<p>Марк Валерий Марциал </p> <p>ЭПИГРАММЫ</p>

Текст печатается по изданию:

Марциал Марк Валерий. Эпиграммы. — М.: Худож. лит., 1968. — (Б-ка антич. лит.)

За отсутствующие эпиграммы благодарим издательство. – Прим. OCR.

ЭПИГРАММЫ МАРЦИАЛА

Наряду с такими всеми признанными корифеями латинской поэзии, как Вергилий, Гораций, Овидий и Катулл, не меньшей славой пользовался и при жизни и по смерти Марк Валерий Марциал,

...по всему известный свету Эпиграммами в книжках остроумных.

нисколько не уступая современнику своему — сатирику Ювеналу. «Слышу, — говорит в одном из своих писем Плиний Младший, — что умер Валерий Марциал, и жалею об этом. Он был умен, ловок и остроумен. В стихах его было много соли и желчи, но не меньше и простодушия» (III. 21). Но, совершенно правильно оценив поэтическое дарование и мастерство Марциала, Плиний ошибся, однако, сказав, что «эпиграммы Марциала не будут вечными». Прошло и пройдет немало столетий после смерти этого мастера эпиграмм, но они никогда не забывались и не забудутся.

Марциал не был уроженцем Италии. Он, как и философ Сенека, и ритор Квинтилиан, и поэт Лукан, был родом из Испании, из города Бильбилы (около нынешнего города Калатаюда). В Рим Марциал приехал в возрасте двадцати трех—двадцати шести лет, в последние годы правления Нерона, но первые его произведения были изданы им значительно позд- нее — так называемая «Книга зрелищ» в 80 году (при Тите), а «Гостинцы» и «Подарки» в 84 — 85 годах.

Однако из первого же стихотворения первой книги его «Эпиграмм» видно, что Марциал стал выступать как поэт значительно раньше, чем начал объединять свои эпиграммы в отдельные книги и поручать их переписку и распространение римским книгопродавцам. Стремясь войти в римское общество и обеспечить себе известность и признание в высших его кругах, он становится клиентом то одних, то других римских патронов, являясь к ним с приветствием ранним утром, сопровождая их на форум и получая от них, наряду с толпою других клиентов, разные подачки, то в виде корзиночки с едой — спортулы, то в виде ничтожной суммы денег, то в виде плаща или тоги. Постоянно в эпиграммах Марциала мы находим об этом упоминания, по которым, однако, никак нельзя заключать, что он действительно нуждался в подачках (см. VI, 82 и др.). Марциал только не хочет выделяться из ряда других попрошаек-клиентов, доставляя этим, конечно, немалое удовольствие своим покровителям. А все жалобы Марциала на свою бедность — это, несомненно, литературный прием, и по ним никак нельзя выводить заключений о каком-то жалком положении в Риме этого поэта.

Несмотря на то что в своих эпиграммах Марциал постоянно говорит о себе, далеко не все его стихотворения надо принимать на веру и считать автобиографическими. Но есть среди этих эпиграмм и Такие, каким можно, безусловно, доверять — и подобных эпиграмм у него немало.

Вполне понятно, что по приезде в Рим Марциал далеко не сразу обосновался в нем с удобствами; сначала ему пришлось поселиться в скромной наемной квартире, но впоследствии (во всяком случае, не позднее 94 г.) у него был и собственный дом в Риме (см. IX, 18) и даже (не позднее 85 г.) усадьба в Номенте, в двадцати километрах на северо-восток от Рима (II, 38). Поэтому можно с уверенностью сказать, что быть клиентом заставляла Марциала не нужда или бедность. Положение его в Риме при Домициане (81—96 гг.) совершенно упрочилось. Прожил он в Риме целых тридцать четыре года (X, 103 и 104; XII, 34), лишь один 87 год проведя на севере Италии, главным образом в Корнелиевом форуме (ныне Имола), где он издал третью книгу своих эпиграмм (111, 4). По эпиграммам этой книги видно, что Марциал считает себя человеком вполне обеспеченным и самостоятельным, а уехать ненадолго из Рима заставило его то, что

надоело ему тогу напрасно таскать,

то есть необходимость подчиняться надоедливым правилам и обычаям столичной жизни и требованиям патронов (III, 4). Но скоро Марциала опять потянуло в Рим, в привычную ему оживленную, хотя и суетливую обстановку. Надо, однако, сказать, что, живя в Риме, Марциал никогда не забывал о своей родной Испании, к которой был он искренне привязан (I, 49; IV, 55; X, 96, и др.).

Причины, заставившие Марциала навсегда покинуть Рим после смерти Домициана, точно не известны, но, скорее всего, его отъезд на родину объясняется резкой переменой его общественного положения при Нерве и Траяне. Марциал был уже стар, чтобы привыкать к новым порядкам, да и устал от жизни в шумной столице. Приехав в свою родную Бильбилу, Марциал отдыхает и всласть спит до позднего утра «сном глубоким и крепким», «тоги пет и в помине», и живет он, как говорит в послании к Ювеналу, тихой сельскою жизнью (XII, 18). Богатая и образованная испан- ка Марцелла подарила Марциалу прекрасное поместье (ХII, 31), и кажется поэту, что нашел он наконец под старость лет спокойное пристанище. Он забрасывает литературные занятия и не издает больше эпиграмм. У него нет и привычных ему слушателей, нет ни библиотек, ни театральных зрелищ, ни общества. И это начинает его раздражать и беспокоить. Но вот приезжает в Испанию его друг и земляк Теренций Приск, и Марциал, в котором отнюдь не угасло его дарование, вновь принимается за привычное дело и выпускает новую, уже последнюю, книгу эпиграмм.

Дошедший до нас сборник эпиграмм Марциала состоит из пятнадцати частей, из которых первая и обе последние не относятся к тем «Книгам эпиграмм», на которые сам Марциал поделил свое основное произведение, состоящее из двенадцати книг, следующих одна за другой в хронологическом порядке их выпуска в свет. Об этом он сам говорит в прозаических предисловиях к некоторым книгам, а также и в самих эпиграммах (см. предисловие к книге VIII, начальную эпиграмму книги VI, вторую эпиграмму книги X, где прямо указаны номера книг). Таким образом, Марциал считал своим основным произведением, своим opus, как он говорит в предисловии к книге VIII, именно двенадцать книг эпиграмм. Тот же порядок, в котором издаются теперь эпиграммы Марциала, ему самому не принадлежит и даже нарушает хронологическую последова- тельность так называемыми XIII и XIV книгами («Гостинцы» и «Подарки»). Эти последние две книги представляют собою наиболее ранние произве- дения Марциала, так же как и «Книга зрелищ». Тема «Книги зрелищ» — описание представлений в открытом при Тите амфитеатре Флавиев (Колизее), тема книг XIII и XIV — надписи для подношений, главным образом в дни декабрьского праздника Сатурналий.

От этих ранних стихотворений Марциала резко отличаются его «Две- надцать книг эпиграмм». Тема их — жизнь во всевозможных ее проявлениях, доступных наблюдению Марциала и его интересующих. Его современник Ювенал тоже описывал жизнь, но существенная разница между этими поэтами, во-первых, в том, что Марциал описывает жизнь и нравы современного ему Рима, говоря о том, что он видит и слышит сегодня, а Ювенал в большинстве случаев язвит своими сатирами не то, что есть, а то, что было; во-вторых, у Ювенала «порождается стих возмущеньем» (сатира I, 79), тогда как Марциала редко покидает веселый юмор, и даже то, что его возмущает, он изображает обычно без злобы, а с насмешкой, хотя и язвительной, и очень острой.

Марциал всецело живет настоящим и наслаждается этим настоящим как истинный художник: все его занимает, все он подмечает и сейчас же зарисовывает ловкими, смелыми и яркими чертами. Однако далеко не все эпиграммы Марциала носят насмешливый или сатирический характер. Немало у него и таких, какие скорее следует назвать лирическими сти- хотворениями. К этим лирическим эпиграммам Марциала относятся те, в которых он говорит об Испании (1, 49; X, 104; XII, 18; XII, 31), эпиграммы, обращенные к Юлию Марциалу (например, IV, 64), и другие, даже слегка насмешливые, вроде описания собачки Иссы (I, 109). «Он все видел и все описал: блюда и обстановку богатого пира и убогого угощения, наряд щеголя и убранство гетеры, тайны римских терм и спален, роскошь городских дворцов и загородных дач, все прельщения и разврат театров и цирка, вакханалии Субуры и ужасы Колизея и вместе с тем — такова обаятельная сила его дарования — заставляет еще нас, после восемнадцати столетий, грустить с ним над смертью рабыни-малютки и сочувствовать отцу, льющему слезы над могилой безвременно похищенной дочери» [А. Олсуфьев. Марциал, М., 1891, стр. 80].

Единственным материалом для художественной литературы должна быть, по убеждению Марциала, жизнь, а никак не перепевы и безжизненные переработки мифов, что в его время хоть и считалось «хорошим тоном» в литературе, но успеха у публики не имело: на слова от лица Флакка (IV, 49):

Но ведь поэтов таких превозносят, восторженно хвалят! — Марциал замечает: Хвалят их, я признаю, ну а читают меня, — и советует читать свои эпиграммы, в которых (X, 4) ...сама жизнь говорит: «Это я». Здесь ты нигде не найдешь ни Горгон, ни Кентавров, ни Гарпий, Нет: человеком у нас каждый листок отдает.

И хотя Марциал пользуется привычными для его читателей мифо- логическими образами, прибегая к ним почти исключительно в «Книге зрелищ» и в эпиграммах, посвященных Домициану, но сюжетом своих эпиграмм он мифов не делает.

К историческому эпосу современных ему поэтов Марциал относится гораздо терпимее, чем к мифологическим поэмам, и даже восхваляет не только Лукана (X, 64), но и Силия Италика, написавшего поэму о Пунической войне. Все-таки увлечение историческими сюжетами Марциалу чуждо, что хорошо видно по эпиграмме VI, 19, в которой он насмехается над судебным оратором, забывающим об основной теме речи и, вместо того чтобы говорить «о трех козах», во все горло кричащим:

...о битве при Каннах, Митридате, О жестоком пунийцев вероломстве И о Муциях, Мариях и Суллах.

Историческое прошлое, в сущности, так же мало интересует Марциала, как и мифологические предания и сказки, и он касается этого прошлого почти исключительно в тех случаях, когда оно связано с трагической участью отдельных людей (см., например, эпиграммы о самоубийстве Аррии — I, 13, или вдовы Брута, Порции, — 1, 42, о судьбе Помпея и его сыновей — V, 69 и 74) или с положением поэтов в эпоху Августа, когда к писателям относились лучше, чем при Домициане (1, 107; VIII, 55 (56); XI, 3). Но никакого преклонения перед стариной у Марциала нет. «Дедовский век» для него, безусловно, хуже «современности», когда «Рим возродился» (VIII, 55, и VII, 61), даже при всем разложении нравов в императорскую эпоху, какое он так ярко живописует в своих эпиграммах.

Правда, поэты, классики греческой и римской литературы — Гомер. Сафо, Софокл, Вергилий, Гораций — остаются для Марциала непре- рекаемыми авторитетами, но иной раз ом и подшучивает над ними (VII, 69; X, 35; VIII, 61, и др.) и ничего существенного ни о них, ни об элегиках эпохи Августа не говорит. Даже любимый его поэт, Катулл, интересен для Марциала только игривыми стихотворениями, о которых он упоминает неоднократно (1, 7; VI, 34; VII, 14, и др.). Но такие старинные поэты, как Акций, Пакувий и даже Луцилий (XI, 90), которыми увлекаются поклон- ники древности, Марциалу противны так же, как и всякие вычурные стихотворцы, произведения которых понятны только при ученых к ним комментариях (II, 86; X, 21).

III

Из современных ему писателей Марциал упоминает многих, но в большинстве случаев они нам не известны, и судить о них мы не можем; да и суждения о них самого Марциала очень поверхностны. Кроме этого, тех, кто ему не по вкусу, Марциал настоящими именами не называет; он твердо держится правила не наносить никаких личных оскорблений, и тех, кого он обличает или над кем насмехается. Марциал всегда называет вымышленными именами, а то и вовсе никак не называет.

Из писателей, которых он одобряет и произведения которых до нас дошли, он упоминает Лукана, Силия Италика, Персия, Квинтилиана. философа Сенеку и Плиния Младшего. К поэту Стацию, как автору мифологического эпоса, Марциал, наверно, относился отрицательно и поэтому нигде не называет его по имени; можно только подозревать, что в эпиграммах II, 89, и IX, 50 Стаций выведен под именем Гавра. Марциал был неизменным соперником Стация, когда писал с ним на одни и те же темы [Общие темы у Марциала и у Стация в следующих произведениях: I) Бани Этруска — Марциал, VI, 42, Стаций — Сильвы, I, 5; 2) Настольная статуя Геркулеса — Марциал, IX, 43, 44, Стаций, IV, 6; 3) Смерть Этруска — Марциал, VI, 83 и VII, 40, Стаций, III, 3; 4) Лукан - Марциал, VII, 21-23, Стаций, II, 7; 5) Отпущенник Атедия Мелиора — Марциал, VI, 28. 29. Стаций, II, 1; 6) Женитьба Стеллы — Марциал, VI, 21, Стаций, I, 2; 7) Волосы Эарина — Марциал, IX, 16, 17, 36, Стаций, III, 4. В качестве примера первые из указанных «сильв» Стация мы даем в приложении.].

Никого, однако, из современных Марциалу римских поэтов нельзя противопоставить ему как соперника в области эпиграммы; да, вероятно, никто и не был таким специалистом в этом литературном жанре, каким

был Марциал. Эпиграммы давали ему возможность откликаться на самые разнообразные явления жизни. Эпиграммы его остаются одним из важ- нейших источников для истории римского быта императорского времени. Кроме того, редкий писатель умеет так живо изобразить не только все, что его окружает, но и самого себя, во всем своеобразии собственной личности. Читая его то едкие и злые, то добродушные и веселые стихи, то поэтические описания Испании или римских домов и загородных вилл, то льстивые восхваления Домициана и его приближенных, то трогательные эпитафии, то мечтательные строки о тихой и спокойной жизни, нельзя не почувствовать искренней привязанности к этому поэту и в то же время негодования на него. Невольно вспоминается его эпиграмма (ХII, 46):

Трудно с тобой и легко, и приятен ты мне и противен: Жить я с тобой не могу, и без тебя не могу.

Ф. ПЕТРОВСКИЙ

ЭПИГРАММЫ

КНИГА ЗРЕЛИЩ

1 О чудесах пирамид пусть молчит Мемфис иноземный, Ты, ассириец, оставь свой воспевать Вавилон; Тривии храмом пускай иониец не хвалится нежный, Пусть и алтарь из рогов Делос забудет теперь; Пусть и карийцы свой Мавзолей, висящий в эфире, Меры не зная хвалам, не превозносят до звезд. Сооружения все перед цезарским амфитеатром Меркнут, и только его пусть величает молва. 2 Здесь, где лучистый колосс видит звезды небесные ближе, Где на дороге самой тянутся кверху леса, Дикого прежде царя сверкал дворец ненавистный, И во всем Риме один этот лишь дом уцелел. Здесь, где у всех на глазах величавого амфитеатра Сооруженье идет, были Нерона пруды. Здесь, где дивимся мы все так быстро воздвигнутым термам; На поле гордом теперь жалких не видно домов. Там, где далекую сень простирает Клавдиев портик, Крайнее прежде крыло царского было дворца. Рим возродился опять: под твоим покровительством, Цезарь, То, чем владел господин, тешит отныне народ. 3 Есть ли столь дальний народ и племя столь дикое, Цезарь, Чтобы от них не пришел зритель в столицу твою? Вот и родопский идет земледелец с Орфеева Гема, Вот появился сармат, вскормленный кровью коней; Тот, кто воду берет из истоков, им найденных, Нила; Кто на пределах земли у Океана живет; Поторопился араб, поспешили явиться сабеи, И киликийцев родным здесь благовоньем кропят. Вон и сикамбры пришли с волосами, завитыми в узел, И эфиопы с иной, мелкой, завивкой волос. Разно звучат языки племен, но все в один голос Провозглашают тебя, Цезарь, отчизны отцом. 4 Злобных смутьянов толпа, враждебная жизни спокойной, Что донимала всегда жалких богатых людей, Цирку была отдана, но мала для виновных арена: Сослан доносчик, куда сам он народ отправлял. В ссылку доносчик идет, из столицы Авзонии изгнан: Это нам надо причесть также к подаркам вождя. 5 Верьте тому, что с быком диктейским сошлась Пасифая: Древняя ныне сбылась сказка у нас на глазах. Пусть не дивится себе старина глубокая, Цезарь: Все, что преданье поет, есть на арене твоей. 6 Служит воинственный Марс тебе в необорном доспехе, Цезарь, но мало того: служит Венера сама. О поражении льва в обширной долине Немеи, О Геркулесовом встарь подвиге пела молва. Пусть замолчит стародавняя быль: такое же чудо, Цезарь, ты дал совершить ныне и женской руке. 7 Как Прометей, ко скале прикованный некогда скифской, Грудью своей без конца алчную птицу кормил, Так и утробу свою каледонскому отдал медведю, Не на поддельном кресте голый Лавреол вися. Жить продолжали еще его члены, залитые кровью, Хоть и на теле нигде не было тела уже. Кару понес наконец он должную: то ли отцу он, То ль господину пронзил горло преступно мечом, То ли, безумец, украл потаенное золото храмов, То ли к тебе он, о Рим, факел жестокий поднес. Этот злодей превзошел преступления древних сказаний, И театральный сюжет в казнь обратился его. 8 Ты, раздираемый здесь на арене луканским медведем, Как ты хотел бы, Дедал, крыльями вновь обладать! 9 Заполонивший собой целиком твою, Цезарь, арену, На неожиданный бой ринулся вдруг носорог. Голову низко нагнув, разгорелся он яростью страшной! О, что за бык, коль ему бык только чучелом был! 10 Ранил предательски лев вожака коварною пастью, Руки привычные в кровь дерзко посмев разодрать. Но за проступок такой понес он должную кару: Прежде не знавший бича, ныне узнал он копье. Должен каким же быть нрав у людей при правителе нашем, Если и норов зверей может он властно смягчать. 11 Быстро катался медведь кувырком по кровавой арене, Но уж не смог убежать, в птичьем увязнув клею. Можно отбросить теперь железо блестящих рогатин И, замахнувшись, метать больше не надо копья. Может добычу настичь охотник в воздушном пространстве, Если угодно ему зверя, как птицу, ловить. 12 В ожесточенной игре, в честь Дианы Цезарем данной, Бок супоросой свинье метким пронзили копьем, И поросенок прыгнул из раны матери жалкой... Злая Луцина, и ты родами это сочтешь? На смерть хотелось бы ей пронзенной быть множеством лезвий. Лишь бы для всех поросят горестный выход открыть. 13 Кто отрицает, что Вакх порожден был матери смертью? Верьте, сам бог родился так же, как этот зверек. Ранена тяжким копьем свинья супоросая насмерть, Разом утратила жизнь и подарила ее. О, как был верен удар, нанесенный меткой десницей! Я полагаю, была это Луцины рука. Силу обеих Диан, умирая, свинья испытала: Как облегчающей мать, так и разящей зверей. 14 Дикая пала свинья уже на сносях и тут же Опоросилась она, плод через рану родив. Но поросенок не сдох, а бежал от матери павшей: Дара природы ничто не застигает врасплох! 15 Высшая честь, Мелеагр, которой ты славен в преданье, Для Карпофора — пустяк: трудно ли вепря убить? Он на рогатину взял и медведя в стремительном беге, Что под арктическим был небом сильней всех зверей; Он ведь и льва поразил невиданных раньше размеров, Что Геркулесовой мог быть бы достоин руки; Он и пантере нанес быстролетной смертельную рану, — Подвигов столько свершив, был он по-прежнему бодр. 16 Быстро уносится бык со средины арены к эфиру: Здесь не искусства совсем, а благочестия труд. 16^б Некогда бык перенес через братнее море Европу, Ныне Алкида вознес в звездные области бык. С Цезаревым сопоставь ты тельца Юпитера, Слава: Бремя не меньшее бык нынешний выше вознес. 17 Ежели слон пред тобой покорно склоняется, Цезарь, Хоть перед этим быка в ужас у нас приводил, Не по приказу он делает так, вожаком не научен: Нашего бога и он чувствует, верь мне, в тебе. 18 Ты, что привыкла лизать укротителя смелую руку И средь гирканских тигриц редкостным зверем была, Дикого льва, разъярясь, растерзала бешеной пастью: Случай, какого никто в прежнее время не знал. В дебрях лесов у нее не бывало подобной отваги: Лишь очутившись средь нас, так озверела она. 19 Бык, что метался по всей арене, гонимый огнями, И, на бегу подхватив, чучела вскидывал вверх, Пал наконец, поражен ударом сильнейшего рога, Лишь попытался поднять так же легко и слона. 20 В цирке просили одни Мирина, другие — Триумфа; Цезарь обоих, подняв обе руки, обещал. Лучше никак он пресечь не мог бы забавного спора. Что за пленительный ум в непобедимом вожде! 21 Все, что Орфеев театр, говорят, представил Родопе, Здесь на арене теперь, Цезарь, предстало тебе. Скалы по ней поползли, и лес побежал баснословный, Напоминая собой сказочный сад Гесперид. Вместе с домашним скотом были всякие дикие звери, И наверху над певцом реяло множество птиц. Сам он, однако же, пал, растерзан коварным медведем. Только лишь это одно было молве вопреки. 21^б Если медведицу вдруг земля на Орфея исторгла, Не удивляйтесь: она от Евридики пришла. 22-23 Сами, от страха дрожа, вожаки носорога дразнили, Но не спеша закипал зверя огромного гнев. Стал сомневаться народ в обещанной Марсовой битве, Как пробудилася вновь ярость привычная в нем. Так же он рогом двойным медведя тяжелого вскинул, Как бросает к звездам чучела встречные бык. Так направляет удар норикской рогатины меткой Твердой рукою своей юный еще Карпофор. Пару тельцов нипочем пронести ему было на шее, И отступили пред ним буйвол и страшный бизон; Лев, побежав от него, стремглав на оружье наткнулся. Вот и поди негодуй на промедленье, толпа! 24 Если из дальней страны запоздалый ты, зритель, явился И для тебя первый день зрелищ священных теперь, Пусть не обманет тебя Эниона морская судами, Точно на волнах морей: суша была здесь сейчас. Ты мне не веришь? Смотри на подвиги водного Марса, — Миг — и воскликнешь уже: «Море здесь было сейчас». 25 Если ночная волна тебя, Леандр, пощадила, Не удивляйся: была Цезаря это волна. 25^б Смелый Леандр, на пути к своей возлюбленной милой Бурной противясь воде и выбиваясь из сил, Так, говорят, восклицал, обращаясь к вздувшимся волнам: «Смилуйся, море! Топи при возвращенье меня!» 26 Ловко обученный хор Нереид резвился по морю, Строем подвижным пестря лоно уступчивых вод. То нам трезубец прямой угрожал, то изогнутый якорь, То появлялось весло, то появлялся корабль; Звезды лаконцев, пловцам любезные, ярко сверкали, И раздувался большой парус у нас на глазах. Кто ж изобрел на волнах текучих столь хитрые игры? Иль их Фетида вела, иль научилась вести. 27(29) Так как затягивал Приск, да и Вар затягивал битву, И не давал никому долго успеха в ней Марс, Требовать начал народ громогласно, чтоб их отпустили, Цезарь, однако же, свой твердо закон соблюдал: Ради награды борьбу продолжать до поднятия пальца; Всюду закон у него — в частых пирах и дарах. Все же нашелся исход наконец борьбе этой равной: Вровень сражались они, вровень упали они. Цезарь обоим послал деревянные шпаги и пальмы: Это награда была ловкому мужеству их. Только под властью твоей совершилось, Цезарь, такое: В схватке один на один тот и другой победил. 28(27) Если бы наш Карпофор порожденьем был древности, Цезарь, Ни партаонский кабан для невозделанных нив, Ни Марафону телец, ни лев для лесистой Немеи, Ни для Аркадии вепрь не были б страшны ничуть. Вооруженной рукой он разом прикончил бы гидру, Да и Химеру одним он бы ударом сразил. И без Медеи запрячь он быков огнедышащих мог бы, И Пасифаиных двух он победил бы зверей; Коль воплотилась бы вновь о морском чудовище сказка, Он Гесиону один и Андромеду бы спас. Пусть исчисляет молва Геркулесовы подвиги: больше Чести зараз сокрушить двадцать свирепых зверей. 29(30) Поднята сворою, лань от молосских борзых убегала. И, ускользая от них, всячески путала след. Но, как молящая, вдруг у ног она Цезаря стала, И не осмелились псы тронуть добычу свою. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Это награда была за постиженье вождя. В Цезаре есть божество! Его сила и воля священны! Верьте: ведь звери еще не научилися лгать. 30(28) Август устроил, чтоб здесь ходили в сражение флоты И корабельной трубой гладь будоражилась вод. Цезаря нашего дел это часть ничтожная: чуждых Зрели Фетида в волнах и Галатея зверей; Видел Тритон, как летят по водной пыли колесницы, И за Нептуновых он мчащихся принял коней; Вздумав жестоко напасть на суда враждебные, в страхе Пред обмелевшей водой остановился Нерей. Все, на что мы глядим и в цирке и в амфитеатре, Все это, Цезарь, тебе щедрой водою дано. Пусть же умолкнут Фуцин и пруды злодея Нерона: Будут в веках вспоминать лишь навмахию твою. 31(32) Наспех стихи я писал. Извини: не достоин презренья Тот, кто торопится быть, Цезарь, угоден тебе. 32(31) Если сильнейшим ты был побежден, в этом мало бесчестья, Но коль слабейший тебя враг одолеет — позор. 33 Флавиев род, как тебя обесчестил твой третий наследник! Из-за него не бывать лучше б и первым двоим. КНИГА I

Надеюсь, в своих книжках держался я такой меры, что всякий, кто правильно о себе судит, не может на них пожаловаться, потому что они, подшучивая даже над самыми незначительными лицами, сохраняют к ним уважение, в то время как древние сочинители не соблюдали этого и злонамеренно пользовались именами не только рядовых, но и важных лиц. По мне, пусть дешевле стоит моя слава и ниже всего ценится мое дарование, но пусть не будет у прямодушных наших шуток неприязненного толкователя, и пусть он не записывает моих эпиграмм: бесчестно поступает тот, кто изощряет свое остроумие на чужой книге. Игривую правдивость слов, то есть язык эпиграмм, я бы стал оправдывать, если бы первый подал пример ее, но так пишет и Катулл, и Марс, и Педон, и Гетулик, и каждый, кого читают и перечитывают. Если же кто окажется настолько чванным и брезгливым, что, по нему, ни на одной странице нельзя выражаться по-латыни, он может удовольствоваться этим предисловием, а то, пожалуй, и заглавием. Эпиграммы пишутся для тех, кто привык смотреть на игры в честь Флоры. Пусть не входит в наш театр Катон, а коль уж вошел, пусть смотрит. Мне кажется, я вправе заключить мое предисловие стихами:

Коль ты об играх в праздник резвой знал Флоры, О шутках легких и о вольности черни, Зачем в театр явился ты, Катон строгий? Иль только для того вошел, чтоб вон выйти? 1 Вот он, тот, кого вновь и вновь читаешь, - Марциал, по всему известный свету Эпиграммами в книжках остроумных: Славой той, какой, ревностный читатель, Наделил ты живого и в сознанье, Даже мертвый поэт владеет редко. 2 Ты, что желаешь иметь повсюду с собой мои книжки И в продолжительный путь ищешь как спутников их, Эти купи, что зажал в коротких листочках пергамент: В ящик большие клади, я ж и в руке умещусь. Чтобы, однако, ты знал, где меня продают, и напрасно В Городе ты не бродил, следуй за мной по пятам: В лавку Секунда ступай, что луканским ученым отпущен, Мира порог миновав, рынок Паллады пройдя. 3 Предпочитаешь ты жить в аргилетских, книжечка, лавках, Хоть и открыты всегда наши лари для тебя. Нет, ты не знаешь, увы, как владыка-Рим привередлив. Верь мне, умна чересчур сделалась Марса толпа. Больших насмешников нет нигде: у взрослых и старых, И у мальчишек-то всех — как носорожьи носы. Браво лишь громкое ты услышишь, даря поцелуи, Как на военном плаще, к звездам подбросят тебя. Но, чтоб тебе не терпеть постоянных господских поправок, Чтобы суровый тростник шуток твоих не марал, Хочешь, проказница, ты порхать, уносимая ветром! Ну, убегай! А могла б дома спокойно лежать. 4 Коль попадутся тебе мои книжки как-нибудь, Цезарь, Грозных для мира бровей ты из-за них не нахмурь. Ваши триумфы давно привыкли к дерзким насмешкам; Да и предметом острот быть не зазорно вождю. Как на Тимелу порой и на гаера смотришь Латина, С тем же челом, я прошу, наши страницы читай. Может дозволить вполне безобидную шутку цензура: Пусть шаловливы стихи, - жизнь безупречна моя. 5 Я навмахию — тебе, а нам ты даешь эпиграммы: Видно, поплавать ты, Марк, хочешь со свитком своим? 6 Некогда мальчик летел, уносимый орлом по эфиру, И невредимый висел он в осторожных когтях. Ныне ж и Цезаря львы к своей благосклонны добыче: В пасти огромной у них зайцу не страшно играть. Что же чудесней, скажи? У обоих верховный блюститель: Этого Цезарь сберег целым, Юпитер — того. 7 Стеллы нашего милая голубка, — Всей Вероне в глаза скажу я это, — Воробья у Катулла, Максим, лучше. Стелла наш твоего Катулла выше, Так же как воробья голубка больше. 8 То, что Катон завешал безупречный, великий Трасея, Ты соблюдаешь, но сам жизнью не жертвуешь ты И не бежишь на мечи обнаженные с голою грудью. Так поступая, ты прав, я убежден, Дециан. Тот не по мне, кто легко добывает кровью известность; Тот, кто без смерти достиг славы, — вот этот по мне. 9 Милым желаешь ты быть и великим слыть человеком, Котта? Но милые все — самый пустейший народ. 10 Гемелл наш Марониллу хочет взять в жены: Влюблен, настойчив, умоляет он, дарит. Неужто так красива? Нет: совсем рожа! Что ж в ней нашел он, что влечет его? Кашель. 11, Каждому всаднику дан десяток тессер. Почему же Двадцать их, Секстилиан, ты пропиваешь один? И недостало б воды у прислужников, право, горячей, Ежели, Секстилиан, ты бы вино разбавлял. 12 В Тибур прохладный идя, где встают Геркулеса твердыни, Там, где Альбулы ключ серою дымной кипит, Рощу священную Муз на любезном им сельском участке, Там у четвертого ты видишь от Рима столба. Летом здесь тень доставлял незатейливо сделанный портик, Ах, несказанного зла портик едва не свершил! Рухнул он, вдруг развалясь, когда под громадою этой Ехал, отправясь гулять, Регул на паре коней. Наших, сомнения нет, побоялась жалоб Фортуна: Негодования взрыв был не под силу бы ей. Ныне ж на пользу ущерб; опасность сама драгоценна: Целой бы не доказать крыше богов бытия. 13 Передавая кинжал, непорочная Аррия Пету, Вынув клинок из своей насмерть пронзенной груди, «Я не страдаю, поверь, — сказала, — от собственной раны, Нет, я страдаю от той, что нанесешь себе ты». 14 Хитрости видели мы и забавные львиные игры, Цезарь (и это тебе также арена дает): Схваченный несколько раз зубами нежными заяц Вновь ускользал и, резвясь, прыгал в открытую пасть. Как же, добычу схватив, пощадит ее лев кровожадный? Но ведь он твой, говорят, а потому и щадит. 15 Мне никого из друзей нельзя предпочесть тебе, Юлий, Если седые права верности долгой ценить. Шестидесятого ты уже консула скоро увидишь, А в свою волю пожить мог ты лишь несколько дней. Плохо откладывать то, что окажется впредь недоступным, Собственным надо считать только лишь то, что прошло. Нас поджидают труды и забот непрерывные цепи; Радости долго не ждут, но, убегая, летят. Крепче их прижимай руками обеими к сердцу: Ведь из объятий порой выскользнуть могут они. Нет, никогда, мне поверь, не скажет мудрец: «Поживу я», — Жизнью завтрашней жить — поздно. Сегодня живи! 16 Есть и хорошее, есть и так себе, больше плохого Здесь ты прочтешь: ведь иных книг не бывает, Авит. 17 По судам заставляет Тит таскаться, Говоря мне частенько: «Выгод много». Много выгод, мой Тит, у земледельца. 18 Тукка, ну есть ли расчет мешать со старым фалерном Сусло, которым налит был ватиканский кувшин? Что за пользу тебе принесли поганые вина, Чем могли повредить лучшие вина тебе? Нас-то, пожалуй, хоть режь, но фалерн удушать — преступленье, Яду жестокого влив в чистый кампанского ток. Может быть, гости твои в самом деле смерти достойны, Но не достойно сосуд столь драгоценный морить. 19 Помнится, Элия, мне, у тебя было зуба четыре: Кашель один выбил два, кашель другой — тоже два. Можешь спокойно теперь ты кашлять хоть целыми днями: Третьему кашлю совсем нечего делать с тобой. 20 Спятил ты, что ли, скажи? На глазах у толпы приглашенных Ты шампиньоны один жрешь себе, Цецилиан. Что же тебе пожелать на здоровье брюха и глотки? Съесть бы тебе как-нибудь Клавдиев сладкий грибок! 21 Вместо царя слугу поразила рука по ошибке И на священном огне в жертву себя принесла. Доблестный враг не стерпел, однако же, этого зверства И, от огня оттащив мужа, его отпустил. Руку, которую так бесстрашно Муций решился Сжечь на презренном огне, видеть Порсена не смог. Большую славу и честь, обманувшись, рука заслужила: Не ошибися она, меньше б заслуга была. 22 Что же от пасти бежишь ты льва благодушного, заяц? Этаких мелких зверьков ведь не терзает она. Когти для крупных хребтов всегда сберегаются эти, Крови ничтожных глоток глотке не нужен такой. Заяц — добыча собак — не насытит огромного зева: Должен ли Цезаря меч Дакии сына пугать? 23 Ты приглашаешь к столу только тех, с кем ты моешься, Котта, И доставляют тебе гостя лишь бани одни. Что ж ты ни разу меня не позвал, удивлялся я, Котта? Знаю теперь: нагишом я не по вкусу тебе. 24 Видишь его, Дециан: прическа его в беспорядке, Сам ты боишься его сдвинутых мрачно бровей; Только о Куриях речь, о свободолюбивых Камиллах... Не доверяй ты лицу: замуж он вышел вчера. 25 Да издавай же скорей, Фавстин, ты свои сочиненья И обнародуй труды — плод совершенный ума. Их не осудит, поверь, и Кекропов град Пандиона, Да и молчаньем у нас не обойдут старики. Иль ты боишься впустить Молву, что стоит перед дверью? Совестно разве тебе дар за работу принять? Книги, которым тебя пережить суждено, оживи ты Сам: с опозданьем всегда слава по смерти идет. 26 Секстилиан, ты один за пять выпиваешь скамеек: Выпей ты чистой воды столько же — свалишься пьян. Не у соседей одних вымогаешь тессеры, а даже В самых последних рядах просишь ты меди себе. И подаются тебе не с пелигнских точил урожаи И не вино, что дают лозы этрусских холмов, Древний Опимиев ты осушаешь кувшин благодатный, В черных сосудах подвал Массика вина дает. Пусть же кабатчик идет за отстоем тебе лалетанским, Коль ты и десятерых, Секстилиан, перепьешь. 27 Прошлой ночью тебе, Процилл, сказал я, С десять, думаю, выпив уж стаканов, Чтоб сегодня со мной ты отобедал. Ты подумал, что выгорело дело, И запомнил, что спьяну наболтал я. Вот пример чересчур, по мне, опасный! Пей, но, что я сказал, забудь, Процилл мой. 28 Кто говорит, что вчерашним вином несет от Ацерры, Вздор говорит: до утра тянет Ацерра вино. 29 Мне говорят, будто ты, Фидентин, мои сочиненья Всем декламируешь так, словно их сам написал. Коль за мои признаешь, — поднесу я стихи тебе даром, Коль за свои, — покупай: станут по праву твои. 30 Был костоправом Диавл, а нынче могильщиком стал он: Начал за теми ходить, сам он кого уходил. 31 С темени все целиком отдаст тебе, Феб, по обету Волосы юный Энколп — центуриона любовь, Только заслужит Пудент начальство над пилом желанным. О, поскорее срезай длинные локоны, Феб, Нежные щеки пока пушком не покрылися темным, Шее молочной пока пышные кудри идут; Чтоб и хозяин и раб наслаждались твоими дарами Долго, скорей остриги, но не давай возмужать. 32 Нет, не люблю я тебя, Сабидий; за что — сам не знаю. Все, что могу я сказать: нет, не люблю я тебя. 33 Геллия наедине о кончине отцовской не плачет, Но при других у нее слезы бегут на заказ. Не огорчен, кто похвал от людей себе, Геллия, ищет, Искрення скорбь у того, кто втихомолку скорбит. 34 Без осторожности ты и с отворенной, Лесбия, дверью Всем отдаешься и тайн прятать не хочешь своих; Но забавляет тебя совсем не любовник, а зритель, И наслаждения нет в скрытых утехах тебе. Занавес или засов охраняет от глаз и блудницу, Даже под сводом «У Стен» редкая щелка сквозит. Хоть у Хионы бы ты иль Иады стыду поучилась: Грязные шлюхи — и те прячутся между гробниц. Слишком суровым тебе я кажусь? Но ведь я запрещаю Блуд напоказ выставлять, Лесбия, а не блудить. 35 Что пишу я стихи не очень скромно И не так, чтоб учитель толковал их, Ты, Корнелий, ворчишь. Но эти книжки, Точно так же, как женам их супруги, Оскопленными нравиться не могут. Иль прикажешь любовные мне песни Петь совсем не любовными словами? Кто ж в день Флоры нагих оденет или Кто стыдливость матрон в блудницах стерпит? Уж таков для стихов закон игривых: Коль они не зудят, то что в них толку? А поэтому брось свою суровость И, пощаду дав шуткам и забавам, Не стремись холостить мои ты книжки: Ничего нет гнусней скопца Приапа. 36 Если, Лукан, иль тебе, или Туллу выпал бы жребий Тот, что лаконцам двоим Леды дарован сынам, Ради любви бы возник благородный спор между вами: Каждый за брата хотел первым тогда б умереть. Тот, кто бы первый сошел к теням подземным, сказал бы: «Брат мой, живи и моей жизнью, живи и своей!» 37 В золото бедное ты облегчаешь желудок, бесстыдник Басс, а пьешь из стекла. Что же дороже тебе? 38 То, что читаешь ты вслух, Фидентин, то — мои сочиненья Но, не умея читать, сделал своими ты их. 39 Если кого мы должны почитать за редчайшего друга, Вроде друзей, о каких древность преданье хранит, Если кто напоен и Кекропа и Рима Минервой. Кто и учен и притом истинно скромен и прост, Если кто правду блюдет и честность кто почитает И потихоньку от всех не умоляет богов, Если кто духом велик и в нем находит опору, — Пусть я погибну, коль то будет не наш Дециан. 40 Все, брюзга, ты ворчишь и нехотя это читаешь! Ты ведь завидуешь всем, а вот тебе-то никто. 41 Светским кажешься ты себе, Цецилий. Не таков ты, поверь. А кто же? Гаер. То же, что и разносчик из-за Тибра, Кто на стекла разбитые меняет Спички серные и горох моченый Продает на руках зевакам праздным; Что и змей прирученных заклинатель, Что и челядь дрянная рыбосолов. Что и хриплый кухарь, в харчевнях теплых Разносящий горячие сосиски, Что и шут площадной, поэт негодный, Что и гнусный танцовщик из Гадеса, Что и дряблый похабник непристойный! А поэтому брось себе казаться Тем, чем кажешься лишь себе, Цецилий: Будто ты превзойдешь в остротах Габбу И побьешь даже Теттия Кобылу. Ведь не всякий чутьем владеет тонким: Каждый, кто как пошляк острит нахальный, Тот не Теттий совсем, а впрямь кобыла! 42 Порция, Брута жена, услыхав об участи мужа, В горести бросилась меч, что утаили, искать. «Разве не знаете вы, что нельзя воспрепятствовать смерти? Думала я, что отца вас научила судьба!» Это сказав, раскаленной золы она жадно глотнула. Вот и поди не давай стали, докучная чернь! 43 Было вчера, Манцин, у тебя шестьдесят приглашенных, И кабана одного только и подали нам! Ни винограда кистей, что снимают осенью поздней, Не было, ни наливных яблочек, сладких как мед; Не было груш, что висят, привязаны к длинному дроку, Ни карфагенских гранат, нежных, как розовый цвет; Сыра молочных голов не пришло из Сассины сельской, И не прислали маслин нам из пиценских горшков. Голый кабан! Да и тот никудышный, которого мог бы И безоружный легко карлик тщедушный убить. Вот и весь ужин! А нам и смотреть-то не на что было: И на арене таких нам кабанов подают! Чтоб тебе больше ни в жизнь кабана не едать никакого, А чтоб попался ты сам, как Харидем, кабану! 44 Резвые зайцев прыжки и веселые львиные игры Я описал на больших, да и на малых листках. Дважды я сделал одно и то же. Коль кажется, Стелла, Это излишним тебе, дважды мне зайца подай. 45 Чтобы напрасно труда не терять на короткие книжки, Лучше, пожалуй, твердить: «Быстро ему отвечал». 47 Врач был недавно Диавл, а нынче могильщиком стал он. То, что могильщик теперь делает, делал и врач. 48 Вырвать быков не могли вожаки из пасти, откуда Заяц бежит и куда он прибегает опять; Но удивительней то, что гораздо увертливей стал он: Видно, его научил многому доблестный зверь. Не безопасней ему по пустой проноситься арене И не надежней ничуть запертым в клетке сидеть. Коль от укусов собак удираешь, заяц-проказник, Верным прибежищем ты выбери львиную пасть. 49 Средь кельтиберов муж незабываемый И нашей честь Испании, Лициниан, увидишь выси Бильбилы, Конями, сталью славные, И Кай седой в снегах, и средь распавшихся Вершин Вадаверон святой, И лес отрадный у Ботерда милого — Благой Номоны детище. Конгеда поплывешь ты гладью теплою И тихих нимф озерами, Потом в Салоне мелком освежишься ты. Железо закаляющем. Набьешь в Воберке дичи ты поблизости, Не прерывая завтрака. В тени деревьев Тага златоносного От зноя ты укроешься; Деркейтой жажду утолишь ты жгучую И снежным Нуты холодом. Когда ж декабрь седой в морозы лютые Завоет бурей хриплою, Ты к Тарракону на припек воротишься В родную Лалетанию. Ловить там будешь ланей сетью мягкою, На кабанов охотиться, На скакуне загонишь зайца верткого, Отдав оленей старосте. В соседстве будет лес для очага тебе С ребятами чумазыми. К себе обедать позовешь охотника, И гость твой тут же, под боком. Ни башмаков нет с лункой, нет ни тоги там, Ни пурпура вонючего; Либурнов нет ужасных, нет просителей, Нет власти вдов докучливых; Ответчик бледный там не потревожит сна: Все утро спи без просыпу. Пускай другим впустую аплодируют, А ты жалей удачников И скромно счастьем настоящим пользуйся, Пока твой Сура чванится. Ведь справедливо жизнь досуга требует, Коль славе отдал должное. 51 Мощные только хребты под стать для ярости львиной. Что ж ты от этих зубов, заяц тщеславный, бежишь? Думаешь, верно, они от быков откажутся мощных, Шеей прельстившись твоей? Им и не видно тебя! Не суждено тебе быть взнесенным великой судьбою: Мелкой добыче нельзя пасть от такого врага. 52 Я тебе, Квинтиан, вверяю наши, Наши, если мне можно так назвать их, Книжки, те, что поэт твой вслух читает: Коль на рабство свое они заропщут, Заступись ты за них как поручитель, И коль тот о правах на них заявит, Объяви, что я вольную им выдал. Раза три иль четыре так воскликнув, Присвоителя их ты опозоришь. 53 Есть страница одна, Фидентин, твоего сочиненья В книжках моих, но печать господина ее несомненна: Каждая строчка на ней выдает твой подлог с головою! Так, замешавшись в среду пурпурно-лиловых накидок, Грубый лингонский башлык марает их грязною шерстью, Так арретийский горшок оскверняет хрустальные вазы, Так черный ворон смешон, если он побережьем Каистра Станет случайно бродить с лебедями, птицами Леды, Так, если песнь соловья оглашает священную рощу, Портит печальную трель стрекотанье наглой сороки. Нет в заголовке нужды и в судье ни одной нашей книжке: Против тебя страница твоя, и кричит она: «Вор ты!» 54 Если, Фуск, у тебя есть место в сердце, — Ведь друзья у тебя там отовсюду, — Мне, прошу, уступи ты это место И меня, хоть я новый, не гони ты! Ведь и старые все такими были. Ты за тем лишь смотри, чтоб каждый новый Стать когда-нибудь мог старинным другом. 55 Вкратце желаешь ли знать о мечтах ты приятеля Марка, Славный в военных делах, славный в гражданских Фронтон? Пахарем хочет он быть на малом, но собственном поле, Мил ему сельский досуг, крупный не нужен доход. Кто же холодный узор предпочтет спартанского камня, Иль поутру ходить станет с поклоном, глупец, Если добычу полей и лесов он может, счастливец, У очага разложить, вынув из полных сетей, Или дрожащей лесой изловить вертлявую рыбу, Или из красных горшков желтого меду достать, Если дородная стол накрывает хромой домоводка И даровые ему яйца пекутся в золе? Тот, кто не любит меня, пускай этой жизни не любит, Лучше пусть бледным живет он в городской суете. 56 Весь виноград отсырел и размяк от дождей непрерывных: Как ни старайся, шинкарь, чистым вина не продашь. 57 Что за любовниц хочу и каких я, Флакк, не желаю? Слишком легка — не хочу, слишком трудна — не хочу. Я середину люблю, что лежит меж крайностей этих: Я не желаю ни мук, ни пресыщенья в любви. 58 Сотню тысяч с меня запросил за мальчишку торговец, Я посмеялся, а Феб тотчас же их заплатил. Вот и ворчит на меня и зудит про себя моя похоть, И, на досаду мою, все похваляется Феб. Но ведь Фебу дала его похоть два миллиона! Дай-ка мне столько же ты, я и дороже куплю. 59 В Байях подачка дает мне всего только сотню квадрантов, Так для чего ж голодать мне среди роскоши там? Лучше уж бани верни мне темные Лупа и Грилла: Что ж при обеде плохом мыться мне, Флакк, хорошо? 60 Прыгни-ка, заяц, ко льву свирепому в зев ты широкий, И на зубах ничего все ж не почувствует лев. Что за спина у тебя, на какие он вскочит лопатки, Где же в тебя, как в быков, зубы глубоко вонзить? Что же владыку лесов и царя ты напрасно тревожишь? Он ведь не ест ничего, кроме отборных зверей. 61 Верона стих ученого певца любит, Горда Мароном Мантуя, Земле Апонской славу дал ее Ливий, И Стелла, и не меньше Флакк, Аполлодору дожденосный Нил плещет, Пелигн Назоном хвалится, Лукан единственный и Сенеки оба Гремят в речистой Кордубе, В Гадесе резвом радость всем его Каний, Мой Дециан — в Эмерите. Тобой, Лициниан, зачванится наша, Меня не презрев, Бильбила. 62 Чистой Левина была, не хуже сабинянок древних, И даже строже сама, чем ее сумрачный муж, Но лишь она начала гулять от Лукрина к Аверну И то и дело в тепле нежиться байских ключей, Вспыхнула и увлеклась она юношей, бросив супруга: Как Пенелопа пришла, но как Елена ушла. 63 Просишь тебе почитать мои эпиграммы? Не стану: Хочешь не слушать меня, Целер, а сам их читать. 64 Ты мила — нам известно, дева, правда, Ты богата — никто не станет спорить; Но коль хвалишься слишком ты, Фабулла, — Не мила, не богата и не дева. 66 Не думай, скряга жадный, вор моих книжек, Что стать поэтом так же дешево стоит, Как переписка жалкого тебе тома: За шесть монет иль десять не купить «браво». Ищи стихов необработанных, тайных, Известных только одному, в ларе скрытых, Чью соблюдает девственность отец свитка, Под подбородком не истертого жестким. Известной не сменить хозяина книге. Но если есть такая, где обрез пемзой Не вылощен, где ни чехла нет, ни скалки, — Купи: продам и сделку сохраню в тайне. Тот, кто читать чужое хочет для славы, Не книгу, а молчанье покупать должен. 67 «Волен уж ты чересчур», — всегда ты, Керил, говоришь мне. Ну а тебя-то, Керил, можно ли вольным назвать? 68 Что бы ни делал наш Руф, — занимает лишь Невия Руфа: Весел он, плачет, молчит — только о ней говорит. Пьет за здоровье он, ест, соглашается, спорит — одна ведь Невия все, а не будь Невии, стал бы немым. Начал вчера он отцу писать поздравленье, а пишет: «Невия, солнце мое! Невия, здравствуй, мой свет!» Невия смотрит письмо и смеется, глаза опустивши. Невия ведь не одна. Что же, глупец, ты дуришь? 70 Книга, ступай за меня на поклон. Окажи мне услугу: К Прокула ларам тебе надо нарядной идти. Спросишь дорогу, скажу. Миновав храм Кастора подле Весты седой, ты пройдешь жриц ее девственных дом; Дальше Священным холмом ты направишься к чтимым Палатам, Где изваяний вождя высшего много блестит. Не заглядись только ты на колосс лучезарный, который Горд, что родосское он чудо собой превзошел. После у крыши сверни ты хмельного Лиэя; с ним рядом Купол Кибелы (на нем изображен Корибант). Сразу же с левой руки ты увидишь славных пенатов Дома высокого, где в атрий просторный войдешь. Смело иди, не страшись порога надменного спеси: Ни на каких косяках так не распахнута дверь, И ни одна не близка так Фебу и сестрам ученым. Если же спросят тебя: «Что же он сам не пришел?» — Ты извинись: «Каковы ни на есть, но стихов этих он бы Не написал, если б сам начал ходить на поклон». 71 Семь за Юстину, за Левию шесть, четыре за Лиду, Пять за Ликаду и три кубка за Иду я пью. Всех поименно подруг перечту я, фалерн наливая, Но, если девки нейдут, ты приходи ко мне, Сон! 72 При посредстве моих стихов желаешь Ты и быть, Фидентин, и слыть поэтом? Так зубатой себя считает Эгла, Накупивши костей с индийским рогом, Так под слоем белил себе приятна Ликорида, черней тутовки спелой. Да и ты, как ты стал поэтом, так же Облысев, станешь снова волосатым. 73 Не было в Городе всем никого, кто хотел бы задаром, Цецилиан, за твоей приволокнуться женой, Вход был свободен. Но вот сторожей ты приставил, и толпы Лезут любовников к ней. Вижу я, ты не дурак! 74 Был он любовник. Но ты ведь могла отрицать это, Павла. Мужем он стал. Отрицать можешь ли, Павла, теперь? 75 Тот, кто Лину отдать не все, а лишь половину Предпочел, — предпочел лишь половину сгубить. 76 Неоцененный предмет моих дум, Антенорова лара Вскормленник, милый мой Флакк, и упованье его, Песнь пиэрийскую ты отложи и сестер хороводы: Денег тебе ни одна дева из этих не даст. Что тебе Феба молить? Монеты в ларе у Минервы, Эта мудра и богам ссуды дает под процент. Что тебе Вакхов плющ может дать? Деревья Паллады Пеструю клонят листву тяжестью черных плодов. На Геликоне-то нет ничего: лишь вода да гирлянды, Лиры богинь и одно «браво» пустое гремит. Что тебе Кирра? К чему нагая пермесская нимфа? Римский форум к тебе ближе, и выгодней он. Там ведь деньги звенят, а у наших подмостков и кафедр, Не приносящих плодов, лишь поцелуи звучат. 77 Вполне здоров и бодр Харин, а все бледен, Вина почти не пьет Харин, а все бледен, На солнце нежится Харин, а все бледен, Румянить кожу стал Харин, а все бледен, Развратом занялся Харин, а все бледен. 78 Схваченный злою чумой за свое неповинное горло, Только лишь черная хворь подобралася к лицу, Сам, без единой слезы, утешая друзей огорченных, Принял решение Фест к Стикса озерам уйти. Не осквернил он, однако же, уст своих тайной отравой И не замучил себя голодом медленным он. Нет, безупречную жизнь пресек он римскою смертью И отпустил он путем доблестным душу свою. Эту кончину его Катона великого смерти Может молва предпочесть: Цезарь был другом ему. 79 Вечно ты тяжбы ведешь и дела ведешь, Аттал, ты вечно: Есть, что вести, или нет, Аттал, ты вечно ведешь. Нет ни тяжеб, ни дел, ты, Аттал, ведешь себе мула. Нечего, Аттал, вести? Душу свою изведи. 80 В ночь пред кончиной своей явился ты, Кан, за подачкой, Умер ты, Кан, оттого, что лишь одну получил. 81 Знаешь, что ты от раба, и вежливо в том признаешься, Раз господином зовешь, Сосибиан, ты отца. 82 Портик этот, что в прах распался мелкий И далеко обломки разваливший, В преступленье ужасном оправдался: Только выехал Регул из-под крыши, Под которой гулял он перед этим, Вдруг своим побежден был весом портик И, уже не боясь за господина, Не поранив его, безвредно рухнул. Кто ж не скажет теперь, что боги, Регул, Жалоб тяжких боясь, тебя спасают, Коль под грудой развалин не погиб ты? 83 Щеки и губы тебе, Маннейа, лижет собачка: Не удивляюсь я — все любят собаки дерьмо. 84 Иметь жену считает Квиринал лишним, Чтоб сыновей иметь; и он нашел способ, Как этого достичь: своих рабынь портит И домородных всадников родит много. По правде, Квиринал отец своей дворни. 85 Ловкий аукционист продавал на холмах виноградник И подгородный еще чудный участок земли И говорил: «Ошибается тот, кто считает, что Марий Из-за долгов продает: нет, у него все в долгу». «Ради чего ж этот торг?» — «Да рабы его там перемерли, Сгинул весь скот, урожай... Место не любо ему». Кто же тут цену наддаст, кроме тех, кто вконец разориться Хочет? И гиблой землей Марий владеет опять. 86 По соседству со мной — рукой подать мне До него из окон — живет мой Новий. Позавидует всякий мне, подумав, Что могу ежечасно наслаждаться Я общеньем с моим ближайшим другом? Да он дальше еще Теренциана, Что на Ниле теперь Сиеной правит! С ним ни выпить нельзя, ни повидаться, Ни услышать его: во всей столице Он мне ближе всего и самый дальний. Надо мне иль ему переселиться: Пусть сосед ему будет иль сожитель Тот, кто Новия видеть не желает! 87 Чтоб не несло от тебя перегаром вчерашней попойки, Жадно, Фесценния, ты Косма пилюли жуешь. Пачкает зубы тебе тот завтрак, но вряд ли поможет, Если отрыжка пойдет из глубины живота. Что же зловонней слюны, с душистою смешанной пудрой? Чем может хуже двойной вони нести изо рта? Всем надоевший обман, бесполезные эти уловки, Брось-ка ты вовсе и впредь попросту пьяницей будь. 88 Алким, в цветущих годах похищенный у господина И на дороге в Лавик скрытый под легкой травой, Не дорогие прими паросские шаткие глыбы (Ставить их тщетно: они рухнуть над прахом должны), Но незатейливый букс, лозы тенистые ветви И орошенный слезой холмик, поросший травой. Мальчик мой милый, прими этот памятник нашего горя: Почестью вечно живой пусть он послужит тебе. В день же, когда допрядет мне последние годы Лахеса, Я завещаю мой прах так же, как твой, схоронить. 89 Ты шепчешь на ухо всем и каждому, Цинна, Ты шепчешь то, что можно всем сказать громко; Смеешься на ухо, плачешь ты, ворчишь, стонешь, Ноешь ты на ухо, судишь ты, молчишь, воешь, И до того засел в тебе такой недуг, Что на ухо, Цинна, ты и Цезаря хвалишь. 91 Не издавая своих, ты бранишь стихи мои, Лелий. Или моих не ругай, или свои издавай. 93 С верным Фабрицием здесь Аквин покоится вместе; Радостно первым достиг он Елисейских жилищ. Общий алтарь говорит о начальниках первого пила, Но еще лучше о них краткая надпись гласит: «Связаны оба святым союзом жизни похвальной, Оба (что редко найдешь) верные были друзья». 94 Глух твой голос — с тобою спали, Эгла. Звонок он — целовать тебя не стоит. 95 Если кричишь на суде и трещишь ты без умолку, Элий, Это недаром: берешь ведь за молчание ты. 96 Коль не досадно и не против ты, скадзон. Будь добр, Матерну моему шепни вот что, — Но потихоньку, чтобы он один слышал: «Вон тот поклонник ревностный плащей грубых, В бетийской ткани сам и в серой, как пепел, Всех тех за баб считает, кто одет в пурпур, И всех, кто ходит в фиолетовом платье. Пускай простое хвалит, пусть всегда носит Он грязноватый цвет, да сам-то он желтый! А почему ж считаю я его девкой? Встречаюсь в бане: хоть бы раз он взгляд поднял! Так нет: глазами ест он там парней ражих, И слюнки у него текут на их ноги». Ты спросишь, кто же он? Да я забыл имя. 97 Стоит лишь всем закричать, говорить начинаешь ты, Невол, И как ходатай себя держишь иль ловкий делец. Способом этим любой прослыть сумеет речистым! Вот замолчали все... Ну, Невол, скажи что-нибудь 98 Судится все Диодор и подагрою, Флакк, он хворает. Но он не платит дельцу: болен хирагрою он. 99 Ты и двух не имел еще мильонов. Но был так тороват и щедр в то время, Так роскошен ты был, Кален, что десять Миллионов тебе друзья желали. Бог услышал мольбы и наши просьбы, И еще до восьмых Календ, пожалуй, Дали деньги тебе четыре смерти. Ты же, словно не получил в наследство, А лишился всех этих денег сразу, Голодовку завел такую, бедный, Что на свой богатейший пир, который Ты даешь лишь однажды в год, не чаще, Тратишь только гроши, как жалкий скряга, Так что мы тебе — семь друзей старинных — И в полфунта свинца не обойдемся! Что ж тебе пожелать за эту милость? Сто мильонов тебе, Кален, мы просим: Ведь от голода ты тогда подохнешь! 100 Мамочки, папочки все у Афры, но папочкам этим Всем и мамашам она может бабусею быть. 101 Некогда бывший моих стихов переписчиком верным, — Счастьем хозяина был, Цезарям был он знаком, — В самых цветущих годах своей юности умер Деметрий После трех лустров и жатв с ними еще четырех. Чтобы, однако, сошел не рабом он к теням стигийским, В муках, какими его жег нестерпимый недуг, Дал ему вольную я, отказавшись от прав господина: О, если б только его мог этот дар излечить! Он оценил пред концом награду свою и патроном Назвал меня, отходя вольным к подземным водам. 102 Кто писал для тебя твою Венеру, Тот, поверь, Ликорида, льстил Минерве. 103 «Дали бы мне миллион сестерциев вышние боги, — Сцевола, ты говорил, всадником даже не быв, — Как бы я зажил тогда, как широко и как беззаботно!» На смех и дали тебе боги, о чем ты просил. Тога гораздо грязней после этого, пенула хуже, Трижды, четырежды твой кожей заплатан башмак. А из десятка маслин большинство всегда бережется, И перемена одна на два обеда идет. Пьешь красноватую ты отседа вейского гущу, Грош тебе стоит горох пареный, грош и любовь. Ну-ка, судиться идем! Ты, Сцевола, плут и обманщик: Или живи, иль отдай долг миллионный богам! 104 Что пантера несет на пестрой шее Расписное ярмо, а тигр коварный Терпеливо бича удары сносит, Что олень удила златые гложет, Что идет в поводу медведь ливийский, А кабан, калидонского почище, Повинуется пурпурной уздечке, Что нескладный бизон повозку тащит И что слон, вожаку послушный — негру, Исполняет покорно легкий танец, — Не богов ли то зрелище, скажи-ка? Но посмотрит на это, как на мелочь, Кто забавную львов охоту видит, Как изводит их резвость зайцев робких: Схватят, пустят, опять поймав, ласкают, И добыча в их пасти невредима, Через зев свой они проход просторный Ей дают, опасаясь ранить зубом; Стыдно было б загрызть зверьков им нежных, Раз они перед тем быков сражали. К милосердью такому не приучишь Львов, но знают они, кто их владыка. 105 Если, Овидий, вину, что родится в номентских угодьях, Дать постоять и его выдержать несколько лет, Долгая старость и вкус у него и названье скрывают И как угодно назвать можно старинный кувшин. 106 Подливаешь ты, Руф, себе все воду, А пристанет приятель, — ты насилу Выпьешь капельку жидкого фалерна. Или, может быть, Невия сулила Ночь блаженства тебе, и ты желаешь Для любовных утех остаться трезвым? Стонешь ты и вздыхаешь: отказала! А поэтому пей себе ты вволю И жестокую скорбь в вине потопишь. Что беречься? И так всю ночь проспишь ты! 107 Все пристаешь ты ко мне, драгоценный Луций мой Юлий: «Праздный лентяй, напиши важное ты что-нибудь!» Дай мне досуг, но такой, какой в минувшие годы Флакку мог Меценат или Вергилию дать: Я попытаюсь создать вековечное произведенье И от костра уберечь как-нибудь имя свое. Полем бесплодным идут под ярмом волы неохотно: Тучная почва томит, но веселит самый труд. 108 Есть у тебя (и молю, пусть из года в год процветает) Великолепнейший дом, но он за Тибром стоит. Ну, а вот мой-то чердак на Випсаньевы лавры выходит, В округе этом уже дожил до старости я. Съехать мне надобно, Галл, чтоб ходить на поклон к тебе утром: Так подобает, хотя б даже и дальше ты жил. Но для тебя-то пустяк клиент какой-нибудь в тоге, Мне же все утро терять — это отнюдь не пустяк. Лучше в обед навещать тебя я буду почаще, Утром же пусть за меня книга с поклоном придет. 109 Исса птички Катулловой резвее, Исса чище голубки поцелуя, Исса ласковее любой красотки, Исса Индии всех камней дороже, Исса — Публия прелесть-собачонка. Заскулит она — словно слово скажет, Чует горе твое и радость чует. Спит и сны, подвернувши шейку, видит, И дыханья ее совсем не слышно; А когда у нее позыв желудка, Каплей даже подстилки не замочит, Но слегка тронет лапкой и с постельки Просит снять себя: дать ей облегчиться. Так чиста и невинна эта сучка, Что Венеры не знает, и не сыщем Мужа ей, чтоб достойным был красотке. Чтоб ее не бесследно смерть умчала, На картине ее представил Публий, Где такой ты ее увидишь истой, Что с собою самой не схожа Исса; Иссу рядом поставь-ка ты с картиной: Иль обеих сочтешь за настоящих, Иль обеих сочтешь ты за портреты. 110 Ты мне пеняешь, Велокс, что длинны мои эпиграммы. Сам ты не пишешь совсем: право, короче нельзя! 111 Если и мудрость твоя, и богов почитанье известны, И благочестье ни в чем не уступает уму, Тот не умеет дарить по заслугам, кто станет дивиться, Регул, что книгу тебе и фимиам я дарю. 112 Не распознавши тебя, господином, царем называл я. Ну а теперь распознал: будешь мне Приском ты впредь. 113 Все то, что я мальчишкой и юнцом сделал, Весь вздор, какой и сам я не могу вспомнить, Коль дорогое время потерять хочешь И если ненавидишь ты досуг праздный, У Валерьяна Поллия купи Квинта: Погибнуть не позволит он моим шуткам. 114 Рядом с тобою, Фавстин, Телесфора Фения садик С малым участком земли и с увлажненным лужком. Здесь его дочери прах, и надгробную надпись Антулле Можно прочесть, но читать лучше бы имя отца. К теням стигийским сойти ему подобало б, но если Не суждено, пусть живет, чтоб ее кости хранить. 115 Влюблена в меня (мне, Процилл, завидуй) Дева, что лебедей белее чистых, Серебра и снегов, жасмина, лилий. Но желанная мне чернее ночи, Муравья и смолы, грача, цикады. О жестокой уже ты думал петле, Но, я знаю, Процилл, в живых ты будешь! 116 Фений на вечную честь посвятил могильному праху Рощу с возделанным здесь чудным участком земли. Здесь Антулла лежит, покинув безвременно близких, Оба родителя здесь будут с Антуллой лежать. Пусть не польстится никто на это скромное поле: Будет оно господам вечно подвластно своим. 117 Всякий раз, что меня, Луперк, ты встретишь, «Не послать ли мне малого, — ты скажешь, — Чтоб ему эпиграмм ты отдал книжку? Как прочту я ее, верну обратно». Нет, мальчишку гонять, Луперк, не стоит: Далеконько идти, пожалуй, к Груше И по лестницам трем ко мне взбираться. То, что ищешь, достать поближе можно. Постоянно ты ходишь Аргилетом: Против форума Цезаря есть лавка, Косяки у нее все в объявленьях. Там ты мигом прочтешь о всех поэтах. И спросить не успеешь ты Атректа (Так зовется хозяин этой лавки), С первой иль со второй подаст он полки Отскобленного пемзой и в порфире, Пять денариев взявши, Марциала. «Да не стоишь того!» Ты прав, не спорю! 118 Тот, кому сотню прочесть эпиграмм окажется мало, Цедициан, для того всякое зло нипочем. КНИГА II

Валерий Марциал приветствует своего Дециана.

«К чему нам, — говоришь ты, — твое послание? Разве тебе мало того, что мы читаем твои эпиграммы? Что ты еще собираешься сказать здесь такого, чего не в состоянии сказать в стихах? Я понимаю, почему предваряют посланиями трагедии и комедии, раз они не могут говорить сами за себя. Эпиграммам глашатай не нужен, и довольно им своего, то есть злого языка: на какую страницу ни взглянуть — вот и послание. Поэтому, будь добр, не доводи дело до смешного и не вводи лица, пляшущего в тоге. Подумай только, приятно ли тебе идти с палкой на ретиария. Я на стороне тех, кто решительно против». Ей-богу, Дециан, ты прав! А если б ты еще знал, с каким длинным посланием тебе пришлось бы иметь дело! Итак, будь по-твоему. Все, кому попадется эта книга, будут обязаны тебе тем, что они не устанут, еще не дойдя и до первой страницы.

1 Больше трехсот эпиграмм могла бы ты вынести, книга, Но кто бы вынес тебя, кто бы прочел до конца? Вот и узнай, каковы коротенькой выгоды книжки: Первое, — что на нее меньше бумаги идет, А во-вторых, что за час окончит ее переписчик, Да и не только на вздор употребит его мой, В-третьих же, коль у тебя найдется где-то читатель, — Пусть до конца ты плоха, не надоешь ты ему. И за столом тебя раньше прочтут, разбавивши кубки, Чем начнет остывать чаша с горячим вином. Думаешь ты, что успех обеспечит тебе эта краткость? Многим, увы, и такой будешь ты слишком длинна! 2 Имя громкое Крит, еще громче Африка имя Дали вам, Сципион, и победитель Метелл. Но укротившего Рейн почтила Германия высшим Именем, Цезарь, тебя в юности ранней твоей. Вместе с отцом заслужил твой брат триумф идумейский, Лавр же от хаттов тебе принадлежит целиком. 3 Секст, ты совсем не должник, не должник ты, Секст, будь уверен. Может ли быть должником тот, с кого нечего взять? 4 О, как с матерью, Аммиан, ты ласков! Как тебя, Аммиан, она ласкает! И друг друга вы «брат», «сестра» зовете. Непристойные вам к чему названья? Быть не тем, что вы есть, зачем хотите? Шутки все это вам, забавы? Нет же: Мать, которая жаждет быть сестрою, Не сестрой и не матерью быть хочет. 5 Пусть я умру, Дециан, коли искренне я не хотел бы Целые дни проводить, целые ночи с тобой. Но ведь две тысячи нас друг от друга шагов отделяют, Даже четыре, раз мне надо назад уходить. Часто нет дома тебя, а коль дома ты, часто не примешь: То по делам ты ушел, то самому недосуг. Чтоб повидаться с тобой, две мили пройти мне не скучно, Но, чтоб не видеть тебя, скучно четыре пройти. 6 Что пристал ты ко мне с изданьем книжек? Не прочел ты еще и двух страничек, А уж смотришь, Север, в последний листик, И зевать во весь рот ты начинаешь. Это те эпиграммы, что ты слушал И скорей заносил ты на таблички, Это те, что за пазухой таскал ты На пиры и в театр поодиночке; Это те или новые — получше. Что за польза в таком мне тощем свитке, Что не толще концов на книжной скалке, Коль в три дня ты прочесть его не можешь? Пресыщенья такого нет презренней! Устаешь чересчур ты скоро, путник, И, хоть надо тебе спешить в Бовиллы, Распрягать у Камен уж ты собрался! Что ж пристал ты ко мне с изданьем книжек? 7 И в декламациях мил, и дела ведешь, Аттик, ты мило, Мило историю ты, мило ты пишешь стихи; Мило ты мим сочинишь, эпиграммы твои тоже милы, И как грамматик ты мил, мил ты и как астроном; Мило ты и поешь и танцуешь, Аттик, ты мило, Мило на лире бренчишь, мило играешь ты в мяч. Хоть ничего хорошего, но все ты делаешь мило... Хочешь, скажу я, кто ты, Аттик? Пустой лоботряс. 8 Если, читатель, тебе покажется в сборнике этом Что-нибудь слишком темно иль на латыни плохой, Это вина не моя; здесь просто наврал переписчик, Наспех стараясь стихи все для тебя отсчитать. Если ж подумаешь ты, что не он, а я в этом грешен, То непременно тебя я бестолковым сочту. «Все-таки плохи стихи!» Что правда, то правда, не спорю: Плохи они, но ты сам пишешь не лучше меня! 10 Полпоцелуя всего подарил ты мне, Постум. Похвально: Можешь отсюда еще ты половину отнять. Хочешь ли больший мне дать и совсем несказанный подарок? Всю половину себе, Постум, оставь целиком. 11 Коль видишь, Руф, что Селий мрачен как туча, Коль поздно так под портиком он все бродит, Коль нет лица на нем, коль грусть его гложет, Коль до земли он непристойно нос свесил, Коль бьет рукою в грудь и волосы крутит, То не о друге он горюет иль брате: И оба сына живы (пусть живут долго), Жена здорова, все в порядке — дом, слуги, И ни приказчик не обжулил, ни съемщик. Что ж тосковать? Обед придется есть дома. 12 Как объяснить, что твои поцелуи миррою пахнут, Что никогда у тебя запаха нет своего? Странно мне, Постум: всегда издаешь ты запах хороший, Постум, хорошего нет пахнуть всегда хорошо. 13 «И судье надо дать, и адвокату...» Секст, да ты уплати заимодавцу! 14 Селий испробует все, ничего ни за что не упустит, Всякий раз как грозит дома обедать ему. Вот он к Европе бежит, и, тобою, Павлин, восхищаясь, Хвалит Ахилловы он ноги твои без конца. Если Европа скупа, спешит от нее он к Ограде: Может быть, там Филлирид выручит иль Эсонид. Коль обманулся и здесь, у Мемфисских святилищ толчется И у поклонниц твоих, грустная телка, торчит. Выйдя оттуда, спешит скорей к стоколонному зданью, Далее — к роще двойной, что подарил нам Помпей. В бани зайти не побрезгует он к Фортунату и к Фавсту, Да и в Эолию влезть к Лупу и в Гриллову темь: В трех он термах подряд все моется снова и снова. Если проделал он все, но не помог ему Бог, Вымывшись, бегом опять он торопится к буксам Европы: Может быть, кто из друзей там запоздалый пройдет. Ради тебя, ради милой твоей, похититель влюбленный, Бык, помоги: позови Селия ты на обед! 15 Кубка ты никому не дашь, пригубив. Это, Горм, человечность, а не гордость. 16 Болен Зоил: лихорадка его сидит в одеяле. Будь он здоров, для чего пурпурный был бы покров? Нильское ложе к чему? К чему вонь от краски сидонской? Коль захворал, для чего роскошью хвастать тебе? Что обращаться к врачам? Разгони ты своих Махаонов! Хочешь здоровым ты быть? На одеяло мое. 17 Сидит стригунья у Субуры при входе, Где палачей висят кровавые плети, У Аргилета, где сапожников куча. Не занята, однако, Аммиан, стрижкой Стригунья эта. Ну а чем? Дерет шкуру. 18 Льщусь на обед у тебя, мне стыдно, Максим, но льщусь я; Льстишься ты сам на другой. Чем же ты лучше меня? Я спозаранку приду на поклон; говорят, что ушел ты Раньше еще на поклон. Чем же ты лучше меня? В свите твоей я иду, пред царем выступая надменным; Сам ты идешь пред другим. Чем же ты лучше меня? Службы довольно с меня: быть рабом у раба не желаю! Царь над собою царя, Максим, не должен иметь. 19 Ты полагаешь, Зоил, что обедом я осчастливлен? Я осчастливлен, Зоил? Да и каким же? Твоим? На Арицийском холме питается твой сотрапезник, Если обедом твоим он осчастливлен, Зоил. 20 Павел скупает стихи и потом за свои выдает их. Да, что купил, ты считать можешь по праву своим. 21 Постум, целуешь одних, а другим подаешь только руку. Ты говоришь: «Выбирай». Руку твою предпочту. 22 В чем провинился я, Феб и девять сестер, перед вами? Что ж это? Мстит своему резвая Муза певцу? Постум недавно меня целовал, поджав себе губы, Ну а теперь целовать начал меня он взасос. 23 Не скажу ни за что, напрасны просьбы, Кто такой этот Постум в нашей книжке. Не скажу ни за что, напрасны просьбы, Наносить оскорбленье поцелуям, Что так ловко отметить за это могут. 24 «Если злой рок тебе даст подсудимого тяжкую долю, Я, подсудимых бледней, горе с тобой разделю; Если придется тебе уйти из отечества в ссылку, Я по морям и горам вслед за тобою пойду». Ты богатеешь: так что ж, на двоих достояние это? Все пополам? Чересчур? Кандид, ты что же мне дашь? Значит, ты в горе со мной, но когда с благосклонной улыбкой Бог осчастливит тебя, Кандид, ты будешь один. Дать не даешь никогда, но всегда обещаешь ты, Галла. Ежели лжешь ты всегда, лучше уж мне откажи. 26 Невии тяжко дышать, одолел ее кашель жестокий, Складки одежды она все заплевала тебе. Что же, Битиник, уже, по-твоему, кончено дело? Нет, ты обманут: хитрит, не умирает она. 27 Ежели Селий начнет на обед закидывать сети, Тут он захвалит твое чтенье иль речь на суде: «Великолепно! Умно! Живо! Здорово! Браво! Прекрасно! Это по мне!» Да готов, Селий, обед: замолчи! 29 Руф, посмотри на него: он на первых скамьях восседает, Даже отсюда горит вся в сардониксах рука; Множество раз его плащ пропитан тирскою краской, Первого снега белей тога окутала стан; Запах помады его весь Марцеллов театр наполняет, А на холеных руках ни одного волоска; На башмаках у него блестит не потертая лунка, Не натирает сафьян красный мозолей ему; Точно как звездами лоб его мушками часто залеплен... Он неизвестен тебе? Мушки отклей — и прочтешь. 30 Двадцать тысяч взаймы сестерциев раз попросил я: Даже в подарок их дать было бы сущий пустяк; Я ведь просил-то их в долг у богатого старого друга, А у него без нужды полон деньгами сундук. Он мне в ответ: «Наживешь богатство, заделавшись стряпчим». Денег я, Гай, у тебя, а не совета прошу! 31 Часто с Хрестиной я спал. «Ну что, хорошо с ней, скажи мне?» — «Да, Мариан: ничего лучше не может и быть». 32 Тяжбу я с Бальбом веду, — оскорбить не желаешь ты Бальба, Понтик; с Лицином веду, — тоже большой человек! Часто сосед мой Патроб мне поле жалкое портит, — Вольноотпущенник он Цезаря, — страшно тебе; Не отдает нипочем раба мне Ларония. Что же? Скажешь: «Богата, стара и без детей, и вдова». Плохо, поверь, у раба, хотя бы и друга, быть в рабстве: Вольным будь, коли ты быть господином взялся. 33 Филениды лобзать не стану лысой, Филениды лобзать не стану рыжей, Филениды лобзать кривой не стану: Филениду лобзать такую — мерзость. 34 Все наследство отдав на выкуп дружка — Филерота, Голодом моришь своих, Галла, троих сыновей. Так ты лелеешь свою увядшую прелесть, которой Даже о чистой любви надо давно позабыть. О, если б боги навек тебя с Филеротом связали, Мать непристойная! Ты Понтии даже гнусней! 35 Ежели ноги твои на месяца рожки похожи, Можешь отлично ты, Феб, в винном их роге купать. 36 Прочь от меня, завитой, убирайся, со смятою гривой, С гладкою кожею — прочь, с грязною кожею — прочь! Будь безбородым скопцом иль небритым, как подсудимый, Будь ты хоть грубый мужик, Панних, хоть неженка — прочь! Пусть твои голени все в волосах, а грудь вся в щетине, Панних, но ум у тебя начисто выщипан весь. 37 Что ни ставят на стол, ты все сгребаешь: И соски и грудинку поросячью, Турача, что на двух гостей рассчитан, Полбарвены и окуня морского, Бок мурены и крылышко цыпленка, И витютня с подливкою из полбы. Все, собравши в промокшую салфетку, Отдаешь ты снести домой мальчишке, Мы же все тут лежим толпою праздной. Если есть в тебе стыд, отдай обед наш: Завтра, Цецилиан, тебя не звал я. 38 Просишь сказать тебе, Лин, что дает мне усадьба в Номенте? Вот что усадьба дает: там я не вижу тебя. 39 Алые платья даришь и лиловые ты потаскухе. Коль по заслугам дарить хочешь, ей тогу пошли. 40 Вздор, что Тонгилий горит в лихорадке полуторадневной. Знаю уловки его: хочет и пить он и есть. Ставят теперь на жирных дроздов коварные сети, Брошен крючок на барвен и на морских окуней. Надо и цекуб цедить, и года Опимьева вина, Надо и темный фалерн в рюмки хрустальные лить. Все врачи, как один, прописали Тонгилию ванны... Не лихорадка его, дурни, — обжорство трясет. 41 «Смейся, коль ты умна, красотка, смейся!» Так, как будто, сказал поэт пелигнский. Но не всем это он сказал красоткам. Даже если сказал и всем красоткам, Не сказал он тебе: ты не красотка, Максимина, а все твои три зуба Цвета черной смолы или самшита. И коль мне, да и зеркалу ты веришь, То поймешь ты, что смех тебе опасен, Точно Спанию ветер, Приску руки, Точно дождик напудренной Фабулле Или солнце Сабелле набеленной. Мой совет: мину строй всегда суровей, Чем Приама жена с невесткой старшей. Мимов гаера ты Филистиона Не смотри, избегай пиров распутных И всего, что игривостью нескромной Во весь рот заставляет нас смеяться. Лучше к матери ты подсядь печальной, Что горюет по мужу или брату; Развлекайся трагической лишь Музой. А послушаешь нашего совета, Так поплачь, коль умна, поплачь, красотка. 42 Ванну зачем ты грязнишь, Зоил, свой зад подмывая? Чтоб еще хуже ее выпачкать, голову сунь. 43 «Общее все у друзей». Но как понимаешь ты, Кандид, То, о чем ночью и днем ты, пустомеля, кричишь? Шерсть для тоги твоей в лаконском Галезе промыта Или с отборных овец пармского стада снята; Ну а в мою не одеть и чучело, что принимает Первым удары рогов бешеных в цирке быков: Ты получаешь плащи Агеноровы с родины Кадма, А багряницу мою за три гроша не продать. Ножки ливийских столов у тебя из кости индийской, А у меня черепком буковый столик подперт. Под непомерных барвен у тебя золоченые блюда, А у меня-то под цвет плошки краснеется рак. Челядь могла бы твоя с илионским поспорить миньоном, Мне ж Ганимедом моим служит моя же рука. И, от таких-то богатств ничего старинному другу Не уделив, говоришь: «Общее все у друзей». 44 Раб ли куплен мной, иль с начесом тога, Серебра ль три-четыре фунта, скажем, Тотчас Секст-ростовщик, всем вам отлично Как старинный мой друг давно известный, В страхе, как бы взаймы не попросил я, Про себя, но чтоб слышал я, зашепчет: «Семь я тысяч Секунду должен, Фебу — Я четыре, одиннадцать — Филету, А в шкатулке моей нет и квадранта». До чего ж хитроумен мой приятель! Трудно, Секст, отказать, когда попросят, Но насколько трудней еще до просьбы! 45 Хоть и бессилен ты, Глипт, но подверг себя оскопленью. Что за безумье! Зачем? Ты ведь и раньше не мог! 46 Как пестреет кругом сицилийская Гибла цветами, В краткие вешние дни взяток давая пчеле, Так платяные тиски у тебя блистают плащами, Так от застольных одежд искрится полный сундук; Белые тоги твои, что оденут и целую трибу, Не с одного получил стада в Апулии ты. Но равнодушно глядишь ты, как мерзнет твой друг неодетый, И не согреешь, злодей, драную свиту свою. Страшно, несчастный, тебе обсчитать на пару лохмотьев, — Да не себя самого, Невол, — а жадную моль? 47 Дальше беги от сетей коварных развратницы наглой, Пусть и с Киферы самой раковин глаже ты, Галл. Думаешь мужа увлечь? Напрасны будут старанья: Хоть и по-разному, но... любит он женщин одних. 48 Мясника мне, трактирщика и баню, Брадобрея и камешки с доскою, Да немного моих любимых книжек, Друга, лишь бы он не был полный неуч, Безбородого мальчика-подростка И любезную мальчику девчонку, — Дай мне все это, Руф, хотя б в Бутунтах, И бери себе термы ты Нерона. 49 «В жены брать не по мне Телесину». — «Что так?» — «Да распутна». — «Но Телесина юнцов любит». — «Вот это по мне». 51 Часто в шкатулке твоей денарий один, да и то он Так уж потерт, что и сам, Гилл, ты не хуже его; Но и того не видать ни трактирщику, ни хлебопеку, А перейдет он тому, кто разжигает тебя. Бедное брюхо твое завидует похоти гнусной: Все пожирает она, и голодает оно. 52 Дасий умеет считать посетителей бани: с грудастой Спаталы втрое спросил, и уплатила она. 53 Максим, хочешь ты быть независимым? Лжешь ты: не хочешь! Но если хочешь, то что ж? Этого можно достичь: Ты независим, коль ты в гостях не обедаешь, Максим, И утоляешь свою жажду ты вейским вином, Коль тебе блюда смешны золоченые жалкого Цинны, Коль обойдешься такой тогой, какая у нас, Если ты за два гроша получаешь доступные ласки, Если под кровлю свою можешь, нагнувшись, входить. Если ты волей такой обладаешь и силою духа, То независимей ты будешь парфянских царей. 54 Чем ты, Лин, подозрителен супруге, В чем ей хочется, чтоб ты был скромнее, Показала она довольно ясно, Наблюдать за тобой скопца поставив. Никого нет хитрей проныры этой! 55 Полюбить бы тебя мне, Секст, хотелось, Но, что делать, ты требуешь почтенья: Буду чтить, но любить уже не буду. 56 В Ливии, Галл, у твоей супруги недобрая слава: Жадности мерзкой порок в ней непомерно развит. Все это — наглая ложь: она ни с кого не привыкла Брать. — Ну а что же она делать привыкла? — Давать. 57 Вот этот, что вразвалку, медленным шагом Идет Оградой в аметистовом платье, Кого плащами не затмит ни мой Публий, Ни даже Корд, который альфа всех пенул, За кем толпятся тоги, кудряшей свита, И чьи носилки — шторки все, ремни — новы. Вот-вот он у прилавка заложил Кладу Грошей едва за восемь, чтоб поесть, перстень. 58 В тоге с начесом, Зоил, над моей ты смеешься потертой? Тога потерта на мне, правда, Зоил, но своя. 59 «Крошкой» зовусь я, столовая малая. Милости просим! Виден в окошко мое Цезарев купол: смотри. Розы бери, развались, пей вино, умащайся ты нардом: Повелевает сам бог помнить о смерти тебе. 60 Гилл, ты, мальчишка, живешь с женой войскового трибуна И наказаний за то только мальчишеских ждешь. Вот погоди, оскопят! «Но ведь это противозаконно!» — Мне говоришь. А что ты делаешь, это закон? 62 Волосы выщипал ты на груди, на руках и на икрах, Да и под брюхом себе начисто ты их обрил. Все это ты, Лабиен, для любовницы делаешь, знаем. Но для кого ты, скажи, задницу брил, Лабиен? 63 Было всего у тебя сто тысяч сестерциев, Милих; Их ты истратил, купив Леду с Дороги Святой. Столько платить за любовь и богатому, Милих мой, дико. «Я не влюблен», — говоришь! Это уж полная дичь. 64 Лавр, пока думаешь ты, то ли ритором стать, то ли стряпчим И не способен решить, чем тебе хочется быть, Век и Пелеев прошел, и Приамов, и Несторов минул, И уже поздно теперь медлить с решеньем тебе. Выступи ты наконец, — три ритора за год скончались, — Если хоть плохонький дар или умение есть. Если претит обучать, то делами кишит каждый форум: Даже сам Марсий бы мог стряпчим заделаться тут. Ну начинай же скорей: надоело уж нам дожидаться! Кем тебе быть, не решил? Вскоре ты станешь ничем! 65 Что Салейана видим мы таким мрачным? «Иль, — говорит он, — схоронить жену шутка?» Ах, как судьба ужасна! Ах, какой случай! Так Секундиллы-то богачки нет больше, Что ты с приданым миллионным взял в жены? Как жаль мне, Салейан, что это так вышло! 66 Выбился локон один изо всей заплетенной прически, Будучи шпилькой дрянной плохо на ней укреплен. Зеркалом, выдавшим грех, отомстила Лалага служанке, Из-за проклятых волос тяжко Плекусу избив. Брось ты свои украшать, Лалага, злосчастные кудри: Девушке ты не давай дурьей своей головы. Выведи волосы ты или бритвой жестокой обрейся, Чтобы лицо у тебя зеркалу было под стать. 67 Где бы ни встретились мы, ты, Постум, меня окликаешь Тотчас, и первый вопрос сразу же твой: «Как дела?» Встретив меня десять раз в течение часа, ты спросишь То же. По-моему, ты, Постум, остался без дел. 68 Что тебя называю просто Олом, А не так, как бывало, — «царь», «владыка», Ты не должен отнюдь считать за дерзость: Всем имуществом я купил свободу. И царей и владык иметь обязан Кто собой не владеет и кто жаждет, Чего жаждут цари или владыки. Коль раба тебе, Ол, совсем не надо, И царя тебе, Ол, совсем не надо. 69 Ты говоришь, что в гостях неохотно обедаешь, Классик: Я провалиться готов, если ты, Классик, не лжешь. Даже Апиций и тот любил у других пообедать: Надоедало ему есть свой домашний обед. Если же ты неохотно идешь, то зачем и ходить-то? «Должен я». Правда твоя: должен и Селий идти. Слышишь, зовет Мелиор на роскошный обед тебя, Классик. Где ж твоя гордость? Будь тверд: если ты муж, откажись. 71 Цецилиан, благосклонней тебя никого нет. По правде: Стоит мне только прочесть дистиха два или три, Тотчас же Марса читать начинаешь стихи иль Катулла, Как бы давая понять, что они хуже моих, Чтобы казались мои при сравнении лучшими? Верю, Цецилиан, но тогда ты уж читал бы свои. 72 Постум, с тобой, говорят, за вчерашним обедом был случай Скверный, по мне, да и кто ж это бы стал одобрять? Дали тебе по щеке, и так звонко, как даже Латину Не приводилось еще рожи Панникула бить. Самое странное то, что виновником этой обиды Назван Цецилий, и весь Город об этом кричит. «Вздор, — говоришь ты, — не верь!» Не верю. Но что же поделать, Если Цецилий найдет и очевидцев еще? 74 Савфейя, окруженного людей в тогах Оравой, точно сам идет домой Регул, Когда его ответчик в храм бежит бритый, — Матерн, ты видишь? Но оставь свою зависть, Такой, прошу, не окружай себя свитой: Ведь всех друзей его и всю толпу в тогах Фуфикулен и Фавентин ему ставят. 75 Лев, что обычно сносил укротителя смелого палку И позволял себе в пасть ласково руку совать, Вдруг всю покорность забыл, и к нему вернулась такая Ярость, какой не сыскать и на Ливийских горах. Ибо он мальчиков двух из толпы прислужников юных, Что разгребали комки окровавленной земли, Дико, проклятый, схватив, растерзал свирепо зубами: Марса арена досель зла не видала страшней. Хочется крикнуть: «Злодей, вероломный предатель, разбойник, С нашей волчицы бери к детям пощады пример!» 76 Марий пять фунтов тебе серебра отказал, а ему ведь Ты ничего не дарил. Вот он и дал, чего нет. 77 Если, Косконий, длинны для тебя мои эпиграммы Лучше уж было б тебе салом подмазывать ось! Этак тебе и колосс покажется слишком высоким, И маловатым сочтешь мальчика Брутова ты. Знай, коль тебе невдомек: у Марса с ученым Педоном Часто для темы одной по две страницы идет. Вовсе не длинны стихи, коль от них ничего не отнимешь, А у тебя-то, дружок, даже двустишья длинны. 78 Просишь сказать, где хранить тебе рыбу в летнее время, Цецилиан? Да храни в собственных термах ее. 79 Стоит позвать мне гостей, ты, Насика, зовешь меня в гости. Ты уж меня извини: дома обедаю я. 80 Чтобы избегнуть врага, покончил Фанний с собою. Ну не безумно ль, дабы не умереть, умирать? Может быть, твой паланкин гораздо просторней носилок, Но, если твой он, тогда он домовина, Зоил. 82 Что распинаешь раба, язык ему вырезав, Понтик? То, о чем он замолчал, весь разглашает народ. S3 Ты любовнику, муж, лицо испортил: Обкорнал ты ему и нос и уши, И уродства лица он не исправит. Что ж, по-твоему, ты отмщен довольно? Нет! Не то ему вырезать бы надо. 84 Сластолюбив и доступен мужам был герой, сын Пеанта: Так за Парисову смерть мстила Венера ему. Гнусною страстью за то сицилиец Серторий наказан, Думаю, Руф, что убил грозного Эрика он. 85 В легкой плетенке бутыль для отварной воды охлажденной Будет тебе от меня даром в Сатурновы дни. Если ж тебе в декабре обиден мой летний подарок, То без начеса пошли тогу за это ты мне. 86 Хоть совсем не хвалюсь я палиндромом, Не читаю я вспять сотадов наглых, Хоть и эха гречат во мне не слышно И мне Аттис изящный не диктует Галлиамбов изнеженных и шатких, Все ж отнюдь не плохой поэт я, Классик. Предложи-ка ты Ладу против воли Пробежать по снаряду акробата? Затруднять себя сложным вздором стыдно И нелепо корпеть над пустяками. Пишет пусть для толпы своей Палемон, Я ж угоден пусть избранным лишь буду. 87 Секст, говоришь, что к тебе красавицы страстью пылают? Это с твоим-то лицом, как у пловца под водой? 88 Ты не читаешь стихов, а желаешь слыть за поэта. Будь чем угодно, Мамерк, только стихов не читай. 89 То, что без меры ты пьешь и всю ночь за вином ты проводишь, Это простительно, Гавр: это Катона порок. То, что ты пишешь стихи без помощи Муз с Аполлоном, Это хвалить мы должны: сам Цицерон так писал. Словно Антоний блюешь, и тратишь словно Апиций. Но у кого перенял ты свой гнуснейший порок? 90 Квинтилиан, ты глава наставников юношей шатких, Римской слава и честь тоги ты, Квинтилиан. Если спешу я пожить, хоть и беден и лет мне немного, Ты извини, но ведь жизнь, как ни спеши, — коротка. Медлит пусть тот, кто отцов состоянье жаждет умножить И набивает себе предками атриум свой. Мне же по сердцу очаг и не чуждый копоти черной Домик, источник живой и незатейливый луг. Будь домочадец мой сыт, будь супруга не слишком учена, Ночью будь сон у меня, день без судебных хлопот. 91 Ты государства оплот, ты, Цезарь, слава вселенной: С нами живешь ты, и мы верим, что боги живут! Если так часто могли мои торопливые книжки Взоры твои приковать к стихотвореньям моим, Даруй казаться мне тем, кем быть мне судьба отказала: Право считаться отцом дай мне троих сыновей. Коль не понравился я, это будет мне утешеньем, Будет наградою мне, если понравился я. 92 Права трех сыновей я добивался, И моих ради Муз то право дал мне Тот, кто только и мог. Прощай, супруга! Не должны пропадать дары владыки. 93 «Первая где ж, — говоришь, — если это книга вторая?» Что же мне делать, коль та, первая книга, скромней? Если же, Регул, тебе угодней дать первенство этой, Ты с заголовка ее йоту одну соскобли. КНИГА III 1 Что бы тут ни было, шлет тебе это из дальних пределов Галлия, имя какой римская тога дала. Верно, похвалишь, прочтя, ты не эту, а прежнюю книгу, Но ведь и эта и та, что предпочел ты, — мои. Что же? Пусть будет милей рожденная в нашей столице, Ибо должна победить галльскую книгу своя. 2 Ты подарком кому быть хочешь, книжка? Добывай покровителя скорее, Чтобы в черную кухню не попасться И тунцам не служить сырой оберткой Иль мешочком для ладана и перца. Ты к Фавстину спешишь на грудь? Разумно! Кедрецом умащенная, пойдешь ты И, с обеих сторон в убранстве пышном, Закичишься головками цветными; Всю покроет тебя изящный пурпур, Загордится червленый заголовок: Под защитой такой и Проб не страшен. 3 В Рим, моя книга, ступай! Если спросят, откуда пришла ты, «Я из тех стран, где идет, — скажешь, — Эмилиев путь». Если ж, в какой мы земле, в каком мы городе, спросят, Форум Корнелиев ты можешь в ответ указать. Спросят, зачем я ушел, — скажи ты вкратце о многом: «Да надоело ему тогу напрасно таскать». Скажут: «Когда же назад он вернется?» Ответишь: «Поэтом Рим он покинул; придет он кифаредом теперь». 5 В Город идя без меня, ты желаешь, чтоб многим представил, Я тебя, книжка моя, или всего одному? Будет с тебя одного, поверь мне; чужой ты не будешь Юлию: имя его я повторяю всегда. Сыщешь его ты легко у самого входа на Текту: Дом, где теперь он живет, раньше был Дафнида дом. Есть у него и жена, что в объятья, к груди прижимая, Примет тебя, если ты и запыленной придешь. Вместе ль обоих найдешь, или первым его иль ее ты Встретишь, скажи: «Приказал Марк передать вам привет». Хватит с тебя: пусть других представляют письмом, но напрасно Думаешь ты, что друзьям надо представленной быть. б День, что третьим идет по счету за идами мая, Должен вдвойне, Марцеллин, праздником ты почитать. В этот день твой отец свет неба увидел впервые, Ты посвятил в этот день щек твоих первый пушок. Пусть одарил он отца всеми благами радостной жизни, Большего счастья ему не приносил этот день. 7 Грошей несчастных ты прощай теперь, сотня — Раздача свите, что давно уж с ног сбилась, Что ей давал, бывало, банщик весь потный. С голодными друзьями что же вам делать? Конец пришел подачкам от царей гордых. «Увертки прочь: давайте-ка оклад полный!» 8 «Квинт в Таиду влюблен». — «В какую Таиду?» — «В кривую». Глаз у Таиды один, Квинт же на оба ослеп. 9 Пишет стишки на меня, как слухи носятся, Цинна. Как же он пишет, когда их не читает никто? 10 Установил, Филомуз, твой отец по две тысячи в месяц На содержанье тебе день ото дня выдавать: Так как назавтра всегда ты из мота бы делался нищим, То, при пороках твоих, нужен поденный паек. Но, умирая, тебе завещал он все до копейки. Так он тебя, Филомуз, вовсе наследства лишил. 11 Если подружка твоя не крива, не Таидой зовется, — Квинт, почему же моим дистихом ты оскорблен? Просто по сходству имен назвал я Таидой Лаиду, А с Гермионой, скажи, чем же Таида сходна? Правда, сам-то ты — Квинт. Ну, заменим любовника имя: Пусть, коль угодно, не Квинт любит Таиду, а Секст. 12 Умастил, признаю, вчера чудесно Сотрапезников Квинт, но есть им не дал. Смех какой: голодать, но надушиться! Кто лежит умащенным без обеда, Представляется мне, Фабулл мой, трупом. 13 Ты не желаешь ни рыб, ни цыплят не хочешь отведать, И кабана ты щадишь, Невия, больше отца, Повара бьешь и бранишь, что все недоварено. Этак Мне несвареньем никак не заболеть у тебя. 14 Голодный Тукций в Рим решил отправиться, Уехав из Испании; Но лишь услышал о подачках он рассказ, С моста вернулся Мульвия. 16 Ты гладиаторский бой, царек сапожников, Кердон, Ставишь, и грабит кинжал шила доход у тебя. Пьян ты: тебе никогда не пришло бы в голову трезвым Собственной кожей своей, Кердон, за игры платить. Прямо из кожи ты лез, но себе на носу заруби ты, Кердон, что шкурой своей надо тебе дорожить. 17 Сырный десертный пирог, что долго кругом обносили, Пальцы гостям обжигал: был чересчур он горяч; Но разгоралась сильней Сабидия глотка, и вот он Несколько раз на него, щеки напыжив, подул. Правда, пирог поостыл, и тронуть его было можно, Но не решился никто взять его: стал он дерьмом. 18 Ты начинаешь с того, что без голоса ты от простуды. Раз извиняешься ты, Максим, зачем же читать? 19 Рядом с Сотней Колонн изваянье медведицы видно, Там, где фигуры зверей между платанов стоят. Пасти ее глубину попытался измерить прелестный Гил и засунул, шутя, нежную руку туда. Но притаилась во тьме ее медного зева гадюка: Много свирепей она хищного зверя была. Мальчик коварства не знал, пока не укушен был насмерть: Ложной медведицы пасть злее была, чем живой. 20 Чем занят друг мой Каний Руф, скажи, Муза! Быть может, на листках бессмертных все пишет О Клавдии, о днях былых времен повесть? Иль с тем, что приписал Нерону льстец лживо. Он спорит, или с Федром в злых его шутках? Элегик резвый или эпик он важный? Иль он, обув котурн Софокла, стал грозен? Иль, средь поэтов сидя, он острит, праздный, Пересыпая речь аттической солью? Ко храму ли оттуда он идет в портик Иль к Аргонавтам и лениво там бродит? Иль у Европы томной вновь в лучах солнца, Среди остывших пополудни он буксов Сидит, а то гуляет без забот горьких? В Агриппы термах или в Титовых мыться Он стал иль в Тигеллина гнусного банях? Иль он в деревне у Лукана и Тулла? Иль с Поллионом на четвертой он миле? Иль к бурным отбыл он уже ключам байским И по Лукрину тихому плывет в лодке? «Желаешь знать, чем занят Каний твой? Смехом». 22 Апиций, шестьдесят мильонов дав брюху, Ты все ж десяток сохранил себе с лишком. Но, опасаясь жажды с голодом вечным, Налив последний кубок, ты глотнул яду. Такой, Апиций, не был ты вовек прорвой! 24 Портивший лозы козел, обреченный на смерть за это, Жертвой угодной предстал, Вакх, перед твоим алтарем Тускский гаруспик, его заклать собиравшийся богу, Рядом стоявшему тут парню-болвану велел Острым отрезать ножом ему немедля шулята. Чтобы пропала скорей мяса поганого вонь. Сам же, когда, наклонясь к алтарю дерновому, горло Бившейся жертвы хотел резать, зажавши рукой, Всем святотатственно он показал свою страшную грыжу. Тотчас хватает ее и отрезает мужик, Думая, что вековой того требует чин и обычай И что утробой такой издавна чтут божество. Так из этруска ты вдруг обратился в галла, гаруспик, И, закалая козла, сам-то ты стал валухом. 25 Чтоб охладить тебе горячий жар бани, Куда, Фавстин, и Юлиан едва входит, Проси, чтоб окунулся Сабиней-ритор: Остудит этот и Нероновы термы. 26 Кандид, владеешь один ты землей, один и деньгами, Золотом — ты лишь один, муррою — тоже один. Массик имеешь один и Опимиев цекуб один ты, Да и умен ты один, и даровит ты один. Все у тебя одного. Ты думаешь, стану я спорить? Но вот супругу твою, Кандид, ты делишь с толпой. 27 В гости к себе не зовешь, а ко мне ты в гости приходишь: Я бы простил, коли ты, Галл, никого бы не звал. Ты приглашаешь других: мы оба с изъяном. «С каким же?» Твердости нет у меня, Галл, у тебя же — стыда. 28 Все удивляешься ты, что воняет у Мария ухо. Нестор, ты сам виноват: ты ведь наушник его. 29 С двух ног ты прими цепи, Сатурн, как дар Зоила. В дни прежние он долго носил колечки эти. 30 Нет подачек теперь: ты бесплатным обедаешь гостем. Что же ты, Гаргилиан, делаешь в Риме, скажи? Тогу откуда ты взял и чем за каморку ты платишь? Где добываешь квадрант? Что ты Хионе даешь? Пусть, как ты сам говоришь, ты живешь с величайшим расчетом, Но продолжать эту жизнь, право, совсем не расчет. 31 Знаю я, есть у тебя много югеров сельских угодий, Много участков земли занял и в Риме твой дом, И сундуку твоему должников поклоняется много, И подаются на стол в золоте яства твои. Но берегись, не смотри свысока ты, Руфин, на беднейших: Дидим богаче ведь был, больший богач Филомел. 32 Хватит ли сил у меня на старушку, Матриния? Хватит И на старушку, но ты ведь не старушка, а труп. Я и с Гекубой могу и с Ниобой, Матриния, лишь бы Не обращалася та в суку, а эта в скалу. 33 Я предпочел бы иметь благородную, если ж откажут, Вольноотпущенной я буду доволен тогда. В крайности хватит рабы, но она победит их обеих, Коль благородна лицом будет она у меня. 34 Чем твое имя тебе идет и нейдет, объясню я: Ты холодна и черна, ты и Хиона и нет. 35 Рыб ты Фидиевой чеканки видишь. Влей воды: они тотчас станут плавать. 36 То же, что делает друг для тебя недавний и новый, Требуешь, чтобы и я делал тебе, Фабиан. Чтобы как встрепанный я бежал к тебе спозаранку, Чтобы, за креслом твоим идучи, грязь я месил, Чтобы в десятом часу иль позднее я в термы Агриппы Плелся усталый, хотя моюсь я в Титовых сам. Разве за тридцать уже декабрей, Фабиан, заслужил я, Чтоб новобранцем всегда числиться в дружбе твоей? Тогу, что сам я купил, Фабиан, вконец износил я, — Ты же считаешь, что мне рано в отставку идти? 37 Только и знаете вы, друзья-богачи, что сердиться. Это не дело, но так делать-то выгодно вам. 38 Что за причина тебя иль надежда в Рим привлекает, Секст? И чего для себя ждешь там иль хочешь, скажи? «Буду вести я дела, — говоришь, — Цицерона речистей, И на трех форумах мне равным не будет никто». И Атестин вел дела, и Цивис, — обоих ты знаешь, — Но ни один оплатить даже квартиры не мог. «Если не выйдет, займусь тогда я стихов сочиненьем: Скажешь ты, их услыхав, подлинный это Марон». Дурень ты: все, у кого одежонка ветром подбита, Или Назоны они, или Вергилии здесь. «В атрии к знати пойду». Но ведь это едва прокормило Трех-четырех: на других с голоду нету лица. «Как же мне быть? Дай совет: ведь жить-то я в Риме решился!» Ежели честен ты, Секст, лишь на авось проживешь. 39 Мальчик, любимец кривой Ликориды, по облику — кравчий Из Илиона, Фавстин. Зоркий глазок у кривой! 40(41) На чаше этой Менторов чекан — змейка. Живет она, и серебро всем нам страшно. 41(40) Если ты дал мне взаймы полтораста каких-нибудь тысяч Из сундука твоего, что до отказа набит, Другом великим себя, Телесин, ты за это считаешь? Друг-то не ты, кто ссудил, друг это я, кто отдал. 42 Пастою, Полла, скрывать морщины на брюхе стараясь, Мажешь себе ты живот, но не замажешь мне глаз. Лучше оставь без прикрас недостаток, быть может, ничтожный: Ведь затаенный порок кажется большим всегда. 43 Корчишь, Летин, из себя ты юношу; волосы крася, Вороном сделался ты, только что лебедем быв. Всех не обманешь, поверь: что ты сед, Прозерпине известно, И у тебя с головы сдернет личину она. 44 Почему, Лигурин, тебя завидев, Все бегут со всех ног, боясь встречаться, И сейчас же вокруг тебя все пусто, Хочешь знать? Ты поэт сверх всякой меры. А порок этот жуток и опасен. Ни тигрица, тигрят своих лишившись, Ни змея на полуденном припеке, Да и злой скорпион не так ужасны. Кто стерпел бы, скажи, такие муки? Я стою — ты читать, присел я — тоже, Я бегу — ты читать, я в нужник — тоже, В термы скрылся я — ты жужжишь мне в ухо, Я в купальню скорей — не дашь поплавать, Я спешу на обед — меня ты держишь, Я пришел на обед — сгоняешь с места, Я устал и заснул — меня ты будишь. Видишь, сколько ты зла наделать можешь? Ты и честен, и добр, и чист, но страшен. 45 Бегал ли Феб от стола и обеда Тиеста, не знаю, Но от обедов твоих прочь я бегу, Лигурин. Правда, изыскан твой стол и пышными яствами убран, Но ничего не идет в рот мне при чтенье твоем. Камбалы не подавай, ни барвен своих двухфунтовых, Ни шампиньонов ты мне, устриц не надо: молчи! 46 Требуешь ты от меня без конца, чтобы в тоге потел я. Нет! Пусть послужит тебе вольноотпущенник мой. Это не то, говоришь? Это лучше гораздо, поверь мне: Я за носилками брел, он же их сам понесет; Если в толпу попадешь, он ее растолкает локтями, А благородный мой бок слишком тщедушен и слаб. Станешь ли ты говорить на суде, не скажу я ни слова, Он — во все горло тебе «браво» всегда заревет; Спор ли возникнет какой, разразится он громкою бранью, Мне же слова применять крепкие стыд не велит. «Значит, как друг ничего для меня не согласен ты делать?» Сделаю, Кандид, но то, что не под силу рабу. 47 Где с врат Капенских крупный дождь всегда каплет, И где в Альмоне жрец Кибелы нож моет, И там, где луг святой Горациев зелен, Где Геркулеса-крошки храм кишит людом, В повозке там, Фавстин, дорожной Басс ехал И всякой снеди деревенской вез вдоволь: Кочны капусты ты увидел бы знатной, И двух сортов порей, салат-латук низкий, Желудку вялому полезную свеклу, А рядом связку тяжкую дроздов жирных, И зайца, что собакой галльской был пойман, И поросенка, что не ел бобов грубых. Перед повозкой скороход спешил с ношей: Закутав сеном, бережно он нес яйца. Басс ехал в Рим? Напротив: на свою дачу. 48 Нищую комнатку Ол построил, но продал усадьбу: Сам занимает теперь нищую комнатку Ол. 49 В кубок, где массик твой был, ты венское мне наливаешь. Я предпочел бы пустой кубок понюхать, чем пить. 50 Вот для чего (и для этого лишь) ты зовешь отобедать: Чтобы стишонки свои вслух, Лигурин, мне читать. Я и сандалий-то снять не успел, как уже преогромный Вместе с латуком несут и с разносолами том. Том ты читаешь второй — еще первые блюда не сняты, Третий за ним, а десерт все не поставлен на стол. Вот и четвертый прочтен и до пятого тома добрались. Верно, протух бы кабан, поданный столько же раз! Если макрелям не дашь ты проклятые эти поэмы, Дома ты будешь один есть свой обед, Лигурин. 51 Если хвалю я лицо и в восторге от ручек и ножек, Галла, то ты говоришь: «Голой я лучше еще». Но никогда ты со мной не желаешь отправиться в баню. Или боишься, что там я не понравлюсь тебе? 52 Дом себе, Тонгилиан, за двести тысяч купил ты, Но уничтожен он был частой в столице бедой. Впятеро больше тебе собрали. И можно подумать, Тонгилиан, будто сам свой ты домишко поджег. 53 И лица твоего могу не видеть, Да и шеи твоей, и рук, и ножек, И грудей, да и бедер с поясницей. Словом, чтобы мне перечня не делать, Мог бы всей я тебя не видеть, Хлоя. 54 Если я дать не могу тех денег, что ты запросила, Галла, то проще совсем было бы мне отказать. 55 Где ни окажешься ты, мы думаем, Косм появился И киннамона струи брызжут из склянок его. Геллия, брось, я прошу, заграничную вздорную моду: Благоухать бы могла так и собака моя. 56 Не виноградником мне, водоемом владеть бы в Равенне: Больше нажиться я там мог бы продажей воды. 57 Ловкий надул меня плут трактирщик намедни в Равенне: Мне, не разбавив водой, чистого продал вина. 58 На байской у Фавстина-друга, Басс, даче Ни праздных не найти тебе шпалер мирта, Платанов нет безбрачных, не стригут буксов; Бесплодных нет посадок там нигде в поле, А все живет там жизнью без затей, сельской. Цереры даром каждый закром там полон, И много пахнет там амфор вином старым; Там после ноября, когда зима близко, Садовник грубый режет виноград поздний; В долу глубоком там быки мычат дико, Теленок лбом комолым норовит биться; Пернатой стаей полон грязный двор птичий: Здесь бродят гусь-крикун, павлин в глазках ярких, И птица, что по перьям названа красным, И куропатка, и цесарки — все в пятнах; А вот фазан из нечестивых стран колхов; Родосских самок гордый там петух топчет, И всплески голубиных крыл шумят с башен; Здесь горлинка воркует, стонет там вяхирь. За домоводкой жадные бегут свиньи, Ягненок нежный полных ждет сосков матки. Прислугой юной окружен очаг светлый, И в праздник целый лес горит там в честь ларов. С безделья не бледнеет винодел праздный, Не тратит даром масла там атлет скользкий: Силком коварным ловит он дроздов жадных, А то лесой дрожащей удит он рыбу, Иль, в сеть поймавши, он несет домой ланей. Для городской прислуги труд в саду весел, И понукать не надо резвую челядь: Все кудряши охотно старосте служат, И даже евнух вялый здешний труд любит. С пустой рукою не придет клиент сельский: Один, глядишь, приносит светлый мед в сотах И стопку сыра из Сассинского леса, Другой пушистых притащил с собой соней, А тот — косматой матки блеющих деток, А этот — каплунов даст, скопцов жирных. Дары от матерей в плетенках из ивы Несут колонов честных рослые дочки. Когда придет сосед веселый, труд кончив, То не хранит на завтра яства стол-скряга: Еда готова всем, и пьяные гости Не могут в сытых слугах возбудить зависть. А у тебя под Римом щегольской голод: С высокой башни видишь ты одни лавры, Спокоен ты: Приапу не страшны воры; Ты винодела городской мукой кормишь, На расписную дачу ты везешь, праздный, Цыплят, капусту, яйца, сыр, плоды, сусло. Усадьба это иль в деревне дом римский? 59 Кердон-сапожник давал в изящной Бононии игры, В Мутине дал сукновал. Где же трактирщик их даст? 60 Если обедом меня, не подачкой, как прежде, прельщаешь. Что ж не такой же обед мне подают, как тебе? Устриц себе ты берешь, упитанных в водах Лукрина, Я же ракушки сосу, рот обрезая себе; Ты шампиньоны жуешь, а я свинухом угощаюсь, С камбалой возишься ты, я же лещами давлюсь; Ты набиваешь живот золотистого голубя гузкой, Мне же сороку на стол, сдохшую в клетке, кладут. Что ж это? Вместе с тобой без тебя я обедаю, Понтик? Вместо подачки — обед? Пусть! Но такой же, как твой . 61 Все чего просишь, — «ничто», по-твоему, Цинна-бесстыдник: Если «ничто», то тебе не отказал я ни в чем. 62 Что покупаешь за сто и за двести тысяч рабов ты, Что попиваешь вино времени Нумы-царя, Что обошлася в мильон тебе не роскошная утварь, Что лишь на фунт серебра целых пять тысяч ушло, Что золотая тебе повозка стоит поместья, Что ты за мула платил больше, чем отдал за дом, Это, по-твоему, Квинт, обличает великую душу? Нет! Доказательство, Квинт, это ничтожной души. 63 Котил, ты мил, говорят: это общее мнение, Котил. Не возражаю. Но что значит быть милым, скажи? «Мил, я скажу, у кого изящно расчесаны кудри, Кто аромат издает, как киннамон и бальзам; Кто напевает всегда гадесские, нильские песни, Кто безволосой рукой движет мелодии в такт; Тот, кто сидит, развалясь, целый день у женского кресла И, наклонясь, что-нибудь на ухо шепчет всегда; Кто получает и сам посылает повсюду записки, Тот, кому страшно, что плащ могут соседи помять; Знает, в кого кто влюблен, и на все поспевает попойки И родословную всю может Гирпина сказать». Что говоришь ты? Так вот что значит, Котил, быть милым? Замысловатая вещь, Котил, быть милым, скажу! 64 Сирен, сулящих жуткий морякам отдых И упоительно влекущих всех к смерти, Не избегал никто, кто слышал их пенье, Но увернулся, говорят, Улисс хитрый. Не странно, Кассиан, но было б мне странно, Когда бы отпустил его болтун Каний. 65 Нежных дыхание уст кусающей яблоко девы Благоуханный шафран из корикийских садов, Чем виноградник седой, едва распустившийся, пахнет, Запах от свежей травы, что ощипала овца, Иль что от мирта идет, от арабских пряностей, амбры, Дым от огня, если в нем ладан восточный горит, Дух, что идет от земли, орошенной дождиком летним, И от венка на кудрях смоченных нардом волос — Все в поцелуях твоих, Диадумен, мальчик жестокий. Что ж было б, если бы ты поцеловал от души? 66 Равным фаросскому злу преступленьем запятнан Антоний, Обе священных главы оба отсекли меча. Той головою ты, Рим, в увенчанных лавром триумфах Славен был; этою ты горд был, когда говорил. Дело Антония все ж тяжелей преступленья Потина: По приказанью — Потин, этот же действовал сам. 67 Никуда вы не годны, разгильдяи, Вы ленивей Ватерна и Расина, Где, по заводям тихим проплывая, По команде вы медленно гребете. Фаэтон уж склонился, в мыле Этон, Наступила жара, и знойный полдень Отпрягает уже коней усталых; Вы ж, качаясь на мягких волнах, праздно Забавляетесь в лодке безопасной. Погребаете вы, а не гребете! 68 Лишь до сих пор для тебя, матрона, написана книжка. «Ну а кому же, скажи, дальше писал ты?» — «Себе». Здесь я про стадий пишу, про гимнасий, про термы. Уйди же! Я раздеваюсь: нагих видеть мужчин берегись. Тут, после роз и вина, отбросила стыд Терпсихора И что угодно сболтнуть может она, захмелев. И не намеком уже, но открыто она называет То, что приемлет, гордясь, в месяц Венера шестой; Что посредине своих огородов староста ставит, То, на что дева глядит, скромно прикрывшись рукой. Если я знаю тебя, ты длинную, скучную книжку Бросить хотела. Теперь — жадно прочтешь ее всю. 69 Что эпиграммы свои языком целомудренным пишешь И что в стихах у тебя сальностей нет никаких, Я восхищаюсь, хвалю: непорочней тебя не найдется, А у меня ни листа без непристойностей нет. Ладно: пусть юноши их развращенные, легкие девы Или старик, все еще мучимый страстью, прочтут. Что ж до почтенных твоих и невинных, Косконий, творений — Мальчикам надо читать или девчонкам одним. 70 Прежний Авфидии муж, Сцевин, любовником стал ты, Твой же соперник теперь сделался мужем ее. Чем же чужая жена для тебя своей собственной лучше? Иль ты не можешь любить, если опасности нет? 72 Хочешь со мною ты спать, Савфейя, но мыться не хочешь. Подозреваю, что тут что-то неладное есть. Иль у тебя, может быть, отвислые, дряблые груди, Иль ты боишься открыть голый в морщинах живот, .............................................................................................. Это, однако, все вздор: ты, наверно, прекрасна нагая; Худший порок у тебя: дура набитая ты. 75 Ты уж давно перестал, Луперк, на девчонок бросаться, Что ж ты, безумец, скажи, хочешь взбодриться опять? Не помогают тебе ни эрука, ни лука головки, Ни возбуждающий страсть чабер тебе ни к чему. Начал богатствами ты соблазнять невинные губы, К жизни, однако, и так вызвать Венеру не смог. Кто ж удивится, Луперк, кто же может тому не поверить, Что неспособное встать дорого встало тебе? 77 Ни барабульки тебе, ни дрозды не нравятся, Бетик, И не по вкусу совсем заяц тебе и кабан, До пирогов не охоч и коврижек нисколько не ценишь, Фазис и Ливия птиц не посылают тебе. Каперсы только да лук в вонючем рыбном отстое Вместе с сомнительной ты постною жрешь ветчиной; Любишь камсу и отбросы тунцов с беловатою кожей, Пьешь смоляное вино и презираешь фалерн. Скрытый какой-то порок в животе твоем, видно, таится: Иначе как объяснить, Бетик, что ты гнилоед? 78 Ты на ходу корабля, Павлин, уже помочился. Хочешь мочиться опять? Не потони ты, смотри. 79 Что ни начнет, ничего до конца не доводит Серторий. Думаю, что и в любви то же случается с ним. 82 Любой, кто у Зоила может быть гостем, К подстенным пусть идет обедать он женкам И, трезвый, пусть он пьет из черепка Леды: Ведь это, право, легче и, по мне, чище! В наряде желтом он один на всем ложе, Гостей толкает локтем справа и слева, На пурпур легши и подушки из шелка. Рыгнет он — тотчас подает ему дряблый Развратник зубочистки с перышком красным; А у лежащей с ним любовницы веер Зеленый, чтоб махать, когда ему жарко, И отгоняет мальчик мух лозой мирта. Проворно массажистка трет ему тело, Рукою ловкой обегая все члены; Он щелкнет пальцем — наготове тут евнух И тотчас, как знаток мочи его нежной, Направит мигом он господский уд пьяный. А он, назад нагнувшись, где стоит челядь, Среди собачек, что гусиный жрут потрох, Кабаньим чревом всех своих борцов кормит И милому дарит он голубей гузки. Когда со скал лигурских нас вином поят Иль из коптилен массилийских льют сусло, С шутами вместе он Опимия нектар В хрустальных кубках пьет иль в чашах из мурры; И, надушенный сам из пузырьков Косма, Из золотых ракушек, не стыдясь, мази Нам даст такой, какою мажутся шлюхи. Напившись пьяным, наконец, храпит громко, А мы-то возлежим и храп его тихо Должны сносить и друг за друга пить молча. Такое терпим Малхиона мы чванство, И нечем наказать нам, Руф, его мерзость. 83 Просишь, Корд, ты меня покороче писать эпиграммы. «Ты мне Хионою будь»: право, короче нельзя. 85 Что побудило тебя у любовника вырезать ноздри? Перед тобою ни в чем нос не повинен его. Что ты наделал, дурак? Ничего у жены не пропало, Ежели твой Деифоб в целости все сохранил. 86 Чтоб не читала совсем ты игривую часть этой книжки, Я и внушал и просил, ты же читаешь ее. Но, коль Панникула ты, непорочная, смотришь с Латином, То не найдешь ничего худшего в книжке. Читай! 89 Надо латуком тебе, надо нежною мальвой питаться, Ибо на вид у тебя, Феб, жесточайший запор. 90 Хочет, не хочет давать мне Галла, сказать невозможно. Хочешь не хочешь, понять, что хочет Галла, нельзя. 91 Как-то солдат отставной домой возвращался в Равенну И по дороге пристал к шайке Кибелы скопцов. Спутником верным его был невольник беглый Ахилла, Мальчик, красавец собой и непристойник большой. Это кастратов толпа пронюхав, расспрашивать стала, Где он ложится, но тот тайные козни постиг, Да и солгал, а они поверили. Выпив, заснули. Тотчас взялась за ножи банда зловредная тут, И оскоплен был старик, лежавший с края кровати, Мальчик же спасся: ведь он тихо у стенки лежал. Некогда, ходит молва, подменили девушку ланью. А вот теперь-то олень был беглецом подменен. 92 Просит жена одного простить ей любовника Галл мой. Будто бы двух ему глаз выбить я, Галл, не могу? 93 Хоть прожила ты, Ветустилла, лет триста, Зубов четыре у тебя, волос пара, Цикады грудь и как у муравья ноги И кожи цвет, а лоб морщинистей столы, И титьки дряблы, словно пауков сети; Хоть, по сравненью с шириной твоей пасти, Имеет узкий ротик крокодил нильский, Да и в Равенне лягвы квакают лучше, И в Адриатике комар поет слаще, Хоть видишь столько, сколько видит сыч утром, И пахнешь точно так же, как самцы козьи, И как у тощей утки у тебя гузка, И тазом ты костлявей, чем старик-киник; Хоть, только потушивши свет, ведет банщик Тебя помыться ко кладбищенским шлюхам; Хоть август месяц для тебя мороз лютый, И даже при горячке ты всегда зябнешь, — Стремишься замуж, схоронив мужей двести, И все мечтаешь, дура, чтобы твой пепел Разжег супруга. Кто ж, скажи, такой дурень? Невестой кто, женою звать тебя станет, Раз Филомел и тот тебя назвал бабкой? Уж коль желаешь труп ты свой отдать ласкам, То из столовой Орка стелют пусть ложе: Тебе для брачных гимнов только он годен; Пускай могильщик пред тобой несет факел: Один лишь он подходит для твоей страсти. 94 Заяц, ты говоришь, недожарен и требуешь плети. Что ж, вместо зайца ты, Руф, повара хочешь посечь? 95 «Здравствуй» не скажешь мне сам, но в ответ лишь приветствуешь, Невол, Хоть даже ворон и тот первым всегда говорит. Но почему ж от меня ты ждешь приветствия, Невол? Ты ведь не лучше меня, да и не выше ничуть. Цезари оба меня отличали всегда и дарили, И получил я от них право троих сыновей. Я на устах у людей, мое имя повсюду известно, Слава моя все растет, не дожидаясь костра. Что-нибудь значит и то, что Рим меня видел трибуном, Что из рядов, где сижу, гонит тебя Океан. Милостью Цезаря я добился для стольких гражданства, Что и рабов у тебя стольких, я думаю, нет. Но отдаешься легко, но ловко ты ластишься, Невол. Вижу: ты выше меня! Здравствуй! Победа твоя. 96 Ты блудишь, а не спишь с моей девчонкой, Но трещишь, будто хахаль и любовник. Коль схвачу я тебя, Гаргилий, смолкнешь! 97 Руф, ты, смотри, не давай Хионе читать эту книжку: Я ее малость куснул, может куснуть и она. 98 Тощ насколько твой зад, желаешь знать ты? Задом в зад ты, Сабелл, проникнуть можешь. 99 Нечего, Кердон, тебе обижаться на книжечку нашу: Только твое ремесло я задевал, а не жизнь. Шутки невинные ты извини: почему посмеяться Нам не позволить, коль ты волен за горло хватать? 100 Нарочный мой, кого я в начале шестого отправил, Руф, со стихами к тебе, верно, промок до костей. Дождь ведь пошел проливной, неожиданно хлынувши с неба. Иначе быть не могло, раз посылал я стихи. КНИГА IV 1 Цезаря радостный день, святее зари что в Диктейском Гроте Юпитер узрел, с ведома Иды родясь, О, повторяйся, молю, ты дольше Пилосского века, Тот же являя всегда или прекраснее лик! Чествует долго пускай Тритониду в золоте Альбы Наш властелин и дает многим дубовый венок. Чествует пусть и века в обрашенье великого лустра, Ромула пусть он обряд, чтимый Тарентом, блюдет. Вышние! Многого мы, но земле ведь потребного, просим: Можно ль, за бога прося нашего, скромными быть? 2 Раз, — из всех только он в одежде черной, Представленье пришел смотреть Гораций, Хоть народ и все всадники с сенатом, Со святейшим вождем сидели в белом. Вдруг с небес повалили хлопья снега: Вот теперь и Гораций тоже в белом. 3 Видишь, как густо волна бесшумного водного тока Льется на Цезаря лик и на колени его? Но на Юпитера он не сердит: не тряся головою, Смотрит, смеясь на поток скованных холодом вод. Он ведь привык покорять на Севере звезды Боота И на Гелику смотреть, не вытирая волос. Кто ж изливает, резвясь, с эфира сухие потоки? Подозреваю, послал Цезарев сын этот снег. 4 То, чем пахнет стоячее болото, Чем от серных несет притоков Тибра И от рыбных морских садков загнивших, От похабных козлов во время случки, От сапог утомленного солдата Иль от крашенной дважды в пурпур шерсти, От справляющих шабаш иудеек, Изо рта у несчастных подсудимых Иль от лампы коптящей грязной Леды, Чем разит от сабинской мази мерзкой, От бегущей лисы, от нор гадючьих — Мне милей того, чем ты пахнешь, Басса! 5 Честен ведь ты и бедняк, ты правдив на словах и на деле, Так почему ж, Фабиан, тянет в столицу тебя? Ты никогда не сойдешь ни за сводника, ни за гуляку, Робких ответчиков в суд грозно не сможешь ты звать, Ты не решишься жену соблазнить закадычного друга И не сумеешь прельстить ты одряхлевших старух, Всякий рассказывать вздор и сеять придворные сплетни Или же рукоплескать Глафира с Каном игре. Чем тебе, жалкий ты, жить? «Но я друг надежный и верный...» Вздор это все! И тебе ввек Филомелом не стать. 6 Чище девы невинной слыть ты хочешь И застенчивым жаждешь ты казаться, Хоть ты, Масилиан, того развратней, Кто, размеры Тибулла повторяя, На дому декламирует у Стеллы. 7 В том, что вчера мне дарил, почему отказал ты сегодня, Мальчик мой Гилл, и суров, кротость отбросив, ты стал? Бороду, волосы ты в оправданье приводишь и годы: О, что за долгая ночь сделала старым тебя? Что издеваться? Вчера ты был мальчиком, Гилл, а сегодня, Мне объясни, отчего сделался мужем ты вдруг? 8 Первый час и второй поутру посетителей мучат, Третий — к дневному труду стряпчих охрипших зовет; С трех до пяти занимается Рим различной работой, Отдых усталым шестой вплоть до седьмого дает; Хватит с семи до восьми упражняться борцам умащенным. Час же девятый велит ложа застольные мять; Ну, а в десятый, Евфем, для моих предназначенный книжек, Ты амбросийных всегда занят подачею яств: Цезаря доброго тут услаждает божественный нектар, В час этот мощной рукой скромно он кубки берет. Тут мои шутки давай: ведь стопою к Юпитеру вольной Боязно утром идти Талии было б моей. 9 Сота-медика дочка ты, Лабулла, Мужа бросив, за Клитом устремилась; Влюблена и даришь рукою щедрой. 10 Новую книжку мою, с еще неотглаженным краем И у которой страниц страшно коснуться сырых, Мальчик, в подарок неси пустяковый любимому другу: Первый по праву мои шутки он должен иметь. Но снарядившись беги: пусть книгу пунийская губка Сопровождает, — она к дару идет моему. Право, подчистки, Фавстин, все равно не способны исправить Наши остроты: зараз все их исправит она. 11 Ты, непомерно гордясь своим именем вздорным, надменный, И Сатурнином кому, жалкий ты, совестно быть, Под Паррасийской войну ты Медведицей поднял преступно, Как обнаживший свой меч из-за Фаросской жены. Иль ты забыл о судьбе носившего это же имя, Что уничтожен он был гневной Актийской волной? Иль тебе Рейн обещал то, чего преступнику не дал Нил, и арктической дан больший волне произвол? Даже Антоний — и тот от нашего пал ополченья, Он, кто в сравненье с тобой извергом, Цезарем был. 12 Всем ты, Таида, даешь, но, коль этого ты не стыдишься, Право, Таида, стыдись все что угодно, давать. 13 Женится друг наш Пудент на Клавдии, Руф, Перегрине: Благословенны твои факелы, о Гименей! Редкостный так киннамон сочетается с нардом душистым, Массик прекрасную смесь с медом Тезея дает; Лучше могут сплестись с лозою нежною вязы, Лотос не ближе к воде льнет или мирт к берегам. Ложе их ты осени, о Согласие ясное, вечно, В равном супружестве пусть будет взаимной Любовь: Мужа до старости лет пусть любит жена, а супругу, Даже и старую, муж пусть молодою сочтет. 14 Силий, слава и честь сестер Кастальских, Нарушение клятв народом диким Мощным гласом громящий и коварство Ганнибала, и пунов вероломных Покоряющий славным Сципионам, Позабудь ненадолго ты суровость В декабре, что игрой нас тешит праздной, И гремит там и сям рожком обманным, И костями негодными играет. Одолжи свой досуг Каменам нашим И прочти благосклонно, лба не хмуря, Книжки, что под хмельком от резвых шуток. Ведь и нежный Катулл теперь посмел бы «Воробья» самому послать Марону. 15 Цецилиан, когда тысячу дать попросил ты намедни, Дней через шесть или семь долг обещая вернуть, «Нет у меня», — я сказал, но ты, под предлогом приезда Друга, теперь у меня просишь и блюдо и чаш. Что ж ты — дурак? Иль меня дураком ты, дружок мой, считаешь? Раз я в одной отказал тысяче, — пять одолжу? 16 Вовсе не пасынком, Галл, своей мачехи, судя по слухам, Был ты, когда за отца вышла она твоего. Все же, пока он был жив, нельзя было это проверить. Умер, Галл, твой отец, — мачеха все же с тобой. Пусть от подземных теней будет вызван сам Туллий великий Пусть даже Регул тебя взялся бы сам защищать, Не оправдаться тебе: ведь та, что осталась с тобою После отца, никогда мачехой, Галл, не была. 17 Ты на Ликиску написать стихи просишь, Чтоб, покраснев от них, она пришла в ярость. Хитер ты: хочешь ей один быть мил, Павел! 18 Где, от Випсаньевых близко колонн, сочатся ворота, Где, отсырев от дождя, скользки каменья всегда, Мальчику в горло, когда подходил он под влажную кровлю, Острой сосулькой впилась, оледеневши, вода. После ж, свершив приговор жестокой судьбы над несчастным, В ране горячей его хрупкий растаял кинжал. Где же положен предел своеволию лютой Фортуны? Где же от смерти спастись, раз убивает вода? 19 Эту косматую ткань — питомку секванской ткачихи, Что на спартанский манер мы эндромидой зовем, В дар, хоть и скудный, но все ж в холода декабря не презренный, Я посылаю тебе из чужеземных краев. Борешься ль ты, умастив себя липкою мазью, иль теплый Ловишь рукою тригон, иль запыленный гарпаст. Или же в мяч, не тугой и легкий как пух, ты играешь, Иль вперегонку бежать с Атою резвым пошел, Сквозь этот плащ не проникнет озноб до потного тела, И не проймет тебя вдруг резким Ирида дождем. В этом подарке тебе нипочем будут ветры и ливни, В тирской же ты кисее не упасешься от них. 20 Старенькой все называет себя Цереллия-крошка, Геллия крошкой себя, хоть и старуха, зовет. Если несносна одна, то несносна, Коллин, и другая; Что смехотворно в одной, то тошнотворно в другой. 21 Что богов нет нигде, что пусто небо, Вечно Сегий твердит. И прав он, ибо, Отрицая все это, стал богатым. 22 Первые ласки снеся, но еще не смиренная мужем, В глубь Клеопатра нырнув, скрылась в прозрачной воде, Чтобы объятий бежать. Но беглянку выдала влага: Видно ее было всю даже в глубокой воде. Так за прозрачным стеклом перечесть ты лилии можешь, Так не способен хрусталь нежную розу сокрыть. Бросился я в глубину и насильно срывал поцелуи: Струи прозрачные, вы большего не дали мне! 23 Вот пока ты все медлишь, не решая, Кто второй в эпиграмме и кто первый Из писавших по-гречески поэтов, Пальму первенства, Муза, уже отдал Каллимах добровольно Брутиану. Коль, Кекроповым он пресытясь блеском, Солью римской Минервы увлечется, Пусть за ним буду, Талия, вторым я. 24 Всех до одной, Фабиан, схоронила подруг Ликорида: Вот бы с моею женой ей подружиться теперь! 25 Берег Альтина морской, что поспорит и с дачами в Байях, И Фаэтонову смерть некогда видевший лес, Сола, краса всех Дриад, которую Фавн Антеронов У Евганейских озер выбрал в супруги себе, Ты, Аквилея моя, орошенная Леды Тимавом, Где в семиустой струе Киллара Кастор поил, — Все вы под старость моим прибежищем будете тихим, Если смогу выбирать место для отдыха я. 26 Если к тебе не ходил целый год я здороваться утром, Знаешь, убыток какой, Постум, я здесь потерпел? Дважды тридцать, иль нет — трижды двадцать сестерциев, верно. Постум, прости, но дрянной тоги дороже цена. 27 Часто, Август, мои ты хвалишь стихи, но завистник В это не верит. Так что ж? Реже ли хвалишь ты их? Разве ты лишь на словах мне честь оказал, а на деле Не одарил меня так, как не способен никто? Желчно он снова, смотри, грызет свои черные ногти. Так ты меня одари, Цезарь, чтоб он извелся! 28 Хлоя, юному ты дала Луперку Тканей тирских, испанских и червленых, Тогу, в теплом омытую Галезе, Сардониксов индийских, скифской яшмы И чеканки последней сто червонцев. И, чего ни попросит, все ты даришь. О влюбленная в гладеньких бедняжка, Донага тебя твой Луперк разденет! 29 Слишком много, Пудент, я стихов моих выпускаю: До пресыщения их надоедает читать. Редкое нравится нам: так первый овощ вкуснее, Так же дороже для нас розы бывают зимой; Так набивает себе любовница хищная цену Спесью: открытая дверь не привлечет молодежь. С книгою Персия мы считаемся чаще одною, Чем с «Амазонидой» всей, Марса бесцветным трудом. Так же и ты, из моих любую книжку читая, Думай, что нет остальных: выше оценишь ее. 30 Байских вод избегай, рыбак, — поверь мне, — Чтоб домой без греха ты мог вернуться. Это озеро — рыб приют священных, Что привыкли к хозяину и лижут Руку, коей на свете нет сильнее. Каково: имена они все носят И на зов господина приплывают! Нечестивый один ливиец, как-то Зыбкой удочкой там таща добычу, Глаз лишился и вдруг, ослепнув сразу, Рыбы пойманной он не мог увидеть и, крючки святотатственные бросив, Подаяньем живет у вод он байских. Уходи от греха, пока не поздно, Простодушно подбросив в волны корму, И почтителен будь к священным рыбам. 31 Зная, что в книжках моих упомянутым быть ты стремишься И полагаешь, что есть в этом немалый почет, Пусть я погибну, коль сам постоянно о том не мечтаю И не хотел бы тебя видеть в своих я стихах. Имя, однако, твое, что по милости жестокосердой Матери носишь своей, чуждо источнику Муз. Произнести ведь его ни Полимнии, ни Мельпомене, Ни Каллиопе самой с помощью Феба невмочь. Имя поэтому ты себе выбери милое Музам: Ведь «Гипподама» всегда слышать не сладко тебе. 32 Заключена и блестит в слезе сестер Фаэтона Эта пчела и сидит в нектаре будто своем. Ценная ей воздана награда за труд неустанный: Верно, желанна самой смерть ей такая была. 33 Ежели книг у тебя обработанных ящики полны, То почему не издашь, Сосибиан, ничего? «Наши стихи, — говоришь, — наследник издаст». Но когда же? Ведь уж пора бы тебя, Сосибиан, помянуть. 34 Аттал, хотя и грязна твоя тога, но сущую правду Высказал тот, кто назвал тогой ее снеговой. 35 Сшиблись, лбы наклонив, друг с другом робкие лани (Видели мы), и сразил рок одинаковый их. Замерли гончие псы пред добычей, и гордый охотник, Остолбенев, опустил свой бесполезный кинжал. Нежные души такой отчего разгорелися страстью? Так налетают быки, так погибали мужи. 36 Черноволос ты, но седобород: окрасить не мог ты Бороду (в этом вся суть), Ол, ну а голову мог. 37 «Коран мне сотню тысяч, да Манцин двести, Да триста тысяч Титий, да Альбин вдвое, Мильон Сабин мне должен и Серран столько ж; С поместий и квартир мильона три чистых, Да с пармских стад дохода мне шестьсот тысяч». Ты, Афр, мне каждый божий день твердишь это. Я все запомнил лучше, чем свое имя. Чтоб мог терпеть я, отсчитай-ка мне денег, А то, по правде, и стошнить меня может: Ведь больше, Афр, не в силах слушать я даром. 38 Галла, ты мне откажи: пресыщает любовь без мучений, Но без конца берегись, Галла, отказывать мне. 39 Серебра всевозможного добыл ты: У тебя одного Мирон старинный, У тебя одного Скопас, Пракситель, Для тебя одного чеканил Фидий, Да и Ментора вещи у тебя лишь. Гратий подлинный тоже есть в избытке, С позолотою блюда каллаикской И настольный резной прибор от предков. Но среди серебра всего, как странно, Нет, Харин, никакой посуды чистой. 40 В дни, когда процветал Писонов род величавый, Да и ученого Дом Сенеки чтим был втройне, Царствам столь славным тебя одного предпочел я, мой Постум: Всадник ты был и бедняк, мне же ты консулом был. Тридцать зим отсчитал я, Постум, вместе с тобою, И на постели одной мы засыпали вдвоем. Нынче дарить, расточать ты можешь, сделавшись знатен И состоятелен: жду, Постум, что сделаешь ты. Нет ничего от тебя, а к другим царям опоздал я. Что же, Фортуна, сказать можешь ты? «Постум надул!» 41 Вслух собираясь читать, ты что ж себе кутаешь горло? Вата годится твоя больше для наших ушей! 42 Если бы мальчика кто когда-нибудь мог мне доставить, Слушай, какого бы я, Флакк, попросил бы тогда: Должен, во-первых, он быть с побережья нильского родом, — Больших проказ ни одна не порождает страна; Снега белее он будет пускай: в Мареотиде смуглой Редок оттенок такой, а потому и красив; Ярче, чем звезды, глаза должны быть, а волосы мягко Падать к плечам: завитых, Флакк, не люблю я волос; Низким должен быть лоб, а нос — с небольшою горбинкой, Пестумской розы алей быть его губы должны. Пусть принуждает, когда не хочу, а хочу — не захочет, Пусть постоянно вольней будет, чем сам господин. Мальчиков пусть он бежит и девочек прочь отгоняет: Взрослым пусть будет для всех, мальчиком — мне одному. «Я понимаю, меня не надуть; и, по-моему, прав ты: В точности, — скажешь ты мне, — наш Амазоник таков». 43 Не назвал, Коракин, тебя я бабой: Не настолько я смел и опрометчив, Да и нет у меня охоты к сплетням. Коль назвал, Коракин, тебя я бабой, Из бутыли пусть Понтии я выпью, Пусть Метилия кубок осушу я: Я клянусь желваком тебе сирийским, Берекинтским безумием клянусь я! А сказал я ведь то, что всем известно, Что и сам отрицать ведь ты не станешь: И назвал, Коракин, тебя я гнусным. 44 Здесь в зеленой тени винограда недавно был Весбий, Сок благородной лозы полнил здесь пьяную кадь: Эти нагория Вакх любил больше Нисы холмистой, Здесь на горе хоровод резво сатиры вели. Лакедемона милей места эти были Венере, И Геркулесовым здесь славен был именем дол. Все уничтожил огонь и засыпал пепел унылый. Даже и боги такой мощи не рады своей. 45 Эти за сына дары, фимиам воскуряя обильно, Феб, Палатинский тебе счастлив Парфений воздать. Пусть, пятилетье свое теперь начиная второе, Бурр завершит и живет множество олимпиад. Внемли молитвам отца! Да любит тебя твое древо, Да веселится твоя истинным девством сестра! Неувядаемо пусть цветет твоя вечная юность, Феб! Да не будут твоих Бромия кудри длинней! 46 В Сатурналии стал Сабелл богатым, И по праву теперь Сабелл надменен: Он считает и громко заявляет, Что всех стряпчих теперь он превосходит. Самомненье такое у Сабелла От дробленых бобов и мерки полбы, Трех полфунтиков ладана и перца, От луканских колбас с кишкой фалисской. От бутыли сирийской с гретым суслом, От мороженых фиг в горшке ливийском, От улиток, и луковиц, и сыра. Взял еще от клиента из Пицена Горсть оливок он в ящичке не емком, И, резцом гончара точенных грубо, Семь сосудов столовых из Сагунта, Изваяния из испанской глины, Да с широкой каймой цветной салфетку. Сатурналий Сабелл обильней этих За последние десять лет не видел. 47 Выжжен красками здесь Фаэтон у тебя на картине. Дважды зачем захотел ты Фаэтона спалить? 49 Тот, поверь мне, мой Флакк, ничего в эпиграммах не смыслит, Кто их забавой пустой или потехой зовет. Больше забавы у тех, кто пишет про завтрак Терея Лютого, иль про обед твой, кровожадный Тиест, Или как сыну Дедал прилаживал плавкие крылья, Иль как циклоп Полифем пас сицилийских овец. Нет! Нашим книжкам чужда пустая напыщенность вовсе, Сирмой безумной совсем Муза не грезит моя. «Но ведь поэтов таких превозносят, восторженно хвалят». Хвалят их, я признаю, ну а читают меня. 51 Хоть и шести у себя никогда ты не видывал тысяч, Цецилиан, но шесть слуг всюду носили тебя. Ну а когда получил от богини слепой два мильона И распирают мошну деньги, ты ходишь пешком. Что по заслугам твоим и во славу тебе пожелать бы? Цецилиан, да вернут боги носилки тебе! 52 Если на парочке коз, Гедил, ты будешь кататься, То из козленка, Гедил, ты превратишься в козла. 53 Он, кто стоит пред тобой в святилище нашей Паллады Или же, Косм, у дверей нового храма торчит; С посохом старец, с сумой, у которого комом седые Волосы, кто до груди грязной оброс бородой; Он, чей засаленный плащ свалялся на голой кровати; Он, кому пищу за лай, встретясь, толпа подает, — Киник, ты думаешь, он? Обманчива лживая внешность: Он ведь не киник совсем, Косм. «Ну, а кто ж?» Сукин сын. 54 Ты, кому было дано коснуться Тарпейского дуба И по заслугам листвой первой увенчанным быть, Полностью всеми, Коллин, коль умен ты, пользуйся днями: Может быть, нынешний день — это последний твой день. Трех Прядильщиц вовек никому умолить не случалось: Точно блюдут они все ими назначенный день. Будь ты богаче, чем Крисп, будь ты доблестней даже Трасея И Мелиора пышней великолепного будь, — Кончит Лахеса урок, смотает сестер веретена, И перережется нить Пряхой одною из трех. 55 Луций, сверстников наших честь и слава, Ты, кто древнему Каю с отчим Тагом Не даешь уступать речистым Арпам, — Пусть рожденный среди твердынь Аргивских Воспевает в стихах Микены, Фивы Или славный Родос, а то и Спарты Сладострастной палестры в память Леды, Нам же, родом из кельтов и гиберов, Грубоватые родины названья В благодарных стихах позволь напомнить: Город Бильбилу, сталью знаменитый, Что и нориков выше и халибов, И железом гремящую Платею На Салоне, хоть мелком, но бурливом, И с водой, закаляющей доспехи; И Риксам хороводы, и Тутелу, И попойки у кардуев веселых, И с гирляндами алых роз Петеру, Риги — наших отцов театр старинный, И Силаев, копьем разящих метко, И озера Турасии с Тургонтом, И прозрачные струи Тветониссы, И священный дубняк под Бурадоном, Где пройтись и ленивому приятно, И поля Вативески на откосе, Где на крепких волах наш Манлий пашет. Ты, читатель изысканный, смеешься Этим сельским названьям? Смейся вволю! Эти села милей мне, чем Бутунты. 56 Ради тех щедрых даров, что ты шлешь старикам и вдовицам, Хочешь, чтоб щедрым тебя, Гаргилиан, я назвал? Мерзостней нет ничего, и нигде никого не найдется Гаже тебя, кто свои сети дарами зовет. Так обольщает крючок коварный жадную рыбу, Так соблазняет хитро глупых приманка зверей. Великодушным как быть и щедрым, если не знаешь, Я научу: одаряй, Гаргилиан, ты меня. 57 Держат плененным меня Лукрина беспутного воды В пемзовых гротах, где бьют теплой струею ключи. Ты же, Фавстин мой, избрал поселенца аргивского царство, То, куда двадцать столбов римской дороги ведут. Но нестерпимо палит немейского чудища сердце И разжигает огонь байских горячих ключей. Ну так прощайте, ключи священные с берегом милым, Вы, обиталище Нимф, влажных приют Нереид! Вы Геркулеса холмы побеждайте в морозную зиму, Но уступите теперь Тибура вы холодку. 58 Галла, в потемках одна ты горюешь о смерти супруга. Совестно, видно, тебе плакать о муже при всех. 59 К змейке, пока по ветвям Гелиад она кралась плакучих, Капля стекла янтаря и преградила ей путь; Все удивлялась она, что держится липкой росою, Как замерла она вдруг, в слезке сгущенной застыв. Царственной ты не кичись своей, Клеопатра, гробницей. Если могила змеи так превосходит твою. 60 Летней порой под Кастр и в Ардею можно поехать Или туда, где палит землю созвездье Клеон, Раз Куриаций клянет прохладный Тибура воздух, Посланный смертью на Стикс прямо с прославленных вод. Нам никуда не уйти от судьбы: с приближением смерти Даже и Тибур тебе может Сардинией стать. 61 Что получил от друга тысяч ты двести, На этих днях, Манцин, довольный ты хвастал; А у поэтов ты, — четвертый день нынче, — Когда болтали мы, сказал нам, что платье, Подарок от Пампуллы, стоит все десять; А настоящий сардоникс, да в три слоя, И камней пара, цветом, как волна моря, Даны тебе, ты клялся, Целией с Бассой. Вчера, во время Поллионова пенья, Ты из театра вдруг пустился вон с криком, Что получил в наследство тысяч ты триста, А рано утром — сто, да и в обед сотню. Чем провинились мы, друзья твои, тяжко? Жестокий! Пожалей ты нас! Скорей смолкни! А если уж не может твой язык стихнуть, То ври такое, что приятно нам слушать. 62 В Тибур Гераклов уйти Ликорида-смуглянка решила, Веря, что темное все белым становится там. 63 В Байи Цереллия-мать из Бавлов отправилась морем, Но погубила ее злобная ярость волны. Славу свою вы теперь утратили, воды, преступно Даже Нерону служить не пожелавшие встарь! 64 Малый Юлия садик Марциала, Что садов Гесперидских благодатней, На Яникуле длинном расположен. Смотрят вниз уголки его на холмы, И вершину его с отлогим склоном Осеняет покровом ясным небо. А когда затуманятся долины, Лишь она освещенной выдается. Мягко к чистым возносится созвездьям Стройной дачи изысканная кровля. Здесь все семеро гор державных видно, И весь Рим осмотреть отсюда можно, И нагорья все Тускула и Альбы, Уголки все прохладные под Римом, Рубры малые, древние Фидены И счастливую девичьею кровью Анны рощицу щедрую Перенны. Там, — хоть шума не слышно, — видишь, едут Соляной иль Фламиньевой дорогой: Сладких снов колесо не потревожит, И не в силах ни окрик корабельный, Ни бурлацкая ругань их нарушить, Хоть и Мульвиев рядом мост и быстро Вниз по Тибру суда скользят снятому. Эту, можно сказать, усадьбу в Риме Украшает хозяин. Ты как дома: Так он искренен, так он хлебосолен, Так радушно гостей он принимает, Точно сам Алкиной благочестивый Иль Молорх, что недавно стал богатым. Ну, а вы, для которых все ничтожно, Ройте сотней мотыг прохладный Тибур Иль Пренесту, и Сетию крутую Одному нанимателю отдайте. А по-моему, всех угодий лучше Малый Юлия садик Марциала. 65 Всегда Филена слезы льет одним глазом. Ты спросишь, как же это так? Другой вытек. 66 Жизни твоей обиход всегда был, Лин, захолустным, И невозможно никак было б дешевле прожить. Чистилась тога твоя лишь в Иды и редко в Календы, А для обеда одежд десять ты лет не сменял. Зайца — поля, кабана тебе рощи давали бесплатно, Жирных дроздов посылал свой же обрысканный лес; Рыбы улов для тебя из речных омутов добывался, Красный кувшин тебе лил непокупное вино; Слуг из Аргосской земли ты себе не выписывал юных, Но окружала простой сельская челядь очаг; Ключницу ты обнимал или грубого мызника бабу, Ежели похоть твою воспламеняло вино. Дома пожар не палил твоего, а Сириус — поля, В море не гибли суда, да ведь и не было их. Ты никогда не играл ни в какие азартные игры, А на орехи одни бережно кости метал. Где же, скажи мне, мильон наследства от матери-скряги? Нет его! Право же, Лин, ловко ты всех обыграл! 67 Гавр умолял ему дать сотню тысяч сестерциев, бедный, Претора, бывшего с ним в дружбе, как он полагал. «Сотню мне надо одну, — говорил он, — добавить к трем сотням, Чтобы как всадник я мог Цезарю рукоплескать». Претор сказал: «Одарить мне ведь надо и Скорпа и Талла, И хорошо, если я сотней одной обойдусь». О негодяй! Постыдись сундука ты с ненужным богатством: Всаднику ты отказал, а не откажешь коню? 68 Ешь хорошо, а меня угощаешь ты на сто квадрантов. Ты на обед меня, Секст, или на зависть зовешь? 69 Правда, сетином всегда или массиком ты угощаешь, Папил, но вина твои не одобряет молва: Из-за него, говорят, четырех уж супруг потерял ты. Знать я не знаю о том, Папил, но пить не хочу. 70 Веревки Аммиану ссохшийся кончик В своей последней отказал отец воле. Подумать кто ж, ответь мне, Маруллин, может, Что будто Аммиан желал отцу смерти? 71 Долго я девы ищу, Сафроний Руф, по столице, Чтоб отказала она: нету отказа у них. Будто бы грех отказать, будто в этом зазорное что-то, Будто на это запрет: нету отказа у них. Девственниц, значит, и нет? Их тысячи! В чем же тут дело? Дать не откажут они, но никогда не дают. 72 Требуешь все от меня в подарок ты, Квинт, моих книжек, Нет у меня: их продаст книгопродавец Трифон. «Деньги платить за пустяк, за стихи? Да с ума не сошел я! Я не дурак!» — говоришь. Но ведь и я не дурак. 73 В тяжкой болезни Вестин, когда час приближался последний И предстояло ему Стикс роковой переплыть, Начал сестер умолять, кончавших урочную пряжу, Хоть ненадолго его черную нить протянуть. Будучи мертв для себя, для друзей он живым оставался. Эти святые мольбы тронули мрачных богинь. Тут, разделивши свои богатства, и очи смежил он, Веря, что смертный конец старость ему принесла. 74 Видишь, как смело на бой устремляются кроткие лани? Видишь ли ты, какова ярость у робких зверей? На смерть жаждут они сшибиться слабыми лбами. Ланей ты хочешь сберечь, Цезарь? Собак натрави. 75 Счастлива ты и душой, Нигрина, и счастлива мужем, И среди Лация жен первое имя — твое. С радостью ты отдала родовые богатства супругу, Чтобы в сообществе с ним ими совместно владеть. Пусть в погребальном костре Капанея сгорает Эвадна, Слава не меньшая пусть взносит Алкесту до звезд. Ты совершенней: живя, ты верность свою доказала, И не пришлось тебе смерть делать залогом любви. 76 Шесть ты мне тысяч послал, когда я просил их двенадцать. Чтобы двенадцать ты дал, двадцать четыре спрошу. 77 Никогда у богов богатств не клянчил, А доволен я был и счастлив малым. Но теперь уходи, прошу я, бедность! В чем причина такой мольбы внезапной? Да Зоила хочу я видеть в петле. 78 Шестидесятый уже урожай при тебе обмолочен, И в голове у тебя много белеет волос, Ты же повсюду снуешь в столице, и нету такого Кресла, чтоб ты не бежал утром с приветом к нему; И без тебя ни один не посмеет трибун появиться, Консулы оба всегда в свите увидят тебя; Склоном священным идешь ты по десять раз в день к Палатину И о Парфениях лишь да о Сигерах трубишь. Пусть, так и быть, молодым это можно, но нет безобразней, Афр, мне поверь, ничего, чем надоеда старик. 79 Ты завсегдатаем был у меня, Матон, в Тибуртине. Что ж покупаешь его, дурень, ты сам у себя? 80 Ты в лихорадке, Марон, декламируешь: если не знаешь. Что это бред, не в уме, право, ты, друг мой, Марон. Ты декламируешь даже больной и даже в ознобе: Если иначе вспотеть ты не способен, — пускай. «Это же важная вещь!» Ошибаешься: если проникнул Внутрь лихорадки огонь, важная вещь — замолчать. 81 Фабулла, эпиграмму прочитав нашу На то, что не откажет ни одна дева, Уже один, другой и третий раз просьбой Пренебрегла. О, будь с влюбленным ты мягче: Отказ, по мне, хорош, но не отказ вечный! 82 Также и эти, мой Руф, поднеси Венулею ты книжки И попроси уделить мне его малый досуг, Чтобы, забыв о делах и заботах своих ненадолго, Он не с угрюмым лицом слушал безделки мои. Но не за первым он пусть иль последним их кубком читает, А в промежутке, когда Вакху любезен задор. Если же обе читать покажется долго, один ты Свиток сверни: разделив, ты сократишь этот труд. 83 Коль ты спокоен, то нет никого тебя, Невол, противней; Коль удручен, никого, Невол, нет лучше тебя. Если спокоен, — на нас не глядишь ты и всех презираешь: Нет ни свободных тебе, ни благородных людей. Коль удручен ты, — даришь, называешь царем, государем, Невол, и в гости зовешь. Будь удрученным всегда! 85 Все мы пьем из стекла, ты же, Понтик, — из мурры. Зачем же? Чтобы прозрачный бокал разницы вин не открыл. 86 Коль аттическим быть ушам угодной Хочешь, книжка, то надо непременно, Чтоб одобрил тебя Аполлинарий. Щепетильней он всех и всех ученей, Но и всех беспристрастней и радушней. Если он наизусть тебя запомнит, Ни завистников фырканья не бойся, Ни злосчастной оберткой стать макрели. Коль осудит, сейчас же на прилавки Ты ступай к продавцам соленой рыбы, Раз годна лишь мальчишкам для каракуль. 87 Рядом с собою всегда ребенка, Фабулл, твоя Басса Держит, игрушкой его и утешеньем зовя. Но удивительней то, что детей она вовсе не любит. Так для чего ж это ей? Ветры пускает она. 88 Не отдарил ты меня ничем за мой скромный подарок, А уж сегодня все пять дней Сатурналий прошли. Ну, хоть бы скрупулов шесть серебра мне Сентиция дал ты, Хоть бы платок, что тебе плакса клиент преподнес, Хоть бы сосуд, что от крови тунцов из Антиполя красен, Или же дал бы мне смокв мелких сирийских горшок, Хоть бы пиценских маслин прислал ты мне в плоской плетенке, Чтобы потом говорить, будто меня не забыл. Можешь других обмануть ты словами и милой улыбкой, А для меня навсегда будешь притворщиком ты. 89 Ну, довольно тебе, довольно, книжка: Докатились уж мы до самой скалки, Ты ж все дальше вперед идти стремишься, И последний листок тебя не сдержит, Так, как будто не кончено с тобою, Хоть покончено прямо с первых строчек. И читатель уже ворчит усталый, И писец даже мой и тот уж просит: «Ну, довольно тебе, довольно, книжка!» КНИГА V 1 Это — тебе, на холмах ли теперь ты Палладиной Альбы, Цезарь, где Тривию ты, где и Фетиду ты зришь, Или ответам твоим внимают правдивые сестры, Где в подгородной тиши сонная плещет волна, Иль полюбилась тебе дочь Солнца, иль мамка Энея, Или целебный родник Анксура светлого вод, Шлю я, о верный оплот государства и счастие наше: В благополучье твоем милость Юпитера к нам. Только прими, и подумаю я, что ты все прочитаешь, И, легковерен, как галл, буду гордиться тогда. 2 Вам, матронам, и юношам, и девам, Мы страницы вот эти посвящаем. Ты же, тянет кого к бесстыдным шуткам И кому по душе их непристойность, Ты игривых прочти четыре книжки. В этой, пятой, — забавы для владыки; И Германик ее, не покрасневши, Пред Кекроповой девой прочитает. 3 Дегис, который живет близ берега, ставшего нашим, От покоренных глубин Истра пришедший к тебе, Цезарь, был поражен лицезреньем хранителя мира И, говорят, обратясь к свите, воскликнул он так: «Мне благосклонней судьба, чем брату, коль вижу воочью Бога, которого он может лишь издали чтить». 4 Несет вовсю от Мирталы вином вечно, Но листья, нам в обман, жует она лавра, К вину не воду подбавляя, а зелень. И всякий раз, как покрасневшей и вспухшей Ее ты повстречаешь где-нибудь, Павел, Сказать ты можешь: «Напилась она лавра!» 5 Красноречивейший Секст, Палатинской блюститель Минервы, Где наслаждаешься ты гением бога вблизи, — Ибо дано тебе знать зарождение мыслей владыки И сопричастником быть дум сокровенных вождя, — Книжкам и нашим ты дай, пожалуйста, где-нибудь место: Там, где находится Марс, или Педон, иль Катулл. С «Капитолийской войной», поэмой небесною, — рядом Будут Марона стихи — Музы трагической дар. 6 Коль не тяжко вам, Музы, и не трудно, Так Парфению нашему скажите: «Да продлится твой век и будет счастлив, И при Цезаре жизнь свою ты кончишь, Всем на зависть всегда живя в довольстве! Пусть твой Бурр возрастет отца достойным! Свитку робкому, краткому позволь ты За порог перейти дворца святого. Светлый час ведь Юпитера ты знаешь, Час, когда его лик сияет кротко И когда он ко всем нисходит просьбам. Да и просьб-то чрезмерных ты не бойся: О большом или трудном не попросит Свиток в пурпуре, с черными рожками И обмазанный весь кедровым маслом. Не давать ведь его, держать лишь надо, Точно ты ничего не предлагаешь». Коль сестер девяти владыку знаю, Сам он книжку пурпурную попросит. 7 Как обновляет пожар огнем ассирийские гнезда, Если минуло уже Фениксу десять веков, Так же и Рим молодой сложил свою ветхую старость, И на защитника он стал походить своего. Я умоляю: забудь, Вулкан, о давнишней обиде! Сжалься: хоть Марс нам отец, но и Венера нам мать. Сжалься, отец: и тебе лемносские цепи супруга Резвая пусть извинит, кротко тебя полюбив! 8 Господина эдикт и бога Рима, Что опять закрепил ряды скамеек, Где бы всадники лишь одни сидели, Начал было хвалить в театре Фасис, Фасис в красном пурпурном одеянье И с лицом от надменности надутым: «Наконец-то сидишь теперь с удобством И достоинство всадников вернулось; Нас толпа не теснит и не марает!» Но когда, развалившись, так болтал он, Этим пурпурным наглым одеяньям Вдруг Леит приказал убраться с места. 9 Недомогал я, но тут ко мне, нимало не медля, Ты появился, Симмах, с сотней своих школяров. Начали щупать меня сто рук, ледяных от мороза: Без лихорадки, Симмах, был я, а вот и она. 10 «Как объяснить, почему живым отказано в славе И современников чтит редкий читатель своих?» В зависти кроется тут, без сомнения, Регул, причина: Предпочитает она новому старое все. Неблагодарных, влечет нас к древней сени Помпея, Хвалят всегда старики плохонький Катула храм. Энния, Рим, ты любил читать при жизни Марона, Над Меонидом самим век издевался его; С рукоплесканьем венок доставался редко Менандру, Да и Назон был одной только Коринне знаком. Вам же, о книжки мои, совсем торопиться не надо: Если по смерти придет слава, то я не спешу. 11 И сардоникс, и смарагд, и алмаз, и топаз украшают Кольца на пальце одном нашего Стеллы, Север. Много камней на перстах у него, а в стихах еще больше Блеска. Вот почему руку украсил он так. 12 То, что Масклион гордо шаткий камень Балансирует, шест на лоб поставив, Иль что Нин-великан, напрягши мышцы, Семь или восемь мальчишек поднимает, Представляется мне не трудным делом, Раз всего на одном каком-то пальце Целых десять девиц мой Стелла носит. 13 Беден я, Каллистрат, и всегда, признаюсь, был я беден, Но безупречным во всем всадником я остаюсь. Все и повсюду меня читают, и слышится: «Вот он!» То, что немногим дала смерть, подарила мне жизнь. А у тебя-то на сотню колонн опирается кровля, Доверху полон сундук нажитым в рабстве добром; С нильской Сиены полей ты обширных имеешь доходы, Множество стад для тебя галльская Парма стрижет. Вот каковы мы с тобой, но быть, чем я, ты не можешь, Стать же подобным тебе может любой из толпы. 14 Всегда Нанней привык сидеть в ряду первом, Когда любое место мог занять всякий, Но, два-три раза согнан, перенес лагерь И, примостившись посреди самих кресел, За Гаем и за Луцием сидит третьим. Оттуда голова под колпаком смотрит И гнусно на спектакль глядит одним глазом. Но снова, жалкий, выгнан, он в проход вышел, И, кое-как присевши на скамью с края, Он поместился так, что не поймешь сразу: Коль всадник глянет, — сидя, коль Леит, — стоя. 15 Пятая книга уже моих шуток, Август, выходит, И не пеняет никто, что он стихами задет. Многие, наоборот, читатели рады, что имя Их я прославил и тем увековечил его. «Но, хоть и славишь других, тебе-то какая в том польза?» Пользы, пожалуй, и нет, но... мне приятно писать! 16 Что не серьезное я, — хоть к нему и способен, — а шутки Предпочитаю писать, ты, друг-читатель, виной. Ты ведь читаешь мои и по Риму стихи распеваешь, Но ты не знаешь, чего стоит мне эта любовь. Коль под защиту бы я Серпоносного храм Громовержца Взял иль с несчастных взимал плату ответчиков я, С множества я моряков получал бы испанское масло, Деньгами разными всю пазуху я б измарал. Ну а теперь мне и гость, и товарищ по выпивке — книжка, И лишь задаром для всех эти страницы милы. Но не одной похвалой и древние были довольны, Коль и Алексий певцу даром ничтожнейшим был. «Ты превосходно сказал, — говоришь, — и тебя мы захвалим!» Не понимаешь? Смотри! Стряпчим заделаюсь я! 17 Дедами, предками ты и громкими их именами Хвалишься все, и совсем всадник не пара тебе, Геллия: все говоришь, что лишь за сенатора замуж Вышла бы. Ну, а глядишь, за коробейником ты. 18 За то, что в декабре, когда летят свечки, Салфетки, ложки, и бумажные книжки, И остродонные горшки с сухой сливой, Послал тебе я лишь своих стихов список, Сочтешь меня поди невежей иль скрягой. Но мне противны скрытые в дарах козни: Всегда крючок в подарке: всякий ведь знает, Что пойман карп, когда проглотит он муху. А раз бедняк подарка богачу-другу Не шлет, о Квинтиан, зови его щедрым. 19 Если по правде сказать, величайший Цезарь, то века Ни одного предпочесть веку нельзя твоему. Видано ль было когда достойнейших столько триумфов? У Палатинских богов было ли столько заслуг? Марсов был Рим при каком из правителей лучше и больше, И при каком из вождей шире свобода была? Есть, однако, порок, пускай и один, но не малый: То, что за дружбу наград не получает бедняк. Кто помогает теперь старинному верному другу Или в чьей свите, скажи, собственный всадник идет? В дни Сатурналий послать или ложечку, весом в полфунта, Или же тогу, ценой в десять ничтожных грошей, — Это роскошный уже от царей надменных подарок, А золотыми в мошне вряд ли кто станет звенеть. Так что, поскольку друзей у нас нет, то ты, Цезарь, будь другом: Доблесть такая в вожде будет приятней всего. Ты уже, вижу, под нос себе смеешься, Германик, Что я совет подаю к собственной пользе своей. 20 Если б нам, Марциал мой, можно было Коротать свой досуг вдвоем беспечно, Проводя свое время как угодно, И зажить настоящей жизнью вместе, То ни атриев, ни домов магнатов, Ни докучливых тяжб, ни скучных сделок Мы не знали б, ни гордых ликов предков. Но прогулки, рассказы, книжки, поле, Портик, Девы родник, аллеи, термы Развлекали бы нас и занимали. А теперь нам нет жизни, и мы видим, Как хорошие дни бегут, уходят, И хоть гибнут они, а в счет идут нам. Разве кто-нибудь, жить умея, медлит? 21 Ритор Аполлодот, называвший Децима Квинтом, Так же как Красса порой именем Макра он звал, Начал их правильно звать. Вот видишь, Регул, как важен Ревностный труд: записав, он заучил имена. 22 Если б я утром тебя не хотел, не заслуживал видеть, То до Эсквилий твоих, Павел, мне б долог был путь. Но с Тибуртинским столбом живу я совсем по соседству, Где на Юпитеров храм старенький Флора глядит: Надо подъем одолеть от Субуры по узкой дороге И по камням ступеней, грязных и мокрых всегда; Там, где за мулом мул на канатах мрамора глыбы Тащит, с трудом перейдешь улицу, видишь ты сам. Но тяжелее всего, что после мытарств бесконечных Скажет привратник, что нет, Павел мой, дома тебя! Вот и впустую весь труд, да и тога-то вся пропотела: Вряд ли тебя посещать стоит такою ценой. Вечно невежи друзья у того, кто будет услужлив: Коль ты уходишь с утра, Павел, какой ты мне царь? 23 В платье цвета травы ты, Басс, одевался в ту пору, Как о театра местах временно смолкнул закон. После того же, как вновь возродил его благостный цензор И Океан защищать всадников может права, Ты лишь в червленом плаще иль в одежде, окрашенной в пурпур. Стал красоваться и тем хочешь других обмануть. Басс, не бывает одежд ценою в четыреста тысяч, Иначе первым из всех Корд мой имел бы коня. 24 Гермес — Марсова племени утеха, Гермес может по-всякому сражаться, Гермес — и гладиатор и учитель, Гермес — собственной школы страх и ужас, Гермес — тот, кого сам боится Гелий, Гермес и Адволанта презирает, Гермес всех побеждает невредимый, Гермес сам себя в схватках замешает, Гермес — клад для барышников у цирка, Гермес — жен гладиаторских забота, Гермес с бранным копьем непобедимый, Гермес грозный своим морским трезубцем, Гермес страшный и в шлеме под забралом, Гермес славен во всех деяньях Марса, Гермес вечно един и триединый. 25 «Четырехсот у тебя, Херестрат, не имеется тысяч: Видишь, подходит Леит, прячься скорей, убегай!» Эй, кто назад позовет, возвратит уходящего кто же? Эй, кто из верных друзей щедро даст денег ему? Стих мой, скажите, кого в веках и народах прославит? Кто не желает совсем в водах Стигийских пропасть? Это не лучше ль, спрошу, чем красным дождем на подмостки Брызгать, чтоб сцену залил всю благовонный шафран? Чем на дурацких коней потратить четыреста тысяч, Чтоб позолоченный нос Скорпа повсюду блестел? О бестолковый богам, о предатель друзей лицемерный! Не убежден и теперь? Слава погибла твоя! 26 За то, что альфой пенул мною ты назван Недавно, Корд, когда я сочинял шутки, Почувствовал, пожалуй, ты прилив желчи? Ну что ж? Зови меня за это тог бетой. 27 И по уму, и по знаньям твоим, и по нравам, и роду Всадник доподлинный ты, но в остальном ты — плебей. Право, не стоят того четырнадцать первых скамеек, Чтобы, бледнея, сидеть там, коли войдет Океан. 28 Чтоб добрым помянул тебя Мамерк словом, Ты не добьешься, Авл, будь ты сама доблесть: Хоть будешь выше Куриев в любви братской, Приветливей Рузонов, кротче ты Нервы, Честней Мавриков, справедливей, чем Макры, Речист, как Регул, остроумен, как Павел, — Он ржавым все равно сгрызет тебя зубом. Тебе, пожалуй, он покажется злобным, По мне же, тот, кому никто не люб, — жалок. 29 Если мне зайца даришь, ты, Геллия, все повторяешь: «Семь наступающих дней будешь красивым ты, Марк». Если не шутишь со мной, если правду, мой свет, говоришь ты, Геллия, ты никогда зайца не ела сама. 30 Ты, и Софокла котурн заслуживший по праву и также Лиры калабрской себе славу стяжавший, Варрон, Труд отложи и оставь речистого сцену Катулла, Да и элегию брось с гладкой прической ее, А прочитай-ка стихи, в декабре не презренные дымном, Что в подходящее я время тебе подношу; Ежели только, Варрон, не считаешь удобней и лучше В дни Сатурналий со мной ты на орехи играть. 31 Видишь ты, как на быках молодых наездники ловко Прыгают, как без труда с ношей мирятся быки? Этот висит на вершине рогов, тот бежит по лопаткам Взад и вперед: на быке машет оружием он. Дикий же зверь неподвижно застыл: безопасней арена Быть не могла б, и страшней на поле было б упасть. Страха в движениях нет, и хотя о первенства пальме Мальчик и думать забыл, но беспокоится бык. 32 Даже квадранта жене, Фавстин, не завещано Криспом. «Ну а кому ж отказал он состоянье?» Себе. 33 Стряпчий какой-то стихи, говорят, мои щиплет. Не знаю. Но коль узнаю, кто ты, стряпчий, то горе тебе! 34 Мать Флакцилла и ты, родитель Фронтон, поручаю Девочку эту я вам — радость, утеху мою, Чтобы ни черных теней не пугалась Эротия-крощка, Ни зловещего пса Тартара с пастью тройной. Полностью только шесть зим она прожила бы холодных, Если бы столько же дней было дано ей дожить. Пусть же резвится она на руках покровителей старых И по-младенчески вам имя лепечет мое. Нежные кости пусть дерн ей мягкий покроет: не тяжкой Будь ей, земля, ведь она не тяготила тебя. 35 Когда Евклид, одетый в алое платье, Кричал, что двести тысяч со своих вотчин Имеет в Патре, а с коринфских — и больше, И род свой славный он выводит от Леды, С Леитом споря, что его сгонял с места, Богатый всадник этот знатный и гордый Внезапно ключ огромный выронил тут же... Коварней никогда, Фабулл мой, ключ не был! 36 Некто, которого я, Фавстин, в моей книжке прославил, Делает вид, что за ним долга нет. Эдакий плут! 37 Дитя, отрадней лебединой мне песни, Овцы Фалантова Галеза мне мягче, Нежнее устриц из лукринских вод тихих, Кому ни перлов Эритрейского моря Не предпочел бы, ни индийской ты кости, Ни снегу белому, ни лилиям свежим, Чьи кудри и бетийского руна лучше, Блестящей рейнских кос и золотой векши; Она дышала точно Пестума розы, И точно первый мед аттических сотов, И как янтарь душистый из руки теплой; И представлялся рядом с ней павлин гадким, И некрасивой белка, феникс же пошлым — Эротия, которой прах еще тепел, Которой злополучный срок судьбы горькой Шестой еще зимы не дал прожить полной, Была моя любовь, забава и радость, А Пет, мой друг, мне запрещает быть грустным, Хоть в грудь он бьет, как я, и волосы рвет он: «Не стыдно ль, — говорит он, — о рабе плакать? Вот я супругу схоронил, и все жив я: Была и знатной, и богатой, и гордой». Скажи, что друга Пета может быть тверже? Мильонов двадцать получил, и все жив он! 38 Всадника ценз (кто не знает того?) у Каллиодора, Секст, но ведь Каллиодор брата имеет еще. Кто говорит «раздели четыреста», делится фигой: Разве вдвоем на одном можно коне усидеть? Что же до брата тебе, на что тебе Поллукс несносный? Ведь и без Поллукса ты Кастором все-таки был. Раз вы — один, почему ж сидеть-то вы будете двое? Встань-ка! Ведь синтаксис твой, Каллиодор, захромал! Или же Леды сынам подражай ты (сидеть вместе с братом Недопустимо) и с ним попеременно сиди. 39 Раз по тридцать в году ты завещанья Составлял, мой Харин, и все лепешки Получал от меня с тимьяном Гиблы. Изнемог я совсем: Харин, помилуй! Иль брось завещать, иль разом сделай То, о чем постоянно врет твой кашель: Опростал я мошну и все шкатулки! Пусть богаче я был бы даже Креза, Я б, Харин, даже Ира стал беднее, Коль мои без конца бобы ты ел бы. 40 Артемидор, написал ты Венеру, а чтишь ты Минерву. Что ж удивляться, что труд всем отвратителен твой? 41 Хоть ты женоподобней, чем скопец дряблый, Да и слабей еще гораздо, чем Аттис, По ком Кибелы оскопленный галл воет, Ты о законах зрелищ, о рядах судишь, Трабеях, смотрах в Иды, пряжках и цензах, На бедняков рукой лощеной ты кажешь. А вправе ль ты сидеть со всадником вместе, Не знаю, Дидим, но с мужьями не вправе. 42 Ловкий грабитель, взломав сундук, украдет твои деньги, До основанья твой дом буйное пламя сожжет, Да и должник не отдаст тебе ни процентов, ни долга, Ты не получишь семян с нивы бесплодной назад; Лживой подругою твой управляющий будет обобран, Вместе с товаром корабль будет потоплен волной. Не угрожает судьба лишь тому, что друзьям подарил ты: Только одно, что ты дал, будет твоим навсегда. 43 Зубы Таиды черны, белоснежны Лекании зубы. Что ж? Покупные одни, ну а другие — свои. 44 Что случилось с тобой, что вдруг случилось? Приглашал я тебя, Дентон, обедать, Ты ж четырежды — чудо! — отказался! Без оглядки бежишь и скрыться хочешь От того, кого ты в театрах, в термах, По столовым по всем искал недавно. Значит, стол соблазнил тебя жирнее И обильная кухня пса сманила. Но чуть-чуть погоди: как надоешь ты, Из богатой ты кухни будешь выгнан И к привычным объедкам вновь вернешься! 45 Басса, ты все говоришь, что ты молода и красива. Басса привыкла давно то, чего нет, говорить. 47 Дома, клянется Филон, никогда не обедал он. Значит, Он без обеда сидит, если не позван никем. 48 Иль не всесильна любовь? Остригся Энколп, хоть и против Был господин, но не смог все же ему запретить. Плача, позволил Пудент; о дерзостном так Фаэтоне Плакал отец, но ему все-таки вожжи он дал; Так был похищен и Гил; так и, матери скорбной на горе, С радостью кудри свои узнанный отдал Ахилл. Но не спеши, волосам не верь, умоляю, коротким И подожди вырастать ты на щеках, борода! 49 Раз, когда ты сидел один, случайно За троих, Лабиен, тебя я принял. Сбил со счета меня твой лысый череп; Ведь с обеих сторон на нем волосья, И такие, что мальчику под стать бы; Посредине же гол он, и не видно Никаких волосков на плеши длинной. Этот грех в декабре тебе был кстати, При раздаче нам цезарских гостинцев; Целых три ты унес с собой корзинки. Но, раз схож ты, как вижу, с Герионом, Берегись ты ходить в Филиппов портик; Геркулесу ты можешь там попасться! 50 Если, тебя не позвав, Харопин, я обедаю дома, Тотчас же я для тебя злейшим врагом становлюсь; Рад бы насквозь ты меня пронзить мечом обнаженным, Если узнаешь, что мой топят очаг без тебя. Что же, ни разу нельзя тайком от тебя отобедать? Право же, глотки наглей я, Харопин, не видал! Брось-ка, пожалуйста, ты наблюденье за кухней моею: Повару дай моему за нос тебя поводить! 51 Вот этот, у кого в руке бумаг столько, Кто безбородых кучею писцов сдавлен, Кто на записки, что к нему везде тянут, И на прошенья с важным видом все смотрит, Как будто он Катон, иль Брут, иль сам Туллий, Не скажет, Руф, — пускай грозят ему пытки, — Ни по-латыни, ни по-гречески «здравствуй». Не веришь? Ну так поздоровайся сам с ним. 52 То, чем ты мне услужил, я помню и век буду помнить. Так почему ж я молчу, Постум? Да ты говоришь! Стоит мне только начать о подарках твоих, как сейчас же Перебивают меня: «Сам он мне все рассказал!» Кое-что делать вдвоем не след: одного тут довольно. Хочешь, чтоб я говорил? Ну так ты сам помолчи. Постум, поверь мне: хотя твои подарки богаты, Но дешевеют они из-за твоей болтовни. 53 Что о колхийке, мой друг, что пишешь ты все о Тиесте? Что в Андромахе нашел или в Ниобе ты, Басс? Лучше всего для твоих писаний, по мне, подошел бы Девкалионов потоп иль Фаэтонов пожар. 54 Без подготовки говорить стал мой ритор: Не записав, сказал: «Кальпурний мой, здравствуй!» 55 «Птиц повелитель, скажи, кого ты несешь?» — «Громовержца». — «Что же в руке у него негу перунов?» — «Влюблен». — «Чьим же зажжен он огнем?» — «Ребенка». — «Что кротко на бога, Клюв приоткрыв, ты глядишь?» — «О Ганимеде шепчу». 56 Пристаешь ты давно ко мне с вопросом, Луп, кому обученье сына вверить. Всех и риторов ты и грамотеев, Мой совет, избегай: не надо сыну Знаться ни с Цицероном, ни с Мароном. Пусть Тутилий своей гордится славой! Если ж сын — стихоплет, лиши наследства. Хочет прибыльным он заняться делом? Кифаредом пусть будет иль флейтистом. Коль окажется мальчик тупоумен, Пусть глашатаем будет или зодчим. 57 Не обольщайся, коль я господином зову тебя, Цинна: Часто приветствую так я и раба твоего. 58 Завтра, как говоришь, поживешь ты, Постум, все завтра. Завтра-то это когда ж, Постум, наступит, скажи? Как далеко это завтра? Откуда нам взять его надо? Может быть, скрыто оно в землях парфян и армян? Завтра ведь это — уже Приама иль Нестора сверстник. Сколько же стоит, скажи, завтра-то это твое? Завтра ты поживешь? И сегодня-то поздно жить, Постум: Истинно мудр только тот, Постум, кто пожил вчера. 59 Ни серебра я тебе, ни золота не посылаю, Стелла речистый, и все ради тебя самого. Всякий, кто ценное шлет, отдаренным быть ценным желает: Из затрудненья тебя выведет глина моя. 60 Лай, пожалуй, на нас везде и всюду И дразни, сколько хочешь, гнусной бранью: Наотрез отказал тебе я в славе, Как хотел ты, желая в наших книжках Стать каким ни на есть известным свету. Есть ли дело кому, ты жил иль не жил? Пропадай же ты пропадом, несчастный! Но пусть даже найдутся в нашем Риме Иль один, или два, иль три-четыре, Что не прочь бы скоблить собачью шкуру, Но у нас-то ведь нет такого зуда! 61 Кто такой этот кудряш, что вечно с твоею женою? Кто он, скажи, Мариан? Кто такой этот кудряш? Он, кто неведомо что лепечет ей в нежное ухо, Облокотившись рукой правой о стул госпожи? Он, у кого на перстах крутятся легкие кольца И у кого на ногах ни одного волоска? Не отвечаешь ты мне? Дела супруги ведет он, — Как говоришь ты, — твоей. Да, тот и честен и тверд, Облик которого весь обличает, что он управитель: Хийский Анфидий и тот ревностней быть бы не мог. О Мариан, заслужил ты вполне оплеухи Латина, Я убежден, что еще сменишь Панникула ты! Дело супруги ведет? Кудряш этот занят делами? Нет, не делами жены, делом он занят твоим. 62 Будь как дома, мой гость, пожалуйста, в нашей усадьбе, Если способен лежать прямо на голой земле, Иль уж с собой принеси ты собственной утвари вдоволь: Ведь уж давно у гостей просит пощады моя. Нет у меня тюфяка, не набитого даже, на ложе, И, оборвавшись и сгнив, все перетяжки висят. Все-таки дом этот наш на двоих пусть будет: я больше Сделал, усадьбу купив; меньшее сделай: обставь. 63 «Мненья какого ты, Марк, о наших книжках, ответь мне!» — Часто в волненье меня просишь ты, Понтик, сказать. Я восхищен, поражен: ничего не может быть лучше! Перед талантом твоим даже сам Регул — ничто. «Вот как? Так пусть вознесет тебя Цезарь, пусть и Юпитер Капитолийский!» — Да нет, право, пусть лучше тебя. 64 Вдвое больше, Каллист, налей ты в чашу фалерна, Ты же, Алким, положи летнего снега туда. Пусть благовонный амом мне на волосы льется обильно, Пусть осеняют виски наши гирлянды из роз. Повелевают нам жить соседние мавзолеи, Провозвещая, что смерть может грозить и богам. 65 Небо Алкиду в удел, невзирая на мачехи козни, Дали Немеи гроза и аркадийский кабан, И укрощенный борец из Ливии, к бою готовый, И в сицилийскую пыль сваленный Эрик-гигант, Страшное чудище Как, в лесной обитавший пещере И заставлявший коров задом идти наперед. Зрелищ арены твоей это часть ничтожная, Цезарь! Каждое утро мы здесь видим страшнее бои. Сколько тут валится туш, тяжелее немейского дива, Скольких сражает твое вепрей менальских копье! Коль повторился бы бой тройной с пастухом иберийским, Есть у тебя, кто бы мог и Гериона убить. Пусть же ведется подсчет головам у чудовища Лерны: Страшная гидра — ничто противу нильских зверей! Небо Алкиду за все великие подвиги боги Дать поспешили, но ты поздно получишь его. 66 Ждешь ты привета всегда, никого не приветствуешь первый. Так ведь ты, Эмилиан, станешь «последним прости». 67 Тою порою, когда на зимовку свою отлетали Ласточки снова, в гнезде птичка осталась одна. Вновь возвратившись весной, они беззаконье открыли И разорвали за то птицы беглянку в клочки. Поздняя кара: должна преступная мать растерзанью Быть предана, но когда был ею Итис убит. 68 Локон тебе я прислал, моя Лесбия, северной девы: Знай, что ты всех превзошла блеском волос золотых. 69 Нечем, Антоний, тебе попрекнуть фаросца Потина, А Цицеронова смерть хуже проскрипций твоих. Меч обнажаешь зачем против римских уст ты, безумец? Сам Катилина ведь так не запятнал бы себя. Был преступный солдат подкуплен золотом гнусным, И непомерной ценой рот ты заткнул лишь один. Выгодно ль столько платить за молчание уст благодатных? За Цицерона теперь каждый начнет говорить. 70 Целых десять мильонов от патрона Получить не успел Сириск, как сразу Их, по всем четырем шатаясь баням И харчевням, где сидя пьют, растратил. Вот так глотка: проесть все десять, Максим, Да еще не возлечь за стол при этом! 71 Здесь, где под Требулой дол простерся прохладный и влажный, Где даже Рак не гнетет зелени свежей лугов, Хутор здесь, никогда не палимый Львом Клеонейским, И Эолийским всегда Нотом ласкаемый дом Ждут тебя, милый Фавстин; проводи на холмах этих лето, И отогреешься ты в Тибуре даже зимой. 72 Руф, кто способен назвать Громовержца матерью Вакха, Тот и Семелу отцом Вакховым может назвать. 73 Что тебе не дарю своих я книжек. Хоть и просишь о том ты неотступно, Изумлен ты, Феодор? Да мне важно, Чтоб и ты не дарил своих мне книжек. 74 Юных Помпеев земля Европы и Азии скрыла, Сам он в Ливийской земле, если он только в земле. Не удивляйся, что прах их по целому миру рассеян: Праха такого вместить место одно не смогло б. 75 Лелию, что за тебя вышла замуж, бояся закона, Вправе законною, Квинт, именовать ты женой. 76 Частым отравы питьем принес Митридат себе пользу, Ибо вредить не могли лютые яды ему. Так же себя оберег ты дрянными обедами, Цинна, И потому никогда с голоду ты не помрешь. 77 Ходит везде про тебя, Марулл, неплохая острота: Будто бы кто-то сказал: «Маслице в ухо он льет». 78 Если скучно тебе обедать дома, У меня голодать, Тораний, можешь. Если пьешь пред едой, закусок вдоволь: И дешевый латук, и лук пахучий, И соленый тунец в крошеных яйцах. Предложу я потом (сожжешь ты пальцы) И капусты зеленой в черной плошке, Что я только что снял со свежей грядки, И колбасок, лежащих в белой каше, И бобов желтоватых с ветчиною. На десерт подадут, коль хочешь знать ты, Виноград тебе вяленый и груши, Что известны под именем сирийских, И Неаполя мудрого каштаны, Что на угольях медленно пекутся; А вино станет славным, как ты выпьешь. Если ж после всего, как то бывает, Снова Вакх на еду тебя потянет, То помогут отборные маслины, Свежесобранные с пиценских веток, И горячий горох с лупином теплым. Не богат наш обед (кто станет спорить?), Но ни льстить самому, ни слушать лести Здесь не надо: лежи себе с улыбкой. Здесь не будет хозяев с толстым свитком, Ни гадесских девчонок непристойных, Что, похабными бедрами виляя, Похотливо трясут их ловкой дрожью. Но, — что ни надоедно, ни противно, — Кондил-крошка на флейте нам сыграет. Вот обед наш. За Клавдией ты сядешь: Ведь желанней ее у нас не встретишь! 79 Ты на обеде одиннадцать раз, Зоил, поднимался, В платье застольном всегда новом являясь опять, Чтобы в одежде сырой не мог твой пот застояться, Чтобы не мог простудить кожи горячей сквозняк. Что ж это я-то, Зоил, за обедом твоим не потею? Видно, одежда одна сильно меня холодит. 80 Если есть у тебя хоть меньше часа, Одолжи мне его, Север, прошу я, Для оценки и чтенья наших шуток. «Да ведь праздника жалко мне!» Пожертвуй Ты, пожалуйста, им и не досадуй. Коль с речистым Секундом прочитаешь (Или слишком нахальна наша просьба?) Эту книжку, то ей придется больше Быть в долгу у тебя, чем у владельца, Ибо будет спокойна, что Сизифа Не увидит мучений с шатким камнем, Коль ученый Секунд с моим Севером Сгладят всю ее цензорским подпилком. 81 Эмилиан, ты всегда останешься бедным, коль беден: Деньги даются теперь только одним богачам. 82 Двести тысяч ты, Гавр, обещался мне дать, но зачем же, Раз не способен ты был и десяти-то мне дать? Или ты можешь их дать, да не хочешь? Но это же гнусно! Да пропади ты совсем, Гавр, малодушный подлец! 84 Уже мальчик орехи бросил с грустью: Вновь учиться зовет крикун наставник; И, в обманные кости проигравшись, Извлеченный из тайного притона, Охмелевший игрок эдила молит. Сатурналий окончился весь праздник, А подарков ничтожных, даже меньших, Чем обычно, мне, Галла, не дала ты. Что же? Пусть мой декабрь пройдет впустую, Но ты знаешь, что скоро ведь и ваших Сатурналий канун — Календы марта: Отдарю я тебя тогда на славу. КНИГА VI 1 Посылаю тебе шестую книжку, Марциал дорогой, мой друг любимый. Если тонкий твой слух ее исправит, Ей не будет так боязно и страшно В руки Цезаря мощные отдаться. 2 Шуткой считался обман священного факела брака, И неповинных мужчин шутка была холостить. Твой же на это запрет поколениям будущим, Цезарь, Помощь дает и велит честно рожденными быть. Ни любодей при тебе, ни скопец появиться не сможет, А до тебя — о, позор! — был и скопец любодей. 3 о, народись! Ты судьбой обещан дарданцу Иулу, Истинный отпрыск богов, мальчик великий, родись! Чтобы маститый отец бразды тебе вечные вверил Для управленья вдвоем миром до старости лет. Пусть белоснежным перстом тебе Юлия нить золотую Тянет и выпрядет все Фриксова овна руно. 4 Цензор лучший из всех, владык владыка, И триумфами Рим тебе обязан, И рожденьем и возрожденьем храмов, Городами, театрами, богами, Ну а главное — нравов чистотою. 5 Приторговав для себя дорогую в деревне усадьбу, Дать мне сто тысяч взаймы, Цецилиан, я прошу. Не отвечаешь ты мне, но ответ я в молчании слышу: «Ты не отдашь!» Для того, Цецилиан, и прошу. 6 Трое в комедии лиц, а любит, Луперк, твоя Павла Всех четырех: влюблена даже в лицо без речей. 7 С той поры как закон возродился Юлиев снова И водворилась, Фавстин, в семьях стыдливость опять, И тридцати-то еще не минуло полностью суток, А Телесина пошла замуж в десятый уж раз. Замуж идти столько раз не брак, а блуд, по закону. Меньше б я был оскорблен, будь она шлюхой, как есть. 8 Двое преторов, четверо трибунов, Стряпчих семеро, десять стихотворцев К некой девушке сватались недавно, Дочке некого старца. Тот немедля Выдал дочь за глашатая Евлога. Что, Север, разве глупо поступил он? 9 Ты засыпаешь, Левин, в Помпеевом сидя театре, И недоволен, когда поднял тебя Океан? 10 Несколько тысяч на днях просил я Юпитера дать мне. «Тот тебе даст, — он сказал, — храмы который мне дал». Храмы-то, правда, он дал Юпитеру, мне же он тысяч Не дал: Юпитера я, глупый, о малом просил. Но ни суровости в нем, ни облака не было гнева, Как благодушен он был, просьбу читая мою! Так он глядит, диадемы даря умоляющим дакам, На Капитолий идя и возвращаясь с него. Дева, молю, громовержца наперсница нашего, молви, Коль при отказе он так смотрит, то как же — даря? Так я сказал, и рекла, отложив Горгону, Паллада: «В том, что еще не дано, видишь, безумец, отказ?» 11 Ты удивляешься, Марк, что Пилада вместе с Орестом Нет в наши дни? Но Пилад то же пивал, что Орест; Лучший хлеб и дрозды никогда не давались Оресту, Но накрывался всегда им одинаковый стол. Устриц лукринских ты жрешь, водянистую ем я улитку, Хоть и порода моей глотки не хуже твоей. Кадмов Тир тебе шлет, мне же Галлия грязная ткани: Хочешь, чтоб пурпур твой, Марк, в грубом плаще я любил? Чтоб я представил собой Пилада, представь мне Ореста, Не на словах только, Марк: чтоб быть любимым, люби. 12 Что покупные косы ей принадлежат, Твердит Фабулла. Разве, Павел, врет она? 13 Кто же поверит, что ты не изваяна Фидием или Что не Паллады рукой, Юлия, ты создана? Уст не сковав немотой, отвечает сверкающий мрамор, И на спокойном лице светится отблеск живой. Не в закоснелой руке Ацидалии лента играет, Что сорвана у тебя с шеи, дитя Купидон. Чтобы и Марса увлечь и царя громовержца, пусть просит Пояс Юнона ей дать, да и Венера — тебя. 14 Что писать ты стихи способен ловко, Утверждаешь, Лаберий. Что ж не пишешь? Кто к писанью стихов способен ловких, Пусть и пишет: сочту его героем. 15 Ползал пока муравей в тени Фаэтонова древа, Капнул янтарь и обвил тонкое тельце его. Так, при жизни своей презираемый всеми недавно, Собственной смерти ценой стал драгоценностью он. 16 Ты, своим видом мужей, а серпом блудодеев страшащий, Малый участок земли в месте укромном храни. В сад твой, куда при тебе не пробраться старому вору, С пышноволосою пусть девою мальчик войдет. 17 Циннам, ты называться хочешь Цинной. Разве нет в этом, Цинна, варваризма? Ведь коль раньше бы ты Вораном звался, Ты таким же манером стал бы Вором. 18 В землях Гиберии спит священная тень Салонина, Лучше какой ни одна Стикса не знала жилищ. Плакать, однако же, грех, ибо тот, кем, Приск, ты оставлен, Жизнь продолжает свою там, где он жить предпочел. 19 Ни в насилье, ни в ране, ни в отраве — Все-то дело мое в моих трех козах, И сужусь я с соседом, что украл их, А судье доказать лишь это надо. Ты ж о битве при Каннах, Митридате, О жестоком пунийцев вероломстве И о Муциях, Мариях и Суллах Во весь голос кричишь, рукой махая. Да скажи же ты, Постум, о трех козах! 20 Феб, я взаймы попросил сотню тысяч сестерциев дать мне, Ты мне ответил: «Да ты просишь, я вижу, пустяк». Справки наводишь теперь, колеблешься, медлишь дней десять — Мучишь себя и меня. Лучше уж, Феб, откажи! 21 Браком Венера связав Иантиду со Стеллой-поэтом, Весело молвила: «Я большего дать не могла». Так при супруге сказав, ему на ухо молвит игриво: «Ну же, смотри, баловник, ты у меня не греши! Часто неистово я колотила проказника Марса: Непостоянен он был, в брак не вступивши со мной. Но, с той поры как он мой, ни разу неверен он не был: Был бы желанным такой честный Юноне супруг». Молвив, волшебным ремнем по груди ударила мужа. К пользе удар, но побей ты уж, богиня, двоих. 22 За сожителя выйдя, Прокулина, И любовника сделавши супругом, Чтоб закон тебя Юлиев не тронул, Ты не замуж пошла, а повинилась. 23 Требуешь, Лесбия, ты, чтобы вечно я был наготове, Но ведь, поверь мне, не все можно всегда напрягать. Пусть и руками меня и словами меня обольщаешь, Противоречит тебе властно твое же лицо. 24 Никого нет резвей Харисиана: В Сатурналии в тоге он гуляет. 25 О Марцеллин мой, отца безупречного истинный отпрыск, Под Паррасийским ярмом хладной Медведицы ты Выслушай то, что тебе скажет старый отцовский приятель, И пожеланья его бережно в сердце храни: Будь осмотрительно-храбр, и тебя безудержная смелость Пусть не несет на мечи или на копья врагов. Пусть безрассудных влечет и в бой, и к свирепому Марсу, Ты ж и отцу и вождю воином можешь служить. 27 Дважды сосед мой, Непот, — ведь твой поблизости Флоры Дом, и в старинных живешь также Фицелиях ты. Правда, есть дочь у тебя, лицом совершенный родитель, Чем подтверждает она матери честность своей, Незачем все же беречь так ревниво фалерн многолетний: Лучше ты ей завешай полные бочки монет. Пусть она будет добра, богата, но пить будет сусло, И с госпожою стареть новая будет бутыль. Пусть не бездетных одних виноград услаждает цекубский: Могут пожить и отцы, правду тебе говорю! 28 Мелиора отпущенник известный, Что погиб при всеобщей скорби в Риме, Господину утехой быв недолгой, Здесь, под мрамором этим, юный Главкий У Фламиниевой зарыт дороги. Чист душою он был и нравом скромен, Остроумен, блестящ, благообразен. Чтоб двенадцать он жатв у нас увидел, Не осталось прожить ему и года. Плачь же! Нет ничего печальней, путник. 29 Не рядовой из домашних рабов, не с невольничьих рынков — Мальчик, достойный вполне чистой господской любви. Хоть не способный еще оценить хозяйского дара, Главкий отпущен уже был Мелиором своим. Милость такая за нрав и за прелесть? Но кто был милее? Кто был настолько красив, точно сам бог Аполлон? Жизнь несравненных кратка, и редко дается им старость, Пусть же не будет таким милым, что мило тебе. 30 Дай ты сразу сестерциев шесть тысяч, Лишь сказав мне: «Бери, возьми, даю я», — Был бы должен тебе я, Пет, все двести. А теперь, раз даешь их с проволочкой В семь иль девять Календ, коль счет мой верен, То, по правде, скажу тебе я прямо: Потерял ты, мой Пет, свои шесть тысяч. 31 Ты позволяешь жене, Харидем, с врачом развлекаться? Без лихорадки ты жизнь хочешь окончить свою. 32 Хоть не решен был исход гражданской войны Энионой (Мог бы, пожалуй, еще слабый Отон победить), Предал проклятию он кровавые Марсовы битвы, Твердой рукою насквозь грудь поразивши себе. Пусть даже Цезаря был Катон превосходнее в жизни, Смертью Отона, скажи, разве он мог превзойти? 34 Жажду твоих поцелуев взасос, Диадумен! «А скольких?» Ты заставляешь меня счесть Океана валы, Раковин россыпи счесть по всему Эгейскому морю И над Кекропа холмом реющих пчел сосчитать, Рукоплескания все и крики в полном театре, Если внезапно народ Цезаря лик увидал. Сколько Катулл умолил дать Лесбию, я не желаю: Жаждет немногого тот, кто в состоянье считать. 35 Громко крича, ты просил о семи клепсидрах для речи, Цецилиан, и судья волей-неволей их дал. Много и долго зато говоришь ты, и, все нагибаясь К фляжке стеклянной своей, теплую воду ты пьешь. Чтоб наконец утолил ты и голос и жажду, все просим, Цецилиан, мы тебя: выпей клепсидру до дна. 38 Видел ли ты, как Регул-малыш (еще трех не минуло Лет ему), слушая, сам хвалит отца своего? Как он, завидя его, сползает с колен материнских И в прославленье отца чувствует он и свое? И восклицанья, и «Сто мужей», и толпы окруженье Тесное, Юлиев дом — все привлекает его. Резвого отпрыск коня так же облаком пыли утешен, Так и бычок молодой нежным бодается лбом. Боги! Исполнить молю и отца и матери просьбы: Сына услышал бы сам Регул, обоих — она. 39 Отцом с Маруллой семерых ты стал, Цинна, Но не детей: твоим никто из них сыном Не может быть, и ни соседа, ни друга, Но все зачаты на рогожах и нарах И видом обличают матери похоть. Один — в кудряшках мелких: смотрит он мавром; Отец его, конечно, повар твой Сантра. А вот другой — курносый и с губой толстой; Он точка в точку вылитый борец Панних. Кто в третьем не признает пекаря сына, Кто знал и видел гнойноглазого Даму? Четвертый — с наглым взглядом и с лицом бледным От полюбовника рожден тебе Лигда; Пронзи, коль хочешь, сына: нет греха в этом. А этот — голова колом, торчат уши (Он ими движет так, как будто он ослик), Кто ж усомнится, что он сын шута Кирты? А две сестры — брюнетка с рыжею — дочки Флейтиста Крота и приказчика Карпа. Ублюдков стадо было бы твое полным, Когда скопцом Корез бы не был иль Диндим. 40 Было нельзя предпочесть никого тебе, Ликорида. Но никого предпочесть нынче Гликере нельзя. Будет она, как и ты, но такой, как она, ты не будешь: Время всесильно! Тебя жаждал, а жажду ее. 41 Кто декламирует, шерсть намотав на горло и шею, Видно, не может никак ни говорить, ни молчать. 42 Если в баньке Этруска ты не мылся, Ты умрешь, Оппиан, мытья не знавши. Так не могут нигде нас нежить воды: Ни Апона источник, чуждый женам, Ни струя Синуэссы, ни горячий Ток из Пассера, или гордый Анксур, Феба заводи, или сами Байи. Нет нигде столь безоблачного неба: Самый день там сияет дольше, свет же Ниоткуда позднее не уходит. Там Тайгета зеленый блещет мрамор, И друг с другом там спорят краски камня, Что ломали фригийцы и ливийцы. Пышет жаром сухим оникс там жирный, И офиты огнем согреты легким. Коль по сердцу тебе лаконский способ, Ты, сухим насладившись жаром, можешь Влагой Марция или Девы мыться, Где вода так чиста и так прозрачна, Будто там и воды-то нет ни капли, А лигдийский один сверкает мрамор, Но тебе все равно, и ты давно уж, Видно, слушать меня не хочешь больше: Ты умрешь, Оппиан, мытья не знавши. 43 Кастрик, покуда тебя ласкают блаженные Байи И в беловатой ты там плаваешь серной воде, Я отдыхаю в тиши спокойной номентской деревни, В хижине скромной моей средь необширных полей. Это — мой байский припек, это — тихая влага Лукрина, Это милей для меня, Кастрик, всех ваших богатств. Некогда нравилось мне на любые хваленые воды Ездить, и долгий мне путь не утомителен был. Нынче — люблю я пожить в усадьбе поближе к столице И наслаждаюсь, коль там можно бездельничать мне. 44 Кажется, Каллиодор, тебе, что ты очень забавен, Что у тебя вдоволь соленых острот. Все потешает тебя, над всем готов ты смеяться, Воображая, что так всем за столом угодишь. Если же я кое-что не мило скажу, а по правде, То не решится никто, если пригубишь ты, пить. 45 Побаловались, и все! Идите, проказницы, замуж: Нынче дозволена вам чистая только любовь. Чистая это любовь? Летория вышла за Лигда: Худшей женою она будет, чем шлюхой была. 47 Чистого Нимфа ключа, что к Стелле-другу струится И к господину течет в дом драгоценный его, Нумы ль супруга тебя послала из Тривии грота, Или из хора Камен Муза девятая ты, — В жертву приносит тебе по обету свинью молодую Марк, что украдкой твоей выпил, болея, воды. Будь же довольна моим прегрешеньем и дай насладиться Ей безмятежно: пусть мне жажда на пользу пойдет. 48 Не обольщайся, что громко кричат тебе римляне «браво»: Вовсе, Помпоний, не ты, — красноречив твой обед. 49 Не из ломкого высечен я вяза, И не сделан мой вверх торчащий столбик Из какой ни попало древесины: Он из прочного резан кипариса, Что ни сотни веков не устрашится, Ни гниенья от старости глубокой. Берегись же, кто б ни был ты, разбойник! Ибо стоит тебе рукою хищной Хоть бы ягодку тронуть винограда, Заработаешь ты немедля шишку, — Кипарис я недаром, верь не верь мне! 50 В пору, когда посещал друзей он достойных и честных, В тоге холодной ходил нищим бедняк Телесин. С той же поры как заискивать стал у развратников гнусных, Земли, столы, серебро он покупает себе. Хочешь ты стать богачом, Битиник? Ступай к негодяям: Чистый тебе поцелуй, право, не даст ни гроша. 51 Часто, Луперк, приглашая гостей, ты меня забываешь, Вот и придумал я, чем можно тебе досадить. Я раздражен: приглашай ты меня, зазывай, и проси ты... «Что же ты сделаешь?» Я? Сделаю что? Да приду. 52 Здесь погребен Пантагат, скончавшийся в юные годы, Это и горе и скорбь для господина его. Ловкий он был брадобрей: едва прикасаясь железом, Волосы стричь он умел ровно и щеки обрить. Да, хоть и будешь, земля, ему мягкой и легкой, как должно, Быть невозможно тебе легче искусной руки. 53 В баню он с нами ходил, пообедал веселый, и все же Рано поутру найден мертвым был вдруг Андрагор. Просишь, Фавстин, объяснить неожиданной смерти причину, Да Гермократа-врача видел он ночью во сне. 54 Если «такой» и «с таким» запретишь ты Секстилиану, Авл, говорить, то, увы, трех ему слов не связать. «Что ж это с ним?» — говоришь. Я открою свои подозренья: Думаю, Секстилиан любит «такого с таким». 55 Киннамоном и кассией ты вечно Из гнезда гордой птицы густо смазан И, разя точно банка Никерота, Коракин, ты смеешься, что не пахнем? Лучше всяких духов ничем не пахнуть! 56 Если в шерсти твоя грудь, если голени в жесткой щетине, Думаешь ты, Харидем, этим молву обмануть? Выщипи, право, себе ты волосы всюду на теле И, ощипавши себя, спину свою оголи. «Ради чего?» — говоришь. Да ведь разное люди болтают: Лучше тебе, Харидем, будет миньоном прослыть. 57 Пряди поддельных волос ты, Феб, под помадою прячешь И закрываешь ты плешь краскою цвета волос. Для головы прибегать к цирюльнику вовсе не надо: Лучшею бритвою, Феб, губка послужит тебе. 58 На Паррасийских вблизи ты любуешься, Авл мой, Медведиц И на медлительный ход гетского неба светил, Я же, к Стигийским волнам едва не попав в это время, Видел уж мрачный туман на Елисейских полях. Как ни устали глаза, но тебя они вечно искали, И с холодеющих уст имя слетало твое. Если мне прялки сестер не черные выпрядут нити И не глухими к мольбе боги пребудут моей, Здравым к здоровому мне ты вернешься в Латинскую землю, Всадником славным, неся первого пила почет. 59 И раздражен и ворчит, что вовсе не знает прохлады Баккара из-за своих сотен одежд шерстяных; Ждет не дождется он пасмурных дней и ветра со снегом, И ненавистна ему оттепель зимней порой. Вред причинили какой тебе наши, жестокий, лохмотья, Сбросить которые с плеч может порыв ветерка? Было б гораздо честней, человечней гораздо бы было, Если б и в августе ты кутался в байку свою! 60 (61) Любит стихи мои Рим, напевает повсюду и хвалит, Носит с собою меня каждый и держит в руках. Вот покраснел, побледнел, плюнул кто-то, зевнул, столбенеет. Это по мне! И стихи нравятся мне самому. 61 (60) Осуществилась мечта Помпулла, Фавстин: он читаться Будет везде и во всем мире его назовут. «Ну его, так же как род белобрысый коварных усипов Вместе со всеми, кому в тягость Авзонии власть». Полны, однако, ума, говорят, сочиненья Помпулла. «Но, чтоб прославленным быть, этого мало, поверь: Сколько речистых людей и моль и червей угощают, Нужны ученых стихи только одним поварам! Надо еще кое-что для вечной славы твореньям: Книга, чтоб вечною стать, быть вдохновенной должна». 62 Сын один у Салана был и умер. Что же ты, Оппиан, с дарами медлишь? О, безбожное дело! Злые Парки! Коршун будет кружить над новым трупом! 63 Знаешь, что ловят тебя, и знаешь ловчего жадность, Знаешь и то, Мариан, что ему надо словить, Ты же, однако, его, сумасброд, внося в завещанье, Все состоянье ему хочешь, глупец, отказать. «Да ведь он щедро дарит». Но дары на крючки насадил он: Так ведь и рыба, скажу, может любить рыбака. Им ли, по смерти твоей, ты искренне будешь оплакан? Чтоб горевал он, ему ты откажи наотрез. 64 Хоть по рождению ты не из строгого Фабиев рода И не из тех, что жена, приносившая Курию в поле Завтрак, когда он пахал, родила под дубом косматым, Но ты в отца, что пред зеркалом брит, и матери-шлюхи Сын, и невесте твоей тебя называть бы невестой, — Ты поправляешь мои, всему свету известные, книжки И позволяешь себе унижать удачные шутки, Шутки мои, говорю, что и форума знать и столицы Не презирает ничуть и внимательно слушать готова, Те, что достойно лежат на бессмертного Силия полках, Те, что всегда на устах у Регула красноречивых; Их восхваляет сосед Авентинского храма Дианы — Сура, смотрящий вблизи состязанья Великого Цирка, Их даже тот, кто несет государства тяжелое бремя, Раза два-три развернуть не гнушается — Цезарь-владыка. А у тебя, видно, больше ума, да и сердце Минервой Изощрено, и утонченный вкус тебе дали Афины! Но провалиться бы мне, коль то не утонченней сердце, Что вместе с кучей кишок, с огромной говяжьей ногою, С потрохом красным гниет. И страшно каждому носу, Если разбойник мясник его носит по всем перекресткам! Да еще смеешь писать, хоть и некому знать их, стишонки Ты на меня и марать несчастные свитки бумаги. Но, если я заклеймлю тебя огнем своей желчи, Въестся навеки клеймо, и везде оно станет известно, И уничтожить его не сумеет и Циннам искусный! Но пощади ты себя, безумец, и бешеным зубом Пышущих дымом ноздрей не трогай живого медведя: Пусть он и кроток, и тих, и лижет ладони и пальцы, Но, если боль иль желчь, если гнев справедливый заставят, Станет медведем. Клыки изощряй на ободранной шкуре И поищи для грызни ты себе безответной поживы. 65 «Пишешь гекзаметром ты эпиграмму?» — заметит мне Тукка. Тукка, ведь принято так, Тукка, так можно писать. «Но ведь она же длинна!» Но и это принято, Тукка. Любишь короче? Читай только двустишия ты. Договоримся с тобой: эпиграммы ты длинные можешь, Тукка, мои пропускать, я же их буду писать. 66 Раз девчонка не слишком доброй славы, Вроде тех, что сидят среди Субуры, С молотка продавалась Геллианом, Но в цене она шла все невысокой. Тут, чтоб всем доказать ее невинность, Он, насильно схватив рукой девчонку, Целовать ее начал прямо в губы. Ну чего ж он добился этим, спросишь? И шести за нее не дали сотен! 67 Не понимаешь, зачем только евнухов Целия держит, Панних? Да хочет любить Целия, но не рожать. 68 Плачьте о вашем грехе, по всему вы плачьте Лукрину, Вы, о Наяды, и пусть слышит Фетида ваш вопль! Байской похищен волной, погиб среди озера мальчик Евтих, который твоим, Кастрик, наперсником был. Был он печалей твоих соучастником, сладкой утехой, И, как Алексий, певцу нашему дорог он был. Или в зеркальной воде тебя резвая Нимфа нагого Видела и отдала Гила Алкиду назад? Или же Гермафродит был женственной презрен богиней И захотела обнять нежного мужа она? Но безразлично, какой был хищенья внезапного повод, Пусть и земля и вода ласковы будут к тебе! 69 Не удивляюсь тому, что пьет воду, Катулл, твоя Басса; Тем же, что дочка ее воду пьет, я удивлен. 70 Шестьдесят, Марциан, и даже на две Больше жатв, полагаю, видел Котта, Но и дня одного он не припомнит, Чтоб ему надоело страсти ложе, И, бесстыдно сложивши пальцы, кажет Он на Симмаха, Дасия, Алконта. А у нас, сосчитай-ка наши годы И все те, что жестокой лихорадкой, И недугом, и злою скорбью взяты, Отделить от счастливой жизни надо: Мы юнцы, а уж смотрим стариками. Тот, кто Нестора век или Приама Долголетним считает, Марциан мой, В заблужденье находится глубоком: Жизнь не в том, чтобы жить, а быть здоровым. 71 Та, что под звук кастаньет бетийских ходила игриво И под гадесский напев ловко умела плясать, Так что и Пелий-старик взбодрился б и муж бы Гекубы У погребальных костров Гектора горе забыл, Прежнего мучит и жжет Телетуса хозяина нынче: Продал рабу, а теперь выкупил он — госпожу. 72 Воровством всем и каждому известный, Сад один обобрать задумал Килик. Не найдя же, Фабулл, в саду обширном Ничего, кроме идола Приапа, Чтоб с пустыми руками не вернуться, Утащил самого Приапа Килик. 73 Я не ножом мужика неумелого вытесан грубым: Славный стоит пред тобой домоправителя труд, Ибо известнейший здесь Церейского поля хозяин — Гилар на тучных холмах и перевалах живет. Не деревянным кажусь со своим выразительным взглядом, И не сгорит в очаге вооруженье мое: Прочный пошел на него кипарис, и оно вековечно Будет стоять, а ваял точно сам Фидий его, Ты же, сосед мой, смотри почитай святого Приапа И все четырнадцать здесь югеров ты пощади. 74 На среднем ложе кто лежит всегда первый, Помадой трехволосый зализав череп, И, рот разинув, ковыряет в нем спичкой, — Обманщик, Эфулан: зубов во рту нету. 75 Если в подарок ты мне дрозда ль, пирога ли кусочек, Бедрышко ль зайца пришлешь, или еще что-нибудь, Понтия, ты говоришь, что лакомства мне посылаешь. Лакомств таких не дарю, Понтия, да и не ем. 76 Тела священного страж и Марса в тоге хранитель, Препоручался кому высшего лагерь вождя, Здесь покоится Фуск. Мы уверенно скажем, Фортуна: Этому камню теперь козни врагов не страшны. Шею склоненную дак подставил под мощное иго, И победителя тень рощей владеет теперь. 77 Раз ты бедней самого несчастного нищего Ира, Раз ты моложе, чем был юноша Партенопей, Раз ты бы мог одолеть и мощного Артемидора, То почему ж тебя шесть каппадокийцев несут? Всем ты посмешище, Афр, над тобой издеваются больше, Чем если б голым гулять начал по форуму ты. Так же смешон и Атлант верхом на карлике муле Или же черный слон с черным на нем вожаком. Чем же так ненавистны твои носилки, ты спросишь? Коль ты умрешь, то тебя не понесут вшестером. 78 Славный пьяница Фрикс был крив, а зрячий Глаз, мой Авл, у него всегда гноился. Врач сказал ему Гер: «Смотри не пей ты! Коль вино будешь пить, совсем ослепнешь». Глазу Фрикс «будь здоров» сказал с усмешкой, И, двенадцать налить велев стаканов, Их подряд осушал он. Что же вышло? Фрикс вина напился, а глаз — отравы. 79 Счастлив, а сумрачен ты. Берегись! Не узнала б Фортуна: Неблагодарным тебя, Луп, она может назвать. 80 Были отправлены в дар, как новинка редкая, Цезарь, Гордою нильской землей зимние розы тебе. Но посмеялся садам фаросским моряк из Мемфиса, Только столицы твоей переступил он порог. Так велика была прелесть весны, благовоние Флоры, Так велика красота Пестума сельских цветов: Всюду, на каждом шагу, куда бы он только ни глянул, Алой дорога была от переплетшихся роз. Ты, принужденный теперь преклониться пред римской зимою, Жатвы нам, Нил, отправляй, розы от нас получай. 82 Глянул, Руф, на меня недавно некто, Как учитель борцов иль как торговец, И, тайком осмотрев и тронув пальцем, «Ты ли, ты ль, Марциал, — сказал, — тот самый, Чьи остроты и шутки всякий знает, Кроме тех разве, кто с батавским ухом?» Усмехнувшись слегка и поклонившись, Я не стал отрицать, что я тот самый. «Что же плащ у тебя так плох?» — спросил он. «Видно, — я отвечал, — плохой поэт я». Чтоб с поэтом так больше не случалось, Присылай-ка мне, Руф, плащи получше. 83 Сколько судьбою отец обязан заботам Этруска, Столько ж обязан тебе, Цезарь, и тот и другой. Молнии ты ведь отвел десницы твоей от обоих; О, коль Юпитера гнев мог бы столь милостив быть! Если подобен тебе верховный был громовержец, Молнии редко его грозно метала б рука. Может Этруск подтвердить, что была твоя милость двойною: Он и поехал к отцу, и возвратился с отцом. 84 Хоть и здоров, а несут Филиппа, Авит, целых восемь. Коль, по тебе, он здоров, ты помешался, Авит. 85 Вот без тебя и шестая моя, Руф Камоний, выходит Книга, которой тебе не суждено увидать. Каппадокия тебя нечестивая встретила мрачно, Вместо тебя возвратив прах твой и кости отцу. Осиротелая, лей, Бонония, слезы по Руфу, И раздается твой плач пусть по Эмилии всей. Что за прекрасная жизнь, что за краткий век прекратился: Он всего-навсего пять видел Алфея наград! Руф, постоянно мои наизусть приводивший остроты И целиком повторять шутки привыкший мои, Вместе с рыданьем прими стихи огорченного друга И воскуренным вдали их фимиамом считай. 86 Сетии вина, снега госпожи и кубок за кубком, Скоро ли вас буду пить без запрещенья врача? Неблагодарен, и глуп, и дара такого не стоит Тот, кто Мидаса богатств хочет наследником быть! Жатвы пусть Ливии все берет себе с Гермом и Тагом И напивается пусть недруг мой теплой водой. 87 Пусть и боги и ты по делам воздадут тебе, Цезарь! Пусть и боги и ты мне по делам воздадут. Утром сегодня тебя я случайно по имени назвал И не сказал я тебе, Цецилиан, «господин». Вольность такая во что обошлась мне, ты, может быть, спросишь? Сотни квадрантов лишен этой оплошностью я. 89 Позднею ночью себе потребовал вазу ночную, Щелкнув пальцем, подать пьяный совсем Нанарет. Дан ему был сполетский кувшин, тот, что сам осушил он, Хоть не хватило его даже ему одному. Он добросовестно все вино в него вылил обратно, Винохранилища груз весь возвратив своего. Ты удивлен, что кувшин вместил все то, что он выпил? Не удивительно, Руф: чистое пил он вино. 90 Есть у Геллии лишь один любовник. Хуже то, что она двоих супруга! 91 Властью верховной вождя наложен запрет безусловный На блудодейство. Зоил. Радуйся: ты ни при чем! 92 Коль змея отчеканена Мироном У тебя, Анниан, на чаше, ты же Ватиканское пьешь, — ты пьешь отраву. 93 Так от Таиды несет, как не пахнет валяльшика-скряги Старый горшок, что сейчас был на дороге разбит, Иль после случки недавней козел, или львиная глотка, Или же кожа и шерсть драных за Тибром собак, Или цыпленок в яйце, недосиженном курицей, сгнивший, Или амфора, куда влили протухший рассол. Чтоб эту вонь заглушить каким-нибудь запахом острым, Всякий раз как она в баню, раздевшись, войдет, Едкою мазью себя или уксусным мелом обмажет, Или по нескольку раз гущей из жирных бобов. Но несмотря ни на что, на все тысячи разных уловок, Все ж от Таиды всегда той же Таидой несет. 94 Кальпетиану всегда подают золоченое блюдо, Дома ль обедает он, в городе или в гостях. Он и в гостинице так обедает, так и в деревне. Нет, знать, других у него? Нет. Да и то не свое. КНИГА VII 1 Новый нагрудник прими — воинственной броню Минервы: Даже Медузы самой страшен он гневным власам. Без применения он мог бы панцирем. Цезарь, быть назван. Но на священной груди станет эгидой теперь. 2 Недостижимый для стрел сарматских панцирь владыки. Ты надежных щитов гетского Марса верней. Ты, под ударом копья этолийского несокрушимый. Весь из бесчисленных ты скользких кабаньих копыт. Жребий твой счастлив: тебе к священной груди прикоснуться Будет дано и душой нашего бога гореть. Следуй ты с ним невредим и триумфов великих добейся, Но не замедли вернуть пальмовой тоге вождя. 3 Понтилиан, почему тебе книжек своих не дарю я? Чтоб своих собственных ты мне никогда не дарил. 4 Кастрик! Стал Оппиан смертельно бледен. Потому что стихи писать он начал. 5 Если ты. Цезарь, к тоске снисходишь отцов и народа И неподдельный восторг Лация ведом тебе. Бога скорее верни: врагу завидуют в Риме, Хоть и в лавровой кайме к нам донесенья идут. Ближе владыка земли ко врагу, и, тебя лицезрея, Варвар и в страхе бежит, и наслажденьем объят. 6 Правда ль, обратно к нам от Гиперборейских пределов По авзонийским путям Цезарь желает идти? Верных свидетелей нет, но повсюду об этом толкуют: Верю тебе! Ты, Молва, правду всегда говоришь. Наш всенародный восторг подтверждают победные вести. Марсовых пик острия зеленью лавра цветут. Снова — о, радость! — триумф возглашают великий по Риму, Непобедимым тебя. Цезарь, твой город зовет. Но, чтобы больше еще укрепить ликование наше, Лавра сарматского сам вестником ты появись. 7 Пусть хладный Север, пусть суровый брег Певки, И топотом копыт вспененный ток Истра, И трижды нами сбитый дерзкий рог Рейна В коварных, непокорных областях держат Тебя, владыку света и отца мира, — Забыть не можем мы тебя в мольбах наших: Мы все с тобою взором и душой, Цезарь, И так всецело занял ты умы граждан, Что нету дела и толпе в Большом Цирке, Кого пускают, — Пассерина иль Тигра. 8 Весело, Музы, теперь, коль мне вы послушны, резвитесь: К нам из Одрисской земли бог-победитель идет. Первый ты, о декабрь, воплотил упованья народа, И громогласно теперь можно воскликнуть: «Идет!» Счастлив твой жребий, и ты ни в чем январю не уступишь, Если сулимые им радости нам подарил. В праздничном воин венке озорной перебранкой займется, В свите когда он пойдет лавром увитых коней, Да и тебе не грешно игривым остротам и песням, Цезарь, внимать, если их любит и самый триумф. 9 Отроду все шестьдесят Касцеллию лет, и оратор Он даровитый. Когда ж он говорить-то начнет? 10 Гнусен Эрот, омерзителен Лин. Что, Ол, тебе в этом, Ежели кожи своей оба они не щадят? Платит Матон за любовь по сто тысяч. Что, Ол, тебе в этом? Ведь обеднеешь не ты, а разорится Матон. Кутит всю ночь напролет Серторий. Что, Ол, тебе в этом, Ежели до свету ты можешь спокойно храпеть? Тысяч семьсот задолжал Луп Титу. Что, Ол, тебе в этом? Не одолжил, не ссудил Лупу ведь ты ни гроша. Лучше займись-ка ты тем, что подлинно, Ол, твое дело, Чем озабочен ты быть должен гораздо сильней. За обстановку свою ты не платишь. Вот, Ол, твое дело. В долг не ссужают тебе даже полушки. Иль нет? Шлюха супруга твоя. Вот подлинно, Ол, твое дело. Надо приданое дать дочери взрослой. Иль нет? Дел до пятнадцати мне твоих перечислить не трудно, Но до тебя самого, право, нет дела мне, Ол! 11 Исправлять ты меня собственноручно Заставляешь, Пудент, мои книжонки. Чересчур ты мои безделки ценишь, Коль автографы их иметь желаешь! 12 Пусть благосклонно, Фавстин, мои шутки владыка читает, И да внимает он мне так же, как внемлет всегда; Ведь не порочит мой стих и по праву мне ненавистных, И от чужого стыда славы не надобно мне. Что мне за выгода в том, коль иные считают моими Стрелы, какие Ликамб кровью своей обагрил, Иль изрыгают на всех под именем нашим отраву Те, кто не смеют на свет Фебовых выйти лучей? Шутки невинны мои, ты знаешь; клянуся я мощным Гением Славы и всем хором Кастальских сестер! Слухом твоим я клянусь, читатель, которого богом Я почитаю своим: злобной ты зависти чужд. 13 Смуглая раз услыхав Ликорида, что Тибура солнце Вновь придает белизну старым слоновым клыкам, На Геркулеса холмы отправилась. Воздух всесилен Тибура высей! Она черной вернулась домой. 14 С девочкой нашей беда несказанная, Авл, приключилась: Всех своих игр и забав сразу лишилась она! Но не таких, о каких, любимая нежным Катуллом Лесбия плакала, ласк птички своей лишена, Иль Иантида, моим воспетая Стеллой, рыдала, Чья в Елисейских полях тенью голубка летит. Ни увлечений таких, ни безделок мой светик не знает, Сердца моей госпожи горем таким не разбить: Отроду лет двадцати она мальчика вдруг потеряла, Но, чтоб ее утешать, все-таки он не дорос. 15 Что тут за мальчик спешит от прозрачной струи Иантиды И от Наяды бежит прочь? Неужель это Гил? Благо, что в этом лесу герой почитаем Тиринфский, И похотливые он воды вблизи стережет. Влагу из этих ключей ты черпай, Аргинн, без опаски: Нимфы не тронут тебя. Бойся хозяина ты. 16 Нет ни гроша у меня за душой, и твои лишь подарки Мне остается продать, Регул. Не купишь ли ты? 17 О читальня в изящном сельском доме, Из которой нам Рим соседний виден, Если между стихов почтенных место Резвым, Талия, шуткам ты нашла бы, Помести ты хотя б на нижней полке Эти семь подносимых мною книжек, Что сам автор своей рукой исправил: От помарок таких они ценнее. Обновленная малым этим даром, В мире целом прославишься повсюду, Сохраняя залог любви сердечной, Моего ты читальня Марциала. 19 Жалкий обломок, что ты деревяшкой ненужной считаешь, Некогда первой ладьей вод неизведанных был. Ни Кианей не могли его сокрушить столкновенья. Ни ужасающий гнев яростных Скифских пучин. Ветхостью он побежден, но, хотя он годам покорился, Малая эта доска нового судна святей. 20 Таких обжор презренных нет, каков Сантра: Лишь только прибежит он на обед званый, Какой давным-давно он день и ночь ловит, По три-четыре раза чрева он вепря, Два заячьих бедра, лопатки две просит, Божбы ему не стыдно для дрозда ложной И кражи устриц с бахромой совсем бледной. Куском лепешки мажет он платок грязный, Куда он и горшечных насует гроздьев, И горстку зерен из плодов гранат красных С дрянною кожей от объеденной матки, И прелых винных ягод, и грибов дряблых. Накравши столько, что платок вот-вот лопнет, Костей огрызки и остатки он горлиц, Уж безголовых, в теплой пазухе прячет, Зазорным не считая запустить руку В объедки, от которых даже псам тошно. Но мало глотке алчной лишь одной снеди: В бутыль-подружку он вино с водой цедит. И, по двумстам ступеням взгромоздив, это К себе в каморку под замок скорей прячет Обжора-Сантра, чтобы все продать завтра. 21 Славный сегодняшний день, свидетель рожденья Лукана: Дал он народу его, дал его, Полла, тебе. О ненавистный Нерон! Что смерти этой ужасней! Если б хоть этого зла ты не посмел совершить! 22 Памятный день наступил рожденья певца Аполлона: Благостно, хор Аонид, жертвы ты наши прими. Бетис, давший земле тебя, о Лукан, свои воды Ныне достоин смешать с током Кастальской струи. 23 Феб, появись таким же, каким к воспевшему войны Ты пришел, чтобы плектр лиры латинской вручить. В день сей о чем я молю? Постоянно, о Полла, супруга Ты почитай, и пусть он чувствует этот почет. 24 Всячески ссорить меня пытаясь с моим Ювеналом, Сплетен каких только ты, злостный язык, не плетешь! Из-за вранья твоего и Орест невзлюбил бы Пилада, И Пирифою бы мог стать ненавистен Тезей; Братьев поссорил бы ты сицилийских, и славных Атридов, И во врагов обратить мог бы и Леды сынов. Вот какой кары тебе за бесстыдство твое я желаю: Чтобы погрязнуть тебе в мерзости гнусной твоей! 25 Хоть ты и пишешь одни только сладкие всё эпиграммы, Чистя их так, что они кожи беленой белей, И ни крупинки в них нет соленой, ни капельки горькой Желчи, ты хочешь, глупец, чтобы читали их все ж! Пиша и та ведь пресна, коль не сдобрена уксусом едким; Что нам в улыбке, коль с ней ямочки нет на щеке? Яблок медовых и смокв безвкусных давай-ка ты детям, Мне же по вкусу лишь та фига, которая жжет. 26 Аполлинария приветствуй ты, скадзон, И, если только он не занят (будь скромен), Отдай стихи, каких ты служишь сам частью: Пусть тонкий слух его услышит их первый. Коль ты увидишь, что радушно им встречен, О благосклонности проси его прежней. Ты знаешь, как привержен он к моим шуткам: К тебе не большей я и сам горю страстью. Коль ты придирок злостных избежать хочешь, Аполлинария приветствуй ты, скадзон. 27 Тусского желудя вепрь-истребитель, от множества корма Тучный и грозный, как сам славный Этолии зверь, Нашего Декстра копьем блестящим насмерть пронзенный, Возле моих очагов тушей завидной лежит. Пусть же тучнеют мои Пенаты от жирного чада, В праздничной кухне пускай с гор запылают дрова. Но... надо повару дать несметное множество перца И драгоценный рассол рыбный с фалерном смешать! Ты к господину вернись: очаг мой тебя не осилит, О разоритель-кабан, — голод дешевле для нас. 28 Пусть твоя роща растет во владеньях Тибуртской Дианы И подымается вновь часто срубаемый лес. Пусть и Паллада твоя не уступит тартесскому жому, Фуск, и течет через край доброе сусло в чаны. Форумы пусть рукоплещут тебе и Дворец тебя славит, И да висит на дверях пальмовых много ветвей. Ты же, пока в декабре наслаждаешься кратким досугом, Шутки мои прочитав, правильно их оцени. «Правду ты хочешь узнать? Это трудно!» Но то, что желаешь, Чтобы сказали тебе, мне можешь высказать, Фуск! 29 Тестил, для Виктора ты Вокония сладкая мука, Мальчик, чьей славе нигде в мире соперников нет; Пусть и остриженный, ты останешься мил и прекрасен, Девы пускай ни одной твой не полюбит певец! Хоть ненадолго отбрось ты господские умные книжки, Если пришел я читать Виктору мелочь свою. И Меценат, хоть и был воспеваем Мароном Алексий, Все ж с Меленидою был, Марса смуглянкой, знаком. 30 Целия, ты и к парфянам мила, и к германцам, и к дакам, И киликиец тебе с каппадокийцем не плох, Да и Мемфисский плывет с побережья Фароса любовник, С Красного моря спешит черный индиец прийти, И не бежишь никуда от обрезанных ты иудеев, И на сарматских конях едут аланы к тебе. Как же понять, если ты настоящая римлянка родом, Что никакие тебе римские ласки не всласть? 31 Птиц горластого птичника и яйца, Фиг, от легкого жара пожелтелых, И козленочка, блеющего жалко, И маслин, уже тронутых морозом, С овощами от инея седыми Из своей разве я послал деревни? Ошибаешься ты изрядно, Регул! Только я и расту в моей усадьбе. Все, что староста умбрский, или мызник, Иль деревня твоя на третьей миле, Иль что шлют тебе тускулы и туски, — Для меня это все родит Субура. 32 Красноречивой семьи имена воскрешающий, Аттик, И не дающий у нас славному дому молчать, Преданной ты окружен Минервы Кекроповой свитой, Друг тебе тихий покой, друг тебе каждый мудрец. Юношей тешит других с разбитым ухом учитель, И состоянье у них терщик поганый крадет; Ты ж ни в ручной, ни в пузырный, ни в сельский мяч не играешь, В термы придя, и тупым палку не рубишь клинком. Ты не вступаешь в борьбу, натершись липкою мазью, И не стремишься поймать ты запыленный гарпаст. Бег ты один признаешь у источника светлого Девы Иль где любовью горит страстной к сидонянке Бык. Бег — это лучше всего, а на всяких свободных площадках Всякого рода игрой тешится только лентяй. 33 Черной грязи грязней всегда твоя тога, но обувь, Цинна, белей у тебя, чем свежевыпавший снег. Что же ты ноги, глупец, закрываешь, спуская одежду? Тогу свою подбери, Цинна: испортишь башмак! 34 Ты желаешь узнать, Север, возможно ль, Чтоб Харин, негодяй из негодяев, Хорошо поступил хотя б однажды? Очень просто: ну что Нерона хуже, А Нероновых терм, скажи, что лучше? Но смотри-ка: сейчас же злопыхатель Кисло к нам обращается с вопросом: «Бога нашего зданий и владыки Ты считаешь их лучше?» Нет, Нерона Термы выше я ставлю бани гнусной. 35 Чресла закрывший свои мешочком кожаным черным, Раб при тебе, когда ты нежишься в теплой воде. Но у раба моего с оголенной, Лекания, кожей (Я о себе уж молчу) груз иудейский висит, Но ведь с тобой старики и юноши голые в бане... Или мужчина из всех подлинный только твой раб? Разве, матрона, идешь ты в особую женскую мыльню И потаенно в своей моешься, шлюха, воде? 36 После того как дожди и хляби небес отказалась Дача моя выносить, зимней водой залита, Множество мне от тебя в подарок пришло черепицы, Чтобы могла она слить ливень, нахлынувший вдруг. Вот наступает декабрь, суровый Борей завывает: Стелла, одел ты мой дом, но не владельца его! 37 Знаешь ли, Кастрик, скажи, ты квестора знак смертоносный? Стоит запомнить тебе новую эту фиту. Он объявил, что когда он сморкнется простуженным носом, Это есть знак, что должна следовать смертная казнь. Гадко свисала с его противного носа сосулька, В пору когда завывал страшный декабрь во всю мочь; Сдерживать руки его приходилось коллегам: что делать, Кастрик? Несчастному нос высморкать было нельзя. 38 Так непомерно велик, Полифем, ты у друга Севера, Что удивляться тебе мог бы и самый киклоп. Но ведь и Скилла тебя не меньше. И если поженим Этих двух чудищ, страшны будут друг другу они. 39 Обиванье порогов рано утром, И надменность вельмож, и поздравленья Перестав выносить, придумал Целий Притвориться, что болен он подагрой. Но, для верности большей, приложивши Мазь к здоровым ступням и еле ноги Волоча, их укутав, ныне Целий (Что за сила в уходе за недугом!) Непритворною болен уж подагрой. 40 Старец покоится здесь, известный в палатах владыки, Тот, что достойно сносил милости бога и гнев. Соединен он сынов благочестием с тенью супруги, И в Елисейской они роще витают вдвоем. Первой она умерла во цвете юности свежей, Он — восемнадцать почти Олимпиад пережил. Но преждевременной смерть сочтет несомненно и эту Всякий, кто слезы твои горькие видел, Этруск. 41 Космополитом себя ты, Семпроний Тукка, считаешь: В космосе, Тукка, добра столько же, сколько и зла. 42 Коль состязаться с тобой кто-нибудь пожелает в подарках, Пусть-ка осмелится он, Кастрик, на то же в стихах. Слаб я и в том и в другом и сдаться готов добровольно: Мне безмятежный покой с ленью глубокою мил. Что же, ты спросишь, тебе я плохие стихи посылаю? И Алкиною, поверь, тоже дарили плоды. 43 Первым делом «я дам» говоришь ты мне, Цинна, на просьбу, Ну а потом ты даешь сразу же, Цинна, отказ. Я и дающих люблю, и не против отказа я, Цинна, Но иль давай, или дай сразу же, Цинна, отказ. 44 Здесь пред тобою стоит, Овидий, твой Максим Цесоний, Облик которого воск точно живого хранит. Изгнан Нероном он был, но ты, проклявши Нерона, Не осужденный пошел смело изгнаннику вслед. Спутником ссыльному ты отважным был по морю Скиллы, Хоть в свое время за ним — консулом — ты не пошел. Если в моих стихах суждено именам сохраниться, Если даровано мне собственный век пережить, Пусть поколенье мое и грядущее знает, что был ты Тем же ему, кем и он Сенеке был своему. 45 Друг речистого Сенеки великий, Что Серена и ближе и дороже, Этот Максим, кого он постоянно В письмах буквой приветствует счастливой, В Сицилийское с ним пустился море Ты, Овидий, — чье имя все пусть славят, — Гнев владыки безумного презревши. Пусть Пиладом своим кичится древность, За изгнанником матери пошедшим, Но возможно ль сравнить его с тобою, Кто пошел за изгнанником Нерона? 46 Стихотворением свой желая украсить подарок И рассказать про него лучше Гомера стремясь, Приск, и меня и себя давным-давно ты изводишь Тем, что Муза твоя все, на беду мне, молчит. Для богачей и стихи и элегии звучные, нам же Ты, беднякам, посылай прозу простую — дары. 47 Ты из ученых мужей славнейший, Лициний наш Сура, Чей воскрешает язык древних ораторов мощь, Снова ты нам возвращен (о, судеб великая милость!), Хоть и готов был вкусить Леты недавно воды. Страха в мольбах наших нет, как бывало, когда мы печально И со слезами давно мертвым считали тебя. Негодованья не снес Аверна немого властитель И унесенную им прялку он Судьбам вернул. Знаешь теперь ты печаль, какую ложною смертью Вызвал, и славой своей будущей можешь быть горд. Полною жизнью живи! Лови мимолетные блага И ни единого дня, снова ожив, не теряй. 48 Хоть столов-то у Ания три сотни, Но еду у него разносят слуги: Блюда бегом бегут, летят подносы. Пусть и модно такое угощенье, Не по вкусу нам этот пир бродячий. 49 Из подгородного мы посылаем подарочки сада: Яйца — для глотки твоей, фрукты — для нёба, Север. 50 Ключ госпожи, ты царишь над землей, Иантиде любезной: Славой и радостью ты дому роскошному стал, Как окружили твои берега белоснежные слуги И Ганимедов в твоей хор отразился воде. Чем же тут занят Алкид, в лесу почитаемый этом? В гроте, соседнем с тобой, что сторожит этот бог? Иль наблюдает за тем, чтобы Нимфы опять не влюбились И не похитили вдруг множество Гилов себе? 51 Если досадно тебе покупать наши, Урбик, безделки, Но тем не менее знать хочешь проказы в стихах, К Авкту Помпею пойди (да ты, верно, и сам его знаешь), Он у порога всегда Мстителя Марса сидит. Он и в гражданских делах, и во всем правоведенье сведущ, И не читатель он мой, Урбик, но книга сама: Знает стихи он мои наизусть, ему книжек не надо, И не пропустит из них даже и буквы одной. Словом, он мог бы прослыть, захоти он, как их сочинитель, Но предпочел он моей славы глашатаем быть. Можешь в десятом часу (не свободен он раньше) явиться, Чтобы за скромным столом с ним отобедать вдвоем. Он почитает, ты пей и, хочешь не хочешь, все время, Даже когда «перестань» скажешь, он будет читать. 52 Очень приятно, что ты читаешь Целеру наши Книжки, мой Авкт, коль ему тоже по вкусу они. И кельтиберами он и нашим племенем правил, И благородней его не было в нашей земле. Благоговея пред ним, я смущаюсь: для нас он не только Слушатель, но и судью вижу я строгого в нем. 53 Ты отослал ко мне, Умбр, целиком все те подношенья. Что набрались у тебя за пять Сатурновых дней: Дюжина триптихов здесь и целых семь зубочисток, Губка сопутствует им, плошка, столовый платок, И полумодий бобов с плетенкой пиценских оливок, И лалетанский еще в черной бутыли отвар. Мелкие смоквы пришли с черносливом морщинистым вместе И полновесный горшок фиг из ливийской земли. Все это, думаю я, и тридцать сестерциев вряд ли Стоит, а восемь несли рослых сирийцев дары. Право же, легче бы смог без всяких ко мне затруднений Мальчик один принести фунтиков пять серебра! 54 Вечно мне вздорные сны про меня поутру ты болтаешь, Ими смущая меня и беспокоя мой ум. Прежнего нет уж вина, да и новое все до подонков Отдано ворожее, чтоб твои сны не сбылись; Да и соленой муки и ладана кучи извел я, И поредели стада: столько убито овец; Птицы домашней, яиц, поросят — ничего не осталось... Или не спи, или грезь, Насидиан, про себя. 55 Если, Хрест, никого не отдаряешь, Не дари ты меня, не отдаряй ты: Щедр, по-моему, ты и так довольно. Но коль Титию с Лупом отдаешь ты И Апицию с Цесием и Галлом, Ты польстишь, но не мне, — я чист и беден, — А пришельцу с солимского пожара, Что обязан платить налог особый. 56 Звезды и небо умом благочестным постиг ты, Рабирий, Дивным искусством творя нам Паррасийский дворец. Если же Писа почтит Юпитера Фидия храмом, Наш Громовержец тебя должен ей в зодчие дать. 57 В Кастора был обращен Габинией Поллукс-Ахилла: Был он кулачным бойцом, всадником будет теперь. 59 Цецилиан наш, мой Тит, за стол не возляжет без вепря. Милого гостя себе Цецилиан наш завел! 60 О, Тарпейских палат владыка чтимый, Громовержец, у нас вождя хранящий, Если все пристают к тебе с мольбами, Умоляя дать то, что в божьей власти, Не карай гордеца во мне, Юпитер, Коль моей обо мне не слышишь просьбы: У тебя ведь за Цезаря прошу я, За себя же у Цезаря прошу я. 61 Всю столицу себе захватил было лавочник наглый, Так что нельзя и пройти было нам к нашим домам. Ты же, Германик, велел расширить все переулки: Вместо тропинок теперь всюду дороги ведут. Нет уже больше столбов, увешанных цепью бутылок, И не приходится лезть претору в самую грязь. Стиснутый всюду толпой не бреет цирюльник вслепую, Не занимает теперь улицы грязный кабак. Повар, мясник, брадобрей, трактирщик сидят по порогам: Рим возродился и стал Римом из рынка он вновь. 63 Вечного Силия ты бессмертных читатель творений, Где он достойно воспел подвиги римских мужей, Только приют Пиэрид, по-твоему, был для поэта Милым и Вакхов венок на аонийских власах? Таинств священных достиг он трагической Музы Марона, Лишь одолевши труды, в коих велик Цицерон. Он восхищает досель Сто мужей при копье непреклонном, И поминают добром много клиентов его. После правленья его при двенадцати ликторах в славный Год священный, когда вольную мир получил, Годы отставки своей посвятил он Фебу и Музам, А постоянным ему форумом стал Геликон. 64 Ты, кто цирюльником был знаменитейшим в целой столице И госпожою своей всадником сделан потом, Скрылся теперь в города сицилийские, в области Этны, Циннам, от строгих бежав постановлений суда. Чем, неудачник, ты там займешься в тяжелые годы? В праздности жалкой теперь что будешь делать, беглец? Ты не грамматик, не ритор; учителем стать не способен, Так же как стоиком ты или же киником быть, Или в театрах кричать сицилийских и хлопать за деньги. Циннам, придется тебе снова цирюльником стать. 65 Холод двадцатой зимы тебя мучит за тяжбой одною, Гаргилиан, и на трех форумах судишься ты. Жалкий безумец! К чему тебе двадцать лет заниматься Тяжбой, которую ты сразу бы мог проиграть. 66 Фабий имущество все целиком отказал Лабиену, А Лабиен говорит: «Большего я заслужил». 68 Наши, пожалуй, стишки, Инстанций Руф, подожди ты Тестю хвалить: может быть, любит серьезное он. Если ж снисходит и он до книжек стихов шаловливых, Даже Фабрицию я с Курием сам их прочту. 69 Вот Теофила, твоя нареченная, Каний, супруга; Гласом Кекроповых уст ум у нее напоен. Старца великого сад ею в Аттике мог бы гордиться И пожелала б своей стоиков школа назвать. Не суждено умереть тому, что одобрено ею: Так не по-женски она, так необычно умна. Пусть Пантеида твоя перед ней не заносится слишком, Хоть и знакома сама хору она Пиэрид. Стихотворенья ее Сафо любострастная хвалит: Эта невинней ее, и не ученее та. 71 Шишки растут на жене, и супруг-то сам тоже весь в шишках, В шишках и дочка, и зять, шишки на внуке твоем, Ключник, приказчик, копач загрубелый, а также и пахарь — Нет никого, чтоб у них гнусный не вырос желвак. Но раз у каждого здесь, будь он стар или молод, есть шишки, То почему же тогда шишки в саду не растут? 72 Пусть декабрь к тебе, Павел, будет милым И не триптихи вздорные, платочки, Иль полфунтики ладана пустые Даст, а блюда старинные и кубки От друзей и ответчиков богатых Или то, что тебе еще приятней; Новий с Публием пусть тебе сдадутся, Между шашек стесненные стеклянных; Пусть судья у атлетов умащенных За тригон тебе голому награду Даст и бросит хвалить левшу Полиба, Чтобы, — если б со злости приписали Мне стихи, что сочатся ядом черным, — Ты в защиту мою возвысил голос И без устали стал кричать ты громко: «Не писал Марциал мой этой дряни!» 73 И на Эсквилиях дом у тебя, и на холме Дианы, И у Патрициев твой тоже возвысился дом; Здесь ты Кибелы-вдовы, там видишь святилище Весты, Новый Юпитера храм виден и древний тебе. Где же застать мне тебя, где же мне отыскать тебя можно? Тот, кто повсюду живет, Максим, нигде не живет. 74 Вестник речистый богов, Киллены гордость и неба, Ты, у кого золотой жезл обвивает змея! Пусть удаются тебе проказы любовные вечно, Будешь ли в Пафию ты иль в Ганимеда влюблен. Иды матери пусть украшает священная зелень, Старому деду легка ноша да будет его. Пусть этот памятный день, в какой сочеталась Норбана С Карпом, проводят они радостно всю свою жизнь. Мудрости он воздает дары, благочестный служитель, И, воскуряя тебе ладан, Юпитера чтит. 76 То, что ты нарасхват у нашей знати По пирушкам, по портикам, в театрах, Что тебя, повстречав, зовут сейчас же На носилки к себе, зовут и в баню, Не должно обольщать тебя чрезмерно: Не любим, Филомуз, ты, а забавен. 77 Требуешь, Тукка, чтоб я подарил тебе свои книжки. Не подарю: продавать хочешь ты их, — не читать. 78 Хвост саксетанской тебе на стол подается макрели, Если же вволю ты ешь, ставятся в масле бобы, Вымя, барвен, кабана, шампиньоны, зайцев и устриц Даришь ты, Папил. Лишен вкуса и разума ты. 79 Угощали нас «консульским» недавно! «Что ж вино было старым, благородным?» Консул Приск разливал! Но консул этот Был тем самым, Север, кто угощал нас. 80 Так как теперь уже Рим замирил одрисских Медведиц И не разносятся там звуки свирепой трубы, Книжечку эту, Фавстин, ты сможешь послать Марцеллину: Есть у него для моих книжек и шуток досуг. Если ж не знаешь, какой отправить подарочек другу, Мальчику ты поручи эти стихи отнести; Но не такому, что пил молоко от гетской коровы И по замерзшей земле обруч сарматский катал. Из Митилены он быть румяным юношей должен Или лаконцем, какой розги еще не знавал. Ты же получишь взамен раба с покоренного Истра, Что тибуртинских овец может пасти у тебя. 81 «Целых тридцать плохих эпиграмм в твоей книге!» Ну что же? Если хороших в ней, Лавс, столько ж, она хороша. 82 У Менофила такой с застежкою запон, что мог бы Комедиантов он всю труппу свободно закрыть. Думал я, Флакк, что его (ведь часто мы моемся вместе) Он надевает затем, чтобы свой голос сберечь, Но, когда раз на глазах у народа играл он в театре, Запон его соскользнул. Бедный! Обрезан он был. 83 Ловкий пока Евтрапел подбородок бреет Луперку И подчищает лицо, снова растет борода. 84 Будут пока мой портрет для Цецилия делать Секунда И под умелой рукой станет картина дышать, В гетскую Певку ступай и к Истру смирённому, книжка, Где обитает Секунд средь покоренных племен, Малым ты будешь ему, но сладостным дружеским даром: Подлинней будет лицо в стихотвореньях моих. Несокрушимо судьбой никакой, никакими годами, Жить оно будет, когда труд Апеллесов умрет. 85 Четверостишия ты сочиняешь, порой не без соли, Мило, скажу я, Сабелл, пишешь двустишия ты. Это похвально, но я не в восторге. Писать эпиграммы Мило не трудно, но вот книгу писать не легко. 86 В день рожденья всегда меня обедать Звал ты, Секст, когда не были мы дружны. Что ж случилось, скажи, что вдруг случилось? После столь долголетней нашей дружбы Обойден я тобой, твой друг старинный! Но я знаю, в чем дело: не прислал я Серебра из Испании ни фунта, Ни плащей тебе новых с гладкой тогой. Угошенье корыстное противно! Не друзей, а подарки, Секст, ты любишь. Скажешь ты: «Виноват посыльный!» Лжешь ты! 87 Если приятель мой Флакк ушастою векшей утешен, Ежели Канию мил мрачный его эфиоп, Коль без ума от любви к собачонке крошечной Публий, Ежели в схожую с ним Кроний мартышку влюблен, Ежели Марию мил ихневмон его может быть злобный, Если сороки привет, Лавс, забавляет тебя, Если Главкилла змею холодную носит на шее, Коль Телесиною холм над соловьем возведен, Так почему ж не любить мне Лабика с лицом Купидона, Видя пристрастья господ к этим чудным существам? 88 Мне говорят, если верить молве, что в прекрасной Виенне Всем эпиграммы мои очень по вкусу пришлись: Все там читают меня — старики, молодежь и подростки, И молодая жена с мужем суровым вдвоем. Этому больше я рад, чем если б меня напевали Те, что, на Ниле живя, пьют из истоков его; Иль если б Таг мой меня испанским златом осыпал, Если бы Гибла, Гиметт пчел насыщали моих. Значит, мы вовсе не вздор и совсем не обмануты ложью Льстивых похвал: я теперь думаю, Лавс, что ты прав. 89 О счастливая роза, пусть тобою Увенчает власы Аполлинарий. Их увей и седыми, — но не скоро! — И любезною будь всегда Венере. 90 Всюду болтает Матон, что стихи в моей книжке неровны. Коль это правда, то их хвалит, конечно, Матон. Ровные книги стихов всегда у Кальвина и Умбра: Ежели ровны стихи, Кретик, то плохи они. 91 Вот сатурнальских тебе, Ювенал мой речистый, орехов Я посылаю теперь с маленькой дачи моей. Все остальные плоды раздарил шаловливым девчонкам Щедрый похабник у нас, бог — охранитель садов. 92 «Если нужда тебе в чем, ты знаешь, я дам и без просьбы», — Дважды и трижды на дню, Баккара, ты говоришь. Напоминает Секунд угрюмый мне грубо о долге: Слышишь, но в этом тебе, Баккара, нету нужды. Требуют платы с меня при тебе откровенно и громко: Слышишь, но в этом тебе, Баккара, нету нужды. Жалуюсь я, что мой плащ не держит тепла и протерся: Слышишь, но в этом тебе, Баккара, нету нужды. Лучше бы ты онемел от внезапного с неба удара И перестал повторять, Баккара: «Если нужда...» 93 Нарния, серной рекой в излучине сжатая тесно И в окруженье двойных малодоступная гор, Что тебе радости в том, что так часто у нас похищаешь Квинта и долгие дни держишь его у себя? Что обесценивать мой в Номенте малый участок, Прелесть которого вся только в соседе его? Ну пожалей же меня, не удерживай, Нарния, Квинта И наслаждайся своим вечно за это мостом. 94 Благоуханная мазь в ониксе малом хранилась. Папил понюхал, и вот это уж рыбный рассол. 95 Цепенеет декабрь от зимней стужи, Ты же, Лин, с ледяным своим лобзаньем Смеешь к каждому встречному соваться И весь Рим целиком расцеловал бы! Чем бы мог отомстить ты злей и хуже, Если б высечен был иль отколочен? Ни жена пусть в такой мороз, ни дочка Не целуют нас нежными губами! Ты-то разве изящней их и тоньше, Ты — с сосулькою бледной из-под носа, Точно пес, с бородой такой же жесткой, Что загнутыми ножницами щиплет Киликийский стригач козлам кинифским. Лучше сотню похабников мне встретить, Да и Галл мне вонючий так не страшен! Если ум у тебя и стыд остались, Эти зимние, Лин, ты поцелуи Отложи, умоляю, до апреля. 96 Басса печального сын, здесь покоюсь я, Урбик-младенец. Римом великим рожден был я и назван им был. Шесть только месяцев мне до полных трех лет оставалось, Как прервалась моя жизнь волею мрачных богинь. Чем мне мой лепет помог, миловидность, младенческий возраст, Слезы пролей на холме, где ты прочел про меня. Пусть же на Лету уйдет позднее даже, чем Нестор, Тот, кому пережить ты пожелаешь себя. 97 Если знаешь ты Цесия Сабина, Книжка, Умбрии горной честь и славу (Авлу он моему земляк Пуденту), Отправляйся к нему, будь он и занят: Пусть хоть тысячи дел его тревожат, Для стихов моих он найдет минутку: Так он любит меня и все читает Вслед за славными сатурами Турна. О, какая тебе готова слава! Что за честь! А поклонников-то сколько! Огласятся тобой пиры и форум, Храмы, портики, лавки, перекрестки: Все прочтут тебя, лишь один получит. 98 Все покупая себе, все, Кастор, скоро продашь ты. 99 Да безмятежным всегда ты видишь, Криспин, громовержца И да возлюбит тебя Рим, как твой отчий Мемфис! Коль в Паррасийском дворце стихи мои будут читаться, — Ибо привычно для них к Цезарю в уши входить, — Слово замолвить за нас, как читатель правдивый, осмелься: «Он для эпохи твоей, Цезарь, скажи, не пустяк: Мало уступит он в чем Катуллу ученому с Марсом». Этого хватит, а все прочее богу предай. КНИГА VIII

ИМПЕРАТОРА ДОМИЦИАНА, ЦЕЗАРЯ, АВГУСТА,

ГЕРМАНСКОГО, ДАКИЙСКОГО -

ВАЛЕРИЙ МАРЦИАЛ ПРИВЕТСТВУЕТ

Хотя и все мои книги, владыка, которым ты дал славу, то есть жизнь, возносят тебе моления и потому, полагаю, их и читают, эта, однако, означенная в моих произведениях восьмой, еще чаще пользуется случаем выказать тебе мое благоговение. Поэтому в ней мне можно было меньше изощрять свое остроумие, место которого заступило содержание книги; но все-таки мы попытались разнообразить его то там, то тут некоторою примесью шуток, дабы не во всех стихах заключались хвалы твоей божественной скромности, которые скорее могут надоесть тебе, чем нас пресытить. И хотя эпиграммы даже самыми строгими и высокопоставленными людьми пишутся так, что они явно стремятся подражать свободе выражений в мимах, я тем не менее не допускал привычных этим произведениям словесных вольностей. Так как моя книга в ее большей и лучшей части связана с величием твоего священного имени, то она должна помнить, что приближаться ко храму следует не иначе как пройдя обряд очищения. Дабы будущие читатели знали, что я буду это соблюдать, я решил на самом пороге этой книги сделать такое предуведомление в краткой эпиграмме.

1 В лавром увенчанный дом владыки входящая книга. Будь благочестна и свой вольный язык обуздай. Голая ты, Венера, уйди: не твоя это книжка; Ты же, Паллада, ко мне. Цезаря дева, явись. 2 Фастов наших отец и предок, Янус, Покорителя Истра лишь увидел. Счел, что мало ему его двух ликов, И очей захотел иметь он много. И, на всех языках равно вещая. Господину земли и богу мира Четверной посулил он век Пилосский. Дай и свой ему век, родитель Янус! 3 «Книжек довольно пяти, а шесть или семь — это слишком Много; и все же тебе хочется. Муза, шалить? Надо и совесть иметь: ничем одарить меня больше Слава не может: везде книгу читают мою. Даже когда упадут с подножия камни Мессалы И обратится когда мрамор Лицина во прах, Буду я все на устах, и много с собой иноземцев В отчей пределы страны наши стихи унесет». Так говорил я, но тут был прерван девятой сестрою, — С кудрей ее и плаща благоуханье лилось: «Неблагодарный! И ты забросишь веселые шутки? Чем же ты лучше, скажи, праздный заполнишь досуг? Или сандалий сменить на котурн трагический хочешь, Или войну воспевать тяжкую в строгих стихах, Чтобы надутый читал тебя голосом хриплым учитель К негодованью девиц и благонравных юнцов? Пусть это будет писать, кто суров чересчур и степенен И освещает кого лампа средь ночи глухой. Ты же игривый свой стих пропитывай римскою солью, Чтоб, прочитав его, жизнь нравы узнала свои. Кажется пусть, будто ты на тоненькой дудочке свищешь, Коль заглушает твоя дудочка множество труб». 4 С мира всего к алтарям народ притекает латинским, Чтоб за вождя своего вместе молиться у них. Да и не люди одни на празднестве этом, Германик: Думаю, и божества жертвы приносят теперь. 5 Перстни, Макр, раздавая всем девчонкам, Перстней, Макр, ты наверное лишишься. 6 Нет ничего старины несносней у дряхлого Евкта: Из сагунтинской милей глины посудина мне. Только затянет болтун серебра своего родословье Вздорное — киснуть вино от пустословья начнет. «Эта посуда была на столе у Лаомедонта; Чтоб получить ее, Феб лирою стены возвел. Этой братиной Рет свирепый с лапифами дрался; Вмятину видишь на ней? Это сражения след. Этот двудонный слывет за кубок Нестора-старца; Пальцем пилосца большим вылощен, голубь блестит. В этой вот чаре велел растворять пощедрей и покрепче Отпрыск Эака друзьям чистого влагу вина. Эту Дидона дала красавица чашу, пригубив, Битию выпить, когда задан фригийцу был пир». Древней чеканкою гость восхищен бесконечно, а выпить В кубках Приама ему Астианакта дадут. 7 Вот так ведение дел! Вот поток красноречия, Цинна: За десять, Цинна, часов произнести девять слов! Но попросил ты себе громогласно четыре клепсидры Только что. Долго же ты, Цинна, способен молчать! 8 Пусть и начало даешь ты, Янус, годам мимолетным И возрождаешь века долгие ликом своим; Первому молятся пусть все тебе, фимиам воскуряя, Консулы в пурпуре пусть, власти пускай тебя чтут, — Больше ты хочешь того, что сбылось в столице латинской В месяц твой, Янус: узреть бога прибытие к нам. 9 Долга три четверти, Квинт, гнойноглазый тебе собирался Гил уплатить; окривев, он половину дает. Деньги скорее бери; мимолетна ведь выгода эта: Если ослепнет твой Гил, он не отдаст ничего. 10 Плащей на десять тысяч куплено Бассом Окраски тирской, лучшей. Хороша сделка! «Что ж, по дешевке?» Нет, не платит он вовсе. 11 Весть о прибытье твоем в твой город дошла уж до Рейна; Слышит и он ведь, как твой громко ликует народ: И средь сарматских племен, и на Истре, и в области гетов Всех устрашил самый крик радости новой у нас. В цирке священном тебя так восторженно все принимали, Что и забыли совсем о состязанье коней. Рим никого из вождей до тебя не любил так, о Цезарь, Да и не мог бы сильней, хоть и желал бы, любить. 12 Спросите вы, почему мне не надо богатой супруги? Да не хочу я совсем замуж идти за жену. Надобно, Приск, чтоб жена была в подчиненье у мужа. Иначе равенства, верь, между супругами нет. 13 Слыл дурачком он. Вот я и купил его за двадцать тысяч. Деньги мои мне верни, Гаргилиан: он умен. 14 Чтоб киликийский твой сад не увял и зимы не боялся, Чтобы трескучий мороз нежных ветвей не побил, Зимнему Ноту стекло препятствует, внутрь пропуская Чистые солнца лучи и ослепительный свет. Мне же каморка дана с неплотно прилаженной рамой, Где оставаться и сам не захотел бы Борей. Так-то жестокий, ты жить заставляешь старинного друга? Мне б у деревьев твоих гостем уютнее быть. 15 В дни, когда список побед в Паннонии снова умножен И алтари все возврат славят Юпитера к нам, Ладан приносит народ, и сенат, и признательный всадник, В третий раз раздают трибам латинским дары: Римом и этот триумф отмененный также прославлен, И не уступит твой лавр мирный былым торжествам, Ибо в священной любви своего ты народа уверен. Знанье своих людей — высшая доблесть вождя. 16 Ты, Кипер, хлебопеком долго бывши, Стряпчим стал для дохода в двести тысяч. Но ты тратишь и снова занимаешь. Хлебопеком, как был, и мукомолом Неизменно, Кипер, ты остаешься. 17 Секст, твое дело я вел за две тысячи по уговору, Что ж посылаешь ты мне тысячу только одну? «Ты ничего не сказал, — говоришь, — и проиграно дело». Больше еще ты в долгу, Секст, раз пришлось мне краснеть. 18 Если б, Керриний, свои обнародовал ты эпиграммы, Стали б тебя, как меня иль даже больше, читать. Но таково у тебя уваженье к старинному другу, Что моя честь для тебя чести дороже твоей. Так и Марон не брался за стихи калабрийского Флакка, Хоть на Пиндаровой он лире его б одолел; Варию он уступил котурна римского славу, Хоть и способней его к речи трагической был. Часто друзья нам дарят богатство, золото, земли, Но уступивших свое творчество редко найдешь. 19 Не прибедняйся, Цинна, ты и так беден. 20 Хоть и по двести стихов ты каждый день сочиняешь, Вар, не читаешь их вслух: ты и глупец и мудрец. 21 День, Светоносец, верни! Не задерживай наши восторги: Цезарь сегодня придет! День, Светоносец, верни! Рим умоляет. Иль ты на ленивой повозке Боота Тихого едешь, коль ось движется вяло твоя? Мог ведь у Лединых звезд себе ты Киллара взять бы, Кастор на нынешний день сам одолжил бы коня. Страстного держишь зачем Титана? И Ксанф уж и Этон Рвут и грызут удила, бодрствует Мемнона мать. Но не хотят отступать перед светом сияющим звезды, И авзонийского зреть жаждет владыку луна. Цезарь, хоть ночью приди: пусть созвездия будут недвижны, При появленье твоем день озарит весь народ. 22 На кабана ты зовешь, а свинью подаешь ты мне, Галлик. Я — поросенок, коль ты, Галлик, меня проведешь! 23 Я представляюсь тебе непомерно жестоким обжорой, Ежели повара я, Рустик, секу за обед. Повод такой для плетей тебе кажется слишком ничтожным. Ну а за что же еще битыми быть поварам? 24 Если чего попрошу я в робкой и тоненькой книжке, То коль не слишком дерзка просьба, исполни ее. Если же Цезарь, не дашь, то позволь обращаться с прошеньем: И фимиам и мольбы может Юпитер стерпеть. Кто золотые ваял иль из мрамора лики святые, Тот божества не творит: кто умоляет — творит. 25 Лишь когда заболел я, ты явился: Не к добру, Оппиан, тебя мне видеть! 26 Стольких тигриц на полях восточных у Ганга охотник Не устрашался, скача прочь на гирканском коне, Скольких, Германик, теперь в твоем их видели Риме И перечесть не могли всех развлечений твоих. Цезарь, арена твоя эритрейских выше триумфов: Бога победную мощь роскошь ее превзошла. Ибо, когда под ярмом он вел побежденных индийцев, Вакху довольно лишь двух было в упряжке тигриц. 27 Тот, кто тебя, богача престарелого, Гавр, одаряет, Вот что тебе (ты пойми!) он говорит: «Умирай!» 28 Друга речистого дар, приятный мне, тога, скажи-ка, Честью и славой каких быть пожелала ты стад? Цвел ли в Апулии луг для тебя у спартанца Фаланта, Где орошает Галез нивы калабрской водой? Или гиберских отар кормилец, Бетис Тартесский, Пряжу твою омывал на гесперийской овце? Или сочла твоя шерсть многоустого русла Тимава, Где обращенный в звезду Киллар божественный пил? Не подобало тебе багроветь от окраски в Амиклах, И недостоин руна был и Милет твоего. Лилии ты и жасмин побеждаешь, еще не опавший, Кости слоновой белей ты на Тибурской горе. Лебедь спартанский тебе и Пафии голубь уступит, Жемчуг, который со дна Красного моря добыт. Но хоть подарок такой и с первым снегом поспорит, Чище Парфения он не в состоянии стать. Не предпочту я ему Вавилона надменного ткани, Шитые в пестрый узор Семирамиды иглой. И в Атамантовом я не кичился бы золоте больше, Если бы ты подарил, Фрикс, мне Эола стада. Воображаю, какой поднимется смех, коль увидят На палатинской твоей тоге мой собственный плащ! 29 Хочется краткостью взять тому, кто двустишия пишет, Но для чего же она целому свитку нужна? 30 То представленье, что мы на цезарской видим арене, В Брутов считалося век подвигом высшим из всех. Видишь, как пламя берет, наслаждаясь своим наказаньем, И покоренным огнем храбрая правит рука? Зритель ее перед ней, и сам он любуется славной Смертью десницы: она вся на священном огне. Если б насильно предел не положен был каре, готова Левая тверже рука в пламень усталый идти. После отваги такой мне нет дела, в чем он провинился: Было довольно с меня доблесть руки созерцать. 31 Что-то неладно, Дентон, с тобой, как ты сам признаешься, Если, женившись, отца ты добиваешься прав. Брось наконец докучать владыке подачей прошений И, хоть и поздно, вернись ты из столицы домой. Ибо пока, далеко оставив жену, ты так долго Просишь о трех сыновьях, дома найдешь четырех. 32 Тихо по воздуху вниз к Аратулле печальной скользнула И опустилась, порхнув, нежно голубка на грудь. Было бы случая это игрой, когда б не осталась Тут без присмотра она, не захотев улететь. Если сестре не грешно в своем сердце лелеять надежду, Если способны мольбы мира владыку склонить, Может быть, то с берегов сардинских от ссыльного брата О возвращенье его вестницей птица пришла. 33 Павел, в подарок ты мне листок из венка посылаешь Претора и называть это фиалом велишь. Фольгой такою покрыт был недавно помост театральный, Где ее красный шафран смыл бледноватой струей. Или, пожалуй, скорей это бляшка, которую ловкий Ногтем слуга соскоблил с ножки кровати твоей? Этот фиал и полет комара может издали чуять И унестись, коль его сдунет крылом мотылек. Держится он на весу и реет от жара светильни И разобьется, коль влить внутрь осторожно вина. Муслят сусалью такой в Календы январские финик, Что преподносит с грошом жалким бедняга клиент. Даже волокна не так колокасии гибкой прозрачны, Да и мясистей летят с лилий в жару лепестки. И не бегут пауки по тонкой такой паутине, И шелковичных червей легче висячая нить. Много плотнее и мел на лице у старухи Фабуллы, Много плотнее пузырь, вздувшийся в мутной воде. Толще бывает плева, что держит в порядке прическу, Мыла батавского слой — краска для римских волос. Пленкой такою птенцы обернуты в Лединых яйцах, Мушки такие на лбу как полумесяц сидят. Что посылал ты фиал, когда мог бы чумичку послать мне, Или когда бы ты мог ложку-улитку послать? Нет, ведь и то чересчур: когда мог бы ракушку послать мне, Словом, когда б ничего, Павел, ты мог не послать. 34 Хвалишься, что у тебя серебро есть древнее Мия. Все, что подделал не ты, думаешь, древняя вещь? 35 Раз вы оба одних и тех же нравов, Муж негодный, негодная супруга, Мне чудно, что друг другу вы несносны. 36 Царственным ты пирамид строениям, Цезарь, посмейся: Уж на Востоке молчит варваров гордость — Мемфис. Мареотийский дворец ничтожней палат Паррасийских: Великолепней не зрел день ничего на земле. Семь здесь как будто бы гор взгромоздились одна на другую. И фессалийский не так Осса взнесла Пелион. Так они всходят в эфир, что, теряясь в звездах блестящих, Светлой вершиною гром слышат из тучи внизу. И озаряет дворец божество еще скрытого Феба Ранее Кирки, отца видящей утренний лик. Но хоть, касаяся звезд, вершиною дом этот, Август, С небом равняется, он для повелителя мал. 37 Что Кайетану вернул, Полихарм, ты заемные письма, Сотнею тысяч его, думаешь, этим ссудил? «Столько был должен он мне», — говоришь? Сохрани себе письма, А Кайетану ссуди тысячи две, Полихарм. 38 Кто дарит с уваженьем неослабным Тем, кто щедростью может быть подкуплен, Поджидает наследства иль подарков. Тот же, кто уважает память друга, После смерти его и погребенья — Тот себе облегченья в горе ищет: Не казаться, а быть он хочет добрым. Ты таков, Мелиор, все это знают. Ты усопшего чтишь, блюдя обряды, Ты хранишь от забвенья имя Блеса И, рукою широкой тратя деньги, Чтоб отпраздновать день его рожденья, Всех писцов, что его и чтут и помнят, Одаряешь, свершая дело Блеса. Этим всю свою жизнь ты будешь славен, Этим славиться будешь и по смерти. 39 Чтобы гостям подавать за столом палатинские яства, Для амбросийных пиров не было места досель. Здесь подобает вкушать, Германик, божественный нектар И Ганимеда рукой влитое в кубки вино. Не торопись, я молю, сотрапезником стать громовержца, Если ж, Юпитер, спешишь, сам ты к нему низойди. 40 Не садов, не угодий виноградных — Рощи жиденькой ты, Приап, хранитель, Где родился и можешь вновь родиться. Отгоняй вороватые ты руки. И хозяйский очаг снабжай дровами. Коль не хватит, так что ж? Ты сам — полено. 41 Горестный Афинагор не прислал мне подарков, какие Обыкновенно дарил в месяц срединный зимы. В горе ли Афинагор, будет видно, Фавстин, но я знаю, В тяжкое горе меня вверг уже Афинагор. 42 Коль не льстишься ты большею подачкой От богатых, как все, то на мою ты В бане можешь, Матон, сто раз помыться. 43 Фабий хоронит супруг, погребает Хрестилла супругов, И с погребальным они факелом празднуют брак. Вместе, Венера, сведи победителей: пусть Либитина Разом подаст им конец тот, что обоих их ждет. 44 Титулл, живи! Поверь мне: жить всегда поздно; Пусть и при дядьке начал ты, и то поздно. А ты под старость даже не живешь, жалкий, И обиваешь все пороги ты утром. Вспотев, от поцелуев Рима весь мокрый, По форумам ты трем, у конных всех статуй, У Августа колосса, Марсова храма От трех и до пяти часов снуешь грязный. Хватай, копи, воруй, владей — и все даром: Пусть светлым золотом набит сундук гордый, Пусть в счетной книге сто страниц должник занял, Наследник поклянется в том, что нет денег. Когда ж на смертный одр ты ляжешь иль камень И твой костер папирусом набит будет, Скопцов в слезах он нагло целовать станет; И огорченный сын твой, хочешь ты, нет ли, — Не медля, в ту же ночь заснет с твоим милым. 45 Флакк! Возвратился ко мне Теренций Приск с побережья Этны: жемчужиной я белой отмечу сей день. Пусть же столетняя муть из амфоры усохшей струится И потихоньку сквозь холст светлым стекает вином. Скоро ль для трапезы мне столь радостной выдастся вечер? Скоро ль мне будет дано так же пылать от вина? Флакк мой, когда тебя Кипр Киферин снова вернет мне, Столь же прекрасный предлог будет для пиршества нам. 46 Скромность твоя такова, каков и младенческий облик, Ты Ипполита-юнца чище, о юноша Цест. Даже Диана тебя поучила б охотно поплавать, Вместо фригийца к себе целым Кибела взяла б. Мог бы ты заступить Ганимедово место на ложе, Но, к господину жесток, лишь целовал бы его. Счастлива та, у кого научишься ласкам супруга, Дева, которой тебя в мужа дано превратить. 47 Выбрита часть твоих щек, часть острижена, частью же волос Выщипан. Кто же сочтет одноголовым тебя? 48 Вспомнить не может Криспин, кому тирскую отдал накидку, Платье когда он менял, тогу желая надеть. Кто бы ты ни был, верни обратно чужую одежду: Это совсем не Криспин просит, — накидка сама. Ведь подходяща не всем одежда пурпурного цвета: Щеголям только одним краска такая к лицу. Если ж тебя к воровству и ко гнусной прибыли тянет, Чтоб не попасться тебе, лучше уж тогу возьми. 49(50) Сколь достопамятен пир по сверженье победном Гигантов. Сколь достопамятна ночь эта для сонма богов — Праздник, когда возлежал Юпитер с толпою всевышних И разрешалось просить фавнам вина у него, Столь же и пиршество в честь твоих ларов торжественно, Цезарь: Наши восторги самих даже богов веселят. Все за столом у тебя: и народ, и сенатор, и всадник, И амбросийные Рим яства вкушает с вождем. Ты нам щедроты сулил, а насколько ты больше их дал нам! Спортулу нам обещал, задал же целый обед. 50(51) Чей на фиале чекан? Искусного Мия? Мирона? Ментора ль это рука, или твоя, Поликлет? Нет в этом сплаве совсем оттенка багрового цвета И не боится ничуть он испытанья огнем. Меньше сверкает янтарь, чем желтого отблеск металла, Кости слоновой белей чистого цвет серебра. Да и работа под стать веществу: таким совершенным Кругом, блистая с небес, полная светит луна. Виден на чаше козел, в руно облеченный Эола: Фрикса-фиванца сестра плыть предпочла бы на нем; Не безобразил его и кинифский стригач, и ему ты Лозы охотно свои дал бы, Лиэй, ощипать. Едет верхом на козле Амур золотой двоекрылый. Лотос Палладин звучит в нежных устах у него. Некогда так же дельфин, метимнскому рад Ариону, По усмиренным волнам с ношей немолчною плыл. Дар превосходнейший мне достойным нектаром полни Собственноручно ты, Цест, а не любой из рабов! Цест, украшенье стола, наливай сетинское: видишь, Жаждет и мальчик вина, жаждет вина и козел. Кубков укажут число нам буквы Инстанция Руфа: Это ведь он мне вручил этот бесценнейший дар. Коль Телетуса придет и утехой обещанной будет, Ради нее удержусь: «Руфа» я выпью тогда; Коль ненадежна она, я «Инстанция» пью; коль обманет, Буду, чтоб горе залить, оба я имени пить. 51(49) Любит, сомнения нет, красавицу Аспер, но слеп он. Асперу, видно, любви больше, чем зренья дано. 52 Брадобрея-мальчишку, да такого, Что искусней Неронова Талама, Кому бороды брить случалось Друзов, Как-то, Цедициан, по просьбе Руфу Одолжил я, чтоб чисто выбрить щеки. Но, пока по приказу брил он снова, Перед зеркалом руку направляя, Кожу чистя и долго после стрижки Подстригая опять его прическу, Борода отросла у брадобрея. 53(55) Тот же неистовый рык, что слышен в дебрях массильских, Ежели множество львов в чаще ярится лесной И загоняет пастух побледневший к пунийским лачугам Ошеломленных быков и обезумевший скот, На авзонийской гремел с потрясающей силой арене. Кто б не подумал, что здесь стадо? А лев был один! Но перед ним бы и львы дрожали, ему подчиняясь, Был бы в Нумидии он, мрамором славной, царем. О, что за шея была, какой величавый оттенок Гривы его золотой с выгибом, как у луны! О, как могуче копье, пронзившее гордого зверя, И с ликованьем каким принял он славную смерть! Ливия, где ты взяла в лесах своих чудо такое? Может быть, лев к нам пришел из-под Кибелы ярма? Иль из созвездья скорей Геркулесова послан, Германик, Зверь этот был для тебя братом твоим иль отцом? 54(53) Ты красивее всех, что есть и были, Но негоднее всех, что есть и были. О, как я бы хотел, чтоб ты, Катулла, Некрасивей была, но постыдливей! 55(56) Ежели дедовский век современности так уступает И при владыке своем так разрастается Рим, Ты удивлен, что ни в ком нет искры священной Марона И не способен никто мощно о войнах трубить. Будь Меценаты у нас, появились бы, Флакк, и Мароны: Ты б и на поле своем встретить Вергилия мог. Землю свою потеряв по соседству с несчастной Кремоной, Плакал и тяжко скорбел Титир по овцам своим; Но рассмеялся тогда этрусский всадник и, бедность Злую прогнав, обратил в быстрое бегство ее. «Обогащу я тебя, и да будешь главою поэтов, И полюбить, — он сказал, — можешь Алексия ты». Этот красавец служил за столом своему господину, Темный вливая фалерн мраморно-белой рукой. Кубки отведывал он губами, что розы, какими Даже Юпитера мог он привести бы в восторг. Ошеломленный, забыл о толстой поэт Галатее И загорелой в полях он Фестилиде своей. Тотчас «Италию» стал воспевать он и «Брани и мужа», Он, кто оплакать едва мог до тех пор «Комара». Что же о Вариях мне говорить, и о Марсах, и прочих Обогащенных певцах, трудно которых и счесть? Значит, Вергилием я, если дашь мне дары Мецената, Стану? Вергилием — нет: Марсом я стану тогда. 56(54) Хоть ты и щедро даришь и еще щедрее ты будешь, О победитель вождей, сам победивший себя, Вовсе не ради даров обожаем народом ты, Цезарь: Ради тебя самого любы народу дары. 57 Было три зуба всего у Пицента, и как-то случилось, Что, у гробницы своей сидя, он выплюнул их. Он подобрал и сложил за пазуху эти останки Челюсти слабой и все предал потом их земле. Кости его собирать после смерти не должен наследник: Долг свой последний себе сам уже отдал Пицент. 59 Вот он: довольно ему его одинокого глаза, Вместо другого на лбу нагло зияет гнойник. Не презирай молодца: никого вороватее нету; У Автолика и то так не зудела рука. Если он в гости придет, то помни: будь осторожен; Удержу нет, и хотя крив он, но в оба глядит. Тут из-под носа у слуг пропадают и кубки и ложки, Да и салфеток убрал много за пазуху он. Он не упустит плаща, соскользнувшего с локтя соседа, И постоянно домой в двух он накидках идет. И у домашних рабов задремавших даже лампаду Не постесняется он с пламенем прямо украсть. Коль ничего не стащил, своего же раба обойдет он Ловко, и сам у него стащит он туфли свои. 60 Клавдия, ростом могла б с палатинского быть ты колосса, Если бы на полтора фута пониже была. 61 Позеленел Харин, вопит он, рвет, мечет И сук высокий, чтоб повеситься, ищет. Не потому, что славен я во всем свете, Что свиток мой красив и кедрецом смазан, Что все меня читают в областях Рима, Но что под Римом у меня своя дача, Куда не на наемных мулах я езжу. Чего, Север, завиде пожелать злому? А вот: пусть заведет себе мулов с дачей! 62 На обороте листов строчит Пицент эпиграммы И огорчен, что к нему Феб обернулся спиной. 63 В Тестила Авл наш влюблен и к Алексию страстью пылает, Верно, теперь увлечен и Гиацинтом моим. Вот усомнись-ка поди, что самих поэтов он любит, Если в любимцев певцов он постоянно влюблен. 64 Чтоб просить и выклянчивать подарки, Раз по восемь ты, Клит, в году родишься, Всего-навсего три-четыре раза Не справляя в Календы день рожденья. Пусть лицо у тебя поглаже стертых Морем камушков на сухом прибрежье, Цвет волос потемней тутовки спелой, Пусть нежнее ты зыблемого пуха И недавно створоженного сыра, Пусть твои так полны и круглы груди, Как у девушки, мужу их хранящей, — Все ж ты кажешься, Клит, мне очень старым: Кто поверит, что столько дней рожденья Мог бы справить Приам иль Нестор-старец? Словом, брось-ка бессовестный грабеж ты! Если ж ты продолжаешь издеваться И тебе раз в году родиться мало, Я сочту тебя вовсе не рожденным. 65 Здесь, где блистает теперь издалёка Фортуны Возвратной Храм, находился досель только священный пустырь. Здесь величаво стоял в пыли от арктической брани Цезарь, которого лик пурпурный свет изливал. Здесь в лавровом венке и в праздничной белой одежде Рукоплескал и кричал Рим, принимая вождя. Места высокий почет и другими дарами отмечен: Арка священная тут о побежденных гласит; Много слонов впряжено здесь в парные две колесницы, И золотая вождя статуя высится здесь. Эти ворота твоих достойны, Германик, триумфов; Городу Марса такой вход подобает иметь. 66 В жертву Августу ладан воскурите Ради Силия нашего, Камены. Ибо, сына Кастальского пророка Сделав консулом, в дом двенадцать фасций Возвращает с почетным стуком трости Наш единый оплот, глава наш — Цезарь. Счастлив Силий: одно его желанье — Третий консул в пурпурном облаченье. Пусть Помпею сенат и зятю Цезарь Даровали такой почет священный, Что к себе имена их миротворец Янус трижды занес, предпочитает Силий консулом третьим видеть сына. 67 Не возвещал еще раб тебе и пятого часа, А уже в гости ко мне, Цецилиан, ты пришел! Нет четырех! И хрипят еще вызовы в суд на сегодня, И на арене зверей все еще Флора томит! Живо, Каллист! Позови из бани рабов недомытых: Надо на стол накрывать! Цецилиан, ты присядь. Просишь горячей воды? Еще и холодной-то нету, И на остылом огонь не разведен очаге. Ты приходи на заре: чего ждать тебе пятого часа? Что же до завтрака, — ты, Цецилиан, опоздал. 68 Тот, кому видеть сады привелось у владыки Коркиры, Все же, Энтелл, предпочтет дом и усадьбу твою. Чтоб не побила зима винограда пурпуровых гроздьев, Чтобы жестокий мороз Вакха даров не сгубил, Твой виноградник живет, за стеклом укрываясь прозрачным, И, хотя кисти его спрятаны, видны они. Светятся так сквозь шелка очертания женского тела, Камушки так перечесть можешь ты в чистой воде. Что при желанье открыть дарованью способна природа! Даже бесплодной зимой можно плоды собирать. 69 Удивляешься старым лишь поэтам Ты, Вакерра, и хвалишь только мертвых. Но прости: чтоб тебе угодным стать мне, Умирать, право, смысла нет, Вакерра. 70 Кротость души какова, таково красноречие Нервы, Мощный, однако, талант скромностью связан его. Мог бы он полным глотком осушать Пермесские воды, Но предпочел утолять сдержанно жажду свою, На пиэрийском челе довольствуясь легким веночком И не давая поднять славе своей паруса. Но тем не менее он, как Тибулл современный, известен Всем, кому по стихам ведом ученый Нерон. 71 Десять минуло лет с тех пор, как четыре ты фунта, Постумиан, серебра мне в декабре подарил. Большего ждал я потом (должны оставаться такими ж Иль разрастаться дары) — мне же два фунта пришлось; Третий год мне принес и четвертый еще того меньше; В пятый же год это был только Септициев фунт; До восьмиунцевой мы на шестой спустились тарелки; После дана мне была чарка в полфунта всего; Год же восьмой подарил мне чумичку меньше двух унций; Дал мне девятый едва ложечку легче иглы. Не остается для нас ничего у десятого года: К фунтам опять четырем, Постумиан, возвратись! 72 Хоть еще не наряжена ты в пурпур И не сглажена зубом жесткой пемзы, За Арканом спешишь уехать, книжка. Он в прекрасный Нарбон вернуться должен, К Вотиену ученому в Патерну И к законам и фасциям годичным. Ты должна одинаково стремиться И добраться туда, и встретить друга. Как желал бы я быть тобою, книжка! 73 Самый мой искренний друг, Инстанций, которому равных По благородству души и по сердечности нет, Если ты Музе моей хочешь дать вдохновенье и силы Для вековечных стихов, — пищу любви моей дай. Ты ради Кинфии стал певцом, игривый Проперций, В Галле талант пробужден был Ликориды красой, Звучному славу дала Немесиды прелесть Тибуллу, Ты же, ученый Катулл, Лесбией был вдохновлен: И ни Пелигнами я, ни Мантуей не был бы презрен, Если б Коринну имел или Алексия я. 74 Ты гладиатором стал, а раньше ты был окулистом. Как гладиатор теперь делаешь то же, что врач. 75 Некий лингонец, пройдя на дорогу Фламиния с Текты Позднею ночью, когда шел на квартиру свою, Палец большой подвернул на ноге и вывихнул пятку, И во весь рост на земле он, растянувшись, лежал. Что было делать ему? Каким образом двинуться галлу? С рослым хозяином был только мальчишка-слуга, Да и тщедушный такой, что с трудом тащил и фонарик! Только нечаянный тут случай бедняге помог: Нищего тело несли вчетвером клейменые мимо (Тысячу трупов таких к жалкой могиле несут). С просьбой униженной к ним обращается немощный спутник, Труп бездыханный скорей, где им угодно, свалить. Ношу сменяют рабы и, в носилки тесные тяжкий Груз запихавши, несут, кверху высоко подняв. Этого галла, Лукан, одного, пожалуй, из многих Можно по праву назвать было б «дохлятина галл». 76 «Ты, пожалуйста, Марк, скажи мне правду, Ведь охотней всего я правду слышу». Так, и вслух мне свои читая книжки Всякий раз, и дела ведя клиентов, Просишь, Галлик, меня и умоляешь. Тяжело отказать мне в том, что просишь! Ну так слушай же, что правдивей правды: Неохотно ты, Галлик, слышишь правду. 77 Либер, сладчайший предмет заботы друзей твоих верных, Либер, чья жизнь протекать в розах достойна всегда, Если ты мудр, то пускай ассирийским амомом блистают Кудри твои и венок вечно цветет на челе. Пусть твой прозрачный хрусталь темнеет старым фалерном, Мягкое ложе пускай лаской любовной горит. Тот, кто так жил и окончил свой век хотя б в середине, Дольше прожил, чем ему было судьбою дано. 78 Игры, какими не грех и Флегрейскую славить победу, И торжество бы, Лиэй, в Индии справить твое, Гиперборейский триумф украсили, но устроитель, Стелла (о, скромность!), считать склонен ничтожными их. Мало пучины ему засоренного золотом Герма С Тагом, что шумно течет по Гесперийской стране. Новые каждый день дары: непрерывно богатый Тянется шнур, и в толпу сыплются кучи добра. Иль появляется вдруг целый дождь игривых медалей, Или зверей цирковых жребии щедро дают; Или, довольная тем, что ее не терзали на играх, Птица живая теперь пазухи полнит у всех. Что колесницы считать и тридцать наград на ристаньях. Хоть не всегда раздают консулы столько вдвоем? Но превосходней всего здесь то, что на зрелища эти В честь торжества твоего, Цезарь, взираешь ты сам. 79 Все подружки твои — или старухи, Или гнусны и всех старух противней. Их с собою ты водишь, их таскаешь По пирушкам, по портикам, в театры. Да! Средь них ты, Фабулла, впрямь прелестна. 80 Восстановляешь ты нам чудеса наших предков почтенных И умереть не даешь, Цезарь, седым ты векам. Ты обновляешь обряд стародавний латинской арены, И безоружною здесь бьются рукой храбрецы. Так, под главенством твоим, почитаются древние храмы: Славен Юпитер, но с ним славен и в хижине бог. Так, строя новое, ты воскрешаешь и прежнее, Август: Нынешний век и былой — оба твои должники! 81 Не священным обрядом Диндимены, Не супругом-быком телицы нильской И отнюдь не богинями с богами — Жемчугами лишь Геллия клянется. Их лелеет она, целует нежно И сестрицами, братцами зовет их, Любит больше своих обеих дочек. Если их, говорят, она лишится, Не прожить от печали ей и часу. Вот уж, Напириан, где очень кстати Руки Аннея были бы Серена! 82 Август, когда подает толпа тебе слезные просьбы, Тут же и мы подаем жалкие наши стихи, Зная, что бог свой досуг и делам уделяет и Музам, Зная, что наши венки также угодны тебе. Август, к поэтам своим снизойди: мы — отрадная слава, Мы — и забота твоя первая, радость твоя. Не подобают тебе только дуб или Фебовы лавры: Пусть и венок из плюша также венчает тебя. КНИГА IX

Здравствуй, дорогой мой брат Тораний. Эпиграмму, не входящую в счет моих страниц, я написал светлейшему мужу Стертинию, пожелавшему поместить мой портрет в своей библиотеке. Я счел нужным написать тебе о нем, чтобы ты знал, кто такой Авит, к которому мы обращаемся. Будь здоров, жди меня в гости.

Славный, — пускай против воли своей, — как поэт величавый, Пепел могильный кому должное поздно воздаст, Краткие эти стихи пусть живут под нашим портретом, Что поместил ты, Авит, меж достославных мужей: «Тот я, кто в шутках всегда среди всех останется первым: Не восторгаешься мной, — любишь, читатель, меня. Большие пусть о большем поют, мне ж, довольному малым, Хватит того, что вы все вздор мой готовы читать». 1 Пока бог Янус — зиму, Домициан — осень И Август году будет доставлять лето, Пока о чести покорения Рейна Календ Германских возвещает день славный, Пока утес Тарпейский цел с его храмом, Пока молиться будет и курить ладан Матрона, почитая Юлии святость, Пребудет величавой Флавиев слава, Как солнце, звезды, как сияние Рима: Непобедимых рук созданье — дар неба. 2 Беден хотя для друзей, для возлюбленной, Луп, ты не беден: Все негодуют; одна похоть довольна тобой. Кормишь любовницу ты непристойным пшеничным печеньем, А угощаешь гостей черною только мукой. Для госпожи ты сетин, растопляющий снег, наливаешь, Нас корсиканскою ты темной отравой поишь; За ночь, и то не за всю, отдаешь родовые именья, Твой же заброшенный друг пашет чужие поля; Вся в жемчугах у тебя эритрейских любовница блещет, Ты упоен, а твоих тащат клиентов в тюрьму; Восемь сирийцев ты дал для поддержки носилок подруги, Тело же друга лежать будет на голом одре. Вот и поди оскопляй ты развратников жалких, Кибела: Здесь бы ножу твоему лучше пожива была. 3 Ежели все, что ссудил богам всевышним и небу, Цезарь, потребуешь ты и ко взысканью подашь, То, даже если торги на Олимпе эфирном назначат И приневолят богов все их богатства продать, Станет банкротом Атлант и сполна в двенадцатой доле Не разочтется с тобой даже родитель богов. Капитолийские чем, скажи, оплатить ему храмы, Чем отдарит он тебе славу Тарпейских венков? Оба святилища чем оплатит жена громовержца? Я о Палладе молчу: твой покровитель она. Феба к чему поминать, Алкида и верных лаконцев? Или же Флавиев храм — небу латинскому дар? Надо тебе потерпеть, примирившись с отсрочкою, Август, Ибо, чтоб долг уплатить, нет у Юпитера средств. 5(6) Тебе, смиритель Рейна и отец мира, Благодаренье городов, о вождь скромный! У всех потомство будет: всем рожать можно. Теперь несчастный не горюет уж мальчик, Что оскоплен он продавцом рабов жадным, И той подачки, что давал наглец сводник, Бедняга мать растленным не дает детям. А стыд, что чуждым был и брачному ложу, И в лупанары проникать теперь начал. 6(7) По возвращенье твоем домой из Ливийского края Целых пять дней я хотел «здравствуй» сказать тебе, Афр. «Занят он» или же «спит» говорили мне дважды и трижды. Хватит. Но хочешь ты, Афр, здравствовать? Ну, будь здоров. 8(9) Не завещал ничего тебе Фабий, хотя ты, Битиник, Помнится мне, по шести тысяч давал ему в год. Полно, Битиник, не плачь, ты ведь самый богатый наследник: Целых шесть тысяч тебе он завещал годовых. 9(10) Хоть ты, Кантар, не прочь в гостях обедать, Ты орешь, и бранишься, и грозишься. Брось, советую я, свой злой обычай: Не годится дерзить и быть обжорой. 10(5) Хочешь за Приска идти? Понятно: ты, Павла, не дура. Он же тебя не берет: видно, и Приск не дурак. 11 Имя, что родилось с фиалкой, с розой И присуще поре, что всех прекрасней, В нем и Аттики цвет и Гиблы смешан С благовоньем гнезда великой птицы; Имя, нектара благостного слаще: Предпочел бы его Кибелин милый, Да и сам виночерпий громовержца. Это имя в чертогах Паррасийских Призывает Венеру с Купидоном. Имя, полное славы, ласки, неги, Я хотел бы воспеть стихом не грубым, Но упрямые слоги мне мешают! Правда, Εΐαρινός в стихах бывает, Но у греков, которым все возможно: Ведь и "Αρες, "Αρες у них встречаешь. Нам же так извернуться не позволят: Музы наши гораздо непреклонней. 12(13) Имя твое говорит нам о нежном времени вешнем, Что доставляет грабеж краткий Кекропа пчеле; Имя твое подобает писать Ацидалии тростью, И Киферея его радостно вышьет иглой; Из эритрейских должны состоять его буквы жемчужин, Иль из камней Гелиад, что растирали в руке; Пусть его к звездам несут журавли, начертавши крылами; Имя достойно твое цезарских только палат. 13(12) Если бы осень меня назвала, «Опорином» я был бы, Если бы звезды зимы, звался бы я «Химерин»; Летнего месяца в честь носил бы я имя «Терина». Названный вешней порой, кто я такой, угадай. 14 Тот, кого другом твоим твой обед с его яствами сделал, Думаешь, искренней он дружбою связан с тобой? Устрицы любы, кабан, барвена и вымя, — не сам ты: Стану обедать, как ты, станет он другом моим. 15 Хлоя-злодейка семь раз на гробницах мужей написала: «Сделала Хлоя». Скажи, можно ли искренней быть? 16 Зеркало, вестник красы, и волос прелестные пряди По обещанью принес богу пергамскому в дар Мальчик, какой во дворце милее всего господину, Имя которого нам напоминает весну. Благословенна земля, что таким осчастливлена даром! Не предпочла бы она и Ганимеда кудрей. 17 О почитаемый внук Латоны, целительным зельем Паркам внушающий прясть медленней краткую нить, Шлет по обету свои господину любезные кудри Твой из Латинской теперь мальчик столицы тебе; Их посвящая, и диск посылает он также зеркальный, Что красоты его блеск верно всегда отражал. Юноши прелесть блюди, чтоб остался он так же прекрасен, Кудри остригши, как был с длинными прядями он. 18 Есть у меня, — сохрани ее, Цезарь, надолго, молю я, — Крошка усадьба и есть в городе маленький дом. Но из долинки к моим томимым жаждой посадкам Воду с трудом подает водоподъемник кривой; Дом же мой плачется все, что нет у него ни росинки, Хоть по соседству журчит Марциев водопровод. Влагу, которую дашь ты, Август, нашим Пенатам, Я за Кастальский сочту иль за Юпитеров дождь. 19 Ты в трех сотнях стихов, Сабелл, все хвалишь Бани Понтика, чей обед так вкусен: Ты не мыться, Сабелл, — обедать хочешь. 20 Эта, открытая всем, во мраморе, в золоте почва Знала владыку еще с самых младенческих лет; Выпало счастье внимать ей крику такого младенца, Видеть, как ползает он, руки его подпирать. Был досточтимый здесь дом, даровавший нашему миру То, что Родос небесам звездным и набожный Крит: Скрыли Куреты на нем Юпитера громом доспехов, Что полулюдям даны были фригийским носить. Ты же храним был отцом всевышних: блюли тебя, Цезарь, Вместо копья и щита, гром и эгида его. 22 Думаешь, ради того, Пастор, я желаю богатства, Ради чего и толпа и тупоумная чернь? Чтобы мотыги мои в земле тупились Сетийской И кандалы без числа лязгали в Тусских полях? Чтобы сто маврских столов на клыках стояли ливийских, Иль чтоб от блях золотых ложа звенели мои? Чтобы лишь крупный хрусталь к моим губам прикасался И от фалерна у нас черным бы делался снег? Чтобы носилки таскал сириец в сукне канузийском И разодетых толпа шла бы клиентов со мной? Чтобы подвыпивший гость разгорался ко кравчему страстью И променять не хотел на Ганимеда его? Чтобы забрызганный мул плащи мне тирские пачкал И управлялся бы мой тростью массильскою конь? Все это вовсе не то: клянусь я богами и небом! «Что же?» Я строить, Пастор, буду и всех одарять. 23 Ты, кому выпала честь осененным быть золотом Девы, Где ж от Паллады теперь, Кар, украшенье твое? «В мраморе сделанный лик владыки, ты видишь, сияет? Без принужденья венок мой на него перешел». Может завидовать дуб благочестный оливе из Альбы: Непобедимую он первый главу увенчал. 24 Кто, подражая чертам палатинского мощного лика, Мрамором Лация мог Фидия кость превзойти? Тут всего мира лицо, тут светлый Юпитера облик: Так посылает сей бог гром, в чистом небе гремя. Кар, не один лишь венок тебе уделила Паллада, Но и подобье вождя, что почитаем тобой. 25 Стоит на Гилла взглянуть, когда он вино подает нам, Искоса смотришь на нас ты с подозрением, Афр. Что за провинность, скажи, на нежного кравчего глянуть? Мы и на солнце глядим, звезды и храмы богов. Что ж, отвернуть мне лицо, как будто бы кубок Горгона Мне подает и в глаза метит она и в уста? Как ни суров был Алкид, а на Гилла глядеть было можно, И с Ганимедом самим может Меркурий играть. Если не хочешь, чтоб гость глядел на прислужников нежных, Ты уж Финеев к себе, Афр, и Эдипов зови. 26 Стихотворенья свои посылать речистому Нерве То же, что Косму дарить было б рожковую мазь, В Пестум фиалок послать и цветов бирючины белой Или же с Гиблы пчеле мед корсиканский давать. Очарование есть между тем и у маленькой Музы, И при морских окунях в скромной оливке есть вкус. Не удивляйся же ты, что, ничтожество зная поэта, Талия наша дрожит перед сужденьем твоим: Сам ведь Нерон, говорят, твоих ушей опасался В юности, если читал скользкие шутки тебе. 28 Баловень сцены, краса и слава игр театральных, Я — тот Латин, кому ты с радостью рукоплескал. Я и Катона умел превратить в посетителя зрелищ, Строгих Фабрициев я, Куриев мог рассмешить. Но от театра у нас ничего я не перенял в жизни, Только искусством своим славу актера стяжав. Будь я безнравственным, мне не стать бы любимцем владыки: В самые глуби души зорко глядит этот бог. Пусть параситом для вас лавроносного Феба я буду, Лишь бы знал Рим, что его был я Юпитера раб. 29 С Нестора старостью ты, Филенида, сравнялась годами И поспешила уйти к Дита подземным водам. Не дожила ты еще до лет Евбейской Сибиллы: На три ведь месяца та позже скончалась, чем ты. Что за язык замолчал! Ни невольничьих тысяча глоток Не заглушала его, ни у Сераписа вой, Ни мальчуганов толпа кудрявых у школы поутру, Или стада журавлей, что у Стримона кричат. Кто ж теперь спустит луну колдовством фессалийским на землю, Сводничать кто же теперь сможет так ловко, как ты? Легкой земля тебе будь, пусть покроет песок тебя тонкий, Так, чтобы кости твои вырыть легко было псам. 30 В Каппадокийском краю жестоком скончался Антистий Рустик. О, горе земле, в этом повинной грехе! Кости с собой увезла дорогого супруга Нигрина И горевала, что путь не был длиннее домой. А зарывая в холме ненавистном священную урну, Будто вторично она горестной стала вдовой. 31 Велий, когда он в поход арктический с Цезарем вышел, Птицу вот эту обрек Марсу за здравье вождя. Полностью восемь кругов луна описать не успела, Как уж потребовал бог в жертву обещанный дар. Радостно гусь побежал к своему алтарю добровольно И на священный очаг малою жертвою пал. Видишь ли, — восемь монет висят из открытого клюва Птицы? Сокрыты они были в нутре у нее. Коль серебро за тебя, а не кровь проливается, Цезарь, Жертва внушает, что нет больше в железе нужды. 32 Той я хочу, что легка, что гуляет повсюду в накидке, Той, что уже отдалась раньше рабу моему, Той я хочу, что себя целиком продает за денарий, Той я хочу, что троим сразу себя отдает. Та же, что деньги берет и важною речью встречает, Пусть толстосума себе из Бурдигалы возьмет. 33 Коль в бане, Флакк, какой-нибудь хлопки слышны, То знай, туда Марон вошел с своей грыжей. 34 Ложной могиле своей посмеялся Юпитер на Иде, В Августа небе узрев царственный Флавиев храм, И за столом у себя, когда нектара выпил он вволю, Весело Марсу подав кубок своею рукой, Да и на Феба взглянув и на Фебу, с ним бывшую рядом, Возле которых Алкид с верным аркадцем сидел, «Вы, — обратился он к ним, — что воздвигли мне памятник Гносский, Видите: большая честь Цезаря быть мне отцом». 35 Ловко всегда, Филомуз, приглашенья добьешься к обеду Тем, что за истину ты всякий свой вздор выдаешь. Знаешь ты все, что Пакор замышляет в дворце Арсакидов, Сколько на Рейне стоит, сколько в Сарматии войск, Ты распечатаешь нам приказ предводителя даков, Предугадаешь, кого лавры победные ждут, В темной Сиене дожди перечислишь с фаросского неба, Знаешь и сколько судов вышло с ливийских брегов, Знаешь для чьей головы зеленеют оливы Иула И увенчает кого дубом небесный отец. Брось ты уловки свои: у меня ты обедаешь нынче, Но при условье, чтоб ты мне не болтал новостей. 36 Лишь увидал, что остриг себе кудри Авзонии кравчий, Мальчик-фригиец, что так богу Юпитеру мил, «То, что твой Цезарь, смотри, своему разрешает любимцу, Ты своему разреши, — молвил он, — о властелин: Первый таится пушок у меня уж при локонах длинных И, улыбаясь, меня мужем Юнона зовет». — «Мальчик мой милый, — ему ответил небесный родитель, — Я не по воле своей должен тебе отказать: Тысяча схожих с тобой у нашего Цезаря кравчих, Даже огромный дворец тесен для всех этих звезд. Если ж, остригшися, ты получишь обличие мужа, Где ж мне другого найти, чтобы он нектар мешал?» 37 Хоть ты и дома сидишь, но тебя обряжают в Субуре, Косы пропавшие там, Галла, готовят тебе, Зубы на ночь свои ты вместе с шелками снимаешь И отправляешься спать в сотне коробочек ты: Вместе с тобой и лицо твое не ложится, и только Поданной утром тебе бровью и можешь мигать. Нет уваженья в тебе и к твоим непристойным сединам, Что среди предков своих ты бы могла почитать. Всё же утехи сулишь ты несчетные. Тщетно: оглохли Чресла мои, и хотя слепы, но видят тебя. 38 Хоть ты идешь, Агатин, на самые смелые штуки, Но нипочем своего ты не уронишь шита: Хочешь не хочешь, к тебе он по воздуху вновь подлетает И на ноге, на спине, ногте, макушке сидит. Пусть даже скользок помост, обрызган корикским шафраном, Тента пускай натянуть Нот быстролетный не даст, — Дела нет мальчику: шит катается вольно по телу, И не боится ловкач влаги и ветра ничуть. Даже окончивши все, промахнуться тебе невозможно: Без мастерства ни за что ты не уронишь шита. 39 Первым был нынешний день Палатинского днем громовержца, Рея Юпитера в день тот же хотела б родить. В этот же день родилась и Кесония — Руфа супруга: Матерью дан был такой ей исключительный дар. Мужу супружество с ней двойного исполнено счастья, Ибо любить он вдвойне может сегодняшний день. 40 В день, когда, за венком стремясь тарпейским, Диодор из Фароса в Рим поехал, Филенида, чтоб муж скорей вернулся, Обещала лобзать ему, как дева, То, что любят и чистые сабинки. И хотя был корабль разрушен бурей, Диодор из валов морской пучины По молитве супруги все же выплыл. О бесчувственный муж и нерадивый! Дай мне дева моя обет такой же, Я бы с берега прямо к ней вернулся. 42 Процветай, Аполлон, в полях Миринских, Лебедей наслаждайся старых пеньем, Пусть тебе услужают вечно Музы, Пусть не лжет никому твоя дельфийка. Пусть тебя Палатин и чтит и любит: Испроси поскорей двенадцать фасций У благого ты Цезаря для Стеллы. Буду я должником твоим счастливым И тельца с золочеными рогами Принесу на алтарь тебе я сельский. Жертва, Феб, родилась уже! Что ж медлишь? 43 Льва, чтобы мягче сидеть, расстеливший на жестком утесе, В маленькой бронзе отлит, это — великий наш бог. Вот, запрокинув чело, на созвездья глядит, что держал он; В левой руке у него — палица, в правой — вино. Это не нашей страны, не резца современного гордость, — Славный Лисиппа талант видишь ты в этом труде. Бог этот стол украшал владыки из Пеллы, который, Скоро землей овладев, в ней, победитель, лежит. У алтарей Ганнибал ему мальчиком в Ливии клялся, Грозному Сулле велел он самовластье сложить. Но оскорбляла его дворцов надменных жестокость, И предпочел он тогда жить среди ларов простых; Он сотрапезником был Молорху любезному древле. Богом ученому быть Виндику хочет теперь. 44 Про Алкида у Виндика спросил я, Чьей рукою он сделан так удачно? Как всегда улыбнувшись, подмигнул он: «Ты по-гречески, что ль, поэт, не знаешь? На подножии здесь стоит ведь имя». Я «Лисипп» прочитал, а думал — Фидий. 45 Только что ты воевал под Медведицей гиперборейской, Медленный ход вынося гетского неба светил, Ныне же сказочный кряж и средь гор утес Прометеев Прямо пред взором твоим скоро предстанут тебе. Ты, увидавши скалу, оглашенную воплем могучим Старца, воскликнешь тогда: «Тверже он был, чем она!» Да и прибавишь еще: «Пересиливший муки такие Истинно в силах создать был человеческий род». 46 Строится Геллий всегда: то двери он новые ставит, То подгоняет ключи и покупает замки, То поправляет он окна свои или их заменяет: Только бы строить! На все он, что угодно, готов, Чтоб, если кто из друзей попросит дать ему денег, Мог бы ответить ему Геллий: «Да строюсь я, друг». 47 И Демокрит, и Зенон, и Платон загадочный, — словом, Все, у кого заросло грязной лицо бородой, — На языке у тебя, будто ты Пифагора наследник; Правда, твоя борода так же длинна, как у них. Но (что вонючим, косматым козлам уже поздно и гнусно) Дряблое тело свое похоти ты отдаешь. Ты, что философов всех основанья и доводы знаешь, Панних, скажи, кто тебя мерзости этой учил? 48 Четверть имущества мне, головою клянясь и богами, По завещанию ты, Гаррик, сулил отказать. Я и поверил: скажи, кто же счастье свое отвергает? И посылал я дары, эту лелея мечту. Я, между прочим, послал тебе лаврентского вепря Редкого веса: ты счесть мог калидонским его. Ты же немедля позвал и народ и сенат отобедать; Вепрем моим до сих пор Рим продолжает рыгать. Сам я (поверить нельзя!) не был позван и самым последним, Ребрышка не дали мне, не был мне послан и хвост. Что же надеяться тут на четвертую часть твою, Гаррик? Даже двенадцатой мне доли мой вепрь не принес. 49 Вот она, тога, в моих частенько воспетая книжках; К ней мой читатель привык, и полюбил он ее. Встарь от Парфения я получил эту тогу (поэта Памятен дар мне) и в ней всадником видным ходил В дни, когда новой была и лоснилась шерстью блестящей, В прежние дни, когда шло имя дарителя к ней. Нынче старуха она: погнушается ею озябший В стужу бедняк, и назвать можно ее «ледяной». Долгие дни и года, вы губите все без разбора! Уж не Парфения, нет: сделалась тога моей. 50 Как утверждаешь ты, Гавр, мое дарованье ничтожно, Ну а любим я всего только за краткость стихов. Не возражаю. Но ты, что в двенадцати книгах Приама Выспренне битвы поешь, ты-то, спрошу я, велик? Брутова мальчика я создаю и живого Лангона, Твой же, великий наш Гавр, слеплен из глины гигант. 51 Как ты всегда умолял, против воли брата, всевышних, Так и свершилось, Лукан: умер ты раньше него. Это завидно ему, ибо Туллу к теням стигийским, Хоть он и младше тебя, первым хотелось уйти. Ты в Елисейских полях и, живя в пленительной роще, Жаждешь впервые теперь брата не видеть с собой. И, если Кастор идет на смену Поллукса с неба Звездного, просишь его не возвращаться назад. 52 Квинт Овидий, поверь, что день рожденья Твой — Календы апреля (заслужил ты), — Как свои я люблю Календы марта. Оба утра мне радостны, и надо Лучшим камушком эти дни отметить! Этот жизнь подарил мне, этот — друга. Больше дали мне, Квинт, твои Календы! 53 В день рождения, Квинт, я хотел тебе скромный подарок Сделать, но ты запретил: властный ведь ты человек. Надо послушаться: пусть, что обоим нам хочется, будет, Что нам приятно двоим: ты одари меня, Квинт. 54 Если бы дрозд у меня серел на пиценской оливе Или в сабинском лесу сети стояли мои, Если б тянулся камыш у меня за летучей добычей И прилипали б к моим птицы тростинкам в клею, Я б одарил тебя, Кар, как родного, праздничным даром, Деда и брата — и тех не предпочел бы тебе. Но только тощих скворцов или зябликов жалобных слышит Поле мое по весне да болтовню воробьев; Здесь отвечает на крик сороки, здороваясь, пахарь, Рядом тут коршун парит хищный, летя к небесам. Вот и дарю я тебе подарочки с птичника-крошки. Коль принимаешь ты их, будешь ты мне как родной. 55 В Родственный праздник, когда посылают во множестве птицу, Флакк мой, готовя дроздов Стелле, а с ним и тебе, Я осажден был толпой огромной, несносной, где каждый Первым себя и моим искренним другом считал. Двух я хотел ублажить, но многим нанесть оскорбленье Небезопасно, а всем мне не по силам дарить. Выход был только один: чтобы мне никого не обидеть, Флакк, я и Стелле дроздов, да и тебе, не пошлю. 56 Оруженосец идет Спендофор с господином к ливийцам: Будь же готов, Купидон, мальчику стрелы отдать, Коими юношей ты поражаешь и девушек слабых; Гладкое пусть и копье держит он нежной рукой, Щит же, и панцирь, и шлем я тебе самому оставляю: Для безопасности он должен сражаться нагим. Не был ни дротом задет, ни мечом, ни стрелою из лука Партенопей, пока он не был накрыт шишаком. Всякий умрет от любви, кого поразит этот мальчик. Счастлив же тот, кого ждет эта благая судьба! Мальчиком к нам возвратись, игривый людей соблазнитель: В Риме пусть станешь у нас мужем, не в Ливии ты! 57 Стёртей нет ничего плащей Гедила: Ни ушка у коринфской вазы старой, Ни ноги в кандалах десятилетних, Ни побитой спины у мула в ранах, Ни бугров на Фламиньевой дороге, Ни камней, что блестят на побережье, Ни мотыг в виноградниках этрусских, Ни засаленной тоги мертвых нищих, Ни колес у извозчика-лентяя, Ни боков у бизона, дранных стойлом, Ни клыков у свирепых старых вепрей. Есть, однако, одно (он сам не спорит): Гузно стёртей гораздо у Гедила. 58 Нимфа, священной воды царица, которой желанный И нерушимый воздвиг храм благочестный Сабин, Да почитают всегда родники твои в Умбрии горной, Пусть даже байских ключей Сассина не предпочтет! Ты благосклонно прими мой дар — мои робкие книжки: Будешь ты Музам моим током Пегасовых вод... «Тот, кто святилищам Нимф стихи свои в дар преподносит, Сам объявляет, какой книги достойны судьбы». 59 Долго и много по всей слонялся Мамурра Ограде, Там, куда Рим золотой тащит богатства свои. Мальчиков нежных он всех осмотрел, пожирая глазами, Только не тех, что стоят всем напоказ у дверей. Но сохраняемых там, за особою перегородкой, Чтоб их не видел народ или такие, как я. Этим насытившись, снял со столов дорогие покрышки, Также слоновую кость белую сверху достал; Смерил еще гексаклин черепаховый раза четыре, Но для лимонного он мал оказался стола. Носом проверил потом, коринфский ли запах у бронзы, И осудил, Поликлет, мраморы даже твои; Погоревал, что хрусталь стеклом немного испорчен, И отложил для себя десять фарфоровых ваз. Несколько взвесил он чаш старинных, спросив, не найдется ль Кубков с отметкой на них Ментора славной руки; Все изумруды он счел в золотой узорной оправе И жемчуга, что звенят на белоснежных ушах. И сардониксов искал настоящих на каждом столе он, И приценился еще тут же он к яшмам большим. Под вечер, сильно устав и уже уходить собираясь, Пару купил он за асс плошек и сам их понес. 60 В Пестуме ль ты родился, иль, быть может, на тибурском поле Иль в Тускуланской земле ярко цветок твой алел, Иль в пренестинском саду тебя домоводка срывала, Или кампанских лугов был украшением ты: Чтобы красивей, венок, моему ты казался Сабину, Думает пусть, что моим ты Номентаном рожден. 61 Есть замечательный дом в земле Тартесской, где Бетис, В мирном теченье струясь, Кордубой пышной любим; Где желтоватая шерсть отливает природным металлом И гесперийских овец золотом красит живым. Там посредине двора, осеняя собой все жилище, Цезаря явор стоит, густо покрытый листвой. Гостя счастливой рукой необорного был он посажен, И побудила она маленький прутик расти. Дерево чувствует впрямь и создателя и господина: Так зеленеет оно, ветви к звездам вознося, Часто, бывает, под ним охмелевшие фавны резвятся, Звуками поздних цевниц дома смущая покой; И, по безлюдным полям убежавши ночью от Пана, Часто случается здесь сельской дриаде сидеть. Благоухает весь дом при пирах, заводимых Лиэем, И от вина веселей дерева сень разрослась. Утром алеет земля вчерашних венков лепестками, И никому не понять, кто бы рассыпать их мог. О дорогое богам, о великое Цезаря древо, Ты не страшись топоров и нечестивых огней. Будешь, надейся, всегда ты покрыто зеленой листвою: Ты не Помпея рукой было посажено здесь. 62 То, что в пурпур окрашенное платье Филенида и днем и ночью носит, То не гордость совсем и не тщеславье: Ей любезен совсем не цвет, а запах. 63 Все развратники, Феб, тебя приглашают откушать. Тот, кого кормят они, право, не очень-то чист. 64 Цезарь, снисшедший принять великого лик Геркулеса, Новый дарует храм нам на Латинском пути, Там, где путник, спеша к тенистому Тривии царству, Восемь столбов перечтет, что от столицы идут. Ранее чтимый в мольбах с потоками жертвенной крови Сам, ныне меньший, Алкид большего ревностно чтит. Этого молит один о богатстве, другой — о почете, К меньшему с меньшей мольбой все безмятежно идут. 65 Славный Алкид, кого должен признать громовержец латинский, После того как теперь Цезаря принял ты лик, Если лицом ты таков и наружностью был бы в то время, Как покорялись твоим чудища мощным рукам, То никогда бы народ не увидел, что ты Арголиды Служишь тирану, терпя дикий его произвол: Повелевал бы ты сам Еврисфею; тебе вероломно Не преподнес бы Лихас Несса коварных даров; Ты, и без Эты костров и не ведая тягостной кары, Звездных чертогов отца вышнего мог бы достичь; Ты бы и шерсти не прял у владычицы Лидии гордой, И не видал никогда Стикса и Тартара пса. Ныне Юноне ты мил, ныне любит тебя твоя Геба, Нимфа, увидев тебя, Гила отпустит теперь. 66 Если жена у тебя скромна, молода и красива, Что добиваться, Фабулл, права троих сыновей? То, о чем нашего ты умоляешь владыку и бога, Сам себе сможешь ты дать, ежели только ты муж. 68 Что донимаешь ты нас, проклятый школьный учитель, Невыносимый для всех мальчиков, девочек всех? Ночи молчанья петух хохлатый еще не нарушил, Как раздаются уже брань и побои твои. Так наковальня гремит, когда с грохотом бронза куется, Если сажать на коня стряпчего станет кузнец. Тише неистовый шум в огромном амфитеатре, Коль победителя щит кликами встречен толпы. Часть хоть ночи проспать нам дай, — умоляют соседи, — Ладно, коль будят пять раз, вовсе ж не спать тяжело. Учеников распусти! Не желаешь ли с нас, пустомеля, Сколько за ругань берешь, ты за молчание взять? 69 Если ты муж, Полихарм, то потом облегчаешь желудок. Если жена, что тогда делаешь ты, Полихарм? 70 «О, времена!» —восклицал: «О, нравы!» — некогда Туллий В дни святотатственных смут, что Катилина поднял, В дни, когда зять и тесть в жестоких битвах боролись И от гражданской войны кровью земля налилась. Что же ты: «О, времена! О, нравы!» — теперь восклицаешь? Что не по нраву тебе, Цецилиан, объясни! Нет ни свирепых вождей, ни смут, ни кровавых сражений, Можно в спокойствии нам мирно и радостно жить. Нравы не наши тебе твои времена загрязняют, Цецилиан, — это все делают нравы твои. 71 Лев, украшенье вершин массильских, и вождь руноносных Стад в изумительной всем дружбе взаимной живут, Сам посмотри ты: в одной они помешаются клетке И принимают одну общую пищу вдвоем. И ни дичины лесной, ни травы им не надобно мягкой, Нет: молодая овца пищу обоим дает. Чудо немейское чем заслужило, чем Геллы носитель То, что как звезды они в небе высоком горят? Если б заслуживал скот и звери небесных созвездий, Этот овен, этот лев были б достойными звезд. 72 Либер, венком из Амикл чело свое увенчавший И авзонийской рукой бьющий, как истинный грек, Раз посылаешь ты мне заключенный в корзиночке завтрак, То почему ж не прислал с яствами вместе бутыль? Имени коль своего достойный даришь ты подарок, Как же не знать, каковы эти должны быть дары? 73 Ты, что зубами привык растягивать ветхую кожу Или подошву, в грязи сгнившую, старую грызть, Ты пренестинской землей после смерти патрона владеешь, Где и в каморке тебя видеть зазорно бы мне. Полнишь ты, пьяный, огнем фалерна хрустальные чаши, Да и господский тебя тешит теперь Ганимед. Вот обучили меня родители грамоте сдуру: Что до грамматиков мне или до риторов всех? Легкие перья сломай и порви свои, Талия, книжки, Если сапожника так может башмак одарить. 74 Живопись передала лишь младенческий образ Камона, Только ребенка черты изображает портрет. В нем не отмечен ничем цветущего юноши облик: Нежному страшно отцу видеть немые уста. 75 Не бут, не камень твердый, не кирпич жженый, Которым оградила Вавилон мощный Семирамида встарь, на баню взял Тукка: Рубил он лес и брал сосновые бревна, И баня Тукке кораблем служить может. Теперь он строит пышно, как богач, термы: Там мрамор всякий есть, каким Карист славен, Фригийский Синнад, нумидийский край афров, И берег, где Эврот зеленый льет струи. Но нету дров на топку терм... Подбрось баню! 76 То, что вы видите здесь, — моего это облик Камона, Это — младенца черты, был он ребенком таков. Двадцать ему было лет, лицо у него возмужало, И покрывались уже щеки его бородой. Только лишь срезало пух золотистый лезвие бритвы, Как из трех Парок в одну злобная зависть вошла, И поспешила она обрезать нить его жизни, Прах же его привезен был на чужбину отцу. Но, чтоб не живопись лишь говорила о юноше этом, Образ пребудет его в этих стихах навсегда. 77 Какое лучше всех считать нам пиршество, Пространно Приском сказано. Порой забавно, а порой возвышенно, Но все учено пишет он. Какое ж лучше всех, ты спросишь, пиршество? Когда оно без музыки. 78 Галла, мужей схоронив семерых, за тебя теперь вышла: Хочется ей, Пицентин, видно, мужей навестить. 79 Свиту, бывало, вождей и приспешников их ненавидел Рим, тяжело вынося их палатинскую спесь. Ныне же, Август, твоих так любят все домочадцев, Что забывают для них даже свой собственный дом: Так они ласковы к нам, настолько всех нас уважают, Столько спокойствия в них, скромность такая в лице! Нет своеволья ни в ком — это свойство двора у владыки: Нрав господина во всей Цезаря свите живет. 80 Геллий, голодный бедняк, на богатой старухе женился: Право, можно сказать: сыт теперь Геллий женой. 81 Слушатель книжки мои и читатель, Авл, одобряют, Ну а какой-то поэт лоска не чувствует в них. Я не волнуюсь ничуть: предпочту, чтоб за нашим обедом Блюда скорее гостям нравились, чем поварам. 82 Скорый конец предсказал тебе, Мунна, некий астролог И не соврал он, по мне, это тебе говоря. Ибо, боясь что-нибудь по своей кончине оставить, Ты, сумасброд, промотал все состоянье отца: Меньше чем за год пустил ты два мильона по ветру. Мунна, ответь мне, прошу, это ль не скорый конец? 83 Меж чудесами твоей замечательной, Цезарь, арены, Что превосходит дары славные прежних вождей, Много дано и глазам, но уши тебе благодарней: В зрителей ведь обратил всех декламаторов ты. 84 В годы, когда ты, Норбан, владыке Цезарю верный, От святотатственных смут честно его защищал, Я, всем известный твой друг, укрывался в тени пиэрийской, И для забавы писал эти в то время стихи. Рет обо мне говорил тебе у винделиков дальних, Имя проникло мое даже и в северный край. О, сколько раз, твоего не отвергнув старинного друга, Ты восклицал: «Это мой, мой это милый поэт!» Все сочиненья мои, что два трехлетия сряду Преподносил тебе чтец, автор теперь поднесет. 85 Если, Атилий, себя нездоровым наш чувствует Павел, Он не воздержан к себе, нет: он воздержан к гостям. Павел, ведь, право, недуг у тебя и внезапный и ложный, Но вот наш-то обед ноги уже протянул. 86 Так как оплакивал смерть своего дорогого Севера Силий, Авзонии речь дважды прославивший нам, Горестно сетовал я, к Пиэридам и к Фебу взывая. «Сам я о Лине моем плакал», — сказал Аполлон И, обратившись к своей Каллиопе, что рядом стояла С братом, сказал: «У тебя тоже есть рана своя. На палатинского ты с тарпейским взгляни громовержца: И на Юпитеров двух смела Лахеса напасть. Если ж, как видишь, судьбе жестокой и боги подвластны, Как же ты можешь тогда в зависти их обвинять?» 87 После кубков семи опимиана Я лежу, языком едва владея, Ты ж таблички какие-то приносишь, Говоря: «Отпустил сейчас на волю Наста я (это раб еще отцовский), Припечатай». Луперк, не лучше ль завтра? Нынче лишь на бутыль печать кладу я. 88 Ты, уловляя меня, посылал мне, бывало, подарки, Ну а теперь, уловив, Руф, ничего не даешь. Хочешь улов удержать, уловленного тоже дари ты, Чтобы из клетки твоей с голоду вепрь не сбежал. 89 Право, ты слишком жесток, гостей стихи заставляя, Стелла, писать: ведь они могут и дрянь написать. 90 На цветущей лужайке растянувшись, Где ручьи там и сям бегут, сверкая, И по камешкам вьются говорливо, Растворяй-ка ты снег струею темной, Позабыв обо всех своих заботах И чело себе розами увивши. Пусть к тебе одному игривый мальчик Вместе с девочкой скромною пылают. Но на Кипре коварном злого зноя Ты, пожалуйста, Флакк, остерегайся В дни, когда замолотят с треском жатву И свирепствует Лев, вздымая гриву. Ты ж, Пафоса богиня, о, верни нам Целым юношу, о, верни, мы молим! Да прославят тебя в Календы марта, И, при жертвах с вином и фимиамом, Пусть на белый алтарь кладут обильно На куски разделенные лепешки. 91 Если б обедать меня на различные звезды позвали Цезарь с Юпитером, мне оба приславши гонцов, Ближе пусть было б до звезд, а до Палатина бы дальше, Все же такой бы послал я ко всевышним ответ: «Вы поищите того, кто быть предпочтет громовержца Гостем, а мой на земле держит Юпитер меня». 92 Бед господина и благ раба ты, Кондил, не знаешь, Жалуясь все на свою долгую участь раба. Жалкой циновочке ты обязан сном безмятежным, Гай на перине, смотри, глаз не смыкая, лежит. Гай твой ни свет ни заря каждый день навешает, дрожащий, Столько господ, ну а ты, Кондил, нейдешь и к нему. «Гай, уплати-ка мне долг!» — кричит ему Феб, и сейчас же Киннам кричит, а тебя, Кондил, не кликнет никто. Страшно тебе палача? И подагра сечет и хирагра Гая: ударов плетьми тысячу он предпочтет. Что не блюешь поутру, языка своего не поганишь, Кондил, не лучше ль твоя участь, чем Гая, втройне? 93 Мальчик, что медлишь ты лить бессмертную влагу фалерна? Взяв постарее кувшин, дважды три кубка налей. Ну говори, Калакисс, кто же этот, кого из богов я Чту и шесть чаш приказал полнить? «Сам Цезарь, скажу». По десяти заплетем мы роз в наши волосы, чтобы Тем указать, кто воздвиг роду священному храм. Ну а теперь десять раз ты меня поцелуй, чтоб сложилось Имя, какое стяжал бог наш в Одрисском краю. 94 Давши мне выпить настой сантонского горького зелья, Меду, бесстыдник, себе требует мой Гиппократ. Главк, даже ты не бывал, по-моему, этаким дурнем, Некогда взявши доспех медный, отдав золотой. Кто ж это, горькое дав, взамен себе сладкого просит? Ладно, но пусть он тогда мед с чемерицею пьет. 95 Алфием раньше он был, теперь же Олфием стал он, После того как жену взял себе Афинагор. 95^б «Афинагор, — ты спросил, Каллистрат, — настоящее имя?» Да пропади я, коль я знаю, кто Афинагор. Но ты представь, Каллистрат, что тут настоящее имя: Афинагор виноват в этом, а вовсе не я. 96 Медик Герод утащил потихоньку чашку больного. Будучи пойман, сказал: «Дурень, зачем же ты пьешь?» 97 С зависти лопнуть готов, говорят, кто-то, милый мой Юлий, Что мой читатель — весь Рим, — с зависти лопнуть готов. С зависти лопнуть готов, что во всякой толпе непременно Пальцем укажут меня, — с зависти лопнуть готов. С зависти лопнуть готов, что оба мне Цезаря дали Право троих сыновей, — с зависти лопнуть готов. С зависти лопнуть готов, что владею под Римом я дачкой, В Риме же дом у меня, — с зависти лопнуть готов. С зависти лопнуть готов, что друзьям я приятен и в гости Я постоянно хожу, — с зависти лопнуть готов. С зависти лопнуть готов, что и любят меня, да и хвалят... Ну так и лопни, коль ты с зависти лопнуть готов. 98 Не всюду так уж плох был урожай винный, Овидий, нет; на пользу был большой ливень: Амфор воды Коран себе запас сотню. 99 Марк Антоний к моим с любовью относится Музам, Коль поздравленьям в письме, Аттик, поверить его, Марк, заслуживший себе в Толосе Палладиной славу Громкую, что породил мира питомец — покой. Ты, что можешь снести томительность долгой дороги, Книга, ступай как залог дружбы далеких друзей. Ты дешева, сознаюсь, коль тебя пошлет покупатель: В том твоя ценность, что шлет автор в подарок тебя. Разные вещи, поверь, — из ключа журчащего пьешь ты Иль утоляешь свою жажду стоячей водой. 100 За три денария ты приглашаешь меня и, облекшись В тогу, велишь поутру в атрие, Басс, тебя ждать. Далее — в свите идти, перед креслом твоим выступая. Вместе с тобой посетить добрый десяток старух. Правда, что тога моя дешева, и стара, и негодна, За три денария все ж, Басс, и такой не купить. 101 Аппия путь, что святым в Геркулесовом образе чтимый Делает Цезарь, — славней всех авзонийских путей. Ежели подвиги знать ты первого хочешь Алкида, Знай: он ливийца сразил, взял золотые плоды, Со щитоносицы снял амазонки он в Скифии пояс, Шкуру льва приобщил к вепрю аркадскому он; От медноногой леса он лани избавил, а небо — От Стимфалид, и привел пса он от Стиксовых вод; Гидры он плодовитой пресек возрождения в смерти, Выкупал в тусской реке он гесперийских быков. Все это — меньший Алкид. Послушай, что сделано большим, Коего храм на шестой миле от Альбы стоит. Он Палатинский дворец избавил от злого господства И за Юпитера он мальчиком бросился в бой! Хоть и держал он один бразды Иуловой власти, Передал их, и в своем мире лишь третьим он стал; Трижды предательский рог сломил он сарматского Истра, Трижды коня искупал потного в гетском снегу. Часто из скромности он отклонял триумфы, а имя, Как победитель, в краю гиперборейском стяжал; Храмы — богам, людям дал благонравие, отдых — оружью, Звезды — родным, небесам — светочи, Зевсу — венки. Славным деяньям его божества Геркулесова мало: Бог сей Тарпейского лик должен отца перенять. 102 Ты возвращаешь мне, Феб, на четыреста тысяч расписку: Сотню бы тысяч ты мне лучше уж, Феб, одолжил. Ты поищи-ка других, чтоб пустым этим хвастаться даром: Что не могу заплатить, Феб, я тебе, то мое. 103 Новою Ледой тебе рождены столь схожие слуги? Новый опять овладел лебедь лаконкой нагой? Вылитый Поллукс — Гиер. Асил же — вылитый Кастор. Как Тиндарида-сестра, оба прекрасны они. Коль в Терапнейских краса такая была бы Амиклах В дни, когда двух победил меньший подарок богинь, Дома осталась бы ты, Елена: к фригийцам на Иду Двух Ганимедов с собой взял бы дарданец Парис. КНИГА X 1 Коль чересчур я длинна и кажусь я тебе бесконечной Книгой, поменьше прочти: книжечкой стану тогда. Неоднократно мои страницы кончаются кратким Стихотвореньем: так вот ты и читай только их. 2 Наскоро писана мной десятая книга, скользнувши Наспех из рук, а теперь все переделать пришлось. Здесь кое-что ты читал, но вновь отшлифовано это, Новых стихов большинство: будь благосклонен и к ним. Ты ведь, читатель, — мое богатство; тебя мне давая, Рим говорил: «Ничего большего нет у меня. Волн ты медлительных с ним избегнешь Леты немилой, И не погибнет твоя лучшая часть никогда. Мрамор Мессалы уже расщепляет смоковница; жалким Криспа смеется коням дерзкий погонщик мулов. Ну а бумаге и вор не страшен, и время на пользу: Памятник только такой смерти не знает вовек». 3 Рабов остроты, грязный вздор, ругань, Все, что болтает гнусным языком гаер, За что и серной даже не дал бы спички Ватиньевой посуды в черепках скупщик, Исподтишка какой-то стихоплет всюду Разносит, как мое. Ну можно ль, Приск, верить, Что попугай как перепел кричать начал, А Кан бы на волынку променял флейту? Молвой позорной не чернят моих книжек: На белых крыльях их несет, блестя, слава. Что добиваться мне известности гнусной, Когда молчанье достается мне даром? 4 Что об Эдипе читать, о сокрытом мглою Тиесте, Скиллах, колхийках, о всех чудищах только читать? Что тебе Партенопей, иль похищенный Гил, или Аттис? В Эндимионе, скажи, спящем какой тебе прок? Или же в мальчике том, с которого падают крылья? В Гермафродите, кому нимфы противна любовь? Чем привлекает тебя такой вздор на жалкой бумаге? То ты читай, где сама жизнь говорит: «Это я». Здесь ты нигде не найдешь ни Горгон, ни Кентавров, ни Гарпий, Нет, — человеком у нас каждый листок отдает. Но ведь ни нравов своих, ни себя ты не хочешь, Мамурра, Знать? Так «Начала» тогда ты Каллимаха читай. 5 Пусть, тот кто столу презирает иль пурпур И то, что должен чтить, язвит стихом дерзким, Блуждает в Риме, изгнан с моста и склона, И как последний хриплый нищий он просит Себе дрянных кусков собачьего хлеба; Пускай декабрь холодный и зимы слякоть Доймут его, когда под сводом он мерзнет, И пусть блаженной тех считает он участь, Кого выносят, положив на одр Орка. Когда же оборвется нить его жизни, То пусть он в этот день грызню собак слышит, Своим лохмотьем отгоняя птиц хищных, Да и по смерти презрят пусть его просьбы, И пусть Эак суровый бьет его плетью, И пусть Сисифа будет он горой сдавлен, И жаждать будет в волнах болтуна старца, И сам претерпит он поэтов все басни. Когда ж веленьем Фурий скажет он правду, Пусть, выдав сам себя, он: «Я писал!» — крикнет. 7 Нимф родитель, о Рейн, и всех потоков, Что питаются снегом вод одрисских, Наслаждайся всегда ты светлым током! Да не будет волов погонщик дерзкий Бороздить колесом тебя тяжелым; Ты ж, опять получив рога златые, Римским будь навсегда в брегах обоих! Но, по просьбе владыки-Тибра, Риму И народу его верни Траяна. 8 Замуж идти за меня очень хочется Павле, по Павлы Я не желаю: стара. Старше была б, — захотел. 9 Мой в одиннадцать стоп, слогов во столько ж Стих и острый, и вместе с тем не наглый Чужеземцам известен и народу Рима. Я — Марциал. Ужель завидно? Не известней ведь я, чем конь Андремон. 10 Если вступающий в год при фасциях, лавром увитых, Тысячу ты поутру можешь порогов обить, Мне-то что делать теперь? С чем же, Павел, ты нас оставляешь — Нумы народ и толпу эту густую людей? Кто б ни взглянул на меня, восклицать «господин мой» и «царь мой»? Это — и льстиво-то как! — ты ведь и сам говоришь. Мне ли за креслом ходить, за носилками? В самую грязь ты Лезешь, чтоб первым идти или чтоб даже нести. Мне ль постоянно вставать при чтенье стихов? Сам стоишь ты, Обе руки поднося одновременно ко рту. Что бедняку предпринять, коль нельзя записаться в клиенты? Пурпур торжественный ваш все наши тоги прогнал. 11 На языке у тебя лишь один Тесей с Пирифоем, Каллиодор, и себя мнишь ты Пиладом самим. Пусть я погибну, коль ты подать достоин Пиладу Даже горшок иль пасти у Пирифоя свиней. «Другу, однако, — как ты говоришь, — подарил я пять тысяч Да еще тогу, что мыл раза четыре всего». Знаешь ли ты, что Орест не давал подарков Пиладу? Тот же, кто много дарит, в большем откажет тебе. 12 Едешь в Эмилии край, в Аполлонову область — Верцеллы, И к Фаэтонову ты Паду спешишь на поля. Пусть я умру, коль с тобой неохотно прощаюсь, Домиций, Хоть без тебя ни один милым не будет мне день. Мне облегчает тоску сознанье, что ты хоть на лето От городского ярма освобождаешь себя. В добрый же путь! И впивай ты жадной кожею солнце. Как ты прекрасен теперь станешь, уехав от нас! Неузнаваемым ты к своим белым друзьям возвратишься, Щеки на зависть твои будут всей бледной толпе, Весь свой здоровый загар ты сразу в Риме утратишь, Пусть даже с нильским лицом черным вернешься ты к нам. 13(20) Что кельтиберский Салон влечет меня в край златоносный, Что повидать я хочу город родной на холме, Все это ради тебя, мой Маний, кого с беззаботных Лет я любил, с кем дружил в юности ранней моей. Ради тебя: никого не найти в стране Иберийской Лучше тебя и любви верной достойней, чем ты. Я в гетулийских шатрах, у пунийцев, жаждой томимых, В хижинах скифских с тобой, Маний, охотно бы жил. Если ты сердцем со мной, коль мы любим взаимно друг друга, В месте любом на земле будет обоим нам Рим. 14(13) Неженки слуги твои в дорожной едут повозке, В облаке пыли, вспотев, скачет ливиец верхом; Байи твои — не одни, а несколько — в мягких кушетках, И от духов побледнел цвет у Фетидиных вод; Сетии вина блестят в хрустальных чашах прозрачных, Да и на лучшем пуху даже Венера не спит. Ты же лежишь по ночам у порога любовницы вздорной И на глухую, увы, дверь свои слезы ты льешь; Жгут твою жалкую грудь немолчные тяжкие вздохи... Знаешь, в чем горе твое, Котта? Без горя живешь. 15(14) Ты говоришь, что ни в чем моим ты друзьям не уступишь, Но, чтоб уверить меня, что же ты делаешь, Крисп? В долг я просил у тебя пять тысяч. Ты отказал мне, Твой же тяжелый сундук доверху полон монет. Дал ли когда-нибудь мне ты модий бобов или полбы, Хоть арендатор-то твой нильские пашет поля? Дал ли когда-нибудь мне ты зимою короткую тогу? Дал ли мне серебра ты хоть полфунта когда? Я ничего не видал, чтобы счесть тебя истинным другом, Кроме того, что при мне ветры пускаешь ты, Крисп. 16(15) Сердце богатой жены пронзил заостренной стрелою Апр, упражняясь в стрельбе: Апр ведь искусный стрелок. 17(16) Если, по-твоему, дар не подарок, а лишь обещанье, То, уж конечно, в дарах, Гай, я тебя превзойду. Что в калаикских полях астуриец копает, бери ты, Что под водой золотой в Таге богатом лежит, Что в эритрейской траве находит смуглый индиец, Что у единственной есть птицы чудесной в гнезде, Все, что бессовестный Тир уминает в котле Агенора, Все, что есть в мире, бери так же, как ты мне даешь. 18(17) Макра желаешь надуть, не послав сатурнальского дара, Муза, напрасно. Нельзя: требует сам он его. Праздничных шуток себе, — не унылых просит он песен И недоволен, что вдруг смолкли остроты мои. Но ведь он занят теперь землемерами. Что ж тебе делать, Аппиев путь, если Макр мною займется теперь? 19(18) Ни на обед не зовет, не дарит, не берет на поруки Марий и в долг не дает: нет у него ничего. Но тем не менее льнет толпа к бесполезному другу. Сколько же, Рим, у тебя в тогу одетых глупцов! 20(19) Без особой учености, не строго, Но изящно написанную книжку Ты речистому Плинию в подарок Отнеси, моя Муза. Ведь нетрудно, По Субуре пройдя, на холм подняться. Там сейчас же увидишь ты Орфея Над его полукруглым водоемом, Изумленных зверей, владыки птицу, Что уносит фригийца громовержцу; Здесь же дом твоего стоит Педона, Изваянье орла на нем поменьше. Но смотри же, в обитель красноречья Не ломись ты не вовремя, пьянчужка: Целый день он Минерве строгой предан, Речь готовя для Ста мужей такую, Что ее все потомки сопоставить Смогут даже с твореньями арпинца. При лампадах пройдешь ты безопасней, Этот час для тебя: Лиэй гуляет, И царит в волосах душистых роза: Тут меня и Катон прочтет суровый. 21 Секст, что писанья твои едва и Модест понимает Или Кларан, почему это приятно тебе? Книги твои невозможно читать: Аполлона тут нужно! Если ты прав, то Марон Цинною был превзойден. Пусть восхваляют тебя, а я пусть буду любезен, Секст, для ученых людей и без ученых людей. 22 Зачем на подбородке я ношу пластырь И белой мазью губы, хоть здоров, мажу, Филена? Целоваться мне с тобой страшно. 23 Минуло Марку уже Антонию целых пятнадцать Олимпиад, и была жизнь безмятежна его. И, на прошедшие дни озираясь и мирные годы, Он не страшится воды Леты, уж близкой к нему. В памяти нет у него неприятных и тяжких мгновений, Не было дня, о каком вспомнить бы он не хотел. Так долготу бытия он, достойнейший муж, умножает: Дважды живешь, если ты жизнью былою живешь. 24 День рождения мой, Календы марта, День прекраснее всех Календ годичных, День, когда мне и девы шлют подарки, Пятьдесят ведь седьмой пирог кладу я На алтарь ваш с ларцом для фимиама. К этим годам, прошу я, если можно, Восемнадцать годов вы мне прибавьте, Чтоб, еще стариком не ставши дряхлым, Но проживши три срока нашей жизни, К рощам девы сошел я Елисейской. Сверх же Нестора лет и дня не надо. 25 Если представший тебе недавно на ранней арене Муций, который в огонь руку свою положил, Кажется мужем тебе терпеливым, храбрым и стойким, То ты не выше умом, чем абдеритов толпа. Ибо, когда говорят, показав смоляную рубаху: «Руку сожги!» — то смелей будет сказать: «Не сожгу!» 26 Тростью латинскою, Вар, ты почтен в городах паретонских И предводителем стал славным ты сотни мужей. Тщетно, однако, твое Квирину Авзонии слово: Чуждою тенью лежишь ты у Лагидов в земле. Нам не дано оросить слезами твой лик охладелый И воскурить фимиам на погребальном костре, Но сохраниться должно в стихах твое имя навеки. Нил вероломный, ужель можешь и тут отказать? 27 В день рожденья сенат у тебя, Диодор, за обедом, Ты приглашаешь к себе всадников чуть ли не всех, В тридцать сестерциев всем раздаешь ты щедро подачку. Но родовитым тебя все ж, Диодор, не сочтут! 28 О достославный отец годов и прекрасного мира, Коего первым народ чтит, обращаясь с мольбой! Ранее ты обитал в проходном и ничтожном жилище, Через которое весь Рим многолюдный ходил. Ныне пороги твои оградил благодетельный Цезарь, И по числу своих лиц, Янус, ты форумы зришь. Ты же, родитель святой, за такие дары благодарный, Двери железные войн вечно держи на замке. 29 Блюдо, какое ты мне посылал на праздник Сатурна, Нынче любовнице ты, Секстилиан, отослал. Ну а на тогу, что мне в Календы марта дарил ты, Платье зеленое ей ты для обедов купил. Девочки, Секстилиан, ни гроша тебе больше не стоят, Раз на подарки мои с ними теперь ты живешь. 30 О Формий благодатных сладостный берег, Куда, оставив город грозного Марса И скинув бремя всех своих оков тяжких, Аполлинарий наш готов всегда ехать! Он меньше любит Тибур, дом жены славной, Иль Тускул, или Алгида приют тихий, И не любезны так Пренеста, иль Антий, Дарданская Кайета, иль Цирцей прелесть, Не привлекают ни Марика, ни Лирис, Ни Салмакида, что течет в Лукрин светлый. Фетиду бороздит здесь ветерок мягкий, Не дремлют волны, но живая гладь моря При легком дуновенье челн несет пестрый; Прохладой веет тут, как будто бы дева Полой пурпурной машет, не любя зноя; Добычи в море леска здесь не ждет долго, Но, лишь закинь ее с постели иль с ложа, Уж сверху видно: тащит в глубь ее рыба. А коль Эола над собой Нерей чует, Над бурей стол смеется: есть всего вдоволь. В садке жиреет палтус свой, морской окунь, Плывет мурена, зов хозяина слыша, Привратник поименно голавлей кличет, Барвен-старушек заставляет он выплыть. Но вот когда ты, Рим, пожить сюда пустишь? И разве много дней формийских год выдаст Тому, кто суетой столичных дел связан? О, как привратник, как приказчик здесь счастлив: Хозяйство это для господ, а вам служит. 31 Продал вчера своего за двенадцать тысяч раба ты, Чтоб пообедать разок, Каллиодор, хорошо. Но не хорош твой обед: в четыре фунта барвена Блюдом была основным и украшеньем стола. Хочется крикнуть тебе: «Негодяй, это вовсе не рыба: Здесь человек! А ты сам, Каллиодор, людоед!» 32 Этот портрет, что я чту приношением роз и фиалок, Чей он, ты хочешь узнать, Цецилиан, у меня? Марк был Антоний таков в свои цветущие годы. В этом портрете себя юношей видит старик. О, коль искусство могло б выражать и характер и душу, Лучшей картины нигде быть не могло б на земле. 33 Галл Мунаций, прямей и чище древних сабинов И превосходней, чем был старец Кекропов, душой, Пусть твоей дочери брак нерушимый Венерою чистой Будет дарован в дому светлом у сватьев твоих. Ты же, прошу, коль стихи, напоенные ржавой отравой, Злобная зависть решит как-нибудь мне приписать, Ты подозренье от нас отведи и настаивай твердо, Что не способен на них тот, кто читателям мил. Книжки мои соблюдать приучены меру такую: Лиц не касаясь, они только пороки громят. 34 Да воздадут божества тебе, Цезарь Траян, по заслугам И соизволят хранить вечно, что дали тебе. Восстановляешь ты вновь в правах оскорбленных патронов: Свой же отпущенник их в ссылку теперь не сошлет. Ты удостоен хранить в безопасности также клиентов; Это ты всем и всегда можешь легко доказать. 35 Пусть Сульпицию все читают жены, Что хотят лишь своим мужьям быть милы, Пусть Сульпицию все мужья читают, Что хотят лишь своим быть милы женам. Ни о страсти колхийки там нет речи, Ни о пире свирепого Тиеста; Сказок нет там о Библиде и Скилле; Учит чистой она любви и верной, Удовольствиям, ласкам и забавам. Кто достойно стихи ее оценит, Никого не найдет ее игривей, Никого не найдет ее невинней, Таковы, я уверен, были шутки У Эгерии в гроте Нумы влажном. При таком руководстве или дружбе Ты ученей, Сафо, была б и чище, Но, увидев Сульпицию с тобою, Непреклонный Фаон в нее влюбился б! Тщетно: даже супругой громовержца Иль любовницей Феба или Вакха Не могла б она быть, а лишь Калена. 36 Все то вино, что скопил ты в дрянных массилийских коптильнях, Каждый кувшин, что тобой выдержан был на огне, Мунна, ты нам отослал: посылаешь друзьям своим жалким Ты по морям, по путям долгим смертельнейший яд; И не дешевой ценой: на такие бы деньги фалерна Можно купить иль сетин из дорогих погребов. Вот и причина, что в Рим ты не едешь долгое время, Я понимаю: свои вина не хочешь ты пить. 37 Права блюститель, знаток добросовестный строгих законов, Слову чьему доверять форум латинский привык, Ты земляку своему, Матерн, и старинному другу На Каллаикский велишь что передать океан? Иль из лаврентских болот, по-твоему, лучше лягушек Гнусных таскать и ловить удочкой рыбу-иглу, Чем отпускать на ее родные камни барвену, Если покажется в ней меньше трех фунтов тебе? Или, как лакомство, есть за обедом безвкусных улиток, Да и ракушек еще, гладкой покрытых корой, Вместо тех устриц, каким не завидны и байские даже, Вволю которых у нас может наесться и раб? Будешь ты гнать у себя лисицу вонючую в сети, И покусает собак эта поганая тварь. А у меня, — не успел ты из рыбной вытянуть глуби Мокрую сеть, как она ловит уж зайцев моих. Я говорю, а рыбак твой с пустою корзинкой вернулся, Да и охотник твой здесь горд, что поймал барсука: На море весь твой обед со столичного рынка приходит... На Каллаикский велишь что передать океан? 38 О, какие пятнадцать лет блаженных Ты с Сульпицией прожил, наслаждаясь Брачной жизнью, Кален, по воле бога! О, все ночи и всякий час под знаком Драгоценной жемчужины индийской! О, какую борьбу и состязанья Ложе радостно видело с лампадой, Напоенной духами Никерота! Прожил ты, о Кален, всего три лустра: Только их ты своей считаешь жизнью, Принимая в расчет лишь дни со свадьбы. И верни тебе Атропа по долгой Просьбе день хоть один из них, его ты Предпочтешь четырем векам пилосца. 39 Божишься, Лесбия, ты, что родилась при консуле Бруте. Лжешь ты. При Нуме-царе, Лесбия, ты родилась? Лжешь ты и тут. Если нам подсчитать бы пришлось твои годы, То ведь из глины тебя вылепил сам Прометей. 41 В нынешнем ты январе, Прокулейя, старого мужа Хочешь покинуть, себе взяв состоянье свое. Что же случилось, скажи? В чем причина внезапного горя? Не отвечаешь ты мне? Знаю: он претором стал, И обошелся б его мегалезский пурпур в сто тысяч, Как ни скупилась бы ты на устроение игр; Тысяч бы двадцать еще пришлось и на праздник народный. Тут не развод, я скажу, тут, Прокулейя, корысть. 42 Так еще нежен пушок на щеках твоих, так еще мягок, Что его может стереть ветер, и солнце, и вздох. Точно такой же пушок и плод айвы покрывает, Что начинает блестеть, девичьей тронут рукой. Каждый раз, как тебя я раз пять поцелую покрепче, Я бородатым от губ, Диндим, твоих становлюсь. 43 Вот уж седьмую жену, Филерот, зарываешь ты в поле. Как никому, урожай поле приносит тебе! 44 Квинт Овидий, спешишь ты в край каледонских британцев, К зелени Тефии вод и Океана-отца? Значит, ты Нумы холмы и уют покидаешь Номента, И не удержит очаг сельский тебя, старика? Радости ты отложил, но нити своей не отложит Атропа: каждый твой час будет судьбою сочтен. Ты предоставишь себя — не похвально ли? — старому другу: Жизни дороже тебе стойкая верность ему. Но возвратись и, в своем оставаясь сабинском именье, Ты сопричти наконец к милым друзьям и себя. 45 Если что нежно в моих или сладко сказано книжках, Ежели в чью-нибудь честь льстива страница моя, Это тебе претит, и ребра ты предпочитаешь Грызть, хоть тебе я даю вепря лаврентского пах. Пей ватиканское ты, если уксус находишь приятным, Раз не по вкусу тебе нашей бутыли вино. 46 Мило всегда говорить ты желаешь, Матон. Да скажи ты Раз хорошо! Иль совсем просто. Да плохо скажи! 47 Вот что делает жизнь вполне счастливой, Дорогой Марциал, тебе скажу я: Не труды и доходы, а наследство; Постоянный очаг с обильным полем, Благодушье без тяжб, без скучной тоги, Тело, смолоду крепкое, здоровье, Простота в обращении с друзьями, Безыскусственный стол, веселый ужин, Ночь без пьянства, зато и без заботы, Ложе скромное без досады нудной, Сон, в котором вся ночь как миг проходит, Коль доволен своим ты состояньем, Коли смерть не страшна и не желанна. 48 Восемь часов возвещают жрецы Фаросской Телицы, И копьеносцев идет новый сменить караул. В термах приятно теперь, а в час предыдущий в них слишком Душно бывает, а в шесть — в бане Нерона жара. Стелла, Каний, Непот, Цериалий, Флакк, вы идете? Ложе мое для семи: шесть нас, да Лупа прибавь. Ключница мальв принесла, что тугой облегчают желудок, И всевозможных приправ из огородов моих. И низкорослый латук нам подан, и перья порея, Мята, чтоб легче рыгать, для сладострастья трава. Ломтики будут яиц к лацерте, приправленной рутой, Будет рассол из тунцов с выменем подан свиным. Это закуска. Обед будет скромный сразу нам подан: Будет козленок у нас, волком зарезанный злым, И колбаса, что ножом слуге не приходится резать, Пища рабочих — бобы будут и свежий салат; Будет цыпленок потом с ветчиной, уже поданной раньше На три обеда. Кто сыт, яблоки тем я подам Спелые вместе с вином из номентской бутыли без мути, Что шестилетним застал, консулом бывши, Фронтин. Шутки без желчи пойдут и веселые вольные речи: Утром не станет никто каяться в том, что сказал. Можно свободно у нас толковать о «зеленых» и «синих», И никого из гостей чаша не выдаст моя. 49 В аметистовом, Котта, друг мой, кубке Черный допьяна пьешь опимиан ты, А меня молодым сабинским поишь, Говоря: «Золотой желаешь кубок?» Кто ж из золота станет пить помои? 50 В горе пусть сломит свои идумейские пальмы Победа, Голую грудь ты, Успех, бей беспощадной рукой! Честь пусть изменит наряд, а в жертву пламени злому Слава печальная, брось кудри с венчанной главы! О преступление! Скорп, на пороге юности взятый, Ты умираешь и вот черных впрягаешь коней, На колеснице всегда твой путь был кратким и быстрым, Но почему же так скор был и твой жизненный путь? 51 Вот уже Тирский Телец оглянулся на Фриксова Овна, И уступает зима место свое Близнецам; Радостен луг, зеленеет трава, зеленеют деревья, И Филомелы звучит грустный по Итисе плач. Дней-то каких, Фавстин, уголка-то какого лишен ты Римом! О солнце! Какой в тунике мирный покой! О вы, леса! О ручьи! Полоса прибережия с влажным Плотным песком и морской блещущий Анксур водой! И не одна пред тобой волна открывается с ложа: Видишь ты там на реке, видишь на море суда. Но ни театров там нет Марцелла, Помпея, ни терм нет Трех, да и нет четырех форумов, слитых в один; Нет Капитолия там со святилищем в честь громовержца. И не стремится достичь неба сверкающий храм. Часто, я думаю, ты говоришь, утомленный, Квирину: «Тем, что твое, ты владей, мне же мое возврати». 52 Как-то Телий-скопец явился в тоге, — Нума шлюхой его поганой назвал. 53 Скорп я, о Рим, твоего я слава шумного цирка, Были недолги твои рукоплескания мне. Девять трехлетий прожив, я похищен завистной Лахесой: Был я по счету моих пальм для нее стариком. 54 Столики, Ол, хороши у тебя, но они ведь закрыты. Этак — потеха! — и мой столик-то будет хорош. 56 Галл, ты велишь, чтобы я служил тебе круглые сутки, Трижды, четырежды в день на Авентин приходя. Зуб вырывает больной иль его врачует Касцеллий, Ты выжигаешь, Гигин, лезущий в глаз волосок. Не вырезая, гнойник вылечивать Фанний умеет, Мерзкие шрамы рабов уничтожает Эрот, Гермес грыжу лечить умеет, что твой Подалирий... Но надорвавшихся, Галл, кто же излечит, скажи? 57 Фунт серебра, что дарил ты всегда, превратился в полфунта Перца! За перец я, Секст, дорого так не плачу. 58 В Анксуре мирном твоем, Фронтин, на морском побережье В Байях, которые к нам ближе, — в дому у реки, В роще, где даже и в зной, когда солнце в созвездии Рака, Нет надоедных цикад, и у озер ключевых Мог на досуге с тобой я верно служить Пиэридам, Ныне же я изнурен Римом огромным вконец. Есть ли здесь день хоть один мой собственный? Мечемся в море Города мы, и в труде тщетном теряется жизнь На содержанье клочка бесплодной земли подгородной И городского жилья рядом с тобою, Квирин. Но ведь не в том лишь любовь, чтобы денно и нощно пороги Нам обивать у друзей — это не дело певца. Службою Музам клянусь я священной и всеми богами: Хоть нерадив я к тебе, все же тебя я люблю. 59 Коль эпиграмма длиной в страницу, ее пропускаешь: Ценишь ты краткость стихов, а не достоинство их. Подан тебе роскошный обед изо всяких припасов, Но изо всех наших блюд любишь лишь лакомства ты. Нет нужды никакой в читателе мне привереде: Мил и любезен для нас тот, кому нужен и хлеб. 60 Цезаря Мунна просил троих даровать ему право Учеников: никогда нет у него больше двух. 61 Спит в преждевременной здесь могиле Эротия-крошка, Что на шестой лишь зиме сгублена злою судьбой. Кто бы ты ни был, моей наследник скромной усадьбы, Ты ежегодно свершай маленькой тени обряд: Да нерушим будет дом, и твои домочадцы здоровы, И да печален тебе будет лишь камень ее. 62 Учитель школьный, сжалься над толпой юной. Когда ты кудряшами осажден будешь, И милым будет для всех них твой стол детский, — Ни математик ловкий, ни писец скорый Не будет окружен таким, как ты, кругом. Сияют дни, когда восходит Лев знойный И ниве желтой зреть даст июль жаркий: Ременной плети из шершавых кож скифских, Какой жестоко бит келенец был Марсий, И беспощадный феруле — жезлу дядек — До самых Ид октябрьских дай поспать крепко: Здоровье — вот ученье для детей летом. 63 Мрамор мой с надписью мал, но он не уступит, прохожий, Ни Мавзолея камням, ни пирамидам ни в чем. Дважды я в жизни была на играх в римском Таренте И до могильных костров счастливо я прожила. Пять мне дала сыновей и столько же дочек Юнона: Руки и тех и других очи закрыли мои. Редкая выпала честь мне также и в брачном союзе: Мужа за всю свою жизнь знала я лишь одного. 64 Коль попадутся тебе наши книжки, Полла-царица, Шутки читая мои, лба своего ты не хмурь. Твой знаменитый певец, Геликона нашего слава, На пиэрийской трубе ужасы певший войны, Не устыдился сказать, игривым стихом забавляясь: «Коль Ганимедом не быть, Котта, на что я гожусь?» 65 Раз ты, Харменион, всегда кичишься, Что коринфинян ты (никто не спорит), Почему ты меня — гибера, кельта, Горожанина Тага — кличешь «братец»? Или кажемся мы лицом похожи? Ты гуляешь, завит и напомажен, Я хожу, как испанец, весь взъерошен; Каждый день волоски ты вытравляешь, У меня на ногах, щеках щетина; Шепелявишь ты, как косноязычный; Моя дочка и та ясней лепечет! У орла с голубицей больше сходства, У пугливой газели с львом свирепым. Не зови же меня ты больше «братцем», Чтоб не назвал тебя я вдруг «сестрицей». 66 Кто был настолько жесток, кто настолько, спрошу я, был дерзок. Чтобы тебя, Феопомп, определить в повара? Кто же такое лицо смеет черною сажею мазать, Кудри такие марать жирным на кухне огнем? Кто же искусней подаст хрустальные кубки и чаши? Чья ароматней рука сможет фалерн растворить? Ежели этот конец ожидает божественных кравчих, То у Юпитера ты поваром будь, Ганимед! 67 Дочка Пирры и мачеха пилосца При Ниобе-девчонке уж седая, Бабкой бывшая старому Лаэрту, А Приаму с Тиестом — мамкой, тещей, Пережившая всех ворон на свете, Похоть чувствует Плотия в могиле, С лысым Мелантионом лежа рядом. 68 Хоть ни Эфес, ни Родос твоя родина, ни Митилена, Но на Патрициев твой улице, Лелия, дом, Хоть не знавала румян твоя мать из смуглых этрусков, Хоть из Ариции твой родом суровый отец, — «Душенька, миленький мой», — по-гречески все ты лепечешь — Срам! От Герсилии род и от Эгерии твой. То для постели язык, да и то не для всякой, а только Той, что подруги своим стелят игривым дружкам. Хочешь узнать, как тебе говорить, точно скромной матроне? Иль для соблазна мужчин бедрами лучше вертеть? Нет, хоть во всем подражай ты хитрым уловкам Коринфа, Верь мне, Лаидой тебе, Лелия, все же не стать. 69 К мужу приставила ты сторожей, а сама их не терпишь. Значит, супруга себе в жены ты, Полла, взяла. 70 Если едва в целый год выходит одна моя книга, Праздность мою ты винишь в этом, ученый Потит. Но ты скорее тому удивись, что одна-то выходит: Часто ведь целые дни зря пропадают у нас. До свету надо к друзьям, что меня и знать не желают, Многим и кланяюсь я, мне же, Потит, — ни один. То у Дианы кладет светоносной печати мой перстень, То меня в первом часу, то меня в пятом зовут; То либо консул меня, либо претор со свитой задержит, Часто приходится мне слушать поэта весь день. Стряпчему тоже нельзя отказать без ущерба для дела, Или же ритор меня, или грамматик зовет. В десять усталый плетусь я в баню, чтоб там получить мне Сотню квадрантов. Когда ж книгу писать мне, Потит? 71 Если родителям ты желаешь спокойной и поздней Смерти, на мраморе здесь надпись тебе по душе. В этой земле схоронил Рабирий милые тени; Старец не мог ни один счастливо так опочить: Брака двенадцатый лустр завершился мирною ночью, И для усопших двоих общий зажжен был костер. Все же Рабирий грустит, словно в юности умерли оба. Несправедливей таких слез ничего не найти! 72 Лесть, напрасно ко мне ты, негодяйка, Приступаешь с бесстыжими губами: Ни владыки, ни бога я не славлю, И не место тебе уже в столице. Убирайся к парфянам дальним в шапках И позорно, с униженной мольбою Разодетых царей целуй подошвы. Не «владыка» у нас, а император И средь всех справедливейший сенатор, Из обители Стикса нам вернувший Правду чистую в простенькой прическе. При правителе этом, Рим, побойся, Коль умен, говорить ты прежней речью. 73 Друг мой речистый с письмом, залогом любви драгоценным, В дар авзонийскую мне строгую тогу прислал. Эту бы тогу носить не Фабриций был рад, но Апиций, В ней был бы рад Меценат, Цезаря всадник, ходить. Я б ее меньше ценил, получив от другого в подарок: Не из любой ведь руки жертва угодна богам. Послана тога тобой: будь самый не мил мне подарок, Марк, от тебя, но на ней мило мне имя мое. Но и подарка важней, и приятнее имени даже Это вниманье и суд мужа ученого мне. 74 Устал ходить я на поклоны! Рим, сжалься Ты над клиентом! Долго ль мне еще надо, Толкаясь в свите между бедняков в тогах, Свинчаток сотню получать за день целый, Коль победитель Скорп за час один веских Берет мешков пятнадцать с золотом ярким? Не надо мне в награду за мои книжки — Ведь грош цена им! — апулийских всех пастбищ; Ни хлебородный Нил не манит нас с Гиблой, Ни грозд сетинский нежный, что с высот горных В помптинские болота топкие смотрит. Чего ж мне надо, спросишь? Да поспать вволю! 75 Двадцать тысяч с меня запросила Галла когда-то, И дорогою, скажу, не было это ценой. Год миновал: «Ты мне дашь десять тысяч», — она мне сказала. Я же подумал: «Она просит дороже теперь». Через полгода, когда две тысячи только спросила, Тысячу я ей давал. Взять отказалась она. Месяца два или три, быть может, спустя это было, Ей четырех золотых стало довольно уже. Не дал я их. Принести попросила сестерциев сотню, Но показалося мне даже и то чересчур. В сотню квадрантов была подачка моя от патрона: Ей бы довольно, но все отдал, сказал я, рабу. Разве способна была она пасть еще ниже? Способна: Даром готова принять Галла меня. Не хочу. 76 Что ж, по-твоему, ты права, Фортуна? Гражданин не сирийский иль парфянский, И не всадник с досок каппадокийских, Но земляк и сородич Рема, Нумы, Верный друг, безупречный, милый, честный, Языка оба знающий, но, правда, С тем пороком немалым, что поэт он, Зябнет Мевий в своей накидке темной... Разодет Инцитат-наездник в пурпур. 77 Максим, не мог ничего сделать Кар гнуснее: он умер От лихорадки. Она тоже хватила греха. Четырехдневной тебе уж лучше быть, лихорадка! Должен врачу своему был он поживою стать. 78 Едешь, Макр, ты в приморские Салоны, Верность, честь, справедливость взяв с собою С бескорыстием полным, при котором, Обеднев, возвращаются все власти. Златоносной земли счастливой житель, Управителя ты с пустой мошною Неохотно отпустишь в Рим и, плача, Умиленный далмат, его проводишь, Мы ж к суровым гиберам, Макр, и кельтам Едем, всё о тебе в душе тоскуя. Но на каждой странице, что оттуда Тага рыбного тростью напишу я, Будет названо мною имя Макра, Чтоб средь старых меня читал поэтов И во множестве прежних стихотворцев Одного предпочел ты мне Катулла. 79 Виллу имеет Торкват у четвертого мильного камня. Здесь же землицу купил и Отацилий себе. Великолепно Торкват из пестрого мрамора термы Выстроил. Сделал котел и Отацилий себе. В сельской усадьбе Торкват насадил лавровую рощу. Сотню каштанов завел и Отацилий себе. Консулом был Торкват, а тот в это время квартальным, Но не за меньшую честь должность свою почитал. Как по преданию, бык заставил лопнуть лягушку, Лопнуть заставит Торкват и Отацилия так. 80 Плачет Эрот всякий раз, когда кубки из крапчатой мурры Смотрит он, или рабов, иль превосходный лимон, И тяжело начинает вздыхать, что не может он, бедный, Септу скупить целиком и переправить домой. Сколько таких, как Эрот, но только с сухими глазами! Люди смеются слезам, слезы в себе затаив. 82 Если страданья мои пойти тебе могут на пользу, Я хоть ни свет ни заря тогу готов надевать. Буду пронзительный свист выносить леденящего ветра. Буду и дождь я терпеть, буду под снегом стоять. Но если стоны мои и свободного крестные муки Не в состоянье тебе даже квадранта принесть, То пощади ты меня, истомленного тщетной работой, Раз для тебя она, Галл, вздор, а меня доняла. 83 Отовсюду сбирая редкий волос, Закрываешь все поле гладкой плеши Волосатыми ты, Марин, висками, Но все волосы вновь, по воле ветра, Рассыпаются врозь, и голый череп Окружается длинными кудрями: Меж Телесфором тут и Спендофором Точно Киды ты видишь Гермерота. Уж не проще ли в старости сознаться И для всех наконец предстать единым? Волосатая плешь — ведь это мерзость! 84 Странно тебе, почему не дремлет Афр за обедом? Разве с соседкой такой, Цедициан, ты заснешь? 85 Лодочник тибрский Ладон, когда уже близилась старость, Землю себе приобрел рядом с любимой рекой. Но потому, что Тибр, разливаясь при паводках частых, Всё затоплял и зимой пашни нещадно губил, С берега в воду спустил Ладон отслужившую лодку, Камнем наполнил и тем доступ воде преградил. Так он разлива воды избежал. Ну можно ль поверить? Помощь владельцу принес им же потопленный челн. 86 Страстью так не горел никто к полюбовнице новой, Как пожираем был Лавр пылкой любовью к мячу. Первым он был игроком в свои цветущие годы, Ну а теперь им самим девка играет, как в мяч. 87 Чествуй, Рим благодарный, Реститута Ты речистого в день Календ октябрьских! Замолчите же все и все молитесь: Мы справляем рожденье, прочь все тяжбы! Свечки прочь неимущего клиента! Пусть все триптихи вздорные, платочки Ожидают забав в декабрьский холод. Соревнуются пусть дары богатых: От Агриппы пускай торговец важный Преподносит родимый Кадму пурпур; Обвиняемый в пьяном буйстве ночью Пусть защитнику шлет к обеду платье; Клевету опровергнула супруга — Пусть сама даст агатов драгоценных; Пусть любитель веков минувших старый Блюдо Фидиевой чеканки дарит; Мызник дарит козла, охотник — зайца, А рыбак пусть несет добычу моря. Если всякий свое подносит, что же Ждешь себе, Реститут, от стихотворца? 88 Ты неотступно следишь за делами у преторов, Котта, И в завещанья глядишь. Ты деловой человек! 89 Эта Юнона — твоя, Поликлет, работа и слава: Даже и Фидий бы сам мог позавидовать ей. Так несравненна она, что богинь победила б на Иде, И, не колеблясь, судья отдал бы первенство ей. Если Юнона сама не была бы братом любима, Он полюбить, Поликлет, мог бы Юнону твою. 90 Что, Лигейя, ты щиплешь старый волос? Что костер погребальный свой шевелишь? Молодым ведь идут уловки эти, А тебе не сойти и за старуху. Для жены это Гектора годится, А совсем не для матери, Лигейя. И напрасно считаешь ты приманкой То, что больше манить уже не может. Перестань же, Лигейя, — право, стыдно! Зря у мертвого льва ты щиплешь гриву. 91 Челядь Алмона — скопцы, да и сам-то он тоже бессилен, А возмущен, что детей Полла ему не родит. 92 Поклонник жизни тихой, друг ты мой, Марий, Своей Атины древней гражданин славный, Двояшки эти сосны — дикой честь рощи — Тебе препоручаю и дубы Фавнов, И алтари, что староста рукой грубой Для громовержца и Сильвана мог сделать, Где кровь ягнят и кровь козлят лилась часто; Богиню-деву, госпожу святынь храма, И гостя, что ты видишь у сестры чистой Блюстителя Календ, родимых мне, — Марса, С лавровой рощей — скромным уголком Флоры, Где от Приапа можно было ей скрыться. Коль дачки малой будешь всех божеств кротких Иль фимиамом чтить, иль кровью, ты скажешь: «Где б ни был ваш ревнитель Марциал нынче, Рукой моею вам приносит он жертву Заочно. Но для вас да будет он с нами, И дайте вы обоим, что один просит». 93 Коль евганейские ты, Клемент, Геликаона земли И виноградники их раньше увидишь, чем я, Новые наши стихи передай атестинке Сабине: В пурпуре свежем они и неизвестны еще. Роза приятна тогда, когда только что срезана ногтем, Свиток же новый нам мил, коль не затерт бородой. 94 Не охраняет дракон массильских моих огородов, И Алкиноя полей царственных нет у меня, Но безмятежно ростки пускает мой садик в Номенте, И не опасен моим яблокам плохоньким вор. Вот и дарю я тебе моего осеннего сбора Желтые эти, как воск, прямо с Субуры плоды. 95 Галла, ребенка тебе отослали и муж и любовник. Что же? Ни тот, ни другой не жили, верно, с тобой. 96 Странно, Авит, для тебя, что до старости живши в латинском Городе, все говорю я о далеких краях. Тянет меня на Таг златоносный, к родному Салону И вспоминаю в полях сельских обильный наш дом. Та по душе мне страна, где при скромном достатке богатым Делаюсь я, где запас скудный балует меня. Землю содержим мы здесь, там земля нас содержит; тут скупо Тлеет очаг, и горит пламенем жарким он там; Дорого здесь голодать, и рынок тебя разоряет, Там же богатством полей собственных полнится стол; За лето сносишь ты здесь четыре тоги и больше, Там я четыре ношу осени тогу одну. Вот и ухаживай ты за царями, когда не приносит Дружба того, что тебе край наш приносит, Авит. 97 Строили легкий костер с папирусом для разжиганья, И покупала в слезах мирру с корицей жена; Бальзамировщик готов был, и одр, и могила готовы, И в завещанье вписал Нума меня — и здоров! 98 Наливает когда цекуб мне кравчий, Привлекательней и мальчишки с Иды, И нарядней кого ни мать, ни дочка, Ни жена не идет твоя обедать, Хочешь ты, чтоб твои смотрел я лампы, Стол лимонный, слоновой кости ножки? Чтоб не быть у тебя на подозренье, Пусть одна деревенщина мне служит: Грубых, стриженых, грязных, неуклюжих Свинопаса детей вонючих дай мне. Выдаст тебя эта ревность, Публий: Нрав и кравчий не могут быть различны. 99 Ежели это лицо Сократово было бы римским, Юлий Руф поместить мог бы в «Сатирах» его. 100 К чему, глупец, свои стихи вставлять в наши? Противны, жалкий, все они моей книге. К чему со львами спарить ты лисиц хочешь И сделать, чтоб с орлом была сова схожей? Пускай ногой одною сходен ты с Ладом, Дурак, на деревяшке все ж бежать брось ты. 101 Если б, отпущенный вдруг с Елисейских полей, возвратился Габба-старик, своего Цезаря славный остряк, Всякий, услышав, как он состязается с Капитолином В шутках, сказал бы ему: «Габба-мужлан, замолчи!» 102 Как же так получилось, говоришь ты, Что отцом стал Филин, с женой не спавши? Гадитана спроси, Авит, который Ничего не писал, а стал поэтом, 103 Вы, горожане мои, из Августы-Бильбилы родом, Где под скалистой горой воды Салона бегут, Радует вас или нет поэта вашего слава? Он — украшение вам, он — ваше имя и честь. Большего не дал Катулл изящный родимой Вероне, Мною гордиться, как им, право, она бы не прочь. Тридцать четыре с тех пор уже собраны летние жатвы, Как вы Церере пирог сельский несли без меня; Жил пока я в стенах прекраснейших Рима-владыки, Край италийцев уже цвет изменил мне волос. Если любезно меня принимаете вы, я приеду, Если же ваши сердца черствы, уж лучше вернусь. 104 Флаву нашему спутницей будь, книжка, В долгом плаванье, но благоприятном, И легко уходи с попутным ветром К Тарракона испанского твердыням. На колесах ты там поедешь быстро И Салон свой, и Бильбилы высоты, Пять упряжек сменив, увидеть сможешь. Спросишь, что поручаю я? Немногих, Но старинных друзей моих, которых Тридцать зим и четыре я не видел, Тотчас, прямо с дороги ты приветствуй И еще поторапливай ты Флава, Чтоб приятное он и поудобней Подыскал мне жилье недорогое, Где бы мог твой отец отдаться лени. Вот и всё. Капитан зовет уж грубый И бранит задержавшихся, а ветер Выход в море открыл. Прощай же, книжка: Ожидать одного корабль не станет. КНИГА XI 1 Ты куда, ты куда, лентяйка книга В необычном сидонском одеянье? Неужели к Парфению? Напрасно. Неразвернутой выйдешь и вернешься: Не читает он книг, а лишь прошенья. Было б время, своим служил он Музам. Не сочтешь ли себя и тем счастливой, Что ты в худшие руки попадешься? По соседству ступай, в Квиринов портик: Не видали такой толпы лентяев Ни Помпей, ни девица Агенора, Или первого судна вождь неверный. Двое-трое там будут, кто откроет Вздор, который одним червям годится, Но лишь после закладов и рассказов О наезднике Скорпе с Инцитатом. 2 Брови угрюмые, взгляд исподлобья суровый Катона, Да и Фабриция с ним, пахаря бедная дочь, Спеси личина и с ней лицемерная благопристойность, Что моему существу чуждо, — ступайте вы прочь! В честь Сатурналий «ио!» восклицают стихи мои, слышишь? Так нам при Нерве теперь можно и любо кричать. Строгие люди пускай изучают корявого Сантру, Мне же нет дела до них: эта вот книга — моя. 3 Рад Пимплеиде моей не один только Город досужий, И не для праздных ушей я сочиняю стихи. Нет, и в морозном краю у гетов, под знаменем Марса, Книгу мусолит мою центурион боевой. Наши стихи, говорят, напевают в Британии даже — Что мне? Не знает о том вовсе мой тощий кошель. Ну а какие бы мог писать я бессмертные свитки, Что за сражения петь на пиэрийской трубе, Если бы нам божества вернули Августа с неба И Мецената они, Рим, даровали тебе! 4 Лары фригийцев и все святыни, что Трои наследник Спас от пожара, не взяв Лаомедонта богатств, Золотом в первый раз написанный вечным Юпитер, Ты, о сестра, ты отца вышнего мудрая дочь, Янус, который уже третий раз в пурпурные фасты Внес имя Нервы, — всех вас я благочестно молю: Этого нам сохраните вождя и сенат сохраните! Да соблюдает сенат нравы его, он — свои. 5 Ревностно ты справедливость блюдешь и законность, о Цезарь, Так же, как Нума, но был Нума при этом бедняк. Трудное дело не дать одолеть добродетель богатству, Крезов собой превзойдя множество, Нумою быть. Если вернулись бы к нам с именами почтенными предки, Если порожней могла б роща Элизия стать, Чтил бы тебя и Камилл, необорный ревнитель свободы, Да и Фабриций бы сам золото принял твое; Брут бы с восторгом пошел за тобой, тебе Сулла кровавый Передал власть бы свою, что собирался сложить; С Цезарем, частным лицом, тебя возлюбил бы Великий, Красс подарил бы тебе все состоянье свое. Если б от Дита теней преисподних был вызван обратно Даже Катон, то и он цезарианцем бы стал. 6 В пышный праздник Сатурна-серпоносца, В дни правленья у нас рожка с костями Позволяешь ты, — в этом я уверен, — Вольный Рим, нам шутить стихом игривым. Улыбнулся ты, — значит, нет запрета. Убирайтесь, унылые заботы: Говорить будем мы о чем придется Безо всяких угрюмых размышлений. Влей вина мне покрепче, мальчик, в кубок, Вроде как Пифагор, Нерону милый, Наливай ты мне, Диндим, да почаще: Никуда не гожусь я трезвый! Выпью — И пятнадцать сидит во мне поэтов. Поцелуев Катулловых ты дай мне, И, коль дашь мне их столько, сколько счел он, Воробья ты Катуллова получишь. 7 Мужу-болвану теперь, конечно, не скажешь ты, Павла, Коль на свиданье к дружку ты соберешься пойти: «Цезарь явиться велел поутру на Альбскую виллу, Цезарь в Цирцеи зовет». С этой уловкой простись. Стать Пенелопой бы надо тебе под властию Нервы, Похоть, однако, и зуд старый мешают тому. Бедная, как тебе быть? Сочинить, что подруга хворает? Сопровождать госпожу сам поплетется супруг; К брату с тобой он пойдет, и к отцу, и к матери в гости. Что же придумала ты, чтобы его обмануть? На истерию иной развратнице можно б сослаться И говорить, что нужна ей Синуэссы вода; Ты ж, на свиданья идя, поступаешь гораздо умнее, Предпочитая сказать правду супругу в глаза. 8 Что выдыхает бальзам, сочась с иноземных деревьев, То, чем кривою струей вылитый дышит шафран, Дух, что от яблок идет, дозревающих в ящике зимнем, И от роскошных полей, вешней покрытых листвой; И от шелков, что лежат в тисках госпожи Палатина, От янтаря, что согрет теплою девы рукой; И от амфоры, вдали разбитой, с темным фалерном, И от садов, где цветы пчел сицилийских полны; Запах от Косма духов в алебастре, алтарных курений, И от венка, что упал свежим с волос богача. Перечисленье к чему? Будет мало. Но все сочетай ты: Утренний так поцелуй мальчика пахнет у нас. Как его имя? Скажу, если ради одних поцелуев... Клятву даешь? Хочешь знать слишком ты много, Сабин! 9 Римской трагедии честь, Юпитера листьем увенчан, На Апеллесовой здесь дышит картине Мемор. 10 Турн свой могучий талант обратил к сочинению сатур. Что ж не к Мемора стихам? Братьями были они. 11 Мальчик, ты чаши прими фигурные с теплого Нила И беззаботной рукой кубки подай нам, что встарь Стерты губами отцов и кравчим остриженным мыты: Пусть возвратится столам их стародавняя честь. Из самоцветов пей ты, ломающий Ментора чаши, Сарданапал, чтоб горшок сделать для шлюхи своей. 12 Пусть хоть семи сыновей, Зоил, тебе право дается, Лишь бы тебе никаких предков никто не давал. 13 Путник, ты на Фламиньевой дороге Не минуй без вниманья славный мрамор: Наслажденья столицы, шутки Нила, Прелесть, ловкость, забавы и утехи, Украшенье и горе римской сцены, И Венеры-то все и Купидоны Похоронены здесь с Парисом вместе. 14 Карлика-мызника вы, наследники, не хороните: Всякая горстка земли будет ему тяжела. 15 Свитки есть у меня, жене Катона И сабинкам пригодные суровым, Эта ж книжка должна быть полной смеха И резвее, чем все другие книжки. Пьяной надо ей быть и не стыдиться Быть измазанной Косма притираньем. Пусть с мальчишками шутит, любит девок И пускай говорит без оговорок Про того, кто нам всем родитель общий И кто Нумой священным назван прямо. Ты же помни, смотри, Аполлинарий, Что стихи эти все для Сатурналий: Нравы вовсе не наши в этой книжке. 16 Если ты строг чересчур, уходи куда хочешь, читатель, Прочь от меня: я писал это для тонких людей. Резво играет моя страница стихов из Лампсака, Звонко трещит у меня в пальцах тартесская медь. О, сколько раз своего ты не сможешь унять вожделенья, Хоть бы Фабриция сам с Курием строже ты был! Даже, пожалуй, и ты эту полную шуточек книжку, Дева, прочтешь под хмельком, хоть из Патавия будь. Книгу мою, покраснев, Лукреция в сторону бросит, Но лишь при Бруте: уйди только ты, Брут, и прочтет. 17 Вовсе не каждый листок в нашей книге для чтения ночью: Есть и такие, Сабин, что ты и утром прочтешь. 18 Подарил ты мне, Луп, под Римом дачу, Но в окне у меня побольше дача. Это дачей назвал ты, это дачей? Не Дианина роща там, а рута, Что покроет крыло цикады звонкой, Что объесть муравью не хватит на день, Хоть ему лепесток от розы — полог. Там трава составляет ту же редкость, Что и Косма листок иль перец свежий; Там лежать огурец не может прямо И змея, растянувшись, уместиться. И червя одного-то не прокормит Сад, где дохнет комар, ивняк поевши, Где один лишь копает крот и пашет. Ни грибу не раздаться там, ни смоквам Рта раскрыть, ни фиалкам распуститься. Поле мышь расхищает там, страшнее Калидонского вепря для хозяйства; Прокна там налетит и в лапках ниву Всю в касаткино гнездышко утащит. И стоять без серпа и без оружья Половинному нет Приапу места. Жатва в раковину с избытком влезет, А в орех запечатанный — всё сусло. На один только слог ты обсчитался, И хотя подарил ты, Луп, мне дачку, Предпочел получить бы я подачку. 19 Гелла, сказать, почему не женюсь на тебе? Ты учена, Ну а в любовных делах часто могу я наврать. 20 Мрачно латинскую речь читающий бледный завистник, Цезаря Августа шесть резвых стихов прочитай: «То, что с Глафирою спал Антоний, то ставит в вину мне Фульвия, мне говоря, чтобы я с ней переспал. С Фульвией мне переспать? Ну а ежели Маний попросит, Чтобы поспал я и с ним? Нет, не такой я дурак! «Спи или бейся со мной!» — говорит она. Да неужели Жизнь мне дороже всего? Ну-ка, трубите поход!» Милые книжки мои оправдаешь, уверен я, Август, Ты, что умеешь и сам просто по-римски сказать. 23 Сила согласна на все, лишь бы стать ей моею женою, Да не согласен никак Силу в супруги я взять. Но приставала она, и сказал я: «В приданое дашь мне Золотом ты миллион». Разве не скромен я был? «Не обниму я тебя даже в первую ночь после брака И никогда на постель вместе не лягу с тобой. Буду с любовницей спать, а ты запрещать и не думай; Я прикажу, и пошлешь ты мне служанку свою. Я на глазах у тебя целоваться буду игриво С юным слугой, все равно, будет он мой или твой. Будешь обедать со мной, на таком расстоянье, однако, Что и одежда моя не прикоснется к твоей. Изредка только меня поцелуешь, и то с разрешенья, Да и не так, как жена, а как почтенная мать. Если такое стерпеть ты способна и вынести можешь, Сила, найдется такой, кто тебя замуж возьмет». 24 Провожая, идя домой с тобою, Болтовню твою слушая пустую И хваля все, что сделал и сказал ты, Скольких я не родил, Лабулл, стихов-то! Не досадно ль, коль то, что Рим читает, Что проезжие ищут, без насмешки, Всадник смотрит, сенатор повторяет, Хвалит стряпчий и что бранят поэты, — Гибнет ради тебя, Лабулл, не правда ль? Кто же вынесет это? Чтоб клиентов Жалких было твоих числом побольше, Книг число бы моих поменьше стало? В тридцать дней-то, пожалуй, и страницы Я не смог написать! Бывает это, Коль не хочет поэт обедать дома. 27 Прямо железный ты, Флакк, если ты обнимаешь подругу, Что шесть стаканов себе просит рассола налить, Иль два кусочка тунца она съест, иль худую лацерту, И виноградная кисть ей чересчур тяжела; Что от служанки берет, на потеху ей, в глиняной плошке Рыбный отстой и его тут же немедленно жрет; Или же, лоб потерев и стыд забывая, попросит Пять непромытых мотков шерсти ей дать на платок. Ну а подруга моя — пусть хоть фунт благовонного нарда Просит, зеленых камней иль сардониксов в подбор, С улицы Тусской шелков желает лишь наилучших, Или же сто золотых требует как медяков. Что же, ты думаешь, я охотно дарю это милой? Нет, но хочу, чтобы ей стоило это дарить. 29 Стоит лишь дряхлой рукой тебе тело мне вялое тронуть, Тотчас, Филлида, твоим пальцем я жизни лишен. Ибо, когда ты меня мышонком, глазком называешь, И через десять часов трудно оправиться мне. Ласк ты не знаешь. Скажи: «Тебе подарю я сто тысяч, В Сетии земли и дом я тебе дам городской, Вот тебе слуги, вино, столы, золоченая утварь...» Этак, Филлида, ласкай; руку же прочь убери. 30 Ты говоришь, изо рта у поэтов и стряпчих воняет? Но от тебя-то, Зоил, худшею вонью несет. 31 Настоящий Атрей Цецилий тыквам: Он ведь их как сынов Тиеста режет, Раздирая на тысячу частичек. Только съесть ты успел их на закуску, Их на первое он и на второе, И на третье тебе предложит блюдо, И десерт он из них же приготовит. И лепешки печет из них без вкуса, Да и слойку из них готовит пекарь, И те финики, что в театрах видишь И состряпать из тыквы может повар Мелочь в виде бобов и чечевицы; Он в грибы превратит ее, в колбаски, В хвост тунца или в маленькие кильки. Изощряется всячески дворецкий, Их различными снадобьями сдобрив, В листик руты Капеллы яства спрятав. Наполняет он так подносы, миски, И глубокие чашки, и тарелки, И считает он роскошью и вкусом В асс один уложить все эти блюда. 32 Нет у тебя очага, нет кровати в клопах, нет и тоги, Влажного нет камыша, чтобы циновку сплести, Ни молодого, ни старца раба, ни мальца нет, ни девки, Нет ни замка, ни ключа, нет ни тарелки, ни пса. Но, несмотря ни на что, ты, Нестор, и слыть и казаться Бедным желаешь, ища места в народе себе. Лжешь ты и сам себе льстишь, обманщик, тщеславным почетом: Нищенство, Нестор, никак с бедностью путать нельзя. 33 Первенства пальму не раз и по смерти Нерона «зеленый» Брал, и победных наград выпало больше ему. Скажешь, что ты уступал, завистник злобный, Нерону? Но ведь «зеленый» пришел первым, — совсем не Нерон. 34 Дом приобрел себе Апр, но такой, что его не взяла бы Даже сова: до того грязным и ветхим он был. С ним по соседству Марон блистательный садом владеет: Коль не жилье, то обед будет у Апра хорош. 35 Незнакомых мне лиц зовя три сотни, Удивляешься ты, бранишься, ноешь, Что нейду я к тебе по приглашенью? Не люблю я, Фабулл, один обедать. 36 Гай мой нынешний день отмечает мне камешком белым: Вот он — о счастье! — опять с нами по нашей мольбе. Право, я рад, что отчаялся: мне ведь казалось, что нити Парок пресеклись: не так рады, кто страха не знал. Гипн, что ж ты медлишь, лентяй? Наполни бессмертным фалерном Чаши! На праздник такой старого надо вина. Выпьем сегодня и три, и четыре, и шесть мы бокалов, Чтоб получился из них Юлий, и Прокул, и Гай. 37 В золота фунт для чего, Зоил, оправлять себе камень, Или приятно тебе жалкий губить сардоникс? Ноги тяжелым кольцом недавно твои украшались: Тяжесть такая, Зоил, пальцам совсем не идет. 38 Продан погонщик мулов недавно был за двадцать тысяч. Ты удивляешься, Авл, этой цене? Был он глух. 39 Некогда ты, Харидем, баюкал меня в колыбели, Спутником, мальчику, мне и охранителем был. Нынче же после бритья моего полотенца чернеют, И недовольна моей колкой подруга губой. Но для тебя я — дитя: тебя наш управитель боится И казначей, и весь дом в страхе ты держишь у нас. Не разрешаешь ты мне ни ухаживать, ни баловаться, Воли ни в чем не даешь, все позволяя себе. Ходишь за мной по пятам, вздыхаешь, ворчишь ты и ловишь. И, в раздраженье, меня только что палкой не бьешь. Стоит мне пурпур надеть или волосы мне напомадить, Ты уж кричишь: «Никогда так не дурил твой отец!» Брови нахмуря, ведешь ты счет всем нашим стаканам, Точно бы пили вино мы из твоих погребов. Полно тебе: нестерпим мне отпущенник в роли Катона! Можешь узнать, что я муж, ты у подруги моей. 40 Обожатель Луперк Гликеры стройной (Он один обладает ей всецело), Целый месяц ее не обнимавший, Опечален был горько и, причину На вопрос Элиана объясняя, Отвечал: «У Гликеры зубы ноют». 41 Полон заботы Аминт-свинопас о скоте и, гордяся Тем, что все стадо его тучно и лучше других, Ветки, с которых листва опадала, всей тяжестью тела Он наклонил и упал вслед за добычей своей. Дубу проклятому жить после злого разбоя хозяин Не дал, ему присудив быть погребальным костром. Лигд, пусть жиреют стада свиней у соседа Иолла: Будет с тебя, коль у нас не растеряешь скота. 42 Просишь живых эпиграмм, а даешь ты для них содержанье Мертвое. Как же тут быть, Цецилиан, объясни? Требуешь меда себе, точно с Гиблы или с Гиметта, А корсиканский тимьян пчелке Кекропа даешь! 44 Раз ты бездетен, богат и родился ты в консульство Брута, Много ли, думаешь, есть верных друзей у тебя? Верен, кто смолоду был твоим другом, когда ты был беден. Новому другу, поверь, смерть твоя только мила. 48 Эту гробницу хранит — великого память Марона — Силий — хозяин земли, коей владел Цицерон. Не предпочел бы других наследников или владельцев Праха и ларов своих ни Цицерон, ни Марон. 49(50) Часа не может пройти, чтоб меня ты, безумца, Филлида, Не разоряла: с такой ловкостью грабишь мой дом. То эта лгунья-раба о потерянном зеркале плачет, Иль о пропаже кольца, иль драгоценной серьги; То по дешевке купить шелков ты краденых просишь, То опорожненный мне Космов подносишь оникс; То вдруг амфору подай с отстоявшимся темным фалерном, Чтобы болтунья-карга сны заклинала тебе; То позвала на обед ты подругу-богачку, и крупных Я покупай окуней иль двухфунтовых барвен. Совесть имей, соблюдай наконец справедливость и честность Все я, Филлида, даю, все мне, Филлида, давай. 50(49) Всеми почти что уже покинутый прах и Марона Имя священное чтил лишь одинокий бедняк. Силий решил прийти на помощь возлюбленной тени, И почитает певца ныне не худший певец. 51 Столп свисает у Тития такой же, Что лампсакские девы почитают. В одиночестве Титий, без помехи Ходит мыться в свои большие термы, Но, что делать, и в них ему тесненько. 52 Юлий ты мой Цериалий, со мной пообедаешь славно; Коль приглашения нет лучшего, к нам приходи. Сможешь к восьми подоспеть; с тобой мы помоемся вместе: Знаешь, как близко живу я от Стефановых бань. Первым тебе будет подан латук для сваренья желудка Очень полезный, и с ним перья с порея стеблей; Следом соленый тунец, покрупнее мелкой лацерты, Зеленью руты покрыт будет и яйцами он; Яйца еще подадут, в золе испеченные теплой, И на велабрском огне сыра копченого круг; Да и маслины тебе, знававшие холод Пицена, — Это закуска. Теперь хочешь узнать про обед? Чтобы пришел ты, солгу: будет рыба, устрицы, вымя, Жирная птица с двора, будет болотная дичь, Да и такая, какой и Стелла лишь изредка кормит... Больше того: я тебе вовсе не буду читать. Лучше уж сам мне читай «Гигантов» своих иль «Эклоги», В коих к бессмертным стихам близок Вергилия ты. 53 Клавдия родом пускай Руфина из синих британцев, Но обладает она чисто латинской душой. Как хороша и стройна! Ее италийские жены Римлянкой могут считать, Аттики жены — своей. Боги ей дали детей, рожденных верному мужу, Дали надежду иметь в юности снох и зятьев. Да осчастливят ее небеса единым супругом, Да осчастливят навек благом троих сыновей. 54 Мази, корицу, и всю отдающую тлением мирру, И фимиам, что сгорел наполовину в костре, И киннамон, что тобой со стигийского ложа украден, Ты из поганой верни пазухи, подлый Зоил! Наглые руки у ног воровству научились, наверно: Не удивляюсь, что раб беглый стал вором теперь. 55 Лупу ты, Урбик, не верь, когда он тебя убеждает Стать отцом: ничего меньше бы он не хотел. Это уловка ловца: для виду желать, не желая; Будет не рад он, коль ты просьбу уважишь его. Пусть, что брюхата она, Коскония чуть заикнется, Как побледнеет тотчас хуже родильницы Луп. Впрочем, для виду, что ты совет его дружеский принял, Так ты умри, чтобы он думал, что стал ты отцом. 56 Если, как стоик, ты смерть, Херемон, восхваляешь без меры, Должен я быть восхищен твердостью духа твоей? Но ведь рождает в тебе эту доблесть кружка без ручки, Да и унылый очаг, где даже искорки нет, Вместе с циновкой в клопах и с брусьями голой кровати, С тогой короткой, тебя греющей ночью и днем. О как велик ты, когда без черного хлеба, без гущи Красного уксуса ты и без соломы живешь! Ну а коль был бы набит подголовок твой шерстью лаконской, Если б с начесом лежал пурпур на ложе твоем, Если б и мальчик тут спал, который, вино разливая, Пьяных пленял бы гостей свежестью розовых губ, — О как желанны тебе будут трижды Нестора годы, И ни мгновенья во дню ты не захочешь терять! Жизнь легко презирать, когда очень трудно живется. Мужествен тот, кто сумел бодрым в несчастии быть. 57 Странно тебе, что стихи Северу ученому шлю я, Если, ученый Север, я приглашаю тебя? Пусть и амбросией сыт, и нектар вкушает Юпитер, Все же приносим ему мы и кишки и вино. Раз тебе все от богов даровано, раз не желаешь Сверх своего получать, что же тогда ты возьмешь? 58 Если ты видишь, что я, Телесфор, сгораю желаньем, Много ты просишь, — а вдруг я откажу, что тогда? и, коль тебе не сказал я, поклявшись, «я дам», не помедля Властные прелести ты тотчас же прячешь свои. Что, если мой брадобрей, занеся обнаженную бритву, Вольной и денег себе вдруг бы потребовал с нас? Я обещал бы, но тут ведь не как брадобрей он просил бы, Но как разбойник, а страх — это всесильная вещь. Если же бритва в кривом у него бы лежала футляре, Ноги и руки тогда б я брадобрею сломал. Ты-то не бойся, но страсть совсем по-иному унявши, На ветер всю я твою жадную алчность пошлю. 59 На пальцах у Харина по шести перстней, Не снимет он ни ночью их, Ни даже в бане. Почему, вы спросите? Да у него нет ящика. 60 Просишь сказать, для любви Хиона милей иль Флогида? Краше Хиона собой, но у Флогиды огонь. Этим огнем возбудить могла бы она и Приама, С ней бы и Пелий-старик старость свою позабыл. Этим зажечься огнем пожелает любовнице каждый, И не Гигия, — Критон только его и уймет. Ну а Хиона лежит и не чувствует, слова не скажет, Будто и нет ее здесь, будто бы мрамор она. Боги! Коль можете вы столь великое дело исполнить И, коль угодно вам, дар столь драгоценный подать, Дайте Флогиде вы стан, каким обладает Хиона, Дайте Хионе такой, как у Флогиды, огонь. 62 Лесбия слово дает, что любить она даром не станет. Верно: всегда за любовь Лесбия платит сама. 63 Ты глядишь на меня, когда я моюсь, Филомуз, любопытствуя, зачем я Окружен возмужалыми юнцами. Филомуз, я отвечу откровенно: Защищают они от любопытных. 64 Фавст, я не знаю, о чем ты многим женщинам пишешь, Но ни одна, знаю я, не написала тебе. 65 Целых шестьсот ты гостей, Юстин, угощаешь обедом, Чтобы отпраздновать свой с ними рождения день. Между гостями и я, мне помнится, был не последним И оскорбляться никак местом своим я не мог. Но ведь и завтра обед задаешь ты праздничный тоже: Нынче — для всех шестисот, завтра родишься для нас. 66 Ты обманщик, Вакерра, и доносчик, Клеветник ты и выжига, Вакерра, И подлец, и разбойник. Удивляюсь, Почему же без денег ты, Вакерра? 67 Ты ничего не даешь мне при жизни, сулишь после смерти. Коль не дурак ты, Марон, знаешь, чего я хочу. 68 Просишь о малом, Матон, но и то не внимают вельможи. Чтоб не позориться так, лучше проси о большом. 69 Я для охоты была натаскана в амфитеатре, Злобной была я в лесу, ласковой дома была. Лидией звали меня. Была я преданной Декстру; Не предпочел бы он мне даже и Меры борзой, Да и диктейского пса, который, пойдя за Кефалом, Был светоносною с ним к звездам богиней взнесен. Кончила дни я свои молодой, а не дряхлой собакой, И дулихийского пса я не познала судьбы: Молниеносным клыком сражена я вспененного вепря; Был он как твой, Калидон, или как твой, Эримант. Я не печалюсь, сойдя так быстро к теням преисподней: Быть не могло для меня смертной судьбины славней. 71 Что истерией больна, заявила старому мужу Леда, плачась, что ей надобно похоть унять. Но, хоть и плачет навзрыд, согласиться на помощь не хочет И заявляет, что ей лучше тогда умереть. Просит супруг, чтоб жила, чтоб во цвете лет не скончалась, И позволяет ей то, что не под силу ему. Тотчас приходят врачи, и прочь все врачихи уходят. Подняты ноги ее... Что за мученье болеть! 72 Натта хахаля все зовет пичужкой, А в сравнении с ним Приап сам евнух. 74 Баккара-рет обратился к врачу-сопернику с просьбой, Чтоб полечил он его. Галлом он станет теперь. 75 В медном запоне моется с тобою Твой, Цецилия, раб. К чему, скажи мне? Ведь совсем не флейтист, не кифаред он. Наготу ты не хочешь, верно, видеть? Но зачем же ты моешься с народом? Или видишь ты в нас одних кастратов? Знаешь, чтобы ревнивой не казаться, Расстегни-ка рабу его застежку. 76 Требуешь, Пет, чтобы я уплатил тебе долг в десять тысяч, Из-за того, что Буккон двести твоих загубил. Мне-то зачем за грехи чужие платиться? Коль двести Тысяч ты мог загубить, десять теперь загуби. 77 Когда во всех сидит Вакерра нужниках И целый день проводит там безвыходно, Не облегчаться, но обедать хочет он. 79 То, что в десятом часу добрались мы до первого камня, Ставится это тобой лености нашей в упрек. Если по правде сказать, не я, а ты тут виновен: Я ведь приехал к тебе, Пет, на твоих же мулах. 80 Благой Венеры берег золотой, Байи, О Байи, вы природы гордой дар милый! Пусть тысячью стихов хвалил бы я Байи, Достойно, Флакк, не восхвалить бы мне Байи, Но Марциал мой мне дороже, чем Байи. О них обоих было бы мечтать дерзко. Но если боги в дар дадут мне все это, То что за счастье: Марциал мой и Байи! 82 На Синуэсских водах Филострат немного подвыпил И, возвращаясь к себе вечером в снятый им дом, Чуть не погиб, испытав Эльпенора печальную участь: Вниз головой кувырком с лестницы он полетел. Не пережил бы такой он ужасной опасности, Нимфы, Ежели вместо вина воду бы вашу он пил. 83 Только богатых к себе и бездетных ты даром пускаешь? Дом свой, Сосибиан, всех ты дороже сдаешь. 84 Кто не стремится еще спуститься к теням стигийским, От Антиоха тогда пусть брадобрея бежит. Бледные руки ножом не так свирепо терзают Толпы безумцев, входя в раж под фригийский напев; Много нежнее Алкон вырезает сложную грыжу И загрубелой рукой режет осколки костей. Киников жалких пускай и бороды стоиков бреет, Пусть он на шее коней пыльную гриву стрижет! Если бы стал он скоблить под скифской скалой Прометея, Тот, гологрудый, свою птицу бы звал — палача; К матери тотчас Пенфей побежит, Орфей же — к менадам, Лишь зазвенит Антиох страшною бритвой своей. Все эти шрамы, в каких ты видишь мой подбородок, Эти рубцы, как на лбу у престарелых борцов, Сделала мне не жена в исступлении диком ногтями: Их Антиох мне нанес бритвою в наглой руке. Лишь у козла одного из всех созданий есть разум: Бороду носит и тем от Антиоха спасен. 86 Врач, чтоб смягчилась гортань, которую мучает тяжко Кашель несносный всегда, Партенопей, у тебя, Мед предписал принимать, орешки со сладкой лепешкой И, одним словом, все то, что веселит малышей. Ты же по целым дням продолжаешь по-прежнему кашлять: Партенопей, не катар мучит — обжорство грызет. 87 Был ты когда-то богат, но тогда мужеложником был ты И не знаком ни с одной женщиной ты не бывал. Нынче к старухам ты льнешь. До чего только бедность доводит, Коль в женолюбца теперь ты обращен, Харидем! 89 Полла, зачем ты венки мне из свежих цветов посылаешь? Я предпочел бы иметь розы, что смяты тобой. 90 Ты одобряешь стихи, что бегут не по гладкой дороге, А, спотыкаясь, летят по каменистым тропам; И меонийца поэм тебе представляется выше «Се Луцилия столп, зде почиет Метрофан». Ты в восхищенье, прочтя «земли плодоносныя лоно», — Все, чем Пакувия там или же Акция рвет. Хочешь, Хрестилл, чтобы я подражал твоим древним поэтам? Пусть я погибну, когда мерзостей ты не знаток. 91 В этой могиле лежит дитя Эолиды, Канака, Крошка, которой пришлось семь только зим пережить. Что за напасть, что за зло! Ты, однако, готовый заплакать, Путник, не сетуй на то, что она мало жила. Смерти ужаснее род был смерти: жестокою язвой, Севшей на нежных щеках, был ее лик искажен. Были и сами уста изъедены злою болезнью, И не достигли костра целыми губы ее. Если стремительный лёт судьбы ее был неизбежен, Пусть бы унес ее рок, но по другому пути. Смерть же спешила пресечь языка ее милые звуки, Чтоб неспособен он был строгих богинь умолить. 92 Вздор говорит, кто тебя, Зоил, считает порочным: Ты не порочен, Зоил, ты — воплощенный порок. 93 У Феодора-певца приют его пиэрийский Отнял огонь. Каково, Музы и Феб, это вам? О преступленье, о срам, о позор для богов величайший! С домом-то вместе не смог домохозяин сгореть! 96 Марция влага, не Рейн здесь струится, германец, зачем же Мальчику ты не даешь выпить обильной воды? Варвар, не смей, от воды победителя прочь отстраняя Граждан, напиться давать лишь побежденным рабам. 97 В ночь я могу четырежды, но и в четыре-то года, Право, с тобой не могу я, Телесилла, хоть раз. 98 От целовальщиков, мой Флакк, спастись негде: Бегут навстречу, ждут тебя, теснят, давят Всегда и беспрестанно там и сям, всюду. Ни язва злая, ни прыщи твои с гноем, Ни подбородок гадкий, ни лишай грязный, Ни губы, что испачкал жирной ты мазью, Ни капля с носа не спасет тебя в холод. Целуют и в жару, и если ты мерзнешь, И коль невесту целовать идешь — тоже. Напрасно голову тебе в башлык прятать. Проникнет целовальщик через все щелки. Ни консулат, ни трибунат, ни шесть фасций, Ни прут в руке надменной, ни крикун ликтор Прогнать не в силах целовальщиков этих. Пускай ты на высокий трибунал сядешь, Пускай в курульном кресле ты народ судишь, Все ж целовальщик и сюда к тебе влезет. Тебя в слезах, в ознобе целовать будет, Он поцелует, хоть зевай ты, хоть плавай, Хоть испражняйся. Против зла одно средство: Кого не хочешь целовать, возьми другом. 99 Только со стула встаешь (я сам замечал это часто), Как залезает тебе, Лесбия, туника в зад. Вытащить правой рукой пытаясь и левой рукою, С плачем и стоном назад ты вырываешь ее: Так застревает она в Симплегадах крупного гузна И, попадая туда, как в Кианеях сидит. Хочешь порок излечить безобразный? Тебя научу я: Ты никогда не вставай, Лесбия, и не садись. 100 Владеть подругой, Флакк, не надо мне тощей, Которой впору, как запястье, мой перстень, С коленкой голой шилом и с бедром бритвой, С хребтом спинным пилой, с концом на нем острым. Но не нужна и туша в тысячу фунтов: Ценитель мяса, не ценитель я жира. 101 Как это, Флакк, рассмотрел ты Таиду, такую худую? Верно, способен ты, Флакк, видеть и то, чего нет. 102 Право, мне вовсе не врал про тебя говоривший, что очень, Лидия, ты хороша телом своим, не лицом. Так ведь и есть, коль молчишь и лежишь за столом ты немая, Словно бы лик восковой иль живописный портрет. Но лишь откроешь ты рот, то губишь ты, Лидия, тело, И никого, как тебя, так не подводит язык. Будь осторожна! Смотри, чтоб эдил тебя не услышал: Это ведь чудо, коль вдруг статуя заговорит. 103 Так и душою ты чист, и по внешнему облику скромен, Что изумляюсь, как мог стать ты, Сафроний, отцом. 104 Прочь убирайся, жена, или нраву нашему следуй: Я ведь не Курий какой, Нума иль Татий тебе. Ночи мне проводить за веселою чашей приятно, Ты же торопишься встать, мрачно напившись воды. Милы потемки тебе, забавляться люблю я при лампе И услаждать свою плоть даже при свете дневном. Туникой скрыто, плащом и повязкою все твое тело, Я же всегда наготы полной добиться хочу. Я целоваться люблю, подражая нежным голубкам, Ты же целуешь меня, будто бы бабку свою. Ты без движенья лежишь и без голоса, пальцем не двинешь, Точно несешь на алтарь ты фимиам и вино. В раж приходили рабы фригийские, стоя за дверью, Только лишь Гекторов конь был под женою его. Хоть итакиец храпел, но любовно всегда Пенелопа, Как ни стыдлива, его нежной ласкала рукой. Ты запрещаешь мне то, что Гракх с Корнелией делал, То, что с Порцией Брут, с Юлией делал Помпей. Раньше еще, чем служил Юпитеру кравчий дарданский. За Ганимеда была часто Юнона ему. Если пленяет тебя суровость, Лукрецией можешь Быть ты в течение дня; ночью — Лаиды хочу. 105 Фунт ты мне, Гаррик, дарил, а теперь четверть фунта даришь ты. Хоть полуфунтом бы мне, Гаррик, ты долг уплатил. 106 Раз есть время тебе ходить к патронам, Прочитай ты хоть это, Вибий Максим: Ведь не очень-то занят ты делами. Четырех даже много строчек? Прав ты. 107 Книгу до самых рожков перекрученной мне возвращаешь, Будто ее прочитав, Септициан, целиком. Все ты читал. Это так: я верю, радуюсь, знаю. Точно так же и я пять твоих книг прочитал. 108 Право, насытиться мог ты, читатель, такой бесконечной Книжкой, а просишь еще несколько дистихов ты. Но ведь и Луп свой процент, и харчей себе требуют слуги. Что же, читатель, плати. Будто не слышишь? Прощай! КНИГА XII

Валерий Марциал приветствует своего Приска.

Я знаю, что должен выступить в защиту своего упорнейшего трехлетнего безделья; его не оправдаешь даже и теми столичными делами, при которых мы легче оказываемся надоедливыми, чем обязательными; еще меньше можно оправдать его при том провинциальном одиночестве, в котором мы, если только не безмерно заняты, пребываем и без всякого утешения, и даже без достаточной причины. Выслушай поэтому мои доводы. Первое и главное — то, что мне недостает моих слушателей-сограждан, к которым я привык, и я вижу, что выступаю на чужом форуме; ведь если что нравится в моих книжках, то это подсказано мне моим слушателем: об этой тонкости суждений, о том, что дает пищу уму — библиотеках, театрах, сборищах, где удовольствия неприметно сочетаются с образованием, — словом, обо всем, что мы по нашей прихоти оставили, мы тоскуем, точно всеми покинутые. А тут еще скрежет злословия горожан и зависть вместо суждения, а ведь один или два зложелателя — это уже много для нашего местечка; сталкиваясь с этим, трудно не чувствовать ежедневно тошноту. Поэтому не удивляйся моему отвращению к тем занятиям, каким, бывало, предавался я с восторгом. Чтобы, однако, не отказать тебе в твоих настойчивых просьбах при твоем приезде из столицы (ибо отблагодарить тебя я могу, только поднеся тебе то, что в моих силах), я принудил себя к тому, что в прежние дни бывало для меня удовольствием, и, позанимавшись всего несколько дней, приготовил угощение в честь такого близкого мне слушателя. Мне бы хотелось, чтобы ты, которому только и можно подать его без всякого опасения, не побрезговал оценить его и внимательно рассмотреть, а также, что тебе всего труднее, высказать свое суждение о наших шутках беспристрастно, чтобы мы, если ты разрешишь, могли бы отправить в Рим книгу, не только написанную в Испании, но подлинно испанскую.

1 В пору, когда и силки, и молосские гончие праздны, И успокоился лес, где не найти кабана, Сможешь ты, Приск, уделить досуг свой коротенькой книжке: Даже и в зимние дни часа она не займет. 2(3) Ты, что недавно еще посылалась из Города, книга, Нынче, увы, ты пойдешь в Рим из далекой страны, Где протекают Салон суровый и Таг златоносный — Родины реки моей, мошной оружьем земли. Все же ни чуждою ты, ни пришлой назваться не можешь, Стольких имея сестер в Рема высоком дворце. Вольно к порогу иди ты чтимому нового храма, Где обретает приют хор пиэрийский опять. Или, коль хочешь, ступай туда, где начало Субуры, Консула там моего атрий высокий стоит: Красноречивый живет там Стелла под сенью лавровой, Стелла известный: он пьет из Иантиды ключа. Гордо Кастальский родник там струится зеркальным потоком, Что, говорят, девяти жажду сестер утолял. Даст он народу тебя и всадникам вместе с сенатом, И прослезится он сам, всю прочитавши тебя. Что в заголовке тебе? Стиха два-три прочитают, И в один голос тебя книгой признают моей. 3(4) Чем для Горация встарь, и для Вария, и для Марона Всадник был Меценат, древних потомок царей, Тем же и ты для меня был, Приск Теренций! Болтунья Всем это скажет молва, скажет и свиток-старик. Ты вдохновляешь меня, ты даешь мне для творчества силы, Ты охраняешь моей праздности вольной права. 4(5) Труд над одиннадцатой и десятою нашею книгой Был сокращен, и они были очищены мной. Полностью пусть их прочтут, кому, Цезарь, досуг уделил ты, Это прочти, а потом, может быть, все ты прочтешь. 5(2) К Пиргам приморским, стихи, вы пришли, а теперь вам дорогой Надо Священной идти. Пыли там нет уж теперь. 6 На авзонийский престол восшел кротчайший владыка — Нерва, и весь Геликон к нашим услугам теперь. Стойкая Честь, Милосердье радушное, строгая Сила Вновь появились, а Страх долгий нам тыл показал. Рима богиня! Мольбы племена и народы возносят; Да процветает в пример прочим твой доблестный вождь! Благословенье душе своей редкой и сердцу какое Мог бы и Нума иметь, мог бы и добрый Катон. Щедрость, защита друзей, умножение скудных доходов, Да и дары, что едва божия милость дает, Разрешены и законны. Но ты и под властью суровой Даже в тяжелые дни смел благодетельным быть. 7 Коль числом бы волос года считали, То Лигейя была б всего трехлеткой. 8 И земель и племен богиня Рима, Кому равного нет и нет второго, Через много веков Траяна годы Сосчитавши вперед и в восхищенье В этом славном вожде бойца младого Увидав и познав, сколь храбр и смел он, Возгордилася им и так сказала: «Вы, вельможи парфян, владыки серов, Савроматы, фракийцы, геты, бритты, Вот вам Цезарь: являйтесь и глядите». 9 Цезарь кротчайший! У нас, в Гиберии, Пальма правитель: Мягкою властью его мир обеспечен стране. Радостно мы воздаем благодарность за милость такую, Ибо с ним вместе послал к нам ты и сердце свое. 10 Мильонщик Африкан, а все же он удит: Судьба дает с излишком, но не даст вдоволь. 11 Муза, от нас и себя приветствуй Парфения-друга: Кто же обильнее пьет из Аонийской струи? Звуки чьей лиры ясней звенят у Пимплейской пещеры? Из пиэрийской толпы кто же так Фебом любим? И, коли он (хоть и нет надежды на это) не занят, Ты попроси, чтоб он сам наши стихи дал вождю И в четырех лишь словах короткую робкую книжку Сам бы представил, сказав: «Это читает твой Рим». 13 За прибыль богачи считают, Авкт, злобу: Дешевле ненавидеть, чем дарить, видно! 14 Не увлекайся, прошу, на коне ты отчаянной скачкой, Приск, и за зайцами так бешено ты не гонись. Часто охотнику мстит его добыча, и с резвой Падает лошади он, не возвращаясь домой. Козни и поле таит; пусть ни насыпи нет, ни канавы, Или камней: обмануть может равнина тебя. Сколько угодно таких, на ком убедишься ты в этом, Но да не будет судьбы тяжким нежданный удар! Если тебе по душе отважное дело, то тусских — Смелость такая верней — вепрей давай-ка ловить. Что тебе в скачке верхом необузданной? Чаще при этом, Приск, можно шею сломать, чем затравить русака. 15 Паррасийских чертогов все убранство Божествам нашим отдано и взорам. Перед золотом в скифских изумрудах В изумленье Юпитер и от царской Столбенеет он пышности роскошной. Чаши здесь, что достойны Громовержца, Что достойны и кравчего-фригийца. Все с Юпитером мы теперь богаты, А недавно — о, стыдно, стыдно вспомнить! — Все с Юпитером нищими мы были. 17 Не понимаешь, Летин, почему столько дней лихорадка Не покидает тебя, и без конца ты ворчишь. И на носилках она с тобой, и в бане с тобою, Кушает устриц, грибы, вымя и вепрей она; Часто сетином она напивается, часто фалерном, Да и цекубское пьет только со снежной водой; В розах она возлежит за столом, умастившись амомом, И на пуховом с тобой ложе пурпуровом спит. Если же ей у тебя так привольно и сладко живется, Как же ты хочешь ее к Даме заставить уйти? 18 Ты теперь, Ювенал, быть может, бродишь Беспокойно по всей Субуре шумной. Топчешь холм ты владычицы-Дианы, И гоняет тебя к порогам знати Потогонная тога, и томишься Ты, всходя на Большой и Малый Целий. Я ж опять, декабрей прожив немало, Принят сельскою Бильбилой родною, Что горда своим золотом и сталью. Здесь беспечно живем в трудах приятных Мы в Ботерде, в Платее — кельтиберских То названия грубые местечек. Сном глубоким и крепким сплю я, часто Даже в третьем часу не пробуждаясь: Отсыпаюсь теперь я всласть за время, Что все тридцать годов недосыпал я. Тоги нет и в помине: надеваю Что попало, с поломанных взяв кресел. Я встаю — в очаге горит приветно Куча дров, в дубняке соседнем взятых; Все уставила ключница горшками. Тут как тут и охотник. Ты такого Сам не прочь бы иметь в укромной роще. Оделяет рабов моих приказчик Безбородый, что все остричься хочет. Тут и жить я хочу и тут скончаться. 19 В термах Эмилий латук добывает и яйца и рыбу И утверждает, что он дома не ест никогда. 21 Грубого кто же тебя сочтет горожанкой Салона, Кто же, Марцелла, сочтет нашей землячкой тебя? Как изумительно ты, как тонко умна! Палатин бы, Если б услышал хоть раз, принял тебя за свою. И никогда ни одна из рожденных в средине Субуры, Ни Капитолия дочь спорить не сможет с тобой. И осмеять ни одна не посмела б из местных красавиц Той, кому больше к лицу было бы римлянкой быть. Ты заставляешь мою тоску по владычному граду Легче сносить: для меня ты воплощаешь весь Рим. 22 Непристойна кривая Филенида До того, что (скажу, Фабулл, я кратко) Ей пристойнее было бы ослепнуть. 23 Зубы и кудри себе, бесстыдница, ты покупаешь, Но у кого же ты глаз, Лелия, купишь себе? 24 Как хорош шарабан мой, одноколка, Элиана речистого подарок; Всех он лучше повозок и колясок! В нем ведь можно, Юват, о чем угодно Говорить откровенно нам с тобою: Тут ливийским конем арап не правит, Подпоясанных нету скороходов, Нет погонщиков, а лошадки немы. Если б с нами Авит еще был вместе (Третьих я бы ушей не побоялся), Как приятно бы дни мы коротали! 25 Если я денег прошу без залога, ты «нет» отвечаешь, Если же в них за меня дача ручается — «да». В чем ты никак, Телесин, закадычному другу не веришь, В том доверяешь моим ты овощам и кустам. Вот тебя Кар вызывает на суд: защитит тебя дача! В ссылку ты ищешь себе спутника: дача пойдет! 26(27) О насилии, Сения, бандитов Ты твердишь. Но бандиты отрицают. 27(28) Чашей в две унции пью, ты же, Цинна, в одиннадцать унций, А негодуешь, что пьешь, Цинна, не то же, что я? 28(29) Вор на платки Гермоген такой пронырливый, Понтик, Что даже Масса и тот денег так ловко не крал! Хоть и за правой гляди, и держи его левую руку, Все же платок твой и тут он ухитрится стащить. Змей так холодных из нор олень извлекает дыханьем, Так же Ирида в себя воду вбирает дождя. Раз, когда был поражен Мирин и просили пощады, Целых четыре платка уворовал Гермоген. А когда претор платок собирался бросать намелённый, Преторский этот платок тоже стянул Гермоген. Как-то никто не принес платка, опасаясь покражи, Скатерть тогда со стола уворовал Гермоген. Если ж и этого нет, тогда и покрышки на ложах, Да и на ножках столов смело сдерет Гермоген. Даже когда и печет раскаленное солнце арену, Тянут завесу назад, если вошел Гермоген; В страхе спешат моряки паруса убирать поскорее, Лишь заприметят, что к ним в гавань идет Гермоген; И облаченные в лен, носители лысые систров Все убегают, когда в храме стоит Гермоген. Хоть на обед Гермоген платка никогда не захватит, Но, отобедав, идет вечно с платком Гермоген. 29(26) Ты шестьдесят поутру обиваешь порогов, сенатор, Я же при этом кажусь всадником праздным тебе, Из-за того, что ни свет ни заря не бегу я по Риму И поцелуев домой тысячи я не тащу. Все это делаешь ты, чтобы консулом стать, чтобы править Иль нумидийцами, иль в Каппадокийской земле. Я же, кого ты вставать заставляешь, лишь я разоспался, Переносить и терпеть улицы грязь на заре, Жду я чего? Раз нога вылезает из обуви рваной, И неожиданно дождь мочит меня проливной, И не приходит на зов ко мне раб, мое платье унесший, И, наклоняясь, слуга на ухо мерзлое мне Шепчет: «Сегодня тебя на обед приглашает Леторий!» В двадцать сестерциев? Нет, лучше, по мне, голодать, Если мне плата — обед, тебе же — провинция плата, Если за то же, что ты, я получаю не то! 30 Афр и трезв и умерен. Что мне в этом? Я за это раба хвалю, — не друга. 31 Рощица эта, ключи, и сплетенного сень винограда, И орошающий все ток проведенной воды, Луг мой и розовый сад, точно в Пестуме, дважды цветущем, Зелень, какую мороз и в январе не побьет, И водоем, где угорь у нас прирученный ныряет, И голубятня под цвет жителей белых ее — Это дары госпожи: возвратившись чрез семь пятилетий, Сделан Марцеллою я был этой дачи царьком. Если бы отчие мне уступала сады Навсикая Я б Алкиною сказал: «Предпочитаю свои». 32 Позор Календ июльских, я тебя видел, Вакерра, видел я и всю твою рухлядь. Весь скарб, в уплату за два года не взятый, Тащила мать седая и сестра-дылда С женой твоею рыжей о семи космах. Как будто Фурий видел я из тьмы Дита! За ними следом ты дрожащий шел, тощий, Бледнее древесины старого букса, Собой напоминая наших дней Ира. На Арицийский холм как будто ты ехал. С трехногой койкой плелся стол о двух ножках, А рядом с фонарем и роговой плошкой Горшок мочился битый в трещину с края; А под жаровней ржавой был кувшин с шейкой: Что был пескарь там иль негодная килька, Оттуда шедший мерзкий выдавал запах, Каким едва ли из садков несет рыбных. Был и огрызок там толосского сыра, Пучок порея черный, четырехлетний, От чеснока и лука голые перья, Старухи банка со смолой на дне гадкой, Какой выводят волос под Стеной женки. Зачем, ища жилья, тревожить зря старост Тебе, Вакерра, раз ты мог бы жить даром? На мост бы к нищим лучше шла твоя свита. 33 Чтобы рабов накупить, Лабиен все сады свои продал, Так что теперь у него фига осталась одна. 34 Целых тридцать четыре жатвы прожил Я, как помнится мне, с тобою, Юлий. Было сладко нам вместе, было горько, Но отрадного все же было больше; И коль камешки мы с тобой разложим На две кучки, по разному их цвету, Белых больше окажется, чем черных. Если горести хочешь ты избегнуть И душевных не ведать угрызений, То ни с кем не дружи ты слишком тесно: Так, хоть радости меньше, меньше горя. 35 Чтоб доказать, Каллистрат, что вполне ты со мной откровенен, Ты все время твердишь о пороке своем. Но откровенен не так, Каллистрат, ты, как хочешь казаться: Тот, кто такое болтать может, о худшем молчит. 36 То, что два иль четыре фунта другу, Тогу легкую или плащ короткий, Иногда золотых, в руке бренчащих, Сколько может хватить недели на три, Лишь один изо всех, Лабулл, ты даришь, В этом щедрости нет, поверь. А что же? Всего-навсего ты из худших лучший. Ты мне Меммиев, Сенек и Пизонов, Криспов мне возврати, да только прежних, И сейчас же из лучших станешь худшим. Хочешь скоростью ног своих кичиться? Победи-ка ты Тигра с Пассерином, Обгонять же ослят — в том мало чести. 37 Нюхом тонким ты хвастаешься, критик? Нюха нет у того, чей нос заложен. 38 Тот, кто и ночью и днем появляется всюду на креслах Женских, кто в Городе всём каждому очень знаком. Кто напомажен всегда и намазан, кто пурпуром блещет, Томен, но грудью широк, голени чьи без волос, Кто за супругой твоей волочится всегда неотвязно, Этот не страшен тебе, Кандид: не портит он жен. 39 Ты противен, Камилл, затем, что мил ты: Отвратительно быть Камиллу милым. Но и милый, по мне, милей Камилла. Пропади же скорей, Камилл ты милый! 40 Врешь ты — я верю; стихи читаешь дрянные — хвалю я; Пьешь ты — я пью; запоешь, Понтилиан, — я пою; Воздух ты портишь — молчу; ты в шашки играть — поддаюсь я; Дело одно без меня делаешь — я ни гугу. Но ничего не даришь ты мне. «Вот умру, — говоришь ты, — И обеспечу». Да мне ни к чему. Впрочем — умри! 41 Мало, Тукка, тебе, что ты обжора: И прослыть и казаться им ты хочешь. 42 Замуж пошел Каллистрат бородатый за ражего Афра, Весь соблюдая обряд девы, вступающей в брак. Факел несли перед ним, лицо закрыли фатою И не забыли пропеть песен, Талассий, тебе. Было и вено дано. Неужели тебе не довольно Этого, Рим? Или ждешь, чтоб он еще и родил? 44 Уник, ты носишь со мной единое кровное имя И по занятьям своим близок и по сердцу мне, В стихотвореньях своих ты только брату уступишь, Ум одинаков у вас, но твое сердце нежней. Лесбией мог бы ты быть любим вместе с тонким Катуллом, Да и Коринна пошла б после Назона с тобой. Дул бы попутный Зефир, если ты паруса распустил бы, Берег, однако же, мил так же, как брату, тебе. 45 Раз ты шкуркою козьей прикрываешь Лысый череп с макушкой и с висками, Про тебя остроумно, Феб, сказали, Что твоя голова всегда обута. 46(47) Трудно с тобой и легко, и приятен ты мне и противен: Жить я с тобой не могу и без тебя не могу. 47(46) Галл с Луперком стихи свои сбывают. Не разумны ль, скажи, поэты, Классик? 48 Коль шампиньонами ты или вепрем меня угощаешь Запросто, а не затем, чтоб подольститься, я рад. Если же веришь, что стал я богат, и мечтаешь наследство Ты получить за пяток устриц лукринских, прощай! Правда, твой пышен обед и роскошен, не спорю, но завтра Станет ничем он, да нет, — даже сегодня, сейчас! Весь он поганой метле с паршивою губкой на палке, Весь он собакам пойдет и придорожным горшкам. Краснобородки, и все эти зайцы, и вымя свиное К желчному цвету лица, к тяжкой подагре ведут. Этой ценой не хочу ни альбанских попоек, ни даже Капитолийских пиров, ни у понтификов яств! Пусть и сам бог одолжит мне нектар — он уксусом станет Или же мутью дрянной из ватиканских горшков. Лучше других ты гостей зови, хлебосол, на обеды, Их завлекая к себе великолепием блюд; Ну, а меня пусть друзья угощают нехитрой закуской: Тот мне по вкусу обед, что по карману и мне. 49 Кудряшей ты оравы, Лин, наставник, И тебя за хозяина считает Постумилла-богачка, доверяя Камни, золото, вина, конкубинов: Испытавши твою хозяйка честность, Предпочесть никому тебя не может. Помоги ты моей несчастной страсти И не так неусыпно охраняй ты То, что сердце жестоко распаляет, То, о чем я мечтаю днем и ночью И к груди прижимать своей я жажду! Белоснежных, прекрасных двойней пару Крупных... Нет же, не мальчиков, — жемчужин! 50 Рощами лавров, чинар и лесами сосен высоких С баней для целой толпы ты обладаешь один; С целою сотней колонн у тебя возвышается портик, И попираешь ногой ты белоснежный оникс; Пыльный звенит ипподром под копытами лошади резвой, Всюду журчат у тебя струи прозрачной воды; Залы просторны твои... Но негде совсем пообедать В доме твоем и поспать: ты же ведь в нем не живешь! 51 Что Фабуллина вечно водят все за нос, Дивишься, Авл? Кто честен, тот всегда в дурнях. 52 Он, постоянно виски обвивавший венком пиэрийским, Чья так известна была робким ответчикам речь, Здесь он покоится, здесь твой, Семпрония, Руф достославный, Чей даже пепел к тебе страстной любовью горит. Сладостный слух идет о тебе по полям Елисейским, И похищенье твое дивно Елене самой. Лучше ее ты: назад ты ушла, похитителя бросив, Та же и с мужем идти не пожелала домой. Слышит рассказ Менелай о любви троянской с улыбкой: Ведь похищеньем твоим сразу оправдан Парис. Некогда, переселясь в обители светлые чистых, Тенью славнейшею ты будешь в стигийском дому. Не презирает похищенных жен Прозерпина, а любит: Ты покоришь госпожу собственной силой любви. 53 Хоть богатств у тебя и денег столько, Сколько редко найдешь, Патерн, у граждан, Не даришь ничего, на деньгах сидя, Точно страшный дракон, кого поэты Воспевают как стража скифской рощи. Но причина того, как сам болтаешь, Сын твой собственный, жадности ужасной. Простаков и невежд ты, что ли, ищешь, Чтобы за нос водить их и дурачить? Сам ведь ты воспитал его пороки! 54 Рыжий, смуглый лицом, с бельмом на глазу, хромоногий, Чудо ходячее ты, если ты честен, Зоил. 55 Кто любить вам велит, девчонки, даром, Тот пошляк совершенный и бесстыдник: Не любите вы даром, а целуйте. Но берет и за это Эгла-скряга (Пусть берет: поцелуй хороший дорог!). Да дерет-то за это слишком много: Или фунт благовонной мази Косма, Иль червонцев чеканки новой восемь — Вот тогда поцелуй ее не вялый И не стиснуты губы, как немые. Лишь одно она делает охотно: Целоваться хоть даром не желает, Но в другом не откажет Эгла даром. 56 За год раз десять, а то и чаще ты тяжко болеешь, Но не тебе, Полихарм, это опасно, а нам! Ибо, как только ты встал, ты ждешь от друзей подношений. Ну, постыдись! Заболей как-нибудь раз навсегда! 57 Зачем, ты хочешь знать, в сухой Номент часто На дачу я спешу под скромный кров Ларов? Да ни подумать, Спарс, ни отдохнуть места Для бедных в Риме нет: кричит всегда утром Учитель школьный там, а ввечеру — пекарь; Там день-деньской все молотком стучит медник; Меняла с кучей здесь Нероновых денег О грязный стол гремит монетой со скуки, А там еще ковач испанского злата Блестящим молоточком стертый бьет камень. Не смолкнет ни жрецов Беллоны крик дикий, Ни морехода с перевязанным телом, Ни иудея, что уж с детства стал клянчить, Ни спичек продавца с больным глазом. Чтоб перечислить, что мешает спать сладко, Скажи-ка, сколько рук по меди бьют в Риме, Когда колхидской ведьмой затемнен месяц? Тебе же, Спарс, совсем и невдомек это, Когда ты нежишься в Петильевом царстве И на вершины гор глядит твой дом сверху, Когда деревня — в Риме, винодел — римский, Когда с Фалерном винограда сбор спорит, А по усадьбе ты на лошадях ездишь, Где сон глубок, а голоса и свет солнца Покой нарушить могут, лишь когда хочешь. А нас толпы прохожих смех всегда будит, И в изголовье Рим стоит. И вот с горя В изнеможенье я на дачу спать езжу. 58 К девкам, Алавда, ты льнешь, по словам супруги, она же Только к носильщикам льнет. Оба вы с ней хороши! 59 Сколько раз тебя в Риме поцелуют, Лишь туда чрез пятнадцать лет вернешься, Не сочли бы и Лесбия с Катуллом! Чмокнет каждый сосед, косматый мызник С поцелуем к тебе козлиным лезет, Тут насядут ткачи, а там — валяльщик, Тут сапожник, что с кожей целовался, Подбородка паршивого владелец; Недостатка не будет в гнойноглазых И во всяких других со ртом поганым. Право, не к чему в Город возвращаться! 60 Марса питомец, мой день, когда я впервые увидел Зорю и мощное в ней звездного бога лицо, Коль неугоден тебе алтарь дерновый в деревне После столицы, где я жертвы тебе приносил, Мне ты прости: разреши не рабствовать в эти Календы И на рожденье мое вволю пожить мне дозволь. Что мне бледнеть, если нет горячей воды для Сабелла Иль для Алавды у нас крепкого нету вина, Цекуб мутный цедить, сквозь мешок беспокойно вливая, И то и дело сновать между своих же столов, Тех и других принимать и, во время обеда вставая, Мрамор холодный как лед голой ногою топтать, — Что мне все это терпеть, вынося самому добровольно То, что владыка и царь мне приказать бы не смог? 61 Как бы краткой и острой эпиграммой Я тебя ни задел, дрожишь, Лигурра, И желаешь прослыть ее достойным. Но напрасно желанье, страх напрасен: На быков лишь ярится лев ливийский, А до мошек ему и дела нету. Если жаждешь, чтоб о тебе читали, Ты найди себе пьяницу поэта: Грубым углем он или рыхлым мелом Накропает стихи в отхожем месте! Лоб-то твой не моей достоин метки. 62 Древний небес властелин величайший и старого мира, Сладкий при ком был покой и не знавали труда, Не было молний при ком и разить ими некого было, И, не разрыта до недр, почва богата была, Весел и ласков приди на этот радостный праздник К Приску: тебе надлежит быть при твоем торжестве. Отче благой! Ты в отчизну его из латинского града Мирного Нумы домой в зиму шестую вернул. Видишь: такой же почет, какой на Авзонии рынках Здесь воздается тебе, видишь и роскошь и блеск? Как не скупится рука, на столах какие подарки, Что за богатства, Сатурн, в честь раздаются твою! Но несравненно ценней, еще больше тебя прославляет То, что почтенный отец твой соблюдает обряд. Будь же, святой, ты в своем декабре возлюбленным вечно И возвращай в эти дни Ириска почаще отцу. 63 Ты, о Кордуба, что тучней Венафра, Чьи оливы истрийским не уступят, Белых ты превзошла овец Галеза, Шерсть не крася ни кровью, ни багрянкой, Но, храня их руна живой оттенок, Устыди своего, прошу, поэта: Он крадет у меня стихи для чтенья! Будь поэт он хороший, я стерпел бы: Отомстил бы ему я за обиду. Блуднику ж холостому чем отплатишь? Что возьмешь со слепца, коль ослепит он? Хуже нет ничего бандитов голых, И опасности нет плохим поэтам! 64 Кравчего, краше всех слуг румяным лицом и кудрями, Цинна пустил в повара. Цинна до лакомств охоч! 65 Когда с Филлидой я прелестной ночь пробыл, На все лады была она такой щедрой, Что утром о подарке долго я думал: Не дать ли фунт благоуханий ей Косма, Иль Никерота, иль бетийской пуд шерсти, Иль десять с Цезаря лицом кружков желтых? Но тут, обняв меня, и ластясь, и томно Поцеловав, как страстный может лишь голубь, Филлида попросила дать вина бочку. 66 Ты приобрел себе дом за целых сто тысяч, но даже Хоть и дешевле цены жаждешь его ты продать, Но покупателя ты лукаво, Амен, надуваешь, И показная внутри роскошь скрывает шалаш. Ярко украшены все черепахой ценною ложа, Редкий на утварь пошел здесь мавританский лимон, Замысловатый буфет — в золотых и серебряных чашах, Мальчики рядом, каким я подчиняться не прочь. Двести теперь запросил и кричишь, что уступки не будет: Так меблированный дом дешево ты продаешь! 67 Иды марта Меркурия родили, В Иды августа празднуют Диану, А Марон октября прославил Иды. Иды ты соблюдай и те и эти, Ид Марона великого поклонник. 68 Ранний клиент, моего причина отъезда из Рима, Атрии пышные ты, если умен, посещай. Я ж не сутяга, и мне не по праву докучные тяжбы, Я и ленив, да и стар, я Пиэридам служу. Милы досуг мне и сон, а в них наотрез мне великий Рим отказал; я вернусь, если и здесь не засну. 69 Павел, вроде твоих картин и кубков, Все друзья у тебя оригиналы. 70 В пору, когда простыню нес Апру слуга кривоногий И одноглазой каргой тога его стереглась, Терщик же, грыжей больной, подавал ему капельку масла, Строгим и мрачным тогда цензором пьяниц он был. «Надо бы кубки разбить и вылить фалерн!» — все кричал он, Ежели всадник домой, выпив, из бани идет. Но получив триста тысяч в наследство от старого дяди, Он не выходит из терм трезвым и сам никогда. Вот что за сила и в чашах резных, и в пяти длиннокудрых! В бытность свою бедняком жажды не чувствовал Апр. 72 Малость землицы купив, затерявшейся возле кладбища, И никудышный совсем с кровлей подпертою дом, Панних, бросаешь свои ты угодья столичные — тяжбы С малой, но верной зато прибылью с тоги гнилой. Стряпчим — и хлеб, и пшено, и ячмень, и бобы продавал ты, Землевладельцем же став, вынужден их покупать. 73 Ты твердишь, что я твой, Катулл, наследник. Не прочтя завещанья, не поверю. 74 Пусть тебе с Нила ладьи везут хрустальные чаши, С цирка Фламиния в дар несколько кубков прими. Кто же «бесстрашней»? Они или те, кто такие подарки Шлет? Но дешевый вдвойне выгоден, право, сосуд; Вор не позарится, Флакк, ни один на эту посуду, И не боится она слишком горячей воды. Кроме того, и слуга не страшится, ее подавая, Что из дрожащей руки гостя она упадет. Также не плохо и то, что, когда ты пьешь за здоровье, Можно без жалости, Флакк, эдакий кубок разбить. 76 Двадцать ассов амфора, да мера хлеба — четыре. Сыт земледелец и пьян, а в кошельке ничего. 77 Обращаясь к Юпитеру с мольбами И воздев к небесам свои ладони, В Капитолии Этон как-то пукнул. Засмеялся народ, но оскорбился Сам родитель богов, и на три ночи Он клиента обрек обедать дома. После этого срама бедный Этон, Собираясь идти на Капитолий, Забегает в уборную к Патроклу. И раз десять и двадцать там он пукнет. Но, хотя и приняв такие меры, Он Юпитера молит, зад зажавши. 78 Я ничего не писал на тебя, Битиник. Ты хочешь, Чтобы поклялся я? Нет, лучше уж я напишу. 79 Дал я много тебе, как ты просила, Дал я больше тебе, чем ты просила, Ты ж меня, Атицилла, снова просишь. Кто ни в чем не откажет — тот похабник. 80 Чтоб не хвалить Каллистрату достойных, он всякого хвалит. Если плохих для него нету, то кто же хорош? 81 Во дни Сатурна прежде, в зимний наш праздник, Бывало, мне бедняга Умбр дарил бурку, И вот теперь — буру: он стал богат, видно. 82 В термах нигде и по баням никак убежать невозможно От Меногена: твои хитрости зря пропадут. В обе руки наберет он теплых мячей для тригона, Чтобы тебе насчитать этим побольше очков; Даст, подобравши в пыли, он пузырь тебе слабо надутый, Даже коль вымылся сам, даже когда уж обут; Стоит лишь взять простыню, назовет он ее белоснежной, Пусть даже будет она детских пеленок грязней; Если начнешь ты чесать себе жидкие волосы гребнем, Скажет, что локоны ты, точно Ахилл, причесал; Сам он и винный отсед принесет из подонков кувшина, И оботрет он тебе капельки пота на лбу. Все он похвалит, всему удивляться он будет, покамест Станет тебе невтерпеж и ты не скажешь: «Идем». 83 Фабиан, издевавшийся над грыжей, Тот, кого все развратники боялись, Кто над вспухшей мошонкой издевался Так, что впору и двум Катуллам было б, Вдруг увидел себя в Нерона термах, И на месте он сразу смолк, бедняга. 84 Я ни за что, Политим, не хотел твои волосы портить, Но я доволен теперь, что уступил я тебе. Был таким ты, Пелопс, лишь остригся, и все засияло Кости слоновой плечо перед невестой твоей. 87 Ныл Котта, что два раза он терял туфли; Недосмотрел за ними раб его, сторож, Один за ним ходивший, вся его свита. И вот что вздумал он теперь, хитрец ловкий, Чтоб не случилось с ним такой беды больше: Разутым он обедать стал ходить в гости. 88 Тонгилиановский нос разнюхает все, я не спорю, Но, кроме носа, ничем Тонгилиан не богат. 89 Раз ты голову шерстью прикрываешь, Не с ушами, Харин, с кудрями плохо. 90 Дал, да и громко, Марон обет за старого друга, Тяжко которого тряс от лихорадки озноб. «Если больной не сойдет, — говорил он, — к теням стигийским, Жертву Юпитеру я вышнему в дар заколю». Лишь поручились врачи, что больной поправиться должен, Вновь за обеты Марон, чтоб не исполнить обет. 92 Часто ты просишь сказать, каким я себя представляю, Если внезапно богат стану и знатен я, Приск. Кто же, по-твоему, нрав описать свой будущий может? Коль обратишься во льва, будешь каким ты, скажи? 93 Как с любовником можно и при муже Целоваться, нашла Лабулла способ: Дурачка своего она целует, А потом поцелуев этих влагу Пьет любовник, целуя сам, и снова Госпоже на потеху возвращает. В дурачках-то, пожалуй, благоверный! 94 Эпос я начал писать; ты начал тоже. Я бросил, Чтобы соперником мне не оказаться твоим. Талия наша в котурн трагический ногу обула; Тотчас же сирму и ты длинную тоже надел. Стал я на лире бряцать, подражая калабрским Каменам; Ты неотступный, опять плектр вырываешь у нас. Я на сатиру пошел; ты сам в Луцилии метишь; Тешусь элегией я, тешишься ею и ты. Что же ничтожней найти? Сочинять эпиграммы я начал; Первенства пальму и тут хочешь отнять у меня. Брось хоть одно что-нибудь, на все ведь кидаться бесстыдно, Тукка, оставь мне хоть то, что не по вкусу тебе! 97 За женой молодой хоть получил ты Больше, чем ненасытный муж мечтает, — Деньги, знатность, воспитанность, невинность, Все ж изводишься, Басс, на кудряшей ты, Заведенных на женины же средства, А к хозяйке приходишь ты усталый; Ты, кто многих супруге стоил тысяч, Ни от ласковых слов уже не в силах Приободриться вновь, ни от объятий. Постыдись наконец, иль ты ответишь: Женин раб ты, ты сам себя ведь продал! 98 Бетис с венком на кудрях, сплетенным из веток оливы, И золотистую шерсть моющий в светлых струях, Ты ведь и Бромию люб и Палладе, а вод управитель Пенистый путь по тебе в море открыл кораблям; Пусть на твои берега при знаменьях добрых Инстанций Вступит, и пусть этот год будет, как прежний, благим. Знает он бремя свое, что нести после Макра он должен; Кто же берется за труд, знает, как справиться с ним. КНИГА XIII ГОСТИНЦЫ 1 Чтобы и тога была у тунцов, и плащи у оливок, Чтобы не страшен жучкам книжным был голод сухой, Тратьте — убыток на мне — вы, Музы, нильский папирус: Снова Зима под хмельком требует новых острот. Зернь не способна моя с необорным оружием спорить, Да и шестерки с очком нету в рожке у меня. Эта бумага сойдет за рожок и она ж — за орехи: Нет ни убытка в игре этой, ни прибыли мне. 2 Суй ты повсюду свой нос, будь даже ты нос воплощенный, Что и Атланту невмочь было б снести на плечах, И подымай самого ты, пожалуйста, на смех Латина, Все же тебе не сказать против моих пустяков Большего, чем я и сам насказал. Что за радость зуб зубом Грызть? Надо мяса поесть, если желаешь быть сыт. Времени даром не трать. На тех, кто собою доволен, Яд береги ты, а мы знаем, что пишем мы вздор. Ну а вот это совсем не вздор, если чистосердечно И не с надутым лицом слушать ты будешь меня. 3 Эти «Гостинцы», что здесь в этой маленькой собраны книжке Все за четыре купить можешь сестерция ты. Дороговато тебе за четыре? Ну можешь и за два: С прибылью будет и так книготорговец Трифон. Эти двустишья гостям посылай-ка ты вместо подарков, Если тебе, как и мне, в редкость бывает и грош. А в дополненье найдешь ты здесь и названья гостинцев: Ты пропускать можешь то, что не по вкусу тебе. 4 ЛАДАН Чтобы поздней во дворце воцарился небесном Германик И пребывал на земле, ладан Юпитеру жги. 5 ПЕРЕЦ Если блестящий, как воск, винноягодник с жирною ножкой Выпал тебе, то, коль ты смыслишь, поперчи его. 6 БУЗА Мы посылаем бузу; богатый пришлет тебе меду, А не захочет прислать, сам его можешь купить. 7 БОБЫ Ежели бледный стручок в горшке твоем пенится красном, Можешь пореже ходить ты к богачам на обед. 8 ПОЛБА Кашей клусийскою ты наполни простую посуду, Чтоб из нее попивать сладкое сусло потом. 9 ЧЕЧЕВИЦА Нильский гостинец прими: Пелусия дар, чечевицу, Что подешевле бузы, но подороже бобов. 10 МУКА Ни преимуществ муки, ни качеств тебе не исчислить: Пекарь и повар всегда употребляют ее. 11 ЯЧМЕНЬ То, что погонщик не даст лошакам безответным, прими ты: Я ведь дарю не тебе, а шинкарю твоему. 12 ЗЕРНО Модиев триста возьми с урожая ливийского поля, Чтобы под Римом твоя не запустела земля. 13 СВЕКЛА Чтобы придать остроты рабочих полднику — свекле, О, сколько перцу с вином повар потребует твой! 14 ЛАТУК Если у предков обед обычно кончался латуком, То почему же, скажи, мы начинаем с него? 15 БЕЗДЫМНЫЕ ДРОВА Если твое, селянин, у Номента находится поле, То на мою принеси дачу, пожалуйста, дров. 16 РЕПА Репы, которым мороз бывает зимний приятен, Я посылаю тебе: Ромул на небе их ест. 17 КАПУСТА Чтобы противной тебе, побледнев, не стала капуста, Зелень ее сохрани, соли прибавив к воде. 18 ПЕРЬЯ ПОРЕЯ Если пахучих поел ты порея тарантского перьев, При поцелуе всегда губы свои зажимай. 19 ГОЛОВКИ ПОРЕЯ Лучший порей к нам идет из Ариции, лесом покрытой: Зелень какая, смотри, на белоснежном стволе. 20 БРЮКВА Мы в Амитернской земле на грядках растем плодовитых. Овощ нурсийский теперь сможешь пореже ты есть. 21 СПАРЖА Мягкий стебель, что рос на почве приморской Равенны, Спаржи не будет на вкус дикорастущей нежней. 22 ТОЛСТОКОЖИЙ ВИНОГРАД Не наполняю я чащ и совсем непригоден Лиею, Но, если ешь ты меня, нектаром буду тебе. 23 ХИЙСКИЕ ФИГИ Хийские фиги под стать сетинскому старому Вакху, Сочностью влагу вина напоминая и вкус. 24 АЙВА Скажешь, отведав айвы, напоенной Кекроповым медом: «Эти медовые мне очень по вкусу плоды». 25 КЕДРОВЫЕ ШИШКИ Плод мы Кибелин. Уйди, прохожий, отсюда подальше, Чтобы тебе головы мы не разбили, упав. 26 РЯБИНА Кисти рябинные мы. Укрепляем мы слабый желудок. Ягоды наши не ешь; лучше их мальчику дай. 27 ФИНИКИ В праздник январских Календ золоченые финики дарят, Но лишь одни бедняки эти подарки несут. 28 ГОРШОК СИРИЙСКИХ СМОКВ В остроконечном горшке привезенные мелкие смоквы Могут за фиги сойти, будь покрупнее они. 29 ГОРШОК ДАМАССКОГО ЧЕРНОСЛИВА Бот иноземный тебе чернослив, в морщинах увядший. Он при запоре всегда может живот облегчить. 30 ЛУНСКИЙ СЫР Сыр, на котором стоит этрусской Луны отметка, Слугам твоим молодым тысячу полдников даст. 31 ВЕСТИНСКИЙ СЫР Если бы ты захотел без мяса позавтракать скромно, Вот прибывает к тебе стада вестинского сыр. 32 КОПЧЕНЫЙ СЫР Вовсе не всякий очаг или дым подходит для сыра: Лишь над велабрским огнем вкусным становится он. 33 СЫРЫ ИЗ ТРЕБУЛЫ Требула родина нам. Мы двояко бываем приятны: Или на легком огне, или водой смягчены. 34 ЛУКОВИЦЫ Если супруга стара, если члены твои омертвели, Только головки одни лука помогут тебе. 35 ЛУКАНСКИЕ КОЛБАСЫ Дочка пиценской свиньи, колбасой луканской зовусь я: Вкусной приправой для каш я белоснежных служу. 37 ЛИМОНЫ Эти висели плоды на ветках коркирского сада, Или же их охранял сам массилийский дракон. 36 КОРЗИНОЧКА МАСЛИН Этим маслинам уйти удалось из пиценских давилен, Чтобы начать твой обед, чтобы закончить его. 38 МОЛОЗИВО Первый удой молока, что отнял пастух у козляток Новорожденных, тебе это молозиво дал. 39 КОЗЛЕНОК Должен наказанным быть вредоносный зеленому Вакху Скот шаловливый: вредил богу он юным еще. 40 ЯЙЦА Ежели в яйцах желток обтекает молочная влага, То гесперийский рассол скумбрии вкус им придаст. 41 ПОРОСЕНОК Пусть подает мне богач сосунка от матки ленивой, Сам же пускай кабана он этолийского ест. 42 ГРАНАТЫ И ТУБУРЫ Не из ливийских садов гранаты и тубуры эти, Но из номентских садов мы преподносим тебе. 43 ТО ЖЕ Из подгородных садов гранаты и тубуры эти Местные я подношу. Что до ливийских тебе? 44 ВЫМЯ Скажешь, что вымя нельзя еще есть: так обильно сочится И раздувает соски свежего ток молока. 45 ЦЫПЛЯТА Если цесарки у нас водились бы или фазаны, Их бы я дал, а пока птичника птиц ты прими. 46 ПЕРСИКИ-СКОРОСПЕЛКИ Были ничтожными мы скороспелками с веток родимых, А на привитых ветвях персики ценные мы. 47 ПИЦЕНСКИЕ БУЛКИ Булки пиценские так в белоснежном нектаре пухнут, Как разбухает, набрав, легкая булка, воды. 48 ШАМПИНЬОНЫ Золото, иль серебро, иль коротенький плащ, или тогу Можно послать без труда, а шампиньоны трудней. 49 ВИННОЯГОДНИК Винные ягоды ем, но клюю я и сладкие гроздья. Так почему же тогда я не по гроздьям зовусь? 50 ТРЮФЕЛИ Землю-кормилицу я пробивающий шляпкою нежной Трюфель. Один шампиньон только вкуснее меня. 51 ДЕСЯТОК ДРОЗДОВ Ты, вероятно, из роз иль из ценного нарда сплетенный Предпочитаешь венок; я же — венок из дроздов. 52 УТКИ Целую утку пускай подают, но сладки в ней только Грудка и шейка. Отдай прочее повару ты. 53 ГОРЛИЦЫ Горлица жирная здесь. Латук и улитки, прощайте! Перебивать не хочу я аппетита себе. 54 ВЕТЧИНА Пусть церретанская мне ветчина иль менапская будет Подана: лакомкам жрать предоставляю филей. 55 ФИЛЕЙ Сочный, свежий филей. С дорогими друзьями не медли: Я с полежалым, поверь, дела иметь не хочу. 56 МАТКА Может быть, матка тебе от свиньи непокрытой милее, Мне же гораздо милей от супоросой она. 57 КОЛОКАСИЯ Нильского овоща ты посмеешься тягучим волокнам, Ниточки эти суча зубом своим и рукой. 58 ГУСИНАЯ ПЕЧЕНКА Больше большого гуся печенка, смотри-ка, раздулась! Ты в изумленье: «Да где ж, — скажешь, — такая росла?» 59 СОНИ Зиму без просыпу сплю напролет и жирею я очень Этой порою, когда сном я питаюсь одним. 60 КРОЛИКИ Любит селиться всегда в пещерах подкопанных кролик. Он научил и солдат тайный подкоп подводить. 61 ИОНИЙСКИЕ РЯБЧИКИ Из всей, что есть на свете, лакомой дичи Вкусней, конечно, ионийский нам рябчик. 62 ПУЛЯРКИ Можно легко откормить пулярку сладкой мукою, И откормить в темноте. Лакомки очень умны! 63 КАПЛУНЫ Чтобы не мог отощать петух от чрезмерных излишеств, Он оскоплен, и теперь галлом он будет для нас. 64 ТО ЖЕ Курица тщетно бежит в объятья бесплодного мужа: Птицей Кибелы ему больше пристало бы стать. 65 КУРОПАТКИ Редко на стол полают в Авзонии нам эту птицу. Ей забавляешься ты часто в купальне своей. 66 ГОЛУБЯТА Зубом преступным не смей осквернять голубяток ты нежных. Ежели ведом тебе Книдской богини обряд. 67 ВЯХИРИ И замирает у нас, и слабеет от вяхирей похоть. Птицы ты этой не ешь, если ты сластолюбив. 68 ИВОЛГИ Птиц желтоватых ловить тростинкой и сетками можно В пору, когда виноград стал наливаться вином. 69 КАТТЫ Катты паннонские нам неведомы в Умбрии вовсе. Их господину Пудент предпочитает послать. 70 ПАВЛИНЫ Ты изумлен всякий раз, как распустит он перья цветные. Что ж ты, жестокий, даешь повару злому его? 71 КРАСНОКРЫЛЫ Имя дало мне крыло мое красное. Вкусен язык мой Лакомкам. Счастье для них, что не болтлив мой язык! 72 ФАЗАНЫ В первый раз привезен я был кораблем аргонавтов, А до того мне знаком был только Фасис один. 73 ЦЕСАРКИ Хоть и по горло был сыт Ганнибал после римского гуся, Этот дикарь никогда собственных птиц не едал. 74 ГУСИ Птицею этой спасен был Тарпейского храм Громовержца. Ты удивлен? Но тогда строил его ведь не бог. 75 ЖУРАВЛИ Линия строк пропадет и стих у тебя захромает, Если погубишь одну из Паламедовых птиц. 76 КУЛИКИ Буду ли я куликом, куропаткой ли — вкус одинаков. Но куропатка ценней. А потому и вкусней. 77 ЛЕБЕДИ Сладкую песню поет языком коснеющим лебедь: Сам отпевает себя он перед смертью своей. 78 ПОРФИРИОНЫ Эта пичужка носить может имя такого гиганта! Но у «зеленых» ведь есть тоже свой Порфирион. 79 БАРВЕНЫ Дышит барвена в морской привозной воде, но лениво: Сонной становится. Влей свежей воды — оживет. 80 МУРЕНЫ Той, что живет в сицилийских водах, огромной мурене В глубь погрузиться нельзя, кожу на солнце спалив. 81 ПАЛТУСЫ Хоть лежит на широком блюде палтус, Палтус все-таки шире, чем все блюдо. 82 УСТРИЦЫ Я появилась сейчас, напившись воды из Лукрина, И благородного я жажду рассола теперь. 83 КРЕВЕТКИ Лирис лазоревый нас, что леса прикрывает Марики, Любит. Оттуда идем тесной к тебе мы толпой. 84 КЛЮВЫШ Этот клювыш, что пришел отглаженный волнами моря, Лишь потрохами хорош. Все остальное в нем — дрянь. 85 КОРАКИН Из-за тебя, Коракин, дерутся на нильских базарах: Ты у пеллейских слывешь лакомок лучшим из блюд. 86 МОРСКИЕ ЕЖИ Пусть он и колет тебе оболочкою острою пальцы. Но, коли снять скорлупу, нежен ты, ежик морской. 87 БАГРЯНКИ Кровью ты нашей плащи свои красишь, неблагодарный, И не довольно с тебя: мы еще в пищу идем. 88 ПЕСКАРИ Как бы изыскан прием в земле у венетов ни был, Первое блюдо у них обыкновенно пескарь. 89 МОРСКОЙ ОКУНЬ Окунь и нежен и бел у Тимава Евганского устьев, Где насыщается он пресной водой и морской. 90 ДОРАДА Вовсе не все хороши и ценны бывают дорады, Не только те, что едят устриц лукринских одних. 91 ОСЕТР На палатинские вы столы осетра посылайте: Должен пиры божества редкостный дар украшать. 92 ЗАЙЦЫ Между пернатыми дрозд на первом, по-моему, месте, Заяц же всех остальных четвероногих вкусней. 93 КАБАН Страшный щетинистый зверь, разорявший поля Диомеда И этолийским копьем сваленный, не был крупней. 94 ЛАНИ Страшен клыками кабан, рога охраняют оленя, Я ж, беззащитная лань, только добыча для всех. 95 ОРИГ Зверь не последний среди добычи утренних зрелищ, Скольких убитых собак стоит мне лютый ориг! 96 ОЛЕНЬ Он не твоим ли, скажи, Кипарис, приручен недоуздком? Или же, может быть, твой, Сильвия, этот олень? 97 ЛАЛИСИОН Юный онагр, молоком только матки кормящийся, назван Лалисионом, но так лишь сосунков мы зовем. 98(99) ГАЗЕЛЬ Дай для забавы газель своему ты малому сыну: Любо ее отпускать, тогой махая, толпе. 99(98) КОСУЛЯ Видишь, вот-вот упадет косуля с вершины утеса. Если упала — твоя, псам же ее не догнать. 100 ОНАГР Вот превосходный онагр. Оставить придется охоту За эритрейским клыком: полно одеждой махать. 101 ВЕНАФРСКОЕ МАСЛО Вот из оливок тебе Венафра кампанского масло: Тотчас услышишь его запах, коль мази возьмешь. 102 РЫБНЫЙ РАССОЛ Дар драгоценный прими: из свежей крови макрели, Не засыпавшей еще, великолепный рассол. 103 АМФОРА С РАССОЛОМ ИЗ ТУНЦОВ Чистосердечно скажу, что тунца из Антиполя дочь я. Будь же макрели я дочь, я не тебе бы пошла. 104 АТТИЧЕСКИЙ МЕД Вот из Паллады лесов на Гиметте Тесеевом нектар. Дар этот славный тебе собран воровкой-пчелой. 105 СИЦИЛИЙСКИЙ СОТОВЫЙ МЕД С Гиблы нагорий даря сицилийской медовые соты, Медом Кекроповым их можешь свободно назвать. 106 ИЗЮМНОЕ ВИНО Гносский родил виноград с минойского Крита напиток Тот, что у нас бедняку служит медовым вином. 107 СМОЛЯНОЕ ВИНО В этом вине смоляном из винообильной Виенны Не сомневайся: оно прислано Ромулом мне. 108 МЕДОВОЕ ВИНО Аттики мед! Ты фалерн обращаешь в нектарную влагу. Надо, чтоб это вино нам подавал Ганимед. 109 ВИНО ИЗ АЛЬБЫ Тонкое это вино из погреба Цезаря вышло, А виноград для него вырастил Юлиев холм. 110 СУРРЕНТСКОЕ ВИНО Пьешь из Суррента вино? Ни златых, ни из мурры цветистой Кубков не надо: вино даст тебе чаши свои. 111 ФАЛЕРН Из синуэсских точил появилось массикское это. Просишь сказать, при каких консулах? Ни при каких. 112 СЕТИН Сетия, что высоко над помптинской нависла равниной, Из городка своего старое дарит вино. 113 ФУНДАН Этот фундан принесла Опимия щедрая осень. Консул и сам выжимал сусло, и сам его пил. 114 ТРИФОЛИН Хоть первосортным никак трифолин не бывает Лиеем, Все-таки я на седьмом месте средь вин окажусь. 115 ЦЕКУБ Цекуба зреет вино благородное в Фундских Амиклах. И зеленеют его лозы в болотной земле. 116 СИГНИЙСКОЕ ВИНО Будешь сигнийское пить, крепящее слабый желудок? Чтобы запор не нажить, сдерживай жажду свою. 117 МАМЕРТИН Ежели Нестора лет амфору тебе с мамертином Дали, то может она имя любое носить. 118 ТАРРАКОНСКОЕ ВИНО Это вино, что кампанскому лишь уступает Лиею, Из Тарраконы. Оно спорит с этрусским вином. 119 НОМЕНТСКОЕ ВИНО Вакха тебе моего дарит виноград из Номента. Если ты Квинтом любим, будешь ты лучшее пить. 120 СПОЛЕТИЙСКОЕ ВИНО Вина Сполетия с их отстоявшейся гущей в бутылках В дар получив, предпочтешь суслу фалернскому ты. 121 ПЕЛИГН Муть марсийскую шлет виноградарь пелигнский в подарок. Сам ты не пей: пусть ее выпьет отпущенник твой. 122 УКСУС С уксусом нильским, прошу, не сочти ты презренной амфору. Верь мне: презреннее был он в свою бытность вином. 123 МАССИЛИЙСКОЕ ВИНО Если подачкою ты оделяешь сотни сограждан, То массилийским вином дымным их всех угости. 124 ЦЕРЕЙСКОЕ ВИНО Пусть-ка церейским Непот угостит — за сетин его примешь. Всем он не ставит его: пьет он его вчетвером. 125 ТАРЕНТСКОЕ ВИНО Славно Авлона руно, и лозы его плодоносны. Пусть он дарит тебе шерсть ценную, мне же — вино. 126 БЛАГОВОНИЯ Не завещай никому ни вина, ни своих благовоний: Деньги в наследство оставь, этим же пользуйся сам. 127 ВЕНОК ИЗ РОЗ Роз скороспелых венок Зима тебе дарует, Цезарь. Розой владела Весна некогда, ныне же — ты. КНИГА XIV ПОДАРКИ 1 В платье застольном когда красуется всадник, сенатор, Да и Юпитер-то наш вольности шапку надел, А домочадец гремит на глазах у эдила костями, Хоть ледяной водоем видит он рядом с тобой, — Попеременно бери бедняка и богатого жребьи; Каждый подарком своим пусть оделяет гостей. «Вздор они все, пустяки и даже того еще хуже!» Кто же тут спорит? И кто б явное стал отрицать? Что же, однако, Сатурн, мне в дни эти делать хмельные, В дни, что за небо тебе собственный сын уступил? Иль мне о Фивах писать, о Трое, о мрачных Микенах? «Ты на орехи играй», — скажешь. Орехов мне жаль. Можешь на месте любом расстаться ты с книжкою этой: Б двух здесь описан стихах каждый отдельный предмет Если ты спросишь, зачем даны заголовки, скажу я: Чтоб, коль угодно, ты мог лишь заголовки читать. 3 ТАБЛИЧКИ ИЗ ЛИМОННОГО ДЕРЕВА Если б на тонкие мы не распилены были дощечки, Славным бременем мы были б ливийским клыкам. 4 ПЯТИЛИСТОВКИ Кровью убитых тельцов двор владыки счастливый дымится, Ежели новый почет в воск пятилистный внесен. 5 ТАБЛИЧКИ ИЗ СЛОНОВОЙ КОСТИ Чтоб не туманился взор усталый от мрачного воска, Ты на слоновой кости черные буквы пиши. 6 ТРИПТИХ Триптих ты наш не сочтешь никогда за ничтожный подарок, Если напишет тебе милая здесь: «Я приду». 7 ПЕРГАМЕНТНЫЕ ТАБЛИЧКИ Точно из воска листки, хоть пергаментом их называют: Сколько угодно на них можешь писать и стирать. 8 ВИТЕЛЬЕВЫ ТАБЛИЧКИ Хоть еще не прочла, но знает дева Все желанья Вительевых табличек. 9 ТО ЖЕ Видя, что крохотны мы, ты считаешь, что к милой пошлют нас. Нет, на табличках таких просят и долг уплатить. 10 БУМАГА БОЛЬШЕГО ФОРМАТА Ты отнюдь не считай ничтожным даром, Коль пустую дарит поэт бумагу. 11 БУМАГА ДЛЯ ПИСЕМ К малознакомым идя или к милым друзьям отправляясь, Эта бумага всегда их «дорогими» зовет. 12 ШКАТУЛКИ ИЗ СЛОНОВОЙ КОСТИ Эти шкатулки ничем другим, кроме желтой монеты, Не наполняй: серебро пусть в деревянных лежит. 13 ДЕРЕВЯННЫЕ ШКАТУЛКИ Если хоть что-нибудь есть на дне шкатулочки нашей, Будет подарком, а нет — эту шкатулку бери. 14 ИГРАЛЬНЫЕ БАБКИ ИЗ СЛОНОВОЙ КОСТИ Если по-разному вдруг у тебя обернутся все бабки, Скажешь, что я подарил ценный подарок тебе. 15 ИГРАЛЬНЫЕ КОСТИ Пусть вас и меньше числом, чем бабок игральных, но в кости Часто крупнее игра, нежели в бабки, идет. 16 СТОПКА ИГРАЛЬНЫХ БАБОК Ловко умеет рука бросать по нескольку бабок; Если их стопкой метнешь — будешь молиться ты зря. 17 ИГРАЛЬНАЯ ДОСКА В кости с одной стороны играют на дюжине точек, Шашка погибнет с другой меж иноцветных врагов. 18(20) ШАШКИ Если играешь в войну, из шашек строя засады, В этих стекляшках найдешь ты и солдат и врагов. 19(18) ОРЕХИ Хоть ни серьезности нет, ни убытка в игре на орехи, Часто, однако, она спинам мальчишек страшна. 20(19) ПИСЬМЕННЫЙ ПРИБОР Ящик достался тебе. Не забудь положить в него перья; Все остальное внутри, ты раздобудь пустяки. 21 ПЕНАЛ Этот пенал для тебя со своим снаряженьем железным Дар не пустячный, коль ты сыну его передашь. 22 ЗУБОЧИСТКА Лучше мастиковой нет зубочистки, но если древесной Нет иглы у тебя, перышком зубы почисть. 23 КОПОУШКА Если зудит у тебя и несносно чешется ухо, Я тебе средство даю против чесотки такой. 24 ЗОЛОТАЯ ШПИЛЬКА Чтобы от влажных волос не испортился шелк превосходный, Шпилька прическу твою сколет и сдержит ее. 25 ГРЕБНИ Что будет делать волос у тебя никаких не нашедший Этот о многих зубцах букс, поднесенный тебе? 26 ВОЛОСЫ Хаттская пена в огонь обращает тевтонские косы: Сможешь красивее стать, волосы пленницы взяв. 27 МЫЛО Если ты цвет изменить седин собираешься старых, Шарик — но лысой зачем? — вот маттиакский тебе. 28 ЗОНТИК Зонтик прими от меня, побеждающий знойное солнце. Если бы ветер подул, твой тебя тент защитит. 29 ШИРОКОПОЛАЯ ШЛЯПА На представленье пойду я в театр Помпея с тобою: Часто без тента сидеть нас заставляет Мандат. 30 РОГАТИНЫ Примут они кабанов, и львов поджидать они будут, Насмерть пронзят медведей, твердою взяты рукой. 31 ОХОТНИЧИЙ НОЖ Коль длинноострой тебе рогатины выбитой жалко, Этим коротким ножом вепря ты насмерть пронзишь. 32 ПОРТУПЕЯ С МЕЧОМ Это отличие в знак желанной воинской чести, Меч, что трибун на боку может с почетом носить. 33 КИНЖАЛ Это — кинжал, что узким ложком искривленным отмечен. Он закалился, шипя в хладной Салона воде. 34 СЕРП Миром надежным вождя я изогнут для кроткого дела: Я земледельцу служу, воину раньше служил. 35 ТОПОРИК Этот топорик тебе я купил за четыреста тысяч На распродаже вещей у одного должника. 36 ЦИРЮЛЬНИЧИЙ НАБОР Вот инструменты тебе для стрижки волос, а вот этот — Длинные ногти срезать, этот же — бороду брить. 37 КНИЖНЫЙ ЯЩИК Если избранных книжек мне не дашь ты, Наберусь я червей и моли хищной. 38 СВЯЗКА ПЕРЬЕВ Годный для перьев тростник дается землею Мемфисской. Кровлю свою ты покрой с прочих болот тростником. 39 НОЧНИК Лампа я, что утехи ложа знает: Делай все что угодно, — я не выдам. 40 СВЕЧА Достается тебе служанка лампы. Бдит она и потемки прогоняет. 41 ЛАМПА О МНОГИХ РЫЛЬЦАХ Хоть освещаю я всю пирушку своими огнями С множеством рылец для них, лампой считаюсь одной. 42 ВОСКОВАЯ СВЕЧКА Свечкою ты восковой освещайся в течение ночи, Раз у раба твоего выкрали лампу твою. 43 ПОДСВЕЧНИК ИЗ КОРИНФСКОЙ БРОНЗЫ Со стародавних времен название свечи мне дали: Век бережливых отцов масляной лампы не знал. 44 ДЕРЕВЯННЫЙ ПОДСВЕЧНИК Видишь, из дерева я: будь с огнем осторожен, иначе Может подсвечник и сам лампою вспыхнуть большой. 45 ДЕРЕВЕНСКИЙ МЯЧ Плотно набитый пером, вот этот мяч деревенский Туже мяча-пузыря, мягче ручного мяча. 46 МЯЧ ДЛЯ ТРИГОНА Если умеешь бросать меня левой рукою проворно, Я для тебя; коли нет, увалень, мяч возврати. 47 МЯЧ-ПУЗЫРЬ Юноши, прочь: подходящ мне только немощный возраст — Мальчикам мячик-пузырь, мячик-пузырь старикам. 48 МЯЧИ-ГАРПАСТЫ Быстро хватая мячи в пыли Антеевой, шею Вытянет, верно, себе попусту жалкий миньон. 49 ГИМНАСТИЧЕСКИЕ ГИРИ Что тебе мускулы рук утруждать нелепою гирей? Право, полезней мужам рыть в винограднике рвы. 50 ШАПОЧКА Чтобы блестящих волос не испачкать грязною мазью, Влажные кудри себе шкуркою этой прикрой. 51 СКРЕБКИ Это прислал нам Пергам. Кривым скребись ты железом: Реже придется тогда в стирку белье отдавать. 52 РОЖОК ДЛЯ МАСЛА У тельца я на лбу торчал недавно, Но сочтешь ты меня за носорожий. 53 НОСОРОЖИЙ РОЖОК ДЛЯ МАСЛА На авзонийской ты рог этот видел арене владыки. Он для тебя, а ему бык только чучелом был. 54 ПОГРЕМУШКА Коль домочадца сынок на руках у тебя разревется, Дай ему нежной рукой систр этот звонкий трясти. 55 КНУТ Как бы ты этим кнутом ни хлестал, ничего не добьешься, Если «пурпуровых» ты им погоняешь коней. 56 ЗУБНОЙ ПОРОШОК Что тебе до меня? Я деве нужен: Покупных я зубов не стану чистить. 57 БЕГЕНОВЫЙ БАЛЬЗАМ В этот бальзам, что назвать не могли ни Гомер, ни Вергилий, Входит и жирная мазь, и от бегена орех. 58 СЕЛИТРЯНАЯ ПЕНА Если ты неуч, мое непонятно по-гречески имя: Пеной селитры зовусь, если ж ты грек — афронитр. 59 БАЛЬЗАМ Запах бальзама люблю; это запах мужских притираний; Вам же, матроны, идут тонкие Косма духи. 60 БОБОВАЯ МАЗЬ Ты натирай-ка живот свой морщинистый этою мазью, Если средь белого дня в бани Стефана пойдешь. 61 РОГОВОЙ ФОНАРЬ Скрытым огнем золотым свечу я, фонарь путеводный, И безопасно во мне маленькой лампе гореть. 62 ФОНАРЬ ИЗ ПУЗЫРЯ Коль не из рога я, что ж? Неужто тусклее я? Разве Встречный узнает, что я только ничтожный пузырь? 63(64) ФЛЕЙТЫ Пьяная флейтщица нас разрывает хмельными щеками: То она в обе дудит сразу, а то и в одну. 64(63) ЦЕВНИЦА Вот ты смеешься, что я из тростинок, слепленных воском? Первая сделана так тоже цевница была. 65 ВОЙЛОЧНЫЕ ТУФЛИ Если нет рядом слуги, а надеть захочется туфли, В шлепанцы эти легко ноги и сами войдут. 66 ЖЕНСКИЙ НАГРУДНИК Вместо нагрудника взять тебе лучше бы шкуру воловью, Ибо твой кожаный лиф грудь не вмещает твою. 67 МЕТЕЛКА ОТ МУХ ИЗ ПАВЛИНЬИХ ПЕРЬЕВ То, что сосать не дает твоих кушаний мухам противным, Было когда-то хвостом гордым у лучшей из птиц. 68(71) МЕТЕЛКА ИЗ БЫЧЬЕГО ХВОСТА Ежели желтая пыль твою замарала одежду, Мягким ударом ее хвост этот легкий сметет. 69(68) РОДОССКОЕ ПЕЧЕНЬЕ Не ударяй кулаком ты слугу виноватого в зубы: Пусть он печенья поест, что посылает Родос. 70(69) ПРЯНИЧНЫЙ ПРИАП Чтобы свой голод унять, ты нашего скушай Приапа: Не осквернишься, коль ты даже и чресла сгрызешь. 71(70) ПОРОСЕНОК Ты поросенком таким насладишься в дни Сатурналий. Он, между вепрей пасясь, от желудей разжирел. 72 КРОВЯНАЯ КОЛБАСА Эту колбаску, что ты в середине зимы получаешь, Я за неделю еще до Сатурналий купил. 73 ПОПУГАЙ Я — попугай, я у вас именам любым научуся, Но научился я сам «здравствуй, о Цезарь!» кричать. 74 ВОРОН Ты, поздравитель, за что слывешь непристойником, ворон? Нет! Никогда твой клюв похоти мерзкой не знал. 75 СОЛОВЕЙ О нечестивом грехе Филомела Тереевом плачет, Ставши из девы немой птицею певчей теперь. 76 СОРОКА «Здравствуй» тебе говорю, а я — стрекотунья-сорока. Если б не видел меня, птицей не счел бы никак. 77 КЛЕТКА ИЗ СЛОНОВОЙ КОСТИ Если б ты птичкой владел, о которой подруга Катулла, Лесбия, плакала, здесь можно ей было бы жить. 78 ЛАРЧИК ДЛЯ ЛЕКАРСТВ Ларчик лекарственный здесь ты видишь из кости слоновой. Был бы доволен и сам Пакций подарком таким. 79 ПЛЕТИ Резво играйте, рабы, но — помните — только играйте: Будут всего на пять дней спрятаны плети мои. 80 ФЕРУЛЫ Горе для мальчиков всех, для наставников — сущая радость, Славой на веки веков нас Прометей одарил. 81 СУМА Голому бородачу служить для жалких объедков И с отвратительным псом спать не желает сума. 82 ВЕНИКИ Веники были в чести когда-то, что видно по пальме, Но подчищала теперь веникам дал отдохнуть. 83 ЧЕСАЛКА ИЗ СЛОНОВОЙ КОСТИ Этою ручкою ты свои плечи избавишь от зуда После укуса блохи или, пожалуй, и вши. 84 КНИЖНЫЙ ФУТЛЯР Чтобы от пенул и тог не стали лохматыми книги, Этот еловый футляр будет их долго беречь. 85 КРОВАТЬ-ПАВЛИНКА Ложу названье дает по глазкам на дереве пестрым Птица Юноны теперь, бывшая Аргусом встарь. 86 ПОТНИК Потником мягким покрой своего скакуна ты, охотник, Ибо натрешь ты волдырь, сидя на голом коне. 87 ПОЛУКРУГЛОЕ ЛОЖЕ Ложе подковой прими, что отделано все черепахой. На восьмерых оно: пусть в гости приходят друзья. 88 ЗАКУСОЧНЫЙ СТОЛИК Если считаешь, что я черепахой наземной отделан, Ты в заблужденье: морской в дело пошел здесь самец. 89 СТОЛ ИЗ ЛИМОННОГО ДЕРЕВА Вот плодоносных дерев из леса Атланта подарок, Кто золотой подарит стол тебе, меньшее даст. 90 КЛЕНОВЫЙ СТОЛ И не из выплавка я, и не сын Мавританского леса, Но для роскошных пиров все же и я подойду. 91 СЛОНОВЫЕ КЛЫКИ Ты сомневаешься в том, что быков подносящие тяжких Будут способны сдержать стол из ливийских досок? 92 ПЯТИФУТОВАЯ ЛИНЕЙКА Остроконечная трость из дуба с деленьем на футы Часто способна тебе плутни подрядчика вскрыть. 93 СТАРИННЫЕ КУБКИ Это не новых времен и чекана не нашего слава: Первым из них выпивал Ментор, сработавший их. 94 БЕССТРАШНЫЕ ЧАШИ Простонародные мы из состава бесстрашного чаши. И от горячей воды наше не лопнет стекло. 95 ЗОЛОТОЙ ЧЕКАННЫЙ ФИАЛ Хоть каллаикский во мне алеет металл благородный, Больше искусством я горд: Мий ведь чеканил меня. 96 ВАТИНИЕВЫ ЧАШИ В память сапожника ты Ватиния чашу простую Эту прими. Но его нос был еще подлинней. 97 БЛЮДА С ЗОЛОТОЮ ОТДЕЛКОЙ Мелкой барвеною блюд с золотою отделкой не порти: Весом не менее двух фунтов быть рыба должна. 98 АРРЕТИЙСКАЯ ПОСУДА Ты арретийской, прошу, не очень-то брезгуй посудой: Тусская глина была роскошь Порсены-царя. 99 ЛОХАНЬ-БАСКАВДА Дикой баскавдой пришла я к вам от расписанных бриттов, Рим же меня называть предпочитает своей. 100 ЧАША-ПАНАКА Коль не безвестна тебе отчизна поэта Катулла, Из моего черепка вина ты ретские пил. 101 ШАМПИНЬОННИКИ Хоть благородное мне шампиньоны название дали, Все-таки я — о позор! — зелени свежей служу. 102 СУРРЕНТСКИЕ ЧАШИ Чаши ты эти прими, не презренным рожденные прахом: Их из суррентской земли чисто сработал гончар. 103 ЦЕДИЛКА ДЛЯ ВИНА СО СНЕГОМ Нашим ты снегом смягчай, мы просим, сетинское в кубках. Худшее можешь вино сквозь полотно пропускать. 104 МЕШОК ДЛЯ ПРОЦЕЖИВАНИЯ ВИНА СКВОЗЬ СНЕГ Знают и наши холсты, каким образом снег распускают: Через цедилку твою бьет не студеней струя. 105 СТОЛОВЫЕ КУВШИНЧИКИ Ты ни в холодной воде, ни в горячей не будешь нуждаться, Лишь привередой не будь, жажду стремясь утолить. 106 ГЛИНЯНЫЙ КУВШИН Вот тебе красный кувшин с изогнутой ручкой в подарок. Некогда стоик Фронтон по воду хаживал с ним. 107 ЧАШКИ Мы и сатирам милы, и Вакху, и пьяной тигрице, Что приучилась лизать влажные ноги вождя. 108 САГУНТСКИЕ ЧАШИ Чаши в подарок прими, что слепили из глины в Сагунте: Может держать и хранить их без опаски слуга. 109 ЧАШИ С РЕЗНЫМИ КАМНЯМИ Как вырезными горит самоцветами скифскими, видишь, Золото! Сколько перстней чаша такая сняла! 110 ФЛЯЖКА Вот самоцвет для тебя, что назван по имени Косма. Пряное пить из него можешь ты, щеголь, вино. 111 ХРУСТАЛЬНЫЕ ЧАШИ Если боишься разбить ты хрусталь, разобьешь его: плохо Брать и небрежной рукой, брать и со страхом сосуд. 112 СТЕКЛЯННАЯ «ТУЧА» Та, что Юпитер пошлет, прольет в изобилии туча Воду для кубков с вином; эта — вино тебе даст. 11З ФАРФОРОВЫЕ КУБКИ Коль подогретое пьешь, то для огненной влаги фалерна Очень подходит фарфор, лучше и вкус в нем вина. 114 КУМСКАЯ МИСКА Эту землячку свою из красно-коричневой глины В дар посылает тебе дева Сибилла из Кум. 115 СТЕКЛЯННАЯ ПОСУДА Ловкости Нила дивись: о, как часто мастер, пытаясь Дать добавления, всю эту работу губил. 116 КУВШИН ДЛЯ СНЕГА Раз сполетийские пьешь или вина из погреба марсов, Роскошь пустая тебе холод отварной воды. 117 ТО ЖЕ Ежели пьют, но не снег, а свежую воду из снега, Замысловатая в том выдумка жажды видна. 118 ТО ЖЕ Дымный Массилии ток не мешай ты со свежей водою. Чтобы дороже тебе, мальчик, не стала вода. 119 ГЛИНЯНЫЙ УРИЛЬНИК Если на пальцев щелчок не подаст меня вовремя малый, О, сколько раз твой тюфяк будет соперником мне! 120 СЕРЕБРЯНАЯ ЧУМИЧКА Хоть у сенаторов мне и у всадников «лигула» имя, Неуч грамматик меня «лингулой» все же зовет. 121 ЛОЖКА-УЛИТКА Я для улиток гожусь, но годна для яиц я не меньше, Так почему же, скажи, я по улитке зовусь? 122 ПЕРСТНИ Некогда часто, теперь лишь изредка дарят друзья нас. Счастлив ты, если с тобой собственный всадник идет. 123 ПЕРСТНЕВЫЙ ЯЩИЧЕК Может легко соскользнуть кольцо с умащенного пальца, Но под защитой моей перстни свои сохранишь. 124 ТОГА Римлян главами земли и племенем, в тогу одетым, Делает тот, кто отца в неба чертоги вселил. 125 ТО ЖЕ Если под утро тебе со сном не трудно расстаться, Тогу сносивши свою, будешь подачку иметь. 126 ТЕПЛЫЙ ХАЛАТ Вот тебе дар бедняка, но одежда не бедного это: Вместо плаща подношу я тебе теплый халат. 127 ОДЕЖДА ИЗ БУРОГО КАНУСИЙСКОГО СУКНА Вот канусийская ткань оттенка мутного меда. Радуйся: ткани такой скоро старухой не стать. 128 ПЛАЩ С КОЛПАКОМ В плащ с колпаком ты одет Сантонскою Галлией нынче: Прежде мартышкам служил теплой одеждою он. 129 ОДЕЖДА ИЗ КРАСНОГО КАПУСИЙСКОГО СУКНА Рим больше темную ткань, а Галлия красную носит. Мальчикам мил этот цвет, да и военным он люб. 130 КОЖАНАЯ ПЕНУЛА Хоть в путешествие ты при безоблачном небе выходишь, Кожаной пенулой все ж ты от дождя запасись. 131 АЛЫЙ ПЛАЩ Что же ты в алом плаще, коль стоишь за «зеленых» иль «синих»? Поберегись, чтоб тебя жребий в измену не ввел. 132 ШЛЯПА Если б я мог, я послал бы тебе целый плащ с капюшоном, Мой же теперешний дар лишь для твоей головы. 133 БЕТИЙСКИЙ ПЛАЩ Шерсть не поддельна моя и в красильных чанах не бывала. Я не из Тира: руно красить мое не пришлось. 134 ГРУДНАЯ ПОВЯЗКА Ты не давай вырастать грудям моей милой, повязка, Чтобы, лаская, их мог я и в руке поместить. 135(137) БЕЛЫЕ ПЛАЩИ Знаем мы пользу свою по обычаю в амфитеатрах: Тога холодная там белым согрета плащом. 136(135) ЗАСТОЛЬНАЯ ОДЕЖДА И не для форумов мы, да и с явками в суд не знакомы: Мы на обеденных лишь ложах нарядных лежим. 137(142) ШЕЙНАЯ ПОВЯЗКА Коль, собираясь читать, тебе я пошлю приглашенье, Эта повязка, поверь, уши твои защитит. 138(136) ТЕПЛЫЙ ПЛАЩ Зимней порою плащи без начеса не очень пригодны, Шерсть же моя утеплит верхнее платье у вас. 139(138) СКАТЕРТЬ Пусть на лимонном столе у тебя косматая скатерть, Нашим столам не вредят мокрые пятен кружки. 140(139) ЛИБУРНСКИЙ КАПЮШОН Приноровить к одежде меня ты, глупец, не умеешь: Белой ее ты надел, а бирюзовой снимай. 141(140) КИЛИКИЙСКАЯ ВАЛЯНАЯ ОБУВЬ Вовсе не шерсть — борода родила нас вонючего мужа: Можешь ты ногу укрыть в этом кинифском гнезде. 142(141) ПРАЗДНИЧНАЯ ОДЕЖДА В ту пятидневку, когда отдохнет с удовольствием тога, Полное право твое эту одежду носить. 143 ПАТАВИЙСКИЕ ТУНИКИ Ткань из трех ниток берет патавийская множество шерсти: Туники толщу одна только пила разорвет. 144 ГУБКА Для вытиранья столов достается тебе эта губка. Выжми ее, чтоб она, легкая, вспухла потом. 145 БАЙКОВАЯ ПЕНУЛА Так я бела и такой я покрыта мягкою шерстью, Что даже летом меня ты надевать бы не прочь. 146 ПОДУШКА Косма помадой ты голову смажь, и запахнет подушка; Запах исчезнет с волос, но сохранится в пуху. 147 БАЙКОВЫЕ ПОКРЫВАЛА Пусть и ворсистый покров, и ковер на постели пурпурный, Что тебе в них, если ты стынешь со старой женой? 148 ОДЕЯЛА-КОВРИКИ Чтоб покрыть простыни на голом ложе, Мы приходим к тебе, двояшки-сестры. 149 ГРУДНАЯ ПОВЯЗКА Слишком грудастых боюсь: отдай меня девушке нежной, Чтобы могло полотно льнуть к белоснежной груди. 150 УЗОРНЫЕ ПОКРЫВАЛА Это подарок тебе Мемфисской земли: победило Нильское бердо теперь и Вавилона иглу. 151 ПОЯС Пояс я. В меру широк, но если живот твой набухнет Бременем милым, тогда стану я узок тебе. 152 БАЙКОВОЕ КВАДРАТНОЕ ПОКРЫВАЛО Пусть тебе коврики шлет отчизна поэта Катулла, Нас же прислала тебе Геликаона земля. 153 ПЕРЕДНИК Туника — дар богача, я ж перед тебе опояшу. Будь я богат, я тебе оба подарка бы дал. 154 АМЕТИСТОВАЯ ШЕРСТЬ Если из раковин я сидонских напилася кровью, Я не пойму, почему трезвою шерстью зовусь. 155 БЕЛАЯ ШЕРСТЬ Лучшею шерстью славна Апулия; Парма за нею, Ну а на третьем стоит месте Альтина руно. 156 ТИРСКАЯ ШЕРСТЬ Даром была пастуха я любовнице лакедемонской. Хуже пурпурная шерсть матери-Леды была. 157 ПОЛЛЕНТИЙСКАЯ ШЕРСТЬ Вовсе не только шерсть угрюмого темного цвета, Нет, и посуду свою эта земля нам дает. 158 ТО ЖЕ Правда, я мрачная шерсть, но гожусь я стриженым слугам, Не из отборной толпы, чтобы служить за столом. 159 ЛЕВКОНСКАЯ НАБИВКА Сплющился слишком твой пух и ремни перетяжек сошлися? Стриженой шерстью набей с сукон левконских тюфяк. 160 ЦИРКОВАЯ НАБИВКА Жесткие стебли болот цирковою набивкой зовутся. Их покупает бедняк шерсти левконской взамен. 161 ПУХ Ты на пуху из Амикл приляг отдохнуть, коль устанешь. Лебеди этот тебе мягкий подшерсток дают. 162 СЕНО Это трескучий тюфяк, для которого мул обокраден. К жесткому ложу печаль с бледным лицом не придет. 163 КОЛОКОЛЬЧИК Мячик оставь! Позвонил колокольчик из терм. Ты играешь? Хочешь уйти ты домой, вымывшись в Деве одной? 164 ДИСК Если блестящий увесистый диск пролетает спартанский, Мальчики, прочь! Чтоб не стать снова убийцей ему. 165 КИФАРА Ею певец Евридику вернул, но сам же утратил От недоверья к себе, от нетерпенья в любви. 166 ТО ЖЕ Часто случается так, что Помпеев театр изгоняет Ту, что вела за собой лес и смиряла зверей. 167 ПЛЕКТР Чтобы на пальце большом не натерся волдырь воспаленный, К лире своей приспособь плектр из слоновой кости. 168 ОБРУЧ Надо стянуть колесо. Ты полезный даешь нам подарок: Детям он обручем, мне шиною будет служить. 169 ТО ЖЕ С треском кольцо для чего по широкому катится кругу? Чтобы дорогу дала обручам звонким толпа. 170 ЗОЛОТАЯ СТАТУЭТКА ПОБЕДЫ Без жеребьевки она тому, кому славное имя Рейном дано. Наливай, мальчик, фалерн десять раз. 171 БРУТОВ МАЛЬЧИК ИЗ ГЛИНЫ Слава отнюдь не мала у крохотной этой фигурки: Маленький этот юнец Брута возлюбленным был. 172 КОРИНФСКИЙ САВРОКТОН Ящерицу пощади, что к тебе подползает, коварный Юноша: ей умереть хочется в пальцах твоих. 173 КАРТИНА, ИЗОБРАЖАЮЩАЯ ГИАЦИНТА Гаснущий взор отвратил, умирая, от страшного диска Мальчик Эбалий, — твоя, Феб, и печаль и вина. 174 МРАМОРНЫЙ ГЕРМАФРОДИТ Мужем вошел он в родник, а вышел оттуда двуполым: Частью одною с отцом, прочими с матерью схож. 175 КАРТИНА, ИЗОБРАЖАЮЩАЯ ДАНАЮ Деньги зачем ты платил, повелитель Олимпа, Данае, Если без всяких даров Леда тебе отдалась? 176 МАСКА ГЕРМАНЦА Вылепил в шутку гончар батава рыжего маску. Ты ей смеешься, но прочь в страхе ребята бегут. 177 КОРИНФСКИЙ ГЕРКУЛЕС Не посмотревши на змей, задушил их обеих младенец: Гидре пора б уж тогда нежной бояться руки. 178 ГЛИНЯНЫЙ ГЕРКУЛЕС Глиняный я, но смотри, не гнушайся ты этой фигуркой; Имени ведь моего не устыдился Алкид. 179 СЕРЕБРЯНАЯ МИНЕРВА Гордая дева, скажи, если ты и с копьем и во шлеме, Где же эгида твоя? Цезарь похитил ее. 180 КАРТИНА, ИЗОБРАЖАЮЩАЯ ЕВРОПУ Отче бессмертных богов, в быка обратиться ты лучше Мог бы в то время, когда телкою стала И6. 181 МРАМОРНЫЙ ЛЕАНДР Смелый Леандр закричал во вздутых бурею водах: «Волны, топите меня вы на возвратном пути». 182 ГЛИНЯНАЯ СТАТУЭТКА ГОРБУНА Был под хмельком Прометей, когда делал чудовище это: Сам забавлялся тогда он Сатурналий землей. 183 БАТРАХОМИОМАХИЯ ГОМЕРА Ты Меонийца прочти поэму о битве лягушек И научись при моих шутках разглаживать лоб. 184 ГОМЕР В ПЕРГАМЕНТНОЙ КНИЖКЕ Здесь Илиада с врагом Приамова царства Улиссом В сложенных вместе листках кожаных скрыты лежат. 185 КОМАР ВЕРГИЛИЯ Красноречивого здесь Марона «Комар» любомудру: После орехов нельзя «Брани и мужа» читать. 186 ВЕРГИЛИЙ НА ПЕРГАМЕНТЕ Малый пергамент такой вмещает громаду Марона! Да и портрет его тут виден на первом листке. 187 ТАИДА МЕНАНДРА В юности эта была его первой игривою страстью, И не Гликеру тогда, нет, он Таиду любил. 188 ЦИЦЕРОН НА ПЕРГАМЕНТЕ Если пергамент возьмешь ты этот в спутники, думай, Что с Цицероном самим ты коротаешь свой путь. 189 ПРОПЕРЦИЕВА КИНФИЯ Кинфию в юности пел неумолчно речистый Проперций. Славу доставил он ей, Кинфия — славу ему. 190 ТИТ ЛИВИЙ НА ПЕРГАМЕНТЕ В кожаных малых листках теснится Ливии огромный, Он, кто в читальне моей весь поместиться не мог. 191 САЛЛЮСТИЙ Ежели верить тому, что твердят ученые мужи, В римской истории Крисп первым пребудет вовек. 192 МЕТАМОРФОЗЫ ОВИДИЯ НА ПЕРГАМЕНТЕ Этот объемистый том, состоящий из многих листочков, Целых пятнадцать тебе песен Назона несет. 193 ТИБУЛЛ Испепелила любовь к Немесиде игривой Тибулла, Он ведь и в доме своем рад был остаться ничем. 194 ЛУКАН Правда, иные меня совсем не считают поэтом. Книгопродавец же мой видит поэта во мне. 195 КАТУЛЛ Сколько Катуллом дано его великой Вероне, Столько Вергилий своей маленькой Мантуе дал. 196 ПОЭМА КАЛЬВА О ПОЛЬЗОВАНИИ ХОЛОДНОЙ ВОДОЙ Эта бумага тебе родники называет и реки, Но ей бы лучше самой в этой поплавать воде. 197 КАРЛИКОВЫЕ МУЛЫ С этих малюток мулов тебе не страшно свалиться: Сядешь верхом, а сидишь ниже, чем на землю сев. 198 ГАЛЛЬСКАЯ СОБАЧКА Если б услышать хотел ты о прелестях всех собачонки, Мне бы пришлось на рассказ целый потратить листок. 199 АСТУРИЙСКИЙ ИНОХОДЕЦ Этот копыта свои поднимающий быстро и мерно, Золотоносной страной Астуры послан конек. 200 БОРЗАЯ Ловко зверей не себе, а хозяину ловит борзая: Зайца тебе принесет, зубом не тронув его. 201 БОРЕЦ Не за победы его я люблю, а за то, что прекрасно Он все приемы постиг долгой постельной борьбы. 202 БЕСХВОСТАЯ ОБЕЗЬЯНА Дротиков Я избегать хитро, обезьяна, умею. Будь я хвостатой, тогда я бы мартышкой была. 203 ГАДЕССКАЯ ДЕВОЧКА Так она вертится вся и так сладострастна, что даже Сам Ипполит бы не смог похоть свою удержать. 204 КИМВАЛЫ Медь, что за Матерь богов о келенце возлюбленном стонет, Проголодавшийся галл часто привык продавать. 205 МАЛЬЧИК Гладким мальчик у нас пусть будет от лет, не от пемзы, Чтоб рядом с ним ни одна дева не нравилась мне. 206 ПОЯС ВЕНЕРЫ Мальчик, шею обвей любовью чистой — Пояском, что согрела грудь Венеры. 207 ТО ЖЕ Пояс Киферин возьми, ее нектаром весь напоенный: Страстью, зажженною им, был и Юпитер спален. 208 СКОРОПИСЕЦ Пусть убегают слова, но пальцы гораздо резвее, И обгоняет язык в быстрой работе рука. 209 РАКОВИНА Раковиною морской сгладь папирус ты мареотийский, И побежит по нему без затруднений тростник. 210 ДУРАЧОК Не притворяется он и себя дураком он не корчит. Кто не старается быть мудрым, тот истый мудрец. 211 БАРАНЬЯ ГОЛОВА Фриксову овну, злодей, перерезал ты нежную шею. Это ли тот заслужил, кто тебе тунику дал? 212 КАРЛИК Взглянешь на голову ты — пред тобою как будто сам Гектор, Если ж его во весь рост видишь ты — Астианакт. 213 ПАРМА Победоносной она почти никогда не бывает: Круглая парма твоя карлику будет щитом. 214 МАЛЬЧИКИ-КОМЕДИАНТЫ В этой всей труппе себе Ненавистного ты не отыщешь, Но кто угодно Двойным может обманщиком стать. 215 ЗАСТЕЖКА Мне откровенно скажи: кифаредам и комедиантам Что ты, застежка, даешь? Высшую цену в любви. 216(218) ПТИЦЕЛОВ Не на тростинку одну, а на свист попадается птица, Если тихонько рукой тянешь ты хитрый камыш. 217(216) ЯСТРЕБ Прежде он птиц пожирал, теперь, как слуга птицелова, Ловит он их не себе и не жалеет о том. 218(217) ЗАКУПЩИК ПРОВИЗИИ Много ль гостей ты зовешь и сколько истратишь, скажи ты. Больше ни слова: готов будет обед у тебя. 219 БЫЧЬЕ СЕРДЦЕ Стряпчий несчастный, коль ты сочиняешь стихи, что ни гроша Не принесут, получай сердце совсем как твое. 220 ПОВАР Мало для повара быть искусным: я рабского нёба В нем не хочу; у него должен господский быть вкус. 221 РАШПЕР С ВЕРТЕЛАМИ Рашпер решетчатый твой пусть сочится загнутой колбаской, Пенистый пусть на рожне длинном дымится кабан. 222 ПИРОЖНИК Тысячи эта рука смастерит тебе сладких фигурок; Только на них и пойдет труд бережливой пчелы. 223 СДОБНЫЕ ЛЕПЕШКИ Встаньте: уже продает мальчуганам завтраки пекарь, Слышен уж голос везде утренних птиц с гребешком. ЭПИГРАММЫ, ПРИПИСЫВАВШИЕСЯ МАРЦИАЛУ 1 О СЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ Делаю что у себя я в деревне? Отвечу я кратко: Утром молюсь, посмотрю за порядком и дома и в поле, И надлежащую всем назначаю я слугам работу. После читаю, зову Аполлона и Музу тревожу. Маслом натершись потом, занимаюсь я легкой борьбою Вволю, и радостно мне на душе, и корысти не знаю. Песнь за обедом с вином, игры, баня, ужин и отдых. Малый светильник тогда, немного истративший масла, Эти стихи мне дает — ночным приношение Музам. 2 НА ВАРА Вару случилось меня позвать однажды обедать; Пышно убранство его, скуден был самый обед. Золотом стол у него заставлен, не яствами: слуги Хоть и ласкают глаза, мало дают языку. Тут я: «Ведь я не глаза пришел насыщать, а желудок: Или ты яства давай, Вар, иль богатство сними». 3 НА ПОНТИКА Понтик, суешься к царям и все тебе высмотреть надо: Ищешь великого ты, Понтик: значителен ты. Понтик, коль делаешь ты что-нибудь, то один, втихомолку; Не доверяешь толпе, Понтик: опасливый ты. Понтик, природа тебя красотой одарила богато; Стоил Елены бы ты, Понтик: пленителен ты. Понтик, алмазы смягчить своим ты голосом можешь: Голос твой сладко звучит, Понтик, и сладостен ты. Понтик, и прочие все, да и сам ты этим обманут. Хочешь, я правду скажу, Понтик? Ничтожество ты. 4 НА СТАРУХУ Ты хороша и на слух, и на ощупь; и, если не видеть, Вся хороша, но совсем с виду ты не хороша. 5 О МИЛОНЕ Нет Милона, уехал Милон, и, пока он в отъезде, Пусты поля, но жена все же рожает его. Что же бесплодна земля, а жена плодовита? Скажу я: Пахарей нет для полей, пахари есть для жены. 6 О НАКАЗАНИИ АКТЕРА Пукнул однажды актер пред Юпитера статуей. Кара Бога постигла его: жить на свой собственный счет. 7 НА БЕССТЫДНИКА Ртом ТЫ в прапрадеда, носом в отца и в отца ты глазами, И уверяешь, что в мать вышел осанкою ты. Если на предков своих ты похож и всем обликом точно В них уродился, в кого ж всею повадкою ты? 8 МАТТУ Кто говорит, что его нет дома, когда ты стучишься, Знаешь, что он говорит? «Матт, для тебя я заснул». 9 МИЛОНУ Ладан, перец, плащи, серебро, покрывала и камни — Эти товары, Милон, все покупщик унесет. Лучше женой торговать: сколько раз ты ее бы ни продал, Ты не теряешь ее, да и убытка с ней нет. 10 ЗОЛОТАЯ СЕРЕДИНА Пусть не дает мне судьба ни высшей доли, ни низшей, А поведет мою жизнь скромным срединным путем. Знатных зависть гнетет, людей ничтожных — обиды. Счастливы те, кто живет, этих не знаючи бед. 11 СЦЕВОЛЕ Сцевола, кушаешь ты у всех, а к себе не зовешь ты; Ты осушаешь других кубки, твоих же никто. Или к себе приглашай, или брось ожидать приглашений: Стыдно всегда получать и ничего не давать. 12 АВКТУ Требуешь нашей любви, ни к кому ее не питая, Верности требуешь, Авкт, вовсе ее не блюдя; Требуешь почестей с нас, не заслуженных вовсе тобою. Странно, что требуешь ты то, чего сам не даешь. 13 О ФИЛЕ Фил в плащи разодет, в перстнях золотых его пальцы, Но тем не менее Фил все же бедней бедняка. Тирских хламид у него, вещей и клиентов без счету, Но тем не менее Фил все же бедней бедняка. В царском убранстве стоят роскошные залы у Фила, Но тем не менее Фил все же бедней бедняка. Голод и жажда томят его средь каменьев и злата, В шитой накидке его голод и жажда томят. Что его голод гнетет, худоба открывает и бледность: Шарик его золотой голодом морит его. Он бы и в рабство готов пойти ради хлеба, бедняга, Но запрещает в рабы шарик идти золотой. Если к кому-нибудь он пристанет с умильной мольбою, Шелковый тотчас наряд просьбу его пресечет. Пусть, чтоб ему не пропасть, из богатого станет он бедным; Сделайся он бедным, разбогатеть бы он мог. 14 АВЛУ Ни твоя кровь, ни твоя красота, ни почтенное званье, Ни положительный нрав, Авл, не помогут тебе. Будешь всегда бедняком, потому что ты беден, и долей Низшей из низших навек накрепко связан ты, Авл. 15 РЕГУЛУ Как говорит Гермоген, не следует всем быть угодным. Выбор велик: посмотри, Регул, кому угодить. 16 АВЛИКУ Многое ты мне даришь; боюсь, что ты многого спросишь. Лучше уж ты не дари, Авлик, коль выгоды ждешь. 17 ГЕРМАНИКУ Голос, Германик, ты свой напрягаешь на тяжбах ужасно: Бешенству вторит ума этот твой бешеный крик. 18 БАССУ Любят всегда все друзья, но друг не всякий, кто любит. Будь же и другом тому, Басс, кого ты полюбил. 19 НА ТУРГИДА До НОЧИ завтрак, обед твой тоже до ночи, Тургид, И напиваешься ты допьяна ночью и днем. Холишь ты кожу свою, а жениться никак не желаешь И говоришь, что тебе по сердцу чистая жизнь. Тургид, ты врешь. И совсем, будь уверен, не чисто живешь ты: Чистая жизнь, я скажу, — знаешь ли? — скромная жизнь. 20 НА ХЛОЮ В резвого ты влюблена Ганимеда; ты всем отдаешься; И Гипполиты-то все страстью горят у тебя; А у порога стоят твоего любовников толпы; Всем ты доступна: тебя тянет к народу всегда; Я Демофилой тебя охотно бы назвал, но Хлоей Матерью ты названа: это и верно и вздор. 21 НА ЛАИДУ Ты, Лаида, что женщин всех прелестней, На вопрос о цене за ночь с тобою Вдруг талант, и большой, с меня спросила! За раскаянье я плачу дешевле. 22 НА МАКРИНА Ты говорил, что нельзя грибом человека угробить, Сам же теперь ты, Макрин, гроб получил от гриба.

ПРИЛОЖЕНИЯ

ПУБЛИЙ ПАПИНИЙ

СТАЦИЙ

СИЛЬВЫ

I, 5 БАНИ КЛАВДИЯ ЭТРУСКА На Геликоне мой плектр вдохновенья лире не просит. И не хожу докучать я вам, божества мои, Музы; К хорам сегодня я Феба и Эвана также пускаю: Звонкую лиру и ты заглуши, крылоносный питомец Дикой Тегеи: нужны покровители песням другие. Нимфы, владычицы вод, и царь над пламенем ярким, Чье еще пышет лицо сицилийских кузниц дыханьем, Только они и нужны. Отложи свое злое оружье, Феб, на минутку; хочу развлечь я любезного друга. Мальчик, кубки поставь и их не трудись перечислить, Лиру мою разбуди: уходите вы, злые Заботы, Труд, уходи, пока бани, блестящие искристым камнем, Я воспеваю; а ты, моя болтливая Клио, Снявшая мирты и плющ, играешь с правдивым Этруском. Вы же, богини зеленые, лик покажите мне влажный И, без одежды совсем, с волос стеклянных снимите Нежный венок из плюща: так выходите из родниковой Вы глубины, и ваш вид терзает влюбленных сатиров. Я не хочу вспоминать тех из вас, кто своею виною Вод осквернил красоту: Салмакиды обманный источник, Вы, иссушенные скорбью, Кебреновой дочери воды, Ты, кем спутник был Геркулеса похищен, — уйдите! Вы ж, на вершинах семи живущие в Лации нимфы, Вы, что приносите Тибру всегда его новые воды. Вы, к кому быстро летит Аниен на помощь, и Дева, Плаванью давшая путь, и марсийский поток, приносящий Марсовы холод и снег, которым питаются воды, Горных громад и до нас текут по бесчисленным аркам, — К вашим подходим делам. Я ваши дома открываю Нежным стихом. Никогда вы в пещерах иных не живали, Этих богаче: сама Киферея учила искусству Мужнины руки, и, чтобы огни не спалили проходов, Факелы в руки дала она Амурам летучим. Не был допущен сюда ни Кариста, ни Фасиса мрамор, Плачет, не пущен сюда, оникс и мрамор пятнистый: Пурпурный камень один здесь блестит, металлом умидов Вытесан, или же тот, из пещер фригийских Синнада, Камень, что кровью своей запекшейся Аттис окрасил. Здесь белоснежные скалы блестят из Сидона и Тира, Место находит едва здесь Эврот зеленый, что длинной Линией надвое режет Синнад; здесь входы прекрасны; Пестрым блистает стеклом помещения свод, освещая Множество разных фигур. Изумляется этим богатствам Все окружившее пламя и силу свою умеряет. Много света везде, где солнца лучи пронизали Крыши, — но жаром иным согрет здесь воздух бесчестно. Все не обычно вокруг: здесь нигде не увидишь темесской Меди; счастливые здесь в серебро вливаются воды, Из серебра вытекая, стоят в водоемах блестящих, Роскошью поражены и дальше течь не желая. Здесь же, снаружи, бежит поток в берегах белоснежных, Весь голубой и прозрачный, и все до дна его видно; Всякого он приглашает, тяжелые сбросив одежды, Броситься в волны; из них Киферея хотела б родиться. Образ бы свой разглядел ты, Нарцисс, в этом зеркале лучше; Взоров чужих не боясь, и Геката б здесь быстрая мылась. Что я о досках скажу, покрывших пол и скрипящих, Мяч услыхав, где огонь притихший в зданья заходит, Своды подземные где парами легкими дышат? Если приедет сюда новый гость из Бай прибережных, Бани он не презрит; и если великое с малым Можно сравнить, то купавшийся только что в бане Нерона, Вновь искупается здесь. Ты же, мальчик, прошу, упражняйся Здесь, набираясь ума, и пусть все это стареет Вместе с тобой, — и судьба твоя станет блаженней и краше. IV, 6 НАСТОЛЬНАЯ ЛИСИППОВА СТАТУЯ ГЕРКУЛЕСА Раз, когда я без забот и в покое оставленный Фебом, Праздный пошел побродить меж колонн просторной Ограды В сумерках гаснущих дня, приглашен я на ужин любезным Виндиком был. Этот ужин навек в душе сохраню я, В самых глубинах ее. Никаких там чреву угодных Блюд не отведали мы, никаких иноземных закусок, Или же вин, по годам расположенных без перерыва. Жалкие вы, знатоки, кому важно отличье фазана От журавлей, на Родопе зимующих; потрох какого Гуся жирней; чем тусский кабан благородней умбрийских, Или нежней на каких студенистая устрица травах! Нас радушный прием, разговор, с Геликона идущий, Шутки и радостный смех скоротать побудили приятно Ночь в середине зимы и сладостным сном не забыться Вплоть до того, как с полей Елисейских выглянул Кастор И над вчерашним столом рассмеялась Тифона супруга. О, что за ночь! О, быть бы двойной тебе ночью Тиринфской! Надо отметить тебя эритрейским камнем Фетиды: Будь незабвенною ты, вековечным да будет твой гений! Тысячу древних фигур из бронзы, из кости слоновой И восковых, что вот-вот, казалось, вымолвят слово, Видел я тут. Да и кто поспорил бы в верности глаза С Виндиком, коль доказать надо подлинность вещи старинной И неподписанным дать изваяниям мастера имя? Бронзу покажет тебе — плоды размышлений Мирона Умного, мрамор, какой под резцом Праксителя твердым Ожил, слоновую кость, что писейским лощена пальцем, То, что заставил дышать Поликлет в своих горных плавильнях, Линию, что выдает Апеллеса старинного руку. Это ведь отдых его, всякий раз как он лиру отложит В сторону; это влечет его из пещер Аонийских. Но в восхищенье меня наибольшее трапезы строгой Гений-хранитель привел — Амфитриона сын, и не мог я Глаз отвести от него и насытиться зрелищем этим: Так благородна была работа, и в тесных границах Столько величья. То бог, то бог! Он изволил явиться Перед тобою, Лисипп, и великим постичь себя в малом Образе! Здесь, хотя все это чудо искусства размером Только в стопу, но, взглянув на строение мощного тела, Всякий невольно вскричит: «Эта самая грудь задушила Опустошителя — льва из Немеи, а руки держали Гибельный дуб и ладьи аргонавтов весла ломали». Вот какой чувства обман заключается в малом предмете! О, что за точность руки, что за опытность умный художник Здесь проявил, изваяв лишь прибор для стола и сумевши Выразить в нем вместе с тем величайшую силу и мощность! И ни Телхины в своих глубоких пещерах под Идой, Ни неуклюжий Бронт, ни лемносец, который отделкой Занят оружья богов, не сладили б с этой фигуркой. Нет, не угрюмо лицо и не чуждо веселого пира! Гостеприимному так бедняку он явился Молорху, В роще Алеи таким его видела жрица Тегеи; Был он таков, когда, к звездам взнесен из этейского пепла, Нектар он радостно пил, хоть угрюмо смотрела Юнона. Ласковый взгляд у него, и, радости полон сердечной, Он приглашает к столу. Одной рукою он держит Братнюю чашу вина, а другою — дубину; на жесткой Он восседает скале, покрытой немейскою шкурой. Вещи священной судьба достойна. Пеллейский владыка Этим владел божеством — украшением радостных трапез, Не расставаяся с ним, на восток уходя и на запад, Ставя любовно на стол десницей, которой короны Он отнимал и давал и великие рушил твердыни. Им вдохновлялся всегда накануне завтрашней битвы, И о добычах в бою всегда он рассказывал богу, — Или когда, заковав, он индусов от Бромия вывел, Иль когда стену пробил Вавилона копьем своим мощным, Или Пелопа страну и всю свободу пеласгов Он уничтожил войной. Из всех этих подвигов ратных Лишь за фиванский триумф, говорят, он просил извиненья. Но когда рок положил предел его славным деяньям, И когда гибельный пил он кубок, и смерть осенила Тучей его, когда лик божества изменился, и бронза Потом покрылась, — объял его ужас на пире последнем. После того обладал этим чудом искусства властитель Назамонийский. Всегда возлиянья могучему богу Гордый преступным мечом и свирепый десницею делал Царь Ганнибал. Но его за пролитие италов крови И за жестокий пожар, сжигавший строения римлян, Бог ненавидел, — хотя и яства, и Вакхову влагу Тот приносил, — и ему святотатственный лагерь стал гнусен Больше еще, как поджег нечестивый факел его же Крепость, дома осквернив и храмы в безвинном Сагунте. И охватило народ благородное ярости пламя. Да и по смерти вождя сидонского бронзою редкой Дом не плебейский владел, — пиры благородного Суллы Ей украшались: всегда пребывать среди славных пенатов У родовитых господ изваяние это привыкло. Ну, а теперь, — если боги на нрав и на сердце людское Смотрят еще, — не дворец тебе, тиринфиец, обитель, Не у царей тебе честь, но тобой обладает достойный И безупречнейший муж: нерушимы навеки законы Искренней дружбы ему. Знает это Вестин, что в цветущем Возрасте к предкам причтен: о нем он денно и нощно Все продолжает вздыхать и живет дорогой ему тенью. Радостный здесь ты покой обрел, из бессмертных сильнейший, Отпрыск Алкея! Ты зришь не жестокие битвы и войны, — Лиру ты видишь, венки и лавр для поэтов любезный. Здесь упомянет поэт в торжественной песне тот ужас, Что пережили Пергам, и готов владенья, и снежный Стимфал, дрожа пред тобой, и влажный хребет Эриманта; Как пред тобой трепетал и владелец иберского стада, И Мареотии царь у своих алтарей беспощадных. Проникновенье твое и добычу в обители смерти Он воспоет, и рыдания дев ливийских и скифских. Нет, никогда бы тебя ни царь македонян, ни дикий Вождь Ганнибал не сумел, ни грубым голосом Сулла Так сладкозвучно воспеть. Да и ты, этот дар изваявший, Быть не желал бы, Лисипп, оцененным иными глазами.

КОММЕНТАРИИ

УКАЗАТЕЛЬ РАЗМЕРОВ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В ЭПИГРАММАХ МАРЦИАЛА

1. Элегический дистих (дактилический гекзаметр+пентаметр). Схема:

–ÈÈ–ÈÈ–ÈÈ–ÈÈ–ÈÈ–È

–ÈÈ–ÈÈ– –ÈÈ–ÈÈ–

Пример (VI, 6):

Трое в комедии лиц, а любит, Луперк, твоя Павла Всех четырёх: влюблена даже в лицо без речей.

Такими двустишиями написано большинство (80%) эпиграмм.

2. Одиннадцатисложный (Фалеков) стих. Схема:

– – –ÈÈ–È–È–È

Пример (I, 1):

Вот он тот, кого вновь и вновь читаешь. Этим стихом написано около 15% всех эпиграмм. В русском стихосложении первые три слога читаются как анапест.

3. Холиямб(скадзон, хромой ямб).

Шестистопный ямбический стих, в котором последняя стопа—хорей, из-за чего получается ритмический перебой в стихе. В русском стихосложении этот перебой передается окончанием стиха на двусложное хореическое слово.

Схема:

È–È–È–È–È– –È

Пример (I, 66):

Не думай, скряга жадный, вор моих книжек.

В латинском стихосложении допускается замена двухсложных стоп трехсложными, но в русском стихосложении такая замена допустима лишь в редких случаях. С такой заменой переведена лишь одна эпиграмма (I, 89), где сочетание «на ухо» в обычном произношении звучит не как три, а как два слога:

Ты шепчешь на ухо всём и каждому, Цинна ………………………………………………… Что на ухо, Цинна, ты и цезаря хвалишь.

Пример (1, 53):

Есть страница одна, Фидентин, твоего сочиненья.

Этим размером написаны четыре эпиграммы — 1, 53; I, 77; VI, 64; VII, 98. См. замечание Марциала об этом размере — VI, 65.

4. Дактилический гекзаметр. Схема:

–ÈÈ–ÈÈ–ÈÈ–ÈÈ–ÈÈ–È

5. Ямбический сенарий (триметр, шестистопный ямб). Схема:

È–È–È–È–È–È–

Пример (VI, 12):

Что покупные косы ей принадлежат.

Встречается дважды — VI, 12 и XI, 77.

6. Сотадей (одна из форм нисходящего ионика) Схема:

– –ÈÈ– –ÈÈ– È–È–È

Пример (III, 29):

С двух ног ты прими цепи, Сатурн, как дар Зоила. В дни прежние он долго носил колечки эти.

Встречается только в этой эпиграмме.

7. Ямбический триметр + диметр. Схема:

È–È–È–È–È–È–

È–È–È–È–

Пример (I, 49):

Средь кельтиберов муж незабываемый И нашей честь Испании.

Встречается четыре раза — I, 49; 111, 14; IX, 77; XI, 59.

8. Холиямб + ямбический диметр. Схема:

È–È–È–È–È– –È

È–È–È–È–

Пример (1, 61):

Верона стих учёного певца любит, Горда Мароном Мантуя. Встречается только в этой эпиграмме.

КНИГА ЗРЕЛИЩ

Эта книга обычно называется «Книгой зрелищ», хотя это название и не принадлежит самому Марциалу, Она написана в память открытия амфитеатра Флавиев (Колизея) в 80 г. н. э. и происходивших там уже при Домициане зрелищ.

Марциал сравнивает Колизей с пятью из семи чудес света, упоминая египетские пирамиды, стены и сады Вавилона, храм Тривии (Дианы) в Эфесе, алтарь, сложенный Аполлоном из рогов убитых Дианою козлов, и огромный надгробный памятник на могиле царя Мавзола.

Ст. 1. Лучистый колосс — гигантская статуя, сделанная ваятелем Зенодотом по заказу Нерона. После смерти Нерона голова колосса была переделана в изображение бога Солнца.

Ст. 3. Дикого царя — Нерона.

Ст. 4. И во всем Риме один этот лишь дом уцелел. — Говорится о пожаре Рима при Нероне, когда сгорело множество домов римских жителей.

Ст. 9. Клавдиев портик — портик у храма в честь императора Клавдия (на Целийском холме), почти до основания разрушенного Нероном.

Ст. 3. ...с Орфеева Гема... — Гем (родина Орфея) и Родопа — горы во Фракии.

Ст. 5. ...из истоков, им найденных, Нила... — Истоки Нила были неизвестны европейцам вплоть до середины XIX в.

Ст. 7. Сабеи — жители Сабы (царства Савского) в Счастливой Аравии.

Ст. 8. И киликийцев родным здесь благовоньем кропят. — Киликия (страна на юге Малой Азии) славилась лучшим «корикийским» (по городу Корик) шафраном, настоем которого опрыскивали арену амфитеатра (см. III, 65, 2 и IX, 38, 5).

Ст. 9. Сикамбры — германцы.

Ст. 1. Злобных смутьянов толпа... — Имеются в виду доносчики, изгнанные из Рима. См. Светоний, Тит, 8: «Одним из бедствий времени был застарелый произвол доносчиков. Тит их часто наказывал на форуме плетьми и палка- ми и наконец приказал провести по арене амфитеатра и частью продал в рабство, частью сослал на самые дикие острова».

Ст. 2. ...жалких богатых людей. — Из-за доносов у богачей конфисковали имущество.

Ст. 5. Авзония — Италия.

Ст. 2. Служит Венера сама. — В амфитеатре выступали и женщины; см. Ювенал, I, 22.

Ст. 3. ...каледонскому... медведю... — Каледония — Шотландия.

Ст. 4. Лавреол. — Разбойник Лавреол — герой мима, упоминаемого так- же Ювеналом (VIII, 187) и Светонием (Калигула, 57). Марциал говорит о представлении, где Лавреола изображал разбойник, приговоренный к смертной казни.

Ст. 4. Луцина — имя Дианы как помощницы при родах.

Ст. 1—2. Карпофор — знаменитый бестиарий (зверобой), он сравнивается с мифическим охотником Мелеагром, убившим калидонского вепря.

16-16^б

Обе эти эпиграммы описывают подъем Геркулеса на быке с помощью особого механизма. От первой из этих эпиграмм осталось лишь два стиха. Море во второй эпиграмме названо братним, как область Нептуна, брата Юпитера.

Ст. 1. Мирин, Триумф — гладиаторы или бестиарии из цезарской школы гладиаторов.

Ст. 1. Орфеев театр — зрелище зачарованного пением Орфея леса. Вопреки преданию, представление закончилось тем, что преступник, изоб- ражавший Орфея, был растерзан не вакханками, а медведем.

21^б

Отрывок эпиграммы на ту же тему, что и эпиграмма 21. Медведица была послана Эвридикой, которая хотела вернуть к себе возвратившегося на землю Орфея.

22-23

Ст. 7. ...норикской рогатины... — Норик — одна из придунайских областей, славившаяся выделкой оружия.

В эпиграмме говорится о морских сражениях в амфитеатре, напол- нявшемся водой из проведенных в него труб. Ст. 3. Эниона — богиня войны.

Ст. 1. Леандр — юноша из Сеста, на европейском берегу Геллеспонта, каждую ночь переплывавший пролив, спеша к своей возлюбленной Геро в Абидос, на азиатский берег. В одну бурную ночь Леандр утонул.

Ст. 5. Звезды лаконцев... — т. е. Кастора и Поллукса (созвездие Близнецов), покровителей моряков.

27(29)

Ст. 9. Деревянные шпаги — знак освобождения гладиаторов от обязанности выступать в амфитеатре.

Пальмы — пальмовые ветки, знаки победы.

29(30)

Ст. 1. ...от молосских борзых... — Борзые из страны молоссов — Эпира — считались лучшими.

Ст. 5 — не сохранился.

30(28)

Ст. 1. Август устроил... — Император Август приказал для устройства потешных морских сражений выкопать специальный пруд в садах Цезаря за Тибром.

Ст. 11. Фуцин — озеро в области марсов на восток от Рима, на котором, перед тем как из него была спущена вода, Клавдий устроил морское сражение.

Ст. 12. Навмахия — морское сражение.

Эта эпиграмма имеется только в схолиях к ст. 38 IV сатиры Ювенала. Она явно не может относиться к эпиграммам, посвященным прославлению Домициана, последнего из Флавиев.

Ст. 2. ...первым двоим — т. е. Веспасиану и Титу.

КНИГА 1 ПРЕДИСЛОВИЕ

Марс, Педон, Гетулик — римские поэты Домиций Марс, Альбинован Педон и Лентул Гетулик, от произведений которых осталось только не- сколько отрывков. Анекдот о Катоне Младшем, ушедшем в 55 г. до н. э. с празднества в честь Флоры, рассказан Валерием Максимом (II, 10, 8).

Ст. 8. Мира порог... — Имеется в виду храм Мира, выстроенный при Веспасиане. Рынок Паллады— площадь вокруг храма Минервы, примыкавшая к форуму Веспасиана, площади у храма Мира.

Ст. I. ...в аргилетских... лавках... — Аргилет — площадь на западном конце Субуры, главной торговой улицы Рима.

Ст. 3. Ваши триумфы давно привыкли к дерзким насмешкам. — Во время триумфов следовавшие за полководцем воины распевали насмешливые песенки о нем.

Ст. 5. Тимела — мимическая актриса и танцовщица; Латин — знаменитый мим времен Домициана.

Ст. 1. Стелла — Луций Аррунций Стелла, патрон и друг Марциала и Стация.

Ст. 2. Верона — родина поэта Катулла, автора знаменитого стихотворения, воспевающего воробья возлюбленной поэта Лесбии.

Ст. 1. Трасея — Публий Фанний Трасея Пет, стоик времен Нерона, кончивший жизнь самоубийством. Имя Трасеи, как и Катона Младшего, стало нарицательным для последовательного стоика.

Ст. 4. Дециан — стоик умеренного направления, друг и земляк Марциала (см. I, 39; II, 5).

Ст. 1. Тессера — медная марка на выдачу вина во время зрелищ.

Ст. 8. Регул — Маний Аквилий Регул, приближенный Домициана, которому Марциал постоянно льстит (ср. 1, 82).

Ст. 1.Аррия — жена Цецины Пета, осужденного при Клавдии за участие в восстании Камилла Скрибониана; она прославилась тем, что подала мужу пример того, как надобно умирать, и, передавая ему кинжал, которым закололась, сказала: «Пет, не больно».

Ст. 1. Юлий — Юлий Марциал, один из ближайших друзей Марциа- ла. Посвященные ему эпиграммы принадлежат к числу лучших у Map-

циала. Эпиграмма IV, 64 посвящена описанию усадьбы Юлия на Яникуле, а VII, 17 — описанию его библиотеки.

Ст. 3. Шестидесятого ты уже консула скоро увидишь — т. е. тебе минет шестьдесят лет. Консулы избирались на год, и год этот обозначался их именами.

Ст. 4. ...Клавдиев сладкий грибок! — Император Клавдий был отравлен грибами.

Говорится о римском герое Муции Сцеволе, который проник в лагерь этрусского царя Порсены с целью убить его. Порсена хотел сжечь его живьем, но Муций, чтобы доказать царю свое бесстрашие, положил свою правую руку на огонь и стал жечь ее, не издав ни единого звука. Порсена был этим так поражен, что отпустил Муция в Рим.

Ст. 7. Должен ли Цезаря меч Дакии сына пугать? — Поэт говорит, что мирные жители не должны бояться похода Домициана на Дакию.

Ст. 3. ...о Куриях речь, о ...Камиллах... — Марк Курий Дентат — римский полководец начала III в. до н. э.; Марк Фурий Камилл — римский полководец V в. до н. э., «спаситель Рима». Имена этих полководцев стали символами староримской доблести.

Ст. 1. Фавстин — друг Марциала Юлий Фавстин, о сочинениях которого нам ничего не известно. Ему же Марциал посвятил еще ряд эпиграмм (см. III, 2, 58; IV, 10, 57; X, 2, и др.).

Ст. 3. Кекропов град Пандиона — Афины.

Ст. 1. ...за пять выпиваешь скамеек... — т. е. столько же, сколько зрители на пяти скамейках в амфитеатре выпивают по своим тессерам (см. I, И).

Ст. 7. Пей, но что я сказал, забудь... — В оригинале: греческая поговорка; дословный перевод ее: «Я ненавижу памятливого собутыльника».

Ст. 3. Пил — одно из подразделений в римском легионе.

Ст. 2. ...чтоб учитель толковал их... — т. е. чтобы они стали пособием для чтения в школе.

Ст. 1. Лукан, Тулл — братья Домиции; Марциал сравнивает их с Кастором и Поллуксом. Поллукс, которого Зевс наделил бессмертием, выпросил право поделить его с Кастором, и с тех пор оба сына Леды на одни сутки умирают, а на другие оживают.

Ст. 3. ...напоен и Кекропа и Рима Минервой... — т. е. ученостью Афин и Рима. Кекроп — мифический родоначальник афинских царей.

Ст. 16. Габба — придворный шут Августа (см. X, 101, и Ювенал, V, 3). Ст. 17. Теттий Кобыла — очевидно, тоже придворный шут, носивший насмешливое прозвище.

Ст. 1. Порция — жена Брута, одного из убийц Цезаря, и дочь Катона Младшего; покончила с собой после самоубийства мужа.

Ст. 2. ...на больших, да и на малых листках. — Вероятно, Марциал говорит о сокращенном и полном изданиях своих эпиграмм, касающихся зре- лищ в амфитеатре.

Ст. 2. «Быстро ему отвечал». — В оригинале приведены по-гречески слова, постоянно повторяющиеся у Гомера.

Ст. 3. Лициниан — близкий друг Марциала, родившийся, как и Марциал, в Бильбиле в Тарраконской Испании. Географические названия в этой эпиграмме во многих случаях расшифровке не поддаются.

Ст. 31. Башмаки с лункой — сенаторские башмаки, на которые наши- валось украшение в виде лунного серпа.

Ст. 33. Либурны — рабы из Либурнии (область Иллирии), носившие носилки римской знати, а также служившие императорскими глашатаями или курьерами.

Ст. 40. Сура — Луций Лициний Сура, друг и родственник Лициниана. К нему, видимо, обращена эпиграмма IV, 55.

Ст. 1. Квинтиан — какой-то богатый друг Марциала, как видно из эпиграммы V, 18.

Ст. 5. Лингонский башлык — плащ или накидка с капюшоном из грубой шерсти, одежда лингонов из центральной Галлии.

Ст. 6. Арретийский горшок — из Арретия в Этрурии (ныне Ареццо).

Ст. 7. Каистр — река в Лидии и Ионии (ныне Кучук Мендерез), изобилующая и теперь лебедями.

Марциал отправился в Байи (модный курорт в Кампании) по требо- ванию своего патрона, который выдает ему, как ежедневную подачку, всего сотню квадрантов, т. е. совершенные гроши. О дрянных банях Лупа и Грилла (в противоположность роскошным термам в Байях) Марциал говорит неоднократно.

Наряду с хорошо известными нам авторами — Катуллом, уроженцем Вероны, мантуанцем Вергилием Мароном, Титом Ливием, родившимся в Апонской зем.1е, славившейся серными источниками, близ нынешней Падуи, Овидием Назоном, родиной которого был город Сульмон в области пелигнов, Луканом и Сенеками, отцом, известным ритором, и сыном, знаменитым философом, происходившими из испанского города Кордубы (ныне Кор- дова), Марциал упоминает и тех писателей, произведения которых или совсем до нас не дошли, или сохранились в незначительных отрывках; это Стелла, Аполлодор, Флакк (нам неизвестный, а не Гораций и не Валерий Флакк, автор «Аргонавтики»), Каний Руф, Дециан и Лициниан.

Ст. 3. Лукрин, Аверн — озера в окрестностях Бай.

Ст. 8. Под подбородком... — Когда свиток, после чтения его, свертывали обратно на скалку, то ее придерживали обеими руками, а конец свитка зажимали подбородком.

Ст. 1—2. Игра слов: вольный в смысле «распущенный» и в смысле «свободный». Может быть, Керил — это тот самый вольноотпущенник Керил, о котором Светоний (Веспасиан, 23) рассказывает, что тот, «разбогатев и не желая оставлять богатство императорской казне, объявил себя сво- боднорожденным».

Ст. 2. К Прокула ларам... — в дом Гая Юния Прокула, друга Марциала (см. XI, 36). Марциал жил в это время на Квиринале, а Прокул на Палатине.

Ст. 5. ...к чтимым Палатам — ко дворцу цезарей на Палатине.

Ст. 7. Колосс лучезарный. — См. прим. к эпиграмме 2 «Книги зрелищ»; статуя стояла около арки Тита.

Ст. 8. Родосское чудо — «Колосс Родосский», гигантская статуя бога Солнца на острове Родос, считавшаяся одним из семи чудес света.

Ст. 15. Сестрам ученым — Музам.

Ст. 1. Шесть — за Юстину... — Количество кубков (точнее, киафов, чер- пачков, которыми наливали вино в кубки) определяется числом букв имени того, за кого пили. Правильный счет киафов в этой эпиграмме определяется именами lustina, Laevia, Lycas, Lyde, Ida.

Ст. 8. ...станешь снова волосатым — когда наденешь парик.

Ст. 1 . Антеноров лар — Патавий (ныне Падуя), основанный якобы одним из троянских вождей, Антенором,

Ст. 2. Флакк. — См. прим. к эпиграмме I, 61. Ст. 11. Кирра — древняя гавань Дельфов.

Ст. 4. ...домородных всадников... — «Домородными» (vernae) назывались рабы, не купленные, а рожденные в доме владельца. Всадники — одно из привилегированных сословий в Древнем Риме.

Ст. 2. ...Косма пилюли... — Косм, торговец благовониями, упоминается Ювеналом (V111. 86) и Марциалом во многих эпиграммах.

Ст. 2. Лавик — город в Лации около Тускула.

Ст. 6. ...до восьмых Календ... — т. е. за семь месяцев.

101

Ст. 4. Лустр — пятилетие.

102

В эпиграмме поэт имеет в виду, что живописец сделал Венеру уродливой и этим как бы польстил ее сопернице Минерве.

103

Эпиграмма на ту же тему, что и 1, 99.

Ст. 5. Пенула — плащ, который римские щеголи делали часто из дорогого материала.

105

Ст. 1. Овидий — Квинт Овидий, друг и сосед Марциала по имению около города Номента (ныне Ментана). Он сопровождал Цесония Руфа, когда тот был выслан Нероном в Сицилию.

Ст. 3. Випсаньевы лавры — деревья, росшие у Випсаниева портика в районе Квиринала.

112

На ту же тему — эпиграмма II, 68.

КНИГА II ПРЕДИСЛОВИЕ

Ретиарий — гладиатор, вооруженный трезубцем и сетью, в которую он запутывал противника.

Ст. 2. ...Сципион, и победитель-Метелл. — Сципион Эмилиан Африканский Младший — победитель Карфагена в третьей Пунической войне. Квинт Цецилий Метелл Критский — завоеватель острова Крита в 68 г. до и. э.

Ст. 3—4. ...высшим // Именем... — прозвищем «Германский», которое Домициан получил после победы над германским племенем хаттов.

Ст. 5. ...триумф идумейский... — Имеется в виду триумф Тита после взятия Иерусалима в 70 г. н. э. (Идумея — область Палестины).

Ст. 15. Бовиллы — городок на Аппиевой дороге недалеко от Рима. Ст. 16. ...у Камен... — Храм Камен был под самым Римом.

Перечисляются разные общественные здания Рима: Европа — портик на Марсовом поле с картиной похищения Европы. Ограда — излюбленное место для отдыха там же. Вблизи Ограды были портики с картинами, изображавшими мифических героев, Мемфисские святилища — храм Исиды (грустная телка — Ио). Стоколонное зданье — портик у театра Помпея. Бани Лупа названы Эолией (островом ветров) за их сквозняки; бани Грилла были темными и грязными. Бык — Юпитер, уносящий Европу. Марциал просит быка или прикончить Селия на арене, или же накормить его сеном.

Ст. 1. Стригунья — женщина-цирюльник.

Субура — одна из самых оживленных римских улиц с лавками и пуб- личными домами.

Ст. 3. ...на Арицийском холме... — Там ютились нищие (ср. XII, 32, 10).

Ст. 9. ...лоб его мушками часто залеплен... — не из франтовства, а чтобы скрыть клеймо беглого раба или вора.

Ст. 6. Понтия — отравительница, упоминаемая также Ювеналом (VI, 638).

Ст. 2. ...ей тогу пошли. — Женщины, уличенные в измене мужу, и проститутки должны были носить тогу, а не столу, одежду римских матрон.

Ст. 5. ...года Опимьева вина.. — т. е. выдержанные. Опимий был консулом в 121 г. до н. э.

Ст. 2. Поэт пелигнский — Овидий.

Ст. 3. Галез — река близ Тарента, основанного лаконцем Фалантом. Ст. 7. ...плащи Агеноровы с родины Кадма... — Агенор — мифический финикийский царь, отец Кадма. В Финикии добывался пурпур.

Ст. 7. Бутунты — ничтожный городок в Апулии.

Ст. 4. Альфа всех пенул — первый из римских щеголей, носивших дорогие плащи (пенулы). Ср. V, 26.

Это надпись для столовой, сочиненная для кого-нибудь из патронов Марциала.

Ст. 2. Цезарее купол — вероятно, мавзолей Августа в северной части Марсова поля.

Ст. 2. ...с Дороги Святой... — Святая, или Священная, Дорога (Sacra via) — улица, на которой продавались самые ценные рабыни.

Ст. 8. ...Марсий бы мог стряпчим заделаться... — У статуи силена Марсия на римском форуме разбирались судебные тяжбы.

Ст. 3. Апиций — гастроном времен Августа и Тиберия, имя которого стало нарицательным.

Ст. 3—4. Латин и Панникул — актеры мимов.

Эпиграмма обращена к юристу Матерну. другу и земляку Марциала (см. 1, 96; X, 37).

Ст. 3. Бритый — побрившийся после удачной защиты своего дела. Ст. 7. Фуфикулен, Фавентин — по-видимому, ростовщики.

Ст. 2. ...салом подмазывать ось! — Поговорочное выражение о без толку торопливых людях.

Ст. 4. Мальчик Брутов. — Об этой знаменитой статуе, с которой делалось много копий, см. IX, 50, 5; XIV, 171.

Ст. 1. Палиндром (carmen supinum) — стихи, которые можно читать и слева направо и справа налево.

Ст. 2. Сотады (или сотадеи) — стихи особого размера, названные по имени непристойного александрийского поэта Сотада. У Марциала есть только одна двустрочная эпиграмма, написанная этим размером, — III, 29.

Ст. 3. ...эха гречат... — говорится о стихах с повторением в конце строк однозвучных слогов.

Ст. 5. Галлиамбы — стихи, написанные размером, принятым в песнях жрецов Кибелы. Галлиамбами написана поэма Катулла об Аттисе (63).

Ст. 7. Лад — спартанский бегун.

Ст. 11. Палемон — Квинт Реммий Палемон. грамматик и ритор. Светоний («О грамматиках и риторах», 23) говорит о нем: «...он даже сочинял стихи без подготовки и писал их разными необычными размерами».

Ст. 1. Квинтилиан Марк Фабий — знаменитый ритор и теоретик крас- норечия, современник Марциала.

Ст. 6. ...набивает... предками атриум... — В атриуме родовитых римлян стояли, по обычаю, восковые фигуры предков.

Ст. 6. Право... троих сыновей (ius trium liberorum) — привилегия, дававшаяся даже и холостым и бездетным. Ср. Ill, 95; IX, 97.

КНИГА III

Ст. 2. Галлия, имя какой римская тога дала. — Северная часть Италии по правому берегу Пада (ныне По) называлась Gallia togata, так как жители ее носили тогу как римские граждане.

Ст. 7. Кедрец — масло против насекомых.

Ст. 12. Проб — римский ученый грамматик Валерий Проб.

Ст. 2. Эмилиев путь — дорога из Ариминия (ныне Римини) в Плаценцию (ныне Пьяченца) в Цисальпинской Галлии.

Ст. 4. Форум Корнелиев — ныне Имола.

Ст. 8. Кифаред — певец и музыкант.

Ст. 5. Текта — колоннада в северной части Рима.

Ст. 4. С моста вернулся Мульвия — т. е. из самого Рима. Мост Мульвия — мост через Тибр в центре Рима.

Ст. 13. ...в галла... — Игра слов: галлы — и народ, и жрецы Кибелы, скопцы.

Ст. 2. Мурра — вероятно, фарфор. Ст. 3. Массик, цекуб — марки вин.

Ст. 1. ...прими цепи, Сатурн... — Рабы, получившие свободу, посвящали свои оковы Сатурну, в праздник которого — Сатурналии — они пользовались некоторой свободой. Стихотворный размер — сотадей.

Ст. 4. Квадрант — грош на баню.

Ст. 6. Дидим — богатый евнух. Филомел — кифаред.

Ст. 2. Хиона — это имя происходит от греческого слова χιων — снег.

40(41)

Ст. 1. Ментор — знаменитый древний чеканщик.

Ст. 1. Капенские врата — ворота в Риме на Аппиевой дороге. Ст. 2. Альмон — приток Тибра, в котором совершались ритуальные омовения идола и утвари Кибелы.

Ст. 9. ...макрелям не дашь... — т. е. на обертку рыбы.

56-57

Ст. 1. ...в Равенне... — Равенна страдала от недостатка воды. Эпиграммы Марциала, вероятно, пародируют надписи, подобные той, какая сохра- нилась на стене трактира в Помпеях:

Кабы попался ты нам на такие же плутни, трактирщик: воду даешь ты, а сам чистое тянешь вино.

Ст. 12. Гирпин — беговая лошадь, упоминаемая и Ювеналом (VIII, 62).

Ст. 2. Обе священных главы — Цицерона, казненного по приказу Антония, и Помпея, убитого Потином, евнухом египетского (фаросского) царя Пто- лемея.

КНИГА IV

Эпиграмма написана ко дню рождения Домициана 24 октября 88 года, когда Домициану минуло тридцать семь лет.

Ст. 3. ...Пилосского века... — т. е. возраста Нестора, царя Пилоса.

Ст. 6. Дубовый венок — давался победителям на играх в честь Юпитера.

Ст. 7. Великий лустр. — Лустром называлось очистительное жертво- приношение каждые пять лет. Великим лустром называлось празднество, которое должно было совершаться через каждые 10 лет.

Ст. 8. ...обряд, чтимый Тарентом... — жертвоприношение Плутону на Марсовом поле, на участке, называвшемся Тарентом.

Ст. 8. Цезарее сын — сын Домициана, умерший в младенчестве и обо- жествляемый Марциалом.

Ст. 1. Первый час и второй... — Сутки римляне делили на две части по двенадцать часов в каждой: одну — от восхода солнца до заката, другую — от заката до восхода. Таким образом, при восходе солнца, например, в семь часов утра, это будет первый час; третий придется на девять часов утра, седьмой — на тринадцать часов, десятый — на шестнадцать и т. д.

Эпиграмма обращена к Луцию Антонию Сатурнину, наместнику Верхней Германии, который поднял восстание против Домициана в 89 г.

Ст. 1. ...гордясь своим именем... — именем Антоний, как у триумвира Антония, воевавшего с императором Августом ради Клеопатры (Фаросской жены) и разбитого близ Антийского мыса.

Ст. 2. Сатурнин. — Имеется в виду мятежник Луций Аппулей Сатурнин, народный трибун 103 и 100 гг. до н. э.

Ст. 1. Силий — поэт Силий Италик, автор исторического эпоса о второй Пунической войне.

Ст. 7. В декабре — т. е. на праздник Сатурналий.

Ст. 1. ...сочатся ворота... — от водопровода, проходившего над ними.

Ст. 1. ...секванской ткачихи... — Секваны — галльское племя. Ст. 6. Тригон и гарпаст — разного рода мячи.

Большая часть мест, упоминаемых в этой эпиграмме, находится на северном побережье Адриатического моря. Ст. 6. Киллар — конь Кастора.

Ст. 7. Персии — поэт 1 в. н. э., автор книги сатир.

Ст. 8. ...«Амазонидой»... Марса... — Имеется в виду поэма Домиция Марса на мифологический сюжет, не дошедшая до нас.

Ст. 10. «Гипподама» — очевидно, переделанное на греческий лад имя «Домиция Кабаллина» («лошадиная»: по-гречески лошадь — «ίππος»).

Ст. 2. ...тогой... снеговой. — Снеговой (nivea) называлась изношенная и потому холодная тога.

Ст. 6. Гратий — чеканщик, чьи произведения упоминаются также Пли- нием Старшим (XXXIII, 39).

Ст. 7. ...с позолотою... каллаикской... — т. е. испанской (из нынешней Галисии).

Ст. 1. ...когда процветал Писонов род... — Род Писонов пришел в упадок после заговора Гая Кальпурния Писона против Нерона в 65 г. Ст. 3. Царствам... — т. е. домам патронов.

Ст. 1. Весбий — Везувий, извержение которого в 79 г. разрушило Помпеи и Геркуланум.

Ст. 2. Парфений — спальник Домициана, бывший и поэтом.

Ст. 6. Да вернут боги носилки тебе! — очевидно, для выноса тела. Ср. I, 99, 16-18.

Ст. 8. ...не киник... сукин сын — Слово киник (cynicus) происходит от греческого κύων — собака.

Ст. 7. ...доблестней даже Трасеи... — Стоика Трасею Пета, приговоренного к смерти Нероном, Тацит (Анналы, XVI, 21) назвал «воплощением доб- лести».

Ст. 1. Луций — вероятно, Лициниан, к которому обращена эпиграмма I, 49. Ст. 3. ...Речистым Арпам... — родине Цицерона.

Ст. 3. ...поселенца аргивского царство... — Тибур (ныне Тиволи), осно- ванный аргивянином Катиллом.

Ст. 4. ...двадцать столбов римской дороги... — т. е. двадцать миль.

Ст. 5. ...немейского чудища сердце... — главная звезда в созвездии Льва.

Ст. 1. Гелиады — тополя. В тополя были превращены дочери Гелиоса, сестры Фаэтона, оплакивавшие брата, а слезы их превратились в янтарь.

Ст. 1. Кастр (ныне Марино) и Ардея — города на юг от Рима.

Ст. 2. Созвездие Клеон — Лев.

Ст. 6. Сардиния считалась нездоровой местностью.

Ст. 2. ...темное все белым становится там. — См. об этом эпиграмму VII, 13.

Ст. 1. Бавлы (ныне Баколи) — местечко около Бай. Ст. 4. ...Нерону служить не пожелавшие... — Нерон неудачно пытался утопить свою мать Агриппину. См.: Светоний. Нерон, 34.

Ст. 30. Молорх — бедный виноградарь, радушно принявший Геркулеса во время охоты на немейского льва.

Ст. 5. Скорп и Талл — цирковые возничие.

Ст. 8. Парфений. — См. прим. к эпиграмме IV, 45. Сигер — также спальник Домициана.

Ст. 3. Септиций — чеканщик, очевидно, выделывавший вещи из самого плохого серебра.

Ст. 5. Антиполь — город в Галлии (ныне Антиб).

КНИГА V

Ст. 3. Правдивые сестры — вероятно, статуи Камен в городе Антии.

Ст. 5. Дочь Солнца — город Цирцеи. Мамка Энея — город Кайета, названный в честь кормилицы Энея.

Ст. 10. Легковерен, как галл. — О легковерности галлов говорит Юлий Цезарь в записках о галльской войне (IV, 5).

Ст. 8. Кекропова дева — Паллада (Минерва).

Ст. 1. Дегис — брат царя Дакии, Декабала, посланный в Рим для заклю- чения мира.

Ст. 2. ...покоренных глубин Истра... — Истр — Дунай; придунайские земли были заняты Домицианом в походе на Дакию.

Ст. 6. «Напилась она лавра» — т. е. стала вдохновенной, как жрица Дельфийского Аполлона.

Ст. 1. Палагинской блюститель Минервы... — хранитель дворцовой биб- лиотеки.

Ст. 7. «Капитолийская война» — поэма о гражданской войне 69 г. н. э., автором которой, вероятно, был Домициан.

Ст. 5. ...забудь, Вулкан, о давнишней обиде!— Намек на гомеровский рассказ о том, как Афродита (Венера), изменившая Гефесту (Вулкану) с Аресом (Марсом), была поймана мужем в невидимые сети, выкованные им на Лемносе.

Ст. 1. Господина эдикт... — указ Домициана о восстановлении закона, по которому за всадниками были закреплены четырнадцать первых рядов в театре.

Ст. 5. Фасис — очевидно, бывший раб, одевавшийся, как всадник. Ст. 12. Леит — театральный распорядитель.

Ст. 6. Катула храм — храм Юпитера Капитолийского, восстановленный после пожара Квинтом Лутацием Катулом в 62 г. до н. э. Ст. 8. Меонид — Гомер.

Ст. 5. Серпоносного храм Громовержца... — т. е. Сатурна, где хранилась государственная казна.

Ст. 12. Алексий — раб, подаренный Вергилию.

Ст. 4. Палатинские боги — обожествленные императоры.

Ст. 1—2. ...называвший Децима — Квинтом... Красса... именем Макра... — Путаница основана на значении имен: Децим значит десятый, Квинт — пятый; имя Красс значит жирный, Макр — тощий.

Ст. 3. Благостный цензор — Домициан.

Ст. 4. Океан — театральный распорядитель.

Ст. 8. Имел бы коня — т. е. имел бы звание всадника.

Ст. 10. ...позолоченный нос Скорпа... — Говорится о позолоченной статуе Скорпа.

Ст. 1. ...альфой пенул... — См. эпиграмму II, 57.

Ст. 4. ...тог бетой — т. е. вторым из римских граждан.

Ст. 2. Авл — Авл Пудент, друг Марциала.

Ст. 3. Курии — братья Домиций Тулл и Домиций Лукан (прадед Марка Аврелия).

Ст. 2. ...будешь красивым... — Существовало суеверие, что съевший зайца становится красавцем.

Ст. 2. Лира калабрская — Гораций. О поэте Варроне сведений нет. Ст. 3. Катулл — неизвестный нам драматург.

Ст. 1. Флакцилла и Фронтон — вероятно, покойные родители Марциала.

Ст. 1. Евклид был, очевидно, привратником.

Ст. 1. Всадника ценз... — Имущественный ценз всадника — четыреста тысяч сестерциев; у Каллиодора средства недостаточны для того, чтобы быть всадниками обоим братьям.

Эпиграмма направлена против ловцов завещаний, к которым Марциал причисляет в шутку и себя самого. В надежде на получение наследства такие «ловцы» посылали подарки составителям завещаний. Марциал желает Харину, чтобы его постоянно лгущий кашель оказался наконец действительно смертельным; в противном случае Марциал разорится, даже если будет посылать Харину не дорогие пироги или лепешки, а самую дешевую и грубую пищу.

Ст. 5. Трабея — верхняя одежда, которую дозволялось носить только всадникам. Смотр в Иды — смотр всадников для проверки их ценза.

Ст. 11. Герион — трехголовый великан, убитый Геркулесом, статуя которого стояла в Филипповом портике.

Ст. 6. Тутилий — оратор времен Августа.

Ст. 10. Авфидий — соблазнитель, о котором говорит и Ювенал (IX, 25).

Ст. 5. Мавзолеи — гробницы обожествленных императоров.

Ст. 1. Требула — местечко в Сабинской области (ныне Монтелеоне), где не бывает жары ни в июле (месяц Рака), ни в августе (месяц Льва).

Ст. 6. Секунд — возможно, это Плиний Младший.

Ст. 5. ...эдила молит. — Эдилы допускали азартные игры в общественных местах только в праздник Сатурналий.

Ст. 11. Календы марта. — В этот день начинался женский праздник Матроналий.

КНИГА VI

Ст. 3. Твой... запрет... — Домициан издал указ, запрещавший оскоплять мальчиков, и восстановил во всей строгости Юлиев Закон о прелюбодея- ниях.

Ст. 5. Юлия — племянница Домициана, обожествленная после смерти, должна заботиться о судьбе будущего сына Домициана.

В эпиграмме говорится о Приапе.

Ст. 2. В Сатурналии в тоге он гуляет. — В праздник Сатурналий не полагалось носить тогу, но у Харисиана, видно, другой одежды не было.

Ст. 1. ...гражданской войны... — Речь идет о гражданской войне между претендентами на императорский престол Отоном и Вителием после смерти Нерона. Отон покончил с собой «не столько от отчаяния и неуверенности в войсках, сколько стыдясь упорствовать в борьбе за власть и подвергать таким опасностям людей и государство» (Светоний. Отон, 9).

Ст. 1. Клепсидра — водяные часы, по которым отмерялось время для речей сторон в суде.

Ст. 1. Регул-малыш — сын стряпчего Мания Аквилия Регула.

Ст. 5. «Сто мужей» — судебная коллегия по частноправовым вопросам.

Ст. 2. Из гнезда гордой птицы... — Кассия и киннамон добывались будто бы из гнезда Феникса.

Ст. 1. Авл Пудент участвовал в походе против даков, будучи центурионом первой сотни первого манипула первой когорты.

61(60)

Разговор между Марциалом и Фавстином.

Ст. 3. Усипы — германское племя по правому берегу нижнего Рейна.

Ст. 6. Симмах, Дасий, Алконт — врачи.

Ст. 1. Этруск сопровождал своего отца в ссылку.

Ст. 8. Пять видел Алфея наград! — Т. е. прожил всего пять Олимпиад — двадцать лет. Марциал обычно приравнивает Олимпиаду (четыре года) к лустру (пять лет).

Ст. 1—2. ...валяльщика-скряги // Старый горшок... — Валяльщики пользовались для отбелки шерсти мочой и для ее сбора выставляли на улице горшки.

КНИГА VII

Ст. 7. ...воин... озорной перебранкой займется... — Имеются в виду насмешливые песенки, которые распевали солдаты, идя за полководцем триумфальным шествием.

Ст. 6. Ликамб — отец Необулы, невесты поэта Архилоха. По преданию, Архилох, которому Ликамб отказался отдать дочь, преследовал его такими злыми стихами, что тот покончил с собой.

Ст. 1. ...воспевшему войны... — Лукану, автору «Фарсалии», поэмы о войне Цезаря с Помпеем.

Ст. 3. ...Паллада твоя... — оливки (оливы были священным деревом Паллады).

Ст. 2. Фита — греческая θ, начальная буква слова θάνατος — смерть.

Ст. 1. Овидий — Квинт Овидий, друг Марциала. Максим Цесоний — друг философа Сенеки.

Ст. 4. ...буквой приветствует счастливой. — Буквой S от слова salutem (привет).

Ст. 7. ...с солимского пожара... — Иерусалим был взят и сожжен Титом в 70 г.

Ст. 8. ...налог особый. — Евреи были обложены особым налогом.

Ст. 7. ...при копье непреклонном... — Воткнутое в землю копье было знаком места заседаний коллегии «Ста мужей».

Ст. 9. ...при двенадцати ликторах... — Двенадцать ликторов сопровождали консула. Силий Италик был консулом в 68 г., когда умер Нерон.

Ст. 3. Старца великого сад... — сад Эпикура.

Ст. 7. Пантенида — подруга Сафо, воспетая Канием Руфом.

Ст. 10. Эта — Теофила, та — Пантенида.

Ст. 5. Иды Матери — Иды мая. Мать Меркурия — Майя, дочь Атланта.

Ст. 1. ...саксетанской... макрели... — из Саксетана в Бетийской Испании, где солили рыбу.

Ст. 1. Угощали нас консульским... — Тонкие, выдержанные вина назывались по имени консула, при котором был собран урожай винограда. Особенно ценными были вина урожая при консуле Опимии в 121 г. до н. э.

Ст. 1. Одрисских — фракийских, на Дунае.

Ст. 1. Нарния — город в Умбрии (ныне Нарни). Мост, о котором Марциал говорит в ст. 8, частично сохранился и до наших дней.

Ст. 13. Кинифский — из Кинифа на северном побережье Африки.

КНИГА VIII

Ст. 1. Фасты — календарь.

Ст. 9. Девятая сестра — Талия, муза эпиграммы.

Ст. 2. Перстней... лишишься... — т. е. потеряешь ценз всадника. Право носить золотое кольцо имели всадники, сенаторы и магистраты.

Ст. 16. ...Астианакта дадут — т. е. угостят каким-нибудь самым молодым вином. Астианакт — внук Приама.

Ст. 6. ...месяц твой, Янус... — январь.

Ст. 5. ...триумф отмененный... — После сарматского похода в 92 г. Домициан не пожелал праздновать триумф, заменив его раздачей народу подарков.

Ст. 1. Мий — знаменитый греческий чеканщик времен Фидия.

55(56)

Ст. 7—8. Землю свою потеряв... — Небольшое имение Вергилия под Кремоной было конфисковано, но потом возвращено поэту Августом при посредничестве Мецената. Титир — герой первой эклоги (пастушеской идиллии) Вергилия, в лице которого поэт изобразил самого себя.

Ст. 9. Этрусский всадник — Меценат.

Ст. 19. «Италию»... «Брани и мужа»... — Первые слова крупнейших произведений Вергилия — «Георгики» и «Энеиды». Ст. 20. «Комар» — раннее стихотворение Вергилия.

Ст. 5. Кости его собирать... — Римляне после сожжения тела на костре собирали кости умершего и хоронили их.

Ст. 7—8. По-видимому, Нерон в своих стихах или просто в разговорах называл будущего императора Нерву Тибуллом.

Ст. 6. Септициев фунт — см. прим. к эпиграмме IV, 88.

Ст. 1. Диндимена — эпитет Кибелы по горе Диндимы, посвященной Кибе- ле во Фригии.

КНИГА IX

Ст. 1. Домициан — осень... — Домициан, по примеру Августа, назвал два первых осенних месяца Германиком и Домицианом в честь своего рождения и воцарения.

Ст. 5. ...в двенадцатой доле... — т. е. выплачивая лишь двенадцатую часть долга.

Говорится о красавце Эарине, имя которого Εαρινός (вешний, от греческого слова "Εαρ или Ειαρ — весна), как состоящее только из кратких слогов, не входит в стихотворные размеры Марциала. Только греки, говорит Марциал, могут произвольно менять краткие слоги на долгие. Следующие две эпиграммы посвящены тому же Эарину.

13(12)

Ст. 1—3. «Опорин», «Химерин», «Терин». — Эти греческие имена значат «Осенний», «Зимний», «Летний».

Кар получил золотой венок из листвы оливы за свои стихи на празднестве в честь Минервы на вилле Домициана в Альбе и увенчал им бюст Домициана. Золотой дубовый венок был наградой на состязаниях в честь Юпитера Ка- питолийского.

Ст. 10. Финей и Эдип — слепцы.

Ст. 3. Пакор — парфянский царь из рода Арсакидов.

Ст. 1. ...в полях Миринских... — Мирина — город в Мизии (Малая Азия).

Ст. 7. Владыка из Пеллы — Александр Македонский.

Ст. 6. ...шло имя дарителя к ней. — Имя «Парфения» означает «девичий, девственный».

Ст. 3. Камыш — раздвижная удочка, смазанная птичьим клеем.

Ст. 9. Гексаклин — шестиместный диван для столовой.

Ст. 1. Домициан посвятил храм Геркулесу, статуя которого походила на самого императора.

Ст. 1. Туллий — Цицерон. Знаменитая цитата взята из первой речи против Катилины.

Ст. 3. Зять и тесть — Цезарь и Помпей.

Ст. 7. Чудо немейское — немейский лев (созвездие Льва), Геллы носитель — баран с золотым руном (созвездие Овна).

Ст. 1. ...венком из Амикл... — т. е. спартанским. Кулачная борьба была изобретена Поллуксом, сыном спартанки Леды.

Ст. 5. Имени коль своего достойный... подарок... — Либер — италийский бог вина, отождествленный с Вакхом.

Ст. 1—2. Галла, Пицентин — отравители.

Ст. 8. Имя, какое стяжал бог наш... — Германский (Germanicus); имя это содержит десять букв, Цезарь — шесть букв, Домициан (Domitianus) — де- сять букв.

Ст. 3—4. Главк — гомеровский герой. См. Илиада, VI, 234;

В оное время у Главка рассудок восхитил Кронион: Он Диомеду-герою доспех золотой свой на медный, Во сто ценимый тельцов, обменял на стоящий девять.

Ст. 6. ...мед с чемерицею пьет. — Древние считали чемерицу лекарством от безумия.

Ст. 1. Алфием был... Олфием стал он... — т. е. был первым — стал последним (альфа — первая буква греческого алфавита, омега — последняя).

Ст. 14. ...за Юпитером он мальчиком бросился в бой!— Во время гражданских войн после смерти Нерона Домициан был осажден на Капитолии, где нахо- дился храм Юпитера.

Ст. 15. Хоть и держал он один бразды Иуловой власти... — После победы сторонников Веспасиана Домициан правил в Риме, пока его отец и брат — будущий император Тит — находились на Востоке.

КНИГА Х

20(19)

Ст. 17. Арпинец — Цицерон, уроженец города Арпы.

Ст. 1—2. Модест, Кларан — римские грамматики.

Ст. 4. Цинна — римский поэт I в. до н. э.; его поэма «Смирна» отличалась непонятностью и трудностью слога.

Ст. 4. ...абдеритов толпа. — Жители Абдеры во Фракии считались такими же дураками, как и беотийцы или пошехонцы в России.

Ст. 1. Тростью латинскою, Вар, ты почтен... — т. е. Вар получил звание центуриона (сотника) римских войск в Египте (городах паретонских). Ст. 4. Лагиды — династия Птолемеев, эллинистических царей Египта.

Ст. 6. ...по числу своих лиц... — Домициан воздвиг в Риме храм Янусу с четырьмя ликами вместо прежних двух.

Ст. 9. Двери железные войн... — По римскому обычаю, двери храма Януса во время войны держали отворенными.

Ст. 2. Старец Кекропов — или Эпикур, или Сократ.

Ст. I. Сульпиция — римская поэтесса I в. н. э.

Эпиграмма написана перед отъездом Марциала в Испанию («на Кал- лаикский океан»).

Ст. 6. Мегалезский пурпур — роскошная одежда для Мегалезских игр в честь Великой Матери богов (Кибелы) в апреле.

Ст. 1. Жрецы фаросской Телицы — Исиды, храм которой закрывался около трех часов дня (о счете часов см. IV, 8).

Ст. 1. Идумейские пальмы. — Идумея (на юге Палестины) славилась своими пальмами.

Ст. 3. Римский Тарент — участок Марсова поля, где справлялись Вековые игры (Ludi Saeculares) при Клавдии в 47 г., а при Домициане в 88 г.

Ст. 1. Полла — вдова поэта Лукана.

Ст. 6. Герсилия — жена Ромула. Эгерия — нимфа, покровительница второго римского царя Нумы Помпилия.

Ст. 7. У Дианы — на Авентине, далеко от дома Марциала на Эсквилине.

Эпиграмма обращена к императору Траяну.

Ст. 4. Свинчаток сотню... — т. е. сотню квадрантов (грошей). Такое же название мелкой монеты см. I, 99, 15.

Ст. 1. Салоны — столица Далматии.

Ст. 7. Телесфор, Спендофор — мальчики, славившиеся пышными кудрями. Ст. 8. Гермерот — статуя, произведение скульптора Киды.

Ст. 1. Евганейские земли. — Евганеи — древнейшее название жителей Венетии. Геликаон — сын Антенора, основателя Патавия (Падуи).

Ст. 100. Лад — знаменитый бегун времен Александра Македонского.

КНИГА XI

Ст. 1. Пимплеида — Муза (от названия Пимплы, горы и источника Муз в Пиерии у подножья Олимпа).

Ст. 11. Великий — Помпей.

Ст. 7. Парис — актер-пантомим, убитый по приказу Домициана за связь с его женой.

Ст. 3. Лампсак — город на берегу Геллеспонта во Фригии, где был культ Приапа.

Ст. 4. Тартесская медь — кастаньеты испанских (гадесских) танцовщиц. Ст. 8. ...из Патавия... — где женщины славились чистотою нравов.

Ст. 4. Фульвия — жена Марка Антония, воевавшая с Октавианом Ав- густом, пока ее муж находился на Востоке.

Ст. 1. ...из синих британцев. — Британцы красили себе кожу соком вайды (синюхи).

Ст. 6. Пакувий, Акций — римские драматурги III—II вв. до н. э. Цитаты из старинных латинских поэтов переведены старинным русским языком.

Ст. 1. Германец — раб, отгонявший детей от водоема с водой из Марциева водопровода.

102

Ст. 7. Смотри, чтоб эдил тебя не услышал... — Эдилы обязаны были доносить о всяких необыкновенных явлениях.

КНИГА XII

Ст. 4. ...в зимние дни... — При римском счете часов (см. IV, 8) зимние дневные часы были короче летних.

4(5)

Марциал говорит об антологии, составленной из эпиграмм девятой и одиннадцатой книг для императора Нервы.

5(2)

Ст. 1. Пирги — приморский город в южной Этрурии.

Ст. 4. Талассий — здесь: божество свадьбы.

Ст. 5. Страж скифской рощи — дракон, охранитель золотого руна.

Ст. 1. Древний небес властелин — Сатурн.

Ст. 1. Венафр — самнитский город на границе Лация, славный оливами. Ст. 2. Истрия — область на севере Адриатического моря. Ст. 3. Галез — река, впадающая в Тарентский залив.

Ст. 5. ...подражая калабрским Каменам — т. е. Горацию. Ст. 7. Луцилий — римский поэт II в. до н. э., прославившийся своими сатирами.

КНИГА XIII. ГОСТИНЦЫ

Колокасия — индийская кувшинка, вид лотоса.

Коракин — нильская рыба.

Ориг — африканская антилопа.

113

Фундан — вино из латинского города Фунды.

КНИГА XIV. ПОДАРКИ

124

Ст. 1. Римлян главами земли... — Эта строка — точная цитата из «Энеиды» Вергилия (I, 282).

154

Ст. 2. ...трезвою шерстью... — Название камня «аметист» греки толковали как происходящее от слова «метис» — «опьянение», и отрицания «а». Считалось, что аметист не дает опьянеть.

172

Савроктон — статуя юноши, убивающего ящерицу.

213

Парма — маленький круглый щит.

214

Ненавистный, Двойной обманщик — названия комедий Менандра.