Солнце в зените. Обезьяны попрятались под широкие листья пальм, броненосцы ушли в глубокие норы. Болота затянуты знойным маревом. Сельва дремлет в жаркой истоме: не шелохнет ветка, не дрогнет лист.

Но вот в чаще кустарника появилось гибкое тело с треугольной головой на тонкой подвижной шее. Это удав, пробудившись после долгой спячки, вышел на охоту.

Маленькую свинку он проглотил много дней назад, сейчас желудок пуст и требует пищи. Жертва появится не сразу, ее долго придется подстерегать, но удав терпелив.

Мягкими движениями хищник обволакивает ствол раскидистого дерева и молниеносным броском закидывает голову на ближайший сук. С легким шуршанием подтягивается туловище. Толстая ветвь нависла над самой землей, угрожая со временем обломиться и перекрыть едва заметную тропу, проложенную тапирами. Отсюда удав не раз бросался на свои жертвы. Из его смертельных объятий никто еще не уходил…

Удав неподвижен: даже вблизи он похож на большую засохшую лиану, изогнувшуюся меж ветвей. Но он все слышит, все видит. Инстинкт даже во сне позволяет удаву предугадывать приближение опасности или жертвы.

Вот среди лиан мелькнули цепкие лапы обезьяны, послышалось ее сердитое бормотание; над самой землей, шарахаясь из стороны в сторону, пролетел черный филин, согнанный с насиженного места каким-то непрошеным гостем. В берлоге пятнистой кошки запищали котята, их слабые голоса заглушило угрожающее шипение матери.

Появляется и виновник беспокойства — большой муравьед-термитник. Он идет напролом через заросли бамбука, часто останавливается и длинными изогнутыми когтями рвет кору деревьев, раскапывает слежавшиеся кучи листвы. Его язык проникает в каждую щель, под каждый камень, ощупывает покинутые муравейники, пирамиды старых термитников. Не осталось ли там чего? Муравьед в своих владениях, значительно обедневших с тех пор, как он поселился в этой долине.

Пора, пора старому бродяге перебираться в другие места…

Удав следит за ним зелеными немигающими глазами: если б муравьед оказался поближе…

Долгий день клонится к закату. Появляются и предвестники вечера — пара осторожных коричневых оленей. Маленькие грациозные животные с острыми рожками чутко поводят трепетными ноздрями. Нет ли здесь опасности? Мир так велик и коварен.

На другой стороне болота что-то хрустнуло. «У-р-р-м, — чуть слышно подала голос самка, — внимание, слышу подозрительный звук!» Вмиг олени замерли, насторожив уши, вытянув носы в одну сторону. Легкое колебание воздуха приносит запах мокрой шерсти: так пахнут обезьяны, это не опасно. Но почему в привычный запах подметалось что-то незнакомое, неприятно щекочущее ноздри. Неизвестность — это уже смертельная опасность. «Ф-р-р-м! — тревожно фыркает самец, — бежим!»

Постепенно лес наполняется писком, скрипом, таинственными вздохами. В заросших бамбуком, тростником лагунах и заводях лягушки, жабы пробуют голоса для вечерних и ночных концертов. По вершинам деревьев с шумом движется стая длиннохвостых обезьян. Удаву не угнаться за ними. Если б хоть одна приблизилась, обманутая его неподвижностью, тогда…

Из тысячи разнообразных звуков удав умеет отличить единственный, нужный ему — звук приближающейся жертвы. И это долгожданное наконец свершается.

Кто-то идет по звериной тропе. Кто? Это не кошачья поступь пумы или ее сородичей. Не похоже и на увальня тапира, ломающего на своем пути растения.

На тропе появляется странный зверь. Он идет на задних ногах, передние раскачиваются вдоль туловища и не участвуют в движении. Он похож на обезьяну, но гораздо больше ее и не покрыт шерстью. У удава пробуждается смутное воспоминание. Давным-давно он уже встречался с таким зверем. Тот укусил его в шею сверкающим зубом. Удав уполз тогда в глухую чащу и долго не мог глотать.

Инстинкт подсказывает хищнику не трогать зверя. Но вдруг по другую сторону дерева, на котором притаился удав, появляется еще зверь: большая свирепая кошка из породы ягуаров ползет по тропе навстречу двуногой обезьяне. Кошка уже поравнялась с деревом. Спина ее вздыбилась и похожа на большой косматый ком, чуть передвигаются лапы-подушки, чуть вздрагивают кисточки ушей.

…По звериной тропе идет человек. Вдруг впереди с дерева падает громадная змея.

В траве мелькают кольца ее согнутого тела, лес оглашается ревом задыхающейся кошки. Рев становится слабее, тише, переходит в легкое ворчание, протяжные стоны — и смолкает…

Человек, не обращая внимания на угрожающее шипение удава, наблюдает за борьбой и, когда удав уползает со своей добычей в чащу, человек продолжает путь. Он молод, мускулист и, судя по легкости движений, очень ловок. Обнаженный торс раскрашен голубой и красной глиной. Татуировка имеется только на правой руке чуть выше локтя, в виде пятилепесткового цветка, чем-то напоминающего кисть человеческой руки. Длинные волосы собраны на затылке в пучок и в них вставлено орлиное перо. Узкие, плотно облегающие ноги короткие штаны из плотной ткани украшены внизу бахромой разноцветных ремешков. Мягкая обувь из сыромятной кожи делает его походку легкой, неслышной.

Человека нетрудно принять за индейца, если бы не белая кожа, цвет которой не может скрыть даже толстый слой глины. У него глубокие темно-синие глаза, чуть припухлые губы южанина; на лице выражение грустной задумчивости.

Движения его неторопливы, уверенны. В том, как он ступает между сухими ветками, не потревожив ни одну из них, как бесшумно оставляет за собой густые сплетения тростника и бамбука, чувствуется опыт жителя джунглей, всегда готового ко всяким неожиданностям.

В руке его копье с костяным наконечником, а за плечами лук со стрелами, дротики.

На широком кожаном поясе — короткий меч с расширяющимся к концу лезвием. Такие мечи были в ходу еще у португальских конкистадоров. Рядом на поясе большой нож с загнутым лезвием — мачете — необычайно острый. Он служит для расчистки пути в джунглях и столь же древен, как и эпоха, породившая его.

«Белого индейца» не тревожит близость ночи. Иногда он замедляет шаг, чтобы посмотреть на дерево, задушенное в объятиях лиан, или подолгу стрит возле камня, глубоко ушедшего в землю. Тогда человек прикасается ладонями к вискам, потирает их, точно старается что-то припомнить.

Тропа снова ныряет в густые заросли. Местами человеку приходится с трудом протискиваться между стволами деревьев, перепрыгивать через ямы с водой, в которых подозрительно шевелится трава. Нельзя ни на шаг свернуть в сторону.

Щетина острых, точно металлических колючек преградит дорогу, муравьи и термиты набросятся на незащищенные плечи и руки, заползут в ноздри и уши, отравят ядом кровь. В давние времена эту тропу проложили между соседними лагунами стада водяных свиней — капибаро. Потом ею завладели тапиры. Еще позднее поселилась семья владык амазонских джунглей — ягуаров.

Здесь, под сумеречными сводами леса, человека на каждом шагу подстерегают опасности — хищные звери, ядовитые змеи, насекомые, растения. И все же белый человек смело идет по звериной тропе. Если между вершинами деревьев появляются просветы голубого неба, он останавливается и с тоской подолгу смотрит вверх, где толпами и в одиночку плывут розовые облака, обгоняя друг друга, словно спешат в какие-то далекие обетованные страны.

Но вот человек делает шаг вперед и снова попадает в полумрак джунглей, в сплошные переплетения древесных стволов, ветвей, лиан, которые всюду тянут свои гибкие жадные корни, мириадами невидимых ртов льнут к другим растениям, высасывая из них живительные соки.

Человек не замечает этой страшной молчаливой борьбы: в его глазах все еще плывут и плывут розовые облака…

Вот он выходит на ровную каменистую площадку и облегченно вздыхает. Трудно представить, что на этой пышно родящей земле, где может прорасти даже древко индейского копья, нашлось такое обширное пространство, совершенно лишенное растительности. На площадке нет ни единого деревца, ни единого кустика.

Посредине возвышается странное сооружение, похожее на огромный рыцарский шлем.

Стены его, тускло отсвечивающие металлическим блеском, глубоко ушли в землю, словно не выдержав тяжести столетий, которые прошли над их остроконечной крышей.

По краям площадки застыли каменные изваяния неведомых существ. Их здесь десятки, сотни…

На камне, покрытом изумрудным мхом, греется большая ящерица-дракон. Если бы не живые глаза под жесткими роговичными веками, можно подумать, что дракон выточен из камня, столь же древнего и замшелого. Природа наделила его такой безобразной внешностью, что, по уверению индейцев, драконы при встрече пугаются друг друга.

Все тело дракона покрыто складками, наростами, где гнездятся отвратительные насекомые-паразиты. Но несмотря на устрашающий и отталкивающий вид, ящерица совершенно безобидна. Индейцы ей поклоняются: она — Хранительница Великих Тайн.

Встретить ящерицу-дракона в лесу, перенасыщенном влагою, — такое же диво, как и крокодила в безводной пустыне. Однако сама площадка с застывшими каменными чудовищами имеет столь необычайный вид, что живой дракон здесь не удивляет, он кажется таким же, только не застывшим чудовищем.

На пьедесталах, позеленевших от времени, проступают какие-то кабалистические знаки. Что скрывают эти завитки и черточки, похожие на фигурки животных и человечков? О чем хотел рассказать безвестный жрец или мудрец? Может быть, о бессмертных подвигах великих вождей, или о могилах, где покоятся их священные бстанки?

Человек слегка вздрагивает, когда к нему прикоснулась безобразная ящерица.

Поднявшись высоко на ланки, она смотрит на пришельца холодными, ничего не выражающими глазами. Но, возможно, это и не так: человек и животное понимают друг друга. Дракон знает, зачем сюда, в его пустынные владения, пришел этот человек…

Где-то шумит водопад, в стороне задумчиво покачиваются рубчатые листья пальм. А человек стоит на одном колене, сняв с себя и отбросив в сторону оружие. Он в экстазе произносит одну и ту же фразу. Что делает этот человек: вдохновенно молится или произносит Клятву?

А у его ног лежит ящерица-дракон — Хранительница Великих Тайн.

В кабинете, заставленном чучелами птиц и животных, находились директор музея Элиас Гароди — малоподвижный седеющий мужчина лет шестидесяти и этнограф Жоан — молодой человек с пытливыми глазами и нетерпеливыми жестами. Они рассматривали предмет, лежащий перед ними на столе.

Оказывается, утром в музей пришел какой-то священник и, не назвав ни своего имени, ни прихода, где он служит, передал швейцару сверток. Этот сверток священнослужитель получил от умирающего индейца, которого он исповедовал.

Находка довольно необычная, и священник решил, что она заинтересует работников музея.

Находка была похожа на книгу в толстой кожаной с неровными краями обложке, грубо прошитой жилами. Верхнюю обложку украшал цветок в виде раскрытой человеческой ладони. На задней обложке был изображен круг голубоватого цвета, от которого веером расходились желтые лучи. И цветок, и круг, и лучи были искусно вытканы человеческими волосами разных оттенков. Изнутри обложку сплошь покрывали замысловатые, многократно повторяемые узоры, словно неведомый художник сложил десять перьев в ряд, обмакнул их в разноцветные чернила и одновременно рисовал всеми. Каждый узор был вычерчен черными, синими, красными линиями, и эта густая паутина пестрила в глазах.

Но самое любопытное находилось меж обложек. Это была прямоугольная прозрачная пластинка желтовато-розоватого оттенка. От ее нижнего правого угла расходились тонкие красные прожилки, походившие на изображение разветвленной кровеносной системы какого-то существа. На поверхности пластинки в беспорядке были нанесены какие-то знаки.

— Подобный штрих встречается у индейцев племени чама. Они любят оттенять каждую линию, — заметил Жоан, рассматривая внутренность обложки.

— Чама свойственны ломаные линии, а здесь, как видишь, узор плавный и, пожалуй, больше подходит к индейцам племени кампа.

— Вряд ли. Кампа слишком отсталы, — возразил Жоан.

— Орнамент они могли заимствовать у других племен. А посмотри на рисунок цветка.

Это же копия цветка монстеры, а кампа его боготворят… Стой, Жоан! Я вспомнил, — спохватился профессор Гароди. — В молодости мне встречалась странная ветка неизвестного растения. Но это была не лиана. К сожалению, индеец, который принес эту ветку, не смог толком объяснить, где он ее раздобыл. Так вот: цветы с той ветки, как и цветы монстеры, имели сходство с кистями человеческих рук.

— Какому же из индейских племен могло понравиться редкое растение?

— Над этим стоит подумать, мой друг. Действительно, кому? Индейцы племени гуайкуру любят рисовать рыб, ботокуды — людей, арани — бабочек и цветы…

Жоан взял книгу в руки, приблизил ее к глазам. Случайно его взгляд упал на внутренний узор сбоку, когда рисунок находился параллельно плоскости стола. От удивления Жоан вскрикнул. Узорный орнамент исчез и на его месте проступил другой, неясный, словно размытый водой рисунок. При внимательном рассмотрении можно было увидеть изображение группы нагих людей, окруживших большую стаю птиц и поражавших их стрелами. Жоан повернул обложку и сбоку посмотрел на второй узор. Снова возникла поразительная картина, но еще более размытая. Смутно угадывались фигурки людей, стоящих вокруг конусообразной хижины. В стороне более отчетливо можно было разобрать дерево и привязанного к нему человека.

— Изумительно! — воскликнул Гароди. — Ничего подобного я еще не встречал!

Жоан слегка наклонил обложку, и рисунок исчез. Снова появилась паутина красных и синих линий.

— Что ты скажешь на это, Жоан?

— Постараемся определить, из какого материала изготовлена эта штука! Судя по толщине обложек, это кожа тапира, и значит, с уверенностью можно сказать, что племя индейцев, где находился художник, обитало возле больших водоемов.

Допустим, в северной части страны. Остается узнать, из чего изготовлена эта пластинка. Похоже на стекло, хотя и несколько необычного вида. Меня смущают вот эти разветвления. Не правда ли, рисунок похож на ветвистую молнию? И самое важное, он каким-то образом просвечивает изнутри. Непонятно, как это удалось достигнуть! Что же касается знаков, то, по-моему, это грязь…

— Не будем спешить с выводами! — профессор подошел к шкафу, где хранились инструменты, достал трехгранный напильник. — Посмотрим, что это за стекло… — Он провел напильником по краю пластинки. Послышался неприятный скрежет, и на ладони профессора оказалось несколько металлических крупинок: напильник крошился, в то время как на пластинке не было и царапинки.

Ученых настолько поразило это, что на некоторое время они потеряли дар речи.

Профессор еще раз повторил эксперимент и снова на стекле не осталось и следа, а твердая сталь напильника крошилась, точно сухарь.

— Что за дьявольщина! — не выдержал Жоан. — Твердость алмаза… Но такая форма?..

— Садись, мой друг, давай рассуждать спокойно, — предложил профессор. — Чем мы располагаем? Мы знаем, что индеец, изготовивший эту книгу, жил на севере страны.

Нам известно, что племя, к которому он принадлежал, употребляло для украшений своих изделий волосы побежденных врагов. И эти враги несомненно были белокожие.

Наконец, мы знаем, что племя было довольно высокоразвитым, раз его представители смогли зашифровать свои рисунки столь чудесным образом. О стеклянной пластинке я пока ничего не скажу. Впрочем, стеклянной ли?.. Прежде всего, я хотел бы покопаться в нашем архиве. Последовательность, Жоан, — мать всякого успеха, а ты слишком нетерпелив. Подождем до завтра…

В эту ночь Элиас Гароди не мог заснуть. Он ворочался с боку на бок, прятал голову под подушку, но сон не шел. Профессор встал, начал задумчиво расхаживать по тесной спальне, потом открыл жалюзи и долго сидел у окна, глядя на голубоватые бриллианты созвездия Южного Креста.

Чуть свет профессор Гароди был уже на ногах. Нетерпение, сказывавшееся в его движениях, когда он занимался гимнастикой, не могло изменить порядка, раз и навсегда заведенного в этом доме. Кончив упражнения с гантелями, профессор растер тело каучуковой щеткой и бодрый, подтянутый, словно помолодевший на двадцать лет, явился к завтраку. Может быть, глаза профессора были чуточку краснее обычного, да углубились морщины на лице, но некому было этого заметить.

Профессор Гароди, директор Национального музея в Рио-де-Жанейро, жил бобылем.

Чернокожая служанка, появляющаяся в доме два раза в день, чтобы приготовить завтрак и ужин, равнодушно пожелала «свежего утра» и подала на стол яйцо всмятку, несколько ломтиков ананаса и чашку черного кофе.

После завтрака полагалась десятиминутная прогулка. Сад был невелик: десять шагов в длину и столько же в ширину. Сегодня шаги профессора были чуточку шире обычных, и он несколько раз с нетерпением взглядывал на стрелку карманных часов, двигавшуюся в это утро возмутительно медленно. В четверть девятого он был уже за рулем своего потрепанного «шевроле».

Национальный музей работал с девяти часов утра. Но сегодня Жоан, рассчитывая застать директора в музее раньше, явился, когда часы на памятнике Независимости показывали ровно восемь.

«Скорее у меня вырастет хвост, чем профессор изменит своим привычкам», — с досадой подумал Жоан, узнав, что шеф еще не появлялся. В ожидании профессора молодой ученый прошелся по залам музея. Стекла высоких шкафов, на полках которых размещались всевозможные изделия человеческих рук разных времен, отражали стройную фигуру молодого человека с короткими и жесткими, как щетка, волосами, едва заметными усиками и нервными порывистыми движениями. Единственный сын богатого плантатора из южных штатов, Жоан мог бы беззаботно прожить свою жизнь в кругу семьи и многочисленных слуг. Но любознательного юношу больше привлекали иероглифы на древнем камне, нежели состояние кофейных плантаций.

Началось все с того, что десятилетний Жоан, играя на берегу реки, нашел в песке обломок индейского копья. Находку отнесли в музей и здесь выяснилось, что обломку несколько тысяч лет. Это происшествие настолько поразило впечатлительного мальчика, что все свободное время он копался в земле в поисках новых диковин. Увлечение не прошло бесследно. Жоан решил стать этнографом.

Несколько лет он скрывал от отца, что учится совсем не в сельскохозяйственном колледже, но объяснение все же произошло. Пришлось оставить родительский дом. С дипломом в кармане и надеждой в душе Жоан явился к профессору Гароди, рассказал о размолвке с отцом, и ему вскоре удалось завоевать расположение одного из крупнейших историков страны.

Как ни медлил профессор Гароди, все же в музей он явился на несколько минут раньше обычного, чем поразил швейцара, не помнящего за последние четверть века подобного случая. Увидев Жоана, Гароди приветливо помахал палкой из слонового дерева, такой массивной и тяжелой, что ей без труда можно было бы проломить череп быку.

— Мы ошиблись, Жоан! Иди скорее, мой друг! — закричал профессор с порога. — Мы свирепо ошиблись, — повторил он еще раз в кабинете.

Профессор швырнул палку на шезлонг, стоящий возле окна, и потащил Жоана в смежную комнату.

— Всегда гуляй по утрам, нет ничего полезнее утреннего моциона. Но прежде я тебе покажу одну вещь. Ты несомненно видел ее много раз, но никогда над нею не задумывался…

Комната, где они очутились, сплошь была заставлена старыми, нуждавшимися в реставрации картинами. Профессор осторожно поднял одно полотно, натянутое на подрамник, смахнул носовым платком с него пыль и установил поближе к окну.

— Смотри внимательно, мой друг!

Картина была очень стара. Краски ее потемнели, местами облупились. Но при внимательном рассмотрении можно было разобрать нарисованное. Полуобнаженный юноша атлетического телосложения стоял спиной к дереву. У его ног пылал костер.

Вокруг толпились татуированные индейцы в пестрых одеяниях. Что здесь происходит?

Если казнь, то почему нет стражи? Почему перед обреченным юношей стоит на коленях этот старый индеец, протянувший в отчаянии руки? Почему у всех воинов склонены головы, а женщины в знак печали распустили волосы? Особенно выразительна была фигура юноши. Его гордый взор, преисполненный презрения к мукам, обращен в сторону восходящего солнца…

— Кто создал это, профессор? — спросил Жоан.

— Неизвестно, мой друг! Несомненно одно: человек, написавший это полотно, был талантлив.

— Но что, что он хотел изобразить?

— Ах, Жоан! Я часами просиживал, стараясь понять, что, и вот вчерашняя находка помогла. Посмотри на грудь индейца.

Жоан подошел ближе. Между языками пламени, уже охватившими грудь несчастного, слабо проступал какой-то рисунок.

— Монстера… — прошептал Жоан.

— Да, монстера — удивительный цветок лианы! Да, точно такой, как и нарисован на обложке. А вот конусообразная хижина. Смотри — фигурки людей по кругу. Мы с тобой считали, что самое важное — зашифрованные рисунки. Это не так. Самое важное скрыто вот в этих знаках, которые ты принял за грязь…

Профессор Гароди приложил к прозрачной пластинке линейку.

— В самом деле, они, кажется, расположены по прямой линии! — Линейка опустилась ниже, и снова кажущиеся с виду беспорядочно разбросанные пятна и черточки как бы выстраивались в шеренгу.

— Я догадываюсь, в чем дело, — краснея от волнения, проговорил Жоан, — это… письменность.

— Не совсем точно, но мысль правильная. Это всего лишь часть какого-то письма.

Обрати внимание на толщину корешка… Неправда ли, он слишком толст для одной пластинки?

— Здесь не хватает еще одной такой же прозрачной страницы.

— Правильно, мой друг! Недостающая часть письма находится на другой пластинке.

Если бы у нас она была, мы сложили их вместе и увидели бы полный текст. На это как раз и указывают зашифрованные рисунки. Две прозрачные пластинки нужно держать в определенном положении, тогда половинки письменных знаков совпадут и получится полный знак, а вместе с тем и какая-то вероятная возможность прочесть все письмо. К сожалению, у нас только одна пластинка с нижней половинкой знаков…

Жоан собрался было выразить профессору восхищение его умозаключениями, но тот остановил его жестом.

— Не будем терять времени. Мы или разыщем недостающую страницу или восстановим текст письма по оставшимся знакам. Сейчас я хочу рассказать тебе одну легенду, в основу которой, как и в большинстве легенд, положен исторический факт. Несколько лет назад я пытался раскрыть ее тайну, предпринял даже поиски, но неудачно. Если представится возможность, я непременно их возобновлю… Скажи мне, что слышал ты об индейцах племени лакори?

— Только то, что это племя никогда не существовало, а культуру, которую одно время им приписывали, следует относить к индейцам племени мауги.

— Так вот, все это вовсе не так. Слушай…

Молос Ромади имел полное право считать себя счастливым человеком. Он получил работу. Но какая насмешка судьбы! Он, Молос Ромади, прославленный инсайд «Лафиата», стал сортировщиком кофе. Не так еще давно его имя не сходило со страниц газет, трибуны стадионов Рио, Буэнос-Айреса, Монтевидео тысячеголосо скандировали ему: «Салудо, Ромади! Салудо, Ромади!» А после матчей толпы беснующихся болельщиков преграждали путь к машине, забрасывали цветами.

Поклонницы, очаровательные сеньориты, готовы были драться меж собой из-за фотографии или автографа этого ничем не примечательного с виду, невысокого коренастого бразильца с голубой серьгой в ухе. К услугам Ромади были первоклассные отели, фешенебельные курорты, дорогие автомобили. Баловень судьбы, он шел по жизни, устланной цветами, провожаемый восхищенными улыбками почитателей. Казалось, так будет вечно.

Оставалось забить только два гола, добавить только два мяча ко множеству забитых ранее в ворота противников мячей, чтобы Молос стал бы обладателем приза мистера Кнорра — целого миллиона крузейро! И вдруг…

И вдруг во время схватки у ворот «Голубых бизонов» Нипо, свой же игрок, налетел на Молоса, свалил на землю. Молос пытался вскочить, но потерял сознание.

Поднялся он только через четыре месяца, когда срослись переломы ног. Миллионный приз — подумать только! — достался Гаферу, отстававшему от Молоса на одиннадцать мячей! Много времени спустя до Ромади дошел слух, что Гафер, получив приз, отвалил солидный куш Нипо, и они оба укатили в Венесуэлу.

Мистер Фор, босс большого футбола, к которому обратился Ромади, предложил своему бывшему фавориту место импрессарио. Возмущенный Молос отказался. О, если б он знал, что ждет его впереди!

Первое время Молоса еще грели лучи былой славы. Он играл в составе второстепенных, провинциальных команд. Громкое имя сначала привлекало зрителей, но… Куда делась былая мощь ударов Ромади, где его молниеносная быстрота, так покорявшие толпу? Зрители, а за ними и владельцы клубов, охладели к Молосу.

Пришла нужда. Ромади скатывался все ниже и ниже, распродавая вещи, перебиваясь случайными заработками. И вот наступил день, когда продавать уже было нечего.

Остались одни лишь руки, но кому они нужны?

Это были тяжелые годы. В северо-восточных штатах свирепствовала засуха. Солнце выжгло все посевы и пастбища, погиб скот. Тысячи, десятки тысяч семей, побросав свои жилища, спасаясь от голодной смерти, устремились в южные штаты в поисках работы. Штат Сан-Пауло был наводнен беженцами. Сутками они простаивали у ворот плантаций, на биржах в надежде получить какую-нибудь работу. И среди этих обездоленных, обиженных судьбой людей затерялся и Ромади Молос.

Наступление счастливого дня застигло Ромади у ворот фазенды полковника Гарсия Кольеша. Сюда, на эту отдаленную плантацию, Ромади, как и несколько десятков таких же горемык, привел слух, будто бы здесь нужны сборщики кофе. Своеобразные условия получения работы у полковника Кольеша никого не пугали.

Нет, кажется, бразильца, который бы не увлекался футболом, но полковник Гарсия Кольеш был буквально помешан на нем. Он часто устраивал у себя матчи, комплектуя команды из безработных. Желающих всегда хватало с излишком. Еще бы! Перед матчем игрокам выдавалось по две чашки кофе и большому куску хлеба. Победителям полагалась после игры еще полная тарелка вареных бобов с куском мяса. Но главный приз, вожделенный приз, доставался по жребию только двум игрокам победившей команды — они получали работу на плантации. Ради этого стоило плестись сюда издалека, просиживать долгие часы в ожидании, когда появится управляющий…

И вот появился Хуан — так звали управляющего — низенький широкоплечий толстяк с обрюзгшим безбровым лицом. Все поднялись, замерли, впились в него глазами.

— Работа только для бразильцев, — буркнул он.

Несколько негров и индейцев покорно вышли из толпы. Остальные еще теснее обступили Хуана. Сейчас должно решиться: кто из них сегодня сможет поесть, кого выберут в команду?

Но Хуан решать не спешил. Сердито наморщив лоб, он молча, внимательно разглядывал толпу, прощупывая каждого претендента оценивающим взором. Прошло с четверть часа, когда Хуан наконец снова соизволил открыть рот.

— Играл раньше? Где? — спросил он протиснувшегося вперед Молоса.

— Левым инсайдом «Лафиата»…

Название знаменитой команды вызвало в толпе легкое оживление, все повернули головы к Молосу: ну и враль же этот парень. Молос, чувствуя, что ему не верят, назвал свое имя, а это и вовсе вызвало смех.

— Врать ты горазд. Выходи, посмотрим, каков будешь на поле, — нехотя буркнул Хуан, и Ромади поспешил отделиться от толпы, пока всесильный толстяк не раздумал.

— А ты играл? — Хуан ткнул пальцем следующего претендента.

— Кипером! — отозвался безработный.

— Выходи!

— Ты? — управляющий продолжал высматривать игроков.

— Я не играл, сеньор, но хорошо знаю правила игры. Могу справиться с обязанностями судьи, — заискивающе заглядывая в глаза управляющему, торопливо залопотал долговязый пожилой бразилец.

— Убирайся!

— Я готов попробовать играть левым беком, мне приходилось…

— Отстань!

— Сеньор, вот увидите, я буду очень хорошо играть. Возьмите меня, добрый сеньор… Ого-го, я еще некоторым молодым покажу класс игры, — не отставал долговязый, но даже младенцу было ясно, что изможденный нуждой и болезнями человек не способен играть. Знал это и Хуан. Своим вопросом он вселил в неудачника надежду, чтобы тут же отнять ее.

— Прочь!

Процедура отбора игроков продолжалась. Все теснее сжималось кольцо людей, все большее отчаяние охватывало тех, кого Хуан обходил или не замечал. Уже двадцать один игрок стояли в стороне; недоставало еще одного. Отвергнутые претенденты не спускали глаз с Хуана, затаив надежду, а вдруг… Но Хуан не спешил: так приятно сознавать, что от тебя зависит сделать кого-то из этих голодных оборванцев счастливым. Пусть знают, кто такой Хуан.

Наконец последний игрок отобран. Кольцо людей распалось. Еще несколько минут назад они с плохо скрываемой враждой ревниво следили друг за другом: не окажется ли сосед счастливее. Возьмут его — меньше шансов у тебя. Но сейчас, когда отбор закончился, вражда ушла. Осталась только тайная зависть к счастливчикам — их сейчас покормят — и тоскливые думы о неизвестном будущем.

Хуан отвел игроков на футбольное поле — неровный, со множеством рытвин участок, о назначении которого свидетельствовали лишь ворота, окрашенные в оранжевый цвет. Хуан объяснил порядок матча: два тайма с десятиминутным перерывом. Судьей будет сам хозяин плантации полковник Гарсия. Ну, а о том, что вместо судейского свистка в руках полковника будет пистолет, игроки знали и сами.

Перед матчем на кухне, когда Молос получал обещанный кофе с хлебом, к нему подошел какой-то парень, видимо из здешних рабочих, и шепнул:

— Послушай, ты действительно тот самый Ромади?

— Да.

— Не забывай, друг: сорок бобов побежденному…

«Сорок бобов». Эти слова передавались от игрока к игроку, и каждый, услышав их, поднимал голову, будто становился выше, сильнее. Сорок бобов! Сколь ни суровы, сколь ни бесчеловечны были законы игры, установленные полковником Гарсиа, но, оказывается, существовал еще обычай пеонов и поденщиков: победившие в игре или получившие работу должны были отдать из своей порции обеда сорок бобов менее удачливым товарищам.

В густой чаще на берегу реки жалобно плакала обезьяна. Казалось, это рыдала женщина, убитая горем. Два человека встретились на лесной тропе, возле поваленного бурей ствола дерева, прислушиваясь к плачу обезьяны.

Один из них был среднего роста, но с непомерно широкой грудью и угрюмым волосатым лицом. Мокасины из толстой коровьей кожи и кожаные штаны для защиты от укусов ядовитых змей и насекомых позволяли безошибочно признать в нем жителя сельвасов. Синяя куртка со множеством карманов и завязками вместо пуговиц была сшита из прочной материи, которую местные жители неизвестно почему называют «свисти ветер». В талии куртку перехватывал широкий кожаный пояс, а на нем висел большой нож-мачете.

Другой человек был худощав, очень подвижен, с длинными мускулистыми ногами и великолепным атлетическим торсом, что наводило на мысль о спортивной натренированности этого человека. Удобно сшитый легкий костюм из «тропико» нисколько не стеснял движений и отлично подчеркивал стройность фигуры, а пробковый тропический шлем, с обернутой вокруг тульи антимоскитной сеткой, позволял думать, что это иностранный турист. Никакого оружия у него не было, если не считать тонкой трости.

Обезьяна перестала плакать так же внезапно, как и начала.

— Верная примета: будет сильный дождь, — сказал человек с волосатым лицом, усаживаясь на ствол поверженного дерева и вытягивая короткие, чуть кривые ноги.

«Иностранец» раскурил сигарету и тоже присел на толстую, отходящую от ствола ветвь на расстоянии достаточно близком, чтоб можно было разговаривать, и достаточно далеком, чтоб не быть захваченным врасплох, если собеседник вдруг вздумает пустить в ход мачете.

— Видно, у тебя здесь важные дела, Агурто, если ты решился покинуть свою берлогу и проехать, не жалея лошадиных копыт, почти три десятка лиг. — В голосе «иностранца» сквозила тонкая ирония. — Зачем ты пожелал меня видеть?

— Очень важные дела, Мартино. Но прежде скажи, не течет ли в твоих жилах несколько капель индейской крови?

Агурто из-под лохматых бровей посмотрел на Мартино и сразу же отвел свой взгляд: не любил он смотреть в эти странные глаза.

— Ты хотел видеть меня, чтобы только задать этот вопрос? Ах, нет! Тогда зачем же ты пожаловал? — спросил Мартино.

— Мне нужна та вещь…

— Значит, ты все еще веришь сказкам?

— Довольно расспросов, — пробурчал Агурто. — Я сказал, что мне нужна та вещь, и добьюсь своего.

— Ты ее не получишь, — спокойно возразил Мартино, пуская длинную струю табачного дыма и любуясь золотым ободком сигареты.

— А я хочу тебе напомнить, что еще не было на море рифов, а на суше — таких барьеров, которые бы я не одолел. Надеюсь, мое имя тебе известно?

— Еще бы, Железный Капитан, — Мартино произнес это прозвище с явной насмешкой.

— Да, я Железный Капитан, и — клянусь преисподней, в которой когда-нибудь наломаю чертям бока, — это имя произносят с оглядкой под многими широтами! — Агурто едва сдержался, чтобы не схватить собеседника за горло. Его властная натура не терпела неповиновения. Но, видимо, были какие-то обстоятельства, которые вынуждали Агурто сдерживаться, и он смягчил тон, но все же сердито спросил:

— Не угостишь ли табачком?

— Могу предложить сигарету.

Агурто раскрошил сигарету жесткими, как манильский трос, пальцами и набил табаком массивную деревянную трубку.

— Почему ты не хочешь вернуть то, что принадлежит мне по праву и что ты обманом выманил у меня? — проговорил он более миролюбивым голосом: табак всегда оказывал на него успокаивающее действие.

— Потому что ты не хочешь сказать, для чего тебе она понадобилась. Некрасиво так поступать со старыми приятелями. Догадываюсь, что ты затеял интересную игру и, хотя я не большой любитель до таких развлечений, на этот раз не прочь рискнуть…

— Сто болячек тебе в живот и паровой котел в глотку! Это мне уже нравится.

Порядочные парни всегда должны рисковать головой, если носят вместо юбки штаны.

— Вот с этого и нужно было начинать, Агурто. Я слушаю тебя!

Железный Капитан остановил на собеседнике пытливый взгляд. И, видимо, утвердившись на мысли, что нужно быть откровенным, проговорил уже более спокойно:

— Я надеюсь, ты еще не потерял той вещицы, с которой и началась эта история?

— Нет, не потерял, хотя ее давно следовало выбросить или сдать в какой-нибудь музей.

— Ты хитришь, Мартино, стараясь уверить меня, что все это сказки для детей. — Агурто недобро усмехнулся. — Но мы хорошо понимаем друг друга. Я расскажу тебе все. Жаль, тогда я еще не знал, как поступать с этой штукой, и отдал ее тебе…

Это была моя большая ошибка. Я отлично мог бы обойтись и без твоей помощи.

— Ну так в чем же дело? — иронически спросил Мартино.

— Теперь уж ничего не поделаешь. Мы связаны с тобой одной веревочкой. Скажи, Мартино, ты много бродяжил по лесам, тебе не попадался на дороге индеец по имени Чекаро-Маноко?

— Попадался. Я знаю его. Он известен как лучший проводник Верхней и Средней Амазонии, а также как горький пьяница и азартный картежник. Чекаро-Маноко в переводе означает: Сушитель Голов.

— Правильно! Он действительно считается большим знатоком по части приготовления сушеных человеческих голов, хотя его племя этой стряпней никогда не занималось.

— Ближе к делу, Агурто! — перебил его Мартино.

— Так вот, лет десять тому назад, а может, немногим больше, Сушитель исчез и пропадал несколько месяцев. Ходили слухи, будто бы он отправился в Перу на реку Мараньон, нанявшись проводником к каким-то португальским изыскателям. На самом же деле Сушитель в Перу не был. Он ходил с искателями кладов куда-то на плоскогорье Мату-Гросу или к верховьям Топажоса, но куда именно — неизвестно.

Знаю только, что вернулся он с деньгой и, видимо, немалой.

— Откуда тебе все это известно, Агурто?

— Рассказывали верные люди. Сушитель несколько месяцев подряд кутил в кафезино «Осьминог и мадонна». Бросал деньги почем зря, угощал всех чистым ромом, хвастался своим богатством. Потом его видели в Куритибо в компании картежников, где он вел азартную игру. Видимо, там он и продул свои капиталы, потому что, когда у него не оказалось денег, он проиграл одному моему дружку — тоже индейцу — прозрачную пластинку. Верней он не проиграл, а дал под залог и выкупить не смог: промотался. И вот недавно дружок, нуждавшийся в деньгах, продал пластинку мне. Я же сдуру отдал ее тебе, поверив в твою честность.

— Насчет честности лучше б ты уж не заикался, Агурто. А где вторая пластинка с футляром?

— К ней-то я и клоню разговор. Она осталась у Сушителя Голов. Совсем недавно он вновь вдруг появился в кафезино «Осьминог и мадонна» уже без денег, совершенно спившийся. Сушитель подсел к кутившим морячкам, начал хвастать, что он может стать самым богатым человеком в мире, что он знает, где хранится клад индейского вождя и тому подобную чушь.

— Ну, а дальше?

— Дальше началась драка, и кто-то в суматохе всадил Сушителю между ребер нож.

Его перенесли в тихую комнату, вызвали по его просьбе попа, он исповедался и передал попу пластинку с футляром и просил отнести ее в музей. Таким вот образом она и попала к ученому старику.

— Откуда же тебе известно, Агурто, что говорил Сушитель попу на исповеди?

— Попу пришлось познакомиться со мной. Видел бы ты, каким он стал разговорчивым, — усмехнулся Агурто. — Он-то и рассказал мне, что Сушитель с компанией искателей кладов были…

— Как? Они были в храме? — с тревожной ноткой в голосе перебил вдруг Мартино.

— Ну вот ты и выдал себя, дружище. Выходит, все это — не сказки? Так, что ль?

— Еще посмотрим. Давай дальше выкладывай!

— Так вот, Мартино. Пластинка в футляре, которая находилась у Сушителя, а затем через попа попала к директору музея, сейчас находится, предположим, у… меня, — самодовольно усмехнулся Железный Капитан, выколачивая трубку о ствол дерева.

— Значит, это ты стукнул профессора в Национальном музее?

— Я не хотел трогать старичка, но он собрался закричать, а мне это было бы вовсе некстати.

Некоторое время Мартино внимательно изучал пепел сигареты, пальцы его слегка дрожали. Предвечерний блеклый туман медленно подымался от земли, уползая вновь в чащу деревьев длинными извилистыми полосами. Воздух уплотнился, стал влажным, душным.

— Значит, пластинка с описанием дороги к могиле вождя находится у тебя? — прямо спросил Мартино.

— Значит, отныне ты признаешь существование этой могилы? — угрюмо переспросил Агурто. — Не думай, Мартино, что я такой уж неуч. В свое время и я бывал в колледже, корпел над всякими премудростями. Не всегда моим домом была палуба корабля! — На лице Агурто мелькнуло странное выражение, чуть дрогнули толстые губы. — А сейчас скажи правду: в твоих жилах есть хоть немного индейской крови?

— Кажется, один из моих предков по материнской линии был из племени кечуа, — нехотя ответил Мартино.

— Я давно догадывался, что ты не чистокровный белый. А в моих жилах течет чистая испанская кровь! — вдруг свирепо заговорил Агурто, стукнув кулаком по стволу. — Эта кровь повелевает мне никогда не бросать того, что уже начато. Я хочу, должен разбогатеть, Мартино! Нет таких преград, через которые я не пробьюсь! Я хочу жить в роскоши, пить не вонючую кашасу, а благословенный ароматный французский коньяк, жить в отеле и валяться на пляже Копакабана. Я многого хочу, Мартино!

— Жди меня через неделю на этом месте, но не забудь прихватить вторую пластинку с собой. Иначе мы не договоримся.

— Ты мне не доверяешь?

— Нет.

— Ладно, Мартино, принесу, клянусь парусами Колумба! Как бы мне хотелось, чтобы эта неделя окончилась завтра!

— До завтра нужно дожить, — загадочно подмигнул Мартино. — Очень возможно, что завтра ты повиснешь на прочной ореховой перекладине и тебе никакого дела не будет до вкуса и аромата французского коньяка.

Агурто потемнел.

— Советую тебе, Мартино, в следующий раз такие шутки придерживать в своем трюме!

— А ты думаешь, что за шутку, которую ты сыграл со знаменитым ученым, полагается нечто меньшее ореховой перекладины?

Агурто презрительно расхохотался.

— Я всегда подозревал, Мартино, что у тебя не все благополучно не только с кровью, но и с храбростью. Слушай внимательно! Я бывал в щупальцах спрута, величиной вот с этот ствол… Своими глазами видел тигровую акулу, которая насыщала свою утробу в трех футах от моей трубки, когда наша лайба бросала вечный якорь возле острова Вознесения. А для того, чтобы понять, что это такое, — Агурто еще больше распалялся, — можно сказать, что это порождение сатаны перекусило пополам четырех здоровенных ребят с такой быстротой, точно они были самые обыкновенные макрели. Вся вода вокруг нас имела такой цвет, точно мы купались в крови. Из тринадцати человек моего экипажа, да будет проклято во веки веков это число, один я остался в своем уме. Остальные рехнулись и их головы стали похожи на цветущий миндаль.

— Я много наслышан о твоих подвигах, — проговорил Мартино и встал, давая понять, что свидание окончено, — но скажи, неустрашимый Капитан, бывал ли ты в настоящей амазонской сельве, видел ли ты свободных индейцев?

— Я бывал в настоящих переделках, думаю, этого достаточно.

Мартино, стоя, закурил новую сигарету. Пальцы его уже не дрожали.

— Как сказать, Агурто, индейцы — не макрели, сельва — не море. Прощай!

На плантациях полковника Гарсия Кольеша росли сотни тысяч кофейных деревцев; густые с тонкими кружевными листьями, они были усыпаны кроваво-красными или черно-пурпурными ягодами. Созревая, ягоды становились черными или темно-коричневыми. Их собирали, очищали от шелухи, просеивали, сортировали и в самотканых мешках из волокон агавы отправляли в Сантус.

На плантациях работало около тысячи сборщиков и сортировщиков кофе — не только бразильцев, мексиканцев, перуанцев, индейцев, негров, но и европейцев — французов, итальянцев, шведов, — тех, кого злая судьба привела на эту опаленную солнцем землю. С раннего утра до позднего вечера эта армия обездоленных людей под наблюдением надсмотрщиков истекала потом возле огромных куч кофейных зерен.

Утром и вечером рабочим выдавалось по три лепешки из топиковой или кукурузной муки и по кусочку твердого, как железное дерево, сушеного мяса. В полдень полагалась миска вареных бобов.

Первые дни Молос Ромади думал, что не выдержит того огромного напряжения сил, которое требовалось для выполнения дневной нормы. К концу дня он едва стоял на ногах. Никогда Молос Ромади не думал, что кофе, которое он в былое время пил, чтобы подкрепиться после игры, добывается таким тяжким трудом.

— Проклятый кофе! — бормотал он, взваливая на плечи насыпанную с верхом корзину.

Болела спина, дрожали руки и ноги, подгибались колени. Каким невероятным блаженством казался отдых! Но теперь Ромади радовался тому, что имеет хотя бы эту работу. Он не бросит ее, как бы трудно ему ни пришлось. Теперь он научился ценить деньги, с которыми когда-то обращался так легкомысленно…

Последнее время Молос все больше и больше приглядывался к работавшему по соседству русскому парню. Кто этот парень, как он здесь очутился? Русского, видимо, стерегли, если один из надсмотрщиков постоянно находился поблизости, не спуская с него глаз. Это еще больше усиливало любопытство Молоса. Простого сборщика кофе не стали бы так стеречь, когда у ворот фазенды люди живут неделями, чтобы получить работу. Впрочем, русский парень честно зарабатывал свою миску бобов, таскал тяжелые корзины наравне со всеми и так же, как все, смертельно уставал. Это было заметно по его дрожащим рукам и ногам, когда после работы он брел в свое сензало.

Молосу захотелось поближе познакомиться с русским. Он выбрал невинный предлог: в короткий получасовой обеденный перерыв подошел к русскому, устало лежавшему на земле, и предложил сыграть в карты.

Русский приподнялся на локте и отрицательно покачал головой.

— Почему ты скучный? — спросил Молос.

— А ты разве веселый? — вопросом на вопрос ответил юноша, — Я не привык унывать.

— Вижу, что тебе хочется со мной поболтать.

— Ты угадал. Давай познакомимся.

— Давай. Мое имя — Сергей, но можешь звать Саором, так звал меня один парень в Алегри.

— А я — Молос, но удобнее просто: Мол.

Юноши и не подозревали, что их разговор слышал надсмотрщик, стоявший за кучей кофейной шелухи. Как только возобновилась работа, он подошел к управляющему и что-то шепнул ему на ухо. На следующий день Молоса вызвал сам плантатор сеньор Гарсия Кольеш.

Но не будем опережать события, расскажем, что случилось на плантации после обеда в день знакомства Молоса и Сергея.

Когда ударил гонг, возвещавший о возобновлении работы, к Молосу подошел мексиканец с худощавым лицом и черными, как тропическая ночь, волосами.

— Ты скоро будешь за воротами, — сказал он.

— Почему?

— Сыпь в корзину эти зерна, — черноволосый показал на кучу неочищенных ягод.

Молос смутился.

— А если обнаружит приемщик?

— Я покажу тебе один фокус. Этот дурень не заметит.

Мексиканец насыпал на дно корзины Молоса неочищенных зерен, старательно присыпал их сверху очищенными. Взвалив корзины на плечи, они оба отправились на приемный пункт.

Все оказалось очень просто. Готовое к отправке кофе пересыпалось точно в такие же корзины, как и те, с которыми работали сортировщики. Корзины с отсортированными зернами стояли тут же. Нужно было незаметно поставить свою корзину рядом с принятой к отправке и обменить. Мексиканец проделал это очень ловко.

Рабочие, пересыпавшие кофе в мешки, конечно, знали, что зерна идут не очищенными, но виду не показывали, только проворнее работали длинными иглами, накладывая швы на запыленные мешки.

— Научи его! — многозначительно показал глазами мексиканец в сторону Сергея, когда тот наполнял корзину.

— Нет, Мол, я не буду подменять корзины, — отказался Сергей, когда Молос объяснил, как можно надуть приемщика.

— Почему? — изумился бразилец.

— Это обман.

— А разве нас не обманывают плантаторы, разве они не наживаются на наших шкурах? — разгорячился Молос.

— Но я не плантатор и обманывать не хочу.

Молос пожал плечами: человеку предоставляется возможность облегчить свой труд, а он отказывается, не глупость ли это? Но часа через два Молосу пришлось удивляться еще больше.

Рядом с ним работал старик-негр. Как и большинство сортировщиков он также вниз корзины клал неочищенные зерна. И надо же было случиться несчастью. Только старик опустил свою корзину на землю, чтобы подменить ее, как проходивший мимо надсмотрщик споткнулся и опрокинул корзину. Он выругался, стал подниматься на ноги, но вдруг наклонился, внимательно рассматривая рассыпанные зерна.

У всех, кто находился поблизости, замерло дыхание. Надсмотрщик обнаружил в корзине неочищенные зерна кофе. Если сейчас он начнет проверять все корзины, половина сортировщиков окажется за воротами. Это станет известно полковнику, и тот заставит проверить все мешки. Достанется упаковщикам. У старика-негра от страха дергалось лицо, глаза буквально вылезли из орбит.

В этот момент к надсмотрщику подошел русский. Он наклонился и что-то сказал вполголоса. Надсмотрщик странно усмехнулся, молча кивнул головой. Сергей поспешно собрал рассыпанные зерна и поставил корзину на место. Молос, наблюдавший эту сцену, недоумевал: почему надсмотрщик не поднял шума? Что сказал ему Саор?

Остаток дня прошел спокойно. Вечером Молос присел на койку Сергея и спросил, чем он утихомирил надсмотрщика.

— Я сказал ему, что не стоит поднимать шума из-за горсти неочищенных зерен. Вот и все, — ответил Сергей, давая понять, что продолжать разговор он не намерен.

Молос чувствовал, что Сергей чего-то не договаривает. Вряд ли надсмотрщик послушается рабочего. Ему тоже может влететь, если узнает управляющий. И все это из-за проклятого кофе!

— Скажи, Саор, у вас в России коммунисты тоже пьют кофе? — неожиданно спросил Молос.

— Конечно, пьют, — улыбнулся Сергей. — А почему бы не пить?

— Будь оно проклято! Я решил больше никогда не брать кофе в рот.

— От этого хуже будет только тебе.

Молос потрогал серьгу, задумчиво почесал за ухом.

— Если все люди нашей страны сговорились бы в один день не пить больше кофе, то наш хозяин разорился бы и прикрыл свою плантацию.

— А мы остались без работы, — в тон бразильцу договорил Сергей.

— Это, конечно, скверно. Но послушай, какая у нас получается карусель. Бразильцы выращивают кофе, наш хозяин отправляет его американской компании. Гринго везут кофе в свою страну, а потом продают нам же, только в десять раз дороже.

— Мне думается, лучше, если бы бразильцы сами покупали у себя свое кофе.

— В том-то и дело, что бразильцы не имеют своего кофе. Все урожаи в стране скупают гринго, устанавливая цены, какие им вздумается. В Сан-Пауло есть кофейная фабрика сеньора Карвера, она простаивает из-за отсутствия сырья, а наш хозяин не имеет права продавать кофе Карверу, так как оно закуплено на корню компанией Самюэля Макенди. В прошлом году этот Сэм, чтобы не сбить цены на кофе, утопил в море урожай с десятка, если не больше, таких плантаций, как наша.

— Да, невеселая картина, — задумчиво протянул Сергей.

— Это еще не все, Саор. Я тут прочел у парня газету «Класс оперрарий». Там написано, что за последние десять лет выброшено на дно океана и сгорело в топках пароходов восемьдесят миллионов мешков первосортного бразильского кофе!

Представляешь, сколько работы было матросам и кочегарам? А у себя в Штатах гринго уничтожают картошку, мясо, хлеб, чтобы не уронить цен, тогда как мы голодаем.

— Плохо, Мол, очень плохо!

— Это так плохо, Саор, что я решил, не стоит больше выращивать проклятое кофе. Я объявляю ему войну! Если все порядочные люди хотя бы два-три года не будут пить кофе, то все компании вылетят в трубу. На месте кофейных деревьев они вынуждены будут сажать пшеницу и бобы, разведут скот. Подумай только, Саор. Мы покупаем пшеницу у гринго, когда можем снимать урожаи ее по три раза в год!

— Э, да ты, Мол, я вижу, не только футболист и сортировщик кофе, но и великий реформатор, — улыбнулся Сергей.

— Не смейся, злодей! Отныне всякий, кто пьет кофе, мой личный враг.

— Тогда у тебя окажется слишком много врагов. Нет, Мол, дело не только в кофе.

Дело обстоит куда сложнее, нежели тебе кажется. Однако хватит! Давай спать, завтра поговорим…

Кафезино «Осьминог и мадонна» ничем не отличалось от десятков других таких же убогих харчевен, ютившихся в кривых и тесных улицах возле порта. Своим громким названием оно было обязано картине, украшавшей вход: огромный спрут, обвив щупальцами полуобнаженную красавицу, увлекал ее в морскую пучину. Так как харчевня располагалась в десятке шагов от набережной, то посетителями ее чаще всего бывали матросы, портовые грузчики. Сюда же заходили лесорубы и сборщики дикорастущего ореха, уезжающие на поиски работы. Но нередко заглядывали и люди менее почтенных профессий — контрабандисты, мелкие жулики, шулера. Здесь они могли получить дешевую, хорошо проперченную фейжону и бутылку кашасы, чтобы утолить голод и промочить горло. Несомненным достоинством кафезино было и то, что сюда очень редко заглядывали полицейские, так как подступы к заведению преграждали десятки огромных зловонных луж, не просыхающих даже в зной.

Но самым замечательным украшением кафезино был сам хозяин — сеньор Фабиан Зуде.

Небольшого роста, слегка сутулый, с крепкими жилистыми руками и такой же шеей, на которой располагалась круглая как сыр голова, с парой всезамечающих глаз и всеслышащих ушей — он с первого взгляда не производил располагающего впечатления. Чувство неприязни к хозяину харчевни возникало только у тех, кто приходил сюда впервые. Постоянные же клиенты знали, что Фаб — добрейший парень.

Никто не ведал, сколько Фабиану Зуде лет, откуда он родом. Но сам он охотно рассказывал, как участвовал в сражении с восставшими папуасами Новой Гвинеи, как возил контрабандный виски в Венесуэлу или искал золото в штате Минас-Жераис, умирал от лихорадки в Занзибаре, охотился на тигров в Бенгалии. С китайцами он разговаривал по-китайски, с бушменами по-бушменски, с немцами по-немецки, с перуанцами по-перуански. Казалось, не было на свете языка, которого бы Фаб не знал, хотя и разговаривал на всех языках одинаково скверно.

Правда, поговаривали, будто бы добрый Фаб выколол кухонным ножом глаза мальчишке, который якобы видел то, чего ему совсем не полагалось. Нашептывали и о том, что у Фаба в кармане всегда находится шестизарядный револьвер, из которого он, не целясь, может раскупорить бутылку за тридцать шагов…

Фабиан Зуде всегда был в курсе всех портовых событий. У него всегда можно было узнать о содержимом трюмов корабля, отправляемого под усиленным нарядом полиции, или о судьбе какого-нибудь пропавшего без вести матроса, или еще много других интересных новостей.

В этот день посетители начали появляться с утра: на рейде бросил якорь «Колумб», возвратившийся из двухмесячного плавания к берегам Англии. Беспрестанно хлопала входная дверь и слышались приветствия гостей:

— Салют, Фаб!

— Как твоя печень, Фаб?

— Тебе поклон от английской королевы, Фаб!

Фабиан Зуде и слуга едва успевали выполнять заказы подвыпивших матросов, однако это не мешало хозяину харчевни замечать каждого, кто входил. Вот пришел дон Панчо, обрюзгший толстяк с жирными губами. Дон Панчо в недалеком прошлом был состоятельным человеком, имел дом в центре города, владел акциями, ворочал миллионами, но проигрался на скачках. Остатки состояния он быстро спустил в рулетку и теперь, забытый родней и близкими, доживал век на задворках «Осьминога и мадонны».

Дон Панчо, видя хорошее настроение хозяина, направился к столику.

— Пару бутылок, Фаб! — проговорил он с независимым видом, засовывая руки в пустые карманы штанов и по привычке облизывая свои жирные губы. Но у Фабиана Зуде в этот момент как раз заложило ухо. Да ему сейчас было и не до этого пропойцы. Острый глаз Фаба заметил нового посетителя — огромного бразильца с мрачным лицом.

В кафезино этот бразилец появился месяца три назад, но откуда и кто он — никто не знал. Гигант приходил ежедневно в одно и то же время, усаживался в углу за «свой» столик, выпивал бутылку кашасы, ни с кем не разговаривая, никого не угощая и ни от кого не принимая угощений. Кто-то прозвал его «Малюткой», и это прозвище так к нему и пристало.

Постоянные посетители знали, что Малютка очень силен и его лучше не задевать. В этом они убедились, когда как-то подвыпивший матрос-американец подошел к Малютке и потребовал, чтобы тот выпил за здоровье президента Штатов. Малютка отвернулся и продолжал мелкими глотками смаковать свою кашасу. Матрос тряхнул невежливого бразильца за шиворот. Малютка снова не обратил на него внимания. Но когда матрос, по комплекции мало чем уступавший бразильцу, разозлился и рявкнул: «За здоровье мистера президента!» — и пытался еще раз встряхнуть Малютку, произошло непостижимое. Посетители харчевни даже не поняли в первое мгновенье, что случилось. Малютка, не вставая со стула, молниеносно выбросил руку. Матрос описал в воздухе плавную траекторию и грохнулся в угол. Он там и остался лежать, пока сочувствующие отливали его водой и пивом.

Фабиан давно присматривался к Малютке, пытался завести с ним разговор, чтобы прощупать, что это за человек, но каждый раз наталкивался на презрительное молчание.

— Славный денек, сеньор. Что прикажете? — любезно спросил Фабиан Зуде, подходя к гостю.

Посетитель лениво шевельнул оттопыренным, походившим на отрезок ливерной колбасы толстым пальцем — Фаб успел изучить привычки бразильца — жест означал, что гость требует свою неизменную бутылку кашасы. Обычно он выпивал не больше двух стаканов, хотя его желудок, наверно, без труда мог вместить целую канистру. Не было похоже, что и пьет он так мало по бедности: денежки у него водились.

— Кажется, сегодня будет веселая ночка, — проговорил Зуде, ставя на стол запотевшую со льда бутылку и показывая глазами на орущих матросов.

— Скоты!

— Еще какие, сеньор! — поспешно согласился Зуде. — В прошлый рейс они до того напились, что пришлось сложить в подвале, как дрова. Бедняга дон Панчо отливал их нашатырным спиртом и обкуривал жжеными тряпками. А на прошлой неделе… — Фабиан Зуде поймал на себе тяжелый взгляд Малютки и поспешил ретироваться.

«Дьявол!» — мысленно ругнулся он. Из всех клиентов харчевни Малютка был единственным, перед которым он, Фаб, робел больше, чем перед полицейским инспектором.

— Фаб, дорогой, хоть стаканчик! — прикладывая трясущиеся руки к сердцу, клянчил истомившийся дон Панчо.

— Отстань!

— Хоть полстаканчика, Фаб, — молил дон Панчо. — Поверь, все внутри горит. Я готов убить кого-нибудь за глоток кашасы…

— Иди, помоги Тому таскать воду.

— Я все сделаю, Фаб, только налей! Душа горит…

Фабиан повернулся к дону Панчо спиной и встретился с тяжелым пристальным взглядом бразильца. Положив свои большие руки на стол, тот в упор смотрел на хозяина харчевни. «Иди сюда», — поманил он пальцем.

Фабиан Зуде снова подошел.

— Говорят, этот парень был когда-то богат? — проговорил бразилец вполголоса, показывая на трясущегося дона Панчо.

— Говорят, сеньор…

— А сейчас?

— Кроме штанов и экземы, ничего не имеет.

— Ну и черт с ним!

Малютка вдруг приблизил губы к самому уху Фабиана Зуде и шепотом сказал:

— Слушай, мокрица, думаешь, я не знаю, какими делишками ты здесь вертишь? Что за теплая компания собирается у тебя по ночам в той комнате?

Беззаботное выражение слетело с лица Фаба, глаза сузились, как створки раковины устрицы при появлении опасности. Он отодвинулся от Малютки и, не спуская с него глаз, попытался сунуть руку в карман.

— Игрушки оставь, — спокойно продолжал Малютка, от которого не ускользнуло это движение Фаба. — Давай подружимся!

— Согласен! Пройдите, сеньор, в ту дверь, — показав глазами в угол, сказал Зуде и отошел к стойке, где слуга еле успевал обслуживать посетителей. Малютка встал, не спеша отправился в соседнюю комнату, оставив на столе недопитую бутылку, в которую давно уже впились вожделенные взоры дона Панчо.

— Ну, выкладывай все свои делишки, старая пивная кружка, — сказал Малютка, когда в комнату вошел Фабиан Зуде.

Для человека, который только что предлагал свою дружбу, начало было не совсем любезным, но Зуде счел необходимым рассмеяться и обратить все в шутку.

— Старая пивная кружка обладает одним бесценным качеством: она уже не стареет.

Чем я обязан такой высокой чести?

— Я давно приглядываюсь и замечаю, что ты торгуешь не только разбавленной кашасой.

— Что поделаешь, сеньор, в наше время ничем не приходится пренебрегать.

— Я тоже не слишком разборчив.

— Это уже другой пассат! Только, насколько мне известно, для серьезных разговоров мудрый господь бог создал ночь…

— Понятно. Я приду вечером! — Малютка встал и направился к выходу.

— Все идет по курсу, — проговорил Зуде, подходя к стойке, где в ожидании чуда томился дон Панчо.

И чудо произошло. Фаб любезно похлопал дона Панчо по плечу.

— Ты мне понадобишься вечерком. Выпей пару стаканчиков и вот тебе мелочь на расходы. А сейчас умри, но разыщи Антонио и Лоренца. Скажи им, что я жду их вечером у себя. Очень может быть, что вскоре ты расплатишься со мной и в твоих карманах кое-что зашелестит, дружище…

Дон Панчо, потрясенный щедростью хозяина, от радости лишился дара речи. Он поспешно проглотил угощение и отправился выполнять поручение благодетеля.

Тропическая гроза — страшное зрелище. Она обрушивает с неба огромные массы воды, которые уничтожают все, что можно смять, разрушить, разнести в щепки. Крохотные ручейки и речки вспухают, превращаются в стремительные потоки, со склонов гор низвергаются водопады, несущие гибель человеческим жилищам, звериным берлогам, птичьим гнездам и растениям, не имеющим достаточно крепких корней.

Но еще более грандиозное происходит в воздухе. Километровые толщи грозовых туч, сталкиваясь, смешиваясь, порождают невиданной силы электрические разряды.

Четырехмоторный самолет Трансбразильской авиакомпании, следовавший из Рио-де-Жанейро в Манаус, был настигнут грозой. Воздушный лайнер делал отчаянные попытки выбраться из грозовых облаков. По неизвестным причинам остановился левый мотор, пришлось выключить правый. Самолет терял высоту. Ураганный ветер валил его на крыло, прижимал к земле. Обезумевшие от страха пассажиры сбились в узких проходах между кабинами…

Как только ураган промчался, шесть разведывательных самолетов авиационной компании вылетели на поиски пропавшего лайнера. Под крыльями самолетов расстилался океан зелени, взбаламученный невиданной силы грозой. Мутные потоки сбегали с возвышенностей, унося поваленные деревья, обезумевших зверей, все, что попадалось на их пути…

Поиски продолжались несколько дней и результатов не дали. Печать и радио сообщили, что в катастрофе погибло одиннадцать пассажиров. В списке погибших значилось имя советского гражданина Сергея Грачева.

Сергей направлялся в Манаус, чтобы попасть на последнее советское судно, из-за аварии машины задержавшееся в бразильском порту после разрыва дипломатических отношений между СССР и Бразилией.

Железный Капитан пришел на место свидания задолго раньше Мартино и, усевшись в кустах, попыхивал трубкой. Капитан не сомневался, что имеет перед собой умного и довольно опасного противника. Но стал бы Мартино убивать Сушителя Голов в людном месте, если поверить этому трусу и бездельнику Фесталю? А с другой стороны, зачем уроду врать? Что он от этого выигрывает? Как бы там ни было, но он, Агурто, устроит Мартино подобающую встречу. Руи, Кано и Отега — три преданных товарища лежат в густых зарослях с заряженными кольтами. Они ждут только сигнала…

Нельзя сказать, чтобы это было проявлением трусости со стороны Железного Капитана или излишней мерой предосторожности. Агурто еще не встречал в своей жизни человека, которого посчитал бы равным себе или, тем более, струсил бы перед ним. Почему-то этот проклятый метис-кечуанец выводил Капитана из равновесия. Агурто не выносил взгляда его темно-синих глаз, Которые, казалось, могли колоть так же ощутимо, как острие хорошо отточенного ножа. Какое-то смутное тревожное чувство подсказывало Капитану, что Мартино, хотя и выдавал себя за кечуанца, на самом деле не был им. Агурто даже не признавался себе, что в душе он испытывает к Мартино суеверный страх. Вот почему он решил самому не прикасаться к Мартино, предоставив разделаться с ним Отеге, Кано и Руи. Агурто нетерпеливо взглянул на часы. До прихода Мартино оставалось несколько минут.

Три человека, вооруженные кольтами, лежали в зарослях и следили за тропой, где находился их шеф. Руи первому надоело ждать, и он попросил у Кано сигарету. Тот злобно зашипел и отказал. Отега лежал немного в стороне, тоскливо размышляя, где бы раздобыть денег на пирушку, от которой зависел успех одного любовного предприятия. К чему скрывать? Отеге давно надоела эта бродячая жизнь, ему давно хотелось жить так, как живет большинство людей — под своей крышей, с любимой женщиной, в окружении детей. Будет ли это у него? Когда? Шеф обещал щедро вознаградить их всех. Только можно ли верить шефу? Разыскивать в сельве гробницу с сокровищами — занятие рискованное да и мало надежное. Нет, Отеге оно явно не по вкусу…

Никто из лежавших в засаде не заметил, как из-за дерева осторожно выдвинулся конец тонкой, толщиной с мизинец, трубки. Из нее с легким свистом вылетел крохотный шарик, затем второй, третий…

Руи показалось, что его укусил москит, и он беззвучно хлопнул себя по шее. Отега отдернул руку, решив, что задел за колючку. Кано почесал щеку и раздавил муху.

Аоро — юноша. Он еще не имеет права ходить на охоту вместе с мужчинами, участвовать в дележе пищи и в танцах Священного Очага. Ростом он давно обогнал сверстников, без особого труда нес на плечах убитого оленя, стрелял из лука не хуже знаменитых охотников. Никто из юношей не мог, как он, забросить дальше всех сеть и наловить самой крупной рыбы.

Однажды в его сеть попалась такая рыбина, что даже вождь Утох — Твердое Сердце остановился посмотреть редкую добычу. Правда, вождь не останавливался, он попросту скосил глаза и чуточку придержал свои ноги, но и этого было достаточно.

Аоро замечен. С нетерпением ждал юноша, когда его позовут в хижину вождя и совершат обряд посвящения в охотники. Аоро разденут донага, хотя вся одежда его состояла из набедренной повязки и украшения на шее, прочтут над ним заклинания, вымажут тело белой смолой и отправят в Джунгли.

Он не должен возвращаться до тех пор, пока на теле останется хотя бы маленькое белое пятнышко. Смолу можно смыть, да и то с трудом, только соком священного дерева Ха, но требуется очень много времени, чтоб отыскать это дерево.

Аоро должен будет сам добывать себе пищу и оберегать свою жизнь от опасностей. В течение этого времени никто из соплеменников не должен видеть его, в противном случае его навсегда лишат звания мужчины и отошлют к женщинам — готовить еду и одежду. Этот позор равносилен смерти.

Аоро ловок и хитер. Он не попадется на глаза людям, как бы его не выслеживали, и когда вернется в селение, на его теле не будет ни единого пятнышка белой смолы.

Тогда он станет настоящим охотником.

Так размышлял краснокожий юноша, сидя на краю обрыва. У его ног лениво катилась мутная от ила вода. На другом берегу реки рассыпалось несколько десятков хижин с острыми тростниковыми крышами. У берега, будто почесывая друг о друга бока, качалось несколько легких пирог.

Вождь и часть мужчин ушли в дальнее селение менять продукты и одежду. Другие охотники готовились к облаве на тапира. Женщины собирали в лесу орехи и душистые коренья. Старухи кроили из шкур и самодельных тканей одежду, проворно работали длинными изогнутыми костяными иглами. Старики колдовали над варевом, из которого готовился яд для стрел. Дети тоже не сидели сложа руки. Они помогали взрослым очищать шкуры от шерсти, нарезать ремни, собирать цветные глины, готовить всевозможные краски. Труд в селении был для всех такой же необходимостью, как и употребление пищи.

Несколько женщин собрались в кружок у крайней хижины и перебирали длинные тонкие волокна водорослей. После просушки из этих водорослей делали ткань и шили самую тонкую и красивую одежду для вождя и почетных охотников.

Аоро все это видел, и ему было немножко грустно. Заданную работу он давно выполнил и сейчас ничего не делал.

Второй Палец вождя — Наом Косоглазый перед уходом поручил Аоро набрать в лесу тонких прутьев для стрел. Аоро уже не раз выполнял такое задание, и никогда еще Наом не сморщил носа: ни один из принесенных юношей прутьев не был забракован.

Аоро хорошо знал, какие ветви годятся для стрел. Обычно юноши собирали их вблизи от селения. Аоро же тайно уходил в долину Горящих скал, где растут особенно прочные деревья, ветки которых как нельзя лучше пригодны для стрел. Каждую срезанную ветку Аоро испытывал на прочность, сгибал ее в кольцо, придирчиво осматривал, нет ли незаметных изъянов, и только после этого укладывал в связку.

Ходить в долину редко кто осмеливался. Слишком опасна тропа, слишком много злых хэо бродит по долине, и люди племени давно уже перестали посещать долину Горящих скал. Охотники говорили, что земля там стала совсем черной от крови некогда погибших людей. Но Большой Лоу, который показал Аоро тропу в долину и научил заклинаньям, предохраняющим от враждебных духов, сообщил юноше под большим секретом, что людской крови в долине нет, а есть кровь Земли. В незапамятные времена произошла великая битва между Землей и Луной. С тех пор, когда прячется Солнце и появляется Луна, Земля вспоминает старые обиды и начинает сердиться.

Поднимается ветер, небо темнеет и, если гнев Земли слишком велик, она сгоняет тучи, рушит скалы. На Луну летят огненные стрелы, а на Землю льются потоки воды.

Раны Земли все еще болят, и она хочет их остудить. Аоро сам видел Рану Земли, это глубокая трещина, откуда вырываются голубые языки пламени.

Сегодня, выполнив урок, Аоро решил еще раз сходить в долину, чтобы выбрать хорошее древко для копья: ведь скоро, скоро он будет охотником!..

Профессор Эваристо Грасильяму, сидя за столом, пил утренний кофе и просматривал почту. Его внимание привлек голубой пакет, в верхнем углу которого стоял почтовый штемпель: «Леблон» — одного из курортных городков неподалеку от Рио-де-Жанейро.

«Опять!» — с раздражением подумал профессор и нетерпеливо вскрыл конверт. В письме кратко сообщалось:

Подписи не было, но внизу стояла приписка:

Что это? Очередная шутка какого-нибудь бездельника? Последнее время профессор довольно часто стал получать письма, в которых неизвестные люди издевались над почтенным ученым и даже угрожали.

Поводом для этого, так же как и для ряда полемических выступлений в печати этнографов, лингвистов и историков, послужила статья профессора Грасильяму «Кто открыл Новый Свет?» в журнале «История». В ней Грасильяму ставил вопрос: кто был первооткрывателем Америки?

«Колумб, — рассуждал автор, — приплыв к берегам Нового Света, встретил здесь многочисленные племена индейцев. Откуда они пришли? Разве не удивительно, что в Мексике найдены пирамиды, не уступающие по размерам египетским пирамидам, а в глубине лесов Южной Америки имеются развалины каких-то храмов или дворцов неизвестной архитектуры. Там же сохранились остатки пирамид, превосходящих по размерам даже усыпальницу Хеопса. В Центральной Америке обнаружены следы ольмеков и тольтеков, существовавших еще до ацтеков и майя. Что это за народности, откуда они пришли и куда исчезли — неизвестно до сих пор. Известно лишь, что тольтеки построили в лесах Юкатана и Мексики исполинские храмы, от которых сейчас сохранились только развалины. Видимо, ими же изваяны из крепчайшего базальта огромные человеческие головы в странных шлемах. На берегу озера Титикака найдены развалины огромного древнего города с остатками величественных храмов, дворцов, больших домов, широких прямых улиц, водопроводов, канализации, плотин, шлюзов…»

Приводя эти и другие факты, профессор Грасильяму приходил к выводу, что Новый Свет совсем не «новый», а скорее «древний». Почти все коренные народности Америки сохранили предания о пришельцах из-за моря. Многие индейские племена называют себя потомками этих пришельцев. У инков и ацтеков существует предание, что их предки имели белую кожу, рыжие волосы и голубые глаза. В Северной Америке живет племя индейцев макдана, ничем не отличающихся от европейцев. У макдана тоже существует предание, что их предки пришли из-за моря и имели совершенно белую кожу. Найдены саркофаги с мумиями древних инков, и волосы некоторых мумий оказались белокурыми.

Далее автор обращал внимание на странное совпадение между культурами древних египтян и американских народов. Чем объяснить, что скульптура древнеегипетской богини неожиданно была обнаружена в Перу?

«Кто же является Первооткрывателями Америки? — снова вопрошал профессор. — Этот вопрос мы вправе поставить перед наукой. Какие из существующих племен индейцев обоих континентов Америки — прямые потомки пришельцев из-за моря?

О вторжении предков американских индейцев с других материков свидетельствует и тот факт, что до сих пор ни одному археологу не удалось отыскать на нашем континенте следов первобытного человека. Мои же оппоненты утверждают, что американский материк — родина всего человечества. По их мнению, следов первобытного человека не нашли только потому, что плохо искали…

Изыскания последних лет дают мне право утверждать обратное: племена индейцев пришли в Америку с Азиатского материка, точнее — через Берингов пролив. Они обладали высокой культурой, могли разрешать сложные инженерные вопросы и, естественно, без труда подчинили немногочисленные племена первобытных охотников, которые раньше их пришли с Азиатского материка. Так, я считаю, начиналось заселение Нового Света.

Задача науки выяснить: сохранились ли потомки первых переселенцев до наших дней?

Есть основание предполагать, что они сохранились в дебрях Центральной Амазонии…»

Вот этот-то тезис статьи и послужил поводом для нападок на ее автора. Получив первое письмо с приглашением приехать в Леблон, профессор Грасильяму счел его очередной выходкой своих противников. Однако через какое-то время последовало второе, а вот сейчас и третье письмо. Вряд ли шутник был бы так настойчив.

Профессор отставил чашку из-под кофе и задумался. «Ехать или не ехать?» — размышлял он, чуть ли не в десятый раз перечитывая странное послание. Что может сказать этот незнакомец о лакорийцах? Вероятно, какие-нибудь вздорные измышления? А вдруг?..

Спустя два часа самолет уносил профессора Грасильяму в Рио-де-Жанейро.

В селении царило всеобщее возбуждение. Мужчины гневно потрясали оружием, взволнованные женщины размахивали руками. Громче всех разорялся Волосатый Таку — маленький индеец с темно-медным лицом и густой растительностью на теле.

— Смерть мальчишке! — орал он, размахивая коротким бронзовым ножом.

Виновник этого шума, юноша-индеец, стоял в толпе с гордо поднятой головой, и нельзя было угадать, что скрывалось в его темных, с влажным блеском глазах: страх ли за свою жизнь, презрение ли к смерти или тоска обреченного.

Все ближе подступали охотники, все сильнее становился их гнев. В лицо молодого индейца ударил комок земли, брошенный издалека Однорукой Кальбой. У старухи была парализована правая рука, но она проворно управлялась и одной левой. Комок земли послужил как бы сигналом для остальных. Десятки ножей и топоров поднялись над обреченным. Вместо того чтобы защищаться или просить пощады, юноша выше поднял голову и опустил руки, до этого скрещенные на груди.

И тогда все увидели, что грудь юноши сплошь покрыта плохо зажившими шрамами и рубцами. Но это не остановило толпу. Только вид мертвого тела мог ее сейчас успокоить.

— Смерть Лягушонку!

Зеленой Лягушкой звали мать обреченного юноши, и он, по обычаю племени, также унаследовал это имя. Отец мальчика исчез в Джунглях еще в ту пору, когда мать только обсыпала новорожденного пеплом и положила на ночь у порога хижины. Она сделала это для того, чтобы добрые духи — покровители семейного очага — посмотрели на ребенка и дали самое необходимое для человека — имя!

Но отец не вернулся из Джунглей, и мальчик на всю жизнь остался без мужского имени. Одни говорили, что Летящее Перо, — так звали отца мальчика, — сбился с родовой тропы и Джунгли задушили его. Другие утверждали, что он упал в реку и аллигаторы разорвали его. Как бы то ни было, позор отца пал на сына. Всю жизнь он будет носить имя своей матери Кахи — Зеленой Лягушки, если не докажет делом, что он может быть охотником.

Волосатый Таку первый нанес удар. Он взмахнул ножом, целясь в плохо зажившую рану на груди юноши. Еще миг — и тот, кого называли Лягушонком, упадет, испустив дух. Но что это? Нож Волосатого Таку только скользнул по плечу, не причинив никакого вреда юноше, а нападавший потерял равновесие и едва устоял на ногах.

Окружающие не поняли, как это случилось: Волосатый Таку считался едва ли не самым ловким среди охотников. Но стоящий неподалеку старый индеец с разорванной когтями ягуара щекой по имени Большой Лоу одобрительно причмокнул губами:

— Мальчик достоин носить имя мужчины. Мальчик знает, как отражать удар ножа. Так умел делать только Летящее Перо, — сказал он.

— Лягушонок нарушил Священный Порог! — возразил Кривой Зуб.

— Мальчик совершил подвиг, а не преступление.

— Большой Лоу говорит как чужеплеменник, и моим ушам противно слушать такие слова.

— Ушам Кривого Зуба приятен только хрип умирающего, а глазам — вид крови! — сумрачно ответил Большой Лоу.

Кривой Зуб взялся было за копье, чтобы ответить по-своему, но вспомнил, что Большой Лоу так же хорошо владеет Оружием, как и языком. Сделав вид, что он не слышал реплики Большого Лоу, Кривой Зуб поторопился отойти в сторону.

Охотники плотным кольцом окружили юношу. Они стояли так близко, что каждый, если захотел бы, мог прикоснуться к нему рукой. Но неудача Волосатого Таку смутила их. Каким образом, целясь в грудь Лягушонку, Волосатый Таку мог промахнуться на таком близком расстоянии? Может быть, Лягушонок знаком с Каменным Япом — духом неуязвимости? Тогда даже опасно к нему прикасаться.

Волосатый Таку оправился от неудачи и, прочтя на лицах окружающих недоумение, снова бросился на юношу с занесенным ножом. И снова охотники увидели, но теперь уже ясно, как Лягушонок едва уловимым движением тела отклонился от смертельного удара, а Волосатый Таку не устоял на ногах и покатился по земле; так много силы он вложил в этот удар.

Крики стихли. Охотники с удивлением смотрели на Лягушонка. Они поняли, в чем дело. Лягушонок знал древнее искусство защиты и борьбы — сагу-сагу. Владеющий им, даже безоружный, благодаря лишь своему мужеству, хладнокровию и ловкости, мог отражать нападение вооруженного противника. Этот вид борьбы был почти забыт, а о людях, владевших им, рассказывали легенды.

Так, ходила молва об одном индейском юноше, который настолько хорошо знал приемы сагу-сагу, что среди белого дня появлялся в лагере врагов, кричал им обидные слова и издевался над их неловкостью. Все это он проделывал под градом копий, стрел, под тучами камней. Еще в прошлом веке некоторые племена индейцев нередко устраивали празднества, на которых умелые воины показывали свое искусство.

Вокруг площадки, освещенной кострами, собирались многочисленные зрители глядеть, как пять вооруженных воинов нападали на одного. Борьба длилась по нескольку часов. Большей частью безоружными оказывались нападающие, по одному покидая круг под обидные крики болельщиков. Но случалось, что и смельчак падал на землю с распоротым животом.

— Кто научил Лягушонка сагу-сагу? — теперь уж с невольным уважением в голосе перешептывались охотники.

Большой Лоу, воспользовавшись замешательством толпы, подошел ближе и громко сказал:

— Чао свиреп и кровожаден, но даже он не трогает мирного оленя, когда сыт. Разве дети Мудрого Муравья голодны? Разве они хотят крови мальчика?

Это была дерзкая речь, и другому бы ее не простили. Но Большой Лоу прожил долгую жизнь, голова его была белой. Он много раз бывал среди других племен, учился их мудрости, видел столько чудес, что пересчитать их не хватило бы волос на голове человека. Даже старый Гокко часто советовался с этим мудрым человеком племени.

Охотники продолжали перешептываться меж собой. Вперед выступил Кривой Зуб и, обведя взором соплеменников, как бы ища у них поддержки, проговорил:

— Большой Лоу бросил обидные слова. Дети Мудрого Муравья не хотят крови Лягушонка. Но Лягушонок нарушил закон Священного Очага и привел к нам чужеземца.

Разве Мудрый Муравей не завещал нам — никогда не нарушать этого закона?

Лягушонок достоин наказания, и он его получит. Что скажешь в ответ, о Большой Лоу?

Воцарилась тишина, даже дети притаились на ручках матерей.

— С каких пор дикобраз стал бояться земляных мышей, а орел попугаев? — насмешливо возразил Большой Лоу. — Разве глаза и уши детей Мудрого Муравья затмил страх? Разве и ноги и руки стали слабее от того, что они увидели бледнолицего? Мальчик совершил ошибку, но искупил ее тем, что проложил новую тропу к долине Горящих скал. Он выдержал очень тяжелое испытание и достоин быть мужчиной. Разве ты, Кривой Зуб, можешь сказать, что имеешь в джунглях свою тропу? А ведь твоя жизнь втрое длиннее жизни этого мальчика. Может, у тебя, Аку Хранитель Вечернего Солнца, есть в Джунглях своя тропа? Или у тебя, Многорукий?

Или у тебя, Мау Неутомимый? Вы молчите, потому что у вас нет своих троп. Вот почему мальчик достоин носить имя Аоро, что значит Идущий По Своей Тропе, а не Лягушонок. Я сказал свое слово. — И Большой Лоу сел на свое место.

Это было почти оскорблением. Особенно обидел охотников намек на то, что они якобы испугались чужеземца. Но и на этот раз охотники сдержались. Слишком мудр был Большой Лоу, слишком много почетных шрамов украшало его лицо.

Внезапно охотники расступились и с уважением опустили глаза.

Пришел вождь Утох Твердое Сердце. Он несколько дней отсутствовал — выменивал у соседнего племени наконечники для стрел и копий на одежду. Еще на подходе к дому он услышал громкие голоса и пришел узнать причину споров. Вождя сопровождали три десятка рослых индейцев в полном походном снаряжении: в руках у них были тяжелые луки, за спинами по два-три копья, на поясах ножи и боевые топоры. Лицо каждого индейца украшала сложная татуировка — знак дальнего пути. Полуголые темно-оливковые тела блестели от пота.

Утох был высокого роста с невозмутимым спокойным лицом и умными пристальными глазами. Его одежда, как и всех охотников, состояла из куска красной ткани на бедрах. Высокий лоб вождя украшал венец из когтей птиц; несколько полумесяцев из перламутра оттягивали мочки ушей; на шее свисало трехрядное ожерелье из клыков ягуара — знак высшей власти вождя.

Прошел всего второй разлив реки после смерти Биаза Лукавого, как Утох был избран на его место и надел это ожерелье. Молодой вождь оказался достойным избранником: он лучше всех мог выследить осторожного оленя, подобраться к могучему тапиру, устроить ловушку для оцелота, догнать быстроногую лань или бесстрашно вступить в единоборство с кайманом или ягуаром. Ана Древесная Ящерица отложила в углу хижины двадцать четыре ракушки, столько разливов реки прожил ее сын Утох…

Неожиданное появление вождя смутило охотников. Волосатый Таку поспешил спрятаться за спины товарищей. Все вдруг вспомнили, что никто, кроме вождя и Гокко, не имеет права приговаривать индейца к смерти.

— Что сделал мальчик? — спросил вождь.

— Он привел к нам белокожего человека.

Брови вождя слегка удивленно приподнялись.

— Покажите его…

Несколько молодых охотников бросились к ближайшей хижине. Вскоре они принесли на руках и поставили перед вождем связанного белого юношу. Белокожий был очень слаб и едва держался на ногах. Веки сильно воспаленных глаз были сомкнуты: чужеземец побывал в зарослях чи-чи — ядовитого растения, вызывающего у человека временную слепоту.

Утох потрогал одежду бледнолицего, прикоснулся к его щеке и посмотрел на свою руку: не испачкалась ли она? Сколь не был Утох невозмутимым, все же на его лице появилось чувство большого любопытства. Он слышал, что в той стороне, где прячется солнце в свою хижину на ночлег, живут многочисленные племена белокожих людей. Эти люди сильны и мудры и в то же время коварны и жестоки, их нужно всячески остерегаться. Никогда еще вождь не видел белого человека, да и строгие обычаи племени запрещали общаться с чужеземцами. Если ты встретил на своей тропе десять врагов, храбро вступай с ними в бой. Если навстречу тебе вышел всего один белокожий, а у тебя десять сильных воинов — уступи дорогу белокожему. Такова была одна из заповедей Священного Закона Мудрого Муравья. И вот сейчас Утох, видя перед собой не могущественного великана, какими всегда представлял бледнолицых, а жалкого израненного мальчишку, пожал плечами:

— Где же мудрость и сила белого человека? — спросил вождь.

Белый юноша молчал, хотя вопрос был обращен к нему. Он не понимал чужого языка, он вообще ничего не мог понять, что происходило вокруг него. Почему его появление вызвало переполох в селении? Почему его сразу же бросили на землю и связали?

— Что делать с белокожим? — обратился вождь к старейшим охотникам, собравшимся в сторонке.

Мнения разделились. Одни предлагали оставить чужеземца в селении, чтобы он не привел к индейцам своих братьев, другие требовали отпустить: все равно Джунгли не выпустят его. Но нашлись и третьи, настаивавшие немедленно умертвить пришельца. О Лягушонке же, который еще недавно был в центре внимания, казалось, и позабыли.

Вождь отошел на несколько шагов и задумался. Сразу все умолкли. Вождь думал, и никто не имел права мешать его мыслям. Но вот он снова приблизился к пленнику и негромко сказал:

— Гокко!

Несколько индейцев побежали к крайней хижине, у входа которой был привязан позеленевший от времени человеческий череп. Посыльные вернулись, поддерживая под руки древнего трясущегося старца — колдуна.

Одежда старика состояла из ветхой тростниковой циновки, заменяющей набедренную повязку. На дряблой морщинистой шее болталось ожерелье из ракушек, на ногах и запястьях рук — пучки каких-то волос или водорослей. На груди висел старинный морской компас в тяжелой медной чашечке. Стрелка, в виде ладони с вытянутым указательным пальцем, дрожала и перемещалась по мере того, как раскачивалось тело старика. Высохшая, как у мумии, голова также раскачивалась из стороны в сторону, в такт движению.

Колдуна поставили напротив пленника, и все отошли на несколько шагов. Голова старика медленно приподнялась, выцветшие от времени глаза уставились на пленника. Взгляды старца и юноши встретились.

Старик долго глядел на пленника. В его водянистых глазах появилось осмысленное выражение. Казалось, вид бледнолицего пробудил в памяти старца картины далекого прошлого, когда и он был таким же молодым, полным жизни и сил. Может, он вспомнил, как с боевым кличем бросался на врагов — вот таких же людей с белой кожей, пришедших из-за моря. Только они не были беспомощны, как этот пленник.

Жестокие, вооруженные до зубов, с палками, способными посылать молнию, они уничтожали детей, насиловали женщин, а побежденных воинов-индейцев заковывали в цепи и заставляли работать в сырых рудниках Серебряной горы…

На какой-то миг голова колдуна перестала трястись, на лице появилось свирепое выражение, глаза гневно сверкнули, пальцы сжались в кулаки. Это длилось всего лишь миг. Искра сознания тут же угасла. Голова колдуна поникла, и он упал бы на землю, если б два индейца не поддержали его под руки.

Но он все-таки заговорил. Голос колдуна походил на скрип высохшего тысячелетнего дерева, которое качается от собственной тяжести.

— Дети Мудрого Муравья, Гокко очень стар… Много видели его глаза, много, много врагов убили его руки, таких, как этот… Сейчас Гокко вспомнил время, когда погибли лучшие воины нашего племени, когда страшной смертью умер сам Мудрый Муравей, которого хитростью обманули бледнолицые…

Вождь, а за ним и все охотники подошли ближе, чтобы не проронить ни единого слова из уст самого мудрого человека на земле — хранителя истории племени.

— Не трогайте бледнолицего! — прохрипел колдун. — Если вы его убьете, — придут другие, и тогда горе нам! Отпустите его на свободу, не делайте ему зла, пусть уходит… А нарушителя Священного Порога прогоните от себя, пусть умирает в одиночку…

Старик замолк и, окончательно обессиленный, опустился было на землю.

Индейцы-телохранители бережно подняли его на руки и унесли в хижину.

В торжественном суровом молчании стояли охотники. Казалось, приговор произнесен, и ни один самый справедливый индеец в Джунглях не мог бы сказать лучше, чем мудрый Гокко.

Но последнее слово оставалось за вождем.

Утох Твердое Сердце снова подошел к пленнику и повелительно произнес:

— Большой Лоу!

Старый охотник вышел из толпы и почтительно опустил глаза.

— Большой Лоу велик и мудр, — заговорил Утох, в знак особого уважения прикасаясь к щеке охотника двумя пальцами левой руки. — Он жил среди других племен и его глаза видели столько людей, сколько деревьев в Джунглях. Он питался пищей чужеземцев, носил их одежды, слушал их голоса и понимал их язык. Пусть Большой Лоу спросит бледнолицего, кто он и откуда, как попал он сюда? Пусть Большой Лоу скажет бледнолицему, что мы отпускаем его без обиды и войны и будем жить с его братьями в мире, пока не высохнут реки и не завянут листья на деревьях. Мы дадим ему лук и стрелы, чтобы он мог оборонять свою жизнь от Джунглей, дадим ему еду, чтобы он мог насыщаться, пока не встретится со своими братьями. Но пусть уходит и забудет это место!

На коричневом, изъеденном глубокими шрамами морщин лице Большого Лоу появилось выражение задумчивости. Все смотрели на него. Старый охотник молчал, по-видимому, припоминая что-то давно ускользнувшее из его памяти.

— Кто ты, откуда пришел к нам, белый человек? — заговорил Большой Лоу, с трудом подбирая нужные слова.

Пленник, уловив португальскую речь, оживился, кивнул головой в знак того, что понял вопрос, и стал отвечать, стараясь как можно яснее выговаривать каждое слово. Говорил он долго, взволнованно. Большой Лоу выслушал его с напряженным вниманием, немного подумал и перевел вождю все, как понял:

— Чужеземец, говорит, что прилетел с неба и хочет опять туда вернуться.

— Пусть хоть сегодня возвращается, — быстро ответил Утох.

— Он улетит, только немного отдохнет. Очень трудно человеку летать на небо, — уже от себя добавил старый охотник.

— Мы поможем ему возвратиться. Мы отправим его в Джунгли, и пусть духи Джунглей облегчат чужеземцу возвращение домой.

Все облегченно вздохнули и начали понемногу расходиться. Пленника развязали. Он сел на землю и задумался. Из того, что передал этот высокий индеец с изуродованным лицом, пленник понял: его изгоняют из селения, отдают во власть Джунглей.

Он догадался — индейцы считают его врагом, они могли бы его убить, растерзать, но почему-то не делают этого, а стараются поскорее избавиться от него.

Пленник подумал о молодом охотнике, который привел его, беспомощного, в селенье, спас от голода и слепоты. Его, наверно, ожидает более строгая кара, если связанного по рукам и ногам бросили возле хижины колдуна.

Из этих невеселых раздумий пленника вывело появление старой индианки. Она поманила юношу. Пленник послушно встал на ноги и, покачиваясь от слабости, последовал за ней.

У хижин, группами и в одиночку, сидели на корточках мужчины, курили длинные трубки. Женщины готовили пищу. Никто не обращал внимания ни на пленника, ни на его спутницу. Вот старая индианка остановилась возле хижины, сооруженной из бамбука и широких пальмовых листьев, приподняла полог, скользнула внутрь. Юноша последовал за ней.

Внутри хижина оказалась довольно просторной. В крыше и на одной из стенок зияли небольшие отверстия, пропускающие воздух и свет. Несколько шкур и циновок лежали на полу. По стенам висели какие-то инструменты из дерева, кожи и плоских камней.

В углу стояла деревянная рама с густо натянутыми на ней нитями: ткацкий станок, как догадался юноша.

Индианка поставила перед гостем кувшин из обожженной глины, плошку с кусками рыбы, знаками предложила поесть. Юноша благодарно кивнул головой и с жадностью накинулся на еду. В кувшине оказался приятный освежающий напиток, напоминающий кисловатое молоко.

Несколько раз входной полог приоткрывался, и в хижину заглядывали женщины или дети, но внутрь войти не решались.

Пока юноша ел, индианка, сидя на корточках напротив, внимательно наблюдала за каждым его движением. Ее доброе, сморщенное лицо с печальными глазами было скорбно.

Когда гость поел, индианка убрала посуду и выразительно приложила ладонь к щеке, давая понять, что гость может лечь спать.

Белый лег на циновки и собирался было уже заснуть, как индианка о чем-то горячо и страстно заговорила, показывая рукой за стены хижины. Юноша внимательно вслушивался в ее слова, но ничего не понимал. И вдруг до его сознания дошло слово:

— Аоро, Аоро…

Аоро! Ведь так зовут моего спасителя. Наверно эта женщина — его мать, догадался пленник. Он приподнялся с ложа, взял морщинистую руку старой индианки, поднес ее к своим губам и почтительно поцеловал.

— Меня зовут Саор, понятно? Саор… Сергей, — сказал он, вопросительно глядя в глаза старой индианки: поняла ли она его?

Женщина кивнула утвердительно и ласково погладила гостя по голове, как гладят своих сыновей матери всех цветов кожи, на всех широтах Земли…

На обширной, открытой ветрам, а в другие месяцы года и солнцу поляне, раскинувшейся на поросшей густым девственным лесом возвышенности, у излучины широкого жизнерадостного ручья, стояла хижина с плетеными бамбуковыми стенками и крышей из пальмовых листьев. Сооружение возвышалось над землей на четырех столбах, поэтому ее обитатели, чтобы проникнуть внутрь жилища, должны подниматься по тонкой бамбуковой лестнице.

У хижины на большом камне сидел юноша и озабоченно обрабатывал ножом тонкий прут. Возле находилась горка заостренных бронзовых наконечников. Очистив прут и тщательно осмотрев его — достаточно ли он прям, юноша привязывал вощеной нитью к одному концу прута острый наконечник, а к другому приклеивал древесной смолой тонкое оперенье. Получалась готовая стрела. Полюбовавшись творением своих рук, юноша откладывал стрелу в сторону и принимался за другую.

Это был Сергей Грачев.

Много времени прошло с того дня, когда его и Аоро изгнали из селения. Аоро оказался добрым товарищем. Он руководил сооружением жилища, взял на себя обязанности добытчика пищи, предоставив Сергею справляться с их общим несложным хозяйством. Силы постепенно возвращались к Сергею, и недалек тот час, когда и он отправится на охоту.

Наступил период тропических ливней. Иногда по утрам, когда ливень ненадолго прекращался и в прорехи разорванных туч заглядывало солнце, Сергею казалось, что их возвышенность — небольшой островок среди безбрежного молочно-белого океана.

Вот и сейчас, пользуясь тем, что нет дождя, Аоро отправился в лес в надежде подстрелить птицу или оленя, а Сергей готовил «боеприпасы», время от времени поглядывая, не идет ли его товарищ. Аоро редко возвращался с пустыми руками.

При каждом удобном случае юноши старались найти общий язык, чтобы иметь возможность понимать друг друга. Делалось это примерно таким образом: Аоро показывал на дерево с мягкими бархатными листьями, приподнимал указательный палец и называл:

— Зэуэ!

Сергей запоминал это название и в свою очередь учил Аоро португальскому языку.

(Сергей понимал, что для Аоро полезней будет знать основной язык страны, а не русский). Дело медленно, но подвигалось. Они уже могли перебрасываться словами и даже произносить целые фразы. Но, пожалуй, больше всего у Аоро был развит язык жестов. Легкое волнообразное движение левой руки означало — развести костер. То же самое движение правой руки — ветер. Две ладошки, сложенные шалашиком, — хижину; круговое движение над головой — небо; растопыренные перед глазами пальцы — лес; пальцы, сложенные треугольником, — рыбу, точнее ее хвост.

Обычно, прежде чем отправиться на охоту, Аоро подолгу разговаривал со своим копьем и стрелами, просил их попадать так же метко, как и в прошлой раз. По утрам он обязательно шептал заклинания от злых духов и что-то доверительно бормотал своему покровителю Мудрому Муравью. Убив оленя, юноша клал перед мордой мертвого животного пучок травы и листьев, а стрелу или копье, поразившие добычу, гладил рукой. Этим он выражал благодарность оленю, который позволил себя убить, и оказывал уважение оружию. Даже рыба не оставалась без внимания. Прежде чем поджарить на углях, Аоро отрубал ей голову и бросал в ручей. Он твердо верил, что из головы вырастет новая рыба. Если случалось споткнуться о камень или поцарапаться о колючку, индеец останавливался и плевался в сторону камня, а коварному растению грозил копьем.

Аоро со своим простодушием первобытного охотника видел во всем окружающем только друзей или врагов. Все предметы для него были одушевленными, склонными к хорошим и плохим поступкам. О себе юноша говорил только в третьем лице и даже разговаривал сам с собой, как о постороннем человеке.

Иногда на молодого индейца находили приступы меланхолии. Он становился ко всему безучастным, садился на землю, уткнув голову в колени. Сергей не подходил к товарищу. Он знал: в эти минуты Аоро вспоминает своих близких, родное селение.

На Сергея Аоро смотрел несколько снисходительно, никогда не сердился, если его белый друг что-либо не понимал или не умел делать. Он был глубоко убежден, что Сергей так же неопытен, как и новорожденный: разве можно сердиться на ребенка?

Впрочем, и Сергей оказался на что-то способен.

Для добычи огня Аоро пользовался круглой, заостренной с обоих концов палочкой из какого-то очень твердого дерева. В принципе процесс добывания огня происходил так. Один конец палочки Аоро упирал в сухую дощечку, а второй — в специальный упор, который держал в зубах. Тонким ремешком он приводил палочку в быстрое вращательное движение. От трения сухая древесина нагревалась, появлялась искра, которая воспламеняла мелкие древесные стружки. Обычно на это уходила уйма времени. Сергей решил несколько усовершенствовать метод добывания огня. В тайне от Аоро он выстрогал несколько гладких дощечек, соорудил у ручья небольшое водяное колесо. Стремительный поток воды ударил по лопастям и стал быстро вращать колесо. На одном конце оси Сергей укрепил заостренную палочку из твердого дерева, уперев ее в сухую щепочку. Через несколько минут дерево нагрелось, задымилось, вспыхнула искра, а затем и язычок огня. Сергей ликовал.

Аоро это нисколько не удивило. Его вообще ничем нельзя было вывести из состояния спокойствия и невозмутимости, в которых он постоянно пребывал. Аоро серьезно бросил в ручей несколько кусочков мяса в благодарность духу ручья, который вращал колесо. Но так было лишь на первых порах. Необходимость в таких сложных способах добывания огня отпала, когда Сергей изготовил «катюшу» — непременную спутницу тяжелых военных лет. Кремень он отыскал в ручье, кресалом служила обратная сторона ножа, а трут он сделал из остатка стропа. На этот раз Аоро удивился. Он долго практиковался в высекании искры и, когда овладел этим способом, радостно улыбнулся. Добился-таки.

В этом мире, казалось, царил покой. Но это только так казалось. Вот устремилась ввысь стройная пальма. Она опутана цепкими объятиями лиан. В серую кору впились жадные колючки-рты и неустанно сосут, сосут ее соки. Мощные корни пальмы гонят к вершине все новые и новые запасы живительных соков, но их все меньше и меньше хватает для соцветий и листьев. Темно-зеленые метелки принимают бурый оттенок, вянут, ссыхаются. Скоро, скоро жизнь покинет эту красавицу-пальму. А от воздушных корней лианы-матери отделились и ползут к стоящему рядом дереву тонкие подвижные усики: слабенькие и нежные с виду, они находят силы впиться в кору и сразу же пускают корни. Пройдет немного времени, и стебельки окрепнут, медленно поползут к вершине… Так идет молчаливая битва за пищу, за свет, за воздух.

Здесь особый мир — побеждай слабого; пожирай все, что годится в пищу; погибай сам, если не можешь бороться. Каждый за себя, один — против всех. Таков беспощадный закон джунглей.

Но что это нарушило извечную тишину диких джунглей? Это не крик зверя или птицы, не шум водопада. Это идут, пробираются сквозь чащу самые сильные и самые жестокие существа на земле — люди.

Их много. Они вооружены карабинами, за плечами у каждого ноша, не столь тяжелая, чтобы сгибаться до земли, но и не позволяющая выпрямиться во весь рост. Одежда у всех из плотной ткани, на ногах кожаная обувь и такие же гетры. Головы прикрывают пробковые шлемы с густыми противомоскитными сетками. Впереди идут четыре сильных негра и непрерывно работают мачете, прорубая в чаще тропу. Каждые полчаса их сменяют товарищи — тоже негры, сейчас идущие следом и занятые расчисткой тропы от веток. Еще четыре негра ведут за собой караван из четырнадцати тяжело груженных мулов.

Шествие замыкают белые люди. Это — Железный Капитан, с неизменной трубкой во рту; с ним его преданные товарищи — Руи, Кано и Отега. Следом за ними — Фабиан Зуде, Лоренцо и Антонио. Позади всех плетутся Фесталь и обливающийся потом дон Панчо.

В обязанности последнего входит большая часть ночной охраны лагеря, поэтому он идет налегке. Да и работать толстяк не в состоянии, он моментально устает, и тогда его не подгонишь даже плетью. На лице дона Панчо написаны неимоверные страдания. Он совершенно не выдерживает жары и движений, его багровые щеки, нос, губы распухли от укусов москитов, все тело зудит и чешется. Не помогает ни сетка, ни мазь, которой он натирается каждое утро. Под сеткой он совершенно задыхается, а патентованная мазь вызывает еще больший зуд.

Но страшнее всего для дона Панчо ночь. Все спят, а он должен с карабином в руках оберегать их покой. Пока не наступит смена, а это случается в полночь, дон Панчо дрожит от страха и готов умереть при малейшем шорохе. В ночной мгле то вспыхивают какие-то огоньки, то слышатся чьи-то крадущиеся шаги. Вдруг совсем рядом рявкнет неведомый зверь. В состоянии ли это вынести человек, никогда не бывавший в джунглях? А после всего этого кошмара разве можно по-настоящему заснуть? С каким умилением вспоминает дон Панчо свой уютный угол в сарае. Даже о помойных баках, которые ему приходилось выносить по нескольку раз в день, казавшихся тогда такими ненавистными, он вспоминал сейчас с вожделением.

В экспедиции все помыкают доном Панчо. Даже негры относятся к нему с нескрываемым презрением. Но больше всех старается Фесталь. Откуда столько злости у этого человека? При каждом удобном случае он покрикивает на дона Панчо, награждает его самыми отборными ругательствами, а порой и тумаками.

Но и Фесталю достается от Железного Капитана. С первого дня пути были распределены обязанности каждого. Самые тяжелые работы — сооружение плотов при переправах, перевьючивание мулов — Агурто возложил на Фесталя. И когда дон Панчо видит, как Фесталь чуть не валится с ног от усталости, он в душе испытывает удовлетворение…

Участники этой странной экспедиции мало разговаривают между собой: тяготы пути и невыносимая духота не располагают к разговорам. Даже на стоянках каждый старается поскорее съесть свою порцию консервированного мяса, запить кружкой мутного кофе, обильно приправленного муравьями, и завалиться на спину. Самый разговорчивый — Фабиан Зуде. Для каждого он находит нужное слово. Если кто начинает падать духом, он подбодрит, вспомнит забавный случай, рассмешит. Негры относятся к нему с гораздо большим уважением, чем к Капитану. Даже с беднягой доном Панчо Зуде охотно перекидывается словечком-другим, что действует на страдальца, как стаканчик кашасы.

В обязанности Руи, Кано, Отега, Лоренцо и Антонио входит ежедневная охрана лагеря от возможного нападения враждебных индейцев или диких зверей. Они поочередно ходят в разведку, знакомятся с местностью, по которой пролегает путь каравана. Такой порядок Железный Капитан ввел с самого начала похода и поддерживал его властной рукой.

Уже три недели отряд находится в пути. Все дальше и дальше, в самое сердце джунглей, уходил вооруженный отряд. Люди преодолевали множество бурных и спокойных речушек, оставляли за собой топкие болота, труднопроходимые чащи.

Экспедиция хорошо снаряжена, имеет двухмесячный запас продовольствия, оружие, необходимые инструменты для земляных работ, четыре складные лодки. Если попадалась тихая речушка, люди пересаживались в лодки и продолжали путь по воде.

Для мулов негры строили плоты из бальсы. К сожалению, речки, хотя и попадались довольно часто, не всегда совпадали с нужным направлением. Если речка поворачивала в сторону, лодки причаливали к берегу, люди бросали плоты и врубались в дремучие чащи.

В полдень Агурто раскладывает на коленях самодельную карту, сверяется по компасу и секстанту, делает на карте какие-то пометки. Только ему и Фабиану Зуде известен маршрут экспедиции, только они двое знают, что означают эти пометки в виде птичек или звездочек.

Сергей и Аоро притаились, внимательно осматриваясь и прислушиваясь. Вокруг никого не было. А между тем люди прошли здесь совсем недавно. Дождь еще не успел заполнить отпечатки глубоких следов босых человеческих ног. Значит, это были индейцы.

Сергей попытался высказать свои предположения, но Аоро недовольно поморщился и промолчал. Он смотрел по сторонам и делал знаки — не разговаривать и не шуметь.

«Чего он трусит?» — недоумевал Сергей. Присутствие людей сулило избавление от голода и одиночества. Впрочем, в глубинах лесов, слышал он, живут свирепые дикари, и они убивают пришельцев.

Аоро стал пятиться, не спуская глаз с какой-то точки, скрытой в чаще, потом, подав знак Сергею, повернулся и бесшумно побежал вдоль ручья. Сергей хотел было тащить с собой игуану, но Аоро замахал руками, приказывая оставить на месте.

Если уж Аоро пренебрег добычей, с таким трудом отвоеванной у джунглей, значит, поблизости действительно величайшая опасность. Сергей безропотно последовал за товарищем.

Берег, по которому бежали друзья, круто приподнялся и образовал небольшой обрывчик, нависший над водой. Здесь они спрятались. Тревожное состояние друга всё больше передавалось Сергею. Он посматривал на противоположный берег ручья.

Дождь на время прекратился. Лес безмолвствовал.

— Почему Аоро боится людей? — спросил Сергей, переводя дыхание после быстрого бега.

Индеец еще раз осмотрелся и присел на корточки. Наконечником стрелы он начертил на мокром песке человеческую ступню с большим, далеко отогнутым в сторону пальцем.

Сергей ничего не понял. Аоро несколько раз ткнул наконечником в землю, изобразил на своем лице свирепое выражение. Схватившись за грудь, он закатил глаза и захрипел, точно умирающий. Из этого Сергей понял, что люди, оставившие следы у ручья, очень опасны, их следует всячески избегать. Но каким образом узнал об этом Аоро? Следы могли принадлежать и мирным индейцам и даже его односельчанам.

Аоро проверил крепления наконечников стрел и копья, свой лук и нож. Сергей тоже осмотрел свое оружие. Значит, опасность находилась где-то поблизости, нужно быть готовым ко всему. Но где-то в глубине души у Сергея все больше назревал протест.

Неужели придется стрелять в людей? Нужно приложить все силы, чтобы избежать кровопролития.

Проверив оружие, Аоро осторожно выбрался из укрытия и пополз по земле. Сергей ни на шаг не отставал от него. Вскоре он понял, почему индеец предпринял эту вылазку. Нужно было спрятать убитую игуану, которая своим присутствием выдавала их. Добравшись до цели, друзья ухватились за хвост и ноги ящерицы и волоком потащили добычу за собой. Широкая полоса, оставшаяся позади, затирала их собственные следы.

И все-таки Сергей не верил, что неизвестные люди — враги и с ними придется вступать в борьбу. Если встреча произойдет, русский юноша докажет индейцу, что все можно окончить мирно. Он отбросит в сторону свое оружие и пойдет навстречу неизвестным. Сергей твердо верил, что никакой дикарь не станет стрелять в безоружного человека, который хочет мира. Несколько раз Сергей пытался заговорить с Аоро, спросить, почему он считает неизвестных врагами, но тот упорно молчал.

В своем укрытии друзья просидели весь остаток дня, и только окончательно убедившись, что никакой опасности поблизости нет, Аоро дал сигнал к выступлению.

Поравнявшись с местом, где следы были еще чуть заметны, индеец молча указал пальцем в глубину чащи. Сергею стало не по себе. Из-за поваленного дерева торчала человеческая ступня. Дождь уже обмыл ее от грязи, и была хорошо видна грубая мозолистая подошва. Искривленный большой палец далеко оттопырился в сторону и походил на нелепый отросток.

«Так вот кому принадлежали следы на земле», — подумал Сергей, но сейчас же припомнил, что следов было много, не меньше десятка. Он подошел ближе, чтобы рассмотреть обладателя ступни. На земле, за стволом поваленного дерева, лежал обезглавленный труп индейца.

Аоро стал быстро осматривать труп, нюхать почву, что-то искать. Что здесь произошло? Голова начисто отсечена каким-то острым оружием, на теле никаких повреждений.

«Кто убил этого человека?» — размышлял Сергей, когда они оставили страшную находку и пошли по берегу ручья в свою хижину. Почему не слышно было шума борьбы? Не мог же человек дать себя обезглавить, не оказав сопротивления?..

После этой находки лес стал казаться Сергею особенно зловещим. За каждым деревом чудились притаившиеся индейцы. Аоро же, наоборот, успокоился и беззаботно шагал впереди с копьем в руке. Всю дорогу они молчали. Только перед самым концом пути индеец опустил ношу на землю и знаком объяснил, что проверит, нет ли кого поблизости хижины. Вскоре он вернулся успокоенным.

Несмотря на большую усталость, в эту ночь Сергею плохо спалось. Несколько раз он слышал за тонкими стенками хижины какие-то подозрительные шорохи и уже хотел разбудить товарища, но сразу же припоминал, что и раньше слышал эти звуки, и они никогда не представляли опасности. Вот отчетливо кто-то вскрикнул, совершенно явственно застучала швейная машинка, потом кто-то невидимый неудержимо раскашлялся. Сергей знал, что так кричит ночная птица — рих, а вот этот звук принадлежит водяному зверьку — кэпи… Впрочем, происхождение некоторых голосов не мог бы объяснить даже всезнающий Аоро, хотя и уверял, что они совершенно безобидны.

Утром Аоро рассказал, что ручей перешли семь индейцев, — не соплеменников Аоро — они несли на руках восьмого. Ему-то они и отрубили голову… Эти индейцы низкого роста, у одного не хватало двух пальцев на левой руке, а один тащил за собой корзину с тлеющими углями.

— Они отрубили голову живому человеку? — спросил Сергей.

Индеец приподнял брови, что являлось утвердительным знаком, и тут же уточнил:

— Человек был совсем больной, он не мог идти на своих ногах. Это мне сказали следы.

Все утро друзья не выходили из хижины, хотя дождь опять сделал передышку. Аоро нарезал бело-розовое мясо игуаны тонкими ломтиками и коптил его на огне. Из веток и глины он соорудил большой колпак и укрепил его над костром на нескольких опорах. Ломтики мяса развешивались под этим колпаком, где скапливался сильный жар. И хотя после мясо сильно пахло дымом и его приходилось очищать от копоти, зато можно было хранить несколько дней, не опасаясь, что заведутся черви.

Отряд остановился на ночлег в зарослях мимоз, неподалеку от Долины Вечного Тумака. Здесь было решено разбить лагерь, чтобы обследовать местность в разных направлениях. Утром пять разведчиков должны были отправиться в долину на поиски хижины Таникара.

Негры развели большой костер, приготовили ужин. Мириады бабочек и жучков, слетавшихся на огонь, вспыхивали разноцветными огнями. Ужин прошел в полном молчании, если не считать ругательств, которые время от времени посылались Железным Капитаном по адресу негров. Ром кончился еще вчера, — остатки его Агурто умышленно выпустил на землю — люди протрезвели. После ужина к Агурто, который лежал на плаще возле палатки и ковырял в зубах кончиком ножа, подошел негр Аманчио.

— Капитан, нам хочется знать, как далеко будем ходить? — спросил он.

— Убирайся прочь, грязная обезьяна! — без злобы ответил Агурто. Ему было лень сердиться после сытного ужина.

Глаза негра сверкнули, он повернулся и молча отошел к поджидавшим его товарищам.

— Напрасно с ним так обращаешься, — заметил Зуде, сидевший поблизости.

— Заткни свой шпигат и проваливай ко всем чертям! — огрызнулся Капитан, пряча нож в ножны и извлекая из кармана трубку.

Руи, незаметно наблюдавший за этой сценой, подошел к своим товарищам, занятым картежной игрой.

— Кажется, Кэп снова закусил удила, — проговорил он, присаживаясь на корточки возле товарищей. — Не везет тебе, Кано, не иначе, как ты чем-то прогневил деву Марию. Я б на твоем месте подумал о душе и запасся на всякий случай индульгенцией, чем проигрывать денежки.

Кано вздохнул и мысленно прочел «Отче наш». Ему действительно не везло в карты.

— А что с Кэпом? — спросил Кано.

— Боюсь, что он влепит пулю Фабиану еще до того, как мы отыщем эту проклятую могилу.

— Фаб не дурак. Обрати внимание на его ноздри. Они позволяют ему пронюхать любую опасность раньше, чем Кэп сбросит предохранитель, — отозвался Отега.

— Не нравится мне все это, ребята. Помяните мое слово, добром не кончится, — покачал головой Руи.

В это время на другом конце лагеря между Антонио и Лоренцо происходил такой разговор:

— Я не понимаю, почему тянет Фаб? Я бы на его месте давно перестрелял всю эту сволочь.

— Спокойней, приятель, спокойней. У тебя обыкновенная чесотка, — невозмутимо ответил Лоренцо, не отрываясь от своего любимого занятия — чистки ногтей.

— У меня такое предчувствие, что добром все это не кончится. Помяни мое слово.

Многое я бы дал сейчас за бутылку хорошего коньяку и мягкую постель где-нибудь в отеле…

Разговор прекратился. Подошел Фесталь. Он был страшно зол. Только что Агурто подозвал его к своей палатке и тоном, не допускающим возражения, отдал распоряжение:

— Сегодня первым на вахте будешь ты. Сменит тебя Кано, а потом Антонио.

— Сеу, почему вы не ставите негров? — осторожно поинтересовался Фесталь.

Агурто нахмурил брови, хотел выругаться, но сухо рассмеялся.

— Потому что от страха ты не заснешь, а это-то мне как раз и нужно. Негры нам еще пригодятся, побережем их силы.

Железный Капитан опять взял власть в свои руки. Прежде чем закрыться в палатке, Агурто проверил, хорошо ли привязаны мулы, чтобы хищники не испугали их. Сейчас мулы для Капитана были во много раз дороже людей. На обратном пути им предстояло нести драгоценную поклажу.

Над биваком опустилась ночь. Она принесла с собой тысячи разнообразных звуков.

Фесталь, сжимая в руке карабин, прислушивался к этим звукам.

Железный Капитан давно уже понял, что борьба предстоит жестокая, беспощадная, поэтому в последние дни спал одним глазом. В эту ночь Агурто, как ни крепился, но к утру его сморил сон. Сказалось сильное переутомление.

А утром Железный Капитан находился возле лежащего на земле мула и старался понять, что случилось. Животное было мертво. И пало оно не от укуса ядовитого насекомого или змеи, не от болезни или переутомления. Мул был убит! Перерезанное горло и глубокая рана в левом боку — следы удара ножа. Кто мог это сделать?

Лоренцо, дежуривший последнюю вахту, клялся всеми святыми, что не спал и не слышал никаких подозрительных звуков. Агурто набросился на него и чуть не избил.

Вмешался Фабиан Зуде.

Капитан не допускал мысли, чтобы Зуде или его друзья убили мула только для того, чтобы досадить ему, Агурто. Мулы слишком нужны всем, без них никто не выберется из этого леса. Только безумец мог пойти на такое преступление.

Кто же этот безумец?

Сергей очнулся от сильной жажды. Десны и нёбо были воспалены. Вокруг темнота.

Сергей потрогал грудь, голову, ощупал ноги и руки: все цело. Где же он? Рука наткнулась на сосуд у изголовья. Какое счастье! Это был кувшин, полный воды.

Сергей припал к нему и пил, пил, жадно захлебываясь, чувствуя с каждым глотком, как в него вливаются силы и бодрость. Вода была теплая и горьковатая на вкус, но утоляла жажду.

Сергей вспомнил все, что с ним произошло. Развалины необычайного храма.

Гигантские фрески… Потом — шорох за спиной, укус в шею… Смутно всплыли из памяти обрывки видений — лица людей, наклонившиеся над ним, их гортанные голоса… Может быть, все это было во сне?

Сергей приподнялся, протянул руку. Она наткнулась на стенку из веток. С другой стороны оказалась такая же преграда. Значит, он в хижине. Где-то должен быть выход. И вдруг слух Сергея уловил странные звуки. За стенами жилища, казалось, стонало какое-то многоголосое существо:

— Олиу! Хой, хой! Олиу!

В этот стон, словно шум морского прибоя, иногда вплетался глухой рокот. Что это за звуки?

Неизвестные люди каким-то образом усыпили его и перенесли в свою хижину. Сейчас он — их пленник. И куда-то исчез Аоро. Неужели голова его друга стала трофеем охотников за черепами? Нет, рано предаваться отчаянию! Может быть, удастся отсюда убежать?

Поднявшись на ноги, Сергей ощупью обследовал стены тюрьмы. Они оказались сплетенными из прутьев и пальмовых листьев, обмазанных изнутри глиной. В случае чего он сможет проделать ножом отверстие достаточной величины, чтобы выбраться наружу. Но где его нож? Ножны были пусты.

Неожиданно Сергей нашел то, что искал: дверь, а точнее, большой кусок жесткой ткани, прикрывающий выход. Он осторожно высунул голову. Если это тюрьма, то должна быть и охрана. Никого поблизости не оказалось. В темноте смутно угадывались плоские и конические крыши многочисленных хижин, какое-то длинное строение на сваях. Значит, он находится в индейской деревушке.

Людей не видно, сейчас ночь, и они, наверно, спят. Сергей обогнул хижину и увидел на площадке несколько больших костров. В их трепетном свете двигались полуобнаженные фигуры людей. Звуки, которые Сергей принял за стон, были не чем иным, как пением танцевавших под аккомпанемент барабанов. Танцующие держались за руки и в такт барабанам то подпрыгивали, то приседали, распевая непонятные Сергею слова:

— Олиу! Хой, хой! Пасахай, олиу!

Темп танца все учащался и учащался, и вдруг барабаны разом смолкли. Танцующие в изнеможении попадали на землю. Наступила тишина.

Тишина заставила Сергея подумать о себе. Пока индейцы заняты ритуальными танцами, нужно бежать, решил он. Но тут же задумался: а куда, собственно, бежать? Вокруг темной стеной стояли джунгли. Где-то вдали полыхали зарницы, слышались отдаленные раскаты грома.

Сергей решил вернуться к себе. Пробираясь в темноте между деревьями, он угодил в какую-то яму, собрался было вылезти, но тут появились индейцы с факелами в руках, расходившиеся после танцев по своим хижинам. Сергей присел в яме и стал наблюдать, что будет дальше.

Два индейца приблизились к хижине, возле которой спрятался Сергей, и остановились от него в нескольких шагах. Один из них держал в руке копье с ромбовидным наконечником, второй осветил хижину факелом. Их одеяние составляли юбки из растительных волокон да пучки перьев, прикрепленные на щиколотках и запястьях. У каждого на груди был нарисован белой краской человеческий череп.

«Значит, это и есть стража», — решил Сергей. Индейцы не подозревают, что тюрьма пуста. Но если они его обнаружат — он нападет первым и постарается обезоружить.

Между тем индейцы постояли возле хижины, перебросились несколькими фразами. Один подошел к самому пологу и, наклонив голову, стал слушать.

— Иегуа! — сказал он своему товарищу. (Впоследствии Сергей узнал, что это слово означало: «спит»). Индейцы повернулись, и направились к длинному строению на сваях. Для Сергея это было неожиданностью. Он готов был драться и дорого продать свою свободу, а, оказывается, никто на нее и не думал посягать.

Если он — пленник, то почему индейцы не связали его, оставили без охраны?

Возможно, это мирное племя, хотя свирепая внешность их представителей не располагала к доверию.

Внезапно начался дождь, забарабанил по спине Сергея. Джунгли наполнились ровным шумом стекающей с листьев воды. У Сергея снова мелькнула мысль: а не убежать ли ему сейчас? Дождь скроет следы, если индейцы вздумают его преследовать. Но благоразумие взяло верх. Идти в полной темноте сейчас опасно, на каждом шагу можно напороться на острый шип или камень. У Сергея не осталось никакого оружия, нет пищи. Где, в какой стороне искать знакомый ручей, опустевшую хижину?

— Э, будь что будет, — решил Сергей. — Никуда отсюда до утра не уйду. Если бы индейцам нужна была моя голова, они давно бы ею завладели…

Через минуту Сергей лежал на своем месте в хижине. Здесь, было сухо, уютно, и он быстро заснул.

Проснулся Сергей на рассвете. В щели пробивались полоски света. Они-то и помогли Сергею заметить в углу хижины какую-то связку. Это были его лук, стрелы, копье и даже копченое мясо; которым он запасся, когда отправился на розыски Аоро.

Не было только ножа. Что за странные охотники за черепами, снова удивился Сергей, если они не только оставляют пленника на свободе, но даже не отбирают оружие?

Из этих раздумий Сергея вывело появление на пороге хижины высокого индейца. Он спокойно и внимательно посмотрел на Сергея и сказал по-португальски:

— Иди за мной!

— Могуена! — рявкнул Отега, поравнявшись с Железным Капитаном, и исчез в зарослях. Агурто не успел опомниться как остался один. Вглядываясь в чащу, готовый схватится с неведомым существом, он сжимал в одной руке рукоять револьвера.

Никто за людьми не гнался, и это пугало. Если бы сейчас появилось самое страшное чудовище, Капитан мужественно вступил бы с ним в единоборство, доказал бы этим трусам, что может сделать один настоящий мужчина. Но драться неизвестно с кем?

На какой-то миг Агурто показалось, что он сейчас сойдет с ума, если немедленно не узнает, кто это превратил его спутников, сильных и бесшабашных людей, в обезумевшее стадо? Агурто секунду ждал появления «его», потом вдруг повернулся и… нет, этого не может быть!.. Железный Капитан, тот, кто, казалось, не признавал и не боялся ни бога, ни черта, не выдержал. Он бежал за проводниками, крики которых раздавались впереди, за Фабианом Зуде и хитрым Фесталем, все убыстряя свой бег, не смея оглянуться назад. Он продирался сквозь заросли, в какие в другое время и не сунулся бы. Попадись ему сейчас пропасть или неприступная скала, он одолел бы и их. В его большом теле поселился страх. Он был весь во власти владыки Джунглей — Ужаса.

Но вот стоило Железному Капитану на миг остановиться, как к нему вернулась способность здраво рассуждать. Сдерживая неистовое дыхание, от которого разрывались легкие и кровь молотками стучала в висках, он упал на землю. В этот момент он увидел, как впереди упал Фесталь. За ним последовали Отега, Кано…

Один за одним повалились и проводники. Они лежали в самых невероятных позах, с подвернутыми руками и ногами, не в силах пошевельнуться.

Капитан проверил оружие — револьвер, карабин и две маленькие, величиной с грецкий орех, гранатки большой разрушительной силы, о существовании которых в отряде никто не знал. Компас, флягу с кофе, один револьвер и сумку с патронами Агурто при отступлении потерял. Потерялась также и индейская книга вместе с картой, находившаяся в сумке с патронами.

Когда Агурто окончательно успокоился, ему стало стыдно, что, поддавшись панике, он так позорно удирал вместе со всеми. Он осмотрелся. Нет, не видел никто его бегства.

Все же Капитан решил подождать. Может, еще появится этот загадочный Могуена.

Агурто проверил револьвер и карабин, приготовил одну из гранат. Этой гранатки было достаточно, чтобы разнести в куски слона.

Так он и лежал в засаде на тропе, оставленный друзьями и подчиненными, и в то же время — единственный их защитник. Ни одно живое существо, будь то зверь иди человек, не пройдет по тропе безнаказанно. О том, что его жизни может угрожать опасность, Агурто уже не думал.

Духота стояла невыносимая. Над головой, точно натянутые струны, звенел рой москитов. Агурто чувствовал, как вездесущие муравьи проникали под одежду, безжалостно впивались в тело. Стояла тишина, но в ней ощущалось биение жизни.

Оно угадывалось по дрожанию листьев, каким-то едва уловимым звукам и шорохам.

Что-то щелкнуло за спиной Капитана. Он повернул голову, чтобы определить источник звука, и невольно отшатнулся. В трех шагах от него на ветке сидел огромный паук. Капитан содрогнулся от омерзения. Ярко-оранжевое тело паука, величиной с человеческую голову, пульсировало, как выброшенный на песок осьминог. Длинные, суставчатые лапы-ноги, покрытые редкими волосами, двигались в такт ударам сердца, если только у этой твари могло быть сердце. Вместо пасти — два серповидных бивня, обращенные остриями внутрь. Над ними — пара лютых немигающих глаз, величиной с наручные часы.

«Так вот он какой — Могуена. Это — оборотень», — холодея, подумал Капитан. Вид паука парализовал его действия.

Паук смотрел на Агурто. Вдруг он съежился, сложил ноги, как циркули, и прыгнул.

Точно оранжевый метеор, паук пролетел над самой головой Капитана и скрылся в листве.

Агурто перевел дыхание, мельком взглянул на треснувший мундштук трубки. Все его внимание было приковано к соседнему дереву: там скрылось чудовище. Вверху снова что-то щелкнуло, послышался шум, осыпались колючки, кто-то сдавленно пискнул, и появился оранжевый шар. Он быстро катился по наклонно лежащему стволу, но, не достигнув земли, перелетел на куст и вдруг, словно ракета, взвился до самой вершины дерева. Как ни быстры были его движения, Агурто успел заметить на бивнях паука слабо трепыхавшиеся крылья какой-то птицы.

Внезапно паук выпустил добычу и стремительно напал на другую птицу, испуганно вспорхнувшую из гнезда. Он поймал ее на лету…

Через какой-то миг возле Капитана упал маленький комочек — мертвый птенец. Даже видавшего виды, лишенного каких-либо сантиментов Агурто эта жестокость поразила.

Он уже готов был метнуть в паука гранату, которую продолжал сжимать в руках, но тут возле него появился Руи Мейер.

Второй раз за последние сутки верный Руи пришел на помощь своему шефу.

— Эй, Кэп, где ты запропастился? Пошли туда. В лагере настоящее светопреставление. Все посходили с ума. Кричат о каком-то Могуене. Черт возьми, да на тебе лица нет!

«Хорошо, что я его оставил в лагере. По крайней мере, он один не потерял головы», — подумал Агурто, направляясь за верным Руи.

В лагере царила паника. Больше всех волновались проводники. При появлении Руи и Агурто они закричали.

— Мы дальше не пойдем, Капитан!

— Мы не хотим, чтобы наши кости пожирали муравьи!

— Поворачивай назад, Капитан. Ты видел, как страшен Могуена!

Если бы Капитан сейчас стал угрожать или уговаривать, это еще больше распалило бы возбужденных людей. И он молча, ни на кого не глядя, прошел в свою палатку.

Постепенно крики стихли. Капитан подождал еще немного, вышел из палатки. Возле проводников он остановился, широко расставив ноги.

— Ну, рассказывайте, что это за Могуена?

Спокойный и чуть насмешливый тон Агурто подействовал на проводников отрезвляюще.

Они заговорили все разом, но Капитан прикрикнул, ткнул пальцем в Касаву.

— Говори ты!

Проводник смутился.

— Он большой и лохматый. Похож на жабу. Весь зеленый. Вот такой ростом. — Касава приподнял руку вровень с собой. Остальные негры подтвердили слова товарища.

— Ну, а ты, тоже видел эту лягушку? — обратился Агурто к Лоренцо, ковырявшемуся в ногтях.

— Да, Кэп, видел, и до сих пор вижу, будь она тысячу раз проклята! — подтвердил Лоренцо.

— Она сидела на дереве. Когда мы остановились, она спрыгнула и поскакала прямо на нас, — уточнил Отега. — В жизни не забуду ее рожи.

— А ты, Фабиан, тоже видел Могуену? — нахмурился Агурто.

— Не знаю, что и думать, Кэп, но эта тварь действительно бросилась на нас.

Агурто смутился. Что за чертовщина? У полутора десятка людей одна и та же галлюцинация. Он был уверен, что все увидели того же, что и он, оранжевого паука или, может быть, целое скопище пауков, и ошибся. Напугало людей какое-то другое чудовище. Но какое? Пробормотав себе под нос что-то невнятное, Агурто удалился в палатку. Он должен основательно отдохнуть. Он больше не в состоянии бороться с этими сумасшедшими. Сельва затуманила им головы.

И все-таки Капитан не сомневался, что по соседству с лагерем находится этот Могуена или какой-то другой невиданный страшный зверь. Может, о нем предостерегала запись в индейской книге: «…Здесь будь особенно осторожен, берегись Лагуса и Биата!»

Агурто лежал на циновке, устремив глаза в полотняную стенку, по которой сновали муравьи. Как он чертовски устал! Что ждет их завтра или этой же ночью? И, кажется, впервые не ведавшее страха сердце Железного Капитана сжалось.

После приема, оказанного сагамором, Сергей готов был ко всяким неожиданностям, но не к подобной встрече: на пороге хижины стоял Жоан Кольеш.

Несколько секунд юноши, не веря своим глазам, рассматривали друг друга.

— Каррамба! Саор! Неужели это ты? — бросился обрадованный Жоан в объятья изумленного Сергея.

Иого, не успевший еще отойти от хижины, услышав крики, остановился и с изумлением глядел, как два мори тискают друг друга, выпаливая при этом величайшее количество слов.

«У мори язык не слушает головы, а руки и ноги живут отдельно и делают все, что им захочется», — пожал плечами индеец.

Когда первый восторг прошел, Сергей спросил:

— Значит, ты и есть Большой Глаз?

— А ты — Его Тень?

— Так назвал меня вождь, но откуда это тебе известно? Имя я получил всего несколько минут назад.

— Так назвали тебя воины еще вчера, когда нашли в лесу. Им показалось, что поблизости от тебя мелькали какие-то тени. Кстати, тот, у кого ты только что был в хижине, вовсе не вождь, а колдун, Тако Шестипалый…

Оказывается, молодой вождь утонул перед началом дождей. Теперь вождем мог стать только тот, кто заслужит это право силой, смелостью, умом, хитростью. Временно власть взял в свои руки Тако Шестипалый. Он родился с шестью пальцами на левой ноге, и это так поразило индейцев, что, как говорится, еще с пеленок его возвели в ранг колдуна и предсказателя будущего.

— По-моему, у него не все в порядке с головой, — продолжал Жоан. — При первой же встрече он набросился на меня и…

— Можешь не рассказывать, Жоан! Я догадываюсь, как он встретил тебя. Но послушай, о Большой Глаз, откуда ты получил столь достойное имя? Его Тень хочет это знать.

— А вот… — и Жоан вытащил из кармана увеличительное стекло. — Удовлетворен ли ты ответом, о Его мудрая Тень? А сейчас отвечай, не сходя с места, куда ты исчез?

— Большой Глаз хотел, чтобы ему развязали руки, и Его Тень это сделал, — невозмутимо ответил Сергей.

— Глупое бревно! Как ты мог так подло думать обо мне? Пока ты валялся в палатке, я построил плот, а когда вернулся, ты бессовестным образом исчез. Я тебя разыскивал два дня. Ты же вообразил себя благородным рыцарем и даже не объяснился как следует со мной. Но сейчас настала пора великой мести. Большой Глаз должен расквитаться за позор и унижение. Смерть белокожей обезьяне! — Жоан схватил толстую палку и стал размахивать ею с самым воинственным видом. Сергей не сердился на брань товарища. Он сам так обрадовался встрече, что его глаза искрились.

Понемногу друзья успокоились. Они зашли в хижину. Из веток и пальмовых листьев Жоан соорудил в углу громадную постель, на которой свободно могло уместиться человек пять. На полу были разбросаны циновки и шкуры оленей. В небольшом углублении, вырытом в земляном полу, стояли кувшины, плошки и другие сосуды с питьем и едой. Было видно, что бразилец успел основательно обжиться.

— И давно ты здесь? — поинтересовался Сергей.

— Считай! Скоро исполнится полгода, как наш самолет потерпел крушение. Половину этого времени я прожил среди индейцев-рыболовов, а другую половину — здесь.

— И у тебя нет особого желания вернуться в Рио?

— Сейчас это невозможно. Дождливый период еще не кончился. Ну, хватит обо мне!

Расскажи лучше, где ты пропадал все это время?

— Я полагаю, что по закону гостеприимства сначала ты должен меня накормить, предложить хорошенько отдохнуть и выкурить несколько трубок…

— Вижу, что ты тоже не терял времени в джунглях, если знаешь обычаи. Прошу к столу…

Они позавтракали вяленой рыбой и сухими лепешками, из смеси маниока, тертых орехов и кокосового масла. У запасливого бразильца оказалась и какая-то густая настойка, похожая на какао.

— Гуарана, — объяснил Жоан, когда сам утолил жажду. По старой привычке он вернулся к своим обязанностям добровольного гида Сергея. А тот вспомнил ягоды гуараны, которые однажды им встретились в сельвасах. Бодрые, с приподнятым настроением, старые друзья полулежали в хижине и, не обращая внимания на шум дождя, рассказывали о своих злоключениях.

— И ты так и не знаешь, куда исчез Аоро? — спросил Жоан, когда Сергей рассказал о своей жизни в джунглях.

— У меня теплилась надежда, что именно эти индейцы побывали возле нашего ручья и, возможно, повстречали Аоро. Они интересовались его следами.

Жоан задумался.

— В этом селении индейцы иногда уходят небольшими группами в лес, но они не говорят, с какой целью. По-моему, их походы связаны с религиозными обрядами.

Как-то одна группа вернулась и принесла с собой человеческую голову, но голова принадлежала жителю этого селения, погибшему в джунглях. Вторая группа индейцев ходила совсем недавно и тоже возвратилась с человеческой головой, но опять-таки это была голова их соплеменника, который в пути заболел, и индейцы его убили.

Еще одна группа вернулась из джунглей вчера и, оказывается, принесла тебя. Я слышал, что принесли из джунглей тяжело больного и поместили его в хижине умершего индейца, но мне никто не обмолвился, что у больного белая кожа. Иначе я еще вчера увидел бы тебя. Почему они скрывали это от меня — не знаю.

Сергей намекнул насчет обряда отрезания голов: не угрожает ли им двоим стать жертвами столь милого обычая? Но Жоан это отверг.

— Хотя здешнее племя индейцев и называется по старой памяти — охотники за черепами, но они отрубают головы только у мертвых или безнадежно больных соплеменников. Голова бальзамируется, сушится и хранится в семье родственников.

Ей оказываются всяческие почести, устраиваются ритуальные празднества. У наших индейцев как раз сейчас пора таких празднеств, но белым на них запрещено присутствовать. Наверное, это очень интересное зрелище.

Сергей промолчал, что прошедшей ночью был невольным свидетелем древнего индейского обряда, а Жоан продолжал свой рассказ:

— Через определенное время голова умершего вывешивается над входом в жилище родственников и служит своего рода талисманом или защитой от дурных болезней.

Больше всего в этом селении боятся болезней.

— Зачем же меня принесли в селение, если считали больным? — удивился Сергей.

— Вот это мне не совсем понятно. Своих больных они убивают или изгоняют из селения, что одно и то же. Я думаю, когда-то в этом племени вспыхнула какая-то страшная болезнь — оспа или чума. Отголоски давнишней трагедии докатились до наших дней, поэтому здешние индейцы и боятся всякой болезни.

— Скажи, Жоан, ты знаешь, что такое Злой Сагуртан?

— Нет, понятия не имею.

— Ну, так слушай… — И Сергей подробно рассказал все, что случилось с ним на развалинах храма.

Его рассказ произвел на Жоана огромное впечатление.

— Странно, чертовски странно! Почему же тогда индейцы не прикончили тебя или, в лучшем случае, не оставили там, где нашли? Ты думаешь, потерял сознание от того, что тебя укусила какая-то муха?

— Понимаешь, Жоан, я и сам не знаю. Но когда я находился внутри башни и рассматривал фрески, у меня все время было неприятное ощущение, будто поблизости кто-то находится. Выйдя из храма, я опять-таки почти ощутимо почувствовал возле себя людей. Это было очень неприятно и даже страшновато. Ну, а потом укус в шею, и я потерял сознание. Послушай, Жоан, тебе ничего не говорит, что индейцы назвали меня «Его Тенью»? О чьей тени идет речь?

— Получается, что мухой-то управляла человеческая рука, — заключил Жоан.

— Да. Я в этом убежден. В меня стреляли из какого-то оружия. Следы еще видны.

Вот посмотри… — Сергей показал на шее красное пятнышко, величиной с ноготь. — Стрелял какой-то неизвестный человек, а подобрали меня и сочли больным здешние индейцы. Понимаешь? И имя, данное ими, — Его Тень — обозначало, что я — тень человека, стрелявшего в меня. Почему он скрылся? Да потому, что ему нежелательно было встречаться с индейцами. Они, видимо, помешали ему. Разве не так?

— Что же, твои рассуждения логичны, — согласился Жоан. — Скоро придет индеец, который привел тебя, постараемся выведать что-либо у него. Кстати, его имя Ходи Тихо. Это отличный охотник. Он может подобраться на пять шагов к гнезду тукана и не вспугнуть его. Но две недели назад Ходи Тихо в чем-то провинился перед Тако Шестипалым, и тот на некоторое время лишил его имени. Это большой позор для индейца. Поэтому все должны называть его «иого». Для индейцев это слово столь же обидно, как для американца кличка «гринго». Не вздумай так называть Ходи Тихо.

Он очень самолюбив и смертельно обидится. В деревне лишь один сагамор унижает его.

Сергей с досадой подумал, что он уже совершил эту ошибку, и поспешил переменить разговор.

— Однако, что же мы будем делать?

— Поживем до конца дождей. Сейчас нам не выбраться из джунглей. Эти индейцы вполне мирные и не причинят нам зла…

Прошло несколько дней. Дождь то хлестал, как из ведра, то делал передышку, словно собираясь с новыми силами. В такие перерывы почти все женщины и дети деревни выходили на полевые работы. Мужчины небольшими группами отправлялись на охоту. Иногда с ними ходили и Сергей с Жоаном. Теперь-то Сергей был куда опытней своего товарища. Сказывалась все та же школа Аоро. Он отлично стрелял из лука, умел скрадывать зверя, чем заслужил у индейцев уважение, не говоря уж об ореоле непобедимости, окружавшем его, как владеющего искусством сагу-сагу.

Ежедневно в одно и то же время к ним приходил Ходи Тихо. Он усаживался на циновке возле входа в хижину и молча курил трубку. Посидев так с полчаса, он поднимался и, кивнув на прощание головой, уходил. Это считалось «визитом вежливости». Возможно, здесь преследовались и другие цели — сагамор опасался, как бы его гости не удрали…

Если у Ходи Тихо что-нибудь спрашивали, он отвечал односложно: «да», «нет», «не знаю». Язык у него, как выразился Жоан, «был пришит крепкими нитками».

Большинство индейцев относилось к ним почти по-дружески, один Ходи Тихо был заметно сдержан с белыми, хотя и посещал их чаще других. Сергей ломал голову, стараясь понять причину этой неприязни, но так и не смог понять.

Узнал он это значительно позже.

Руи вернулся в лагерь сам не свой. С уходом Агурто что-то оборвалось в его душе.

Был момент, когда Руи вдруг неудержимо захотелось броситься вдогонку за Железным Капитаном.

В лагере его встретил Фабиан Зуде.

— Что это вы задумали гулять, милейший? Где президент?

— Президент ушел.

— Куда?

— В Манаус! Он отказывается дальше идти и плюет на индейское золото.

— Вот как? Ну, что ж, на все воля всевышнего, мой мальчик. Теперь я буду вашим президентом, и пусть кто-нибудь только попробует мне прекословить!

Известие об уходе Агурто было встречено довольно спокойно. Казалось бы, старые соучастники Агурто, прошедшие с ним по всем кругам Дантова ада, будут сокрушаться о выходе его из игры. Однако жажда богатства, запах близкого золота оказались сильнее. Кэп скрылся за горизонтом — провались он в тартар, старый разбойник! Есть новый президент — они готовы ему служить. «Король умер! Да здравствует король!» На все приказания нового шефа они весело отвечали:

— Есть, Фаб! Будет исполнено, Фаб!

Фабиан Зуде отдал приказ выступать. Сборы были окончены в течение часа. За дни стоянки мулы хорошо отдохнули, выглядели свежими и бодрыми. Все же Зуде распорядился оставить одну раскладную лодку и часть снаряжения. Они были лишними.

Вскоре отряд подошел к впадине, имеющей сходство с кратером потухшего вулкана.

Здесь, по словам Зуде, предстояла длительная стоянка. Все с удивлением посматривали на странное сооружение, окруженное высокой каменной стеной.

— Кому понадобилось строить замки в такой глуши?

— Это не замок, а храм.

— Не иначе как заколдован?

— А вот мы его расколдуем.

Руи помог развьючить мулов, поставил палатки, а потом незаметно ушел из лагеря.

Ему захотелось поближе рассмотреть диковинный храм. Он спустился во впадину и чуть не увяз в топком болоте. Мириады насекомых облепили его лицо и руки.

Мошкара набивалась в рот, в ноздри, мешала дыханию. Цепляясь за корни деревьев, он кое-как добрел до твердой почвы. Легкий ветерок отогнал тучи мошкары. Руи смог глубоко вздохнуть и оглядеться.

Стена, окружающая храм, была сложена из гладко отесанных, тщательно подогнанных каменных глыб. Перебраться через нее без специальных приспособлений нечего было и думать. Все же Руи обошел ее в надежде найти вход, но ни ворот, ни какого другого отверстия в стене не обнаружил.

Руи попытался просунуть нож между каменных глыб. Увлеченный этим занятием, он и не услышал, как за его спиной появился Фабиан Зуде.

— Напрасно стараешься, малыш, — дружелюбно сказал Зуде. — Эти стены и тяжелым снарядом не возьмешь, не то что ножом. Да нам это и ни к чему! Ты, кажется, парень с головой. Правильно поступил, малыш, что не пошел с Капитаном. Пусть он лезет в петлю, а мы с тобой еще потопаем по земле. Но поговорим о других вещах.

Тебе показывал Агурто карту и книгу с прозрачными пластинками вместо страниц?

— Кэп всегда доверял мне.

— Отлично, приятель! Не упоминал ли он в разговоре о Лагусе, Биате, Зеленой Змее, хижине Таникара и тому подобной чертовщине?

— Ты пропустил Долину Вечного Тумана, шеф.

— Хорошо, малыш, голова у тебя на своем месте. Так вот, это и есть хижина Таникара, — показал Зуде на стену. — Ты не встречал еще Зеленой Змеи, но она находится тоже здесь. Не ломай голову, малыш, Зеленая Змея — не животное, это, как бы тебе сказать, игра воображения, мираж, кажущееся, но не существующее.

Понятно? Если подняться вон туда, — Зуде показал на вершину кратера, — и посмотреть на впадину, то как раз и увидишь Зеленую Змею. Сегодня мы сделаем небольшую разведку, и я возьму тебя с собой. Антонио и Лоренцо — дельные парни, но чуточку глуповаты. А ты мне чем-то нравишься. Держись за Фабиана, малыш, и никогда не пропадешь!

Руи пожал плечами.

— Если так угодно президенту.

— Тогда не будем терять времени. До вечера нам нужно успеть вернуться в лагерь.

Будь внимателен, Лагуса — зеленую жабу — мы встретили вчера, а здесь где-то скрывается еще и Биат. Не будем гадать, что это за чертовщина. Признаться, и мне стало не по себе, когда эта тварь, величиной с молодого бычка, спрыгнула с дерева и поскакала на нас, точно кенгуру, — припоминал Зуде подробности вчерашнего происшествия, естественно умалчивая о том, что бежал вместе со всеми самым позорным образом. — Проверь-ка свои игрушки, малыш, и главное, не робей!

Руи вытащил из кармана револьвер, сунул его за пояс, карабин взял под мышку. Они прошли вдоль стены и начали карабкаться по крутому склону наверх.

На вершине росли низкорослые кустарники и шарообразные кактусы величиной с десятиведерную бочку. С высоты хорошо была видна вторая долина. Она была меньше кратера, но глубже и суше. Большие острые скалы, словно бивни каких-то допотопных животных, торчали в разных местах из земли. Казалось, в незапамятные времена здесь разыгралась грандиозная битва исполинов и обломки их костей и зубов усеяли низменность. Руи и Зуде с интересом глядели на странную долину, сердца их учащенно бились: неужели это — цель их долгого и трудного пути?

— Спустимся пониже, — предложил Зуде.

Они сделали несколько осторожных шагов, чтобы не поскользнуться на крутом склоне, и наткнулись на живую преграду из острых шипов. Потребовалось много времени, пока путники обошли ее. Руи вдруг запнулся, у него из-под ног со стуком откатился какой-то предмет.

— Посмотри-ка, шеф, что я нашел!

Фабиан подошел. Между камней лежал проржавевший до дыр старинный железный шлем, вероятно, еще времен Кортеса.

— Эге, здесь, кажется, уже побывали молодцы, — мрачно проговорил Фабиан, рассматривая находку.

Через несколько шагов они увидели костяную рукоять древнего меча и рядом проржавевший шлем, в котором, как в скорлупе, находился череп. Тут же валялись обломки ржавых мечей и алебард. Какая трагедия разыгралась здесь? Только камни — немые свидетели прошлого — могли раскрыть тайну.

Но камни молчали.

Вдруг Зуде быстро нагнулся и подал знак. Руи сделал то же самое. Шагах в двухстах от них двигалось какое-то странное безобразное существо. У него были ноги и туловище слона, покрытые длинной редкой шерстью, на брюхе свисавшей почти до земли, а голова, непомерно крохотная, на короткой толстой шее. Необычайный зверь приблизился к деревцам и не спеша начал их обгладывать.

Фабиан и Руи замерли. В глубине долины бродило еще немало таких же зверей. Среди них были и малыши, величиной с хорошего теленка, щипавшие листву или неуклюже резвящиеся у ног родителей.

— Пошли назад! — приказал Зуде.

— Д-да, — задумчиво проговорил Руи. — Если эти бычки охраняют могилу вождя, нам здесь нечего делать. Их шкуру не возьмет разрывная пуля. А ноги? От человека останется мокрое место, если такой бычок случайно наступит на него. Нет, Фаб, кажется, наше дело — бамбук!

— Пока рано вешать нос. Давай-ка поспешим в лагерь и там подумаем, что нам делать…

До стоянки оставалось уже совсем немного. Но что за необычайная тишина? Ни голосов, ни обычного шума, когда на отдых располагаются люди, не было слышно.

Зуде и Руи молча переглянулись, ускорили шаги, не сговариваясь, приготовили оружие. Вот и лагерь! Что за дьявол! Стоят палатки, лежат тюки с провизией и имуществом, мулы спокойно жуют корм, но людей нет. Они исчезли!

В селение прибежал взволнованный гонец с известием: змея-предсказательница сменила шкуру. Необычайное волнение охватило всех жителей селения. Начались последние приготовления к выборам вождя. Сергей был в селении и увидел Шестипалого. Он поразился перемене: перед ним стоял слабый разбитый старик.

Видимо, так подействовало на колдуна известие о скорой его замене. Зато Ходи Тихо, казалось, светился от радости.

Последующие два дня индейцы целиком были поглощены приготовлениями к празднествам. Возле селения расчистили, разровняли участок земли, установили мишени — чучела животных и птиц. Но главные испытания для молодых охотников-соревнователей обычно проводятся в длинном помещении на сваях. Здесь они должны будут проявить свой ум и хитрость, здесь решится, кому стать вождем.

Перед началом торжеств к Сергею и Жоану пришел индеец по имени Ухо Земли. Полное имя его было: Слушающий Дыхание Земли. Об этом охотнике говорили, что он даже способен услышать, как в пору пения рыб движется от реки туман. Нетрудно представить удивление друзей, когда они услышали из уст индейца приглашение принять участие в состязаниях.

— Об этом просят все охотники, — подтвердил Ухо Земли.

Весь день Жоан и Сергей размышляли, как поступить? Отказаться, значило проявить неуважение к племени, приютившему, кормившему их в течение многих дней. Принять предложение — стать объектом насмешек. Так, по крайней мере, считал Жоан.

Индейцы нарочно пригласили их, чтобы показать соплеменникам свое превосходство над мори.

Сергей отнесся к предложению спокойней. Из спортивного интереса он не прочь был померяться силой и ловкостью и не думал, чтобы индейцы имели против них что-либо. Но может быть, все же Жоан прав? Это он решил выяснить у Ходи Тихо.

Ходи Тихо только что закончил изготовление огромного трехметрового лука для предстоящих состязаний и сейчас, сидя на корточках, покуривал трубку, размышляя, как лучше раскрасить изделие своих рук.

— Привет тебе, идущий по джунглям, как самбра! — почтительно поздоровался Сергей.

Ходи Тихо ответил на приветствие и снова задумался. Сергей присел рядом, потрогал туго натянутую тетиву из жилы ленивца и восхищенно почмокал:

— Чо-чо!

Толстая тетива гудела, как отдаленный раскат грома. Чтобы натянуть лук, требовалась немалая физическая сила.

— Скажи, брат, разве мори может стать вождем свободных индейцев? Зачем индейцы приглашают нас участвовать в выборах вождя? Или вашим охотникам и женщинам стало скучно, и они хотят много смеяться над неловкостью белых людей? — спросил Сергей.

Ходи Тихо поправил сбившееся на шее ожерелье.

— Нет, мори не может быть вождем индейцев, — решительно ответил он. — Но наши люди сохранили предания о белых людях, которые допускались в родовой совет. Они были очень хорошие мори. Таких больше нет.

— Ходи Тихо считает нас плохими людьми?

— Сердце Ходи Тихо всегда спокойно, как Большая Оранжевая река к востоку от Птичьего озера. Но если прилетает злой ветер, то даже Оранжевая река начинает сердиться. Если ты пришел наловить рыбы, то пусть твои глаза не окажутся больше живота. Гриф питается падалью, но и его когда-нибудь склюют, как падаль. Ты понял, о чем сказал Ходи Тихо?

— Я понял, брат. Белые люди обидели тебя. Они принесли в твое сердце злой ветер.

Его Тень не знает, когда это произошло и кто были эти мори. Пусть Ходи Тихо не забывает, что не все белые люди одинаковы, как и не все индейцы достойны быть вождями племени. И пусть на его сердце будет мир.

Эти слова тронули Ходи Тихо.

— Пусть и в твоей груди всегда будет мир, — тихо ответил он. — Мы знаем, что люди, как камни, разные, — бывают мягкие и твердые, злые и добрые, красные и белые. Но почему, когда белые люди приходят к индейцам, — они приносят с собой только несчастье?

— Мне нечего тебе ответить, брат… Ты, по-видимому, все же прав. Запомни одно.

У меня белая кожа, но я шлю проклятье костям первого белого человека, осмелившегося поднять руку на индейца! А сейчас пусть скажет Ходи Тихо, зачем пригласили мори на праздник?

Ходи Тихо чуть заметно улыбнулся. Его Тень ловок, как обезьяна, мудр, как чаму.

Он сумеет защитить свое лицо от смеха женщин и детей.

Чтобы замять неловкость, Сергей попросил у Ходи Тихо разрешения испытать его лук. Для этого орудия требовались очень длинные стрелы, их не было, и Сергею пришлось воспользоваться бамбуковой палочкой с комком сырой глины на конце. Лук оказался невероятно упругим. У Сергея вздулись мускулы, на лбу появилась испарина, когда он попытался натянуть тетиву. Ходи Тихо бесстрастно наблюдал за ним. Наложив импровизированную стрелу, Сергей поднатужился и, прицелившись, выстрелил в черную птицу, сидящую на вершине дерева, почти в двухстах метрах.

Стрела пролетела рядом. По тому, как чуточку дрогнули ноздри Ходи Тихо, Сергей догадался, что индеец не на шутку озадачен: не каждый его соплеменник мог бы похвастаться таким выстрелом.

— У тебя мудрые руки, — похвалил Сергей оружие, кладя его на землю. Он собрался уйти, но Ходи Тихо положил ему руку на плечо.

— Пусть Его Тень останется у нас. Ходи Тихо и Его Тень станут братьями, они всегда будут ходить по одной тропе и смешают свою кровь.

— Как? Ты хочешь смешать свою кровь с мори? — удивился Сергей.

— Его Тень такой же индеец, как и мы, хотя и имеет белую кожу. Его Тень все умеет делать, как настоящий индеец.

— Но ведь всякий белый человек приносит индейцам несчастье, — не унимался Сергей.

Ходи Тихо внимательно посмотрел на Сергея и решительно сказал:

— Иди за мной!

Ходи Тихо шел быстро и со стороны казалось, что он не касался земли ногами.

Тропа была усыпана сухими звенящими листьями и стеблями, которые при малейшем прикосновении издавали звук, похожий на удары капель дождя по крыше хижины.

Однако недаром индейца звали Ходи Тихо, он двигался совершенно беззвучно.

Широкие ступни его мягко опускались на длинные пальцы, и затем вся стопа делала упор на переднюю часть ноги. Походило, что индеец совсем не ступает на пятки.

Дойдя до реки, Ходи Тихо свернул с тропы в сторону небольшой возвышенности, покрытой густым лесом. Потом они долго пробирались сквозь заросли бамбука и снова оказались на какой-то очень запущенной тропе.

Куда ведет Ходи Тихо? За всё время, сколько жил Сергей у здешних индейцев, так далеко от селения он не уходил. Но вот Ходи Тихо остановился перед небольшой лужайкой, покрытой мягкой, точно подшерсток обезьяньего меха, травкой. В центре лужайки виднелась груда камней, вроде пирамиды, и кучки свежевырытой земли.

Индеец сделал несколько осторожных шагов и замер. Сергей также бесшумно поравнялся с провожатым. Взгляд индейца был обращен на груду камней.

Но что это? От неожиданности Сергей даже вздрогнул. Из-за груды камней появилось какое-то существо, отдаленно похожее на гигантского жука, с небольшой сплюснутой конусообразной головой и вывернутыми лапами, оканчивающимися длинными кривыми когтями. Туловище длиной около двух метров было покрыто толстыми панцирными пластинами. Несколько полос этих пластин, казалось, делили туловище на части.

Животное медленно передвигалось, чем-то напоминая тяжелый танк. Сергей узнал: это был броненосец. Но какой! Броненосец-великан. По своей величине он во много раз превосходил всех, какие раньше приходилось видеть Сергею. И сейчас, застыв от удивления, Сергей наблюдал, как этот живой танк неуклюже ковылял, переваливаясь с боку на бок и чуть пощелкивая пластинами панциря, тыкался мордой в землю, точно обнюхивая ее.

Ходи Тихо громко хлопнул в ладони. И тут произошло нечто невероятное.

Неповоротливый броненосец-гигант почти мгновенно исчез из виду. Нет, он никуда не убегал, не прятался. Подняв фонтан земли, он зарылся в почву с такой быстротой, точно нырнул в воду.

Когда Сергей и индеец подошли поближе к тому месту, где только что разгуливало это странное существо, почва еще шевелилась, словно броненосец продолжал ворочаться под землей.

— Чаму разрешил нам пройти, — удовлетворенно сказал Ходи Тихо. Поманив за собой Сергея, он пересек полянку и снова направился в лес. Сергей догадался, что это не простая увеселительная прогулка. Индеец собирается показать что-то очень важное.

Они долго еще шагали по джунглям, пока не очутились на естественной каменистой террасе у развалин стены, сложенной из базальтовых плит.

Здесь индеец сделал знак Сергею остановиться, а сам исчез в какой-то расселине.

Через минуту он появился, позвал Сергея.

Юноша нагнулся, скользнул в отверстие и оказался в пещере, видимо, высеченной человеком много веков назад. С верха пещеры, некогда имевшего сферическую форму, свисали сталактиты, образуя колонны; низ был устлан мелким шелковистым песком.

После яркого дневного света Сергей не сразу разглядел внутренность пещеры. И когда наконец его глаза привыкли к полумраку, от неожиданности он остановился как вкопанный.

Со стен пещеры, из неглубоких ниш, на посетителей смотрели десятки человеческих голов. Не рисунки, не изваяния, а настоящие, только уменьшенные в несколько раз человеческие головы. Страшное зрелище! Волосы, черты и выражения лиц этих засушенных голов — все сохранилось до мельчайших подробностей. Вот печальное мужское лицо, со скорбно опущенными уголками губ. Казалось, оно горестно усмехалось, глядя пустыми глазницами на безвременно покинутый мир. Вот тоже мужское лицо, но суровое, с гневной складкой на лбу; оно как бы осуждало пришельцев, осмелившихся потревожить их вечный покой. А напротив из верхней ниши Сергею улыбалась миниатюрная женская головка с излучинами прекрасных губ и длинными вьющимися волосами…

Здесь были головы молодых и старых, женщин и мужчин и даже нескольких юношей. И каждая со своим увековеченным выражением, характером, индивидуальностью…

Ходи Тихо приблизился к одной нише:

— Смотри, вот это — Лао Белозубый. Он имел такую же белую кожу, как все мори, но сердцем был настоящим индейцем.

Сергей подошел ближе. Несомненно, перед ним лежала голова белого человека.

Когда-то белокурые волосы и усы теперь походили на волокна кокосовой пальмы.

Тонкий нос с горбинкой, сильно выпуклый лоб с небольшими пролысинами, энергичный рот и чуть выдающийся вперед крепкий подбородок — все это свидетельствовало о сильном характере владельца головы.

— Здесь живут наши предки, те, кто достоин был носить свое имя и прославился мудростью и отвагой, — торжественно произнес Ходи Тихо, прикладывая ладонь левой руки ко лбу. — Разве Его Тень не может стать таким, как Лао Белозубый?

Сергей не ответил. Зрелище засушенных голов потрясло его. Он думал о Лао Белозубом. Кто этот неизвестный? Что сделал он, чтобы заслужить право находиться здесь?

Ходи Тихо, видимо, угадал состояние Сергея и направился к выходу, мягко ступая по плескавшемуся под ногами песку.

Когда они вышли из пещеры, Сергей задал индейцу вопрос:

— Почему вы храните голову мори Лао Белозубого, как святыню?

— Так захотел Справедливый Лох — великое божество.

— Скажи, брат, эта пещера — Жилище Справедливого Лоха?

Ходи Тихо помедлил, прежде чем ответить.

— Нет, у Справедливого Лоха есть своя хижина, — сказал он минуту спустя.

— И там тоже головы?

— Да, но там головы врагов. Справедливый Лох живет возле Злого Сагуртана. Туда нельзя ходить.

— Твои братья хотели отдать меня и Большого Глаза Справедливому Лоху? Почему они этого не сделали? — спросил Сергей.

Ходи Тихо смутился.

— Индейцам нельзя ходить к Злому Сагуртану. Там живут летающие люди. Нам нельзя с ними встречаться… Так велит закон. Наши охотники оказались там случайно и нашли тебя. Ухо Земли хотел убить Его Тень, — он не любит мори. Он уже поднял копье, но другие заметили у тебя серьгу.

Сергею приходилось напрягать внимание, чтобы уловить нить рассказа Ходи Тихо.

При упоминании о серьге — подарке Молоса Ромади — он невольно прикоснулся к своему карману, где хранилась серьга, но вспомнил, что ее давно уже где-то потерял. Поэтому сообщение Ходи Тихо о том, что серьга спасла ему жизнь, показалось просто невероятным. Какое отношение имеет серьга к индейскому божеству?

— У Лао Белозубого была такая же серьга, как у тебя, — ответил Ходи Тихо.

— А где моя серьга?

— Охотники очень быстро уходили от Злого Сагуртана и потеряли ее.

— Жаль, это был подарок одного очень хорошего человека.

— Наши охотники искали ее и не нашли. Сагамор лишил имени трех индейцев на полразлива реки.

— Это несправедливо, я мог ее сам потерять. Охотники тут ни при чем!

— Сагамор знает, что делает! — резко сказал Ходи Тихо и отвернулся.

— Не сердись, друг. Скажи, почему ваш закон не разрешает ходить к Злому Сагуртану?

Ходи Тихо замялся.

— Сагамор говорит, что индейцы тоже бывают разные.

Сергей догадался, что вовсе не по религиозным мотивам запрещалось индейцам приближаться к развалинам. Сагамор просто не доверял своим соплеменникам. Среди них могли оказаться такие, что выдали бы белым тайну Злого Сагуртана.

— Скажи, друг, а ты когда-нибудь видел летающих людей, которые живут возле Злого Сагуртана? — не унимался Сергей.

— Я видел их только один раз. Они хотя и индейцы, но имеют белую кожу.

— Почему же вы с ними не породнитесь?

— Летающие люди не смешивают свою кровь с другими. Это их закон.

— Почему ты их назвал летающими людьми?

— Они прилетают из долины, где стоит вечный туман. Туда нет ни одной тропы, поэтому они и летают…

Ответ индейца еще больше заинтересовал Сергея: еще одна загадка!

— Какие же эти люди?

— О, они большого роста. Они никому не разрешают на себя смотреть…

Известие о появлении вблизи деревни белых людей взволновало индейцев. Обычно алькальд, в ведении которого находилось это племя, держал связь со своими подданными через чиновников-метисов. Раз в год, а то и в два года, посланец алькальда с несколькими полицейскими появлялся в деревушке, чтобы собрать пошлину и напомнить о существующей власти алькальда. Этим и ограничивалось общение индейцев с цивилизованным миром.

Первым заметил появление незваных гостей Ухо Земли. Он возвращался с дальнего озера и едва поравнялся с осыпью, где жила змея-предсказательница, как увидел два больших костра. Ухо Земли подкрался поближе, услышал незнакомые голоса и без труда определил, что пришельцы — не чиновники алькальда. С этим известием он и примчался в хижину сагамора как раз в тот момент, когда там решалась судьба Сергея.

Известие подняло на ноги всех. Что нужно здесь белокожим? Не могло быть, чтобы белые не догадались о близости селения по разбросанным вокруг многочисленным тропам и ловушкам на зверей и птиц. Сагамор твердо был убежден, что белокожие не пройдут мимо, обязательно встретятся с индейцами. Как отнестись к незваным гостям? Об избрании вождя сейчас никто не вспоминал. Все распоряжения Шестипалого выполнялись неукоснительно. Он снова превратился в деятельного вождя с неограниченной властью.

Сергей и Жоан хотели сразу же отправиться навстречу пришельцам, но получили строжайший приказ не выходить из своей хижины. Этот приказ сагамора Ходи Тихо передал с решительным видом, выразительно поиграв боевым копьем, которое он держал в руке.

Жоан рассказал Сергею, что иногда бродячие шайки преступников, скрывающихся от правосудия, нападают на селения, грабят и убивают беззащитных индейцев. И чиновники алькальда, прибыв за налогами, вместо селения находят пустырь, поросший молодой зеленью, да обглоданные хищниками скелеты. В этих случаях составляется акт, что жители такого-то селения поголовно вымерли от проказы или холеры и деревня сожжена, чтобы предотвратить распространение заразы. Чиновники удаляются с сознанием выполненного долга, не вдаваясь в подробности разыгравшейся трагедии. Не в интересах алькальда сообщать губернатору, что индейцы вырезаны бандитами. В лучшем случае он был бы лишен занимаемой должности и выселен за пределы губернаторства. Так что, уж бог с ними, с индейцами!

Сергей нисколько не удивился мере предосторожности, предпринятой сагамором.

Когда Ходи Тихо ушел, Жоан попытался было отправиться на розыски соотечественников. Но тут же вернулся: вокруг их хижины была выставлена охрана.

Сергей и Жоан оказались в плену. Им ничего не оставалось делать, как улечься спать.

Утром положение не изменилось. Деревня затихла, обычных криков детей и лая собак не было слышно. Хмурые индейцы с копьями в руках охраняли хижину пленников. С одним из них Сергей пытался завязать разговор, но индеец отвернулся и ничего не ответил.

Несмотря на свое незавидное положение пленника, Сергей оставался спокойным. Он твердо верил, что сагамор сдержит свое слово, отпустит их на свободу, как только неизвестные уйдут подальше от деревни. Жоан же, наоборот, рвал и метал. Он предлагал Сергею напасть на часовых и уйти. Появление Ходи Тихо охладило его пыл: перед Ходи Тихо Жоан немного робел.

— Белых людей скоро не будет, и вы оба пойдете, куда хотите, — миролюбиво сказал индеец.

— Да объясни ты, наконец, что это за белые люди? — с отчаянием в голосе воскликнул Жоан.

— Белых двое и много индейцев. Но индейцы не такие, как мы, — уточнил Ходи Тихо.

— Белые люди, видно, не злые, хотя и много ругаются между собой. Оружие у них есть, но они его не носят, а держат в вьюках. Они скоро уйдут отсюда. Наши охотники за ними следят.

— Они уйдут, а мы останемся! — схватился за голову Жоан.

Неизвестно, чем бы кончился этот разговор, если б снаружи не раздался свист. Это свистнул один из часовых. Из леса ему вторил такой же, более протяжный свист и через секунду справа и слева в лесу заверещали потревоженные птицы — это был условный сигнал. Индейцы-наблюдатели оповещали, что в сторону деревни направляется неприятель. Но еще прежде чем Ходи Тихо предпринял какое-нибудь решение, из чащи появился человек невысокого роста в коротких до колен штанах, кожаных гетрах и пробковом шлеме. Человек остановился при виде индейцев, но уже в следующее мгновение попятился назад. Величайшее удивление изобразилось на его полном добродушном лице.

— Профессор, дорогой профессор! — с радостным криком бросился к нему Жоан.

Появление белого человека было так неожиданно, что индейцы растерялись. Кое-кто схватился за копья, но последующая сцена смутила их.

Добрых четверть часа слышались бессвязные восклицания, радостный смех. Жоан и профессор, не замечая ни индейцев, ни Сергея, тискали друг друга, оглядывая со всех сторон. Но вот первый порыв радости утих, и сияющий Жоан повернулся к Сергею.

— Знакомьтесь, профессор. Это — Саор. Он русский. Саор, а это профессор Гароди.

Сергей приветливо улыбнулся. Профессор, только сейчас заметивший Сергея, секунду смотрел на него и затем с недоумением спросил:

— Позвольте, вы, вы… Вы летели в одном самолете с Жоаном? Помню, в газетах упоминался какой-то русский с трудной фамилией. Значит, это были вы?

Пока происходило объяснение, Ходи Тихо незаметно скрылся в зарослях. Вскоре он вернулся в сопровождении сагамора и нескольких индейцев. Появление этой процессии во главе с Шестипалым смутило Сергея и Жоана. Неужели их попытаются задержать силой?

Профессор Гароди ни о чем не догадывался и сердечно приветствовал сагамора и его спутников. Шестипалый холодно ответил на приветствие.

— Белый человек берет их с собой? — резко спросил он, показывая в сторону юношей.

— Да! — прозвучал ответ. — Возьми себе вот это, вождь. Ты сберег жизнь моего соотечественника и его друга. Ты достоин вознаграждения…

Гароди вытащил из внутреннего кармана пачку банкнот.

Презрительная гримаса появилась на губах Шестипалого.

— Белый человек знает, что если алькальд увидит у индейца эти листья, его посадят в тюрьму и будут бить палками за воровство. Никто не поверит, что их подарили индейцу.

— Прости, вождь, я не подумал. У меня в палатке есть ружье. Пошли кого-нибудь, или окажи большую честь и приходи сам, я достойно отблагодарю тебя.

Ответ вполне удовлетворил сагамора. Было видно, что ему не терпится посмотреть на обещанный подарок, но Шестипалый только приподнял брови в знак своего согласия и приказал Ходи Тихо отправиться с белыми.

Профессор Гароди понравился Сергею с первого взгляда. Поведение профессора, его спокойный тон, вызов сагамора и такт, с которым Гароди исправил свою ошибку, еще больше укрепили в нем чувство симпатии.

Сагамор повернулся, собираясь уйти.

— Подожди, сагамор, — остановил Сергей, быстро подойдя к нему. — Его Тень и Большой Глаз хотят тебе передать, что никогда не забудут детей Справедливого Лоха. Они всегда будут говорить о них только хорошие слова. В джунглях нет людей мудрее и справедливее, чем твой народ. Я все сказал, сагамор, — и с этими словами юноша, по старинному русскому обычаю, низко поклонился вождю и его воинам.

…Поздно вечером Сергей лежал рядом со спящим Жоаном на куче листьев, покрытых шерстяным панчо, размышляя о событиях минувшего дня. Итак, в жизни Сергея снова произошел крутой поворот. Какой уже по счету? Снова появилась уверенность, что он вернется на родину. Для этого ему предстоит стать участником экспедиции.

Через месяц, самое большее полтора, экспедиция возвратится в Рио-де-Жанейро.

Сергей хорошо продумал, как поступить, когда выберется из джунглей. Теперь-то он постарается избежать встреч с «зелеными рубашками». Профессор Гароди, которому Сергей рассказал про свои одиссеи, обещал лично доставить его в какое-нибудь посольство, и оно поможет ему перебраться на родину. Сергей почувствовал себя почти счастливым.

Несколько иначе встретил Сергея и Жоана профессор Грасильяму.

— Это еще что за синантропы? — обращаясь к Гароди, воскликнул он. Почему он вдруг назвал юношей древнейшим типом ископаемого человека — трудно объяснить, так же, как трудно было узнать в нем знаменитого ученого. Высокий, худой, с большой всклокоченной рыжей бородой и огромными, клешневатыми красными руками, он скорее походил на портового нарядчика.

Профессор нисколько не удивился, узнав, что Жоан и есть тот самый Кольеш, который летел к нему на самолете в Манаус. Осмотрев Жоана самым бесцеремонным образом, он пробормотал что-то насчет неправильной формы головы. Больше внимания оказал Грасильяму Сергею.

— Русский? Ты русский? Странно! — как бы про себя проговорил он, накручивая на длинный палец клок бороды. — Значит, следы бури на востоке докатились и до наших лесов. Не удивляюсь! Не забывай, — как тебя, Саор, — что провизии у нас маловато, зато работы вдоволь. Вот этой пищей, в основном, я и буду вас кормить.

Сергей пожал плечами, удивленный таким обращением, подумав, что индейцы, например, никогда не ставили никаких условий. Ему все же грустно было расставаться с гостеприимными индейцами, и в особенности с Ходи Тихо.

Индеец тоже был искренно огорчен разлукой. Прощаясь с Сергеем, он сказал:

— Я ухожу, Его Тень, и уношу твое имя. Тебя больше никто не будет так звать.

Плохо, когда человек теряет свое имя. Но у тебя есть и другое имя. Если ты захочешь снова найти себя — приходи к нам. Ходи Тихо будет ждать тебя…

Ученых сопровождали восемь проводников-кабокло — метисов индейско-португальского происхождения. Подавляющее большинство кабокло живет в джунглях. Их основное занятие — сбор дикорастущего ореха, гевеи, охота и рыбная ловля. На своих крохотных участках земли, отвоеванных у леса, они выращивают для личных потребностей маниоку, кукурузу, бобы, батат, кока, сахарный тростник, кофе.

Кабокло неутомимы в работе, смелы, выносливы и в то же время замкнуты, недоверчивы ко всему, что им незнакомо. Оказывая услуги белым людям, кабокло делают это в силу острой нужды, чтобы заработать сотню-другую крузейро. Но как только истекает срок договора или контракта, обычно приурочиваемый к определенному сезону охоты или сбора плодов, никакие деньги и увещевания не удержат их.

Пока до окончания срока договора еще оставалось время, и проводники работали старательно, без понуканий со стороны Грасильяму. Впрочем, как скоро понял Сергей, чудаковатый профессор был не так уж строг, как показалось вначале.

Проснулся Сергей от громкого голоса профессора Грасильяму:

— Вставайте, бездельники, мы выступаем! Слышите, потомки славных синантропов?

В предрассветном мраке вспыхнули факелы и узкие лучи электрических фонарей.

Приказания Грасильяму выполнялись молча, без слов. Проводники быстро и без суеты навьючили мулов и так же молча уселись на землю в ожидании новых распоряжений.

Оба профессора углубились в изучение походной карты. До слуха Сергея донеслись обрывки фраз:

— Здесь повернем на восток…

— Между водоразделами должен быть спуск в долину…

— Ты не забыл свой пароль?..

Но вот профессор Грасильяму сложил карту и, встав на ноги, протяжно свистнул.

Это был сигнал к выступлению. Люди и животные вступили в отчаянную битву с лесом. Термометр показывал +40°C. Даже привычные к жаре кабокло чувствовали себя скверно, не говоря о Сергее и Жоане, которые едва плелись. Но профессор Грасильяму, шагавший впереди и наравне с проводниками орудовавший мачете, не обращал на них внимания. На короткий получасовый отдых отряд остановился только в полдень. Не успели люди нехотя проглотить свои порции пищи и запить ее теплой подсоленной водой, как последовал протяжный свист.

Профессор Гароди неизменно находился в хвосте отряда. Замешкается мул, собьется со спины животного поклажа, и Гароди тут же приходит на помощь. Можно было только удивляться выдержке и упорству двух старых ученых.

В этот день отряду суждено было сделать еще одну остановку. Проводник, шедший впереди, вдруг остановился и концом мачете показал на ветку. Рядом с ним сразу же оказался Грасильяму. Сергей тоже подошел поближе, чтобы узнать причину задержки. На ладони профессора Грасильяму лежала серебряная серьга с голубым аквамарином — та самая серьга, которую когда-то Сергею подарил незадачливый футболист Молос Ромади.

Да, это была другая, чужая хижина, а не та, что построили когда-то изгнанники Аоро и Сергей. Бревенчатая, обнесенная частоколом, она стояла в лощине. Тут же протекал скрытый густым кустарником ручей. Люди, видимо, давно покинули это жилище: стены, сложенные из неочищенных стволов пальм, осели, крыша провалилась, полураскрытая дверь висела на одной петле.

Профессор Грасильяму сделал несколько решительных шагов, раздвинул руками молодые деревца, выросшие у порога хижины. Жоан указал на толстые колья, вкопанные в землю.

— Здесь когда-то был костер…

Возле полусгнивших кольев лежало несколько черных, похожих на тыквы, шарообразных предметов. Профессор Гароди взял один из них в руки.

— Каучук! Это, наверно, хижина серингейро — сборщиков каучука. Далеко же они забрались, — изумился профессор, пробуя пальцами затвердевшую массу. — Однако где же сами хозяева?

— Да здесь целый склад каучука! — воскликнул Таларино, показывая на небольшой навес, под которым лежало около сотни таких шаров. В траве валялись обломки глиняных черепков, в обрубок дерева был глубоко всажен проржавевший топор-секач, которым серингейро делают надсечки на дереве. Тут же находились лотки для собирания латекса — млечного, содержащего каучук сока.

— Посмотрим, что находится в хижине, — предложил Грасильяму, но только он прикоснулся к двери, как она упала на землю: лопнул ремень, заменявший петлю.

Окон в хижине не было, и потребовалось несколько минут, чтобы глаза освоились с полумраком. Грасильяму, вошедший первым, вдруг попятился, что-то быстро шепнул Гароди. Тот повернулся к проводникам, безучастно сидевшим возле мулов, и отдал распоряжение разбить стоянку вниз по ручью, в стороне от хижины. Таларино повел караван мулов на указанное место, и вскоре оттуда послышался треск сучьев, удары мачете: это проводники расчищали место для лагеря. Возле хижины оставались только два профессора да Жоан с Сергеем.

— Друзья, — сказал профессор Грасильяму, — в хижине скелет человека. Надо закопать в землю, пока проводники не увидели его. Кабокло суеверны, и эта находка может произвести на них дурное впечатление. Давайте закопаем скелет, но, надеюсь, что никто из нас не обмолвится об этом проводникам. Прошу, сеньоры!

Внутри находился грубо сколоченный стол и рядом невысокое ложе, на котором лежал человеческий скелет со сложенными на груди руками. У изголовья стоял ржавый винчестер.

— Ну-ка, посвети, дружок, — распорядился Грасильяму.

Жоан навел луч электрического фонаря на скелет.

— Странно, очень странно… — бормотал Грасильяму.

— Смотрите, это скелет белого человека! — прошептал Жоан. — У него рыжие волосы.

— Да, белый. Да, рыжие, — согласился Грасильяму. — Но почему нет здесь ни клочка одежды? А потом, куда делись его ступни?

Все наклонились поближе. Скелет хорошо сохранился, но стопы ног отсутствовали.

— Похоже, что он где-то их потерял, — задумчиво сказал Грасильяму, — и к тому же путешествовал по джунглям нагим…

— А может, его раздели до или после смерти? — заметил Гароди.

— Сейчас этого уже не узнаешь. А ну-ка, молодые люди, копайте ножами вот здесь яму… А ты, старина, выйди из хижины и проследи, чтобы никто из румберо сюда случайно не вошел.

Перед тем как положить в могилу останки неизвестного человека, Грасильяму еще раз осмотрел ложе. Возле скелета нашлась круглая пряжка от ремня, четыре перламутровые пуговицы, толстая игла, наперсток, несколько мелких перуанских монет — солей, кремний и огниво. Внимание ученого привлек какой-то предмет, блеснувший среди тлена грудной клетки. Это оказалось плоское золотое кольцо.

Грасильяму достал его, поднес к глазам и прочел вслух надпись, выгравированную на внутренней стороне кольца:

— «Ример»! Так вот где ты нашел свое последнее пристанище, великий бродяга, Рыжий Ример!

Несколько минут профессор старался справиться с охватившим его волнением. Сергей и Жоан ничего не понимали и во все глаза смотрели на ученого.

— Где Элиас?

Гароди не замедлил появиться.

— Друзья! Когда-то я знал человека, кости которого лежат перед вами, — вздохнул Грасильяму. — Мы наткнулись на следы разыгравшейся здесь трагедии или совершенного преступления…

— Почему ты так думаешь, дружище? — перебил его Гароди.

— А потому, что этот человек не был ограблен ни до, ни после смерти, как решил ты. При жизни этот человек признавал лишь один род одежды, достойный мужчины — обитателя джунглей, — набедренную повязку, хотя и был рожден среди роскоши. Он мог бы стать президентом, благодаря богатству и знакомствам, унаследованным от родителей-аристократов, но этому он предпочел джунгли, стал бродягой. Люди по-разному относились к нему: одни преданно любили, другие — люто ненавидели.

Одни называли его Великим Другом, другие — ничтожным маньяком. Я знал его и могу сказать, что это действительно был удивительный человек. Он мог быть владельцем небоскребов, банковских и пароходных компаний, но домом его стала хижина на берегу лесного озера. Его друзьями могли быть миллиардеры и даже короли, но он дружил с пеонами и индейцами… Эх, Ример, Ример! — снова тяжело вздохнул Грасильяму. — Давайте, друзья, погребем его останки.

Профессор снял с себя панчо, бережно завернул в него скелет и уложил в импровизированную могилу, которую вырыли Жоан и Сергей. Потом могилу засыпали землей, утрамбовали. Жоан прочел вполголоса какую-то очень краткую молитву, и все вышли из хижины, подперев шестом дверь.

Грасильяму сел на бревно, жестом приглашая сесть всех и затем, помолчав, как бы собираясь с мыслями, начал свой рассказ о Рыжем Римере, человеке, который мог бы стать президентом, а стал лесным бродягой.

Прошло три месяца. От экспедиции профессора Грасильяму не было никаких вестей. О ней уже стали забывать, как вдруг в газетах появилось краткое сообщение из Обидуса о том, что туда из глубины джунглей пришел сотрудник Национального музея этнограф Жоан Кольеш, считавшийся погибшим при авиакатастрофе. «Жоан Кольеш утверждает, — говорилось в сообщении, — что он встретился в джунглях с экспедицией профессора Грасильяму, но комментировать этот факт категорически отказался, заявив, что подробности будут опубликованы в ближайших номерах журнала «ПГО» — «Проблемы. Гипотезы. Открытия».

Эта набранная нонпарелью заметка заинтересовала только ученых, но когда в упомянутом журнале началась печататься обещанная публикация, о ней заговорили все. После скандального «процесса 43-х», раскрывшего крупнейшую аферу в близких к правительству кругах, это была сенсация «номер один».

Множество других подобных крикливых заголовков и аншлагов запестрели на газетных полосах. Что же за публикацию поместил сугубо научный журнал, если она вызвала такой ажиотаж?

Это был дневник профессора Эваристо Грасильяму, доставленный Жоаном Кольешом из глубины джунглей.

В своем предисловии Жоан рассказал историю своего и Сергея Грачева чудесного спасения, обо всем пережитом ими в джунглях, о прощании с отрядом профессора Грасильяму и о том, что произошло после.

Аоро и Сергей никак не могли прийти в себя, обнимались, хлопали друг друга по плечам, чуть ли не плясали от радости. Так продолжалось бы до бесконечности, если б профессор Грасильяму не вернул их на землю, попросив Сергея узнать у приятеля все, что тому известно о событиях, происходящих вокруг.

Вначале с Аоро произошло то же, что и с его русским другом. Он отправился ловить рыбу и чуть было не столкнулся с индейцами. Врожденная осторожность и законы родного племени, запрещавшие изгнанникам встречаться с сородичами, заставили Аоро укрыться. Убедившись, что эти индейцы — другого племени, Аоро решил выяснить, мирные ли они и если мирные, присоединиться к ним. Он уж хотел выйти из укрытия, как вдруг увидел страшный трофей — человеческий череп. Это остановило его, но когда индейцы собрались уходить, он все же отправился за ними, чтобы проследить, где находятся их поселения.

К исходу второго дня индейцы, а за ними и Аоро, подошли к какому-то храму. (Это были развалины Злого Сагуртана). Индейцы здесь не задерживались, торопились поскорее уйти отсюда. Аоро вздумал осмотреть диковинное сооружение. И тут повторилась знакомая читателям история.

То, что укусило Аоро в щеку, оказалось, конечно, не москитом, а отравленным шариком…

Аоро очнулся в какой-то огромной пещере, освещаемой скупым светом небольшого костра. Руки его были привязаны к туловищу, но не крепко. Он полулежал, прислонившись к стене; под спину ему кто-то заботливо подложил мягкую циновку.

У костра сидело шестеро высоких воинов, вооруженных луками, копьями, дротиками, духовыми ружьями. По сложным красочным узорам, которыми были расписаны их торсы, по украшениям из диких зверей и ярких перьев их можно было принять за индейцев, если бы не светлый цвет кожи. Аоро вспомнил рассказы Большого Лоу о рабу — великанах-индейцах с белой кожей, живущих в непроходимых чащах. Рабу — сильны, храбры, непобедимы и с ними — советовал Большой Лоу — лучше не встречаться.

Хитрец Аоро не показал виду, что он очнулся, а, чуть приоткрыв веки, стал наблюдать за сидевшими у костра, стараясь понять, о чем они говорят. Рабу разговаривали на непонятном Аоро наречии, иногда употребляя португальские слова.

Два воина, судя по украшениям и манере держаться, старшие в отряде, спорили между собой, поглядывая на пленника. Аоро догадался, что речь идет о нем, и продолжал внимательно следить за происходившим в пещере. Один из предводителей, постарше годами, с мрачным лицом, что-то сказал сидевшему рядом воину. Тот встал, подошел к Аоро, держа в руке длинное заостренное перо.

Обмакнув перо в маленький тыквенный сосуд, воин хотел было уколоть заостренным концом пленника в плечо, но не успел. Аоро ловко сбросил с себя путы, вскочил на ноги, отпрыгнул в сторону. Он выхватил у одного из воинов копье и устремился к выходу, но на какую-то долю секунды его опередил молодой вождь, преградив своим телом выход. Чтобы расчистить себе путь, Аоро с силой выбросил вперед копье, не выпуская его из рук. Молодой вождь ловко отбил копье дротиком, который он держал в правой руке, а левой попытался схватить Аоро за запястье. Однако тот увернулся, присел, сжавшись в комок. Вождь, устремившийся было вперед, наткнулся на пустоту. В тот же миг Аоро выпрямился, и вождь перевалился через его спину.

Несколько воинов бросилось на помощь, но молодой вождь что-то крикнул им, и они расступились, наблюдая за поединком.

Сколь ни искусен был Аоро, молодой вождь не уступал ему в знании приемов сагу-сагу. Борьба продолжалась до тех пор, пока вождь, сделав вид, что уступает, не подставил под удар свою спину. Аоро собрался было ударить противника копьем, но тот применил прием, который французы называют вольтфас, — молниеносно повернулся лицом к Аоро, выбил ногой у него из рук копье, затем с силой ударил грудью о грудь Аоро и, когда тот отшатнулся, чуть было не упав навзничь, стиснул в своих объятиях так, что у Аоро хрустнули кости, словно бы он попал в тиски анаконды. Рабу вмиг опутали пленника ремнями. Молодой вождь вытер с лица пот, улыбнулся, одобрительно похлопал соперника по плечу.

Аоро усадили на старое место, не забыв подложить за спину циновку. Воин снова собрался было кольнуть Аоро пером, но молодой вождь прикрикнул на него. Воин с недоумением взглянул на мрачного. Тот досадливо пожевал губами, недовольно махнул рукой: дескать, не мое дело… Видимо, молодой вождь был все же рангом повыше его.

На этот раз рабу постарались связать пленника потуже, хотя ноги, как и раньше, оставили свободными. Молодой предводитель подал знак. Его мрачный коллега направился к выходу из пещеры. За ним пошли остальные. Два воина, один спереди, другой позади, вели Аоро на привязи.

Отряд двигался быстро, бесшумно, ловко обходя преграды. Вдруг мрачный предводитель, шагавший впереди, исчез. В тот же миг один из воинов, конвоировавших Аоро, ловко взвалил пленника себе на плечи и без особого труда стал подыматься куда-то вверх. Аоро сразу не сообразил, что рабу взбираются на деревья. Оказывается, от кроны к кроне тесно стоявших деревьев были натянуты лианы, по которым рабу двигались так же бесшумно, уверенно и быстро, как и по земле.

Аоро пытался запомнить направление, куда его несли, но непривычный способ передвижения по вершинам деревьев — бесконечные повороты, спуски и подъемы — окончательно сбил его с толку.

Часа через три отряд спустился на землю. Аоро завязали глаза и снова куда-то повели. Сначала шли по земле, пробираясь сквозь густой кустарник, затем, судя по прохладной сырости, пахнувшей в лицо, и шуму бурного потока, протекавшего где-то рядом, Аоро сообразил, что они идут под землей. Прошло часа два, и вот лицо обдало теплом. Подземелье кончилось.

Шум потока ослабевал, и Аоро понял, что его уводят в сторону. Наконец отряд остановился. Пленнику развязали руки и глаза.

Молодой вождь что-то сказал Аоро, показал на солнце, потом на горизонт, растопырил пальцы правой руки, ткнул сначала себя, затем его в грудь и постучал древком копья оземь. Аоро понял язык жестов: через пять дней он вернется и требовал, чтобы Аоро ждал его на этом месте. Вождь приветливо улыбнулся, протянул пленнику ранее отобранные лук, стрелы и копье, жестами велел идти прямо, не оборачиваясь. Аоро сделал несколько шагов, не утерпел, обернулся. Рабу исчезли…

Юноша внимательно огляделся. В другое время и при других обстоятельствах долина, в которой он находился, показалась бы ему пределом мечтаний — так прекрасна была она. Все вокруг дышало изобилием, покоем, сверкало буйством красок. Роскошные цветы устилали землю. Отягощенные плодами апельсиновые, дынные, молочные деревья, дикая слива, бананы и многие другие деревья росли здесь привольно, свободно, давая приют стаям прекрасных птиц. Длинношерстые обезьяны коаита провожали пришельца своими прищуренными грустными глазами. Неподалеку спокойно паслось стадо непуганых пекари. У ручья утоляла жажду пара стройных ланей, а сам ручей, тихо струивший хрустальные воды, казалось, кишел рыбой.

Несмотря на голод, Аоро и не думал о пище. Его первой мыслью было бежать отсюда.

Он вовсе не собирался оставаться здесь и, тем более, ждать возвращения рабу. Он помнил, что оставил в своей хижине друга — Саора, и надо к нему возвращаться как можно скорее. Как только найти туда дорогу?

Аоро взобрался на высокую пальму, чтобы осмотреть окрестности. Долина представляла собой ровный, словно очерченный круг, диаметром в семь-восемь лиг, огражденный со всех сторон высокой отвесной стеной-обрывом. На юге стена несколько понижалась, примыкая к аккуратной конусообразной горе. Сквозь купы деревьев Аоро увидел остроконечные крыши хижин и вьющийся кверху дымок очага.

Это открытие поразило Аоро. Что за люди живут здесь: друзья или враги? Аоро не таков, чтобы долго раздумывать. Он слез с пальмы и стал пробираться в сторону хижин.

Лес внезапно кончился. Аоро оказался на краю большой, тщательно ухоженной плантации маниоки. За ней, на опушке мангабаисовой рощи, стояли четыре высоких остроконечных хижины овальной формы, крытые пальмовыми листьями. В роще, на плантации работали люди — индейцы, двое белокожих и несколько негров.

Белокожих Аоро опознал только по бородам и остаткам одежд. Больше всего поразили его негры: их он видел впервые в жизни. Чтобы убедиться, действительно ли их кожа так черна, а не раскрашена, юноша рискнул даже подползти поближе к плантации. Но тут из хижины вышел негр гигантского роста и начал бить в большой барабан. Такие же удары раздались и в других концах долины.

Люди оставили работу и направились к хижинам; из лесу пришли охотники с добычей и рыбаки с уловом. Всего Аоро насчитал двенадцать человек. Они чинно расселись на циновках и с аппетитом хорошо поработавших людей стали есть жареное мясо, которое подносил из хижины негр-гигант.

Сколь ни малосведущ был Аоро в отношениях между людьми разных оттенков кожи, он все же понял, что эти люди живут между собой в мире, дружно. Поев, они вымыли плошки, посидели в тени, выкурили по паре трубок табаку, слушая при этом пение негра-гиганта. Когда песня кончилась, все развесили гамаки и улеглись в них отдыхать.

Аоро отправился дальше на поиски выхода из долины. Пройдя с пол-лиги, он остановился подкрепиться плодами, которых множество росло вокруг. Полуденный зной и усталость сморили юношу. Он забрался в чащу и заснул.

Сон был не долог. Аоро проснулся инстинктивно. Перед ним стоял высокий, очень худой белокожий старик с всклокоченной седой головой и такой же седой, длиной по пояс, бородой. На его плечах болталась совершенно ветхая холщовая куртка со множеством карманов. Она была перепоясана широченным кожаным поясом, оснащенным всяческими замысловатыми штучками, вроде карманчиков для компаса, часов, трубки, патронов, всевозможными петельками, карабинчиками, тесемками. Вместо брюк старик носил набедренную повязку из искусно сплетенных трав.

Все это Аоро разглядел значительно позже, а в первый миг пробуждения он вскочил, схватился за копье, готовый дорого продать свою жизнь.

Старик остановил его жестом.

— Зачем ты подымаешь на меня оружие, охотник? Разве я хищный зверь? Смотри, как прекрасен мир вокруг, и я вовсе не хочу покидать его. Я хочу любоваться его красотой. Отложи в сторону оружие и сядь рядом, охотник. Я спою тебе песню… — сказал старик по-португальски, тяжело опускаясь на траву.

Аоро послушно сел рядом, с любопытством разглядывая старика, и в особенности, его бороду: такой бороды он никогда не видел.

— Ну, что же ты молчишь, охотник? Или тебя не радует жизнь, не радуют ласки солнца?

Не дожидаясь ответа, старик подставил лицо солнечным лучам, стал, чуть, раскачиваясь, напевать своим надтреснутым голосом. Аоро пытался понять, о чем поет этот старик, но не мог, а спросить постеснялся.

Вот старик кончил петь, ласково улыбнулся Аоро, тронул его за руку.

— Тебе нравится песня? Я знаю их очень много. Здесь, в этой прекрасной долине, я знаю больше всех, я даже не забыл своего имени. Меня зовут Луи… — он произнес еще какое-то слово, которого Аоро не понял. — Мое имя хранится вот здесь, смотри…

Старик вынул из кармана твердый белый листок и сунул его в руку Аоро. Юноша бережно взял листок, поглядел на какие-то непонятные знаки, начертанные на нем, спрятал в мешочек, где хранил кресало, кремень и трут.

Старик пропел ему еще одну песню, потом еще и еще, с каждым разом все громче и громче, притопывая ногой, игриво подмигивая глазом, подталкивая соседа локтем.

Внимание Аоро было отвлечено появлением еще нескольких обитателей долины. Они уселись в кружок и, раскрыв рты, стали слушать певца… Пение Аоро не интересовало. Он не стал дожидаться окончания импровизированного концерта и ретировался.

Три дня бродил юноша по долине, выискивая способ вырваться этой цветущей тюрьмы.

Путь к отвесной скалистой стене преграждали почти сплошные заросли колючих и ядовитых кустарников. Аоро все же преодолел с невероятными трудностями это препятствие и пытался взобраться наверх. Но тщетно…

На четвертый день он возвратился к тому месту, где велел ему быть вождь рабу.

Парень вовсе не собирался с ними встречаться, попросту сообразил, что если нет возможности взобраться по отвесной стене, то, значит, надо искать подземный ход, по которому его привели в долину. Ключом к поискам мог служить шум потока.

Юноша направился вверх по течению ручья и дошел до его истока, где вода бурно выбивалась из-под крутой скалы. Целый день Аоро обшаривал кусты возле этого места и уже под самый вечер напал на человеческие следы. Он прошел по ним. Следы скрывались за стеной лиан, свисавших со скал. Аоро раздвинул лианы и увидел темное отверстие.

Завтра рабу вернутся, надо успеть уйти от них подальше. И Аоро, не раздумывая, нырнул в темноту.

Долго блуждал он в сплошной темноте по подземному лабиринту, попадал в тупики, возвращался и все же шел, потеряв счет времени.

Чтобы собраться с силами, Аоро присел на камень отдохнуть, закрыл глаза. Когда он открыл их, то заметил на стене свой силуэт. Если есть тень, сообразил юноша, следовательно, где-то неподалеку должно находиться отверстие, через которое проникает снаружи свет. Он не ошибся: не прошло и получаса, как он выбрался на широкую открытую поляну, освещенную лучами восходящего солнца.

Аоро стал было на одно колено, чтобы вознести благодарность Мудрому Муравью, избавившему его от неволи, но врожденная осторожность заставила уйти с открытого места в чащу. И вовремя! Через несколько минут на поляне показались рабу. На этот раз их было значительно больше, нежели пять дней назад, когда вели в долину Аоро. Они несли связанного по рукам и ногам негра, находившегося в бесчувственном состоянии.

Впереди легко шагал молодой вождь. Его длинные волнистые волосы, перехваченные на лбу тонким ремешком с алым пером, были откинуты назад. Шествие замыкал его мрачный соплеменник.

Перед входом в подземелье молодой вождь вдруг остановился, показал рукой на землю. Воины сгрудились по направлению его руки. Аоро догадался: рабу заметили его следы; надо уходить отсюда скорее. Он стал петлять по джунглям, чтобы сбить преследователей, если рабу вздумают его искать, а потом все же решил возвратиться к тому месту, где его взяли в плен. Юноша надеялся, что оттуда он скорее сможет найти дорогу к своей хижине, к своему другу Саору.

На исходе дня Аоро заметил на земле множество человеческих следов и следов еще каких-то животных. Юноша впервые видел, чтобы люди шли в джунглях так открыто, не стараясь скрыть свои следы и оставляя позади широкую тропу. Он пошел по ней.

Уже совсем стемнело, когда Аоро увидел в зарослях мимоз огромный костер, а возле него много людей и неизвестных длинноухих животных. (Это были мулы). Он взобрался на высокое дерево и, притаившись в гуще зелени, стал наблюдать за происходившим в лагере.

После дружелюбия, царившего среди пленников Круглой долины, так про себя назвал ее Аоро, ему странно было видеть, как белокожие непрестанно кричали на чернокожих, ругались между собой, ежеминутно готовые схватиться друг с другом.

Наконец, все угомонились, легли спать. У костра остался один лишь белокожий. Он беспрестанно курил, потом вставал, обходил лагерь, опасливо всматриваясь в темноту, подсыпал корм животным и снова усаживался у костра. Аоро задремал.

Проснулся он на рассвете от громких криков и ругани, доносившихся из лагеря.

Странные люди, подгоняемые их главарем, поспешно собрались и, растянувшись длинной цепью, направились в глубь джунглей. Главарь замыкал шествие. Аоро отправился за ними.

Отряд, с трудом пробиваясь в сплошных зарослях, шел без остановки несколько часов. Аоро не отставал от отряда, пытаясь понять, откуда, куда, зачем идут и что собираются делать эти странные люди, как заметил среди деревьев нескольких рабу, тоже внимательно наблюдавших за ними. Это открытие заставило Аоро поспешить удалиться. И он отошел уже на приличное расстояние, как вдруг услышал позади себя крики обезумевших от страха людей.

Юноша едва успел укрыться в высоких корнях гигантской мимозы, как мимо него по тропе, с глазами, расширенными ужасом, промчались, стремясь обогнать друг друга, и белокожие, и чернокожие. Аоро осторожно выглянул, чтобы узнать причину их испуга. По тропе скакало какое-то темно-зеленое чудище, похожее на гигантскую рогатую жабу. Аоро сжал покрепче копье и тут же выпустил его от изумления.

Чудище, заметив, что преследуемые им люди убежали, остановилось, разломилось надвое и сбросило с себя страшную рогатую голову…

(Продолжение записок проф. Э.Грасильяму)

«Сегодня семнадцатые сутки, как мы расстались с Жоаном Кольешем. Небось, бедняга, беспокоится о нас? Позавчера он должен был вскрыть мой пакет с приказанием ждать нас еще столько же. Только успеем ли мы возвратиться к назначенному сроку или как-то известить его обо всем, что с нами происходит?

Цель как будто бы близка, но кто знает, что ждет нас завтра или хотя бы через час?.. Во всяком случае сейчас главное — бдительность, бдительность и еще раз бдительность, черт побери!

Я очень рад, что наша группа пополнилась этим славным парнем — индейцем Аоро. За прошлую ночь он рассказал нам чертовски много интересного. Несмотря на его сравнительно скудный словарный запас, с помощью его друга Саора, помогавшего переводить, мы смогли выудить из него много полезных сведений. Возможно, что какая-то часть подробностей подсказана моим и Саора воображением, но я уверен, что в своем домысле мы не очень-то отклонились от истины.

Нам с Элиасом прежде всего хотелось побольше узнать о жителях Круглой долины, в которую лакорийцы упрятали было Аоро и откуда он сумел сбежать.

По его словам, там три поселения по две-три хижины в каждом. В общей же сложности в долине живет около сорока мужчин разного возраста, но не моложе тридцати лет. Если верить Аоро, — а оснований не верить у нас нет, — все они — мирные люди, живут меж собой дружно, как родные братья, несмотря на различие цвета кожи. Они веселы и, по мнению Аоро, производят впечатление довольных жизнью людей. Время, свободное от работ на плантациях, от охоты и рыбной ловли, они проводят вместе, поют, танцуют. Они любят песни и какой-то пленный белокожий старик у них считается непревзойденным певцом.

Когда Аоро сказал нам об этом певце, мы с Элиасом и Саором удивленно переглянулись, но когда парень протянул нам сильно измятый кусочек картона с золотым обрезом, некогда бывший визитной карточкой, мы вскочили от изумления. Я еле смог отыскать лупу и с большим трудом разобрал почти стертую надпись на французском языке:

— Как? Пэйн? Ты видел живого Пэйна? — закричал Элиас, схватив Аоро за грудь.

От неожиданности Аоро попятился. Я мучительно напрягал свою память:

— Пэйн… Пэйн, чья это фамилия?

— Не ломай голову, дружище, — отозвался Элиас, не отпуская Аоро. — Это тот самый француз Луи Пэйн, который около пятнадцати лет назад отправился с капитаном Моором на поиски исчезнувшей экспедиции Фостера. Вспомнил?

— Постой, постой! Да ведь Пэйн же погиб. В печати были сообщения о гибели их экспедиции. Даже публиковались дневники Моора, найденные возле скелета Пэйна, — возразил я.

— Ну и что? Я их тоже читал. По-видимому, это не что иное, как мистификация издателя, раз Пэйн жив. И доказательством тому, черт побери, эта визитная карточка.

— А ты уверен, — теперь наступила моя очередь возражать, — что карточку дал Пэйн, а не кто-нибудь другой из уцелевших белокожих участников экспедиции, к которому карточка попала случайно?

— К твоему сведению, дружище, — парировал Элиас, — других белокожих, кроме Моора и Пэйна, в экспедиции не было. К тому же этот бородатый старик сам же назвал юноше свое имя, Луи…

О, ля-ля! Нет, не могу себе представить выдающегося ученого в роли заправского парижского шансонье. Судя по тому, как он жестикулировал во время пения, можно предполагать, что и репертуар был достаточно фриволен, вполне соответствующий мужскому обществу. Может, и хорошо, что слушатели не понимали слов песен.

В общем, мы с Элиасом не преминули развернуть по этому поводу очередную дискуссию, и она не скоро бы кончилась, если б не Саор. Он тактично намекнул, что стоит дослушать до конца рассказ его друга. Замечание было справедливым, и я спросил Аоро: кто, по его мнению, живет в долине?

— Люди сегодняшнего солнца, — ответил он.

Мы стали допытываться, что подразумевает он под этим образным выражением? Он пояснил: люди Круглой долины знают только сегодняшний день и не помнят вчерашнего. Иначе, они не помнят своего прошлого. Возникает вопрос: почему не помнят? Что за странное явление? Может быть, какие-то факторы, присущие только этой, изолированной от внешнего мира долине, влияют на психику ее обитателей?

Хотя Аоро утверждает, что с виду это вполне нормальные люди.

Ну, предположим, что какие-то, пока неизвестные нам факторы существуют, тогда возникает другой вопрос: какого дьявола все эти люди туда попали? И как? Не на парашютах же или геликоптерах? Они могли попасть туда точно так же, как и Аоро — только через подземный ход.

По-моему, самое правильное предположение сделал Саор. Он считает, что обитатели долины — пленники лакорийцев. Чтобы не убивать, их затащили туда силой и пустили жить-поживать на кисельных берегах молочных рек.

В этом предположении есть логика. Примем его пока как рабочую гипотезу.

Действительно, уж не там ли, среди этих пленников, находятся и мои носильщики — негры, которые исчезли, когда мы находились у истоков Топажоса шесть лет назад?

Подобное обращение с пленными Элиас считает бесчеловечным, по-моему же, это самый гуманный способ обезвреживания противника.

— Нельзя забывать, — сказал я, — что лакорийцы ведут борьбу за свое существование и, естественно, изыскивают способы защиты. И вот, вместо того чтобы физически уничтожать врагов, осмелившихся вторгнуться в их владения, — то есть, меня и моих спутников, — они лишают экспедицию носильщиков и тем самым вынуждают меня убраться восвояси. Непонятно лишь, почему они не тронули меня?

Ведь могло же случиться так, что и я сейчас бы распевал шансонетки дуэтом с Луи Пэйном, если это только он.

— Ты — циник! — рассердился вдруг Элиас. — Как тебе не стыдно так говорить?

Разве тебя не волнует судьба носильщиков и того же бедняги Луи Пэйна?

— Успокойся, старина! — ответил я. — Волнует, и очень волнует. Но вместе с тем я спокоен за них. Им пока не угрожает никакая опасность. Лакорийцы не изнуряют их непосильным трудом, не душат газами, не сжигают живьем в печи, как это делали совсем недавно так называемые цивилизованные фашисты со своими пленными. После того, как мы достигнем цели, отыщем могилу Таме-Тунга, мы должны будем пробраться в заколдованную долину и вызволить оттуда невольников. И хотя это дело скорее медиков, нежели наше, мы обязаны узнать, почему у нескольких десятков человек вдруг отшибло память? Что за дьявольщина кроется за этим?

— Ты прав, дружище! Дай мне пожать твою руку! — почему-то вдруг растрогался Элиас и полез ко мне с объятиями. Чудак, право!

Но продолжу рассказ Аоро о его одиссеях. Он напал на след грабителей могил, не зная, кто они такие. В надежде, что среди этих людей может находиться и его русский друг, парень стал наблюдать за ними. Он был свидетелем сцены с рогатой лягушкой, эдак запросто сбросившей голову и разломившейся надвое.

Вся эта история оказалась не чем иным, как блефом, затеянным лакорийцами, чтобы напугать грабителей могил. Два лакорийца, или как их называет Аоро — рабу, облачились в просторный чехол, сшитый из змеиных шкурок, и, напялив на голову страшную рогатую маску, выскочили в таком виде на тропу, вызвав в лагере грабителей панику. Когда те убежали, лакорийцы сбросили свой маскарадный костюм и вместе с тремя присоединившимися к ним соплеменниками, видимо, собирались посмеяться над трусливыми пришельцами, как вдруг моментально исчезли, словно растаяли в полусумраке джунглей.

По тропе мчался главарь грабителей и тоже с лицом, искаженным от ужаса. Аоро, притаившийся среди сплетений корней гигантского гринхарта, с удивлением наблюдал, как этот здоровяк, увешанный оружием, упал на землю белый, как брюхо жакаре, и затрясся при виде паука-птицееда. Позже ночью перепуганная компания не сомкнула глаз и чуть было не умерла со страху, услышав вопли ленивца, призывавшего самку. Аоро решил, что хотя эти люди вооружены палками, извергающими громы и молнии, сердца у них, как у пугливых и болтливых туканов…

На следующее утро Аоро видел, как главарь грабителей покинул стоянку и скрылся в сельве. Аоро оказался и свидетелем нападения лакорийцев на грабителей, когда они мигом расправились с пришельцами, связали их и уволокли на воздушные тропы.

Среди нападавших лакорийцев Аоро узнал своих старых «приятелей» — двух вождей — молодого и другого, постарше, что с мрачным лицом, так же как и воина с тыквенной бутылочкой.

Интересная подробность. На сей раз молодой вождь не препятствовал тому, чтобы пленным делались уколы. По всей вероятности, с помощью заостренного пера, лакорийцы вводят в организм пленных какой-то наркоз, чтобы было меньше забот с транспортировкой их к месту заключения. Но тут возникает вопрос: они ведь могут усыплять и без пера, из духового ружья отравленными шариками? Да, могут!

По-видимому, уколы преследуют еще какую-то непонятную нам цель. Ведь Аоро они вначале усыпили шариком, а потом собирались еще и сделать укол пером? Нет, тут что-то неясное, и я пока боюсь делиться своими мнениями с Элиасом, а то опять начнем дискуссию…

Какое-то время Аоро следовал за лакорийцами в сторону конусообразной горы.

(Очевидно, это та самая гора, которую и мы видели из долины чаков.) Убедившись, что лакорийцы поволокли пленников в Круглую долину, Аоро возвратился к лагерю.

Каково же было его изумление, когда на стоянке грабителей он увидел белокожего человека, задумчиво сидевшего у костра. Ему сначала показалось, что сидит Саор.

Он сделал несколько шагов к костру, но тут человек обернулся. Нет, это был не Саор. В тот же миг раздались крики, и из зарослей вышло еще двое белокожих.

Аоро поспешил скрыться.

Наблюдая за ними, Аоро без труда заключил, что из этих трех персон двоих никак нельзя причислить к числу лучшей части человечества. Их главарь Босоголовый, так прозвал его Аоро за совершенно голый череп, несомненно — отъявленный негодяй.

Под стать ему и второй тип, с лицом самого страшного духа джунглей — Япу. Его глаза прямо-таки сочились ненавистью; он ежесекундно готов был метнуть свой тяжелый нож в любого из спутников.

Третий, самый молодой из них, тот, которого Аоро сначала принял было за Саора, ему понравился. Индеец назвал его — Мягкое Сердце. Сомневаюсь, конечно, чтобы среди бандитов мог оказаться человек не только с мягким, но и вообще с каким бы то ни было сердцем. Впрочем, поживем — увидим!

Утром следующего дня милая троица с шестью мулами отправилась в путь, и Аоро двинулся за ними.

Перед отправлением грабители, по обыкновению, переругались. Мягкое Сердце сказал что-то неугодное Босоголовому, который в тот момент переобувался. В ответ Босоголовый запустил в него ботинком. Мягкое Сердце схватился было за оружие, но тут вмешался уродливый Япу и быстро их примирил. Пока шла словесная перепалка, ботинок, угодивший в костер, успел обгореть, и Босоголовому пришлось искать в тюках новую пару обуви.

Целый день грабители, по пояс утопая в вонючей грязи, пробирались сквозь джунгли, в духоте, пропитанной запахами гниения и приторно-удушливым ароматом цветов лиан. Солнце уже склонялось к закату, когда грабители, а за ними и Аоро, выбрались на каменистую возвышенность. Урод Япу и Босоголовый, весь день проклинавший все на свете — и бездорожье, и спутников, и новые ботинки из-за скользких подошв, — ускорили шаг, предоставив третьему соучастнику заботу о мулах.

Пройдя в гору еще две-три лиги, они вышли на обширную, лишенную растительности поляну, по краям которой стояло множество высеченных из камня фигур неведомых существ. Посреди площадки возвышалось каменное здание, походившее, по словам Аоро, на гигантский муравейник. Босоголовый и Япу не утерпели, побежали к нему, стараясь обогнать друг друга.

У арки — входа в здание — на камне сидела Священная ящерица-дракон — Хранительница Великих Тайн. Она приподнялась на лапках навстречу пришельцам…

Аоро вспомнил наставление Большого Лоу: охотник, увидевший Священную ящерицу, должен отложить в сторону оружие, стать на одно колено и вознести ей молитву.

Хранительница Великих Тайн внушит человеку мудрую мысль, которая избавит его от многих бед. Она — друг человека и его защитник. Но горе тому, кто посягнет на жизнь Священной ящерицы! Тот, кто поднимет оружие на Хранительницу Великих Тайн, посягнет на Землю, на Солнце, на Жизнь, на Бессмертие, ибо она, Священная ящерица-дракон — бессмертна! Духи джунглей покарают не только того, кто подымет на нее оружие, но и свидетелей этого кощунства.

Аоро вспомнил завет Большого Лоу: в таких случаях надо бежать подальше от места убийства, бежать до тех пор, пока не иссякнут силы, а когда они иссякнут — упасть ничком на землю и произносить заклинания духам. Хранительница Великих Тайн подскажет мудрую мысль… Но пусть в твоей жизни, — говорил Большой Лоу, — никогда не случится такого…

А вот такое случилось.

Когда Босоголовый и Япу приблизились ко входу, Хранительница Великих Тайн приподнялась на лапках и доверчиво потянулась к пришельцам, чтобы тут же упасть, пораженной пулями из двух револьверов.

Выстрелы показались Аоро громом, который поразил людей, посягнувших на Бессмертие. Юноша бросился в джунгли, стал пробираться сквозь чащу, чтобы уйти подальше. А когда силы его иссякли, он упал ничком наземь и вознес молитву духам.

Хранительница Великих Тайн внушила ему мысль идти на стоянку белых людей, взять там одну из брошенных ими палок, извергающих молнии и громы, и покарать нечестивцев…

Аоро так и решил сделать.

В общем-то Хранительница Великих Тайн внушила ему дельную мысль — идти в лагерь бандитов: там-то мы и встретили этого славного, простосердечного парня. Теперь нашего полку прибыло…»

Наш читатель несомненно догадался, что негодяи, убившие Священную ящерицу, о чем говорится в записках профессора Грасильяму, Босоголовый, Япу и Мягкое Сердце — не кто иные, как наши старые знакомые — владелец кафезино «Мадонна и осьминог» в Манаусе Фабиан Зуде, урод Фесталь Фалькони и третий, так называемый, Мягкое Сердце — Руи Мейер. Это они добрались до могилы индейского вождя Таме-Тунга.

Ящерицу-дракона, сидевшую на замшелом камне, у входа, застрелили Фабиан Зуде и Фесталь. Они перескочили через нее и шагнули было к арке, как под сводом появилась человеческая фигура, четко выделяясь на темном фоне внутренности здания. Яркая, просторная одежда сверкала множеством драгоценностей. Над козырьком золотого шлема, украшенного яркими птичьими перьями, переливался огромный желтый алмаз. Тень от козырька скрывала черты этого человека, державшего в левой руке золотой, тоже унизанный самоцветами, жезл, а в правой — огромный кольт.

Зуде и Фесталь попятились назад, но тут подбежал Руи, замешкавшийся с мулами.

— Кэп! Это ты, Кэп? — радостно закричал он, бросаясь навстречу видению.

— Назад, тысяча акул и один кашалот! Я — индейский вождь, повелитель джунглей, владыка Вселенной! Каждый, кто посмеет переступить порог моего дворца, будет казнен!

— Ого-го-го, Агурто! Ну, конечно же это он! Вот здорово! Ловко же обвел нас вокруг пальца, дружище. Мы думали, что ты уже в Манаусе беседуешь со своим старым приятелем инспектором полиции сеньором Кабрильо о ценах на пеньку, а ты, оказывается, развлекаешься здесь маскарадом. Ох, и шутник, право, шутник! А ну-ка убери свою пушку, старина! Нам надо поговорить по душам, — с наигранным добродушием проговорил Фабиан Зуде, делая шаг вперед.

— Стоп! Задний ход, белокожая скотина! — направляя на трактирщика кольт, прогремел Агурто. — Вон, нечестивцы, из моих владений, или я сейчас призову своих воинов!..

— Те-те-те-те! Вы слышите, ребята, что запел наш бывший президент? Мало того, что обманул нас, прикинулся дурачком, — я, мол, раскаялся, пойду в Манаус с повинной, — так он еще смеет угрожать нам. Нет, Кэп, это нечестная игра. Между порядочными сеньорами так не принято… Руи, может, ты уговоришь своего шефа? А то ведь дело кончится для него плачевно. Ты бы подумал, Кэп! Как никак, а нас все же трое против одного, а? — выразительно играя револьвером, пригрозил Зуде.

Но Агурто не слышал трактирщика. Его глубоко запавшие, маленькие злые глаза были широко раскрыты, гневно сверкали из-под густых косматых бровей. Взор Железного Капитана был устремлен поверх голов грабителей куда-то вдаль, за стену джунглей, к вершине конусообразной горы, освещенной лучами вечернего солнца. Золотой шлем с мерцающим алмазом оттеняли снежную белизну седины, преображая это грубое, с резкими чертами, густо заросшее жесткой щетиной лицо. Сейчас, в гневе, Агурто был даже красивым. Драгоценный наряд, жезл придавали ему поистине царственный вид. Он казался выше, величественней. Если б не этот знакомый хриплый голос, не брань, его действительно можно было бы принять за могущественного вождя…

— Проклятые белокожие! Вы пришли осквернить мою усыпальницу. Знайте, это не удастся вам! Сюда движется мое непобедимое воинство. Оно уничтожит вас! Вон смотрите! — Железный Капитан вскинул драгоценный жезл в сторону горы таким царственным жестом, что трое грабителей невольно посмотрели в том направлении.

По темнеющему небосклону, толпами и в одиночку, обгоняя друг друга, плыли розовые облака, словно спеша на призыв своего вождя — безумного Агурто.

— Капитан, ты ли это? Да ты не узнаешь меня, что ли? Это же я, Руи, твой старый мателот… Он свихнулся, бедняга! — прошептал Руи и шагнул к Агурто, чтобы заключить его в свои объятия. Железный Капитан отступил, гордо повернул к нему голову и, вскинув кольт, нажал крючок. Послышался щелчок, а выстрела не произошло: кольт был без патронов.

— Ах, ты так встречаешь друзей, старая обезьяна! — вскинулся Фабиан Зуде, хватаясь за револьвер.

— Стой, не стреляй, Фаб! — закричал Руи, но было уже поздно. Самозванный властитель Вселенной, он же Леми Диаш, он же Железный Капитан, он же Агурто, что значит, акула — схватился грудь. Ноги его подкосились, и он упал на труп Священной ящерицы — Хранительницы Великих Тайн.

Еще его грешная душа не успела покинуть тело, как Зуде и Фесталь бросились на него и стали сдирать с умирающего драгоценности. Агурто устремил свой потухающий взор на небо, к вершине горы, пламенеющей в лучах заката. Что видел он там?

Брата Миранду, сумевшего перебороть в себе ненависть? Или закованных в кандалы индейцев, которых он продавал в рабство владельцам каучуковых плантаций? Или, может, прошлое стерлось в его помутившемся разуме, и властителю Вселенной сейчас виделись его храбрые воины, бегущие вперед с луками, копьями, палицами: они спешили на помощь своему владыке…

Блики заката упали на потускневшие глаза Агурто, и казалось, что зажгли их: они засветились словно два раскаленных угля. Это было так страшно, что даже видавший виды Руи закрыл лицо руками. Из оцепенения его вывел крик Фабиана Зуде:

— Вы, что же, ваше святейшество, никак собираетесь оплакивать эту падаль? — указал он дулом револьвера на труп Агурто и затем вскинул револьвер на Руи. — А ну-ка, сволочь, живо давай сюда мешок, если не хочешь отправиться вдогонку за Капитаном! Фесталь, на всякий случай, забери-ка у него оружие!

Дух Руи надломился. Он беспрекословно отдал револьвер и подчинился приказу трактирщика.

Солнце зашло. Вершины деревьев, обрамлявших поляну, еще пламенели багрянцем, а внизу ночь уже торопливо затушевывала очертания предметов. Казалось, сама земля излучает темноту, чтобы поскорее скрыть от неба картину отвратительного мародерства.

Трясущимися от алчности руками Зуде и Фесталь засовывали в мешок усыпанные самоцветами пряжки, браслеты, нагрудники, сорванные с Агурто, при этом не спуская друг с друга глаз, как бы компаньон не вздумал утаить какую-нибудь драгоценность. Они пытались растоптать тяжелыми башмаками, расплющить шлем, но тщетно. Шлем легко пружинил, изгибался и снова так же легко выпрямлялся; ни одна царапина не оставалась на его матовой поверхности. Не удалось грабителям и выковырять алмаз: камень плотно сидел в металле, будто был отлит вместе со шлемом.

Угрожая револьвером, Фабиан Зуде заставил Руи взять в одну руку мешок, а в другую зажженный факел и входить в храм первым. Руи сделал три-четыре шага и остановился, стараясь различить что-либо в плотной, почти осязаемой темноте.

Сюда, внутрь храма, не проникали шумы джунглей. Руи были слышны лишь треск горящего факела да тяжелое прерывистое дыхание конвоиров за спиной.

Трепетный свет факела вырвал из мрака силуэт какого-то сооружения, возвышавшегося прямо против входа. Руи оно показалось закругленным внизу форштевнем океанского корабля, стоявшего на стапелях. От подножия, по обеим сторонам «стапелей» — мраморного постамента, высотой в полтора человеческих роста, — и выше, вдоль плавных обводов «корабля», вели широкие, сужающиеся кверху лестницы. На их ступенях стояли светильники — слегка вогнутые чаши на высоких тонких витых ножках, из такого же золотистого металла. В чашах была налита какая-то темная жидкость.

На носу «корабля» проступал барельеф пятилепесткового цветка монстеры, чем-то напоминающего кисть человеческой руки.

Торжественная тишина подавляюще подействовала на непрошеных гостей. Все трое молча обошли сооружение вокруг, с непривычной робостью разглядывая его.

То, что спереди показалось форштевнем корабля, составляло главный элемент всего сооружения и сбоку и сзади выглядело совершенно иначе. Оно было изготовлено из какого-то золотистого металла и походило на огромный наконечник стрелы, покоившийся на скошенном пьедестале. Его утолщенное спереди острие было направлено вверх под углом сорока пяти градусов, а задние заостренные концы, расходящиеся как ласточкин хвост, опирались о землю.

Если бы кто-нибудь из непрошеных гостей когда-либо интересовался авиационной литературой, он сравнил бы этот металлический элемент сооружения с фантастическим летательным аппаратом будущего, который авиаконструкторы называют «летающее крыло». Различие с ним состояло лишь в том, что по оси «наконечника» помещалось еще нечто, похожее на индейскую пирогу с изящно выгнутым носом. Ее прикрывал прозрачный полукруглый колпак, за которым смутно угадывались очертания лежащей человеческой фигуры.

Сомнений не было: они находились в усыпальнице вождя Таме-Тунга.

Взоры пришельцев невольно устремились кверху, туда, куда было нацелено острие «наконечника». Но что за чудо? Вместо купола здания, который они видели снаружи, над ними был небесный свод, усыпанный ярко мерцавшими звездами. Острие «наконечника» было направлено к одной из семи, особенно ярко сверкавших на темном куполе главных звезд созвездия Плеяд — звезде Майя.

Но грабителям было не до звезд. Глаза их освоились с темнотой, здесь им ничто не угрожало, и они стали действовать уверенней. Фесталь ткнул пальцем в одну из чаш светильника.

— Э, братцы, да никак нефть! — воскликнул он, поднося палец к носу. — Хотя, черт его знает, на вид — нефть, а пахнет, не поймешь чем…

— Наплевать! Лишь бы горела, — отозвался трактирщик. — А, ну-ка, Руи, зажигай огни! Хватит топтаться в темноте!

Через минуту все светильники пылали…

Ровное, бездымное, какое-то необычайно яркое и благовонное пламя светильников запалило в разных концах храма мириады огней. Они отражались на матово-золотистой поверхности «крыльев», переливались на выпуклостях золотых драконов, что подпирали свод, стоя у стен на задних лапках с фигурками маленьких человечков на головах. Огни дробились в гранях больших прозрачных сосудов и ларей, наполненных самоцветными каменьями, лучились, струились из крупных алмазов, вставленных в глазницы драконов, искрились во множестве драгоценных украшений на ярких одеждах, золотых шлемах, оружии, утвари, развешанных по стенам. Это была вакханалия света, радужных цветов, причудливой, трепещущей игры холодного пламени…

Вид неисчислимых богатств еще больше разжег алчность грабителей. Даже Руи, на которого смерть Железного Капитана подействовала отрезвляюще, готов был сейчас прыгать, плясать, кричать от радости. Черт побери! Наконец-то он богат! Один алмаз, что торчит в глазу вон того страшилища, подпирающего свод, может обеспечить ему, Руи, многие годы привольной, безбедной жизни. А таких алмазов здесь… Святая мадонна! А сколько здесь золота!..

Теперь уж трактирщику не пришлось подгонять своих компаньонов. Все трое, ослепленные богатством, не сговариваясь, принялись за дело.

В том, что все это — и крылья, и светильники, и драконы, и утварь — изготовлено из золота, сомнений не было. Фабиан Зуде предусмотрительно захватил с собой пузырек с азотной кислотой и первым делом проверил отобранный у Агурто шлем: действительно ли он золотой? Поэтому сначала бандиты набросились на золотую утварь. Они пытались ее сминать, сплющивать, чтобы побольше уместить в мешки, но безуспешно. По-видимому, какая-то добавка в металле делала тончайшие листки золота твердыми, гибкими, как пружинная сталь. Неведомым мастерам-умельцам известен был и особо прочный способ соединения драгоценных камней с золотом.

Незаметно, чтобы камни были зачеканены в металл, скорее казалось, будто они приклеены, причем так прочно, что когда Фесталь попытался отделить ножом алмаз от шлема, камень раскололся, но не отскочил.

— Ладно, золото от нас никуда не уйдет. Заберем в следующий раз, а сейчас, ребятки, поживимся камешками. С ними дело иметь проще! — сказал трактирщик.

Бандиты принялись опоражнивать сосуды, вскрывать ларцы. Они насыпали горстями самоцветы в мешок, чтобы через минуту у соседнего ларца высыпать содержимое мешка на пол и набивать его новыми, больше приглянувшимися им драгоценностями.

Позабыв об опасностях дальнего обратного пути, бандиты выбросили из всех имевшихся в наличии мешков продовольствие и корм для мулов и стали наполнять их награбленным добром.

За какие-нибудь два-три часа все мешки были туго набиты, так что их с трудом можно было поднять. Грабители пытались взобраться на фигуры драконов, подпирающих свод, чтобы выковырять из их глазниц алмазы, но не дотянулись до них. Не удалось им и вскрыть прозрачный колпак пироги, под которым покоилась запеленутая мумия вождя. Колпак составлял как бы единое целое с золотыми бортами пироги и не поддавался ударам ножа и прикладов.

Грабеж продолжался всю ночь. Перед рассветом Фабиан Зуде приказал Руи отправиться за мулами. Руи отказался. Приобретенное богатство вернуло ему былую силу духа. Теперь Руи было на все наплевать. Он такой же богач, как и трактирщик, и не обязан ему подчиняться.

— Ах так, малыш? Снова бунт на корабле? — зловеще прошипел Фабиан Зуде. — Помни, дружок, за это вздергивают за ноги на рее…

— Как бы тебе первому не повиснуть вниз головой…

— Ладно, малыш! Давай руку! Не время теперь ссориться. Сейчас всем нам надо держаться друг за друга, чтобы скорей добраться до дому, понятно? Ну, а если ты не хочешь один идти за мулами, пошли все вместе…

Оставив мешки у входа в храм, они отправились искать разбредшихся мулов.

Когда последний мешок был приторочен, трактирщик подмигнул Фесталю. Тот метнул свой длинный нож в спину Руи, который в этот момент проверял подпругу. Руи вскрикнул и упал рядом с трупом Агурто — Властителем Вселенной.

— Вот так-то лучше. Будем считать, что мы с тобой квиты, — криво усмехнулся Фесталь, вытаскивая из спины своей жертвы нож. — Ужасно не люблю быть в долгу…

Он было нагнулся проверить, точен ли его удар, но увидев, что Фабиан Зуде с мулами, груженными неисчислимым богатством, уже скрывался в джунглях, побежал…

(Окончание записок проф. Э.Грасильяму)

(Эта часть записок проф. Э.Грасильяму публикуется нами по оригиналу, почти полностью. В журнале «Проблемы. Гипотезы. Открытия» она напечатана с купюрами.

По известной нашим читателям причине, выполняя распоряжение проф. Э.Грасильяму, Жоан Кольеш умолчал о богатствах, хранившихся в храме-усыпальнице Таме-Тунга.

Нами же опущены лишь некоторые подробности, о которых читатели уже знают. — Прим. автора.)

«…Рассказ Аоро очень расстроил меня и моих друзей. Итак, могила Таме-Тунга, — а это несомненно была она, — уже наверно разграблена! Значит, к ней существует два пути. Один, длинней и опасней, который проделали мы через долину Золотого Дракона, и другой — путь грабителей, намного короче. Чертовски обидно перенести столько невзгод — и опоздать! Мне стыдно, что мы не смогли оправдать надежд Мартино, так поверившего в нас.

С другой стороны, я никак не могу понять лакорийцев. С таким рвением оберегая хотя бы тот же храм Злого Сагуртана, не подпуская к нему даже безобидных индейцев, лакорийцы оставили без присмотра свою главную святыню. Как могло это случиться?! Еще один проклятый вопрос в куче множества других. Но сейчас нам его не решить. Сейчас главное для нас — быстрота. Надо торопиться, чтобы застать бандитов у могилы Таме-Тунга. Может, нам удастся предотвратить разграбление усыпальницы. Нас четверо против троих. Что же, если понадобится, возьмемся за оружие. А сейчас спать, спать! Уже далеко за полночь. Засиделись же мы, слушая этого индейского парня…

Продолжаю запись утром следующего дня. Пошли девятнадцатые сутки, как мы покинули Жоана. Если сегодня или, в крайнем случае, завтра я не придумаю, как отправить ему пакет, или же сами не повернем назад, Жоан уйдет.

Пока до вечера запись прерываю. Саор кричит, что все готово, пора отправляться к цели наших исканий. Что ждет нас сегодня?..

Вечер. Ничего не скажешь, хлопотный выдался денек. Чтобы записать все события, мне понадобится не меньше двух часов. Итак, продолжаю.

По знакомому пути Аоро провел нас, в сущности, без особых приключений. Правда, очень трудно было пробираться сквозь чащу, и мы с облегчением вздохнули, когда, наконец, стена джунглей расступилась и мы вышли на окраину обширной поляны.

Здесь, спрятавшись в густой зелени, мы с Элиасом взялись за бинокли, стали наблюдать.

Да, все так и было, как рассказал Аоро. И величественное здание, по форме напоминающее рыцарский шлем (ему оно показалось похожим на муравейник), с осевшими в землю, отсвечивающими бронзой стенами. И изваяния фантастических существ по краям поляны и даже огромная, живая, черт побери, ящерица-дракон на замшелом камне у входа. Если бы тут же у подножья камня не валялся труп убитой грабителями ящерицы, можно было бы подумать, что Хранительница Великих Тайн воскресла.

Тут же у входа лежали и два бездыханных человеческих тела.

Вокруг стояла мирная тишина, нарушаемая лишь пением птиц да пронзительными криками попугаев. Никаких признаков людей не было заметно. Где же грабители?

Неужели мы опоздали?

Саор и его индейский дружок вызвались пойти на разведку, выяснить обстановку.

Предложение разумное, и я с ними согласился.

Не прошло и десяти минут, как раздался громкий трехкратный свист — условный знак: опасности нет, идите сюда — и тут же на поляне появился сам Саор, жестами подзывая нас.

Да, сомнений не было: грабители успели уйти с добычей и всего за несколько часов до нашего прибытия. Об этом свидетельствовали свежие глубокие следы тяжело груженных мулов и груда банок с консервами, галетами, шоколадом и всяким другим добром, которое нам очень кстати.

Мы направились к храму. При нашем приближении Священная ящерица приподнялась на лапки и доверчиво потянулась к нам, глядя своими холодными, коричневыми глазами, как бы вопрошая: вы снова пришли сюда, святотатцы? Зачем вы оскверняете чертоги Великого Вождя? Хотя, возможно, мне это показалось. Да и что мы могли ей ответить?

Аоро, как предписывал ритуал, отложил оружие, опустился на одно колено, стал возносить молитву. Мы предоставили ему возможность улаживать свои взаимоотношения с силами небесными, а сами поспешили заняться трупами. Точнее сказать — трупом, так как один из валявшихся у входа в храм оказался жив. Это был тот, кого Аоро назвал Мягкое Сердце. Настоящее же его имя, если он только не врет, — Руи Мейер.

Мертвеца звали Леми Диаш, по прозвищу Агурто, или еще — Железный Капитан. Это — известный контрабандист и негодяй, по которому давно скучает намыленная веревка.

Может, постигший его конец лучше и для человечества и для него самого. Дружки Диаша избавили правосудие от хлопот, а он принял смерть не преступником, а тем, кем он себя воображал — великим властителем Вселенной.

Все это и многое другое, в том числе и имена остальных бандитов, мы узнали несколько позже от Руи Мейера, когда нашими общими с Аоро стараниями он был приведен в чувство.

Этому негодяю все-таки чертовски повезло. Если б в момент, когда приятель метнул нож, он не нагнулся проверить подпругу, ему бы не быть уже в живых. А так лезвие ножа, прорезав кожу и мышцы спины до самых ребер, скользнуло поверх задней стенки грудной клетки. У Мейера хватило смекалки прикинуться мертвым: он знал, что при малейшем движении дружки немедленно прикончат его. Когда они ушли, Мейер потерял сознание. Через какое-то время он очнулся, почувствовав, что кто-то обмывает рану. Он с трудом повернул голову и увидел Священную ящерицу. Своим длинным и острым язычком она облизывала рану до тех пор, пока не прекратилось кровотечение. Второй раз Мейер очнулся, услыхав наши голоса. Он решил, что возвратились Фабиан Зуде и Фесталь, и снова прикинулся мертвым.

Я осмотрел, промыл его рану, забинтовал. Потом, пока мы — Элиас, Саор и я — осматривали внутренность храма-усыпальницы, Аоро накормил раненого какими-то живительными кореньями и ягодами. В общем, через несколько часов, когда мы окончили осмотр, Руи Майер был уже в состоянии поведать нам об их шайке, назвал имена ее участников, рассказал о всех приключениях, которые им пришлось пережить в походе, об исчезновении нескольких спутников, — негров и белокожих — об уходе Железного Капитана и закончил ограблением усыпальницы…

— В общем, всем вам место на виселице! — не утерпел я, когда Майер кончил свою исповедь.

— Со своей точки зрения вы правы, сеньор профессор, — смиренно сказал он. — Только до того, как вы передадите меня в руки правосудия, прошу дать мне возможность отомстить этим негодяям.

— Если вы сейчас рассказали правду, Мейер, то вам не понадобится им мстить, — ответил за меня Элиас и продолжал: — Как я понял, Фесталь Фалькони так смертельно ненавидит Фабиана Зуде, из-за которого он стал уродом, что не упустит случая метнуть свой нож в его спину гораздо точнее, нежели в вашу, Мейер, а Зуде — Ксавье де Кони — тоже не прозевает удобный момент выпустить всю обойму в своего компаньона. Вопрос только в том, кто кого опередит.

Я не согласен с Элиасом, так как не собираюсь полагаться на милость сеньора Случая. Бандитов надо догонять, и догонять как можно быстрее: у нас же совсем нет времени. Короче: мы тут же отправились в путь, оставив Мейера на попечение Аоро. Я вообще был склонен оставить Мейера на произвол судьбы, но Саор бурно запротестовал. Он сказал, что бросать раненого одного в джунглях, хотя бы он и заслуживал самого сурового наказания, — излишняя и запоздалая жестокость. Саор готов был остаться с Мейером, как ни тяжело ему расставаться с нами.

Решили все же оставить Аоро.

Руи Мейер чуть не заплакал и не знал, как благодарить нас. Может, действительно, я слишком строг?

…След грабителей вел сквозь непроходимую сельву в сторону, противоположную той, откуда они пришли. Потом, через несколько часов кошмарного пути, мы круто свернули на открытую возвышенность, по направлению гряды невысоких скал.

Наверно, там грабители решили сделать привал. Мы тоже остановились, провели короткий совет.

Самым важным нашим преимуществом оставалась скрытность. Грабители не догадываются о погоне. Они вообще не знают, что в район могилы Таме-Тунга еще кто-то пришел. Этим нам надо воспользоваться. Успех могла решить только внезапность: неожиданно напасть на мародеров, захватить их в плен и вернуть в усыпальницу украденные сокровища. Каким же способом потом оповестить лакорийцев и как поступить с пленниками — покажет обстановка.

Пока же я послал Саора тщательно осмотреть гряду скал и во что бы то ни стало постараться отыскать стоянку грабителей. Не было никакого сомнения, что она где-то здесь, поблизости. Тяжело груженные мулы далеко не уйдут, а тем более в скалах.

Мы взяли с Саора слово, что он ни при каких обстоятельствах не вступит с грабителями в открытую борьбу. Его задача — только разведка. Чтобы быть окончательно спокойным, я отобрал у него карабин и пистолет, оставив ему только нож. Элиас запротестовал, но я был непреклонен.

Саор ушел. Мы выбрали место в чаще, откуда хорошо просматривалась вся гряда скал, и сосредоточили свое внимание на действиях Саора. Некоторое время он пробирался ползком через открытое пространство, прячась в траве и среди неровностей почвы, а потом скрылся в нагромождении скал.

— Напрасно ты отобрал у него оружие, дружище, — укоризненно заметил Гароди. — А вдруг ему придется обороняться? Чем? Голыми руками?

Я промолчал, хотя в душе пожалел о своем поступке.

Прошел час, второй… Ничто не нарушало звенящей тишины. Где-то неподалеку хрипло прокричал каменный петушок и, вспорхнув чуть ли не из-под самого носа Гароди, промелькнул ярко-оранжевым пламенем.

В южной части скалистой гряды была глубокая седловина. Именно там, по моему мнению, бандиты устроили свой лагерь.

Солнце висело над горизонтом, готовясь скрыться за изломами далеких гор. Успеет ли Саор вернуться до наступления ночи?

И вдруг раздался ружейный выстрел. Эхо многократно повторило его. Мы с Элиасом вскочили на ноги и, пренебрегая опасностью, с оружием наперевес, бросились вперед.

Но много ли могут пробежать два пожилых человека, да еще с тяжелыми рюкзаками за плечами! Гароди схватился за грудь.

— Не могу! — прохрипел он.

Я тоже остановился, жадно глотая ртом воздух. И вдруг увидел у кромки седловины на утесе Саора, который размахивал руками и что-то кричал нам.

Через четверть часа мы добрались до него.

— Ты жив, цел? Кто стрелял? — задыхаясь от волнения, спросил я.

— Пойдемте, сеньоры, вон туда, — ответил Саор улыбаясь.

В тени нависшей базальтовой скалы мы увидели шесть развьюченных мулов, горку мешков и горящий костер. Возле костра лежал человек в разорванной одежде без всяких признаков жизни. Второй человек сидел, привалившись спиной к мешкам, руки и ноги его были связаны.

— Что здесь произошло? Неужели это ты один расправился с ними? — воскликнули мы с Элиасом дуэтом.

— Нет, мое вмешательство почти не потребовалось. Как и предсказывал профессор Гароди, они просто сводили свои счеты, — ответил Саор и рассказал обо всем, что он видел.

Когда, соблюдая осторожность, он добрался до седловины и заглянул за перевал, его взорам открылась такая сцена. Два бандита катались по земле, сцепившись в смертельной схватке. Затаив дыхание, Саор следил за исходом борьбы. Карабины их валялись в стороне. Борьба шла за нож, лежавший шагах в двух от них.

Силы у противников, по-видимому, были равны, так как ни тот, ни другой долго не имели преимущества.

Не спуская с борющихся глаз, Саор скрытно приблизился к ним. В этот момент бандиты почему-то отпустили друг друга, вскочили ноги, чтобы снова броситься в бой. Но тут Зуде подвели новые ботинки. Он поскользнулся. Фесталь Фалькони схватил нож и нанес трактирщику несколько ударов в сердце. Саор напал на Фесталя сзади, вмиг обезоружил его и связал.

Вот тогда-то Саор и выстрелил из карабина, подав нам сигнал, который мы истолковали в ином смысле. Ну, слава мадонне, этот славный синантроп невредим!

На Фесталя нельзя смотреть без содрогания. Его и без того обезображенное лицо казалось ужасным. Неправильно посаженные глаза сверкали лютой ненавистью. Он весь дрожал от злобы.

— За что ты убил трактирщика? — спросил я Фесталя.

Он молчал.

— Не поделили добычу? Или здесь замешана старая месть?

Фесталь не издал ни единого звука.

— Ну так вот, завтра ты пойдешь с нами. Мы постараемся подыскать для тебя подходящее место. Негодяй! — в сердцах закричал я.

— Вы хотите отправить его в Круглую долину? — тихо спросил Саор.

— Не тащить же эту образину в Манаус, где его все равно ожидает виселица…

Мы отнесли труп за перевал, опустили его в расщелину скалы, присыпали сверху камнями. Покончив с этим малоприятным делом, занялись мешками. Нам оставалось только охать от восхищения и одновременно проклинать мародеров. В мешках были великолепные запястья, браслеты, головные обручи, пояса, нагрудники, украшенные алмазами и другими драгоценными камнями, множество золотых статуэток, ритонов.

Ночевать мы решили здесь, под навесом скалы. Перед тем, как сесть за дневник, я внимательно осмотрел мулов, накормил пленника и связал его так, что он не мог даже шевельнуться. Оставлять на ночь для него охрану я счел излишней роскошью.

За эти дни мы так измучились, что дорожили каждой минутой отдыха. Все улеглись спать, а я вот занимаюсь дневником…

Еще один день кончился, а мы ни на шаг не приблизились к Жоану. Что делать? Ума не приложу…

Посещение Круглой долины, вернее сказать, Круга Забвения, пришлось временно отложить: без разрешения Макалуни доступ туда запрещен. Ингла предложил Грасильяму отправиться в подземный город локарийцев к верховному вождю, на что оба профессора сразу же согласились. Ленду (так звали знахаря) с охотниками отправили за Саором и Мейером. С ними пошел Аоро, чтобы передать Саору распоряжение Грасильяму слушаться Ленду.

Отряд не стал их дожидаться и, вытянувшись гуськом, двинулся в путь. Впереди шел Ингла с двумя молодыми охотниками. За ними следовали носильщики с саркофагом, затем — оба ученых с приставленной к ним свитой и остальные лакорийцы. Замыкал колонну мрачный Магара.

Неподалеку от храма отряд спустился в подземелье, вход в которое был хорошо скрыт густыми зарослями колючек. Путешествие по лабиринту пещер — обиталищу невероятного количества огромных летучих мышей, — длилось несколько часов. Выйдя на поверхность земли, отряд остановился. Охотники быстро нарезали тонких и прочных лиан, сплели нечто вроде носилок и усадили в них ученых: отряд готовился идти по воздушным тропам.

Поднявшись на воздух, лакорийцы взяли такой спринтерский темп, что путешествие напоминало ученым цирковое представление. Носильщики, казалось, не чувствовали тяжести, которую они несли, и скользили по зыбким лианам, словно по паркету.

Временами они совершали такие головокружительные прыжки, что у ученых заходилось сердце.

Вечером отряд догнала группа Ленды с Саором и Мейером на носилках. Аоро же лакорийцы принесли на плечах, связанным по рукам и ногам. Оказывается, перед отправлением в путь Аоро запротестовал против того, чтобы его несли. Ленда не стал вступать с ним в споры, а внезапно схватил Аоро в охапку и с помощью двух охотников связал и взвалил себе на плечи. Это было проделано с таким добродушием, что все рассмеялись. На дневном привале Ленда все же развязал путы Аоро и на остальном отрезке пути шел с ним рядом, обучая технике хождения по лианам, поддерживая, когда Аоро угрожало падение.

Утром следующего дня отряд прошел еще несколько часов. Джунгли становились все реже и реже и, наконец, путешественникам открылась щебенистая возвышенность, поросшая низким кустарником. Позади, внизу, расстилался зеленый океан. Впереди, за хаотическими нагромождениями огромных камней, четко вырисовывалась гора, похожая на Фудзи.

У нагромождения камней отряд разделился. Ингла, носильщики с саркофагом и часть охотников скрылись между камней. Участники экспедиции и группа охотников с Магарой остались ждать. Через полчаса появился Ленда и повел их за собой по лабиринту ко входу в широкий туннель. Своды и стены туннеля были облицованы белым камнем. В нишах стояли скульптурные изображения странных существ, вроде тех, что воздвигнуты по краям поляны перед могилой Таме-Тунга.

Путешественники миновали обширный и высокий зал, посреди которого уже стоял на пьедестале золотой саркофаг с останками Таме-Тунга, и попали в соседний, круглый, еще более высокий и просторный подземный зал.

Как и в храме-усыпальнице, здесь вдоль стен стояли золотые драконы, пылали ярким пламенем золотые светильники на витых ножках. Выпуклое изображение цветка монстеры против входа на стене переливалось огнями алмазов. Под ним находилось небольшое возвышение из полированного, инкрустированного золотом дерева. На одной из широких скамей, покрытых шкурами ягуаров, сидел высокий, очень худой и очень старый лакориец.

Его одежду составляли лишь короткие кожаные штаны. На груди четко вырисовывалась татуировка — красное изображение созвездия Плеяд, а выше правого локтя, как и у всех, — цветка монстеры. На руках, у предплечий, были надеты браслеты из синего бисера. Прямые седые волосы, подстриженные под скобку, перехватывал широкий ремень с большим ярко-оранжевым пером и крупным голубым алмазом.

Это был верховный вождь Макалуни.

Магара и охотники при входе в круглый зал припали на одно колено, склонили головы, потом расступились и подвели пришельцев к возвышению. Оба ученых, Сергей и Аоро, поддерживавшие Руи Мейера под руки, почтительно поклонились вождю, внимательно разглядывавшему их своими горящими глазами.

Верховный вождь взмахнул рукой. Зал опустел. Остались лишь Макалуни, Ингла, Магара да пятеро пришельцев. Макалуни жестом пригласил их садиться, снова внимательно поглядел каждому глаза.

— Младший вождь племени, — заговорил он, — мой нареченный сын Ингла сказал, что вы посланы Лакастрой, моим старшим сыном. Лакастра ушел к вам, в землю желтоголовых, чтобы отыскать похищенную мурию. Прошло много лун, а от Лакастры не было вестей…

— Прости, великий вождь, что я прерываю твою речь, — почтительно склоняясь, сказал Грасильяму, — но пусть твое сердце успокоится. Мурия найдена. Вот она! — Грасильяму вытащил из кармана пропавшую мурию и подал ее Макалуни.

Глаза Макалуни радостно засветились. Он с достоинством наклонил голову, взял мурию, передал ее Ингле.

— Лакастра узнал, что желтоголовые готовят ограбление могилы Таме-Тунга, — продолжал вождь. — Болезнь не позволила ему прийти сюда. Он послал вас. Значит, так было надо. Значит, иначе он не мог поступить. Мы избегаем встреч с желтоголовыми: они приносят несчастье моему народу. Но вам мы рады. Вы можете быть у нас сколько хотите. Вздумаете возвращаться — проводим, дадим охрану. Но поклянитесь грудью матери, вскормившей вас, что никогда не приведете сюда своих собратьев…

Великий вождь умолк, обвел всех горящим взглядом, и каждый, на кого он смотрел, наклонял голову, как бы принося клятву.

— Мы верим вам. Встречая вас, друзей и посланцев Лакастры, как братьев, как с братьями будем и откровенны. — В голосе Макалуни зазвучали гневные нотки. — С вами здесь человек, посягнувший на нашу святыню. Сейчас он немощен, слаб. Мой знахарь вылечит, и завтра его отведут в Круг Забвения. Его место там! С вами и краснокожий юноша. Я знаю, он ловок, смел, горд. Мой приемный сын Ингла не собирался лишать его памяти, просил подождать в Круге Забвения пять дней, чтобы потом вывести его на волю. Индейский юноша не стал ждать и бежал из Круга Забвения. Мы уважаем его храбрость, но он достоин смерти. Никто, кроме лакори, не должен знать выхода из Круга. Таков закон моего племени. Если юноша хочет, мы оставим ему жизнь, но усыпим его память. — Лицо вождя посуровело, гневная складка на лбу прорезалась еще глубже. — Пусть желтоголовые братья не думают, что мы осуждаем лишь поступки пришельцев. Именем величайшего из великих вождей Таме-Тунга я заявляю: лакори наказывают и своих детей, если они провинились перед народом. Мой второй родной сын Магара нарушил долг воина, не выполнил приказа старшего над ним вождя Инглы. По вине Магары желтоголовые осквернили святыню лакори. Магара достоин смерти! Жизнь человека — великое благо, дарованное небом. Она священна, ибо человек рожден для добра. Но человек, нарушивший закон, угрожает счастью народа, он должен лишиться великого блага.

Так говорит мне разум. Так будет!

Макалуни умолк. Воцарилось молчание.

Руи Мейер, после предательского удара в спину и вовсе растерявший остатки былого мужества, побледнел, глаза его испуганно расширились. Иначе воспринял приговор Аоро. Он сжался, как пружина, готовый защищать свою жизнь. Грасильяму, заметивший их состояние, выразительно взглянул на Гароди, сидевшего между Мейером и Аоро. Гароди понял этот взгляд, положил руки им на плечи, шепнул:

— Спокойно!

И тут заговорил профессор Грасильяму:

— Великий вождь! Да, мы пришли к вам по зову Лакастры, как братья, как друзья лакори. Позволь же мне от себя и от имени моих спутников — мудрого учителя, знатока многих индейских наречий Элиаса Гароди и сына могучего храброго народа, освободившего землю от чумы, имя которой — фашизм, — высказать все, что думаем.

Слушай! Желтоголовые, осквернившие вашу святыню, — наши враги. Они недостойны называться людьми. Они хуже хищных зверей. И если б мы с ними встретились, мы должны были их убить, иначе они убили бы нас. К счастью, большинство их обезврежено вами, находится в Круге Забвения. Это заслуженная кара. Но среди них оказались невиновные — чернокожие и индейцы, тогда как в кощунстве и святотатстве виновны лишь желтоголовые. И хотя главные виновники ограбления и оскорбления святыни избежали вашей кары, они не остались безнаказанными: их покарало небо. Главари злодеев погибли от руки своих же сообщников. Остались двое. Один с изуродованной душой и лицом бежал. Наверно, он уже стал жертвой диких зверей и, таким образом, никому не угрожает. Другой из уцелевших — сидит перед тобой. Но и он за свое злодеяние расплатился собственной кровью.

Дальше. Ты осудил этого индейского юношу — изгнанника, мирного охотника, чистого сердцем сына джунглей. За что? Только за то, что он, не поняв намерения Инглы, бежал из Круга Забвения? Получается, что он провинился перед твоим народом только то, что спасал великое благо, дарованное ему небом, — свою жизнь. А разве ты, великий вождь, или вы, старейшины племени, поступили бы иначе? Неужели бы вы сидели сложа руки, смирись бы со своей участью? За что же наказываете вы смельчака? Зачем собираетесь лишить его памяти? Человек, лишенный прошлого, не может радоваться настоящему, думать и мечтать о будущем. Лишить его этого, значит, лишить жизни. А если закон приносит хоть одному человеку несчастье — такой закон жесток, он не нужен народу. Так говорит мой разум!..

Профессор глубоко вздохнул и с еще большей силой и пафосом одолжил свою речь.

Его густой, бархатистый бас раскатывался под сводами, казалось, переполнял зал.

— Слушай дальше, великий вождь! Да, твой сын Магара совершил тяжкое преступление перед своим народом. И у нас нарушение воинского долга считается изменой. И это справедливо. И все же я прошу тебя о помиловании, прошу, как брат и друг Лакастры, как брат и друг твоего народа. Оставь всем троим жизнь, оставь им прошлое, память. Дай возможность искупить свою вину, вот каким образом… По ту сторону долины Золотого Дракона ждет мой друг, которому я должен отправить нашу мурию. Из этой мурии честные люди всей земли, а их, поверь, больше, нежели злодеев, узнают о злодеяниях пришельцев против твоего народа. Честные люди вступятся за вас, чтобы никто никогда не посягал ни на землю, ни на богатства, ни на святыни других народов…

Твой сын Магара — храбрый воин. Он хорошо знает повадки чаков и ему не страшны встречи с ними. Так вот, я прошу тебя, великий вождь, послать Магару в долину Золотого Дракона, чтобы передать мурию моему другу. С Магарой пойдет он и он. — Грасильяму показал на Аоро и Руи Мейера. — Пусть они трое искупят свою вину перед твоим народом, и если возвратятся невредимыми, значит, так хотело небо…

Мой друг будет ждать еще семь дней. Им надо спешить… Что говорит твой разум?

Мэкалуни долго молчал, насупив брови, потом резким движением поднял голову, обвел всех взглядом, тихо ответил:

— Мой разум говорит: ты прав. Пусть будет по-твоему.

Элиас Гароди, все еще державший руки на плечах Аоро и Руи, почувствовал, как у них вздрогнули мускулы. Судя по улыбкам, появившимся на лицах присутствовавших, решение Макалуни обрадовало всех. Посветлело даже мрачное лицо Магары.

Тут же началось нечто вроде военного совета по проведению операции. Грасильяму нарисовал карту, объяснил, как и где отыскать Жоана. Чтобы выиграть время и сберечь силы уходивших, Макалуни распорядился послать с ними нескольких самых сильных охотников и быстрых ходоков. Они донесут Магару, Аоро и Руи до входа в долину Золотого Дракона, помогут изготовить из коры легкую пирогу, если понадобится, проводят дальше и будут ждать их возвращения.

Магара получил строгий наказ без крайней необходимости не связываться с чаками.

Руи и Аоро запаслись патронами. Магара от огнестрельного оружия отказался: он взял с собой обычное охотничье вооружение — копье, дротики, духовое ружье с запасом ядовитых шариков.

Меньше чем через час все было готово, и отряд Магары отправился в путь. Ленда дал Руи выпить жбан какой-то дурно пахнущей жидкости, сделал укол пером в плечо, отчего раненый почувствовал прилив сил.

Аоро с достоинством попрощался с учеными, с Макалуни, потом чуть коснулся плеча Саора, что заменяло ему крепкое мужское рукопожатие, и отошел в сторону, ожидая сигнала к выступлению. На его груди висела сумка, в которой лежал пакет с дневниками профессора Грасильяму. В правом верхнем углу пакета было наклеено перо цапли. Это означало: лететь как птице…

Да, веселый старичок-шансонье оказался действительно Луи Пэйном из Института Франции. Грасильяму и Гароди поразились жизнерадостности своего французского коллеги. Пэйн же нисколько не удивился их появлению. Он не спеша слез с гамака, в котором кейфовал, пригладил бороду, одернул полы куртки.

— Луи Пэйн из Парижа, — с достоинством отрекомендовался Луи. — С кем имею честь?..

Ученые назвали свои фамилии, познакомили с Сергеем. Пэйн дружески пожал им руки.

С Инглой он поздоровался по-лакорийски — подняв правую руку с раскрытой в виде цветка монстеры ладонью.

Луи Пэйн пригласил гостей сесть на циновку, пододвинул корзину с сочными плодами. Когда гости расселись, он вежливо, чуть-чуть иронически спросил:

— Чем обязан наш райский уголок dolce far niente вашему посещению, мсье?

— Мы искали лакорийцев и вот нашли вас, сеньор Пэйн, — столь же учтиво ответил Грасильяму. — Это большая удача!

— Вы думаете? Хотя смотря для кого. Ну что ж, очень благодарен вам, мсье, за внимание к моей особе, только не понимаю, зачем я вам понадобился?

— Как зачем? — удивился профессор Гароди. — Ну, хотя бы для того, чтобы помочь вам возвратиться в цивилизованный мир.

— А вы уверены, что я этого желаю? Так вот, мсье, чтобы не было потом недомолвок, знайте: отсюда я никуда уходить не собираюсь. Это заявляю вам я, Луи Пэйн, ci-devant сотрудник Института Франции; заявляю, находясь в здравом уме и трезвой памяти. Пусть ваша хваленая цивилизация провалится в тартарары! Я по горло сыт ею! Здесь я живу безмятежной жизнью, не думая ни о чем, восхищаясь чарующей красотой природы, любуясь красочным оперением волшебных птиц, пылающими закатами и восходами. Я здесь счастлив, понимаете, счастлив! И вокруг меня живут такие же счастливые люди. Пусть они насильно отрешены от своего прошлого, но это-то и делает их счастливыми. Вражда, гнев, месть, злоба — все это у них осталось где-то там, позади, за гранью сознания. Я им пою песенки парижских бульвардье и этим доставляю радость. И, поверьте, тихая радость этих умиротворенных людей, черт побери, мне дороже оваций, какими бывало награждали меня восторженные психопатки в Сорбонне.

— По-моему, вы кокетничаете своим упрощенчеством, — резко оборвал Грасильяму, — что за странные рассуждения? Вы, прежде всего, ученый, сеньор Пэйн. А знания, опыт, ум ученого — достояние общества, а не только одного их обладателя. Это понимают даже лакорийцы, оставив вам память. Неужели ради спокойного, чисто животного существования в этом, предположим, эдеме, — Грасильяму обвел вокруг рукой, — вы забыли о совести, о долге ученого, о присяге, которую приносили, получая ученую степень, — нести знания людям, человечеству. Ну, бог с ним, с человечеством! Вы хоть что-нибудь сделали полезного для племени, приютившего вас? Лакорийцы обеспечили вам пребывание в нирване, не потребовав ничего взамен.

Они нуждаются в вашей помощи, а вы предпочитаете сидеть сложа руки, лицезреть свой собственный пуп и распевать шансонетки. Разве это достойно ученого?

— Дорогой профессор! Меня умиляет ваша искренность, хотя, право, не знаю, чем заслужил ее, так же как и не знаю, кто дал вам право обсуждать мои действия? Ну, что ж, я тоже буду с вами откровенен. Вы, мсье, напрасно напоминаете мне о долге. Запомните раз навсегда: я никому ничего не должен! За попытку приоткрыть завесу неизведанного я расплатился годами странствий, чуть ли не по всем широтам и долготам земного шара, сотнями бессонных ночей, проведенных за письменным столом, неисчислимым количеством бесцельно растраченных часов на дремоту на разных конгрессах, совещаниях, заседаниях, на топтание на всевозможных завтраках, файф-о'клоках, раутах, суаре. Так что мы квиты с человечеством, мсье!

Да, вы еще изволили что-то сказать о науке? Ха-ха! Да, все тома моих трудов, что пылятся на библиотечных полках, не стоят зрелища вон тех порхающих колибри.

Поглядите, какая божественная игра красок! Что может сравниться с ней?.. Вы упомянули и о совести ученого. А задумывались ли вы над тем, что такое совесть?

Слабое утешение для слабых характеров и обременительный груз для сильных — вот что такое совесть, мсье! Я знал некогда одного ученого — Рэли Римера. Посмотрели бы вы, как он разделался со своими друзьями и соотечественниками полковником Фостером и его сыном…

— Постойте, постойте, коллега! О чем вы говорите? Вы знали Римера и Фостера? — вскочил Гароди.

— Успокойся, старина, француз просто свихнулся, — шепнул Грасильяму, но Пэйн услышал его реплику.

— Нет, mon cher ami, я не свихнулся, как изволили вы выразиться. Я видел Фостера, его сына и Римера так же ясно, как вижу сейчас вас. Хотя прошло уже, пожалуй, более двадцати лет, но встречу с ними я помню, точно это было вчера…

Хотите знать, как это было?

Сеньор Эстебано Ногейро, по натуре очень скромный человек, постеснялся садиться в кресло директора музея, должность которого он занимал на время отсутствия профессора Гароди. Сеньор Ногейро предпочитал усаживаться за журнальным столиком в глубоком кожаном кресле для посетителей.

Прошло две недели, как Жоан появился в Рио, похудевший, загоревший, возмужавший, и менее недели со дня выхода очередной книжки журнала «Проблемы. Гипотезы.

Открытия», в которой были опубликованы записки профессора Грасильяму. Как и следовало ожидать, записки эти вызвали ожесточенную полемику в печати. И вот сейчас сеньор Ногейро и Жоан, сидевший за директорским письменным столом, занимались разбором и обсуждением газетных и журнальных статей, заметок, откликов, сообщений телеграфных агентств, присланных в музей из БДИ (Бюро деловой информации). Жоан брал их по порядку и читал вслух:

«Экспедиция профессора Эваристо Грасильяму — одна из удивительнейших за последнее столетие. Научный мир ахнет от восторга, когда экспедиция обнародует свои труды…»

— Как вам это нравится, сеньор Эстебано?

— Это чьи же слова, Жоан? — высунулся из кресла сеньор Ногейро.

— Трудно даже поверить. Ректор университета в Сан-Паулу доктор Томас де Оливейра. Хотя он с Грасильяму не особенно дружил, но все же нашел доброе слово… Смотрим дальше:

«Остается загадкой, каким образом в экспедиции нашего почтенного ученого вдруг оказался русский коммунист? Несомненно, это доказательство того, что профессор Грасильяму разделяет коммунистические взгляды…»

— Ну-ну! Это из того же Сан-Паулу пишет газета «Эстаду ди Сен-Паулу»… Дальше!

Вот тоже выпад:

«Странные отрывки из дневника Эваристо Грасильяму, опубликованные в таком почтенном журнале, как «ПГО», ни в коем случае нельзя рассматривать как научное открытие. Это — бред сумасшедшего. Приходится удивляться нетребовательности редактора-издателя почтенного журнала доктора Матуфора Плиса, напечатавшего этот вздор. Напрашивается вопрос: зачем? Зачем редактору понадобилось писать предисловие к этому фантастическому бреду и в хвалебных тонах вспоминать заслуги русского натуралиста Григория Лангсдорфа? Уж не ради ли того, чтоб исподволь прививать симпатии читателей к русским, коль уж запрещена открытая прокоммунистическая пропаганда? Уж не продался ли доктор Матуфора Плис агентам Коминтерна?»

— Крест господень! Это кто ж так пишет? — испуганно пролепетал сеньор Ногейро.

— Не догадываетесь? Ну, кто же, как не журнал «О крузейро»! Впрочем, от него другого не жди. Не волнуйтесь, сеньор Эстебано, пока это только цветочки, нечто вроде пристрелочного выстрела в артиллерии. А вот и пулеметные очереди телеграфного агентства «Ас пресс»:

«Я не верю запискам Грасильяму. Они не что иное, как мистификация!»

Это из выступления по радио профессора Алвиса. Или вот еще камень в нашу сторону:

«Куда исчез профессор Грасильяму со своими сообщниками? Правительство должно послать в джунгли вооруженный отряд, чтобы отыскать и предать их суду, а также очистить нашу землю от людоедов — белых индейцев!»

— Это из выступления на митинге в Белу-Оризонти некоего демократа… Сеньор Эстебано, вам не надоело, слушать эту чушь?

— Нет, нет, дорогой Жоан, читайте, читайте! Мы должны знать общественное мнение об экспедиции профессора Грасильяму и нашего дорогого шефа профессора Гароди.

— Полноте, сеньор Эстебано! Да разве это общественное мнение? Это организованная травля со стороны определенных лиц. Кого — не знаю. Упоминание о необходимости посылки в верховья притоков Амазонки вооруженных отрядов преследует цели, от экспедиции очень и очень далекие. Я насмотрелся, наслышался, знаю, что творится под зеленым покровом гилеев…

Ногейро оглянулся на дверь, не слушает ли кто его, и сказал шепотом:

— Да, Жоан, вы, пожалуй, правы. После закрытия газет «А классе оперария» и «Трибуна популар» вряд ли где-нибудь прочтешь теперь правду…

Но Жоан, увлеченный чтением какого-то журнала, не слушал.

— Постойте, постойте, сеньор Эстебано. Вот что-то интересное! Слушайте!

«Нападки на редактора-издателя журнала «ПГО» сеньора Матуфора Плиса общественность нашей страны должна рассматривать как акт величайшей несправедливости. Где же тогда свободы, дарованные нашей конституцией?

Почтенного человека, известного ученого облыжно обвиняют в связях с Москвой только за то, что он предоставил страницы своего журнала для опубликования записок другого ученого. Может, эти нападки из-за того, что профессор Грасильяму упоминает о присутствии в его экспедиции какого-то русского парня?

Во-первых, какое значение имеет национальность человека, если он приносит пользу нашей науке, и, во-вторых, откуда известно, что этот русский парень по имени Саор — коммунист? Разве все русские должны быть обязательно коммунистами? Но даже не в этом дело. Главное в другом.

Вся эта кампания в печати — доказательство того, что диктатура президента Дутра душит наши свободы, завоеванные народом. Реакция вновь подняла голову и использует каждый повод для того, чтобы усилить гонения на силы прогресса, на демократию, на коммунистов. Будем же бдительны! Крепче ряды!»

— Это из передовой статьи газеты «О мунду». А вы говорите, не найти правды.

Неужели вы можете думать, что если опутать прекрасный сад колючей проволокой, то небесные светила померкнут? Нет, нет, сеньор Эстебано, правду не задушить! Если не ошибаюсь, после закона от седьмого мая так открыто еще не писалось. Или пока я был в джунглях, здесь что-нибудь изменилось?

— Не знаю, Жоан, не знаю, — беспокойно заерзал в кресле сеньор Ногейро. — Я же очень далек от политики…

— То-то вы сожалеете об утраченной правде, — усмехнулся Жоан. — В том-то, наверно, и беда, что все мы стараемся быть подальше от политики, а от нее не уйти.

На несколько минут в кабинете воцарилось молчание. Сеньор Ногейро занялся разбором каких-то бумаг, а Жоан погрузился в чтение газеты «Курьер Сантарена».

— Саор вернулся! — вдруг вскочил он, потрясая газетой. — Но, черт побери, эта грязная газетенка пытается втянуть его в новую историю!

Сеньор Ногейро, которому передалось волнение Жоана, долго хлопал себя по карманам, разыскивая очки, только что бывшие у него на носу и почему-то оказавшиеся под бумагами, протер их большими пальцами и взял газету.

Ниже помещалось следующее сообщение, набранное крупным шрифтом:

«Как мы уже сообщали, вчера утром во время воскресной мессы в храме святого Себастьяна было совершено убийство. Зять префекта муниципалитета, честный коммерсант, примерный католик и семьянин Марио Монтейра был убит ножом в спину.

Убийца задержан. Он назвался Фесталем Фалькони, уроженцем Сантарена.

Сегодня утром, когда убийцу вели по двору тюрьмы к полицейской машине, он упал замертво. Вскрытие показало, что смерть произошла моментально от сильнодействующего яда. Ведется следствие. Его ведет знаменитый детектив — инспектор Педру Маттиас. Он считает, что Фалькони отравлен русским коммунистом Гратшофым, накануне появившимся в городе».

Справа от этого сообщения были заверстаны три, одна над другой, фотографии. На верхней была изображена чета Монтейро, прогуливавшаяся под руку по набережной с видом преуспевающих и довольных жизнью людей из общества; оба стандартно-лощеные: он с усиками и бачками на маловыразительном нагловатом лице, она — с лицом увядающей красавицы с рекламы модного парикмахера.

Рядом с этой, по виду счастливой, улыбающейся парой, особенно страшен был оскал изуродованного, будто кричащего лица мертвого Фесталя.

Еще ниже была фотография Сергея Грачева. Несмотря на старания ретушера придать лицу Сергея зверское выражение, на читателя смотрело открытое русское лицо с добрыми глазами.

Четвертое фото — портрет самодовольного, надутого спесью инспектора Педру Маттиаса, — находилось рядом с интервью, которое он дал корреспонденту «Курьер Сантарена». Оно, это интервью, настолько интересно, что приводим его полностью:

«Убийство Марио Монтейра — сотое убийство в нашем городе за первые три месяца текущего года, которыми я занимался, — сказал вашему корреспонденту инспектор полиции Педру Маттиас. — Поверьте мне, старой полицейской ищейке. Это, так сказать, мое юбилейное дело выходит за рамки обычного убийства Убийца — Фесталь Фалькони, как назвал он себя, и у меня нет оснований опровергать это, — очень ловко, просто виртуозно метнул с хоров большой нож-наваху через весь храм и пронзил молящегося Марио Монтейра. Это, как установило следствие, произошло в тот самый момент, когда на наш город обрушился сильный шквал, причинивший на реке немало бед.

В суматохе, поднявшейся в храме, убийца легко мог бы скрыться, но он дождался моего прибытия на паперти храма и при моем приближении протянул вперед обе руки.

Случай, я сказал бы, из ряда вон выходящий. Обычно, прежде чем надеть наручники, мне приходится израсходовать две-три обоймы, а тут такая, я сказал бы, любезность со стороны преступника.

— Я — старая полицейская ищейка, — повторил инспектор Маттиас, — знаю, что такую любезность преступник оказывает полиции, когда он приперт к стене или же когда ему угрожает опасность быть линчеванным толпой. Но куда там! Все молящиеся при виде физиономии убийцы разбежались из храма. Значит, смекнул я, заметив, как Фалькони спокойно покуривает на паперти, надо ждать чего-то необычного. Так и случилось.

На допросе Фалькони держался спокойно, как и во время свиданий со знакомыми, по его словам, гражданами Сантарена, которых я пригласил для опознания личности преступника. Но никто из приглашенных его не опознал. И все же мое чутье, чутье старой полицейской ищейки, подсказывало, что он не лжет: он из Сантарена. Это подтвердилось во время свидания Фалькони со вдовой убитого.

То, что произошло на моих глазах, дает повод думать — здесь замешана какая-то любовная история. Возможно, Фалькони ревновал сеньору Симину к ее законному мужу. Такое бывает в жизни. В общем, когда она вошла и взглянула на убийцу мужа, то тут же закрыла лицо руками и, не выслушав даже моего вопроса, знает ли она преступника, воскликнула:

— Нет, нет, это не он!

Тогда Фалькони повалился к ее ногам.

— Симина! — закричал он так, что, наверно, было слышно в порту. — Ты не узнаешь меня? Это же я, я, твой Фесталь!

Но сеньора повернулась и в испуге выбежала из камеры.

Я понимаю сеньору: более безобразной и отвратительной физиономии, чем у Фалькони, думается, я не встречу и в аду, если туда попаду. Он был еще более страшен, даже жалок, когда тут же упал, стал рыдать и биться головой о пол с криками: «Симина, Симина, вернись!» Нам пришлось его связать и дать сильную дозу снотворного.

Сегодня рано утром меня разбудил телефон. Звонили из тюрьмы, просили немедленно приехать: меня срочно требовал Фалькони. Пришлось ехать — такова служба!

— Инспектор Маттиас, я знаю, что меня ожидает, — сказал Фалькони, не поздоровавшись. — Но я плюю и на виселицу и на ваше правосудие! Я подсуден только сам себе и никому больше! Но я в ваших руках, и прежде чем вы вздернете меня на веревку, должен обделать одно дельце. Слушайте, инспектор Маттиас, что я вам сейчас скажу, и если вы не круглый дурак, то можете стать богатейшим человеком Бразилии…

Все девяносто девять убийц, дела которых прошли через мои руки в этом году, а также и тысячи других за тридцать лет работы в полиции, именно и начинали сокровенный разговор со мной с подобных речей. Поэтому я резонно заметил Фалькони, что пытаться меня подкупить — дело безнадежное, я — верный слуга отечества, и не следовало подымать меня с постели чуть свет.

— Ну, так и останетесь куском идиота, — спокойно сказал Фалькони. — Вы послушайте хорошенько, что я вам предлагаю, а тогда дадите ответ. Сейчас вы отпускаете меня на свободу. Причину придумывайте сами. Затем вы берете отпуск на четыре месяца, добываете толику денег, подбираете себе в компанию верных парней, и мы отправляемся с вами к верховьям одного из притоков Шингу. Там я проведу вас по известному мне пути к могиле индейского вождя Таме-Тунга, где хранится богатейший клад. Только не забыть захватить автогенный аппарат, чтобы разрезать глыбы золота…

— А ослиного дерьма на лопате брать не надо? — съехидничал я, давая понять, что меня баснями не купить, но Фалькони, наверно, и не слышал.

— Этого клада — груды золота алмазов, всяких камней, — говорил он, — хватит не только для того, чтобы купить вас, инспектор, с вашей хваленой совестью, но и всех полицейских мира, всех рангов, от простых регулировщиков до полицей-президентов и министров внутренних дел в придачу. Мы забираем из этого клада столько, сколько сможем унести, и возвращаемся в тысячу раз более богатыми, нежели семейства Рокфеллеров, Ротшильдов и других архимиллионеров, вместе взятых. Вы мне выделяете толику добычи, ориентировочно, скажем, одну десятую, а то и того меньше, мне хватит, и я куплю, инспектор, понимаете, куплю душу и тело женщины, которая отказалась вчера признать меня. Я рассыплю перед ней мешок алмазов, и она не устоит, бросится к моим ногам, станет лобзать мои сандалии. Как большую милость, я позволю ей поцеловать мое изуродованное лицо. И это будет моей местью, инспектор. После можете вздергивать меня к поднебесью. Я умру, зная, что отмщен…

— Я — старая полицейская ищейка, — продолжал инспектор Маттиас, — всякого наслышался и навидался, но при этих словах Фалькони, признаюсь, у меня по коже пробежали мурашки. Небось, он здорово втюрился в сеньору Симину, и мне стало жалко парня. Но я выполнил свой долг: отверг предложение преступника.

Тогда, видимо, чтобы привлечь внимание кого-либо из высших чинов полиции — Фалькони не был уверен, что я передам начальству разговор с ним, — он в то же утро дал интервью корреспонденту местной вечерней газеты. В этом интервью, вы можете убедиться сами, он умолчал о любовной истории, но очень прозрачно намекал, что готов купить свою свободу за индейский клад. Интервью так и было озаглавлено: «Убийца Монтейра предлагает горы золота и алмазов за четыре месяца свободы!» А через два часа после выхода газеты Фалькони не стало. Я направлялся с ним по тюремному двору к полицейской машине, чтобы вести его к префекту, встречи с которым он добивался, и вдруг в двух шагах от машины он упал с искаженным лицом и тут же испустил дух.

Медицинское обследование показало, что смерть наступила от сильнодействующего яда, проникшего в кровь через укол на шее. Укол сделан с помощью отравленного шарика, — он был найден у трупа — выпущенного из духового ружья. Выстрел произведен с баобаба, который стоит в саду, примыкающему к стене тюрьмы. Убийца пока не найден, но чутье старой полицейской ищейки меня не обманывает: в этом деле замешан русский коммунист Гратшоф. Он только накануне появился в Сантарене.

Есть основания предполагать, что он заброшен к нам на одной из тех таинственных «летающих тарелочек», какие Москва запускает над нашими континентами. Сейчас Гратшоф укрывается в доме консула Чехословакии Карела Грдлички, который заявил протест против допроса своего подопечного. Это еще одно доказательство виновности Гратшофа. Тот, кто ни в чем не виновен, не станет прятаться от правосудия.

Грош мне цена, если я, старая полицейская ищейка, не выужу Гратшофа на скамью подсудимых за двойное убийство! Мое испытанное чутье подсказывает, что сеньора Марио Монтейра Фалькони убил по указке Гратшофа. Затем, когда убийца сделал свое черное дело, Гратшоф уничтожил и его. Ясно, как апельсин. Как видите, мне придется теперь бить из двух стволов, дуплетом, то есть вести сразу два дела — сотое, юбилейное, и сто первое…

Завершая беседу, бравый инспектор Педру Маттиас, этот неподкупный рыцарь правопорядка, заверил вашего корреспондента, что несмотря на козни коммунистов, убийцы будут найдены и правосудие восторжествует! Пожелаем же ему успеха!»

Полет из Рио-де-Жанейро, с ночевкой в одном из промежуточных авиапортов, занял восемнадцать часов. Жоан прилетел в Сантарен только после обеда. В аэропорту его уже ожидала машина с трехцветным чехословацким флажком. Это приехал за ним врач Карел Грдличка, по совместительству выполнявший в Сантарене обязанности вице-консула. Он сказал, что временно приютил у себя Сергея, обратившегося к нему с просьбой о предоставлении убежища. Сергея чуть не захватила полиция по вздорному обвинению в убийстве. К счастью, ему удалось скрыться и добраться до консульского дома. Карел Грдличка запросил свое посольство и получил распоряжение отправить Сергея на родину на польском судне «Гдыня», которое ожидается здесь со дня на день.

Жоан на скорую руку принял в отеле ванну, переоделся и через полчаса уже переступал порог гостеприимного дома чехословацких друзей Сергея.

Консульство помещалось в лучшей части города, на широкой тенистой авениде, ведущей к Алдею — индейскому пригороду, возникшему на месте старой деревни.

Просторный одноэтажный дом большой открытой верандой, увитой хмелем и диким виноградом, — дарами далекой родины хозяев дома — стоял, окруженный цветниками, в глубине заботливо ухоженного фруктового сада.

С веранды открывался чудесный вид на песчаный кипенно-белый пляж с яркими пятнами купальных кабинок и оградительных буев, на темно-зеленую ширь Топажоса, впадающего в Амазонку. Слева, у места слияния рек, на небольшой возвышенности, виднелись красные стены старинного форта, ныне превращенного в тюрьму, и густо-зеленые купы могучих баобабов, примыкающих к тюремной стене.

Справа, в миле вверх по реке, раскинулся обширный порт — достопримечательность Сантарена — с его плавучими пирсами, подъемными кранами, пакгаузами, служебными и жилыми постройками плотах. Амазонка коварна, иногда уровень ее внезапно, за какие-нибудь считанные минуты, поднимается на несколько метров. Сюда, за четыреста миль от Атлантического океана, да и дальше вверх течению, приходит множество судов различных типов, водоизмещения, флагов.

От веранды консульский сад полого спускался к реке, к плавучей пристани-купальне, стоявшей на привязи у высокого створа.

Ночь давно уже укрыла дали, зажгла огни на городских улицах, домах, в порту, а друзья все продолжали сидеть на веранде за чашкой остывшего кофе, рассказывая друг другу обо всем, что произошло после их разлуки. Любезные хозяева, отдав дань национальному гостеприимству, накормили проголодавшегося в дороге Жоана шпикачками и всевозможными другими яствами чешской кухни, а потом деликатно удалились, предоставив друзьям возможность говорить по душам. Все это время Жоана интересовало, кто и как доставил ему пакет с дневниками профессора Грасильяму и почему он окровавлен? Это первое, о чем он спросил. И Сергей рассказал насыщенную трагизмом повесть о том, как Магара, Аоро и Руи искупили свою вину перед племенем лакори.

Отель «Отдых капитанов» оказался не чем иным, как обычным бордингхаузом — гостиницей для безработных моряков. Он помещался в старом дебаркадере, стоявшем на приколе в дальнем углу порта. К нему-то и пристала гайола наших знакомцев.

Хозяин бордингхауза Мануэль Контрерос, отставной боцман с физиономией остепенившегося пирата, стоял за стойкой тесного бара, устроенного в переднем помещении дебаркадера. Из этого салуна, заставленного несколькими столиками, двери вели в спальни обитателей гостиницы. Мануэль подозрительно исподлобья на Руи, на его культю, потом поочередно ощупал всех глазами.

— Комнату? Я даю приют честным морякам, а не лесным бродягам, — буркнул он.

— С каких это пор, боцман, наш общий друг Мартино стал моряком? — тихо сказал Руи, перегибаясь через стойку.

— Держись, дружок, от меня подальше, не наклоняйся, а то у меня иногда кулак, не пойму отчего, сам выскакивает. Никакого Мартино я не знаю. Иди справляйся у инспектора полиции сеньора Педру Маттиаса.

— Обязательно воспользуюсь вашим мудрым советом, сеньор боцман, но бесчеловечно оставлять истекающего кровью товарища, когда он нуждается в медицинской помощи, — громко, чтобы слышали сидевшие в салуне гости, сказал Руи и уже тише добавил:

— Мы ищем Мартино, чтобы передать ему привет от папаши и крестных. Кстати, где отыскать Одноглазого Чарли? Намечается небольшой заказик от папаши Мартино. Понятно?

— Ну, если истекает кровью, то нате ключ, волоките его в ту комнату. Я сейчас принесу белье, — уже миролюбивей громко ответил Мануэль.

Обстановка тесной комнатки состояла из трех двухъярусных коек, скамеек-рундучков и стола посредине. Широкое и высотой чутъ ли не во всю стену окно выходило на реку.

— Ребята, снимите с меня эти вонючие тряпки, — взмолился Сергей.

— Потерпи, Саор. Сейчас отдышишься, — успокоил Отега, освобождая Сергея от тряпок.

— Выходит, кровотечение кончилось, так, что ль? — спокойно Мануэль, входя в комнату со стопкой белья и одеял. — А теперь ты, культяпый, быстро выкладывай, что у тебя за душой!

Руи повторил, что их прислали Макалуни и Грасильяму, чтобы передать Мартино ряд инструкций, и попросил помочь переправить Сергея к чехословацкому консулу.

— Ладно! Ждите! — открыв дверь в салун, крикнул он с порога. — Жратву сейчас принесу, только денежки вперед! На кредит не надейтесь!

Через несколько минут Мануэль снова вошел с подносом, на котором стояла бутылка кашасы, стаканы, тарелки с жареной рыбой, накрытые полотенцем. Поставив поднос на стол, он вдруг сорвал полотенце, схватил с подноса кольт и направил его на Руи. В тот же миг в окне появилась еще чья-то фигура с автоматом.

— Ни с места! Руки вверх! — тихо проговорил Мануэль.

— Я, боцман, гимнастикой обычно занимаюсь по утрам, — спокойно сказал Руи, подымая руки. Все последовали его примеру.

— Руи, погляди, дружище, в окошко. Не узнаешь? — спросил Лоренцо.

— Ба! Никак Мартино! Крест господень! Какая встреча! Оркестр — туш! Наследный принц собственной персоной, — раздались иронические реплики.

— Довольно болтать! Вы зачем явились сюда? — спросил Мартино, перешагнув через подоконник в комнату и не опуская автомата.

— Вознеся руки к небу, я обычно разговариваю с богом, а не со смертными сеньорами, — ответил Руи. — Убери-ка, Мартино, эти штучки, если хочешь получить письмецо от своего августейшего папаши и ученых старичков.

— Кстати, Мартино, — вставил Кано, — Агурто и Фаб приказали долго жить. Вели этому старому пирату поставить нам вместо кашасы пинту доброго американского виски, помянем грешников.

— Ладно, опускайте руки. Садитесь! Ты, Мануэль, иди в салун, чтоб никто сюда не заглядывал. Ну, кто у вас за главного? — спросил Мартино, усаживаясь на рундук.

— Вот этот русский парень. Его зовут Саор. Знакомьтесь, — ответил Руи. — Надо ему помочь выбраться отсюда на родину.

Сергей дал Мартино письмо Грасильяму. Тот не спеша прочел его, поднял голову, обвел всех взглядом:

— Простите, друзья. Не поверил вам…

— Давай, парень, без этих штучек! Ближе к делу!.. — оборвал его Руи.