Капитан Семакин спал. Трепетали крылья широкого короткого носа. Рука колыхалась в проходе между креслами «Ракеты». «Рассвистелся!» — подумал Попов, косясь на маленькую, уютно скорчившуюся фигурку инспектора. Сам он мучительно завидовал людям, умеющим устраиваться так вот, в любых положениях. Ишь, посвистывает! Попов заворочался, как бы случайно подтолкнул плечом Семакина. Тот пожевал губами, гукнул хриплым командирским тенорком: мма?! И снова засвистел, перевалив голову на другое плечо. Следователь вытянул журнал из рук дремавшего в кресле справа эксперта. Но читать не стал. Эх-ха-ха-ха… Поди ж как не везет — в командировку по такой жаре. Попов сунул журнал на колени эксперту и потащил из портфеля пухлую, засаленную книгу, которую подарил ему районный прокурор, провожая на новое место работы. Попробуй сыщи такую! Даже почитать не давал.

А. М. Яковлев. «Расследование убийств».

Он рассеянно перекинул несколько страниц. «На месте происшествия, как правило, имеется труп или его части». О господи!..

Попов перечитал протокол, усмехнулся: ну грамотей! «Находится» да «находится»…

— Ясненько! Все ясненько! — возбужденно потирал руки судмедэксперт — полный кудрявый парнишка. — Отравили, отравили старичка. Вон из стакана-то попахивает! Синильная кислота или циан.

— Не суетись ты! — оборвал его Попов. — Ясно ему все. Может, и кто отравил, скажешь?

Эксперт притих.

Следователь написал постановление на экспертизу трупа, поднялся.

— Везите его в морг. Вечером вскроем. — Он обратился к Семакину. — Что уборщица говорит?

— Я тем утром припоздала немножко — внучка у меня хворает. Пока я с ней возилась, кормила да к соседке ее отводила. Мы ведь вдвоем с ней живем, дочь с зятем все по стройкам колесят. А я так — здесь родилась, здесь помру. Всяко бывало — и сладко, и горько, — а все родное место. Да что это я? Так вот, припозднилась немножко. Я пенсию получаю, а тут подрабатываю. Утречком пол вымою да опять к внучке бегу. Пришла я, как бы не соврать, минут десять девятого. Фотография-то в одиннадцать открывается, да Сергей Григорьевич больно строг был: чтобы к восьми часам на работе, как штык. Сам проверял, бывало. Мы тебе, говорит, Килина, за то и деньги платим, чтобы ты трудовую дисциплину не нарушала. Работы у тебя не ахти как много, так ты у меня смотри — чтобы вовремя на работе быть! Вот четвертый год работаю. Ничего, думаю, не заметит небось! Пришла, ключ у меня свой был, замок им открыла. Отомкнула, значит, сигнализацию отключила, зашла. Ведро в сенках взяла, за водой на колонку сходила. Обратно-то захожу, прямо в помещение само, и к столу иду — я всегда с того угла к дверям мыть начинаю. Вдруг вижу: лежит кто-то. Я не разобрала сначала, испугалась, ведро поставила, потом смотрю: ботинки-то вроде как Сергея Григорьевича. Чудные у него ботинки были. Чегой-то, думаю, он там лежит? Не уж пьяный вчера напился, здесь спать и остался? А Нина замкнула его да домой ушла?

Нет, уж чего нет, того нет. Не был он пьяницей, врать не буду. Только два раза его за время, что здесь работаю, пьяным видела. Помню, иду как-то раз вечером, в десятом часу (фотография у нас в восемь закрывается), и Сергей Григорьевич не задерживался никогда, а тут смотрю: свет горит. Аи забрался кто? Захожу, дверь дергаю — заперто изнутри. Я давай стукать. «Кто?» — спрашивают. Откликнулась я. Нина дверь открыла, впустила. Выпивши сама. А за столом Сергей Григорьевич сидит. И — мать-мать! мать-мать! В жизни такого мату не слыхала. Ну-ко прекрати, — говорю. — Если жены не стесняешься, так я тебе и вовсе, между прочим, чужая. И потом я человек больной, пожилой, ты меня уважать должен. — Замолк он. Потом налил в стакан водки, тихо так говорит мне: «Руфа! Иди выпей, радость, со мной». Тут Нина к нему кинулась. «Какая это тебе Руфа! Налил шары-то… Тетя Катя это, уборщица». А потом мне говорит: «Вы, тетя Катя, идите, выпил он сегодня, бормочет невесть что. Уложу его здесь — пускай проспится». Прихожу на другой день, а он спит тут же, на полу. Разбудила я его, а он на часы сразу глянул: поздненько, дескать, Катерина Андреевна, на работу явилась… Ну, ладно.

А в другой раз — вот недавно совсем, в День Победы. Вечером-то, в праздник самый, сижу я дома, вдруг слышу — шумят. Выхожу, глядь: расположились у меня на крылечке вино пить Сергей Григорьевич да Славка Додон, полудурок наш городской. Поздоровалась я, говорю: «А чего, Сергей Григорьевич, не в клубе? Там культурно, и вам, как человеку фронтовому, почет будет». А он отвечает: «Да был я там, надоело, решил вот… с народом соединиться!» Ничего себе, думаю, народ! Ушла. Часа через два выхожу — лежат на крыльце, голубчики. Ну я Сергея Григорьевича в избу утащила, а Додона в сенки. Утром встал: «Спасибо, Катерина Андреевна!» — и ушел. И месяца после того не прожил.

А сегодня-то? Так вот. Подошла я к нему, ну, думаю, разбужу. А сама боюсь: опять ругаться станет, что на работу опоздала! До руки-то у него дотронулась… ох! Заверещала, как ветром меня оттуда выдуло…

Гостиница находилась на втором этаже большого деревянного дома. На первом этаже был продмаг, который открывался, как ни странно, в семь часов. Комната, куда поместили Попова с Семакиным, располагалась над подсобными помещениями магазина, поэтому проснулся Попов от голосов:

«Лиза, Лиза! Фактуру куда положила?» — «На столе, на столе, под стеклом!» — «А ты отфактуровала?» — «Отфактуровала, отфактуровала». — «А мне сделала, что я просила?» — «Сделала, сделала. Я тебе сделала».

Попов фыркнул, покосился на Семакина: вот человек! Спит себе… И потащил из пачки сигарету. Закурил. Да. Повезло тебе, Юра, с этим делом. Теперь что ж — не откажешься, ясно. Попову стало вдруг отчаянно жалко себя, прямо хоть плачь. Надо же было, дураку, согласиться, когда на это место сватали.

После окончания юрфака Попова направили работать следователем районной прокуратуры в маленький городишко — чуть побольше этого. Работал ни шатко ни валко, постепенно вникал в работу. Сложных дел не случалось, и он был премного этим доволен: меньше спросу. Женился на маленькой врачихе из райбольницы, перебрался из общежития в комнату. Начал подыскивать себе место поспокойнее и поденежнее — там же, в городке, — как вдруг неожиданный случай перемешал карты: Попов раскрыл убийство. Дело действительно было сложное. В драке возле клуба ударили ножом в спину восемнадцатилетнего учащегося ПТУ Борю Максимова. Он умер через два часа, не приходя в сознание. В раскрытие преступления Попов плохо верил — слишком много народу участвовало в драке с той и с другой стороны. «Выполню все следственные действия, а кончится срок следствия — приостановлю дело», — так он думал. Однако повернулось иначе. Однажды ему позвонил начальник районной милиции — ну-ка зайди!

В кабинете, кроме майора, сидели начальник уголовного розыска и низенький, курчавый, горбоносый пацан. Попов сразу узнал его — как же, знаменитый Жека. Здравствуй, дорогой! Хитрый, озорной, пакостливый, Жека был кумиром городской шпаны.

Сколько его ни подозревали в мелких кражах, драках, неизменно выворачивался. Майор пригласил Попова сесть и, взяв со стола аккуратно выточенную финку с наборной рукояткой, обратился к Жеке:

— Вот этой финкой вы, Фарафонов, двенадцатого мая сего года возле клуба убили гражданина Максимова.

— Не убивал я! — заверещал Жека. — Пошли вы все! В Верховный Совет напишу! Пусть вас самих посодют! Не убивал я никого!

Начальник посмотрел на Попова. Тот пожал плечами.

— По нашим сведениям, — внушительно заговорил майор, — нож в тот вечер был только у него. Вот. Ты — следователь, решай.

Попов встал, пошел к двери.

— Куда ты? — всполошился начальник.

— К дежурному, — ответил Попов, — за протоколами задержания. Я задерживаю вас, Фарафонов, по подозрению в убийстве.

Почти трое суток он и начальник уголовного розыска искали доказательства причастности Жеки к преступлению. И нашли. На третьи сутки они привели на очную ставку парня, которому Жека после драки показывал окровавленный нож и хвастался, как он ловко «замочил» пэтэушника.

Потом Попов с удивлением вспоминал эти трое суток, когда он искал доказательства. «Что это на меня вдруг нашло?» — думал он. Была какая-то сосущая ярость, ожесточение в работе, черт знает что еще. Он и радовался, и пугался этих непонятных чувств.

О Попове заговорили. На семинаре следователей области его просили рассказать о том, как он раскрыл убийство. О нем с похвалой отозвался прокурор области. Потом вызвали в областную прокуратуру, и начальник отдела кадров предложил перейти на работу в областной аппарат как опытному, перспективному товарищу. Пообещали комнату. Попов согласился. Однако дома стал раздумывать: а ладно ли будет? Сидеть да сидеть бы здесь, тишина, рыбалка, вон по профсоюзной линии на комбинат работать зовут и квартиру обещают. Жена обрубила все концы.

— Ну и сиди здесь! — заявила она. — В глуши-то, корми комаров. На повышение идешь, не понимаешь, что ли? Комнату, прописку дают, чего думать, не знаю. Ребенка в английскую школу отдадим.

Сейчас, лежа на узкой гостиничной коечке, Попов вспомнил эти разговоры и печально улыбнулся. Хорошо ей говорить, а вот ему теперь каково? То ли дело оперу — спит себе! Он поглядел на Семакина и вдруг уловил чуть заметное дрожание ресниц — инспектор тоже не спал. Тогда следователь спустил худые ноги, прикоснулся к холодному полу пятками, похмурился и бодро крикнул:

— Вставайте, товарищ! Как можно спать, когда борьба с преступностью вступает в завершающую фазу? Не понимаю.

Семакин открыл глаза и забурчал, глянув на часы:

— Вот. Разбудил, понимаешь. Сам-то когда успел выспаться?

— Всегда на посту. Как огурец. Являю образец идеального сыщика.

— Не ври. Сыщик — это я. А ты — следователь. Прошу не путать.

За завтраком инспектор сказал:

— А я рано проснулся сегодня, раньше тебя, пожалуй. Засели в голове эти старики. Ну какого черта от них надо было?

— Да… Люди тихие, незаметные. Зачем?

— А интересные, между прочим, — оживился Семакин. — И Нина Федоровна, пожалуй, не так проста. Ты на вскрытии татуировку у нее видел?

— Нет, — покачал головой Попов. Он ушел вчера со вскрытия трупа Макуриной. Застеснялся.

— Занятная татуировочка, — сказал Семакин. — «Я твоя, Гено» там вытатуировано. В весьма пикантном месте. И старик тоже с татуировкой. На ногах — «Они устали», на ягодицах — кошка с мышью. Типичная уголовщина. И что делать, ума не приложу. Когда же теперь этот лысый с металлоискателем приедет?

— Ну зачем ты так? — обиделся за Михайлюка Попов.

— Да не обращай на меня внимания! — Семакин допил газировку, поднялся. — Пошли!

В отделе милиции Попов пробыл недолго. Семакин сразу ушел куда-то с начальником уголовного розыска, а следователь послонялся среди суетящегося милицейского люда и пошел на речку. Разулся, поболтал ногами в холодной еще воде. Потом пошел на пристань встречать «Ракету». Она пришла в одиннадцать, но криминалиста среди пассажиров не было. Попов побродил по магазинам, купил дочери матрешку, себе книжку и снова поплелся в райотдел. Там его встретил сияющий Галушка.

— А мы уж вас шука-али, шука-али, — запел он, — весь город избегали. Где-то, думаем, товарищ следователь из области запропал. А они по магазинам ходят, прохлаждаются. Ну-ну!

Галушка завел следователя в кабинет и торжественно доложил:

— Вот, товарищ Попов! День-ночь не спали мои люди, весь город перевернули, а нашли!

— Что? Кого нашли? — встрепенулся Попов.

— Человека одного! — приблизившись к Попову, возбужденно зашептал майор. — Весьма ценные показания дает!

Он выбежал из кабинета и сей же момент вернулся обратно, пропустив вперед сгорбленного старика.

— У меня дом рядом с фотографией стоит, через дорогу. Я вечерком на лавочке сижу, народом любуюсь. Днем-то пыльно, а вечером — благодать божья. И вчера сидел. Около девяти, темнеть уж стало, открываются это двери фотографии, выходит оттуда Нина Федоровна. Я с ее мужем-то, Сергеем, еще по заготовкам вместе работал, хорошо обоих знаю. Знал, вернее. Чего это она, думаю, одна, куда Серегу своего девала? И что в темноте делала — минут двадцать, как свет там потушила. Только подумал, глядь: выходит мужчина из дверей. Я сразу его за Серегу не признал: одет модно, костюм серый, рубаха… нет, не помню, какая. Вернее, не разглядел: темно уж было. Закрыла она двери на замок, огляделась кругом, потом парень ее за локоть взял и — пошли по улице. Я аж затрепыхался весь. Ну, думаю, Сергей, открою я тебе глаза! Нинка-то твоя гулевана завела! Да молодого! Ишь, воркуют! Навострился, значит, я. А они пошли. Да не той дорогой, куда она домой с работы обычно ходит, а в другую сторону, к логам. Вот, думаю, неймется людям. Так и ушли.

…Мужчина-то? Нет, не запомнил. Лицо вообще не разглядел: темнеть стало, я уж говорил. Сам темноватый вроде. Нет, не старый. Лет под тридцать. А может, под двадцать, леший их разберет, молодых-то. Не наш, кажись. А может, и наш…

Утром на совещании Семакин предложил:

— Надо Додона допросить!

— Какого Додона? — не понял Попов.

— А мужика, с которым Макурин в День Победы у уборщицы на крыльце водку пил. Друг его, выходит. Может, знает что.

Через час к Попову привели Славку Додона. Так называлось пухлое, тусклое, безумное от пьянства существо, на все вопросы монотонно бубнящее: че? но? ково? отвяжись! не знаю! никово не знаю! отвяжись!

Попов покачал головой: ну и дружок был у покойника.

Додона отпустили. Виновато сутулящийся в углу Семакин хлопнул себя по колену:

— А ведь он это… в День Победы в клубе, на встрече фронтовиков был, Макурин-то! Участвовал, выходит. Так, может, нам оттуда и начать?

— Откуда?

— Ну, с военкомата, что ли.

— Верно, верно! — оживился Галушка. — Он там на учете должен стоять. Позвоню-ка я. Хотя нет, схожу сам. Вы посидите, я быстро.

Он вернулся через полчаса — красный, запыхавшийся. Вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги.

— Вот, значит, так: Макурин Сергей Григорьевич, десятого марта семнадцатого года рождения, уроженец деревни Валёнки Ярославской области, старший лейтенант в отставке. Уволен вчистую в сентябре сорок третьего, в связи с контузией. Награды: орден Красного Знамени, Красной Звезды, медали «За отвагу», «За оборону Москвы»; пятнадцатого ноября сорок третьего принят на учет нашим военкоматом. Работал вначале заготовителем в заготконторе. С тысяча девятьсот пятьдесят шестого года — в фотографии. Женат с тысяча девятьсот пятьдесят третьего.

— Не густо, — протянул Попов, — да, не густо. Надо людей искать. Людей, понимаете?

— Да как же не понимаю? — ответил майор. — Поспрошал я их. Указали мне одного человека, послал за ним. Он как раз в те времена в военкомате работал.

Начальник отдела милиции в районе, куда приехал Семакин, — молодой щеголеватый капитан, — стоял перед ним и устало повторял:

— Да нет у нас такой деревни. Нет, понимаете?

— Да как же нет? — недоумевал Семакин. — У меня паспорт есть, в нем написано. — И он протягивал паспорт Макурина.

— А я говорю — нету Валёнок. Зелёнки — есть, а Валёнок — тю-тю, это уж извините.

— Не может такого быть. В паспорте ясно написано. Может, была, да ликвидировалась как-нибудь, — снова бубнил Семакин.

Наконец начальник райотдела не выдержал, лицо покрылось пятнами, он вышел на середину кабинета и сказал:

— Посмотрите на меня внимательно.

Семакин посмотрел.

— А теперь скажите, похож я на идиота или нет?

— Нет. Не похож, — искренне ответил инспектор.

— Еще вопросы есть?

— Нет у меня больше вопросов. — Семакин поплелся к двери.

В гостинице он лег на койку, прижался горячей щекой к свежей прохладной наволочке. «Эх, Миша. Не фартит тебе, друг-товарищ. Надо же, приехал в деревню, а ее, оказывается, и в помине нет! Да, потратили вы, капитан Семакин, государственные денежки ни за что ни про что, никакого толку от вашей командировки. Да и этот тоже хорош! — вдруг разозлился Семакин на начальника отдела, — заладил свое: Зелёнки да Зелёнки! Нужны они мне. Хотя…»

Семакин вскочил с койки, вынул из портфеля чистый лист бумаги, и, усевшись за стол, написал: «Зелёнки». Приписал к букве «З» палочку. Получилось «Велёнки». Тогда он осторожно пририсовал палочку к «е». Оставалась только петля. Капитан долго осторожно подчищал ее бритвочкой, затем отодвинул лист на середину стола. Вот оно что! Ловко, ничего не скажешь. И быстро. Раз-раз — и нет уже на свете уроженца Зелёнок, ищи его свищи, хоть во всесоюзный розыск подавай.

Инспектор попрыгал по комнате: «Пам-пам-пам, однако вы неглупы, капитан Семакин, пора бы вам и майором быть!» Затем пошел на автобусную станцию — узнавать расписание маршрута до Зелёнок. А утром сел в глубокое кресло автобуса и полетел по чистому, умытому ночными дождями шоссе.

С вокзала Семакин позвонил Попову. Пока рассказывал, слушал в трубке его дыхание — тяжелое, прерывистое. Когда капитан закончил, следователь сказал:

— Да-а. Интересно, интересно. Ты приезжай ко мне теперь, сразу. У меня тоже кое-что есть.

Трамвай был почти пустой. Семакин сел возле окна. Сзади копошились, усаживаясь, две старушки. Капитан ерзал на сиденье, нервно потирая ладони. Он вообще плохо переносил дорогу. Сейчас его лихорадило. Что ж, выходит, и у Юрки чего-то прояснилось? Может, он уж и знает, куда Макурин девался и кто под его именем существовал? Так ведь и этого мало. Надо еще и женщину установить и — главное — кто их убил? Ох-хо.

В кабинете Полова было прохладно, крутился вентилятор. Следователь встал, пожал Семакину руку, с шумом подвинул стул.

— Рассказывай давай! Подробнее, подробнее! Чего там — по телефону.

— Да ну! — отмахнулся Семакин. — Подробности потом. Давай скорее, что у тебя есть.

Следователь открыл сейф, вынул дело, вытащил из него бумажку, протянул:

— Постой-постой, — сказал Семакин, — чего-то я уловить не могу никак. Ну, газета. Ну, сорок третий год. Что дальше?

— Вот я думаю: нельзя ли через эту газету по дате на след выйти? Версия такова: если золото завернуто в газету, датированную октябрем сорок третьего года, значит, с какими-то отклонениями, мы можем предполагать и время приобретения этих золотых вещей неким Иксом. Теперь-то мы точно знаем, что убитый — не Макурин. Надо попробовать его следы здесь разыскать. Я думаю, золотишко он здесь, в городе, раздобыл, по России ему с таким товаром таскаться никакого резону не было. Понял?

— Понял. — Семакин насторожился, подобрался.

— Придется тебе, Михаил, завтра в архив садиться. Столько золота — где-то непременно должен он был наследить. Перелопатишь все розыскные дела за конец сентября, октябрь, начало ноября сорок третьего года. Только в корень смотри, понял? И — мысли, мысли.

С утра следующего дня Семакин принялся листать толстые и тонкие папки архивных дел. Работал спокойно, упорно, не пропуская ни одной бумаги. Чесал голову — вот тебе на, думал, что в войну и преступлений-то не было, одни воевали, другие работали до упора, когда же было безобразничать? Однако дела попадались всякие. Но большой прибылью в них не пахло. Попалось одно дело о крупной растрате. Семакин помялся-помялся над ним и отложил: нет, не то. Придя в архив на третий день, капитан сел за стол и задумался. Это что же такое получается? Где концы искать? Какую аферу человек сотворить должен, чтобы за неполных два месяца такой капитал сколотить? Крупное хищение со злоупотреблением служебным положением? Нет, не было у него на это времени, такие вещи годами делаются. На кражах тоже больно не разбогатеешь. Что же тогда, что?

Семакин вздохнул и взялся за следующую папку.

Дальше шли списки. Напротив каждой фамилии стояла палочка и надпись: «Отработан». Затем была подшита справка:

Семакин потер заполыхавшие вдруг щеки. Да, такое сотворить надо. Убили мужиков, а хлеб — фюйть! За золотишко можно его загнать тогда было, слов нет. Только кому? Отчаянные, видать, волки были, ничего не боялись. Он перевернул страницу.

План был аккуратно подшит снова с галочками: «Выполнено», «Отработан», «Не представилось возможным ввиду длительного отсутствия».

Горячо, Миша, горячо! Страшно хотелось курить, но Семакин не мог заставить себя оторваться от папки. Листал, листал, снова листал… Вот!

Опять списки, проверки, заявления, сообщения, рапорты, справки. А это что? Ну-ка, ну-ка…

То, что он увидел, превзошло все его ожидания. Воочию, будто в театре, представилась описываемая документом сцена, только лица персонажей проявлялись нечетко, черты их были неясны, расплывчаты, словно стертые временем.

«Старший лейтенант! — зазвенело в мозгу Семакина. — Появился, голубчик. Что же дальше-то?»

Семакин оторвался от бумаги. Болел затылок. Следующая страница оказалась последней.

Попов долго читал изъятое Семакиным из архива дело, хмурился от напряжения, отчего смешно двигались острые уши. Потом сказал:

— Куда они столько хлеба могли девать?

— Ума не приложу, — развел руками инспектор.

— Не вижу я, Михаил, никакого выхода из этого дела. Разве сапожника начать искать? Ты ходил по адресу?

— И ходить не стал, — ответил Семакин. — Снесли давно эту улицу, я город хорошо знаю. Да и что толку? Ну найдем мы его, а он нам снова набрешет. Тем более — время упущено.

— Ну, не знаю тогда, — пожал плечами следователь.

— А я знаю? Ночами, если честно, не сплю — думаю. Там люди, между прочим, погибли. Да кто, может, от голода. У меня мать от него в войну умерла, а меня в детдоме еле выходили, когда сюда привезли. Я ведь ленинградский. Хотя, впрочем… никогда после того там не бывал. И хочется, да все, вишь, дела. — Он вдруг смущенно заулыбался, но тут же провел рукой по губам, стер улыбку. — Сержусь я на тебя, Юра.

— А что я могу сделать? — простонал Попов. — Мне уж теперь новое дело дали. По взяткам. Так что положение, сам видишь, ты уж извини, придется пока тебе самому.

— Как новое дело? — резко спросил Семакин. — А старое? Быстро это у тебя делается.

— Как есть! Да и если уж откровенно, не больно я в него верю, Миша.

— Вон оно что! — сквозь зубы сказал инспектор. — Верите, не верите. А людей-то убили!

— Да ты не сердись! — успокаивал его Попов. — Я помогу тебе, помогу. Ну что мне сделать, говори!..

— Ничего не надо делать! — отрезал капитан. — Я уж сам как-нибудь.

— Ну вот. Обиделся. А зря, между прочим. Дело-то все равно в моем производстве. И я занимаюсь его расследованием, как могу, конечно. У тебя что, задумки, версии есть? Что дальше-то?

— Да вот, — остывая, сказал Семакин, — адресочек один раздобыл, понимаешь. — И протянул листок.

Попов взял у него бумажку, прочитал вслух: «Майор в отставке Филимонов Илья Иванович. Ул. Клары Цеткин, дом…»

— Ну, действуй.

Филимонов жил на пятом этаже серого грязного пятиэтажного дома. Он сам открыл Семакину дверь — высокий румяный старик, с аккуратно зачесанными назад волосами, в выцветшей военного покроя рубашке. Тяжелый подбородок, крупные солдатские складки на щеках. Он угрюмо уставился на Семакина.

— Слушаю вас?

Инспектор вынул удостоверение, показал. Филимонов вроде смягчился немного:

— А, из органов? Проходите тогда.

Провел Семакина на кухню, посуровел снова:

— Почему, товарищ, запаздываете?

— Куда? — растерялся капитан.

— А вот туда! Второй год, понимаете, общественность пишет в органы письма, чтобы приняли меры к длинноволосикам, которые нарушают общественный порядок возле дома, и в подъездах, а вы и в ус не дуете! Вот, полюбуйтесь — удосужился в конце второго года появиться! Вы будьте спокойны — я этого так не оставлю, есть, есть задумка в Совмин написать. Полетят, полетят звезды!

Филимонов разволновался, трясущимися руками стал прикуривать папиросу. Семакин чувствовал себя крайне неловко. А старик все кричал про общественность, которую он возглавляет в борьбе с длинноволосыми, ничего больше не знающими, кроме как нарушать.

Наконец капитан не выдержал.

— Илья Иванович! — жестко сказал он. — Вы меня не поняли. Я к вам по делу. Как к оперативному работнику. Бывшему. Так что извините. Я передам, конечно…

Филимонов встрепенулся, замер на секунду, затем посмотрел внимательно на Семакина и на цыпочках вышел из кухни.

Появился через минуту: шею стягивал узкий армейский галстук, на плечах топорщился старый темно-зеленый китель. Встал перед Семакиным, откашлялся, сдавленно произнес:

— Я готов. Попрошу в комнату.

Выслушав инспектора, он долго тер лоб, потом закурил и сказал:

— Боюсь, что вряд ли смогу быть полезным. Я к этому делу никогда больше отношения не имел. Хотя, помню, от унижения зубами скрипел тогда — какие сволочи, а? А мы их ну ни в какую взять не можем. Неужто они снова вывернулись? Это надо же, двоих человек зараз пристукнуть! Правда, насчет того, что это обязательно та банда должна быть, бабка еще надвое сказала, тем более что молодого там видели, говорите. Вот про старшего лейтенанта вы мне большую новость сказали. Ну, ладно! Попробую, чем могу, как говорится. Есть мыслишка. Я распространяться пока не буду, получится — ладно будет, а не получится — какой с меня спрос! И то говорят, что старый конь, мол, борозды не испортит. Вы телефончик-то оставьте на всякий случай — звякну на днях, даст бог.

Семакин вернулся в управление. Надо было готовиться к министерской проверке. По правде говоря, он очень ждал звонка. Но ни на второй, ни на третий день, ни на четвертый Филимонов не позвонил. На пятый день в телефоне прошелестел тихий голос:

— Это я, майор Филимонов, не припомните, случаем?

Инспектор чуть не выронил трубку. Закричал:

— Ну, что? Как наши дела?

— Дела-то? Да так, продвинулись маленько. Надо бы нам в одно местечко вместе скататься. Возражать не будете? Полезное знакомство можете завести.

— Я сейчас, сейчас! — крикнул Семакин. — Вы откуда звоните?

— Я звоню из автомата на углу вашего здания и жду вас там же сию минуту.

— Иду! — Семакин бросил трубку и кинулся в канцелярию расписываться в книге ухода.

Скатился по лестнице, вынырнул на улицу. Тут же его цепко ухватили за локоть.

— Здравствуйте, товарищ!

— Куда ехать-то? — переводя дыхание, спросил Семакин.

— Да ехать порядком надо. За город, в Зарецк.

…Машина остановилась перед двухэтажным восьмиквартирным домом. Инспектор помог Филимонову выйти, таинственно шепнул:

— Вы уж извините, машину опергруппа ждет.

Старик выпрямился, насупился, обошел машину спереди. Остановился возле дверцы, протянул шоферу руку, гаркнул торжественно:

— Успехов вам, товарищ!

На первом этаже было три квартиры. Филимонов подошел к одной из дверей, нажал пуговку звонка. Тот звякнул коротко и пронзительно. Дверь открылась, выглянула пожилая женщина.

— Мы к соседу вашему, — сказал старый оперативник, оттирая ее плечом. — Он дома?

Женщина посторонилась, и они вошли в квартиру.

Комнатешка маленькая, низкая, с железной кроватью в одном углу и обшарпанным столом в другом. За столом сидел тощий небритый субъект и ел кильку, бросая головы и хвосты в пол-литровую банку. Рядом стояла откупоренная, но еще не початая бутылка «Вермута». Человечек был верный, сморщенный, лет шестидесяти. Увидав посторонних, он буркнул:

— Кто такие? Чего надо?

— Из органов, — внушительно произнес Филимонов. Желтые глазки хозяина метнулись на потолок и застыли.

— Насчет паспорта, что ли? Это уж у меня все в порядке, не беспокойтесь. — Он полез в карман пиджака, испачканными пальцами извлек оттуда трухлявую книжицу, протянул.

Филимонов отвел его руку, вкрадчиво сказал:

— Здравствуй, Мухомор.

Тот пристально оглядел их обоих, прищурился:

— Здравствуйте, коли не шутите. Давненько меня так не кликали. Кто такие есть? Кишка, ты, что ли?

— Худая у тебя, Мухомор, память стала, сгубил ты ее этим вот делом. — Филимонов подошел к столу, постучал пальцем по бутылке. — Негоже старых знакомых забывать. Оперуполномоченный Филимонов.

Мухомор немного помолчал, вспоминая, затем быстро вытер руки какой-то грязной тряпкой и, осклабившись, сунул старику дряблую ладошку.

— Здорово! Опять по мою душу прискакал? Как вынырнул, ей-бо. А я тут живу, ни сном, ни духом.

Старый опер глядел в окно, будто не замечая протянутой руки. Потом сказал:

— Нехороший ты, Мухомор, человек. Ты зачем мне тогда, в сорок третьем, наврал, что никакого старшего лейтенанта знать не знаешь? Правду-то закосил, а? Расскажи-ка давай, ну.

— А зачем тебе? — осторожно спросил Мухомор.

— Да мне-то зачем! — махнул рукой Филимонов. — Вот, человек интересуется. Из органов. Убийство раскрывает. Да ты не трусь, чего тебе теперь бояться?

— А я и не боюсь. Тридцать два года прошло — мне что было и что не было — все списалось. Но помогать вам не хочу и не буду. Старые, знаешь, счеты.

— Будешь. Я к тебе, Мухомор, как к человеку сегодня пришел, и это ты понимать должен. Мне через месяц шестьдесят девять стукнет, а я пять суток спать не ложился — все тебя искал да рыскал. Ты уж это поимей в виду. И человека, — он показал на Семакина, — не огорчай, ох не огорчай, большой это человек.

— А ты меня не пугай! Тогда не испугал — теперь подавно. Я, конечно, спрашивать не стану, как ты меня, старая ищейка, нашел. Я ведь — помнишь — в сорок четвертом отсюда дернул — да сел аж в Алма-Ате, по чужой ксиве.

— Я знаю, — спокойно сказал Филимонов. — Только зачем, скажи на милость?

Мухомор обмяк на табуретке, замотал головой.

— Больно боялся тогда, начальник. Уж так боялся — волком по ночам выл, грудь царапал. Через полгода успокоился маленько. Только вдруг чую — цапает меня кто-то. Да потихоньку, да незаметно, да ловко так, — обезумел я тогда, рванул отсюда через весь Союз да в Алма-Ате на первой же карманной краже и попался.

— Это я тебя цапал, — вздохнул бывший оперуполномоченный. — Не ушел — развалил бы тебя, пожалуй, данные кой-какие были.

— Пусть так. А теперь — не будет у нас разговору. Зря тревожились. Я хоть и старый, а себе не враг.

— Нет, враг! — Филимонов грохнул кулаком по столу. — Смотри, Пашка, знаешь ты меня! Тогда — ладно! Война была, всякое случалось, упустил тебя. А теперь не выпущу! Не только это — все твои дела на свет вытяну. А чем они пахнут — не тебе рассказывать. Это первое. А второе, — старик достал из кармана фотокарточку, которую взял в машине у Семакина. — Вот! Узнаешь?

Мухомор глянул на фотографию, выронил ее. Подбородок его затрясся, он пытался рукой унять эту дрожь, но руки тоже не слушались — прыгали, прыгали…

— Нн… нн… — мычал он. — Ннашли все ж таки. Не уж… за наши дела?

Филимонов кивнул Семакину. Тот вышел, принес воды. Мухомор выпил и чуть-чуть успокоился. Даже приободрился.

— Так, — пытливо вглядываясь в лица Филимонова и Семакина, сказал он. — Допустим, скажу теперь что-нибудь. Или не скажу. Толк-то будет?

— Ничего не обещаю, — пожал плечами Семакин. — Хотя, думаю, что вам есть смысл рискнуть. Это, во-первых, помощь следствию, во-вторых, чистосердечное признание, в-третьих, давненько дело было, суд может и сроки давности применить. Хотя это уж им решать, не мне. Главный козырь у вас — признание, помощь следствию.

Мухомор судорожно вздохнул, прикусил губу. Сказал глухо:

— Мне теперь даже вспоминать о тех делах страшно. Всю жизнь в страхе за них прожил — вдруг, думаю, докопается кто. А теперь вот — хоть и боюсь, а все полегшее как-то. Ну, уговор в силе, значит? — осторожно спросил он. — Насчет признания, помощи следствию и прочее. Замолвите словечко?

Филимонов вопросительно глянул на капитана. Тот кивнул.

— Чертулов, значит, я, Павел Кириллович. Из местных — все здесь жил, за некоторыми изъятиями. Я в эту блатную бучу своей волей влез. Вроде все парнишки свои были — играли вместе, тому подобное, глядь: один на фабрику пошел, другой учиться, третий в красные командиры навострился, четвертый на углу стоит, «перышком» играет — вроде меня! Компания поначалу большая была, да мы уж лет в пятнадцать на свою тропочку втроем скатились — я, Леха Чибис, да Гено Ряха (ряшка здоровая была, красная — вот и прозвали). Валька Хан нас к себе сманил — он уж тогда вовсю среди воров крутился и срок успел отбыть; в нашем дворе жил. А песни пел — плакали мы, бывало. До того любили песни его слушать — я, Леха да Гено. А он попоет-попоет, потом на лавочку с нами сядет и давай про блатную жизнь рассказывать. Скокари, домушники, ширмачи — да уж так-то они хорошо живут! Не работают, рестораны, девки — «марухи» по-ихнему. Ну, тут глазки у нас заблестели: сведи да сведи нас, Валька, на «дело». Пообещал к пахану отвести. Привел — дом двухэтажный, внизу чистенько, аккуратно все, хозяин сидит в очках, чаек из самовара попивает. Вот, — Валька говорит, — Семен Кондратьевич, — пополнение к тебе привел…

Неделю капитан наводил справки об осужденном Трушникове. Затем выписал командировку. Перед отъездом зашел к Попову.

— Мухомора допросил?

— Допросил. Да он меня, правда, не интересует теперь. Ты мне вот что, если можешь, скажи: как Чибис с Нинкой вместе оказались — вот ребус-то!

— Ничего пока не могу сказать, сам голову ломаю. Ясно одно: надо этого паразита, что их убил, искать. Искать, искать!

— А может, плюнем, а? — хохотнул следователь. — Он ведь, по сути говоря, доброе дело сотворил: таких гадов уничтожил, что и пули-то жалко.

— Видно, молодой ты еще для этой работы, Юра, — глядя в окно, произнес Семакин. — Сам не понимаешь, что говоришь. И про кого. Ведь коли он просто так, почти профессионально, двух человек угрохал, так что мы от него завтра можем ждать? Чтобы он дочку твою убил? А ему это запросто, имей в виду. И потом два убийства нераскрытых. Что люди подумают?

В управлении внутренних дел Семакину сразу выдали адрес Котырло Юрия Кузьмича, 36 лет. На всякий случай капитан решил подстраховаться. Сначала узнал и набрал номер телефона инспектора профилактики отдела милиции, на территории которого жил Котырло.

— Как же, знаем такого, — ответили, — на учете состоял, сняли мы его, правда. А что, не надо было?

— Вопрос серьезный, — сказал Семакин, — только я вряд ли на него отвечу. А вот на вашем месте ответил бы сразу. Так что вы уж себя спросите.

— Что вы лично хотите?

— У меня два вопроса. — Капитан вдруг почему-то заволновался, перешел на полушепот. — Первый: значит, как он вообще? Второй: работает где? Адрес предприятия, если возможно.

— Мужик неплохой вроде, черт его батьку знает. На меня лично он хорошее впечатление производит. Я его сам и с учета снимал, и на работу звонил, чтобы приняли, когда он освободился. Ему за то срок давали, что он парня возле кинотеатра избил, когда тот к жене его стал приставать. А пока он сидел, жена к другому ушла. Сильно переживал сначала, а теперь полгода уже, как снова женился, у его матери живут. Работает шофером в автобусном, а жена — продавцом в «Гастрономе», в бакалейном отделе. Она в положении у него, но не в декрете, я позавчера в магазин заходил, видел, работает еще. Если хотите ее увидать, я скажу, как к магазину проехать.

— Нет, пожалуй. Не хочу беспокоить. Лучше скажите, как их дом найти.

На звонок инспектора дверь открыла щуплая старушка, подслепо моргающая, седая.

— Вам кого?

— Мне бы гражданина Котырло, здесь живет, кажется?

Старушка прошла в конец коридора, приоткрыла дверь, крикнула:

— Юра! Вставай! К тебе!

В ответ послышалось:

— Бу-бу-бу… не могла сказать… бу-бу… ишачу… поспать не дадут…

Из комнаты выскочил лохматый детина, вытолкал мать из коридора, подошел к двери:

— Я Котырло. По какому вопросу?

Семакин предъявил удостоверение. Тот внимательно просмотрел, отдал.

Они прошли в комнату. Котырло сгреб с дивана одеяло с подушкой.

— Садитесь! Чем буду полезен? Вопрос попутно — корзинку собирать или нет? А то я матери скажу, она живо.

— Ну зачем так? Не надо никакой корзинки. Я ведь к вам, можно сказать, просто так пришел.

— Ах, просто та-ак! Ну, люди добрые, глядить на меня, смейтесь — милиционер ко мне в гости просто так пришел! Може, мне и горилки принести? — На лбу Котырло обозначилась недобрая складка.

— Чего вы кипятитесь? — нахмурился капитан. — Чуть на стенку не лезете.

— Полезешь тут. Как освободился — покою не дають: судимый да судимый! То участковый, то из розыска, вот как вы, лезуть, да еще на работе кадровик всю плешь переел: неи-искренний ты, Котырло, какой-то, откройся мне, може, полегчае. Тьфу! — Он развернулся и бухнул по стене кулачищем. — Щоб вы здохли!

— А ну сядь! — крикнул Семакин. — Чего тут расстукался! Я ради тебя за тыщи километров сюда примотал, а он, гляньте, какой петух! Да откуда ты можешь знать, зачем я пришел?

— А вот я и думаю, — глухо сказал Котырло, — шо я вам — бутерброд с медом, шо ли. Своих мало — аж с другой области приихалы, на Юру Котырло такого поглядеть.

— Вы не обижайтесь, Котырло. Я по важному делу приехал. Лично вы к нему отношения не имеете, я думаю. Просто кое-каких людей вы знали, так об них хочу спросить.

— Каких людей? В чем дело?

— Нас интересует личность Трушникова Геннадия Фролыча — помните? Он в колонии в вашей бригаде работал. Или числился, не знаю.

— Постой, постой. — Котырло вдруг успокоился, сел на стул, обхватил спинку. — Это вы не про Генку ли? Так бесплатный ваш номер, товарищ, помер Генка, от желудочной язвы, я точно говорю.

— Да это я знаю. Нам теперь важно выяснить его окружение: с кем связи поддерживал, разговоры вел, друзей его, короче. Поможете?

— Ну, если так. — Котырло встал, заходил по комнате. Несмотря на огромное тело, двигался он плавно и мягко. — Расскажу нашу тамошнюю жизнь. Службишка-то у вас трудная. Это же надо же куда притопал!

— Всяко бывает, — сказал Семакин. — Раз на раз не приходится. А вообще — трудная, да. Не легче твоей, пожалуй. Только на тебя, я думаю, так не ухают, как ты вначале на меня заухал.

— Тоже ухають, — виновато усмехнулся Юрий. — Горять нервные клетки, зараза! Ну, слухай!

— Я отбывал наказание совместно с Трушниковым. Емкий был мужчина. Настоящий вор. Я, правда, не больно со всей этой блатной шайкой-лейкой знался. Случайным, можно сказать, человеком в колонии себя чувствовал, все ходил, переживал. Никогда в жизни не думал, что могу человека беспощадно бить. Шо тогда на меня нашло, сам не знаю. Сильно Гальку любил, ревновал ко всем, а тут этот сопляк. А она-то сама, подлюка… Ладно. Не будем это вспоминать. Вот, отбываю я наказание — все, как положено: на работу хожу, режим соблюдаю, в пакости никакие не лезу. Меня в бригадиры ставять. Кое-кто шептался по углам: шу-шу-шу, мол, Котырло в начальство прет, надо бы ему устроить, но в глаза не говорили, помалкивали: кому охота потом всю жизнь на лекарства работать! Вон кулак у меня какой, нехай попробуют. Сунули мне этого пахана в бригаду, век бы его не видать! Сначала вообще на работу не ходил, потом дядя Костя, мастер наш, усовестил его вроде: стал с нами на лесосеку таскаться. Да только проку нема! Сидит у костра, баланду травить. Народ в бригаде разный был — блатные и ничего ребята. И был у нас такой Витька Пеклеванов, вот он и ходил у пахана в адъютантах. За разбой сам сидел. Уж так он возле него крутился — и поднесеть, и принесеть. Вечером, если в карты не играють, на нары сядуть и шепчутся. Уж о чем они там шептались, черт их батьку знает. Он сам, Витька-то, хитрый такой, смурной парень был, не ходил, а шнырял. И глазами, бывало, шнырк-шнырк! Когда у Трушникова стало желудок прихватывать, Витька этот все возле него в зоне крутился. И вот — увозить пахана в больницу нашу. Свалился с приступом.

А слухи-то идуть: все, дескать, конец пришел Гену, недолго протянеть.

Вот тогда-то и с Витькой случай приключился.

Он отпросился на пилораму, за брусьями. Вдруг гляжу: бегуть ко мне, оруть. Шо такое еще? Да Графину (это мы Витьку так звали, он, как пришел, все выпендривался: я, дескать, Граф, у меня кличка такая на воле была. «Да какой ты Граф, — ребята смеются, — ты так просто, Графин!») два пальца, мол, Графину циркуляркой отхватило! Я все бросил — и на пилораму. Гляжу: Графин сидить у дверей на брусьях, белый як снег, рукой машет левой, а на ней мизинца и безымянного как не бывало: кровь хлещеть, а он визжить: «Везите меня в больницу скорее, а то кровью счас изойду!»

Отправили его. Как из больницы вышел, стал тихонький, смирный, на работе вкалывал. Ну, думаю, слава богу, вроде направляться стал парень. Освободился он раньше меня, уехал, а куда — не в курсе, я с ним на эти темы не больно балакал…

Семакин вошел в кабинет следователя важно, вразвалочку.

Поздоровался, поставил портфель, удобно сел в кресло. Нога на ногу. Закурил не торопясь.

Попов удивленно покосился на него:

— Миш! Ты чего это гордый такой? Раскрыл, что ли?

Капитан медленно кивнул.

— Ну-ка, давай, что привез! — Следователь рванулся к портфелю. Прочитал.

— Молодец. Обскакал меня, черт! Я тебя обрадовать немножко хотел, а ты — вон как.

— А у тебя что? — оживился Семакин.

Попов подал ему лист с протоколом допроса, весело сказал:

— Вот! Привет тебе от Галушки!

— Ну, как, — ехидно сказал Попов. — Ничего мы тут без тебя, не померли?

— Вот что, Юра, — задумчиво произнес капитан. — Не тебе бы этим гордиться. В ходе дознания, дознания, повторяю! — пересеклись две линии. Точка пересечения — Преступник. Одна линия идет от меня. Другая — от работников Кучинского райотдела. Не видно линии, идущей от тебя, следователя Попова. Ну, как ты на это смотришь?

— Да ты что? — смешался Попов. — Какая разница-то теперь? Главное сделано — преступление раскрыто, чего тут счеты сводить! Ты ведь знаешь, что я другим делом занимался!

— Потому и занимался, что не верил, — буркнул Семакин. — Раскроют, мол, — ладно! Не раскроют — и черт с ним! Может, и от тебя к нему еще пять линий протянуть можно было, к Пеклеванову этому.

Кровь бросилась в лицо Попову. Он подошел к окну, закурил.

— Послушай, — отрывисто проговорил он. — Только честно: а у тебя не было ни одного момента, чтобы ты подумал: все, тупик! И никаких выходов.

— Было, — бросил инспектор. — Только у меня это быстро проходит! Совести не хватает дело на половине бросить, понимаешь?! Душа за него болит. А моменты бывают, никуда от них не денешься.

Следователь молчал.

Семакин поворочался на стуле, потом с интересом спросил:

— Я вот что все хочу узнать: как на юрфаке народ распределяют? Где, кем хочет работать — это хоть спрашивают?

— Да нет, — ответил следователь. — Если здоровье есть, прямая дорога на следствие!

— Что же! Следователем поработать — дело полезное. Ну, а потом, если не клеится или душа не лежит, что, отпускают?

— Отпускают.

— Препятствий не чинят, значит?

— Нет. Не чинят.

— Ну и ладно. Ты не думай, это я так спросил. Пойду я, пожалуй. Всего! Да, адресок тебе оставлю.

Семакин достал блокнот, вырвал лист, что-то написал на нем и протянул Попову.

Следователь взял бумажку, прочитал: «Пеклеванов Виктор Анатольевич, проживает Киевская, 34, комната № 106, комендант общежития фарминститута».

С шумом захлопнув дверь, Пеклеванов вошел в кабинет проректора института по хозчасти.

— Насчет труб вызывали?

Сидящие за длинным столом оперативники встали, грохая стульями, и моментально передислоцировались: двое встали к окнам, один — у дверей. Самый здоровый громоздился за спиной Пеклеванова, широко расставив ноги. Проректор кивнул Семакину и вышел из кабинета.

Пеклеванов удивленно огляделся:

— Это еще что? Не понял, прошу объяснить.

— Объясняется все очень просто, — тихо сказал Семакин. — Вы задерживаетесь, Пеклеванов, по подозрению в убийстве двух человек, имевшему место третьего июня сего года.

Пеклеванов напрягся, сглотнул.

— С ума вы, начальники, все сошли, видать. — Он покосился на стоящего у двери. — Вот так живет человек, живет себе, никого не трогает… Это кто же вам, товарищи, такие права дал? Вы не думайте, я законы не хуже вашего знаю. Чуть не свалился с испугу, — нервно засмеялся он. — Полегче с шуточками такими.

Он хотел сесть, но Семакин, побагровев, рявкнул:

— Встать!

У Пеклеванова набухли желваки.

— Я с вами, Пеклеванов, дискутировать не собираюсь, — все еще пламенея лицом, жестко сказал капитан. — Не хотите признаваться — не надо. Без этого доказательств хватит. В соседнем кабинете следователь допрашивает студента, который дал вам циан; вы им хотели якобы крыс в общежитском подвале травить, так? Второе: по фотографии вы опознаны шофером, который вез вас на станцию в ночь с третьего на четвертое. Я не сомневаюсь, что он вас и так опознает, здорово запомнил, говорит! Третье: мы сверили отпечатки с вашей дактокарты с отпечатками, обнаруженными на лопате, найденной в огороде. Может, хватит? Учтите, поскольку преступник задержан, настоящее следствие только начинается. И еще доказательства найдем, будьте уверены!