Ionel Teodoreanu. La Medeleni. Перевод с румынского Т.Свешниковой.
Теодоряну И. Меделень: Роман / Предисловие С.Голубицкого.
М.: Худож. лит., 1990. — 286 с. (Зарубеж. роман XX в.).
Оформление художника Л.Хайлова. ISBN 5-280-01181-9.-
Если правда, что произведение искусства обладает неповторимой аурой (как полагал Вальтер Беньямин), таинственной дымкой, окутывающей неизбывное чувство «ностальгии по лучшей природе», то в мире «Меделень» такой аурой стал свет заходящего солнца. Однако свет этот не вечерний, денной, поскольку он не соотносится с грядущей ночью, а довлеет себе как праздничный канун. Это русское слово — «канун» — необыкновенно полно передает смысл «Меделень». Канун соединяет в себе два значения: празднование, мирской пир, торжественное моленье и печаль утраты, панихиду, «кутью по усопшем». Именно эти два смысла заключают в себе тональность истории летних каникул, проведенных Дэнуцем, Ольгуцей и Моникой в поместье Меделень.
Условие кануна — знание дня последующего, переживание его уже раньше срока. Ионел Теодоряну определил «Меделень» как «трилогию, посвященную тому поколению молдаван, чье детство пришлось на время устаревших теперь вальсов и патриархальных каминов, юность была искалечена первой мировой войной, а жить оно начало в ритмах джаз-банда». «Меделень» — это канун величайших трагедий века, это мир гармонии, которому суждено погибнуть, и он знает об этом.
Поэтому Ионел Теодоряну, радуясь вновь обретенному раю детства, не забывает, что это происходит лишь в воображении, тогда как наяву — он изгнанник из своего рая. История «Меделень» становится историей о «потерянном рае».
Появление сегодня романа румынского писателя в русском переводе может показаться неожиданным. Почему именно Теодоряну? Что это — игра случая или таинственный телеологический знак? Видимо, все-таки знак, ибо, прочитав книгу, написанную почти семьдесят лет назад и принадлежащую во многом иной культурной традиции, читатель наш, несомненно, отыщет в ней глубокие созвучия своему мироощущению и тем самым подтвердит загадочную «целесообразность» появления «Меделень» в нашей культуре. Об этих созвучиях нам бы и хотелось поразмыслить.
Ионел Теодоряну — один из тех писателей, чье значение возрастает в определенные периоды истории. Любопытно, что новое осмысление творчество писателя получило на родине именно в настоящее время. В 1968 году «Литературное издательство» в Бухаресте выпустило в свет «Избранные произведения» И.Теодоряну в серии «Румынские писатели». В Энциклопедическом словаре 1978 года издания о И.Теодоряну можно было прочитать, что он — «румынский писатель. Брат Александру О.Теодоряну, участник кружка «Румынская жизнь», автор лирической и метафорической прозы, ностальгически воспроизводящей мир детства и юности». И вот в 1985 году издательство «Румынская книга» публикует трилогию «Меделень» в самой почетной серии — «Великие румынские писатели». Из обширного исследования, предваряющего издание, становится ясно, что Ионел Теодоряну приобщен к высокой классике. Трилогия «Меделень» признается одним из самых лучших румынских «романов воспитания». Внимание критиков сосредоточивается на понятии «меделенизм», под которым понимается «особая система этических, эстетических и социальных взглядов И.Теодоряну».
Эти взгляды во многом определялись тесными связями писателя с кружком «Румынская жизнь». «Виаца ромыняскэ» — литературный и научный журнал, выходивший с марта 1906 года по август 1916-го, а затем, после длительного перерыва, с сентября 1920-го по сентябрь 1940 года, сначала в Яссах, а с 1930 года в Бухаресте. Во главе этого издания стояли К.Стере, Паул Бужор, И.Кантакузино, Гарабет Ибрэиляну, М.Раля, Дж. Кэлинеску.
Бесспорно, взгляды И.Теодоряну нельзя рассматривать лишь в контексте социально-политических и эстетических идей «Румынской жизни», однако концепция попоранизма оказала на писателя ощутимое влияние, в первую очередь, в эстетике. Характерно в этом отношении понимание Ионелом Теодоряну связи между традицией и современностью. Традиция, прошлое в эстетической системе писателя является тем самым канунным миром, хранящим в себе подлинную нравственность и добродетель «золотого века». «Золотой век» осмысливается в метафоре детства, солнечного Эльдорадо, потесненного грубой материалистичностью современности. Отсюда и переживание канунного мира как трагедии потерянного рая.
Мир «Меделень» — не просто бытописание некой патриархальной идиллии, помещенной в добрые старые времена и заполненной знакомыми нам по литературе символами: тучные луга, обильные яства, преданные слуги, французская речь и завидные манеры. Будучи миром канунным, «Меделень» несет на себе постоянную печать дня грядущего, все отягощено предчувствием, ожиданием его прихода.
Трагизм канунного мира, на наш взгляд, выходит далеко за рамки классовых симпатий Ионела Теодоряну, как то склонны считать румынские исследователи: «Ионел Теодоряну искренне и глубоко опечален той фатальной реальностью, согласно которой вместе с уходом детства и юности героев яростному натиску были подвергнуты те старые отношения, устоявшиеся во времени, которые определяли естественное сосуществование молдавского столбового дворянства и щедрой интеллектуальной буржуазии» (Чобану Н. «Меделенизм» — концепция-метафора, с. 10).
Глубинный смысл трагедии канунного мира лежит в конфликте между уходящей культурой и наступающей цивилизацией. Переживание этого конфликта было знамением времени и нашло свое отражение как в европейской (Ф.Ницше, О.Шпенглер), так и в русской (философы «нового религиозного сознания») мысли.
Если на миг сместить акценты, сплющить послание «Меделень» до социального уровня, не заметив при этом глубины метафизических проблем, то получится следующее: «Жизнь, описанная в «Меделень», — это жизнь определенного молдавского класса, пребывающего в глубоком кризисе, если не в глубоком упадке… Это богатые люди, живущие в городе и в поместье широкой, беззаботной жизнью, западной по своим ориентирам, но глубоко национальной на подсознательном, инстинктивном уровне. Существует определенная восточная патриархальность, сотканная из лени, шутки и романтизма, из полного отсутствия завтрашнего дня (что и естественно для настоящего класса), но более всего из полного отсутствия морали в политике, идеологии» (Михай Раля. Письма из прошлого о литературе, с. 64). Нам же показалось, что в романе «Меделень» «этот определенный молдавский класс» несет в себе абсолютное нравственное начало, в котором — залог подлинной созидательной культуры. По сути, весь культурологический конфликт канунного мира (между культурой и цивилизацией) перенесен в сферу этики, моральных устоев человеческого бытия.
Мир «Меделень», как мы отметили выше, — это «Paradise Lost». Как в любом раю, в «Меделень» торжествует Добро. В этом мире есть только один императив — высокая нравственность и чистота, воплощенные в символы Лета и Детства. Единственный источник Зла — тетка Фица Эленку — давно устранен, изгнан за пределы доброго мира и символически обозначен образом мрачной лягушки, властвующей над проклятым прудом.
Этот мир не знает грубого равенства и основан на иерархическом принципе — залоге гармонии и разнообразия. Здесь опять-таки неприменимы социальные критерии. Подчинение слуг (мош Георге, Аника, Профира, кухарка) основано на родственном принципе: слуги — малые дети господ, члены единой большой семьи. Точно так же дети хозяев (Дэнуц, Ольгуца, Моника) подчиняются своим родителям.
Герои «Меделень» — дети. Родители же, по тонкому замечанию Дж. Кэлинеску, «проходят незаметно как тени, чтобы не нарушить сон детей». Все вместе — Дэнуц, Ольгуца и Моника — выражают гармонию мира во всем его разнообразии. Ольгуца — этот «ангельский бесенок» — несет в себе реалистическое начало, своеобразную внешнюю энергию мира. Дэнуц — романтик, обретающий полноту жизни в своем воображении, в котомке сказочного Ивана Турбинки. Моника — своеобразный персонаж-монада — уравновешивает два противоположных полюса, Ольгуцу и Дэнуца, смягчает их конфликты, снимает все противоречия. В румынской критике Моника признана «одной из самых высоких ступеней, познанных румынской литературой, на пути к романтической поэтизации вечной женственности».
Итак, «Меделень» — это рай, в котором царит гармония порядка, иерархии и Добра. Но это не просто рай, а рай потерянный. И это его качество — потерянность — определяет основную тональность канунного мира Ионела Теодоряну — ностальгию.
Внутри самого мира эта ностальгия ощущается на уровне стиля, всеобщего настроения, знака, которым отмечен переход от солнечного лета к дождливой осени. Прочитав книгу и поразмыслив над ней, читатель волен дать дальнейшие определения: ностальгия по чистому детству, ностальгия по высоконравственному дворянству, ностальгия по покою, мирному бытию. И все это — накануне зрелости, накануне мещанской буржуазности, накануне войны и тревог.
Вначале мы осмелились предположить, что современный русскоязычный читатель найдет в мире «Меделень» глубокие созвучия своему мироощущению. Причина этой созвучности, на наш взгляд, сокрыта в своеобразии русской Истории (иже Культуры); ее безоглядной устремленности в будущее, способности добровольно пожертвовать ради него настоящим. Наш путь — это путь отречений от того, что есть, во имя того, что может быть.
Эта роковая предопределенность нашей судьбы привела к тому, что единственной реальностью стало само движение. Но на этом пути наступают моменты, когда культура наша, национальное самосознание замедляет бег, чтобы оглянуться назад и оплакать потери. Сегодня мы переживаем один из таких моментов. Где-то в далеком прошлом осталось наше Детство, хранящее чистоту морали, искренность веры, силу справедливости. Одним из далеких отголосков того «золотого века» и стал канунный мир «Меделень» румынского писателя Ионела Теодоряну.
С.Голубицкий
Двое крестьян со старомодной почтительностью поклонились будущему хозяину усадьбы. Широкие взмахи их шляп овеяли Дэнуца героическим ветром славы. Он замер посреди дороги, чувствуя себя гладиатором, которого восторженно приветствует толпа, а он попирает ногой поверженного противника. Правда, вместо щита у него был бумажный змей, а вместо копья — веревка, клубок которой он крепко сжимал в отведенном назад кулаке.
— С ног вас, барин, свалит это чудище, — сказал один из крестьян.
— Меня?!
Пройдет лето, и Дэнуц будет уже гимназистом, с начальной школой покончено, настали каникулы!
— Поможем-ка барину запустить его, — вмешался другой крестьянин, подходя к змею.
— Ну и велик! — удивился он. — Ни дать ни взять — барское окошко!
Дэнуц почувствовал гордость, что змей — его собственность, и досаду, что сам он меньше собственного змея. Инстинктивно — миниатюрная женщина так отодвинулась бы от высокой, — Дэнуц отошел в сторону, широко ступая по дороге. Змей как арестант застыл между двумя крестьянами.
— Стойте, барин, ветер-то не оттуда дует, возвращайтесь-ка лучше обратно, — посоветовал один из них.
Дэнуц в нерешительности поглядел вдаль и гордо нахмурился, словно одолевали его глубокие сомнения и ответственность, а потом послушался. Он промчался мимо змея и побежал дальше, разматывая и пропуская между пальцами веревку. Следом за ним обезумевшей крысой металась и подпрыгивала катушка.
— Запускайте! — крикнул он, убегая все дальше и дальше, с силой дергая веревку.
Взлет — змей лежит, уткнувшись носом, Дэнуц — на спине.
А тем временем к месту происшествия стекалась, по одному и стайками, босоногая деревенская ребятня.
— Ничего, барин, я его выправлю, — успокаивал мальчика один из крестьян, бережно, словно епитрахиль, отряхивая его пыльную матроску.
— А все потому, все потому, что не расправили хвост, — прерывисто вздыхал Дэнуц, едва сдерживая слезы.
— Как ты к нему, так и он к тебе, барин! Все равно что конь норовистый!.. Глядите-ка!.. Потяните попробуйте… отпустите маленько… опять потяните… Послушайте теперь!
С мелодичной яростью виолончели гудела трещотка, сопровождая полет змея, подгоняемого легким ветром.
— Хооо-па!..
Дэнуц вытянул руки, дабы помочь всевышнему, и, чувствуя пустоту в груди, испуганно вобрал голову в плечи. Девочки плавно раскачивались, будто в танце; мальчики напряглись, готовые броситься вперед.
Словно дельфин в морской волне, змей перекувырнулся через голову… и с глухим ворчаньем застыл на месте, сопротивляясь воздушному потоку…
Его хвост с грацией падающей звезды колыхался на ветру.
— Эй, эй! — кричали дети.
Дэнуц радостно улыбался.
Веревка разматывалась и стремительно уходила вверх. Змей летел над деревней, поднимаясь все выше, — выше холмов, выше солнца, выше ласточек. Дети внимательно следили за ним, приставив к глазам ладони и указывая на него пальцами.
— Вот он! — крикнул один из мальчиков.
— Молчи! — закричал на него другой.
— Что? Что?
— Тсс! — нахмурились остальные.
В воцарившейся тишине слышалось только глухое жужжание летящего змея.
Дэнуц прикасался к веревке кончиками пальцев, словно к острию сабли.
— Беритесь, барин, крепче, я тоже держу…
Дэнуц теснее придвинулся к крестьянину, крепко взялся за веревку и, вовлеченный в небесный водоворот, внезапно опустил одну руку. Откачнувшись назад, он изо всех сил вцепился в крестьянина. Рука, сжимавшая веревку, ослабела.
— Держите, держите, барин, не бойтесь!.. Держите двумя руками!
Сердито нахмурив лоб, Дэнуц напрягся и потянул к себе веревку. Небо, к его удивлению, не обрушилось ему на голову. Веревка судорожно вибрировала у него в руках, наполняя силой мускулы. Глаза Дэнуца возбужденно заблестели.
— А теперь иди.
— Будьте здоровы, барин! — с притворной серьезностью отвечал крестьянин, делая вид, что уходит.
Веревка вырвалась из рук Дэнуца.
— Подожди! Подожди! Не уходи! Помоги мне! — закричал Дэнуц, увлекаемый вверх, охваченный ужасом человека, тонущего в воздухе.
— Да я тут, тут!
Звонко зацокали копыта…
— Барыня велит вам поскорее домой.
— Зачем? — крикнул Дэнуц кучеру, правившему дрожками.
— На станцию едем, барин, пора уже! — отозвался кучер, с трудом удерживая лошадь.
— Берегись! — завопили дети, бросаясь врассыпную от испуганной лошади.
Пыль заволокла дорогу… Дети тесным кольцом окружили Дэнуца.
— Что же делать? — мрачно спросил он, все надежды возлагая на крестьянина… — Опустим его вниз?
— Пускай его летает, дяденька!.. Не опускайте, барин! — хором упрашивали дети, обращаясь то к крестьянину, то к Дэнуцу.
— Давайте заведем его во двор и привяжем.
— Давайте! Давайте! — ликовал Дэнуц, от радости чуть не бросившись на шею своему спасителю.
И толпа детворы во главе с Дэнуцем до самых ворот бежала следом за высоко парившим змеем… Во дворе лаяли собаки, бегали туда-сюда слуги.
— Скорее, Дэнуц, а то опоздаем к поезду, — торопила сына уже сидевшая в коляске госпожа Деляну, ладонями прикрывая уши.
— Подожди, мама, видишь, я занят! — отвечал Дэнуц, дергая за веревку привязанного змея, словно испытывая его на прочность.
— Все в порядке, барин! Теперь-то уж не улетит, как-никак к дубу привязан!
— Ты кончил, Дэнуц?
— Да, но кто за ним смотреть будет? — забеспокоился он.
— Мы! Мы! — отозвались усеянные ребятишками ворота.
— Нет, я! — вызвался мальчик постарше, стараясь говорить басом.
Отгоняя псов, он вошел во двор и встал возле дуба, опоясанного веревкой.
— Как тебя зовут? — недоверчиво спросил Дэнуц.
— Маранды я сын, здравия желаю! — по-военному отчеканил мальчик.
— А как звать тебя по имени? — ласково спросила госпожа Деляну, выходя из коляски.
— Георгицэ, барыня, целую руку!
— А ты собак не боишься?
— Не-а!..
— Ты, Георгицэ, стой здесь и не двигайся с места! — приказал Дэнуц.
— Ecoutes, mon petit, il faut lui parler gentiment, pas de cette maniere; tiens, donnes-lui des bonbons.[1]
— На… пожалуйста, — поправился Дэнуц под пристальным взглядом госпожи Деляну.
И на городской лад протянул ему коробочку с лиловатыми конфетами. Георгицэ колебался, но приветливость барыни придала ему решительности. Он взял коробку. Дэнуц остался стоять с крышкой в руках, растерянный и возмущенный до глубины души. Госпожа Деляну рассмеялась.
— Ничего, Дэнуц, отдай ему и крышку… А тебе вот на водку, спасибо!
— Дай Бог здоровья барину, пусть растет большим да умным! — поклонился крестьянин.
Коляска тронулась.
Стоя на коленях и упираясь подбородком в опущенный верх коляски, Дэнуц с нескрываемой завистью смотрел на Георгицэ, который делался все меньше и меньше. И точно так же смотрела на маленького стража у дуба со змеем усеявшая ворота ребятня.
Оказавшись полновластным хозяином змея, Георгицэ, сын Маранды, осторожно потрогал туго натянутую веревку, загудевшую, как струна… и, не вспомнив про зажатые в кулаке конфеты, опустился на землю, прислонился к стволу, сложил руки на груди и стал глядеть в небо, точно влюбленный.
— Не стоит беспокоиться, господин Штефля!
— Простите великодушно! Жара, знаете ли…
В низкой душной комнате полно мух.
Начальник станции в накинутом на спину сюртуке тщетно пытался всунуть заведенную назад руку в рукав… В конце концов, продравшись через туннель на синей подкладке, рука начальника станции устремилась к затянутой в перчатку руке госпожи Деляну. С героическим для толстого человека усилием он склонился над перчаткой. Вспомнив о носовом платке, смущенно сдернул его с головы.
Дэнуц испытывал радостное волнение, словно попал на склад, полный загадочных игрушек. Он не сводил глаз с медленно движущейся бумажной ленты, скользившей по телеграфному колесику… Он знал: эта лента — таинственный фуникулер, который перемещает по воздуху слова… и отказывался верить этому.
— А поезд не опаздывает, господин Штефля?
— Боже праведный, сударыня, да вот он! — задыхаясь отвечал начальник станции.
— Пойдем на перрон, Дэнуц!
На перроне, между двумя каштанами, ожидали прихода поезда связанные гуси, полосатая сума и светлое летнее утро.
— Ну-ка, покажись, Дэнуц… Господи! На кого ты похож!
Хорошенькая матроска, впервые надетая сегодня поутру, немало пострадала от катастрофы на дороге. Из сандалий на каждом шагу сыпалась пыль, носки спускались гармошкой, так что были видны белые, в сравнении с загорелыми икрами, щиколотки.
Госпожа Деляну села на скамейку, поставив перед собой Дэнуца, словно задачу по архитектуре. Она подняла вуаль, сняла перчатки и приступила к реконструкции.
Белая бескозырка с дерзкой кокетливостью сдвинулась на затылок и немного набок, полностью открыв лоб и короткий нос; ленты бескозырки развевались по ветру; синий с якорем галстук вернулся на свое место — туда, где соединялись кончики воротника…
— Теперь только невесты недостает! — восхитился начальник станции, появляясь на перроне с блокнотом под мышкой и в красной фуражке поверх носового платка.
— Идет?
— Идет.
— Дэнуц! Дэнуц!
С радостной покорностью спасаемого от смертельной опасности Дэнуц отошел от края. В отдалении, там, откуда бежали рельсы, чернела точка, чужая и враждебная, словно дуло заряженного пистолета.
И они напряженно всматривались в эти туго натянутые, как нервы, рельсы… Угрожающе сопя, появился паровоз и сердито проследовал мимо них…
— Багажный… багажный… багажный; третий класс… третий… третий… — вслух считал Дэнуц, моргая и крепко сжимая руку госпожи Деляну.
— А вот и папа! Видишь?! Папа! Папа!
Из окна купе высовывалась рука господина Деляну, машущая встречавшим зажатыми перчатками… В дверях вагона мелькнули черные кудри Ольгуцы. Поезд еще не успел остановиться, а Ольгуца уже соскочила с подножки, веселая и приветливая. Так по утрам она спрыгивала с кровати на коврик.
— Боже, Ольгуца! Ты хочешь, чтобы я заболела? — воскликнула госпожа Деляну, подбегая к ней.
Ольгуца наспех поцеловала ей руку и помчалась к кучеру.
— Дед Георге! Дед Георге! Я приехала!
Следом за Ольгуцей появились вещи, переданные в окно Иону, потом господин Деляну, благодушный, шутливо настроенный, в чесучовом костюме и в сдвинутой на затылок шляпе; а за ним — большеглазая, спокойная, олицетворяющая собой каникулы — Моника.
— Ты рада, что приехала к нам, Моника? — встретила ее госпожа Деляну, снимая с последней ступеньки и целуя.
— Да.
Соломенная шляпа с круглыми полями, черной лентой и резинкой под подбородком соскользнула ей на спину и повисла на шее.
Госпожа Деляну улыбнулась, глядя на ее волосы — солнечные, точь-в-точь блик солнца, который вместо желанной бабочки дети находят в траве под шляпой.
— Дети, мы ничего не забыли в поезде?.. Отлично… Все в порядке! Прекрасно! Я в превосходном настроении! — весь сиял господин Деляну, потирая руки, словно после удачного процесса.
Радовался, досадовал и мыл руки господин Деляну одинаково.
Дэнуц надулся: никто не замечал его, никто не смотрел в его сторону! Он закрыл глаза и сделался невидимым!
— Мама, а где моя шляпа? — спрашивала запыхавшаяся Ольгуца, только что примчавшаяся от лошадей.
Голова старика в очках в золотой оправе на кончике носа высунулась из окна вагона.
— Простите, в купе осталась дамская шляпа, это не ваша?
— Конечно, наша! — протянула Ольгуца руку за своей шляпой.
— Лучше поблагодари господина, Ольгуца… Вот вам, пожалуйста! Что ты еще забыла? — выговаривала дочери госпожа Деляну, оглядывая ее с головы до ног.
— Фууу! — выдохнула Ольгуца, встретившись глазами с Дэнуцем.
И что-то шепнула на ухо Монике.
— Фууу! — фыркнули обе девочки.
— Чок-чок, чок-чок, Плюшка, Плюшка дурачок! — крикнула Ольгуца брату.
За две недели каникул, проведенных в деревне, у него округлились щеки, — потому и возникло новое прозвище. Дэнуц косо посмотрел на сестру и теми же руками, что совсем недавно держали веревку змея, закатил ей две звонкие оплеухи, так что с ее щек разом исчезла бледность, приобретенная за время экзаменов.
— Браво! Галантный кавалер! — произнес из окна вагона тронувшегося поезда старичок.
— Мое почтение, господин Йоргу, — послышался голос из окна вагона.
— Vus tis di Iancl?.. A ghiten Weig.[2]
Услышав фразу на безупречном идише, из окон вагона второго класса стали высовываться курчавые головы, — как из кофейни на улице Штефана Великого, — приветливейшим образом кивавшие господину Деляну. Кто из ясских торговцев не был клиентом Йоргу Деляну!
— Дети! Дети! Перестаньте! — усмиряла между тем брата и сестру госпожа Деляну, которой удалось вовремя спасти Дэнуца от кулаков и подножек Ольгуцы.
— Я тебе покажу! — кипятилась Ольгуца.
— Полно, Ольгуца, ну что разговаривать с драчуном, — успокаивала ее Моника, держа за руку.
И они пошли вперед вместе с госпожой Деляну… Дэнуц нагнал их.
— Вы… вы девчонки! — крикнул он, захлебываясь от негодования.
— Неправда! — топнула ногой Ольгуца, возмущенная до глубины души.
— Нет никакого сомнения! Ты мальчик, — вмешался господин Деляну. — У нас есть только одна девочка — Моника. Правда, Моника?
— И я тоже! — запротестовала Ольгуца… — Но я не позволю ему, — она указала пальцем на брата, — меня оскорблять!
— Чистый огонь наша барышня, — прошептал, улыбаясь усами и глазами, дед Георге, обращаясь к человеку, который грузил в телегу чемоданы.
— Утихомирьтесь! — приказал, смеясь, господин Деляну. — Кто поедет со мной на дрожках?
— Я! — выкрикнул Дэнуц.
— Нет, я! — оттолкнула его Ольгуца.
— Я первый сказал!
— Ну и что?
— Как что?
— Я с тобой не разговариваю!
Тем временем госпожа Деляну села в коляску.
— А со мной никто не едет?
— Я, tante[3] Алис, — вызвалась Моника.
— Тогда вы оба садитесь вместе со мной на дрожки!
— Пускай он едет в коляске, — настаивала на своем Ольгуца.
— Барышня, — шепнул ей дед Георге, — садитесь рядом с дедушкой на козлы.
Ольгуца просияла… но тут же изобразила мученицу.
— Поезжай на дрожках! Мне они не нужны!.. Ну и пусть! — с притворным вздохом сказала она, взбираясь на козлы. — Все против меня, я знаю!
И, схватив кнут, стегнула лошадей.
— Сидите тихо, барышня, не то опрокинемся!
— Дед Георге, — подскочила Ольгуца, — гони что есть мочи… Чтобы не догнали! Слышишь, дед Георге?
— Мое почтение, господин Йоргу!
— А! Как поживаете, господин Штефля? Молодцом?! Все такой же бодрый?
— Покорнейше благодарю! Служба… Ммда!..
Нетерпение и ярость бушевали в душе у Дэнуца, сидевшего на дрожках, равно как в копытах у коня, стоявшего на месте.
— Поехали, папа, ну, пожалуйста… скорее…
— Подожди, братец, к чему такая спешка? Можно подумать, что ты председатель кассационного суда.
— Бог даст, глядишь, и станет! — от всего сердца пожелал ему господин Штефля.
— А что, дело дошло до суда?
— До кассационного-то суда не дошло, — скромно признался он. — Только до апелляционного!
— Может быть, подсобить?
— Хорошо бы!.. — осмелился попросить начальник станции.
— Ну что же! Обсудим!
Дэнуц изнемогал: коляска совсем скрылась из виду. У него перехватывало дыхание при одном воспоминании о том, как Ольгуца вскарабкалась на козлы… Столько горечи накопилось в его душе, что, прикрыв глаза, он внезапно представил себя в коляске рядом с матерью; ему хотелось плакать и чтобы его утешали… Но его место в коляске было занято Моникой!.. Дэнуц от нетерпения ударял ногой по колесам дрожек.
Ноги Моники не доставали до пола коляски; они висели в воздухе. Но она не болтала ими.
И не дотрагивалась носками тщательно вычищенных ботинок до чемодана. Руки Моники спокойно лежали на тесно составленных коленях. Только кончики пальцев иногда поднимались… и тут же опускались, снова приподнимались и слегка шевелились…
…Потому что справа и слева от дороги волновались хлеба цвета солнца — то ярко освещенные, то слегка затененные. И потому что местами попадалось столько маков, словно все картинки с изображением Красной Шапочки соскочили со страниц книг и украсили собой поля…
«Как идет ей черный цвет!» — подумала госпожа Деляну и тут же с суеверным ужасом поднесла руку к губам. Монике едва исполнилось десять лет, а она в третий раз надевала траурное платье, теперь уж — в последний, потому что у нее больше никого не осталось на всем белом свете… Черное платье, которое носила Моника после смерти бабушки, было сшито госпожой Деляну…
— Моника, какой цвет ты больше всего любишь?
Глаза девочки серьезно посмотрели на госпожу Деляну.
Заметив взгляд, устремленный на ее траурное платье, она опустила черные ресницы. Щеки у нее зарумянились; крупные слезы потекли по лицу… Руки судорожно ухватились за подол платья, оберегая его, словно куклу, которой грозила опасность.
— Девочка моя, я не хотела тебя огорчить!
Она привлекла к себе опечаленное личико, бормоча вполголоса слова заговора против детских страданий и разлуки любящих.
Поля звенели от смеха тоненьких голосов. Свет солнца озарял землю.
— Простите, tante Алис, я больше не буду!.. Мне нравится синий цвет, — прошептала Моника, переводя взгляд с синего неба, где теперь была ее бабушка, на светлые поля, где начинались каникулы.
— А ты больше не куришь трубку, дед Георге?
— Ах ты, стрекоза, все-то она знает!.. — покачал головой старик. — Покуриваю, когда есть время! Всему свой черед.
— А почему ты сейчас не куришь?
Старик пожал плечами. Где уж тут курить? Его черные, загрубелые ладони бережно обхватили белые кулачки, державшие вожжи, словно ореховые скорлупки — хрупкую сердцевину.
— А лошадьми кто будет править, барышня?
— Кто?! Я.
— Упаси Господь!
— У тебя, верно, табака нет? — спросила Ольгуца.
— Купит дедушка табак!
— Дед Георге, — сказала Ольгуца, косясь на него уголком черных глаз, похожих на головки ласточек, готовых вылететь из гнезда, — я привезла тебе пачку табаку… Видишь, я сдержала слово, дед Георге! — добавила она с некоторой укоризной.
Прошлым летом Ольгуца обещала деду пачку табаку и не забыла! Пачка была жестяной коробкой с отменным табаком, которую Ольгуца купила на собственные деньги еще прошлой осенью и целый год хранила в шкафу.
У Ольгуцы не было дедушки и бабушки…
Живое и озорное лицо старика сморщилось от нежности. Маленькие глазки сощурились и заблестели; усы зашевелились. Держа в одной руке вожжи вместе с кулачками Ольгуцы, он пошарил другой рукой в нагрудном кармане, вытащил полевую гвоздику и тихонько воткнул в темные кудри девочки красную звездочку — от сглаза.
Дэнуцу было слышно лишь цоканье копыт, которое не только находило отзвук в его собственном сердце, но и, вне всякого сомнения, доходило до самой сердцевины земли. Из-под колес дрожек убегала назад пыльная дорога… Дэнуц закрыл глаза.
«…Настала черная-черная ночь. Змей пустился вдогонку за беглецами. Летел конь Фэт-Фрумоса как ветер, а змей мчался как мысль, и Фэт-Фрумос чувствовал за спиной…»
Дэнуц открыл глаза. По спине у него бежали мурашки. Хоть и превратился он в змея, но ему было так страшно, словно он по-прежнему оставался Фэт-Фрумосом!.. К тому же, если бы Фэт-Фрумос отрубил змею голову, кто бы тогда стал преследовать Ольгуцу? И Дэнуц снова пустился в путь верхом на дрожках…
Господин Деляну держал в руках вожжи, и ему даже в голову не могло прийти, что не он правит лошадьми… Да и как он мог править! Ведь и конь, и дрожки, и вожжи, и Ион, который придерживал Дэнуца, чтобы тот не упал, — все это было Дэнуцем, превратившимся в них во всех. Стиснув зубы, закрыв глаза, наморщив лоб, Дэнуц мчался вслед за Ольгуцей вместе с колесами под легкое цоканье копыт.
Дэнуц мог превратиться в кого угодно и во что угодно; мог очутиться где угодно и когда угодно. Для этого ему достаточно было закрыть глаза… Если бы он только захотел, сколько бы зла наделал! Счастье, что он был добр! Дэнуц гордился таившимися в нем скрытыми силами и в то же время пугался их. Однажды он рассердился на мать, которая взяла его за ухо и поставила в угол. Закрыв глаза, Дэнуц умертвил ее… ужаснулся этому… и тут же воскресил, потому что, если бы мама умерла, кто бы простил его! Никто не подозревал о тайне Дэнуца, даже доктор, который знал его наизусть снаружи и изнутри. Под его веками, в самой глубине, там, где зарождается слеза, скрывалось нечто, похожее на сон со сновидениями; когда он закрывал глаза, он становился хозяином надо всеми, даже над своими родителями. Мать он превращал в царицу, отца делал генералом или главным советником, Ольгуцу — или девочкой на побегушках, или помощницей кухарки.
Когда дед Георге рассказал им сказку об Иване Турбинке, Ольгуца потребовала у него такую же, что у Ивана, котомку.
— Был бы я святым Петром, непременно бы подарил, барышня!
— Добудь мне такую же, дед Георге!
— Где же я ее возьму?
— Добудь, дед Георге!
Ольгуца покраснела от досады. Дэнуц молчал, улыбаясь про себя, одними глазами… Вечером, у себя в комнате, при свете свечи, Дэнуц ощупывал свой лоб, заглядывая в таинственную глубь зеркала. Он даже погладил его, словно подарок. Там скрывалась котомка Ивана Турбинки, которая заключала в себе весь ад и всю землю. Это несказанно радовало Дэнуца, потому что ни у кого — даже у Ольгуцы — не было котомки. И никто не знал, что она есть только у него, — для этого ему нужно было лишь закрыть глаза…
Внезапно Дэнуц ощутил солнце и ветер в своих волосах.
— Что случилось?
— Остановите, барин, остановитесь… у барчука упала шляпа.
Его бескозырка катилась по земле, ленточки развевались по ветру. Ион соскочил с дрожек.
— Папа, поехали! — крикнул Дэнуц в предчувствии новой остановки.
— Подержи вожжи, Ион… А ты все торопишься? Это никуда не годится! Постой, я сверну себе папиросу. Держи-ка!
И с детской улыбкой господин Деляну нахлобучил свою шляпу на голову сына, превратив его в вешалку и лишив собственной головы.
— Хоэээ! — шумно зевнул он, лениво потягиваясь.
Дэнуц приподнял шляпу и мрачно уставился на отца, который сворачивал папиросу, — так смотрят жены, не понятые своими мужьями.
— Уу! Уу-уу! Уу-уу!..
— Кто так делает, дед Георге?! — спросила Ольгуца, повторяя эти звуки.
— Кони, барышня; они много воды выпили.
— Ну да! У них в брюхе завелись лягушки.
Моника погладила руку госпожи Деляну.
— Tante Алис!
— Что, Моника?
— Ничего, tante Алис, — улыбнулась Моника и глубоко вздохнула.
— Ты мне что-нибудь хочешь сказать, Моника?
— Нет… Как красиво, tante Алис!
— Девочка моя!.. Сними шляпу, пусть солнышко подрумянит тебе щеки…
— Tante Алис, смотрите, ромашки! — узнала Моника примятые цветы во дворе школы.
Ромашки смеялись на солнышке, у них тоже были каникулы.
— А это что, tante Алис?
— Вьюнок!
— А это?
— Пастушья сумка!
— А это?
— Лютик!
— …Вьюнок, — повторила Моника легкое, как дуновение ветра, короткое слово.
Они замолчали.
Нежно ворковали невидимые голуби… Лошади, покачивая головами, шагом поднимались по склону… Порхали голубые бабочки… Ласточки сушили в траве свои намокшие от росы одежки… Дорога шорохов и запахов шла к небу, до которого было рукой подать, увлекая за собой Монику с ее золотистыми волосами, бледными щеками, тяжелыми косами, перекинутыми на спину, сложенными на коленях руками.
Там, где дорога сходится с небесной синевой, с минуты на минуту мог появиться святой Петр в белых одеждах, с улыбкой на устах, с тяжелой связкой ключей от небесных врат — в руках.
— Я проголодалась, — заявила Ольгуца.
Давно ждал дед Георге этих слов!
— Тсс! — шепнул он на ухо Ольгуце. — У дедушки кое-что припасено!
— Покажи! — попросила Ольгуца, понизив голос.
Дед Георге вынул из кармана бумажный кулек.
— Что там?
— Сладкий горох! — сказала Ольгуца.
— Ну вот, а я об этом и не подумал, — огорчился старик.
— Что у тебя там, дед Георге? — изнывала от нетерпения Ольгуца.
— Да леденцы, — печально вздохнул дед.
— Моника! Леденцы! — закричала Ольгуца, подпрыгивая на козлах…
— Ох, дед Георге, видно, ты все деньги хочешь пожертвовать зубным врачам! — шутливо посетовала госпожа Деляну.
— Пусть их грызут, барыня… Разве я вам не давал леденцов, когда вы были маленькая!..
Госпожа Деляну улыбнулась. Так оно и было. И она тоже… Много воды утекло с тех пор.
— А сейчас угостишь, дед Георге?
— Да ведь, барыня! Как скажет барышня!
Ольгуца ломала длинные, матовые палочки леденцов… Начался пир: Ольгуца, сидя на козлах, ломала, грызла, сосала и глотала, снова ломала и так без конца; Моника, в коляске, тихонько грызла леденцы. Госпожа Деляну неумело сосала ванильный лед и думала о прежних каникулах… Дед Георге дергал себя за усы и улыбался. Ольгуца и о нем не забыла: подсунула ему в рот леденец; дед Георге бережно спрятал его в карман, словно драгоценный дар.
— Дед Георге, ужасно хочется огурчика… знаешь, с солью и перцем! — хрустя леденцами, сетовала Ольгуца.
— А вот как приедем домой, так и приготовит дедушка огурцы так, как только он и умеет.
— Дед Георге, давай купим гороху в корчме… Сто лет не ела! В кафе гороху не бывает! Слышишь, дед Георге?
— Слышу!
— Купим?
— Купим, как не купить!
— И съедим.
— Были бы у меня зубы, я бы тоже ел, мышка!
— Как, дед Георге? Ты не будешь есть горох? Тогда сварим его.
Ржание коня возвестило о приближении дрожек; лошади, запряженные в коляску, воинственно заржали в ответ. Ольгуца обернулась назад, посмотрела, нахмурилась и опустила руку на кнут.
— Дед Георге! Помоги! Они нас догоняют!
Крепко любил дед Георге своих лошадей, — и тех, что были впряжены в коляску, и тех, что в дрожки. И все же пустил их во весь опор, как в былые времена, когда господа не знали удержу ни в ярости, ни в веселье и когда возницы, потрясая кнутами, въезжали на кореннике в ворота дома, дабы возрадовалось сердце господ от восторженных вскриков дам. Дед Георге еще помнил те времена, и Ольгуца знала о них по его рассказам.
— Хии-хии!.. — гикнула Ольгуца.
Дед Георге только усмехнулся; зашипел змеей кнут; кони перешли в рысь, встряхивая тяжелыми гривами и размахивая длинными хвостами… И восемь копыт начали выбивать барабанную дробь.
— Обернись назад, Моника! — кричала Ольгуца во все горло, не помня себя от восторга.
Моника встала на колени и выглянула из-за опущенного верха коляски.
— Догоняют?
— Пожалуй… — последовал уклончивый ответ.
— Догоняют?
— Пожалуй, да, — с опаской отвечала Моника.
— Догоняют? — гаркнула Ольгуца, выхватывая кнут из рук деда Георге.
— Да-да! — испуганно сказала Моника.
Длинные и изящные, как стрекоза, дрожки оказались рядом с коляской, готовясь обогнать ее.
— Скорее, дети! Поторапливайтесь: я очень проголодался! И хочу пить! — крикнул на полном ходу господин Деляну.
Дэнуц, сияя от счастья, краем глаза косился в сторону коляски. Так он демонстрировал Ольгуце свое презрение, предвидя ее неминуемое поражение.
«Хорошо быть мужчиной!» — подумал Дэнуц, с наслаждением вдыхая запах табака, который исходил от одежды его отца, от рук и дыхания Иона за его спиной.
— Дед Георге, остановись! — шепотом попросила Ольгуца.
— Эх-эх, ребята! Э-эх!
Дрожки летели вперед, будто сани на колесах.
— Да, да! Мчитесь, если вам угодно! А нам коней жалко, — крикнула им вслед Ольгуца, словно бросая в них камень.
Лошади остановились, тяжело дыша; их дыхание еще бежало вперед, они волновались, стоя на месте.
Все сидевшие в коляске поднялись, глядя вслед удаляющимся дрожкам. Ольгуца вертела в руках кнут и размышляла… Прозрачные призраки засухи маячили вдали. И вдруг их окутал аромат донника и запах скошенного сена, словно доброта и печаль небесных ангелов.
— Я больше не могу! Умираю от жажды! — шумно вздохнула Ольгуца, бросая в коляску огромную охапку донника.
— Сейчас поедем, — успокаивала дочь госпожа Деляну, вытирая платком ее пылающие влажные щеки.
— Посмотрите, tante Алис! — сказала Моника, неся в руках зеленый букет, сверкающий желтыми искорками, а на щеках — яркие краски полей, собранные ею вместе с донником и воткнутыми в золото волос синими васильками.
Огибая коляску сзади, чтобы сесть с левой стороны, Моника внезапно остановилась, словно ей в голову вдруг пришла неприятная мысль… Черное платье, неподвижно стоящая коляска! В ее представлении все коляски двигались в сторону кладбища; все неподвижно стоящие коляски ожидали отправления похоронной процессии.
— Tante Алис! А у коляски нет номера!
— Конечно, нет! У домашних колясок не бывает номера.
— У тебя нет номера! — шепнула Моника, обращаясь к коляске, и радостно похлопала по ней рукой.
С помощью Моники госпожа Деляну положила в опущенный верх коляски букеты донника, бережно расправив веточки… Лошади тронулись… Долго еще верные пчелы летели следом за донником… Ароматные звездочки сверкали на солнце, роняя лепестки на головы сидевших в коляске людей.
— Tante Алис!
— Что, Моника?
— Нам еще далеко до дому?
— Сейчас приедем!
— Ой!
— Ты этому не рада?
— Не-ет, tante Алис!
Конечно, она была рада! Но все же… ей бы хотелось никогда не выходить из коляски, у которой не было номера и в которой лежали букеты донника: из коляски летних каникул.
— Дед Георге, ты слышишь что-нибудь? — спросила Ольгуца, глядя в небо и держа ладонь козырьком над глазами.
— Лают собаки!
— Ну да! Собаки! Сверху, дед Георге!
— Ах ты, Господи! Змей барчука.
— Ага! — пробурчала Ольгуца.
— Ничего, дедушка тебе еще лучше сделает!
— Мне не надо!
Лошади замедлили свой ход и, натянув поводья, рысью въехали в ворота под жужжание змея, которого охранял дуб и маленький матрос. Да что матрос! Адмирал, у которого на устах играла улыбка того, кто принял шпагу у побежденного Наполеона.
Белая россыпь домиков во дворе с господским домом в середине, хозяином всех домов, в глазах Моники была похожа на светлый монастырь без церковных глав и монахов.
Лошади, фыркая, остановились у крыльца… Шелестела зеленая виноградная лоза на балконе, нежно раскрыли свои лепестки разноцветные ипомеи.
— Я проголодалась! — яростно крикнула Ольгуца. — Ты где, матушка Мария?
Услышав ее голос, с крыльца спустилась кухарка, раскинув руки так, что в них свободно мог уместиться целый двор, смеясь животом и выщербленным ртом, в белом платке и белом фартуке, с широким лицом и огромным туловищем евнуха.
— Тут я! Хорошо, что все вместе приехали, у меня цыплята на вертеле жарятся, будь они неладны.
Влажная простыня, прикрепленная к уголкам открытого окна, медленно надувалась и сдувалась, превращая жару, от которой вяли абрикосы в саду, в приятную прохладу.
В комнате девочек не было ни души… Вбежала босоногая Аника, поставила на стул легкий чемодан Моники и выбежала, хлопнув дверью и мимоходом поглядев в овальное зеркало шифоньера красного дерева и сверкнув белозубой улыбкой молодой цыганки.
Чемодан с бабушкиными инициалами остался один. В нем лежали портрет бабушки и кукла, одетая в черное, — в скором времени им предстояло увидеть новое жилище Моники…
Моника сидела за столом в столовой на стуле с двумя подушками и ела так, как учила ее бабушка: прикрепив салфетку к корсажу платья, опустив локти и держась очень прямо…
Если бы бабушка вошла в комнату девочек да надела бы очки, то, даже не притронувшись пальцем ни к шифоньеру, ни к ночным столикам возле кроватей орехового дерева, тут же увидела бы, что нигде нет ни пылинки, ни единой мухи, и с облегчением бы вздохнула; она услышала бы запах натертых воском полов, аромат прохлады, который бывает только в тиши старых домов, где зимуют яблоки и айва, и с добротой и лаской покачала бы головой; с трудом наклонившись над чисто застланными постелями и откинув уголок покрывала, увидела бы, что постельное белье — голландского полотна, что прачка трудолюбива, что в платяном шкафу лежит донник и лаванда; а если бы открыла шифоньер, то обнаружила бы в нем кукол, которые поджидали девочек, получивших похвальные грамоты за экзамены в третьем классе; сняла бы очки, протерла их и перекрестилась перед образом Пресвятой Богородицы, потом осенила бы крестом комнату и тихонько удалилась бы… потому что с минуты на минуту могла войти Моника.
В комнате у девочек не было ни души…
— Дети, позвольте мне снять пиджак; невозможно жарко!
Сняв чесучовый пиджак, господин Деляну остался в чесучовой рубашке с низким и мягким воротником. Подняв кверху руки, тряхнул ими; рукава соскользнули вниз. Эта привычка сохранилась у него с тех пор, когда адвокаты еще носили мантии. Он хранил мантию в надежде, что когда-нибудь Дэнуц наденет ее перед судом… Быть может, к тому времени «эти кретины» поймут наконец, — кретинами именовались все те, кто оспаривал профессиональные убеждения господина Деляну, — что мантия дает полет слову, и опять введут ее в обиход. Ну, а если нет, так пускай висит в шкафу и напоминает Дэнуцу о прежних временах.
Господин Деляну любил свою профессию, «как любовницу», — так сказал он однажды в своей речи перед кассационным судом, произнеся недозволенное слово со страстью и дерзостью, чтобы разбудить задремавшего советника, — и хотел, чтобы Дэнуц думал так же и когда-нибудь смог бы сказать то же самое о себе… Вот если бы Ольгуца была мальчиком!..
— Ну, Дэнуц, теперь ты гимназист! Взрослый мальчик! Теперь ты можешь сам решать. Хочешь быть адвокатом, как твой отец?
Госпожа Деляну пожала плечами.
— Дай ему сначала поесть!.. Дэнуц! Опять ты положил локти на стол!.. Посмотри на Монику, как она красиво ест. А ведь она меньше тебя!
Ольгуца с улыбкой сняла локти со стола. Дэнуц покраснел. Сверкнул взглядом в сторону Моники и Ольгуцы… Вот уже целый год ему ставили в пример Монику; это началось, когда Моника и Ольгуца готовились вместе, с одной и той же преподавательницей, к экзаменам в начальных классах… И кто открыл Монику? Ольгуца! Кто же еще! Это она, к ужасу кухарки, подбирала брошенных под забором котят. Но это еще куда ни шло! А вот Монику он терпеть не мог! Узурпаторша! Союзница Ольгуцы! Белобрысая!.. Дэнуц давно выжидал удобного случая, чтобы отодрать ее как следует за косы!
«Ничего!» — мысленно успокоил себя Дэнуц. И представил, как он бежит по дороге со змеем в руках.
Глаза Ольгуцы следили за ним сквозь опущенные ресницы. Он заметил это. Моргнул, встрепенулся. Ольгуца не сводила с него взгляда. Он тоже стал пристально смотреть ей в глаза.
— Почему ты на меня смотришь?
— Я? — удивилась Ольгуца.
— Да, ты! — ответил он, решив не давать ей спуску.
— Я смотрю не на тебя! Я смотрю на Монику! — объяснила Ольгуца, глядя на Монику. — Правда, мама?
— Нет, смотрела! — вышел из себя Дэнуц, указывая на нее пальцем и переводя все в прошедшее время.
— Ну и что? Разве нельзя?
— Хорошо! Посмотрим!
— Успокойся, пожалуйста! — укоризненно взглянула на него госпожа Деляну.
— Фуу! — обрадовалась Ольгуца, вытирая рот салфеткой.
— И ты тоже успокойся!
— А я ничего не делаю!.. Я чуть не подавилась! — вздохнула Ольгуца.
— Ну уж, ну уж!
Напрасно господин Деляну прикрывался салфеткой; все заметили, что он смеется. Пожав плечами, не выдержала и рассмеялась госпожа Деляну. Смех, словно веселая хора, окружил сумрачного Дэнуца. Он встал из-за стола, швырнул салфетку и направился к двери.
— Дэнуц, куда ты? Ты разве уже кончил? Разве мы встали из-за стола?.. Пожалуйста, вернись!
— Не хочу! — вполголоса ответил Дэнуц.
— Не хочешь сесть за стол?! Хорошо!.. Тогда, пожалуйста, становись в угол… Ты слышишь, Дэнуц? — коротко и энергично приказала госпожа Деляну.
Дэнуц, сгорбившись, повиновался… В столовой воцарилась торжественная тишина… Госпожа Деляну ласково улыбнулась, встретив испуганный и влажный взгляд Моники, устремленный на нее.
— Ты хочешь, чтобы я его простила, Моника?
Моника энергично кивнула головой.
— Садись за стол… И скажи спасибо Монике! Да, да!
— Merci![4] — саркастически дрогнули губы у Дэнуца, его ладонь нехотя задержалась в ладонях Моники.
— А теперь принимайся за свои абрикосы.
Дэнуц раскусил абрикос и терпеливо ждал, чтобы у него прошел спазм в горле… Другая половинка вместе с косточкой и залетевшей в столовую осой осталась лежать на тарелке вместе с остальными абрикосами.
— Спасибо… Я пойду прилягу!
— Дэнуц, и ты пойди приляг.
— Зачем?
— Так нужно!
— Пойдем на боковую! — примирительно сказал господин Деляну, сладко зевая.
— А змей? — жалобно спросил Дэнуц.
— Он тебя подождет.
Радость от предстоящей игры со змеем на солнце затуманилась горечью нежеланного сна.
«Черт бы побрал это спанье!» — мысленно пробормотал Дэнуц, проклиная Молоха послеобеденного времени.
— Ты кончила, Моника?
— Да, tante Алис, спасибо! — ответила Моника, складывая салфетку и стряхивая крошки с платья.
— Пойдем, я тебе покажу вашу комнату…
Ольгуца, склонившись над тарелкой, старательно и сосредоточенно ела абрикосы, словно учила наизусть стихотворение.
— И ты, Ольгуца, кончай!
— Я сейчас приду; смотри, у меня осталось четыре штуки, — взмолилась она.
— Я буду ждать в твоей комнате, Ольгуца! Смотри, чтобы мне не пришлось искать тебя в саду!
— Раз я сказала, — приду!
— Хорошо, хорошо!
Оставшись одна, Ольгуца прислушалась, чтобы удостовериться, что никто не идет назад в столовую, и пристально посмотрела на Профиру. Профира повернула к Ольгуце лицо, которое казалось еще более широким из-за белого цветка в волосах. Подождала… помахивая салфеткой.
— Профира… Слушай внимательно… Принеси мне прямо сейчас ножницы, карандаш и листок бумаги! — сказала Ольгуца, грозя пальцем и постукивая по столу после каждого существительного.
— Зачем, барышня? — пыталась понять Профира.
— Это тебя не касается! Я так хочу!
Ожидая, пока вернется Профира, Ольгуца положила подбородок на край стола, раздвинула локти, прижала ладони к щекам и сосредоточенно размышляла.
— Принесла?
— Принесла!
— Надеюсь, что ты не у мамы взяла все, что я просила? — вдруг встревожилась Ольгуца.
— У мамы!
— Ой, Профира! И ты хочешь, чтобы я тебе верила!
— Почему же нет, барышня? Вот, я принесла!
— А что сказала мама?
— Она сказала, чтобы я посмотрела у нее в комнате, я так и сделала и принесла вам.
— Ага! Хорошо!.. Спасибо.
Ольгуца улыбнулась. Склонившись над столом, она принялась что-то писать на изящной бумаге, взятой Профирой из бювара госпожи Деляну, — крупно, размашисто, с сильным нажимом — высовывая язык при каждом повороте буквы.
— Хорошо!
И решительно вышла из комнаты с туманным взглядом Саломеи, с раскрытыми ножницами Парки в руках.
— Ну и дьявол! — восхищенно произнесла Профира, надкусывая абрикос.
Комната Дэнуца находилась в опасном соседстве с комнатой девочек. Пограничным пунктом служила закрытая дверь с ключом в замочной скважине с противоположной стороны. На той части двери, которая была обращена в комнату девочек, располагалась вешалка с соломенными шляпами, шелковыми лентами, трехцветным кругом, сеткой с разноцветными мячами и двумя пальто в мелкую клетку. На обратной стороне двери, обращенной в комнату Дэнуца, висел кусок зеленого сукна с коллекцией оружия, которая состояла из ружья, мишени из белого картона с красными кольцами вокруг синего центра, палочек с шариками из липкой резины на концах; двух сабель из жести в ножнах, испещренных пятнами ржавчины, изрядно пострадавших в дуэлях с Ольгуцей и образующих букву икс, сигнальной трубы с испорченным свистком.
Под коллекцией висели два мундира, разделенные вертикально расположенной саблей: один — японского адмирала с фуражкой, но без панталон, по прозвищу Ками-Мура; другой — русского адмирала, окрещенный Потемкиным.
Тогда была в моде русско-японская война.
Ольгуца была на стороне русских, Дэнуц — японцев. Поэтому орден, — ленточка от подвязки госпожи Деляну, пришитая Профирой к груди японского адмирала, — был вырван с мясом и хранился в кармане у русского адмирала, награжденного «звездой подкладки». Фуражка русского адмирала сильно пострадала от кулака Дэнуца. Ольгуца склеила фуражку гуммиарабиком и крепко пришила веревкой ее верх, украсив при этом золотыми галунами. Она произвела свою фуражку в чин контр-адмирала и отпраздновала это событие тем, что в свою очередь изуродовала — спокойнее и методичнее, нежели Дэнуц, — фуражку японского адмирала. Госпожа Деляну реставрировала фуражку, а Дэнуц возвел ее в ранг контр-контр-адмирала, что, по мнению Ольгуцы, было совершенно невозможно.
А вот как выглядел конец русско-японской войны в семье Деляну:
— Ну, что скажешь? Ты потерпела поражение! — заявил Ольгуце Дэнуц, облаченный в мундир японского адмирала.
— Неправда!
— Спроси у папа.
— Что поделаешь, Ольгуца! Русские потерпели поражение; вот газеты.
— Русские, но не я!
— А разве ты не Потемкин? — с вызовом спросил Дэнуц.
— Я? Никогда не была и не могла быть.
— Как?!
— Девочки не служат в армии. А я девочка… хочешь, спроси у папа… И потом твоим японцам просто повезло, потому что они все трусы.
— Ты лжешь!
— Я лгу? А тогда почему они желтые?
— Как почему? Потому что желтые; японцы есть японцы!
— А я тебе скажу: они желтые от страха. У них у всех желтуха! — закричала Ольгуца так, чтобы слышала вся Япония… — А если хочешь сражаться, сражайся со мной, а не с русскими, — закончила Ольгуца с высоко поднятой головой.
За обедом в честь обоих адмиралов господин Деляну огласил следующее коммюнике:
В комнате у Дэнуца стоял также флот! Флот в тазу, изготовленный дедом Георге из ореховых скорлупок: спички служили мачтами, листочки вощеной бумаги — парусами, губы Дэнуца — ветром, а губы Ольгуцы — циклоном.
Флот для лужи: жалкие кораблики, нагруженные, как Ноев ковчег, животными из целлулоида. И флот для пруда, купленный в «Универсальном магазине» в Бухаресте дядей Пуйу: длинное и широкое судно, похожее на булку, с колесами, флагом, пушками и оловянными матросами, намертво приделанными к палубе.
Дэнуц с такой силой хлопнул дверью, что ему на плечи посыпалась штукатурка. Он отряхнулся, библейским жестом Самсона взлохматив каштановые кудри.
— Пускай-пускай! — покачал он головой.
Взгляд его остановился на недавно полученном лавровом венке первого ученика, который висел над его кроватью; он сдернул венок с гвоздя, бросил на пол и поддел ногой.
— Выходит, я только затем и учусь, чтобы меня всячески преследовали! Погодите… я вам покажу! — погрозил он кулаками в сторону комнаты девочек.
Сняв ружье, он зарядил его стрелой с резиновым наконечником и выстрелил… Фуражка русского контр-адмирала вздрогнула, на ее дне осталась темная вмятина.
Хлоп! Вылетела вторая стрела и прилепилась к двери, как телефонный штепсель… Дэнуц отодрал ее… На двери остался матовый след. Хлоп!.. Хлоп!.. Хлоп!..
— Что там за шум? Что ты делаешь, Дэнуц? Ты не спишь? — раздался из-за двери голос госпожи Деляну.
Дэнуц онемел. Ступая на цыпочках, он повесил ружье на место… Поднял венок, замел под шкаф отвалившиеся листья и повесил остатки своей былой славы на гвоздь.
— Ты спишь?
Дэнуц ударил кулаком по подушке и растянулся на кровати.
— Вот, Моника… Это ваша комната… Нравится тебе?
Рука Моники еще крепче сжала ее руку.
— Как хорошо пахнет, tante Алис!
Обхватив Монику ее руками, госпожа Деляну приподняла ее.
— Ты что-нибудь там видишь?
— Да… Аа!.. Merci, tante Алис!
На шифоньере стоял серебряный поднос с донником.
— А теперь скажи, на какой кровати ты хочешь спать?
— А какую выбрала Ольгуца, tante Алис?
— Не думай об Ольгуце, — ласково сказала госпожа Деляну, — выбери ту, которая тебе по душе… Ту, что у окна, или ту, что у двери?
— Мне все равно, tante Алис…
— Хорошо, тогда я сама тебе выберу ту, что у окна… Ольгуца будет поближе к моим ушам! — улыбнулась госпожа Деляну.
Дверь ее спальни и дверь в комнату девочек располагались напротив и были разделены большим и тихим коридором.
— А теперь давай распакуем вещи… Где же ключ?
— Вот, пожалуйста, tante Алис! — протянула ей Моника кончик серебряной цепочки, висевшей у нее на шее и скрытой под корсажем платья.
— Но что это, Моника?.. Какой красивый крестик!
Рядом с никелированным ключиком висел медный крестик, на котором сияло распятие.
— Вам нравится, tante Алис?
— Очень… Это у тебя от мамы?
— Не знаю… мне дала его бабушка… Tante Алис…
— Что, Моника?
— Пожалуйста, возьмите его! — попросила девочка, вспыхнув от смущения, и сняла цепочку… — Я хочу его подарить вам, tante Алис! — настаивала она, высоко подняв брови, готовая расплакаться.
И вложила цепочку с крестиком в руку госпожи Деляну.
— …Спасибо, Моника, — успокаивала ее госпожа Деляну, гладя ей волосы. — Но такие вещи не дарят, девочка моя! Это память о твоих родителях… Я для тебя это сохраню.
— Вам я могу подарить, — спокойно и серьезно сказала Моника, глядя в землю.
— Ты так любишь tante Алис?
— Да.
— И tante Алис тебя тоже очень любит… как Ольгуцу с Дэнуцем.
— Я знаю, — прошептала Моника.
— А где же Ольгуца? Пойди-ка посмотри!
Госпожа Деляну моргала ресницами… и долго безуспешно пыталась попасть в замок чемодана никелированным ключиком.
— Я не нашла ее, tante Алис! — вернулась встревоженная Моника.
— Ничего, она сама придет… Она, видно, у деда Георге! Смотри, Моника, я поставила тебе на столик портрет бабушки… Если хочешь повесить его на стену, я дам тебе другую рамку.
— Нет-нет, так хорошо, tante Алис.
— Твои вещи я положила в шифоньер… Смотри: верхние полки — твои…
— Tante Алис, — взволнованно спросила Моника, — а вы не видели куклу в чемодане?
— Видела! — улыбнулась госпожа Деляну. — Я уложила ее спать…
И она извлекла из полумрака шифоньера кроватку, в которой спали две куклы в шляпах.
— Это мне, tante Алис? — не поверила своим глазам Моника.
— Ну, конечно, Моника… А вот и шифоньер с платьями для твоих кукол.
— А Ольгуца? — застыла девочка с протянутыми руками.
— И у нее то же самое!
Ручка двери щелкнула, как ружейный курок, дверь с шумом распахнулась и оглушительно захлопнулась.
— Что такое? Что?
Ольгуца с размаху бросилась на кровать и принялась раскачиваться на скрипящих пружинах, которые целый год никто не тревожил.
— Ольгуца, разве так входят в дом порядочные люди?.. В грязных башмаках на кровать! Ой, ой, ой!
— Я больше не могу!
— Где ты была?
— У деда Георге.
— А чем ты еще занималась? — спросила госпожа Деляну, вдруг заглянув ей в глаза и, видимо, о чем-то смутно догадываясь.
— Разве я не сказала?! Я была у деда Георге!
— Ольгуца, опять какая-нибудь шалость!
— …
— Скажи честно, Ольгуца!
— Я сделала то, что должна была сделать! — отчеканила Ольгуца.
— Ольгуца, что за глупости! И разве так отвечают?
— …Ножницы я положила на место, — закончила Ольгуца на словах то, что у нее было в мыслях.
— Ножницы!! А кто их тебе дал?
— Да ты сама… Конечно! Ты сама дала! — просияла Ольгуца, испытывая радость виновного, который, после того как совершил проступок, внезапно обнаружил сообщника.
— Я!! Ольгуца, приди в себя!.. Лучше раздевайся и ложись… Поскорее, поскорее!
— Мама, у меня порвался чулок! — радостно сообщила Ольгуца, держа один башмак в руке и высунув большой палец из дыры в чулке, которая все увеличивалась от участия этого розового и озорного существа.
— Вижу и радуюсь… Оставь чулок в покое, Ольгуца! Сними-ка его!
— Тебе помочь, Моника?
— Нет, merci, tante Алис! Я сама.
Заведя руки за спину, повыше лопаток, Моника расстегивала пуговицы платья… Чулки Ольгуцы, тем временем, оказались в противоположном конце комнаты… Платье Моники, скользнув вниз, открыло стройную мальчишескую фигуру… Почувствовав на себе взгляд госпожи Деляну, Моника прикрылась платьем.
— Я ухожу… Раздевайся, Моника.
— Мама, как хорошо в одних панталонах! — сообщила Ольгуца, спрыгивая с постели на пол.
И, стоя в позе фехтовальщика, она принялась разглядывать себя в зеркале.
— Дьявол во плоти, ложись наконец спать!.. До свидания, Моника.
Закрыв глаза, Дэнуц тут же открыл котомку Ивана…
…Дэнуц — паша или султан: не важно, кто именно! На голове у него чалма, из-под которой виднеются усы, точно два ятагана, и пара свирепых глаз… Два длинных клыка торчат изо рта. Клыки позаимствованы у оборотня!..
Султан Дэнуц был настолько страшен, что сам Дэнуц не выдержал, открыл глаза и повернулся на бок… Из комнаты девочек доносился голос Ольгуцы. Дэнуц в ярости закрыл глаза!
…Султан восседает на золотом троне. По правую и левую руку от него две черные невольницы с ослепительно белыми зубами, — точно взбитые сливки поверх кофейного крема, — машут яркими опахалами. У подножья трона — тысячи тюрбанов, припавших к земле. Все поклоняются султану. Только два голых арапа, с толстыми губами и густыми, курчавыми, — как черная икра, — волосами, стоят навытяжку с секирами наготове. Все молчат. Султан подымает палец… Появляется конь, который вздрагивает и скалит зубы… Султан делает знак… Арапы привязывают косы Моники к конскому хвосту… Моника ест абрикос. Ей все равно! Ну, ничего, султан ей покажет!.. Сто тысяч арапников опускаются на спину жеребца…
Арапы хватают Ольгуцу. Ольгуца брыкается и строит рожи султану. Так! Хорошо!.. Арап поднимает секиру… Ольгуце становится страшно… И некому вступиться за нее, кроме ее брата Дэнуца… И вот, во главе войска, словно сам Михай Храбрый, появляется Дэнуц, убивает султана и арапов, — тюрбаны спасаются бегством, — и избавляет от смерти Ольгуцу и Монику. Ольгуца и Моника преклоняют колени и целуют ему руки. Он сажает их на свое седло и уезжает…
На дне Ивановой котомки оставался только сон…
— Ты спишь, Моника?
— Нет.
— И я не сплю.
Ольгуца подняла кверху ноги и похлопала ладонями по пяткам.
— Слышишь, Моника?
— Что?
— Я хлопаю себя по пяткам.
— Зачем?
— Просто так!.. И ты сделай так же…
— …
— Моника, что мы будем делать?
— Спать!
— Зачем?
— Так велела tante Алис.
— Ну и что! Разве ты спишь!
— Я стараюсь уснуть! — оправдывалась Моника.
— И не пытайся… Никто ни о чем не узнает! Мама спит.
— …
— Моника?
— Что?
— Ничего…
Ольгуца притворно зевнула… И принялась изучать белый потолок, считая неровности.
— Моника, ты бы хотела быть мухой?
— Мухой?
— Да, мухой! Я бы ужасно хотела… Я прогуливалась бы по потолку вниз головой…
— Я бы хотела вырасти большой, — мечтательно сказала Моника.
— И я, — постаралась не отстать от нее Ольгуца… — А что бы ты сделала, если бы стала большой?
— …Не знаю! — нерешительно сказала Моника.
— А я бы стала кучером… как дед Георге!.. И вывалила бы Плюшку из коляски.
— За что ты сердишься на Дэнуца?
— Я?.. Это он на меня сердится.
— Ты права! — согласилась Моника. — Он тебя побил; так не делают!
— Он меня побил? — спросила Ольгуца с угрозой в голосе.
— Да, сегодня утром!
— Ну, это положим!.. Если бы не мама, я бы ему показала!
— Ты умеешь драться, Ольгуца?
— А ты не умеешь?
— Нет.
— Я очень хорошо умею драться!
— И тебе нравится?
— Еще бы… Хочешь, покажу?
— Нет.
Они помолчали. Ольгуца вздохнула…
— Моника, почему ты не отрежешь себе косы?
— А зачем?.. Они нравились бабушке… она мне их заплетала.
— Да!.. Но они мешают драться. За них можно ухватиться.
— А зачем драться?
— Как зачем?
— И с кем драться?
— С Плюшкой… Нет, ты права! — спохватилась Ольгуца. — Я ему не позволю!
Ольгуца приподнялась на локте и стала болтать ногой.
— Моника, у тебя есть мускулы?
— Не знаю!
— А у меня есть! Вот смотри: я сгибаю ногу!.. Моника, я больше не буду спать!
Спрыгнув с кровати, она принялась скакать по комнате…
— Моника, — вдруг закричала она, как Колумб, когда он открыл Америку.
— Что? — испуганно вскочила Моника.
— Ничего! — быстро ответила Ольгуца, закрывая печную дверцу.
Она уселась на стул, прямо на платье Моники, и погрузилась в размышления…
— Послушай, Моника, я тебе открою один секрет.
— Хорошо.
— Не так! — тряхнула Ольгуца головой, усаживаясь на кровать Моники.
— Сначала поклянись, что никому не скажешь.
— Я и так никому не скажу! — возмутилась Моника.
— Не сердись! Я тебе верю. Но все равно ты должна поклясться!
— …
— Клянешься?
— Зачем мне клясться? Я и так никому не скажу, — заупрямилась Моника.
— Не хочешь?!
— Нет.
— Хорошо!
Ольгуца встала с кровати и принялась ходить по комнате, избегая Монику… Потом села на край постели.
— Ты обиделась, Моника? — ласково спросила Ольгуца.
— Нет! — смягчилась Моника… — Но почему ты мне не веришь?
— Тогда прошу тебя, поклянись!.. Пожалуйста, Моника: доставь мне удовольствие! Ну, давай, Моника!
— Ну, хорошо… клянусь!
— Вот видишь? Молодец!.. Чем клянешься?
— …
Окинув взглядом комнату, Ольгуца на миг задержалась на ночном столике. Моника заметила этот взгляд.
— Портретом бабушки? — спросила она, широко раскрыв глаза.
— Нет! Это нет! — сказала Ольгуца. — Поклянись своей куклой.
— Клянусь своей куклой Моникой… — быстро заговорила Моника…
— Что никому не скажу… — продолжила Ольгуца, отбивая такт указательным пальцем.
— …что никому не скажу… — повторила Моника, кивая головой.
— …то, что мне скажет Ольгуца.
— …то, что мне скажет Ольгуца.
— Подожди! — нахмурилась Ольгуца. — Повтори еще раз за мной!.. А если я скажу…
— А если я скажу… — с трудом повторила Моника, пожимая плечами.
— …то пусть умрет у меня кукла.
— …то пусть умрет у меня кукла. Ты кончила?
— Подожди, этого мало… Скажи еще раз!.. А если я скажу… ну, говори!
— …А если я скажу, — вздохнула Моника…
— …то пусть Ольгуца…
— …то пусть Ольгуца…
— …разобьет голову моей кукле Монике.
— …разобьет голову моей кукле Монике, — повторила Моника с возмущением.
— А теперь скажи «аминь»!
— …Аминь.
— Перекрестись.
— Перекрестилась.
— А теперь я открою тебе секрет!
Она молча улыбалась.
— Ну, говори, Ольгуца!
— Сейчас скажу! Погоди… Ну, давай скажу! Вставай и следуй за мной.
И она за руку подвела ее к печной дверце.
— Так никому не скажешь?.. — попыталась Ольгуца добиться от нее торжественного обещания.
— Ой! Ольгуца!
— Открой и загляни внутрь, — широким жестом пригласила Ольгуца.
— Это и есть секрет?
В прохладном сумраке печи стояли две банки с вареньем, закрытые белой бумагой.
— Что? Может, тебе не нравится?.. Смотри не проговорись, Моника! — погрозила Ольгуца пальцем.
— Хорошо спали? — спросила госпожа Деляну, входя в комнату в сопровождении Профиры с подносом, на котором стояла вазочка с розовым вареньем.
Моника покраснела и опустила глаза.
— Очень жарко, мамочка! — оправдывалась Ольгуца, размахивая руками.
— Она не давала тебе спать, Моника?
— В такую жару спать невозможно! — уклончиво отвечала Ольгуца, помешивая ложечкой варенье.
— У вас бессонница, сударыня?
— А что такое «бессонница», мама? — с подозрением отнеслась Ольгуца к новому слову, вежливому вопросу и сопровождавшей все это улыбке.
— Это не для тебя. Лучше скажи прямо, почему ты не спала?
— У меня не бывает бессонницы! Это у него бессонница! — запустила Ольгуца новым словом в дверь Дэнуца, который спал без задних ног…
Дверь бесшумно отворилась… Вошедшие ступали на цыпочках; скрипнули ботинки, послышался хорошо известный Дэнуцу звук «цц». Госпожа Деляну произносила «цц» (морща нос и резко вскидывая голову), когда волновалась по мелким или крупным причинам и старалась сдержать себя… Например, когда нитка не вдевалась в иголку, когда лампа коптила и никто этого не замечал, или когда плохо воспитанный гость ел брынзу ножом…
— Спит… Не шуми!
Профира ходила босиком так, словно на ней были сапоги: пол гудел под ее ногами… Дети прозвали ее «Святая святого Ильи».
— Тик-так, тик-так, тик-так… банг… — произнесли настенные часы, не обращая внимания на призыв к тишине.
Пробило половину пятого…
— Разбудить его?.. — колебалась госпожа Деляну, взвешивая опасность, которая угрожала ночному сну, и хорошие стороны послеобеденного сна.
Шторы поднялись тихо, совсем не так, как бывало, когда их открывал Дэнуц; поднялись осторожно, придерживаемые рукой госпожи Деляну; за окном было раскаленное от солнца небо и листья гигантской яблони.
Дэнуц с трудом сдерживал улыбку… Солнце проникало сквозь его опущенные веки, расцвечивая серые шелковые одежды едва закончившегося сна сотканными из света оранжевыми хризантемами…
Сон, как и болезнь, делал его неуязвимым и избалованным. Поэтому Дэнуц так любил болеть и лежать с закрытыми глазами после пробуждения.
Госпожа Деляну со вздохом опустилась на край постели… Ее присутствие наполнило ароматом комнату, — совсем другим, чем тот, который шел из сада…
«Она смотрит на меня… Ха-ха!.. Ку-ку, я здесь!» — мысленно восклицал Дэнуц, и эта мысль тайно билась в его теплом, наполненном счастьем теле.
Ресницы Дэнуца дрогнули, он моргнул…
— Вставай, лентяй!.. Вставай, соня! — уговаривала сына госпожа Деляну, отводя кудри с его лба.
Дэнуц потянулся и сладко зевнул, широко раскрыв глаза…
— Открой рот!.. Скорее, а то потечет мимо!
Полная ложка над стаканом с водой, в которой она отражалась, мягко вошла в открытый рот и с трудом вышла через сомкнувшиеся губы, — ложка была чисто вылизана… Госпожа Деляну обхватила рукой голову Дэнуца, приподняла ее, помогая ему, словно выздоравливающему, который недостаточно окреп для того, чтобы пить воду из стакана.
Дэнуц принимал как должное это вознаграждение за дневной сон.
Шелковая блузка маковым цветом окрасила летнюю неуемность Ольгуцы. Она поспешно затянула лаковый поясок, отделявший блузку от шотландской юбочки.
— Готово! — вздохнула она с облегчением, радуясь, что обогнала Монику.
— Подожди, Ольгуца, ты не надела чулки!
Глядя в зеркало через плечо, стоя на носках, Моника застегивала на спине пуговицы своего черного платья.
— Моника, ты не видела мои чулки? — крикнула Ольгуца, вне себя от ярости, ища чулки повсюду, даже под подушкой.
— Может быть, ты положила их на стул?
— Положить-то положила, но их нет! — швырнула Ольгуца подушку.
— А может быть, Профира взяла их, чтобы заштопать?
— Я ей покажу… Как это взяла?.. Я не позволю рыться в моих вещах!.. Я не маленькая!.. — пробурчала Ольгуца и бросилась на кровать.
— Я дам тебе пару чулок… Посмотри, годятся? — спросила Моника, кладя чулки у изголовья кровати.
— Ничего не хочу! Не возьму!.. Не встану, пока мне не дадут мои чулки!.. Вот они, Моника! Нашла…
Чулки висели на вешалке поверх шляп.
— Ты готова, Ольгуца?
— Сейчас!
Обеими ладонями она приглаживала волосы направо и налево от небрежно проведенного пробора.
— Посмотри! Так хорошо?
— Почему ты не причесываешься перед зеркалом, Ольгуца? — спросила Моника, поправляя ей пробор.
Ольгуца кротко подчинилась рукам Моники.
Закончив, Моника прижала волосы ей к вискам, на секунду задержав в руках хорошо причесанную голову, похожую на огромное, сильно поджаренное зерно цейлонского кофе… Ольгуца посмотрелась в зеркало.
— Ну-ка, поглядим, кто из нас выше?
— Как тебе идет красная блузка! Какая ты красивая, Ольгуца!
— А ты выше!.. Зато я крепче! — утешила себя Ольгуца, расправляя плечи и выпячивая грудь перед зеркалом…
— Поправь чулки, Ольгуца!
— Ничего, и так хорошо! Пошли!
У самой двери она вдруг повернулась, озаренная внезапной мыслью.
— Послушай, Моника, вот увидишь, сегодня случится что-нибудь особенное!
— Кто знает? — пожала плечами Моника, пальцем поправляя резинку от шляпы.
— А я тебе говорю! — уверяла ее Ольгуца.
— Хорошо, только что именно?
— Что-нибудь! — загадочно нахмурилась Ольгуца.
— А я разве могу помочь?
— Можешь!
— Я?!
— Конечно! — отчетливо произнесла Ольгуца, глядя ей прямо в глаза.
— Но что?
— Ты должна быть на моей стороне.
— Почему?
— Потому что ты мой друг.
— Конечно…
— Значит, обещаешь?
— Да, Ольгуца, — вздохнула Моника.
Дэнуц во весь дух мчался по дому. Руки у него прямо-таки стосковались: так давно ожидали они веревку со змеем! Тем не менее, хлопнув дверью и собираясь бежать дальше, он вдруг замедлил шаг… и уселся на теплые, нагретые солнцем ступени крыльца. Змей был там, Дэнуц здесь… Перед тем как приняться за игру, Дэнуц всегда радовался, что ему предстоит играть. И выжидал. У каждой радости, по мнению Дэнуца, как и у каждой недели, была своя суббота и свое воскресенье… Во время школьных занятий еженедельные каникулы приходились на воскресенье. Суббота была их кануном. Но радость от предстоящего воскресенья всегда омрачалась приближением самого скверного дня недели — понедельника, черного дня календаря, идущего непосредственно за красным, а радость от наступающей субботы усиливалась близостью воскресенья, которое отделяло ее от понедельника. Дэнуц гораздо больше ценил субботу, нежели воскресенье… Он словно боялся воскресенья…
«Знает!» — подумала Ольгуца, увидев брата, сидящего на ступеньках. Она откусила от бутерброда с маслом, попросила Монику подержать бутерброд и, освободив таким образом руки, спустилась вниз. Моника следовала за ней с бутербродами в руках, не осмеливаясь откусить от своего бутерброда. Они прошли мимо Дэнуца, задевая его своей тенью. Дэнуц повернулся в другую сторону.
«Трус!» — прошептала Ольгуца недавно выученное вместе с патриотическим стихотворением слово, смысл которого объяснил ей отец.
— Что такое «трус», папа?
— Да как тебе сказать?.. Ну, например, кто-нибудь дает тебе пощечину, а ты на нее не отвечаешь, — значит, ты трус!
— Так, значит, я была трусихой, папа!
— Почему?
— …Помнишь, мама шлепнула меня туфлей? — сказала Ольгуца, глядя на него из-под насупленных бровей.
— Это совсем другое дело! — рассмеялся господин Деляну.
— …А если бы я поступила так же? — спросила Ольгуца после некоторого колебания и не слишком убежденно.
— Это было бы с твоей стороны дерзостью, и папа тоже рассердился бы на тебя!
— Я не поняла. Повтори еще раз, папа!
В конце концов Ольгуца уяснила себе, что трусом можно быть только среди тебе подобных и что при этом трусом быть не следует.
— Пошли, Моника; здесь нам делать нечего.
Смутное беспокойство овладело Дэнуцем после появления девочек. Тут только он понял, что чего-то не хватает… но чего именно: а! не было слышно трещотки змея. С отчаянно бьющимся сердцем он помчался к дубу.
Под небом, на котором не было ни Бога, ни змея, Дэнуц обнаружил записку, пришпиленную к свисавшей с дуба перерезанной веревке:
Сердце у Дэнуца упало, подрезанное, как веревка змея.
Чувствуя, что у него не осталось сил, он уселся у подножья дуба… На этот раз котомка Ивана наполнилась слезами.
— Оставь змея, Дэнуц!.. Иди съешь чего-нибудь, — крикнула ему госпожа Деляну, стоя на крыльце.
— …
— Дэнуц, ты разве не слышишь?
— …
Госпожа Деляну спустилась с крыльца…
— Ты ушибся, Дэнуц? Почему ты так сидишь?
— …
— А! Так вот зачем Ольгуце понадобились ножницы!
Госпожу Деляну очень огорчали некоторые слезы. Слезы Дэнуца принадлежали к их числу… Жестокость Ольгуцы возмутила ее до глубины души.
— Иди к маме, Дэнуц… Ты что, не доверяешь маме?
Дэнуц тщетно ждал чуда.
Госпожа Деляну обняла его за шею и повела в дом… По мере того как они удалялись от дуба, Дэнуц все чаще подносил руки к глазам… На лестнице он споткнулся, ничего не видя от слез, словно оказался на пороге темницы.
— Барышня Ольгуца! Барышня Ольгуца! — разносился по саду тревожный крик.
— Ага! — насторожилась Ольгуца… — Я здесь! — смело встретила она свою судьбу.
— Барышня Ольгуца, — проговорила запыхавшаяся от бега Аника, прижав руки к груди, — барыня зовет вас.
— Скажи, что сейчас приду.
— Нельзя, барышня! — в испуге замотала головой Аника. — Барыня велела сказать, чтобы вы сейчас же шли… а если нет, — Аника смущенно опустила глаза, — так чтобы я принесла вас на руках!
— Только этого недоставало!.. Иди и скажи, что я сейчас приду! — распорядилась Ольгуца.
— Ладно, я пойду!.. Только уж вы приходите, барышня Ольгуца! — жалобно попросила Аника.
Ольгуца подождала, пока алая косынка Аники не скрылась из виду.
— А теперь пошли!
Ольгуца как герой шествовала впереди; Моника шла за ней следом с видом мученицы.
— Барышня сказала, что сейчас придет, — тихо и кротко сообщила Аника.
— Я жду… она сама знает, что ожидает ее! — сухо проговорила госпожа Деляну.
— Фуу!
Госпожа Деляну укоризненно посмотрела на отца виновницы и, скрестив руки на груди, с возмущением пожала плечами. Господин Деляну до такой степени был адвокатом, что не мог судить даже детей, а тем более Ольгуцу.
Заседание родительского трибунала открылось на балконе, увитом виноградом, пронизанном солнцем и пением птиц.
С тяжелым, как замок на дверях пустой церкви, сердцем Дэнуц стоял позади плетеного соломенного кресла, в котором праведным гневом кипела его мать.
Господин Деляну, откинувшись на спинку своего кресла и положив ногу на ногу, смотрел вверх, с любопытством и нетерпением ожидая, что скажет Ольгуца в свое оправдание. Янтарный мундштук с неначатой папиросой лежал на столе, ожидая момента, когда, гордясь Ольгуцей, он подзовет ее к себе, чтобы без слов выразить ей свое восхищение. Ольгуца в одиночестве поднялась по ступенькам крыльца. Увидев Дэнуца позади баррикады, она нахмурилась и тряхнула кудрявой головой.
— Я пришла.
— Я вижу.
— Я знаю, зачем вы меня позвали. Я права.
— Ты думаешь?
— Я уверена.
— Тогда помолчи.
— Если так, я лучше уйду.
— Нет, пожалуйста, останься… и стой прямо.
— Алис, — вмешался господин Деляну, — дай ей возможность защищаться!
— У нее в этом нет необходимости! У нее и так достаточно адвокатов!
— …Но ей необходим и судья! — подчеркнув это, как он иногда выражался, абстрактное существительное, сказал господин Деляну.
— Пожалуйста, будь ей судьей!
— Нет! — воспротивился он… — Ты ведь знаешь, я…
— Я знаю. Цц!.. Так что ты собиралась сказать? — обратилась госпожа Деляну к Ольгуце.
— Я молчу.
— Ольгуца, не выводи меня из терпения!
— Я молчу.
— Дэнуц, скажи, что она тебе сделала?
— Я ее простил! — мрачно и хрипло пробурчал Дэнуц.
— Нет, — вскинулась Ольгуца. — Прощения мне не нужно. Я права. Он первый меня ударил. Верно, Моника?
— Это правда. Я сама видела… на вокзале.
— Вот видите? — обрадовалась Ольгуца.
— Ты лжешь! — возмутился Дэнуц.
— Это ты лжешь!
— Неправда!
— Нет, правда!
— Ты меня оскорбила!
— А ты меня ударил! — крикнула Ольгуца, готовая взять реванш.
— Зачем ты назвала меня «Плюшкой»?
— Потому что ты и есть плюшка.
— Я?!
— Ты, Плюшка!
— Пускай она отдаст мне змея, мама! — пожаловался Дэнуц.
— Возьми! — улыбнулась мефистофельски Ольгуца, показывая на небо.
— Довольно. Предоставь это мне, Дэнуц! — сказала госпожа Деляну.
— Конечно! Все против меня!
— Ольгуца!
— Я права!
— Прекрасно… Ты отправишься в свою комнату — где пробудешь весь день — и сто раз напишешь «Я права» и двести раз «Я не права». Завтра утром придешь ко мне и в присутствии Дэнуца скажешь, кто прав — если ты хочешь, чтобы я позволила тебе играть и получать конфеты.
— Сидеть до завтрашнего утра в комнате!.. Мне?! — Голос Ольгуцы звучал все громче, достигнув высшей степени возмущения.
— Да! Тебе… и немедленно!
— Раз так, я ухожу из дома.
— Уходишь из дома?!
— Да.
— И куда, если не секрет?
— К деду Георге. Он меня не преследует за то, что я права и что я не мальчик.
Господин Деляну закурил папиросу. Ольгуца с блеском проиграла процесс.
— Ольгуца, ты должна слушаться маму…
Ольгуца нахмурилась.
Господин Деляну сделал паузу, чтобы дать возможность фразе приобрести необходимый вес… Он выпустил в сторону Ольгуцы колечко ароматного дыма.
— …Когда тебя об этом просит папа.
Ольгуца вошла в дом с высоко поднятой головой, чихая от дыма.
— Вот так ты портишь детей!
— Алис… — начал господин Деляну, расправляя усы. — Скажи честно, Алис, без гнева, без раздражения… разве Ольгуца не чертенок… из породы ангелов! — улыбнулся он глазами Ольгуцы.
— Что верно, то верно! — вздохнула госпожа Деляну, едва сдерживая тайную гордость.
И поспешно погладила по голове побежденного Дэнуца.
— Правильно делает tante Алис, — шепотом сказала Моника, готовая поступить так же.
— Ничего, Дэнуц, мама купит тебе большого змея… Вот я сейчас сяду и напишу в «Универсальный магазин». А теперь возьми за руку Монику и идите играть.
Дэнуц схватил за руку робеющую заместительницу змея и потащил ее в сад.
Госпожа Деляну встала с кресла и направилась к двери… По дороге она погладила выпуклый упрямый лоб откинувшегося на спинку кресла мужа.
— И тебя тоже следовало бы поставить в угол! — ласково улыбнулась она.
— Жаль, что уже поздно! — печально вздохнул господин Деляну, стряхивая пепел папиросы.
Ольгуца вышла из своей комнаты, с шумом захлопнув за собой дверь. Она направилась к двери напротив, уверенно шагая по мягкому ковру. Постучала согнутым пальцем в дверь спальни госпожи Деляну два раза, с ледяным спокойствием.
— Можно войти?
— …
Снова постучала, резко и нетерпеливо.
— Ой!
И в ярости принялась сосать ушибленный палец… Потом ударила в дверь кулаком.
— …Разве нельзя войти? — спросила она у дверной ручки.
— …
И она стремительно вошла в комнату.
— Я пришла, чтобы…
— …
Спальня была пуста.
— Ага! — обрадовалась Ольгуца.
И отправилась в маленькую гостиную… Поскользнувшись на хорошо натертом полу, Ольгуца едва не упала. Сурово посмотрела на пол — думая об Анике, которая натирала пол до зеркального блеска, — и повернула обратно. Разбежалась и прокатилась по красноватого цвета катку… Буф, ударилась она руками о дверь гостиной.
— Что такое?
— Я споткнулась! — запыхавшись сказала Ольгуца, держась за ручку двери.
— Ты не ушиблась? — вскочила госпожа Деляну.
— Нет! — ответила Ольгуца, обретая чувство собственного достоинства.
— Что тебе нужно?
— Я пришла попросить бумагу, чернила, ручку, перо, промокашку… и транспарант! — добавила Ольгуца, переводя дыхание.
— Для чего? — рассеянно спросила госпожа Деляну, заложив рукой страницы книги, которую она дочитала до середины…
— Для того, чтобы сто раз написать, что я права!
— И двести, что не права! — добавила госпожа Деляну, кладя книгу обложкой вверх.
Ольгуца провела рукой по лбу, отбросив назад непослушные пряди волос… Госпожа Деляну открыла ящик маленького бюро розового дерева. Вынула пенал из японского лака и тонкими пальцами пианистки принялась разбирать его содержимое. От красного пиона ярким пламенем отделился лепесток. Ольгуца поймала его на лету, надула и хлопнула себя по лбу: пок! Госпожа Деляну вздрогнула от хлопка.
— Ты опять за свое… Смотри, какая красивая ручка.
Лоб у Ольгуцы нахмурился.
— …И новое перышко.
— Дай мне еще одно! — потребовала Ольгуца, протягивая руку с видом пикколо, недовольного полученными чаевыми.
— Пожалуйста… Это «клапс», — пояснила госпожа Деляну.
— Я не могу писать «клапсом»!
— Ну вот!.. А что тебе в таком случае нравится? Скажи!
— «Алюминиум», — обрадовалась Ольгуца, пряча «клапс».
— Вот, пожалуйста, «алюминиум»! А теперь ступай!.. И возьми чернильницу… да смотри не урони!.. Что тебе еще нужно, Ольгуца? — вышла из себя госпожа Деляну, видя, что она не уходит.
— Бумагу.
— Уф!.. У меня нет бумаги! — коротко ответила госпожа Деляну, закрывая свой бювар.
— Значит, можно не писать?
— Как это?.. Ступай сейчас же к папе и скажи ему, чтобы он дал тебе бумаги… сколько тебе надо!
— Мама, я не могу открыть дверь!
В сердцах бросив книгу на бюро, так, что помялись страницы, госпожа Деляну распахнула дверь перед ее величеством Царицей Баловницей.
— Папа, мама послала меня к тебе за бумагой.
— Для чего, девочка моя? — спросил господин Деляну, складывая газету.
— Меня наказали, папа! Разве ты не знаешь?
Поставив чернильницу на стол, Ольгуца заботливо сняла пепел с папиросы, положила на ладонь и дунула в сторону виноградника.
— Пойдем ко мне в кабинет, Ольгуца, я тебе дам бумагу.
— И транспарант, папа.
— И транспарант.
Ольгуца протянула руку к хрустальной чернильнице.
— Подожди, я отнесу ее, — галантно предложил господин Деляну.
— Merci, папа.
Ольгуца сунула газету под мышку и с величайшей готовностью отправилась следом за господином Деляну.
Дубовый письменный стол был похож на своего хозяина: завален книгами по юриспруденции и набит лакомствами для детей.
— Вот, Ольгуца, это от мамы…
И он протянул ей стопку белой бумаги и транспарант в чернильных пятнах.
— А это от меня, угощайся…
Он протянул коробку с ярко-зелеными мятными конфетами.
— …И обещай, что будешь слушаться маму и не будешь ее огорчать.
— А если я права, папа! — сказала Ольгуца, грызя конфету.
— Полно, Ольгуца… Когда бывает права мама, ты не можешь быть права.
— Почему ты смеешься, папа? — спросила Ольгуца.
— У меня мелькнула одна мысль!..
— А я знаю, какая!
— Ольгуца, пусть взрослые знают… А ты себе играй!.. Вернее, иди и пиши то, что тебе велела мама…
— Папа, ты на меня сердишься?
— Нет! За что?
— Значит, я была права. Merci, папа!
Дэнуц вошел в сад, крепко сжимая руку Моники, — так грозный муж ведет домой свою неверную жену. Моника послушно шла за ним, глядя в небо… Вечерняя заря была красная, точно опрокинувшаяся на небе корзина черешен.
Дэнуц знал, что он должен отомстить, но не знал, с чего начать. Гнев у него мало-помалу проходил. И это-то его и возмущало!
— Почему ты идешь так медленно? Ты что, не можешь идти быстрее? — прикрикнул он на Монику, ускоряя шаг.
Моника пошла быстрее. Они почти бежали, словно на них вот-вот должен был хлынуть проливной дождь, а зонта у них не было.
— Куда мы идем, Дэнуц?
— Не твое дело!
«Сердится, бедняжка!» — посочувствовала ему Моника.
— Знаешь что? Побежали наперегонки, Дэнуц?
— Нет.
— Ну, тогда сядем на траву.
— Нет.
— Ну, как хочешь!
— Я так хочу!
— Ты сердишься на меня, Дэнуц?
— …
— Почему ты мне не отвечаешь?
— …
— Ты не хочешь со мной разговаривать?
— Нет.
— Тогда я уйду.
— Постой.
— Даже если я не хочу?
— Да.
— Как? Ты меня не пустишь?
— Не пущу.
— Дэнуц, что это значит?
— Ничего!
— Ты плохо воспитан!
— Ага, ты меня оскорбляешь?.. Ну, погоди, я тебе задам!
Резким движением он схватил ее за косы и дернул. Моника сжала зубы; глаза ее под насупленными бровями потемнели…
— Ты хочешь меня побить? — задыхаясь, спросила она.
— Да! — буркнул Дэнуц, не зная, как поступить с человеком, который разговаривает вместо того, чтобы драться и кричать.
И он еще раз неловко дернул ее за косы… И, не успев понять, почему косы вдруг выскользнули у него из рук, он почувствовал боль в пальце…
— Ой!
Моника отпустила его палец.
— Кусаешься? — грозя кулаками, спросил Дэнуц.
— И царапаюсь.
Взгляд Моники и ее поднятые руки заставили его отступить. Совсем другая Моника стояла перед ним, защищая прежнюю.
— Я с девчонками не дерусь!.. Иди домой и скажи, что я тебя побил, — сказал он с вызовом. Он был очень бледен.
— А я не ябедничаю… как ты наябедничал на Ольгуцу. И я еще тебя пожалела, вместо того чтобы встать на ее защиту… Поделом мне! — всхлипнула Моника, вытирая рукавом глаза.
— …Ты обиделась? — в растерянности спросил Дэнуц, видя, что она плачет.
— Не разговаривай со мной.
Дэнуц долго глядел на светлые косы, которые вздрагивали на спине у Моники… Потом он потерял ее из виду.
«Лучше бы поиграли в лошадки, — вздохнул он, понимая, какими прекрасными вожжами могли быть косы Моники и как трудно ему теперь будет вновь завладеть ими. — До чего же я был глуп…»
Вдруг он опять почувствовал боль в пальце: Моникины зубки оставили болезненный след.
«…И я не побил ее!»
— Почему она назвала меня ябедой? — крикнул он с досадой и топнул ногой… — Ну, я ей покажу! Белобрысая! — И Дэнуц обратил весь свой гнев против спелого абрикоса, потому что в саду, кроме Моники, только абрикосы были светлые.
Ольгуца вынула изо рта последнюю мятную карамель и положила на промокашку. Потом поплевала на новое перышко «алюминиум», опустила его в чернила, тряхнула им над промокашкой и старательно вывела на бумаге:
«Ольгуца права».
И так энергично подчеркнула фразу, что линия, вначале прямая, в конце превратилась как бы в две тонкие рельсы, точно экспресс, который по ним шел, сорвался в пропасть. Ольгуца посмотрела на них с явным удовлетворением… Она еще раз обмакнула перо в чернила и каллиграфическим почерком принялась писать одно за другим утверждения… Красные виражи ее языка, который все сильнее и сильнее высовывался наружу, сопровождали черные виражи пера… После десятого утверждения Ольгуца нахмурилась, раздраженная теми двумястами отрицаниями, которые ждали своей очереди в черном гнездышке хрустальной чернильницы… Пахло чернилами.
Ольгуца опустила ручку и принялась дергать себя за нос.
И снова взялась за перо. Под каждым словом последнего утверждения она выводила кончиком пера две прямые кавычки. Под ними — другие, и еще другие, и еще… Движение пера доставляло ей радость. Она как бы скребла им бумажный лист. Постепенно бумага до самого низа наполнилась ярко-синими жучками.
Но это не удовлетворило ее. Она снова отложила ручку, снова подергала себя за нос. Взяла мятную карамельку и положила в рот. Начала делать пальцами шведскую гимнастику, сжимая и разжимая пальцы, сжимая и разжимая…
И вдруг послышался как бы щелчок кастаньет, пальцы хлопнули, с силой ударившись о ладонь. Мятная карамелька хрустнула на зубах. Ручка поднялась вверх и вдохновенно опустилась на нетронутый лист бумаги:
«Ольгуца двести раз неправа».
Ольгуца с жалостью посмотрела на этого представителя двухсот отрицаний как на немого полномочного поверенного. Она специально сделала орфографическую ошибку, написав «неправа» в одно слово.
«Ольгуца сто раз права».
И она с гордостью посмотрела на прекрасно и грамотно написанное выражение ста утверждений. Провела внизу черту, произвела вычитание и написала:
«Ольгуца сто раз не права».
Таким образом, у нее получилось сто отрицаний. Прекрасно!
Но оставалось еще сто… Хорошо! Коли так?!.
«Ольгуца сто раз не права,
а Плюшка
вообще не прав».
Ольгуца перевела дух, глядя на эпитафию своему наказанию… Дверь тихонько отворилась… Моника вошла в комнату, опустив глаза, держа руку у рта.
— Моника, посмотри, что я написала!
— Ольгуца, — сказала Моника, позабыв снять шляпу, — я тебя предала.
— Кто?! Ты?!
— Да, я.
— Не верю! — тряхнула она головой.
Моника вздохнула.
— Я была в саду вместе с Дэнуцем.
— И он тебя побил?
— Нет.
— Что же вы тогда делали?
— …Мы шли по саду…
— Не-ет! Ты меня не предала! — заявила Ольгуца. — Ты была на моей стороне, когда я тебя спросила там, на балконе. У тебя было полное право идти с ним в сад! — с безразличием пожала она плечами, изменив тон. — Лишь бы он тебя не побил… Он знает, что ты на моей стороне! — заверила она ее конфиденциально.
— Да, знает! — вздохнула Моника.
— Он тебе это сказал?
— …Нет… не знаю!
— Конечно, ты права.
— Да.
— Он тебе что-нибудь сказал?
— …Нет. Я больше с Дэнуцем не разговариваю!
— Почему?
— Так.
— Очень хорошо! — одобрила Ольгуца. — Ты мой друг.
— Да, Ольгуца, обещаю тебе, что отныне и впредь буду только твоим другом.
— Хорошо! — согласилась Ольгуца. — Ты не видела, что я написала?
— Как? Ты уже написала?!
— Посмотри.
— Аа! Так мало! — успокоилась Моника.
— Что? Тебе не нравится?
— Не то чтобы не нравится… Я напишу за тебя!
— Но я не хочу!.. Именно так я и собиралась написать!
— Tante Алис видела?
— Я так хочу! — заявила Ольгуца.
— Ольгуца, доставь мне удовольствие… Я ведь тебе доставила! Я поклялась ради тебя.
— А мне что же делать? — пошла на уступку Ольгуца.
— А ты смотри!
— Нет!
— Тогда промокай то, что написано!
— Цц!
— Ну, тогда еще что-нибудь! Ну же, Ольгуца, позволь мне начать.
— Знаешь что?
—..?
— Я буду писать вместе с тобой!
— Я этого не хочу.
— Но зато я хочу!
— Почему, Ольгуца?
— Потому что мне нечего будет делать!.. Ты напишешь «Ольгуца не права» два раза, а я напишу, что права.
— Давай попробуем.
— Моника, у меня нет ручки! — пожаловалась Ольгуца, давая Монике возможность завладеть ее ручкой.
— Видишь, Ольгуца! Предоставь это мне!
— Делай как хочешь! — вздохнула Ольгуца. — Я подожду!
И она принялась ходить по комнате вдоль и поперек, все убыстряя шаг. Задержалась у печки, открыла дверцу, осмотрела банки с вареньем, снова закрыла дверцу.
— Послушай, Моника, ты ставишь цифры перед фразой?
— Нет.
— А откуда же ты знаешь, сколько ты написала?
— Я помню.
— Ага!
— Хочешь, чтобы я ставила цифры?
— Нет… когда дойдешь до двадцати, скажи мне.
— Зачем?
— Увидишь!
.
Она склонилась над Моникой, проверяя…
— Вот! Двадцать!
— Да.
— Напиши вначале пятьдесят.
— Ой, Ольгуца!
— Делай, как я говорю!
— A tante Алис?
— Она не станет проверять… Напиши крупно «пятьдесят»… Так. Тебе осталось написать двадцать строчек, и моя сотня закончится.
— Мама, что у нас на ужин? — спросил Дэнуц госпожу Деляну, входя в гостиную. Он изнывал от одиночества.
— Ты проголодался?
— Не знаю!.. Мне нечего делать!
— А почему ты не играешь с Моникой?
— Она ушла к Ольгуце.
— И ты иди.
— К Ольгуце?
— Ну хорошо! Тогда возьми книгу и почитай.
— А какую книгу?
— Дэнуц!.. Ты ведь большой мальчик!.. Послушай музыку, раз ты не хочешь читать.
«Плохо быть большим», — зевнул Дэнуц, разваливаясь на диване. Из-за Ольгуцы и Моники ему до самого ужина предстояло наказание в виде бетховенской сонаты. И ему захотелось самому заключить перемирие… Но он не позволил себе. «Раз ты большой мальчик…» — начал он беседовать с самим собой…
— Мама, дай мне, пожалуйста, платок.
— Ой, Дэнуц, ты хуже дикаря!.. Возьми мой платок. Почему у тебя нет своего?
Соната зазвучала вновь. Дэнуц засунул платок госпожи Деляну в карман поверх своего платка.
«Когда я буду большим, я не позволю своей жене играть на рояле», — решил он, заметив отсутствие господина Деляну.
Он перестал слушать, а Лунная соната помимо его воли продолжала звучать в его душе для более поздних воспоминаний…
Наступил час вечернего заката… печальных теней без солнца и без луны, час, когда никто не осмеливается зажигать свечи на глазах у еще живого дня…
— Кончай, Моника, — вышла из себя Ольгуца.
— Подожди, мне осталось совсем немного.
Ольгуца решила подделать отрицательные фразы, заставив Монику пронумеровать цифрой «пятьдесят» каждую пятнадцатую строку.
— Послушай, Моника, — сказала Ольгуца после некоторого колебания, — я тебе отдам свою куклу.
— За то, что я тебе написала? — с презрением показала Моника на испещренные буквами страницы. — У меня ведь две куклы!.. А что ты будешь делать без куклы?
— …А мне не нужна кукла. Ты кончила?
— Кончила… Так все нехорошо получилось, Ольгуца! Что скажет tante Алис?
— Ерунда… Поищи мне ленту.
Ольгуца свернула листы бумаги в трубочку.
— Нашла?
— Да.
— А теперь сделай красивый бант; знаешь, как ты мне делала для похвальной грамоты.
— А зачем, Ольгуца? — спросила Моника, кончиком пальцев расправляя бант на свернутой бумаге.
— Мама увидит, что лента хорошо завязана, и останется довольна.
—..?
— Ведь я не умею завязывать бант… от радости она обо всем позабудет и не станет проверять!
— Ой, Ольгуца, ну и хитра же ты!
— Приходится хитрить, если… «у тебя есть родители», — мысленно произнесла Ольгуца.
— Что?
— Ничего… просто так.
— Пожалуйте ужинать, — сказала появившаяся в дверях Аника, пожирая глазами красный бант.
— А кто зовет? — спросила Ольгуца.
— Барыня!
— А кого?
— Вас, барышня!
— А как она сказала?
— …
— Говори, как она тебе сказала!
— Как сказала, барышня?! Сказала, чтобы вы шли ужинать!
— Моника, ты иди одна. А я не пойду.
— Почему, Ольгуца?
— Потому что она меня не позвала; а я написала то, что должна была сделать в наказание.
— Ты опять за свое, Ольгуца?
— Вот что! Я делаю то, что нужно… Иди и скажи, что я не приду ужинать, потому что меня не позвали, — отчеканила Ольгуца, помогая себе рукой и ногой.
— И что же ты будешь делать?
— Подожду, пока меня позовут.
— Tante Алис, Ольгуца просила узнать, может ли она прийти ужинать?
— Конечно, может… Аника, иди и позови ее.
«Ну и чертовы девки!» — с восхищением подумала Аника, возвращаясь обратно в комнату девочек.
Господин Деляну с улыбкой повернулся спиной к свету; он разгадал маневр Ольгуцы.
Они ужинали на балконе. Словно перед началом пира, невидимые кузнечики настраивали свои скрипки; лягушки пробовали голос…
— А вот и я!
Ольгуца протянула бумажный свиток, перетянутый лентой.
— Молодец, Ольгуца! — похвалила ее введенная в заблуждение госпожа Деляну.
Ольгуца скромно потупилась.
— Ну, а теперь, когда ты стала послушной девочкой, скажи, кто был прав: ты или Дэнуц?
Ольгуца выразительно посмотрела на господина Деляну.
— Ты, мамочка.
— За стол, дети, суп стынет! — шумно вступил в разговор господин Деляну, опасаясь нового судебного процесса.
— Скажи правду, Ольгуца, ты сожалеешь о своем поступке? — спросила госпожа Деляну, держа в руке разливательную ложку.
— Мне жаль… змея, — вздохнула Ольгуца.
Вокруг лампы с розовым абажуром кружили ночные бабочки, словно изящные экипажи на площади.
Профира мечтательно слушала музыку суповых ложек. Ее скрещенные руки покоились на животе.
— Дэнуц, ты шумно ешь!
— Опять!
— Дэнуц, когда ты научишься красиво есть?.. Моника, покажи ему, пожалуйста, как едят суп.
Разрумянившаяся Моника, точно невеста, которую поцеловали на глазах у родителей, поднесла кончик ложки к губам, делая вид, что ест суп, — тихо, бесшумно.
— А теперь и ты сделай то же самое.
— Мяууу…
Голодное кошачье мяуканье нарушило тишину летнего вечера.
— Брысь! — крикнула госпожа Деляну в темноту и топнула ногой.
Ни в чем не повинная кошка пострадала вместо Ольгуцы. Господин Деляну салфеткой стер с лица улыбку.
Начали собираться непрошеные гости вечерних ужинов на балконе. Первым появился Али — жизнерадостный пойнтер, белый с рыжими пятнами. Он уселся рядом с госпожой Деляну, преданно глядя ей в глаза. Его одолевал тик или, возможно, блохи. Он то и дело моргал; его подвижные ноздри вздрагивали; он чихал; вертел шеей, как человек, у которого слишком тесный воротник; склонял голову то вправо, то влево; ловил мух и глотал их так, как если бы у него была ангина; ерзал, кусал себе хвост…
— Марш, Али!
Али подбежал к Дэнуцу, отряхиваясь, ласкаясь, только что не говоря добрые слова, но уж слишком громко лая и даже подвывая: Уу-иууу, гав-гав!
Подали следующее блюдо, от тарелок шел запах жареного мяса… Этот запах привлек дворовых псов с глазами разбойников и повадками горной козы, их темные тени заполнили лестницу… подойти ближе они не решались… Сидевшие под столом кошки испуганно жались друг к другу.
— Патапум, налево! Патапум, направо! Патапум, налево! Патапум, направо! — командовала Ольгуца, взобравшись с ногами на стул и позабыв обо всем на свете.
Бассет Патапум с крокодильей мордой, широкой грудью, кривыми ногами, с плавной походкой облаченного во фрак атлета, проказник из проказников и «радость Ольгуцы», появился на балконе. Одно, черное, ухо прикрывало ему глаз, другое, коричневое, было вывернуто наизнанку. Днем его невозможно было найти. Он боялся солнечного света, словно перезрелая трагедийная актриса.
Он подошел прямо к Ольгуце, прекрасно понимая, какой взрыв смеха встретит его. Остановился около ее стула, склонив голову набок и как бы говоря: «Слушаю?»
— Патапум, смирно!
Патапум выполнил военную команду.
— Патапум, бум!
Патапум упал на спину.
— Патапум, встать!
Патапум тут же воскрес, помахивая хвостом.
— Патапум, хап!
Морщась, как от касторки, Патапум проглотил предложенную муху.
— Браво, Патапум!
Патапум сделал пируэт и встал на задние лапы, держа половину Ольгуциной порции мяса в оскаленных зубах.
Моника смеялась от души. Слезы текли у нее из глаз. Госпожа Деляну смеялась, глядя на Монику; господин Деляну — глядя на Ольгуцу; Ольгуца — обнимая Патапума; и розовая лампа — глядя на всех.
Дэнуц спокойно протянул кусок мяса Али — единственному серьезному существу, с которым еще можно было разговаривать и которое его слушалось.
— Ай! — пронзительно вскрикнула Ольгуца, вскочив со стула и зажав уши ладонями.
Патапум, отброшенный в сторону, очутился у самой морды Али, который с отвращением взирал на жалкого старца.
Закрыв голову руками, Ольгуца укрылась в объятиях госпожи Деляну.
— Что с тобой, Ольгуца? Что случилось?.. Что, скажи, Ольгуца?
— …
— Ты что, язык проглотила? Ты!!
— Улетела! — глухо вскрикнула Ольгуца, пряча лицо в складках платья госпожи Деляну.
— Кто?
— Летучая мышь! — крикнула она, дрожа от страха и обнимая мать.
Громкое мяуканье прорезало тишину.
— Где?
— …Уф! Улетела.
Госпожа Деляну закрыла глаза и вздрогнула. Мягкий, волосатый оборотень черной тенью промелькнул на фоне вечерней звезды.
— Ну, Ольгуца! Она улетела… Правда, улетела!
— Не верю.
— Ольгуца, брось дурачиться!
— Папа, она улетела? — спросила Ольгуца, косясь уголком глаза.
— Да, да! Улетела.
Ольгуца подпрыгнула и впилась взглядом в Дэнуца.
— Я была уверена, что ты смеешься! Я не позволю тебе смеяться надо мной! Я никого не боюсь.
— Кроме летучих мышей! — тихо прошептал Дэнуц, вытягивая под столом ноги.
— Молодец, Дэнуц! — одобрил господин Деляну.
Внешне Дэнуц ничем не выдал себя, опасаясь, что все поймут, что творится у него в душе.
Ольгуца хмурилась не больше секунды, потом рассмеялась.
— Верно!.. Как хорошо, что она улетела!.. Папа, почему я боюсь летучих мышей?
— Спроси у мамы!
— Мама, ты не знаешь, почему я боюсь летучих мышей?
— Откуда же мне знать? — пожала она плечами, украдкой поглядывая на господина Деляну.
— Но почему же тогда папа велел спросить у тебя?
— Спроси у него!
— А я знаю, — многозначительно кивнула головой Ольгуца.
— Почему же?
— Сказать?
— Скажи.
— Потому что ты тоже боишься летучих мышей!
— Ольгуца, не дерзи!
— И я боюсь летучих мышей! — призналась Моника, еще не оправившись от испуга.
— Конечно. Ведь ты мой друг.
«До чего же глупа Моника», — пожалуй, даже с некоторым уважением подумал Дэнуц: ведь никто, кроме кошек под столом, которым он отдавил хвосты, не знал, как он испугался.
— Дэнуц, сложи свою салфетку.
Салфетку Ольгуцы сложила Моника, так что глаза Дэнуца встретили разочарованный и к тому же настороженный взгляд сестры, которая наблюдала за ним. Значит, Ольгуца не забыла о его шутке на ее счет!.. Дэнуц сосредоточился на своей салфетке.
— Мама, давай разговаривать по-французски, — предложила Ольгуца, украдкой взглянув на брата.
— Конечно! — согласилась несколько удивленная, но довольная госпожа Деляну.
— Мама, можно выйти из-за стола? — спросил Дэнуц, стараясь держать себя в руках.
— Почему, Дэнуц? Побудь с нами. Мы все вместе будем разговаривать.
Дэнуц моргнул, судорожно глотнул и подчинился. Месть Ольгуцы только начиналась.
— Ольгуца, que fais-tu en ce moment?[6] — спросила госпожа Деляну.
— Са c'est trop simple, maman! Poses-moi une autre question… plus difficile: n'est-ce pas, mon frere?[7]
— Est-ce que tu as mal a la tete, mon frere?.. Dis vrai! Si c'est oui, que je ne te derange plus![8]
— Оставь меня в покое! — пробурчал Дэнуц, вспыхнув.
— Voyons, mon petit, dis cela en francais, au moins… Дэнуц, comment dit-on en francais:[9] оставь меня в покое?
— Laisse-le tranquille, maman, il ne comprends pas![10] — сказала Ольгуца, выражая свое презрение словами, тоном и движением губ.
— Ольгуца, sois plus aimable![11]
— Mais puisque je dis la verite, maman![12]
Господин Деляну прикусил губу. У него билось сердце от гордости, что Ольгуца свободно и с хорошим произношением разговаривает на языке, который он едва знал, да и то больше понаслышке. «Вот уж, действительно, темперамент адвоката!» — с сожалением подумал он.
— Ольгуца, tu n'as pas raison![13] — вступилась госпожа Деляну за Дэнуца, с трудом сдерживая улыбку.
— Qu'il le prouve![14] — ответила Ольгуца.
Дэнуц знал французский не хуже Ольгуцы. Но ему не хватало смелости, чтобы говорить. Он стеснялся, как стеснялся декламировать стихи в гостиной, полной людей.
— Allons, mon petit, reponds,[15] — настаивала госпожа Деляну.
Кровь бросилась ему в голову. Собравшись с силами, он выбрал выражение, которое много раз слышал от господина Деляну, и бросил Ольгуце по-французски:
— Je m'en fiche![16]
— Alors, va te coucher![17] — сурово ответила госпожа Деляну.
Дэнуц вышел. В прихожей было темно. Он вернулся на балкон и уселся на лестнице вместе с собаками, которые не знали французского, но зато умели кусаться… Моника тем временем перешла в стан врагов…
— Патапум, comment font les avocats?[18]
— Гав-гав!
— C'est bien!.. Патапум, comment font les magistrats?[19]
Патапум закрыл глаза и упал как подкошенный.
— Видишь, Моника!.. Даже Патапум говорит по-французски! — громко сказала Ольгуца, проходя вместе с Моникой мимо Дэнуца.
Дэнуц, все так же сидя на лестнице среди собак, стиснул зубы и патриотически промолчал.
— О чем ты задумалась, Алис?
— …Да так, ни о чем… мы стареем… Дети взрослеют…
— Да…
— И завтра-послезавтра дом опустеет… а мы совсем состаримся…
— Что же делать?
— Ничего! Будем растить их и пореже смотреть на себя в зеркало…
— Зеркала теперь уже существуют только для них, да и мы тоже.
Они помолчали…
— Ольгуца и Моника, наденьте пальто. И ты, Дэнуц!
— Да и ты, Алис, а то простудишься!
Словно какое-то движение прошло по небу или, быть может, по земле. Не было ни ветра, ни даже шелеста листьев.
На миг умолкли лягушки. И в тиши их замерших сердец так печально и протяжно прокричала болотная выпь! И снова заквакали лягушки, но совсем по-иному, потому что из далекого далека тихо шествовала ночь с амфорой прохлады на голом плече полной луны.
— Моника, тебе понравилось, как я ему отомстила?
«Бедный Дэнуц!» — подумала Моника, вспоминая, как он сидел один на лестнице в окружении собак. И вслух сказала:
— Дэнуц не говорит по-французски?
— Как не говорит?! — вступилась за брата обиженная Ольгуца, облачаясь в белую ночную рубашку.
— А почему же он не хочет разговаривать?
— Все мальчишки такие… дураки!.. Моника, застегни мне на шее.
— Как? Дэнуц дурак? — удивилась Моника, застегивая пуговицу воротника.
— А разве я так сказала?
— …Да. Ты сказала, что все мальчишки дураки.
— Конечно.
— Но как же тогда?
— Он не дурак… Но все мальчишки такие!
— Ольгуца, а туфли?
— Не-ет! Хорошо и так! И ты разуйся! Правда ведь, босиком чувствуешь себя совсем по-другому?
— Как красиво, Ольгуца! — улыбнулась девочка, вступая босой ногой в лунный свет.
— Вот видишь, надо меня слушать!
— А что же дальше?
— Будем драться подушками. — И Ольгуца запустила в нее думкой.
— Ты не будешь молиться перед сном, Ольгуца? — спросила Моника, увернувшись от удара.
— Сначала будем драться подушками, а уж потом…
— Нет. Я помолюсь перед сном.
— Тогда и я тоже!
Стоя на коленях и закрыв глаза, Моника читала про себя «Отче наш иже еси на небесех…». Ольгуца молилась стоя, вслух… Она остановилась, чтобы поправить икону, которая накренилась от начавшейся было битвы подушками.
— Моника, ты бы хотела быть Богородицей?
— …во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь… Что ты сказала, Ольгуца? — спросила Моника, возвращаясь с небес, где была ее бабушка, на землю.
— Давай драться подушками!.. Имя… отца… сына… духа… аминь.
Дэнуц знал, почему Али спит на ковре в его комнате, а не на балконе. Но никто не должен был знать ни того, что знал Дэнуц, ни того, что Али мирно похрапывал у него в комнате, свернувшись на ковре, точно блошиный остров. По правде говоря, и сам Дэнуц предпочел бы не знать того, что было ему известно, потому что боязнь темноты и одиночества, о которой он старался не думать, поджидала его, готовая прийти по первому зову.
— Пожалуй, я разденусь, — приободрил себя Дэнуц, шумно поднявшись с постели.
И он принялся снимать с себя одежду машинальными движениями актера, который воспроизводит на сцене мелкие повседневные жесты. Из комнаты Ольгуцы доносились мягкие удары подушек и смех.
«Хорошо быть женатым…» И вдруг подумал, что в один прекрасный день он станет взрослым… Он поднял глаза и, закинув голову, посмотрел в зеркало, туда, где когда-нибудь, через много лет, будет отражаться голова совсем другого Дэнуца… голова Дана… Ему трудно было в это поверить!..
Так, значит, придет чужой великан, проглотит Дэнуца и, проглотив его, будет внушать всем, что это и есть сам Дэнуц?.. Странно… А где же будет сегодняшний Дэнуц?.. Его уже нигде больше не будет…
— Не хочу! — воспротивился этому Дэнуц, словно перед лицом смерти и могилы.
Нет, не так! Дэнуц будет находиться в нем, словно маленькое деревянное яйцо внутри большого… Это не одно и то же!.. Потому что великан будет тем же Дэнуцем… Как же так? И маленький, и большой?.. Голова Дэнуца будет доходить ему до жилетного кармана, где у папы лежат часы, и в то же время голова великана будет головой Дэнуца? Странно!.. Как если бы ты держал свою голову руками, а голова думала независимо от тебя — как? Разве может она так думать? И тело без головы тоже продолжало бы думать!.. Очень странно!..
«Неужели и папа был маленьким?.. Конечно, был…»
Так, значит, жил-был когда-то мальчик, которому было столько же лет, сколько Дэнуцу, брат Дэнуца и Ольгуцы, если бы это было возможно, а теперь он — отец Дэнуца… Но где же теперь тот, другой?.. Исчез или остался в нем?.. Если бы папу разрезали пополам, то нашли бы там, внутри, другого? Конечно нет!.. В теле человека есть скелет, сердце, легкие. Дэнуц изучал в школе все, что есть в теле у его отца. Тогда где же тот, другой?
«Может быть, это я?»
Дэнуц взволнованно моргал глазами.
…Он сын папы… и мамы! Странно!.. Ты один, и в то же время ты сын двух людей!.. Один плюс один дает два… Это точно! Он учил это на уроках арифметики… Тогда почему же Дэнуц — сын и папы и мамы?..
И как появляются дети?..
«Неужели и у меня тоже будут дети?»
Дэнуц со страхом посмотрел на себя в зеркало.
«Я мальчик!» — успокоил он себя, как если бы разговаривал с кем-то другим, маленьким и несмышленым…
«У Ольгуцы будут дети», — наказал ее Дэнуц.
…Ольгуца!.. Ведь Ольгуца — его сестра!.. Почему?.. Потому что и она тоже — папина и мамина… Это невозможно!.. Ольгуца — мамина, а Дэнуц — папин… Мама — женщина… Как может женщина породить мальчика!.. Значит, папа породил Дэнуца?.. Да, но ведь у котов не бывает котят; только у кошек бывают!.. Это совсем другое!.. Разве мама не говорит, что Дэнуц — ее мальчик? Разве мама говорит неправду?.. Почему мама — женщина?.. У нее длинные волосы?.. А у папы усы!.. Мама носит платья!.. И папа мог бы надеть платье!
Вообразив себе его в платье, Дэнуц улыбнулся.
…Папа — адвокат… а мама — женщина… И Дэнуц тоже будет адвокатом?.. Что-то не верится!..
Как может папа говорить целый час без бумажки?.. Неужели он выучивает свою речь наизусть? Немыслимо!.. Только стихи можно выучить наизусть!.. Папа очень умный, поэтому он может говорить целый час!.. И Ольгуца очень умная… Дэнуц боится Ольгуцу… Он первый ученик в классе, но все равно Ольгуца очень умная… С ней нельзя сравниться… Разве Дэнуц глуп?.. Так думает Ольгуца, но это неправда!.. Разве может быть Дэнуц глупым, когда он видит, какова Ольгуца и каков он сам!.. Он не может разговаривать с Ольгуцей… Значит?.. Это другое дело! Дэнуц знает, что он не глупый, потому что у него есть котомка Ивана… Ольгуца не знает, что Дэнуц умен… даже очень умен!.. Если бы слышала Ольгуца то, что думает Дэнуц!.. Как жаль!.. С Ольгуцей он может только разговаривать.
Внезапно Дэнуц посмотрел на себя в зеркало… Это говорил он сам или тот, другой?.. Он потрогал свои руки, одну и другую… Пошевелил пальцами, рукой…
…Значит, он, Дэнуц, был сам себе хозяин. Он приказывал и слушался… как должен был слушаться маму и папу… Он мог сделать с собой все что угодно! Он говорил руке: «Протянись», и рука протягивалась… Если бы он ей сказал: «Оцарапай Дэнуца», она бы оцарапала его?.. Нет… Почему она его больше не слушалась?.. Потому что он не мог ее заставить это сделать… Нет, мог! Другой рукой… Тоже нет! Ни та, ни другая его рука не захотела бы его поцарапать… Почему?.. Потому что он не смог бы их наказать… Впрочем, нет! Он мог бы их укусить!.. Но и его зубы не хотели кусать Дэнуца!.. Вот оно, значит, как! Руки, которые не хотят его царапать, это его руки!.. Неужели его пальцы тоже думают?..
— Как же так, Дэнуц? Вместо того чтобы спать, ты смотришься в зеркало? Что же это, право?
Госпожа Деляну в кимоно тайно совершала ночной обход.
— Ты чистил зубы?
— Чистил.
— А руки у тебя чистые?.. Ну-ка, покажи… Дэнуц, Дэнуц! Зачем существуют щетки для ногтей?
«Для тебя, мамочка, ответила бы Ольгуца», — подумал Дэнуц, заливаясь краской.
— Приходи утром, я тебе подстригу ногти. Слышишь?
— Слышу.
— А теперь ложись… Дэнуц, это что такое? — окаменела госпожа Деляну, обнаружив Али… — Марш, Али!
Али открыл свои глаза смиренного монаха, которого настоятельница застала у монашек, и направился к двери.
— Что он здесь делает?
— Он сам пришел, мама!
— Еще бы! Только его и недоставало!.. А ты что здесь делаешь?
— У меня не было спичек, мама!..
В полуоткрытую дверь, выходившую в коридор, просунулась любопытная мордочка Ольгуцы.
— А почему ты ходишь босиком, Ольгуца?
— Я не нашла туфли! Вот я покажу Анике!
— Иди ложись!
— Что тебе нужно в моей комнате? — разозлился Дэнуц.
— Я разговариваю с мамой! Это мамин дом. Почему бы тебе не выгнать маму?
— Ольгуца, оставь его в покое!
— Мама, ты прогнала Али?
— Вот почему ты пришла!.. Иди спать! Скорее, Ольгуца!
— Мама, а у собак бывают клопы?
— Что? Ты нашла клопов? — встревожилась госпожа Деляну.
— Не-ет! Я просто так спрашиваю!
— Ольгуца, ты сведешь меня с ума!
— Почему, мамочка?
— Пожалуйста, не мешай Дэнуцу спать.
— Я не даю ему спать? Это он мне не дает!
— Ольгуца!
— Я ухожу… Мамочка, как тебе идет кимоно!
Госпожа Деляну отвернулась к окну, чтобы смех ее улетел туда, откуда прилетают бабочки.
— Спокойной ночи, Дэнуц!
Она поцеловала его в лоб, потушила свечу и вышла, оставив Дэнуца при свете луны… и в обществе чего-то, что еще не вошло в комнату…
Но сердце Дэнуца слышало, как молча входит тихий, немой, острый, как тень летучей мыши, страх.
…И он мысленно начал громко, оглушительно громко, словно попугай, повторять весь свой диалог с Ольгуцей и мамой: «Ты глуп! Ты глуп! Ты глуп! Иди побей Ольгуцу! Не стыдно тебе, ведь она над тобой смеется! Смеется над тобой…»
Другая мысль шипела змеей вместе с первой: «…На кладбище встает из могилы оборотень. Он желтый, черные глаза горят, зубы и когти растут, растут… и оборотень неслышно приходит в лунном свете… На кладбище, на кладбище… И не слышно, когда он приходит…»
Он открыл глаза: лунный страх заполнял комнату… Он резко поднял голову с подушки и обернулся: позади него никого не было, но, быть может, оборотень ушел и вернулся к себе…
«…Оборотни жаждут крови молодого человека…»
«…Молодой девушки!» — мысленно воскликнул Дэнуц.
Он перекрестился… Он лег, не помолившись перед сном. Он был бледен, как лунный свет.
Ольгуца опустила ложку в банку с вареньем, банку поставила в печку. Моника юркнула в постель. Ольгуца решительным шагом направилась к двери между их комнатой и комнатой Дэнуца, откуда доносился стук.
— Кто там?
— Я.
— Кто «я»?
— Я, твой брат.
— Не верю!
— Я говорю тебе, твой брат!
— И чего же ты хочешь?
— Хочу сказать тебе одну вещь.
— Говори.
— Открой дверь.
— Зачем?
— Чтобы я мог тебе сказать.
— А что ты мне дашь, если я открою?
— Скажи сама, чего ты хочешь?
Ольгуца нахмурилась. Она ничего не понимала.
— Ольгуца, не открывай! — тихонько попросила Моника.
— Почему?
— Открой, Ольгуца, — прозвучал громкий голос Дэнуца.
— Дай мне свое ружье.
— Хорошо.
— Поклянись.
— Клянусь честью.
— Скажи: клянусь.
— Открой, Ольгуца. Клянусь честью.
Ольгуца повернула ключ, нажала на ручку и, распахнув дверь, появилась на пороге.
— Где ружье?
— Вот оно, возьми.
Ольгуца взяла ружье, не дав Дэнуцу переступить порог.
— Плюшка! — поддела она брата, не выпуская ружья из рук.
— Можешь называть меня так! Я не рассержусь.
— Тогда я больше не буду тебя так называть.
— Как хочешь.
— А чего ты хочешь?
— Ольгуца… я хочу помириться.
— Хочешь помириться?
— Да.
— Правда?
— Правда.
— Тогда входи.
Дэнуц перевел дух.
— Моника, я и с тобой хочу помириться.
— Как я рада, Дэнуц! Давай поцелуемся.
И они расцеловались: Дэнуц поспешно — в воздух, Моника по ошибке — в нос.
— Что будем делать? — задумалась Ольгуца.
— Угости его, Ольгуца, — попыталась убедить ее Моника.
— Ты говоришь, угостить?
— Конечно, Ольгуца, почему же не угостить?
— Чем вы меня хотите угостить? — забеспокоился Дэнуц.
— Но, клянешься? — спросила Ольгуца.
— Разве я не поклялся?
— Ружьем!
— Хорошо, клянусь!
— Повторяй за мной: клянусь…
— Дети, вы не спите? — спросила во второй раз госпожа Деляну с противоположной стороны коридора.
— Моника, скажи, что мы спим; тебе она поверит.
— …Еще нет, tante Алис.
— Спокойной ночи, Моника. А я ведь слышу твой голос, Ольгуца!
— Клянусь… Ну, Ольгуца! — начал Дэнуц шепотом.
— Подожди, я сейчас придумаю!.. что у меня сделаются колики.
— …сделаются колики…
— Ольгуца, это не клятва, а проклятие! — испугалась Моника.
— Да? Отлично. Повторяй за мной… Что я сказала?
— Что у меня сделаются колики… — поморщился Дэнуц.
— …и что я пролежу в постели все каникулы…
— …и что я пролежу в постели все каникулы…
— …и доктор посадит меня на диету…
— …и доктор посадит меня на диету… — забеспокоился Дэнуц.
— …без сладкого…
— …без сладкого… — горько вздохнул он.
— …если я скажу кому-нибудь…
— …если я скажу кому-нибудь…
— …о том, что мне покажет…
— …о том, что мне покажет…
— …Ольгуца…
— …Ольгуца…
— Аминь!
— Не забудь!.. А теперь возьми назад ружье.
— Почему, Ольгуца?
— Это детское ружье! Мне оно не нужно!
— Я не возьму. Я тебе его дал.
— Тогда я оставлю его для Моники… Ты положишь его куклам в кровать. Слышишь, Моника?
…Белые пилигримы лунных дорожек на ковре, трое босых детей в длинных ночных рубашках, один с белокурыми косами, двое других — темноволосые, пировали вокруг банки с вареньем.
И все трое ели одной ложкой, под присмотром одной и той же бабушки, варенье одних и тех же великанов — сидя на полу, на ковре.
Старший конюх дед Георге жил во дворе барского дома. У него в горнице был высокий, чисто выбеленный потолок, застланная покрывалом постель, окна, величиной с самую большую икону деревенской церкви. Еду приносила ему Аника с господского стола.
Но у деда Георге было и собственное хозяйство. Домик, стоявший на самом краю деревни, рядом с усадьбой, принадлежал деду Георге.
— И на что тебе дом, дедушка Георге?.. Детей у тебя нет; матушка Аника — упокой, Господи, ее душу — давно уже на том свете; лошади твои здесь; тут же и я, и Ольгуца, — ласково укоряла его госпожа Деляну. — Зачем тебе лишние заботы?
Дед Георге в ответ только морщил лоб, хитро улыбаясь маленькими глазками.
— Пусть будет… Деду лучше известно зачем…
Позади дома, вверх по склону тянулся фруктовый сад со сливами и вишнями, что весной спускаются с синего неба в душистых своих одеждах; чуть пониже простиралось поле, где каждый год всходила пшеница, словно светлое воскресение в церкви.
— Дед Георге, у тебя же сил нет. Я пошлю людей, они вспашут тебе поле.
— Боже сохрани, голубушка барыня! Да поможет вам Господь! Дайте мне волов да плуг.
В дом к деду Георге приходили только священник по большим праздникам, односельчане, если нужен был поместительный дом для свадьбы, и Ольгуца — в любое время. Правда, Ольгуца никогда не являлась без приглашения, но это не значило, что приходила она редко.
Собаки у деда Георге не было. «Зачем? Живу я у господ, кто за ней смотреть будет?» На крыше дома располагалось гнездо аиста.
— У деда сердце доброе, — объясняли деревенские жители эту любовь аиста к дому, в котором большей частью никто не жил.
Видимо, по той же причине и злоумышленники не заглядывали в дом ветерана семьдесят седьмого года, хотя во дворе и не было собаки.
— Мамочка, какой сегодня праздник?
— Сегодня?.. Нет никакого праздника! Что это тебе вдруг пришло в голову, Ольгуца?
— А я думала, что праздник, мамочка!
— Мамочка да мамочка! Очень ты меня сегодня любишь! Лучше скажи, что тебе от меня нужно?
— Мне??? Ничего!.. Я вот только хотела бы знать, идет ли Монике синее платье…
Напрасно госпожа Деляну всматривалась в глаза Ольгуцы. Глаза выдавали ее не больше, чем слова, потому что глаза у Ольгуцы…
— Моника, хочешь примерить синее платье?
— Конечно, хочет! — пояснила Ольгуца вспыхнувший на щеках у Моники румянец.
— Хочу, tante Алис, — подтвердила Моника слова Ольгуцы, радуясь, что не по ее вине исполняется ее желание.
Синее платье поджидало Монику с самого начала каникул. Госпожа Деляну сшила его сразу после приезда Моники, но она только примерила его. В то время Моника очень любила свое траурное платье, — не из чувства долга, а как воспоминание о бабушке.
Однажды Дэнуц, Ольгуца и Моника играли в «любимый цвет», — очередная выдумка Ольгуцы.
— Каким цветом ты бы хотел быть?.. Отвечай быстро, а то скажешь не то, и я рассержусь!
От неожиданности Дэнуц смутился. Ему такое и в голову не приходило! Что общего было у него с каким бы то ни было цветом?
— Синим, Ольгуца, — вдруг решился он, выведенный из затруднительного положения цветом неба.
— А почему ты бы хотел быть синим?
— Потому что это красиво.
— Да-а?!
— Конечно! — возмутился Дэнуц.
— Очень красиво?
— Очень красиво.
— Красивее всего?
— Красивее всего.
— Неправда! Красный цвет красивее всего, он очень красивый, самый красивый!
— А синий еще красивее!
— Ерунда! А как по-твоему, Моника?
— …Я не знаю!
— Тогда назови тот же цвет, что и я, вот мы и будем правы! — потребовала Ольгуца.
…Значит, и Дэнуц тоже любит синий цвет… С тех пор Моника мечтала о платье того цвета, который любил Дэнуц. Госпожа Деляну сама не решалась предложить ей надеть синее платье, боясь огорчить девочку. А Моника не осмеливалась попросить… Моника так боялась сделать неприятное своей бабушке!.. И очень не хотела предавать Ольгуцу.
Моника отправилась вместе с госпожой Деляну в ее спальню. Ольгуца вбежала через секунду после них и тут же умчалась.
— Ольгуца, куда же ты?
— Я хочу поговорить с папа!
— Ольгуца, сегодня с тобой что-то происходит!
— Почему?
— Как почему? Разве ты не говорила, что хочешь посмотреть, как сидит на Монике ее синее платье?
— Говорила.
— Тогда почему же ты уходишь?
— Потому что… — она улыбнулась. — Мамочка, я уже видела Монику в панталонах! Пока она одевается, я вернусь.
Когда Ольгуца наносила визиты, она никогда не входила в комнату не постучавшись. Одна-единственная дверь была исключением из этого правила: дверь в комнату Дэнуца, в которую Ольгуца колотила ногой, когда хотела не просто войти, а вывести из терпения брата, — и которую тихонько открывала, когда хотела застать его врасплох.
Ольгуца постучала в дверь кабинета господина Деляну.
— Входи.
— Я пришла к тебе, папа.
— Хорошо, девочка… Может быть, тебе что-нибудь нужно?
— Нет, папа! Я пришла повидать тебя.
— Вот стул, Ольгуца. Садись.
— Словно я твоя клиентка, папа!
— Девочка моя… Если бы у меня были такие, как ты, клиенты, я бы выигрывал все процессы.
— А ты проигрываешь процессы, папа?
— Конечно. Проигрываю, как и все!
— Папа, если бы я была судьей, ты бы не проиграл ни одного процесса.
— Почему, Ольгуца? Твой папа не всегда бывает прав.
— Да… одна только мама всегда права!
Господин Деляну отвернулся к окну, чтобы избежать взгляда Ольгуцы; когда он снова повернулся к дочери, лицо его было чрезвычайно серьезно.
— Папа, я ведь всегда знаю, когда ты смеешься.
—..?
— Потому что и мне смешно.
Они оба рассмеялись.
— …Ты любишь папу?
Ольгуца нахмурилась.
— Зачем ты спрашиваешь? Будто не знаешь!
— Знаю, знаю! Но я хочу, чтобы ты сама мне это сказала.
— А я не хочу.
— Почему, Ольгуца?
— Так… Не знаю…
— Хочешь конфет?
— Merci… Папа, а почему ты не куришь? Потому что я здесь?
— Нет, Ольгуца. Я совсем забыл… А ты хочешь, чтобы я курил?
— Да, папа. Тебе идет, когда ты куришь.
Господин Деляну повертел в руках папиросу, вставленную в мундштук. Ольгуца зажгла спичку и осторожно поднесла огонек.
— Фууу! Папа, а почему трубка красивее мундштука?
— Потому что тебе так нравится.
— Ээ, папа! Это другое дело! А тебе разве не нравится трубка?
— Нравится.
— Тогда почему ты не куришь трубку?
— Я привык к мундштуку… и это плохо! Трубкой только попыхиваешь; не втягиваешь дым, как это делаю я, — с нескрываемым удовольствием признался господин Деляну.
— А трубка у тебя все еще есть?
— Конечно. Их у меня несколько.
— И что же ты с ними делаешь?
— Храню понапрасну.
— Понапрасну?
— Иногда дарю их кому-нибудь из друзей.
— Папа, ты меня любишь?
— Не-ет.
— Любишь.
— Ну, как тебе угодно!
— Папа, а ты любишь меня больше, чем своих друзей?
— Еще бы!
— Тогда подари мне трубку.
— Трубку?
— Если ты меня любишь!
— А зачем тебе трубка?
— Просто так… для красоты.
— Хорошо, Ольгуца… Вот, смотри… Выбирай себе трубку по своему вкусу.
Он выдвинул ящик, до отказа набитый всякими принадлежностями для курения.
— Вот, Ольгуца, красивая и маленькая трубка из морской пены. Как раз для тебя. Нравится тебе?
— Нравится, папа. Но я хочу большую.
— Тогда выбери себе большую!
— Можно эту, папа? — спросила Ольгуца, кладя руку на самую большую трубку.
— Конечно, можно! Мне подарил ее один француз, который занимался в Яссах настройкой роялей… Он умер, бедняга! Прекрасный был человек!.. Замечательная трубка.
— Тогда я возьму эту. Merci, папа. Я буду помнить!
— Какие глупости! Они все твои. Ты ведь знаешь, папа отдаст тебе все на свете!
Ольгуца погладила ему лоб и волосы.
— Какие у тебя красивые волосы, папа! Прямо как шелк!.. Ну, я пойду.
— Послушай, Ольгуца, поедешь вместе с папой в лес? Возьмем и Дэнуца; может быть, и мама согласится поехать с нами. Мы поедем в шарабане.
Ольгуца потерла лоб.
— В другой раз, папа. Сегодня я иду в гости к деду Георге вместе с Моникой… Знаешь, он нас пригласил, — потупилась она.
Господин Деляну пригладил усы… окинул взглядом Ольгуцу… и снова выдвинул ящик с трубками.
— Ольгуца, возьми еще одну трубку: пусть у тебя тоже будет.
Ольгуца с улыбкой взглянула на его лоб.
— Папа, ты умница! Merci. Мне не нужна трубка.
После ухода Ольгуцы господин Деляну обхватил руками лоб и долго, со стесненным сердцем, думал о своей дочери, мысленно следуя за нею во времени…
«Как подумаешь, что когда-нибудь Ольгуца станет взрослой… Бедная Ольгуца».
Моника, одетая в черное свое платье, тихо вышла из гостиной и последовала за госпожой Деляну в ее спальню. Она едва сдерживала радость.
Из спальни она вышла первая, и на ней было синее платье. Та Моника, которая вошла в спальню, и та, которая оттуда вышла, были совершенно разными существами. Прежняя Моника, вместе со своим черным платьем, осталась в шкафу на вешалке. Моника сменила не платье, а время года. Даже глаза и волосы блестели у нее по-иному.
Когда небо синее, все прозрачные озера тоже непременно должны быть синими. Солнце мешает этому: солнце со своими косматыми лучами.
Волосы Моники, заплетенные в косы, лежали у нее на спине. Моника была одета в синее полотняное платье с открытой шеей — открытой ровно настолько, чтобы оставаться ребенком и в то же время быть привлекательной барышней.
Платье не доходило до колен, — госпожа Деляну не любила шить на вырост, она всегда стремилась к тому, чтобы одежда соответствовала возрасту, — ведь колени у детей столь же искренни, что и их лицо, и всегда бывают красивыми и живыми.
Точно так же был одет и Дэнуц… Он рос быстро. Поэтому госпоже Деляну всегда хватало работы, но зато у ее детей была одежда, соответствующая не только их возрасту, но и каждому времени года. Несмотря на это, в шкафах никогда не было ни тесных курточек, ни ставших короткими платьев. Курточки и платья, из которых вырастали ее дети, носили другие мальчики и девочки.
Моника не принадлежала к числу других детей. Моника пользовалась теми же правами, что и Ольгуца. Поэтому синее платье впервые появилось в той же роще, в которой в начале каникул промелькнула тень черного платья.
— Моника, посмотри на себя в зеркало, — сказала госпожа Деляну на вернисаже синего платья, поднимая штору в окне гостиной.
Полуденное солнце позолотило отражение весеннего утра в зеркале. Моника опустила глаза.
— Tante Алис, а это не грешно? — Внезапный страх омрачил ее радость.
— Не грешно, моя девочка! А если и было бы грешно, все взяла бы на себя tante Алис.
— Как вы добры, tante Алис!
Щелкнула дверная ручка.
— Я пришла!
— Не хлопай дверью…
— …не стучи, не шуми! Мамочка, как я тебя люблю!
— Ольгуца!
— Я сказала дерзость?
Госпожа Деляну весело рассмеялась.
— Вот видишь, мамочка!
— Угомонись! Лучше взгляни на Монику.
— Ну-ка, дай я на тебя посмотрю, — обратила Ольгуца свой взор на Монику… — Очень хорошо! Мне нравится! Ужасно нравится!.. Мамочка, как ты хорошо шьешь!
— Слава Богу! Наконец-то я слышу похвалу из твоих уст!
— Я сегодня в хорошем настроении, мамочка!
— Нет уж, уволь! Предоставь папе быть в хорошем настроении, когда ему этого хочется. А ты должна быть веселой всегда.
— Почему?
— Потому что ты еще дитя.
— Может быть… но сегодня я в очень хорошем настроении! А ты, мамочка?
— И я тоже, если ты мне его не испортишь.
— Я же тебе говорю, мама, что сегодня праздник.
— Ольгуца, я тебе уже сказала, что нет!
— Я верю… но как будто бы он есть!.. Моника, ты переоденешься или останешься в новом платье?
— Оставь Монику в покое! Почему ты хочешь, чтобы она переоделась?
— Я не хочу! Напротив, я бы удивилась, если бы… Мамочка, взгляни на меня!
— Что ты хочешь?
— Я? Ничего. Только чтобы ты посмотрела.
— Ну, я смотрю.
— Не в глаза! Посмотри на меня так, как ты смотришь, когда мы идем в театр… Огляди меня.
— Ну и что?
— Ты ничего не видишь?
— Я вижу, что ты запачкала платье! И когда ты успела?
— Вот!.. Когда успела?.. Ты знаешь, Моника?
— …
— И я тоже не знаю!.. Мамочка, разве хорошо, что у меня запачкано платье?
— Жаль платья!
— А меня не жаль?
— Почему ты его запачкала?
— Я?
— А кто же?
— Оно само. Вернее, суп.
— Ольгуца!
— Ты хочешь меня наказать, мамочка?
— Пожалуйста, объясни, чего ты хочешь?
— А ты мне дашь?
— Скажи что?
— Я ничего не прошу. Но зачем мне запачканное платье? Я не хочу ходить в грязном платье.
— Можешь не продолжать! Я все поняла… Ты увидела в шифоньере новое платье.
— Да, когда ты вынимала платье Моники, — привела Ольгуца диалог к победному концу.
— Ольгуца, зачем ты говоришь неправду?
— Я не говорю неправду.
— Постой… Ведь ты не знала, что я сшила тебе новое платье.
— Знала.
— Тогда зачем ты говоришь, что увидела его только теперь?
— Потому что только теперь я увидела, что оно готово.
— Ты хочешь его надеть?
— Я?.. Только примерить… как и Моника.
— Хорошо! Твоя правда. Только, пожалуйста, ответь мне прямо на мой вопрос.
— Хорошо.
— Ты хотела надеть новое платье, так ведь?
— Да, — осторожно подтвердила Ольгуца.
— Тогда почему же ты не сказала мне прямо: «Мама, пожалуйста, надень на меня новое платье»?
— Потому что ты бы не согласилась.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Ты бы ответила, что сегодня не праздник и что я его запачкаю.
— Ольгуца! Ольгуца! Скажи, откуда в тебе столько лукавства?
— …
— Не хочешь говорить?
— Я просто не знаю!
— Вот видишь, Ольгуца!
— Может быть, ты знаешь, мамочка?
— Давай, я одену тебя.
— Ага!
Дэнуц заглянул в гостиную и тихо затворил дверь. Моника этого не заметила.
— Хм!
Он следил через замочную скважину за Моникой, которая гляделась в зеркало.
— Хорошо!
В третий раз повторилось то же самое.
— Браво!
И в четвертый раз.
Так, значит, Моника смотрится в зеркало! Моника-умница, Моника-разумница, Моника… смотрится в зеркало. Дэнуц тоже смотрится в зеркало, но ведь он мальчик! Так, значит, Моника…
«А ты подглядываешь в замочную скважину!»
«Это другое дело!» — молча ответил Дэнуц на свою дерзкую мысль.
И, чтобы доказать это, стремительно вошел в гостиную. Моника глядела в окно.
— Хм!
— Тебе не жарко, Дэнуц? — встретила его Моника, всегда готовая служить ему.
— А тебе какое дело? Не приставай!
— Я тебе что-нибудь сделала, Дэнуц?
— Только попробуй!
— Я тебе ничего плохого не делаю, Дэнуц.
— Ты что, боишься?
— Я не боюсь, Дэнуц… «Мне очень жаль тебя, потому что Ольгуца тебя преследует», — мысленно произнесла Моника, краснея, словно маков цвет.
— И тебе не страшно? — с вызовом спросил он.
— Нет… А почему мне должно быть страшно?
— Тогда почему ты не лезешь в драку?
— Я никогда не дерусь, Дэнуц!
— Не хочешь, чтобы тебя побили?
Моника вздохнула… Жаль черного платья!.. И зачем она надела синее?.. Жаль! Да! Жаль!
— Молчишь?
— Ты не прав, Дэнуц! — покачала головой Моника.
— Зато ты права!
— Дэнуц, не говори так!
— Иди и нажалуйся на меня!
— Я не ябеда.
— А ты смотрелась в зеркало! — победоносно ответил Дэнуц, пальцем указывая на зеркало.
— Это правда. Tante Алис сказала мне, чтобы я посмотрела на себя в зеркало, и я посмотрела…
— Ээ! Я знаю, что я говорю!.. Скажи еще что-нибудь!
— …
— Скажи, зачем ты смотрелась в зеркало?
Моника потупилась, сердце у нее отчаянно забилось…
— Потому что никого не было, потому что ты прячешься ото всех, потому что ты притворяешься!
Как хотелось Дэнуцу, чтобы Ольгуца слышала, как много и хорошо он говорит… Какое бы это было великое счастье!.. А может быть, Ольгуца подслушивает за дверью?
— Ну, скажи что-нибудь еще. Не хочешь? Нечего смотреть в сторону! Говорить-то легче всего!
Моника плакала, с закрытыми глазами слушая, что он говорит.
Дэнуц направился к двери… Тут ему больше нечего было делать… Он остановился на пороге, ожидая провокации. Он расставался с Моникой, как расстаешься с успехом: ему было грустно.
«Дэнуц на меня сердится!.. Ну, если так…»
Слезы ожесточили ее. Она крепко сжимала в руках платок, а соленые капли падали на ее новое платье.
Госпожа Деляну отступила на два шага…
— Ольгуца, стой спокойно!
Ольгуца стояла как вкопанная, словно опасаясь, что новое платье в этот торжественный миг может облететь, как прекрасный куст цветущего шиповника. Госпожа Деляну выражением лица с напряженным лбом и сощуренными глазами напоминала молодого генерала, объезжающего войска накануне сражения; скульптора перед отправкой статуи в Салон; влюбленного с первым письмом в руках, перед тем как опустить его в почтовый ящик; даму перед зеркалом, которая собирается надеть бальную накидку…
— Можешь поблагодарить меня!
— Merci, мамочка! — выдохнула Ольгуца, испытывая благодарность за доброе слово больше, чем за платье.
Один-единственный недостаток, и платье тут же оказалось бы на операционном столе!
— Иди, я тебя поцелую, Ольгуца.
Ольгуца принадлежала госпоже Деляну. В этом была награда!
— Пойди к папе, пусть и он на тебя посмотрит.
Еще и это!
Они столкнулись в прихожей. Ольгуца сочувственно посмотрела на брата.
— Ты думал, я ничего не знаю?
— Что? — вздрогнул Дэнуц.
— Как что? Вы едете в лес в шарабане.
— Ну и что? Да, едем! — воскликнул Дэнуц в упоении от своей первой победы.
— Поезжай!.. А я отказалась! — с сарказмом отвечала Ольгуца.
— Отказалась? — не поверил Дэнуц своим ушам.
— Я не упрашиваю, чтобы меня взяли — как ты. Я отказываюсь ехать, потому что мне так хочется!
«Молодец, Ольгуца! — мысленно одобрил Дэнуц. — Я поеду один! Поеду один!..»
— Ну, конечно! Раз тебе так хочется! — сказал он вслух.
— Ты думаешь, тебе дадут в руки вожжи? Папа будет править сам. Он мне сказал! Так что не рассчитывай!
— Аа! Поэтому ты и отказалась?
— Вовсе нет! Если бы я поехала, я бы правила лошадьми! Я умею править. Так и дед Георге говорит.
— Тогда почему ты не едешь?
— Потому что не хочу!
— Не хочешь?! — скептически улыбнулся Дэнуц. — А почему?
— Это уж мое дело!
— Конечно!.. А я хочу.
— Что?
— Ехать.
— Ты-ы? Папа хочет, а это совсем другое дело!
— А тебя не берет, вот!
— Меня?! Вот я тебе сейчас покажу. И тебе не захочется больше дразниться…
Ольгуца схватила брата за руку и потащила в сторону кабинета.
— Ну, что, дети? Едем?
— Папа, правда, что ты звал меня в лес, а я отказалась?
— Правда, Ольгуца. Ты ведь сегодня идешь в гости. Папа возьмет тебя в следующий раз. Ну и ну! Какая же ты красавица!
— Видишь!
Дэнуц стоял на пороге.
— А теперь садись в шарабан!
И Дэнуц очутился во дворе перед захлопнутой дверью.
— Погоди! Я тебе покажу!
И тут же фэт-фрумосы из котомки Ивана выхватили свои палаши, чтобы отомстить за унижение Дэнуца.
Дед Георге принарядился, словно в молодые годы на хору. Музыка хоры еще звучала порой в его памяти, когда радость вспыхивала в старом его теле. Принарядился, потому что он был у себя в доме и потому что к нему в дом должна была прийти «дедушкина барышня». Он прикрыл платком миску, полную ароматных, пахнущих базиликом груш из знаменитого сада Оцэлянки. Он взял миску, прошел под навесом в дом и поставил ее на одну из верхних балок. Запах ладана наполнил комнату, словно туда внесли курильницу, нагретую летним солнцем.
«Хм!.. Чем-то вкусно пахнет!.. И куда ты их спрятал, дед Георге?»
«Что спрятал, барышня?»
«Да груши от Оцэлянки, те, что пахнут базиликом».
«Разве?»
«Ну да!»
«Да нет!»
«Вот они, дед Георге! Как их оттуда снять? Высоко, дед Георге, ты их не достанешь».
Дед Георге беседовал сам с собой. С Богом и с Ольгуцей он мог разговаривать когда угодно; их голоса скрашивали его одиночество.
Одно огорчение было у деда Георге: что не увидит он невестой свою барышню. Эх! Уж тогда облачился бы дед Георге в жениховы одежды, сел бы на козлы да крикнул: «Эй вы, залетные!»
И помчались бы залетные во весь опор, и уж порадовалась бы «дедушкина барышня». Обратилась бы тогда барышня к своему жениху и сказала: «Это дед Георге. Он научил меня править лошадьми».
А дед улыбнулся бы с козел, приосанился и сказал: «Эгей! И тебя держать в узде будет, потому что умеет барышня править!»
Но была у деда Георге тайная радость: что после его смерти…
— Опять, дед Георге? — выговаривала ему госпожа Деляну, видя его с деньгами в одной руке и шапкой в другой.
— Дак!.. Опять…
— А что же купить тебе, дед Георге?
— Да что-нибудь пригожее, барыня, как для господской дочки.
— Ситец, дед Георге, — он хороший и дешевый.
— Нет, шелк, целую руку, — он дорогой и красивый.
— И зачем тебе, дед Георге? Разве у тебя есть дочь на выданье?
— Будет! Дедушке лучше знать зачем.
Каждую осень, перед отъездом в город, повторялось одно и то же. Госпожа Деляну не переставала удивляться. Не переставала дивиться и Оцэлянка, искусная хозяйка, живая и любопытная. Из ее дома переправлялись в дом к деду Георге целые штуки белого полотна всех сортов, за которое дед платил не торгуясь.
— Для кого ты собираешь приданое, дед Георге?
— Знает дед, для кого!
— Для кого же, дед Георге?
— Эх, баба, жаль, что не ткешь ты полотно этим своим языком… а то много бы наткала!
Брашовский сундук, подарок старого барина, был почти полон. А потому и невдомек было деду Георге, что шелк на дне сундука уже начал сечься. Да и не осмеливался он рыться в сундуке грубыми своими руками конюха. Он наполнял сундук, заглядывал в него, и дело с концом! Из-за этого сундука вот уже два года не ездил дед Георге в Яссы на своих лошадях.
— Как же так, дед Георге?! Ты доверяешь лошадей Иону?!
— Так уж, видать, надо, — вздыхал дед Георге. — Старый я стал! Так уж пусть смерть приходит за мной в мой дом.
Две зимы вздыхал дед Георге о своих лошадях, разводя в печи огонь ради сундука.
Потому что после его смерти…
Дед Георге пригладил руками свои белые волосы. Поправил усы, вышел во двор и сел на завалинку, пристально глядя в сторону ворот, как смотрят те, кто скоро навсегда покинет свой дом.
Шарабан остановился у ворот усадьбы. Ион распахнул ворота, Али с высунутым языком выскочил на дорогу.
— Аника! Где Аника? — позвала госпожа Деляну.
— А-нии-кааа! — громко крикнул Ион, вскакивая на запятки шарабана.
— Аника, где ты? — звала Ольгуца со ступенек крыльца.
— Где Аника? — спокойно спросила Профира, стоя позади Ольгуцы.
— Пойди поищи ее! — нахмурилась Ольгуца.
— Туточки я, барыня! — откликнулась Аника, выскакивая на крыльцо, словно заяц, поднятый криками охотников.
— Погляди на меня.
— Я и гляжу, барыня! — отвечала Аника, покачивая бедрами и вертя головой.
— Слушай внимательно. Отведи барышень к деду Георге. Охраняй их там от собак, слышишь?
— Да, целую руку!
Шарабан тронулся. Стоя на ступеньках, Ольгуца следила за ним насмешливым взглядом, пока его окончательно не поглотила пыль… Моника еще долго провожала его глазами, точно невеста норвежского рыбака своего суженого.
— Пошли, Моника!
— Пошли, — вздохнула Моника.
— Ну, пойдем, что ли! — вмешалась Аника.
— Что ты собираешься делать?
— Отвести вас к деду Георге.
— Отвести меня?
— Так велела барыня…
— А я тебе приказываю вытирать пыль в доме… Пошли, Моника!
— Целую руку!
Глаза Аники, повинуясь госпоже Деляну, с улыбкой глядели вслед красному платью, освещенному солнцем, а ее тело, прикованное к лестнице, уже готовилось выполнить приказание барышни с повадками лукавого бесенка.
— А теперь и прилечь не грех, — зевнула Профира.
Два взгляда, следившие за двумя яркими платьями, встретились в воротах: взгляд Аники с крыльца и деда Георге — с завалинки.
Синее и красное платья, точно два цветка, мелькали на белой дороге, но вдруг красное платье резко остановилось. Синее находилось в нерешительности. Тем временем красное платье свернуло с дороги в поле.
Синее платье махало красному, показывая, что к дому деда Георге гораздо ближе по дороге, чем по полю.
Дед Георге улыбнулся.
И вдруг синее платье устремилось за красным, словно синяя бабочка, привлеченная красным маком.
Дед Георге во весь дух помчался в сторону сада. Смолоду крепко запомнилось ему, что красные платья никогда не останавливаются у ворот.
Дед Георге притаился в траве у высокой изгороди в глубине сада и стал ждать.
— Гневаться станет барышня! — пробормотал он с улыбкой… — Ага!
Послышался голос Ольгуцы.
— Ты любишь ходить через ворота?
— Да, Ольгуца, почему бы и нет?
— А почему бы и да?
— Не знаю! Я так привыкла.
— Очень плохо!
— Почему, Ольгуца?
— Потому что только старики ходят через ворота. А я нет!
— Ты перелезешь через изгородь?
— Конечно… Но только не сегодня, я боюсь порвать платье.
— Тогда как же быть?
— Я знаю как.
Дед Георге нахмурился.
— Ээ!.. Здесь не пройти!! — воскликнула Ольгуца.
— Почему?
— Заделали ее.
—..?
— Дырку в заборе.
— Аа!.. Видишь, Ольгуца! Лучше бы мы пошли по дороге!
— Да! Конечно! Чтобы совсем запылиться!.. Но почему он ее заделал?
— Не знаю, Ольгуца!
— А я знаю!
— Так почему?
— …Бедный дед Георге! К нему в сад повадились ходить свиньи! Ну, конечно! Вот ему и пришлось заделать дыру.
— Ах ты, голубка! И не рассердилась на дедушку, — тихо прошептал дед Георге.
— Что же нам теперь делать?
— Пойдем туда.
— К воротам, — улыбнулась Моника.
— Ээ! К воротам… Где сумеем, там и войдем!
— Как хорошо, дед Георге, что ты заделал дыру! Я показала Монике, где ходят свиньи!
Дед Георге поджидал их, стоя у завалинки и тяжело дыша.
— Ничего, дедушка опять сделает так, как было!.. Пожалуйте в дом, отдохните в холодке.
Красное платье вошло в дом следом за синим, как и положено в гостях.
— Видишь, Моника, это варенье из грецких орехов…
— Я вижу!
— Видишь! Сначала попробуй, вот тогда и увидишь!.. Дай, дед Георге, я подержу поднос.
— Как можно, барышня! Кушайте и запивайте холодной водицей…
— А ты, дед Георге?
— Благодарю покорно, барышня! Я уже старый… Мне ничего не нужно!
— Ты хочешь меня обидеть, дед Георге?
— Ну, уж возьму!
— Видела, какое варенье? — строго посмотрела Ольгуца на Монику.
— Очень вкусное! Спасибо, дед Георге!
— Такого варенья больше нигде не найдешь! — решительно произнесла Ольгуца, по-прежнему глядя на Монику.
— И tante Алис варит очень хорошее варенье!
— Да что ты понимаешь! Такого варенья никто не варит! Это точно!
Дед Георге провел ладонью по усам… Та же кухарка варила и ему варенье.
— А теперь садись, — пригласила Ольгуца Монику… — Это лавка. Верно, дед Георге?
— Верно! Все-то знает наша барышня!
— Видишь, Моника!
— Ольгуца, как хорошо пахнет!
— Еще бы! Пахнет очень хорошо… Ага!.. Где же они, дед Георге?
— Что, барышня?!
— Будто я не знаю!
— Что?!
— От Оцэлянки?
— Оцэлянка?!
— Конечно, от Оцэлянки!
Вскарабкавшись, по заведенному обычаю, на плечи к деду Георге, Ольгуца сняла миску с балки.
— Конечно! Только у деда Георге и бывают такие груши.
— У деда Георге?
— Ну да!
— А ты говорила, что они от Оцэлянки.
— Какое это имеет значение! — рассердилась Ольгуца… — У Оцэлянки они только вызревают!
— Дедушка даст вам полотенце… чтобы не запачкались… уж очень они сочные!
— И сладкие! — добавила Моника, откусывая кусочек груши и держа носовой платок наготове.
— И спелые! — расхваливала Ольгуца, с гордостью поглядывая на капли сока, упавшие на полотенце.
— Дедушка сам выбирал!.. Жалко, что от Оцэлянки, — тихо вздохнул дед Георге.
— Дед Георге, покажи книги!.. Моника их не видела!.. Посмотри, что есть у деда Георге!
— Всякое старье, барышня, — улыбнулся старик, с благоговением снимая со столика под иконой старинную книгу.
— Ольгуца, а это от меня! — обрадовалась Моника, увидев шелковую закладку между открытыми страницами.
— Да… Деду Георге нужна была закладка для книги!
— И у бабушки была точно такая!
— Конечно… как и у деда Георге.
Ольгуца и Моника тесно придвинулись друг к другу на лавке. Старая Библия своей закопченной обложкой расположилась на красном и синем платье… Дед Георге сел на круглую скамеечку у ног девочек. Ольгуца осторожно перевернула страницу. В самом начале следующей страницы на черном фоне пылала красная буква, словно гвоздика в окошечке монастыря…
— Видишь, Моника?! Читай, если можешь.
— А ты можешь?
— Ээ!.. Только дед Георге может.
— Ты правда умеешь, дед Георге?
— Умеет дедушка, умеет. Это — кирилловская грамота.
— Даа?
— Конечно. Это очень трудно, — покачала головой Ольгуца.
Они разговаривали приглушенно, как у печной дверцы.
— Дед Георге, мне хочется послушать, как ты читаешь! — попросила Моника, перекидывая на спину косы.
— Конечно. Почитай, дед Георге!
— Только очки надену.
— И у бабушки тоже были очки.
— Конечно, как и у деда Георге!
— Ольгуца, как хорошо у деда Георге!
— Конечно, очень хорошо.
Дед Георге откашлялся, вздохнул и, держа Библию на растопыренных ладонях, торжественно откинул назад голову.
— Правда, дед Георге красивый?
— Да, Ольгуца, — шепотом ответила Моника… — Будем слушать!
«Каждый год родители Его ходили в Иерусалим на праздник Пасхи. И когда Он был двенадцати лет, пришли они также по обычаю в Иерусалим на праздник. Когда же, по окончании дней праздника, возвращались, остался отрок Иисус в Иерусалиме; и не заметили того Иосиф и матерь Его…»
Скрестив руки на коленях, девочки слушали деда Георге…
«И, не нашедши Его, возвратились в Иерусалим, ища Его. Через три дня нашли Его в храме, сидящего посреди учителей, слушающего их и спрашивающего их. Все слушавшие Его дивились разуму и ответам Его».
— Дитятко! — вздохнул дед Георге, глядя на Ольгуцу.
— Дед Георге, а у мудрецов были длинные бороды?
— И белые, барышня.
— И они его спрашивали?
— Спрашивали.
— И он всем отвечал?
— Отвечал и сам тоже спрашивал.
— Конечно, дед Георге… И ставил их всех в тупик.
— Ставил, барышня, еще бы!
— А он не дергал их за бороду?
— Не дергал, барышня, — улыбнулся дед Георге.
— Потому они его и убили.
— Да, убили, — помрачнел старик.
— Дед Георге, читай дальше, — прошептала Моника.
«И, увидев Его, удивились; и матерь Его сказала Ему: Чадо! что Ты сделал с нами? вот, отец Твой и я с великою скорбию искали Тебя. Он сказал им: зачем было вам искать Меня? или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему? Но они не поняли сказанных Им слов…»
— Конечно… Дед Георге, а они его не наказали?
— Нет, барышня. Сына Божьего? — испугался дед Георге, осеняя себя крестом.
— Но ведь они не знали, дед Георге.
— Но Господь знал!
«Иисус же преуспевал в премудрости и возрасте и в любви у Бога и человеков».
Дед Георге поднял глаза от Библии и посмотрел на девочек. Счастье переполняло его душу. В домике деда, у него на глазах, трое детей росли в любви у Бога, но в стороне от людей… И только один из них должен был умереть на кресте: сын Божий.
— Дед Георге, а ты нам феску не показал!
— А вот она, — турецкая феска.
— Видишь, Моника, это называется феской, — пояснила Ольгуца.
— Я знаю, Ольгуца! Как же!.. И у бабушки тоже была феска от дедушки.
— Неужели!
— Правда, Ольгуца! Она была точно такая же: красная, с черной кисточкой.
— Ээ! Она была куплена в Констанце. И у меня была такая же. А феска деда Георге — от самих турок.
— От турок?
— Ну да! После битвы.
— Правда, дед Георге?
— Правда, барышня. После Плевны она у меня.
— Ты был в Плевне, дед Георге?
— Конечно, был. Это я тебе точно говорю! У деда Георге и ордена есть.
— Правда?
— Правда, есть!
— Хорошо на войне, дед Георге?
— Эх!.. Чтоб ей пусто было!.. Гибнут бедные лошади, — горе горькое, и люди… Чтоб ей пусто было!
— А ты не погиб, дед Георге?
— Конечно, не погиб, — возмутилась Ольгуца. — Ты что, хочешь, чтобы я рассердилась?
— Вот я, живой… Не серчайте, барышня… Пой-дем-ка лучше в сад.
— Дед Георге, если бы я была твоей дочкой и плохо вела себя, ты бы меня побил?
— Боже упаси!
— Вот видишь, Моника!.. А почему ты не куришь трубку, дед Георге?
— Запах плохой от курева.
— Неправда! Мне нравится… и Монике тоже.
— Ничего, и так хорошо. А сейчас дедушка вам что-то покажет в саду.
— Пошли, Моника… Что ты собираешься делать, дед Георге? — встревожилась Ольгуца, видя, что он протягивает руку к ее шляпе.
— Хочу дать вам шляпу, барышня.
— Не трогай мою шляпу, дед Георге!
— Хорошо, не буду!.. А что там в шляпе, огонь?
— Огонь, дед Георге, огонь! — плутовски поглядела на него Ольгуца.
— Пойдем, Ольгуца?
Дед Георге украдкой взглянул на замок сундука…
— Заперт, дед Георге, не бойся. А когда ты мне покажешь, что внутри?
— Да недолго уже осталось, барышня, — улыбнулся загадочно дед Георге.
Ольгуца ждала, когда все уйдут.
— Закрой за собой дверь, Моника.
Оставшись одна, Ольгуца достала из шляпы трубку, завернутую в промокательную бумагу, протерла ее подолом своего нового платья и принялась искать что-то в комнате… На почетном месте, под иконой, рядом со святыми книгами, лежал подарок Ольгуцы: коробка с табаком. Открыв крышку, Ольгуца развернула красную шуршащую бумагу, положила трубку поверх ароматного табака и закрыла коробку.
— Дед Георге, — окликнула старика Ольгуца, догоняя их в саду, — теперь я знаю, почему ты заделал дыру в огороде.
—..?
— Не притворяйся, дед Георге. Вот они, за ореховым деревом. Ты хотел доставить мне радость!.. Я знала, что ты заделал дыру не из-за свиней!
— Что ты говоришь, Ольгуца?
— Разве ты не видишь, Моника? Качели, Моника! Давай я покачаю тебя! Merci, дед Георге.
У Оцэлянки были груши, пахнущие базиликом, да не было качелей… Дед Георге раскурил трубку и пошел в глубь сада открывать заделанную дыру в огороде.
— Ольгуца!
— Тсс!
— Ольгуца!
— Ты боишься?
— Не боюсь, но…
— Держись за меня.
Ольгуца взобралась с ногами на качели, руками крепко ухватившись за деревянные поручни. Качели отчаянно заскрипели. Монике было видно то небо, то землю, то синее, то зеленое. Она крепко обняла Ольгуцу за ноги… А качели знай себе: скрип-скрип… То вверх, то вниз… с синим ангелом у ног красного чертенка.
— Ой, Ольгуца!
— Не бойся.
— Ольгуца, мы падаем!
— Я не дам тебе упасть!
— Ольгуца!
— Моника!
Моника зажмурила глаза. У Ольгуцы пылали щеки.
— Остановитесь, барышня, голова закружится, — пытался усмирить ее дед Георге, руками спуская качели с небес на землю.
— Дед Георге, я хочу научиться ездить верхом, — крикнула Ольгуца, постучав ногой по остановившимся качелям.
— Дедушка вас научит, только отдохните чуток.
— Уф! Очень хорошо, но больше я так не могу! — выдохнула Моника, возвращаясь из бурного моря в тихую гавань.
— Я уже отдохнула, дед Георге. Сейчас опять начну. И ты со мной, дед Георге!
— Постой, я слезу! — вскрикнула Моника.
— А теперь смотрите на меня, — сказала Ольгуца, вставая во весь рост на фоне закатного неба, — под цвет ему.
— Уж больно вы разгорячились, барышня.
Лежа на домотканом коврике у завалинки, Ольгуца улыбалась и тяжело дышала, положив голову на колени Монике.
— Не могу больше! Уф! Больше не могу! Дед Георге, напомни… я тебе кое-что скажу. Моника, положи сюда руку.
— Ой, как у тебя сердце бьется!
Сердце колотилось так, что целый букет пионов мог бы облететь, если бы его положили на грудь Ольгуце. Рука Моники опустилась ей на лоб.
— Дай мне воды, дед Георге… Побольше.
— Упаси Бог! Вы хотите заболеть, барышня?
— Дай, дед Георге, не откажи!
Дед Георге со вздохом пошел в дом.
— Ты совершенно ужасна, Ольгуца!
— Ну уж!
— Да. У меня голова кружится!
— Не может быть! Тебе так кажется… А я бы хотела большие-пребольшие качели, отсюда и до самых Ясс. Ты знаешь, что я сделала бы?.. Я бы взяла деда Георге и одним махом перенесла его в Яссы.
— Ты взяла бы его отсюда?
— Когда начнутся занятия, не теперь. А потом я бы взяла школу и бросила ее в пруд, а на место школы поставила дом деда Георге…
Они замолчали, каждая думала о своем… Моника представила себе такие качели, которые отнесли бы ее на небо к бабушке.
«Без Дэнуца?..»
«Без бабушки?..»
Моника посмотрела в сторону барского дома. Скоро должен вернуться Дэнуц… И к ее душе прихлынула радость, словно кровь к щекам… Пустые качели взмыли к небу.
Голос Ольгуцы энергично произнес:
— Послушай, Моника, я бы хотела качели отсюда и до Америки. Ты знаешь, что в Америке течет самая большая река в мире? Я перенесу ее в Румынию.
— А если она больше, чем Румыния?
— Ничего! А в Румынии сделаю царем деда Георге.
— А ты?
— Я буду царицей… Но я буду и на качелях качаться.
— А что ты сделаешь с королем Каролем?
— Не знаю… Превращу его в статую, и дело с концом!.. Дед Георге, ты забыл про меня! Дед Георге, пить хочу!
— А вот он, дедушка!
Спрятавшись за дверью, он медлил, выжидая, пока Ольгуца немного успокоится.
— Нехороша вода, барышня. Я оставил открытым ведро, и в него попали мухи. Испортили воду.
— Дед Георге!
— Правда, барышня!
— Дед Георге, умираю, хочу пить!
— А груши, барышня?
— У тебя еще есть?
— Есть у дедушки еще корзинка.
— Давай съедим, дед Георге.
— И я так думаю.
— Вкусные!
— Сладкие!
— Лучше, чем вода, мои барышни!
— И вода тоже хороша, дед Георге, да мухи в нее, говорят, попали.
— Раз дедушка говорит…
— Ты их, видно, во дворе поймал, потому что в доме нет мух, дед Георге!
— Вот ей-ей!
— Пожалуй, поверю тебе на слово, дед Георге. Когда хочется пить, и груши бывают хороши!
— Все-то знает дедушкина барышня!
— Дед Георге, что это за шум?
— Да ребятишки… Видать, повздорили. Ребята!
— Они дерутся, дед Георге?
— Да нет! Так, балуются.
Ольгуца вскочила на ноги, огляделась вокруг и бросилась к воротам.
— За что ты его бьешь, не стыдно тебе?
Двое мальчишек, чуть повыше ростом, чем Ольгуца, молча яростно дрались, слышалось только их тяжелое дыхание. Рядом с ними совсем маленький мальчик в одной рубашке так кричал и вопил, словно его для этого наняли.
— А ты что кричишь?
Малыш замолчал, вытирая нос тыльной стороной ладони.
— Вот я вам сейчас покажу! Вы почему деретесь?
— …
Оба мальчика свирепо уставились на Ольгуцу, как два бычка при виде красного плаща тореадора.
— Вы что, языки проглотили, не слышите? — вмешался дед Георге.
— Да я его трахнул!
— Я его маленько саданул!
— Как тебя зовут?
— Ионикэ.
— А тебя?
— Пэтру.
— А ты почему плакал? — обратилась Ольгуца к малышу.
— Он мой брат, — пояснил по-прежнему мрачный Пэтру.
— А что вы ему сделали?
— Ольгуца, скажи, чтобы он вытер ему нос. Смотри, какие у него глаза, — прошептала Моника, указывая на голубые глаза и несчастный нос малыша.
— Слышишь, вытри нос брату!
— Зачем?
— А затем, что он твой брат! — насупилась Ольгуца, передразнивая его.
Рубашка малыша, превратившись в носовой платок, открыла голое пузо…
— Ты, лягушонок, не плачь! А вы ступайте за мной.
— А что мы такое сделали? — испугались мальчишки, не зная, как лучше поступить: подчиниться приказанию или пуститься наутек.
— Делайте, что вам барышня велит!
Дед Георге ласково прихватил обоих за загривок и повел к себе во двор. Моника шла следом, держа за руку малыша. Все остановились у завалинки. Ольгуца, усевшись по-турецки на ковер, строго посмотрела на них и отчетливо проговорила:
— Дед Георге, а теперь оставь их со мной.
Дед Георге отпустил мальчишек и тихонько подтолкнул их к Ольгуце. Малыш снова заплакал.
— А ты замолчи! Моника, дай ему грушу… Я вас сейчас буду судить.
Мальчики враждебно поглядели друг на друга и потупились. Дед Георге посмеивался, поглаживая белые усы.
— Кто первый начал драку?
— …
— Пэтру, ты начал? — пристально взглянула на него Ольгуца.
— Будто я один!
— Скажи, почему ты полез в драку?
— Пускай он скажет!
— Нет, ты скажи, ведь я тебя спрашиваю.
— Он меня свиньей обозвал, — пробурчал Пэтру, стиснув кулаки.
— А ты зачем обозвал меня цыганом? — вскипел Ионикэ.
— Ты стянул у меня ушки!
— А откуда у вас пуговицы? — рассердилась Ольгуца.
Пэтру поглядел на Ионикэ. Ионикэ смерил взглядом Пэтру… Потом обе головы одновременно повернулись к деду Георге… Дед Георге встретился глазами с Ольгуцей и поник головой.
— Ага!.. Значит, вы играете в пуговицы вместо того, чтобы заниматься делом.
— …
— Сколько у вас пуговиц?
— У меня ни одной; он меня обокрал! — закричал Пэтру на Ионикэ, внезапно охрипнув.
— А у тебя сколько пуговиц?
— Что я, считал?!
— А у тебя, Пэтру, сколько было пуговиц?
— Ему лучше знать, он меня обокрал!
— Давай сюда пуговицы!
Ионикэ покосился на ворота, готовясь задать стрекача.
— Делай, как велит барышня, Ионикэ. Она твоя хозяйка, — посоветовал дед Георге.
Ионикэ тяжело вздохнул, пожал плечами, так что стала видна его тонкая талия, перетянутая красным поясом, и вытащил узловатую связку, звеневшую пуговицами, словно детский кошелек.
— Больше у меня нет!
— Давай сюда!
Лоб у Ионикэ покрылся морщинами…
— Моника, развяжи ты…
Ионикэ не сводил глаз с Моники. По мере того как развязывались один за другим узелки, кулаки у Ионикэ сжимались все крепче… Пэтру отошел в сторону.
— Хэ… хэ… ххх! Хэ… хэ… ххх! — опять захныкал братишка Пэтру.
— Дед Георге, дай ему еще одну грушу… дай две, только пусть замолчит!
Моника протянула Ольгуце в сложенных ковшиком ладонях развязанный узелок с пуговицами.
— Моника, ступай в дом и подели их пополам.
— Не пускай ее, дед Георге, — в один голос завопили мальчики, готовые броситься за Моникой.
— Ну-ка!
Ольгуца встала с ковра и внимательно разглядывала их.
— Так, значит, дед Георге дал вам пуговицы…
— Он дал нам! — встрепенулись мальчишки.
— Вам, вам! А зачем он вам их дал?..
— Для игры! — ударили они себя кулаками в грудь.
— А вы что делали?
— Как что?
— Как что?.. Кто дрался, я или вы? Ну-ка, отвечайте…
Голые пятки Ионикэ буравили землю… Большой палец на ноге у Пэтру с недоумением поднялся вверх.
— Значит, вместо того чтобы играть в пуговицы деда Георге, вы воровали их друг у друга.
— Он воровал у меня!
— Это мои ушки! Говори, чего стоишь, как истукан!
— Ты воровал у меня!
— А теперь моя очередь говорить… Значит, вы друг у друга воровали и подрались… А вот дед Георге возьмет назад пуговицы, раз вы его не слушаетесь. Верно, дед Георге?
Дед Георге оказался под обстрелом трех пар глаз.
— Выходит, так! — вздохнул он, не спуская глаз с Ольгуцы.
— А теперь дайте мне на вас поглядеть!
Пэтру выдохнул. Ионикэ почесал у себя в затылке.
— Значит, вы молчите! Хорошо. Тогда буду говорить я… В каком ты классе, Пэтру?
— Откуда я знаю?
— Не знаешь? Тогда я отдам Ионикэ твои пуговицы. Скажи, Ионикэ, ты в каком классе?
— В четвертом, — поспешил ответить Ионикэ.
— А я будто не в четвертом! — встрепенулся Пэтру.
— Значит, в четвертом, как и я. Хорошо. А теперь я задам вам вопрос: кто сразу ответит, получит пуговицы деда Георге. Поняли?
Мальчики напряглись, словно перед соревнованием по бегу.
— Я готова, Ольгуца, — сообщила Моника, показывая сжатые кулачки.
— Я тоже… Сколько будет пятьдесят три помножить на семьдесят один? Пожалуйста.
Моника, Пэтру и Ионико вытаращили глаза и раскрыли рты, глядя на Ольгуцу. Дед Георге в изумлении покачал головой.
— Единожды три равно трем. Единожды пять равно пяти, — начали считать вслух Пэтру и Ионикэ, повернувшись спиной друг к другу и записывая в воздухе цифры.
— А ты-то сама знаешь, Ольгуца? — шепотом спросила Моника.
— А ты?
— Я не знаю.
— И я тоже.
— Ой, Ольгуца!
— Будто они знают! Вот дураки! Ты посмотри, как они ломают себе голову.
— У меня нет ни доски, ни грифеля! — с горечью сообщил Пэтру.
— Я пойду в деревню и принесу готовый ответ, — вызвался Ионикэ.
— Значит, не знаете! Вы учитесь в четвертом классе и не знаете таблицы умножения. Почему вас не оставили на второй год?
Мальчики слушали ее со страхом и покорностью.
— Значит, только я знаю. Ну-ка, скажите, чьи будут пуговицы?
— … — горько вздохнули они.
— Мои, потому что только я знаю ответ. Моника, давай их сюда.
— И даже платок не отдадите? — робко спросил Ионикэ.
— Отдай ему платок, Моника… А теперь уходите! Ну, чего вы ждете?
— Пошли!
— Пошли!
— Эй, Пэтру, будешь в следующий раз драться?
— Зачем?
— А ты, Ионикэ?
— Эгей! — вздохнул Ионикэ.
— Идите сюда… Да идите же, а то я рассержусь.
Мальчики подошли, понурив головы.
— Ну-ка, протяните руку.
Кулак Пэтру поглотил пуговицы. Ионикэ смотрел на свою долю с таким выражением, словно собирался сказать «прощайте» вместо «добро пожаловать», и переводил взгляд со своей ладони на кулаки Пэтру.
— Моника, дай мне шесть груш.
Моника выбрала груши и, держа их за хвостики, протянула Ольгуце.
— Пэтру, вот тебе две груши, и не давай больше Ионикэ пуговицы, а тебе, Ионикэ, я дам четыре груши, ты таких никогда не пробовал. Положи пока пуговицы, — никто их не возьмет, — и ешь груши… И уймись, не то я рассержусь!
— Благодарите барышню, медведи!
— Целую руку!
— Цел… рку!
— Поцелуйте барышне руку, она ведь вас рассудила.
На руках Богини Правосудия с завалинки дома деда Георге запечатлелся поцелуй подсудимых.
— Моника, дай мне платок!
— Вот. Зачем он тебе?
— У меня руки липкие, — сдержанно улыбнулась Ольгуца, сходя со своего пьедестала.
— Барышня, вон идет за вами Аника.
— Опять Аника!
— Она вас зов…
— Я знаю. Ты зачем пришла?
— Вас зов…
— Я знаю. Пойдем со мной.
Аника вошла в дом следом за Ольгуцей.
— Я потеряла платок. Поищи-ка его. — И Ольгуца захлопнула за собой дверь, оставив Анику внутри. — Повесь замок, дед Георге.
— А когда ее можно выпустить? — развеселился дед Георге.
— Когда мы дойдем до ворот дома.
— Так и сделаем.
— Дед Георге, ты обещал мне напомнить!
— …
— Вот видишь!.. Почему ты не кладешь в табак морковь, как папа?
— Я положу, барышня.
— Положи, дед Георге, морковь вбирает в себя влагу, — серьезно пояснила она.
— Барышни, когда вы опять придете к дедушке?
— Когда ты нас позовешь, дед Георге?
— Я вас зову!
— Тогда мы придем завтра.
— Барышня, я поправил забор! — многозначительно подмигнул дед Георге.
— Свиньи войдут в сад!
— Ну и пусть их! Теперь у дедушки есть качели.
— Барышня Ольгуца, а платка нигде нет, — сообщила Аника, выглядывая из окна.
— Поищи как следует!
С порога барского дома красное и синее платья помахали деду Георге.
— Теперь можешь идти, — улыбнулся дед Георге, выпуская на свободу Анику.
— А где барышни?
— Ищи ветра в поле!
Дед Георге отправился следом за Аникой. Спустились прозрачные сумерки. Первая вечерняя звезда глядела на землю светло и приветливо, подобно той, что воссияла когда-то над яслями в Вифлееме.
Дед Георге обернулся и посмотрел назад. В ворота деревенских домов на закате въезжают обычно телеги, запряженные волами, и входят люди с серпами, мотыгами или топорами.
В ворота дома деда Георге вошла, а потом вышла сказка.
Над домом деда Георге склонился ангел или, быть может, аист.
— Ну, как было в гостях, Моника?
— Очень хорошо, tante Алис! Жалко, что не было Дэнуца.
— Мама, ты слышишь? — спросила Ольгуца, жуя сливу.
— Что?
— Прислушайся, мама…
— Цц! Я слышу, как Дэнуц ест арбуз. Дэнуц, так едят только раков, и то если не умеют иначе.
Госпожа Деляну заставляла сына каждое блюдо есть так, как принято. Дэнуц путал эти правила или забывал их. Поэтому стоило ему почувствовать на себе пристальный взгляд матери, как он принимался торопливо есть, обжигаясь, суп или целыми кусками, не разжевывая и давясь, заглатывал мясо.
Ольгуца ногой толкнула под столом Монику. Моника в ответ только вздохнула, сохраняя нейтралитет. В этот момент Дэнуц как раз дошел до сочной, огненно-красной сердцевины арбуза. Раздавив языком о нёбо холодный кусок, он вытер губы и внимательно посмотрел на сестру.
— Ты мне не даешь спокойно есть!
— Я? Хм! Мама тебе сделала замечание!
— Да! У меня от твоих слив в ушах гудит, но я тебе ничего не говорю.
Брови у Ольгуцы поднялись вверх.
— …! Я каждый день слышу, как ты ешь, то же говорит и мама; я уже привыкла… Я имела в виду другое.
Брови опустились на место. Ольгуца раскусила еще одну сливу. Щеки у Дэнуца сделались пунцовыми, как сердцевина арбуза.
— Папа, ты ничего не слышишь?
—..?
Все прислушались к шуму за окном. У Ольгуцы от напряжения сощурились глаза, как бывает у близоруких людей… Громкий, басистый рев быков заглушал стрекотание кузнечиков и пение цикад, словно басы в церковном хоре — нежное сопрано.
— Бээ-бээ… Неужели вы не слышите? — вышла из себя Ольгуца.
— Быки как быки! — с сарказмом произнес Дэнуц.
Ольгуца поглядела на брата, энергично тряхнула головой и снисходительно улыбнулась.
— Дэнуц, ты груб. Я тебе уже говорила.
И она торжественно встала из-за стола, держа в руках салфетку, словно глава присяжных заседателей — судебный приговор.
— Ведь это Герр Директор на автомобиле. Спорим? Неужели не слышите? Бээ-бээ!.. Разве быки так ревут? — спокойно осведомилась она у брата.
Позабыв про арбуз и про оскорбление, Дэнуц выбежал во двор, даже не сняв салфетку, за ним — госпожа Деляну и Профира.
— Я совершенно уверена, папа! Ну почему ты мне не веришь?
— Я верю, Ольгуца! — улыбнулся господин Деляну, стряхивая салфетку. — У тебя, как и у мамы, абсолютный слух.
— Ты надо мной смеешься?
— Вовсе нет! Но скажи, как ты научилась отличать автомобильный рожок от мычания коровы? Ведь автомобили у нас можно пересчитать по пальцам!
— Я их не люблю, папа.
— Ерунда!
— Правда, папа, я люблю лошадей.
— А как же Григоре? Ведь он автомобилист!
— Я его очень люблю!..
— Ольгуца, а кто такой Герр Директор?
— Ваш второй отец, — отвечал с улыбкой господин Деляну, стоя на пороге.
— Моника, ты слышишь, что говорит папа? Ты должна полюбить Герр Директора.
— Я ведь даже не знаю его, Ольгуца!
— Что за важность! Зато я его знаю. А ты мой друг.
— Ольгуца, почему ты зовешь его Герр Директор? Он немец?
— Ни в коем случае!.. Это папин брат!.. Я его так в шутку зову, но ему нравится. И ты зови его Герр Директор.
— Он директор школы?
— Как тебе не стыдно так говорить?.. Я бы этого не вынесла!..
Заметив недоеденную сердцевину арбуза, Ольгуца принялась втыкать в нее зубочистки.
— …Он директор очень крупной компании… не знаю какой… что-то связанное с электричеством и немцами.
— Он похож на дядю Йоргу?
— Нет. Не знаю, на кого он похож! На папа он совсем не похож… Вот ты увидишь. Я его люблю.
— И я, — дипломатически согласилась Моника… — Что ты сделала с арбузом?
— Дэнуц меня оскорбил! Я мщу.
Символические зубочистки терзали сердцевину арбуза, замещающего Дэнуца, словно семь стрел — библейское сердце Марии.
— Арбуз жалко! — пыталась убедить Ольгуцу Моника.
Следующая зубочистка проникла еще глубже.
— Как бы tante Алис не рассердилась!
Еще одна зубочистка вонзилась в арбуз.
— Ольгуца, выйдем во двор, я тоже хочу увидеть автомобиль.
— Подожди, увидишь. Время есть. У нас в Меделень живет эхо, поэтому я и услышала рожок. Моника, мне кажется, ты не лишена хитрости!.. Как и я, конечно.
Покончив с отмщением, Ольгуца съела еще одну сливу.
— Ольгуца, позволь, я выну зубочистки?
— Как хочешь! Я кончила.
Моника очистила сердцевину, собрав все зубочистки в своей тарелке.
— Merci, Моника.
Безо всякого аппетита, но с большим энтузиазмом Ольгуца съела сердцевину, которую Дэнуц очистил от семечек, а Моника от зубочисток.
Крестьяне и домашние животные, чьи души породнились, вероятно, в одну и ту же, весьма отдаленную геологическую эпоху, со страхом глядели на ярко-красную коляску, без лошадей, которая на большой скорости поднималась вверх по склону, оставляя позади вонючий дым и грохоча так, будто внутри у нее находились барабаны, по которым били все черти ада. А у кучера — фу-ты, господи! — вместо глаз были черные стекла, точно у слепых, вместо вожжей — колесо на дышле, а вместо кнута и «ну вы, залетные!» — бычье мычание.
Мужики и бабы крестились, глядя то на страшного зверя, то на церковь. Дети на руках у своих матерей дрожали в испуге — не унес бы нечистый! — и хныкали, пристально глядя вдаль своими женскими глазами.
Дед Георге однажды в Яссах видел это бог знает что на колесах. Поэтому он только плюнул с досадой.
— Бедный барин, упокой его душу! К нему во двор — такая штуковина!.. Ну, ничего, вот научит дед барышню верхом ездить!
Стайки птиц на шоссе порхали перед красным чудищем и позади него…
И вот наконец покрытое пылью, огромное, на дутых колесах быстроногое чудовище, пыхтя, рыча и фыркая, остановилось у самого крыльца. Собаки лаяли, подвывая, словно это был медведь. Все слуги высыпали во двор.
— С приездом, Григоре!
— Guten Tag,[20] Герр Директор!
— Дядя Пуйу! Дядя Пуйу! — повторял Дэнуц, не выпуская из рук салфетку.
Герр Директор, с головы до ног закованный в автомобильные доспехи — круглые очки в оправе из красной резины, парусиновый шлем, такой же халат, герметически закрытый у ворота и на запястьях, — с невозмутимым спокойствием вылез из задней дверцы, хлопнув откидным сиденьем. Потопал, чтобы размять затекшие ноги, потянулся, зевнул, открыл лицо, оставив очки висеть на шее, сощурился и вставил в глаз монокль, потер руки, не тронутые пылью и солнцем… и с улыбкой склонился перед ступеньками крыльца с видом английского адмирала, с восторгом встреченного в небольшом дунайском порту.
— Рад всех вас видеть!
С глаз шофера тоже слетели черные очки — на сей раз при виде Аники. Берлинский механик, выписанный из Германии вместе с автомобилем, был, по всей видимости, изготовлен на фабрике блондинов с голубыми глазами и розовыми щеками.
Аника стыдливо потупилась.
Герр Директор оживился. Казалось, он собирается произнести тост, держа бокал шампанского в руке.
— Kulek, dieser ist mein Sohn.[21]
— Und ich bin sein Vater![22] — скромно добавил господин Деляну, спускаясь с крыльца.
— Das ist gut![23]
Сотрясаемый приступом безудержного смеха, свойственного любителям пива, Герр Кулек ударял себя ладонями по коленям в такт вибрирующему мотору.
— Григоре, ты меня компрометируешь, — пошутил господин Деляну, целуя брата.
— Это вы меня компрометируете! — возразила госпожа Деляну.
— Дэнуц, правда ведь, ты мой сын?
— Ты же старый холостяк, Герр Директор, — заметила Ольгуца с крыльца.
— А ты все такой же чертенок!
— Ты даже не поздоровался со мной, Герр Директор!
— Прошу прощения, сударыня!
Поднявшись по ступенькам, он склонился перед Ольгуцей и поцеловал ей руку.
— Можешь поцеловать меня в щеку, Герр Директор. Я не возражаю.
— Ух! Какая ты тяжелая! — вздохнул он, поднимая ее.
— У меня крепкие мускулы.
— Не может быть!
— Правда. Плюшка толстый, а я крепкая.
— Барышня?..
— Моника, — представила девочку госпожа Деляну, обнимая ее за плечи.
— Моника?
Госпожа Деляну значительно посмотрела на него.
— Моника наша дочка… как Дэнуц твой сын. Ах ты, липовый отец!
— Так, значит, у меня есть теперь еще одна племянница?
— Можешь этим гордиться!
— Я пропал! Я приготовился только к двум племянникам… Ну и хорошенькая у меня новая племянница! Моника, так ведь?
— Да, — шепнула смущенная Моника, беря Ольгуцу за руку.
— Ты позволишь дяде Пуйу тебя поцеловать?
— Конечно, как и меня, — одобрительно отозвалась Ольгуца.
— Ты завтракал?
— Нет!
— Тогда пойдем прямо в столовую. Напрасно ты не предупредил, мы бы тебя специально ждали.
— Это было невозможно! Дайте мне воды.
— Сейчас сядем за стол.
— Воды, чтобы умыться, сударыня!
— Да, конечно! Я совсем забыла про твои привычки! Тебе хватит часа, чтобы умыться?
— Барыня, а господина немца куда поместить? — осведомилась Аника.
— Господин немец, господин немец! — запела Ольгуца.
— Дядя Пуйу, можно я буду поливать тебе воду? — спросил Дэнуц, поднимая чемодан.
— Конечно! Аника тебе разрешит! — заметила Ольгуца.
— Я не с тобой разговариваю.
— Почему? Ведь ты слуга: носишь чемоданы, поливаешь воду, чистишь одежду… Тебе полагается молчать и слушать то, что я говорю.
Дэнуц, красный как рак, спотыкаясь, тащил тяжелый чемодан.
— Помочь тебе? — спросила Моника, догоняя его в прихожей.
— Не мешай! Ступай к Ольгуце.
Монике и в голову не приходило, насколько дерзкой была ее просьба! Только Дэнуц имел право нести тяжелый чемодан, лить воду на большую и косматую, как голова белокурого готтентота, губку и поливать одеколоном руки дяди Пуйу. Он же чистил щеткой его одежду, аккуратно складывая брюки. Это было делом настоящего мужчины, а не слуги, как утверждала Ольгуца.
«Она мне завидует», — думал Дэнуц, чувствуя себя, тем не менее, оскорбленным.
— Ты сердишься, Дэнуц?
Дэнуц возвращался с пустыми руками, испытывая чувство глубочайшей гордости, словно после ратного подвига. Не отвечая Монике, он прошел мимо, а она смиренно и печально смотрела ему вслед.
— Целую руку, барин. С приездом вас… Отведайте голубцов с гусиной грудкой! — томно проворковала краснощекая кухарка, появляясь на пороге позади Дэнуца и Моники.
— Здравствуй, старая! Вижу, ты меня встречаешь не с пустыми руками! Раз, два, три, — считал Герр Директор тех, кто стоял на крыльце, включая и Кулека. — У меня для тебя есть гостинец, ты, видать, постаралась! Девять, Йоргу, — крикнул он с азартом страстного игрока в «железку». — Мы в выигрыше!
— Барин, пожалуйте умываться.
— Ай-яй-яй! Профира, ты все испортила! Я проиграл… Йоргу, какие мы все неудачники!
— Не говори!
— Ступай, Профира! Ступай домой.
— Ольгуца, разве так говорят?! — нахмурилась госпожа Деляну.
— Мамочка, я ведь хочу помочь Герр Директору.
— Молодец, Ольгуца! Но мы все равно в проигрыше, потому что кухарка стоит двоих!
— Четверых, Герр Директор!
— Дорогого стоит, — услужливо подтвердила кухарка.
— Однако пора садиться за стол!
— Сперва надо умыться, сударыня!
— Да умойся же наконец!
— Пойдем, Дэнуц!
— Не забудь вынести ведро! — прошептала Ольгуца на ухо брату… — А об арбузе не беспокойся… я все устроила.
Бритая наголо круглая голова Герр Директора казалась серой, как глыба соли. Госпожа Деляну утверждала, что не казалась, а действительно была из-за чрезмерного увлечения одеколоном.
— И ты, Дэнуц, станешь таким же седым и старым, как дядя Пуйу!
Подражая дядюшке, Дэнуц злоупотреблял одеколоном, правда принадлежащим не ему, а госпоже Деляну.
— Клевета! — запротестовал Герр Директор.
— Доказательство!
— Свидетельство о рождении, которое я не скрываю; монокль, который я открыто ношу; и успехи… которые всем известны!
— Та-та-та! Отпусти сначала волосы. Вот тогда и посмотрим.
— Я предпочитаю клевету!
По мнению Герр Директора, волосы, длиннее трех сантиметров, превращались в космы — поэтические, а следовательно, неопрятные, некрасивые и к тому же неудобные. Он не признавал волос и в виде бороды и усов. «Волосы — сущее мученье даже для мужчины, а уж о женщинах и говорить нечего».
— Герр Директор, а когда ты выйдешь замуж, ты ведь острижешь свою жену? — как-то однажды спросила его Ольгуца.
— Ольгуца, сколько раз я говорила тебе, что только женщины выходят замуж! — вмешалась госпожа Деляну.
— Почему, мама? Я, например, хочу жениться. Кто мне запретит?
— Я.
— Но я хочу жениться… Я не женщина… Скажи, Герр Директор, ты ведь острижешь свою жену?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не выйду замуж, как ты выражаешься.
— И не женишься, как говорит мама?
— Нет… Umberufen![24] — добавил он, постучав пальцем по дереву, как это делают суеверные люди.
— И я тоже, — присоединился Дэнуц.
— Тогда остригись, — жестко и логично заключила Ольгуца.
Дэнуц лишился дара речи. Чтобы не стричься, он даже готов был жениться…
— Кто там?
— Я, целую руку, — отрекомендовалась невидимая Профира по ту сторону двери в ванную комнату. — Барыня спрашивает, окончилось ли у вас крещение… — И, чувствуя, что ее одолевает смех, Профира постучала ладонью по преступным своим губам… — А то, может, позовем батюшку из деревни: так барыня говорит.
— Передай хозяйке дома, что мне мало одного священника, пусть пришлют care[25] священников. Так и скажи.
Дэнуц то и дело смачивал губку водой из большого кувшина; засучивал непослушный рукав; протягивал полотенце… Наконец наступила очередь одеколона. Дэнуц отвинтил металлическую пробку.
— Кто там?
— Каре священников или гора священников, как говорит Профира. Можно войти, Герр Директор?
— Нельзя, — дерзко ответил Дэнуц, держа флакон с одеколоном в руке.
— А тебя не спрашивают, Плюшка! — крикнула Ольгуца.
— Входи, Ольгуца. А вы, я вижу, все еще в состоянии войны?
Дэнуц насупился. Ольгуца мгновенно оглядела ванную комнату и тут же позабыла о том поручении, которое ей дали в столовой.
— Герр Директор, хочешь, покажу, как ты обливаешься одеколоном?
— Ну-ка, ну-ка!
— Лей, — приказала она смиренному чашнику.
— Лей сама.
— Нет, ты. Герр Директор велел.
— Налей, Дэнуц.
— Вот, слышишь?.. Лей как следует; это не шутка!
«На его месте я бы притворилась, что наливаю, а сама ударила бы его горлышком флакона… или бы плеснула ему в глаза», — замышляла Ольгуца месть брату, который лил яростно, но честно.
— Герр Директор, сначала ты брызгаешь на ковер…
Раскрыв соединенные ковшиком ладони, она потерла их одну о другую: едкие капли пролились на ковер.
— …Потом ты массируешь голову от бровей вверх и стонешь: Ы-ы-ы-ы-ы-ы!.. У тебя по-прежнему бывают мигрени, Герр Директор?
— Дьявол во плоти, из-за тебя-то у меня непременно будет мигрень!
— Потом, дорогой Герр Директор, ты просишь налить еще одеколону.
Дэнуц смотрел в окно, заслонившись флаконом, словно щитом.
— Лей, слышишь?
— Налей, Дэнуц, я попал в плен!
— Вот. А теперь ты протираешь одеколоном лицо, вздыхаешь и трешь веки… Не очень жжет? Ффф-хаа! — вздохнула она прерывисто, как после ожога.
Дэнуц улыбнулся: «Обожглась! Так ей и надо! Ничего!..»
Глаза Ольгуцы следили за ним сквозь пальцы.
— Напрасно радуешься, Плюшка. Я пошутила.
— А что же я делаю дальше, Ольгуца?
— Ты думаешь, я не знаю! Дай мне флакон, Плюшка!
Дэнуц остался с пустыми руками.
— А теперь, Герр Директор, наступает очередь платка. У меня его нет. Пусть мое платье будет платком.
— Пусть… но что скажет Алис?
— Мама скажет, что ты во всем виноват.
Одеколон журнал, заливая платье Ольгуцы.
— Григоре, придется тебе самому готовить себе еду! — раздался голос госпожи Деляну.
— Входи. Я кончил.
— Что ты здесь делаешь, Ольгуца?
— Мамочка, у меня на платье было пятно, и Герр Директор сказал, что его можно вывести одеколоном.
— Ты портишь мне детей, Григоре!
— Вот видишь, Герр Директор!
— Лучше скажи, чем ты собираешься меня кормить?
— Одеколоном… Вот чего ты заслуживаешь.
— В таком случае, я уверен, что все будет очень вкусно!
— Попробуй пообедать в Бухаресте так, как у меня!
— В Бухаресте много лакомых блюд!
— Тех самых!..
— Каких, Герр Директор?
— Тебе о них расскажет Дэнуц… через несколько лет.
— Григоре!
— Я-то знаю, а вот Плюшке не скажу.
— Ольгуца!
— Но если я и правда знаю, мамочка! В Бухаресте можно покутить.
— Кто тебе это сказал?
— Ты, мама.
— Я?!
— Конечно. Разве ты не говорила, что папа кутит в Бухаресте?
— …Я пошутила!
— Ну и я пошутила, мамочка!
— Tante Алис, яичница стынет, — сообщила Моника, с видом застенчивого пажа появившись на пороге.
— Вот единственный в этом доме послушный ребенок!
— Ничего, я тебе покажу! — пробормотал Дэнуц, на которого никто не обращал внимания, локтем задевая Монику, державшуюся позади всех.
Глаз Герр Директора, оснащенный моноклем, не делал существенных различий между красивыми женщинами и изысканными блюдами. Он глядел на них с одинаковой дерзкой любезностью, в то время как его полураскрытые губы, казалось, колебались между словом и делом.
Все уселись за стол на свои обычные места. Перед одиноким прибором Герр Директора трепетало розовое золото яичницы; рядом подремывала томная мамалыга; чуть дальше — масло, татуированное ложкой и украшенное двумя ярко-красными редисками; потом сметана цвета лика мадонны…
— Одобряю!
— Да ты, батюшка, лучше ешь, а не одобряй! Сейчас время завтрака!
— А вы будете на меня глядеть?.. Нет уж, увольте!
— Что же нам прикажешь делать? Повернуться к тебе спиной?
— Тоже есть… Иначе вам придется платить за вход!
— Мама, а может быть, нам подадут дыню, — любезно предложила Ольгуца.
— Хм! — посоветовалась госпожа Деляну с господином Деляну.
— Аминь. Сегодня у нас байрам!
— Прохвира, принеси канталопу… Вот видишь, Герр Директор, я тебя не покинула!
— Узнаю тебя, Ольгуца: ты любишь жертвовать собой! — пошутила госпожа Деляну.
— Мама, скажи честно, разве тебе не нравится холодная дыня?
— Нравится!
— Значит, мы обе жертвуем собой!
— Ольгуца!
— Дорогая Алис, все прекрасно в твоем доме, начиная с тебя самой! Но почему у вас…
— …нет пепельниц? — перебила его Ольгуца, вставляя в глаз монокль, чтобы точнее изобразить дядюшку.
За завтраком пепельница у Герр Директора стояла рядом с тарелками, а папироса входила в меню.
— Ольгуца, вынь монокль: только этого недоставало!.. Курево! Курево и снова курево! И это ты называешь едой, Григоре?
— Оно убивает микробов и способствует пищеварению!
— Поставь на место пепельницу, Дэнуц!
— Дай мне ее, Дэнуц!
— Не давай!
Ольгуца выхватила пепельницу из руки, колебавшейся между двумя противоположными магнитными полюсами, и поставила ее на стол.
— Мама, смотри, что делает Ольгуца!
— Так тебе и надо, раз ты не слушаешься!.. А ты, Ольгуца, почему не делаешь так, как велит мама?
— Разве ты мне что-нибудь говорила, мамочка?
— Я сказала. Довольно!
— Мама, ты всего только мама, в то время как Герр Директор…
— Что именно?
— Гость… а ты хозяйка дома.
— Какая дерзость!
В столовую вошла Профира, торжественно неся голубцы; следом за ней Аника с бледной морщинистой канталупой, похожей на голову христианского мученика.
— Кто хочет дыню, пусть поднимет палец.
Ольгуца двумя пальцами боднула канталупу.
— Видишь, Моника, это прием джиу-джитсу! Если бы на месте дыни была ты, — прошептала Ольгуца на ухо Монике, опасаясь, что ее услышит Дэнуц, — тебе бы пришлось ладонью разделить мне пальцы. Иначе я выцарапала бы тебе глаза. Так отбивают удар. Теперь ты все знаешь!
Моника подняла вверх согнутый палец, чтобы получить свою скромную порцию.
— Не так. Посмотри-ка на меня!
Ребром ладони, коротким, резким движением Ольгуца рассекла воздух.
Господин Деляну склонился над дыней, понюхал ее, потом, сжав губы и расширив ноздри, мечтательно посмотрел на потолок и помахал рукой.
— Vous m'en direz des nouvelles![26] А все мои бедные иудеи! Они-то уж знают толк в хороших вещах. Поистине, каков адвокат, такова и дыня у адвоката… Пойду принесу curacao.[27] Григоре, ты будешь пить cognac?[28]
— Ни в коем случае! Я доедаю вторую порцию голубцов! Так что можете заказывать кутью.
Дэнуц незаметно, под скатертью, поднял вверх палец. Ведь он, слава богу, не в школе! Конечно, он тоже хочет дыню. Более того, он один в состоянии съесть целую дыню.
Из разрезанной пополам дыни, как из восточного сосуда, вытекал бледно-розовый сок.
— Хм-хм-хм! — изъявила свою готовность Ольгуца, постучав ножом по своей тарелке.
Плавными взмахами руки Моника отгоняла запах голубцов… Влажные губы Дэнуца потрескались, от дивного аромата раздувались ноздри и закрывались глаза, как у томной девы при первом поцелуе.
— Дэнуц, а ты разве не хочешь дыни?
«Конечно, хочу, конечно, хочу», — проносилось в его мыслях.
— Нет, merci.
Почему? Ответом было гордое молчание… Почему?.. Потому что так ему хотелось… Почему?.. Много раз уста Дэнуца были его врагами… Почему?.. Не важно, почему…
— Я съем его порцию, — вызвалась Ольгуца, болтая под столом ногами.
Дэнуц несколько раз сглатывал слюну, поглядывая на тарелку с голубцами — черт бы их побрал! — и душой устремляясь к вратам потерянного рая, где стояла на страже Ольгуца, скаля зубы и размахивая ножом.
— Дэнуц, мы оба не шутим. Составь мне компанию. Голубцы — еда серьезная.
— Хорошо, дядя Пуйу. Мне очень хочется есть.
— Боже мой! Как тебе не стыдно, Дэнуц! Ведь мы только недавно позавтракали!
— Пусть ест сколько хочется. В его возрасте…
— Ну, хорошо! Профира, дай ему тарелку, — сказала со вздохом госпожа Деляну… — И, пожалуйста, ешь как полагается! Хотя бы это!
— Плюшка, Плюшка!
Ольгуца шептала оскорбительное прозвище, смакуя золотую сладкую дыню, из которой вытекал ледяной медовый сок.
Дэнуц отвернулся, украдкой смахнув набежавшую слезу, и жестом самоубийцы вонзил вилку в голубец.
Тонкий аромат канталупы струился над горячей капустой с перцем.
Вдоль стен так называемой турецкой комнаты располагались диваны, покрытые яркими восточными коврами; у изголовья каждого дивана стоял столик с тонкой перламутровой инкрустацией, на столике — медный, с причудливым узором поднос и кальян с длинной трубкой. Толстый ковер на полу поглощал звуки шагов. Стены были увешаны старинным, богато изукрашенным оружием, иконами в золотых и серебряных ризах и фамильными портретами в овальных рамках.
Посреди комнаты стоял кофр-шкаф от Вертгейма, — новейшего образца. Вероятно, он и вызвал бы праведный гнев юных прадедов теперешних обитателей дома, а мирно дремлющие на стенах турецкой комнаты кривые кинжалы и ятаганы тут же бы сами ринулись в бой… Но берлинский кофр был доверху наполнен подарками. Поэтому в экзотической тиши старинной комнаты портреты предков продолжали спокойно висеть на своих местах, ожидая, что вот-вот распахнутся двери, вбегут дети, раскроется немецкий кофр, зазвенят детские голоса и улыбнутся им старомодные изображения тех, кто когда-то был тоже молод.
…Много лет тому назад Герр Директор, только что возвратившийся из Германии, с бритой головой, моноклем и шрамом в форме полумесяца, приехал с визитом в Меделень к своей невестке и ее отцу, почтенному Костаке Думше.
— Немец ты, немец! И куда мне тебя поместить? — чуть свысока глядя на своего гостя, обратился к нему хозяин дома после обеда в саду, под ореховым деревом, с музыкантами и котнаром.
— В турецкую комнату, — отвечал Герр Директор, не обращая внимания — то ли из-за монокля, то ли из-за котнара — на хмурое выражение лица достойного старца.
— И на что тебе пять диванов, язычник? Для твоей бритой головы и одного много.
— А вот на что: как лягу я спать в турецкой комнате, так и приснится мне, что я султан у себя в гареме. То-то славно будет! А как проснусь утром да увижу пять пустых диванов, так мне еще лучше станет. И всякий раз, что я буду ночевать в Меделень, буду я благодарить тебя, господин Костаке, точно Господа Бога.
— А и в самом деле, не так уж глуп этот немец! Пусть принесут еще бутылку котнара. Сыграй-ка ему еще одну молдавскую песню! Ай да немец! В душе как был молдаванином, так и остался!
С тех пор турецкая комната стала комнатой Герр Директора, и никто не входил туда в его отсутствие. Воля господина Костаке была законом в старом доме.
Ольгуца через голову перекувырнулась на диване, потом еще и еще, видимо, собираясь это делать до бесконечности.
— Ольгуца, что ты делаешь?
— Кувыркаюсь, мамочка, — отвечала Ольгуца.
— Слезай с дивана.
Ольгуца взялась за кальян.
— Ольгуца, угомонись же наконец!
— Тебе помочь, Герр Директор?
— Ни в коем случае! Женская рука у меня в сундуке?!
Он только что открыл кофр и, стоя на коленях, вытаскивал один за другим его ящики. В сундуках у Герр Директора царил полный и разумный порядок. С закрытыми глазами Герр Директор мог бы надеть на себя фрак, облачиться в пижаму, смокинг или пиджак.
Госпожа Деляну так же мастерски укладывала сундуки. Отсюда — соперничество между ними.
— С таким сундуком нетрудно держать вещи в порядке!
— При таком порядке любой сундук хорош!
— Святая простота!
— Святая правда!
У Дэнуца бешено колотилось сердце. Он то и дело потирал руки, словно игрок в баккара, сделавший последнюю ставку. Он позабыл и про Ольгуцу, и про всех остальных. Он страдал в ожидании подарков… а все вокруг бурно выражали свой восторг: цц-цц-цц… В предвосхищении подарков радость обращалась в муку и переставала быть радостью. То же чувство испытывал он и при виде вкусных вещей на столе, когда их бывало слишком много: икры, копченой колбасы, маслин… и пирожного со взбитыми сливками на десерт. Разгоревшийся аппетит возбуждал его до такой степени, что ему уже не хотелось есть, он ел через силу, но много, чтобы потом не раскаиваться…
Моника тоже умела укладывать свои вещи и кукольное приданое. Но разве можно сравнивать скромную комнатку с роскошным дворцом!
— Tante Алис, это похоже на витрину!
— Браво, Моника! Ты слышал, Григоре? Вот суть твоего порядка: фанфаронство!
— Зависть в форме искренней похвалы! И это тоже чья-то сущность: разве нет? Будь здорова, Моника… Ну, начинаю со стариков. Это тебе, Алис: очки для почтенных кокеток.
— Как ты можешь!.. А! Face-a-main![29] Merci, Григоре. Не забыл о моем поручении.
— Каков сундук, такова и голова: все, что в нее попадает, не пропадает… если это не диктуется необходимостью.
— Наполеон!
— По части сундуков, — что правда, то правда… А вот и ноты.
— Бах?
— Понятия не имею! Я купил то, что ты просила. Бах или чулки, — мне все равно, — хотя, по правде говоря, я отдаю некоторое предпочтение чулкам!.. Уф! Отделался, как хорошо! От этой музыки у меня начинается мигрень.
— Вероятно, от другой музыки… более легкой… более берлинской!
— Она меня, напротив, вылечивает от мигрени.
— Бедная твоя голова!!
— Что ты на это скажешь, Йоргу?
— Я, душа моя, порой жалею о холостяцкой мигрени… Правда, у меня есть другие радости… и, разумеется, пирамидон.
— Хорошо!
— И еще Минерва, милая Алис!
— А кто такая Минерва, папа?
— Одна знакомая дама, Ольгуца.
— Какое странное имя!
— Да уж ничего не поделаешь, — таковы дамы!
— Конечно, папа.
Один за другим, наполовину развернутые госпожой Деляну, свертки были разложены Моникой на ближайшем диване. Общее детское воодушевление охватило всех присутствующих, словно птиц весной, когда они возвращаются в родные края. Только Дэнуц, засунув руки глубоко в карманы и сжавшись, как будто ему было холодно, сидел нахохлившись в стороне.
— Йоргу, помнишь, как папа возвращался домой после выездной сессии суда?
— Бедный папа! Он у меня так и стоит перед глазами. Бывало, еще и раздеться не успеет, а уж зовет нас к себе в кабинет: «Вы хорошо вели себя, дети?» «Хорошо», — отвечаем мы вместо мамы. Это был единственный случай, когда и я считался послушным мальчиком… Два пистолета с пистонами…
— …Мятные рыбки…
— …шарики, специально для маминых ушей… Григоре, помнишь львиные головы на спинке кресла?
— Как же, конечно, помню! Папа все пугал нас, уверяя, что они кусаются, и тогда ты положил им в пасть по кусочку сырого мяса, чтобы их задобрить. Помнишь? Мясо так и осталось там.
— Бедный папа!.. «Мальчики, откуда этот неприятный запах?» Разве он мог догадаться, что деревянные львы стали плотоядными животными?
— Мясо испортилось, папа?! — спросила Ольгуца с сияющими от радости глазами, погруженная в увлекательное прошлое отцовских шалостей и проказ.
— Да, Ольгуца, — улыбнулся господин Деляну. — Я как сейчас вижу маму в очках, заглядывающую под шкаф, под письменный стол, под ковер… Осматривающую подошвы: ничего!
— И ты молчал, папа?
— Молчал, что мне было делать?
— А дядя Пуйу не выдал тебя?
— Мыслимо ли! Братья, и вдруг предатели?
— И чем это кончилось?
— Мама все-таки обнаружила источник запаха! У нее был прекрасный нюх! Когда я начал курить — в четвертом классе гимназии, — я, бывало, съедал целый лимон и с разинутым ртом выбегал на улицу, чтобы избавиться от запаха табака, и все равно она меня уличала.
— Папа, а тебе попало за мясные консервы?
— Меня не смогли поймать. Я взобрался на крышу, угрожая, что брошусь вниз, если меня не простят…
— Йоргу! — упрекнула мужа госпожа Деляну.
— Вот как! Я был похож на Ольгуцу, когда был маленький!
— И теперь тоже, папа.
— Ольгуца!
— А теперь ты похожа на меня, — вздохнул господин Деляну.
— Герр Директор, расскажи, что еще выделывал папа.
— То же, что и ты: огорчал свою маму… Бедный папа! Как подумаешь, что из скромного жалованья честного судьи он умудрялся откладывать деньги на подарки… и на мое ученье в Берлине…
Монокль выпал из глаза Герр Директора, углубившегося в воспоминания.
Ольгуца присела на край дивана и задумалась: «Бедный дед Георге!»
— Дэнуц, принеси мне ножницы из несессера!
— А что у тебя там? — спросила госпожа Деляну.
Герр Директор вставил в глаз монокль.
— Сюрприз!
— Скажи что?
— Первое слово за ножницами.
— Какая-нибудь ткань?
— Нет!
— Конфеты?
— Нет.
— Карты?
— Игральные?
— Я спрашиваю. А ты отвечай!
— Напрасно. Ни за что не угадаешь!
Все собрались вокруг таинственного свертка, сосредоточенно его разглядывая. Герр Директор поглаживал безмолвную бумагу.
— Могу сказать вам, что это из тридевятого царства, тридесятого государства; что это среднего рода: honny soit qui mal y pense;[30] серое снаружи и красное внутри; мягкое на ощупь; полное изящных птиц, у которых есть одно ценное свойство: они молчат; что люди, которые это производят, жел… бледнолицы; и что это скоро войдет в моду.
— Ну и ну!
— Вот вам, пожалуйста. Поэтичнее не скажешь! Угадайте!
— Уточни!
— Что вам еще сказать?.. В стране, из которой это привезено, пьют много чаю.
— Россия?
— Там пьют водку.
— Англия.
— Холодно, холодно!
— Уф! Ты невыносим со…
— …своими подарками, — докончил Герр Директор.
— Со своими загадками.
— Душа моя, подарок, лишенный тайны, все равно что честная женщина: не представляет никакого интереса!
— Григоре!
— Ты представляешь интерес с другой точки зрения!
— Вот, пожалуйста, дядя Пуйу.
— Дэнуц, милый мой, ты принес щипцы для ногтей! А я просил ножницы.
— Григоре, это уже каприз. Довольно, мы и так заинтригованы.
— Ну, хорошо, я с вами расквитаюсь за щипцы.
— Прекрасно!
Герр Директор долго разрезал веревку, сматывая ее, потом развернул бумагу, под которой оказалась еще бумага, — тонкая, шелковистая, — сложил бумагу вчетверо…
— Это издевательство!
— Как вам угодно!..
— Я на твоей стороне, Герр Директор!
— Тебе суждено царствие небесное. Ну, смотрите! Раз, два, три…
Подброшенные кверху золотистые и красные японские кимоно в беспорядке рассыпались по полу, словно частицы легендарного японского неба.
Позабыв обо всем на свете, госпожа Деляну вместе с Ольгуцей и Моникой опустилась на ковер, разглядывая чудесные дары.
— Йоргу, с дамами покончено. Теперь — ты. А дети в последнюю очередь. Фуу! Как жарко!
— Ну, так сними сюртук!
— Почтенная сударыня, а вы не возражаете?
— После такого сюрприза ты можешь делать все, что тебе угодно.
— Вот, Йоргу, настоящие восточные папиросы. Превосходные. Они без картона, поэтому я привез тебе отдельный мундштук.
Желтый и блестящий, словно вырезанный из сердцевины ананаса, янтарный мундштук вызвал рождественские воспоминания у господина Деляну.
— Герр Директор, я бы хотела тебе кое-что сказать.
— Я в твоем распоряжении.
— Нет. На ушко.
— Вот, пожалуйста, ухо.
— Герр Директор, ты не рассердишься, если я отдам Монике свое кимоно? Оно мне очень нравится, но, я думаю, Монике понравится еще больше.
— Золотые твои слова! Дай я тебя поцелую!
— А я тебя!
— Ольгуца, не думай, что я о тебе позабыл! Теперь ваша очередь. Кимоно предназначались дамам.
— Герр Директор, — прошептала Ольгуца, — пожалуйста, подари ей сам. Так лучше.
— Дорогие мои, давайте покончим с тряпками, — произнес Герр Директор, прикрывая руками нижний ящик кофра… — Ольгуца, ты у нас дама?
— Нет, Герр Директор!
— Молодец. Ты входишь в мою партию… Так, значит, кимоно предназначаются дамам… Моника, надеюсь, ты не против? Ну-ка, посмотрим, как оно на тебе сидит. Вот кимоно поменьше, оно твое… Хокус-покус-флипус!
С удивительным проворством Герр Директор в одну секунду совершенно преобразил Монику.
— Ну-ка, ну-ка… какие красавицы эти японки! Пожалуй, я переселюсь в Японию.
— Моника, вытащи наружу косы… Вот так. Иди, я тебя поцелую.
— Tante Алис, а как же Ольгуца?.. Я так не хочу, — шепнула Моника госпоже Деляну.
— Не беспокойся, Моника. У Ольгуцы много всего.
— Merci, дядя Пуйу.
— Хоп!
Герр Директор приподнял Монику, посадил на диван и отступил на два шага, разглядывая ее в монокль.
— Алис, измени ей прическу. Сделаем из нее настоящую японку… Япония этого заслуживает!
— Ты хочешь, Моника?
— Да, tante Алис, — ответила Моника, словно во сне.
— Алис, будь достойна кимоно… и европейской женщины.
— С такими волосами это нетрудно.
— А теперь откроем ярмарку игрушек. Долой стариков!.. Итак, по порядку! Дэнуц у нас самый старший. Вот тебе ружье, Дэнуц. Оно на два года меньше тебя: девятого калибра. А это ящик с патронами. А вот и патронташ.
Настоящее ружье! Настоящее! О таком счастье он и не мечтал. Сердце Дэнуца, словно наполеоновский барабанщик, отбивало гимн славе… Крепко зажав ружье в руке, он бросил на Ольгуцу косой взгляд. Ольгуца смотрела на него, видимо, выжидая.
Встретившись с ней взглядом, Дэнуц отвернулся в сторону окна, оглядел потолок и еще крепче сжал ружье. Казалось, что глаза у Ольгуцы еще большего калибра, нежели ружье.
— Ты тоже можешь взглянуть, Ольгуца, если хочешь!
Не говоря ни слова, Ольгуца взяла ружье из дипломатических рук брата в свои военные. Ружье стало интернациональным.
— Дэнуц! Дэнуц! Вечно Дэнуц! Опять Дэнуц! Снова Дэнуц!.. Скажи спасибо своей сестре!
Свертки один за другим ложились на третий по счету диван.
— А теперь очередь Ольгуцы. Вот сапоги и брюки для верховой езды. Куртку тебе сошьет мама. А лошадь пусть даст тебе твой отец.
— Ну и ну! Замшевые! — изумилась госпожа Деляну, которая тем временем причесывала Монику.
— Еще бы! Для такой газели!
— Герр Директор…
— Ольгуца!.. На помощь, люди добрые! Тигрица, а не газель! — стонал Герр Директор, защищаясь от поцелуев племянницы.
— Смотри, Герр Директор!
Взяв в руки сапоги, Ольгуца с благоговением поцеловала их, каждый в отдельности, как когда-то воины целовали свои доспехи.
— Подожди, это еще не все. Вот два дьяболо, вот футбольный мяч; а это, это…
Пакеты, развернутые Ольгуцей и Дэнуцем, один за другим падали на диван.
— Ну, что скажете? — спросила госпожа Деляну, указывая на Монику.
— Отлично! — захлопал в ладоши Герр Директор.
Моника, розовая, словно окутанная коралловой дымкой, сидела по-турецки на диване, опустив ресницы и скрестив на коленях руки в широких рукавах. Робость и кимоно сковывали ее движения и делали похожей на настоящую японку. Густые золотистые волосы были собраны в японскую прическу и скреплены гребнями госпожи Деляну… Румяная утренняя заря, распустившийся цветок персикового дерева, облаченный в детское кимоно, дабы не было ему холодно ночью: мечта влюбленного в персики японского поэта. Вот какой была Моника, — виньетка в начале легенды.
— Батюшки мои, чуть не забыл. Дети, откройте рот и протяните руки.
Герр Директор быстро развязал картонную коробку, засучил рукава и опустил руки в коробку.
— Va banque![31]
Сливы, черешни, абрикосы, персики, груши, яблоки, орехи, редиска, морковь, луковицы, каштаны, миндаль… из марципана градом посыпались на пол, подпрыгивая и перекатываясь.
— Лови, папа!
— Держи, Ольгуца!
— Ау, Герр Директор!
Анархический дух беспорядка, который чудом вырвался из аккуратного кофра, царил в турецкой комнате. Взрослые и дети, ползая по полу, собирали лакомства, боясь раздавить их.
Ольгуца с морковью в зубах; Дэнуц с оттопыренной щекой; госпожа Деляну — о чудо! — грызущая луковицу; Моника, путающаяся в полах кимоно и грациозно наклоняющаяся за фруктами; господин Деляну, подставляющий подножки Ольгуце, и Герр Директор, невозмутимо созерцающий происходящее.
— Воды! Умираю от жары!
— Хорошо бы принять душ! Мы все сошли с ума!
— Кто там? Войдите.
Вошла Профира, изумленно заморгала ресницами и застыла с открытым ртом под общий хохот сидевших на полу.
— Прохвира, гляди, немецкая луковица! На, попробуй, — крикнула Ольгуца, запустив в нее луковицей.
— Попробуй, Профира, заморские луковицы, — уговаривала госпожа Деляну.
Луковицы были завернуты в кусочки цветного шелка, имитирующего кожуру. Профира взяла луковицу, повертела в руках, то и дело поглядывая на смеющихся детей.
— Перекрестись и съешь, — посоветовала Ольгуца, видя, что она колеблется.
— Профира, скажи лучше: Господи помоги!
— Надо очистить ее, барыня… Что-то здесь нечисто.
— Полно! Ты что, лука отродясь не видывала?
Профира перекрестилась языком во рту и откусила от луковицы, не чистя ее. Ноздри у нее расширились от страха.
— Тьфу! — сплюнула она в фартук, вытирая язык тыльной стороной ладони.
— Ты отравилась!
— Господи, оборони! Это, видать, лекарство, барыня!
— Немецкий лук, Профира!
— Ну, так пусть и едят они себе на здоровье! А я посмотрю.
— Пойди принеси воды.
Морковь, запущенная в нее Ольгуцей, заставила Профиру уйти. Встав на ноги, госпожа Деляну вновь сделалась строгой хозяйкой дома.
— Ой-ой-ой! Что мы здесь натворили! Прямо стамбульский базар!
— Герр Директор, можно я сделаю тебе тюрбан, — попросила Ольгуца, найдя наконец предлог для продолжения беспорядка.
— Каким образом?
— Из полотенца.
— Согласен. Но тогда уж дайте мне и шаль.
— Вот что, — вмешалась госпожа Деляну, увлеченная игрой, — давайте нарядимся в разные костюмы. Кто как хочет! Полная свобода фантазии!
— Я так и останусь, tante Алис, — сказала Моника.
— Конечно, ты совсем готова. И я тоже буду японкой.
— А я, мама? — спросил Дэнуц.
— Ты… — размышляла госпожа Деляну, надевая кимоно, — ты…
— Мамочка, ведь у него есть японский костюм, — вмешалась Ольгуца со странной вкрадчивостью в голосе.
— На что он мне? А тебе какое дело!
— Хорошая мысль! Конечно! Ведь у тебя есть костюм Ками-Муры. Пойди надень его.
— Зачем, мама?
— Потому что и я японка и Моника.
— Да-а! У Моники красивый костюм, — насупился Дэнуц.
— Еще бы! Она ведь барышня. А ты бравый солдат.
— Да-а! В некрасивой одежде.
— Дэнуц, пожалуйста, не огорчай меня. Иди одевайся!
— А ружье? — еще больше насупился Дэнуц.
— Будет у тебя и ружье и даже пушка, если тебе так хочется! Иди.
— Алис, посоветуй и мне что-нибудь.
— Ты… вы с Григоре будете турками, ты будешь паша, я сделаю тебе тюрбан и все что нужно, — а Григоре будет евнухом гарема.
— Милая Алис, нет ли у тебя какого-нибудь монгольского предка?
—..?
— Посмотри на себя в зеркало. Ты настоящая японка.
Черные, по-новому причесанные волосы, широко расставленные глаза и смуглая бледность продолговатых щек казались естественным добавлением к японскому кимоно.
— Кто знает?! — улыбнулась госпожа Деляну.
— Смотрите! — театральным жестом пригласила всех Ольгуца.
В импровизированном тюрбане из полотенца Герр Директор напоминал опереточного индуса. Турецкая шаль на плечах плохо сочеталась с моноклем и европейскими манерами.
— Ха-ха-ха! Поглядите-ка на Плюшку!
— Ками-Мура!
— Браво, Ками-Мура, ты в полном параде!
Дэнуц поспешил укрыться в укромном уголке, у стены, вместе со своей ржавой саблей, которая, позвякивая, волочилась за ним, словно металлический хвост.
Мундир японского адмирала был рассчитан на шестилетнего мальчика, а Дэнуцу было одиннадцать лет! Тесная фуражка с трудом удерживалась на кудрявой голове. Вид у ее владельца был самый жалкий!
— А мне не хватает только кофе и рахат-лукума! Кальян у меня есть, гарем и евнух тоже, — сообщил господин Деляну.
— Папа, ты настоящий Настратин Ходжа!
— Слишком велика честь!.. А ты, Ольгуца?
— А я надену сапоги и брюки для верховой езды. Я буду гайдуком и умыкну Монику.
— Ничего другого я и не ожидала! — вздохнула госпожа Деляну, больше думая о будущем, чем о настоящем. — Беги одевайся.
Вошла Профира, неся поднос с вареньем.
— О Господи!
— Что, Профира, испугалась?
— Я вас и не признала, барыня! Целую руку!
— Чему ты смеешься, Профира? — спросила госпожа Деляну, глядя на поднос, который сотрясался от взрывов вулканического смеха.
— …
— Что, Профира?
— Не обижайтесь, барыня! Уж больно все красиво! Прямо как в балагане!
— Браво, Профира!
— Да здравствует Профира!
— Поднимем бокалы с водой в честь Профиры!
— И вы будьте здоровы. Веселья вам!
— Дэнуц, а ты разве не хочешь варенья?.. Ты что, Аника?
— Хэ!
Через полуоткрытую дверь Аника — одни глаза да зубы — впитывала все, что видела, и дивилась этому. Из-за ее плеча выглядывала кухарка, с улыбкой до ушей на круглом как луна лице.
— Что? Пришли смотреть представление?
— Хэ! Хэ!.. — прозвучали одновременно сопрано и баритон Аники и кухарки.
— Хи-хи! — подмигивая, вторила им Профира.
Послышался щелчок. Кухарка отпрянула назад. Аника шмыгнула в коридор. На пороге показалась Ольгуца с хлыстом в руке.
— Что ты с собой сделала, Ольгуца?
— Нарисовала усы. Как полагается гайдуку.
Черные усы украшали нежное личико маленького гайдука, — совсем в духе народной баллады:
Замшевые сапоги, бриджи и особенно красная блуза с лаковым поясом были поэтической вольностью автора. Полем битвы для юного гайдука могла служить поляна красных маков, которые бы вполне заменили полчища мусульман в красных фесках.
— Я предлагаю вернуться к серьезным вещам.
— Почему, Герр Директор? — с укором спросила Ольгуца.
— Я умираю от жары в этой Турции.
— Постойте. Не переодевайтесь. У меня возникла идея.
— Какая, мамочка?
— Давайте сфотографируемся.
— Давайте. Браво!
— Прекрасно, душа моя. Чего не сделаешь ради детей!
— Поднимите шторы, а я принесу аппарат.
— Как нам лучше сесть, Йоргу?
— Да так, как мы сейчас сидим. Уж куда лучше!
— Ты что, Дэнуц? — спросила сына госпожа Деляну, встретив его в коридоре.
— Пойдем, Дэнуц!.. Ты хочешь меня огорчить? И надень фуражку.
Снова мобилизованный в потешные войска, Дэнуц уныло плелся по коридору, а за ним по пятам следовала мама с проклятым фотоаппаратом, который, как гигантская промокашка, должен был впитать в себя весь позор данной минуты, запечатлев его для будущего.
— Алис, иди сюда к нам.
— А кто же будет вас фотографировать?
— Приготовь аппарат, а остальное может сделать и Профира.
— Бог с тобой! Да она ни за что не дотронется до аппарата, хоть ты режь ее! Она боится!
— Позовем Кулека, — предложил Герр Директор. — Он в этом разбирается.
— Отлично, позови его, Ольгуца!
— А что мне ему сказать, Герр Директор?.. Komen sie, Herr Kulek… nach Herr Direktor.[32] Так правильно?
— Можно и так, Ольгуца. Если ему станет смешно, ты не сердись!
— А теперь рассаживайтесь по местам, — предложила госпожа Деляну. — Братья турки — вместе на диване. Вот так… Григоре, почему бы тебе не сесть по-турецки?
— Пожалуйста. Так хорошо? А la турка!
— Хорошо. Моника, ты сядешь у дивана, как и раньше… Опусти голову… немного. Дэнуц, садись рядом с Моникой… Бррр! До чего свиреп! Настоящий самурай!
— Kuss die Hand gnadige Frau. Was wollen sie, Herr Direktor?[33] — произнес несколько озадаченный Герр Кулек.
— Объясни ему, Григоре… Ольгуца, ты садись справа от Моники. Вот так.
Госпожа Деляну поместилась у подножья дивана среди детей. Герр Директор взял кальян и вставил монокль.
Господин Деляну подкрутил усы.
— Ruhing bleiben, bitte schon.[34]
Ольгуца краем глаза иронически косилась на брата. Моника сквозь опущенные ресницы созерцала рукава своего кимоно.
Дэнуц, перейдя границы всякого приличия, отвернулся от объектива, оставив потомству профиль японского адмирала с девичьими кудрями, который замышлял страшную месть белокурой японке, надежно охраняемой смеющимся гайдуком с черными усами.
С верхней ступени лестницы госпожа Деляну — пытаясь компенсировать серьезностью тона несерьезность прически и кимоно — отчетливо произнесла:
— Григоре, ты мне за них отвечаешь! Держи в ежовых рукавицах всех, и особенно Ольгуцу… И не забудь о пари.
Ольгуца сохранила только костюм; усы были смыты ватой, смоченной одеколоном.
— Мама большая трусиха, Герр Директор. Она не похожа на меня.
— Быть этого не может!
— Я говорю серьезно, Герр Директор.
— Она боится за тебя, Ольгуца.
— Все равно.
— Когда-нибудь ты изменишь свое мнение.
— Я?? Не-е-ет!
— Да. И я на многое стал смотреть по-другому, с тех пор как у меня появились племянники.
— Но ты не трус, Герр Директор.
— Я, когда это нужно, бываю… осмотрительным.
— А что значит осмотрительность?
— Храбрость по чайной ложке.
— Как лекарство.
— Вот именно.
— Мне это не нужно. Я здорова.
— Ольгуца, зачем ты огорчаешь свою маму?
— Потому что она моя мама, Герр Директор.
Дэнуц шел впереди всех, опустив ружье дулом вниз — как полагается настоящему охотнику. Он вел в бой стотысячное войско. Начиналось оно там, где восходит солнце, и шло по горам и долам, по полям и лесам, во главе его — храбрый император, а за ним — послушные воины.
Войско Дэнуца состояло из Герр Директора, Ольгуцы и Моники. Ради этой охотничьей вылазки дети были избавлены от ритуального дневного сна, а Герр Директор облачился в легкий костюм из тюсора[35] и обновил тропический шлем. Не были забыты и перчатки, застегнутые на все пуговицы. Герр Директор ухаживал за своими руками, словно «какая-нибудь…», как говаривала госпожа Деляну.
— Как какая-нибудь кто, мама?
— Как какая-нибудь почтенная дама. Мама именно это и хотела сказать, но не смогла найти подходящее слово.
— Merci, Григоре. Это слово ты найдешь с большей, чем я, легкостью.
— Оно меня найдет! — скромно улыбнулся Герр Директор.
— Григоре, ты просто смешон! Посмотри: у меня руки темнее твоих. Ведь солнце это здоровье. Столько кокетства у мужчины?!
— Милая Алис, мне нравятся руки цыганок, потому что они тонкие и сухие, а не потому, что они смуглые. А ваше солнце меня мало интересует! Я достаточно загораю над конторскими книгами!
Моника шла рядом с Ольгуцей. В душе у нее на цветущей ветке раскачивались райские птицы, надежно укрытые от ружей и глаз охотников.
…Воображаемое войско Дэнуца с императором во главе шло вперед, чтобы поразить змея, охраняемого драконами. Опасности подстерегали их на каждом шагу. Змей мог похитить солнце и опустить черную, как глухой лес, ночь на пути у войска. Но император ничего не боялся! Он готов был поджечь лес и идти дальше сквозь огонь. Бросаются же прямо в огненное пламя пожарные!.. Впереди Дэнуца бежал Али с гордо поднятым хвостом, похожим на лихо закрученный ус.
…У императора был чудесный пес. Он мог вырасти до размеров быка, превратиться в крылатого коня, до которого никто бы не посмел дотронуться… Но императору он повиновался беспрекословно.
Вход во дворец змея стерегли драконы, тут же висела богатырская палица… Ну и что? У императора есть ружье… Пусть только сунется змей!.. У императора в патронташе сидит смерть для сотни змеев и стольких же драконов… Патроны хранились у Герр Директора, но змей не мог знать того, что было известно Дэнуцу.
Войско Дэнуца — пожалуй, за исключением Моники — шло вперед, чтобы положить конец одной старой легенде и выиграть пари по случаю боевого крещения охотничьего ружья.
Вот как возникла эта легенда. В доме у Костаке Думши долгое время властвовала надо всеми и надо всем Фица Эленку, старшая сестра хозяина дома.
В семье, где все без исключения были красивы, одна только Фица Эленку отличалась такой безобразной внешностью, что ее уродства с избытком хватило бы на весь ее большой и старинный род. Однако никто в доме не смел и думать об этом, потому что зеленые глаза Фицы Эленку обладали способностью проникать в самые тайные глубины человеческой души. Она была столь же умна, сколь и безобразна, а ее коварство и жестокость превосходили даже ее ум и уродливость.
Когда она в своей двухместной карете уезжала в Меделень, где проводила время в обществе привезенных из-за границы книг на разных языках, патриархальные Яссы испытывали явное облегчение. Зато в Меделень наступали смутные времена. Через детство и юность госпожи Деляну и молодость ее матери Фица пронеслась, как саранча через цветущие поля. Один из помещиков прозвал ее «свекровью радости», многочисленные невестки не могли ужиться с ней под одной крышей. А в доме господина Костаке Фица жила и после его смерти.
Вместе с молодостью Фицы Эленку канула в Лету некая тайна, которую передавали друг другу шепотом, а потом и совсем позабыли. Любовь… Неужто?.. Молодой человек, влюбленный в Фицу Эленку… мыслимо ли это? Его измена с дородной цыганкой из Меделень. Прогулка в лодке на пруду и перевернутая лодка, из которой Фица Эленку вышла… овдовевшей; цыганка, битая арапниками…
Старые крестьяне говорили, что над прудом тяготеет проклятье.
Одна никому не ведомая слабость была у Фицы Эленку: Ольгуца. Черные глаза пятилетней девочки никогда не опускались перед зеленым взором Фицы. Не тронутые старостью зеленые глаза пристально следили за черными кудрями и низким дерзким лбом, словно пытались разгадать еще не расшифрованную надпись. Но вдруг произошло невиданное в долгой жизни Фицы событие, которое на многое открыло ей глаза.
Старость лишила Фицу ее естественных зубов. Она носила искусственные. Во время обеда и ужина на виду у всех присутствующих мальчик-слуга приносил в голубом бокале с водой белые и крепкие, словно оскал оборотня, зубы.
— Naturalia non turpia.[36]
Никто ей не прекословил. Аппетит пропадал, равно как и все другие чувства.
И вот в один прекрасный день Фица Эленку начала поститься, и этот пост продолжался больше двух месяцев и ускорил ее конец, — потому что вставные зубы вдруг очутились в пруду.
Мальчик-слуга вошел в столовую с пустым бокалом, он был бледен как мел: можно было подумать, что сердце его оказалось в бокале на месте зубов.
— Я их бросила в пруд, — прозвучал голос Ольгуцы среди полнейшей тишины, — словно все вокруг было погребено под лавой.
— Пусть мне в комнату принесут стакан молока. А ты, девочка, приходи ко мне, когда встанешь из-за стола.
Ольгуца не только не утратила аппетит — он возвратился к ней вместе с исчезновением злополучных зубов. После обеда она вошла в комнату Фицы, вызывающе хлопнув дверью.
— Я пришла!
Фица очень долго смотрела на нее; судя по всему, она употребила всю зоркость своих глаз и проницательность ума, чтобы представить себе Ольгуцу в будущем, — так факир заставляет растения с невиданной быстротой произрастать из семян.
И впервые в жизни ее беззубый рот с суровой нежностью поцеловал вспыхнувшие румянцем щеки Ольгуцы. В этот миг у Фицы Эленку зародилась надежда, что в ее семье среди «тюфяков и растяп» появится еще одна Фица Эленку. Она завещала Ольгуце все свое состояние.
В благодарность за это, после ее долгожданной кончины, Ольгуца назвала именем покойной одну странную лягушку.
От отца к сыну жители Меделень передавали друг другу, что пруд проклят богом и что Фица Эленку… После смерти Фицы — рассказывали крестьяне — в пруду появилась необыкновенно крупная и смелая лягушка. И царила она над всеми лягушками, как зеленоглазая Фица над людьми. У деда Георге как-то вырвалось необдуманное слово, — он хотел предостеречь Ольгуцу. И тогда Ольгуца принялась охотиться за водяной Фицей в пруду, на дне которого лежали, ухмыляясь, вставные зубы реальной Фицы. Стрельба из рогатки ни к чему не привела, усилия случайных охотников — тем более.
Теперь уже всей деревне было известно, что Фица Эленку обратилась в чудесную лягушку. И лягушки, охраняемые легендой, непрерывно умножали свой род, оскорбляя все большим числом голосов божий мир, а гигантская лягушка возвышалась над ними, словно неиссякаемый дьявольский кубок с зеленым ядом…
…Они приближались к заветной цели. Пустынный, словно при луне, пруд искрился в лучах заходящего солнца, от него пахло тиной, гнилью и прохладой.
…Император вновь превратился в Дэнуца, потому что Дэнуц прекрасно знал легенду и ему не хотелось в полном одиночестве оказаться у пруда, который все избегали. Он поднял ружье и долго целился в небо, пока не подошли остальные, затем опустил ружье и вместе со всеми отправился дальше, твердо решив не портить отношения с Фицей Эленку! Гораздо лучше быть простым зрителем. Ведь и дяде Пуйу все это безразлично.
…Из камыша донеслось кваканье лягушек. Казалось, множество людей вытряхивает одновременно тысячи мешков. Шум нарастал. Кваканье становилось все более страстным, его прерывали стенания, стоны и жалобы — ни дать ни взять псалмопение в синагоге.
Лягушки сидели на берегу, разинув рты и уставившись огромными глазами в беззвездное небо… Тявканье Али заставило их встрепенуться, но они остались сидеть на месте, не в силах преодолеть лень и выбраться из тины.
— Подождем, Герр Директор. Ты ее скоро увидишь.
— А ты ее знаешь, Ольгуца?
— Конечно. Терпеть ее не могу! Такая дерзкая!
— Ничего, Ольгуца, я ее приструню.
Монокль Герр Директора подстерегал Фицу Эленку. Ружье было заряжено. Рогатка Ольгуцы находилась в боевой готовности.
На близком расстоянии лягушки выглядели настоящими хористками. Квакающие звуки вырывались из их мягкого, вздутого брюшка.
— Ольгуца, а вдруг она выйдет совсем в другом месте?
— Нет, Герр Директор, уверяю тебя: здесь находится ее трон.
И Ольгуца показала пальцем на ивовый пень, нависший над водой. Покрытый ряской пень казался телом обезглавленной лошади, остановившейся на полном скаку.
Охота началась. Герр Директор закурил папиросу. Ольгуца проверила свою рогатку, грациозным жестом растянув ее во всю длину. Моника стояла совершенно неподвижно, прислушиваясь к жужжанию комаров, которое напоминало ей пение скрипок.
Самец лягушки прыгнул на самку, и они вместе нырнули в свадебное путешествие, а над ними образовалось дрожащее серебристое кольцо. Остальные лягушки выскочили из воды, упругими движениями пробрались через тину и замерли в полной неподвижности, охваченные внезапным экстазом.
Из воды высовывались и тотчас же исчезали лягушачьи головы с выпученными глазами утопленника.
Дэнуц чувствовал себя не совсем в своей тарелке. Из воды за ним следили тысячи глаз… А ведь вода глубокая!.. И страшная, как неподвижная мертвая рука, которая может внезапно схватить и утянуть туда…
Мало-помалу пятясь назад — чтобы не напал кто-нибудь ненароком, — красное солнце, большое и круглое, отодвинулось от пруда.
Когда замолкают слова, мысли начинают сами говорить, быстро, странно… Дэнуц был бы рад, если бы сейчас на него напала Ольгуца. Но Ольгуца не отрывала глаз от блеска воды возле ивы.
— Тсс!
Все замолчали. Герр Директор бросил папиросу и нажал на курок.
— Вот она выходит, — прошептала Ольгуца, морща лоб.
Моника зажала уши.
Вокруг ивы, под водой, кипела жизнь.
— Вот она! Не стреляй. Подожди.
Фица Эленку высунулась из воды… или из ивы. И все лягушки, окружавшие иву, хором запели заупокойную.
Пузатая, словно китайский божок, щербатая и зобастая, омерзительная лягушка не дрогнула под дулом ружья.
Грянул выстрел, вылетел камень из рогатки. Но ни пуля, ни камень не произвели никакого впечатления.
Заупокойная молитва лягушек, все более и более громкая, словно отгоняла и пули и камни.
Изящным движением опытного охотника — напоминающим вытянувшуюся в прыжке борзую — Герр Директор вскинул ружье и снова выстрелил. Следом за пулей вылетел камень.
Фица Эленку глядела на них мрачно и насмешливо.
И вдруг исчезла, словно ее кто-то проглотил. Ива опустела. Лягушки разбежались.
— Ну что, Герр Директор?
— Не знаю!.. В воду стрелять очень трудно: слепит глаза… Отвратительная лягушка!
— Отвратительная! — вздохнула Ольгуца.
— Мерзкая! — прошептала Моника, чувствуя дрожь в спине.
— Пойдем, дядя Пуйу, — заторопился Дэнуц.
— Нет, душа моя. Старейшину мы упустили, придется взять реванш за счет коллегии адвокатов. Я учреждаю премию: один лей за лягушку. Я буду вести счет. Договорились?
— Браво, Герр Директор! Ну, я им покажу!
— Дэнуц, начнем с тебя… Не спеши! Целься спокойно… А теперь стреляй! Не попал. Сейчас очередь Моники.
— Я не умею, дядя Пуйу.
— Научишься… Не бойся, Моника. Да ведь нет никакого шума, — приобадривал ее Герр Директор, видя, что она зажимает себе уши вместо того, чтобы держать ружье.
— Моника, я рассержусь, — вмешалась Ольгуца. — Я жду.
Упрек Ольгуцы придал ей решимости. Она взяла ружье неумело — так, как курят женщины, не умеющие курить, — и выстрелила наугад. Одна из лягушек перевернулась белым брюшком кверху.
— Один лей в пользу Моники… Ну-ка, теперь ты, Ольгуца.
Лягушка Ольгуцы сделала отчаянный прыжок и упала в воду, обратив к небу свое раненое сердце.
Али бегал по берегу и отчаянно лаял. После первого выстрела он помчался вперед, после второго — отбежал назад, с каждым разом все яростнее лая. Казалось, что он борется с комарами: он слишком велик, они — слишком малы.
— Перерыв! Подведем итог! У Моники два лея; у Дэнуца — пять, у Ольгуцы восемь… Твоя очередь, Дэнуц.
— Тсс! Герр Директор! Фица.
На лиловом от вечернего неба пруду воцарилась тишина. Только тростник у берега тихонько вздыхал.
— Ольгуца, стреляй ты, я не вижу, — прошептал Дэнуц, освобождаясь от ружья.
Ольгуца взяла у него ружье, даже не слушая брата. Щеки у нее горели, как тогда, когда она вошла в комнату Фицы Эленку. На этот раз все лягушки умолкли, был слышен только голос той, что сидела на ивовом пне.
Откуда доносился ее голос?.. Оттуда или отсюда?.. В тишине, в синем сумраке, из-под земли черными полчищами выступали какие-то странные существа, а впереди шел кто-то невидимый, с хриплым, грубым и глухим хохотом.
— Али, иди сюда! Подержи его за шею.
Это восклицание вернуло Дэнуца к действительности. Ольгуца опустилась на одно колено, облокотилась о другое и целилась, целилась, пока не увидела белое, словно кусочек луны, брюшко лягушки. Из сердца Ольгуцы и неподвижного ружья вылетела пуля… и попала в цель. Лапки Фицы жестом проклятия трагически взметнулись вверх. От удара пули, поразившей ее, лягушка упала в воду…
На христианском небе всходили звезды.
— Браво, Ольгуца! Снайперский выстрел! Ты заслуживаешь охотничьего ружья.
— Ольгуца, я отдам тебе свое, — предложил Дэнуц в порыве щедрости.
— Merci, оставь его себе. У меня будет собственное охотничье ружье.
— Ольгуца, я выиграл пари. Вернее, ты его выиграла. Пирожное со взбитыми сливками от мамы и флакон одеколона от меня!
— Герр Директор, никак нельзя было ее упустить. Я должна была убить лягушку.
— Почему, чертенок?
— Так… Потому что я ее боялась, — громко ответила Ольгуца, так чтобы ее слышали и те Ольгуцы, которые остались в прошлом.
Такова была эпитафия обеим Фицам.
В преддверии осени мелодии сна в летнюю ночь звучали особенно громко и весело. Дудочки и флейты, волынки, кобзы и скрипки, колокольчики, виолы и однострунная виолончель болотной выпи на разные голоса распевали песни в честь серебристой и ясной вечерней зари. Еще не взошла луна; солнце давно закатилось. Высоко в небе дрожала одинокая, словно попавшая в паутину звезда.
Дэнуц с опущенным дулом вниз ружьем открывал шествие. Звонкий лай Али возвещал о победе.
…Император в полном одиночестве возвращался с поля боя. Войско оставалось далеко позади, словно лес, готовый жить или умереть под ударом топора… Бедный император! Он один жертвовал жизнью ради своих воинов и своего государства. Какой замечательный император! Какой храбрый император! Честь ему и хвала!
— Дядя Пуйу, где ты?.. Али! Али! Эг-гей!
Впереди было сельское кладбище, позади пруд с Фицей Эленку. Но возле пруда был дядя Пуйу. И Дэнуц с ружьем наперевес помчался назад.
— Герр Директор, почему я не мальчик?
— Так было угодно Богу!
— Богу!
Герр Директор атеистически улыбнулся звездочке в небе.
— Или аисту.
— Аисту!
— А кому же еще? — осторожно спросил и сам себя переспросил Герр Директор.
— Маме, Герр Директор. Я совершенно уверена.
— Ну, стало быть, так угодно было маме и папе, — скрупулезно уточнил Герр Директор.
— Нет. Только маме.
— Но почему именно маме?
— Чтобы преследовать меня.
— Ну уж!
— Да, да. Почему она не сделала Плюшку девочкой?
— Оставь его в покое, чертенок! Что тебе еще нужно? Ты у нас теперь мальчик: у тебя есть брюки.
Ольгуца горестно вздохнула.
— Я не мальчик.
— Почему, Ольгуца? Чего же ты еще хочешь?
— Не знаю!.. Но я знаю…
— Разве ты не гордишься тем, что будешь как мама?
— Мама совсем другое дело, Герр Директор. Маме это нравится.
— А тебе?
— А мне нет.
— Тебе нравятся мальчики, Ольгуца?
— Мне?! Я их не выношу.
— Тогда почему тебе хочется быть мальчиком?
— Я не хочу быть девочкой.
— Тогда кем же ты хочешь быть?
— …Вот видишь, Герр Директор! Я говорю глупости, потому что я девочка.
— А ты, Моника? — спросил Герр Директор, взвешивая на ладони ее косы.
— …Я бы хотела быть, как tante Алис.
— Ты ее любишь, Моника?
— Да.
— А меня?
— Еще бы, Герр Директор, — уверила его Ольгуца, — ведь Моника мой друг.
Они проходили мимо стогов сена, которые выстроились в ряд, словно горделивые куличи, только что вынутые из печки жаркого лета.
— Моника, ведь ты устала, правда? — тоном, не допускающим возражений, сказала Ольгуца, замедляя шаг.
— Немножко!
— А ты, Герр Директор?!
— Мы ведь уже почти пришли.
— Герр Директор, милый, нам еще далеко… и я хочу тебя кое о чем попросить.
— Я в твоем распоряжении.
— Но обещай, что сделаешь.
— Не уверен.
— Скажи, что да, Герр Директор.
— Скажи, что ты хочешь.
— Скажу, если пообещаешь сделать.
— Говори.
— Значит, обещаешь?
— Ну, предположим!
— Давай отдохнем, Герр Директор. Смотри, Моника уже выбилась из сил.
— А что скажет мама?
— Она будет нас ждать.
— С хворостиной.
— Напротив, с горячей и вкусной едой, потому что мы выиграли пари.
— Так и скажи ей!
— Конечно. Я ей скажу.
— Сядем посидим… Но где же Дэнуц?.. Дэнуц… Дэнуц! Ками-Мура, стоп!
«У-ууу… тра-раа… оо-оооп», — протяжно откликнулось эхо.
— Дядя Пуйу, я пойду поищу его, — вызвалась Моника, испугавшись того, что Дэнуц, возможно, заблудился.
— А тебе не будет страшно?
— Не-ет, — солгали губы Моники, и тут же опровергли эту ложь ее вспыхнувшие щеки.
Стиснув зубы и сжав кулаки, Моника помчалась на поиски. Кромешная тьма ослепила ее. Чем дальше уходила она, тем быстрее бежала. И страх черным сверчком пронзительно кричал в ее душе: Дэнуц, Дэнуц, Дэнуц…
Сердца обоих беглецов, столкнувшись, замерли на миг и вновь упруго забились.
Еле держась на ногах, Моника остановилась на дороге, закрыла глаза и, задыхаясь, крикнула: «На помощь, Дэнуц!..»
У Дэнуца от быстрого бега выпало из рук ружье прямо у ног Моники. Крик Моники остановил его. Он поднял ружье и хмуро спросил:
— Зачем ты меня звала?
Он стоял, держа ружье за ствол, опираясь прикладом о землю. Он казался спокойным, но его слова были безжизненны, как крылья бабочки, сжатые грубыми пальцами.
Моника молча взяла его за руку, глубоко вдыхая прохладу вечера.
— Пусти. Разве ты не видишь, что я держу ружье?
— Это ты, Дэнуц?
— Конечно, я, — гордо ответил его голос, к которому вернулась былая сила. — Ты что, не видишь? Что ты здесь делаешь?
— Меня послал за тобой дядя Пуйу.
— Ты бежала?
— Мне было страшно, Дэнуц.
— Ага!
— Только, пожалуйста, не говори Ольгуце. Она рассердится.
— И я тоже сержусь!
— Не сердись, Дэнуц. Я ведь трусиха.
— Я это знал!
— Но с тобой мне не страшно.
— Еще бы!
— Ты мальчик; ты смелый.
— Чего же ты хочешь?
— Пойдем назад.
— А если я не хочу?
— Тогда пошли домой. Но ведь ты шел назад…
— Я просто гулял.
— Я пойду с тобой, куда хочешь.
— Ты знаешь, что там? — спросил Дэнуц, указывая стволом ружья.
— Деревня.
— Не деревня, а клад-би-ще, — громко произнес Дэнуц, разделяя на слоги страшное слово.
— Ой, Дэнуц!
— Боишься?
— С тобой нет.
Дэнуц с трудом сдержал вздох облегчения.
— …Хорошо. Пойдем вместе со мной назад.
— Можно, я возьму тебя за руку, Дэнуц?
Две руки крепко сцепились и судорожно сжались возле кладбища. Они двинулись в путь. Шаги Дэнуца все убыстрялись. В нем опять клокотало желание идти как можно быстрее.
— Дэнуц, может быть, пойдем чуть медленнее?
— Тебе придется идти одной!
— Нет, Дэнуц… я хочу с тобой… но я больше не могу. Пойдем помедленнее, Дэнуц…
— Как хочешь! Я спешу.
— Зачем, Дэнуц? Дядя Пуйу нас ждет.
— Я уже сказал тебе однажды!
…Навстречу императору вышла злая колдунья и преградила ему путь. И так как у него кончились пули, императору пришлось вступить с ней в рукопашную схватку. На помощь колдунье с кладбища прилетели злые духи. Но руки императора, как и храбрость его, были крепче железа. Ружье в одной руке, рука колдуньи в другой, и — в путь-дорогу! Император шел вперед, чтобы утопить колдунью в крови поверженного дракона… Честь и хвала такому императору!..
Из великого небесного богатства падали звезды и звездочки, утренние и вечерние, — в ночь и в бесконечность.
— Почему ты остановилась?
Дэнуц оглянулся назад. Моника, не отрывая глаз, смотрела на небо, словно следила за полетом ангела. И с тем же выражением она взглянула на Дэнуца.
— Ох, Дэнуц, как красиво!
Так открылась ее душе первая романтическая лунная ночь…
— Где же они? — крикнул Дэнуц, выпуская теперь уже совсем не нужную ему руку Моники.
— Честное слово, я их оставила здесь! — защищалась Моника, сгибая и разгибая пальцы, онемевшие от пожатия храброго императора.
На месте охотников за лягушками — прямо как в сказке — живописный дед пек кукурузу на душистом костре из вереска и сухих стеблей.
Услышав голоса, дед нагнулся и перевернул подрумянившийся кукурузный початок: на стогах сена и на поле, а может быть, и на небе появилась тень, которая свернула голову дракону с высунутыми наружу языками.
— Дед, а дед!
— …
— Слышишь, дед?
— …
Дэнуц властно стукнул дулом ружья о землю.
— Эй! Дед! Я из Меделень!.. Слышишь?
Дед обернулся. Маленькими глазками с белыми, словно покрытыми снегом, бровями он глядел на Дэнуца, как смотрят на ласточку в небе или на букашку в траве.
— А?
— Может быть, он плохо слышит! — заметила Моника. — Говори громче, Дэнуц.
— Тебя не спрашивают! Де-душ-ка, — рявкнул Дэнуц, покраснев как рак, — ты слышишь или нет?
— Слышу.
— Не видал здесь барина и барышню? — крикнул Дэнуц так, словно беседовал с жителями луны.
Дед покосился на телегу с волами, стоящую на дороге, потом на лицо Дэнуца, мрачное, несмотря на веселый отблеск огня, и опять занялся своим делом. Второй кукурузный початок был перевернут на другой бок не боящейся огня рукой.
— Чертова комедия! — тяжело вздохнул Дэнуц.
Если бы у улыбки была тень, то улыбки деда хватило бы на несколько человек, такой широкой и доброй была она.
— Дед, а дед, слышишь?
— Ничего я не видел!
— Ты уверен?
— …
— Ты подшутила надо мной! — обернулся Дэнуц к Монике.
— Поверь, нет, Дэнуц! Они были здесь…
— Но их нет! — топнул ногой Дэнуц.
— Может быть, они там?
— Ну так пойди и поищи.
— Будто она тебе жена, барин!.. Вот славно!.. Ну-ка, садитесь к огню. Отведайте кукурузы.
— Я пойду поищу их, — сказала со вздохом Моника. — А!..
Дэнуц повернулся к ней спиной.
В тот же миг из телеги, наполовину освещенной пламенем костра, высунулась Ольгуца и сделала Монике знак молчать и подойти к ней. С помощью Герр Директора Моника очутилась в телеге, утонув в мягком и душистом сене; сверху на нее глядели звезды, Ольгуца что-то шептала на ухо, ее одолевал беспричинный смех.
— Ольгуца, я позову Дэнуца.
— Пусть он тебя подождет!
— Один?
— Один. Он же этого хотел!
Ольгуца разломила печеную кукурузу, которую принесла Моника. Все трое впились в нее.
— Герр Директор, ты заметил? Когда ешь печеную кукурузу, то как будто пасешься в поле.
— Merci!
— Хочешь еще?
— Reste![37] А то перебью себе аппетит.
Лежа на спине, Герр Директор созерцал небо в монокль. Млечный Путь широким потоком струился до самого края неба, казалось, что ветер шевелит небесные заросли повилики.
«Вот бы сюда музыкантов… и все прочее», — подумал про себя Герр Директор и украдкой вздохнул.
— Ольгуца, пора двигаться к дому.
— Я готова.
— Позови деда.
— Будто я сама не умею править волами! Но, пошли! — прикрикнула она на волов.
— Меня кличет внучок. Погоди, родимый! Не трогайся с места!
Дед отошел от огня, завернув печеную кукурузу в листья.
— Ну, счастливо тебе оставаться, барин.
— Дед, ты меня бросишь здесь одного?
— А то как же?
— Дед!
— Дед, слышишь? Я пойду с тобой.
— Подожди свою сестрицу, барин. Не бросай ее, а то, не ровен час, съедят ее волки! Но, пошли!
Скрип-скрип, скрип-скрип…
— Волки? — прошептал Дэнуц, подвигаясь ближе к огню.
Скрип-скрип, скрип-скрип… Прямо как назло!
Царственной поступью, покачивая рогами среди звезд шествовали волы; поскрипывала телега. Дед шел рядом. И один только Дэнуц сидел у костра.
— Моника! Ты где, Моника?
— Я здесь, Дэнуц.
— Ками-Мура!
— Плюшка!
— Уф!
…Уже сидя в телеге, Дэнуц решил дать наконец отдых доблестному императору.
— Смотри, луна!
— Луна?
— Луна. Похожа на тебя, Плюшка, когда у тебя oreillons![38]
Взошла похожая на переводную картинку, лишенная рта и бровей луна, какую маленькие дети видят во сне и которая строит им рожицы — серьезные, веселые и печальные.
Ольгуце она показалась смешной, ей захотелось высунуть язык.
— Она не похожа на Дэнуца! — возразила Моника после тщательного изучения луны.
— А на кого же ей быть похожей? На тебя?
— На тупую башку! — пошутил Герр Директор.
— Плюшка, а по-твоему, на что она похожа? На золотой шар?
— Отстань!
— Будь повежливей! Твое счастье, что я в хорошем настроении.
Дэнуц не думал о луне. Когда все кругом заговорили о ней, он, не глядя в небо, тут же обнаружил ее у Ивана в котомке.
Дэнуца мучил голод. Луна из Ивановой котомки, мордастая, как толстый липованин, была владелицей лавки, такой же, как у Ермакова в Яссах, только еще больше. Дэнуц видел, как в бумажный мешок она кладет коробки сардин; как она отрезает красноватые кружочки колбасы; как открывает банки с маринованными маслинами; как дает попробовать на кончике ножа толстый ломоть сыра; как распаковывает плетеную корзину с копченой форелью…
— Герр Директор, а мне луна несимпатична!
— Почему?
— Я перестала ее любить, после того как побывала в Слэнике, Герр Директор.
— А чем она тебе там не угодила?
— Мы там гуляли при луне. Я тогда была маленькая.
— А теперь ты большая?
— Нет. Но тогда я была меньше… Я шла за руку с Плюшкой, впереди. А за нами — какие-то барышни, которые целовались с мужчинами…
— Подумать только!
— Да, Герр Директор. Я видела их тени… А почему они целовались, Герр Директор?
— Они играли, Ольгуца.
— Разве это игра?!
— Игра взрослых людей!
— Они хуже детей, Герр Директор! Я никогда не буду так играть! Герр Директор, скажи честно, неужели тебе когда-нибудь может взбрести в голову поцеловаться с дамой, которая не приходится тебе родственницей?
— Даже не родственницей? Конечно, нет, — вздохнул Герр Директор.
— В том-то и дело! Это просто отвратительно. Всем известно, что Моника мой друг. Скажи, Моника, разве я чищу зубы твоей щеткой?
— Нет. У тебя есть своя.
— Вот видишь, Герр Директор! Клянусь честью, что те барышни и мужчины целовали друг друга в губы!
— Невероятно!
— Уверяю тебя, Герр Директор. Вот почему я не дала им поцеловать себя в щеку… И я заметила, что днем они так себя не вели. Только при луне.
— Значит, ты не в ладах с луной?
— Нет, Герр Директор. Когда я вижу ее, мне делается очень неприятно!
— Иди, я тебя поцелую, Ольгуца.
— Поцелуй.
— А ты не рассердишься?
— Нет. Ведь ты мой родственник… И ты никогда не станешь вести себя, как те барышни из Слэника.
— Боже упаси!
Возле самой деревни полоса желтоватого света вдруг прорезала ночь.
— Ну, дети, мы попались! За нами приехали, — улыбнулся Герр Директор, узнав фары своего автомобиля и предполагая, кто находится внутри.
— Опять Аника! — возмутилась Ольгуца… — Дедушка, давай поговорим немного.
— Давай.
Дед шел позади волов, вытирая усы.
— Дедушка, ты скажи, что не видел нас. Тебя спросит про нас цыганка, — тут Ольгуца понизила голос, — которая гуляет с немцем. Знаешь немца с чертовой телегой?
— Ну, погоди, я им задам! Проклятое отродье! — проворчал дед, идя рядом с волами.
Появился Герр Кулек, обнимая Анику за талию. В поднятой руке он держал фонарь, словно пивную кружку.
— Ты не видел наших господ, дед? — рассеянно спросила Аника.
— Хм! Ты, девка, поплатишься! Уходи, и чтоб глаза мои тебя не видели! Но, пошли!
Тихий смех послышался из сена в телеге, голоса кузнечиков и цикад заглушали его.
Герр Кулек догадался осветить фонарем луну и отправился дальше, беседуя с Аникой, как с глухонемой.
— Борщ, Профира, — провозгласил с балкона господин Деляну, швыряя папиросу.
— Борщ, Профира! — хором ответили с телеги, пытаясь заглушить лай собак во дворе и в деревне.
С лампой в одной руке и ложкой для салата в другой госпожа Деляну поджидала их на крыльце, олицетворяя собой аллегорию домашнего правосудия для тех, кто опаздывает к ужину.
— Ну и ну! Только телеги с волами вам и недоставало! Господин автомобилист, кто, скажи на милость, ужинает в такой час?
— Берегитесь, сейчас запущу в вас Фицей!
— Ай!
Госпожа Деляну сжалась в комок от ужаса. Но перчатки Герр Директора недолго носили это страшное имя. Следом за перчатками из телеги, бурно ласкаясь, выскочил Али.
— Мы выиграли пари, — крикнула Ольгуца, выпрыгивая из телеги на вторую ступеньку лестницы прямо в объятия господина Деляну.
— Правда?
— Вечная ей память! — произнес Герр Директор.
— Уф! Слава те Господи! — облегченно вздохнула госпожа Деляну. — У меня точно было какое-то предчувствие: пирожное готово.
— Да здравствует пирожное!
— Но вы его не получите, потому что не слушаетесь.
— Патапум, бум… Дай нам пирожное, мамочка, для поминовения души Патапума, — жалобно попросила Ольгуца, указывая на притворно умершего бассета.
— Что у нас на ужин? — примчался Дэнуц, отряхиваясь, как щенок, выскочивший из воды.
— Добрый вечер, tante Алис… Ольгуца подстрелила лягушку.
— Даа? Добрый вечер, Моника. Хопа! Проголодалась?
— Ужасно, tante Алис.
— Браво!
Моника, с разрумянившимися щеками, с травинками, запутавшимися в светлых волосах, щурилась от яркого света лампы.
— А где же Аника? Вы разве ее не встретили?
— Аника любуется месяцем! — пробурчала Ольгуца, жуя корку хлеба.
— Медовым! — добавил Герр Директор, стряхивая с себя сено.
— Григоре! Я тебе не дам пирожное.
— У Кулека найдется и для меня!
Послышались тяжелые шаги Профиры. Она несла кастрюлю с борщом.
— Приятного вам ужина! — пожелал им дед, низко кланяясь.
— И тебе тоже, дедушка!
— Но, пошли!.. Да уймитесь же наконец!
Волы задумчиво тронулись в путь, сопровождаемые лаем собак.
Пар от борща только увеличил аппетит проголодавшихся охотников.
В полной тишине слышался звон ложек, трескотня кузнечиков и вздохи собак.
В открытые окна лился солнечный свет и в то же время веяло прохладой, — как от дыни, только что принесенной из погреба: приближалась осень.
Корзиночка с виноградом посреди стола, украшенная листьями, была пронизана светом.
Виноградные гроздья — цвета ясного утра и утра туманного; цвета светлого дня; цвета рубинового заката; цвета черной полуночи; цвета синих ночей, озаренных спящей луной, — возвышались горой, воскрешая в памяти образы минувших дней и ночей.
Дэнуц ел быстро и много. В его тарелке не оставалось ни косточек, ни кожи: только зеленые скелеты виноградных гроздей. Ольгуца яростно бросала кожицу, словно оскорбления тарелке, и была увлечена скорее самим процессом еды, чем ее вкусом. Моника отрывала ягоду, губами снимала кожицу, выбирала языком косточки из сочной сердцевины и задумчиво клала кожицу на тарелку, словно это была шахматная игра: каникулы кончались, и мысли ее были далеко.
— Дэнуц, вымой виноград; сколько раз я тебе говорила!
Дэнуц окунул виноградную кисть в воду…
— У тебя будет аппендицит, так и знай! Зачем ты глотаешь косточки?
«Дай-то Бог», — мысленно пожелал себе Дэнуц, продолжая глотать целые ягоды: приближались школьные занятия.
— Спичку, — попросила госпожа Деляну, наливая кипящую воду в кофейник.
Герр Директор извлек спичку из коробка.
— Дай мне целый коробок. Я ведь не луну прошу у тебя!
— Это невозможно! Спичечные коробки исчезают бесследно.
— Хорошо. Я возьму реванш, когда дело дойдет до пенки.
— Возьми коробок… пусть только кофе будет с пенкой.
— И почему исчезают спичечные коробки? — спросил господин Деляну, закуривая папиросу и машинально опуская коробок к себе в карман.
— Потому что все мы похищаем чужие коробки! Верни мне коробок.
— Какой коробок?
— Мой собственный.
— С какой стати! Это мой коробок. Я его вынул из кармана. Вот, пожалуйста: один коробок… Ах ты черт!
Два коробка появились из кармана.
— Ты прав! Чудеса происходят со спичками! Видимо, в них есть нечто располагающее к преступлению.
— В огне, а не в спичках.
— От Прометея святое благовествование?
— Вот именно.
— Браво, Григоре! Когда будет пересматриваться уголовный кодекс, я предложу внести туда статью о новом правонарушении: прометеев деликт… Я это сделаю, чтобы увидеть выражение лица своих коллег. «Что это такое?», «Кто это?»
— А кто это, священник?
— Витязь, Ольгуца. Он похитил божественный огонь, и боги наказали его хуже, чем вора.
— И он стал гайдуком?
— Нет. Он умер.
— А кто отомстил за него?
— Литература, — улыбнулась госпожа Деляну.
Ольгуца нахмурилась и замолчала. Некоторые разговоры, сопровождавшиеся улыбками, сердили ее, словно они велись на языке, который она недостаточно понимала. Но больше всего ее возмущала усмешка Дэнуца.
— Что ты смеешься?
— Мне попалась кислая ягода.
— Хм! Тебе это очень к лицу: я потому тебя и спросила. Ты вроде Патапума. А от сладкого ты что, плачешь?
Дэнуц так некстати развеселился, потому что случайно ему в голову пришла одна остроумная мысль. Когда господин Деляну объяснял Ольгуце, что похититель огня был наказан, Дэнуц подумал: «Обжегся на огне!» Если бы не было Ольгуцы, он произнес бы это вслух. Вообще Дэнуц был внешне молчалив, а внутренне весьма говорлив, может быть потому, что внутри не было Ольгуцы.
Вокруг кофейника ярким хороводом плясало пламя.
«Фууу!»
Закипевший кофе вдруг поднялся, пенясь и шипя, как индюк. Держа кофейник за ручку над огнем, госпожа Деляну начала снимать пенку.
— Я больше не могу! — пожаловалась Ольгуца. — Я сейчас лопну. Мамочка, свари мне тоже кофе.
— Скажите пожалуйста!
— Пожалуйста, мама!
— Кофе не для детей.
— Почему?
— Потому что он возбуждает.
— Зачем же ты его пьешь?
— Он способствует пищеварению.
— А у меня разве нет пищеварения?
— У тебя оно хорошее и без кофе.
— А ты и без кофе возбуждена, мамочка, — прошептала Ольгуца.
— Ольгуца, не дерзи!
— А если мне хочется кофе.
— Ну, ничего, папа даст тебе немножко кофе, на блюдечке… для аппетита, — пояснил господин Деляну, чувствуя на себе грозный взгляд госпожи Деляну.
— Хорошо, что скоро начнутся занятия, — вздохнула мама Ольгуцы. — У меня тоже будут каникулы… Дэнуц, хватит. Иди вымой руки.
— Merci, tante Алис.
— На здоровье… Ольгуца, иди погуляй в саду вместе с Моникой. Скоро вам спать.
— Я знаю, — вздохнула Ольгуца. — Папа, ты дашь мне кофе?
Господин Деляну наполнил блюдечко.
— Подуй, Ольгуца, чтобы простыло.
В блюдечке поднялась коричневая буря, на скатерть выплеснулась кофейная волна.
— Ольгуца! Сегодня я постелила чистую скатерть.
— Мамочка, — спросила Ольгуца, покончив с кофе, — а почему, когда у тебя прольется кофе, ты говоришь, что это к деньгам?
— Потому что так говорят.
— А почему же ты сердишься, если я проливаю?
— Благодарю!
— Не за что, мамочка! Merci, папа! Пошли, Моника!
Когда они остались одни, Герр Директор расхохотался.
— А что за учительница у Ольгуцы?
— Чудесная девушка.
— Трудно ей приходится!
— Представь себе, нет! Конечно, уроки превращаются в беседы, и отношения у них скорее товарищеские. Ольгуца угощает ее чаем или вареньем, а учительница Ольгуцу — полезными рассказами… К тому же она учится легко и охотно: единственное хорошее качество, доставшееся ей от Фицы Эленку!.. И я уверена, что дружба с Моникой должна несколько смягчить ее нрав.
— Как жаль! — вздохнул господин Деляну.
— Жаль?! Подумай сам, ведь она девочка, а не гайдук!
— Да, да. Но Ольгуце это идет… Если бы Дэнуц был как она…
«Дэнуц попроще: он похож на свою мать».
— Вообрази, Григоре, эту любезность преподнесла мне одна ваша приятельница детства… вероятно, ваше общее увлечение.
— Кто? — спросил, смеясь, Герр Директор.
— Домнишоара Добричану.
— Она еще жива?!
— Душа моя, ей столько же лет, что и вам!
— Бедняжка Профирица! То, что исходит от нее, не должно тебя огорчать. Уж ей-то уготовано место в царствии небесном. Она была весьма неравнодушна к Йоргу…
— Только неравнодушна?
— Кто знает?! Ты и Дэнуц не в ее вкусе! Ей нравятся люди задиристые и острые на язык. Сама-то она кроткая, как ягненок. Но ей по душе тореадоры!.. Бедняга! Йоргу, ты помнишь, какие ты ей говорила дерзости?
— Да… Бедняга!
— Дорогие мои, — начал Герр Директор, протирая монокль носовым платком, словно ему предстояло сражение и основным его оружием были глаза, — раз уж зашла речь о Ками-Муре и пробил час отъезда…
— Уже?
— Если вы сами не выставите меня отсюда, это сделает осень… И поскольку, как я уже говорил, приближается отъезд, я бы хотел выяснить один вопрос, который меня серьезно занимает. Каковы ваши планы насчет Дэнуца?
— Как? Все очень просто, — быстро ответила госпожа Деляну. — Мы отдадим его в гимназию.
— И?
— Точка.
— Быстро же ты ставишь точки!
— Я не понимаю, куда ты клонишь?
— Погоди… В какую гимназию вы собираетесь его отдать?
— В пансион.
— Живущим?
— Ой, Григоре? Да разве это возможно!.. Приходящим, конечно.
— Йоргу, что ты на это скажешь?
— Я совершенно согласен с Алис. По-моему, все ясно, как апельсин.
— Вовсе не ясно!.. Сколько лет Дэнуцу?
— Одиннадцать, разве ты не знаешь?
— Прекрасно. Значит, он уже большой мальчик.
— Дитя!
— Нет, нет! Мальчик. И несчастье состоит в том, что для тебя он всегда будет ребенком.
— Это естественно. Я его мать.
— Очень хорошо и даже похвально. Ничего не скажешь: ты прекрасная мать.
— Цц!
— И именно поэтому не годишься для воспитания мальчика.
— Ой!
— Послушай, Алис, давай поговорим серьезно. На карту поставлено будущее твоего единственного сына и единственного продолжателя нашего рода. Ты прекрасно знаешь, что я люблю твоих детей. Так ведь?
— …
— У меня детей нет. Бог уберег меня от женитьбы, а уж теперь я и сам сумею уберечь себя. Так что моя любовь… и все остальное принадлежит вашим детям. И моя единственная радость — другие назвали бы это идеалом, но я человек скромный — состоит в том, чтобы увидеть их людьми… более достойными и цельными, нежели мы. А мы, слава Богу, тоже не из последних…
— И? — вышла из терпения госпожа Деляну.
Герр Директор закурил новую папиросу.
— Поверьте, что все, что я говорю, давно продумано и взвешено в этой лишенной поэтических кудрей башке… Я вас спрашиваю: что выйдет из Дэнуца, если он будет учиться в гимназии, как этого хотите вы?
Госпожа Деляну пожала плечами.
— Милый мой, что получается из детей, выросших в хороших условиях, под надзором родителей? Ответь ты более определенно… если можешь.
— Думаю, что могу. Пустое место!
— Григоре!
— Ты сегодня определенно не в духе, — сказал господин Деляну с улыбкой и в то же время с некоторым беспокойством в голосе, словно услышал собственную мысль, которую глубоко прятал и которую высказал другой человек.
— Я вовсе не шучу и не предрекаю беду. То, что я сказал, я могу вам доказать математически, с карандашом в руке.
— Вот вам, пожалуйста… ты сделался пророком!
— Нет, Алис. Ты напрасно сердишься. Я уверен, что и Йоргу думает то же самое: правда?
— Милый Йоргу, ты честный человек: любишь детей, жену, но, скажем прямо, ты человек с ленцой, истинный молдаванин. Этим все сказано… Предположим, что у тебя прохудилась крыша. Вместо того чтобы заняться ее починкой — что на некоторое время отвлечет тебя от привычной жизни, — ты предпочтешь пить горькую, лишь бы позабыть, что с минуты на минуту крыша может обрушиться тебе на голову. Верно?
— Возможно. Только, к счастью, крыша нашего дома в порядке.
— Хорошо. Забудем про крышу. Предположим, что пуговица на твоих брюках висит на ниточке, а ты не укрепляешь ее, потому что надеешься на случай и твердо уверен, что случай занят одним: крепостью нитки, на которой держится пуговица. А в тот день, когда она обрывается, ты становишься пессимистом и слагаешь душещипательные стансы о людях, обиженных судьбой, — вместо того чтобы пришить другую пуговицу… Ты полюбуйся на Яссы, наши Яссы, Яссы! Это город, в котором есть поэты, но нет городского головы, потому что городской голова — тоже, естественно, молдаванин. Вся деятельность городского головы сводится к созданию все более и более поэтичных и печальных руин, питающих воображение поэтов, все более и более пьющих, разочарованных и нищих… Дорогие мои, молдавская леность начинается с молдавской речи и заканчивается молдавскими делами. Разве вы не видите, что наша речь создана для женщин и для болтунов! Приятная на слух — это верно — и протяжная невероятно, угнетающе протяжная! И какая-то приглушенная — так беседуют, сидя у жаркой печи со слипающимися от сна глазами, вполголоса, в перерыве между двумя чашечками кофе с щербетом. Речь валахов вульгарна: бесспорно. Груба: тоже верно. Но это живая речь. Слова звучат энергично, как перед битвой. Кажется, что у того, кто их произносит, есть мускулы, крепкие мускулы, и такие же крепкие нервы… Поверьте, все, что я говорю, я говорю с горечью, потому что люблю Молдову… Но ведь даже эта любовь к Молдове пронизана жалостью, как к бедному старику, беспомощному и в то же время достойному. Кстати, молдаване, говоря о Яссах, восклицают: «Старый наш город! Бедные Яссы!» Все оплакивают его, и все требуют от других сострадания к старой столице Молдовы. Скажи мне, Йоргу, разве ты не чувствуешь себя молдаванином?
— Конечно, старина, ведь мы с тобой братья!
— Мы братья… Да. Хотя мой молдовенизм получил здоровый привой…
— Монокль?
— Если бы я остался жить в Молдове, то носил бы его, как говорится, глубоко засунутым в брючный карман.
— Ты преувеличиваешь!
— Вовсе нет!.. Ты вспомни, ведь в шестом классе гимназии я сочинял стихи!
— И?
— И уже закладывал в ломбард свою энергию.
— Все мальчики проходят через это.
— Особенно в Молдове… и, к несчастью, терпят крах.
— Ты сделался молдофобом?
— Не-ет… Но я убежден, что Молдова очень опасна. Ее существенная черта, из которой проистекают все остальные, — это лень, изящная, аристократичная, изысканная, если хочешь, но, главное, вредоносная. Кто с детства живет в Молдове, должен закладывать уши ватой, как это делали матросы Улисса, иначе его погубят прекрасные сирены…
— Григоре, я жил и живу в Молдове, хм?
— И я совершенно уверен, что ты тоже спрашиваешь себя, как ты стал тем, что ты есть?
— У меня нет привычки задавать себе подобные вопросы… но, возможно, ты и прав.
— Конечно, прав. Если бы не было Алис, весь твой ум и талант стали бы для тебя еще одним источником горечи. Возможно, я немного преувеличиваю, но, по существу, я совершенно прав. Молдавская среда вредна для воспитания мальчиков… Будущее Дэнуца не следует вверять молдавскому счастливому случаю. Пока он еще в ваших, в наших руках!
— С Дэнуцем я не расстанусь. Так и знай, — встрепенулась госпожа Деляну.
— Дорогая Алис, завтра-послезавтра ему придется отбывать воинскую повинность. Хочешь ты этого или нет, но армия у тебя его возьмет. Я уж не говорю о тысячах разлук родителей с детьми и особенно матерей с сыновьями, которых требует сама жизнь. Неизбежно начнутся женщины, кутежи и прочее… Что ты будешь делать? Привяжешь его? Нет. Будешь плакать… Но для тебя — и особенно для него — важно, чтобы расставание было мужественным, без слез. И очень важно, чтобы бесчисленные соблазны юности и молодости застали его мужчиной, закаленным жизнью, а не поэтом, пришитым к материнской юбке… И уверяю тебя, Алис, — это я испытал на себе — настоящую любовь к своим матерям испытывают дети, которых вырастила жизнь, а не те, что выросли в материнской спальне. Дети, выросшие в спальне у матери, умеют отравлять ее старость своими ничтожными проблемами. Те же, которых воспитала сама жизнь, напротив, удивительно ценят деликатность и самоотверженность той, которая их вырастила, потому что на каждом шагу они сталкиваются с суровой действительностью, а она, как ты прекрасно знаешь, не тратит время на заботу и материнскую нежность.
— Григоре, милый мой, — взмолилась госпожа Деляну, — ведь я вовсе не балую Дэнуца. Скажи, разве я с ним недостаточно строга? Быть может, более строга, чем с Ольгуцей!
— Алис, такая строгость в расчет не принимается. Строгая мама — все равно мама. Дети это знают или чувствуют. И этого вполне достаточно для баловства. Строгость, которая исходит от постороннего человека, бодрит… Разумеется, я имею в виду не те чудовищные методы воспитания, которые калечат душу. Слава Богу, мы в состоянии уберечь от них Дэнуца. Я говорю о строгости, о твердости, с которыми мальчик должен столкнуться с малых лет, потому что это воспитывает в нем стойкость и умение бороться. Допустим, что строгость его воспитания до сих пор — безупречна… Перевернем страницу, представим себе Дэнуца в гимназии, разумеется, в ясской гимназии. Вообразим, что в один прекрасный день Дэнуц является домой с разбитой головой, потому что дрался или просто играл с другими мальчиками… А! Видишь! Ты уже вздрогнула! А тогда ты совсем растревожишься, все преувеличишь, станешь плакать и жалеть его… И у Дэнуца возникнет потребность в сестре милосердия на случай несчастья или беды… А ведь в жизни, как и на войне, сестры милосердия не всегда бывают под рукой, а если и встречаются, то редко… Или другой случай. Плохая отметка, например. Дэнуц убедит тебя — с помощью слез, если будет нужно, — что к нему несправедливы. И ты ему поверишь, потому что ты его чуткая мама и потому что учителя — всего лишь живые люди со всеми вытекающими последствиями, они не похожи на мам и не могут быть мамами для тридцати — сорока чужих детей… И вот результат: вместо того чтобы самому придумать, как победить недоброжелательность, невнимательность или строгость учителя, он прибегнет при помощи родителей к вмешательству директора… Какое уж тут мужество… И потом условия жизни становятся все более тяжелыми. Крестьянские волнения тому доказательство. Рано или поздно начнутся и другие волнения, другие беспорядки. Цивилизация, проникая в нашу страну, принимает комические и даже опереточные формы, но в конце концов она проникнет глубоко, и тогда дело может принять трагический оборот. Начнется переоценка социальных ценностей, будут разрушаться как варварские, так и культурные традиции, а огромная трудовая энергия победит леность вчерашних хозяев жизни. У нас будет наконец больше врачей и меньше попов, больше больниц и школ, а в общественную жизнь хлынут люди, которые потащат за собой цивилизацию, люди вульгарные, но энергичные, грубые, но сильные. И тогда, дорогие мои, на внука Костаке Думши будут смотреть как на пустое место везде и всюду, за исключением, пожалуй, нескольких гостиных с полуразвалившейся мебелью и разорившимися помещиками. Тогда никто не станет спрашивать: «Кто был твой отец?» То, что так ценится сейчас в аристократических салонах и в современной общественной жизни, станет анахронизмом… Но счастлив будет тот, кто найдет в себе силы, чтобы спасти свое доброе имя от всякого рода наскоков, и кто сделает это при помощи своих собственных кулаков. Так вот! Он будет хозяином жизни, как и его предки, но по-другому…
— Григоре, ты забываешь о том, что Дэнуц будет богатым человеком…
— Вовсе нет… Только поэты почитают за счастье, свалившееся с небес, унаследованное состояние, здоровые люди придерживаются иного мнения. Нет! Я не говорю, что нищета есть счастье! Это убеждение я оставляю церкви с ее толстыми священниками! Но состояние, доставшееся по наследству, так же опасно для детской души, как и нищета. Милая Алис, мой отец достиг всего только при помощи собственных сил… Не бойся! Я не демагог, я не занимаюсь политикой, и я не принадлежу к числу так называемых снобов, наоборот! Я только хочу сказать, что у отца был богатый жизненный опыт. И знаешь, что он говорил нам, когда мы подросли? «Мальчики, здоровье у вас есть, голова тоже: вот состояние, которое я вам оставляю. Если вы сумеете выйти в люди, вы моим внукам оставите больше, чем я оставляю вам, но и того, что я вам оставил, вам хватит». Вот, Алис, единственное, действительно доходное имущество. Всякое другое — да еще если оно к тому же получено в наследство — годится для игры в баккара, для шампанского… а позднее и для докторов. «Дэнуц будет богатым» — конечно! Очень хорошо! Но только вот к тому времени, когда ему самому придется распоряжаться своим состоянием, он должен быть таким цельным и таким сильным человеком, чтобы у него было гордое ощущение, что он и сам смог бы нажить свое состояние, как это сделали его родители, и чтобы он ценил его скорее как доказательство заслуг своих предшественников и как память о них и при этом не чувствовал бы себя недостойным их и слабым. А для этого мы должны сделать из него человека, до того как он станет богатым человеком.
— Что же мне, отправить его в Германию? — медленно, с неуверенностью и робостью в голосе проговорила госпожа Деляну.
— Я даже и не думал об этом!
Госпожа Деляну облегченно вздохнула и просияла. Герр Директор спрятал улыбку за внешней суровостью. Отложив в сторону папиросы, он приготовил себе сигару. Герр Директор курил сигары только после продолжительных обедов, с музыкантами и другими развлечениями, а также после долгих бесед, которые, как ему казалось, успешно завершались.
Он закурил сигару.
— Дорогие мои, в этом отношении я придерживаюсь других убеждений, чем богатые дельцы, купцы и даже многие дворяне, которые отправляют своих отпрысков за границу, едва отняв их от груди, чтобы учить иностранным языкам. Это заблуждение чревато серьезными последствиями, главное из которых — отчуждение от национального языка. Детство каждого человека, по моему мнению, должно проходить дома. Человек должен уметь ругаться на родном языке — без словаря, должен уметь смеяться, плакать и любить тоже на своем языке. Если у тебя нет детских воспоминаний на своем языке, а только на языке, выученном с помощью учителей, из тебя вырастет жалкое существо — у нас много таких. А между тем учение за границей не должно иметь своей целью национальное отчуждение, оно должно играть роль привоя более высокой цивилизации на душу, вполне сформировавшуюся в этническом отношении, в тот момент, когда эта душа еще восприимчива. Что же касается Германии, то… Вы, верно, думаете, что я собираюсь всю свою родню отправить в Германию, потому что я сам получил там образование? Глубоко заблуждаетесь, дорогие мои… Прежде всего, Германия сама по себе не была для меня призванием, как, например, Париж для стольких ничтожеств. Боже сохрани! Я отправился в Германию, чтобы изучить инженерное дело в таких условиях, каких, насколько мне известно, нет нигде. Это не значит, что я считаю Германию обязательной для хорошего воспитания! Германия — это страна со многими социальными преимуществами, но и со многими недостатками, очевидными для выкормышей волчицы. Мне она пошла на пользу, ничуть не подавив во мне индивидуальность. Но это уже совсем другая тема для разговора!.. Я в состоянии оценить и все другие виды образования, отличные от немецкого. Впрочем, для целеустремленного человека хороша любая истинная цивилизация. Да и контакт со многими цивилизациями может принести только пользу. Он как бы распахивает несколько настоящих окон в помещении с нарисованными окнами, которые в подавляющем большинстве случаев и есть наш собственный ум. Об этом мы поговорим отдельно. А пока речь идет о том, чтобы придать определенную форму нашему Ками-Муре.
— Как?
— Очень просто. Ками-Муру надо увезти подальше от молдавской спальни его чудесной матушки.
— Григоре, ты говоришь серьезно? — спросил господин Деляну.
— Милый Йоргу, ты слишком пристально вглядываешься в мой монокль. Вот, я вынимаю его.
— Григоре, ты во многом прав, я не отрицаю. Но я должен тебе сказать со всей откровенностью: я хочу, чтобы мои дети росли вместе, у меня на глазах, как росли мы с тобой на глазах у своих родителей… А в остальном… поживем — увидим…
— Или, точнее, ты меня извини, Йоргу, в остальном — как Бог даст! Бог и счастливый билет в государственной лотерее.
— В конце концов, как хотите! Я высказал только свое желание… А так пусть решает Алис… Я не хочу быть помехой своим детям… даже если мне придется пойти наперекор себе.
Оставшись одна на поле битвы, госпожа Деляну кусала губы и теребила носовой платок.
— …? — посмотрел на нее Герр Директор сквозь опять вставленный в глаз монокль.
— Григоре, скажи прямо, безо всяких околичностей. Что ты предлагаешь?
— Слава Богу!.. Дэнуца вы отдадите мне… Погодите, не волнуйтесь! Дэнуца вы отдадите в мои руки.
— А точнее?
— Точнее: я определю его в одну из бухарестских гимназий — живущим, — в какую именно, решим потом. Сейчас я говорю о самом принципе… В лютеранскую школу, например. Сначала на некоторое время. Туда я поместил бы его только ради спорта. У немцев спорт обязателен. А среда там достаточно румынская… Так что, находясь в тесном контакте с немцами, Дэнуц одновременно вступит в клан тамошних румын и сделается патриотом: одним словом, весь общественный театр в миниатюре плюс спорт. Что вы на это скажете?
— Мы ведь обсуждаем это в принципе. А что же дальше?
— А вот что… Каникулы он будет проводить в Бухаресте — или где-нибудь еще — в моем обществе. Во всяком случае, не дома.
— Как??
— Подожди, Алис. Я не так уж свиреп! Я говорю о пасхальных и рождественских каникулах; летние каникулы он, разумеется, будет проводить вместе с вами, в Меделень — чтобы раз в году как следует надышаться парами молдовенизма.
— Григоре, это бесчеловечно!
— Дорогая Алис, вино с водой вещь хорошая, но только в стакане… А в данном случае, либо вино, либо вода. Ты хочешь, чтобы из него вышел мужчина? Дай мне срок, и я это сделаю. Отдай его мне на то же самое время, что и в школу; учебный год с короткими каникулами… и ты не пожалеешь!
— Григоре, милый, целый год не видеть его?!
— Ты всегда сможешь приехать, если почувствуешь, что очень соскучилась, — вместе с Йоргу — у него достаточно процессов в кассационном суде, повидаешься с Дэнуцем… но только в школе.
— А кто же будет о нем заботиться? Кто будет одевать его? Штопать ему?
— Ээ! Вот оно что!.. Кто будет вытирать ему нос! Поправлять шляпу! Почему бы тебе не женить его, Алис?.. Нет-нет, не беспокойся! Я о нем позабочусь, сколько нужно и как нужно.
— …Григоре, а наш дом?.. Ведь он опустеет…
— А Ольгуца? Она стоит пятерых! А Моника? Прелестная девочка; и как раз то, что тебе нужно: тонкая, послушная, красивая… С Ольгуцей и Моникой ты сможешь взять двойной реванш — областной и женский — над мужчинами моего склада и над мунтянами.
Госпожа Деляну смотрела в пустоту…
— И еще одно, последнее требование, совершенно необходимое, — поспешил добавить Герр Директор, — следующие каникулы Дэнуц проведет со мной. Мы вместе совершим путешествие за границу: Италия, Германия, Франция, Англия… Я хочу угостить его интернациональным аперитивом… Не волнуйся, Алис! Конечно, я не смогу заменить ему мать. Но в моем лице у него будет внимательный и опытный товарищ. Он привыкнет спать один в номере гостиницы — разумеется, первоклассной — рядом с моим номером. Научится сам укладывать вещи в чемодан — кожаный, с несессером, купленный старым холостяком, который прекрасно разбирается в чемоданах. Ему придется объясняться на чужом языке с кельнером, с портье… Он будет слушать серьезную музыку, — видишь, Алис, на какие жертвы я способен! — чтобы приучить себя не спать в общественном месте… А через два года я пришлю тебе другого Дэнуца — более раскованного и независимого, — который привезет, как полагается, когда возвращаешься из-за границы, подарки, выбранные им самим, купленные на собственные деньги, для сестер и родителей… И у тебя будет время — целых три долгих месяца, — чтобы наделить его душевной тонкостью и деликатностью, которые так необходимы и которые являются бесценным даром таких, как ты, матерей…
Из закрытых глаз госпожи Деляну струились по щекам слезы и падали на скатерть. Иногда ладони ее поднимались — с возмущением или мольбой — и, побежденные слезами, снова опускались.
В столовой, где не было детей и куда пришла осень, царила тишина, подавляя собой все живое.
Господин Деляну, отвернувшись, смотрел в окно, позабыв на скатерти зажженную папиросу. Герр Директор вдруг спохватился, вздохнул и кашлянул.
— Послушай, Григоре, — заговорила госпожа Деляну, вытирая глаза ладонями вместо платка, — Дэнуц… Дэнуц, — голос у нее дрожал, подбородок тоже, — ведь Дэнуц еще совсем маленький, — прошептала она и разрыдалась.
Скатерть начала тлеть, никто этого не замечал. Господин Деляну отошел к окну. Герр Директор пожал плечами.
— Алис, душа моя, такова уж наша судьба. Мы дети… до тех пор, пока не перестаем ими быть… Мы люди… на земле… И мы делаем то, что в наших силах…
— Григоре, — взмолилась госпожа Деляну, не отнимая ладоней от глаз, — он ведь совсем не готов… У него нет гимназической формы… Он совсем не готов… То, что ему нужно… Если он не готов…
— Давайте отбросим в сторону жалость! Мы его словно отпеваем. Право! Ведь не на смерть мы его посылаем! Мы сделаем из него честного человека, настоящего мужчину. И все мы будем счастливы.
— Григоре, — внезапно встрепенулась госпожа Деляну, — мы ведь должны и у Дэнуца спросить, хочет ли он. Он должен сам решить.
— Ты права, Алис. Иначе, чем ты думаешь и хочешь, но ты права. Пусть с малых лет учится хотеть. Я позову его.
— Я уйду, — не выдержала госпожа Деляну.
— Алис, дорогая моя, иди сначала освежись. Смотри, у тебя красные глаза. Он не должен тебя видеть такой!.. А мы вас подождем.
Госпожа Деляну вышла, опустив плечи под тяжестью последней надежды.
— Ну вот, Йоргу, мы с тобой остались вдвоем… Ты должен признать, что то, что я сделал, хорошо…
— Ты прав, дорогой Григоре… Молдавская среда не отличается твердостью, — улыбнулся господин Деляну, вытирая мокрые глаза. — Бедный Дэнуц!
Футбольный мяч с двумя покрышками — кожаной снаружи и резиновой внутри — вытеснил детские мячи для игры в лапту, а затем в течение нескольких лет вытеснил решительно все мячи для лапты во всей стране. Первыми его жертвами в доме были башмаки — словно изъеденные проказой.
— Григоре, не забудь, когда поедешь, взять выкройку ступни своих племянников. После каждой игры в футбол я буду отправлять тебе срочную телеграмму: «Пришли». И ты будешь высылать по две пары башмаков на нос. После трех телеграмм ты окажешься полностью скомпрометированным. Весь Бухарест будет знать, что у тебя есть незаконные дети.
— Или, точнее, племянники, мама у которых отличается большими странностями, — отвечал Герр Директор, весьма довольный успехом мяча.
Следующими после башмаков жертвами были Аника и Профира. У Аники и Профиры были только ноги — ленивые у Профиры, быстрые — у Аники. У мяча же были крылья птицы и лоб барана…
За этими жертвами следовали окна: никогда мяч не влетал в дом через дверь. На окраине деревни, против кладбища, тянулся пустырь, — самое, казалось бы, подходящее место для игры в мяч. Однако госпожа Деляну разумно полагала, что лучше слышать Ольгуцу — даже если она при этом бьет стекла в доме, — чем не слышать ее совсем.
Герр Директор провозгласил законы игры с соответствующими пояснениями.
— Хорошо, Герр Директор, но почему нельзя отбивать мяч рукой? — поинтересовалась Ольгуца, которой было не по душе это спортивное ограничение.
— Потому что закон есть закон. Его не обсуждают.
— Тогда я издам другой закон.
— Что же это, Ольгуца? Ты не в состоянии сделать то, что делают сотни маленьких немцев?
— Ну хорошо! Я им покажу!
Чтобы рассчитаться с немцами, Ольгуца поклялась Монике, что эту немецкую башку, которая не заслуживает удара рукой, она будет бить только ногой.
Моника была судьей.
Дэнуц вел мяч, на ходу ударяя по нему одной ногой и направляя другой. Ольгуца поджидала спокойно, не сводя с него глаз, как боксер на ринге ждет нападения своего противника. То, что ему пришлось бежать с одного конца двора на другой и одновременно толкать ногами мяч, и то, что он постепенно приближался к Ольгуце, совершенно вымотало Дэнуца, у него стучало в висках.
— Ну, давай!
Они находились в нескольких шагах друг от друга. Мяч лежал неподвижно, ожидая удара, который сдвинет его с места.
Рискуя потерять равновесие, Дэнуц использовал наивный прием: он притворился, что собирается ударить правой ногой вправо, — а тем временем его левая нога нанесла решительный удар по мячу. Но Ольгуца прыгнула тоже влево и двумя ногами, точно клещами, поймала мяч. Дэнуц слепо ринулся… в пустоту. Отдохнув, Ольгуца неторопливо вела мяч, частыми ударами заставляя его двигаться в нужном направлении.
Задыхаясь, Дэнуц бежал за Ольгуцей с отчаяньем неудачника… Ольгуца повернула голову… увернулась на невероятной скорости от нападения — Дэнуц при этом упал, — а мяч, получив сильный удар, подпрыгнул и вошел в ворота.
Колено у Дэнуца было в крови, напоминая своим видом спелый гранат. Моника уже летела к нему с платком в руках.
— Больно, Дэнуц?
— Отстань!
— Что ты ему сделала, Ольгуца? — спросила госпожа Деляну, сбегая с лестницы.
— Я его побила! — крикнула в ответ Ольгуца, с мячом под мышкой подбегая к матери.
— Как побила?
— Мы играли, мама. Я споткнулся и проиграл партию.
— Ольгуца, вот увидишь, я брошу этот мяч в колодец. Тогда ты наконец угомонишься.
— Ты чем-то расстроена, мамочка? — ласково спросила Ольгуца, внимательно вглядываясь в ее лицо.
— Я вовсе не расстроена!.. Но мне не нравятся грубые игры.
— А почему ты плакала, мама?
— Оставь меня, Ольгуца!.. Дэнуц, милый, пойдем в дом.
— Мама, а сегодня мы не будем спать?
— Не приставай… Поиграй еще с Моникой.
Прихрамывая, с перевязанным носовым платком коленом, чувствуя ласковую руку матери на своей макушке, Дэнуц шагнул в будущее…
— Моника, определенно что-то случилось! Пойдем в дом… Подожди, еще один разок.
Ольгуца разбежалась и ударила ногой; мяч взлетел высоко-высоко… и опустился с небес на грешную землю.
— Видела удар? А теперь пошли!
Пепельница была полна окурков; скатерть местами поседела от пепла.
Герр Директор курил. Господин Деляну курил. Оба молча наблюдали за восточным танцем ароматного дыма.
Ольгуца заняла свое обычное место за столом. Моника устроилась рядом с Ольгуцей.
— Герр Директор, почему ты не спросишь у меня, зачем я пришла?
— А! Это ты, Ольгуца! Вот я и спрашиваю: почему ты пришла?
— Так просто!
— Отлично.
— Папа, а ты не хочешь спросить?..
— Что?
— Что хочешь.
— …Что ты делала до сих пор?
— Играла во дворе.
— Отлично.
— Все, что я делаю сегодня, отлично: отчего, папа?
— Что ты сказала?
— Ничего. Я пошутила.
— Хорошо.
Выпятив нижнюю губу, Ольгуца посмотрела на Монику. Моника сметала крошки со скатерти.
— Герр Директор, у тебя мигрень?
— Нет.
— Значит, у тебя мигрень, папа?
— Почему, Ольгуца? У меня нет никакой мигрени.
— Ну, тогда у меня мигрень.
И, насупившись, замолчала.
— У тебя болит голова, Ольгуца? — спросил господин Деляну, наконец-то внимательно посмотрев на нее.
— Не знаю.
— …Скажи папе, Ольгуца. Ты, мне кажется, очень разгорячилась.
— У меня не болит голова… Я не люблю лгать.
— Ты сердишься?
— А что мне сердиться?
— Но, в таком случае, что с тобой?
— А с тобой что, папа?
—..? Со мной ничего. Я курю. Думаю…
— О чем ты думаешь, папа?
— О тебе… о Дэнуце… о вас.
— Хорошо, папа.
Послышался шум в дверях. Все повернули головы в ту сторону. Вошла Профира, что-то жуя. Она пришла из кухни за своим десертом.
— Барин, можно убирать со стола? — спросила она, подавив зевок и не сводя глаз с оставшегося винограда.
— Можно, когда ты сама кончишь есть, — сурово отвечала ей Ольгуца.
— Я кончила.
— Тогда пойди и посмотри на себя в зеркало.
—..?
— Иди, иди, Профира; а со стола уберешь потом, — вмешался, улыбаясь, господин Деляну.
Профира вышла. Громкая икота сопровождала ее тяжелые шаги.
— Папа, почему мы здесь сидим?
— Ждем маму.
— И ты тоже ее ждешь, Герр Директор?
— Я жду Дэнуца.
— И мне подождать?
— Если хочешь…
— Что ты скажешь, папа?
— Как ты сама хочешь, Ольгуца!
— Я сделаю так, как хочешь ты.
— Оставайся… почему бы и нет?!
Ольгуца отщипнула от кисти винограда несколько ягод и стала катать их по столу.
— Папа, тринадцатое число приносит неудачу?
— А ты знаешь, что такое неудача, Ольгуца? — посмотрел на нее сквозь монокль Герр Директор.
— Конечно, знаю, раз говорю!.. Неудача — это когда ты проиграл в карты… или когда у меня колики.
— Браво! И кто тебя только учит?
— Ты, Герр Директор.
— Где Алис, чтобы слышать тебя! Досталось бы мне на орехи!
— Скажи, папа, число «тринадцать» приносит неудачу?
— Кто его знает, Ольгуца?.. Некоторые люди так думают.
— А ты что думаешь?
— Да как тебе сказать!.. И да и нет.
— Скорее да или скорее нет?
— Пожалуй, скорее да.
— И я так думаю, папа… Герр Директор, а сегодня случайно не тринадцатое число?
— Почему? У тебя какая-нибудь неудача?
— Ну вот!.. Сначала ответь ты, а потом и я.
— Не тринадцатое. А теперь скажи ты.
— У меня-то все хорошо… а вот, может быть, у других не все в порядке?
— А вот и не угадала: у других сегодня большая удача.
— Я знаю, Герр Директор, — попыталась взять его на пушку Ольгуца.
— Откуда ты знаешь? Ты подслушивала у двери?
— Я не подслушиваю у дверей!
— Тогда что же ты знаешь?
— Спроси у папа.
— Что она знает, милый?
— Да откуда же мне знать!
— Ну и чертенок ты, Ольгуца!
— …Герр Директор, что ты делаешь, когда тебе обидно?
— Всяко бывает! Иногда глотаю обиду… иногда…
— Иногда?
— Иногда курю!
— Я глотаю.
— Глотаешь! Что?
— Виноград, Герр Директор, — спокойно отвечала Ольгуца, словно орех, раскусывая хрупкую, душистую ягоду.
В спальню госпожи Деляну сквозь опущенные шторы проникал мягкий и спокойный послеполуденный осенний свет.
Дэнуц опирался рукой о плечо матери, стоявшей перед ним на коленях. Его больная нога покоилась на подушке. Ссаженное колено было промыто и смазано йодом… Теперь наступила очередь антисептической повязки.
Сильный запах аптеки щекотал Дэнуцу ноздри. Он не отрывал глаз от упаковки бинта, на которой был нарисован красный крест.
Не подозревая о том, что Дэнуц умирает «вдали от матушки родимой, которую он так любил…», госпожа Деляну была обеспокоена серьезным выражением его лица.
— Очень туго, Дэнуц?
— Да, туго… Нет. Не туго!
— Скажи маме, Дэнуц. Если туго, я перевяжу.
— Нет, мама. Так очень хорошо. Merci.
Повязка начиналась чуть выше колена и доходила до середины икры, казалось, что Дэнуц получил тяжелое ранение и достоин боевой награды.
«Il pressent quelque chose!..»[39]
Было время, когда госпожа Деляну разговаривала с мужем по-французски, особенно когда хотела, чтобы ее не поняли дети. Эта привычка — теперь, когда дети знали французский — сохранилась у нее, хотя и ушла глубоко внутрь, для выражения сокровенных мыслей.
— Тебе грустно, Дэнуц? — спросила она, поглаживая ему лоб.
— …
Вопрос сделал свое дело, Дэнуц опечалился.
«Pauvre petit! Quel sourire navrant…»[40]
Весь во власти поэтического тщеславия и лирической грусти, Дэнуц принимал как должное то, что его гладили по лбу, по щекам, — словно это были аплодисменты.
— Хочешь чего-нибудь вкусного? Ну! Попроси у мамы…
— Мама, а сегодня не нужно спать днем? — спросил Дэнуц. В его голосе оставалось все меньше и меньше уверенности.
— Ты устал, Дэнуц? Хочешь спать?
— Не-ет!
— Тогда зачем тебе ложиться! Разве тебе плохо здесь, с мамой?
— Хорошо.
— Давай, мама тебя причешет.
«Может я заболел», — с надеждой подумал Дэнуц, чувствуя себя у власти.
Гребень легко скользил по мягким и крутым завиткам, подчиняясь скорее печальному направлению мыслей госпожи Деляну, чем движению ее рук, которые преследовали практическую цель.
Любой человек сказал бы, что у Дэнуца вьющиеся каштановые волосы. Любой, но только не госпожа Деляну! Глаза чужих людей отличаются рассеянностью и достаточно равнодушны: ни дать ни взять, глаза паспортных чиновников!
«Каштановые и вьющиеся!» То есть такие же, как у сотен и тысяч людей!.. Бедные мальчики! Вот уж поистине надо быть женщиной, чтобы внушить людям, что у тебя красивые волосы!
Сердце госпожи Деляну болезненно сжалось при мысли о человеческом равнодушии. И материнские руки попытались хотя бы на миг уберечь от чужих глаз и ножниц роскошные кудри Дэнуца.
— Сядь, Дэнуц. Мама тебя хорошенько причешет.
Дэнуц сел на кушетку у изножья составленных вместе кроватей.
— Ляг поудобнее… Вот так. Знаешь, Дэнуц, когда ты был совсем маленький…
Он вытянулся на кушетке, положив голову на колени матери. Пыльные башмаки покоились на турецкой шали, и — вот удивительно! — никаких замечаний! Напротив, смеющиеся из-под опущенных ресниц глаза.
«Израненный в сраженьях…»
— Хочешь, мама расскажет сказку?
— Да-а!
— Что же тебе рассказать?
— …
— Дэнуц, — вдруг опечалилась она, — у мамы уже нет для тебя сказок! Ты вырос, Дэнуц!.. Как летит время!
Госпожа Деляну вздохнула и, оставив гребень в волосах, погладила голову, для которой у нее уже не было сказок.
Глаза госпожи Деляну знали оттенки кудрей Дэнуца так же хорошо, как ноты шопеновского ноктюрна…
Каштановые кудри!.. Каштановые снаружи — да. Но сколько огоньков тлело внутри! Сколько ржавых ручейков! Какие изящные медные кольца сияли на кончиках прядей!
В конце каникул кудри у Дэнуца были совсем другие, чем в начале. В их чуть приглушенном блеске чувствовался скрытый жар, ощущалось приближение осени, — так на некоторых картинах Рембрандта в ярком луче света угадывался нимб Христа.
«И кудрявые!» Каждый завиток вился на свой лад. Утром, когда Дэнуц просыпался, — в тот момент, когда у всех людей волосы всклокочены и лежат в беспорядке, — его кудри напоминали куст тюльпанов, только что распустившихся в тихом саду сна.
Столько утренних часов! Столько пробуждений! В один миг череда ушедших лет превратилась в темно-золотую грядку круглых тюльпанов…
…И вот начнется гимназия… школьная жизнь… гимназическая форма… стриженые волосы… старость для одних, молодость для других… и мальчик с девичьими кудрями, лежащий на кушетке, никогда, никогда не вернется назад, в свое прошлое…
— Дэнуц.
— …
Углубившись в свои мысли, госпожа Деляну не заметила, как Дэнуц задремал у нее на коленях. Приподняв его голову, она положила ее на изголовье кушетки, осторожно, словно драгоценный сосуд с цветами и бабочками.
Джик… Дэнуц в испуге проснулся, ему померещился звон сабель.
— Что такое?
— Ничего, Дэнуц. Смотри…
— Ты меня стрижешь, мама? — встревожился он, увидев прядь волос и ножницы в руках у матери.
— Нет, Дэнуц, — улыбнулась она, с грустью думая о том, что другие руки остригут его волосы. — Я только отрезала прядку… для себя.
— Зачем, мама? — спросил Дэнуц, сладко зевая.
— Так… чтобы ты увидел, когда вырастешь большой… Дэнуц!
— Да?
— Ты ведь уже совсем большой, Дэнуц?
— Да, мама.
— А ты не хотел бы навсегда остаться таким, как сейчас?..
— Нет!
— …и вместе с мамой.
— Да-а.
— А если это невозможно, Дэнуц!.. Хочешь, мама даст тебе сладкого?
— Из шифоньера?
— Из шифоньера, — улыбнулась госпожа Деляну, открывая шифоньер красного дерева, когда-то принадлежавший ее матери и ее бабушке.
…Аромат легкой грусти, который исходит от шифоньеров нашего детства в спальнях наших матерей, любивших и баловавших нас! Аромат, который исчезает вместе с прошлым… Аромат, который вспоминаешь, проходя торопливо по старой улице с цветущими абрикосовыми деревьями… Внезапно ты замедляешь шаг, ощутив как бы легкое дуновение весны из незнакомого окна, в котором, кажется, вот-вот появится лицо молодой девушки — из этого ли дома? или из твоего прошлого? — кто знает…
Аромат лаванды и донника из цветных мешочков, которые подвешены к полкам и кажутся изящным вместилищем воспоминаний… Аромат девясила, одеколона и духов с позабытыми названиями — аромат счастья… Стопки ослепительно белого белья в лиловом полумраке полок…
…И серебряный звон ключей, и легкий скрип отворяемых белой рукой шифоньеров, и короткое мгновение, когда в зеркале вдруг отражается спальня и мальчик с влажными губами и веселым блеском глаз, — вдруг в шифоньере спрятан шоколад…
— Мама, а сколько мне можно взять? — спросил Дэнуц, разгрызая круглую дольку шоколада «Маркиз» и поедая глазами коробку, которую он держал в руках.
— Возьми все… пусть будет у тебя в комнате.
— Правда?
— Правда.
После некоторого колебания Дэнуц прикрыл коробку крышкой: он был взволнован.
— А теперь, давай мама тебя подушит.
Дэнуц склонил голову, словно для коронования. Влажная стеклянная пробка прошла по его кудрям, задержалась на висках и за ушами, оставив после себя запах цветущего луга и кислых леденцов.
— Дэнуц…
— Да?
— Дэнуц…
Руки госпожи Деляну быстро сновали по полкам, вороша стопки носовых платков.
— Дэнуц, — прошептала она с трудом, — иди в столовую… Тебя ждет дядя Пуйу.
Дэнуц вышел. Дверь захлопнулась от сквозняка, который вырвал ее из рассеянных рук. Оказавшись за дверью, Дэнуц ожидал замечания: «Двери закрывают, а не хлопают ими!» Ничего не услышав, он слегка удивился и отправился в столовую, прихрамывая, с оттопыренным карманом, в котором лежала коробка шоколада.
В зеркале шифоньера на короткий миг возникло отражение руки, которая прикрывала лицо…
— А вот и Ками-Мура! — радостно объявил Герр Директор, отбрасывая карты.
В ожидании Дэнуца, которое несколько затянулось, Герр Директор сыграл несколько партий в ecarte[41] с господином Деляну.
— Что с тобой, Ками-Мура?
— Ободрал колено, дядя Пуйу.
— И в подарок получил повязку… Молодец! Ну, садись.
Герр Директор пододвинул свой стул поближе к Дэнуцу… Ольгуца, которая терпела муки вынужденного молчания, уперлась подбородком в стол и настороженно всматривалась. Господин Деляну уставился в потолок. Моника опустила глаза.
— Мама сказала тебе, зачем я тебя позвал?
— Нет.
— Очень хорошо. Тогда поговорим как мужчина с мужчиной… как двое друзей: да?
— Да, — произнес Дэнуц, крепко сжимая ладонью коробку с шоколадом.
— В твоем возрасте — сколько тебе лет? Двенадцать?
— Неполных, — с сожалением сказал Дэнуц и покраснел.
— Не важно! В двенадцать лет ты уже не дитя. Ты громадный детина! Таким ты, по крайней мере, должен быть.
Голос Герр Директора звучал решительно и властно. Дэнуц приготовился к многочисленным «да».
— Ты ведь знаешь, Дэнуц, что дядя Пуйу тебя любит… как и мама и папа…
— Да.
— …и желает тебе добра, только добра…
— Да.
Ольгуца умирала от любопытства.
— Хорошо, Дэнуц. Посмотрим, любишь ли ты дядю Пуйу так, как он любит тебя…
Дэнуц только моргал глазами. Столько слов, обращенных к нему, и только к нему, кружили ему голову. Ему казалось, что между его головой и ногами пролегли километры. Голова поднялась высоко, высоко, вместе с потолком; ноги опустились глубоко, глубоко, вместе с полом. И над пропастью между головой и ногами все мчался и мчался оглушительный поезд из слов…
— Скажи-ка, Дэнуц, ты хочешь когда-нибудь стать, как дядя Пуйу?..
— Да.
— Зарабатывать — сколько угодно, тратить — сколько хочешь, иметь автомобиль, носить монокль, одним словом, быть самому себе хозяином, а это значит, что стоит тебе сказать одно слово, и другие будут трепетать перед тобой, слушаться тебя и подчиняться тебе, словно королю…
— Да.
— В таком случае, Дэнуц, ты должен поступить так, как тебе скажет дядя Пуйу.
— Хорошо.
— Но поскольку ты большой, умный, образованный и послушный мальчик…
Безотчетный страх словно молния пронзил Дэнуца.
— …Дядя Пуйу хочет, чтобы ты сам решил… И решение, которое ты примешь, будет свято. Как ты скажешь, так мы и поступим. И папа, и мама, и дядя Пуйу послушаются тебя, как если бы мы все были твоими детьми… Но ты, Дэнуц, должен серьезно взвесить все и ответить, как подобает мужчине. Если ты сделаешь так, как думаем мы, мы полюбим тебя еще больше и будем относиться к тебе, как к взрослому и умному человеку, а не как к ребенку… Договорились?
— Да, — одними губами ответил Дэнуц.
— А теперь слушай внимательно…
«Солдат, израненный в сраженьях…» Что же случилось?
— Начиная с этого года, — потому что ведь каникулы уже кончаются…
Дэнуц еще крепче сжал коробку с шоколадом.
— …ты будешь учиться в гимназии… Эге! Ты даже не представляешь себе, Дэнуц, что значит быть гимназистом! Что такое начальная школа? Пустяк! Это для маленьких детей!.. Гимназия — совсем другое дело! И папа и я — мы были гимназистами. И как нам жалко, что мы уже не гимназисты!..
Дэнуц покосился на Ольгуцу, но встретил только печальные и удивленные глаза Моники.
— Теперь ты будешь всегда носить длинные брюки со стрелкой! Слышишь, Дэнуц? Длинные брюки. Как папа и я. Что же еще человеку нужно?
Дэнуц начал внимательно слушать.
— Но вот в чем дело: мы все хотим, чтобы ты получил от жизни все самое лучшее… И поскольку в Яссах нет ни одной порядочной гимназии, нам бы хотелось, чтобы ты учился в бухарестской гимназии. В столичной гимназии, Дэнуц! В том городе, где живет король! По воскресеньям я буду брать тебя домой, и после… обеда у Энеску, где ты сможешь заказать себе все, что тебе вздумается, мы с тобой будем ездить гулять на шоссе в коляске с вороными рысаками… И может случиться, Дэнуц, что извозчик, которого я выберу, обгонит королевскую карету! Гей-гей! Бедный король! Мы с тобой впереди, рысью, а за нами он следом… Ты ведь знаешь, дядя Пуйу в этом разбирается!.. А через год — после того, как ты хорошо его закончишь, чтобы не осрамить дядю Пуйу — мы оба поедем за границу. Поездом и на пароходе!.. А когда вернешься, зная много языков, Ольгуца только рот раскроет от удивления, — пошутил Герр Директор, подмигивая Ольгуце. — Так вот, Дэнуц, что предлагает тебе дядя Пуйу: или ты останешься в Яссах — в обшарпанной гимназии, где учатся одни оборванцы и где нет даже порядочной гимназической формы, — или вместе с дядей поедешь в Бухарест, в сказочную гимназию, в город, где живет король, в город, где по воскресеньям мы будем пировать в ресторане и откуда, как только наступят каникулы, мы с тобой — прыг в поезд и поехали в дальние края… А теперь подумай хорошенько и выбери… Ты сам знаешь, что лучше и чего хочет дядя Пуйу. Решай.
— Пойдем, Моника. Нам здесь делать нечего.
Дверь хлопнула… Герр Директор раскурил сигару… Дэнуц обвел взглядом комнату… Господин Деляну хмуро смотрел в потолок, как будто там было изображено предательство Иудой Иисуса.
Взгляд Дэнуца остановился на бритой голове Герр Директора, на его шраме; испуганно уперся в буфет… Бедный буфет! Когда Дэнуц был маленький, он прятался в буфет… А теперь он стал большой!.. И мамы в столовой не было…
Он судорожно глотнул, снова глотнул… Сидит он на стуле, один-одинешенек на всем белом свете… И надо ответить «да».
Он посмотрел на Герр Директора. Взгляд его выражал покорность.
— Не торопись, Дэнуц, — ободрил его Герр Директор. — Подумай хорошенько.
В голове Дэнуца звенело.
Рука сжимала коробку в кармане… Прилетевшая в комнату оса жужжала перед самым его носом. Он тряхнул головой, отмахнулся от осы руками. Оса опустилась на виноград. Рука Дэнуца снова судорожно вцепилась в коробку.
«А!.. Так вот почему мама…»
И папа и Ольгуца! Все знали, один только он не знал!.. Его изгнали из дома… Все его бросили… Никому не было до него дела… даже маме! Даже маме!.. У Дэнуца никого больше не было…
Он закрыл увлажнившиеся глаза… И вдруг котомка Ивана приоткрылась. Из нее стремительно выпрыгнули — точно гигантские тени из пустынного мира — Барбара Убрик, Женевьева Брабантская, Золушка, все несчастные царевны и царицы… и среди них собака солдата, погибшего на войне, — пес Азор.
«Так вот оно как! Вот как!..»
По щекам Дэнуца покатились две слезы и упали в толпу жалких теней… Дэнуц рукой яростно вытер глаза… Потому что из Ивановой котомки вдруг вышел Фэт-Фрумос из слезы, с черными, развевающимися на ветру кудрями, с горящими глазами, с палашом в одной руке и булавой — в другой.
Дэнуц вытащил из кармана коробку с шоколадом и положил на стол.
«Она мне не нужна! Раз так, пусть!.. Погодите, я вам покажу!..»
Громко, необыкновенно звонко и решительно Дэнуц произнес великие слова:
— Да, дядя Пуйу, я поеду с тобой в Бухарест. Я так хочу.
— Браво, Дэнуц, браво! Вот это я понимаю! Иди, я тебя поцелую.
— Дэнуц! — вскрикнула госпожа Деляну, которая заглядывала в полуоткрытую дверь, но не решалась войти, точно ожидала результатов операции.
«Что я сделал?»
Подобно утренней росе, Фэт-Фрумос растворился в потоке слез, хлынувших из глаз Дэнуца.
— Алис! Иди сюда, Алис! Дело сделано! Да здравствует наш Дэнуц! Бутылку котнара!
— Ничего, ничего, родной мой, все будет хорошо, — утешала сына госпожа Деляну, обнимая его так, как, вероятно, обняла бы на перроне темного вокзала, услышав гудок паровоза, который должен был увезти его на войну.
В один миг столовая полностью преобразилась. Профира, получив соответствующее приказание, живо сняла со стола скатерть с пеплом и крошками, подмела пол, недружелюбно поглядывая на шуструю Анику, которая приносила и уносила тарелки и столовые приборы, постукивая ими, словно кастаньетами. Другая скатерть, белая, вышитая, покрыла стол, придав ему воскресный вид. Герр Директор помогал госпоже Деляну, с галантным видом поправляя края скатерти.
Господин Деляну спустился в погреб. Дэнуц, сидя неподвижно на стуле, с серьезным и отсутствующим видом наблюдал за всей этой суетой, точно статист за сменой декораций пьесы, в которой он тоже является декорацией.
— Алис, бьюсь об заклад на икс килограммов засахаренных каштанов, что у тебя не найдется бисквитов к шампанскому.
— Ты думаешь? Вот, полюбуйся…
На верхней полке буфета, рядом с традиционной корзинкой мускатного винограда и миндаля, горой высились посыпанные сахарной пудрой бисквиты, словно желтые весла в праздничной ладье.
— Я проиграл. Приказывай!
— Когда начнется сезон каштанов, ты пришлешь нам из Бухареста целый вагон… А мы устроим пир на весь мир. Верно, Дэнуц?
— Что?
— Ничего… Мама болтает глупости.
Сердце у нее сжалось… Когда созреют каштаны, Дэнуц уже будет в Бухаресте… Пустота в доме, пустота в душе…
Послышались удары ногой в дверь.
— Откройте!
Аника распахнула дверь. Задыхаясь, в шляпе и пальто, накинутом на плечи, вошел господин Деляну.
— Это для Алис и для детей.
— Какого года?
— Ммм, девятьсот шестого.
— Принято, — воскликнул Герр Директор, внимательно изучавший этикетку, в то время как его пальцы исследовали пробку с проволочной сеткой.
— Григоре, взгляни…
— Счастлив видеть настоящую пыль на бутылке с вином!
— …на бутылке с вином из Котнара, — уточнил господин Деляну тоном непревзойденного знатока геральдики.
— Посмотрите, что вы сделали с моей скатертью!
Посреди стола господин Деляну поместил бутылку, подложив под нее салфетку. Темная бутылка с залитой воском пробкой была покрыта пылью и паутиной, накопившимися за те годы, что она стояла в погребе.
— Аника, пойди в комнату к девочкам и позови их.
— Давайте садиться за стол.
— Как мы рассядемся?
— Дэнуц со мною рядом, — решила госпожа Деляну, обнимая сына за плечи.
— Значит, меня вы гоните вон! — возмутился Герр Директор.
— Ты сядешь поближе к шампанскому. А мы, молдаване, — вместе с Дэнуцем и котнаром.
— Отрекаюсь от Сатаны!
— Зато он не отрекается от тебя!
— А где же Ольгуца? — обратилась госпожа Деляну к Монике.
— Tante Алис, Ольгуца… Ольгуца говорит, что она спит, — прошептала Моника, почти проглотив слово «говорит».
— Это не годится. Ольгуца должна обязательно быть здесь.
— У нее голова болит, tante Алис.
— Ну-ка, пойду посмотрю, что с ней, — поднялся господин Деляну, чувствуя, что здесь что-то нечисто.
Можно войти?
— …
— Ольгуца.
Господин Деляну приоткрыл дверь, огляделся и тихонько направился к постели Ольгуцы.
— Ты спишь? — спросил он, гладя ее волосы.
— Нет, — ответила она, не открывая глаз и не разжимая стиснутых кулаков.
— У тебя болит голова?
— Нет.
— Тогда почему ты отказываешься выпить бокал шампанского за Дэнуца?
— Не хочу.
— Посмотри-ка на папу.
Из-за черных ресниц сверкнули черные глаза. И, словно открытые глаза непременно требуют от человека определенной позы, Ольгуца поднялась и села на кровати. Она смотрела, не мигая, прямо перед собой.
— А! Я вижу, ты огорчена! Ну-ка скажи папе: что случилось?
— Я правда огорчена.
— Почему?
— Потому что я права.
— Да ведь это радость, Ольгуца, а не огорчение!
— Нет. Я права, а ты нет… а я хочу, чтобы ты всегда был прав.
Господин Деляну с трудом сдерживал улыбку. Ольгуца погрозила ему пальцем: это означало, что обида проходит.
— Ну-ка, объясни в чем дело.
— Папа, — сердито сказала Ольгуца, — кто я по-твоему?
— Ты-ы? Моя дочь.
— А еще кто?
— Дочка своей мамы.
— А кто еще, папа?
— …приятельница деда Георге.
— Перестань, папа! Тебе хочется меня рассмешить, а мне не до шуток! Ну, скажи, папа.
— Я уже дошел до конца! Скажи лучше ты сама.
— Папа, а кто по-твоему Дэнуц?
— Ага! Твой брат.
— Так, значит, он мой брат?
— Конечно.
— Папа, ведь Дэнуц для меня такой же родственник, что и для вас с мамой?
— Да, Ольгуца, — улыбнулся господин Деляну.
— И, значит, если бы я была такой же взрослой, что и мама, я была бы мамой Дэнуца?
— Да. У него было бы две мамы. Бедняга!
— Папа, я ведь не шучу… Значит, я его сестра только потому, что я маленькая…
— Нет, Ольгуца! Ты сестра Дэнуца, потому что вы оба наши дети.
— Конечно, папа. А я что говорю!.. Значит, я все равно что мама для Дэнуца, только я маленькая, а мама большая. Но и я тоже буду большая.
— Ты обиделась на папу за то, что он отправляет Дэнуца в Бухарест?
— …
— Скажи, Ольгуца, ты ведь знаешь, что папа тебя слушает с большим интересом.
— Папа, а почему вы меня не спросили?
— Ты очень любишь Дэнуца?
— Конечно!.. Я его сестра. Но почему вы меня не спросили?
— …Право, не знаю!.. Уж таковы родители, Ольгуца: нет у них доверия к детям. И, возможно, они не всегда… правы.
— Ты рассердился, папа?
— Нет. Я, может быть, нахмурился, сам того не желая.
— Папа, я не хочу тебя огорчать. Мне хочется, чтобы ты был прав… А почему плакала мама?
Рука господина Деляну ласково коснулась ее руки.
— Тебе ведь тоже не по себе, папа. Я уверена.
— И тебе, Ольгуца! И вообще всем родителям! — грустно пошутил он.
— Вот видишь, папа! А меня вы и не спросили!
— Ольгуца, а ты знаешь, что Дэнуц хочет ехать? Он сам решил, никто его не принуждал… Ну, что же, в конце концов…
— А я знаю: он поступает так, как хочет Герр Директор.
— Дядя Пуйу любит Дэнуца так же, как и все мы. Он желает ему добра… иначе, нежели мы… но, я думаю, он прав.
— Ты говоришь правду, папа?
— Да, да!
— Разве ему плохо у нас?
— Хорошо, Ольгуца… Но мальчику лучше расти среди мальчиков… в определенной строгости.
— Лучше бы я была мальчиком.
— Почему, Ольгуца?
— Да так!.. И мама тогда бы не плакала.
— Ты ошибаешься, Ольгуца. Мама вас обоих одинаково любит.
— Я знаю, папа, я и не говорю, что не любит!.. Но я не хочу, чтобы мама плакала.
— Значит, ты бы оставила папу, если бы была мальчиком?
— Ведь ты мужчина, папа!
— И что же?
— …Я бы никогда не оставила тебя, папа, — горячо сказала она, — потому что я девочка.
Господин Деляну поцеловал ее.
— У тебя прошло плохое настроение?
— Если ты прав, то конечно.
— Прав, Ольгуца. Адвокаты всегда правы!
— И родители, папа!
— Вот и умница! Такой я тебя и люблю: веселой. Пойдем в столовую.
— Папа, ведь Герр Директор строже, чем ты: правда?
— Мне кажется, нетрудно быть более строгим, чем я… Что ты на это скажешь?
— А, правда, ты совсем не строгий!.. И не должен быть!
— Да? Ты так считаешь?
— Да, папа. Если бы ты был строгим, я…
— Ты?..
Ольгуца лукаво посмотрела на него.
— Я бы спрыгнула с крыши… и ты тоже, если бы ты был маленьким и тебе было бы не по себе!
— Неужели?
— Но ты не строгий. Ты ведь даже сердиться не умеешь, папа.
— Ну?!
— Не умеешь. Это я тебе точно говорю! Тебе всегда смешно, когда ты сердишься, и поэтому тебе еще больше хочется рассердиться…
Господин Деляну весело рассмеялся.
— Ты похож на меня, папа.
— Да, Ольгуца. Тебе следовало бы поставить своего папу в угол за то, что он не умеет быть серьезным.
— Ну что ты, папа! Я-то ведь тебя слушаюсь. Ты знаешь, как-то раз я тебя обидела, и ты мне ничего не сказал, и тогда я сама поставила себя в угол… Видишь! И мне не стыдно! Я тебе об этом говорю… Но я хочу знать, строгий ли Герр Директор?
— Ровно столько, сколько нужно, Ольгуца. Григоре вас любит.
— Я знаю, папа… Ну, ничего, я сама поговорю с Герр Директором… Зачем ты пришла? Почему ты не стучишься в дверь, Аника?
— Барыня велела спросить, почему вы не идете…
— Пойдем, папа… Я рада, что ты пришел меня проведать. Я научусь варить кофе. И когда ты в следующий раз придешь ко мне, я угощу тебя черным кофе.
— Ах ты, чертенок, ведь мне достанется от Алис!
— И вареньем, папа.
— А у тебя есть варенье?
— Конечно. Смотри, папа… Только не выдавай меня!
Глаза у господина Деляну искрились от смеха при виде банок с вареньем, спрятанных в печке.
— Там у тебя буфет!
— Да, папа, там же я буду прятать кофе и кофейник.
— А где ты возьмешь кофе с кофейником?
— Ты мне купишь, папа… чтобы я могла принимать гостей.
— А если нас обнаружит мама?
— Она тоже попробует кофе… и увидит, что я хорошая хозяйка!
— А если она рассердится?
— Она поставит нас обоих в угол!
— Куда вы запропастились? — встретила их госпожа Деляну, выходя из задумчивости.
— Тишина! — провозгласил Герр Директор. — Тот, кто боится шума, пусть заткнет уши!
— Григоре, не разбей зеркало.
— Будь спокойна, Алис! Пробки от шампанского представляют большую опасность для твоих ушей! Впрочем, не волнуйся…
Госпожа Деляну и Моника заткнули уши. И все же праздничный выстрел заставил их испуганно вздрогнуть. Пробка птицей вылетела из бутылки вместе с целым букетом цветов, внезапно распустившихся и так же внезапно уронивших все свои лепестки в хрустальные бокалы.
— Безупречно! — похвалил себя Герр Директор, наполняя бокалы… — Пейте на здоровье! Самый полный бокал — Ками-Муре.
— Налей мне еще, Герр Директор, не обижай меня! — потребовала Ольгуца, пальцем указывая на истинный уровень шампанского по отношению к декоративному, — пене.
— Алис, что ты на это скажешь? Твоя дочь жаждет возлияний!
— Бог с ней, Григоре! За счастье Дэнуца!
— Повремени, Ольгуца… Не беспокойся, ты непременно захмелеешь!
— Ты произнесешь речь, Герр Директор? — спросила Ольгуца. Губы у нее были в пене шампанского.
— Не прерывай меня! Ты всегда в оппозиции… Мои дорогие, — начал Герр Директор, поднимая бокал, — сегодня я навсегда утратил племянника и обрел сына при тех же обстоятельствах, что и Дева Мария. Прежде всего я пью за новоиспеченного отца — весьма достойного! — который своего сына крестит не в воде, а в шампанском… И в каком шампанском! — добавил он, касаясь губами светлой пены. — Gaugeamus igitur.[42]
Все чокнулись, бокалы пропели свою чистую нежную арию.
— Ну же, Алис, не будь мачехой! Чокнись с отцом вашего сына!
— Наполни мой бокал, Григоре.
— Как? Ты уже все выпила! Ты, Алис!
— Я.
Герр Директор наполнил весельем бокал, в котором его явно было слишком мало. Пена с шумом поднялась вверх. От этого бокал сделался высоким и трепещущим, словно балерина, окутанная легкой дымкой и стоящая на пуантах.
— А теперь, дорогие мои, — продолжал Герр Директор, чокаясь с госпожой Деляну, — выпьем за здоровье приемного сына. Мое самое горячее желание — чтобы лет через десять, собравшись за этим уютным столом, мы все снова выпили шампанского. И чтобы ты, Дэнуц, посмотрел на меня сквозь монокль — как я сейчас смотрю на тебя — и сказал: «Этот жалкий безумец, который за всю свою жизнь не удосужился родить собственного сына… сумел создать человека». В ожидании этого дня, выпьем за сегодняшний день, выпьем за матерей!
— У тебя хорошее настроение, Герр Директор! — сказала ему Ольгуца, держа в руке бисквит.
— По-моему, мы с тобой оба в хорошем настроении… Хорошее шампанское! Что ты на это скажешь, Ольгуца?
— Хорошее, Герр Директор! Пощипывает язык!
— В таком случае произнеси тост.
— Думаешь, я боюсь?
— Посмотрим! — поддразнил ее Герр Директор, откинувшись на спинку стула.
Ольгуца встала.
— Мама, позволь мне влезть на стул.
— Что ты собираешься делать?
— Я хочу произнести речь… в честь Герр Директора.
— Влезай. Только не упади!
— Ты прямо как статуя! — воскликнул, любуясь ею, Герр Директор.
— Не прерывай меня, Герр Директор!
Господин Деляну не находил себе места. Ему был хорошо знаком страх перед публичными выступлениями и, хотя это была шутка, дебют Ольгуцы волновал его.
Ольгуца провела ладонью по лбу и запачкалась крошками, потому что у нее в руке был кусочек бисквита.
— Дорогой Герр Директор, — произнесла она уверенно, смело глядя на него, — мы с тобой и до сих пор были родственниками, потому что ты мой дядя. Я об этом ничуть не жалею.
— Я тоже, Ольгуца.
— Нам обоим везет на родственников!
— Браво, Ольгуца! — захлопал в ладоши господин Деляну.
— Очень везет, Ольгуца! Запомни!
— Я знаю, Герр Директор, недаром я была в родстве с Фицей Эленку…
— С сегодняшнего дня мы еще больше родственники! — Герр Директор возвел в превосходную степень сравнительную степень Ольгуцы.
— Нет! Очень родственники мы только с мамой, папой и еще кое с кем…
— Кто же этот таинственный кое-кто?
— Сейчас узнаешь, Герр Директор.
— Не перебивай ее, Григоре, — вступился за дочь господин Деляну.
— Ничего, папа, я ему отвечу… Теперь ты отец моего брата. Мы еще больше родственники, потому что два больше, чем один, и потому что теперь ты дважды мой родственник.
— Ты этому рада, Ольгуца?
— Конечно, рада!
— Тогда давай чокнемся.
— Подожди, я еще не кончила!.. И я хочу, Герр Директор, чтобы и моему брату повезло с родственниками так же, как нам с тобой.
— A bon entendeur, salut![43] — воскликнул Герр Директор, обнимая ее.
— Браво, Ольгуца! Я ставлю тебе десятку за твою речь.
— Мои дорогие, — произнес Герр Директор, усаживая Ольгуцу на ее прежнее место, — то, что я обрел сына, еще не самое главное! Я лишний раз убеждаюсь, что ни один человек не может уйти от того, что ему на роду написано. Бог уберег меня от жены, но зато, как я вижу, послал мне тещу!.. Выпьем за самую юную на земном шаре тещу, и пусть все тещи будут похожи на нее!
…Дэнуц безо всякого аппетита съел несколько бисквитов, смоченных в шампанском. Он слышал звон бокалов, разговоры, шутки, но все это проходило мимо его сознания… Так, значит, произошло что-то хорошее. Всем было весело оттого, что Дэнуц сказал «да». Дэнуц мог сказать «да» или «нет»… Он сидел в столовой на стуле, высоком, странно высоком — как все стулья в торжественные минуты, — и от него ждали, чтобы он сам решил свою судьбу…
Да.
Когда-то давно зубной врач вытащил у него зуб, и Дэнуц, держа в руке этот зуб, плакал и глядел на него с недоумением и враждебностью. И тогда, как и сейчас, родители поздравляли его и смеялись, стоя рядом с креслом, в котором он испытал такие мучения… Странно! Тогда — зуб, теперь — короткое словечко «да», слетевшее с его уст. И всем очень весело! А если бы он сказал «нет»? Всем было бы грустно… Бедный Дэнуц! Ему одному только и было грустно… и в то же время словно бы и нет… Жил-был император, у которого одна половина лица смеялась, а другая плакала…
Удобно откинувшись на спинку стула, господин Деляну вдыхал аромат котнара.
— Григоре, — улыбнулся он с грустной иронией, — уж очень ты чернил сегодня нашу бедную Молдову!..
— Цель оправдывает средства!
— Нет, нет! Критика твоя была искренней, и к тому же никто лучше детей не сможет разглядеть соломинку в глазах родителей… А я, дорогой Григоре, выпил шампанского и теперь пью это вино, которому пятьдесят девять лет: оно — тысяча восемьсот сорок восьмого года!.. Я в свою очередь пью за Молдову, которая подарила нам это горькое и доброе вино, за Молдову, в которой еще рождаются души, подобные этому вину, и потому что они горькие, и потому что — добрые, и потому что редкостные. Одного желаю я своему сыну: пусть он будет одной из таких душ даже тогда, когда этого вина уже не останется в погребах Молдовы.
— Папа, а вино лучше табака?
— Хочешь попробовать, Ольгуца?
— Раз ты предлагаешь!
— Ну-ка, посмотрим.
Ольгуца смочила вином губы, потом отпила с напряженным вниманием, поморщилась и пожала плечами.
— Оно горькое, папа! Шампанское гораздо вкуснее!
— Тебе этого не понять, Ольгуца! — улыбнулся господин Деляну. — Оно для таких старцев, как мы!
— Папа, но все-таки скажи, оно лучше табака?
— Ну, еще бы! И, главное, реже!
— Тогда я тебя попрошу о чем-то.
— Пожалуйста.
Ольгуца встала со стула, подошла к отцу и начала шептать ему что-то на ухо, косясь глазом в сторону остальных.
— Ольгуца, это невежливо! — упрекнула ее госпожа Деляну.
— Merci, папа!.. Мамочка, что же делать, если у нас пир на весь мир!
— Вот, Ольгуца… И скажи ему, пусть выпьет за здоровье вас, детей.
Ольгуца вышла из комнаты с бокалом вина в руке, ступая осторожно, как акробат на проволоке.
— Для деда Георге? — спросила госпожа Деляну.
— Ну, конечно!
— Мы остаемся без детей, — вздохнула госпожа Деляну. — Дэнуца отбирает у нас Григоре, Ольгуцу — дед Георге… Правда, у нас есть Моника… Ну, пора вставать из-за стола.
— Мы еще посидим, Алис, — запротестовал Герр Директор, указывая на свой наполовину полный бокал.
Герр Директор и господин Деляну остались одни со своими бокалами.
— Когда ты уезжаешь, Григоре?
— Завтра.
— А когда привезти тебе Дэнуца?
— Примерно через неделю.
— Так скоро?
— Ведь начнутся школьные занятия.
— И судебные заседания.
— Начинается все на свете!.. Я должен подготовить его: сшить гимназическую форму, показать ему Бухарест…
— Ну что же… Твое здоровье!
— Удачи нам всем!
Аромат котнара — пряный, чуть горький, навевающий грусть — наполнил собой комнату, погруженную в тишину. Дыхание осеннего сада, смешиваясь с этим ароматом, будило воспоминания…
Госпожа Деляну вышла из столовой, перебирая пальцами кудри сына. Моника шла следом за ними. Дойдя до дверей спальни, госпожа Деляну остановилась.
— Входите, дети.
Молча опустив голову, Дэнуц пошел дальше, к своей комнате. Дверь затворилась за ним. Рука госпожи Деляну, гладившая волосы Дэнуца, на секунду повисла в воздухе с растопыренными пальцами, точно лист, отделившийся от ветки и оторванный от плода, который он прикрывал… Рука безвольно упала.
— Ты хочешь ко мне, Моника?
Девочка взяла руку госпожи Деляну, сжала ее изо всех своих детских сил и вошла в спальню, бросив украдкой грустный взгляд в сторону двери в комнату Дэнуца.
Два молчаливых существа, рядом, рука в руке.
Госпожа Деляну прилегла на кровать и закрыла глаза; Моника сидела на краю постели.
Она не сводила глаз с неподвижного лица госпожи Деляну, стараясь не дышать, чтобы не потревожить ее.
Потом ресницы госпожи Деляну едва заметно дрогнули… и две слезы скатились по ее щекам. Не дыша, Моника склонилась над ее рукой и робко поцеловала.
— Ты все время была здесь, Моника? — встрепенулась госпожа Деляну.
— С вами, tante Алис.
— Девочка моя… ты иди к Дэнуцу, побудь с ним… А я постараюсь уснуть.
Моника вышла на цыпочках. Остановилась перед дверью в комнату Дэнуца. Тихо постучала пальцем.
— Дэнуц, — шепнула она и прислушалась.
— …
Осторожно нажав на ручку, она приоткрыла дверь.
— Спит!.. Бедный Дэнуц!..
Когда дверь закрылась, Дэнуц открыл глаза, но даже не улыбнулся.
Моника вошла в свою комнату.
В трех комнатах три молчаливых существа пытались проникнуть в тайну жизни…
Вернувшись от деда Георге с пустым бокалом, Ольгуца влетела в столовую. Профира с набитым ртом вскочила со стула, словно незадачливая школьница, застигнутая учительницей. Аника стояла, опустив глаза и пряча за спиной бисквит, как мальчишка — папиросу.
— Приятного аппетита! Аника, ступай за мной!
Профира ждала, пока они уйдут. Как только дверь за ними закрылась, она ожила, точно статуя в шараде после того, как опустился занавес… Нагнулась, подняла брошенный Аникой бисквит и тут же отправила в рот.
— Послушай, Аника, — сурово спросила Ольгуца, — ты только ела или еще и пила?
— Я даже и не думала есть, барышня, — жалобно отвечала Аника, показывая пустые ладони.
— Хорошо! Тогда поторопись, а то Профира все съест. Подожди не уходи. У меня к тебе дело… Пожалуй, я и Профире поручу сделать кое-что!
После короткого раздумья Ольгуца распахнула дверь столовой:
— Профира!
— Ох! уж и напугали вы меня, барышня!
— Пойди скажи садовнику, чтобы дал тебе кисть винограда: слышишь? И пускай выберет получше.
— А здесь кто уберет?
— Аника тоже умеет есть бисквиты! Ступай за виноградом. Поскорее!
Профира вздохнула и направилась к двери… на ходу вынимая из кармана своего фартука припрятанный бисквит.
— Слушай внимательно, Аника.
— Слушаю, барышня.
— Ступай в турецкую комнату к дяде Пуйу, тихонько постучи в дверь. А если он не ответит, постучи громко… Ну-ка, покажи, как ты это сделаешь!
Аника подошла к двери столовой… и вошла.
— Аника, ты смеешься надо мной?
— Я забыла, барышня!
— Делай, как я тебе велела.
— Хорошо. Я тихо постучу…
Тук-тук, постучала она пальцем.
— …А если не ответит, постучу громче.
Бух-бух, стукнула она кулаком.
— Так. А если и тогда не ответит, вбежишь в комнату, хлопнешь дверью, ударишь ладонью по губам и громко скажешь: «Ох, грехи мои тяжкие! Я-то думала, вы в столовой!» Поняла? Устрой шум, чтобы разбудить его!
— А вдруг они рассердятся, барышня Ольгуца? — спросила Аника, с трудом удерживаясь от смеха.
— Не твое дело! Ты ему скажешь, что барышня Ольгуца хочет с ним поговорить.
В ожидании Аники Ольгуца расхаживала по столовой, заложив руки за спину и все убыстряя шаг, — казалось, она сочиняет диалог, состоящий из коротких реплик. Иногда она останавливалась, убирала со лба черные кудри и снова принималась ходить взад и вперед.
— Он сказал, чтобы вы пришли.
— Он спал?
— Нет, курил.
— Хорошо. А теперь иди и доедай то, что осталось на столе. Ничего не оставляй Профире!
— Ты рад гостям? — приветливо осведомилась Ольгуца, входя к Герр Директору.
— В полном восторге!
— Как поживаешь, Герр Директор? Я тебе не помешаю?
— Ты! Мой друг-приятель! Как ты можешь мне помешать!.. Каким ветром занесло тебя ко мне?
— Да никаким, Герр Директор! Просто я пришла повидать тебя, поговорить…
Герр Директор приподнялся на локте и вставил в глаз монокль.
— Значит, ты ко мне с визитом?
— Ну да… Какой у тебя красивый халат! Ты элегантный, как какая-нибудь дама.
— Уж таковы холостяки, Ольгуца.
— Почему только холостяки?
— Да потому, что у них нет жен! Но зато есть красивые халаты.
— А у женатых не бывает?
— Им не нужно. У них красивые жены.
— А если некрасивые?
— Тогда они ищут утешения! Впрочем, нет. Они только вздыхают!.. Но что же это я? Садись. Что я могу тебе предложить: сигару?
— Какой ты сегодня веселый, Герр Директор!
— Как обычно.
— Сегодня не так, как обычно.
— Ты права. Сегодня особенный день.
— Для тебя?
— И для Ками-Муры… и вообще для всех. Разве ты не заметила?
— Но тогда почему же плакала мама?
— Откуда ты знаешь, что она плакала?
— Я видела.
— Ну, хорошо! Она плакала… потому что она мама.
— В таком случае ей пришлось бы плакать каждый день!
— Она плакала от радости, Ольгуца.
— Нет, Герр Директор.
— Я так думаю.
— А я скажу тебе, почему она плакала: потому что уезжает мой брат.
— Милая Ольгуца, мама поняла, что для Дэнуца лучше учиться в Бухаресте, и она сама так решила — как, впрочем, и Дэнуц.
— Но тогда почему она плакала?
— Так уж устроены все дамы, Ольгуца. Стоит им решиться на что-нибудь, и они тут же пускают слезу и тут же утешаются.
— Она пошла наперекор себе, Герр Директор!
— Ну и ну! Все-то ты знаешь!
— Герр Директор, когда ты уезжаешь?
— Завтра, Ольгуца.
— Ты едешь один?
— Да. Дэнуц приедет вместе с Йоргу, через неделю.
— …Я очень рада, — вздохнула она.
Герр Директор погладил ее по голове.
— Хорошая ты девочка!
— Герр Директор, — спросила Ольгуца, глядя ему прямо в глаза, — ты строгий человек?
— Строгий с кем, Ольгуца?
— Не знаю!.. В Бухаресте, со своими служащими.
— Конечно. Иначе нельзя.
— А что ты делаешь, когда хочешь быть строгим?
— Ну!.. Разговариваю сурово, хмурюсь… а если они меня не слушают, то прогоняю их.
— А если мой брат не будет тебя слушаться?
— Дэнуц меня слушается.
— Кто знает?! А если он сделает глупость?
— Я сделаю ему внушение.
— А если он снова сделает глупость?
— Хм!.. Тогда и увидим!
— Хм!.. Герр Директор, ты когда-нибудь бил кого-нибудь?
— Может быть! Я уже не помню! Когда я был мальчиком…
— Ты любишь драться?
— Нет, Ольгуца, это некрасиво и грубо.
— Значит, ты никогда не будешь бить моего брата?
— Дэнуца? Боже упаси!
Ольгуца вздохнула с облегчением.
— Merci, Герр Директор. Я так и думала. Ты строгий, но добрый… Можно, я пороюсь в твоем чемодане?
— Пожалуйста!
— Закрой глаза, Герр Директор… Ладонями… А теперь скажи, что я сейчас буду делать?
— Устроишь себе душ из одеколона!
— А вот и не угадал!.. У тебя сегодня не болит голова, Герр Директор?
— Слава Богу, нет!
— Очень жаль! Я хотела сделать тебе растирание.
— Болит, болит! Конечно, болит!
Из опрокинутого флакона лился одеколон; Ольгуца ладошкой быстро втирала его в неровную поверхность головы, покрытой короткими волосами, и одновременно изо всех сил дула на ее макушку.
— Тебе приятно, Герр Директор?
— Необыкновенно! Как если бы Северный полюс вселился в мою голову! Но только не надо так сильно тереть, а то у меня и в самом деле сделается мигрень.
— Ничего, Герр Директор! Я тебе сделаю еще одно растирание. Сегодня великий день!
— Для моей головы!
— И для других тоже, Герр Директор, — добавила Ольгуца, массируя изо всех сил его голову.
Воздух был как-то особенно прозрачен, осенний свет необыкновенно приятен… словно воспоминание о прошлом…
Дэнуц сбежал по ступенькам крыльца, засунув руки в карманы, опустив плечи. Ему попался на глаза футбольный мяч, позабытый во дворе, он вспомнил, что недавно играл здесь с Ольгуцей и поранил себе колено — и ему вдруг показалось, что ступени, по которым он спустился, другие, чем те, по которым он поднимался, и что двор совсем другой, да и сам Дэнуц тоже другой…
Как если бы ступени, по которым он поднимался тогда и спустился теперь, принадлежали времени, а не крыльцу родительского дома.
Он закрыл глаза.
Очень часто, особенно в конце каникул, ему снилось, что произошло какое-то несчастье. Оно проходило, стоило ему открыть глаза. Он просыпался с ощущением счастья, с просветленной душой, избавившись от ужасов сна. Но эти ночные кошмары приучили его к мысли о возможности несчастья, которое представлялось ему чем-то вроде порога, который надо переступить, чтобы оказаться в белом, светлом помещении с зеркалами, предназначенными для одних только улыбок, и с окнами — для солнца…
…Он открыл глаза. Тот же футбольный мяч; то же высокое и широкое небо; наступало время занятий, приближался отъезд; а Дэнуц такой маленький и такой одинокий…
Так, значит, его изгнали из дома… Плакать ему не хотелось, нет. Он вздохнул. Ему так хотелось, чтобы небо сделалось маленьким-маленьким и низким-низким, как скатерть на столике, где иногда, зимой, госпожа Деляну раскладывала пасьянс или читала книгу. И чтобы под этим низким и маленьким небом лежал ковер, озаренный пламенем печи, и спала кошка…
Над столиком висела лампа под абажуром. Под столиком виднелись мамины ноги в легких туфлях, которые то были спокойны, то беспокойно двигались, то нетерпеливо отбивали носками такт. Дэнуц, разумеется, сидел под столом. Ольгуца играла во дворе, занесенном снегом. А ему совсем не хотелось играть. Мир для него уменьшался до размеров кукольного домика. И на свете не существовало ничего, кроме ножек стола, Дэнуца посредине, маминых туфель и кошки. Дэнуц знал, что делает мама, потому что видел, что делают ее туфли. Он знал, когда она улыбается и когда хмурится и сердится. Мурлыкала кошка. И стояла такая тишина!.. От печки шло легкое и сонное тепло… Там начинались сказки о Мужичке с ноготок, борода с локоток, и о Карлике… Там Дэнуц создал крошечный мирок, где люди были не больше буквы, животные — размером с заглавную букву, домики же были величиной с книжку сказок — одни только сказки могли там поместиться. А Дэнуц был великаном, но каким добрым великаном!.. Там было хорошо. Там была родина Дэнуца, освещенная огнем из печки, напоминающим изображение солнца на коврах, где спят дети и дремлют кошки…
И вот его изгнали.
Какое высокое небо! И какая большая земля!
Он поплелся в сад… Что же случилось с котомкой Ивана? Какой ветер высушил, вытряхнул и выгнал всех императоров, фэт-фрумосов и все сказки? Котомка у Ивана совсем опустела!
Дэнуц шел один. Никто его не сопровождал. Войско, которое всегда следовало за ним или поджидало его впереди, — исчезло. Пустота впереди, пустота позади! Из дома его изгнали, а впереди его ожидала школа…
Котомка у Ивана была пуста и тяжела, потому что в нее проникла грусть из настоящей жизни, печаль и мертвая тишина осеннего леса.
На дорожке в сад его нагнал Али и стал ластиться к нему.
Только Али любит его. А когда он уедет, оба они останутся в полном одиночестве: Дэнуц — в Бухаресте, Али — в Меделень.
— Дэнуц!
Моника бежала за ним, длинные и тяжелые косы хлестали ее по спине.
— Дэнуц, подожди, Дэнуц!
Она догнала его уже в саду. Она тяжело дышала.
— Дэнуц… мне так жалко, что ты уезжаешь! — сказала она чуть не плача и глядя на него широко раскрытыми глазами. Она взяла его за руку.
— Что я вам всем сделал? Чего вам от меня нужно? Почему вы не оставите меня в покое?
Он вырвал руку из руки Моники и пошел дальше, прочь ото всех, в глубь осеннего сада.
— Что я ему сделала? — прошептала Моника, прижимая ладони к щекам… — Бедный Дэнуц!
Али побежал за хозяином, а Моника пошла следом за Али, хотя ее только что отвергли.
Нежные, горьковатые запахи, пряные ароматы, тонкое благоухание, легкое, едва уловимое, но, тем не менее, ощутимое дуновение ветра…
Подернутое влажной дымкой солнце, ветер, доносящий запахи садов, жнивья, пашни, плодов и деревьев, земли, опавших листьев и осенней травы.
Чьи-то души блуждали среди деревьев, ютились в траве, прилетали вместе с ветром, тихо падающие листья легко касались их бесплотных хмурившихся лбов и таких же бесплотных, в отчаянии заломленных рук.
Во всем чувствовался приближающийся отъезд, но не было видно ни печальных сундуков, предвещающих разлуку, ни женщин, в задумчивости сидящих на этих сундуках, облокотившись на тесно сдвинутые колени и прикрыв глаза ладонями: чтобы ничего не видеть и ни о чем не плакать.
— А что же осень?
Моника притаилась позади огромной яблони. У нее над головой сгибались ветки под тяжестью спелых яблок, — так серьги со слишком большими камнями оттягивают уши маленьких инфант.
Оттуда Моника тайком наблюдала за Дэнуцем.
Она почувствовала усталость и опустилась на колени.
Дэнуц сидел неподвижно на скамье под ореховым деревом. Монике видна была только его голова, склонившаяся над дубовым столом. Солнце припекало ему голову, кудри его отливали медью.
На дубовый стол падали листья, солнечные блики и темные орехи в зеленой кожуре. Казалось, что раскрылся старый громовник в переплете из ореховых листьев, пронизанных солнечными лучами. И низко склонившаяся голова маленького фавна погружалась в мечты…
Если бы хоть одна слезинка, сверкнув на солнце, скатилась из глаз Дэнуца, Моника осмелилась бы выйти из своего укрытия. Но одни только листья падали с веток орешины.
Душа Дэнуца была так далека от его тела, что губы его шептали что-то, скорее напоминающее детский лепет, и только улыбка, пожалуй, принадлежала ему самому, а, впрочем, может быть, и солнцу, освещавшему его лицо.
Эти лишенные смысла стихи когда-то, видимо, родились от простого движения губ, которые умели смеяться, но еще не умели говорить. В то время Дэнуцу было года три. Он, так же как Ольгуца, носил платье, а когда ему хотелось спать, заявлял: «Бай-бай!» И его буковинская няня, вероятно, тоскуя по своей родной деревне, оказавшейся по ту сторону границы, постепенно выучила его стихам своего детства. Сидя на руках у матери, Дэнуц декламировал их и в награду получал конфеты и поцелуи. Когда он ложился спать, то повторял их шепотом, для себя, пока не засыпал.
— Баюшки-баю! — доносился, как во сне, голос матери с кровати, слабо освещенной лампой под зеленым абажуром. И Дэнуц шептал еще тише:
— Тсс!
— …? Цц-цц!
И Дэнуц улыбался, потому что в его мыслях еще слышалось: была у дочери турка:
И он засыпал с улыбкой.
…Один за другим листья орешины падали на дубовый стол.
Этой весной все деревья были в цвету, а теперь цветов на них не было, и только желтые листья с сухим шелестом падали на землю. Поэтому, может быть, слова песенки, которые рождали сонную улыбку на губах у Дэнуца, когда ему было три года, теперь, лишенные смысла и вырванные из прошлого, звучали так печально в его устах:
В саду — по мере того как тени становились все длиннее — воцарялась влажная прохлада. Моника скрестила руки на груди: ей было зябко.
А Дэнуц так легко одет! Вдруг он простудится? Она встала на ноги, потирая затекшие колени. Прячась за стволами деревьев, крадучись, она пошла в сторону дома. Остановилась, оглянулась назад: Дэнуц сидел неподвижно. И она помчалась со всех ног, чтобы как можно скорее принести Дэнуцу теплую пелерину.
…Когда очень грустно, хочется спать. Хочется положить голову на колени того, кто тебя любит, а если ты одинок и у тебя нет никого, — на свои собственные ладони… Да. Хочется спать, когда грустно. И позабыть обо всем… Ну, а когда проснешься? Тебе опять станет грустно, но ты уже не сможешь уснуть!..
Дэнуц вздохнул.
…Отчего падают листья?.. Оттого, что пришла осень… Листья умирают на дереве?.. Нет. Листья падают и умирают на земле, оттого, что пришла осень… Осень…
Листья падают потому, что хотят упасть?.. Но ведь пришла осень!.. Что им остается делать!..
Когда наступает осень, улетают птицы, опадают листья…
Если бы Дэнуц был листом на ветке орехового дерева и наступила бы осень — что бы он сделал?.. Все листья вокруг него постепенно бы облетели, а он бы оставался на дереве, чувствуя себя все более и более одиноким — как теперь… Да. Он бросился бы вниз с ветки… ветер подхватил бы его, смешал с другими листьями и унес Бог знает куда… и никто-никто на свете ничего не узнал бы о нем…
…Когда совсем грустно, хочется уснуть и позабыть обо всем…
Странная мысль подкрадывалась к Дэнуцу как бы снаружи, такая странная, что его глаза широко открылись, как бывает в темноте, когда тебя охватывает страх и сердце сжимается…
В глубине сада был высокий склон, такой же высокий для Дэнуца, как ветка для листа… Листья тихо кружатся и плавно опускаются на землю… Орехи падают и раскалываются!.. У орехов нет крови. Если бы у них была кровь, она стекала бы по кожуре… как у человека… как у человека с проломленной головой… как у несчастного человека…
«Дэнуц! Дэнуц! Где ты, Дэнуц? Где Дэнуц?..»
Пастух нашел бы его внизу, под откосом, с разбитой головой, с залитым кровью лицом…
Мертвый Дэнуц?.. Он, Дэнуц, мертв?..
— Я?
«Невозможно!» — пронеслась у него в голове мысль и тут же исчезла.
…Все в трауре. Идут за гробом Дэнуца. Горько плачут… И Дэнуцу тоже хочется плакать, потому что он тоже идет за гробом.
— Мертвый?
Один в гробу? Один в могиле? В черной земле?.. Ночью с оборотнями? Один!
«Нет. Уж лучше в школу».
…Осенью гибнут расколотые орехи и опавшие листья. А Дэнуц отправляется в школу.
Моника вдруг возникла из-за скамьи, словно икона, перед которой зажгли лампаду. Не говоря ни слова, накинула пелерину на плечи Дэнуца… и против своей воли, неизвестно почему, тонкими руками обняла его за шею и поцеловала в голову…
Видя, что руки не принадлежат его матери, Дэнуц вскочил, встряхивая кудрями.
— Кто тебе позволил меня поцеловать?
— …
— Зачем ты принесла пелерину?
— Чтобы ты не простудился, Дэнуц, — пролепетала Моника.
— Лучше бы я простудился. Тебе какое дело?
— А если мне тебя жалко?
— Кто тебе позволил жалеть меня? Мне это не нужно!
Так! Ведь каникулы еще не кончились! Сейчас он им всем покажет! Он схватил Монику за косы и дернул изо всех сил. Голова Моники покорно откинулась назад. В его памяти вспыхнуло воспоминание: в начале каникул, когда зрели абрикосы, в саду он тоже дернул Монику за косы… Тогда он как будто испугался Моники… и ему почему-то было досадно. Как быстро пролетели каникулы! Приближались занятия! И его отъезд. Становилось прохладно, наступала осень!
— Ты сердишься, Моника? — ласково спросил он, выпуская из рук ее косы.
Он не видел ее лица: только мягкие и тяжелые косы.
— Я больше не буду, Моника. Прости… Тебе не холодно?
Голова Моники сделала знак, что нет.
— Хочешь, побежим вместе?
Голова Моники утвердительно кивнула.
— Ты будешь лошадкой, а я тебя буду погонять: да?
— Да.
— Но-о, лошадка! — прозвучал громкий и пронзительный голос Дэнуца.
Каникулы еще не кончились!
Разбуженный криком, Али вскочил и стрелой помчался вперед. Держа в руках золотые косы, Дэнуц бежал по золотому саду. А впереди него бежала Моника, тоненькая, стройная, с улыбающимся заплаканным лицом. И всюду царила Осень.
Длинные слоистые облака протянулись по высокому синему небу до самого закатного горизонта, точно бесконечные мраморные ступени сказочных дворцов.
В поднебесье, в ярком праздничном сиянии, вдруг возникла черная точка и тут же исчезла. Быть может, ласточка? А потом солнце отправилось на покой, прихватив хрустальный башмачок, потерянный Летом на последней ступеньке небесного дворца, и унеся с собой печаль всех принцев, влюбленных в Золушку.
Моника вздрагивала во сне и бормотала какие-то непонятные слова. Она спала на боку, раскрывшись, согнув ноги в коленях, положив сжатую в кулак руку под голову. Другая ее рука лежала на бедре, и вся ее белая, освещенная лунным светом, беззащитная в детской своей наготе фигурка казалась опрокинутой статуэткой, изображающей бегство.
— Но-о, лошадка!
…Она бежит по саду и никак не может увидеть того, кто бежит за ней следом, дергая за косы…
Во сне она так сильно рванулась вперед, что ее длинные распущенные волосы закрыли ей лицо и глаза… Слегка приподнявшись, она прикрыла пледом ноги.
— Но-о, лошадка! — прошептал голос, идущий откуда-то сверху.
Она перевернулась на спину и засмеялась от счастья. А какой славный был Дэнуц! И какая у него была добрая улыбка!.. И какие добрые глаза, зеленоватые с золотистыми искорками! И пахнущие спелыми каштанами кудри! И как быстро проходила у него обида!..
— Но-о, лошадка!
Моника улыбнулась и, лежа с закрытыми глазами, стала ждать, когда к ней вернется сон, который снова вложит ее косы в руки Дэнуца.
Белый лунный бал волной вливался в окна вместе с шелестом осени и пением цикад.
Господин Деляну нащупал в темноте папиросу и, приподнявшись на локте, закурил ее.
— Ты тоже не спишь?
— Я курю, Алис.
— Который час?
Вспыхнула спичка, потревожив ночную темноту.
— Уже поздно… Час ночи.
Госпожа Деляну встала с постели, накинула на плечи кимоно… Осторожно нажала на ручку двери и на цыпочках вошла в комнату сына. Дэнуц спал, приоткрыв рот. Одеяло было отброшено в сторону. Белая ночная рубашка поднялась выше колен, обнажив длинные, покрытые царапинами ноги с округлыми икрами и тонкими щиколотками.
Лунный луч играл на его раскрытой ладони. Лунный свет трепетал в волосах и на щеках.
Можно было подумать, что это юный паж, уснувший у ног своей госпожи, чей веер из белых страусовых перьев оберегает его сон.
Госпожа Деляну укрыла его, кончиками пальцев погладила круглые завитки волос и тихо вышла.
— Что он делает?
— Спит.
— Хорошо быть ребенком! — покачал головой господин Деляну, гася папиросу в пепельнице.
— Бедные дети! — как бы для себя проговорила мама Дэнуца.
Медленно и как бы неуверенно падали белые лепестки роз на ночной столик: так раскрываются во сне маленькие дети, когда им что-то снится.
Шел дождь…
Последняя телега цыганского табора остановилась на дороге, чуть в стороне от ворот барского дома. Тощие лошади стояли неподвижно, низко опустив тяжелые головы, худая — кожа да кости — кошка, привязанная веревочкой к телеге, жалобно мяукала.
Под полотняным навесом цвета дождевых облаков желтые и красные одежды цыганок и яркий блеск их монист тонули в дымной мгле от множества трубок, из которых то и дело вылетали рубиновые искры.
Тихо, завораживающе звучал женский голос, — быть может, пел, укачивая младенца или успокаивая боль.
Аника зябко ежилась под мелким дождем, вверив свою судьбу и свою ладонь темной руке гадалки. Слова гадания, то редкие, то быстрые и невнятные, вселяли надежду или страх. Аника испуганно следила за пальцем ворожеи, который искал на ее ладони жизненные пути, тропинки счастья и рощи любви.
Поднялся ветер, дождь усилился. Резкий голос из-под навеса грубо произнес какие-то слова.
Гадалка получила деньги и направилась к телеге. Аника, низко опустив голову, вошла во двор. Проходя под дубом у ворот, заметила слабый след автомобильной шины. Взгляд ее скользнул к туманному горизонту… Она вздохнула. Все дороги были скрыты под частым серым дождем. Она сделала резкое движение, как бы отгоняя от себя что-то, и побежала к дому. Собаки, сбившиеся в кучу под навесом, едва взглянули на нее.
Телега с цыганами тронулась в путь, увозя с собой последние проблески осени, ее огни и краски, оставив позади только болезненно-серую мглу…
Не было слышно лая собак. Лишь дождь что-то бормотал, не умолкая, точно безумная нищая.
Сквозь чердачные оконца мансарды, — зарешеченные дождем снаружи и затянутые паутиной изнутри, — проникал слабый свет, точно тонкое кружево, вместе со всяким другим старьем позабытое на чердаке. Чего там только не было! По мере того как старики один за другим навсегда покидали дом, чердак заполнялся вещами, которые служили скорее их привычкам и прихотям, чем их действительным потребностям.
Комната Фицы Эленку была полностью перенесена на чердак, от нее стремились избавиться, как от останков чумного больного. Поместительные кресла и диваны с изогнутыми ножками и удобными спинками, обитые синим шелком — специально привезенным из Франции, — поседели от пыли с тех пор, как в них уютно устроилась сонная тишина. Табуреты, похожие на черепах с синим панцирем, застыли неподвижно под тяжестью прожитых лет. И все книги — старые, набранные кириллицей, месяцесловы и часословы, некогда перелистанные сухими пальцами Фицы Эленку и прочитанные ее зелеными глазами, лежали в ящиках на полу.
Странные музыкальные инструменты — прихоть какого-то предка, меломана и чудака — стояли в углу, ожидая правнука, в котором возродится душа прадеда, дабы оживить умолкнувшие мелодии. Скрипки светлого дерева с выгнутыми шейками; темные, цвета жженого сахара скрипки с лебедиными шеями; виолы со вздутыми животами сластолюбцев; кобзы, мандолины и гитары, одна причудливей другой. И все погруженные в полное молчание!
Горы портретов в черных, коричневых и позолоченных рамках, овальных или прямоугольных, деревянных или бархатных, больших и маленьких — постепенно исчезающих со стен нижних комнат, — прислонялись мало-помалу к плечу всеобщего забвения; окутанные пылью и опутанные паутиной, они все больше теряли человеческие черты.
Пахло нагретым деревом, древесной трухой и архивной пылью.
Поэтому аромат персиков здесь, на чердаке, казался особенно приятным…
«…Нужно было видеть, с какой королевской пышностью я обедал один, окруженный моими придворными. Только Попке, как любимому, разрешалось разговаривать со мной. Собака, которая давно уже одряхлела, садилась всегда по правую руку своего властелина, а слева садились кошки, ожидая подачки из моих собственных рук…»
Дойдя до этого места, Дэнуц перевернул книгу переплетом вверх, положил на пол, взял румяный персик и с шумом раскусил его.
Самым счастливым человеком на земле, бесспорно, был Робинзон Крузо, каким его изображала яркая цветная литография на обложке.
Между хижиной — скорее пещерой — и пальмой, на стволе которой висел кокосовый орех, за невысокой изгородью, виднелось море — безобидное и прелестное, как садик, усеянный васильками.
У входа в хижину, в черно-зеленом углублении, аллегорический паук сплел паутину из небрежно натянутых нитей. Из хижины торчала молодая трава с сине-зеленым, как на мокрой акварели, отливом.
По всей вероятности, когда Робинзон фотографировался, было очень жарко, потому что над его остроконечной шапкой — которая прикрывала ему, словно капюшон, затылок и уши — виднелся зонтик из пальмовых листьев с розовыми от солнца краями, а над зонтиком сияло синее небо, по которому шли красные буквы заголовка: Робинзон Крузо. Но уж, видно, так нравилось Робинзону: в любое время ходить тепло одетым! Бурка из лохматого меха была скроена в талию. У Робинзона было очень симпатичное лицо — он был похож на Деда Мороза, только борода и усы у него были каштанового цвета. Усы загнуты кверху, щеки румяные; борода красиво подстрижена. Из-под шапки выбивались кудри до самых бровей, как завитая челка.
В левой руке над левым коленом он держал попугая. Вернее, попугай поддерживал руку, потому что все его пальцы — расположенные на равном расстоянии друг от друга — лежали на зеленой спине птицы, как на отверстиях свирели; а четыре пальца правой руки покоились на спине у козы, которая тянулась мордочкой к попугаю, точно собиралась поцеловать или укусить его.
Робинзон сидел на… непонятно на чем! Он сидел, как сидят факиры, в воздухе. У его ног — широко расставленных и опирающихся на носки, как бывает, когда подбрасываешь на коленях ребенка — лежала лопата, крест-накрест с еще каким-то орудием, основание которого было отрезано художником. Кошки спали, вероятно, внутри хижины или на ее крыше. Собака убежала с обложки и похрапывала на чердаке, у ног Дэнуца. Звали собаку Али. Там же, на чердаке, бодрствовал попугай — такой же, как на обложке, — с той только разницей, что был набитым чучелом.
Остров Робинзона, во всем своем хромолитографическом великолепии, переселился на чердак со старым хламом. Дэнуц был Робинзоном Крузо на острове Робинзона Крузо. И ему там было очень хорошо!
Борода у Робинзона на обложке была залита душистым соком… потому что в Меделень на чердаке со всякими древностями Робинзон Крузо ел персики в обществе спящей собаки и чучела попугая.
У бумаг и книг в обоих кабинетах господина Деляну — городском и деревенском — бывали приливы и отливы в зависимости от того, в чьих руках они в данный момент находились.
В эпохи прилива обставленный тяжелой мебелью кабинет содержался в величайшем порядке и чистоте. В это время господина Деляну или не было дома, или он не работал.
В эпохи отлива из шкафов, со шкафов, из ящиков, с полок, из карманов всех пиджаков, пальто, халатов и пижам появлялись разноцветные и разноформатные книги, папки, журналы, газеты, тетради, блокноты, листы бумаги, письма, телеграммы, квитанции, записки, коробки с табаком и папиросами, спичечные коробки… В эти периоды госпожа Деляну не входила в кабинет мужа. Господин Деляну погружался в работу, словно Нептун в морскую пучину.
Телеграмма, полученная утром из Ясс, вызвала внезапный отлив.
«Арестован. Злостное банкротство. Подтверждаю ордер арест. Прошу написать прошение прокуратуру. Необходимо срочное вмешательство. Супруга едет деньгами, сведениями. Не оставьте беде. Уважением. Блюмм».
Перо раздраженно бегало по листу бумаги. Мадам Блюмм, изгнанная из кабинета, сидела в гостиной, держа зонтик и сумку в руках, не снимая шляпы, напряженно прислушиваясь и шумно вздыхая от горя и насморка.
Господин Деляну закурил папиросу, бросил косой взгляд на стереотипную формулировку ордера на арест… и все его красноречие, сосредоточенное на кончике пера, вдруг вылилось на бумагу:
«Возмутительна та…»
Он зачеркнул слово… Улыбнулся, представив себе захлебнувшийся колокольчик богини правосудия, величавой и раздражительной, как все женщины, которые мало двигаются.
…Странной и оскорбительной представляется та легкость, с которой лишают свободы человека в цивилизованном обществе, где умеют уважать собственность, но не умеют уважать человека. Арест без предварительного следствия является незаконным действием…»
Когда господин Деляну работал, никто не осмеливался входить к нему в кабинет, — никто, кроме Ольгуцы.
— Я несу тебе кофе, папа… Прольется или не прольется? — гадала она, осторожно неся в руке чашку кофе.
— То, что прольется, достанется тебе!
— Ну вот! Папа! Ты хочешь, чтобы я ни капельки не пролила?
— Почему?
— Ты можешь подумать, что я нарочно.
Господин Деляну отпил из чашки; Ольгуца — с блюдечка.
— Так холодно, папа! Хочется заболеть!
— Мне кажется, что тебе нечем заняться, Ольгуца!
Ольгуца посмотрела на него из-под насупленных бровей, с трудом удерживаясь от зевоты.
— Почему? — сказала она. Я гуляю по дому… но просто мне досадно, что плохая погода!
— Что же теперь делать? — вздохнул господин Деляну, одним глазом глядя на дочь, а другим на текст прошения.
— Да ничего, папа. Я тебе мешаю. Я вижу, тебе надо работать.
— Когда же ты вырастешь, Ольгуца?
— А что, папа?
— Мы с тобой будем вместе работать.
— Вот хорошо, папа! Мы будем все время смеяться и пить кофе!
— Да… Уж мы повеселимся!
— Но мы будем и делом заниматься, — сказала Ольгуца, поднимая брови.
— А как же иначе?!
— Ты мне будешь диктовать, а я буду записывать… а когда я устану, я буду диктовать, а ты записывать… И тебе не нужен будет секретарь!
— Я тебе поручу принимать клиентов.
— Клиенток, папа. Уж я им покажу!
— Ты права! Клиентки ужасны! Они должны были бы платить вдвойне.
— Папа, женщина, которая сидит в гостиной, собирается разводиться?
— С чего ты взяла?
— Она все время вздыхает, папа! Такая противная: она хотела меня поцеловать!
— Подумать только!
— Правда, папа! Что я ей?.. И почему только женщины все время целуются?
— Это их основное занятие!
— Я никогда не буду целоваться!
— И даже папу не поцелуешь?
— Ты — совсем другое дело!
— Хорошо нам с тобой вдвоем, Ольгуца!
— Жалко, что ты взрослый, папа. Мы бы с тобой вместе играли! Я бы хотела, чтобы мы были братом и сестрой.
— Мы ведь друзья.
— Но я не даю тебе работать, папа! Я пойду.
— Куда?
— В гостиную.
— К мадам Блюмм?
— Ничего, папа!.. Ты работаешь, а она вздыхает! Я буду играть гаммы, пока ей не захочется плакать!
— Браво, Ольгуца! А потом мы отправим ее на вокзал.
— Да, папа. Обязательно отправим.
— И вместе наведем порядок в кабинете!
Ольгуца улыбнулась. Уж она-то знала, что такое наводить порядок!
— Вот какой у тебя отец, Ольгуца!
— Папа, тебе не надо было быть отцом… Но ты очень хороший — такой, какой ты есть!
— По вкусу тебе?
— Да, папа… Как будто я получила тебя в подарок от деда Георге!
Столовая была наводнена цветной паутиной, как любая швейная мастерская: в этой мастерской изготовлялось школьное приданое Дэнуца. Одержимая периодическими приступами ярости, которые каждый раз вспыхивали с новой силой, швейная машина то пускалась вскачь, то вдруг останавливалась и замолкала, чтобы начать все сначала, — подобно жене, что гневно ругает своего мужа.
Этническая и профессиональная словоохотливость швеи, которая по такому важному случаю была выписана из Ясс, не находя никакого отклика, обернулась сумрачной молчаливостью, и только ритмичное движение ног, нажимавших на педали машины, да еще ярко-рыжая копна волос говорили о ее присутствии.
Госпожа Деляну, в ослепительно белом фартуке сестры милосердия, с клеенчатым сантиметром на шее и с ножницами в руке, сосредоточенно кроила на раздвинутом столе.
Моника, сидя у окна на стуле с двумя подушками, низко склонившись над работой, вышивала на носовых платках инициалы Д.Д. — то есть: Дан Деляну. Это имя в скором времени должно было появиться на страницах классного журнала.
Первое Д. получалось у Моники чуть ниже и меньше, чем второе, потому что даже ее руки отказывались называть его иначе, чем: Дэнуц.
Но если бы кто-нибудь знал истинную правду!.. Д.Д., то есть: Дэнуц Деляну… Иголка едва не выскользнула из рук Моники. Истинная правда яркой гвоздикой горела на ее личике, низко склонившемся над работой… Д.Д. — ведь это… «дорогой Дэнуц…».
Две вышитые буквы были первым любовным посланием Моники.
— Моника, ты не видела выкройку?
Моника вздрогнула и уронила на колени платок. Вместо нее ответила, приветливо улыбаясь, веснушчатая мадемуазель Клара, которая знала все на свете, даже местонахождение выкройки.
«Кто тебе позволил меня поцеловать?» — рассердился Дэнуц, когда она поцеловала его в саду.
«Кто тебе позволил полюбить меня?» — рассердился бы Дэнуц, если бы узнал правду.
«Дорогой Дэнуц…»
Да. Кто ему позволил быть любимым?
Она улыбнулась… Кто знает! Быть может, Дэнуц и позволил бы ей полюбить себя…
— Деточка!
— До-о, — гулко отозвался рояль.
Мадам Блюмм только покачала головой.
Мизинцем левой руки и большим пальцем правой Ольгуца яростно отбивала двойное «до» на левой стороне клавиатуры, нажимая и на педаль. Басистый рокот грома в горах прокатился по гостиной и ударился об окна и зеркала.
Ольгуца намеревалась устроить шотландский душ барабанным перепонкам посетительницы. Гамма начиналась в быстром темпе, звучала все выше и выше, пока, с помощью педали, не превращалась в бурю оглушительных звуковых вибраций, в непрерывный звон в ушах, как после приема хинина, потом вдруг переходила на басовые ноты и снова на высокие, и так до бесконечности…
Звуковые стенания все нарастали… И внезапно сменялись зверским рычанием, отдаленно напоминающим разнузданную драку обитателей жалкой ночлежки.
Наконец Ольгуца опустила педаль. Буйная гамма смолкла… Комнату окутала блаженная тишина, словно аромат цветущей липы… Потом едва слышно, с иезуитской вкрадчивостью, монашеская процессия обычной гаммы прошла через гостиную.
Ольгуца прислушивалась и присматривалась.
Но барабанные перепонки ее слушательницы давно привыкли и к резким звукам домашних разговоров, и к шумной музыке, за которую платишь деньги, от которой кружится голова… и которой завидуют соседи. Дочка мадам Блюмм окончила ясскую консерваторию по классу фортепиано. Она увлекалась Бодлером и играла на рояле оперы Вагнера.
Ольгуце и в голову не могло прийти, что ее слушательница превратилась в почитательницу. Мадам Блюмм одобряла ее игру, удивляясь отсутствию нот. По ее глубокому убеждению, Ольгуца играла наизусть. Наизусть! Как Рашела, только ноты Рашелы стоили больших денег! «Деточка» была очень похожа на господина Йоргу. И он говорил хорошо и тоже наизусть! На него была вся надежда…
— Уфф!
Руки у Ольгуцы устали. Мало-помалу она стала сокращать звуковое поле гамм, играя ровно и монотонно, как утреннее упражнение после сна.
В гостиной было холодно. Окна запотели от дождя. Свет был беловатый, словно мгла…
— Не может быть!
Она не поверила своим ушам. Оглянулась через плечо. Мадам Блюмм спала, держа в руке сумку и зонтик. Спала, как оркестр: шумно втягивала воздух, похрапывала, вздыхала и свистела носом.
Ольгуца с отвращением слушала… У нее было скверно на душе… и ей некого было дразнить. Моника была ее другом. Дэнуц уезжал… Кроме того, два дня тому назад, вместе с дождем в душу Ольгуцы закралось тревожное чувство, которое ей хотелось побороть, но она не знала как. Случайно услышанные слова:
— Что такое с дедом Георге? Уж очень он похудел! — спросил управляющий соседнего имения.
— Да что с ним может быть! Просто подходит и его смертный час… пора уж! — вздохнул Ион, преемник деда Георге по конюшне.
— И не стыдно тебе лгать? — напустилась на него Ольгуца, топая ногой.
Вот и все.
С тех пор, каждый раз оставаясь одна, она с беспокойством и страхом вспоминала об этом вранье. И ей было досадно и на себя, и на свой страх, и начинало казаться, что враки Иона — правда и что они могут подтвердиться.
Она принялась играть концерт Моцарта ля мажор для фортепиано с оркестром — на сей раз по нотам. В музыке, как и в жизни, у Ольгуцы были свои горячие симпатии и антипатии. Концерт Моцарта был ее другом.
— Что ты сейчас разучиваешь, Ольгуца? — спрашивала ее госпожа Деляну во время каникул, когда она довольно редко видела ее в гостиной.
— Я буду разучивать свой концерт, — отвечала Ольгуца, присваивая себе Моцарта и будущее.
Концерт ее звучал грустно. Она закрыла тетрадь… Мадам Блюмм зловеще храпела… Все в доме были заняты делом… Шел дождь. Ольгуца прижалась лбом к клавишам. Клавиши жалобно отозвались. Нога Ольгуцы с яростью и возмущением нажала на вторую педаль.
…Прошло немало лет на страницах книги и на чердаке после обеда Робинзона в обществе попугая, собаки и кошек.
Тогда весело смеялись толстощекие персики; теперь от них остались только косточки, похожие на маленькие деревянные сердечки. Али во сне состарился, а может быть, и умер. Попугай с тусклыми пыльными перьями молчал, начиненный прошлым. Все покрылось пылью и подернулось паутиной, на чердаке лежали пыльные сугробы, стояла глубокая тишина. А за окнами — дождь, дождь и опять серый дождь, в осеннем воздухе и в водяных часах времени.
И Дэнуца не пощадила череда прошедших лет. На его лице совершенно ясно, — не так, как в тусклом переводе книги, — было написано, что Робинзон покидает свой остров, навсегда прощаясь с долгой, прожитой там жизнью.
«Когда я покидал этот остров, я взял с собой на память большую остроконечную шапку… и зонтик…»
Дэнуц вздохнул — и опять принялся читать, вернувшись к пяти пропущенным строкам, где влюбленный ждет прихода своего поезда не на перроне, а в зале ожидания, потому что это чуть ближе к дому любимой и чуть дальше от последнего порога расставания.
«Вскоре после этого…»
Глаза его вбирали в себя слова «вскоре после этого», а в душе у него виолы и нежные виолончели грустно и протяжно пели: «…когда я покидал этот остров…»
«Вскоре после этого на берег была послана шлюпка с вещами, которые я обещал поселенцам. К этим вещам капитан присоединил, по моей просьбе, сундук, набитый всевозможной одеждой. Они приняли этот подарок с большой благодарностью».
И снова:
«Когда я покидал этот остров…»
Затуманенные слезами глаза Дэнуца долго прощались с цветной литографией на обложке книги, залитой слезами радости. Плакал и Робинзон, но в то же время и смеялся. Слезы принадлежали Дэнуцу, а не тексту. Тогда — когда он улыбался на обложке — он еще не знал, что ему предстоит уехать. Занятый шапкой и зонтом, переводчик позабыл о слезах.
Быстро и неотвратимо текст отдалялся от Дэнуца.
«Когда я покидал этот остров, я взял с собой на память большую остроконечную шапку… зонтик и одного из моих попугаев. Не забыл я взять и деньги, но они так долго лежали у меня без употребления, что потускнели…»
«На острове», — мысленно добавил Дэнуц.
До конца оставалось еще семь строк.
«…мой отъезд состоялся 19 декабря 1686 года. Таким образом, я прожил на острове двадцать восемь лет два месяца и девятнадцать дней. Я распростился с этой печальной жизнью на острове в тот самый день и месяц, когда я избежал мавританского плена…»
И он даже ни разу не взглянул на остров с корабля, пока тот совсем не скрылся из виду? И не помахал ему платком?
Дэнуц снова посмотрел на цветную литографию на обложке: Как? Печальная жизнь на острове? Но тогда чему смеется Робинзон? И почему все на его острове тоже смеялось и было того же цвета, что и лицо у Робинзона?
И он опять вернулся к тем же строкам:
«Мой отъезд состоялся…»
Он опустил книгу на колени. Читал и плакал, вытирая руками глаза.
«Путешествие мое было удачным. Я прибыл в Англию 11 июня 1687 года, после тридцатипятилетнего отсутствия».
— Тридцать пять лет, — прошептал Дэнуц.
И он ничего не взял с собой на память! Ни камешка! Ни горсти песка! Ни цветка или листа с дерева!.. Ничего, ничего!
Дэнуц закрыл книгу, склонился мокрым лицом над обложкой и долго и крепко целовал то, что приносило ему одновременно и радость и печаль.
Душа Дэнуца была островом, который покинул Робинзон Крузо, захватив с собой только шапку, зонтик и попугая.
…Первый класс… второй… третий… четвертый… пятый… шестой… седьмой… восьмой; и остальные классы…
И Дэнуц один у океана — школьных парт…
На чердаке было только то, что когда-то было. На чердаке был остров Робинзона Крузо. За чердаком начинались школьные парты…
«Когда я покидал этот остров»… Дэнуц положил книгу в ящик со сломанными игрушками и прочитанными книгами, кликнул Али и спустился с чердака… Но котомка Ивана, невообразимо широко распахнутая, поглотила и чердак, и остров, и этот миг — с нитями паутины, слезами, пылью, ароматом персиков, веселыми картинками…
Вот почему плечи Дэнуца были низко опущены.
Он спускался по лестнице, чтобы с чердака со старым хламом выйти в осенний сад.
Второпях не найдя своих галош, Ольгуца надела галоши брата. Они ей были велики. С большим трудом шла она по скользкой грязи.
Когда тебя подгоняет страх и ты не можешь бежать, дорога превращается в сущий кошмар, который давит тебе на грудь и от которого болезненно сжимается сердце.
Закутанная в резиновый плащ с капюшоном, Ольгуца еле-еле продвигалась вперед. Кончиками пальцев ног она удерживала галоши, чтобы не потерять их… проваливалась в лужи… изо всех сил напрягала икры ног, чтобы выдернуть их из грязи.
Можно было подумать, что она толкает железный мяч каменными ногами в морской глуби, запруженной медузами.
Дед Георге молился, стоя на коленях перед иконами.
Вокруг старого человека, который творит молитву, — тишина, словно отзвук далекого хора.
В комнате сильно пахло базиликом. Огонек в красном стаканчике лампады румянил темные лики икон, — так восход зари окрашивает розовым цветом темные стволы деревьев.
Время от времени дед Георге разводил сложенные в молитве ладони, прижимая их к груди, которую сотрясал кашель.
Господь всегда внимал его молитвам, и дед Георге надеялся, что так будет и впредь.
Было вполне естественно, что он кашляет: ведь он был стар.
Было вполне естественно, что он задыхается и что у него покалывает в груди: ведь он был стар.
Было вполне естественно, что ему предстоит страдать, пока он жив, и в скором времени умереть: ведь он был стар.
Все, что было, было естественно, а иначе и быть не могло. Он не роптал, не жаловался и не вздыхал. Деду Георге не хотелось, чтобы именно теперь, у небесного порога, какое-нибудь проклятие — мысленное или произнесенное шепотом — отвратило от него милостивый лик Господа и его всепрощающий слух. Дед Георге молил о снисхождении к чужим грехам: его господа не ходили к причастию и редко переступали порог церкви, воздвигнутой их предками. Но они были добры душой, милосердны и справедливы, хотя и позабыли о доме Господнем и страхе Божием.
— Прости их, Господи, ибо велика милость твоя!
И снова кашель, точно зов к человеческой вечерне.
Господь внял его мольбе. Он молился не за себя. Деду Георге предстояло переселиться туда на глазах у бедных его лошадей, о которых он преданно заботился и которых оберегал, словно сирот.
Он молился за дитя человеческое, чистое, как роса, и прекрасное, как цветок, дитя, с которым ему вскоре предстояло расстаться.
— Барышня наша…
Пусть не тяготеют над ней заблуждения родителей. И пусть жизнь будет добра к ней, пусть минуют ее горести и страдания.
Душа деда Георге простиралась у ног Господних, словно ковер, по которому его барышне надлежало ступать в ее земной жизни, пока не предстанет она перед лицом Господа Бога…
Держа галоши в руках, Ольгуца стрелой промчалась по двору деда Георге. Добежав до дверей, она попыталась войти в дом. Засов был задвинут изнутри. Она принялась стучать кулаком в дверь. Никакого ответа.
Отшвырнув галоши, она стала колотить обоими кулаками.
— Дед Георге! — крикнула она повелительно. Однако голос ее слегка дрожал.
— Что, моя барышня? Это вы? В такую погоду?!
Услышав его голос и увидев его самого, Ольгуца вздохнула с облегчением. Она подняла валявшиеся в грязи галоши и, мгновенно обретя душевное равновесие, лукаво улыбнулась и принялась отряхиваться.
— Дед Георге, я пришла узнать, не холодно ли лошадям?
Дэнуц обошел весь дом, так и не заглянув ни в одну из комнат. Он не находил себе ни места, ни покоя. Долгое чтение на чердаке отвлекло его от домашней жизни. Он тосковал по Робинзонову острову; сожалел об одиночестве острова и о своем собственном одиночестве.
Привычная семейная обстановка, встречая его повсюду своими конкретными проявлениями, отдаляла его от дома, подобно тому как отталкивает человека любая грубость, когда ему грустно. Так, духи любимой, с которой ты, плача, расстался, живут в памяти твоей души и твоих чувств, а звук любого другого женского голоса кажется тебе тривиальным, и самая нежная ласка воспринимается как грубость.
Отчуждение, мрачность и печаль могут найти приют и утешение лишь в письмах, написанных рукой, еще не остывшей от пожатия любимых рук, в письмах с униженными и горькими, как аромат осенних хризантем, жалобами.
Он вошел в маленькую гостиную госпожи Деляну. Заметив календарь на крошечном бюро, подошел поближе. Он был открыт на черном дне; черным был и следующий день. Все дни были черные, словно красные дни календаря ушли навсегда вместе с каникулами и листьями на деревьях…
Он вошел к себе в комнату.
Теплая одежда, вынутая из сундуков и развешанная на спинках стульев, пахла нафталином. Холодная печь, растревоженная ветром, вздыхала и жаловалась, точно крестьянин со слабой грудью, еще больше увеличивая холод в комнате и ее пустоту.
И было так далеко до наступления ночи, что Дэнуцу хотелось зевать и скулить. Он бросился на кровать, подтянув ноги к самому подбородку, засунул руки в тепло рукавов и сжался в комок; он старался сам себя согреть, как это делают кошки…
Голова Ольгуцы просунулась в дверь.
— А! Вот ты где!
— Да.
— Что ты делаешь?
— Ничего. Лежу.
— Я пришла тебя проведать.
«Что могло понадобиться Ольгуце?», — подумал про себя Дэнуц, внешне безразличный, внутренне настороженный.
Ольгуца вошла в комнату, держа в руке галоши Дэнуца, которые блестели так, словно были сделаны из черного дерева. Ольгуца была в домашних туфлях.
— Я их поставлю под кровать.
— Что?
— Галоши.
— Галоши?? Почему?
— Потому что это твои галоши. Куда ты хочешь, чтобы я их поставила?
— Поставь под кровать.
«Что она делала с моими галошами?»
— Ольгуца, что ты делала с галошами?
— Я их мыла, — объяснила она, поднося галоши к самому носу Дэнуца, словно только что срезанные цветы.
— Merci, — уклонился в сторону Дэнуц. — А почему ты их мыла?
— Так мне захотелось. Нечего было делать!
— Ты и башмаки вымыла? — серьезно спросил Дэнуц, приподнимаясь на локте.
Ольгуца нахмурилась. Но тут же улыбнулась.
— Ты был на чердаке? — поинтересовалась она, прищурив глаза.
— Кто тебе сказал? — вздрогнул Дэнуц.
— Я знаю!
— Пожалуйста, не выдавай меня, Ольгуца!
— Не беспокойся! — уверила она его, размахивая галошами.
— Merci. А ты где была?
— Гуляла.
— В моих галошах.
— Просто в галошах! — рассердилась Ольгуца, швыряя галоши под кровать.
— Я вижу!
— Ничего ты не видишь! Слушай: хочешь стручков?
— А у тебя есть?
— Конечно.
— Откуда?
— Говори: хочешь или не хочешь?
— Хочу.
Взмахнув руками, Ольгуца прыгнула через порог в свою комнату.
— Ага! — уяснил себе Дэнуц, устанавливая связь между стручками Ольгуцы и своими галошами.
— Вот, пожалуйста, стручки.
— Merci… Вкусные, Ольгуца, потрясающе вкусные! — воскликнул Дэнуц, зная, что они от деда Георге.
Ольгуца, польщенная, улыбалась. Дэнуц тоже улыбался, гордясь тем, что оказался хитрее Ольгуцы.
— Ольгуца, а если мама увидит, что ты без чулок?
— Почему увидит?
— У тебя нет чулок?
— Есть… но мне лень искать.
— Я могу тебе дать пару чулок.
— А они длинные?
— Да. Из тех, что для школы. Я их еще ни разу не надевал.
— Давай. А я тебе дам свои.
— Не-ет! Я их тебе дарю.
Каждый раз, когда ему приходилось бывать сообщником Ольгуцы, Дэнуц распространял на себя восхищение ее проделками. Дарение чулок было одновременно и услугой и платой.
Ольгуца уселась по-турецки на постель Дэнуца, сняла туфли и в ожидании чулок принялась разглядывать свои голые ноги.
— Ты можешь пошевелить большим пальцем, не двигая остальными?
— Не могу.
— Почему ты смеешься? — нахмурилась Ольгуца, демонстрируя чудеса акробатики.
— Не знаю… Очень смешные пальцы ног!
— Моих? — спросила Ольгуца с угрозой.
— Нет. Вообще пальцы ног.
— Ты прав, — вслух размышляла Ольгуца, вытягивая ногу и разглядывая растопыренные пальцы… — Смешно на них смотреть!
— Ольгуца, — сказал Дэнуц, усаживаясь на край постели и ощущая прилив откровенности, вызванной интимностью беседы, — я заметил одну вещь.
— Какую?
— Ты будешь смеяться… Скажешь, что я говорю глупости!
— Посмотрим! Сначала скажи.
— Я… думаю, — медленно произнес Дэнуц, не сводя глаз с Ольгуциной ноги, — что лучше быть ногой, чем рукой…
— Что??
Дэнуц покраснел.
— Повтори.
— …
— Погоди. Значит, ты говоришь, что лучше быть ногой, чем рукой? — размышляла Ольгуца, глядя по очереди то на руку, то на ногу… — Я об этом никогда не думала! А почему ты так говоришь?
— Я думал об этом как-то в школе…
— Ну-ка, скажи еще раз!
— Знаешь… я сидел за партой. Был урок арифметики. Я решал пример в тетради… и запутался.
— Еще бы, раз мамы не было рядом с тобой!
— И тогда я подумал, что лучше быть ногой, чем рукой… Потому что мои ноги ничего не делали: они были обуты в башмаки и стояли… на месте. А в это время рука мучилась над примером…
— Да. Конечно: ноги ничего не делали.
— Вот я и говорю! Ноги что делают? На перемене играют, а в классе отдыхают! — пожал плечами Дэнуц, все больше и больше оживляясь от разговора.
— Хорошо, но ногами ты ходишь, — заметила Ольгуца.
— Ну да! Но разве тебе не нравится ходить?
— Конечно, нравится!
— Вот видишь! Ногами делаешь только то, что тебе нравится!
— Тебе нравится ходить в школу? — спросила Ольгуца.
— …Нет.
— Значит, ноги делают не только то, что тебе нравится?
Дэнуц размышлял, покусывая палец.
— Подожди, Ольгуца! Но им-то что! Ведь ноги не учатся в школе.
— Верно! Они все время на переменке!
— Ты очень хорошо сказала! Это и я хотел сказать!
— Постой. Вначале ты сказал, что лучше быть…
— …ногой. Да, — перебил Дэнуц, убежденно взмахнув рукой.
— И рукой неплохо быть! Зимой руки в рукавицах, в карманах пальто или в муфте… Руки очень умные! — улыбнулась Ольгуца, глядя на свои руки, которые натягивали чулки Дэнуца, а до этого держали его галоши.
— Если ты нога, у тебя есть ботики, — робко защищал Дэнуц свою точку зрения.
— Ну и что? Боты уродливы, а ноги глупы! Потому их и не видно: они спрятаны в башмаках… Мне больше нравятся руки… Хорошие чулки! Merci!
— Ольгуца, что бы ты предпочла: чтобы тебе отрезали руки или ноги?
— Я не хочу ни того ни другого!
— Да нет. Я говорю просто так! Если бы ты была героиней сказки и император приказал бы отрезать тебе руки или ноги, что бы ты выбрала?
— Я бы стала разбойником и отрезала ему и руки, и ноги, и язык.
— Ты не хочешь отвечать! — вздохнул Дэнуц.
— Разве я тебе не ответила? Ему бы пришлось выбирать! А я ничего не отдам!
Ольгуца спрыгнула на ковер. Дэнуц в задумчивости продолжал сидеть на краю постели.
— Ольгуца, ты можешь представить, что будет, если тебе отрубят голову?
— Будет очень плохо!
— Я могу представить себе… Но у тебя от этого голова пойдет кругом!
— Что ты все выдумываешь!
— Нет, правда, ты никогда об этом не думала?
— А что мне об этом думать! Есть более приятные вещи! Разве голова тебе дана, чтобы думать, что ее нет?
— Я просто подумал… Если отрубят голову, обязательно умрешь?
— Конечно.
Дэнуц не решился перечить Ольгуце, однако с сомнением покачал головой.
— Однажды я посмотрел на себя в зеркало… и представил, что у меня нет головы.
— Ты бы сначала ее отрубил.
— Да нет… Просто я смотрел в зеркало и представлял себе, что я сам где-то снаружи, и только голова у меня в зеркале.
— Эге! Но ведь ты думал головой! Значит, мысли у тебя были не в зеркале, а в голове.
— В той голове, которая была в зеркале, — настаивал на своем Дэнуц.
— И ты умудрился не разбить зеркало, когда водворял ее на место?
— Мне было страшно, Ольгуца. Я смотрел из зеркала только на свои ноги. Значит, ноги у меня были в одном месте, а голова — в другом… как если бы два человека стояли друг против друга, но один из них был без головы. Смотри, Ольгуца!
И Дэнуц поставил ладони параллельно.
— А теперь предположим, что здесь, у кончиков пальцев, расположены глаза. Значит, правая рука — это голова в зеркале. Видишь: я сгибаю пальцы, в зеркале остаются только ноги.
— Это значит, что ты смотришь в зеркало… и видишь всякую ерунду!
— Попробуй, Ольгуца. После этого хочется закрыть глаза и уснуть.
Но Ольгуца уже не слушала его. Она что-то высматривала, глядя в сад из окна.
Дэнуц вздохнул… Ему многое хотелось сказать Ольгуце — перед отъездом. Сказать, например, что, если тебе отрубят голову, ты умрешь не весь. Умрет голова: что правда, то правда. Умрет тело: и это правда. Но есть ведь и нечто другое: котомка Ивана. Она не может умереть, потому что она и не живет: у нее нет ни тела, ни головы. Она возникает, «если закроешь глаза». Когда ты мертв, глаза у тебя закрыты. Значит, котомка Ивана остается на своем месте. И, значит, Дэнуц не может умереть, потому что, хотя котомка Ивана и принадлежит Дэнуцу, он сам тоже имеет к ней некоторое отношение. Когда он закрывает глаза, он может думать о себе, как о другом человеке. И Ольгуца находится в котомке Ивана. Все они находятся там. Значит, если умрет Дэнуц, останется котомка Ивана. Пока Дэнуц жив, котомка принадлежит ему. А кто возьмет ее, когда Дэнуц умрет? Бог… Если Богу будет угодно, он дунет в котомку Ивана, и все те, что находятся внутри, тут же воскреснут; и Дэнуц вместе со всеми… Да только вот тогда у Дэнуца уже не будет котомки. Она будет принадлежать Богу. А все те, которые были в котомке, перейдут к Дэнуцу, потому что он принес их Богу в своей котомке. И тогда Дэнуц станет хозяином извне, так же как сейчас он хозяин изнутри…
Но что поделаешь, если Ольгуца не хочет его слушать!
— Где патроны? — вдруг спросила Ольгуца, снимая со стены ружье.
— Что ты собираешься делать?
— Не приставай! Давай сюда патроны!
Крадучись, она подошла к окну и осторожно открыла его. Осенняя мгла наполнила собой комнату… Мокрая от дождя ворона раскачивалась на ветке. Ольгуца прицелилась.
— Оставь ее, не трогай!
Ольгуца обернулась, не меняя положения ружья, и смерила взглядом Дэнуца. Это был взгляд карточного игрока, адресованный тому, кто в разгар игры, стоя у него за спиной, осмеливается подавать советы. Потом она отвернулась, снова прицелилась и выстрелила. Ворона упала на землю. В саду поднялся переполох, черная туча взметнулась к небу, тревожный крик множества птиц заглушил остальные звуки.
Ольгуца снова зарядила ружье.
— Тебе что, ворон жалко? Я выстрелила ей в голову: хотела увидеть, может она жить без головы… как ты, или нет!
— Мне их не жалко! — солгал Дэнуц, заливаясь краской. — Я думал, ты собираешься подстрелить воробья.
— Видел, какой выстрел?
— Да.
— Вот она! — встрепенулась Ольгуца, вскидывая ружье.
И словно нарочно одновременно с выстрелом отворилась дверь. Ворона упала в отдалении. Госпожа Деляну отпрянула назад, выронив из рук пижаму Дэнуца.
— Ольгуца! Это что такое?
— Я стреляю в ворон.
— Когда-нибудь я выброшу это ружье!
— Мамочка, оно не мое, а его!
— Я тебе его дарю! — улыбнулся Дэнуц.
— Лучше отдай маме; а мне Герр Директор обещал подарить охотничье.
— Закрой окно и ступай к себе в комнату. А ты, Дэнуц, разденься, я хочу примерить тебе пижаму.
— Можно, я тоже посмотрю, — попросила Ольгуца, затворяя окно.
— Оставь меня в покое, Ольгуца! Ты уж не знаешь, что еще такое сделать, чтобы рассердить меня! Этого нам недоставало: охота в доме!
— А если на улице дождь! Ты, мамочка, шьешь — пижама-то какая красивая! — а мне что остается делать? Вот я и стреляю из ружья.
— А почему ты не играешь на рояле?
— Ну уж нет! Что я, музыкант? В гостиной папина клиентка храпит, а я должна играть?
Кипя от негодования, Ольгуца переступила порог и закрыла за собой дверь. Она лукаво улыбнулась: ей удалось спасти от конфискации ружье.
Моника только что вошла в комнату со стопкой романтических носовых платков; улыбка Ольгуцы привела ее в замешательство. Она отвела в сторону взгляд и спрятала платки у себя за спиной.
— Я принесла тебе десять стручков, — сообщила Ольгуца.
Моника еще больше смутилась.
— За что ты так хорошо относишься ко мне? — сказала она, разглядывая домашние туфли Ольгуцы.
— Почему ты думаешь, что я к тебе хорошо отношусь? — возмутилась Ольгуца.
— Ты очень добрая… я этого не заслуживаю.
— Неправда! Я тебе не позволяю так говорить! Ты мой друг. Ты меня обижаешь!
Дверь распахнулась, вошла госпожа Деляну.
— Что случилось?
— Ничего!
— Тогда почему ты кричишь?
— Кричу? А на кого мне кричать? Я просто громко разговариваю… чтобы согреться.
— Согревайся, но так, чтобы я тебя не слышала!
Дверь захлопнулась.
Моника села на кровать рядом с носовыми платками.
Ольгуца спрятала ружье за печку и подошла к Монике. Увидев платки, взяла тот, что лежал сверху, и не успела Моника и рта раскрыть, как она громко высморкалась.
— Ольгуца! Что ты делаешь?
— Ты разве не видишь?
— Возьми мой платок.
— А этот чем плох?
— Он для Дэнуца.
К счастью, платок Дэнуца послужил лишь в качестве музыкального инструмента. Моника положила его на место.
— Моника, ты заметила, что, если видишь сразу много носовых платков, хочется высморкаться?
— Потому что у тебя никогда не бывает своего платка! — вскипела Моника.
— А у кого он есть? Разве что у тебя!
— И у Дэнуца тоже есть, — возразила Моника, прижимая платки ладонью.
— Ты думаешь? За неделю он их все растеряет! — заверила ее Ольгуца.
— Ой! Неправда! Зачем ты это говоришь?
— Как неправда? Тогда зачем же мама приготовила ему столько носовых платков? Чтобы было что терять!
Моника посмотрела вверх, вниз; повернула голову вправо, влево…
— Видишь, Моника! Мне хочется высморкаться, когда я вижу платки… а тебе хочется плакать! Лучше, чтобы их совсем не было!
В пижаме из белой фланели Дэнуц выглядел как младший брат Пьеро.
— Тебе не тесно под мышкой, Дэнуц?
— Не-ет!
— Запомни, Дэнуц, пижаму ты будешь надевать, только если там будет холодно. Нехорошо спать тепло одетым!
Госпожа Деляну избегала слова: дортуар.
Дэнуц не отрывал глаз от зеркала. Пижамные штаны были первыми в его жизни длинными панталонами. Он все время их ощупывал, словно опасался, что они внезапно окажутся выше колеи, там где проходила старая граница его штанов. У них была и стрелка, — спасибо прачке. Строгая линия стрелки скрывает природное дерзкое изящество колен и икр.
Дэнуц был очень горд. Так горд, что хотел бы иметь зрителей даже среди товарищей по гимназической спальне.
— Не режет тебе, Дэнуц? — продолжала госпожа Деляну задавать вопросы, которые самую совершенную одежду превращали в заготовку.
Дэнуц тряхнул головой.
— Нет, мама! Зато старые штаны здорово резали! — упрекнул он ее задним числом.
— Носи на здоровье! А пока сними пижаму.
— Мама, позволь мне сегодня остаться в пижаме… У меня ноги зябнут.
— Хорошо, Дэнуц. Раз тебе хочется!
Госпожа Деляну быстро вышла из комнаты. У нее было тяжело на душе от одного вида белой фланелевой пижамы.
— Ольгуца!
— Что?
— Ты у меня оставила патроны.
— Ничего. Давай их сюда.
Моника подошла к окну, украдкой вытирая глаза, как будто голос Дэнуца, доносившийся через закрытую дверь, мог ее увидеть.
Дэнуц помедлил, прежде чем войти. Ему все время хотелось смеяться. Сделав серьезное лицо, он вошел и протянул Ольгуце ящичек с патронами.
— А что, если бы мама увидела? К счастью, я его спрятал!
— Зря хвастаешься! Маме вовсе не нужны патроны!.. Ну и как тебе в длинных штанах?
— Хм!
— Вечером я их тоже примерю.
— Ты-ы?! — изумился Дэнуц.
— Я. Чему ты удивляешься?
— …Девочки не носят брюки!
— А я буду носить. У меня уже есть брюки для верховой езды.
— Почему бы тебе не надеть кимоно? — предложила Моника.
— Потому что мне хочется носить брюки!
— Ты кончила стрелять ворон? — попытался отвлечь ее Дэнуц.
— Да… Не хочу пугать маму.
— Чем же нам заняться? — недоумевал Дэнуц.
— Знаете что? Вам холодно?
— Да, — в один голос ответили Моника и Дэнуц.
— Хотите погреться у огня?
— У какого огня? — удивился Дэнуц.
— Это не твое дело! Хочешь или нет?
— Хочу.
— Тогда ступайте за мной… Только тихо, чтобы никто не услышал!
Крадучись, неслышным шагом язычников, которые стремятся к своим низвергнутым божествам, Моника и Дэнуц, гуськом, шли следом за своим провожатым, обутым в домашние туфли.
Они позабыли обо всех огорчениях и неприятностях этого хмурого осеннего дня.
Дэнуц был в приподнятом настроении, потому что обновил свою пижаму и потому что вместе с Ольгуцей собирался совершить очередную проделку.
Моника радостно улыбалась, потому что была вместе с Дэнуцем.
Улыбалась и Ольгуца, потому что таинственный огонь, к которому она вела их, был всего-навсего очагом в кухне.
С приходом детей кухонная плита совершенно преобразилась. Там, где раньше стояли задумчивые горшки всех размеров — они были сдвинуты в глубь плиты, — теперь весело потрескивали кукурузные зерна. На краю плиты под неусыпным надзором старой кухарки пеклись три гигантских яблока, словно троица угрюмых второгодников под присмотром строгой учительницы и под насмешливыми взглядами младших коллег.
У горящей печки, на трех низеньких скамейках, сидели румяные от жары дети и грызли воздушную кукурузу.
— Ыы! Накажи тебя Господи! Сейчас!.. — крикнула кухарка нетерпеливому горшку, который кипел, с шумом подбрасывая крышку.
Все трое дружно засмеялись.
Кухарка непрерывно ссорилась с горшками, кастрюлями и мухами. Так что, доведись кому-нибудь сидеть рядом в соседней комнате, он мог бы подумать, что кухня полна людей, которых все время ругает строгая матрона с мужским голосом. И, действительно, кухарка была полновластной хозяйкой всего, что находилось в кухне. Хозяйкой усердной и проворной, как лето в саду. И очень толстой! Такой толстой, что была похожа на неестественно поднявшийся в просторной печи кулич.
Косясь краешком глаза на яблоки, кухарка приоткрыла дверцу духовки, заглянула туда и тут же захлопнула дверцу.
Из духовки повеяло ароматным теплом.
— Пахнет медовой коврижкой! — смеясь, воскликнула Ольгуца.
— Были бы едоки! — вздохнула кухарка, переворачивая яблоки.
Яблоки старели на глазах. Их нежная кожа темнела и покрывалась морщинами. Они украдкой вздыхали и сонно слезились. А их аромат делался все более крепким и по-летнему пьянящим.
Ольгуца сидела посредине, прямо против огня, который окутывал ее лицо золотистой дымкой; Моника и Дэнуц сидели справа и слева от нее.
На полу, у печки, мурлыкало и нежилось в тепле пушистое и гибкое кошачье племя. В некотором отдалении спал Али — само благоразумие и достоинство. Почти все мухи уснули. И все-таки их было достаточно, чтобы не давать покоя псу. Чуткие уши Али то и дело вздрагивали, отгоняя мух.
Под печкой, в корзинке с сеном, наседка высиживала цыплят. Сверчок, спрятавшись под одной из балок, участвовал в общем деле.
А печка гудела от огня и ветра, словно праздничная хора.
Войдя в кухню, господин Деляну сразу же увидел детей, сидевших за круглым столиком. Они ели руками печеные яблоки. На столике, вместо мамалыги, остывала медовая коврижка, нарезанная ломтиками.
— Так вот вы где, оказывается, Ольгуца!
— А ты зачем пришел сюда, папа?
— Матушка Мария, скажи, пожалуйста, Иону, чтобы запрягал лошадей. А-а! Ну, теперь я с вами расправлюсь! — потирая руки и притворно хмурясь, сообщил господин Деляну.
— Посиди с нами, папа! — попросила Ольгуца; Моника и Дэнуц вторили ей.
— Куда же я сяду, Ольгуца!
— А вот сюда, рядом со мной.
Когда кухарка вернулась, она обнаружила четверых гостей, сидящих на трех стульях вокруг столика. И от смеха закрылась рукавом.
— Матушка Мария, а меня ты ничем не попотчуешь?
— Чем же, барин?
— Э!.. кофейком… Да не нашим, а вашим.
— Непременно найдется! — подмигивая, отвечала кухарка.
— Откуси, папа!
Господин Деляну откусил от протянутого Ольгуцей яблока.
— У-ух! Замечательно вкусно!.. Такого я не ел с самого детства!
— Папа, знаешь что? Расскажи нам что-нибудь, — как ты был маленьким.
— Расскажи, папа, — попросил Дэнуц.
— Пожалуйста, дядя Йоргу.
— Когда я был маленьким… Да!
— Откуси еще кусочек. Так тебе легче будет вспоминать.
Аромат печеных яблок, теплый запах медовой коврижки, огонь в печке и три дорогих тебе детских личика — это источник не только вдохновения, но и сказок и воспоминаний.
Вокруг столика сидело четверо детей.
За окном шел осенний дождь и стучал по стеклам.
Над деревнями, полями, лесами, холмами и городами шумел серый поток, губя листья, разводя грязь, вызывая кашель, сгоняя с лица улыбку.
А румяная от огня кухня, полная детей, кошек, цыплят и сказок, плыла навстречу дождю и осени, как новоявленный Ноев ковчег.
И тень матушки Марии на белой стене достигала поистине библейских размеров.
В комнате у Дэнуца пылал огонь, подогревая яркий солнечный свет. На полу стояли в ряд башмаки, туфли, тапки и галоши. Кровать, стол и стулья были завалены, точно сугробами, белоснежным бельем, приготовленным для укладки в стоящий посреди комнаты сундук.
— Ты что толкаешься? — пробурчал Дэнуц, сжимаясь в комок.
— Молчи… Я уже сказала тебе — молчи! — пригрозила ему Ольгуца, хватая за плечо.
Они сидели в сундуке, из которого были вынуты ящики, застыв неподвижно в позах факиров. Сундук принадлежал Дэнуцу; идея — Ольгуце. Дэнуц проклинал идею. Ольгуца презирала сундук. Но Ольгуца обычно осуществляла свои идеи.
— Не могу больше. Я вылезаю, — взбунтовался Дэнуц.
— Сиди на месте.
Дэнуц горестно вздохнул.
— Ну хоть приоткрой немного… мне душно.
С величайшей скупостью Ольгуца приподняла крышку. Дэнуц наполнил легкие воздухом и тут же получил по носу, потому что крышка захлопнулась.
Психологическая напряженность все возрастала, как на получившей пробоину подводной лодке по мере ее погружения.
Из коридора доносился шум голосов. Там, под руководством госпожи Деляну, Аника и Профира укладывали другой сундук: с постельными принадлежностями.
Профира, громко кряхтя, запихивала матрац, как Ион, когда он месил куличи. Делом занималась Аника; Профира трудилась только на словах.
Около сундука сидела Моника в синем суконном платье и смотрела в пустоту… Внезапно, как во сне, она ощутила на своем плече сильную руку госпожи Деляну.
— Что с тобой, Моника?
— Да так… Ничего, tante Алис! — вздрогнула Моника.
Она стиснула кулаки. Глаза у нее потемнели от гнева против самой себя. Ей хотелось мысленно увидеть Дэнуца, но тщетно. А ведь она знала его лучше, чем себя! И вдруг он отчетливо возник в ее воображении!.. Но что толку? Ведь Дэнуц скоро уедет — осталась всего одна ночь, — и она его больше не увидит?
«Неправда!»
Как выглядел Дэнуц в представлении Моники?.. У него были золотисто-зеленые глаза, каштановые кудри, вздернутый нос. Он носил курточки из серого бархата, которые ему очень шли.
— А где же Дэнуц?.. — спросила госпожа Деляну, запирая сундук.
Моника тряхнула косами и отвернулась, боясь, что tante Алис заметит, как Дэнуц играет в прятки у нее в душе.
— Дэнуц! Ольгуца! Да где же вы?
— …
— Посмотри, Моника, нет ли их там?
— Нет, tante Алис!
Моника заглянула под кровать Дэнуца, госпожа Деляну пошарила в шкафу.
— Целую руку, барыня.
— Что, матушка Мария?
— Я пришла узнать у молодого хозяина, — улыбнулась она, — какое сладкое ему приготовить напоследок?
— Ты слышишь, Дэнуц! — принялась соблазнять сына госпожа Деляну, словно какого-нибудь прожорливого духа.
— Я вылезаю, Ольгуца! — взорвался Дэнуц и откинул крышку сундука.
Взлохмаченный, пунцово-красный, ослепленный светом, владыка матушки Марии и Моники выпрыгнул из сундука.
— Ой! — сморщился он от боли, прикусив язык.
— Что, Дэнуц?
— Она ущипнула меня за ногу!
— Чтобы знал, куда ступаешь! — крикнула Ольгуца, ощупывая на лбу только что полученную шишку.
— Будьте вы неладны! — пробормотала кухарка, помогая Ольгуце вылезти из сундука.
— Матушка Мария, испеки безе!
— Молчи, Ольгуца. Сегодня распоряжается Дэнуц.
— Да ведь он молчит, мамочка! Пока он решится, придет пора обедать!
— Я вовсе не молчу… я говорю… чтобы… сделали…
— Что? Безе. Видишь: сам ты ничего сказать не можешь! — укоряла брата Ольгуца, гипнотизируя его взглядом.
— Скажи, Дэнуц, — приободрила сына госпожа Деляну, — что тебе нравится больше всего? Ванильный крем? Блинчики с клубничным вареньем? Пончики?..
— Лучше всего безе. Я хочу безе со взбитыми сливками.
— Со взбитыми сливками? Пирожное со взбитыми сливками! — возразил сестре Дэнуц, которого внезапно осенила идея.
— Безе, — крикнула Ольгуца.
— Вижу, у меня два хозяина! Сделаю-ка я и пирожное и безе со взбитыми сливками.
…У самого окна яблоня с облетевшими листьями кипела от воробьев. Их пронзительные крики так напоминали первую перемену в начальной школе после окончания каникул, что, казалось, вот-вот зазвонит колокольчик, призывая всех в класс, и шум прекратится.
Бег наперегонки начинался от самой изгороди. Моника связала косы под подбородком. Вытянув руки и согнувшись, Дэнуц проверял крепость своих мускулов, которые подверглись тяжелым испытаниям в сундуке. Али вертелся около них и громко лаял. Краем ступни Ольгуца провела черту на дороге у камня, который указывал место Ольгуцы, линия шла прямо — но она изгибалась и поворачивала назад по мере того, как приближалась к камню Дэнуца.
— Я так не играю! — запротестовал Дэнуц, искоса взглянув на коварную черту.
— Вот дурак! Проведи ее ты, Моника.
Моника пожалела свои подошвы. Острым камнем она аккуратно провела на влажной дороге дрожащую линию.
— Раз… два, — мучительно медленно считала Ольгуца, напрягая икры.
— Три! — крикнул Дэнуц и бросился бежать.
— Назад! Я считаю.
Дэнуц неохотно вернулся на свое место.
— Раз, два… три.
Они помчались по дороге, впереди всех бежал Али, Моника рядом с Дэнуцем, Ольгуца — следом за ними. Дэнуц не отрывал глаз от дома деда Георге, к которому они бежали. Моника краешком глаза косилась на Дэнуца, вместе с которым бежала. Ольгуца спокойно бежала за ними с таким видом, словно они оба находились в зависимости от ее бега.
Косы у Моники развязались, она снова связала их, повернув голову в сторону Дэнуца. Как было бы чудесно бежать вместе, так, чтобы он держал ее за косы! Никто не сумел бы их опередить!
Дэнуц тяжело дышал. Он оглянулся: Ольгуца бежала, глядя в землю и улыбаясь. Собравшись с силами, Дэнуц рванулся вперед. И споткнулся.
Моника остановилась и помогла ему подняться.
— Я упал из-за тебя!
Ольгуца промчалась мимо, прямо к деду Георге, который поджидал ее на пороге своего дома.
— Ну, держись, Плюшка!
Дэнуц только вздохнул. Моника замедлила свой бег ради Дэнуца.
— Видел, дед Георге?
— Наша барышня прямо как ласточка!
— А кто второй? — небрежно спросила Ольгуца.
— Дэнуц, — радостно сообщила Моника.
Дэнуц не в силах был говорить: он совсем запыхался. Бросив безжалостный взгляд на проигравшую Монику, он вошел во двор вместе с Ольгуцей: таковы все победители!
— Кто идет со мной на качели? — осведомилась Ольгуца, отправив в рот горсть сухих вишен.
Моника ждала, что ответит Дэнуц. Дед Георге вытряхивал трубку.
Дэнуц молчал. Он сидел на лавке перед очагом, чувствуя себя побежденным. На него напала такая лень, что даже смеяться было ему трудно.
— Ты не идешь, Моника?
— Мне холодно.
— Тогда я пойду одна.
— А дедушку не возьмешь?
Ольгуца улыбнулась.
— А кто дом стеречь будет?
— Эгей! Старики, что у огня сидят. А мы, молодые, пойдем на качели.
Одна с Дэнуцем!.. Не решаясь сесть рядом с ним на лавку, Моника примостилась на скамеечке лицом к очагу. Если бы огонь в очаге мог пройти насквозь через душу Моники, у Дэнуца над головой воссияла бы радуга…
…Столько доблестных дел свершил Фэт-Фрумос, что все они, вместе взятые, не уместились бы в шкафу, наполненном книжками сказок. Но и этого было ему мало. И он отправился дальше в поисках новых подвигов.
В сердце у Дэнуца отдавался топот копыт чудесного коня… Но что это: свист палицы? Нет. Муха. Фэт-Фрумос остановил коня. Дэнуц приоткрыл один глаз: у него на носу сидела муха. Он сморщился, муха тут же улетела. Его глаз следил за мухой, пока она не уселась Монике на голову. Тогда Дэнуц закрыл глаз.
У Моники были золотые косы, как у Иляны Косынзяны! Но что делал Фэт-Фрумос, когда оставался вдвоем с Иляной Косынзяной? Дергал ее за косы?
Нет. Целовал ее. Так говорится в сказке.
Но почему целовал?
— Моника, ты не знаешь, почему поцеловал Фэт-Фрумос Иляну Косынзяну?
Иляна Косынзяна отлично знала, но сердце у нее билось так сильно, что она не могла ничего ответить Фэт-Фрумосу.
В душе у Дэнуца возник неясный страх… как если бы Фэт-Фрумос вдруг умчался прочь и оставил его одного… Как же так? Ведь Фэт-Фрумос не боялся ни змеев, ни драконов и вдруг испугался Иляны Косынзяны!
Он открыл глаза. Протянул руку. Схватил Монику за косу и потянул к себе. Голова Моники откинулась назад; потеряв точку опоры, Моника упала на лавку. Глаза у нее были закрыты, лицо призрачно бледно, как аромат лилии.
Дэнуц склонился над Иляной Косынзяной. Ощутив ее легкое и теплое дыхание, услышав запах малины, отпрянул назад.
Все та же надоедливая муха села на легендарную щеку Фэт-Фрумоса. Сердце у Дэнуца вернулось на свое место. Он пальцем отогнал муху.
«Куда же мне ее поцеловать?» — размышлял Дэнуц, водя пальцем по щеке. Он выбрал кончик носа, так было, пожалуй, наименее опасно, поскольку эта точка дальше всего отстояла от остальной части лица.
Сама того не желая, Моника вздрогнула, ощутив губы Дэнуца на кончике носа. Поцелуй, словно мокрый цветок, упал на ее губы.
— Пусти! — вырвался Дэнуц, откинув голову назад. Я больше не буду играть с тобой в Фэт-Фрумоса.
Но для Иляны Косынзяны это была вовсе не игра.
Комната Дэнуца мало-помалу опустела. Солнечные лучи слабо освещали дно сундука, окутанного изнутри простыней; золотом сверкали на белье, положенном в верхнее отделение; а теперь угасали на опущенной крышке среди этикеток с названиями заграничных отелей.
В сундуке у Дэнуца таились всякие сюрпризы. В кармане каждой курточки лежал золотой наполеондор; серебряная копилка, подбитая лиловым бархатом, была наполнена серебряными монетами; коробка английских конфет; плитки шоколада «Вельма Зухард»; жестяная банка с драже «Марки»; мешочки с лавандой; душистое саше для носовых платков… Добрая половина души старинного шифоньера отправлялась в пансион вместе с сундуком Дэнуца, а он и не знал об этом.
— Аника, открой окно, надо немного проветрить.
Красный осенний закат и громкое воронье карканье воскрешали в памяти картину гигантского поля битвы, усеянного убитыми и ранеными. Оттуда веяло холодом.
Госпожа Деляну заперла сундук и проверила замки.
— Аника, закрой шкаф.
Шкаф был полон мятых газет, как номер гостиницы после отъезда постояльца.
— Господи, барыня! Бог с вами! Дайте я задвину.
Госпожа Деляну отодвигала сундук с середины комнаты к стене.
— Ничего, Аника, а ты лучше подмети пол.
— Барыня, — спросила Профира, войдя в комнату с зажженной лампой, — где мне постелить сегодня барчуку?
— Как где? Здесь… Что он, гость?
— Да ведь матраца нет!
— Цц! Возьми с другой кровати.
Госпожа Деляну еще раз окинула взглядом комнату, задержав его на сундуке, готовом к отъезду: он выглядел тяжелым; так же тяжело иногда бывает на душе.
Избегая света лампы, она вышла из комнаты.
Аника и Профира многозначительно переглянулись.
Дед Георге рассказывал сказку о тех временах, когда Господь Бог жил среди людей и бродил по земле вместе со Святым Петром в обличье и одеянии нищего.
Все трое, сидя на лавке, слушали его внимательно и сосредоточенно. Дед Георге сидел на низенькой скамейке, спиной к очагу, лицом к детям. Они больше слышали его, чем видели, потому что свет в комнате делался все слабее, опускались сумерки, сначала совсем светлые, потом голубоватые и, наконец, синие, как слива, а окошечки в доме были очень маленькие. Пепел посеребрил в очаге кучку красноватых углей, окутав их сединой.
В ушах у детей звучали голоса разных людей: добрых и злых, равнодушных и милосердных. Всех повстречал Господь на дорогах сказки, со всеми поговорил — и пошел дальше. И ни один из путников не слышал, как бились сердца троих детей, в ушах у которых, словно три маленьких серебряных колокольчика, звенело: «Вы говорите с Богом! Вы говорите с Богом! Вы говорите с Богом!»
И волшебная сказка отправилась дальше, вместе с тенью нищего Бога, бредущего по белым дорогам земли.
Когда Святой Петр обращался к Богу, дед Георге вставал, низко склоняя белую свою голову в знак глубокого смирения и послушания. И голос Святого Петра и его почтительность были так похожи на голос и речь самого рассказчика, что дети, слушая сказку, тут же вспоминали деда Георге и улыбались ему, хотя они его и не видели. А голос Господа Бога не был похож ни на один из известных им голосов, и все же это был голос близкого человека.
Господь говорил на мягком деревенском молдавском наречии, шепотом, отчетливо, но шепотом; три пары ушей и три головы, обращенные к нему, внимательно вслушивались в его речь.
…В сказке наступала ночь, как наступала ночь за оконцами дома деда Георге. Стоя у порога ветхого домика, Господь просил приютить и накормить его.
— Входите, люди добрые, входите. Место, слава Богу, есть. А вот еду мне взять неоткуда, ведь я бедная вдова с тремя детьми.
Дед Георге распахнул дверь. Господь и Святой Петр вместе с ночным ветром вошли в гостеприимный домик, где трое детей плакали от голода. А женщина пекла лепешку из золы, чтобы обмануть их голод.
— …Только собралась бедная женщина вынуть из очага жалкую лепешку, и что же она видит?..
Широко раскрытые и сияющие, словно солнце, глаза детей ждали продолжения.
— …Хлеб величиной с солнце… Свершилось чудо. Нищий, сидевший у очага, оказался самим Господом Богом.
Молчание и тьма кромешная.
— Дед Георге, где ты? — громко позвала Ольгуца.
— Здесь я, барышня.
Ольгуца провела ладонью по глазам. Ее пронзил страх, что дед Георге и есть сам Господь Бог и что она его потеряла.
— Дед Георге! — послышался вдруг голос из-за двери, прервав долгое молчание.
— Это мама, — шепнула Ольгуца, соскакивая с лавки. — Прячьтесь скорее! Сюда-сюда! Готово, дед Георге!
— Целую руку, барыня. Давненько вы здесь не были! — встретил дед Георге госпожу Деляну, которая вошла в комнату с тремя пальтишками в руках.
— Ничего, и без меня есть кому приходить сюда! Где же они?
Дед Георге окинул взглядом комнату…
— Было здесь трое козлят, да, видать, съел их серый волк!
Вспомнив, как отыскал волк в сказке трех козлят — и особенно одного из них, — Дэнуц не выдержал и рассмеялся. В ответ послышался звонкий смех. Пошарив рукой в темноте, госпожа Деляну обнаружила его источник: три головы высовывались из-под стола со старыми книгами. Тем временем дед Георге засветил лампу. На белой стене промелькнули синие тени трех медведей, вылезающих из берлоги.
— Теперь тебе и подметать не придется, дед Георге! — улыбнулась госпожа Деляну, указывая ему на чулки детей.
— И то правда! — согласился дед Георге. — Уж такие у дедушки хозяйственные внуки. Из ряду вон!
Раздался новый взрыв смеха.
— Чему вы смеетесь? — спросила госпожа Деляну, глядя по очереди на каждого из детей.
— Будь здоров… крестный! — только и смогла вымолвить Ольгуца, задыхаясь от смеха.
— Что ты там бормочешь?
Дети переглянулись. И из их широко раскрытых глаз снова брызнул смех; держась руками за живот, с мокрыми от слез глазами, они катались по лавке и по полу.
— Что с ними, дед Георге?
— Дети, они и есть дети, барыня! — закусил ус дед Георге, сам едва удерживаясь от смеха.
— Крестный, мама, крестный!
— При чем тут крестный? Какой крестный? — удивилась госпожа Деляну.
Моника и Дэнуц плакали от смеха. Ольгуца завывала, раскачиваясь, точно плакальщица.
— Сказка о волке и трех козлятах, барыня! — пожал плечами дед Георге, уже не в силах сдержаться от смеха.
— О волке?
— Дедушка и вам эту сказку рассказывал, да вы тогда малы были. Так вот…
Кашель прервал его на полуслове. Прижав руки к груди, дед Георге нетвердыми шагами вышел из комнаты, унося с собой кашель. Некоторое время смех и кашель звучали одновременно, точно какой-то странный жалобный звон. Потом смех стал затихать и, наконец, совсем смолк. Что-то чужое вошло в домик деда Георге и затаилось в черной тени, под навесом, куда не доходил свет от лампы. Все ждали, затаив дыхание, окончания приступа кашля. На личиках у детей высохли последние слезы радости, горькие слезы навернулись на глаза их матери.
Копоть черным копьем вылетела из лампы и поднялась вверх.
Через некоторое время дед Георге снова вступил в полосу света.
— Ну, дети, пора уходить. Попрощайтесь с дедом Георге, а ты, Дэнуц, простись перед отъездом… Поправляйся, дед Георге, и не выходи из дома ни завтра, ни послезавтра… пока я тебе не разрешу. Слышишь, дед Георге?
Дэнуц украдкой вздохнул: он и позабыл, что уезжает. И Моника тоже совсем позабыла об этом.
Дед Георге снял образок в серебряном окладе, поцеловал и протянул Дэнуцу.
— Да хранит тебя Господь. Расти большой и сильный… на радость всем…
Голос у него был хриплый, голова низко опущена.
Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Дэнуц наклонился и поцеловал руку, которая протягивала ему образок. Склонившись еще ниже, чем Дэнуц, дед Георге поцеловал руку сына своих господ.
…Было уже поздно, когда дед Георге, сидевший на краю лавки, вдруг поднял голову и внимательно оглядел комнату: пахло сажей. Лампа уже давно коптила. Стекло было черным. Дед Георге потушил лампу и снова уселся на край лавки. Уезжает Дэнуц, скоро уедет и Ольгуца… А потом и он сам…
— Мама, а почему три ключа? — спросил Дэнуц, входя в спальню следом за госпожой Деляну.
На кольце с ключами от двух сундуков Дэнуца вместо двух позвякивали три ключа. Два толстых и тусклых, один тонкий и блестящий.
— Потому что у тебя два сундука и один чемодан.
— И один чемодан! — встрепенулся Дэнуц.
Госпожа Деляну улыбнулась.
— Этот, да, мама? — спросил он, с надеждой и недоверием указывая на синий сафьяновый чемодан, стоящий на кушетке.
— Конечно, Дэнуц. Я тебе его дарю.
К величайшему изумлению госпожи Деляну, Дэнуц выбежал из спальни, хлопнув дверью… и, возбужденно жестикулируя, вернулся в сопровождении Ольгуцы и Моники.
— Мама, Ольгуца мне не верит! Вот смотри: чемодан, от которого вкусно пахнет. Что я тебе говорил!
— Конечно, не верю! Я должна сначала увидеть сама.
— Видишь?
— Мда!.. Но от него уже не пахнет так вкусно!
— Вздор! У тебя насморк, — возмутился Дэнуц, с жадностью вдыхая запах кожи.
— Не открывай его сейчас, Дэнуц. Откроешь в Бухаресте.
— Значит, я не увижу, что внутри? — надулась Ольгуца.
— Да тут и смотреть нечего! — пожала плечами госпожа Деляну, открывая чемодан. — Вот, смотри: носовые платки, ночная рубашка…
Но у Ольгуцы был глаз таможенника.
— А там что?
И, не дождавшись ответа, извлекла пенал из японского лака.
— Не трогай, Ольгуца! — рассердился Дэнуц, вытаскивая из чемодана кожаный кошелек, наполненный чем-то выпуклым.
— Подождите, подождите! Я вам сама все покажу, — сказала со вздохом госпожа Деляну.
И со смиренной улыбкой артиста, вынужденного бисировать, принялась распаковывать чемодан.
Сафьяновый чемодан — сам по себе уже подарок — заключал в себе столько даров, что, закрыв его, пришлось тут же открыть шифоньер. Иначе Ольгуца сказала бы, что к ней несправедливы, — непочтительность, за которую госпоже Деляну пришлось бы ее наказать, или, может быть, только подумала бы, что к ней несправедливы; то же самое, возможно, подумала бы и Моника об Ольгуце, — все это были мысли, которые госпожа Деляну считала более опасными, нежели откровенные дерзости.
Ольгуца получила плитку шоколада и обещание, что она получит перочинный ножичек, такой же, как у Дэнуца в пенале; Моника — изящный флакон с одеколоном.
Дэнуц расхаживал взад и вперед по спальне, с видом собственника поглядывая на чемодан в полотняном чехле. Кончиками пальцев он вертел ключи, глухо позвякивая ими: у него уже появилась привычка, свойственная людям, которые носят в кармане ключи или металлические деньги.
— Что же это? А обо мне вы позабыли!.. Мы разве не будем обедать? — спросил господин Деляну, стоя на пороге двери и стряхивая на ковер пепел папиросы…
— Ай-яй-яй! Вы мне дали настоящую отраву, Ольгуца! — морщился господин Деляну, жуя кусочек шоколада.
— Это мама мне дала! — смеясь, защищалась Ольгуца… — Папа, когда ты так делаешь, ты становишься похожим на кота! Сделай еще раз.
— Оставьте шоколад. Так у вас пропадет аппетит. За стол!
Из-за детского оживления, огня в печке и подарков канун отъезда Дэнуца напоминал Сочельник. Казалось, вот-вот под окном зазвучат тоненькие голоса, поющие рождественскую коляду:
Но когда все вышли из комнаты, прихватив с собой лампу, за окнами, бледными от лунного света, зазвучали трели осенних кузнечиков.
Длительное наслаждение рождает меланхолию — ангела хранителя, страдающего от морской болезни. На сей раз она возникла из взбитых сливок и безе — для Ольгуцы и пирожного — для Дэнуца. Кроме господина Деляну, все молча сидели вокруг стола. Моника едва притронулась к пирожному, госпожа Деляну даже не прикоснулась. Так же, как и Профира. Но ее взгляд, когда он задерживался на складках взбитых сливок, разлитых по румяному пирожному, приобретал особое выражение — как у голодной собаки.
— Мама, можно выйти из-за стола? — спросил Дэнуц, стараясь не глядеть на пирожное и на Ольгуцу.
— Да. Выходите из-за стола… надевайте пальто и идите гулять в сад.
Моника подошла к госпоже Деляну, поцеловала у нее руку и, опустив глаза, тихо сказала:
— Tante Алис, позвольте мне лечь спать.
— Тебе нехорошо, Моника?
— Хорошо… Но у меня болит голова.
— Уж не простудилась ли ты!.. Ну, иди ложись. Дэнуц, попрощайся с Моникой.
— Зачем? — остановился Дэнуц на полдороге.
— Потому что ты рано утром уезжаешь. Моника еще будет спать. Поцелуйтесь, дети!
Моника вытянула губы; Дэнуц подставил ей щеку.
«Никогда больше не буду есть пирожное», — мысленно поклялся Дэнуц, оберегая свою щеку от губ Моники, дыхание которой еще раз напомнило ему невыносимую приторность пирожного.
И до поры до времени сдержал клятву, — щека Моники так и осталась без его поцелуя.
Моника заперла дверь. Зажгла свечу. Пододвинула стул к шифоньеру и, встав на цыпочки, сняла сверху небольшой пакет, завернутый в шелковистую бумагу. Поставила стул на место. И, вместо того, чтобы раздеться самой, принялась раздевать куклу: Монику младшую.
Две ночи подряд, когда Ольгуца засыпала, Моника шила белое шелковое платьице — из пакета, спрятанного на шифоньере; кукле предстояло надеть его вместо черного платья, которое она носила после смерти бабушки… до самого отъезда Дэнуца.
Сначала Моника надела на нее носки и белые туфельки другой куклы, подаренной госпожой Деляну. Когда наступила очередь платья, пальцы Моники стали сильно дрожать… А что, если оно ей не подойдет? Будет слишком коротко?
«Дай Бог, чтобы оно ей подошло!»
Она застегнула последнюю пуговицу на спине и усадила куклу на ночной столик при свете свечи.
«Ой, какая красивая!»
Толстенькая, румяная и неуклюжая, кукла была похожа на маленькую крестьянку в подвенечном платье у фотографа.
«Моника, ты не знаешь, почему Фэт-Фрумос поцеловал Иляну Косынзяну?»
Потому что Иляна Косынзяна была красива… как кукла в белом платье.
Щеки у Моники пылали. Сердце сильно билось. И слезы готовы были брызнуть из глаз, потому что кукла была красива, в то время как она…
Она посмотрела на себя в зеркало. Увидев темное платье и пыльные башмаки, опустила глаза. На свою голову она даже не взглянула.
Кукла была очень красива… И Дэнуц, и Дэнуц — грудь у Моники вздымалась, как после быстрого бега, — и Дэнуц должен был непременно в нее влюбиться.
Тряхнув косами, Моника начала быстро раздеваться. Надела ночную рубашку, расплела косы, взяла куклу за обе руки и, прижав к себе, снова посмотрела на себя в зеркало.
На кукле было белое платье…
На Монике белая рубашка…
У куклы были светлые локоны…
Моника улыбнулась, глубоко вздохнула и покраснела.
Кукла была на нее похожа. У куклы были черные глаза, густые ресницы, ямочка на подбородке, светлые локоны… только короткие. Бедная кукла! Из ее волос никогда бы не вышли вожжи для Дэнуца.
— Но зато ты очень красиво одета! — успокоила ее Моника.
Она взяла свечу с ночного столика и поставила ее на письменный стол. Все было приготовлено еще днем: и ручка с новеньким пером, и чернила, и бумага с конвертом. Листок бумаги был совсем маленький, как для папиросы, и цветной; на конверте нарисован листик клевера.
Медленно, каллиграфическим почерком Моника вывела на линованной бумаге:
«Моника любит Дэнуца от всего сердца…»
Шесть старых, как мир, слов: шесть усеянных звездами тропических небес.
Белое платье куклы скрывало одну-единственную тайну: кармашек для любовного послания. Душа Моники была так же чиста, как платье ее куклы.
Ольгуца и Дэнуц шли вместе по двору. Они молча исследовали карманы своих пальто, где еще можно было обнаружить остатки от прошлой зимы. Дэнуц нашел билет на каток и две кислые карамельки, завалившиеся за оторванную подкладку; Ольгуца мяла в руке комочек из блестящей обертки от засахаренного каштана.
От пальто пахло нафталином. Холодный, резкий воздух проникал в ноздри, раздражая их. От дыхания шел пар. Земля под ногами звенела по-осеннему.
Волнистая линия холмов прорезала ночную темноту.
В ворота вошли две тени — синие, отливающие темным серебром. Собаки с лаем бросились им навстречу. В ответ чей-то хриплый бас грубо, непристойно выругался.
— А ты драться не умеешь! — пожала плечами Ольгуца, внезапно останавливаясь.
— Как это не умею?
— Так, не умеешь!
— Может, ты меня научишь?!
— Конечно, — решительно заявила Ольгуца.
— Хм!
Сердце у Дэнуца тревожно забилось.
Ольгуца посмотрела на него с явным сочувствием.
— Если кто-нибудь даст тебе оплеуху, ты что сделаешь?
— То же самое.
— А если ударит кулаком?
— Отвечу тем же.
— А если еще раз ударит?
— Я тоже ударю.
— А если схватит за руки?
— Вырвусь.
— А если ударит ногой?
— Убегу, — ответил Дэнуц, не подумав.
— Вот видишь?!
— Да нет! — опомнился Дэнуц. — Отстань! Я сам знаю, что мне делать!
— Тогда стукни меня.
Дэнуц смерил ее взглядом.
— Ты хочешь, чтобы мы подрались? — спросил он миролюбиво.
— Нет. Я хочу показать тебе, как надо драться.
— А если я тебя ударю, ты не рассердишься?
— Нет, потому что ты не сможешь!
— Не смогу?!
— А ты попробуй!
— Ты рассердишься!
— Было бы за что! — улыбнулась Ольгуца.
— Ах, так!
— Лучше попробуй!
Дэнуц приготовился стукнуть как следует сестру, метя ей в лицо. Но как только он поднял руку, Ольгуца подставила ему подножку. Дэнуц упал на руки, яростно колотя по земле кулаками.
— Это свинство!
Смеясь, Ольгуца наклонилась, чтобы помочь ему встать на ноги.
— Не трогай меня!
Отойдя на несколько шагов в сторону, Дэнуц в ярости поднял камень, запустил им в Ольгуцу и со всех ног бросился к крыльцу.
— Не попал! — крикнула ему вслед Ольгуца. — Трус! Плюшка!
Но Дэнуц уже не слышал ее. Он был в спальне у матери.
Хромая, Ольгуца направилась к дому. Камень угодил ей прямо в голень.
Моника уже легла. Ольгуца тихо разделась, стараясь не глядеть на больную ногу. Прежде чем потушить свечу, она долго смотрела на дверь в комнату брата.
— Моника, если ты мне друг, — брови у Ольгуцы сдвинулись, — не разговаривай больше с Плюшкой! Никогда! Слышишь, Моника? Я не хочу, чтобы ты разговаривала с Плюшкой.
Погашенная свеча едко дымилась. Ольгуца массировала себе ногу под одеялом.
Моника только притворялась, что спит: ресницы у нее вздрагивали. Не разговаривать с Дэнуцем?.. Вопреки обыкновению, она забыла помолиться, потому что в душе у нее радостно звучало и пело:
«Моника любит Дэнуца от всего сердца».
Стрижка ногтей и особенно кожицы всегда была мукой для Дэнуца; на сей раз — благословенной. Он позабыл, что каникулы кончились; что завтра, рано утром, когда сон так сладок, он уедет из родного дома на очень долгое время; что будет жить в пансионе; все это он позабыл. Все было абстрактно, конкретной была только месть Ольгуцы; ему казалось, что кто-то невидимый стоит у него за спиной и тотчас же исчезает, стоит только повернуть голову.
Девять ногтей были уже овальными и розовыми. Госпожа Деляну полировала камнем десятый ноготь. Дэнуц был бы счастлив, если бы их было сто. По мере того как розовел ноготь, Дэнуц все яснее видел, как меркнет его счастливая звезда.
И госпожа Деляну всячески старалась хоть немного оттянуть время. Она сама решила, что Дэнуц уедет утром в Яссы вместе с господином Деляну, а оттуда, вечером того же дня, в Бухарест.
— Ты потом будешь жалеть, Алис. Пусть пробудет дома еще день, а вечером ты привезешь мне его на станцию; жаль тратить последний день на визиты!
— Нет. Его долг — попрощаться с родными. Одним днем больше или меньше…
— Как хочешь! Ты заразилась от Григоре!
Теперь она жалела о своем решении. Если бы вечерний поезд, которым Дэнуц должен был ехать в Бухарест, не останавливался в Меделень, ей, пожалуй, было бы легче сказать ему, чтобы он выполнил свой долг перед родственниками ценой целого дня, проведенного дома. Но это было не так!
— Дэнуц… если хочешь, если очень хочешь, не уезжай завтра утром. Побудь целый день с мамой, а вечером мы поедем на станцию и там подождем папу. Хочешь, Дэнуц?
— Нет. Я поеду с папой, — решил Дэнуц.
— Как? Вы еще не легли? — удивился господин Деляну, входя в спальню. — Вы знаете, что уже одиннадцать? Скоро вставать. Спать, спать!
Госпожа Деляну, держа в одной руке палец сына, в другой — полировальный камень, подняла глаза на мужа, открыла рот и ничего не сказала: «Таковы все мужчины!»
— Пойдем, Дэнуц. Нам еще не хочется спать.
Домашние туфли стояли на коврике перед кроватью; ночная рубашка лежала на кровати. Дэнуц искал домашние туфли под кроватью, ночную рубашку — в шкафу. Ольгуцы не было ни под кроватью, ни в шкафу. Оставалась только дверь в ее комнату.
— Мама, у меня никогда не было своего ключа! — пожаловался Дэнуц.
— Какого ключа, Дэнуц?
— Ключа от моей комнаты.
— А что ты собираешься с ним делать?
— Запереть дверь, мама… Почему ключ у Ольгуцы? Я старше ее.
— Почему же ты мне не сказал?
— Я позабыл.
— Какой ты еще ребенок, Дэнуц! — упрекнула сына госпожа Деляну. — Вот ключ, — шепнула она, закрывая дверь.
И, смеясь, протянула ему ключ. Дэнуц запер дверь на два поворота.
— Мама, а нам не пора ложиться спать? — спросил он, стремясь избавиться от ненужного ему теперь сторожа.
Вытянувшись на кровати, Дэнуц почувствовал рядом с собой что-то твердое, прикрытое одеялом. Он спрыгнул на пол: ему показалось, что кто-то шевелится. Он зажег свечу.
— Аа!
Вместо предполагаемой мыши он обнаружил куклу, одетую в подвенечное платье.
— Ага! Ты надо мной издеваешься, — погрозил он кулаком в сторону запертой двери. — Погоди, я тебе покажу! Смейся, смейся!
Уж он ей задаст! Положить ему в постель куклу! Кто он? Девчонка?.. Пусть дерется, если ей так хочется! Но не оскорбляет.
Из сафьянового чемодана Дэнуц вытащил пенал, из пенала ножичек с острыми лезвиями. Потом присел на край постели, держа куклу между коленями. Белокурые локоны, надушенные одеколоном, один за другим стали падать на рубашку Дэнуца.
Кукла изрядно подурнела. Ее кудри, завернутые в газету, исчезли в ярком пламени печки. А Дэнуц, укрытый одеялом до самого подбородка, лежа в теплой постели, улыбался пламени и двери, запертой на два поворота ключа.
У него под кроватью спала кукла, в которую Моника вложила всю свою любовь, юную и нежную, как первая майская черешня, и которая была совершенно обезображена стрижкой и нарисованными первым номером Хардмута усами и бородкой.
…Дэнуц горько плачет. Ольгуца догоняет его и наносит ему удар в спину кулаком и ногой. Дэнуц молча переносит удар. Он прекрасно знает, что заслужил его.
— Ты что плачешь? — миролюбиво спрашивает Ольгуца, кладя руку ему на плечо.
— Полно, Дэнуц! Давай помиримся.
И они целуются. Дэнуц хочет что-то сказать… но не может вспомнить, что именно!
Они прогуливаются по двору; на этот раз они держатся за руки, как образцовые брат и сестра. Дэнуц видит, что Ольгуца его союзница, и ему очень жаль, что он должен что-то скрывать от нее. Вот только он не помнит, что именно!
— Зачем тебе ехать в Бухарест? Это несправедливо!
— Так хочет мама! — сокрушенно вздыхает Дэнуц.
— Но я не хочу.
…Они оба бегут к деду Георге. Ночь темная, хоть глаз выколи, но Дэнуц не боится, потому что Ольгуца рядом с ним.
Вот они и добежали. Но странно! Домик деда Георге светится в черной ночи, словно луна.
Они стучатся в дверь. У Дэнуца колотится сердце. Вдруг дверь сама отворяется, и под навесом появляется дед Георге. Ольгуца и Дэнуц падают на колени перед Богом, потому что дед Георге и есть сам Господь Бог.
Они целуют ему руку.
Ольгуца говорит, что к Дэнуцу несправедливы, что его хотят отправить в Бухарест и что поэтому они убежали из дома. Господь зовет их к себе в дом.
Ольгуца и Дэнуц сидят на лавке; Господь на низенькой скамейке. Вдруг появляется ангел со змеем Дэнуца в руках. Это тот самый змей, у которого Ольгуца перерезала веревку.
Бог смотрит на Дэнуца. Дэнуц кротко улыбается.
Появляется другой ангел с куклой в руках. Дэнуц дрожит от страха.
Господь сажает куклу на колени, проводит рукой по ее лицу, и вдруг вместо лица с нарисованными усами и бородкой появляется сияющее улыбкой личико Моники. Вот только у нее нет волос.
Господь Бог засовывает руку в печку, достает горсть раскаленных углей и кладет на стриженую головку Моники.
Дэнуц закрывает глаза. Неужели Моника сгорела? Нет. У нее выросли новые косы.
Господь дарит куклу Дэнуцу и змея — Ольгуце… Так, значит, Моника осталась куклой?..
Слышится стук в дверь. Их разыскивают домашние. Ольгуца хмурится. Дэнуц вздрагивает. Только Господь Бог улыбается.
Что делать? Дом окружен со всех сторон. Герр Директор, отец и мать изо всех сил стучат в дверь.
Ничего не замечая, Господь снимает с гвоздя образок, превращает всех троих в нарисованных святых и вешает образок на место. Теперь пускай ищут!
Герр Директор вставляет в глаз монокль и осматривает комнату.
Дэнуц подмигивает святым. Святые умирают со смеху.
Герр Директор всматривается, замечает икону и крестится. Святые подталкивают друг друга локтями и хмурятся так сердито, что Герр Директор снова крестится.
Они сумели обмануть Герр Директора!
А вот и мама! Она тоже смотрит на них… но что-то уж очень пристально.
Святые моргают глазами.
Мама берет в руки икону, склоняется над ней — при этом Дэнуц отчетливо различает запах ее духов — и целует Дэнуца в лоб.
— Ну, Дэнуц, вставай, — прошептала госпожа Деляну, лаской встречая это последнее пробуждение в родительском доме мальчика с каштановыми кудрями.
Хотя близилось утро, дом все еще был погружен в ночную темноту.
Женщины вошли в прихожую с зажженными лампами, за ними Ион и Прикоп, второй конюх. Несмотря на знаки и просьбы госпожи Деляну, сапоги Иона и Прикопа громко стучали по полу, грозя нарушить сон девочек.
Аника и Профира, тепло одетые, с закутанными в черные платки головами, казались сонными, невыспавшимися.
Дэнуц, бледный, облаченный в синий бархатный костюм с жестким отложным воротником и изящным галстуком, завязанным бантом, рассеянно озирался вокруг. Он то и дело с недовольным видом облизывал сухие губы: по ошибке он налил в стакан с водой слишком много зубного эликсира, и ему пощипывало десны.
Сквозняк задувал огонь в лампах. Сундук с постельными принадлежностями был вынесен во двор. Али вбежал в дом через открытую дверь. Никто его не гнал.
Люди подняли сундук в комнате Дэнуца. В тишине, нарушаемой лишь стуком сапог, тени людей, которые несли сундук, выглядели зловеще.
На чердаке со старым хламом, при слабом свете свечи, Дэнуц резинкой стирал усы и бороду у куклы. Ничто не изменилось на чердаке с тех пор, как он расстался с Робинзоном Крузо. Тот же запах, тот же покой, те же персиковые косточки, сухие и пыльные.
Энергичные движения резинки вернули кукле ее былую женственность. На подбородке снова появилась ямочка; губы утратили дерзость мушкетерской улыбки, обретя нежность. Только отсутствие локонов еще напоминало о бедах, которые обрушились на ее бедную голову.
Держа куклу за талию, Дэнуц слегка отодвинул ее от себя, внимательно разглядывая. В душе у Дэнуца еще жил ночной сон, и в этом сне присутствовала кукла.
«Жалко, что я ее остриг», — покачал головой Дэнуц.
Во сне кукла была похожа на Монику; кукла, которую он держал в руках, была коротко острижена и не похожа на куклу из сна. Это и было досаднее всего, потому что только теперь он вспомнил, как во сне Бог дал ему куклу, похожую на Монику, и у него как-то странно билось сердце; но никто не знал об этом, потому что ему было стыдно перед Ольгуцей. И Дэнуц со вздохом поместил куклу в ящик с книгами, рядом с Робинзоном Крузо. Кукла в белом шелковом платье, одна среди стольких книг, напоминала принцессу в изгнании. Теперь ее ожидала пыль, как старость среди чужих людей. Дэнуц закрыл ящик.
Ночь для куклы началась вместе с пением петухов, — ночь и бессонница, потому что Дэнуц позабыл закрыть ей стеклянные глаза, которые с грустью поведали ему, почему поцеловал Фэт-Фрумос Иляну Косынзяну, оставшись с ней наедине.
На почетном месте во главе стола сверкал и шумно пыхтел медный самовар. В его желтоватых боках отражалась столовая, стол с тремя сотрапезниками, комически искаженными и похожими на монгол.
Ожидая, пока у него остынет чай, Дэнуц в задумчивости грыз посыпанные тмином рогалики, только что вынутые из духовки: кухарка встала раньше всех.
Госпожа Деляну рисовала пальцем на скатерти голову сына.
Господин Деляну пил чай с молоком, то и дело проверяя узел галстука. Он был в хорошем настроении. После бесконечно долгих и тихих каникул в деревне, в кругу семьи, его ждал Бухарест…
Машинально взяв со стола бутылку, он налил в стакан Дэнуца слишком много рома… так наливают не глядя, когда за спиной играют музыканты.
— Нет-нет-нет! Это нет!
— Ну почему, Алис? Он взрослый мальчик, что ты, право!
Взрослый мальчик! Эти слова не радовали, а пугали, как черный поезд, который должен был увезти его из дома. В чай с ромом упало несколько слезинок.
Наконец румяная, как цветущая молодость, заря осветила окна дома. Госпожа Деляну встала из-за стола и выглянула наружу.
В полной тишине пыхтел и насмешливо посвистывал самовар, чем-то неуловимо напоминая паровоз.
— С добрым утром, целую руки!
— А, дед Георге! Вот хорошо! — просиял Дэнуц, увидев его на козлах.
— Дед Георге! — погрозила ему пальцем госпожа Деляну. — Мы ведь договаривались, что ты побудешь дома.
— Так-то оно так, барыня! Только мне что в этом зипуне, что дома — все одно!
Все слуги высыпали на крыльцо. Лошади, стоя на месте, нетерпеливо перебирали копытами. Дэнуц уселся посредине, между господином и госпожой Деляну. Аника и Профира подоткнули с обеих сторон плед.
— Ну прямо князь! — громко воскликнула кухарка.
Дэнуц натягивал кожаные перчатки. Госпожа Деляну с улыбкой наблюдала за ним. Лошади тронулись. Дэнуц помахал на прощание дому и слугам и вдруг увидел на пороге Монику — или это ему показалось? — с распущенными волосами, в слишком широком кимоно, с зажатым ладонями ртом…
Поля побелели от инея; небо было серо-синее; заря на востоке золотисто-красная.
Али мчался следом за коляской. При въезде в деревню пастушеские псы набросились на него. Дэнуц встал во весь рост.
— Мама, смотри, мама! Давай возьмем его в коляску, — попросил он, гладя руку матери.
— Останови, дед Георге!
Али прыгнул в коляску и уселся на плед в ногах у Дэнуца. Лошади снова тронулись. Деревня осталась позади. И каникулы…
— Какой чистый воздух! — воскликнул господин Деляну. — Как подумаешь о Бухаресте…
— Тсс! Он спит! — шепнула госпожа Деляну, прижимая к себе тяжелую голову сына.
На одном конце вокзальной скамьи, держась за руки, сидели рядом Дэнуц и госпожа Деляну. Сидя на другом конце, господин Деляну спешно листал пачку вызовов в суд, копии и выписок из дел, слушая объяснения господина Штефли по поводу процесса, дошедшего до апелляционного суда… Господин Деляну требовал от своих клиентов, когда ему приходилось их выслушивать, быстроты и точности — качеств, которых был начисто лишен господин Штефля. Их диалоги были непрерывным столкновением экспресса с товарным поездом.
— Да ведь, господин Йоргу, мне теперь не сносить головы. Как же так?.. Что мне, целый уезд призывать в свидетели?!
— Сударь мой! — ледяным тоном перебил его господин Деляну, подымая глаза от бумаг.
Господин Штефля вытер мокрый лоб и вздохнул.
Госпожа Деляну шепотом беседовала с сыном.
— Напиши маме, как только приедешь… все-все-все, что ты делаешь. Слышишь, Дэнуц?
И она поправила ему галстук и берет.
— Господин Штефля! — произнес господин Деляну тоном, не допускающим возражений.
Господин Штефля почтительно поклонился.
— …Я пробуду в Яссах до вечера. Сегодня я назначу вам дату суда и просмотрю досье. Вечером вы должны меня ждать у бухарестского поезда. Я вам скажу, что нужно делать.
Среди деревенской тишины перрона, совсем как в театре, прозвенел звонок. Двое крестьян встали со своих мест. Госпожа Деляну поднялась со скамейки. Рука Дэнуца крепко сжала ее руку.
Поезд подошел к перрону, длинный, дымный, зловонный. Вагон первого класса остановился далеко от того места, где они стояли. Они помчались туда. Из окон выглядывали сонные, бледные, неумытые лица.
— Быстрей, — торопил Иона господин Деляну, подталкивая ногой чемодан. — Ты что же, не видишь?
Дэнуц проглотил обиду: отец нечаянно задел его ногу.
— Дэнуц, Дэнуц! — звала его госпожа Деляну, идя рядом с поездом, который уже тронулся.
У него едва хватило времени поцеловать протянутую руку.
— Мама, — попросил Дэнуц, вытирая глаза, — не бросай Али, возьми его в ко… в коляску, — крикнул он, уже не видя матери.
На опустевшее железнодорожное полотно села ворона и принялась что-то выклевывать среди мелких камешков.
— Барыня, — сказал дед Георге, поднимая с земли платок госпожи Деляну, — у нас еще кое-кто остался дома.
Столовая была слишком просторна для молчания втроем за завтраком и обедом; и слишком велика была маленькая гостиная госпожи Деляну для послеобеденного молчания, когда за окном уже совсем стемнело.
— Спать, дети!
Ольгуца и Моника поцеловали ей руку. Госпожа Деляну не пошла их провожать. Они расстались в коридоре.
В комнате Дэнуца была сделана основательная уборка. Дверь со всеми атрибутами русско-японской войны была настежь распахнута. Запах скипидара от свеженатертых полов проникал в комнату девочек, щекоча им ноздри.
Перед тем как начать раздеваться, Ольгуца закрыла дверь. Моника села одетая на край постели, глядя вниз.
— А ты не ложишься спать? — спросила Ольгуца.
— Сейчас лягу.
И усталыми движениями она принялась снимать платье. Ольгуца нырнула в постель. Моника быстрее, чем всегда, прочитала молитву.
— Спокойной ночи, Ольгуца!
— Спокойной ночи, Моника!
Ольгуца задула свечу. Моника долго еще стояла между своей кроватью и кроватью Ольгуцы… Сдерживая дыхание, подошла к постели Ольгуцы.
— Что ты? — вздрогнула Ольгуца, почувствовав слезу на своей щеке.
— Ольгуца, — сказала Моника, прерывисто дыша, — я предала тебя… Я люблю Дэнуца.
— Еще бы. Ты ведь мой друг… И я его тоже люблю.
Отяжелевший от собственного комфорта, покрытый, словно каплями пота, круглыми фонарями, пахнущий кожей и дымом гаванских сигар, спальный вагон постанывал и поскрипывал, пробегая один километр за другим.
В глубине коридора кондуктор в сдвинутой на затылок фуражке и расстегнутом у ворота кителе, сидя в кресле, занимался какими-то подсчетами, то и дело слюня химический карандаш.
В маленьком купе — № 10–11 — господин Деляну играл в экарте со своим бухарестским собратом. Рядом, на столике, покачивалась бутылка шерри-бренди; два стакана с монограммой компании «Вагон-Ли» тоненько звенели, ударяясь друг о друга.
Перед купе, сидя на откидном стуле, Дэнуц смотрел в окно, прижимая лоб к холодному стеклу. Никто ему больше не говорил: «Иди спать, Дэнуц», или «Как? Ты еще не лег?», хотя давно уже наступил час, когда «дети должны ложиться спать».
— Тут, брат, трудно выиграть!
Стук колес и мунтянский выговор партнера господина Деляну сопровождали мысли Дэнуца.
Паровоз пронзительно загудел. Поезд замедлил ход.
— Приехали, папа! — просиял Дэнуц, увидев у окна остановившегося вагона знакомое лицо господина Штефли.
— Что, брат, тебя клиенты и на вокзале поджидают?
— Да это один болван морочит мне голову!
Не выпуская из рук карты, господин Деляну поднял раму окна, у которого сидел Дэнуц, дал несколько коротких указаний господину Штефле и поспешил вернуться к игре. Потрясенный, господин Штефля остался стоять у окна. Дэнуц не находил себе места… Если бы это было в его силах, он отдал бы господину Штефле и котомку Ивана… Но он не знал что сказать! Прозвучал сигнал к отправлению.
В полном отчаянии Дэнуц вынул коробку с мятными конфетами и протянул господину Штефле. Тот взял ее и стоял, держа коробку в руках и с недоумением разглядывая ее… Поезд тронулся. Дэнуц, высунувшись из окна, долго махал платком начальнику станции, который, наконец опомнившись, бросился за поездом, чтобы вернуть коробку с конфетами.
Когда он скрылся из виду, Дэнуц снова уселся на откидной стул и заплакал, словно начальник станции был единственной и последней радостью за все время его горестного пути.
Какая-то дама, стоя в дверях соседнего купе, видела всю эту сцену. Она подошла к Дэнуцу с плиткой шоколада в руках.
— Как тебя зовут, мальчик?
— Дэнуц! — выдохнул он, поднимаясь со стула.
— Браво! Молодец мальчик! На тебя похож! — подмигнул господину Деляну его партнер, пальцем указывая на идиллическую сцену в коридоре.
…Три мысли мчались сквозь ночь за поездом, в поисках одного и того же путника.
— Ox, папа! Ты опять фальшивишь! — упрекнула отца Ольгуца, ероша ему волосы ладонью.
Господин Деляну, заглядывая через плечо Ольгуцы в ноты на пюпитре, хриплым баритоном напевал песенку, которую привез из Бухареста вместе со своей хрипотой. Ольгуца аккомпанировала ему на рояле.
— Видишь, папа, ты поешь: си-соль-ми-до, а надо си-ля-си-до. Послушай меня!
И она заиграла снова, насвистывая мелодию и отбивая такт ногой. Господин Деляну подпевал вполголоса, покачивая головой.
— Ну, папа, опять?! Что скажет мама?
Господин Деляну сделал испуганное лицо, как школьник, пойманный с невыученным уроком.
— Почему ты все время спотыкаешься на «дядюшке Леоне»?
— Тайна сия велика есть! — притворно вздохнул господин Деляну. — Я думаю, что тетушка Мелани подставляет мне ножку!
Ольгуца рассмеялась.
— Ох, папа! Если бы ты знал, кто такая тетушка Мелани, ты бы так не говорил!
— А ты откуда ее знаешь?
— Очень просто!.. Я ее себе представила… Знаешь, папа, у нее очки на кончике носа, и она смотрит поверх них. Вот так, — изобразила Ольгуца тетушку Мелани, пальцем в воздухе рисуя ее силуэт.
— А чем еще она примечательна?
— Аа! У нее родинка… волосатая родинка над губой! И она тощая, как селедка…
— …В очках, — уточнил господин Деляну.
— Постой, папа. У нее есть и усы!
— Подумать только!
— Правда, папа! Клянусь! Когда она ест яйцо всмятку, у нее на усах остается желток. Это ужасно! Ох, какая уродина!.. Папа, ведь тетушка Мелани — жена дядюшки Леона. Вот бедняга!
— А я что тебе говорил! Она собирается развестись и просит меня быть ее адвокатом.
— Не соглашайся, папа! Дядюшка Леон ни в чем не виноват. Тетушка Мелани — сущая ведьма. Она его совсем замучила.
— А что же делать?
— Помучаем ее в свою очередь.
— Тогда давай споем еще раз.
— Давай.
И опять сопрано и баритон принялись поминать всех тетушек.
Утро вливалось в окна, словно метель из цветочной пыльцы, окрашивая яркой позолотой ковры и зеркала. Моника сидела на диване, возле печки, держа на коленях книгу из серии «Bibliotheque rose».
— Бедная Ольгуца! — тяжело вздохнула она.
Моника случайно узнала истинную причину, из-за которой откладывался отъезд в Яссы, но обещала госпоже Деляну ничего не говорить Ольгуце.
— Браво, папа!
— С такой учительницей я, пожалуй, далеко пойду!
— Знаешь что, папа? Давай я научу тебя аккомпанировать!
— Ты хочешь, чтобы я умер?
— Давай, папа… хотя бы одним пальцем.
Сам того не желая, господин Деляну уселся за рояль. Ольгуца принялась водить его неловкими пальцами по клавишам.
Дверь гостиной тихонько отворилась. Аника заглянула внутрь, как бы выжидая. Моника вышла из комнаты.
— Приехал доктор?
— Да, барышня, — всхлипнула Аника, вытирая глаза передником… — Барыня велела принести спирт из шкафа и чистое полотенце.
С полотенцем и склянкой в руке Аника помчалась вниз по лестнице. Моника вернулась в гостиную, наморщив лоб и опустив глаза.
Госпожа Деляну вместе с доктором вышла из домика и остановилась под навесом.
—..?
— Сударыня… не сегодня завтра, речь идет о нескольких часах.
— Может быть, перевезти его в Яссы, в больницу…
— Пустая трата сил! Он не выдержит.
— …Аника, проводи господина доктора во двор… Господин доктор, — сказала госпожа Деляну, проводя рукой по лбу, — моя дочка очень любит деда Георге… Я бы хотела, чтобы она ничего не знала… Мы внушили ей, что вы клиент моего мужа, который приехал по делам.
— Voyons![45] Не извольте беспокоиться, — улыбнулся доктор, поднимая руку. — Не пройдет и пяти минут, как мы станем лучшими друзьями. J'en fais mon affaire.[46]
При виде доктора крестьяне, сидевшие на завалинке, встали с низким поклоном.
— Выздоровеет, господин доктор? — спросил один из них.
— Наследники? — пошутил доктор, пристально вглядываясь. — Не беспокойтесь. Ему не долго уж осталось.
В сопровождении Аники доктор отправился дальше; коляска ждала его у ворот с Ионом на козлах.
— Мразь! — сплюнула Оцэлянка, с ненавистью глядя ему вслед мокрыми от слез глазами.
Дед Георге пытался улыбнуться уголком рта и краем глаза; улыбка получилась вымученной и печальной на осунувшемся лице со страдальческим выражением глаз.
Госпожа Деляну тихо опустилась на край лавки.
— Ты чего-нибудь хочешь, дед Георге?
— Барыня, — еле слышно прошептал он, шевеля худыми пальцами, — зачем мне сделали еще укол?
— Так надо было, дед Георге. Это принесет тебе здоровье.
— Целую руку… только, по мне, пусть лучше придет батюшка.
Глаза деда Георге печально смотрели на госпожу Деляну, которая тихонько отвернулась.
— Хорошо, дед Георге, пускай придет батюшка… раз ты этого хочешь.
Тяжелый вздох нарушил воцарившееся молчание.
— Болит, дед Георге?
— …
Глаза старика, устремленные на светлые окна, наполнились слезами.
— …Я тебе приведу ее попозже, дед Георге.
Комната, в которой Ольгуца сразу же, по запаху, находила фрукты из сада Оцэлянки, теперь пахла йодом, эфиром и спиртом.
— Хороша цуйка, господин Деляну!
— Выдержанная, старая.
— Иногда и старость бывает хороша! — подмигнул доктор. И, повернувшись к Ольгуце: A la votre, mademoiselle![47]
Ольгуца невидящим взглядом посмотрела на него и опять уткнулась носом в книгу, прижавшись щекой к щеке Моники.
— Моника, ты заметила? Клиент бреет себе лоб! Хочет выглядеть умником, — прошептала она, делая вид, что читает.
Профира вышла из комнаты, неся пустой поднос, с отвращением взглянув на доктора: он съел все закуски.
— А чем же развлекаются наши барышни, если не секрет? — осведомился доктор, усаживаясь рядом с девочками на диван.
— Les malheurs de Sophie,[48] — ответила Моника, еще теснее прижимаясь к Ольгуце.
— Les malheurs?[49] А! Нет! Надо изменить название ради таких читательниц. Я предлагаю: Les bonheurs de Sophie.[50]
И доктор втянул носом воздух. Ольгуца нахмурилась.
— Так, значит, ваша Софи несчастлива? В чем же ее беды?
— Как в чем? — спросила Ольгуца, глядя ему прямо в глаза.
— Vous avez la parole.[51]
— Наша Софи, — сказала Ольгуца, откинув назад волосы, — была такой же девочкой, что и мы…
— Красивой, послушной, любящей книжки, — продолжил ее слова доктор.
— И благовоспитанной, — добавила Ольгуца.
— Словом, радостью для родителей, — заключил доктор.
— Откуда вам это известно?
— А что мне неизвестно?! Мне обо всем рассказывает мой мизинец.
— Да-а? Тогда скажите, пожалуйста, вашему мизинцу — вот только которому? — на левой руке, на правой… или на ноге?
— Вот этому!
Ольгуца долго и сосредоточенно рассматривала протянутый мизинец.
— Пожалуйста, передайте ему, что он лжет, а в наказание подстригите на нем ноготь.
Ногти у доктора были коротко острижены, а вернее — съедены. Только на мизинце правой руки, по-видимому, из эстетических соображений оставался ноготь.
— Ха-ха! А почему вы думаете, что он лжет, сударыня?
— Потому что наша Софи вовсе не была радостью для родителей!
— Трудно поверить!
— Вот послушайте и тогда сами увидите.
— Je suis tout oreilles.[52]
— Приходит однажды в гости к ее родителям какой-то господин…
Господин Деляну внезапно пересел на диван к Ольгуце.
— Софи как раз играла на рояле. Что делать? Она встала навстречу гостю, ведь она была воспитанной девочкой, и гость, вместо того чтобы беседовать с ее родителями, как полагается взрослому человеку, принялся разговаривать с ней.
— Ольгуца, я предлагаю нам всем сесть за стол, — вмешался господин Деляну.
— А мы не будем ждать маму?.. И тогда, — упрямо продолжала Ольгуца, — Софи не выдержала и прямо сказала ему: «Господин гость, вы мне несимпатичны, потому что вы бреете себе лоб, чтобы казаться умным, потому что от вас пахнет аптекой и потому что вы мне мешаете».
Напряженная тишина.
В этот момент отворилась дверь, и с притворным оживлением вошла госпожа Деляну.
— Приятное известие: письмо от Дэнуца.
— Дай посмотреть, — вскочила Ольгуца.
— Сядем за стол… Ну, как вы тут? — спросила госпожа Деляну у доктора.
— Прекрасно! Мы уже друг друга подкалываем. Как говорится: «Qui s'aime se taquine».[53]
Господин Деляну закусил ус и громко чихнул.
Из распечатанного конверта на тарелку госпожи Деляну высыпалась пачка фотографий.
— Дэнуц! Смотрите: Дэнуц! — обрадовалась госпожа Деляну.
— Покажи, мама.
— Острижен! — опечалилась госпожа Деляну, пристально вглядываясь в изображение новоиспеченного гимназиста.
Один только доктор ел свой омлет с брынзой и петрушкой.
— Мама, смотри: на обороте что-то написано.
— «Монике от Дэнуца», — прочла госпожа Деляну выведенную каллиграфическими буквами надпись… Пожалуйста, Моника!
Задыхаясь от волнения, Моника взяла фотографию, не глядя положила ее на колени, судорожно глотнула и провела салфеткой по зардевшимся щекам.
— «Папа от Дэнуца».
— Эге-ге! Похож на редиску! Ах ты, головастик!
— Это для меня. А вот и «Ольгуце от Дэнуца».
— Мама, а это для кого?
— «Для деда Георге…» — быстро прочла, слишком поздно спохватившись, госпожа Деляну.
— Молодец, — обрадовалась Ольгуца. — Я отнесу деду Георге.
Все насторожились и помрачнели. Только доктор улыбнулся, многозначительно подмигнув госпоже Деляну.
— Постойте, — вмешался он. — Дайте и мне фотографию. Разве я не друг молодости?
— Пожалуйста, ешьте омлет, — резко ответила Ольгуца, пододвигая тарелку.
— Вот и хорошо! Давайте завтракать, — встрепенулась госпожа Деляну.
— Что он пишет, мама? Прочти письмо.
— «Дорогая мама, я очень без вас скучаю, без вас всех, без деда Георге и без Али…»
Долгая пауза.
— Право, Алис! Пусть каждый сам прочтет после завтрака.
Если бы за завтраком не было доктора, омлет так бы и остался нетронутым, и кухарку это нисколько бы не удивило.
— Мама, я пойду к деду Георге, отнесу ему фотографию, — объявила Ольгуца, сурово глядя на доктора, который направлялся в гостиную.
— …
— Лучше немного позже, Ольгуца. Дед Георге ушел в лес. Ты пойдешь к нему вместе с папой, когда он вернется.
— Ты пойдешь, папа?
— Разве я тебе не обещал? Мы вдвоем нанесем ему визит!
— Покачаемся на качелях?
— Ой!
— А клиента оставим дома, да?
— Безусловно.
— Браво, папа! — вздохнула с облегчением Ольгуца. — Я его терпеть не могу. Ты видел, как он ест?
Госпожа Деляну протянула Ольгуце письмо Дэнуца.
— Прочти его вместе с Моникой. Там говорится о каких-то банках! — попыталась она улыбнуться.
Услышав слово «банка», произнесенное госпожой Деляну, Ольгуца вздрогнула. Взяв за руку Монику, она потащила ее в свою комнату, где еще не успели развести огонь, потому что Ольгуца утверждала, что и так жарко.
— …
Госпожа Деляну расплакалась.
— Бедная Ольгуца! — покачал головой господин Деляну.
Ольгуца читала вслух письмо Дэнуца; сидя рядом с ней, Моника следила взглядом за неровными строчками, которые ей очень хотелось погладить и поцеловать.
«…Мальчики смеются надо мной, потому что я говорю не так, как они, и даже прозвали меня «господин Што, Конешно». Мне это все равно, только досадно, что они говорят глупости! Мамочка, правда ведь, надо говорить «што, штобы, конешно», а не «что, чтобы, конечно»?..»
— Жалко, меня там нет, я бы им показала «что, конечно»! — вскинулась Ольгуца, горя желанием отомстить за брата.
— Они не правы, Ольгуца. Дэнуц говорит очень хорошо! — встрепенулась и Моника, пылая гневом.
— Конечно! Они просто дураки! Знаешь, им медведь на ухо наступил! — снисходительно пояснила Ольгуца.
«Но и я тоже в долгу не остался», — продолжал Дэнуц.
— Молодец! — одобрила Ольгуца.
Моника была совершенно согласна с ее похвалой.
«Вчера, когда я входил в класс, один мальчик говорил о мальчиках из другого класса: «У них, чертей, окно!» Тогда я сказал, что он говорит неправильно, что надо было сказать: «У них свободный урок». Все засмеялись и сказали, что он прав и что я упрямый Што, Конешно. Я ничего им не ответил…»
— Очень плохо! — возмутилась Ольгуца.
— А что оставалось делать бедному Дэнуцу? — вступилась за него Моника.
— Как следует проучить их всех!
«…а на уроке я спросил учителя, как нужно правильно сказать. Он ответил, что я прав. Только я не понимаю, почему он тоже говорит «окно»! Скажи, мамочка, он просто пошутил или он тоже говорит неправильно?»
— Этот учитель просто дурак, правда, Моника?
— Почему, Ольгуца? Ведь он встал на сторону Дэнуца.
— Не надо водиться с дураками, Моника. У них в голове окна и сквозняки!
«С тех пор как я остригся, мне все время холодно. И не знаю почему, но мне стыдно своей голой головы! Как смеялась бы Ольгуца, если бы увидела меня сейчас!»
— Бедный Плюшка! — улыбнулась Ольгуца, глядя на фотографию в руках у Моники. — Как будто ему побелили голову!
Ольгуца продолжала читать письмо. Моника не сводила глаз с фотографии. Слушала и смотрела. Дэнуц в гимназической форме и длинных брюках выглядел очень авантажно: нога была выставлена вперед, словно по команде: «на месте шагом 'арш!», одна рука царственно лежала на бедре, другая держала фуражку и была безвольно опущена; голова закинута вверх. Он нежно улыбался невидимой руке фотографа. Раскрасневшаяся Моника сияла от радости.
Письмо заканчивалось следующей припиской:
«…И я тоже ел варенье из банок Ольгуцы. Какое же оно было вкусное, мамочка! Только у нас дома варят такое варенье!»
— Браво, Дэнуц! Я написала бы то же самое.
Ольгуца восхищалась риторическим искусством, с которым Дэнуц объединил признание в похищении банок с вареньем, заготовленных на зиму, и похвалу варенью и потерпевшей стороне. Ей не дано было понять, что в этой похвале не было и тени лукавства, что она была вполне искренней.
После причастия и соборования дед Георге долго следил взглядом за голубоватым дымом ладана в комнате. Потом он задремал. Он лежал на спине. Руки его тяжело свешивались с лавки. И он сам, и его лицо были исполнены смирения.
Госпожа Деляну сидела возле него на низенькой скамейке, рядом с лавкой, облокотившись о колени и закрыв лоб ладонями.
Тут же находилась и Оцэлянка. Не решаясь сидеть в присутствии госпожи Деляну и устав от долгого стояния на ногах, она опустилась на колени перед иконами.
Доктор, растянувшись на завалинке, читал французский роман и размышлял на чисто румынский лад.
…Когда госпоже Деляну было столько же лет, что и Ольгуце, она получила от деда Георге дар, такой же бесценный, как розы Иерихона: улыбку детства. Если бы не дед Георге, она так и не научилась бы этому. И не потому, что ее не любили родители! Мать госпожи Деляну долго не могла оправиться после тяжелых родов и большей частью жила за границей. Она все реже приезжала домой, и с каждым разом лицо ее выглядело все более исхудавшим. По совету докторов и по велению Фицы Эленку, в доме воцарялась полная тишина. Единственной радостью были привезенные ею новые игрушки. Господин Костаке Думша, увлеченный политической деятельностью, почти совсем не занимался воспитанием дочери; очень редко и с нескрываемой досадой он рассеянно гладил головку застенчивой девочки, вместе с которой должен был угаснуть его славный род. Зато неизменными спутниками ее детства были зеленые, как плесень, глаза Фицы Эленку, от взгляда которых гибло все живое. Когда она подросла, многочисленные учителя и гувернантки, под присмотром Фицы Эленку, воспитали в ней благоразумие и серьезность и выработали привычку разговаривать на других, нежели румынский, языках.
Дед Георге заменил ей мать и дедушку. Он пробудил улыбку и оживление на бледном, изнуренном занятиями и одиночеством личике и навсегда избавил его от слез.
Она тоже была когда-то «дедушкиной барышней». А теперь вот — Ольгуца… И дедушка уходил от них…
Пальцы госпожи Деляну осторожно погладили белые волосы старика.
Другие, более поздние воспоминания пришли на смену детским; они тоже были связаны с дедом Георге и его домиком.
…Как-то однажды Фица Эленку перехватила любовное послание молодого Йоргу Деляну, преподавателя философии своей племянницы.
— Что это, Алис? — спросила она, держа письмо в руке и злобно усмехаясь.
Сердце ее племянницы внезапно ощутило на себе тяжесть всей планеты.
— Ну-ка, посмотри, что нам пишет господин учитель, — произнесла Фица Эленку, усаживаясь в кресло… «Дорогая моя Алис»… Ну и ну! Что же это: какой-то холоп осмеливается обращаться на «ты» к наследнице знатного рода? Прекрасно, нечего сказать! А знаешь ли ты, для чего существуют розги?.. Не знаешь. Ну, так твоя тетка объяснит тебе, потому что она старше, чем ты. Розги, милая моя, существуют для толстокожих ступней… чтобы они сделались более чувствительными. И как тут еще сказано? «Дорогая!» Очень неподходящее прилагательное!.. А еще что? «Моя!» А не кажется ли тебе, дорогая моя, что это необдуманное местоимение мог употребить только человек, совершенно потерявший рассудок? Потому что как иначе объяснить, что холоп употребляет слово, на которое не имеет решительно никакого права?.. Вот что, душа моя, — заключила Фица Эленку, складывая письмо, — завтра же ты отправишься вместе со мной в деревню, и там я до тех пор буду называть тебя «дорогая моя Алис», пока тебе это не надоест и у тебя не пропадет охота слышать такие слова от слуг.
Фица столь стремительно выполнила свое обещание, что молодой Йоргу Деляну, придя, как всегда, в дом, где он давал уроки философии, нашел только крепко запертую дверь. И пока племянница Фицы Эленку училась сдерживать слезы в Меделень под неусыпным наблюдением зеленых глаз, молодой Йоргу Деляну вволю проливал их в Яссах, получая в то же время блестящие оценки на экзаменах по юриспруденции.
В один прекрасный день во двор барского дома пришла матушка Аника, жена деда Георге.
— Целую руку, барышня, — сказала она со вздохом, чтобы скрыть улыбку, — заболел что-то наш дед.
Не спросив разрешения у Фицы, «дедушкина барышня» во весь дух помчалась к дому деда Георге. Тот встретил ее — с сумрачно-веселым видом — под навесом.
Вместо болезни — молодой Йоргу Деляну.
Дед Георге хорошо знал, что такое Фица Эленку и на что она способна. И все же не побоялся.
Весь день стерегли дед Георге и матушка Аника под своим окном счастье, что родилось у них за спиной. И всю ночь спали на завалинке, потому что в горнице счастливым молодым сном почивал «милый нашей барышни».
…Стоят порой у домов нашего детства кряжистые и мирные дубы. Шум их листьев, птичий хор их гнезд с каждым днем и каждым годом становится нам все дороже, ибо в их листьях и гнездах живут и поют воспоминания, а тень их радостна, как любовь. И коли случится так, что срубит их топор, их гибель разрушит наше прошлое, их отсутствие будет невосполнимо и горестно.
В тиши комнаты слышалось только хриплое и свистящее дыхание деда Георге. Смерть своей пилой губила мирный дуб.
Госпожа Деляну тихо плакала.
Оцэлянка истово молилась.
Когда господин Деляну что-нибудь рассказывал или выступал в суде, его обуревал поистине южный темперамент, который не давал ему ни отдыху, ни сроку. Однажды, в Суде присяжных, разгоряченный своей собственной речью и посторонними репликами, он незаметно для себя покинул свое адвокатское место и двинулся вперед… Он дошел до середины зала и очутился между обвиняемым и присяжными.
Он подходил все ближе к столу судьи, пока, наконец, председатель не зазвонил в колокольчик:
— Господин адвокат, позвольте пригласить сюда служителя, чтобы он переставил стол… так, чтобы и у вас было место!
— Извините меня, господин председатель, — отвечал господин Деляну, останавливаясь. — Правда заставляет нас идти вперед на штурм справедливости. Благодарю уважаемый суд за то, что он вовремя вернул меня назад.
На сей раз сюжет повествования находился в полнейшем соответствии с темпераментом рассказчика. Приключения «трех мушкетеров» изображались в лицах, подкреплялись жестом и мимикой. Непобедимая шпага «д'Артаньяна», уменьшенная до размеров разрезного ножика с письменного стола, сразила стольких гвардейцев кардинала Ришелье, что господин Деляну, расхаживая по кабинету, отбрасывал ногой воображаемые тела убитых. На ножике не оставалось ни пылинки: после каждой дуэли господин Деляну тщательно стирал с него кровь своего противника.
Лежащий на ковре абажур красноречиво свидетельствовал о том, что его использовали в качестве шляпы для церемонных поклонов, которыми обменивались доблестные Атос, Портос, Арамис и четвертый в этой троице — гасконец д'Артаньян.
Кофейная чашка была запачкана изнутри темной гущей, потому что, хотя она и опустела в середине повествования, господин Деляну, как и полагалось настоящему мушкетеру, то и дело залпом пил из нее воображаемое вино, которое вознаграждало его героев за ратные подвиги.
Моника и Ольгуца сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, словно две ласточки, и внимательно следили за стремительными движениями рассказчика по просторному кабинету.
— …Портос их замечает, но что ему четверо, пятеро и даже шестеро гвардейцев этого плута кардинала! Одним махом он опрокидывает лошадь со всадником…
Стул упал с грохотом.
— …Поражает всадника…
Наиболее подходящим для изображения всадника предметом была небольшая статуя богини правосудия с весьма плохо уравновешенными чашами весов. Господин Деляну пронзил шпагой бронзовую богиню.
— …и вступает в схватку с остальными противниками; три гвардейца падают замертво, двое ранены, несколько человек спасаются бегством.
Последний гвардеец — Правосудие — тяжело рухнул на ковер под аплодисменты Ольгуцы. Сострадательная Моника подняла богиню правосудия и поставила на письменный стол.
Словно «Христос воскресе», провозглашенное священником и подхваченное множеством голосов, закатное солнце озарило красным одно за другим облака и следом за ними все небо.
Двор дома деда Георге мало-помалу наполнился крестьянами. Они пришли узнать о здоровье самого старого и самого доброго среди них. Одни сидели прямо на земле, другие — на завалинке, третьи стояли молча и торжественно, словно умирал воевода.
Дед Георге открыл глаза: они были мутные. Глаза снова закрылись. В тиши комнаты шла бесплотная борьба… Дед Георге вновь открыл глаза. Его мысли были тяжелы, как занесенные снегом телеги в студеную пору.
Доктор пощупал его пульс. Увидев незнакомое лицо, дед Георге отвел глаза в сторону. Он оглядел комнату… узнал ее… и начал искать кого-то… Глаза госпожи Деляну встретились со взглядом умирающего.
Госпожа Деляну провела рукой по лбу: она совсем забыла…
— Ступай в дом, — шепнула она Оцэлянке, сделав ей знак подойти, — и приведи Ольгуцу.
С великим трудом дед Георге повернул голову и поцеловал руку госпоже Деляну.
Александр Дюма описал подвиги трех мушкетеров, господин Деляну рассказал о них. Исходя, вероятно, из юридической сентенции: «La plume est serve, la parole est libre»,[54] он увеличил романтизм писателя до фантастических размеров. Господин Деляну уже не был адвокатом Йоргу Деляну, он превратился в пятого мушкетера, в доблестного рыцаря слова Тартарена из Тараскона.
Мушкетеры сражались уже с целым войском, которое им, естественно, ничего не стоило победить. На полном скаку Портос с корнями вырывал гигантские дубы и другие столь же крепкие деревья и швырял ими в преследователей, при этом его конь — самой романтической породы — даже не чувствовал их тяжести.
Д'Артаньян проходил через вражеские ряды с той же легкостью, что Иисус Христос по морским волнам, лихо орудуя шпагой и румынскими восклицаниями.
Когда четверо мушкетеров сражались вместе, ветер от их шпаг валил деревья в лесу. Если бы у плута Ришелье была хоть капля благоразумия, он относился бы с должным уважением к патриотизму мушкетеров, вместо того чтобы их преследовать. И мушкетеры — flamberge au vent[55] — сражались бы с утра до вечера, а галльский ветер их шпаг надувал паруса французских кораблей и носил их по всем морям и океанам…
Отныне и впредь отечественные гайдуки приобрели серьезных соперников в глазах Ольгуцы.
Аника уже не один раз стучалась в дверь. Не получив ответа, вошла в кабинет.
— …Выпад влево: банг! Противник его отражает…
Ольгуца напряженно слушала: она очень волновалась.
— …Выпад вправо… Что тебе? — спросил д'Артаньян, встретившись взглядом с Аникой.
— Не мешай! — крикнула Ольгуца. — Продолжай, папа.
— А противником был сам Атос!
— Эге!
Аника не сводила глаз с господина Деляну, который с увлечением продолжал свой рассказ. Видя, что на нее не обращают внимания, она подошла ближе к письменному столу.
— Барыня послала за барышней Ольгуцей.
— …Противником Портоса был сам Арамис!
— Ааа!
— Деду Георге совсем плохо, — громко сказала Аника.
— Что? — встрепенулась Ольгуца.
Аника убежала. Наморщив лоб, Ольгуца посмотрела на господина Деляну.
— Что она сказала, папа?
— …
Господин Деляну, очнувшись от своего рассказа, крепко обнял ладонями головку Ольгуцы и поцеловал ее в лоб. Глаза у Ольгуцы сверкнули, она вырвалась, распахнула дверь и помчалась со всех ног.
При виде Ольгуцы крестьяне во дворе у деда Георге встали и сняли шапки. Ольгуца промчалась мимо них.
— Дед Георге! — крикнула она, задыхаясь, из-под навеса.
Оцэлянка вошла в комнату следом за ней. Госпожа Деляну и доктор встали. Ольгуца смотрела то на одного, то на другого, не получая ответа.
Тихо ступая, вошли господин Деляну, Моника и Аника. Под навесом собралось много народу. Все молчали.
Щеки у Ольгуцы побледнели. Она подошла к лавке, со страхом и недоверием глядя на деда Георге. Дед Георге уже не мог ни говорить, ни улыбаться. Судя по туманному его взгляду, он едва узнал Ольгуцу.
— Дед Георге, ты не раскуришь трубку? — тихо спросила Ольгуца, наклоняясь над ним — так, чтобы никто ее не слышал.
Веки старика едва заметно дрогнули. Ольгуца взяла трубку на столе со старыми книгами. Все старались не мешать ей. Она вложила трубку в руку деда Георге, задержав свою холодную ладонь в его ледяных и бескровных пальцах.
Снова подошла к столу с книгами, взяла коробок спичек и вернулась к лавке. Зажгла спичку. Трубка выпала из неподвижных пальцев… Спичка горела в дрожащей детской руке.
Оцэлянка протянула свечку и зажгла ее от угасавшей спички, потушив огонь, который подбирался к пальчикам Ольгуцы.
— Господи прости и помилуй!
— За что? — с пронзительной нежностью спросила Ольгуца и перекрестилась.
Вместо ответа все опустили головы.
Иконы в углу комнаты хранили суровое молчание.
Холодный день, небо покрыто серыми облаками.
Над деревней разносится колокольный звон, напоминая далекому небу, что еще одного человека собираются предать земле. На главной улице и у калиток не видно ни души; только совсем маленькие дети беседуют с букашками, ссорятся с воробьями и сердятся на деревья. Деревня, судя по всему, принадлежит детям…
Жители деревни стояли с опущенными головами на кладбище и слушали печальный звон колокола.
Во время службы у самой могилы Ольгуца стояла с непокрытой головой. Черные кудри развевались по ветру рядом с седыми прядями стариков и колеблющимися огоньками свечей.
Священник был очень стар. На кладбище царил покой. Слова заупокойной службы напоминали о том, что было написано в старых книгах опустевшего домика.
«Дед Георге, где ты теперь?»
— Пусть будет земля ему пухом.
Крестьяне установили над могилой дубовый крест.
Если бы дед Георге видел глаза своей любимицы, обведенные черными кругами и без слез глядящие на его могилу — «Здесь я, моя барышня», — их взгляд был бы для него тяжелее, нежели сырая земля.
Во дворе, позади барского дома, начались поминки, по старинному обычаю устроенные госпожой Деляну.
Ольгуца наливала из кувшина вино в кружки. Госпожа Деляну и Моника ставили перед каждым стаканчик ракии с подноса, который держала Оцэлянка.
Аника, Профира и Сафта, кухарка в людской, разносили блюда с едой.
Мрачное оцепенение, принесенное с кладбища, постепенно рассеялось. Сначала заговорили, вспоминая, старики. Потом вспыхнули шутки молодых, — сперва тихо, потом все громче и откровеннее. Ракия, горячий суп и вид вкусной еды вызвали общее оживление.
Ольгуца помрачнела. Глаза сверкнули гневом, резкие слова уже готовы были сорваться с ее губ… но она молча пошла к дому, крепко сжав сухие губы. Перед лестницей она остановилась, словно кто-то окликнул ее. И направилась в конюшню. Там было тихо, никто не смеялся…
…В конюшне, сидя на козлах неподвижно стоявшей коляски без лошадей и без вожжей, горько плакал ребенок, закрыв руками глаза.
А Господь Бог из волшебных сказок так и не прислал своих крылатых ангелов, чтобы запрячь их в коляску, не отвел от детских глаз мокрые кулачки, не вложил в них вожжи и не сказал с доброй улыбкой:
«Правьте сами, барышня».
— Садитесь, батюшка.
Священник извлек из-под рясы конверт.
— Господин Йоргу, два года тому назад дед Георге — да простит его Господь — вручил мне бумагу для вашей милости. Вот она.
Господин Деляну взял полотняный конверт с сургучными печатями. На одной стороне листа рукой деда Георге были выведены кириллицей неровные строки. Коротко взглянув на бумагу, господин Деляну обратился к священнику:
— Должен вам сказать, что я подзабыл кириллицу. Будьте так добры, прочтите вслух.
Священник надел очки и огласил последнюю волю усопшего. В начале письма дед Георге прощался со своими господами и благодарил их за хлеб, который ел в их доме, и за их доброту. Дальше следовали распоряжения относительно денег, которые удалось ему скопить. И, наконец:
«Я, Георге Ернилэ, завещаю дом и хозяйство детям господина Йоргу Деляну, Ольгуце и Дэнуцу. Пусть мой дом и моя земля будут и после моей смерти местом для их игр, как это было при моей жизни. А брашовский сундук, который достался мне от покойного барина Костаке Думши, оставляю вместе со всем, что в нем лежит, барышне Ольгуце. И нижайше просит вас дед сшить барышне Ольгуце подвенечное платье из того шелка, что в сундуке. Уж коли не привел Господь увидеть ее невестой, пусть будет у меня хоть эта радость, ибо крепко я любил ее…»
В этот момент госпожа Деляну вошла в кабинет, ища Ольгуцу. Слова завещания слились в ее сознании с беседами, которые вел с ней дед Георге, прояснив их смысл.
«Ситец, дед Георге, — он хороший и дешевый».
«Нет шелк, целую руку, — он дорогой и красивый».
«И зачем тебе, дед Георге? Разве у тебя есть дочь на выданье?»
«Будет! Дедушке лучше знать — зачем».
Да будет дозволено мне, старому слуге вашего рода и старому человеку, поднять глаза на госпожу мою, барышню Ольгуцу, и сказать: Барышня моя, не погнушайтесь принять приданое от старого слуги, ибо труд да любовь освящены даже нашим Господом Богом»…
Только госпожа Деляну знала — и то случайно, — что Ольгуца тайком от всех надевала траурное платье Моники на похороны слуги, который труд многих лет вложил в белое подвенечное платье.
Осенняя ночь была темная и сырая, будто пришла из глубин океана.
На платформе станции госпожа Деляну, господин Деляну и девочки, сгрудившись вокруг чемоданов, молчаливо ждали прихода поезда, чем-то напоминая семью эмигрантов.
Поезд пришел с опозданием на час. Они быстро сели в вагон. В темном коридоре какой-то мужской голос, зевая, спросил:
— Что это за станция? Когда мы наконец приедем, если то и дело останавливаемся?
Ольгуца стиснула кулаки.
Прозвучал короткий сигнал к отправлению. И поезд отошел от никому не ведомой станции счастливых каникул и двинулся в сторону столь известных всем городов.
Вот что, дружок, разговаривать следует вежливо, не так, как ты; угости мальчика конфетами (фр.).
Как поживаешь, Янкл?.. Счастливого пути (идиш).
Тетя (фр.).
Спасибо (фр.).
Здесь и далее стихи в переводе Ю.Кожевникова.
Что ты сейчас делаешь? (фр.)
Это слишком просто, мама! Задай другой вопрос… потруднее: ты согласен, Дэнуц? (фр.)
У тебя не болит голова?.. Скажи прямо! Если да, я больше не буду тебя беспокоить! (фр.)
Послушай, дружок, по крайней мере, скажи это по-французски!.. как сказать по-французски… (фр.)
Оставь его в покое, мама, он не понимает! (фр.)
Будь повежливее! (фр.)
Но ведь я правду говорю, мама! (фр.)
Ты не права! (фр.)
Пусть он это докажет! (фр.)
Отвечай же, дружок (фр.).
А мне наплевать! (фр.)
В таком случае, иди спать! (фр.)
Покажи — как делают адвокаты? (фр.)
Хорошо!.. покажи, как делают судьи? (фр.)
Добрый день (нем.).
Кулек, это мой сын (нем.).
А я его отец! (нем.)
Хорошо! (нем.)
Чтоб не сглазить! (нем.)
Каре (фр.).
Сейчас вы сами убедитесь! (фр.)
Кюрасао (от фр.) — ликер из апельсиновой цедры.
Коньяк (фр.).
Лорнет (фр.).
Позор тому, кто дурно об этом подумает (фр.).
Ва-банк! (фр.)
Идите, Герр Кулек… к Герр Директору (нем.).
Целую руку, почтенная сударыня. Вы меня звали, господин Директор? (нем.)
Не двигайтесь, пожалуйста (нем.).
Легкая шелковая ткань.
Что естественно, то прекрасно (лат.).
Довольно! (фр.)
Свинка (фр.).
Он о чем-то догадывается! (фр.)
Бедняжка! Какая у него страдальческая улыбка (фр.).
Экарте (от фр.) — карточная игра.
Итак, будем радоваться! (лат.)
Имеющий уши, да слышит! (фр.)
Ну, разумеется! (фр.)
Положитесь на меня (фр.).
Ваше здоровье, барышня! (фр.)
«Горести Софи», роман графини де Сегюр (1799–1874) (фр.).
Горести? (фр.).
Радости Софи (фр.).
Вам предоставляется слово (фр.).
Я весь внимание (фр.).
Милые бранятся, только тешатся (фр.).
Перо — это раб, слово — свободный человек (фр.).
Обнажив шпаги (фр.).