Осенней порой, когда багрово-красная листва почти опала и из рощ потянулись дымки от костров углежогов, к приютившейся в долине деревеньке по горной дорожке спустилась молодая туристка. Ей было года двадцать два, на вид — обычная городская девушка, то ли студентка, то ли служащая какой-нибудь фирмы. Путница зачерпнула воды из речки и замерла, залюбовавшись мирным деревенским пейзажем. В сиянии ясного осеннего дня запустение и нищету скрывала густая тень, и маленькие домики не казались такими уж жалкими, их убожество заслоняла радующаяся солнцу природа.

Девушка, судя по всему, путешествовала одна, без спутников. Наверное, подобные походы она совершала не впервые — очень уж ловко сидел рюкзак на ее плечах.

— Какая красота, — вздохнула туристка и, прищурившись, оглядела крыши, над которыми вился голубой дымок. Если верить карте, поселок находился как раз посередине ее маршрута. Девушка зашагала к деревне, которая казалась вымершей. Ее нога наступила на что-то мягкое. Туристка испуганно опустила глаза и увидела валявшийся на дороге кочан капусты. Он совсем сгнил: листья почернели, и в нос девушке ударил неприятный запах. Было похоже, что кочан поражен какой-то болезнью. Оглядевшись по сторонам, туристка заметила, что все капустное поле охвачено гниением.

— Что же это такое? — изумленно пробормотала она, и вдруг чей-то голос ответил:

— Это, дочка, «мягкая гниль». Как на капусту нападет, пиши пропало.

Девушка обернулась и увидела среди грядок сгорбленную старушку. Та стояла, опираясь на палку; за спиной у нее была вязанка хвороста. Старуху от старости совсем скрючило. Видно, совсем уж плохи были в деревне дела, если такая дряхлая старушонка сама ходила за хворостом в лес.

Но девушка об этом не думала, ее заинтересовали слова крестьянки.

— Что это за «мягкая гниль», бабушка?

— Болезнь. Ею болеют лук да капуста. Микробы какие-то, что ли. Пропал, дочка, весь урожай, прямо беда.

Старуха покачала седой головой и нахмурилась. Впрочем, горестные складки были почти незаметны на обветренном, изборожденном морщинами лице.

— Жалко. А что же вы заранее не опылили поле какими-нибудь химикатами?

Девушке было жаль крестьян, но разве могла она, горожанка, понять отчаянное положение, в котором оказались деревенские. Вряд ли слово «голод» вообще входило в ее лексикон.

— Ох, как заметили, уж поздно было.

Старуха махнула рукой, словно вспомнив, что жаловаться чужому человеку все равно без толку, подтянула повыше вязанку и заковыляла к ближайшему дому. Туристка отправилась дальше; путь, который предстояло пройти, занимал ее больше, чем какая-то капуста.

День клонился к вечеру, но небо по-прежнему было ясным, легкие белые разводы облаков, словно размашисто нанесенные кистью, предвещали прекрасную погоду.

Деревня осталась позади, теперь девушка шла по краю болота, через лес. Здесь, внизу, было тихо, но наверху, наверное, дул ветерок — верхушки деревьев слегка шелестели. Временами плеск речной воды слышался отчетливее, и казалось, что это человеческий шепот.

Дорожка плавно поднималась вверх. Полоса неба сузилась — долина осталась позади, и теперь склоны гор сдвинулись ближе. Отсюда было уже недалеко до перевала.

Дорожка была присыпана палой листвой, она еще не пожухла, не успела утратить свою осеннюю пестроту. В глазах рябило от желто-красных пятен, от ярко-синего неба. Когда девушка раздвигала ветки деревьев, на нее падали последние листочки.

Она разгорячилась от ходьбы, дыхание участилось. На душе было легко и радостно. Она совсем не боялась бродить по этим глухим горам одна.

Знакомые много раз советовали ей поостеречься и не бродить в одиночку, но девушка ничуть не опасалась жителей гор. Она считала, что даже горожанин в этих благословенных местах становится чище душой.

Конечно, маловероятно, что прелести природы способны до такой степени менять человеческую натуру, но девушка ходила в горы, чтобы очиститься духом от городской скверны, и поэтому ей казалось, что каждый попадающий сюда хотя бы на время делается лучше. И надо сказать, что до сих пор ей ни разу не приходилось раскаиваться в своем оптимизме.

Иногда что-то шуршало в траве или вздрагивали ветви, но то были птицы или безобидные лесные зверьки. Временами девушке встречались лесорубы, углежоги или охотники, но они ей не докучали. Скорее уж приходилось опасаться своего брата туриста, обшаривающего незнакомку любопытным взглядом.

Вдруг шум речки стал громче — стих ветер. Плеск воды еще больше подчеркнул царившую вокруг тишину. Впереди, в кустах, раздался шелест. Думая, что это заяц или обезьянка, девушка повернула голову — и замерла от ужаса. Возле дерева стояло какое-то невероятное, жуткое существо. Оно все было зеленое, лишь на черном лице свирепо светились белки глаз. В руках чудовище держало нечто вроде палки. Взгляд его неотрывно и злобно следил за девушкой.

Парализованная страхом, она не могла ни пошевелиться, ни закричать. Но страшилище, похоже, тоже пребывало в растерянности.

Вот оно тронулось с места и, покачиваясь, двинулось к девушке. Вытянуло вперед лапу и прохрипело:

— Есть… Дай еды…

Оказывается, это человек! Но как мало походил он на тех путников, что изредка встречались туристке в горах. От всей его фигуры исходила какая-то звериная угроза. Услышав человеческий голос, девушка очнулась.

— Помогите! — закричала она в ужасе.

Незнакомец вздрогнул.

— Ты что?! — оторопело рявкнул он и бросился к ней.

Девушка кинулась бежать. Спасение виделось ей только в одном — добежать до той самой деревни, мимо которой она совсем недавно прошла.

— Стой! — донеслось сзади, и послышался топот ног. «Догонит — убьет!» — одна эта мысль владела девушкой, ноги сами несли ее вниз по дорожке. Вон впереди уже болото, теперь пробежать через рощу, а там и деревня! Только бы добежать, только бы добежать!

Безумная гонка продолжалась. К счастью для девушки, чудовище, кажется, было ранено — оно понемногу отставало.

Показалась окраина деревушки. Но расстояние все еще было велико, и девушку охватило отчаяние — ей казалось, что шумное дыхание все ближе и ближе.

— Помогите! На помощь! — крикнула она из последних сил. Но деревня не подавала признаков жизни. Возле домов не было видно ни души, мягкое осеннее солнце ласково освещало этот мирный уголок, далекий от потрясений и мирской суеты.

Невероятное известие об убийстве всех жителей поселка Фудо уезда Симохэй префектуры Иватэ поступило в полицейский участок Мияко одиннадцатого ноября около одиннадцати часов утра. Сообщила о трагедии медсестра, пришедшая в деревню с обычным обходом. Еще издалека она услышала лай бродячих собак, сбежавшихся со всей округи, и увидела стаю воронов, кружившую над крышами. В поселке Фудо не было ни электричества, ни телефона. Перепуганной медсестре, женщине далеко не молодой, пришлось бежать целых десять километров до своей деревни Какиноки.

Деревенский полицейский позвонил в участок и немедленно отправился в Фудо проверить чудовищную весть, прихватив с собой добровольную пожарную дружину.

Медсестра твердила лишь, что все деревенские убиты, больше от нее ничего невозможно было добиться. Но если кто-то действительно убил всех жителей поселка Фудо — а там проживало тринадцать человек, — преступление было из ряда вон выходящим. Уезд находился в самом центре горного массива Китаками, который называют Японским Тибетом; безлюднее мест не сыскать во всей Иватэ, самой малонаселенной префектуре Японии в горах: на квадратный километр приходится всего несколько жителей.

Поселок Фудо в последние годы совсем захирел, да это и понятно. Какая девушка вышла бы замуж за местного? Ведь все, что он мог предложить ей, — это непосильный труд и нищенское существование. Молодежь давным-давно уехала отсюда в город. Здесь, в умирающей деревне, ждать было нечего, и молодые уезжали искать работу и заводить семью в другие края. Сколько раз повторялась одна и та же история: сын обещает отцу жениться в городе, а потом вернуться с семьей в родную деревню, но напрасно ждут его домочадцы — когда парень приищет себе невесту, его уже никакими силами не оторвать от города. И в конце концов не сын приводил жену к родителям, а старики перебирались к молодым в город. Население сокращалось такими быстрыми темпами, что скоро поселку стало не по карману содержать собственную пожарную охрану и школу, ремонтировать дороги. Некому теперь было охранять жителей деревеньки, некому следить за их здоровьем. Лишь один-два раза в месяц сюда заглядывала медсестра из большого села Какиноки; во время очередного обхода она и обнаружила страшную картину.

Края эти издавна славились миром и покоем, более тяжких преступлений, чем кража домашней скотины, тут испокон веку не случалось, разве что подерутся между собой какие-нибудь приезжие из города. Убийство, да еще такое бесчеловечное, просто не укладывалось в голове, по любым меркам это было преступление из ряда вон выходящее. Из полицейского участка Мияко сразу позвонили в префектуральное управление, а затем сам начальник участка, собрав всех незанятых сотрудников, отправился к месту побоища.

Группа прибыла в Фудо в третьем часу. Поселок уже оцепили добровольцы из деревни Какиноки. Навстречу вновь прибывшим вышел деревенский полицейский. Увидев его мрачное лицо, начальник участка понял, что невероятное сообщение было правдой.

— В живых кто-нибудь остался? — спросил он, все еще не веря до конца.

— Убиты все.

— И дети?

— Смотрите сами.

Начальник участка огляделся. Деревенька напоминала поле боя.

Согласно регистрационным спискам, в поселке Фудо вплоть до последнего времени проживало пять семей.

Вот и все. А когда-то в деревне было тридцать дворов и около восьмидесяти жителей. Теперь здесь оставались только старики с внуками, взрослые дети жили и работали в городе.

Дома в поселке были расположены так: на северной окраине жила семья Нагаи, потом семьи Утияма, Одзава, Сэгава и Тэдзука. Посередине деревню пересекала речушка. Дома Утиямы и Одзавы стояли на правом ее берегу, а Нагаи, Сэгавы и Тэдзуки — на левом. Вдоль речки с юга на север тянулась проселочная дорога к перевалу. Домов до самого перевала в том направлении больше не было.

Тела семерых — Ёси Нагаи и одной из ее девочек, супругов Утияма, Тонэко Сэгавы и ее внука Томэо, а также Симпэя Тэдзуки — были обнаружены внутри домов. Сонъити Нагаи и его дочь Масаэ лежали в поле, на берегу речки; старуху Одзава нашли во дворе ее лачуги, она упала ничком, обхватив голову руками. Торао Сэгава встретил смерть на пороге своего жилища. Суэ Тэдзуку и ее девятилетнюю внучку убили в роще, возле речки.

У всех жителей деревни на голове и туловище были глубокие раны, нанесенные массивным рубящим предметом — топором, колуном или секачом. Голодные бродячие псы уже успели обглодать трупы.

Семьи Нагаи, Утияма и Сэгава в момент убийства, очевидно, сидели за столом — на полу валялись тарелки и остатки скудной трапезы: просяная каша, редька из супа, гречневая лапша. Скорее всего, это был ужин. В обеденное время дети находились бы в школе, да и вряд ли днем в деревне собрались бы все жители. К тому же в четырех из пяти домов на столе стояли керосиновые лампы.

Видимо, дело было так. После трудового дня крестьяне уселись за скромный ужин в семейном кругу, как вдруг на поселок напал одержимый жаждой крови маньяк. Безвольно раскинувшиеся тела крестьян, очевидно и не помышлявших о самообороне, красноречиво свидетельствовали о неожиданности и стремительности нападения. Скорее всего, большинство жителей деревни погибли, толком не поняв, что происходит. Они не успели даже испугаться.

Могло ли им прийти в голову, что кто-то ворвется с топором в их нищую, забытую богом деревню? Во всей Японии, наверное, не сыскать края беднее, чем этот, но зато тут всегда царил мир и покой.

Убийца, очевидно, действовал в одиночку — все раны были нанесены одним и тем же орудием.

Преступник, видимо, ворвался сначала в дом Утияма и убил обоих супругов, потом напал на семью Нагаи, двоих зарубил прямо за столом, погнался за Сонъити и Масаэ и настиг их в поле. Потом кинулся к дому Одзавы, но старуха заметила его и, почуяв опасность, попыталась спастись. Убийца настиг ее во дворе. Затем он оказался у дома Сэгавы. Одним ударом свалил вышедшего на крики хозяина, расправился с пожилой женщиной и мальчиком и двинулся к соседнему двору, где жила семья Тэдзука.

Видимо, в последнем доме уже поняли, что в поселке происходит неладное. Симпэй велел жене и внучке бежать, а сам попытался остановить зверя. О том, что старик не сдался без борьбы, свидетельствовали многочисленные раны на его руках и лице. Однако один, да еще без оружия, справиться с убийцей он не смог и в конце концов рухнул под ударами.

Бабушку с внучкой чудовище настигло уже в роще, у самой реки.

Убийство было беспрецедентным по жестокости и числу жертв. Прибывшая группа отправила срочное донесение в префектуральное управление полиции и приступила к поиску следов преступника и орудия убийства.

В заброшенной деревушке закипела работа: из управления прибыли группа сотрудников уголовного розыска и бригада дорожной полиции, примчалась целая толпа репортеров. Даже у видавших виды криминалистов от такого количества крови и трупов просто глаза на лоб полезли.

Бродячих псов отогнали, но над мертвыми телами уже вовсю трудились полчища муравьев; в воздухе стоял смрад. Привлеченное запахом тлена воронье взбудораженно каркало, наблюдая за происходящим с ветвей деревьев.

— Ну и запашок, — передернулся один из инспекторов, отворачиваясь от страшного зрелища и зажимая нос.

— Еще бы, столько трупов, — вздохнул другой.

— Да нет, тут еще что-то, не только мертвечина. Гнилью какой-то несет.

— Это оттуда, — ткнул кто-то в сторону поля.

— Что там, капуста?

— Да.

— А что это с ней?

— Видите, какого цвета листья? Это такая болезнь, «мягкая гниль». Сначала на листьях появляются язвы, потом черные пятна, кочан расползается и гниет. Возбудитель болезни — бактерии, которые называются эльвинии. У моих стариков на огороде тоже такая напасть приключилась… Да-а, для этих нищих мест «мягкая гниль» — страшное дело.

— Беда… Сначала урожай пропал, а потом… — Полицейские закачали головами, дивясь потоку несчастий, обрушившихся на обездоленную деревеньку.

Медицинский эксперт сказал, что смерть жителей Фудо наступила не ранее чем двадцать два и не позднее чем семнадцать часов назад. То есть преступление было совершено накануне, между пятью и десятью часами вечера.

Орудие убийства нашли на дне речки, под мостиком, между домами Нагаи и Утиямы. Это был обыкновенный топор, очевидно принадлежавший кому-то из деревенских. На рукоятке остались следы крови, но отпечатки пальцев снять не удалось.

При тщательном осмотре трупов и места происшествия выяснилось новое, неожиданное обстоятельство.

К комиссару Муранаге, присланному из управления руководить расследованием, подошел один из сотрудников:

— Шеф, не хватает одного трупа.

— Как это? Число-то ведь сходится? — непонимающе уставился на него комиссар. Муранага был простоват на вид и совсем не походил на сыщика, но мало кто в уголовной полиции мог тягаться с ним в дотошности и въедливости. В отделе его за глаза звали «Дедом».

— Трупов действительно тринадцать, но один не из деревенских.

— Да? Что, выходит, чужак затесался?

— Так точно. Количество жертв совпадает с числом жителей, вот мы и не сразу догадались, хотя по одежде заметно.

— Ну, пойдем поглядим.

«Дед» зашагал за инспектором к загадочному трупу. При беглом осмотре одуревшие от зловония полицейские не обратили внимания на одежду убитых.

Сомнение вызвала девушка, лежавшая в поле рядом с Сонъити Нагаи, — ее сначала приняли за Масаэ Нагаи. Сейчас у тела сгрудились сотрудники.

— Она вся в крови и грязи, поэтому мы сначала не обратили на нее особого внимания. Но она явно не из местных…

На вид девушке было чуть больше двадцати. Белый свитер, коричневая куртка, брюки… Удар, судя по всему, сразил ее на бегу: затылок проломлен, на спине и плечах глубокие рубленые раны, все вокруг забрызгано кровью. Она лежала ничком и на первый взгляд действительно ничем не отличалась от крестьян.

— Похоже, туристка.

— Да, принесла ее сюда нелегкая…

— Но если это туристка, у нее должна быть сумка или рюкзак.

— А вот, валялся между грядками, неподалеку от того места, где нашли топор. — Один из полицейских протянул комиссару перепачканный грязью рюкзак. Внутри оказались умывальные принадлежности и сменное белье. — В рюкзаке кто-то копался. Он открыт.

— Нет продуктов — вытащили, наверно. А какие-нибудь документы есть?

— В кармане брюк бумажник и проездной.

— Ага, значит, можно установить личность. Немедленно займись этим. Что она, одна по горам шлялась?

— Видимо, так.

— Убийце подвернулась под горячую руку случайная встречная. Выходит, кого-то из деревенских не хватает. Кого?

— Уже выяснили. Исчезла восьмилетняя Ёрико Нагаи.

— Она вчера вернулась после школы домой?

— Сейчас звонят в школу. Скоро выясним.

— Эх, хоть бы девочка была жива…

Дети поселка Фудо каждый день ходили пешком в школу деревни Какиноки, до которой было десять километров. Впрочем, и там учеников не хватало, полностью укомплектовать классы никак не удавалось. Дорога, ведущая к селу, пришла в негодность, автобус по ней проехать не мог, и детям из Фудо приходилось делать концы в двадцать километров, если считать путь туда и обратно. Особенно тяжело было зимой, когда дорогу заваливало снегом. Да и в другое время года — например, когда налетал тайфун, в горах случались обвалы: падали, преграждая путь, вывернутые с корнем деревья.

Иногда, когда дети еще сидели в школе, погода вдруг резко портилась, им приходилось оставаться на ночь в Какиноки, у родственников или знакомых. Последнюю неделю дни стояли ясные, но, может быть, девочка плохо себя почувствовала и домой вчера не пошла?

Если так, вот уж воистину — не было бы счастья, так несчастье помогло. Как бы то ни было, появилась надежда, что хоть один человек из поселка уцелел. «Дед» молил судьбу, чтобы так оно и оказалось.

Преступление совершил какой-то безумец, это не вызывало сомнений. Его топор не пощадил ни стариков, ни женщин, ни детей. Если бы Ёрико в тот момент была в деревне, ей бы ни за что не спастись от этого чудовища.

Однако в школе сказали, что Ёрико накануне, часа в два, отправилась назад, в Фудо, вместе с Томэо Сэгавой и Суэко Тэдзукой. Они учились в разных классах, но до школы и обратно всегда шли вместе.

Чем же объяснить, что Томэо и Суэко погибли, а Ёрико исчезла? Можно было предположить одно из двух: или Ёрико рассталась с ними на обратном пути, или преступник зачем-то увел ее с собой. Трудно представить, чтобы Ёрико, самая младшая из всех, отправилась куда-то одна. Группа расследования склонялась к версии, что ее похитил убийца. Мотив похищения был неясен, но до тех пор, пока труп девочки не найден, все же оставалась надежда.

После осмотра телá увезли на вскрытие в Мориоку, административный центр префектуры. В поселке осталась группа, состоявшая из сотрудников уголовного розыска, дорожной полиции и экспертов. Тщательное прочесывание местности дало еще одну важную находку. Был обнаружен труп дворняжки, видимо деревенского пса. Он валялся в лесу, метрах в пятистах к северу от деревни. Голова пса была размозжена — возможно, тем же топором, которым убили жителей деревни.

Очевидно, собака бросилась вдогонку за убийцей хозяев и здесь его настигла. Эксперты внимательно осмотрели труп и обнаружили в пасти пса человеческий ноготь со среднего или указательного пальца. Ноготь был вырван с мясом — перед смертью собака успела укусить преступника за палец. Ноготь был крепкий, ровный, с белой полукруглой лункой. Единственный след, оставленный убийцей. Но этому следу поистине не было цены. Да, верный пес, поплатившись жизнью, сумел отомстить за смерть хозяев. После убийства тринадцати человек и такого укуса преступник должен быть весь в крови.

Полицейских до слез растрогала самоотверженность дворняги; они решили, что постараются с максимальным эффектом использовать драгоценную улику, стоившую собаке жизни.

Вся полиция префектуры, разумеется, была поднята на ноги, но за сутки, прошедшие с момента преступления, злодей мог уйти очень далеко.

На следующий день в половине двенадцатого ночи был создан штаб розыска, который лично возглавил начальник первого (криминального) отдела префектуральной полиции. В группу, занятую отныне исключительно «Делом об убийствах в поселке Фудо», вошло более шестидесяти сотрудников. Несмотря на поздний час, первое совещание состоялось сразу же после того, как был издан приказ о формировании штаба. После краткого инструктажа приступили к обсуждению плана расследования. Самые ожесточенные споры вызвала возможная мотивировка чудовищного преступления.

Какую выгоду мог извлечь убийца из нападения на нищую, затерянную в горах деревеньку? Жалкое имущество крестьян осталось нетронутым. Пожалуй, единственная пропажа — это еда из рюкзака злополучной туристки.

Впрочем, то, что в рюкзаке была еда, тоже не доказано — просто логично предположить, что девушка взяла с собой в дорогу что-нибудь съестное. В мешке явно шарили, но взято ли оттуда что-нибудь? В бумажнике туристки нашли около восемнадцати тысяч иен, преступник к ним не прикоснулся — значит, убийства были совершены не с целью грабежа.

Среди погибших женщин две были молоды — незнакомка и пятнадцатилетняя Масаэ Нагаи, но экспертиза не обнаружила следов насилия. Преступник так страшно изуродовал все тела, что опознать их оказалось непросто, однако никакого намека на надругательства сексопатологического характера не прослеживалось. Значит, не сексуальный маньяк?

Была высказана такая версия: случайными жертвами оказались жители деревни, а вовсе не туристка, как предположили вначале. Преступник с самого начала охотился за незнакомкой, а крестьян, которые могли все видеть, убрал как нежелательных свидетелей.

Однако в таком случае было непонятно, почему ему понадобилось сводить счеты с девушкой на виду у всей деревни — ведь кругом столько безлюдных, пустынных мест. Да и маловероятно, чтобы кто-то гонялся с топором за двенадцатью свидетелями из-за убийства одного человека.

В итоге возобладало мнение, что преступление совершил сумасшедший или человек, находившийся в состоянии временного психического расстройства.

В самый разгар дебатов неожиданно поднял руку молодой инспектор Китано, прикомандированный к штабу розыска от местного полицейского участка.

— Извините, но я никак не могу понять одной вещи… — робко начал он, смущенный присутствием стольких асов сыскного дела. Молодому сельскому инспектору на таком совещании полагалось помалкивать. Китано поднялся с места, чувствуя устремленные на него со всех сторон взгляды.

— Ну-ка, ну-ка, — обернулся к нему «Дед», — выкладывай.

Ободренный мягким, с деревенскими интонациями голосом комиссара, Китано продолжил:

— Собаку нашли в лесу, в пятистах метрах к северу от поселка. Так?

— Так, так.

— Мы предполагаем, что преступник, убив жителей, побежал на север, там его догнала собака, и он с ней расправился. Тем самым топором. Но ведь топор-то нашли в самом поселке, под мостом! Что же, выходит, преступник после убийства побежал на север, зарубил пса, а потом зачем-то вернулся назад, чтобы кинуть топор в речку? Мне это кажется странным.

— Конечно, все было наоборот! — подхватил, не вставая с места, сотрудник криминальной полиции Сатакэ, свирепого вида мужчина, слывший в отделении большим умницей. Сослуживцы прозвали его «Чертакэ».

— То есть как — наоборот? — почтительно спросил Китано.

— Мы поспешили с выводами, решив, что собаку он убил позже всех! На самом деле собака погибла раньше, чем жители деревни.

Вырисовывалась совершенно новая версия. Труп собаки обнаружили позднее, поэтому как-то само собой сложилось убеждение, что и убита она позже остальных. Неужели это была ошибка?

— Значит, пес ни за кого не мстил?

— Возможно, мы сами все напридумывали. Неизвестно еще, деревенская ли это собака. Может быть, это бродячий пес, в горах их тьма. В поселке и людям-то жрать было нечего, какие уж тут собаки. Видели мы там хоть одну собачью будку?

— Но как же все-таки быть с орудием убийства? Топор самый обычный, крестьянский. Неужели преступник сначала прихватил в поселке топор, потом ушел в лес, прикончил пса и снова вернулся в долину — убивать людей? — недоумевал Китано.

— А кем доказано, что собаке размозжили голову этим же топором? — бешено сверкая глазами, рявкнул Сатакэ на новичка. За такую вот агрессивность его и прозвали «Чертакэ».

— Я не понимаю…

Обескураженный яростным напором знаменитого инспектора, Китано стушевался.

— В экспертизе сказано, что удар нанесен предметом того же типа, но откуда мы знаем, наш это топор или нет? Размозжить голову можно не только обухом топора, а, скажем, и дубиной, и металлической палкой, даже просто камнем, черт побери! А вдруг преступник напал на деревню, взбешенный тем, что его искусала собака?

— Но вы же сами сказали, что она бродячая…

— А он решил, что деревенская! Может, она и в самом деле деревенская, кто ее знает.

Китано молчал. Версия Сатакэ его не убедила, но он не находил аргументов опровергнуть ее. Во всяком случае, несмотря на всю свою шаткость, версия предполагала еще один возможный мотив, а это тоже был шаг вперед — ведь еще совсем недавно расследование топталось на месте.

— Его цапнула псина, отхватила ноготь, а он так разбушевался, что аж тринадцать человек порубал? — «Дед» покачал головой. Похоже, он хотел ободрить молодого инспектора.

— Дело, конечно, не в ногте, — огрызнулся Чертакэ. — Но укус мог повлечь за собой приступ буйного помешательства.

На совещании было решено вести расследование по следующим направлениям:

1. Выяснить личность погибшей туристки.

2. Искать Ёрико Нагаи. В особенности следует обращать внимание на мужчину с раной на среднем или указательном пальце, которого сопровождает девочка семи-восьми лет.

3. Провести тщательную экспертизу ногтя, принадлежащего преступнику.

4. Произвести вскрытие трупов.

5. Задерживать и проверять людей с явными психическими отклонениями.

6. Взять пробы почвы в районе Фудо.

7. Опросить всех возможных свидетелей, которые могли оказаться поблизости от поселка в момент убийства: коммивояжеров, туристов, альпинистов, дорожно-ремонтных рабочих, почтальонов, молочников и т. п.

8. Выяснить родственные и дружеские связи всех убитых.

9. Заняться проверкой бывших жителей поселка, перебравшихся в город.

Когда дела на работе стали налаживаться, Адзисава взял короткий отпуск. Он не рассказывал никому из коллег о том, куда ездил, но, когда вернулся в Хасиро, с ним была девочка лет десяти. Она поселилась вместе с ним и стала учиться в одной из городских школ.

Девочка была круглой сиротой, последнее время она жила у дальних родственников матери. Адзисава попросил, чтобы ее отдали ему на воспитание. Семья была бедная, девочка приходилась им седьмой водой на киселе, и неожиданная просьба Адзисавы, назвавшегося ее родственником со стороны отца, оказалась как нельзя более кстати. Никому и в голову не пришло усомниться в правах незнакомца, семья была рада избавиться от лишнего рта.

Девочка безропотно поехала с Адзисавой. Звали ее Ёрико Нагаи, родителей она лишилась два года назад, тогда ей было восемь лет. Их убили у нее на глазах, и с тех пор Ёрико начисто забыла все, что было до трагического события.

Однако потеря памяти никак не сказалась на способностях девочки, училась она хорошо, и коэффициент умственного развития у нее был самый высокий в классе.

Постепенно жизнь новоиспеченной семьи вошла в нормальное русло, и тогда Адзисава приступил к осуществлению следующего этапа своего плана. Точнее говоря, подготовительную работу он вел уже давно, а теперь ему просто представился удобный случай вплотную приблизиться к намеченной цели.

Эту газету основал когда-то ее отец, но от прежнего «Вестника Хасиро» осталось одно название. Томоко Оти говорила, что газета «протухла». Протух весь город, словно огромная помойная яма. Дух протеста выветрился, и «Вестник» превратился в личный печатный орган семейства Ооба, заправлявшего в Хасиро всем.

Только благодаря этому перерождению «Вестник» уцелел, да не просто уцелел, а стал одной из самых влиятельных газет в префектуре.

Хасиро недаром называли собственностью семьи Ооба. Члены этого рода занимали все ключевые должности в управлении и экономике города — от кресла мэра, в котором прочно восседал Иссэй Ооба, до руководящих постов в муниципалитете, торгово-промышленной палате, полиции, органах здравоохранения, системе образования, банках, газетах и журналах, на телевидении и радио, в промышленности, транспорте.

Город находился в самом сердце префектуры Ф. и издавна считался ее политическим, культурным и торговым центром. Со всех сторон к Хасиро вплотную подступали высокие горы, он был словно закупорен в долине, и это наложило на город свой неповторимый отпечаток; здесь имелись свои давние традиции и практически независимая от внешнего мира экономическая система.

Когда-то, еще в семнадцатом веке, у стен замка князей Хасиро возникли первые поселения. Князья богатели, и поселения разрастались. Во второй половине минувшего века в долине начали выращивать тутовые деревья, и зародилась текстильная промышленность. Шелк Хасиро был хорошо известен на рынках страны в двадцатые и тридцатые годы. Именно в тот период город сделал гигантский скачок вперед.

В конце войны большая часть построек сгорела в пожаре бомбежек, но Хасиро быстро оправился от потрясений и вскоре обрел облик настоящего современного города.

После того как в долине обнаружили богатые залежи природного газа, начала развиваться металлургическая промышленность, и край в считанные годы превратился в высокоразвитую индустриальную зону, где имелись и станкостроительные, и химические, и целлюлозно-бумажные, и электронные предприятия.

Административный центр префектуры находился в городе Ф., расположенном несколько южнее, но главным городом края, несомненно, являлся Хасиро.

Во времена сёгуната Токугава1 семейство Ооба принадлежало к низшей прослойке самурайского сословия, но после реставрации Мэйдзи2 захудалому роду, прежде не удостаивавшемуся чести даже появляться в княжеском замке, улыбнулось счастье.

Князья Хасиро в войне 1868 года поддерживали сёгуна и после поражения войск сёгуната и краха феодальной системы оказались в опале. Когда в стране вводилось новое административно-территориальное деление, правительство, памятуя враждебные действия местных князей, определило быть столицей префектуры не Хасиро, а Ф., хотя по всем показателям новой административно-территориальной единице следовало бы именоваться «префектура Хасиро».

После того как княжество прекратило свое существование, предок нынешнего мэра, Итирю Ооба, занялся крестьянским трудом. Вскоре на его земле нашли природный газ, запасы которого оказались поистине неисчерпаемыми. Итирю не упустил шанса, который подарила ему судьба. Он организовал промышленную добычу газа, скоро его дело стало крупнейшим в Хасиро, но вчерашнему крестьянину этого было мало: он не жалел средств, стремясь подчинить себе городские власти, и со временем стал безраздельным хозяином всего Хасиро.

Зарождающаяся промышленность города целиком зависела от газа, а весь газ принадлежал Ообе. Предприятия одно за другим переходили в его руки, и вот Хасиро фактически оказался личной собственностью предприимчивого дельца. Люди говорили, что город перешел от князей Хасиро к князьям Ооба. И действительно, человеку, навлекшему на себя немилость всемогущего семейства, в городе было не ужиться, так или иначе каждый житель зависел от «империи» Ооба — если не сам, то кто-то из членов его семьи.

Имя Ооба напоминало о себе повсюду — в школе, в поликлинике, при устройстве на работу. Власть рода распространялась и на город Ф.; чтобы выйти из сферы влияния вездесущего семейства, нужно было уехать в другую префектуру.

Впрочем, и в соседних областях беглец не обрел бы покоя — щупальца Ооба тянулись и туда. Могущественное провинциальное семейство пользовалось влиянием даже в столице страны — владетели Хасиро содержали в парламенте собственных депутатов.

Война дала «империи» новый толчок. Сначала концерн Ооба нажился на военных заказах, а потом искусно перестроился для нужд мирного времени. В те годы у кормила власти уже стоял нынешний глава рода, Иссэй Ооба, — он, как никто другой, умел приспосабливаться к быстро меняющимся обстоятельствам.

Залежам газа бомбежки были не страшны, а от неприятностей иного рода «империю» оберегали гангстеры клана Накато. В прошлом веке Тахэй Накато служил у князей Хасиро рядовым солдатом и дружил с Итирю Ообой. После ликвидации княжества Тахэй оказался без средств к существованию и основал в городе преступный синдикат. По мере того как увеличивалась организация Накато, росло и ее влияние в Хасиро, множились доходы. Размах операций требовал средств, но разбогатевший Итирю Ооба всегда был готов помочь старому другу деньгами. Еще бы — взамен он имел, можно сказать, собственную армию.

После второй мировой войны для Хасиро настали трудные времена: орды демобилизованных солдат и бродяг обосновались на городском вокзале, уцелевшем после бомбежек, и терроризировали горожан и проезжающих.

Жители Хасиро боялись выходить на улицу; сесть на поезд стало просто невозможно. Полиция не могла совладать с нарушителями порядка. И тогда Иссэй Ооба обратился к Таити Накато, сыну покойного Тахэя, с просьбой о помощи. Так глава клана Накато, можно сказать, обрел официальный статус начальника отряда городской самообороны. Полиция теперь не смела и пальцем тронуть никого из членов мафии. Как только сброд с вокзала начинал где-нибудь бесчинствовать, молодчики Накато оказывались тут как тут и наводили порядок, а блюстители закона бездействовали. Авторитет полиции был навсегда подорван.

При попустительстве Иссэя Ообы, якудза3 устроили на привокзальной площади «черный рынок», и оттуда их влияние распространилось на весь прилегающий район.

Очень скоро «доблестные защитники» горожан показали свои клыки. Район вокзала превратился в прибежище игроков и спекулянтов, полиция боялась и нос туда сунуть. К тому же заправилы клана поддерживали тесные связи с полицейским начальством, так что квартал стал своего рода огромным узаконенным притоном.

Якудза выполняли для семейства Ооба всю грязную работу. Мэру не приходилось мараться — к его услугам всегда была банда Накато, головорезов в ней хватало. У молодых гангстеров убить человека называлось «стать мужчиной». Все знали, что дом Ооба обзавелся собственной армией, но молчали.

Время от времени находились смельчаки, которые пытались бороться с диктатурой, но кончали такие люди плохо: один погибал в автомобильной катастрофе, другой вдруг ни с того ни с сего выбрасывался из окна, третий случайно тонул в реке. Полицейское расследование неизменно фиксировало: самоубийство или несчастный случай. Никто, конечно, этому не верил, но разумнее было держать язык за зубами, не то сам, того гляди, станешь жертвой «несчастного случая».

Сигэёси Оти, отец Томоко, владел маленькой типографией. Он начал выпускать — то один раз в месяц, то два — газету на двух страничках, в которой призывал уничтожить «Черный квартал» и разоблачал связь полиции с мафией. Свой «Вестник» он бесплатно раздавал горожанам. Такой уж это был человек — он не мог молчать. Вначале он все делал сам: и собирал материал, и читал гранки, и печатал, и распространял готовые экземпляры.

Иссэй Ооба был вне себя от ярости. До него самого газета еще не добралась, но открытое письмо руководству городской полиции о том, что оно потворствует мафии, встревожило мэра. Ведь за полицией стояли городские власти, критика адресовалась им. Это уже был открытый бунт.

Никто еще не осмеливался так дерзко выступать против хозяев Хасиро. Даже местные корреспонденты центральных газет, зная, что за неосторожность их могут исключить из пресс-клуба и тогда неоткуда будет брать материал, освещали внутреннюю жизнь города крайне «деликатно».

Молодчики из клана Накато взялись за дело. Типографию перевернули вверх дном, в станки насыпали песку. Полиция приехала, только когда якудза закончили свою работу.

Но Сигэёси Оти не отступил. И его мужество начинало находить поддержку у горожан. Читателей «Вестника» становилось все больше, росло число добровольных помощников из молодежи. У жителей Хасиро за долгие годы накопилось немало обид против семейства Ооба. Журналист купил новый печатный станок и создал настоящую редакцию — сотрудников теперь у него хватало.

Сигэёси Оти намеревался предпринять лобовую атаку на империю Ооба. Давно известно, что чем жестче диктатура, тем больше у нее тайных врагов. «Вестник Хасиро» находил поддержку повсюду. В пресс-клуб его репортеров не допускали, но они не нуждались в официальных пресс-релизах, их статьи всегда точно находили главные болевые точки города.

Как ни старались городские воротилы хранить свои махинации в тайне, правда неизменно просачивалась на поверхность. Мысленно аплодируя смельчакам из газеты, горожане буквально проглатывали статьи «Вестника», разоблачавшие грязные делишки городских властей.

Окрыленный поддержкой, Сигэёси Оти развернул широкую кампанию по борьбе с преступностью. Жизнь редактора постоянно была в опасности — он буквально ходил под дамокловым мечом.

И Оти, и его сотрудников засыпали угрозами — некоторые из журналистов даже «эвакуировали» свои семьи, тревожась за безопасность близких. Но популярность «Вестника» возрастала, вести об этом дошли до центральной прессы, с токийского телевидения в Хасиро даже приехала съемочная группа.

И как раз тогда, когда борьба начинала приносить плоды, Сигэёси Оти трагически погиб.

Дело было зимой; он переходил улицу по обледенелой мостовой, когда его сбила машина с номерными знаками соседней префектуры. В свое оправдание шофер сказал, что он впервые в этих местах и не подозревал, какая сильная здесь наледь, вот и затормозил слишком поздно. Для обвинения в преднамеренном убийстве оснований не было. Виновника привлекли к ответственности за нарушение правил движения и «преступную неосторожность».

Со смертью главного организатора кампания борьбы с преступностью заглохла, сдулась, как проколотый воздушный шарик. Горожанами овладело отчаяние: раз уж расправились с самим Оти, значит, надеяться не на что. С помощниками крамольного редактора разделались поодиночке — вскоре в редакции не осталось почти никого из них. В «Вестник» пришли люди Ооба, и газета сделалась такой же беззубой, как все прочие.

Как-то так получилось, что контрольный пакет акций оказался в руках мэра, и «Вестник Хасиро» превратился в печатный орган клики Ооба.

Когда Томоко пришла в редакцию, здесь была вотчина мэра. Наверное, хозяева города испытали особое удовольствие, принимая на работу в переродившуюся газету дочь поверженного врага.

Поначалу у Томоко еще оставались какие-то иллюзии: ей не верилось, что от прежнего «Вестника», в который отец вложил всю свою страстную душу, ничего не осталось.

Увы, ничто в сегодняшней газете не напоминало о недавнем прошлом. Возведенная отцом твердыня рассыпалась в прах, а на развалинах укрепился враг, разжиревший от неправедных доходов.

Томоко овладела та же безысходность, которую испытывали все жители города. Смерть сестры усугубила ее подавленное состояние. Правда, в гибели Мисако зловещий род Ооба, кажется, замешан не был. Старшая сестра слыла молчальницей, любила уединение, тем, что происходило вокруг, не интересовалась, жила в своем замкнутом мире. Трудно представить, чтобы кто-то мог затаить на нее зло. Компания «Сумиэ», где она работала, находилась в Ф. и с империей Ооба никаких связей не имела, так что Мисако не могла располагать какой-либо опасной для хозяев Хасиро информацией. Как бы то ни было, смерть сестры окончательно убила в Томоко решимость продолжать дело отца.

В неузнаваемо переменившейся газете Томоко вела женскую страницу, занималась вещами, совершенно ей неинтересными, и чувствовала, как безвозвратно уходит молодость. Вот она уже сравнялась годами с покойной Мисако, а подходящего спутника жизни что-то пока не было видно.

Многие ухаживали за Томоко, привлеченные ее броской, современной красотой, но ни один мужчина не тронул ее сердца. Она уже начинала думать, что здесь, в Хасиро, избранника она не встретит.

У Томоко было ощущение, что все мужчины сегодняшнего Хасиро — верные подданные империи Ооба. Вчерашние читатели отцовской газеты смиренно склонили головы перед властями.

Надо было бежать из этого города прочь — иначе впустую уйдут лучшие годы. Но мать не хотела покидать родные места, уезжать в неизвестность. Кроме Томоко, у нее никого не осталось на всем белом свете, и она умоляла дочь не менять их жизнь. Разве можно было бросить мать одну? И Томоко махнула на себя рукой — пропадай всё пропадом. Жизнь отца теперь представлялась ей каким-то инфантильным геройствованием. Ведь все так просто — держись с Ооба заодно, и будешь цел и сыт. Конечно, от такой жизни попахивает болотом, зато тишина и покой. Отец же стремился к каким-то там идеалам, вот и не сносил головы.

Если бы даже ему и удалось одолеть всемогущее семейство, неизвестно, чем бы все кончилось. Может, для города настали бы еще худшие дни. Лучше уж пусть будет одна голова, так спокойней для всех. Иссэй Ооба для Хасиро — и царь и бог. Если бы не он, город был бы повержен в хаос. Все чаще в последнее время Томоко повторяла: «Как глупо вел себя отец!» Не стало его, нарушителя спокойствия, и в городе вновь наступили мирные времена. Конечно, под затянувшейся кожицей копится гной, но снаружи по крайней мере все выглядит вполне благополучно.

В последнее время Томоко часто ощущала на себе чей-то взгляд. Кто-то наблюдал за ней, только непонятно, кто и откуда. Очевидно, следили за ней уже давно, просто раньше она не замечала.

Не очень-то приятно чувствовать, что на тебя постоянно смотрят чьи-то глаза, да еще непонятно чьи. Но в этом взгляде не было враждебности, скорее, симпатия — за это Томоко могла бы поручиться.

Однако неизвестность все же тревожила. Не раз Томоко пыталась перехватить устремленный на нее взгляд, но безуспешно.

Она убеждала себя, что ей померещилось, но инстинкт подсказывал — нет, это правда. Тут как раз все и произошло.

Некоторое время он следил за администратором центра игральных автоматов и юной хостесс издалека, но никаких контактов не обнаружил — возможно, они остерегались афишировать свои отношения. Шестьдесят миллионов стоят того, чтобы на время обуздать страсть, подумал Адзисава. Компания все-таки выплатила компенсацию, и с расследованием надо было торопиться, пока Идзаки не израсходовал деньги. Иначе, даже доказав преступление, компания понесет ущерб.

На время оставив слежку, Адзисава занялся сбором информации. Проще всего было начать с хостесс, работавших в «Золотых воротах» вместе с Сакуэ. Наверняка у удачливой соперницы покойной Акэми в клубе врагов хватало. Может быть, какая-нибудь из завистниц поможет ему проникнуть в тайную жизнь Сакуэ.

Адзисава решил сходить в «Золотые ворота». Цены в этом фешенебельном заведении были не ниже, чем в самых роскошных токийских клубах, и скромного жалованья страхового агента на столь дорогостоящее развлечение никак хватить не могло, но, как говорится, взялся за гуж… Фирма не выделила ему на расходы ни гроша, счет придется оплачивать самому, а визит в «Золотые ворота» наверняка пробьет огромную брешь в бюджете.

Адзисава намеревался посетить клуб субботним вечером. В последние годы почти во всех компаниях перешли на пятидневную рабочую неделю, и «звездный час» увеселительных заведений передвинулся с субботы на пятницу. В субботние же вечера наплыв посетителей резко сократился, поэтому, как правило, все популярные хостесс берут выходной и к гостям выпускают девушек классом пониже. В «Золотых воротах» в этот «мертвый» вечер к клиентам выходило втрое меньше хостесс, чем в будние дни.

Именно в такой вечер, рассуждал Адзисава, легче всего поговорить с какой-нибудь из менее удачливых девиц, чувствующей себя обойденной.

Расчет оказался верным. Адзисава пришел в «Золотые ворота» часов в восемь. В клубе было пусто, у стены со скучающим видом сидели хостесс — все «второго сорта».

— Добро пожаловать, — приветствовал посетителя унылый голос.

Оценивающие взгляды лениво оглядели гостя с головы до ног.

— Кого из девушек прикажете пригласить? — осведомился официант.

— Все равно. Кого-нибудь из старых, — ответил Адзисава и сел за указанный столик. В любом случае ему не привели бы хостесс из дорогих — вид у него не тот. Ему и нужна была немолодая, не слишком преуспевающая собеседница.

К его столу подошла женщина лет сорока, было заметно, что жизнь потрепала ее изрядно. Говоря «из старых», Адзисава имел в виду стаж работы в клубе, но официант, очевидно, понял его слова буквально. У этой хостесс, наверное, была целая куча ребятишек, и Адзисава с тоской подумал, что, если, несмотря на возраст, она работает в «Золотых воротах» недавно, плакали его денежки.

Женщина с безучастным видом села рядом.

— Что будете пить? — спросила она, подавив зевок. Потом, помешивая в бокале виски, поинтересовалась: — Первый раз у нас, да?

— На мою зарплату к вам не больно походишь.

— Ну и не приходили бы. Мало ли мест, где можно провести субботний вечер куда приятнее.

Хостесс протянула Адзисаве бокал, и он заметил, что взгляд у нее мягкий, усталый. Видимо, она понимала, что нет смысла тратить порох на мужчину куда моложе ее. Судя по словам женщины, ее мало волновала прибыль заведения, интересы посетителя ей были ближе. Адзисава подумал, что, может быть, ему все-таки повезло.

— А куда холостяку податься? У меня ведь даже подружки нет.

— Так вы не женаты? — удивленно подняла брови хостесс.

Адзисава кивнул.

— Не похожи вы на холостяка — уж чересчур вид у вас солидный. У такого интересного мужчины не должно быть проблем с женским полом. Зачем вам понадобилась такая старая развалина, как я?

— Разве в женщине возраст — главное?

— Да? Приятно такое слышать. А что же главное?

— Доброта и умение соответствовать своим годам. Мужчины, как вам, должно быть, известно, делятся на две категории.

— Какие? — с любопытством спросила хостесс. Умение вовлекать собеседника в разговор является непременным профессиональным качеством страхового агента. Уже трудно было понять, кто кого развлекает — хостесс клиента или он ее. Адзисава испытал знакомый азарт охотника.

— Первая категория любит в представительницах прекрасного пола лишь нижнюю половину тела, второй же дорога вся женщина.

— Интересные вещи вы говорите. А к какой категории вы сами себя относите? Ох, простите, дурацкий вопрос. Нижняя половина моего тела вряд ли могла вас заинтересовать, — невесело засмеялась хостесс.

Оба чувствовали себя так, будто знакомы давным-давно. Посетители постепенно прибывали, и «Золотые ворота» теперь больше походили на ночной клуб, чем в начале вечера.

Решив, что пора переходить к делу, Адзисава задал вопрос, волновавший его в первую очередь:

— Вы давно здесь работаете?

— Года три.

В этом бизнесе три года — немалый срок.

— А есть кто-нибудь, кто пришел в клуб раньше вас?

— Есть. Ветеранами у нас считаются те, кто проработал три, четыре, пять лет. А остальные держатся полгода, максимум год. Кое-кто вообще на один вечер появится и тут же поминай как звали.

— Значит, вы здесь из ветеранов?

— Ну, не из самых, но, наверное, вхожу в первую десятку. И еще в одну десятку — тех, кто меньше всех зарабатывает. Честно говоря, тут были бы не прочь вообще от меня избавиться. Я бы и сама ушла, да некуда. Буду ждать, пока не попрут.

— А кто у вас идет номером первым?

— Сакуэ. Главная звезда сейчас она.

Уловив в этих словах неприязненную нотку, Адзисава подумал, что, кажется, ему досталась идеальная собеседница.

— А вот мне кто-то из друзей говорил, что у вас самая знаменитая хостесс — Акэми Идзаки, — подвел Адзисава женщину к интересующей его теме.

— Да-да, бедняжка Акэми. Знаете, какой кошмар — она упала вместе с машиной с обрыва Куртизанки. Да, пока не появилась Сакуэ, Акэми не имела себе равных.

— Значит, Сакуэ-сан у вас недавно?

— Да, не больше года.

— А Акэми?

— Та проработала года три. Мы с ней пришли сюда примерно в одно время.

— Видно, эта Сакуэ-сан действительно хороша, раз затмила такую опытную соперницу. Она сегодня здесь?

— Какое там. В субботу вечером наших примадонн тут не бывает. Эта, должно быть, обрабатывает сегодня очередного богатого лопуха. Себя не жалеет, разве за ней угонишься?

— Выходит, она вышла в лидеры за счет «нижней половины»?

— Вот-вот, именно. Очень удачное определение. У нее, кроме «нижней половины», и нет ничего. Хотя вам, мужчинам, ничего больше и не надо. Иначе зачем вам такие деньги просаживать по ночным клубам?

Хостесс с неожиданной неприязнью покосилась на широкие плечи Адзисавы.

— Нет, что вы. У меня ничего подобного и в мыслях… Я же просто так…

— Ладно, ладно. Я и так вижу, что вы не из таких, — рассмеялась женщина, забавляясь его смущением. — Да и нет в том ничего плохого. Иной деликатничает-деликатничает — и упустит шанс, хотя, может, сам из себя и ничего. Смелей надо, тогда она твоя будет.

В усталом взгляде собеседницы вспыхнул огоньком ленивый интерес опытной женщины к молодому мужчине. Адзисаву такой поворот не устраивал — это могло усложнить сбор информации.

— Нелегкая, наверно, работа — быть звездой ночного клуба.

— Не очень. Главное — подцепить сразу какого-нибудь покровителя посильнее, а дальше как по маслу пойдет.

— И что, Сакуэ-сан подцепила?

— Похоже на то. В последнее время у нее вроде бы появился постоянный патрон.

— Большая, должно быть, шишка, если может содержать звезду «Золотых ворот».

— Есть тут один любитель звезд. Дураки мужчины, ей-богу. Подумаешь, какой почет — звезду ночного клуба содержать. Наверно, думает, что сам звездой сделался.

— Кто же этот таинственный патрон?

Хостесс оглянулась по сторонам и уже наклонилась было к уху Адзисавы, но вдруг подозрительно прищурилась:

— А что это вы так Сакуэ интересуетесь?

— Ну, не то чтобы интересуюсь, а просто любопытно, кому же такая красотка досталась.

— И только? Смотрите, нашей Сакуэ чересчур интересоваться не рекомендуется.

— Почему?

— Лучше вам не знать. Целее будете, — засмеялась хостесс.

В этот момент к ней подошел официант — ей пора было идти к другому посетителю. Свободных мест в зале уже почти не осталось, и девушкам приходилось пересаживаться от одного столика к другому. Адзисава один занимал отдельный кабинет, и то, что хостесс отозвали, видимо, означало, что ему пора отправляться восвояси.

Женщина тяжело поднялась.

— Ну что ж, пойду поработаю. Я к вам еще загляну.

Но Адзисава понял, что это просто прощальная любезность, и тоже встал.

Выйдя на улицу, он сообразил, что отсюда совсем недалеко до редакции «Вестника Хасиро». Вряд ли Томоко была на работе в субботу, в десятом часу вечера, но ноги сами понесли его к зданию редакции.

После того памятного случая в кафе отношения между ними были испорчены, с тех пор они ни разу не виделись. Он ей не звонил, она ему тоже. Адзисава и рад был бы сделать первый шаг, но боялся, что Томоко его оттолкнет.

Хоть на окна ее кабинета посмотрю, подумал он. Ему особенно не хватало Томоко теперь, когда встречи прекратились.

Он был уже рядом со зданием редакции, когда его окликнули. Голос показался ему каким-то подозрительным, и Адзисава, не оборачиваясь, ускорил шаг. Тогда его обогнали и преградили дорогу четверо мужчин явно бандитского вида. Адзисава поначалу подумал, что это пьяные, и решил с ними не связываться.

— Ты что, оглох? Тебе говорят «стой» — значит, стой, — хрипло сказал один.

— Вы меня?

— А что, тут еще кто-то есть? — хмыкнул другой.

Субботним вечером улица была пустынна. Горожане сидели по домам, в кругу семьи, наслаждаясь отдыхом после трудовой недели. У Адзисавы перед глазами на миг возникло печальное личико Ёрико, которая ждала его дома.

— Вам что?

— Это ты вынюхивал насчет Сакуэ Нараоки?

— Где, в «Золотых воротах»?

Адзисава понял, что они шли за ним от самых дверей ночного клуба.

— Что тебе от нее надо? Зачем нос не в свои дела суешь?

Вид у четверки был устрашающий. Очевидно, молодчики из клана Накато, подумал Адзисава.

— Ничего я не вынюхивал. Просто разговор зашел о первой красавице клуба, вот и все.

— Да, как же. Крутишься, крыса страховая, возле Сакуэ!

Оказывается, они его знают! Адзисава, внутренне подобравшись, ответил:

— А что в этом такого? Звезда «Золотых ворот» может стать отличным клиентом. Мой интерес к ней чисто профессиональный. А вам, господа, не угодно застраховать жизнь и имущество?

— Придержи язык, гнида! — Ив тот же миг сильный удар снизу свалил Адзисаву на мостовую. Головорезы, похоже, знали свое дело: они не дали ему подняться, навалились и стали избивать. Осыпаемый ударами, он не сопротивлялся. Увидев, что упавший не двигается, бандиты остановились.

— Если тебе жизнь дорога, больше нам не попадайся.

— В другой раз так дешево не отделаешься.

Каждый из гангстеров плюнул на распростертое тело, и четверка пошла прочь. Прислушиваясь к стуку их каблуков, Адзисава подумал, что он на верном пути. Ишь ты, как им не понравилось, что человек из страховой компании выспрашивает о Сакуэ Нараоке. Значит, история со страховкой имеет самое непосредственное отношение к красотке из «Золотых ворот». После сегодняшнего визита у него, собственно говоря, не появилось никаких доказательств. А эти подонки сразу отреагировали — значит, были готовы к его приходу. Они сами подтвердили его подозрение. Если бы Сакуэ и Идзаки не были связаны, зачем бы молодчикам из банды Накато устраивать это нападение?

— Ой, сколько крови!

— В полицию надо позвонить!

— Нет, в «скорую помощь»!

Вокруг лежащего Адзисавы начинал собираться народ. Пока продолжалось избиение, публика держалась в стороне — никто даже не сообщил в полицию, опасаясь мести Накато. Рука руку моет — все это знали. Надо держаться тише воды, ниже травы и ни во что не вмешиваться. За долгие годы жители города хорошо усвоили эту нехитрую философию самосохранения.

Адзисава приподнялся, но грудь пронзила острая боль. Даже для его тренированного тела побои не прошли даром. Неужели трещина в ребре? Кровь, так напугавшая зевак, его как раз не беспокоила — натекло из носа и разбитых губ.

— Адзисава-сан! Ох, какой ужас! — услышал он совсем рядом знакомый голос. Над ним склонилась Томоко. Значит, она была в редакции?

— А-а, Томоко-сан. Мне тут досталось немножко, — смущенно, словно уличенный в шалости ребенок, улыбнулся Адзисава, радостно глядя в ее лицо.

— За что? За что они вас так? — чуть не плача, спросила она.

— Это ребята Накато. Ничего страшного. Денек-другой полежать, и заживет. Извините ради бога, но вы не могли бы поймать для меня такси?

— Какое такси! Вас в больницу нужно. Я вызову «скорую»!

— Уже вызвали, — сказал кто-то из толпы.

Вскоре примчалась машина с красным крестом. Томоко поехала с Адзисавой в больницу.

К счастью, все кости были целы, только, как и предполагал Адзисава, на одном из ребер, справа, обнаружили небольшую трещину. Врач велел несколько дней провести в постели, тем дело и кончилось.

Встречи Адзисавы и Томоко возобновились. Узнав, что он, несмотря на опасность, ведет расследование обстоятельств гибели Акэми Идзаки, она забыла о своих подозрениях.

Введя Томоко в курс дела, Адзисава заключил:

— Я не сомневаюсь в том, что Тэруо Идзаки убил свою жену. Он выждет некоторое время, пока утихнут страсти, и женится на Сакуэ Нараоке.

— Даже если вы докажете, что он и Сакуэ любовники, это еще не будет являться доказательством, что он убийца.

— Меня к Идзаки привела Сакуэ. Если будет установлено, что их связь тянется еще с тех пор, это уже станет серьезной косвенной уликой. Я почти уверен в том, что Идзаки столкнул с обрыва пустую машину, а тело жены спрятал где-то в другом месте. Он знал, что и так получит в полиции нужный документ, а для выплаты страховки ничего больше и не требовалось. И он оказался прав.

— Неужели Сакуэ знает, где находится тело Акэми? — побледнела Томоко.

— Главное — найти труп. Это было бы неопровержимым доказательством.

— Но если Идзаки действительно убил Акэми в каком-то другом месте, он наверняка постарался как можно тщательнее замести все следы. Ведь он понимал, что, если Акэми обнаружат, ему несдобровать. Уверена, что он принял все меры предосторожности.

— Именно поэтому я задумал еще одну авантюру.

— Какую авантюру?

— За день до гибели Акэми видели в «Золотых воротах». Выходит, убили ее где-то в пределах двадцати часов до падения машины с обрыва. За это время Идзаки не успел бы увезти ее далеко. И наверняка для перевозки тела он воспользовался тем же самым автомобилем.

— Вы хотите осмотреть автомобиль? — сразу догадалась Томоко.

— Именно. После того как его подняли со дна озера, он так и стоит на заднем дворе полицейского управления. Может быть, удастся обнаружить в нем какие-нибудь следы?

— Но полиция ведь уже осматривала машину. Как бы ни была тесна их связь с Накато, уж следы-то убийства они бы не упустили.

— Не думаю. Полиция осматривала машину, заранее приняв версию о несчастном случае как данное, а значит, угол зрения у нее был не тот. Должно быть, след, если он есть, не бросается в глаза.

— Бандиты Накато чуть не убили вас только за то, что вы интересовались Сакуэ Нараокой. Если они узнают, что вы обследовали машину, вам будет угрожать смертельная опасность, — с тревогой заговорила Томоко. Девушке сделалось вдруг страшно за человека, ставшего ей таким близким.

— Я все же не думаю, что полицейские, обнаружив меня возле машины Идзаки, тут же донесут гангстерам.

— Напрасно вы так считаете. Все они одного поля ягода. Но почему вы все это делаете? Что это, повышенное чувство ответственности за свою работу?

Томоко как бы увидела Адзисаву в новом свете. Полиция не нашла в происшествии ничего подозрительного, даже страховая компания и та отступилась и выплатила компенсацию. Один только Адзисава, идя на смертельный риск, взялся расследовать это дело. Какой внештатный служащий будет так стараться ради фирмы?

— Ответственность — не самое важное, — ответил он.

— Так в чем же дело?

— Мне надоело смотреть на то, что они вытворяют.

— Кто «они»?

— Люди Накато и семейство Ооба, которое за ними стоит.

Глаза Томоко при этих его словах вспыхнули.

— Честно говоря, я хотел бы насыпать им соли на хвост, доказав, что один из их главарей — убийца. Конечно, такой малостью империю Ооба не свалить, но, может быть, удалось бы вытащить на свет божий и другие преступления. Наверняка Идзаки не обошелся без помощи банды.

— Я буду вам помогать.

— Спасибо. Но я не хочу подвергать вас опасности.

— Не беспокойтесь обо мне. А вот если вы раздобудете доказательства, я попробую напечатать их в «Вестнике Хасиро».

— Ну да! Неужели это возможно?

Адзисава знал, что газета давно закуплена мэром, нельзя было и представить, будто там могут напечатать материал, способный в чем-нибудь повредить Ооба.

— Я могу вставить статью в номер после того, как уйдет дежурный редактор. Никто не сможет меня проконтролировать.

— Представляю, что будет, если «Вестник Хасиро» опубликует материал об участии одного из заправил мафии в убийстве с целью получения страховки!

— Адзисава-сан, добудьте доказательства, прошу вас. Мы вместе нанесем по ним удар.

Томоко почувствовала, что кровь отца бурным и горячим потоком бежит по ее жилам.

Адзисава послал кусочек бетона своему давнему приятелю, с которым учился еще в школе. Тот окончил химико-технологический факультет и специализировался по полимерам. Работал он в научно-исследовательском институте одного крупного химического концерна. Адзисава хорошо помнил, как во время очередной встречи одноклассников приятель что-то рассказывал о разработке нового клея, и рассудил, что от клея до цемента и бетона не так уж далеко.

— Чего это ты вдруг? — удивился его товарищ, когда Адзисава связался с ним по телефону некоторое время спустя. — Зачем тебе нужен анализ этой дряни?

— Просьба странная, сам понимаю. Но мне больше обратиться не к кому. Ты мне можешь сказать, что это такое?

— Ну, в общих чертах.

— И?..

— Один из сортов бетона.

— Так я и думал.

— Причем не совсем обычный. Это так называемый полимербетон.

— Как-как?

— Особый тип вяжущего вещества. Понимаешь, обычно бетон делают из наполнителя — это гравий и песок, — воды и цемента. Все это смешивается и потом затвердевает. А в полимербетоне вместо наполнителя и цемента используют полимеры — ну, там эпоксидный асфальтовый пек, полихлоропрен, хлорсульфон, полиэтилен и прочие смольные связующие.

— А где используется полимербетон?

— При поверхностном покрытии бетона. Адгезия у него гораздо выше, чем у обычного материала, содержащего цемент.

— Нет, я имею в виду, где конкретно?

— Да где угодно. При строительстве многоэтажных зданий, скоростных автострад, заводов, мостов и так далее. Застывает он быстро, а показатели сжатия, натяжения, твердости, силы адгезии тем лучше, чем выше в нем содержание смол. Полимербетон не отслаивается, он необычайно прочен. Ты заметил, насколько в последнее время стало меньше аварий при строительстве тоннелей и плотин? Это благодаря полимербетону, он схватывает намертво — ни тебе трещин, ни просачивания воды.

— Плотин, говоришь? — насторожился Адзисава.

— Ну да, и плотин тоже. Кстати, к твоему кусочку бетона пристали частицы нейтрализованного портландцемента.

— Какого цемента? — не понял Адзисава.

— Это такой сорт. Понимаешь, в процессе затвердевания смешанного с водой цемента выделяется тепло, называемое теплом гидратации. Это тепловыделение при строительстве дамб и плотин нередко становится причиной растрескивания бетона. Поэтому при возведении подобных сооружений используют цемент с низкой теплотой гидратации. Это и есть нейтрализованный портландцемент.

— Так ты говоришь, его крошки пристали к бетону?

— Да, правда, совсем чуть-чуть. Очевидно, это частицы поверхности, на которую был нанесен слой полимербетона.

— Правильно ли я понял, что, вероятнее всего, мой бетон — осколок дамбы или плотины?

— Правильно. Очевидно, им заливали промежутки между каменными глыбами. Но все-таки, зачем тебе это?

— Так, для одного дела. Ну ладно, спасибо за помощь. — И, узнав все, что хотел, Адзисава повесил трубку.

Немедленно примчавшаяся Томоко застыла от ужаса, увидев, что сделали с Адзисавой бандиты.

— Ничего страшного, внутренних повреждений нет, — попытался успокоить ее Адзисава, но улыбка не получилась: глаза заплыли, зубы шатались в деснах.

— Какие подонки!

— Ничего. Зато теперь война пойдет в открытую.

Когда Адзисава рассказал ей все по порядку, она тоже заметила:

— Слишком уж нагло они себя ведут.

— В том-то и дело. И в то же время боятся дальнейших поисков. Понимают: если мы докажем, что вокруг строительства дамбы ведутся махинации, искать тело будет легче.

— Махинациями займусь я.

— Нет, Томоко-сан, это слишком опасно. Они нападали на меня уже дважды. Следующей жертвой можете стать вы.

— Я журналистка. Если мне помешают собирать материал для газеты, даже наша полиция будет вынуждена вступиться.

— Я в этом не уверен. На меня они напали открыто, но они ведь умеют бить и из-за угла.

— Они не могли ударить из-за угла, им нужно было вас запугать.

— Тем более. Мне они уже открылись, значит, следующий удар может стать тайным, я и так догадаюсь, кто его нанес.

— Я поняла. Буду очень осторожна. Но скажите, Адзисава-сан, почему вы не пытались дать им сдачи? Я никак не могу этого уразуметь. Вы же сильный. Если бы вы защищались, они не отделали бы вас так.

— На любую силу найдется еще большая сила. В обычной драке с двумя-тремя я бы еще справился. Но против огнестрельного оружия каратэ и дзюдо не помогут. Не надо чересчур доверять кинофильмам.

— Но даже насекомое пытается укусить, когда его хотят раздавить. Вы же и пальцем не шевельнули. Почему?

Уже трижды человек, в мгновение ока справившийся с тремя насильниками, склонял голову перед головорезами Накато — Томоко не могла этого понять. Один раз жертвой избиения стал ни в чем не повинный парень, она умоляла Адзисаву заступиться за него, а он все-таки промолчал!

— Что значит «почему»? У меня совершенно естественный страх перед насилием, да и не люблю я драк. Может, я потому и жив остался, что не стал сопротивляться.

Томоко молча смотрела на него.

— Я понимаю, вам та ночь все покоя не дает. Я же объяснял уже: почувствовав, что вы в опасности, я совсем потерял голову. Это был из ряда вон выходящий случай. Когда человек не в себе, он может натворить что угодно.

— Не верю я вам. В ту ночь вы как раз были в себе, никакой головы вы не теряли. Не знаю почему, но вы скрываете свою подлинную силу.

— Скажете тоже…

— Ну да бог с вами. Ради меня вы скинули маску. Надеюсь, что, если я вновь окажусь в опасности, вы меня спасете. Да?

— Меня может не оказаться рядом.

— Значит, если будете рядом, спасете? Ага, проговорились!

Попавший в ловушку Адзисава сконфуженно замолчал.

— А твоего папы еще нет? — спросила Томоко у Ёрико, как-то раз придя к Адзисаве, когда того не было дома.

— Не-а, — качнула головой Ёрико и посмотрела на Томоко своими большими, круглыми глазами. Взгляд ее, как всегда, был отсутствующим.

— Смотри, что я тебе принесла.

Томоко протянула девочке коробку с купленными по дороге пирожными. Глаза Ёрико на миг зажглись чисто детской радостью, а потом снова приобрели свое обычное странное выражение.

— Смотри, не ешь все, а то ужинать не станешь.

— Угу. — Ёрико послушно закрыла коробку. Сейчас она показалась Томоко совсем еще ребенком. Как бы ни был высок коэффициент ее умственного развития, все же потеря памяти не могла не сказаться на психике девочки, подумала она.

Правда, Адзисава говорил, что память потихоньку начинает восстанавливаться. Кажется, Ёрико здорово к нему привязалась. Вернется из школы и даже на улицу не выйдет — ждет, когда он придет с работы. Наверное, время ожидания она проводит, погружаясь в свои неведомые грезы. Все вглядывается в клубящийся перед глазами туман, пытаясь разглядеть в нем контуры исчезнувших воспоминаний.

Томоко поглядела на часики и сказала:

— Посижу, подожду его.

Она уже много раз бывала в этой двухкомнатной квартире. Здесь было чисто, но во всем чувствовалось отсутствие женской руки. Аккуратно прибранные комнаты производили впечатление пустых. Пожалуй, квартира была даже великовата для мужчины и десятилетней девочки.

Томоко представила себе, как бы она придала этому холостяцкому жилищу надлежащий вид, и почувствовала, что ее лицо заливает краска. Они с Адзисавой уже дали друг другу безмолвное обещание, остается только его выполнить. Ёрико держится немного отстраненно, но неприязни к ней вроде бы не испытывает.

— Интересно в школу ходить? — спросила она.

— Да, интересно.

Томоко знала, что учится Ёрико хорошо. Из ее речи уже почти исчезли следы деревенского говора.

— Скоро в среднюю школу перейдешь.

Ёрико кивнула и вновь обратила на Томоко свой рассеянный, несфокусированный взгляд.

— Куда ты все смотришь, Ёрико?

— А я вас видела раньше.

— Я знаю. Ты уже говорила это.

— То лицо становится все виднее.

Томоко замерла, чувствуя, что теперь девочка смотрит прямо на нее.

— Ох, неужели ты вспомнила?!

— Немножко. Рядом с вами кто-то есть.

— Наверно, твои папа и мама?

— Нет. Кто-то чужой.

— А ты помнишь лица папы и мамы?

— Угу. Только это не они. Это чужой.

— Чужой? Кто же? — затаила дыхание Томоко. Неужели Ёрико вспомнила лицо убийцы? — Ну же, деточка, вспоминай! Что это за человек?

— Лицо все белое и гладкое — ни глаз, ни рта.

— Думай же, думай! Это мужчина или женщина?

— Мужчина.

— А во что он одет?

— Во все зеленое.

— Значит, человек в зеленой одежде рядом со мной?

Ёрико кивнула. Очевидно, ее родителей убил человек в зеленой одежде.

— А этот мужчина, он какой? Высокий или низенький?

— Высокий.

— Худой или толстый?

— Кажется, худой.

— А в руках у него что-нибудь есть?

— Не вижу.

— Он говорил с тобой о чем-нибудь?

— Не помню.

— Но ведь ты провела с ним несколько дней!

— Ничего не помню.

— Ну, постарайся рассмотреть его лицо. Ты должна вспомнить! Что он делает рядом со мной?

Сзади раздался шорох, и лицо Ёрико оживилось.

— Папа пришел!

Томоко не слышала, как Адзисава появился на пороге.

— Добрый вечер. Как вы тихо вошли. Извините за вторжение, — смущенно поднялась Томоко, но Адзисава даже не взглянул на нее, а строго сказал, обращаясь к Ёрико:

— Ты почему уроки не делаешь? Смотри, на второй год останешься!

Томоко не приходилось еще видеть у него столь сурового выражения лица. Она буквально ощутила исходившую от него ярость.

Отправив девочку в другую комнату, Адзисава обернулся к Томоко уже со своей обычной мягкой улыбкой. Но она теперь знала: та суровая маска и есть его истинное лицо.

— Извините, Томоко-сан, что заставил ждать. Пришлось немного задержаться. Сейчас я чай приготовлю.

— Не надо, давайте лучше я сама. Без вас хозяйничать я не решилась.

Томоко все еще не могла прийти в себя.

— Ну что вы, вы же у меня как дома, — возразил Адзисава, и в его словах ей послышался упрек.

«Когда же вы притворяетесь, а когда бываете самим собой?» — хотела спросить Томоко, но промолчала. Не имеет она пока права задавать ему такие вопросы.

Ужинать было еще рановато, и они стали пить чай с пирожными.

— Я, кажется, разобралась, — приступила к главному Томоко.

— Вы о махинациях в низине Каппа?

— Да. То, что рассказал вам старик, — не сплетни.

— Значит, городские заправилы действительно решили наложить на эти земли лапу?

— И не только они. Здесь замешано министерство строительства.

— Министерство!

— Нынешний министр давно связан с Ообой денежными интересами, а архитектурно-строительное управление Хасиро закуплено мэром целиком.

— Но какое отношение к дамбе может иметь министерство?

— Площадь низины примерно шестьдесят гектаров: сорок гектаров — государственные земли, сданные в аренду, а остальное — частная собственность крестьян. До 1896 года вся низина принадлежала местным жителям, но после принятия закона о речных поймах государство конфисковало львиную долю этих земель. Правда, прежние владельцы сохранили право обрабатывать свои старые наделы, но из-за ежегодных разливов реки эти плодородные земли почти не возделывались, если не считать посадок тутовых деревьев. И теперь, после завершения строительства дамбы, действие закона о речных поймах перестанет распространяться на низину. Министерство строительства издаст соответствующий указ.

— И что тогда будет?

— Тогда будут отменены все ограничения, предусмотренные законом 1896 года. Здесь можно будет вести строительство, изменять рельеф почвы — в общем, творить все что угодно.

— А кому будет принадлежать земля?

— По закону государственные угодья должны по низким ценам передаваться арендаторам, но министерство держит это в тайне от крестьян и собирается отдать участки фирме «Хэйан», которая принадлежит семейству Ооба. Эта фирма развила бешеную деятельность, перекупая у местных право на аренду государственных наделов и скупая частные участки. За квадратный метр частных земель они платят триста иен, а арендованных — и вовсе сто.

— Сколько-сколько?! Да ведь это грабеж!

— Да, грабеж. Фирма «Хэйан» истратила около пятидесяти миллионов иен, а после завершения строительства земля будет стоить не менее двадцати миллиардов.

— Двадцати миллиардов! Во сколько же раз окупятся их затраты?! — ахнул Адзисава, потрясенный гигантской цифрой.

— В четыреста. Это самый настоящий грабеж.

— И крестьяне ни о чем не подозревают?

— Фирма «Хэйан» провернула дело еще до того, как началось строительство дамбы.

— Значит, афера была задумана заранее и с ведома министерства?

— Выходит, что так. Подобные работы входят в ведение министерства строительства, а городской муниципалитет лишь осуществляет надзор и оказывает поддержку. Перед тем как отменить действие закона о речных поймах, министерство обязано известить арендаторов. Как вы думаете, стали бы они отдавать по дешевке право на землепользование, если бы знали, что в скором времени начнется строительство дамбы? Так что без пособничества министерства здесь не обошлось.

— Так-так. Значит, местным воротилам было заранее известно, что дамба будет построена, а государственные земли передадут арендаторам.

— Да. Министерство сознательно утаило от крестьян свое решение, чтобы фирма «Хэйан» могла нагреть руки.

— Но когда началось строительство, крестьяне, наверно, возмутились?

— Да, и вожаком у них был сын Косабуро Тоёхары. Но Накато кого запугали, а кому заткнули рот.

— Ну, Томоко-сан, и что же мы будем делать?

— Надо уточнить еще кое-какие детали и давать материал в газету.

— А сможете ли вы пробить такую большую статью?

— Здесь без дежурного редактора не обойтись. Они у нас тоже не все одинаковые. Если подгадать так, чтобы за утренний выпуск отвечал один человек, который чудом уцелел в редакции еще со времен отца, я думаю, мне удастся его уговорить дать мой материал, да еще на первую полосу. Утренний выпуск имеет самый большой тираж и к тому же поступает в другие города префектуры. Это будет мощный удар.

— Еще бы! Особенно если учесть, что статью даст «Вестник Хасиро»!

— У меня эта полоса прямо стоит перед глазами!

— Если мы разоблачим аферу с дамбой, искать труп Акэми станет куда легче.

— И может быть, там найдут не один труп, — горячо подхватила Томоко: возмущенная преступным сговором городской мафии с государством, она забыла все свои страхи.

— Уракава-сан, мне нужно с вами поговорить, — обратилась Томоко к заведующему отделом местных новостей. Горо Уракава сразу понял по ее тону, что разговор будет конфиденциальный.

— Ну что ж, пойдем прогуляемся, — предложил он.

Они отправились в кафе, расположенное довольно далеко от редакции.

— Здесь удобно? — спросил Уракава.

— Извините, что оторвала вас от дел.

— Ничего. Я как раз сдал колонку и сам собирался пойти выпить чашку чая.

Уракава работал в газете еще со времен Сигэёси Оти. Человек он был тихий, незаметный и только благодаря этому уцелел в той «охоте на ведьм», которую устроили в редакции новые хозяева «Вестника».

Могло показаться, что Горо Уракава полностью смирился с изменением курса газеты, ставшей верным рупором империи Ооба, но Томоко знала, что в редакторе отдела местных новостей еще теплится прежний дух. Однажды, когда они были наедине, он сказал:

— Эх, Томоко-сан, видел бы ваш отец, чем я вынужден теперь заниматься. Я бы не смог взглянуть ему в глаза. Все ребята ушли, один я остался есть этот постылый хлеб… Раньше надо было бежать отсюда, теперь уж поздно.

Уракава, несомненно, считал, что с гибелью прежней газеты и уходом старых сотрудников его жизнь как журналиста кончилась. Сил же бросить привычное дело у него не хватало. Да и куда бы он ушел, кому был бы он нужен?

— Не надо так винить себя, — сказала ему тогда Томоко. — Я ведь и сама работаю здесь и ем тот же постылый хлеб.

С того разговора между ними возникло чувство солидарности двух пленников, попавших в лапы врага. На этого человека и надеялась Томоко, говоря о возможности пробить статью.

Безусловно, Уракаве предстояло принять нелегкое решение. Скорее всего, он вылетит из газеты, но Томоко знала, что бывший соратник ее отца будет рад случаю «погибнуть с честью». Вот только удастся ли ему провести статью мимо дотошных глаз главного редактора и проверяющих?

Провинциальные газеты сдают утренний номер позднее, чем центральные. Дополнительное время они используют для самых свежих новостей, которые не успели попасть в токийские газеты. Шанс дать разоблачительную статью может представиться в тот вечер, когда дежурным редактором будет Уракава.

Когда официант подал чай, Уракава нетерпеливо спросил:

— Ну, так что за разговор?

— У меня к вам просьба.

— С удовольствием выполню ее, если смогу.

— Спасибо… — Томоко запнулась, не решаясь перейти к главному.

— Какие-нибудь неприятности? — отхлебнув чай, озабоченно спросил Уракава.

Томоко на всякий случай оглянулась по сторонам и протянула ему приготовленный ею текст статьи.

— Что это? — удивленно поднял он брови.

— Прочтите, пожалуйста.

Почувствовав в ее голосе нечто необычное, Уракава взял статью и стал читать. Лицо его менялось прямо на глазах. Уже одно то, что сотрудница отдела культуры дает рукопись заведующему отделом местных новостей, само по себе было необычно. Когда же Уракава дочитал статью до конца, то не сразу нашелся что сказать — настолько его ошеломило прочитанное. В этом материале было все — и факты, и убедительные доказательства.

— Томоко-сан, а это… — нерешительно начал Уракава.

— Все от первого до последнего слова правда, — перебила она. — Я проверяла.

— И что вы собираетесь с этим делать?

— Хочу дать на первую полосу. Тематика статьи не имеет отношения к моему отделу, поэтому я надеюсь на вас.

— Боюсь, у меня ничего не выйдет — есть главный редактор, проверяющие, корректоры.

— Если захотите, выйдет, — умоляюще посмотрела на него Томоко.

— А вы отдаете себе отчет, какие это будет иметь последствия?

— Конечно, — твердо ответила она.

Уракава еще раз внимательно прочитал статью. Первое изумление прошло, его сменило радостное возбуждение.

— Какая же вы молодчина! Это настоящая бомба! Вам бы в моем отделе работать.

— Я знаю, что пишу без блеска, но пусть это будет им хоть малой платой за отца.

— Вы подвергаете себя страшной опасности.

— Я знаю.

— После опубликования статьи вам нельзя будет оставаться в городе.

— Меня больше волнует ваша судьба, Уракава-сан.

— Обо мне можете не беспокоиться. Я и не мечтал о столь славном венке на мою могилу.

— А ваша семья?

— У меня только жена. Дети подросли и уехали из этих проклятых мест. Будем действовать, Томоко-сан! — решительно заявил Уракава.

— Правда?! Вы действительно решили мне помочь?

— Да. Это будет мой прощальный залп. Надоело влачить жалкое существование в продажной газетенке, какой стал наш «Вестник». А как журналист я все равно уже давно покойник, чувствую, что начал гнить изнутри. Вы возвращаете меня к жизни! Рано или поздно Ооба и их шайка до меня доберутся, и, сколько бы я ни таился, они не простили мне работы с Сигэёси Оти. Так уж лучше я сам, не дожидаясь, ударю по ним первым!

— Спасибо, Уракава-сан, — прошептала Томоко, чувствуя, как к сердцу подкатывает горячая волна.

— Но одному мне это дело не провернуть. К счастью, кое-кто еще уцелел, обратимся за помощью к ним.

— Как вы собираетесь действовать?

— Допустим, рукопись попадет к дежурному редактору прямо перед сдачей номера. Готовый номер поступает в проверку, которая, как вы знаете, существует специально для того, чтобы заворачивать все «антиобщественные» материалы. Это первый барьер.

— Сколько человек в проверке?

— Заведующий и как минимум два сотрудника. Там у нас есть Накано, он свой человек. Потом номер идет в типографию. Статью увидят наборщик, верстальщик и корректор.

— Ого, многих же нам придется посвящать в заговор! — разочарованно протянула Томоко. Достаточно одному человеку в типографии оказаться сторонником Ообы, и все пропало. Томоко никого из наборщиков и корректоров не знала.

— Типография — еще полбеды. Труд там настолько поставлен на поток, что у людей нет времени вдумываться в смысл статей. Главная сложность в другом: когда номер сверстан, полосы несут на подпись главному и только потом отправляют стереотипировать и печатать.

— Главный читает верстку?

Главный редактор «Вестника Хасиро» был верным слугой семейства Ооба. На этой ступени заговор неминуемо провалится, даже если удастся на всех остальных участках расставить своих союзников. Томоко охватило чувство безысходности.

— Но выход все-таки есть, — обронил Уракава, и у девушки как камень с души упал.

— Какой? — просветлев лицом, спросила она.

— Подготовить статью того же формата, показать ее главному, а когда он подпишет верстку, заменить «рыбу» на наш материал.

— А с машины он номер не читает?

— Нет, подписав верстку, главный всегда уходит домой. Времена сейчас тихие, спокойные, поэтому до самого конца он в редакции не сидит. Не волнуйтесь, я что-нибудь придумаю, чтобы он не задержался, — уже со спокойной уверенностью заявил Уракава.

Но удобного случая все не представлялось. То в дежурство Уракавы в проверке сидели не те люди, то в типографии оказывался кто-то из врагов, а хотелось избежать ненужного риска. Один случайный взгляд, не вовремя брошенный на полосу чужаком, мог погубить все дело.

Уракава не сидел сложа руки, он все тщательнее разрабатывал план акции. А противник, успокоенный годами тиши и благодати, и не подозревал о бездне, готовой разверзнуться под его ногами.

Все необходимые детали совпали вечером второго сентября. Уракава позвонил Томоко и сообщил, что статья попадет в утренний выпуск.

— Подобрались одни наши: и проверяющий, и корректор, и наборщик. Ждите утра, Томоко-сан. Завтра Хасиро забурлит, — сказал он сдавленным от волнения голосом.

Томоко хотела немедленно порадовать этой вестью Ад-зисаву, но его не оказалось на рабочем месте, а передать такую новость через кого-нибудь было, увы, нельзя.

Пусть, подумала она, сам завтра узнает. Устрою ему сюрприз. И, представив удивленное лицо читающего газету Адзисавы, тихонько рассмеялась.

К осмотру места убийства оперативная группа приступила только в 8.30 утра. Снова вызвали Адзисаву как первого, кто обнаружил труп. Отсюда до его дома было метров триста, до дороги — тридцать. Пострадавшая защищалась до последней минуты — трава кругом была вытоптана, ветки соседних кустов обломаны. Следов было множество.

— Это вы тут натоптали, — обрушился на свидетеля комиссар. — Как теперь прикажете искать?

— Я не топтал. Увидев тело, я почти не двигался с места.

— Ладно. Так или иначе, здесь орудовал не один человек.

— Сколько их было?

— Пока не могу сказать. Но явно не один, — ответил Такэмура и, спохватившись, что сболтнул лишнее, отрезал: — Мне еще нужно будет многое у вас выяснить. Встаньте вон там, в сторонке, и не мешайте нам.

Результаты осмотра были следующими.

Положение тела: головой к северо-востоку; лицо повернуто вправо, прижато щекой к камню; туловище немного развернуто влево; правая рука согнута в локте, ладонь обращена кверху, пальцы скрючены, словно пострадавшая пыталась за что-то ухватиться; левая рука вытянута вниз, ноги широко расставлены и немного согнуты в коленях. Блузка и юбка разодраны; нижнее белье сорвано. Лицо посинело, глаза закрыты. Белки под веками налиты кровью. На шее с двух сторон следы пальцев и ногтей: справа — отчетливо отпечаток большого пальца сверху и четырех снизу, слева — четырех сверху и большого снизу. Очевидно, преступник задушил Томоко Оти двумя руками, причем правая была выше.

Начальник уголовного розыска подозвал Адзисаву:

— Покажите руки, пожалуйста.

Адзисава сразу понял смысл этой просьбы. По следам пальцев на шее убитой можно определить величину рук и примерный рост преступника.

— Вы еще подозреваете меня?

— Не тратьте время на препирательства, если хотите помочь следствию.

— Но вы обращаетесь со мной как с преступником!

— Обычная проверка, ничего особенного. Чтобы отличить следы преступника от ваших, нам надо знать, где здесь ваши, а где его.

Комиссар был настойчив, и Адзисава позволил эксперту обмерить его руки. К счастью, они оказались гораздо больше, чем руки убийцы.

— Представляю, что было бы, если б размеры совпали, — съязвил Адзисава.

— Рано радуетесь. Подозрение с вас еще не снято. Преступник действовал не один.

— Да бросьте вы. Смерть Томоко-сан для меня — страшное горе. Вы все пытаетесь меня преступником выставить и никак не можете уразуметь, что я торчу тут вовсе не для того, чтобы давать свидетельские показания.

— А для чего же, любопытно узнать?

В глазах комиссара мелькнула тень беспокойства.

— Присматриваюсь к вам.

— В каком смысле?

— А в прямом. Хочу понять, на чьей вы стороне — убитой или убийц.

— Что-о?! — вспыхнул Такэмура.

— Томоко-сан — журналистка. Она расследовала одно важное дело. Преступники боялись разоблачений и решили заткнуть ей рот таким мерзким способом. Это не просто изнасилование и убийство, тут замешаны могучие силы. Хотелось бы, чтобы действия полиции не зависели от них.

— Вы хотите сказать, что мы действуем по чьей-то указке?!

— Очень хотел бы верить, что это не так.

— И что же это за «могучие силы»? — побагровел Такэмура.

— Если я назову их, следующей жертвой стану сам.

— Если трусите, нечего языком зря болтать! — рявкнул комиссар, но развивать опасную тему не стал. Похоже, слова Адзисавы задели его за живое.

Вскрытие и осмотр тела Томоко Оти были произведены в городской больнице. Выводы медицинской экспертизы гласили:

1. Причина смерти: удушение.

2. Вид смерти: насильственная смерть (убийство).

3. Предполагаемое время смерти: от 2 до 3 часов 3 сентября.

4. Наличие следов изнасилования: разрыв девственной плевы и мягких тканей; кровоподтеки на внутренних сторонах бедер. Не вызывает сомнения факт группового изнасилования с участием по меньшей мере двоих человек. Определение группы крови преступников не представляется возможным.

5. Группа крови убитой: 0.

6. Прочие данные: под ногтями среднего и указательного пальцев жертвы обнаружены частицы кожи (группа крови В).

Результаты экспертизы полностью исключили возможность участия Адзисавы в нападении, и полиция оставила его в покое. Он был уверен, что причина убийства — расследование аферы в низине Каппа.

Противник раскрыл тщательно спланированный заговор и нанес упреждающий удар, считал Адзисава. А групповое изнасилование Томоко — это месть лично ему.

Если так, он знает, кто убийцы. Семейство Ооба. Непосредственные исполнители, конечно, головорезы из банды Накато, но подлинные убийцы — члены клана Ооба.

Разоблачение махинаций с земельными участками имело бы общественный резонанс только в том случае, если бы оно прозвучало со страниц газет. Ведь прямых доказательств нет. Показания Косабуро Тоёхары — не в счет, да и потом, его невестка вполне официально продала свою землю компании, за которой стоит организация Накато.

«Что же такое хотела Томоко мне сообщить?» — мучительно думал Адзисава и решил встретиться с тем человеком из «Вестника Хасиро», о котором Томоко рассказывала как о старом соратнике ее отца. Но в редакции ответили, что Уракава на работу не вышел. Адзисава так и не понял, то ли редактор отдела местной хроники заболел, то ли у него свободный день. Тогда, выяснив его адрес, Адзисава отправился к нему домой. Редактор выглядел усталым и разбитым.

— А-а, так вы господин Адзисава, — сказал он. — Наслышан о вас от Томоко.

— Да, мы работали с ней вместе. А теперь, когда с ней так по-зверски расправились, я хочу отыскать этих мерзавцев. Судя по всему, на нее напали после того, как она ушла из редакции. Но по дороге, очевидно, произошло нечто непредвиденное, потому что она пошла не домой, а ко мне.

— В ту ночь провалился наш с ней заговор. Мы собирались дать в утренний номер статью с разоблачениями, подобрали в смену всех наших, даже уже запустили в машину, но в последний момент люди Ообы нам помешали. За «антиобщественное поведение» меня сняли с должности заведующего отделом, велено не выходить из дому. Остальные наши тоже отстранены от работы. Полагаю, что кара не заставит долго себя ждать. Томоко они уже отомстили.

— Так я и думал. Значит, в ту ночь Томоко шла ко мне, чтобы сообщить о крушении нашего плана. Я целый день мотался по городу, и она, должно быть, не сумела до меня дозвониться.

— Нет, когда Томоко уходила из редакции, заговор еще не был раскрыт. Она ушла где-то около двух, как раз после того, как главный благополучно подписал верстку.

— А во сколько люди Ообы пронюхали, что дело неладно?

— Полагаю, часа в три. Помощник метранпажа оказался доносчиком.

— Тогда получается, что убийство Томоко не было местью за статью!

— Почему?

— Вскрытие показало, что ее убили между двумя и тремя. Когда я нашел ее, тело было еще теплым. Даже если враг решил действовать сразу же после доноса, они бы не успели организовать нападение.

— Да, действительно.

— Получается, что гибель Томоко никак не связана с провалом заговора.

— Тогда зачем ее убили? И кто?

— Не знаю. Скажите, не выказывал ли кто из сотрудников вашей редакции особого интереса к Томоко? Были у нее враги?

— Мы работали в разных отделах. Я думаю, о личной жизни Томоко вам должно быть известно больше, чем мне.

Уракава пытливо взглянул собеседнику в глаза.

— Нет, я тоже ничего не знаю. Но я уверен, что у нее не было никакой тайной жизни.

Адзисава знал со слов комиссара, что вскрытие показало: до роковой ночи Томоко была девственницей. Да он и без того видел, что с самого дня их знакомства девушка не интересовалась никем, кроме него. У нее просто не оставалось свободного времени на развлечения после того, как они решили отомстить семейству Ооба, убившему ее отца и погубившему его дело.

— Постойте, постойте, Адзисава-сан. Не торопитесь с выводами. Может быть, убийство Томоко все-таки связано с нашим заговором, — оживился Уракава, словно вспомнив что-то.

— Как именно?

— Ведь противник знал, что она ведет расследование махинаций в низине Каппа.

Адзисава кивнул. Действительно, дело об афере с землей естественным образом возникло из дела об убийстве жены Тэруо Идзаки. Гангстеры уже нападали на Адзисаву. Тогда они еще не знали, что он и журналистка из «Вестника» докопались до самой сути, но впоследствии, когда Томоко стала собирать информацию, она легко могла выдать себя.

Возможен и еще один мотив. Томоко убили, чтобы прекратить поиски тела Акэми и тем самым раз и навсегда покончить с делом о полученной обманным путем страховке. Якудза и без истории с дамбой имели достаточно оснований расправиться с не в меру любопытной журналисткой. Пресса всегда опасна для мафии, а над Томоко еще и витала роковая тень ее знаменитого отца. Возможно, то, что провал заговора совпал с расправой над Томоко, было случайностью.

Так или иначе, из разговора с бывшим редактором Адзисава понял одно: убийство Томоко не было местью за попытку опубликовать статью.

— Ты что натворил, идиот?! — рявкнул Такэмура на Идзаки, едва тот переступил порог его кабинета.

Опешивший Идзаки ошеломленно уставился на комиссара. Такэмура счел это уловкой и разъярился еще больше:

— Я вижу, ты совсем совесть потерял! Мы тебя больше покрывать не станем! Из самого префектурального управления спецгруппа прибыла!

— Такэмура-сан, я ничего не понимаю! Зачем прибыла спецгруппа? — крикнул Идзаки, видя, что комиссар не даст ему и рта раскрыть.

— Хватит вилять!

— Но я в самом деле ничего не могу понять! Что я такого сделал?

— Ну, ты актер! Жалко только, что идиот. Теперь-то уж тебе не отвертеться.

— Да в чем дело?!

— Ладно, объясню, раз ты такой непонятливый. Как у тебя ума хватило отправить на тот свет Томоко Оти?

— Что-что?! Я убил Томоко Оти?! — остолбенел Идзаки.

— Не крути, не крути! Не выйдет.

— П-погодите, Такэмура-сан. Вы что, серьезно?

— Серьезнее, чем ты думаешь.

— Такими вещами не шутят! Что я, с ума сошел ее убивать?

— А кто же тогда ее прикончил? Ведь это я рассказал тебе, что они на пару с тем страховым агентом вынюхивают обстоятельства смерти твоей жены. Наверно, Томоко Оти крепко подцепила тебя на крючок, вот ты и решил заткнуть ей рот. А еще божился, что из-за тебя не будет неприятностей! Ты что, не знаешь, что делами об убийстве занимается префектура?! Да если узнают, что я с тобой, придурком, встречаюсь, за одно это с работы вышибут!

— Спокойно, Такэмура-сан. Я тут на самом деле ни при чем. Верьте мне. Ну рассудите сами, если уж было убирать, то не девчонку, а ее дружка, он куда опасней. Какой мне прок от ее смерти? Ну не идиот же я, в самом-то деле!

— Языком болтать ты мастер. Пришил девчонку, чтобы агента запугать, что я, не понимаю, что ли?

— Да послушайте вы меня! Клянусь, я к этому непричастен. Зачем мне мокрое дело, не стал бы я рисковать деньгами, добытыми с таким трудом.

— Это-то верно. Достались они тебе нелегко. Вот ты, чтобы не потерять их, и повторил тот же фокус.

— Перестаньте, я же читал в газете: преступников было несколько. Потом — изнасилование. Стал бы я, по-вашему, мараться? Что мне, своих баб мало?

— Ты-то сам нет, а вот твои головорезы — запросто.

— Что-то вы совсем, Такэмура-сан, с перепугу голову потеряли.

— Что-о?!

— А разве нет? Если б я за это взялся, неужели бы оставил неопровержимые улики, извините, в теле жертвы? Да и ребята мои на это не пошли бы. На карту шестьдесят миллионов поставлено, сами понимаете. Нет, мы так грязно не работаем — тут в два счета сгоришь. Такэмура-сан, вот скажите положа руку на, сердце — вы ведь, слава богу, давно меня знаете, — было хоть когда-нибудь, чтобы я работал так неаккуратно?

— Вроде бы нет…

— Это убийство — не наша работа. Мы касательства к нему не имеем. Головой ручаюсь. У моих парней всего вдосталь — и монет, и баб, я их на голодном пайке не держу. Не будут они гурьбой на одну девку наваливаться.

— Если не вы, то кто тогда? — уже другим тоном спросил комиссар. Слова Идзаки показались ему убедительными.

— Понятия не имею. Мало ли у нас в городе бешеных юнцов. На них-то вам бы и обратить внимание.

— Это мы и без тебя делаем. И вообще, учти, ты все равно у меня на подозрении. Так что веди себя тихо.

— А я всегда веду себя тихо. Я — вполне добропорядочный член общества.

Потеряв Томоко, Адзисава словно лишился главного стержня жизни. Ведь он только потому поселился в Хасиро, что здесь жила она. Больше тут ему делать было нечего. Как хотелось начать жизнь заново, на новом месте, — и вот все рухнуло.

Но уезжать из города он не спешил. Прежде нужно было отыскать тех, кто лишил его смысла всей жизни, кто надругался над Томоко.

Он выделил четыре версии.

Первая. Убийцы — люди Накато и Ообы, напуганные угрозой разоблачения аферы с дамбой.

Вторая. Преступление совершил Тэруо Идзаки, желая положить конец поискам тела Акэми.

Третья. На Томоко напала та же троица, что уже пыталась ее изнасиловать.

Четвертая. Убийцы — люди случайные и действовали сами по себе.

Первая версия после разговора с бывшим редактором отдела местных новостей практически отпадала.

Вторая представлялась Адзисаве несколько более вероятной, но зачем Идзаки было убивать именно Томоко? Опасно и неразумно.

Третья версия казалась самой убедительной: распаленные неудачей, подонки устроили слежку за девушкой и, улучив удобный момент, добились своего.

Четвертая версия, пожалуй, имела не меньше прав на существование, но Адзисаве, не располагающему возможностями уголовного розыска, разрабатывать ее было все равно что искать иголку в стогу сена.

Единственной зацепкой оставался баклажан — только он мог подсказать, кто убийца.

Чтобы баклажан не сгнил, Адзисава положил его в холодильник и занялся поисками специалиста. Один из клиентов в разговоре обмолвился, что в городе Ф., административном центре префектуры, живет известный ученый, специализирующийся по картофелю.

— Он заведует лабораторией в Научно-исследовательском институте агротехники, — рассказал Маэсима (так звали клиента). — Занимается профессор в основном болезнями картофеля, он большой авторитет в этой области. Ну и вообще болезнями растений, так что в баклажанах, должно быть, тоже разбирается. Он увлекается лыжным спортом, в молодости занимался слалолом. На лыжном курорте я с ним и познакомился. Хотите, напишу вам к нему рекомендательное письмо?

— Это было бы очень кстати, — обрадовался Адзисава, может, в Ф. власть Ооба не так сильна, как в Хасиро, там никто ему не будет мешать.

— Только уговор, — добавил Маэсима, — не агитируйте его застраховаться. — И, с любопытством поглядев на Адзи-саву, покачал головой: — И откуда у страхового агента такой интерес к баклажанам?

В то утро они вышли из дому вместе. Ёрико обычно уходила в школу раньше, но сегодня у Адзисавы была с утра назначена встреча с клиентом.

Внешне Ёрико ничуть не переменилась к своему приемному отцу; возможно, думал Адзисава, он выдумал этот потаенный холодный взгляд от чрезмерной подозрительности. Вот и сейчас она охотно отвечала на его вопросы.

Все началось с того, что Адзисава как бы между делом заметил:

— Ты так здорово стала учиться, просто умница.

Он знал, что надо заходить издалека и строить беседу крайне осторожно, иначе Ёрико с ее необычайно тонким чутьем почует подвох и замкнется.

— Ага, — с довольным видом кивнула она, — учительница и та удивляется.

— Наверно, ты изобрела какой-нибудь новый способ учить уроки.

— Что ты, папа! Просто надо перед экзаменом хорошенько посмотреть на страницы учебника, и ответы сами потом всплывают перед глазами.

Все так, как говорила классная руководительница, подумал Адзисава.

— Завидую тебе. Вот я сколько книжки ни читаю, ничего потом в голове не держится.

— А я не читаю, я просто смотрю.

— Как «смотрю»?

— Смотрю на страницу, и буковки остаются в глазах. Ну вот, ты смотришь на солнце, потом зажмуришься, а оно все равно перед глазами, правда? Так же и буквы.

— Солнце — это понятно, это называется «зрительный образ», а вот про буквы я что-то такого не слыхал.

— Какой-какой образ?

— Ну, образ того, что ты видела. Предметов или еще чего-нибудь.

Вдруг он заметил, что Ёрико его больше не слушает. Они шагали по тротуару, вдоль улицы, и неподвижный взгляд девочки был устремлен куда-то вперед.

— Куда ты смотришь? — заинтересовался Адзисава.

— Папа, не подходи к тому грузовику, — неожиданно сказала Ёрико, показывая на самосвал, стоявший перед светофором у перекрестка. До самосвала было метров десять.

— А что такое? — не замедляя шага, удивленно спросил Адзисава.

— Туда нельзя! — вцепилась ему в руку Ёрико.

— Но нам надо через улицу перейти. Там же моя работа.

— Нет! Нельзя!

Ёрико повисла на его руке, и Адзисава поневоле остановился. Это его и спасло: в следующий миг зажегся зеленый свет, и самосвал, взревев мотором, как сорвавшийся с цепи зверь, так резко вырулил влево, что не вписался в поворот, вылетел прямо перед ними на тротуар и врезался в парапет. Если бы Адзисава не остановился так резко, машина непременно раздавила бы его в лепешку. Ему в лицо брызнули мелкие камешки и песок. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Адзисава застыл на месте, не в силах пошевелиться. Со всех сторон сбегались люди.

— Вы целы?

— Ну и лихач! Еще чуть-чуть — и сшиб бы к чертовой матери!

— Звоните в «скорую», шофер ранен!

От криков собравшейся толпы Адзисава наконец пришел в себя. Все тело покрылось холодным потом.

Он чудом остался жив. Предоставив остальным разбираться с разбитым самосвалом, Адзисава пошел дальше. Он правил не нарушал, а до сумасшедшего шофера ему дела нет. Самого чуть не убили.

Перейдя на другую сторону улицы, где их с Ёрико пути расходились, он вспомнил, что от потрясения не спросил самое главное.

— Ёрико, а откуда ты знала?..

— Увидела.

— Что увидела?

— Как грузовик врезается в стенку.

— Но… но, когда ты схватила меня за руку, он еще стоял!

— Увидела, и все, — упрямо повторила Ёрико.

— Значит, ты действительно можешь заглядывать в… — начал было говорить Адзисава, но замолчал. Да, девочка, несомненно, видела будущую опасность.

Они расстались на углу.

— Ну, пап, пока. Смотри не задерживайся, — сказала на прощанье Ёрико, весело улыбнувшись. Но Адзисава хорошо рассмотрел выражение ее глаз: в них не было и тени улыбки, они смотрели на него прямо и испытующе.

Вечером того же дня Адзисава еще раз убедился в том, что только поразительный дар Ёрико спас его от неминуемой гибели.

В газетах о происшествии сообщалось очень коротко — ведь жертв не было, лишь водитель получил незначительную травму. Но Адзисава буквально впился глазами в эти несколько строчек.

Оказывается, самосвал принадлежал фирме «Хэйан»! Той самой, за которой стоял клан Накато и которая скупала земельные участки в низине Каппа.

«Вот и мой черед настал», — подумал Адзисава, чувствуя леденящий холод внутри. Зловещая тень нависла над ним уже давно, но прежде враг хотел запугать, заставить отступиться, теперь же он взялся за дело всерьез.

Благодаря чудесному дару Ёрико первый удар не попал в цель, но неудача не остановит убийц. Наоборот, в следующий раз они подготовятся тщательней.

Но почему вдруг такой внезапный переход от угроз к действиям? Неужели убийство Томоко все-таки санкционировали Ооба и компания?

Во всяком случае, инцидент с самосвалом может быть понят только однозначно: империя Ооба объявила ему войну. Перчатка брошена, и здесь, в Хасиро, где врагу принадлежит все, надежды на победу в этом неравном поединке нет.

До чего же ловко был подстроен сегодняшний «несчастный случай»! Свидетелей сколько угодно, и каждый подтвердил бы: да, это обычное дорожное происшествие. А от полиции, верной охраны Ообы, излишнего рвения ожидать не приходится.

Адзисава оказался перед сложной дилеммой. Томоко умерла, ее больше нет. Зачем ему теперь оставаться в Хасиро, подвергая свою жизнь смертельной опасности? Расследовать обстоятельства гибели Акэми Идзаки он вызвался сам, фирма его об этом не просила. Брось он свои поиски, никто ему слова не скажет. А воевать в одиночку с несправедливостью и социальными пороками глупо, по-детски наивно. Если умыть руки, то именно сейчас.

«Ну как быть?» — спросил себя Адзисава. И перед его глазами встало изуродованное, растерзанное тело Томоко. Оставить убийц гулять на свободе? Поджать хвост и трусливо бежать? А как же убийство Акэми? А афера в низине Каппа? Смалодушничать, спасать свою шкуру?

Отступить было проще простого: уехал отсюда — и дело с концом, преследовать никто не станет.

Но чего стоит безопасность, добытая ценой безоговорочной капитуляции, разве это не безопасность пленника? Он окажется в вечном заточении, в заточении у собственной совести. И куда бы он ни скрылся, на нем будет несмываемое клеймо трусости и предательства, невидимые путы свяжут его по рукам и ногам.

Колебаниям положил конец междугородный звонок из Ф.

— Адзисава-сан, это вы? — услышал он знакомый голос профессора Сакаты из агротехнического института. — Я тут выяснил еще кое-что о вашем баклажане. Слушаете?

— Ох, прямо не знаю, как вас благодарить, — несколько смущенно ответил Адзисава. Занятый мыслями то о таинственных способностях Ёрико, то о грозившей ему опасности, он совсем забыл о баклажане.

— Итак, подробное исследование плода обнаружило еще кое-что.

— Что же?

— Ну, во-первых, микроскопических тараканов.

— Ну и что? Насколько я понимаю, они часто живут на растениях.

— Да, многие таракановые питаются растениями и являются переносчиками болезнетворных вирусов. Но на наш баклажан они принесли не вирус, а кое-что другое.

— Интересно, что?

— Микрочастицы щавелевокислого натрия, он же оксалат натрия, соды Леблана и черного пороха.

— Это химикаты, используемые для удобрений, да?

— Ничего подобного. Соли щавелевой кислоты довольно часто присутствуют в растениях, особенно оксалат натрия. Однако частицы щавелевокислого натрия были обнаружены на поверхности плода, понимаете? А также на самих тараканах, они словно искупались в оксалате натрия, соде Леблана и порохе.

— Что это может значить?

— Крылатые тараканы, прилетающие на поля, испытывают особую тягу к желтому цвету. Сейчас даже разрабатывается метод их уничтожения с помощью специальных желтых ловушек. А должен вам сказать — хоть здесь я вторгаюсь в сферу не моей компетенции, — что соединения натрия, горя в воздухе, дают пламя желтого цвета.

— Значит, насекомые прилетели, привлеченные желтым облаком горящего натрия, и упали на баклажан?

— Да. И скорее всего, соединения натрия горели в сочетании с черным порохом. Буквально, как мотыльки, летящие на огонь. Попав в эту пылающую смесь, тараканы опалили крылышки и упали вниз, на баклажан.

— А откуда в воздухе взяться горящему натрию, да еще с порохом?

— Я тоже поначалу затруднялся ответить на этот вопрос, но химики подсказали мне, что щавелевокислый натрий, а также сода Леблана используются для расцвечивания фейерверков, ну а порох — сами понимаете.

— Фейерверков, говорите?

— Если я не ошибаюсь, в Хасиро где-то в конце августа всегда устраивают Праздник фейерверков. Сам я там никогда не бывал, но это довольно знаменитое мероприятие. Так ведь?

В Хасиро действительно с давних пор существовала традиция в конце лета устраивать большой праздник с салютом и фейерверками. Каждый год полюбоваться захватывающим зрелищем приезжали многие десятки тысяч гостей — причем не только из соседних префектур, но даже из Токио. В этом году праздник проводился 30 августа.

— Значит, баклажан рос неподалеку от того места, где запускали фейерверки?

— Если бы так, то частицы пороха и прочих веществ разлетелись бы на большую территорию и не налипли бы так густо на поверхность растущего в теплице плода, Впрочем, возможно, какая-нибудь петарда разорвалась лишь частично и густо осыпала своими ингредиентами все вокруг. Конечно, оксалат натрия используется не только в фейерверках, но, если учесть любовь тараканов к желтому цвету… Причем эти насекомые по ночам, как правило, не летают. Они могли принять вспышки салюта за дневной свет и прилететь на желтое свечение. Или, возможно, фейерверк начали запускать еще днем? Пожалуй, действительно, вам следует искать теплицу, расположенную вблизи от места, где устраивали фейерверки.

Адзисава внимательно слушал профессора и чувствовал, как постепенно в его душе зреет твердая решимость.

Штаб расследования убийств в поселке Фудо продолжал существовать, заброшенный и всеми забытый. В первое время, когда все только и говорили о чудовищном преступлении, префектуральное управление полиции бросило на розыск лучшие силы, но время шло, а следствие топталось на месте. Численность штаба начала сокращаться, и теперь в нем оставалось всего несколько сотрудников.

Но это не означало, что поиск прекратился — в жалком подобии прежнего штаба еще теплилась жизнь, и инспектор Китано не бездействовал. Когда крупномасштабный розыск был свернут, молодой полицейский вошел в число немногих сотрудников, закрепленных за «Делом Фудо». Так начальство отметило необычайное рвение и инициативность сельского инспектора.

Китано следовал тенью за Такэси Адзисавой, ставшим для него теперь подозреваемым номер один. Все свои силы и все свое время отдавал инспектор этой слежке. Он знал: человек, даже совершивший самое тщательно продуманное, самое ловкое преступление, рано или поздно непременно расслабится и сделает ошибку. В поселке Фудо улик не осталось, но, возможно по прошествии времени, успокоившись, чувствуя себя в безопасности, убийца вновь проявит свой звериный облик — выдаст себя, совершив нечто такое, на что способен только зверь.

Надо терпеливо ждать у расставленного капкана, и добыча сама попадется в него. Главное, чтобы убийца не догадывался о слежке. Кропотливое, многотрудное дело — ждать, когда преступник, уверенный, что шум погони давно утих, сам сделает шаг, который уличит его.

Адзисава жил, не подозревая, что находится под постоянным наблюдением. Ничто не ускользнуло от всевидящего ока: ни сближение подозреваемого с Томоко Оти, ни расследование «несчастного случая» у обрыва Куртизанки, ни ниточка, потянувшаяся оттуда к дамбе в низине Каппа.

Когда Китано узнал, что Томоко Оти убита, поначалу он решил: все, капкан захлопнулся. Он был уверен, что убийство — дело рук Адзисавы. Китано и прежде не сомневался, что интерес подозреваемого к Томоко каким-то образом связан с убийством ее старшей сестры, Мисако. Правда, он не предполагал столь скорой трагической развязки.

Со стороны казалось, что Адзисава и Томоко Оти любят друг друга. Если страховой агент — тот самый маньяк из Фудо, зачем ему убивать девушку? Может быть, она располагала какими-то уликами, доказывающими его причастность к убийству Мисако? Но ведь Адзисава сам вышел на Томоко — какой ему резон обнаруживать себя перед сестрой погибшей? Дал ей понять, что он убийца, а потом взял и убрал? Что-то странно.

Китано терялся в догадках. Убийством Томоко Оти занималась местная полиция, он к расследованию никакого отношения не имел. Вот если бы Адзисаву арестовали — тогда другое дело, тогда он мог бы помочь следствию. Пока же Китано продолжал держаться в тени, наблюдая за ходом расследования со стороны. Полиция Хасиро не внушала ему особого доверия. И чем дольше находился он в городе, ожидая добычу у расставленного капкана, тем меньше нравилось ему поведение здешних блюстителей закона.

Городское управление полиции тоже могло стать добычей, поэтому инспектор не должен был выдавать свое присутствие и местным коллегам.

Очень скоро стало ясно, что Адзисава в число подозреваемых не включен — Китано сам не мог бы сказать, радует его это или нет. Он склонен был считать, что в этом местная полиция, пожалуй, не ошиблась. Ее враждебность по отношению к Адзисаве не вызывала сомнений, и, если бы имелся хоть какой-то шанс пришить страховому агенту дело об убийстве, полиция бы его не упустила.

К тому же особо тяжкие преступления находятся под контролем префектурального управления, никто не позволил бы городским пинкертонам своевольничать.

Итак, Адзисава, очевидно, был невиновен в смерти Томоко. Его последующие действия показались Китано странными: он явно пытался найти убийц сам. О таком молодому инспектору слышать еще не приходилось: чтобы человек, подозреваемый в одном преступлении, да еще, возможно, замешанный в новом убийстве, выступал в роли добровольного помощника правосудия.

Причем Адзисава, похоже, не прикидывался, он был занят розыском убийц всерьез. Да он и не мог знать, что Китано не спускает с него глаз — к чему ему было что-то изображать? Инспектор следовал тем же путем, что и Адзисава, встречался с теми же людьми. Из беседы с Уракавой, бывшим сотрудником «Вестника Хасиро», он узнал о том, что Адзисава и Томоко пытались доказать причастность одного из главарей мафии к убийству жены; поговорив с профессором Сакатой, он услышал про баклажан, «выросший неподалеку от того места, где запускали фейерверки». Китано начинало казаться, что добыча великовата для расставленного капкана. И редактор, и профессор согласились ответить на его вопросы лишь после того, как убедились, что инспектор не имеет отношения к полицейскому управлению Хасиро.

Любопытный психологический феномен состоит в том, что сыщик, долгое время наблюдавший за подозреваемым, начинает испытывать к своей жертве очень личное, чуть ли не родственное чувство. Ненависть к чудовищу, вырезавшему беззащитное население горной деревеньки, ничуть не ослабла в душе Китано, но появилось новое чувство, чувство собственности: этот человек — добыча моя и только моя, никому его не отдам. Не раз инспектор ловил себя на том, что ему хочется защитить Адзисаву от гангстеров Накато, продажной полиции и всей империи Ооба.

Должно быть, Уракава и профессор Саката, симпатизировавшие Адзисаве, почувствовали в вопросах сыщика это его стремление и именно потому были с ним откровенны.

Вскоре Адзисава, некоторое время бездействовавший, стал проявлять признаки активности. Это обрадовало Китано: он не знал, связаны ли поиски убийц Томоко с основной целью расследования, но энергичные действия объекта давали больше шансов обнаружить что-нибудь интересное.

Подробные донесения о развитии событий в Хасиро регулярно поступали к начальнику штаба розыска комиссару Муранаге. В том, что действия полицейских управлений разных префектур сошлись в одной точке, ничего экстраординарного не было. Но в данном случае положение осложнялось сомнительной репутацией полиции Хасиро, поэтому «Дед» предпочитал занимать весьма осторожную позицию.

Связь полиции Хасиро с кланом Накато была очевидна, фактически полицейское управление и якудза находились на содержании у одного и того же хозяина — Ообы.

Но в полиции не любят выметать сор из избы, факты должностных преступлений, как правило, на суд общественности не выносятся. Да и в префектуральном управлении влияние Ообы тоже было сильно. Там имелась специальная служба контроля за деятельностью полиции, но этот орган никогда не отличался эффективностью. Дело в том, что руководит ею обычный полицейский чиновник, для которого это всего лишь очередная ступенька к следующей должности. Существует служба контроля больше для проформы, большого значения ей не придается.

Если даже обнаруживается злоупотребление, совершенное кем-нибудь из коллег, то начальник службы контроля смотрит на это сквозь пальцы, если, конечно, случай не из ряда вон выходящий. Чиновник боится прослыть среди своих «стукачом», испортить себе репутацию и заслужить всеобщую ненависть. Недаром служба контроля заработала презрительное прозвище «отдел шито-крыто».

Полиции же другой префектуры соваться в чужую епархию и вовсе было не с руки.

— Дела-а, — покачал головой «Дед», выслушав очередной рапорт Китано.

— По моим предположениям, Адзисава заподозрил, что в гибели Акэми Идзаки не все чисто, стал искать труп и вышел на аферу с дамбой. О махинациях с земельными участками мне рассказал крестьянин, с которым разговаривал Адзисава, его зовут Косабуро Тоёхара. Имеются косвенные доказательства того, что труп Акэми Идзаки спрятан где-то в тех местах.

— Но что нам даст труп? С нашим делом это никак не связано.

— Прямой связи, разумеется, нет. Но Томоко Оти, очевидно, была убита именно за то, что попыталась разоблачить махинации с землей в газете. Теперь Адзисава в одиночку разыскивает убийц, что должно действовать на нервы семейству Ооба. Ведь он давно известен им как главный организатор поисков в низине Каппа.

— Ты думаешь, они попробуют его убрать?

— Уже пробовали.

— Да? Ну-ка, расскажи.

— Самосвал, принадлежащий фирме «Хэйан» — это одна из компаний, за которыми стоит клан Накато, — чуть не раздавил его в лепешку. Адзисава спасся только благодаря поразительно быстрой реакции.

— Ты думаешь, это нападение подстроили Ооба?

— Доказательств у меня нет, но, если сопоставить факты, логично предположить именно это.

— О-хо-хо, — вздохнул «Дед», — ну и история.

— С первого раза у них не вышло, но это их не остановит. Будет и второе покушение, а если понадобится, то и третье. На тамошнюю полицию полагаться нечего, она его защищать не станет. Скорее, сама при случае постарается обезвредить.

— Вот так переплет, — озадаченно произнес комиссар Муранага. С таким запутанным делом ему сталкиваться еще не приходилось: сначала подозреваемый оказался замешан в убийстве, которое расследовала полиция другой префектуры; потом выяснилось, что полиция там насквозь прогнила, и теперь подозреваемого приходится едва ли не оберегать! Если Адзисава свернет себе шею, многомесячная кропотливая работа, терпеливое сидение в засаде — все пойдет насмарку. Полиция Хасиро, вместо того чтобы помогать следствию, превратилась в его злейшего врага. Даже опытный «Дед» не знал, как тут быть.

— Шеф, мы столько времени ждали. Адзисава, слава богу, начал действовать — наконец появилась надежда, что мы выявим его связь с Мисако Оти.

— М-да, если парни Ооба уберут его, мы останемся с носом.

— Так давайте его защитим.

— Ты в своем уме?!

— А что вы предлагаете? По-моему, другого выхода нас нет.

— Что-то мне не приходилось слыхивать, чтобы полиция оберегала подозреваемого от полиции.

— А мы негласно. Адзисава не должен догадываться о нашем присутствии, иначе все пойдет прахом. Ну и местная полиция, разумеется, тоже ничего о нас знать не должна.

— А сможем мы его уберечь? Много-то людей в Хасиро не пошлешь.

— Много нельзя — обнаружим себя. Думаю, хватит одного меня.

— Справишься?

— Попробую. Пока в Хасиро работает розыскная группа из префектурального управления, расследующая дело Томоко Оти, местной полиции придется умерить прыть. Шеф, могу я незаметно помочь Адзисаве разоблачить аферу с дамбой?

— Только смотри не отвлекайся от своей главной задачи.

Здесь в разговор вмешался инспектор Сатакэ, до этого момента сидевший молча:

— Я не согласен. Линией низины Каппа надо заняться всерьез. Если из дамбы удастся извлечь труп той хостесс — как ее там, Акэми, что ли, — грянет настоящий скандал. У бывшего заведующего отделом «Вестника Хасиро» наверняка сохранилась статья, которую передала ему Томоко Оти. Сама по себе она недостаточно доказательна, но, если в низине Каппа обнаружат труп, материал станет настоящей сенсацией, его охотно напечатает любая другая газета. Никто уже не назовет обвинения голословными. Когда же история со спекуляцией землей выплывет наружу, я думаю, и на убийц девушки выйти будет несложно. Адзисава прославится на весь Хасиро, почувствует себя в безопасности. Тут-то у нас и появится шанс.

Сатакэ оглядел членов штаба, свирепо вращая глазами.

— Больно мудрено, — скептически заметил «Дед».

— Вы что же, шеф, считаете, что Китано в одиночку сможет уберечь этого парня?! — накинулся на начальника «Чертакэ». — А посылать в Хасиро целую бригаду телохранителей, как вы сами сказали, мы не можем. Но если в низине найдут труп, эта история окажется в центре внимания, и тогда вряд ли они посмеют расправиться с Адзисавой. Да и смысл в такой акции пропадет. Ему хотят заткнуть рот, чтобы злоупотребления не стали достоянием гласности, а после драки чего уж кулаками махать? Это верно, дело с аферой прямо не связано с нашим розыском, но так проще всего спасти жизнь подозреваемого.

— Ну что ж, толково, — довольно покивал головой комиссар. — А ты уверен, что Адзисава сумеет отыскать труп?

— А мы ему поможем, — засмеялся «Чертакэ».

— Как? — Все, включая комиссара, уставились на инспектора.

— Сами покопаемся в дамбе. Труп могли замуровать лишь на том участке, который заливался бетоном в день исчезновения Акэми. Вот там и пороемся, — небрежным тоном пояснил «Чертакэ».

— Как «пороемся»?! — У «Деда» от изумления не хватило слов. Предложение, действительно, казалось невероятным: ломать дамбу на чужой территории, да еще по чужому делу!

— Очень просто, — снисходительно объяснил Сатакэ. — Сделаем вид, что это нужно по делу, которое ведет наша префектура.

— А ордер на обыск? Об ордере-то ты подумал?! — возмутился «Дед».

Обыск частного имущества без санкции прокурора является грубейшим нарушением закона. Условия, при которых подобный ордер выдается, определены весьма жестко: во-первых, улики против подозреваемого должны быть достаточно вескими, и, во-вторых, если обыск производится на территории, не имеющей к подозреваемому непосредственного отношения, следствие должно располагать убедительными доказательствами того, что искомое будет там найдено. Кроме того, сфера поиска строго ограничивается.

В данном же случае имелась лишь косвенная улика, позволявшая предположить, что тело Акэми запрятано в дамбу, — поведение Адзисавы. И как вообще можно было обосновать подобный обыск в другой префектуре? С такой слабой аргументацией и свой-то прокурор не дал бы санкции.

— А зачем нам ордер? — невозмутимо пожал плечами «Чертакэ».

— Ордер? Как зачем?! — не верил своим ушам «Дед».

— Мало ли мы копались в земле безо всяких ордеров.

— Да то в лесу, в горах, на пустыре каком-нибудь — совсем другое дело!

В последние годы полиции действительно приходится немало рыться в земле — количество убийств с расчленением трупов растет. Преступники знают, что при отсутствии тела дело об убийстве не возбуждается. Для уличения убийцы обнаружение трупа жертвы является задачей первой важности, поэтому все префектуральные управления полиции регулярно проводят так называемые «месячники усиленного поиска», в течение которых специальные бригады занимаются розыском тех пропавших без вести, кого имеются основания считать убитыми.

— У нас ведь на носу месячник поиска пропавших, — продолжал как ни в чем не бывало «Чертакэ». — Что у нас, нет пропавших без вести, чье исчезновение кажется нам подозрительным? Вот вам и предлог. Помните, как в префектуре Яманаси полиция разобрала кусок частной автострады, чтобы найти труп страхового агента, которого убрали якудза?

— Но префектура-то чужая!

— Ну и что? У нас, может, имеются сведения, что разыскиваемый замурован в дамбе.

— Но разыскиваемого-то никакого нет.

— Нет — придумаем.

— Я тебе «придумаю»! — угрожающе нахмурил брови комиссар.

— А чего? Сколько раз, слава богу, такой номер проделывали. Бывает, что убийца и сам не может точно указать, где спрятал тело. Что ж, каждый раз ордер брать? А работать когда? Если мы скажем, что идем по следу, полиция Хасиро не станет требовать у нас ордера. Какое им дело, кого мы ищем. Они просто обязаны пойти нам навстречу — как-никак коллеги. Предъявлять ордер пришлось бы только при слушании дела в суде. А если труп будет найден, суд проведут без нас — мы свое дело уже сделали.

— Все-таки это как-то не того… — заколебался комиссар.

— Если мы ловко поведем дело, то, может, и в дамбе копаться не придется.

— Что ты имеешь в виду?

— Предположим, что Идзаки и тамошняя полиция заодно — ведь это очевидно. Если из дамбы извлекут тело хостесс, якобы упавшей со скалы в озеро, местное управление окончательно потеряет лицо. Они выдали документ о смерти в результате несчастного случая — и вдруг такой конфуз. Их просто-напросто могут обвинить в соучастии. Стало быть, полиция Хасиро не захочет, чтобы мы нашли в дамбе тело Акэми. Скорее всего, они потребуют от преступника, чтобы он еще до начала наших поисков переправил труп в другое место. Тут-то мы голубчика и сцапаем.

— Верно, ей-богу, верно! — хлопнул себя по колену «Дед».

— Будет труп — будет и все остальное, — подытожил Сатакэ.

— Отлично. Так и сделаем, — решился комиссар.

Адзисава рассуждал так. Если нападение рокеров организовано убийцами Томоко, значит, тем известно, что он идет по их следу. Очевидно, выдала его Митико Ямада, и преступники установили слежку за опасным противником. Сегодняшняя их выходка свидетельствует о том, что Адзисава на правильном пути и не далек от цели. Все-таки он не ошибся: Митико Ямада и Томоко стали жертвами одной и той же шайки.

Теперь преступники переусердствовали и допустили серьезный промах — дали ему новую нить, которая потянется от мотобанды. Убийцы каким-то образом связаны с ней и имеют над нею власть. Может быть, они из числа черных мотоциклистов? Хозяин теплицы сказал, что насильники «оказались шустрыми и моментально смылись», так, может быть, они скрылись на мотоциклах? Надо заняться «черными», решил Адзисава.

План розыскной группы из Иватэ сработал: тело Акэми нашлось, Тэруо Идзаки и его любовница попали за решетку, однако ожидаемого эффекта не получилось. Репутация полицейского управления Хасиро, безусловно, пострадала, но не так сильно, как рассчитывали комиссар Муранага и его помощники. Слишком уж ловко было задумано преступление с имитацией «несчастного случая» — местная полиция получила нагоняй за выдачу свидетельства о смерти без надлежащего расследования, но доказать сговор не удалось. Формальные основания для подписания такого документа имелись — ведь все знали, что озеро у обрыва Куртизанки не возвращает своей добычи.

И все же в какой-то степени цель акции была достигнута. Хоть Идзаки и молчал, его связь с полицией сомнений не вызывала, а группе из Иватэ это и требовалось — бросить тень на местных стражей закона, заставить империю Ооба затаиться.

В этом смысле замысел, можно сказать, удался. Семейство Ооба, напуганное скандалом, затрепетало, теперь оно будет вести себя крайне осторожно. А это давало Адзисаве шанс уцелеть. «Давай не теряй времени даром, выдай себя», — мысленно подгонял страхового агента инспектор Китано, следивший за каждым шагом Адзисавы.

Раз среди рокеров убийц не было, ничего не оставалось, как вернуться к линии Митико Ямады. Адзисава наведался в «Синема», но оказалось, что девушка не появлялась на работе с того самого дня, когда они с Ёрико ходили в кино. В кинотеатре сказали, что Митико больна. Адзисава заглянул в бакалейный магазинчик, принадлежавший семье Ямада, но девушки там тоже не было.

Тогда он решил действовать решительнее: зашел в близлежащую лавку, купил фруктов и позвонил в дверь дома. Открыла ему женщина лет пятидесяти с мягким, приветливым лицом — очевидно, мать Митико.

— Я из «Синема», — представился Адзисава, протягивая корзинку с фруктами. — Пришел справиться, как дела у Митико-сан.

— Ой, огромное вам спасибо, — закланялась женщина. — Вы уж извините, что дочка так долго на работу не выходит.

Визит незнакомца не вызвал у матери Митико ни малейших подозрений — видимо, она не была знакома с коллегами дочери.

— Как себя чувствует Митико-сан? — спросил Адзисава, довольный, что его замысел удался.

— Спасибо, ничего. Скоро уже выписывается из больницы.

«Значит, болезнь — не выдумка», — понял Адзисава, а вслух сказал:

— Если это возможно, мы хотели бы ее навестить. В какой она больнице?

Он внутренне напрягся: если родственники уже говорили администрации кинотеатра, в какой больнице лежит Митико, его обман сейчас будет раскрыт.

Женщина смущенно забормотала:

— Ну что вы, зачем… Я передам Митико, что вы заходили… Ей будет неудобно — все-таки, знаете ли, больница… Она непричесана, неприбрана.

В ее словах Адзисава уловил испуг, нежелание допускать его в больницу. Что это — действительно боязнь не угодить дочери или есть причина посерьезней?

Здесь что-то не так. Адзисава шагнул в прихожую.

— Кстати, а ведь мы так и не знаем, чем больна Митико-сан.

«Ну все, сейчас она поймет, что я не из „Синема“», — подумал Адзисава. Но мать Митико, еще больше смутившись, ответила:

— У нее аппендицит. Она уже давно жаловалась на боли, глотала лекарства, а теперь доктор велел ложиться на операцию. Митико не хотела вам говорить, стеснялась…

Адзисава сразу понял, что женщина говорит неправду. Где это видано, чтобы человек стеснялся аппендицита? Митико легла в больницу с чем-то другим, причем причину госпитализации приходится скрывать.

Убедившись, что адреса больницы ему не получить, и опасаясь излишней настырностью навлечь на себя подозрение, Адзисава начал прощаться. Тут как раз открылась дверь, и в прихожую вошла девочка-подросток в школьной форме, очень похожая на Митико. Адзисава воспользовался этим, чтобы выскользнуть наружу.

— Постойте! — крикнула мать Митико. — А как вас зовут-то?

— Неважно. Я ведь не от себя, а по поручению коллег, — уклончиво ответил на ходу Адзисава. — Ну, желаю Митико-сан скорейшего выздоровления!

Сделав вид, что уходит, Адзисава завернул за угол и стал следить за домом. Здесь, в пригороде, прохожих было немного, и вести наблюдение, не привлекая к себе внимания, оказалось не так просто. Адзисава прождал целый час, и его терпение было вознаграждено: дверь открылась, и на улицу вышла сестренка Митико с той самой корзинкой в руке. Похоже, расчет был верен — девочка направлялась к сестре в больницу. Адзисава незаметно двинулся за ней следом.

Они дошли до муниципальной больницы, что находилась в Аптекарском квартале. Девочка завернула в третий корпус. Немного выждав, Адзисава зашел в приемное отделение и спросил, в какой палате лежит Митико Ямада. Да, девушка была здесь. В третьем корпусе располагалось гинекологическое отделение. Ну конечно, подумал Адзисава, какой там аппендицит. Он вспомнил, как тяжело, еле переставляя ноги, ходила Митико. Очевидно, после изнасилования она забеременела — тогда понятно, почему мать лгала насчет аппендицита и скрывала название больницы.

Довольно скоро сестра Митико спустилась вниз — видимо, она только отдала корзинку с фруктами. Адзисава заколебался. Что ему может дать посещение Митико? Вряд ли она назовет своих обидчиков. Она, наверное, и родителям-то не сказала, кто они. А сестренке? Скорее всего, тоже нет. Хотя, помнится, когда Адзисава сказал, что девочке грозит та же участь, Митико не на шутку испугалась. Не значит ли это, что подонки, изнасиловавшие старшую сестру, и на самом деле начали крутиться около младшей?

Кто знает, может быть, Митико легче было открыться не родителям, а сестре, ведь разница в возрасте у них не так уж велика.

Адзисава принял решение и быстро нагнал школьницу.

— Ямада-сан! — позвал он.

Девочка удивленно обернулась. Лицо у нее было доброе, по-детски припухлое.

— Вы ведь сестра Митико?

— Да, — недоуменно, но без малейшего испуга взглянула на него девочка. Она, кажется, не успела рассмотреть Адзисаву во время их мимолетной встречи на пороге своего дома и теперь не узнала его.

— Мое имя Адзисава, я знакомый Митико-сан.

— А-а, вы Адзисава? — с любопытством оглядела она его.

— Слышали обо мне?

— Да, Митико рассказывала. У вас невесту убили, да?

— Она вам и это сказала?

— Да, я знаю, что вы разыскиваете убийц. Фрукты тоже вы принесли, точно? Митико так и сказала, что это вы.

Девочка испытующе взглянула ему в глаза.

— Вы знаете, кто напал на вашу сестру? — с надеждой спросил Адзисава. Наконец-то ему встретился человек, не увиливающий от ответов!

— Не знаю. Сколько раз я ее спрашивала, а она все молчит.

Увы, его радость была преждевременной.

— Она только сказала, что вашу невесту убили те же самые люди.

— Почему же тогда она их покрывает?!

— Боится. Они ей угрожают.

— А почему она не обращается в полицию?

— Ну да, чтобы весь город узнал о ее позоре? Она говорит, что скорее умрет. Но я, ух, как я их ненавижу, этих мерзавцев! — вдруг яростно крикнула сестренка Митико. Круглое, невинное личико, кажется, было обманчиво — характером девочку бог не обидел.

— Я их тоже ненавижу. И в полицию тоже обращаться не собираюсь. Я давно ищу убийц, и след вывел меня на вашу сестру. Она знает их, но молчит. А ведь это из-за них она лежит сейчас на больничной койке. Так или нет?

— Да, у нее внематочная беременность. Пришла с работы, а кровь как потечет! Увезли на «скорой», чуть не умерла!

Вряд ли эта девчушка, еще почти ребенок, толком представляет себе, что такое внематочная беременность, с невеселой усмешкой подумал Адзисава.

— И все равно ни слова о том, кто это сделал?

— Да уж я сколько раз ей говорила: «Они тебя чуть до смерти не довели, а ты их выдать боишься». Уперлась — и ни в какую. Мне иногда начинает казаться, что она их вроде как оберегает.

— Оберегает?

— Ага. Наверно, они пригрозили, что расправятся с ее родными, вот она и боится.

— Скажите, а вы никого подозрительного не видели? Ну, кого-нибудь, кто мог быть из той компании.

— Только один раз.

— Так я и знал! — вскричал Адзисава.

— Да и то не видела, а только слышала. Однажды зазвонил телефон, я сняла трубку и услышала незнакомый мужской голос. Я потом подумала, что, может, это был кто-то из тех гадов.

— Что он сказал?

— Сначала он принял меня за Митико, но она тут же отняла у меня трубку. Я видела, что ей неудобно при мне разговаривать, ну и ушла. Так и не знаю, о чем они говорили.

— А почему вы думаете, что это звонил один из преступников?

— Не знаю. Голос у него был какой-то гнусный, и потом он так грубо со мной заговорил. Митико никогда раньше не звонили подобные типы. И вид у нее был такой, словно он над ней власть имеет.

«Конечно, имеет. Он ее и насиловал. Только ему мало показалось, захотел девушку окончательно к рукам прибрать». Адзисава спросил:

— Было что-нибудь еще, что привлекло ваше внимание во время разговора?

— На том конце провода грохотала какая-то дикая музыка и трещали моторы.

— Моторы?! — насторожился Адзисава.

— Да, он звонил из какого-то очень шумного места, поэтому, наверно, и спутал меня с Митико. Там слышались еще чьи-то голоса, и я разобрала очень странную фразу.

— Какую?

— Что-то такое про огурец. Кажется, «катать огурец».

— «Катать огурец»?! — воскликнул Адзисава так громко, что девочка вздрогнула. — Извините, что испугал вас, но вы не ошиблись, там действительно сказали «катать огурец»? — стараясь подавить волнение, переспросил он.

— Ну да. Я очень хорошо запомнила — такое чудное выражение.

Выходит, он не ошибся! Преступник, несомненно, звонил из «Шлема», того самого бара, где собираются «Бешеные псы». Все ясно — убийц надо искать там. Кто-то из членов банды убил Томоко и изнасиловал Митико. И нападение в парке тоже было не случайным. Хотя кто знает? Оправдывая свое название, «Бешеные псы» могли наброситься на него и Ёрико просто так, не преследуя никаких тайных целей.

— Что это с вами? — с беспокойством спросила девочка, озадаченная неожиданным молчанием собеседника.

— Нет-нет, ничего. Быть может, я знаю, где искать преступников.

— Правда?!

— Да, вы мне очень помогли. Если узнаете что-нибудь новое, непременно мне позвоните. Вот, держите. — И Адзисава протянул сестре Митико свою визитную карточку.

Та церемонно поклонилась и представилась:

— А меня зовут Норико. Норико Ямада. И я буду очень рада, если смогу еще чем-нибудь вам помочь.

— Спасибо. Может быть, преступники будут охотиться за вами, так что не выходите на улицу ночью и не гуляйте в безлюдных местах.

Наконец-то после длительной борьбы в одиночку у Адзисавы снова появился союзник.

«Катать огурец». Это была игра «Бешеных псов». Если даже идею позаимствовала у них еще какая-нибудь мотобанда, те наверняка придумали бы для этой «забавы» свое название. Но как найти среди двухсот, а может быть, и трехсот юнцов преступников?

Адзисава снова зачастил в «Шлем». Он обходил всех парней подряд и спрашивал, не знают ли они Митико Ямаду, что работает билетершей в «Синема». Его интересовало, как будет реагировать каждый из «псов», но все равнодушно пожимали плечами и отвечали, что такую не знают. Некоторые, правда, с вызовом спрашивали:

— Чего это ты, дядя, тут ходишь, выспрашиваешь?

Но Адзисава ждал не такой реакции, а потому миролюбиво отвечал:

— Да ищу одну знакомую. Мне говорили, что она тут бывает.

— Не, не слыхали про такую, — отвечали ему. — А чего у тебя с ней?

— Просто знакомая.

— Ха! «Знакомая»! Заливай, заливай, — гоготали парни. — Мотал бы ты отсюда, дядя, больно часто тут крутишься. Ты часом не легавый?

— Кто, я? Скажете тоже, ребята, — смеялся Адзисава.

Парни окружали его гурьбой, угрожали разорвать на части, если он из полиции, тогда Адзисава показывал им свою визитную карточку.

— Страховой агент? — удивлялись «псы». — А какого хрена тебе тут надо?

— То есть как? Вы же мотоциклисты, отчего бы вам не застраховаться? Застрахуешься — и гоняй себе на здоровье, ничего не страшно.

Каждый раз такая стычка заканчивалась громким хохотом, и кто-нибудь из парней, вволю насмеявшись, говорил:

— Попусту время тратишь. Не станет никто из наших страховаться — придумал тоже.

Первые два дня расспросов ничего не дали, однако на третий день вечером, когда Адзисава возвращался домой, неподалеку от того места, где убили Томоко, чей-то голос окликнул его из темноты:

— Господин Адзисава, если не ошибаюсь?

Он вгляделся во мрак и увидел в тени деревьев несколько темных фигур.

— Да, это я.

В глаза ему ударил яркий свет, уши заложило от бешеного рева моторов; на дорогу вылетело стальное чудище, несясь прямо на Адзисаву. Он едва успел отскочить в сторону, а на него мчался уже второй мотоцикл, за ним — третий. Вот они — убийцы! Они устроили ему засаду!

Три мощные машины поочередно атаковали беззащитного пешехода, стремясь сбить его с ног. Если тогда, в парке, была хоть и жестокая, опасная, но игра, то теперь Адзисава знал: у этих намерения самые серьезные.

«Бешеные псы» на полной скорости мчались прямо на него, а промахнувшись, тут же разворачивались, чтобы не дать ему скрыться в зарослях. Прохожих в этот поздний час не было, да и вряд ли Адзисава дождался бы от них помощи.

Вот он оказался зажат с трех сторон, деваться было некуда. Свет фар слепил ему глаза, лиц седоков рассмотреть он не мог. Рев моторов стал чуть тише, и один из мотоциклистов крикнул:

— Зачем тебе понадобилась Митико Ямада?

— Я же говорил, она — моя знакомая!

Эти трое убили Томоко. Они хорошо знают окрестности, именно здесь подстерегли они девушку. Не случайно и ему преступники устроили засаду в тех же самых зарослях.

— Откуда ты ее знаешь?

— Мы с ней друзья.

— Врешь! Чего тебе от нас надо?

— От вас? Ничего! Разве что застраховаться желаете?

Адзисава нарочно тянул время, лихорадочно соображая, как ему быть. Он так долго шел по следу, и вот наконец убийцы перед ним. Такой случай упускать было нельзя.

— Если хочешь жить, — пригрозил мотоциклист, — оставь Митико в покое.

— Это еще почему?

— Потому что я так сказал. И в «Шлеме» чтоб тебя больше не было. Такой падали, как ты, там делать нечего.

Адзисава с трудом сдерживал готовые сорваться слова о том, что он знает, кто убил Томоко. Если бы «псам» стало известно, что он разыскивает не обидчиков Митико Ямады, а убийц Томоко Оти, они бы не задумываясь прикончили его прямо сейчас.

Ему помог случай. Издалека донесся вой сирены — то ли патрульная машина мчалась куда-то по вызову, то ли кто-то все же видел, как рокеры напали на прохожего, и позвонил в полицию.

Звук сирены спугнул «псов». Они взревели моторами своих мотоциклов и крутанули ручки газа.

Этого момента и ждал Адзисава. Когда второй мотоцикл проносился мимо, он взмахнул рукой — что-то сверкнуло змейкой в свете фар, завизжали спицы переднего колеса, и машина полетела кувырком. Ездока выбросило из седла и отшвырнуло метров на пять в сторону. С глухим стуком он ударился головой о мостовую и застыл в неподвижности. Третий мотоциклист, не успев свернуть, налетел на распростертое тело. Его машина тоже накренилась набок, но каким-то чудом выпрямилась и с бешеной скоростью унеслась следом за первым мотоциклом. Дорога опустела — на ней осталось лишь недвижное тело в черном.

Адзисава подбежал к нему и увидел, что рокер жив — очевидно, шлем смягчил удар об асфальт, — но лежит без сознания. Рядом затормозил полицейский автомобиль.

— Что случилось? — крикнули оттуда. — Мы приехали по вызову. Кто-то сообщил, что хулиганы на мотоциклах напали на прохожего.

Из машины, опасливо озираясь по сторонам, вылез полицейский.

— Все в порядке. Услышав сирену, они смылись. Один со страху не удержался в седле и, кажется, здорово расшибся.

Услышав, что хулиганов здесь уже нет, полицейский расправил плечи и подошел к оглушенному мотоциклисту. Пока он вызывал по рации «скорую помощь», Адзисава быстро наклонился над мотоциклистом, снял что-то с переднего колеса и незаметно спрятал в карман. Это было оружие, изготовленное им специально на случай схватки с «Бешеными псами» — тонкая стальная цепочка с гирьками на обоих концах, нечто среднее между цепом и нунтяку.7 Вряд ли выбитый из седла рокер успел понять, что произошло с его мотоциклом, да и двум остальным, успевшим унести ноги, особенно приглядываться было некогда.

Впервые Адзисава продемонстрировал свою выучку — всего лишь на краткий миг, но и того оказалось достаточно, чтобы вывести из строя одного из врагов.

Пострадавшего доставили в городскую больницу. Это был семнадцатилетний школьник по имени Сюндзи Кадзами. Кроме травмы головы у него еще обнаружили перелом правой ключицы.

Рентгеноскопия не выявила признаков кровоизлияния в мозг, однако удар головой о мостовую был силен, и врачи не стали торопиться с диагнозом.

Родители парня, услышав о несчастье, немедленно приехали в больницу. Сюндзи Кадзами был из весьма состоятельной семьи, его отец владел известной в городе стоматологической лечебницей.

Обливаясь слезами, мать причитала:

— Он у нас младшенький, потому, видно, и вырос такой балованный. Все ему покупали, ни в чем не отказывали, и вот что получилось! Когда он стал мотоцикл требовать, уж как я не хотела, как не хотела! Ох, стыд какой — напал на человека! Сам и виноват, что разбился!

Впрочем, жизнь юнца была вне опасности. Адзисава не выказывал чрезмерного возмущения совершенным на него нападением, поехал вместе со «скорой» в больницу, и мать Кадзами, потрясенная таким великодушием, беспрерывно то благодарила его, то рассыпалась в извинениях.

— Ничего, ничего, — заступался он за ее сына. — Я сам виноват. Не надо было среди ночи таскаться по улице в одиночку, ввел ребят в искушение. Я же понимаю — такой у них сейчас трудный возраст. Вы уж не наказывайте его слишком строго.

Родители Кадзами были просто очарованы. Адзисава даже получил разрешение навещать их сына в любое время.

Видя этого посетителя, Кадзами каждый раз начинал дрожать от ужаса, но родители относили такую реакцию за счет чрезмерной мнительности своего сына.

— Ну что ты, что ты, — увещевала его мать. — Это же не человек, а золото. Вы с приятелями его чуть не задавили, а он каждый день приходит, беспокоится о тебе. Постыдился бы.

Парень не мог объяснить матери истинную причину своего страха и только жалобно повторял:

— Мамочка, этот тип меня убьет! Скажи, чтоб его сюда не пускали!

Сам он не мог даже пошевелиться — его грудь была закована в гипс.

— Что ты несешь?! — возмущалась мать. — Это ты его чуть не убил!

— Ну хотя бы переведите меня в общую палату!

— Дурачок, здесь же тебе спокойнее, одному-то.

— Я знаю, он меня ненавидит за то, что мы над ним так подшутили! Он мне отомстит!

— Ты же был там не один!

— Но здесь-то я один. И я даже встать не могу!

Кадзами панически боялся, что Адзисава расправится с ним, когда в палате не будет ни родителей, ни медсестры. От страха его лицо было покрыто липкой испариной.

Первым делом Иссэй вызвал Таскэ Накато — в таком деле он мог помочь лучше, чем кто-либо другой.

— Так это ваш сынок дочку Оти… — поразился босс городской мафии, всякое повидавший на своем веку.

— И еще два стервеца. Но заводилой был Наруаки.

— Ай-я-яй, скверная история.

— Ох, поганец, руки бы ему оторвать. Если дело примет паршивый оборот, всей нашей семье придется туго. Тут еще твой Идзаки со своей женой и операция с земельными участками… Наруаки надо вытащить во что бы то ни стало.

— Не нравится мне Адзисава. Больно прыток.

— Да, если Кадзами проболтается ему обо всем, жди беды. Я думаю, уже проболтался. Адзисава возьмет и представит его в суд в качестве свидетеля, что мы тогда будем делать? Ты можешь что-нибудь посоветовать?

— Заткнуть Кадзами рот, да и дело с концом, — пожал плечами Накато.

— Я думал об этом. Больно рискованно.

— Еще рискованнее этого не делать.

— Ты считаешь? Ладно, полагаюсь на тебя. Только смотри, чтобы мое имя осталось в стороне.

— Обижаете, хозяин. Когда я вас подводил?

— Я тебе верю, потому и позвал.

— Не беспокойтесь, беру все на себя, — уверенно заявил Накато.

Покинув резиденцию мэра, Накато немедленно занялся сбором информации о Сюндзи Кадзами и выяснил следующее. Парень был младшим сыном Акихиро Кадзами, владельца зубоврачебной клиники, учился в выпускном классе школы. Оценки имел неважные, характеризовался учителями как юноша скрытный и подверженный чужим влияниям. Тот факт, что он ходит в подручных у Наруаки Ообы, был достаточно широко известен.

Итак, Кадзами вместе с сыном мэра и еще одним приятелем напали на Адзисаву, затем, удирая от патрульной машины, парень не справился со своим мотоциклом, расшибся и угодил в больницу, где в настоящее время и находится.

— Муниципальная больница — это славно, — довольно пробормотал Накато. Заведение со всеми потрохами принадлежало семейству Ооба. Тревогу вызывало только одно: в палату к больному без конца наведывался Адзисава.

Узнав об этом от своего человека, посланного на разведку в больницу, Накато выругался. Нельзя было терять ни секунды.

Хадзэ, доверенный помощник главы клана, продолжал:

— Адзисава втерся в доверие к родителям малого — как же, он вроде как пострадавший, а такую заботу проявляет. Но заботливость неспроста, это уж точно.

Официально Хадзэ занимал должность заведующего отделом исследований компании «Предприятия Накато» — главного владения клана, но на самом деле так называемый «отдел исследований» и его шеф занимались различного рода тайными операциями. Если мафия Хасиро была личным войском семейства Ооба, то Хадзэ возглавлял ударный отряд этой армии.

— Неспроста, говоришь? — забеспокоился Таскэ Накато.

— Уж больно он липнет к парню. С чего это вдруг такая сердобольность?

Накато прищурился:

— Ну что ж, это можно использовать.

— Надо спешить, а то будет поздно. Рентгенограмма черепа у Кадзами хорошая, ключица заживает быстро — кости-то молодые, — кивнул Хадзэ, на лету схвативший намек хозяина. Или он и сам додумался до того же плана?

— Травма головы — штука сложная, — произнес Накато, красноречиво глядя на своего помощника. — Вроде пошел человек на поправку, и вдруг — бац! — беда. В общем, не стану вдаваться в тонкости, обдумаешь детали сам. Состояние Сюндзи Кадзами должно резко ухудшиться.

— Все понял. Через два дня, не позже, доложу об исполнении, — поклонился хозяину его верный помощник.

После ухода гостя Горо Уракава никак не мог прийти в себя. Душа, казалось опустошенная апатией и пьянством, горела от обидных слов.

«Подачка, сказал он. Нет, хуже — я продал честь и совесть», — прошептал журналист. Сердце щемило все сильнее. Слова, брошенные Адзисавой, разлились жгучей горечью в груди, не давали успокоиться.

«Это верно, — думал Уракава, — если я буду вести себя тихо, никто меня не тронет и душу можно ни перед кем наизнанку не выворачивать. Доживай спокойно сколько там тебе осталось со своей старухой. Но сколько ни убеждай себя, что это и есть настоящая жизнь, а все, бывшее раньше, — ошибка, придет такой вот Адзисава, бросит в лицо: „Ты продал честь журналиста за жалкую подачку“, и уже не вздохнуть от горечи. Как вынести эту муку?

Но чего он от меня-то хочет? Я же ничего не могу!.. Полно, так уж и ничего? А история с дамбой, это завещание, оставшееся от Томоко Оти? Разве не мог бы я взяться за перо, ведь осталось же еще что-то от бывшего редактора отдела местных новостей! В конце концов можно передать материал кому-нибудь из знакомых, которые работают в других газетах. Власть Ооба имеет свои границы, а материал сенсационный, его возьмут. Там же все правда, все проверено. Если редакция заинтересуется, то может копнуть и поглубже.

Эх, все не так просто. Есть в Хасиро отделения центральных газет, но там тоже засели дружки мэра. Стоит материалу попасть на глаза кому-то из них, и все пропало. И дело будет загублено, и мне головы не сносить. Я и так оставлен жить на белом свете лишь из милости, а если попробую еще раз выступить против своих „благодетелей“, пощады не жди. От их мести никуда не скроешься, везде достанут. Ладно еще будь я один — старуху жалко, никого у нее не осталось, кроме меня».

Потерпев поражение один раз, Уракава не мог найти в себе мужества для новой схватки. Он понимал, что за ним, «предателем», постоянно ведется слежка. Его визит в местное отделение какой-нибудь столичной газеты не останется незамеченным.

«Отправиться прямиком в столицу, в редакцию? Еще неизвестно, заинтересует ли их сюжет о злоупотреблениях в провинциальном городе. Нет, нужно, чтобы шум поднялся именно здесь, на месте, а потом потянулась ниточка к министерству строительства, разгорелся бы грандиозный скандал — только так можно заставить Ооба пошатнуться. Да и вряд ли я доберусь до Токио, мне из Хасиро и шагу ступить не дадут».

Уракава выдумывал все новые и новые причины, по которым ему никак нельзя было включиться в борьбу.

«Свой долг перед Сигэёси я исполнил. Неужели я должен погубить и себя, и жену?»

«Ладно, ты никому ничего не должен. Так тебе жить будет легче?» — спросил его чей-то новый голос. Это был не Адзисава, вопрос задал прежний, казалось, уже умерший Уракава. Из пьяного забытья вставал втоптанный в грязь журналист, и Уракава почувствовал, что дышать стало легче.

«Надо поговорить с той девушкой, которую якобы изнасиловал сын мэра со своими приятелями, — заработала профессиональная репортерская хватка. — Если Адзисава не солгал, у нас в руках сильный козырь против Ооба. Газеты обожают такие скандальные истории. Начать с изнасилования, потом потихоньку перейти к главному, к афере. Адзисава сказал, что Томоко убили те же мальчишки. Доказать это будет трудно — девушка мертва, но та-то, вторая, жива. Если она даст показания против сынка мэра, тому придется несладко. Вот когда нужно будет дать материал о низине Каппа! Думаю, это должно сработать».

Однако, составляя план действий, Уракава не хотел отрезать себе путь к отступлению. Он решил держаться от Адзисавы подальше. Имя и адрес пострадавшей он запомнил, принял к сведению и то, что влиять на Митико лучше через младшую сестру. Для начала журналист собирался встретиться с этой самой Норико и в зависимости от результата разработать дальнейшую тактику.

— Папа! Папа!

Ёрико растолкала его во время самого сладкого, предутреннего сна. Адзисава открыл глаза, но окончательно проснулся не сразу.

— Что такое? — непонимающе уставился он на бледное, встревоженное лицо приемной дочери. Она, видимо, уже давно не спала.

— Папа, я слышала голос тети Томоко.

— А? Голос Томоко?

— Да, она звала тебя.

— Это тебе приснилось, детка. Мертвые никого звать не могут.

— Я слышала! На самом деле слышала!

— Да? И что же сказал голос?

— Он велел, чтобы ты позвонил по телефону.

— Сейчас, ночью? Кому?

— Все равно. Кому-нибудь из знакомых.

— Ёрико, это тебе приснилось. Как это я буду среди ночи людей тревожить? Скоро уже утро, надо спать. Ложись, а то не выспишься, — сказал Адзисава, взглянув на будильник. Было четыре часа.

— Я правду говорю, — упавшим голосом произнесла Ёрико. — Томоко-сан звала тебя…

Должно быть, она и сама уже сомневалась, не приснилось ли ей это. Адзисава вспомнил слова профессора о том, что люди, обладающие прямым видением, склонны переносить работу своего воображения в реальность. «В квартире и телефона-то нет, — подумал Адзисава. — Неужели для того, чтобы позвонить неизвестно кому, поднимать весь дом?»

И он решил оставить слова девочки без внимания, отнеся их за счет ее излишне развитого воображения.

Выслушав отчет Таскэ Накато, мэр удовлетворенно кивнул:

— Молодец. И агентишку ловко подставил.

— Всё, теперь не отвертится.

— Жаль только, ордера на арест пока нет.

— Это вопрос времени. Чем больше Адзисава наплетет следствию, тем больше запутает свое дело.

— А как со свидетельницей?

— Не извольте беспокоиться, хозяин. Адзисава не узнает, кто она.

— Хорошо. Что с Цугавой?

— Дал ему деньжонок и отправил на Кюсю, там за ним присмотрят мои ребята. Можете на этот счет не тревожиться. Парень знает, что его ждет, если вздумает финтить. Ребята глаз с него не спускают.

— Значит, остается лишь добить Адзисаву. Подумать только, скольких нервов мне стоил этот агентишка. А все ты, Накато, виноват. Зажирел, обленился от спокойной жизни.

— Ваша правда, хозяин, — виновато потупился Таскэ.

Сообщение о том, что Адзисава подозревается в убийстве Сюндзи Кадзами, повергло группу из Иватэ в глубокую растерянность.

— Вот так так, — сокрушенно качал головой комиссар Муранага. Неужели все труды пойдут прахом? Судя по всему, улики серьезные, дело идет к аресту.

Конечно, бывает, что один и тот же преступник совершает целую серию убийств, однако Адзисава не был похож на обычного убийцу. Можно было бы, конечно, предложить местной полиции сотрудничество и вести параллельное следствие, но уж больно не хотелось «Деду» связываться с малосимпатичными коллегами из Хасиро.

Инспектор Китано недоумевал:

— Я же вам докладывал, шеф, что Адзисава пытается через Кадзами выйти на убийц Томоко Оти. Кадзами был нужен ему живым, как свидетель обвинения. Зачем Адзисаве его убивать?

— Кадзами причастен к убийству девушки?

— Видимо, да. Полагаю, что Адзисава уже вытряс из него имена преступников или по крайней мере был близок к цели. Парня, скорее всего, убрали люди Ообы, но обстряпали дельце так, чтобы подозрение пало на Адзисаву.

— Погоди, не торопись. Кадзами — из тех самых рокеров, так? Значит, Томоко убили эти психи на мотоциклах?

— Выходит, что так. Групповое изнасилование, убийство — это в их духе.

— Уж больно похоже, что девушку убрали люди Ообы, опасаясь разоблачений. Неужели хулиганы-мотоциклисты выполняли приказ мэра?

Комиссару подобная комбинация представлялась невероятной.

— Пока нельзя с полной уверенностью сказать, кто ее убил: рокеры или подручные мэра. Но Кадзами, несомненно, убрали потому, что он знал имена убийц.

— Не думаю, чтобы мальчишкам из мотобанды была по зубам такая операция — и свидетеля прикончить, и Адзисаву подставить. Здесь явно чувствуется рука профессионала.

— А если так, то получается, что показания Кадзами были для Ообы опасны. Что мог знать Кадзами, кроме обстоятельств гибели Томоко Оти? Итак, теоретически убить ее могли или мотоциклисты, или люди мэра, однако… Однако, если Кадзами убрали по приказу Ообы, напрашивается вывод, шеф: между шайкой мэра и юнцами есть связь.

— Ты прав! Недаром Адзисава навещал и бывшего редактора «Вестника Хасиро», и ту девушку, которую изнасиловали эти самые «Бешеные псы».

— Вероятно, Адзисава пытался уговорить Уракаву начать кампанию в печати против преступников.

— Ты, кажется, говорил, что Уракава после провала затеи со статьей отстранен от журналистской деятельности?

— Да, но связи-то у него наверняка остались.

— В Хасиро никакие связи не помогут, если ты прогневал семейство Ооба. Думаю, Адзисава хотел от журналиста не этого.

— А чего?

— Скорее всего, помощи, чтобы разоблачить аферу с дамбой. Уракава вместе с Томоко Оти чуть не устроил в городе настоящий переворот. Заговор провалился, но материал-то по-прежнему опасен. Думаю, Адзисава говорил с Уракавой именно об этом.

— Ну что ж, Уракава, если захочет, может найти способ опубликовать имеющийся у него материал.

— Тогда непонятно, зачем нашему парню понадобилась эта девушка, Митико Ямада, — вздохнул «Дед». — Она-то какое отношение имеет к дамбе? Или Адзисава задумал начать атаку сразу с двух флангов?

Муранага обвел взглядом своих сотрудников. В их глазах светился живейший интерес.

— Итак, с одной стороны — Уракава, с другой — Митико Ямада, — задумчиво произнес инспектор Сатакэ.

— Вот именно, — кивнул комиссар.

— Томоко убили, скорее всего, люди Ообы, — подытожил Сатакэ. — Убили, чтобы скрыть свои делишки в низине Каппа. С этой же целью они выгнали из газеты Уракаву. Адзисава, желая отомстить за девушку, вовлекает журналиста в борьбу. В то же время появляется новая фигура — Митико Ямада, жертва «Бешеных псов». Она станет помогать Адзисаве лишь в том случае, если у них один, общий, враг.

Слова Сатакэ окончательно прояснили ситуацию.

— Правильно, общий враг! Ну конечно! — в один голос заговорили сотрудники.

— Ооба и «Бешеные псы» действовали заодно, — продолжал Сатакэ. — Более того, я не исключаю, что в банду этих юнцов входит кто-то из семьи Ооба — иначе люди мэра не стали бы затевать такое сложное и опасное дело, как убийство Кадзами, да еще так, чтобы подозрение пало на Адзисаву.

— Кто-то из Ооба — член мотобанды? — повторил комиссар.

Что ж, тогда сразу становилась понятна роль Митико Ямады.

— Тогда дело плохо, — кисло протянул Китано. — Значит, местной полиции поручено во что бы то ни стало упечь Адзисаву за решетку. Ему не выкарабкаться.

У молодого инспектора было такое чувство, словно не Адзисава, а он сам угодил в расставленную преступной кликой ловушку. Клика эта необычайно сильна, она безраздельно владеет целым большим городом, верша суд по своим собственным законам. Пылкая атака Адзисавы против этого колосса была смехотворной — чудовище проглотило безумца в мгновение ока.

Чувство, которое испытывал комиссар Муранага, было двойственным. Его группа уже давно шла по следу Адзисавы. Их добычу подцепила на крючок полиция другой префектуры. Логичнее всего было бы теперь объединить усилия с коллегами и уличить предполагаемого убийцу. Должно быть, коллеги из Хасиро обрадуются, узнав, что за Адзисавой тянется такой «хвост» — это подкрепило бы их собственные, как видно, не слишком сильные улики.

Полиции Иватэ в свою очередь было бы легче довести до конца «Дело Фудо», если бы Адзисаву арестовали по обвинению в другом убийстве, пусть даже на самом деле он его и не совершал. Но этот заманчиво простой путь нельзя было признать честным, и «Дед» ни за что бы по нему не пошел. Таким образом, сотрудничество с полицией Хасиро отпадало. Что же оставалось? Отдать подозреваемого на съедение преступникам?

— Я вижу только один выход, — заявил Сатакэ, сверля шефа глазами.

— Снова, да? — вздохнул «Дед». Все поняли, что имел в виду «Чертакэ». Один раз им уже приходилось отводить от Адзисавы угрозу, для чего была осуществлена операция с Идзаки. Ооба тогда на время оставили неугомонного страхового агента в покое. Но Адзисава-то их в покое не оставил, он крепко прищемил им хвост, и вот одним ловким приемом его обезвредили.

Объект снова нуждался в помощи, и помочь ему можно было только одним способом: снять с него подозрение в убийстве. А потом никто не помешает продолжить охоту.

«Деду» все еще казалось странным, что он вынужден спасать предполагаемого преступника от коллег, но он больше не колебался: сфабрикованное обвинение необходимо разоблачить.

Адзисава упорно твердил, что провел ночь дома.

— Кто может это подтвердить? — в сотый раз задавал ему тот же вопрос Хасэгава.

— Очевидно, никто. Но вы лучше скажите, кто меня оболгал?

— Вы ненавидели Кадзами, это очевидно, — ушел от ответа комиссар. — Совершенно естественно, что подозрение пало на вас. Чтобы снять его, необходимо алиби, вот и все.

— Устройте мне очную ставку с тем негодяем, который утверждает, будто видел меня ночью в больнице. Я в два счета докажу, что он врет.

— Успеете еще. Во время суда.

— А почему не сейчас?

— Чересчур важный свидетель. Боюсь, вы мне его запугаете, — засмеялся Хасэгава. Однако положение комиссара было затруднительным. Медсестра говорила, что видела человека, выходящего из палаты 320, только мельком. При очной ставке она могла засомневаться и отказаться от своих показаний, и тогда все обвинение рушилось. Хасэгава лучше, чем кто бы то ни было, понимал, насколько хрупкими доказательствами он располагает.

Здесь имелась одна тонкость, касающаяся алиби. Дело в том, что человек невиновный никакого алиби следствию предъявлять не обязан, необходимость в алиби возникает, только когда полиция располагает очень серьезными уликами.

У Хасэгавы же не было ничего, кроме показаний одной-единственной свидетельницы. Человеку свойственно ошибаться — мало ли какое бывает физическое и душевное состояние, поэтому уверенности в том, что медсестра выдержит очную ставку с обвиняемым, у комиссара не было.

Да и предполагаемый мотив убийства — месть за хулиганскую выходку — выглядел не очень-то убедительно. Кроме того, зачем бы Адзисава стал ждать, пока его обидчик пойдет на поправку, чтобы затем душить его при помощи полиэтиленового пакета? Куда проще было бы расправиться с Кадзами сразу после аварии, когда его состояние внушало врачам опасения. Может быть, никто бы тогда и не заподозрил насильственной смерти.

Не располагая ничем, кроме не очень вразумительного свидетельства медсестры, Хасэгава был в конце концов вынужден отпустить Адзисаву домой.

— Папа! — раздалось сзади. Адзисава удивленно обернулся и увидел Ёрико, в школьной форме и с ранцем.

— Папа, я так за тебя волновалась! — Девочка стояла посреди дороги, готовая вот-вот разреветься.

— Ну что с тобой будешь делать! Я же сказал, что со мной ничего не случится.

— А если тебя снова машина захочет сбить?

— Ты это видишь?

— Я не знаю. Но мне так страшно! Возьми меня с собой!

Глядя в серьезные глаза приемной дочери, Адзисава, раз уже спасенный ею от верной смерти, сдался:

— Хорошо, но только ненадолго. Сейчас сходим с тобой в одно место, а потом отправишься в школу, все равно на первый урок ты уже опоздала.

— Ладно, — кивнула Ёрико.

Выбившийся из сил Адзисава был доставлен полицией в клинику, где специалисты произвели психиатрическую экспертизу. Врачи обнаружили в мозгу арестованного абсцесс, из которого были выделены эльвинии — те самые бактерии, что вызывают заболевание капусты, называемое «мягкой гнилью». Считается, что людям и животным, вследствие высокой температуры их тела, бактерии, губительно действующие на растительные организмы, не опасны. Однако ученые установили, что один из видов эльвиний способен оказывать вредное воздействие и на представителей фауны, а также на человека.

Специалисты выступили со следующей гипотезой: очевидно, в окрестностях Фудо Адзисава питался листьями капусты, пораженной «мягкой гнилью». Но им, конечно, и в голову не пришло, что подлинный убийца, Сонъити Нагаи, тоже мог стать жертвой опасных бактерий.

Заключение психиатров было единодушным: подследственный в момент совершения преступлений находился в состоянии невменяемости и нести ответственности за свой поступки не может. Согласно 39 статье Уголовно-процессуального кодекса Адзисава был освобожден от судебного преследования и помещен в специальную лечебницу.

Но верно ли то, что в безумии этого человека оказалась повинна эльвиния? В спецшколе Сил самообороны в него были заложены навыки, пригодные для одного-единственного занятия — уничтожения себе подобных. Адзисава был превращен в высокоэффективное оружие, в специалиста по убийствам, и рано или поздно эта живая мина должна была взорваться. Не случайно Адзисава решил порвать с военной профессией, он понял, как это опасно — копить в себе заряд дикой, смертоносной силы.

Но и после ухода из «рейнджеров» он не мог стать обычным мирным жителем своей страны; в нем навек поселился грозный зверь, и Адзисава напоминал спрятанный в ножны меч или бомбу с часовым механизмом. Зверю не по нраву была мысль, что его свирепая сила останется без применения, зверь рвался наружу. Он сидит в каждом из нас, но в Адзисаве он был специально выпестован и взращен по научной методике. Трагедия этого человека заключалась в том, что он не смог справиться с засевшим в его душе зверем. А эльвинии… — что эльвинии, ученые и поныне продолжают спорить, как именно они воздействуют на человеческий организм.

Кто может с точностью утверждать, что именно лишило нашего героя рассудка — бактерия ли, проснувшийся ли зверь, а может, то и другое, вместе взятое.

Ни один из «Бешеных псов», напавших в тот роковой день на Адзисаву, не ушел от его разящей руки: шестеро поплатились жизнью, восемь были изувечены и лишь трое отделались сравнительно легкими ранами.

Что же касается инспектора Китано, передавшего безумцу орудие убийства, то медицинская экспертиза обнаружила и у него нарушения психики, а анализ крови и спинномозговой жидкости выявил присутствие все тех же эльвиний.

Бедному инспектору не повезло — из всей розыскной группы, работавшей в поселке Фудо, заразился он один.

После того как Адзисава лишился рассудка, правда о том, что произошло в горной деревушке, навсегда осталась сокрытой, имени настоящего убийцы так никто и не узнал. Адзисава был распят на кресте своей собственной раздвоенной души, а истина затаилась, заслоненная «пятном Мариотта».

Дальнейшая судьба Ёрико Нагаи не известна. Что же касается аферы с дамбой и земельными участками в низине Каппа, то она выплыла наружу лишь полгода спустя.