеземца, похоронили на том участке кладбища, что предназначался для нищих и очень бедных людей. Однако утром тело Фомы обнаружили лежащим в роскошном мавзолее в самой почетной части кладбища. Отшельника снова перезахоронили, но когда на следующий день кладбищенский сторож увидел, что повторилось все то же самое, люди поспешили к патриарху Эфраиму[93] и поведали ему о чуде. Тогда тело с пышными церемониями, в окружении зажженных восковых факелов, с курением ладана перенесли в город и при большом стечении народа, пришедшего поклониться, торжественно похоронили в одной из церквей. С тех пор много лет подряд в городе отмечали праздник перенесения св. Фомы Пустынника. Ту же самую историю излагает писатель-аскет, монах Иоанн Мосх, в своем замечательном трактате „Луг духовный“,[94] однако Мосх утверждает, что наоборот, останки отшельника так и оставались лежать в своей могиле, тогда как из уважения к его святости тела других людей, похороненных по соседству, вышли из могил и скромно легли на почтительном расстоянии.

В агиологии есть множество рассказов о том, как покойники слышат, разговаривают и двигаются. Так, в житии св. Доната, покровителя города Ареццо, который ближе к концу III века н. э. сменил на посту первого епископа св. Сатира, рассказывается, что Евстасий, главный хранитель доходов Тосканы, получив распоряжение совершить деловую поездку, чтобы надежно сохранить общественные деньги, передал их в руки своей жены Евфросины. Эта женщина, боясь, как бы ее дом не ограбили, тайно зарыла казну в землю. Она никому не сказала об этом, но, к несчастью, незадолго до приезда супруга ночью скоропостижно скончалась, и было совершенно непонятно, где она спрятала сокровища. Евстасий остался наедине со своим горем и страхом, ибо теперь, казалось, он будет обвинен недругами в казнокрадстве, и его приговорят к смерти. В отчаянии он отправился к Донату, и святой предложил ему пойти вместе с ним к гробнице Евфросины. В церкви уже собралось много народу, когда святой спросил во всеуслышание: „Евфросина, умоляем тебя: поведай нам, где ты спрятала казну?“ Женщина отозвалась из гробницы, сообщив, где зарыты общественные деньги. Св. Донат и главный хранитель пошли к указанному месту, где и нашли всю сумму в целости и сохранности.[95]

В житии знаменитого отшельника св. Макария Египетского,[96] скончавшегося в 394 году н. э., говорится, что одного монаха из лавры Макария обвинили в убийстве. Обвинители выступали на суде важно и уверенно, но св. Макарий предложил Им сходить вместе с ним к могиле убиенного. Там святой обратился к покойному со следующими словами: „Господь устами моими призывает тебя поведать нам, действительно ли этот человек, который обвинен в твоем убийстве, — действительно ли он совершил это преступление или каким-то образом замешан в нем?“ Тут же из могилы в ответ донесся глухой голос. Покойный заявил: „Воистину он абсолютно невиновен и никак не причастен к моему убийству“. „Кто же тогда, — продолжал вопрошать святой, — истинный виновник?“ Убиенный отвечал: „Не мне, отец мой, свидетельствовать против него. Да будет достаточно узнать, что тот, кого обвинили, на деле невиновен. Предоставьте виновного Богу. Кто знает, быть может всеблагой и сострадательный Господь смилостивится над ним и вызовет в нем раскаяние?“[97]

В истории св. Ретика — так, как ее излагает К. Веттий Аквилин Ювенк,[98] латинский поэт четвертого века, столь популярный в Средние века, — рассказывается, что, когда святой скончался,[99] торжественная процессия принесла тело покойного к гробнице его жены. Вдруг мертвец приподнялся на своих носилках, сел и произнес: „Помнишь ли ты, дорогая моя супруга, о чем просила меня на смертном одре? И вот я здесь, явился выполнить обещание, данное так давно. Прими же того, кого ты с такой нежностью ожидала все это время“. При этих словах будто бы жена его, умершая много лет назад, вновь ожила и, разорвав опутывавшие ее льняные повязки, простерла руки навстречу мужу. Тело святого опустили в ее гробницу; там и покоятся оба супруга, ожидая воскресения праведников.[100]

Нечто подобное описывается в легенде о св. Энжюрье, чей труп встал из своей гробницы и перешел в гробницу его жены по имени Схоластика. Энжюрье был знатным сенатором в городе Клермон (провинция Овернь во Франции). Св. Григорий Турский в своей „Истории франков“[101] сообщает, что Схоластика скончалась первой, и Энжюрье, стоя у ее гроба, заявил во всеуслышание: „Благодарю тебя, Господи, за то, что даровал мне это девственное сокровище, которое я возвращаю в руки Твои таким же непорочным, каким и получил“. При этих словах мертвая супруга улыбнулась, и присутствующие услышали ее ответ: „Зачем же, о супруг мой, ты говоришь о том, что не касается никого, кроме нас с тобой?“ Едва даму успели похоронить в роскошной гробнице, как муж ее тоже умер. По какой-то причине его временно похоронили в отдельной гробнице, на некотором расстоянии от жены. На следующее утро обнаружилось, что Энжюрье покинул то место, где лежал, и что теперь его мертвое тело покоится рядом со Схоластикой. Никто не осмелился потревожить эти два трупа. И по сей день сенатора и его жену в народе называют „Двое влюбленных“.[102]

В своих „Житиях святых“[103] монсеньор Герэн приводит следующий рассказ о святом Патрике:[104]

„Св. Патрик велит смерти вернуть свои жертвы, дабы они своими собственными устами возгласили истинность того учения, которое он им возвестил, или же чтобы он удостоверился, лично расспросив мертвецов, верно ли выполнено его указание водрузить крест на могилах христиан, а не неверных, и чтобы услышать из уст самих покойников, достойны ли они этих утешительных знаков уважения“.

В связи с преданиями о говорящих мертвецах уместно упомянуть рассказ о св. Мэлоре. Около 400 года в Корнуолле правил герцог по имени Мелиан. Его брат Ривольд организовал против него заговор и убил герцога. Уцелел юный сын Мелиана, Мэлор, которого Ривольд убить побоялся, но строжайше приказал отправить его в один из корнуоллских монастырей. Там паренек постоянно подавал общине пример праведной жизни и якобы обладал даром творить чудеса. По прошествии нескольких лет Ривольд, опасаясь, что его свергнет юный наследник покойного герцога, все же решил его устранить. Он подкупил воина по имени Кериальтан, уговорив его тайно убить Мэлора, что тот в соответствии с договоренностью и осуществил. Он должен был обезглавить Мэлора и принести его голову Ривольду. Это убийство воин совершил в лесной чаще, куда ему удалось заманить мальчика. Уходя прочь с места преступления, Кериальтан случайно оглянулся. Взору его предстало яркое сияние. И вот уже тело, убитого со всех сторон обступили ангелы в белых стихарях, с тонкими свечками в руках, сияющими, словно золотистые звезды. Когда злополучный убийца отошел еще дальше, его вдруг стала терзать нестерпимая жажда; чуть не падая от изнеможения, он воскликнул: „О я несчастный! Без глотка воды мне просто не выжить!“ Тут с ним заговорила голова убитого мальчика: „Кериальтан, стукни по траве посохом, и для тебя в этом месте забьет родник“. Кериальтан так и поступил; утолив жажду из чудотворного ключа, он поспешил продолжить свой путь. Когда герцогу Ривольду преподнесли голову убиенного, он собственноручно размозжил ее, однако после этого сразу же заболел и слег, а через три дня скончался. Голову Мэлора затем присоединили к телу, которое с почестями погребли. Прошло несколько лет, и останки торжественно перезахоронили в городе Эймсбери, что в графстве Уилтшир.[105]

В своей „Агиографической истории епархии Валанс“[106] аббат Надаль пишет, что когда св. Павел[107] сменил св. ТЬрквата в качестве епископа Сен-Поль-Труа-Шато, вскоре после посвящения к нему подошел на улице какой-то еврей, простой ростовщик, и потребовал от него вернуть ему изрядную сумму денег, которую якобы занял у него епископ Торкват, предшественник Павла. Чтобы удостовериться, насколько справедливо требование заимодавца, св. Павел в полном епископском облачении отправился к гробнице св. Торквата в кафедральном соборе и, дотронувшись до нее посохом, попросил ТЬрквата объявить, возвращен долг или нет. Из гробницы ему ответил голос покойного епископа: „Воистину иудей получил обратно свои деньги; долг ему возвращен в установленный срок, с процентами, причем двойными“. Из хроник явствует, что этот случай бесспорно имел место, ибо многие при этом присутствовали, и они свидетельствуют, что все видели и слышали.

Евгиппий, сменивший на должности главы епархии Трент св. великомученика Вигилия, оставил нам жизнеописание св. Северина, который, незадолго до своего отъезда в Италию был одним из последних епископов из числа римлян, проживавших в этом районе на Дунае. Однажды св. Северин, которому пришлось всю ночь дежурить у похоронных носилок священника по имени Сильван, на заре предложил последнему еще раз поговорить с собратьями, жаждавшими услышать его голос, ибо при жизни Сильван был красноречивым, пламенным проповедником. Сильван открыл глаза, и святой поинтересовался, не желает ли тот вернуться к жизни. Но покойный отвечал: „Отец мой, умоляю вас, более не задерживайте меня, не отдаляйте наступления того вечного покоя, который для почивших во Христе превыше любых наслаждений“. И затем, закрыв глаза, он больше не пробуждался к жизни на этом свете.

Этот случай сразу же воскрешает в памяти знаменитое чудо св. Филиппо Нери, который был духовным наставником семейства Массимо. В 1583 году сын и наследник принца Фабрицио Массимо умер от лихорадки в возрасте четырнадцати лет. Когда св. Филиппо вошел в комнату, где оплакивали свою утрату родители и проливали слезы родственники, он подошел к мертвому подростку, положил руку ему на лоб и позвал его по имени. После этого мальчик ожил, открыл глаза и сел на кровати. „Страшно умирать?“ — спросил святой. „Нет“, — кротко ответил подросток. „Готов ли ты отдать Богу душу?“ — „Да“. — „Тогда ступай, — сказал святой Филиппо. — Ступай, да благословит тебя Бог; молись Господу за нас!“. С просветленной улыбкой мальчик откинулся на подушку и вторично почил в бозе. С тех пор ежегодно 16 марта в семейной часовне в Палаццо Массимо устраивается festa (festa — праздник в память об этом чуде).[108]

В „Житии св. Феодосия Кенобита“, которое написал Феодор, епископ Петры[109] (536 г.), есть такой эпизод: когда возле монастыря соорудили большой просторный склеп, св. Феодосии изрек: „Теперь усыпальница воистину завершена — вот только кто из нас первым в ней упокоится?“ Тут некий монах по имени Василий упал перед ним на колени и стал умолять, чтобы этой чести удостоили именно его. По прошествии примерно месяца Василий без всяких болезней и страданий отошел в мир иной — как будто просто заснул. Через сорок дней св. Феодосии стал замечать, что усопший монах на заутрене, да и в другие часы, как и прежде, занимает свое место в хоре. Никто, кроме Феодосия, не видел покойного, но многие слышали его голос; особенно хорошо ощущал его один монах по имени Эций. Тогда Феодосии попросил Господа сделать так, чтобы все были в состоянии видеть призрак Василия. И действительно, взор каждого прояснился таким образом, что все теперь смогли наблюдать усопшего, который занимал свое привычное место в хоре. Когда Эций попытался на радостях обнять собрата, призрачная фигура от его прикосновения стала растворяться со словами: „Спокойно, Эций. Господь с вами, отец мой и собратья мои. Но только отныне вы не сможете меня ни видеть, ни слышать“.

У св. Григория, епископа Лангрского,[110] была привычка вставать по ночам, когда все уже глубоко спали, и тихо идти в церковь, где он проводил несколько часов в молитвах. Это долго оставалось незамеченным, но однажды кто-то из братии долго не мог заснуть; этот монах заметил, что епископ куда-то направился по коридору. Из любопытства монах последовал за ним, и вскоре увидел, как тот входит в баптистерий, дверь которого сама собой распахнулась перед аббатом. Некоторое время внутри царила тишина; затем раздался голос епископа: св. Григорий запел антифон, и тут же вдруг послышалось множество голосов, подхвативших псалом; это пение продолжалось три часа подряд. „Я, в свою очередь, — заявляет св. Григорий Турский, — считаю, что святые, мощи коих покоились в церкви и коим поклонялись, таким образом открылись этому святому и вместе с ним славили Бога“.

Нередко встречаются и более поздние примеры того, как усопшие возвращались к жизни. Святой мученик Станислав, епископ Краковский,[111] как-то приобрел у некоего Петра весьма обширное поместье для церковных нужд. Когда несколько лет спустя этот самый Петр скончался, его наследники стали притязать на проданную им недвижимость. Им удалось выяснить, что епископ тогда не взял у Петра документов о продаже и теперь, соответственно, не сможет предъявить никаких бумаг, подтверждающих его права на собственность. Суд постановил вернуть землю истцам. Однако святой направился к гробнице покойного и, прикоснувшись к мертвому телу, повелел ему встать и следовать за ним. Петр немедленно повиновался; так в сопровождении этой бледной и страшной призрачной фигуры епископ и явился в Королевский суд. Все присутствующие задрожали от страха и мрачного изумления, а Станислав обратился к судье: „Смотрите, господин мой, вот и Петр собственной персоной — это он продал мне свое имение; он даже встал из могилы, дабы свидетельствовать в пользу истины“. Глухим голосом труп, а может быть, призрак, подтвердил во всех деталях заявление епископа, и не на шутку перепуганные судьи пересмотрели свое прежнее решение. Когда процедура завершилась, призрачная фигура на глазах у всех постепенно растворилась в воздухе. Мертвец вернулся в свою гробницу, вторично испустив дух; там он покоится и по сей день.[112]

Говорят, подобное происшествие приключилось и в жизни св. Антонио Падуанского. Его отца арестовали в Лиссабоне, инкриминировав ему если не убийство одного дворянина, то, по крайней мере, соучастие в нем. Когда по требованию святого в суд доставили тело убитого, Антонио торжественно обратился к покойному с просьбой ответить на его вопрос: „Правда ли, что мой отец каким-то образом причастен к твоему убийству или к подготовке оного?“ Труп с тяжелым стоном произнес в ответ: „Никоим образом сие обвинение не является справедливым. Оно абсолютно ложно и подстроено злоумышленниками“. Удовлетворившись этим положительным заявлением, судьи освободили обвиняемого из-под стражи.[113]

9 марта 1463 года св. Катарина Болонская, монашка-клариссинка, умерла в женском монастыре Болоньи. Женщина настолько прославилась своей святостью, что не далее чем через две недели тело ее эксгумировали и выставили в церкви на открытых носилках, чтобы все желающие некоторое время могли ей поклоняться. Людей, толпами поваливших туда, поразило то, что лицо усопшей сохранило свежий и яркий цвет. Среди тех, кто подходил к останкам, была одиннадцатилетняя девочка, Леонора Поджи. Из почтительности она предпочла держаться несколько в стороне, но тут все заметили, что покойная мало того, что широко открыла глаза — она еще и рукой поманила девочку, обратившись к ней со словами: „Леонора, подойди поближе“. Дрожащая отроковица чуть подалась вперед, однако Катарина добавила: „Не бойся. Ты станешь полноправной монахиней этой общины, и все в монастыре будут тебя любить. Скажу больше: ты будешь присматривать за моим телом“. Через восемь лет Леонора отвергла предложение состоятельного высокопоставленного поклонника, просившего ее руки, и, постригшись в монахини, вступила в общину Корпус Домини. Там она прожила до глубокой старости, проведя в монастыре ни много ни мало пятьдесят пять лет, окруженная любовью и уважением сестер-монахинь. Она действительно в течение полувека была смотрительницей наиболее почитаемой реликвии — святых мощей Катарины.[114]

Сразу же после смерти великой блаженной, Марии Маддалены де Пацци, преставившейся 25 мая 1607 года, тело этой святой кармелитки с большими почестями расположили на катафалке и перевезли в церковь женского монастыря Сайта Мария дельи Анджели, куда стала стекаться вся Флоренция, чтобы припасть с поцелуями к стопам блаженной или хотя бы прикоснуться к ее одеянию медальонами и четками. В числе первых, кто удостоился чести посетить монастырь и быть допущенным к телу усопшей, прежде чем к катафалку хлынут толпы, был некий благочестивый иезуит, отец Серипанди. Сопровождать его выпало одному молодому человеку из знатной семьи, жаждавшему отказаться от своего крайне распутного образа жизни. В то время как добропорядочный священник стал коленопреклоненно молиться, юноша принялся внимательно изучать выражение лица св. Марии Магдалины. Однако покойница слегка нахмурилась и отвернулась, словно оскорбленная этим пристальным взором. Ошарашенный и сконфуженный, спутник иезуита так и застыл на месте. Тогда отец Серипанди сказал ему: „Воистину, сын мой, эта святая не потерпит, чтобы ее разглядывали твои глаза, ибо жизнь, которую ты ведешь, столь распущенна и порочна“. „Это правда! — воскликнул молодой человек, — но с Божьей помощью я изменю свое поведение вплоть до самых мелочей“. Он сдержал свое слово и вскоре стал отличаться необыкновенным благочестием.[115]

Примеры того, как воскресают покойники, как трупы встают из могил, как мертвецы совершают те или иные телодвижения, можно приводить до бесконечности. И вполне возможно, что коль скоро подобные случаи происходили в жизни святых, то их имитирует и пародирует враг рода человеческого, ибо, как сказал Тертуллиан, „diabolus simia Dei“ („дьявол — это обезьяна Бога“).

Давно замечено, что человек всегда относился к мертвым с уважением и страхом. Христианская вера к тому же наложила свой отпечаток на идею смерти, внеся в нее оттенок святости. Еще на заре человечества людской разум, вдохновляемый проблесками божественной истины, отказывался верить, что те, кого забрала смерть, должны отсутствовать вечно, и верили, что это лишь временно, что они ушли, но не навсегда. Уже не раз доказывалось — и это не лишено здравого смысла — что даже первобытные люди стремились сохранять мертвых, хранить их смертную оболочку. Ведь могила, пещерное захоронение доисторического человека, дольмен галльского вождя, пирамида фараона — что это, если не заключительное пристанище, не последний дом? Что касается трупа как такового, то в примитивных представлениях древних людей он продолжал жить, он по-прежнему обладал неким бытием. Поэтому нет ничего более ужасного, нет преступления более отвратительного, чем осквернение трупа.

Доктор Эполар утверждает:

„Побудительной причиной настоящих, тяжких осквернений считаются мощные импульсивные энергии, движущие человеком. Я бы назвал это вампиризмом, и впоследствии я объясню происхождение этого термина. В числе самых важных факторов вампиризма следует упомянуть в первую очередь один из инстинктов, наименее поддающихся контролю — сексуальный инстинкт.

При определенных условиях к актам вампиризма приводит голод — основная нужда, испытываемая любым живым существом. Можно привести немало примеров кораблекрушений, множество знаменитых примеров осады городов, когда нужда диктовала свои законы. Источником каннибализма у многих диких племен нередко является просто голод, который приходится удовлетворять.

Далее, у человека чрезмерно развивается инстинкт собственничества. Он побуждает человека трудиться, а в определенных случаях и воровать. Как мы только что могли убедиться, во все времена существовал обычай украшать усопших тем, чем им нравилось обладать при жизни. Грабители всегда без колебаний обирали трупы… Часто и гражданским трибуналам, и высшим королевским судам приходилось карать воров-осквернителей“.[116]

В таком случае вампиризм в его расширительном и более современном толковании можно рассматривать как любое осквернение мертвого тела. Необходимо вкратце рассмотреть его в таком ракурсе.

„Под вампиризмом следует понимать всякое осквернение трупов, независимо от способа и причины“.

Во Франции было множество случаев кощунственного ограбления мертвецов. В1664 году некий Жан Тома был подвергнут смертной казни колесованием за то, что эксгумировал тело женщины и украл надетые на нее драгоценности. Почти за столетие до этого случая, в 1572 году гробокопателя Жана Реньо приговорили отбывать наказание гребцом на галерах за то, что он похищал драгоценности и даже саваны, которые были на трупах: В 1823 году в Риоме осудили Пьера Рено за вскрытие гробницы с целью грабежа. Несколько лет спустя полиция изловила банду de la rue Mercadier* — семерых негодяев, которые Специализировались на осквернении гробниц и фамильных склепов богачей и которые выкрали оттуда золота и драгоценностей на сумму не менее 300 000 франков. Общеизвестно, что пресловутый Равашоль разрыл могилу мадам де Роштайе в надежде на то, что покойницу похоронили вместе с ее драгоценностями, однако на усопшей был один лишь батистовый саван.

12 июля 1663 года Высший Суд Парижа вынес суровый приговор сыну сторожа кладбища при Сен-Сюльпис. Юный негодяй имел обыкновение эксгумировать трупы и продавать их докторам.

В XVII веке парижским медикам официально выделяли по одному трупу в год, и знаменитого врача Морикко серьезно подозревали в том, что он незаконно добывает тела, чтобы вскрывать их для своих анатомических исследований.

В Англии у людей смерть стала вызывать еще больший страх в связи с деятельностью „похитителей трупов“. Ведь даже состоятельные люди, имевшие возможность принять все меры предосторожности, едва ли были застрахованы от налетов осквернителей могил и склепов, тогда как бедняки, умиравшие в своих убогих постелях, испытывали просто чудовищный ужас перед тем, что их телам после смерти угрожает постоянная опасность, что их могут выкопать, отвезти в анатомический театр и продать начинающим докторам, которые будут их всячески резать и кромсать. В своем романе „Лондонские тайны“ Г. У. М. Рейнолдс дает жуткую, хотя и не слишком красочную картину этих отвратительных похищений. Незаконно практикующие врачи и соперничающие исследователи, представлявшие разные анатомические школы, были всегда готовы приобрести трупы, не задавая лишних вопросов. Похищение трупов стало обычным и широко распространенным ремеслом. Один из таких мерзавцев, добившийся наибольших успехов на этом поприще, даже пополнил словарный состав английского языка новым словом. Уильям Бэрк, проходивший по делу Бэрка и Хэйра и повешенный 28 января 1829 года,[117] начал свою карьеру в ноябре 1827 года. Занялся он этой деятельностью, видимо, совершенно случайно. Хэйр сдавал дешевые меблированные комнаты в трущобах Эдинбурга. Однажды умер один из жильцов — старый солдат, задолжавший изрядную сумму за проживание. С помощью Бэрка — другого своего постояльца — Хэйр отвез труп доктору Роберту Ноксу по адресу Сэрдженс-сквер, 10. Доктор тут же выложил за тело 7 фунтов 10 шиллингов. Шотландцы страшно боялись „похитителей тел“, и раздобыть трупы было не всегда легко, хотя подлец Нокс похвалялся, что в любое время может доставать необходимый товар. Говорят, что у свежих могил порой приходилось по очереди дежурить родственникам усопших, и подобная предосторожность отнюдь не была излишней. Еще один жилец Хэйра тяжело заболел и слег; преступники были уверены, что он долго не протянет, и заведомо решили распорядиться им точно так же, как в прошлый раз.

Однако болезнь затянулась, и тогда Бэрк задушил несчастного подушкой; Хэйр помогал ему, держа жертву за ноги. Доктор Нокс заплатил за останки 10 фунтов. Поскольку деньги злодеям доставались так просто и быстро, Бэрк и Хэйр стали без всяких колебаний поставлять свежий товар. Одинокая, без друзей и знакомых, нищенка; ее глухонемой внук; один больной англичанин; проститутка по имени Мэри Пэтерсон и многие другие, которых Хэйр поочередно завлекал, сдавая им комнаты, — все они были убиты. На суде Бэрк совершенно хладнокровно рассказывал о способах убийства. Он обычно наваливался на тело жертвы, в то время как Хэйр зажимал ей рот и нос. „Через две-три минуты человек обычно уже не сопротивлялся, а только некоторое время бился в конвульсиях, стонал, и в животе у него что-то булькало. Когда он совсем переставал дергаться и замолкал, мы отпускали его, и он умирал сам собой“. Доктор Нокс договорился с убийцами, что будет им выплачивать зимой по десять, а летом по восемь фунтов за каждый доставленный труп. Но в конце концов это грязное дело вскрылось.

Этот домик — просто клад: Бэрк и Хэйр вас приютят. Бэрк прибьет вас, Хэйр продаст: Нокс мясца купить горазд.

Так пели уличные мальчишки. Бэрк во всем сознался, и его повесили. Хэйр выдал сообщника и свидетельствовал на суде в пользу обвинения, в чем, по-видимому, едва ли была особая необходимость, ибо этих бандитов изначально самым решительным образом подозревали в причастности к многочисленным исчезновениям людей, и вскоре эти подозрения подтвердились. Суд проявил в этом деле позорную нерешительность: на виселицу следовало бы отправить всю пятерку, преступников — обоих негодяев в компании с их любовницами и доктором Ноксом, который, вне всяких сомнений, знал, с какими обстоятельствами была сопряжена поставка ему трупов, хотя и отрицал свою осведомленность. Правда, толпа, без сомнения, попыталась бы добраться до злодеев и разорвать их в клочья. Но этих людей и надо было отдать на растерзание толпе. И то, что благодаря юридической казуистике и лазейкам в законодательстве преступникам удалось избежать смертной казни, конечно же, говорит отнюдь не в пользу нашей эпохи.

Такая разновидность вампиризма, как некрофагия, или поедание трупов, представляющая собой каннибализм, весьма часто связана с религиозными ритуалами дикарей, а также имеет место на шабашах ведьм. В своих описаниях острова Гаити сэр Спенсер Сент-Джон приводит любопытные детали культа вуду, когда акты каннибализма осуществляются вперемежку с самыми разнузданными оргиями. Среди индейцев племени квакиутль в Британской Колумбии каннибалы (Hamatsas) образуют самое могущественное из тайных обществ. Они вырывают куски мяса из тел убитых, а нередко — еще живых людей, разрывая их на части. В прошлом хаматсас пожирали рабов, которых специально убивали для своих пиршеств.[118] Индейцы хайда на островах королевы Шарлотты исповедуют очень похожую религию, связанную с некрофагией.[119] У древних жителей Мексики принято было регулярно приносить юношей в жертву богу Тескатлипоке. Их тела разрубали на мелкие кусочки, которые в качестве священной пищи распределяли среди жрецов и высшей знати.[120] У австралийских аборигенов из племени бибинга существовал обычай разрезать на части тела умерших и поедать их, дабы гарантировать покойным перевоплощение. Похожий обряд соблюдало и племя аранта.[121]

В „Ежеквартальном журнале“ Каспер приводит случай с одним идиотом, который убил и съел ребенка с целью заполучить его жизненную энергию. Следует отметить, что во многом на некрофагии замешена та страсть, которая движет вервольфами, и что имеется бесчисленное множество случаев ликантропии, когда люди-волки питались человеческим мясом и убивали людей, чтобы поедать их тела. Богэ подробно рассказывает историю, произошедшую в 1538 году. Четыре человека, обвиненных в колдовстве, — Жак Бокэ, Клод Жампро, Клод Жамгийом и Тьевенн Паже — сознались, что превращались в волков и что в таком обличье они убили и съели некоторое количество детей. Франсуаза Секретэн, Пьер Гандийон и Жорж Гандийон также признались в том, что они, принимая облик волков, хватали детей, которых раздевали догола, а затем пожирали. Одежда ребят была найдена в поле целой, неразорванной, „в таком виде, что казалось, будто их просто кто-то раздел“.[122]

Есть ярчайший пример некрофагии, который в XVIII веке наделал немало шума и, говорят, послужил де Саду прототипом для его героя, Минского, „аппенинского отшельника“, выведенного в „Жюльетте“. Жуткое жилище этого великана-московита описано во всех подробностях. Столы и стулья, сооруженные из человеческих костей; комнаты, увешанные скелетами. Прообразом этого чудовища был Блэз Ферраж, или Сэйе, который, проживая в 1779–1780 годах в Пиренеях, похищал и пожирал мужчин и женщин.[123] Одним из самых необычных и страшных примеров каннибализма была история Сони Бина, крестьянского сына из Ист-Лотиан, родившегося в одной из деревень близ Эдинбурга в конце XIV века. Сони Бин стал бродяжничать вместе со своей подругой — девицей из того же округа. В конце концов они избрали своим пристанищем пещеру на побережье Гэллоуэй. Говорят, что пещера эта протянулась под морем больше, чем на целую милю. Там они и стали жить, промышляя грабежом путников. Бин с любовницей убивали их, приносили тела в свое логово, там их варили и съедали. Эта парочка произвела на свет восемь сыновей и шесть дочерей. Со временем вся семейка стала совершать бандитские вылазки, запросто нападая на путников, передвигавшихся группами по пять-шесть человек. Вскоре у людоедов появились внуки. Говорят, эта каннибальская династия четверть века убивала людей на большой дороге, приволакивала добычу в свое логово и там пожирала человечину. Часто у жителей округи появлялись подозрения, и временами даже возникала паника, однако природа так хитро замаскировала вход в пещеру, что прошло немало времени, прежде чем банду удалось выследить и изловить. В 1435 году в Эдинбурге все семейство предали ужасной, мучительной смерти. Вероятнее всего, переход Бина и его сожительницы к некрофагии был вызван, в первую очередь, муками голода, но стоило им раз отведать мяса себе подобных, и тяга к человечине превратилась в безумную страсть. И само собой разумеется, что дети, родившиеся и выросшие в таких условиях, просто не могли не стать каннибалами.

Сони Бин стал героем книги „Сони Бин, мидлотианский людоед“, написанной Томасом Прескеттом Престом, который в 40-60-х годах XIX века был самым известным и популярным поставщиком дешевых бульварных романов, выходивших громадными тиражами. Наибольший успех сопутствовал его роману „Суини Тодд“. Некогда предполагали, что главный герой произведения действительно существовал, но, скорее всего, это вымышленный персонаж. Напомним читателям, что жертвы Тодда исчезали через вращающийся люк, ведущий в подвал его дома. Обыскав и раздев убитых, Тодд передавал их тела в распоряжение миссис Ловетт, которая жила через стену и держала пирожную лавку, где не было отбоя от посетителей. Однажды случилось так, что с поставкой товара ненадолго возник перебой, потому что у Тодда по некоторым причинам не было возможности отправлять на тот свет собственных клиентов. Тогда для пирожков пришлось задействовать натуральную баранину. Сразу же стали поступать жалобы на качество пирожков, которое заметно ухудшилось, ибо мясо утратило привычный вкус и аромат.

В одном никогда не печатавшемся манускрипте,[124] написанном около 1625 года братом Генри Перси, девятого графа Нортумберлендского,[125] Джорджем Перси, который дважды был заместителем губернатора Вирджинии — в рукописи, озаглавленной „Правдивое изложение обычных событий и чрезвычайных происшествий, имевших место в Вирджинии с 1609 по 1612 год“, приводятся подробности об ужасающих условиях, в которых приходилось жить первым американским колонистам. Иногда поселенцы сталкивались с голодом, и тогда не только выкапывали из могил трупы, поедая их, но „один из наших поселенцев убил свою жену… и засолил ее себе на пропитание, и это не обнаруживалось до тех пор, пока он не съел часть ее тела, за каковой жестокий и бесчеловечный поступок я приговорил его к смертной казни, причем признание в преступлении было вырвано у этого человека под пытками: его подвесили за большие пальцы рук, тогда как к ногам привязали груз, и так преступник висел четверть часа, пока не сознался в содеянном“.

Часто встречаются исторические свидетельства о том, как во время длительных ужасных осад несчастные жители осажденных городов испытывали голод и были вынуждены питаться человечиной. Один из таких примеров можно найти в Библии, где рассказывается об ужасах, которые творились, когда Иерусалим взяли в кольцо войска сирийского царя Венадада. Это происходило при правлении царя Иорама в 892 году до н. э. (4 Цар., VI, 24–30).

„После того собрал Венадад, царь Сирийский, все войско свое и выступил, и осадил Самарию. И был большой голод в Самарии, когда они осадили ее, так что ослиная голова продавалась по восьмидесяти сиклей серебра, и четвертая часть каба голубиного помета — по пяти сиклей серебра. Однажды царь Израильский проходил по стене, и женщина с воплем говорила ему: помоги, господин мой царь. И сказал он: если не поможет тебе Господь, из чего я помогу тебе? с гумна ли, с точила ли? И сказал ей царь: что тебе? И сказала она: эта женщина говорила мне: „отдай своего сына, съедим его сегодня, а сына моего съедим завтра“. И сварили мы моего сына, и съели его. И я сказала ей на другой день: „отдай же твоего сына, и съедим его“. Но она спрятала своего сына. Царь, выслушав слова женщины, разодрал одежды свои: и проходил он по стене, и народ видел, что вретище на самом теле его“.

У. А. Ф. Браун, одно время возглавлявший в Шотландии комиссию по делам умалишенных, представил очень ценный документ под названием „Некрофилия“, который был прочитан в Глазго на ежеквартальном собрании медико-психологической ассоциации 21 мая 1874 года. В документе говорится, что в период жестокого правления королевы Елизаветы, когда роскошные пастбища были превращены в выжженную пустыню, „несчастные бедняки, похожие на обтянутые кожей скелеты, из всех лесных уголков и горных долин выползали на тощих руках, ибо ноги их уже не держали. Голоса их походили на стоны привидений в склепах; эти люди ели падаль — если им еще выпадало счастье ее найти; более того, они вскоре начинали поедать друг друга; доходило до того, что они безжалостно выкапывали трупы из могил“. Каннибализм процветал, когда император Тит осадил Иерусалим, и в период эпидемии чумы в Италии в 450 году. В XI веке во время голода во Франции „на рыночной площади города Тур открыто выставляли на продажу человечину“. Один человек построил хижину в лесу Масон и в ней убивал всех, кого ему удавалось хитростью заставить переступить порог его дома, а затем он жарил трупы и питался ими. Браун сообщает также, что в Вест-Индии ему стало известно о двух женщинах, которые по ночам зачастили на кладбище. Вроде бы они не выкапывали там трупы, но просто спали среди могил, и эти непонятные прогулки, как можно было ожидать, нагоняли панический страх на местных жителей. Браун приводит и такой пример: „Последние пристанища мертвых посещали и оскверняли; выкопанные трупы похитители целовали, гладили, ласкали и уносили к себе домой, даже если это были останки совершенно незнакомых людей“. А вот и еще одна интересная деталь: „В бытность студентом мне часто приходилось проходить практику в психиатрических лечебницах, и меня просто поражало, какое огромное количество анемичных, пребывающих в состоянии тяжелой депрессии женщин навязывало мне свои признания в том, что они питались человечиной, пожирали трупы, что они вампиры и т. д., и т. п.“ Доктор Легранд дю Солль говорит, что у многих членов одной шотландской семьи обнаружилась врожденная тяга к некрофагии.[126] Прохазка упоминает о жительнице Милана, которая заманивала в свой дом детей и на досуге их поедала. Есть описание одной четырнадцатилетней девочки родом из Пюи де Дром, которая неоднократно демонстрировала необычное пристрастие к человеческому мясу; она любила пить кровь из свежих ран. Разбойник Гаэтано Маммоне, долгое время терроризировавший Южную Италию, имел обыкновение высасывать кровь из ран своих несчастных пленников.[127] Есть еще пример, когда один человек, живший отшельником в пещере на юге Франции, затащил в свое логово двенадцатилетнюю девочку, задушил ее, совершил половой акт с трупом, а затем, сделав на мертвом теле глубокие надрезы, стал пить кровь покойницы и пожирать ее плоть. Суд признал его невменяемым.[128]

В XVI веке в Венгрии жила ужасная особа, настоящая людоедка — графиня Елизавета Батори, прославившаяся своими некросадистскими мерзостями, за которые ее именовали не иначе, как „кровожадная венгерская графиня“. Недоброй памяти граф Шаролэ (1700–1760) ничто так не любил, как разбавлять убийствами свои сексуальные дебоши, и многие самые мрачные сцены в „Жюльетте“ являются лишь воспроизведением тех оргий, которые граф устраивал совместно со своим старшим братом, герцогом Бургундским.

Доктор Лакассань в своем исследовании „Вашэ-потрошитель и садистские преступления“. Лион — Париж, 1899 собрал многочисленные примеры некросадизма. Жозеф Вашэ, родившийся 16 ноября 1869 года в городе Бофор (департамент Изер), был виновен в целом ряде преступлений, продолжавшихся с мая 1894 по август 1897 года. В указанный период Вашэ стал скитаться по всей Франции — это началось сразу же после выхода его из психиатрической лечебницы (его выписали как излечившегося), куда он был упрятан за попытку изнасилования юной служанки, отказавшейся выйти за него замуж. Свое первое преступление из целой серии он, видимо, совершил 19 мая 1894 года, когда в безлюдном месте убил молодую работницу 21 года от роду. Вашэ задушил девушку и затем изнасиловал мертвое тело. 20 ноября того же года в Видобане (департамент Вар) он задушил шестнадцатилетнюю дочь фермера, изнасиловал труп и искромсал его ножом. Таким же образом 1 сентября 1895 года в местечке Бенонс (департамент Эн) этот бандит убил шестнадцатилетнего парня, Виктора Порталье, и вспорол ему живот. Три недели спустя убийца задушил четырнадцатилетнего пастушка, Пьера Массо-Пелле, и изуродовал мертвое тело. Последним был убит тринадцатилетний подпасок Пьер Лоран; это произошло в Курзье (департамент Рона) 18 июня 1897 года. Тело мальчика было неописуемо исколото и исполосовано ножом. Более чем в десятке подобных преступлений удалось доказать авторство Вашэ. Вероятно, этот маньяк был виновен. В гораздо большем количестве такого рода зверских убийств, которые остались нераскрытыми.

Англия еще не скоро оправится от потрясения, вызванного непостижимыми зверствами Джека-Потрошителя. Первый труп был обнаружен в местечке Уайтчепел 1 декабря 1887 года, второй — с тридцатью девятью ранами — 7 августа 1888 года. 31 августа нашли жутко изуродованное женское тело, 8 сентября — четвертое тело с такими же отметинами, пятый труп обнаружили 30 сентября, шестой — 9 ноября. 1 июня 1889 года человеческие останки выловили в Темзе; 17 июля на еще теплый труп наткнулись в Уайтчепельских трущобах, а 10 сентября того же года было найдено тело последней жертвы.

Андреас Биккель убивал женщин, насилуя и уродуя их неописуемым образом. Доктор Эполар, цитируя работу Фейербаха „Achtenmoesigen Darstellung merkwuerdzer Verbrechen“, сообщает, что Биккель заявил: „Могу сказать: обнажив ей грудь, я испытал такое возбуждение, что мне захотелось отрезать кусочек плоти и съесть его“.

В 1825 году сборщик винограда по фамилии Леже, двадцатичетырехлетний здоровяк, ушел из дома в поисках работы. С неделю он бродил по лесам, и тут его страшно потянуло на человечину. „Он встречает двенадцатилетнюю девочку, насилует ее, изрезает ей гениталии, вырывает ей сердце, съедает его и пьет ее кровь, после чего закапывает труп. Будучи затем арестован полицией, спокойно сознается в своем преступлении; ему выносят смертный приговор и приводят его в исполнение“.[129]

А вот и еще знаменитый пример: Винченцо Верцени,[130] некрофаг и некросадист, родившийся в Боттануко, в больной и убогой семье, и арестованный в 1872 году за следующие преступления: попытка задушить свою двенадцатилетнюю двоюродную сестру Марианну, аналогичная попытка задушить двадцатисемилетнюю синьору Аруффи, аналогичная попытка в отношении синьоры Талы, убийство Джованны Мотты (у трупа вырваны внутренности и гениталии, иссечены ножом ляжки, отрезана икра одной из ног, труп раздет догола), убийство и расчленение двадцативосьмилетней синьоры Фрицони, попытка задушить свою девятнадцатилетнюю кузину Марию Превитали. В процессе совершения этих преступлений „для продления удовольствия убийца кромсал ножом свои жертвы, пил их кровь и даже вырывал из тела куски мяса, которые пожирал“.

Подобные вампирические зверства обычно классифицируются как некрофилия и некросадизм:

„Некрофилия — это надругательство над умершими, предполагающее вступление во всякого рода сексуальные отношения с трупами: половой акт — обычный или анальный и т. д., и т. п. Некросадизм — это нанесение трупам тяжких телесных повреждений с целью достичь сильного эротического возбуждения. От традиционного садизма некросадизм отличается тем, что последний направлен не на причинение боли, а просто на разрушение человеческого тела. Некросадизм нередко приводит к актам каннибализма, которые могут обозначаться термином „некрофагия“… Некрофилы и некросадисты большую часть времени пребывают в состоянии буйного помешательства или слабоумия, что подтверждается их прошлым и дурной наследственностью. Но с другой стороны, некрофилия и некросадизм часто встречаются среди тех, кому по долгу службы приходится регулярно иметь дело с трупами, к которым эти люди в конце концов теряют всяческое отвращение (могильщики, священники, студенты — медики)“.

Термин „некрофилия“, видимо, впервые предложил в XIX веке бельгийский психиатр доктор Гислен; термин „некросадизм“ стал использовать доктор Эполар.

Некрофилия была известна еще в Древнем Египте, и против нее принимали самые тщательные меры предосторожности, как сообщает Геродот (книга II, LXXXIX): „Жен знатных людей и красивых женщин передают в руки бальзамировщиков не сразу, а лишь на третий-четвертый день после смерти. Это делается для того, чтобы бальзамировщики не могли вступать в половые сношения с трупом. Ибо рассказывают, что один бальзамировщик был застигнут во время совокупления с только что скончавшейся красавицей — на него донес напарник“.

Говорят, что коринфский тиран Периандр, убив свою жену, решил еще раз возлечь с ней на ложе и выступить в роли мужа. У Дамхоудера в книге „Praxis Rerum Criminalium“, написанной в конце XIV века можно прочесть следующее: „Случайно вспомнилась эта отвратительная страсть похотливая, когда некую женщину умершую познали“.

Различными авторитетами собрано множество примеров некрофилии, из которых здесь достаточно привести лишь несколько случаев. „B 1787 году в деревне Сито, близ Дижона, мой дед, работавший врачом в этом знаменитом аббатстве, однажды вышел из монастыря, чтобы в хижине, расположенной посреди леса, навестить пациентку — жену лесоруба, которую накануне он видел фактически уже умирающей. Мужу, занятому на своей тяжелой работе, пришлось оставить жену в одиночестве: рядом не было ни детей, ни ее родителей, ни соседей. Открыв дверь лачуги, мой дед был поражен чудовищным зрелищем. На теле уже умершей женщины лежал охваченный страстью монах, завершавший половой акт с трупом“.[131]

В 1849 году сообщалось о следующем случае: „Только что скончалась юная особа, шестнадцатилетняя девушка, принадлежавшая к одной из знатнейших в городе семей. Ночь была уже на исходе, когда в комнате усопшей раздался грохот — рухнула какая-то мебель. Мать покойной, чья комната была по соседству, тут же примчалась на шум, ворвалась внутрь и увидела, как в дверь выскользнул незнакомый мужчина в ночной рубашке ее дочери. От ужаса дама испустила душераздирающий вопль, на который сбежались все домочадцы. Незнакомца схватили; на вопросы он отвечал, но как-то сбивчиво и туманно. Первым делом подумали, что это грабитель, однако его облачение и еще кое-какие признаки заставили повести расследование в ином направлении. Выяснилось, что юную покойницу дефлорировали, совокупившись с трупом несколько раз. Следствие выявило, что сиделка была подкуплена, и вскоре очередные разоблачения подтвердили, что этот несчастный, будучи человеком весьма состоятельным, родившимся в приличной семье, получившим изысканное воспитание и отличное образование, тем не менее, не в первый раз занимается столь постыдным делом. В ходе судебного разбирательства было установлено, что подследственному ранее неоднократно удавалось проскользнуть в постель к юным покойницам, где он и давал выход своей отвратительной страсти“.[132]

В 1857 году всеобщее внимание привлек случай некрофила Александра Симеона, родившегося в 1829 году. Он был несчастным подкидышем, который всегда был слабоумным и в конце концов пришел к полному помешательству. Этот тип отличался крайне отвратительными привычками. „Симеон, узнавая, что в морге только что выставили очередной женский труп, обманывал охрану и проникал в мертвецкую. Там этот человек приступал к самым мерзким надругательствам над мертвым телом. Симеон публично похвалялся своими „подвигами“.[133]

Доктор Морель в „Еженедельная медицинская и хирургическая газета“ за 13 марта 1857 года рассказывает: „Поступок, похожий на действия Симеона, был совершен в результате заключения чудовищного пари одним студентом медицинского училища в присутствии его друзей. Остается добавить, что через несколько лет этот человек скончался в психиатрической больнице“.

Доктор Моро из города Тур в своем знаменитом исследовании „Половые извращения“, 1880 со ссылкой на газету „Evenement“ („Эвенман“) за 26 апреля 1875 года рассказывает о необычном случае, произошедшем в Париже. Обвиняемый Л., главный герой происшествия, был женатым человеком и отцом шестерых детей. Когда умерла жена одного из его соседей, Л. вызвался дежурить в комнате усопшей, пока семья занималась деталями подготовки к погребению. „И тут разумом дежурившего у постели покойницы овладела непостижимая, противоестественная идея. Он задул свечи, горевшие у кровати, и холодный, застывший труп на грани разложения стал добычей этого вампира“. Надругательство почти сразу же вскрылось благодаря тому, что постель покойной была в беспорядке и еще по кое-каким признакам. Л. бежал, однако по настоянию доктора Пуссона и мужа покойной, обезумевшего от горя и гнева, его арестовали и начали следствие. Какое умопомрачение толкнуло его на это?

Альбер Батай в книге „Уголовные и гражданские дела“, 1886 приводит рассказ об Анри Бло, „достаточно красивом парне двадцати восьми лет, с бледноватым лицом. Волосы зачесаны на лоб челкой. У него запавшие глаза, необыкновенно черные и блестящие. В целом, в его лице есть что-то от кошки и одновременно — от ночной птицы. 25 марта 1886 года, между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи Бло перелезает через дверцу ограды кладбища Сент-Уан, направляется к братской могиле, приподнимает переборку, отделяющую от земли последний в этом ряду гроб. По кресту у подножия братской могилы Бло узнает, что в этом гробу — тело молодой женщины, восемнадцатилетней Фернанды Мери по прозвищу „Карманио“, театральной фигурантки, похороненной накануне.

Бло вытаскивает гроб, открывает его и достает оттуда тело девушки, которое относит на край ямы и кладет на насыпь. Там молодой человек становится на колени, предусмотрительно подложив под них листки белой бумаги из-под букетов, и совершает с трупом половой акт. Затем, вероятно, ложится спать и просыпается лишь тогда, когда пора уходить с кладбища, и удаляется достаточно рано, чтобы его не заметили, но слишком поздно, чтобы успеть вернуть труп на место“. Любопытно, что, когда осквернение было обнаружено, один человек по фамилии Дюамель прислал письмо, в котором признался, что это он совершил данное осквернение. Дюамеля заключили в тюрьму в Мазасе, поскольку он сообщил такие подробности преступления, что следователи действительно поверили в его виновность. Однако два врача, обследовавшие Дюамеля, установили, что он невменяем. 12 июня Бло снова аналогичным образом осквернил могилу, после чего заснул. Его застигли на месте преступления и арестовали. 27 августа, когда началось судебное разбирательство, и судья выразил свой ужас перед действиями обвиняемого, Бло равнодушно возразил: „А чего вы хотите — у каждого свои пристрастия. Мое — это трупы!“ Доктор Мотэ не смог признать его невменяемым, и Анри Бло приговорили к двум годам тюрьмы. Доктор Тибериус из Афин рассказал о следующем случае. Лет семь назад один студент-медик проник в часовню для отпевания усопших, где лежало тело только что скончавшейся красавицы-актрисы, которую собирались готовить к похоронам и к которой студент испытывал безумную страсть. Осыпая холодный труп жаркими поцелуями, преступник совокупился со своей мертвой возлюбленной. Следует отметить, что на трупе было роскошное одеяние, усыпанное драгоценностями, — именно в таком виде усопшую собирались нести в похоронной процессии.

Говорят, что некрофилия — привычное явление в некоторых странах Востока.

„В Турции, в тех местах, где кладбища плохо охраняются, будто бы часто видели, как отдельные гнусные личности, подонки, используют эксгумированные трупы в качестве объекта удовлетворения своих сексуальных желаний“.

Дело Виктора Ардиссона, которого в газетах называли „lе vampire du Muy“ („вампир из Мюи“) и которого арестовали по многочисленным обвинениям в эксгумации трупов и совокуплении с ними, подробнейшим образом исследовал доктор Эполар. Он вынес следующее заключение: „Ардиссон — это безумец, не ведающий, что творит. Он насиловал мертвых, ибо в роли могильщика ему было легко добывать себе подобия женщин в виде трупов, которым он обеспечивал некую видимость существования“.[134]

В деле Леопольда и Лоуба мотивом преступления, совершенного в 1924 году в Чикаго и широко обсуждавшегося по всей Америке, был некросадизм. Совершив убийство несчастного мальчика, эти два жалких дегенерата надругались над мертвым телом. Уместно будет заявить, что источником этого отвратительного преступления стала ложная философия. Денег у преступников было в избытке, сознание их было замутнено отголосками учения Фрейда, и два молодых супермена почувствовали себя выше всех законов. Эти юнцы уже испытали всю гамму эротических впечатлений, чувства их уже притупились, и захотелось чего-то новенького, чтобы как-то расшевелить свои истощенные нервы. Поток всех этих низостей и мерзостей можно было бы пресечь, вернувшись к истинной философии, к профессиональным знаниям схоластов, преподавателей и врачей.

Небезызвестны — и в действительности не так уж редки — поразительные примеры того, что можно было бы назвать „воображаемой некрофилией“. Подходящие условия для ее сеансов специально создают в самых дорогих, избранных номерах.

В своем исследовании „Конец века: всеобщее разложение“ Лео Таксиль отмечает: „Одно из самых ужасных садистских пристрастий — это пристрастие тех ненормальных, которых окрестили „вампирами“. Этих безумцев обуревает желание насиловать трупы. Подобное половое извращение, по словам доктора Поля Моро из Тура, представляет собой крайнюю степень отклонения в сфере сексуальных потребностей“. Он сообщает также, что в некоторых борделях нередко имеются „chambres funebres“ („похоронные комнаты“). „Обычно в одной из комнат есть сооружение, занавешенное черной материей, т. е. своеобразное „ложе для покойницы“ — словом, все атрибуты траурной обстановки. Но один из главных парижских домов терпимости располагает специальной комнатой, предназначенной для клиентов, желающих испытать, что такое вампиризм.

Стены помещения обиты черной атласной тканью, расшитой серебряным бисером. Посреди комнаты возвышается весьма роскошный катафалк. Там, в открытом гробу, лежит женщина без признаков жизни. Голова ее покоится на бархатной подушке. Вокруг расставлены длинные восковые свечи в больших серебряных подсвечниках. Во всех четырех углах стоят погребальные урны, а также курильницы, в которых вместе с благовониями горит смесь спирта и поваренной соли. Их тусклое пламя, освещающее катафалк, придает телу лжепокойницы трупный цвет.

Впускают сластолюбивого сумасброда, заплатившего за этот сеанс десять луидоров. Перед катафалком стоит скамеечка для молитвы, на которой клиент преклоняет колени. В соседнем кабинете фисгармония начинает играть „Dies irae“ или „De Profundis“. Как только раздаются эти похоронные аккорды, „вампир“ набрасывается на девицу, которая изображает усопшую и которой велено не шевелиться, что бы ни случилось“.[135]

Весьма разумно было бы предположить, что катафалк, гроб, черная траурная материя призваны настраивать на торжественный лад и убивать желание, однако в, определенных кругах все это погребальное великолепие, напротив, считается самым элегантным возбуждающим средством, самым испытанным и сильнодействующим из всех изысканнейших афродизиаков.

Св. Августин в своем труде „О Граде Божием“ (XV, 23) говорит: „Молва идет кругом, и многие знают по собственному опыту или слышали от других, кому можно верить, чья честность не вызывает сомнении, что сильваны и фавны, которых обычно называют инкубами, обуреваемые желанием, часто похищали женщин и совокуплялись с ними и что определенные демоны, которых галлы называют „дузии“, действительно занимаются подобным грязным развратом и склоняют к нему других; это подтверждают такие люди и так убедительно, что было бы верхом наглости это отрицать“. Шарль Рене Бийюар, знаменитый доминиканец (1685–1757) в своем „Трактате об ангелах“ утверждает: „Один и тот же злой дух может выступать по отношению к мужчине как суккуб, а по отношению к женщине — как инкуб“. Как заявляет в своем исследовании „Практика признаний“ крупный авторитет св. Альфонсо Лигуори: „Иные отрицают тот факт, что существуют злые духи — инкубы и суккубы, однако знаменитые ученые авторы, обладающие определенным весом, напротив, в большинстве своем уверены в их существовании“. Синистрари, как мы уже говорили, считает, что дети, рожденные дьяволом и ведьмой, отличаются „откровенной порочностью“. И, как мы только что могли убедиться, бытует поверье, будто люди, ведущие жизнь более распутную, чем обычно, становятся вампирами.

За исключением Англии, где ведьм неизменно отправляли на виселицу, повсеместной карой за колдовство была смерть на костре, а кремация, сожжение мертвого тела, считается одним из нескольких способов, и возможно, самым эффективным, искоренить вампиризм, положить ему конец. Тот факт, что в Англии ведьм вешали, нередко вызывал удивленные комментарии, и англичане, путешествовавшие по Франции и Италии, бывали склонны рекомендовать введение у себя на родине такого же вида смертной казни по отношению к колдуньям, как и во всех остальных странах. Возникало ощущение, что если тело ведьмы полностью не уничтожить, то может оказаться, что скверну так и не вырвали с корнем. В 1649 году леди Питтадро заключили в тюрьму по обвинению в колдовстве; когда обвиняемая умерла еще до суда, ее тело похоронили обычным способом. Однако последовала волна возмущения, и высокопоставленных чиновников сразу же стали допекать жалобами, поскольку шотландская Генеральная Ассамблея[138] вынесла заключение о том, что труп надо было сжечь, и среди ее документов можно встретить следующий протокол: „По делу о погребении леди Питтадро, которая по сильному подозрению в колдовстве была заточена в тюрьму этого города и там в ходе следствия умерла. Комиссия Генеральной Ассамблеи, рассмотрев доклад созванного с этой целью комитета, рекомендует пресвитерии Дамферлинга выразить свое неодобрение в связи с фактом погребения леди Питтадро — относительно места и способа оного — и приложить должные усилия с целью заставить тех, кто организовывал похороны этой женщины, признать свои действия неправильными. Комиссия настаивает на том, чтобы некоторые из тех, кто принимал личное участие в похоронах, явились в пресвитерию и признали свою ошибку в этом деле“.[139] Кроме того, отдельные лица, проживавшие во Франции и, вероятно, участвовавшие в знаменитом судебном разбирательстве в Лувье, в 1652 году выражали удивление по поводу того, что в Англии за аналогичные преступления полагается виселица, а не сожжение на костре. В Лувье за установленные факты участия в ужасном сатанинском культе, за служение черных месс, за похоть и богохульство 21 августа 1647 года отъявленный сатанист Тома Булле был сожжен заживо на рыночной площади Руана. Что весьма примечательно, эксгумировали труп человека по имени Матюрэн Пикар, умершего за пять лет до этих событий и похороненного у решетки, огораживающей место хора в часовне францисканских монахинь, в которой стал появляться жуткий вампир. Мертвое тело нашли неразложившимся, сохранившимся в прекрасной форме. На всякий случай его сожгли дотла в пламени того же костра, что истребил злополучного Булле. Видимо, труп Пикара уничтожили, дабы положить конец налетам вампира на этот монастырь. В 1652 году в Мэйдстоуне „Энн Эшби по прозвищу Коблер, Энн Мартин, Мэри Браун, Энн Уилсон и Милдред Райт из Крэнбрука, а также Мэри Рид из Ленхэма были осуждены и по закону этой страны приговорены к публичному повешению. Нашлись, однако, некоторые люди, желавшие, чтобы колдуний не повесили, а сожгли, причем дотла, и утверждавшие, что так принято повсюду: тело ведьмы надобно сжечь, дабы кровь ее вместе с тем же самым злом не унаследовало потомство“.[140]

Зафиксирован даже один случай, когда ведьма сама считала, что ее следует отправить на костер. В графстве Нортгемптоншир некий богатый крестьянин нажил себе врага в лице женщины по имени Энн Фостер. Вскоре у него подохло тридцать овец. „Их ноги были раздроблены, и весь скелет под шкурой был разбит на мелкие кусочки“. Спустя немного времени загорелось несколько его амбаров. Стали подозревать, что все это вызвала своим колдовством Энн Фостер. В 1674 году по обвинению в колдовстве она предстала перед судом и „после вынесения ей смертного приговора страстно желала, чтобы ее сожгли на костре, однако суд не внял ее просьбе, а решил, что обвиняемую следует публично повесить“.[141]

Оба этих случая, по всеобщему убеждению, можно отнести к категории вампиризма; прочие же разряды подобных происшествий почти целиком свойственны Чехословакии, Югославии, Греции и вообще Восточной Европе.

Согласно поверьям, вампиром становится и тот, кого похоронили с нарушениями погребальных обрядов. Следует отметить, что в этой идее прослеживается отчетливая связь с тщательной заботой древних греков и римлян классического периода о том, чтобы умерших предавали земле с соблюдением всех обрядов и торжественного церемониала. Можно приводить один пример за другим, но достаточно просто обратиться к тому отрывку из „Илиады“, в котором описано, как душа Патрокла обращается к Ахиллу с настоятельным требованием провести последнюю церемонию на его могиле.

Жестокая Клитемнестра, убив своего мужа, нанизывает один грех на другой и не только пренебрегает всеми нормами приличия и оскорбляет человеческое достоинство, но каким-то непостижимым образом оскорбляет величие небес тем, что в высшем проявлении разнузданной дерзости она „осмелилась предать земле тело супруга без всякой траурной церемонии, без оплакивания или погребальной песни“, ибо соответствующая демонстрация горя на публике считалась у греков важнейшим, религиозно освященным атрибутом любых похорон. Электра с горечью восклицает:[143]

Как показал Софокл в своей великой драме, которую многие не без оснований считают высочайшим образцом греческой трагедии, героизм Антигоны в деле осуществления угодного богам милосердия возносит эту девушку к вершинам силы духа. Ради того, чтобы бросить несколько пригоршней земли на тело брата, лежащее непогребенным на поле брани под Фивами, Антигона с радостью готова пожертвовать своей собственной жизнью. Героиня преступает искусственный закон, сотворенный ненавистным тираном-временщиком, и лицом к лицу противостоит правителю Фив. Движимая суровым чувством долга, она спокойно, без бравады и показной дерзости, предпочитает мелочным и преходящим законам вечный суд сил более древних и величественных, чем трон самого Зевса. Словно от ничего не стоящего пустяка, словно от сущей мелочи, она отказывается от брачного обещания, данного своему жениху Гемону, и безмятежно, торжественно направляется к тому месту, где ей суждена трагическая гибель. Это неуважение к человеческому законотворчеству, это ледяное презрение к человеческим страстям, к самой любви придает характеру героини некую монументальность, и само очарование ее благородства проникнуто какой-то величественной холодностью: напоминание о том, что и в крайней отрешенности Антигоне, этому чистейшему образу древнегреческой девушки, далеко до испанской духовидицы, святой Тересы, которая вещает о тщете человеческих страстей и о необходимости неуклонно следовать вечному закону, и страницы ее рукописей леденят сердце и в то же время ярко светятся, обжигая, как огонь. Итак, в благородной решимости Антигоны нет места чувствам. Есть лишь пара штрихов, которые могут показаться уступкой человеческим слабостям, но по сути только подчеркивают и делают еще более жутким отсутствие романтических переживаний. В эписодии четвертом (коммос) героиня скорбит о том, что ее брачный союз так и не осуществился, между тем как ранее для своего нареченного у нее нашлось не более шести слов, заочно произнесенных в его адрес:

Размышляя о непоколебимости и суровой чистоте намерений Антигоны, мы можем в какой-то мере осознать, как страшен вдохновлявший ее идеал, и почувствовать, на что были готовы древние греки ради соблюдения всех необходимых ритуалов, какой ценой готовы были они выполнить свой последний долг перед умершими.

Павсаний сообщает, что Лисандр навеки запятнал свою честь не только тем, что предал смерти кое-кого из военнопленных, но и тем, „что даже не бросил по несколько горстей земли на их мертвые тела“.[145] Надо отметить, что древним грекам, если уж ничего другого сделать было нельзя, хватало даже, такого чисто символического погребения. Естественно, это был предельный минимум, но и его было достаточно, и аттический закон предписывал эту небольшую церемонию всем, кому случалось наткнуться на непогребенный труп.

Нам подобное действо может показаться если не пустячным и бесполезным, то, во всяком случае, совершенно неадекватным. Но для греков — а кто знает, насколько в этом деле они были мудрее нас? — такой ритуал имел мистическое значение, ибо представлял собой, по удачному выражению Элйана, „исполнение некоего мистического закона благочестия, установленного самой природой“.[146] Бытовало даже поверье, будто животные, набредая на трупы себе подобных, стараются лапами наскрести немного земли и набросать ее на мертвое тело. Для современного человека погребение в земле или, как вариант, кремация, являются необходимым и пристойным способом избавления от покойников. Однако в сознании древних греков подобные ритуалы значили нечто гораздо большее; это включало в себя и стремление обеспечить благоденствие чего-то нематериального, но существующего постоянно, т. е. души или духа. Пока сохраняется тело, душа может каким-то образом быть с ним болезненно связана. Это убеждение, как мы уже отмечали, разделял Тертуллиан и многие другие древние авторы. Но разложение тела означает, что душа больше не принадлежит нашему миру, где у нее уже нет постоянного места, а в состоянии беспрепятственно перебраться в свои собственные чертоги, которые готовы к ее приему и к которым она готова сама. В древности Люди из чувства долга, в порядке религиозных обязательств помогали в этом умершим и, как мы убедились на примере Антигоны — самом знаменитом примере такого рода, — ради выполнения подобных обязательств были готовы на все, на любые жертвы. Это уже в более позднее время, особенно под влиянием славянских поверий, люди стали выполнять свой долг перед умершими, движимые не только любовью, но и страхом, ибо большинство теперь считало, что те покойники, чьи тела не подверглись разложению, могут вернуться — в Виде оживших трупов, вампиров, стремящихся утолить жажду мести живым людям, чудовищ, одержимых страстью пить горячую, дымящуюся кровь. Поэтому и погребальные обязанности люди стали выполнять не просто ради умерших, но еще и для того, чтобы обезопасить себя.

С этими представлениями очень тесно связано поверье, будто вампирами становятся те люди, которые умерли, будучи преданы церковному проклятию — анафеме, т. е. скончались отлученными от церкви. Отлучение — это главное и самое серьезное наказание, которое может наложить церковь; естественно, такое суровое наказание предполагает и наличие серьезного преступления. Грубо говоря, анафему можно определить как лишение виновного в преступлении всякой возможности получать обычные духовные блага, которыми пользуются все члены христианского общества. Конечно, есть и другие исправительные меры, влекущие за собой утрату определенных прав — в их числе такие виды наказаний, как временное отрешение от должности для церковников, интердикт для церковников, мирян и целых общин, лишение определенных прав ex delicto (согласно проступку) и прочие. Отлученный от церкви, не перестает быть христианином, ибо факт его крещения отмене не подлежит, но такого человека считают как бы изгнанником, и даже, можно сказать, как бы несуществующим для церковных властей — во всяком случае, временно. Подобному изгнанию приходит конец — а этого горячо желает сама церковь — как только правонарушитель приносит соответствующие извинения, но до тех пор его статус сравним с положением чужака, изгоя или иностранца.

Поскольку отлучение от церкви означает утрату духовных привилегий, которыми пользуется определенное общество, отсюда следует, что отлучить можно только тех, кто по какому-либо праву принадлежит к данному обществу. Более того, строго говоря, можно заявить об отлучении только крещеных и живых людей; этот пункт мы подробно рассмотрим позднее. К тому же для того, чтобы попасть под юрисдикцию forum externum (внешнего суда) — так как только эта инстанция и может наказывать отлучением от церкви — проступок, навлекающий подобное наказание, должен быть публичным и внешним. Ибо существует очень четкое различие между тем, что относится к сфере forum externum, т. е. публичного церковного суда, и forum internum (внутреннего суда), или суда совести. Новто же время папа Лев X в своей булле "Exsurge Domine" от 16 мая 1520 года должным образом осудил двадцать третье заявление Лютера, согласно которому "отлучение от церкви — это сугубо внешнее наказание, не лишающее человека права на духовные молитвы церкви". Папа Пий VI в булле "Auctorem Fidei" от 28 августа 1794 года также осудил сорок шестое заявление пистойского псевдособора, в котором утверждалось, что отлучение от церкви имеет чисто внешнее воздействие, ибо по природе своей исключает человека из сферы внешнего общения с церковью, будто бы, как упрекал папа авторов этого документа, отлучение не является по существу наказанием духовным, связанным с небесами и затрагивающим людские души.

Поэтому вышеуказанное заявление было осуждено как "falsa et perniciosa" ("ложное и вредное"), что уже высказывалось в отношении двадцать третьего заявления Лютера, и, мягко выражаясь, оно навлекло на себя специальную пометку «erronea» ("ошибочное"), ибо противоречит определенному (certa) теологическому заключению, или истине, явно и неизбежно вытекающей из двух посылок, первая из которых — это один из догматов веры, а вторая определяется естественными условиями. Разумеется, церковь не может (да и не желает и не старается) чинить препятствия внутренним, личным отношениям души с ее Создателем. Тем не менее, церковные ритуалы представляют собой постоянный, установившийся канал, через который нисходит божественная благодать. Отсюда следует, что исключение из системы подобных ритуалов неизбежно влечет за собой лишение этой благодати, к предписанным и эффективным источникам которой отлученный от церкви больше не имеет доступа. Следует упомянуть, что с нравственной и юридической точки зрения грех, влекущий за собой отлучение от церкви, должен быть сопряжен с различными условиями, и тремя самыми важными из них являются следующие: во-первых, полное понимание человеком греховности поступка; во-вторых, достаточная, если не абсолютная, нравственная свобода; в-третьих, знание закона и даже, конкретного наказания, положенного за этот проступок, ибо ясно, что если таковое знание отсутствует, то проступок не может быть истолкован как пренебрежение церковным законом, что трактуется как неповиновение, суть которого в том, что человек умышленно совершает проступок, полностью сознавая не только то, что данное действие запрещено, но и то, что оно запрещено под страхом определенного наказания, которое точно известно и четко очерчено. Поэтому столь часто могут возникать и действительно возникают различные causae excusantes (смягчающие обстоятельства), множество соображений и послаблений, которые необходимо принимать во внимание, но вообще говоря, отсутствие полного осознания, отсутствие свободы, вызванное страхом — тот, кто несвободен физически или в нравственном отношении скован страхом, не обладает свободой воли и не несет ответственности — или полное неведение, даже неестественное, могут препятствовать признанию той степени греховности, которая необходима для того, чтобы человек заслужил высшее религиозное наказание.

Неестественное неведение — это отсутствие знания у тех, кто вполне и без особых затруднений способен себя просветить, однако не склонен этого делать, и коль скоро любое наказание должно толковаться очень строго, то если подобный закон четко и определенно требует знания со стороны виновного, то виновного оправдывают даже в связи с неестественным неведением. К тому же отлучение может быть «тайным» — в том случае, когда о проступке не знает никто или почти никто, т. е. когда дело не получило скандальной огласки. Следует отметить, однако, что это уже относится к компетенции forum internum, и хотя тот, кто навлек на себя тайное отлучение, должен как можно скорее получить отпущение грехов, он не обязан воздерживаться от внешних действий в связи с отправлением правосудия. Более того, он имеет право судить себя сам или обращаться за этим к своему духовнику в точном соответствии с истиной и своим пониманием оной. Следовательно, того, кто достаточно уверен в своей невиновности, на суде совести не могут вынудить считать себя отлученным от церкви, хотя и должны его в этом разумно и справедливо убеждать.

Теперь можно вкратце поинтересоваться: кто может отлучить человека от церкви? Общий принцип заключается в том, что право на отлучение имеет любой, кто обладает определенными полномочиями в сфере forum externum, но право это распространяется лишь на его собственных подчиненных. В техническом отношении, следовательно, отлучение, будь то a jure или ab homine, может исходить: лично от верховного понтифика — папы римского — или от общецерковного собора, причем в обоих случаях это право охватывает всю церковь; от епископа, которому подчинена его епархия (от прелатов не может исходить отлучения по отношению к территориям ниже уровня епархии); а также от прелатов, руководящих монашескими орденами, чье право действительно в отношении их подчиненных, т. е. членов того или иного религиозного ордена. Далее, правом на отлучение наделены те, кто в рамках forum externum уполномочен на это по должности, даже если подобные полномочия ему делегированы. Такой властью обладают, например, легаты — папские послы, викарии-наместники и викарии-уполномоченные. Однако данное наказание не может накладывать приходский священник; он не имеет права даже декларировать факт наложения этого наказания, т. е. официально заявить о нем наподобие судьи. Неотъемлемое право отменять наказание принадлежит тому, кто может отлучить от церкви и сам наложил данное наказание, а также любому человеку, которому лицо, обладающее подобными полномочиями, передало их с этой целью, ибо по закону такое право может быть делегировано другому лицу. Формально отлучения от церкви подразделяются на четыре класса: специальные, право на которые особо оговорено за верховным понтификом; простые, закрепленные за верховным понтификом; закрепленные за епископом (исполняющим роль судьи); наконец, nemini reservatae, т. е. ни за кем не закрепленные. Соответственно, строго говоря, аннулировать; отлучения первых двух классов может только святейший папа, хотя, естественно, полномочия его распространяются на все четыре класса; отменять отлучения третьего класса имеют право епископы (и священники, исполняющие обязанности судьи), тогда как отлучения четвертого класса, nemini reservatae, может снимать любой священник, обладающий достаточными полномочиями, которые ему никто не должен специально делегировать. К тому же на практике существуют определенные послабления, так как епископы обладают обширными полномочиями и всякого рода разрешениями, которые, кроме того, нередко можно передавать другим, в результате чего в сфере foro interno аббаты наделены правом отменять наказания во всех случаях, кроме тех, которые явно и определенно, применительно к конкретным лицам, находятся в ведении верховного понтифика. Кроме того, бывают обстоятельства, формально определяемые как «экстренные», когда предоставляемые полномочия действительны во всех случаях без исключения, даже если по закону такие случаи обычно находятся в компетенции верховных властей, включая самого папу римского, и даже тогда, когда речь идет об отмене наказания для лиц, замешанных в заговоре (Святейшая канцелярия, 7 июня 1899 г.). В конце концов, в каноническом праве есть положение о том, что, когда человек умирает или существует явная опасность его смерти, прекращают действовать все ограничения и оговорки и все необходимые полномочия берет на себя церковь как таковая. "Когда человек при смерти", — говорится в заявлении Трентского собора; "в случае реальной угрозы для жизни человека", — говорится в "Rituale Romanum"; любой священник имеет право отпустить умирающему все грехи и отменить все наложенные на него наказания, даже не обладая при этом обычными полномочиями исповедника и даже будучи сам на тот момент отлучен от церкви. Он вправе сделать это даже при наличии поблизости другого священника, наделенного должными каноническими полномочиями и соответствующей компетенцией (Святейшая канцелярия, 29 июля 1891 г.).

Один современный историк сказал: "В настоящее время едва ли можно осознать ужасный смысл отлучения от церкви. Люди праздно интересуются, почему отлученные от церкви воспринимают свое положение так серьезно, почему они не принимаются искать развлечений, не стараются получать удовлетворение через другие каналы, почему они продолжают упорно лежать, распростершись ниц во прахе там, где их разразил гром. И конечно же, в наши дни формальный приговор редко бывает обнародован, да и то лишь по отношению к людям выдающимся — таким, как немецкий доктор Деллингер или король Виктор-Иммануил II Савойский, которым само их положение давало возможность смягчить временное раздражение в связи с этим ударом".[147]

Теперь было бы уместно дать краткий исторический обзор реальной практики отлучения от церкви. У евреев исключение из синагоги представляло собой действительное отлучение; именно об этом факте упоминается в первой книге Ездры, X, 7 и 8: "И объявили в Иудее и в Иерусалиме всем бывшим в плену, чтоб они собрались в Иерусалим; а кто не придет чрез три дня, на все имение того, по определению начальствующих и старейшин, будет положено заклятие, и сам он будет отлучен от общества переселенцев". Именно это исключение ужасало родителей того человека, что родился слепым; они не давали определенного ответа на вопрос фарисеев по поводу исцеления их сына, "потому что боялись Иудеев; ибо Иудеи сговорились уже, чтобы, кто признает Его за Христа, того отлучать от синагоги".[148] Опять же нам рассказывают, что "…и из начальников многие уверовали в Него; но ради фарисеев не исповедовали, чтобы не быть отлученными от синагоги"[149]… Вот что говорится у апостолов: "Изгонят вас из синагог; даже наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу".[150] Это наказание, применяемое иудеями, предвещало грядущие кары, ибо сказано: "…возьми с собою еще одного или двух, дабы устами двух или трех свидетелей подтвердилось всякое слово; если же не послушает их, скажи церкви; а если и церкви не послушает, то да будет он тебе, как язычник и мытарь. Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе".[151] Согласно постулатам православной церкви, подобная власть была передана преемникам апостолов, т. е. епископам, так что и у них теперь появились полномочия связывать и разрешать. Но в дальнейшем под этим стали подразумевать нечто большее. Считалось, что отлучение от церкви приостанавливает разложение тела после смерти. И на самом деле неподверженность тела порче в результате отлучения было взято на вооружение православной церковью в качестве определенного догмата. Сама формулировка решительно допускала подобное истолкование.

Необходимо было иметь под рукой такие формулы отмены наказания, которые можно было бы прочесть над трупом, который найден в таком неразложившемся состоянии, ибо считалось, что это может быть результатом почти любого проклятия, хотя анафему епископов рассматривали в качестве самой серьезной и ужасной его формы. Тем не менее, подобное состояние трупа могло проистекать из проклятия, изреченного родителями или даже из ругательства, произнесенного человеком в адрес самого себя, а также из анафемы, наложенной священником, поскольку у православных полномочиями на отлучение от церкви обладали не только епископы, но и священники, хотя последним и не полагалось применять это наказание без санкции епископов.[152] Одна из подобных формул отмены проклятия звучит так: "Воистину, о Господи Боже наш, да восторжествуют великая милость Твоя и Твое удивительное сострадание, и если на раба Твоего, здесь покоящегося, наложено проклятие его собственным отцом или матерью, или же он сам себя проклял, или же побудил одного из святых служителей Твоих наложить на него духовные оковы, которые до сих пор с него не сняты, или же навлек на себя самую ужасную анафему и был отлучен от церкви епископом, и по причине своего небрежения и лености не заслужил прощения, то смилуйся над ним и освободи его от наказания рукой грешного и недостойного раба Твоего; разрушь тело его — да обратится оно в то, из чего было сотворено — а душу его посели у святых в райских кущах".[153] Так в процессе заупокойной службы возносится молитва о том, чтобы тело умершего было обращено в прах, из которого и возникло; в ходе траурного богослужения к Богу обращаются с мольбой: "Отмени отлучение его от церкви, будь то анафема священника или архиепископа".

Как ясно видно из вышесказанного, естественно, что у православных самой тяжелой и самой эффективной формой отлучения от церкви считалась анафема епископа, и поэтому формула отлучения якобы обрекала труп грешника на нетленное существование после смерти, и от этого нельзя было освободиться, пока над телом покойного не прочитают формулу отмены наказания и отлучение не будет таким образом формально отменено.

Однако стали возникать значительные сложности. Обнаружилось, что отлучением от церкви порой не удается добиться ожидаемого результата, и тело в этом случае точно так же обращается в прах обычным способом. С этим фактом, соответственно, приходилось считаться и как-то его объяснять, и Аеоне Аллаччи в своем трактате "De quorundam Graecorum opinationibus"[154] цитирует номоканон отлученных от церкви, где делаются попытки объяснить, как получается, что иногда отлучение от церкви не приносит результатов: "Относительно тех, кто имел несчастье навлечь на себя епископское отлучение от церкви и чьи тела после смерти были найдены "неразложившимися".

Некоторые люди были должным образом по закону отлучены от церкви своими епископами как злодеи, преступившие божественный закон, и без покаяния и исправления, т. е. без отмены наказания, так и скончались в состоянии отлучения и были похоронены; вскоре после этого их тела были найдены «разложившимися», причем суставы и кости были отделены друг от друга.

Столь необычное обстоятельство вынесли на рассмотрение совета опытных богословов, которые после продолжительных дискуссий решили, что любой отлученный от церкви человек, чей труп не остается нетленным, больше не имеет надежды на спасение, ибо он больше не пребывает в том состоянии, когда ему предстоит подвергнуться физическому разложению после того, как его освободит от наказания тот самый епископ, который отлучил его от церкви, но что этот человек уже обречен на адские муки. Хотя это не является абсолютно обязательным, но по возможности аннулировать отлучение должен тот же человек, что его и наложил: это необходимая мера предосторожности для того, чтобы отлученному от церкви было не слишком легко избавиться от наказания.[155] Конечно, вышестоящая инстанция может отменить анафему, наложенную одним из подчиненных, епископ может аннулировать отлучение от церкви, провозглашенное простым священником, однако при определенных обстоятельствах подобное регулирование непременно должно оказаться чрезвычайно затруднительным. Есть широко известный пример, который приводит Христофор Ангел.[156] Он рассказывает, что один епископ был отлучен от церкви советом равных ему по рангу, и что тело его после смерти оставалось "целым и твердым, как железо, на протяжении еще лет ста". Затем второй совет епископов в том же месте провозгласил отмену отлучения, и как только были произнесены эти слова, труп согрешившего сразу же "рассыпался в прах".

Далее в nomocanon de excommunicatis говорится, что "люди, умирающие отлученными от церкви, т. е. те, чьи трупы находят «неразложившимися», нуждаются в освобождении от наказания, дабы их тела тоже могли освободиться от оков отлучения от церкви. Ибо точно так же, как на земле сковано тело, скована и душа, и ее терзает сатана. И всякий раз, когда тело освобождается от наказания в виде отлучения и разрушается, в тот момент по воле Бога и душа вырывается на свободу из рабства, в котором она пребывает у дьявола, и обретает жизнь вечную, свет невечерний и радость невыразимую".

Леоне Аллаччи[157] считал абсолютно бесспорной эту православную догму о физическом воздействии отлучения от церкви. Он приводит несколько примеров, демонстрирующих правильность этого убеждения, — примеров, по его словам, широко известных и подтвержденных свидетельствами. Афанасий, митрополит Имбросский, упоминает, что по просьбе жителей Фасоса он торжественно прочитал над несколькими мертвыми телами формулу отмены отлучения от церкви, и еще до того, как он закончил произносить священный текст, все трупы рассыпались в прах. Очень похожий случай произошел с одним обратившимся в христианство турком, которого впоследствии отлучили от церкви в Неаполе и которого через несколько лет после его смерти освободили от наказания два патриарха, после чего его тело сразу же разложилось, и он наконец обрел покой.

Еще более примечательный пример — случай со священником, который приговорил одного человека к отлучению от церкви и который впоследствии обратился в ислам. Последнее никак не повлияло на жертву его приговора, хотя и скончавшуюся в христианской вере, но остававшуюся связанной его проклятием. О данном обстоятельстве, которое вызывало сильнейшую тревогу, доложили митрополиту Рафаилу, и по его настоятельной просьбе обращенный мусульманин, хотя и далеко не сразу, после долгих колебаний все же согласился прочитать над телом усопшего христианина формулу отмены наказания. Когда бывший священник произносил последние слова текста, труп рассыпался в прах. Вслед за тем магометанин вернулся к своей прежней вере и был за это казнен — по закону магометан.

Я не знаю, является ли это предание тем же самым, что приводит мистер Эббот в "Македонском фольклоре", но прихожу к выводу, что оба данных примера нельзя назвать идентичными, хотя они во многом пересекаются. Я подробно процитирую самый впечатляющий, рассказ мистера Эббота. "Насколько велик страх перед гневом церковника, можно понять из следующего примера, который рассказан автору в качестве "правдивой истории" человеком, не испытывавшим ни малейших сомнений в ее достоверности, "Много лет назад жил на свете архиепископ Салоникский, который в минуту ярости проклял одного человека из своей епархии: "Да откажется земля тебя принять!" Прошли годы, и архиепископ принял ислам. Благодаря своей учености и общим способностям, он дослужился у магометан до должности главного муллы. Тем временем человек, навлекший на себя гнев прелата, умер и был похоронен, как обычно. И случилось так, что по прошествии трех лет его могилу вскрыли и обнаружили, что труп внутри нее совершенно не тронуло разложение, словно тело опустили в землю лишь накануне. Ни молитвы, ни пожертвования не приносили желаемого результата: труп не разлагался. Его снова закопали, но через три года нашли его в точно таком же состоянии. Тогда его вдова вспомнила, что покойного супруга некогда проклял архиепископ-вероотступник. Она тотчас же пошла к экс-прелату и стала умолять его взять назад свое проклятие. Этот высокий сановник пообещал употребить все свое влияние, видимо, ни на йоту не уменьшившееся из-за его отступничества: раз уж стал епископом, то навсегда им останешься. Добившись разрешения у паши, он направился к разрытой могиле, опустился перед ней на колени, воздел руки и молился в течение нескольких минут. Едва он успел подняться на ноги, как, к изумлению тех, кто потом об этом рассказывал, плоть покойника стала рассыпаться, обнажая кости, и вскоре остался голый скелет — чистый, словно на нем никогда не было плоти".

Теперь будет вполне уместно привести здесь отрывок из раздела "О силе отлучения от церкви и о том, для каких мелочей им пользуются" из произведения Рико "Нынешнее состояние греческой и армянской церквей" (1679).

"Третья заповедь церкви — повиновение ее духовным пастырям и наставникам, см. "Первое послание к коринфянам святого апостола Павла" (1 Кор. IV, 1): "Итак, каждый должен разуметь нас как служителей Христовых и домостроителей тайн Божиих" — вот текст, который они часто повторяют в своих церквях, и поэтому они отвечают за возвышенность своего служения и за подобающие почет и уважение, которые проявляет паства по отношению к их клиру; так что даже если они желают с выгодой использовать преимущества роскошных облачений и украшений, дабы окружить себя еще большим уважением в глазах простонародья, то на паству все равно воздействуют особые божественные умения служителей церкви, и она подчиняется пастырям не только в вопросах духовных, но и в делах мирских прибегает к суду своего епископа или митрополита, ибо сказано у св. Павла (1 Кор. VI, 6): "Как смеет кто из вас, имея дело с другим, судиться у нечестивых, а не у святых?" Но что особенно вынуждает людей соблюдать долг повиновения, так это ощущение Силы Отлучения от Церкви — то, на что Церковь опирается, то, чего все больше всего страшатся, и даже совесть, наиболее закосневшая в распутстве и глухая ко всем другим делам, содрогается, услышав приговор об отлучении, ибо кому он вынесен, тот не только изгоняется за пределы Церкви, но и любые разговоры о нем уже считаются дурным тоном, и такая личность лишается обычных преимуществ — милосердия и помощи, к которым нас обязывает христианский и просто человеческий долг.

К применению такой кары, как отлучение от церкви, греческая православная церковь прибегает с такой готовностью и с такой частотой, что может показаться, будто столь регулярно практикуемое, обыденное наказание людьми воспринимается как наименее достойное. Однако на деле оглашение данного приговора вызывает сильнейший ужас и о воздействии отлучения не только на живых людей, но и на тела умерших рассказывают так достоверно и убедительно, что для народа это по-прежнему служит подтверждением действенности той власти, которой обладает церковь в данной сфере. По форме отлучение от церкви может либо иметь конкретного адресата, т. е. указывать виновную сторону с оглашением имени и положения преступившего закон, либо быть направленным против любого неустановленного виновника того или иного преступления либо проступка. Так, например, если совершена кража и виновник ее неизвестен, то отлучение провозглашается в отношении неустановленного преступника, кем бы он ни был, и его нельзя освободить от наказания до тех пор, пока не будет провозглашено официальной отмены отлучения; о виновности неизвестного объявляют публично всей пастве, после чего следует оглашение приговора об отлучении в следующей форме.

"Если виновные не вернут потерпевшему то, что ему принадлежит, дабы он мирно им обладал, и позволят ему оставаться обиженным и оскорбленным, да будут они тогда ограждены от общения с Господом Богом Создателем, и прокляты, и да не будет им прощения, и не станут разлагаться тела их после смерти на этом свете и на том, что грядет. Пусть рассыпаются дерево, камни, железо, но только не тела виновных; пусть унаследуют преступники проказу Гехази и смятение Иуды; пусть разверзнется земля у них под ногами и поглотит их, как Дафана и Авирама, пусть сражаясь и трепеща идут они по земле, подобно Каину; пусть гнев Господа падет на их головы и лица; пусть не достается преступникам ничего из того, к чему они стремятся, и пусть до конца дней своих выпрашивают они хлеб свой насущный. Да будут прокляты их работа, их труды, их служба, их имущество: пусть все исчезает, как пыль, пусть никогда и ни в чем не видят они успеха; да будут они прокляты и отлучены святыми и праведными патриархами Авраамом, Исааком и Иаковом и всеми 318 святыми отцами, со- звавшими Никейский собор, а также всеми прочими святыми Соборами. Да не будут преступники отныне с церковью Христовой, и пусть никто не предоставляет им церковного имущества, и не благословляет их, и не приносит жертвы ради них, и не дает им освященного хлеба, и не ест, не пьет, не работает с этими людьми, а после их смерти пусть никто не хоронит их под страхом навлечь на себя такое же отлучение от церкви, и пусть эти преступники остаются в таком состоянии до тех пор, пока не свершат всего, что здесь записано".

По сообщениям греческих священников, воздействие этого жуткого приговора в некоторых случаях было настолько явным, что ни у кого теперь не возникает сомнений в последствиях всех этих изложенных здесь проклятий и особенно в том, что труп отлученного от церкви человека не может разложиться, вернувшись к своей первооснове, пока приговор об отлучении не будет отменен. У нас, пытающихся уберечь тела своих умерших от разложения с помощью особого искусства, с применением ароматических веществ и пахучих смол, — у нас сочли бы, что никакое проклятие и отлучение не в силах сохранять неразложившимися трупы в могилах. А среди самих греков лишь чудом, особой милостью и благосклонностью Господа к телам тех усопших, которых канонизировали как святых, объясняется тот факт, что тела эти остаются нетленными в сырых, пропитанных испарениями склепах, что трупы угодников сохраняются высохшими, словно мумии, в Египте и в знойных аравийских песках.

Но греки уверены, что трупами отлученных от церкви овладевает в могилах некий злой дух, который поддерживает их и предохраняет от гниения — точно так же, как душа поддерживает живое тело, наполняя его жизнью. Такие трупы, как считают греки, по ночам выходят на прогулки, кормятся, переваривают пищу и снова питаются; подобных мертвецов нередко находили в могилах прекрасно сохранившимися и румяными, и когда им вскрывали ланцетом вены, из них обильно текла свежая кровь — словно у молодых бодрых сангвиников. Вера во все это столь распространена среди греков; и они так любят порассуждать на эту тему, что едва ли найдется хоть одна деревушка, где вам не встретятся очевидцы, готовые изложить несколько случаев такого рода, или те люди, кому подобные истории поведали родители или няни, причем историй этих так же много, как у нас — сказок про ведьм и колдунов, и едва успев закончить одну историю, вам тут же начинают рассказывать другую, про похожее чудо. Но давайте пропустим эти пестрые традиционные рассказы простонародья: всех их вместе заменит одна история, которую, многократно заверяя в ее подлинности, изложил мне в городе Смирна степенный Кандиот Калоир по прозвищу Софронио, священник, личность уважаемая и известная своей ученостью.

Он рассказал, что знал человека, который, совершив кое-какие преступления в Морее, бежал на остров Мило, где, хотя и спасся от длинной руки закона, все же не сумел избегнуть отлучения от церкви, убежать от которого ему удалось не дальше, чем от собственной совести, от чувства вины, никогда его не покидавшего, ибо когда настал роковой час кончины, а приговор церкви так и не был отменен, тело покойного без особых хлопот и торжественной церемонии похоронили в несколько отдаленном, редко посещаемом месте. Тем временем близких покойного весьма тревожило и тяготило печальное положение их покойного друга, тогда как крестьян и прочих жителей острова каждую ночь пугали и приводили в замешательство странные, необычные видения. Селяне сразу же заключили, что эти явления связаны с могилой отлученного от церкви, каковую они, согласно обычаю, немедленно вскрыли, обнаружив там прекрасно сохранившийся, румяный труп, жилы которого были явно полны свежей крови. В гробу было полно винограда, яблок, орехов и прочих плодов, характерных для этого времени года. Стали совещаться и решили прибегнуть к обычному в таких случаях средству: разрезать труп на несколько частей и сварить его в вине — испытанный способ изгнать злого духа и дать телу возможность спокойно разложиться.

Однако друзья покойного, страстно желавшие, чтобы и тело его мирно лежало в могиле, и душа его смогла хоть как-то успокоиться, добились у духовенства отсрочки исполнения данного приговора, надеясь, что за круглую сумму (а были они людьми весьма состоятельными) можно приобрести возможность отмены отлучения, каковое произвел бы сам патриарх. Таким образом труп был на некоторое время спасен от расчленения, а в Константинополь направили письма с тем, чтобы, если патриарх лично снизойдет до отмены отлучения, то в документе о прощении виновного, который он подпишет, указать день, час и минуту отмены наказания. Затем труп перенесли в церковь (деревенские жители не пожелали, чтобы он оставался в поле) и стали ежедневно служить мессы и молиться о том, чтобы виновный получил прощение и чтобы труп его подвергся разложению. Однажды после многочисленных просьб, молитв и подношений (как неоднократно торжественно заверял меня Софронио, который в тот момент сам проводил богослужение) из гроба отлученного, к ужасу и изумлению присутствующих, вдруг донесся грохот. Гроб открыли и обнаружили, что тело покойного вернулось к своей первооснове — рассыпалось в прах, словно уже лет семь как было похоронено. Час и минуту этого происшествия тут же запомнили и записали, а позже сравнили с точным временем подписания в Константинополе патриаршего помилования: оно удивительно совпало с тем моментом, когда труп покойного так стремительно разложился.

Эту историю я бы не счел достойной изложения, но я слышал ее из уст человека серьезного и ответственного, который заявляет, что сам наблюдал все своими глазами. Несмотря на то, что для меня она не является достаточно убедительной, чтобы в нее поверить, пусть она послужит свидетельством того уважения, которое греки испытывают по отношению к действенности и силе отлучения от церкви. Я как-то из любопытства присутствовал при вскрытии могилы одного недавно умершего человека, который, по рассказам его односельчан, пугал их, призраком бродя по ночам. Однако мне не посчастливилось ни наблюдать его труп в нетленном виде, ни заметить того провианта, которым дух подпитывает тело. Я видел лишь зрелище, обычное для недельного пребывания тела в могиле. Правда, турки, как и христиане, рассказывают о подобного рода делах весьма уверенно.

При том уважении, которое питают к отлучению от церкви, и столь высокой действенности оного, можно подумать, что священники должны стараться всячески поддерживать подобное уважение как основу и опору их авторитета и что поэтому не следовало бы так легко прибегать к такой суровой каре по любому ничтожному поводу, дабы подобное панибратство с законом не вызвало у людей презрения к этому наказанию; что вопрос спасения души человеческой — это не игрушка, и не стоило бы столь легкомысленно обращаться с этой проблемой в любом мелком обыденном деле. Но такова уж прискорбная бедность греческого православия, что этой церкви приходится торговать не только отлучениями, но даже святыми причастиями и выставлять на продажу самые почитаемые и сокровенные религиозные обряды для того, чтобы у духовенства были хоть какие-то средства к существованию.

Снятие отлучения от церкви после смерти стало обычным явлением, но вот посмертное отлучение может показаться несколько странным проявлением суровости: например, можно прочесть, что Феодосии, епископ Александрийский, отлучил Оригена аж через два столетия после его кончины.

На том же авторитете отлучения держится и сила повторного принятия человека в лоно церкви, которое, согласно греческим православным канонам, не должно быть легким: его нельзя добиться по первой же равнодушной, невыстраданной просьбе кающегося грешника; надо в первую очередь доказать серьезность и искренность раскаяния, подкрепив его постоянными и многократными примерами праведной жизни, а также терпеливым и покорным соблюдением епитимьи, накладываемой и предписываемой церковью. Так, например, тех, кто отрекся от истинной, веры в возрасте до 14 лет, приняв ислам, но впоследствии раскаялся, пожелав возвратиться к христианской вере, добиваясь этого с рыданиями, подтвердив свои намерения сорокадневным постом, живя все это время на хлебе и воде и сопровождая пост непрестанными круглосуточными молитвами, — тех после всего этого снова торжественно принимают в лоно церкви в присутствии огромного количества прихожан, и священник чертит на лбу у кающихся крест елеем или мирром — обряд, совершаемый над теми, кто возвращается на путь истинный, покинув стезю тьмы и смертного греха.

Но для тех, кто отпал от истинной веры в более зрелые годы (так поступает немало греков с целью удовлетворить свою страсть к женщинам или избежать правосудия), возвращение в лоно христианства становится гораздо более трудным. На многих из них накладывают епитимью сроком на шесть-семь лет, дабы кающиеся смиряли себя необыкновенными постами и постоянными молитвами и в течение всего этого срока находились в состоянии Catechumeni[158] — не имеющих права на евхаристию и отпущение грехов; последнее разрешается лишь в случае, когда кающийся находится при смерти. Здесь церковь столь последовательна и непреклонна, что сам патриарх не имеет права освободить от епитимьи такого рода, даже если ее наложил простой священник. Для возвращения раскаявшихся в лоно церкви в греческой литургии есть установленный обряд или служба.

Теперь у нас мало случаев, когда в христианскую веру возвращаются из мусульманской, ибо на такое повторное обращение осмеливаются лишь те, кто готов ради этого пойти на смерть, поэтому подобная практика и в значительной мере сама епитимья ветшают и выходят из употребления. И все же попадались даже в мое время — и в греческой, и в армянской церквях — люди, которые показывали более героические примеры покаяния, чем любой из тех, кто подвергал себя испытаниям по предписанным правилам и канонам. Ибо после того, как эти люди отпали от веры и несколько лет носили на голове мусульманские знаки отличия, они почувствовали угрызения совести; отступники так усилили их благодаря сохранившимся в душе проблескам благодати, что ничем нельзя было унять их теперешние душевные терзания, кроме как возвращением в лоно истинной веры. Поведав о своих мучениях и желаниях некоему епископу или еще какому-то высокопоставленному церковному иерарху, они выразили готовность со всей отвагой и рвением отдать жизнь за веру. Раскаявшимся предложили в качестве скорейшего искупления своего греха признать Христа на том самом месте, где они его отвергли. Те так и поступили, сняв свои тюрбаны и смело являясь на публичные собрания и во время публичных молитв в церкви. А когда мусульмане усомнились в том, что эти люди взбунтовались и отказываются от их веры, отступники подтвердили свое вторичное обращение в христианство и заявили о своей решимости умереть во имя своей прежней веры, в которую они были крещены, и в знак подтверждения этого, когда их вызывали на суд в городе или в провинции, они не только вслух заявляли о признании христианского учения, но и топтали ногами мусульманские тюрбаны и кушаки и трижды отвергли требование сохранить верность исламу, согласно мусульманским законам. Будучи за это приговорены к смертной казни, раскаявшиеся приняли смерть с той же бодростью и мужеством, какие были присущи первым христианским мученикам, ежедневно приносившим себя в жертву ради христианских истин.

Обдумав это, я с некоторым изумлением заметил, что некоторые бедные англичане, которые искренне и подло отвергли веру в Христа, обратившись в язычество или в ислам и став, как мы их именуем, ренегатами (отступниками), впоследствии (устав от обычаев магометан, которые были им чужды) нашли способ бежать и вернуться в Англию и снова входить в церкви и посещать собрания верующих так смело, будто они — самые непреклонные из паствы; я удивляюсь не столько уверенности невежественных и неграмотных людей, сколько халатности наших служителей, которые ничего не сообщают об этом епископам. Но, видно, они ничему не выучились или уже столь прочно позабыли древнее учение нашей церкви или всех прочих христианских церквей, если позволяют людям после столь мерзкого отступничества, отпадения от веры дерзко вторгаться в святилище Божие с теми же грешными руками и нечестивыми устами, которыми они отрекались от Спасителя и от нашей страны. Да только что нам остается сказать? Увы! Многие откалываются от церкви, которая из-за всех этих религиозных расколов во многом лишилась своей силы, дисциплины и нашего уважения. Люди же, которые проникаются легкомыслием и равнодушием к религии, мало помышляют о подобных методах покаяния, ибо в то время как люди осуждают власть церкви и накладываемые ею наказания и отрицают силу основных принципов, они, видимо, лишают себя обычных способов спасения, если только Бог не даст им спастись способами более возвышенными — через изгнание и необычное просветление, что в старину достигалось строгим соблюдением законов и церковных канонов.

У нас в Англии среди простонародья распространено странное заблуждение, будто бы греческая православная церковь ежегодно отлучает от церкви католиков, что не имеет ничего общего с действительностью. Рассудив здраво, мы поймем, что одна церковь не может отлучить другую в целом или какого-либо отдельного ее члена, ибо у нее нет над ними юридической власти. То, что греческая церковь и не притязает на подобное господство и превосходство над римской церковью, равно как и сама не желает подчиняться ей, будет четко объяснено в третьей части данной книги. И я заверяю, что так оно и есть, ибо специально исследовал положение дел и опираюсь на свидетельства выдающихся греческих священников, сведущих в канонах и уставах своей церкви. Хотя мы не можем отрицать, что в древности один патриарх мог отказываться от общения с другим, над которым не имел власти, если считал его взгляды еретическими; так поступил св. Кирилл по отношению к Нестору на Эфесском соборе.

Уже говорилось о том, что отлучению от церкви можно подвергать лишь живых людей, но в этом деле взгляды и религиозная практика православной и католической церквей расходятся. Как мы ранее отмечали, Феодосии Александрийский, скончавшийся в 567 году, отлучил Оригена, умершего в 253 или 254 году.[159] Более того, даже факт отстранения Феодосия от должности за ересь папой римским св. Агапитом I[160] во время посещения последним Константинополя в 536 году, согласно взглядам греческой православной церкви, не лишил отлучение Оригена законной силы. Что же касается живых, то люди, не прошедшие через обряд крещения, не являются членами христианского сообщества, и поэтому очевидно, что их нельзя лишить тех прав, которыми они никогда не обладали. В то же время крещеные, которые в связи с кончиной перестают принадлежать к действующей церкви, не могут посмертно быть отлучены. Это не значит, что формально после кончины одного из членов христианской общины можно заявить, что его отлучили еще при жизни. Точно так же в строгом смысле с него могут посмертно снять отлучение, и в "Rituale Romanum", своде правил католической церкви, закреплено право уже умершего отлученного на освобождение от наказания.

Если так случится, что некто отлученный от церкви ушел из жизни, но были заметны явные признаки его раскаяния, то не надо его лишать церковного погребения на освященной земле, но надо поддерживать его душу молитвами, насколько это возможно, и пусть он будет освобожден от наказания следующим способом.

Если тело его еще не погребено, то его надлежит слегка побить розгами либо бечевкой, после чего провести должным образом обряд снятия наказания, а затем похоронить покойного в освященной земле.

Но если он уже похоронен в неосвященной земле, если обряд невозможно свершить должным образом, то тело надобно выкопать и, после того, как его слегка побьют должным образом и проведут обряд отмены наказания, похоронить в освященной земле. Если тело нельзя подобающим образом выкопать из могилы, то слегка побить саму могилу, а затем произнести над ней формулу отмены отлучения.

Если же тело уже похоронено в освященной земле, то его не надобно выкапывать, но слегка побить саму могилу.

Пусть затем священник прочитает антифон "Тело это, что было унижено, да возрадуется вместе с Господом", а потом — псалом "Miserere".

А после того, как закончат читать псалом, пусть священник скажет: "Властью, данной мне свыше, освобождаю тебя от оков отлучения, которое ты на себя навлек (или утверждают, что навлек) за такой-то и такой-то проступок и возвращаю тебя в сообщество верующих, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Затем следует прочесть псалом "De profundis", а по окончании его — следующее:

V. Покой вечный даруй ему, о Господи,

R. И пусть воссияет над ним свет негасимый.

Kyrie eleison. Christe eleison, Kyrie eleison. Отче наш.

V. И не введи нас во искушение.

R. Но отврати нас от зла.

V. От врат ада.

R. О Господи, освободи его душу.

V. Пусть он покоится с миром.

R. Аминь.

V. О Господи, услышь мою молитву.

R. И пусть донесется до Тебя мольба моя.

V. Да пребудет Господь с тобою.

R. И духом твоим.

Помолимся.

МОЛИТВА

Даруй же, молим Тебя, о Господи, душе раба твоего, который пребывал в оковах отлучения, обитель покоя и отдохновения, и яркость света Твоего вечного. Через Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.

Теперь нам необходимо исследовать кое-какие, зафиксированные и вне всяких сомнений правдивые, необыкновенные случаи, когда люди, умершие отлученными от церкви, вставали из могил и покидали освященные участки земли, где были похоронены. В первую очередь, нас интересует знаменитая история, которая приводится у св. Григория Великого[161] — история про двух покойных монахинь, известная под названием "Sucre Morte" ("Мертвые сестры"). Двух дам из очень знатной семьи приняли в религиозную сестринскую общину св. Схоластики. Хотя обе дамы во всем вели себя образцово и соблюдали обеты, им не удавалось удержаться от сплетен, пустопорожней болтовни и злословия. Именно тогда св. Бенедикт издал самые строгие и недвусмысленные законы, направленные на соблюдение молчания.[162] Во всех монастырях, мужских и женских, в каждом религиозном ордене выделялись особые места, называемые "места специального пользования", и особое время — в первую очередь, ночные часы, — называемое "Великое молчание". В этих местах и в это время разговоры были запрещены. Монахам и монахиням предоставлялись специальные места и часы для «отдохновений», когда беседы не только разрешались, но и поощрялись, хотя и регулировались правилами умеренности и скромности. Пустая, праздная болтовня была под запретом повсеместно и в любое время. Соответственно, когда святому Бенедикту доложили, что две монахини усердно предаются нескромной болтовне и пререканиям, то аббат был так опечален и раздосадован, что послал сестрам записку, гласившую, что если они не научатся придерживать язык и подавать общине пример более достойного поведения, то он будет вынужден отлучить их от церкви. Сначала сестры встревожились, раскаялись и пообещали исправить свое праздное поведение, однако предательская привычка оказалась гораздо сильнее их благих намерений. Обе монахини продолжали обижать ближних колкостями и сплетнями. И вдруг в самый разгар своих неразумных и недостойных деяний сестры скоропостижно скончались. Монастырь был большим и старинным; их похоронили в церкви у высокого алтаря. Однажды, когда исполняли торжественную Высокую Мессу, перед тем как началась литургия Преданного Вере и перед тем как отпустить оглашенных дьякон воскликнул: "Пусть те, кому запрещено присутствовать, кто отлучен, удалятся отсюда и покинут нас!" И вот на глазах у всех присутствующих обе покойные монахини встали из гробниц и, потупив взоры, проскользнули к выходу из церкви. И так происходило всегда во время святых таинств до тех пор, пока старая няня сестер не стала ходатайствовать за них перед св. Бенедиктом, который сжалился над ними и отпустил им все грехи, дабы они покоились с миром.[163]

Св. Августин рассказывает,[164] что имена мучеников на диптихах возглашали, но не для того, чтобы возносить молитвы за них, тогда как имена монахинь, недавно ушедших из жизни, произносили, чтобы молиться за их души. (Perhibet praeclarissimum testimonium Ecclesiastica auctoritas, in qua fidelibus notum est, quo loco Martyres, et quo defunctae Sanctimoniales ad Altaris Sacramenta recitantur.) Предполагалось, что это было в тот момент, когда обе монахини могли уйти из церкви, но св. Григорий ясно говорит, что это произошло в тот момент, когда дьякон громко выкликал ритуальную фразу, предлагая всем, кто не был полноправным членом общины, покинуть святое место.

Св. Григорий рассказывает также о молодом монахе, который ушел из монастыря без разрешения и не получив никакого благословения и увольнительной от настоятеля. К несчастью, он умер до того, как мог получить прощение, и был должным образом похоронен в освященной земле. На следующее утро тело монаха нашли исторгнутым из его могилы, оно лежало рядом с нею, свернувшись калачиком. Родственники монаха в ужасе поспешили к св. Бенедикту, который дал им освященную гостию и велел им со всем подобающим почтением положить ее на грудь молодого монаха. Так они и поступили, и с тех пор могила больше никогда не исторгала труп.[165]

Этот обычай класть в могилу вместе с трупом кусочек причастия многим может показаться весьма необыкновенным, однако в прошлые века его никоим образом не воспринимали таковым. В "Житии св. Василия", которое часто приписывалось Амфилохию Иконийскому,[166] но впоследствии было признано поддельным и вообще относящимся к IX веку, говорится, что Василий хранил порцию святого причастия, даже одну треть его, чтобы эту частицу похоронили вместе с ним. Некоторые Соборы, не обладавшие, правда, высочайшим авторитетом, уже осудили подобную практику, а иные запретили ее как противоречащую целям Святого Причастия, учрежденного Иисусом Христом.[167]

Тем не менее, в разных местах сохранялся обычай класть кусочки причастия в могилы тех, кого особо почитали за святость; так, например, в гробнице святого Отмара (Аудомара), умершего 16 ноября 759 года на острове Верд на Рейне, чей прах десять лет спустя перенесли в монастырь св. Галла и торжественно похоронили в 867 году в новой церкви св. Отмара и св. Галла,[168] было обнаружено несколько кусочков причастия, помещенных в то место, где покоилась голова Отмара.[169]

В жизнеописании св. Катберта, епископа Линдисфарнского, покровителя Дэрэма, переизданном Болландистами,[170] говорится, что при одном из переносов его тела в гробу также нашли несколько кусочков святого причастия. Амаларий Мецский, ссылаясь на свидетельство Бэды Достопочтенного, в своем огромном трактате "De ecclesiasticis officiis"[171] рассказывает, что эти частицы евхаристии положили на грудь святого перед тем, как его похоронить ("oblata super Sanctum pectus posita"). На самом деле у Бэды этот случай не упоминается, но этот пример встречается в "Житии св. Катберта", написанном между 698 и 705 годами одним линдисфарнским монахом.

Амаларий считает, что этот обычай, несомненно, возник в лоне римской католической церкви и оттуда был занесен в Англию. Николя-Юг Менар, знаменитый Маврист,[172] в своих комментариях к "Книга таинств Папы св. Григория I", напечатанной им в Париже, в 1646 году,[173] на основе рукописного служебника св. Элигия, утверждает, что вовсе не этот обычай был осужден на различных общецерковных соборах, а закравшееся в ритуал неправильное совершение обряда" и суть искажения в том, что умерших стали по-настоящему причащать, действительно вкладывая священное причастие им в рот. Но как бы то ни было, мы знаем, что Гумберт, кардинал Сильва Кандида, легат папы римского св. Льва IX, в середине XI века, отвечая на различные возражения и сложные вопросы, поднимаемые Михаилом Церуларием, патриархом константинопольским, автором второго и окончательного раскола, на который пошла византийская церковь,[174] упрекал греков за обычай хоронитъ с покойниками любые кусочки причастия, которые остаются после причащения прихожан во время святой мессы.

Говорят, что и в наши дни в Греции повсюду умершим кладут на губы крошку освященного хлеба, остающегося от евхаристии. В знак уважения вместо этого часто стали использовать осколок керамической посуды с вырезанным на нем крестом, по четырем углам которого делается надпись I.X.NI.KA. (И.Х.НИ.КА. — "Иисус Христос побеждает"). Теодор Бэрт ("Киклады") сообщает нам, что конкретно на острове Наксос объектом, используемым с этой целью, является восковой крест с вырезанными на нем буквами I.X.N.; более того, он носит название «навлон» ("плата за перевозку"). Это показывает, что нынешний обычай связан с обычаем древних: класть в рот покойнику "монету для лодочника" — плату для Харона. В наши дни Харон, чье имя приобрело форму «Харос», близко знаком любому греческому крестьянину, но его нынешний образ весьма далек от того, как изображают его в классической литературе: это не просто Portitor Stygis — Лодочник Стикса; это сама Смерть, повелевающая призраками и тенями. Во всяком случае, до недавнего времени во многих районах Греции был распространен обычай класть покойному в рот (реже — на грудь) мелкую монетку, а в районе Смирны это так и называли: "деньги за проезд".[175] И все же довольно странно, что сохранились и сам обычай, и название, тогда как истинная причина того, почему кладут монету, забылась, и вот уже целое столетие или больше (за исключением разве что самых глухих мест)[176] это никак не связывалось с Хароном. Вероятно, истинное значение монеты затерялось в туманной древности, и даже в классический период первоначальный смысл уже был утрачен, поэтому монету в один обол стали объяснять как плату Харону, тогда как это всего лишь более поздняя и неверная интерпретация обычая, смысл которого гораздо глубже, и обычай этот возник еще до того, как в мифологии появился образ перевозчика в подземное царство мертвых.

Люди считали, что душа покидает тело через рот, что рот является не только выходом из тела, но и входом в него, и что именно этим путем войдет в тело душа, случись ей вернуться; кроме того, именно этой дорогой может попытаться проникнуть в тело злой дух или демон. В последнем случае наиболее подходящим способом предотвратить такое вторжение представляется монета или амулет. В христианское время наилучшим средством защиты стали считать святое причастие или какой-нибудь осколок с вырезанными на нем именами святых. Кроме того, нередко покойникам клали в рот осколок керамической посуды с нацарапанным на нем магическим пентаклем. Чрезвычайно значим тот факт, что такой знак часто бывает начертан на дверях домов, чтобы защитить жильцов от вампиров — вриколаков. Во всяком случае, в Греции обычай опускать в могилу вместе с покойным святую евхаристию или вставлять умершему между губами крошку святого причастия возник как своеобразная магическая операция с целью нейтрализовать возможность вампиризма.

Следует отметить, что освященная гостия, если поместить ее в могилу, где похоронен вампир, несомненно не позволит кровососу выходить из могилы, но по вполне понятной причине к такому способу прибегать весьма нежелательно, ибо он отдает опрометчивостью и осквернением Тела Божьего.

В истории сохранилось немало других примеров того, как умершим, отлученным от церкви, не удавалось мирно покоиться в освященной земле. В 1030 году святой Годард, епископ Хильдесхайма, что в Нижней Саксонии, был вынужден за преступления и мерзостные кощунства отлучить от церкви нескольких человек. Однако столь могущественны были их покровители, что своих отлученных сторонников, когда те умерли, они решили похоронить прямо в кафедральном соборе, в самом святилище. За это епископ подверг отлучению и их самих. Тем не менее виновные силой стали прокладывать себе дорогу в различные церкви. На очередном главном празднестве непокорные аристократы, окруженные многочисленными вооруженными спутниками, появились в самом кафедральном соборе. Весь храм был битком набит верующими, люди стояли даже в проходах между рядами скамеек. В глубине, под сводчатой крышей, горел высокий алтарь, уставленный бесчисленными свечами, сияние которых отражалось в зеркале из полированного золота и в хрустальной сердцевине ковчега для святых мощей. Епископ в окружении своих каноников руководил мессой. Прочитав проповедь, св. Годард отвернулся от алтаря и громко приказал всем, кто подвергнут любому церковному наказанию или анафеме, покинуть это священное место. Живые отлученные презрительно усмехнулись, пожав плечами, и остались стоять на месте. Однако в проходах показались темные призрачные фигуры, в каком-то жутком молчании скользившие в сторону выхода. Толпа расступалась перед ними в безмолвном ужасе. Мертвецы проследовали к дверям и покинули святое здание. Когда закончилась служба, епископ простил покойников, сняв с них отлучение, и призрачная процессия вернулась, чтобы занять место в своих гробницах. Живые преступники настолько перепугались, что стали просить о прощении, и после положенной в этом случае епитимьи им также даровали освобождение от отлучения.

По настоянию аббата Одольрика Конкского на Лиможском соборе, состоявшемся в 1031 году, было провозглашено "Божье перемирие", т. е. временное прекращение военных действий между противниками, и святые отцы пригрозили полным отлучением от церкви тем феодальным властителям, которые откажутся дать клятву о соблюдении перемирия.

Тогда встал вопрос о последствиях отлучения от церкви, и сошлись на том, что столь суровое наказание не следует так уж легко отменять и что если уж приговор вынесен, то нужно отнестись к его выполнению с крайним уважением. Чтобы это проиллюстрировать, епископ Кагорский рассказал о недавно случившемся происшествии, о котором уже знала вся его епархия, и которое могли подтвердить независимые свидетели. За нескончаемые грабежи и безжалостные убийства, за отвратительные примеры порочной и распутной жизни, за богохульство и безбожие одного аристократа, чей замок стоял совсем близко от города, пришлось отлучить от церкви. Вскоре после этого он был убит во время одного из своих ночных набегов. Друзья покойного нисколько не сомневались, что епископ отменит отлучение и весьма настаивали на том, чтобы он это сделал, дабы умершего можно было с подобающими почестями, после торжественной заупокойной службы с последующим отпеванием похоронить в фамильном склепе, который является одним из самых замечательных памятников в церкви св. Петра. Однако вся территория епархии уже так долго подвергалась опустошительным набегам, что епископ решил непременно преподать урок аристократам-грабителям и отказался не только отменить отлучение, но и разрешить обычную погребальную церемонию. Тем не менее, вопреки его указаниям, в город походным строем вошла вооруженная группа солдат и похоронила тело своего отлученного предводителя в гробнице, тщательно закрыв ее и замазав известкой. Однако наутро труп нашли на рыночной площади обнаженным, в синяках и кровоподтеках, словно его вышвырнули из церкви, взломав гробницу, хотя не было никаких следов того, что ее вскрывали или вообще прикасались к ней. Солдаты, похоронившие своего предводителя, открыв гробницу, обнаружили там лишь саван, в который изначально был закутан труп. Они вторично похоронили мертвое тело, опечатав церковь и заперев ее на засовы, так что никто не мог в нее войти. Но на следующее утро труп оказался вышвырнут еще более дерзко, чем прежде. И все-таки его погребли в третий раз — с тем же успехом. Так повторялось в целом не меньше пяти раз, и наконец солдаты взяли эту жалкую гниющую падаль и, как могли, свалили ее в наспех вырытую глубокую яму где-то в укромном месте вдали от освященной земли. Это жуткое происшествие наполнило сердца окружающих таким трепетом, что соседние бароны все как один смиренно направились к епископу и заключили договор, самым торжественным образом поклявшись уважать все церковные привилегии и во всех отношениях изменить свою жизнь.

Весьма примечательный эпизод рассказывается в православных Минеях,[177] т. е. в собрании из двенадцати книг — по одной на каждый месяц — которое содержит тексты церковных служб для отправления неизменных ритуалов и некоторым образом соответствует Propiuum Sanctorum в католическом требнике. Правда, эта легенда представляет определенные сложности, которые будут рассмотрены позднее, но ее, безусловно, следует здесь воспроизвести, чтобы проиллюстрировать крайнее и, разумеется, преувеличенное отношение греков к отлучению от церкви. Некий отшельник, инок из пустыни возле Александрии, за отказ в чем-то повиноваться архимандриту был отлучен им от церкви, в результате чего покинул монастырь, оставил пустыню и подался в город. Но едва монах успел туда явиться, как его схватили по распоряжению губернатора, раздели и попытались склонить к жертвоприношению идолам в языческом храме. Монах отказался, за что его долго и безрезультатно истязали и в конце концов казнили: обезглавили, а тело выбросили за городские стены на съедение диким зверям. Однако христиане, подобрав ночью труп инока, забальзамировали его, щедро умастив благовониями, завернули в саван и с почестями похоронили в церкви на почетном месте, ибо считали его, и не без оснований, мучеником. Но в следующее воскресенье, когда дьякон произносил ритуальную формулу, призывая оглашенных и всех, кому не положено присутствовать, покинуть церковь, к печальному удивлению всех присутствовавших, гробница вдруг раскрылась, и труд мученика покинул ее, а после его видели тоскливо сидящим на задворках церкви в кустах. По окончании мессы тело инока, вернулось в гробницу.

Вся община была охвачена трепетом и смущением. Одна необыкновенно благочестивая монахиня-василианка молилась и постилась в течение трех дней, после чего ей явился ангел и поведал, что с монаха до сих пор не снято отлучение за неповиновение своему настоятелю и что он будет оставаться отлученным, пока настоятель лично не освободит его от наказания. После этого группа уважаемых людей направилась в тот монастырь и попросила архимандрита произнести формулу освобождения от наказания. Святой старец поспешил вместе с ними в церковь; там они открыли гробницу и совершили полный ритуал снятия наказания.

В этой истории есть кое-какие детали, которые выглядят весьма подозрительно. Во-первых, в тот период, когда пристанищем монахов была пустыня, полоса гонений на них, во всяком случае, когда речь идет об Александрии, была уже в прошлом. В городе существовала полная веротерпимость, и, разумеется, если бы и возникали какие-либо преследования, то подавлялось бы не христианство, а языческие ритуалы и закрывались бы языческие храмы. Христианство в том веке почиталось в масштабах всего Египта, и Александрия была одним из оплотов этой религии. Во-вторых, монахи-пустынники не являлись членами какой-либо определенной религиозной общины с настоятелем во главе — они были скорее одиночками-отшельниками, не принадлежавшими к религиозным кланам, и ни один отшельник не властен был отлучить от церкви своего собрата. В-третьих, не приводится никаких подробностей относительно того, по каким причинам этот монах мог навлечь на себя высшее отлучение, а именно оно, будучи самым серьезным из всех наказаний, и является той разновидностью отлучения, которая исключает из участия в святых таинствах. Правда, возможно, что если бы какой-нибудь инок нарушил обеты, ушел из монастыря, отказался от монашеской одежды и, презрев заповеди церкви, подался бы в многолюдный город и стал бы там жить как мирянин, жизнью далеко не суровой, то таким поведением этот человек, вероятно, вызвал бы большой скандал и действительно мог бы навлечь на себя высшее отлучение. Однако в случае с этим иноком ничего подобного не произошло, у нас нет сведений об отягчающих обстоятельствах; к тому же следует помнить, что в тот период, к которому повествование относит описанные события, отшельники-пустынники не были, как современные монахи, связаны обетами постоянства[178] и повиновения настоятелям, а настоятели не имели права приговаривать к высшему отлучению.

Следует, видимо, пояснить, что до недавнего времени отлучение от церкви было двух видов: высшее и низшее. Сабетти приводит следующее сжатое объяснение:[179] "Excom-municatio est censura, per quam quis privatur communione Ec-clesiae; seu censura, qua Christianus bonis spiritualibus Ecclesiae communibus, quorum distributio ad ipsam pertinet, vel omninio vel ex parte privatur. Separat igitur excommunicatum a societate seu communione visibilii fidelium et bonis quae earn, ut talis est, cocsrquuntur.

Distinguitur excommunicatio in maiorem, quae privat omnibus bonis Ecclesiae communibus, est minorem, quae bonis aliquibus tantum privat. Maior in iure nonnunquam anathema vocatur; atque tune praesertim, quando propter haeresim vel haeresis suspicionem infligitur, aut pecularibus quibusdam adhibitis caerimoniis solemnius denuntiatur. Insuper excommuni-cati excommunicatione maiori, alii dicuntur tolerati, quos fideles non tenentur vitare; alii non tolerati seu vitandi, quos vitare debent".

Вкратце это следует сформулировать следующим образом: низшее отлучение — это запрет на принятие таинств, что в терминах богословия можно назвать пассивным пользованием таинствами. Высшее отлучение — это то, чему мы уже дали определение; в наши дни оно практически остается в силе, тогда как формальная анафема по сути не отличается от отлучения, но она подчеркивается специальными церемониями и публичным провозглашением этого ужасного приговора.

В жизнеописании святого Августина, апостола Англии, которое издано Болландистами,[180] Джон Бромптон приводит следующую историю. Св. Августин долгое время пытался убедить одного очень богатого аристократа платить десятину, но тот из упрямства постоянно отказывался, что причиняло большой вред и побуждало других людей проявлять недовольство и дерзко следовать дурному примеру. Во время одного из больших празднеств, когда торжественно служили Высокую Мессу, св. Августин был вынужден объявить, что те люди, которые отлучены от церкви, обязаны покинуть это священное здание. К ужасу и изумлению присутствующих, открылась одна древняя гробница и оттуда вышел высохший, но не разложившийся труп человека, погребенного полтораста лет назад. Когда месса закончилась, св. Августин во главе торжественной процессии подошел к гробнице, к которой, после того, как исполнили "ite missa est", вернулся покойник. Тут епископ властно потребовал у него объяснить, почему он вышел из гробницы. Мертвец отвечал, что он отлучен от церкви. Святой спросил, где похоронен тот священник, который его отлучал. Оказалось, что гробница его стоит в соборе, находящемся неподалеку. Отправившись туда со своей свитой, архиепископ воззвал к покойному священнику, потребовав поведать, за что он отлучил того самого человека. Между колоннами нефа появилась парящая призрачная фигура, и глухой голос, доносившийся словно издалека, стал вещать: "Я отлучил его за прегрешения, и особенно за то, что он лишал церковь того, что ей причитается, не платя положенную десятину". "С него довольно, брат, — ответил святой, — теперь же по нашей настоятельной просьбе, по нашему требованию прости его и освободи от наказания". Призрак на память произнес формулу снятия наказания и растворился в воздухе. Когда процессия вернулась к гробнице прощенного покойника, тот произнес тихим шепотом: "Благодарю тебя, о отец мой, ибо теперь, наконец, я могу обрести покой".

Некоторые авторитеты высказали весьма серьезные сомнения относительно этой истории. Они отмечают, что, во-первых, даже во времена самого св. Августина в Англии не вынуждали выплачивать десятину, и уж наверняка ее не требовали под страхом отлучения от церкви. Воистину так, но нет вообще никаких оснований считать, что эта легенда не может быть достоверной в своих подробностях, хотя датировка ее действительно могла быть значительно смещена в прошлое. Весьма вероятно, что события эти происходили в гораздо более поздние века и что кентерберийский летописец, искренне заблуждаясь — легенда дошла до него в устной передаче — или по простительной оплошности, отнес ее ко времени св. Августина, чью величественную и славную фигуру всегда окружало столько почтенных легенд, столько древних преданий.

Мельхиор, настоятель Цистерцианского религиозного братства Цветтль, в своей работе "De statu Mortuorum" рассказывает об одном студенте из города Сен-Пон, к несчастью, навлекшем на себя отлучение от церкви, а затем погибшем. Вскоре после этого дух его явился к одному из друзей и стал просить его, чтобы тот сходил к епископу Родесскому и выпросил для него прощение и снятие отлучения. Друг без колебаний согласился выполнить просьбу призрака и решил сразу же пуститься в путь, хотя зима была в самом разгаре, выпало много снега и стоял лютый мороз. Через некоторое время молодой человек дошел до развилки дороги и не знал, в какую сторону двигаться дальше. Он долго стоял в нерешительности и наконец пошел было по дороге, ведущей влево, как вдруг ему показалось, что его легонько тянут за плащ. Сперва юноша не обратил на это особого внимания, решив, что это просто ветер. Однако еще через мгновение его снова схватили за плащ, и у путника не осталось сомнений, что его тянут в противоположную сторону. Он повернулся, и оказалось, что его пытаются осторожно вывести на другую дорогу. В конце концов он дошел до города и добился аудиенции у епископа, который, выслушав его рассказ, сразу же снял с покойного отлучение от церкви и отпустил ему все грехи. Молодому человеку сказали, что если бы он пошел по левой дороге, то неминуемо заблудился бы, забрел далеко в сугробы и погиб бы от холода. Ночью к нему снова явился призрак друга — довольный, радостно улыбающийся; он поблагодарил юношу за все его старания и заверил, что за наградой дело не станет.

Дон Огюстэн Кальмэ вспоминает о подробном письме, датированном 5 апреля 1745 года, которое он получил от корреспондента, прочитавшего рукопись этого ученого автора "Трактат о явлениях ангелов, демонов и духов".[181] Корреспондент рассказывает в своем письме следующее: "У одного человека, проживавшего в Летрэ — деревне, расположенной в нескольких лье от города Ремирмон[182] (департамент Вогезы), в начале прошедшего февраля умерла жена, однако он вторично женился за неделю до начала великого поста. В день свадьбы, в одиннадцать часов вечера, новобрачную посетил призрак ее покойной предшественницы. Результатом их беседы стало то, что молодая жена заявила: ради покойницы ей предстоит семь раз совершить паломничество.[183] С этого дня призрак появлялся каждый раз в одно и то же время, причем его видел и слышал приходский священник и кроме него еще несколько человек. 15 марта, в тот самый момент, когда женщина вышла из дома, собираясь направиться в церковь св. Николя, куда ей нужно было совершить паломничество, путь ей внезапно преградил призрак и велел поспешить, добавив, что ей ни в коем случае нельзя задерживаться и впадать в панику, что бы ни приключилось с ней в дороге, и не обращать внимания на возможную слабость или болезнь.

Таким образом женщина пустилась в путь вместе с мужем, деверем и золовкой; она была уверена, что всю дорогу до самой церкви св. Николя ее сопровождала и покойница. Когда этим добрым людям оставалось около двух лье до цели их похода, им пришлось остановиться в придорожной гостинице, известной как «Пристанище» ("Les Baraques"). Здесь молодой женщине стало так плохо, что мужчины были вынуждены на руках нести ее прямо до церкви, но как только паломница оказалась у дверей храма, так сразу смогла без всяких сложностей двигаться сама, и болезнь ее как рукой сняло. Этот удивительный случай рассказали мне, а также отцу ризничему все четыре паломника. По их словам, вот что напоследок сказала новобрачной покойная супруга ее мужа: "После того, как совершится половина необходимых паломничеств, вы меня больше не увидите". Простота и откровенность, с которой эти добрые люди поведали мне свою историю, не позволяет усомниться в том, что они излагали действительные факты". Этот рассказ Кальмэ комментирует следующим образом: "Здесь не говорится о том, что умершую молодую женщину отлучили от церкви, но очевидно, что она была связана торжественным обещанием или клятвой, вынуждавшей ее совершить эти паломничества, которые ей пришлось переложить на плечи своей преемницы. Следует отметить, что призрак так и не вошел в церковь, посвященную св. Николя, но по какой-то причине оставался снаружи".

Весьма необычный случай рассказывает Виперт, архидиакон знаменитой епархии Туль, описавший жизнь папы римского св. Льва IX — понтифика, который больше двадцати лет был епископом Туля[184] и скончался в марте 1054 года. Этот историк[185] сообщает нам, что за несколько лет до смерти св. Льва IX жители Нарни — городка, столь живописно расположившегося на высокой скале в том месте, где река Нера пробивается через узкое ущелье, чтобы впасть в Тибр, — с тревогой и удивлением заметили однажды загадочную группу людей, которая явно двигалась по направлению к городу. Магистраты, опасаясь какого-нибудь сюрприза, отдали приказ немедленно закрыть ворота, тогда как горожане тут же поспешили к городским стенам. Однако процессия, одетая в белое и время от времени то исчезавшая в утреннем тумане, то вновь появлявшаяся, совсем не походила на неприятельский отряд. Эти люди шли своей дорогой, не сворачивая ни влево, ни вправо. Говорят, так они и дефилировали мерной поступью до самого вечера. Всем было интересно узнать, кто эти люди; наконец один из самых известных горожан, человек большой решимости и отваги, осмелился обратиться к ним. К своему изумлению, он узнал среди них одного человека, который прежде много лет назад, еще до Асколи, был его хозяином, и о смерти которого ему недавно стало известно. Обратившись к нему по имени, горожанин спросил: "Кто ты, и откуда эта толпа?" "Я твой старый друг, — последовал ответ, — а эта толпа — призраки. Мы до сих пор не искупили грехи, совершенные при жизни, и нас еще не считают достойными Царства Небесного; поэтому мы выступили в поход как смиренные грешники, скромные паломники, чей удел — в скорбных стараниях и трудах посетить те святые места на земле, что нам предписаны. А сейчас мы идем от усыпальницы святого Мартина и следуем в святилище Фарфской Божьей Матери".[186]

Добрый бюргер настолько ужаснулся этому, что упал, будто его хватил удар, и проболел целый год. Именно он рассказал об этом необыкновенном событии папе римскому св. Льву IX/ Что касается всей этой компании, то ошибки здесь быть не могло: их видел не один человек и не группа — их наблюдал целый город. Хотя естественно, что появление у стен города столь крупной процессии могло вызвать немалую тревогу, ибо такое количество народа легко заподозрить во враждебных намерениях, но в принципе прибытие огромной толпы паломников было событием хоть и весьма необычным, но уж никак не уникальным. Целые армии пилигримов шли через всю Европу от одной святыни к другой; религиозное рвение, толкавшее людей на паломничество в Иерусалим, постоянно усиливалось; прошло не так много лет, и оно достигло высшей точки, вылившись в Крестовые походы. Уже к концу десятого столетия по берегам Дуная — излюбленной дороги в Святую Землю — на всем его протяжении было построено немало гостиниц, и странноприимных домов, где пилигримы могли отдохнуть и пополнить запасы продовольствия. В 1026 году Ришар, епископ Сен-Ванский, возглавил поход семисот паломников в Палестину; все расходы взял на себя Ришар И, герцог Нормандский. В 1065 году под предводительством Понтера, епископа Бамбергского, в паломничество отправилось свыше двенадцати тысяч немцев. Они пересекли всю Европу, а продвигаясь по Палестине, были вынуждены искать убежища в разрушенной крепости, где им пришлось отражать натиск разбойничьих орд бедуинов.[187] А сам Понтер действительно умер в том же году в городе Оденберг (Шопрон) в Венгрии, занимаясь подготовкой Крестового похода. В 1073 году папа св. Григорий VII серьезно подумывал над тем, чтобы лично возглавить пятьдесят тысяч вооруженных паломников, которые должны были отправиться на Восток, изгнать мусульман из Палестины, освободить Гроб Господень и восстановить единство христиан. Так что само по себе появление той огромной компании паломников у стен Нарни при всей своей удивительности было событием весьма вероятным и вполне понятным.

В своем "Противоядии от атеизма" (III, 12) доктор Генри Мор приводит некоторые примечательные примеры одновременного появления сразу множества призраков. Он говорит: "В наших английских летописях также рассказывается о призраках, вооруженных людях, пеших и конных, которых много вечеров подряд видело одновременно немало людей: на полях северной Англии и Ирландии эти призраки вели нескончаемые сражения, и в местах их битв трава была вытоптана". Последнее согласуется с тем, что сообщает Николея Лангбернхард в "Рассказе о танцорах с раздвоенными копытами": в кругу, вытоптанном этими дьявольскими плясунами, еще долго оставались отпечатки их копыт.

Но эти призрачные стычки, происходящие на земле, напоминают мне о последней части этого довода и заставляют обратить взор в Небеса. Обходя молчанием все прочие чудеса, расскажу лишь о самых известных, которые совершенно невозможно объяснить никакими иными причинами, кроме как действиями Духов. Эти чудеса — появление в небе призрачных воинов, сходящихся в схватке друг с другом. Есть так много примеров подобных чудес в хрониках, что было бы излишним приводить любой из них. Общеизвестно чудо, произошедшее перед великой резней, учиненной Антиохом в Иерусалиме, в результате которой было истреблено не менее восьмидесяти тысяч человек: об этом говорится в Библии, в пятой главе второй книги Маккавейской. Историк пишет: "Случилось, что над всем городом почти в продолжение сорока дней являлись в воздухе носившиеся всадники в золотых одеждах и наподобие воинов вооруженные копьями, и стройные отряды конницы, и нападения и отступления с обеих сторон, обращение щитов, множество копьев и взмахи мечей, бросание стрел и блеск золотых доспехов и всякого рода вооружения". А Иосиф Флавий также пишет, что подобные чудеса происходили перед разрушением города императором Титом, во что нельзя было бы поверить, если бы не свидетельства очевидцев.

Похожие явления наблюдались в Древнем Риме в эпоху гражданских войн между Марией и Суллой. Меланхтон утверждает, что несметное число такого рода чудес видели по всей Германии с 1524 по 1548 год. Снеллиус в числе тех мест, где подобные сражения видели в воздухе не выше уровня крыш домов, особо выделяет Аморсфорт; упоминает он и Амстердам, где в воздухе разыгрался призрачный морской бой, длившийся один или два часа подряд, и его наблюдали тысячи людей".

Никто не утверждает, что та толпа паломников, что дефилировала под стенами Нарни, действительно состояла из оживших трупов — напротив, нам дают понять, что это были просто призраки. Но что касается тех людей, которые умирают, будучи отлученными от церкви, то, надо полагать, они скованы наложенным на них отлучением и в случае воскрешения из гроба действительно выходит мертвое тело во плоти. В жизнеописании Либентия I, архиепископа Гамбургского и Бременского, который скончался 4 января 1013 года, а своей епархией руководил в период правления короля Свена Тодескега,[188] говорится, что этот архиепископ отлучил от церкви некоторое количество пиратов; один из них был затем убит и похоронен где-то на побережье Норвегии. Там по какой-то случайности, спустя почти пятьдесят лет его тело эксгумировали и нашли, его прекрасно сохранившимся, без всяких признаков разложения. Возникла жуткая паника, которая стала распространяться по всей округе; наконец нашли одного епископа, который понял, в чем дело, и произнес необходимую формулу освобождения от наказания, после чего труп рассыпался в прах. В одном из вариантов повествования утверждается, что тем самым прелатом был Алюред Винчестерский, но это вызывает большие сомнения. Рассказывают, что тела тех, кого насмерть поразила молния, часто не подвергаются процессу разложения; подобного мнения придерживается и автор ряда медицинских исследований Захиас. Амбруаз Парэ объясняет это тем, что трупы пораженных молнией оказываются как бы набальзамированными серой, которая и предохраняет их от гниения, действуя в данном случае подобно соли.

Мальва в своем труде "Турецкая Греция"[189] рассказывает, что во времена одного патриарха Константинополя, которого он именует Максим или Иммануил и относит его правление к концу XV века, турецкий султан пожелал узнать правду об убеждении, которого повсеместно и столь упорно придерживаются все греки, а именно — будто тело того, кто умер, будучи отлученным от церкви, сохраняется нетленным. Патриарх велел вскрыть могилу женщины, которая слыла любовницей одного из константинопольских архиепископов, и тело ее действительно оказалось неразложившимся. Тогда турецкие чиновники положили труп в гроб, опутали его цепями, прочно закупорили и опечатали личной султанской печатью. Патриарх вознес соответствующие молитвы, а затем торжественно произнес над гробом женщины формулу освобождения от наказания. Через три дня гроб вскрыли и обнаружили в нем лишь горстку праха.

На этот счет резонно высказался Кальмэ: "Не вижу здесь никакого чуда, ибо всем известно, что порой в гробнице или саркофаге находят совершенно не затронутые тлением тела, которые тут же рассыпаются в прах, если их выставить на свежий воздух". Этот ученый аббат весьма уместно добавляет: "Не понимаю, как в действительности мог архиепископ Константинопольский посмертно освободить от наказания человека, вероятно, нераскаявшегося и умершего отлученным".[190] В связи с этим сразу же приходят на ум знаменитые склепы церкви св. Мичена в Дублине, по каким-то причинам обладающие ужасным свойством: трупы там не разлагаются веками. Вот что говорит мистер X. Ф. Берри в своем предисловии (с. VI) к "Реестрам церкви св. Мичена" (Дублин, 1907): "Как известно, свойство склепов под церковью св. Мичена препятствовать разложению трупов просто потрясает. Гниение мертвых тел там странным образом задерживается. Последний автор, затрагивавший данную тему (Д. А. Чарт, "История Дублина"), в краткой заметке, посвященной этой церкви, рассказывает, что был, помимо всего прочего, поражен трогательным зрелищем — трупом ребенка, с пухлых запястьев которого все еще свисают вылинявшие траурные ленты". На его гробике стоит дата: 1679 год. Однако на руках и ногах ребенка до сих пор отчетливо видны ногти. Предполагают, что своими Противогнилостными свойствами эти склепы в значительной степени обязаны царящей в них исключительной сухости и тому, что в воздухе там почти нет пыли".

Все признают, что факторам, способствующим гниению человеческих трупов, могут сильно препятствовать многочисленные сложности: состав атмосферы, местоположение и различные случайные сопутствующие обстоятельства, в связи с чем эти законы до сих пор не до конца поняты; отсюда бесчисленные практические сложности — можно даже сказать, невозможность их систематического исследования. Доктора А. К. Тэйлор и Ф. Дж. Смит в своей книге "Судебная медицина",[191] которая повсеместно признана исключительно авторитетной, образцовой работой, рассуждают об этих явлениях очень просто и ясно, открыто признавая тот факт, что данный вопрос окутан атмосферой сомнений и неуверенности. "Воздействие окружающей среды, возможности, присущие микроорганизмам, жизнеспособность последних — все это в любой момент затрагивает столь огромное количество изменчивых и изменяющихся факторов, что на рациональной основе, опираясь на достоверные данные <…> становится совершенно невозможно объяснить наблюдаемые нами необыкновенные изменения в условиях гниения". Чуть позже те же самые авторитеты заявляют, что "порой бывает так, что один труп через шесть-восемь месяцев после погребения оказывается разложившимся в большей степени, чем другой, который похоронили полтора-два года назад".[192] Выдающийся американский специалист в области медицины, доктор X. П. Лумис сообщает: "Я видел трупы, на которых через два месяца после захоронения следы разложения заметны меньше, чем на тех мертвых телах, которые опустили в могилу лишь неделю назад".[193]

Греки, как мы уже могли убедиться на обстоятельных примерах, считали, что, если труп находят без признаков разложения, это говорит о том, что человек умер, когда над ним тяготело отлучение от церкви или какое-либо проклятие, или же он пребывал в каком-то несчастном состоянии, находился в длительном заключении либо проходил через какие-то тягостные испытания. Теперь надо рассмотреть другую сторону этого вопроса, диаметрально противоположную данным представлениям, а именно: те случаи, когда неподверженность трупа разложению свидетельствует о необыкновенной святости человека, когда эксгумируют останки какого-либо великого святого и они чудесным образом оказываются нетленными, и этим мощам поклоняются верующие. Вероятно, и по сей день не все могут осознать, каким торжественным и важным, каким долгим и скрупулезным является этот процесс исследования заслуг, предшествующий постановлениям церковного совета относительно формы религиозных почестей, которые следует воздавать усопшему, отличавшемуся при жизни выдающейся праведностью, — будь то рекомендуемое, необязательное поклонение, известное как беатификация, или же то совершенно обязательное поклонение, которое мы знаем как канонизацию, т. е. причисление к лику святых. Можно сказать, что к реальному анализу заслуг кандидата на причисление к лику святых приступают после определенного количества всеобъемлющих исследований, которые, при всей их строгости, являются предварительными и обычными; тогда начинается апостольский процесс, изучающий добродетели усопшего и чудеса, творимые им при жизни. Святой Фома определяет чудо как действие, не вписывающееся в рамки "порядка, установленного для всей сотворенной природы". Он поясняет это на следующем примере. Если человек подбрасывает в воздух камень, это действие никоим образом не является чудом, ибо хотя и выходит за рамки силы, естественным образом заключенной в камне, но осуществляется за счет естественной силы человека, и поэтому не выходит за рамки силы, заключенной в природе в целом. Помимо подлинных чудес, можно показывать — и кое-кто действительно это делает — различные чудесные феномены, многие из которых вызываются естественными силами, пока недостаточно изученными или совершенно неизвестными, или же галлюцинациями, а то и просто мошенничеством.

Поэтому сами по себе чудеса не служат проявлением святости, и Бенедикт XIV рассуждает об этом в своей масштабной работе "О канонизации рабов Божьих и канонизации блаженных", "Об изысканнейших чудесах, и о различии между чудесами истинными и ложными".[194] Тот же великий авторитет утверждает, что первое и решающее доказательство святости — это героические добродетели; "видения, пророчества и чудеса — это дела второстепенной значимости, и они абсолютно не принимаются во внимание, если не ожидается подтверждения героических добродетелей". В дальнейшем на этом решительно настаивает Скакх,[195] а Кастеллин[196] осторожно замечает: "Не всех праведников следует причислять к лику святых, но лишь тех, кто озаряет мир своими героическими добродетелями". Однако чудеса не стоит недооценивать; к сожалению, нередко обнаруживается тенденция впадать в это серьезное заблуждение. В работе Бенедикта XIV есть очень важная и авторитетная глава "Об обязательности чудес в случаях беатификации и канонизации", которую можно изучать с большой пользой и как руководство к действию. Здесь нет возможности подробно рассказывать о различных видах дел о канонизации, когда требуется наличие различного количества сотворенных чудес; достаточно сказать, что если добродетели или факт мученичества кандидата подтверждены свидетельствами очевидцев, то необходимо наличие двух чудес для беатификации и двух — для канонизации. Однако если доказательства добродетелей или мученичества основаны не на показаниях очевидцев, то для беатификации необходимо наличие четырех, а для канонизации — двух чудес.

Следует отметить, что все чудеса, которые требуются для канонизации, должны быть сотворены после беатификации и подтверждены показаниями очевидцев. В разряд чудес, факт сотворения которых должен быть установлен до того, как будет оглашен декрет о беатификации, иногда заносится сверхъестественное сохранение тела нетленным после смерти, и хотя подобное чудо исследуется самым тщательным образом, оно, тем не менее, считается высочайшим и исключительным признаком. Обычно при эксгумации тела человека, которого выдвинули кандидатом на причисление к лику святых, как правило, надеются на то, что тело окажется нетленным, однако это никоим образом не гарантировано. Так, в письме от 4 марта 1904 года, написанном из Рима, монсеньор Бенсон пишет: "Г-н… и я вчера отправились на эксгумацию тела Элизабеты Санны,[197] преставившейся тридцать пять лет назад в расцвете своей популярности в качестве святой. Надеялись увидеть нетленные мощи, однако ожидания не оправдались… Было весьма интересно лицезреть подлинные останки святой подвижницы, францисканское одеяние, в котором она была погребена как продолжательница дела святого Франциска, и думать, что, возможно, настанет день, и каждый из фрагментов ее останков будут почитать как священную реликвию[198]".

Надо всегда иметь в виду, что нетленность святых мощей — это изумительное чудо, и его ни в коей мере нельзя сравнивать с неподверженностью порче тел обычных покойников, которое иногда имеет место при условиях, еще недостаточно нами изученных. Уместно привести несколько примеров этого сверхъестественного явления. В достаточной степени связаны с ним и вполне заслуживают краткого рассмотрения те случаи, когда тела, одеяния и, вероятно, даже кельи великих святых и мистиков испускают сияние. Хотя определенно это явление не могло послужить основой закрепления в живописи традиции изображать нимбы или ореолы, но оно существенно повлияло на каноны живописи. Было бы большой ошибкой повторять вслед за Герардом Гитманном,[199] что все подобные символы навеяны естественными феноменами, научно изложенными в учебниках физики. Несмотря на то, что нимб стали использовать очень рано, и он встречается в памятниках древнегреческого и древнеримского искусства, античные образцы оказали весьма небольшое влияние — если вообще оказали — на раннехристианскую и средневековую живопись. Ибо, как справедливо замечает Дурандус, при изображении нимба, или ореола для обозначения святости и высокого достоинства ссылались именно на авторитет Библии, на конкретные пассажи из Священного Писания.[200] "Sic omnes sancti pinguntur coronati, quasi dicerunt. Filiae Hierusalem, venite et videte martyres cum coronis quibus coron-avit eas Dominus. Et in Libro Sapientiae: lusti accipient regnum decoris et diadema speciei de manu Domini. Corona autem huis-usmodi depingitur in forma scuti rotundi, quia sancti Dei protec-tione divina fruuntur unde cantant gratulabundi: Domine ut scuto bonae voluntatis tuae coronasti nos". (Ибо так всех святых изображают, в венце, как если бы они должны были сказать: "О daughters of Jerusalem, come ye and see the Martyrs with the crowns with wich their Lord crowned them. — О дщери Иерусалимские, придите и узрите мучеников в венцах, которыми увенчал их Господь".[201]) И в книге премудрости Соломона: праведники получат царство славы и венец красоты от руки Господа.[202] Теперь же такого рода венец изображают в виде круглого щита, ибо пользуются небесной защитой Бога, отчего и поют в совершеннейшем счастье: "О Господи, Ты увенчал нас щитом Твоего благоволения". Можно вспомнить, что папа Григорий Великий (около 600 года) позволил художникам изобразить его с квадратным нимбом вокруг головы, а Иоанн Дьякон сообщает, что это был знак живого человека, а не венец. Другие примеры подобных украшений перешли к нам по традиции из последующих веков; из этих примеров видно, что даже детей порой изображали с квадратным нимбом.

Здесь было бы неуместно пытаться проследить историю развития в живописи нимба, ореола и других таких символов, однако нельзя не признать, что во многом они были навеяны тем животворным сиянием, которое излучали тела мистиков и блаженных. Адельхаузенский доминиканский женский монастырь, основанный супругой Эгона II Урахского, графа Фрейбургского (1218–1236), играл важную роль в истории немецкого мистицизма и стал полем действия самых удивительных феноменов. Кристина Мехтильд Тушелин, монахиня этого монастыря, которая, говорят, лишь один раз за всю свою затворническую жизнь[203] в его стенах нарушила молчание, очень часто излучала такое сияние, что никто не мог на Нее глядеть, и сестрам порой приходилось просить ее покинуть место для хора, чтобы сияние это не отвлекало их от молитвенных песнопений.

Другой знаменитый доминиканец, св. Винсент Феррер, нередко бывал окружен облаком света, и неоднократно окружающим казалось, что брат Винсент действительно горит или что пламенем охвачена вся его келья, и монахи в панике бросались тушить пожар. К тому же временами его одежда и вправду слегка обгорала, хотя никакого огня в помещении не было.

Нечего и говорить, что иллюзию пожара, который якобы охватывает комнату или здание, наблюдали при весьма различных обстоятельствах, и вызывали эту иллюзию самые разные причины. Когда скандально известный доктор Джон Ди был ректором Манчестерского колледжа (эту должность он получил в 1595 году и ушел в отставку по состоянию здоровья в 1602 или в 1603 году), у окружающих постоянно вызывал подозрения необыкновенный (и, по слухам, нечестивый) характер его исследований, которыми мистер Ди, хотя ему перевалило за семьдесят лет, занимался ночи напролет, до самого рассвета. Как-то в полночь весь колледж был разбужен ярким пламенем: в жилище ректора бушевал сильнейший пожар, и языки огня охватили помещение со всех сторон. В считанные минуты собралась толпа; люди с ведрами воды бежали к месту пожара. И тут вдруг пламя само собой погасло, и почти сразу же из дома вышел доктор Ди. Он поблагодарил собравшихся за заботу и заверил их, что ему удалось собственными силами справиться с пожаром. Говорят, что на следующий день на здании не было видно никаких следов пожара. Это обстоятельство и тот факт, что Джон Ди столь таинственным образом погасил огонь, усугубили и без того мрачную репутацию, которой пользовался доктор среди горожан.

Нимбы или ореолы никоим образом не являются лишь художественными символами. Яркое сияние часто замечали вокруг головы св. Розы из Лимы, то же самое можно сказать о Томасе Ломбарде и брате-мирянине Барнабио из Пистойи. Аналогичные факты есть в биографии св. Равелло — епископа Феррарского, а также св. Афры, чье мученичество относится к периоду не позднее конца четвертого века. В "Оливетанских хрониках" говорится, что аскета-реформатора Бернардо Птолемеи часто окружало Яркое сияние. Такого рода феноменами отмечены жизнь Джованни-Баттисты Лануццы и монахини-клариссинки Антонии Флорентийской, скончавшейся в 1472 году. Нимб в форме звезды видели на челе Диего де Ланда, то же самое рассказывают о чудесной блаженной Чечилии Бальди из Болоньи. Всем должны быть близки описания св. Доминика, которые обычно приводила Чечилия Чезарини. Она любила рассказывать, что всегда, когда его не переполняла скорбь от сопереживания горю окружающих, святой был весел и счастлив, и на висках его переливался яркий свет, озарявший его улыбку. Лицо доминиканки св. Марии буквально горело ярким пламенем в момент, когда она принимала святое причастие. То же самое происходило с Идой Лувэнской, отмеченной стигматами цистерцианской монахиней из женского монастыря Вальроз, которая скончалась в 1300 году.

Можно привести немало более свежих примеров этого сверхъестественного сияния. Когда св. Альфонсо Лигуори проповедовал в соборе города Фоджа, во время праздника в честь Богоматери, лицо проповедника стало светиться, излучая просто ослепительное сияние. Той же — способностью обладал преподобный Антонио Кларет, скончавшийся 24 октября 1870 года. Когда он служил мессы в королевской часовне в Мадриде, его нередко окружал яркий золотистый ореол. Многие своими собственными глазами видели это чудо; королева Изабелла II клятвенно подтвердила этот факт и потребовала его письменно засвидетельствовать. Аналогичное явление наблюдали все прихожане, к которым преподобный Кларет обращался с проповедью с кафедры собора в городе Виши.[204]

Неудивительно, что наибольшей интенсивности подобное излучение достигает в момент смерти человека, когда обрываются последние узы, привязывавшие его к земле. Святой Хуан де ла Крус в свои последние мгновения был окружен таким ярким сиянием, что оно слепило всех присутствующих, и им приходилось отворачиваться. Когда уходила из жизни набожная вдова Джентиле Равеннская, казалось, вся ее комната озарена дивным светом. Аналогичный феномен наблюдался, когда умирал Диего Ортис; такое же явление зафиксировано в случае с Марией Виллани Неапольской (1584–1670) — доминиканской монахиней, написавшей столь глубокие труды по мистицизму, что мало кто мог бы сравниться с ней в этой области.

Можно привести великое множество других примеров, но мы ограничимся лишь несколькими случаями, когда лучезарность продолжалась и после того, как душа покинула тело. Так обстояло дело со смертью св. Альфриды, дочери Оффы — короля Мерсии. Тела св. Ювенция и св. Максима излучали свет такой силы, что всем присутствующим приходилось отводить взгляд. Говорят, нечто похожее происходило после смерти св. Уилфреда, прах которого лежит в церкви св. Петра в Рипоне, а также после кончины св. Кунигунды, которую похоронили в кафедральном соборе Бамберга.

О скончавшемся в 1229 году настоятеле премонстратского монастыря Ильфельд в Ганновере, блаженном Вальтере, нобертинская хроника сообщает, что, когда тело святого несли на похоронных носилках к гробнице, оно было окружено таким ярким сиянием, что монахи, шествовавшие в траурной процессии, провожая своего отца-настоятеля в последний путь, вынуждены были закрывать глаза. ("В. Walterus… Moriens cum ad sepulchram deferretur, tanta lux divinitus immissa defunct! corpus irradiavit, ut religiosi adsistentes earn vix ferre possent".) Об этом у одного древнего поэта есть следующие строки:

Неудивительно, что тела людей, отличавшихся при жизни столь великой праведностью и аскетизмом, подвержены такому необыкновенному феномену, как испускание света, и после смерти должны остаться нетленными. Связь между этими двумя фактами очевидна, и следует отметить, что зафиксированные случаи нетленности тела в агиографии относятся к разряду самых привычных обстоятельств. Из великого множества примеров придется ограничиться лишь несколькими. Стоит упомянуть случай со св. Эдуардом Исповедником, скончавшимся 5 января 1066 года. Когда его тело осматривали в 1102 году, оно сохранилось неразложившимся, руки и ноги легко сгибались в суставах, а саван был свежим и чистым. Через два года после канонизации (в 1161 году) тело святого, по-прежнему нетленное, переместили в великолепнейшую гробницу.

Когда останки св. Хью, епископа Линкольнского, умершего в 1200 году и похороненного в Линкольнском соборе, спустя восемь лет после первого погребения собрались перезахоронить в более роскошной усыпальнице, то тело святого оказалось совершенно нетронутым порчей. Пожалуй, один из самых замечательных примеров того, как останки святых людей сверхъестественным образом сохраняются, не подвергаясь разложению, — это мощи клариссинки св. Катарины Болонской, скончавшейся 9 марта 1463 года. Они выставлены для поклонения в небольшом, но крайне изящном святилище при женском монастыре Корпус Домини в Болонье. Замечательнее всего здесь то, что тело покойной не хранится под хрустальным или стеклянным колпаком, а просто усажено на богато украшенный стул посреди комнаты. Оно восседает на нем в роскошных парчовых одеяниях, усыпанных драгоценностями, с венцом на голове. Тело совершенно высохшее, но абсолютно не затронуто гниением. В кармелитском монастыре на Пьяцца Савонарола (Площадь Савонаролы) хранится тело св. Марии Маддалены де Пацци, преставившейся 25 мая 1607 года. Его эксгумировали в 1608 году в связи с крайней сыростью в месте захоронения и обнаружили, что оно прекрасно сохранилось и легко сгибается в суставах. Нетленность его официально засвидетельствовали в 1639 году, и еще раз — в 1663 году. Тело по-прежнему пребывает в целости и сохранности, покоясь в специальной изысканной раке из хрусталя и золота. В той же церкви хранятся нетленные мощи Марии Бартоломеа Баньези, доминиканки-подвижницы, смерть которой наступила во вторник после Духова дня 1557 года. Тело другого великого флорентинца, св. Антонине, восемь дней пролежавшее непогребенным, не подверглось гниению и сохранило гибкость в суставах. Этот епископ скончался 2 мая 1459 года. Когда в 1589 году проверяли его гроб, то увидели, что тело по-прежнему совершенно не разложилось.

Высоко в горах Умбрии, в Монтефалько, хранятся мощи августинки св. Клары — гордости древнего ордена августинцев, столь богатого почитаемыми именами, и одной из самых удивительных блаженных всех времен. Св. Клара родилась около 1275 года. Став настоятельницей женского монастыря в Монтефалько, она, казалось, больше времени проводила на небесах, чем на грешной земле. Наделенная даром прорицать и творить чудеса, она бывала погружена в экстазы и чудесные видения, которые длились целыми днями, а то и неделями. Св. Клара скончалась 17 августа 1308 года в три часа утра, и когда из тела усопшей извлекли сердце, то оно раскрылось и внутри него, прямо на плоти был запечатлен образ распятого Христа, а также изображения плети, тернового венца, столба, копья, трех гвоздей, губки и тростинки. Этим мощам поклоняются в Монтефалько и по сей день. И до сих пор тело св. Клары покоится там, сохраняясь совершенно нетленным. Отчетливо видны ее руки и лицо — крайне бледное, но прекрасное; на теле нет ни малейших следов разложения. Тело не бальзамировали, однако Лоренцо Тарди утверждает, что из всех святых мощей, почитаемых в Италии, именно тело св. Клары по-прежнему остается самым прекрасным и на нем за все минувшие годы так и не появилось ни пятнышка тлена.

Более того, когда вскрывали сердце этой святой, из него так и хлынула кровь, и ее аккуратно собрали в стеклянный сосуд. Хотя кровь, как обычно, свернулась, она навсегда сохранила ярко-алый цвет, будто только что пролилась. Через короткие промежутки времени свернувшаяся кровь снова переходит в жидкое состояние, из матовой становится светящейся и прозрачной и свободно растекается. Известны случаи, когда кровь св. Клары вскипала и пенилась. Есть многочисленные свидетельства о том, что подобное явление имело место в 1495, 1500, 1508, 1570, 1600 и 1618 годах.[206]

Имеются данные о том, что часто свежая кровь сочилась из руки св. Николы, мощи которого хранятся в Толентино, но из всех феноменов, связанных с кровью, самым чудесным, конечно же, является феномен св. Януария, покровителя Неаполя. В данном случае кровь святого, которую держат в двух фиалах, помещенных в серебряный ковчег, восемнадцать раз в году выставляет перед паствой священник, проводящий службу в соборе. На алтаре выставляют серебряный бюст, в котором хранится голова святого. Через определенные промежутки времени, иногда менее чем через две минуты, иногда (что гораздо реже) почти через час свернувшаяся кровяная масса становится темно-красной и жидкой; в некоторых случаях кровь кипит и пенится в колбе.[207] Наука, исчерпав все способы в попытках дать этому феномену хоть какое-то объяснение, признает факт чуда. Такое же превращение засохшей крови в жидкость имеет место и в случаях с мощами других людей выдающейся святости — например, с кровью св. Иоанна Крестителя, св. Стефана-первомученика, св. Патриции и особенно св. Панталеоне, чья кровь, хранящаяся в женском монастыре Возложения Венца в Мадриде, в Неаполе и в Равелло, становится жидкой в день праздника в честь этого святого, после чего вновь возвращается в состояние сгустившейся, засохшей субстанции. А в Балле делла Лукарина также хранящаяся там кровь св. Панталеоне, видимо, пребывает в жидком состоянии круглый год. Как и следовало ожидать, скептики — как за пределами церкви, так, увы, и в самих церковных кругах — все время пытались найти этому хоть какое-то научное объяснение, но их усилия не увенчались успехом. Один рационалистически настроенный автор "весьма склонен считать, что кровь упомянутых святых, хранящаяся в виде отдельных реликвий, может всегда становиться жидкой, если ее достаточно долго продержать на свету и на свежем воздухе". Ложность этой идеи легко доказуема. Этот чудак осмелился заявить: "Предположим, что вдруг случайно открыли какое-то вещество или смесь, которые отвердевают, если их запереть в темном месте, но, будучи выставлены на дневной свет и в тепло, более или менее быстро переходят в жидкое состояние. Тогда будет легко понять, почему развелось столько реликвий такого рода — явление, несомненно имевшее место в конце шестнадцатого века". Весьма поучительно ознакомиться с данными цитатами, чтобы представить себе, какие бредовые гипотезы строят люди, к каким уловкам они прибегают, чтобы только отделаться от очевидных фактов.

20 мая 1444 года в итальянском городке Аквила, что в области Абруцци, скончался знаменитый миссионер и реформатор св. Бернардино Сиенский. Был канун праздника вознесения, и на хорах монахи уже пели антифон к магнификату Pater, manifestavi nomen tuum hominibus… ad Те venio, alleluja. Усопшего держали в церкви в течение двадцати шести дней после смерти, и весьма примечательно, что на двадцать пятый день в теле покойного открылось обильное кровотечение. Жители Сиены, родного города Бернардино, просили вернуть им это великое сокровище, однако городские власти Аквилы отказались удовлетворить их просьбу, и после пышной погребальной церемонии тело усопшего стало покоиться в монастырской церкви. Шесть лет спустя, 24 мая 1450 года, его канонизировал папа Николай V. 17 мая 1472 года тело св. Бернардино, по-прежнему без единого пятнышка тления, было перенесено в новую церковь францисканцев, специально воздвигнутую для того, чтобы принять его святые мощи, которые здесь поместили в роскошный ковчег, подаренный королем Франции Людовиком XI. Когда в 1703 году эта церковь была полностью разрушена землетрясением, на ее месте построили новую церковь, где мощам св. Бернардино поклоняются и по сей день. В XVII веке тело святого еще оставалось нетленным.

Что касается посмертного кровотечения, то подобный феномен наблюдался ранее и продолжается до сих пор в случае с мощами св. Никколо Толентинского, скончавшегося 10 сентября 1306 года и похороненного в базилике своего родного города. Спустя двести лет после его смерти несколько человек, которые заранее спрятались в храме, ночью попытались отрезать от тела руку и унести с собой как реликвию. Как только они приступили к операции и сделали на руке глубокий надрез, из раны тотчас же потекла кровь — свободно, словно из тела живого человека.

Первый патриарх Венеции св. Лоренцо Джустиниани ушел из жизни 1 января 1455 года, и поклониться его останкам приходило такое количество народа, что тело его более двух месяцев продержали в открытом гробу в церкви Сан Пьетро ди Кастелло (ранее именовавшейся церковью святых Серджо и Бакко). Хотя тело Лоренцо Джулиани не бальзамировали, лицо святого по-прежнему выглядело свежим и румяным, как и при жизни. Когда эксгумировали тело францисканца св. Иоанна Капистрана, умершего 23 октября 1456 года, оказалось, что оно совершенно не подверглось гниению. Тело св. Риты Кашийской до сих пор остается нетленным в монастырской усыпальнице. Тело св. Дидако, брата-мирянина в общине миноритов, который скончался в городе Алькала 12 ноября 1463 года, эксгумировали на пятый день после смерти и держали на поверхности в течение полугода; все это время оно не разлагалось и сохраняло гибкость в суставах; в 1562 году на нем еще не было ни пятнышка тлена. Не далее как в 1867 году обнаружили, что совершенно не разложилось тело основательницы ордена урсулинок св. Анджелы Меричи, скончавшейся в Брешии 27 января 1540 года.

Здесь будет уместно упомянуть, что русская православная церковь включила в свои святцы большое количество епископов, монахов и святых отшельников, чьи тела оказывались неразложившимися спустя значительное время после похорон. Хотя нетленность тела усопшего не рассматривали в то время в качестве непременного условия для канонизации, это явление, во всяком случае, считали доказательством исключительной святости человека. В Киеве есть (или было) знаменитое святилище с мощами семидесяти трех почтенных монахов. Люди, посещавшие это святилище, утверждают, что эти мощи не разлагаются, хотя потемнели и высохли, как мумии. На них богатые одеяния, и для всеобщего поклонения эти тела выставлены в открытых гробах. Хассерт рассказывает о полностью сохранившемся, хотя и сильно высохшем теле св. Василия Острожского.[208] Шварц видел в Черногории, в городе Цетинье, тело патриарха св. Петра I — владыки, скончавшегося в 1830 году.[209] Шварц называет его "Этот тощий труп, твердый, как камень".[210] Следует отметить, что все эти тела всегда описываются, как высохшие, тощие и уменьшившиеся в размерах, но никоим образом не сохранившие свежесть и естественный, живой цвет лица, что нередко отличает святых католической церкви.

Вероятно, мало какое из контрастных сравнений окажется более впечатляющим, чем с телом св. Катарины Генуэзской. Когда несколько лет назад я заглянул в часовню основанного ею приюта, чтобы самому почтить мощи св. Катарины, было такое впечатление, что святая просто прилегла отдохнуть в гробнице, что она вот-вот откроет глаза и нежно улыбнется почитателям, которые коленопреклоненно обращаются к ней со смиренной мольбой.

Необыкновенный феномен, связанный с телом св. Тересы де Хесус, скончавшейся в Испании в Альба де Тормес 4 октября 1582 года, столь широко известен и его так часто и подробно описывали, что нужно лишь вскользь упомянуть о нем. Монахини, опасаясь, что столь драгоценное сокровище у них отберут, поспешили похоронить усопшую сразу же после смерти. На крышку гроба навалили груду кирпичей, камней и известкового раствора. Много дней после этого монахини слышали странный стук, доносившийся словно из самой могилы. Оттуда же долетал таинственный аромат, который отличался не только по силе, но и по качеству, напоминая то лилии, то розы, то фиалки, то жасмин. Сестры бранили себя за то, что не устроили для своей матери-настоятельницы более достойных похорон. В конце концов тело св. Тересы решили тайно эксгумировать. Это произошло 4 июля 1583 года. Выяснилось, что крышка гроба сломалась под тяжестью наваленных на нее камней, что доски обветшали и прогнили. Одеяния святой перепачкались, пропахли землей и сыростью, однако тело осталось целым и невредимым, как и в тот день, когда его предали земле. Монахини сняли с покойной разваливающуюся одежду, обмыли тело, предварительно соскоблив землю ножами и отметив, что соскобленная земля источает те же ароматы, что переполняют могилу. Более того, и земля, и саван были пропитаны каким-то благоухающим маслом, которое проступало сквозь поры тела. Йипс, описавший это в 1614 году, когда святую беатифицировали, обращает особое внимание на истечение этих благовоний. Позже, когда тело святой снова обследовали, обнаружилось, что саван из белого полотка, которым обернули покойницу, пахнет тем же самым душистым веществом. Благодаря этому феномену св. Тересу отнесли к разряду тех святых, которых официально именуют мироблитами — источающими благовония и из тел которых после смерти истекает бальзам и ароматические вещества. Самым знаменитым среди них, вероятно, является св. Никколо Мирский, чье тело покоится в городе Бари. Можно привести еще и такие имена, как св. Виллиброрд, апостол Голландии; св. Виталиан, св. Люттард, св. Вальбруга, св. Роза из Витербо, блаженная Матия де Надзареи — клариссинка из Мателики; св. Ядвига Польская; св. Евстохий; доминиканская монахиня св. Аньезе из Монтепульчано; св. Мария Маддалена де Пацци и блаженная кармелитка Маргарита ван Фалькениссен — основательница женского монастыря Ойрсхот в Брабанте.

Подобная неподверженность тела разложению и послужила непосредственной причиной первых шагов, предпринятых с целью беатификации и канонизации Тересы де Хесус. До того, как ее тело успели перезахоронить, архиепископ отец Херонимо де ла Мадре де Дьос, более известный как Грасиан, отрезал кисть ее левой руки и увез в запертой шкатулке в город Авила, и тогда из раны на руке покойной хлынула кровь. Спустя два года общее собрание кармелитов и кармелиток постановило, что тело Тересы де Хесус следует перевезти в женский монастырь Авилы, который, находясь в ее родном городе и будучи ее первым духовным пристанищем, в наибольшей степени вправе претендовать на обладание ее мощами. Однако из жалости к монахиням Альбы отцы-кармелиты решили, что перевозку останков надо осуществить тайно. Согласно этому решению, 24 ноября 1585 года в девять часов вечера, когда сестры готовились на хорах к заутрене, должностные лица, наделенные соответствующими полномочиями, во исполнение данных им предписаний эксгумировали тело. Дабы облегчить скорбь обитательниц монастыря, было решено ампутировать левую руку покойной, с тем чтобы монахини смогли оставить у себя хотя бы часть тела настоятельницы. Фрай[211] Грегорьо де Насьянсено, которому поручили эту операцию, достал острый нож и отделил от тела Тересы де Хесус левую руку.

Впоследствии фрай де Насьянсено признавался фраю Рибере, что это была самая тяжкая жертва, на которую его подвигнул Господь. Присутствующие отмечали, что кость была такой прочной, а плоть такой мягкой и цвет тела — таким естественным, словно святая была жива. Драгоценные останки доставили в город Авила, в женский монастырь Сан-Хосе и письменно зафиксировали факт нетленности тела: казалось, из гроба извлекают не мертвую, а спящую. Рибера оставил подробное описание останков, которые он тщательно обследовал, и отчет его столь интересен, что будет уместно процитировать его полностью. Вот это описание:

"К величайшей радости своей, я лицезрел эти святые мощи 25 марта 1585 года, и, тщательно их обследовав, я по собственной воле составил об этом отчет, который здесь и привожу. Я могу подробнейшим образом описать тело покойной. Оно прямое, не скрюченное, хотя и слегка сутулое, как обычно бывает со старыми людьми, поэтому хорошо заметно, что у этой женщины была прекрасная фигура. Если приподнять покойницу и отвести назад ее руку, чтобы на нее можно было опираться, туловище будет оставаться в вертикальном положении, и тогда мать Тересу можно одевать и раздевать, как живую. Все ее тело сохраняет естественный цвет, хотя кое-где оно немного бледнее. Лицо же выглядит темнее, так как его скрывала вуаль, и оно успело впитать в себя изрядное количество пыли; ему пришлось хуже, чем прочим частям тела, однако оно полностью уцелело, так что даже кончик носа не получил никаких повреждений. На голове такие же густые волосы, как и в момент похорон. Глаза высохли, влага из них испарилась, но, в остальном, все сохранилось, как было. Уцелели даже волоски, растущие из родинок на лице. Челюсти слегка сжаты, так что рот не открывается. Плечи выглядят особенно полными. То место, где от тела покойницы отрезали руку, остается влажным; если провести по нему ладонью, на ней остается влага, которая пахнет так же, как и все тело. Исключительно красива форма кисти уцелевшей руки. Кисть приподнята словно в благословляющем жесте, хотя на ней и нет пальцев. Они скверно поступили, отняв их, ибо рука, которая творила столь великие дела и которую Бог сохранил целой, в таком виде должна и оставаться. Ступни ног — очень красивой формы. Короче говоря, плоть прекрасно сохранилась на всем теле. От тела исходит такое же благоухание, что и от руки, только еще большей силы. Столь великим утешением было для меня лицезреть это скрытое сокровище, что я не мог наглядеться, и, думаю, это был самый прекрасный день в моей жизни. Лишь одно меня тревожит: как бы однажды это сокровище не отняли — по требованию каких-либо важных персон или по назойливым просьбам тех или иных монастырей, ибо этого нельзя допускать ни в коем случае, но следует оставить все так, как распорядился Господь Бог — как свидетельство Его величия и самой непорочной чистоты, самой удивительной святости матери Тересы де Хесус. На мой взгляд, и тот, кто алчет заполучить это сокровище, и тот, кто его готов подарить другим, поступают отнюдь не так, как подобает ее верным детям".

Несколько более подробно остановившись на этом знаменитом случае, мы можем вскользь упомянуть еще четыре-пять примеров, предварительно отметив, что они выбраны наугад из огромного числа подобных случаев, и не потому, что представляют собой неповторимые, из ряда вон выходящие феномены, к которым не так-то просто подобрать параллели из других свидетельств — вовсе нет. С другой стороны, они столь же незабываемы, как и в случае со св. Тересой. Например, св. Паскаль Байлон, скончавшийся в городе Вилья-Реаль 15 мая 1592 года. Хотя его тело покрывал слой извести, спустя девять месяцев оно оказалось совершенно неразложившимся и неповрежденным, и в 1611 году опытные врачи заявили, что тело сохраняется каким-то сверхъестественным образом. Когда через восемь месяцев после похорон эксгумировали тело св. Филиппе Нери, ушедшего из жизни 25 мая 1595 года, выяснилось, что оно абсолютно не подверглось гниению. Тело осматривали в 1599, 1602 и 1639 годах, и оно по-прежнему оставалось нетленным. Любопытные феномены, связанные с кровотечением, наблюдались в случаях с двумя святыми, преставившимися в 1608 году: Франческо Караччоло, умершим 4 июня в Аньоне (область Абруцци), и Андреа Авеллино, 10 ноября скончавшимся от апоплексического удара в Неаполе. Тело св. Франческо сохранило гибкость в суставах, а когда на нем сделали надрез, то из ранки полилась кровь. Тело св. Андреа обнаружили полностью сохранившимся больше чем через год после погребения. Некоторое количество крови, вытекшей из его тела, собрали в стеклянный сосуд, и она не свернулась: постоянные наблюдения показали, что кровь эта по-прежнему остается в жидком состоянии. Св. Камилло де Леллис умер в Риме 14 июля 1614 года; тело его осталось мягким и гибким. Высоко в умбрийских горах, в городе Читта ди Кастелло, расположился женский монастырь. Там покоится совершенно не тронутое разложением тело капуцинки св. Вероники Джулиани, которая скончалась 9 июля 1727 года. Кажется, что монахиня не мертва, а просто спит.

Этот список можно и далее продолжать без всякого труда и кропотливых изысканий, однако он, вне всяких сомнений, и так уже достаточно полон. Я счел нужным более подробно остановиться на теме нетленности тел святых, и хотя, разумеется, этот феномен сам по себе не следует рассматривать в качестве доказательства святости, подобную сохранность тела человека, который прожил жизнь, исполненную героических добродетелей, и выдающаяся святость которого официально признана религиозными авторитетами, можно воспринимать как чудо, т. е. как сверхъестественное явление. Однако уже неоднократно обращалось внимание на тот факт, что существуют пародии на такого рода феномены и что неподверженность тела разложению может быть не только признаком святости, но и неотъемлемой чертой явления, которое святости прямо противоположно, — демонизма вампиров. Уже высказывалась мысль о том, что вампиризм может возникать тогда, когда трупы совершенно невинных людей оживляются демонами, однако это представляется весьма сомнительным. Скорее всего, подобным образом темные силы способны захватывать и бесконечно долго сохранять тела только тех людей, которые при жизни отличались необыкновенными зверствами. Кроме того, очень часто вампир — это труп, оживленный собственной душой человека, душой, которая стремится продлить существование тела после смерти, охотясь на окружающих и питаясь их жизненной энергией, т. е. поглощая их кровь, ибо кровь — это источник жизни.

Доктор Т. Клэй Шоу в своем исследовании ("Очевидные мотивы убийства")[212] представил весьма ценное, заставляющее задуматься описание естественного очарования крови, которое может быть и отталкивающим, и привлекательным. Поскольку, как проницательно заметил доктор Хэвлок Эллис, "едва ли найдется какой-либо естественный объект, оказывающий столь же глубокое возбуждающее воздействие, как кровь",[213] легко понять, насколько тесно связана кровь с сексуальными проявлениями и каким отчетливо эротичным и возбуждающим почти неизбежно оказывается зрелище крови и даже просто мысль о ней. Кажется, это Плюмредер в 1830 году впервые серьезно обратил внимание на связь между сексуальными эмоциями и кровью. Сладострастные ощущения, вызываемые кровью, и служат причиной возникновения жажды крови — жажды, которую доктор Шоу называет гемотимией. Зафиксировано огромное число случаев, когда нормальным людям во время половых сношений доставляют удовольствие мысли о крови, хотя, вероятно, если бы действительно потекла кровь, то эти люди испытали бы отвращение. И все же "обычно, если зачарованность кровью вообще присутствует как элемент сексуального возбуждения, то такая зачарованность остается более или менее скрытой — либо из-за того, что она слаба, либо из-за того, что неимоверно сильны блоки, мешающие ее проявлению".

Кровь — это сущность жизни. Не обязательно высасывать кровь на самом деле, в прямом смысле слова. Есть вампиры, способные осознанно или бессознательно поддерживать свою жизнь, подпитывать свой организм, отнимая жизненные силы у других людей. Таких вампиров можно назвать духовными или энергетическими вампирами, либо, как их еще окрестили, "энергетическими губками". Подобная разновидность вампиров отнюдь не редкость. Чувствительные люди, побывав в их компании, нередко жалуются на усталость и подавленное настроение. Лоренс Олифант в своей работе "Научная религия" заявляет: "Многие люди устроены так, что, сами того не подозревая, обладают необыкновенной способностью вытягивать жизненную энергию из ближних — тех, кто органически не способен ее удерживать". Как утверждает Бридере, молодых животных не следует держать вместе со старыми особями. Врачи запрещают укладывать младенцев спать рядом со стариками. Вспомним, что, когда царь Давид состарился и стал немощен, ему помогали восстанавливать силы, велев молодой девушке дарить царю интимнейшие ласки, хотя на половой акт он уже был неспособен. "Когда царь Давид состарился, вошел в преклонные лета, то покрывали его одеждами, но не мог он согреться. И сказали ему слуги его: пусть поищут для господина нашего царя молодую девицу, чтоб она предстояла царю, и ходила за ним, и лежала с ним, — и будет тепло господину нашему царю. И искали красивой девицы во всех пределах Израильских, и нашли Ависагу Суна-митянку, и привели ее к царю. Девица была очень красива, и ходила она за царем и прислуживала ему; но царь не познал ее". Третья книга царств, I, 1–4. Жизненная энергия молодой и красивой девушки помогала восстанавливать силы престарелого монарха, который таким образом подпитывался свежестью и юностью девушки, хотя и не мог совокупляться.

В статье, посвященной вампирам (Borderland, том Щ, № 3, июль 1896 г., с. 353–354), доктор Франц Хартманн упоминает "энергетических губок", или духовных вампиров. Он заявляет: "Они бессознательно выступают вампирами по отношению к любому чувствительному человеку, с которым вступают в контакт, инстинктивно выискивают таких людей, приглашают их к себе в дом и стараются продержать их там как можно дольше. Я знал одну старую даму — энергетическую вампиршу, которая таким образом подрывала здоровье молодых, крепких служанок, которых она нанимала к себе на службу и заставляла спать в ее комнате. Все они при поступлении на работу отличались прекрасным здоровьем, но вскоре начинали чахнуть и увядать, и им приходилось увольняться с этой работы".

Можно сказать, что вампиризм в той или иной степени наложил свой отпечаток почти на всю живую природу. Точно так же, как паразиты есть среди людей, встречаются и растения-паразиты. Тут нам следует вспомнить о животных, получивших свое название благодаря повадкам, которые аналогичны поведению славянских вампиров, — о летучих мышах-вампирах. В рассказах путешественников об этих летучих мышах имелось немало преувеличений; многие наблюдения первых исследователей были, видимо, попросту неверны в деталях. В Британской энциклопедии[214] говорится, что существует лишь два известных вида кровососущих летучих мышей: Desmodus rufus и Diphylla ecaudata. Они обитают в тропических и отчасти в субтропических областях Нового Света, и ареал данных видов ограничен Южной и Центральной Америкой. То, что эти кровососы нападают на спящих людей и скот, отмечается даже у самых ранних авторов. Так, Петр Мученик (Ангьера), который писал свои работы вскоре после покорения Южной Америки, рассказывал, что на перешейке Дарьен есть летучие мыши, которые сосут кровь у спящих жертв — людей и крупного рогатого скота, причем высасывают ее столько, что это нередко приводит их жертвы к смерти. В XVIII веке Кондамин отмечал, что в Эквадоре, в районе Борха, да и в других районах эти летучие мыши полностью уничтожили скот, завезенный туда миссионерами. Сэр Роберт Шомберг рассказывает, что в Викки, на реке Берлис, из-за постоянных налетов этих кровососов не удалось сохранить ни одной курицы, ни одного петуха: летучие мыши высасывали кровь из их гребней, которые становились белыми от потери крови.

О существовании летучих вампиров европейцам было известно давно, однако долгое время не удавалось определить, к каким видам принадлежат эти твари. В прошлом исследователи ошибочно считали подлинными вампирами некоторые виды летучих мышей, на самом деле питающихся фруктами, — в первую очередь Vampyrus spectrum, крупную летучую мышь отталкивающей, устрашающей наружности. Один из кровососущих видов удалось, в конце концов, установить Чарльзу Дарвину, хотя, по его словам, в Англии к этому факту в целом отнеслись с большим подозрением. Дарвин пишет: "Мы тогда как раз стали располагаться лагерем близ города Кокимбо в Чили, когда мой слуга, заметив, что одна из лошадей проявляет норов, пошел посмотреть, в чем дело. Решив, что сможет что-то обнаружить, он внезапно опустил руку на холку животного и схватил вампира" ("Кругосветное путешествие натуралиста").

Летучих мышей издавна подозревали в вампиризме

Путешественники рассказывают, что раны, наносимые этими летучими мышами, того же типа, что и порезы при бритье острой бритвой. Таким образом снимается часть кожи, обнажается большое количество вскрытых капиллярных сосудов и обеспечивается постоянное кровотечение. Из раны кровь по крайне тонкому пищеводу поступает в похожий на кишку желудок летучей мыши, откуда, видимо, постепенно распределяется по всему организму в процессе медленного пищеварения, пока насытившееся животное спит или пребывает в состоянии оцепенения, вися под сводом своей пещеры либо в дупле дерева.

Это в точности поведение нашего вампира, который острыми белыми клыками вгрызается в шею своей добычи и жадно высасывает кровь из раны, пока, насытившись и раздувшись, как огромная человекоподобная пиявка, не отвалится и не удалится на отдых в свою могилу, где погрузится в томную летаргию до поры, пока ему снова не понадобится удовлетворить жажду, припав к горлу очередной молодой и свежей жертвы.