Издательство политической литературы задумало и выполнило весьма полезное дело — на подступах к 50-летию начала второй мировой войны подготовило сборник извлечений из книг западных авторов об эпохальных событиях Великой Отечественной войны. Коль скоро главным фронтом, на котором был решен исход невиданной в истории схватки, была Великая Отечественная война Советского Союза, материалы, включенные в эту книгу, касаются почти исключительно ее. Со всех точек зрения такая методология подборки, а следовательно, и оценки фактов научно обоснована, дает возможность в должной перспективе представить случившееся в 1939–1945 годах.

Это необычайно важно, ибо мир ощущает последствия второй мировой войны и в наши дни, а ее длинная тень будет отброшена и на грядущие десятилетия.

Книги, из которых заимствованы отрывки для этого сборника, можно отнести, условно говоря, к «промежуточной» по времени западной историографии второй мировой войны. Они увидели свет в основном в 60-е — начале 70-х годов. Эти «промежуточные» книги, понятно, подготовили почву для современной западной историографии, пытающейся «перевоевать» минувшую войну, скорбящей об ошибках нацистской Германии в походе на Восток против СССР.

Сборник открывают отрывки из книги английского историка Б. Лиддел Гарта и американского публициста У. Ширера. Оба зарекомендовали себя в своих странах как крупные специалисты по истории второй мировой воины. В отличие от плоских пропагандистских клише о советско-германском пакте 23 августа 1939 года, Лиддел Гарт категорически настаивает, что заключение его было прямым следствием двойной игры Запада, разгаданной в Москве. Запад, подчеркивает он, пренебрег тем, что «единственный шанс избежать войны лежал теперь в том, чтобы заручиться поддержкой Советского Союза — единственной державы, способной оказать непосредственную помощь Польше и таким образом сдержать Гитлера» (с. 21–22). Когда в 1969 году эта статья Лиддел Гарта вошла в 8-й том британской «Истории второй мировой войны», антикоммунистическая риторика на Западе еще не достигла нынешнего накала. Поэтому маститый английский знаток тех событий Лиддел Гарт подчеркивает, что Берлин фактом воссоединения Эстонии, Латвии и Литвы с СССР «счел себя обманутым партнером по договору о ненападении 1939 года, хотя большинство советников Гитлера реалистично расценивали этот шаг России как естественную предосторожность, вызванную опасением по поводу возможных акций Гитлера после победы на Западе» (с. 29–30). Это неплохо иметь в виду тем, кто солидаризуется с клеветнической кампанией о том, что договор 23 августа 1939 года будто бы дал повод для включения этих стран в состав СССР.

Чрезвычайно поучительно обстоятельство, подчеркнутое У. Ширером, что при подготовке и планировании агрессии Германии против Советского Союза не было противоречий между Гитлером и германским генералитетом. «Нет никаких доказательств, что генералы главного командования сухопутных войск (ОКХ) возражали против решения Гитлера напасть на Советский Союз. После войны Гальдер с издевкой напишет о “русской авантюре Гитлера” и заявит, что командующие сухопутными войсками Германии были с самого начала против этой войны с Россией. Но в объемистом дневнике Гальдера за 1940 год нельзя отыскать ни одной записи, которая подтверждала бы эти утверждения. Более того, они оставляют впечатление, что Гальдер с подлинным энтузиазмом относился к этой “авантюре”, за планирование которой он, как начальник генерального штаба ОКХ, нес основную ответственность» (с. 40–41).

Далее Ширер не оставляет камня на камне от версии, что геноцид мирного населения на оккупированных территориях СССР был якобы делом рук только СС и карательных органов «третьего рейха». Нет, массовые убийства возлагались и на вермахт, который обрушился на Советскую страну 22 июня 1941 года, вооруженный надлежащими приказами и инструкциями на этот счет. Ширер пишет далее: «Для завоевания России недозволенных приемов не было — допустимы были все средства. Гитлер потребовал, чтобы у его генералов на этот счет не оставалось никаких сомнений. В начале марта 1941 года он пригласил на совещание командующих всеми видами вооруженных сил, ключевых командиров сухопутных войск и изложил им свой приказ… “Война в России (заявил Гитлер) будет такой, которую нельзя будет вести по рыцарским правилам. Это будет борьба идеологий и расовых противоречий, и она будет вестись с беспрецедентной безжалостной и неутомимой жестокостью. Все офицеры должны отвергнуть от себя устаревшую идеологию… Я категорически требую, чтобы мои приказы беспрекословно выполнялись. Комиссары являются носителями идеологии, противоположной национал-социализму, поэтому комиссары должны быть ликвидированы. Немецкие солдаты, виновные в нарушении международных правовых норм… будут прощены. Россия не участвовала в Гаагской конвенции и поэтому не имеет никаких прав, вытекающих из нее” (с. 41–42).

И еще на одном свидетельстве Ширера хочется акцентировать внимание читателя: “…какой бы суровой ни была русская зима и как бы ни были русские, естественно, лучше подготовлены к ней по сравнению с немцами, главным фактором в том, что произошло в эти дни, была не погода, а яростное сопротивление частей Красной Армии и несокрушимая воля советских войск к победе” (с. 52).

Ход вооруженной борьбы на советско-германском фронте дается главным образом в книге известного английского историка А. Кларка “Барбаросса”. Русско-германский конфликт 1941–1945 годов», изданной в 1965 году. Эта работа относится к числу обстоятельных исследований Великой Отечественной войны. Автор весьма высоко оценивает достижения Красной Армии на протяжении всей войны. Он обоснованно подчеркивает великий подвиг известных и безвестных наших героев, обеспечивших летом 1941 года крах «блицкрига», впервые остановивших вермахт, а в декабре 1941 года погнавших гитлеровцев от стен Москвы.

Очень значительны оценки Кларком действий наших войск, попавших в окружение, например, в первый же день: «До этого дня немцы привыкли к тому, что окруженные части противника быстро прекращали сопротивление и погибали. Периметр обороны сокращался, фланги сжимались, иногда делались слабые попытки вырваться окружения или контратаковать, а затем — сдача в плен, капитуляция. Быстрота и глубина танковых ударов, непрерывные атаки авиации и, главное, тщательно отработанное взаимодействие всех родов войск создали вермахту ореол непобедимости, которого не имела ни одна армия со времен Наполеона (которую, к слову, разгромили тоже русские армии. — С. Р.). Однако русские, игнорируя эту военную репутацию вермахта, действовали совсем иначе.

Реакция окруженных соединений всякий раз была энергичной и наступательной. Целые дивизии собирались в кулак и сразу же переходили в наступление, двигаясь туда, откуда доносился гул артиллерийской канонады» (с. 63).

Или вот на с. 75 Кларк пишет: «Немцы были поражены тем, что столкнулись с противником, продолжающим борьбу даже после окружения, о чем единодушно свидетельствуют все немецкие донесения и отчеты о боях в этот период». И в заключение о 1941 годе А. Кларк пишет: «Возрождение военной мощи русских и их зимнее наступление 1941 года останутся одним из самых выдающихся достижений в военной истории» (с. 118).

О разгроме немецко-фашистских войск под Москвой рассказывается в материалах А. Кларка «Москва 1941 года» и П. Карелла «Почему немцы не могли взять Москву?». П. Карелл, говоря о причинах неудач советских войск в первый военный год, излагает и распространенную на Западе версию о «деле» Тухачевского.

Не менее впечатляет очерк А. Кларка о Сталинградской битве, который дополняет резюме известной работы американского историка У. Крейга «Катастрофа на Волге» (1970 г.), хотя можно и нужно поспорить с А. Кларком по поводу оценки битвы под Курском в 1943 году. Неправильно противопоставлять ее Сталинградской битве по значимости, обе просто означают начало и завершение коренного поворота в ходе войны. Тем не менее о разгроме немецких полчищ под Курском рассказано живо и впечатляюще. Равным образом удовлетворительно описан Кларком финал Великой Отечественной — штурм и взятие Берлина. Все это говорит в пользу объективности английского историка.

Однако нужно обратить внимание на те выводы, к которым подводит как изложение А. Кларка, так и книги западных историков вообще. Кларк оперирует в рамках известной в Англии концепции (в какой-то мере пущенной в обиход У. Черчиллем) о том, что первая и вторая мировые войны в совокупности представляли собой «тридцатилетнюю войну», разразившуюся в XX веке. Вот как определил сам Кларк цели своего труда — «эта книга посвящена величайшей и самой длительной сухопутной битве из всех, которые вело человечество» (с. 55). Правильно? Разумеется! Однако пойдем дальше: «Ее исход изменил соотношение сил в мире и завершил начатый первой мировой войной процесс уничтожения старой Европы. Победоносная Россия вышла из этой битвы как единственная держава, способная бросить вызов — и, пожалуй, даже нанести поражение — Соединенным Штатам Америки в области техники и материальной мощи, то есть в тех областях, где Новый Свет привык к неоспоримому превосходству» (там же). Тут без обиняков нужно сказать — способность нанести «поражение» отнюдь не равнозначна желанию не делать этого. Как известно, цели СССР в той войне заключались в разгроме держав фашистской «оси». Это было достигнуто в союзе с США и Англией, и Советский Союз же выступал за продолжение сотрудничества трех великих держав в послевоенное время.

Попытка Кларка рассматривать итоги войны как точку отсчета для нового конфликта, на этот раз между США и СССР, чистейший произвол. Впрочем, именно таким образом закладывалось основание слишком хорошо известного мифа о «советской военной угрозе». Далее Кларк спрашивает: «Можно ли сделать какие-нибудь общие выводы на основе исследования этой битвы?» (Великой Отечественной). И отвечает: «Думаю, что да, но не того сорта, которые были бы особенно приятны для нас на Западе. Действительно, дело выглядит таким образом, что русские могли самостоятельно, без какой бы то ни было помощи со стороны западных держав, выиграть эту войну или по меньшей мере силой оружия заставить немцев повернуть вспять» (там же). Да, Красная Армия явила миру неслыханную мощь, обеспеченную всем строем социалистического общества. Это, бесспорно, и служит законным поводом гордости советских людей за свой народ, за свою страну. Но все же по-иному воздают должное нам некоторые западные историки, это отчетливо прослеживается также у Кларка, получая логическое завершение в отрывках из книги П. Карелла «Война Гитлера против России» (1971 г.). Начинают с того, что наделяют буквально мифическими качествами советские бронетанковые войска.

Слов нет, Т-34 был «самым лучшим танком в мире», но успехи наших подвижных соединений, объединений обеспечивались умелым применением всех родов войск и видов Вооруженных Сил — авиации на острие танкового рейда в оперативной глубине противника, общевойсковых армий и артиллерии при прорыве и вводе танковых войск в прорыв и т. д. Разговоры о бессчетных танковых колоннах Красной Армии — составная часть нынешних рассуждений на Западе о «русских танковых армиях», будто бы угрожающих Западной Европе. Вот этой «бездушной силе» русских, воплощенной прежде всего в стали танков, гитлеровцы-де не сумели противопоставить должного, скажем, интеллектуального потенциала.

Начальник отдела печати МИД Германии при Гитлере П. Шмидт, скрывшийся под псевдонимом П. Карелл, описывает изгнание немецко-румынских войск из Крыма и разгром группы армий «Центр» летом 1944 года с позиции нескрываемого сожаления. Объяснения его смехотворны. В первом случае случилось это потому, что, «кого боги хотят покарать, того они сперва лишают разума» (с. 301), во втором — это результат «рокового просчета верховного главнокомандования вооруженных сил Германии» (с. 321), а «русские, похоже, сами были удивлены масштабами своей победы» (с. 355).

Трудно сказать, чего больше в этих суждениях: деформации событий в угоду неприглядным современным политическим соображениям или элементарной непорядочности. Естественно, и это отчетливо видно из всех материалов антологии, советское командование превосходило гитлеровских генералов, и он, безусловно, прав. Разгром нацистской Германии, помимо прочего, приговор всей военной стратегии и тактике германского милитаризма. Таков объективный вердикт истории. Признать это безоговорочно для западной историографии невыгодно, поэтому они находят «смягчающие» обстоятельства для германского генералитета, что само по себе понятно, ибо ФРГ — союзник по НАТО США и Англии.

Механизм обеления гитлеровских военачальников отчетливо виден из последнего отрывка из книги Кларка, помещенного в сборнике, — «Падение Берлина». Он начинает рассказ с истории немецкого наступления в Арденнах, начатого 16 декабря 1944 года. Известно, что Гитлер затеял эту крупную операцию, руководствуясь политическими целями — попытаться разгромить американо-английские войска на Западе, чтобы, обеспечив тыл, обрушиться на Красную Армию, стоявшую на пороге Германии. Фюрер самоуверенно предполагал, что СССР, памятуя о затяжке «второго фронта», даст возможность устроить кровопускание США и Англии, то есть отплатить союзникам их же монетой. В общем, Гитлер ожидал, что Красная Армия не двинется, пока американо-английские войска будут подвергаться избиению. На деле, стоило начаться немецкому наступлению, СССР откликнулся на просьбы союзников и, перенеся сроки своего наступления, 12–14 января 1945 года двинул вперед свои армии на фронте в 1200 километров от Балтики до Карпат, что привело через четыре месяца к окончательному разгрому фашистского рейха.

Мне вспоминается, как мы на 1-м Белорусском фронте первоначально готовили операцию «Висла—Лодзь—Познань» по плану, заблаговременно утвержденному командующим фронтом маршалом Г. К. Жуковым, и как напряженно работали командующие и штабы фронта и армий после сокращения сроков подготовки операции. По Кларку, победы советского оружия объясняются в первую голову тем, что Гитлер, сосредоточив силы на Западе, пренебрег мнением германских командующих, в первую очередь начальника генерального штаба Гудериана, который предостерегал против угрозы с Востока. Но что он мог сделать, утверждает Кларк, когда, например, из 2299 танков и штурмовых орудий, выпущенных в Германии в ноябре и декабре 1944 года, только 921 было направлено на Восточный фронт (с. 393), а обращения Гудериана к Гитлеру 23 декабря 1944 года и 9 января 1945 года оказались безрезультатными.

Но ведь никто из немецких командующих, и прежде всего Гудериан, не ставил под сомнение расчеты Гитлера в связи с наступлением в Арденнах. Это видно из послевоенных мемуаров Гудериана. Никаких его обращений к Гитлеру не было. Проследив этот вопрос по немецким архивам, английский историк Д. Ирвинг в книге «Война Гитлера» (1977 г.) написал: «Вопрос о прекращении наступления в Арденнах Гудериан поставил только 14 января 1945 года, то есть тогда, когда под ударами 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов стал разваливаться противостоящий им немецкий фронт». Аналогичным образом обстояло дело и с распределением танков. «В январе 1945 года на Восточный фронт было направлено гитлеровцами 1 328 танков и штурмовых орудий, на Западный фронт — 290, в феврале — соответственно 1675 и 67 танков». В 1983 году другой английский историк — Дж. Эриксон в большой книге «Дорога к Берлину» вновь вернулся к изложению утверждений Кларка.

У некоторых западных политологов встречаются сетования по поводу зверств, которые чинили немецко-фашистские войска на нашей земле. Подтекст очевиден — если бы вермахт не прибегал к геноциду, тогда народы нашей страны-де не сплачивались перед лицом неминуемой лютой смерти. Эти авторы, однако, упускают из виду, что в таком гипотетическом случае фашизм перестал бы быть фашизмом, что, понятное дело, невозможно.

Нужно полагать, что наш читатель, ознакомившись с материалами сборника, отнесется к ним объективно, критически отделив правдивую оценку событий от тенденциозной.

Маршал авиации С. Руденко

23 апреля 1988 года

Нет ничего удивительного в том, что после капитуляции Франции летом 1940 года, эвакуации английских экспедиционных войск из Дюнкерка и возникновения перспективы неизбежного краха Великобритании Гитлер снова устремил свой взор на Россию. Теперь он мог считать себя в безопасности на Западе и, таким образом, выполнившим предварительное условие, которое он изложил своим генералам на совещании 23 ноября 1939 года. «Мы сможем выступить против России, — провозгласил он, — только тогда, когда у нас будут свободны руки на Западе».

Можно проследить момент принятия решения о нападении на Советский Союз. Начальник штаба оперативного руководства вооруженными силами генерал-полковник Йодль говорит, что «принципиальное решение» было принято «еще в ходе западной кампании». Полковник Вальтер Варлимонт, заместитель Йодля, вспоминает, что 29 июля Йодль сообщил на узком секретном совещании штабных офицеров, что «Гитлер решил напасть на СССР весной 1941 года». Еще до этого совещания, по словам Йодля, Гитлер заявил начальнику штаба верховного главнокомандования вооруженных сил Германии генерал-фельдмаршалу Кейтелю, «что он намерен предпринять нападение на СССР осенью 1940 года».

Но это было слишком неожиданным даже для Кейтеля, и тот отговорил Гитлера от этого плана, убедив его, что не только плохие погодные условия осенью, но и трудности переброски основной массы войск с Запада на Восток делают его невозможным. Ко времени совещания 29 июля, рассказывает Варлимонт, «дата намеченного нападения на Россию была перенесена на весну 1941 года».

Из дневника начальника генерального штаба сухопутных войск генерал-полковника Гальдера мы знаем, что фюрер по-прежнему считал возможным начать кампанию против России осенью 1940 года, если не будет предпринято вторжение на Британские острова. На военном совещании в Берлине 21 июля 1940 года он поручил главнокомандующему сухопутными войсками генерал-фельдмаршалу фон Браухичу заняться подготовкой к походу на Восток. То, что Браухич и генеральный штаб ОКХ уже обдумывали эту операцию — но пока еще недостаточно, — явствует из его ответа Гитлеру. Браухич сообщил фюреру, что кампания «продлится от четырех до шести недель» и что ее целью «будет нанести поражение русской армии или по крайней мере занять такую территорию, чтобы можно было обеспечить Берлину и Силезскому промышленному району безопасность от налетов русской авиации. Желательно также продвижение в глубь России, чтобы наша авиация могла разгромить ее важнейшие центры». Браухич считал, что проведение операции потребует от восьмидесяти до ста немецких дивизий; силы русских он оценивал «в пятьдесят — семьдесят пять боеспособных дивизий».

На совещании в Бергхофе в последний день июля 1940 года неопределенность перспектив вторжения в Великобританию побудила Гитлера впервые объявить немецким военачальникам о своем решении в отношении России. На этот раз Гальдер лично присутствовал на совещании и в точности записал высказывания своего вождя. Они показывают, что Гитлер не только принял твердое решение напасть на Россию весной следующего года, но и уже прикинул в уме основные стратегические цели.

«Надежда Англии — Россия и Америка. Если рухнут надежды на Россию, Америка также отпадет от Англии, так как разгром России будет иметь следствием невероятное усиление Японии в Восточной Азии».

Чем больше он над этим думал, продолжал Гитлер, тем больше крепло его убеждение, что упрямая решимость Великобритании продолжать войну вызвана ее Расчетами на Советский Союз.

«В Лондоне что-то произошло! Англичане совсем было пали духом, теперь они вдруг снова воспрянули… Россия недовольна быстрым развитием событий в Западной Европе. Достаточно России сказать Англии, что она не хочет видеть Германию слишком [сильной], чтобы англичане уцепились за это заявление, как утопающий за соломинку, и начали надеяться, что через шесть-восемь месяцев дела обернутся совсем по-другому.

Если Россия будет разгромлена, Англия потеряет последнюю надежду. Тогда господствовать в Европе и на Балканах будет Германия.

Вывод: В соответствии с этим рассуждением Россия должна быть ликвидирована. Срок — весна 1941 года».[15]

Гитлер затем стал подробно излагать свои стратегические планы, которые, как стало ясно присутствующим генералам, он уже некоторое время вынашивал в уме, несмотря на всю занятость боевыми действиями на Западном фронте. «Операция, — заявил он, — будет иметь смысл только в том случае, если мы одним стремительным ударом разгромим все государство целиком. Только захвата какой-то части территории недостаточно… Цель — уничтожение жизненной силы России». Операция распадается на два первоначальных удара: один на юге, в направлении Киева с выходом на Днепр. Второй удар — через Прибалтийские государства на Москву: после этого двусторонний охват с севера и юга; позже, если необходимо, отдельная операция по овладению районом Баку.[16]

Сама мысль о подобных новых завоеванных землях возбуждала Гитлера: он уже решил, как с ними поступит. Он аннексирует Украину, Белоруссию и Прибалтику и расширит границы Финляндии до Белого моря. Для всей операции он выделит 120 дивизий, еще 60 дивизий оставит в Западной Европе и Скандинавии. Начало кампании — май 1941 года. Продолжительность — пять месяцев. Она должна быть закончена до зимы. Лучше всего было бы начать ее уже в этом году, однако это оказалось невозможным.

На следующий день, 1 августа, Гальдер приступил к работе над этими планами со своим генеральным штабом. Хотя позднее он будет утверждать, что якобы был против самой идеи нападения на Россию, считая ее безумной, его запись в дневнике за этот день свидетельствует об энтузиазме, с которым он взялся за это сложное новое задание.

Планирование теперь велось с типичной для немцев педантичностью на трех уровнях: в генеральном штабе сухопутных войск, в штабе оперативного руководства вооруженными силами полковника Варлимонта и в управлении военной экономики и вооружений ОКБ, возглавляемом генералом Томасом.

14 августа генерал Томас был проинструктирован Герингом, что Гитлер хочет, чтобы заказанные русскими машины и оборудование поставлялись «только до весны 1941 года». Управлению поручалось также составить подробный обзор советской промышленности, транспорта и нефтяных центров, предназначенный служить каталогом военных объектов, а позднее — пособием по административному управлению Россией.

За несколько дней до этого, 9 августа, полковник Варлимонт издал свою первую директиву по оборудованию районов дислокации войск на Востоке для нападения на СССР под кодовым названием «Ауфбау Ост». 26 августа Гитлер приказал перебросить с Запада в Польшу десять пехотных и две танковые дивизии. Бронетанковые соединения, уточнил он, должны сосредоточиться в юго-восточной части Польши. (Немцы держали в Польше семь дивизий, две из которых были переброшены весной 1940 года для операций на Западном фронте.) Перебазирование на Восток крупной массы войск, если бы русские узнали об этом, не могло не вызвать у них серьезных подозрений. И поскольку некоторые передвижения войск неизбежно были бы обнаружены русскими, военный атташе Германии в Москве генерал Кёстринг получил указание сообщить Генеральному штабу Красной Армии, что идет простая замена более пожилых военнослужащих, которые освобождаются для работы в промышленности, молодыми солдатами. 6 сентября Иодль издал директиву, подробно излагавшую мероприятия по маскировке и дезинформации. «Эти переброски, — указал он, — не должны создать у России впечатление, что мы готовим наступление на Востоке».

В начале декабря 1940 года Гитлер приказал Гальдеру показать ему план генерального штаба ОКХ о нападении на Советский Союз. 5 декабря Гальдер и главнокомандующий сухопутными войсками фон Браухич представили свой план, и после четырехчасового обсуждения Гитлер в принципе одобрил его.

Сохранившийся военный журнал ОКБ и личный дневник Гальдера содержат отчеты об этом ключевом совещании. Нацистский диктатор подчеркнул, что Красная Армия должна быть рассечена ударами к северу и югу от Припятских болот, окружена и уничтожена «аналогично операциям в Польше». Захват Москвы заявил он Гальдеру, «не имеет большого значения» самое главное — уничтожить «жизненную силу России». Румыния и Финляндия будут участвовать в нападении, но не Венгрия. Горнострелковую дивизию перебросить из Нарвика через Северную Швецию в Финляндию для наступления на побережье Ледовитого океана.[17]

В своих записях об этом совещании у Гитлера, так же как и в более ранних ссылках в своем дневнике на этот план нападения на Советский Союз, Гальдер использует кодовое название «Отто». Через две недели, 18 декабря 1940 года, это название было заменено на другое, под которым операция и вошла в историю. В этот день Гитлер перешел Рубикон. Он издал директиву № 21, которая называлась план «Барбаросса».

Таким образом, днем начала операции была середина мая 1941 года. Гитлер изложил в директиве следующие основные положения операции «Барбаросса»:

В директиве далее подробно излагались главные направления наступательных ударов. Уточнялась роль Финляндии и Румынии. Они должны были обеспечить сосредоточение и развертывание немецких соединений на северном и южном флангах, а также своими войсками поддержать немецкое наступление. Особо важное значение имела позиция Финляндии. Немецкие и финские армии должны были наступать на Ленинград в районе Ладожского озера, перерезать Мурманскую железную дорогу, обеспечить оборону области Петсамо и ее никелевых рудников и захватить незамерзающие русские порты Северного Ледовитого океана.

Гитлер указал в директиве, что театр военных действий разделяется Припятскими болотами на северную и южную части. Главный удар будет наноситься севернее Припятских болот двумя группами армий. Одна из них будет вести наступление через Прибалтику на Ленинград. Вторая, южнее, нанесет удар через Белоруссию, а затем повернет на север, чтобы соединиться с первой группой армий, окружить и уничтожить остатки русских войск, отступающих из Прибалтики. Лишь после выполнения этой задачи, приказал Гитлер, следует приступить к операциям по захвату Москвы. Советская столица, которая две недели назад казалась Гитлеру «не столь уж важной», сейчас обрела более важное значение. «Захват этого города означает как в политическом, так и в экономическом отношениях решающий успех, не говоря уже о том, что русские лишатся важнейшего железнодорожного узла». Он также указал, что Москва не только крупный узел коммуникаций России, но и основной центр военной промышленности.

Третья группа армий должна наступать к югу от Припятских болот через Украину на Киев, ее основная задача — рассеять и уничтожить советские войска западнее Днепра. Далее к югу немецко-румынские армии прикроют фланг главной южной группировки и будут вести наступление на Одессу и далее вдоль берега Черного моря. Последующая задача — занять Донецкий бассейн, где сосредоточено 60 процентов советской промышленности.

Таков был грандиозный план Гитлера, составленный еще до рождественских каникул и столь хорошо отработанный, что никаких существенных изменений в него внесено не будет. Для обеспечения секретности было напечатано всего девять копий директивы № 21: по одной для каждого из трех видов вооруженных сил, остальные же хранились в штабе ОКВ. Директива разъясняла, что даже старшие командиры должны исходить из того, что «речь идет о мерах предосторожности на тот случай, если Россия изменит свою нынешнюю позицию по отношению к нам».

Нет никаких доказательств, что генералы главного командования сухопутных войск (ОКХ) возражали против решения Гитлера напасть на Советский Союз. После войны Гальдер с издевкой напишет о «русской авантюре Гитлера» и заявит, что командующие сухопутными войсками Германии были с самого начала против этой войны с Россией. Но в объемистом дневнике Гальдера за 1940 год нельзя отыскать ни одной записи, которая подтверждала бы эти утверждения. Более того, они оставляют впечатление, что Гальдер с подлинным энтузиазмом относился к этой «авантюре», за планирование которой он, как начальник генерального штаба ОКХ, нес основную ответственность.

В любом случае для Гитлера жребий был брошен, и, хотя он этого не знал, его конечная судьба была определена этой директивой от 18 декабря 1940 года. Довольный тем, что наконец-то не дававшее ему покоя решение принято, как он сам позднее скажет об этом Муссолини, Гитлер уехал из Берлина на побережье Ла-Манша, чтобы отпраздновать там рождество с солдатами и летчиками — подальше от России. Должно быть, он — насколько это было возможно — выбросил из головы все мысли о шведском короле Карле XII и Наполеоне Бонапарте, которые после стольких блестящих побед, похожих на его собственные, потерпели катастрофу в безбрежных просторах России. Да и могли ли подобные мысли быть у него на уме? К этому времени, как свидетельствуют документы, бывший венский бродяга считал себя величайшим завоевателем всех времен и народов. Эгомания — роковой недуг всех завоевателей — уже пустила глубокие корни.

Для завоевания России недозволенных приемов не было — допустимы были все средства. Гитлер потребовал, чтобы у его генералов на этот счет не оставалось никаких сомнений. В начале марта 1941 года он пригласил на совещание командующих всеми видами вооруженных сил, ключевых командиров сухопутных войск и изложил им свой приказ. Начальник генерального штаба ОКХ Гальдер записал его речь.

«Война в России (заявил Гитлер) будет такой, которую нельзя будет вести по рыцарским правилам. Это будет борьба идеологий и расовых противоречий, и она будет вестись с беспрецедентной безжалостной и неутомимой жестокостью. Все офицеры должны отвергнуть от себя устаревшую идеологию… Я категорически требую, чтобы мои приказы беспрекословно выполнялись. Комиссары являются носителями идеологии, противоположной национал-социализму, поэтому комиссары должны быть ликвидированы. Немецкие солдаты, виновные в нарушении международных правовых норм… будут прощены. Россия не участвовала в Гаагской конвенции и поэтому не имеет никаких прав, вытекающих из нее».[20]

Такова была предыстория издания зловещей «инструкции об обращении с политическими комиссарами» — так называемый «приказ о комиссарах».

Другая директива, подписанная Кейтелем от имени Гитлера 13 мая 1941 года, наделяла Гиммлера «особыми полномочиями» для подготовки политического управления в России — «полномочия», говорилось в директиве, «вытекающие из указаний фюрера об окончательном разрешении конфликта между двумя противоположными политическими системами». Этому нацистскому садисту — шефу гестапо — поручалось действовать «независимо» от армии, «в рамках своих прерогатив». Немецкие генералы хорошо знали, что означало наделение Гиммлера «особыми полномочиями», хотя они и отрицали это позднее на Нюрнбергском процессе. Более того, директива гласила, что оккупированные районы будут закрыты для доступа, пока Гиммлер занят выполнением там своих «особых задач».

22 июля 1941 года Гитлер после беседы с главнокомандующим сухопутными войсками Браухичем издал следующий приказ, подписанный от имени фюрера Кейтелем.

«Ввиду огромных размеров оккупированных районов на Востоке имеющихся сил для обеспечения безопасности хватит лишь в том случае, если любое сопротивление будет караться не путем судебного преследования виновных, а насаждением оккупационными войсками такого террора, который сам по себе будет достаточен для подавления любых стремлений к сопротивлению среди населения».

Вышеупомянутая директива от 13 мая 1941 года называла Геринга ответственным за «эксплуатацию страны и сохранение ее экономических богатств для использования германской промышленностью». Кстати говоря, Гитлер в этой директиве также объявил, что, как только военные операции завершатся, Россия будет «разделена на отдельные государства со своими собственными правительствами».

Как именно это надлежало сделать, должен был выработать Альфред Розенберг, фанатичный прибалтийский немец и ведущий нацистский теоретик, бывший одним из наставников Гитлера в период создания фашистской партии. 20 апреля 1941 года фюрер назначил Розенберга «уполномоченным по централизованному решению проблем восточноевропейского пространства». В начале мая Розенберг составил свой первый многословный проект для этого будущего величайшего немецкого завоевания в истории. Для начала европейскую часть Советского Союза предлагалось расчленить на так называемые «рейхскомиссариаты». Западная Белоруссия должна была стать немецким протекторатом под названием «Остланд», Украина — «независимым государством, состоящим в союзе с Германией», Кавказ с его нефтяным богатством будет управляться немецким «уполномоченным», а три Прибалтийских государства вместе с Белоруссией временно образуют немецкий протекторат до того, как будут аннексированы и включены в состав «Великого германского рейха». Это требуется, объяснил Розенберг в одной из многочисленных докладных записок, которыми он засыпал Гитлера и генералов, для подготовки необходимых «исторических и расовых условий», которые будут достигнуты «германизацией расово-приемлемых прибалтов» и «изгнанием нежелательных элементов». В Латвии и Эстонии, предупредил он, «следует предусмотреть массовое выселение. Изгнанные будут заменены немцами, предпочтительно ветеранами войны». «Балтийское море, — вещал Розенберг, — должно стать Германским внутренним морем». За два дня до начала операции «Барбаросса» Розенберг обратился с речью к своим ближайшим соратникам, которые должны были стать правителями России.

«В перечне задач Германии на Востоке первое место занимает вопрос обеспечения продовольствием немецкого народа. Южные (русские) территории должны будут стать… житницей народа Германии.

Мы не видим никаких оснований для обязательств с нашей стороны кормить также русский народ продуктами этой избыточной для них территории. Мы знаем, что это суровая необходимость, лишенная каких-либо чувств… Будущее уготовило очень тяжелые годы для русских…»

Да, уж действительно тяжелые годы, поскольку фашисты обдуманно планировали уморить с голоду миллионы советских граждан!

Геринг, отвечавший за экономическую эксплуатацию Советского Союза, изложил это с еще большей прямотой, чем Розенберг. В длинной директиве от 23 мая 1941 года его «Экономический штаб Восток» распорядился, что излишки продовольствия из черноземных южных областей России не должны использоваться для нужд населения промышленных районов, где в любом случае промышленность будет уничтожена. Рабочие и их семьи в этих районах будут обречены на голодное вымирание или на переселение в Сибирь. Производимое в России продовольствие должно вывозиться в Германию.

«Немецкая администрация на этих территориях (говорилось в директиве) может попытаться смягчить последствия голода, который, несомненно, наступит, и ускорит возврат к примитивному сельскому хозяйству. Однако эти меры не смогут предотвратить голод. Любые попытки спасти там население от голодной смерти завозом излишков продовольствия из черноземных областей могут быть предприняты только в ущерб снабжению Европы. Они подорвут стойкость Германии в войне, подорвут способность Германии и Европы выстоять блокаду. Необходимо совершенно четко и полностью понять это».

Сколько русских должно было умереть в результате этой обдуманной немецкой политики? Общий ответ на этот вопрос был дан на совещании членов «Экономического штаба Восток» еще 2 мая 1941 года. «Несомненно, — гласил секретный протокол совещания, — что десятки миллионов людей будут обречены на голод, если мы сумеем выкачать из страны все, что нам необходимо», а как известно, и Геринг, и Розенберг заявили, что продовольствие будет выкачано и что «необходимо совершенно четко и полностью понять это».

Эти планы не были всего лишь бредовыми и злобными фантазиями извращенных умов и душ таких людей, как Гитлер, Геринг, Гиммлер и Розенберг. В течение многих месяцев и недель, как видно из архивных документов, сотни немецких чиновников трудились за своими письменными столами в ласковом свете весенних дней, складывая цифры и составляя докладные записки, в которых хладнокровно калькулировали убийство миллионов людей. С помощью голода в данном случае. Но за своим письменным столом в штаб-квартире СС сидел также рейхсфюрер Генрих Гиммлер, бывший фермер, разводивший цыплят, который через свое пенсне изучал планы уничтожения миллионов людей более быстрыми и жестокими методами.

Довольный работой своих деловитых приспешников, военных и гражданских, в планировании нападения на Советский Союз, уничтожения и эксплуатации этой страны и массового истребления советских граждан, 30 апреля 1941 года Гитлер наметил дату вторжения — 22 июня. Выступив с победоносной речью в рейхстаге 4 мая, диктатор удалился в свое излюбленное горное убежище Бергхоф в Берхтесгадене, где он мог любоваться красотой Альпийских гор, вершины которых все еще были укрыты весенним снегом, и размышлять над предстоящим завоевательным походом, величайшим из всех, начало которого, как он заявил своим генералам, заставит «мир затаить дыхание».

К первым числам июня 1941 года были завершены не только подготовка всех планов нападения на Советский Союз, но и все сложные и трудоемкие переброски войск, артиллерии, танков, самолетов, кораблей и снаряжения в соответствии с установленным графиком. Краткая запись в журнале военно-морского флота за 29 мая гласит: «Предварительная переброска военных кораблей в соответствии с планом “Барбаросса” началась». Переговоры с генеральными штабами Румынии, Венгрии и Финляндии были завершены. 9 июня из своей штаб-квартиры в Берхтесгадене Гитлер отдал приказ о созыве главнокомандующих тремя видами вооруженных сил и старших генералов на заключительное совещание, посвященное операции «Барбаросса» в Берлине 14 июня. Несмотря на гигантские масштабы и сложности стоявшей перед ним задачи, не только Гитлера, но и его генералов не покидало чувство уверенности, когда они обсуждали отдельные, возникшие в последнюю минуту детали самой колоссальной военной операции за всю историю человечества — массированное наступление на всем 1500-мильном фронте от Северного Ледовитого океана до Черного моря. Накануне вечером Браухич вернулся в Берлин из инспекционной поездки по районам сосредоточения немецких войск на Востоке. Гальдер записал в своем дневнике, что главнокомандующий сухопутными войсками был весьма и весьма доволен. Офицеры и солдаты, сказал он, находятся в отличной форме и рвутся в бой.

Последнее крупное совещание Гитлера с военным командованием длилось с 11 часов утра до 6.30 вечера, с перерывом на обед, в ходе которого Гитлер «одарил» генералов еще одной из своих пламенных мобилизующих речей. Согласно Гальдеру, это была «большая политическая речь», в которой Гитлер подчеркнул, что он должен был выступить против России, потому что ее разгром вынудит Англию «прекратить борьбу». Но кровожадный фюрер, должно быть, особо подчеркнул и кое-что другое. Генерал-фельдмаршал Кейтель позднее расскажет об этом на Нюрнбергском процессе:

«Лейтмотивом речи было то, что это — решающая схватка двух идеологий и что к общепринятым правилам и обычаям, известным нам как солдатам, — соблюдение которых требует международное право — следует подходить с совершенно иными мерками».

Гитлер, показал на суде Кейтель, отдал затем различные приказы о проведении в России беспрецедентной политики террора «жестокими методами».

— Вы сами или какие-то другие генералы возражали против этих приказов? — спросил Кейтеля его адвокат.

— Нет, я лично никаких возражений не высказывал, — ответил фельдмаршал. — Так же как и никто из других генералов, — добавил он.

Это же подтверждает и немецкий дипломат Хассель. 16 июня 1941 года он записал в своем дневнике: «Браухич и Гальдер уже согласились с тактическими методами Гитлера (в России). Таким образом, армия должна взять на себя обязанность убивать и жечь, которая до этого момента была зарезервирована за СС».

Приятным летним вечером 21 июня 1941 года в 21.30, за несколько часов до начала немецкого наступления, народный комиссар иностранных дел СССР В. М. Молотов принял в своем кабинете в Кремле немецкого посла Шуленбурга. Упомянув об очередных нарушениях советской границы немецкими самолетами, которые, сказал наркоминдел, будут доведены советским послом в Берлине до сведения Риббентропа, Молотов затронул другой вопрос, который Шуленбург изложил в отправленной им на Вильгельмштрассе[21] в тот же вечер срочной телеграмме:

«Усиленно распространяются слухи о близкой войне между Германией и Советским Союзом… Советское правительство не может понять причины немецкого недовольства. Он (Молотов) был бы признателен, если бы мог сообщить ему, что вызвало нынешнее положение дел в германо-советских отношениях.

Я сказал, — писал Шуленбург, — что не могу ответить на его вопросы, поскольку не располагаю соответствующей информацией».

Вскоре он ее получит.

Радиоволны из Берлина уже несли через эфир в Москву длинное зашифрованное послание Риббентропа, датированное 21 июня 1941 года, с пометками: «Сверхсрочное. Особой важности. Лично для посла», которое начиналось следующими словами:

«По получении этой телеграммы все имеющиеся в посольстве шифры подлежат уничтожению. Радиопередатчик должен быть выведен из строя.

Пожалуйста, немедленно сообщите г-ну Молотову, что у вас есть для него срочное сообщение… затем зачитайте ему следующее заявление».

Это было шаблонное заявление, напичканное приевшимися лживыми утверждениями и измышлениями, в придумывании которых Гитлер и Риббентроп набили себе руку и которые они так часто сочиняли раньше для оправдания очередного акта агрессии. Пожалуй, оно — такое впечатление вынес автор этой книги при его прочтении — несколько превосходило все предыдущие подобные заявления своей наглостью и обманом. В то время как Германия добросовестно соблюдала советско-германский договор о ненападении, утверждалось в нем, Россия неоднократно нарушала его. СССР вел «саботаж, терроризм и шпионаж» против Германии. Он «противодействовал немецким попыткам установить стабильный порядок в Европе». Советский Союз вступил в сговор с Англией «в целях нападения на немецкие войска в Румынии и Болгарии». Сосредоточив «все имеющиеся русские вооруженные силы на длинном фронте от Балтийского до Черного моря», СССР «создал угрозу рейху». Поэтому фюрер приказал вооруженным силам Германии отразить эту угрозу всеми имеющимися в их распоряжении средствами.

«Прошу не вступать в какое-либо обсуждение данного заявления», — указал Риббентроп послу в конце телеграммы. Что мог сказать потрясенный и обескураженный Шуленбург, посвятивший лучшие годы своей жизни улучшению германо-советских отношений, который знал, что нападение на Советский Союз было неспровоцированным и неоправданным? (Шуленбург был арестован и брошен в тюрьму после провала заговора против Гитлера в июле 1944 года и казнен гестаповцами 10 ноября.)

Прибыв в Кремль на рассвете 22 июня, немецкий посол ограничился чтением немецкого меморандума. Потрясенный Молотов молча выслушал посла и затем сказал: «Это война…»

В 3.30 минут 22 июня 1941 года, за полчаса до завершения дипломатических формальностей в Кремле и на Вильгельмштрассе, оглушительная канонада немецких орудий вдоль тянувшегося на многие сотни миль советско-германского фронта разнесла в клочья советско-германский договор о ненападении 1939 года.

К осени 1941 года Гитлер верил, что с Россией покончено.

Через три недели после начала Восточной кампании группа армий «Центр» генерал-фельдмаршала фон Бока с тридцатью пехотными и пятнадцатью танковыми и моторизованными дивизиями прошла 450 миль от Белостока до Смоленска. Если двигаться по дороге на восток, по которой в 1812 году шла армия Наполеона, то до Москвы оставалось всего 200 миль, К северу группа армий генерал-фельдмаршала фон Лееба — 21 пехотная и 6 танковых и моторизованных дивизий — быстро продвигалась через Прибалтику к Ленинграду. На юге группа армий генерал-фельдмаршала фон Рундштедта — 25 пехотных, 4 моторизованные, 4 горнострелковые и 5 танковых дивизий — приближалась к Днепру и Киеву — столице плодородной Украины, о захвате которой мечтал Гитлер.

Столь планомерно — «планмессиг», как указывалось в коммюнике ОКБ, — развивалось немецкое наступление по всему 1000-мильному фронту от Балтийского до Черного моря, и столь уверен был нацистский диктатор в его дальнейшем успешном и быстром продолжении, по мере того как одна советская армия за другой терпели поражение и оказывались в окружении,[22] что 14 июля, спустя всего три недели после вторжения в Россию, Гитлер издал директиву, уведомляющую, что численность сухопутных войск можно будет «существенно сократить в ближайшем будущем» и что производство вооружения будет сосредоточено на строительстве военно-морских кораблей и боевых самолетов, особенно последних, для военных действий против последнего оставшегося врага — Англии и, добавил он, «против Америки, если возникнет необходимость».

Два крупнейших города Советского Союза — Ленинград, который в качестве своей столицы на берегу Балтийского моря построил Петр Великий, и Москва, древняя русская столица, ставшая после победы большевиков столицей Советского Союза, вот-вот, как казалось Гитлеру, должны были пасть. 18 сентября он издал строгий приказ: «Капитуляцию Ленинграда и Москвы не принимать, даже если она будет предложена».

Какая судьба ожидала эти города, Гитлер разъяснил своим командирам в директиве от 29 сентября.

«Фюрер решил стереть Санкт-Петербург (Ленинград) с лица земли. Дальнейшее существование этого большого города, как только Советская Россия будет повержена, не представляет интереса…

Цель состоит в том, чтобы окружить его и сровнять с землей артиллерийским огнем и непрерывными налетами авиации…

Просьбы о сдаче нам города будут отклонены, так как проблема выживания его жителей и снабжения их продовольствием не может и не должна решаться нами. В этой битве за существование мы не заинтересованы даже в сохранении части населения этого крупного города».

Гитлер вернулся в Берлин и в обращении к немецкому народу провозгласил крах Советского Союза. «Я заявляю сегодня и говорю это без всяких оговорок, — вещал он, — что враг на Востоке повержен и никогда не поднимется вновь… Позади линии наших войск уже лежит пространство, в два раза превышающее территорию рейха, когда я пришел к власти в 1933 году».[23]

Когда 3 октября немцы взяли Орел, важный город к югу от Москвы, Гитлер приказал своему начальнику отдела прессы Отто Дитриху вернуться самолетом в Берлин и сообщить на следующий день корреспондентам ведущих газет мира, что последние уцелевшие советские армии маршала Тимошенко, оборонявшие Москву, окружены в двух «котлах» стальными кольцами немецких войск на подступах к столице; южные армии маршала Буденного разгромлены и рассеяны, а 60–70 дивизий маршала Ворошилова окружены в Ленинграде.

«В военном отношении, — самодовольно закончил Дитрих, — с Советской Россией покончено. Английская мечта о войне на два фронта мертва».

Эти публичные бахвальства Гитлера и Дитриха, по меньшей мере, были преждевременны. В действительности русские, несмотря на то, что внезапное нападение немцев 22 июня застало их врасплох, несмотря на последующие тяжелые потери в живой силе и технике, быстрое отступление и окружение части их лучших армий, уже в июле начали оказывать все возрастающее сопротивление, с которым вермахт никогда еще не сталкивался ранее. Дневники Гальдера и донесения фронтовых командиров, таких, как генерал Гудериан, командовавший сильной танковой группировкой на центральном секторе фронта, все чаще и чаще начинают пестреть, а затем становятся переполненными сообщениями об ожесточенных боях, упорной обороне и контратаках русских, тяжелых потерях и немецких и русских войск.

«Поведение русских войск, — напишет позже генерал Блюментрит, — даже в этой первой битве (за Минск) резко отличалось от поведения поляков и западных союзников, когда те терпели поражение. Даже попав в окружение, русские держали оборону и сражались».[24]

К тому же советских войск оказалось больше, а их вооружение лучше, чем казалось возможным Гитлеру. Свежие советские дивизии, о которых немецкая разведка не имела представления, непрерывно подбрасывались на фронт.

«Общая обстановка все очевидней и яснее показывает, — записал Гальдер в своем дневнике 11 августа, — что колосс-Россия… был нами недооценен» (не только в экономической и транспортной сфере, но прежде всего в чисто военной). «К началу войны мы имели против себя около 200 дивизий противника. Теперь мы насчитываем уже 360 дивизий противника».

«Таким образом и получается, что наши войска, страшно растянутые и разобщенные, все время подвергаются атакам противника. И противник потому одерживает местами успехи…»[25] Генерал-фельдмаршал фон Рундштедт после окончания войны без обиняков заявил допрашивавшим его союзническим офицерам: «Я обнаружил вскоре после начала вторжения, что все написанное о России было чепухой».

К 20 октября немецкие передовые танковые части находились в сорока милях от Москвы, и советские правительственные учреждения и иностранные посольства были спешно эвакуированы в Куйбышев на Волге, Но затем немецкое наступление «Тайфун», начавшееся со всей яростью урагана, застопорилось.

Впервые в дневниках Гальдера, донесениях Гудериана, Блюментрита и других немецких генералов появляются признаки сомнения, а затем отчаяния. Эти настроения охватили также офицеров и солдат, сражавшихся на фронте, скорее, они возникли первоначально у них. «Теперь, когда Москва была почти в пределах видимости, — вспоминает Блюментрит, — настроения командиров и солдат начали меняться… Сопротивление противника возросло, и бои стали еще более ожесточенными… Многие наши роты насчитывали всего шестьдесят — семьдесят человек». Не хватало исправных орудий и танков. «Зима, — продолжает он, — вот-вот должна была начаться, но зимней одежды не было… Позади, в тылу, начали активно действовать первые партизанские отряды, скрывавшиеся в густых лесах и болотах. Колонны со снабжением и обозы часто попадали в засады…»[26]

На южном участке фронта, где погода была теплее, дела также обстояли неважно. Танки генерала фон Клейста вступили в Ростов 21 ноября под громкую пропагандистскую шумиху, поднятую ведомством Геббельса, что «ворота на Кавказ открыты». Но открытыми они оставались недолго. Через несколько дней русские войска выбили немцев из города, и немцы, атакованные с северного и южного флангов, откатились на 50 миль назад на линию реки Миус.

Это отступление от Ростова было еще одним небольшим поворотным пунктом в истории «третьего рейха». Здесь впервые одна из фашистских армий потерпела крупную неудачу. «Наши несчастья начались с Ростова, — скажет после войны Гудериан, — это была пророческая надпись на стене». Отступление стоило генерал-фельдмаршалу фон Рундштедту, командующему группой армий «Юг», его поста. 1 декабря он был смещен и заменен генерал-фельдмаршалом Рейхенау.

Ноябрь подходил к концу, начиналась зима, но до Москвы, как казалось Гитлеру и большинству его генералов, было «рукой подать». К северу, югу и западу от столицы немецкие армии приблизились к ней на расстояние 20–30 миль. Гитлеру, размышлявшему над картой в своем «Волчьем логове» в Восточной Пруссии, этот последний отрезок пути вообще не казался расстоянием Его армии продвинулись с боями на 500 миль, и им осталось пройти всего каких-то жалких 20–30 миль. «Один последний бросок, — заявил он генералу Йодлю в середине ноября, — и мы победим».

Генерал-фельдмаршал фон Бок, командовавший группой армий «Центр» в ее наступлении на Москву, в телефонном разговоре с Гальдером сравнил создавшееся положение с битвой на Марне в 1914 году, «где последний батальон, брошенный в бой, решил исход сражения» В последние дни ноября он буквально бросил в бой свой последний батальон. Решающее общее наступление на сердце Советского Союза было назначено на 1 декабря 1941 года.

Наступление натолкнулось на стальное сопротивление. 2 декабря разведывательный батальон 258-й пехотной дивизии достиг пригорода Москвы, но на следующее утро был выбит оттуда несколькими советскими танками и наспех собранной группой солдат и вооруженных московских рабочих. Ближе к Москве немецким войскам подойти не удалось. Это был их первый и последний момент, когда они мельком увидели Кремль.

В кратком пересказе этих событий необходимо, однако, особо выделить один момент: какой бы суровой ни была русская зима и как бы ни были русские, естественно, лучше подготовлены к ней по сравнению с немцами, главным фактором в том, что произошло в эти дни, была не погода, а яростное сопротивление частей Красной Армии и несокрушимая воля советских войск к победе. Дневник Гальдера и отчеты немецких командиров, которые постоянно высказывают удивление масштабами и упорством русских атак и контратак, и отчаяние, вызываемое немецкими неудачами и потерями, — лучшее доказательство этому. Нацистские генералы не могли понять, почему русские, учитывая катастрофические последствия первых внезапных немецких ударов, не капитулировали, как это сделали французы и многие другие, имея на то меньше оснований.

«С изумлением и разочарованием, — писал Блюментрит, — мы обнаружили в конце октября — начале ноября, что разбитые русские, казалось, даже не подозревают, что как военная сила они почти прекратили свое существование».[27]

5 декабря стал критическим днем. На всем 200-мильном фронте, дугой охватившем Москву, немецкие войска были остановлены.

На следующий день, 6 декабря, генерал Георгий Константинович Жуков, всего несколько недель назад заменивший маршала Тимошенко на посту командующего Западным фронтом,[28] нанес свой удар. Он бросил в наступление семь армий и два кавалерийских корпуса — около ста дивизий. Этот контрудар, нанесенный собранными в кулак столь значительными силами, о существовании которых немцы даже и не подозревали, был столь неожиданным и сокрушительным, что вермахт и «третий рейх» никогда полностью не оправятся от него. В течение ряда недель в декабре 1941 и январе 1942 года казалось, что разбитые и отступающие немецкие армии, фронт которых постоянно прорывали советские части, могут распасться и погибнуть в русских снегах, как погибла 130 лет до этого Великая армия Наполеона. И в ряде критических ситуаций немцы были близки к этому.

Хотя армии «третьего рейха» сумели спастись от полного разгрома, они потерпели огромное поражение. Советские Вооруженные Силы понесли тяжелые потери, но не были уничтожены. Немцы не смогли ни взять Москву, ни захватить Ленинград, ни Сталинград, ни нефтяные источники Кавказа; линии коммуникаций с Англией и Америкой на севере и юге оставались открытыми. Впервые за два с лишним года непрерывных военных побед армии Гитлера отступили под натиском превосходящих сил.

Но это было не все. Поражение имело еще более глубокие последствия. Гальдер понял это, хотя и позднее. «Миф о непобедимости немецкой армии, — написал он, — оказался разбит». У немцев еще будут военные успехи в России, когда настанет лето 1942 года, но они уж никогда не смогут восстановить этот миф. Таким образом 6 декабря 1941 года стал еще одним поворотным пунктом в короткой истории «третьего рейха» и одним из наиболее роковых. Власть Гитлера достигла своего зенита, с этого момента начался ее закат.

В апреле 1945 года, когда советские войска вступили в Ораниенбург, Потсдам, Геннингсдорф и Гроссбеерен, падение Берлина было предрешено. Но в 1941 году немецкие войска тоже стояли у ворот Москвы и тем не менее потерпели поражение.

Почему? Каковы были причины этого поражения, имевшего столь ключевое значение для всего дальнейшего хода войны? Ибо, несмотря на все возможные последующие успехи, армии группы «Центр» никогда уже больше не оправятся от ударов, которые они получили под Москвой. Они никогда не будут доведены до полного штатного состава и не восстановят полностью свою боеспособность. Под Москвой мощь немецкой сухопутной армии была сломлена: армия замерзала в снегах, истекала кровью. Под Москвой была впервые поколеблена вера немцев в непобедимость вермахта.

Так что же все-таки явилось причиной этого поражения? «Генерал Зима» с 30—40-градусными морозами? Кадровые сибирские дивизии, хорошо одетые и оснащенные для войны в зимних условиях, и превосходная кавалерия из Туркестана? Зима с ее трескучими морозами, несомненно, сыграла пагубную роль — ни один немецкий солдат не был подготовлен к такому холоду, никакое немецкое оружие не было приспособлено к нему. И безусловно, закаленные сибирские дивизии внесли свой решающий вклад.

Но зима и сибирские дивизии всего лишь наиболее очевидные причины поражения немцев. «Чудо под Москвой», как называют поворот в войне у ворот советской столицы, объясняется простым фактом, который отнюдь не был «чудом» и который можно изложить в нескольких словах. У немцев было недостаточно солдат, недостаточно оружия, а у немецкого верховного главнокомандования — недостаточно предвидения, что проявилось, например, в отсутствии зимнего обмундирования и морозоустойчивой оружейной смазки.

Адольф Гитлер и генералы генерального Штаба недооценили своего противника, и особенно его резервы живой силы, боеспособность и моральный дух советских войск. Они считали, что, даже несмотря на понесенные тяжелые потери, немецкие армии достаточно сильны, чтобы нанести русским последний смертельный удар. В этом заключалась коренная ошибка.

Один из наиболее прославленных западных военных теоретиков и историков — Лиддел Гарт в книге «Советская Армия» объясняет тот факт, что Советский Союз выстоял прежде всего мужеством и стойкостью русского солдата, его способностью выносить тяготы и непрерывные бои в условиях, которые прикончили бы любую западную армию. Лиддел Гарт упоминает также как важное преимущество русских примитивный характер русских дорог, многие из которых представляли собой грунтовые проселочные дороги.

Всего этого Гитлер не учел. Как и большинство западных военных, он не придал значения этим фактам. Сопротивление советских войск под Москвой могли бы сломить только свежие, хорошо вооруженные и полностью обеспеченные снабжением армии примерно той же численности, что и вторгшиеся 22 июня в Советский Союз. Но пять месяцев непрерывных боев свели полки фронтовых дивизий к трети их штатного состава и даже меньше. Морозы довершили остальное.

Сохранился подлинник списка потерь 40-го танкового корпуса. Между 9 октябрем и 5 декабрем дивизия «Рейх» и 10-я танковая дивизия вместе с приданными им корпусными подразделениями потеряли 7852 солдата, офицера и унтер-офицера, то есть около 40 процентов штатного состава.

Общие потери немцев на Восточном фронте к 5 декабря достигли 750 тысяч человек, или 23 процента от общей численности войск в 3,5 миллиона. Почти каждый четвертый был убит, ранен или пропал без вести.

Русские понесли более значительные потери, но они располагали большими резервами. Группа армий «Центр» в декабре 1941 года не получила ни одной свежей дивизии. Советское Верховное Главнокомандование перебросило на Московский фронт 30 новых стрелковых дивизий, 3 кавалерийские дивизии и 33 бригады.

Разумеется, на вопрос: «Почему немецкие войска не смогли вступить в Москву?» — стратег, фронтовой командир, летчик и экономист дадут разные ответы. Например, начальник штаба 4-й армии генерал Блюментрит, ставший затем первым заместителем начальника генерального штаба ОКХ, усматривает причину немецкого поражения в допущенном Гитлером просчете планировании операций, а именно в отказе от наступления на Москву как главной стратегической цели сразу же после захвата Смоленска. Такова точка зрения генштабиста.

Все кто помнит воздушные бомбежки немецких городов, спросят: «А что же делали немецкие воздушные силы?» И с удивлением отметят, что люфтваффе не удалось ни помешать переброске советских войск на фронт по московской транспортной сети, ни предотвратить прибытие сибирских дивизий, ни парализовать саму Москву как прифронтовой район. Ничего подобного не случилось. Последний воздушный налет на советскую столицу состоялся в ночь с 24 на 25 октября. В нем участвовало восемь самолетов. После этого в декабре имели место беспокоящие рейды одиночных самолетов. Таким образом, во время решающей фазы немецкого наступления мозговой центр обороны русских, движущая пружина русского сопротивления, не подвергался воздействию немецкой авиации. Почему?

Каждый немецкий летчик, участвовавший в сражении под Москвой, знает ответ. Русские создали исключительно сильную противовоздушную оборону вокруг столицы. Прилегающие к Москве леса были густо усеяны батареями зенитных орудий. К тому же немецкие военно-воздушные силы на Восточном фронте, так же как и сухопутные войска, понесли крупные потери в непрерывных боях и были вынуждены уступить превосходство в воздухе советской авиации, которая под Москвой была более многочисленной, чем немецкая.[77] Кроме того, советские самолеты базировались на хорошо оборудованных аэродромах с теплыми ангарами, неподалеку от линии фронта, что позволяло им быстро подниматься в воздух и совершать по нескольку боевых вылетов независимо от погодных условий. Немецкие же самолеты использовали, как правило, полевые аэродромы и летали только в хорошую погоду. Таким образом, Москва фактически была надежно прикрыта от ударов с воздуха.

Маршал Г. К. Жуков, правда, не считает утрату немцами господства в воздухе решающим фактором. В одном из своих выступлений он указал, что немцы, растянув свои коммуникации, не сумели должным образом использовать развитую сеть железных дорог под Москвой для переброски к линии фронта, независимо от снега и распутицы, крупных подкреплений, боеприпасов и снабжения.

Несомненно, в этом есть доля правды.

Но решающим фактором является то, что Советский Союз выиграл состязание с Германией в мобилизации людских ресурсов как для армии, так и для военной промышленности.

Невосполнимые потери немцев, приведшие в результате к нехватке боеспособных войск под Москвой, решили исход битвы за Москву. Этот вопрос пока еще не привлек того внимания, которое он заслуживает, но ряд интересных фактов можно найти в опубликованных недавно заметках и письмах бывшего начальника штаба ОКВ генерал-фельдмаршала Кейтеля, который писал:

«Я вынужден был навязать новому министру вооружений и боеприпасов Шпееру программу, позволяющую мне призвать на действительную военную службу 250 тысяч военнообязанных, занятых в военной промышленности. С этого момента началась борьба за живую силу, которая с тех пор не прекращалась».

Кейтель приводит две цифры, иллюстрирующие эту проблему: «Ежемесячные потери одних сухопутных войск в обычных условиях, исключая крупные сражения, составляли в среднем от 150 до 160 тысяч человек. Из них можно было возместить только 90—100 тысяч человек».

А как русские объясняют «чудо» под Москвой? Их ответ во всех военных отчетах прост: мы победили потому, что должны были победить. Мы сражались лучше, мы были сильнее, потому что социализм лучше и сильнее всех других систем.

Как же тогда русские объясняют причины победоносного немецкого продвижения вплоть до ворот Москвы? Как они объясняют тот факт, что даже Сталин испытывал сомнения относительно возможности удержать Москву.[78]

Н. С. Хрущев пытался устранить это противоречие на XXII съезде КПСС в Москве в октябре 1961 года. Немцам удалось в 1941 году подойти к Москве, заявил он, потому, что Сталин лишил офицерский корпус Красной Армии лучших кадров своими безумными репрессиями в 1937–1938 годах, потому, что эти казни и аресты якобы изменивших делу партии командиров почти полностью лишили войска командного состава и дезорганизовали Красную Армию.

Это интересная версия. Сталина уже обвиняли в том, что своими просчетами он предоставил Гитлеру преимущество внезапного удара, теперь на него возлагают ответственность за поражения первых месяцев войны. Имеются ли веские исторические доказательства подобной версии?[79]

Согласно надежным сведениям, Сталин в ходе репрессий 1937–1938 годов уничтожил и подверг тюремному заключению от 20 до 35 тысяч командиров Красной Армии.

Поэтому выдвинутое Хрущевым объяснение вполне резонно. Если ликвидировать своих маршалов, генералов и офицеров, то не следует затем удивляться, что армия утратит боеспособность. Устранить офицера генерального штаба все равно что свалить дерево: требуется в среднем от 8 до 10 лет, чтобы подготовить майора генштаба, который мог бы организовать снабжение дивизии или руководить ее боевыми действиями. Но по приказу Сталина была ликвидирована или брошена в тюрьмы по меньшей мере половина офицеров Генерального штаба Красной Армии.

Но почему советский диктатор подверг почти половину офицерского корпуса Красной Армии репрессиям? Почему 3 из 5 маршалов, 13 из 15 командармов, 57 из 85 командиров корпусов, 110 из 195 командиров дивизий, 220 из 406 комбригов, а также все командующие военными округами должны были умереть или отбывать заключение в тюрьмах или лагерях?[80]

Сенсационный ответ Хрущева на XXII съезде КПСС гласил: десятки тысяч офицеров, подвергшихся репрессиям по обвинению в государственной измене и антипартийной деятельности, были невиновными людьми, они не были врагами народа и партии, не пытались свергнуть правительство и не состояли на службе у немецкой разведки, как это утверждал Сталин. Нет, все это было подстроено Гитлером. Через свою разведывательную службу он подбросил Сталину фальсифицированные документы — доказательства заговора, возглавляемого маршалом Тухачевским и другими видными военными руководителями, а также их сотрудничества с вермахтом. Хрущев заявил:

Хотя как Председатель Совета Министров Советского Союза и Первый секретарь ЦК КПСС Хрущев имел в своем распоряжении все архивы и документы, он не привел никаких доказательств в поддержку своего заявления.

Несомненно, у него были веские причины не разглашать слишком много секретов. Следует также сказать, что, несмотря на свой сенсационный характер, его заявление не являлось чем-то новым.

В 50-х и 60-х годах сведения об этой сенсационной истории неоднократно появлялись в печати. Президент Чехословакии Бенеш, умерший в 1948 году, и Уинстон Черчилль упоминают о ней в своих мемуарах, так же как и двое из руководящих сотрудников секретной службы безопасности Гиммлера: Вильгельм Хёттль (он же Вальтер Хаген) и Вальтер Шелленберг. Эти отрывочные сведения вкупе с достоверными донесениями немецких и чехословацких дипломатов, датируемые 1936 и 1937 годами, создают драматическую картину коварной интриги времен Макиавелли, проведенную в нынешнем веке. Эта интрига, вероятно, не столь проста, как изложил ее Хрущев или как ее преподносили Бенеш, Черчилль и подручные Гиммлера.

Несомненно, однако, что тайные нити этой интриги заслуживают того, чтобы разобраться в них. В конце концов, дело о «заговоре» Тухачевского было одним из наиболее драматических событий современной истории и имело роковые последствия. В этой драме участвовали многие лица. Гиммлер и Гейдрих появились лишь в финальном акте, который начался в середине декабря 1936 года.

16 декабря в Париже бывший царский генерал Скоблин (который работал как на советскую, так и на немецкую разведку) передал представителю немецкой разведки два сообщения. Первое: командование Красной Армии готовит заговор против Сталина. Во главе заговора стоит заместитель наркома обороны маршал М. Н. Тухачевский. Второе: Тухачевский и его ближайшие сторонники находятся в контакте с ведущими генералами немецкого верховного командования и немецкой разведывательной службы.

Это было сенсационным сообщением. Названный в качестве руководителя заговора человек был первым заместителем наркома обороны, бывшим начальником Штаба РККА, одним из самых способных и выдающихся военачальников Советского Союза. Родившийся в дворянской семье, бывший офицер царской гвардии, М. Н. Тухачевский воевал в первой мировой войне, попал в плен, но бежал в 1917 году в Россию. После революции перешел на сторону Советской власти. В 1920 году командовал фронтом и нанес поражение войскам генерала Деникина, главнокомандующего белыми силами в России. Он был широко известен как один из прославленных героев гражданской войны, отстоявших от врагов Октябрьскую революцию.

Начальник службы безопасности СС Гейдрих, расчетливо холодный человек, мастер политических интриг, мгновенно оценил возможности полученной из Парижа информации. Нет никакого сомнения, что Гейдрих тут же обсудил эту информацию с Гитлером и согласовал с ним свою позицию.

Наиболее естественным способом действий было бы позволить этой информации из Парижа попасть в руки Сталина и тем самым передать наиболее способного советского военачальника вместе с его сторонниками в руки следственных органов.

Но Янке, сотрудник аппарата Гейдриха, был против. Скоблин, указывал он, имел контакты с советскими спецслужбами и, следовательно, нельзя исключать, что Кремль сам подбросил эти сведения царскому генералу в Париже. Цели могли быть самые разные. Возможно, с тем чтобы усилить подозрения Гитлера к германским генералам. Или для того, чтобы заманить немецкую разведку в ловушку и подтолкнуть руководство Германии к ошибочным действиям.

Но Гейдрих отвел доводы Янке и приступил к реализации своего плана. В этих целях Гейдрих провел ряд секретных акций, свидетельствовавших о его недюжинных способностях к интригам.

С ледяной улыбкой он заявил своему приятелю штандартенфюреру СС Беренсу: «Даже если Сталин хотел просто ввести нас в заблуждение этой информацией Скоблина — я снабжу советского руководителя в Кремле достаточными доказательствами, чтобы показать, что его ложь — это чистая правда».

Он приказал своим агентам тайно проникнуть в секретные архивы верховного командования вермахта и изъять досье Тухачевского. В этом досье хранились документы Особого управления «К», закамуфлированной организации рейхсвера, которая существовала в период 1923–1933 годов под названием «Гезельшафт цур фордерунг гевеблихер унтернемунген» («Ассоциация содействия торговому предпринимательству»). Она входила в состав управления вооружений и занималась вопросами производства оружия и боеприпасов, запрещенных Версальским договором. Досье содержало записи бесед между немецкими офицерами и представителями советского командования, включая записи переговоров с Тухачевским, который был с 1925 по 1928 год начальником Штаба Красной Армии. Гейдрих приказал фальсифицировать это досье: в записи бесед и переписку были включены дополнительные фразы, добавлены новые письма и ноты, так что в конце получилось солидное досье с «подлинными» документами и печатями, вполне убедительное, чтобы передать любого генерала в любой стране в руки военного трибунала по обвинению в государственной измене.

В подвалах гестапо на Принц-Альбрехтштрассе Гейдрих с одобрением изучил работу своих специалистов. Первая часть операции была завершена. Следующий шаг — как сделать, чтобы досье попало к Сталину?

Подделать документ и придать ему достоверный вид — не особенно сложное дело для экспертов разведывательной службы. Но доставить этот документ по нужному адресу, не вызвав подозрений, — это весьма трудная задача, тем более что адресатом был Иосиф Сталин.

Но Гейдрих решил эту задачу.

В 1936 году министерство иностранных дел Германии через чехословацкого посланника в Берлине время от времени пыталось выяснить позицию Чехословакии на случай войны между Германией и Францией.

Этим и решил воспользоваться Гейдрих. В конце января 1937 года — об этом пишет в своих мемуарах Бенеш — чехословацкий посланник в Берлине Мастны направил в Прагу шифротелеграмму, в которой сообщил, что немецкий дипломат, с которым он общался, внезапно утратил интерес к этому вопросу. Из его отдельных высказываний и намеков можно было понять, что немцы поддерживают контакты с антисталинской группировкой в Красной Армии. Берлин, очевидно, ожидает смену правительства в Москве, которая приведет к изменению расстановки сил в Европе в пользу нацистской Германии. Президент Бенеш серьезно встревожился перспективой утраты поддержки Советского Союза против Германии. Чехословакия с ее взрывоопасной проблемой судетских немцев была обязана своим существованием главным образом антагонизму между Германией и Советским Союзом. Примирение между советской военной диктатурой и фашистской Германией могло создать серьезную угрозу Чехословакии, продукту Версальского договора, ликвидацию которого Гитлер провозгласил в качестве своей цели.

Президент Бенеш, естественно, сразу же пригласил к себе советского посла в Праге С. Александровского и ознакомил его с содержанием сообщения Маетны: заговор генералов против Сталина. К нему причастны Гитлер и немецкие генералы.

Посол, внимательно выслушав это сообщение, спешно вернулся в посольство и сразу же вылетел в Москву. Информация, подброшенная Гейдрихом, попала к адресату.

Но Гейдрих был предусмотрителен. Он не ограничился почтальоном в Праге, но действовал, исходя из здравого принципа, что стоящее дело заслуживает того, чтобы его сделать хорошо. Поэтому он подкрепил свой ход в Праге ходом в Париже.

На дипломатическом приеме в Париже через два-три дня после беседы между Бенешем и Александровским военный министр Эдуард Даладье, бывший несколько раз французским премьер-министром, любезно взял под руку советского посла Владимира Потемкина и отвел его к нише у окна. Быстро оглянувшись — не подслушивает ли их кто-нибудь, — Даладье с тревогой в голосе сказал Потемкину, что Франция обеспокоена. Имеются сведения о возможной перемене политического курса в Москве. Ходят слухи о договоренности между нацистским вермахтом и Красной Армией. Не может ли Его Превосходительство рассеять эти тревоги? Лицо Потемкина оставалось невозмутимым. Отделавшись несколькими ничего не значащими фразами, он через десять минут покинул прием, вернулся в посольство и направил срочную шифровку в Москву, содержащую информацию о беседе с Даладье.

Как Гейдриху удалось передать эту информацию в руки Даладье, пока полностью установить оказалось невозможным. Вероятно, у немцев был контакт с агентом «Второго бюро» (французская разведывательная служба) во французском посольстве в Москве.

После этих подготовительных шагов Гейдрих инсценировал второй акт драмы. Он направил своего особо доверенного представителя штандартенфюрера СС Беренса в Прагу, где тот вступил в контакт с близким приятелем президента Чехословакии и сообщил ему о существовании документальных улик против Тухачевского. Узнав об этом, Бенеш тут же информировал Сталина.

Вскоре посредник Бенеша предложил представителю Гейдриха вступить в контакт с сотрудником советского посольства в Берлине по имени Израилович. Такая встреча состоялась, и гестаповец показал советскому представителю два подлинных письма из фальсифицированного досье. Израилович, как принято, прикинулся равнодушным. Он поинтересовался стоимостью досье. Беренс пожал плечами. Израилович обещал встретиться с ним через неделю вместе с уполномоченным лицом.

На повторной встрече присутствовал прибывший из Москвы личный представитель тогдашнего начальника НКВД Ежова. Он также спросил, сколько стоит досье. Гейдрих, чтобы не вызывать ненужных подозрений, приказал назвать фантастическую сумму в 3 миллиона золотых рублей. «Но вы уполномочены, поторговавшись, сбавить цену», — предупредил он Беренса.

Но торговаться не пришлось. Представитель Ежова после беглого ознакомления с документами молча кивнул головой, когда Беренс назвал сумму. Ни за один план военных операций, ни за какую измену или предательство в истории секретных служб никогда не платили такую высокую цену.[82]

В этот же день сделка была завершена, и агент Ежова улетел в Москву с досье, сфабрикованным Гейдрихом. Произошло это в середине мая 1937 года.

Спустя три недели, 11 июня 1937 года, потрясенный мир прочел сообщение, опубликованное советским телеграфным агентством, что маршал Тухачевский и семь других видных военачальников преданы Верховному суду СССР.

В сообщении указывалось, что арестованные обвиняются в нарушении воинского долга (присяги) и в измене Родине.

В официальном сообщении приводились также следующие подробности: следственными материалами установлено участие обвиняемых, а также покончившего жизнь самоубийством Гамарника Я. Б.[83] в антигосударственных связях с руководящими военными кругами одного из иностранных государств, ведущего недружелюбную политику в отношении СССР. Находясь на службе у военной разведки этого государства, обвиняемые систематически доставляли военным кругам этого государства шпионские сведения о состоянии СССР, вели вредительскую работу по ослаблению мощи Красной Армии, пытались подготовить поражение Красной Армии и имели своей целью содействовать восстановлению в СССР власти помещиков и капиталистов.

Все обвиняемые признали себя виновными в предъявленных им обвинениях полностью.

Казнь Тухачевского и опубликованный приказ наркома обороны К. Е. Ворошилова от 12 июня 1937 года вызвали лавину доносов, новых обвинений и привели к массовой политической чистке. Арестовали друзей, сотрудников и просто знакомых обвиняемых офицеров. В течение года офицерский корпус Красной Армии сократился наполовину.

Эти обстоятельства вроде бы убедительно свидетельствуют о том, что с помощью вероломной интриги обер-группенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха Гитлер разрушил систему командования Красной Армии за три года до нападения на Советский Союз — иными словами, подготовил свои последующие победы в карцерах и тюремных камерах НКВД. Но действительно ли десятки тысяч командиров РККА погибли в результате этой грязной махинации секретной службы?

На первый взгляд многое говорит в пользу подобного вывода — но это поверхностный вывод. Гейдрих не был автором этой драмы, он был всего лишь ассистентом. Его фальсифицированное досье не было основной причиной ареста и осуждения Тухачевского и его друзей, а всего лишь алиби Сталина. Корни этой трагедии, уничтожившей цвет советского офицерского корпуса, уходят в беспощадную борьбу за власть между мощными соперниками.

Это было концом единственной силы, способной свергнуть Сталина. Расправа над офицерским корпусом была результатом драматического процесса, а не просто грязной махинацией.

Когда агент-двойник Скоблин в Париже передал сведения о готовящемся заговоре советских генералов против Сталина в руки сотрудников Гейдриха, Гитлер посчитал, что получил возможность передать Тухачевского в руки палачей и обезглавить Красную Армию. Но в действительности Гейдрих просто выполнил за Сталина его работу. Советский диктатор уже давно решил предпринять шаги против Тухачевского.

Вот доказательства. В январе 1937 года главный советский инквизитор прокурор СССР Вышинский начал очередной политический процесс над «старой коммунистической гвардией». Одним из главных подсудимых был Карл Радек. На утреннем заседании 24 января он, отвечая на один из заданных Вышинским вопросов, неожиданно упомянул Тухачевского.

Имя маршала возникло случайно. Вышинский задал дополнительные вопросы, и Радек сказал: «Тухачевский не имел, конечно, никакого понятия о моей роли…»

В зале суда воцарилась цепенящая тишина. И в этой тишине Радек произнес имя одного из близких к Тухачевскому лиц — комкора В. К. Путны. «Путна вместе со мной участвовал в заговоре», — произнес Радек. Но Путна был специалистом по зарубежным армиям в подчинении у Тухачевского и, как военный атташе, имел многочисленные контакты в Берлине, Лондоне и Токио. К тому же Путна в это время уже находился в заключении. Он был арестован в конце 1936 года.

Так что акция против Тухачевского тайно готовилась с конца 1936 года.

О самом процессе и казнях ходило немало различных версий. Вероятнее всего, главным обвинителем был Вышинский. Маршалы Блюхер и Буденный, а также ряд других старших генералов входили в состав военного трибунала. Свидетелей не вызывали. Вышинскому они были не нужны: он представил сфабрикованное досье, полученное от Гейдриха. Для Сталина и партийного руководства эти документы были доказательством шпионской деятельности Тухачевского и его соратников. Эти документы к тому же делали невозможным для Других старших генералов и маршалов сделать что-либо для обвиняемых. Они судили своих товарищей и в глазах остальных сами стали виновными. Одно зло порождает другое. Вскоре те, кто судил Тухачевского, оказались на скамье подсудимых и предстали перед новыми судьями, а те в свою очередь также подверглись репрессиям.

Как погиб Тухачевский — человек, сделавший больше для спасения революции, чем Сталин и все его палачи, вместе взятые, точно неизвестно.

День за днем, неделя за неделей число репрессированных росло. Сталин уничтожил многих офицеров Генерального штаба, казнил опытных командиров и, главное, разрушил ту атмосферу дисциплины и организованности, которую так упорно создавал Тухачевский.

Расплата началась через два года во время советско-финской войны зимой 1939/40 года. Красная Армия оказалась недостаточно подготовленной тактически, еще хуже стратегически, боевой дух низким, солдаты плохо обучены и оснащены.

Русские извлекли уроки из этой кампании и попытались как можно быстрее устранить выявившиеся недостатки. В то же время неудачи Красной Армии укрепили убеждение Гитлера, что вторжение в Советский Союз будет легким военным походом и что он без особого риска сумеет овладеть сырьевыми ресурсами СССР, чтобы затем довести до победного конца войну против западных держав. В этом смысле гибельное нападение на Советский Союз 22 июня 1941 года было запоздалым результатом казни Тухачевского.

Преступные действия Сталина против наиболее талантливых советских генералов и офицеров поставили Советский Союз на грань поражения; возврат к принципам и стилю прежнего военного руководства в конечном итоге спас Россию и коммунизм. Это проявилось в какой-то мере в последние дни немецкого наступления под Москвой.

В начале декабря 1941 года на поросшем лесом участке фронта за рекой Нарой под Москвой немецкие саперы после атаки взяли в плен раненого советского полковника, командира дивизии. Его, единственного оставшегося в живых, вытащили из разрушенного окопа.

Командир 2-го батальона 508-й пехотной дивизии капитан Роттер допросил пленного. Тот сказал, что на его просьбы о подкреплении он получил отказ: подкреплений нет, сражайтесь до последнего солдата. Капитан Роттер сослался на ожесточенное сопротивление, которое оказывают в последнее время русские войска на всех участках фронта. Полковник кивнул головой. За последние несколько недель, сказал он, в войска прибыло много новых офицеров — по большей части люди средних лет, и все, как правило, освобожденные из лагерей в Сибири. Они были арестованы во время процесса над Тухачевским, но уцелели и отбывали заключение в тюрьмах и лагерях. «Для них служба в действующей армии на фронте — это возможность реабилитировать себя. Смерть их не страшит. И, кроме того, — добавил полковник, — они хотят доказать, что не были предателями, а патриотами, достойными Тухачевского».

Немецкие передовые пикеты в секторе 87-го пехотного полка 36-й моторизованной дивизии только что сменились. 5.00 утра. Холодно — термометры показывали 25 градусов ниже нуля. Солдаты устало брели по снегу к небольшой речушке Яхрома. Из печных труб деревенских домов на низком берегу реки в темное серое небо лениво тянулись струйки дыма. Полк находился на передовой линии фронта между Московским водохранилищем и Рогачево. Длинный сектор можно было удерживать только с помощью цепочки отдельных укрепленных пунктов. Для всего остального полки дивизии были слишком слабыми: они потеряли многих солдат в боях, из-за болезней и морозов.

До деревни оставалось 30 метров. Покрытые инеем фургоны стояли около реки. У колодца брала воду женщина с ведрами. Внезапно все вздрогнули — солдаты, возвращавшиеся из передовых пикетов, женщина. Солдаты инстинктивно пригнулись и бросились к ближайшим избам. Свистящий снаряд врезался в окаменевшую землю. Грохот разрыва, фонтаны снега взметнулись ввысь, раскаленные осколки врезались в низкую баню и стены избы. К бою!

На календаре было 5 декабря 1941 года, пятница. В истории войны открылась новая страница. Великое русское контрнаступление под Москвой началось. Здесь в секторе 36-й моторизованной дивизии в оперативной зоне 56-го танкового корпуса поднимался занавес суровой исторической драмы. Через 24 часа огромная битва разгорится по всему фронту группы армий «Центр» — между Осташковом и Ельцом.

На этом 600-мильном фронте в первых числах декабря немецкое наступление выдохлось — истекло кровью, замерзло и истощило себя.

В генеральном штабе ОКВ полагали, что немецкие войска вступят в Москву до наступления холодов. Теперь за эти просчеты, отсутствие регулярного снабжения и зимнего обмундирования приходилось расплачиваться солдатам на фронте. Паровозов не хватало, и из 26 эшелонов со снабжением, которые ежедневно требовались для немецких армий под Москвой, прибывали только 8 или 10.

Штатная численность полков сократилась больше чем наполовину. Особенно большие потери были среди офицеров и унтер-офицеров. Батальонами нередко командовали лейтенанты, ротами — сержанты. Резервов не было.

На той, другой стороне фронта Советское Верховное Главнокомандование еще в ходе немецкого наступления начало собирать ударные группировки войск к югу и к северу от Москвы. Все имевшиеся в наличии резервы были подтянуты к столице. Ядро наступающих советских войск составили сибирские дивизии, привыкшие к суровой зиме и хорошо экипированные для войны в зимних условиях. Сейчас эти дивизии противостояли армиям группы «Центр», которая в октябре имела 78 дивизий, но к началу декабря их боевая мощь свелась всего к 35 дивизиям.

В начале декабря 1941 года для удара по немецким войскам на Московском фронте русское командование сосредоточило 17 армий — три из них — 1, 10 и 20-я имели в своем составе свежие сибирские дивизии.

Ресурсы Германии оказались недостаточными. Германия вела войну, которая ей была не по силам.

1941 год, который начался с такой уверенностью немцев в победе, заканчивался в атмосфере мрака и тревоги.

В феврале 1943 года окруженная в Сталинграде 6-я немецкая армия капитулировала, и американские газеты на своих страницах публиковали многочисленные фотоснимки об этой блестящей победе русских войск.

Мое воображение поразила тогда одна из фотографий взятого в плен генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса: изможденное, изрезанное глубокими морщинами лицо, глаза, говорившие о пережитых им кошмарах. Этот некогда гордый и самоуверенный немецкий офицер был сломленным человеком.

Фотография надолго врезалась в память.

За прошедшие с той поры десятилетия в Советском Союзе и в Западной Германии появилась масса книг о Сталинградской битве. Русские с гордостью писали об этой грандиозной победе. Западные немцы так и не захотели отдать должное Красной Армии за ее упорную оборону Сталинграда и блестящее контрнаступление, завершившееся разгромом одной из отборных армий мира.

Я стал писателем и историком и, по-прежнему находясь в плену воспоминаний о той фотографии побежденного Паулюса, задался целью досконально изучить, что же произошло в Сталинграде. Чтобы справиться с поставленной перед собой задачей, мне надо было изучить официальные отчеты и документы частей и соединений — как советских, так и Германии и ее сателлитов, — участвовавших в этой битве, посетить поле боя и пройтись по тем местам, где погибло столько людей; отыскать уцелевших участников боев — русских, немцев, итальянцев, румын и венгров, услышать их рассказы; просмотреть их дневники, фотографии и письма. Задача была не из легких.

Итак, я отправился в Волгоград. Приезжий, случайно оказавшийся в этом городе, обнаружит, что Волгоград вновь стал промышленным гигантом Советского Союза. Его широкие бульвары украшают цветочные клумбы. Растянувшиеся на многие мили кварталы ослепительно белых жилых домов напоминают уютные оазисы среди деловито шумящих фабрик и заводов. В центре города на улицах — толпы спешащих горожан. Около перекрестка группа прохожих обступила и разглядывает легковую автомашину новой марки. Вечерами по набережной прогуливаются парочки, любующиеся огнями проплывающих по Волге пароходов и барж. Место столь мирное, что почти невозможно представить себе ту титаническую битву, которую когда-то вели здесь русские и немцы.

Но кое-что все же напоминает об этой ожесточенной схватке. На бетонной стене элеваторной башни видны пулевые отметины. На здании универмага висит мемориальная доска, рассказывающая о том, что тут в 1943 году капитулировала 6-я немецкая армия. Дальше, к северу, другая прикрепленная к жилому дому мемориальная доска[129] повествует о 58-дневных боях за это здание осенью 1942 года. Когда я стоял и читал надпись, по заросшему травой двору, когда-то усеянному минами и трупами павших солдат, пробежала стайка детей.

Лишь на Мамаевом кургане, в центральной части города, начинаешь постигать все грандиозное величие того, что происходило здесь. Поднимаясь на вершину кургана, я прошел сквозь строй скульптурных барельефов, напоминающих о триумфе советских войск: скульптура Маршала Советского Союза Василия Ивановича Чуйкова — человека, которого с полным основанием можно назвать «спасителем Сталинграда»; женщина, обнимающая умирающего мальчика; солдаты, ведущие огонь по врагу, пытающемуся сбросить их в Волгу. На вершине кургана, закинув голову, я изумленно глядел на 52-метровую скульптуру Родины-Матери. С ее плеч свисает шаль, в правой руке — меч. Лицо искажено — она кричит, призывая своих соотечественников к победе. В круглой ротонде у подножия скульптуры — Зале Воинской славы — находится братская могила, где покоятся останки 10 тысяч ее сынов, павших на поле брани. Их имена начертаны на внутренних стенах Зала. Лишь траурная музыка нарушает их вечный покой. В центре Зала гордо высится гигантская рука со сжатым в кулаке пылающим факелом Вечного огня.

С балкона посетители, затаив дыхание, смотрят вниз на братскую могилу. Все молчат. Мертвая тишина провожает их, когда они выходят из Зала наружу, где залитый ярким солнцем Волгоград живет своей новой кипучей жизнью. Окопы засыпаны землей, колючая проволока убрана со склонов холма, все поржавевшие танки и пушки увезены. Не сохранилось и следов могил погибших на кургане немецких солдат. Почти все физические шрамы той ужасной войны стерлись. Но душевные раны не закрылись, и во многих странах мира мужчины и женщины, которые были в Сталинграде в 1942 году, до сих пор с содроганием вспоминают те страшные дни.

Поразительная победа над 6-й немецкой армией в Сталинграде вызвала небывалый подъем среди советских людей. Воодушевленные этим блестящим триумфом над «нацистскими суперменами», советские труженики в тылу и бойцы на фронте готовились к стоявшей перед ними трудной задаче освобождения Родины. И хотя окончательный разгром «третьего рейха» потребует еще длительной и кровопролитной борьбы, русские уже никогда больше не усомнятся в своей победе. После Сталинграда они решительно двинутся на запад, к Берлину, и следы их тернистого пути в центр Германии до сих пор видны на карте Европы. Для Советского Союза дорога к его нынешнему положению одной из двух величайших мировых держав ведет от этого города на Волге, где, по образному выражению Черчилля, начался «поворот судьбы…».

Для немцев Сталинград был самым трагическим событием второй мировой войны. Никогда раньше ни одна из их отборных армий не терпела столь сокрушительного поражения на поле брани. Никогда раньше столько немецких солдат не исчезало без следа в бескрайних просторах чужой страны. Сталинград был цепенящей ум катастрофой для нации, считавшей себя расой господ. Пессимизм, словно инфекция, начал проникать в души тех, кто еще недавно на гитлеровских сборищах шумно скандировал: «Зиг хайль! Зиг хайль!», и миф о гениальности фюрера постепенно развеялся под воздействием суровой реальности Сталинграда. В конфиденциальных беседах люди, ранее испытывавшие чрезмерную робость перед нацистским режимом, начали составлять конкретные планы по его свержению. Сталинград был началом конца «третьего рейха».

После четырех лет напряженного исследования Сталинградской битвы с привлечением источников обеих воевавших сторон я обнаружил, что с течением времени акценты в ее описании сместились — как это вообще присуще истории. Так, успешное наступление немцев к Волге летом 1942 года поблекло при сравнении с самоотверженной обороной русскими Сталинграда. И еще одно: на меня лично наиболее тяжелое впечатление произвело постепенное физическое и моральное разложение немецких солдат и офицеров после того, как они поняли, что обречены на гибель.

В глубине соснового бора, неподалеку от украинского города Винницы, в 800 километрах к западу от передовой линии немецких войск на Дону, Адольф Гитлер поднялся на крыльцо бревенчатого дома и вошел в скупо обставленную комнату, предназначенную для совещаний. Усевшись на металлический стул спиной к окну во главе стола с разложенными картами, Гитлер внимательно выслушал последние разведывательные и оперативные сводки, которые доложил ему начальник генерального штаба сухопутных войск, педантичный, с аккуратно подстриженными усиками генерал-полковник Франц Гальдер.

Зимняя кампания в России обескровила вермахт. Почти 800 тысяч солдат и офицеров — примерно 80 дивизий — уже были погребены в русской земле. Большинство дивизий имело лишь 50 процентов штатного состава. И хотя около миллиона советских граждан умерли от голода в осажденном Ленинграде в течение кошмарной зимы 1941 года, город продолжал жить и бороться. Москва по-прежнему оставалась политическим и военным центром Советского Союза, а нефтяные вышки Кавказа, как и раньше, обеспечивали советскую военную машину необходимым горючим.

Придавая исключительно важное значение нефти как основе экономики промышленно развитого государства, Гитлер подготовил план летней наступательной операции под кодовым названием «Блау». Одна из основных целей ее состояла в том, чтобы лишить Россию кавказской нефти и тем самым подорвать ее способность вести современную механизированную войну.

Перед началом наступления 1 июня Гитлер прилетел в Полтаву и, окруженный своими генералами, среди которых находился командующий 6-й армией генерал-полковник Паулюс, буквально загипнотизировал присутствующих своим блестящим ораторским искусством. Как и следовало ожидать, генералы не выдвинули никаких возражений против предложенного им оперативного плана, который полностью игнорировал нехватку у немцев живой силы и техники и делал упор на «катастрофическое положение» Красной Армии.

Операция «Блау» началась 28 июня 1942 года, когда 4-я танковая армия Гота перешла в наступление на Воронеж. Два дня спустя к ней присоединилась 6-я армия Паулюса. Советские войска отступали. Но когда немецкие танки ворвались в Воронеж, советское командование подбросило туда подкрепления и навязало немцам тяжелые уличные бои. Вскоре солдаты 4-й танковой армии стали называть Воронеж «проклятым местом». Гитлер был разъярен: главные силы противника, которые он рассчитывал окружить, выскользнули из клещей и отходили на юго-восток по длинному коридору между Доном и Северским Донцом. Гитлер требовал от командующего группой армий «Б» генерал-фельдмаршала фон Бока перехватить их, тот пытался, но безуспешно.

23 июля немцы захватили Ростов. К вечеру 5 августа в ставку Гитлера «Вервольф», под Винницей, стали поступать сообщения, что двигавшаяся через степи к Сталинграду 6-я армия вот-вот сомкнет кольцо окружения вокруг двух советских армий в большой излучине Дона. 2 августа 4-я танковая армия захватила Котельниково — важный железнодорожный узел в 120 километрах юго-западнее Сталинграда. Танковые дивизии Гота изготовились к быстрому броску к Сталинграду и Волге.

5 августа вечером за обедом Гитлер находился в приподнятом настроении: его стратегия оправдалась. Он сообщил всем присутствующим, что Советский Союз стоит на грани краха.

После многодневных ожесточенных боев в излучине Дона 23 августа 14-й танковый корпус переправился ночью через Дон, прорвался в район Вертячего и, рассекая оборонительные порядки русских, вышел к Волге в районе поселка Рынок. Сталинград оказался отрезанным от советских войск, находившихся к северу от него.

Через несколько дней в районе Абганерово 4-я танковая армия Гота прорвала оборону русских и устремилась на север навстречу немецким дивизиям 6-й армии. 2 сентября армии Гота и Паулюса встретились к западу от Сталинграда, но оборонявшиеся в излучине советские войска успели выйти из грозившего им окружения.

Поздно вечером 27 августа военно-штабная автомашина въехала с запада в Москву и помчалась по затемненным улицам к Кремлю. В машине сидел командующий Западным фронтом генерал армии Георгий Константинович Жуков, коренастый, сорокашестилетний сын крестьянина. Кризисные ситуации не были ему в новинку. Еще в 1939 году ему пришлось срочно организовать отпор вторгнувшимся в Монголию в районе реки Халхин-Гол японским войскам. Жуков одержал блестящую победу над прославленной Квантунской армией, и этот триумф обеспечил ему дальнейшее быстрое продвижение по службе. В 1941 году, когда немецкие танковые дивизии блокировали Ленинград, Сталин направил его в осажденный город, чтобы возглавить его оборону. Принятые Жуковым энергичные меры по укреплению обороны города помогли ленинградцам мобилизовать свои усилия и отразить натиск врага.

Затем Жуков вновь оказался в горниле решающей битвы, на этот раз под Москвой, где немецкие танки, прорвав фронт, приближались к столице. Жуков лично инспектировал передовые позиции, собирал и сплачивал отступавшие советские дивизии и, создав эластичную оборону, остановил немецкие армии, а затем с наступлением зимы нанес вермахту сокрушительное поражение под Москвой.

Теперь Сталину потребовались выдающиеся качества этого полководца в развернувшейся битве на Волге. В окружении других членов Государственного Комитета Обороны Верховный Главнокомандующий рассказал Жукову о сложившейся обстановке в районе Сталинграда и о решении поручить ему общее стратегическое руководство операциями на этом критическом участке фронта. За чаем Сталин обрисовал временные меры, принятые для противодействия немецким войскам. Ставка срочно перебрасывала на Сталинградский фронт части 1-й гвардейской армии, 24-й и 66-й армий. Но разрозненные атаки против пробитого немцами коридора к Волге оказались неэффективными, признал Сталин; он хочет, чтобы Жуков нашел действенное решение. Сталин также сообщил Жукову о его назначении заместителем Верховного Главнокомандующего, что делало Жукова вторым, после Сталина, военачальником Красной Армии.

За несколько дней пребывания на фронте севернее Сталинграда Жуков не смог совершить чуда, но он пытался наладить взаимодействие пехотных частей с артиллерией, немногочисленной авиацией и танками. На это требовалось время, но Сталин настаивал на необходимости начать наступление, не дожидаясь окончательной готовности войск. Предпринятые 5 сентября атаки советских дивизий на левый фланг немецкого коридора вскоре приостановились.

Жуков доложил Сталину об очень тяжелых боях и упомянул, что Паулюс был вынужден перебросить ряд частей из Сталинграда, чтобы сдержать наступление.

Сталин обрадовался:

— Это уже хорошо, это большая помощь Сталинграду.

Жуков предупредил, что советские войска имеют незначительное продвижение, а в ряде случаев остались на исходных рубежах, но Верховный Главнокомандующий тем не менее приказал:

— Продолжайте атаки. Ваша главная задача — оттянуть от Сталинграда возможно больше сил противника.[130]

Тем временем немецкие войска начали штурм южных окраин Сталинграда. Установив контакт с 6-й армией, «папаша» Гот повернул свои дивизии на восток в расчете стремительно прорваться к Волге и расчленить 62-ю и 64-ю советские армии. Но когда его танки оказались на узких городских улицах окраинных поселков Сталинграда, война приняла другой характер. Русские солдаты забрасывали танки бутылками с горючей жидкостью. Ведя огонь из окон зданий, снайперы уничтожали целые отделения немецких солдат. Артиллерийские орудия, которые ранее вели огонь по невидимым целям, теперь использовались для стрельбы с 50-метровой дистанции по зданиям, преграждающим путь немецким дивизиям. Наступавшие немцы несли огромные потери. Тем не менее 10 сентября 29-й моторизованной дивизии удалось пробиться к Волге в районе Купоросное.

С выходом частей Гота к Волге 62-я армия, уже отрезанная с севера от других советских соединений, оказалась полностью изолированной. Прижатой к Волге в районе от поселка Рынок до Купоросного, ей предстояло принять на себя всю тяжесть основной массы войск Паулюса, вступивших в западную часть города. 62-я армия была теперь единственной боевой силой, оставшейся в Сталинграде, призванной не допустить его захвата. Она противостояла более 200-тысячной группировке немцев.

Вечером 12 сентября в Кремле три высших военачальника Красной Армии — И. В. Сталин, Г. К. Жуков и начальник Генерального штаба А. М. Василевский — обсуждали тревожные сообщения, поступавшие с фронтов. Выслушав доклад Василевского о ходе сражений на Кавказском фронте, Сталин резюмировал:

— Рвутся любой ценой к грозненской нефти. Ну, теперь послушаем Жукова о Сталинграде.

Жуков не смог сообщить утешительных новостей. Войска Сталинградского фронта не располагали достаточными силами, чтобы ликвидировать коридор противника севернее Сталинграда.

Сталин достал свою карту с расположением резервов Ставки и внимательно изучал ее, Жуков и Василевский отошли от стола в сторону и очень тихо говорили о том, что, видимо, надо искать какое-то иное решение.

— А какое «иное» решение? — вдруг, подняв голову, спросил Верховный Главнокомандующий.

Оба генерала были поражены тем, что у Сталина такой острый слух.

— Вот что, — продолжал он, — поезжайте в Генштаб и подумайте хорошенько, что надо предпринять в районе Сталинграда. Откуда и какие войска можно перебросить для усиления сталинградской группировки, а заодно подумайте и о Кавказском фронте. Завтра в 9 часов вечера соберемся здесь.[131]

На следующий день Жуков и Василевский вновь встретились со Сталиным в его кабинете в Кремле. Поздоровавшись с ними за руку, Верховный с возмущением заговорил о союзниках.

— Десятки, сотни тысяч советских людей отдают свою жизнь в борьбе с фашизмом, а Черчилль торгуется из-за двух десятков «харрикейнов». А их «харрикейны» — дрянь, наши летчики не любят эту машину.

Затем без всякого перехода Сталин спросил:

— Ну что надумали? Кто будет докладывать?

— Кому прикажете, — ответил Василевский, — мнение у нас одно.

Верховный подошел к разложенной на столе карте.

— Это что у вас?

— Это предварительные наметки плана контрнаступления в районе Сталинграда, — пояснил Василевский.

Жуков и Василевский поочередно объяснили свой замысел: прорвав немецкую оборону на обеих флангах в 160 километрах северо-западнее Сталинграда на Дону и в 80 километрах южнее города, наступающие советские войска встретятся в районе города Калач и завершат окружение 6-й армии Паулюса между Доном и Волгой.

Сталин возразил:

— А не далеко ли замахнулись ударными группировками?

Когда оба генерала не согласились с ним, он сказал:

— Над планом надо еще подумать и подсчитать наши ресурсы.

В ходе обсуждения этого смелого плана позвонил командующий Сталинградским фронтом генерал А. И. Еременко и сообщил, что противник подтягивает к городу танковые части для нового наступления.

Закончив телефонный разговор, Сталин, обратившись к Василевскому, приказал:

— Дайте сейчас же указание о немедленной переброске через Волгу 13-й гвардейской дивизии Родимцева и посмотрите, что еще можно направить туда завтра.

Перед расставанием Сталин предупредил:

— Разговор о плане продолжим позже. То, что мы здесь обсуждали, кроме нас троих, пока никто не должен знать.[132]

В 6.30 13 сентября немецкие войска перешли в наступление. Две дивизии — 71-я и 295-я — наносили удар в центре обороны в направлении центральной переправы, связывающей защитников Сталинграда с правым берегом Волги. После непрерывных ожесточенных боев, длившихся более десяти дней, немцам наконец удалось пробиться к Волге и захватить центральную пристань. За исключением отдельных русских очагов сопротивления, 6-я армия теперь удерживала левый берег реки на несколько километров к северу и югу от русла Царицы. В центре города на Красной площади немецкие солдаты вывесили огромный флаг со свастикой над исхлестанным осколками и пулями входом в Центральный универмаг.

Но у Паулюса не было желания праздновать, поскольку он только что узнал об огромных потерях, которые немецкие войска понесли за шесть недель наступления от Дона к берегу Волги: более 7700 убитых, 31 тысяча раненых. 6-я армия потеряла 10 процентов личного состава. К тому же он знал, что впереди его ждут еще более тяжелые бои. К северу от центральной переправы находились ключевые позиции русских защитников города — Мамаев курган, эпицентр незатухающих сражений, и район заводов. Там 6-й армии предстоит выдержать решающее испытание, от которого зависит исход битвы за Сталинград. А Паулюсу уже не хватало солдат и боеприпасов.

Вернувшись в свою штаб-квартиру в Голубинском на высоком западном берегу Дона, Паулюс направил срочную радиограмму командованию группы армий «Б»: «Наши потери в живой силе в городе превышают получаемые нами пополнения. Если подобное положение не изменится, битва примет затяжной характер».

28 сентября Сталин еще раз обсудил с Жуковым и Василевским план контрнаступления под Сталинградом — операцию «Уран».

Сталин проявил особый интерес к кандидатурам командующих, которым предстояло возглавить фронты и армии в намеченном наступлении. По предложению Жукова, полностью поддержанному Сталиным, новым командующим Сталинградским фронтом был назначен генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский. Было также решено переименовать Сталинградский фронт в Донской, а Юго-Восточный — в Сталинградский, что более соответствовало географическому расположению фронтов.

После подробного обсуждения предстоящего контрнаступления Верховный приказал Жукову:

— Вылетайте обратно на фронт. Принимайте меры, чтобы еще больше измотать и обессилить врага.

Проинспектировав еще раз фронты, Жуков и Василевский вернулись в Ставку и скрепили своими подписями карту-план контрнаступления. Сталин надписал на карте: «Утверждаю».

В то время как Сталин лично утверждал план окружения и уничтожения 6-й армии, Адольф Гитлер покинул свою ставку в Виннице и возвращался в Германию. Пока натуженно ревевшие моторы «Юнкерса-52» несли самолет над Украиной, а затем над Польшей, фюрер, уединившись от своих адъютантов, угрюмо размышлял над катастрофическими последствиями летней кампании на юге России. Его «блицкриг» в степях Дона захлебнулся на улицах Сталинграда. Бросок к нефтяным полям Кавказа увяз в предгорьях Главного Кавказского хребта. Но в Берлине он продолжал отрицать эту суровую реальность и, выступая 30 сентября 1942 года в берлинском «Спортпаласе», заверил аудиторию, что Сталинград будет взят. «Можете быть уверены, — воскликнул он с пафосом, — что, раз мы оказались там, уже никто не сумеет сдвинуть нас с этого места».

В Сталинграде — «этом месте», как назвал его Гитлер, несколько измотанных боями советских дивизий по-прежнему отражали атаки 6-й армии, пытавшейся сбросить их в Волгу. В центральной части города гвардейцы Родимцева удерживали тонкую полоску берега Волги к северу от Крутого оврага. В отдельных местах передний край их обороны проходил в 200 метрах от реки.

Стремясь улучшить тактическую зону обороны, командир 42-го полка полковник И. Елин выбрал два каменных здания, которые могли стать опорными пунктами. Младший лейтенант Н. Е. Заболотный со взводом солдат ворвался в первое здание и овладел им. Новый опорный пункт был тут же назван «домом лейтенанта Заболотного», и, хотя сам лейтенант на следующий день погиб, его солдаты удерживали дом до победного конца.

28 сентября сержант Яков Павлов с тремя солдатами ползком подобрались через двор ко второму разрушенному зданию, бросили в окна первого этажа гранаты и ворвались внутрь. Уцелевшие немцы бросились из дома наутек. На следующий день всегда улыбающийся коренастый сержант получил подкрепление — 20 человек. Советские солдаты быстро организовали круговую оборону: сломали стену между двумя подвалами, установили минометы и пулеметы в ключевых местах и открыли огонь по врагу. Так получилось, что в доме оказались люди из разных концов Советской страны — Грузии, Казахстана, Узбекистана, с Украины. Несмотря на все трудности, бойцы не унывали. Они нашли старый патефон и единственную пластинку с незнакомой им мелодией и ставили ее снова и снова. Вскоре дом превратился в подлинную крепость, державшую под обстрелом важный участок фронта и лишавшую немцев возможности прорваться к Волге, находившейся всего в 250 метрах от дома. Немцы неоднократно пытались захватить этот форпост, и валявшиеся вокруг него трупы убитых врагов наглядно свидетельствовали об ожесточенных боях, которые вел его немногочисленный гарнизон. Вскоре на картах в штабе 62-й армии здание стало именоваться «Домом Павлова» и превратилось в неотъемлемое звено системы обороны русских и отличный наблюдательный пункт под кодовым названием «Маяк».

Получив в ответ на свои многочисленные телеграммы подкрепления от Гитлера в виде 29-й моторизованной и 15-й танковой дивизий, а также переброшенных с Украины пехотных частей, утром 14 октября Паулюс начал массированную атаку при поддержке авиации и нескольких сот танков на район заводов к северу от Мамаева кургана. К 20 октября немцы овладели Тракторным заводом и прорвались к Волге, проникли в глубь территории завода «Баррикады», а южнее захватили западную часть завода «Красный Октябрь». Однако через несколько дней немецкое наступление выдохлось, линия фронта замерла. Ни у той, ни у другой стороны сил, чтобы победить, не было.

7 ноября 1942 года советский народ отмечал 25-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. В опубликованном по этому случаю приказе народный комиссар обороны И. В. Сталин сделал пророческое заявление: «Недалек тот день, когда враг узнает силу новых ударов Красной Армии. Будет и на нашей улице праздник!»

Но советским людям, оплакивавшим утрату миллионов родных и близких, погибших за полтора года войны, с трудом верилось в близость «праздника». Им, голодным и измученным тяготами войны, единственным лучом надежды было то, что немцам так и не удалось овладеть Кавказом и Сталинградом. Но мечтать о большем они пока не смели.

«Третий рейх» тоже праздновал годовщину «пивного путча» 1923 года.[133] В мюнхенской пивной «Левенбройкеллер» рабочие старательно украшали зал огромными флагами со свастикой и прочими фашистскими эмблемами. Нервные нацистские функционеры внимательно следили за всеми мелочами. Ожидался приезд почетного гостя — Адольфа Гитлера, который должен был выступить перед своими «старыми товарищами по партии».

8 ноября Гитлер вошел в пивной зал под восторженный рев толпы и пение нацистского гимна «Хорст Вессель».

Одетый в коричневую форму штурмовика с повязкой со свастикой на левой руке, фюрер поднялся на трибуну и произнес пламенную речь. Он пригрозил возмездием Англии за ее воздушные атаки на Германию, высмеял высадку англо-американских войск в Северной Африке и, перейдя к Сталинграду, почти кокетливо заявил:

— Я хотел занять его, и — вы же знаете, мы не любим хвастаться — он практически в наших руках. Осталось всего несколько маленьких плацдармов. Некоторые сейчас говорят: «Почему вы не продвигаетесь быстрее?» Потому что я не хочу иметь второй Верден… а предпочитаю завершить дело небольшими ударными отрядами.

Своды «Левенбройкеллера» вздрогнули от неистовых аплодисментов и криков его приспешников.

Из Оберзальцбурга, куда Гитлер прибыл отдохнуть после своего выступления в Мюнхене, он направил в штаб 6-й армии радиограмму. Указав на трудности, которые принес с собой для защитников Сталинграда начавшийся ледостав, Гитлер подчеркнул необходимость «сделать все возможное, чтобы пробиться к Волге в районе заводов и овладеть этими районами города».

Тем временем генералы Жуков и Василевский, курсировавшие между Москвой и Сталинградским фронтом, завершали подготовку контрнаступления. Они вели рекогносцировку местности, изучали расположение основных сил и общую систему огня противника, намечали цели для артиллерийских ударов, обсуждали с командующими фронтов и армий вопросы тактики и взаимодействия различных родов войск.

15 ноября, когда Жуков был в войсках генерала Н. Ф. Ватутина (Юго-Западный фронт), он получил следующую важную телеграмму от Верховного Главнокомандующего:

Жуков и Василевский, обсудив подготовку фронтов, решили назначить срок перехода в наступление для войск Юго-Западного фронта и 65-й армии Донского фронта 19 ноября, а для Сталинградского фронта — 20 ноября. Сталин утвердил это решение.

До начала операции «Уран» оставалось 96 часов.

Сосредоточив почти все свои боевые соединения на естественном перешейке между Волгой и Доном с целью захвата Сталинграда, Паулюс разместил большую часть своих баз снабжения и складов на западном берегу Дона, там, где река образует гигантскую излучину, прежде чем снова повернуть на юго-запад к Азовскому морю. Именно этот уязвимый район Советское Верховное Главнокомандование и выбрало в качестве первого объекта своего тщательно подготовленного контрнаступления — операции «Уран».

19 ноября в 7.30 предрассветная мгла между Серафимовичем и Клетской озарилась оранжево-красными сполохами огня, и гром канонады 3500 советских орудий возвестил о начале наступления.

Застигнутые врасплох в своих выложенных соломой траншеях, солдаты 3-й румынской армии с ужасом увидели, как шквал снарядов и мин обрушился на их позиции. Блиндажи и бункеры рушились, погребая сотни людей. Солдаты метались, стараясь укрыться от губительного огня, глохли от оглушительного грохота разрывов. Когда наконец канонада смолкла, румыны услышали зловещий рев танковых моторов — части 5-й танковой и 21-й армий вышли со своих плацдармов и устремились в атаку.

Сквозь туман и снег «тридцатьчетверки» ворвались в оборонительные позиции ошеломленных румынских солдат. Охваченные паникой, румынские солдаты бросили свои окопы и укрытия и побежали. Лишь немногие вступили в бой с советскими танками.

Когда в штабе 6-й армии в Голубинском Паулюс и начальник штаба генерал Шмидт получили первое сообщение о советском наступлении и разгроме 3-й румынской армии, они восприняли его спокойно. Шмидт воскликнул: «Мы сможем выстоять!» Паулюс согласился с ним и отдал приказ 48-му танковому корпусу генерала Гейма, находившемуся в резерве в тылу 3-й румынской армии в 50 километрах юго-западнее Клетской, выступить к месту прорыва.

Уже первые часы наступления армий Юго-Западного фронта принесли русским небывалый успех. Румынские солдаты крупными партиями сдавались в плен, передовые отряды советских танков углубились на десятки километров в тыл обороны противника и приближались к базам снабжения 6-й немецкой армии.

Тактика прорвавшихся подвижных отрядов сбивала с толку и деморализовала немцев. Советские танки появлялись то здесь, то там, обстреливая штабы, уничтожая склады и узлы связи, затем скрывались в туманной дымке и наносили очередной удар в другом пункте. Хлынувшие потоком в штаб-квартиру Паулюса в Голубинском донесения сообщали, что русских видели в 60 километрах южнее Дона, затем в 80 километрах юго-восточнее Дона — повсюду. Истеричные голоса просили у командования 6-й армии подкреплений и указаний.

Дисциплина пошатнулась, командиры частей самовольно приказывали своим солдатам отходить на восток к Сталинграду. Перепуганные угрюмые солдаты не скрывали своего неприязненного отношения к командирам, которые кричали, ругались и грозили военно-полевым судом в попытках восстановить порядок.

20 ноября к югу от Сталинграда три советские армии Сталинградского фронта после мощной артиллерийской подготовки начали второй этап операции «Уран». Через несколько часов фронт 4-й румынской армии был прорван, ее дивизии разбиты и частично пленены, а 4-я танковая армия рассечена надвое.

В штабе «папаши» Гота около Бузиновки усталые офицеры пытались установить связь с рассеянными по степи частями. Посыльные приносили все новые и новые просьбы окруженных полков о помощи. Но Гот был бессилен что-либо предпринять. Румынская армия была фактически уничтожена, а артиллерии и танков не хватало, чтобы остановить противника.

Днем 22 ноября Гот улетел на запад собирать остатки своей разбитой армии. За день до этого Паулюс и начальник штаба Шмидт, получив сообщение о приближающейся колонне русских танков, покинули штаб-квартиру в Голубинском и спешно улетели в Гумрак, а затем в центр связи в Нижнечирской.

Вечером 22 ноября из своей новой штаб-квартиры в Гумраке, куда он срочно вернулся по приказу фюрера, Паулюс направил тревожную радиограмму в штаб группы армий «Б»: «Армия окружена… Запасы горючего скоро кончатся. Танки и тяжелое оружие в этом случае будут неподвижны. Положение с боеприпасами критическое. Продовольствия хватит на шесть дней… Прошу свободы действий… Обстановка может заставить покинуть Сталинград и северный участок фронта между Волгой и Доном…»

Через три часа он получил туманное заверение фюрера, что принимаются меры по организации деблокирующего контрудара. Гитлер пока не решил, как помочь Паулюсу, но был твердо намерен удерживать 6-ю армию на ее прежних позициях. Тем же вечером он покинул свое горное убежище в Баварских Альпах Бергхоф и вылетел в свою ставку в Растенбурге в Восточной Пруссии.

В степи в 50 километрах южнее Серафимовича 48-й танковый корпус вел бои с наседавшими на него русскими танками. Пробиться к окруженным в районе Распопинской румынским дивизиям, все еще продолжавшим сопротивление среди «горящих домов и румынских трупов», ему не удалось. К исходу 23 ноября остатки румынских дивизий капитулировали вместе со своими генералами. Лишь нескольким группам румынских солдат, усеявших трупами обочины дорог, по которым двигались длинные колонны русских танков и автомашин, удалось добраться до расположения частей 48-го корпуса. Собрав свои сильно поредевшие войска, Гейм чудом сумел отвести их на юг за реку Чир. Но через несколько часов Гейм был арестован по приказу Гитлера, обвинившего его в невыполнении отданных указаний об атаке противника в первые критические часы прорыва. Ошеломленный Гейм был отправлен в Германию и предстал перед трибуналом.[134]

В ночь на 23 ноября ледяной ветер выл и стонал над степью, наметая сугробы снега. Температура упала ниже нуля. На сотни километров к западу и востоку от Дона земля казалась безжизненной. Но в степи были люди — группы полузамерзших немцев и румын брели по снегу, гонимые желанием выжить, найти пристанище, пищу и укрытие под защитой немецких орудий.

Другие люди в эту же ночь двигались по степи с иными целями. Моторизованный отряд подполковника Г. Филиппова из пяти танков и нескольких грузовиков с солдатами мчался с включенными фарами к стратегически важному мосту через Дон около города Калач. На рассвете отряд подошел к мосту через Дон и с ходу проскочил на восточный берег. Немецкая охрана, ничего не подозревая, ждала своей смены, со смехом швыряясь снежками друг в друга. Танки Филиппова немцы приняли за свою учебную часть, оснащенную русскими трофейными машинами. Когда разобрались, было уже поздно. После короткой стычки часть охраны была перебита, остальные спаслись бегством.

Захватив мост, подполковник Филиппов занял круговую оборону и вызвал подкрепление. Через некоторое время к нему подошли части 26-го танкового корпуса. Немецкий гарнизон в Калаче оказал лишь спорадическое и неэффективное сопротивление и после уличных боев был выбит из города.

В 25 километрах юго-восточнее Калача на подступах к хутору Советскому переправившиеся через Дон «тридцатьчетверки» 45-й танковой бригады вели бой с немецким арьергардом. Шум боя привлек внимание танкистов 4-го механизированного корпуса Сталинградского фронта генерала В. Вольского, выходивших к Советскому с запада и юга. Зная, что где-то недалеко должны быть наступавшие с севера передовые части Юго-Западного фронта, танкисты пускали ввысь зеленые опознавательные ракеты, сигнализируя о своем местонахождении. Около 16.00 23 ноября они увидели, как на северо-западе в небо взмыла еще одна партия зеленых ракет, и танки корпуса рванулись вперед. Сотни одетых в белые маскхалаты русских бежали им навстречу. Войска двух фронтов соединились. Встретившиеся в степи солдаты кричали, обнимались, плакали, плясали на снегу, радуясь своей блестящей победе. Менее чем за 96 часов они завершили окружение немецкой 6-й армии. Более 250 тысяч немецких войск оказались пленниками гигантской ловушки.

Утром 24 ноября Гитлер направил командующему 6-й армии личный приказ — «фюрербефель» — с изложением внешних рубежей новой «крепости Сталинград». Предупредив Паулюса о необходимости удерживать эти рубежи ввиду готовящейся операции по деблокированию, фюрер заявил: «6-я армия должна занять круговую оборону… Нынешние позиции на Волге и на северном участке фронта удерживать любой ценой… Снабжение будет организовано по воздуху».

Это было невероятное решение. Фюрер лишил Паулюса свободы маневра и решений и тем более шанса вырваться из ловушки, пока кольцо русских войск, охватившее сталинградскую группировку немцев, не было еще достаточно прочным.

Отдавая такой приказ, Гитлер исходил из того, что Паулюс останется послушным своему начальству в этот ответственный момент, и не ошибся. Неспособный по своему складу характера воспротивиться распоряжению фюрера, Паулюс отменил прорыв из окружения и положился на обещания фюрера о «воздушном мосте».

Однако Гитлер пока еще сам не знал, сможет ли люфтваффе снабжать по воздуху 6-ю армию, и ждал авторитетного заключения Германа Геринга.

Находившийся в немилости рейхсмаршал ухватился за эту возможность вернуть расположение Гитлера и восстановить свое потускневшее реноме. В Растенбург он прибыл с готовым ответом:

— Мой фюрер, я уже объявил, что люфтваффе обеспечит снабжение 6-й армии по воздуху.

Возмущенный начальник генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Курт Цейтцлер категорически отрицал, что люфтваффе сможет это сделать. Окруженной в Сталинграде армии необходимо доставлять 700 тонн в день. Даже если окруженные войска перебьют всех лошадей и будут питаться кониной, им потребуется ежедневно 500 тонн снабжения.

Рейхсмаршал самоуверенно заявил, что справится этой задачей.

Цейтцлер взорвался.

— Это ложь! — заорал он.

Во внезапной тишине, которая воцарилась за столом все взоры обратились к покрасневшему как рак Герингу. Со сжатыми кулаками он, казалось, был готов ударить начальника штаба.

Наконец в спор вмешался Гитлер. Жестким неприязненным голосом он заявил разгоряченному Цейтцлеру;

— Рейхсмаршал сделал свое заявление, и я обязан верить ему. Решение приму лично я.

Из ставки Гитлера в Растенбурге был направлен приказ 4-му воздушному флоту доставлять в Сталинград ежедневно по воздуху 300 тонн. А затем, после того как будет задействовано большее число самолетов, увеличить ежедневное снабжение до 500 тонн — минимум того, что требовал Паулюс.

21 ноября генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн, находившийся в штабе 11-й армии в Витебске, получил приказ верховного главнокомандования вооруженных сил (ОКВ) о своем назначении командующим группой армий «Дон» (только что созданной), в которую входили 6-я армия, потрепанная в боях 4-я танковая армия «папаши» Гота и остатки румынских дивизий. ОКВ сообщило Манштейну, что его первостепенная задача состоит в том, чтобы пробить коридор к 6-й армии, с тем чтобы обеспечить снабжение немецким войскам, сражавшимся на Волге. О выводе 6-й армии из «котла» не было даже речи.

В Новочеркасске, куда Манштейн прибыл поездом, его ожидало письмо румынского диктатора маршала Антонеску, который с горечью жаловался на оскорбительное отношение к его войскам со стороны немецких солдат и офицеров. Манштейн уже знал трагические подробности гибели армий Антонеску. Из 22 румынских дивизий девять были уничтожены в боях, девять других были разбиты и рассеяны. Лишь четыре дивизии сохранили боеспособность.

Предполагая, что обещанный Герингом «воздушный мост» обеспечит сносное снабжение армии Паулюса, Манштейн решил проложить коридор в «крепость Сталинград», нанеся двойной удар. Первый — второстепенный — с запада на Калач, чтобы отвлечь русские силы от второго основного удара из района Котельниково. Когда деблокирующие колонны немецких танков достигнут реки Мышкова, Паулюс должен будет прорвать окружение и соединиться с наступающими с юга немецкими частями. Для этих целей из Франции были переброшены отборная 6-я танковая, а также 16-я моторизованная и 23-я танковая дивизии. Фланги ударной группировки прикрывали два корпуса, сколоченные из оставшихся румынских частей. «Воздушный мост» между аэродромом в Питомнике и ближайшими к Сталинграду авиабазами в Тацинской и в Морозовске начал действовать 25 ноября. Однако за первые два дня удалось доставить лишь 130 тонн вместо требуемых 600.

Тем временем советское командование столкнулось с серьезной проблемой, вызванной успехом гигантского окружения. Ни Сталин, ни Жуков, ни Василевский не предвидели таких колоссальных масштабов своего триумфа. Приготовившись иметь дело со 100 тысячами окруженных солдат и офицеров противника, они внезапно обнаружили, что им придется держать в мешке и ликвидировать группировку почти в 300 тысяч человек.

28 ноября Сталин позвонил Жукову, находившемуся в штабе Калининского фронта, и приказал представить соображения по ликвидации окруженных немецких войск. Как и в те тревожные дни обороны Сталинграда и подготовки контрнаступления, Верховный Главнокомандующий вновь нуждался в его трезвом анализе обстановки. Жуков ответил телеграммой на следующее утро.

«Окруженные немецкие войска… без вспомогательного удара противника из района Нижне-Чирская — Котельниково на прорыв и выход из окружения не рискнут.

Немецкое командование, видимо, будет стараться удержать в своих руках позиции в районе Сталинград — Вертячий — Мариновка — Карповка — совхоз Горная Поляна и в кратчайший срок собрать… ударную группу для прорыва фронта наших войск… чтобы… образовать коридор для питания войск окруженной группы, а в последующем и вывода ее по этому коридору.

…Необходимо… окруженную группировку противника под Сталинградом разорвать на две части…»[135]

Но быстрой формулы для достижения этой цели русские пока не имели.

К этому времени семь советских армий сжимали немецкую группировку в смертельных объятиях: 66-я, 24 и 65-я армии наступали с севера; 21-я преграждала путь на запад; 57-я и 64-я теснили ее с юга. В самом Сталинграде 62-я армия Василия Чуйкова удерживала берег Волги еще с сентября.

Протяженность «котла» с севера на юг достигала 30–40 километров и с запада на восток — 70–80 километров. Западный фас его был вытянутым, как нос гигантского муравьеда. В центре «котла» вокруг штаб-квартиры Паулюса были разбросаны штабы пяти корпусов, а по периметру держали оборону измотанные в боях немецкие дивизии.

На северном фронте у Волги находились 24-я и 6-я танковые дивизии. Слева от них—поредевшая 60-я моторизованная и 113-я пехотная дивизии. В северо-западном секторе — разбитая 76-я, а также 384-я и 44-я пехотные дивизии, зализывавшие раны после отступления через Дон. На крайнем западном выступе оборонялись остатки 376-й пехотной дивизии вместе с 3-й моторизованной. На южном фасе «котла» 29-я моторизованная дивизия занимала рубежи обороны по соседству с 297-й и 317-й пехотными дивизиями. 14-я танковая дивизия и 9-я дивизия зенитной артиллерии составляли мобильный резерв. Две румынские дивизии и хорватский полк прикрывали южный участок линии фронта, проходившей вблизи города. В самом Сталинграде вместе с различными специализированными частями шесть пехотных дивизий — 71, 295, 100, 79, 305 и 389-я вели бои в тех же подвалах, траншеях и развалинах домов, которые они заняли в сентябре и октябре.[136]

12 декабря в 5.15 выкрашенные белой краской танки и бронетранспортеры 6-й танковой дивизии, развернувшись в фалангу, рванулись из пригородов Котельникова на север к Сталинграду. Деблокирующая операция «Винтергевиттер» («Зимняя гроза») под командованием Гота началась.[137]

На следующий день танки Гота переправились через реку Аксай. Вскоре в районе Верхне-Кумского разгорелось ожесточенное сражение, в ходе которого обе стороны несли значительные потери.

19 декабря, введя в бой свежую 17-ю танковую дивизию, Гот захватил станцию Верхне-Кумскую, и его танки устремились на север к переправе через реку Мышкова и захватили плацдарм в селе на северном берегу реки. До окруженных в Сталинграде немцев, приготовивших свои танки и пушки, оставалось около 40 километров. Однако в этот момент путь танкистам Гота преградила 2-я гвардейская армия генерала Р. Я. Малиновского, начавшая теснить немцев обратно.

В 200 километрах к северо-западу, в районе Среднего Дона, немцев ждала новая катастрофа. 16 декабря перешедшие в наступление советские войска разгромили и рассеяли 8-ю итальянскую армию. Введенные в прорыв советские танковые корпуса стремительно двигались к Морозовску, выходя в тыл всей группы армий «Дон». Это была операция «Малый Сатурн» — часть широкого стратегического плана «Большой Сатурн», нацеленного на то, чтобы захватить Ростов и отрезать немецкие войска, находившиеся на Кавказе.

22 декабря Манштейн направил начальнику генерального штаба ОКХ генералу Цейтцлеру телеграмму, в которой указал, что обстановка на левом фланге — секторе 8-й итальянской армии вынуждает его начать срочную переброску туда подкреплений.

На следующий день Цейтцлер от имени фюрера приказал Манштейну любой ценой удерживать железнодорожный узел Морозовск, а также авиабазы в Тацинской и в Морозовске и дал согласие на переброску в этот район частей из котельниковской группировки Гота.

Через несколько часов 6-я танковая дивизия была выведена из боя на реке Мышкова и направлена за Дон, чтобы попытаться спасти остатки итальянской армии и стабилизировать левый фланг фронта группы армий «Дон».

Тем временем на южном фасе сталинградского «котла» немецкие солдаты вслушивались и вглядывались в темноту в надежде увидеть передовые части идущих им навстречу сил. Но темнота хранила молчание, и окруженные солдаты, дрожащие от холода в своих окопах, пытались отогнать гнетущую мысль, что Манштейн так никогда и не придет им на выручку.

На бумаге число самолето-вылетов в операции по снабжению окруженных немецких войск выглядело внушительным. Но статистика скрывала тот факт, что, хотя самолеты поднимались в воздух со своих авиабаз и брали курс на Сталинград, их грузы не доходили до сидящих в «котле» солдат. Тяжелые погодные условия вынуждали самолеты с полпути возвращаться назад их перехватывали русские истребители, обстреливали подтянутые зенитные батареи. В результате усеянная обломками самолетов степь внизу под авиатрассой была похожа на авиационное кладбище.

На рассвете 24 декабря крупнейшая немецкая авиабаза в Тацинской, в 300 километрах западнее Гумрака подверглась обстрелу артиллерией 3-й гвардейской армии.

Генерал Фибиг, находившийся на контрольной вышке, с ужасом увидел, как взорвались два первых «юнкерса». У него был личный приказ фюрера не эвакуировать авиабазу. Но когда снаряды русских стали обрушиваться на взлетные полосы, окутанные туманом, он отдал приказ о немедленной эвакуации.

В 5.30 — через десять минут после начала атаки русских — первые неуклюжие Ю-52 взревели моторами и начали карабкаться в небо. Началась невообразимая суматоха. Самолеты взлетали со всех концов аэродрома, два Ю-52 столкнулись в воздухе и взорвались. Другие цеплялись друг за друга, ломая крылья и хвосты. В разгар этой паники на летное поле ворвались русские танки.

Когда «тридцатьчетверки» прогромыхали мимо контрольной вышки, адъютант Фибига закричал: «Господин генерал! Пора уходить!»

Но генерал не мог оторвать глаз от страшной панорамы внизу на летном поле, где последние «юнкерсы» срывались с места, натыкались на обломки уже погибших самолетов, переворачивались и загорались. В 6.07 Фибигу доложили, что русские полностью овладели Тацинской, и через несколько минут самолет потрясенного случившимся генерала поднялся в воздух и взял курс на Ростов.

Внизу под ним на земле догорали обломки 56 так остро необходимых для снабжения 6-й армии «юнкерсов». Лишь 124 самолетам удалось спастись.

Ободряемые фальшивой надеждой на скорую помощь танковых дивизий Манштейна, солдаты 6-й армии первое время стоически относились к холоду и скудному рациону. Однако после рождественских праздников усилилось понимание того, что «котел», вероятно, станет их могилой, и моральная и физическая стойкость отощавших защитников «крепости Сталинград» стала быстро приходить в упадок.

Введенные после рождества радикальные меры по экономии продовольственных запасов лишь усилили этот процесс. Но у Паулюса не было иного выхода. Ежедневные поставки снабжения по воздуху не превышали 100 тонн.

Отправленная ночью из штаба 6-й армии телеграмма содержала следующие мрачные факты.

«Сегодня (26 декабря. — У. К.) к 17.00 мы приняли 38 “юнкерсов” и 3 “хейнкеля”, доставивших нам 70 тонн, включая продовольствие, в основном хлеб. Хлеба у нас осталось на два дня, остального провианта—на день, жиров уже нет.

Требуется немедленно доставить по воздуху продовольствия на 250 тысяч человек… Мы полностью зависим от поставок по воздуху… у нас также кончается горючее, завтра мы израсходуем последние 20 тонн… Прошу любым способом обеспечить доставку завтра 200 тонн, из них 150 тонн провианта и 50 тонн горючего. Иначе нам не продержаться. Мы сделаем все, что в наших силах».

Главный квартирмейстер 6-й армии полковник Куновски закончил телеграмму следующим послесловием: «Больше добавить нечего. Я никогда еще не был в таком дерьмовом положении. С наилучшим приветом».

Введенный накануне Нового года жесткий рацион — 60 граммов хлеба на человека, порция супа без масла на обед, банка мясных консервов, если они есть, на ужин или же опять тарелка водянистого супа — нес с собой неизбежное истощение и упадок сил. Поэтому Паулюс попытался еще раз напомнить своему вышестоящему начальству, что целая армия находится на краю гибели.

Получив это мрачное послание, командующий группой армий «Дон» Эрих фон Манштейн переслал его Гитлеру.

К западу от Сталинграда в степи советские танки захватили передаточную подстанцию, обеспечивавшую телетайпную связь между Паулюсом и Манштейном. Теперь 6-я армия могла рассчитывать лишь на тысячеваттную радиостанцию и несколько других вспомогательных радиопередатчиков меньшей мощности. Для некоторых немецких офицеров это выглядело зловещим предзнаменованием.

В Москве Сталин всемерно торопил командующих фронтами быстрее покончить с окруженной 6-й армией и высвободить войска семи советских армий, необходимых для разгрома противника на других фронтах.

На заседании Государственного Комитета Обороны в конце декабря Верховный Главнокомандующий предложил: руководство по разгрому окруженного противника нужно передать в руки одного человека. Сейчас действия двух командующих фронтами мешают ходу дела.

Присутствовавшие на заседании поддержали это мнение. После краткого обсуждения выбор остановился на генерал-лейтенанте К. К. Рокоссовском, командовавшем Донским фронтом.

30 декабря 1942 года по приказу Ставки три армии Сталинградского фронта — 57, 62 и 64-я — были переданы под командование Рокоссовского.

В Новочеркасске генерал-фельдмаршал фон Манштейн встретил Новый год в мрачном настроении. Его попытка спасти Паулюса провалилась, и он знал, что судьба 6-й армии предрешена.

Но новый кризис, еще более крупного масштаба, маячил на горизонте. В 650 километрах южнее Сталинграда группа армий «А» в составе 1-й танковой и 17-й армий оказалась в весьма опасном и уязвимом положении, застряв в предгорьях Северного Кавказа. Если Манштейн не сумеет своевременно отвести эти армии на север через Ростов, Советское Верховное Главнокомандование сможет устроить немцам еще один гигантский «котел» — «супер-Сталинград», чего и хотел Сталин.

Сразу же после того, как Манштейн отозвал танковые дивизии Гота от Сталинграда, он ежедневно звонил в Восточную Пруссию, настаивая на быстром отводе немецких войск с Кавказа. И лишь 28 декабря Адольф Гитлер отдал приказ об отступлении 1-й танковой армии. Сейчас, в первый день нового года, немецкие танкисты, повернув свои Т-III и Т-IV, отходили на север, моля бога о том, чтобы Манштейн сумел удержать Ростов достаточно долго и дал им возможность спасти свою жизнь.

С первых дней окружения 6-й армии немецкие военные цензоры за пределами «котла» внимательно следили за письмами, которые доставлялись самолетами из Сталинграда в Германию.

Вначале, по подсчетам цензоров, более 90 процентов авторов писем выражали полное доверие к своим руководителям и уверенность в способности выдержать трудности, связанные с временной зависимостью от «воздушного моста». К тому же, поскольку многим из них ранее приходилось вести бои в окружении, когда немецкие танковые клинья прорывались в тыл врага, солдаты, проводя параллель с окружением в Сталинграде, твердо верили, что, как и раньше, «эти поражения обернутся победой». Разве не генерал Зейдлиц-Курцбах лично участвовал в деблокировании 100-тысячной группировки немцев, окруженной прошлой зимой в Демянске?[138] Поэтому первоначально поток писем, хлынувших в рейх, отражал казавшееся непоколебимым убеждение, что вермахт по-прежнему непобедим.

Эта уверенность сохранялась до рождественских праздников. Однако за период между 25 декабря и концом года цензоры заметили резкий упадок боевого духа. Солдаты начали требовать улучшения работы военно-полевой почты, ускорения доставок продовольственных посылок из дома, чтобы пополнить свой скудный паек. Они открыто жаловались на холод, снежные заносы, вшей, блох и крыс.

Проанализировав переписку, цензоры направили предупреждение вышестоящему начальству о том, что в январе «следует ожидать упадка боевого духа по мере того, как надежда на помощь… исчезнет…». Это тревожное предсказание подтвердилось: моральное состояние войск необратимо ухудшалось, число прощальных писем резко возросло.

Тон этих посланий отражал внезапное понимание того факта, что развитие событий сводит к минимуму шансы на выживание каждого из окруженных. Когда число прощальных писем, завещаний и последних распоряжений умножилось, цензоры, помимо купюр, с помощью чернил и карандашей замазывали и подправляли слова таким образом, словно сам отправитель внес эти поправки или допустил ошибку.

Один отчаявшийся офицер писал своей семье: «…эти проклятые птицы, почему они не сдохнут от голода… У них здесь полное превосходство в воздухе и днем и ночью, ничего, кроме этих прожорливых птиц. Я не могу представить себе, когда все это кончится, и это меня добивает…»

Квартирмейстер Карл Биндер отправил свое двадцать шестое письмо с русского фронта, в котором явно готовил родных к своей близкой смерти:

В первых числах января встревоженные немецкие наблюдательные посты на южном и западном флангах «котла» донесли о массированном наращивании русскими своих сил. Наблюдатели насчитали несколько сот русских танков Т-34, автомашин с солдатами, проносившихся мимо немецких позиций в укрытые пункты сосредоточения. Кроме того, были замечены тысячи орудий, начиная от «катюш» до тяжелых 203-мм гаубиц.

В своих холодных окопах немцы были бессильны что-либо предпринять. Боеприпасы необходимо было беречь для отражения русского наступления.

Советское командование готовилось к ликвидации группировки Паулюса. Талантливый артиллерист Николай Воронов в качестве представителя Ставки прибыл в район Сталинграда, чтобы помочь координации планов окончательного разгрома окруженного противника.[139] На десятикилометровом фронте главного направления атаки Воронов предложил сосредоточить около 7 тысяч орудий и минометов — более чем достаточно, чтобы сломить немецкую оборону.

Ключевая роль в новом советском наступлении отводилась также генералу Василию Чуйкову, находившемуся со своей армией в Сталинграде. Зная, что, несмотря на нехватку войск на других участках своего фронта, Паулюс по-прежнему держит семь дивизий на Волге, Ставка Верховного Главнокомандования поручила 62-й армии провести важную тактическую операцию по окончательной ликвидации «котла».

Чуйков узнал об этом от самого командующего Донским фронтом генерала Константина Рокоссовского, который приехал к нему, переправившись по льду через Волгу, на командный пункт, укрытый в туннеле под обрывом. Сидя на земляном стуле, командующий рассказал ему о предстоящей наступательной операции. В то время как советские войска начнут одновременное наступление на окруженного противника с запада, севера и юга, на 62-ю армию возлагалась задача активными действиями с востока отвлекать на себя больше сил противника и не допускать его к Волге, если он попытается через замерзшую Волгу вырваться из окружения.

На вопрос Рокоссовского, сможет ли 62-я армия помешать противнику осуществить такой отчаянный маневр, заместитель командующего 62-й армии генерал Крылов ответил за своего начальника: «Если Паулюс летом и осенью с полными силами не мог сбросить нас в Волгу, то голодные и полузамерзшие гитлеровцы не пройдут на восток и десяти шагов».[140]

«Раз, два, три! Раз, два, три!» — раздавалась в степи четкая команда — немецкие офицеры внутри «котла» готовили новых пехотинцев. Писари, повара, телефонисты, вестовые, штрафники, отбывавшие наказание, — все они маршировали в тесном строю взад и вперед по балкам.

Солдаты, которых готовили к боям, находились в состоянии шока. Мало кто из них думал, что им придется столкнуться лицом к лицу с русскими в бою. Когда командир отдал последние приказания, прежде чем направить их на передовую, с одним из солдат случилась истерика. Он буквально вцепился в лейтенанта и, рыдая умолял пощадить его.

К западу от Мамаева кургана на своем командном пункте рядом с аэродромом Гумрак Паулюс узнал, что трое русских парламентеров намерены пересечь линию фронта и вручить ультиматум командованию 6-й немецкой армии. Передачу ультиматума русские предложили осуществить в 10 часов утра 8 января. Хотя Паулюс не дал ответа на это обращение русских, в назначенный час парламентеры под белым флагом добрались до немецких позиций и передали пакет с ультиматумом удивленному, но вежливому капитану Виллигу.

В ультиматуме Рокоссовский обещал сдавшимся офицерам и солдатам нормальные условия жизни в плену и возвращение на родину после войны, обеспечение нормального питания и медицинской помощи раненым и обмороженным, сохранение личных вещей и ценностей, а высшему командному составу — холодного оружия. Ультиматум требовал ответа в течение 24 часов, а в случае отказа грозил «полным уничтожением».

Фридрих Паулюс довел это предложение до сведения Гитлера и попросил предоставить ему «свободу действий».

Вернувшийся 9 января в Сталинград самолетом генерал-танкист Ханс Хубе, видевшийся с Гитлером в Восточной Пруссии, рассказал Паулюсу и Шмидту, что фюрер планирует еще одну попытку деблокирования 6-й армии в середине февраля, для чего из Франции перебрасываются три танковые дивизии. Отчаявшийся Паулюс был готов поверить в чудеса. Несколькими часами ранее Гитлер вновь отказал ему в праве решить самому, как поступить с ультиматумом русских. Фюрер настаивал, чтобы окруженные войска сражались насмерть, потому что «…каждый день, который армия продержится, помогает всему фронту…».

Поскольку «вышестоящее начальство» объявило агонию 6-й армии жизненно важной необходимостью, Паулюс предупредил свои войска, что «любые предложения о переговорах… следует отклонять, на них не отвечать, а парламентеров отгонять силой оружия».

На рассвете 10 января 1943 года, на 48-й день окружения, в 8.05 семь тысяч орудий и минометов открыли ураганный огонь по укреплениям 6-й армии в районе Карповки. Одновременно армада советских самолетов атаковала немецкие позиции.

Спустя два часа в обороне немцев появились бреши, в которые быстро ворвались «тридцатьчетверки» с автоматчиками на броне. Некоторые немецкие дивизии почти полностью погибли под этим ливнем огня и стали, другие были разбиты, рассечены на части. К концу дня войска 6-й армии отступали или бежали к развалинам Сталинграда. К 11 января положение в «котле» еще более ухудшилось. Генерал Карл Роденбург, накануне имевший в своем артиллерийском полку 50 тяжелых орудий, остался с одним, а из его 76-й дивизии, когда-то насчитывавшей 10 тысяч солдат и офицеров, уцелело всего 600 человек.

Радиограмма штаба 6-й армии, отправленная 11 января в 9.40 Манштейну, гласила: «Противник осуществил прорыв на широком фронте… отдельные укрепленные пункты пока еще держатся. Мы пытаемся собрать вместе и использовать остатки интендентских и строительных частей, чтобы создать линию сопротивления».

Но было уже безнадежно пытаться отсрочить неизбежное. В 19.00 радиостанция окруженных сообщила: «Оборона прорвана в глубину… ширина прорыва шесть километров. Противник понес тяжелые потери… наши потери значительны. Сопротивление войск быстро падает из-за нехватки боеприпасов, сильного мороза и отсутствия укрытий от мощного артиллерийского огня противника».

Капитан Винрих Бер, вернувшись из поездки на передовую, написал своему другу Клаусу фон Белову краткое письмо. Бер рассказал ему то, о чем штаб 6-й армии не упоминал ни в одном из своих официальных донесений. Немецкие солдаты дезертировали большими группами, многие фронтовые офицеры утратили волю к руководству; часовые спали на посту, закутав голову одеялом; лишенные поддержки танков, перепуганные немцы обращались в бегство перед наступавшим противником.

В старом школьном здании к югу от «котла» командующий 2-й гвардейской армией генерал-лейтенант Родион Малиновский принимал группу иностранных журналистов, в том числе Александра Верта из английской «Санди таймс», корреспондента Ассошиэйтед Пресс Эдди Гилмора и Ральфа Паркера из газеты «Таймс». Высокий, с зачесанными назад темными волосами и загорелым обветренным лицом, Малиновский не скрывал от своих гостей, что декабрьский бросок Манштейна к Сталинграду застал русских врасплох. Затем он дал высокую оценку успешному контрнаступлению Красной Армии и его воздействию на противника: «Впервые немцы проявляют признаки серьезного замешательства. Пытаясь затыкать образующиеся бреши, они перебрасывают свои войска с места на место… Немецкие офицеры, которых мы захватили в плен, разочарованы в своем верховном командовании и в самом фюрере».

Когда журналисты спросили его о начатом наступлении с целью разгрома окруженной группировки Паулюса, Малиновский уверенным голосом сказал: «Сталинград — это лагерь вооруженных военнопленных. Положение его безнадежно».[141]

Наступление советских войск продолжалось, и «котел» начал заметно сжиматься по мере того, как немецкие войска бежали на восток. Восемь дивизий фактически были уничтожены.

К аэродрому в Питомнике прорвались русские танки. Диспетчеры на контрольной вышке отменили дальнейшие посадки транспортных самолетов, и шесть истребителей М-109 взлетели в воздух, чтобы перебазироваться на небольшой и плохо оборудованный аэродром Гумрак. При посадке пять из них разбились. Шестой истребитель неуверенно покрутился над аэродромом, затем взял курс на запад и исчез за горизонтом. Совершив посадку на немецкой авиабазе, летчик доложил, что Питомник более не находится под немецким контролем. С потерей этого аэродрома 6-я армия получила смертельную рану. Конец почти наступил.

Радиостанция в Гумраке сообщила об этой агонии командованию группы армий «Дон»:

«Положение со снабжением катастрофическое. В ряде мест войска не могут перебросить снабжение к фронту из-за отсутствия горючего».

Генерал-фельдмаршал фон Манштейн не был удивлен. Под угрозой танковых рейдов русских он сам оказался вынужден отступить на запад к Таганрогу, откуда руководил теперь операциями своих войск. На Верхнем Дону в районах Острогожска, Россоши и Воронежа свежие советские армии в середине января нанесли удар по итальянскому альпийскому корпусу, а также по всей 2-й венгерской армии. Это последнее наступление привело к быстрому разгрому войск сателлитов и открыло новую широкую брешь на левом фланге группировки Манштейна.

К этому времени созданные генерал-фельдмаршалом оперативные группы «Фреттер-Пико», «Холлидт» и другие понесли серьезные потери в непрерывных маневренных операциях, с помощью которых пока удавалось сдерживать продвижение русских к Ростову. Сейчас их снова приходилось перебрасывать на запад, чтобы остановить новую лавину советских войск, наступавших с Дона на юг.

В своем бункере в двух километрах от аэродрома Гумрак Паулюс продолжал слать в эфир радиотелеграммы Манштейну с просьбой о возобновлении «воздушного моста». Люфтваффе отклонило утверждение Паулюса о пригодности аэродрома Гумрак и требовало принять надлежащие меры, чтобы обеспечить безопасную посадку самолетов.

Прилетевший 19 января в Гумрак офицер люфтваффе майор Тиль с поручением уладить разногласия между 6-й армией и своим командованием был поражен царившим на аэродроме хаосом. К узкой взлетно-посадочной полосе вплотную подступали громоздившиеся обломки и остовы разбитых самолетов, воронки не были засыпаны, только что выпавший снег не расчищен.

При встрече с Тилем Паулюс обрушился на него с такой яростью, что офицер был потрясен.

— Если ваши самолеты не смогут совершать посадку, моя армия будет обречена на гибель! — кричал Паулюс. — Каждая приземлившаяся машина может спасти жизнь тысяч людей. Сбрасываемые с воздуха контейнеры нам бесполезны. Люди слишком ослабли, чтобы разыскивать их, нет и горючего, чтобы их забрать. Мои люди сидят без пищи уже четыре дня. Съедены последние лошади.

В тот же вечер Тиль вернулся на аэродром и еще раз убедился в том, что наземные службы пришли в полный упадок. Никто не удосужился даже разгрузить транспортный самолет, прилетевший 9 часов назад. Тиль вернулся из «котла» и доложил, что, по его мнению, 6-й армии уже ничем нельзя помочь.

23 января русские танки ворвались в Гумрак, и укрывшиеся в руинах Сталинграда немцы, за исключением горстки нацистских фанатиков, поняли, что этот город станет их могилой. Брошенные на произвол судьбы, они изливали свою бессильную ярость в письмах. Один из последних самолетов, вылетевших из «котла», привез семь мешков писем, написанных на туалетной бумаге, картах — на всем, что годилось для письма.

В Таганроге немецкие цензоры просмотрели письма, соответственно рассортировали их по категориям и направили доклад в Берлин, где министр пропаганды Геббельс ознакомился с их анализом:

1. В пользу того, как осуществляется руководство войной, — 2,1 процента.

2. Сомневаются — 4,4 процента.

3. Настроены скептически и критикуют — 57,1 процента.

4. Активно против — 3,4 процента.

5. Не составили мнения, безразличны — 33 процента.

Почти двое из трех писавших теперь выражали острое недовольство Гитлером и верховным главнокомандованием вермахта. Опасаясь воздействия этих писем на население, Геббельс приказал их уничтожить.

26 января 1943 года к северо-западу от Мамаева кургана в районе рабочего поселка «Красный Октябрь» танки 65-й армии генерала Батова и передовые подразделения 21-й армии, сломив разрозненные очаги сопротивления немцев, соединились с частями 13-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майора А. Родимцева. Окруженная в Сталинграде немецкая группировка была разрезана на две части. В этот день впервые с 10 сентября 1942 года, то есть через 138 дней, дивизии Василия Чуйкова, сражавшиеся внутри Сталинграда, вступили в непосредственный контакт с другими советскими армиями.

Родимцев, с ходу бросивший свою дивизию в бой 14 сентября, чтобы остановить немцев между Мамаевым курганом и устьем Царицы, увидел командира батальона Усенко и закричал: «Передайте своему командиру, что у нас сегодня счастливый день!..» Более 8 тысяч гвардейцев его дивизии погибли за последние четыре месяца. Заключив друг друга в объятия, генерал и капитан не могли сдержать слез.

Несколько часов спустя штаб 6-й армии перебрался в подвал универмага. От окружавших площадь зданий остались одни остовы — без окон, с зияющими пробоинами. Дома, в которых находились редакция газеты «Сталинградская правда», городской Совет и почтамт, сгорели. Театр лежал в руинах.

Паулюс прошел мимо разбитых зданий и спустился вниз в подвал универмага, где ранее находился склад. Пока его адъютанты оборудовали пункт радиосвязи для последних переговоров с Манштейном, генерал-полковник зашел в отгороженную для него зелеными шторами крошечную комнату, где стояли стул и койка. Тусклый свет из зарешеченного окна падал на его исхудавшее, небритое лицо.

Позднее в этот же день к нему в комнату ворвался начальник штаба генерал-лейтенант Артур Шмидт и заявил: «14-й танковый корпус помышляет о капитуляции. Мюллер (начальник штаба 14-го корпуса. — У. К.) говорит, что силы солдат на исходе и у них не осталось боеприпасов. Я сказал ему, что состояние войск нам известно, но приказ продолжать боевые действия по-прежнему остается в силе и о капитуляции не может быть и речи. Тем не менее, на мой взгляд, вы должны встретиться с этими генералами и поговорить с ними».

28 января русские рассекли окруженные немецкие войска на три части: 11-й корпус был изолирован в районе Тракторного завода, 8-й и 5-й корпуса — к западу от Мамаева кургана, а остатки 14-го и 4-го корпусов — в центральной части города вокруг универмага.

Из окна подвала по соседству с универмагом сидевший за пулеметом унтер-офицер Альберт Пфлюгер смотрел на возвышавшийся на перекрестке улиц фонтан. На протяжении многих дней фонтан был центральным пунктом ожесточенной перестрелки. Пфлюгер убил нескольких русских, пытавшихся подобраться к фонтану. Здесь же лежали трупы немецких солдат, сраженных пулями, когда они пробовали проползти по льду к фонтану и набрать воды в пустые фляги.

Для него война свелась к схваткам за глоток воды, и Пфлюгер был готов сдаться в плен. Но сперва ему хотелось услышать речь Адольфа Гитлера 30 января, посвященную десятой годовщине «третьего рейха». В полдень он вместе с другими солдатами подошел к радиоприемнику и ждал, когда голос фюрера зазвучит в подвале. Но диктор объявил, что вместо фюрера выступит Герман Геринг.

Рейхсмаршал и на этот раз выступил в своей обычной напыщенной манере: «…то, что совершил наш фюрер, — это подвиг Геракла… из бесформенной массы, людской массы… он выковал нацию, прочную как сталь. Враг силен, но немецкий солдат стал еще более закаленным… Мы отобрали у русских уголь и железо, а без них они не могут производить оружие в массовом количестве… Над всеми этими гигантскими сражениями как колоссальный монумент высится Сталинград… Настанет день, когда эта битва получит признание как величайшее сражение в нашей истории, битва героев… Это легендарная поэма о героической, не имевшей себе равных борьбе, борьбе Нибелунгов. Они тоже сражались до конца…»

Солдаты застонали, кто-то пустил отборное проклятие по адресу «толстяка» в Берлине.

Геринг продолжал: «…мои солдаты, тысячи лет назад небольшой горный перевал в Греции защищал с тремя сотнями солдат необыкновенно мужественный и храбрый человек — царь Леонид и его триста спартанцев… Затем пал последний из них… и сейчас осталась только надпись: “Спутник, если случится тебе посетить Спарту, скажи спартанцам, что ты нашел нас павшими здесь, как велел нам долг…” Когда-нибудь люди прочтут: “Если ты приедешь в Германию, скажи немцам, что ты видел нас павшими в Сталинграде, как велел нам долг…”»

Внезапно Пфлюгеру и тысячам других немецких солдат, слушавших эту речь у радиоприемников, стало ясно, что Гитлер уже считает их мертвецами.

По окончании речи Геринга раздались звуки национального гимна. Пфлюгер и его товарищи подхватили: «Германия, Германия превыше всего…» Когда же после гимна зазвучала мелодия нацистской песни «Хорст Вессель», кто-то в подвале с размаху врезал прикладом по приемнику, разбив его вдребезги.

Пытаясь хоть как-то смягчить катастрофу, фюрер прибегнул к последней уловке. От отдал приказ о повышении в званиях целой группы старших офицеров 6-й армии и, главное, присвоил Паулюсу звание генерал-фельдмаршала. Зная, что никогда еще ни один немецкий фельдмаршал не сдавался в плен, Гитлер надеялся, что Паулюс поймет намек и покончит жизнь самоубийством.

Но Паулюс не сделал этого. Перед рассветом его переводчик Борис фон Нейдхардт вышел из подвала на темную площадь и подошел к русскому танку, в башне которого стоял молодой советский старший лейтенант Федор Ильченко. Увидев размахивающего руками немецкого офицера, Ильченко спрыгнул с танка, и Нейдхардт сообщил лейтенанту, что «немецкий главный начальник хотел бы поговорить с советским главным начальником».

Ильченко, покачав головой, ответил, что его начальника сейчас здесь нет, у него много других дел. Так что немцам придется иметь дело с ним. Вскоре к Ильченко подошли группа вооруженных советских солдат и два офицера.

Через некоторое время Ильченко с двумя другими советскими бойцами, сопровождаемые Нейдхардтом, спустились в подвал универмага, где собрались сотни немецких солдат и офицеров.

После того как командир 7-й пехотной дивизии генерал-майор Раске объяснил Ильченко, что он и генерал-лейтенант Шмидт уполномочены вести переговоры от имени командующего и договориться об условиях капитуляции, Раске попросил русских сделать одолжение: отнестись к Паулюсу как к частному лицу и увезти его на автомашине с надежным эскортом, чтобы оградить от мести солдат Красной Армии. Весело рассмеявшись Ильченко согласился. Затем его провели по коридору в комнату, где находился Фридрих Паулюс, небритый но полностью одетый в генеральскую форму.

«Значит, конец», — вместо приветствия сказал Ильченко. Понурый фельдмаршал растерянно посмотрел в глаза советского лейтенанта и уныло кивнул головой.[142]

После дополнительных переговоров с прибывшими из штаба 64-й армии советскими офицерами[143] Паулюс и Шмидт вышли из затхлых подвалов универмага и уселись в автомашину, которая доставила их в 12.00 31 января 1943 года в Бекетовку, где их встретил командующий 64-й армией генерал-майор Михаил Шумилов.

В своей ставке «Вольфшанце» в Восточной Пруссии 1 февраля 1943 года Адольф Гитлер болезненно встретил сообщение о капитуляции 6-й армии.

Сидя перед большой картой России в конференц-зале, он обсуждал с начальником генерального штаба сухопутных войск Цейтцлером, генерал-фельдмаршалом Кейтелем и другими последствия разгрома: «Они сдались там по всем правилам. Можно было поступить иначе: сплотиться, занять круговую оборону, оставив последний патрон для себя».

Цейтцлер согласился: «Я тоже не могу этого постигнуть. Мне все еще думается, что может это не так, что, возможно, он [Паулюс] лежит там тяжело раненный».

В северной части Сталинграда в районе завода «Баррикады» и Спартаковки командир 11-го корпуса генерал Штреккер еще двое суток оказывал бессмысленное сопротивление.

Утром 2 февраля русские, стянув в этот район всю находившуюся поблизости артиллерию и реактивные минометы, в течение двух часов вели непрерывный ураганный огонь по остаткам окруженной группировки. Затем орудия смолкли, и тысячи русских солдат бросились на штурм подвалов, погребов и разрушенных зданий, откуда немецкие пулеметчики в ряде мест все еще продолжали вести огонь до последнего патрона.

Разъяренные русские вытаскивали из укрытий этих фанатиков, проклиная «фашистских свиней», продолжавших бессмысленное кровопролитие после того, как Паулюс сдался.

Внезапно из окон разрушенных зданий и заводских корпусов появились белые флаги. Последний немецкий оплот рухнул, началась массовая сдача в плен уцелевших немецких солдат и офицеров.[144]

Вынужденное реагировать на советские официальные сообщения об этом блестящем триумфе, нацистское правительство скрепя сердце сообщило немецкому народу о том, что 6-я армия полностью погибла. В течение беспрецедентных трех дней все немецкие радиостанции передавали похоронную музыку, в тысячах домов «третьего рейха» воцарился траур. Рестораны, театры, кинотеатры, все увеселительные заведения были закрыты, и население рейха тяжело переживало трагедию этого тяжкого поражения.

В Берлине Геббельс начал набрасывать речь, призывающую население Германии осознать необходимость готовиться к «тотальной войне».

Через два дня после прекращения организованного сопротивления немцев первый секретарь Сталинградского обкома партии А. С. Чуянов позвонил за Волгу директору Тракторного завода. «Пора возвращаться», — сказал он, и рабочие, многие месяцы ожидавшие этого сообщения, упаковали свое снаряжение и отправились домой.

Они возвращались в Сталинград по льду через Волгу мимо регулировщиков, направлявших длинные колонны пленных немцев, покидавших город, и торжествующие русские смеялись при виде жалкого вида своих врагов, закутанных в шали, старое женское тряпье, во что попало.

За пять месяцев боев и бомбежек 41 тысяча жилых домов (90 процентов жилого фонда города) была уничтожена. 309 промышленных предприятий, 113 больниц и школ лежали в руинах. Перепись гражданского населения показала, что из более чем 500 тысяч, проживавших в Сталинграде летом 1942 года, осталось всего 1515 человек. Большинство погибло в первые дни Сталинградской битвы либо покинуло город и временно поселилось в Сибири и Средней Азии. Никто не знал, сколько из них было убито, но, несомненно потери были колоссальными.

62-я армия покидала Сталинград для заслуженного отдыха на восточном берегу Волги. Через месяц отдохнувшие и пополнившие свои ряды дивизии армии[145] двинутся на запад вслед за своим командармом Василием Чуйковым на поля новых сражений.

Из всех крупных операций второй мировой войны, пожалуй, ни одна так не напоминает сражения 1914–1918 годов, как немецкое наступление на Курской дуге в 1943 году. Справедливо названное величайшим из всех танковых сражений — в разгар его почти 3 тысячи танков одновременно передвигались на поле боя, — оно с самого начала и до конца было колоссальной битвой на обескровливание и уничтожение противника, ожесточенной схваткой, которая велась в узкой полосе фронта глубиной не более 30 километров, где минные поля, мощь и плотность огня и количество боеприпасов (а не маневренность) играли решающую роль. Есть и другая сторона этой битвы, сломившей хребет немецких танковых войск и навсегда передавшей стратегическую инициативу в руки русских, которая заставляет вспомнить первую мировую войну — длительные проволочки и споры, предшествовавшие началу немецкого наступления.

Генерал-фельдмаршал фон Манштейн, командующий группой армий «Юг», первоначально собирался нанести удар по Курскому выступу сразу же после захвата немцами Харькова и Белгорода в марте 1943 года, но ввиду начинавшейся оттепели и трудности убедить командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал фон Клюге перейти в наступление на северном фасе Курской дуги этот план не был реализован. К нему вернулись вновь в апреле на совещании начальников штабов, которое начальник генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Цейтцлер созвал в штаб-квартире ОКХ в Летцене. К этому времени Манштейн был больше склонен к нанесению мощного танкового удара (операция «Пантера») юго-восточнее Харькова, но Цейтцлер рассудил, что наступление под Курском сопряжено с меньшим риском и «не потребует столь значительных резервов». Проект операции, предлагавший нанести два сходящихся удара по Курскому выступу войсками генерал-фельдмаршалов фон Клюге (9-я армия генерала Моделя) и фон Манштейна (4-я танковая армия Гота), был представлен Гитлеру 11 апреля. Фюрер, однако, колебался. В предложенном Цейтцлером плане говорилось, что для обеспечения успеха наступления потребуется 10–12 танковых дивизий, поддержанных пехотой. Гитлер счел это недостаточным, и, когда Цейтцлер заметил, что для захвата Харькова понадобилось всего пять танковых дивизий, фюрер возразил: успех был достигнут благодаря применению тяжелых танков «тигр», «батальон которых стоит обычной танковой дивизии». Для своего весеннего наступления Гитлер твердо решил использовать также новейшие средние танки «пантера».

Споры о плане новой наступательной операции тянулись несколько недель, причем Гитлер, судя по всему, действительно испытывал сомнения, а производство танков «пантера», которые страдали рядом неустраненных технических дефектов, оставалось на низком уровне — 12 машин в неделю. В апреле полемика по поводу нового летнего наступления охватила все верхние эшелоны нацистского командования. Начальник штаба оперативного руководства ОКБ генерал-полковник Йодль был против операции «Цитадель», считая опасным использовать стратегический резерв, когда в Средиземноморье складывается опасная ситуация, чреватая новыми кризисами. Цейтцлер парировал этот довод парадоксальным аргументом, что вооруженные силы Германии на Восточном фронте настолько слабы, что не могут бездействовать и «ждать удара», а должны сами предпринять активные действия, чтобы ослабить наступательный порыв русских. Не обошлось, разумеется, и без личных распрей. Заместитель начальника штаба оперативного руководства генерал Варлимонт пишет, что «Цейтцлера не интересовали эти далекие от Восточного фронта проблемы, но сам факт, что он, начальник генерального штаба ОКХ, отстранен от участия в них, был источником его постоянного недовольства. Поэтому Цейтцлер тем более настаивал на проведении “своего” наступления и жаловался Гитлеру на вмешательство Йодля в его сферу ответственности».

Штаб оперативного руководства ОКБ, в свою очередь еще в большей степени был отстранен от решения вопросов, связанных с Восточным фронтом. Из центра общего руководства военными усилиями Германии он теперь стал чем-то вроде филиала оперативного отдела штаба сухопутных войск, ответственного за положение на всех других театрах войны, за исключением России. Только один человек — Гитлер имел возможность видеть общую картину стратегического положения Германии, а те лица, которые докладывали ему по военным, экономическим или политическим вопросам, могли дать совет лишь на основании своих ограниченных и узковедомственных знаний. В результате большинстве приверженцев проведения операции «Цитадель» были из числа генералов, занимавших командные посты на советско-германском фронте, а противники операции (за исключением Гудериана) не имели доступа к подробной информации, которой их оппоненты могли свободно жонглировать в поддержку своей точки зрения.

Если разногласия между Цейтцлером и Йодлем таили в себе элемент личной неприязни, то вражда между Гудерианом и Клюге носила открытый и скандальный характер. Они почти не разговаривали друг с другом даже на торжественных церемониях, а в мае Клюге обратился к Гитлеру за разрешением вызвать Гудериана на дуэль. Как командующий группой армий «Центр», Клюге был горячим сторонником операции «Цитадель». На протяжении последнего года его группа армий находилась в обороне и ничем не проявила себя. Гудериан же после смещения с командного поста в декабре 1941 года находился в опале, но в феврале 1943 года Гитлер вызвал его в свою ставку в Растенбург, назначил на влиятельный пост генерал-инспектора бронетанковых войск и наделил широкими полномочиями. Для Клюге и других немецких генералов, завидовавших влиянию Гудериана, было нетрудно преподнести его возражения против «Цитадели» как результат опасений, что эта операция может ослабить его контроль над немецкими бронетанковыми войсками.

Тем временем Гитлер через своего старшего адъютанта Шмундта продолжал выяснять мнения полевых командиров. Большинство из них высказалось за проведение операции, но было одно примечательное исключение. Генерал Модель, который командовал 9-й армией и подчинялся Клюге, доложил, что сомневается в успехе наступления. Воздушная разведка и донесения патрулей свидетельствуют о том, что русские знают, где и когда немцы собираются нанести удар, и энергично готовятся к отражению атаки. В ответ на это сторонники операции привели следующий довод. Если русские действительно готовятся дать бой на Курской дуге, то это является признанием стратегической важности этого участка фронта и приведет к тому, что значительная часть советских бронетанковых войск будет втянута в сражение.

Недели сменяли друг друга, и в связи с наращиванием русских сил первоначальный замысел операции «Цитадель» претерпел существенное изменение: из короткого внезапного удара, который должен был сорвать наступательные планы русских, она превратилась в лобовую массированную атаку, пробу сил обеих сторон, исход которой должен был решить весь ход летней кампании 1943 года.[162] В начале мая Гитлер по-прежнему никак не мог решиться утвердить директиву о наступлении, и 3 мая в Мюнхене было созвано совещание командующих армиями и группами армий для обсуждения перспектив операции. На этом двухдневном совещании только Гудериан твердо выступил против наступления (его, правда, поддержал также министр вооружений Шпеер в части, касающейся военной техники и производства вооружений). Цейтцлер и Клюге решительно высказались за наступление. Манштейн, как правило терявшийся в присутствии Гитлера, ограничился заявлением, что наступление имело бы успех, если бы его смогли начать в апреле, теперь же ему трудно составить определенное мнение. Наиболее убедительные аргументы против наступления, казалось, привел сам Гитлер, который, кратко изложив соображения генерала Моделя, завершил свое выступление следующими словами: «Модель сделал правильный вывод, что противник рассчитывает на наше наступление, поэтому, чтобы добиться успеха, нам нужно избрать новый тактический подход».

Однако Гитлер все еще не хотел принимать окончательное решение и в присущей ему манере уклонился от этого, вновь вернувшись к вопросу о танках «пантера». К этому времени было построено только 130 этих средних танков и из них менее 100 вступили в строй. Первоначально планировалось выпустить к концу мая 250 машин. Шпеер объяснил, что возникшие технические трудности теперь преодолены, допущенное отставание успешно ликвидируется и к 31 мая будет выпущено 324 танка. Это означало, что для использования под Курском значительного числа «пантер» начало наступления придется перенести на июнь. Была намечена условная дата 12 июня, чтобы в ожидании окончательного решения начать оперативное планирование и подготовку.[163]

Эти данные о производстве танков обсуждались на отдельном совещании в имперской канцелярии 10 мая. После окончания совещания Гудериан подошел к Гитлеру, и между ними состоялся примечательный диалог, в ходе которого Гитлер признался, что при мысли об этом наступлении «у него начинает болеть живот». Гудериан, горячо убеждавший фюрера отказаться от операции, спросил, почему Гитлер вообще хочет начать наступление на Востоке именно в этом году. Вмешавшийся в разговор Кейтель заявил: «Мы должны начать наступление из политических соображений», на что Гудериан ответил: «Вы думаете, что люди знают, где находится Курск? Миру совершенно безразлично, находится ли Курск в наших руках или нет…» После этого Гитлер, признав, что его самого одолевают сомнения, подчеркнул, что «никоим образом не чувствует себя связанным» в решении этого вопроса.[164]

Если бы выступавшие за проведение операции «Цитадель» немецкие генералы знали правду о приготовлениях русских, едва ли они проявляли бы такой энтузиазм. Первый анализ возможных немецких действий летом 1943 года был сделан советским командованием еще в начале апреля, в нем с поразительной глубиной предвидения предсказывался конечный план операции «Цитадель».[165] В течение двух последующих месяцев русские укрепляли фланги Курского выступа артиллерией и танками гораздо более высокими темпами, чем противостоявшие немецкие армии.

Для координации действий трех фронтов и разработки плана контрнаступления, которое намечалось начать после того, как немецкий натиск выдохнется, Ставка Верховного Главнокомандования направила в апреле в Курск Жукова и Василевского. Они пришли к выводу, что основной удар немцы нанесут из района Белгорода в секторе Воронежского фронта, которым командовал генерал армии Ватутин. В этом секторе оборону держали две ранее участвовавшие в Сталинградском сражении армии — 21-я и 64-я, переименованные теперь в 6-ю и 7-ю гвардейские армии, и сильное бронетанковое соединение — 1-я танковая армия.[166] Северный фас Курской дуги обороняли войска Центрального фронта генерала Рокоссовского. На протяжении мая и июня на фронт подтягивались подкрепления, и в конечном итоге в его состав вошли пять общевойсковых армий — 48, 13, 70, 65, 60-я — в первом эшелоне и 2-я танковая армия — во втором.

Два этих фронта располагали достаточными силами, чтобы сдержать немецкое наступление. Но Жуков, с присущим ему искусством сочетать тщательную подготовку наступления (характерную для планирования Сталинградской битвы) с организацией глубокой обороны (что он продемонстрировал в битве под Москвой в 1941 году), создал позади этих двух фронтов новый Степной фронт[167] под командованием генерала И. С. Конева, в который были включены резервные силы Ставки. Этот фронт в составе нескольких общевойсковых армий, а также 5-й гвардейской танковой армии и шести отдельных танковых и кавалерийских корпусов представлял собой наиболее мощный стратегический резерв, накопленный Советским Союзом за все время войны. Он выполнял три оперативные задачи. Во-первых, служил источником подкреплений для тех участков Центрального и Воронежского фронтов, где могли возникнуть трудности; во-вторых, обеспечивал свежие войска для развития оперативного успеха и контрнаступления, как только немецкое наступление выдохнется; в-третьих, если ход сражения на Курской дуге окажется неблагоприятным, он должен был создать заслон (на заранее оборудованных позициях) у основания дуги — так что, даже если бы немцам и удалось пробиться на флангах выступа, им пришлось бы начинать все сначала, чтобы добиться прорыва советской обороны. Нельзя недооценивать и огневую мощь этих новых советских армий. В целом на выступе имелось больше артиллерийских, чем стрелковых, полков, в некоторых секторах соотношение между ними составляло пять к одному. К началу июля русские сосредоточили здесь более 20 тысяч орудий и минометов всех калибров, в том числе около 6 тысяч противотанковых пушек и 920 установок реактивных минометов.

Главная полоса обороны глубиной 5–8 километров, включавшая в себя батальонные узлы сопротивления, противотанковые препятствия и запасные инженерные сооружения, состояла из трех позиции, причем в первой из них было две-три сплошные траншеи полного профиля, соединявшиеся ходами сообщений; вторая и третья позиции имели одну-две траншеи. Вторая полоса обороны, удаленная от переднего края главной полосы на 10–15 километров, была оборудована подобным же образом. Тыловая армейская полоса, проходившая в 20–40 километрах от переднего края, примыкала к трем фронтовым оборонительным рубежам общей глубиной 30–50 километров. А позади них находился оборонительный рубеж, занятый войсками Степного фронта!

Вся оборонительная система состояла не менее чем из восьми оборонительных полос и рубежей общей глубиной 250–300 километров. Передовая тактическая зона обороны представляла собой развитую сеть опорных пунктов, каждый из которых имел от трех до пяти 76-мм орудий, около пяти противотанковых ружей, до пяти минометов, подразделения саперных войск и пехотинцев, вооруженных пулеметами и автоматами. Несколько таких укрепленных пунктов, объединенных общим командованием и общей системой огня, составляли «противотанковый район». Средняя плотность минирования достигала на важнейших направлениях 1,5 тысячи противотанковых и 1,7 тысячи противопехотных мин на один километр фронта (в 6 раз больше, чем в обороне под Москвой, и в 4 раза больше, чем под Сталинградом).

Во всех оборонявшихся войсках велась непрерывная напряженная боевая подготовка к отражению ожидавшегося немецкого наступления.

«В период ожидания солдаты проходили физическую подготовку, совершали марш-броски. Экипажи танков соревновались в преодолении препятствий, скорости и стрельбе. На встречах с молодыми солдатами ветераны делились своим боевым опытом. В состав каждого танкового экипажа включались один-два коммуниста или комсомольца, призванных подавать пример… В свободное время демонстрировались кинофильмы, организовывались спортивные игры, опытные воины выступали с лекциями».[168]

Основу советских бронетанковых соединений по-прежнему составляли «тридцатьчетверки», но часть тяжелых танков КВ сейчас имела 85-мм орудия, а танковым корпусам стали придаваться полки мощных самоходно-артиллерийских установок СУ-152. В инструкциях экипажам Т-34 указывалось, что «наилучший метод борьбы с “тиграми” — по возможности быстрее сблизиться с этим танком, лишив его тем самым превосходства в вооружении. Хотя лобовая броня не пробивается 76,2-мм снарядом, его бортовая броня весьма уязвима».[169]

Эти несколько оптимистические инструкции подкреплялись тщательной боевой подготовкой. Один офицер Красной Армии описал, как его бригада, стоявшая во втором эшелоне, заранее подготовила траншеи, капониры и укрытия на передовом рубеже обороны. Были намечены маршруты выдвижения, тщательно изучена топография местности, намечены ориентиры, выверена глубина бродов и грузоподъемность мостов, заблаговременно продумана система кодов и условных сигналов, дублирована связь со штабом дивизии. Проводились ночные и дневные учебные тревоги.

С времен «бойни Нивеля» в апреле 1917 года,[170] пожалуй, ни к одной наступательной операции противники не готовились так долго и так тщательно, как к немецкому наступлению на Курской дуге. Советский капитан-танкист так описал царившую в Красной Армии атмосферу: «В начале войны все делалось в спешке, и времени постоянно не хватало. Теперь мы вступаем в бой спокойно».

Как ни парадоксально, но в то время как приготовления русских велись энергично и изобретательно, немцы страдали от постоянных задержек и слухов об изменении плана операции и ее отмены. Наступил июнь, и запланированное число «пантер» было поставлено. Но к этому времени разведывательные сводки о приготовлениях русских стали столь тревожными, что немецкое командование решило подождать еще три недели, чтобы получить дополнительное количество «пантер» для оснащения двух батальонов и передать их дивизиям генерала Моделя на северном фасе дуги — в дополнение к тем, которые уже находились в составе 11-й танковой дивизии, моторизованной дивизии «Великая Германия» и трех танковых дивизий 2-го корпуса обергруппенфюрера СС Хауссера. Это означало, что срок начала операции «Цитадель» был вновь передвинут со второй недели июня на первые числа июля. Манштейн наконец собрался с духом и заявил, что операция не представляется более возможной и должна быть отменена. Но было уже поздно. Единодушная позиция ортодоксальных генералов и генштабистов — Кейтеля, Цейтцлера и Клюге — убедила фюрера, который, приняв решение, никогда не менял его, назначить наступление на 5 июля.

В свете имевшихся ранее у Гитлера колебаний можно предположить, что, дав согласие на проведение операции «Цитадель», фюрер руководствовался не только тактическими соображениями, но, каковы были его более широкие мотивы, точных сведений нет. Генерал Варлимонт, в частности, считает, что Цейтцлер умело использовал патологическое предубеждение Гитлера против отвода войск, доказывая, что альтернативой этому является наступление. Доводы Йодля о назревающих угрозах в Средиземноморье и слухи о шатком положении Муссолини делали настоятельно необходимым предотвратить наступление русских на южном фланге и их продвижение к Балканам. Несомненно, сказался также гипнотический эффект, который оказывает перспектива крупной битвы на всех, связанных с ее планированием. Немецкие генералы указывали — и вполне обоснованно, — что им всегда удавалось добиться прорыва оборонительных позиций русских с первого удара; трудности начинались потом, когда ударная мощь танковых клиньев распылялась в безбрежных полях и степях России. На этот раз немцы ставили перед собой ограниченную цель — два танковых клина, две бронированные клешни должны были с боями пройти менее 60 километров каждый. Безусловно, это было по плечу войскам, которые в предыдущих кампаниях одним махом совершали бросок на сотни километров. Огневая мощь и мобильность атакующих сил были более высокими, чем в 1941–1942 годах, концентрация войск более плотной, цели несравнимо менее амбициозные. Разве дело не обстояло а таким образом, что ни одна армия в мире не могла выдержать первый удар вермахта в крупной наступательной операции?

Несомненно, по любым критериям — иным, чем советские армии, — в своем окончательном виде изготовившаяся к броску немецкая группировка в последние дни июня 1943 года выглядела исключительно грозной. За счет безжалостного оголения других участков Восточного фронта число танковых дивизий было доведено до 17. 9-я армия Моделя имела в своем составе не менее трех танковых корпусов (семь танковых и моторизованных дивизий) и двух пехотных. На южном фланге Курской дуги 4-я танковая армия Гота представляла собой наиболее мощное танковое соединение, когда-либо находившееся под командованием одного командира в немецких сухопутных войсках.[171] В полосе наступления его армии, которую с флангов поддерживали три пехотных корпуса, плечом к плечу наступали 3-я танковая, «Великая Германия», 11-я танковая, дивизии СС «Адольф Гитлер», «Рейх», «Мертвая голова», 6, 19, 7-я танковые дивизии — девять лучших дивизий вермахта на фронте шириной 45 километров![172]

В последние дни перед наступлением странное чувство — не столько уверенность, сколько фатализм — охватило немецких танкистов: если эта сила, эта гигантская армада танков, штурмовых орудий, бронетранспортеров и артиллерии не сможет сломить русских, тогда ничто не сломит их.[173] Педантично следуя инструкциям о соблюдении строжайшей секретности и не ведая о том что советская разведка полностью осведомлена о готовящемся наступлении, немецкие офицеры-танкисты сменили свои черные мундиры прежде, чем отправиться на передовую линию фронта для последней рекогносцировки. Изучая в бинокли позиции противника, они видели «простиравшуюся во все стороны равнину с многочисленными долинами, небольшими рощами, разбросанными там и сям деревнями с избами под соломенными крышами, речками и ручьями, из которых река Пена струила свои быстрые воды меж крутых берегов. К северу местность становилась выше, что благоприятствовало обороняющимся. Обширные поля густой и высокой пшеницы затрудняли наблюдение».

Таким было поле боя, где вермахт предпримет свое последнее крупное наступление на Восточном фронте, где произойдет величайшая танковая битва в истории человечества и одно из самых важных и ожесточенных сражений второй мировой войны.

2 июля Ставка Верховного Главнокомандования направила на фронты телеграммы, предупреждавшие о том, что немцы могут перейти в наступление в период 3–6 июля, а в ночь на 4 июля перебежчик-чех из саперного батальона 52-го армейского корпуса рассказал, что всем немецким солдатам роздан сухой паек на пять дней и дополнительные порции шнапса. Рассудив, что в ближайшие часы немцы перейдут в наступление, командующий Воронежским фронтом Н. Ф. Ватутин на рассвете 5 июля, следуя намеченному плану, отдал приказ артиллеристам открыть упреждающий огонь по немецким передовым позициям и местам сосредоточения войск. Интенсивная артиллерийская контрподготовка длилась около получаса,[174] но артиллерия противотанковых районов, подчиняясь приказам, огня не открывала. Пока немецкие солдаты укрывались в своих блиндажах и окопах от смертоносного шквала советских снарядов и мин, им зачитали личное воззвание фюрера:

Любопытное отсутствие изобретательности и гибкости, весьма типичное для военного мышления немцев, которое нашло свое отражение в шаблонном тактическом планировании операции «Цитадель», вскоре проявилось и в ее осуществлении. Старая формула «блицкрига» — налет пикирующих бомбардировщиков, короткая интенсивная артподготовка, массированный танковый удар при поддержке пехоты — вновь была принята без должного учета изменившихся условий, за исключением разве что простого арифметического увеличения мощи составных компонентов атаки.

В 6.00 немецкие танки — около 2000 в первой волне, — лязгая гусеницами, выползли из своих укрытий и сухих балок и медленно, с закрытыми люками двинулись вперед через желтовато-зеленые пшеничные поля ложбины Северского Донца.

Немцы начали наступление при фактическом равенстве в танках с русскими (хотя ни один немецкий отчет о Курской битве не признает этого) и определенном качественном преимуществе в тяжелых и средних «тиграх» и «пантерах»,[175] но по числу орудий, весу залпа и управлению огнем артиллерия русских была несравнимо сильнее немецкой. Имевшиеся в распоряжении Манштейна артиллерийские орудия не смогли разрушить оборонительные позиции русских или расчистить проходы через минные поля. В результате многие танки подорвались на минах на подступах к русским позициям и вскоре остались позади наступавшей немецкой пехоты. Экипажи танков получили строгие инструкции: «Ни при каких обстоятельствах не останавливать танк для оказания помощи поврежденным машинам. Техническая помощь является обязанностью только инженерных частей. Командиры танков должны продолжать наступление, пока танк не утратил мобильность. В случаях утраты танком подвижности, но при сохранении боеспособности орудия (например, технической поломки или повреждения гусеницы) экипаж должен продолжать вести огонь из неподвижного танка».

Этот приказ, по существу, обрекал на смерть экипаж поврежденного танка, так как многочисленные советские орудия могли расстрелять остановившийся танк за считанные минуты после подрыва его на мине. У русских были также специальные группы истребителей танков, укрытые в узких щелях посреди минных полей, которые особенно успешно действовали на северном фасе Курской дуги против бронетанковых войск генерала Моделя. Немцы избрали тактику наступления несколькими танковыми клиньями — «панцеркейле». На острие клина двигались «тигры», а за ними ползли средние танки «пантеры» и Т-IV. Вооруженные карабинами, автоматами и гранатами группы гренадеров наступали позади танков, а остальные пехотинцы с пулеметами и минометами следовали за ними в бронетранспортерах у основания клина. Подобная тактика означала отказ от традиционного принципа использования танковой армии как меча для нанесения глубокого удара на узком участке фронта с выходом в тыл противника. Теперь меч заменили боевым топором, которым намечалось взломать оборону противника на широком фронте. Немцы были вынуждены прибегнуть к этой новой тактике ввиду упорства, с которым советские войска обычно удерживали позиции по обе стороны прорыва, препятствуя его расширению, и значительно возросшей к лету 1943 года огневой мощи Красной Армии, что делало самостоятельные операции танковых дивизий весьма опасными — по крайней мере на ранних стадиях сражения.

Фактически и Модель, и Манштейн начали наступление, используя свои танки для непосредственной поддержки и сопровождения пехоты в надежде, что у них останется достаточное количество боеспособных машин для развития успеха после прорыва обороны противника. Но в данном случае силы оборонявшихся не уступали наступавшим, а заблаговременно созданная русскими прочная оборона позволяла им приберечь значительную часть своих танков для заключительного этапа сражения.

Русские выработали систему управления артиллерийским огнем (немецкие солдаты называли ее «пакфронт»), основанную на создании противотанковых узлов обороны из трех противотанковых опорных пунктов в каждом — 10–12 противотанковых орудий под единым командованием, которые могли сосредоточить огонь на одной цели. Минные поля были расположены таким образом, чтобы направить наступающие танки в зону огня нескольких противотанковых узлов обороны, имевших в глубину до 8 километров. Поскольку каждый залп трех батарей мог предположительно уничтожить один танк, было очевидным, что наступавшие танковые дивизии должны будут понести очень тяжелые потери, прежде чем они смогут достигнуть артиллерийских позиций русских и преодолеть их.

В немецких боевых приказах разъяснялось, что танкам не ставится задача самостоятельно подавить все артиллерийские позиции русских — эта задача входит в обязанность сопровождающей их пехоты, — хотя танкам, конечно, придется вести бой с орудиями, препятствующими их продвижению. Однако немцы грубо просчитались в оценках количества и глубины противотанковых узлов обороны русских, и к тому же противотанковые орудия русских прикрывались пулеметными и минометными гнездами, имевшими строгий приказ вести огонь только по немецкой пехоте и, как правило, в поддержку своих противотанковых батарей.

В результате только к исходу дня немцы получили достаточно полное представление о глубине и мощи оборонительных позиций русских, и к этому времени боевые порядки танковых клиньев серьезно нарушились. Противотанковая артиллерия русских в своем большинстве состояла из стандартных дивизионных 76,2-мм пушек, снаряды которых могли пробить лобовую броню «тигра» лишь с близкого расстояния, поэтому многим из этих гигантских танков удалось преодолеть первый рубеж обороны без существенных повреждений. Следовавшие за ними средние танки Т-IV, однако, понесли серьезные потери, а многие «пантеры» вышли из строя из-за технических поломок или подорвались на минах. Окутавшая поле битвы ночная мгла застала основную массу наступавших войск увязшей среди многочисленных узлов сопротивления, артиллерийских позиций и узких траншей первой оборонительной полосы. Группы «тигров» вклинились в глубь обороны русских. В течение короткой июльской ночи поисковые группы гренадеров пробирались по полю боя в попытке достичь подбитые и изолированные танки, чтобы обеспечить им поддержку; то тут, то там ночную темноту озаряли вспышки осветительных снарядов и ракет, белые пунктиры трассирующих пуль и жаркие оранжевые выплески ранцевых огнеметов — это гренадеры сталкивались с советскими разведывательными патрулями и подразделениями истребителей танков.

В 4 часа утра солнце осветило классическую панораму позиционной войны — казалось, лишь усложнившаяся боевая техника свидетельствует о том, что с 1917 года прошло более трех десятков лет. Гонимые легким западным ветром над полем боя медленно плыли облака коричневатого дыма горевших полей пшеницы и кукурузы и деревенских хат, который смешивался с черной маслянистой копотью догоравших танков; непрерывная дробь и стрекотание пулеметных и автоматных очередей тонули в монотонном гуле канонады советских орудий, пронзительном вое залпов ракетных установок, грохоте разрывов снарядов и бомб; периодически отрывистый высокий звук выстрела 88-мм танковой пушки напоминал о защищавшихся в глубине советской обороны «тиграх». Ценой огромных усилий немецкой пехоте за ночь удалось овладеть главной полосой обороны и нейтрализовать большинство противотанковых опорных пунктов, хотя немало советских пехотинцев все еще оставалось в своих укрытиях, откуда они продолжали вести огонь по немецким саперам, пытавшимся расчистить проходы в минных полях. Немцам по-прежнему никак не удавалось преодолеть вторую столь же прочную полосу обороны русских, артиллерия которой вела прицельный массированный огонь по местам сосредоточения немецких войск. Русские подтянули за ночь значительную часть своих танков и разместили их в заранее оборудованных укрытиях. И хотя передовой рубеж обороны был захвачен немцами, огневая мощь оборонявшихся во второй день битвы была такой же, как и в первый день немецкого наступления. В отличие от русских наступавшие немецкие группировки уже оказались дезорганизованными: шедшие впереди роты «тигров», рации которых непрерывно слали в эфир донесения об обстановке и просьбы о помощи, оторвались от поредевших обрубков танковых клиньев, приводивших себя в порядок и готовившихся к повторной атаке.

Из двух бронированных клешней, которые должны были сомкнуться восточнее Курска, группировка Моделя потерпела неудачу уже в первые дни наступления. Здесь, на северном фасе дуги, во главе танковых клиньев 47-го танкового корпуса наступали 90 самоходных орудий «фердинанд».[176] Так же как «тиграм» дивизий СС на Воронежском фронте, им сравнительно легко удавалось вклиниваться в оборону русских благодаря своей массивной броне. Но через несколько часов после участия их в бою советские пехотинцы обнаружили, что они не имеют пулеметов. Грозные для «тридцатьчетверок» и в дуэлях со стационарными орудиями, «фердинанды» были беспомощными против укрывшейся в траншеях пехоты. Вскоре они оказались отсеченными от сопровождавших их средних танков и один за другим были уничтожены группами советских солдат.

По мнению Гудериана, эти самоходные орудия «не соответствовали требованиям ближнего боя и не были снабжены в достаточной мере даже боеприпасами» (то есть бронебойными и фугасными снарядами). «Положение обострялось еще и тем, что они (“фердинанды”) не имели пулеметов и поэтому, когда врывались на оборонительные позиции противника, буквально должны были стрелять из пушек по воробьям. Им не удалось ни уничтожить, ни подавить пехотные огневые точки и пулеметные гнезда противника, чтобы дать возможность продвигаться своей пехоте. К русским позициям они вышли одни, без пехоты. Несмотря на исключительную храбрость и неслыханные жертвы, пехота дивизии Вейдлинга не смогла использовать успех танков…»[177]

Да и дебют «пантер» оказался не столь грозным, как ожидали. Начальник штаба 48-го танкового корпуса докладывал, что эти танки «не оправдали возлагавшихся на их надежд. Они легко загорались, система снабжения горючим и маслом не защищена, а экипажи недостаточно подготовлены…»

На южном фасе дуги через сутки после начала наступления объединенными усилиями 48-го танкового корпуса генерала Кнобельсдорфа и 2-го танкового корпуса СС обергруппенфюрера Хауссера немцам удалось вклиниться в оборону русских на левом фланге и в центре наступавшей группировки Манштейна. Здесь русские части были оттеснены на 8-10 километров ко второй полосе обороны, проходившей вдоль рек Пена и Березовая, по берегам которых стояли деревушки Завидовка, Раково, Алексеевка, Луханино, Сырцев. За ночь гренадеры сумели очистить от русских южный берег рек, и Гот решил с первыми лучами солнца нанести удар через реку Березовая силами 3-й танковой дивизии и дивизии «Великая Германия». Но ночью разразилась гроза, хлынул проливной дождь, вода в реке вышла из берегов и превратила прилегающие луга в топкое грязное болото. Под покровом темноты русские подтянули артиллерию и танки к развалинам и уцелевшим домам на северном берегу, и обе немецкие танковые дивизии понесли чувствительный урон от прямого огня русских, когда они на рассвете выстраивались в плотные боевые порядки. В течение дня под прикрытием дымовых завес немецкие саперы упорно наводили переправы. Над их головами бушевала яростная артиллерийская дуэль между советскими орудиями и сосредоточившимися танками, сопровождавшаяся непрерывными налетами немецких пикирующих бомбардировщиков, которыми Гот стремился компенсировать нехватку тяжелой артиллерии. К вечеру немцы, несмотря на серьезные потери, так и не смогли продвинуться ни на шаг. В ночь с 6 на 7 июля обе дивизии были оттянуты назад и переформированы. Решительным контрударом русские выбили немцев из Завидовки, и 3-я танковая дивизия была переброшена на левый фланг, чтобы вновь захватить эту деревню и переправиться через Березовую около ее слияния с рекой Пена. 11-я танковая дивизия выдвигалась на рубеж атаки справа от дивизии «Великая Германия» в очередной попытке пробить брешь в обороне противника между деревнями Сырцев—Яковлево. Выполнению этой задачи, по расчетам немцев, должно было помочь дальнейшее продвижение дивизий СС «Рейх» и «Адольф Гитлер», которые на 6–7 километров вклинились в русские позиции на крайнем правом фланге 48-го танкового корпуса.

На третий день наступления почва достаточно подсохла, и немецкие танки, форсировав реку, овладели деревней Сырцев. Одновременно непрерывные атаки 3-й танковой дивизии постепенно выдавливали оборонявшихся с их позиций на реке Пена. Вечером огонь артиллерии русских ослаб, и 48-й танковый корпус смог наконец переправиться на северный берег реки. Армия Гота теперь почти наполовину преодолела армейскую зону обороны русских и вплотную подошла ко второй оборонительной полосе. Правее корпуса Кнобельсдорфа три дивизии СС сумели даже глубже вклиниться в оборонительные порядки русских, но, в отличие от Кнобельсдорфа, командиру корпуса СС не удалось оттеснить русских на широком фронте. Вместо этого каждая танковая дивизия СС пробила собственную брешь и теперь, неся крупные потери, под непрерывным фланговым огнем противника пыталась продвинуться дальше на север. 9 июля Готу стало ясно, что критический момент битвы вот-вот наступит. Большинство его солдат уже пятый день без передышки участвовали в боях, боеприпасы были на исходе, а интенсивный огонь русских делал весьма трудным ремонт и заправку танков. Единственный вселяющий надежду успех, казалось, был достигнут в центре наступавших войск 48-го танкового корпуса, где авангардные части дивизии «Великая Германия» сумели прорвать в районе Верхопенья вторую полосу обороны русских. К вечеру 9 июля в прорыв удалось ввести полк гренадеров, поддерживаемых сорока танками, которые повернули на запад в тыл артиллерийских позиций русских с целью расшатать оборонительную систему противника, сдерживавшую левый фланг танковой армии Гота. Это принесло свои плоды: ночью русские войска оставили деревню Раково, где они блокировали продвижение 3-й танковой дивизии, а также отвели свои войска на правом фланге корпуса Кнобельсдорфа, что позволило 11-й танковой дивизии установить локтевую связь с дивизией «Адольф Гитлер».

Этим же вечером Гот обсудил оперативную обстановку с Манштейном и утром 10 июля приказал Хауссеру и Кнобельсдорфу очистить прорванные позиции от противника с помощью штурмовых орудии и гренадеров и собрать в кулак все боеспособные танки для решающего, как он надеялся, удара по последней, третьей полосе обороны русских между Новоселовкой и Круглик. В течение двух дней гренадеры 3-й танковой дивизии и мотопехота «Великой Германии» упорно штурмовали позиции русских. В непрерывных ожесточенных боях они овладели рядом деревень, оседлавших долину реки Пена, к вечеру 11 июля вынудили русских отступить в поросший лесом район к северу от Березовки. В оборону Воронежского фронта был вдавлен четырехугольный выступ глубиной примерно 15 и шириной 25 километров — жалкий итог недели колоссальных усилий и потерь, но достаточный, по меньшей мере, для того, чтобы дать возможность командирам танковых дивизий привести в порядок и перегруппировать свои войска за пределами досягаемости огня советской артиллерии. Той же ночью дивизия «Великая Германия» была выведена из боя, а ее участок фронта передан 3-й танковой дивизии.

В секторе наступления танкового корпуса СС даже этого ограниченного успеха достичь не удалось. Гренадеры оказались вынужденными вести столь тяжелые бои по защите флангов вклинившихся танковых дивизий, что дивизионные командиры с трудом смогли оттянуть оказавшиеся на острие клиньев танки. 11 июля дивизии «Рейх» и «Адольф Гитлер» сумели соединиться друг с другом, но дивизия «Мертвая голова» все еще оставалась изолированной от них.

Это была последняя и наиболее яростная битва, которую вели дивизии СС, укомплектованные одними немцами. После операции «Цитадель» Гиммлер откроет доступ в войска СС притоку добровольцев из оккупированных стран и уголовному сброду из гражданских тюрем рейха.[178] Но те солдаты и офицеры войск СС, которые сражались под Курском, все до одного прошли всестороннюю тщательную подготовку в военной школе СС Бад-Тёльц с ее суровой дисциплиной.

Теперь эти «супермены» встретились в бою с представителями «низшей расы» и были потрясены, обнаружив, что те так же хорошо вооружены, изобретательны и храбры, как и они сами.

Несмотря на вклинение противника в боевые порядки Воронежского фронта, Жуков и Василевский имели все основания быть довольными оперативной обстановкой в ночь на 11 июля. Успешное блокирование натиска северной группировки Моделя дало им возможность сосредоточить свои усилия на борьбе против 4-й танковой армии Гота, а 5-я гвардейская танковая армия — их бронетанковый резерв — пока еще в бой не вступала. Понимая, что до решающей схватки с танковыми дивизиями врага остались считанные часы, Ставка Верховного Главнокомандования передала 5-ю гвардейскую танковую армию в подчинение генерала Ватутина, и в ночь с 11 на 12 июля она получила приказ нанести контрудар по рвавшемуся к Прохоровке 48-му танковому корпусу и 2-му танковому корпусу СС Хауссера. Одновременно утром 12 июля, согласно планам Ставки, войска Западного и Брянского фронтов перешли в наступление на орловском направлении, а 15 июля к ним присоединились войска Центрального фронта, атаковавшие левый фланг группировки Моделя.

Всего этого Гот, конечно, не знал, но оперсводки 3-й танковой дивизии свидетельствовали о том, что оборона русских на участке Новоселовка — Круглик с каждым часом крепнет, а их активность на левом фланге его армии возрастает. Независимо от состояния войск Хауссера и Кнобельсдорфа, командующий 4-й танковой армией твердо решил прорвать последний рубеж расшатанной обороны русских и выйти на оперативный простор. Утром 12 июля все боеспособные танки корпусов Кемпфа,[179] Хауссера и Кнобельсдорфа — около 600 боевых машин — были собраны в кулак и брошены в решающую схватку.

Вскоре юго-западнее Прохоровки лавина немецких танков лоб в лоб столкнулась с устремившимися навстречу ей танковыми корпусами 5-й гвардейской танковой армии Ротмистрова, и в гигантском клубящемся облаке пыли и дыма, в удушливой июльской жаре закипело и загромыхало крупнейшее встречное танковое сражение второй мировой войны. Советские танкисты были свежими, их боевые машины исправными, имевшими полный комплект боеприпасов. Две бригады САУ к тому же были оснащены тяжелыми орудиями, не уступавшими длинноствольным пушкам «тигров» и «пантер». В противоположность им немцы были измотаны непрерывными ожесточенными боями с русской пехотой и артиллерией. Многие из немецких танков уже чинились и латались на поле боя, и часть их — особенно «пантеры» — вскоре вновь вышла из строя из-за технических поломок. Кроме того, «нас (писал немецкий танкист) предупредили, что мы встретимся с противотанковыми орудиями и отдельными закопанными в землю танками, а также, возможно, с несколькими отдельными бригадами тихоходных КВ. Фактически же мы столкнулись с казавшейся неистощимой массой русских танков — никогда раньше я не получал столь наглядного впечатления о русской мощи и численности противника, как в тот день. Облака густой пыли делали невозможным получить поддержку от люфтваффе, и вскоре многочисленные “тридцатьчетверки” прорвали наш передовой заслон и, как хищные звери, рыскали по полю боя».

К вечеру русские оттеснили немцев, и поле битвы с неподвижно застывшими корпусами подбитых и поврежденных (но тем не менее ценных) танков и ранеными танкистами осталось за ними.[180] Резкий контрудар советских войск на левом фланге 48-го танкового корпуса выбил немцев из Березовки, и потрепанной дивизии «Великая Германия» пришлось срочно вступать в бой, чтобы предотвратить окружение 3-й танковой дивизии. На следующий день Гитлер вызвал к себе в ставку Манштейна и Клюге и сообщил, что операцию «Цитадель» следует прекратить. Англо-американские войска высадились в Сицилии, и существует опасность выхода Италии из войны. Клюге полностью согласился с тем, что операция дальше продолжаться не может, но Манштейн проявив явное непонимание реального положения, утверждал, что «нам никак нельзя прекращать сражение пока брошенные в бой противником бронетанковые резервы не будут полностью разгромлены».

Гитлер, однако, отклонил соображения Манштейна[181] и через несколько дней немцы начали отводить свои войска назад на исходные рубежи атаки. Гудериан, увидев, как выпестованные им танковые войска были наголову разбиты за какие-то десять коротких дней, слег больным.

В это время основное внимание в ставке Гитлера было приковано к государственному перевороту в Италии. События в Риме серьезно встревожили фюрера и его ближайшее окружение. 25 июля Муссолини был свергнут, и к власти пришло правительство маршала Бадольо.

Крах итальянского диктатора отодвинул на задний план все другие мысли и планы Гитлера в ущерб руководству военными действиями на других фронтах, и прежде всего операцией «Цитадель», которая к этому времени завершилась отходом усталых и потрепанных немецких соединений на их прежние позиции.

Однако здесь, на южном крыле Восточного фронта, назревала ситуация ничуть не менее грозная, чем та, которая складывалась в Италии.

Эта ситуация отчасти возникла в результате типичных для немецких фронтовых командиров, и особенно Манштейна, ошибочных оценок сил и намерений противника. Хотя немецкие генералы понимали, что операция «Цитадель» провалилась, они по-прежнему тешили себя надеждой, что сражение на Курской дуге настолько ослабило советские бронетанковые соединения, что оставшуюся часть лета можно будет посвятить серии мелких «тактических решений», которые приведут к выпрямлению и консолидации линии фронта до наступления зимы. Немцы упорно отказывались признать тот факт, что им, как более слабой армии, предстоит теперь противостоять наступательным инициативам русских и зимой и летом вместо того, чтобы чередовать свои наступательные и оборонительные действия в зависимости от времени года, как это было до сих пор.[182]

Манштейн откровенно пишет об этом и в своих мемуарах. «Мы надеялись, что нанесли противнику в ходе операции “Цитадель” столь ощутимый урон, что сможем теперь рассчитывать на передышку в этом секторе фронта, — писал он, — и поэтому группа армий “Юг” решила временно перебросить крупные танковые силы с этого участка фронта, чтобы выправить положение в районе Донбасса».[183]

В результате почти все танковые дивизии были отведены с Курской дуги. Большинство дивизий понесло серьезные потери, а количество танков в них еще более сократилось после строгой технической инспекции, которая выявила все требовавшие ремонта боевые машины и направила их в мастерские в Харькове и Богодухове.

Эти ремонтные депо в скором времени оказались столь перегруженными работой, что после 1 августа танки и самоходные орудия, нуждавшиеся даже в мелком ремонте коробки скоростей или механизма наводки орудия пришлось отсылать дальше в тыл вплоть до Киева. Когда проверка различных танковых дивизий, участвовавших в операции «Цитадель», завершилась, стало ясно, что найти «крупные танковые силы» будет не так-то просто. Манштейн сумел выкроить несколько частей для усиления 3-го танкового корпуса и направил их на юг вместе с 3-й танковой дивизией, которая менее других пострадала в сражении на Курской дуге. Но поскольку намечалось, что эта танковая группировка — остаток стратегического бронетанкового резерва Германии, в создание которого за прошедшие полгода Гудериан вложил столько энергии, — должна будет нанести два последовательных контрудара в Донбассе и на реке Миус, потребовались дополнительные подкрепления.

Единственным имевшимся у немцев соединением был танковый корпус СС, выведенный с Курской дуги раньше других регулярных танковых дивизий и поэтому сохранивший более высокую боеспособность. К тому же привилегированное положение дивизий СС в получении новой техники и оружия позволило корпусу быстрее возместить понесенные им потери.

Однако для использования войск СС Манштейну необходимо было заручиться согласием ОКБ и, следовательно, самого Гитлера. Даже в лучшие времена это не всегда легко удавалось, а в последние числа июля Гитлер, поглощенный событиями в Риме, к тому же решил перебросить 2-й танковый корпус СС в Италию. Между командованием группы армий «Юг» и штабом ОКБ начался лихорадочный обмен телеграммами, в который время от времени непосредственно вмешивался сам фюрер. Вначале весь корпус СС получил приказ отправиться в Италию. Затем только одна дивизия «Адольф Гитлер». Потом корпусу было приказано прибыть в Харьков, за исключением дивизии «Адольф Гитлер», которая должна была возглавить контрудар 3-го танкового корпуса, а потом по железной дороге отбыть в Италию. И наконец, последовал приказ весь корпус перебросить на юг Украины для контрудара при условии, что дивизия «Адольф Гитлер» потом будет выведена и отправлена в Италию, когда для нее подготовят железнодорожные составы.

Но Гитлер теперь выдвинул новое требование. Полагаясь на свою интуицию — подобных сведений от разведки он, безусловно, не получал, и ни один командующий арллией его точку зрения не разделял, — фюрер решил, что русские, по всей вероятности, предпримут новое наступление между Рыльском и Белгородом, и поэтому запретил Манштейну использовать танковые дивизии СС в операции на Северском Донце, а приказал им немедленно направиться для контрудара по русскому плацдарму на реке Миус.

Тем временем советские бронетанковые соединения на Курском выступе постепенно восстанавливали свою мощь. Число танковых бригад, с которыми Рокоссовский и Ватутин начали оборонительное сражение, практически осталось прежним, хотя количество танков в них, естественно, сократилось. Но, завладев полем боя, русские смогли к концу июля эвакуировать и на месте отремонтировать большинство легко поврежденных боевых машин. К 5 июля в составе Центрального и Воронежского фронтов имелось 3444 танка и САУ, к 13 июля это число снизилось до 1500, а к 3 августа вновь возросло до 2750. Представляется маловероятным, чтобы значительное число новых боевых машин прибыло за это время (хотя в конце июля Ватутин получил три новых полка САУ). Ввиду этого восстановление боевой мощи советских танковых соединений следует отнести за счет мастерства и энергии солдат и офицеров ремонтно-восстановительных подразделений.

В этот краткий период затишья обе стороны спешили завершить подготовку намеченных ими операций. Немцы намеревались нанести «короткий резкий удар с целью улучшения позиций 1-й танковой армии южнее Северского Донца», а затем использовать «все имеющиеся танковые силы для ликвидации крупного плацдарма противника в секторе 6-й армии и восстановления фронта на реке Миус». Ставка Верховного Главнокомандования в свою очередь стремилась быстрее закончить отработку планов разгрома всего немецкого фронта на юге России.

Нанеся поражение немцам в колоссальной танковой битве на Курской дуге, Советское Верховное Главнокомандование запланировало три отдельные операции, чтобы заставить немцев распылить свои резервы. Из них наступление на Орел уже началось. Но наступательная операция Воронежского и Степного фронтов была задумана как глубокий охватывающий маневр против харьковской группировки немцев. Вспомогательный удар должны были нанести войска Юго-Западного фронта.

Таким образом, нетрудно увидеть, что рокировка всех боеспособных танковых дивизий на крайний южный фланг советско-германского фронта для контрудара по советскому плацдарму на реке Миус была наиболее опасным шахматным ходом из всех, которые могли сделать немцы. 30 июля 3-й танковый корпус и две танковые дивизии СС начали свое наступление на переправившиеся через реку Миус войска Южного фронта. У русских почти не было танков (на всем плацдарме немецкая разведка обнаружила лишь одну танковую бригаду), и через несколько дней советские пехотинцы оказались вынужденными отойти назад за реку.

Это был один из последних тактических успехов немцев на Восточном фронте, который к тому же привел к серьезным стратегическим последствиям. Ибо в тот самый момент, когда 3-й танковый корпус подсчитывал доставшиеся ему трофеи, в 800 километрах к северо-западу армии Воронежского и Степного фронтов выдвигались на исходные рубежи атаки, и через несколько дней под градом последовательных сокрушительных ударов, наносимых то в одном, то в другом секторе фронта, группа армий «Юг» постепенно распадается на части.

2 августа разведка 4-й танковой армии на основании радиоперехватов доложила Манштейну, что новое русское наступление «должно начаться в течение двух-трех дней». Воздушная разведка также подтвердила, что в расположение войск генерала Ватутина подтягиваются с севера дополнительные танковые части. Манштейн немедленно отдал приказ о возвращении 3-го танкового корпуса и двух дивизий СС с фронта на реке Миус, но не успели чернила высохнуть на приказе, как на рассвете 3 августа войска Воронежского и Степного фронтов перешли в наступление.

Русские нанесли удар из района северо-западнее Белгорода в стык 4-й танковой армии и оперативной группы «Кемпф». Танков в обеих этих группировках было мало, и немецкие части сразу же оказались вынужденными оставить свои позиции.[184] Большинство их боевых машин все еще ремонтировалось или приводилось в порядок и было захвачено русскими в полевых ремонтных мастерских. Прорвав немецкую оборону, советские танковые соединения, рассекая немецкие боевые порядки, устремились на юг и запад, и к 8 августа между двумя немецкими группировками образовался разрыв в 55 километров. 3-й танковый корпус все еще путешествовал по железной дороге из Запорожья на Харьков, через Полтаву и Кременчуг.

«Было, однако, очевидным, — писал Манштейн, — что никакие действия этих сил, да и всей группы армий “Юг”, не способны обеспечить долгосрочное устранение возникших трудностей. Потери наших дивизий уже достигли опасного уровня, а две дивизии полностью распались в результате длительного перенапряжения сил… Не могло быть и тени сомнений, что противник был сейчас преисполнен решимости разгромить южное крыло немецких войск».

8 августа начальник генерального штаба ОКХ Цейтцлер прилетел в штаб-квартиру группы армий «Юг» к Манштейну, который «прямо заявил, что отныне мы не можем более ограничиваться решением таких частных проблем, как можно ли использовать такую-то дивизию, следует ли эвакуироваться с Кубанского плацдарма или нет». Остались лишь две возможности, продолжал Манштейн, либо немедленно покинуть весь район Донбасса, либо передать группе армий «Юг» дополнительно десять дивизий с других участков Восточного фронта. (В этом случае группа армий Манштейна имела бы численность, равную общей численности всех остальных немецких войск, сражающихся в России.)

Цейтцлер, естественно, уклонился от каких-либо обещаний, и после его отлета неоднократные обращения Манштейна в штаб ОКХ не дали ничего, кроме формальных отписок. Через несколько дней нажим русских войск на Харьков усилился до такой степени, что Манштейн оказался перед альтернативой — или «запереть» оперативную группу генерала Кемпфа в городе и уготовить ей роль 6-й армии Паулюса, или полностью оставить Харьков. Гитлер направил ему личное послание, приказывающее удерживать город любой ценой и подчеркивающее, что сдача Харькова окажет «неблагоприятное воздействие» на позицию Болгарии и Турции. «Как бы там ни было, — желчно прокомментировал Манштейн, — группа армий “Юг” не собиралась жертвовать армией ради Харькова». 22 августа немецкие войска покинули город. Но незадачливый генерал Кемпф был принесен в жертву. Его оперативная группа была переименована в «8-ю армию», а командующим армией стал генерал Велер. Сам Манштейн сыграл в этом деле, мягко говоря довольно двусмысленную роль. «Хотя я был в хороших отношениях с генералом Кемпфом, я не возражал против замены». Генералом, назначенным вместо Кемпфа был не кто иной, как начальник штаба 11-й армии, которой ранее командовал Манштейн. Похоже, что и Манштейн, и Гитлер пришли к молчаливому согласию в выборе козла отпущения.

К концу лета 1943 года три отдельных фактора оказали глубокое впечатление на Гитлера и отрицательно сказались на гибкости его мышления — перемена, влияние которой на ход войны вскоре наглядно проявит себя.

Первым и наиболее очевидным из них был крах «Цитадели». Эта наступательная операция была задумана, подготовлена и проводилась высшими офицерами вермахта. Они выбрали место, оружие и время. Гитлер вмешался в ее проведение только один раз на стратегическом уровне (когда исход битвы был уже предопределен). Он с самого начала испытывал сомнения по поводу этой операции. Два генерала, которым он наиболее доверял: Гудериан и Модель разделяли его опасения. Однако подавляющее большинство «профессионалов» — Кейтель, Цейтцлер, Манштейн, Клюге — выступали за ее проведение. Результат? Полное поражение, разгром немецких танковых войск, отступление к Днепру и дальше.

Почти одновременно недоверие, которое Гитлер питал к профессиональным военным, еще более усилилось в результате событий в Италии. Он рассматривал совершенный маршалом Бадольо государственный переворот как классический пример поведения военной клики, которая, не колеблясь, силой отстранит нацистскую партию от власти, как только потеряет уверенность в победоносном исходе войны. Гитлер всегда с подозрением относился к лояльности генералов: их послушания на полях сражений, казалось, можно было добиться только посредством неослабного контроля (Гитлер не забыл событий 1941 года); их профессиональная компетентность, даже когда они получали возможность действовать самостоятельно, оказалась сомнительной.

Между августом и декабрем 1942 года было предпринято пять покушений на жизнь Гитлера. Они не удались из-за случайных обстоятельств, и Гитлеру ничего о них не было известно. Но он инстинктивно чувствовал, что его жизнь в опасности. Названный им словно бы в шутку предлог для развязывания войны — «В любой момент я могу быть убит преступником или безумцем» — обрел зловещую силу пророчества. До взрыва бомбы полковника Штауффенберга оставалось менее года.

К концу лета 1943 года моральный дух всего вермахта, от высших офицеров до солдат, необратимо изменился.

Душный знойный август прошел. Наступил сентябрь сего бодрящей прохладой и вечерними туманами. Прежние поля сражений 1941 года — Брянск, Конотоп, Полтава — вновь оживали в оперативных сводках и отступали на задний план. Под треск пулеметных очередей, рассказывающих о последних расправах с гражданским населением, глухой гул взрывов, заложенных подрывниками зарядов, немецкие войска отходили на запад, оставляя за собой дым пожарищ, брошенные машины и танки и наспех засыпанные землей неглубокие могилы.

«Кого боги хотят покарать, того они сперва лишают разума». Битва в Крыму — третья катастрофа, постигшая немецкие армии на южном фланге советско-германского фронта весной 1944 года, — наилучшая иллюстрация к этому древнему афоризму. Уж если что и было совершенно неоправданным и бесцельным, так это гибель 17-й немецкой армии на этом роковом полуострове Черного моря между 20 апреля и 12 мая 1944 года.

До этого обстановка на самой южной оконечности Восточного фронта оставалась относительно сносной. 17-я немецкая армия покинула Кубанский плацдарм в сентябре 1943 года в соответствии с планом общего отвода немецких войск, эвакуировалась с Таманского полуострова и переправилась через Керченский пролив без серьезных потерь. Главное командование сухопутных войск дало этой операции кодовое название «Маневр Кримхильда», использовав игру слов, объединившую название полуострова с именем белокурой героини саги о Нибелунгах.[194]

В течение 34 дней военно-морские корабли и переправочные средства инженерных войск перевезли через Керченский пролив 227 484 немецких и румынских солдат и офицеров, 28 486 человек вспомогательного персонала, 72 486 лошадей, 21 230 боевых, специальных и транспортных машин на механической тяге и 1815 артиллерийских орудий. Крупные боевые корабли Черноморского флота, базировавшиеся в кавказских портах Батуми и Поти, опасаясь немецких пикирующих бомбардировщиков, не предприняли серьезных попыток ударами с моря сорвать операцию «Кримхильда».

Решение оставить половину 17-й армии после ее эвакуации с Таманского полуострова в Крыму вместо переброски всех ее соединений — а не части их — на оказавшийся под угрозой южный фланг немецких войск на Украине, например на фронт 6-й армии на реке Миус или в помощь группы армий «Юг» на Днепре, представляется спорным. Получив в свое распоряжение все 16 дивизий этой армии, генерал-фельдмаршал фон Манштейн, вероятно, мог бы успешнее действовать в критических ситуациях, возникавших между Мелитополем и Киевом. Альтернативное решение — оставление всех соединений 17-й армии в Крыму — позволило бы организовать более прочную оборону полуострова. Однако ни того, ни другого сделано не было, а была предпринята попытка одновременно решить обе эти задачи.

Причины, побудившие Гитлера оборонять «Крымскую крепость», не следует легко сбрасывать со счетов. В середине августа 1943 года Гитлер сам обдумывал идею переброски немецких и румынских дивизий генерал-полковника Э. Енеке с Кубанского плацдарма за Днепр на новый «Восточный вал». Целых 16 дивизий! Примерно столько дивизий как раз и не хватало Манштейну, чтобы помешать советскому броску через Днепр.

Но Гитлеру пришлось отказаться от этой заманчивой идеи. Маршал Антонеску, глава правительства Румынии, отчаянно противился подобному оголению восточных бастионов Черноморья, опасаясь за безопасность румынского побережья. Царь Болгарии также был против ухода с Кубанского плацдарма. Наконец, необходимо было учитывать позицию Турции — важной нейтральной страны в южной части Черного моря.

Когда ход военных операций сделал эвакуацию Кубанского плацдарма неизбежной, политические и военные соображения, связанные с балканскими союзниками «третьего рейха» и нейтральной Турцией, немедленно сосредоточились на Крыме.

17-я армия вместе с немецкими военно-морскими силами и эскадрильями люфтваффе сковывали значительные силы русских в районе Черного моря. Вплоть до апреля 1944 года они препятствовали превращению Крыма в советскую военно-воздушную базу для рейдов на нефтяные источники Румынии и плацдарм для высадки десантов на румынском и болгарском побережье. Присутствие немецких сил в Черном море побуждало Турцию сохранять нейтралитет и разрешать торговым судам союзников Германии беспрепятственно проходить через Дарданеллы, несмотря на давление США и Англии. И наконец, присутствие немецких войск в Крыму создавало угрозу южному флангу советских армий на Украине.

Однако обстановка радикально изменилась, и немецкое верховное командование столкнулось с новой и неожиданной ситуацией, когда войска 4-го Украинского фронта под командованием генерала армии Ф. И. Толбухина, прорвав 24 октября 1943 года оборону 6-й немецкой армии севернее Мелитополя, устремились через Ногайскую степь к низовьям Днепра. Как только советские части выйдут к Перекопскому перешейку, 17-я армия будет полностью отрезана от остальных немецких армий на Украине. Новый Сталинград!

Генерал-полковник Эрвин Енеке, командующий 17-й армией, особенно болезненно реагировал на эту ситуацию, поскольку до середины января 1943 года он был командиром 4-го корпуса в Сталинграде. Предвидя надвигающуюся опасность, Енеке составил план под названием «Операция Михаель», предусматривавший своевременный прорыв 17-й армии через Перекоп и включение ее в оборонительные порядки немецких войск на нижнем течении Днепра. Ключевым словом в этом плане было «своевременный».

Прорыв готовился на 29 октября, и были отданы соответствующие приказания. Но 28 октября в 21.00 Гитлер запретил эту операцию.

Удался ли бы этот прорыв — вопрос другой: танки 2-й гвардейской армии 4-го Украинского фронта появились у Перекопа 30 октября. Что бы случилось, если бы они атаковали 17-ю армию на марше в момент ее отвода из Крыма? Армию, тяжелые средства противотанковой обороны которой сократились до двух бригад штурмовых самоходных установок и нескольких батарей 88-мм зенитных орудий, а соединения которой в основном пользовались конно-гужевым транспортом?

Но запрет Гитлера основывался не на этих соображениях. Гитлер по-прежнему исходил из политико-стратегических аргументов в пользу обороны Крыма, даже после того как все сухопутные коммуникации 17-й армии были перерезаны. Его взгляды разделял и поддерживал главнокомандующий немецкими военно-морскими силами гросс-адмирал Дениц. Сдача Крыма, предупредил он Гитлера, исключительно неблагоприятно скажется на военно-морской обстановке в Черном море. А если вдруг возникнет необходимость эвакуации войск, то немецкий флот проведет ее без особого труда. Плавучие транспортные средства способны обеспечить переброску 20 тысяч человек с полным снаряжением за четыре дня. Таким образом, вся 17-я армия с ее 200-тысячным личным составом, лошадьми, оружием и прочим техническим оснащением может быть эвакуирована в течение 40 дней, а в случае плохой погоды — в пределах 80 дней. Поэтому в конце октября Гитлер подтвердил свой приказ об обороне Крыма.

В ноябре 1943 года войска 4-го Украинского фронта ворвались на Перекопский перешеек, форсировали Сиваш и овладели плацдармом на его южном берегу, а войска Северо-Кавказского фронта в результате десантной операции захватили плацдарм на Керченском полуострове. Но попытки с ходу добиться решительного прорыва в глубь Крыма не удались.

Немцы усилили снабжение своих войск в Крыму морем со своих баз в Одессе и Констанце. Для срочных транспортных операций — эвакуация раненых, доставка подкреплений — использовалась эскадрилья огромных шестимоторных самолетов Ме-323 «Гигант».

Сегодня мы знаем, почему в это время советские крупные корабли, крейсеры и эсминцы оставались в своих портах — Батуми и Поти. Ставка Советского Верховного Главнокомандования запретила привлекать крупные надводные корабли для ведения операций на море вдали от своих баз без ее разрешения.[195] Поэтому понятно, что ключевую роль в обороне Крыма играла немецкая авиация, базирующаяся на полуострове, — 120–160 пикирующих бомбардировщиков, штурмовиков, бомбардировщиков и истребителей 1-го авиакорпуса. Судьба 17-й армии — как это уже было ранее со всеми окруженными немецкими группировками в ходе войны на Восточном фронте — в конечном итоге зависела от люфтваффе, от надежного прикрытия с воздуха, от господства немецкой авиации в небе над Россией. Вскоре мы увидим трагическое подтверждение этого тезиса.

Генерал-полковник Енеке располагал для обороны Крыма тринадцатью дивизиями: шесть немецких пехотных дивизий, три румынские горнострелковые, две кавалерийские и две пехотные дивизии. После передачи 13-й танковой дивизии в 6-ю армию танков почти не осталось, но, с другой стороны, имелись две превосходно оснащенные бригады штурмовых орудий — 191-я и 279-я под командованием соответственно майора Альфреда Мюллера и капитана Хоппе, а также горноегерский полк «Крым» и два батальона зенитных орудий.[196] Среди специальных соединений следует выделить 9-ю дивизию ПВО генерала Пикерта, которая надежно прикрывала Перекопский перешеек от танковых атак своими 88-мм орудиями. Принимая во внимание, что эти соединения представляли собой внушительную силу, угрожавшую южному флангу советских войск на Украине, трудно отрицать, что крымский бастион имел определенную стратегическую ценность, по крайней мере пока сохранялся Никопольский плацдарм восточнее Днепра, и советским армиям грозила опасность немецких концентрических ударов с целью восстановления сухопутных коммуникаций с Крымом. Пока существовала эта угроза, русское командование было вынуждено держать сильную группировку войск у Перекопа и на Керченском полуострове. В конечном итоге для штурма Крыма Советским Верховным Главнокомандованием было сосредоточено три армии, танковый корпус, несколько отдельных бригад — 30 стрелковых дивизий.[197] Таким образом, шесть немецких и семь румынских дивизий сковывали значительные силы противника.

29 ноября капитан Ханс Рупрехт Гензель, офицер оперативного отдела штаба 17-й армии, записал в своем дневнике: «Крым похож на остров, вокруг которого где-то вдали шумит и пенится прибой». Он одновременно указал, что многие штабные офицеры мечтают лишь об одном — поскорее выбраться из Крыма. Однако создавалось впечатление, что в Крыму никто не воспринимает войну всерьез. Многие штабы вместо строительства укреплений использовали инженерные войска для ремонта и благоустройства штабных помещений. Перестраивались целые дома, а их интерьер декорировали под стиль немецких крестьянских домов, хотя солдат можно было бы с гораздо большей пользой использовать для восстановления и укрепления оборонительных сооружений.

Подобные настроения отрешенности были порождены таившейся в душе тревогой, сознанием того, что 17-я армия не сможет противостоять массированному советскому наступлению с севера и востока полуострова и тем более морской десантной операции на одном из участков 400-мильного побережья Крыма. Это было ясно каждому офицеру, каждому командиру дивизии и, конечно, командующему армией Эрвину Енеке и начальнику его штаба генерал-майору Риттеру фон Ксиландеру, которые не питали на этот счет никаких сомнений.

Поэтому их усилия были направлены на то, чтобы побудить Гитлера отменить свой приказ об обороне Крыма и приготовиться к планомерной и своевременной эвакуации 17-й армии морем.

В ноябре 1943 года был составлен план эвакуации под названием «Рудербоот» («Гребная шлюпка»), его заменил план «Глейтербоот» («Глиссер») и, наконец, в начале апреля 1944 года план «Адлер». Основной замысел плана состоял в том, чтобы в течение шести-семи дней отвести войска из всех секторов полуострова в укрепленный район Севастополя, откуда они будут вывезены транспортными судами. Чтобы задержать преследующие бронетанковые соединения противника во время отвода немецких войск к Севастополю, создавались оборонительные заградительные полосы и запасные позиции с противотанковыми рвами. Главная линия обороны — «линия Гнейзенау», дугой окружавшая Севастополь, прикрывала все основные дороги, ведущие к этому городу-порту. Севастополь намечалось удерживать в течение трех недель. За это время армию предстояло вывезти на судах, используя портовые пристани и пирсы.

Таким образом, 17-я армия ждала. Она ждала перехода советских войск в наступление и приказа об эвакуации. В восточной части полуострова у Керченского пролива оборону держал 5-й армейский корпус генерала Альмендингера в составе 73-й и 98-й немецких пехотных дивизий, 6-й кавалерийской и 3-й горнострелковой дивизий румын. 49-й альпийский корпус генерала Конрада прикрывал оборонительные рубежи на Перекопском перешейке и вдоль Сивашской дамбы. В его состав входили 50-я и 336-я дивизии немцев, а также 10-я и 19-я пехотные и 9-я кавалерийская дивизии румын. Две горнострелковые румынские дивизии охраняли прибрежные районы и вели борьбу против партизан в глубине полуострова. Переброшенная в Крым с юга Украины в начале марта 111-я немецкая пехотная дивизия находилась в резерве. Одна бригада штурмовых орудий находилась у Перекопа, вторая — в районе Керчи.

С середины марта 1944 года стало очевидным, что момент перехода советских войск в решительное наступление приближается. Немецкий плацдарм у Никополя был ликвидирован, армии группы «А» отброшены за Днестр, Одесса — основная база снабжения 17-й армии — оказалась в безнадежном положении и 10 апреля была взята советскими войсками. Теперь советские армии, находившиеся между Перекопом и Днепром, обрели свободу маневра, и логическим стратегическим ходом должен был стать удар по немецким войскам в Крыму. Так и произошло.

Вечером 7 апреля около восьми батальонов атаковали опорные пункты 10-й румынской пехотной дивизии в районе Сиваша. На следующий день в 9.00 начался массированный штурм немецких позиций на Перекопе. Командующий 4-м Украинским фронтом генерал Толбухин бросил в бой две армии. После мощной артиллерийской подготовки 18 стрелковых дивизий при поддержке танкового корпуса нанесли удар по дивизиям 49-го горнострелкового корпуса генерала Конрада.

50-я пехотная дивизия вместе с частями 111-й пехотной дивизии первый день удерживала свои позиции в районе Татарского рва и переходила в контратаку. Стойко держалась и 336-я немецкая пехотная дивизия в районе Сиваша. Но 10-я румынская дивизия, на которую пришелся основной удар советских танков, нанесенный с Сивашского плацдарма, дрогнула. После ожесточенного боя ее полки понесли тяжелые потери и в ряде пунктов оборона была прорвана.

9 апреля капитан Гензель, ознакомившись с поступившими в штаб армии донесениями, записал в своем дневнике: «Северный фронт сообщает о крупном наступлении противника на Перекопском перешейке при поддержке мощного артиллерийского и минометного огня. 50-я пехотная дивизия вынуждена отступить на новую линию обороны. Еще в более критической ситуации оказалась 10-я румынская пехотная дивизия на Сивашском участке фронта. Армия запросила у штаба группы армий “А” разрешение на операцию “Адлер”. Это означает отступление войск к Севастополю. Ночью разрешение получено. Операция “Адлер” начинается».

10 апреля он записал: «Северный фронт удержать нельзя. 50-я пехотная дивизия, понеся тяжелые потери с трудом сумела отойти на запасную линию обороны… Но сильная танковая группировка русских наступает сейчас через брешь в румынском секторе обороны создавая угрозу нашим тылам. Мы лихорадочно трудимся над тем, чтобы подготовиться к размещению войск на оборонительной “линии Гнейзенау”. Мне было приказано вылететь в 5-й корпус на Керченском полуострове, чтобы доставить туда приказ об отступлении к Севастополю. “Совершенно секретный” документ. Наш связной “Шторх” отчаянно болтало над грядой Яйла. Я отрапортовал полковнику Бруну, начальнику артиллерии корпуса, и передал ему привезенные документы. 5-й корпус получил приказ оторваться от противника в течение ближайшей ночи и отходить к Севастополю».

73-я и 98-я пехотные дивизии и две дивизии румын, входившие в 5-й корпус, получили закодированный сигнал о начале операции «Адлер» в пасхальное воскресенье, 10 апреля. Отвод войск должен был начаться в 19.00. Медлить было нельзя. Путь отхода на запад до «линии Гнейзенау» через промежуточный Ак-Монайский оборонительный рубеж составлял около 150 миль.

Началась драматическая гонка. Советское наступление велось энергично. Руководил им генерал армии А. И. Еременко, командовавший Отдельной Приморской армией в составе двенадцати стрелковых дивизий и танковой бригады, которую поддерживала 4-я воздушная армия. Все эти силы атаковали арьергардные части отступавшего 5-го немецкого корпуса.

Генерал Еременко узнал, что происходит, как только немцы начали готовиться к отступлению. Сведения были безошибочными. Их источником была не только войсковая разведка и агентура, а сами немцы, которые нервничали и часто нарушали дисциплину. Некоторые румынские части, так же как и подразделения немецких ВВС и ВМС, не выполняли приказа о соблюдении секретности. Велись многочисленные ненужные разговоры по радио и телефону. Румынские и немецкие артиллеристы береговой обороны спешно расстреливали запасы снарядов, которые они не могли увезти с собой, поджигали казармы и наблюдательные вышки, приступили к уничтожению аэродрома в Багерово. С возмущением штаб корпуса и командиры соединений взирали на опасный упадок дисциплины, но были бессильны что-либо сделать.

В результате советское командование было осведомлено о предстоящем отступлении немцев еще до того, как оно началось. И как только немецкие части в назначенный час стали покидать свои позиции, советские войска сразу же перешли в наступление. Моторизованные советские части неотступно преследовали 5-й армейский корпус, который после длительного пребывания в обороне отвык от маневренной войны и во многом зависел от конно-гужевого транспорта. В начавшейся смертельной гонке советские танки и мотопехота должны были неизбежно опередить немцев.

Тем не менее ценой больших потерь 73-й и 98-й немецким пехотным дивизиям удалось к 12 апреля достичь промежуточного Ак-Монайского оборонительного рубежа и удержаться на его укрепленных позициях до наступления темноты.

Поскольку наступавшие с севера советские бронетанковые части уже вступили в Симферополь и могли в любой момент появиться в тылу 5-го корпуса, его дивизии повернули на юг, чтобы продолжать отход на запад по приморской дороге через Судак и Ялту. 13 апреля отступавшие немецко-румынские войска достигли подножия Крымского хребта.

В 9.00 со стороны Старого Крыма появились первые советские танки. Хвост отступавшей колонны 5-го корпуса как раз втягивался в перевал Чатырдаг. Противотанковый заслон сумел задержать передовой отряд советских войск, и немецкая колонна была спасена. Однако переправить артиллерийские орудия через перевал не удалось. Шестерке лошадей было не по силам втащить орудия вверх по крутой горной дороге. Орудия и повозки пришлось взорвать, лошадей пристрелить. К вечеру 13 апреля части 5-го корпуса достигли Судака, а к утру 14 апреля вступили в Алушту. С рассветом следующего дня отступающие части колонны немцев и румын двинулись к Ялте. То тут, то там их обстреливали скрывающиеся в горах партизаны.

16 апреля в 11.00 последние арьергардные отряды 5-го корпуса вошли в Севастопольский укрепленный район. Около 10 тысяч солдат и офицеров корпуса, ранее погруженные на военно-морские корабли в портах Южного берега Крыма, уже прибыли в Балаклаву. Тепел все надеялись на быструю эвакуацию из Крыма, но и ожидало разочарование. 5-й корпус направили в отведенный ему сектор Севастопольского укрепрайона.

Вернемся теперь к 49-му горнострелковому корпусу генерала Конрада. 12 и 13 апреля его поредевшие полки получив временную передышку благодаря контрудару двух бригад штурмовых орудий, сумели отойти на «линию Гнейзенау» и закрепиться на ней. Подошедшие советские танки устремились в обход укрепленных немецких позиций. Их удалось на какое-то время задержать, бросив в бой пикирующие бомбардировщики и выставив заслоны из тяжелых зенитных орудий. Но все было бесполезно. 13 апреля советские части ворвались в Симферополь, где всего 12 часов назад размещалась штаб-квартира генерал-полковника Енеке, — так стремительно развивалось советское наступление.

14 апреля основные силы 49-го горнострелкового корпуса, которым удалось спасти тяжелую артиллерию, достигли внешнего обвода укрепленного района Севастополя. Вскоре туда же подошла оборонявшая от советских атак аэродром Сатабус боевая группа генерал-лейтенанта Сикста, составленная из частей 50-й пехотной дивизии, транспортных подразделений и нескольких батарей зенитных орудий.

Советские танки неотступно преследовали отступавшие немецкие войска, и было чудом, что операцию по отводу соединений 17-й армии под непрерывным воздействием превосходящих сил противника вообще удалось завершить.

Конечно, достигшие Севастопольского укрепрайона дивизии 17-й армии были в плачевном состоянии. Румынские соединения, по существу, распались, а немецкие дивизии практически превратились в усиленные полки. Немецкие потери составили 13 131 человек, румынские — 17 652 человека. Личный состав армии к 18 апреля сократился до 124 233 человек.

Эвакуация морем велась непрерывно с 12 апреля. В первую очередь вывозились тыловые службы, транспортные подразделения, власовцы, военнопленные и гражданские служащие. К 20 апреля было эвакуировано 67 тысяч человек, то есть ежедневно транспортные суда перевозили более 7 тысяч человек. Еще 18 дней — и можно будет завершить всю операцию.

Общая ситуация выглядела обнадеживающей. Оборонительные и блокирующие позиции трех укрепленных полос города-крепости можно было бы удерживать еще две-три недели. Пока они не были прорваны, аэродромы внутри укрепрайона находились вне досягаемости огня советской артиллерии, и самолеты люфтваффе могли пользоваться ими, а пока немецкая авиация обеспечивала прикрытие с воздуха, эвакуация морем могла продолжаться. Таким образом, все было взаимосвязано. 17-ю армию еще можно было спасти и, если действовать умно и смело, попытаться спасти даже ее арьергардные части в последний день эвакуации. Командование 17-й армии верило в это, судя по запискам начальника оперативного отдела ее штаба подполковника Вайтерхаузена.

Но роковой приговор ей уже был передан в эфир. Гитлер снова принял одно из своих непонятных решений. 12 апреля он подписал приказ: «Севастополь оборонять до конца. Боеспособные войска не эвакуировать!» В город перебрасывались новые батальоны. Севастополь должен держаться!

Генерал-полковник Енеке, а также генерал-полковник Шернер, командовавший группой армий «Южная Украина» с 31 марта 1944 года после смещения генерал-фельдмаршала фон Клейста, равно как и начальник генерального штаба сухопутных войск Цейтцлер, напрасно пытались убедить Гитлера отменить этот приказ.

21 апреля Шернер прилетел в Бергхоф, чтобы уговорить Гитлера пересмотреть приказ об обороне Севастополя. Гитлер привел свои контраргументы. Позиция Турции, заявил он, после крушения фронта у Керчи и Перекопа стала неопределенной и зависит теперь от того, удастся ли удержать Крым, иначе говоря, Севастополь. Таков главный мотив его решения об обороне Севастополя. «Для ведения войны мне прежде всего необходимы две вещи — румынская нефть и турецкая хромовая руда. И то и другое будет потеряно, если я оставлю Крым». Затем он несколько смягчил свое заявление: нет необходимости, разумеется, удерживать Крым бесконечно, достаточно продержаться всего восемь — десять недель. Как только ожидавшееся вторжение союзников во Францию будет успешно отражено, через несколько недель можно будет спокойно оставить Севастополь без особого политического риска. Гитлер заверил Шернера, что в Севастополь будут направлены подкрепления.

В апреле 1944 года для обороны Севастополя немцы располагали пятью ослабленными дивизиями. Артиллерия состояла из тех орудий, которые удалось спасти при отступлении 49-го корпуса. Правда, основной рубеж обороны был хорошо укреплен, его оборонительные сооружения прикрыты колючей проволокой, но железобетонные доты в глубине обороны существовали лишь в тактически важных секторах. Вторая и третья оборонительные линии, где дислоцировались резервы, были значительно слабее. Старые форты и железобетонные укрытия не были восстановлены и использовались лишь как госпитали и пункты сосредоточения войск. Укрепления в юго-восточном секторе внешнего обвода города были более слабыми, а траншеи недостаточно глубокими. 5-й корпус не имел тяжелой артиллерии, не хватало и тяжелого стрелкового оружия. 98-я пехотная дивизия оказалась без шанцевого инструмента. Кирки и лопаты пришлось собирать по всему укрепрайону, а саперам срочно изготовлять к ним рукоятки. Только после этого началось сооружение земляных укреплений. Вокруг города-крепости стояли готовые к штурму три советские армии, танковый корпус, три артиллерийские дивизии и несколько самостоятельных бригад. Около 6 тысяч орудий и минометов были готовы обрушить на него ливень снарядов и мин.

27 апреля перед лицом неотвратимо надвигавшейся катастрофы генерал-полковник Енеке направил в штаб группы армий «Южная Украина» телеграмму, предназначенную Гитлеру. Шернер немедленно передал ее в ставку фюрера, Енеке, который тремя днями ранее сделал запрос относительно двух дивизий, обещанных ему в качестве подкрепления, теперь категорически требовал немедленной присылки одной дивизии, а также просил предоставить ему «свободу действий».

Для Гитлера последние слова были крамолой. Енеке был вызван в ставку для доклада и отстранен от командования армией. Новым командующим был назначен генерал Альмендингер. Лишился своего поста и командир 49-го корпуса генерал Конрад. Его преемником стал генерал Хартманн.

Советское наступление началось 5 мая в 9.30 двухчасовой артиллерийской подготовкой, в которой участвовало 400 тяжелых орудий и 400 многоствольных ракетных установок. Основной удар пяти советских стрелковых дивизий наносился по позициям 336-й пехотной дивизии Бои носили исключительно упорный характер, но немецкие войска на северном участке фронта держались двое суток — до 7 мая.[198]

7 мая войска Отдельной Приморской армии нанесли решительный удар по позициям 5-го корпуса в южном и восточном секторах немецкого фронта. Плотность артиллерийского огня достигала до 320 стволов на 1,6 километра фронта. Советские орудия обрушили град снарядов и мин на немецкие узлы обороны и артиллерийские позиции. Затем на штурм пошли советские войска. Они атаковали ослабленные полки 73, 111 и 98-й немецких пехотных дивизий.

Фронт 73-й дивизии был прорван. К 18.00 немецкие потери на этих двух участках обороны составили 5 тысяч человек. Бои велись в исторических местах, хорошо известных еще с времен Крымской войны 1853–1856 годов — на Английском кладбище, Сапун-горе, Балаклавских высотах.

Форт «Максим Горький», разрушенный еще в 1942 году, служил полевым госпиталем. Там лежали длинные ряды раненых солдат. Стоны и трупный запах. Узкая траншея, проделанная в крутом склоне, вела вниз к причалу, куда переносили раненых для эвакуации. Внизу в воде плавали конские трупы.

Что произошло там, описал в своем дневнике 22 апреля известный нам капитан Гензель: «В соответствии с приказом об эвакуации все лошади были убиты и сброшены в море. Море внизу кишело тысячами трупов мертвых лошадей, которые лениво колыхались в волнах прибоя. Эта кровавая бойня лошадей была одной из многих бессмысленных вещей, совершенных в Крыму. Не желая убивать своих преданных четвероногих друзей поодиночке, румыны подгоняли к краю обрыва целые табуны и расстреливали их из пулеметов. И эта бойня длилась многие часы».

Кризис наступил 8 мая. Советские войска ворвались на господствующую над городом высоту — Сапун-гору. Все попытки отрезать их и сбить с этой высоты, а также отбить Английское кладбище сорвались. Немецкие войска в этом ключевом районе оказывали отчаянное сопротивление. На какое-то время 2-му батальону 282-го гренадерского полка удалось контратакой вернуть одну из высот, но вскоре немцы были снова вынуждены оставить ее. Командир батальона Финке был убит.

Командование армии приказало возобновить контратаки — что еще оставалось делать? Приказа об эвакуации не было, и Севастополь надо было оборонять. Но с потерей Сапун-горы это было невозможно.

Когда советские войска овладели Сапун-горой командование 17-й армии собрало все оставшиеся резервы и снова бросило их в контратаку. В полдень подполковник Вайтерхаузен, начальник оперативного отдела штаба доложил командованию группы армий, что контратака отбита. «Мы сделаем все возможное, чтобы вернуть эту ключевую высоту». Но, несмотря на все отчаянные попытки, немецким войскам добиться этого не удалось. Важнейший рубеж обороны был потерян.

В этой ситуации генерал-полковник Шернер вечером 8 мая направил телеграмму в ставку Гитлера: «Прошу разрешить эвакуацию, так как дальнейшая оборона Севастополя более невозможна».

Гитлеру пришлось смириться с фактами. В 23.00 он дал согласие. При этом он с горечью сказал начальнику штаба ОКБ Кейтелю: «Самое худшее в этой вынужденной эвакуации, на мой взгляд, то, что русские смогут вывести из Крыма свои армии и использовать их против группы армий “Южная Украина”». Турция на этот раз упомянута не была.

К 2.15 9 мая генерал Альмендингер имел на руках приказ об эвакуации из города. Остатки армии начали срочно отходить на свой последний оборонительный рубеж, прикрывавший западную оконечность мыса Херсонес.

К 16.00 арьергардные отряды 50-й пехотной дивизии отступили из руин Севастополя и заняли позиции на северном участке нового оборонительного рубежа. Вечером этого же дня был убит комендант Сезастополя полковник Бетц, который командовал этой дивизией с 1 мая, после того как генерал Сикст был ранен.

Оборонительный рубеж на мысе Херсонес был тщательно спланирован и хорошо укреплен. Главную линию обороны составляли непрерывные линии траншей с дополнительными ходами сообщений, железобетонными дотами и бункерами для солдат, боеприпасов и продовольствия. Запасов продовольствия хватало с избытком. Имелись также достаточные запасы питьевой воды (на Херсонесе источников пресной воды нет). Это имело немаловажное значение для поддержания морально-боевого духа войск. Во главе боевых групп, сформированных из остатков различных родов войск и служб, были поставлены опытные офицеры. В секторе обороны 98-й пехотной дивизии, позади траншей и дотов, в которых находились гренадеры, всех других военнослужащих, имевших боевой опыт, объединили в готовый для контратак тактический резерв — 250 человек, значительная сила по меркам тех дней.

Советские войска, энергично преследовавшие отступавшие немецкие части, попытались с ходу прорвать последний оборонительный рубеж 17-й армии, смять ее боевые порядки и ликвидировать оставшиеся очаги сопротивления. Однако, несмотря на их численное превосходство, немецкая оборона сумела выдержать этот первый натиск.

Но вся эта храбрость была бесполезной. Настал момент, когда 17-я армия лишилась основного козыря своей обороны — базировавшихся в Крыму авиационных соединений генерала Дейчманна. Последний оставшийся у немцев на Херсонесском полуострове аэродром оказался под прицельным огнем советских артиллеристов, которые хорошо просматривали всю западную оконечность полуострова с высоты Сапун-горы. Вечером 9 мая, когда взлетное поле покрылось орудийными воронками, Дейчманн приказал своим последним тринадцати истребителям вернуться на материк. Воздушный зонт над полуостровом был утрачен. Авиабазы на материке находились слишком далеко, и это резко ограничило действия немецкой истребительной и штурмовой авиации. Имевшиеся же двухмоторные истребители были необходимы для прикрытия конвоев.

Последний акт трагедии начался 10 мая 1944 года сокрушительным ударом. Ударом, продемонстрировавшим тесную взаимозависимость военных действий на суше, море и в воздухе.

Как только был отдан приказ об эвакуации, военно-морской флот привел в действие механизм тщательно подготовленной крупномасштабной переправочной операции. Удастся ли ее провести? От ответа на этот вопрос зависела судьба 17-й армии. Первые конвои сразу же вышли в море. Переход из Констанцы в Крым занимал около полутора суток. Ощутимая разница по сравнению с Дюнкерком, где в 1940 году англичанам удалось эвакуировать из Франции целую армию, поскольку переход через Ла-Манш требовал всего несколько часов.

10 мая около 02.00 два крупных транспорта — «Тотила» и «Тейя» подошли к Крыму. Они остановились в двух морских милях к северу от Херсонесского полуострова, так как иначе оказались бы в пределах огня советской артиллерии.

Самоходные паромы и катера перевезли с берега солдат и офицеров, «Тейя» приняла на борт 5 тысяч человек и «Тотила» — 4 тысячи. А затем произошла катастрофа. Советские штурмовики и бомбардировщики в сопровождении истребителей с ревом промчались над судами.

Немецких истребителей в небе не было.

В 05.45, получив три попадания, транспорт «Тотила» загорелся и, потеряв ход, начал дрейфовать в море. Через полчаса он затонул. Спаслись лишь несколько сот человек. Такая же участь постигла «Тейю». Советский торпедоносец нанес ей столь тяжелые повреждения, что около 15.00 транспорт затонул. Из 5 тысяч уцелели 400 человек. Восемь тысяч нашли смерть в морской пучине в результате одного удара.

17-я армия собиралась эвакуироваться в ночь с 10 на 11 мая. На херсонесских оборонительных рубежах находилось приблизительно около 30 тысяч человек. Военно-морской флот дал согласие. В руководство операцией лично вмешался гросс-адмирал Дениц. Все, что могло держаться на воде, было направлено к Севастополю. В море вышли более 190 немецких и румынских военных катеров, транспортов, буксиров, тральщиков и самоходных барж. Они могли принять на борт 87 тысяч человек — этого было достаточно: ведь на полуострове оставалось немногим более 50 тысяч немцев и румын.

Казалось, что дела обстоят не так уж плохо. Но как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Начался шторм. График нарушился. Командующий операцией контр-адмирал Шульц со своими офицерами работали не покладая рук. Но что они могли сделать с восьмибалльным штормом. Многие конвои были вынуждены повернуть назад или остановиться. Другие опаздывали. Вскоре стало ясно, что суда не смогут достичь Херсонеса к 11 мая. Поэтому эвакуацию перенесли на следующую ночь — с 11 на 12 мая. Это означало, что план одновременной ночной эвакуации всех находившихся на полуострове частей 17-й армии сорвался и, следовательно, необходимо будет еще целые сутки удержись оборонительные рубежи, чтобы спасти армию от гибели.

Днем 11 мая все подразделения получили приказ оставить свои позиции и к 23.00 отойти к намеченным пунктам посадки на корабли и окопаться для обеспечения локальной обороны. При этом указывалось, что если корабли не прибудут в эти пункты, то солдаты должны садиться на любые другие суда, которые они сумеют найти. Учитывая обстановку, это был необходимый приказ, но он открывал также путь к хаосу и панике.

Шел двенадцатый час ночи. Генерал Рейнгардт, командир 98-й дивизии, опросил по радио собравшиеся у мест посадки подразделения дивизии. На его неоднократные запросы поступал один и тот же ответ: кораблей нет.

Кораблей не было. Что могло случиться? Но корабли были. Предназначенный для эвакуации флот стоял на рейде — он не мог подойти к берегу.

В 21.30 контр-адмирал Шульц поднялся на борт флагманского корабля 1-й флотилии сторожевых торпедных катеров. Он собирался сам подвести суда каравана к их якорным стоянкам и причалам. Ночь была темной, но контр-адмирала эта темнота устраивала. Советская артиллерия не сможет вести прицельный огонь, а советская авиация не имела опыта ночных атак.

Рассекая волны, катер устремился к берегу. Нетерпеливо офицеры вскинули к глазам ночные бинокли. Что такое? «Туман», — обронил первый офицер. Все пришли в ужас. «Но откуда он взялся?» Густые белые облака тумана ползли с берега на море, Туман сгущался. Пристань и пирсы теперь можно было разглядеть лишь вблизи. Но это был не туман — как не невероятно, но это была дымовая завеса!

Несколько месяцев назад военно-морские специалисты установили систему дымовой маскировки в портах и заливах Херсонеса — несколько сот баллонов. В случае массированных налетов авиации противника военные объекты и особенно места стоянки судов, пристани и причалы предполагалось укрывать дымовыми завесами, чтобы сделать прицельную бомбежку невозможной. Сейчас эти дымовые баллоны взорвались от случайных попаданий артиллерийских снарядов. Немецкие солдаты, удивленные и обрадованные тем, что они оказались укрытыми от вражеских глаз, привели в действие остальную уцелевшую дымозащитную аппаратуру, чтобы обеспечить, как им казалось, еще большую безопасность, не предвидя всех последствий.

Исправить что-либо теперь было уже невозможно. Правда, Шульц нашел транспорт «Дакия» и еще несколько судов и привел их к берегу. Но всего стоявших на рейде кораблей и судов было около шестидесяти, и большинство из них отыскать ему не удалось. К тому же ждать долго они не могли. С наступлением рассвета многие из них вернулись обратно в Констанцу пустыми.

Имелась лишь одна возможность — направить на поиски этих судов остальные торпедные катера 1-й флотилии с приказом эскортировать их к местам погрузки. Но флотилия была единственным боевым соединением, оставшимся у Шульца для отражения атак советских надводных кораблей. Лишить себя этой возможности Шульц не мог. Что мог бы он тогда предпринять в случае такой атаки? Случись это — и все транспортные суда подверглись бы смертельной опасности. Кто может упрекнуть адмирала за стремление держать наготове свое единственное оружие?

Так начался финальный акт трагедии многих тысяч оставшихся на полуострове солдат и офицеров 17-й армии.

За три прошедших дня с Херсонесского полуострова было взято на корабли 39 808 солдат и офицеров, 31 708 из них прибыли в назначенные им порты. Но многие другие эвакуироваться не смогли.

Особенно неудачно сложилась судьба 111-й пехотной дивизии, переброшенной в марте в Крым на усиление 17-й армии. Ни один из стоявших на рейде транспортов не нашел в темноте и дыму путь к сектору берега, куда отошли остатки дивизии.

Наступило утро 12 мая. Советские Т-34 атаковали последнюю линию опорных пунктов, прикрывавших отведенные этой дивизии пункты посадки на корабли. Тяжелое вооружение уже было уничтожено, у оборонявшихся немецких солдат имелись лишь винтовки и пулеметы.

На берегу у моря подполковник Франц, офицер разведки, спешно жег секретные документы. Организованное сопротивление прекратилось. Вспыхнула паника. Какой-то лейтенант схватил доску, бросился в воду и попытался уплыть в море.

«Тридцатьчетверки» не спешили подойти к берегу. Советская артиллерия обстреливала прибрежную полосу. На узкой грязной и каменистой отмели между высоким отвесным берегом и кромкой моря сгрудилось несколько тысяч человек.

Затем танки медленно двинулись вперед. Люки их были открыты. За ними не спеша шли советские солдаты…

Шесть месяцев спустя подполковника Франца в московской тюрьме допрашивал советский офицер. Офицер был корректен, вежлив и любознателен. Его особенно интересовали действия 111-й дивизии в Крыму. «Мы не спешили, кстати говоря, — заметил он, — со взятием Крыма. В конце концов, это был огромный лагерь военнопленных. Немцы фактически находились на этом полуострове у нас в плену с ноября 1943 года. К тому же они сами снабжали себя. Сторожили себя. Ездили в отпуска и даже добровольно возвращались обратно».

Если бы финал Крымской битвы не был столь трагичен, можно было бы согласиться с советским офицером, но итог слишком мрачен, чтобы ограничиться удачной шуткой.[199]

Между 8 апреля и 13 мая немцы потеряли убитыми и ранеными 31 700 человек, румыны — 25 800, а вместе — 57 500. Более того, сравнение данных об эвакуации показывает, что судьба 20 тысяч человек осталась неизвестной. Это была катастрофа, равная по своим масштабам Сталинграду.

2 августа 216 года до н. э. на Апулийской равнине в Италии, близ городка Канны, карфагенские войска, возглавляемые Ганнибалом, стояли перед римской армией, которой командовал консул Теренций Варрон. Силы римлян превосходили силы карфагенян почти вдвое, но отменная кавалерия Ганнибала более чем уравновешивала этот численный перевес.

Битва началась. Армии двинулись навстречу друг другу. Ганнибал воспользовался своим главным козырем: тяжелая африканская кавалерия под предводительством Газдрубала атаковала слабую кавалерию противника на правом фланге армии Варрона и разбила ее. Римские всадники были рассеяны и сброшены в реку Аурид. Пройдя в тылу вражеских боевых порядков, Газдрубал устремился на левый фланг, где трехтысячный отряд римских всадников сражался с легкой конницей карфагенян. Напав на этот отряд сзади, Газдрубал разбил и его. Кавалерия римлян была разгромлена и изгнана с поля боя. Затем кавалеристы Газдрубала ударили в тыл римской пехоте.

Превосходство легионов Теренция Варрона над легковооруженной пехотой карфагенян утратило свое значение. Когда конница Газдрубала оказалась в тылу римлян, а ливийская пехота охватила фланги, судьба римской армии была предрешена. Первое в истории сражение на уничтожение, связанное с окружением главных сил противника маневренными частями и охватом обоих его флангов пехотой, шло к своему логическому концу.

Прусский генерал-фельдмаршал фон Шлиффен оставил подробное исследование боя под Каннами. Римляне, объяснял он, оказались сбитыми в кучу, утратили маневренность, их численное превосходство свелось таким образом на нет. Они предпринимали последние отчаянные усилия. Ганнибал разъезжал по кровавому полю битвы, подбадривая смелых и подталкивая ленивых. Устав от бойни, карфагеняне взяли уцелевших римлян в плен. Небольшое поле было усеяно грудами мертвых тел. Римляне потеряли убитыми около 48 тысяч человек. Погибли консул Эмилий Павел и проконсул Сервилий. Варрону с частью пехотинцев и всадников удалось спастись бегством. Еще несколько тысяч римлян попали в руки победителей в городке Канны и в двух римских лагерях.

В 1909 году Шлиффен писал: «Это было сражение на уничтожение, доведенное до совершенства. За две тысячи лет оружие и способы ведения боя полностью изменились. Солдаты более не сражаются на коротких мечах, а стреляют друг в друга с расстояния в несколько тысяч метров. Место лука заняло орудие, а место пращи — пулемет. Вместо избиения — плен. Но в общих чертах боевые условия остались без изменения. Бой на уничтожение может быть дан и ныне по плану, выработанному Ганнибалом много веков тому назад».

Граф Шлиффен был прав. Летом 1944 года «Канны» римлян были повторены в России на Березине.

Как весь ход войны против России пестрит ошибочными решениями немцев, так и последний акт Восточной кампании начался с рокового просчета верховного главнокомандования вооруженных сил Германии. Этот просчет таил в себе семена решающего поражения вермахта на Востоке — крах центрального фронта летом 1944 года.

Кто бы мог подумать в 1941 году, что через какие-нибудь три года отборные армии группы «Центр» потерпят крупнейшую в военной истории катастрофу, что их ждет сражение на уничтожение, «Канны», не имеющие параллели?

Группа армий «Центр» играла ключевую роль в операции «Барбаросса». Имея в своем составе две танковые группы и две мощные пехотные армии, она должна была разбить основные вооруженные силы противника к западу от Днепра, а затем молниеносным броском достигнуть сердца Советского Союза — Москвы.

Армии группы с головокружительной быстротой прошли путь от Бреста до Минска, форсировали Днепр и достигли Смоленска. Затем Гитлер заколебался. Он отошел от первоначального плана наступления на Москву. Немецкие войска повернули на юг, к Киеву, чтобы сперва захватить Украину. Лишь спустя несколько недель в распутицу, на пороге зимы, наступление на Москву было возобновлено. Но было уже поздно. Немецкие войска и их оружие не могли противостоять свежим русским дивизиям, подтянутым из Сибири, и русской зиме с ее морозами. На подступах к советской столице армии группы «Центр» потерпели поражение.

События зимы 1941/42 года привели к коренному повороту во всей войне на Восточном фронте. В стратегии немецкого верховного командования центральный фронт и чисто военные соображения захвата столицы противника — важнейшего центра коммуникаций — отошли на второй план, уступив место экономическим целям на юге Советского Союза, целям, которые Гитлер, в отличие от своих генералов, считал решающими для исхода войны: уголь, сталь и нефть. Донецкий бассейн и Кавказ стали рассматриваться в качестве главных театров военных действий. Там наносились основные удары, там решалась судьба всей русской кампании.

В глазах немецкого верховного командования группа армий «Центр» после своего отступления от Москвы находилась на «второстепенном театре войны». 2-я танковая армия Гудериана, которая, согласно плану «Барбаросса», должна была обойти Москву с юга и захватить ее, в течение двадцати месяцев, вплоть до августа 1943 года, оставалась в районе Орла, куда она отступила после поражения под Тулой. Армия прикрывала подступы к Орлу против возможного наступления русских. Однако после победы на Волге в намерения Сталина входил разгром немецких войск не в центре, а на юге страны.

Немцы проигрывали на юге одно сражение за другим и потеряли завоеванные богатства: железо и уголь, никель и марганцевую руду, зерно Украины и южный бастион — Крым.

К июню 1944 года карта военных действий красноречиво свидетельствовала о трагических событиях на южном крыле Восточного фронта. Советские войска продвинулись далеко на запад. Линия фронта шла теперь от Одессы на Черном море вдоль восточных и северных отрогов Карпат до города Коломыя, а затем резко поворачивала на север, к Припятским болотам возле Ковеля. Здесь начинался фронт армий группы «Центр», который по конфигурации представлял собой огромный выступ на восток площадью около 250 тысяч квадратных километров: восточный фас фронта в районах Орши и Могилева проходил в 50 километрах за Днепром. Тыловые коммуникации этого выступа уже находились под угрозой с юга в западной оконечности Припятских болот.

К счастью для немцев, эта угроза, образно говоря, утонула в весенней распутице. Немецкое верховное командование, таким образом, получило столь необходимую для войск передышку, а вместе с ней возможность хотя бы временно стабилизировать внушавший опасение участок фронта между Карпатами и Припятскими болотами.

Как в ставке фюрера «Вольфшанце», так и в штаб-квартире главного командования сухопутных войск Германии в это время мучительно искали ответ на вопрос: «Что предпримет противник после весенней распутицы? Где он начнет свое летнее наступление?»

Гитлер и его советники дали ошибочный ответ на этот кардинальный вопрос 1944 года, и этот неправильный ответ, основанный на неверной оценке положения, стал одной из причин катастрофы.

В течение восемнадцати месяцев Гитлер отказывался признать, что Сталин пытается навязать немцам решающее сражение на южном крыле фронта. В течение восемнадцати месяцев он недооценивал мощь Советских Вооруженных Сил и их возросший боевой опыт. Теперь Гитлер допустил новый просчет. Он убедил себя, что Сталин нанесет решающий удар не иначе как на юге, поскольку в Галиции перед советскими войсками открывалась блестящая стратегическая перспектива для наступления на Варшаву, к Висле и, следовательно, в тыл группы армий «Центр». Гитлер отбросил все сомнения: русские, заявил он, нанесут удар между Припятскими болотами и Карпатами! Они должны ударить здесь!

Изо дня в день Гитлер проводил долгие часы над картой Восточного фронта, изучая обстановку и планируя ход возможных операций. И в каждом составленном им плане он приписывал противнику свои собственные выводы. Конечно, идея охвата гигантскими клещами выдававшегося выступом на восток немецкого фронта и окружения двух групп армий — «Север» и «Центр» выглядела весьма заманчивой. В конце концов, от истоков реки Припять до Балтийского моря расстояние не так уж велико — каких-нибудь 450 километров, причем без серьезных естественных препятствии. Отличные условия для стремительного броска. Подобный замысел, безусловно, должен прийти в голову любому смелому полководцу, располагавшему достаточными силами!

Любопытно отметить, что не только Гитлер, но и его военные советники — генерал-полковник Йодль и начальник оперативного отдела генерал Хойзингер упорно придерживались подобной трактовки грядущих событий. Вера в русское наступление в Галиции была так сильна, что, даже когда после 10 июня стали поступать сведения о подготовительных мероприятиях противника на фронте группы армий «Центр», они игнорировались как отвлекающие маневры русских. Призрак советского наступления вдоль Вислы к Балтийскому морю так заворожил штаб-квартиру фюрера, что возможность нанесения советским командованием решающего удара в другом месте просто не допускалась.

Вследствие этого главное командование сухопутных войск Германии сконцентрировало все имевшиеся в его распоряжении резервы, и прежде всего танковые дивизии в Галиции. Это были значительные силы: четыре танковых корпуса в составе восьми танковых и двух моторизованных дивизий,[201] и верховное командование вооруженных сил Германии с уверенностью ожидало предстоящую битву на фронте группы армий «Северная Украина». Новый командующий фронтом генерал-фельдмаршал Модель также разделял официальный оптимизм: впервые, указал он, массированный удар советских войск будет встречен столь же мощным контрударом немцев.

Но то были тщетные надежды. Они свидетельствовали о недостаточной осведомленности немецкого верховного командования, о его неспособности правильно оценить положение дел. В течение ряда лет в ставке фюрера недооценивали Красную Армию, теперь же с завышенными мерками судили о дерзости стратегических замыслов русских.

Летом 1944 года Верховное Главнокомандование Советских Вооруженных Сил не вынашивало столь далеко идущих стратегических планов, которые приписывал ему Гитлер. К тому же Советское Верховное Главнокомандование очень редко атаковало противника на тех направлениях, где позиции немцев были особенно сильны. Превосходно поставленная разведывательная служба давала советскому командованию возможность планировать свои операции на основе точных сведений о положении противника. Летом 1944 года русские поступили иначе, чем предполагали немцы. Сталин сделал то, что Манштейн летом 1943 года предложил сделать на Курской дуге, когда оценил исключительную мощность оборонительных позиций советских войск на северном и южном фасах этого фронта: ударить в центр дуги, где оборона противника была слабее, чем на флангах.

Именно эти соображения лежали в основе русского плана операции против выступа, занимаемого группой армий «Центр». К сожалению, немецкое командование не имело своих разведчиков в Ставке Советского Верховного Главнокомандования, которые могли бы снабдить немцев соответствующей информацией.

Немецкое верховное командование пребывало в заблуждении до самой последней минуты, о чем весьма убедительно свидетельствует доклад об общем военном положении начальника штаба ОКВ генерал-фельдмаршала Кейтеля, сделанный им 20 июня 1944 года. В этом докладе Кейтель утверждал, что русские не начнут наступления, пока силы вторжения западных союзников, высадившиеся 6 июня в Нормандии, не добьются крупного успеха, и что главный удар русские после этого нанесут в Галиции, а не по армиям группы «Центр».

Спустя 48 часов утверждение Кейтеля было опровергнуто самым драматическим образом. Советские войска перешли в наступление. Но не в Галиции.

22 июня 1944 года исполнилась третья годовщина начала операции «Барбаросса» — нападения Германии на Советский Союз. Отдавая себе точный отчет о воздействии этой даты на умы и сердца русских людей, Сталин использовал ее, чтобы поднять боевой дух своих войск.[202] Так же как ранее он отдал приказ взять Киев 7 ноября 1943 года — в день Октябрьской революции, так и теперь он приурочил начало решающего летнего наступления 1944 года ко дню вторжения Германии в Россию. Чтобы заставить немецкое командование подольше теряться в догадках относительно главного направления летнего наступления, маршал Г. К. Жуков — один из двух представителей Ставки, ответственных за координацию действий участвовавших в наступлении советских войск избрал последовательный порядок проведения операций против фронта армий группы «Центр».

Начало было положено партизанами. В ночь на 20 июня на территории за линией фронта партизаны провели широкие диверсионные операции. К рассвету 10 500 взрывов полностью вывели из строя железнодорожные коммуникации в районе между Днепром и Минском и к западу от этого города. Стратегически важные мосты были взорваны. Подвоз снабжения был приостановлен во многих случаях больше чем на сутки.

Парализованными оказались не только железные дороги: сеть телеграфной и телефонной связи, тянувшаяся вдоль дорог, также была выведена из строя. Движение железнодорожного транспорта почти полностью прекратилось, что сыграло существенную, роль в трагических событиях последующих 48 часов.

Когда начальник транспортного управления группы армий «Центр» полковник Теске облетел подведомственную территорию на своем самолете, он воочию убедился в масштабах катастрофы. Все железнодорожные станции и разъезды были забиты составами. Паровозы передвигались со скоростью улиток. В тех немногих местах, где поезда еще ходили, вагоны и даже паровозы были облеплены людьми — по большей части беглецами из районов, оказавшихся под угрозой.

Следующие цифры могут служить наглядной иллюстрацией трудностей, с которыми столкнулись немцы. 1 июля немцы должны были эвакуировать из Минска 8 тысяч раненых. 7 июля с запада к армиям группы «Центр» двигалось 98 железнодорожных эшелонов. Всего же в этот день в районе расположения армий группы «Центр» было 216 поездов, в том числе 138 эшелонов с войсками, 59 товарных составов, 12 эшелонов с грузами для люфтваффе и 7 поездов администрации железных дорог. Все они встречали огромные трудности на своем пути и по большей части простаивали. Срочно необходимые подкрепления — войска и боеприпасы — не достигали фронта.

Второй этап грандиозной битвы начался 23 июня. 3-я танковая армия генерал-полковника Рейнгардта подверглась ударам войск 1-го Прибалтийского фронта и 3-го Белорусского фронта северо-западнее и юго-восточнее Витебска. Через 24 часа началось советское наступление на участке фронта 4-й немецкой армии генерал-лейтенанта фон Типпельскирха. Здесь войска 2-го Белорусского фронта обрушились на линию обороны в секторе между Оршей и Могилевом. Наконец, 24 июня соединения 1-го Белорусского фронта, которым командовал генерал армии Рокоссовский,[203] перешли в наступление против 9-й армии генерала Йордана. Основной целью русских был Бобруйск на реке Березина.

Таким образом, лишь 24 июня до сознания верховного немецкого командования дошло, что главный удар русские наносят по фронту армий группы «Центр». А за день до этого в ставке Гитлера все еще тешили себя мыслью, что русские атаки на фронте армий группы «Центр» не более как ложный маневр, призванный отвлечь внимание от ожидавшегося основного удара в Галиции.

Мощь советского наступления, подавляющее превосходство в артиллерии, танках и авиации стали очевидными уже через 48 часов. Не веря своим глазам, Гитлер и его советники взирали на поступавшие с фронта тревожные оперсводки. Они ужаснулись, обнаружив то, чего не смогла установить немецкая разведка, — беспрецедентную концентрацию советских войск, неотразимый по своей разрушительной мощи вал огня и стали, который за несколько часов взломал немецкую оборону, до этого в течение года выдерживавшую удары русских.

Растянувшийся почти на 1000 километров фронт армий группы «Центр» обороняли четыре немецкие армии генерал-фельдмаршала Буша в составе 34 дивизий.[204] 2-я немецкая армия прикрывала южный фланг и обеспечивала связь с армиями группы «Северная Украина». Единственная танковая дивизия — 20-я — дислоцировалась в тылу 9-й армии в районе Бобруйска. Почти все другие танковые дивизии, имевшиеся на Восточном фронте, находились в Галиции или в районе западнее Ковеля, где ожидалось летнее наступление противника. Что же касается остальных резервов, то позади 4-й армии стояла 14-я пехотная дивизия, а на правом фланге 3-й танковой армии — 95-я пехотная дивизия. В Могилеве, то есть в секторе 9-й армии, дислоцировалась моторизованная дивизия «Фельдхернхалле», а на левом фланге сектора — 707-я пехотная дивизия. И это все. Или почти все. Имелся, правда, еще 6-й воздушный флот под командованием генерал-полковника Риттера фон Грейма. Но в день начала русского наступления в воздушном флоте осталось лишь 40 исправных истребителей.[205] Все остальные были в Германии или во Франции, где начавшееся несколько недель назад вторжение союзников проходило при их подавляющем превосходстве в воздухе. Это был второй фронт, открытия которого Сталин добивался от союзников в течение трех лет. Сталин ждал 16 дней, чтобы убедиться, что высадка в Нормандии не окажется еще одним Дьепским рейдом, а станет настоящим вторжением на Европейский континент, а затем сам нанес удар. Теперь он мог быть уверен, что Гитлер не перебросит из Франции ни одной дивизии, ни одного танка, ни одного самолета, чтобы помочь армиям группы «Центр», втянутым в тяжелые бои.

Советскими войсками, наносившими удар по армиям генерал-фельдмаршала Буша, руководили два выдающихся советских полководца — маршалы Жуков и Василевский. Русские обладали значительным численным преимуществом, особенно в боевой технике. В распоряжении четырех участвовавших в наступлении фронтов насчитывалось 20 общевойсковых армий, усиленных танковыми соединениями, и пять воздушных армий — более 200 дивизий, около 2,5 миллиона человек, 6 тысяч танков и САУ, 45 тысяч орудий и минометов и 7 тысяч самолетов.[206]

Перед лицом этих превосходящих сил немецкие армии, выстоявшие против русских атак зимой 1943/44 года, сейчас оказались в безнадежном положении. Они не только уступали противнику по своему материальному обеспечению. Жесткий приказ Гитлера любой ценой «оборонять и удерживать занимаемые рубежи» лишал стратегического маневра и серьезно затруднял даже тактические действия. К тому же многие из немецких дивизий были привязаны к так называемым «укрепленным районам», которые создавались по примеру крепостей и фортов прошлых войн. Идея таких районов была заимствована Гитлером из практики первой мировой войны, особенно из опыта сражений за Верден и форт Луомон. На этом устаревшем опыте Гитлер основывал свою новую стратегию жесткой обороны — стратегию войск, численно уступающих противнику, — и надеялся подобным образом сорвать крупные наступательные операции Советских Вооруженных Сил.

В соответствии с подобной несложной концепцией важные центры коммуникаций, промышленные районы, города, имеющие политическое и историческое значение, надлежало оборонять до последней возможности, до последнего патрона. Предполагалось, что подобные «крепости» прикуют к себе столь крупные силы противника, что посылка подкреплений к прорвавшимся через линию фронта соединениям будет серьезно нарушена и ударная мощь врага ослабнет.

В районе расположения армий группы «Центр» такими «укрепленными районами» были объявлены города Слуцк, Бобруйск, Могилев, Орша, Витебск и Полоцк. Для их обороны выделялось по одной фронтовой дивизии, а для защиты Витебска — целых три.

Это был неплохой замысел, но он страдал одним существенным недостатком. Он мог сработать только в том случае, если противник действительно начнет штурмовать эти «укрепленные районы» и сосредоточит против них свои силы. Однако противник мог вообще не атаковать эти «крепости», а просто обойти их, выставив сторожевые заслоны, и, таким образом, не позволить сбить темпы своего наступления.

К тому же немецкие армии и корпуса не могли рассчитывать, что им удастся закрыть брешь в своей обороне, если враг сумеет прорвать линию фронта, так как все имеющиеся в их распоряжении дивизии были привязаны к этим «укрепленным районам».

Но Гитлер отмел возражения командующих немецкими армиями. Он отказывался видеть, что на полях сражений 1944 года появилась совершенно новая советская армия, коренным образом отличавшаяся от Красной Армии 1941–1942 годов. Советское командование участвовавшие в боях войска сделали важные выводы и операций 1943 года. Прежде всего они научились сосредоточивать свои усилия на решающих участках фронта, умело использовать подвижные войска и проводить крупномасштабные операции бронетанковыми соединениями.

Более того, советские армии оказались щедро оснащенными боевой техникой и боеприпасами. Советская военная экономика достигла в 1944 году своего зенита. Своими призывами к защите Отчизны, русскому патриотизму коммунистическое правительство вызвало в советском народе небывалый трудовой подъем. Освобождение обширных районов страны советскими войсками и пагубная оккупационная политика Гитлера с ее философией «низшей расы» еще более укрепили эти тенденции. К 1944 году своего пика достигли американские поставки по ленд-лизу: многие дивизии Красной Армии передвигались на американских грузовиках, ели хлеб из канадской пшеницы, носили шинели, сшитые из американского сукна.

Таким образом, решающая битва летнего наступления советских войск началась в тот момент, когда военные усилия Советского Союза достигли своего зенита — как в военно-экономическом, так и в морально-политическом плане. Германия же переживала небывалый упадок. В то время как над «третьим рейхом» нависала тень 20 июля — дня покушения на Гитлера, Советский Союз переживал мощный прилив патриотических настроений. Сотни тысяч советских людей приносили торжественную присягу, давали клятву сражаться с врагом до последней капли крови.

Вот один из многочисленных примеров. На массовом митинге радистка 103-й танковой бригады Вера Прошина, выражая свои мысли и чувства, сказала: «Сегодня сбывается моя мечта — уничтожать гитлеровцев из танка, отомстить за страдания моего народа, отомстить за мое личное горе. Фашисты убили у меня отца и мать. Я буду беспощадно уничтожать их и докажу, на что способна советская девушка. Смерть проклятым оккупантам!»

Эта боевая клятва со многими другими подобными клятвами солдат и офицеров распространялась на фронте в форме листовок миллионными тиражами, находя тысячи и тысячи последователей. Верность, храбрость и усилия Советских Вооруженных Сил пользовались поддержкой всего народа.

Что же касается стратегической подготовки Белорусской операции,[207] как было названо это летнее наступление, то она описана рядом ее участников, в том числе командующим 1-м Белорусским фронтом маршалом Рокоссовским, оставившим исключительно интересные воспоминания.

Дважды Герой Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский — когда-то работавший каменщиком и служивший унтер-офицером в драгунском полку царской армии — был типичным генералом, рожденным Октябрьской революцией: храбрый, хладнокровный, от природы одаренный полководческим талантом. Общительный и обаятельный человек, в характере которого сохранились черты драгунской удали.

В середине марта 1944 года Рокоссовскому позвонил Сталин и в общих чертах ориентировал его относительно роли 1-го Белорусского фронта в планируемой операции. В начале мая началась детальная отработка плана операции. Войска Рокоссовского должны были нанести один из основных ударов. В качестве первой цели наступательных действий фронта предусматривался захват Бобруйска, важного центра железных и шоссейных дорог в лесисто-болотистой местности низовий Березины.

Бобруйск имел огромное значение для дальнейших наступательных операций в направлении Бреста. Рокоссовский и его штаб пришли к выводу о целесообразности нанести два одинаковых по силе удара и взять город в клещи. Один удар с северо-запада — силами двух армий и танкового корпуса из района Рогачева на Бобруйск, другой — такими же силами с юга в обход Бобруйска на Слуцк.

Совещание по отработке плана наступления проходило 22–23 мая в Ставке Верховного Главнокомандования. Решение Рокоссовского о двух ударах вызвало бурные споры. Сталин и несколько других представителей Ставки потребовали, чтобы Рокоссовский сосредоточил все силы для одного главного удара — с плацдарма на Днепре в районе Рогачева. Доводы опытного генерала, что для такого удара район действий слишком мал, местность позволяет сосредоточить в начале наступления лишь ограниченные силы и фланг окажется открытым для удара с севера, были отклонены. Сталин упорно настаивал том, чтобы был нанесен один главный удар. В принципе, конечно, он был прав, но в данном конкретном случае обстановка требовала отказа от обычного правила. Представляет интерес метод, с помощью которого Стали пытался заставить своих маршалов и командующих фронтами принять его точку зрения. Вот что пишет об этом Рокоссовский:

«Дважды мне предлагали выйти в соседнюю комнату чтобы продумать предложение Ставки. После каждого такого “продумывания” приходилось с новой силой отстаивать свое решение. Убедившись, что я твердо настаиваю на нашей точке зрения, Сталин утвердил план операции в том виде, как мы его представили».[208]

Однако не обошлось без едкого замечания Сталина об упрямстве командующего фронтом и предупреждения об ответственности за операцию. Рокоссовский взял всю ответственность на себя. Он отстоял свою точку зрения.

С первой же попытки советские войска глубоко вклинились в оборону 3-й танковой армии на левом фланге фронта группы армий «Центр». Спустя сутки «укрепленный район» Витебска оказался зажатым в тиски наступавших советских войск.

То же самое повторилось и на участке фронта 4-й армии. Дивизии 2-го и 3-го Белорусских фронтов нанесли удары в направлении Орши и Могилева и вскоре пробили широкую брешь в обороне армии генерала фон Типпельскирха восточнее Могилева. Позади Могилева стояла моторизованная дивизия «Фельдхернхалле».

Первые действия этой дивизии в развернувшемся летнем сражении стали типичными для событий, происходивших между Днепром и Березиной. С середины мая после упорных боев к северу от Витебска дивизия была выведена в резерв для отдыха и пополнения. Часть ее артиллерии и танков все еще находилась в Германии. Ее личный состав был пополнен переброшенными из Норвегии войсками, привыкшими к спокойной жизни в оккупированной стране, а не к суровым тяготам войны на Востоке. Последний эшелон с пополнением прибыл в середине июня, за восемь дней до русского наступления.

Вечером в первый же день советского наступления «Фельдхернхалле» получила приказ ликвидировать прорыв к востоку от Могилева. Когда командир дивизии генерал Штейнкеллер доложил об этом командиру 59-го корпуса генералу Мартинеку, тот покачал головой: «Какой именно прорыв вы должны ликвидировать? У нас здесь одни сплошные прорывы. Ваше место на Березине, чтобы обеспечить там резервную линию обороны на случай, когда мы не сможем держаться на Днепре. А это случится довольно скоро».

Мартинек был прав. Березина находится в 70 километрах к западу от Днепра. Если бы «Фельдхернхалле» заняла оборону вместе с 18-й моторизованной дивизией на Березине с целью обеспечения рубежа для отхода потрепанным дивизиям 4-й армии, катастрофы, вскоре постигшей немецкие войска на этой реке, возможно, удалось бы избежать.

Но приказ надлежало выполнять. «Фельдхернхалле», вступив в бой в 100 километрах восточнее Березины за Днепром, оказалась в безнадежном положении. «В ночь с 25 на 26 июня, — позднее докладывал генерал Штейнкеллер, — мне удалось скорее благодаря счастливому случаю, чем умелому командованию, переправить свои войска обратно через Днепр у Могилева». В то время как бронетанковые части Штейнкеллера двигались на восток навстречу прорвавшимся советским танкам, начальник его штаба полковник Фельш получил в полдень 24 июня следующее сообщение из 12-го армейского корпуса: «Войска с боями пробиваются на запад, 12-я пехотная дивизия обороняет Могилев». С этого момента управление немецкими войсками в этом районе боевых действий, по существу, развалилось. Дороги, ведущие на запад, были забиты обозами и частями различных дивизий, потоком хлынувших назад без каких-либо четких целей или определенного маршрута. То тут, то там отступавшие колонны подвергались атакам советских танков.

В этот же день советские войска нанесли свой основной удар на правом крыле армий группы «Центр» — 1-й Белорусский фронт Рокоссовского начал наступление на Бобруйск.

Командующий 65-й армией генерал Батов выбрал для прорыва участок фронта, где 9-я немецкая армия генерала Йордана менее всего ожидала танкового удара русских, — полукилометровое болото, считавшееся непроходимым. Операция была проведена мастерски. Под прикрытием дымовых завес инженерно-саперные части 65-й армии проложили через болото гати из заранее подготовленных бревен и жердей, как если бы они наводили через реку понтонный мост.

24 июня в шлемофонах танкистов Донского танкового корпуса (1-го гвардейского) раздался условный сигнал для перехода в наступление: «Буря, пять, пять, пять». Боевые машины двинулись по бревенчатым гатям, за болотом находилась лишь тонкая линия пикетов немецкой 36-й моторизованной дивизии. Вместе с танками наступала пехота. Советские пехотинцы переправлялись через болотные топи, как лыжники по глубокому снегу: на ногах у них были самодельные лыжи — мокроступы, сплетенные из лоз. Это был еще один пример изобретательности и находчивости русских. Болота, дремучие леса, ночь были их союзниками, и они превосходно справлялись с встречавшимися на пути трудностями.

41-й танковый корпус немцев, в состав которого помимо 36-й моторизованной дивизии входили две пехотные дивизии, был захвачен врасплох. Что мог предпринять в этих обстоятельствах генерал Гоффмайстер? Как очевидное решение напрашивался контрудар силами стоявшей в резерве около Бобруйска 20-й танковой дивизии, которая находилась в исключительно выгодном для этого положении, по советским механизированным соединениям, неожиданно прорвавшимся к шоссе между Бобруйском и Могилевом. Но командующий 9-й армии генерал Йордан в надежде, что 41-й корпус сумеет сам справиться с возникшей критической ситуацией, колебался целый день, прежде чем принять решение. Потеря времени оказалась роковой. Надо сказать, что подобного рода ошибки со стороны опытных немецких командиров были вообще типичны для всего этого сражения.

К востоку от бобруйского моста через Березину стоял усиленный танковый батальон 21-го полка 20-й танковой дивизии, который можно было бы использовать для удара как по северному, так и по южному клиньям русских. Батальон был полностью укомплектован боевой техникой. В нем насчитывалось более 100 танков Т-IV. Но он не получил никаких приказов. Наконец командир батальона майор Пауль Шульце по собственной инициативе бросил три танковые роты наперерез наступавшим к северу от Бобруйска танковым частям 48-й армии. Но они не смогли предотвратить прорыв русских танковых соединений на стыке 9-й и 4-й немецких армий. Оставив одну из рот — около 20 танков — в резерве, Шульце двинулся с остальными танками дальше на север, чтобы ударить во фланг прорвавшихся войск противника.

Однако в этот момент на его имя поступил приказ из штаба 9-й армии: нанести удар к югу от Бобруйска. Там наконец-то поняли, что основная угроза исходит от Донского танкового корпуса армии Батова, стремительно продвигавшегося к рокадному шоссе. Тем не менее распоряжение о переброске батальона Шульце на юг было неправильным. Его результатом явилось то, что сильная танковая группировка немцев не смогла эффективно вмешаться ни на одном из угрожаемых участков фронта.

Майор Шульце справедливо отметил в своем дневнике: «Пока мы разъезжали с севера на юг, русские подавили узлы сопротивления и захватили оборонительные рубежи наших пехотных дивизий. На протяжении всего пути я встречал лишь отступавшие немецкие части».

Контратака немецких танкистов поначалу имела успех. Но в то время как немецкие танки вели бои с прорвавшимися русскими частями вблизи линии фронта, русские осуществили прорыв северо-западнее Бобруйска и выходили в тылы группы Шульце.

Майор вывел одну танковую роту из боя и повернул ее на север, надеясь удержать важный перекресток дорог и мост восточнее Бобруйска.

Сильная танковая часть под руководством решительного командира могла бы достичь ощутимых результатов. Но других подобных воинских частей у немцев в этом районе не было. Добрая треть всех танковых и самоходно-артиллерийских сил, входивших в состав армий группы «Центр», находилась на весьма неудачно выбранных позициях — в секторе 2-й армии.

Нерешительные действия генерала Йордана привели к тому, что он стал первым козлом отпущения в этом гигантском летнем сражении. Он был смещен со своего поста, командующим 9-й армией назначили генерала фон Формана, опытного и энергичного военачальника. Однако трудно было бы найти худший момент для вступления в командование этой армией.

К утру 28 июня поступавшие из корпусов донесения красноречиво свидетельствовали о масштабах катастрофы. Главные силы 9-й армии были окружены у Бобруйска на восточном берегу Березины, а передовые соединения советских войск к этому времени находи, лись уже к западу от реки.

29 июня «крепость» Бобруйск пала. В ночь на 29 июня гренадеры и танкисты 20-й танковой дивизии предприняли отчаянную попытку вырваться из города и пробиться через блокирующие части противника. В подготовке прорыва приняли участие командиры трех разбитых пехотных дивизий и начальник оперативного отдела штаба 20-й танковой дивизии подполковник Шенайх. Во главе прорывавшейся колонны шли гренадеры, поддерживаемые последними уцелевшими танками майора Шульце и самоходными орудиями капитана Браде. После ожесточенной схватки части немецких войск удалось вырваться из окружения и достичь резервных позиций 9-й армии. В Бобруйске осталось около 5 тысяч раненых! Всего из бобруйского «котла» сумели ускользнуть приблизительно 30 тысяч человек. 30 тысяч из 100 тысяч! Сколько немецких солдат и офицеров нашло смерть в быстрых водах Березины или погибло в лесах и болотах — этого точно никто не знает.[209]

Удар Рокоссовского на южном крыле фронта 9-й армии немцев увенчался полным успехом. Советский полководец досрочно выполнил поставленную перед ним задачу: Ставка предусматривала окружение Бобруйска на восьмой день наступления, его войска взяли этот город на четвертый.

Вернемся теперь на северное крыло фронта группы армий «Центр», где немецкая 3-я танковая армия вела тяжелые бои с наступавшими войсками 3-го Белорусского и 1-го Прибалтийского фронтов. Здесь первой стратегической целью русских был Витебск. Эта «крепость» на Западной Двине была охвачена с флангов двумя широкими клиньями, однако непосредственно на сам город атак не предпринималось — еще один убедительный пример неэффективности стратегии «укрепленных районов».

Советское наступление и тут явилось неожиданностью для немецкого командования. Правда, командующий 3-й танковой армией генерал-полковник Рейнгардт ранее неоднократно докладывал об опасном положении своего сектора фронта. Еще в середине мая в докладе об обстановке на фронте он обращал внимание генерал-фельдмаршала Буша на сосредоточение крупных сил противника перед левым крылом его армии и делал из этого вывод о необходимости уделить особое внимание укреплению обороны в районе севернее Витебска. Однако генерал-фельдмаршал Буш и главное командование сухопутных войск не согласились с этими оценками Рейнгардта. Им не верилось в возможность удара русских в глубь немецкой обороны в обход Витебска; они предпочитали думать, что русские начнут мощное наступление на сам Витебск, а гарнизон города, действуя как волнорез, сорвет это наступление.

— А что я могу сделать? — риторически спрашивал генерал-фельдмаршал Буш в своей штаб-квартире в Минске начальника штаба генерал-лейтенанта Кребса, имея в виду, что ему не под силу отстоять собственную точку зрения на обстановку перед Гитлером. И поскольку ответа на этот вопрос не предвиделось, Буш утешал себя тем, что его закаленная в боях 3-я танковая армия так или иначе, безусловно, выполнит свою задачу «волнореза».

Однако армия Рейнгардта уже утратила прежнюю боевую мощь. Почти треть ее дивизий перебросили на другие участки фронта. Ее мощная артиллерия сократилась почти наполовину. Единственными резервами, которыми она располагала, были 14-я пехотная дивизия, несколько саперно-инженерных батальонов, а также находившиеся в армейском тылу 201-я охранная дивизия и карательный батальон.

Действуя в соответствии с директивами Гитлера, Буш к тому же приказал 3-й танковой армии сосредоточить три-четыре дивизии — почти треть ее ударных сил — в «укрепленном районе» Витебск.

Что оставалось делать Рейнгардту? Приказ, несмотря на его сомнительную целесообразность, требовал от него разместить в Витебске целый корпус и превратить город в мощную крепость. И все это делалось в расчете, что русские непременно атакуют город и окажутся вынужденными бросить против него не менее 20–30 дивизий. Но, как уже отмечалось выше, русские просто обошли эту «крепость», тем самым нарушив все оборонительные планы и замыслы немецкого командования.

Возникает вопрос: почему немецкое командование оказалось в полном неведении относительно намерений и мощи сил противника?

Тот факт, что немецкая сторона не располагала информацией о стратегических замыслах и планах Советского Верховного Главнокомандования, не вызывает удивления — у германской разведывательной службы не было своих агентов в высших эшелонах советского командования. У Германии не нашлось своих Рихардов Зорге и Вертеров.[210] Но то, что от немцев остались скрытыми даже намерения командования противника в прифронтовой полосе, — это, безусловно, было необычным явлением. Как правило, аэрофотосъемки, опрос дезертиров, данные войсковой разведки, подслушивание телефонных линий связи, радиоперехваты дают довольно четкое представление о тактических намерениях врага. Радиоразведка и перехваты радио- и телефонных разговоров часто давали весьма ощутимые результаты в этом отношении. Почему же эти обычные способы и методы разведки подвели армии группы «Центр» летом 1944 года?

Ответ дают русские источники. Так, бывший начальник штаба 3-го Белорусского фронта генерал-лейтенант А. П. Покровский в своих содержательных мемуарах подробно описывает мероприятия, обеспечившие скрытность подготовки летних наступательных операций и дезориентацию противника. Солдаты, например, рыли траншеи и укрепляли оборону вплоть до самого начала наступления. Тем самым даже их самих заставляли поверить, будто их дивизии готовятся к длительному периоду позиционной войны. И все это делалось с целью ввести в заблуждение немецкую воздушную разведку, агентов и осведомителей. Были введены строгие меры по соблюдению секретности даже среди старшего командного состава. Письменная документация готовилась узким числом офицеров и передавалась только из рук в руки. Передача какой-либо информации, имеющей отношение к наступлению, по телефону, телеграфу или по радио строго запрещалась. Письменные приказы были посланы по армиям лишь за два дня до начала операции. Эти суровые, чрезвычайные предохранительные меры, без сомнения, принесли свои результаты. Поскольку сосредоточение таких крупных сил — более 20 армий — полностью скрыть было невозможно, советское командование создало специальные группы истребителей, осуществлявших непрерывное барражирование над фронтом, чтобы воспрепятствовать воздушной разведке немцев. Конечно, эти меры не давали стопроцентной гарантии, но они помешали немецкой разведке собрать убедительные данные.

Тем не менее каждую мелочь не предусмотришь и абсолютно безукоризненных планов не существует. В начале июня одну из русских «швейных машинок» — тихоходный связной биплан По-2 — сбили в зоне расположения 252-й пехотной дивизии. Вместе с самолетом в руки немцев попал майор — сотрудник штаба советской дивизии ВВС. В его планшете нашли исключительно интересные документы 3-й воздушной армии, позволявшие сделать далеко идущие выводы о предстоящем наступлении. Командир дивизии генерал-лейтенант Мельцер послал соответствующее донесение в 9-й корпус. Но какая польза от раскрытых секретов, если в них никто не хочет верить?

Генерал-полковник Иван Данилович Черняховский, командующий 3-м Белорусским фронтом,[211] был одним из талантливейших молодых советских полководцев. Отважный в бою, хорошо знающий все виды современного оружия и новейшие технические достижения. Да и по своему характеру он идеально подходил для советской системы командования, основанной на тесном сотрудничестве командира, начальника штаба и члена Военного совета. Погиб он в ходе боев в Восточной Пруссии в 1945 году.

Черняховский и его сосед справа — лысеющий, предусмотрительный генерал армии Баграмян действовали в соответствии с разработанной Ставкой директивой. Вначале была проведена массированная артиллерийская подготовка, в которой участвовало около 10 тысяч стволов. За ней последовал удар с воздуха более чем тысячи бомбардировщиков, а потом двинулась пехота. Наступавшие в первом эшелоне армии 3-го Белорусского фронта нанесли удар по 6-му немецкому корпусу южнее Витебска. Основная тяжесть удара пришлась на 299-ю пехотную дивизию, которая была разбита и рассеяна. Черняховский держал в резерве танковый корпус и подвижную конно-механизированную группу. Как только немецкий фронт был взломан, танки и мотострелковые бригады устремились в прорыв, подавляя уцелевшие узлы сопротивления и быстро обтекая Витебск с юга.

Севернее Витебска войска 1-го Прибалтийского фронта генерала Баграмяна также успешно развивали наступление. Здесь им путь преграждал 9-й корпус генерала Вутманна. Особенно яростные бои шли в секторе 252-й пехотной дивизии, где русские войска глубоко вклинились в оборону. На контратаки немцев русские отвечали ударами танков и налетами бомбардировочной авиации. Через 12 часов пехотинцы 252-й дивизии были вынуждены оставить свои позиции. 9-й корпус отошел назад на резервную линию обороны в 30 километрах западнее Витебска. Там на какое-то время генералу Вутманну удалось восстановить непрерывную линию фронта.

Через три дня наступавшие части армий Баграмяна и Черняховского сомкнули кольцо окружения вокруг «укрепленного района» Витебск. Надежды, что Витебск превратится в препятствие на пути русского наступления и будет защищаться четырьмя дивизиями генерала Гольвитцера до последнего патрона, чтобы приковать к себе основные силы русских, оказались несбыточными.

Генерал-полковник Рейнгардт понял возникшую опасность и в последний момент сумел вывести из Витебска одну из дивизий — 4-ю авиаполевую дивизию.[212] Но было уже поздно. К утру 24 июня советские армии прорвались глубоко в тыл немецких войск, оставив Витебск позади себя, и «укрепленный район» потерял свое значение. 5-я гвардейская танковая армия маршала бронетанковых войск Ротмистрова уже изготовилась к броску между Днепром и Березиной на Толочин и Борисов. В ее стратегическую задачу входил прорыв на минскую автостраду и далее на Минск вдоль этого ключевого шоссе, по которому когда-то от Бреста к Днепру рвались танки Гудериана.

Оставшиеся в Витебске немецкие дивизии, в которых так остро нуждался прорванный фронт, были обречены. С каждым часом это становилось все яснее и яснее. Но в ставке Гитлера все еще надеялись обойтись полумерами. В 18.30 24 июня Гитлер направил генерал-полковнику Гольвитцеру приказ, разрешавший 53-му корпусу пробиваться к своим войскам, при условии, однако, что «одна дивизия останется в Витебске и будет его удерживать. Имя командира сообщите мне».

Таким образом, одной дивизии поручалось сделать то, что не смогли сделать четыре. Командование армии выбрало для этой почетной смерти 206-ю пехотную дивизию генерала Гиттера. Но все было напрасным. Поступившее вечером 24 июня разрешение на прорыв оказалось невыполнимым. 25 июня в 13.12 в штабе 3-й танковой армии приняли радиограмму генерала Гольвитцера: «Обстановка резко изменилась. Полностью окружен. 4-я авиаполевая дивизия уничтожена. 246-я пехотная дивизия и 6-я авиаполевая дивизия ведут тяжелые бои в окружении. Ожесточенные бои на улицах Витебска».

53-й корпус с его 35 тысячами солдат и офицеров был обречен. В 19.30 командир корпуса передал свою последнюю радиограмму из города: «Даю личную клятву сражаться до конца. Гольвитцер». Это была обдуманная ссылка на вошедшую в историю радиограмму, которую 23 августа 1914 года комендант немецкой крепости Циндао направил кайзеру Вильгельму. Капитан Мейер-Вальдек тогда радировал из укрепленной немецкой базы в Китае: «Лично клянусь выполнять свой долг до конца». После этой телеграммы капитан защищал Циндао со своими 4 тысячами солдат против 40 тысяч японцев в течение двух с половиной месяцев.

Гольвитцер не продержался со своим корпусом и двух дней. Утром 26 июня он приготовился прорываться в юго-западном направлении. Отдельным немецким частям Удалось к 27 июня достичь района в 20 километрах к юго-западу от Витебска. О том, что произошло дальше, повествует «История Великой Отечественной войны Советского Союза»: «Прорваться удалось лишь группе, насчитывавшей до 8 тыс. человек. Но она была вновь окружена и вскоре уничтожена. Утром 27 июня остатки вражеских дивизий приняли ультиматум советского командования о капитуляции и сдались в плен. Противник потерял под Витебском 20 тыс. убитыми и более 10 тыс. пленными. В плен сдались командир 53-го армейского корпуса генерал пехоты Гольвитцер и начальник штаба этого корпуса полковник Шмидт».[213]

А что случилось с 206-й пехотной дивизией, которая должна была удерживать Витебск? Несмотря на непрерывные радиограммы из ставки Гитлера, требовавшего от 206-й дивизии «оборонять город до подхода подкреплений», ничто не могло противостоять порыву наступавших советских войск. Стоявшие к северу от Витебска немецкие части были разбиты. Город стал могилой для тысяч немецких солдат. Понимая это, генерал-лейтенант Гиттер днем 26 июня под свою ответственность отдал приказ прорываться из окружения. Раненых погрузили на повозки и на артиллерийские тягачи, и в 22.00 немецкие части устремились из города.

Передовые отряды смогли продвинуться на несколько километров. Затем они были остановлены и окружены соединениями 39-й армии русских. Отчаянная попытка прорвать линию советских войск штыковым ударом с криками «ура» провалилась. Это было последнее сражение 301, 312 и 413-го гренадерских полков, известных своими боевыми традициями в Восточной Пруссии. Те, кто уцелел после боя, были взяты в плен в лесу. Лишь горстке солдат и офицеров удалось спастись. После долгих скитаний они добрались до немецких позиций, где и рассказали о трагической участи дивизии.

Поскольку Восточная Пруссия находилась под угрозой вторжения, пункт по расформированию дивизии открылся в городе Рудольфштадте, Тюрингия. После кропотливой и трудоемкой работы — все документы и архивы погибли в витебской катастрофе — были восстановлены списки личного состава дивизии, и 12 тысяч похоронных извещений разосланы родственникам погибших и пропавших без вести солдат и офицеров. 18 июля 1944 года было официально объявлено о гибели дивизии и отдан приказ о ее расформировании. Эту официальную дату гибели дивизии использовали для ее нового номера полевой почты — 18744 — как надпись о дне смерти, высеченную на надгробной плите.

Возникает вопрос: в чем же причина столь скорой и трагической гибели целой дивизии? Как удалось русским смести с полей сражения столько храбрых, закаленных в боях на Восточном фронте немецких дивизий и уже через 48 часов после начала своего наступления поставить армии группы «Центр» на грань катастрофы?

Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо проанализировать факторы, обеспечившие победу Советским Вооруженным Силам. Численное превосходство? Но немецкие войска на Восточном фронте раньше не раз выдерживали удары превосходящих сил противника. Огневая мощь советской артиллерии? Но и это было немцам не в новинку и, безусловно, не может считаться основной причиной краха центрального фронта. Немецкие дивизии и до этого неоднократно подвергались воздействию массированного артиллерийского огня. Новым важным фактором — помимо значительного численного перевеса и первоклассного технического оснащения советских сухопутных войск — было прежде всего появление многочисленной и высококачественной советской авиации, что привело к коренному сдвигу в соотношении сил. Завоевание русскими господства в воздухе явилось, пожалуй, самым неприятным сюрпризом для немецких войск на Востоке. Многолетнему превосходству немцев в воздухе над полями сражений внезапно пришел конец. Военно-Воздушные Силы СССР, США и Англии очистили небо от немецкой авиации. Существенную помощь русским в борьбе за господство в воздухе оказали их западные союзники.[214]

Вскоре после высадки союзников в Нормандии стало ясно, что исход битвы за Францию будет зависеть того, сумеют ли немцы оказать достаточное противодействие воздушным армадам Эйзенхауэра. Обладая подавляющим превосходством в воздухе, авиация союзников делала, по существу, невозможным контратаки бронетанковых сил немцев; немецкие моторизованные дивизии подвергались сокрушительным ударам с воздуха когда они еще только двигались к побережью, укрепления «Атлантического вала» рушились под непрерывным воздействием авиации противника. Поскольку люфтваффе не имело достаточно сил во Франции, другого выхода как снять часть эскадрилий с Восточного фронта, у немецкого командования не было.[215]

Выше уже указывалось, что на 22 июня 6-й воздушный флот располагал всего лишь сорока боеспособными истребителями. Конечно, после начала советского наступления в Белоруссии командование люфтваффе поспешило перебросить всю имеющуюся у него авиацию на Востоке на угрожаемый участок фронта, но это оказалось каплей в море. В борьбе за господство в воздухе немцы потерпели сокрушительное поражение. Немецкие войска в решающий момент оказались незащищенными против оружия, имеющего исключительно важное значение в современной войне. Советские Военно-Воздушные Силы стали хозяевами неба, и это было ключевым фактором в катастрофическом разгроме армий группы «Центр».

Роль, которую сыграли советские Военно-Воздушные Силы в наземных операциях, наглядно выявилась в ходе боев на центральном участке фронта, где войска 2-го Белорусского фронта под командованием генерала Захарова наступали на позиции, удерживаемые 4-й немецкой армией. Главный удар русские наносили здесь на Могилев. Двадцати двум русским стрелковым дивизиям и четырем танковым бригадам, которых поддерживала 4-я воздушная армия, противостояли десять немецких дивизий, в том числе такие закаленные в боях соединения, как 78-я ударная, 18-я моторизованная и 12-я пехотная дивизии.

Перевес сил был на стороне противника, но он не был значительным, чтобы сделать поражение немцев неизбежным. Правда, как раз накануне советского наступления среди высшего командного состава 4-й армии произошел ряд перестановок. В начале июня на пост командующего армией назначили генерала фон Типпельскирха, а его 12-й корпус передали генерал-лейтенанту Мюллеру. Были заменены командиры 35-го и 41-го корпусов, а также командиры некоторых дивизий. Эти перемены, разумеется, не способствовали повышению боевого духа войск. К тому же генерал-лейтенанту Типпельскирху, который ранее никогда не командовал армией, поставили исключительно трудную задачу. Наряду с ответственностью за центральный сектор немецкого фронта с Оршей и укрепленным Могилевом, он получил приказ при любых обстоятельствах удерживать немецкие позиции на Днепре, которые как наконечник копья вонзились здесь в плоть обороны противника. Типпельскирх имел в своем распоряжении две бригады штурмовых самоходных орудий и танковый батальон — значительные силы, но недостаточные, чтобы компенсировать все слабости позиций немцев на этом участке фронта.

Маршал Жуков отдавал себе отчет в том, что 4-я армия будет крепким орешком, и нацелил против этого сектора фронта воздушную армию генерала Вершинина. Советская авиация провела тщательную разведку всей системы обороны врага, уделяя особое внимание огневым позициям немецкой артиллерии.

Одновременно с ударом наземных войск генерала Захарова над полем боя появилась советская авиация. Бомбардировщики и штурмовики бомбили немецкие позиции, они висели над дорогами, ведущими к фронту, сметая пушечно-пулеметным огнем живую силу и огневые средства противника, расстреливали командные пункты и укрепленные точки. Мосты разрушались с пикирования, минные поля и проволочные заграждения — массированными бомбовыми ударами. Специальные группы штурмовиков на небольшой высоте охотились за самоходными орудиями. Немецкие войска оказались беззащитными перед «красными соколами». Воздух был очищен от немецких истребителей.

Особенно важное значение на решающем этапе борьбы между Днепром и Березиной имели воздушные о рации против немецкой артиллерии. Вследствие ухудшения боеспособности пехотных дивизий и нехватки танков артиллерия стала костяком немецкой обороны. Многие из орудий были выдвинуты на передовые рубежи и открытые позиции, чтобы укрепить противотанковую оборону. Армии, корпуса и дивизии в основном рассчитывали на артиллеристов для отражения опасных ударов советских механизированных корпусов и танковых бригад Командование советских войск своевременно разгадало эту тактику немцев, и советские Военно-Воздушные Силы применили успешные контрмеры.

Хорошо подготовленными ударами с воздуха по выявленным заранее или засеченным в ходе боев артиллерийским позициям русским удалось уничтожить немецкие батареи. Хребет обороны немцев был сломан. Немецкая пехота оказалась беспомощной против бронетанковых частей противника. Советская авиация бомбила и штурмовала отступающие немецкие колонны, обозы и подтягивающиеся резервы в местах их скопления на перекрестках дорог и переправах. Эффект был сокрушительным. На дорогах царил хаос. Переброска частей оказалась невозможной, линии снабжения парализованными. Перед лицом этого внезапного превосходства противника в воздухе немецкие дивизии испытывали отчаяние, их беззащитность часто приводила к панике. Немецкое командование было бессильно чем-либо помочь.

Подавляющее превосходство советских Военно-Воздушных Сил наиболее красноречиво продемонстрировало коренное изменение военного положения на Восточном фронте. Воздушное пространство над Россией было завоевано русскими. Без надежного прикрытия с воздуха в конечном итоге нельзя удержать ни один фронт на земле. Русские столкнулись с этим в 1941 и 1942 годах. Теперь это испытали на себе немецкие армии — как на Востоке, так и на Западе.

К 28 июня карта военной обстановки в штабе армий группы «Центр» представляла собой ужасное зрелище. Какой-либо сплошной, прочной линии фронта не было и в помине, оборона немцев была прорвана во всех секторах. Многократные телефонные разговоры генерал-фельдмаршала Буша со ставкой Гитлера в надежде убедить фюрера отказаться от жесткой стратегии удерживания позиций и перейти к эластичной обороне ни к чему не привели. Буш был хорошим боевым командиром, хотя и не обладал такими полководческими способностями, как Манштейн. Северный фронт, на котором он в течение ряда лет командовал армией, к тому же не являлся тем участком, где можно было проявить свое полководческое искусство. Но самое главное — Буш не был тем человеком, который мог бы отстаивать свое мнение перед Гитлером. Он слишком часто уступал нажиму фюрера, красноречие и политические доводы которого каждый раз брали верх над внутренней неприязнью и чисто военной аргументацией Буша. Теперь же, когда войска группы армий «Центр» оказались перед лицом катастрофы, Буш был избран козлом отпущения и смещен со своего поста. Глубоко уязвленный и оскорбленный, он молча покинул свою штаб-квартиру. Его преемником стал генерал-фельдмаршал Вальтер Модель, прославившийся своим умением организовать жесткую оборону. Возглавив группу армий «Центр», Модель одновременно сохранил за собой пост командующего группой армий «Северная Украина». За всю войну Гитлер не предоставлял ни одному человеку столь широких военных полномочий.

Модель был известен как талантливый импровизатор, бесстрашный человек с железными нервами, который с честью выходил из кризисных ситуаций под Ленинградом, Ржевом и Орлом. Сможет ли он предотвратить катастрофу, нависшую над армиями группы «Центр»?

Модель испробовал все, что было возможно. Но без эффективной поддержки люфтваффе, без достаточных противотанковых средств, без мобильных и пехотных резервов даже такой смелый и пользующийся благосклонностью военной фортуны генерал, как Модель, не мог сдержать натиск наступавших советских войск.

25 июня советское командование ввело в прорыв 5-ю гвардейскую танковую армию, и она устремилась вперед через Толочин и Сенно вдоль минской автострады на Борисов, куда только что прибыла переброшенная из-под Ковеля 5-я танковая дивизия немцев. Вместе с полицейскими подразделениями и частями по охране тыла генерал-лейтенанту Деккеру удалось временно — на два дня — приостановить дальнейшее продвижение передовых частей 5-й танковой армии. 27 июня в секторе 4-й армии русские овладели важным коммуникационным центром — Оршей.

Вступив в командование армиями группы «Центр», генерал-фельдмаршал Модель ввиду создавшегося положения решил перейти к гибкой обороне. 5-я танковая дивизия стала ядром оперативной группы генерала фон Заукена, которая получила задачу прикрыть широкую брешь, образовавшуюся к северу от Минска. 12-я танковая и 4-я танковая дивизии, подтянутые с юга, были переброшены в район Столбцов, к югу от Минска, чтобы обеспечить для отступавшей 4-й армии переправы через Березину. 2-й армии был дан приказ нанести удар своими бригадами штурмовых орудий и кавалерийскими соединениями в направлении 9-й армии и восстановить контакт с 4-й армией. Тщетные усилия. Все оказалось бесполезным. Советское наступление остановить было уже нельзя.

Столицей Белоруссии — Минском, где размещалась главная штаб-квартира группы армий «Центр», русские войска овладели 3 июля. Город более трех лет находился в руках немцев. Из Минска вела автострада на Москву — в сердце СССР. Изгнание немцев из этого важного административного центра Белоруссии поэтому имело символическое значение. Минск был первым крупным городом, захваченным немецкими танковыми частями в летней кампании 1941 года. Сейчас этот важный политический центр западной части Советского Союза был освобожден. Неудивительно, что в честь этого события 3 июля 1944 года в Москве был дан артиллерийский салют.

Но дело было не только в освобождении крупного города. Главные силы 4-й армии и часть сил 9-й армии оказались окруженными в большом «котле» к юго-востоку от Минска. Стремясь спасти то, что еще можно было спасти, Модель попытался создать новый фронт позади Минска вдоль линии, проходящей восточнее Молодечно — Барановичи, и задержать наступающие войска противника свежими соединениями, переброшенными с фронта армий группы «Северная Украина», — тремя танковыми, одной горнострелковой и двумя пехотными дивизиями. Ожесточенные бои велись за перекрестки основных дорог, идущих через лесные массивы Белоруссии, за узкие участки сухой земли между болотами, за переправы через реки. От исхода этих боев зависела судьба уцелевших частей 4-й и 9-й армий, которые продолжали сражаться восточнее Минска и пытались вырваться из окружения.

5-я Силезско-Судетская танковая дивизия к северу от Минска удерживала важную железную дорогу и шоссе Минск — Молодечно — Вильнюс, по которым прибывали подкрепления из армий группы «Север». 12-я Померанская танковая дивизия была брошена наперерез передовым частям 1-го гвардейского танкового корпуса юго-восточнее Минска. 4-я танковая дивизия и 28-я горнострелковая дивизия заняли оборону на Немане по обе стороны Столбцов, прикрывая дорогу на Барановичи — единственный оставшийся путь для отступления окруженных немецких армий. 170-я пехотная дивизия была подтянута к Молодечно.

Такова была тактика Моделя. Заткнув наиболее опасные бреши и подкрепив разваливающийся фронт, он беспрерывно разъезжал по своим соединениям, подбадривая войска, корректируя действия командиров, подчас лично руководя ходом боя.

Жуков вскоре заметил новый стиль командования со стороны немцев. Из опыта боев за Ржев и Орел он знал способности этого немецкого фельдмаршала и, разумеется, не собирался позволить Моделю вырвать из своих рук заслуженную победу. Это была схватка двух колоритных, двух волевых личностей. Их решающий поединок должен был состояться у Барановичей.

Жуков потребовал от командующего 65-й армией генерала Батова продолжать наступление, не давая противнику передышки, и овладеть важнейшим железнодорожным узлом и опорным пунктом немецкой обороны Барановичи.

В течение целой недели генерал Батов вместе с офицерами своего штаба неотлучно находился в передовых частях своей наступающей армии. 7 июля, когда дивизия генерала Фроленкова завязала бои на окраине Барановичей, а 15-я Сивашская дивизия подошла к городу с востока, усталый командующий армией вернулся к себе на КП в деревне Велька, чтобы побриться, пообедать и отдохнуть. В этот момент к дому подъехал маршал Жуков. «Почему не взяты Барановичи?» — холодно спросил он. Подробный доклад Батова не удовлетворил маршала. Член Военного совета армии Радецкий попытался прийти на помощь своему командующему. Он заявил, что ожидает с минуты на минуту сообщения о вступлении советских войск в город. «А почему вы так уверены в этом? — усмехнулся маршал. — Есть лишь один способ убедиться, — добавил он, — езжайте в Барановичи и не возвращайтесь пока город не будет взят!» С этими словами Жуков резко повернулся и быстрым шагом вышел из комнаты.[216]

Через 24 часа Совинформбюро сообщило об освобождении Барановичей. Жуков победил.

В низине между Березиной и ее притоком Волмой было душно и жарко. В воздухе кружились тучи слепней. Генерал фон Штейнкеллер сидел под ивой на берегу небольшой речки, разложив на коленях карту. Его дивизия вместе с остатками пяти немецких корпусов сражалась в треугольнике между Минском, Червенем и Борисовом. В этом огненном «котле» солдаты и офицеры 9-й и 4-й армий гибли, как скот.

— Есть какие-нибудь новости об обстановке, Ратцель? — поинтересовался Штейнкеллер у командира артполка.

— Никаких, кроме коммюнике, — ответил подполковник.

Единственная информация, на основании которой они должны были выбирать направление выхода из окружения, было коммюнике верховного главнокомандования вооруженных сил Германии. Но коммюнике не могло заменить оперативную сводку — в нем положение на фронтах приукрашивалось, чтобы повысить боевой дух солдат и вселить оптимизм. Однако у немецких войск, попавших в «мешок» между Минском, Червенем и Борисовом, оснований для оптимизма не было.

Артиллерийский полк дивизии «Фельдхернхалле» считался ее наиболее стойким соединением. Унтер-офицерский состав полка был укомплектован обстрелянными фронтовиками. Поэтому артиллеристы со своими орудиями неизменно шли в авангарде прорывавшихся колонн. Кроме них в дивизии осталось несколько сот гренадеров, шесть танков, шестнадцать бронемашин и десяток грузовиков, до отказа набитых ранеными.

На совещании, в котором участвовали командиры корпусов и других частей и соединений, было принято решение прорываться на северо-запад. Но, узнав из коммюнике верховного главнокомандования вермахта, что немецкие танковые дивизии начали наступление на Минск, командиры сочли необходимым изменить направление прорыва и пробиваться на запад и юго-запад.

Штаб 27-го корпуса, части 78-й ударной дивизии, 14-й пехотной дивизии, 18-й моторизованной дивизии и 57-й пехотной дивизии двинулись в западном направлении, «фельдхернхалле» направилась на юго-запад. Но все дороги были блокированы русскими частями. Неоднократные попытки генерала Тровитца пробиться через позиции 1-го гвардейского танкового корпуса ни к чему не привели.

5 июля в 19.30 генерал Фелькерс отдал распоряжение о роспуске 27-го корпуса и приказал уходить на запад группами и в одиночку. Этот горький приказ был воспринят с облегчением. Выпустив последние снаряды, артиллеристы взорвали орудия. Та же участь постигла грузовики и бронемашины. Раненых и больных решено было оставить и передать в плен русским.

В 23.00 войска приготовились к прорыву в общем направлении на Барановичи. Внутри «котла» горели деревни, русская артиллерия вела непрерывный огонь, со всех сторон доносились звуки пулеметной и автоматной стрельбы. С пением гимна «Германия превыше всего», криками «ура» немецкие части предпринимали одну отчаянную атаку за другой. Русские не ожидали столь неистового, яростного натиска, и в ряде мест немецкие колонны сумели разжать кольцо окружения. Но вырваться на свободу им не удалось. Они оказались в новом «мешке». Советские войска еще три дня назад освободили Минск, Слуцк был очищен от немцев пять дней назад, а советские авангардные соединения уже находились в 30 километрах восточнее Барановичей, от которых окруженные немецкие войска отделяло расстояние в 180 километров.

Многие из пробивавшихся на запад немецких дивизии какое-то время все еще держались вместе. Но к северу от шоссе Червень — Минск выставленные русскими прочные заслоны отразили все попытки немцев продвинуться через шоссе в южном направлении. Непрерывные бомбовые и штурмовые атаки советской авиации сеяли смерть и панику среди немецких колонн. Вскоре управление войсками было окончательно утрачено, и координированным действиям немецких частей наступил конец.

Отдельные группы пытались уйти в сторону от основных дорог. Одной такой группой командовал генерал Траут, испытанный в боях командир 78-й ударной дивизии. Принявший на себя после смерти генералов Мартинека и Шюнеманна командование 39-м танковым корпусом, генерал-лейтенант Мюллер также пытался вывести из захлопнувшейся ловушки остатки этого и своего 12-го корпуса.

Но все эти усилия оказались тщетными. Прославленные немецкие дивизии, имена которых вошли в немецкую историю, дивизии, проделавшие длинный путь по бесконечным дорогам России и участвовавшие в решающих сражениях, были обескровлены и погибали. Группу Траута уничтожила в упорном бою советская 49-я армия. 8 июля около города Шалина прекратили сопротивление и сдались в плен остатки частей, которыми командовал генерал Мюллер. К моменту его капитуляции немецкий фронт был отброшен далеко за Минск. Рассеянные по лесам и болотам отдельные группки немцев еще длительное время пытались пробираться на запад. Эксперты определяют их общее число в 10–15 тысяч человек. Но лишь немногим из них удалось достичь новой линии фронта после двухмесячных скитаний в тылу советских войск — всего восьмистам.

Три недели спустя советские войска оставили позади себя Брест и вышли к Мемелю (Клайпеда) и на Вислу, где немецкие части с трудом сумели на какое-то время задержать их дальнейшее продвижение. За пять недель они прошли с боями 700 километров — темпы наступления советских войск превышали темпы продвижения танковых групп Гудериана и Гота по маршруту Брест — Смоленск — Ельня во времена «блицкрига» летом 1941 года.

Но решающее значение имела не утрата немцами огромной территории. Решающим фактором было уничтожение армий группы «Центр», невосполнимая утрата людских ресурсов. Из 38 немецких дивизий, участвовавших в боях, 28 были разбиты и уничтожены. Немцы потеряли почти 400 тысяч человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Из них, согласно советским данным 200 тысяч было убито, а 85 тысяч взято в плен.[217]

Наиболее наглядное представление о масштабах катастрофы дают следующие цифры. Из 47 участвовавших в сражении немецких генералов — командиров корпусов и дивизий — 10 были убиты или пропали без вести, а 21 взят в плен. Ниже приводится этот страшный послужной список группы армий «Центр».

К концу октября 1944 года Красная Армия совместно с Народно-освободительной армией Югославии освободила Белград, форсировала реку Тису в Венгрии и вышла к верховьям Дуная. Финляндия капитулировала, и русские, очистив от немцев Моонзундские острова, обеспечили себе доступ в Балтийское море. Лишь в центре линия фронта оставалась стабильной, а точнее говоря, Советское Верховное Главнокомандование, маскируя свои оперативные планы, скрытно готовило здесь широкую наступательную кампанию. Начальник генерального штаба ОКХ генерал-полковник Гудериан понимал, что удар русских не заставит себя долго ждать. По его оценкам, он должен быть нанесен, когда начнется немецкое наступление в Арденнах и станет очевидным его исход. Немецкое верховное командование раскроет свои планы, резервы будут задействованы, и тогда окончательный разгром вермахта превратится для русских в простую шахматную задачу, поддающуюся логическому решению.

В конце 1944 года численность немецких войск в Польше и Восточной Пруссии снизилась до опасного уровня.[240] Из 2299 танков и штурмовых орудий, выпущенных в Германии в ноябре и декабре, на Восточный фронт было направлено 921. Количество немецких дивизий по сравнению с летом 1944 года сократилось.[241] Из них более 30 дивизий оборонялись в Курляндии и Мемеле, прикрывая подступы к Балтийскому морю, где испытывались и проходили боевую подготовку новейшие подводные лодки гросс-адмирала Деница, и не могли принять активного участия в решающем сражении. Несколько десятков дивизий находилось к югу от Карпат, где русское наступление в Венгрии и окружение Будапешта приковывало к себе все большее число наиболее боеспособных дивизий из резерва ОКБ.[242]

Тем не менее, несмотря на наступательную операцию в Арденнах и кризисные ситуации на Балканах и в Венгрии к началу 1945 года немецкое командование вывело в резерв 12 танковых дивизий и держало их в готовности чтобы отразить надвигающийся русский удар. В декабре разведывательная служба ОКХ сообщила, что только на сандомирском плацдарме русские имеют более 60 стрелковых дивизий и 8 танковых корпусов. Две другие крупные группировки русских — 54 стрелковые дивизии и 6 танковых корпусов к северу от Варшавы — и примерно такая же по численности группировка на восточнопрусской границе свидетельствовали о том, что Советское Верховное Главнокомандование намерено нанести ряд последовательных ударов. «К моменту последнего удара, — заметил командующий группой армий “Центр” генерал Рейнгардт, — от нас останутся одни обломки».

Первоначально Гитлер собирался предпринять наступление в Арденнах в ноябре. В этом случае, даже если бы это наступление не дало ощутимых результатов, немецкое командование смогло бы вернуть танковые дивизии на Восточный фронт до начала советского зимнего наступления. Но фактически 5-я танковая армия генерала Мантейфеля и 6-я танковая армия СС Зеппа Дитриха перешли в наступление только 16 декабря, и как в штабе ОКХ в Цоссене, так и во временной ставке фюрера на Западе в Цигенберге с напряженным вниманием следили за ходом развернувшегося сражения. К 23 декабря нервы Гудериана не выдержали, и он отправился в Цигенберг, решив «просить о прекращении наступления, которое связано для нас с крупными потерями, и незамедлительной переброске всех сил, которые можно высвободить, на Восточный фронт». На этой стадии вмешательство начальника генерального штаба ОКХ было, однако, преждевременным, потому что в тот день, согласно официальной истории США, «попытка заткнуть прорыв превратилась в борьбу за выживание, так как все дивизии, переданные 1-й американской армии для нанесения контрудара… оказались вынужденными вести оборонительные бои, чтобы предотвратить новый немецкий прорыв». Только 24 декабря руководивший наступлением генерал-фельдмаршал Модель решил отказаться от первоначального плана прорыва к Антверпену в пользу «более ограниченного варианта», и было немыслимо, чтобы Гитлер начал выводить войска из боя, когда битва достигла кульминационной точки. «Кто сочинил всю эту чепуху?» — взорвался фюрер, когда Гудериан показал ему данные о сосредоточении советских дивизий в Польше. Попытка Гудериана привлечь внимание штаба ОКВ к Восточному фронту привела в конечном результате к тому, что две танковые дивизии СС, находившиеся в резерве в Восточной Пруссии, получили приказ направиться в Венгрию для «деблокирования» окруженного Будапешта.

Гудериан все же сумел договориться о переброске трех дивизий с Западного фронта и одной из Италии в Польшу, но царившие в высших эшелонах немецкого командования разногласия и неразбериха служили плохим предзнаменованием для грядущих решающих сражений. В первую неделю января Гудериан совершил поездку по штабам армий Восточного фронта. Собранные им сведения носили столь тревожный характер, что он вновь обратился к Гитлеру с просьбой о подкреплениях. Когда 9 января Гудериан познакомил фюрера с новыми уточненными данными о численности сосредоточенных советских войск (которые были, кстати говоря, несколько преувеличенными — 225 дивизий), Гитлер назвал их «совершенно идиотскими» и потребовал отправить автора — генерала Гелена — в сумасшедший дом. В конце беседы фюрер заявил Гудериану, что «Восточный фронт никогда не имел столь много резервов, как сегодня. Это ваша заслуга, и я благодарю вас за это». Непримиримый Гудериан возразил: «Восточный фронт — как карточный домик. Стоит прорвать его в одном-единственном месте, рухнет весь фронт».[243]

12 января войска 1-го Украинского фронта под командованием маршала И. С. Конева перешли в наступление с сандомирского плацдарма за Вислой и через 36 часов прорвали главную полосу обороны немцев, так называемую «линию Губертус». 14 января начали наступление армии 1-го Белорусского фронта маршала Г. К. Жукова а затем и 2-го Белорусского фронта, которым командовал маршал К. К. Рокоссовский. Находившиеся в Польше немецкие танковые дивизии, сгруппированные в два корпуса, уже с первых дней оказались втянутыми в сражение.[244] 24-й корпус Неринга пытался заткнуть бреши в прорванных оборонительных позициях «линии Губертус» а 46-й корпус — помешать войскам маршала Жукова наступавшим с плацдармов у Пулавы и Магнушева на запад и север, окружить Варшаву.

Сильный танковый резерв немцев находился в Восточной Пруссии и состоял из сведенных в корпус дивизий «Герман Геринг» и «Великая Германия» под командованием генерала фон Заукена.[245]

Но 15 января верховное командование вермахта в Цигенберге отдало приказ о переброске корпуса Заукена по железной дороге к городу-крепости Кельце, чтобы предотвратить прорыв русских на Познань. Гудериан решительно возражал, доказывая, что удержать оборонительные рубежи на Висле все равно не удастся и что советское наступление можно будет замедлить, если прочно удерживать Восточную Пруссию как «балкон», нависший над советскими фронтами с севера. В какой мере аргументы начальника штаба ОКХ были продиктованы военно-тактическими соображениями, а в какой предопределялись тем фактом, что сам Гудериан родился в Восточной Пруссии и, как истый пруссак, стремился любой ценой сохранить в неприкосновенности эту традиционную колыбель германского милитаризма, можно лишь строить догадки. Но в любом случае Гитлер отклонил доводы начальника генерального штаба ОКХ, и сильный корпус Заукена с его новехонькими «тиграми» и штурмовыми орудиями «ягдтигр» провел первую неделю советского наступления в воинских эшелонах и на железнодорожных станциях, 16 января Гитлер покинул Цигенберг и перенес свою ставку в имперскую канцелярию в Берлине, где и провел три последних месяца своей жизни. За день до этого он отдал приказ о прекращении наступления в Арденнах и приказал начать переброску 6-й танковой армии на Восточный фронт.

На южном крыле фронта танковые дивизии Неринга и Заукена сумели совместными усилиями предотвратить развал немецкой обороны, но в центре 46-й танковый корпус не смог оказать длительного сопротивления армиям Жукова и был отброшен на северный берег Вислы, где ему в тыл ударили танки Рокоссовского. В течение этой же недели 4-я армия генерала Госбаха в Восточной Пруссии была оттеснена к Мазурским озерам. День за днем священная для немецких генералов земля Восточной Пруссии тряслась и вздрагивала под гусеницами советских танков. Тысячи немецких беженцев хлынули по дорогам на запад, влача свой скарб на повозках, в детских колясках и тачках, как когда-то, в мае 1940 года, французские и бельгийские беженцы.

На протяжении почти 150 километров между изгибом Нарева и Кельце немецкий фронт был разорван, и за исключением остатков 46-го танкового корпуса у немцев не было мобильных соединений, чтобы сдержать натиск советских войск. Танки Жукова проходили в день до 50–60 километров и 20 января вступили на территорию Германии восточнее города Хоэнзальца.

С разгромом 46-го танкового корпуса положение немецких армий значительно осложнилось. 22 января правофланговые дивизии 1-го Белорусского фронта установили связь с войсками маршала Рокоссовского в нескольких километрах восточнее укрепленного города Грауденца (Грудзендза). Тем самым, помимо окружения ряда пехотных частей 2-й немецкой армии, Жуков обезопасил правый фланг своих двигавшихся на запад основных сил для нового броска вперед. Когда 17–18 января в генеральном штабе ОКХ установили, что в авангарде русских войск наступают 1-я и 2-я гвардейские танковые армии и несколько танковых корпусов, имперские руководители в Берлине смогли составить некоторое представление о размерах надвигавшегося на них бронированного клина — не менее 1800 танков, из которых около 600 составляли новые грозные «тридцатьчетверки», вооруженные 85-мм орудиями. Советские танкисты полностью овладели техникой прорыва немецкой противотанковой обороны, и их бригады действовали как самостоятельные единицы, совершая стремительные рейды и обходные маневры в тылу немецких войск, впереди и на флангах основного ядра, в состав которого входили более медленные тяжелые танки ИС-2.

Дважды в день немецкие штабисты отмечали на карте в штаб-квартире ОКХ в Цоссене границы продвижения передовых русских соединений. Группа армий «Центр» была буквально раздроблена на части, ее штаб с остатками четырех дивизий отброшен на север в Восточную Пруссию. Только 24-я танковая дивизия и дивизия «Великая Германия», с боями отходившие на запад, обеспечивали локтевую связь между войсками генерала Рейнгардта и дивизиями группы армий «А» генерала Гарпе в южной части Польши. Затем 22 января советское командование несколько изменило направление удара.

Часть советских соединений устремилась на север, следуя вдоль левого берега Вислы, там, где река в районе Бромберга (Быдгощи) меняет направление своего течения почти под прямым углом. Здесь местность была открытой и ровной. Четыре с половиной года назад, в сентябре 1939 года, на этой равнине немецкие танковые дивизии разнесли в кровавые клочья польскую кавалерию. Почва была твердой, слегка покрытой мелким снегом. Зимнее солнце сияло в безоблачном небе, по ночам температура опускалась до 20 градусов ниже нуля.

В отличие от западных армий передовые отряды советских соединений обладали значительной огневой и ударной мощью. Танковые бригады имели батальон мотопехоты, артиллерию, в том числе самоходную, но главной пружиной развития наступления после выхода на оперативный простор были грозные «тридцатьчетверки». Они использовались, казалось, для выполнения всех оперативных и тактических задач, которые в западных армиях поручались специальным частям и специализированным боевым машинам. Т-34 вели глубокую рекогносцировку, закопанные в землю, они служили долговременными огневыми точками, выстроенные в шеренгу — артиллерией; ими пользовались как тягачами, бульдозерами, на своей плоской «спине» они несли десант автоматчиков, а в случае необходимости — и закрепленные цепями ящики с боеприпасами. Одним словом, это было исключительно прочное, надежное и многоцелевое орудие войны. Те немногочисленные первые «тридцатьчетверки», вызвавшие такую тревогу среди немцев на фронте под Москвой осенью 1941 года, породили на свет многочисленное потомство. Лишь с января по декабрь 1944 года их было выпущено около 22 тысяч. Столь широкое и разнообразное применение одного типа боевой машины уже само по себе давало русским значительные преимущества с точки зрения обеспечения их горючим, боеприпасами и запасными частями.

Две недели спустя после начала наступления советские войска, оставив позади освобожденную польскую территорию, вступили в пределы самого рейха. Из всех земель «Великой Германии» Померания и Силезия наименее пострадали от воздействия войны. Сюда в мирные городки эвакуировали население, здесь находились процветающие новые промышленные районы, небольшие военные заводы и фабрики, перебазированные подальше от воздушных налетов стратегической авиации союзников. Теперь война огненным валом прокатилась по этой тихой местности. Конечно, для гражданского населения этих районов приход советских войск был драматическим и вызывающим страх событием. Однако последствия вторжения советских армий в Германию никоим образом нельзя сравнивать с поведением нацистов в Польше в 1939 году или в Белоруссии и Прибалтике в 1941 году.

Зверства частей и подразделений СС, систематически уничтожавших школьников и детей и сжигавших больницы и госпитали вместе с больными и медицинским персоналом, были проявлением запланированной политики террора, которую «оправдывали» наспех состряпанными расистскими теориями, но претворяли в жизнь с изощренным и садистским наслаждением.

Допускавшиеся советскими солдатами эксцессы носили случайный, а не преднамеренный характер. Подобные проступки, чреватые нарушением военной дисциплины периодически сурово карались советской военной полицией. Нельзя забывать, что советские солдаты перенесли годы лишений и физической опасности, что они научились ненавидеть врага и многие из них имели глубокие личные мотивы для мщения немцам.

Высокие темпы наступления советских войск в определенной мере объясняются неудачной диспозицией немецких армий. Главный удар советское командование нанесло по центральному сектору немецкой обороны в Польше, имевшему наибольшее стратегическое значение. Длинное левое крыло фронта, тянувшееся вдоль границ Восточной Пруссии вплоть до Балтийского моря, обороняло около 50 немецких дивизий. Но в своем большинстве то были пехотные дивизии, достаточно сильные для оборонительных операций, но не мобильные и не сведенные в кулак, чтобы создать угрозу правому флангу советских армий, наступавших в западном направлении южнее границ Восточной Пруссии. На центральном же направлении поредевшие немецкие танковые дивизии, ведя непрерывные оборонительные бои, теряли экипажи и танки, не имея возможности собраться с силами для контрудара.

Немцам было настоятельно необходимо уплотнить оборону, обеспечить ей глубину, чтобы суметь задержать продвижение русских и попытаться разбить их авангард. На карте глубоко вбитый русский клин выглядел весьма уязвимым. Немецкие войска все еще удерживали свои оборонительные рубежи у основания клина около Мазурских озер и Карпатских гор. Правда, у них уже не было сил, чтобы подрубить его здесь у основания, но, по мнению Гудериана, имелась возможность отсечь его острие сходящимися ударами из Померании и района Глогау (Глогув) — Котбус на юге. К этому времени коммуникации наступающих советских войск растянулись на сотни километров по разрушенной и покрытой льдом и снегом польской земле, а танковые армии должны были устать от трехнедельных непрерывных боев. В своем дневнике Гудериан дважды отмечал, что Жуков, видя слабость немцев, действует все решительнее и рискованнее. Разгромить наступающие советские армии немцам было не под силу, но можно было попытаться нанести успешный контрудар, подобный тому, который удался Манштейну в феврале — марте 1943 года на Северском Донце.

С этой мыслью главное командование сухопутных войск решило создать новую группу армий для обороны центрального и северного секторов фронта, тем более что в ходе отступления структура командования оказалась дезорганизованной. По замыслу Гудериана, разбитую в боях группу армий «Центр» следовало расформировать, а ее уцелевшие соединения поделить между группой армий «Север»[246] и вновь создаваемым командованием «Висла». Отброшенные на юго-запад к реке Варте дивизии можно будет усилить за счет сравнительно уцелевшей группы армий «А» генерала Гарпе и переименовать в группу армий «Центр». Оборона ключевого сектора фронта между Познанью и Грауденцем поручалась новой группе армий «Висла». Первоначально в ее состав должны были войти потрепанные в боях части двух соседних фронтов, но Гудериан планировал включить в нее все прибывающие с Запада резервы, включая 6-ю танковую армию Зеппа Дитриха,[247] чтобы накопить силы для контрудара.

Возглавить эту группу войск по замыслу ОКХ должен был штаб группы армий «Юго-Восток» генерал-фельдмаршала Вейхса, который после разгрома немцев на Балканах оказался не у дел. Но когда Гудериан 24 января внес это предложение на рассмотрение Гитлера, последний ответил, что «Вейхс производит впечатление усталого человека. Я не верю, что он может справиться с этой задачей».

Дав затем нелестную оценку «профессиональным генералам», фюрер объявил свое решение: оборона этого важнейшего сектора фронта будет вверена нацистской партии и войскам СС, верность которых никогда не вызывала сомнений. Естественно, что командование этими войсками может быть поручено только рейхсфюреру СС Гиммлеру, единственному офицеру «третьего рейха», которому он, Гитлер, полностью доверяет, — «верному Генриху».

Гитлер далее заявил, что Гиммлер сформирует свой собственный штаб из офицеров СС, и лишь после многочасового спора согласился с просьбой Гудериана о прикомандировании к новому штабу нескольких кадровых офицеров генштаба ОКХ.

Поступавшие с фронтов ежедневные сводки бесстрастно свидетельствовали о том что оперативная обстановка складывается одинаково неблагоприятно как для «профессиональных солдат», так и для «партийных офицеров» Особенно неутешительными были сообщения с фронта группы армий «Висла», где новое командование не сумело еще полностью организовать оперативное руководство переданными ему двадцатью с лишним дивизиями. В частности, в весьма тяжелом положении оказалась 111-я танковая дивизия, находившаяся вместе с двумя ослабленными пехотными дивизиями на правом берегу Вислы южнее города Мариенвердер, где она неожиданно подверглась удару танковых бригад 2-го Белорусского фронта, после того как главные силы этого фронта 20 января в результате одного из молниеносных оперативных маневров, которыми мастерски владело Советское Верховное Главнокомандование, повернули на север.

Однако ожидать быстрой реакции от командования группы армий «Висла» было невозможно. 111-я дивизия сообщила о русском наступлении в 04.35 26 января, но никаких указаний от штаба не получила: связь не работала, к тому же в этот день Гиммлер перебазировал свою штаб-квартиру в Орденсбург-Крёссинзее в Восточной Померании. Ночью дивизия отошла на восток — и, как оказалось, вовремя, поскольку на следующее утро танки русских, нанеся удар в северо-восточном направлении, перехватили ее арьергард и отбросили две пехотные дивизии немцев к Висле. К полудню советские танкисты оставили позади Мариенбург, а передовые отряды русских еще ранее вышли к Мюльхаузену в 30 километрах от побережья Балтийского моря.

Когда Гиммлеру доложили о глубине прорыва советских войск, рейхсфюрер СС приказал своим частям оставить линию обороны, тянувшуюся от Торна к Мариенвердеру. В результате сильный опорный рубеж немцев в нижнем течении Вислы был преждевременно сдан перед лицом мнимой угрозы: на этом участке русские наносили удар не по фронту группы армий «Висла», а наступали параллельно ему в северном направлении, чтобы изолировать немецкую группировку в Восточной Пруссии. Немецкий фронт вновь был разорван на части, а группа армий «Висла» оказалась вынужденной помимо обороны ключевого центрального сектора принимать меры по защите своего северного фланга.

Критическое положение этой группы армий еще более осложнилось в результате прорыва русских на ее крайнем южном фланге. Здесь район между Одером и Вартой прикрывала полоса долговременных оборонительных укреплений, построенных еще в конце 20-х годов против Польши. Мезерицкий укрепленный район был хорошо спланирован, а сами железобетонные форты и доты добротно и прочно построены. Однако в 1943 году большинство орудий сняли и перебросили на «Атлантический вал». Гарнизон Мезерицкого укрепленного района состоял из четырех полков «фолькештурмистов», и его боеспособность была невысокой. Тем не менее на штабных картах этот оборонительный рубеж и его гарнизон выглядели достаточно внушительными, и в те последние критические дни января «Вартинский вал» служил опорным рубежом для южного фланга группы армий «Висла» и северного фланга группы армий «Центр». Пока Познань в 50 километрах к востоку от укрепраиона оставалась в руках немцев, можно было рассчитывать, что натиск советских войск разобьется об этот город-крепость и не обрушится всей мощью на «Вартинский вал». Однако к 27 января стало очевидным, что стремительно наступающие колонны танков Жукова просто обошли Познань, оставив блокирующий заслон.[248] 28 января русские захватили первый плацдарм на верхнем Одере в Любене и было ясно, что через двое суток они приступят к штурму «Вартинского вала».

В Мезерицкий укрепленный район срочно выдвигался 5-й корпус СС (фактически разношерстное сборище карательных отрядов, переброшенных из Югославии). Но прежде чем эсэсовцы сумели закрепиться на своих позициях, командир корпуса группенфюрер Вальтер Крюгер, выехавший на рекогносцировку, подвергся неожиданному нападению русских, причем в его автомашине была захвачена подробная карта укрепрайона. 30 января советские войска, сломив сопротивление гарнизона, преодолели «Вартинский вал», и во второй половине дня советские танки захватили Швибус и Циллихау.

В результате этой новой катастрофы оба фланга группы армий «Висла» повисли в воздухе, а генерал Шернер, командующий группой армий «Центр», был вынужден оттянуть назад свой левый фланг. Между двумя группами немецких армий вновь возникла брешь в которую устремились танковые корпуса 1-го Белорусского и 2-го Украинского фронтов, тандемом выходившие на восточный берег Одера между Кюстрином и Глогау. Наглядное представление о развале немецкой обороны дает тот факт, что на аэродроме в Ольсе советские танкисты захватили 150 исправных самолетов, включая 119 четырехмоторных бомбардировщиков и дальних морских разведчиков «Фокке-Вульф-200» «Кондор» — всю «эскадру поддержки подводных лодок», которую немцы собрали для возобновления подводной войны в Атлантическом океане.

В этот момент, когда русские войска втягивались в междуречье между Одером и Вартой, уязвимость флангов их гигантского выступа напоминала положение 6-й немецкой армии в излучине Дона, когда она выходила к Сталинграду. Вопрос заключался в том, обладают ли обороняющиеся достаточными силами, а наступающие чрезмерной самоуверенностью, чтобы позволить этому историческому совпадению оставить свой отпечаток на оперативной карте сражений второй мировой войны.

Начальник генерального штаба ОКХ Гудериан понимал, что советские войска, даже в эти победные для них дни, должны были устать. Он видел, как далеко они продвинулись с боями на запад, как много крупных очагов сопротивления осталось в кильватере их наступления. Как танкист, он знал, когда изнашиваются траки гусениц, экипажи выматываются до предела, а материальное обеспечение войск падает ниже безопасного уровня. Он также отдавал себе отчет в том, что фактор времени решающим образом скажется на выборе правильного момента для контрудара. Однако на совещании у Гитлера его ждало очередное разочарование: фюрер решил направить 6-ю танковую армию СС, передовые части которой должны были прибыть с Западного лронта на следующий день, вместо Одера в Венгрию для деблокады Будапешта.

В поисках выхода Гудериан (который 25 января безуспешно пытался склонить Риббентропа пойти к Гитлеру и предложить начать переговоры с западными державами об одностороннем перемирии) обратился к министру вооружений А. Шпееру, в котором нашел более убежденного и решительного сторонника. Шпеер составил докладную записку, основанную исключительно на анализе экономического положения и лишенную даже косвенной критики военного гения Гитлера. Записка начиналась категорическим заявлением: «Война проиграна». Когда Гудериан передал ее фюреру как «чрезвычайно важный документ, представляемый по настоятельной просьбе министра вооружений», Гитлер, бросив взгляд на первое предложение записки, молча запер ее в сейф. Через несколько дней Шпеер, не получив ответа, попытался попасть к фюреру для личной беседы, но Гитлер отказался его принять, заявив: «Он вновь будет говорить мне, что война проиграна и что я должен кончать ее». Тогда Шпеер передал экземпляр своей докладной записки адъютанту и попросил передать ее Гитлеру. Фюрер, не взглянув на записку, приказал положить ее в сейф. Обернувшись к Гудериану, немецкий диктатор сказал: «Теперь вы понимаете, почему я не хочу никого принимать для личной беседы. Тот, кто хочет говорить со мной с глазу на глаз, всегда намеревается сказать мне что-то неприятное. Этого я не могу переносить».

Наступавшие южнее 1-го Белорусского фронта армии маршала Конева, проделав меньший путь и встретив меньшее сопротивление, сохранили высокую боеспособность и в третьей декаде января широким фронтом выходили на Одер.

20 января Конев отдал приказ 3-й гвардейской танковой армии генерала Рыбалко, двигавшейся вместе с 52-й армией генерала Коротеева к Бреслау (Вроцлав), повернуть свои войска на юго-восток и наступать вдоль Одера, чтобы очистить от немцев берег реки и выйти в тыл 1-й танковой и 17-й армиям немцев. Эти армии бы изолированы от остальных сил генерала Гарпе в район Катовице, но сумели пробиться на юг и ускользнуть Карпаты. В официальной советской истории второй мировой войны, правда, отмечается, что советское командование намеренно оставило коридор для выхода этих полуокруженных немецких войск из Силезского промышленного бассейна.[249] Не удалось русским и ликвидировать все немецкие опорные пункты сопротивления на левом берегу Одера. Бреслау останется занозой в теле русских армий до 6 мая, Глогау — до 17 апреля.

В это время советское командование стало проявлять беспокойство по поводу сильно растянувшегося северного фланга 1-го Белорусского фронта и громадного разрыва в Померании между войсками Жукова и армиями 2-го Белорусского фронта. Фронты Рокоссовского и Черняховского получили приказ ускорить очищение от врага Восточной Пруссии. Предусмотрительность, которая побуждала Сталина даже в самые трудные дни войны держать в своих руках резерв из 10–20 дивизий, подсказывала ему сейчас действовать осторожно перед последним натиском на загнанного в угол врага. Этой осторожности, видимо, сопутствовал ряд факторов. Во-первых, упорство, с которым немцы сопротивлялись не крайних флангах Восточного фронта — в Курляндии и Венгрии, свидетельствовало, что враг еще далеко не добит и, возможно, вынашивает коварные планы. Сила немецкого контрнаступления в Арденнах в гораздо меньшей мере явилась неожиданностью для русских, чем для объединенного американо-английского командования. Во-вторых, советские армии уже терпели тактические неудачи, которые были связаны с чрезмерной самоуверенностью при наступлении, растянутостью флангов и отрывом от баз снабжения, как это было в феврале 1943 года на Северском Донце, когда немцы вновь захватили Харьков. В-третьих, в расчетах русских присутствовал и политический элемент: даже небольшая неудача, например вынужденный отвод войск обратно в Польшу, могла ослабить их влияние за столом мирных переговоров.[250] Союзники еще не начали своего наступления на Западе, и русские могли позволить себе закрепиться на своих плацдармах на Одере, менее чем в 70 километрах от Берлина, и сосредоточить силы перед последним решающим броском.

С учетом этих соображений русские перешли к обороне на западном фасе своего выступа и начали перегруппировку войск.

Гудериан ставил перед собой ограниченные задачи: отсечь острие выступа и «проучить» русских, выиграв тем самым не столько пространство, сколько время — два-три месяца, в течение которых Восточный фронт можно будет реорганизовать, а западные союзники, возможно, «образумятся». Этого он как раз и хотел достичь.

Во время первой недели февраля еще две танковые дивизии были сняты с Западного фронта и сосредоточены на учебном полигоне в Крампнице. Там их вооружили новыми «тиграми» и даже тяжелыми самоходными орудиями «ягдтигр» в дополнение к уже имевшимся «пантерам» и штурмовым орудиям.

8 февраля на очередном вечернем совещании у фюрера Гудериан, ссылаясь на необходимость создания резервов для обороны Берлина, поднял вопрос об эвакуации немецкой группировки из Курляндии. Вспыхнувший спор скоро перерос в очередную бурную сцену, в ходе которой Гитлер обрушился на начальника генштаба ОКХ с «такой необычной яростью», что Геринг был вынужден, схватив Гудериана за рукав, увести его в соседнюю комнату и предложить для успокоения выпить чашку кофе. Когда Гитлер вновь вызвал Гудериана, а тот вновь затронул вопрос об эвакуации Прибалтики, фюрера охватил новый приступ ярости. «Он стоял передо мной, — пишет Гудериан, — с поднятыми кулаками, а мой добрый начальник штаба Томале тащил меня назад за фалды мундира, боясь, что между нами начнется рукопашная схватка».

Так деградировала нацистская верхушка: кричали и вопили, толкали и тащили друг друга за фалды мундира успокаивали и утешали чашкой кофе. Они напоминали не столько сатрапов восточного деспота, сколько прислугу в дворницкой в выходной день. Но не надо заблуждаться. Это были те самые люди, которые пользовались абсолютной властью, имели право грабить и убивать — «ликвидировать» — по своей прихоти. Теперь они были перепуганы. Леденящий сквозняк цепенил их, и он дул из могилы. «Если мы проиграем эту войну, да сжалится тогда над нами Небо».[251]

Во второй неделе февраля войска 1-го Украинского фронта, возобновив наступление, провели операцию по окружению Глогау и Бреслау, а затем отбросили группу армий «Центр» к реке Нейсе.

С учетом этих событий Гудериан решил временно отказаться от идеи нанесения двух сходящихся ударов и сосредоточить силы для одного флангового удара из лесного района Арнсвальде по вырвавшимся к Одеру войскам маршала Жукова. Если контрудар окажется успешным, то тогда ему будет легче получить согласие Гитлера на удар 6-й танковой армии СС по южному флангу русского выступа, а попытке русских отступить за Одер воспрепятствуют немецкие гарнизоны в Глогау и Бреслау.

Для своего контрнаступления в Померании немцы сумели, несмотря на все трудности, собрать мощный ударный кулак. Из Пиллау в Восточной Пруссии была переброшена 3-я танковая армия Рауса в составе трех с половиной дивизий, которой были приданы еще две танковые дивизии, подтянутые из Крампница. Одновременно Гиммлер и его штаб во исполнение приказа Гитлера собрали достаточно эсэсовских частей и подразделений, чтобы создать новую 11-ю армию СС под командованием обергруппенфюрера Штейнера.

Последнее наступление немецких сухопутных войск во второй мировой войне началось 16 февраля.

Основной ударной силой наступающих войск были шесть танковых дивизий восстановленной 3-й танковой армии Рауса, но фактически эта армия была всего лишь тенью боевой мощи вермахта тех ранних, менее критических сражений.

Дивизии имели в своем составе лишь по два батальона танков, и только три дивизии были оснащены «пантерами», три другие имели на вооружении танки Т-IV и некоторое количество «тигров». Поддержка с воздуха практически отсутствовала — горючего хватало только для танков. Экипажи имели приказ сливать бензин из подбитого танка, «как только огонь противника ослабнет». Часть пополнений, в спешке набранных из технического состава люфтваффе и полицейских частей, не имела боевого опыта и необходимых навыков эксплуатации танков и другой техники в боевых условиях. Тем не менее морально-боевой дух войск, если и не был «высоким» в обычном смысле слова, имел тот налет отчаянной решимости, которая способна воодушевить солдат на безудержный порыв и так же внезапно привести к полному развалу и краху.

Русский фронт в районе Арнсвальде прикрывали пехотные части и легкий заслон из 76-мм противотанковых орудий. Основные силы 47-й армии с приданными ей «тридцатьчетверками» находились в глубине обороны. Бригады 1-й и 2-й гвардейских танковых армий были выведены с плацдармов на Одере и дислоцировались в районе Мезереца, Швибуса и частично около Познани.

Поэтому в первый день немецкое наступление развивалось успешно. Заминировав подступы к деревням и перекресткам дорог и организовав оборону, русские сумели сдержать натиск немцев огнем артиллерии, противотанковых орудий и гранатометов. Но там, где местность была открытой и за лесом шла равнина, немецкие танки углубились в оборону русских на 10–20 километров и потеснили 47-ю армию. Немцам было исключительно важно в первые же дни разгромить советские танковые соединения. Нехватка горючего, недостаточная подготовка войск и неспособность вести затяжные бои настоятельно требовали от немцев добиться решающего успеха, прежде чем Жуков сможет принять контрмеры. 17 февраля казалось, что это возможно. Были взяты первые пленные. Танки 4-й дивизии СС, рвавшиеся к Варте северо-западнее Ландсберга, завязали артиллерийскую дуэль с группой советских ИС-2 и заставили их отойти. Однако зондирующие атаки немцев через Одер южнее Кюстрина показали, что Жуков не собирается оттягивать войска назад с плацдармов из-за возникшей угрозы на правом фланге фронта.

Сведения о начале наступления армии Рауса вызвали немедленные ответные шаги со стороны советского командования. Войска 2-го Белорусского фронта усилили нажим на 2-ю армию Вейхса в Померании. Координация действий между фронтами Жукова и Рокоссовского упростилась ввиду капитуляции 14 февраля крупного немецкого гарнизона в Шнейдемюле — важном центре железных и шоссейных дорог. Через четыре дня немецкое наступление — самое короткое и наименее успешное из всех наступлений вермахта — выдохлось.

Гитлер, на которого обычно валят всю вину за военное поражение Германии во второй мировой войне, несомненно, должен нести значительную долю ответственности за крах группы армий «Висла» и срыв плана контрнаступления. Но прежде чем осудить это как легкомысленную безответственность и продукт озлобленного и нездорового ума, следует попытаться выявить стратегические намерения фюрера в тот период. Есть сведения о двух из них — военном и политическом. Гросс-адмирал Дениц убедил Гитлера, что его новейшие «электрические» подводные лодки станут в руках Германии оружием, способным принести ей военную победу, и что удержание Балтики (особенно Данцигской бухты) необходимо для обеспечения спокойного района гарантийного плавания новых подводных лодок и «притирки» к ним экипажей.

Второй замысел Гитлера не столь невероятен, хотя элемент фантазии в нем все же присутствует. Гитлер всегда усматривал в себе сходство с Фридрихом Великим, сочетавшим военную храбрость с политической ловкостью, и нарастающие успехи созданной против него коалиции усиливали эту иллюзию. Хотя фюрер никогда не открывал своих тайных замыслов генералам, уцелевшие фрагменты его бесед с нацистскими главарями дают основания предполагать, что его кажущиеся странными приказы о дислокации немецких войск того периода были актом обдуманного политического расчета. Эта беседа состоялась вечером 27 января.

Записей о продолжении этой вечерней беседы не имеется, но примечательно, что на следующий день Гитлер объявил Гудериану о своем решении направить 6-ю танковую армию СС Зеппа Дитриха в Венгрию, вместо того чтобы передать ее группе армий «Висла».

Таким образом, нацистские главари даже после четырех лет войны были способны вынашивать фантастические планы, согласно которым государства — члены антигитлеровской коалиции поодиночке или сообща вступят с ними в переговоры, и серьезно верили в это. В конце концов, они были признанным правительством «рейха». Они имели на руках (или так считали) достаточно крупные козыри: мощную и дисциплинированную армию, послушное им 80-миллионное население и жизни еще 50 миллионов людей как заложников. Они по-прежнему обладали силой уничтожать и разрушать.

Помимо всего прочего, эти люди, которые преуспели и достигли власти (причем им охотно помогали одерживать одну победу за другой) благодаря жупелу угрозы коммунизма, вызывавшему сумятицу и раскол в рядах их противников, не могли отрешиться от того, что они единственная альтернатива большевистскому хаосу.

Но в последние дни февраля в Берлине начали осознавать значение решений Ялтинской конференции. Стало ясно, что союзники намерены сохранить единство цели — и этой целью, провозглашенной в Касабланке, была «безоговорочная капитуляция». Последствия были очевидными. Нацистские главари теперь боролись за свою жизнь. С этого момента их приказы сражаться За каждый метр земли несут на себе печать отчаяния, близкого к заклинанию, а война на Востоке вступит в свою завершающую и наиболее ожесточенную фазу.

Когда потрепанные танковые дивизии немцев отступили назад в Померанию, вместе с ними в глубь Германии устремилась масса людей — дети, старики, раненые переодетые дезертиры, иностранные добровольцы, насильно вывезенные из других стран рабочие. Эта кишащая масса людей запрудила дороги и проселки. Немецкая земля, столь долго избегавшая возмездия за грехи своих сынов, стала свидетельницей сцен, напоминавших ужасы Тридцатилетней войны и рисунки Гойи, — насилия, грабежей, бандитизма и вандальских разрушений. Присущая нацистской Германии жажда крови, которая, словно быстро разрастающаяся раковая опухоль уничтожила миллионы людей порабощенных стран обернулась теперь против самой «расы господ». Фольксштурмисты, спешившие к Одеру, видели висевшие на фермах взорванных мостов трупы «мятежников», своих бывших товарищей по оружию, которые были казнены специальными военно-полевыми трибуналами, разъезжавшими по военной зоне и по своему усмотрению выносившими приговоры и тут же приводившими их в исполнение. Каждое дерево на аллее Гинденбурга в Данциге было использовано как виселица и украшено гирляндой повешенных солдат с приколотыми к мундирам картонками: «Я повешен здесь, потому что покинул свою часть без разрешения».

Многие из этих «дезертиров» были школьниками, призванными на службу в части ПВО, которые заглянули на час-другой к своим родителям, чтобы похвастаться своей новой военной формой. Но на их протесты и просьбы не обращали внимания: расистские «тевтонские традиции» требовали уничтожения даже родственников тех, кто, не получив ранения, сдавался в плен.

Уничтожались не только дезертиры. Спекулянты, распространители слухов, люди, запасавшиеся продовольствием, и даже те, кто, сменив адрес, не уведомил об этом гауляйтера, также находились под угрозой смертной казни.

В конце февраля началась оттепель, лед на Одере покрылся трещинами, и через несколько дней неустойчивый фронт группы армий «Висла» получил дополнительное прикрытие в виде быстро текущей широкой реки, а к северу потрепанные остатки 3-й танковой армии Рауса и поддерживавшие ее пехотные дивизии получили временную передышку в связи с начавшейся распутицей.

Гудериан отметил в своем дневнике, что сохранявшийся до сих пор высокий боевой дух эсэсовских дивизий начал падать. Хотя «танкисты продолжали упорно сражаться, целые дивизии СС, используя это прикрытие, отступали вопреки приказам».

Посетив штаб Гиммлера в Пренцлау 18 марта и найдя положение «хаотичным», Гудериан (предварительно договорившись с симулировавшим заболевание Гиммлером) в этот же вечер отправился к Гитлеру и предложил освободить «перегруженного разными должностями» рейхсфюрера СС от обязанностей командующего группой армий «Висла», а на его место назначить генерал-полковника Хейнрици, командующего 1-й танковой армией. Гитлер неохотно согласился.

Но в этот момент резкое ухудшение оперативной обстановки на Восточном фронте, обострив антагонизм среди нацистских руководителей, вызвало очередной раунд увольнений и перестановок.[252] Маршал Жуков, сосредоточив крупные танковые силы — 1515 танков и самоходно-артиллерийских установок, начал 1 марта наступление в Восточной Померании во взаимодействии с не менее крупной группировкой войск 2-го Белорусского фронта. Вскоре советские танки прорвались к побережью Балтийского моря по обе стороны Кольберга и вплотную подошли к Штеттину. Было очевидным, что решающий штурм немецких позиций на Одере не за горами.

В середине марта в штаб группы армий «Висла» поступило сообщение, что советские войска нанесли со своих двух небольших плацдармов за Одером два сходящихся удара и окружили город-крепость Кюстрин. Судьбой окруженного кюстринского гарнизона заинтересовался сам фюрер, ибо защитники города были исключительно «надежной» силой. Это была надежность особого сорта — она гарантировалась судьбой, которая ожидала солдат гарнизона, если они попадутся в руки Красной Армии. В ловушку попал не кто иной, как бывший начальник гестапо Варшавы Рейнефарт с четырьмя полицейскими карательными батальонами, одетыми в форму, которая сулила им незавидную участь. Гитлер лично занялся проблемой деблокирования этого города-крепости. Он приказал Гудериану проследить за тем, чтобы командующий 9-й армией генерал Буссе немедленно прорвал кольцо окружения, а также организовать силами пяти дивизий дополнительный контрудар из района Франкфурта.

Через несколько дней дивизии 9-й армии перешли в наступление. Но к этому времени на советских плацдармах на Одере имелось достаточное количество войск и, несмотря на отчаянные усилия немцев, все их атаки были отбиты с тяжелыми для них потерями. Фактически уже через сутки стало очевидным, что наступление под Кюстрином провалилось.

28 марта раздосадованный Гитлер вызвал к себе в бункер на совещание Гудериана вместе с Буссе. Едва командующий 9-й армией начал доклад, как фюрер прервал его, обвинив в халатности и чуть ли не трусости. Гу-дериан возражал, началась шумная словесная перепалка. Наконец Гитлер попросил всех присутствующих, за исключением Кейтеля и Гудериана, покинуть помещение и, когда те вышли в приемную, обратился к Гудериану со словами: «Генерал-полковник, ваше здоровье говорит мне, что вы нуждаетесь в немедленном шестинедельном отпуске».[253]

С отставкой Гудериана руководство военными операциями полностью перешло в руки «нацистских генералов».

В марте 1945 года грохот русских пушек уже был слышен в Берлине. Над черно-серым городом с его разбитыми домами и мокрыми от дождя и снега улицами день и ночь выли сирены. На восток, в сторону фронта, двигались бесконечные вереницы «подкреплений»: отряды «гитлерюгенд», ученики-ремесленники, иностранные «бригады», сброд, набранный в тюрьмах, раненые из госпиталей — все они должны были занять свои места в оборонительном заслоне, выставленном против готовящихся к наступлению армий Жукова и Конева. На Западном фронте американо-английские войска в конце марта переправились через Рейн. Было ясно, что вермахт уже не способен организовать оборону на всем протяжении линии фронта, тянущейся от Северного моря на юг, и что с военной точки зрения война проиграна.

В течение марта русские ограничивали свои действия тем, что расширяли и укрепляли плацдармы на западном берегу Одера и очищали от немецких войск свой правый фланг и Балтийское побережье между Штеттином и Данцигом. Три фронта — Рокоссовского, Жукова и Конева — располагали более чем 70 танковыми бригадами, но из них лишь 25 принимали участие в боях. Остальные были сконцентрированы в двух клиньях, которые готовились нанести удар севернее и южнее Берлина и сомкнуться западнее города. Ставка Верховного Главнокомандования была полна решимости сделать Берлинскую операцию последней битвой.

В феврале 1945 года Риббентроп в порядке подготовки своего «дипломатического сальто-мортале» направил Ватикану и правительству Швейцарии меморандум. В этом довольно путаном документе Риббентроп «грозил», с одной стороны, «отдать Германию» русским, а с другой — предлагал переключить всю мощь вермахта «на борьбу против большевистского потопа». Хотя посольства этих нейтральных государств, несомненно, желали успеха сделке подобного рода, особых иллюзий насчет ее приемлемости для Запада они не питали, и Риббентроп был вынужден дополнить свой документ рядом приписок, обещавших (хотя какие он имел на это полномочия, неясно), что «национал-социалистское правительство уйдет в отставку» и что «преследование евреев и политических противников прекратится».

Наступил апрель, дни стали длиннее, советское командование завершило отработку плана наступления на Берлин, и стрелки часов неумолимо отсчитывали последние часы вермахта. Немцы продолжали стягивать к фронту на Одере дополнительную технику — от новейших самоходок «ягдтигр», вооруженных 128-мм орудиями с инфракрасными ночными прицелами, до трофейных французских винтовок времен первой мировой войны, которые они хранили на складах с 1940 года, — и резервные части: «фольксштурм», «фольксгренадеры», остатки полевых дивизий люфтваффе, специальные полицейские роты, охранники концлагерей, гауляйтеры со своими штабами. По ночам советские патрули за Одером вели разведку боем. В течение дня советские батареи периодически обрушивали на немецкие позиции шквал огня и стали.

Затем 16 апреля немецкий фронт испытал всю тяжесть двойного удара армий Жукова и Конева,[254] бросивших в бой на 60-километровом фронте между Шведтом и Франкфуртом и между Форстом и Герлицем более трех тысяч танков. Хотя в этом сражении у русских было меньше боевых машин, чем в некоторых гигантских битвах 1943 года и в январских боях на Висле, их танки были первоклассными — ИС-3, Т-34-85 и смертоносные самоходные установки ИСУ-122, которые имели лучшие орудия, чем все немецкие танки, за исключением «ягдтигра». Как по численности, так и по мощи огня советские бронетанковые войска имели подавляющее превосходство над танковыми соединениями и частями вермахта, которые были разбросаны по всей линии немецкой обороны. Войсковые номера этих соединений и частей на настенной карте в штабе ОКБ выглядели все еще внушительно, но фактически за ними скрывались лишь остовы некогда прославленных и грозных дивизий. Через четыре дня советские танки, прорвав немецкие оборонительные позиции на Одере, вырвались на открытую местность Померании, оставив пехоту добивать упорно сопротивлявшихся немцев в своем тылу. «Один народ, одна империя, один фюрер» — для всех трех пробил час расплаты.

Первоначально фюрер собирался уехать в день своего рождения — 20 апреля — в Оберзальцберг, и часть его личной свиты уже отбыла туда несколькими днями ранее. Но 18 апреля советские танки ворвались в Эберсвальде к северу и захватили Котбус к югу от Берлина. Выйдя на оперативный простор, они стремительно продвигались на запад, в то время как американские войска в ряде мест достигли Эльбы. Было ясно, что Германия вот-вот будет расчленена на две, а затем и на несколько частей.

Поэтому многие высшие нацистские сановники, присутствовавшие в бункере на дне рождения фюрера, хотели, чтобы он немедленно уехал в Альпы, где может быть обеспечена его личная безопасность (а в связи с переездом правительства и их тоже). Однако Гитлер пока не принял окончательного решения об эвакуации. Самое большее, что он сделал, это назначил двух командующих: генерал-фельдмаршала Кессельринга для юга Германии и гросс-адмирала Деница для Северной Германии. В их руки переходила вся военная и гражданская власть в этих районах. Гитлер заявил собравшимся, что русские «потерпят под Берлином самое кровавое поражение» и что он лично спланировал контрнаступление, которое отбросит их к Одеру, а затем и за Одер. Вечером после окончания «юбилейной» встречи[255] сотни автомашин с притушенными фарами — грузовики с документами, штабные автомашины с личными вещами, — лавируя между обломками, длинными конвоями потянулись на юг по последней оставшейся пока открытой автостраде.

Геринг улетел самолетом в Оберзальцберг. Гиммлер отправился на север в Любек, где в шведском консульстве его ждал граф Бернадотт,[256] с которым он при посредничестве Шелленберга должен был продолжить переговоры о перемирии с американцами и англичанами. Борман, Геббельс и Риббентроп остались в Берлине.

Теперь будущее Гитлера или, точнее, его решение относительно своего будущего зависело от исхода «наступления Штейнера», намеченного на 22 апреля. Но в данном случае фюрер стал жертвой самообмана. «Армейская группа» эсэсовского генерала Штейнера состояла из остатков пяти моторизованных дивизий СС, численностью каждая немногим более полка, из которых лишь две были немецкими, а остальные укомплектованы иностранными легионерами, стремившимися поскорее избавиться от своих когда-то наводивших страх черных мундиров, а сейчас, как печать Каина, вызывавших всеобщую ненависть. Имевшиеся у Штейнера танковые части уже были брошены в бой и пытались сдержать советский танковый клин, приближавшийся с севера к предместьям Берлина. Штаб Штейнера утратил связь с большинством подчиненных ему соединений, у него не было артиллерии, контактов с командованием люфтваффе, и он теперь получал сбивчивые и противоречивые приказы как от Деница, так и от командующего группой армий «Висла» генерала Хейнрици, помимо тех, которые поступали из имперской канцелярии.

Неудивительно поэтому, что намечавшийся на 22 апреля контрудар «армии Штейнера» так и не был претворен в жизнь. В течение дня поступили лишь отрывочные донесения от отдельных частей, свидетельствовавшие о постепенном и неотвратимом развале берлинского фронта обороны. Советские танки обстреливали Ораниенбург, откуда поспешно эвакуировалось управление концентрационных лагерей, а южнее города советские войска вышли на Эльбу в районе Торгау.

Когда до сознания Гитлера дошло, что день прошел а его приказы — самые важные приказы, которые, как ему казалось, он когда-либо вообще отдавал, — остались неисполненными, фюрер пришел в неописуемую ярость. По сравнению со сценой, которую он устроил на вечернем совещании в конце того же дня, все предшествующие вспышки гнева Гитлера, судя по рассказам очевидцев, казались ничтожными. В течение трех часов участников совещания бросало в дрожь и трепет, и, когда наконец им разрешили разойтись, многие ушли навсегда.

Кейтель и Йодль окончательно покинули бункер 23 апреля и никогда больше туда не вернулись. Внешнему миру Геббельс по радио сообщил, что «фюрер находится в Берлине, что он никогда не оставит Берлин и будет защищать Берлин до конца». В этот же вечер оставшиеся в бункере офицеры начали жечь документы и архивы.

Худшее было еще впереди. Рейхсмаршал Геринг, узнав об истерической сцене 22 апреля и ухватившись за фразу о «переговорах», которую Гитлер обронил Кейтелю и Йодлю, собрался с духом и направил из Берхтесгадена в бункер телеграмму, смысл которой был ясен: Геринг вступал в наследство как преемник фюрера и хотел взять на себя «общее руководство рейхом с полной свободой действий внутри страны и за рубежом… Если я не получу ответа до 10 часов вечера, я буду считать это подтверждением отсутствия у вас свободы действий и что условия, требуемые в вашем указе,[257] имеют место, и буду действовать во имя блага нашей страны и нашего народа».

Борман, которому Гитлер поручил заняться этой проблемой, отдал приказ службе безопасности в Оберзальцберге немедленно арестовать Геринга по обвинению в государственной измене, но Гитлер настоял, чтобы ввиду былых заслуг перед нацистской партией к Герингу не применяли высшую меру наказания.[258]

Таким образом, первое желание Бормана сбылось, а через несколько дней сбылось и второе — устранение «верного Генриха». Ибо Гиммлер наконец-то решился взять на себя задачу создания нового правительства Германии — «партии национального союза» (название подсказал Шелленберг), состоявшего в основном из старших офицеров СС.

28 апреля сведения о закулисных переговорах Гиммлера достигли имперской канцелярии — Гитлеру уже не хватало слов, чтобы излить свою озлобленную горечь.[259]

Берлин был обречен. Группа армий «Висла» быстро отходила на северо-запад к Балтийскому морю и устью Эльбы. Наиболее сильная группировка немецких войск генерал-фельдмаршала Шернера была изолирована в Карпатах. 22 апреля генерал-фельдмаршал Кейтель лично разыскал и передал командующему 12-й армией генералу Венку, находившемуся на Западном фронте, приказ повернуть свою армию спиной к американцам и идти на помощь осажденному Берлину. Но Венк действовал очень медленно.

Грохот русской канонады был теперь уже слышен в коридорах бункера Гитлера, а к 27 апреля русские танки пробились на Потсдамскую площадь. В парке имперской канцелярии сквозь треск автоматных и пулеметных очередей можно было расслышать лязг их гусениц. Внизу в подземелье человек, который наводил трепет на весь мир, сам дрожал от подступавшей истерии. Его приказы доходили лишь до нескольких частей, в том числе до фанатиков из гитлеровской молодежи, которые продолжали оборону мостов через Шпре до ожидавшегося прихода «армии спасения» Венка. Фюрер, у которого под ружьем все еще находилось почти 6 миллионов человек, едва ли контролировал хотя бы одну дивизию. История не знала столь стремительного взлета, столь абсолютной власти и столь полного краха.

Гитлер заявил, что останется в Берлине и умрет в нем, и он сдержал свое обещание. Он написал завещание отравил свою любимую овчарку, совершил бракосочетание со своей любовницей Евой Браун, удалился к себе в комнату и застрелился.[260]

Его влияние сохранялось еще несколько часов после смерти. Борман, справедливо опасаясь, что сообщение о самоубийстве Гитлера полностью лишит бункер значения как источника власти, продолжал слать телеграммы — Деницу, Кессельрингу, Шернеру, — храня молчание о смерти фюрера. Трупы Гитлера и Евы Браун были перенесены по запасному выходу в сад имперской канцелярии, облиты бензином и сожжены.

Когда пламя погребального костра взметнулось в небо, напряжение, которое держало обитателей бункера и сам рейх в вынужденном послушании, ослабло. И как только новость о смерти Гитлера вышла за пределы бункера, сложная структура командования немецкой военной машины рассыпалась. В лихорадочном стремлении как можно быстрее унести ноги люди срывали с себя мундиры, сбривали усы, припрятывали золото и документы, сжигали все инкриминирующие улики — от флагов до любительских кинофильмов. Лишь регулярные части немецкой армии сохранили подобие дисциплины. Но «черные ландскнехты» Гитлера, спасая свою шкуру, проявили завидную прыть.

Некоторым это удалось. Других ждала заслуженная смерть. Особенно позорным и жалким был, пожалуй, конец рейхсфюрера СС Гиммлера. Наголо обритый, в солдатской форме, с черной повязкой на глазу, он был схвачен англичанами. Нервы его сдали, и он раздавил зубами капсулу с синильной кислотой.

Для Чуйкова, героя Сталинграда, судьба уготовила особую награду — ему предстояло сыграть особую роль.

1 мая 1945 года. Именно Чуйков со своей 8-й гвардейской армией (бывшая 62-я армия в битве на Волге) одним из первых прорвался в центр Берлина. В этот день начальник генштаба сухопутных войск генерал Кребс с тремя другими офицерами поднялся из бункера под белым флагом и отправился к Чуйкову на переговоры о капитуляции.

Кребс, владевший русским языком, пытался с невероятным нахальством начать беседу, как равный с равным, с общего замечания: «Сегодня Первое мая, большой праздник для наших народов…»[261]

Миллионы русских были убиты, их страна наполовину разорена, каждый день приносил все новые и новые доказательства неописуемой жестокости немцев в отношении советских военнопленных и гражданского населения — однако ответ Чуйкова был образцом сдержанности, наглядным свидетельством трезвого ума и тонкого юмора этого выдающегося человека:

«МЫ празднуем сегодня великий праздник. Как обстоят дела там у вас, сказать не так легко».

Сан-Франциско, 7 мая 1945 года

Итак, наконец она закончилась — эта долгая и кровавая война в Европе, — развязанная Германией война которая чуть не уничтожила наш мир!

Закончилась, унеся пять лет восемь месяцев и шесть дней из нашей абсурдно короткой жизни.

Я весь день никак не могу поверить в это, осознать что действительно наступил конец кошмару, начавшемуся для меня лично в то хмурое утро в Берлине 1 сентября 1939 года. За эти пять с половиной лет, кажущиеся целой вечностью, десятки миллионов людей, которые были живы в тот сентябрьский день и по-своему счастливы, погибли: убиты на полях сражений, уничтожены при бомбежках, замучены насмерть в нацистских лагерях смерти.

Неужели фашизм наконец-то повергнут в прах, и этого чудовища, с которым мне пришлось жить рядом на протяжении почти всей моей сознательной жизни, больше нет и он никогда больше не унизит достоинство человека на нашей печальной планете!

Несомненно, еще долго будут жить несправедливость, предвзятость, алчность, нищета, но, по крайней мере, не будет фашизма, который гораздо более отвратителен, чем думают большинство американцев, никогда вплотную не сталкивавшихся с ним.

Капитуляция немецких войск в Берлине 2 мая 1945 года, за которой 10 мая последовала сдача в плен основных сил группировки фельдмаршала Шернера, положила конец почти четырехлетней вооруженной борьбе на Восточном фронте. За эти четыре года Красная Армия, боевая подготовка и высший командный состав которой в начале войны были откровенно слабыми, превратилась в самую грозную сухопутную армию мира; за одиннадцать месяцев до высадки союзников во Франции она обратила в бегство немецкие войска и гнала их без передышки почти целых два года, заставила силой оружия капитулировать всех сателлитов Германии, освободила многих из ее жертв и в конце войны водрузила Красное знамя Победы в самой столице «третьего рейха».

Советскому народу было что праздновать, и состоявшийся 24 июня в Москве Парад Победы получился великолепным. Лишь погода в тот день оказалась не на высоте — все утро моросил дождь, — но это не смогло умалить торжественность момента, когда сводные полки фронтов во главе со своими маршалами и генералами в парадных мундирах, сверкавших наградами, промаршировали, салютуя обнаженными саблями архитекторам их побед — Верховному Главнокомандующему И. В. Сталину и его заместителю маршалу Г. К. Жукову, который в начале войны оборонял Москву, а закончил ее штурмом Берлина. После торжественного марша победоносных войск шеренга солдат-ветеранов под барабанную дробь бросила на мокрую брусчатку к подножию Мавзолея В. И. Ленина (к ногам Главнокомандующего) знамена разбитых немецких соединений и частей, выразив этим жестом свое презрение к фашизму и к его деяниям.

Этот жест символизировал новую реальность. Германия, выступившая во главе с Гитлером в крестовый поход против коммунизма, лежала поверженная, разбитая в прах, в первую очередь усилиями Красной Армии, а Советский Союз стал ведущей державой в Европе. Теперь уже ни один важный европейский вопрос нельзя будет решить без советского участия, как это было сделано каких-то шесть с половиной лет назад в Мюнхене. Из отлученной страны, которую можно было игнорировать и высокомерно обидеть, Советский Союз вырос в величайшую военную державу мирового значения.

Но победа стоила много крови и денег. Цена ее была столь велика, что подробности стали известны лишь несколько лет спустя. 72 тысячи советских городов и сел были разрушены, 32 тысячи промышленных предприятий уничтожены, погибло 20 миллионов человек — около 12 процентов довоенного населения СССР. Почти все главные индустриальные районы западной части Советского Союза (а большинство промышленных предприятий находилось именно в европейской части СССР) подверглись разрушению дважды: в 1941–1942 годах их взрывали отходившие на восток части Красной Армии, а после 1943 года их превратили в руины отступавшие под советским натиском немецкие войска.

Важные сельскохозяйственные области Украины и Кубани находились под немецкой оккупацией в течение многих месяцев, и их продукция кормила не русские, а немецкие войска и население самой Германии вплоть до отступления немецких армий, которые разграбили большинство колхозов и совхозов и уничтожили сельскохозяйственную технику и оборудование. Оккупированная немцами территория подвергалась систематическому грабежу, вплоть до хищения произведений искусства из музеев.

Ввиду значительных потерь, которые понесла Красная Армия в начале войны, почти все работоспособные мужчины были призваны на военную службу, а их место на производстве заняли женщины, в результате в сельской местности рабочая сила полностью состояла из женщин, подростков и стариков и даже в промышленности 51 процент работающих составляли женщины. Поскольку большинство наиболее развитых, густонаселенных районов страны лежало в развалинах, первоочередной задачей была реконструкция и восстановление. Это требовало срочного возвращения из армии рабочих рук и поэтому буквально через несколько дней после капитуляции Германии советские войска стали покидать Центральную Европу. Только треть дивизий, находившихся в Германии в День Победы, должна была остаться здесь в качестве оккупационных войск, а остальные — более 50 дивизий — начали быстро перебрасываться на Восток — часть в Сибирь для предстоящего наступления против японских войск в Маньчжурии, которое Сталин обещал развернуть через три месяца после окончания военных действий в Европе, большинство же советских солдат и офицеров возвращалось по своим домам.

Отвод частей Красной Армии из Центральной Европы, в отличие от упорядоченной процедуры эвакуации вооруженных сил западных союзников, проводился без лишних формальностей и подчас, казалось, не очень организованно: колонны солдат двигались домой на Восток на грузовиках, танках, телегах, в трофейных автомашинах, включая берлинские автобусы, и просто пешком.

Каким бы бессистемным ни казался этот массовый исход, но спустя два месяца после окончания войны в Европе около четырех миллионов человек — треть всех Советских Вооруженных Сил — были демобилизованы, и в дополнение к этому сотни тысяч других военнослужащих продолжали возвращаться на родину. Вместе с ними возвращались тысячи и тысячи мирных граждан, угнанных немцами на работу в Германию, и оставшиеся в живых советские военнопленные, но из 5,5 миллиона солдат и офицеров, попавших в плен к немцам, лишь менее трети сумели выжить в нацистских концентрационных лагерях. Пройдет, однако, несколько лет, прежде чем советская экономика вновь достигнет скромного уровня 1941 года, а до этого русским людям придется мириться с суровым режимом лишений и воздержания.

После внезапной смерти президента Рузвельта в апреле 1945 года его преемником на этом посту стал вице-президент Гарри Трумэн. Рузвельт не был коммунистом, но на последних стадиях войны стало ясно, что он принимает как само собой разумеющийся факт необходимость для двух сверхдержав — Америки и Советского Союза — выработать модус вивенди в качестве хранителей международного мира, и пробным камнем его политики оказалось Ялтинское соглашение о будущем Польши. Сталин твердо решил, что в будущей Польше будет править правительство, дружественное Советскому Союзу, и в Ялте, несмотря на протесты Черчилля, Рузвельт признал, что западные союзники должны согласиться с этим.

С приходом нового президента, однако, американская политика радикально изменилась. Трумэн был ярым антикоммунистом и, будучи еще сенатором, выдвинул в 1941 году тезис, что, «когда будут побеждать немцы, мы должны помогать русским, а когда будут побеждать русские, нам следует помогать немцам». В день окончания войны в Европе, несмотря на то что военные действия против Японии шли полным ходом, президент Трумэн прекратил поставки по ленд-лизу союзным странам и даже повернул назад транспортные суда, шедшие в английские и советские порты с ленд-лизовскими грузами.

Прекращение военных поставок было не столь чувствительным ударом для Советского Союза, поскольку наступательные операции против Японии требовали лишь часть военного снаряжения, имевшегося у Советских Вооруженных Сил в Европе, включая достаточное число американских грузовых автомашин и «виллисов» для обеспечения мобильности пехотных частей. Но столь резкое, без предупреждения, прекращение поставок по ленд-лизу имело важное символическое значение: оно свидетельствовало, что военному союзу наступил конец и отношения отныне будут строиться на новой и чисто деловой основе. Для Сталина, как руководителя страны, значительная часть которой лежала в развалинах, это отдавало шантажом.

Тем не менее не было и речи об отказе участвовать в окончательном разгроме Японии. Поэтому переброска по Транссибирской магистрали и Турксибу крупных советских сил, в основном закаленных в боях войск с европейского театра, продолжалась, последовало и назначение в качестве командующих ими видных полководцев, отличившихся в боях против немцев, — начальника Генерального штаба маршала Василевского, командующего Карельским фронтом маршала Мерецкова и маршала Малиновского, сорвавшего попытку немцев деблокировать Сталинград и командовавшего позднее войсками, штурмовавшими Бухарест, Будапешт, Белград Вену. Вместе с ними на Дальний Восток двинулись штабы и другие знакомые им старшие офицеры.

Хотя позднее пропагандисты «холодной войны» будут утверждать, что советская кампания на Дальнем Востоке имела второстепенное значение и была поспешно организована, с тем чтобы не остаться в стороне прежде чем атомная бомба принудит Японию капитулировать перед американцами, масштабы и дата советского наступления убедительно свидетельствуют о всей серьезности, которую Сталин придавал этой кампании. В ней приняло участие более 1,7 миллиона человек, сведенных в 33 корпуса, 131 дивизию и 117 бригад основных родов войск.[267] Переброска и материально-техническое обеспечение такого количества войск и техники, учитывая огромные расстояния и транспортные возможности, представляли сами по себе выдающееся достижение.

Потсдамская конференция победоносных держав открылась 17 июля 1945 года, а 28 июля в результате победы лейбористов в ходе всеобщих парламентских выборов в Англии К. Эттли заменил на посту премьер-министра У. Черчилля, и, таким образом, Сталин остался единственным уцелевшим членом военного триумвирата руководителей союзных держав. И ослабление союзнической солидарности наглядно отразилось в едкой перепалке, которой отличалась работа конференции. Сообщение об успешном испытании первой атомной бомбы в Нью-Мексико поступило к Трумэну в Потсдам в первый день конференции, и он сказал об этом Черчиллю. Поскольку русских о программе создания атомного оружия ранее вообще не информировали, на этот раз Сталину сообщили, что американцы создали и успешно испытали новую бомбу исключительной разрушительной силы. Это успешное атомное испытание изменило ситуацию на Дальнем Востоке, поскольку оно означало, что капитуляции Японии, вероятно, можно будет добиться без вторжения на Японские острова и советское участие, возможно, более не будет необходимым.[268] Следовательно, стимул идти навстречу пожеланиям Советского Союза в той или иной области ослаб, и позиция западных союзников заметно ужесточилась.

В силу этого переговоры на Потсдамской конференции проходили в сложной обстановке. Значительное место в них занимал польский вопрос, и особенно полемика относительно западной границы Польши с Германией.

Озабоченность Сталина будущими отношениями с Польшей проявилась еще в конце 1944 года, когда он отдал приказ советским войскам по возможности избегать уничтожения промышленных предприятий в Силезии, и было совершенно очевидным, что основная цель советской политики заключалась в том, чтобы предотвратить всякую возможность для Германии когда-либо вновь потребовать возврата отошедших к Польше немецких территорий между Одером и Западной Нейсе.

Помимо Польши разногласия на конференции имели место и по некоторым другим вопросам.

Единственным оставшимся в Европе оплотом фашизма была франкистская Испания, и Сталин пытался убедить английское и американское правительства разорвать дипломатические отношения с Испанией в надежде ускорить тем самым падение режима Франко. Однако ни США, ни Англия на это не пошли и дали согласие лишь на исключение Испании из числа стран — членов Организации Объединенных Наций.

Вопрос о репарациях с Германии имел весьма важное значение для Советского Союза, который понес намного больший ущерб от причиненных немцами разрушений, чем любая другая страна, и Советское правительство попыталось установить принцип, согласно которому репарации должны взиматься на общегерманской основе. Это дало бы русским право на контроль за основными немецкими промышленными предприятиями, большинство которых находилось в западных оккупационных зонах. Но поскольку потребность в сотрудничестве с Советским Союзом у США и Великобритании уменьшилась, американская и английская делегации заняли жесткую позицию в этом вопросе, и Сталин в конечном итоге оказался вынужденным согласиться с тем, что каждая держава будет взимать репарации в основном в своей зоне оккупации, Советский Союз дополнительно получит небольшую сумму репараций в виде промышленного оборудования из западных зон и право на владение немецкими активами в Восточной Европе. Сталину удалось заручиться признанием линии Одер — Западная Нейсе в качестве западной границы Польши, которую предполагалось закрепить позднее в мирном договоре с Германией, но неспособность союзников достичь иного базового соглашения, чем договоренность о предоставлении каждой из держав свободы рук в своей оккупационной зоне, свидетельствовала о начавшемся отказе от координированного четырехстороннего подхода в отношении Германии и предвещала эвентуальный раскол германского государства.

Когда после уничтожения Хиросимы и Нагасаки разрушительная сила атомного оружия стала общеизвестной, отношения между Советским Союзом и Соединенными Штатами еще более ухудшились, тем более что президент Трумэн 16 августа 1945 года заявил, что Япония не будет разделена на оккупационные зоны и Советский Союз не будет допущен к участию в оккупации. По мере того как советские люди стали все более сознавать, что атомная бомба стала новым фактором в мировой политике, а борьба за стратегическое влияние с устранением Германии и Японии не прекратилась, а лишь вступила в новую фазу, среди них усилились настроения тревоги. Правда, Красная Армия превосходила по своим размерам и боевым качествам любую армию мира. К тому же коммунистические партии в странах Западной Европы, особенно сильные во Франции и Италии, пользовались заметным авторитетом и влиянием в результате советских побед. Но эти активы не могли нейтрализовать значение того стратегического фактора, что характер потенциального противника изменился. Идея Рузвельта о мире, которым будут «руководить» действующие в согласии великие державы, умерла вместе с президентом, а позиция новой администрации США явно свидетельствовала о том, что любые возникшие разногласия с Советским Союзом вызовут не готовность урегулировать их путем переговоров, а жесткую и враждебную реакцию.

Разумеется, Сталин был достаточно опытным марксистом, чтобы не полагаться на добрую волю сильного капиталистического государства, и потому вряд ли он испытывал сомнения, что следует предпринять в подобной ситуации. Первостепенное значение вновь приобрел вопрос обеспечения безопасности Советского Союза — и как «матушки-России», и как «социалистического отечества».

Концепция Сталина о создании «буферной зоны» по периметру Советского Союза, которой он придерживался еще в довоенные годы, сохраняла свою ценность, хотя и в несколько изменившейся форме. Бомбардировщики могли нанести удар по жизненно важным центрам Советского Союза только с баз в Западной Европе и, чтобы достичь своих целей, должны были проделать путь над территорией восточноевропейских государств. Поэтому установление тесных союзнических отношений с Восточной Европой имело важное значение и с точки зрения обеспечения передовых рубежей противовоздушной обороны Советского Союза и отражения вторжения сухопутных сил противника в будущем крупном конфликте. Необходимо было также усилить производство истребителей-перехватчиков и ускорить разработку и конструирование самолетов с реактивными двигателями, которые в конце войны уже появились в военно-воздушных силах Англии и Германии. Американские авианосцы играли ведущую роль в бомбардировочных налетах на Японию и в случае войны могли быть использованы для операций против Советского Союза, поэтому необходимо было создать флот современных подводных лодок, способных перехватить авианосцы в середине Атлантического океана, прежде чем они запустят самолеты для удара по целям на территории Советского Союза.

Эти меры, хотя и необходимые в плане улучшения перспектив отражения нападения, были недостаточны. Для обеспечения полной безопасности Советскому Союзу требовалось обладать способностью не только обороняться, но и сдерживать агрессора угрозой возмездия. Для этого необходимо было иметь свою атомную бомбу и средства доставки ее на большие расстояния. Поэтому скромную программу ядерных исследований, которые велись советскими учеными, срочно активизировали и начали конструирование стратегических бомбардировщиков, равноценных тем, которые состояли на вооружении ВВС Англии и США.

Понятно, что ни один из этих проектов не мог принести немедленные результаты, и вопрос о том, как помешать Америке использовать преимущества, связанные с ее монопольным обладанием ядерным оружием, оставался открытым. Ответ на него заключался в комплексном использовании военных и дипломатических шагов. Радикальных дипломатических акций следовало избегать, поскольку подчеркнуто миролюбивый подход, по всей вероятности, был бы истолкован как признак слабости и мог вызвать нападение, так же как и чрезмерная резкость. С военной точки зрения можно было предположить, что в течение ряда лет Соединенные Штаты не будут еще располагать атомным арсеналом, достаточным для уничтожения советского военного потенциала, и в течение этого периода Западная Европа сохранит важное значение для США не просто как место базирования бомбардировочной авиации, но и как источник живой силы и плацдарм для армий, все еще необходимых для военных действий на суше.

Способность вести мобильные наземные операции в Западной Европе в случае возникновения войн, следовательно, могла стать важным фактором. Обеспечить ее было сравнительно несложно, так как немецкая армия практически не существовала, американские и английские войска в Европе были малочисленны и заняты выполнением оккупационных функций, а другие европейские страны основное внимание уделяли восстановлению экономики.

Поэтому, когда основная масса советских войск начала перебазироваться в Советский Союз, 22 дивизии, половина из них танковых, остались в Германии. Что же касается их боевой подготовки, то в первое время — и, видимо, правильно — эффект воздействия атомного оружия почти не учитывался. Время, когда такое оружие может быть использовано против высокоманевренных сухопутных соединений, наступит еще очень не скоро, так что вероятность применения атомной бомбы против войск была незначительной. Русские надеялись также, что само существование подобного оружия побудит американских союзников в Европе уговорить США проявлять сдержанность, что уменьшит опасность развязывания войны. К тому же в поведении американцев не было признаков готовности к немедленному нападению, поскольку в США продолжалась демобилизация вооруженных сил. И хотя уже раздавались голоса о неизбежности войны с Россией, большинство считало ее вероятной через 10–15 лет. К этому времени Советские Вооруженные Силы получат новое оружие, которое даст им возможность быть на равных.

Конечно, бремя новой программы вооружений сверх колоссальных расходов на реконструкцию и восстановление экономики страны влекло за собой дополнительные трудности для советского народа. Но, с точки зрения Советского правительства, в конце 1945 года безопасность страны оказалась под угрозой.

В Англии и других западных странах бытует поверье, что вторая мировая война не нанесла человечеству столь ужасных ран, как мировая война 1914–1918 годов. Это неправильное представление. Вторая мировая война продолжалась дольше, чем первая, и велась с беспримерной яростью на более обширной части поверхности земли. В ней использовалось оружие гораздо большей разрушительной силы, чем то, которое было изобретено во время первой мировой войны. Она поглотила внимание и усилия большего числа людей, и к концу ее было убито и искалечено намного больше человеческих существ, чем в ходе первой мировой войны. Вполне вероятно, что в результате второй мировой войны погибло более 50 миллионов человек, включая жертвы обдуманной политики геноцида, проводившейся руководителями Германии; тогда как между 1914 и 1918 годами было потеряно 8 634 300 жизней.

Причины популярности этого широко распространенного убеждения не надо искать далеко. Хотя мир в целом понес гораздо большие потери во второй мировой войне, Западная Европа, и особенно Великобритания, пострадала больше в первой. Первая мировая война в значительной степени велась в Бельгии и Северной Франции, и на фронте этой бойни, который тянулся от Швейцарии до бельгийского побережья, в результате «обычных боевых действий» ежедневно погибало около 2 тысяч английских, французских и немецких солдат, а во время крупных сражений, таких, как у Вердена, на Сомме или у Ипра, война пожирала сотни тысяч человеческих жизней с аппетитом Молоха. Другие фронты — на Балканах или в России после 1916 года — рассматривались как второстепенные, и, хотя жертвы, которые несли воюющие стороны на этих театрах войны, также истощали силы главных противников, это были «побочные номера» — за рамками главного состязания.

Во второй мировой войне верденские и амьенские битвы велись на Восточном фронте — под Киевом и в Сталинграде, а морские сражения первой мировой войны — Ютландское и Доггер-бэнк — произошли в Тихом океане у острова Мидуэй и в Коралловом море, и как только гиганты — Германия и Россия, Япония и США — полностью ввязались в вооруженную борьбу, Западная Европа стала второстепенным театром военных действий.

Вначале, конечно, казалось, что война против Гитлера будет европейской войной, возникшей в Европе в результате политики европейских государств, подготовленной европейской экономикой, прежде всего промышленностью. Но когда война приняла глобальный характер, центр тяжести сместился на Восток, и в результате ни Франции, ни Англии не пришлось в конце заплатить ужасную цену в виде огромных разрушений, которые современная война наносит полю битвы, цену, которую история вполне могла потребовать от этих стран ввиду роли, сыгранной ими в развязывании второй мировой войны.

В течение многих лет было модным называть вторую мировую войну «войной Гитлера», но следует также помнить, что Черчилль дал ей другое название. Он назвал ее «ненужной войной», и, если рассмотреть возможности, которые имели западноевропейские демократические правительства, чтобы преградить путь Гитлеру, это название кажется вполне уместным.

С. ранних дней своей политической карьеры Гитлер совершенно ясно разъяснил, что он видит главную цель германской нации в широкой экспансии на Восток. Через три дня после того, как Гитлер стал рейхсканцлером, он выступил перед немецким верховным командованием и, не особенно заботясь о соблюдении секретности, заявил немецким военачальникам, что их первоочередная обязанность состоит в приобретении «жизненного пространства» на Востоке и в неограниченной германизации захваченных территорий. Одновременно он отказался выполнять условия различных договоров, которые пытались ограничить военную мощь Германии, и разъяснил, что помимо стремления к самой широкой экспансии, он намеревается обладать средствами для ее осуществления.

Так как Гитлер нуждался в промышленном потенциале для вооружения растущего вермахта, он, вопреки серьезным протестам своих военных советников, снова занял Рейнскую область — центр немецкой индустрии, который после 1918 года был поставлен под контроль союзников, использовав имевшиеся у него малочисленные и плохо обученные военные части.

Для холодного эгоцентрического ума Гитлера могло быть лишь одно объяснение тому факту, что его первая военная авантюра увенчалась успехом. Франция и Англия не только имели право, но и средства удержать Рейнскую область — воспрепятствовать вступлению в нее немецких войск в первую очередь, выдворить их оттуда, если они войдут, — задачи, которые с величайшей легкостью могли выполнить армии каждой из этих стран. Так как ни Англия, ни Франция не сделали ни малейшей попытки помешать вступлению немецких частей или выгнать их, Гитлер мог лишь предположить, что они относятся с сочувствием не только к возвращению чисто немецких провинций германскому «фатерлянду», но также и к столь часто и громогласно повторяемым честолюбивым замыслам человека, возглавившего нацию.

И действительно, это сочувствие открыто выражалось. Когда в начале 1935 года в Германии была вновь введена воинская повинность как средство наращивания германских вооруженных сил, газета «Таймс», трезво рассуждая об угрозе для европейской безопасности, одновременно указывала, что действия Германии предприняты не в нарушение соглашений, добровольно заключенных между независимыми договаривающимися сторонами, а вопреки договору, который был «насильственно навязан» Германии и который она должна была, несомненно, найти «невыносимым». Тон комментариев французской прессы был столь же осторожным, и фактическое согласие с этими нарушениями согласованных принципов не могло не вселить уверенность в правителей Германии, что курс их действий одобрен.

Гитлер продолжал наращивать вооруженные силы и свои территориальные захваты, поскольку у него в какой-то мере были основания считать, что французское и английское правительства хотят осуществления широкой восточной германской экспансии, которую он продолжал шумно провозглашать, за счет коммунистической России.

И этот процесс продолжался.

В марте 1938 года немецкие войска вступили в Вену, и Австрия снова прочно заняла уготованное ей пруссаками подчиненное положение. К этому времени Гитлер не боялся вмешательства со стороны Запада, и его едва ли можно винить за уверенность в том, что он действует с известного одобрения западных держав — одобрения, которое через полгода переросло в политическое сотрудничество, когда Англия и Франция согласились на передачу Германии тех западных земель Чехословакии, которые могли служить щитом против немецкой оккупации остальной части этой страны.

По существу, было похоже, что Франция и Англия, предоставив Германии полное право из относительно небольшой и в военном отношении слабой страны в 1933 году вновь превратиться к 1939 году в господствующую европейскую державу, теперь сотрудничают с ней, чтобы создать возможность для приобретения «жизненного пространства» на Востоке, которое фюрер требовал с начала своей политической карьеры. Гитлеру, считавшему французов и особенно англичан хитрыми и столь же логически беспощадными и беспринципными политиками, как он сам, казалось, что эти страны проводят разумную и последовательную политику, которая в конечном итоге избавит мир от коммунизма. И если они в данный момент используют его для достижения своих целей, то у него были собственные соображения по поводу того, кто будет оплачивать окончательный счет.

Это заблуждение разрешилось 1 апреля 1939 года — пожалуй, вполне уместная дата, — когда мировая печать сообщила, что английский кабинет под руководством премьер-министра пересмотрел свою политику умиротворения и «с целью обеспечения мира в Европе» связал Англию обещанием защищать Польшу против любых агрессивных действий со стороны Германии. Уинстон Черчилль позднее вполне уместно писал: «Был смысл сражаться за Чехословакию в 1938 году, когда германская армия едва ли могла выставить полдюжины дивизий на Западном фронте, когда Франция, имевшая шестьдесят или семьдесят дивизий, могла, без всякого сомнения, ринуться через Рейн или в Рур. Но это сочли неразумным, поспешным, недостойным стандартов современной интеллектуальной мысли и нравственности. Но теперь наконец две западные демократии заявили о своей готовности рискнуть своей жизнью за территориальную целостность Польши. Историю, которая, как нам говорят, в основном является летописью преступлений, глупостей и несчастий человечества, можно обшарить всю вдоль и поперек в поисках аналогичного примера этому внезапному и радикальному изменению шести- или пятилетней политики легкомысленного и соглашательского умиротворения и ее трансформации чуть ли не за одни сутки в готовность пойти на явно неизбежную войну в худших условиях и в более крупном масштабе…»

Единственной страной, которая могла сделать реальной поддержку, обещанную Англией Польше, была Россия, но Россия была страной, с которой английские государственные деятели по ряду причин, традиционных и религиозных, не хотели сотрудничать, несмотря на настойчивые обращения со стороны самих русских руководителей.

Через пять месяцев после предоставления Англией гарантии Польше армии Гитлера пересекли польскую границу, и европейская война, которой предстояло перерасти во вторую мировую войну, началась. Даже если злой гений Гитлера и послужил взрывной силой, втянувшей мир в бездну войны, западные демократии не могут полностью избежать ответственности за ее начало. Как писал сэр Базиль Лиддел Гарт, «если позволить кому-либо разогревать котел до тех пор, пока давление пара не достигнет опасной точки, а затем вы закроете предохранительный клапан, то подлинная ответственность за вызванный взрыв будет лежать на вас».

Франция пала, Польша была под пятой нацистов, и конец в Норвегии был очевидно близок: через 15 месяцев после заявления Чемберлена о гарантии Польше «с целью обеспечения мира в Европе» в Европе действительно наступил мир, если придерживаться распространенной точки зрения, что отсутствие военных действий означает реальный мир и что Британские острова не входят в понятие Европы.

В последовавшие месяцы внимание Гитлера время от времени отвлекалось от его главного и давно вынашиваемого плана — уничтожения СССР — выходками его шакала, Муссолини. В результате Гитлер оказался втянутым в военные операции в Северной Африке, на Балканах и в Средиземном море, но эти экспедиции, сопровождавшиеся, как правило, блестящими военными успехами, были для него всего-навсего вызывающими раздражение отклонениями от главной цели. Сражения, которые для англичан были кампаниями доблести, находчивости и отчаянной храбрости, такие, как осада Тобрука, греческая кампания или битва за Крит, для их противника являлись событиями, которые не имели сколько-нибудь существенного значения. Так 130 лет до Гитлера, должно быть, относились Наполеон и его армии к войне на Пиренейском полуострове, и интересно видеть, как история ничему не научила Гитлера: он тоже повернулся спиной к Англии и двинулся через степи к своей конечной гибели.

22 июня 1941 года, безусловно, является апокалипсической датой военной летописи. «Когда начнется операция “Барбаросса”, — провозгласил Гитлер, — мир затаит свое дыхание» — и если этого не случилось в прямом смысле, то объяснение лежит исключительно в том равнодушии, с каким люди относятся к событиям, происходящим за пределами личных и домашних дел.

Начальная стадия операции «Барбаросса» представляла собой величайшее военное зрелище со времен августовских событий 1914 года, а Западная Европа и Америка взирали на него с бесстрастным равнодушием скота, наблюдающего мчащийся скорый поезд. Даже люди, по своей профессии призванные анализировать крупные события, по большей части занимались вычислением размера ущерба и потерь, которые понесут вооруженные силы Германии, прежде чем наступит неизбежный и скорый крах русского сопротивления.

Вначале, надо признаться, многое говорило в пользу этого мрачного вывода. История еще не знала военных операций такого масштаба, как план «Барбаросса», ибо никогда раньше не существовали методы организации операции, транспорт и связь для применения в таком объеме. «Нам требуется лишь пнуть ногой в парадную дверь, — хвастливо заявил Гитлер, — и все это гнилое русское здание развалится и рухнет», — и, по мере того как день шел за днем, а черная линия фронта продвигалась все дальше на восток, единственное преувеличение этого заявления, казалось, касается силы, с которой надо нажать на парадную дверь.

Поэтому, когда немецкие армии группы «Центр» остановились на Десне, это событие не вызвало на Западе особых надежд, ибо не было неразумным полагать, что русские вооруженные силы уже разгромлены или по меньшей мере окружены и что немцы занимаются очисткой захваченных районов от противника, пополняют усталые, но победоносные войска и готовятся к последнему легкому броску вперед на Москву. Последовавшие вслед за этим события никоим образом не изменили это впечатление. Так как, хотя немецкий бронированный клин теперь неожиданно повернул в сторону от русской столицы, это было сделано лишь с целью нанесения еще одного сокрушительного удара по русским армиям — на этот раз в Киеве, где с точки зрения потерь в живой силе и технике Россия потерпела величайшее поражение за свою историю.

Но фактически Россия выиграла нечто более существенное — время; и когда германские колонны повернули вновь, чтобы найти безопасные и комфортабельные зимние квартиры в Москве, они обнаружили, что путь им надежно перекрыт. Русские рабочие строили укрепления с июня, специально для этой цели были собраны русские армии, и, пожалуй, самое важное, командование обороной Москвы, а также планами контрнаступления было вверено русскому солдату, Георгию Константиновичу Жукову, чьи последующие победы дают серьезные основания считать его величайшим генералом двадцатого столетия.

Когда зима заморозила Восточный фронт, а Ленинград и Москва так и остались недосягаемыми для захватчиков, мир начал постигать масштабы событий, которые происходили между Балтийским и Черным морями. К этому времени немцы полностью разбили 200 советских дивизий — а Сталин бросил в бой 160 других!

В это время произошло последнее и максимальное расширение масштабов войны. Через шесть месяцев после нападения 7 декабря 1941 года на Пёрл-Харбор Япония господствовала над огромным пространством. Она угрожала границам Индии, полностью захватила Голландскую Ост-Индию, вплотную приблизилась к берегам Австралии и контролировала почти половину Тихого океана. К середине 1942 года военная удача, казалось, полностью отвернулась от союзников, и их положение вновь выглядело отчаянным. В Северной Африке 8-я английская армия была опять изгнана из Киренаики и держала оборону у Эль-Аламейна, в России казалось, что Сталинград вот-вот падет, и Гитлер уже даже объявил о его захвате своими победоносными армиями. Но это был тот период, который Черчилль назвал «поворотным пунктом» или «шарниром судьбы», и тем местом, где было оказано наибольшее давление на дверь, чтобы заставить ее открыться в другую сторону, был, безусловно, Сталинград.

Результатом этого явилась битва, которая вырвала внутренности германской армии и развеяла по ветру обрывки мифа о немецкой непобедимости.

Сталинград сравнивают с Верденом по интенсивности и значению боев, и многое говорит в пользу такого сравнения, но есть одна существенная разница. Французы в 1916 году приняли вызов немецкого командующего Фалькенхайна и меняли жизнь своего солдата на жизнь немецкого солдата, бросая бесконечный поток подкреплений в тесную арену на Маасе до тех пор, пока обе стороны не отшатнулись назад, обескровленные и подавленные этой кровавой бойней. Эффект этого кровопускания наиболее ясно проявился для Франции в 1940 году и, возможно, не исчерпал себя даже сейчас.

Но в Сталинграде во время этой решающей зимы 1942/43 года руководители Красной Армии проявили понимание военной действительности и способность усвоить уроки прошлого, которое должно служить примером для всех. Под проницательным руководством Жукова они не поддались эмоциональному искушению, связанному с названием города, и посылали защитникам внутри города подкрепления, исходя из принципа минимум необходимого, а не максимум возможного, и использовали сбереженные этим путем силы и огневую мощь для проведения огромной наступательной операции по окружению, которая в конце задушила германскую армию внутри города.

Таким образом, Сталинград — это название великой победы, одержанной за умеренную цену; Верден же — просто название битвы, которая бесцельно поглотила миллионы жизней и оставила обе стороны ослабевшими и обедневшими. С этой точки зрения битва при Эль-Аламейне, которую сравнивают со сражением на Марне, была, по существу, всего лишь схваткой, которая склонила чашу весов в пользу Англии в ее сражениях с Гитлером, и с этого момента победа казалась определенной.

И таким образом, 1943 год был годом перелома. Северная Африка была очищена от войск стран «оси», союзники высадились в Италии и убедили ее стать на их сторону, Балканы стали центром растущего сопротивления оккупантам и растущей опасности для фланга германских армий в России. А в самой России вековая легенда о русском «паровом катке» обрела реальность. Немецкие армии, которые одержали такие блестящие триумфы для своего фюрера, заплатив за них такую дорогую цену в ходе двух зимних кампаний, неумолимо оттеснялись назад — и на этом фронте война была действительно суровой и беспощадной. Сотни дивизий уже были уничтожены в сражениях, сотни сражались сейчас, и сотни других будут разбиты, а затем рассеяны, прежде чем родина русских снова станет свободной от оккупантов.

Но, пожалуй, самым изумительным зрелищем для западного мира были реорганизация и расширение советской промышленности. Она понесла почти катастрофические потери в первые месяцы войны, так как в значительной мере русский промышленный потенциал находился к западу от Дона и в силу этого попал в немецкие руки. Россия лишилась продукции 31 тысячи больших и малых промышленных предприятий, четверти миллиона электромоторов, 175 тысяч станков, почти 30 доменных и мартеновских печей и электростанций мощностью 5 миллионов киловатт.

Однако не все было потеряно, так как благодаря гигантским усилиям русские сумели эвакуировать некоторое важное оборудование и машины в глубь страны. И в ряде случаев целые заводы были полностью вывезены на восток, подальше от опасности. С быстротой и импровизацией, которые останутся в истории как блестящий пример человеческого достижения, эти заводы были установлены на новом месте и перестроены, созданы новые и запущены в производство, и уже к марту 1942 года производство начало расти — и рост производства был таков, что он вскоре перегнал даже производство тщательно культивированной немецкой военной индустрии. К моменту сражения за Сталинград Красная Армия была так же хорошо оснащена, как и любая армия в мире, и никогда уже больше русские солдаты не будут брошены в бой против более многочисленной армии, вооруженной превосходящим по количеству или качеству оружием.

Помимо массированных воздушных бомбежек Германии основные усилия военно-морских и сухопутных сил Англии и ее союзников были направлены на подготовку второго фронта. Конечно, русские оказывали значительный нажим, чтобы эта широкая десантная операция была предпринята в 1943 году, но с помощью довольно благовидного аргумента, что второй фронт уже якобы существует в Италии, дату операции отложили до завершения необходимых приготовлений, и вторжение в Нормандию было начато только 6 июня 1944 года.

Если начало операции «Барбаросса» было величайшей военной кампанией всех времен, то начало операции «Оверлорд» было величайшей демонстрацией технической изобретательности и организации, Действительное число участвовавших в ней сил было невелико, но в силу десантного характера этой операции физические трудности были гораздо большими, и, кроме того, для оборонявшихся немцев в 1944 году это наступление не было столь неожиданным, как для советских войск в 1941 году.

Поэтому создание союзниками плацдарма на побережье Франции было исключительно сложной задачей, а прорыв войск с плацдарма требовал срочной и одновременно обширной и тщательной подготовки.

Лишь в августе союзники после тяжелых кровопролитных боев в районе Фалеза начали продвигаться от северного побережья Франции, а позднее, в том же месяце, высадили десант на средиземноморском побережье Франции. К началу сентября американские танковые колонны продвинулись в глубь Франции, и 11 сентября отдельные части пересекли германскую границу около Трира. Впервые после объединения Германии при рейхсканцлере Бисмарке иностранные войска вступали в «фатерлянд», преодолевая яростное сопротивление немцев.

Большинство сражений, которые велись на территории Германии, пока Восточный и Западный фронты союзников не сомкнулись, носили не менее упорный характер и поглотили не меньше человеческих жертв, чем в начале войны, особенно на Восточном фронте, где ненависть русских к агрессорам и страх немцев перед возмездием русских привели к неимоверно ожесточенным и кровопролитным боям.

30 апреля 1945 года Гитлер покончил самоубийством, и войне на Западе пришел конец, за исключением нескольких формальностей. На Востоке дни японской мощи были сочтены — Япония всегда зависела от побед ее партнеров по «оси», прежде всего Германии. Как только союзники смогли высвободить часть своих сил, занятых войной в Европе, Япония оказалась не в состоянии защищать сферу своих завоеваний.

Несмотря на фанатичное сопротивление японских войск — повсюду и при любой возможности, — они были не в силах сдержать напор союзников. 4 февраля американцы вступили в Манилу, и ко времени признания Германией своего поражения Япония оказалась полностью отрезанной от всех источников нефти. Предпринятая Японией авантюра закончилась провалом.

Предлог для капитуляции, позволившей спасти воинскую честь, ей обеспечила наука. Теория расщепления атомного ядра появилась еще до войны, но лишь грозные потребности войны убедили государства решиться потратить время, деньги и усилия, чтобы воплотить эту теорию в практику. Проект «Манхэттан», который в конечном итоге породил атомный взрыв в Аламогордо 16 июля, был по-своему столь же сложной и колоссальной операцией, как планы «Барбаросса» или «Оверлорд». Безусловно, 16 июля 1945 года является такой же апокалипсической датой в научном и политическом календаре, как 22 июня 1941 года в военной истории.

6 августа атомная бомба была сброшена на Хиросиму, 9 августа — на Нагасаки, 10 августа японское правительство заявило о готовности начать переговоры. Была ли необходимость использовать этот последний механизм массового уничтожения — спорный вопрос, который, вероятно, так никогда и не будет разрешен. Что же касается непосредственного эффекта этого оружия, следует помнить, что большее число людей погибло в пожарах, вызванных налетами английских бомбардировщиков на Дрезден 13 и 14 февраля 1945 года.

2 сентября 1945 года японцы подписали документ о капитуляции, и вторая мировая война официально закончилась. Она длилась почти шесть лет (военные действия фактически продолжались еще несколько месяцев). В конце войны в ней участвовало 56 воюющих стран, и она унесла более 50 миллионов человеческих жизней. Таким образом, это был наибольший ущерб, нанесенный человечеством самому себе, о котором известно в истории.

Иллюстрации взяты из фотоальбомов «Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945» (М., 1978), «Великая Отечественная война в фотографиях и документах. 1945» (М., 1980) и иностранной прессы

Вторжение. Танки группы фон Клейста в степях Украины

Минометчики ведут огонь по врагу.

Северо-Западный фронт. 1941 год

Немецкие патрули в захваченном Шлиссельбурге

Военный парад на Красной площади.

7 ноября 1941 года

Немецкие гренадеры ожидают подхода танков перед броском к Волге

Немецкие танки на Дону

Командующий 62-й армией генерал-лейтенант В. И. Чуйков ставит перед командиром дивизии генерал-майором А. И. Родимцевым боевую задачу. Слева направо: начальник штаба армии генерал-майор Н. И. Крылов, генерал-лейтенант В. И. Чуйков, член Военного совета генерал-лейтенант К. А. Гуров, генерал-майор А. И. Родимцев. Сталинград, 1942 год

Взятый в плен Ф. Паулюс с группой генералов доставлен на командный пункт 64-й армии

Командующий Центральным фронтом генерал армии К. К. Рокоссовский, члены Военного совета фронта генерал-майор К. Ф. Телегин и генерал-майор М. М. Стахурский, начальник артиллерии фронта генерал-полковник артиллерии В. И. Казаков, начальник штаба фронта генерал-лейтенант М. С. Малинин и командующий 16-й воздушной армией генерал-лейтенант авиации С. И. Руденко проверяют готовность оборонительных рубежей фронта на Курской дуге

На Курской дуге. Июль 1943 года

Моряки возвращаются в родной Севастополь

Пленные немецкие солдаты, офицеры и генералы в Москве 17 июля 1944 года

Крымская конференция руководителей трех союзных держав

Командующий 1-м Белорусским фронтом Маршал Советского Союза Г. К. Жуков на командном пункте на подступах к реке Одер

Советская штурмовая авиация над Берлином

Разгромленная боевая техника врага на подступах к Берлину

Начальник генерального штаба германских вооруженных сил генерал Кребс пытался вступить в переговоры с советским командованием

На Берлинской (Потсдамской) конференции Руководителей СССР, США и Великобритании

Встреча представителей верховных командований держав-победительниц.

Слева направо: фельдмаршал Бернард Л. Монтгомери, генерал армии Дуайт Д. Эйзенхауэр, Маршал Советского Союза Г. К. Жуков и генерал Ж. Делатр де Тассиньи. 1945 год

Победа! Рейхстаг взят

Статья Базиля Лиддел Гарта опубликована в «Истории второй мировой войны» (т. 8), изданной в Великобритании в 1969 году (Liddel Hart B. Great Strategic Decisions. — History of the Second World War. Gr. Br., 1969, vol. 8, р. 3231–3238).

Лиддел Гарт, Базиль (1895–1970) — видный английский военный теоретик и военный историк. Участник первой мировой войны. Автор многочисленных книг и статей, в том числе главный редактор вышеупомянутой восьмитомной «Истории второй мировой войны». — Прим. перев.

Согласно условиям Версальского мирного договора 1919 года, Германии запрещалось содержать или строить как на правом, так и на левом берегу Рейна в зоне глубиной 50 километров восточнее реки военные сооружения, а также содержать в этой зоне воинские части. Демилитаризованный статус Рейнской зоны был подтвержден Локарнскими договорами 1925 года о гарантии западных границ Германии и арбитраже. Вводом войск в эту зону Гитлер нарушил как Версальский, так и Локарнские договоры, однако никаких санкций против Германии со стороны Англии и других западных государств принято не было. — Прим. перев.

Англо-германское соглашение от 18 июня 1935 года было одним из первых крупных актов британской политики «умиротворения» гитлеровской Германии. Оно установило соотношение военно-морских флотов обеих стран: 1) общий тоннаж германского флота никогда не должен превышать 35 % общего тоннажа военно-морского флота Британского содружества наций; 2) пропорция 35:100 будет применяться в принципе как к общему тоннажу, так и к отдельным классам корабли; 3) Германия имеет право на тоннаж подводных лодок, равный щему тоннажу подводного флота Содружества, однако обязуется держать подводный флот, не превышающий 45 % подводного флота Содружества. Англия, таким образом, санкционировала нарушение Гитлером военных ограничений Версальского мирного договора. — Прим. перев.

Чехословакия имела 45 дивизий, 1582 самолета, 469 танков, 5700 артиллерийских орудий. Ее границу с Германией прикрывала полоса долговременных оборонительных сооружений, не уступавшая французской «линии Мажино». По плану «Грюн» фашистское командование собиралось использовать против Чехословакии 39 дивизий. — Прим. перев.

Буржуазное правительство Польши, вступив в сговор с фашистской Германией, предъявило территориальные претензии к Чехословакии и в мае 1938 года сосредоточило у чешской границы в районе Тешина три дивизии и бригаду пограничных войск. Мюнхенское соглашение от 29 сентября 1938 года обязало Чехословакию удовлетворить территориальные притязания Польши, а также Венгрии. — Прим. перев.

21 марта 1939 года министр иностранных дел Германии Риббентроп в беседе с польским послом в ультимативной форме потребовал передачи Германии Гданьска (Данцига) и права на строительство экстерриториальной автострады и железной дороги через «Польский коридор», которые связали бы Германию с Восточной Пруссией, марта в ответном меморандуме Польша отклонила эти требования. — Прим. перев.

Для завоевания Польши Германия использовала 53 дивизии, в том числе 6 танковых, 4 легкие (моторизованные дивизии, имевшие в своем составе 70—130 бронемашин и до 90 танков) и 4 моторизованные дивизии, 2 тысячи танков, 1900 самолетов, 10,5 тысячи орудий и минометов. Потери немецко-фашистских войск составили 10,6 тысячи убитых, 30,3 тысячи раненых, 3,4 тысячи пропавших без вести, а также 217 танков и 285 самолетов. — Прим. перев.

Имеется в виду памятная записка и руководящие указания по ведению войны на Западе от 9 октября 1939 года, которую Гитлер направил главнокомандующему сухопутными войсками генерал-полковнику фон Браухичу, главнокомандующему военно-морскими силами гросс-адмиралу Редеру, главнокомандующему военно-воздушными силами генерал-фельдмаршалу Герингу и начальнику штаба верховного главнокомандования генерал-полковнику Кейтелю. — Прим. перев.

В ходе Западной кампании вермахт потерял 27 074 убитыми, 18 384 пропавшими без вести и 111 043 ранеными. — Прим. перев.

В сентябре — октябре 1939 года Советское правительство заключило с Эстонией, Латвией и Литвой пакты о взаимной помощи, в соответствии с которыми на территории этих государств были размещены советские гарнизоны с целью гарантии безопасности Прибалтийских стран. В связи с враждебной деятельностью буржуазных правительств Литвы, Латвии и Эстонии и нападениями на советских военнослужащих были введены дополнительные соединения. В июле 1940 года вновь избранные парламенты приняли единодушное решение о вхождении Латвии, Литвы и Эстонии в состав Советского Союза. В августе 1940 года на седьмой сессии Верховного Совета СССР они были приняты в состав Советского Союза на правах союзных республик. — Прим. перев.

В ноте правительства СССР от 26 июня 1940 года указывалось, что «вопрос с возвращении Бессарабии органически связан с вопросом о передаче Советскому Союзу той части Буковины, население которой в своем громадном большинстве связано с Советской Украиной как общностью исторической судьбы, так и общностью языка и национального состава». Правительство Румынии в ноте 28 июня 1940 года сообщило о согласии с предложениями Советского правительства. — Прим. перев.

Пакт трех держав, подписанный 27 сентября 1940 года представителями Германии, Италии и Японии, оформил военно-политический союз фашистских государств. К пакту позднее присоединились также Венгрия, Румыния, Словакия, Болгария, Финляндия и Испания. — Прим. перев.

Согласно сложившейся к весне 1941 года структуре управления вооруженными силами Германии (вермахтом), все рычаги военно-политического руководства были сосредоточены в руках Гитлера, имевшего официальный титул «фюрер и верховный главнокомандующий вооруженными силами». Верховному главнокомандованию вермахта (ОКВ) были подчинены главные командования сухопутных войск (ОКХ), военно-воздушных сил (ОКЛ) и военно-морских сил (ОКМ). Рабочим органом верховного главнокомандования был штаб ОКВ, который возглавлял генерал-фельдмаршал В. Кейтель. Штабу ОКВ были подчинены также управление разведки и контрразведки (абвер) во главе с адмиралом Канарисом и управление военной экономики и вооружений (генерал Томас). В состав штаба ОКВ формально входил штаб оперативного руководства вооруженными силами, начальником которого с августа 1940 года был генерал-полковник А. Йодль, но фактически являлся самостоятельным органом, подчинявшимся лично Гитлеру. Через этот штаб осуществлялось руководство операциями на всех других театрах войны, за исключением советско-германского фронта (Западная Европа, Африка, Балканы, Финляндия, Норвегия, Италия), и именно он был тем органом ОКВ, где на высшем уровне намечались и утверждались планы агрессии.

Поскольку для фашистской Германии решающее значение имела борьба на суше, ведущее место в системе стратегического руководства вермахта занимал генеральный штаб сухопутных войск. Начальник генерального штаба ОКХ генерал-полковник Ф. Гальдер был постоянным заместителем главнокомандующего сухопутными войсками и 0 согласованию и от имени главнокомандующего осуществлял планирование и повседневное руководство военными операциями на сухопутных театрах войны. После начала войны против СССР на генштаб была возложена полная ответственность за руководство боевыми действиями на Восточном фронте, включая координацию взаимодействия армии, военно-воздушных сил (люфтваффе) и флота. — Прим. перев.

Из книги американского историка и журналиста Уильяма Л. Ширера «Взлет и падение Третьего Рейха», изданной в Лондоне в 1961 году (Shirer W. L. The Rise and Fall of the Third Reich. London, 1961).

Ширер, Уильям Л. — видный американский журналист и историк, автор книг, посвященных истории гитлеровской Германии и второй мировой войны. — Прим. перев.

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника генерального штаба сухопутных войск. 1939–1942 гг. Пер. с нем. М., 1969, т. 2, с. 80. — Прим. перев.

См. там же, с. 80–81. — Прим. перев.

Гальдер Ф. Военный дневник, т. 2, с. 278–279. — Прим. перев.

Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. Исторические очерки. Документы и материалы. М., 1973, т. 2, с. 86. — Прим. перев.

Там же, с. 86. — Прим. перев.

Из показаний Ф. Гальдера на Нюрнбергском процессе 22 ноября 1945 года. — Прим. перев.

Имеется в виду министерство иностранных дел Германии, находившееся на этой улице. — Прим. перев.

Из 170 дивизий, имевшихся в западных областях Советского Союза к началу войны, за первые три недели военных действий 28 дивизий полностью вышли из строя, а 70 дивизий потеряли до половины людей и боевой техники. — Прим. перев.

Из выступления Гитлера 9 октября 1941 года в Берлине по случаю начала «кампании зимней помощи». См.: Проэктор Д. М. Фашизм: путь агрессии и гибели. М., 1985, с. 306–307. — Прим. перев.

The Fatal Decisions, 1956, p. 47.

Гальдер Ф. Военный дневник. М., 1971, т. 3, кн. 1, с. 264. — Прим. перев.

The Fatal Decisions, p. 52–53.

The Fatal Decisions, p. 52.

Генерал Г. К. Жуков заменил генерала И. С. Конева. Маршал С. К. Тимошенко командовал войсками Западного направления до сентября 1941 года. — Прим. перев.

Из книги Алана Кларка «“Барбаросса”. Русско-германский конфликт 1945 гг.», изданной в Лондоне в 1965 году (Clark A. «Barbarossa». The Russian-German Conflict 1941–1945. London, 1965).

Кларк, Алан — английский историк, автор ряда книг по истории первой и второй мировых войн. — Прим. перев.

В этом городке находился отдел «Л» (Национальная оборона) штаба оперативного руководства ОКВ. — Прим. перев.

Первый заместитель начальника генерального штаба ОКХ. — Прим. перев.

С 12 по 13 ноября в Берлине находилась советская делегация во главе с наркомом иностранных дел В. М. Молотовым, прибывшая для обсуждения вопросов советско-германских отношений. — Прим. перев.

Официального отчета об этом выступлении Гитлера не сохранилось. На Нюрнбергском процессе использовались записи, сделанные начальником генерального штаба ОКХ Ф. Гальдером и адмиралом Г. Бёмом, а также обнаруженная в архивах ОКВ докладная записка без подписи. — Прим. перев.

С 22 июня по 1 декабря 1941 года в действующую армию было направлено 219 дивизий и 94 бригады. См.: 50 лет Вооруженных Сил СССР, М., 1968, с. 273. — Прим. перев.

На территории Румынии находились и позднее перешли в наступление также 11-я немецкая, 3-я и 4-я румынские армии, а между основными силами группы армий «Юг» и румынскими войсками действовал венгерский подвижный корпус. — Прим. перев.

Всего Германия сосредоточила для нападения на СССР 153 дивизии (4600 тысяч человек), более 42 тысяч орудий и минометов, более 4 тысяч танков и штурмовых орудий, около 4 тысяч боевых самолетов. Кроме того, имелось 37 дивизий Финляндии, Румынии и Венгрии (900 тысяч человек).

В западных приграничных округах Советского Союза насчитывалось 170 дивизий и 2 бригады (2680 тысяч человек личного состава), 37,5 тысячи орудий и минометов, 1475 новых танков КВ и Т-34 и 1540 боевых самолетов новых типов. См.: История второй мировой воины 1939–1945 гг, М., 1975, т. 4, с. 21, 26, а также: Советские Вооруженные Силы. Вопросы и ответы. Страницы истории. 1918–1988. М., 1987, с. 218–220. — Прим. перев.

Помимо танковых дивизий в состав этих групп входили также 14 моторизованных дивизий. — Прим. перев.

В окружении в районе Новогрудка оказалось большинство дивизий 3-й и 10-й армий, а также часть сил 13-й армии (11 дивизий). Часть окруженных сил в конце июня — начале июля большими группами сумели вырваться из окружения. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 4, с. 41. — Прим. перев.

Гальдер Ф. Военный дневник, т. 3, кн. 1, с. 47. — Прим. перев.

Там же, с. 50. — Прим. перев.

Гальдер Ф. Военный дневник, т. 3, кн. 1, с. 33. — Прим. перев.

Там же, с. 37. — Прим. перев.

Видимо, ошибка: такая запись Гальдера имеется в его дневнике за 28 июня: «На всех участках фронта характерно небольшое число пленных». — Прим. перев.

Гальдер Ф. Военный дневник, т. 3, кн. 1. с. 60. — Прим. перев.

В этот период танковая группа Гудериана находилась во временном оперативном подчинении командующего 4-й армией фон Клюге. — Прим. перев.

В этом контрударе, проводившемся по указанию Ставки, принимали участие два механизированных корпуса — 5-й и 7-й. После трех дней упорных боев, не имея авиационного прикрытия, они понесли тяжелые потери и были вынуждены отступить. — Прим. перев.

Генерал-лейтенант М. М. Попов в июне — сентябре 1941 года командовал Северным, а затем Ленинградским фронтами. Генерал-полковник Ф. И. Кузнецов в 1940–1941 годах был командующим Прибалтийским Особым военным округом. В начале войны командовал Северо-Западным фронтом, затем 21-й армией (июль — октябрь 1941 г.). — Прим. перев.

Переименована в Ставку Верховного Главнокомандования после назначения 8 августа 1941 года И. В. Сталина Верховным Главнокомандующим Вооруженными Силами СССР. — Прим. перев.

В его состав входило шесть армий: 29, 30, 24 и 28-я, а также 31-я и 32-я. 20 июля 14 дивизий из первых четырех армий были выделены Для нанесения контрударов в районе Смоленска. По приказу Ставки от 18 июля 1941 года для организации обороны на дальних подступах к Москве западнее Волоколамска, Можайска и Калуги был образован также фронт Можайской линии обороны в составе 32, 33 и 34-й армий. 30 июля эти фронты были объединены в Резервный фронт под командованием генерала Г. К. Жукова. — Прим. перев.

Гальдер Ф. Военный дневник, т. 3, кн. 1, с. 177. — Прим. перев.

В районе Ельня — Смоленск. — Прим. перев.

Имеется в виду книга Гудериана «Внимание, танки!», вышедшая в 1937 году, в которой Гудериан писал, что Красная Армия имеет на вооружении более 10 тысяч танков.

Для сравнения можно указать, что за период с 1939 по июнь 1941 года в СССР было произведено более 7,5 тысячи танков всех типов. — Прим. перев.

Центральный фронт был создан 24 июля в результате разделения Западного фронта в составе 13-й и 21-й армий, а с 1 августа ему была передана также 3-я армия. — Прим. перев.

В этом приказе Гитлер подчеркнул, что соображения главнокомандования ОКХ «не согласуются с моими планами», и отдал приказ, что «главнейшей задачей до наступления зимы является не взятие Москвы, а захват Крыма, промышленных и угольных районов на Донце и лишение русских возможности получения нефти с Кавказа; на севере окружение Ленинграда и соединение с финнами». — Прим. перев.

10 июля 1941 года решением ГКО были созданы промежуточные органы стратегического руководства — главные командования войск Северо-Западного, Западного и Юго-Западного направлений.

Главкомом Северо-Западного направления был назначен маршал Ворошилов (членом Военного совета — А. А. Жданов). 27 августа ГКО расформировало главное командование Северо-Западного направления, и с 5 сентября К. Е. Ворошилов стал командующим Ленинградским фронтом, подчиненным непосредственно Ставке. — Прим. перев.

Г. К. Жуков вступил в командование Ленинградским фронтом 10 сентября. — Прим. перев.

Имеется в виду обращение Ленинградского городского комитета ВКП(б), исполкома Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся и Военного совета Северо-Западного направления, опубликованное 21 августа 1941 года. — Прим. перев.

Гальдер Ф. Военный дневник, т. 3, кн. 1, с. 360. — Прим. перев.

Генерал Ф. И. Кузнецов командовал Центральным фронтом. 25 августа Центральный фронт был расформирован, а его войска переданы Брянскому фронту, который был создан 16 августа на стыке Центрального и Резервного фронтов с целью предотвратить прорыв немецких войск в тыл армий Юго-Западного фронта. — Прим. перев.

В окружение попали четыре армии Юго-Западного фронта. 5, 21, 26 и 37-я. — Прим. перев.

Из книги Алана Кларка «“Барбаросса”. Русско-германский конфликт 1941–1945 гг.».

На 1 октября группа армий «Центр» имела в своем составе 1800 тысяч человек, более 14 тысяч орудий и минометов, 1700 танков. Их поддерживали 1390 самолетов. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 4, с. 92. — Прим. перев.

В составе этих трех фронтов насчитывалось около 1250 тысяч человек, 7600 орудий и минометов, 990 танков (в основном легких), 677 самолетов (из них лишь 20 процентов — новых типов). Из 95 соединений этих фронтов многие были укомплектованы не полностью, а дивизии народного ополчения были слабо вооружены и обучены. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 4, с. 93–94. — Прим. перев.

К концу 1940 года на Дальнем Востоке находилось более 20 процентов личного состава советских сухопутных войск, шестая часть орудий и минометов и почти третья часть всех танков Красной Армии. — Прим. перев.

В годы войны из состава Дальневосточного фронта на советско-германский фронт были направлены 23 дивизии и 19 бригад. См.: Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Энциклопедия. М., 1985, с. 229. — Прим. перев.

14 сентября Рихард Зорге сообщил в Москву, что «японское правительство решило не выступать против СССР». — Прим. перев.

К 7 октября западнее Вязьмы были окружены 19-я и 20-я армии западного и 24-я и 32-я армии Резервного фронтов. Попавшие в окружение советские войска продолжали оказывать упорное сопротивление, сковав 28 вражеских дивизий. 14 из них не смогли освободиться до середины октября, что позволило советскому командованию выиграть время для организации сопротивления на Можайской линии обороны. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 4, с. 95. — Прим. перев.

В беседе с писательницей Е. Ржевской Г. К. Жуков назвал цифру в 600 тысяч человек: «Шестьсот тысяч попало тогда к немцам, погибло». — Знамя, 1986, № 12, с. 173. — Прим. перев.

782 танка, из которых средних и тяжелых 141. См.: 50 лет Вооруженных Сил СССР, с. 290. — Прим. перев.

На усиление войск Западного фронта, отходивших на Можайскую линию обороны, Ставка дополнительно направила 14 стрелковых дивизий, 16 танковых бригад, более 40 артиллерийских полков. — Прим. перев.

С 6 октября 2-я танковая группа Гудериана стала называться 2-й танковой армией. — Прим. перев.

Всего непосредственно для захвата Москвы немецко-фашистское командование сосредоточило 51 дивизию, в том числе 13 танковых и 7 моторизованных. — Прим. перев.

За первую половину ноября Западный фронт получил в общей сложности 100 тысяч человек, 300 танков и 2 тысячи орудий. Кроме того, 10 ноября в его состав с Брянского фронта была передана 50-я армия, а 17 ноября с Калининского — 30-я армия. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 4, с. 104. — Прим. перев.

26 ноября переименован в 1-й гвардейский кавалерийский корпус. — Прим. перев.

Фон Бок был смещен со своего поста 19 декабря, вместо него командующим группой армий «Центр» был назначен фон Клюге. — Прим. перев.

Из книги Пауля Карелла «Война Гитлера против России». Лондон, 1971, т. 1. (Carell P. Hitler’s War on Russia. London, 1971, vol. 1, p. 200–229, 329–330, 363).

Карелл, Пауль — псевдоним Пауля Шмидта, бывшего начальника отдела печати гитлеровского МИД, написавшего ряд книг о второй мировой войне. — Прим. перев.

В период с 22 июня 1941 года по 10 ноября 1941 года немецкие ВВС потеряли 5180 боевых самолетов, в том числе 2966 машин, уничтоженных на аэродромах и сбитых в бою. Для восполнения этих потерь на фронт было поставлено 5124 самолета. См.: Рейнгардт К. Поворот под Москвой. Крах гитлеровской стратегии зимой 1941/42 года. Пер. с нем. М., 1980, с. 128. — Прим. перев.

См.: Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1969, с. 356. — Прим. перев.

Западногерманский историк Иван Пфафф дает иную версию «дела» Тухачевского, чем П. Карелл. См.: Пфафф И. Прага и дело о военном заговоре. — Военно-исторический журнал, 1988, № 10, с. 44–53; № 11, с. 47–56. — Прим. перев.

В советских источниках приводятся разные цифры погибших или репрессированных лиц высшего командного и начальствующего состава РККА. — Прим. перев.

Материалы XXII съезда КПСС. М., 1961, с. 254.

В своих мемуарах глава иностранной разведки СД В. Шелленберг, рассказывая об этой тайной операции, приводит некоторые дополнительные подробности. В частности, он указывает, что, дав согласие на проведение этой тайной операции против Тухачевского, Гитлер категорически запретил посвящать в нее генеральный штаб. Помимо архивов генштаба посланные Гейдрихом агенты тайно выкрали ряд документов из досье абвера. Чтобы скрыть кражу, был устроен пожар, который помог замести следы. По словам Шелленберга, «ему пришлось лично уничтожить почти все деньги, полученные от русских за досье, поскольку они состояли из крупных купюр, номера которых, очевидно, были заранее переписаны ГПУ. Как только кто-нибудь из наших агентов пытался воспользоваться этими деньгами в Советском Союзе, его в скором времени арестовывали» (The Shellenberg Memoirs. London, 1956, p. 46–49). — Прим. перев.

Заместитель наркома обороны СССР, армейский комиссар 1-го ранга Я. Б. Гамарник покончил жизнь самоубийством 31 мая 1937 года. — Прим. перев.

Из книги Роберта Джексона «Красные соколы» (Jackson R. The Red Falcons. London, 1970).

Джексон, Роберт — видный английский специалист в области военной авиации, автор ряда книг по истории военно-воздушных сил некоторых государств. — Прим. перев.

С 1 октября 1936 года по 11 августа 1938 года было поставлено 648 советских самолетов. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг. М., 1974, т. 2, с. 54. —Прим. перев.

Всего с октября 1937 года по сентябрь 1939 года Советский Союз поставил Китаю 985 самолетов. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 2, с. 72. — Прим. перев.

Действия советских наземных войск поддерживали 250 самолетов (180 бомбардировщиков и 70 истребителей). — Прим. перев.

Так летчики называли истребитель И-16. — Прим. перев.

Высшим оперативным объединением немецких ВВС (люфтваффе) являлся воздушный флот (в годы войны их было от 3 до 7), который на театре военных действий взаимодействовал с группой армий или выполнял самостоятельные задачи. Воздушный флот состоял из 1–3 авиационных и зенитных корпусов. Авиационный корпус имел 5–6 эскадр и разведгруппу. Эскадра была высшим тактическим соединением однородного состава (истребители, бомбардировщики, пикирующие бомбардировщики и т. п.) и состояла из 2–4 авиагрупп (40–50 самолетов в каждой группе).

Немецкое вторжение в Советский Союз поддерживали четыре воздушных флота (1, 2, 4 и 5-й). — Прим. перев.

Из 4300 боевых самолетов первой линии, имевшихся в июне 1941 года в люфтваффе, для вторжения в Советский Союз было выделено 2770 самолетов: 775 бомбардировщиков, 310 пикирующих бомбардировщиков, 290 истребителей, 765 разведывательных самолетов и самолетов береговой авиации. — Прим. перев.

22 июня 1941 года внезапным воздушным налетам подверглись 26 аэродромов Западного, 23 — Киевского, 11 — Прибалтийского Особых военных округов и 6 аэродромов Одесского военного округа. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 4, с. 35. — Прим. перев.

Первым советским летчиком, таранившим немецкий самолет 22 июня 1 941 года, был старший лейтенант И. И. Иванов, который, израсходовав боеприпасы, винтом своего И-16 обрубил хвост «Хейнкеля-111». За этот подвиг И. И. Иванову посмертно 2 августа 1941 года было присвоено звание Героя Советского Союза. По неполным данным, за первый день войны советские летчики совершили 18 воздушных таранов. — Прим. перев.

К 22 июня 1941 года в ВВС этого военного округа имелось 1909 самолетов, в основном устаревших типов, в том числе 1022 истребителя и 887 бомбардировщиков. В первый же день ВВС округа потеряли 38 процентов материальной части. — Прим. перев.

С 1 января 1939 года по 22 июня 1941 года, то есть за два с половиной года, советские ВВС получили от промышленности 17 тысяч боевых самолетов, из них 3719 самолетов новых типов. — Прим. перев.

Заслуживает внимания оценка немецкого историка Пауля Карелла, которую он дает в своей книге «Война Гитлера против России», итогам первых воздушных боев на советско-германском фронте: «В самый первый день войны советская истребительная авиация была уничтожена в “воздушном Пёрл-Харборе”. В результате немецкие горизонтальные и пикирующие бомбардировщики смогли расчистить путь немецким сухопутным войскам, не опасаясь вражеских истребителей… Без этого внезапного удара советские ВВС были бы опасным противником во время этих первых дней операций, имеющих критическое значение. Каждому сомневающемуся в этом достаточно взглянуть на потери, которые немецкие ВВС понесли за первые четыре недели войны. С 22 июня по 29 июля люфтваффе, несмотря на сокрушительные упреждающие удары, потеряло 1284 самолета сбитыми и поврежденными. Воздушная война на Восточном фронте отнюдь не была легкой, 22 июня три воздушных флота на Восточном фронте совершили 2272 вылета, в которых участвовало 1766 бомбардировщиков и 506 истребителей. Через семь дней оперативная мощь этих флотов упала до 960 самолетов» (Carell P. Hitler’s War on Russia. London, 1964, vol. 1, p. 57). — Прим. перев.

Командиры немецких авиакорпусов на Восточном фронте и главное командование сухопутных войск противились выделению большего числа самолетов, ссылаясь на оперативные нужды своих секторов фронта. — Прим. перев.

Система противовоздушной обороны Москвы в тот период насчитывала 583 истребителя, 964 зенитных орудия и 166 крупнокалиберных пулеметов. См.: На страже неба столицы. М., 1968, с. 90. — Прим. перев.

Американский писатель М. Кэйдин в своей книге «“Тигры” горят» (Caidin M. The Tigers are Burning. N. Y., 1974, p. 243), указывая, что немецкие летчики были поражены неуязвимостью и живучестью штурмовика Ил-2, который они называли «летающим дотом», пишет следующее: «Широкую известность в люфтваффе получил следующий случай — он действительно имел место — с одним таким штурмовиком, который подвергся атаке сразу четырех немецких истребителей. Для перехвативших Ил-2 четырех истребителей, вооруженных пушками и пулеметами, одинокий советский штурмовик был, что называется, “лакомым куском”. Первый истребитель зашел в хвост “летающему танку” и выпустил по нему весь свой боезапас — никакого видимого эффекта. Один за другим остальные три истребителя проделали то же самое — но штурмовик продолжал лететь!

Не верящий своим глазам немецкий летчик связался по рации с другим пилотом и спросил, почему этот русский самолет не падает. И тут же услышал ставший классическим ответ: “Господин полковник, ежа в задницу не укусишь”». — Прим. перев.

В одном из этих налетов участвовали также 10 четырехмоторных бомбардировщиков Пе-8. — Прим. перев.

Одноместный истребитель Белл Р-39 «Эркобра» имел максимальную скорость 612 км/час, высокую боевую живучесть и мощное вооружение: 1 пушка 37-мм, 2 крупнокалиберных пулемета и 4 пулемета 7,72-мм.

Всего Советскому Союзу было поставлено 7146 «эркобр» и «кинг-кобр». Эти самолеты успешно использовались советскими летчиками как штурмовики. Трижды Герой Советского Союза А. Покрышкин на этом истребителе уничтожил более 30 немецких самолетов, причем 8 одной из воздушных схваток над Кубанью весной 1943 года сбил четыре «мессершмитта». — Прим. перев.

За период с 22 июня 1941 года по 8 апреля 1942 года немецкие потери на Восточном фронте составили 4947 самолетов (Bekker C. The Luftwaffe War Diaries. N. Y., 1964, p. 556). — Прим. перев.

Из книги Алана Кларка «“Барбаросса”. Русско-германский конфликт 1941–1945 гг.».

11-я немецкая армия дислоцировалась в Крыму, и часть ее дивизий была позднее переброшена под Ленинград. — Прим. перев.

На 1 апреля 1942 года на Восточном фронте Германия и ее союзники имели 206 дивизий и 26 бригад, из которых 176 дивизий и 9 бригад — немецкие. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг. М., 1975, т. 5, с. 25. — Прим. перев.

Перед нападением на СССР немецкая танковая дивизия состояла из танкового полка (2 или 3 батальона), двух полков мотопехоты, одного артиллерийского полка, разведывательного мотоциклетного батальона. Всего 16 тысяч человек, от 147 до 209 танков, 27 бронемашин и 192 орудия и миномета.

Во втором полугодии 1941 года советской промышленностью было изготовлено 4,8 тысячи танков (40 процентов из них — легкие). За 1942 год танковая промышленность выпустила около 24,7 тысячи танков, в том числе тяжелых и средних — около 60 процентов. См.: Оружие Победы. М., 1987, с. 218, 224. — Прим. перев.

Книга А. Кларка была опубликована до выхода мемуаров Г. К. Жукова «Воспоминания и размышления», в которых рассказывается об обсуждении на совещании в ГКО в конце марта 1942 года общей обстановки и возможных вариантов действий советских войск в летней кампании. На этом совещании Г. К. Жуков и Б. М. Шапошников высказали несогласие с развертыванием нескольких наступательных операций, но И. В. Сталин отклонил их точку зрения. См.: Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, с. 383–385. — Прим. перев.

К маю 1942 года в составе советских действующих фронтов и флотов насчитывалось 5,5 миллиона человек, 43 642 орудия и миномета, 1223 установки реактивной артиллерии, 4065 танков (в том числе 2070 тяжелых и средних и 1995 легких) и 3164 самолета (в том числе 2115 самолетов новых конструкций).

Германия и ее союзники имели на советско-германском фронте 6,2 миллиона человек, 3230 танков и штурмовых орудий, около 3400 самолетов и 43 тысячи орудий и минометов. См.: 50 лет Вооруженных Сил СССР, с. 313. — Прим. перев.

В мае 1942 года на Керченском полуострове находились три советские армии — 47, 51 и 44-я (21 дивизия), 3580 орудий и минометов, 350 танков и 400 самолетов.

В течение мая Крымский фронт потерял в боях более 3,4 тысячи орудий и минометов, около 350 танков и 400 самолетов, а также более 176 тысяч человек. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 5, с. 125; Великая Отечественная война Советского Союза, с. 155. — Прим. перев.

См.: Москаленко К. С. На Юго-Западном направлении, М., 1973, кн. 1, с. 184. — Прим. перев.

В составе групп армий «А» и «Б», развернутых на южном фланге для наступления, насчитывалось 97 дивизий, включая 10 танковых и 3 моторизованных (900 тысяч человек, 1,2 тысячи танков и штурмовых орудий, более 17 тысяч орудий и минометов), поддерживаемых 1640 боевыми самолетами. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 5, с. 145–146. — Прим. перев.

Так после 30 июня стала называться операция «Блау». — Прим. перев.

А позднее также всего Черноморского побережья Кавказа, вплоть До Батуми. — Прим. перев.

Это был один из наиболее сильных авиакорпусов люфтваффе, в состав которого (500–600 самолетов) входили пикирующие бомбардировщики и штурмовики. В 1941 году авиакорпус действовал на Ленинградском фронте, а затем поддерживал немецкое наступление на Москву. — Прим. перев.

Численность личного состава обеих группировок была примерно равной, но в артиллерии и авиации немцы превосходили советские войска в 2 раза, а в танках — в 4 раза. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 5, с. 172. — Прим. перев.

Чуйков В. И. Сражение века. М., 1975, с. 81–82. — Прим. перев.

С 1 апреля по 18 ноября 1942 года немецко-фашистское командование перебросило с Запада на советско-германский фронт дополнительно около 70 дивизий. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 5, с. 317. — Прим. перев.

Фалькенхайн, Эрик фон (1861–1922) — немецкий генерал, в 1914–1916 годах — начальник генерального штаба, снят за неудачу под Верденом. — Прим. перев.

Чуйков В. И. Сражение века, с. 101–102. — Прим. перев.

См.: Чуйков В. И. Сражение века, с. 130–133. — Прим. перев.

Liddell Hart B. H. The Other Side of the Hill. London, 1951, p. 314.

В составе главной ударной группировки немцев насчитывалось 90 тысяч человек, 2300 орудий и минометов, около 300 танков. Их действия поддерживало около тысячи боевых самолетов 4-го воздушного флота. В войсках 62-й армии было 55 тысяч человек, 1400 орудий и минометов, 80 танков. В 8-й воздушной армии имелось только 190 исправных самолетов. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 5, с. 191. — Прим. перев.

Чуйков В. И. Сражение века, с. 307–308. — Прим. перев.

Хейг, Дуглас (1861–1928) — английский фельдмаршал. В первую мировую войну (с декабря 1915 года) командующий английскими экспедиционными войсками во Франции. Имеется в виду английское наступление во Фландрии в районе города Ипра в августе — ноябре 1917 года, в ходе которого англичане потеряли около 260 тысяч человек, чтобы овладеть деревней Пасшендель. — Прим. перев.

А. Кларк воспроизводит полностью в своей книге рассказ советского снайпера Василия Зайцева о его поединке с немецким «сверхснайпером» в Сталинграде, используя в качестве источника мемуары В. И. Чуйкова. См.: Чуйков В. И. От Сталинграда до Берлина. М., 1980, с. 178–180. — Прим. перев.

По заданию Ставки начальник артиллерии Красной Армии генерал-полковник Н. Н. Воронов оказывал содействие в организации артиллерийского обеспечения контрнаступления советских войск под Сталинградом. — Прим. перев.

Из книги Уильяма Крейга «Враг у ворот: Битва за Сталинград» (Craig W. Enemy at the Gate. The battle for Stalingrad. N. Y., 1973).

Крейг, Уильям — американский писатель и историк, автор ряда книг о второй мировой войне. — Прим. перев.

Имеется в виду Дом Павлова. — Прим. перев.

См.: Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, с. 400. — Прим. перев.

См.: Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, с. 401–402. — Прим. перев.

См.: Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, с. 404–405. — Прим. перев.

«Пивной путч» 8–9 ноября 1923 года — неудавшаяся попытка национал-социалистской партии совершить государственный переворот. — Прим. перев.

Военный трибунал под председательством Геринга приговорил генерала к расстрелу, но в конце концов Гейм был оправдан. Надежды Гитлера и Паулюса, что 48-й танковый корпус может сдержать натиск войск Юго-Западного фронта, были иллюзорны, так как в его состав входили лишь 22-я танковая дивизия, насчитывающая около 45 танков, и 1-я румынская танковая дивизия, имевшая около 100 устаревших чешских танков. — Прим. перев.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, с. 434. — Прим. перев.

К 23 ноября в составе окруженной группировки Паулюса (22 дивизии и более 160 отдельных частей) оставалось около 300 тысяч человек. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг. М., 1976, т. 6, с. 59–60. — Прим. перев.

В группировке Гота было сосредоточено 124 тысячи солдат и офицеров, 650 танков, 825 орудий и минометов, ее поддерживало 500 самолетов. — Прим. перев.

В конце февраля 1942 года войска Северо-Западного фронта в ходе наступления окружили немецкую группировку в составе шести дивизий в районе города Демянска, однако ликвидировать ее не сумели. Оказавшиеся в окружении немецкие войска снабжались по воздуху, а в апреле после упорных боев оперативной группе генерала Зейдлиц-Курцбаха удалось разорвать кольцо окружения и проложить узкий коридор к находящимся в «котле» немецким войскам. Демянский плацдарм был окончательно ликвидирован советскими войсками в ходе проведенной 15–28 февраля 1943 года наступательной операции. — Прим. перев.

Операция «Кольцо», проводившаяся войсками Донского фронта под командованием генерал-полковника К. К. Рокоссовского с 10 января по 2 февраля 1943 года. — Прим. перев.

См.: Чуйков В. И. Сражение века, с. 384. — Прим. перев.

См.: Верт А. Россия в войне 1941–1945. Пер. с англ. М., 1967, с. 380–381. — Прим. перев.

См.: Верт А. Россия в войне 1941–1945, с. 387–388. — Прим. перев.

Этими офицерами, принявшими капитуляцию генерал-фельдмаршала, были представители командования 64-й армии — начальник штаба генерал И. Ласкин, подполковник Мутовин и майор Рыков. — Прим. перев.

В плен было взято 91 тысяча солдат и офицеров, в том числе 24 генерала. — Прим. перев.

16 апреля 1943 года 62-я армия была преобразована в 8-ю гвардейскую армию. — Прим. перев.

Из книги Дугласа Орджилла «Т-34. Русские танки», вышедшей в многотомной «Иллюстрированной истории второй мировой войны», изданной в 1971 году в США (Orgill D. T-34. Russian Armor. — History of World War II. N. Y., 1971).

Орджилл, Дуглас — английский журналист и писатель, автор книг по военной истории и развитию бронетанковой техники. Принимал участие в союзнических операциях в Италии как офицер-танкист. — Прим. перев.

Танки серии БТ являлись основной боевой машиной танковых частей Красной Армии вплоть до 1941 года. Производство танков БТ-7М прекратилось весной 1940 года с началом серийного производства Т-34. — Прим. перев.

К 22 июня 1941 года Красная Армия насчитывала 1225 танков Т-34 и 636 КВ. В западных военных округах имелось 967 Т-34 и 508 КВ. См.: Оружие Победы, с. 209. — Прим. перев.

Немецкий генерал, командовавший бронетанковыми войсками в Италии в 1943–1945 годах. — Прим. перев.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, с. 377. — Прим. перев.

Там же. — Прим. перев.

За 1942 год советская танковая промышленность изготовила око-ло 24,7 тысячи танков. В армию было передано более 24,4 тысячи боевых машин, из них свыше 50 % — Т-34. — Прим. перев.

Всего в 1943 году было выпущено более 20 тысяч танков различного типа, из них 79 % — Т-34. См.: Оружие Победы, с. 230. — Прим. перев.

Чуйков В. И. Сражение века, с. 38. — Прим. перев.

Во второй половине 1942 года танковые корпуса имели три танковые (по 53 танка) и одну мотострелковую бригаду, дивизион реактивной артиллерии, мотоциклетный батальон и другие части. По штату всего в нем было 7800 человек, 168 танков, 52 (в том числе 20 зенитных) орудия, 44 миномета и 8 боевых машин реактивной артиллерии.

В 1945 году танковый корпус по штату имел около 12 тысяч человек, 207 танков, 63 САУ, 182 орудия и миномета, 8 боевых машин реактивной артиллерии, около 1500 автомашин. — Прим. перев.

По штату в механизированном корпусе числилось более 16 тысяч человек, 246 танков и САУ, 252 орудия и миномета, более 1800 автомашин. К концу 1943 года в Красной Армии было 13 механизированных корпусов. — Прим. перев.

См. данные о численности советских войск на с. 271. — Прим. перев.

Около 2700 танков, в том числе танки «тигр», «пантера» и тяжелые штурмовые орудия «фердинанд». — Прим. перев.

В этом сражении с немецкой стороны участвовало около 100 тяжелых танков «тигр». — Прим. перев.

В этом сражении только 2-й танковый корпус СС генерала Хауссера потерял 300 танков. Немецкий историк Лео Кесслер в книге «Железный кулак», посвященной истории танковых дивизий СС (Késsler L. Iron Fist. The Story of the SS Panzer Divisions between 1943–1945. London, 1977, p. 54), пишет об исходе танковой битвы под Прохоровкой: «К вечеру 12 июля командующий 4-й танковой армией Гот посетил поле битвы на своей бронированной командирской машине. Он остался недоволен тем, что увидел. Хауссер потерял 300 танков и был не в состоянии предпринять атаку без поддержки 6-й танковой дивизии, спешившей ему на помощь». — Прим. перев.

Из книги Алана Кларка «“Барбаросса”. Русско-германский конфликт 1941–1945 гг.».

Американский военный историк М. Кэйдин в своей книге «“Тигры” горят» дает следующую оценку значению Курской битвы:

«То, что Курская битва — гигантская схватка двух вцепившихся друг в друга колоссальных сил — может стать поворотным пунктом войны в России, было совершенно очевидно обоим смертельным врагам. Если бы операция “Цитадель”… увенчалась успехом, сцена была бы подготовлена для широких новых наступательных действий против русских. На карту было поставлено куда значительно больше, чем просто город Курск или продвижение по местности на север, юг и восток, а именно то, что никогда не отразилось бы на схемах и картах, — беспощадная расправа над русскими, и в этом заключалась суть немецкого плана: разбить, перемолоть, рассеять, убить, захватить в плен… Позднее, если операция “Цитадель” пойдет так, как рассчитывал Гитлер, последует большое новое наступление на Москву. Позднее он претворит в жизнь свой совершенно секретный план “Песец”, и германские вооруженные силы молниеносным ударом оккупируют Швецию.

Позднее он перебросит свои войска туда, куда захочет, умело маневрируя ими на шахматной доске военной стратегии. Усилит войска в Италии, чтобы отразить вторжение союзников и сбросить их в море, ибо он знал, что время этого вторжения приближается. Направит мощные подкрепления на Атлантический вал — может быть, достаточные, чтобы сломить хребет силам вторжения из Англии» (Caidin M. The Tigers are Burning, p. 5). — Прим. перев.

Оперативный приказ Гитлера № 6 от 15 апреля 1943 года об операции «Цитадель» гласил: «Я решил, как только позволят условия погоды, провести наступление “Цитадель” — первое наступление в этом году.

Этому наступлению придается решающее значение. Оно должно завершиться быстрым и решающим успехом… дать в наши руки инициативу на весну и лето текущего года… Победа под Курском должна стать факелом для всего мира». — Прим. перев.

Guderian H. Panzer Leader. N. Y., 1967, p. 247.

8 апреля 1943 года заместитель Верховного Главнокомандующего Г. К. Жуков, обсудив имевшиеся данные с командующим Центральным фронтом К. К. Рокоссовским и командующим Воронежским фронтом Н. Ф. Ватутиным, направил И. В. Сталину доклад, в котором сделал вывод, что главные наступательные операции противник развернет весной и в первой половине лета против Центрального, Воронежского и Юго-Западного фронтов, причем, собрав на первом этапе до 13–15 танковых дивизий, нанесет два сходящихся удара в обход Курска с северо-востока и юго-востока. Жуков также предложил измотать противника на оборонительных рубежах, выбить его танки, а затем, введя свежие резервы, перейти в общее наступление и окончательно добить основную группировку немцев. — Прим. перев.

К началу июня в состав Воронежского фронта были включены также 38, 40 и 69-я общевойсковые армии. — Прим. перев.

Первоначально он назывался Резервным фронтом, затем 15 апреля 1943 года был переименован в Степной военный округ, в 9 июля — в Степной фронт. В его состав входили 4-я и 5-я гвардейские армии, 27, 47, 53-я армии и 5-я гвардейская танковая армия. — Прим. перев.

Colonel Leyderray E. The German Defeat in the East. London, 1952, p. 117.

Colonel Leyderray E. The German Defeat in the East, p. 117.

Наступательная операция англо-французских войск, проводившаяся с 5 апреля по 5 мая 1917 года между Реймсом и Суассоном в районе Аррас под командованием французского генерала Нивеля. Несмотря на двойное превосходство в силах и средствах (более 100 пехотных дивизий, 11 тысяч орудий), союзники не смогли прорвать оборону немцев, заранее узнавших план операции, и понесли огромные потери (более 360 тысяч человек). — Прим. перев.

В двух ударных немецких группировках насчитывалось более 900 тысяч человек, около 10 тысяч орудий и минометов, до 2700 танков и штурмовых орудий и около 2050 самолетов.

Им противостояли войске Центрального и Воронежского фронтов, в составе которых к началу июля имелось 1336 тысяч человек, более 19 тысяч орудий и минометов, 3444 танка и САУ и 2172 самолета. В войсках резервного Степного округа было сосредоточено 573 тысячи человек, 7401 орудие и миномет и 1551 танк и САУ. — Прим. перев.

В составе немецких армий, вторгшихся в Советский Союз 22 июня 1941 года, находились четыре моторизованные дивизии СС — «Адольф Гитлер», «Рейх», «Мертвая голова» и «Викинг». В связи с понесенными ими тяжелыми потерями они были в 1942 году по приказу Гиммлера отозваны с фронта, преобразованы в танковые дивизии и три из них сведены в танковый корпус СС под командованием обергруппенфюрера (генерал-полковника) Хауссера. В начале 1943 года корпус был срочно переброшен из Франции на Украину, где принял участие в немецком контрнаступлении под Харьковом.

Танковые дивизии СС оснащались новейшей военной техникой — танками «тигр» и «пантера», штурмовыми и самоходными орудиями, оба мотопехотных «гренадерских» полка дивизии передвигались на бронетранспортерах, артиллерийский полк имел по штату тяжелые 170-мм орудия. По численности личного состава и количеству боевой ехники танковые дивизии СС превосходили регулярные дивизии вермахта. — Прим. перев.

Американский историк М. Кэйдин в своей книге «“Тигры” горят» пишет: «Перед началом наступления на Курской дуге многим немецким офицерам на память приходил один боевой эпизод, который ярко продемонстрировал, каким опасным, упорным и отважным противником может быть стойкий экипаж одного русского танка. Этот отчет о поразительной схватке с одним русским тяжелым танком взят из немецких источников, так что скептикам трудно поставить под сомнение его подлинность.

“Один из танков КВ-1 сумел прорваться к единственной дороге, по которой снабжалась немецкая авангардная группа войск на северном плацдарме, и блокировать ее на протяжении нескольких дней. Первые грузовики, доставлявшие снабжение, были немедленно расстреляны и сожжены русским танком. Практически не было возможности уничтожить это чудовище. Из-за болотистой местности обойти его было нельзя. Подвоз продовольствия и боеприпасов прекратился. Тяжелораненых солдат эвакуировать в госпиталь для операции было невозможно, и они погибли. Попытка вывести танк из строя с помощью батарей 50-мм противотанковых пушек, стрелявших с расстояния в 450 метров, закончилась тяжелыми потерями для расчетов и орудий.

Советский танк остался невредимым, несмотря на, как это было установлено позже, 14 прямых попаданий. Снаряды оставили лишь синеватые вмятины на его броне. Когда подтянули закамуфлированное 88-мм зенитное орудие, советские танкисты хладнокровно позволили установить его в 600 метрах от танка, а затем уничтожили вместе с расчетом, прежде чем оно успело выпустить первый снаряд. Неудачей обернулась и попытка саперов подорвать танк ночью.

Правда, саперам удалось подкрасться к танку вскоре после полуночи и подложить взрывчатку под гусеницы танка. Но широкие гусеницы мало пострадали от взрыва. Взрывной волной от них оторвало несколько кусков металла, но танк сохранил подвижность и продолжал наносить ущерб тыловым подразделениям и блокировать доставку снабжения. Вначале русские танкисты получали продовольствие по ночам от разрозненных групп советских солдат и гражданского населения, но затем немцы перекрыли этот источник снабжения, оцепив весь прилегающий район.

Однако даже эта изоляция не вынудила советских танкистов покинуть занятую ими выгодную позицию. В конце концов немцы сумели справиться с этим танком, прибегнув к следующему маневру. Пятьдесят танков атаковали КВ с трех сторон и открыли по нему огонь, чтобы приковать к себе внимание экипажа. Под прикрытием этого отвлекающего маневра удалось установить и замаскировать еще одно 88-мм зенитное орудие позади советского танка, так чтобы на этот раз оно сумело открыть огонь. Из двенадцати прямых попаданий три снаряда пробили броню и уничтожили танк.

И это был всего один русский тяжелый танк”».

Этот случай, имевший место в июне 1941 года в полосе наступления 6-й танковой дивизии корпуса генерала Рейнгардта (группа армий «Север»), как пример стойкости и мужества советских воинов приводит также в своей книге английский военный историк, бывший майор-танкист К. Максей (Macksay K. J. Panzer Divisions. The Mailed Fist. N. Y., 1968, p. 17). — Прим. перев.

Артиллерийская контрподготовка была проведена также артиллерией Центрального фронта в 2.20 5 июля. — Прим. перев.

Из 3444 танков и САУ, имевшихся на Центральном и Воронежском фронтах, 900 танков были легкими. В 5-й гвардейской танковой армии (Степной фронт) насчитывалось около 850 танков и САУ, в том числе средних танков Т-34 — 501, а легких Т-70 — 261.

У немцев в группе армий «Юг» имелось 1352 танка и 376 штурмовых орудий. В ударную группировку было выделено 1150 танков, в том числе 192 «пантеры» и 100 «тигров», а в 6-й и 1-й танковых армиях оставлено 202 танка. В наступавших войсках группы армий «Центр» насчитывалось 1200 танков и штурмовых орудий. — Прим. перев.

Немецкий истребитель танков «фердинанд» («элефант») имел боевую массу 68 тонн. Экипаж — 6 человек, вооружение — 88-мм пушка. Боекомплект — 50 снарядов. Броня: лоб корпуса — 200 мм, борт — 88 мм. Максимальная скорость — 20 км/час. — Прим. перев.

Guderian H. Panzer Leader, p. 251.

Полевые войске СС (так называемые Waffen SS) как часть германских вооруженных сил начали создаваться в начале второй мировой войны на базе военизированных организаций национал-социалистской партии — охранных отрядов СС, частично штурмовых отрядов СА, а также союза гитлеровской молодежи («гитлерюгенд»). К концу войны войска СС насчитывали около 900 тысяч человек — 39 дивизий, в том числе 7 танковых, 7 моторизованных — гренадерских, а также значительное число горнострелковых, кавалерийских и полицейских дивизий. Многие из этих дивизий, такие, как «Карл Великий», «Нордленд», «Валлония», «Ятаган», «Галиция», «Сканденберг» и др., были укомплектованы добровольцами из оккупированных стран и территорий (французами, бельгийцами, албанцами, голландцами, западными украинцами и т. п.) и использовались, как правило, для борьбы против партизан и других полицейских обязанностей. — Прим. перев.

Оперативная группа «Кемпф», в которую входил 3-й танковый корпус, имела в своем составе три танковые (300 танков) и четыре пехотные дивизии. Группа «Кемпф», прикрывая 4-ю танковую армию Гота с востока, наносила удар на Корочу. — Прим. перев.

В танковом сражении под Прохоровкой одновременно участвовало около 1200 танков и САУ. Потери немцев составили около 400 танков и 10 тысяч человек убитыми. 5-я гвардейская танковая армия потеряла около 300 танков. — Прим. перев.

Гитлер все же разрешил командующему группы армий «Юг» фон Манштейну попытаться разбить противостоящие ему на южном фасе Курской дуги советские войска и тем самым создать благоприятные предпосылки для снятия части сил с этого участка фронта. Поэтому официального приказа о прекращении операции «Цитадель» он не от дал. — Прим. перев.

Западногерманский историк Пауль Карелл в книге «Война Гитлера против России» (том 2 — «Выжженная земля»), давая оценку значению Курской битвы, в частности, пишет:

«Последнее крупное немецкое наступление в России закончилось провалом. Хуже того, накопленные за многие месяцы настойчивыми и самоотверженными усилиями войсковые резервы, и особенно танковые и моторизованные дивизии, растаяли в огненном горниле Курской битвы, не достигнув намеченной цели. Наступательная мощь была подорвана на длительное время. С этого момента и впредь создание стратегических резервов окажется более невозможным.

Так же как Ватерлоо решило судьбу Наполеона в 1815 году, положив конец его правлению и изменив лицо Европы, так и русская победа под Курском знаменовала собой поворотный пункт войны и непосредственно привела через два года к краху Гитлера и разгрому Германии и, таким образом, изменила облик всего мира.

В этом смысле Курская битва была решающим сражением второй мировой войны. Официальная советская история второй мировой войны справедливо называет ее “битвой исторического значения”.

Однако, как ни странно, операция “Цитадель” — Курская битва — так никогда и не получила заслуженного признания со стороны немцев. Если спросить о Сталинграде, а затем о Курске, то разница поразительна. Однако во всех отношениях именно Курская битва, а не Сталинград была фатальным и решающим сражением войны на Восточном Фронте.

Красная Армия, пережив катастрофы 1941–1942 годов, преодолела кризис, захватила инициативу и теперь диктовала ход событий» (Carell P. Hitler’s War on Russia, vol. 2, p. 103). — Прим. перев.

17 июля началось наступление Юго-Западного и Южного фронтов в Донбассе. В ходе напряженных боев войска Юго-Западного Фронта захватили плацдарм на правом берегу Северского Донца около километров шириной и 12 километров глубиной. Войска Южного Фронта заняли плацдарм на западном берегу реки Миус. — Прим. перев.

Силы Воронежского и Степного фронтов значительно превосходили противостоящие им немецкие войска. Всего в них насчитывалось 980,5 тысячи человек, более 12 тысяч орудий и минометов, 2400 танков и САУ, 1300 самолетов. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг. М., 1976, т, 7, с. 172. — Прим. перев.

Из книги Дугласа Орджилла «Т-34. Русские танки».

Потери немцев в ходе Корсунь-Шевченковской операции составили 55 тысяч убитыми, 18 тысяч пленными. Они потеряли большое количество боевой техники. — Прим. перев.

Командующему 5-й гвардейской танковой армией П. А. Ротмистрову 21 февраля 1944 года было присвоено звание маршала бронетанковых войск. — Прим. перев.

5 апреля 1944 года группа армий «Юг» была переименована в группу армий «Северная Украина», а группа армий «А» — в группу армий «Южная Украина». — Прим. перев.

Немецкая танкостроительная промышленность была просто не в состоянии удовлетворить потребности фронта в танках и САУ, о чем убедительно говорят следующие статистические данные. В 1944–1945 годах Германия выпустила около 8400 танков, в том числе 3666 — Т-IV, 3695 «пантер», 623 «Тигр-I» и 377 «Тигр-II», а также 9358 САУ различных типов. — Прим. Д. Орджилла.

В 1944–1945 годах в Германии было выпущено 22,7 тысячи танков и штурмовых орудий. В Советском Союзе за 1944 год общее производство танков и САУ составило 29 тысяч. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг. М., 1982, т. 12, с. 200. Оружие Победы, с. 236. — Прим. перев.

Маршал И. С. Конев был в мае 1944 года назначен командующим 1-м Украинским фронтом. — Прим. перев.

Имеется в виду Ясско-Кишиневская операция 1944 года войск 2-го и 3-го Украинских фронтов, завершившаяся окружением и разгромом армий группы «Южная Украина». — Прим. перев.

По мнению английских военных историков, наличие этих современных истребителей в ВВС Англии помогло англичанам выиграть воздушную битву за Англию летом 1940 года и тем самым нарушить немецкие планы высадки армии вторжения на Британские острова. — Прим. перев.

Глава из книги П. Карелла «Война Гитлера против России», т. 2, с. 499–525.

Приказ об отводе 17-й армии с Кубанского плацдарма и обороне Крыма был подписан Гитлером 4 сентября 1943 года. Он был продиктован крупными стратегическими успехами Красной Армии на юго-западном направлении, где советские войска, освободив в конце августа Таганрог, а 8 сентября Донецк, продвигались к Днепру. 15 сентября гитлеровское командование было вынуждено отдать приказ об отводе группы армий «Юг» на линию Мелитополь — Днепр до района севернее Киева. — Прим. перев.

Это решение И. В. Сталин принял после потери в октябре 1943 года лидера и двух эсминцев при операциях у южного побережья Крыма в результате атак немецкой авиации. — Прим. перев.

К апрелю 1944 года 17-я армия располагала 215 танками и штурмовыми орудиями. — Прим. перев.

2-я гвардейская и 51-я армии 4-го Украинского фронта и Отдельная Приморская армия (470 тысяч человек, 5982 орудия и миномета, 559 танков и САУ, 1250 самолетов). — Прим. перев.

Это было вспомогательное направление атаки, избранное с целью отвлечения резервов противника с внутреннего обвода Севастопольского укрепрайона. — Прим. перев.

Потери 17-й армии на суше исчислялись в 100 тысяч человек, в том числе 61 587 пленными. Армия лишилась также всей боевой техники. — См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг. М., 1977, т. 8. с. 109. — Прим. перев.

Из книги П. Карелла «Война Гитлера против России», т. 2, с. 527–550.

Всего к югу от реки Припять гитлеровцы имели 24 танковые и моторизованные дивизии из 34 находившихся на советско-германском фронте и в резерве ОКХ. — Прим. перев.

В ночь на 22 июня был передан по радио, а утром опубликован в Центральных и фронтовых газетах важный политический документ «Три года Отечественной войны Советского Союза», подводивший итоги трехлетней героической борьбы советского народа и его Вооруженных Сил против фашистских агрессоров. — Прим. перев.

29 июня 1944 года генералу армии К. К. Рокоссовскому было присвоено звание Маршала Советского Союза. — Прим. перев.

В составе группы армий «Центр» и фланговых соединений соседних групп армий всего числилось 63 дивизии и 3 бригады. Они имели 9500 орудий и минометов, 900 танков и САУ. Наземные войска поддерживали около 1350 самолетов. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг. М., 1978, т. 9, с. 41, 47. — Прим. перев.

В связи с наступлением советских войск на Карельском перешейке 10 июня 1944 года из состава 6-го воздушного флота 50 истребителей и штурмовиков было переброшено в Финляндию. Одна авиагруппа (40–50) истребителей была направлена в Германию в связи с высадкой союзников в Нормандии (Hitler’s Luftwaffe. London, 1977, p. 111). — Прим. перев.

В четырех фронтах насчитывалось 2400 тысяч человек личного состава, 36 400 орудий и минометов, 5200 танков и самоходно-артиллерийских установок, 5300 боевых самолетов. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 9, с. 42, 47. — Прим. перев.

Кодовое наименование «Багратион». — Прим. перев.

Рокоссовский К. К. Солдатский долг. М., 1968, с. 260. — Прим. перев.

В шестидневных боях за Бобруйск советские войска захватили и уничтожили 366 танков и самоходных орудий, 2664 орудия. Противник оставил на поле боя до 50 тысяч трупов, более 20 тысяч солдат и офицеров было взято в плен. — Прим. перев.

Имеется в виду один из агентов разведывательной группы Радо, действовавшей во время войны в Швейцарии и передававшей в Москву ценные разведывательные сведения о планах немецкого верховного командования. — Прим. перев.

26 июня 1944 года командующему 3-м Белорусским фронтом И. Д. Черняховскому было присвоено воинское звание генерала армии. — Прим. перев.

Авиаполевые дивизии формировались начиная с 1942 года по специальному приказу Геринга из личного состава наземных служб люфтваффе и зенитной артиллерии. Они использовались как пехотные дивизии, в оперативном отношении подчинялись фронтовому командованию сухопутных войск, но до 1943 года числились как принадлежащие ВВС. — Прим. перев.

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. М., 1962, т. 4, с. 171.

В связи с налетами стратегической авиации союзников на Германию командование люфтваффе было вынуждено держать в войсках ПВО значительное число истребителей — 1–1,5 тысячи. Но, как подчеркивается в изданной в 1977 году в Великобритании энциклопедии «Люфтваффе Гитлера» (Hitler’s Luftwaffe by Woood T. and Cunston B. London, 1977, p. 82), «история советских кампаний 1943–1944 годов является убедительным доказательством тактического мастерства, с которым советские ВВС использовали свой численный перевес, растягивая противостоящие им ослабленные соединения люфтваффе переносом центра тяжести операций с одного сектора фронта на Другой. Конечно, без давления, оказываемого авиацией США и Англии на Западе и в Средиземном море, соотношение сил в воздухе на Восточном фронте было бы радикально иным, но в равной мере и сопротивление немецких войск в Сицилии и Италии было бы радикально другим, если бы основная масса дивизий вермахта не была скована в Советском Союзе». — Прим. перев.

В июне 1944 года немцы имели на советско-германском фронте 2085 боевых самолетов, в том числе 360 в составе 1-го воздушного флота в Прибалтике, 775 самолетов 6-го воздушного флота на центральном фронте и 845 в составе 4-го воздушного флота на южном участке фронта. После начала Белорусской операции немецкое командование было вынуждено срочно перебросить на центральный фронт авиацию с других фронтов — 40 истребителей из Германии, две авиагруппы истребителей из состава 4-го флота, две авиагруппы из Италии и одну из Нормандии. Тем не менее к концу июля в результате потерь общая численность люфтваффе на Восточном фронте снизилась до 1750 самолетов (Hitler’s Luftwaffe, p. 111). — Прим. перев.

См.: Батов П. И. В походах и боях. М., 1962, с. 289–291. — Прим. перев.

Из всех немецких соединений, участвовавших разновременно в Белорусской операции, 50 дивизий потеряли более половины своего состава, а 17 дивизий и 3 бригады подверглись полному уничтожению. Общие потери немцев составили около 500 тысяч человек. — Прим. перев.

Из книги бывшего государственного секретаря США Эдварда Стеттиниуса «Рузвельт и русские, Ялтинская конференция» (Roosevelt and the Russians. The Yaltor Conference by Edward R. Stettinius, Jr. N. Y., 1949).

Стеттиниус-младший, Эдвард Рейли (1900–1949) — государственный деятель и дипломат США. В 1941–1943 годах был специальным помощником президента США, руководителем управления по осуществлению закона о ленд-лизе. В 1944–1945 годах — государственный секретарь США, в 1945–1946 годах — постоянный представитель США при ООН и в Совете Безопасности ООН. Неоднократно возглавлял делегации США на международных конференциях, участвовал в работе Ялтинской конференции.

«Аргонавт» — кодовое название Ялтинской конференции руководителей трех союзных держав — СССР, США и Великобритании, проходившей в Крыму в феврале 1945 года. — Прим. перев.

Имеется в виду мюнхенский сговор Чемберлена и Даладье с Гитлером в 1938 году. — Прим. перев.

Ленд-лиз — существовавшая во время второй мировой войны система передачи Соединенными Штатами взаймы или в аренду вооружений, военных и других необходимых для ведения войны материалов. Советский Союз заключил с США соглашение о поставках по ленд-лизу 11 июня 1942 года. Общая сумма ленд-лизовских поставок СССР вставила около 10 миллиардов долларов. В целом поставки по ленд-лизу во время войны превысили сумму в 46 миллиардов долларов и были распространены на 42 страны. Более 30 миллиардов долларов из них получила Британская империя. — Прим. перев.

Sherwood R. E. Roosevelt and Hopkins. N. YV., 1948, p. 845.

Это соглашение предусматривало вступление Советского Союза в войну против Японии через два-три месяца после капитуляции Германии и окончания войны в Европе. В нем также подчеркивалось, что о окончании войны Советскому Союзу будут возвращены южная часть калина и все прилегающие к ней острова, а также переданы Курильские острова.

Полный текст соглашения был опубликован в газете «Известия» 12 февраля 1946 года. — Прим. перев.

Временная столица гоминьдановского правительства Чан Кай-ши. — Прим. перев.

Имеется в виду учредительная конференция Организации Объединенных Наций. — Прим. перев.

Имеется в виду послание президента Ф. Рузвельта, полученное главой Советского правительства 24 декабря 1944 года, и ответ И. В. Сталина от 25 декабря 1944 года.

Поскольку из-за плохой погоды вылет маршала Теддера в Москву задержался, 6 января 1945 года премьер-министр Великобритании У. Черчилль направил И. В. Сталину послание, в котором, сославшись на то, что «на Западе идут очень тяжелые бои», просил сообщить, не могут ли союзники «рассчитывать на крупное русское наступление на фронте Вислы или где-нибудь в другом месте в течение января… Я считаю дело срочным».

В своем ответе И. В. Сталин сообщил, что, учитывая положение наших союзников на Западном фронте, Ставка Верховного Главнокомандования решила усиленными темпами закончить подготовку и, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему центральному фронту не позднее второй половины января. — Прим. перев.

Когда комиссия в составе министра иностранных дел А. Идена, посла США Вайнанта и посла СССР Ф. Т. Гусева приступила к работе в Лондоне, представитель СССР Ф. Т. Гусев 26 марта 1945 года направил председателю комиссии Идену письмо со следующим разъяснением: «Советское правительство понимает решение Крымской конференции о расчленении Германии не как обязательный план расчленения Германии, а как возможную перспективу для нажима на Германию с целью обезопасить ее в случае, если другие средства окажутся недостаточными». Вопрос о расчленении Германии был снят с повестки дня комиссии. Американский автор Г. Страусс в книге «Раздел и расчленение Германии» (Strauss H. The Division and Dismemberment of Germany. Ambilly, 1952, p. 97–98) пишет: «Письмо советского делегата сделало ясным, что Советское правительство не поддерживало в принципе программу расчленения». — Прим. перев.

Керзон, Джордж Натаниел (1859–1925) — британский министр иностранных дел в 1919–1924 годах. — Прим. перев.

Клемансо, Жорж (1841–1929) — премьер-министр Франции в 1917–1920 годах. — Прим. перев.

Представители польского эмигрантского правительства премьер-министр С. Миколайчик, С. Грабский и Т. Ромер находились в Москве 12–20 октября 1944 года по приглашению советского и английского правительств для переговоров с представителями Польского комитета национального освобождения Б. Берутом, Э. Осубка-Моравским и М. Роля-Жимерским. — Прим. перев.

В конечном итоге Крымская конференция приняла решение, что восточная граница Польши должна пройти по линии Керзона и что на севере и западе Польша получит существенные приращения территории. Было также решено, что действующее в Польше Временное правительство будет «реорганизовано на более широкой демократической базе с включением демократических деятелей из самой Польши и поляков из-за границы». — Прим. перев.

Бирнс, Джеймс Фрэнсис (1879–1972) — директор Управления военной мобилизации с мая 1943 по апрель 1945 года, государственный секретарь США с июля 1945 по январь 1947 года. — Прим. перев.

Переписка Председателя Совета Министров СССР с Президентами США и Премьер-Министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1976, т. 2, с. 204. — Прим. перев.

Из книги Р. Джексона «Красные соколы».

За время войны было выпущено 16 769 этих истребителей. — Прим. перев.

На вооружении советской авиации находился также дальний ночной бомбардировщик Ер-2. Максимальная скорость этого бомбардировщика с двумя авиационными дизелями составляла 420 км/час. Нормальная бомбовая нагрузка — 1000 килограммов, дальность полета — тысяч километров. — Прим. перев.

Немецкое контрнаступление в районе города Яссы в мае — июне 1944 года поддерживали два авиакорпуса — VIII и I — более 750 самолетов (40 процентов военно-воздушных сил Германии на советско-германском фронте) (Hitler’s Luftwaffe., p. 82). — Прим. перев.

ДБ-7 — поставлявшийся по ленд-лизу американский двухмоторный бомбардировщик Дуглас-20 «Бостон». — Прим. перев.

Из более 100 тысяч самолетов, потерянных гитлеровской Германией за войну, 77 тысяч было уничтожено на советско-германском фронте. — Прим. перев.

Из книги Алана Кларка «“Барбаросса”. Русско-германский конфликт 1941–1945 гг.».

На 1 января 1945 года в полосе от Остроленки до Ясло, то есть на центральном участке, немцы имели 44 дивизии, или 23 процента от общего числа дивизий на советско-германском фронте. См.: История второй мировой войны 1 939—1945 гг. М., 1979, т. 10, с. 40. — Прим. перев.

К началу 1945 года на советско-германском фронте насчитывалось 169 немецких дивизий (из них 22 танковые и 9 моторизованных) и 20 бригад. Вместе с ними действовали 16 венгерских дивизий (из них 2 танковые) и одна бригада. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 10, с. 37. — Прим. перев.

Верховное командование вермахта в октябре — декабре 1944 года перебросило из центра на фланги советско-германского фронта 18 дивизий (в том числе 8 танковых) и 3 бригады. В Венгрию из резерва ОКВ и других районов было направлено 23 дивизии и 5 бригад. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 10, с. 45. — Прим. перев.

В полосе от устья реки Западный Буг до города Ясло оборонялись 9-я, 4-я танковая и 17-я армии группы армий «А» под командованием генерала Гарне. К 10 января 1945 года в этих трех армиях и резерве группы армий «А» имелось 30 дивизий, 2 бригады и до 50 отдельных батальонов — 560 тысяч солдат и офицеров, около 5 тысяч орудий и минометов, 1220 танков и САУ. Их действия поддерживали 630 боевых самолетов 6-го воздушного флота. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг., т. 10, с. 59. — Прим. перев.

Немецкая главная линия сопротивления на Висле находилась в 2–4 километрах от передней полосы обороны. Здесь же находились резервы, в том числе мобильные, которые сразу попали под удар советской артиллерии и наступающих советских войск и понесли тяжелые потери, а частично были окружены. — Прим. перев.

Танковая дивизия «Великая Германия» была одной из самых сильных дивизий вермахта. Она имела 360 танков, в том числе 200 «пантер» (Т-V) и роту «тигров» (Т-VI), а также 30 штурмовых самоходных орудий.

В целом же структура немецких танковых дивизий претерпела к лету 1944 года заметные изменения. В танковом полку (2 батальона) насчитывалось 103 танка (Т-V и Т-VI), но на практике число танков не превышало обычно 70–80. В состав дивизии входило 25 штурмовых самоходных орудий, 31 орудие ПТО, 43 зенитных орудия, 18 САУ, 36 гаубиц и 40 минометов. Один из двух мотопехотных полков был полностью оснащен бронетранспортерами. Численность личного состава уменьшилась до 13 725 солдат и офицеров. — Прим. перев.

Бывшая группа армий «Центр» была переименована 26 января в группу армий «Север», а группа армий «Север» — в группу армий «Курляндия». — Прим. перев.

Немецкое командование, отказавшись от планов наступления на Западном фронте, перебросило в полосы наступления 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов с других участков советско-германского фронта, из внутренних районов Германии и с Западного фронта 29 дивизий и 4 бригады. — Прим. перев.

Окруженная немецкая группировка в Познани была ликвидирована 23 февраля. — Прим. перев.

А. Кларк делает при этом ссылку на книгу С. П. Платонова, Н. Г. Павленко, И. В. Паротькина «Вторая мировая война 1939–1945 гг. Военно-стратегический очерк». М., 1958. — Прим. перев.

Касаясь причин пересмотра первоначального решения Ставки продолжать без остановки наступление на Берлин, генерал армии С. М. Штеменко писал в своих воспоминаниях: «Даже при последнем издыхании фашистский зверь оставался опасным зверем, способным унести в могилу сотни тысяч человеческих жизней. А помимо того, неудача под Берлином грозила обернуться и скверными политическими последствиями» (Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны. М., 1968, с. 322). — Прим. перев.

По свидетельству немецкого переводчика Пауля Шмидта, так прокомментировал Герман Геринг английский ультиматум от 3 сентября 1939 года об объявлении войны Германии. — Прим. перев.

В марте за поражение в Восточной Померании Гитлер отстранил от руководства войсками командующих 3-й танковой и 2-й армиями. На их место были назначены генералы X. Мантейфель и Д. Заукен. — Прим. перев.

Новым начальником генерального штаба германских сухопутных войск был назначен генерал Г. Кребс, известный своими тесными связями с Борманом и другими нацистскими приспешниками фюрера. — Прим. перев.

К проведению Берлинской операции привлекались войска трех фронтов: 1-го и 2-го Белорусских и 1-го Украинского. Всего 2,5 миллиона человек, 41 600 орудий и минометов, 6250 танков и САУ, 7500 боевых самолетов. — Прим. перев.

На этой встрече присутствовали Гиммлер, Геринг, Геббельс, Борман, Риббентроп, Шпеер, Кейтель, Йодль, Дениц, Кребс, начальник управления кадров сухопутных войск Бургдорф и новый «вождь» «гитлерюгенд» Аксман. — Прим. перев.

Племянник шведского короля вице-президент шведского Красного Креста граф Бернадотт находился в контакте с Гиммлером и его подчиненными с февраля 1945 года. — Прим. перев.

Согласно закону от 29 июня 1941 года Геринг был официально назван преемником Гитлера. — Прим. перев.

Геринг был лишен всех постов и званий. Новым главнокомандующим военно-воздушными силами Германии был назначен генерал-фельдмаршал Риттер фон Грейм. — Прим. перев.

Гитлер приказал разыскать и арестовать Гиммлера и его представителя в своей ставке группенфюрера Фегеляйна, мужа сестры Евы Браун. Фегеляйн, скрывшийся из бункера тремя днями ранее, был схвачен охраной Гитлера и расстрелян в саду имперской канцелярии. — Прим. перев.

По данным советской медицинской экспертизы, Гитлер отравился. — Прим. перев.

В фашистской Германии 1 Мая было объявлено «праздником национального труда», «немецким народным праздником». — Прим. перев.

Из книги Уильяма Л. Ширера «Конец берлинского дневника» (Shirer W. The end of a Berlin Diary. London, 1947).

Американский историк У. Ширер в 1926–1941 годах находился в Германии в качестве журналиста и комментатора радиовещательной компании «Коламбия бродкастинг». Книга «Конец берлинского дневника» является как бы продолжением его первой книги «Берлинский дневник», опубликованной в 1941 году и пользовавшейся широкой известностью в США и Англии.

«Терминал» — кодовое название Берлинской (Потсдамской) конференции руководителей трех союзных держав — СССР, США и Великобритании (17 июля — 2 августа 1945 года). — Прим. перев.

Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., т. 6. Берлинская (Потсдамская) конференция руководителей трех держав — СССР, США и Великобритании (17 июля — 2 августа 1945 г.). М., 1984, с. 450.— Прим. перев.

Выступая 6 сентября 1946 года в Штутгарте, государственный секретарь США Джеймс Ф. Бирнс заявил, что Соединенные Штаты выступают за передачу контроля над Руром и Рейнской областью Германии. В обоснование этого Бирнс привел, как мне представляется, смехотворные доводы. Он сказал: «Насколько известно Соединенным Штатам, население Рура и Рейнской области хочет объединиться с остальной Германией. И Соединенные Штаты не будут противиться этому желанию». Позволять жителям Рура и Рейнской области решать эту важнейшую проблему безопасности Европы и всего мира — просто безумие. — Прим. У. Ширера.

Добавка к бензину, увеличивающая его октановое число. — Прим. перев.

Статья Джеффри Джкжса опубликована в «Истории второй мировой войны». Великобритания, 1969, т. 7. (Jukes G. The Perils of Peace. Postwar Russia. — History of the Second World War. Great Britain, 1969, vol. 7, p. 2725–2729).

Джюкс, Джеффри — австралийский историк. Был сотрудником Форин оффис. Автор ряда книг по истории второй мировой войны. — Прим. перев.

1 747 465 человек, 29 835 орудий и минометов, 5250 танков и САУ, 5171 боевой самолет. См.: История второй мировой войны 1939–1945 гг. М., 1980, т. 11, с. 197. — Прим. перев.

Даже после первого экспериментального атомного взрыва 16 июля Объединенный комитет начальников штабов доложил Трумэну и Черчиллю план, в котором предлагалось «поощрять вступление России в войну против Японии». Американские и английские военные руководители считали, что победу над Японией не удастся одержать ранее 15 ноября 1946 года (The Memoirs of Harry S. Truman, vol. 1, p. 382). — Прим. перев.

Статья Барри Питта опубликована в «Истории второй мировой войны». Великобритания, 1969, т. 6 (Pitt B. The War: An Overview. — History of the Second World War. Great Britain, 1969, vol. 6 p. 2676–2681).

Питт, Барри (род. в 1918 году) — редактор вышеупомянутой восьмитомной «Истории второй мировой войны», журналист, военный историк. В 1939–1953 годах — офицер английской армии. Автор ряда книг о первой мировой войне, главный консультант многосерийного английского фильма «Великая война 1914–1918 годов». — Прим. перев.