В авторский сборник Эсфири Михайловны Эмден включены повести:
«Приключения маленького актера» — рис. Б. Калаушина
«Дом с волшебными окнами» — рис. Н. Радлова
«Школьный год Марина Петровой» — рис. Н. Калиты
1. Главный герой «Приключений маленького актера» (1958) — добрый и жизнерадостный игрушечный Петрушка — единственный друг девочки Саши. Но сидеть на одном месте не в его характере, он должен действовать, ему нужен театр, представления, публика: ведь Петрушка — прирождённый актёр…
2. «Дом с волшебными окнами» (1959) — увлекательная новогодняя сказка. В этой повести-сказке может случиться многое. В один тихий новогодний вечер вдруг откроется в комнату дверь, и вместе с облаком морозного пара войдёт Бабушка-кукла и позовёт тебя в Дом с волшебными окнами…
3. В повести «Школьный год Марины Петровой» (1956) мы встречаемся с весёлой, иногда беспечной и упрямой, но талантливой Мариной, ученицей музыкальной школы. В этой повести уже нет сказки. Но зато как увлекателен этот мир музыки, мир настоящего искусства!
Как часто бывает в детстве, что сказка, выдумка, весёлая фантазия вмешиваются в твою жизнь. В замороженном окне ты видишь волшебные леса, куда уходишь по ледяной дорожке. У тебя оживают игрушки, человеческим языком говорят животные, появляются предметы, которых вообще нет на свете, а какая-нибудь полинявшая кукла становится твоим другом.
Эсфирь Михайловна Эмден, автор этой книги, и как писатель, и как один из старейших редакторов много лет работала в детской литературе. Она создавала книги для детей и постоянно помогала добрым словом и советом многим и многим литераторам.
Талантливый писатель, человек необычайно одаренный, она знала дорогу в поэтический мир сказок и необычайных приключений, в волшебную страну живых и забытых игрушек, умела заглянуть в царство музыки, в сверкающее царство настоящего искусства…
Когда Саша Лопахина впервые появилась в книге «Приключения маленького актёра», ей жилось очень тяжело. Игрушечный Петрушка, добрый и вечно жизнерадостный, был её единственным другом, с которым она делила своё одиночество и свои печали. Но повести не было бы, если бы Петрушка так и остался навсегда у Саши в комнате. Сидеть на одном месте было не в его характере, он должен был действовать, ему нужен был театр, представления, публика: ведь Петрушка был прирождённый актёр!
И вот автор, чей голос, тихий и ласковый, ты всё время слышишь в книге, вводит тебя в широкую, разнообразную жизнь наших современников, людей, которые живут и работают рядом с нами, вокруг нас.
Тут мы встретим славных актёров Мусю и Олега, которые приехали с кукольным театром на новостройку. Мы отправимся вместе с кукольным театром в поле, в полевую бригаду, а потом попадём на ситцевый бал, где терпит неудачу нарядная бездельница, а трудолюбивая мастерица Машенька веселится до утра и где, надо сказать, чуть не погиб наш Петрушка…
Но, если Петрушка живёт и действует в реальном мире, то герои повести-сказки «Дом с волшебными окнами» Сережа и Таня попадают в чудесную, полную неожиданных встреч и волшебных событий сказочную страну.
В этой повести-сказке может случиться многое. В один тихий новогодний вечер вдруг откроется в комнату дверь, и вместе с облаком морозного пара войдёт Бабушка-кукла и позовёт тебя в Дом с волшебными окнами. Выйдя из своей комнаты, ты вдруг оказываешься в заснеженном лесу, где разговаривают деревья. Преодолев множество препятствий, попадаешь наконец в страну Игралочку…
Нежные, задумчивые стихи, звуки которых сопровождают сказку, придают ей особое очарование. Сказка эта уводит тебя в страну, которой нет на карте. Однако она научит тебя многому: и мужеству, и отваге, и умению достигать цели, когда цель эта благородна.
Но вот ты становишься старше, тебя уже интересуют дела твоих сверстников, школа, тебя волнуют мысли о том, что такое настоящая дружба, и о том, как должен человек вести себя в жизни.
В повести «Школьный год Марины Петровой» мы встречаемся с весёлой, немного беспечной, иногда упрямой, но всегда талантливой Мариной и идём с ней в школу. Но школа, в которой учится Марина, не совсем обыкновенная: кроме обычных занятий, там преподают ещё и музыку, кроме арифметики и географии, там изучают ещё и ноты, разучивают пьесы. В этой повести уже нет сказки. Но зато как увлекателен этот мир музыки, который раскрывается перед тобой, сколько нового узнаёшь ты!
Приходит в музыкальную школу маленький человек, первоклассник, с маленькой скрипкой-четвертушкой, а то и с восьмушкой. Он ещё ничего не знает, он считает, что скрипка со смычком «состоит из палки, палочки и вертелки». Марина давится от смеха, слыша это, но и сама она недавно была такою же. А теперь у неё уже большие заботы — этюды, пьесы, увертюры, концерты…
Сколько придётся поволноваться тебе, читатель, вместе с Мариной, сколько придётся и огорчаться и радоваться, пока скрипка наконец запоёт по-настоящему своим чудным голосом!
И, может быть, прочитав эту повесть, ты научишься ещё больше ценить музыку, научишься понимать, какого большого таланта, вдохновения и труда требует от человека настоящее, большое искусство, то искусство, которое так обогащает, украшает и облагораживает мир.
— Каталог на столе, — сказала Анна Петровна. — Выбери книгу и назови.
Но читательница всё ещё стояла у двери и молча теребила край своего школьного передника.
Анна Петровна подняла на лоб очки и взглянула на неё. Читательница была знакомая, она посещала библиотеку уже третий год и всегда аккуратно возвращала книги.
Правда, о прочитанных книгах она говорила мало. Это была очень тихая девочка. «Пожалуй, чересчур тихая, — подумала Анна Петровна. — Но хорошая читательница, очень хорошая…»
— Лопахина, — сказала Анна Петровна помягче, — что с тобой?
Девочка подняла голову и посмотрела на библиотекаршу. И тогда даже близорукая Анна Петровна увидела, что глаза у неё полны слёз.
— Ты потеряла книгу?
— Нет-нет, Анна Петровна, книжку я принесла, — торопливо сказала девочка и подошла к столу выдачи. — Но мне больше не нужно книг… Я больше не буду у вас брать книги.
— Почему же, дружочек? — тревожно спросила старая библиотекарша, выходя из-за своего стола. — В чём дело, Сашенька? — ещё ласковей спросила она и обняла девочку.
Саша прижалась к её плечу и хотела что-то сказать. Но в это время открылась дверь и впустила ещё трёх читателей. Это уж был народ совсем другого рода — горластый, вихрастый, неугомонный! В маленькой библиотеке сразу стало тесно и шумно.
— Новые путешествия есть? — спрашивал один. — На Южный полюс, в Антарктиду?
— Мне тайну рыжей собаки! — требовал другой.
— Как построить ракету на Луну? — допытывался третий.
И Анне Петровне пришлось отойти от Саши и заняться мальчиками. А когда она отпустила «Южный полюс», и «Рыжую собаку», и «Ракету на Луну» и оглянулась — Саши Лопахиной уже не было. А на столе лежала возвращённая ею книжка «Тимур и его команда». Анна Петровна машинально перелистала книгу и положила её в стопку для разбора.
На Сашиной карточке не числилось больше ни одной книги.
Почему же она не взяла ничего? И почему плакала? С девочкой что-то случилось, а она, Анна Петровна, даже не узнала, что с ней.
— Роза! — позвала Анна Петровна. — Роза!..
Но никто не откликнулся.
В старой детской библиотеке, где работала Анна Петровна, было всегда очень уютно и иногда тихо. Там всегда хорошо пахло книгами — немножко пылью, немножко клеем и ещё чем-то неопределённым, но очень приятным.
Анна Петровна любила этот запах, любила старые коричневые полки, любила книги, которые стояли на них, — пёстрые, пухлые, побывавшие в сотнях детских рук.
Любила Анна Петровна и Розу. А Роза рядом со старенькой Анной Петровной казалась самой настоящей дикой розой. У неё были такие румяные щёки, что о них можно было бы зажигать спички. Но спичек в старой детской библиотеке никто не зажигал. Это было строжайше запрещено, и даже самые буйные и озорные читатели — мальчишки — не посмели бы нарушить этот запрет.
Роза с такими румяными щеками была помощницей Анны Петровны.
Роза недавно окончила библиотечный техникум и, несмотря на свои восемнадцать лет и очень румяные щёки, была сурова, важна и преисполнена чувства собственного достоинства.
Анна Петровна с читателями разговаривала порой сердито или ласково, а Роза — всегда ровно и сурово.
Анна Петровна расспрашивала их, а Роза только принимала и выдавала книги.
Но почему-то о читателях своей библиотеки Роза знала обычно что-то такое, о чём почти никогда не догадывалась Анна Петровна.
— Вовка Дурылин вчера опять подрался на письменном уроке, — неожиданно сообщала она Анне Петровне, стоя на самом верху лестницы-стремянки и расставляя на верхней полке возвращённые книги.
— Откуда ты знаешь? — недоумевала Анна Петровна.
— Вот, пожалуйста, чернильное пятно с брызгами на сто восемнадцатой странице «Детей капитана Гранта». Это он на уроке арифметики толкнул своего соседа, а тот — его.
— Постой, постой, — ещё больше удивлялась Анна Петровна. — Но какое отношение к арифметике имеют наши «Дети капитана Гранта»?
— А Вовка всегда читает на уроках, даже на письменных. Напишет две цифры и заглянет в парту, а там у него книжка, — объяснила Роза, не прерывая своей работы.
— Да ты у меня просто Шерлок Холмс какой-то! — удивлялась Анна Петровна.
Так вот, Анна Петровна позвала Розу, но строгой обладательницы румяных щёк на месте не оказалось. А на её столике лежала записка:
«Ушла по обществ. делу. Скоро приду».
«Опять общественные дела», — вздохнула Анна Петровна. Роза была активной комсомолкой, членом комсомольского бюро, членом спортивной секции и ещё каких-то кружков.
«При такой нагрузке — и такое цветущее здоровье! — удивлялась Анна Петровна. — Но всё-таки у меня-то надо было спросить. По общественному делу пошла бы позже, а сейчас помогла бы лучше узнать что-нибудь о Саше».
Сашина мать умерла три недели назад. Она долго болела, и Саша уже начала привыкать к тому, что мамы нет дома, что мамины худые милые руки не хлопочут беспрерывно то у плиты, то у стола, а неподвижно лежат на одеяле; что видеться с мамой можно только раз в неделю, по воскресеньям, когда кругом столько народа и когда даже нельзя плакать, чтобы не огорчить маму.
Об этом ей напоминала каждый раз старшая сестра отделения — высокая, худая Мария Николаевна, когда Саша в белом большом, не по росту, халате с длинными, свисающими рукавами проходила мимо её поста по скользкому, до блеска натёртому полу коридора.
Больных было много; они лежали и в коридорах, у неуютных, холодных стен с большими казенными окнами, и у дверей в палаты. Мама лежала в палате; там было немного веселее, и больные уже все перезнакомились. Они подолгу разговаривали и всё знали друг о друге. Конечно, они хорошо уже знали Сашу и очень ласково её встречали.
Сначала Саша всё ждала, что мама скоро поправится и вернётся домой. А потом она ждала только воскресений и спешила в больницу, чтобы скорее увидеть маму. И, когда на пороге маминой палаты её встретила знакомая больная и сказала, что мамы тут нет, что она в другой палате — в изоляторе, — у Саши больно сжалось сердце.
А потом мама умерла. Главный врач увёл Сашу к себе в кабинет и что-то ласково говорил ей, и Мария Николаевна была тут же, но Саша не слышала того, что они ей говорили.
Соседка по квартире, которая кормила Сашу обедами, пока мама болела, хлопотала о ней. Приходили из школы, с маминой работы… Но разве они могли что-нибудь сделать! Ведь мамы больше не было.
А потом пришло письмо от тётки Клавдии Григорьевны, папиной сестры. Она писала, что скоро приедет в Москву за новым назначением на работу и одновременно за племянницей. Пусть Саша терпеливо ждёт её. В жизни бывают тяжёлые испытания, и надо уметь стойко переносить их. Она сама, Клавдия Григорьевна, никогда не предаётся отчаянию и думает, что Саша поступит так же. Ей надо учиться, становиться на ноги и трудиться. Мама была всё равно безнадёжно больна, и Саша должна понять это.
Письмо было справедливое — Саша понимала это, но такое холодное и чужое, как будто это не папина сестра писала ей, а какая-то совсем чужая женщина. И Саша с невольным страхом стала ждать её приезда.
Приехала Клавдия Григорьевна поздно вечером, когда Саша уже спала. И, когда она услышала, что кто-то открывает дверь, ей спросонок показалось, что это мама, и она вскрикнула и вскочила. Но возле неё стояла не мама, а чужая женщина, плечистая и рослая, в блестящем кожаном пальто, с большим портфелем в руках.
— Ну, здравствуй, Александра! — сказала она, оглядывая комнату, и прикоснулась холодными губами к Сашиному лбу. — Постарайся получше выспаться — мы завтра вечером уезжаем. Я уже была сегодня в министерстве и получила назначение. Надо ехать.
Вероятно, тётка считала правильной такую встречу с племянницей, хотя в душе, может быть, и жалела её.
Во всяком случае, когда назавтра она увидела, как соседка по квартире помогает Саше укладывать чемодан, она была очень недовольна.
— Оставьте, пожалуйста, — сухо сказала она соседке. — В детях надо с самого раннего возраста воспитывать самостоятельность, а Саша уже большая девочка. В её возрасте я никому уже не доставляла хлопот. Поторопись, Александра! Надо быть организованной и мужественной.
Саше нравилось её полное имя, и она знала (мама не раз рассказывала ей об этом), что так назвали её в честь дедушки, маминого отца — Александра Васильевича, самого замечательного человека на свете, моряка, капитана ледокола. Ему, конечно, надо было быть очень мужественным во время его ледовых рейсов. Но вот как было набраться мужества маленькой Саше, у которой так недавно умерла мама и у которой никого на свете теперь не было ближе старенькой библиотекарши Анны Петровны и её молодой помощницы Розы.
Анны Петровны Саша, конечно, стеснялась, хотя и считала её очень хорошей, а вот с Розой можно было обо всём поговорить.
Но и с ними теперь надо было расставаться.
Анна Петровна позвонила у двери Сашиной квартиры в восемь часов вечера. После работы она побывала дома, наскоро пообедала и, захватив с собой одну очень хорошую детскую книгу, пошла к Саше.
«Девочка так любит читать, — думала она, — что, конечно, обрадуется этой книге. Я хорошо помню, что она ещё её не читала. И я всё узнаю о Саше, поговорю и с ней и с её матерью».
Анна Петровна не знала, что у Саши умерла мать. Роза не рассказала об этом Анне Петровне; она и вообще-то была немногословна, но особенно не любила передавать такие печальные новости.
Она знала, что старенькую Анну Петровну это надолго выбьет из колеи, что у Анны Петровны у самой больное сердце.
Поэтому Анна Петровна пришла к Саше, ничего не зная о её тяжёлом горе. Ничего не знала она и о Сашином отъезде.
— Уехали, уже уехали! — сообщила ей словоохотливая соседка, открывшая дверь. — Так жалко было с Сашенькой расставаться, я так привыкла к ней! И тётка у неё, знаете, какая-то чёрствая женщина. У ребёнка недавно умерла мать… Как, вы разве этого не знали? Да, умерла, бедняжка, уже почти месяц назад. А тётка хоть бы словечко с лаской! А ещё учёная — плановик!
— Куда же она увезла Сашу? — грустно спросила Анна Петровна, присаживаясь на стул, стоявший в передней, и глядя на толстую книгу, которая лежала у неё на коленях.
— Уехали они как будто на большое строительство, под городом Сомском. Сашину тётку туда послали на работу. Говорила, комнату ей там дадут хорошую и все условия обеспечат. И школа там есть для Саши. Кто его знает, — прибавила соседка задумчиво, — может, и неплохо Саше будет у неё… Женщина она одинокая, бездетная. Только уж очень строгая!
— Что же, и не провожал никто Сашеньку? — грустно допытывалась Анна Петровна.
— Нет, почему же, провожали! — немного обиженно ответила соседка. — Я провожала, из школы девочки приходили — немного их было, правда, ещё не съехались. И ваша Роза была, — с улыбкой добавила соседка, — и игрушку принесла.
— Как — Роза? — удивлённо воскликнула Анна Петровна. — Ну что за человек скрытный!
— Ничего, ничего, она хорошая, ваша Роза, — улыбаясь, повторила соседка. — И такую хорошую вещь принесла Сашеньке на прощанье! Знаете, такую куклу, только живую, ну, говорящую, и руками-ногами он двигает, и смеяться может, — оживлённо и совсем по-детски рассказывала она.
— Постойте, постойте! Если это кукла, то почему «он»? Кто — он? И как это игрушка может смеяться? Вы что-то, верно, путаете.
— И ничего я не путаю, — обиделась соседка. — Это такая игрушка: наденешь его на руку, а он начинает двигаться. Почему «он»? Да он, как его, — Петрушка! И говорит так смешно! Роза Сашеньке показывала. Только Саша и не улыбнулась даже, — со вздохом прибавила соседка.
Петрушка был уже не очень молод — во всяком случае, лишь на несколько лет моложе восемнадцатилетней Розы. Когда она была девятилетней, только что принятой в отряд пионеркой и впервые в своей жизни пришла с товарищами в городской Дом пионеров, Петрушка лишь недавно появился на свет в театральной мастерской этого дома.
Он был сделан старшими ребятами — членами театрально-производственного кружка — под руководством старого мастера-кукольника Якова Сергеича.
Так как ребята мастерили его довольно долго, я не могу сказать, что он появился на свет так же интересно и неожиданно, как деревянный человечек Буратино из старой сказки.
Нет, Петрушку давно дожидались и долго снаряжали.
И всё-таки какое это было событие, когда он окончательно появился на свет!
Ребята удивлялись и радовались — ведь это была их первая самостоятельно сделанная театральная кукла.
Доволен был и старый мастер Яков Сергеич, что помог ребятам смастерить такую отличную игрушку.
И в самом деле, это была отличная игрушка! Когда Костик Петросян высоко поднял готового и уже одетого Петрушку, чтобы показать его всем ребятам, Петрушка сейчас же весело закивал им своей длинноносой головой в остроконечном колпачке и завертелся во все стороны. Конечно, ему хотелось получше и поскорей разглядеть всё. Он сразу же увидел кучу глины и много масок на столе, но не заинтересовался ими. Это было его туманное доисторическое прошлое, и такое серое, сырое — оно ему не понравилось.
А вот ярко-красные галстуки на шее у ребят ему очень понравились, и понравились пёстрые лоскутки, и стрекотанье швейной машинки, и весёлый шум, и звук трубы за дверью. Жизнь начиналась яркая, шумная и, видно, очень интересная.
Так и оказалось. И даже ещё лучше! Лучше самого лучшего! Потому что он стал артистом, как только появился на свет! Он был действительно прирождённым артистом. И таким, которого сразу же признала и полюбила публика.
Когда под грохот и звон тарелок раздвигался пёстрый занавес и Петрушка выскакивал на ширму, у него даже дух захватывало от восторга. Огни, свет, музыка, хохот ребят! Плясать бы и кувыркаться без конца!
Одного только он не любил — это когда невидимая, но властная сила стаскивала его со сцены и уносила за кулисы. «Хватит, побаловался», — говорил звонкий, но строгий голос, и Петрушке сразу делалось скучно. Виси себе на гвоздике за ширмой и поглядывай на соседей — на вислоухого плюшевого зайца и сонного медведя. Когда-то ещё выпустят! Им-то ничего — хоть целый день виси, — а ему каково!
Ведь характер у него был совсем не такой, как у них. Они были просто куклы, а он актёр! Не с его характером было висеть без дела на гвоздике.
Но и у Розы, его хозяйки, характер тоже был твёрдый.
— Петрушка, не приставай, — говорила она спокойно, когда Петрушка тыкался носом в её руку, чтоб скорей выпускали на сцену. — Не твой выход. Сейчас Зайкина очередь.
Вы подумайте, Зайкина! А что он умел, этот лопоухий Зайка? Только кланяться, да подскакивать, да лопотать что-то Розиным голосом.
А ведь он, Петрушка, только притворялся, что слушает Розу. Он играл сам, конечно, сам! Разве кто-нибудь другой сумел бы так кувыркаться и плясать в Розиных неопытных ещё руках? Разве кто-нибудь другой сумел бы так смешно раскланиваться и так отчаянно верещать?
Недаром зрители стучали ногами и хлопали, когда кончалось его представленье, и кричали: «Петрушку! Петрушку!»
И вдруг всё это кончилось. Он перестал быть артистом. Он больше не играл, не представлял, он не выскакивал на ширму под звон и грохот музыки, он не видел больше радостных, смеющихся ребячьих лиц, он не слышал таких сладостных для него аплодисментов.
Он лежал в тёмном и тесном шкафу, задыхаясь от нафталина и скуки, лежал долго — годами. Не с кем было даже поговорить, некому было пожаловаться. Рядом лежали старые Розины башмаки. Они тоже лежали без дела, но они только отдыхали и спали. «Уж и набегались мы на своём веку — все косточки ломит!» — кряхтели они, когда Роза перевёртывала их, разыскивая что-то в стенном шкафу.
А Петрушке она сказала, один только раз сказала — ведь она была не очень разговорчива, эта Роза: «Подожди, Петрушка, не до тебя. Мне очень некогда».
Да, ей было очень некогда: она кончала семилетку, она поступала в техникум, она училась, делала доклады, сдавала экзамены…
Ну зачем, зачем ей подарили Петрушку, когда она расставалась с Домом пионеров, подарили в благодарность «За отличную работу в театральном кружке». Так было написано на красивой, с золотой каёмкой грамоте, которую старший вожатый вручил Розе на прощанье. И вместе с грамотой вручил его, Петрушку, заслуженного актёра этой сцены.
Но ведь он не хотел уходить из театра! И ведь Роза так безжалостно забывала о нём! Забывала неделями, месяцами, годами…
Ему даже начинало казаться порой, что он стареет, что жизнь кончилась. Он много спал, дремал целыми днями. На носу его лежали шерстяные носки, на спине — старые калоши. Правда, они были завёрнуты и он тоже, но всё-таки…
И вдруг о нём вспомнили! Роза вытащила его на свет, встряхнула и своим забытым, но милым — да, конечно же, милым! — голосом сказала:
— Встряхнись, Петрушка, начинается новая жизнь!
И она началась. Немножко странная жизнь, непонятная, не похожая на прежнюю, но всё же очень интересная.
Сначала его чистили, приводили в порядок, переодевали.
«Ого, сейчас выпустят на сцену!» — думал Петрушка.
Но на сцену его не выпустили.
Потом его куда-то несли в кожаном чемоданчике вместе с книжками и бутербродами.
«Ого, несут в театр!» — думал Петрушка.
Но его принесли не в театр, а в какую-то другую квартиру, вынули из чемоданчика и передали какой-то незнакомой девочке. Может быть, его новой хозяйке за сценой?
Но новая хозяйка, тихо сказав: «Спасибо, Роза, большое вам спасибо», — сейчас же снова уложила его в чемодан, на этот раз в большой, полный разных вещей — к счастью, уже не таких скучных, как в стенном шкафу.
Тут были книжки — довольно интересные, с яркими переплётами, на которых были нарисованы разные картинки; тут были и другие книжки — в скучных, серых переплётах без картинок; были тетрадки и ящичек с постукивавшими карандашами; была круглая красивая коробка, от которой очень вкусно пахло шоколадными конфетами; было коричневое платье и мягкий тёмный передник… Но всего не разглядишь.
И вдруг большой чемодан подняли, понесли и кто-то Розиным голосом сказал: «До свиданья, Саша! Напиши обязательно».
Большой чемодан куда-то несли, везли, потом втащили в какой-то ещё новый дом. Этот дом был, вероятно, очень тесен и полон народу, потому что о Сашин чемодан всё время стукались какие-то другие вещи и было очень шумно.
А потом чемодан вдруг сильно качнулся, и дом, в котором он находился, сдвинулся с места! И поехал-поехал — всё быстрей и быстрей, постукивая и поскрипывая на ходу… Или это показалось Петрушке?
Нет, не показалось, потому что чей-то мужской басовитый голос сказал почти над самым его ухом:
— Ну, поехали! В дальние края.
Почти весь день Саша стояла у окна в коридоре вагона. Она не отрываясь смотрела на крутогорье, бежавшее у самых путей, на холодноватую дымку леса на горизонте.
Уже проехали больше половины пути, и незнакомый край стучался в окна еловыми лапами высоких раскидистых елей, врывался непривычным немного говором на станциях.
Когда Саша входила в купе, тётка, читавшая газету или разговаривавшая с соседями, неизменно предлагала ей то поесть, то заняться чем-нибудь.
Иногда Саша присаживалась на край скамьи и слушала, о чём шёл разговор.
Соседей в купе было двое. Почти половину скамьи занимал высокий, грузный, с басовитым голосом инженер; его звали Леонид Леонидович. Он много и громко разговаривал, и скоро все узнали, что он работал в Сомске, в том самом управлении, которое ведало новым строительством. Конечно, Леонид Леонидович бывал на строительстве, в том посёлке, где помещалась контора и куда ехала Сашина тётка, и рассказывал о тамошних, как он выразился, «условиях» работы: о начальстве, весьма придирчивом, но справедливом; об условиях жилищных (неплохо, вполне можно жить); о питании (столовая есть, кормят недурно)…
Все эти «условия» в его речи выглядели скучно и неодушевлённо, как условия задачи в Сашином учебнике, в котором действовали какие-то почти бестелесные колхозники и продавцы магазинов.
Второй попутчик был гораздо молчаливее и значительно моложе басовитого инженера. Второго попутчика звали Светланой Коваленко. Инженер-гидролог Светлана Коваленко в этом году окончила институт и тоже ехала на новое строительство под Сомском.
Это была небольшая, почти кругленькая, очень крепкая девушка, с очень загорелым («на практике», как она пояснила) лицом, с немного раскосыми и тоже небольшими карими глазами, с русой косой, аккуратно пришпиленной на затылке. Она была одета чистенько, но очень скромно; аккуратно и вовремя ела, постелив на столике белую салфеточку; сдержанно улыбалась громоздким шуткам инженера и всё больше помалкивала.
— Вот вы, Светлана Игнатьевна, молодой специалист, — басил инженер, — вы всё видите в розовом свете, а мы, практики, понимаем всю важность бытовых условий. Не правда ли, Клавдия Григорьевна?
Тётка соглашалась, кивая головой, и пробовала вставить слово, но инженер продолжал гудеть.
А Светлана молча улыбалась Саше.
К концу второго дня они незаметно подружились. Светлана предложила Саше прочитанный уже ею номер «Юности», а потом они вместе решали кроссворд из Сашиного «Пионера».
Когда сломался карандаш и Светлана захотела отточить его, Саша сказала:
— У меня в пенале есть хороший ножик, мне ребята подарили перед отъездом. И знаете, что мне ещё подарили?
Она поглядела на Светлану, так удивлённо подняв брови над своими светлыми, ясными глазами, что Светлана подумала: «Какая милая девочка! И совсем не похожа на свою тётю».
Саша открыла чемодан и, передав Светлане ножик, потянула за руку Петрушку, лежавшего под горкой мягких вещей. И до чего же быстро он выскочил из-под них!
Саша посмотрела на его лукавое лицо, которое не успела хорошенько разглядеть перед отъездом, расправила примятый колпачок и надела Петрушку на руку, как показывала Роза.
Это, видно, была нехитрая наука, потому что при первом же робком движении Сашиной руки лукавая голова покивала ей, а маленькие руки сделали быстрое движение, как будто хотели поздороваться.
К концу второго дня они незаметно подружились.
— Вот ты какой! — удивлённо и немного недоверчиво сказала Саша.
Она сказала это очень тихо, почти про себя, но Петрушка услышал! Он ткнулся носом в её щёку и потёрся головой об её ухо.
— Какой смешной! — сказала Светлана. — Правда, Саша?
— Правда, — сказала Саша, серьёзно, без улыбки глядя в лукавые Петрушкины глаза. — Очень хороший.
— Так вот что, Александра, давай условимся: ты уже девочка большая и можешь быть вполне самостоятельной. Я, как ты понимаешь, целые дни буду проводить на работе, и нянчиться с тобой тут совершенно некому. Через два месяца тебе идти в школу, а пока что готовься к занятиям и хозяйничай. Обедать будешь в столовой, — вот тебе деньги: на неделю. А вот на хлеб — тоже на неделю: будешь покупать в продуктовом магазине. Надеюсь, ты уже освоилась с местностью?
Так говорила Саше Клавдия Григорьевна в первый же день после их приезда. Саша молча слушала её, перебирая, по привычке, бахрому скатерти.
— Да, и отучись, пожалуйста, от этой дурной привычки!.. Кстати, почему ты накрыла стол скатертью? Это совершенно ни к чему. У нас есть отличная клеёнка — её только нужно ежедневно протирать чистой влажной тряпкой.
Вероятно, всё, что говорила тётка, было справедливо. Мама тоже, бывало, журила Сашу за дурную привычку — перебирать бахрому скатерти и заплетать из неё косички. У них дома тоже была блестящая, чистая клеёнка, на которой они обедали, когда оставались одни. Ведь Саша была очень рассеянна и не раз проливала чай или кофе, торопясь передать матери чашку.
Но после обеда они всегда покрывали стол весёлой, яркой скатертью, которую мама сама вышила, и в комнате сразу делалось красивей и уютней. А потом они садились на диван…
— О чём ты так задумалась, Александра? Я тебя спрашиваю, Саша…
В голосе тётки Саша неожиданно услышала мягкую ноту. Она с робкой надеждой взглянула на Клавдию Григорьевну, и ей показалось, что та смотрит на неё с каким-то новым, почти участливым выражением. И Саше захотелось подойти к ней, прижаться.
Ведь это была её тётя, папина сестра, самый близкий сейчас для неё человек.
Но Клавдия Григорьевна уже укладывала свой портфель.
— Я ухожу, — сказала она спокойно. — Пока нет второго ключа, посиди дома.
— Я хотела к Светлане Игнатьевне, — робко сказала Саша.
Клавдия Григорьевна недовольно поморщилась:
— Ну, какая это тебе подруга, подумай сама! И ведь она не гулять сюда приехала, а работать. Не надоедай ей, пожалуйста, и не навязывайся со своим знакомством. Каждый человек, даже ребёнок, должен всегда соблюдать чувство собственного достоинства.
И Клавдия Григорьевна удалилась, оставив Сашу взаперти, — совершенно одну в новом и чужом для неё доме.
Саша подошла к окну, посмотрела на широкую немощёную улицу посёлка. Ещё не все дома на этой улице были построены, и как раз напротив их окон стояли недавно сложенные стены нового дома. Сейчас там никто не работал — вероятно, потому, что было воскресенье, и оттого недостроенный дом, да и всё вокруг него показалось Саше очень грустным. Соседей по квартире, у которых, как знала Саша, был маленький ребёнок, дома не было — они уехали на несколько дней в город.
Она была одна, совсем одна.
Саша воткнула в штепсель вилку репродуктора. Передавали «легкую музыку», как её называли обычно в программе, — какую-то сценку из оперетты, и два голоса, мужской и женский, пели, перебивая и заглушая друг друга, что-то очень бурное — нельзя было разобрать почти ни одного слова.
Но эта бурная музыка показалась Саше бестолковой и даже грустной. Она выключила репродуктор и молча посидела у стола, с которого Клавдия Григорьевна сняла, уходя, нарядную скатерть, — посидела просто так, без дела, подперев руками голову.
Вероятно, тётка не похвалила бы её за такое занятие. Саша подумала об этом с невольным смущением и решила разобрать свои вещи.
Вчера она вынула из чемодана лишь самое необходимое — ночную рабашку, полотенце, мыло.
Она подняла крышку и вынула стопку книг. Надо их сейчас же расставить на полке, иначе Клавдия Григорьевна опять скажет про беспорядок… Но по руке, достававшей последнюю книгу, мягко скользнула шёлковая кисточка яркого колпачка…
— Петрушка. Миленький, — шёпотом сказала Саша и стала на колени около чемодана.
Дома никого не было, её никто не слышал, и она могла теперь говорить какие угодно ласковые слова этой так полюбившейся ей в дороге кукле. Ведь сейчас никто не назовёт их сентиментальными и наивными «в устах такой большой девочки».
— Петрушка, хороший мой, — повторила она. И ясно, очень ясно услышала ответ:
— Са-ша!..
Вы слыхали когда-нибудь таких ораторов, которым нечего сказать, а они всё-таки говорят?
Например, на классном собрании. Слыхали, да?
К таким ораторам принадлежал и петух Крикун.
Уверяю вас, что ему действительно нечего было сказать, когда он среди дня взлетал на забор и начинал свою речь, обращённую к курам и другим обитателям маленького двора.
В этот день Крикун начал свою речь так:
— С точки зрения! Здоровой критики!..
Он посмотрел вокруг своими круглыми глазами — что бы ему такое сегодня покритиковать? — и начал с первого, что попалось в его петушиное поле зрения:
— Я критикую ку-ур!..
Куры сейчас же сбежались, кудахча и сбивая с ног друг друга. Они восхищались петухом и готовы были часами слушать его. Но так как петуху совершенно нечего было сказать, кроме того, что он уже сказал, то он повторил полюбившуюся ему фразу ещё раз пять, и куры снова разбрелись по двору.
Но был один слушатель, который никуда не ушёл, а продолжал внимательно слушать Крикуна и даже подбадривал его криками, вертелся, плясал от восторга и наконец звонко захлопал. Петух к таким овациям, по правде говоря, не привык и, косясь на благодарного слушателя круглым глазом, так оглушительно крикнул «кукареку», что даже сам удивился.
И слушатель был поражён таким великолепным концом речи. Он всплеснул руками и вывалился бы от восторга из окна, в которое высовывалась его радостно улыбавшаяся физиономия, если бы Саша не удержала его за подол рубашонки.
— Какой ты ещё глупенький, Петрушка! — сказала она. — Ну чем тебе понравился этот болтун? Только кричит без толку и крыльями хлопает.
Но Петрушка не мог на этот раз согласиться с Сашей. Солнце так ярко светило в этот день, и так ослепительно сверкали петушиные зеленовато-синие перья!
Это было как в театре, но, пожалуй, ещё лучше, потому что петух бродил по ярко-зелёной траве и вокруг так одуряюще-заманчиво пахло мёдом и мятой!
Петрушка ужасно завидовал петуху и искренне им восхищался.
— Хорошо, если он тебе так нравится, я познакомлю вас, — сказала Саша. — Ведь тебе тоже скучно здесь, я знаю.
И она высыпала за окно горсточку хлебных крошек.
Крикун сейчас же склонил набок голову и важно подошёл к окну. Он склюнул одну крошку и, став в нестерпимо прекрасную позу, оглушительно захлопал крыльями и снова закричал, призывая кур к этому неожиданному угощению.
Петрушка был просто ослеплён: он бесповоротно влюбился в этого горластого красавца.
В общем, знакомство состоялось, и Крикун, гордясь произведённым им впечатлением, по нескольку раз в день подходил к окну, на котором сидел немножко скучающий и в то же время очень всем заинтересованный Петрушка.
Петуху, конечно, совершенно нечего было сказать Петрушке. Он, по правде говоря, ничего не понимал в окружающем и на все жадные Петрушкины расспросы болтал такую чепуху, что Саша сразу высмеяла бы его.
Но Саше некогда было слушать разговоры новых приятелей — у неё теперь было много хлопот по дому. Ведь она была исполнительная и аккуратная девочка и к тому же побаивалась своей строгой и справедливой тёти. Да и не могла она так хорошо понимать болтовню петуха, как её понимал Петрушка.
— Здр-равствуй! — орал Крикун, подходя к окну (он здоровался с Петрушкой не меньше десяти раз на день).
— Драсьте, драсьте! — радовался Петрушка. — Где ты был? На улице? Там интересно? Что там делают?
— Ничего интересного! — важничал петух. — Таскают зачем-то палки, меня чуть не зашибли и ещё обозвали!
— Как, как тебя обозвали? — волновался Петрушка.
Но Крикун не хотел повторять обидное слово. Рабочие, строившие дом, обозвали его дураком. Это была такая несправедливость! Ведь он-то был занят важным делом — искал за границей своего двора самые вкусные крошки, а эти глупцы таскали зачем-то брёвна и чуть не сшибли его с ног.
Петрушка тоже негодовал — сочувствовал своему новому приятелю.
Ему хотелось заступиться за друга, хотелось отплатить обидчикам, но, главное, очень хотелось побывать в этом большом, шумном мире, начинавшемся за дворовой калиткой.
Саша всё обещала Петрушке взять его с собой на улицу, но под самыми разными предлогами не выполняла своего обещания.
— Разве ты не видишь, Петрушка, у меня руки заняты. Я иду за молоком, — говорила она, размахивая бидоном и сумкой.
Или:
— Разве ты не видишь, Петрушка, я иду к Светлане Игнатьевне за книгами. Она такая хорошая и, пока не открылась клубная библиотека, даёт мне свои книжки…
Петрушка обижался и сердился на Сашу и потом целыми часами не разговаривал с ней. Но молчать весь день было тоже очень скучно.
Приходилось довольствоваться обществом одного Крикуна, а он уже порядком надоел Петрушке.
Но вот однажды Саша сказала:
— Ну, довольно кукситься! Собирайся скорей, Петрушка. Мы с тобой сейчас пойдём… ой, ты даже не догадываешься, куда мы сейчас пойдём!
Лодка медленно плыла по реке, и Светлана внимательно смотрела вдаль, то и дело заглядывая в лежавшую на её коленях карту.
Она была совсем ещё молодым инженером-гидрологом, Светлана, — она получила это звание всего лишь два месяца назад. И хотя и раньше она бывала на практике и часами ездила по маленьким, извилистым сибирским речкам, в сопровождении двух здоровых, беспрекословно подчинявшихся ей дядек, и брала пробы воды, и измеряла глубину и температуру воды, но то ведь была ещё практика.
А это была её первая настоящая работа — и на таком большом строительстве! Да, очень большом, хотя и начиналось оно в этом маленьком, немного похожем на деревушку посёлке.
Только бы ей сейчас не ошибиться, как это случилось вчера, когда она работала вместе с Клавдией Григорьевной в конторе и спуталась при вычислениях. Клавдия Григорьевна так кисло поморщилась тогда! Но ещё неприятнее было бы ошибиться перед самоуверенным Леонидом Леонидовичем, инженером из управления, тем самым, что ехал с ними в поезде.
А может быть, ещё обиднее было бы ошибиться на глазах у Кости — вот этого славного, но довольно ехидного парня, который должен помогать ей, инженеру Светлане Коваленко, и гребёт сейчас, сильно взмахивая вёслами и мурлыкая какую-то песенку; и перед Сашей, которая тихонько сидит на скамейке, держась одной рукой за борт лодки, а другой придерживая своего любимца Петрушку. Даже Петрушка, как кажется Светлане, наблюдает за ней: «Ну-ка, как ты справишься со своим делом?»
А кругом — ослепительно сверкающая под полуденным солнцем синь реки, и тёмная кромка леса на том берегу, и белеющие новые строения — на этом.
— А не пора ли, Светлана Игнатьевна? — слышится как будто почтительный, но словно и насмешливый Костин голос.
И Светлана вся вспыхивает: опять задумалась! Ну когда она избавится от этой детской привычки!
— Нет-нет, ещё не доехали, — говорит она твёрдо.
И Костя молча подчиняется.
Но вот они остановились.
Теперь в чуть покачивающейся лодке начинается научная работа: за борт опускается шест — всё глубже, глубже, глубже… Есть! Стоп!.. Все очень заинтересованы и глядят в глубь тёмной, колышущейся воды… И вдруг — шлёп! Что это молниеносно сверкнуло над самым бортом — красное, зелёное, голубое — и шлёпнулось в воду?
Крик вырывается у всех одновременно, но Петрушка уже пойман — его поймали за ноги и втащили обратно в лодку. Ноги его почти сухи, но всё туловище и колпачок мокры так, что хоть выжимай! Его никто не бранит, все взволнованы случившимся, даже посмеивающийся Костя. Но Петрушке стыдно, ужасно стыдно. Ох, взяли с собой в научную экспедицию, а он так осрамился!
Он молча сидит на руках у взволнованной Саши и сохнет, сохнет на солнце, так что пар идёт от его шёлкового колпачка и рубашки.
Он пострадал из-за своей научной любознательности, — никто этого не понимает, все думают, что он просто неосторожный и любопытный дурачок. И никто никогда не узнает, что он увидел, когда свалился в воду: он увидел… нет, это невозможно рассказать! Оно было такое длинное, серое, зубастое, оно плыло под водой около самой лодки и шевелило хвостом… Оно чуть не утащило Петрушку под воду; оно могло бы испортить всю их научную работу, изгрызть шест, укусить Сашу, но он спугнул его своим падением, и никому об этом не скажет. Не надо зря беспокоить друзей.
— Петрушка, слышишь? — сказала Саша. — Соседи приехали.
Петрушка ещё крепко спал после вчерашнего приключения. Но когда Саша его разбудила, он тоже услышал, как в соседней комнате ходят, как разговаривают два молодых голоса — мужской и женский. И вдруг закричал детский звонкий голосок, потом что-то упало, разбилось. Потом послышался смех, потом шлепок, потом детский плач.
Саша и Петрушка молча слушали всё это. Саша улыбалась, а Петрушка хлопал руками, показывал, как баюкают, потом засмеялся, а когда ребёнок заплакал — очень рассердился и стал дёргать Сашу за руку.
Но в этот момент в дверь их комнаты постучали, и сейчас же в неё заглянула очень молодая женщина в платочке, с бидоном в руке.
— Здравствуйте! — сказала она приветливо. — Вы наша новая соседка? Вас, кажется, зовут Саша? А меня Ирина. Саша, вы не посидите полчасика с моей Наталкой? Муж ушёл на работу, а мне бы только за молоком…
— Ой, пожалуйста! — воскликнула Саша. — Конечно, посижу.
Саша побежала за Ириной в соседнюю комнату, и на минуту там наступила тишина — вероятно, Наталка, примолкшая от удивления, разглядывала новое лицо. Но вот хлопнула входная дверь — Наталкина мама ушла, — и сейчас же раздался рёв. Да какой!
Саша что-то быстро говорила, Саша пела песенку (оказывается, она умела петь, и голос у неё был нежный и чистый), но плач не умолкал.
Петрушка ёрзал на месте. И вдруг Саша вбежала в комнату, схватила его и побежала с ним в комнату соседей.
В кроватке с сеткой стояла маленькая девочка и размазывала по лицу слёзы.
— Наталочка, смотри, смотри! — торопливо сказала Саша. — Смотри, какой Петрушка!
И Петрушка сразу понял, что от него требовалось.
Как только Саша подняла его и показала Наталке, он пустился в пляс.
Он и вертелся, и руками махал, и ногами притопывал!
Наталка, вытаращив огромные синие глаза и открыв рот, с минуту молча смотрела на него.
Неизвестно ещё было, что последует за этой минутой молчания.
Но вот Наталка заулыбалась, потянулась к Петрушке и, схватив его за руку, залилась счастливым смехом.
Так и застала их мама Ирина.
Наталка не хотела сначала отпускать Петрушку, но у мамы Ирины в руках скоро появилась другая привлекательная вещь — тарелка с бело-кремовой горячей кашей, от которой шёл вкусный пар, — и Петрушку с Сашей отпустили.
Но назавтра они сами пришли в гости к Наталке и скоро стали у неё своими людьми.
А однажды, когда в отсутствие мамы Ирины Петрушка отчаянно плясал в Сашиных руках, за открытым окном послышался громкий смех.
Саша и Петрушка разом обернулись к окну. И кого там только не было!
Там стояли почти все ребята из соседних домов, там вилял хвостом, поднявшись на задние лапы, соседский пёс, а позади всех виднелся гордый за друга Крикун.
Это были зрители.
— Ещё! — кричали они. — Ещё!
— Ну, Петрушка, давай! — шепнула Саша.
Но Петрушку не надо было об этом просить. Он подпрыгнул в Сашиных руках, раскланялся — и заплясал ещё веселей, ещё быстрей. Зрители смеялись, хлопали в ладоши, а когда танец кончился, одна маленькая девочка сказала:
— А что он ещё умеет, ваш Петрушка? Только плясать, да?
И Саша услышала в её голосе лёгкое разочарование.
— Приходите сюда завтра, в это же время, — решительно сказала она ребятам. — Будет настоящее представление.
В этот день не узнать было прежнюю молчаливую, тихую Сашу. Энергичная, деловитая, она быстро закончила все хозяйственные дела и, как только Клавдия Григорьевна ушла, принялась репетировать с Петрушкой представление.
Оно было совсем незатейливое. Ведь не было ни декораций, ни других актёров. Но Саша придумала!
И, когда мама Ирина ушла, как всегда, в магазин, а Наталка, уже не плакавшая теперь при этом, весело кинулась навстречу Петрушке и Саше, она вдруг испугалась и отпрянула назад.
На Саше были надеты очки и длинное тёткино платье, а в руке она держала толстую книгу.
Но Саша сняла на минутку очки, улыбнулась Наталке, и та сразу успокоилась.
А под окошком уже собирались зрители.
И начался спектакль. Саша была учительницей, Петрушка — учеником. Саша учила его читать, а он никак не мог научиться.
Саша ему показывала большую букву «О», нарисованную на картонке, а Петрушка думал, что это бублик, и хотел его съесть.
Саша учила его писать и давала ему в руку перо, а он тыкался носом в чернильницу!
Зрители хохотали, хлопали в ладоши, Петрушка раскланивался, а в заключение опять сплясал им. Да как! Наверно, и в театре у Розы он так никогда не плясал. Ему, так же как и Саше, ужасно хотелось сыграть как можно лучше для этих ребят, у которых в посёлке ещё не было настоящего театра. Саша раскраснелась, сняла очки; глаза её блестели.
— Приходите опять, ребята, — говорила она возбуждённо. — Через два дня приходите! Мы покажем вам новое представление.
Но через два дня новое Сашино представление не состоялось. Потому что через два дня…
Первой заметила их Саша. Она стояла у калитки, когда они появились в самом конце улицы: она — высокая, он — немного поменьше, с большим мешком за плечами и каким-то странным, треугольным ящиком в руках.
Он немного прихрамывал, а лицо у него было круглое, загорелое и очень оживлённое: он, видно, был рад, что добрался наконец до места.
А она была худенькая и чем-то недовольная и несла свой маленький заплечный мешок как будто нехотя. Идя по улице, она не смотрела вперёд, как её спутник, а всё оглядывалась по сторонам, как будто оберегая себя и его от каких-то возможных опасностей. А любопытный и остренький её носик, немного похожий на Петрушкин, так и принюхивался к окружающему.
И сразу же, как только Саша увидела этот нос и круглые, любопытные глаза худенькой женщины и весёлую физиономию её коренастого спутника, она почувствовала, что очень рада этим людям, что они ей почему-то очень нравятся и что они сразу же напомнили ей кого-то. Но кого?
Спутники приближались к Саше. Они были одеты довольно пестро и как-то необычно для здешних мест: на мужчине была мягкая зелёная шляпа, коричневый бархатный костюм, и ярко-красный галстук, и ярко-жёлтые ботинки на толстых зубчатых подошвах.
А на женщине — шляпка с лихо закрученным голубым перышком, и красная жакетка, и синие брюки вместо юбки, и башмаки чуть поменьше, чем у её спутника, но на таких же толстых подмётках.
— Девочка, вы не знаете, где тут новый клуб? — весело и ещё издали закричал мужчина в зелёной шляпе.
— Не кричи, Олег! — строго остановила его спутница. — Ну что за манера!
— Ах, Мусенька, какая там манера, когда я так смертельно устал и так жажду отдыха!..
Но на жизнерадостном лице Олега было такое выражение, как будто он не отдыхать собирался после своей «смертельной усталости», а, сняв с плеч свой тяжёлый мешок, пуститься в пляс.
— Вот новый клуб, он уже готов, но только там ещё нет никого, — робко сказала Саша, показывая на новый белый дом по другую сторону улицы.
— Ура! — закричал Олег, подбрасывая вверх свою шляпу. — Ура, Мусенька, мы на месте!
— И давно были бы на месте, если бы ты не вздумал зачем-то идти пешком, — ворчливо ответила Муся, останавливаясь и быстро, как птица, оглядываясь вокруг.
— Как это — зачем? Мусенька! Для жизненных впечатлений! — И Олег так весело и громко захохотал, что Саша засмеялась вместе с ним, и нехотя улыбнулась Муся, заботливо глядевшая на своего спутника.
И, услышав со своего подоконника этот смех, Петрушка понял, что начинается какая-то новая, удивительная жизнь.
Петрушка уверяет, что он сразу догадался бы, кто такие Олег и Муся, если бы Саша взяла его с собой в клуб. Но Саша и не вспомнила о нём, когда приезжие позвали её с собой «помочь распаковаться, устроиться».
— Нам всегда и везде помогают дети! — радостно сообщил Олег временному коменданту клуба тёте Паше, которая с некоторым опозданием прибыла к месту действия.
И действительно, Саша с радостью помогала этим интересным людям распаковываться и устраиваться на новом месте. А как ей завидовали другие поселковые ребята!
Их носы, прижатые к стёклам клубных окон, буквально расплющивались, а уши горели от любопытства и предвкушения чего-то необычного.
Незнакомцы вынимали из своих мешков какие-то пёстрые ширмы, какие-то пищащие (честное слово, пищащие!) свёртки… Но разворачивать их они не стали.
— Всё равно клуб ещё закрыт и сцена не готова, — сказал Олег, который быстро обошёл всё помещение.
— Придётся отложить спектакли, — поддержала Муся. — Кстати, отдохнём и хорошенько подготовимся.
— Что ты, Мусенька! — закричал Олег. — Как можно? Ты только посмотри! — И он показал Мусе на прижавшиеся к стёклам носы.
— Подождут! — отрезала Муся.
— Мусенька, не притворяйся такой жестокой! — завопил Олег, обнимая Мусю и подмигивая Саше. — Ты ведь горишь нетерпением начать спектакли!
И он закружил Мусю среди разбросанных вещей.
— Инвентарь! Олег, ты с ума сошёл! — кричала Муся. — Отпусти меня сейчас же!.. Неужели ты не понимаешь… — ворчливо начала она, когда Олег отпустил её и уселся на какой-то узел. — Олег, встань сейчас же с реквизита!.. Неужели ты не понимаешь, что играть в таком ответственном спектакле, у здешних строителей, надо хорошенько подготовившись!.. Ведь смотреть нас придут не только дети…
— А хотя бы и дети! — весело откликнулся Олег. — Вот в этом ты абсолютно права, Мусенька. Я складываю оружие! Нам, работникам Мосгосэстрады, осрамиться в таком спектакле? Ну нет! Клянусь своей бородой!..
И Олег опять захохотал и подмигнул Саше, потирая свой бритый подбородок. И вдруг вытащил из мешка густую чёрную бороду, приложил её к подбородку, и — раз! — борода будто приросла к нему.
Саша сначала растерялась, а потом захлопала в ладоши, как в настоящем театре. Но Олег тут же отцепил бороду, а Муся сказала:
— Девочка, будь добра, проводи нас в столовую. А послезавтра приходи на первый спектакль нашего театра.
— А какой у вас театр? — живо спросила Саша. (Хоть она и была вежливая и неназойливая девочка, но такая же любопытная, как и все девочки её возраста.)
— Театр кукол Мосгосэстрады! — провозгласил Олег. — Запомни, девочка Саша, и передай всем: театр гражданина Мосгосэстрады! А мы его покорные слуги и верные работники. С двадцатилетним стажем, — учти это, Саша!
Чему так радовался Олег, объявляя это, Саша не поняла, но ушла из неоткрытого ещё клуба очень заинтересованная: гражданин Мосгосэстрада — кто бы это мог быть такой?
Саша читала уже исторические повести и подумала, что у человека с такой фамилией была, вероятно, бородка клинышком, по-старому эспаньолка, и был он, конечно, иностранцем — вероятно, испанцем.
Но человек он был, видно, неплохой, если такие замечательные работники, как Олег и Муся, прослужили у него целых двадцать лет.
Первое представление кукольного театра должно было состояться в среду, 17 июля.
Театр обещал показать «любимый спектакль нашей детворы — забытую и возобновлённую после длительного перерыва пьесу „Петрушка-иностранец“».
Так было написано на пёстрой большой афише, висевшей на дверях клуба.
Эту афишу Олег сам разрисовывал и расписывал красками накануне, и все поселковые ребята толпились у окна, а сбоку безуспешно старался протиснуться Крикун, но его всё время отгоняли.
В самом низу афиши было приписано, что первое представление состоится в обеденный перерыв на строительной площадке.
Вот это было здорово! На строительной площадке! Значит, для всех и совершенно бесплатно. Потому что трудно было себе представить, как можно огородить абсолютно открытую и вольную стройплощадку.
Эта маленькая приписка в конце мигом облетела весь посёлок.
Для всех! Без билетов!
Даже Крикун собирался на первое представление.
А Петрушка?
Представьте себе, Петрушка ещё ничего не знал.
Крикун болтал ему что-то такое невразумительное о новых соседях, что Петрушка его и слушать не стал, а Саша молчала. Почему — это был её секрет, и мы не можем его выдать. Может быть, она просто забыла о Петрушке? Может быть, хотела сделать ему сюрприз?
Во всяком случае, когда она в горячий полуденный час уселась с ним в самом первом ряду расставленных на стройплощадке скамеек — в большой шляпе из лопуха, чтобы защитить от солнца себя и Петрушку (это посоветовала всем зрителям задолго до начала представления Муся), — словом, когда она уселась с ним в первом ряду перед какой-то серой холстинной стенкой, Петрушка ещё ничего не подозревал.
И вдруг ударили медные тарелки, зазвенела музыка. И какая знакомая музыка!
Петрушка так и рванулся вперёд, но Саша крепко держала его.
А серая холстинная стенка неожиданно раздвинулась, и за нею оказалась цветастая, как Сашин сарафан, ширма.
Нет, она была ещё веселей, чем Сашин сарафан. Она была как трава, заросшая одуванчиками во дворе нового Петрушкиного дома, но только ещё ярче!
И сразу же за ширмой зазвучал до невозможности знакомый голос. Чей? Да его же, его собственный — пронзительный, верещащий, стрекочущий голос, — и Петрушка, настоящий Петрушка, но не он, а его двойник, ослепительно прекрасный, выскочил на ширму.
Ах, как он играл! Как он играл, этот превосходно обученный Петрушка!
Сколько замечательных стихов он знал на память!
Как искусно и ловко двигался по сцене! Сразу видно было, что он прошёл настоящую театральную школу, получил, без сомнения, не только среднее, но и самое высшее театрально-кукольное образование.
Да, это был отлично обученный актёр.
Но к середине спектакля он почему-то перестал нравиться Петрушке.
Только, пожалуйста, не думайте, что наш Петрушка завидовал. Просто в середине спектакля ему стало казаться, что он сыграл бы по-другому. Веселее! Лучше!
«Эх, ну что он тянет? — с досадой думал Петрушка, подпрыгивая на своём месте. — И чего он задаётся?» — сердито думал он, когда театральный Петрушка важно раскланивался после первого действия, снисходительными кивками отвечая на оглушительные восторги зрителей.
Нет, он, Петрушка, вёл бы себя иначе. Он искоса поглядел на Сашу: ей нравилось!
Петрушка очень огорчился и попытался даже повернуть её голову: не смотри!
Но Саша его совершенно не поняла.
— Что ты, Петрушка! — сказала она удивлённо. И потом прибавила с огорчением: — Нехорошо так завидовать!
И Петрушке стало ещё обидней.
— Мне не нравится твоё поведение, Александра, — сухо сказала Клавдия Григорьевна. — Пора бы уже тебе начать заниматься, готовиться к учебному году. Для прогулок и всяких развлечений надо отвести определённое время. Надо распланировать свой день и расписание повесить над столом. Дай-ка лист бумаги.
Саша поспешно подала тётке лист бумаги и сейчас же закусила губу. Ох, что же это она сделала!
А Клавдия Григорьевна, высоко подняв брови, рассматривала то, что было нарисовано на листе.
— Догадываюсь, кажется, — сказала она, откладывая лист и пристально глядя на Сашу. — Это приезжий театр тебе вскружил голову… Однако ты недурно рисуешь. В особенности сцена начерчена довольно верно. Но я прошу тебя, Саша, помнить, что всякие увлечения подобного рода могут помешать твоим занятиям. И давай договоримся: с сегодняшнего дня ты будешь заниматься и гулять по моему расписанию. И больше никаких театров! Дай-ка, пожалуйста, другой лист бумаги. Значит, так: в семь часов ты встаёшь…
И тётка углубилась в планирование Сашиного дня.
А Саша с отчаянием смотрела в окно. Сегодня Олег и Муся ждали её к одиннадцати часам: надо было, как всегда, помочь им собрать кукол, немножко помочь и за сценой.
Спектакль будет в поле, для трактористов. Олег и Муся приготовили новую сценку: «Петрушка-тракторист», — такую смешную! Саша была на репетиции — они теперь её всегда пускали, потому что Саша не мешала и даже помогала немного.
В этой пьесе Петрушка сначала ничего не умел, а притворялся, что умеет. Что было! Над ним даже суслики смеялись. Сидят у своих норок, закрываются лапками и смеются… А потом Петрушка научился. И его все хвалили. А когда у него не хватило горючего, он подрался с кладовщиком-медведем! А как этот колос в конце пьески вырастал из-за ширмы — огромный, весь золотой! И Олег выходил в костюме комбайнера и пел песню про урожай.
Саша всю эту сцену разыгрывала дома со своим Петрушкой. Ей очень хотелось увидеть сегодня, как настоящие, живые трактористы будут смотреть на маленького смешного Петрушку в синем комбинезоне.
— О чём ты задумалась? — вдруг раздался над Сашиным ухом голос Клавдии Григорьевны. — Александра, очнись! Мне очень не нравится эта твоя привычка — задумываться! Вот твоё расписание. И, будь добра, следуй ему совершенно точно.
Клавдия Григорьевна надела шляпу — она считала, что и в деревне надо быть подтянутой и не изменять своим городским привычкам, — и ушла.
А Саша, пригорюнившись, продолжала сидеть у окна. Рядом с нею, над столиком, висело красиво вычерченное Клавдией Григорьевной расписание.
Олег и Муся проработали в театре гражданина Мосгосэстрады больше двадцати лет — об этом Олег любил сообщать всем.
Сообщал он это с большим удовольствием, шумно и жизнерадостно. Муся же при этом всегда сердилась.
Она дорожила своим стажем не меньше Олега, но кому это, в конце концов, нужно знать, сколько лет и стажу и ей…
На службе у гражданина Мосгосэстрады они с Олегом познакомились. На службе у этого черноглазого гражданина они полюбили друг друга и поженились.
И судьба их была так тесно связана — и любовью и общей работой, что жизнь врозь была бы для обоих совершенно немыслимой.
Они любили и друг друга и свой маленький театр, который весь мог уместиться за плечами, любили свою полубродячую жизнь, спектакли под открытым небом… И всё-таки (этого никак нельзя скрыть) они очень часто ссорились. Причины бывали самые разнообразные, но одна была самая главная: рассеянность Олега.
Казалось, можно было приучиться за двадцать лет вешать куклу на строго определённое место за ширмой. Нет, Муся просто из себя выходила и шипела, как раскалённая сковородка, когда, протянув руку во время спектакля, не находила на нужном месте куклы: это, конечно, снова напутал её партнёр!
В этот день Олег и Муся немного запаздывали. Они поджидали Сашу, но она почему-то не пришла, и это было удивительно, так как она оказалась на редкость аккуратной и хорошей помощницей. Уж не заболела ли она?
Решено было зайти к ней после спектакля, проведать, но сейчас надо было торопиться. Реквизит был поспешно собран, и Олег бодро зашагал по пыльной немощёной улице, а Муся почти бежала за ним, на ходу продолжая ворчать и напоминать слова его роли.
Дело в том, что, несмотря на всю Мусину муштру на репетициях, Олег не очень твёрдо знал слова своих ролей, в особенности кладовщика-медведя, и Мусю это очень беспокоило.
— Ах, оставь, Мусенька, всё прекрасно обойдётся! — отмахивался на ходу Олег.
Но Муся, как всегда, очень волновалась. И, вероятно, это было причиной того, что случилось…
Когда ширмы уже были расставлены и нетерпеливые зрители стали хлопать в ладоши и стучать ногами, оказалось, что спектакль нельзя начать, потому что пропал главный герой — Петрушка.
Это было немыслимо, но это было так.
А зрители шумно выражали своё нетерпение. Вы думаете, это были ребятишки? Как бы не так! Это были трактористы и учётчики, бригадиры и кладовщики, люди вполне солидные — в возрасте от семнадцати до сорока семи лет и выше. Но ведь все зрители петрушечного театра одинаковы.
Стоит им увидеть яркую, цветастую ширму и услышать верещащий, пронзительный голосок Петрушки, как все они превращаются в детей.
И вот они топают, хлопают, торопят артистов!
А Петрушка исчез, пропал, как будто провалился куда-то…
Олег уже в третий раз проигрывает на своём маленьком аккордеоне бравурный вступительный марш, стараясь не слышать Мусиного шипения и заискивающим шёпотом подавая ей ненужные советы — ещё раз посмотреть там-то и там-то.
Но Петрушка пропал бесследно.
В это время за ширмой появилась Саша. Она не смогла усидеть дома и нарушила прямое распоряжение Клавдии Григорьевны. Правда, она постаралась пораньше выполнить почти всё, что было написано в расписании: и убрала комнату, и за хлебом сходила. Но вместо того чтобы сесть заниматься, схватила Петрушку и побежала на спектакль. Хоть второе действие посмотреть!
Но оказалось, что спектакль ещё не начинался. Саша сразу поняла, что за ширмой что-то случилось, и поспешила на помощь.
— Саша, беги скорей к нам домой — мы, кажется, забыли там Петрушку! — свистящим, трагическим шёпотом взмолилась Муся.
— Хорошо, — торопливо согласилась Саша. — А своего я оставлю тут. Можно ему пока побыть у вас?
— Мусенька! — И голова Олега показалась за ширмой. — Мусенька! Идея!
Но Муся уже поняла его. Она схватила Сашиного Петрушку и быстро оглядела его своими круглыми глазами.
— А сумеет? — шёпотом спросила она у Саши.
— Он сумеет, сумеет! — торопливо зашептала сразу всё понявшая Саша. — Я ему показывала! Мы играли всю вашу пьесу!
У Петрушки даже дух захватило от волнения… Но вот уже на нём костюм тракториста. И Мусина рука ставит его на ширму…
— Здр-расьте! — кричит Петрушка. — Вы не видели мой тр-рактор-р?
Его встречает хохот зрителей, и сразу же несколько голосов предлагают ему взаймы своего «коня». И Петрушка отвечает им, острит, каламбурит, и скачет, и юлит, и рулит, и спорит с сусликами, и дерётся с медведем. Вот это жизнь!
А Саша с замирающим сердцем стоит за ширмой, в глубине её, чтобы не мешать Мусе. Туда, в публику, она не может сейчас пойти: она слишком волнуется за Петрушку.
Но всё идёт прекрасно. Зрители в полном восторге.
И даже Муся, строгая Муся, довольна.
— Молодец! — говорит она Петрушке после окончания спектакля. — Я бы тебя взяла в наш театр, да, боюсь, Саша не отдаст.
— Берите, — грустно говорит Саша. — Пока не найдётся ваш Петрушка… — тихонько добавляет она.
Сначала было совершенно темно. Попискивала какая-то птаха. Осторожно шуршали ветки. Петрушка, лежавший под кустом, на холодной земле, вздыхал и тосковал.
Его так небрежно и неуважительно потеряли. То, что они торопились, не могло послужить им оправданием. Торопливость хороша только при ловле мышей, а не в искусстве. Конечно, искусство требует жертв, и он готов принести их. Но нужна ли эта жертва, целесообразна ли она?
Так размышлял Петрушка, лёжа под кустом, на холодной земле.
Все эти и другие давно известные изречения приходили в его голову не случайно. Дело в том, что Петрушка этот был не простой, а учёный. В течение долгих лет его работы в театре он сопровождал Олега и Мусю во всех их странствиях, бывал вместе с ними на всех диспутах и конференциях и набрался там такой учёности, что сам себе удивлялся.
Лёжа сейчас в холодной тени куста, Учёный Петрушка размышлял о судьбах кукольного театра и о том, нужен ли сегодня театр Петрушки.
«Я устарел! — думал он с гордостью, упиваясь этими печальными словами. — Я уже никому не нужен».
В этот момент холодная лягушка прыгнула на его руку, но Петрушка даже не заметил этого. Когда он думал о себе, он больше ничего не замечал.
«Однако истинное искусство не стареет, — продолжал он размышлять. — Стало быть, я ещё не устарел. Искусство вечно. Они не понимают этого…»
«Они» — это были Олег и Муся, которых Учёный Петрушка презирал. Они почти никогда не участвовали в диспутах. Они только молча слушали, иногда робко вставляя словечко, а потом брали на плечи свои мешки и снова отправлялись в поход.
И его, учёного, умудрённого артиста, не выносившего громких голосов и резких движений, — его тащили, как какую-то кладь, иногда даже вниз головой, трясли в вагонах, а потом выпускали на сцену и заставляли потешать невежественных зрителей. Что понимали они в искусстве?
Так размышлял Учёный Петрушка.
А на небе появилась луна. Она вышла из-за облака, огромная, рыжая, почти театральная в своей немыслимой, фантастической красоте.
И в тот же миг лунная дорожка пересекла дорогу, засветились капли росы на кусте, и ещё чернее стало тёмное, холодное ложе Петрушки.
— Искусство требует жертв, — шептал он. — Судьба истинного актёра всегда такова… Да, такова…
— Ква! — ответила ему обрадованная знакомыми звуками лягушка. — Ква!
Из всех рассуждений Учёного Петрушки она поняла и усвоила только это.
«Да, истинное искусство всегда остаётся непонятым! — горестно и удовлетворённо подумал Учёный Петрушка. — Такова судьба искусства. Да, такова!»
— Ква! — подтвердила лягушка.
Саша долго не могла уснуть в эту ночь. Вечером Клавдия Григорьевна отчитывала её за самовольную отлучку из дому, за нарушение расписания…
Но как ни боялась Саша тётки, она её почти не слушала.
Другое занимало и огорчало её: Петрушки не было дома! Он вместе с другими актёрами передвижного театра Мосэстрады был упакован и приготовлен к отъезду. Завтра рано утром Олег и Муся уезжают в другой посёлок — в трёх километрах отсюда. По плану своей работы, утверждённому в самой Москве, они не должны задерживаться долго на одном месте. Они должны обслужить за время своей поездки как можно больше строительных и полевых бригад.
С этим планом нельзя было не согласиться, нельзя было не подчиниться ему. Но Саше так грустно было расставаться с Петрушкой! Правда, Олег и Муся обещали вернуть его, как только они найдут своего премьера. Но как они могли найти его теперь — ведь они уезжали!
Надо было во что бы то ни стало помочь им и разыскать пропавшего актёра.
Саша не хотела больше нарушать расписание Клавдии Григорьевны. Поэтому она утром рассказала тётке обо всём и попросила разрешения пойти на поиски.
— Вот видишь, Александра, к чему ведут твои нелепые увлечения! — сказала Клавдия Григорьевна, укладывая в портфель бумаги. — Теперь ты столько полезного времени потеряешь зря.
И Клавдия Григорьевна ушла, очень недовольная. Но разрешение всё же было дано, и Саша отправилась на поиски. Она всё утро бродила по посёлку, заглядывала во все канавки и вдруг увидела Крикуна, который, удивлённо скосив круглые глаза, рассматривал что-то под кустом.
«Вот куда забрёл! Хорошо, что я увидела», — подумала Саша и подошла к петуху. И тут она заметила под кустом Учёного Петрушку.
— Молодец, Крикун! — обрадованно сказала Саша. — Всё-таки и ты бываешь молодцом, — похвалила она ещё раз петуха, и Крикун оглушительно кукарекнул в ответ и шагнул к Петрушке.
А тот лежал под кустом весь мокрый от росы, и вид у него был обиженный и недовольный.
Саша принесла его домой и посадила на крыльцо — сушиться. И тотчас же около крыльца появился Крикун.
Петух не очень-то разбирался в науке и принял сначала Учёного Петрушку за простого.
Но, когда он подошёл к Учёному Петрушке и дружески приветствовал его, тот ничего не ответил.
Крикун удивился и тут только заметил, что это был другой Петрушка.
— Крикун! — представился он.
Но Учёный Петрушка опять ничего не ответил.
Крикуну стало не по себе, и он смущённо отошёл.
— Как нехорошо! — сказала Саша, видевшая из окна всю эту сцену. — Ведь он нашёл вас…
Она сказала Учёному Петрушке «вы» и, заметив это, очень удивилась. Но сказать ему «ты» она почему-то не могла.
А Учёный Петрушка и ей ничего не ответил, и больше с ним никто не разговаривал.
Особенно неприятно было Саше то, что это двойник её милого Петрушки. «Странно как, — думала она. — Ведь этот Петрушка очень похож на моего. И голова такая же, и рот до ушей. Но мой смеётся весело, а этот как-то неприятно. Отчего это? Нет, этот совсем другой, — утешала она себя, поглядывая искоса на сохнувшего Петрушку. — Я с ним больше никогда и двух слов не скажу».
И она действительно совсем не разговаривала больше с Учёным Петрушкой и решила, как только он высохнет, отнести его Олегу и Мусе.
Но Клавдия Григорьевна, которая пришла в это время домой, категорически запретила это.
— Ни в коем случае не пущу тебя, — сказала она. — Конечно, дети должны быть самостоятельными, и я в твоём возрасте легко совершила бы такое путешествие. Но ты можешь заблудиться, и мне придётся потратить много времени на поиски. Шутка ли сказать: три километра туда и три обратно! Нет, я тебя не пущу. В этот посёлок должен пойти Константин, помощник Светланы Игнатьевны, и я попрошу его отнести эту куклу.
— А я? — взволнованно спросила Саша. — Ведь я должна взять у них своего Петрушку!
— Нет, тебе незачем терять время. Константин скоро вернётся и принесёт тебе твою игрушку… Ах, Саша, Саша, какая ты ещё маленькая! — прибавила тётка укоризненно.
Товарищам по сцене новый Петрушка понравился.
— Конечно, малокультурная личность, — сказала, охорашиваясь, лиса Люся, — но сразу видно — не интриган.
— Он, возможно, не так уж талантлив, — пробасил Мишка, — но усидчив, весьма усидчив, этим и берёт.
— Душка! — прошептала молоденькая крольчиха Пушечка.
Словом, каждый, в простоте душевной, наградил Петрушку своими свойствами. И уверяю вас, что это ещё не так плохо. Гораздо хуже было бы, если б они приписали ему и то, в чём сами не были повинны.
Собачка Кудлатка, у которой всегда было опущено одно ухо и поднято другое, сразу же полюбила Петрушку всем своим маленьким собачьим сердцем и не отходила от него ни на шаг. Кукла Школьница взяла над ним шефство и решила обучить его грамоте.
Были в труппе и другие актёры: пёс Брехун, свинья Хризалида и кот Мартын.
Пёс Брехун приветственно лаял, Хризалида по всякому поводу хрюкала. А кот Мартын…
Пожалуй, это был единственный актёр, который встретил появление нового Петрушки совершенно равнодушно.
Возможно, конечно, что он притворялся. Притворство было основным свойством его кошачьей артистической натуры.
Об Учёном Петрушке не пожалел никто. Он давно уже всем надоел своим скучающим видом и бесконечными рассуждениями.
А наш Петрушка сразу всех полюбил и добродушно тыкал всех в спину своим длинным носом.
— Малокультурен, но симпатичен, — повторяла Люся.
Однако на первом же спектакле все оценили хорошие качества нашего Петрушки.
Спектакль не ладился с самого начала. Муся не могла забыть о потерянном актёре — она волновалась, сердилась на Олега и в результате спутала выходы актёров — вместо Люси выпустила Мартына. А кот и не подумал помочь ей: разлёгся на ширме, свесив в сторону зрителей свой пышный хвост, — и всё…
И вот тут-то всех выручил Петрушка: он неожиданно пустился в пляс!
Не беда, что по ходу действия он должен был плакать, — зрителям это всё равно понравилось. А пока он плясал, Муся восстановила на ширме порядок, и спектакль пошёл своим чередом.
— Настоящий товарищ! — решили актёры и дружно приняли нового Петрушку в свою шумливую, бестолковую и весёлую семью.
Только кот Мартын… Хотя именно его выручил в спектакле Петрушка, кот Мартын помалкивал. О чём он думал, было неизвестно.
В самом деле, вы знаете, о чём думает кот, когда глядит на вас прищуренными зелёными глазами?
Не знаете? И я тоже.
Костя неторопливо шагал по дороге и насвистывал песню. Если бы в этой песне были слова, они звучали бы примерно так:
Такую совсем простую и незатейливую песню можно было бы услышать, если перевести язык свиста на язык слов. А может быть, и не совсем такую. Ведь всякий, даже самый лучший, перевод бывает всегда немного неточным.
Но в чём можно не сомневаться, так это в том, что Костя с великим наслаждением шагал по горячей полевой дороге.
Слева от него было поле, справа — невысокий кустарник. И вполне возможно, что из-за кустов за ним наблюдала осторожная лисица. И совершенно несомненно, что в небе таяли лёгкие облака, и воздух был напоён горячим ароматом, и густо колосилась пшеница.
«Вот это урожай! — думал Костя, шагая по дороге и машинально насвистывая. — Если б не Светлана, бросил бы я эту свою подсобную „научную“ работу и пошёл бы на курсы комбайнеров… Эх!» — Костя сокрушённо махнул рукой и полез в карман за папиросами. Но вместо папирос он вытащил Учёного Петрушку.
— Тю! — удивился Костя, разглядывая Петрушку. — А я, брат, про тебя и забыл совсем. Да ты что такой невесёлый? Запарился в кармане? Ну, подыши теперь.
И Костя снова сунул Учёного Петрушку в карман, но так, что теперь в кармане находились только его ноги, а голова торчала наружу.
Ответа от Петрушки Костя не дожидался. Он и не подозревал, что тот был такой умный и только презрительно усмехался, слушая его незатейливую песню. Глядя из Костиного кармана на всё то, что так радовало Костю, Учёный Петрушка продолжал лишь криво усмехаться. Его не радовала ни густая зелень кустов, ни горячая пыль на дороге, ни золотая стена хлеба.
«Всё это слишком просто, — думал Учёный Петрушка. — И вообще, какое это имеет ко мне отношение?»
Так и шли они по дороге — Костя и Учёный Петрушка.
А за ними бежали две тени: одна большая, широкоплечая, — Костина, и другая совсем маленькая, с украшенной острым кривым колпачком головкой.
— Ну, вот и ваш Петрушка! Небось соскучились? — весело сказал Костя, вытаскивая из кармана Учёного Петрушку и передавая его Мусе. — Не стоит благодарности. Я пошёл… Да, ещё вам привет от девочки Саши. Постойте, постойте, и письмецо есть от неё.
И Костя вытащил из другого кармана — а на его куртке их было множество — маленький конверт.
— Олег, иди-ка сюда, — скомандовала Муся. — Ты подумай, нашёлся наш Петрушка! И Саша прислала письмо.
Олег, конечно, сейчас же поспешил на зов — ещё не было случая, чтобы он ослушался Муси.
— А, здоров, дружище! — радостно закричал он Учёному Петрушке. И, почти совсем как Костя, прибавил: — Чего нахохлился? Или не рад, что вернулся в родную семью?
«Родная семья» тоже вся была здесь: в руках у Олега было штук семь артистов, так как в это время он как раз собирался их упаковать. Маленький театр снова отправлялся в путь.
То ли от неудобного положения (некоторые артисты висели вниз головой, болтая в воздухе ногами), то ли от чего другого, но артисты особенной радости не выразили.
Однако письмо от Саши, несмотря на такое неудобное положение, все они слушали внимательно.
А в письме своём Саша писала, что очень радуется тому, что нашёлся настоящий актёр их театра. Что она его высушила, почистила и посылает им. И благодарить за это надо Крикуна, их дворового петуха. Ей очень хочется знать, как проходят спектакли и как чувствуют себя Олег и Муся — здоровы ли они, не устали ли? Тёти Клавдии Григорьевны сейчас нет дома, не то она, наверно, послала бы им привет.
«И ещё большой привет моему Петрушке, — писала Саша в самом конце своего маленького письма. — Я бы ему написала отдельно, если б он умел читать…»
Тут кукла Школьница зашептала что-то Петрушке, но тому было не до неё — он весь превратился в слух.
«И пусть Петрушка сам решит, оставаться ему в театре или ехать домой. А я по нему очень соскучилась».
Закончив чтение Сашиного письма, Муся оглянулась и, поискав глазами Сашиного Петрушку, сунула ему в руки письмо.
— Слыхал? — сказала она улыбаясь. — Тебе привет! (Со своими маленькими актёрами Муся разговаривала обычно гораздо ласковей, чем с большим Олегом.) Ну как, поедешь или останешься? — И Муся, щёлкнув Петрушку в лоб, стала помогать Олегу упаковывать вещи.
— Знаешь, Мусенька, я бы взял этого Петрушку ещё в одну поездку, — сказал Олег. — Он нам очень пригодится.
— Конечно, — согласилась Муся. — Но ведь Саша скучает без него.
— А мы его на обратном пути завезём!.. Завезём, а, Петрушка? — сказал Олег и уложил Петрушку в мешок.
Ух, какая буря поднялась в душе у Петрушки!
Саша скучает: скорей вернуться!
Как, и расстаться навсегда с театром и со своими новыми друзьями?
Но Сашу очень жалко.
Но ведь это не навеки. Временно.
Нет, почему же временно? Он хочет играть всегда!
Так беспорядочно и противоречиво прыгали в голове у Петрушки мысли. Возможно, это происходило оттого, что и мешок, в котором он лежал, подпрыгивал на плечах шагавшего в гору Олега.
А Олег, постукивая палкой и взбираясь на пригорок, пел старую петрушечью песню, песню бродячих актёров-кукольников:
Эх, неужели же должна будет окончиться эта замечательная бродячая жизнь?
— Мусенька, какого Петрушку готовить к вечернему спектаклю? — закричал Олег, вытаскивая из мешка обоих Петрушек и поднимая их над головой.
Сашин Петрушка подпрыгивал на его руке и заглядывал Олегу в лицо: «Меня! Меня!» А Учёный Петрушка уныло висел на другой руке Олега: «Не всё ли равно?»
Но стоило только Мусе ответить с другого конца комнаты: «Готовь Сашиного!» — как Учёный Петрушка весь напружинился и, повернув голову к Сашиному Петрушке, прошипел: «Пош-шмотрим!»
Наш маленький неучёный Петрушка прямо обомлел — столько злости слышалось в шипящем голосе его учёного собрата.
И как только Олег и Муся, приготовив актёров, ушли обедать, разыгралось что-то невероятное.
— Не допущ-щу! — возмущался и шипел Учёный Петрушка. — Меня, заслуженного деятеля петруш-шечных ишкуштв, — в отштавку! И кого же, кого же взамен? Неуча! Мальчишку!
— Совершенно правильно, дорогой! Совершенно правильно! — щебетала лиса Люся, оглядываясь на Сашиного Петрушку — не слышит ли он.
— Хр-рю! — хрюкала Хризалида. — В хр-раме искусства такое свинство!
— Гав! Гав! — орал Брехун.
Наш маленький Петрушка ничего не понимал. Неужто его новые друзья так коварны? Правда, из речей Хризалиды и Брехуна ничего нельзя было понять. Но держались они воинственно, и Брехун лаял над его ухом так громко, как будто хотел его оглушить.
Одна только верная Кудлатка прыгала около нашего бедного Петрушки и даже лизнула его в нос. А кукла Школьница сказала:
— Не надо ссориться! Мы все должны дружить.
Тут кот Мартын, дремавший на ручке кресла, приоткрыл один зелёный глаз и лениво взглянул на куклу. Она, как и все девочки, очень любила кошек и стала гладить и чесать его между ушами и совсем забыла о Петрушках. А пёс Брехун гаркнул: «Гав!» — и на этом первый акт закончился. Но драма продолжалась.
Играл-то вечером всё-таки наш Петрушка — Мусе как-то приятнее и удобней было работать с ним. По правде говоря, и Люсе и Брехуну было веселее с ним играть. Но такие уж у них были характеры: ей очень хотелось немножко посплетничать, а ему — поворчать и позлиться.
Но что стало с Учёным Петрушкой! Он на глазах у всех молниеносно превратился из учёного и заслуженного артиста в самого настоящего интригана и завистника. Он дошёл до того, что подговорил Брехуна подставить Петрушке во время представления подножку!
Петрушка растянулся во весь рост, но это было очень смешно, и зрители решили, что так и нужно, и наградили актёра звонкими аплодисментами.
Учёный Петрушка чуть не задохнулся от злости и подговорил Брехуна прогрызть дыру в кармане за ширмой, который предназначался для Петрушки.
И когда Муся, сунув его туда во время действия, через несколько минут хотела снова его достать, чтобы выпустить на ширму, Петрушки там не оказалось: он валялся на полу, в пыли.
Мусе некогда было его разыскивать, она схватила другого — Учёного Петрушку — и с ним продолжала спектакль. Тот торжествовал, но от злости и чванства совсем позабыл свою роль и играл из рук вон плохо.
Зрители, думавшие, что продолжает игру их любимец, недоумевали.
— Наверно, он заболел, — сказала одна сердобольная девочка.
И чтоб утешить Петрушку, все стали дружно аплодировать. Кто-то даже бросил на ширму букетик полевых цветов.
А наш бедный Петрушка лежал на полу и очень огорчался.
Он попробовал утешить себя изречением, которое слышал от Учёного Петрушки: «Искусство требует жертв», но изречение не помогало. Ему всё-таки было очень обидно.
После этого бурного спектакля склока в маленьком закулисном мирке не затихла, а, наоборот, ещё пуще разгорелась.
Вы думаете, если сцена в этом театре была небольшая, а актёры совсем маленькие, то и страсти у них были махонькие?
Уверяю вас — это совсем не так. Чем меньше бывает круг зрения действующих лиц, тем сильнее их маленькие страсти.
С утра уже всё кипело. Лиса Люся бегала от одного Петрушки к другому и каждому говорила «дорогой», и каждому сплетничала и обвиняла другого. Свинья Хризалида противно хрюкала, а Брехун облаивал каждое слово нашего Петрушки.
Кукла Школьница ничего не могла поделать — она всё-таки была только девочкой. Она затыкала уши и повторяла:
— Мальчики, не шумите! Мальчики, не надо ссориться!
Но её никто не слушал.
Спектакли не ладились, так как мысли актёров были заняты совсем не тем, что происходило на сцене. Даже наш маленький жизнерадостный герой кричал зрителям своё «Здр-расьте!» уже не так весело, как раньше.
Замечали ли Олег и Муся, что происходило у них в театре, а если замечали, то на чьей были стороне?
Олег только посмеивался — ему это всё казалось очень забавным — и даже подзадоривал иногда «этих маленьких дурачков», как он называл их.
Муся относилась ко всему гораздо серьёзнее. Её возмущало, что в театре нарушен железный порядок, который она установила, и маленькие актёры вышли из повиновения. В этом отношении она была настоящим режиссёром.
Но действительного положения дел они оба не знали, так как хотя и понимали своих актёров, но не во всём и не всегда.
А к кому же из двух соперников лучше относилась Муся, которая, как вы уже, конечно, заметили, была настоящей главой этого маленького театра?
Право же, трудно сказать. Она охотно играла с нашим весёлым Петрушкой, и ей нравился его молодой, непосредственный талант.
Но с Учёным Петрушкой она работала уже около двадцати лет, очень ценила его и не хотела обижать.
Муся назначала их в очередь: то один играл, то другой. Но чаще всё-таки Сашин Петрушка, так как учёный актёр становился частенько невыносимым не только за кулисами, но и на ширме.
Атмосфера, как говорится, сгущалась.
И вот однажды пёс Брехун, которого подговорил Учёный Петрушка, решился на гадкое дело.
Стащив из реквизита пьесы «Петрушка-первоклассник» чернильницу-непроливашку, школьную тетрадь и ручку, он уселся однажды в самом тёмном углу перед ящиком и принялся строчить донос.
Донос предназначался «Гражданину Мосгосэстраде в собственные руки», и в нём должна была заключаться жалоба на «бесхозяйственность и бестолковость бездарных режиссёров вашего уважаемого театра, не умеющих ценить подлинных представителей театрально-кукольного искусства и поддерживающих всяких проходимцев». («Проходимцами» Брехун обозвал, как вы сами догадались, нашего бедного Петрушку.)
Но так как писать Брехун умел не так хорошо, как лаять, то вся эта великолепно-гнусная фраза была изложена следующим образом:
«Гав! Гав! Гав!»
Вероятно, гражданин Мосгосэстрада не понял бы этого своеобразного доноса, а если бы и понял, то не дал бы ему ходу, так как славных режиссёров своего маленького кукольного театра высоко ценил и уважал.
Но доносу Брехуна не суждено было дойти до «собственных рук гражданина Мосгосэстрады».
Когда Брехун, удовлетворённо ворча, заклеивал языком конверт, Олег вытащил его из-под самого носа Брехуна и, прочитав, беззлобно обругал пса дураком и велел идти в угол, чтоб на досуге подумать о своей глупости. Что Брехун и исполнил, хотя с недовольным ворчаньем.
Но поздно вечером, после спектакля, Олег и Муся посовещались и решили, что, как это ни грустно, Сашиного Петрушку надо отправить домой.
— Иначе атмосфера в театре никогда не улучшится, — со вздохом сказала Муся.
Итак, он снова был дома. Саша ему так обрадовалась! Она не могла на него наглядеться и называла разными ласковыми именами.
Даже Крикун обрадовался, сконфуженно пробормотал вместо обычных речей: «Пойду обрадую ку-ур!» — и удалился, чтобы не мешать встрече друзей. Иногда и петухи бывают тактичными.
Только Клавдия Григорьевна недовольно поморщилась: «Опять этот Петрушка!» Но и она ничего не сказала.
А сам Петрушка? Ну конечно, он был рад.
Когда Клавдия Григорьевна ушла на работу, он вместе с Сашей обежал все углы своего немножко забытого дома, ткнулся носом в букет желтоватых листьев. («Скоро осень, Петрушка!» — сказала Саша.)
Потом они прошли вместе мимо закрытой двери в Наталкину комнату. («Не тянись туда, Петрушка! У Ирины кончился отпуск, и Наталку опять отвезли к бабушке».)
Потом вышли во двор.
Петрушка увидел знакомую, привядшую уже немного траву, и немного потускневшее солнце, и Крикуна, важно разгуливавшего в глубине двора, — тоже уже не такого нарядного, как прежде.
Отчего это всё как будто немного потускнело? Может быть, оттого, что уже близилась осень, такая ранняя в этом краю. А может быть, и оттого, что сам он стал немного старше, а главное, жил это время такой яркой, такой театральной жизнью!
Увы, всё казалось ему теперь немного поблёкшим. Только там, в театре, была его настоящая жизнь…
Саша сразу это заметила и сначала очень огорчилась.
— Ты совсем забыл меня, Петрушка! — сказала она укоризненно.
— Не забыл! Не забыл! — заторопился Петрушка.
— Ты хороший, Петрушка! — обрадованно сказала Саша.
— Уж-жасно хо-роший! — подтвердил Петрушка.
И всё-таки он скучал.
— Знаешь что, Петрушка? — сказала ему однажды Саша. — Давай будем опять с тобой представлять!
— А Наталка? — удивился Петрушка.
— Наталка уехала, да ведь другие ребята остались. Помнишь, они приходили смотреть на нас? Устроим теперь настоящий театр! Такой, как у Олега и Муси. Хорошо?
— Ура! — закричал Петрушка. — Замечательная мысль!
С некоторых пор он иногда произносил такие громкие слова. Сам этого не подозревая, он перенял их у Учёного Петрушки.
И вот они начали готовить свой собственный настоящий театр.
Саша торопилась поскорей закончить все домашние дела, чтобы пораньше приняться за театральные. И Петрушка решил помогать ей.
— Я у Розы научился! — уверял он Сашу.
Петрушке было стыдно признаться, что у Розы он ничем не занимался, а лежал в нафталине, в стенном шкафу. И Саша ему поверила.
— Что ж, хорошо, Петрушка, — сказала она. — Выбери, что ты хочешь делать: чистить картошку или заваривать чай.
— Картошку! Картошку!
— Хорошо. Вот тебе ножик, вот две картофелины, вот вода. А я пойду в магазин за хлебом.
И Саша ушла.
Картофелины были пузатые, светло-коричневые, неприступные.
Петрушка тюкнул одну из них носом — и вдруг на ней появилось маленькое белое пятнышко. Тюкнул ещё раз — образовалась дырочка.
— Хо-хо! Вот я какой! — обрадовался Петрушка и стал тыкать в картофелину носом.
«Я придумал, как чистить без ножика! — ликовал он. — Вот обрадуется Саша!» Но Саша совсем не обрадовалась.
— Ой! — сказала она испуганно и подбежала к Петрушке. — У тебя весь нос грязный!
— А зато картофелина какая! — восхищался Петрушка. — Как ё-ёжик!
— Да-да, совсем как ёжик. Или как тёрка, — сказала Саша. — Знаешь что, завари-ка лучше чай. Хорошо?
— Хорошо, хорошо! — согласился Петрушка. Он начал входить во вкус хозяйственных дел.
— А ты сумеешь? — забеспокоилась Саша. — Чай надо сыпать в чайничек. И совсем немного.
— Знаю! — закричал Петрушка. И он начал хозяйничать.
Но когда Саша увидела, что он сделал, она даже руками всплеснула:
— Куда же ты всыпал чай, Петрушка?
— В чайничек. Ты же сама сказала — в чайничек!
— Да разве это чайничек? Ведь это большой чайник! А где же чай?
— Высыпал!
— Как, ты высыпал всю пачку? Ведь я же тебе сказала — немножко!
— Я и всыпал немножко. Она была с-совсем маленькая… — обиделся Петрушка.
— Ой, что я скажу тёте? — огорчилась Саша. — Она всё говорит: надо экономить… Ну ладно, Петрушка, не горюй! Посмотри лучше в окошко, а я побегу куплю ещё чаю. А потом мы с тобой начнём делать декорации. Хорошо?
— Хор-рошо, хорошо, — немного обиженно согласился Петрушка.
— Смотри, Петрушка, как красиво! — И Саша поставила на стол готовую декорацию.
Это был густой зелёный лес, с большими дубами. В дупле самого большого дуба сидела игрушечная деревянная сова. Раз! — дёрнула её за верёвочку Саша, и сова захлопала крыльями и страшно выпучила на Петрушку свои круглые глаза.
Петрушка чуть со стула не свалился:
— Ой! Страшно!
— Ах ты, трусишка! — укорила его Саша. — А ведь тебе придётся в этом лесу играть. Ты встретишь там серого волка и скажешь ему…
Что должен будет сказать Петрушка страшному волку, осталось неизвестным, потому что в этот момент открылась дверь и вошла Клавдия Григорьевна, которую оба они боялись не меньше, чем серого волка.
Саша примолкла, а Петрушка сунул голову ей под руку и притаился.
— Сейчас я заходила в школу, — сказала Клавдия Григорьевна, снимая свой гремящий негнущийся плащ. — Тебя, конечно, записали. Класс будет сильный, — тебе надо усердно готовиться, чтобы не осрамить меня. Ведь я знаю, ты в прошлом году много пропустила. А там будут учиться дети приезжих инженеров и… Постой, постой, что это у тебя такое?
Клавдия Григорьевна быстрыми шагами подошла к столу и взяла в руки декорацию леса. Она нечаянно дёрнула за верёвочку, и сова сейчас же страшно захлопала крыльями и завертела головой, но Клавдия Григорьевна не испугалась — она была не из трусливых. Она перевернула раскрашенную декорацию, так что страшная сова повисла вниз головой, и рассматривала изнанку леса.
— Да ты что, Александра, с ума сошла, что ли? — вдруг закричала она. — Ты изрезала мой отчёт, понимаешь это?
Действительно, Сашин лес с изнанки был весь испещрён мелкими-мелкими и ровными-ровными цифирками.
— Тётя, я не знала! — взмолилась Саша. — Я думала, это ненужные бумаги, — вы на них масло ставили… и всё…
— Да, ставила! — отрезала тётя. — Потому что это черновик, а беловик я уже сдала. Но как ты посмела взять без разрешения мои бумаги, хотя бы и черновые?
Вот так черновые! Они были белей и чище самых лучших Сашиных классных работ. Саша была просто подавлена: она действительно провинилась, и Петрушка, несмотря на весь свой страх, решил её защитить. Он высунул голову из-под Сашиной руки и больно ткнул своим острым носом руку Клавдии Григорьевны.
— Да ты ещё дерёшься! — ахнула та. — Я вижу, ты совсем распустилась! И всё этот дурацкий театр и глупые детские забавы! Нет, нужно всерьёз взяться за твоё воспитание.
И Клавдия Григорьевна принялась ожесточённо разрывать на мелкие кусочки Сашину декорацию.
Аккуратно собрав затем все клочки, она открыла дверцу холодной печки и бросила их туда.
Вслед за обрывками декорации туда же полетела сова, и тёткина рука ухватила Петрушку…
— Ой, тётечка, не надо, прошу вас! — взмолилась Саша. — Я больше не буду устраивать театр, я буду учиться целый день!..
— Ты говоришь правду? — строго спросила тётка. — Да, пожалуй, правду, — подумав, сказала она. — Я хорошо знаю детей и вижу, что ты не умеешь лгать. Но всё же ты очень запущена, твоим воспитанием надо всерьёз заняться!
Клавдия Григорьевна величественно удалилась на кухню — разогревать обед, а Саша обняла Петрушку и прошептала ему на ухо:
— Потерпим, Петрушка, хорошо?
Петрушка потёрся об её щёку головой. Для Саши он готов был ещё не то вытерпеть.
Петрушка готов был ещё и ещё защищать Сашу, но его защита больше не была нужна. Саша действительно никогда не лгала и, пообещав тётке оставить театр и приняться за учебники, так и сделала.
Целыми днями Петрушка видел только её спину и склонённую над тетрадками и учебниками голову. Скучно ему было до колик. Хоть с Крикуном разговаривай! Но и тот что-то стал неразговорчив — видно, и на него подействовала приближающаяся осень.
Словом, Петрушке не с кем было и слово молвить.
А осень надвигалась. Всё чаще и чаще шли дожди, всё темней и холодней становились туманные утра… Петрушке часто даже и просыпаться не хотелось.
В один такой холодный предосенний день Саша разбудила его (он, как всегда, дремал в своём углу) и сказала:
— Проснись, Петрушка! Сейчас мы пойдём с тобой в гости. Тётя велела. К нам в посёлок приехал инженер из города. И с ним его дочка. Её зовут Вика.
И они отправились в гости.
Инженера Петрушка тотчас узнал: это был тот самый басовитый Леонид Леонидович, который ехал с ними в поезде и рассказывал Сашиной тётке о разных материальных условиях.
А вот девочка была незнакомая. В первый момент она Петрушке очень понравилась. На ней было синее шёлковое платье, такое яркое, как декорация неба в кукольном театре. И глаза у неё были такие же ярко-синие. А волосы чёрные-пречёрные. Что и говорить — красивая девочка.
У Саши не было ни одного такого яркого платья, и глаза у неё были светлые, и волосы светлые, мягкие и пушистые, как одуванчики. «Не волосы, а пух какой-то!» — недовольно говорила Клавдия Григорьевна, пробуя заплести Сашины волосы в косу. Да уж какая там коса!
А у Вики были две твёрдые чёрные косы ниже пояса и ослепительное платье.
Мне тяжело признаваться в этом, но Петрушка на минутку пожалел, что его Саша не так красива и что у неё нет таких тяжёлых чёрных кос, и яркого платья, и блестящих лакированных туфель.
Вика и Саша сначала молча поглядывали друг на друга. Саша — робко и с надеждой: ей, видно, хотелось подружиться с новой девочкой, а Вика — немного свысока. Она и вправду была выше Саши, хотя и не старше её.
А потом они заговорили. Вернее, Вика заговорила. Вот голос её Петрушке не очень понравился — он был слишком низкий для такой красивой девочки и, может быть, даже немного резковатый.
— Твоё полное имя Александра? — спросила Вика, почему-то прищуривая глаза. Похоже было, что она кому-то подражает. — А меня зовут Виктория. Это значит «победа», «победительница».
И она засмеялась.
Смех её тоже не очень понравился Петрушке. Нет, его Саша смеялась лучше. Но Саша, видно, не разделяла его мнения: она не сводила глаз со своей новой подруги. И вот они принялись без умолку болтать, не обращая на него никакого внимания.
Из их разговора (а говорила всё больше Вика-Виктория) Петрушка узнал, что Вика приехала в их посёлок не навсегда, а только на один день. Что её взял с собой папа-инженер, чтобы развлечься и познакомиться с Сашей, о которой папа ей сказал, что она очень хорошая девочка. (После этих слов Вика снова понравилась Петрушке.) Что особенно её папа хвалил Сашину тётю (Петрушка весь вздрогнул от возмущения), но Вике она ничуть не понравилась — такая злюка!
— Нет, тётя очень справедливая, — тихо сказала Саша, изумив этими словами Петрушку.
Потом Вика с гордостью рассказала о том, что её мама ещё лучше папы, Леонида Леонидовича, что её мама самая знаменитая в городе портниха.
— Ты понимаешь, она и не портниха даже, а художница. Самая лучшая модельерша города! — говорила Вика, с удовольствием произнося странное слово «модельерша». — Не понимаешь? Она придумывает модели платьев и на булавках — понимаешь, на одних булавках! — накалывает их на знакомых дамах.
— А потом шьёт? — спросила Саша, вспоминая с удовольствием, как она когда-то обшивала своих кукол.
— Ну что ты! Конечно, нет. Шьёт её помощница Машенька — из ателье. Она по вечерам помогает маме.
— Значит, твоя мама тоже работает в ателье?
— Ах, нет же! Какая ты бестолковая! Моя мама — частная портниха, и очень дорогая. Она берёт в три раза больше, чем в ателье, но все лучшие дамы добиваются того, чтоб она им шила. Ведь она шьёт в тысячу раз лучше!
— Но ведь ты же сказала, что не она шьёт, а эта… Машенька…
— Ой, да ты совсем ничего не понимаешь! Ведь это только так говорится — «шьёт», а на самом деле она только фантазирует, — понимаешь, на булавках!..
Нет, Саша всё-таки чего-то не понимала и решила переменить тему.
— У твоей мамы остаются, наверно, лоскутки? — с интересом спросила она.
— О да! И какие замечательные! — тоже оживилась Вика. — И крепжоржетовые, и панбархатные, и арганди…
— И ты шьёшь из них своим куклам?
— Вот глупышка! Каким куклам? Я давно уже в них не играю. Это у тебя вот этот смешной — Пётр… — И она кинула снисходительный взгляд на Петрушку. — А мама мне и не даёт эти лоскутки — они нужны ей для отделки. Понимаешь, одна дама шьёт себе панбархатное платье, а для другой обрезки идут на шерстяное. Они очень это ценят… — протянула Вика.
И опять похоже было, что она кому-то подражает.
— И тебе совсем-совсем не даёт? — разочарованно спросила Саша.
— Нет, почему же… Если на воротничок или платочек, я всегда могу взять у Машеньки.
— Знаешь что, Вика! А ты не смогла бы сшить моему Петрушке новый театральный костюм вот из таких нарядных лоскутков? Мне очень хочется сделать ему подарок — он так скучает…
Вика с минуту молча смотрела на Сашу, а потом расхохоталась так, что у неё слёзы выступили на глазах.
— Скучает? Твоя кукла?.. Да ты ещё совсем глупая! И я — я буду ему шить!
— Да не ты, — смутилась Саша. — Попроси маму помочь…
— Ой, маму! Мама будет шить твоему Петрушке! Ой, уморила!
И она снова расхохоталась — да так, что с ней вместе засмеялась и Саша, хотя в Викином смехе было для неё что-то обидное.
— Я вижу, вам тут очень весело, — сказал, солидно входя и снисходительно улыбаясь, важный Леонид Леонидович. — Я очень рад. А чему вы так смеётесь?
— Ой, папа, ты подумай, она просит, чтобы мама — наша мама! — сшила её Петрушке костюм!
— Да, забавно, — снисходительно улыбнулся инженер. — Но ведь ты можешь попросить об этом Машеньку.
— Да, правда, — согласилась Вика. — Машенька сделает. А как же с примеркой? Она ни за что не будет шить без примерки.
— А ты возьми куклу с собой, — посоветовал Леонид Леонидович.
— Ну, вот ещё… — недовольно протянула Вика.
Но Леонид Леонидович нахмурился.
— Вика! Так надо! — подчёркнуто сказал он. — Я бы очень хотел услужить Сашиной тёте — это чрезвычайно достойный и полезный человек.
— Хорошо, — сейчас же согласилась Вика. — Давай, Саша, твоего Петрушку. Я его привезу тебе в таком костюме, что все девочки позавидуют!
— Спасибо, — неуверенно ответила Саша.
Ей уже не хотелось расставаться с Петрушкой и поручать его Вике.
Но и отказываться было неудобно.
— А, Теодора Ивановна! Пожалуйста, входите. Я попрошу вас посидеть немного — кое-что ещё не готово.
И Викина мама принялась разворачивать кусок фиолетового бархата.
Похоже было, что она и не прикасалась ещё к этой материи. Но заказчица — толстая дама с коротко стриженными волосами под маленькой шляпкой — благоговейно глядела на руки Викиной мамы, на её довольно простенький халатик, на стол, заваленный заграничными журналами мод и обрезками материи.
— Садитесь, пожалуйста. Сейчас придёт Машенька, и мы начнём примерку.
— Я в головном уборе — ничего? — спросила Теодора Ивановна, усаживаясь на диван, тоже заваленный журналами. — Ах, что это у вас тут? Кукла? И какая смешная! Это сейчас модно? Да-да, конечно, у моей приятельницы — знаете, у Раисы Адамовны, вы ещё ей шили вечернее апельсиновое — на диване всегда сидит кукла. Знаете, такая подушка, кукла-подушка: глаза стеклянные и настоящие волосы, а платье всё в оборках и набито ватой!..
— Так это же кукла на чайник! — насмешливо сказала Вика.
Она стояла перед зеркальным шкафом и заплетала свои блестящие косы.
— Вика! — строго остановила её мать. — Иди, пожалуйста, к себе. И забери свою куклу.
— Купишь мне такое зеркало — буду у себя причёсываться, — хладнокровно ответила Вика. — А Петрушку не возьму. Ему Машенька костюм будет шить.
— Больше Машеньке делать нечего!
— Папа сказал — так надо.
И Вика, гордо вскинув голову, вышла из комнаты.
— Какая красавица ваша дочь! — восхищённо пропела Теодора Ивановна. — Ах, Машенька, здравствуйте!
— Здравствуйте! — весело ответила молоденькая румяная девушка, быстро подходя к столу. — Дайте, дайте я сейчас всё сделаю! — И она быстро принялась прикидывать и кроить материю. — А я так спешила! Сегодня у нас собрание было, и в библиотеку ещё надо было забежать.
— Уж в библиотеку-то можно было бы и завтра, — сухо сказала Викина мама.
— Ой, нет, повесть такая интересная! В этом номере продолжение. Вы читали? — И она кивнула на толстый журнал, который принесла с собой.
Викина мама сделала вид, что не расслышала вопроса.
— Поторопись, Маша, Теодора Ивановна ждёт уже полчаса.
— Что вы, что вы! — защебетала толстая дама. — Мне сидеть у вас просто наслаждение!
Машенька весело засмеялась:
— Ну, тогда посидите. Скоро примерим… А это и есть Викин Петрушка? Славный какой!
Петрушка, которого толстая заказчица затиснула в самый угол дивана, так что и вздохнуть ему было трудно, очень обрадовался, услышав, как Машенька похвалила его.
Машенька была немножко похожа на Розу, только веселей и живее, чем Роза, и голос у неё был звонкий-звонкий.
Петрушка даже немножко повеселел, услышав этот голос, потому что беспорядок в комнате у Викиной мамы был ужасно скучный. Это был совсем не такой интересный беспорядок, как у Олега и Муси перед спектаклем. Вика Петрушкой совсем не занималась. Вообще было скучно и хотелось домой.
«И на что этот новый костюм! Глупости!» — сердито думал Петрушка.
А Теодора Ивановна между тем сняла с себя цветастое платье, её обернули в фиолетовый бархат, и Викина мама стала закалывать этот бархат булавками — то здесь, то там. Толстая дама стала похожа на ширму роскошного театра. Можно было подумать, что сейчас начнётся представление. Но толстая дама только поахала и повертелась перед зеркалом, и бархат с неё сняли.
Она стала просить, чтобы платье сшили поскорей, «ей очень, очень нужно».
Викина мама посмотрела на Машеньку, а Машенька подумала и сказала, что раньше чем через неделю вторую примерку назначать нельзя, так как у неё учёба и ещё что-то.
Когда Теодора Ивановна ушла, Викина мама сказала очень недовольно:
— Не понимаю, почему надо посвящать заказчиц во все твои дела!
— Ой, простите, совсем забыла! — смутилась Машенька. — Ну, я побегу. Бархат беру с собой. А шёлковое принесу послезавтра. Да, Вика просила Петрушку обшить. Какой славный! — снова сказала она, беря Петрушку на руки. — И какой смешной! Прямо как живой.
— Да ну его! — сказала Вика, входя в комнату. — Какой-то глупый у него вид. Всё время ухмыляется.
— Ну что ты, Вика, он такой славный, — ласково повторила Машенька. — А из чего же ты хочешь шить ему костюм?
— Да вот из этого панбархата.
— Вика, не выдумывай! — недовольно проговорила её мама. — Эта материя мне пригодится на отделку.
— А тут довольно много останется, — сказала Машенька. — Но только, Вика, знаешь, у твоего Петрушки старый костюм лучше. Из этого бархата будет грубо.
— Во-первых, он вовсе не мой, этот Петрушка, — протянула Вика. — А во-вторых, пусть будет пошикарней. Папа так сказал.
— Ну что ж, сделаем пошикарней!.. Ладно, Петрушка?
И Машенька, весело улыбнувшись Петрушке, завернула его в яркую материю.
Комната у Машеньки была очень маленькая — ну, чуть побольше стенного шкафа у Розы, в котором Петрушка пролежал столько лет. Но в стенном шкафу было тесно, темно и скучно. А в комнате у Машеньки — весело, светло и свободно, потому что мебели у неё почти не было, и всё блестело — так было чисто.
На окне висели пёстрые ситцевые занавески, на подоконнике были расставлены горшки с цветами, — это Петрушке очень понравилось. Понравилась и полочка, на которой стояли книжки и красно-синий глиняный петух. Он напомнил Петрушке Крикуна, и у него немножко защемило сердце.
А Машенька вдруг подошла к глиняному петуху, сняла с него голову и вынула из его туловища блестящий напёрсток и катушку ниток.
— Ну, Петрушка, — весело сказала она, — толстуха Теодора может и подождать, а тебе костюм я сошью сегодня. Ведь это для меня настоящее удовольствие!
И она быстро сняла с него мерку блестящим длинным сантиметром, потом повертела в руках фиолетовый бархат и отложила в сторону.
— Нет, Петрушка, это тебе не пойдёт, — сказала она. — Твой старый костюм гораздо лучше, только он потёрся немного. И где ты его так сносил?
Машенька не знала, что актёры кукольного театра очень быстро снашивают своё платье — ещё быстрей, чем дети. Не знала она и того, что её маленький заказчик был актёром.
Но когда-то, в детстве, она видела представления Петрушки, и ей на всю жизнь запомнился яркий, весёлый и в то же время простой русский костюм маленького народного любимца.
Она достала с полки большую коробку и вынула из неё разноцветные лоскутки — ситцевые, сатиновые, атласные.
— Этот жёлтый пойдёт тебе на рубашку, — говорила она, показывая Петрушке лоскуток ярко-жёлтого гладкого сатина. — Она будет длинная, с высоким косым воротом, — понимаешь? И я разошью её по вороту красными крестиками. Вот этот синий сатин пойдёт тебе на штаны, — хорошо? А из этого красного шёлка — посмотри, Петрушка, до чего ж он хорош! — я сделаю тебе колпачок с кисточкой. А вот этот красный шёлковый шнурок будет твоим пояском. Согласен?
Ещё бы не согласиться!
Петрушка готов был плясать от радости. Но он боялся помешать Машеньке.
А Машенька уже кроила звонкими ножницами ярко-жёлтый весёлый лоскут.
Тук-тук! — застучала через несколько минут швейная машинка. И через час Петрушка уже был наряжен в новый костюм.
Машенька весело оглядела его и подбросила кверху так, что у него дух захватило. Потом она посадила Петрушку на стул и, усевшись рядом с ним за маленьким столом, раскрыла книжку:
— А теперь почитаю!
И она погрузилась в чтение вся целиком, забыв обо всём на свете. Но Петрушке не было скучно. Машенька читала, и на лице её всё время отражалось то, о чём она читала: то она сжимала губы и сердилась, то удивлённо поднимала брови, то смеялась, а один раз смахнула слезу, навернувшуюся на её глаза, и тихонько сидела, опершись головой на руку.
Потом вдруг взглянула на Петрушку и очень ему обрадовалась:
— Петрушка! А я и забыла про тебя… Знаешь, тебе очень идёт твой новый костюм! Или, может, тебе больше нравился старый? Ну ничего, не горюй, — и этот хорош.
А Петрушка и не думал горевать. Ему очень нравилось у Машеньки. И новый костюм ему нравился. Он представлял себе, как в этом новом костюме появится на ширме, как Саша и другие зрители будут хлопать ему и как Саше понравится его костюм и его игра.
— А теперь спать, — сказала Машенька и погасила свет. — Завтра отнесу тебя к Вике.
Ох, к Вике! Петрушка даже испугался. Он почему-то уже забыл о Вике с её красивыми блестящими косами и недобрыми словами, о её маме, о толстой заказчице, о беспорядке в их комнатах.
Дело в том, что неприятные вещи мы всегда стараемся поскорей забыть. Но, к сожалению, они сами о себе напоминают.
Беспорядок в комнате Викиной мамы, казалось, ещё увеличился. Новым было то, что вместо панбархата и шёлка на спинках стульев, на диване, на столе лежали хрустящие дешёвенькие ситцы — пёстрые и гладкие, в горошек и в клеточку. Но больше всего было пёстрых — таких ярких, что рябило в глазах.
Дело в том, что в городе Сомске, в городском клубе, готовился ситцевый бал. Бал этот устраивали в подражание столичному, а кому подражали в столице — нам неизвестно. Во всяком случае, все модницы города посходили с ума. Самым роскошным считалось сшить ситцевое платье у самой дорогой портнихи — то есть у Викиной мамы. Поэтому с раннего утра уже приходили заказчицы. Бедная Теодора Ивановна в отчаянии умоляла, чтобы Викина мама, взамен её панбархатного, только что заказанного платья, срочно сделала ей «самое простенькое ситцевенькое».
Но как могла ей это обещать Викина мама? Ведь Машенька и так сбилась с ног. У неё даже покраснели глаза, и вот уже прошла неделя, как она не прочитала ни одной книжки, ни одной страницы.
А что делал в это время Петрушка?
Подождите, нам не до него. Ведь это очень интересно: ситцевый бал и подготовка к нему. Надо же обо всём хорошенько узнать!
Не могу сказать, что Машенька и её подружки из городского ателье не интересовались балом. Нет, они очень хотели попасть на него и повеселиться вволю. Ведь наряд для этого бала мог стоить им так дёшево!
И они сшили себе самые прелестные и милые ситцевые платья — с оборками и без оборок — и, как Золушка из старой сказки, мечтали о бале.
Только Золушке её чудесный наряд подарила за трудолюбие и скромность фея, а наши милые девушки сделали свои наряды сами.
И уверяю вас, что эти платья были ничуть не хуже феиных, тем более если вспомнить, что подарок феи был сделан из старых лохмотьев (путём прикосновения к ним волшебной палочки) и годился только до двенадцати часов ночи, а наряды наших Золушек были сшиты из прочнейших и красивейших ситцев Трёхгорной мануфактуры и в них можно было плясать всю ночь, до утра, ничем не рискуя.
Одна только девушка, и притом самая милая, самая трудолюбивая и хорошенькая, не имела ещё бального платья. И это была, конечно, Машенька.
Ей приходилось труднее, чем всем, — ведь она работала ещё по вечерам у Викиной мамы.
Машенька не была жадной, и Викина мама платила ей совсем немного за её нелёгкий труд. Машенька была просто очень благодарная и добрая девушка и не могла забыть того, что, когда её мать умерла в эвакуации, а отец погиб на фронте, Викина мама, их соседка по квартире, о ней позаботилась: устроила в детский дом и иногда навещала её там и угощала конфетами.
Машенька была тогда ещё такая маленькая, ей и в голову не приходило, что красивая чашка, подаренная ей Леонидом Леонидовичем и его женой в день её рождения, была уже когда-то подарена ей маминой подругой — в тот день, когда ей исполнилось три года. Но и эту вторичную подаренную ей чашку, и другие пустяковые знаки внимания Машенька помнила, была благодарна за них и старалась чем могла услужить Викиной маме.
Так вот, у Машеньки ещё не было ситцевого бального платья. А бал должен был состояться через два дня. И Викину маму всё ещё одолевали заказчицы, и Машенька всё ещё работала и работала на них.
А Петрушка?
Да, теперь можно вспомнить и о Петрушке. Но куда же он девался? Дома у Машеньки его нет — она отнесла его Вике на следующий же день после того, как сшила ему новый костюм.
Но и в Викиной комнате его нет. И в комнате её мамы тоже. Хотя, впрочем, погодите… Что это там виднеется, ярко-жёлтое и синее, под грудами накрахмаленного ситца? Вот и нога в большом красном башмаке, вот и острый колпачок…
Бедный Петрушка, опять о нём забыли! Но он, кажется, не унывает. Вот он как-то извернулся, когда Викина мама потянула с дивана очередной ситцевый отрез, и, свалившись на пол, спрятался за хрустящей яркой юбкой, которая самостоятельно стоит на полу. Петрушке там нравится. Во-первых, оттуда ему не так слышны до смерти надоевшие разговоры о фасонах и бале; во-вторых, эта цветастая юбка напомнила ему ширму из театра Олега и Муси, и ему кажется, что сейчас придёт Муся и завернёт его вместе с ширмой и понесёт к ребятам…
И вдруг — его мечта сбывается! Его завёртывают вместе с яркой гремящей юбкой, и голос Викиной мамы говорит:
— Ну, Мурочка, поздравляю вас! Заранее поздравляю! Вы наверняка получите первый приз.
Видно, Викина мама почему-то назвала Мусю Мурой.
Петрушка ехал в пёстрой юбке-ширме и думал, как удивится и обрадуется Муся, когда увидит его внутри. Он уже приготовился к её радостному восклицанию и с самым довольным видом — ушки на макушке — выскочил из юбки-ширмы, как только юбку-ширму развернули и поставили на пол.
И крик действительно раздался. Но какой! Это был вопль, крик ужаса.
— Ай-яй! — визжал женский голос. — Тут какой-то чёртик! Ай-яй! Помогите!
Мура Пузикова не просто собиралась на ситцевый бал. Мура хотела получить первую премию за лучший ситцевый наряд. Первую премию! И во что бы то ни стало!
В самом деле — все прежние школьные Мурины подруги уже давно чем-то отличились, уже давно нашли своё жизненное призвание: одна вышла замуж и нянчила прелестных ребятишек-близнецов, фотография которых была даже помещена в журнале «Работница». Другая работала где-то на целине и — представьте! — тоже попала в газету и прославилась. Третья уже четвёртый год преподавала в самой лучшей районной школе, и ежегодно 1 сентября десятки мальчиков и девочек, нарядных, чистеньких, несли ей в школу букеты цветов. И — кто бы мог подумать — эта подружка тоже попала в газету как «лучшая учительница района».
Одна только бедная Мура ещё не прославилась.
— Конечно, — говорила она матери, — я не лезу вперёд, вот меня и не замечают!
— Да-да, Мурочка, — поддакивала мать. — Но, может быть, ты зря отказалась пойти на курсы машинописи и стенографии при папином учреждении? Вот Лизочка окончила их и уже на городской конференции стенографировала…
— Вот видишь! — кричала Мура. — А меня всегда оттирают!..
Нет, Мура должна была получить первый приз. Она хорошо обдумала свой наряд: юбка колоколом, как носили в старину, но из самого дешёвого ситца, на голове — чалма из того же ситчика, а на шее — мамин настоящий жемчуг, на руке — золотые часы, на ногах — серебряные туфли. Шикарно будет! Первый приз будет! Ведь платье шьётся не в каком-нибудь ателье, а у самой мадам Втридорога, то есть у Викиной мамы.
И вот она привезла домой это призовое платье — и вдруг…
— Мурочка, не кричи, не кричи! — успокаивала её мать, прибежавшая на Мурины вопли из кухни. — Какой же это чёрт — это просто кукла такая. Мы ещё таких в театре видели, когда ты была маленькая. Это Петрушка.
— Никаких кукол я не видела! — вопила Мура. — Никаких Петрушек! Как он сюда попал? Зачем?
— Успокойся, Мурочка, успокойся, — уговаривала мать. — Ведь это, наверно, тебе мадам на счастье положила — как украшение к твоему платью. Гляди, какой он забавный!
И Мурина мать, надев Петрушку на руку, заставила его поклониться Муре, что тот исполнил с большой неохотой.
— Фу, чёрт какой-то! — кривилась Мура.
Она сердито глядела на Петрушку и вдруг хлопнула себя рукой по лбу:
— Придумала! Будет шикарно! Я пойду на бал с этим — как его — Петрушкой, как будто это театр. И он будет со всеми раскланиваться! А? Здорово? И получу первый приз!
— Вот видишь, как хорошо, Мурочка, а ты огорчалась! Конечно, получишь первый приз. И платье у тебя шикарное, и сама хороша, и Петрушка этот, смотри, как одет! Прямо под цвет твоего лица!
— Как! — снова завизжала Мура. — Что ж у меня, лицо синее, что ли?
— Да ну что ты, Мурочка, я оговорилась — я хотела сказать: под цвет твоих глаз.
Ах, как ярко горели люстры, как переливалось в их свете разноцветное конфетти, как весело гремела с подмостков музыка, когда Мура — в накрахмаленном ситцевом платье колоколом, с жемчугами на шее и золотыми часами на руке, в серебряных туфлях на ногах и с Петрушкой в руках — входила в зал.
Ей казалось, что она в своём наряде похожа на принцессу на балу и её сразу же заметят.
Как ни мало читала в своей жизни Мура, особенно после окончания школы, но сказку о Золушке и прекрасном принце она знала. И, оглядываясь вокруг, она ждала и принца и восторгов. Но вокруг было так много других и куда более привлекательных Золушек!
Все они пришли вовремя, к самому началу бала, потому что не хотели упускать ни одной весёлой минутки.
А Мура считала, что приходить вовремя — не по правилам хорошего тона. И она пришла на бал очень поздно и вошла в зал с таким видом, как будто всё это — и цветы, и наряды, и музыка — ей давно наскучило.
Она считала, что такой поздний её приезд будет особенно эффектным.
Но никакого эффекта не получилось.
Вокруг, как мы уже сказали, было много других Золушек. Все Машенькины подруги, в славных, собственноручно сшитых ситцевых платьях, танцевали и веселились от души. Веселились или делали вид, что веселятся, и девушки, похожие на Муру (а таких было, по правде говоря, тоже немало). И все они танцевали, и ситцевые их платья развевались по залу, и зал был похож на большой цветник, когда по нему пробегает тёплый ветер.
Но вот музыка замолчала, и Мура решила действовать: она пробралась поближе к эстраде и остановилась там, на виду у всех в самой красивой позе. И её сразу заметили! Вернее, заметили Петрушку, которого она держала в руках. На это и рассчитывала Мура.
— Кукольный театр! Сейчас будет кукольный театр! — послышались голоса.
Весёлые Золушки и танцевавшие с ними принцы густой толпой придвинулись к эстраде. Одни стали хлопать в ладоши, другие — останавливать их, и наконец наступила тишина: все ждали начала представления.
А Мура, сначала очень обрадованная этим вниманием, совершенно растерялась: от неё ждали какого-то кукольного представления!
Она неуверенно подняла Петрушку, и тот сейчас же, по своей давней театральной привычке, раскланялся с публикой. Раздался одобрительный смех и весёлые аплодисменты.
Но что делать дальше, Мура решительно не знала.
— Петрушечка, — сказала она своим неприятным голосом, — поклонись ещё раз публике!
Но Петрушка больше не хотел кланяться. Он упирался и вертел головой.
Снова раздался смех и послышались аплодисменты. Но впервые в его театральной жизни они были неприятны Петрушке.
— Товарищи, пропустите, пожалуйста! — раздался вдруг из задних рядов чей-то звонкий голос. — Пропустите меня вперёд!
Голос был такой звонкий и вместе с тем такой требовательный, что все стоявшие позади расступились, и прямо к Муре стала пробираться… кто бы вы думали? Машенька!
Оказывается, Машенька пришла на бал ещё позже Муры. Но сделала она это не по правилам Муриного «хорошего тона», а просто потому, что только что смогла закончить своё бальное платье. И какое же это было милое платье!
Оно походило на самый скромный и застенчивый и поэтому самый милый лесной букет. Сшито оно было так просто, что фасон его совсем не был заметен, а заметна была только его скромная и весёлая расцветка.
По светло-зелёному ситцевому полю, похожему на молодую весеннюю травку, рассыпались белоснежные головки ландышей и веточки первых синеватых фиалок. Сама молодость, свежесть, весна вместе с Машенькой вошли в зал, и все это сразу почувствовали. Все головы повернулись к Машеньке, и про Муру с Петрушкой все сразу забыли. Но Машенька пробиралась именно к ним.
— Это Петрушка моей знакомой девочки — как он сюда попал? — звонко и горячо говорила она окружающим. — Это тот самый Петрушка. Я сама ему недавно сшила костюм!
— И прекрасно сшили, — подхватил чей-то приятный мужской голос, и юноша в спортивной куртке с молниями, с фотоаппаратом через плечо появился возле Машеньки. — Вы, может быть, и своё платье шили сами?
— Ну конечно, сама, — засмеялась Машенька.
— В таком случае, я должен вас сфотографировать для нашей газеты. Извините, я прошу вас об этом! — поправился юноша, и нахмурившаяся было Машенька опять засмеялась и пошла за принцем… то есть, извините, за фотографом в спортивной куртке.
— Ой, подождите, — вдруг вспомнила она. — Тут Петрушка!
— Хорошо, снимем и Петрушку, но только сначала вас, — сказал юноша и увлёк Машеньку в другой конец зала.
И все Золушки и принцы хлынули вслед за ними. Все надеялись, что, может быть, их тоже снимут. И Мура осталась одна.
Она поспешила сначала за всеми, — ведь это была её самая страстная мечта — появиться на страницах газеты! Но ей и поворачиваться было трудно в стоявшем колоколом платье… А фотограф уже снимал Машеньку. И снимал её подружек. И опять Машеньку.
— Всё, — сказал он, щёлкнув ещё несколько раз. — Теперь и я имею право потанцевать.
Он склонил перед Машенькой голову, и она сейчас же положила ему на плечо руку…
А с эстрады полились увлекательные мерные звуки вальса, и Золушка, то есть Машенька, умчалась с принцем в спортивной куртке, и вслед за ними закружились другие пары.
И Мура опять осталась одна. Или, вернее, вдвоём с Петрушкой. И на него первого обрушился её гнев.
— У, чёрт противный! — прошипела Мура и со злостью швырнула Петрушку в первый попавшийся угол, побежала вниз по лестнице, в раздевалку.
Когда она бежала вниз, с её ноги упала серебряная туфля, и старые часы, висевшие в гардеробной, начали отбивать двенадцать часов.
— Гражданочка, башмачок потеряли, — сказал старый клубный швейцар Непейвода.
Он хотел подать Муре туфлю, но она сама схватила её, замахнулась ею на швейцара и, вырвав из его рук пальто, выбежала на улицу.
Когда за ней с грохотом захлопнулась входная дверь, старый швейцар покачал головой и почесал в затылке. Вид у него был недоумевающий, — казалось, он силился что-то вспомнить или решить какую-то задачу.
Может быть, и он читал в детстве сказку про Золушку и сейчас вспомнил её?
Как ни трогательно подобное предположение, но надо сознаться, что старый швейцар размышлял о чём-то совершенно другом. И мы с вами должны без его помощи решить, какая девушка в этот вечер больше походила на Золушку из старой сказки: та ли, которой сшила платье добрая и весьма дорогая фея, — платье, в котором эта девушка убежала, уронив туфельку, около двенадцати часов ночи. Или та, которая сшила себе платье сама, без всякой помощи фей, и танцевала сейчас в зале с милым юношей из местной газеты, очень мало, в сущности, похожим на принца.
Для меня-то этот вопрос уже решён, и поэтому, пока вы будете его обдумывать, я могу заняться иными героями этой книги: немного уже позабытой нами девочкой Сашей и окружающими её людьми.
Клавдия Григорьевна вошла в комнату и со стуком поставила на стул туго набитый портфель.
Саша кинулась ей навстречу.
— Ну как, здорова? Всё в порядке? — отрывисто спрашивала тётка, переодеваясь в своё домашнее клетчатое платье. (Вид у этого платья был, надо сказать, скорее официальный, чем домашний.) — Всё в порядке?.. Ну, очень хорошо, я рада. И моя командировка прошла неплохо. Я привезла тебе кое-что из города… Погоди, погоди, успеешь, сначала поужинаем.
И Клавдия Григорьевна, словно не замечая Сашиного волнения, принялась собирать ужин. Когда стол был накрыт, она вынула из портфеля кулёчек с городскими конфетами и высыпала их в вазочку. Саша, не сводившая с портфеля глаз, огорчённо вздохнула. Но тётка не обратила на это внимания.
И только после ужина, убрав и вымыв с помощью Саши посуду, она сказала:
— Ну, Александра, наделала ты мне хлопот с твоим Петрушкой! И даже не хлопот, а неприятностей!
И она взялась за газету.
— Тётя! — не выдержала Саша. — Тётя! Вы привезли его? Он в портфеле? Петрушка в портфеле? — повторила она, так как Клавдия Григорьевна не отвечала.
— Никакого Петрушки в портфеле нет! — отрезала тётка. — Я же сказала тебе, что он доставил мне много хлопот и даже неприятностей.
— Но что же случилось? Тётя!
— А случилось то, что некоторые люди думают, будто им всё позволено, — неожиданно изрекла Клавдия Григорьевна и снова погрузилась в чтение газеты.
Нет, это было совершенно нестерпимо, и Саша, отчаявшись, отошла к своему диванчику и, уткнувшись в подушку, тихонько заплакала. Ей не хотелось, чтобы тётка услышала её — Клавдия Григорьевна не выносила слёз, — но та сейчас же опустила газету и строго взглянула на Сашу. Саша почувствовала её взгляд, но уже не могла остановиться и продолжала горько плакать.
— Это ты о кукле? О Петрушке своём? — сердито спросила тётка. — Саша, немедленно перестань реветь! Найдётся твой Петрушка! Уж будь уверена, что я добьюсь этого. И добьюсь того, что некоторые люди перестанут думать, будто они имеют право так обращаться с чужими вещами. Подумать только, — с гневом продолжала она, — потерять чужую вещь и сделать вид, что в этом нет ничего особенного! Да ведь вещь эта стоит денег, труда! И она принадлежит другому человеку! Принадлежит ребёнку!
Высказавшись так, Клавдия Григорьевна снова — и уже окончательно — погрузилась в свою газету.
Но Саша уже поняла всё: её Петрушка был потерян!
Ведь после её усиленных просьб тётка, отправляясь в командировку в город, пообещала забрать Петрушку у Вики («Всё равно — хоть в старом костюме», — просила Саша) и привезти домой.
И, оказывается, Вика не вернула его. Потеряла!
Не с кем было даже поделиться своим горем. Саша так привыкла все свои горести и надежды поверять маленькому другу, но его больше не было с ней.
Олег и Муся уже уехали обратно в Москву, отчитываться перед таинственным Мосгосэстрадой в проделанной ими (и немалой) работе.
Светлана? Она по-прежнему приветливо улыбалась, встречая Сашу. Но при этих встречах она никогда не бывала одна: рядом обязательно находился Костя. Не рассказывать же при Косте о Петрушке!
С местными ребятами диковатая Саша так и не подружилась до сих пор. Она надеялась, что, когда начнутся занятия в школе, у неё появятся среди этих ребят друзья. Но сейчас некому даже рассказать о том, что случилось.
Хотя как это некому? Есть человек, которому рассказать об этом просто необходимо, — человек, подаривший ей маленького актёра, которого она не уберегла.
Вы, конечно, догадались, кому собралась рассказать Саша о том, что Петрушка потерян. И так как рассказать это устно она не могла, то на следующее же утро написала маленькое, очень грустное письмецо и отправила его в Москву — Розе.
В этом письме она просила у Розы прощения за то, что так давно не писала ей, и, главное, за то, что потеряла её хорошего, милого Петрушку. И посылала привет «дорогой Анне Петровне». И в конце посылала поклон от тёти (как когда-то в письме к Олегу и Мусе) — от тёти, которая, по правде говоря, никому не кланялась ни в тот, ни в этот раз. Но Саша решилась вторично на эту маленькую ложь, потому что ей очень не хотелось, чтобы люди жалели её и думали, что тётка её такая сердитая и неприветливая женщина, какой она казалась всем.
А самой Саше? Какой Клавдия Григорьевна казалась ей?
Вероятно, Саша сама не смогла бы ответить на этот вопрос.
Клавдия Григорьевна никогда почти не была с ней ласкова, — а маленькая Саша привыкла к заботе и ласке и очень тосковала без них.
Клавдия Григорьевна мало разговаривала с Сашей, а всё больше читала ей нравоучения.
Клавдия Григорьевна не поощряла её самого главного увлечения — кукольным театром, Петрушкой.
И всё-таки Саша, сама не сознавая этого, начала уже привязываться к суровой и методичной Клавдии Григорьевне.
Поэтому простим ей её маленькую ложь.
Так вот и было опущено в почтовый синий ящик маленькое письмо с приветом от Клавдии Григорьевны. И, проехав длинный, знакомый Саше путь, письмо это было принесено московским почтальоном в районную детскую библиотеку и передано румяной Розе.
— Анна Петровна, посмотрите, письмо от Саши!.. Как, вы забыли? От Саши Лопахиной, нашей бывшей читательницы.
— Как же, как же, Роза, я хорошо помню Сашу! — взволнованно сказала Анна Петровна. — Что же она пишет?
— Анна Петровна, она потеряла Петрушку! — сурово сказала Роза, быстро про себя прочитавшая письмо.
— Какого Петрушку?.. Ах да, ты ей, кажется, подарила свою театральную куклу! Как странно — такая аккуратная девочка… Насколько я помню, она никогда не теряла книг… Или я ошибаюсь?
— Нет, не ошибаетесь, — снова отчеканила Роза. — И это меня тем более удивляет.
И Роза принялась энергично переставлять книги, о чём-то сосредоточенно размышляя.
— Роза! — окликнула её через несколько минут старая библиотекарша.
— Что, Анна Петровна?
— Ты что-нибудь придумала?
— Что же я могу придумать? — невозмутимо ответила румяная Роза, и на этом их разговор прекратился, потому что открылась дверь и явился очередной настойчивый и требовательный читатель.
Но, конечно, Анна Петровна не ошиблась. В этот день Роза снова отпросилась на часок «по общественному делу», и Анна Петровна сразу догадалась, что дело это было связано с Сашей.
Петрушка не знал, что из-за него поссорилась с городским инженером сама грозная Клавдия Григорьевна.
Он не знал, что весть о его пропаже спешит в далёкую Москву, к его старой хозяйке Розе.
Он лежал на куче пёстрого конфетти. Конфетти, ещё недавно такое разноцветное и яркое, казалось теперь тусклым и серым.
В углу коридора, где лежал Петрушка, было почти совсем темно, и только узкая полоска света пробивалась из двери зала, где последние замешкавшиеся музыканты укладывали свои инструменты.
Петрушка не размышлял, как его учёный собрат (помните, в поле, под кустом), о судьбе кукольного театра и о своей ненужности. Нет, он только жадно прислушивался ко всяким звукам и изо всех сил хотел, чтобы его поскорей нашли и унесли отсюда. Только, конечно, не к Муре. Но о ней он даже и не вспоминал. Как вы уже знаете, он не любил вспоминать о неприятном.
Когда окончился бал и публика начала расходиться, все проходили мимо него, и Петрушка всё время надеялся, что его увидят. Но никто не замечал его. Все были очень возбуждены и полны событиями только что закончившегося бала.
Из разговоров уходивших Петрушка узнал, что главным событием вечера было какое-то жюри, которое должно было состояться и не состоялось.
Это жюри должно было присудить премии за лучшие ситцевые костюмы, но какой-то главный член жюри, которого называли Главным художником, не пришёл, и жюри не состоялось.
Похоже было, однако, что об этом никто не жалеет.
Премии не были присуждены, никто никому не завидовал, никто не огорчался, и все шумно переговаривались и утверждали, что было очень весело.
О Муре и Петрушке никто и не вспоминал. Но Петрушку это не огорчало — он не был тщеславен. Он даже порадовался, что все забыли о таком неудачном его выступлении, почти провале.
Когда уже много щебечущих Золушек пробежало мимо него, Петрушка услышал Машенькин голос.
— Меня совсем не надо провожать, — весело говорила она кому-то. — Я живу совсем близко и никогда ничего не боюсь.
Петрушка изо всех сил крикнул: «Ма-ашень-ка!» — и она остановилась.
— Постойте, — сказала она, — меня кто-то позвал. Кто-то сказал «Машенька».
В ответ послышался мужской смех, и Машенька засмеялась тоже:
— Ах, это вы сказали, а я и не догадалась!
И они ушли.
Они уходили последними — видно, ситцевый бал этим двоим понравился больше, чем всем остальным. И по коридору больше никто не проходил. Только в зале ещё слышались приглушённые голоса, и вскоре из его двери вышли два человека с тёмными футлярами в руках. У одного футляр был совсем маленький, а у другого — очень большой.
Это были два музыканта из клубного оркестра, два неразлучных друга: флейтист Носик и трубач Хвостик.
Некоторые почему-то считают, что оркестранты различаются не только по группам музыкальных инструментов (струнных, духовых и т. д.), но и по уму. Что будто бы альтисты умнее трубачей, а трубачи умнее флейтистов. Не знаю, откуда это взялось. Носик был ничуть не глупее Хвостика, а оба они вместе были очень хорошие ребята.
Уложив свои инструменты, они вышли из зала в коридор и услышали голос Петрушки, звавшего на помощь. Вернее, услышал его один только Носик — слух у него был, понятно, тоньше, чем у его друга-трубача.
— Какая-то удивительная флейта, — ты слышишь, Хвостик? — сказал Носик, остановившись и прислушиваясь. — Только я не могу понять, откуда она звучит.
— Отсюда! — закричал что было силы Петрушка. — Я здесь!
Но от усталости и волнения голос, видимо, изменил ему. А может быть, его заглушало конфетти, в груде которого он лежал.
— Ничего не слышу, — ленивым басом возразил Хвостик. — Твоя флейта мерещится тебе во сне и наяву. Пойдём-ка, друг, домой!
И они ушли. А жаль! Сердца у них были добрые, и, если б они нагнулись и увидели Петрушку, они непременно взяли бы его с собой.
Ведь музыканты — те же артисты, — бродячий, беспокойный и беззаботный, как дети, народ: сегодня здесь, а завтра там, всегда в походе.
Но Носик и Хвостик ушли, вдали затихли их голоса, и снова Петрушка остался один. Ох, эта ночь, бесконечная ночь на холодном, усыпанном загрязнившимся конфетти полу!
Но вот раздались ещё чьи-то шаги — шаркающие, старческие… Это сторож клуба — он же по совместительству швейцар, старик со странной, но, честное слово, существующей фамилией Непейвода, — обходил свои владения.
Дойдя до конца коридора, до двери, ведущей в зал, он услышал, что в тёмном углу, у двери, кто-то тихонько, хотя довольно пискливо, плачет и жалуется на свою судьбу.
Как вы уже знаете, у старого сторожа была удивительная фамилия Непейвода. Может быть, из-за своей странной фамилии, а может быть, из-за чего-нибудь другого сторож себе ни в чём и никогда не доверял. Даже нагнувшись и увидев Петрушку, он не поверил своим собственным глазам и решил позвать для проверки уборщицу тётю Лизу.
Нельзя сказать, чтобы у тёти Лизы был ангельский характер. Тётю Лизу боялись все, вплоть до директора клуба. Дело в том, что она очень любила чистоту и порядок и не выносила беспорядка. А нужно сознаться, что последнего было в клубе больше, чем первого.
Если всякий сдвинутый с места стул или брошенный мимо урны окурок заставлял тётю Лизу ворчать часа два, то можете себе представить, в каком состоянии она находилась после клубного бала, когда все стулья были сдвинуты, а весь пол замусорен конфетти!
Ей бы давно уже надо было уйти домой, но тётя Лиза не могла оставить вверенное ей помещение в таком виде. И в тот самый момент, когда старый швейцар Непейвода увидел плачущего Петрушку, она, подвязав фартук, с большой щёткой в руке, яростно размахивая ею, принялась за уборку.
Не думайте, пожалуйста, что тётя Лиза была какая-нибудь баба-яга и после уборки улетала куда-то на своей метле.
Нет, совсем нет! После работы тётя Лиза уходила в свой уютный и чистый дом, да и сама была очень миловидной и опрятной женщиной. В этот вечер она пришла в клуб, как и все, в ситцевом платье. Но у тёти Лизы её ситцевое платье не стояло колоколом, как у Муры, а было просто и хорошо сшито, и поверх него не были надеты фальшивые драгоценности.
Тётя Лиза получала в месяц столько же денег, сколько Викина мама брала за шитьё половины платья, но дома у неё было гораздо больше порядка, чем у Викиной мамы, было гораздо чище и уютней.
Тем более раздражал тётю Лизу сегодняшний беспорядок. И, хотя дома её ждали муж и маленький Илюшка, она занялась уборкой. И в самый разгар этого дела её окликнул Непейвода:
— Ли-иза! Поди-ка посмотри, кто это тут плачет!
— Не морочь голову! — откликнулась Лиза, продолжая яростно мести пол.
— Ли-из! Говорят тебе, иди сюда!
— Отстань! — донеслось снова издали.
— Ну что ж, пускай плачет, мне-то что, — как бы про себя пробормотал сторож и побрёл прочь от Петрушки.
Но вот тут-то и появилась тётя Лиза. Наверно, Непейвода за годы совместной работы хорошо изучил её строптивый характер.
— Ну, кто тут плачет? — сердито спросила она и тотчас, разглядев Петрушку, взяла его на руки. — Вот придумал с пьяных глаз, старый, — проворчала она. — «Плачет»! Да он смеётся во весь рот! А хорош! Только извозился весь.
И тётя Лиза принялась сейчас же за своё любимое дело: стала энергично трясти и выколачивать Петрушку. И хотя у него всё переворачивалось внутри от такой чистки, Петрушка был доволен: он сразу почувствовал, что руки, чистившие его, были хотя и чересчур энергичными, но не злыми.
Хорошенько почистив Петрушку, тётя Лиза удовлетворённо его оглядела:
— Ну, вот теперь совсем хорош! Пойду положу его на стол к Василь Василичу. Пусть повесит объявление — хозяин найдётся.
— Да какой там хозяин! — вдруг рассердился Непейвода. — Видал я, какой это хозяин! Девка дура, расфуфыра, сама швырнула беднягу не знаю куда — и удрала.
— Ты видел? — недоверчиво спросила тётя Лиза. — Что ж никому не сказал?
— А к чему говорить? Видал — чего-то швырнула. Думал — ненужное что. А это вот что: игрушка, и какая хорошая! Неси-ка ты её, Лизавета, домой, своему Илюшке. А то очень нужно этой расфуфыре возвращать…
И старый сторож побрёл, кряхтя, дальше.
Тётя Лиза с минутку подумала и решила, что старик неправ: всё равно вещь чужая, и её надо вернуть. Но показать такую интересную вещь Илюшке стоит.
Ведь Лиза была женщина наблюдательная и сразу сообразила, как надо обращаться с Петрушкой. Она надела его на руку, и он стал весело вертеться и кланяться.
— Хорош, хорош! — повторила Лиза. — Отнесу Илюшке. Денёк у нас побудет, пока я выходная, а потом — обратно в клуб.
Дома у тёти Лизы было так чисто, что людям, приходящим к ней впервые, делалось, по правде говоря, немножко не по себе.
По всему коридору, по комнате и кухне были расстелены разных цветов половики: об одни надо было вытирать ноги, на другие ступать уже вытертыми ногами, по третьим осторожно ходить.
Несмотря на всё это, входить в комнату в уличной обуви запрещалось, и для всех приходящих у входной двери стояли чистые тапочки.
Но Петрушку все эти преграды нисколько не смутили.
Ведь он, как известно, по полу не ходил, а путешествовал на руках у кого-нибудь, и башмаки у него всегда были чистые.
Живя обычно как бы во втором этаже комнат, на уровне невысоких шкафов и буфетов, Петрушка знакомился прежде всего с тем, что находилось на их верхушках. Так, например, у Викиной мамы верхушка шкафа была, как и вся комната, беспорядочно завалена всевозможными картонками и обрезками материи. А у Муры верхушка её модного полированного шкафа была совершенно пустая, но густо припудренная пылью.
У тёти Лизы крышка буфета блестела так же ясно, как и стекло, вставленное в его дверцу. Сияла клеёнка на столе, топорщились белоснежные накрахмаленные занавески.
Замечался, однако, в доме и беспорядок, но какой славный и уютный! В одном из углов комнаты были рассыпаны игрушки, и посреди них важно восседал маленький хозяин — двухлетний Илюшка, сын тёти Лизы.
Если в клубе тётя Лиза была, по правде говоря, самой главной хозяйкой и её слушались и побаивались все, вплоть до самого директора Василь Васильича, то совсем не случайно мы назвали её двухлетнего сына хозяином.
Да, дома у самой тёти Лизы был хозяин, и даже не один. Дома у неё было два хозяина — маленький и большой. И хотя тётя Лиза считала, что она их тоже держит в руках, но мы в этом не уверены.
— Ну, вот и наша мама! — весело сказал хозяин побольше, муж тёти Лизы, поднимая сынишку.
И тётя Лиза, взяв на руки сына, сначала внимательно оглядела его, чисто ли он умыт, а потом отдала ему Петрушку.
— Это Петрушка, сынок, — сказала она. — Поиграй с ним.
И опустила обоих на пол.
— Трушка? — повторил ребёнок и стал его удивлённо разглядывать.
И Петрушка тоже смотрел на него и смеялся во весь рот.
Уж очень хорош был этот маленький хозяин: крепенький, белоголовый, чистенький.
Насмотревшись на Петрушку, Илюшка удовлетворённо засмеялся и затопал по полу, волоча Петрушку за собой. Одна Петрушкина рука была в воздухе, другая ехала по гладко натёртому полу, но Петрушке это, в общем, нравилось.
Они вместе притопали на кухню к тёте Лизе, где на полке так ослепительно сверкали кастрюли, как будто это были не кастрюли, а зеркальные витрины магазинов. И прямо в их сверкающие зеркальные бока гляделись румяные щёки толстой свёклы, которую в это время энергично чистила Лиза.
— А, сынок! — сказала она ласково маленькому хозяину. — Играй, играй!
Но в это время на кухню пришёл и другой хозяин, побольше, тёти Лизин муж.
— А знаешь, Лиза, зря ты это, — сказал он. — Игрушка, видно, дорогая, а наш её в момент испортит. Как ты потом будешь возвращать? Давай-ка лучше я сейчас отнесу обратно в клуб. Мне ведь по дороге.
Тётя Лиза оглянулась и посмотрела на сына. В это время он как раз пытался сунуть Петрушку в ведро с водой.
— Ах ты, баловник! — закричала тётя Лиза. — Правда, Федя, отнеси. А я уж разглядела, как он сшит, и как-нибудь попробую сделать такого же.
— Попробуешь? — усмехнулся муж. — Ты-то попробуешь? Сделаешь, да ещё лучше этого!
И, осторожно вынув из рук сына Петрушку, он унёс из кухни эту замечательную новую игрушку.
Тут раздался такой страшный рёв, что другой отец немедленно прибежал бы назад, но тёти Лизин муж был уже за дверью. Он хорошо знал, что жена сумеет успокоить сына.
Помните, когда Петрушка лежал у дверей клубного зала, проходящие мимо него люди говорили о том, что жюри конкурса на лучшее ситцевое платье не состоялось потому, что не пришёл Главный художник клуба. Вспомнили?
Так вот, этот Главный художник был ещё и детским, так как рисовал картинки к детским книжкам, и был также весёлым, так как картинки он любил рисовать смешные. И поэтому некоторые называли его весёлым художником, а некоторые — детским.
В сущности, это одно и то же, потому что всякий настоящий детский художник — ещё и непременно весёлый.
И за все эти качества Главного художника очень любили и уважали многие люди, особенно дети.
Но была у него ещё одна черта, которая причиняла и ему и всем окружающим массу хлопот. Дело в том, что главный, весёлый и детский художник был по совместительству ещё и самым забывчивым и рассеянным человеком на свете.
Чтобы не забыть нужных дел, он записывал их на различных необходимых вещах — например, на папиросных коробках или на трамвайных билетах, но всегда забывал вовремя посмотреть на них.
Он завязывал узелки на платках и галстуках, и это очень огорчало его жену, хотя она и была самой доброй и приветливой на свете женщиной. Но всё равно он никогда не мог вспомнить, почему завязан узелок на его носовом платке.
Он забывал сдать работу в срок, и детские книжки из-за этого не выходили вовремя. Он забывал приходить на заседания, и поэтому никто не мог узнать его мнения о рисунках других художников.
Одного только никогда не забывал весёлый художник — того, что он рисовал в данное время.
Вот и сейчас, подходя к клубу, в котором он уже много лет состоял главным художником, он бормотал:
— Нет, хвост у него я загну крючком, это будет смешнее… Да-да, смешнее! А в зубы ему дам… Что я дам ему в зубы?.. А, да, трамвайный билет! — сказал он весело, так как в это время ему в руку, которую он держал в кармане, попался старый трамвайный билет.
«Вот-вот, именно такой билет. И с ним он войдёт в трамвай… Да-да, вот именно с таким…»
И весёлый художник поднёс к самым глазам обыкновенный трамвайный билет, чтобы получше его запомнить и потом правильно нарисовать: ведь он всё и всегда рисовал с натуры.
Но на обыкновенном трамвайном билете было что-то написано красным карандашом. Весёлый художник на мгновение замер, потом хлопнул себя по лбу и ринулся в клуб.
На трамвайном билете было написано: «Жюри», и художник спешил попасть на это жюри.
Он совсем забыл, что оно должно было состояться вчера: весёлый пёс, герой его новой детской книжки, прочно завладел его памятью.
Но тут неожиданно чья-то рука ухватила руку весёлого художника.
— Извините, я тороплюсь! — закричал художник и рванулся к двери, но рука крепко держала его.
Ведь это была рука тёти Лизиного мужа, а он работал на заводе, и руки у него были достаточно крепкие.
— Я не задержу вас, товарищ художник, — весело сказал тёти Лизин муж. — Я только попрошу вас передать эту игрушку директору клуба. Потому что я тоже тороплюсь.
И, передав художнику Петрушку, тёти Лизин муж торопливо пошёл дальше.
А весёлый художник крикнул: «Непременно!» — и побежал в клуб. Он пробежал мимо дремлющего Непейводы прямо на второй этаж и рванул дверь зала. Но зал был пуст. Стулья были чинно расставлены у стен и пол чисто выметен — недаром здесь побывала недавно тётя Лиза.
Художник устало опустился на один из стульев у стены и вытер платком лоб.
— Странно! — сказал он, сунув платок в карман. — Жена дала мне сегодня какой-то особенный платок — весь разноцветный, толстый и мягкий. А не дать ли такой платок в зубы моему псу? И пусть он с этим платком бежит по улице…
И весёлый художник торопливо вышел из зала и, сбежав вниз по лестнице, так же быстро направился к себе домой, чтобы скорей нарисовать то, что ему только что пришло в голову.
Весёлый художник забывал не только о заседаниях и сроках сдачи своих работ. Он забывал и о многом другом, о чём люди более практические не забывают никогда.
В городе, где жил весёлый художник, всё время строились большие новые дома, и многие люди переезжали в новые квартиры. В этих квартирах у них прибавлялись семьи — рождались маленькие дети, женились взрослые, — и самые настойчивые и нуждающиеся хозяева этих квартир покидали их, чтобы переехать в новые, более просторные. А в старые, освобождённые ими квартиры, въезжали другие семьи.
Но главный, весёлый и детский художник не въезжал ещё ни разу в новую квартиру. Он просто забывал о том, что она ему совсем не помешала бы, и по-прежнему жил и работал в старой башне.
Вы думаете, это оговорка? Какие могут быть башни, да ещё старые, в новом, так быстро растущем и шумном городе?
Однако башня такая существовала, и возвышалась она над зданием очень старого монастыря, который был построен в то давнее-давнее время, когда города окружали крепостные стены и дозорные глядели из узеньких, стрельчатых окошек крепостных башен, высматривая, не виден ли вдали неприятель.
Такое окошко было и в башне у весёлого художника. Оно было заделано снаружи решёткой, и свет сквозь него пробивался неяркий. Поэтому внутри круглой башни всегда было темновато, и весёлый художник работал у самого окна.
У этого окна он придумывал для ребят разные истории и потом рисовал к ним картинки.
Честно говоря, он любил свою старую башню, потому что очень привык к ней. Но когда садился рисовать, то всегда ворчал и жаловался, что в ней мало света.
— Когда же ты подашь заявление о новой квартире? — спрашивала его жена каждый раз, услышав знакомую воркотню.
И каждый раз он отвечал:
— Завтра, обязательно завтра подам…
И переставал ворчать, потому что начинал работать.
В этот день, придя домой, художник тоже сразу поспешил к своему окну, но его остановила жена. Она стала спрашивать, где он был и почему так рано ушёл и так скоро вернулся. А об ноги его стали тереться две кошки: одна — светло-рыжая, большая, а другая — маленькая, чёрная.
Петрушка сразу вспомнил кота Мартына из Кукольного театра и высунулся подальше из кармана художника, чтобы посмотреть на кошек. А они смотрели на него и ничуть не удивлялись: в башне у весёлого художника они привыкли ко всяким чудесам.
— Дорогой мой, что это у тебя в кармане? — спросила жена, хотя весёлый художник забыл ответить на её прежние вопросы.
— Как — что? Носовой платок, который ты сама мне положила.
— Правда? — спросила жена и, смеясь, вытащила из его кармана Петрушку.
Жена смеялась; кошки, подняв хвосты трубой, смотрели на Петрушку, но не удивлялись; зато сам художник был удивлён больше всех.
— Вот так фокус! — сказал он. — Откуда ты, Петрушка?
Петрушка ничего не ответил, хотя художник ему понравился. Он считал неудобным для себя пускаться в разговоры с незнакомыми людьми.
— Он-то тебе ничего не расскажет, — сказала жена, — а ты попробуй припомнить сам.
Но как ни старался художник, он ничего не мог вспомнить.
В голове его прочно засел бегущий к трамваю пёс из его новой книжки. Пёс этот должен был потом встретиться и подраться с двумя кошками — это были непременные герои всех его историй… При чём же тут Петрушка?
А Петрушка и сам не понимал, при чём он тут. Его посадили на диван, и кошки сейчас же начали тереться о его бока и что-то ему втолковывать, но Петрушка не очень слушал их. Он с любопытством оглядывался, и то, что он видел, ему нравилось.
Посреди круглой комнаты стоял круглый стол, и на нём — красивый круглый пирог. Около стен разместились шкафы, в которых было очень много пёстрых детских книжек и разных забавных человечков из глины и фарфора.
А у окна сидел художник, и то, что он делал, понравилось Петрушке больше всего.
Представьте себе, что он увидел: перед художником был кусок картона — белый, совершенно белый. И вдруг на нём появилась голова с мохнатыми ушами, потом туловище, потом пушистый собачий хвост! Хвост этот закрутился колечком — и пёс глянул на Петрушку такими озорными глазами, что тот поплотнее прижался к диванной подушке… Это было чудо, настоящее чудо! Откуда взялся пёс?
Петрушка посмотрел на кошек, но эти тёртые особы привыкли ко всему и ничему не удивлялись.
Потом художник нарисовал другую голову — с острыми ушками, и морду с усами, и выгнутую рыжую спину, и толстый, пушистый хвост…
Батюшки, да ведь это он рисовал ближайшую Петрушкину соседку — рыжую кошку! Но рыжая и тут не удивилась, а, зевнув, свернулась калачиком и притворилась спящей.
Искусство её очень мало интересовало. Другое дело, если б ей предложили сейчас блюдце сметаны!
Маленькая чёрная тоже свернулась калачиком и, прикрыв голову чёрной лапкой с белой подушечкой на конце, посмотрела на Петрушку: «А ты что ж не спишь?»
Но уж какой мог быть сон, когда на картоне, стоявшем перед художником, происходили такие чудеса!
Петрушка готов был смотреть и смотреть на удивительный картон, но тут к художнику подошла его жена и сказала:
— А не довольно ли, дорогой? Пора обедать.
Да, и она, видно, тоже предпочитала искусству блюдце сметаны.
Стол был накрыт. Кошки сейчас же проснулись и стали требовать свои порции — и, конечно, получили их. Петрушке тоже было предложено угощение, но обедать в чужих домах он так же не умел, как и разговаривать с незнакомыми людьми.
После обеда чудеса на картоне больше не продолжались, а начались разговоры.
Художник сказал, что уже темнеет и трудно работать. Жена художника сказала, что нужно же наконец подать заявление о новой квартире. А художник ответил ей, что он завтра же непременно сделает это.
Кошки мурлыкали — может быть, тоже о новой квартире, хотя она была им совершенно не нужна. Как известно, кошки еще больше, чем люди, привыкают к месту и не любят менять квартиры.
А потом пришёл гость. Это был худой, длинный человек, не очень молодой и не очень старый, не очень весёлый, но и не очень грустный, и очень молчаливый.
Ему налили чаю, и он стал молча пить его с вкусным круглым пирогом.
Потом пришёл другой гость. Этот был очень молодой и очень сердитый. Ему тоже налили чаю, но он не стал его пить, а подбежал к окну и стал смотреть то, что было нарисовано на картоне, и стал махать руками и кричать, что это надоело уже, что это скучно — рисовать всё одних и тех же кошек, что это, наконец, несовременно!
— Вы бы хоть что-нибудь другое нарисовали, да хотя бы вот его! — И он ткнул пальцем в Петрушку.
— Нет, нет и нет! — закричал художник. — Меня и так обвиняют в том, что я кукольный художник. Надо рисовать живую жизнь. А мои кошки живые! И я рисую их на фоне заводских труб, которые видны из моего окошка.
Петрушке стало очень обидно. «Я самый живой! — тоже закричал он. — Я умею говорить! И плясать! Я был в поле! Я катался на лодке! Я участвовал в научной экспедиции!»
Прокричав всё это, Петрушка устыдился своего хвастовства и очень смутился, но оказалось, что его никто не слышал, так как споры об искусстве продолжались.
Петрушка уже не слушал их. Ведь он не был похож на Учёного Петрушку и плохо разбирался в таких разговорах. Может быть, это происходило и оттого, что он слышал их впервые. Но, главное, его грызла обида: как, ему предпочитают кошек! И зачем только их рисовать?
Петрушка не знал, что весёлый художник рисовал кошек и собак так хорошо и смешно, что дети всего мира смеялись и радовались, глядя на них. Значит, и кошки бывают полезными.
Но Петрушка этого не понимал. Он недолюбливал кошек и, главное, был обижен.
Петрушка не знал и того, что художник только говорил о том, что не хочет его рисовать, а на самом деле уже поглядывал на него исподтишка и придумывал новую книжку — «Приключения Петрушки». Он даже обложку уже представлял себе: весёлую Петрушкину голову — во всю страницу, в ярко-жёлтом колпачке с красной кисточкой.
И попал бы Петрушка в книжку знаменитого детского художника, и прославился бы на весь мир… но тут случилось одно не предвиденное никем обстоятельство.
Неожиданно заговорил первый гость. Тот, что пришёл первым и всё время молчал. Такой — ни грустный, ни весёлый, ни молодой, ни старый.
— Послушайте, — сказал он вдруг, — отдайте мне вашего Петрушку. В моей экспозиции как раз не хватает такого экземпляра.
Сказав это, он снова замолчал и продолжал пить чай.
Художник, и его жена, и их сердитый молодой гость тоже все сразу замолчали и поглядели друг на друга, а потом на Петрушку.
— Право, не знаю, — нерешительно сказал художник. — Он мне, по правде говоря, самому нравится.
— Но вы только что сказали, что ни за что не будете его рисовать, — невозмутимо произнёс молчаливый человек.
— Да, конечно, — смутился художник. — Но я, понимаете, сам не знаю, как он ко мне попал!..
— Тем более, — сказал молчаливый человек.
Он, видимо, уже наговорился и стал отвечать всё короче и короче.
— Ну что ж, берите, — ещё нерешительнее сказал художник.
И молчаливый гость на этот раз только кивнул головой.
Молча подойдя к дивану, он сунул Петрушку под мышку и, молча поклонившись, вышел из комнаты.
Все снова переглянулись.
— Кто это такой? — воскликнул сердитый юноша.
— Это работник Городского музея, — объяснила жена художника. — Он иногда заходит к нам на огонёк.
— Очень любит своё дело, — подхватил художник, — и прекрасно поставил его. У него отдел старой русской игрушки.
— Да? — удивился сердитый юноша. — Где это?
— Да рядом же. У нас во дворе.
— Вот как! — ещё больше удивился юноша. — Ни разу не был.
А Петрушка в это время сидел на столе в очень странной и тихой комнате. Молчаливый человек только что принёс его сюда. Он сам отпер дверь большим ключом, и замок резко щёлкнул в царившей кругом тишине.
Петрушке стало страшно. Отчего?
Ведь кругом было довольно интересно и красиво. За блестящими зеркальными стёклами стояли и висели нарядные, хотя немного поблёкшие куклы и другие игрушки.
Но никто из них даже не шелохнулся, когда в комнате появился Петрушка.
И сердце нашего маленького весёлого героя невольно сжалось от предчувствия какой-то новой большой беды.
Маленький глупый Петрушка не очень хорошо понимал людей. Да ведь и многие другие — постарше и поопытней его — иногда совсем неважно разбираются в окружающем: угодливых считают добрыми, а правдивых — злыми; болтливых — умными, а сдержанных — холодными. И так далее.
И маленькому нашему Петрушке человек, который принёс его в музей, показался злодеем. Правильно ли это было? Как будто да…
Он запер живого, весёлого Петрушку на замок, он повесил его — его, Петрушку! — на гвоздик за стеклянной витриной, он обрёк его на бесконечную тишину и молчание. А что могло быть мучительней и хуже для нашего отчаянно весёлого и подвижного героя?
Но Петрушка не видел того, как серьёзно, почти любовно глядел на него молчаливый хранитель музея, когда принёс его сюда в первый раз. Петрушка был слишком испуган тогда и подавлен и не заметил этого. Он не ценил того, с какой гордостью показывал его посетителям молчаливый хранитель. Не ценил того, каким красноречивым делался его невольный тюремщик, когда рассказывал посетителям музея об истории кукольного — Петрушкиного театра и его самого — Петрушки.
Из его слов получалось, что Петрушка был уже каким-то древним стариком, что он представлял ещё тогда, когда не было на свете ни Саши, ни Розы, ни Сашиной тётки, — так давно, когда ещё и города этого почти что не было, а если и было что, так только этот старый монастырь, в одной из башен которого жил теперь весёлый художник.
Ах, как хотел бы Петрушка снова попасть к нему и ещё раз увидеть чудо на белом картоне!
Как он хотел размяться, попрыгать, сплясать!
Он не чувствовал себя стариком, он не хотел, чтоб на него глядели с уважением и тайной скукой.
Нет, он хотел, чтобы, глядя на него, смеялись, хохотали, веселились от души! Чтобы хлопали, топали, кричали во всё горло: «Петрушку!» — а он бы кланялся, и плясал, и снова кланялся, и кричал в ответ: «Пр-риходите завтр-ра!»
Нет, этим посетителям так не закричишь.
Петрушка отлично знал, что завтра они не придут, — с такими серьёзными и скучными лицами стояли они у его витрины.
Они все — даже дети — входили в музей тихонько, слушали вежливо и уходили, чтобы больше никогда не вернуться. Они уходили веселее, чем входили, — туда, на воздух, на свежий осенний воздух, и за окнами слышались их оживлённые голоса.
А он оставался здесь, взаперти.
От горя и обиды он не замечал, что некоторые из посетителей глядят на него с живым интересом, а молчат только из приличия — ведь музей не театр!
И он всё висел и висел за стеклом — под надписью «Старинный русский Петрушка». Это было почётно, но скучно. Скучно!
Приходили экскурсии — дети, школьники.
Сначала Петрушка рвался к ним: поплясать бы, попрыгать! Но и руки и ноги его были крепко привязаны.
А потом он и рваться перестал. Стал вялым, сонным. Почти таким же, как все окружающие его старые-престарые игрушки.
А весёлый художник? А его добрая жена?
Ведь они жили так близко.
Почему же они не навещали его? Почему не пришли хоть раз и не освободили Петрушку из его почётного, но такого скучного плена?
Дело в том, дорогие мои читатели, что в музеи, находящиеся рядом, люди почти никогда не ходят.
А посещают они обычно те музеи, которые находятся далеко от них.
Не ходили в соседний музей и весёлый художник и его добрая жена.
Возможно, если б они пришли туда и увидели накрепко привязанного Петрушку, они пожалели бы его и освободили.
Но они и думать о нём давно перестали. Характер у обоих был лёгкий и забывчивый. Недаром же прожили они в старой башне столько лет, забывая похлопотать о новой квартире.
А другие? Другие, настоящие Петрушкины друзья. Где были они, что произошло с ними с тех пор, как они потеряли из виду Петрушку?
Вспоминают ли они его? Думают ли о нём? Тоскуют ли?
Сентябрь в посёлке под Сомском был холодный, но ясный. Когда Саша по утрам спешила в школу, она дышала полной грудью, вдыхая свежий, холодный воздух.
Листья на кустах по сторонам дороги стали золотисто-бурыми и красными. Саша вместе с другими девочками приносила букеты этих листьев в школу.
С товарищами из своего класса она скоро подружилась. Некоторых она знала и раньше, летом. Но тогда ей ещё ни с кем не хотелось видеться.
В классе Сашу полюбили — она была хорошим товарищем — и охотно прощали ей её нелюбовь к шумным играм. На сборе отряда её выбрали классным библиотекарем.
В школе был организован драматический кружок, и некоторые ребята из Сашиного класса записались в него. Но Саша не пошла в драмкружок.
Всё, что было связано с театром, напоминало ей пропавшего маленького друга, и воспоминание это было горьким.
О Петрушке ничего не было слышно. Пропал — как в воду канул.
Светлана Игнатьевна, узнав об этой пропаже, как-то приехала из города с подарком для Саши. Она привезла ей из магазина театральную игрушку — зайца, надевавшегося на руку.
Саша надела зайца на руку, он похлопал ей байковыми ушами; она улыбнулась, поблагодарила Светлану и, как только та ушла, убрала зайца в свой чемодан. Там он лежал с тех пор.
Клавдия Григорьевна была довольна тем, что Саша хорошо учится и занята книгами, и требовала только, чтобы Саша строго соблюдала заново составленное ею расписание и в свободное время побольше гуляла.
«Всякое развитие должно быть пропорциональным, — говорила она: — и физическим и умственным».
Разыскивать Петрушку Клавдия Григорьевна, конечно, и не пыталась. Достаточно было того, что она из-за этой пустяковой игрушки поссорилась в своё время с влиятельным и солидным Леонидом Леонидовичем. Да и Саша, по мнению тётки, о Петрушке уже забыла.
Клавдия Григорьевна не подозревала, как часто вспоминает о нём Саша и как скучает по своему маленькому другу. Она и не подозревала, что Саша всё ещё надеется найти его.
Однажды, придя из школы после сбора отряда, Саша увидела на столе довольно большую, аккуратно упакованную посылку.
Клавдия Григорьевна поглядывала и на посылку и на Сашу довольными глазами.
— Посмотри-ка, Александра, как о тебе помнят в Москве, — с удовлетворением сказала она. — Даже посылку прислали. Я, разумеется, не распечатывала без тебя. Чужие письма и посылки открывать не полагается.
Саша так вспыхнула и кинулась к посылке, что Клавдия Григорьевна с удивлением взглянула на неё.
«Какой это ещё ребёнок!» — подумала она.
Что надеялась найти в этой посылке Саша? Кто знает… Но, вероятно, она надеялась на что-то очень важное для себя, потому что, распаковав посылку и увидев там большую пачку книг, она посмотрела на них с глубоким разочарованием. (Это Саша, так любившая читать!)
Но это продолжалось недолго.
— Тётя, посылка от Анны Петровны и Розы, — сказала она радостно. — Вы посмотрите, сколько книг!
И Саша принялась разбирать книги, с удовольствием и интересом разглядывая их обложки, прочитывая названия.
Но вдруг лицо её снова вспыхнуло: среди толстых, нарядных книг в коленкоровых и блестящих картонных переплётах ей попалась одна совсем тоненькая, без переплёта брошюрка. Это была очередная книжечка из школьной серии «Сделай сам». В этой брошюрке рассказывалось о том, как самому устроить кукольный театр.
Саша открыла эту книжку, посмотрела на незатейливый чертёж кукольной ширмы, на аккуратно нарисованные слепки кукольных голов — и глубоко задумалась.
Где-то был сейчас её маленький актёр, её весёлый и насмешливый, правдивый и добрый Петрушка?..
Прошли уже два месяца новой школьной жизни. В начале ноября выпал густой снег, и в пустоватом до сих пор, недавно выстроенном посёлке стало празднично и бело.
Кусты на дороге, провожавшие Сашу в школу, были теперь похожи на сказочных седобородых гномов. Иногда они бывали синевато-серыми и немного угрюмыми, но, когда солнце сверкало в их бородах и мохнатых шапках, они казались золотыми.
В один из таких морозных и солнечных дней школьники Сашиного класса поехали на экскурсию в город.
В пригородном поезде Саша вспомнила свою поездку из Москвы. Поехала бы она сейчас обратно? Нет, она уже привыкла к новым товарищам, к новой школе. И потом — как останется теперь без неё Клавдия Григорьевна?
Сегодня она сказала Саше:
— Смотри не замёрзни в дороге! Надо одеться потеплее. Конечно, детей нельзя кутать, и я сама, как ты знаешь, никогда не кутаюсь. Но ты ведь такая слабенькая!
И она принесла Саше свой тёплый шарф.
В городе улицы были полны народу, пестрели витрины магазинов. Саша почувствовала, что ей всё это нравится, нравится даже шум и очереди у троллейбусных остановок. Ведь она была городской девочкой и соскучилась уже, оказывается, немного по городской жизни.
А этот город был весь какой-то особенный — разделённый на две половины. Половины эти даже назывались по-разному: Старый город и Новый город.
В Новом городе, который был ещё совсем недавно застроен, дома были высокие, с балконами, улицы — широкие и шумный.
Но этих широких улиц было всего три. И весь Новый город можно было пройти за полчаса.
Школьники сначала захотели пойти в новый Городской клуб. Там можно было посмотреть на детском сеансе картину «Судьба барабанщика» — по Сашиной любимой книге.
Потом решили, что не стоит: кино есть и у них в посёлке. И классная руководительница предложила пойти в старую часть города — в Городской музей.
— Я ведь и привезла вас в музей, — сказала она, — но хотела, чтобы вы раньше посмотрели Новый город.
В Старом городе улицы были узкие, а дома — маленькие, деревянные, и возле них — садики, утонувшие в снегу.
Музей помещался рядом со старым монастырём. Учительница истории рассказывала об этом монастыре, и все с любопытством глядели на его башню и очень удивились, увидев за её решётчатым окном пёструю ситцевую занавеску.
В раздевалке музея шёпотом разговаривали, тихонько пересмеивались, надевая поверх своих валенок и ботинок большие матерчатые тапочки.
Саша возилась с неуклюжими тапочками дольше всех: завязки запутались, и огромные шлёпанцы всё никак не хотели держаться на её маленьких ногах.
Она торопилась, чтобы не отстать от ребят, но, когда вошла в зал, они уже плотной толпой стояли у одной из витрин.
И Саша не сразу пошла к ним — её заинтересовали старинные народные изделия из дерева: тёмные, удивительные по мастерству и красоте резной отделки ларцы; ковши, изогнутые, будто плавные лебеди; уютные и таинственные шкафчики, на дверцах которых рука народного мастера вырезала причудливые по сочетанию и строгие по форме цветы.
Но потом она услышала, что ребята зовут её:
— Саша, иди скорей сюда!
Она пробралась к ним, но увидела только возвышавшуюся у самой витрины голову высокого, худого человека.
— А здесь вы видите, — говорил он, — один из лучших экспонатов нашего музея — старинного русского Петрушку.
Саша поднялась на цыпочки, но по-прежнему ничего не было видно.
— Саша, иди вперёд, — тихонько позвали подруги. — Посмотри, какой смешной!
И Саша пробралась между расступившимися ребятами к самой витрине.
Прежде всего она увидела деревянную указку, которой водил по стеклу высокий, худой экскурсовод. Указка в это время спускалась с ярко-красного колпачка к длинному носу и грустно улыбающемуся рту.
— Петрушка! — сказала Саша, не веря своим глазам. — Это мой Петрушка!
— То есть как это, девочка, ваш? — с неудовольствием сказал экскурсовод, постукивая палочкой по витрине.
Но в этот момент за стеклом витрины что-то произошло. То ли ослабели тесёмки, державшие Петрушку, то ли слишком сильно стукнул по стеклу экскурсовод, но руки Петрушки вдруг вывернулись из державших его лямок, а нос прижался к стеклу.
— Прошу вас немного отойти, товарищи, — сухо сказал экскурсовод. — Мне нужно навести порядок в моей экспозиции.
И он стал открывать застеклённую раму витрины. Ребята поспешно отодвинулись, но Саша — послушная, вежливая Саша — осталась на месте и, кинувшись прямо в открывшуюся витрину, схватила упавшего к ней на руки Петрушку.
— Позвольте, кто вам разрешил? — возмущённо сказал экскурсовод. — Позвольте…
Но Саша его не слушала. Она крепко держала своего маленького друга, и смеялась, и плакала от радости, а он тёрся головой об её щёку и ничего не говорил, хотя, наверно, мог бы сказать очень много.
А старый хранитель музея тоже молчал и, почему-то отвернувшись, постукивал об пол своей палочкой.
Видимо, лекция его была уже закончена.
Что же, здесь можно поставить точку. За окнами падает мягкий белый снег. Друзья встретились снова. Сейчас они выйдут из музея и пойдут под этим мягким снегом. И он заметёт их следы…
Но, прежде чем закрыть эту книгу, я хочу ответить на несколько вопросов читателей. Откуда я их знаю? Догадываюсь.
Что стало с Петрушкой и Сашей? И где теперь Олег и Муся?
Получил ли наконец квартиру весёлый художник? И шьёт ли ещё платья Викина мама?
А кто-то вспомнил о маленьких актёрах из театра Мосгосэстрады и спрашивает, где теперь Мартын, и Брехун, и Кудлатка…
Что ж, попытаюсь ответить.
Викина мама всё ещё шьёт платья, но уже не втридорога, как раньше, а в два или даже, говорят, в полтора дорога, но у неё шьют редко, потому что Машенька, которая заведует теперь самой лучшей мастерской города, шьёт гораздо лучше. И заказать ей платье может всякий, кто любит хорошо одеваться. А хорошо одеваться в новом, красивом, большом городе, каким стал теперь Сомск, любят очень многие.
Получил ли квартиру весёлый художник? Да, получил.
Она в новом двадцатиэтажном доме, с газом, ванной, телевизором и теплопроводом, с холодильными и горячильными стенами и ветродвигателем для жаркой погоды. А главное, с великолепной застеклённой мастерской.
Весёлый художник всё так же весел, и жена его всё так же добра, но люди говорят, что оба они немножко постарели.
И хотя старость вдвоём — это не горькая, а ясная старость, их уже не так радуют электрохолодильники и ветрокипятильники, как они думали об этом раньше.
Зато есть в их новой квартире одна комната, которую оба они очень любят. Весёлый художник говорит даже, что он молодеет в этой комнате. Это его мастерская, в которой он работает.
В этой светлой, весёлой мастерской, увешанной смешными рисунками, стоит большой шкаф, доверху заполненный книжками весёлого художника, изданными на всех языках мира.
Есть среди этих книг и весёлые приключения, и сказки, и умные, хорошие басни в картинках, рассказывающие всем детям мира о том, что такое хорошо и что такое плохо.
Есть среди этих книг и сказка о старой башне, в которой художник и его жена жили когда-то.
Может быть, для того, чтобы получше вспомнить старую башню, а может быть, и не поэтому, но художник и его жена иногда берут друг друга за руки и отправляются к старой башне и стоят там долго и вспоминают молодость.
Иногда они даже заходят в соседний музей (ведь они теперь живут далеко от него) и с интересом рассматривают витрины.
А что теперь там на витринах?
Сашиного Петрушки на витрине, конечно, нет. А висит там другой Петрушка — его дальний сородич.
Постойте, постойте, кто это?
Да ведь это наш старый знакомый — Учёный Петрушка!
У него очень важный вид — видимо, он вполне доволен своей судьбой.
Ведь о нём ежедневно читаются научные лекции, которые со вниманием и почтением слушают сотни посетителей музея.
Среди этих посетителей часто можно увидеть Олега и Мусю. Они больше не играют, поселились в этом городе, который им когда-то очень понравился, и сдали в местный музей самых заслуженных и почтенных кукол.
Но не всех кукол они сдали.
В огромном новом городе, каким стал теперь Сомск, есть пятнадцать детских кинотеатров, два ТЮЗа и три кукольных театра.
В одном из них, среди многих других новых актёров, играют ещё любимые детьми ветераны кукольной сцены, актёры прежде Муси-Олегова Мосгосэстрадного театра.
Гражданин Мосгосэстрада то ли умер, то ли нет, но на афишах этого театра он уже не значится. Зато все могут прочитать имя и фамилию молодого режиссёра этого театра Александры Лопахиной — нашей старой знакомой Саши.
Она давно уже выросла, окончила школу, а потом Театральное училище и стала режиссёром так полюбившегося ей в детстве Театра кукол.
А Петрушка? Наш старый знакомый, любимый Петрушка?
Наконец-то мы добрались и до него.
Ну что ж Петрушка? Он всё такой же.
Когда звонок возвещает начало представления и зрители усаживаются на свои места, он так весело выскакивает на сцену и так задорно пляшет, как будто он не прожил уже долгую-долгую жизнь, как будто он ничуть не постарел.
Постарел?.. Но ведь настоящее искусство никогда не стареет, — об этом не раз слышали мы в своё время от Учёного Петрушки.
А всякий учёный, даже не самый умный, хоть раз в жизни да говорит правду.
На стекле была нарисована морозная ёлочка, и смутно виднелась сквозь её мохнатые серебряные ветви широкая вечерняя улица.
В высоких домах зажигались окна — одно за другим, как гирлянды лампочек на ёлке.
Кто-то забыл у ворот саночки. Два человека торопливо шли по мостовой и размахивали руками.
В самом конце улицы, там, где начинался бульвар, всё сливалось в мохнатое, белое, пушистое… Шёл снег.
В комнате пахло хвоей. Большая ёлка стояла в углу, и стеклянные шары тускло поблёскивали на ней.
Давно уже пора было зажигать ёлку, но мама ещё не вернулась с работы. Её вызвали в больницу в пять часов, а теперь… Таня посмотрела на часы — маленькая стрелка приближалась к девяти.
Опять весь вечер без мамы! А сегодня Новый год. Правда, мама сказала, что она постарается прийти пораньше и они вместе зажгут ёлку и чтоб Серёжа никуда не уходил. Он и не уходит никуда, сидит дома. Да ведь молчит всё время, не разговаривает! Только спросил один раз: «Кушать не хочешь? Ну, посмотри картинки, мама скоро придёт»…
Нет, не идёт мама, и Серёжа не разговаривает, и картинки все уже старые, знакомые. Скучно. Таня прислонилась к спинке дивана и задумалась.
Какой хороший Новый год был в прошлый раз! Мама и папа были дома. Пришли знакомые ребята и принесли волшебный фонарь. А в фонаре были картинки про медведя, и про лису, и про дедову избушку…
Отчего это в комнате вдруг посветлело?..
— Серёжа, посмотри, у нас окошко светится! Отчего это, Серёжа?
— Это от фонаря, — сказал Серёжа не оборачиваясь.
Он барабанил пальцами по замёрзшему стеклу и тихонько насвистывал какой-то марш. В другой вечер он давно нашёл бы себе занятие и уж непременно между делом не раз подразнил сестру, но сегодня даже ссориться не хотелось. И правда, что за неудачный Новый год! Мама весь вечер на работе, а его оставила дома, с Танюшкой. И отца нет — он со своим начальником уехал прокатывать по зимнему пути новую машину.
Серёжа представил себе на минуту, как вспыхивают и снова гаснут фары и вихрем разлетается впереди машины снег. Хорошо! У отца хорошая профессия. Быть шофёром хорошо! «Быть шофёром хорошо, а лётчиком лучше…» Откуда это? Ах да, из Маяковского, из Танюшкиной книжки «Кем быть?»: «Лётчику хорошо, а матросу лучше…» Вот в том-то и дело, что выбрать себе одну профессию почти невозможно. А если б существовала такая машина, которая и летала бы, и ездила, и плавала? Ведь тогда её водителю можно было бы стать сразу и лётчиком, и шофёром, и моряком! Стой-ка! Это можно попробовать.
Серёжа оглянулся на сестру и тихонько направился в свой угол, где было его хозяйство: рейки, планки, гайки, старый футбольный мяч с заплатой на боку… У Танюшки свой угол — там живут всякие девчоночьи игрушки: молчаливые, неподвижные куклы (а одна уже такая старая, ватная, что даже Таня с ней не играет), неуклюжие байковые медведи, мячики, запрятанные в сетки…
Но манёвр не удался: Таня, задумчиво сидевшая на диване и как будто даже задремавшая, живо вскочила и подбежала к брату:
— Ты что будешь делать, а, Серёжа?
— Да ничего особенного, — скучным голосом сказал Серёжа, пряча за спину руки с молотком и гвоздями.
— Я посмотрю, хорошо?
— Да ты всё сто раз видела! Ну шла бы к своим куклам… Ладно, ладно, только не хнычь, пожалуйста! Садись вот сюда и не мешай, хорошо?
— Хорошо, хорошо, не буду мешать. Ты это что, ты машину будешь делать, да?
— Я сказал — сиди тихонько…
Поблёскивают на ёлке шары. За окном падает снег. В углу, за перевёрнутым стулом, строится необыкновенная машина.
У нее кузов автомобиля и пропеллер самолёта. У неё горделивая труба красавца парохода и капитанский мостик. «Право на борт! — командует капитан. — Отплываем! Улетаем! Поехали!»
Снег падал и падал не переставая. Может быть, он уже спрятал весь дом от чужих любопытных глаз. Может быть, он тихонько раскачивал дом направо — налево, направо — налево… Потому что лампа тоже раскачивалась и нельзя было не мигая смотреть на неё.
И, наверно, потому стук услышали не сразу. Он доносился как будто издалека, как будто в дверь стучали молоточком, обёрнутым в вату.
— Кто там? — спросила Таня и на цыпочках подбежала к двери.
За дверью что-то шуршало, и ответ нельзя было разобрать. Таня отперла замок, и тепло обитая дверь мягко приоткрылась. Никого!
Таня выглянула — дверь подъезда была открыта. И она ясно увидела, как вереница маленьких белых мышей промчалась мимо подъезда. Или это был снег?
Но в эту минуту прямо в дверь влетело целое облако густого морозного пара.
— Приехали, — сказал тихий голос, и в этом облаке прямо в дверь квартиры вошла старушка гостья.
Она топала валенками, отряхивала снежинки, густо облепившие шубу, и сердито поглядывала из-под белого заснеженного платка.
— Здравствуйте! — робко сказала Таня.
— Ну, здравствуй, здравствуй, — проворчала гостья. — Я уж думала, ты не узнаешь меня.
— А разве вы у нас бывали? — удивилась Таня.
Гостья сердито на неё посмотрела и пробормотала:
Таня широко открытыми глазами смотрела на гостью.
— Как вы сказали?
— Не надо спать, — проворчала гостья, — тогда всё услышишь.
— А я не сплю, я жду маму.
— Ах, ты ждёшь маму? — смягчилась гостья. — Так имей в виду, что мама тоже ждёт вас! Тебя и твоего брата. Она сама не может прийти.
— Почему? — огорчилась Таня.
Гостья опять рассердилась.
— Вот сидят они и ждут, будто ноги не идут! — пробормотала она. — Как будто сами ходить не могут! А мама устала, а мама весь день на ногах, а мама ждёт их после работы!
— Так мы пойдём к ней, бабушка! Где она?
Но старушка, не отвечая, забегала по комнате. Она семенила мелкими шажками, заглядывала во все углы и бормотала:
— Волшебное окно? — повторила с восторгом Таня. — А почему?
Старушка три раза обернулась вокруг себя и опять очень быстро забормотала:
— Ой, бабушка, где это окошко? — закричала Таня. — Где этот дом?
А старушка продолжала бормотать, но уже не так быстро:
— Да как его найти? Бабушка!
А старушка своё:
И, мягко пробежав по комнате, она открыла входную дверь.
Серёжа вздрогнул от холода и, потягиваясь, с удивлением посмотрел на старушку гостью.
А та сейчас же обернулась:
— Эй, мальчик, ты слышал меня?
Серёжа молча кивнул головой. Он не мог понять, откуда взялась эта странная гостья.
— Мы не будем бояться, — горячо сказала Таня. — Правда, Серёжа?.. Только вдруг мы опоздаем и не найдём маму?
— А вы поезжайте на машине! — быстро сказала гостья и показала рукой на Серёжин угол.
Серёжа вскочил со стула.
— Она ещё не готова, — сказал он. — Откуда вы про неё знаете?
Старушка погрозила ему:
И она выбежала из двери. А в комнату снова ворвалось белое облако морозного пара, и дети услышали, как сквозь сон, слова уходящей гостьи:
— Торопитесь, торопитесь, не опоздайте… Берегитесь Ледяного Ветра. Он захочет оставить вас в Старом году…
— Серёжа, ты слышал? — сказала Таня шёпотом. — «Берегитесь Ледяного Ветра!..»
— Одевайся потеплее, — сказал Серёжа сурово. — Нам надо торопиться, уже скоро десять часов.
Только три часа назад дети шли по этой улице с последними ёлочными покупками, но узнать её теперь было почти невозможно.
Что стало с улицей? Что стало с домами, с воротами? Что стало со знакомым, как собственные саночки, бульваром?
Снег плясал вокруг фонарей, и длинные фонари смешно отмахивались от него и прижимались к домам, а дома неслись прямо к незнакомому белому лесу, неизвестно откуда появившемуся в конце улицы.
Серёжа и Таня шли, крепко взявшись за руки, чтобы не потерять друг друга в этом снежном вихре.
На секунду ветер утих, и они ясно увидели у самого фонаря блестящие, сияющие окна большого дома. Они так ярко освещали улицу, что Таня закричала:
— Дом с волшебными окнами! Серёжа, скорей! — и потянула брата за руку.
С трудом им удалось пробиться сквозь снег, но они увидели самый обыкновенный дом — шестиэтажный, новый. Все окошки одинаковые, и за всеми окошками — ёлки.
— Ой, Серёжа, он не волшебный! — грустно сказала Таня. — Он самый обыкновенный. И мамы в окошке нет.
— Идём дальше, — решительно сказал Серёжа.
Ребята пробивались сквозь снег то вправо, то влево, но дома с волшебными окнами не было, а снег валил всё гуще и гуще, и за его густой сеткой скоро уже нельзя было разглядеть ничего, кроме очертаний незнакомого леса вдали.
И вдруг дети увидели впереди себя мчащиеся вихрем саночки. Их везла вереница белых мышей, а в саночках сидела и, обернувшись, махала рукой старушка в заснеженной шубе и в большом пуховом платке.
— Бабушка! — крикнула Таня. — Это та самая бабушка, что к нам приходила!
Таня побежала за саночками, но споткнулась о какой-то сучок и упала, не выпуская Серёжиной руки. И оба они покатились по снегу куда-то вниз.
— Держись за меня! — успел только крикнуть Серёжа.
Но Таня уже вскочила на ноги и с изумлением оглядывалась.
Они стояли в лесу, в совершенно белом и тихом лесу.
Прямо вперёд уходила освещённая месяцем дорожка. Нельзя было не ступить на неё.
Снежные великаны-деревья сторожили дорожку. Они молча пропустили детей, но чуть только Танины ботинки захрустели по дорожке, как первое же дерево сказало немного надтреснутым голосом:
— Не хрустите по хворосту!
— А как же нам идти? — сказала Таня и сделала ещё один шаг вперёд.
— Не хрустите по хворосту! — повторило второе дерево. — Поднимите сучок.
Таня сейчас же наклонилась и нашла на дорожке два заиндевелых сучка. И Серёжа нашёл два таких же, только немного побольше. Но не успел он их взять в руки, как сучки превратились в блестящие коньки! И Танины — тоже.
Серёжа быстро надел свою пару. До чего ж удобны, до чего легки!
На таких коньках не трудно взять первый школьный приз!
Но что делать с Танюшкой? Ведь она же ещё не умеет кататься.
А Таня уже скользит на своих коньках — и как хорошо! Да ещё кричит:
— Эй, Серёжа, догоняй!
И вот они побежали вдвоём по гладкой ледяной дорожке. Они легко и быстро скользили по ней, а в ушах у них звучала совсем не знакомая им песенка:
А в лесу кто-то рубил дрова. И Таня первая заметила за деревьями маленького старичка в тулупе и подшитых валенках.
Старичок работал и мурлыкал себе под нос:
Таня, на удивление Серёже, ловко затормозила.
— Дедушка, — закричала она, — как нам выйти из лесу?
Старичок медленно выпрямился и посмотрел на детей.
— Я бы вас провёл, милые, да ведь я на работе, с работы не уйдёшь.
— А какая у вас работа, дедушка? — спросила Таня.
— Да вот дров нарублю, а потом замораживать пойду. Окна вот сегодня уже все заморозил, да ещё работа задана… — И старичок вздохнул.
— Ой, дедушка, вы умеете окошки замораживать? — с восхищением сказала Таня. — А какая ещё у вас работа?
Но Серёжа недоверчиво смотрел на старичка.
— Дед смеётся над тобой, а ты веришь, — сказал он негромко.
Старичок, нахмурив косматые брови, разглядывал Серёжу.
— Ишь ты, какой недоверчивый! — спокойно сказал он. — У меня, девушка, вот ещё какая работа: двое ребятишек тут должны, говорят, пройти, так мне велено их заморозить.
— Почему, дедушка? — испуганно шепнула Таня.
— А потому, милая, что они ищут чего не надо! — И старичок зашептал, тревожно оглядываясь по сторонам: — Дом с волшебными окнами ищут! А хозяин мой их туда не пустит, нет… Мой хозяин не любит, чтобы дети туда ходили.
— Да почему же, дедушка?
— А потому, что туда Новый год приходит, детям счастье приносит. А мой хозяин не любит счастливых детей, нет, не любит.
Старичок ещё раз боязливо посмотрел по сторонам и снова зашептал:
— Он уже сколько детей изловил на своём веку! Как увидит весёлого мальчишку или девчонку, так сейчас поймает. А уж куда он их потом девает, не знаю.
Серёжа крепко взял сестрёнку за руку. Он слушал теперь деда внимательно и насторожённо.
— А кто ваш хозяин, дедушка? — насупившись, спросил он.
— Мой хозяин, милые, господин Ледяной Ветер.
— Господин Ледяной Ветер… — повторила Таня. — Как странно… А тебя как зовут, дедушка?
— А я Морозкой зовусь, милые, Морозкой.
— Морозкой? — обрадовалась Таня. — Так ведь ты совсем не страшный, дедушка Морозко! За что же ты хочешь тех ребят заморозить?
— А вы уж не те ли дети будете? — подозрительно спросил Морозко. — Сказано было: мальчик в шапке-ушанке и девочка в белой шубке. Так и есть — те самые. Стойте, я вас сейчас заморожу!
— Дедушка, не дурите, — твёрдо сказал Серёжа. — Вы лучше нам покажите дорогу. И что это у вас за хозяин, не пойму! Зря вы его слушаетесь.
— Ох, милые, дурной хозяин, — вздохнул Морозко. — И тулуп у меня прохудился, и валенки дырявые, а новых не допросишься никак. Всё говорит — не полагается, не отслужил ещё. А мне уж, милые, да-авно на пенсию пора…
— Каррр! — закричала сидевшая на дереве ворона. — Карр! Рразболтался, старый дуррак!
— Заморожу! — крикнул Морозко и замахнулся на ворону.
А дети побежали дальше.
— Эй, милые, — крикнул им вдогонку Морозко, — погодите, дорогу покажу!..
Но только дети обернулись к Морозке, как вдруг струя ледяного ветра пронеслась по лесу.
Стало так холодно, что сердце готово было остановиться. Пальцы оледенели и перестали слушаться.
Морозко исчез, и дети остались совсем одни в лесу. Даже вороны куда-то попрятались.
— Куда же нам идти? — сказала Таня, задыхаясь и закрывая лицо руками.
Она ступила разок и споткнулась.
— Что, опять разучилась кататься? — сказал Серёжа. — Снимай скорей коньки, тут на них не проедешь.
— Это дедка набросал тут своих ледяшек. Вот ещё глупый-то! — сказала Таня, снимая коньки. — Куда же нам теперь идти? Сережа, ты найдёшь дорогу?
— Конечно, найду, — сказал Серёжа прислушиваясь. — Подожди, кто-то идёт. Сейчас всё узнаем.
Из-за деревьев вышел очень высокий, худой человек в длинном бесцветном плаще. Он шёл так быстро, что полы его длинного плаща разлетались по сторонам.
Когда он проходил мимо детей, эти длинные, разлетающиеся полы задели их, и Таня тихо охнула и зябко поёжилась. Но высокий человек быстро прошёл дальше и даже не оглянулся.
— Послушайте! — крикнул ему вдогонку Серёжа. — Вы толкнули мою сестру!
— Это ничего, Серёжа, — испуганно шепнула Таня. — Ты спроси у него лучше дорогу.
— Сам найду, — сказал Серёжа.
Высокий человек неожиданно остановился.
— Вот как? — сказал он насмешливо.
— Мы, кажется, заблудились, — дрогнувшим голосом сказала Таня.
— Мне это совершенно безразлично, — процедил человек в бесцветном плаще.
— Можно мы пойдём за вами?
— Это не моё дело.
— Таня, не ходи за ним! — И Серёжа схватил сестру за руку.
Но Таня умоляюще взглянула на него:
— Ой, Серёжа, я боюсь! Ведь мы заблудились. Мы не найдём маму! А он всё-таки взрослый.
Делать было нечего, и Серёжа, нахмурившись, пошёл по следам незнакомца в бесцветном плаще.
Почему этот человек ему так не нравился, Серёжа сам не понимал. Человек как человек, только странный какой-то. Идёт впереди, а сквозь него всё видно. И холодно как за ним идти!
Таня крепко держалась за Серёжину руку, поспевала за ним изо всех сил. Но человек в бесцветном плаще шёл так быстро, как будто летел!
Когда становилось особенно скользко, он взмахивал длинными руками. Тане показалось, что от этого становилось ещё холодней.
Морозко набросал тут, наверно, много ледяшек, потому что Таня всё время спотыкалась, и, если б не Серёжа, она, наверно, не раз упала бы. Но человек в бесцветном плаще ни разу не обернулся.
Впереди был овраг и через него мостик. Незнакомец быстро прошёл по мостику и остановился.
Дети тоже остановились. Пройти вдвоём по узенькому скользкому мостику было невозможно.
— Серёжа, иди, — сказала Таня, — а потом ты поможешь мне.
Но Серёжа крепко держал сестрёнку за руку.
— Я боюсь оставить тебя тут одну, — сказал он.
И вдруг порыв ледяного ветра снова налетел на детей. Они прижались друг к другу, но ветер хлестал в лицо, сбивал с ног, а человек в бесцветном плаще махал им издали руками и что-то выкрикивал. Слова его сливались с завыванием ветра, и их нельзя было разобрать.
— Он хочет помочь нам, — сказала Таня. — Серёжа, иди ты первый! — И она выпустила руку брата.
Сразу утих ветер, и человек в бесцветном плаще перестал махать руками.
На уроках физкультуры Серёжа был всегда одним из первых. Он осторожно и ловко прошёл по скользкому мостику.
Теперь надо было найти хорошую палку и протянуть её Тане.
Но вдруг человек в бесцветном плаще взмахнул руками. Сразу подул резкий ветер, и мостик обрушился вниз!
— Что же вы сделали? — задохнувшись, крикнул Серёжа. — Моя сестра там осталась!
Человек в бесцветном плаще обернулся и посмотрел на Серёжу. Ух, каким ледяным взглядом он смерил его с ног до головы!
— А не всё ли тебе равно? — сказал он наконец.
— Как вы можете так говорить! Ведь она там одна осталась!
— Думай только о себе, — холодно отчеканил человек в бесцветном плаще и зашагал дальше. — Дом с волшебными окнами уже близко, — глухо сказал он не оборачиваясь.
И тут Серёжа увидел, как за деревьями что-то засияло, заискрилось, заблестело. Какой дворец стоял там! Весь в хрустальных узорах, весь в переливах звёзд!
За окнами сверкала ёлка, и Серёже показалось даже, что мама стоит на крыльце в своей тёплой серой шубке и машет ему рукой…
— Мама! — Серёжа так и кинулся к ней.
Но вдруг в ушах у него зазвенело. С треском, с хрустом, со звоном рассыпался на кусочки дворец. И вот уже нет ничего, а всё ещё что-то дребезжит и скрипит — это издевается, хохочет незнакомец.
От этого смеха Серёже стало так страшно, что он даже зажмурился и закричал:
— Таня, где ты? Я иду за тобой!
А когда он открыл глаза, человека в бесцветном плаще уже не было и только почему-то раскачивались верхушки великанов-елей.
А Таня прыгала на той стороне, похлопывая варежками.
— Танюшка, это ты? — радостно закричал Серёжа. — Никуда не уходи, я сейчас переведу тебя!
— Только скорей, — крикнула Таня, — холодно!
— А мне почему-то стало теплее, — сказал Серёжа.
Тут дети услышали знакомый стук топора, и им сразу стало веселее.
— Дедушка Морозко, ау! — крикнула Таня.
А Морозко уже шёл по лесу, топоча своими подшитыми валенками, и вёз за собой санки, полные блестящих, покрытых инеем дровишек. А на дровишках лежали две длинные тонкие жёрдочки.
— Дедушка Морозко! — снова крикнула Таня. — Смотри, у нас мостик провалился!
— А я-то что ж, — ворчливо отозвался Морозко, — а я тут при чём?
— Дедушка, постыдитесь! — сказал Серёжа. — Что вам стоит! Дайте мне эти жёрдочки!
— Ну, а я что ж, не даю? — покряхтев, сказал Морозко.
Серёжа быстро перекинул жёрдочки через овраг, а Морозко подул на них, и жёрдочки сразу превратились в крепкий ледяной мостик.
— Что, хороша работка? — похвалился Морозко.
Серёжа молча кивнул головой, и оба они протянули Тане руки.
— Ишь ты, как замёрзла! — посочувствовал Морозко, когда Таня с их помощью перешла мостик. — Садись-ка теперь в мои санки, а ты, милый, помоги сестрёнку везти.
Таня забралась в санки. Серёжа и Морозко взялись за верёвку, и санки понеслись по ледяной дорожке.
— Карр! Карр! — закричала, свесив голову, ворона. — Харроший старрикан! Харроший!..
— Заморожу! — крикнул Морозко замахиваясь.
И ворона с испуганным карканьем улетела.
А в конце дорожки, меж высоких снежных елей, показался бревенчатый приземистый дом.
Вот санки остановились у крыльца, и большой бурый медведь показался на пороге.
— Добро пожаловать, гости! — сказал он грубым голосом.
А из-за медведя осторожно выглядывала остренькая рыжая мордочка.
— Здравствуйте, миленькая девочка! — сказала лисичка. — Входите, входите, пожалуйста. Ой, мои бедненькие, как вы озябли! А у нас тепло-тепло. Входите, мои золотые!
Санки оставили у крыльца, и Морозко, Серёжа и Таня вошли в медвежий дом.
А у медведя в доме и правда было очень тепло. В большой печке потрескивали дрова, и отсветы огня плясали на тёмных бревенчатых стенах. А по стенам был развешан всякий нужный в хозяйстве бобыля инструмент: пила-одноручка, топор, рубанок. Серёжа сразу заметил их и с интересом смотрел на медведя. На нём большой рабочий фартук. Что же он мастерит?
А Михайло Иваныч как только впустил гостей, так сейчас же ушёл в угол и принялся за работу. Он подчищал рубанком длинные белые палки с загнутыми концами. От палок хорошо пахло свежим деревом.
— Лыжи! — сказал Серёжа. — Вот здорово! Михайло Иваныч лыжи делает!
Серёжа с уважением смотрел на медведя и так и не отходил от него. И Таня примостилась тут же на лавочке.
— Михаиле Иваныч, а вы только лыжи делаете? — спросил Серёжа.
Медведь помолчал, подумал.
— А что ж ещё?
— А можно такие большие лыжи сделать, с санками, чтобы впереди — лыжник, а сзади, в санях, пассажир?
— Это какой же, например, пассажир?
— Да вот она, например. — И Серёжа показал на сестру.
— Такие санки с умом надо делать, — сказал медведь подумав, — а то тяжелы будут, не свезёшь. А сам не пробовал сделать?
Серёжа замялся.
— Он пробовал! — воскликнула Таня. — Он знаете какую машину делает: она и летает и плавает… Ой, Серёжа, ты что толкаешься?
— А ты не болтай!
— Что ж за машина такая? — заинтересовался медведь. — В лесу проедет или как?
— Она ещё не готова, Михайло Иваныч, — вздохнул Серёжа, — а нам очень нужно спешить, мы очень торопимся!
— Это куда же? — осведомился медведь.
— К маме! — сказала Таня. — В дом с волшебными окнами!.. Ой, Серёжа, ты что это сегодня толкаешься?
— А ты не болтай!
Но медведь сделал вид, что ничего не слышал. Он продолжал строгать, и дети не спуская глаз смотрели на его работу.
— Сколько стружек! — тихонько сказала Таня. — И какие они хорошенькие, жёлтые!
— А хотите, миленькая девочка, я вам этих стружек в корзиночку насыплю? — засуетилась лисичка.
Таня вопросительно посмотрела на Серёжу.
— Ерунда! — засмеялся Серёжа. — Зачем нам стружки?
— Ну, тогда яблочков покушайте! Вкусненьких! Мороженых! — И лисичка побежала в погреб.
А Серёжа попросил не без робости:
— Михайло Иваныч, можно мне построгать немножко эти лыжи?
— Отчего же, — помолчав, согласился медведь. — Построгай малость. Быстрей справимся.
Михайло Иваныч оставил работу, отошёл к печке и стал раскуривать от уголька свою чёрную трубку. Сидит у печки, раскуривает трубочку, а сам одним глазом смотрит на Серёжу.
А Серёжа с увлечением принялся строгать.
Чши! Чши! — запел рубанок в Серёжинах руках.
Потрескивают дрова в печке, медведь трубочку покуривает, Серёжа строгает лыжи, а Таня на лавочке сидит и то на огонь смотрит, то на Серёжу. Хорошо бы он поскорей лыжи сделал! Очень к маме хочется!
А Морозко согрел у печки руки и стал большой иглой зашивать дыру в валенке.
— «Не полагается»! — ворчал он, разглядывая валенок. — Ишь ты, «не полагается»… Сколько служу, а новых валенок не выслужил…
Михайле Иванычу, видно, давно надоела Морозкина воркотня, и он громко запел:
— А куда на них можно дойти? — тихонько спросила Таня.
— А это смотря по тому, кто наденет, — подумав, пробасил медведь.
— Да куда хочешь, милая, — сказал Морозко.
— А если я надену? — сказала Таня. — Я ведь ещё плохо езжу. — Она посмотрела на брата и вздохнула.
— Не беда — дорога научит, — пробурчал медведь.
— Научит, научит, — подтвердил Морозко, откусывая нитку.
— Нам ведь торопиться надо, дедушка, — сказала Таня. — Мы очень торопимся! Нас мама ждёт, — прошептала она, оглядываясь на Серёжу, который продолжал строгать.
Морозко повертел в руках валенок — ох, и старый же! — и, словно нехотя, словно ни к кому не обращаясь, посоветовал:
— А вы Михайла Иваныча попросите, он вам самые быстрые лыжи даст!
— Даст, миленькая девочка, даст, — пропела лисичка.
Она вернулась из погреба с лукошком, полным белых, подёрнутых морозцем антоновских яблок, с деревянной чашкой, в которой краснела клюква.
— Кушайте, миленькие, кушайте! — угощала она детей.
Таня попробовала: до чего же вкусно! Клюква пересыпана не то снежком, не то сахаром — так и хрустит на зубах! А яблоки с кислинкой и такие холодные, что сразу заболели зубы. Но всё равно вкусно!
— Таня, простудишься! — строго сказал Серёжа. — Мама тебе не разрешает есть холодное!
А сам с удовольствием ел яблоко. Ой, какое холодное — в руке и то долго не удержишь!
— Кушайте, миленькие, кушайте! — суетилась лисичка. — У нас яблок много! Михайло Иваныч у нас такой запасливый хозяин, такой хороший!
— Да не юли ты! — прикрикнул на неё медведь. — Пойди лучше малого побуди — что он всё спит да спит!
— Иду, иду! — засуетилась лисичка и юркнула за пёстрый ситцевый полог.
Лисичка юркнула за полог и не возвращается. А Тане так хочется посмотреть, что там!
Она и заглянула в щёлочку.
А там стоит колыбелька! Вся резная, деревянная.
Таня немножко раздвинула полог:
— Можно мне маленького посмотреть?
— Можно, миленькая девочка, можно, — разрешила лисичка и впустила Таню.
А за пологом в деревянной колыбельке сладко спал плюшевый медвежонок.
— Ой, какой хорошенький! — умилилась Таня. — А как его зовут?
— Мишуткой зовут, миленькая девочка, — сказала лисичка. — Маленький ещё, вот и спит всё.
— И что за малый! — проворчал за занавеской Морозко. — Всё спит да спит, хоть бы разок проснулся!
— Ой, ну какой хороший! — восхищалась Таня. — А откуда он у вас, дедушка Морозко?
— На дороге нашёл, милая. — И Морозко понизил голос. — Я ведь тут не живу, только погреться захожу. В обед да в свой выходной, если хозяин отпустит. Мне малого и девать-то некуда. А Михайло Иваныч сказал: «Я возьму!» А он мужик серьёзный, мастер хороший, я его и уважил. Да что толку? Вот и няньку нашли, юлу такую, а дитя всё спит да спит!
— А можно, я попробую его разбудить? — сказала Таня.
Она вынула медвежонка из колыбельки и прижала его к себе.
Медвежонок был тёплый, плюшевый, сонный… Когда Таня прижалась к нему щекой, ей показалось, что он вздохнул… Нет, не просыпается. И глаза закрыты!
Серёжа просунул голову за занавеску.
— Таня, — сказал он, — нам надо идти! Вот заигралась и всё забыла! Как маленькая! А я уже кончил работу!
— Ой, не забыла, Серёженька, что ты! Только мне медвежонка жалко… А ты лыжи сделал? Правда?
— Помог немного. А теперь идти надо. Ты смотри, уж ночь совсем!
— Сейчас пойдём, вот сейчас!.. Ну ещё минутку подожди!
Лисичка подпёрла лапкой щёку, смотрит на Таню и вздыхает:
— Ой, погостили бы у нас ещё немножко! Мы бы с вами, миленькая девочка, вместе малыша нянчили, вместе хозяйничали. И в «дурачка» бы с вами играли вечерком, и на саночках катались днём…
Таня слушает сладкие Лисичкины речи и прижимает к себе медвежонка. А Серёже становится жалко сестру — на дворе такой мороз, а здесь хорошо, тепло…
— Знаешь что, Таня, — говорит он, — я пойду один, а потом мы с мамой придём за тобой.
Таня сразу вскакивает с места. Тёплой, сонной дрёмы как не бывало.
— Ой, что ты, Серёжа, разве можно? Ведь мама ждёт нас! Пойдём скорей!
— Да куда вы пойдёте, миленькая девочка? — запричитала лисичка. — На дворе снегу сколько навалило!
— Замолчи, юла! — прикрикнул на неё Морозко. — Михайло Иваныч им лыжи даст, живо доедут.
— Готовы! — рявкнул медведь, кладя на стол две пары отличных лыж. — Вдвоём делали… А то не управиться бы. — И он кивнул на Серёжу.
Таня положила медвежонка в колыбель. И снова вынула. Она никак не могла с ним расстаться.
А Морозко о чём-то шептался с Михайлом Иванычем.
— Ладно. Пускай берёт! — вдруг пробасил медведь и снова взялся за работу.
И больше он ни на кого не смотрел и словно забыл о детях.
Но Таня уже всё поняла: ей разрешили взять медвежонка с собой!
— Малому свежий воздух полезен, — сказал Морозко. — На обратном пути занесёшь.
— Занесу, дедушка Морозко! — радостно согласилась Таня, прижимая к себе медвежонка.
— А вот ему игрушка на дорожку. Возьмите, миленькая девочка, — прошептала лисичка вздыхая.
И подала Тане тугой красно-синий мячик. И откуда она его взяла? Может, тоже нашла на дороге?
Морозко, насупив седые брови, сердито посмотрел на лисичку, и та сейчас же юркнула к себе за полог.
— До свиданья! — сказала ей вслед Таня.
Пёстрый полог, усыпанный ягодками клюквы, заколебался, плутовская рыжая мордочка высунулась оттуда и сейчас же исчезла. До свиданья, лисичка, кто знает, встретишься ли ты ещё нам на пути.
Дети взяли лыжи, простились с хозяевами и вышли на крыльцо.
Морозко, покряхтев, надел тулуп и тоже вышел — проводить их да заодно посмотреть, всё ли в порядке в лесу.
А на краю крыши сидел, свесив ножки, месяц и щёлкал подсолнушки.
Увидев Морозка, месяц испугался и, быстро перебирая ножками, полез на трубу.
Хороший был, видно, мастер Михайло Иваныч.
А может, и не мастер тут был причиной, а дорога. Но только не успели дети опомниться, как взлетели на высокую гору.
Далеко позади остался бревенчатый медвежий дом и старый лес вокруг него. А впереди виднелся незнакомый город.
На городских воротах сидел месяц. Он кивнул детям своей остроконечной шапочкой, как знакомым, и блестящим пальцем показал на ворота.
Дети приподнялись на цыпочки и увидели дом с волшебными окнами!
Они быстро скатились с горы и подошли к воротам.
— Давай снимем лыжи, — сказал Серёжа, — а то они унесут нас сразу на другой конец города.
Дети начали снимать лыжи, а когда выпрямились, месяца на воротах уже не было — опять ускакал куда-то.
Серёжа постучался в ворота, но никто не откликнулся.
Ворота были заперты, и столько снега лежало наверху, как будто их не открывали уже очень давно.
Серёжа постучал сильней. Снег посыпался с ворот, закружился в воздухе, и вдруг ворота качнулись, заскрипели и стали раздвигаться и сдвигаться, как большая гармоника.
Они раздвигались и скрипели:
— Серёжа, ты слышишь? — шёпотом сказала Таня. — Ворота поют!
— Не поют, а скрипят, — сказал Серёжа. — А про что скрипят, непонятно.
— А я понимаю, — сказала Таня. — Ты слушай, слушай хорошенько!
Тут ворота опять заскрипели, и теперь даже Серёжа услышал песенку, которую они пели. А пели они вот какую скрипучую песенку:
— Вот видишь! — сказал Серёжа. — Какая же это песня? Один скрип!
— А мне всё-таки нравится! — сказала Таня. — Ведь они приглашают нас войти!
Она попробовала заглянуть в сад в то время, как ворота раздвинулись. Ей показалось, что она увидела деревья и на деревьях — груши, о которых пели ворота.
А за деревьями был дом — Таня снова его увидела! Чудесный дом с блестящими окнами!
И только она его увидела, как услышала знакомые быстрые слова:
— Дом с волшебными окнами! — закричала Таня. — Он за этими воротами, посмотри, Серёжа!
Но ворота, словно дразнясь, захлопнулись перед самым Серёжиным носом! Они ещё разок проскрипели:
и больше уже не раздвигались.
— Что же нам теперь делать? Серёжа, придумай что-нибудь!
— «Придумай»! Тут надо действовать, а не придумывать!
И Серёжа попробовал открыть задвижку, но ворота только поскрипели в ответ.
— Дай-ка я, — сказала Таня.
Одной рукой она держала медвежонка, в другой был зажат мячик.
И Таня недолго думая кинула мячик в ворота.
Мячик стукнулся в самую середину, в самую задвижку! И вдруг ворота начали открываться!
Мячик быстро отскочил обратно, в Танины руки. А ворота открывались всё шире и шире, и скрипели, и пели открываясь. Они пели свою песенку совсем громко, во весь голос, но песенка у них теперь была другая. И вот что они пели:
И на словах «чудесная страна» за широко распахнувшимися воротами открылась странная, волшебно освещённая улица.
Снег был голубой, и розовый, и зелёный — это освещали улицу маленькие смешные фонарики, похожие на погремушки.
Улица была чистенькая, блестящая, совсем новая, а дома на ней были похожи почему-то на аккуратные картонные коробки, расставленные и разложенные вдоль мостовой.
Но дома с волшебными окнами не было.
А ведь только что Таня так ясно видела этот дом! И думала, что вот сейчас встретится с мамой!
Надо было снова отправляться на поиски. А улица была совсем тихая. Улица спала.
Дети шли, взявшись за руки, и попадали то в зелёные, то в красные, то в жёлтые лужи яркого света, разлитого по мостовой. Танины ботики становились то зелёными, то жёлтыми — Таня даже потрогала их рукой, чтоб узнать, не пристала ли к ним краска.
Дети дошли до конца улицы и остановились. Всё было тихо, все окна и двери были закрыты.
— Как тут крепко спят! — сказала Таня. — Мы простоим всю ночь на улице.
— Ерунда! — сказал Серёжа. — Разбудим!
Они стояли возле домика с остроконечной крышей. Таня часто рисовала такие дома в своих тетрадках.
— Постучи, Серёжа! — сказала она.
Серёжа тихонько стукнул в маленькое неосвещённое окно.
— Постой тихо, — сказал он. — Я что-то слышу. В этом доме кто-то живёт!
Но Таня ничего не слышала.
— Отоприте, пожалуйста! — сказала она, соскучившись, и тоже стукнула в окошко. — Нам очень нужно у вас что-то спросить.
Тут и она услышала какие-то звуки. Похоже было, что в домике кто-то сладко храпит.
— Мишутка, маленький, — сказала Таня, прижимая к себе медвежонка, — почему это нас не пускают? Ты озябнешь тут на улице.
Она не могла понять, как это случилось, но медвежонок в ответ потёрся своей тёплой плюшевой щекой о её щёку и толкнул лапой окошко!
Храп прекратился, послышалось сонное ворчание, и густой бас спросил:
— Кто там?
— Мы, — ответила Таня. — Серёжа и я.
— «Серёжа и я»!.. — проворчал бас. — Почему же это «Серёжа и я» должны по ночам будить честных людей?
В ту же минуту крыша отделилась от домика и стала подниматься. А под нею поднималась большая байковая медвежья голова.
— Зачем пожаловали? — грозно спросила она у ребят. — Молчат! Да вы что, игрушечные, что ли? Вы что молчите?
— Не кричите на маленьких, — сказал вдруг чей-то мягкий, бархатный голосок.
Нет, это был не Серёжин голос. Таня тревожно оглянулась.
— Они немножко вас испугались, — продолжал тот же голосок, и медвежонок мягко спрыгнул с Таниных рук и подошёл вперевалочку к домику.
— Ну, наконец-то я услышал разумную человеческую речь! — проворчал медведь. — Что же вам нужно, малыш?
— Мы ищем дом с волшебными окнами, — сказал медвежонок и очень вежливо попросил: — Покажите нам, пожалуйста, где он!
— Серёжа, ты слышал? — шепнула Таня. — Мишутка разговаривает! Такой маленький и так хорошо говорит!
— Ну прямо примерный ребёнок! — недовольно поморщившись, сказал Серёжа. — Уж будто мы сами не можем спросить дорогу!
Да, плюшевый медвежонок Серёже, очевидно, не очень нравился… Да и какой мальчик Серёжиного возраста стал бы водить компанию с таким существом!
Но надо сказать, что и байковый медведь уже недовольно косился на медвежонка.
— На нашей улице нет такого дома, — проворчал он. — И вообще, я не желаю с вами разговаривать, малыш. Вы, видно, стали уже совсем ручным.
И тут громко захлопнулась крыша, закрыв дом и медвежью голову.
— Это совсем ещё дикий медведь, — извиняющимся тоном сказал медвежонок. — Придётся нам пойти дальше.
Но в этот момент крыша снова приподнялась, и байковый медведь сердито закричал:
— Ищите — и найдёте! Понятно?
И крыша с шумом захлопнулась снова.
— Серёжа! — воскликнула Таня. — Серёжа, смотри!
Дети только что свернули в переулок, и что за странный это был городок — на улице Большого Медведя ещё была зима, а тут начиналось лето!
Зелёные липы росли вдоль переулка — такие зелёные и плоские, словно лопатки, воткнутые ручками в землю.
А среди лип стоял дом. Когда это дети бывали в нём? Может быть, давно-давно, когда были ещё совсем маленькими… Или он приснился им когда-то?..
У ворот стояли саночки, запряжённые белыми мышами. Наверно, они приехали издалека, потому что на полозьях был настоящий снег.
Саночки стояли, и белые мыши спали. Наверно, они быстро мчались из далёкой страны и очень устали.
Ограда вокруг дома была сделана из цветных очинённых карандашей — зелёных, красных, синих.
Не колышками ли этой ограды раскрашивали дом — так он был ярок и цветист!
А может быть, его построили сразу из разноцветных кубиков.
Башенка на доме походила на пёструю пирамидку. Когда Таня была совсем маленькой, она называла такую пирамиду «так-так», потому что, складывая её для Тани, мама всегда приговаривала: «Так… так…»
Может быть, и эту башенку сложила мама? Может быть, она где-то здесь, поблизости?
На открытом окне висела клетка с птицами. Птицы спали. Но в домике, видно, не спали. Там, наверно, топили печь, потому что дым из трубы так и валил и улетал прямо в небо цветными прозрачными шариками.
— Вот бы мне такой шар! — вздохнула Таня.
— Хочешь, поймаю? — спросил Серёжа.
И домик и шары ему, видно, нравились.
— Подожди, давай посмотрим сначала… Ой, Серёжа, ты погляди, — сказала Таня, — у всех шариков на боку нарисованы петухи! Наверно, в печке жарят петуха. Да, Серёжа?
— Может быть, — согласился Серёжа. — Хотелось бы мне знать, для чего это из клетки висит такая длинная нитка?
Тут он ловко дёрнул нитку, и птицы сейчас же проснулись и застучали носами.
— Кто там? — спросил мягкий голос, и в окошке показалась аккуратная ватная старушка. — Входите, детки, входите, — ласково сказала она. — Дедушка, гляди-ка, кто пришёл!..
И в другом окне сейчас же показалась совершенно круглая, белая как лунь голова.
Голова выглянула так стремительно, что чуть не выпрыгнула в окно вместе с дедушкой.
— Дедушка Мяч! — крикнул Серёжа и подпрыгнул от восторга.
— Бабушка Кукла!.. — засмеялась Таня.
Я к бою был всегда готов,
Я прыгал выше облаков!
Не успела открыться дверь, как прямо в объятия дедушки Мяча прыгнул Мишуткин красно-синий мячик.
Какие тут начались прыжки и восклицания! Да и как же было не обрадоваться красно-синему мячику — ведь он попал в свой родной дом, к собственным бабушке и дедушке.
И тут сразу оказалось, что его зовут Булька и что он прыгает по полу на коротеньких, толстеньких ножках и энергично размахивает толстенькими ручками. И как это они у него появились?
А хохотал он так громко, что в домике всё звенело и рюмки так и подскакивали в буфете, так и подпрыгивали вместе с чашками.
— Хо-хо-хо! — кричал Булька. — Я очень доволен! Я очень доволен! Ой, сейчас лопну! — и прыгал на шею к дедушке Мячу и бабушке Кукле.
А Таня прижималась к бабушке Кукле и заглядывала ей в глаза:
— Бабушка Кукла, ведь это вы приезжали к нам на саночках? Это вас везли белые мыши?
— Может быть, девочка, может быть… Ведь я побывала в гостях у всех детей на свете…
— Значит, и у нас были?
— Значит, и у вас.
— И мою маму знаете?
— И твою маму знала когда-то. И твою бабушку тоже.
— Ой, даже бабушку знали? Как интересно! А какая она была, моя бабушка? Я её не помню.
— О, она была очень хорошая девочка.
— Бабушка — девочка? — удивилась Таня. — Вы её знали, ещё когда она была девочкой?
— Ну, ведь я только с девочками и дружу. Знаешь, старушкам со мной почему-то неинтересно разговаривать, хоть я сама уже бабушка! — И она засмеялась.
— И мамам неинтересно?
— Да, дружок мой, им со мной скучно.
— Ой, а мне с вами так интересно! — воскликнула Таня. — Почему это, бабушка Кукла?
— Да потому, что ты ещё маленькая, — ласково сказала бабушка Кукла. — Но мне, по правде говоря, казалось, что и ты меня уже начала забывать… Как когда-то твоя мама. — И она пробормотала тихонько:
Тане эти слова показались очень знакомыми. Право, она уже слышала их однажды! Ей очень хотелось расспросить об этом бабушку Куклу, но Булька не дал им поговорить. Он снова прыгнул на шею к бабушке Кукле, и та наконец рассердилась:
— Вот баловник! Весь в деда — минутки на месте не посидит!.. Садитесь, детки, садитесь, отдохните с дороги.
— Разве можно сидеть на одном месте? — кричал Булька. — Разве можно сидеть на одном месте?
— И можно и должно, — кротко сказал медвежонок. — И дети устали, и я бы поспал.
Он оглянулся, разыскивая тёплое местечко, и направился вперевалочку к печке.
— Вовсе мы не устали, — сказал Серёжа, — это сам ты соня!..
Но бабушка Кукла уже накрывала на стол и вынимала из печки какое-то очень ароматное и, должно быть, вкусное кушанье.
— Кушайте, детки, кушайте, — приговаривала она, усаживая гостей. — Это песочные пирожные, я пеку их всегда из самого свежего песка.
— Молодец, бабушка! — крикнул Булька.
— Хозяюшка! — крикнул дедушка Мяч и так подпрыгнул на стуле, что все пирожные рассыпались и на блюде осталась только горка чистого золотистого песка.
— Вот я вас! — рассердилась бабушка Кукла. — Не дадут детям поесть!..
Но больше всех огорчился медвежонок — уж он-то, видно, любил полакомиться.
Бабушка Кукла дала ему большой кусок сахару, и только тогда он успокоился.
— Вы, может быть, приляжете, детки? — сказала бабушка Кукла.
— Да, я тоже думаю, что детям нужно отдохнуть, — облизываясь, сказал медвежонок.
— Вот ещё паинька какой выискался! — рассердился Серёжа. — Недаром всё время с девчонками водится. Нам, дедушка, надо идти. Мы ищем дом с волшебными окнами, — решительно прибавил он. — Там наша мама ждёт нас!
— Разве можно сидеть на одном месте? — выпалил, подскакивая, Булька.
— Да подожди ты! — прикрикнул на Бульку дедушка Мяч.
Как только Серёжа сказал про дом с волшебными окнами, дедушка Мяч сразу стал серьёзным.
— Дом с волшебными окнами? — сказал он. — Слыхал я о нём! Слыхал! И воевал я из-за него, дети! Воевал!
— Как, дедушка, разве вы были военным? — удивился Серёжа.
— А как же! — подпрыгнул дедушка Мяч. — Я много дрался на своём веку! Я получил не одну рану! Бабушке пришлось-таки повозиться, зашивая их! Она мастерица на такие заплаты!
— Да, — вздохнула бабушка Кукла, — ты был неугомонный драчун, дедушка, ты без толку совал свою голову во всякую драку.
— Ну-ну, — сказал дедушка Мяч, — потише, бабушка!.. Когда я был молодым, вот таким, как Булька, я и правда любил подраться! Но и тогда, дети, — запомните это! — я дрался только на стороне ребят! Я всегда был ребячьим другом! Я любил движение! Любил детский смех! Я любил справедливые игры! Если кто-нибудь в игре обижал слабого, если какой-нибудь трус исподтишка подставлял на поле игры подножку, я обрушивался ему прямо на голову! Я бил его без пощады!
И дедушка Мяч так стукнул по столу своей сильной рукой, что даже бабушка Кукла подпрыгнула на месте.
— А ты не шуми, не шуми, — заворчала она, — тут тебе не враги.
— Тут не враги, а врагов они скоро встретят! — строго сказал дедушка Мяч и посмотрел на ребят.
А Серёжа так и впился в него глазами и даже вскочил со стула.
— Какие враги? — закричал он, сжимая кулаки. — Где они?
— Эге! А ты, кажется, уже готов подраться, — сказал дедушка Мяч. — Ну что ж, правильно! Молодец!
И дедушка Мяч так стукнул кулаком по столу, что задремавший медвежонок чуть не свалился со стула. Хорошо, что бабушка Кукла вовремя подхватила его. А Булька от восторга так подпрыгнул, что перелетел через стол. Бабушка Кукла шлёпнула его, отчего он ещё разок подпрыгнул, и усадила на место.
— У-у, опять развоевался, старый! — заворчала она на деда. — И внука сбиваешь, и мальчику зачем-то голову морочишь. Да какие тут враги, да где они?
Дедушка Мяч подмигнул Серёже — не обращай, мол, на неё внимания — и сказал серьёзно:
— Эх, бабка, бабка, и когда ты уму-разуму научишься? Ведь уже не маленькая, кажется. Ты слушай, мальчик: дом с волшебными окнами здесь! У нас! В Стране игрушек! Но дорога к нему заколдована. И стережёт её наш самый страшный враг — Оловянный Генерал!
Странные вещи рассказал детям дедушка Мяч. Он рассказал им, что Оловянный Генерал ненавидит всякое веселье, шутки и смех.
Говорят, что за всю свою жизнь он ни разу не улыбнулся! От чужих улыбок у него начинается сердцебиение. А если кто-нибудь громко засмеётся, то у Оловянного Генерала начинается припадок бешенства.
А ведь самые весёлые на свете люди — это дети!
И вот Оловянный Генерал ворвался в Страну игрушек. Он хотел её всю уничтожить! Чтобы не было больше весёлых игрушек у детей, чтобы выросли из них злые и мрачные люди.
— Но нет! — Дедушка Мяч стукнул по столу кулаком. — Не удалось ему это! Не вышло! Мы отстояли свою страну. Да не всю… Оловянному Генералу удалось захватить у нас Город забытых игрушек. Что и говорить, невесёлый это город — ведь в него никогда не заглядывают дети. Да мы-то с бабушкой нет-нет, а заходили туда — на старину поглядеть-подивиться, а чему-нибудь и поучиться. И наших мастеров туда водили. А теперь в этом городе Оловянный Генерал. Теперь там его порядки…
И дедушка Мяч мрачно покачал головой. Серёжа, насупившись, слушал деда.
— Какие же у него порядки, дедушка Мяч?
— А вот какие.
И дедушка Мяч рассказал ребятам об этом странном городе Оловянного Генерала.
Говорят, что Оловянного Генерала раздражает даже тиканье часов, которое напоминает ему о том, что идёт время, что в мире что-то движется, и поэтому он приказал остановить все часы в своём городе.
В его городе совсем не движется время, в его городе никогда не наступает Новый год, и беда тому, кто попадёт к Оловянному Генералу: он навсегда останется в Старом году.
Но тот, кто сумеет выбраться из Города забытых игрушек, тот непременно найдёт дом с волшебными окнами, потому что на самом пути к нему стоит печальный город Оловянного Генерала.
Ходят слухи, что пробраться через Город забытых игрушек могут только дети — настоящие живые дети, которые не побоятся Оловянного Генерала и его хитрых слуг.
Нелегко придётся этим детям: Оловянный Генерал жесток и коварен, а слуги его хитры; говорят, что на службе у него состоит сам разбойник Ветер.
Когда-то он бродяжил по большим дорогам и пел вольные разбойничьи песни, но Оловянный Генерал заманил его к себе, посулил ему несметные богатства и поселил в его сердце жадность. С тех пор стал разбойник Ветер ледяным и коварным.
Говорят даже, что Оловянный Генерал научил его принимать человеческий облик!
И беда тем детям, которые встретят его на пути.
— Мы уже встретили его, дедушка Мяч, — сказала Таня. — Нам было так холодно в лесу, и он чуть не увёл от меня Серёжу!..
— Мальчик, ты слышишь, что говорит твоя сестра? — подскочил дедушка Мяч. — Она не ошиблась?
— Нет, она правду говорит, — решительно сказал Серёжа. — Это был Ледяной Ветер!
— И вы не испугались? Молодцы, ребята! — закричал дедушка Мяч. — Ну что, старая, видишь теперь, кто ребятам не даёт идти вперёд, кто хочет разлучить их с матерью! Да они не испугались. Молодцы!
И дедушка Мяч подскочил к ребятам:
— Так вы, может, и Оловянного Генерала не побоитесь? И через Город забытых игрушек пойдёте?
— Ну конечно, пойдём, — сказал Серёжа и сердито посмотрел на разбушевавшегося деда. — Что мы, трусишки, что ли?
— Э, нет, не трусишки, — сказал дедушка Мяч. — Храбрые ребята! Молодцы! И ты и твоя сестра. Но вот ведь какая штука: у Оловянного-то Генерала войско! У Оловянного Генерала пушки! Машины! А у тебя что есть, мальчик?
Серёжа сжал кулаки:
— Мы всё равно пойдём! Эх, если б тут была моя машина!
Дедушка Мяч подпрыгнул.
— Машина? А какая? — живо спросил он.
Но Серёжа покачал головой:
— Она ещё не достроена.
— Так, так, — сказал дедушка Мяч и вдруг обернулся к бабушке Кукле. — Ты что это там шепчешь, старая?.. Как — ничего? Я слышал, ты сказала: «А теперь пора идти, может, выстроишь в пути!»
— Да послышалось тебе, послышалось, — сказала бабушка Кукла. — А вы, ребятки, собирайтесь в путь. Мой совет вам — не бояться, не бежать…
— Только, чур, не опоздать, — тихонько подхватила Таня. — Мишутка, дай мне лапу. Булька, не скачи так! Ты устанешь, а нам надо далеко идти… — И она оглянулась на брата. — Серёжа, а вдруг мы будем очень долго искать этот дом, — грустно сказала она, — и опоздаем на встречу… и никогда не увидим маму…
— Пустяки! — закричал дедушка Мяч — В нашей стране время летит быстрей, чем везде!
— Старые люди говорят, — прибавила бабушка Кукла, — что за игрой не замечаешь времени.
Было уже совсем светло, когда дети вышли из дома дедушки Мяча и бабушки Куклы. Жизнь так и кипела на ровных улицах и в блестящих коробках-домиках.
Куда идти? Направо? Налево? Вперёд?
Дети остановились — надо было перейти улицу. А по мостовой катились без остановки большие деревянные грузовики, нагружённые пёстрым строительным материалом. Они везли его на большую площадку, где блестящий новенький экскаватор загребал свежий жёлтый песок и опрокидывал его в грузовик. А рядом с экскаватором было сложено очень много разноцветных кирпичиков — видно, тут собирались строить большой новый дом. Немного подальше лежали аккуратные, чистенькие стены и крыши складных домиков. И на месте стройки развевался красный флажок — совсем такой же, какой остался у Тани дома!
Маленькие лёгкие автомашины с пронзительным криком «би-би» мчались вперёд и назад. Таня с трудом удерживала рвавшегося им навстречу Бульку.
Неторопливой трусцой бежали ослики, навьюченные пачками леденцов и печенья. Медвежонок только сладко облизывался, глядя на них.
И вдруг посреди улицы грузно прошёл, покачивая головой, большой серый слон. Вероятно, поблизости был зверинец. А может быть, цирк.
И действительно, очень скоро дети услышали о цирке.
Как только они перешли мостовую, из подворотни прямо им под ноги выскочил весёлый лохматый щенок с пачкой газет в зубах.
— Необычайная ав-вария! — звонко протявкал он. — Сбежал крокодил! Из циркового бассейна удрал Резиновый Крокодил! Что смотрит зав? Ав! Ав!
Дети невольно остановились.
— Вот это да! — сказал Серёжа. — Таня, ты слышала? Вот уж не думал, что резиновые крокодилы умеют бегать!
— Ой, они, наверно, очень хитрые! — сказала Таня и опасливо посмотрела по сторонам. — Серёжа, а как ты думаешь, куда это мог сбежать Резиновый Крокодил?
— А вы не знаете? — крикнул, пробегая мимо, маленький, совершенно розовый мальчик в блестящей зелёной кепке. — Все наши мальчики и девочки знают, куда убежал Резиновый Крокодил, а вы не знаете!.. Э-э, не знаете!..
Он показал ребятам блестящий розовый язычок и побежал дальше.
— Стой! — крикнул Серёжа. — Подожди! — И он схватил малыша за руку.
— Ты что хватаешься? — обиженно пропищал розовый мальчик. — Отпусти меня, слышишь?
— Слышу, — сказал Серёжа, — сейчас отпущу. Только сначала покажи нам дорогу в Город забытых игрушек.
Розовый мальчик испуганно завертел головой:
— Вот ещё! Стану я туда показывать дорогу!
И он снова попытался вырваться из Серёжиных рук.
— У кого бы это спросить? — сказал Сережа, оглядываясь и не выпуская малыша.
— И никто вам не скажет! — пискнул тот. — Все наши девочки и мальчики сегодня в цирке!
В цирке? Таня и Серёжа переглянулись. Вот интересно!
— А что там сегодня, в цирке? — живо спросила Таня.
— А вы не знаете? Э-э, не знаете! — подразнился совсем уже осмелевший малыш. — Там сегодня Весёлый Фокусник! Отпустите меня сейчас же, а то я опоздаю!
— Ой, как интересно! — обрадовалась Таня. — Сережа, отпусти его скорей!
Но только Серёжа отпустил руку розового малыша и тот припустился бежать по улице, как из Таниных рук вырвался Булька и вприпрыжку помчался за розовым малышом.
— В цирк! — кричал он. — В цирк!
В несколько прыжков он догнал розового малыша, перепрыгнул через него и боднул головой проходившую мимо толстую даму в пышном платье.
— Караул! — закричала толстая дама. — Здесь дерутся!
Дети бросились догонять Бульку, и Тане удалось поймать его, но в этот момент возле них появился милиционер и козырнул им туго затянутой в белую перчатку рукой.
— Гражданин, — строго сказал он Бульке, — если вы будете баловаться на улице, мы будем вынуждены посадить вас в сетку.
Услышав страшное слово «сетка», Булька мгновенно затих и спрятался за Серёжину спину.
— Он больше не будет, извините его, пожалуйста! — горячо заступилась Таня.
А Серёжа молча, хоть и сердито, загородил Бульку.
— То-то! — сказал милиционер и поднял руку в белой перчатке.
Сейчас же помчались блестящие бесшумные автомобили и стрекочущие мотоциклетки. И вдруг по улице побежала целая толпа розовых мальчиков и девочек. Они увлекли детей за собой, и вскоре Серёжа и Таня с Булькой и медвежонком уже стояли у входа… Серёжа готов был поклясться, что у входа в шляпу!
Это была самая настоящая большая соломенная шляпа, лежавшая на земле донышком книзу, полями кверху.
Конечно, на донышке была арена, а на полях сидели зрители.
И как ни торопились дети, они решили «самую чуточку» посмотреть представление. Будет что рассказать потом маме!
Подумать только — цирк в шляпе!
Дети устроились в одной из лож на полях и стали с любопытством осматриваться.
Что тут было! Обезьянки в белых передничках бегали по рядам и раздавали мороженое. Весёлый и пёстрый народ шумел на скамьях: тут были и краснощёкие девочки с косичками, в накрахмаленных платьицах — наверно, школьницы, — и слонята, и утята, и Кот в сапогах! На нём была зелёная бархатная шляпа с пером, и он очень важничал, но Таня заметила, что он кивнул ей, и даже покраснела от удовольствия.
Ещё тут были очень весёлые пёстрые Матрёшки, и поросята, и мохнатый белый щенок, и рыжая лисичка с пушистым хвостом, и даже розовые грудные младенцы в колясочках, и маленькие медвежата в нагрудничках, — они ели мороженое и толкали друг друга лапами.
На самой верхней скамейке толкался и щёлкал подсолнушки какой-то парнишка в разноцветных штанах, и это очень сердило толстую белую зайчиху в ситцевом сарафане.
Булька так прыгал на своём месте, что несколько раз сваливался на головы сидевших впереди, но народ тут был добродушный, никто не обижался, и десятки рук подбрасывали Бульку обратно на его место.
И вдруг заиграл оркестр!
Это был настоящий оркестр — с настоящим дирижёром и настоящими музыкантами, но куда веселее тех оркестров, которые приходилось слышать детям.
Дирижёр так подскакивал на своём месте, что можно было подумать, будто он на резинке.
Он дирижировал не только руками, но и длинным носом, которым тут же стукал по голове сфальшививших музыкантов.
Да ведь это был Петрушка! Таня его сразу узнала.
А музыканты? Они играли на тех самых инструментах, на которых умеют играть самые маленькие дети. Обезьянка вертела ручку органчика, паяц звенел тарелками, заяц барабанил, кукла-мальчик дудел в жестяную трубу, кукла-девочка стучала деревянным молоточком по ксилофону.
А большой байковый медведь, их старый нелюбезный знакомый, играл на гармони.
Вот это была музыка!
Когда они начинали все вместе, некоторые слушатели зажимали уши и Серёжа морщился, но Таня смеялась и хлопала в ладоши.
Но вот оркестр заиграл какой-то удивительно весёлый марш, и на арену выбежали лошадки на колесиках. Они очень быстро мчались на одном месте, и зрители держали пари, кто из них быстрее останется на месте.
Двое рыжих утащили лошадок за хвосты, и ловкие гимнасты стали кувыркаться на трапециях: вверх — вниз, вверх — вниз!
И только они кончили, как сверху стал спускаться на арену большой серебряный шар.
Булька так и подскочил от восторга, а медвежонок тихонько толкнул Таню лапой.
— Не правда ли, это шоколадный шар? — вежливо спросил он. — Надеюсь, нам дадут по кусочку после представления?
Но Таня не успела ответить. Шоколадный шар, спустившись, сам раскрылся на две половинки, из него выпрыгнул лётчик и весело кивнул детям. Он щёлкнул пальцем по одной половинке шара, потом по другой, и они сейчас же разлетелись шоколадками прямо в восхищённо открытые рты зрителей.
— Весёлый Фокусник! — закричали зрители.
Не кричал только медвежонок — ему было не до этого: он подбирал шоколадки, а заодно и обёртки от мороженого.
А Весёлый Фокусник поднял руку, чтобы зрители утихли, и неожиданно спросил:
— Смотреть умеете?
— Умеем! — закричали на скамейках.
— Сейчас проверю, — сказал Весёлый Фокусник и вытащил из кармана юлу. — Какого цвета эта юла, мальчик? — спросил он, обращаясь прямо к Серёже, так что тот даже смутился от неожиданности.
— Двух цветов! — крикнул Булька, всегда выскакивавший вперёд. — Двух цветов! Как я!
Серёжа тихонько толкнул Бульку в бок, но всё-таки повторил за ним:
— Двух цветов — жёлтого и синего.
— А сумеешь ты превратить её в зелёную? — важно спросил Весёлый Фокусник.
Серёжа подумал и честно признался:
— Нет, пожалуй, не сумею.
— Ты не умеешь смотреть, мальчик, — строго сказал Весёлый Фокусник и запустил юлу.
И что же — жёлто-синяя юла, как только начала вертеться, сейчас же превратилась в зелёную!
Ну конечно, Серёжа не раз держал в руках такую юлу и запускал её! И как только он не замечал до сих пор, что она меняет цвет?
А Весёлый Фокусник вертел юлу и не то приговаривал, не то напевал:
Пока Весёлый Фокусник пел, юла как-то увернулась от него и побежала по арене. Пробегая мимо Тани, она весело улыбнулась ей.
— Ну и вертушка! — сказал Серёжа пренебрежительно. — Ещё вертлявей, чем ты!
— А я вовсе не вертушка, — обиделась Таня. — Смотри-ка, она вертится к нам! И как ловко! Я ни за что так не сумею!
Серёжа снова посмотрел на маленькую балерину. А ведь правда, она очень ловко кружится!
А юла повертелась ещё немного и уселась совсем близко от ребят, расправляя жёлто-синие складки своей деревянной юбочки.
Серёжа засмотрелся на неё и вздрогнул от неожиданности, когда Весёлый Фокусник крикнул ему:
— Эй, мальчик, брось мне парашют!
— У меня нет никакого парашюта! — удивлённо сказал Серёжа.
Но Весёлый Фокусник уже вытаскивал у него из кармана носовой платок. Таня только ахнуть успела, а уж Весёлый Фокусник ловко завязал по углам платка узелки, сложил его и подбросил вверх.
И вдруг платок раскрылся и плавно, как настоящий парашют, опустился на землю.
— Смотрите лучше! Смотрите лучше! — весело крикнул фокусник. — В каждой вещи — игра! В каждой игре — фокус!
Тут, конечно, и Таня вынула из кармашка свой носовой платок и попробовала сделать то же самое, и, представьте, получилось!
А Серёжа поймал свой платок, расправил его и снова подбросил в воздух. И у него платок, как парашют, опустился вниз. Но на этот раз парашют опустился с пассажиром! На Серёжином платке спустился — кто бы вы думали? — Мишутка!
Таня, удивляясь и смеясь, подхватила его, и он тотчас же заснул у неё на руках. Да и как было не заснуть медвежонку, который съел столько сладкого!
Серёжа стряхнул со своего платка сладкие крошки и спрятал его в карман.
А Весёлый Фокусник продолжал проделывать чудеса с самыми простыми вещами.
Он снимала шеи шарф, складывал его, и шарф неожиданно превращался в куклу, которая кивала ребятам, как знакомым.
Он привязывал к бумажке кусок резинки, и неожиданно то и другое вместе превращалось в вертолёт, и маленький быстрый вертолёт щёлкал по носу зазевавшихся зрителей.
Конечно, Бульке досталось несколько раз, потому что от любопытства и нетерпения он не переставал подпрыгивать; но даже Мишук высунул пушистый сонный нос из-под Таниной руки и мигом сунул его обратно, увидев крошечные вертолёты над самой своей головой.
Один такой вертолёт на резинке щёлкнул Серёжу по лбу, и когда тот взял его в руки, чтобы получше рассмотреть, то увидел, что бумажка сложена конвертом, а на конверте написано:
АДРЕС ДОМА С ВОЛШЕБНЫМИ ОКНАМИ
Серёжа быстро вскрыл конверт и прочёл адрес:
Ехать на превращалке.
Остерегаться Резинового Крокодила.
Превращалка? Что это такое? Если на ней ездят — значит, это машина? А не похожа ли она… Не похожа ли она на его машину? На ту, что он строил? Ведь его машина тоже должна была превращаться и в самолёт и в пароход. Но ведь она ещё не достроена. И она осталась дома.
Серёжа так задумался, что вздрогнул от неожиданности, когда Булька закричал:
— Довольно вам сидеть на одном месте! Все уже уходят!
И действительно, цирк опустел: они одни ещё сидели в своей ложе.
Таня и Сережа уже начали привыкать к тому, что в этой стране всё делалось очень быстро. Удивило их только то, что при выходе из цирка надо было предъявить билеты. А ведь впускали всех свободно, ничего не спрашивали!
Проверял билеты очень длинный худой человек в зелёной ливрее, с очень длинным зеленоватым лицом.
Он сразу кого-то напомнил детям.
— Серёжа, смотри, он похож на того человека в лесу, — шепнула Таня. — На того, который хотел тебя увести!
А зелёный билетёр уже протянул к ним руку за билетами, и Серёжа стал спорить с ним:
— Вы неправильно поступаете! Всех пускали без билетов!
Но зелёный билетёр неожиданно выхватил из Серёжиных рук вертолёт с запиской. Взглянув на него, он блеснул глазами и тут же отправил записку в рот.
— Ой! — вскрикнула Таня. — Что это он проглотил?
— Адрес! — закричал Серёжа. — Адрес дома с волшебными окнами!
И вдруг Булька ринулся головой вперёд на зелёного билетёра.
— Крокодил! — завопил он.
Началась свалка. Раздались свистки милиционера.
— Держи его, держи! — кричали Серёжа и Булька.
Но, когда милиционер явился и толпа раздвинулась, все увидели, что Булька держит в руках одну только зелёную ливрею, а Резиновый Крокодил успел ускользнуть! Со всеми билетами, а главное, с адресом, пусть не совсем понятным, но, наверно, точным адресом дома с волшебными окнами.
— Ну-ка, ребятки, пойдите сюда на минуту, — сказал чей-то старческий ласковый голос.
И дети увидели старика в мохнатой белой шубе и белой шапке, с длинной белой бородой.
— Мы не можем, мы торопимся, — серьёзно сказал Серёжа.
— Ну, минутка-то у вас найдётся? — сказал старик усмехаясь.
Таня вздохнула:
— Мы правда очень торопимся, дедушка. Но, может, вам нужно что-нибудь? Может, вас через дорогу перевести? Вы скажите!
Старик ласково улыбнулся Тане:
— Да нет, девочка, меня никуда не надо вести — я здешний сторож. А я сам, знаешь, хотел помочь вам. Я ведь видел, как этот плут проглотил ваш билет и как вы испугались! Билет-то нужный был, что ли?
— Очень нужный! — сказала Таня. — Там был адрес дома, который мы ищем. А у нас очень мало времени, нас мама ждёт!
— Ждёт, говоришь? — сказал сторож. — Значит, вам нужно:
— Откуда вы знаете? — удивилась Таня.
Старик усмехнулся:
— Да уж знаю. А вы слушайте, ребятки. Я и правда могу помочь вам! У меня в хозяйстве сколько хочешь свободных минуток, я и поделиться могу с вами. Да ещё кое-что для вас найдётся! Пойдёмте-ка! — И старик, взяв Таню за руку, повёл её по длинному цирковому коридору.
Серёжа неохотно пошёл за ними. Из головы у него не выходила пропавшая записка. Где взять превращалку? Как достроить свою машину и попасть к маме?
А Таня охотно шла с ласковым дедом. Его голос напомнил ей доброго деда Морозку, и это не удивило её: она уже заметила, что в этой стране все кого-то напоминают.
А сам старик был очень похож на ёлочного деда Мороза, и Таня не спуская глаз смотрела на мешок, висевший у него за плечами.
Старик, заметив это, усмехнулся.
— Спички у меня там, доченька, — сказал он, — я фонарщик.
Оказалось, что сторож в ватной шубе ёлочного деда Мороза — ещё и фонарщик в стране бабушки Куклы.
Он кормит и сторожит цирковых зверей, а по вечерам зажигает все красные, зелёные и синие фонарики, которые так красиво горели вчера вечером, когда дети пришли в Игралочку. По этим фонарикам все жители Игралочки, даже те, у которых нет часов, узнают, что наступил вечер и нужно ложиться спать.
А так как время в стране бабушки Куклы летит очень быстро, то у Старого Фонарщика всегда много дела: вот, кажется, совсем недавно он потушил фонари, а скоро уже их надо будет зажигать снова.
Рассказывая об этом, Старый Фонарщик вёл детей по длинному цирковому коридору.
Булька скакал рядом с ним, суетился, баловался и попробовал даже выдернуть клочок из дедовой шубы. Тане пришлось потихоньку шлёпнуть его. Булька ничуть не обиделся, отскочил в сторону и очутился перед клеткой, в которой сидела рыженькая лисичка, такая блестящая, словно моточек шёлковых ниток.
Таня тоже остановилась перед клеткой, и лисичка сейчас же встала на задние лапки и сказала умильным голоском:
— Дедушка Фонарщик, выпусти!..
В соседней клетке вскочил на жёрдочку совершенно золотой петушок.
— Кукареку, дедка, выпусти! — закричал он.
Серенький заяц с бумажной морковкой во рту прыгнул пугливо вбок, а мрачный меховой волк начал грызть прутья клетки.
— Выпусти, дед! — ворчал он.
— Вы что, порядков не знаете? — укоризненно сказал Старый Фонарщик. — Вот настанет вечер, зажгу фонари, тогда и выпущу всех в лес, веселитесь хоть до утра.
— А утром? — спросила Таня.
— А утром опять в клетки — разве можно таким зверям разгуливать днём по лесу?
Дети прошли вслед за Старым Фонарщиком длинный, идущий полукругом коридор и остановились перед низенькой дверкой.
Старый Фонарщик погрозил Бульке, чтоб не шумел, и прислушался. За дверью было тихо.
Старый Фонарщик осторожно постучался, и сейчас же целый хор тоненьких детских голосов нестройно откликнулся:
— Кто тут?
«Сколько их там?» — подумала Таня.
А дверь между тем открылась, и Старый Фонарщик пропустил детей вперёд.
Куда же это они попали?
Комната такая маленькая, тесная, как вагонное купе, и, как вагонное купе или кладовая магазина, вся в полках. А на полках стоят, лежат и сидят, свесив ножки, крошечные девочки и мальчики, все совершенно белые и ватные!
— Дедушка пришёл! — запищали они разом.
— Тише! — сказал Старый Фонарщик. — Это мои внучата, — пояснил он детям, во все глаза глядевшим на малюток.
— Дедушка, выпусти! — запищали внучата хором.
— Сколько раз вам говорил, — ответил Старый Фонарщик, — пока не зажгу фонари, не выпущу.
— В лес хотим! — пищали малютки. — В ёлочный лес!
— Цыц! — рассердился Старый Фонарщик. — Вот сейчас вас всех в шкаф запру!
Малыши испуганно пискнули и замолчали. А Старый Фонарщик осторожно открыл большую коробку. В коробке были фонари. Розовые и красные, голубые и синие, оранжевые и жёлтые… Он осторожно откладывал их в сторону и всё искал что-то в самой глубине коробки.
«Что же он там ищет? — подумала Таня. — Тут столько красивых фонарей!»
А Старый Фонарщик достал из глубины коробки блестящий серебряный фонарик и стал протирать его тряпочкой. Он искоса поглядывал на Бульку, который нетерпеливо подпрыгивал возле Серёжи.
— Эй, молодой человек, тут у меня не прыгать! — внушительно сказал старик. — Тут фонари.
И Булька с необычным для него послушанием сейчас же притих.
Медвежонок о чём-то шушукался с беленькими малышами — они, видно, прекрасно понимали друг друга.
Таня подошла к ним и прислушалась. Малыши сейчас же замолчали.
— Мишук, что тебе говорили малютки? — тихонько спросила Таня.
— Они не малютки, а минутки, — стал шептать медвежонок на ухо Тане. — Они первые минутки Нового года, но это большой секрет! Их никуда не выпускают, пока не пробьёт двенадцать часов. Дедушка Фонарщик боится, что их поймает Оловянный Генерал, если они выбегут раньше времени. Но только это большой секрет.
Мишук очень гордился тем, что он первый узнал такой секрет, и Таня обещала никому не открывать его, но сама призадумалась: а вдруг зелёный билетёр и сюда проберётся и похитит у деда несколько весёлых минуток? Может быть, он тоже служит у Оловянного Генерала, как и Господин Ледяной Ветер?
Старый Фонарщик всё ещё тщательно протирал серебряный фонарик и посматривал на ребят из-под нависших белых бровей.
— Дедушка Фонарщик, — сказала Таня, — а вдруг этот зелёный крокодил проберётся сюда?
— Э, нет, мы его не пустим, — сказал Старый Фонарщик. — Нам тут Резиновый Крокодил ни к чему!
— Ой, так это был тот самый Резиновый Крокодил, который убежал? — воскликнула Таня. — Убежал из цирка, а сам переоделся билетёром и вернулся обратно! Зачем это он?
— Я уверен, что это один из слуг Оловянного Генерала! — сказал Серёжа. — Они охотятся за нами. Правду сказал дедушка Мяч: они хотят разлучить нас с мамой! Но мы ещё посмотрим, кто кого одолеет!
— Вот как? — сказал Старый Фонарщик. — А вы, ребятки, не горюйте. Достаньте только себе превращалку, и всё будет в порядке!
— Превращалку? — повторил Серёжа. — Конечно, превращалку! Так и в письме было написано! Только где её взять?
— А Резинового Крокодила берегитесь, — продолжал Старый Фонарщик, как будто не слыша, что сказал Серёжа. — Берегитесь Оловянного Генерала. И помните, что наш славный дедушка Мяч всегда придёт вам на помощь. А я дам вам в дорогу вот этот серебряный фонарик. Он очень хороший. Смотрите не разбейте его. Когда вам станет темно, поднимите его над головой. А дорогу найдёте сами.
— Спасибо, дедушка Фонарщик! — сказала Таня и бережно взяла в руки серебряный фонарик.
А Серёжа молча, по-мужски, пожал руку старику.
Медвежонок мягко поклонился деду, а Булька чуть не прыгнул ему на шею, но Старый Фонарщик сердито отмахнулся от него, и все поспешно вышли в коридор.
В коридоре было темно, они наткнулись на что-то у самых дверей, и Таня чуть не выронила серебряный фонарик.
Она ухватилась свободной рукой за что-то холодное, скользкое… Зелёные глаза блеснули в темноте…
— Резиновый Крокодил! — вскрикнула Таня и подняла фонарик над головой.
Коридор осветился мерцающим светом, и дети увидели чью-то тень, проскользнувшую по коридору.
Серёжа кинулся вслед, но зелёная тень мгновенно исчезла, как будто растаяла.
Да, очень возможно, что это снова был Резиновый Крокодил.
Кружок, брусок и палка —
Готова превращалка.
Бабушка Кукла была права: время в Игралочке летело так быстро, как нигде!
Когда Серёжа и Таня пошли вслед за Старым Фонарщиком, из цирка выходила толпа зрителей, а когда они вышли от Старого Фонарщика, то смешались с этой же самой толпой, по-прежнему выходившей из цирка.
Можно было подумать, что, пока дети отсутствовали, не двигалась и толпа.
А может быть, это было действительно так.
В толпе Серёжа снова заметил розового мальчика в блестящей зелёной кепке, с которым они познакомились по дороге в цирк.
Мальчик опять бежал так быстро, как будто снова спешил в цирк.
— Стой! — крикнул Серёжа. — Я тебя всё-таки поймал! Куда это ты опять бежишь?
— Пусти! — запищал розовый мальчик. — Ясное дело — я бегу в мастерскую превращалок. Все наши мальчики и девочки, наверно, давно уже там!
— Послушай, малыш, — сказал Серёжа серьёзно, — объясни ты мне, пожалуйста, толком, что такое превращалка? Нам это очень важно знать.
Но розовый мальчик недоверчиво посмотрел на него.
— Вы не знаете, что такое превращалка! — насмешливо сказал он. — Да об этом знают все наши мальчики и девочки! Про неё даже в песне поётся!
И действительно, ребята услышали, как целая толпа малышей, бежавших по улице, пела:
Ребята пели эту песню на бегу и на бегу размахивали какими-то блестящими белыми чурками, кружками и палочками.
«Как у Серёжи!» — подумала Таня и вместе с Серёжей побежала вслед за толпой маленьких мастеров. Но, хоть и привыкли наши ребята к быстроте этого весёлого города, всё же они никак не могли поспеть за бегущими мальчиками и девочками.
Маленькие мастера, не сделавшие, видно, ни шагу, пока Серёжа и Таня были в гостях у Старого Фонарщика, стали при них настоящими скороходами! А Таню к тому же очень задерживал медвежонок — он всё время на ходу засыпал, валился на землю и лежал там, мирно посапывая.
Вот уже весёлая толпа маленьких мастеров завернула за угол и пропала из виду, а Таня всё ещё пыталась разбудить и поставить на ноги медвежонка, который заснул посреди дороги.
— Таня, я сейчас его отшлёпаю! — нетерпеливо пригрозил Серёжа. — Скорей бежим в мастерскую!
— Ой, сейчас, Серёженька, сейчас! Ты не сердись, ведь он ещё маленький! Вставай, Мишук, вставай! Вы бегите, мы вас сейчас догоним!
— Ну уж нет, пойдём все вместе! — сердито сказал Серёжа.
— Вперёд! — кричал Булька. — Оставьте этого соню! Вперёд! За превращалкой!
— Вам нужна превращалка? — неожиданно спросил чей-то вкрадчивый голос.
— Нужна! — крикнул Булька, прежде чем Серёжа и Таня успели ответить.
— Пожалуйста! — И высокий незнакомец в зелёных очках и низко надвинутой на лоб шляпе протянул Бульке небольшой пакет и сейчас же скрылся за углом.
— Булька, верни! — крикнул Серёжа.
Но Булька уже разорвал пакет, а Таня с любопытством наклонилась над ним.
— Неужели это настоящая превращалка? — с удивлением спросила она. — Кружок? Да, тут кружок…
— Это просто часы, — сказал Серёжа, — только неизвестной марки.
— Да, какие-то странные, — прошептала Таня. — Как тихо они тикают! Совсем не слышно…
— Дай-ка я заведу их! — И Серёжа взял часы. Но, как только он дотронулся до завода, пружинка с еле слышным звуком оборвалась.
— Остановились! — испуганно сказала Таня.
Внезапно всё изменилось. Стало так тихо, как будто приближалась гроза.
Это была не та тишина, которую дети услышали ночью в спящем городе бабушки Куклы.
Та тишина была тёплая, ласковая. Так тихо бывает в детской, когда маленькие дети уже спят и сонное их дыхание смешивается с мурлыканьем кошки.
Нет, эта тишина была тревожной, гнетущей. Всё кругом приняло синеватый, мрачный оттенок.
А вдалеке, как в тумане, виднелись очертания серых тяжёлых ворот. И дети медленно направились к ним.
Никто как будто не сторожил этих ворот, только неподвижная серая сова сидела наверху.
Тане показалось, что она моргнула глазами, когда они подошли, но Серёжа ничего не заметил.
Он дёрнул нитку, висевшую у совы на шее, и вдруг серые веки поднялись, серые крылья захлопали, и сова захрипела:
— На колени? — с возмущением сказал Серёжа. — Как бы не так!
Он ещё раз сильно дёрнул нитку и отпустил её. Сова резко хлопнула крыльями и замолчала. Глаза её закрылись. Она снова как будто не видела детей.
— Идёмте! — решительно сказал Серёжа и первый вошёл в ворота.
Таня шла за ним следом и вела за руку медвежонка, а другой рукой крепко держала серебряный фонарик. Булька тихонько подпрыгивал позади.
Серая улица глядела на них слепыми окнами серых домов, изъеденными временем седыми каменными стенами.
Дети шли, медленно пробираясь в тумане. Он висел в воздухе пепельной дымкой, и сквозь эту дымку Таня увидела старинный замок с остроконечными башнями. Стрельчатые окна замка тускло поблёскивали.
— Серёжа, может, это дом с волшебными окнами? — неуверенно спросила Таня.
Серёжа внимательно всматривался в туман. Теперь и он разглядел замок.
— Уж очень он мрачный! — сказал Серёжа. — Но окна в нём и правда как будто волшебные.
Дети направились к замку, но он начал отодвигаться от них в туман.
Отошли назад — замок снова стал на своё место.
— Ой! — закричал вдруг Булька.
Он прыгнул вперёд и стукнулся головой обо что-то невидимое. И сейчас же туман стал быстро рассеиваться. Он светлел и светлел, и дети увидели, что у дороги стоит большой ящик, покрытый потускневшим от времени лаком.
Замок как будто растаял в тумане. Но на стенках ящика были нарисованы причудливые окна, лесенки, мосты.
Из окон выглядывали нарядные дамы в старинных напудренных причёсках и завитые мальчики в шёлковых куртках с кружевными воротниками.
— Какой хорошенький ящик! — сказала Таня. — Помнишь, Серёжа, мы видели такой в музее игрушек. Когда его заводили, в нём играла музыка!
— Попробуем, — сказал Серёжа и нажал какую-то пуговку на крышке ящика.
Крышка начала медленно открываться, и в ящике раздалась очень тихая и нежная, похожая на звон серебряных колокольчиков музыка.
Мы старинные игрушки —
Дамы, принцы и пастушки.
— Какие хорошенькие человечки! — сказала Таня, заглядывая в ящик. — И как славно они танцуют!
Фарфоровые дамы и кавалеры жеманно передвигались под музыку и слащаво улыбались Тане.
— Хорошенькие? — возмутился Серёжа. — А по-моему, они просто кривляки!
— Ну, Серёжа, зачем ты так говоришь! — обиделась Таня. — А сам смотришь на них!
— Конечно, смотрю, — сказал Серёжа. — Мне просто хочется узнать, отчего это они танцуют. Тут, наверно, какой-то механизм.
И Серёжа нагнулся над ящиком. Но только он хотел дотронуться до одного из человечков, как вдруг танец прекратился, фарфоровые человечки разбежались по углам, а музыкальный ящик начал вызванивать песенку:
— Ни за что не опущу крышку! — сказал Серёжа. — Я ещё и стенку открою!
— Смотри-ка, Серёжа, в стене ключ! — сказала Таня.
Серёжа повернул ключ — и вдруг крышка захлопнулась, а стена ящика открылась перед ним, как дверь.
И вот Серёжа, Таня, медвежонок и Булька гуськом, осторожно вошли в эту дверь и остановились.
Перед ними была комната, уставленная старинной золочёной мебелью.
В комнате никого не было. Танцующие человечки куда-то исчезли. Только на больших золочёных часах стояли неподвижные фарфоровые фигурки. Но в комнате всё время что-то звенело.
— Интересно, что это звенит? — сказал Серёжа оглядываясь.
Булька снова повеселел и стал прыгать по шёлковым креслам с выгнутыми позолоченными спинками.
От его прыжков звон усилился.
Теперь звенело за самой Серёжиной спиной, и он быстро обернулся.
В углу за буфетом стоял, притаившись, мальчик Серёжиного возраста в голубом шёлковом костюме. Жёлтые волосы, завитые крупными локонами, падали на его плечи.
Нежно-розовое, какого-то фарфорового оттенка лицо было искажено страхом.
Мальчик дрожал всем телом и, как это ни странно, звенел от этой дрожи. К ногам его прижималась крошечная белая собачонка.
— Ай! — завизжал он, увидев Серёжу. — Не трогайте меня, добрый мальчик, умоляю вас, не трогайте меня!
Собачонка завизжала вместе с ним.
— Да я вовсе и не собираюсь вас трогать, — удивлённо сказал Серёжа. — И чего это вы так дрожите? Холодно вам, что ли?
Бум! Это Булька опрокинул стул с золочёной спинкой и подскочил к буфету.
— Ай-ай! — завизжал ещё громче мальчик с фарфоровым лицом. — Уберите его! Уберите его прочь! Мяч разобьёт меня! — И он затопал ногами и зарыдал.
— Да вы просто трусишка! — сказал Серёжа, с любопытством разглядывая дрожавшего от страха мальчика. — Булька, не смей тут прыгать! Таня, подойди сюда, пожалуйста!
Серёжа ещё раз с презрительным сожалением взглянул на рыдавшего мальчика и отошёл в сторону. Таня, наверно, сумеет лучше, чем он, успокоить этого странного мальчишку.
И действительно, при виде Тани фарфоровое лицо мальчика сразу изменилось.
— Какая хорошенькая девочка! — протянул он и церемонно раскланялся перед ней.
Таня никогда ещё не видела таких длинных поклонов. Мальчик с фарфоровым лицом отставил назад ногу и, низко склонившись перед Таней, поднял высоко над головой свою голубую шёлковую шляпу.
— Вы принцесса? — спросил он.
— Нет, что вы! — сказала Таня краснея.
— Значит, вы герцогиня? — спросил мальчик с фарфоровым лицом, поднимая голову.
— Конечно, нет, — ответила, улыбаясь, Таня.
— Графиня? Баронесса? — отрывисто спрашивал мальчик.
— Да нет же, нет! — засмеялась Таня.
Мальчик с фарфоровым лицом выпрямился и, снисходительно глядя на Таню, спросил:
— Но, может быть, вы фрейлина?
— Что это такое — фрейлина? — шепнула Серёже Таня.
— Это, кажется, так называли королевских служанок, — ответил Серёжа. — Как он смеет думать, что ты королевская служанка!
Мальчик с фарфоровым лицом стоял неподвижно, надменно глядя на Серёжу и Таню.
— Откуда вы явились, — сказал он презрительно, — что даже не знаете, кто такие фрейлины? И как вы смели войти без разрешения в мои покои?
— Серёжа, он гонит нас! — с удивлением сказала Таня.
— Пускай попробует! — сказал Серёжа. — А мне с этим типом и разговаривать неохота. Скажи ему, что у нас давно уже нет ни принцев, ни принцесс. Их всех разогнали ещё до нашего рождения.
— Хотелось бы мне посмотреть хоть на одного живого принца! — вздохнув, сказала Таня.
— Смотрите, — снисходительно произнёс мальчик с фарфоровым лицом. — Я последний принц из династии Фарфорового дома. За мою жизнь дрожит всё королевство.
— Ты сам дрожишь больше всех! — неожиданно закричал Булька, всё время злившийся, что дети так церемонятся с этим трусишкой.
— Как вы смеете?! — закричал Фарфоровый Принц. — Уберите прочь этого негодяя! Разбейте его на мелкие кусочки!
— Хо-хо! — захохотал Булька. — Меня-то не разобьёшь, а вот тебя…
И он скакнул прямо к Фарфоровому Принцу.
— Булька, назад! — крикнули одновременно Серёжа и Таня.
— Смотри-ка, Серёжа, он в обмороке!..
— Подведите меня к окну, — прошептал Фарфоровый Принц, вцепившись в Танину руку.
— Вы хотите подышать свежим воздухом? — И Таня, осторожно положив в карман фонарик, подвела принца к окну.
Принц сейчас же высунулся в окно и долго не оборачивался.
— Пойдём, Таня, — сказал Серёжа, — мы всё равно не узнаем ничего путного от этого трусишки.
— Пугнуть бы его напоследок! — захохотал Булька и прыгнул прямо к белой собачонке.
Та завизжала совсем как принц, побежала к окну и, споткнувшись о стул, разлетелась на мелкие кусочки.
— Булька! — крикнул Серёжа.
— Как тебе не стыдно! — огорчённо сказала Таня. — Извините его, пожалуйста! — обратилась она к принцу.
Тот стоял у окна и дрожал. Лицо его было уже не розового, а какого-то зеленоватого цвета.
— Ничего, ничего, не беспокойтесь, — процедил он сквозь зубы и снова обернулся к окну.
— Я думала, он больше огорчится, — удивлённо шепнула Серёже Таня.
— Идём скорей! — вдруг сказал Серёжа, хватая Таню за руку. — Я заметил сейчас, что он подал кому-то в окно знак!
Таня схватила дремавшего на золочёном стуле медвежонка, и дети бросились к дверям.
— Не извольте беспокоиться! — захихикал вдруг Фарфоровый Принц. — Дверь заперлась, как только вы вошли сюда. В моём замке секретные замки.
И он захихикал ещё громче.
— Булька, прыгай в окно, — крикнул Серёжа, — и мчись к нашим! Засада!
— Не пущу! — завизжал Фарфоровый Принц.
Но Булька уже перескочил через его голову.
За окном послышалась суматоха, удары, чьи-то проклятия… Потом всё стихло.
— Ускакал! — сказал Серёжа. — Таня, дай мне руку и ничего не бойся. Сейчас они придут сюда.
Сейчас же послышался гулкий топот множества ног. Дом окружали со всех сторон.
— Серёжа! — сказала Таня.
Серёжа обернулся.
—
— Танечка, — сказал он ласково, — Танюша, милая… (Никогда ещё брат не называл её так.) Танюша, только не унижай себя перед ними, не плачь, они всё равно не сжалятся.
— Серёжа, а мама? Нет, нет, я уже ничего… Только ты крепче держи меня за руку.
Одутловатое лицо с оловянными глазами показалось в дверях.
— Генерал! — восторженно взвизгнул Фарфоровый Принц. — Наконец-то!
— Обыскать! — глухо сказал Оловянный Генерал, не глядя на принца.
И в комнату вошли, стуча сапогами и как-то странно переставляя ноги, оловянные солдаты во главе с оловянным офицером.
Они грубо обшарили Серёжу, Таню и медвежонка.
— Найдено оружие! — щёлкнув шпорами, доложил оловянный офицер и подал Оловянному Генералу Серёжин перочинный ножик.
— Но ведь это простой перочинный нож! — сказал Серёжа.
Он заставил себя взглянуть прямо в лицо Оловянному Генералу, и ему показалось, что сердце его сжали железными тисками. Пустые оловянные глаза смотрели куда-то в пустоту позади Серёжи.
— Взять! — отчеканил глухой голос.
И сейчас же оловянные солдаты окружили Серёжу и Таню.
— Ведь мы же маленькие! Солдаты! Подумайте сами! — сказала Таня, обнимая испуганно прижавшегося к ней Мишутку.
— Оловянные солдаты думать вовсе не должны, — сказал в пустоту глухой голос. — Эти дети виновны. Предать их суду!
Дети ожидали чего угодно, но то, что они увидели в следующую минуту, было так неожиданно, что даже Мишутка вздрогнул и прижался к Тане.
В дверь важно входил маленький человечек с огромной головой. При каждом его шаге голова качалась то вправо, то влево.
За ним шли ещё несколько человечков, но те, очевидно, были не такие важные, так как головы у них раскачивались немножко потише.
— Суд идёт! — провозгласил фарфоровый мопс, сидевший всё время на шкафу, и странные человечки остановились посреди зала.
— Мудрецы! Судите их строже! — взвизгнул Фарфоровый Принц.
— Приведите подсудимых! — тонким голоском откликнулся Главный Мудрец.
Два человечка с раскачивающимися головами сейчас же стали около детей.
— Мы не подсудимые, — сказала Таня, — мы дети.
— Подсудимые дети! — пропищал Главный Мудрец. — У вас головы не раскачиваются, значит вы не имеете права на отрицание. Право отрицать имеем только мы, мудрецы с качающимися головами. Кто мудрее всех на свете? Тот, кто всё отрицает. А наши головы всё время отрицают всё на свете!..
И Главный Мудрец так сильно закачал головой, что Серёжа подумал: «Сейчас она свалится с плеч!»
— Подсудимые дети, — продолжал Главный Мудрец, немного успокоившись, — почему вы стоите, взявшись за руки и прижимаясь друг к другу?
— Потому что нам вместе не страшно, — сказала Таня. — Когда мы вместе, мы не боимся вас. Вместе всегда легче.
Главный Мудрец повернулся к Серёже.
— И ты утверждаешь это? — насмешливо спросил он.
— Конечно, — ответил Серёжа.
— Первое преступление! — провозгласил Главный Мудрец. — Мудрецы! Эти дети утверждают, что на свете есть дружба. Так ли это, мудрецы?
Маленькие человечки сейчас же отрицательно закачали головами.
— Вы видите? — торжествующе взвизгнул Главный Мудрец. — Дружбы на свете нет! И за ваше первое преступление вы понесёте должное наказание.
— Отпустите нас, — сказала Таня, — нас мама ждёт!
— Откуда ты знаешь, что мама ждёт вас? — иронически улыбаясь, спросил второй мудрец.
— Потому что она любит нас, — сказала Таня, с удивлением глядя на мудрецов.
— И ты утверждаешь это? — взвизгнул Главный Мудрец, обращаясь к Серёже.
— Конечно! — ответил Серёжа.
— Второе преступление! — пропищал в восторге Главный Мудрец. — Мудрецы! Эти дети утверждают, что на свете есть любовь. Так ли это, мудрецы?
Маленькие человечки ещё сильнее закачали головами.
— Вы видите? — захихикал Главный Мудрец. — Любви на свете нет! И за своё легкомысленное утверждение вы понесёте должное наказание.
Таня взглянула на Серёжу. Её немного удивляло, что Серёжа молчит и как-то странно смотрит на судей. А Главный Мудрец ещё раз хихикнул и, снова обращаясь к Тане, сказал:
— Ну, что же ты ещё хочешь сказать в своё оправдание?
— Я не знаю, в чём мне оправдываться, — сказала Таня. — Я всегда говорю правду. Я говорю вам, что мама ждёт нас. Она ждёт нас в доме с волшебными окнами.
Мгновенно наступило молчание. Главный Мудрец, надувшись и покраснев, как индюк, силился что-то сказать, но не мог — так он злился. Голова его болталась то вправо, то влево, как маятник, и у Тани даже зарябило в глазах от этого мелькания.
— Подсудимые дети! — пропищал наконец Главный Мудрец. — Милость фарфоровых мудрецов неистощима — мы даём вам право на одно отрицание. Вы имеете право раз в жизни воспользоваться им, но воспользуйтесь им умно. Мы требуем, чтобы вы сказали, что дома с волшебными окнами нет!..
— Он есть! — сказал Серёжа. — И мы в него войдём, хотя бы нам пришлось разбить руки о его двери!
— Довольно! — завизжал неожиданно Фарфоровый Принц. — Я не могу больше их слышать — они разобьют нас! Посадите их немедленно в крепость!
— Серёжа, я боюсь! — шепнула Таня, прижимаясь к брату.
— Не бойся! — сказал Серёжа громко. — Разве ты не видишь, что это просто фарфоровые болванчики?
Серёжу и Таню вели по пустынной улице. Дома глядели по-прежнему — глухими стенами. По-прежнему все окна были закрыты.
А позади детей слышался равномерный, равнодушный топот. Это шли оловянные солдаты.
Как странно передвигались оловянные солдаты, как странно они подёргивали руками и ногами!
Вот дети под конвоем оловянных солдат и офицеров вышли на площадь, и высокая серая башня сразу выросла перед ними.
Вот заскрипел в замочной скважине огромный ключ и заскрежетала железная дверь… Зелёная морда выглянула из дверей и ухмыльнулась…
— Крокодил! — испуганно вскрикнула Таня.
И вдруг — бум! — ухнуло, грохнуло что-то вдали.
— Скорей! — глухо крикнул оловянный офицер.
Конвойные подтолкнули детей к железным дверям крепости. Крокодил уже схватил Таню за руку…
И вдруг выпустил её и покачнулся — что-то стремительное, круглое, красно-синее с силой ударило его по голове и прыгнуло в руки детям.
— Булька, Булька, дорогой! — закричала Таня. — Откуда ты?
— Сверху! С самолёта! — закричал Булька.
Блестящие серебряные самолёты летели над пустынными улицами, и мячи, мячи, мячи соскакивали с них без конца!
А стукнувшись о землю, мячи ничуть не ушибались — им такие прыжки были только полезны!
Дети оглянулись — ни конвойных, ни Крокодила уже не было. Только большая зелёная тряпка валялась на земле. Это было всё, что осталось от Резинового Крокодила.
А мячи мчались вперёд и вперёд, перепрыгивая через заборы, через дома, и впереди всех скакал Булька, а Серёжа и Таня с Мишуткой бежали вслед за ним.
Какой бой кипел на окраине города!
Глухо ухали оловянные пушки. Оловянные ядра летели со страшной быстротой.
Но ядра-мячи летели быстрей!
Они залетали в тыл врагам, они сбивали с ног всех неприятельских артиллеристов, они взвивались в воздух и сбивали на лету несущиеся прямо на детей оловянные ядра!
Оловянное войско двигалось мерным, неживым строем.
И вдруг прямо на оловянные ряды пошла вперевалочку сплочённая сердитая колонна.
— Мишук, медведи! — закричала Таня.
Ну конечно, это были плюшевые медведи, и впереди всех шёл огромный бурый медведь — их старый нелюбезный знакомый.
Ух, как здорово он начал расталкивать лапами оловянных солдат!
— Конница! — закричал Серёжа. — Конница, вперёд!
Боевые деревянные кони помчались по полю навстречу врагам, и оловянные солдаты отступили и побежали, падая и увлекая за собой всё оловянное войско.
И тогда, страшные и черные, как огромные гусеницы, поползли по полю оловянные танки.
И что это? Почему на эти страшные танки двинулись такие нестрашные, такие обыкновенные деревянные зелёные грузовики?
Чёрные танки не боятся этих грузовиков, они надвигаются прямо на них, вот сейчас они раздавят их!
— Ай-ай! — кричит Таня.
И вдруг по полю побежала целая толпа мальчиков и девочек Игрушечного города, тех самых, которые были в цирке, а потом убежали в мастерскую. В руках у ребят из Игрушечного города какие-то кружки, бруски и палки. Серёжа бежит к ним навстречу, и они окружают его и совсем скрывают.
А чёрные танки надвигаются.
— Серёжа! — кричит Таня. — Я боюсь!
— Иду-у! — отвечает где-то рядом Серёжа. — Не бойся!
Вот чёрные танки подошли уже вплотную к грузовикам, и вдруг шофёры грузовиков нажали на маленькие рычажки, и — трах! — поднялись и захлопнулись над грузовиками крышки, и зелёные броневики идут прямо на врагов!
Впереди — головной броневик, ярко-зелёный, с красной звездой на боку.
И вдруг в него ударяется огромное оловянное ядро и пробивает в его броне брешь. Из броневика выглядывает водитель.
Да ведь это дедушка Мяч! Сам дедушка Мяч — водитель главного броневика! Сейчас враги окружат его, возьмут его в плен!
Но на помощь к нему бежит Серёжа, а за ним маленькие мастера из Игрушечного города. Что это за удивительную машину катят они перед собой? Она похожа и на грузовик, и на пароход, и на самолёт! И над нею развевается маленький красный флажок!
Дедушка Мяч сорвал со своей круглой головы шлем и размахивает им — он увидел чудесную машину!
И враги тоже увидели её: чёрные танки поспешно уползают прочь.
А дедушка Мяч вскакивает в необыкновенную машину, похожую на грузовик, нажимает какой-то рычаг, и машина взлетает вверх, как самый лучший самолёт!
— Превращалка! — кричит Серёжа и прыгает и размахивает руками. — Превращалка! Ура!..
Чудесный самолёт улетел высоко-высоко, в самое синее небо. И в далёкой-далёкой густой синеве алеют красный флажок и красная звёздочка на его борту.
А кругом загорелись другие звёзды. Как их много, и как заманчиво они мерцают! Теперь и не различишь, какая звезда настоящая, а какая сделана ребячьими руками.
— Серёжа, какие звёзды! — говорит Таня и смотрит в далёкое вечернее небо. — И твой самолёт там, с красным флажком и со звездой. Ты его всё-таки построил, Серёжа! Вот бы наша мама увидела!
— Увидит! — говорит Серёжа. — И папа увидит! Но только ты, пожалуйста, никому не говори, что это я построил превращалку. Ты же сама видела, как мне помогли ребята. И куда это они убежали?
— Наверно, к себе домой, — тихонько говорит Таня. — Послушай, Серёжа, а ведь это, кажется, они поют!
И верно — где-то далеко-далеко послышались звуки песни, которую пели маленькие мастера, но слов нельзя было разобрать. Дети прислушивались затаив дыхание, и песня звучала всё громче и ясней. Вот уже можно было различить, как звонкий голос запевал песню о красном флажке:
И сотни тоненьких голосов подхватили:
И Серёжа с Таней услышали далёкий-далёкий топот сотен маленьких ног, и музыку, и радостные крики, и вдруг в небо взлетели разноцветные радужные ракеты! Салют!
Ракеты взлетали и падали, вспыхивали и гасли. Но одна ракета — самая яркая, самая большая — не упала, а полетела высоко-высоко, в самое небо!
— Да ты смотри, Серёжа, — закричала Таня, — на этой ракете тоже красный флажок!
— Это они празднуют победу, — сказал Серёжа. — Молодцы эти маленькие мастера!
— Да-да! — радостно подхватила Таня. — Они прогнали Оловянного Генерала, правда, Серёжа? А теперь они дома… Ох, а мне как хочется домой, Серёжа!..
Дети стояли, взявшись за руки. Сонные, притихшие, жались к ним Булька и медвежонок.
На улицах было совсем темно, потому что наступила ночь, и пора, давно уже пора было возвращаться домой.
Враг был разбит, разбит в буквальном смысле слова — на мелкие кусочки. Бесславно окончил свои дни Резиновый Крокодил. Чудесная машина превращалка выручила детей. И друзья помогли им в пути.
Но дети знали, что Оловянный Генерал ещё цел, а дом с волшебными окнами не найден.
— Как темно! — сказала Таня.
Она подняла руку, в которой крепко держала палочку с серебряным фонариком, и на осветившейся молочным светом улице дети увидели Старого Фонарщика.
Он шёл в своей белой пушистой шубе и держал в руках простую палочку.
Вот он взмахнул ею, и — красные, зелёные, синие — вспыхнули сразу все фонари и осветили волшебным светом улицу игрушечного города.
И сейчас же тоненький-тоненький хор детских голосов раздался вокруг, и по улице побежала толпа крошечных белых малюток.
— В лес! В ёлочный лес! — кричали они.
А за белыми малютками бежали красные лисички, золотые петушки, мохнатые волки.
— В лес! В ёлочный лес! — кричали они.
— Пора отпустить друзей, — сказал голос Старого Фонарщика над самым Таниным ухом, и Таня сразу вспомнила своё обещание, данное доброму Морозке в старом лесу.
Она нежно поцеловала маленького медвежонка, который уже сладко спал у неё на руках, и передала его Старому Фонарщику.
— Отнесите его, пожалуйста, домой, — сказала она, — и кланяйтесь дедушке Морозке, и Михайлу Иванычу, и лисичке. Мы непременно придём к ним ещё раз!
Булька прыгал то в Серёжины, то в Танины руки и что-то горячо выкрикивал, но так торопился, что понять его было невозможно.
Вот и он ускакал за Старым Фонарщиком, и дети остались совсем одни.
В окошках гасли огни — это игрушки укладывались спать.
Детям видно было, как сидят в креслах дедушка Мяч и бабушка Кукла и старые их белые головы клонятся от сна.
— До свиданья, дедушка Мяч! — сказал Серёжа.
— До свиданья, бабушка Кукла! — сказала Таня.
— Спите спокойно — Оловянный Генерал далеко. А если он опять нападёт на вас, мы придём на помощь!.. И в этот раз мы уже не выпустим его!..
— Прощай, Игралочка! Мы долго будем помнить тебя!
И Таня подняла ещё выше свой серебряный фонарик.
Кто стреляет громче пушки?
Разноцветные хлопушки.
— Серёжа! — воскликнула Таня.
Свет серебряного фонарика упал прямо на окна большого дома.
— Дом с волшебными окнами! — сказал Серёжа. — Таня, там ёлка, смотри!
И вдруг всё вспыхнуло сразу и засияло!..
По веткам побежали маленькие поезда из разноцветных лампочек — они мчались в самую гущу ветвей, и там, наверно, было самое интересное.
Золотой петух выскочил из своего домика и захлопал крыльями.
Рыжая лисичка, спрятавшись за веткой, глядела на него. А маленькие лыжники скользили по снежным дорожкам.
Ух, как заскрипели полозья! Это катил с самой верхушки вниз на красных саночках маленький дед Мороз.
Румяные персики были подёрнуты пушком; они раскачивались на ветках рядом с тяжёлыми орехами и прозрачными бабочками…
А под ёлкой! Сколько там стояло подарков рядом с белым дедом Морозом, ухмылявшимся в усы! Всего нельзя было и разглядеть.
Но на самом видном месте лежал большой красно-синий мяч.
А у ствола ёлки сидел, прижавшись, плюшевый медвежонок и смотрел прямо на открытый ящик с какими-то кружками, брусками и палочками.
И вдруг — бум! — ударили тарелки Петрушки, запела музыка, захлопали хлопушки, весёлые ребячьи лица замелькали вокруг ёлки, и тепло обитая дверь распахнулась прямо перед детьми.
— Да ведь это наша дверь! — сказала Таня.
— Да ведь это наш дом! — сказал Серёжа.
А мама уже стояла на пороге и протягивала к ним руки.
Скрипнула калитка, пропел колодезный журавль, и, опускаясь в колодец, звякнуло ведро.
Марина перехватила мокрую верёвку и подтянула ведро. Оно было тяжёлое, запотевшее, наполненное до краёв студёной тёмной водой.
Марина понесла его, и следом за ней по дорожке потянулись мокрые следы. Под ногами шуршали листья. Осень, осень…
На террасе Елена Ивановна укладывала вещи. Она подняла от чемодана голову и отвела от раскрасневшегося лица пушистую прядь волос.
— Ну-ка, Мариша, иди сюда, помоги закрыть чемодан!
Марина поставила на пороге ведро и подбежала к матери:
— Мама, пусти, пусти, дай я!
— Какая быстрая! — сказала Елена Ивановна. — Давай вместе.
Они вдвоём нажали на крышку — Елена Ивановна руками, а Марина и руками и коленками.
— Есть! — закричала Марина. — Мама, я побегу! Полью цветы…
— Постой, постой, а ты всё уложила?
Всё — это были книги, ноты, тетрадки, почти не тронутые за лето; коллекции жуков и бабочек и несколько летних рисунков: сенокос, купание на реке Серебрянке, лагерный костёр и ещё что-то…
Марина быстро уложила всё это в свой маленький чемодан. Что ещё? Да, коробка с лентами. Голубые совсем выцвели за лето, а вот красные никогда не выцветают.
Её стол в маленькой комнате у окна опустел. Только скрипка ещё лежала на длинной полке над столом, которую Женя прибил этой весной. Марина подошла к ней и провела рукой по тёмному гладкому футляру.
Окно было открыто, она выглянула в него.
Тонкая осинка под окном стояла прямо и тихо; только её круглые листья чуть слышно, но очень быстро и отчётливо шептали что-то. Марина не раз слушала этот быстрый и отчётливый шёпот. Ей казалось, что осинка о чём-то рассказывает и если хорошенько вслушаться, то можно всё понять.
Да и в самом деле, осинке было что порассказать — за лето она наслушалась многого.
Лето было в этом году горячее и шумное. По утрам разноголосо пели птицы, день начинался обычно солнечный, ясный, И вдруг среди дня налетал ветер, шумел, распоряжался в густой листве. Звонкий, дробный дождь стучал по крышам. И снова сияло солнце.
А в саду с утра до вечера раздавались голоса Марины и её друзей. По утрам Марина приманивала свистом птиц и цокала белке, поселившейся в это лето на старой сосне.
И целый день, не смолкая, распевала.
Несколько раз в день над садом и полем, которое начиналось за калиткой, отчётливо и смело звучал громкий голос горна.
Тогда Марина бросала всё и бежала к своим приятелям, в пионерский лагерь у леса. Дел было очень много!
И гладкий тёмный футляр открывался не часто.
Но, когда это случалось, Марина играла долго и с увлечением. Поющий голос скрипки был тогда в саду самым главным.
И осинка и большая сосна прислушивались.
Были и знакомые звуки в Марининой игре, похожие на её песни и свист и даже на пение птиц, а были и совсем другие, назнакомые.
Марина сняла скрипку с полки, но, подумав, положила обратно. Зачем её нести в ворох вещей! Пусть лучше полежит здесь, у открытого окна. А когда придёт машина, скрипку надо будет осторожно положить в кабинку рядом с мамой.
Марина вышла в сад и перелила воду из ведра в большую лейку.
Нужно полить цветы — пусть они на прощание напьются досыта, и обежать всё кругом, послушать в последний раз те особенные вечерние звуки, каких уже не будет в городе: скрипят калитки, идут коровы, возвращаясь домой, и низко и важно замычала соседская Милка; волейбольный мяч гулко стукнул о чью-то ладонь, весёлые крики на площадке; и снова скрип калитки и поле… Тишина, тишина, уже осенняя. Можно слушать её долго-долго.
Марина постояла у калитки, потом отнесла домой пустое ведро и повесила его в кухне на гвоздь. Пусть висит до будущей весны.
А теперь надо зайти к Люшиным, попрощаться. Мама говорила, что от них приходил кто-то.
Марина обежала вокруг участка. Вот калитка Люшиных. Софья Дмитриевна на террасе моет чашки.
Она улыбнулась Марине и что-то сказала, но не ей.
— А, Маришка! — весело ответил чей-то знакомый голос.
— Женя? — закричала Марина и, уцепившись за подоконник, заглянула в комнату.
— Он самый, — ответил баском юноша.
— Уже приехал? Из экспедиции? Покажешь, что привёз?
— Показывать не буду, а в окошко залезай. — И Женя протянул Марине руку. — Прыгай — раз!
— Два! — ответила Марина, спрыгнув с подоконника в комнату.
Софья Дмитриевна и Елена Ивановна — дачные соседи. И большой Женя и маленькая Марина дружили с детства.
Маленькая Марина, как собачонка, ходила за Женей, а он отмахивался от неё, но, если вблизи не было товарищей, усаживал рядом с собой на крыльце и рассказывал смешные сказки или мастерил человечков из шишек и желудей.
Когда Марине было четыре с половиной года, а Жене пятнадцать, началась война, и они не виделись несколько лет.
Марина жила далеко, в Северном Казахстане, а Женя учился в военном училище, потом был на фронте. Но встретились они снова друзьями.
В прошлом году Женя даже приходил иногда к Марине в школу, хотя он учился в вечернем институте, работал и был очень занят.
Иногда, если он возвращался из института поздно и ему не хотелось ехать за город, Женя оставался у Петровых. И Марина привыкла к нему, как к брату.
— Женя, — говорит Марина, вертясь вокруг высокого юноши, — покажи, пожалуйста, скорей свои камешки. Такая обида — сейчас машина придёт!
— «Такая обида»! — смеясь, передразнивает Жени. — В Москве увидишь. Я к вам скоро в гости приеду… А ну, силы набралась за лето? — И он хватает Марину за руку.
— Ай, — кричит Марина, — Софья Дмитриевна, Женька опять силу показывает!
— Ну-ну, — примиряюще говорит Женя, — не ябедничай! Ты лучше скажи — едешь?
— Еду! — со вздохом отвечает Марина.
— Не хочется?
— Не хочется, — смеясь, соглашается Марина.
— И завтра в школу?
— Завтра.
— Ого, завтра! — чему-то радуется Женя.
Марина удивлённо на него смотрит и замечает, что Женя чем-то смущён. Он начинает вдруг шумно радоваться тому, как выросла Марина.
— А ну, иди сюда, стань возле двери! Мама, она ещё на два сантиметра выросла!
— Да, совсем большая, — говорит с террасы Софья Дмитриевна. — Идите чай пить, дети, — на прощание.
Марина сейчас же идёт на зов, но Женя удерживает её за руку.
— Слушай, Маришка, — говорит он, — ты, наверно, увидишь завтра Веру…
— Веру? — удивляется Марина. — Да ведь она уже больше не вожатая. Она кончила училище и уехала преподавать.
Женино лицо выражает такое разочарование, что Марине делается его жалко.
— Да, она хорошая, Вера, — говорит Марина вздыхая, — нам тоже жалко, что она уехала. У нас будет новая вожатая — говорят, её подруга.
— Подруга? — говорит Женя. — Вот как? Это очень хорошо! А твоя подружка как поживает? Эта худенькая — Галя?
— Галя в Артеке. Теперь, наверно, толстая стала.
— Ну что, обогнала её за лето?
— И не думала! Зачем это мне её обгонять?
— А соревнование? — серьёзно говорит Женя, но глаза у него смеются. — Пошли, Маришка, чай пить!
Но чаю им не удаётся выпить.
— Марина, тебя мама зовёт! — окликнула с террасы Софья Дмитриевна. — Машина пришла.
Марина вихрем помчалась на террасу.
— До свиданья, Софья Дмитриевна! Приезжайте к нам!
— До свиданья, Маришенька, — ответила Софья Дмитриевна, обнимая девочку. — Учись хорошенько. Приедем на твой концерт.
— Не надо на концерт, — закричала Марина, сбегая со ступенек, — так приезжайте!
— Так! — подтвердил басом Женя. — Так приедем! — закричал он вслед убегавшей девочке. — Привет вашей новой вожатой!
И всё-таки как было приятно, перейдя знакомую маленькую площадь, залитую неярким осенним солнцем, увидеть знакомую школьную дверь. Её выкрасили к началу учебного года блестящей жёлтой краской. Вот забавно!
Здесь, в этом маленьком белом доме, — музыкальные занятия. А общеобразовательные классы совсем близко — в большом новом здании; туда она пойдёт к двенадцати часам.
Марина взбежала по низкой лесенке и с бьющимся сердцем открыла дверь.
В прихожей всё так же. Вот она, знакомая скамейка направо. Вот она, крутая лесенка вниз — в «наши катакомбы», где так хорошо прятаться.
А малышей в прихожей сколько! Наверно, все новенькие. Малыши шумят; те, что постарше, волнуются, жмутся к мамам. Все нарядные, чистенькие.
Марина прошла, осторожно пробираясь между малышами, в приемную, поздоровалась с нянечкой Анной Петровной.
— Алексей Степаныч пришёл?
— Здесь, здесь, — сказала Анна Петровна, — уже все ваши собрались. Выросла-то как — прямо не узнать!
У дверей своего скрипичного класса Марина постояла минутку затаив дыхание. Сбор учеников назначен был на девять часов, она пришла вовремя, а все уже здесь! Вот — не надо было спать так долго.
За дверью настраивали скрипку. Знакомый голос — чей? Витин, кажется, — говорил:
— Совсем колки не крутятся, Алексей Степаныч!
Марина глубоко вздохнула, переложила футляр в левую руку и осторожно приоткрыла дверь.
— А, Марина! Входи, входи! — сказал Алексей Степаныч.
Ох, сколько в классе народу!
Все здесь: и самый старший ученик Алексея Степаныча — семиклассник Миша Алексеев, и весёлая, озорная Шура, и Витя, и маленький вихрастый Боря. А вот ещё какой-то незнакомый маленький мальчик и какая-то совсем маленькая девчушка — наверно, ещё и скрипки в руках не держала никогда.
А вот и Галя — самая лучшая школьная подруга Марины — смотрит на неё и улыбается. Выросла как будто, загорела. А волосы у неё выгорели — совсем белые стали!
— Ну, как дела, Марина? — спросил Алексей Степаныч, подкручивая колки Витиной скрипки. — Пьесы готовы?
— Что вы, Алексей Степаныч! — сказала Марина, переглядываясь с Галей.
— А я-то думал — пятнадцатого сыграешь, на самом первом концерте.
И, как всегда, было непонятно, шутит он или говорит серьёзно.
— Ну, Витя, покажи нам, как играют на первом уроке. Ну-ка, ну-ка, гамму соль мажор — и без единой фальшивой ноты.
Витя начал играть и сейчас же сбился.
— А лень твоя как? За лето выросла? — вдруг спросил Алексей Степаныч.
Витя промолчал.
— Что же ты молчишь? Ты-то вырос, а лень твоя как?
Ученики засмеялись.
Марина переглянулась с Галей. Ей очень хотелось поговорить с подругой. Не подождать ли им своей очереди в коридоре? Там есть такая хорошая скамейка у окна.
— Алексей Степаныч, можно нам с Галей подождать в коридоре? — спросила она.
Алексей Степаныч кивнул головой:
— Идите. С Галей я уже побеседовал, а тебя позовёт Витя.
Девочки тихонько вышли из класса и сели на скамейке у окна.
— Ой, Галка, как я рада! — сказала Марина. — Хорошо было в Артеке?
— Очень хорошо!
— Счастливая! — сказала Марина. — Ты мне потом всё расскажешь. А у нас тоже хорошо было. Знаешь, я в колхоз ходила работать с ребятами из пионерского лагеря! Мы сено помогали убирать. И за грибами ходила.
— Занималась?
— Немножко. — Марина посмотрела на Галю и смущённо сказала: — Знаешь, я совсем мало играла. Разленилась. Алексей Степаныч, наверно, будет ругать.
— Нет, а я — два часа каждое утро.
— И в Артеке?
— Ну конечно. Я там на большом костре играла.
— И не испугалась? Вот молодец! — И Марина начала, смеясь, тормошить подругу.
Галя тоже засмеялась и тихонько отстранила Марину.
— Ты не бойся, — сказала она. — Алексей Степаныч сегодня занимается не строго, так только — проверяет. Марина, он мне какой концерт сегодня дал! Знаешь, какой трудный и какой красивый! Боюсь — не сыграю.
— Обязательно сыграешь! А ты не слыхала, кто у нас будет вместо Веры?
— Говорят, её подруга, Оксана.
— Да-да, мне Мая писала, что подруга. Только не написала кто. Она в каком классе учится — в девятом?
— В девятом. Пианистка.
— Жалко, что пианистка! — вздохнула Марина. — Лучше бы скрипачка, как Вера. Хотя ничего. Если она хорошая — это неважно. А кто у нас классная руководительница?
— Говорят, Александра Георгиевна. И русский язык — она. По другим предметам — тоже новые учителя.
— Ясно, ведь пятый класс. А интересно как! Пойдём, Галя, посмотрим всё!
— Я уже всё видела. Знаешь — в зале цветов сколько, и ещё одну нотную доску поставили, а для комиссии — стол, длиннющий!..
Девочки заглянули в зал — он показался им ещё светлее и наряднее, чем раньше. Глинка и Бах взглянули на них с портретов: Глинка — приветливо, а Бах… Марине показалось, что он что-то знает о том своём концерте, который доставил ей в прошлом году столько мучений.
Марина потянула Галю за руку. Они обежали все коридорчики и закоулки, такие знакомые им с прошлых лет.
В конце тёмного коридорчика, рядом с их классом, — комната мастера. Девочки тихонько заглянули туда.
Старый мастер Иван Герасимович не заметил их — он внимательно разглядывал чей-то пострадавший, почти безволосый смычок. В углу торжественно высился контрабас. Рядом с ним — виолончели, мал мала меньше: для старших, для средних и для самых маленьких. И кругом — на стенах, на столе, на коленях у Ивана Герасимовича — скрипки, тоже разного размера.
Девочки сбегали и на второй этаж.
Из-за дверей классов слышались звуки роялей, скрипок, голоса учителей.
Вот они и снова в школе.
— Ну, пойдём — Витя уже, наверно, кончил, — сказала Галя.
Девочки сбежали по крутой лесенке вниз, к своему классу, и прислушались: звуков скрипки не было слышно, значит, можно входить. Они осторожно приоткрыли дверь и на цыпочках пробрались к роялю.
За большим роялем было любимое место всех учеников. Там они слушали игру товарищей и тихонько делились впечатлениями.
Но Марина не успела устроиться там поудобней — Алексей Степаныч оглянулся на неё:
— Ну, Марина, бери скрипку!
Марина открывает футляр. Футляр у неё старый, заслуженный, как говорит Алексей Степаныч. Немало, наверно, учеников открывало его с волнением перед уроком или концертом и закрывало с огорчением или радостью. Уголки потёрлись, обивка отклеилась.
Марина уже не раз чинила футляр, но у неё никогда не хватало терпения аккуратно закончить эту работу.
Она вынула из футляра скрипку и подошла к пюпитру. Знакомый холодок волнения пробежал по спине. Стало и весело и немного страшно.
Вот так бывает, когда отвечаешь у доски и весь класс смотрит на тебя и слушает.
Но, когда берёшь в руки скрипку, это чувство делается ещё сильней.
— Дай-ка ля, — сказал Алексей Степаныч, и Марина стала настраивать скрипку.
— Ну, что же мы будем играть? — задумчиво спросил Алексей Степаныч, когда Марина положила на плечо настроенную скрипку. — Да как же ты стоишь? Стань свободней! Скрипку выше! Всё-всё забыли за лето, как маленькие!
— Гамму? — спросила Марина, становясь по всем правилам.
И зачем это Алексей Степаныч ей, большой девочке, делает такие замечания при всех, да ещё при малышах! Вот всегда он так…
— Да, конечно, гамму. Но я хочу тебя спросить, что мы будем играть в году?
— А я не знаю, — сказала Марина насторожённо. (У Алексея Степаныча были хитрые глаза, он явно что-то затевал.) — Летние пьесы? Те, что я сама играла летом?
— Нет, — сказал Алексей Степаныч, — эти отложим. Галя, давай-ка сюда свои ноты… нет, не эти, не этюды, а концерт.
И он поставил перед Мариной на пюпитр ноты. Марина даже ахнула: этот концерт, такой трудный!
— Алексей Степаныч, — сказала Галя, — Алексей Степаныч… — повторила она, и голос у неё задрожал.
Алексей Степаныч серьёзно посмотрел на Галю, поправил ноты на пюпитре и сел за свой стол.
— Что такое, Галя? Что ты хочешь сказать?
— Алексей Степаныч, как же так? Ведь вы дали этот концерт мне!
— И тебе, и Марине, и еще Лёне, — ответил Алексей Степаныч. Он перелистывал классный журнал и как будто не замечал волнения девочек. — Вот Лёни почему-то нет в классе, а я и ему те же ноты приготовил.
Это было то, чего больше всего не любили и чего боялись ученики. Один и тот же концерт!
Галя упрямо нахмурилась и закусила губы; у неё готовы были брызнуть слёзы.
Ведь Алексей Степаныч обещал ей этот концерт ещё прошлой весной! Когда играет ещё кто-то, пропадает всякая радость от игры: слушаешь в классе одно и то же по сто раз, и всё надоедает. И потом, ведь она играет лучше Марины, — почему же одна и та же вещь?
А Марина смотрела в ноты: какие трудные, ничего не понять! Сейчас придётся разбирать при всех… А как это играть — непонятно.
Алексей Степаныч посмотрел на Марину, потом на Галю.
— Ну-ка, Галя, покажи Марине, как играется начало, — сказал он.
Но Галя опустила голову и молчала.
— Алексей Степаныч, я сама попробую… — робко сказала Марина.
Галя исподлобья взглянула на Марину.
— Можно мне уйти? — спросила она и, не дождавшись ответа, выбежала из класса.
Алексей Степаныч покачал головой:
— Вот так подружки! Ну, об этом после… А теперь, Марина, без страха — в путь!
И Марина робко и неуверенно взяла первую ноту. Глаза её напряжённо всматривались в ноты, коротенький нос морщился. Но, одолев первую строчку, она стала смелей — ясная и красивая мелодия захватила её. И, кажется, всё это не так уж трудно!
Разобрав вместе с Мариной несколько строчек, Алексей Степаныч взял у неё из рук скрипку.
Учитель всегда показывал своим ученикам то, что они должны были играть, и Марина привыкла к этому, привыкла и к игре Алексея Степаныча — такой артистической и вместе с тем такой доступной ей.
Потому что для учеников Алексей Степаныч играл не так, как на эстраде. Для каждого ученика он играл так, как тот смог бы сыграть, если б очень постарался. И поэтому игра его была понятна и близка детям.
Но сегодня Марина услышала в игре Алексея Степаныча что-то новое. Он играл для неё шире, свободнее, глубже, чем раньше. Его игра словно говорила ей: ты выросла, Марина, теперь ты должна играть по-другому.
И, словно подтверждая это, Алексей Степаныч сказал:
— Да, ты уже большая девочка, Марина, — пора подумать о настоящей музыке.
И вернул Марине скрипку.
Марина подходила к «большой школе» — к новому, недавно выстроенному зданию, где помещались их общеобразовательные классы. Ряды больших зеркальных окон. Колонны. И липы, липы вдоль всего здания. Сейчас они золотятся на солнце. «Как красиво!» — подумала Марина.
Их классы внизу, в первом этаже. А наверху музыкальное училище и музыкальный институт.
И поэтому «большая школа» не только гудит гулом ребячьих голосов, как и всякая школа перед началом занятий, но ещё и звучит, и поёт, и играет. «Как орган! — думает Марина. — Нет, как большой оркестр перед спектаклем».
Половина двенадцатого. Со всех сторон к школе подходят ребята. У многих из них в одной руке скрипка или виолончель, в другой портфель.
Марина всматривается — Гали нет. Наверно, она уже в школе. Неужели и вправду она так обиделась? Конечно, это неприятно — играть одну и ту же вещь, но не спорить же с Алексеем Степанычем! Он велел Марине переписать ноты, а напечатанные вернуть Гале. Надо ей об этом сказать.
В большом, светлом классе было очень шумно. Марина ещё за дверью поняла, что Александры Георгиевны там нет.
Марина разыскивала глазами Галю — где же это она? — но тут её окружили девочки.
Мая Гитович, бессменная вожатая их звена, крепко встряхнула Маринину руку:
— Здравствуй, Марина! Ты где отдыхала?
— Летнюю программу приготовила? Много занималась? — спрашивала Светлана Новикова, тоже скрипачка.
Марина почувствовала, что девочки рады ей. Она с удовольствием поболтала бы с ними в другой раз, но сейчас отвечала им рассеянно. Где же Галя?
У окна расположились мальчики. Они, как всегда, держались отдельно.
Лева Бондарин — в роговых очках, аккуратный, подтянутый — о чём-то оживлённо разговаривал с Митей Каневским.
Марина немного побаивалась Мити Каневского — он был отчаянный задира и особенно любил дразнить девочек. Она всегда старалась садиться от него подальше. Но сейчас она пробралась поближе к партам мальчиков. Кстати, ей надо было положить в большой шкаф свою скрипку.
— А, Петровой моё почтение! — закричал сейчас же Митя. — Юная скрипачка явилась в класс!
Но Марина только сдержанно ответила: «Здравствуй, Каневский», — и отвернулась от Мити. И тут она увидела Галю.
Галя сидела на самой последней парте и разговаривала с Люсей Сомовой. С Люсей! Ведь они всегда с Галей подшучивали над Люсей, над её ленью, над её ответами учителям. Соученики музыкального класса рассказывали про неё просто анекдоты. Они говорили, что, ленясь учить свои пьесы наизусть, она играет их все по слуху — иногда даже в другой тональности!
Люся была способная девочка, но лентяйка и болтунья — так считалось в классе, — и Марина с Галей никогда не дружили с ней. Марине тоже случалось лениться, но так — никогда!
И вот Галя сидит рядом с Люсей и о чём-то оживлённо с ней разговаривает.
— Галя! — окликнула Марина. — У меня твои ноты, завтра перепишу и отдам.
Но Галя только молча кивнула головой и, наклонившись над партой, стала что-то перебирать в ней.
Марина хотела окликнуть её ещё раз, но в это время зазвенел звонок и все, кто не успел усесться, бросились к партам.
Марина оглянулась: где же ей сесть?
Свободное место было рядом с Маей, на второй парте среднего ряда, и Мая весело кивала Марине. Мая была хорошая, серьёзная девочка, и Марина её очень уважала, но сидеть ей хотелось с Галей. Ведь с Галей они и по специальности учатся вместе у Алексея Степаныча, с Галей у них старая дружба…
Но выбирать уже не приходилось, и Марина села рядом с Маей.
— Здравствуйте, дети! — сказала Александра Георгиевна, входя в класс.
Она — высокая, полная, с тёмными, чуть тронутыми сединой волосами.
Марина вместе со всем своим классом считает Александру Георгиевну очень строгой. На её уроках всегда спокойная и деловая обстановка. В прошлом году она замещала в их классе больную учительницу, и даже такие озорники, как Митя Каневский, вели себя сдержанно.
— Вы уже, наверно, знаете, — сказала Александра Георгиевна, садясь за свой стол, — что в этом году я буду у вас классной руководительницей. Преподавать я буду русский язык. Арифметику у вас будет преподавать Николай Николаевич Охотницкий, ботанику — наша новая, молодая учительница Лидия Александровна. И по всем остальным предметам у вас будут новые учителя.
Александра Георгиевна прошлась между рядами, остановилась возле последней парты, посмотрела на Галю и Люсю и вернулась к своему столу.
Все головы повернулись вслед за ней.
— Я вижу, вы все очень выросли, — сказала Александра, Георгиевна, снова садясь за стол. — Я ведь немножко знаю вас всех, — улыбнулась она, — и мне хочется поговорить с вами сегодня, как с большими, со взрослыми. Согласны?
Конечно, все были согласны.
— Ну так вот, поговорим. Вы учитесь в специальной школе — в музыкальной десятилетке. Наше государство даёт вам не только общее образование, но ещё и специальное. Вы получаете прекрасную специальность — музыку. Значит ли это, что, кроме музыки, вы не должны заниматься ничем?
Конечно, нет, и даже наоборот: с вас спросится больше, чем с других, так как вам больше и даётся.
Вот в прошлые годы окончили наш музыкальный институт многие студенты, бывшие наши школьники. Они поехали в разные города, в большие колхозы и совхозы работать — давать концерты, руководить самодеятельностью и преподавать.
Ваша бывшая вожатая, Вера Мельчук, тоже начала работать в этом году…
В классе поднялось сразу несколько рук. Александра Георгиевна улыбнулась:
— Знаю, знаю, о чём вы хотите спросить: где она работает и кем. Я угадала? Ну, опустите руки… Вера Львовна работает в новой, недавно открытой музыкальной школе при тонкосуконной фабрике имени Калинина. Она ведёт скрипичный класс и заведует учебной частью.
Как вы думаете — можно работать в школе при большой советской фабрике, уйдя, как улитка, в свою раковину и ничем, кроме своей специальности, не интересуясь?
Конечно, нет! Я думаю, что Вера Львовна будет интересоваться и общеобразовательными успехами своих учеников и ещё очень многим, для чего ей пригодятся все её знания.
Но её работа ещё впереди. Надеюсь, мы всё будем знать о ней…
Теперь подумайте ещё: нужны ли знания для самой музыки? Сможет ли правильно понять и глубоко прочувствовать музыкальное произведение человек некультурный, незнающий? Сможет ли он передать его слушателям так, как задумал композитор?
Не сможет? И я так думаю. Его исполнение всегда будет поверхностным, в нём не будет настоящей глубины.
Я говорю вам об этом, дети, потому, что в прошлом году в вашем классе замечались такие настроения: я, мол, музыкант, зачем мне арифметика?
Кто-то засмеялся.
— Да, — серьёзно сказала Александра Георгиевна, — было такое дело с арифметикой. А попробуйте-ка без арифметики разобраться в ритмически сложной пьесе! — И она почему-то взглянула на Марину.
«Всё знает! — подумала Марина. — Только кто же ей сказал, что я отстаю по арифметике?»
— Да и какие вы ещё музыканты! — продолжала Александра Георгиевна. — Вы ещё ученики! И, вероятно, не такие уж прилежные. По крайней мере, некоторые из вас. Не правда ли?
Александра Георгиевна улыбнулась, и весь класс засмеялся вместе с ней.
— Боритесь со своей ленью, дети, — уже серьёзно продолжала она. — Только упорный труд может сделать из вас настоящих, советских музыкантов. А советская музыка звучит по всему миру, её, как знамя, несут наши юноши и девушки к далёким друзьям всех народов.
Александра Георгиевна помолчала и обвела глазами класс. На всех лицах было внимание. У Марины Петровой раскраснелось лицо. Мая Гитович слушает сосредоточенно и серьёзно.
А на последней парте внимательно слушают две такие разные девочки, из которых одна, как знает Александра Георгиевна, не ленится почти никогда, а другая — почти всегда.
И Александра Георгиевна продолжает:
— Мне хочется вам напомнить сегодня о великих русских музыкантах. Вспомните Бородина — он был одним из образованнейших людей своего времени. Замечательный русский композитор был в то же время учёным-химиком.
Вспомните Римского-Корсакова, Чайковского… Наши великие русские музыканты были дружны с великой русской наукой и литературой.
Александра Георгиевна снова прошлась по классу, внимательно глядя на притихших ребят.
— Я хочу вам напомнить ещё о большой дружбе, — сказала она, останавливаясь возле Марининой парты. — Вы ведь знаете, ребята, как дружили композиторы Могучей кучки — Мусоргский, Римский-Корсаков, Бородин… Успех каждого из них радовал всех, неудача всех огорчала. Они помогали друг другу во всём… Я вам очень советую, дети, беречь свою дружбу. Она вам поможет и в жизни и в учёбе.
И Гале и Марине показалось, что эти слова были обращены к ним, Галя опустила голову, а Марина покраснела.
Но Александра Георгиевна на них даже не взглянула.
— А теперь я познакомлю вас с расписанием и раздам дневники, — сказала она. — У кого ещё нет учебников?
Поднялось несколько рук. Начался деловой школьный день — первый день нового учебного года. Он был открыт классной руководительницей, давно знакомой всем Александрой Георгиевной, как-то необычно, и почти все её ученики почувствовали, что они выросли и что этот школьный год не будет похож на прежние.
«Что же это будет? Так и кончится наша дружба с Галей?» — думала Марина, идя из школы.
Был ясный осенний день, тёплый и солнечный, но солнце грело уже не по-летнему.
Улицы казались шире и светлей, потому что листья на деревьях поредели. Но и ширина эта и свет были немного грустными — осенними.
«Вот уже сколько жёлтых листьев!» — заметила Марина.
Она шла по широкой, усаженной липами улице и думала о своём первом школьном дне. Галя так и не подошла к ней — ни разу за весь день! Правда, Марина заметила, что Галя искоса поглядывала на неё. Но стоило только Марине обернуться, и Галя начинала преувеличенно громко говорить о чём-то с Люсей.
На уроке ботаники, когда все сдавали свои летние коллекции новой молоденькой учительнице Лидии Александровне, Митя Каневский вынул из парты и отнёс на стол учительницы банку с живой подпрыгивающей лягушкой. Все смеялись — и Галя тоже, но как только Марина на неё оглянулась, Галя уткнулась в свою тетрадь.
Некоторые ребята принесли рисунки — Мария Николаевна, учительница четвёртого класса, советовала нарисовать самое интересное из того, что они увидят в лесу или в поле.
Марина тоже принесла рисунок. Она нарисовала гнёздышко среди корней старого пня. В гнёздышке лежало пять яичек — желтовато-белых, со множеством тёмных крапинок.
— А птицу ты разве не заметила? — спросила Лидия Александровна. — Ведь она недалеко отлетела, когда ты подошла к гнезду. Маленькая, серая, с красноватой грудкой?.. Да, значит, это была малиновка. Посмотрите, как искусно сделано её гнездо: из мха и сухих стебельков, а внутри выложено пухом и перышками. Ты хорошо нарисовала его.
Всем было интересно, все смотрели на гнёздышко, даже Митя Каневский, а Галя и не взглянула.
Лидия Александровна ещё много интересного рассказала про малиновку. Она рассказала, что эта певчая птичка поёт и весной и осенью с утра до вечера и пение её очень похоже на звуки флейты.
Тут все посмотрели на Саню Лукашева — флейтиста, а он засмеялся.
И ещё Лидия Александровна рассказала, что малиновки — очень дружные птицы и заботятся о чужих птенцах, если у них погибают родители, а в неволе очень привязываются к человеку.
«Вот, даже птицы понимают дружбу!..»
Марина так задумалась, что и не заметила, как дошла до своего дома.
В передней, кладя на подзеркальник шапочку, она взглянула в зеркало и недовольно покачала головой: верно говорят, что нос курносый и вообще какое-то детское лицо. Вот у Гали совсем другое — красивое, серьёзное. Сразу видно, что музыкантша.
Марина вздохнула и вошла в комнату.
Мамы ещё не было, но в комнате было чисто, уютно, прибрано. Кот Васька соскочил с дивана и потёрся о Маринины ноги.
— Ну как, Васька, дома лучше, чем на даче? — спросила Марина.
Она подняла крышки с кастрюлек, стоявших на столе. Разогревать не хотелось. Марина съела котлету и забралась на диван возле книжной полки — за лето она очень соскучилась по своим книгам.
На этой полке стояли книги Марины и её мамы, Елены Ивановны. Но большая часть маминых книг хранилась в шкафу, за стеклянной дверцей, и выглядели они очень строго. Там было много технических книг, в которых Марина ничего не понимала. Там же стояли и папины книги.
А в её распоряжении — старая дубовая полка. Вот на этих двух полочках — детские книги, все читаные-перечитанные, с потемневшими корешками, с пухлыми страницами. Вот самые любимые: «Тимур и его команда», «Белеет парус одинокий», «Том Сойер». А тут классики: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Некрасов. Всё, всё надо снова перелистать, перечитать. Да, честно говоря, тут не всё ещё и прочитано. «Повести Белкина» она знает почти наизусть, а вот многие стихи Пушкина надо ещё прочитать.
А на этой полочке — мамины книги: «Молодая гвардия», «Повесть о настоящем человеке». Об этих книгах Марине рассказывала мама, а некоторые главы она читала сама. Какие это хорошие книги! Какие смелые, настоящие люди в них описаны!
Рядом с «Молодой гвардией» — тоненькая книжка: «Сердца смелых». Интересно, о чём она?
Марина открывает книгу и начинает читать. Книжка тоже о молодогвардейцах. Тут всё гораздо короче, чем в большом романе Фадеева.
А вот этого она не знала! Марина с удивлением читает:
«Олег страстно любил музыку. Идёт, бывало, по улице, услышит музыку — остановится и стоит, как заворожённый, до тех пор, пока не замрёт последний аккорд.
В классе однажды роздали опросные листки: „Кто кем хочет быть?“ Олег написал крупными буквами: „Творцом музыки; она лучше всего передаёт настроение человека…“»
Марина опускает книгу на колени и задумывается.
Вот оно что! Олег Кошевой, организатор «Молодой гвардии», смелый, бесстрашный герой, так любил музыку!
А Уля Громова пела в тюрьме чудесные украинские песни. Музыка помогала им быть твёрдыми, быть героями, делать своё большое дело.
Да, верно говорила сегодня Александра Георгиевна, — какая большая сила — музыка! Она и в скрипке, и в песне, и в пении птиц.
Но всё-таки лучше всего в музыке, лучше всех инструментов на свете — скрипка.
Марина открыла футляр и вынула из него скрипку. Она раскутала её из старой бархатной скатёрки и положила на стол.
Марина любила скрипку — вернее, она не знала, любит ли её, но скрипка ей была очень нужна в жизни, так же нужна, как её книги, как школа.
Разве можно было бы жить без школы, без книг?
И разве можно было бы жить без скрипки?
У скрипки длинный светло-коричневый блестящий корпус. Верхняя дека её — тёмная, нижняя — посветлее и вся в прожилках. Такие же нежные прожилки есть и на шейке скрипки и на её боках — обечайках.
«Как запылилась! — подумала Марина, разглядывая скрипку. — Удивительно, что Алексей Степаныч не заметил! Просто, наверно, не хотел ругать за всё сразу».
Марина осторожно протёрла скрипку чистой тряпочкой и тщательно пополировала её суконкой.
Тёмное дерево начало блестеть и переливаться.
Марина уложила скрипку в футляр и достала смычок. Смычок длинный, лёгкий, с перламутровым глазком на конце колодочки.
Говорят, он сделан из дерева фернамбука. Дерево с таким названием растёт, наверно, в какой-нибудь сказочной стране. Но смычок — пусть он даже из дерева фернамбука — всё равно ничего не смог бы сделать, если бы не волос, белый, упругий, хорошо промытый волос. Марина знает, что это конский волос. Она живо представила себе, как скачет в степи весёлый жеребёнок. Грива его и хвост развеваются по ветру, в ушах свистит ветер. А теперь проканифоленный длинный волос натянут на смычке, и, когда он прикасается к струнам, они звучат!
А корпус скрипки сделан из хорошо просушенного, выдержанного дерева ели и клёна: верхняя её дощечка — дека — из елового дерева, а нижняя — из клёна.
Ёлка стояла в лесу, её грело солнце, над ней пели птицы, дятел постукивал о её кору. А зимой она спала под мягким снегом.
Снег шуршал, осыпаясь по веткам. Вокруг поскрипывали, трещали от мороза деревья.
А клён, старый кавказский клён — южный житель. Горячее южное солнце пронизывало его насквозь своими золотыми лучами. Может быть, поэтому под золотистым лаком, покрывающим скрипку, так переливаются прожилки кленового дерева?
Из дерева южного клёна и северной ели мастер сделал Маринину скрипку. Хорошая получилась скрипка.
Марина достала из маленькой коробочки круглую плитку прозрачной канифоли и натёрла на смычке волос. Потом положила канифоль обратно в коробочку, а коробочку — в маленькое, закрытое дверцей отделение футляра; там лежали ещё запасные струны и сурдинка.
Смешно подумать — она не знала раньше, что такое сурдинка, и, когда Алексей Степаныч велел ей купить для «Славянской колыбельной» сурдинку, она просила его сказать, что это такое.
— Такой вот маленький гребешочек, — сказал тогда Алексей Степаныч и нарисовал ей на бумажке сурдинку. — Он надевается на подставку, вот так — и скрипка звучит тогда тихо, очень тихо.
Да, она звучала тогда очень тихо и мягко…
Это был тот концерт, на котором Марина впервые почувствовала радость от игры и гордость, что её слушают.
«Что-то начало появляться», — сказал тогда Алексей Степаныч Елене Ивановне.
Марина об этом не знала и не знала, что под этим «что-то» Алексей Степаныч подразумевал уже не столько технику, сколько музыку в настоящем, большом значении этого слова.
Сначала просто слушают музыку, слушают и впитывают. Маленьким ученикам кажется, что инструмент, который у них в руках, с музыкой не имеет ничего общего, а существует только для упражнений.
Когда Марина начала заниматься, ей тоже так казалось.
Хорошо петь одной или в хоре, хорошо слушать музыку по радио, а самой играть — трудно и скучно.
Но вот однажды, когда она уже немного овладела инструментом, Алексей Степаныч дал ей сыграть песню — совсем лёгкую, но очень красивую.
Играя эту песню, Марина впервые почувствовала, что её маленькая скрипка тоже умеет петь. В своей собственной игре она тогда в первый раз услышала музыку.
А потом музыка скрылась снова. Снова был барьер трудностей, которые нужно было брать, и музыки опять не стало. Но уже ненадолго. Почти с каждой новой хорошо сыгранной вещью она возвращалась.
Думала ли Марина обо всём этом? Нет, конечно, — она была ещё слишком мала. Но многое в музыке она уже чувствовала. И, главное, начинала любить свой музыкальный труд, свою работу на скрипке, которая ещё года два назад казалась ей такой однообразной и утомительной.
И сейчас она ставит на пюпитр ноты своего нового концерта, из-за которого было сегодня столько волнений, и начинает тщательно их разбирать.
Марина кончила играть и положила скрипку на место. Она стала на стул и сняла с самой верхней книжной полки толстую тетрадь в голубом переплёте.
Сегодня, в первый свой длинный домашний вечер, ей хотелось перепробовать все забытые за лето занятия.
Усевшись за маленький письменный стол, она зажгла лампу и записала в дневнике свои первые в этом году огорчения и все классные новости.
Окончив писать, она снова влезла на стул, чтобы спрятать дневник. В это время открылась дверь и вошла Елена Ивановна. Елена Ивановна, видно, торопилась домой — она раскраснелась и даже как будто помолодела. Лицо у неё было весёлое, русые волосы слегка растрепались.
Она засмеялась, увидев Марину на стуле.
— Прячь не прячь, — сказала она, — всё равно чужие дневники читать не буду.
Марина соскочила со стула и поцеловала мать в щёку:
— Как так чужие? Разве мой дневник тебе чужой?
Елена Ивановна улыбнулась и села на диван:
— Иди сюда, Маришка. Сейчас будем ужинать, а пока минутку поговорим. Как твои дела в школе?
— Нет, мама, разве мой дневник тебе чужой? — приставала Марина.
— Конечно, не чужой, но тебе ведь не хочется, чтоб его читали, — значит, я и не буду его читать.
— Я тебе, мамочка, дам его, обязательно дам, — сказала Марина, ласкаясь к матери, — но только потом. А то, понимаешь, у нас одна история вышла…
— Расскажи, какая, — сказала мама.
Минуту назад Марина прятала дневник, в котором была описана вся эта история, но она сейчас же начала рассказывать маме о новом скрипичном концерте и обиде Гали.
Елена Ивановна внимательно выслушала её. Марина посмотрела на мать: что она скажет?
— Мама, ты, наверно, думаешь — ерунда какая, да?
— Нет, Мариша, не ерунда, — ответила Елена Ивановна, поднимаясь с дивана и надевая хозяйственный фартук. — Такие вещи бывают и у нас, у взрослых людей, на работе. Человек подумает, что лучше него никто не справится с какой-нибудь работой, и вдруг узнаёт, что её ещё кому-нибудь поручили… Бывает. Да, Мариша, а ты мне не сказала — ты-то сама как относишься к этому? Я что-то не поняла. Ты всё про Галю говоришь…
Марина в это время доставала из буфета тарелки. Она так удивилась, что поставила их обратно и посмотрела на мать.
— Да я никак не отношусь! — сказала она.
— Как это «никак»? Ты рада, что вы втроём будете играть одну и ту же вещь?
— Мама, знаешь, я совсем об этом не думала. А, честно говоря, неприятно. Ведь всё равно, как я ни буду стараться, а Галя сыграет лучше! А если б он дал мне отдельную вещь, — ну, только одной мне…
— То никто бы не заметил, что ты её играешь недостаточно хорошо, да, Марина? — спросила, улыбаясь, мать. — Ну, садись за стол. Умный у вас человек Алексей Степаныч.
Свет погашен. Сквозь занавески видно ночное московское небо, звёзды мигают высоко-высоко. Крыши, крыши, заводские трубы…
Марина любит, лёжа в постели, смотреть на ночное небо — они живут высоко, на шестом этаже, и ей с кровати видны крыши и далёкие звёзды.
«Нет, взрослые всё-таки чего-то не понимают!» — думает она. Может быть, Алексей Степаныч и хороший педагог и, уж конечно, она не променяет его ни на кого на свете, но только он совсем не понимает, как обидны бывают иногда некоторые вещи.
Ведь Лёня начал заниматься раньше, чем она, и Галя — тоже. У них и техника другая и звук.
А Марина стала учиться позже других ребят. Когда они начали учиться, она ещё жила в далёком Северном Казахстане, в маленьком посёлке, окружённом высокими горами.
Марина вспоминает синие горы, озеро в горах, прямые, как мачты, сосны, снег, тишину. Она вспоминает поскрипыванье шагов по блестящим снежным дорожкам, треск дров в печурках. И стены тоже потрескивали, деревянные стены их дома, когда бывали большие морозы. А морозы там доходили до шестидесяти градусов.
Она долго, бывало, лёжа в кровати, слушала эти звуки.
Марина была ещё совсем маленькой, но многое уже понимала, а слушать научилась очень рано.
Уже тогда Татьяна Васильевна, руководительница их эвакуированного детского сада, говорила, что у Марины замечательный слух и её надо бы учить музыке. Но уж какая там была музыка!.. В их интернате был, правда, рояль, и под звуки его они плясали в новогодний вечер, но учить Марину было некому.
Однажды Татьяна Васильевна на прогулке сказала:
— Постойте тихо и послушайте.
Они постояли тихо и услышали, как свистит, подражая кому-то, скворец.
А когда возвращались с прогулки, некоторые ребята попробовали тоже посвистеть. Получилось только у Славика и у Марины. С тех пор Марина стала свистеть на прогулках и в спальне и пробовала посвистеть даже за столом. Ей тогда очень попало от заведующей — Зинаиды Давыдовны. Но Татьяна Васильевна заступилась за неё.
Ох, какая она была милая — Татьяночка Васильевна! Маленькая, худенькая, прямо как девочка, со стрижеными кудрявыми волосами, а весёлая какая! Она дружила со своей старшей группой так, как будто ей было немногим больше лет, чем им.
Конечно, Марина была тогда маленькая и не всё понимала, но и она замечала, как иногда за обедом Татьяна Васильевна, смеясь и перешучиваясь с ребятами, незаметно подкладывала то одному, то другому на тарелку свою порцию. Это бывало в те вьюжные дни, когда подвоз со станции временно прекращался и порции сразу уменьшались.
Бывали и такие дни, когда шоколада у них было много, а хлеба давали по маленькому кусочку.
Мама присылала ей посылки. Мама была далеко — за тысячи километров от Марины, — она работала на своей фабрике. Мама очень давно работает на этой фабрике и не захотела уйти с работы во время войны и уехать с Мариной, как предлагали ей некоторые друзья.
На маминой фабрике шили сапоги для фронта — мама потом говорила, что это в их сапогах наша армия дошла до Берлина. А папа был на фронте. Папу Марина так и не увидела больше — он погиб во время нашего наступления на Волге.
Об этом Марина узнала не скоро. Мама ей тогда ничего о папиной гибели не написала. А когда они увиделись, когда Марина была уже большой девочкой, мама рассказала ей о том, что папа погиб как герой. Его ордена хранятся у мамы вместе с папиной фотографией.
Папа на фотографии весёлый, его глаза смотрят прямо на Марину и как будто подбадривают: «Смелее, дочка! Живи, работай, учись!»
Папа был большой, сильный. Это в него Марина такая большая — растёт не по дням, а по часам. Алексей Степаныч даже ворчит иногда: «И что ты так тянешься? Скоро меня перерастёшь!»
А мама у неё маленькая. Она стала как будто ещё меньше после папиной смерти. Когда Марина увидела маму после трёх лет разлуки, она даже не сразу её узнала: какая маленькая!
И в первый вечер дома Марина всё присматривалась к маме и всё не могла привыкнуть, и мама как-то грустно на неё смотрела.
А потом вдруг узнала: «Моя, моя мамочка, вот моя!» — обняла её и прижалась к ней, и обе поплакали вместе.
Марина вытирает слёзы, навернувшиеся на глаза, поворачивается на другой бок и натягивает одеяло.
Да, а Татьяну Васильевну она не забудет никогда. Они с мамой к ней ходят по праздничным дням. У Татьяны Васильевны теперь маленькая внучка, и она сама немножко, самую чуточку, постарела. Но, наверно, её новым ребятишкам в детском саду с ней так же весело и интересно.
Татьяна Васильевна первая посоветовала маме учить Марину музыке. Она рассказала маме, как Марина научилась свистеть и как все на неё сердились сначала — конечно, кроме самой Татьяны Васильевны. А потом однажды Зинаида Давыдовна услышала Марину в коридоре и сказала: «А ну-ка, поди сюда, Маринка!»
Марина сначала испугалась, но Зинаида Давыдовна сказала Татьяне Васильевне: «Её можно выпустить на вечере детской самодеятельности с художественным свистом».
И через несколько дней Марину выпустили на эстраду в большом зале главного дома. На ней было коротенькое бархатное платье в белых горошках — её лучшее платье из тех, которые мама уложила перед отъездом в Маринин вещевой мешок.
Правда, оно стало уже очень коротко Марине, и Татьяна Васильевна его удлинила сколько было можно. А на стриженую голову повязала ей бант.
В зале было очень много народу. На почётных местах сидели старики академики, они жили недалеко от их детского посёлка.
Один из них, очень старенький, с седой бородой, внимательно и строго смотрел на Марину. Она даже испугалась сначала, но старичок вдруг ласково улыбнулся ей, и Марина засвистела. Она свистела «Сулико» и ещё несколько песенок. Ей долго аплодировали, а старичок академик сказал, обращаясь к соседу: «Свистит, как птичка».
С тех пор Марине уже не раз приходилось выступать на школьных концертах, но тот ведь был самый первый. Если Марина будет когда-нибудь настоящей скрипачкой, она составит список своих концертов и в самом начале поставит тот самый первый — в далёком интернате, в заснеженном маленьком посёлке Северного Казахстана.
Как бы радовалась Татьяна Васильевна, если б ей пришлось присутствовать на настоящем, большом Маринином концерте!
Сейчас, лёжа в постели, Марина уверена, что когда-нибудь это сбудется.
Днём она часто в этом сомневается, особенно когда Алексей Степаныч начинает «пилить» её, как говорят про него в классе.
Ведь какой человек! Никогда почти не крикнет, не рассердится — зато скажет что-нибудь такое ехидное, что доведёт до слёз. А потом ещё удивится и спросит: «Да чего тут плакать?»
Ну зачем ему было давать один и тот же концерт всем троим?
Ведь Марина так мечтала, что в этом году она блестяще сыграет на концерте! Она так любит эти приготовления к концерту, этот яркий, праздничный свет в зале, нарядные, белые передники девочек…
Чувство какой-то особенной радости и гордости овладевает ею, когда она начинает играть, и все на неё смотрят и все её слушают: и седоволосая Елизавета Фёдоровна, которая ведает всеми струнными классами их школы, училища и института, и все другие педагоги, и дети, и взрослые.
А что же получится теперь?
Ведь Галя сыграет всё равно лучше, ведь она всегда играет лучше, и Марина сразу съёжится и сыграет плохо.
И с Галей вышло как-то неприятно. Ох, Алексей Степаныч, Алексей Степаныч!..
Марина глубоко вздыхает, свёртывается калачиком, о чём-то смутно ещё вспоминает и начинает засыпать. В комнате темно и тихо. Марина мерно дышит во сне.
И тогда мать поднимает с подушки голову и, опершись на локоть, смотрит на неё. Как долго сегодня не засыпала Марина! И даже тихонько плакала о чём-то…
За окном — звёздное небо, крыши высоких домов, за окном — большая Москва.
Мать вспоминает сегодняшний разговор с дочерью, думает о том, что у Марины беспокойный характер — слишком близко она всё принимает к сердцу. «А может быть, это и хорошо», — думает мать. Она вспоминает людей, окружающих её дочку в жизни, и спокойно засыпает.
Нашего нового учителя по арифметике зовут Николай Николаевич. По-моему, он совсем не похож на учителя арифметики. Он толстенький, круглый и весёлый. А арифметика — скучная.
Мне кажется, Николай Николаевич свой предмет считает самым важным. Он вчера очень сердился на Люсю за то, что она плохо занимается арифметикой, и даже стучал пальцем по столу. Из весёлого сразу стал сердитым.
«Не будешь знать арифметики — и музыки никогда не будешь знать», — говорил он ей.
Когда об этом говорит Александра Георгиевна, мы ей верим, а у Николая Николаевича это получается как-то смешно. Правда, лучше было, когда по всем предметам была одна Мария Николаевна, — она никакой предмет особенно не выделяла.
Хотя вот Лидия Александровна очень интересно преподаёт ботанику. И Николай Николаевич тоже интересно объясняет некоторые задачи. И быстро-быстро стучит мелом по доске — прямо как по клавишам.
Я рассказывала про Николая Николаевича и про других учителей Жене — он был у нас с Софьей Дмитриевной.
Женя почему-то больше всех заинтересовался Николаем Николаевичем и сказал, что у них в школе в младших классах тоже преподавал арифметику Николай Николаевич, и тоже толстенький, и что они его очень любили.
Женя просил сказать фамилию, а я её забыла. Не может быть, чтобы тот самый.
А Софья Дмитриевна спрашивала обо всём: как я занимаюсь по всем предметам и особенно по музыке. Она очень жалеет, что у неё Женя совсем не играет. И ещё она спрашивала о нашей новой вожатой и о прежней — о Вере.
Я сказала, что наша новая вожатая заболела и мы её ещё не видели, а что прежняя была очень хорошая.
Женя, по-моему, был очень доволен, что я похвалила Веру.
А камней он никаких не привёз и сказал, что их экспедиция совсем не камни собирала, а исследовала почву. А для чего и как, он обещал рассказать в другой раз, потому что торопился уходить.
Женя спрашивал и про Галю. Мне не хотелось ему рассказывать о концерте и о том, что мы теперь больше не дружим. И неправду говорить не хотелось.
Я сказала, что Галя много занимается и мы редко видимся. Ведь это правда. А Женя не стал больше расспрашивать.
Да, нехорошо получилось у нас с Галей! Она совсем перестала со мной дружить. А почему? Разве я виновата? И всё этот концерт…
Сегодня я слышала, как она рассказывала Люсе, что уже дошла в концерте до второго соло и что А. С. ей поставил пять.
А я как разобрала до счёта в шесть восьмых, так дальше — никак. В каждой почти строчке — и четверти, и восьмушки, и шестнадцатые, и тридцать вторые… С ума можно сойти. Ужасно трудный ритм в этом концерте! А. С. меня всё за ритм ругал. И не поставил никакой отметки.
Ну когда я получу 5, как Галя? И правда, что у меня с ритмом?
Музыкальное время, музыкальный счёт… Неужели и вправду арифметика тут может помочь?
Четыре раза в неделю — музыкальные занятия. Два раза — теоретические: сольфеджио — пение по нотам, чтение нот с листа, то есть без подготовки; музыкальная теория и музыкальная литература — изучение жизни и творчества композиторов, слушание их произведений и разбор их. Два раза — занятия по специальности и оркестровый класс.
Марине нравится, что занятия по специальности проходят в старом здании школы — в маленьком белом доме на тихой солнечной площади.
Она любит новое, светлое, огромное здание, где помещаются институт и общеобразовательная школа. Школа — внизу, училище и институт — наверху. Марина любит смотреть на студентов, взбегающих по широкой лестнице наверх, туда, где она будет, наверно, учиться, когда вырастет.
Но к маленькому, старому зданию у неё какое-то особенное чувство. Ведь здесь училась когда-то её мама, могла бы учиться и бабушка, потому что старая школа на маленькой площади существует уже очень много лет. Правда, бабушка не училась там — она не училась вообще ни в какой школе. Может быть, поэтому ей так хотелось научить и свою дочь, Маринину маму, и её, Марину, всему хорошему.
Бабушка рассказывала как-то, что, когда Маринина мама была девочкой, она очень хорошо пела и любила слушать всякую музыку. Придёт шарманщик во двор — и маленькая Лена бежит со всех ног послушать его незатейливую музыку, а иногда даже увяжется за ним на другой двор.
Они жили в подвале, дедушка сапожничал. Бедно жили. А над ними, в первом этаже, жила девочка — Ленина ровесница. Она играла на рояле, и Лена могла часами слушать её под окном. Ей самой очень хотелось научиться так играть, но разве можно было об этом мечтать!
А после революции в музыкальных школах смогли учиться все дети.
Бабушка отдала свою Лену — Маринину маму — в музыкальную школу в тот год, когда ещё шла гражданская война. Это был голодный и холодный год. В школе было очень холодно. Мама рассказывала Марине, как мёрзли и даже опухали у неё руки и как больно ей бывало иногда играть. Но почему-то, вспоминая об этом, мама задумчиво улыбалась.
— А какие всё-таки праздничные бывали концерты, — говорила она, — и как торжественно звучала музыка в холодном зале с замороженными окнами!
И во время Отечественной войны в школе было тоже, наверно, не очень тепло. В то время Марина ещё не училась и жила в далёком Казахстане, а Алексей Степаныч был на фронте.
Говорят, Вера, Маринина вожатая, в ноябре 1941 года вместе с другими комсомольцами строила оборонные рубежи под Москвой и получила потом за это медаль «За оборону Москвы».
Но занятия не прекращались и тогда. А теперь у них в школе так тепло, уютно и светло…
Сегодня, идя на урок, Марина думала об этом.
Вчера мама разбирала свои бумаги и нашла несколько старых школьных тетрадей — нотных и в линейку.
— Смотри-ка, Марина, — сказала она, — тетрадки по теории и по сольфеджио! А знаешь, кто у нас преподавал тогда сольфеджио? Елизавета Фёдоровна.
— Вот, наверно, строгая была! — сказала Марина. — Ты, мама, какие отметки у неё получала?
Оказалось, что мама получала отметки, каких сейчас уже не ставят: «отлично» и «хорошо». По-теперешнему — «5» и «4».
В тетрадках были сделаны красным карандашом пометки: «отл.» и «хор.».
Тогда были ещё оценки: «удовлетворительно» и «неудовлетворительно». Этих оценок в маминых тетрадках не было.
Марина разглядывала мамины тетрадки — они немного пожелтели, но были очень аккуратные.
А мама рассказывала ей, как она училась.
И вот сегодня Марина подходила к старой школе со странным чувством. Она шла как будто и в свою и в мамину школу и старалась представить себе маму с нотной папкой в руках, в коротком пальтишке, подходящую к школьным дверям.
Переходя тихую площадь, Марина ускорила шаги. Вот она, их маленькая школа. Дворик — весь в пятнах осеннего солнца.
Над дверью блестит дощечка с золотой надписью: «Музыкальная школа». Дощечка, наверно, новая, а дверь та же — мамина.
Вот по этой приёмной шла мама с нотной папкой. Вот в эту дверь… Только тогда тут был, наверно, фортепианный класс, а сейчас — скрипичный.
Марина тихонько открыла дверь своего класса и, поздоровавшись с Алексеем Степанычем, пробралась за рояль.
Все ученики собираются вместе в скрипичном классе не часто: в начале года и в конце; а в середине года — на репетициях, на собраниях и перед концертами. В будничный, школьный день у каждого — своё время. Но Алексей Степаныч бывает доволен, когда его ученики слушают, как он занимается с их товарищами.
Марина часто слушала, как Алексей Степаныч занимался с Галей или с Мишей. Интересно, и можно кое-чему научиться.
Но сейчас в классе — новенькие, малыши.
Маленькая девочка со стриженными по-мальчишечьи волосами и маленький мальчик с удивлёнными глазами и светлыми, кудрявыми, как у девочки, волосами сидят в ожидании урока на низких, с подрезанными ножками стульях. У каждого в руках скрипка: совсем маленькая, четвертушка, — у девочки, а у мальчика так и вовсе восьмушка — совсем игрушечная скрипочка.
В классе тихо. Алексей Степаныч что-то пишет в журнале. Он сидит за массивным столом, на котором лежат стопки нот. Над столом — большой портрет Елены Фёдоровны, основательницы школы.
Школа была основана молодыми музыкантшами-сестрами много лет назад. Руководила маленькой в то время школой старшая из сестёр — Елена Фёдоровна. Марина смотрит на её портрет.
Спокойное лицо в ореоле пышных седых волос внимательно и словно вслушиваясь смотрит с портрета. Длинная тонкая кисть руки лежит на клавиатуре рояля. Марина знает: так, у рояля, рисовали раньше только больших, настоящих пианистов, пианистов-профессионалов. Об этом рассказывала преподавательница музыкальной литературы Нина Алексеевна.
Марина знает, что вся жизнь Елены Фёдоровны посвящена любимому делу — музыке.
В школе рассказывают, как в военные годы, в лютые морозы Елена Фёдоровна сама ездила с бригадой учеников своей школы в подшефный госпиталь.
И сейчас она руководит всем огромным, широко разросшимся за полвека делом — институтом, училищем и школой.
А сколько поколений музыкантов вырастила их школа! Не все, конечно, становились профессиональными музыкантами. Вот, например, её мама — она ведь не стала музыкантом. Она стала инженером на большой фабрике и очень увлекается своей работой — всё время придумывает, как её улучшить.
Но мама говорит, что музыка ей очень много дала в жизни, что она совсем по-другому слушает теперь музыку, по-настоящему слушает и понимает.
Марина огляделась: да, наверно, в этом самом классе занималась мама. Это самый хороший класс во всей школе — большой, удобный.
Маленькая девочка быстро взглянула на Марину, и Марина улыбнулась ей.
Какие малыши! Интересно, что они уже умеют?
— Ну, студенты, — сказал Алексей Степаныч, поднимая голову от журнала, — прошу сюда!
Малыши переглядываются, встают со стульев и идут к столу.
Они несут свои скрипочки, девочка — неуклюже, как-то «вниз головой», а мальчик — прижимая к себе свою новую игрушку.
— Выучили ноты? — спрашивает Алексей Степаныч строго.
Малыши молча кивают головами.
— Хорошо, сейчас проверим. А части скрипки запомнили? Ну-ка ты, Саша, скажи мне, что это у тебя в руках?
— Скрипка, — шепчет Саша, глядя на свою крохотную скрипочку.
— Правильно, скрипка. А это что? — спрашивает Алексей Степаныч, указывая на Сашин смычок.
Саша молчит. Девочка нетерпеливо переступает на месте.
— Я знаю! — наконец не выдерживает она. — Это палка.
— Так, очень хорошо, палка, — серьёзно говорит Алексей Степаныч. — А это что? — показывает он на винт у основания смычка.
— Это вертелка, — радостно говорит девочка.
— Допустим. А вот внутри скрипки что такое?
— Палочка, — осмелев, шепчет мальчик.
— Ну, вот и выяснили, — говорит серьёзно Алексей Степаныч, глядя на Марину, которая с трудом удерживается от смеха, — что скрипка со смычком состоит из палки, палочки и вертелки. А теперь, друзья мои, слушайте и смотрите внимательно. Я повторю то, что рассказывал вам в прошлый раз. Вот это — нижняя дека… — Алексей Степаныч берёт у Саши из рук его скрипочку, перевёртывает и показывает малышам её блестящее, лакированное дно. — Запомнили? Нижняя дека. Повторите.
И малыши старательно повторяют: девочка — громко, а Саша — едва шевеля губами.
— А это — верхняя дека. — И Алексей Степаныч снова перевёртывает скрипку и показывает малышам её верхнюю дощечку.
— А что это натянуто на скрипке?.. Правильно, струны. Молодец, Оля. А это что за дощечка?.. Подставка под струнами. А это что за вырезы, похожие на буквы? Это «эфы». Ну, повторим. А вот это что? Ну-ка, Саша?
— Смычок, — шепчет Саша.
— Ну, молодец! А на смычке что?
— Волосики.
— Допустим. А правильнее будет сказать — волос… Вот, друзья мои, к следующему разу вам надо знать свою скрипку. А то не буду учить играть. Ну, а теперь будем повторять ноты…
Дверь класса приоткрывается.
— Алексей Степаныч, можно вас на минутку? — зовёт кто-то.
Алексей Степаныч выходит из класса. Марина сейчас же выбирается из-за, рояля и бежит к малышам. Ей хотелось бы пошалить с толстенькой Олей и погладить по светлой головёнке Сашу, но она догадывается, что оба они не выучили ещё ни одной ноты, и спешно начинает проверять их.
— На какой линейке пишется нота ми? — спрашивает она строго, подражая Алексею Степанычу.
— Я знаю! — торопливо говорит мальчик. — На второй.
С Мариной он чувствует себя смелее и доверчиво кладёт ей на руку свою ручку.
— Ай-ай-ай, — качает головой Марина, — разве на второй? Ну-ка ты, Оля, скажи!
— Под первой! — кричит Оля.
— На первой линейке, — поправляет Марина.
— На первой линейке, — хором повторяют малыши.
И Марина чувствует себя настоящей учительницей, но дверь открывается и входит Алексей Степаныч.
— Ну-ка, ну-ка, продолжай урок! — говорит он Марине.
И Марина, конфузясь, даёт свой первый в жизни урок.
Алексей Степаныч велит ей даже поводить Сашиной рукой по струнам.
Маленькая, детская рука с зажатым в пальчиках смычком доверчиво следует за Марининой рукой, и Марина испытывает вдруг такое чувство ответственности за это первое движение детской руки!
Саша тянет какую-то немыслимую скрипучую ноту, а Марина с гордостью смотрит на Алексея Степаныча.
— Ну что же, хорошо, Марина, — говорит Алексей Степаныч. — За урок со студентами ставлю тебе пять. А вот сейчас посмотрим, на какую отметку ты сама мне сегодня сыграешь.
И Марина снова становится ученицей. Она открывает футляр и канифолит смычок, а Алексей Степаныч заканчивает урок с малышами.
— Ну что, к следующему уроку выучите ноты? — спрашивает он.
— Выучим, Алексей Степаныч, мы всё выучим! — уверенно отвечает девочка.
Малыши выходят из класса — и сейчас же за дверью слышится Олин смех и топот её толстых ножек по коридору.
— Этюды, — говорит Алексей Степаныч, открывая классный журнал. — Не играла? Почему? Я не задавал?.. Э-э, Марина, пора уже быть большой! Смотри, уже других учишь, а ещё не можешь понять, как надо учиться самой. Если я в прошлый раз не написал в дневнике этюды — разве это значит, что их не надо играть? Пора уже быть немного самостоятельнее. Этюды и гаммы, Марина, а также всевозможные упражнения играются ежедневно, независимо ни от какой концертной программы. Без упражнений, без труда — нет техники, нет звука, без упражнений — нет музыки.
И Марина начинает играть трудный, в двойных нотах, этюд.
— Фальшиво, — говорит Алексей Степаныч. — Ты знаешь, Марина, что такое для скрипача двойные ноты? Ведь это совсем новая, большая область, в которую мы с тобой вступили. Ведь это целая революция для тебя, в твоей учёбе, а ты так легкомысленно к этому относишься! Ну-ка, ещё раз сначала.
Весь урок Алексей Степаныч занимался с Мариной двойными нотами, этюдами, упражнениями и гаммами. Концерта он так и не спросил и поставил ей в журнале четвёрку.
А Марина-то думала! Она все эти дни усердно, даже вдохновенно, как ей казалось, занималась концертом. Она играла его полным звуком, с оттенками и мечтала получить пять. Ведь Галя же получает за концерт пятёрки!
И только тогда, когда Марина уже складывала ноты, Алексей Степаныч спросил:
— Ну, а как дела с концертом? Наизусть выучила? А двойные ноты как? Чисто? Посмотрим в следующий раз. Этюды у тебя не очень хорошо пока.
— Алексей Степаныч, — жалобно сказала Марина, — ведь я одним концертом занималась!
— Вот потому-то я у тебя его и не спросил, — загадочно ответил Алексей Степаныч, погружаясь в свой журнал.
Марина вышла из класса хмурая. Не очень-то приятно получать четвёрки — особенно после прошлогодних пятёрок!
В приёмной её встретил гул весёлых голосов — это четвёртые, пятые и шестые классы струнного отдела собирались на оркестровые занятия.
Тут были скрипачи, виолончелисты, альтисты. Виолончелисты — всё больше мальчики, а среди скрипачей больше девочек. Так стало в последние годы. Марина слышала, что раньше, до революции, женщин-скрипачей почти не было.
У них в школьной библиотеке есть книга, в которой очень смешно, старинным языком, написано о женщинах-музыкантах. Там есть такое обращение к мужчинам-музыкантам: «Оставьте женщинам хоть рояль — ведь у вас есть и виолончель и чудная скрипка».
Это выражение Марина хорошо запомнила, когда Вера читала им вслух: «чудная скрипка».
А теперь вот чудная скрипка в руках у тысяч девочек. И женщины-скрипачки есть уже и в оркестре Большого театра — Марина сама видела, — и в Государственном симфоническом, и во всех других. И на Международном фестивале одну из премий получила недавно совсем молоденькая грузинская скрипачка. Её даже зовут очень похоже на Марину — Маринэ.
И в их маленьком, школьном оркестре сколько девочек-скрипачек! Вот Ася Балабан — высокая девочка с длинной тёмной косой, вот Маринина соседка по парте — Мая, вот маленькая Шура из четвёртого класса — тоже ученица Алексея Степаныча, вот Светлана Новикова, Люся, а вот и Галя. Стоит у окна и смотрит куда-то.
Марине видно сбоку её лицо — очень серьёзное, со строгими чертами. Ей хочется подойти к Гале и сказать что-нибудь простое, например: «Здравствуй, Галка! Что нового?» Но она вспоминает о полученной только что четвёрке, и ей вдруг делается обидно: ведь Галя получает одни пятёрки!
Марина гордо отворачивается и идёт в зал. Она не видит, что Галя обернулась и внимательно и грустно смотрит ей вслед.
— Давайте устанавливать пюпитры! — кричит Марина и первая тянет в центр зала пюпитр из горки, сложенной в углу.
— А знаешь, Марина, кто у нас будет в этом году дирижёром? — говорит Мая. — Наш завуч, Семён Ильич.
— Да что ты! — Марина со стуком поставила на пол пюпитр и посмотрела на Маю.
— Да-да, — подскочила к ним Люся, — у него уж не отвертишься от занятий, уж он нам покажет!
— Люся, как ты разговариваешь! — рассердилась Мая.
— А как особенно я говорю? Девочки, разве не правда, что Семён Ильич ужас какой строгий?
Подбежала Шура:
— А вы видали расписание, кому где сидеть? Я — в третьих скрипках!
— Где? Где? — закричало несколько голосов. Марина вместе с другими побежала к расписанию, висевшему на стене, у входа в зал.
— «Начало оркестровых занятий — семнадцатого сентября», — важно читал Лёва Бондарин, — значит, сегодня. «Первые скрипки: Ася Балабан, Гриша Никольский, Галя Бармина…»
Марина невольно оглянулась на Галю. Вот она будет рада! Ведь играть в первых скрипках — большая честь, пусть даже в их маленьком, школьном оркестре.
Галя стояла рядом с Люсей, и Люся с хохотом пожимала ей руку:
— Поздравляю, поздравляю!
Увидев, что на них смотрит Марина, Галя нахмурилась и отошла от Люси.
Марина, глядя на них, пропустила несколько фамилий и так и не поняла, в каких же скрипках она сама. Лёва читал уже список альтистов и виолончелистов.
Когда он кончил, Марина пробралась поближе к списку. Ни в первых, ни в третьих её не было… Вот она где — во вторых! Серёдка наполовинку. Немножко обидно.
«Ну да ладно, в будущем году буду в первых», — подумала Марина.
— К пюпитрам! — раздался вдруг над самым ухом Марины деланный бас Мити Каневского, изображавшего в эту минуту дирижёра.
Марина обернулась и увидела, что в залу входит их завуч, Семён Ильич.
Марина побежала вслед за ним.
Пюпитры, или пульты, — низенькие подставки с наклонными дощечками для нот — были расставлены полукругом. В центре стоял дирижёрский пульт.
Ребята торопливо рассаживались по указанию дирижёра. Марина, сидевшая в прошлом году с Галей, сидела теперь за одним пультом с Маей.
Когда все уселись, Семён Ильич внимательно оглядел своих маленьких оркестрантов.
Новички, впервые пришедшие на оркестровые занятия, явно волновались, «старички» поглядывали на них покровительственно и шушукались, и все были очень оживлены — ребята любили свой оркестр.
Семён Ильич постучал палочкой по дирижёрскому пульту.
— Внимание! — сказал он. — Мы начинаем наши оркестровые занятия. Мне незачем долго объяснять вам, большим уже детям, какое огромное значение имеет для вас, будущих музыкантов, оркестровая подготовка. Бывали случаи, когда хорошие скрипачи, не привыкшие к оркестру, попадая в оркестр, терялись и не могли играть.
— А мы и не собираемся быть оркестрантами! — недовольно пробурчала Люся.
Хотя она сказала это очень тихо, Семён Ильич услышал её.
— Ты хочешь сказать, что многие из вас будут солистами? — сказал он. — Очень возможно. Солистов у нас с каждым годом делается всё больше и больше. Недаром наши скрипачи часто занимают первые места на международных конкурсах.
Семён Ильич поглядел на ребят и добавил:
— И, как говорилось в старину, плох тот солдат, который не хочет стать генералом. Но разве это не интересно, не увлекательно — играть в оркестре?..
— Большого театра! — не выдержав, подсказала Марина.
Ученики засмеялись. Семён Ильич постучал палочкой по пульту:
— Тихо! Да, конечно, в оркестре Большого театра или в Государственном симфоническом. Но есть ещё много других прекрасных оркестров. А ещё, может быть, интереснее самому организовать новый оркестр — в большом колхозе, например, или на новостройке…
Семён Ильич внимательно смотрит на своих маленьких оркестрантов и говорит:
— А ещё я хотел бы напомнить вам о том, что маленький Глинка в детстве играл — конечно, по собственной охоте — в оркестре своего дяди.
— Какую скрипку? — спросила Мая.
— Вторую… А теперь давайте выберем старосту и его помощника — хранителя нот, и начнём занятия.
Старосту и его помощника решили выбрать из учеников пятого класса.
— Пятый класс — это наша золотая середина, — сказал Семён Ильич.
Старостой сначала хотели выбрать самого солидного из виолончелистов — серьёзного Лёву Бондарина. Но Семён Ильич предложил выбрать Каневского.
Все сначала очень удивились, а потом эта мысль понравилась.
— Митю! Каневского! — закричали сразу несколько голосов.
Сам Митя удивился, кажется, больше всех, но, видимо, был польщён и церемонно раскланялся, когда все руки с зажатыми в них смычками поднялись за него.
— Вот попробуй теперь пропустить занятия! — удовлетворённо заметила Мая.
— Да, наверно, Семён Ильич его потому и предложил, — догадалась Марина.
Помощником старосты выбрали Галю.
Марина громче всех выкрикнула её имя, ей было приятно называть его вслух.
Семён Ильич передал Гале стопку переписанных от руки нотных листков. Галя обошла всех и на каждый пульт положила один нотный листок.
— Нам почётче! — не удержавшись, сказала Марина, когда Галя подошла к их пюпитру. Марина была близорукая и всегда немного щурилась, глядя в ноты.
— Я знаю, — сказала Галя сдержанно и положила на пюпитр очень чётко написанный нотный листок.
Марина взглянула: Чайковский, «Красная Шапочка». Ого, Чайковский!
Дирижёр постучал палочкой:
— Внимание! Начинаем! Так как у нас сегодня довольно много новичков — к нам впервые пришли ученики четвёртого и даже третьего класса, — то я объясню основные дирижёрские жесты.
Семён Ильич кратко повторил оркестровую азбуку. Марина это знала с прошлого года и слушала не очень внимательно.
Да, она знает — при взмахе палочки в их сторону надо начинать. А при таком вот сдерживающем движении опущенных рук надо играть очень тихо. И так далее.
— У всех настроены инструменты? — спросил Семён Ильич. — Кто ещё не умеет настраивать, подойдите ко мне.
Ученики помладше, а также самые ленивые — в том числе, конечно, и Люся, отметила Марина, — потянулись к дирижёрскому пульту.
— Всё-таки больше времени проканителимся! — шепнула Люся, проходя мимо Марины.
Марина отвернулась.
Она и раньше недолюбливала Люсю, хотя и смеялась часто над её выходками и остротами, но теперь, после того как Люся подружилась с Галей — «переманила» её, как думала Марина, — Люся стала ей совсем неприятна.
Хорошо хоть, что в оркестре Галя сидит не с Люсей — ведь Люся в третьих скрипках! А всё из-за своей лени. Потому что из пятого класса, кроме неё, никого нет в третьих скрипках. Остальные — все новички.
Маленькая Шура вихрем пронеслась к дирижёрскому пульту со своей скрипкой-половинкой.
— Семён Ильич, ре спустилось! — звонко закричала она.
— Подожди минутку, — ответил тот. — Видишь, ещё несколько человек на очереди.
— Давай я попробую, — сказала Марина.
Ей было приятно, что она уже умеет сама настраивать свою скрипку и даже может помочь другим.
Она настроила Шуре скрипку, сверила её со своей.
— Всё? — спросил Семён Ильич. — Приготовиться! Начали! — И он взмахнул дирижёрской палочкой.
Оркестр заиграл. Громко, решительно и вразброд. Кто-то громко сфальшивил; кто-то, не разобравшись, просто замолчал после первого такта.
Новички испуганно смотрели в ноты.
Семён Ильич опустил палочку и зажал уши:
— Кто в лес, кто по дрова!
— Семён Ильич, трудно сразу! — пожаловался кто-то из новичков. — Мы бы лучше дома разобрали ноты.
— Ну нет, так из вас никогда не выйдет оркестрантов! Надо с самого начала приучаться читать ноты с листа. Ну-ка, ещё раз, смелее! Глядите в ноты, глядите на меня и слушайте соседа! — И дирижёр снова взмахнул палочкой.
В этот раз получилось немного стройнее.
«Он нас, как щенят, в воду бросает, — подумала Марина. — Мы побарахтаемся и научимся плавать».
— Ну, ясно: кое-кто просто испугался, — сказал Семён Ильич. — А ты почему не играла? Люся Сомова, я тебя спрашиваю.
Люся опустила голову и молчала.
— Ты думала, я не замечу? Ну нет, дорогая, я вижу и слышу всех. Изволь играть и не прячься за своего соседа… Сейчас оставим «Красную Шапочку» и будем играть гаммы. Сомова, ты что, недовольна? Однако Чайковского ты тоже не играла.
— Семён Ильич, я плохо вижу… — протянула Люся.
— Если плохо видишь, нужны очки. Вообще, дети, все, кто плохо видит, — завтра же к школьному врачу на проверку!.. Играем гамму соль мажор.
Всё остальное время Семён Ильич занимался со своим оркестром гаммами.
Закончив урок, он напомнил о том, что посещение оркестрового класса обязательно, взял собранные Галей ноты и ушёл в учительскую.
— Вот так оркестр! — закричала Люся, как только он ушёл. — Гаммки мы и в классе и дома играем.
— Ну, уж ты-то молчала бы! — рассердилась Марина.
— Ах, Петрова мне делает замечание! Девочки, а что я знаю!.. Мне бабушка соседская рассказывала.
Несколько девочек подошли к ней.
— Вчера ночью, — таинственным голосом начала Люся, — одна женщина шла по улице. Вдруг видит — идёт кто-то в белом и говорит…
— Опять глупости! — сказала Мая. — Вот уж всегда ерунду рассказываешь!
— Как хотите, могу и не рассказывать… — обиженно протянула Люся.
Она отошла к окну — и за ней несколько девочек.
«Какие она странные вещи всегда рассказывает!» — подумала Марина.
По правде говоря, ей хотелось послушать. Люсины истории были неправдоподобные, но интересные. Даже сердце замирает, когда их слушаешь.
— Знаешь, Марина, — сказала Мая, — я бы о Люсе поставила вопрос на сборе. Зачем она такие глупости рассказывает? И лениться стала невозможно. А ведь какая способная! Семён Ильич — я слышала — кому-то говорил, что у неё абсолютный слух и замечательная память.
— Да у нас ещё и выборов не было, — сказала Марина.
— Скоро будут. Знаешь, надо с самого начала года поставить о ней вопрос.
— Прошу прекратить разговоры и разбирать пюпитры! — закричал Митя Каневский: он вспомнил о своих обязанностях старосты.
Сегодня у нас был сбор.
Ал. Георг, собрала нас после уроков и сказала, что так как вожатая больна — пусть мы пока сами обсудим свои пионерские дела. А. Г. сказала: «Наметьте кандидатов в совет отряда. И потом, мне кажется, стоило бы вам рассказать друг другу, как начался у каждого школьный год и что самое интересное было у него за это время».
Сначала все как-то стеснялись А. Г. и никто не хотел говорить. Кандидатов, правда, наметили: Светлану Новикову — она круглая отличница и вообще хорошая девочка — в председатели совета отряда, Маю и Лёву — в звеньевые.
Мы с Галей — у Маи в звене. А. Г. советовала, чтобы в звене были ребята, связанные дружбой. Мая на нас с Галей посмотрела, а потом сказала: «Пусть Марина Петрова расскажет о своём начале года».
Она, наверно, хотела, чтобы я рассказала про ссору с Галей и про концерт. Но я не хотела об этом говорить — ведь, может быть, мы сами помиримся.
А вместо этого я взяла да и рассказала вдруг про наших малышей — Сашеньку и Олю: как они отвечали урок и как я с ними занималась.
Ребята ужасно смеялись, а А. Г. вдруг говорит: «А как ты думаешь, Мая, не поручить ли Марине работу с малышами?» — «Я тоже так думаю, — важно ответила Мая. — Только, Марина, ты не всё рассказала», — и она так серьёзно посмотрела на меня. «В другой раз расскажет», — сказала Ал. Георг.
Мая ей ещё что-то про Люсю рассказывала, а Люси не было почему-то, и А. Г. сказала: «С Люсей я поговорю, а обсуждать её поведение нужно при ней. И вообще постарайтесь, девочки, влиять на неё не от случая к случаю, а повседневно».
Да, повлияешь на неё, как же!
А тут вдруг пришёл Костя, наш старший школьный вожатый.
Костя узнал о кандидатах и одобрил их. Мы голосовали, и Маю выбрали звеньевой единогласно. Толстуху-то, оказывается, все уважают.
Костя сказал, что получается не совсем хорошо: звено девочек и звено мальчиков. Но пусть — потом мы сами увидим, что вместе интереснее.
(Смотря с кем, а с Каневским, по-моему, невозможно дружить.)
Значит, теперь я у Маи в звене и у меня есть общественная работа. Но только что я с малышами буду делать?
Лёня Гаврилов был соучеником Марины только по скрипичному классу Алексея Степаныча. По общеобразовательным предметам он занимался в другой — районной школе. После того как он пропустил несколько скрипичных уроков, Алексей Степаныч позвонил на работу Лёниной матери. Ему ответили, что она в отпуску. Лёнин отец был в командировке, а дома у Гавриловых телефона не было.
Алексей Степаныч узнал в учебной части, что Лёня в школе был раза два на теоретических занятиях. Он ожидал, что Лёня в ближайшие дни придёт и на скрипичный урок, но Лёня не показывался.
Тогда Алексей Степаныч попросил в учебной части Лёнин адрес и, переписывая его, вспомнил, что Марина живёт неподалёку от Лёни. Он вспомнил ещё что-то, улыбнулся и снова переписал адрес.
Две аккуратные записки с Лёниным адресом лежали теперь у него на столе, возле классного журнала.
В этот день, в обычный час, Марина пришла на урок. Она всё думала по дороге: спросит у неё сегодня Алексей Степаныч концерт или не спросит?
Алексей Степаныч встретил Марину приветливо, назвал её даже Маринушкой, что бывало очень редко, и концерт спросил.
Марина глубоко вздохнула, приготавливаясь играть. Ей хотелось сыграть как можно лучше. Сегодня на уроке она чувствовала себя почти как на концерте.
Ей удалось чисто и смело взять первую высокую ноту. Это сразу окрылило её. Она играла, забыв обо всём, даже об Алексее Степаныче.
А если б она посмотрела на него в это время, она увидела бы, как удивлённо поднялись его брови, как на лице его появилось какое-то лукаво-довольное выражение — такое бывало у него, когда ученик играл неожиданно хорошо.
Но Марине не удалось доиграть до конца. Алексей Степаныч постучал пальцем по столу. Марина не сразу его услышала. А услышав, нехотя опустила скрипку. Она как будто спустилась на землю после какого-то захватывающего дух полёта.
— Марина, — сказал вдумчиво Алексей Степаныч, — ты что-то почувствовала в концерте. Есть уже от чего оттолкнуться. Но, девочка, нельзя же так фантазировать. Ведь ты играешь совершенно не то, что написано.
— Разве? — удивилась Марина.
«Разве? Разве?» — передразнил её Алексей Степаныч. — Иди-ка сюда, поставь на пюпитр ноты. Разве ты играешь теми пальцами, что нужно? Вот здесь, например, ты спутала пальцы и перешла в третью позицию, а надо было оставаться во второй. И что за ритм! Я ничего не понял. Ведь ты всё навыдумывала! Придётся разбираться с самого начала.
И началась кропотливая, трудная работа.
Концерт — увлекательный, красивый концерт, который только что играла Марина, позабыв всё на свете, — был разложен на мельчайшие частицы, подвергнут строгому разбору, изучен, рассмотрен так, как они на уроке ботаники рассматривали в лупу жучка.
Это было трудно, но очень интересно. Учитель и ученица увлеклись оба. Алексей Степаныч поминутно брал из Марининых рук скрипку и проигрывал ей отдельные фразы, детали. Марина начинала теперь не только слышать, но и отчётливо видеть всё строгое и точное построение своего концерта.
Он казался ей теперь отчётливо нарисованным тонкими штрихами, и в то же время каждый штрих был поющим.
— Уф, устал даже! — сказал Алексей Степаныч, вытирая платком лоб. — Иди себе домой и дома поучи как следует. Ну-ка, дай сюда твой дневник.
Марина увидела: он поставил ей четвёрку.
— Да, Марина, — отдавая дневник, сказал Алексей Степаныч, — ты ведь живёшь, кажется, недалеко от Лёни Гаврилова?
— Не знаю, Алексей Степаныч.
— Не знаешь? Ну, а я знаю. Он живёт в следующем от вас переулке. В доме номер пять по Садовому переулку. Сходи-ка ты, пожалуйста, к нему.
— Когда? — удивилась Марина.
— Да хоть сейчас, сегодня. Вот тебе адрес. Сходи ты к нему и узнай, почему он не бывает в школе. Главное, знаешь, что удивительно — ведь он здоров, это я знаю, потому что теоретические предметы он раза два посещал, а ко мне на урок почему-то не явился ни разу.
— Хорошо, я пойду, — сказала послушно Марина.
В душе она была не очень довольна.
«Идти к мальчишке домой! Вот ещё!» Лёня был какой-то неприветливый, хмурый и на девочек смотрел презрительно. Это не то что Миша, самый старший ученик их класса. «Вот он хороший, — думала Марина. — А Лёня высмеет ещё… Ну, да ведь там, наверно, его мама», — подумала Марина и успокоилась.
— Да, Марина, передай ему ноты концерта — вот у меня есть ещё один экземпляр — и скажи, что он должен его разобрать к следующему уроку.
Марина вздохнула и положила в папку ноты.
В класс заглянула Сашенькина мама; она была в своей железнодорожной куртке — как Марина определила, в форме проводника.
— Можно Саше войти? — спросила она.
— Входите, входите, — сказал Алексей Степаныч, и Сашенька вошёл в класс, держась за руку матери и прижимая к себе свою крохотную скрипочку.
Марина улыбнулась ему, и Сашенька сразу просиял, увидев её.
— Твой ученик пришёл, — сказал, улыбаясь, Алексей Степаныч.
Марина засмеялась, помахала Сашеньке рукой и побежала вниз, в раздевалку. Надо торопиться. Ведь к Лёне ещё зайти и на завтра уроки приготовить.
На улице свежий сентябрьский холодок охватил Марину.
Уже конец сентября — скоро кончится первый школьный месяц. Деревья стоят уже все голые. Лишь кое-где видны сухие жёлтые и красные листья.
Марина свернула в Садовый переулок. Темнело. Сразу, как будто по взмаху невидимой дирижёрской палочки, зажглась вереница фонарей. Жёлтые и круглые, как большие апельсины, они заманчиво мигали в голубоватой мгле сумерек, и вокруг каждого из них расплывалось светящееся золотое кольцо.
Марина разглядывала номера домов. Вот он, дом № 5.
Она вошла во двор. Где же тут восемнадцатая квартира? Во дворе несколько домиков — такие сохранились ещё в некоторых московских переулках, — а спросить не у кого.
Она прошла по двору и, огибая дом, столкнулась с какой-то девочкой.
— Вы не знаете… — начала Марина — и замолчала.
Перед ней была Галя.
— Ты как сюда попала? — удивлённо спросила Марина.
— Алексей Степаныч послал. А ты?
— И меня послал.
Девочки посмотрели друг на друга. Галя закусила губу и нахмурилась. Конечно, Алексей Степаныч сделал это нарочно, он решил перехитрить их. А таких вещей Галя не любила.
Марине затея Алексея Степаныча не показалась обидной. Она просто очень удивилась. А встрече с Галей она была рада: уже темнело, и в этом чужом дворе было веселее вдвоём.
— Ну, я пойду, — сказала Галя.
— Что ты, Галя, ведь нас Алексей Степаныч послал!
Галя молчала.
— Пойдём! — решительно сказала Марина, беря Галю за руку. — Пойдём разыщем Лёню.
Девочки снова обогнули дом. Из дверей вышла женщина.
— Скажите, пожалуйста, здесь живут Гавриловы? — спросила Марина.
— Здесь, девочки, здесь. Входите.
Девочки вошли в низенькую дверь.
Марина с любопытством огляделась. Она жила в большом, новом доме, и ей было интересно побывать в таком старом, маленьком домике. Галя нехотя шла за ней.
Направо от передней была открыта дверь в кухню. Рядом с газовой плитой на столике шумели примусы.
«Наверно, плиту ещё не включили», — подумала Марина.
У стола переговаривались две женщины.
— Гавриловы здесь живут? — громко спросила Марина.
Одна из женщин оглянулась:
— Вы к Евдокии Петровне? Её нет дома. А по какому делу?
— Мы из школы, — сказала Марина. — Из музыкальной.
— Да вы входите, девочки, Евдокия Петровна скоро придёт. А там Шурик дома. И малыш. Пойдёмте, провожу.
Женщина вытерла фартуком руки и провела девочек через маленький, тёмный коридор в низкую, маленькую комнату с маленьким окном.
За столом сидел мальчик лет пяти и что-то вырезывал большими ножницами. Мальчик поднял голову и удивлённо посмотрел на девочек.
Маленькая дверь вела в соседнюю — большую, но тоже низкую комнату. Марина заметила пианино. На большой кровати лежал свёрток в байковом одеяле. Соседка тихонько подошла к нему.
— Спит маленький, — шепнула она. — Всего три недели ему. Евдокия Петровна к врачу пошла, а меня просила присмотреть.
— А Лёня где? — спросила Марина.
— В школе Лёнечка. Ну, вы посидите, а я пойду, а то у меня котлеты пригорят.
Девочки молча присели на краешки стульев. Марина почувствовала, что в комнате есть ещё какое-то живое существо, и обернулась.
— Галя, смотри! — сказала она.
На шкафу сидел огромный, пышный сибирский кот огненно-рыжего цвета и с высоты своего величия поглядывал на девочек.
— Какой красивый! — ахнула Галя.
— Это Барсик, — сказал хрипловатым баском Шурик, снова принимаясь за вырезывание. — Его у нас два раза уносили, а он прибегает. Барсик, Барсик! Кис-кис!
Но Барсик только презрительно сощурил свои зелёные глаза и притворно зевнул.
— Важничает! — сказал Шурик. — А вы зачем к нам пришли?
Марина засмеялась:
— Шурик, так не говорят, это невежливо. Мы пришли к Лёне — узнать, почему он не ходит в музыкальную школу.
— А он вовсе ходит, — сказал Шурик, болтая ногами. — Хотите, я вам фокус покажу? — И он неожиданно выпрыгнул из-за стола, вскочил на диван и перекувырнулся, болтая в воздухе ногами. — Видали?
— Молодец, Шурик! — сказала Марина. — Ты кем будешь, когда вырастешь? Циркачом?
— Я машинистом буду, — внушительно сказал Шурик.
Он перекувырнулся снова и сел, тяжело дыша, на своё место. Галя и Марина засмеялись.
— И нечего смеяться! Вот видите, какой паровоз вырезал! Сейчас клеить буду.
— Давай мы тебе поможем, — сказала Марина. — Смотри, ты неаккуратно клеишь.
— А музыкантом, как Лёня, не хочешь стать? — спросила Галя, разглядывая бумажные части паровоза, разложенные по столу.
— А Лёня не будет музыкантом, ему Коля не позволяет.
— Какой Коля? — спросила Марина.
— Ну, Колька Гриненко, Лёнин товарищ. Он говорит ему: «Брось, Лёня, эту музыку! Это тебе не занятие». Я всё слышал! — гордо прибавил Шурик. — А Лёня вратарём будет, вот кем! Он знаете как здорово играет! Его уже в настоящую команду скоро примут — в «Трудовые резервы»! Мама, это к Лёне девчонки пришли! — закричал он без передышки.
В комнату входила румяная, полная женщина, повязанная пуховым платком.
— К Лёне? — удивлённо спросила она, торопливо разматывая платок.
Девочки встали.
— Мы и к вам тоже, — сказала Галя.
— Сейчас, девочки, только малыша погляжу. Шурик, ты чего тут набросал так? Никак за вами не углядишь! — И она прошла в соседнюю комнату. — Спит, — сказала она, возвращаясь. — Ну, что, девочки, скажете?
— Мы из музыкальной школы, — сказала Марина.
— Нас Алексей Степаныч послал, — добавила Галя.
— Вот как! — удивилась Евдокия Петровна. — Что же такое случилось?
— Они говорят — Лёня в школу не ходит, — вмешался Шурик. — А он вовсе ходит, со скрипкой.
— Как так не ходит? — ахнула Евдокия Петровна и даже села на табуретку. — Знала я, чувствовала — что-то неладно, — взволнованно заговорила она. — Играет вроде не то, что надо, ерунду какую-то, а уходит на урок — так возвращается уж больно скоро. И где он, негодный, шатается? Вот уж будет ему сегодня! Хорошая проборка будет!
Девочки переглянулись.
— Он подтянется, — сказала Галя, — он всё выучит.
— Мы ему ноты принесли, мы ему поможем! — горячо подхватила Марина.
— Вот за это спасибо! — ласково сказала Евдокия Петровна. — Но вот ведь несчастье какое, — продолжала она с огорчением. — Сколько раз ему говорили: «Не хочешь заниматься, так бросай!» Отец даже скрипку забирал, прятал. А он — в слёзы, плачет: «Отдайте скрипку!» Ладно — решили: последний год попробуем. А он, оказывается, что вздумал… Прогульщиком сделался.
— Ему Колька не позволяет, — снова сообщил Шурик.
— Ох, уж этот мне Коля! — вздохнула Евдокия Петровна. — Когда-нибудь весь дом своими опытами спалит. Верите ли, девочки, проходу ему этот Коля не даёт. Лёня ведь даже по двору со скрипкой стеснялся, бывало, пройти. Уж я ему скрипку вынесу, а он тогда скажет тихонько: «Ну, вы идите, идите, мама», а сам скрипочку под пальто — и бежать! Словно ворованное несёт. Вот горе какое! И отец-то как переживать будет… Ведь он музыку любит знаете как? Когда в отпуску — ни одного концерта не пропустит. И сейчас в каждом письме спрашивает: «Как Лёнины музыкальные успехи?» И ведь способности есть у мальчика, и позанимался уже сколько… Ещё бы два годочка протянуть — и закончил бы семилетку.
В это время открылась дверь и на пороге показался Лёня со скрипкой в руках. Увидев девочек, он мрачно опустил голову и прошёл в другую комнату. Все молчали. Молчание первый нарушил Шурик.
— Лёня! — закричал он. — Ты чего прогуливаешь?
— Молчи ты! — процедил сквозь зубы Лёня; он стоял, отвернувшись к окну.
Вдруг громко заплакал на кровати ребёнок, и Евдокия Петровна бросилась к нему.
— Подожди уж ты у меня! — пригрозила она на ходу Лёне. — Вот дождёшься, отец приедет… Да что же ты стоишь как пень, — рассердилась она вконец, развёртывая ребёнка, — к тебе ведь пришли!
Лёня нехотя подошёл к порогу.
— Ну что? — спросил он хмуро.
— Лёня, мы тебе ноты принесли, — робко сказала Марина.
— Лёня, это концерт, — сказала строго Галя. — Знаешь, какой концерт! Алексей Степаныч велел тебе его разобрать.
Лёня взял ноты и стал рассматривать их.
— Ого! — сказал он, перелистав ноты.
— Очень трудный, — подтвердила Марина. — Зато какой красивый!
— Интересно! — процедил сквозь зубы Лёня, разглядывая ноты. — Как же это?..
— Как это играется? Хочешь, покажу? — с готовностью предложила Марина.
— Покажи, — нехотя согласился Лёня.
Марина вынула свою скрипку из футляра и с увлечением начала проигрывать Лёне трудное место.
Галя исподлобья внимательно следила за ней. Шурик бросил своё вырезывание и тоже смотрел.
— Видишь, — возбуждённо говорила Марина, — не так трудно… Ой, вот тут не выходит!
— Дай я, — сказала Галя.
Она взяла у Марины скрипку и проиграла трудное место.
Нечего было и сравнивать — она сыграла его гораздо лучше Марины, хотя играла на чужой, неудобной для неё скрипке.
Но Марина зависти не почувствовала. Она была так рада, что Галя играет.
— Лёня-а! — послышалось в открытую форточку.
Чьё-то лицо прижалось снаружи к стеклу.
Евдокия Петровна, кормившая в это время ребёнка, молча сделала сыну угрожающий жест рукой, и Лёня хмуро отвернулся от окна.
— Идёмте, провожу, — буркнул он девочкам.
Девочки торопливо собрали свои вещи. Галя взяла папку, Марина — футляр со скрипкой.
— Это у тебя какая? Трёхчетвертная? — спросил на ходу Лёня.
— Трёхчетвертная, — гордо ответила Марина. — И звучит хорошо, правда?
— У меня целая, — небрежно ответил Лёня.
Они вышли на крыльцо. У крыльца дожидался небольшого роста, коренастый, плотный мальчик.
Свет от фонарика над крыльцом падал ему прямо в лицо, и Марина его хорошо разглядела. У мальчика было обыкновенное круглое веснушчатое лицо с твёрдыми чертами, с упрямым подбородком. И он вовсе не походил на того злодея-разбойника, который уже представился ей после рассказов Шурика о таинственном Кольке, имеющем такую власть над его братом.
Увидев девочек, Коля даже довольно вежливо с ними поздоровался, но тут же тихо заговорил о чём-то с Лёней, не обращая на них больше никакого внимания.
«У меня уже один состав готов», — разобрала Марина. И ещё: «Ты что, снова за эту музыку взялся?» В голосе его слышалось нескрываемое презрение. И ещё Марине послышалось какое-то неприятное слово, как будто… «пиликалки».
— Ну, мы пойдём, — сказала она.
— Так ты смотри выучи! — строго добавила Галя. — А то весь класс подведёшь!
— Если хочешь, мы поможем, — сказала Марина.
— Да уж сам как-нибудь справлюсь! — буркнул Лёня.
Девочки пошли к воротам. Неожиданно их догнал Лёня.
— Скажите Алексею Степанычу, — проговорил он тихо, — что я на следующий урок приду. — И побежал обратно к крыльцу, где его ждал Коля.
Девочки молча прошли тёмный дворик и вышли на улицу. Тут им сразу стало веселее. Они шли рядом, не держась за руки, как бывало, но уже не так отчуждённо.
— Она его ругать будет? — спросила Галя.
— Наверно. Но только ему, Галя, концерта не выучить! Он ведь летом ничего не делал, а там такие трудные двойные ноты…
— Выучит. Он всё-таки старше нас классом, — ответила Галя. — И, знаешь, наш концерт вовсе не такой уж трудный.
«Наш концерт, — подумала Марина. — Вот как! Галя сказала: наш концерт!»
— Только я думаю, — сказала она, — что ему этот Коля помешает учиться. Такой небольшой, а Лёня его боится.
— Это он только с виду небольшой, — мрачно заметила Галя. — Ну, до свиданья, — сказала она неожиданно и повернула направо.
— Галя, постой! — крикнула Марина. — Когда же мы увидимся? Приходи ко мне.
— Не знаю, мне некогда видеться, — ответила Галя не оборачиваясь.
Марина даже остановилась от удивления. Вот как! Оказывается, они не до конца помирились. Ну и характер у Гали! «Кремень, а не девочка», — говорит про неё её бабушка. Да, правда кремень.
Марина проснулась потому, что по стеклу постукивали дождевые капли.
Она сунула ноги в тапочки и подбежала к окну.
Всё-всё — и крыши долгов, и деревья, и небо — было покрыто серой пеленой.
— Дождь идёт, — сказала себе самой Марина и юркнула обратно в постель.
Она любила дождь, осень. В такие дни особенно хорошо сидеть в классе, слушать учителей, заниматься дома — музыкой, уроками, чтением.
Другие девочки любят весну, лето, жаркие дни. Марина тоже их любит, но осень и зиму, кажется, больше. Вот перед самым отъездом в город бывали такие дни…
«Марина, твой дождик идёт», — говорила тогда мама. И Марина надевала плащ и бежала в сад.
Ей нравилось сидеть на скамейке под старой-старой, раскидистой елью, с которой только изредка падают тяжёлые капли. Сидеть и смотреть на сырые дорожки, на тёмные сосны и вдыхать свежий горьковато-влажный воздух, пахнущий мокрой землёй, листьями и хвоей.
А как хорошо бывает после дождя в сосновом лесу! Стволы у сосен после дождя темнеют — из золотистых делаются коричневыми, а тёмная хвоя светлеет.
И так прозрачно и свежо делается тогда в лесу…
прозвучали в ушах у Марины какие-то строчки. Хорошо лежать и слушать, как шумит за окном дождь…
— Мама, ты спишь? — тихонько окликнула Марина.
Елена Ивановна подняла с подушки голову.
— Марина, твой дождь идёт, — сказала она сонным голосом. — Не забудь сегодня надеть калоши. И плащ. — И она повернулась на другой бок.
Ох, уж эта мама! Обязательно ко всему примешает калоши!
Но мечтать уже больше не хотелось! И как раз в эту минуту отчаянно задребезжал будильник. Семь часов! Марина сразу же вскочила и начала одеваться.
А капли стучат, стучат по стеклу… Хорошо!
Завязывая галстук, Марина вспомнила — сегодня настоящий сбор. И придёт новая вожатая. Интересно, какая она будет.
Марина сбежала по лестнице. Скорей, а то мама заметит, что она ушла без калош. Дождь уже почти перестал, и мокрые липы отряхивали свои ветки, когда по ним пролетал ветер.
Правда, холодно немножко. Марина пошла быстрей и почти вбежала в раздевалку — весёлая, разгорячённая, с мокрыми волосами.
В раздевалке было очень тепло, шумно и тесно.
— Здравствуй, Галя! — крикнула Марина, увидев подругу. — Промокла?
— Нет, ничего, у меня плащ, — сдержанно ответила Галя.
Она подошла к вешалке и стала раздеваться, не глядя на Марину.
«Ну ладно, — подумала Марина, — ещё помиримся!» — и побежала к своему классу. Первый урок был её любимый русский язык.
А после уроков сегодня сбор.
Новую вожатую звали Оксана. Марина и раньше видела её в школе, и ей всегда нравилась эта тоненькая смуглая девушка.
Рядом со своей подругой — спокойной, положительной Верой — она казалась совсем девочкой. Её звонкий голос и смех слышны были во всех школьных коридорах.
А сейчас, когда Оксана вошла в класс, Марину поразило ещё одно: оказывается, она была похожа на Татьяну Васильевну. На Татьяну Васильевну из детского сада!
Она была такая же тоненькая, с такими же короткими вьющимися тёмными волосами, с такими же весёлыми глазами.
Марине понравилось, как Оксана вошла к ним: понравилось, как она подняла для приветствия руку.
Светлана Новикова — председатель совета отряда — сдала рапорт.
— Рапорт принят, — звонко сказала Оксана и посмотрела на ребят.
— Ну, как же мы будем готовиться к празднику? — без всяких предисловий спросила она.
Ребята переглянулись.
— У нас тут разные вопросы, — сказала Мая. — И об отстающих… — И она посмотрела на Люсю.
— Мы с вами, ребята, всё потом обсудим — и об отстающих тоже, — сказала Оксана. — А сейчас подумаем, как мы будем готовиться к Октябрьскому празднику.
— Ну как? Как всегда, — нерешительно сказал кто-то.
— Стенгазету выпустим, — сказал Лева Бондарин.
— Проведём торжественный сбор, — сказала Светлана Новикова.
— Стенгазета и сбор — это хорошо, — подтвердила Оксана. — А я вот ещё что предлагаю: давайте устроим шефский концерт!
— Где, где? — закричало сразу несколько голосов.
Оксана засмеялась и вынула из кармана письмо.
— «Дорогая Оксана и дорогие ребята!..» — прочитала она.
Все поглядели друг на друга. Кто это пишет?
— «Мне немного завидно, что вы вместе, а я тут одна. Хотя, конечно, не одна. Вокруг меня много народу, и взрослых и детей, но я ещё к ним не привыкла. „Не обтерпелась“, как говорит Митя Каневский…»
— Вера! — сказала Мая. — Она помните как воевала с Митькой?
— А теперь его слова вспоминает! — сказала, улыбаясь, Оксана. — И пожелание ему особенное в конце — это я уж одному Мите прочту.
— Пожалуйста, читайте дальше, — попросила Марина, поглядывая на смущённого Митю. «Ага, молчит — даже не нашёлся что ответить!»
— «Расскажу вам немного о моей новой жизни, — продолжала читать Оксана. — Моя школа находится при фабрике — тонкосуконной фабрике имени Калинина. Я как-то привыкла раньше думать, что фабрика находится непременно в городе, что вокруг неё всегда очень шумно. А вокруг нашей фабрики очень красивые места: река, лес и у самой фабрики — парк.
Наша детская музыкальная школа при фабрике открылась совсем недавно, работала всего одну зиму, и учеников было немного. С моим приездом открыли новый класс — скрипичный. Теперь в нашей маленькой школе два педагога, ожидаем третьего. И знаешь, Оксана, какая у меня мысль?..»
Но тут, на самом интересном месте, Оксана перестала читать.
— Дальше вам неинтересно, — сказала она. — Ну, а кто теперь скажет, где нам устроить шефский концерт?
Читайте дальше! Интересно! В Вериной школе! При фабрике! — заговорили пионеры.
— По очереди, — сказала Оксана. — Только, ребята, я не буду вам сейчас читать всё Верино письмо.
— А вы расскажите, — попросил Митя Каневский. — Не читайте, а расскажите!
— Рассказать? Ну хорошо. Вера пишет, что детскую музыкальную школу открыли при фабрике потому, что там много способных ребят. Они сами, по своей охоте, устроили у себя в общеобразовательной школе спектакль, с пением, почти оперный. А руководить ими по-настоящему было некому.
И в музыкальную школу пришли они охотно. Но то ли не умели их заинтересовать, то ли они думали, что это будет одно развлечение… Словом, Вере сейчас нелегко налаживать новое дело.
Я предлагаю вам помочь нашей Вере. Устроим там такой концерт, чтобы местным ребятам захотелось учиться по-настоящему. И хорошо бы там сыграть не только то, что вы готовите для академического вечера, а дополнительно выучить новые вещи наших советских композиторов или русские народные песни. Хотите?
Оксанино предложение ребятам понравилось. Одна только Люся была недовольна.
— Да когда же это всё успеть? — говорила она. — Новые вещи! А свои?
— Вот всегда она так! — возмутилась Мая. — Честное слово, Люська, я тебя из своего звена выведу!
Оксана подняла руку:
— Тише! Тебя как зовут? Люся? Люся, а к тебе у меня особенная просьба. Ты ведь, кажется, умеешь шить?
— Умеет, и очень хорошо, — подтвердила Мая. — Она у нас первая по рукоделию.
— Вот и хорошо, — сказала Оксана. — Вера пишет, что их ребята в клубе готовят к Октябрьскому празднику два спектакля: старшие — «Тимура», а маленькие — «Золушку», но им трудно справиться с костюмами. Ты могла бы им помочь. Согласна?
— Согласна, — ответила Люся и оглянулась на ребят.
Она действительно любила и умела шить, но в классе до сих пор к этому относились равнодушно.
— Вот это хорошо! — сказала Оксана. — И тебе будет интересно туда поехать. Все поедут на праздники, а мы с тобой — раньше.
Люся улыбнулась и покраснела. Она была и смущена и довольна. Митя что-то буркнул про девчоночьи занятия — иголочки и бантики, но Оксана очень серьёзно на него посмотрела, и он замолчал.
— Только не думайте, — сказала Оксана, — что весь концерт будет состоять из ваших выступлений. Будут играть и Верины ученики.
— Такие начинающие? — удивилась Мая.
— Будут! — воскликнула Марина. — Помните, девочки, как мы готовили с Верой первомайский сбор? Все, все участвовали!
— Даже Каневский, — откликнулась Мая. — Да вы ведь Веру хорошо знаете, — сказала она Оксане.
— Знаем! — сказал Митя Каневский басом.
Все засмеялись, и Оксана громче всех.
— Да, я была на этом сборе, — сказала она. — Было очень интересно. Мне понравилась игра в маленьких почтальонов, от всех шестнадцати республик. Кто её придумал тогда?
— Митя! Вера! Нет, Светлана! — закричали ребята.
— Ну, понятно: вместе, — сказала Оксана. — А что бы нам сейчас придумать, чтобы интересно провести этот концерт?
Подняла руку Светлана.
— По-моему, надо не только концерт, — сказала она, — а ещё чем-нибудь помочь в устройстве Октябрьского вечера. Вот Люся будет помогать шить костюмы, а мы можем помочь украсить зал.
— Да чем же они хуже нас? — удивилась Мая. — Наверно, лучше нас всё устроят.
— А можно, мы им портрет Глинки привезём? — спросила Галя.
Марина оглянулась на неё.
— И Чайковского, — неожиданно для себя самой добавила она.
Это были их с Галей любимые композиторы.
— Вот придумали! Да у них, может, есть!
— Девочки не могут без подарков, — сказал Митя, грустно покачивая головой. — «Ах, мы вам привезли!»
— А ты подарков не любишь? — вспылила Мая.
— Девочки, подарим ему что-нибудь, — шепнула Марина, — какую-нибудь марку редкую!
— Уж вы найдёте редкую! — засмеялся Митя.
Он очень гордился своим альбомом.
— Ну, вот что, — сказала Оксана, — вы подумайте, ребята, о делах нашего отряда в этом году и самое первое — о поездке в Берёзовую. Ведь мы с вами поедем на большую фабрику! Я думаю, поездка будет для нас всех очень интересной. Конечно, если только вы сами захотите этого.
— А можно написать Вере и всё у неё подробно узнать? — спросила Светлана.
— Конечно, можно, — сказала Оксана. — Знаете, что Вера написала в конце письма?
«А пионеров моих очень прошу мне писать обо всём: о хорошем и о плохом. Я очень скучаю по ним и не хочу, чтобы они меня забыли. Ты ведь не будешь сердиться на меня за это?..»
Оксана сложила письмо и внимательно посмотрела на ребят.
— Я не буду сердиться, — сказала она. — Кто захочет написать, пусть возьмёт у меня адрес.
— Дайте, пожалуйста, мне, — вспыхнув, сказала Марина.
У неё в голове мелькнула одна мысль.
Здравствуй, дорогая Вера! Это пишет тебе твоя пионерка Марина. Ты не забыла меня? Мне очень интересно узнать, как ты живёшь и работаешь, а Оксана прочитала нам только кусочек твоего письма.
Какие у вас ребята? Тебе не скучно без театров и концертов? Скучно, наверно. А у меня год начался плохо.
Знаешь, Вера, мы поссорились с Галей! Ты же помнишь, мы раньше никогда не ссорились.
А в этом году Алексей Степаныч дал нам играть один и тот же концерт, и Галя обиделась. Потому что, ты ведь знаешь, она играет гораздо лучше меня. И вообще не любит играть с кем-нибудь одну вещь. Честно говоря, я тоже не люблю это.
Ну, правда, разве мало на свете скрипичных концертов? Наверно, тысяча или ещё больше. Зачем же нам играть одно и то же?
И Галя больше не дружит со мной. Как быть? Понимаешь, Вера, она ведь очень хорошая девочка, и я думаю, не попросить ли Алексея Степаныча, чтоб он забрал у меня концерт? Ведь дружба важнее, правда?
С мамой я говорила. Она думает, что я хочу отказаться из боязни, понимаешь, что я хуже сыграю. Это тоже правда, но всё-таки дело не только в этом.
Вера, посоветуй, пожалуйста, как мне быть! Я пишу тебе, потому что Оксану я ещё стесняюсь. Хотя она, наверно, хорошая.
Готовишься ли ты к Всесоюзному конкурсу? Ты ведь собиралась. Пожалуйста, готовься! И пусть тебе тамошние ребята не мешают.
Ну, до свиданья. Очень жду ответа.
У мамы опять срочная работа. Они хотят выпустить столько пар башмачков, что даже не сосчитать! И откуда столько малышей взялось? Прямо миллионы. А башмачки очень хорошенькие — и красные, и зелёные, и синие. Для больших такие не делают. Ну, правильно, конечно: маленькие должны быть нарядными. Мама мне тоже обещала новые туфли.
Но это пустяки. А главное, мне очень скучно без тебя и Гали. Потому что хотя она здесь, но мы не дружим больше…
Вера, жду твоего письма! Привет тебе от Жени.
Написав это письмо и отправив его в адрес тонкосуконной Березовской фабрики, Марина повеселела и стала с нетерпением ждать ответа.
«Я очень обрадовалась твоему письму, Мариша. И немного огорчилась.
Отвечу тебе по порядку.
Мне здесь очень интересно жить и работать. Когда вы приедете к нам на праздники, ты многое увидишь сама.
Театров таких, как в Москве, у нас, конечно, нет, но один театр есть — и очень интересный. В нём играет наша фабричная молодёжь. Среди них много талантливых людей.
Меня тоже пригласили туда. Я совсем не артистка, но могу помочь кое в чём. Кроме того, к нам приезжают театры из Москвы. И радио есть. Разве ты забыла о нём?
Мои ученики — хорошие, способные ребята. Они уже немного с тобой познакомились. Ты не сердись, я прочитала некоторым из них твоё письмо. Они считают, что ты неправа: отказываться от концерта нельзя.
А ложное самолюбие надо отбросить — по-моему, оно есть не только у Гали, но и у тебя, у вас обеих.
Ребята решили, что вы обе неправы, а прав ваш учитель.
Один мой ученик — есть у нас такой Вася Воробьёв — сказал, что это вообще пустяки и нечего этим заниматься. Но я с ним не согласилась, и другие ребята меня поддержали.
Нет, вопрос этот стоит обсуждения, и хорошо, что ты мне о нём написала.
У меня в классе некоторые ребята тоже неправильно понимают дружбу, и, когда они прочли твоё письмо, им это стало как-то яснее.
Конечно, другу надо уступать, но не всегда и не во всём. Так решили мои ученики и я вместе с ними. А что говорит Оксана?
Я бы хотела, чтобы вы с Галей сыграли мне ваш концерт. Мои ученики пока ещё ничего интересного не играют. Но среди них есть такие способные! Особенно одна девочка, Тамара, и ещё Вася Воробьёв.
Ты спрашиваешь, готовлюсь ли я к Всесоюзному конкурсу. Да, я готовлюсь, занимаюсь по нескольку часов в день.
Моя квартирная хозяйка — мать Васи Воробьёва — не велит своим ребятишкам шуметь, когда я играю. И сам директор фабрики спрашивал меня недавно, удаётся ли мне готовиться к конкурсу. А о моих учениках и говорить нечего — они очень хотят, чтобы их учительница отличилась.
Да конкурс ещё очень не скоро — времени у меня на подготовку много. Буду ездить в Москву, на консультацию к Елизавете Фёдоровне.
Ну, до свиданья, Мариша. Видишь, какое я тебе длинное письмо написала.
И ты пиши мне, не забывай свою старую вожатую. Передай привет всему нашему отряду и Оксане, а также твоей маме, Софье Дмитриевне и Жене.
Это письмо Марина получила, придя домой со сбора звена, на котором они начали подготовку к Октябрьскому вечеру.
Всю дорогу она думала о Берёзовой, а придя домой, получила оттуда письмо!
Да, Вера права, концертом надо заниматься. Ничего, что она играет хуже Гали, — если очень постараться, ведь можно и догнать. И всё равно что-то своё будет у каждой из них.
А как хорошо было бы сыграть именно этот концерт на вечере в Берёзовой!
И сейчас же после обеда Марина взялась за скрипку. «Уроки приготовлю вечером», — решила она.
Марина кончила заниматься, положила на место скрипку — и в ту же минуту приоткрылась дверь и вошёл Васька.
Ваську в семье у Марины называли музыкальным котом. Почётное это прозвище кот получил от Марины за свою явную нелюбовь к музыке.
Когда он приехал этим летом к Марине на дачу — ещё совсем маленьким, глупым котёнком, с разъезжающимися в стороны лапками, — он очень испугался незнакомых для него звуков Марининой скрипки и кинулся под кровать. Марина со смехом его оттуда вытащила и заставила слушать.
Васька мотал головой и жалобно мяукал.
С тех пор он всегда, заслышав звуки настраиваемой скрипки, соскакивал с дивана и недовольно уходил.
Только один раз, забыв о своей неприязни к музыке, он разрешил себе поиграть Марининым смычком, опущенным на пол, — по-видимому, не догадался, что это и есть одно из орудий, производящих ненавистные для него звуки.
Марина не раз его стыдила, рассказывая о том, какой хороший кот живёт в музыкальной школе, как этот кот ходит на все концерты и как он слушает игру ребят, сидя на стуле в первом ряду.
Но Васька слушал рассказы об этом примерном коте так же невнимательно и с оттенком недоверия, как, бывало, слушала сама Марина, когда была поменьше, мамины рассказы о какой-то очень хорошей девочке, которая всё успевает сделать и у которой всё всегда чистое и аккуратное.
Сейчас музыкальный кот вошёл в комнату, мягко ступая своими бархатными лапками, поднял усатую морду с чёрным пятнышком на носу и мяукнул.
Это могло означать, примерно, следующее: «Ты уже кончила? Не пора ли меня покормить?» Или ещё короче: «Молока! Мяса!»
Марина схватила музыкального кота на руки и покружилась с ним по комнате, хотя кот был явно не расположен к танцам.
— Васька, я буду играть на фабрике! На тон-ко-су-кон-ной… Понимаешь?
Васька недовольно тряхнул головой и, изловчившись, прыгнул на пол.
«Мяу!» — настойчиво повторил он и засунул лапу под книжную полку.
— А, игрушку потерял! — догадалась Марина. — Так бы сразу и говорил. А то я думала — ты есть хочешь.
Она засунула руку под полку и вытащила оттуда чёрный мячик. Васька сейчас же покатил его по полу — прямо под ноги вошедшей маме.
— Так, дочка моя забавляется, — сказала мама.
— Мамочка, это не я, это Васька забавляется! — закричала Марина, вскакивая с места и целуя мать. — Что ты принесла, ма?
— Я вам обоим подарки принесла — тебе, Васька, колбаски, а тебе, Марина, вот что…
— И мне колбаски — почему одному Ваське? — возмутилась Марина и замолчала, развернув мамин подарок.
Это была толстая тетрадь нот в коричневом переплёте. На переплёте было вытиснено золотом: «Развлечение русского скрипача».
— Мама, где ты нашла такие?
— Это мне для тебя подарили.
Марина даже покраснела от радости и стала жадно перелистывать ноты.
— Мама, ты даже не знаешь, как это хорошо! — сказала она. — Ведь тут русские песни — это мне сейчас так нужно!
— Именно сейчас? — удивилась Елена Ивановна.
Узнав о готовящемся вечере в Берёзовой и о том, что Марина хочет играть там свой концерт и выучить русскую песню, Елена Ивановна отсоветовала ей решать это без Алексея Степаныча.
— Знаешь, Мариша, концерт у тебя не готов, — сказала она. — До Октябрьского праздника еще, правда, порядочно времени… Ну, посмотрим, как ты его сыграешь на школьном концерте. Ведь одно дело — школьный, ученический концерт, а другое дело — торжественный, в Октябрьские дни.
— Да, я понимаю, — вздохнула Марина. — Но что же мне там сыграть?
— Попроси Алексея Степаныча разучить с тобой что-нибудь из этих русских песен.
— Нет, я сама должна! — сказала Марина.
— Ну, сама. Ещё лучше.
— А он потом меня прослушает. Какие тут песни есть хорошие!
— Значит, ты довольна моим подарком?
— Ой, ещё как! И Васька доволен… Васька, ты где?
А музыкальный кот в это время уплетал колбасу, и, кажется, уже не свою порцию.
— Ах ты, негодник! — закричала Марина. — Ну вот, за это сейчас ещё два часа играть буду!
И она снова взялась за скрипку и с увлечением принялась разбирать песни из принесённого мамой сборника.
Действительно, при первых же звуках скрипки Васька недовольно поёжился и удалился, унося в зубах недоеденный ломтик колбасы.
Марина и Галя, каждая по-своему, рассказали Алексею Степанычу о посещении Гавриловых.
Галя рассказывала больше о том, как Лёня встретил известие о концерте и как он рассматривал ноты, а Марина — обо всём сразу: о Лёне, Шурике, их маме, а также о некоем Коле Гриненко, который мешает Лёне заниматься.
В рассказе Марины Коля выглядел каким-то таинственным и очень важным человеком.
Однако Алексей Степаныч выслушал её очень серьёзно и для чего-то записал в своём блокноте имя и фамилию Лёниного приятеля.
Девочки боялись, что Лёня не сдержит своего обещания. Но через два дня он пришёл на урок к Алексею Степанычу и, к удивлению всех присутствующих учеников, сыграл очень неплохо разобранный концерт.
Алексей Степаныч встретил Лёню так спокойно, как будто видел его вчера, и, ни о чём не спрашивая, начал с ним заниматься. Только после урока он сказал Лёне, что пропущенный месяц надо наверстать и поэтому срок, дающийся обычно на разучивание этого концерта, ему приходится сократить вдвое.
— Ничего, справишься, — сказал он на прощание. — А не то девочки помогут! — И он улыбнулся Марине и Гале.
Сегодня они были в классе в одно время.
Лёня передёрнул плечами и ничего не ответил. Было ясно, что ни о какой помощи девочек не может быть речи и что соревнование с девочками, устроенное хитрым Алексеем Степанычем, задело и его за живое.
Но какой сюрприз ждал девочек, когда Лёня вышел из класса!
— Ну так вот, дорогие мои, — сказал Алексей Степаныч, очень серьёзно глядя на девочек, — концерт придётся отложить. Возможно, что вы сыграете его в конце года, на экзамене. Я видел, что вы можете с ним сделать, — вы очень старались обе, и за это обеих хвалю. Концерт этот заставил вас сразу втянуться в занятия, напрячь все свои силы…
Он помолчал.
— А теперь, девочки, давайте его сюда — он пока для вас трудноват. А вот возьмите ноты: эти три пьесы ты сыграешь на ближайшем концерте, Марина, а эти вариации — ты, Галя. И нечего хмуриться — пьесы очень хорошие, получше всякого концерта, и выучить их надо очень быстро, за три недели.
Среди доставшихся ей нот Марина с удивлением увидела одну очень лёгкую пьеску — её ещё в прошлом году играла одна маленькая ученица их класса.
— Алексей Степаныч, — жалобно протянула она, — а зачем вы мне эту пьесу дали?
— Видишь, Марина, — сказал Алексей Степаныч, — я хочу, чтоб вы научились играть не только трудные, но и лёгкие вещи…
Что, непонятно? Ты думаешь: «Что же тут учиться лёгкому, когда я уже трудное играю?» Так вот, лёгкие вещи нужно вам учиться играть артистически, при исполнении лёгких вещей вы должны быть уже не учениками, а настоящими музыкантами. Понятно? В этой маленькой арии ты должна дать и красивый, полный звук и тонкость оттенков. Тут уже должна быть музыка, а не ученическое исполнение трудных пассажей. Но не горюй о трудном. Другие две пьесы достаточно трудны — тебе придётся над ними немало потрудиться…
Ну, а ты, Галя, что молчишь?
Галя молча разглядывала свои вариации. Ей давно хотелось их сыграть, но всё же было немного обидно — ей казалось, что концерт у неё почти готов.
— А Лёня будет играть наш концерт? — спросила она, опустив глаза.
— Будет. И на первом же школьном вечере, — ответил Алексей Степаныч.
— Ну да, ведь он уже в шестом классе, — примирительно сказала Марина. — Только, Алексей Степаныч, знаете, нам ведь ещё надо к шефскому концерту готовиться! Как вы думаете, успеем?
— Видите, как хорошо, что я переменил программу! — сказал, улыбаясь, Алексей Степаныч. — Ведь концерт этот для праздничного вечера не годится. И уж там вы обе не могли бы играть одно и то же. А пьесы ваши, наоборот, очень подходят.
— Можно, я к ним прибавлю ещё одну русскую песню? — спросила Марина.
— Конечно. Очень хорошо будет. Когда разберёшь — принеси.
Новые пьесы, полученные от Алексея Степаныча, Марина принялась учить сначала с некоторым недоверием, но очень скоро увлеклась ими. Правда, её всё время тянуло к оставленному концерту, и она проигрывала из него на память то один отрывок, то другой и удивлялась: ведь очень неплохо получается! Почему же Алексей Степаныч отобрал его?
Но так как концерт не играла и Галя, большой обиды не было. Конечно, времени на подготовку новых вещей было, по мнению Марины, недостаточно. А приготовить их надо было очень хорошо, так как вскоре после школьного концерта должен был состояться праздничный вечер в фабричном клубе.
Для этого вечера надо ещё выучить русскую песню из подаренного мамой сборника.
— Мама, да не хватит же у меня времени, чтобы выучить всё это! — пожаловалась она матери.
— Времени у тебя на подготовку этих пьес теперь больше, чем всегда, — ответила мама, в чём-то, как показалось Марине, подражая Алексею Степанычу.
— Как так больше? — удивилась Марина.
— Ну конечно, больше. Ведь дай их тебе Алексей Степаныч месяц назад — ты бы стала их учить понемножку, вразвалочку, а сейчас ты своё время уплотнишь.
— Мама, ты всё шутишь, — сказала Марина, — а я тебе серьёзно говорю: не успею выучить!
— Непременно успеешь, — ласково сказала Елена Ивановна. — Память у тебя хорошая, выучишь ты свои пьесы очень быстро. Значит, всё это время надо будет потратить на тщательную разработку пьес. Правда?
— Правда, мамочка, — сказала Марина. — И откуда ты это всё знаешь? Тебе Алексей Степаныч сказал?
— Может быть, — улыбнулась мама.
Действительно, наизусть Марина учила свои этюды и пьесы очень легко.
Она, собственно, никогда и не учила их. Стоило ей проиграть три-четыре раза по нотам пьесу, как она уже знала её на память.
Но тогда начиналось вживание в пьесу, в её музыку, — то, о чём в последнее время так часто говорил своим подросшим ученикам Алексей Степаныч.
Маринин отряд решил путешествовать. Кто первый это придумал, неизвестно. В этот раз собрались в пионерской комнате без Оксаны. Надо было поговорить, подумать. Но никто сначала не предлагал ничего интересного.
Был уже вечер, в школе было тихо. За окнами в синей вечерней мгле вспыхивали огни фонарей, приглушённо шумела московская улица.
— А знаете что, — сказала Светлана, глядя в окно, — пусть каждый скажет, что ему хотелось бы больше всего. Очень хотелось бы!
Сначала засмеялись, стали шутить. А потом вдруг оказалось, что всем хочется одного и того же — путешествовать. Ехать куда-то далеко-далеко, выходить на далёких станциях, видеть новых людей, новые города.
— Да когда это ещё будет! — вздохнула Марина.
Кто первый сказал — неизвестно, кажется, Лёва, а может быть, Каневский, но вдруг все решили это далёкое путешествие начать сейчас.
— Мы ведь действительно можем ездить, — говорила Светлана. — Понимаете, ребята, ездить в разные интересные места: в Берёзовую, в лагерь, а кто ещё дальше — на каникулах…
— В Мураново ездили, — сказала Галя.
— Ну да, мы ездим, а у нас это так проходит, — подхватила Марина. — А мы давайте путешествовать!
— От дома до школы, — засмеялся Митя.
Мая, как всегда, на него шикнула, но игра уже захватила всех.
И тот же Каневский начал придумывать условия этой игры, а Лёва продолжал.
Значит, теперь они не просто ездят. Все, все поездки — это начало их большого путешествия. Они будут привозить из своих поездок фотографии, разные находки, записи. И тот, кто это сделает хорошо (или в самом путешествии себя хорошо проявит), получит звёздочку.
А у кого звёздочка — тот сможет поехать ещё в одну поездку и пригласить с собой кого-нибудь. Кого хочешь! И даже может сам придумать маршрут следующей поездки.
Можно ехать на поезде, на метро, троллейбусе, трамвае. Можно идти пешком. И даже можно идти по карте.
И за год они соберут много звёздочек — ведь путешествие будет продолжаться и летом, в лагере.
Потом, когда они вырастут, эти звёздочки напомнят им о том, где они побывали в детстве и что видели и узнали.
А для памяти можно рисовать в середине звёздочки что-нибудь напоминающее каждую поездку.
— Вот, например, — фантазировала Марина, — если у нас будет хорошая поездка в Берёзовую, мы сможем нарисовать в середине звёздочки клубок пёстрой шерсти…
— Ну нет, — сказала Галя, — скрипку! Мы ведь туда играть едем.
— А что мы там увидим, на фабрике? — заспорила Марина.
— Людей и машины, — сказал Лёва.
— Просто напишем: «Берёзовая», — задумчиво сказала Светлана.
И ребята перестали спорить. Да, раньше всего — поездка в Берёзовую. Но теперь они не просто туда поедут. Теперь они посмотрят там всё самое интересное; это будет первое путешествие их отряда.
— А дальше?
— Дальше — увидим, — сказала Светлана.
Вот как получилось, что в обычном школьном году, когда школьникам вовсе не полагается куда-то ехать, а нужно сидеть за партами и учиться, началось путешествие небольшого пионерского отряда одной школы.
— Без отрыва от учёбы, — сострил Каневский, когда ребята, шумно переговариваясь и смеясь, выходили из школы.
И, как всегда, Мая грозно на него посмотрела, а он, сдвинув на затылок меховую шапку-ушанку, лихо прошёл мимо неё.
И все разошлись по вечерним улицам домой.
Куда же они поедут? Может быть, и никуда. А может быть, путешествие всё-таки состоится. Кто знает…
Во всяком случае, ложась в этот вечер спать, Марина думала о далёких городах, о длинных поездках, а когда она заснула, ей приснилась сверкающая огнями станция. Она была вся в ослепительно белом снегу, и далеко вокруг, куда ни взглянешь, сверкали огни.
— Что это за станция? — спросила она во сне.
— Это, девочка, Новый Город, — ответил ей высокий человек Жениным голосом. — Ты ещё никогда не видела такого.
— И вы тут живёте? — спросила Марина.
— Да. Я строил этот город и теперь тут живу.
— А я? — спросила Марина.
Но высокого человека уже не было, а рядом с ней шёл мальчик — как странно! — похожий на Колю, Лёниного друга.
И Марине весело, хорошо было идти с ним рядом.
Они шли между сиявших огнями вышек, и Коля говорил:
— Эти огни зажгли мы — на самых высоких в мире вершинах. Посмотри, Марина!
Марина подняла голову, и свет засиял так нестерпимо, что она зажмурилась… И всё пропало.
И только какие-то звуки остались, — поезд ли шёл куда-то или снег…
Была зима, и они всё ехали куда-то далеко-далеко. Их отряд, их школа.
И было это в Москве, в конце 1949 года.
Марина энергично взялась за свои новые пьесы, но прошло несколько дней, и она к ним охладела и стала играть с неохотой.
Началось с того, что Люся узнала о новой Марининой программе.
— У, для третьеклашек! — презрительно фыркнула она.
Марина привыкла к Люсиным выходкам, но эта её задела.
И правда, зачем это Алексей Степаныч дал ей такие лёгкие пьесы! Наверно, он в ней разочаровался — решил, что она неспособная…
А к этому сразу же прибавились ещё два обстоятельства.
Во-первых, от Веры пришло письмо, в котором она писала об их общем празднике и радовалась, что услышит на нём Маринин концерт.
Марина очень огорчилась, прочитав письмо. «Столько наговорила об этом концерте, — думала она, — а теперь не играю его!» Она ничего не ответила Вере, и ей сразу стало очень скучно.
А вторая беда пришла совсем неожиданно — и с той стороны, с которой Марина её меньше всего ожидала. Вторая беда случилась с арифметикой.
Усиленно занявшись своими новыми пьесами, Марина как-то раз совсем не приготовила школьных уроков. Она рассчитывала, что в этот день её не спросят, потому что спрашивали два дня назад и потому что есть ещё много неспрошенных ребят. Словом, тут были сложные школьные расчёты, в которых преподаватель арифметики Николай Николаевич, по-видимому, не разбирался, так как вызвал он именно Марину, и самой первой.
Марина получила двойку. В классе так и ахнули.
Митя Каневский что-то насмешливо шепнул Лёве — Марине послышалось, что он сказал «горе-отличница».
А после урока на неё напала Мая.
— Марина, ты что это — подводить наше звено? — строго спросила она.
Марина сама была очень огорчена первой в её жизни двойкой и вдруг, неожиданно для себя самой, огрызнулась:
— А тебе что?
— У Люси учишься? — презрительно сказала Мая и отвернулась.
А так как они по-прежнему сидели с Маей на одной парте, то Марине стало ещё скучнее. Сидеть на одной парте с девочкой, которая от тебя презрительно отворачивается… Неприятно!
А тут ещё Оксана на перемене спросила Марину, как идут её дела у малышей. Одно к одному! Марина и не заглядывала ещё к ним.
Надо было бы заняться в этот вечер арифметикой, но Марина решила составить план работы с малышами. С Маей советоваться она не хотела, весь вечер просидела дома над планом работы — и ничего не придумала.
Когда Марина собралась спать, Елена Ивановна спросила:
— Марина, почему ты сегодня совсем не занималась? Ведь у тебя двойка по арифметике. И не играла совсем.
— Ску-учно… — протянула в ответ Марина. — Что я тут буду играть? Чепуха это. Для маленьких.
Словом, на Марину нашло упрямство — то упрямство, с которым так боролась Елена Ивановна и от которого, как ей казалось, в последнее время Марина уже избавилась.
Назавтра Елена Ивановна постаралась прийти с работы пораньше.
Марина сидела за столом и вяло готовила уроки.
Кончив уроки, она уткнулась в какую-то давно наскучившую ей детскую книгу.
— Мариша, надо поиграть, — напомнила Елена Ивановна.
Марина сейчас же надула губы и нахмурилась. Всем своим видом она старалась показать, что её заставляют делать то, что ей совершенно неинтересно.
— Не хочешь заниматься? — сразу догадалась Елена Ивановна. — Ну что же, пропусти ещё один день.
Но пропускать Марине тоже не хотелось. Ей хотелось, чтобы её уговаривали, настаивали, а она бы делала обиженное лицо. И вообще она сама не знала, чего ей хотелось. Кажется — всё делать наоборот.
Видя, что мама не замечает её, Марина как бы нехотя взялась за скрипку и, начав с двух-трёх нарочно фальшивых нот, оглянулась.
Нет, ничего, никакого впечатления. Тогда она взяла ещё несколько нот, но так как фальшивые ноты ей самой были глубоко неприятны, она начала играть чисто, постепенно увлеклась и втянулась в игру.
Однако Елена Ивановна не успокоилась. Она чувствовала, что с Мариной что-то происходит, и решила поговорить с дочкой по душам.
Задушевные разговоры у Марины с мамой бывали по вечерам, когда Марина ложилась спать.
— Мама, посиди со мной минуточку, — просила она.
Елена Ивановна присаживалась на краешек кровати, и они разговаривали.
Елена Ивановна любила эти вечерние разговоры так же, как и Марина. В это время и Елена Ивановна и Марина могли всё рассказать друг другу — и Марина понимала Елену Ивановну гораздо лучше, чем днём, в суматохе разных дел, когда ей казалось иногда, что мама требует от неё чего-то невыполнимого.
В этот день Марина после уроков задержалась в школе. Был школьный концерт старших классов, и на этом концерте играла семиклассница Катя Зейчук — лучшая скрипачка школы.
Катя играла с мастерством взрослого, профессионального музыканта и в то же время так непосредственно и свежо, как играют только в юности.
Марина восторгалась и хлопала больше других.
Но вечером, придя домой, Марина была очень молчалива и грустна.
Её собственные неудачи последних дней и сегодняшний блестящий концерт так не похожи были друг на друга!
Елена Ивановна спросила Марину, где она задержалась, и, узнав, что на концерте, спросила, кто играл.
Больше ни о чём она Марину не спрашивала. Разговор начался тогда, когда Марина легла и мать подошла к ней, чтобы поцеловать её на ночь.
— Скоро и твой концерт, Мариша, — сказала она.
— Мама, я никогда больше не буду выступать! — вдруг неожиданно горячо прошептала Марина. — И никогда — вообще никогда не буду больше играть! — сказала она и отвернулась к стене.
— Марина, ты неправа, — сказала Елена Ивановна. Она сразу поняла, о чём думала Марина. — Хочешь, поговорим?
— Хорошо, — прошептала Марина.
— Понимаешь, девочка, ты ещё много услышишь в жизни хорошего, — сказала Елена Ивановна, присаживаясь на краешек кровати, — и всё, что ты будешь слушать, будет обогащать тебя. Творческого человека всё хорошее обогащает, а нетворческого — отпугивает. Может быть, я непонятно говорю?
— Нет, мама, понятно, понятно, — сказала Марина и уткнулась в мамины руки. — Ну, скажи мне ещё что-нибудь.
— Ещё сказать? Ещё могу сказать, что я вижу, как ты выросла с прошлого года. Стала гораздо лучше понимать музыку и книги, которые читаешь. И ещё скажу, что ты моя хорошая девочка и я в тебя верю.
— Ещё! — потребовала Марина, обнимая мать.
— Ещё? Ещё скажу, что без труда ни ты, ни я не достигнем ничего хорошего. Знаешь, Марина, в одном письме Чайковский писал: «Лень очень сильна в людях. Нет ничего хуже для артиста, как поддаваться ей… Нужно, необходимо побеждать себя!» Лень — очень страшная вещь, Марина, и надо уметь преодолевать себя. Думаешь, мне иногда не хочется полениться?
— Это тебе-то? — засмеялась Марина. — Ой, не верю! Мама, а как твоя работа? Приняли новую модель?
— Не совсем. Надо её переделать. Она мне трудно даётся.
— Вот и у меня трудно! — вздохнула Марина. — Только, мама, мне не удастся добиться. Я никогда не смогу играть так, как играет Катя.
— А знаешь, Марина, — сказала Елена Ивановна, — когда я была в прошлом месяце у вас на уроке — ещё тогда все родители присутствовали, — ты играла, а Шура мне говорит: «Как хорошо играет ваша Марина!» А Сашенькина мама даже прослезилась: «Заслушаешься, говорит. И когда же это мой будет так играть?» Понимаешь, Марина, всё относительно. И надо идти вперёд, всегда вперёд. Ты думаешь, Ойстрах не старается совершенствовать свою игру?
— Да, — сказала Марина, — а если он во мне разуверился?
— Кто разуверился?
— Да Алексей Степаныч.
— Почему ты так думаешь?
— А почему он мне дал такие лёгкие вещи?
— Марина, ты веришь своему учителю? — спросила Елена Ивановна.
— Верю.
— Так почему же ты не веришь тому, что он говорил тебе о лёгких вещах? Ведь ты мне сама рассказывала.
— Мамочка, какая ты у меня хорошая! — неожиданно сказала Марина.
Елена Ивановна засмеялась:
— Значит, легче стало на душе?
— Легче.
— Ну, спи, дочка.
Елена Ивановна поцеловала Марину, погасила лампу и ушла к себе работать.
Елена Ивановна хорошо знала свою дочь и хорошо знала, что вечерние разговоры далеко не всегда соответствуют утренним делам.
Правда, на следующее после разговора с Еленой Ивановной утро Марина встала весёлая и деловитая — в десять минут прибрала комнаты, вскипятила чай, накрыла на стол.
Домашняя работа так и спорилась сегодня в её руках; и в школу она ушла, напевая какую-то весёлую песенку.
Что произошло в этот день в школе, Елена Ивановна не знала, но вернулась Марина из школы такая же хмурая, как и накануне.
У Елены Ивановны в эти дни была очень большая и срочная работа — их фабрика выполняла к Октябрю своё сверхплановое обязательство, — и при всём желании мать не могла так подробно вникать во все дела дочери, как она это делала обычно.
А Марина, которая за последний год приучилась уже было работать самостоятельно, теперь совсем почти перестала заниматься. О гаммах и упражнениях она забыла совсем, этюды и пьесы проигрывала по разу.
Наизусть она, правда, запомнила свои новые пьесы очень быстро. А дальше что? Марину одолевала скука.
В своих пьесах она не видела ничего такого, над чем бы стоило потрудиться. И вообще в эти дни у неё всё валилось из рук.
А Алексей Степаныч?
Алексей Степаныч как будто ничего не замечал. Он делал ей на уроке два-три замечания и казался Марине рассеянным. Как будто и ему вдруг стало неинтересно с нею заниматься.
Единственное, что ещё интересовало Марину, это подготовка к шефскому концерту. Но не подготовка своего выступления, а переписка с Верой. В этой переписке Марина не участвовала, но письма из Берёзовой прочитывала с жадным интересом.
Марине Вера больше не писала — наверно, потому, что Марина не ответила на её последнее письмо.
Когда Оксана спросила своих пионеров, готовы ли они к Октябрьскому концерту, Марина что-то пробурчала в ответ. Русскую песню она разобрала, но Алексей Степаныч был, видимо, так недоволен ею в последнее время, что Марина не рискнула показать её. А без Алексея Степаныча играть было неинтересно. Никак нельзя было понять, хорошо ты играешь или плохо.
Кто удивлял Марину в последнее время, так это Люся. Люся уже два раза ездила с Оксаной к Вере на фабрику. Вероятно, она помогала там делать костюмы, а может быть, и ещё в чём-нибудь участвовала, потому что часто шепталась с Оксаной и что-то скрывала от ребят. Люся была всё время весёлая и меньше ворчала.
Вчера разговаривала на перемене с Галей. Она говорит, что всё же играет концерт. Но и вариации, она говорит, очень хорошие, и учить их интересно. А мне скучно. Ску-чно… Мамы всё нет дома. А. С. со мной почти не разговаривает на уроках.
Только вчера, после того как я сыграла — правда, неважно, — он спросил: «А ты, Марина, слышала о победах наших музыкантов на фестивале демократической молодёжи?» — «Слышала, конечно», — ответила я. «А ты послушай ещё, — сказал он. — По радио передают рассказ о их победе в записи на плёнку».
Я хотела послушать, но, по-моему, это больше не передают.
Скоро концерт, а я совсем не готова. И готовиться не хочется. Вот если б тот наш концерт — я бы так занималась!
А сейчас всё такое неинтересное, как гамма на одной струне. Хрипит, визжит, а музыки нет!
Ведь я не Паганини. Тот умел и на одной струне такие вещи играть!
И все учителя на меня сердятся. Александра Георгиевна сегодня говорит: «Что это ты, Марина, такая хмурая стала? И занимаешься спустя рукава. Смотри, скоро четверть кончается — снизишь свои оценки».
Зачем она мне про оценки сказала? Что я, сама не знаю? Если бы она про оценки не сказала, я бы, может, ей и рассказала всё — и про концерт, и что я совсем не готова, и про то, что никто со мной не дружит по-настоящему.
Вот Вере я бы всё сказала. Или Оксане. Но Оксане стыдно про это говорить. Она подумает: «Распустилась». Да и правда, я, наверно, распустилась.
А Оксана хоть и весёлая и смеётся много, а всегда такая подтянутая, всегда так хорошо учится в своём девятом классе. И по всем предметам и по специальности — она ведь очень хорошая пианистка. И голос у неё хороший — она запевает в хоре. А наш хор славится. Лучший из всех школьных хоров!
Оксана зачем-то приходила вчера в класс к Алексею Степанычу. Интересно, зачем?
Ох, как хочется с кем-нибудь поговорить, кроме дневника! Но не со взрослыми. А с Галей мы хотя и разговариваем теперь, но это уже совсем не то, что раньше.
Галя была тоже огорчена решением Алексея Степаныча. Но характер у Гали был не такой, как у Марины. Марина легко увлекалась и легко остывала, а Галя, решив что-нибудь, шла к цели очень твёрдо, «стиснув зубы», как думала о ней Марина.
Галя много работала над своими вариациями, они всё больше нравились ей, и обида понемногу проходила. Захотелось снова видеть Марину, говорить с ней, как раньше, обо всём, вместе проигрывать отрывки из своих пьес.
Окончив уроки, Галя посмотрела на часы — оставался час до прихода родителей с работы — и решила пойти к Марине.
Марина никак её не ожидала. Она побежала на звонок, думая, что мама пришла сегодня раньше обычного.
Васька побежал за Мариной. Марина не пускала его к двери, а Васька проскакивал.
— Галя! — ахнула она, открыв дверь.
И в этот момент Васька проскочил в открытую дверь.
— Удрал-таки! — закричала Марина и кинулась за Васькой. — Иди, иди сюда, гуляка! — звала она, бегая за котом.
Галя бегала вместе с ней. Поймав кота, Марина повела её в комнаты.
Возня с котом сразу сблизила девочек. Они почувствовали себя свободно, как будто никогда и не ссорились.
Но, когда вошли в комнату и Васька удрал от них на буфет, девочки замолчали и не знали, с чего начать разговор.
Галя подошла к Марининому пюпитру, посмотрела на закрытые ноты, потрогала скрипку.
— Как пьесы? — спросила она.
— Да никак, — ответила Марина. — А твои вариации?
— Какие красивые! — сказала Галя. — Хочешь, сыграю?
Галя взяла Маринину скрипку. Марина помогла ей настроить.
— Я ведь свою скрипку лучше знаю, — сказала она.
Галя положила скрипку на плечо; лицо её стало задумчивым и серьёзным — она начала играть.
Мелодия была певучая и очень красивая. Марина слушала, смотрела на подругу, и ей было и приятно и немного грустно.
Как хорошо играет Галя! А она, Марина, — ведь она из протеста какого-то не хочет даже слышать музыку в своих пьесах, играет их совсем механически.
— Ну, а теперь ты, Марина, — сказала Галя, кладя скрипку.
— Не хочу. Давай лучше поиграем вместе наш концерт.
— Давай, — охотно согласилась Галя. — А где вторую скрипку возьмём?
— Вот жаль, ты своей не принесла! Ну, давай возьмём мою старую половинку.
Девочки настроили скрипки. Сначала у них ничего не получалось — старая скрипка была мала Гале, — но потом им удалось сыграть вместе несколько фраз.
— Хорошо! Вот это концерт! — сказала Марина.
— Марина, ну сыграй мне всё-таки твои пьесы, — попросила Галя. — Ведь я в последнее время совсем не слышала тебя на уроках.
Марина нехотя взяла скрипку. И вдруг ей так захотелось вот сейчас, для Гали, сыграть по-настоящему!
Она на минуту задумалась и заиграла свою арию. Серьёзное Галино лицо было чем-то сродни этой простой, но красивой песне. Сыграв, она сама удивилась: как поётся!
— Как поётся! — словно повторяя вслух её мысль, сказала Галя. — Сыграй две другие.
Марина сыграла. Эти пьесы были более технические, и невыученные, трудные места давали себя знать. Особенно это чувствовалось в «Прялке».
— Мало учила, — серьёзно сказала Галя.
Марина вздохнула:
— Правда, мало. Знаешь, Галя, мне так скучно было играть эти пьесы после нашего концерта!
— А ведь они красивые, — сказала Галя, — и вовсе не такие уж лёгкие. Только надо поработать.
— Я знаю, — сказала Марина. — Я поработаю… Галка, слушай, — сказала она, обнимая подругу, — давай отпразднуем наше примирение!
— А как?
— Давай знаешь как? Давай поиграем в куклы!
Если б Марина была хозяйкой этой книги, она вычеркнула бы эту главу. Это — секрет. И всё-таки надо признаться: да, Марина ещё играет в куклы, хотя ей уже двенадцать лет и она с увлечением читает некоторые книги для взрослых.
Часто она играет? Нет, не очень часто. Редко? Нет, и не очень редко.
Она играла с маленькой соседской девочкой по воскресеньям, играла в прошлом году с Галей, когда та приходила к ней.
С соседской девочкой Валюшкой игра в куклы бывает очень спокойная, домашняя, с устройством квартир, с хождением друг к другу в гости.
С Галей игра больше похожа на театр.
Куклы у больших девочек не бывают большими. У больших девочек куклы маленькие, целлулоидные или бумажные. И этих бумажных кукол вместе с их платьями набралось несколько коробок.
Марина решила подарить их. Может быть, устроить для малышей кукольный театр? Или просто отдать их маленьким девочкам?
Но не всех кукол она подарит. Маленькая целлулоидная Верочка, которая почти всегда лежит в Маринином футляре, в отделении для струн и канифоли, там и останется. Марине приятно, доставая канифоль, видеть её там.
Ещё Марина играет в школу. Так же как она играла лет пять назад в школу чтения и письма, так теперь она играет с Галей в музыкальную школу, в комиссию, в концерт.
Может быть, начало этой игре положил Алексей Степаныч, который почти такую же игру в экзамен и комиссию устроил года два назад в школе.
Неожиданно, среди года, он объявил проверочные испытания по гаммам и этюдам, а когда ученики собрались в классе, сказал, что экзаменаторами будут они сами.
В экзаменационную комиссию входили все ученики, кроме игравшего в эту минуту.
Алексей Степаныч усадил «комиссию» в ряд на стульях. Сидели там одни малыши — самому старшему было десять лет. Потом он роздал им билетики с написанными заранее отметками. После каждой сыгранной экзаменующимся вещи нужно было выбрать билет с нужной отметкой и отдать его Алексею Степанычу.
Это было очень интересно. Все были строги, особенно самые ленивые, — больше тройки они никому не ставили.
И, конечно, игра эта потом начала повторяться дома. Одна из подруг — то Марина, то Галя — была педагогом. Очень строгим, очень взыскательным. Вторая была учениками. Всеми по очереди: ленивыми, прилежными, способными.
Очень интересно было изображать всех и играть разные отрывки из слышанных в классе или на школьном концерте пьес или просто фантазировать.
В последнее время куклы смирно лежали в коробках — Марине было не до них. Может быть, и вообще она стала к ним равнодушной…
Но сейчас кукол извлекли. Строгое Галине лицо оживилось, Марина сияет, и обе они без умолку болтают, разговаривая за своих кукол и одевая их.
За этим занятием девочек застала Елена Ивановна. Она вошла вместе с Галиным отцом — высоким, худым человеком с седыми висками и таким же строгим и тонким, как у Гали, лицом.
Маринина мама вернулась с работы, а Галин отец, не застав дочку дома и узнав от бабушки, где она, пошёл за ней.
Они молча переглянулись, увидев оживлённую игру своих больших девочек, так же молча сели на стулья и дружно рассмеялись.
— Ну, мам, ну что ты, ну, мам! — кинулась к матери смущённая Марина, пряча лицо у неё на груди и щекоча матери шею своими волосами.
— Да я ничего, — сказала Елена Ивановна смеясь. — Я очень рада, что вы помирились.
— Папа, ты не сердишься, что я пошла к Марине? — говорила Галя своему отцу.
— Не сержусь, конечно. Только надо собираться, Галочка. Ведь у тебя уроки ещё, наверно, не все сделаны. И бабушка с мамой ждут нас.
— Сделаны, сделаны! — торжествующе сказала Галя. — Я нарочно их пораньше сделала, чтобы пойти к Марине.
— Ну, Марина, как твои дела? Как учишься? — спросил Галин отец.
— Очень хорошо! — не дав Марине ответить, сказала Галя. — Она очень хорошо играет свои новые пьесы.
Марина посмотрела на Галю и ничего не сказала.
Хорошая всё-таки подруга Галя! И как это Марина могла жить без неё столько времени!
Алексей Степаныч начал урок так же сдержанно и даже как будто рассеянно, как и в прошлый раз.
Но, как только Марина начала играть, он оживился.
— Наконец-то! — перебил он её. — Ну, сознайся, кто тебя поругал? На кого ты рассердилась?
— Нет, я обрадовалась, — сказала Марина смеясь.
— Ну, это ещё лучше. Значит, чему-то хорошему обрадовалась, а на себя рассердилась. Правильно, да? И звук сразу появился, и есть уже над чем работать. Ну, давай ещё раз сначала.
Алексей Степаныч провёл этот урок с Мариной так же интересно, как он раньше работал с ней над концертом.
Когда Марина играла свою вторую пьесу — задорное рондо, — он сказал, что эта пьеса совсем в Маринином характере, что в ней уже стали появляться отдельные музыкальные картинки и что играть её надо ещё смелей и задорней. Он шутил с Мариной, проигрывал ей отдельные отрывки.
А ведь в прошлый раз, после того как Марина сыграла свои пьесы, он помолчал, а потом со вздохом сказал: «Всё правильно. Все ноты, переходы — всё верно. А музыки нет».
Марина молчала насупившись, и Алексей Степаныч, отпуская её домой, так серьёзно и строго на неё посмотрел.
А сегодня он был прежний — весёлый и въедливый Алексей Степаныч, и Марина даже решилась сыграть ему ту русскую песню, которую она выучила для шефского концерта в фабричном клубе. И сегодня песня прозвучала хорошо. Алексей Степаныч сделал неколько замечаний и сам сыграл её Марине.
Вот когда Марина поняла эту песню! Певучую, широкую, как широкая, бескрайная степь.
— Сможешь сыграть на празднике, — сказал Алексей Степаныч, отдавая Марине скрипку. — Ну, иди себе домой и занимайся.
И, когда Марина была уже в дверях, он сказал давно уже не слышанное ею:
— Сегодня я тобою доволен.
Есть на свете праздники и есть обычные, будничные дни. Марине казалось, что она любит только праздники.
— Когда же придёт Новый год? — говорила она обычно за два месяца до ёлки. — Когда будут Октябрьские праздники? И скоро ли наступят каникулы?
Как удивилась бы Марина, если бы кто-нибудь ей сказал, что будни она любит не меньше праздников, хотя и по-другому.
На следующий день после хорошего урока с Алексеем Степанычем Марина шла в школу весёлая и спокойная.
Она размахивала школьной сумкой и дышала полной грудью. Какой свежий осенний холодок! Воробьи прыгают на тротуаре. Блестят первые искринки инея.
Лакированный жёлто-синий автобус пробежал мимо, остановился. Со ступенек соскочила Галя в своём коротеньком сером пальто, обшитом мехом.
Марина помахала ей сумкой и догнала её.
— Галя, сядем сегодня вместе? — спросила она.
— Сядем, — сразу согласилась Галя. Потом подумала немного и сказала: — А знаешь, Люся обидится.
— Правда. И Мая — тоже, — сказала Марина.
— Ну ничего, будем на переменках вместе ходить.
Как тепло в раздевалке и как шумно! Кто-то смеётся, кто-то прыгает на одной ноге, стаскивая калошу. Нянечка суетится, не успевая подхватывать пальто. Мальчики, девочки, девочки, мальчики, красные галстуки, весёлые голоса…
Марина и Галя втиснулись в толпу ребят.
— Здравствуй, Шурочка!
— Здравствуй, Мая!
— Оксана придёт сегодня?
— А задачи решила?
— Я решила, только не знаю, верно ли. Светлана, покажешь свою тетрадку?
В пятом классе тепло и уютно. Это не тот домашний уют, который так любит поддерживать Марина, — она всегда и подметёт до прихода мамы, и пыль сотрёт, и польёт цветы. Классный уют — особенный, но не хуже домашнего.
Вот она, милая, обжитая парта, вторая в среднем ряду, с коричневым пятнышком на чёрной лакированной крышке. Сколько скобок раскрылось на ней, сколько запятых стало по своим местам, как солдаты на посту, сколько рек, морей и гор приобрели имена, превратив немую карту в живой, увлекательно знакомый мир…
Вот сюда, направо, Марина кладёт свои учебники, налево — тетрадки, любимую тоненькую ручку — в углубление на парте, резинку — сюда, а карандаш — сюда.
Дежурная, Светлана, протирает доску чуть влажной тряпкой. Цветы она уже полила. Они стоят на широких блестящих белых подоконниках, а за ними — высокие окна.
В классе ещё горит свет, потому что уже осень и по утрам темно. От этого в классе ещё уютнее. Уже топят — и от горячих батарей идёт мирное тепло.
Марина смотрит на тёмно-голубые стены, на большую карту, на классную стенгазету. Всё знакомо до последней мелочи, всё привычное и такое необходимое.
— Мая, — говорит она соседке, — как это раньше дети богатых людей — ну, купцов там всяких — учились дома? Ведь это скучно — учиться дома!
— Конечно, — сдержанно отвечает Мая.
Она, кажется, ещё немного сердится на Марину? «Не беда! С Галей помирились — и с ней помиримся. Теперь всё будет хорошо», — думает Марина.
В классе легкий шёпот, смешки, переговоры. Дверь открывается, и входит Александра Георгиевна. Сразу тишина. Все встают. Сели. Урок начался.
— Сегодня у нас диктант, — говорит Александра Георгиевна. — Приготовьте тетради.
Она смотрит на ребят, готовящихся к диктанту, и, как кажется Марине, особенно внимательно — на неё.
Марина открывает свою классную тетрадь. Хорошая тетрадка — бумага блестящая, гладкая, на ней приятно писать.
Она отодвигает в сторону розовую промокашку и окунает в чернильницу перо.
«Приготовились! Начали!» — вдруг вспоминает она урок физкультуры, и ей становится весело. Она тихонько оглядывается. У всех приготовлены тетради, ручки, класс готов. Готов к наступлению на коварные слова, которые произносятся совсем не так, как пишутся, на юркие запятые, вечно залезающие не туда, где им полагается быть.
Марине кажется, что сегодня она не сделает ни одной ошибки. Но всё же ей немного страшно. Как перед концертом. И потому, что немножко страшно, — одновременно и весело.
— Внимание! — говорит Александра Георгиевна. — Я диктую.
«Серёжа Костриков, — пишет Марина под диктовку педагога, — будущий славный большевик Сергей Миронович Киров, с самых юных лет начал революционную работу».
«Тут вводное предложение, — думает Марина, — оно выделяется запятыми». Фраза написана чётко, кругло, красиво. Аккуратная точка стоит в конце. И тогда Марина перечитывает её ещё раз. Да, она знает о детстве Кирова, она читала книгу «Мальчик из Уржума». Хорошо, что Александра Георгиевна диктует такое интересное.
А Александра Георгиевна продолжает:
— «Ночью на окраине города, в старой бане, печатает он листовки. Он сам сделал гектограф, сам перевёл на него текст воззвания».
Марина пишет.
«Да, тут два трудных слова — гектограф и воззвание, — думает она. — Но, кажется, я написала их правильно. Для нас это только трудные слова, а для Кирова это было его трудное дело. Но он не побоялся его!»
Диктует Александра Георгиевна, поскрипывают перья, класс пишет.
А в соседнем классе — урок арифметики. В третьем — географии. Пишут, считают, путешествуют по карте своей родины и всего мира маленькие музыканты.
Может быть, многим из них придётся объездить по-настоящему всю свою большую родину, а может быть, весь мир, неся во все концы его свою большую, свою победную советскую музыку.
Пишут маленькие музыканты, считают, путешествуют по карте.
В длинном коридоре тишина. Мерно тикают большие часы в раздевалке, и нянечка то и дело отрывается от своего вязанья, чтобы взглянуть на них. Скоро звонок.
Завтра концерт. Боюсь, боюсь, боюсь! Наши девочки все хотят прийти послушать — и Мая, и Светлана, и даже Люся.
Светлана всегда очень спокойная, и я рада, что она придёт. Она умеет и перед контрольной и перед концертом сказать что-нибудь такое, что сразу успокоишься.
Майка — та будет очень за меня волноваться и, наверно, сядет в последнем ряду. Ну, а Люся придёт, конечно, больше из-за Гали. Они подружились, и я не сержусь — пусть. Люсе это на пользу. А с Галей мы всё равно теперь дружим по-прежнему.
И Мая перестала дуться. Она даже уговаривала меня не бояться, хотя сама будет волноваться больше меня. «И не вздумай опять подводить наше звено!» — сказала она. «Опять» — это она про арифметику вспомнила.
С арифметикой, кажется, ничего теперь, хотя последние дни я больше всего занималась музыкой. Мне ведь надо было нагнать, потому что я запустила свою программу. Кажется, нагнала. Но у А. С. ведь не узнаешь! Он сегодня на репетиции всех одинаково похвалил, а потом произнёс смешную речь: «Ну, солисты, — сказал он (это мы-то — солисты!), — идите домой, хорошенько умойтесь и больше не играйте. Кто будет пиликать весь вечер, того завтра не выпущу. Выспитесь и приведите в порядок всё своё хозяйство. Не забудьте принести на концерт (и он стал загибать пальцы): канифоль, запасные струны, смычок. И скрипку».
Когда он сказал про скрипку, все засмеялись. А он ещё добавил, что солистов с грязными ногтями он тоже будет отправлять с концерта, и велел всем идти домой.
Я выполнила его приказ и сегодня больше не играла. Только один раз — медленно, по нотам. Это он разрешает. И пораньше лягу спать. Мамы ещё нет. У неё партийное собрание. Но завтра она придёт вовремя, и на концерт мы пойдём вместе.
Интересно, много ли народу будет на концерте и придёт ли кто-нибудь из посторонних?
Почтальон Степан Гаврилыч носил письма в этот дом уже много лет подряд. Он носил письма до войны — с далёких строительств, из домов отдыха, из пионерских лагерей; носил в годы войны треугольнички со штампом полевой почты — драгоценные треугольнички, которых так ждали во всех квартирах! Степан Гаврилыч давно знал все фамилии и имена своих адресатов и поэтому невольно задержался взглядом на крупной надписи на конверте:
Фамилия Гриненко ему была знакома, но он хорошо знал, что Гриненко погиб на фронте в дни Великой Отечественной войны. Степану Гаврилычу пришлось принести тогда извещение о его гибели и отдать жене Гриненко.
Маленькая женщина не закричала и даже не заплакала, но стала вся белая, как бумага.
А с тех пор вот уже несколько лет никто не пишет писем семье Гриненко. Родных у маленькой женщины, по-видимому, нет.
Степан Гаврилыч встречал её не раз, худенькую, повязанную платком; она всегда торопилась: то на работу, то в магазин, то в детский сад за меньшими ребятами. Меньшим её ребятам-близнецам лет так примерно по шести, скоро в школу пойдут, а старшему сыну — лет четырнадцать, большой уже паренёк.
Уж не ему ли это письмо? Скажи пожалуйста: «Николаю Гриненко»! И Степан Гаврилыч молча улыбнулся в усы, поднимаясь по узкой деревянной лестнице на второй этаж. Он с интересом посмотрел через очки на большой голубой конверт с напечатанным штампом учреждения. Письмо-то служебное! Чем же отличился этот паренёк? Не набедокурил ли? Степан Гаврилыч слышал, как честили во дворе жильцы один раз какого-то Кольку, грозили ему милицией за опыты в сарае. Не этому ли самому герою он несёт служебное письмо?
Степан Гаврилыч прочитал служебный штамп: «Детская музыкальная школа» — и позвонил три раза, держа в руке голубой конверт. Он мог бы опустить его в почтовый ящик, но ему почему-то хотелось отдать это письмо в собственные руки и заодно поглядеть на адресата. Нет ли тут какой-нибудь ошибки? На звонок никто не выходил. Степан Гаврилыч настойчиво позвонил ещё три раза. Наконец дверь приоткрылась.
— Почта, — строго сказал Степан Гаврилыч.
Дверь открыли. Старушка жилица внимательно посмотрела на Степана Гаврилыча и на письмо.
— Кому, голубчик? — спросила она.
— Николаю Гриненко в собственные руки, — пошутил Степан Гаврилыч.
— Да кому же это? — удивилась старушка. — Неужто Коле?.. Коля! — позвала она.
— Чего надо? — послышался недовольный голос совсем близко.
Приоткрылась дверь чулана, и оттуда выглянула встрёпанная мальчишечья голова.
— Господи, — всплеснула руками старушка, — опять в чулан забрался! Весь дом взорвёшь своей фимией.
— Не фимией, а химией, — хмуро поправил Коля. — Ничего я не сожгу, я к уроку готовлюсь.
Степан Гаврилыч посмотрел на перемазанные Колины руки и протянул ему конверт.
— Вам письмо, гражданин, — подчёркнуто вежливо произнёс он.
Коля вскинул на него глаза — «стрельнул», как подумал Степан Гаврилыч — и, покраснев, схватил письмо. Он с удивлением и как будто с разочарованием прочёл несколько раз странную печатную надпись на конверте и посмотрел на Степана Гаврилыча, как будто спрашивая: «Зачем это мне?»
— Вам письмо, вам, — сказал Степан Гаврилыч, с удивлением замечая, что сам хотел бы узнать содержание письма. Это было вообще совершенно не в его привычках и недостойно настоящего почтальона.
Коля нерешительно вскрыл конверт и прочёл про себя письмо. На лице его появилось недоуменное выражение. Он был так удивлён, что, забыв свою мальчишескую гордость, прочёл письмо ещё раз — вслух:
— «Уважаемый Коля! Приглашаем тебя на наш школьный концерт, который состоится двадцать девятого октября, в семь часов вечера, в помещении школы».
И всё. Адрес школы и подпись:
«А. Соловьёв».
Коля и Степан Гаврилыч молча посмотрели друг на друга. Потом Степан Гаврилыч, который тоже, по правде говоря, не понял, что к чему в этом приглашении, козырнул и ушёл, а Коля, повертев в руках письмо, положил его обратно в конверт и, смяв, сунул в карман. Подумав, он вынул конверт из кармана, разгладил и понёс в комнату. Там он положил его на комод, рядом с фарфоровой кошкой, и о чём-то задумался.
Клавдия Мироновна Гриненко возвращалась в этот день с работы особенно уставшая. По дороге её одолевали грустные мысли: вот уже пять лет, как она живёт с ребятишками одна, без Сергея Игнатьевича. Как хорошо ей жилось с ним, как все завидовали ей! Ведь какой человек был хороший — не пил, не курил даже. С работы придёт — всё по хозяйству возится: что починит, что смастерит. И она, Клаша, при нём не знала ни тоски, ни горя. Никогда он не обижал её. А ребят как любил! Меньшие при нём были ещё грудными, а Коля был уже школьником.
Конечно, и сейчас чувствует она о себе заботу: двое младших в детском саду на шестидневке — их там и кормят и воспитывают. Хорошие ребятки растут, весёлые, ласковые и воспитанные. Возьмёт она их домой в воскресенье — они не ссорятся и не очень шумят даже, а и поиграют, и песенку споют, и стишок скажут, если кто заглянет. Душа радуется на них. С будущей осени уже в школу пойдут.
Да вот Коля… Что будет с парнем? Что ей делать с ним без отца? Парень он ничего, неплохой, в этом она уверена, и хозяйственный такой, в отца пошёл: по дому что надо починить ли, сколотить — всё сделает и в магазин, когда надо, пойдёт. Да только неласковый такой, хмурый. А раньше не такой был. Как погиб отец — словно подменили мальчишку. Даже ей нагрубил недавно. Моду какую-то себе взял — в чулане хозяйничать, опыты какие-то там делает. Соседи недовольны, ворчат. Она ему и сделала выговор: «Садился бы ты, Коля, лучше за уроки. Ведь своим горбом тебя воспитываю. Другие в эти годы уже зарабатывают. А ты пустяками занимаешься». А он вспыхнул весь и резко так ответил: «Зарабатывать я скоро начну. А в этом, мама, вы ничего не понимаете! И сами пустяки говорите!» И захлопнул перед её носом дверь в чулан.
Она жаловалась его учительнице. А та говорит:
«Трудно вам, конечно, Клавдия Мироновна, а всё-таки, если можете, постарайтесь не мешать ему — он мальчик очень способный, химией интересуется; ему учиться и учиться… А характер, верно, неласковый. Да, может, и вы с ним не так ласковы?»
Что верно, то верно: она порой совсем забывает о том, что Коля ещё мальчик, что ему четырнадцать лет, требует от него, как от взрослого. А ласковые слова — они у неё остались только для малышей.
С этими невесёлыми мыслями Клавдия Мироновна поднимается по лестнице, открывает дверь и прислушивается: тихо. Она открывает дверь своей комнаты — где же это Коля? Дверь не заперта, а его нет.
Клавдия Мироновна подходит к комоду, чтобы положить на него свой платок, и видит письмо. «Николаю Гриненко», — читает она на конверте, и её охватывает испуг.
«Натворил что-нибудь», — думает она.
Дрожащими руками она вынимает из конверта письмо и читает.
Клавдия Мироновна почти так же плохо понимает, в чём тут дело, как и почтальон Степан Гаврилыч. Но ей почему-то делается сразу легко, и от сердца отходит тяжесть.
«Двадцать девятого, — думает она, — а сегодня двадцать восьмое. Если пойдёт, надо ему рубашку чистую приготовить».
Она не сразу замечает, что сын вошёл в комнату и стоит рядом с ней.
— А, Коля! — говорит она. — Пришёл. Садись обедать.
И Коля слышит в её голосе уже забытые им ласковые нотки.
На школьных концертах волнуются не только ученики. Если вы посмотрите во время школьного концерта на педагогов, сидящих в первом ряду, вы сразу определите, чей ученик играет в эту минуту. Молоденькая учительница Анна Леонтьевна нагнулась вперёд и в такт кивает головой. У Семёна Ильича горит лицо, он даже схватился один раз за голову — одна из его лучших учениц что-то сплоховала. Волнуется даже Елизавета Фёдоровна. Нет среди педагогов равнодушных людей.
Вот очень хорошо и смело играет чья-то маленькая ученица. Все педагоги переглядываются, улыбаются — сейчас уже неважно, чей это ученик, — все довольны.
Ребята относятся к своим выступлениям по-разному. Смелее всех ведут себя малыши.
Потом наступает период, когда они начинают волноваться, и снова у самых старших волнение подавляется опытом, переключается в игру.
Одни играют хуже, другие лучше. Но, если вы отбросите случайности, если вы побываете подряд на нескольких школьных концертах, вас захватит одно чувство: сквозь шелуху ошибок, случайных и фальшивых нот вы с удивлением заметите, что в игре многих учеников уже заметен стиль волевой, смелой игры, стиль советского искусства!
Где тот образ — длинноволосого томного музыканта? Его нет. Вы видели на фестивале молодого советского скрипача, комсомольца. Суровое и строгое выражение лица, воля к победе, к преодолению всех трудностей отличали его игру.
Но как-то особенно трогает и волнует этот стиль у самых маленьких школьников — учеников младших классов.
Это маленькие мальчики и девочки. Они смелым движением взмахивают смычком, они уверенно и решительно берут первые ноты.
А ошибки? Ошибки, конечно, бывают. На то они и дети, ученики.
На этом школьном концерте должен был играть почти весь класс Алексея Степаныча: Шура, Витя, Марина, Галя, Лёня и ещё несколько учеников. Из класса в двенадцать человек должны были играть девять.
Елена Ивановна и Марина подходили к знакомой маленькой площади. Елена Ивановна сбоку посмотрела на Марину — кажется, волнуется.
— Марина, ты какие школьные концерты больше любишь, — спросила она, — те, которые слушаешь, или те, на которых играешь?
Марина удивлённо посмотрела на мать.
— Не знаю, мама. — Она подумала. — Кажется, те, на которых я играю.
— В этот раз ты хорошо знаешь свою программу и не должна волноваться, — сказала Елена Ивановна.
— Ой, мама, — засмеялась Марина, — это ты волнуешься! И почему это, скажи пожалуйста, тебе всё не нравится и не нравится, как я играю, а как концерт — так вдруг всё хорошо?
Елена Ивановна тоже засмеялась:
— Нет, Мариша, правда, ты готова. А неделю назад ещё не всё было хорошо. Главное, возьми себя в руки.
— Взяла! — сказала Марина, обхватывая себя руками.
Ей было весело, хотелось бегать, прыгать, смеяться. А в школе ей стало ещё веселее.
Раздевалка полна народу. Сегодня тут много взрослых. Это родители, друзья, знакомые пришли на концерт. Матери поправляют девочкам белые банты в волосах, куртки мальчикам.
Но, когда Марина поднялась наверх и увидела открытые двери зала и Елизавету Фёдоровну, входящую туда, ей захотелось убежать и спрятаться. Как страшно!
Но вот Семён Ильич приглашает детей и взрослых войти в зал. Комиссия уже заняла свои места. Рядом с Елизаветой Фёдоровной — Нина Алексеевна, одна из старейших учительниц школы, Семён Ильич, молодые педагоги Дмитрий Иваныч и Анна Леонтьевна. А вот и Алексей Степаныч. Он разговаривает с Дмитрием Иванычем.
А у рояля уже сидит пианистка Анна Андреевна — высокая, светловолосая, со спокойным и приветливым лицом. Она аккомпанирует ученикам в классе Алексея Степаныча и ещё в одном — виолончельном — классе.
Когда Марина проходила на своё место — справа, во втором ряду (игравшие ученики всегда садились там), — Анна Андреевна ласково ей улыбнулась, и Марина сразу успокоилась.
Это маленькие не понимали, как много значит для них аккомпанемент, а Марина знала, как может её выручить в трудную минуту Анна Андреевна.
Ну вот, все уселись. Родители и гости — сзади, педагоги и школьники — впереди.
— Дети, тише! — говорит Семён Ильич, поднимаясь с места. — Начинаем наш первый академический школьный концерт младших и средних классов струнного отделения. Первым будет играть Боря Астахов, ученик приготовительного класса. Класс преподавателя Алексея Степаныча Соловьёва. Играет Чайковского «Шарманщик».
— Ишь ты, Чайковского! — шепчет Марина улыбаясь.
Она знает, что это очень лёгкая пьеса, и слышала её на репетиции.
К роялю не спеша, солидно выходит маленький мальчик с торчащим на макушке вихром. Марина подталкивает локтем сидящею рядом Галю. Пятый класс будет играть ещё не скоро, и девочки пока спокойны.
— Боря, вперёд, вперёд! — говорит Алексей Степаныч.
Он берёт в руки маленькую Борину скрипку и настраивает её.
Боря смело поднимает смычок и решительно начинает играть.
В зале переглядываются.
— Молодец! — тихонько говорит Гале Марина.
Сзади кто-то из взрослых тоже похвалил Борю.
Марина обернулась и вдруг увидела в дверях мальчика, который показался ей знакомым.
Круглое веснушчатое лицо его было смущённым. Он беспокойно оглядывался, разыскивая кого-то.
Галя тоже обернулась.
— Знаешь, кто это? — шепнула она Марине. — Это тот самый Коля, Лёнин приятель.
— Который не позволяет ему заниматься? Он, он самый! Как же он сюда попал? Лёня, это к тебе!
Лёня оглянулся, покраснел и хотел было броситься к двери.
— Тише, дети! — сказал Семён Ильич. — Вы мешаете товарищам.
Коля простоял у двери с дощечкой «Детская музыкальная школа» несколько минут. Лёня звал его идти вместе с ним, но Коля отказался. Он стеснялся Евдокии Петровны и вообще ещё не знал, пойдёт ли.
Но в последнюю минуту он решил идти. Интересно всё-таки, почему его позвали! Лёня на этот счёт ничего не мог сказать.
Он простоял бы у дверей, наверно, ещё долго, а может быть, и ушёл совсем. Но к двери подошла какая-то маленькая девочка с мамой, и Коле стало неловко стоять так. Он вошёл вслед за девочкой и остановился.
— На концерт? — спросила полная, добродушная женщина, сидевшая у дверей.
— На концерт, — ответил Коля, вытаскивая из кармана письмо в голубом конверте. — Мой товарищ играет.
— А, проходи, проходи, — сказала женщина. — Вон туда, в зал. Иди скорей, сейчас начинают!
Войдя в зал, Коля сел в заднем ряду, на крайнем стуле. На него больше не обращали внимания, и он потихоньку огляделся. Ему понравился светлый зал, уставленный цветами. Было, правда, слишком много маленьких ребятишек и особенно девочек, но были и взрослые ребята — и Лёня среди них.
Игру малышей он слушал не очень внимательно. Но один мальчуган, чуть побольше их Пети, играл что-то очень ловко и решительно — это ему понравилось.
Некоторые девочки тоже играли как будто неплохо, но он почти не смотрел на них и слушал нехотя.
Но вот смуглый, небольшого роста учитель, объявляющий, кто сейчас будет играть, назвал Лёнину фамилию, и Коля весь встрепенулся. Ему вдруг стало очень страшно за друга: что, если он осрамится, забудет? Может, не выучил?
И тут впервые Коля подумал с сожалением: не надо было вчера звать Лёню гулять.
А Лёня уже вышел к роялю и через головы всех посмотрел в конец зала, на Колю.
Он стал настраивать скрипку, и Коля сразу отметил, что он настраивал сам, не то что малыши и девочки, которым настраивал учитель. С этой минуты Коля весь превратился в слух и зрение и замечал и слышал всё.
Вот пианистка закончила вступление, и Лёня начал играть. Вот как он играет — не чета девчонкам! Смело, звучно — наверно, даже на улице слышно. И как это у него получается? До чего же ловкие у него руки! А пальцы как быстро бегают по струнам!
Коля никогда не думал, что у его друга такие ловкие руки. И как здорово он играет! Дома Коля никогда не слушал его. Если он заставал Лёню играющим, то обычно говорил что-нибудь ядовитое, вроде: «Эх ты, пиликалка!» И Лёня сейчас же бросал скрипку и уходил с ним по их настоящим, важным мальчишеским делам. А сейчас эти дела уже не кажутся Коле единственно важными на свете.
Сейчас он с удивлением и затаённой тревогой слушает друга и следит за его умелыми руками. А вдруг с ним произойдёт то, что случилось только что с одним маленьким мальчиком, — и он остановится, забудет, как дальше играть, и смутится, оробеет на глазах у девчонок, учителей и взрослых!..
Вон там сидит Лёнина мать. Она подпёрла щёку рукой, лицо у неё раскраснелось, белый платок на плечах ещё ярче оттеняет его.
Коля вспоминает, сколько раз ему попадало от Евдокии Петровны из-за Лёни, и отворачивается.
Но вот Лёня сыграл что-то решительное и громкое и остановился. Кончил? Нет, пианистка снова заиграла одна, а Лёня стоит, опустив скрипку и глядя вперёд блестящими глазами. Он смотрит в конец зала, но Коля понимает, что сейчас Лёня не видит его. Коля глядит на лицо своего друга и не узнаёт его. Лёнино лицо строже и спокойнее, чем всегда. Глаза блестят, губы плотно сжаты. Но вот он снова поднял смычок.
Ух, как хорошо он заиграл! Даже мурашки забегали по Колиному телу. И вдруг… что же это, неужели сбился?
Да, Лёня вдруг как-то спутался, сбился, оглянулся на пианистку…
— Начни с аккорда, — негромко и спокойно сказал чей-то мужской голос.
«Учитель, наверно», — мелькает у Коли в голове. Он крепко сжал руки, даже зубы стиснул. Как хотелось бы ему сейчас помочь другу выпутаться из беды!
Кажется, всё обошлось. Лёня заиграл снова, пальцы его снова бегают по струнам, только лицо у него уже не такое спокойное.
Вот он кончил, положил скрипку на рояль и сел на своё место, опустив голову.
Учителя в первом ряду что-то тихо говорят друг другу и записывают на листочках. Коле хочется сказать этим людям, что Лёня играл всё равно очень хорошо, уж, во всяком случае, лучше девочек. А что он спутался — так это потому, что вчера мало играл.
А в это время уже объявляют фамилию следующего выступающего — опять какая-то девчонка. Коле больше не хочется слушать. Он думает: может, уйти? Но надо дождаться друга.
К роялю выходит девочка. Как будто он где-то её видел. А, она приходила к Лёне. Коля решает послушать, как же сыграет девочка, которая учится вместе с Лёней и, кажется, даже одно и то же с ним учит, — что-то такое Лёня пробурчал тогда, когда девочки ушли.
Девочка высокая, пожалуй даже выше Лёни. У неё тёмные косы и круглое лицо. Глаза задорные, лукавые и курносый нос. Обыкновенная девчонка. Тысячи таких бегут по утрам в школу с книжками и завтраками в портфелях.
— Марина, подойди поближе, — говорит всё тот же небольшого роста учитель. И он объявляет названия трёх пьес, которые будет играть девочка.
Коля не запомнил названия первых двух пьес, но название третьей его заинтересовало: «Прялка»! Интересно, что это за прялка такая?
Девочка настраивает скрипку. Скажи пожалуйста, сама! Другой учитель, высокий, очень загорелый и светловолосый, что-то тихо говорит ей, и она улыбается ему в ответ. Наверно, это и есть её и Лёнин учитель, тот самый, который прислал ему такое непонятное приглашение на концерт.
Вот девочка подняла скрипку, положила её на плечо. Её лукавое лицо стало серьёзным. Заиграла.
Коля решил послушать из любопытства. И сам не заметил, как забыл, что слушает обыкновенную девчонку. То, что она играла, была песня — простая песня, хотя и назвали её как-то по-другому. И песня пелась широко и певуче.
Это было давно — Коля был тогда ещё совсем маленьким и жив был отец. В свободное от работы время он брал Колю за руки, раскачивал его на колене и пел. Давно это было… Коля встряхивает плечами — песня кончилась.
Теперь девочка играет что-то похожее на танец, очень задорное, и лицо её стало опять лукавым и весёлым. Играет она смело и уверенно. «Не по-девчоночьи», — одобрительно думает Коля.
Танец кончается очень громко и решительно — пожалуй, даже у Лёни скрипка так не звучала. Нет, ерунда, конечно, Лёня играл лучше — пусть он даже и сбился.
Коле делается обидно, что эта девочка не сбивается и играет, пожалуй, не хуже Лёни.
А девочка снова настроила скрипку и заиграла третью пьесу. И правда, похоже на жужжанье прялки или другого какого-то быстро работающего инструмента. Быстро-быстро закрутилось колесо прялки, быстро-быстро мелькают девочкины пальцы, а смычок взлетает то вверх, то вниз! «А ловко!» — думает Коля.
Но вот кончила свою работу поющая прялка. Прозвучали три последних коротеньких звука. Девочка встряхнула косами, посмотрела на своего учителя и села на место.
— Перерыв десять минут, — объявил черноволосый учитель, и Коля первым вышел из зала.
Сейчас же за ним выскочил Лёня. Мальчики немного сконфуженно взглянули друг на друга.
— Пошли? — сказал Лёня.
— Пошли, — ответил Коля.
Но тут к ним подбежала та девочка, которая играла «Прялку»:
— Лёня, а отметки ждать не будешь?
Сейчас она снова была обыкновенной девчонкой, и Коля недовольно отвернулся, а Лёня пробормотал что-то похожее на: «Н-нет…»
Девочку стали теребить какие-то другие девочки, а к мальчикам неожиданно подошёл высокий загорелый человек, держащийся очень прямо, по-военному, и протянул Коле руку:
— Коля Гриненко?
— Да, — удивлённо ответил Коля, пожимая протянутую ему руку.
Коля увидел, что друг его смутился, но он уже и сам догадался: Лёнин учитель.
— Понравился концерт? — спросил Лёнин учитель.
— Да… — ответил Коля неуверенно. (И куда его задор девался?)
— А Лёня как играл?
— Хорошо играл! — решительно ответил Коля.
Он подумал: надо защитить Лёню. Может быть, это имеет значение для учителей, когда другим нравится?
— Да, неплохо играл, — сказал Лёнин учитель, — но и не совсем хорошо. Что сбился — это ещё не так важно, а вот что в трудных местах пальцы заплетались — это похуже. Работал мало!
Учитель серьёзно посмотрел сначала на Лёню, потом на Колю и вдруг улыбнулся им по-мальчишески, кивнул головой и отошёл.
Мальчики спустились в раздевалку.
— А мать где? — спросил Коля.
— Мама сейчас тоже пойдёт. Она там, наверно, с Алексеем Степанычем разговаривает.
— А учитель у тебя хороший, — вдруг, неожиданно для себя, сказал Коля.
— Ещё бы! — гордо отозвался Лёня. — Фронтовик!.. Подержи-ка скрипку, я оденусь.
Коля со странным чувством взял в руки скрипку товарища и держал её, пока тот одевался.
Мальчики вышли на улицу. Какой дождь! Льёт прямо как из ведра!
— Подождём здесь, — сказал Лёня и стал под навес.
— Стой-ка, — сказал Коля; он распахнул пальтишко и сунул под него скрипку.
— Да, она дождя не любит, — сказал Лёня.
Он почему-то совсем не удивился поступку друга.
Галя играла в начале второго отделения. Она сыграла, как всегда, очень хорошо. Марина слышала, как хвалили её взрослые, и радовалась за подругу.
После Гали играли ещё четыре ученика, и самой последней — китаянка Нина Ли, ученица Дмитрия Иваныча.
Скрипка в руках у Нины звучала так поэтично и своеобразно, что это почувствовали даже малыши. Нине долго хлопали, хотя это не полагалось на школьных концертах. Нина улыбалась и кивала чёрной головкой.
— Концерт окончен, — сказал Семён Ильич, оборачиваясь к публике. — Прошу, товарищи, не дожидаться отметок. Дети узнают их в классах… Ребятки, по домам, по домам!
Семён Ильич говорил это после каждого концерта, и почти никогда его не слушались. Всем не терпелось узнать оценку комиссии — взрослым, может быть, больше, чем детям. А дети рады были после волнений концерта поделиться впечатлениями и пошуметь немного в приёмной.
Марина и Галя грызли яблоки и, сидя на скамейке, болтали ногами, как маленькие.
— Тебе, наверно, пять, — говорила Марина, — а мне, скорей всего, четыре или четыре с плюсом. Знаешь, я ведь в одном аккорде сфальшивила, а в «Прялке» чуть не спуталась! Пальцы бегут-бегут, невозможно остановиться — и, чувствую, сейчас собьюсь!
— Нет, ты хорошо сыграла. А у меня, знаешь, вторая вариация не очень хорошо получилась — ты заметила? Вдруг ля спустилось — что тут делать? Хорошо, что к самому концу. А перед третьей вариацией мне Алексей Степаныч настроил.
— Галя, а как ты думаешь, почему приходил этот мальчик?
— Какой мальчик?
— Ну, этот, Коля Гриненко. Знаешь, Галя, тут, по-моему, не обошлось без Алексея Степаныча. Он что-то с ним говорил после первого отделения.
— Да зачем Алексею Степанычу этот Коля? Вот не понимаю! — удивлённо сказала Галя.
— Ну, как ты не понимаешь, ведь он — Лёнин товарищ.
Галя покачала головой.
— Уж этот Алексей Степаныч! — сказала она покровительственным тоном, как будто она была взрослой, а её учитель — мальчишкой.
— Идут! — закричала Шура, вбегая в приёмную.
Двери зала открылись, и оттуда вышел Семён Ильич. В руке у него был мелко исписанный листок.
Семёна Ильича сейчас же обступили со всех сторон дети и взрослые.
— Дети, — сказал Семён Ильич, оглядев столпившихся вокруг него ребят, — я должен вас предупредить, что оценки в этом году будут очень строгие, гораздо более строгие, чем раньше. Пятёрку мы будем ставить лишь за безукоризненное исполнение. А некоторые из вас лентяйничают и думают, что никто не заметит этого. Вот Витя Григорьев, например, сыграл неплохо, но ведь это очень лёгкая для него вещь, а более трудную он поленился выучить. Или Лёня Гаврилов — пропустил целый месяц занятий…
Семён Ильич поискал глазами Лёню и, не найдя его, поднёс к глазам листок и начал читать:
— «Боря Астахов — четыре с плюсом. Наташа Бовицына — четыре с минусом. Митя Васильев — три с плюсом…»
— Ой, какие отметки! — не выдержав, шепнула Шура.
На неё зашикали. Все боялись пропустить кого-нибудь.
Оценки были, правда, невысокие: «чистой» пятёрки не получил никто. Самой высокой оценкой оказалась пятёрка с минусом, и её получили четыре ученика: один маленький мальчик из первого класса — тот самый, чья игра понравилась Коле Гриненко, шестиклассница — китаянка Нина Ли и две девочки из пятого класса: Галя Бармина и Марина Петрова.
— Ну что ж, Марина, ты довольна? Или тебя смущает минус? — спросил Алексей Степаныч Марину на первом после концерта уроке.
— Немножко смущает, Алексей Степаныч, — созналась Марина.
— Ты играла хорошо, — сказал Алексей Степаныч. — Молодец! Но хотелось бы ещё немного больше жизни и движения в музыке. И потом, Марина, я хотел бы уже услышать в твоём исполнении не только меня, твоего учителя, а ещё и тебя самоё, Марину Петрову. Понятно? Не очень? Ну, потом поймёшь… Так вот что, Марина, серьёзной пьесы ко второму школьному концерту я тебе пока не дам — подберу через некоторое время…
— А концерт? Алексей Степаныч, ведь Лёня уже сыграл его!
— Погоди, погоди с концертом. Будет и концерт.
И Алексей Степаныч, словно не замечая огорчения Марины, стал перебирать на столе ноты.
— Вот тебе замечательная пьеса, — сказал он, подавая Марине написанный от руки нотный листок. — Её сочинил один молодой советский композитор, мой друг. Эта пьеса ещё не напечатана, ты первая будешь её играть, и он придёт слушать тебя. Гордись этим!.. А вот пьеса…
Алексей Степаныч заговорщически оглянулся вокруг. В классе, кроме него и Марины, никого не было.
— Эту пьесу мы с тобой будем готовить сверх программы, — сказал он, — сверх всякого плана, понятно? Это будет наша сдобой тайна. Смотри не болтай никому. Если сыграешь её по-настоящему — знаешь, какая это будет наша с тобой победа!
Марина раскрыла ноты и вся вспыхнула.
— Алексей Степаныч!.. — только и могла сказать она.
— Что, испугалась? — усмехнулся учитель.
— Алексей Степаныч, ведь это Катя Зейчук играла! Ка-тя! На отчётном концерте в Большом зале консерватории!
— Вот и тебе бы неплохо там сыграть, — сказал Алексей Степаныч. — Ну, прячь, прячь и никому не показывай. Заниматься этой пьесой будем сверх программы, — так что про этюды и про гаммы не забывай. Ступай себе домой — вон консерватория идёт.
Действительно, в класс входили Сашенька и Оля — неразлучные малыши с игрушечными скрипочками в руках.
Так появилась у Марины тайна. Конечно, это была не такая тайна, как в старинных романах, с таинственными подземельями, замками и всякими приключениями.
И всё же это была тайна: от всех учеников и даже от лучшего друга — Гали.
Одна Елена Ивановна была посвящена в эту тайну, но отнеслась к ней как-то несерьёзно.
Марину это обидело. Как, даже мама сомневается в её силах? Так нет, вот же она всем, всем докажет! Ведь сумела она за несколько дней до концерта так доработать свои пьесы, что даже Алексей Степаныч удивился.
Хорошо, что Алексей Степаныч не велел никому рассказывать: у Марины есть теперь своя тайна, а с тайной ещё интереснее жить на свете.
И раньше, что говорить, в жизни было немало хорошего.
Была на свете школа — с друзьями, учителями, уроками и музыкой. Школа, в которой был её отряд — Оксана, Мая, друзья-пионеры и маячившие впереди заманчивые звёздные походы. Был милый дом с мамой, скрипкой, книгами, трудом и отдыхом.
Была московская осень, любимая Маринина осень, — то ясная, золотая, то дождливая, туманная, со светящимися шарами фонарей, с сырыми, блестящими тротуарами, в которых отражались огни автомобилей.
И приближался праздник, самый лучший в году, — праздник Октября.
Восьмого ноября они поедут в Берёзовую. Некоторые ребята уже ездили туда и приехали весёлые, полные впечатлений. А ей Мая сказала: «Готовься к концерту и не забывай о наших малышах».
Что ж, малыши готовы. Марина немножко помогала их классной руководительнице. Малыши разучили к празднику стихи и даже маленькую постановку с пением — по книжке «Твой праздник». Они нарядятся в национальные костюмы народов Советского Союза: Сашенька будет белорусом, а Оля — украиночкой. Как ей пойдут, наверно, яркие ленты и бусы!
Марине помогала Люся. Она придумывала, как сделать костюмы, была приветлива и ласкова с малышами. Оказывается, и с Люсей можно было иногда дружить.
К концерту в Берёзовой Марина была почти готова — оставалось только ещё немного подучить русскую песню из подаренного мамой сборника.
«Как жаль, — думала Марина, — что я не могу к этому дню выучить мою тайну, даже рассказать о ней не могу!»
А рассказать хотелось, очень хотелось! Написать Вере? Рано. А то может опять так получиться, как с концертом: написать написала, а играть не стала.
Жене? Он, наверно, зашумит, захохочет и примет в её тайне горячее участие. А потом начнёт ей при Гале подмигивать и делать страшные глаза… Нет, лучше не надо!
Марине приходилось просто прикусывать язык, чтобы не проболтаться.
— Мама, — жаловалась она Елене Ивановне, — больше не могу! Давай сделаем так: я буду про эту вещь говорить «она», хорошо?
— Хорошо, — согласилась Елена Ивановна. — Так как же «она» у тебя подвигается?
— Мама, я разобрала уже первую страницу! И ты знаешь, я, кажется, её понимаю. Мама, а вдруг сыграю?.. — И Марина взглянула на мать блестящими и немного испуганными глазами.
Елена Ивановна заглянула в ноты, тихонько вздохнула и погладила Марину по голове.
Да, нелегко Марине стало жить на свете с тайной — нелегко, но зато ещё интереснее!
Я теперь даже в дневнике боюсь написать название нашей с А. С. тайны. Пусть она так и называется: «наша тайна». Так вот: вчера я играла А. С. нашу тайну в первый раз, и он ужасно ругал меня за небрежность, за то, что я играла некоторые места не теми пальцами и не в тех позициях, что нужно. Но ничего не отобрал, а велел к следующему уроку — после праздников — выучить две страницы наизусть.
Я не удержалась и спросила:
«Алексей Степаныч, вы это серьёзно?» А он засмеялся и сказал: «Ты же взялась, что ж теперь спрашивать?»
«Алексей Степаныч, да я и не бралась вовсе за эту вещь, — сказала я, — это вы мне её дали!» А он ответил: «Всё равно: за эту вещь не бралась, а за скрипку бралась? А взялся за гуж — не говори, что не дюж!»
А про пальцы, проставленные карандашом в нотах, которым я не хотела верить, потому что думала, что не он их писал, А. С. сказал, что проставлял их он сам. «Это я ещё до войны ставил, — сказал он, — в самом начале своей работы, для одного мальчика. А теперь поправил немного. С тех пор у меня никто эту вещь не играл».
Мне стало и страшно от его слов и как-то очень приятно. Значит, столько лет никто не играл в нашем классе эту вещь! А что, если правда сыграть её, сыграть по-настоящему, так, чтобы даже А. С. удивился!
А ведь это можно, это можно сделать, я знаю! Только для этого нужно очень много работать.
Конец четверти! А. С. поставил мне и Гале по пятёрке с минусом. А по общим предметам у меня все пятёрки, кроме арифметики.
Когда мама смотрела мой табель, я пожаловалась, что арифметика мне никак не даётся.
«Надо поймать, если не даётся», — сказала мама, засмеялась и поздравила меня с концом четверти. Она вообще повеселела в последнее время. Это, наверно, потому, что у них на фабрике хорошо пошли дела. Мама придумала как-то по-другому делать заготовки — ну, словом, кроить кожу, — и теперь у них из одного куска получается немного больше пар детских башмачков, чем раньше.
Из одного — немного больше. А из тысячи — в несколько тысяч раз больше! Вот и получилась арифметическая задача! Но эта арифметика — интересная.
Подумать только — три дня праздник! И в этот раз он пройдёт по-особенному — мы поедем в Берёзовую.
Опишу нашу поездку в Берёзовую. Мы ехали поездом, а потом от станции — на автобусе. И было очень весело. Кондукторша, когда узнала, что мы едем на фабрику, очень обрадовалась и сказала, что её дочка там сегодня поёт в хоре. И всё расспрашивала нас про наши инструменты — трудно ли на них играть. Я сказала, что легко, а Галя — что трудно. Мы посмотрели друг на друга и засмеялись.
Ведь правда — и легко и трудно.
Нас встретила Вера со своими ребятами. Вера нам очень обрадовалась. Правда, ведь целых, полгода не виделись!
Мне сначала показалось, что она по-прежнему наша вожатая. Но, когда вошли в клуб, — увидела: нет, она стала взрослая. И причесалась по-другому. И ребята её больше слушаются, чем мы когда-то. И говорят ей «вы».
Мы тоже ей стали говорить «вы», а потом опять сбились на «ты».
Детская музыкальная школа при фабрике помещается в клубе. Клуб у них большой, хороший. Много портретов лучших рабочих. И всё было убрано хвоей.
Верин класс похож на наш — такой же небольшой, светлый, только пианино новее. Мы повесили у них в классе портреты Глинки и Чайковского, которые привезли с собой. Нам помогали Верины ученики — Вася Воробьёв и маленький смешной Павлик (фамилии не знаю).
Вася очень важничал, чувствовал себя хозяином в классе. Но он перестал важничать, как только Вера вошла в класс.
Подумать только — она для них то же, что для нас Алексей Степаныч. А для Алексея Степаныча — Елизавета Фёдоровна. И все — очень хорошие. Только, конечно, каждый по-своему.
Вера что придумала! У неё несколько человек играли в унисон — все вместе — русский танец, конечно, совсем-совсем лёгкий, ну прямо на одних пустых струнах. Ведь они учатся всего два месяца: пальцы левой руки у них ещё совсем не участвовали, только держали скрипку, работала лишь правая рука — водила смычком по струнам.
Но так как их было несколько человек, а Вера им аккомпанировала на рояле, то получалось очень хорошо, прямо по-настоящему!
До чего же удивились все в зале! И взрослые и ребята. Они думали, наверно, что играть будем только мы, — и вдруг выходят их ребята и играют. Да так уверенно!
Ну, тут что поднялось в зале! Хлопают, кричат: «Ещё!»
Из старших ребят хорошо играла Верина ученица Тамара. Мне кажется, она будет играть, как Галя. Она хорошая девочка, и мы с ней подружились.
И ещё одна девочка играла на рояле «Дождик» Голубева. Мне понравилось. Капельки дождя как будто стучали у неё под руками!
А потом одна маленькая девочка играла на баяне. Баха играла! Такая хорошенькая девочка в матроске. А её дедушка — такой, с седыми длинными усами, — сидел как раз рядом со мной и качал в такт головой, а когда этой девочке хлопали, стал крутить усы и смеяться — ужасно был доволен. И мне эта девочка понравилась, я ей хлопала изо всех сил. А портрет её деда я видела в клубе — он старший мастер и новатор производства, там написано.
Ох, устала писать! Кончу завтра.
Я вчера не написала про первое отделение Октябрьского вечера для ребят, а оно было очень интересное.
Сначала их заведующая клубом — такая весёлая, кудрявая, её зовут Мария Иннокентьевна, но многие называют Марусей — поздравила всех ребят с тридцать второй годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции и как-то очень хорошо сказала о нашей великой родине, об её отважных сынах и дочерях.
Потом она прочитала благодарность отличившимся работникам клуба и, конечно, нашей Вере. Все ей так хлопали — и ребята и взрослые.
От нашего отряда говорила Светлана Новикова. Ничего себе говорила, хорошо.
Потом были две постановки. Сначала для маленьких — одна сцена из «Золушки». Золушка была совсем маленькая девочка с белыми косичками, её зовут Танечка. Люся ей сделала замечательный костюм. И эта девочка потом всё время ходила за Люсей. Куда Люся — туда и она. А затем был для старших «Тимур». Тоже одна сцена. Тимура играл Вася.
Про второе отделение я уже вчера писала. Не написала только про то, как мы сами играли. Все очень старались. Ведь играли не дома, а на фабрике!
Мою Галку вызывали, наверно, десять раз. Она правда очень хорошо играла. Мне тоже хлопали. И правда, я играла лучше, чем на школьном. Больше всего понравилась русская песня.
Этот дедушка мне потом сказал: «Молодчина, девушка», — и мне было очень приятно.
В общем, похвалили всех наших. Только, конечно, лучшие номера были их — вот этот унисон начинающих и потом хор. Хором я просто заслушалась! Как они спели народную песню «В тёмном лесе»!
А потом пели пионерскую, и мы им подпевали. Так хорошо получалось вместе!
После концерта был чай для нас всех. Я сидела рядом с Тамарой. Потом всякие игры. Нам хотелось посмотреть фабрику, но она была закрыта на праздник, и Вера сказала, что мы ещё приедем — уже в будни — и увидим много интересного.
Теперь мы с Майкой не знаем, что это было — путешествие или нет? Ведь на фабрике мы не были, а только в клубе.
Мы спорили, спорили и решили, что всё-таки путешествие, потому что всем было интересно и видели новые места.
Да, самое последнее. Когда нас провожали, я вдруг сказала Вере — тихонько, конечно: «Знаешь, Вера, у меня есть тайна». — «Ну, раз тайна — то не надо говорить», — сказала Вера.
Хорошо, что она так ответила, а то я проболталась бы. А пока не надо об этом говорить. Пока надо работать.
А себе самой я скажу: «тайну» я всю разобрала как следует и половину уже знаю наизусть. И она уже не кажется мне теперь такой трудной.
В этот день с самого утра к Вере в класс стали заходить посторонние люди. И раньше всех забежала завклубом Маруся Зайцева.
До организации при фабрике детской музыкальной школы Маруся была душой и главой всего клубного дела. Она приглашала лекторов, вела самодеятельность, организовывала спектакли (в особенности она любила оперетту), ставила танцы.
Там, где мелькала её кудрявая голова, там, где слышался её смех — а смеялась она почти всё время, за исключением тех серьёзных моментов, когда вместе с завхозом, наморщив лоб, проверяла своё клубное хозяйство, — словом, там, где была Маруся, всегда было весело и шумно.
Неприятности начались с того момента, как к директору фабрики Антону Иванычу Алексееву приехала директор районной музыкальной школы. Это она посоветовала Антону Иванычу организовать при клубе детскую музыкальную школу.
И Антон Иваныч сразу согласился, даже не посоветовавшись с Марусей. Ему показались очень убедительными доводы немолодой серьёзной женщины, рассказавшей о том, как развивают и организуют детей музыкальные занятия, в особенности коллективные, как они занимают их досуг и самых шаловливых приучают к порядку.
Музыку Антон Иваныч очень любил, в особенности оркестровую, и хорошее хоровое пение. Ему давно уже казалось, что у Маруси в клубе мало настоящей музыки, но заняться этим всё было некогда, не доходили руки.
И он сразу же согласился на предложение гостьи из района и вызвал Марусю.
— Маруся, сам зовёт! Маруся, к директору!
Это было необычно, и Маруся, крикнув своим девчатам: «Вы тут без меня это па, девочки, повторяйте», — побежала к директору.
— Садись, Маруся, — сказал Антон Иваныч, кивая девушке своей круглой, наголо остриженной головой. — Вот, познакомься: товарищ из района, заведующая детской музыкальной школой. Будем у нас при клубе организовывать школу для наших ребят. Вот, прошу перенять опыт.
Всё это было сказано так внушительно, что Маруся, не успев даже сказать своего мнения, должна была начать «перенимать опыт». А мнение у неё было: она считала всё это ненужной затеей. «Мы не школа, а клуб, — думала она. — Мы фабрике помогаем. Учатся ребята в своей школе — и достаточно, а клуб тут при чём?»
А когда Маруся узнала, что скуповатый директор, так ужимавший всегда смету на клубные постановки, распорядился купить для новой школы ещё два пианино и несколько детских баянов, виолончелей и скрипок, она окончательно обиделась.
Маруся неохотно отдавала новой школе комнаты; она, честно говоря, даже радовалась, что в школу записалось немного детей.
Когда приехала Вера, она, правда, Марусе очень понравилась, и Маруся даже подумывала о том, как бы переманить её от работы с ребятишками на свою сторону — на устройство очередного спектакля.
От участия в спектакле Вера не отказалась и охотно помогала Марусе, однако за своё дело взялась очень крепко и тихо, но упорно добивалась своего.
Когда она заставила Марусю освободить класс, занятый под вторую костюмерную, Маруся очень рассердилась и даже поплакала. «Уйду из клуба! — кричала она. — Тут от ребятни деваться некуда!»
И отомстила: переманила к себе в танцевальный кружок двух девочек из скрипичного класса.
И вот Маруся заглянула к Вере в класс. Лицо её показалось Вере необычным: не то смущённым, не то очень серьёзным.
— Вера, — тихонько сказала она входя, — ты извини, я мешать не буду. Я только хочу тебе сказать: зайди после урока ко мне.
И Маруся, оглядев светлый класс и маленького Павлика, столько раз путавшегося у неё под ногами в клубных коридорах и столько раз выводимого контролёрами с вечерних спектаклей, вышла.
«Что такое? — подумала Вера. — Новая каверза?»
— Павлик, Павлик, не так! Руку не так держишь!
А дверь открылась снова.
— Вера Львовна, там к вам пришли, — сказала сторожиха тётя Дуня.
Вера вышла. Это пришли две работницы записывать своих детей. Оказывается, они были вчера в клубе. До чего ж хорошо ребятишки играли! А наших так выучить можно?
— Отчего же! — сказала Вера. — Конечно, можно.
И пошло и пошло. Ребята постарше приходили сами. Маленьких приводили матери и отцы.
Вера разговаривала с ними, потом посылала к Марусе и, довольная, возвращалась в класс. Только к вечеру она смогла забежать к Марусе.
Маруся сидела за столом и задумчиво рассматривала пачку заявлений.
— Знаешь, Вера, — сказала она, не поднимая глаз, — я не потому, что столько заявлений, я ведь к тебе ещё утром заходила… Ну, в общем, я неправа была… Вчера, знаешь, так хорошо было на вечере, и старики были довольны — даже мой! — Она улыбнулась и посмотрела Вере в глаза. — Мой отец, — пояснила она. — А, бывало, его и не затащишь в клуб.
Девушки засмеялись обе и, усевшись рядом за стол, стали разбирать заявления рабочих о приёме их детей в детскую музыкальную школу при клубе фабрики имени Калинина.
Алексей Степаныч не каждый урок открывал школьный дневник Марины.
Обычно он записывал в нём основные задания, программу на четверть. Отметки за каждый урок он записывал только малышам, потому что они очень интересовались записями в дневнике.
— Алексей Степаныч, напишите что-нибудь! — требовала обычно Оля, топая крепкими ножками по классу вслед за Алексеем Степанычем.
И Алексей Степаныч покорно брал у неё из рук тетрадку в голубой обложке — дневник музыкальных занятий — и ставил ей круглое «3». Оля удовлетворённо рассматривала тройку и спокойно уходила домой.
С большими учениками разговор был другой — устный. Разве напишешь в дневнике все те и горячие, и язвительные, и успокаивающие, и требовательные слова, которые говорил им Алексей Степаныч!
Но сегодня в конце урока учитель неожиданно сказал:
— Марина, дай-ка дневник, я запишу тебе особое задание. Только давай договоримся: прочитаешь дома. Хорошо?
— Хорошо, — согласилась заинтересованная Марина.
Опять Алексей Степаныч что-то придумал!
Алексей Степаныч встряхнул свою вечную ручку, искоса взглянул на учеников, бывших в классе, и что-то написал в дневнике. Он помахал тетрадкой в воздухе, чтобы просохли чернила, захлопнул её и молча вручил Марине. Интересно!
Марина вложила дневник в нотную папку, попрощалась с Алексеем Степанычем и вышла в коридор.
На минутку мелькнула мысль: «А может, посмотреть?» Но Марина тут же отогнала её от себя — ведь Алексей Степаныч велел прочитать дома!
Марина побежала в зал, где ученики пятого класса ждали урока сольфеджио, заговорилась с девочками и забыла о дневнике.
А после сольфеджио ей нужно было опять пойти в дом № 5 по Садовому переулку. Нужно было взять у Лёни этюды, которые он уже сыграл. Трудные какие-то.
Марина быстро шла по знакомому ей уже переулку. Вот и дом № 5 — тут живёт Лёня. Ещё тут живёт тот мальчик — кажется, Коля Гриненко, — которого Алексей Степаныч приглашал тогда на концерт. Интересно, понравилось ли этому Коле, как она играла?
А, собственно, почему это ей должно быть интересно?
Марина открыла калитку и с беспокойством заглянула во двор: нет, никаких мальчишек не видно, можно идти спокойно.
Лёня в этот раз был дома. Он отдал Марине этюды, но не сказал при этом ни слова и явно не мог дождаться, когда она уйдёт. Поэтому Марина торопливо сунула ноты в папку и, уже выйдя во двор, переложила тетрадки и завязала папку.
Во дворе опять никого не было. Марина почему-то почувствовала лёгкое разочарование. Она приготовилась уже было отвечать на насмешки по поводу своего «пиликанья», но никто не дразнил её, и она пошла домой, размахивая папкой и поглядывая в окна. Ей показалось, что в одном из них, во втором этаже маленького деревянного дома, мелькнуло Колино лицо. Она ускорила шаги и выбежала за калитку.
А Коля действительно видел Марину. Ему нужно было зайти к Лёне, но он не хотел выходить, пока она не уйдёт. А она почему-то долго возилась с папкой и скрипкой у Лёниного крыльца. Ну, наконец-то ушла!
Коля сбежал по лестнице, посмотрел вслед серому пальто, мелькнувшему в конце переулка, и пошёл к Лёниному крыльцу.
Возле крыльца на земле что-то лежало — что-то голубое. Он нагнулся и поднял тетрадь в голубой обложке.
На обложке было написано:
Дневник музыкальных занятий ученицы 5-го класса Марины Петровой.
Первым побуждением Коли было броситься вслед за Мариной. Но он сейчас же раздумал. Вот ещё, бегать за девчонками! Да её и не догонишь сейчас.
Может, отдать Лёне? Коля уже взялся было за ручку двери и снова остановился. Ему почему-то не захотелось идти с этой тетрадкой к Лёне.
Обычно он подсмеивался над Лёней, над его музыкальными занятиями, над тем, что девочки приходят опекать его. А сейчас он сам явится с девчонской тетрадкой! Нет, лучше не стоит. Потом, Лёня — кто его знает! — может и не передать тетрадку, просто бросить её.
Коля часто отрывал друга от школьных занятий, в особенности от музыкальных, для своих — более важных, мальчишеских дел. Но он же испытывал какую-то неловкость, когда Лёня, убегая вслед за ним, небрежно швырял куда попало тетради и книги.
В семье у Гриненко к вещам относились очень бережно — этому научил отец. У отца были такие умелые руки! Он всякую вещь, и ту, что делал сам, и ту, что делали другие, брал в руки бережно и умело.
Коля раскрыл тетрадку — написано мало. Писала не Марина — это взрослый почерк. Значит, писал её учитель, тот самый, который прислал ему приглашение и говорил с ним на концерте. Фронтовик.
Коля присел на ступеньки и быстро перелистал дневник. Его заинтересовала последняя запись. Наверху стояло сегодняшнее число и надпись:
«Особое задание. Марина, прочти дома!»
Вот как! Значит, возможно, эта девочка ещё и не читала сегодняшней записи?
А запись эта сделана Лёниным учителем. Как же так? Ведь он зря не напишет.
«Марина, читай одна! — прочёл Коля. — Марина, я не мог тебе этого сказать в классе, потому что были другие ученики. Приходи завтра в школу — будем заниматься нашей тайной. Это очень важно — я готовлю её к прослушиванию. Занимайся побольше!»
И подпись:
«А. Соловьёв».
Коля захлопнул голубую тетрадку. Теперь он больше не колебался. Это было задание Лёниного учителя, которого Коля уважал. Тетрадку надо было отнести Марине. На обороте голубой обложки был написан её адрес — это недалеко. Коля аккуратно свернул тетрадку трубочкой и сунул её в карман.
Он зашёл к Лёне и, придерживая карман рукой, сказал, что ему нужно сбегать по одному делу. Это тут недалеко, он скоро вернётся.
Трудно мальчику — такому, как Коля Гриненко, — идти разговаривать с девочкой. А в общем, разговаривать не придётся. Отдать тетрадку — и всё. Но дверь открыла Коле не Марина, а Елена Ивановна.
— Тетрадку? Маринин школьный дневник? — спросила она. — Вот растеряха! Большое тебе спасибо, она уже полчаса его ищет. Да ты постой, не уходи, зайди на минутку.
— Да нет, зачем? — хмуро отозвался Коля. — До свиданья! — И он взялся за ручку двери.
Но в этот момент в переднюю вихрем ворвалась Марина.
— Принёс? Мою тетрадку? Ой, спасибо, Коля, спасибо!
У Марины было красное лицо и как будто заплаканные глаза. Вот, значит, вовремя принёс.
Она схватила тетрадку и убежала с ней, но сейчас же вернулась, смущённая:
— Да ты входи!
Елена Ивановна засмеялась:
— А я уж думала, что ты гостя в передней оставишь. Пойдём, Коля.
Но Коля снова взялся за ручку двери:
— Спасибо. Мне надо идти.
— Успеешь! — сказала Марина. — Мама, я пойду чайник поставлю.
Коля нехотя пошёл за Еленой Ивановной. Ему и идти не хотелось и уходить было как-то неудобно. Елена Ивановна была так приветлива, а Марина так обрадовалась тетрадке!
В комнате у Петровых Коле понравилось. Было не слишком нарядно, но чисто, хорошо, Коля посмотрел на блестящий радиоприёмник, на групповой портрет военных над письменным столом.
Серый кот спрыгнул с дивана и потёрся о его ноги.
— А, Васька тебя признал! — засмеялась Марина.
Она перебирала ноты, глаза у неё блестели. Верно, уже прочитала «особое задание».
Рядом с диваном — книжная полка. Коля подошёл к ней. Ого, сколько книг! И есть технические. А вот эта — о футболе. Откуда здесь? Наверно, отцовская.
— Возьми посмотри, — сказала Елена Ивановна. — Мы с Мариной не очень этим увлекаемся.
— Ну, мама, не говори, пожалуйста, за меня! — отозвалась Марина. — Я очень даже увлекаюсь. Коля, ты за кого болеешь?
— А ты за кого? — вместо ответа спросил Коля.
— Я? За «Динамо». У нас все за «Динамо».
Случайное, конечно, совпадение, но и Коля болел за ту же команду.
Через минуту ребята сидели рядом на диване и рассматривали книгу о футболе.
Марина кое в чём действительно разбиралась, а кое-что, конечно, путала. Коля снисходительно поправлял её.
Потом пили чай. Неожиданно за чаем Елена Ивановна заговорила о муже. Коля сидел напротив его фотографии, и Елена Ивановна сказала:
— Это Маринин отец. Незадолго до гибели с товарищами снимался.
Марина с удивлением посмотрела на мать. Мама так редко говорит об отце, а тут — незнакомому мальчику!
Коля взглянул на Елену Ивановну, хотел что-то сказать, но опустил голову и промолчал.
— Пей чай, — сказала Елена Ивановна. — Марина, положи Коле ещё булочку!
— Спасибо, я сыт, — сказал Коля, отодвигая чашку.
— Ну, пойдите ещё посмотрите книги.
— Мама, мне уже заниматься надо, — вдруг сказала Марина. — Мне знаешь Алексей Степаныч что написал! — И она значительно посмотрела на мать.
— Я пойду, — сказал Коля.
Марина взялась за скрипку, а Елена Ивановна с Колей вышли в переднюю.
Снимая с вешалки пальто, Коля нечаянно опрокинул стоявший под вешалкой ящик. Оттуда со стуком выпали игрушки: заводной мотоцикл и большая ярко-красная пожарная машина.
— Маринины, — сказала, улыбаясь, Елена Ивановна. — Она, когда маленькая была, мальчишечьими игрушками играла, а выросла — стала в куклы играть. Только ты ей об этом не говори, — и Елена Ивановна заговорщически посмотрела на дверь, из-за которой слышались звуки Марининой скрипки. — А у тебя братья, сестры есть?
— Есть. Маленькие ещё, — сказал Коля. — Только осенью в школу пойдут.
То ли характер у Елены Ивановны был такой открытый, то ли Коля уж слишком долго ни с кем не говорил об этом, но они ещё долго разговаривали, и Коля рассказал и об отце, и о малышах, и о своих занятиях в химическом кружке, и о планах на будущее. Елена Ивановна в химии, оказывается, разбиралась и обещала кое в чём помочь при проведении опыта, который готовил Коля.
— Это очень интересная специальность, — сказала она.
Марина выглянула из двери, удивлённо посмотрела на них и убежала.
— Ну, я пойду, — сказал Коля.
В который уже раз он это сегодня говорил!
Елена Ивановна больше не стала его удерживать и быстро завернула в газету пожарную машину и мотоцикл.
— Возьми для малышей, — сказала она. — Там надо кое-что починить, так ведь ты сумеешь.
Она пожала Коле руку, и он ушёл, неожиданно для самого себя пообещав прийти ещё раз — как-нибудь на днях. Правда, ему надо было посоветоваться с Еленой Ивановной насчёт последнего опыта, но ведь можно было посоветоваться и с руководителем химического кружка…
С Мариной он так и не попрощался.
Марина проснулась от необычного ощущения — что-то переменилось.
Вся комната была залита ясным белым светом.
Марина вскочила и подбежала к окну. Снег! За окном — снежные крыши, снежные деревья, люди идут, обсыпанные снегом, и отчётливо-отчётливо слышно — каркнула ворона, прозвучал паровозный гудок. Ещё раз, и ещё — теперь уже совсем далеко…
Когда слушаешь эти гудки, делается отчего-то немного грустно и в то же время хорошо. Хочется ехать куда-то далеко-далеко, выходить на новых станциях, видеть далёкие города и незнакомых людей.
Сыплется, сыплется снег… Вот и зима пришла — мягкая, снежная.
В комнате тихо и тепло. Мамина кровать постелена — она уже ушла. А Марине сегодня не надо идти с утра в школу. Сегодня с утра репетиция объединённого общешкольного хора, а Марина в хоре не поёт, она играет в оркестре. Их репетиция — вечером.
Марина задумывается, положив на руку голову и глядя в окно. Как хорошо, когда идёт снег!.. И эта, всегда такая неожиданная и новая, ясно-белая зима вызывает у неё такое чувство, которое необходимо выразить, необходимо сейчас же кому-то передать…
Марина накидывает халатик и достаёт с полки дневник. Потом кладёт его на место и берёт скрипку. Играет две-три фразы из концерта. Нет, не то — сейчас хочется сыграть что-то другое. Вот такое мягкое, снежное, спокойное. Вот идёт снег, тихо, вот скрипнули санки; ребята побежали на лыжах, так что ветер засвистел в ушах…
Марина играет и вдруг останавливается в недоумении. Что же это она играла? Кажется, своё что-то. Может быть, записать? Нет, не стоит, пожалуй. Или попробовать?
Марина достаёт нотную тетрадку по сольфеджио, отыскивает чистую страницу и начинает писать. Ей и раньше случалось играть что-то своё, но она никогда не записывала. А это, оказывается, нелегко.
Марина снова и снова берётся за скрипку, ловит ускользающую музыкальную фразу и поспешно записывает. Постой, что-то напоминает её мелодия, что-то знакомое… Ах да, напоминает ту русскую песню «Не белы то снеги», которую они готовят с оркестром. Но это всё-таки не то. Та песня — вся протяжная и немного грустная, а у неё она становится к концу такой радостной!
Ну вот, записала. Наверно, куча ошибок. Но ведь это её первая записанная песня. Понравится ли она другим, неизвестно, но самой Марине она сейчас очень нравится — так нравится, что даже жалко с ней расставаться.
Марина прячет нотный листок в дневник. Пусть лежит тут, никому не известный. Показать маме? Может быть. Нет, тоже не надо. В этом листке есть что-то такое личное, своё, что Марина не умеет, да и не пытается понять. И вдруг она вспоминает, что ей сегодня днём надо идти к первоклассникам.
Чем бы это ей с ними заняться?
Её рука снова машинально тянется к тщательно спрятанному листку, разглаживает его и вынимает из дневника.
Малыши — это совсем другое дело, им можно будет сыграть эту песню, даже спеть её вместе с ними. Им даже можно сказать, что это она, Марина, сочинила её. И можно даже всем вместе придумать слова к этой песне. Например:
А каких гостей — пусть они придумают сами. И чтобы в рифму было и подходило под её музыку.
Ну, теперь скорей позавтракать — и в школу.
А как хорошо сегодня на улице! Какой свежий, морозный воздух! Как отчётливо поскрипывает под ногами снег!
Марина старается шагать так, чтобы скрипело ещё сильнее: с носка на пятку, с носка на пятку… А в голове в такт шагам всё сильнее поётся:
Алексей Степаныч взял у Марины из рук скрипку и дал ей Мишину, большую.
— Ну-ка, — сказал он, — попробуй.
Марина стала играть на Мишиной скрипке.
Сначала пальцы не попадали на свои места, но очень скоро приноровились. А как хорошо было играть на большой скрипке! Гораздо удобнее, чем на трёхчетвертной.
— Вот что, — сказал Алексей Степаныч, — тебе срочно нужна большая скрипка, на твоей тебе уже нельзя играть.
— Алексей Степаныч, — жалобно сказала Марина, — где же я срочно возьму новую скрипку?
— А я не виноват, что ты так растёшь! — засмеялся Алексей Степаныч. — Смотри, меня уже переросла.
Марина подумала, что это он, конечно, сильно преувеличил: она ещё его не переросла и даже не доросла до него. Но действительно она очень выросла за последнее время — все платья стали короткими.
Марина положила Мишину скрипку, взяла свою и начала играть. И вдруг сама почувствовала, что скрипка ей мала.
Марина испугалась: ведь скоро на сборе дружины будет большой концерт. Как же она будет играть?
— Ладно, не горюй, — сказал Алексей Степаныч. — Скрипку я тебе достану, к следующему уроку принесу. Можно бы взять школьную, но у меня есть на примете один очень интересный инструмент. А свою давай мне. Я её отвезу в Верину школу. Елизавета Фёдоровна просила меня там побывать.
«Счастливый Алексей Степаныч! — подумала Марина. — Я бы сама туда съездила».
Марина отдала свою скрипку Алексею Степанычу. «Хорошо бы, она досталась Тамаре!» — подумала она.
Вернувшись домой без скрипки, Марина загрустила. Она так привыкла к ней, её скрипка была такая хорошая. И ещё неизвестно, какой будет новая… Марина даже поплакала немножко, дожидаясь маму. Потом записала эту сегодняшнюю неприятность в дневнике и, чтобы утешить себя, написала:
«А теперь напишу про хорошее — про малышей. Они меня теперь знают и прибегают ко мне со всякими делами. Кому нужно отточить карандаш, кто не понимает задачки, а кому настроить скрипку. (А какие у них скрипки маленькие! Прямо смешно, что и у меня была когда-то такая же.)
Мы к той песне придумали слова:
А Саша потом пришёл и говорит:
— Давайте лучше по-другому:
А что — хорошо! Скатерь бела — это как в народной загадке про снег. Мы нашу песню потихоньку поём, а взрослым не показываем».
Этой скрипке было, вероятно, больше ста лет — лак на ней потускнел, отклеились деки. Где была эта скрипка, в чьих руках? Кто знает…
Алексей Степаныч рассматривал старую скрипку и как будто читал по ней её историю.
— Смотри, Марина, — говорил он, — видишь, как стёрто дерево вот здесь, на краю деки, а ведь ему бы не надо здесь стираться. Почему это случилось? А вот почему. Скрипка эта, видно, не один год была в руках у человека, который очень низко держал её при игре. Видишь, вот так? Такая манера игры была свойственна в прежнее время народным скрипачам. Если посмотреть старинные картины, гравюры, изображающие народных скрипачей, — на всех ты увидишь эту манеру игры. Так играли и у нас — особенно на Украине и в Белоруссии — и в других странах, но преимущественно в Румынии. Эта манера игры одно время даже называлась румынской. Можно, следовательно, предположить, что эта скрипка довольно долгое время находилась в Румынии… А теперь смотри, Марина, — видишь эту надпись внутри скрипки? Смотри сюда, сквозь эфы.
Марина, прищурившись, прочла внутри старой скрипки надпись и с удивлением посмотрела на Алексея Степаныча.
— По-русски! — сказала она. — Написано: «Иван Батов».
— Да, эту скрипку делал старый русский мастер Иван Батов, который жил в начале прошлого века, — сказал Алексей Степаныч.
— А как эта скрипка попала в Румынию? — спросила Марина.
— А ты как думаешь?
— Наверно, её забрал где-нибудь в украинском городе фашистский солдат, — сказала Марина. — Во время войны.
— Может быть, — сказал Алексей Степаныч. — А вернее, что её увезли раньше. Мы можем лишь догадываться, какой путь прошла эта скрипка от русского мастера из народа к румынскому народному скрипачу. Мы этого не знаем. Возможно, что играл на ней талантливый скрипач — ведь румыны очень музыкальный народ, — и скрипка переживала счастливые дни. Но она знавала и трудные времена — видишь, как расклеились её деки, как погнулся смычок! Может быть, тащил её, как пленницу, в своём вещевом мешке солдат фашистской армии…
И Алексей Степаныч задумался, разглядывая старую скрипку. Вероятно, он вспомнил что-то относящееся к тому времени, когда сам был на фронте.
— Алексей Степаныч, — робко спросила Марина, — а можно на ней играть?
— Можно.
Алексей Степаныч положил старую скрипку на плечо и провёл смычком по струнам. Старая скрипка ответила ему тихим, каким-то жалобным, чуть дребезжащим звуком.
— Жалуется, — прошептала Марина.
— Да, нелегко ей пришлось, — сказал Алексей Степаныч. — Ну ничего, мы её починим. Я уверен, что она должна зазвучать. Ведь делал эту скрипку, Марина, замечательный русский мастер, крепостной. Сколько души он вложил в свою работу, сколько провёл над ней бессонных ночей и долгих дней!
Алексей Степаныч тихонько наигрывает на старой, дребезжащей скрипке, и Марине кажется, что она видит маленькую тёмную избёнку, тусклое окошко… Сидит мастер за работой, кинет взгляд в окно — а за окном снежная равнина, далёкий тёмный лес… Родные, дорогие ему места, только не волен он идти куда глядят глаза, а вот скрипка его — та будет свободной. Она запоёт, и никто не сможет заглушить её голос, никто не заставит замолчать её песню…
— А сколько прекрасных русских песен было сыграно, наверно, на этой скрипке, Марина! — говорит Алексей Степаныч.
И он снова кладёт на плечо старую скрипку и играет грустную и широкую, как поле, песню «Не одна во поле дороженька…» Чуть дребезжащим, тихим голосом поёт скрипка.
— Ну, отдыхай, — говорит Алексей Степаныч и кладёт старую скрипку в футляр. — Сейчас, Марина, мы отнесём её Ивану Герасимовичу.
Старый школьный мастер Иван Герасимович сидел за рабочим столом в своей маленькой мастерской. Марина вошла вслед за Алексеем Степанычем и с любопытством огляделась. Огромный контрабас стойко высился в углу, как сторож маленькой мастерской, и с высоты своего величия обозревал всё своё хозяйство: золочёную красавицу арфу, громоздкие литавры, шеренгу виолончелей — мал мала меньше, и целую армию скрипок: скрипок крошечных, скрипок маленьких, чуть побольше и, наконец, скрипок уже не детских, больших — таких, как будущая Маринина.
— А, принесли! — сказал Иван Герасимович. — Давайте её сюда.
Он бережно взял из рук Алексея Степаныча старую скрипку и стал её рассматривать.
— Он самый, — сказал Иван Герасимович, — старик Батов. Как же не узнать его! И без подписи узнал бы. Видите, как сделана кромка? Батовская манера… А форма какая благородная!
— А можно её починить? — спросила Марина.
— Почему же нельзя? Эта скрипка живучая, Иван Батов безделушек не делал. Приходи, девочка, за ней через три дня.
В эти дни у Марины совсем не было скрипки. Старую Алексей Степаныч уже увёз в Верину школу.
Сначала Марина делала вид, что очень рада неожиданному отдыху. Но на третий день она стала слоняться по комнате и громко вздыхать.
Елена Ивановна сидела за столом, рассматривала какие-то чертежи и выкройки. Марина подошла к ней, заглянула в чертёж. Ещё зима, а мама уже занимается летней обувью — похоже, что детскими сандалиями. И тоже, наверно, будут всех цветов. Может быть, даже красные с белым горошком.
Марина загляделась на чертёж, оперлась о мамино плечо.
— Что тебе, Мариша? — ласково спросила мать, не поднимая головы.
— Эти какие будут? Красные с белым горошком?
— Да, с горошком. А что, хорошо?
— Очень хорошо. Мама, а мне что делать?
— Как — что? Занимайся уроками. Сходи за хлебом.
— Схожу, схожу. Я не про то… Я играть хочу!
— Вот так так!.. Ничего, поскучай. Алексей Степаныч сказал мне: пусть поголодает немножко.
— Да, «поголодает»! — ныла Марина. — Играть хочу…
— Пойди к Гале, попроси у неё скрипку на часок.
— Мамочка, это совсем другое — мне на своей нужно играть. Она знаешь какая хорошая!
— Тогда потерпи, — сказала Елена Ивановна и снова углубилась в работу.
Марина повздыхала ещё немного и села решать заданную на завтра задачу. Но задача не ладилась. Нет-нет, а звучал в голове у Марины грустный, тихий голос старой скрипки. «Какая она хорошая!» — думала Марина.
Назавтра она пошла на урок к Алексею Степанычу без скрипки. Это было странно и непривычно.
— Была у мастера? — спросил Алексей Степаныч, когда Марина заглянула в класс. — Иди к нему. Скрипка сохнет, скоро будет готова.
Марина побежала в мастерскую.
— А, здравствуй! — сказал Иван Герасимович. — Ну, вот твоя скрипка, сейчас будет готова.
Старая скрипка лежала на рабочем столе. Она была ещё не совсем готова — на ней не было ещё подгрифника и струн, — и всё же она не казалась уже ни старой, ни больной. Она была подклеена, очищена от грязи, отполирована.
Марина присела на краешек стула и с любопытством следила за умелыми руками Ивана Герасимовича. Как ловко его большие руки обращались с тонким старым деревом!
Дверь открылась — пришёл Алексей Степаныч, а за ним Сергей Петрович, хранитель школьных инструментов.
— Неужто Батов? — спросил Сергей Петрович, разглядывая Маринину скрипку. — Ну, эта зазвучит!
— И я так говорю, — сказал Алексей Степаныч. Он говорил уверенно, но видно было, что он почему-то волнуется.
Все ждали и почти не разговаривали. Сергей Петрович, зашедший в мастерскую на минутку, тоже остался — и его увлекло ожидание. Зазвучит старая скрипка или нет? И как зазвучит?
Но вот Иван Герасимович натянул поверх новой подставки новые струны, ударил камертоном о край стола и, приложив камертон к скрипке, послушал ответный протяжно затихающий звук.
— Настраивайте, — сказал он, передавая скрипку Алексею Степанычу.
Алексей Степаныч проверил строй, поглядел на Марину и передал ей скрипку.
— Ну, Марина… — только сказал он.
Марина вскочила со стула, подняла скрипку. Она волновалась больше, чем на концерте.
— Играй, — сказал Алексей Степаныч, и Марина заиграла.
Все окружили её.
— Я говорил! — закричал Сергей Петрович.
— Я раньше говорил, — сказал Алексей Степаныч.
— Ну, разве старик выдаст? — добродушно подтвердил Иван Герасимович.
А старая скрипка пела чистым и сильным голосом — так уверенно и мужественно звучала в детских руках, как будто говорила: «Вы думали, не зазвучу? Ещё как зазвучу! Играй, девочка, играй, не бойся! Я буду твоим другом. Я тебя всегда выручу. Только…»
— Теперь только работать, — как будто заканчивая разговор скрипки, указал Алексей Степаныч.
— Да, уж с такой скрипкой грешно лениться! — подтвердил Иван Герасимович.
— Ну, желаю тебе успехов, — заключил Сергей Петрович и ушёл к себе, но через минуту вернулся.
— Знаете, даже ко мне доносится, на другой конец коридора, — сказал он, просовывая в дверь голову. — Замечательный инструмент!
Из мастерской Марина вышла вместе с Алексеем Степанычем. Было уже поздно, и учитель велел ей идти домой.
Марина несла футляр со своей новой скрипкой. Алексей Степаныч молча шёл рядом, изредка поглядывая на её счастливое лицо.
— А знаешь, Марина, — вдруг сказал он, — как я начал учиться? Мне очень хотелось играть, но в школу меня не отдавали и скрипки не покупали — родители считали это моё желание ребячеством. А я всё-таки настоял на своём, выпросил. У нас был знакомый оркестрант, он стал меня учить. Но скрипки у меня так и не было — я играл только в дни уроков на скрипке своего учителя.
Марина с удивлением взглянула на Алексея Степаныча: «Как же так заниматься?»
— Удивляешься? Вот так и занимался. А через месяц мой учитель увидел, что я осторожно обращаюсь с инструментом, и разрешил мне взять скрипку домой… Если б ты видела, как я бежал с ней по улицам! Прибежал домой и начал играть. Не обедал, не ужинал… Вечером у меня насильно отняли скрипку и велели ложиться спать… Вот как приходилось заниматься! А вы лентяйничаете.
— Алексей Степаныч, ну разве я с такой скрипкой буду лениться? Вот честное пионерское, не буду!
— Верю, — сказал Алексей Степаныч. — Не надо клясться.
— Алексей Степаныч, расскажите ещё, пожалуйста! Как же вы попали в нашу школу?
Алексей Степаныч искоса поглядел на Марину.
— Ну ладно, — сказал он, — до Садовой дойдём вместе… Как я попал в нашу школу? Мой учитель нашёл, что мне нужно серьёзно учиться музыке. Он посоветовал отцу отвести меня в нашу школу, к Елизавете Фёдоровне. Так и сделали. Помню, я очень волновался. Елизавета Фёдоровна прослушала меня и взяла в свой класс.
— А как вы занимались у Елизаветы Фёдоровны? Алексей Степаныч, расскажите! Пожалуйста!
Алексей Степаныч засмеялся:
— Хорошо, расскажу. Ты хочешь знать, как я учился у Елизаветы Фёдоровны? С невыученным заданием никогда не приходил в класс. Но случалось и мне на уроках поплакать…
— Вы плакали?
— Плакал, — серьёзно ответил Алексей Степаныч. — Когда огорчал Елизавету Фёдоровну. Очень стыдно было её огорчать.
Алексей Степаныч замолчал. Он как будто на минуту забыл о Марине.
— Как терпеливо и настойчиво прививала она нам, своим ученикам, любовь к музыке, — продолжал он задумчиво, — учила нас понимать её, разбираться в разных стилях…
— Алексей Степаныч, — сказала Марина, видя, что он не собирается продолжать, — а как Елизавета Фёдоровна называла вас?
— Как называла меня? Алёшей, конечно, — ответил Алексей Степаныч улыбаясь. — Но представь себе, Марина, что она и мне и всем своим другим ученикам довольно долго говорила «вы». Проходило три-четыре года, и после какого-нибудь удачного выступления на концерте Елизавета Фёдоровна говорила: «Ну вот, теперь уж я буду говорить тебе „ты“». Со мной это произошло, когда я, оканчивая школу-семилетку, сыграл «Легенду» Венявского… Ну вот, и дошли до угла, — неожиданно останавливаясь, сказал Алексей Степаныч. — До свиданья, Марина, до следующего урока.
Лёня не видел, как друг его сунул в карман свёрнутую в трубочку тетрадь, не знал он и того, как началось Колино знакомство с Петровыми.
Мальчики встретились в этот же вечер в булочной. Лёня, прижимая подбородком белую буханку, старался развернуть плетёную авоську. Коля, аккуратно уложивший свой хлеб в клеёнчатую чёрную сумку, придержал скользкую, непослушную плетёнку, и буханка, шурша, скользнула на своё место.
— Почему не пришёл? — сердито спросил Лёня, затягивая концы плетёнки.
— Дело у меня было, — неопределённо буркнул Коля.
Лёня искоса поглядел на него. Колька был существом по-своему таинственным. И то, что он мастерил в своём чулане, и его домашняя жизнь — всё это не совсем было известно Лёне и не совсем ему понятно. Коля казался ему старше своих лет, хотя они были ровесниками, и метрики их, из которых одна хранилась в ящике отцовского письменного стола, а другая — в материнском заветном ящике комода, подтверждали всеми своими печатями и голубой гербовой бумагой, что мальчики родились в одном и том же году и даже в одном и том же месяце.
— В кино пойдём? — спросил Лёня, выходя из булочной.
— Поздно уже, ужинать надо. Потом работа одна есть…
— Слушай, Колька, ты прямо как наша Настасья Ивановна.
— А кто это Настасья Ивановна?
— Понятно кто: наша классная руководительница.
Коля усмехнулся:
— Что ж, лестно.
— Ладно врать! Скажи лучше — куда бегал сегодня?
— Я тебе уже сказал: дело было.
— «Дело, дело»! Подумаешь, какой деловой человек. Может, у тебя деловое свидание было? — съехидничал Лёня. — Как у мистера Микобера?
Лёня недавно прочитал «Давида Копперфильда» и давал эту книгу Коле.
И вдруг «деловой человек» багрово вспыхнул и пошёл вперёд, почти побежал, не оглядываясь на Лёню.
— Колька, ты что? Нашёл из-за чего обижаться! — закричал вдогонку Лёня, но ответа не получил и не стал догонять друга. Что они, девчонки, что ли?
Но хотя они и не были девчонками и не любили ссориться из-за пустяков, но дня два они избегали друг друга, и в то же время почему-то непрерывно попадались друг другу на глаза.
Дня через три недоразумение это, вероятно, само собой улетучилось бы, но тут произошло вот что.
Коля вошёл в комнату и остановился у двери. За столом сидел гость — незнакомый ему парень. Он обернулся, когда вошёл Коля, и сделал какой-то неопределённый, как видно приветственный, жест правой рукой, в которой была зажата вилка.
Перед парнем стояла тарелка с винегретом и бутылка водки.
Мать, взволнованная, раскрасневшаяся, сидела по другую сторону стола. Она подпёрла рукой щёку и смотрела на парня как-то странно — не то жалостливо, не то… Но Коля отвёл глаза от матери.
Она угощает парня водкой? Странно. До получки ещё три дня, и денег в доме осталось совсем немного… Может, это с пенсии? Но до сих пор мать не имела такой привычки.
— Будем знакомы? — сказал парень, поглядывая на Колю. — Вашей мамы племянник, Никифор Горюнов.
Какой такой племянник? Какой Никифор? И вдруг Коля вспомнил: маминой умершей сестры сын… Да ведь он, кажется, проворовался, сидел.
— Что же не здороваешься? — тихонько сказала мать.
— Брезгает… — протянул Никифор, разглядывая рюмку.
Коля подошёл, протянул руку:
— Здравствуйте.
— Здравствуй, если не шутишь. Садись, налью.
— Что ты, Никиша, — испуганно замахала руками мать. — Разве можно?
— А что, нельзя? — ухмыльнулся парень. — Каждый день это, конечно, не положено. Каждый день трудиться надо, — хитро улыбаясь, говорил он, — а по такому случаю можно…
Он обернулся к Коле и, перегнувшись через стол, пояснил:
— По случаю справедливого и законного освобождения…
Почему-то Коля почувствовал себя неловко. Надо было поговорить с парнем — ведь он у них в гостях, а выпивает действительно с радости, но что-то ему мешало: может быть, нагловатые, с прищуркой, глаза Никифора, а может быть, то, как по-хозяйски расположился он за столом.
С минуту Никифор пристально смотрел на молчавшего Колю и вдруг замахнулся на него и закричал:
— Чего смотришь? Ты, чистоплюй!..
Мать вскочила и схватила парня за руки:
— Что ты, что ты, Никиша! Ну, выпил — и ладно. По такому случаю можно. А шуметь не надо. Надо по-хорошему.
Она насильно усадила парня на стул и потихоньку отодвинула от него бутылку:
— Ты кушай лучше.
Но парень молча, не глядя придвинул бутылку.
— Какие мы гордые, — бормотал он, — и поговорить не можем…
— Что ты, Никита, он не гордый — он просто такой молчаливый, — успокаивала мать.
Никифор сидел, положив голову на стол, и продолжал что-то бормотать, но Коле показалось, что парень притворяется. Неожиданно обернувшись к нему, Коля увидел, что Никифор смотрит на него исподлобья и взгляд у него совсем трезвый.
Посреди ночи Коля неожиданно проснулся. В комнате было душно. Протяжно гудели за окном паровозы, уходил куда-то далеко, встревоженно стуча, поезд.
По ночам Москва похожа на огромный путевой разъезд. Поезда, уходящие со всех её вокзалов, поезда, подходящие к столице, протяжная перекличка их гудков заполняют как будто весь город.
Коля прислушался к этой перекличке. Было почему-то тревожно и тоскливо. Что-то в комнате мешало ему. Ах да, чужой. Чужой парень похрапывал в углу на раскладушке.
Может, не надо было пускать его? Предупредить мать? Но, собственно, о чём? Ну, проворовался парень, а теперь, наверно, по-другому будет жить — сам вчера говорил, что пойдёт работать.
Коля всё это доказывал себе, но тревожное чувство не проходило. Он прислушивался к протяжным гудкам и долго ещё не спал в эту ночь…
Прошёл день, второй, а за ним и неделя, а Никифор ещё не работал. С утра он долго валялся в кровати. Коле казалось, что Никифор выжидает его ухода. А когда Коля возвращался из школы, Никифора уже не было.
Вечером он приходил, громко стуча сапогами, ходил по комнате и рассказывал матери, что никак не может найти работу. На Колю он почти не смотрел и почти не говорил с ним. А в следующее воскресенье, когда близнецы были дома, принёс им каких-то грязных, как показалось Коле, леденцовых петухов, семечек и яблок.
Коля хотел отобрать петухов, но малыши подняли рёв, вступилась мать, и Коля, не зная, куда деться, неожиданно для самого себя пошёл к Петровым.
Его встретили просто, как старого знакомого. Марина готовила уроки, и он помог ей решить задачу. С Еленой Ивановной поговорил о своём деле, о последнем опыте. И, между прочим, осторожно спросил, правда ли, что вышедшему из заключения бывает так трудно найти работу.
Елена Ивановна спросила, почему он этим интересуется, расспросила подробно и сказала, что парень, видно, не приложил настоящих стараний. Работу найти при желании можно.
Вечером, готовя уроки, Коля услышал, как за его спиной Никифор жаловался матери:
— Все ноги протоптал… Смотрят, как на ирода…
— Бросьте глупости говорить, — не оборачиваясь, сказал Коля, — при желании работу всегда можно найти.
— Это кто же тебе сказал? — со злостью спросил Никифор. — Какой такой спицилист?
— Да, специалист, инженер с фабрики, — сердито ответил Коля.
— Может, скажешь, с какой? — протянул Никифор.
Коля ничего не ответил, но тут вступилась мать:
— Правда, Колюшка, скажи с какой, — может, там и работа найдётся.
— Да ни с какой фабрики, так болтает, со злости, воздуха ему жалко, — с вызовом сказал Никифор.
— Это вы болтаете! — вскочил Коля. — Фабрика обувная, и люди всегда нужны… только не такие, как вы!
— Посмотрим, — сказал Никифор и вышел, хлопнув дверью.
А назавтра он при Коле рассказал Клавдии Мироновне, что получил работу на обувной фабрике. Он сказал её название и адрес. Это была фабрика, на которой работала Елена Ивановна.
Сегодня к нам опять приходил Коля. Он говорил маме о каком-то своём племяннике, то есть не своём, а его мамы. И не хотел, чтоб я слушала.
Мама говорит:
— Разве что-нибудь случилось?
А он говорит:
— Нет, пока ничего.
А мама говорит:
— Рассказывай, Марина не будет болтать.
А он тогда говорит:
— К вам на фабрику поступил тот самый человек.
Мама его выслушала и сказала, что отдел кадров, наверно, знает и что работа помогает очень многим, даже плохим людям, но вообще хорошо, что Коля предупредил её и что она узнает теперь об этом парне.
Потом мы с Колей разговаривали, и я догадалась, что его мучит больше всего, хотя он этого и не говорил: ему тяжело, что у них в доме чужой и, наверно, нехороший человек. А отца нет.
Сегодня мы долго говорили с мамой о моём папе. Какие бы мы с ней были счастливые, если б он был жив!
И все эта война!.. Неужели она ещё когда-нибудь будет?
Нет, не может быть. У нас никто её не хочет!
Лёня узнал, что у Гриненков гость, — разве могла такая новость остаться неизвестной в их маленьком дворе! Даже Шурик был осведомлён об этом. И Лёню ещё больше обидело то, что Коля не поделился с ним такой новостью.
Мало того: гость оказался человеком, о котором соседки говорили шёпотом, с опаской. Знал ли Коля об этом? Или от него скрыли? Нужно его предупредить.
Вечером Лёня зашёл к Коле, но не застал его. Гостя тоже не было. Клавдия Мироновна обрадовалась Лёне. Она была довольна этой дружбой, ей нравились Лёнины родители. Она попросила Лёню подождать. Коля пошёл к своим новым знакомым, тут где-то, недалеко. Как их фамилия? Она не знает. Она и вообще-то случайно о них узнала: Коля принёс как-то оттуда игрушки — мать этой девочки послала для её малышей.
Какой девочки? Ну, той, с которой познакомился Коля.
Час от часу не легче! Этот упрямый Колька мало того, что скрыл от него приезд подозрительного гостя, — ещё и знакомство завёл с какой-то неизвестной девчонкой… Нет, это всё надо выяснить. Приблизительный адрес Клавдия Мироновна знала, и Лёня пошёл разыскивать друга по этому приблизительному адресу.
Может быть, они встретятся по дороге. Клавдия Мироновна сказала, что Коля скоро должен вернуться.
И действительно, Лёня встретил Колю недалеко от их двора. Мальчики почти столкнулись и сразу остановились. Лёня не стал на этот раз спрашивать у Коли, где он был: всё выяснится позже. Мальчики вместе пошли домой. Поговорили о школе, о приближающихся каникулах, о последней Колиной работе. Он её закончил с помощью одного знакомого инженера. Да, между прочим, это мать одной девочки из Лёниной музыкальной школы — Марины Петровой.
И больше разговоров об этом не было. Потому что и своё удивление и недовольство Лёня решил не показывать. Кто его знает, этого Колю, — если начать его расспрашивать или критиковать, может получиться, как в прошлый раз. А ссориться Лёне больше не хотелось.
Он заговорил о другом: если Коля теперь свободен, не поможет ли он ему в одном деле, которое ему поручил Алексей Степаныч — его учитель из музыкальной школы, с которым Коля познакомился на школьном концерте. Тем более, что дело это должно получиться у Коли лучше, чем у него, Лёни.
Узнав, что за дело, Коля согласился. Действительно, тут он может помочь. Тем более, что это поручение Алексея Степаныча.
Лёня поинтересовался: у Гриненков, кажется, гость? Да, есть такой, это гость Клавдии Мироновны. Между прочим, если Лёня увидит его во дворе или на улице с какими-нибудь другими парнями, пусть незаметно приглядится, что за люди.
Вот и кончился 1949 год. А у школьного года это как раз середина. Зимние каникулы.
Для школьников конец декабря — это ещё и конец второй четверти.
У Марины не всё шло гладко во второй четверти. Особенно много неприятностей и хлопот доставляла ей арифметика.
Как-то раз Оксана, поговорив со своими пионерами об успеваемости, предложила помочь Марине по арифметике. Марину это очень смутило. Она знала, как занята Оксана — и в своём девятом классе и у них в отряде. Неужели ей придётся ещё тратить время на неё, Марину? И как неловко, стыдно быть отстающей!
Марина вся вспыхнула, услышав тогда Оксанино предложение, и сказала:
— Лучше мы позанимаемся со Светланой.
Светлана сразу согласилась, но ей не пришлось долго помогать Марине.
Они позанимались у Светланы два вечера, и во второй вечер Светлана, захлопывая тетрадь, сказала:
— Знаешь что, Марина, ты всё это на себя напустила — с арифметикой. Решаешь не хуже меня.
— Да я не умею так заниматься, как ты, всем поровну! — пожаловалась Марина.
— Вот сумела же, — ответила Светлана.
Она не знала, что раза два Марине помогал ещё один человек — Николай Гриненко.
Назавтра, на дополнительных занятиях по арифметике, Марина решила все задачи, а дальше получилось как-то так, что она и не заметила, как арифметика тоже вошла в круг её привычных занятий. И для арифметики нашлось время.
Николай Николаевич стал приветливо улыбаться Марине, а тут ещё Марина узнала, что это именно он был Жениным учителем, и, может быть, поэтому, а может быть, и не потому, стала с удовольствием готовиться к его урокам.
29 декабря, когда Марина подавала матери свой табель, у неё был такой гордый и довольный вид, что Елена Ивановна засмеялась.
— Всё вижу, — сказала она, не раскрывая табеля. — Твои отметки написаны на твоём курносом носу.
— Ну вот ещё! — попробовала обидеться Марина. — Человек принёс хорошие отметки, а над ним смеются.
— А человек с хорошими отметками будет устраивать ёлку? — спросила Елена Ивановна.
— Будет! — закричала Марина и обняла мать.
31 декабря они убрали маленькую пушистую ёлку и встретили вместе Новый год.
Дома хорошо украсить маленькую ёлку. Посадить под неё потихоньку старую куклу — пусть тоже встретит Новый год. Пусть хоть раз в году порадуется.
А в школе ёлка должна быть совсем другая — огромная, пышная, нарядная и сверкающая!
Ведь там она — для всех.
У малышей ёлка будет 2 января, а у пятых и шестых классов — 1-го.
Утром они должны закончить украшение ёлки, а вечером будут танцы, маскарад. Это в первый раз. В прошлом году они считались ещё маленькими.
Марина, Галя, Мая, Люся и другие девочки из Маиного звена вместе со Светланой собрались сегодня с самого утра в старом школьном здании, Как тихо и пусто в классах! Как гулко отдаются их шаги по коридору!
Сегодня мороз, но в школе тепло, топятся печки. А на стёклах — серебряные узоры инея. Марина подышала на стекло — теперь виден дворик в снежных сугробах. Кто-то идёт в школу. Ага, мальчики.
— Девочки, мальчишки идут! Помогать! — сообщает Марина.
— Это ещё что? — возмутилась Мая. — Ведь решили, что каждое звено готовится отдельно!
— Да они, может быть, уже кончили, — говорит Марина. — А теперь нам помогут.
— Тоже, помощники! — ворчит Люся, раскладывая на столах листы разноцветной бумаги. — Больше испортят, чем склеят.
Мальчики из второго звена шумной гурьбой входят в школу. Ещё на лестнице слышны их громкие голоса. Впереди идёт Лёва. Он снимает очки и протирает их платком.
— Девочки, — громко говорит Люся, — смотрите, у Лёвы и брови и волосы седые. И какой важный — прямо профессор!
— Не кричи, — останавливает её Светлана и прибавляет тихо: — Знаешь ведь, Лёва не любит, когда над ним подшучивают.
Но Лёва добродушно улыбается.
Мая придирчиво заглядывает в руки мальчиков — нет, ничего не принесли с собой. А ведь что-то готовили по секрету.
Мальчики рассматривают бумагу, начатые игрушки, ходят по классу, переговариваются и пересмеиваются. Наконец Мая не выдерживает.
— Вы что, смеяться пришли? — набрасывается она на них. — Или уходите, или садитесь работать!
— Да мы ничего, — разводит руками Митя. — Мы в вашем распоряжении. — И он садится к столу. — Что прикажете делать?
— Фонарики, — командует Мая. — Вот так: согнёшь полоску бумаги три раза и склеишь кончики.
— Только и всего? Неинтересная работа, — говорит Митя и отодвигается от стола.
— Уходи отсюда сейчас же! — сердится Мая.
— Ладно, ребята, не ссорьтесь, — говорит Марина. — Ты ведь знаешь, Мая, мальчики сначала обязательно поломаются немного.
— Пусть каждый делает что хочет, — задумчиво говорит Галя.
Она давно уже клеит воздушную балерину в розовом платье.
И мальчики начинают что-то мастерить. Митя делает вид, что это ему совсем неинтересно, но режет бумагу с увлечением, и через десять минут все видят в его руках маленький автомобиль, блестящий, точно лакированный.
— Молодец! — говорит Марина.
— Да, неплохо, — снисходительно соглашается Мая.
— Это бумага такая толстая и блестящая, — говорит Люся. — Для автомобиля подходит, а для кукол грубо.
— Вот и умей использовать как надо материал, — назидательно говорит Митя, кому-то явно подражая.
— Ой, Майка, — ты, совсем ты! — хохочет Марина.
Мая смеётся тоже. Она немного смущена и, чтобы скрыть своё смущение, вскакивает с места и делает вид, что хочет оттрепать Митю за вихры.
Митя увёртывается от неё и бежит к окну.
— Ещё кто-то жалует, — объявляет он, заглядывая в оттаявшее стекло. — Не наши!
Марина смотрит в окно.
— Это наш Лёня, — говорит она, — из класса Алексея Степаныча. А с ним…
— Чужой, — говорит Мая, заглядывая через плечо.
— Да нет, это не чужой, — отвечает Марина.
«Как хорошо, что Коля с Лёней пришли! — радостно думает она. — Всё сейчас пойдёт по-другому».
А в класс входят Лёня и Коля. У Коли в руках какие-то большие, аккуратные свёртки.
Ну и ёлка вчера была! Дома такую не сделаешь. Украшали её с утра до трёх часов. Наше звено сделало очень много игрушек. Неожиданно пришли Лёня с Колей и принесли подарки для маленьких. Сами делали. Конечно, больше Коля.
Игрушки самые простые, но он их покрасил светящейся краской (сам её делал!), и они светятся в темноте.
Оказывается, Алексей Степаныч попросил Лёню заняться интересными игрушками для наших малышей. А Лёня попросил Колю помочь ему. Коля ведь хорошо умеет делать такие вещи. Алексей Степаныч был очень доволен, что Лёня позвал Колю. (И посоветовал, наверно, перехитрить девочек — я уж его знаю!)
Ну и пусть. Главное — мои малыши как рады будут! Я скоро пойду к ним.
Будем играть в разные игры. Потом будет малышовый концерт — для мам и пап.
Да, про нашу ёлку. Когда всё сделали — пошли в большое здание и украсили ёлку. Потом пришёл наш школьный монтёр, наладил освещение. И Коля ему помогал.
А потом все пошли домой переодеваться. Мама мне сделала замечательный костюм: я была Алёнушкой из сказки. В сарафане, в лапоточках. А Галя оделась Иванушкой — она ведь меньше меня. И мы с ней вместе вошли в зал.
Потом были танцы. И вообще всё было очень хорошо. Очень!
И вдруг открылась дверь, и вошёл дед Мороз. Честное слово — дед Мороз! Как к маленьким!
Он страшным басом поздравил нас с Новым годом и стал раздавать подарки. Мы никак не могли понять, кто это. Но когда он передавал мне подарок, то подмигнул мне, и я сразу узнала: Алексей Степаныч!
Он дал мне пакет, и там была книга от школы — очень хорошая: «Детство» Горького. А ещё что-то было завёрнуто в бумагу. На обёртке было написано: «Вот я и вернулся!» Что такое? Развернула — там ноты. Нашего концерта! Я побежала за дедом Морозом, а он уже ушёл. Прямо неизвестно куда скрылся.
И Галя получила в точности такой же пакет. И у неё книга и наш концерт. А хорошо придумал А. С.! Вернул нам его, когда мы позанимались ещё полгода и когда Лёня уже сыграл этот концерт. Я рада. Теперь я сыграю его гораздо-гораздо лучше.
Интересно, будет ли теперь обижаться Галя? Нет, теперь уж, наверно, не будет.
А сегодня я всё утро читала Горького. Какое у него было тяжёлое детство! Написано так хорошо, а читать — грустно. Но как вспомнишь вчерашнее… замечательные у нас в школе ребята. И вообще — всё так хорошо!..
Да, всё было правда очень хорошо в Марининой жизни и на вечере в школе, но не обо всём ведь напишешь в дневнике. Особенно, когда мысли летят, торопятся и рука не поспевает их записывать и когда надо спешить к малышам, которые ждут сегодня свою Марину.
Разве напишешь про то, как блестели огни на ёлке, как покачивались её мохнатые, усыпанные звёздами ветки, когда Алёнушка с Иванушкой пробегали мимо неё!
Разве напишешь про то, как свежо пахло хвоей в большом школьном зале, как девочка Алёнушка потеряла в толпе своего братца Иванушку и побежала искать его по длинным школьным коридорам! И как вдруг — на третьем, тёмном этаже, у освещённого луной окна — она увидела мальчика.
— Ты кого ищешь? — спросил Коля. — Иванушку? — и засмеялся совсем не так, как всегда, а просто, весело.
И Алёнушка стала рядом с ним у морозного окна и тоже смотрела в оттаявшую чёрную проталинку на далёкое ночное небо, на огни Москвы.
А потом они вместе пошли бродить по школе. Какая она была в этот час притихшая и таинственная! Зашли в географический кабинет, обошли вокруг большого глобуса и покружили его на ножке.
— Смотри, — сказал Коля, — какая большая!
— Наша? — спросила Алёнушка.
— Наша, — ответил Коля.
Он не сказал «страна» — и так было понятно.
В шкафу, за смутно поблёскивавшим стеклом, стояли ящики с минералами. С Севера, с Юга, со всех концов страны. Дети смотрели на них. Сегодня почему-то всё было особенно интересно.
И вдруг открылась дверь, вбежал северный охотник в меховой куртке и вскинул ружьё.
— Ай! — закричала Алёнушка, и Коля невольно загородил её.
А потом они вытолкали из класса Митьку, который целился в чучело рыжей лисы, и сами побежали за ним.
А внизу все собрались вокруг старого гусляра. Он сидел на низкой скамейке, покрытой ковром, — старый, с белой бородой, — наигрывал на гуслях и пел:
Так начался неожиданный, импровизированный концерт под ёлкой, усыпанной снегом и звёздами. И Алёнушка спела песню. И Иванушка сплясал. А потом всех позвали ужинать, и старый гусляр пировал вместе со всеми и разговаривал знакомым Марине голосом. После ужина гусляр неожиданно исчез и появился похожий на него дед Мороз с подарками.
А когда вечер кончился, домой шли всей гурьбой по морозным улицам. Как весело поскрипывал под ногами снежок! А фонари бросали длинные голубые тени…
— До свиданья! — крикнула Марина, и голос её звонко-звонко прозвучал в тихом морозном воздухе. — До свиданья! — повторила она и побежала по лестнице, прижимая к груди свой подарок.
Да, было очень хорошо в тот вечер, но разве напишешь всё это в дневнике!
В пакете, который Марина бережно несла домой, была любимая книга и концерт, из-за которого в начале года было столько волнений. Значит, теперь он снова их — её и Гали. И теперь уже крепко.
На ёлке у малышей Марина встретила Алексея Степаныча. В этот раз он уже не был дедом Морозом — дед Мороз у малышей был другой, настоящий артист. Но шутил и смеялся Алексей Степаныч больше всех и подарил своим маленьким ученикам заводные игрушки: Сашеньке — автомобиль, а Оле — прыгающую лягушку.
— А мне? — спросила, смеясь, Марина.
— Игрушек больше нет, — ответил, улыбаясь, Алексей Степаныч. — А концерт ты уже вчера получила. Хотя, постой…
Алексей Степаныч вышел и через несколько минут вернулся с нотами в руках.
— Хотел отдать после каникул, — сказал он, — да уж ладно, раз сама напросилась — бери сейчас. Только уговор: к первому после каникул уроку хорошенько разобрать!
— Наверно, этюды какие-нибудь, — сказала Марина, вздыхая, — или упражнения?
Вот уж действительно сама напросилась! Она раскрыла ноты — нет, не этюды: Моцарт. Марина с удивлением взглянула на Алексея Степаныча:
— Это мне? А концерт?
— Концерт я дал вам с Галей заблаговременно, к экзамену. А сначала ты сыграешь Моцарта «Ларгетто». Это и есть та пьеса, которую я обещал тебе подобрать ко второму школьному концерту.
Марина с интересом перелистывала ноты.
— Любишь Моцарта? — спросил Алексей Степаныч.
— Люблю. У него такая музыка… — и Марина задумалась, — благородная! Мы проходили по музлитературе, — добавила она.
Алексей Степаныч засмеялся. Почему? Не всегда Марина его понимала. Но смех у него был не обидный.
— Вот, возьми ещё книгу о Моцарте, — сказал он, — почитай дома.
И, вернувшись с ёлки, Марина весь вечер читала книгу о Моцарте.
Детство. Маленький австрийский городок. Отец — музыкант. Дружба с сестрой. Вот маленький Моцарт пишет своё первое сочинение. Марине почему-то вспомнился Сашенька.
Вот мальчик Моцарт заперт для трудного испытания в одиночной келье старинной Музыкальной академии. Он должен написать за короткий срок очень сложное музыкальное сочинение. Никто не верит, что он пишет их сам.
И сочинение написано.
Четырнадцатилетний Моцарт становится членом Музыкальной академии.
Какой огромный талант! Поездки по всему миру. Успех. Слава.
Но почему же так щемит сердце у Марины, когда она читает о жизни Моцарта?
Вот он, гениальный Моцарт, такой ещё молодой, в расцвете сил, а жизнь его уже надломлена. Бедность. Болезнь. Ему, Моцарту, приходится писать музыку по заказу богатых бездельников, которые ставят под его гениальными произведениями свои бездарные имена.
И вот он, «Реквием». Смерть Моцарта.
Кто-то, не пожелавший назвать себя, заказал ему музыку смерти, похоронную музыку: реквием.
Кто-то снова пожелал присвоить себе музыку гениального композитора.
Но Моцарт об этом не знает. Ему, тяжелобольному, начинает казаться, что он пишет реквием для самого себя.
Он пишет его упорно, вдохновенно — так же, как писал всю жизнь.
«Реквием» написан. Но это — последнее произведение Моцарта. Он умер совсем молодым, в расцвете творческих сил.
Его похоронили в общей могиле — в братской могиле для бедняков…
Марина закрывает книгу и сидит тихо-тихо. По щекам её катятся слёзы.
Она сердито вытирает их и идёт к своему пюпитру. На пюпитре ноты. Первая настоящая пьеса Моцарта в её жизни.
Марина смотрит в ноты: нелёгкая пьеса. Но ей так хочется поскорей добраться до музыки! Она берёт скрипку и терпеливо — строка за строкой — разбирает пьесу. И вот уже сквозь робкие, неуверенные звуки начинает пробиваться музыка. Светлая, чистая музыка Моцарта.
И Марина долго-долго стоит в этот вечер со скрипкой перед своим пюпитром.
Елена Ивановна знает эту особенность Марины: каждая новая пьеса её увлекает, особенно вначале; за каждую она берётся горячо, очень быстро выучивает, а потом, к сожалению, нередко остывает и начинает лениться.
Но так упорно, как сегодня, Марина не разбирала ещё ни одну пьесу.
Елена Ивановна прислушивается: да, это Моцарт. Она узнаёт его даже в детских руках. Ведь недаром Моцарт так близок детям — его музыка так по-детски ясна и чиста.
У нас новость: мы ходим всем звеном на каток! Мальчики тоже. И после каникул будем ходить по воскресеньям. Оксана сказала, что сама поучит тех, кто плохо катается. «А потом устроим соревнования», — сказала она.
Я немножко волновалась — вдруг осрамлюсь? Давно уже не каталась.
Но как почувствовала, что ботинки с коньками сидят хорошо, как стала на лёд — так сразу успокоилась. Всё в порядке. Еду! Качу!
Галя почти не умеет — Оксана её учила. А мы катались с Маей. Она такая толстая, а катается легко.
Митька, конечно, всё искал повода нас подразнить и, когда некоторые девочки плохо катались, кричал: «Внимание! Юные скрипачки на льду!»
Тогда Оксана предложила ему покататься наперегонки со Светланой. На дистанцию. Светлана у нас лучше всех катается. Они покатили, и вдруг мне кто-то говорит: «А мы давай с тобой!» Смотрю — Коля. Я не видела, как он катается, но согласилась. Так было весело — всё равно, пусть обгоняет!
А он не обогнал — пришли ровно. Хотя Мая мне потом сказала (она смотрела на нас), что он, по её мнению, немного схитрил в конце — нарочно споткнулся. Если это правда, то он нехорошо поступил. Соревноваться надо по-честному.
А Светлана обогнала Митьку — правда, на немножко. Он, говорят, церемонно перед ней раскланялся и произнёс что-то смешное. Девочки не слышали, но видели, как Светлана смеялась. Но потом больше никого не дразнил.
Мама очень рада, что я катаюсь, и говорит, что сама в воскресенье придёт на каток.
Как хорошо, что зима и коньки! Мне так хочется пожить неделю за городом, походить на лыжах!
Ура, мы едем! Нас пригласили в Берёзовую на последние дни каникул.
Директор фабрики обещает пустить нас в цеха.
Мне так хочется! Ведь я ещё никогда не была на настоящей фабрике. Мы будем жить в фабричном клубе, будем ходить на лыжах, а вечером разговаривать. Оксана обещала по вечерам рассказывать нам интересные истории. Наберём с собой разных вкусных вещей. Вот это каникулы!
Всё чуть было не расстроилось: Оксана не может ехать — у неё заболела мама. Но уже всё уладилось: нас проводит Галина мама. И ещё с нами едет Женя! А там с нами будет Вера. А ей все наши родители доверяют. Все помнят, какая она была вожатая.
Тут ещё интересней, чем я думала. Во-первых, мы очень подружились со здешними ребятами: с Тамарой, Васей и со всеми другими.
Во-вторых, Женя водил нас очень далеко, а вечером рассказывал о нашем Подмосковье, какой это интересный район, какой красивый и богатый. И сколько фабрик, и какие леса, и сколько угля. Он рассказывал, а не Вера. Она только один раз рассказывала — о том, как наши бойцы защищали этот район во время Великой Отечественной войны.
А Женя сказал: «Расскажи, Вера, ребятам, как ты с другими комсомольцами строила оборонные рубежи под Москвой».
Но Вера про это не стала рассказывать, а рассказала про то, как она потом с другими комсомольцами ходила в госпиталь — играть для раненых бойцов и помогать ухаживать за ними.
«Ты играла тогда „Песню без слов“ Чайковского, — сказал Женя. — Я думал раньше, что не люблю скрипку. Я только с этого дня её понял… А помнишь, как каждый просил своё? Казах просил сыграть или спеть ему его родную казахскую песню, украинец — украинскую, узбек — узбекскую. И вы все просьбы исполняли».
«Приходилось учить очень быстро, — сказала Вера. — Вот сегодня попросят, а завтра надо прийти с выученным. Особенно любили раненые наших певцов».
«Ну уж нет, не только певцов», — сказал Женя.
Значит, это в том госпитале, где лежал Женя, бывала Вера…
Меня зовут, напишу ещё завтра.
Что оказалось! Сегодня Вера рассказала нам об одном здешнем мальчике, его звали Витя. Этот мальчик во время войны помог нашим разведчикам переправиться на другой берег реки — туда, где были фашисты. Теперь он уже взрослый, учится в лётной школе. Мы спросили, где его мать. И вдруг Вера говорит: «Авдотья Ивановна, ребята хотят с вами познакомиться». А это тётя Дуня, сторожиха клуба. Она такая ласковая и так хорошо нас принимает.
Тётя Дуня прочла нам письмо от Вити. Он скоро кончит лётную школу. Он очень заботится о своей маме, посылает ей деньги и подарки — она нам показала мягкий-мягкий белый платок — и все предлагает ей не работать, но она не хочет. Говорит: «Скучно будет без работы, я тут привыкла».
«Тётя Дуня кино любит», — сказал Вася и засмеялся.
Мы все на него зашикали, а она тоже засмеялась и сказала:
«Люблю, конечно. И музыку вашу люблю. Вот приедет Витя — пусть тоже послушает».
Завтра мы идём на лыжах в лес. А послезавтра — на фабрику. Директор разрешил.
Кто сидит, поджав ноги, на ковре, кто забрался в большое, глубокое кресло. Галя и Тамара прижались к Вере, а она задумалась о чём-то, закуталась в пуховый платок. Свет ещё не зажигали — и сумерничают в уютной клубной гостиной. Голубой свет зимних сумерек мягко просачивается сквозь её большие окна.
Говорить никому не хочется, все полны впечатлениями последних дней. Вчера все вместе ходили в лес. Марина первый раз в жизни была зимой в лесу. Ходили на лыжах, будили снежную тишину скрипом полозьев, весёлыми криками. А сегодня они первый раз в жизни были на большой фабрике.
Там всё было ново и интересно для ребят, но особенно их поразил огромный ткацкий цех, освещённый прекрасными длинными лампами дневного света.
Даже в Москве ещё не во всех станциях метро был дневной свет, и станции, освещённые им, казались всем самыми красивыми.
Поразил ребят в этом светлом, огромном, как консерваторский зал, цехе необычайно чёткий ритм работы.
Конечно, одни увидели и поняли больше, другие — меньше.
Люся, да и другие девочки заинтересовались больше всего тем, как сработанная ткань навивалась на круглые валики.
Мальчики интересовались больше самими станками. Но всем одинаково понравились на складе, где они побывали в конце экскурсии, штабеля готовой продукции — огромные рулоны разноцветных, всех оттенков, шерстяных тканей.
Марину же привлёк больше всего браковочный отдел, в котором отделанные ткани прокатывались перед браковщиками на катках.
Это был смотр тканей, и Марина мысленно назвала его репетицией и даже подумала с улыбкой, что Алексей Степаныч немного похож на этих браковщиков, когда он просматривает работу своих учеников перед экзаменом или концертом.
И дальше было похоже, потому что после этого смотра на некоторых тканях исправляли всякие небольшие неправильности, шероховатости, и уж тогда они шли на настоящий экзамен, где им ставили отметки — то есть разбирали по сортам. Не годные браковали, а самым лучшим ставили пятёрки.
Ребятам рассказали, что бракуют с каждым годом всё меньше и всё больше тканей получают пятёрки.
Пятёрки получают ткани, а значит, и те, кто их делает, — их творцы: рабочие и инженеры фабрики.
И хотя машины и горы готовой продукции были интересны, но и Марину и всех других ребят гораздо больше заинтересовали люди. Особенно одна молоденькая, лет восемнадцати, девушка, Тося Зубцова.
Об этой Тосе ребятам ещё раньше рассказали, что она работает на восьми станках и зарабатывает не меньше многих опытных работниц, и Марина никак себе не могла представить, что эта Тося такая молоденькая и весёлая.
Тосе было, видно, очень приятно, что на её работу смотрят, и она работала особенно чётко и красиво.
А когда Тося посмотрела на Марину и неожиданно улыбнулась ей, Марина вспомнила, что видела её в фабричном клубе, в танцевальном ансамбле Марии Иннокентьевны.
Она танцевала так же красиво и уверенно, как и работала.
Марине очень хотелось поговорить с Тосей, узнать, учится ли она ещё, что любит читать, но это было невозможно: Тося работала.
И сейчас Марине очень захотелось побольше узнать о Тосе.
— Вера, — спросила она, — вы знаете Тосю Зубцову?
— Знаю, конечно. Очень хорошая девушка, — ответила Вера.
— Расскажите, пожалуйста, о ней! — попросила Марина и придвинулась поближе к Вере.
Вера подумала немного:
— Что же тебе рассказать о ней? Тося отлично работает и хорошо учится в текстильном техникуме при нашей фабрике. Часто бывает у нас в клубе. Тося очень способная, и я слышала, что комсомольская организация хотела послать её после окончания техникума в Текстильный институт, но Тося пока не хочет ехать. Она говорит, что инженером ещё успеет стать, а пока ей хочется работать на своей фабрике.
— Странно всё-таки, — сказала Люся. — Не хочет быть инженером…
Она не договорила — такой поднялся шум.
— Что же тут странного? — азартно кричала Марина; она даже вскочила со стула и подбежала к Люсе. — Что же ты думаешь, твоя игра лучше её работы?
— Марина, как не стыдно! — заступилась Галя. — Почему ты так говоришь о Люсиной игре?
— А что ж, по-твоему, это важное дело — важнее работы на станках? — неожиданно вмешался в разговор девочек только что пришедший Митя.
— А вот мне папа говорил, что все люди при коммунизме будут заниматься искусством! — с несвойственной ей горячностью сказала Галя.
— Да, а работать будет кто?
— Ты будешь играть, а другие работать?
— Нет, все понемножку будут работать.
— Ну, это неинтересно — понемножку! — сказала Марина.
— Почему? — удивилась Мая. — Что ж, ты хочешь, чтобы при коммунизме много работали?
— Ну… вот я не знаю, как сказать, но только понемножку — это неинтересно, — настаивала Марина. — Интересно так, как Тося: и работает много, и учится, и танцует.
— Да почему же надо обязательно много работать?
— Тише, ребята! — сказала Вера. — Я, кажется, понимаю, что хочет сказать Марина. Она не про то говорит, что люди будут много часов работать при коммунизме, а что работе они будут уделять много своего творческого труда, мыслей, чувств. То есть — что им интересно будет работать. Так я тебя поняла, Марина?
— Так! — обрадованно сказала Марина.
— Вера, скажите, а что всё-таки важнее будет при коммунизме: работа, наука или искусство? — спросила Светлана.
— Я думаю, всё будет важно.
— Нет, вы подробней! — попросила Марина. — Расскажите нам, пожалуйста, про коммунизм.
— Да-да, расскажите! — поддержали ребята. — Нам в школе рассказывали, но хочется побольше узнать.
Вера улыбнулась и оглядела их. Сумерки сгущались, и ей не было видно лиц.
— Зажжём свет? — спросила она.
— Нет, так лучше слушать. Рассказывайте, Вера!
— Ну хорошо, попробую, — сказала Вера. — Хотя я не уверена, что сумею это сделать… Марина, мне кажется, правильно сказала о том, как люди будут работать при коммунизме: интересно, умело, с душой!
— Да ведь у нас в СССР уже сейчас так работают, — сказал Лёва.
— Правильно. В том, как наши люди относятся к труду, уже есть начало коммунизма. А при коммунизме люди так овладеют трудом, так много будут знать, что работать будет ещё интересней и легче.
Но мне кажется, ребята, неправы те, которые думают, что при коммунизме человек будет всё делать понемножку — и инженером будет понемножку и художником…
Мне кажется, если уж человек будет инженером — то ещё лучшим, чем сейчас! Он будет замечательным инженером, но труд его будет так организован, что у него останется гораздо больше времени и на занятия искусством.
А если человек захочет стать музыкантом — то и музыкантом он будет ещё лучшим, чем сейчас, — продолжала Вера, глядя на ребят. — Но и другими знаниями он будет владеть глубже, чем теперь, и будет заниматься и трудом и спортом. Ребята, помните, вы слушали недавно оперу «Князь Игорь»? Вы знаете, что её написал один из лучших химиков своего времени — композитор Бородин. Но таких людей было раньше немного. А при коммунизме искусство глубоко войдёт в жизнь каждого человека…
Вера замолчала, и ребята тоже сидели молча. Каждый о чём-то думал.
— Нет, — вдруг решительно сказал Митя, — при коммунизме я это ещё понимаю — играть и работать. А вот сейчас? Ведь строители сейчас нужнее, чем музыканты, — вы как думаете, Вера? — И он ожесточённо взъерошил волосы. — Вот кончу семь классов — и пойду в строительный техникум!
— Поедешь строить новые города? — сказала Марина. — Или каналы, моря…
— А музыка? — спросила Галя.
— Галка, понимаешь, — сказала с волнением Марина, — Митя прав: я тоже хотела бы сама, своими руками строить, а музыка — это потом, когда всё построим.
— Ну нет, — запротестовала Галя, — а я бы не могла жить без музыки. Ну, вечером хоть поиграть, после работы…
Она сказала это таким жалобным голосом, что все засмеялись.
— А я разве не хочу играть? — удивилась Марина.
— Да играйте себе на здоровье! — сказал Лёва. — А уж при коммунизме…
Тут все заговорили разом. Правда, как же это будет при коммунизме?
Ведь интересно строить, очень интересно, а играть — тоже.
— Строить для всех и играть для всех, — сказала Вера, оживлённо глядя на ребят. — Знаете, ребята, я ведь сама не раз об этом думала: то ли я делаю, что нужно, вот сейчас? Насчёт будущего у меня сомнений никогда не было. Я думаю, при коммунизме музыка будет жить так широко, как мы сейчас себе даже не представляем. Но вот сейчас, теперь, когда нужно ещё так много сделать нужного, важного!.. И знаете, ребята, несколько случаев меня убедили… — Она посмотрела на всех: — Рассказать?
— Ну конечно, рассказать!
— Вот первый случай, — сказала Вера. — Это со мной было, когда я играла в госпитале бойцам, во время войны, и помогала ухаживать за ними.
Мы часто играли, и я чувствовала, что бойцам это было приятно и они отдыхали, слушая музыку, особенно свои родные песни. Но они как-то, как мне казалось, снисходительно относились к моей музыке. А я старалась им играть, кроме песен, пьесы полегче — думала, что серьёзная музыка им будет непонятна…
Но вот один раз — это было после нашей победы на Волге, — я стала играть им Чайковского и Генделя. Настоящую, серьёзную музыку.
Знаете, ребята, как они меня тогда слушали! И я чувствовала, что известие о нашей первой большой победе и все их чувства, и страдания, и надежды — всё это воплотилось в это время в музыке. Музыка как будто всё прояснила и сказала им яснее ясного, яснее всех их мыслей, что жизнь победит.
Мне один молоденький боец сказал потом об этом. И другие говорили — не так, конечно, как я вам сейчас говорю, но я поняла их. А один раненый сказал: «Наконец-то вы нам настоящую музыку сыграли!»
Ведь настоящая музыка, ребята, очень нужна для жизни.
Вера замолчала. Ребята сидели тихо, насторожённо — ждали.
— А ещё? — спросила Марина.
— А другой случай — вернее, разговор — был недавно: это я говорила с нашими молодыми музыкантами, которые побывали на международном фестивале. Как слушали нашу музыку! Как она звучит во всём мире!.. А как жадно расспрашивали наших молодых музыкантов о их жизни в СССР!
Молодёжь других стран всё интересовало и поражало. «Скажите, у вас много таких музыкантов? — спрашивали они с удивлением. — Каждый год вы посылаете на соревнования всё новых и новых, как будто достаёте их из волшебной шкатулки. И один лучше другого!»
А когда они узнали, что среди наших молодых музыкантов — дети рабочих, колхозников, что их бесплатно учат да ещё дают самым лучшим ученикам прекрасные инструменты из государственной коллекции, они были очень взволнованы.
Наша музыка говорила им о том, как свободно и счастливо живут наши люди, развивая все свои способности.
А ведь именно так, но ещё лучше, ещё шире и будет при коммунизме! Правда, ребята?
Вера встала, зажгла свет и оглядела всех блестящими глазами.
— Вера, как вы думаете, — спросила всё время молчаливо слушавшая Тамара, — а мы будем жить при коммунизме?
Но Вера не успела ответить.
— Да у нас уже сейчас начало коммунизма! — сказал Лёва. — Ведь Вера уже об этом говорила!
— А что, при коммунизме театры будут бесплатные? — неожиданно спросила Люся.
Все засмеялись.
— И нечего смеяться! — обиженно сказала Люся. — Мне папа рассказывал. Вот увидите, и театры будут бесплатные, и концерты, и всё!.. Правда, Вера?
— Правда, правда, — улыбаясь, сказала Вера. — А теперь — ужинать, ребята, и не засиживайтесь после ужина долго — завтра рано утром мы уезжаем.
Немножко грустно бывает, когда кончаются такие хорошие каникулы. Но в жизни у Марины всё очень хорошо устроено, как говорит шутя Елена Ивановна: вскоре после каникул наступает один особенный день, который сразу примиряет её с тем, что каникулы кончились. Тринадцать лет назад в этот день Марина родилась. И день этот праздновали в семье Петровых обычно очень весело. Не забывали о нём и в далёком интернате, в Северном Казахстане. Татьяна Васильевна праздновала дни рождения всех своих ребятишек и уж хоть что-нибудь — хоть несколько цветных карандашей — дарила каждому.
Если Елене Ивановне и Марине иногда казалось, что у них не так много друзей, то в этот день они ежегодно убеждались, что их очень много — так много, что маленькие комнаты никак не могут вместить всех.
Гостей пробовали разбивать на две смены, но из этого обычно ничего не получалось. Вот, например, Женя: куда его отнесёшь — к взрослым или к детям? По возрасту он как будто взрослый, а самое настоящее веселье начинается у ребят только тогда, когда он придёт. И чего он только не выдумает! Какие смешные головоломные шарады, какие фокусы, акробатические трюки!
Словом, в этот день у Петровых бывало так шумно и тесно, что Елена Ивановна ложилась спать с головной болью, как после самой тяжёлой работы, но довольная: её друзья с работы, её друзья не с работы, Маринины школьные друзья, Маринины нешкольные друзья — все побывали сегодня у них.
А уж о Марине и говорить не приходится — она просто упивалась шумом, весёлыми играми, бесконечными шарадами и, конечно, подарками. Это тоже была немаловажная часть праздника.
Марина ждала того же и в этом году. Но получилось по-другому.
Проснувшись утром, как всегда, в семь часов, Марина сейчас же потянулась к маленькому столику, стоявшему около кровати. Там, конечно, лежали мамины подарки — как всегда, первые в этот день. Марина радостно разглядывала их.
Во-первых, книги: это ежегодно, и это самый лучший подарок. «Как закалялась сталь» и «Овод». Обе эти книги Марина уже читала и немало поплакала над ними, но своих у неё не было. «Мама, понимаешь, эти книги нужны мне постоянно», — говорила она. И мама запомнила и подарила их.
Рядом с книгами — кожаный футляр. Ура, бинокль! Настоящий театральный бинокль! Вот так мама, угадала её желание! Конечно, коробочка конфет — её любимых, с орехами. И ещё какой-то конверт. Что в нём может быть? Письмо?
Марина осторожно открывает конверт и заглядывает внутрь. Билеты! Она с волнением, осторожно вынимает их из конверта. Куда в этот раз: в Большой, в Малый? Или в Детский?
Но билеты, оказывается, в Большой зал консерватории. И что очень странно — на сегодняшний вечер. Марина бежит к маме. Елена Ивановна уже проснулась. Она целует Марину, поздравляет её и спрашивает, довольна ли она подарками. Марина обнимает мать.
— Всё угадала! Всё! А почему билеты на сегодня? — спрашивает она, ласкаясь к матери. — Разве других не было?
— Потому что это билеты на концерт Ойстраха, — отвечает Елена Ивановна.
— Ура! — кричит Марина и начинает вертеться по комнате. — Наконец-то я услышу его не по радио!.. Мама, ведь это правда совсем другое дело?.. Да, а Галя? — вспоминает она. — Ведь она тоже мечтает послушать Ойстраха.
— А я и для Гали взяла билет, — говорит Елена Ивановна. — Пригласи твоих девочек к обеду, а Галя останется у нас — и мы вместе пойдём на концерт. И не визжи, пожалуйста, соседей разбудишь!
Марина ещё в фойе услышала приглушённые звуки настраиваемой скрипки. Она слушала их со странным ощущением. У неё было, кажется, такое чувство, что Ойстраху не нужно настраивать скрипку… И в то же время даже эти звуки настройки кажутся ей особенными, не похожими ни на что слышанное ею до сих пор.
У них билеты в первом ряду. Елена Ивановна решила — пусть девочки не только услышат Ойстраха, но и увидят его руки, выражение лица, всю манеру игры большого артиста.
Артист сейчас выйдет. Марина просто не может усидеть на месте. Галя ведёт себя спокойнее, но волнуются обе.
И вот он вышел. И первое, что бросается в глаза Марине, — Ойстрах волнуется! Разве большие артисты волнуются? Да-да, она вспоминает то, что говорил им Алексей Степаныч о волнении творческом и нетворческом.
Но вот Ойстрах начинает играть, и Марина забывает всё.
Она слушает музыку всем своим существом, не чувствуя себя, не видя соседей. Она даже, кажется, не видит артиста — она только слышит его.
Трудна ли соната, которую играет Ойстрах, понимает ли её Марина? Может быть, и не совсем, но, когда так слушают, музыка не бывает трудна. Особенно скрипка. Ведь она ближе всех инструментов к поющему человеческому голосу.
Звуки скрипки не очень сильны, но они заполняют весь зал. Когда смычок взлетает вверх — на нём вспыхивает яркий отблеск большой люстры. И высокая нота чистого серебра и этот вспыхивающий луч неожиданно так сливаются, что звук и свет кажутся едиными.
Вероятно, с этих пор ощущение высокой чистой ноты будет всегда сливаться у Марины с ощущением яркого света.
Ещё раз мелодия взлетает так высоко вверх, что захватывает дух, — и снова вспышка света на смычке, и звук обрывается, уходит…
Конец. Марина вздохнула и как будто проснулась. Но она не аплодирует. Она ещё не совсем пришла в себя.
— Что ты, Марина? — говорит Галя.
И девочки начинают изо всех сил хлопать в ладоши.
Теперь Ойстрах играет Чайковского. Марина вся сияет. Чайковский! Галя наклонилась вперёд и не сводит серьёзных глаз с артиста.
— Римский-Корсаков, — объявляет ведущий. — Фантазия на тему оперы «Золотой петушок».
Марина и Галя переглядываются. «Золотой петушок»! Они слышали его не раз в исполнении молодых скрипачей — студентов их института. И эту же фантазию играет Ойстрах…
Марина мельком вспоминает о том, как не хотела играть в этом году лёгкую пьесу младших классов, и вся погружается в знакомые звуки. Да, знакомые, но не такие.
Тот «Золотой петушок» — и не тот. Как играет Ойстрах, какая волшебная сила в этих руках!
Да, значит, нет для настоящих артистов лёгкого и трудного — есть музыка.
Прокофьев — Фихтенгольц, «Фея зимы».
И вот где-то далеко-далеко пошёл снег. Мягкий, белый… Чуть слышно падают снежинки, их шорох похож на музыку. Скрипнули полозья саней, снегирь проскакал по пушистой ветке, столкнул снежинку.
И сразу снег пошёл гуще и санки уехали — где-то далеко-далеко пропели, удаляясь, полозья. Слышите, как хорошо зимой? Слышите?
Зал слушает. И верит всему: и снегу, и зиме, и детской сказке. И всё это делает смычок в руке музыканта.
Болгария. Народные танцы и песни. Танец «Хоро».
Закружилась плотная весёлая мелодия, запела скрипка в руках бродячего музыканта.
Ой, пляши, народ, веселись от всей души! Чёрные дни миновали, солнце сияет над нашей свободной страной.
Спляшем Хоро! Спляшем Хоро! Громче, музыкант, веселей!
Если бы ей, Марине, сыграть такой танец…
Хорошо, наверно, идти по зелёной дороге, со скрипкой в мешке, переброшенном через плечо, — мимо виноградников, мимо полей…
Вот и деревня близко, и навстречу музыканту бегут ребятишки.
Эй, живей, музыкант, веселье уже началось! Уже пенится в кружках молодое вино. Уже поют старики застольную песню.
И музыкант идёт быстрее — он знает, какой большой сегодня праздник в этой деревне. Недаром старый партизан Мирчо Стоянов сидит во главе стола, недаром его верные товарищи — по бокам.
И все они улыбаются, увидев музыканта. Суровые их лица светлеют. Почёт и уважение гостю! Что за праздник без музыки? Что за веселье без скрипки? Сыграй нам, скрипач, песню о свободном народе, сыграй нам песню о его великом славянском друге.
Вот она какая, народная песня! В бой против чужеземных захватчиков шли с этой песней партизаны, и поёт её скрипка в зале огромного краснозвёздного города, в руках советского скрипача…
— Бис! — кричат школьники, и студенты, и взрослые люди. — Бис! Бис!
И Ойстрах снова выходит и снова и снова играет. Он щедр, этот большой артист, который так крепко держит в своих руках самый большой консерваторский зал и самую коротенькую ноту. И он играет снова и снова, от всей души делясь своим большим искусством.
Но вот уже погасили на эстраде свет. Нехотя уходит молодёжь, и Елена Ивановна уводит девочек.
— Ох, мама, какой у меня сегодня день рождения! — говорит Марина.
Домой возвращаются поздно.
— Я ни капельки не хочу спать! — возбуждённо говорит Марина. — Всю ночь бы слушала!
— И я тоже, — говорит Галя.
Дома сегодня вечерних разговоров нет — слишком поздно. Но Марина не может уснуть, она подзывает мать.
— Мама, — шепчет она, — как хорошо, что у нас есть такие большие артисты! Правда хорошо?
— Правда, Мариша, — отвечает мать.
Марина задумывается, положив щёку на мамину ладонь. И вдруг тихонько смеётся и говорит:
— А мизинец на смычке Ойстрах держит неправильно. Совсем как я.
Я всё не могу забыть о концерте Ойстраха. Я рассказывала всем нашим ребятам и Оксане, а она сказала: «Хорошо бы вам записывать впечатления о концертах, спектаклях и о прочитанных книгах». И просила сказать ей, что бы мы хотели посмотреть в театре и какие книги наши самые любимые. Она говорит, что скоро выйдет новая замечательная книга — повесть о Зое и Шуре Космодемьянских. Обязательно прочту.
Надо узнать у Оксаны, какие книги она любила больше всего, когда была такая, как я. И у Коли — что он теперь читает. Только одну свою занимательную химию или ещё что-нибудь?
Но он почему-то не приходит. И я боюсь, не натворил ли чего-нибудь плохого тот, чужой. Надо Коле послать открытку — пусть придёт к нам. И мама про него спрашивала.
Сегодня я спросила маму о том, о чём уже очень давно хотела спросить: почему она вместо музыки выбрала свою фабрику.
Мама задумалась о чём-то, обняла меня и стала рассказывать, как тяжело и бедно жил и работал дедушка и как ей захотелось работать по его специальности, но совсем по-другому — широко, интересно, для всех!
— Ты понимаешь меня? — спросила она.
Конечно, я поняла всё. А всё-таки моя мама не только замечательный мастер-новатор, а ещё и музыкантша. Она вчера так хорошо играла у соседей!
А скоро мы купим на мамину премию пианино, и она будет играть каждый вечер — она обещала.
Мама получила премию, и мы купили пианино! Его уже привезли, и наш школьный настройщик его настроил.
Мы поставили его на давно приготовленное место — у окна, а рядом поставили мой пюпитр и нотный столик. Это теперь самое хорошее место в наших комнатах. Приходил Женя и принёс мне несколько маленьких портретов композиторов. Я поставила на пианино три: Глинку, Чайковского и Моцарта.
И вчера вечером мама долго играла — и всё мои любимые вещи: «Лунную сонату» Бетховена и «Времена года» Чайковского.
Мама говорит, что она не так их исполнила, как нужно, потому что в последнее время ей не часто приходилось играть. А по-моему, она играет очень хорошо. А теперь будет играть ещё лучше. Мама училась в нашей школе, у самой Елены Фёдоровны. Елена Фёдоровна её помнит, хотя это было очень давно, и спрашивала как-то меня о маме.
А как я люблю «Октябрь» — осеннюю песню Чайковского! И «Март» — песню жаворонка. И «Апрель» — подснежник. Сама не знаю, какой месяц лучше.
— Маришка, у тебя гости? — спрашивает Женя, заглядывая в дверь Марининой комнаты.
— Это Коля, — говорит Марина.
Она очень рада Жене — он давно у них не был!
— Новый товарищ? — спрашивает Женя. — Вот это хорошо! А то я уж хотел спросить у тебя, почему ты только с одними девочками дружишь.
Женя улыбается Марине, жмёт Коле руку и садится рядом с ним на диван.
— Вместе с Мариной учишься? — спрашивает он дружелюбно. — Музыкант?
Марина так неудержимо рассмеялась, что и Женя и Коля невольно засмеялись вместе с ней.
— Ну какой я музыкант! — сказал Коля смеясь.
— Школьник?
— Школьник. В седьмом.
— А дальше что?
Коля не удивлён тем, что незнакомый человек (он знает Женю по рассказам Марины) так настойчиво расспрашивает его.
— Дальше ещё не знаю, — говорит он. — Думаю, в техникум.
— Угу-м, — соглашается Женя, — это тоже дело. Вот что, дорогие друзья мои, я сегодня свободен — не пойти ли нам куда-нибудь втроём, пока мамы нет дома?
Марина сразу загорается:
— В кино?
— Нет, — говорит Женя, — ты, я думаю, и так много сидишь в помещении. А пойдём мы просто походим по Москве.
— Просто? — спрашивает Марина, заглядывая в смеющиеся Женины глаза. — А рассказывать про интересное в Москве будешь?
— Если захотите — обязательно!
— Ну тогда подожди! — весело говорит Марина и бежит к телефону. Она звонит Мае: — Мая, слушай, можно сейчас устроить цепочку? Собрать всё наше звено?
— Для чего?
— Просто погулять по Москве, но вместе с Женей.
Подумав минутку, Мая соглашается. У Гали тоже есть телефон, а Галя живёт близко от Люси — она за ней зайдёт…
— Словом, всех, кого можно! — говорит Марина. — Ждём!
Хорошо идти по московским улицам зимой в ранние сумерки. Фонари ещё не зажжены. Мягкий серо-белый свет окутывает город.
— Хорошо? — спрашивает Женя, вдыхая морозный воздух.
— Хорошо! — отвечает Марина. — Знаешь, Женя, когда нас привезли из Борового, я так обрадовалась Москве, троллейбусам, домам! И дождик шёл.
Женя засмеялся:
— Я знаю, ты дождик любишь.
— Да нет, не только дождик.
И Женя, и Марина, и Коля, и Мая — все они очень любят московскую зиму, но все они постеснялись бы выразить это вслух.
Они идут по широкой Садовой улице: Женя — окружённый весёлыми, разрумянившимися девочками, и немного в стороне от них — Коля. Но и он скоро присоединяется ко всей группе.
Мая идёт рядом с Женей. Она очень довольна, что сегодня у них неожиданная прогулка, да ещё с Женей. Она мысленно уже записала этот сбор звена в своем дневнике как «встречу со студентом-географом».
Но тут же она забывает об этом.
Они идут по широкой Садовой, мимо Зоопарка, мимо большого медведя, которого слепил скульптор Ватагин. Когда Марина была маленькая, она думала, что этот медведь сторожит Зоопарк.
Женя рассказывает: в этом маленьком доме жил Чехов и называл его комодом; а в этом доме с колоннами — знаменитая детская больница. Они выходят на площадь Восстания, и Женя рассказывает о том, почему она так называется: о баррикадах, о революции 1905 года. Ребята знали об этом, но Женя рассказывает очень интересно.
Женя рассказывает о том, какими станут знакомые улицы через несколько лет. Вот здесь вырастет высотный дом — лёгкий, стремительно летящий вверх. И в разных концах Москвы поднимутся такие же. В городе появятся новые парки, зазеленеют все улицы…
Женя рассказывает, и перед ребятами словно заново встаёт их родной город — Москва.
Они идут по знакомым улицам, по бульварам.
— А в этой школе я учился, — говорит Женя, останавливаясь у подъезда тёмно-красного двухэтажного дома.
— А теперь тут учатся Коля и Лёня, — говорит Марина.
— А в Планетарий мы ходили всем отрядом, и я хотел стать астрономом.
— И мы пойдём! — живо откликается Мая.
— А почему вы стали географом? — спрашивает Коля.
— Точнее — геоморфологом, — говорит Женя. — Потому что землю так же интересно изучать, как небо. Мы, геоморфологи, изучаем рельеф территории.
— А это очень важно? — спрашивает Марина с некоторым недоверием.
— Очень. Вот смотри — Москва. Вы её любите, а знаете ли? Очень мало, правда? Сто таких прогулок, как наша, — и то не будете знать хорошо, а представьте теперь нашу страну…
Женя останавливается на минуту.
— Вот и до метро дошли, — говорит он. — А вы знаете: чтобы построить его, надо было очень хорошо изучить нашу московскую землю, исследовать породы, залегающие не только на поверхности, но и на большой глубине под Москвой. А чтобы строить новые города, каналы — представляете себе, сколько нужно знать?
— Немножко представляем, — сказала Марина. — Я помню, как мы ехали из Борового… А мы долго ехали!
— И ты увидела тогда новые края, — сказал Женя. — А вот когда я поехал в экспедицию, я впервые по-настоящему понял, какая огромная наша страна и сколько ещё нужно сделать, чтобы узнать её богатства и сделать нашу жизнь ещё прекраснее и полнее.
Дома, за чаем, которым Елена Ивановна поила замёрзших москвичей, Женя рассказывал об их летней экспедиции.
— Мы ездили в степи, которые называют «чёрными землями», — рассказывал он. — Чёрными их называют потому, что там выпадает очень мало снега… Зачем мы ездили? Изучать эти земли, чтобы установить пути их развития. Ведь это то главное, ребята, что отличает наших географов от прежних. Мы не просто изучаем природу, а изучаем её для того, чтобы улучшать и перестраивать.
— Как и в каждой у нас специальности, — сказала Елена Ивановна. — И мы теперь не работаем по старинке, а ищем всё время новых путей, ищем, как улучшить производство.
Марина с гордостью посмотрела на мать, потом на девочек и Колю. Знает ли Коля, сколько её мама придумала нового у себя на фабрике? Надо ему рассказать.
— От результатов нашей экспедиции, — продолжает Женя, — зависело, во что превратить эти земли: залить водой и засеять рисом, превратить в лесные полосы или оставить под пастбища.
— Что же вы решили? — спрашивают в один голос Марина и Галя.
И все девочки с нетерпением ждут ответа.
Женя рассказывает довольно сухо, а слушать его интересно. Хочешь — будет поле, хочешь — лес. Как в сказке!
— Это не мы одни решаем, — говорит Женя. — Был ряд экспедиций, не только наша, и окончательные результаты ещё неизвестны. А работаем мы все по одному плану.
— А знаешь, Маришка, — неожиданно говорит Женя, подходя к Марининому пюпитру, — на строительстве одного большого канала было соревнование бригад. И знаешь, что было наградой, премией лучшим? Приезжала певица, любимица всех строителей, и пела им. Сейчас она — победительница на международном конкурсе. Этого вам, наверно, на уроке географии не рассказывали?..
— А много народу у вас было в экспедиции? — спрашивает Коля.
— Нет, немного, — отвечает Женя. — Группы идут небольшие, по нескольку человек. Кроме специалистов, берут ещё помощников-коллекторов. Их обязанность — помогать во всём: ну, палатки ставить, разводить костры, а главное, помогать в научной работе, например носить образцы пород, — говорит он серьёзно, — участвовать в описании их и даже в составлении маршрутов! Младшими коллекторами бывают и школьники, — добавляет он равнодушно.
— Женя, возьми, пожалуйста, Колю! — неожиданно говорит Марина. — Когда поедешь ещё раз. Ты знаешь, он химией интересуется, а вы изучаете почву… Он вам пригодится!
Коля смутился и укоризненно посмотрел на Марину.
— Что ж, — говорит Женя, — надо подумать. У нас, правда, был школьник десятого класса, из седьмого как будто не бывало ещё, но дельного человека всегда можно взять… А что же ты, Марина, не просишься сама? — прибавляет он улыбаясь.
Марина прекрасно понимала, что Женя шутит, — ведь она ещё только в пятом классе. Но, когда все на неё посмотрели, — она смутилась и, ничего не ответив, стала торопливо убирать со стола.
Когда Марина во второй раз вышла с посудой на кухню, мама разговаривала там с Колей, и у обоих были встревоженные лица. Марина спросила бы, в чём дело, но с ней вместе на кухню пришла Мая. Она что-то говорила Марине, но Марина не слушала. Только вернувшись в комнату, она поняла, что Мая спрашивает и, как видно, уже не в первый раз:
— Ты как думаешь, что нарисовать в этой звёздочке?
— В какой? — удивилась Марина. — Разве мы путешествовали?
— Конечно, путешествовали, — серьёзно сказала Галя. — Пусть каждый напишет, что он видел, и опишет хоть одну улицу или дом.
— Мая, ты мне нарисуй знаешь что? — сказала Марина. — Зоопарк и медведя.
— А мне метро!
— А мне высотный дом!
— Девочки, лучше сделаем так, как в прошлый раз, когда ездили в Берёзовую, — предложила Мая. — Кто бы о чём ни рассказал, а в звёздочке напишем всем одно.
— Правильно, — сказала Марина. — Молодец, Мая! Напиши просто: «Москва».
Она, как всегда, увлеклась этой игрой и забыла то, что смутило её на кухне: Колино взволнованное лицо. А вспомнила только вечером:
— Мама, у Коли что-нибудь случилось?
— Да нет, Мариша, ничего, — ответила мать, не поднимая от работы головы.
Но Марине показалось, что мама чем-то озабочена.
Коля всё не приходил, и я не знала, что подумать. И вдруг мама мне сегодня говорит: «Навести после школы Колю — он нездоров». А он, оказывается, лежит. Его избил этот чужой — Никифор.
Ох, если б это было при мне! Да как он смеет бить!
Он разозлился на Колю, потому что Коля нашёл у него кусок ворованной кожи. Это с маминой фабрики! Подумать только: мама всё старалась её сэкономить, а пришёл этот чужой и хотел уничтожить всю мамину работу.
Но ему не удалось этого сделать — за ним уже следили на фабрике. А Коля этого не знал. И Коле пришлось бы плохо, но Лёня как раз в это время пришёл к нему.
Лёня сразу закричал, и прибежали соседи, и Никифор убежал. Они не сумели его задержать!
Его ищут. Мама говорит, что, вероятно, найдут. Ой, только бы нашли!
Его нашли. Задержали на вокзале. Я совсем не могла заниматься в эти дни. Я очень боялась, что Никифор вернётся. А Коля его не боялся. Даже Лёня боялся, я видела, а Коля — нет.
Алексей Степаныч не ругал меня на уроке — он, наверно, знает, что случилось. И потом, я теперь опять много занимаюсь. Моцарт — раз. Концерт к экзамену — два. И в-третьих — наша тайна. Алексей Степаныч сказал мне о ней:
«Ты очень боишься этой пьесы, а у страха, знаешь, глаза велики. Пока будешь бояться, ничего не выйдет. Правда, лучше стало немного, но ещё очень робко».
Вот я сегодня и попробовала дома играть её смело. А что — вышло! Правда, грязновато немного, но, в общем, вышло. А теперь опять буду медленно, очень осторожно учить, по кусочкам. И над каждым работать.
Концерт пока учим понемногу. А. С. сказал — после второго школьного примемся за него основательно.
Скоро второй школьный концерт. Я боюсь, но меньше, чем раньше. Наверно, потому, что играю Моцарта. Я, кажется, понимаю его. И на душе делается так хорошо, когда играешь его! А всё-таки страшно. Галя ругает меня за трусость. И Мая тоже. И Оксана. Значит, я трусиха? Надо себя перебороть.
Вот Коля — он ведь ничего не боится!
Коля сказал маме, что много занимается — потому редко заходит. Как-никак, кончает в этом году семилетку.
Мама спросила, что он думает делать дальше, и он сказал, что пойдёт в техникум. Будет учиться и работать — помогать матери. А после техникума, может быть, и в институт пойдёт.
(По-моему, он после того разговора с Женей и про географию думает, но пока ничего не говорит. Он ведь скрытный.)
Мама спросила, поедет ли он летом в деревню к своим родным. Он сказал, что ему там делать в этом году нечего. Помощь его там не нужна, а ему надо готовиться в техникум и ещё что-то такое делать. Он не сказал что. Только я догадываюсь, что это. Наверно, какой-нибудь новый химический опыт.
Мама его спросила, хочет ли он поехать в их фабричный лагерь.
«А вдруг его в экспедицию возьмут?» — спросила я.
«Можно и в экспедицию поехать и в лагерь на один срок, — ответила мама. — Коля много работал в эту зиму, ему надо отдохнуть».
«А я поеду в лагерь?» — спросила я.
Мама сказала, что да.
Потом мама пошла готовить ужин. Я хотела ей помогать, но она сказала, что сегодня не надо, и мы с Колей ещё поговорили немного. Между прочим, с мальчиками иногда интереснее говорить, чем с девочками.
Вот, например, Галя, — она, конечно, хорошая, но ведь она какая-то маленькая ещё и почти ничем, кроме музыки, не интересуется. И знает даже меньше меня. (Я не про уроки.)
А я очень люблю музыку, но столько есть ещё на свете интересного, так хочется всё знать! Меня очень интересуют астрономия и ботаника. Я рассказала Коле про некоторые редкие растения. Он, например, не знал, какое самое высокое дерево на свете, и очень удивился, когда я ему сказала, что эвкалипт. И что он может дорасти до двадцатого этажа. И вообще не знал, какое это замечательное дерево, — я ему рассказала.
А он мне много рассказал о химии. Он говорит, что, наверно, можно придумать такой состав, от которого бы деревья росли быстрее и самая неплодородная почва стала плодородной. (Это, наверно, Женя на него повлиял.) И что он всякие составы будет изобретать и, может быть, даже придумает новый лак для скрипки, чтобы он был не хуже лака старых мастеров и даже ещё лучше.
Вдруг бы он придумал такой состав! Я прихожу на урок, начинаю играть, а скрипка моя звучит, как у Ойстраха! (Я знаю, что дело не в одном лаке, а гораздо больше — в скрипке, а ещё больше — в игре… Но интересно же помечтать.)
Получила из Берёзовой письмо — от Тамары. Она пишет, почему я их забыла и не пишу ей. Ещё она пишет, что Вера скоро поедет в Москву, на консультацию к Елизавете Фёдоровне. Тамара спрашивает, хочу ли я, чтобы она приехала с Верой на наш школьный концерт, удобно ли это. Вера предложила её взять. Мне хочется, чтоб Тамара послушала, как я играю Моцарта. И у Гали очень красивые пьесы в этот раз. И вообще у многих ребят из нашего класса.
Я ей написала, чтобы приезжали. И послала для их стенгазеты свой рисунок: «Класс Алексея Степаныча идёт на концерт». Мы теперь обмениваемся материалами. У нас в газете тоже помещены их рисунки.
На рисунке Марины был изображён весь класс Алексея Степаныча: двенадцать девочек и мальчиков.
Они шли гуськом, друг за дружкой, с решительным и боевым видом. У каждого в одной руке — скрипка, а в другой — высоко поднятый смычок. «Смелые люди», — сказал бы Алексей Степаныч. Но ему-то Марина этот рисунок не показала. Ещё смеяться будет, пожалуй. Скажет: что же в жизни такая трусиха?
Но в этот раз Марина и правда боялась меньше, чем всегда. Она так сжилась с музыкой Моцарта, что играла эту пьесу, не думая ни о чём, естественно и просто, как по утрам напевала одна или пела с ребятами на сборах.
Она не знала, что на этот раз больше её волновался учитель. Он-то знал, что пьеса эта была выше программы Марининого, пятого класса и несколько выше её сил. Он знал, что девочка, придававшая такое большое значение их «тайне» и так её боявшаяся, очевидно, поэтому отнеслась к пьесе Моцарта, как к чему-то естественному в её жизни. Она считала, что эта пьеса по её силам. И музыка Моцарта оказалась понятной девочке. Это очень радовало Алексея Степаныча, но всё же он не был спокоен.
Вот уже заполняют зал дети и взрослые. В первых рядах — его ученики. Многие из них сегодня играют. Его класс. Как он знает их всех, с их ленью и усердием, с детскими ошибками и редкими, но такими счастливыми для него артистическими взлётами…
Вот с краю сидит маленькая Шура. Алексей Степаныч очень ровно относится к ученикам, и он чувствует, что дети это ценят. У него нет «любимчиков». Но эту девочку он нежно любит. Это одна из самых талантливых его учениц. Живая как огонь, весёлая — и в жизни и в игре. Но вместе с тем девочка эта его очень заботит. Что-то в последнее время она стала отставать, и техника её почти не развивается. А без этого нельзя двигаться вперёд, особенно — играя на таком сложном инструменте, как скрипка. Да, его ребятишки вряд ли отдают себе отчёт, на каком сложном и трудном инструменте они учатся играть.
А девочка стала отставать. Надо посоветоваться о ней с Елизаветой Фёдоровной.
Рядом с ней — Лёня. Какие разные дети! У Лёни безукоризненная для его возраста техника, он очень много сделал за последнее время, преодолел много трудностей — и не поверишь, что часть года прогулял. Но настоящей музыки в его игре мало. Где-то на стороне витают его мальчишеские мысли, когда пальцы бегают по струнам. Значит, эту сторону в нём надо развивать больше всего. Кажется, в этот раз что-то сдвинулось.
Он приписывает это, между прочим, и девочкам — Гале и Марине. Они быстро двигаются вперёд, и Лёне не хочется отставать от них.
История с концертом, участие, которое приняли в нём тогда девочки, тоже сыграли свою роль.
Посмотрим, как сыграет, посмотрим…
А вот Галя — сидит, сжав губы. Ну, за эту девочку он спокоен: твёрдый характер, своего добьётся! И чувствует тонко и работать умеет.
Сашенька, Оля — эти малыши ещё не в счёт. Он пока к ним только примеряется, подходит то так, то эдак, пробует, что их больше заденет, скорее приохотит к работе. Оля способнее, но, кажется, ещё слишком мала и рассеянна. А из Сашеньки, пожалуй, может выйти толк.
А рядом с Сашенькой — Марина, что-то ласково шепчет ему на ухо. Хорошая девочка, но не простая. Кажущаяся лёгкость характера, а, в сущности, характер не простой. Если станет работать — будет толк. С ней работать интересно. Как-то она сегодня справится? Нелёгкую он ей задал задачу.
Позади неё — Миша, самый старший его ученик. Этот уже виден. Работоспособен на редкость, несомненно будет музыкантом. Иногда не хватает чего-то своего, но и это придёт постепенно. Всё-таки мальчику ещё только пятнадцать лет.
Боря, Витя… С этими — работать и работать. Да, немало труда вложено в них всех. Чем-то они его отблагодарят сегодня? Ведь каждый школьный концерт — это смотр его учеников, его преподавательского метода, смотр его класса.
— Тише, дети, начинаем! — говорит Семён Ильич, поднимаясь с места. — Марина, тише!
Что это с Мариной? С ней рядом, справа, сидит незнакомая Алексею Степанычу девочка. А, кажется, из фабричного клуба! Они рассматривают какой-то рисунок.
— Зачем ты его привезла? — шепчет Марина.
— Сравнить, — тихонько отвечает её соседка. Алексей Степаныч протягивает руку и берёт рисунок из рук Марины.
— Ой! — пугается Марина и заливается краской.
А Алексей Степаныч смотрит на рисунок и улыбается. В точности так, как предвидела Марина. Однако рисунок ему явно нравится, и он не собирается его отдавать.
«Да, они не боятся, — думает он. — Сегодня больше волнуюсь я».
— Класс Алексея Степаныча Соловьёва! — объявляет Семён Ильич. — Саша Ичимов, младший приготовительный класс.
Алексей Степаныч видит, что сидящая рядом с Сашенькой Марина снова вспыхивает так, как будто вызвали её, и горячо шепчет что-то на ухо встающему с места Сашеньке.
— Да он ничуть не боится! — тихо говорит ей девочка справа.
— В первый раз играет, — взволнованно шепчет Марина. — Ведь это наш самый маленький ученик!
А Саша выходит к роялю так, как будто это в его жизни не первый, а двадцать первый по крайней мере концерт. Он застенчиво и вместе с тем серьёзно смотрит на комиссию и протягивает свою скрипку для настройки Алексею Степанычу.
В приёмной ожидали родители и дети, переговаривались, делились впечатлениями, а в зале совещались педагоги. Концерт окончился в десять часов, теперь было уже одиннадцать, а обсудить успели только половину игравших.
Елизавета Фёдоровна, пришедшая на концерт после напряжённого рабочего дня, так устала, что у всех было желание ускорить обсуждение. Но почти о каждом ученике завязывался разговор — и снова и снова горячо обсуждались его музыкальные данные, его продвижение вперёд и метод педагога.
Извечный педагогический спор — о трудном и лёгком — был главной темой разговора.
Сколько лет существовала музыкальная педагогика — почти столько же лет существовал и этот спор. Одни говорили о том, что дети растут на трудном, что лёгкие пьесы не приносят пользы, что воспитанный на лёгком ученик и будучи взрослым не может привыкнуть к трудностям, боится их и не осиливает. Что только на трудном быстро двигается и растёт ученик — его звук, техника, его общая музыкальная культура.
Другие говорили, что преждевременное воспитание на трудных вещах губит в ученике его детское восприятие музыки, его музыкальность. Подавленный техническими трудностями, ученик перестаёт ощущать музыку играемых им вещей и приучается смотреть на них лишь как на барьер для преодоления трудностей.
Вероятно, истина была где-то посредине. Вероятно, растить учеников надо было и на лёгком и на трудном, гармонически развивая и раскрывая их технические и музыкальные способности. Так считали старые, опытные педагоги. Но молодые увлекались обычно скоростным методом. Им хотелось дерзать, экспериментировать. Иногда результаты бывали блестящими. Но это был метод, пригодный для более сильных учеников. Более слабым он зачастую приносил вред.
И если отбросить частные вопросы постановки — манеру держать скрипку, держаться вообще, вопросы техники «правой и левой руки», то, в основном, спор вёлся именно о трудном и лёгком.
Уже много было выкурено папирос и сказано горячих слов, когда комиссия закончила обсуждение десяти игравших учеников и перешла к Марине.
Года два назад Марина играла по-детски непосредственно и с увлечением. И на одном из школьных концертов сыграла так темпераментно и музыкально, что получила пятёрку с плюсом.
Но в прошлом году Алексей Степаныч решил быстро двинуть девочку вперёд: по возрасту она была старше своих одноклассников, и данные для быстрого роста угадывались у неё педагогом.
Он дал ей трудный для её возраста и класса концерт Баха.
Марина сыграла его верно в отношении ритма, темпа и интонации — чистоты, верности звучания. Но музыка Баха девочке ещё не была понятна — исполнение её было невыразительным, неглубоким.
И после этого концерта игра Марины как-то немного завяла. Прежнего огонька не было, девочка стала играть суховато — это больше всего беспокоило Алексея Степаныча.
За Баха ему очень сильно в своё время попало от Елизаветы Фёдоровны. И всё-таки свою пользу трудный концерт принёс. Прошёл какой-то период, и к Марине вернулась её музыкальная жизнерадостность, но игра её стала более зрелой.
И вот теперь был второй опыт. Пьеса Моцарта, сыгранная Мариной, была не столько трудна чисто технически, сколько требовала глубины исполнения и настоящего, красивого звука. Эта пьеса должна, была разбудить задремавшее как будто в Марине музыкальное чувство. И это случилось.
— Я не знал ещё свою ученицу с этой стороны, — говорил Алексей Степаныч. — Я несколько сомневался в её музыкальных данных. Но она сама раскрыла музыкальную сущность моцартовской пьесы и поразила меня глубиной и тонкостью исполнения.
— Девочка выросла, — сказал завуч, — и звук у неё стал очень приятным.
— Да, рост есть, — сдержанно подтвердила Елизавета Фёдоровна. — Девочка оказалась способнее, чем я думала. Но, Алёша, никогда я с тобой не соглашусь. Всё-таки эта пьеса не для школы, а по крайней мере для училища. И ты помни, Алёша…
И уже перед Елизаветой Фёдоровной сидел не Алексей Степаныч — педагог, вырастивший ряд учеников, не человек, побывавший на фронте, а её ученик, тот самый Алёша Соловьёв, который так боялся в своё время и так любил свою учительницу.
— Елизавета Фёдоровна, это единственная ученица, в отношении которой я прошу о большей оценке, — сказал Алексей Степаныч. — Она так много сделала, приготовив эту трудную для неё пьесу, показала такую музыкальность, что я прошу приравнять её в оценке к другим моим лучшим ученикам.
Голоса разделились. Некоторые члены комиссии поддержали Алексея Степаныча. Но Елизавета Фёдоровна была непреклонна. Она не меньше Алексея Степаныча радовалась росту девочки, однако знала, что учить надо не только детей, но и их молодых учителей.
И рядом с фамилией Марины появилась средняя, как говорили школьники, отметка: четвёрка с плюсом.
Было уже около двенадцати. Елизавета Фёдоровна встала. Она еле держалась на ногах.
Семён Ильич открыл двери зала — в приёмной никого не было, все уже давно разошлись по домам.
— Вот как засиделись! — сказала Елизавета Фёдоровна и, посмотрев на Алексея Степаныча, неожиданно улыбнулась ему, отчего лицо её сразу помолодело.
— Проводи-ка меня до машины, Алёша, — сказала она. — А хочешь, подвезу. Поговорим дорогой.
— Теперь будем готовиться к экзамену, — говорит Алексей Степаныч.
Он задумчиво смотрит на Марину и что-то прикидывает в уме.
— Шестнадцать уроков осталось. Что с той пьесой будем делать? Как ты думаешь?
— Учить! — с готовностью откликается Марина.
— Говоришь, учить? — задумчиво повторяет Алексей Степаныч, и Марина пугается.
Она понимает, что, если пожалуется на отсутствие времени, их тайна может сейчас же закончиться. Но Марина уже очень вошла в эту игру и не думает об отказе. Ведь она даже повесила над столом расписание и, хотя ей это очень нелегко, распределила день по часам. И для той пьесы выделила особый час.
— Смотри, обгонит тебя Галя! — говорит Алексей Степаныч. — Лучше приготовит концерт. У неё ведь сверх программы ничего нет.
— Пусть обгоняет! — вздыхает Марина.
В класс входит Миша, и Алексей Степаныч делает заговорщический жест: после поговорим!
— Ладно, — говорит он, когда Миша, положив скрипку на рояль, вышел из класса. — Если будешь учить свою тайну не за счёт концерта — я согласен.
Теперь для Марины это становится делом чести. Как, даже Алексей Степаныч поколебался, не верит в неё? Теперь она должна, обязательно должна доказать, что может сыграть эту вещь.
И Марина начинает заниматься с таким азартом, что Елена Ивановна удивлённо посматривает на неё.
Марина отказывается от кино, от театра, не хочет идти в гости…
— Молодец! — говорит Алексей Степаныч на следующем — через два дня — уроке. — Победила! Я ведь так задумал: если сдвинешь пьесу за эти два дня, оставлю её тебе, если нет — заберу. Сдвинула, да ещё как!.. Так что я согласен, товарищ Петрова: тайна продолжается.
Это, конечно, было очень хорошо, что Алексей Степаныч оставил ей эту пьесу, непонятно только, почему он при этом назвал её товарищем Петровой, а не Мариной.
Но не так-то просто было учить сразу две такие сложные пьесы! Алексей Степаныч был прав: Галя обогнала Марину и очень удивилась, услышав, как Марина играла на уроке их общий концерт.
— Ты что это — совсем не занималась? — удивлённо спросила она Марину после урока. — Как не стыдно! До экзаменов осталось так мало времени, а ты лентяйничаешь!
Марина вся вспыхнула. Она лентяйничает? Да она носу не высовывала никуда целую неделю. Мама даже рассердилась на неё и сказала, что если она не будет ежедневно гулять, то с тайной будет покончено. Пришлось сократить время занятий, и пострадал концерт.
Вот сказать бы сейчас Гале обо всём! Но этого нельзя делать — и Марина отвернулась и промолчала. А сколько приходилось работать!
«Может, в самом деле отказаться? — думала она иногда. — Нет, ни за что! Другие люди что умеют преодолевать! А я?»
— Марина, как твои дела у малышей? — спрашивает Оксана.
— Ничего себе, — скромно отвечает Марина. — Они ко мне всё время бегают, и я с ними занимаюсь.
— Ой, смотри, Марина, ты ещё избалуешь их! — говорит Оксана. — Ведь им тоже надо приучаться быть самостоятельными, а ты за них, кажется, и задачки решаешь и смычки канифолишь? Есть такое?
— Немножко есть… — сознаётся Марина. — Они ведь ещё такие маленькие!
— А всё-таки им надо приучаться самим за себя отвечать. А что это ты, Марина, похудела как будто?
— Знаешь, Оксана, у меня очень много работы, — говорит Марина.
Оксана смотрит на неё ласково и внимательно, и вдруг Марина говорит:
— Оксана, можно я тебе скажу одну вещь? Мне очень хочется с тобой посоветоваться.
В пионерской комнате никого нет. И на большом диване можно разговаривать очень долго. Но разговор получается совсем короткий. Оксана почти с первого слова понимает всё.
— Знаешь что, Марина, — говорит она подумав, — это очень хорошо, что ты так упорно добиваешься своего. Это замечательно для воспитания воли. И имей в виду — это работа не впустую. Для твоего музыкального развития она принесёт большую пользу… Я понимаю Алексея Степаныча, — прибавляет она задумчиво. — Я, наверно, тоже так поступила бы.
Марине приятно, что Оксана находит её работу полезной, но в глубине души она ждала другого, Она думала, Оксана ей скажет: «Я верю в тебя, Марина, ты сыграешь эту вещь» — или что-нибудь в этом роде…
— Так ты думаешь, мне не сыграть? — грустно спрашивает она.
— Что ты, Марина! Как же я могу так думать — ведь я не слышала тебя.
— Хочешь, сыграю? — неожиданно для самой себя предлагает Марина.
— Конечно, хочу, — отвечает Оксана.
В школе уже тихо, все разошлись. Никто не услышит. Марина принесла скрипку. Она волнуется и полна решимости. Это будет первое испытание на слушателях — ведь Оксана слушатель, да ещё какой!
Марина настраивает скрипку, кладёт её на плечо.
Оксана прекрасно знает эту пьесу — у неё такое бурное, такое решительное начало. Справится ли с ним девочка?
Но через минуту она уже не думает об этом — она вся захвачена широкой волной звуков.
В этой пьесе две части: прелюд и аллегро.
Бурный, торжественный прелюд звучит, как призыв. Он должен сразу покорить слушателей, сразу вовлечь их в свой ликующий мир — мир счастья, света, звука.
Этот мир широко раскрывает вторая часть — стремительное, виртуозное аллегро.
Много упорной работы было вложено Мариной в эту пьесу, но следы её работы уже незаметны. Марина играет так легко и свободно, как будто звуки сами рождаются под её пальцами.
Вдохновенная трудная пьеса, концертная пьеса настоящих скрипачей, звучит! Звучит полным звуком, звучит в темпе. Кажется, всю себя, всё своё умение Марина вкладывает сейчас в игру.
Она уже не видит Оксаны, не видит школьных стен — сейчас эта музыка звучит для сотен, для тысяч новых, не известных ещё Марине друзей.
Может быть, её слушают сейчас где-то далеко, на международном фестивале, — вот так, с такой решимостью и силой, она защищала бы честь своей культуры, своей, советской музыки.
Нет, не может быть, чтобы такую игру слушала одна только девушка Оксана.
А у девушки с комсомольским значком на груди — напряжённое и счастливое лицо: как хорошо! Неужели это играет её Марина, маленькая пионерка из её отряда? Как жаль, что её не слышит сейчас больше никто! Ведь Оксана знает, что музыка — это такая ещё капризная вещь в неопытных детских руках: сегодня прекрасно, а завтра может стать посредственным.
Как жаль, что её больше никто не слышит!..
Но не одна Оксана слушала в этот час Марину. За дверью в пионерскую комнату давно уже стояла Елизавета Фёдоровна. Она задержалась в своём классе и, уходя, услышала знакомые звуки. Она не стала мешать. Когда так играют — нельзя мешать музыканту, даже если это ещё школьник, ученик. Когда Марина кончила, Елизавета Фёдоровна открыла дверь и вошла в пионерскую комнату.
— Очень хорошо! Молодец! — сказала она оторопевшей Марине и поцеловала её. — Да ты не пугайся, я давно уже всё знаю от Алексея Степаныча и как раз завтра должна была тебя слушать.
Елизавета Фёдоровна улыбнулась, видя изумление Марины.
— Алексей Степаныч больше не хотел затягивать работу над этой пьесой, — объяснила она, — это стало мешать твоей подготовке к экзаменам. Так что я очень рада, что послушала тебя. Ты сделала большие успехи, поздравляю. В будущем году можно будет тебе, пожалуй, сыграть эту пьесу публично, на открытом концерте. Не правда ли, Оксана?
— Вы правы, Елизавета Фёдоровна, — с уважением говорит Оксана.
И Елизавета Фёдоровна прощается и уходит.
Вот и кончилась Маринина тайна. Нет, правда, наполовину тайна осталась, потому что Алексей Степаныч всё равно не велел о ней рассказывать. Он подтвердил, что Елизавета Фёдоровна обещала выпустить Марину с этой пьесой на большом концерте в начале будущего года. «Пусть ещё немного окрепнет», — сказала она.
Что ещё говорила ему Елизавета Фёдоровна, осталось Марине неизвестным. Алексей Степаныч был, видимо, доволен разговором и чему-то улыбался, но Марина загрустила: ей было жалко расставаться с увлекательной и трудной работой последних месяцев.
Она проскучала два дня — ей казалось, что в жизни у неё образовалось пустое место, которое нечем заполнить. Но уже на третий день пустоты не оказалось. Да какое там! Столько дел, что и не поспеть!
Во-первых, надо догнать Галю, которая ушла вперёд в работе над концертом. Во-вторых, занятия по общеобразовательным предметам, ведь экзамены не за горами! Малыши тоже отвлекают: что бы там ни говорила Оксана, а не всегда они ещё умеют быть самостоятельными.
Их весёлая, молоденькая учительница Зоя Дмитриевна, кажется, очень благодарна Марине за помощь. И как раз сегодня она сказала Марине, что у малышей будет свободный час — перерыв между уроками и хором, — и если она может, то пусть расскажет им какую-нибудь сказку.
Марина с радостью согласилась — этот час у неё тоже свободен. Ведь тайны больше нет.
И на перемене Марина побежала в библиотеку.
Библиотекарша Нина Павловна покровительствовала Марине — она любила тех, кто много и с увлечением читал. Она охотно выполнила Маринину просьбу и пустила её к той полке, где стоят сказки.
Марина долго перебирала там книги и наконец нашла то, что очень понравилось ей самой.
Она решила: читать вслух неинтересно — лучше рассказывать.
И, когда малыши окружили её во время свободного часа, сказка, прочитанная три раза, уже крепко сидела в её голове.
— Все должны слушать со своих мест, — сказала она, подражая Зое Дмитриевне. — И не шумите! Я расскажу вам одну интересную сказку — башкирскую сказку о мальчике, по имени Аминбек…
Когда-то, давным-давно, жили-были старик со старухой. У них был сын Аминбек. Однажды они дали сыну сто рублей и велели ему идти учиться торговать. Родители хотели сделать Аминбека богатым купцом…
Марина смотрит на ребят. У Сашеньки на лице — полнейшее недоумение, Оля, как всегда, улыбается.
— А кто такой купец? — спрашивает она.
— Купец? Ну, это такой человек, который хочет иметь очень много денег и для этого покупает и продаёт разные товары. Покупает дёшево, а продаёт очень дорого, так что бедняки не могут купить. Или купят совсем мало…
— Нехороший человек, — говорит Оля.
— Ну так вот, родители хотели сделать из своего сына такого купца. Они дали ему денег и отправили в город учиться торговать…
И Марина рассказывает о том, как три раза родители давали Аминбеку денег для обучения торговле — и три раза он тратил их на обучение искусствам.
— В первый раз он научился красиво писать…
Малыши переглядываются — это им понятно, они сами как раз учатся этому.
— Во второй раз Аминбек научился искусно играть в шашки…
Что ж, и это им понятно. Не в шашки — так в домино или в хальму, вообще в какую-нибудь интересную игру. Уж во всяком случае, это лучше, чем обманывать бедных людей и дорого продавать им разные вещи.
— А в третий раз Аминбек научился играть на скрипке…
Общее внимание. Ведь игре на разных музыкальных инструментах учатся они все: большинство — охотно, а некоторые — не очень.
А этот мальчик Аминбек сам захотел учиться играть.
И дальше Марина рассказывает внимательно слушающим детям о том, как все эти искусства пригодились мальчику Аминбеку в жизни.
А игрой на скрипке он вылечил от тоски и горя старого волшебника, который в благодарность за это спас ему жизнь.
— И не только старый волшебник — все люди любили мальчика Аминбека за его игру, — продолжает Марина.
Так сказал, ребятки, поэт Тарас Шевченко, — заканчивает она.
Эти стихи Марина сама только недавно услышала от Оксаны, и они ей очень нравятся.
И малышам они нравятся тоже. Они переглядываются и улыбаются. Им приятно, что их все будут любить.
— Только не за всякую игру вас будут любить, — вдруг строго говорит Марина.
— А за какую не будут? — спрашивает Саша.
— За ленивую не будут, — отвечает Марина. — Ведь тут среди вас есть такие лентяи!.. Уж я знаю, кто тут у вас ленится! — говорит она, сама замечая, что подражает Александре Георгиевне.
Сейчас же несколько голов опускается и несколько пар глаз прячется от неё.
— А скоро у вас музыкальный экзамен, — продолжает Марина. — Наверно, вы все очень хорошо к нему подготовитесь.
И, увидев, что некоторые малыши поскучнели, она весело говорит:
— А теперь отгадайте загадку! Слушайте:
— Мяу! — кричит Оля.
— Кот! — кричат ребятишки.
— Правильно, это кот. У кого из вас дома есть кот?
Поднимается несколько рук.
— Ну, скажи ты, — говорит Марина Любе Синцовой, беленькой девочке с короткими косичками, — твой кот песни поёт?
— Поёт, — отвечает Люба. — У нас знаете какой хороший кот — серенький, с белым хвостиком! Он, знаете, как я только сяду за рояль, — придёт, ляжет на стул и слушает, слушает… А я кончу — и он уйдёт.
— Вот видишь, Люба, даже кот тебя слушает, — серьёзно говорит Марина. — Значит, ты хорошо играешь. Будешь хорошо учиться — тебя все будут слушать. Ну, садись.
И беленькая девочка, очень довольная, садится на место.
— Ребятки, а теперь давайте строиться, сейчас на хор пойдём, — говорит Зоя Дмитриевна, входя в класс.
— Ой, уже? — разочарованно тянет кто-то.
— А я про что рассказывала? — говорит Марина. — Кто будет лениться…
— Не будем! — кричит сразу несколько голосов, и малыши бегут строиться в пары.
Оксана откуда-то узнала про сказку об Аминбеке и похвалила меня за неё. А потом сказала: «Но теперь уже нужно прекратить работу с малышами. Им надо готовиться к музыкальному экзамену, а тебе — к общеобразовательным».
Да, скоро экзамены. У нас они начнутся через месяц — в апреле, потому что потом будет перерыв для подготовки к музыкальным экзаменам.
Наши учителя нам теперь всё время об этом говорят. Особенно, конечно, Ник. Ник. и Александра Георгиевна. Потому что экзамены будут по русскому и по арифметике, по письменному и по устному — всего четыре.
Получила письмо от Тамары. Она спрашивает, как у нас идёт подготовка к экзаменам. У них экзамены гораздо позже, а они уже тоже начали к ним готовиться.
Вчера мы поздравляли с Восьмым марта Анну Андреевну — аккомпаниаторшу нашего скрипичного класса. Подарили ей цветы. Она такая милая, наша Анна Андреевна, и никогда не подведёт, а наоборот, выручит на концерте — так подыграет, если собьёшься, что никто и не заметит. (Конечно, кроме педагогов.)
А. С., когда хочет нас подразнить, говорит: «Анна Андреевна за вас сыграет, я знаю, — да вы хоть не мешайте ей!»
А дома я поздравляла маму.
Я скопила деньги и купила на них маме красивую чернильницу. Мама была очень рада.
Она теперь готовит модель какой-то совсем крошечной обуви — для начинающих ходить. Она хочет сделать такие башмачки, чтобы малышам легко было в них учиться ходить, чтоб они не скользили, и чтобы легко надевались, и чтобы их можно было мыть. Словом, она много чего хочет добиться от такой крохотной обуви. Интересно бы посмотреть на эти волшебные башмачки!
Я спросила:
«А сапоги-скороходы придумаешь?»
«А это и будут сапоги-скороходы, — ответила мама. — Для годовалых».
Вечером к маме приходили её товарищи по работе. Пришли поздравить с Восьмым марта, принесли цветы и торт, очень вкусный, но говорили про одни только дела. Кто-нибудь скажет: «Ну, давайте про другое», — и сейчас же опять про работу. Мне сначала интересно было слушать, а потом надоело, и я пошла к себе. Вдруг звонят. Я побежала открывать, а там Коля. Оказывается, тоже пришёл поздравить маму. Вот так поздравитель! А мама так ласково его встретила. Он, оказывается, принёс маме какую-то им самим придуманную штуку для газовой плиты — какую-то подставку под сковородку, чтобы ничего не пригорало.
Мама на меня посмотрела и сказала: «Как раз пригодится кое-кому». А я сказала, что у меня всё равно и с этой подставкой всё будет пригорать.
А потом мы с Колей разговаривали. Поговорили о футболе и немного — про лето. Я спросила у Коли про его последний химический состав, и он сказал, что, может быть, летом, в лагере, я узнаю о нём. Интересно! Но Коля скоро ушёл, потому что у него много всяких дел.
Ура! Мне достался 22-й билет! Глаголы. Я люблю глаголы. Прилагательные, по — моему, нужны гораздо меньше.
Рассказать о дружбе Гаврика и Пети из повести Катаева «Белеет парус одинокий». И это как раз моя любимая книга.
Правда, мне хотелось больше 5-й билет — о детстве и юности Пушкина. Я тогда говорила бы полтора часа. Но про дружбу Гаврика и Пети тоже хорошо. В общем, всё вышло совсем не страшно и даже хорошо. Пять.
Я, конечно, очень боялась арифметики. Но билет оказался совсем лёгким. Так повезло! Пять.
Почему все экзамены вдруг оказались лёгкими, Марина не знала. Елене Ивановне она объяснила это тем, что ей ужасно везло и билеты попадались всё самые лёгкие. И тема изложения была лёгкая. И письменная по арифметике — тоже. Елена Ивановна сказала Марине, что это её очень радует. Конечно, не то радует, что билеты достались лёгкие, а то, что, по-видимому, Марина неплохо занималась в году. Но Марина стояла на своём:
— Мамочка, это чистая случайность! Просто я хорошо знала эти билеты, а если б мне достались другие, я бы провалилась.
— А письменные? — спросила Елена Ивановна. — Ведь письменные работы были одни и те же для всех.
— Ну и что ж! — отвечала, не смущаясь, Марина. — И в письменных повезло.
Но вечером, когда Елена Ивановна подошла к ней, чтобы поцеловать перед сном, Марина сказала ей шёпотом:
— А Александра Георгиевна меня похвалила! Она сказала, что этот год я закончила вполне хорошо. А она, знаешь, не очень любит хвалить.
— Да, я знаю, — сказала Елена Ивановна. — Скоро родительское собрание — тогда все подробности услышу.
— А теперь — музыка, — сказала Марина. — Как ты думаешь, повезёт? — И она засмеялась.
— Конечно, повезёт, — ответила Елена Ивановна и тоже засмеялась.
Вот и закончились общеобразовательные экзамены. У Марины — все пятёрки.
До музыкальных экзаменов осталось три недели. Три недели на окончательную подготовку.
Алексей Степаныч теперь занимается со своими учениками почти ежедневно. Гаммы, этюды, концерт. И снова гаммы, этюды, концерт.
У Марины концерт теперь идёт хорошо. У Гали — тоже.
Но на последнем уроке у Гали вдруг застопорилось одно технически трудное место — «лесенка», как называли его девочки. В этом месте звуки взбирались всё выше и выше вверх — до самой головокружительной для маленьких учеников — десятой позиции.
Галя запуталась, дойдя до «лесенки», попробовала взобраться раз, другой, но не смогла и растерянно оглянулась на Алексея Степаныча.
Но Алексей Степаныч почему-то не стал ей объяснять и показывать, как он это делал обычно в таких случаях.
— Подумай, подумай сама, — сказал он. — А ещё лучше — спроси у Марины, — прибавил он не то шутя, не то серьёзно. — Спроси, как это у неё получается.
Галя обиделась. Она молча отвернулась, и Алексей Степаныч услышал, что она сквозь зубы сказала:
— Сама добьюсь.
Но Алексей Степаныч на неё не обиделся. А когда в этот же день пришла на урок Марина, Алексей Степаныч, послушав концерт, сказал ей:
— Недурно. А Галя у нас сегодня что-то сплоховала. Ты бы показала ей, как это место у тебя получается.
И тоже было непонятно, в шутку он это говорит или всерьёз.
Марина решила, что в шутку, потому что этот совет он давал ей в последнее время уже не раз и всегда улыбался при этом.
После урока Марина пошла к Гале. Она устала, надо бы отдохнуть. Но почему-то ей не хотелось сейчас идти домой.
Ещё в передней она услышала, как билась над «лесенкой» Галя.
Войдя в комнату, Марина весело сказала:
— Здравствуй, Галочка! Пойдём погуляем!
— Некогда, — хмуро ответила Галя.
— А знаешь что, это не по-товарищески, — вдруг, без всякого перехода, покраснев, сказала Марина. — Помнишь, ты мне сколько раз помогала? А почему я не могу помочь тебе один-единственный раз?
Галя, насупившись, молчала, а Марина горячо продолжала:
— Ведь Алексей Степаныч говорит, что вообще-то концерт у тебя идёт замечательно, только «лесенка» у меня лучше. Давай вместе поучим!
Марина настроила свою скрипку по Галиной.
— Ты смотри, смотри внимательно, как я играю это место, — сказала она. — И слушай!
Сколько раз, бывало, Алексей Степаныч говорил в классе: «Ты бы, Галя, показала Марине, как это играется». Или, наоборот, советовал Марине что-нибудь показать Гале.
Галя в таких случаях обычно обижалась, а Марина считала этот совет шуткой. Но сейчас ей очень захотелось помочь Гале, и она неожиданно для себя последовала совету Алексея Степаныча.
— Смотри, смотри, — говорила она, — видишь, как я переставляю пальцы? Вот так. Ну-ка, повтори. Нет, не так! Смотри ещё раз. Вот-вот, правильно! Смелее играй, смелее! А теперь попробуем вместе.
Начали играть. Не клеится.
— Ещё раз! — сказала Галя; она уже не обижалась больше.
Девочки старались подладиться друг под друга, старались играть совершенно одинаково. Второй раз, третий, четвёртый…
— Вышло! — закричала Марина. — Вышло! Давай ещё раз… Опять вышло! Ура!.. А теперь пойдём гулять.
И девочки побежали во двор. Какой тёплый сегодня день! Весна в этом году дружная, ранняя.
— Знаешь, Галя, — говорит Марина, — я слышала, что в Москве много лет не было такой тёплой весны.
— Смотри, — отвечает Галя, — ещё только конец апреля, а уже все липы зазеленели.
Девочки идут по солнечной стороне. Сквозные, нежно-зелёные молодые липы провожают их.
Раньше, бывало, липы сажали на московских улицах прутиками — жди, когда зазеленеют, — может, на будущий год. А теперь их привозят из пригородных лесов уже зелёными, и пышные их кружевные верхушки весело машут с грузовиков прохожим: «Здравствуйте, здравствуйте, мы приехали к вам!..»
Привезут вечером, а утром москвичи, выйдя из дому, видят ещё одну зелёную улицу. Вот такая теперь и Галина улица.
Девочки берутся за руки и идут по улице, размахивая руками и считая новые липы: восемь, девять, десять… Какие молоденькие, какие пушис-стые, зелёные! А зелень — клейкая, первая, весенняя.
И вдруг Марина сказала:
— Знаешь что, Галка, пойдём в школу! Может быть, Алексей Степаныч ещё там.
— Конечно, там, — убеждённо ответила Галя. — Он теперь всё время там.
Девочки вернулись за скрипками и поспешили в школу.
Алексей Степаныч действительно был ещё там.
— Обе пришли? — спросил он, увидев входящих девочек. — Ну, тогда сейчас сыграете вместе ваш концерт.
— А мы уже играли, — сказала Марина, — и у Гали вышло то место!
Алексей Степаныч внимательно посмотрел на девочек и неожиданно улыбнулся им весёлой, мальчишеской улыбкой:
— Вот как? Ну, теперь я вижу, что у вас настоящая дружба. Понимаете, девочки, — настоящая!
Вчера дожидалась урока в общей комнате и слышала разговор двух мам. Они говорили про то, что их дети очень способные, но совсем, ну совсем не занимаются. А вот ещё какая-то девочка совсем неспособная, но пиликает по 4 часа. А вот если б их дети столько играли… И так далее.
Почему это все мамаши говорят одно и то же и думают, что их дети самые способные?
Марина, нехорошо так писать о взрослых.
Мама, да ведь ты же не мамаша, ты — ма-ма!
Это ничего не меняет.
Мамочка, пожалуйста, не читай больше мой дневник. Помнишь, ты обещала?
Хорошо, больше не буду.
Елена Ивановна действительно больше не заглядывала в Маринин дневник, но и Марина забросила его и вспомнила о нём не скоро, потому что в школе начались музыкальные экзамены.
Экзамены, экзамены, экзамены — только и слышно кругом это слово. С начала мая — каждый день в школе музыкальные экзамены.
В первых числах экзаменуются младшие классы. Это самые шумные и многолюдные дни. Шумно и в школе и во дворе, где так и мелькают прыгалки.
День за днём — и экзамены взрослеют. Из класса, где экзаменуются маленькие пианисты, слышны уже не пьески Гедике, а маленькие прелюдии и фуги Баха.
А у скрипачей этюды Комаровского уже сменились Крейцером и даже Львовым — экзаменуются четвёртый и, наконец, пятый классы.
Марина сдала уже три музыкальных экзамена: по общему фортепьяно, по письменному сольфеджио и по музлитературе.
Самый приятный экзамен был по музлитературе. Марине опять повезло: ей досталось рассказать биографию Глинки. Ну, а уж биографию Глинки она знает назубок! Недаром она прочитала о Глинке две книги — одну детскую, а вторую для взрослых. Вторую книгу она, правда, не дочитала — показалось скучно.
Она рассказала и о том, как маленький Глинка любил играть колокольцами и слушать русские песни, и о том, как он дружил с маленьким крепостным флейтистом, и о том, как он рос, учился играть на скрипке у крепостного музыканта, играл в оркестре своего дяди…
Годы учения, пансион… Лёвушка Пушкин, воспитатель пансиона Кюхельбекер, декабристы…
И вот Глинка уже взрослый музыкант, вот он пишет свою первую оперу — первую настоящую русскую оперу «Иван Сусанин».
Марина так хорошо знает увертюру к этой опере! Разбудите ночью — и она споёт её.
Нина Алексеевна похвалила Марину и поставила ей пять.
И музыкальный диктант на экзамене сольфеджио Марина написала правильно и спела по нотам хорошо.
На экзамене по общему фортепьяно она получила, правда, четвёрку.
Александра Георгиевна была этим очень недовольна.
— Если б не эта четвёрка, ты была бы круглой отличницей, — сказала она с упрёком.
Марина промолчала. Разве Александра Георгиевна забыла, что у неё раньше не было дома инструмента? Приходилось ходить заниматься к Мае. Не каждый день, конечно. А у Маи нельзя же было всё время играть, надо было и поболтать немножко.
Очевидно, Александра Георгиевна об этом не забыла, так как тут же добавила:
— Вот у Светланы и сейчас нет дома рояля, она занимается в школе, а получила пятёрку.
«Так то Светлана! — подумала Марина. — Круглая отличница».
Правда, с тех пор как у них дома есть пианино, она играет на нём охотно, но ещё охотнее слушает маму.
Скрипачам нужно уметь играть на рояле, нужно суметь проаккомпанировать товарищу, разобраться в фортепьянной партии своего концерта. Марина это знает.
Но всё же самый главный для неё экзамен впереди: экзамен по специальности, скрипичный.
У некоторых наших девочек экзамен по специальности уже прошёл. Экзаменовались альтисты и виолончелисты и почему-то Люся вместе с ними. Говорят, какая с ней вышла история! Она положила себе в туфлю старый пятак. На счастье. А он ей так натёр ногу, что больно было стоять, и она сбилась. Вот так помогло!
И как это, я не понимаю, происходит с Люсей! То она совсем было другая стала и так хорошо помогала в фабричном клубе и у нас с малышами, её даже на сборе хвалили, — и вот опять, пожалуйста.
Оксана про историю с пятаком откуда-то узнала, но Люсю не стыдила, а смеялась. Она так хохотала, что стали смеяться все — и Люся тоже. Обижалась, обижалась, а потом как засмеётся!
В музыкальном классе висит на стене несколько небольших плакатов, написанных рукою Алексея Степаныча. Каждый из них обращён к ученикам какого-либо класса, — третьего, четвёртого, пятого…
Плакатик, обращённый к ученикам пятого класса, висит над большим столом, и на нём всего четыре слова. Три из них остаются неизменными, а одно ежедневно меняется.
Каждый день, входя в класс, Марина привычно поднимает голову к этому плакату и читает: «До экзамена — 10 дней». «До экзамена — 9 дней». «До экзамена — 8…»
И вот сегодня, войдя в класс, она прочла: «До экзамена — 3 дня», и остановилась. Лёгкий холодок пробежал по спине. До скрипичного экзамена осталось три дня.
А концерт, кажется, ещё не совсем готов. И этюды не готовы. И гаммы.
Правда, Алексей Степаныч этого не говорит, но Марина сама чувствует: не готова, не готова, не готова!
Сегодня Алексея Степаныча в школе не будет — он предупредил об этом вчера своих учеников.
Марина пришла в класс, чтобы прорепетировать концерт с Анной Андреевной.
Анны Андреевны ещё нет, но нельзя терять ни минуты, надо позаниматься.
Марина хватает свой футляр, лежащий на стуле, и несёт его к роялю.
Но то ли она сделала это слишком порывисто, то ли футляр был плохо закрыт, но он раскрылся — и скрипка упала на пол.
Марина бросилась поднимать скрипку. Что она наделала!
Очевидно, замок у футляра испорчен. Надо было перевязать футляр.
Марина взяла на рояле ля и стала настраивать скрипку. Что такое? Струна всё время спускается, никак не настроишь.
С другими ребятами ведь это тоже случается. Вот, например, Шура — она такая быстрая, всё бегает со скрипкой. Недавно она поскользнулась и уронила её. И ничего, Алексей Степаныч настроил. Отчего же у неё не получается?
Марина промучилась добрых полчаса и в отчаянии уложила скрипку обратно в футляр. Вот так позанималась!
А тут как раз пришла Анна Андреевна.
— Что-нибудь случилось? — сразу же спросила она, увидев расстроенное Маринино лицо. — Ну, беги к мастеру, а я подожду.
Дверь мастерской была заперта на замок.
— Иван Герасимович уже ушёл, — сказала нянечка, — сегодня больше не будет.
Марина побрела в канцелярию. Может быть, кто-нибудь из педагогов ей поможет?
Из скрипичных педагогов в школе был только завуч Семён Ильич. Он внимательно осмотрел скрипку.
— Не знаю, чем тебе и помочь, — сказал он. — Требуется основательная починка. Наверно, уронила её?
— Уронила, — опустив голову, ответила Марина.
Что делать? Неужели не играть на экзамене? Нет, ни за что! Надо ехать к Алексею Степанычу. Он сегодня дома. Он что-нибудь придумает.
В том, что Алексей Степаныч найдёт выход из всякого трудного положения, Марина не сомневалась. Вот только застанет ли она его дома?
Анна Андреевна одобрила Маринино решение:
— Поезжай! Алексей Степаныч должен знать об этом сегодня.
Марина записала адрес Алексея Степаныча, расспросила, как проехать. Страшновато. Она ведь не ездит одна в незнакомые места. Но ничего не поделаешь, ехать надо.
Алексей Степаныч жил на окраине. На бывшей окраине, как он говорил шутя. Не так давно здесь была глушь и тишина, зелёные дворики, немощёные мостовые. Теперь светлые, большие дома с балконами в цветах, с зеркальными окнами тянулись по обе стороны широкой улицы.
Алексей Степаныч жил на девятом этаже такого нового дома. Когда Марина шла по двору, он окликнул её сверху, с балкона:
— Марина, иди в первый подъезд!
Марина поднялась на лифте. «Алексей Степаныч как будто и не удивился, что я пришла», — подумала она.
Алексей Степаныч открыл ей дверь.
— Проходи, Мариша, на балкон, — сказал он. — Я там работаю.
Марина положила скрипку в передней на стул и прошла за Алексеем Степанычем на балкон. Они прошли на балкон коридором, мимо полуоткрытой двери. За дверью слышался детский голосок.
— Дочка, — сказал Алексей Степаныч улыбаясь. — Ну-ка, иди сюда, Марина, помоги мне.
Вот как! Марина ехала к Алексею Степанычу за помощью, а, оказывается, помогать будет она! Что же ей надо будет делать?
На балконе, окружённом ящиками с рассадой — некоторые цветы уже зацвели, — стояла наполовину сделанная деревянная кроватка.
— Вот хорошо, что ты пришла! — сказал Алексей Степаныч. — А то некому эту спинку подержать. Держи, а я прибью!
Марина держала спинку, которую приколачивал Алексей Степаныч, и смотрела на него. Вот он какой дома — сам делает кровать своей дочке и насвистывает сквозь зубы, как мальчишка!
— Ну, готово, — сказал Алексей Степаныч. — Будет теперь моя Маришка на воздухе спать. Ты ведь знаешь — вы с моей дочкой тёзки!
— А можно мне вашу дочку посмотреть? — спросила Марина.
— Конечно, можно. Только сначала посмотри вокруг. Хорошо?
Марина оглянулась: правда, как хорошо! Вся Москва видна. У них дома нет балкона, да и живут они тремя этажами ниже.
Сколько домов! Заходящее солнце золотит их окна. А вон там, далеко, видна кружевная, лёгкая радиобашня.
— Смотри, Марина, — сказал Алексей Степаныч, — радиобашня. Отсюда наша музыка слышна на всю страну. Ну, а теперь пойдём поговорим с Маринкой.
Марина вообще очень любила малышей, но маленькая Маринка ей показалась такой забавной, что она никуда не уходила бы от неё целый день.
Маленькая Маринка сидела на высоком стуле перед столом. На столе стоял ящик с кубиками.
Когда Алексей Степаныч с Мариной вошли в комнату, Маринка взяла из ящика кубик и с грохотом бросила его на пол.
— Так, — сказал Алексей Степаныч, — молодец!
Маринка сейчас же взяла другой кубик и, с лукавой улыбкой поглядев на Марину, тоже бросила его на пол.
Так продолжалось до тех пор, пока в ящике не осталось ни одного кубика. Марина смеялась и пробовала поговорить с Маринкой, но та серьёзно продолжала своё дело. Побросав все кубики, она попросилась на руки к Марине, потянулась ручонками к электрической лампочке и, выпятив губы, стала дуть на неё.
Потом Маринка стала ползать по ковру, подбирая кубики, а Алексей Степаныч повёл Марину в другую комнату.
— Ну, теперь расскажи мне, что случилось, — сказал он.
И Марина рассказала ему о своей беде.
Теперь, после того как они с Алексеем Степанычем поработали на балконе и поиграли с Маринкой, эта беда почему-то уже не казалась ей такой большой.
Алексей Степаныч внимательно осмотрел Маринину скрипку и несколько раз постучал по ней пальцами: так доктора выслушивают больных.
— Да-а, — протянул он, — так скоро не починишь. Придётся тебе, девочка, потрудиться.
Он вложил Маринину скрипку обратно в футляр и достал из шкафа свою.
— Вот тебе на время моя скрипка, — сказал он вспыхнувшей Марине.
— Спасибо, большое спасибо! — сказала Марина, бережно беря из рук Алексея Степаныча его скрипку.
Она знала — у Алексея Степаныча скрипка работы советского мастера Витачека. Очень хорошая скрипка, с глубоким, красивым звуком.
— Подожди благодарить, — сказал Алексей Степаныч. — Это очень хорошая скрипка, но ведь ты на ней ещё никогда не играла. Чтобы освоить эту скрипку в три дня и сыграть на экзамене не хуже, чем на своей, тебе придётся потрудиться. Ну что ж, ты ведь советская девочка, трудностей не испугаешься. — Алексей Степаныч посмотрел на Марину. — А свою скрипку пока оставь у меня. Я тут поколдую над ней немного. А потом посоветуюсь с Иваном Герасимовичем. Но к экзамену на неё не надейся!
Алексей Степаныч проводил Марину до дверей, крикнул куда-то: «Мама, я сейчас вернусь!» — и спустился с Мариной по лестнице.
У ворот дома он купил два цветных шарика: красный с петушком и зелёный с бабочкой; красный намотал себе на палец, а зелёный привязал к пуговице Марининого пальто.
— Что вы, Алексей Степаныч, я же большая! — протестовала, смеясь и краснея, Марина.
— Иди себе, иди, а этот я твоей тёзке отнесу.
И Алексей Степаныч быстро зашагал по двору, потом оглянулся и помахал Марине рукой.
Алексей Степаныч сказал ей: «Ты не испугаешься трудностей, ты — советская девочка». Да, это так. Но, начав играть на чужой скрипке, Марина пришла в отчаяние.
Пальцы не попадают на свои привычные места. Всё фальшиво. Всё не так, как нужно.
Выходит, все труды года пропадут — и она, Марина, осрамит себя, и весь класс, и всю школу, получив тройку. Тройку по специальности!
Ещё играть? Руки болят, — невозможно. Посоветоваться бы с мамой, да она сегодня на совещании, ей даже позвонить некуда.
«Брошу всё! — подумала Марина. — Осенью буду держать экзамен».
В это время её позвали к телефону. Галя.
— Марина, девочки говорят, что у тебя сломалась скрипка. Хочешь сыграть на моей?
— Спасибо, Галя, — сказала Марина, — только ведь твоя скрипка мне мала. А на маленькой мне будет ещё труднее играть. И потом, как же ты будешь заниматься?
— А мы по очереди.
— Спасибо, спасибо! — сказала Марина и повесила трубку.
Хорошая девочка Галя, только она не поможет. Помочь себе сейчас может одна Марина, её собственное упорство.
И Марина снова берётся за скрипку.
Звонят. Мама пришла. Марина облегчённо вздыхает.
Узнав о Марининой неприятности, Елена Ивановна говорит:
— Сейчас отдохнёшь, пообедаешь, погуляешь немного, а потом — опять за работу.
— Не выходит, всё равно не выходит! — жалуется Марина.
— Выйдет, обязательно выйдет. Я ведь тебя знаю, ты, если захочешь, добьёшься своего.
После обеда Марина включает радио. «Немножко только послушаю», — говорит она Елене Ивановне. Она садится у репродуктора и, слушая голос диктора, думает: «А что, если б вдруг у музыканта на радио случилась такая вещь, как у меня? Сорвалась бы вся передача? И вся страна осталась бы в этот час без музыки? Нет, наверное нет…»
«Передаём концерт для Чехословакии, — говорит диктор. — Передаём концерт русской классической музыки в исполнении студентов музыкальных вузов».
Первой играет студентка Тбилисской консерватории. Она играет «Золотого петушка» Римского-Корсакова.
Марина вспоминает концерт Ойстраха в Большом зале. Да, конечно, это не так — и всё-таки очень хорошо! Счастливая девушка, как хорошо она играет! Её сейчас слушают и у нас в СССР, и в далёкой, дружественной нам Чехословакии, и в других странах. Сколько людей слышат сейчас эту чудесную музыку Римского-Корсакова — музыку о пушкинском золотом петушке, слушают игру молодого советского музыканта.
Диктор объявляет выступление студенческого оркестра. Оркестр играет «Легенду» Венявского. Солист — Игорь Безродный.
Марина слышит его не первый раз, но сегодня её особенно поражает игра молодого скрипача. Как тонко, как поэтично он играет! Скрипка его не только поёт — она и рассказывает, по-настоящему рассказывает слушателям о седой старине, о героическом, легендарном прошлом.
Снова студенческий оркестр. И теперь это оркестр их училища! Он играет Чайковского — танец маленьких лебедей из балета «Лебединое озеро». Маринин любимый балет. В музыке этого танца для Марины всегда есть что-то, что совсем нельзя выразить словами, — таинственное и волнующее. Нельзя слушать её спокойно. Хочется что-то замечательное сделать самой.
Марина слушает Чайковского, потом тихонько, осторожно выключает радио и идёт к своей нотной этажерке. Она берёт скрипку Алексея Степаныча и начинает заниматься.
Марина ещё долго занимается в этот вечер, добиваясь чистоты и ясности звука.
А за стеной, у соседей, чуть слышно звучит музыка. Это продолжают передавать концерт молодых советских исполнителей для всей Советской страны, для стран всего мира.
Экзамены, экзамены… Если пройти по всем школьным коридорам, услышишь, как напряжённо готовится к ним школа: за каждой дверью — музыка, музыка, звуки почти готовых, а может быть, и совсем готовых вещей, за каждой дверью — то строгие, то ободряющие голоса учителей.
А если пробежать по всем школьным коридорам, как это делает Марина, то вся школа покажется каким-то звучащим и гудящим ульем.
Звуки рояля переходят в звуки скрипки, скрипки — в виолончель, контрабас, арфу…
Экзамены, экзамены…
Марина обежала всю школу — вверх, вниз — и остановилась у дверей своего класса. Нужно бы где-нибудь позаниматься, да нет ни одного свободного класса. А сейчас ей играть Алексею Степанычу — в последний раз перед экзаменом.
С кем это Алексей Степаныч сейчас занимается? А, с Витей! Вдруг Марина вспомнила: в самом начале года, когда она первый раз пришла в школу, она вот так же стояла у двери их класса, а в классе Алексей Степаныч занимался с Витей.
Марина прислушалась: совсем, совсем по-другому стал играть Витя. И звук уже не такой резкий и скрипучий, какой бывает у многих начинающих; Витя так играл довольно долго. Смотри-ка, уже появились отдельные поющие нотки! И всё стало мягче и музыкальней.
Интересно, как её игра изменилась за год? Ей самой это не так слышно — со стороны, наверно, слышнее.
На экзамене вот это и выяснится, на экзамене и скажут, добилась она чего-нибудь за год или нет.
Нет, что-то неважно знает Витя свою экзаменационную программу — путается.
Выждав паузу, Марина тихонько вошла в класс, поздоровалась и села у двери.
Обстановка в классе была напряжённая, это чувствовалось сразу. У Алексея Степаныча было строгое лицо. Ученики тихонько сидели на своих местах.
— Ещё раз! — сказал Алексей Степаныч.
Витя небрежно вскинул скрипку и заиграл. «Первый этюд, — отметила Марина. — У, такой большой мальчик, а всё ещё первый играет!»
Алексей Степаныч постучал карандашом по столу, останавливая Витю:
— Путаешь! Эта фигура повторяется три, а не четыре раза.
Витя заиграл снова. Теперь он повторил злополучную фигуру два раза и пошёл дальше. Снова стук карандаша.
— Три, тебе говорят, — видимо сдерживаясь, сказал Алексей Степаныч. — Ты путаешь, посмотри в ноты.
Витя опустил скрипку.
— Ничего я не пу-утаю… — протянул он.
— Что? — Алексей Степаныч поднялся с места. — Выйди из класса!
Витя стоял на месте. В классе стало очень тихо.
— Выйди из класса, — уже почти спокойно повторил Алексей Степаныч.
Витя медленно повернулся и вышел.
Алексей Степаныч перелистывал журнал. Марина заметила, что у него слегка дрожат руки.
Она осторожно вышла из класса. Витя стоял недалеко от дверей.
— Выгнал! — жаловался он нянечке Анне Петровне.
Марина подбежала к нему:
— Ты, ты… — сказала она задыхаясь и схватила Витю за плечо. — Иди сейчас же и извинись!
— Ох, как трудно учителю! — сказала нянечка и подтолкнула Витю. — Иди, иди в класс.
Витя исподлобья взглянул на Марину и вошёл в класс.
— Алексей Степаныч, извините, — сказал он, так же исподлобья глядя на учителя.
— Ставь ноты на пюпитр и играй. Медленно, по нотам, — сказал Алексей Степаныч.
У него был обычный голос. Только руки продолжали немного дрожать.
Витя поставил ноты и заиграл этюд. Вот она, эта фигура. Витя сыграл её. Три раза.
Алексей Степаныч поднял голову и неожиданно посмотрел на Марину. Посмотрел и улыбнулся ей.
И вдруг Марина вспомнила, как нянечка сказала: «Ох, как трудно учителю!» И верно, как это ей не приходило до сих пор в голову? Ей казалось, что Алексей Степаныч учит их прямо шутя. «А Витьку этого…» — подумала она, сжав кулаки.
Но не успела придумать ему наказание.
— Марина, бери скрипку, — сказал Алексей Степаныч.
Когда я начала играть на последней репетиции, было немножко страшно. Потому что скрипка чужая и потому что мне вдруг вся программа показалась неготовой. А потом, передо мной играл Витя, которого А. С. очень ругал.
И действительно, А. С. сразу же стал на меня ворчать: «рука не так», «палец не так», «а это что», «а это что». И этюды я играла спотыкаясь. Но, когда начала играть концерт, он замолчал и слушал очень тихо. А потом сказал: «Первое испытание ты, Марина, выдержала».
Семён Ильич уже два раза поднимался с места и задёргивал занавески на окнах, а солнце всё пробивается то в одну, то в другую щель.
Косой солнечный луч лежит на красном сукне экзаменационного стола, играет на стекле графина.
Вот он подобрался и к скрипке: её лакированный корпус вспыхнул, заблестел…
— Марина, отойди немного в сторону, — говорит Елизавета Фёдоровна.
За экзаменационным столом — Елизавета Фёдоровна, Алексей Степаныч, Семён Ильич, Нина Алексеевна и ещё незнакомые Марине люди. Вот этот седой, высокий — кажется, профессор консерватории. А вот этот внимательно и серьёзно глядящий на неё человек — ассистент самого Ойстраха.
Об этом Марине говорили ещё за дверью. Но сейчас она почти не различает лиц, она очень волнуется. «Только бы не дрожали руки! — думает она. — Только бы не дрожали!»
Так и есть — гамма до мажор, одна из трудных. Это у пианистов она самая лёгкая, потому что в ней нет ни диезов, ни бемолей, а у них, у скрипачей, она трудная.
Марина начинает играть и сразу же замечает, что Елизавета Фёдоровна чем-то недовольна. «Мало играно», — говорит она очень тихо, но Марина услышала. Конечно, мало играно. Разве она играла гаммы столько, сколько нужно? Всё больше концертом увлекалась. Да и скрипка чужая… Хотя нечего валить на скрипку — Марина с ней уже совершенно освоилась.
Двойные ноты. Марина немного успокоилась, и руки перестали дрожать. Чисто. Она слышит, что играет двойные ноты совершенно чисто, а ведь это большое достижение для ученицы пятого класса.
— Чисто, — говорит Елизавета Фёдоровна и одобрительно кивает головой; недовольная складка на её лбу разгладилась.
Ну, кончены гаммы. Теперь вторая ступенька экзамена — этюды. Длинные, трудные.
Отчего это у пианистов этюды похожи обычно на маленькие пьесы — с мелодией, с музыкальным сюжетом, а их ученические скрипичные этюды — это какие-то головоломки из двойных нот, из всевозможных технических упражнений.
Алексей Степаныч объяснял — скрипка очень трудный инструмент. Чтобы хорошо играть на ней, надо много упражняться в различных видах техники, а для этого служат этюды.
— Сначала пятый, — говорит Алексей Степаныч.
Пятый. Этот этюд играют прыгающим смычком. Для того чтобы звук был лёгким, отрывистым, как будто танцующим. Этот штрих когда-нибудь очень пригодится в трудных концертах. Алексей Степаныч говорил, что один очень красивый концерт Венявского редко играют ученики и даже студенты, потому что, исполняя его, нужно очень хорошо владеть почти таким же, хотя и более трудным, штрихом. «Вот куда ведёт детский ученический этюд», — говорил он. Хотя и ученический, а красивый. И как отчётливо и ритмично это танцующее движение руки!
Марина с увлечением играет этюд, и все смотрят на неё улыбаясь.
— Хорошая рука, — одобрительно говорит седой профессор.
— Да-да, замечательная правая рука, — поддерживает кто-то.
Алексей Степаныч молчит. Во-первых, говорят о его ученице, и он молчит из скромности.
Но, во-вторых, — и это самое главное, — ему всегда кажется, что дело не в правой и не в левой руке, хотя он много работает над ними, а в чём-то другом, присущем всему, цельному музыкальному характеру ученика.
— Теперь двадцать пятый, — говорит Алексей Степаныч, когда Марина, опустив скрипку, вытирает платком разгорячённое лицо. — Рука не устала?
— Нет, Алексей Степаныч, не устала, — отвечает Марина.
И правда, совсем не устали руки и больше не дрожат ничуть.
И скрипка слушается — совсем как своя. Хорошая скрипка, замечательная скрипка советского мастера Витачека.
Этот этюд — в двойных нотах. Марина начала их по-настоящему изучать в начале этого года. До чего же трудными они казались ей тогда! Алексей Степаныч ещё говорил ей в начале года на уроке: «А знаешь, Марина, что значат для скрипача двойные ноты? Мы вступили с тобой в новую, большую область…» Как трудно было вначале играть их не фальшивя! Ещё гаммы, упражнения — это проще, а тут целый этюд в двойных нотах, трудный…
Елизавета Фёдоровна внимательно слушает Марину. Она прекрасно знает, какую трудность преодолевает ученик, берущийся за двойные ноты.
— Чисто! — говорит она с лёгким оттенком удивления. — Достаточно чисто, — добавляет она, потому что абсолютной чистоты не может достигнуть никакой, даже самый усердный ученик.
— И смело, — говорит Семён Ильич.
Да, уж этого отнять у Марины нельзя. Это Алексей Степаныч приучил и её и других своих учеников к решительной и смелой игре. «Да не бойся ты, Марина, этих двойных нот, — говорил он ей, — играй смелее!»
Всё. Техника окончена. Теперь самое главное, самое ответственное — концерт, тот концерт, из-за которого они с Галей ссорились и мирились в начале года, над которым они столько трудились в его середине и который так сблизил их в конце.
Их с Галей концерт. Пробный камень их дружбы. А сейчас, на экзамене, — проба её успехов, её достижений, её годовой работы.
У учеников-пианистов обычно другая программа. Они играют на экзамене пьесы, сонатины, сонаты.
Ученику-скрипачу полагается на экзамене сыграть концерт, для каждого года — другой. Вся ученическая жизнь маленького скрипача связана с концертами — с виртуозными трёхчастными пьесами.
Даже для самых маленьких, позанимавшихся всего один год, существует знаменитый ученический концерт Ридинга, концерт начинающих. Сыграл малыш этот концерт, первую его часть, и уже видно: достиг чего-то, поднялся на первую ступеньку.
И Ридинга играла Марина, и, на втором году обучения, — русский концерт Яньшинова, в котором ей так нравилась весёлая русская пляска, и концертино Баклановой, и ля-минорный концерт Вивальди — в унисон со всем классом, а в прошлом году — уже настоящий, серьёзный концерт Баха. Правда, Баха она сыграла не очень хорошо.
А теперь их последний концерт — такой красивый, такой трудный и виртуозный.
В нём, как и во всяком почти скрипичном концерте, три части.
Редко кто из учеников играет все три, а они с Галей играют.
Алексей Степаныч помогает Марине настроить скрипку. На экзамене это нельзя доверять ей самой — нужно настраивать очень быстро и точно.
Марина глубоко вздыхает. Опять стало страшно. Ведь их концерт начинается решительной высокой нотой. А вдруг собьёшься, сфальшивишь?
— Смелее! — говорит Алексей Степаныч и ободряюще улыбается Марине.
Анна Андреевна играет вступление. Вот-вот, тот самый темп она взяла, что нужно, — именно тот, в котором хотела начать Марина, хотя он чуть медленнее того, в котором они играли на последней репетиции. И как это Анна Андреевна угадала!
Марина слушает знакомые звуки фортепьянного вступления.
Музыка его красива, но в ней нет ещё чего-то главного — нет ещё голоса скрипки. Вот сейчас он вступит — и как тогда зазвучит концерт!
И Марина решительным движением поднимает смычок.
Взлетела вверх высокая чистая нота — поющая серебряная нота, и тихо-тихо стало за экзаменационным столом.
Мелодия льётся, звучит, мелодия поёт о счастливом человеке, которому свободно дышится и поётся.
Солнце подобралось уже к роялю. Засверкало лакированное чёрное дерево, зазолотились пушистые волосы Анны Андреевны.
А в мелодию вплетается вальс — отчётливо-мерный и как будто замедленный сначала, а потом всё убыстряющийся. Он кружится всё быстрее, это уже вихрь танца!..
Умудрённые слушатели знают, что вот здесь в мелодию вплелись трудные двойные ноты, да ещё в быстром темпе. Но, привычно отмечая преодоление этих трудностей ученицей, они слушают — слушают музыку вальса.
А Алексей Степаныч знает, что это значит: девочка заставила себя слушать.
И он слушает её вместе со всеми. Этот же концерт играла сегодня Галя. И Лёня играл его в году — хорошо играл, хотя немного недоучил. И Галя сыграла его сегодня очень музыкально. Но такого самозабвенного, яркого исполнения у них не было. А здесь, вот сейчас, уже перейдена какая-то ступенька ученичества — техника сейчас в исполнении Марины подчинена музыке.
И, вероятно, большую роль в этом сыграла их совместная музыкальная тайна. Это она во многом подвинула Марину вперёд, научила её по-настоящему работать и чувствовать музыку.
Вторая часть, медленная и певучая. Третья. Опять каскад брызжущих весельем звуков. И снова тема вальса — покоряющая, увлекательная…
И последний, снова взлетающий вверх, как в самом начале, поющий серебряный звук.
Вторая часть концерта — медленная и певучая.
Скрипичный экзамен только что закончился. И в классе, из которого ушли уже все экзаменовавшиеся ученики, идёт горячий, как всегда, разговор педагогов.
— Однако ты оригинал, Алёша, ты по-прежнему верен себе! — говорит Алексею Степанычу Елизавета Фёдоровна. — Все обычно просят повысить оценку своим ученикам, а ты просишь о снижении. В чём дело?
— Видите, Елизавета Фёдоровна, — говорит Алексей Степаныч, — Витя проленился почти весь год. Он сыграл сейчас неплохо и видно, что кое-чего достиг, но, получив хорошую оценку, он сейчас же зазнается. Нельзя ему ставить хорошую оценку, равняющую его с теми, кто трудился весь учебный год. Не больше тройки.
— Так, — говорит Елизавета Фёдоровна. — Это, в общем, резонно. Но почему же ты, — и она смотрит на записи в журнале, — почему ты снижал оценки на предыдущих экзаменах даже малышам? Вот, смотри, Оля Матейчук тоже получила, по твоему настоянию, тройку, а я хорошо помню — ей вполне можно было поставить четыре.
— Случайная удача на экзамене, — говорит Алексей Степаныч. — В году всегда играла хуже, в голове ещё ветер. Пусть почувствует разницу между собой и Сашей — нельзя равнять их в оценке.
И вот так, кропотливо и осторожно, взвешивались за классной дверью экзаменационные отметки учеников.
Стоило ли придавать им такое значение? Да, так как это была оценка годовой работы, годового труда учеников и учителей.
Теперь это — оценка на школьном экзамене. А когда-нибудь вот такая маленькая отметка — разница в несколько очков — будет иметь решающее значение на всесоюзном конкурсе или, может быть, на международном фестивале, где слава и первенство своей страны, своей культуры защищаются силой и ловкостью спортсменов, страстным словом поэтов и смычками музыкантов.
А пока за дверью экзаменационного класса шло обсуждение, счастливая после заключительного экзамена Марина носилась по двору, взбиралась на поленницу дров и махала руками.
— Галя, беги сюда! — кричала она. — Будем прыгать.
— Ты беги сюда скорей! — крикнула из окна Галя. — Семён Ильич вышел!
Марина вихрем понеслась в школу. Семён Ильич уже читал отметки.
— Галя Берман — пять. Переводится в шестой класс, — сказал он и улыбнулся Гале. — Молодец! Хорошо справилась с трудным концертом.
— Марина Петрова — пять. Переводится в шестой класс. — Он серьёзно посмотрел на Марину. — И надо отметить, что за три дня сумела освоить чужой инструмент и отлично сыграть на нём концерт. Поздравляю тебя, Марина! И впредь не бойся трудностей.
И он крепко, как взрослой, пожал Марине руку.
— И вас всех, дети, поздравляю с окончанием учебного года, с хорошо сданными экзаменами.
Счастливая Марина схватила за руку Галю и побежала через приёмную во двор. Но Галя задержалась в дверях:
— Смотри, Марина, Алексей Степаныч уходит!
Марина сразу остановилась. Как, Алексей Степаныч уже уходит? И три месяца она его не увидит! Как же так?
— Алексей Степаныч! — крикнула она.
Алексей Степаныч остановился.
— Ты хочешь мне что-то сказать? — спросил он.
— Алексей Степаныч… — повторила Марина и замолчала.
— Увидимся, ещё увидимся, — сказал Алексей Степаныч улыбаясь. — Я соберу всех учеников, дам вам задания на лето. Увидимся обязательно!.. А вы у меня обе молодцы сегодня!
Алексей Степаныч помахал девочкам рукой и ушёл.
— Знаешь, Галя, — неожиданно сказала Марина, — а я решила: буду педагогом. Вот!
Все — в классе: и самый старший ученик Алексея Степаныча — Миша, теперь уже восьмиклассник, и самые маленькие ученики — приготовишки Сашенька и Оля. Они, как всегда, сидят рядом; Саша — тихо, а Оля вертится на стуле, как кубарик. И Лёня тут, и Шура, и Витя, и Галя с Мариной, и все другие ученики. И родители сегодня здесь.
Вот рядом с Еленой Ивановной сидит Евдокия Петровна, они о чём-то тихо разговаривают. Они теперь знакомы не только по классу — ведь Елена Ивановна бывает в доме № 5 по Садовому переулку.
Вот высокий седой, как всегда подтянутый Галин отец, а рядом с ним отец Шуры. Какой он ещё молодой, и, видно, очень торопится — всё поглядывает на часы. Марина знает — он работает в метро.
И Сашина мама тут, в своей железнодорожной форме проводника, — значит, у неё теперь перерыв между двумя рейсами, иначе пришла бы бабушка. А рядом с ней — Витина бабушка, совсем старенькая. А с Олей пришла её старшая сестра — девочка Марининого возраста.
Она шепчется с Мариной, но изредка делает Оле предостерегающие жесты: «Не вертись так!»
Алексей Степаныч не торопится начинать собрание — он, видно, кого-то ждёт и что-то пишет в своём журнале, изредка поглядывая на ребят.
Вот скрипнула дверь, и в класс осторожно вошёл Мишин отец.
Алексей Степаныч поднял голову от журнала.
— Ну вот, теперь все в сборе, — сказал он. — Я приготовил каждому из учеников задание на лето, после собрания я раздам ноты. Но раньше мы поговорим об итогах года.
— Саша Ичимов… — Алексей Степаныч смотрит в сторону Саши и вдруг делает страшные глаза. — Плохой мальчик, — говорит он, вздыхая, — двоечник.
Но Саша поднимает на него глаза и улыбается.
— Что, неверно? То-то, что неверно… Саша у меня в начале года никак не мог разобрать, что к чему, а в конце получил четвёрку.
— Ах ты, молодец! — умиляется Витина бабушка и укоризненно смотрит на Витю.
— Оля Матейчук, — продолжает Алексей Степаныч. — Три. Очень много вертится.
Оля лукаво смотрит на Алексея Степаныча круглыми глазами и смеётся.
— Ну ничего, — говорит Алексей Степаныч, — подрастёт и поумнеет. Слух хороший, способности есть. У товарища учись, — говорит он Оле.
— Шура. Сыграла на экзамене не очень хорошо. Но тут есть и моя вина: не совсем подходящую программу ей дал. Ничего, Шура, всё будет в порядке! Только обязательно занимайся летом.
— Галя. Ну, Галя — молодец. Весь год ровно и хорошо работала и сделала большие успехи. Музыку любит — и поэтому музыка её любит.
И Алексей Степаныч ласково улыбается Гале.
— Витя… — Тут Алексей Степаныч делает паузу и смотрит на Витю. (Под его взглядом Витя опускает голову, а Витина бабушка вздыхает и качает головой.) — Так вот, Витя сыграл на экзамене неплохо, но никакие способности не могут выручить лентяя. У Вити есть кой-какая скрипичная хватка. Но отсутствие техники, привычки к труду делает его игру очень поверхностной. А нам нужны настоящие музыканты… Так вот, Витя, отметка у тебя переводная — тройка, но перевели мы тебя условно. Если не перестанешь лениться — исключим. На первом же школьном концерте в будущем году ты должен будешь сыграть большую и проработанную программу. Понял?
— Понял, — говорит Витя, не поднимая головы.
— Лёня Гаврилов… Ну, вот вам пример того, как можно перебороть себя и свою лень. Лёня, который прогулял почти весь первый месяц — случай небывалый в нашем классе, — всё наверстал, шёл в году очень хорошо и получил на экзамене пять. Мне кажется, тут некоторое значение имело одно обстоятельство… — И Алексей Степаныч обводит глазами своих учеников. — Дружба, — говорит он, — вот что помогло Лёне выправиться.
Он смотрит на Галю, на Марину, но больше ничего не добавляет.
— Марина Петрова…
Марина вздрагивает и поднимает глаза на Алексея Степаныча. Что-то он ей скажет?
— О Марине Елизавета Фёдоровна сказала на экзамене: «Эта девочка шагает семимильными шагами», и с ней согласились Семён Ильич и Нина Алексеевна. И я с ними согласен. Так и нужно шагать, Марина, — большими шагами!
Он смотрит на залившуюся румянцем Марину.
— Что ж, Марина, будем и дальше идти вперёд.
И Алексей Степаныч переходит к характеристике других учеников. Он хвалит Мишу за его трудолюбие и большие успехи, говорит, что в его игре комиссия отметила уже настоящую, хорошую профессиональность.
— Ну вот, год закончен, — говорит Алексей Степаныч, — и как будто с неплохими для класса показателями. Но теперь я хочу поговорить с вами ещё об одном: о дисциплине.
Дисциплина, друзья, у нас что-то стала хромать. В чём я вижу нарушение дисциплины? Когда Витя опаздывает на урок на полчаса — это, конечно, явное нарушение дисциплины. Но есть ещё и другое нарушение, иного порядка. Например, когда кто-нибудь из моих отличников, — ну, например, Марина — фыркает над пьесой, которую я ей даю, и говорит, что эта пьеса слишком лёгкая и ей не хочется её играть, — это тоже нарушение дисциплины. Не правда ли, Марина?
Ну вот, Алексей Степаныч всегда так! Уж похвалил, кажется, так, что большего и не придумаешь, и тут же вспомнил какой-то старый грех, о котором сама Марина давно уже забыла.
— Надеюсь, что в будущем году подобных случаев больше не будет, — говорит Алексей Степаныч. — Да, кстати, Марина, твоя скрипка уже в порядке, лежит в шкафу, в канцелярии. Ну, а теперь, друзья мои, подходите ко мне по очереди, я раздам летние задания и ноты. Не толпитесь. Малыши — вперёд.
Вот и закончился школьный год.
Закрылись двери школы: и маленького белого здания на солнечной площадке, где идут музыкальные занятия Марининого скрипичного класса, и высокие двери большого, строгого и светлого здания, где Марина учится в общеобразовательной школе.
Но что-то неплотно они закрылись, эти двери. Что-то хлопают они беспрерывно — то одна, то другая: приходят школьники, приходят учителя, родители. А сколько народу приходит узнавать о приёме!
Школьный год закончился, и пионерские отряды готовятся к лету. Они заканчивают свои зимние и начинают летние — увлекательные, заманчивые дела.
Оксана уедет через две недели — она будет помощником старшего вожатого в большом лагере. Марине жалко, что она едет не в этот лагерь, но её радует то, что лагерь, в котором она будет проводить лето, находится совсем близко от Берёзовой.
Какое интересное лето предстоит! Оксана говорит, что в этом году во всех лагерях решено устроить дальние походы. Ночёвки в палатках под звёздным небом, переправы через глубокие овраги, неизведанные места…
Сколько новых звёздочек прибавится, наверно, у каждого!
Правда, Мая предупредила, что будет выдавать их очень строго — только за интересное и полезное путешествие. А если все будут интересными? Ведь впереди целое лето!
А осенью они уже будут учениками шестого класса. Подумать только — шестого!
— Марина, положи скрипку в сетку, она там не будет тебе мешать.
— Коля, ты бы помог девочке.
Это говорят матери: Елена Ивановна и Клавдия Мироновна.
Марина и Коля едут одни. В день отъезда всей смены Марина прихворнула. И Коля тоже остался. Путь недалёкий, но всё же… Во-первых, от поезда добираться до лагеря. Во-вторых, ехать несколько часов.
Марине кажется, что это уже начало какого-то далёкого путешествия.
У неё через плечо — дорожная сумка. Там билет и деньги. В плетёной сумке — еда на двоих. Это Клавдия Мироновна уложила.
Коля кладёт эту сумку в сетку. Но футляр со скрипкой он, подумав, оставляет на скамейке, рядом с Мариной. Так спокойнее — не упадёт.
— Смотри, Марина, скрипку сразу же сдай на хранение, — говорит Елена Ивановна. — И вообще зря ты её взяла — всё равно не будешь играть.
— Что ты, мама, — говорит Марина, высовываясь в окно, — как не буду? Ведь Алексей Степаныч дал мне столько интересного! Мама, «Песню без слов» дал — Чайковского! Понимаешь?
— Коля, ты помоги девочке, когда приедете, — шепчет Клавдия Мироновна, но Марина услышала.
— Мне помогать? — смеётся она. — Вот ещё! Зачем?
Но, когда поезд трогается и она оглядывается вокруг — на незнакомых людей, ей вдруг делается очень приятно, что Коля тут.
Правда, в первую половину пути они почти не разговаривают. Коля читает, а Марина смотрит в окно — на бегущие мимо поля, берёзки, дачные платформы.
В лагерь они приедут вечером, но их, кажется, встретят. А если не встретят — не беда, они с Колей дойдут и сами. Даже интересно! Правда, одной было бы скучновато идти.
Марина оборачивается и смотрит на Колю. Читает. Серьёзный какой! И не подумаешь, что это тот самый Коля Гриненко, который мешал Лёне заниматься, а её однажды назвал пиликалкой.
Правда, это было уже очень давно, почти в самом начале школьного года.
Коля чувствует Маринин взгляд и поднимает голову от книги.
— Может, хочешь поесть? — спрашивает он. — Тут у нас в сумке всякая еда.
Скажи пожалуйста, заботится! Как о маленькой.
— Нет, я не хочу, — отвечает Марина. — Мне надоело в окно смотреть. Подвинься!
Марина осторожно отодвигает скрипку и садится рядом с Колей.
— Неужели будешь там заниматься? — говорит Коля, кивая на скрипку.
— Буду, — уверенно отвечает Марина. — Хоть по часу в день. Знаешь, Коля, мне ведь Алексей Степаныч столько интересного дал на лето!
И она задумывается, на лице у неё улыбка. Может быть, она думает о том, сколько чудесной музыки ею ещё не сыграно, сколько ещё предстоит сыграть…
Коля не знает, о чём она думает, но ему нравится, что Марина не хочет и летом бросать своих занятий. Да и правда, забудет иначе всё.
Вот Лёня — отстал ведь как за месяц, когда перестал заниматься!
У Коли тоже есть свои планы на лето. Интересно, какой там будет вожатый? Если подходящий человек — можно будет с его помощью сделать много интересного. Например, устроить опытный огородный участок и удобрить его почву тем новым химическим составом, который у него удался. На таком участке могут вырасти овощи невиданной величины.
А для Марины и для других ребят можно придумать интересный химический фокус — например, при помощи светящейся краски осветить вечером всю ограду вокруг этого участка.
Коля представляет себе, в какой восторг пришла бы Марина, и заранее улыбается.
Марина, может быть, останется в лагере и на вторую очередь, и он вернётся раньше её. Женя не забыл своего обещания и хочет взять его в экспедицию младшим коллектором. Женя обещал написать ему и Марине. Возможно, что экспедиция уедет немного раньше намеченного срока, — ему придётся тогда поторопиться.
А Марина говорила, что ей будут писать многие — её вожатая обещала, и Галя, и новая подруга из Берёзовой, и Вера — молодая учительница, которая там преподаёт.
Коля искоса смотрит на Марину. Да, у неё много друзей.
Может, она заскучает там, в лагере, без своих друзей, особенно, когда он уедет и она останется одна?
Хотя что это ему на ум взбрело: в лагере — одна! Смешно сказать.
Коля прекрасно понимает, что у такой общительной девочки, как Марина, в лагере будет много новых товарищей. Да, конечно, товарищей. Настоящие друзья — это всё-таки совсем другое дело. А к настоящим Марининым друзьям Коля причисляет и себя.
Они, наверно, будут дружить долго, всю жизнь: и когда станут оба комсомольцами и когда Марина кончит школу, а он — техникум.
Кем они будут тогда? Он хотел бы быть географом, как Женя, хотел бы путешествовать, исследовать и переделывать жизнь. А Марина будет, наверно, настоящим музыкантом. Она так хорошо стала играть в последнее время…
Коля задумывается и смотрит в окно.
И Марина тоже посмотрела на бегущие мимо окна синие сосны. В окнах дач зажглись огни. И высоко, в темнеющем небе, зажглась первая звезда.
А колёса отстукивали и отстукивали свою дорожную песню, и кто умел слушать, тот слышал, что песня эта — о больших путях, о счастливом и неизведанном завтрашнем дне, что песня эта — о будущем.