Было ли это или не было — ехал по раскалённым от солнца пескам старик. Он ехал на ишаке и вёл за собой на поводу верблюда. Старик до света работал на мельнице и очень устал. Верблюд нёс на себе тяжёлые мешки и тоже устал. Ишак же устал потому, что на нём сидел старик. А до аула было еще далеко.

От бархана к бархану, от одной песчаной горы до другой, целый день вела старика дорога. Даже птица не знает, где конец этой дороге. Ветер и тот не знает, где конец пустыне. А человек называет эту пустыню Кара-Кум, что по-туркменски значит «чёрные пески». Вот где ехал старик.

Он ехал и пел песню, длинную, как его жизнь, и печальную, как его мысли, потому что он был уже очень стар и борода его стала белой, как груда хлопка, но у него не было сына — помощника в старости. О чём старик думал, о том и пел:

Вдруг старик услыхал, что кто-то его зовёт:

— Эй, ата-джан, дорогой отец! Если у тебя нет сыночка, так возьми меня в сыновья.

Старик удивился. Он остановил ишака и стал смотреть себе под ноги, но увидал на дороге только сухие кусты верблюжьей колючки.

Но голос раздался снова:

— Если хочешь увидеть орла, не смотри на землю!

Тогда старик поднял глаза к небу, однако и там не нашёл ничего.

А голос сказал совсем громко:

— Эй, ата-джан, кто же ищет барса среди облаков?!

Старик взмолился:

— Перестань прятаться! Покажись сейчас же!

Ему очень хотелось поскорей увидеть своего долгожданного сыночка. И вдруг он его увидел: маленький мальчик выглянул из верблюжьего уха! Он весело посмотрел на старика и пропищал тоненьким голоском:

— Я здесь, здесь! Ты видишь меня? Будь так добр, помоги мне выбраться из этой тесной кибитки, а то я задохнусь.

Старик вынул мальчика из верблюжьего уха и посадил себе на ладонь, — вот какой он был маленький! Голова его спереди была гладко выбрита, как у всех туркменских мальчишек, а за ушами торчали две тугие чёрные косички.

— Как же тебя зовут? — ласково спросил старик мальчика.

— Зови меня как хочешь! — бойко ответил малыш и принялся заплетать свои косички. Он проделывал это так спокойно, будто сидел у себя дома на мягкой кошме-подстилке, а не на шершавой ладони.

Старик покачал головой:

— Какой же ты маленький! Клянусь, ты не больше половины верблюжьего уха!

Малыш глянул на старика и засмеялся:

— Вот так меня и зови! Это мне по душе!

И старик назвал мальчика Ярты-гулок, что и значит «половина уха».

— Всем ты хорош, Ярты-гулок, — вздохнул старик, — но будешь ли ты мне добрым помощником в старости? Ты слишком мал!

Сынок хитро подмигнул отцу и ответил:

— Ата-джан, алмаз тоже не велик, но за один алмаз отдают сотню больших верблюдов.

И прибавил:

— Но ты, отец, не отдавай меня и за тысячу верблюдов, потому что я принесу в твой дом счастье и удачу.

С этими словами Ярты-гулок вскочил на ноги и, как заправский погонщик, закричал на задремавшего ишака:

— Ио, ио, мой ишак! Вези нас скорее к дому, а то у моей матери плов пригорит!

Ишак встряхнул ушами, и все четверо двинулись в путь.

Пускай они едут, а ты слушай, что было со старухой.

Старуха сидела посреди двора на белой кошме-подстилке и ткала ковёр. Она завязывала маленькие шерстяные узелки и думала о своём горе. А когда у человека горе, он или плачет, или поёт. Вот старуха и пела:

Когда старуха глянула за ворота, она увидала, что её старик несётся вскачь на своём ишаке прямо к дому, а старый верблюд приплясывая бежит за хозяином.

— Эй, мать! — закричал старик еще издалека. — Счастье приходит и к молодым и к старым. К нам пришло оно очень поздно, но тем лучше мы его оценим. Я привёз тебе сына!

Старуха даже рассердилась:

— Зачем ты смеёшься над нашим горем?

— А почему бы судьбе не порадовать нас и не подарить нам маленького сыночка? — ответил старик и указал на мальчика.

Ярты сидел между ушей верблюда и важно поглядывал на родителей.

Старуха глянула на мальчишку и всплеснула руками:

— Ой, сыночек, какой ты красивый, какой румяный!

Она взяла мальчика в свои тёплые руки и не могла на него наглядеться. Она шептала ему ласковые слова, называла его то румяным яблочком, то своим верблюжоночком. А потом спросила:

— Почему только ты такой маленький?

Ярты отозвался:

— Не горюй, апа-джан: маленькому сыночку пойдёт на халат меньше шёлка!

И мать унесла сына в кибитку.

Это было днём, а потом пришёл вечер.

Старуха обошла всех своих соседок и позвала их на «уме» — помощь по хозяйству. Она ничего не пожалела для гостей: наварила плову большой кунган, напекла сдобных лепёшек и поставила на стол деревянное блюдо, полное кишмиша и ломтиков сладкой дыни.

Целый вечер пели соседки, до поздней ночи звенела дутара.

И под звуки песен сшили женщины для Ярты-гулока три халата — из маленького платочка, тюбетейку из коробочки хлопка, а туфли-ичиги стачали из нежной кожи цыплёнка.

Они нарядили Ярты-гулока, посмотрели на него справа, потом посмотрели слева, хлопнули в ладоши и засмеялись:

— Вот это настоящий джигит!

Ярты-гулок поклонился родителям и важно сказал:

— Спасибо вам за заботу. Отдыхайте на старости. Теперь я возьмусь за хозяйство.

Однажды утром старуха намолола ячменной муки на ручной мельнице, замесила тесто на кислом молоке, развела жаркий огонь в глиняной печке-тамдыре и испекла три пышные лепёшки. Она помазала их сверху хлопковым маслом, уложила в чашку, чашку завязала в чистый платок и стала надевать туфли-ичиги.

— Куда ты собралась, апа-джан? — спросил у матери Ярты-гулок.

Мать ответила:

— Я хочу отнести отцу обед в поле.

Ярты стал упрашивать:

— Не ходи! Я сам отнесу обед.

Но мать не соглашалась:

— Куда тебе, ты еще маленький!

Ярты засмеялся:

— Я мал, да удал! Будь спокойна: я во-время накормлю отца обедом.

Мать тоже засмеялась и согласилась, потому что у неё и без того было много работы по дому.

На прощанье она сказала Ярты:

— Не шали по дороге, сынок, нигде не задерживайся, а то я буду беспокоиться о тебе. Приходи скорее обратно.

Но верно говорят люди: ребёнку поручи, да и сам за ним беги!

Проворный Ярты-гулок поставил узелок с лепёшками себе на голову и зашагал по дороге в поле, напевая весёлую песенку:

Так он шёл и глазел по сторонам, потому что вокруг было очень много такого, чего Ярты еще никогда не видел: то жук проползёт, то бабочка пролетит, то птица защебечет в высоком небе. Но кто смотрит по сторонам, тот не глядит себе под ноги: Ярты споткнулся и упал в ямку.

Другой бы на месте Ярты не стал горевать, выскочил бы и пошёл бы дальше. Но как было выбраться из ямки Ярты-гулоку, если он сам-то был ростом не больше половины верблюжьего уха? Для него это была не ямка, а яма, глубокая, как колодец.

«Эй, моё дело плохо», — подумал мальчик, сидя на дне ямки, и прежде всего посмотрел, цела ли чашка. Но чашка с лепёшками упала на мягкий песок и не разбилась. Тогда Ярты собрал все свои силы, взвалил узелок себе на плечи стал карабкаться вверх. Однако песчаные края ямки осыпАлись у него под ногами, и Ярты скатывался обратно. Тогда он стал цепляться руками за корешки, торчавшие из земли. Но крепкие корешки резали ему руки, а тонкие обрывались, и Ярты снова оказывался на дне ямки. И сколько Ярты ни старался подняться вверх, тяжёлая ноша тащила его вниз!

Вдруг он услышал конский топот. Какой-то джигит скакал по дороге и пел удалую песню:

Топот приближался. Ярты выглянул из ямки и в двух шагах от себя увидел всадника.

— Дядя-джигит! — крикнул Ярты. — Остановись, пожалуйста! Тебе ничего не стоит вытащить мой узелок, а один я с ним провожусь до ночи!

Но всадник даже не услышал Ярты-гулока и проскакал мимо.

И Ярты попрежнему остался сидеть в своей ямке.

Но вот он услышал другую песню:

Ярты опять выглянул и увидел девочку. Она шла по дороге и распевала песню, подгоняя ишака, нагруженного мешками с травой.

— Эй, кыз-джан! Милая девочка! — закричал во весь голос Ярты-гулок. — Помоги мне поднять мои три лепёшки! Солнце уже высоко, а мой отец еще не обедал!

Но девочка испугалась голоса, который так громко звал сё откуда-то из-под земли, потому что она не увидела в дорожной пыли маленького мальчишку. Она громко закричала и со всех ног бросилась прочь от Ярты-гулока, а вслед за ней поскакал и ишак.

Опять Ярты остался один.

Скучно было ему сидеть в песчаной ямке.

«Если бы я не глазел по сторонам, — думал малыш, — я давно был бы уже в поле и отец мой получил бы свои три лепёшки».

Но вот на дороге показался третий путник. Толстый купец качался на горбе белого верблюда и сонным голосом напевал себе под нос:

Ярты даже залюбовался великолепным верблюдом, украшенным расшитой попоной, и заслушался звона серебряных колокольчиков, подвязанных у него на шее. Когда же купец поравнялся с ним, мальчик вежливо обратился к купцу:

— Прошу тебя, ага-бай, протяни только руку и подними из ямы мою ношу. Поверь мне, для тебя она не будет тяжёлой.

Но купец даже не взглянул на Ярты-гулока и голосом, тягучим, как виноградная патока, спросил:

— А сколько ты заплатишь мне за услугу, мальчишка?

Ярты так рассердился на жадного купца, что не ответил ему ни слова.

Купец проехал мимо, позванивая колокольчиками, а Ярты сказал сам себе:

— Семь дум — одна голова! Надо мне самому вытаскивать узелок из ямки, или мой отец не получит обеда до захода солнца. Где силы нет, — позови ум на помощь!

Малыш развязал свой шерстяной кушак, разорвал его вдоль и свил из него крепкую верёвку. Одним концом он обвязал узелок, а другой конец верёвки взял в зубы и стал карабкаться вверх.

Не зря говорит народ: «У самой длинной дороги бывает конец!» Теперь, когда узелок уже не давил малышу на плечи, выбраться из ямки оказалось куда проще. Ярты напряг все свои силы и вскоре очутился на дороге. Он осмотрелся и заметил неподалёку маленького белого ягнёнка.

— Вах, вах! Когда нет коня, — поскачешь и на ишаке! — воскликнул мальчик.

Он привязал верёвку к ноге ягнёнка, взял длинную хворостину и с громким криком погнал ягнёнка прочь от ямки. Ягнёнок испугался, заблеял и бросился бежать. Но мы же знаем, что к его ноге была привязана верёвка, а к верёвке была привязана чашка с лепёшками. Ягнёнок побежал и вытащил узелок из ямки.

— Хош! Спасибо! — поклонился Ярты ягнёнку и отвязал от его ноги верёвку.

Ягнёнок убежал, а Ярты подпоясался кушаком, поставил себе узелок на голову, приосанился и пошёл в поле, как ни в чём не бывало распевая свою весёлую песню:

Поле отца было уже близко, когда над головой мальчика раздалось громкое карканье. Ярты глянул вверх и увидел врага: чёрный ворон пустыни кружился над его головой. Он с шумом хлопал своими крыльями и опускался всё ниже и ниже. Ярты пустился бежать. Но не так-то легко уйти от врага, если у тебя на голове тяжёлая ноша. Ворон стал настигать Ярты. Мальчик нырнул в густую траву и, спасаясь от птицы, стал делать петли: он бежал то направо, то налево. Но громкое карканье раздавалось всё ближе и ближе. Жадная птица уже разинула клюв, чтобы схватить свою добычу, но не тут-то было: проворный Ярты скатился на дно сухого арыка и побежал по нему прямо к отцовскому полю. Бежать по гладкому дну арыка было куда легче, чем пробираться в густой траве. Противник стал отставать. Ярты летел, как на крыльях, он видел уже впереди зелёную полоску отцовского поля и чуть не запел от радости. Но вдруг на его пути показался новый враг: навстречу мальчишке, разинув пасть и страшно ворча, бежал сам мохнатый Бар — гроза всех аульных ребят. Ярты даже присел от страха. Пёс тоже остановился.

— Пропали мои лепёшки! — закричал Ярты во весь голос. — Если не съел их чёрный разбойник, они попадут в ненасытную пасть собаки!

Но и ворон был уже близко. А собака присела на все четыре лапы, готовая броситься на Ярты-гулока и его вкусную ношу. Однако шустрый Ярты не растерялся. Он сбросил на землю свой узелок, выхватил из него лепёшку и бросил её собаке. Конечно, всё случилось так, как задумал Ярты: собака прыгнула за добычей, но её опередил ворон. Он схватил лепёшку и взмахнул крыльями, чтобы взлететь на воздух, но мохнатый Бар сделал большой прыжок и вцепился в птицу зубами. Ворон бросил лепёшку и стал бить противника своим жёстким клювом, и оба покатились по арыку с громким карканьем и глухим рычаньем. А Ярты сидел на краю арыка и кричал собаке:

— Возьми, возьми его! Не отдавай злодею лепёшки!

И пёс с ещё большей яростью начинал трепать врага.

Но Ярты уже кричал ворону:

— Эй ты, большеносый колтоман-разбойник! Неужели ты, царь пустыни, уступишь дворовой собаке?!

И тогда ворон ещё сильнее принимался долбить собаку своим каменным клювом.

Так они дрались, а Ярты увязал потуже свой узелок и побежал прямо к отцу.

— Ата-джан! Я принёс тебе на обед лепёшки! — крикнул мальчик, увидев отца, пропускавшего в арык воду. И старик улыбнулся сыну. Он вытер руки пучком травы и взял у Ярты узелок с лепёшками. А потом посадил малыша к себе на ладонь и сказал:

— Ай, хороший вырос у нас сынок! Не успели мы с матерью оглянуться, а он уже стал настоящим джигитом! Помни, милый: тепло бывает отцовскому сердцу, когда отец видит возле себя заботливого сына.

И старик принялся есть пышные лепёшки из ячменной муки, отламывая своему сыну по маленькому кусочку.

Никогда не едал Ярты таких вкусных лепёшек!

Весной хорошо, зимой хорошо, летом хорошо, а осенью ещё лучше.

Осенью спадает зной, осенью снова расцветают цветы, осенью созревают яблоки и гранаты, виноград и зелёный инжир, созревают арбузы и золотые дыни.

В это осеннее утро Ярты-гулок сел на своего ишака и поехал в поле за травой для козы. Он каждый день хоть чем-нибудь да помогал своей матери по хозяйству. Тропинка огибала виноградник соседа: а что может быть лучше и богаче, чем виноградник осенью? Тяжёлые грозди сгибали лозы до самой земли, а тёплый ветер доносил их пряный и сладкий запах до самой дороги.

— Ай, хорош! — воскликнул малыш и подъехал к винограднику. Таких крупных ягод он еще никогда не видал! К тому же солнце так припекало, что мальчику захотелось отдохнуть в прохладной тени: виноградник казался ему густым и непроходимым лесом.

Он спрыгнул с осла и шмыгнул под зелёные своды. У Ярты даже потекли слюнки: сколько тут было ягод!

«Сорвать бы хоть одну ягодку!» — подумал малыш, но он помнил, что это не его виноградник, и старался даже не смотреть на сочные грозди.

А потом сказал сам себе: «У соседа тысячи тысяч ягод в винограднике. Если я съем одну, то я его не обижу».

Он подбежал к кусту и даже сам не заметил, как сочная, прозрачная, как янтарь, ягода оказалась у него в руке. Теперь уже было поздно раздумывать: назад ягодку не прилепишь! И Ярты откусил от неё, как от большого яблока, потому что ягода винограда была только чуть поменьше его головы.

Медовый сок потёк по пальцам Ярты, кожица захрустела на зубах, нос и тот не остался без дела: он стал липким от сладкого сока. Очень вкусный был виноград у соседа!

И вдруг Ярты услышал шаги. Шаги приближались. Ярты испугался: это шёл сам хозяин! Ярты даже слышал, как звенят в руках виноградаря ножницы, которыми он одну за другой срезал тяжёлые грозди. И хотя мальчик знал, что сосед не рассердится на него, он покраснел, как лист осенью, и спрятался под большой гроздью, упавшей на землю. Тотчас же рядом с собой он увидел большую руку соседа и услышал сверху голос:

— Ай-ай-ай! Надо завтра же всей семьёй приняться за сбор винограда, а то пропадёт у нас урожай!

С этими словами сосед поднял с земли упавшую гроздь и положил её в свою корзину, а вместе с гроздью в корзинку попал и проворный Ярты-гулок. Он хотел выпрыгнуть, но сверху на него упала вторая гроздь, а затем третья, и малыш уже не мог выбраться из-под ягод. А сосед нарезал полную корзинку винограда и пошёл к своему дому, весело напевая:

Ярты очень понравилась песенка соседа, он не утерпел и крикнул из корзины во всё горло:

— Ай, спасибо!

Сосед был уже не молод годами, но до сих пор никогда не слыхал, чтобы корзина умела кричать. Он подскочил, как ужаленный ядовитой змеёй, уронил корзинку на землю и бегом бросился к своему дому.

Он бежал по винограднику быстрей жеребёнка и кричал:

— Вай, беда! Вай, горе! На наш виноградник напали злые духи — джинны!

В это время жена соседа доила козу. Она увидела, что муж её бежит с растрёпанной бородой, и так испугалась, что опрокинула подойник, и молоко потекло по земле. А сосед продолжал кричать, как лишённый разума.

Тогда жена взяла его за руку и повела к дому.

— Сколько раз я тебе говорила, хозяин, чтобы ты не ходил по солнцу в одной тюбетейке. Лучи солнца ударили тебе в голову, и ты перестал отличать белое от чёрного!

Так сказала жена соседа, уложила мужа на одеяла и обернула ему голову мокрым полотенцем. Но муж продолжал бредить и кричал про джиннов-духов и про корзину, которую он бросил в винограднике.

Тогда хозяйка покрыла себе голову большим платком и пошла разыскивать корзину.

А теперь слушай, что было с Ярты-гулоком.

Когда сосед бросил корзину на землю, Ярты вывалился из неё вместе с виноградом. Он вскочил на ноги, дёрнул себя за косички и сказал:

— Эй, парень, — ты кругом виноват перед соседом! Сначала ты съел его виноград без спроса, а потом испугал хозяина до полусмерти. Помогу-ка я бедному человеку, отнесу к нему во двор корзину.

Как сказал, так и сделал. Он ухватился за край корзины и потащил её, но корзина цеплялась за землю, и Ярты никак не смог с нею сладить. Тогда он забрался под корзину, ухватился за неё снизу, приподнял и побежал к соседскому дому. Теперь уже корзина не цеплялась за землю, она сама словно летела по тропинке, и это так понравилось Ярты-гулоку, что он даже запел свою песню:

Но навстречу Ярты-гулоку бежала хозяйка. Увидев корзину, которая сама бежит по дороге, да еще распевает песни, хозяйка так завизжала, словно встретила великана-дэва. Она бросилась домой, не разбирая дороги, споткнулась о корни дерева и упала. Она лежала и продолжала кричать о помощи.

Ярты хотел подойти к хозяйке и успокоить её, но его халат зацепился за край корзины. Он метался под ней, как суслик в капкане. Наконец рванулся и, оставив половину халата на прутьях корзины, выбрался на свободу. Он побежал напрямик к тому месту, где всё еще кричала женщина, — через заросли колючей травы, через груды сухих прошлогодних листьев.

Сухие листья прилипали к его халату, залитому сладким соком винограда, за листья цеплялись сухие ветки и колючки, колючки тащили за собой прошлогодние стебли, и вскоре уже не Ярты бежал по винограднику, а катился страшный колючий клубок, покрытый землёй и пылью.

А теперь послушай, что было дальше.

Женщина кричала очень громко, и её крик услышал сын. В это время он работал в глубине сада и ставил подпорки под ветви, чтобы лозы не гнулись под тяжестью урожая. Услышав громкие крики матери, юноша подумал, что на неё набросились все собаки аула, и поспешил на помощь.

Он бежал, перепрыгивая через арыки, через корни деревьев — и вдруг навстречу ему из кустов выкатилось странное чудовище — не то ёж, не то дикобраз!

Чудовище закричало:

— Скорей! Скорей на помощь! — и исчезло в кустах так же быстро, как появилось.

Парень так испугался, что отскочил назад, поскользнулся и с размаху рухнул в давно нечищенный арык, наполненный не водой, а грязным илом.

Оставь его и послушай, что делают старик и старуха.

Старик и старуха сидели в своей кибитке и считали деньги, полученные от продажи хлопка. Денег было немного, и счёт был недолог.

Старик взял одну теньга и опустил её в карман своего халата. Он сказал:

— На эти деньги я куплю для Ярты новый тельпех — белую баранью шапку.

Старуха взяла другую монету и спрятала её под платок. Она сказала:

— Я куплю для сыночка сладкой тягучей халвы. Он хорошо помогал тебе в поле и заслужил награду.

Так сказала старуха и засмеялась от радости.

И вдруг в кибитку вкатилось невиданное чудовище. Чудовище закричало, и отец с матерью сразу узнали голос Ярты-гулока:

— Ата-джан! Дорогой отец! Беги скорее к соседям. Несчастье пришло к ним в дом: хозяин болен, хозяйка лежит без памяти, а сын-наследник тонет в грязном арыке!

Старик не сказал ни слова. Он накинул халат и, забыв про свои преклонные годы, как молодой джигит, помчался к дому соседа.

Конечно, старуха сразу узнала Ярты-гулока. Она взяла его на руки и запричитала:

— Вах! Пришла к нам беда, равной которой я не видала! Сынок мой, глазок мой, где разорвал ты свой новый халат и потерял свою нарядную тюбетейку? Где расцарапал лицо своё, подобное спелому яблочку? Где выпачкал свои маленькие руки, равных которым нет на свете? Скажи скорей своей матери, — в чём причина стольких несчастий?

Ярты опустил голову, помолчал и ответил нехотя:

— Я думаю, апа-джан, что причина всех этих бед скрывается в одной виноградине, взятой без спросу в чужом винограднике!

И мы скажем:

— Сладок виноград, но не тот, что растёт на лозе соседа.

Прибежали в аул пастухи-чабаны и давай кричать:

— Помогите, соседи! Повадился ходить в стадо степной волк — каждый день по барашку уносит! Мы ставили капканы, но он не пошёл в капкан, потому что хитёр. Мы рыли ямы, но в яму он не попал, потому что умён. Мы все вместе ходили в засаду, но не убили волка, потому что он очень силён и ловок, а такого большого мы никогда не видали. Пойдёмте убьём его!

Покачали головами дехкане:

— Нам ли идти на волка, если чабаны и те не могут с ним справиться?

Развели руками и разошлись.

А Ярты-гулок всё слыхал. Как раз в это время он сидел на стене-дувале и заплетал свои тугие косички.

— Эй, чабаны! — звонко крикнул Ярты пастухам. — Возьмите меня охранять стадо. Я волка не испугаюсь.

Чабаны глянули на Ярты-гулока и принялись хохотать:

— С мухой тебе сражаться, а не со страшным зверем!

Но мальчик не унимался:

— Конь виден на скачках, а джигит-молодец в бою. Испытайте меня на деле!

Тогда старый пастух сказал:

— От пробы вино не киснет. Если ты избавишь нас от волка, мы скажем тебе спасибо. Не избавишь — сам на себя пеняй, а мы в обиде не будем. Скажи только, в чём нужна тебе наша помощь.

— Помощь друга — опора в беде, — поклонился чабанам Ярты-гулок, — если будет нужно, я вас позову, а пока ступайте к своему стаду. Вы увидите, что я сдержу своё слово и не дам в обиду ваших барашков.

Чабаны ушли к своему стаду, а Ярты стал собираться в дорогу.

Он согнул себе лук из тонкой куриной кости, сделал стрелы из острых колючек тёрна, а вместо копья взял старое шило. Потом он стал просить старуху:

— Испеки мне, мать, чурек на дорогу. Я иду сражаться со страшным волком.

Мать не хотела отпускать сына в такую опасную дорогу, но Ярты-гулок так её просил, так приставал, что она уступила. Она испекла сыну не простой хлеб-чурек, а сдобную слоёную лепёшку и помазала её сверху каймаком-сметаной.

— Будь, сынок, осторожен и помни, что ты у нас один, как сердце в груди. Без тебя мы умрём от горя.

Так сказала старуха сыну на прощание. Ярты-гулок завернул лепёшку в лист винограда, поклонился матери и зашагал по дороге, напевая весёлую песню:

Он очень долго бродил по пескам, разыскивая следы волка, и, наконец, увидел его в зарослях саксаула. Волк спал и храпел так громко, что листья на деревьях дрожали. Но мальчик не испугался. Он подкрался к волку, натянул свой лук и одну за другой спустил в зверя все свои стрелы.

Стрелы-колючки не могли повредить волку, но одна стрела угодила ему прямо в нос, и волк проснулся.

Ярты вскочил на ноги, замахнулся на волка своим острым копьём-шилом и закричал:

— Пришёл твой последний час! Я — могучий пехлеван и владыка пустынь — приказываю тебе сдаться!

Но волк и не подумал сдаваться. Он даже не заметил в траве могучего пехлевана. Ему показалось, что это просто пищит москит-комар. Но запах сдобной лепёшки, которую Ярты привязал к своему поясу, заставил волка насторожиться. Зверь поднялся на ноги, ощетинил шерсть, разинул пасть, облизнулся и одним духом проглотил сдобную лепёшку, а вместе с ней и могучего пехлевана.

Ой, плохо пришлось Ярты в волчьем брюхе! Чуть не заплакал малыш от испуга, но во-время спохватился.

— Плакать молодцу не к лицу! — решил мальчишка. — Настоящий пехлеван не то что из брюха, из-под земли выйдет на свободу!

Он собрал все свои силы и стал пробираться поближе к волчьей пасти, чтобы видеть, что будет дальше.

А волк выспался, зевнул, отряхнулся и знакомой тропой побежал к стаду. Скоро он увидел овец. Он притаился в кустах полыни и стал выжидать, чтобы добыча сама подошла поближе. Потом он наметил себе самую жирную овечку и пополз к ней, хоронясь в высокой траве. Он полз так тихо, что даже песок не шуршал у него под брюхом. Он был уверен в своей победе, он знал, что пастухи не увидят его, потому что у волка шерсть такая же серая, как сухая трава пустыни.

Но Ярты-гулок всё видел.

Когда волк хотел уже прыгнуть и схватить добычу, из волчьей пасти раздался громкий крик:

— Эй, чабаны, берегите баранов! Гоните волка!

Пастухи вскочили и тоже закричали:

— Гоните волка!

Они спустили собак и с палками бросились за зверем.

Волк побежал. Собаки за ним. За собаками пастухи. И Ярты-гулок всё кричал и кричал:

— Сюда! За мной! Этот волк живёт в зарослях саксаула! Убейте его!

Насилу волк унёс ноги. Он не так испугался собак и палок, как того, что кто-то в нём сидит и кричит. Такого с ним еще никогда не бывало!

Волк долго отлёживался в своём логовище. Но голод не давал ему покоя. Он не мог заснуть всю ночь, а под утро, пока еще не взошло солнце и пастухи еще крепко спали, серый снова пошёл на охоту.

На этот раз волку тоже не повезло. Когда он подошёл к стаду, кто-то опять закричал у него из пасти:

— Эй, чабаны! Волк здесь! Берегите стадо!

И пастухи опять прогнали зверя.

Для волка настали чёрные дни. Ни днём, ни ночью он не мог подойти к стаду. Попробуй-ка подойди, если зоркий сторож сидит не в степи у стада, а в твоём собственном брюхе! Что только ни делал волк, чтобы избавиться от Ярты-гулока: он прыгал и катался по земле, он рвал в бешенстве шерсть на своём брюхе, но дерзкий сторож не уходил и смеялся над ним:

— О, премудрейший из волков! Разорви скорей своё ненасытное брюхо, вот тогда я тебя оставлю в покое!

И волк целыми днями выл от злости и голода. А теперь послушай, что было дальше.

Пастухи-чабаны узнали, где хоронится степной волк, и повели народ в облаву на зверя. А если народ скажет, — гром загремит!

Пришёл волку последний час!

Как могучий горный поток, помчались охотники по пескам пустыни. Волк услышал погоню и побежал. Он бежал изо всех сил, он прятался в руслах сухих арыков, но его поднимали собаки. Он хоронился за барханами, зарывался в песок, но везде его настигала погоня. Волк обессилел, но он был хитёр: он прыгнул в заброшенный колодец и притаился на дне. Чабаны потеряли след зверя и повернули к дому. Но Ярты-гулок не дремал: как только он услыхал, что топот погони стал удаляться, он крикнул из пасти волка:

— Эй, соседи, куда вы?! Разбойник здесь! Он прячется на дне колодца!

Люди повернули к колодцу, нашли волка и убили его. Это был самый большой волк во всей пустыне.

Старый чабан снял с него шкуру, и Ярты-гулок выскочил из волка.

Все очень удивились, а мальчик сказал:

— Здравствуй, чабан! Теперь ты видишь, что я сдержал своё слово!

Чабан ответил:

— Верно, ты сдержал своё слово, малыш.

Он повернулся к дехканам и прибавил:

— Этот джигит день и ночь охранял наши стада и избавил нас от страшного зверя. Дадим ему в награду пять лучших баранов.

В этот вечер Ярты-гулок гнал к дому своего отца пять самых лучших курдючных баранов и напевал свою весёлую песню:

Старик и старуха очень обрадовались, когда увидали своего сыночка, да еще с такой наградой. И мы тоже будем радоваться!

Солнце еще не позолотило верхушки далёких гор, когда Ярты проснулся. Он умылся водой из прохладного арыка, схватил на ходу маленький кусочек ячменной лепёшки и побежал запрягать волов. Он запрягал их в старую соху и громко пел:

Он пел очень громко, и его песня разбудила старика и старуху. Они выбежали из кибитки и увидали, что сынок уже выезжает за ворота.

Они удивились.

— Ата-джан! Апа-джан! — закричал им Ярты-гулок и помахал на прощанье тюбетейкой: — Приходите в полдень на поле, посмОтрите, как я вспашу землю под хлопок!

Старик и старуха переглянулись.

— Ай да сынок! Даром что мал, а своё дело знает! — сказал старик.

А старуха развела руками:

— Беда с мальчишкой! Не управиться ему одному с волами. Ступай, отец, помоги Ярты-гулоку.

Так сказала старуха и повернула к дому, а старик пошёл вслед за сыном.

— Ио, ио! Приналягьте! — кричал на всё поле Ярты-гулок, сидя между воловьими рогами. Умные животные послушно шли вперёд, и ровная борозда ложилась вслед за сохой.

Когда старик пришёл в поле и увидел, как ловко управляется с волами его сынок, он очень обрадовался.

«Теперь у меня есть помощник, а я могу отдохнуть!»

Так подумал старик и лёг спать в тени тутового дерева, которое росло на краю поля.

В это время на горячем коне проезжал мимо богатый и толстый бай. Он увидел, что волы одни, без пахаря, пашут землю, и остановил коня.

— Вот это чудо! — закричал бай. — Да с такими волами я могу рассчитать половину моих работников и сберегу кучу денег!

Он стал звать:

— Эй, кто здесь хозяин?

Старик проснулся и, увидев, что его зовёт жадный бай, испугался. Он низко склонил свою седую голову перед богачом и ответил:

— Хозяин-то я, но я не знаю, что нужно от меня почтенному соседу.

Конечно, и бай узнал старика и сразу смекнул, как повернуть дело. Он хлестнул коня, подскакал поближе и закричал:

— Так это твои волы? Тем лучше! Я беру их себе в счёт долга.

Старик не понял:

— Какого долга?

Бай рассмеялся:

— Плохая же у тебя, старик, память. Вчера ты взял у меня два мешка ячменя для посева, за них-то я и возьму волов.

— Сжалься! — взмолился старик. — Не обещал ли ты ждать до осени, а сегодня еще весна.

— То было вчера, а сегодня я передумал, — ответил бай, — ты взял два мешка, а я беру двух волов. Или не ровен счёт?

— Без волов мы все пропадём — и я и моя старуха! Пожалей меня! — застонал старик.

Но Ярты-гулок уже подкрался к отцу и шепнул ему на ухо:

— Ата-джан, отдавай волов. Ничего не бойся. Говорю тебе, — не пройдёт и дня, как богач их сам пригонит обратно.

И старик ответил баю:

— Жаль мне моих волов: таким волам цены нет. Ты видишь, что они сами пашут землю. Но долг — это долг. Возьми волов и никогда не упрекай меня в неблагодарности.

Старик поклонился баю, а бай, довольный своей хитростью, погнал к своему дому чудесных волов, которые сами пашут землю. Ярты-гулок опять сидел на своём месте между воловьими рогами; уж он-то знал своим волам настоящую цену!

Скоро они въехали на широкий байский двор, обнесённый высокой стеной-дувалом.

Еще от ворот толстяк закричал своей жене:

— Эй, Гюльджан! Напои волов и брось им побольше клевера! Запомни: эти волы не простые, и ты сама будешь за них отвечать!

После этого он уселся на ковре посреди двора и рассчитал подряд всех своих батраков, которые работали в поле, потому что теперь они были ему не нужны.

Всё это видел Ярты-гулок. Он видел, как горевали батраки, потому что бай отнимал у них последний кусок хлеба. Он смотрел на богача и думал:

«Погоди, злой человек, — ты дорого заплатишь за людские слёзы!»

Потом он сполз с головы вола, потихоньку выбрался за ворота и побежал к дому своих родителей.

На другой день толстый бай выехал в поле, чтобы посмотреть, как учёные волы сами будут пахать его байскую землю. Но упрямцы как стали на краю поля, так и не сдвинулись с места. Сколько ни кричал на них богач, сколько ни уговаривал, — они только махали хвостами, но не хотели идти вперёд.

Бай разъярился. Он выхватил камачу-нагайку и так сильно ударил волов, что они рванулись с места и поскакали. Вкривь и вкось они потащили за собой соху, без толку ковыряя землю и засоряя арыки. Богач бежал вслед за ними и кричал:

— Вах, горе мне! Они испортят всё моё поле! Хитрый старик обманул меня!

Он вскочил на коня и во весь опор погнал его к старикову дому.

— Негодный! — закричал бай. — Я дал тебе два мешка отменного ячменя, а твои волы не стоят и полмешка кукурузы!

И он рассказал, что случилось с волами в поле.

Старик выслушал богача и развёл руками:

— Эй, мой бай! С такими волами надо уметь обращаться, или ты не увидишь от них ни капли пользы!

Старик повёл бая обратно на хлопковое поле. Вместе с ним отправился и Ярты-гулок: он забрался в рукав ватного халата старика, а когда они пришли в поле, вылез из рукава и в два прыжка очутился на своём любимом месте — между высокими воловьими рогами. Волы тотчас же тронулись, и за сохой потянулась ровная глубокая борозда.

— Разве плохо пашут мои волы? — спросил старик бая. — Сердце радуется, когда глаза смотрят на их работу!

До захода солнца пахал Ярты байскую землю, а когда наступил вечер, он погнал волов к богачу в усадьбу.

Пришла ночь. Все в байском доме уснули. Ребёнок уснул в резной деревянной люльке, дочери хозяина — на мягкой подстилке, Гюль — любимая жена бая — под атласным одеялом, а хозяин дома храпел на белой кошме, подложив под голову длинную подушку-мутаку. Не спали только Ярты-гулок да месяц в небе.

Когда месяц поднялся высоко и золотая звезда стала между его рогами, Ярты-гулок сказал сам себе:

— Пришло время, Ярты, рассчитаться с баем!

Он поднял волов и во весь опор погнал их прямо в двери байского дома. Волы с разбегу ударились в дверь рогами, раздался треск, и красавица Гюль проснулась.

Она закричала:

— Вставай, Мамед, или я умру от страха!

Она кричала мужу прямо в ухо, но хозяин спал крепко и не проснулся. А стук становился всё громче и громче. Глинобитные стены дрожали от могучих ударов. Гюль очень испугалась; она схватила светильник, в котором было налито хлопковое масло, зажгла его и подбежала к двери.

— Кто там стучится? — спросила красавица, трясясь от испуга. Но ей никто не ответил. Дверь треснула, распахнулась, и огромная рогатая голова просунулась в кибитку. Раздался могучий хриплый рёв, и Гюль уронила светильник.

Тут уже все вскочили со своих подстилок! Но в темноте никто не мог понять, что случилось. Гюль кричала, что сам шайтан-дьявол ворвался в дом, дочери бая кричали, что это землетрясение, а ребёнок плакал от страха. Толстый бай схватил в руки ящик с золотом, чтобы скорей убежать из этого проклятого дома, но его всюду встречали разъярённые страшные морды и оглушал протяжный могучий рёв.

Не растерялся только один батрак; он поймал волов и крепко привязал их возле дувала. Только теперь хозяин понял, что не шайтан и не землетрясение, а заколдованные волы разбудили весь дом среди ночи. Он лёг на свою кошму, но долго еще ворочался с боку на бок, прежде чем заснул. Заснула Гюль под атласным одеялом, заснули дочери на мягкой подстилке, и ребёнок уснул в резной деревянной люльке.

Но толстый Мамед и его семья не долго наслаждались покоем.

Вдруг во дворе заблеяли овцы, закричали верблюды и ишаки затрубили во всё горло. Хозяину показалось, что само небо упало на землю.

Он вскочил и закричал:

— Вот теперь это землетрясение! Вы слышите, как ходит земля у нас под ногами!

Все выбежали во двор и увидали, что стена, за которой стоял байский скот, обрушилась, а бараны, ишаки и верблюды с криком, воем и громким рёвом разбегаются из байской усадьбы. Арба, на которой только что привезли глиняные кувшины, лежит посреди двора вверх колёсами, и звонкие черепки устилают землю. А по двору, разрушая всё на своём пути, с взмыленными мордами носятся заколдованные волы.

Богач завопил во весь голос:

— О проклятые волы! Волы, подобные чёрному ветру! Чудовища, подобные чуме и буре! Пусть будет проклят тот час, когда я ввёл вас в свой мирный дом!

Женщины плакали и кричали:

— В этих волов вселился шайтан! Уведи, прогони, отец, этих зверей, или мы все погибнем!

Тогда богач решил:

«И тут я не прогадаю: отдам старику волов, а чтобы не быть в накладе, потребую с него за ячмень деньгами». Он взял палку и погнал волов из усадьбы. А теперь слушай про старика со старухой.

Старик и старуха всю ночь сидели на пороге своей кибитки. Всю ночь они не могли заснуть и всю ночь вспоминали своего маленького сыночка.

Старик пел:

Старуха пела:

А потом они пели вместе:

Вдруг они услыхали, что кто-то громко стучит в калитку.

Старик спросил:

— Эй, кто стучится к нам в такое позднее время?

Мамед закричал из-за дувала, потому что это был он:

— Это я, милый сосед. Жалко мне тебя стало. Я пригнал к тебе твоих чудесных волов. Возьми их обратно, а за ячмень заплати деньгами!

Старик не знал, что и сказать богачу, и пошёл открывать калитку. Но тут он услышал, что кто-то шепчет ему на ухо, и сразу узнал голос Ярты-гулока:

— Ата-джан, ни за что не бери волов!

Тогда старик поклонился ночному гостю и сказал:

— Эй, мой бай! Откуда деньги у бедняка? Уговор — это уговор: я взял ячмень, а ты получил волов. Владей ими на здоровье.

— Ай, вах! — закричал богач. — Ты разорил меня! Но я человек терпеливый, я подожду, и ты вернёшь мне долг с нового урожая.

Но старик понял хитрость бая и покачал головой:

— Ну нет! Лучше прыгнуть в котёл с кипятком, чем попасть к тебе в кабалу. Волы у тебя, и мы в расчёте!

Так ответил старик богачу и даже засмеялся в усы, а богач начал стонать: не мог же он вернуться домой с заколдованными волами! Наконец он сказал старику:

— Я — человек добрый. Я дарю тебе этих волов, но запомни мою щедрость и рассказывай о ней во всех домах и на всех дорогах.

Старик очень удивился и хотел уже согласиться, но Ярты опять зашептал ему в ухо:

— Ни за что не бери волов, ата-джан!

Тогда старик еще ниже поклонился баю и ответил:

— Как же я возьму обратно скотину, за которую не могу уплатить денег? Все соседи будут считать меня вором! Если же я скажу им, что сам бай подарил мне волов, они ни за что не поверят! Нет, как сделано, — пускай так и будет. Веди волов обратно в свою усадьбу и не тревожь меня по ночам.

Так сказал старик и ушёл в кибитку. Он спустил ковёр, заменяющий двери, а старуха принялась варить похлёбку для своего дорогого сыночка. Но Ярты уже не было в доме.

Теперь слушай, что было с толстым баем.

Волк жаден, но бай ещё жаднее. Он не хотел бросить волов на дороге, он не хотел угнать их в пески пустыни, а хотел выручить за волов большие деньги.

Он сказал:

— Я спрячу скотину в тутовой роще за аулом, а утром продам волов на базаре.

Так решил бай и погнал волов по дороге. Конечно, он не видел Ярты-гулока, который опять сидел на своём любимом месте, между высокими воловьими рогами. Если бы бай знал, что на волах сидит мальчишка, он бы понял, почему волы бегут направо, когда он велит им бежать налево. Он бы знал, почему волы бегут назад и грозят ему страшными рогами, когда он гонит их вперёд своей длинной хворостиной.

Так они колесили по аулу до рассвета и до рассвета не могли добраться до тутовой рощи. Бай измучился, сел на краю дороги и заплакал от злости.

Он сел как раз рядом с виноградником муллы. А мулла был сварлив и умел кричать громче, чем сотня старых женщин. Случилось же так, что волы подобрались к кустам винограда и принялись объедать молодые листья вместе с цветами. Тогда мулла выбежал из дома и стал кричать на бая. Мулла поднял свои руки к небу и завыл, как шакал:

— О нечестивец! Ты связался с самим шайтаном! Эти звери погубят тебя и твоих внуков, твоих детей и твоих правнуков, как погубили мой виноградник! Убей их или плати деньги за виноград. Если ты этого не сделаешь, сам бог-аллах отвернётся от тебя на том свете!

Крик муллы разбудил весь аул. Прибежали люди и стали спорить: одни кричали, что мулла прав, другие кричали, что бай не виноват, и никак не могли сговориться между собой.

А про волов все забыли.

Голодные волы подошли к баю и стали жевать полу его нарядного шёлкового халата. Они думали, что это не зелёный халат, а черкиз-трава, которая бывает весной зелёной и сочной. Пока люди спорили, заколдованные волы съели половину халата, и только тут все заметили, что случилось с почтенным баем.

Люди перестали спорить и принялись хохотать. Нищие батраки — и те смеялись над гордым баем. Никогда еще знатный бай не видал такого позора! Он завизжал от злости, схватил палку и погнал волов в пески пустыни.

Но разве уйдёшь от беды, если она у тебя за плечами. Так было и с богачом.

Когда толстый бай пригнал волов к песчаному морю, он достал свою камачу-нагайку с резной серебряной рукояткой и изо всей силы хлестнул волов, чтобы они ушли от него подальше. Он даже заплакал от досады, потому что ему было очень жаль волов, за которых на базаре можно было взять хорошую цену. Растирая рукавом слёзы, он поплёлся к своей усадьбе.

Пройдя сто шагов, бай оглянулся, чтобы посмотреть, как далеко ушли волы, и увидел, что заколдованные животные неторопливо идут следом за ним. Бай закричал, замахал руками и побежал по дороге. Но волы тоже побежали. Он сворачивал направо, но и волы бежали направо. Он сворачивал налево, и волы сворачивали налево! Солнце уже стояло над головой, а они всё еще бегали по пустыне.

Наконец бай пустился на хитрость: как заяц, он присел за барханом и прикрылся кустом черкиза. Но волы тотчас же оказались рядом и преспокойно принялись уплетать зелёные листья.

Толстый бай побежал на четвереньках, как черепаха, пополз, как ящерица, по пустыне и спрятался на дне сухого арыка. Когда он выглянул, он увидел, что упрямые животные стоят перед ним.

Три дня продолжалась погоня. Три дня и три ночи скитался бай по пустыне. Что только он ни выдумывал, чего только ни делал, чтобы избавиться от проклятых животных: он зарывался в песок с головой, карабкался на стены старинных башен, которые стоят над песками, как грозные часовые, он прыгал в глубокие каменные колодцы, но нигде не мог спрятаться от чудесных волов.

Толстый бай стал худым, как щепка, как подушка, из которой вытрясли все перья, как бурдюк, из которого вылили всё вино до капли. Его одежда превратилась в лохмотья. Он сел на песок и завыл, как гиена:

— Ай, вах! Нет на земле несчастья, равного моему несчастью! Пойду к старику, поклонюсь ему в ноги, посулю ему самого жирного барана, лишь бы он избавил меня от этих упрямых чудовищ!

И бай побежал к старикову дому.

Как всегда, старик и старуха проснулись очень рано. Они разостлали посреди двора кошму-подстилку и сели пить зелёный чай с горячим чуреком.

Вдруг старуха вскочила и выронила из рук пиалу с горячим чаем. Она закричала:

— Вах! Посмотри, отец, — к нам во двор лезет разбойник!

Старик глянул и увидал за дувалом страшного человека.

— Кто бы ты ни был, чудовище, — замахал на него руками старик, — не тревожь бедных людей, ступай своей дорогой!

— Я не чудовище, я — Мамед-ага — твой несчастный сосед, — раздался в ответ из-за дувала слабый голос. Калитка открылась, но старик даже не узнал Мамеда: лицо его было исцарапано, а нарядный халат висел клочьями.

— Смилуйся, добрый человек! — завопил богач на весь двор. — Возьми назад своих скотов, возьми сейчас же, и ты получишь в награду самого жирного барашка из моего стада.

Так сказал бай и указал на волов, которые смирно стояли за дувалом. Старик хотел было согласиться, но Ярты-гулок вскарабкался отцу на плечо и шепнул:

— Три барана, ата!

И старик повторил:

— Три барана, почтенный бай!

Богач взмолился:

— Ай, вах! Почему ты сразу не спросил всю мою усадьбу? Или хочешь разорить мой дом?!

Но старик строго глянул на богача:

— Тому, кто разорил десятки домов, три барана — не слишком большой убыток.

Делать нечего — пришлось баю согласиться.

На всю округу наварила старуха плову из байских баранов, а старик пригласил в гости всех бедняков аула и батраков жадного бая.

До поздней ночи шумел той-пир во дворе Ярты-гулока.

На пиру все наелись досыта и досыта посмеялись над жадным баем.

А теперь слушай про Ярты-гулока.

Рано утром, когда и солнце еще не вставало, Ярты проснулся. Он умылся прохладной водой из арыка, побежал к волам, вскочил на своё любимое место — между рогами — и погнал волов в поле — пахать под хлопок отцовскую землю.

Пускай Ярты пашет. Пускай громко звенит дутара!

Когда в поле зеленеет хлопок, — это радость, а когда он станет белым, — это богатство. Но чтобы хлопок стал белым, как горный снег, его нужно поливать. Вот и пошли старик со старухой поливать своё хлопковое поле, а Ярты-гулок остался хозяйничать дома.

Еще до света он убрал кибитку и вымел двор, а потом принялся чистить большой казан-котёл, в котором старуха каждый день варила плов или кашу из тыквы. Он так старательно скрёб казан шершавым камнем и так прилежно тёр его тряпкой, что медный казан заблестел, как солнце, а тряпка стала чернее ночи от сажи и сала.

Вдруг Ярты услышал на улице крик. Он сразу узнал голос муллы, потому что один только мулла во всём ауле умел так громко кричать. Как был — с тряпкой в руке — Ярты-гулок вскарабкался на дувал и увидел, что старый белобородый мулла-аксакал тащит за ворот бедного человека.

— Полюбуйтесь, правоверные, на злодея! Он украл у меня воду!

Так кричал мулла на всю улицу и тащил бедняка прямо к дому судьи-кази.

За муллою бежал народ. Ярты тоже выскочил за калитку: где народ — там и Ярты! Не мог же он усидеть дома, если в ауле происходит такое важное событие!

Чтобы не опоздать, Ярты-гулок уцепился за полу пробегавшего мимо мальчишки, вскарабкался к нему на спину и поспел как раз во-время.

Весь аул стоял уже во дворе у кази. Судья сидел на богатом ковре и, нахмурив брови, допрашивал человека, одетого в грязные лохмотья.

— Клянусь жизнью, я не крал воды! — оправдывался бедняк. — Вода сама полилась мне в рот прямо с неба!

Судья его не слушал, а мулла вопил на весь двор, подняв руки к небу:

— Вах, аллах! Вы слышите, как лжёт этот мошенник, сын обманщика, внук плута и правнук нечестивца! Не спросясь, он проглотил мою воду, а когда я потребовал от него плату, этот бездельник, этот бродяга и оборванец показал мне дыры на своём грязном халате!

Мулла кричал очень громко и не давал ни слова сказать бедняку.

Ярты-гулок сидел на тюбетейке самого рослого из крестьян. Ему было всё хорошо видно и всё хорошо слышно. Но даже и он с трудом разобрался, в чём было дело.

А дело было так: бедняк шёл издалека. Он дошёл до аула и, утомившись от зноя, прилёг отдохнуть прямо на дороге под высоким дувалом. Не мог же он знать, что за этим дувалом живёт сам почтенный мулла. А мулла в это время пил у себя на дворе чай и остатки зелёного чая выплеснул через дувал на дорогу. Было так жарко, что бедняк спал раскрывши рот, — и чай муллы попал ему прямо в глотку.

Услышав, как было дело, народ начал шуметь, оправдывая бедняка. Но старый мулла не сдался. Он подбежал к своему другу судье и закричал ещё громче:

— О, справедливейший из справедливых! Ты слышишь — это были даже не просто вода, а драгоценный, душистый, самый лучший зелёный чай. Если за кражу воды отрубают руку, то не следует ли за кражу чая отрубить голову нечестивцу? Но я добр и великодушен, я не требую его смерти: прикажи злодею заплатить мне деньги или заставь его отработать долг при мечети, — и небо благословит тебя!

Старый мулла так утомился от крика, что пот градом катился по его лицу, к тому же солнце стояло уже высоко и беспощадно палило землю. Он вытащил из кармана белоснежный платок, сел рядом с судьёй на ковёр и стал вытирать им своё лицо и шею и, с видом победителя, оглаживать свою длинную белую бороду.

На бедняка было жалко смотреть: он понимал лучше всех, что ему не миновать кабалы, и испуганными глазами смотрел то на судью, то на муллу.

В народе поднялся ропот, потому что крестьяне отлично знали, что судья-кази был не только близким другом, но и родственником седобородого муллы-аксакала.

«Собака знает, о чём щенок лает, — думали они про судью. — Что стоит ему засудить такого же, как и мы, бедняка!»

Все молчали. Молчал и Ярты-гулок. Во все глаза он смотрел, что будет дальше.

Наконец судья раскрыл книгу, в которой записаны все законы, и стал разыскивать такой закон, по которому правый становится виноватым, а виноватый всегда остаётся правым.

Тут уж Ярты не выдержал: с шапки на шапку, с тюбетейки на тюбетейку — он стал пробираться вперёд, чтобы лучше всех услышать, как решит дело всесильный судья. Так он добрался до самого муллы. Сперва он вскочил ему на чалму, потом перебрался за ворот бархатного халата, осторожно соскользнул по подкладке и оказался в широком кармане рядом с белоснежным платком муллы. Он выглянул из кармана и стал следить за судьёй.

Судья поднял голову и торжественно обратился к мулле:

— Согласно нашим законам и нашим обычаям ты, почтенный мулла, должен поклясться при всём народе, что говорил на суде только чистую правду. Клянись, но помни, чему учит нас старинная мудрость: у того, кто клянётся ложно, лицо почернеет!

Мулла понял хитрость своего друга и обрадовался, что ценою одной только клятвы он получит дарового работника. Он воздел свои руки к небу и ещё торжественнее, чем судья, возгласил:

— Клянусь небом, — я говорил только чистую правду и готов сто раз повторять: если я клялся ложно, пусть лицо моё почернеет!

Так сказал мулла и снова полез в карман за платком, потому что солнце поднялось ещё выше и обильный пот ручьями струился у него по лицу.

Увидев рядом с собой в кармане пухлую руку муллы, проворный Ярты не растерялся и, не долго думая, сунул мулле в руку не белоснежный платок, а грязную старухину тряпку, испачканную сажей.

Конечно, мулла этого не заметил и принялся старательно вытирать своё лицо. В толпе засмеялись, но мулла был так доволен исходом дела, что не обратил на это никакого внимания. Он преспокойно продолжал вытирать свои щёки, глаза и нос грязной старухиной тряпкой. Он тёр их до тех пор, пока они не стали так же черны, как старый казан.

Тут уже смех превратился в хохот. Хохотали мужчины, широко разинув свои бородатые рты, хохотали женщины, стыдливо прикрывая рот рукою, хохотали старики и старухи, утирая слёзы, выступившие на глазах от смеха, а ребятишки визжали и катались по земле от радости. Такой потехи они еще никогда не видали!

Судья хотел объявить приговор, но его уже никто не слушал: все смеялись и показывали пальцем на муллу-аксакала. Судья глянул на своего друга и превратился в столб от удивления: лицо грешника почернело! Судья закричал:

— Аллах великий! Ты чёрен, как сам шайтан!

Он схватился за голову и опрометью бросился бежать из суда.

Смущённый мулла потрогал свои щёки, потом посмотрел на ладони и увидел, что они стали чернее сажи. От ужаса у него помутилось в глазах: он был навсегда опозорен! Кто поверит теперь мулле, который при всём ауле принёс ложную клятву?

Он подхватил полы своего дорогого халата и бегом помчался домой. Он бежал, словно джейран, за которым гонятся собаки, а вслед ему неслись свист и крики:

— Отвечай, мулла, — почему твоё лицо стало чёрным?

— Не бедняк-нищий, а ты сам — первый обманщик во всём ауле!

И вместе со всеми кричал Ярты-гулок. Не мог же он промолчать, если кричит весь аул!

Мулла добежал до первого арыка и, весь дрожа от стыда и гнева, принялся отмывать сажу с лица. Чего он только ни делал: он тёр своё лицо жёсткой травой, он скрёб свои щёки ногтями, но проклятая жирная сажа никак не хотела сходить с его волосатой рожи. Долго, очень долго не мог старый мулла отмыться, но ещё дольше не мог он смыть с себя позора.

А крестьяне разошлись со двора судьи-кази.

Вместе с ними ушёл и бездомный нищий. Ярты-гулок проводил бедняка до ворот аула и на прощание сказал ему:

— Далека твоя дорога, бездомный путник. Но помни, в нашем ауле ты всегда найдёшь и приют и дружбу. Спроси только Ярты-гулока.

Бедняк ответил:

— Спасибо тебе, Ярты. Ты очень хорошо сделал, что выручил меня сегодня.

И мы скажем:

— Хорошо!

Солнце встаёт рано, но Ярты-гулок вставал ещё раньше. Он выбегал из кибитки и каждое утро слушал, как на соседнем дворе, за дувалом, дочь соседа, красавица Бахты-Гюль, распевает песни.

Это были весёлые песни, потому что Бахты-Гюль была счастлива, как цветок, а само имя Бахты-Гюль по-туркменски значит «цветок счастья».

— Аю! Бахты-Гюль! — окликал девушку Ярты-гулок и, как проворный кузнечик, в три прыжка вскакивал на дувал.

— Здравствуй, Гюль! — кричал Ярты. — А вот и я! Солнце взошло!

И красавица Гюль отвечала:

— Здравствуй!

Она сажала малыша к себе на колени и играла с ним. Она дарила ему маленькие подарки — то ягодку кишмиша, то ядрышко калёного ореха или кусочек тягучей халвы. Вместе с ним она пела ляле — свои девичьи песни:

Ярты сидел на зелёном листе винограда и покачивался, как в люльке.

Он тоже затягивал свою любимую песенку.

Он пел, как жаворонок, запрокинув голову и раздув шейку:

Так каждый день они вместе встречали утро.

Но в это утро, выбежав из кибитки, Ярты-гулок не услышал весёлой песни.

Тогда он стал звать свою подругу:

— Аю! Бахты-Гюль! Где ты?

Он прислушался, но в ответ вместо песни услышал плач.

Мальчик испугался. С ветки на ветку, с листка на листок — он быстро вскарабкался на дувал и заглянул на соседний двор. У него даже сердце остановилось от жалости: посреди двора, на старой кошме, сидела красавица Бахты-Гюль и, закрыв руками лицо, причитала:

— Пропади, моя красота! Охрипни, мой звонкий голос! Пусть я стану безобразной и неуклюжей, как старая черепаха!

— Не плачь, Гюль! Красота твоя веселит сердце и украшает землю. Зачем ты её проклинаешь? — принялся утешать свою подругу Ярты.

Но красавица заплакала ещё громче:

— Беда пришла в наш дом! И всему виной мои песни и моя несчастная красота! Старый купец Мухаммед — такой старый, что не может уже ходить без палки, услыхал мой голос. Он пришёл в наш дом и увидел меня. Он вспомнил, что мой отец должен ему два мешка рису, и требует, чтобы отец отдал ему меня вместо долга. Он хочет, чтобы я пела только для него, чтобы я подавала ему жирный плов и сладкие вина. Он хочет, чтобы я стала его женою. Но я не хочу петь песен в неволе, не хочу быть стариковой рабыней! Пусть лучше охрипнет мой голос, а красота моя исчезнет навсегда!

Так плакала прекрасная дочь соседа, и слёзы, крупные, как жемчужины, катились у неё по лицу и падали на её бедное платье.

— Гюль, не плачь! Гюль, перестань! — умолял свою подружку Ярты. — А то я сам зареву, как наш старый ишак. Ты же знаешь, что я никому не дам тебя в обиду. Скорее на карагаче вырастут груши и яблоки, чем ты станешь женой старика!

Очень горько было девушке в эту минуту, но она не могла удержаться от улыбки. Она подняла Ярты на ладони и сказала ему:

— Глупенький мой! Мухаммед-ага богат, как мешок с деньгами, и дружит с самим муллой и судьёю-кази. Не спасёт нас твоё доброе сердце: всё будет так, как захочет богач.

Ярты-гулок рассердился:

— Неправда! Не золото бери, ум возьми! Не смотри, что я ростом не выше цыплёнка: смышлёный и смелый всех врагов одолеет!

Красавица только вздохнула в ответ: она не хотела обидеть Ярты-гулока; но разве могла она ему поверить?

Вот как печально встретили Бахты-Гюль и Ярты-гулок это утро. А теперь слушай, что было в полдень.

В полдень послал Мухаммед-ага своих родственниц и служанок за невестой.

Разряженные в золото и шелка женщины с песнями и музыкой подошли к дому отца Бахты-Гюль и громко постучались в ворота. Девушка спряталась в самый тёмный угол кибитки, но они вошли в дом и вскоре нашли её. Они завернули её в цветистый ковёр, усадили на белого верблюда и с песнями повезли через весь аул к дому старого Мухаммед-аги. Они разбрасывали по дороге медные монеты и мелкое печенье-пешмешь. Ребятишки и бедняки бежали следом, они искали деньги в дорожной пыли и говорили друг другу: «Сегодня в нашем ауле богатая свадьба!»

Всем было весело. Невесела была только невеста. Горько плакала Гюль, когда за её спиной захлопнулась калитка родного дома; ещё громче зарыдала она, когда с лязгом распахнулись тяжёлые купцовы ворота. Старухи помогли девушке сойти с верблюда и отвели её на женскую половину.

Бахты-Гюль осталась одна в чужом доме. Она дрожала от страха и вдруг услышала ласковый шопот:

— Я здесь, Гюль! Не бойся!

— Ой, Ярты! Как ты сюда попал? — чуть не вскрикнула от радости девушка, но Ярты во-время прикрыл ей руками рот:

— Тише, тише! Еще дома я спрятался в твоих чёрных косах и так вместе с тобой пробрался в дом Мухаммеда. Не мог же я покинуть тебя в горе!

Купец Мухаммед-ага послал Бахты-Гюль богатые подарки и поручил стеречь девушку двум старым служанкам. С низкими поклонами подошли старухи к невесте. Они разложили перед ней нарядные платья и богатые украшения. Тут были и кольца, и бусы, и браслеты из чистого золота. Но красавица разбросала наряды, рассыпала по земле яркие бусы и стала молить служанок:

— Милые, пожалейте меня! Лучше я буду день и ночь толочь зерно в каменной ступке, прясть самую грубую шерсть, вертеть, словно ишак, скрипучее колесо чигиря-колодца, чем соглашусь стать женой старого Мухаммеда!

Старые женщины засмеялись:

— Неразумная! И без тебя найдутся в этом доме служанки для чёрной работы. Таких женщин у нашего хозяина сколько угодно. Но нашего господина грызёт злая скука, и прогнать её могут только твоя красота и твои песни.

— Пускай же скука загрызёт его до смерти, я не стану лечить его от этой болезни! — смело ответила девушка и так разрыдалась, что старухи отступились от неё. Они испугались, что красавица испортит своё лицо слезами, и принялись забавлять её: они стали петь, шутить и хлопать в ладоши, но красавица была безутешна. Тогда старухи стали плясать, но и это не помогло.

Наконец старухи выбились из сил и сказали:

— Пускай эта девчонка лопнет от слёз, больше мы к ней не подойдём!

Они сели в сторонке, ворча и глубоко вздыхая. Они так измучились, забавляя девушку, что вскоре заснули. Этого только и ждал Ярты-гулок. Он подкрался к плачущей Бахты-Гюль и шепнул ей на ухо:

— Не пора ли приниматься за дело, дочь соседа?

Девушка рассердилась:

— Не болтай пустого, малыш! Ворота закрыты на все засовы. Никогда мне не выйти из этого дома!

Но Ярты был настойчив:

— Молчи! Слушай меня во всём, и ты сегодня же будешь дома.

Гюль не поверила малышу, но промолчала. А кто молчит, тот согласен. Ярты принялся за работу.

Он разыскал ножницы и бесшумно подкрался к служанкам. Он стащил с них головные платки и быстро обрезал старухам косы. Он сделал это так ловко, что они ничего не слыхали. Но самое главное было еще впереди. Ярты-гулок притащил два мешка-бурдюка с простоквашей, вылил простоквашу в большую глиняную чашку, потом подумал немножко и надел бурдюки старухам на затылки. Они опять ничего не слыхали. Теперь оставалось самое трудное. Ярты растрепал косы служанок и стал приклеивать их простоквашей к щекам и подбородку своей подруги.

— Оставь меня! Уходи! — в испуге зашептала красавица.

Но Ярты-гулок хитро подмигнул подруге:

— Ни слова! Уж не хочешь ли ты навсегда остаться в купцовом доме?

И девушка покорилась.

Ярты приклеил последнюю прядь волос к лицу девушки и даже залюбовался своей работой: у красавицы Бахты-Гюль выросла длинная-предлинная борода, а над верхней губой стали торчком жёсткие седые усы. День был жаркий, и простокваша мгновенно пристала к лицу красавицы. Ярты подёргал подругу за бороду и убедился, что оторвать её невозможно. Ярты очень обрадовался.

— Крепко сделано! Посмотрим теперь, понравится ли жениху невеста с седой бородой!

Так сказал Ярты. Он схватил соломинку и, подбежав к одной из старух, стал щекотать у неё в носу. Старуха чихнула и проснулась. Она чихнула так громко, что разбудила свою соседку. Служанки разом зевнули и замотали головами: тяжёлые бурдюки крепко сидели на их затылках. Они принялись бегать по кибитке, но никак не могли их стряхнуть. Когда же, наконец, женщины освободились от мешков и взглянули друг на друга, они так закричали, что верблюды во дворе оборвали поводья и убежали в пески.

— Вах, горе! Вах, беда! — визжали старухи. — Злой джинн подшутил над нами и украл наши чудесные косы! Наши головы облысели!

Всё это видела Бахты-Гюль и с трудом удерживалась от смеха.

— Что с вами, женщины! — воскликнула она, наконец.

Служанки взглянули на девушку и окаменели от ужаса: у красавицы выросла борода! Они решили, что в дом забралась нечистая сила, и с криком бросились бежать из кибитки. Они кричали так громко, что тотчас же прибежал сам хозяин дома. Увидев невесту с длинной седой бородой, купец схватился за сердце и упал на ковёр, как мёртвый. Тогда сбежался весь дом. Служанки облили купца холодной водой, и он очнулся.

— Гоните вон это чудовище! — завопил купец, сам не свой от страха. — И позовите скорей моего друга муллу, чтобы он день и ночь читал очистительные молитвы до тех пор, пока не изгонит из моего дома коварных джиннов!

Старухи подхватили девушку под руки и вытолкнули за ворота.

Теперь забудь про купца и слушай про девушку.

Очень обрадовалась Бахты-Гюль, оказавшись за воротами купцова дома. Быстрее ветра помчалась она к родной кибитке. Ярты сидел у неё на плече и громко смеялся. Он смеялся над купцом и его служанками. Так добежали они до большого арыка с прохладной и чистой водой. Гюль зачерпнула воды и принялась смывать с лица волосы. Но простокваша так крепко схватила их, что бороду и усы можно было оторвать только вместе с кожей. Девушка торопилась. Она стала рвать бороду и закричала от боли.

— Не спеши! Спокойнее, Гюль! — кричал ей малыш, но красавица не слушала его. Она упала на землю и громко запричитала:

— Как я буду жить с такой бородой! Ишаки и те станут надо мной смеяться!

Ярты ответил:

— Успокойся! Если тебе не нравится твоя борода, пойдём скорее в дом моей матери. Там я развею твоё горе, как ветер тучи. Поверь мне, ты станешь ещё красивее, чем была прежде!

Они пошли.

Когда старая мать Ярты-гулока увидела сына и с ним девушку с большой бородой, она вскрикнула и хотела разразиться слезами, но Ярты-гулок остановил её:

— Апа-джан, если ты закричишь, ты погубишь нас. Старый купец прибежит сюда и узнает то, чего ему не следует знать. Лучше согрей нам большой казан воды и помоги умыть дочь нашего соседа.

Так они и сделали.

На другой день Бахты-Гюль, цветок счастья, и проворный Ярты-гулок снова вместе встречали утро. Не для старого купца Мухаммеда, а для маленького друга распевала Гюль свою девичью песню:

А Ярты-гулок подпевал ей тоненьким голоском:

Так пели они и радовались жизни, а богатого купца попрежнему грызла злая скука.

Пускай добрый получит всё, что пожелает, а злой человек ничего не получит. Так ему и надо!

Однажды утром мать и Ярты-гулок собрались идти в поле. Они выпили по полной пиале чая с чуреком, но на блюде оставалась ещё одна лепёшка и кусок овечьего сыру, и Ярты потянулся к блюду: чурек был пышный и тёплый.

Ярты подумал: «Если чурек оставить к обеду, он зачерствеет и не будет уже таким вкусным. Лучше я его съем сейчас».

Но мать положила мальчику на плечо руку и сказала:

— Отнесём, сынок, этот чурек и сыр отцу в поле. Он сегодня поднялся до света и, наверно, проголодался.

И чурек остался лежать на блюде рядом с сыром.

Но в это время с улицы, из-за дувала, донёсся протяжный вой: «Вур-ха-ха! Вур-ха-ха-а!..»

Мать услышала эти крики и побледнела. Вскочив с кошмы, она схватила сыр вместе с тёплым чуреком и побежала к калитке.

— Апа-джан! — ухватился мальчик за полу её платья. — Зачем ты несёшь на улицу последний чурек? Ты же хотела взять его с собой в поле!

Но мать испуганно зашептала:

— Молчи, сынок. Это кричит сам порхан. Он святой, а святому все дают подаяние.

Но мальчик не отпускал её:

— А разве порхан бедный?

— Что ты, что ты! Святые бедными не бывают!

— Значит, он старый?

— Нет, он совсем не старый.

— В таком случае — он больной?

— Как ты мог только подумать это, сынок? Святость хранит его от болезней!

Так ответила старуха и побежала к калитке. Но Ярты был проворен: он добежал до калитки первым, подпрыгнул и повис на щеколде, ухватившись за неё обеими руками.

— Апа-джан! — запищал малыш. — Если порхан и здоров, и молод, зачем же ты отдаёшь ему последнюю лепёшку? Он сильнее тебя, он моложе отца и богаче всех нас троих!

Старуха рассердилась:

— В незрелом яблоке вкуса нет! — так говорят люди. Вот и ты таков, мой малыш: говоришь много, а знаешь мало! Не простой человек порхан: он — колдун! Нельзя его обижать: он рассердится и нашлёт на наш дом беду.

Мальчик не понял:

— Какую беду?

Старуха объяснила ему:

— Порхан всё может: он скажет слово — и злые духи-джинны поселятся в нашей кибитке, он скажет два — и мы умрём от болезней — и ты, и я, и старый отец. Он может поссорить нас со всеми соседями, и мы потеряем всех наших друзей в ауле. А что такое человек без друзей? Это — росток в пустыне: его сжигает солнце и некому его защитить от зноя!

Тут старуха плюнула на все четыре стороны, чтобы колдун не сглазил её за такие слова, и выбежала из калитки.

Ярты-гулок тоже выбежал вслед за матерью. Он вскочил на дувал и стал смотреть, чтО происходит на улице.

По улице шла большая толпа. Впереди толпы шёл здоровый чернобородый мужчина в длинном — до земли — балахоне из верблюжьей шерсти. На голове у него красовалась огромная чалма, а на поясе и на шее — всюду болтались пёстрые амулеты — маленькие ковровые мешочки с красными и синими кистями. Женщины и дети подбегали к колдуну и совали ему в руки подаяния — кто лепёшку, кто связку сушёной дыни, кто курицу, кто кисть винограда.

Подняв к небу свою чёрную бороду, порхан тянул во весь голос:

— Эй… эй… эй! Я в небе считаю звёзды, на земле изгоняю духов, под землёй отыскиваю потерянное! Я — гадатель, и предсказатель, и целитель болезней!

Тут Ярты увидал, что и его лепёшка исчезла в огромном мешке порхана. Он погрозил колдуну своим маленьким кулачком, спрыгнул с дувала и побежал вслед за толпой.

В самом конце улицы жил почтенный и трудолюбивый Бяшим-ага.

Колдун подошёл к его дому и стал громко стучать в ворота своей длинной палкой:

— Э-эй, Бяшим-ага! Несчастье, как чёрный ворон, сидит на твоём дувале! Если ты не хочешь, чтобы оно вошло в твой дом, дай мне сейчас же трёхнедельного ягнёнка и полмешка ячменя!

Ворота тотчас открылись, и сам хозяин вышел навстречу гостю. Он поклонился колдуну до земли и повёл гостя во двор. Толпа повалила за ними, потому что каждому хотелось посмотреть, как святой порхан будет изгонять злых духов из Бяшимова дома. Ярты-гулок тоже был тут как тут.

Хозяин расстелил посреди двора свой самый лучший ковёр. Колдун вскочил на него и стал махать руками и кружиться на месте. Он кричал изо всех своих сил, призывая на помощь добрых джиннов:

— Вур-ха-ха-а! Духи мои, живущие в долинах! Пери мои, летающие в горах! Дэвы мои, скрывающиеся в недрах земли! Сюда! Ко мне!

Он кричал всё громче и громче и кружился всё быстрее и быстрее. Он так напугал людей своим криком, что многие убежали со двора, а те, кто остался, не могли шевельнуться от страха.

— На колени! — закричал колдун страшным голосом и поднял руки над головой. — Закройте глаза! Джинны здесь! Я вижу их, они приближаются!

Люди упали на колени и зажмурились, но Ярты-гулок не зажмурился: он продолжал смотреть во все глаза, потому что ему очень хотелось увидеть добрых джиннов, которые сейчас будут драться со злыми духами, забравшимися без спроса в дом почтенного Бяшима.

— Ты здесь — предо мною, могучий всесильный джинн! — кричал порхан на весь двор. — Одной рукой поднимаешь ты горы, одним пальцем убиваешь ты человека!

Люди лежали на земле, боясь поднять глаза на страшного джинна, но Ярты-гулок, сколько ни смотрел, ничего не видел, хотя сидел уже на чалме самого порхана.

— Сейчас вы услышите… — продолжал порхан пугать народ, но в этот момент из огромной чалмы колдуна раздался пронзительный писк:

— Никакого джинна тут нет! Не верьте порхану! Он лжец и обманщик!

Все вскочили с колен и увидели, что и в самом деле никакого джинна нет! А порхан испугался. Он так испугался, что, не сказав ни слова, подхватил свой мешок и опрометью бросился со двора.

Он бежал по улице, зажимая себе уши руками, но всё-таки слышал, как народ кричал вслед ему:

— Он лжец и обманщик! Тут нет никакого джинна!

Пускай народ кричит, а ты послушай, что было дальше с порханом.

Порхан ничего не мог понять. Если бы это кричал враг, он бы видел его. Но голос шёл не со двора и не с улицы, а из собственной чалмы порхана!

Когда порхан был уже далеко от дома Бяшима-аги, он остановился, чтобы отдышаться от быстрого бега, но вдруг тот же голос раздался из его собственной бороды:

— Отдай, обманщик, всё, что награбил!

Порхан подскочил, как укушенный скорпионом или ужаленный ядовитой змеёй, и помчался к своему дому. Он вбежал в кибитку и без сил упал на ковёр.

Но злодею и дома покою нет.

Подошло время обеда.

Жена поставила перед ним большую чашку жирного плова: поверх риса были уложены ломтики куриного мяса, а стрелки зелёного лука дразнили обоняние. Белые пышные чуреки блестели от масла. А такой шурпы — супа из молодого барашка — Ярты-гулок еще никогда не видел. Рядом с казаном супа — на блюде — лежали ломтики мяса, обложенные чесноком и морковью, а сверху блестели ягодки сушёного урюка.

Слюнки потекли у порхана.

Он с утра ничего не ел и очень проголодался, но не успел он захватить пальцами щепотку риса, как из-под скатерти раздался голос:

— Стой! Сейчас же отдай чужое добро, грабитель! Или кусок у тебя застрянет в горле!

Порхан оттолкнул от себя блюдо и бросился на постель.

Но и сон не принёс ему покоя. Не успел он закрыть глаза, как тот же голос назойливо зажужжал у него под самым ухом:

— Верни, верни, верни, сейчас же верни всё, что награбил у добрых людей, бессовестный!

Колдун схватил одеяло и закрылся им с головой. Но и это не помогло; кто-то дёрнул его за бороду:

— Проснись! Если ты не вернёшь награбленное, я так тебя разукрашу, что ты и глаз в аул не покажешь!

Порхан вскочил и хотел бежать из дома. Он схватился за сапоги, но сапог сам подпрыгнул и засмеялся. Он хотел накинуть халат, но халат пополз от него, как змея. Порхан заплакал.

— Плачь не плачь, а придётся тебе раскаяться, или будет ещё хуже! — раздался голос из-за пазухи колдуна. Колдун заткнул пальцами уши и выбежал во двор.

А во дворе у порхана работали крестьяне. Так уж было заведено в ауле, что сам порхан никакой работы не делал, а каждое утро приходили к нему помогать крестьяне. В этот день они раскладывали на крыше кишмиш для просушки. Увидев хозяина, они громко засмеялись.

— Негодные! Что смеётесь?! — рассердился порхан.

Но крестьяне засмеялись ещё громче. Порхан начал их бранить. На шум выбежала жена и всплеснула руками:

— Не срами себя, хозяин! На что похожа твоя борода?!

Колдун схватил себя за бороду, но не нашёл её: полбороды было отрезано.

— Вах! — завыл колдун. — Всю свою жизнь я пугал крестьян злыми джиннами, а сам в них никогда не верил. Но сегодня я вижу, что злые духи вселились в мой собственный дом!

Он упал на колени перед крестьянами и дал им слово никогда больше не обманывать народ и вернуть беднякам всё, что он награбил за долгие годы, — лишь бы джинны оставили его в покое.

Проворный Ярты незаметно выбрался со двора порхана и не спеша пошёл к своему дому, напевая весёлую песню:

Не успел он войти в свой двор и допеть свою песенку, как в калитку постучали.

Мать открыла калитку.

— Возьми, хозяйка, свой чурек обратно! — раздался из-за калитки жалобный голос: — Возьми ради всех духов, и злых, и добрых. Избавь меня от несносных джиннов.

Так сказал порхан, потому что это был именно он, и отдал матери чурек вместе с сыром.

Мать удивилась.

Порхан ушёл.

А Ярты-гулок весело засмеялся.

Однажды к отцу Ярты-гулока пришёл гость из далёких краёв. Это был его старый друг — знаменитый караван-баши, проводник караванов. Отец Ярты-гулока расстелил посреди двора свою самую мягкую белую кошму и усадил на неё дорогого гостя.

Гость сказал:

— За долгие годы моих странствий я не накопил ни золота, ни имений. Есть у меня только одно богатство — мой белый ишак. Это мой друг и помощник. Вместе с ним я прошёл все караванные тропы от славного Хорезма до древнего Хорасана, и он так хорошо их запомнил, что сам находит теперь пути среди песчаного моря пустыни. Накорми его досыта, хозяин, и привяжи на ночь в надёжном месте.

Отец ответил:

— Будь спокоен. В нашем ауле никто не обидит твоего друга. Я привяжу ишака за дувалом и прикажу сторожить его своему единственному сыну.

Ярты-гулок стал сторожить белого ишака, а ишак стал щипать траву возле дувала.

Ярты-гулок был очень доволен тем, что ему доверили сторожить такое сокровище. Он важно уселся на высоком дувале и даже болтал ногами от гордости. К тому же было перед кем погордиться! Со всего аула сбежались ребята к дому Ярты-гулока. Они любовались бархатной попоной белого осла и не могли отвести глаз от нарядной уздечки с резными серебряными пряжками. Такие пряжки умели делать только славные мастера Ургенча.

Очень понравился ребятам осёл. Они наперебой предлагали Ярты-гулоку постеречь осла вместе с ним, — но куда там! Ярты только покрикивал на ребят и ни с кем не хотел делиться своей честью:

— Эй, Дурды-клыч, куда лезешь! У тебя грязные руки, не тронь уздечки!

— Эй, Гюль-Джамал! Не подходи близко к ослу, — он лягнёт тебя!

Долго стояли ребята на дороге, любуясь ослом. Но всему бывает конец; насмотрелись они и на уздечку, и на попону — и разошлись. Остался Ярты один караулить осла. Скоро ему стало скучно, а чтобы не скучать, он знал верное средство — он затянул песню. Что видел, — о том и пел:

Так пел Ярты, а солнце садилось всё ниже и ниже. Стало смеркаться, но Ярты и этого не испугался: он стал петь ещё громче.

И вдруг — совсем близко — мальчик услышал нежный голос:

— Как сладко ты поёшь! Не учился ли ты петь у соловья?

Ярты-гулок присмотрелся и увидел девушку, нарядную, как гвоздика, и прекрасную, как волшебница-пери. Никогда в жизни не видел Ярты такой красавицы. Но он не удивился: что странного в том, что сама дочь хана или даже шаха пришла полюбоваться на диковинного осла! Он поклонился девушке и сказал:

— Подойди поближе, не бойся: мой ишак не лягается. Если хочешь, ты можешь его погладить.

Но девушка даже не взглянула на осла, она подбежала к Ярты-гулоку и ласково зашептала ему:

— Кто может сравниться с таким, как ты, стройным джигитом! Не про тебя ли поётся в песне, что красота твоя подобно луне озаряет весь свет!

Первый раз слышал Ярты такие слова, но он не растерялся: он поправил свои косички и ответил девушке:

— Если ты называешь меня луной, то я назову тебя солнцем. Если же ты назовёшь меня солнцем, я отвечу тебе, что у солнца только один глаз, а у тебя их два! — и Ярты засмеялся.

Девушка тоже засмеялась, а потом вынула из-за пояса мешочек со сладостями и набила мальчику полный рот тягучей и сладкой халвой. А Ярты-гулок очень любил халву. Но не успел он её проглотить, как красавица, прекрасная, как пери, и нарядная, как гвоздика, исчезла, а вместе с ней исчез и драгоценный осёл!

Ярты хотел закричать, но рот у него был полон халвы.

Ярты хотел побежать вдогонку, но сорвался с дувала и так больно ушибся, что не мог даже встать.

Тогда он заплакал.

На плач прибежала мать, и все узнали о пропаже осла.

Старый караван-баши от горя не мог сказать ни слова. Он рвал свою бороду и стонал.

Отец утешал его:

— Успокойся. Я продам и верблюда и кибитку, но расплачусь с тобой.

Мать тоже утешала гостя:

— Я буду ткать ковры с утра до ночи, но куплю тебе осла, и будет он лучше старого.

Но караван-баши был безутешен.

Ярты-гулок думал, что родители станут его бранить, но ни отец, ни мать не сказали ему ни слова. Они хорошо знали старую поговорку: «На своего ребёнка кому пожалуешься?» Они молчали. И от этого мальчику было ещё тяжелее.

Ярты заплакал:

«Если бы я не был таким гордым и не прогнал бы товарищей, они помогли бы мне караулить осла и до сих пор бы белый осёл стоял за дувалом и спокойно щипал траву. Я сам во всём виноват».

Так подумал Ярты, вытер слёзы и потихоньку выбрался из кибитки. Родители уже крепко спали, и его никто не заметил. Ярты решил разыскать осла.

Долго бродил Ярты по пескам пустыни. Он карабкался на крутые барханы, скатывался в сухие арыки. Он пробирался в зарослях колючей травы и проваливался в песок по пояс, но нигде не нашёл осла.

Настала ночь, но луна еще не взошла. Ярты уже ничего не видел. Он стал звать осла. Он называл его ласковыми именами, но ишак не откликался. Мальчик выбился из сил. Он опустился на песчаный холмик и решил ждать рассвета. Очень хотелось ему вернуться домой, но он сказал сам себе:

— Лучше я погибну в пустыне от голода и жажды, чем вернусь домой с пустыми руками.

И вдруг по пустыне пронёсся ветер. Он подхватил мальчика, как сухую травинку, и понёс над землёю. Ярты полетел. Он летел очень долго. Он стал уже думать, что никогда не вернётся на землю. Но всему бывает конец; малыш зацепился за ветку саксаула и повис на ней. Так он дождался рассвета.

Если бы мимо прошла девушка, она бы сказала: это птичка.

Если бы мимо прошёл юноша, он сказал бы: это стрела охотника.

Если бы мимо прошёл старик, он посмотрел бы на дерево своими слепыми глазами и прошамкал: это сухой прошлогодний лист!

Но это была не птичка, не стрела и не лист. Это был Ярты-гулок, и ему было очень неудобно висеть на дереве вниз головой. Он стал барахтаться и упал на песок. Песок был такой мягкий, а Ярты-гулок так устал, что сейчас же заснул, как богач на пуховых подушках.

Сколько он спал, мы не знаем, но его разбудил конский топот. Мальчик высунул голову из своей норки, прислушался и совсем близко услыхал голоса. Он взобрался на ветку дерева и увидел, что на опушке саксауловой рощи собрались в кружок какие-то люди, а посредине, на богатом текинском ковре, сидит девушка — прекрасная, словно пери, и нарядная, как гвоздика. Ярты сразу узнал её. Он понял, что эти люди — разбойники, а девушка — их атаман.

Ярты спрыгнул с ветки и стал подползать поближе, чтобы слышать, о чём говорят разбойники.

Девушка сказала:

— Какую вы мне принесли добычу?

Самый высокий разбойник вышел вперёд и поклонился девушке. Он сказал:

— Я был на базаре. Старый купец задремал на пороге своей лавки, и я взял у него кусок самого лучшего бархата.

И разбойник положил бархат к ногам красавицы, а на смену ему вышел другой:

— Я был на площади. Сам великий визирь, окружённый блестящей свитой, шествовал во дворец. Я снял у него с пояса саблю, осыпанную алмазами.

И разбойник положил саблю к ногам красавицы. Но тут выступил вперёд третий. Он с презрением взглянул на товарищей и хвастливо сказал:

— Поглядите, что я принёс! Я побывал в ханском дворце. По верёвочной лестнице я пробрался в окошко ханской бани и, пока хан мылся, унёс у него чалму.

Так сказал третий разбойник и положил к ногам красавицы белую шёлковую чалму, увитую жемчужными нитями. Такую чалму мог носить только сам всесильный хан!

Разбойники молчали, поражённые дерзостью своего товарища, но красавица рассмеялась:

— Все трое вы не могли сделать того, что сделала я одна!

Разбойники удивились, а девушка продолжала:

— Сколько раз мы сбивались с пути в пустыне! Сколько из нас погибло, заблудившись в чёрных песках! Вот почему днём и ночью следила я за белым ослом старого караван-баши. Он знает все дороги пустыни, он идёт впереди коней и верблюдов и всегда приводит путников к воде и прохладной тени деревьев. Я выследила его. Вот он!

Так сказала девушка-атаман и указала рукой на заросли саксаула.

Ярты вытянулся во весь свой маленький рост и увидел, что в зарослях, привязанный к дереву, стоит его драгоценный осёл.

Он замер от удивления, а девушка громко засмеялась:

— Я обманула глупого мальчишку! Я обольстила его ласковыми словами! Из-под носа у дурачка увела я осла, равного которому нет от Хорезма до самого Хорасана!

Этого Ярты не мог вынести. Он вырвал из травы острую камышинку, подкрался к девушке и больно уколол её в поясницу. Красавица взвизгнула и набросилась на разбойников:

— Дерзкие! — закричала она. — Кто посмел прикоснуться ко мне! Признавайтесь! Виновному не будет пощады!

Разбойники попАдали перед ней на колени и стали молить:

— Смилуйся, ханум-джан — любезная госпожа! Никто из нас не прикасался к тебе. Это тебе показалось!

И вдруг самый высокий разбойник заревел, как взбесившийся верблюд. Он вскочил и наотмашь ударил своего соседа:

— Как ты смеешь колоть меня в спину?!

А Ярты не зевал: он уколол своей камышинкой и второго и третьего разбойника.

Разбойники набросились друг на друга, и завязалась такая драка, что песок закружился столбом, а земля задрожала.

Напрасно пыталась разнять их девушка, напрасно старалась перекричать: разбойники продолжали драться.

Как раз этого и добивался Ярты. Он отвязал осла, вскарабкался на его спину и погнал прочь от саксауловой рощи.

Как ветер, скакал осёл, не чувствуя на себе тяжести седока, а Ярты-гулок всё подгонял и подгонял его:

— Ио, ио! Прибавь рыси, дружок, или мы оба погибнем! — И осёл мчался вперёд и вперёд, прижав уши и поднимая за собой целые тучи пыли.

Но вот Ярты услышал топот погони: как ни спешил осёл, его настиг кровный ахалтекинский скакун, чёрный, как воронёная сталь, и быстрый, как вихрь.

— Стой, упрямец! — закричала ослу разбойница. — Как ты смел отвязаться и уйти от своей хозяйки! — и она стала бранить осла. Не могла же она заметить Ярты-гулока: он был маленький и спрятался в бахроме попоны.

Разбойница привязала повод осла к своему седлу и погнала коня обратно к саксауловой роще, а Ярты выбрался из-под попоны и на всём скаку стал ползти по спине ишака: вот он уже на голове, он крепко ухватился за ослиное ухо. Рядом с собой, совсем близко, он видит круп лошади. Ярты изловчился и вырвал волос из пышного хвоста коня. Конь заржал от боли и поднялся на дыбы. Всадница пошатнулась и выпала из седла. А конь, осёл и Ярты — все трое умчались вперёд. Теперь осталось немного: когда скакун успокоился, Ярты вскочил ему на спину, звонко гикнул и помчался к родному аулу.

Верно говорят люди: у смелого джигита и конь не хромает, и халат не изнашивается.

Был уже поздний вечер, когда Ярты-гулок вошёл в свою кибитку.

На земле около очага, низко опустив головы, сидели отец и мать и старый караван-баши.

— Беда не приходит одна, — сказал отец: — сначала пропал ишак, а теперь пропал и Ярты-гулок!

— Я здесь! — закричал Ярты. Он подбежал к отцу и одним прыжком вскочил к нему на ладонь.

Мать хотела разбранить мальчишку за то, что он убежал без спроса и пропадал так долго, когда в поле столько работы, но в эту минуту на дворе закричал осёл. Он закричал громко и протяжно. Мать вскрикнула и крепко прижала к сердцу Ярты-гулока, а отец и старый караван-баши радостно засмеялись.

А осёл всё кричал и кричал, он хрипел, как труба, но его хриплый рёв казался людям слаще соловьиного пенья.

Вот и вся сказка.

Теперь ты видишь, как плохо гордиться и отказываться от помощи друзей, когда они предлагают её от чистого сердца. Теперь ты понял, что под красивым лицом не всегда скрывается доброе сердце. Теперь ты знаешь, что иногда и ослиный рёв кажется нам прекраснее пенья соловья.

Так говорит старая сказка, а сказка всегда скажет правду. Не я её сложил: я её слышал от стариков, которые ещё старше меня.

Солнце с утра палило землю. Птицы улетели к прохладным колодцам. Ящерицы и те попрятались под камнями. А дехкане никуда не попрятались: от зари до зари они гнули спины на своих полях, растрескавшихся от зноя. Весь день Ярты со своим отцом поливал хлопковое поле и очень устал, потому что это была нелёгкая работа.

Недаром народ сложил пословицу: пошлёшь на полив, узнаешь, кто ленив!

Они трудились до позднего вечера; когда же солнце коснулось края земли, старик сказал:

— Довольно мы потрудились, сынок, пойдём домой и напьёмся чаю.

Ярты вымыл руки в арыке, вскинул на плечо свой маленький кетмень и пошёл вслед за отцом. Отец пел, а Ярты ему подпевал:

Песня кончилась, и дорога кончилась. Отец и сын пришли домой.

Мать вышла навстречу и сказала:

— Скорей садитесь. Ужин готов.

Старик и Ярты разостлали посреди двора кошму-подстилку, покрыли её белым платком и стали ждать, когда старуха подаст им кашу из тыквы. Но не кашу из тыквы, а жирный душистый плов приготовила в этот день на ужин старуха. С улыбкой поставила она перед хозяином полное блюдо риса, украшенного кусками жареной баранины, и сказала:

— Кто потрудился, тот может и отдохнуть. Вы много работали сегодня и заслужили хороший ужин. Для вас выменяла я у соседки за моток шерсти кусок жирной баранины и наварила полный котёл отличного плова.

Ярты с отцом смеясь засучили рукава, натёрли чесноком хлебные лепёшки и уже поднесли к губам первую горсть жёлтого и прозрачного от жиру риса, как вдруг за дувалом раздался жалобный крик:

— Во имя аллаха-бога, отворите калитку и впустите в дом бедных путников, умирающих с голоду у вашего порога.

Конечно, старуха сейчас же встала, широко распахнула калитку и сказала, как велит обычай:

— Войдите, добрые люди. Ни один голодный еще не ушёл из нашего дома без куска хлеба.

Путники вошли. Это были два толстых дервиша — два странствующих монаха. Они были одеты в рваные, засаленные халаты, подпоясанные верёвками. Поклонившись хозяевам, дервиши принялись бормотать молитвы, а потом, не ожидая, что их пригласят, подсели поближе к блюду с пловом и очистили его так быстро, что Ярты даже не успел моргнуть глазом.

Старик посмотрел на груду костей, оставшуюся от вкусного ужина, и вздохнул. Но пословица говорит: последний чай гостю отдай! И хозяин отвязал от пояса маленький кожаный мешочек, в котором он хранил свой любимый зелёный чай, потому что гость имеет право на отдых и уважение.

Когда гости напились и наелись, хозяева уложили их спать в кибитке на своих одеялах, а сами легли во дворе под телегой и всю ночь дрожали от холода.

Наутро старик и Ярты снова пошли работать на хлопковое поле, а старуха принялась стирать гостям рубахи и засаленные халаты.

Так было и на другой день, и на третий: Ярты с родителями трудился от восхода и до заката солнца, а два толстых монаха только ели, пили и спали и ничего не делали. Когда же старуха жаловалась им на тяжёлую крестьянскую долю, они ласково отвечали:

— Не грусти, хозяйка, — мы помолимся, и аллах подарит тебе счастье и богатство.

Они садились посреди двора на ковёр и, раскачиваясь из стороны в сторону, принимались петь.

Так было и на четвёртый и на пятый день.

Наконец Ярты сказал своей матери:

— Апа-джан, отчего ты не прогонишь этих разбойников? Долго ли еще мы будем на них работать, а сами жить впроголодь?

— Что ты, сынок! — зашептала в ответ старуха. — Разве можно выгнать из дому гостей, да еще монахов! Этого никогда не простит нам мулла: ведь они святые!

А святые отъелись, стали ещё более толстыми и румяными и на пятый день сказали хозяевам:

— Радуйтесь, правоверные! Сегодня мы молились всю ночь и узнали волю бога-аллаха: он приказал нам остаться здесь навсегда, а поэтому дом ваш станет теперь благословенным домом, — каждое утро и каждый вечер мы будем читать молитвы за ваше здоровье из священной книги Корана!

И дервиши остались жить в доме родителей Ярты-гулока. Старуха молчала. Старик вздыхал и шепотом говорил своему маленькому сыну:

— Что мы можем сделать, сынок? Такова участь дехканина: что не возьмёт хан, отнимет бай. А что бай не отнимет, — вытянут у тебя святые слуги аллаха. Так жили наши отцы и деды. И мы с матерью так живём.

Ярты чуть не плакал — так жалко было ему старика-отца.

«Если дервиши проживут у нас до зимы, и отец и мать погибнут от голода и холодного ветра!» — так думал малыш и решил во что бы то ни стало прогнать незваных гостей из родного дома. Но не знал еще, как это сделать.

Долго думал Ярты. Он думал в поле, окапывая хлопок под палящими лучами солнца, думал дома, помогая отцу поить ишака и верблюда, думал ночью, ворочаясь на жёсткой подстилке, и, наконец, придумал.

Однажды, тёмной, безлунной ночью, когда дервиши, наевшись до отвала, громко храпели в тёплой кибитке, Ярты выполз из-под телеги и потихоньку подкрался к спящим монахам. «Святые» спали так крепко, что ничего не слыхали. А Ярты взял бечёвку и крепко-накрепко связал ею длинные бороды странствующих монахов.

— Погодите же, лежебоки! — погрозил им мальчик своим кулачком. — Я вас отучу есть чужой хлеб!

Так сказал Ярты и длинною камышинкой стал щекотать в носу у одного из монахов. Толстый дервиш чихнул, повернулся на другой бок и опять захрапел. Тогда Ярты подкрался ко второму дервишу. Второй дервиш отмахнулся от камышинки, как от назойливой мухи, но Ярты настойчиво продолжал щекотать его и щекотал до тех пор, пока монах не проснулся. Дервиш открыл глаза, сел на подушках и стал зевать. Потом он откинул тёплое одеяло и решил выйти из кибитки — взглянуть, не пора ли завтракать. Но стоило встать монаху, как он почувствовал, что кто-то держит его за бороду. Монах рассердился и закричал на своего приятеля:

— Эй, старый верблюд, — пусти! Зачем ты держишь меня за бороду?!

Приятель проснулся и тоже вскочил. И тотчас же, схватившись за бороду, завыл от боли:

— Несчастный! Ты вырвал мне полбороды, на каждом волоске которой качается ангел!

— Разбойник! — кричал первый монах. — Не я, а ты оборвал мне бороду! Я тебе этого никогда не прощу!

С этими словами он так сильно ударил приятеля в жирный бок, что оба повалились на одеяла. Они стали кататься по полу, изо всех сил избивая друг друга.

На шум прибежал старик. В темноте он не понял, что происходит, и подумал, что в кибитку забрались воры и напали на дорогих гостей. Старик схватил палку и принялся бить драчунов по широким спинам. Ярты тоже не остался без дела. Он вскочил на дувал и заорал во всё горло:

— Эй, соседи! Скорее на помощь! В наш дом ворвались разбойники и убивают наших святых гостей! Если вы не придёте, вы прогневаете аллаха!

Он разбудил весь аул. Закричали верблюды, заревели ишаки, собаки подняли неистовый лай, и во двор стариков со всех сторон стали сбегаться соседи, вооружённые чем попало.

Дервиши давно уже выбежали из кибитки и продолжали драку посреди двора. Всем аулом дехкане набросились на драчунов и так их отколотили, что монахи, забыв про свою толщину, бросились прочь со двора и без оглядки помчались прямо в пески. А следом за ними бежали все собаки аула.

В этот день и отец, и мать, и Ярты-гулок наелись досыта плову, а когда наступила ночь, пошли спать в свою кибитку.

Ярты сказал отцу:

— Ата-джан, не кажется ли тебе, что теперь все дервиши за сто верст-ташей будут обходить наш дом?

Отец ответил:

— Пусть будут твои слова сказаны в добрый час. Добрый джинн сжалился над нами и избавил нас от напасти.

Ярты-гулок сладко зевнул, натянул на себя тёплое одеяло и шепнул отцу:

— Ты прав, ата. Сегодня твой добрый джинн будет спать на своей кошме и в своей кибитке.

Так ответил Ярты и крепко заснул.

Мать посмотрела на сына и покачала своей головой, а старик засмеялся.

Когда наступила зима и холодные ветры стали носиться над песками, всё чаще и чаще стали заходить дехкане в старую чайхану на краю аула. Смех и шутки раздавались там до позднего вечера. До позднего вечера вели старики беседу, подсев поближе к огню. О чём только не рассказывали эти люди, прошедшие сотни дорог за свою долгую жизнь! Каких только песен не пели юноши под звон сладкозвучной дутары! И чем прекраснее была песня, чем длиннее рассказ, тем дольше пылал в очаге огонь, и тем больше чаю просили гости. И весёлый толстый чайханщик едва успевал разносить чайники с ароматным чаем и подносы, уставленные широкими чашками-пиалами. На дворе злился ветер, а на пиалах пылали маки и розы, нарисованные искусной рукой. Недаром говорит старинная мудрость: взгляни на цветок, и он согреет твоё сердце! А ещё мудрость говорит: согревает руки огонь, а сердце — беседа. И не было никого, кто, проходя мимо чайханы, не зашёл бы погреться у очага и выпить с друзьями по полной пиале душистого зелёного чая.

Заходил в чайхану и старый отец Ярты-гулока и частенько брал с собой своего маленького сыночка. Очень любил Ярты бывать в чайхане: заберётся на высокий телпех — на баранью шапку своего отца — и слушает песни юношей и рассказы стариков. Но больше всего любил Ярты, когда в чайхане собирались прославленные острословы. Они приходили сюда со всех окрестных аулов и состязались в шутках и забавных рассказах. Тут было чего послушать! Зарывшись в тёплый мех телпеха, малыш смеялся до слёз над затеями шутников. А были среди них и такие мастера, что весь вечер могли говорить одними пословицами и поговорками.

Ой, как хотелось Ярты-гулоку испытать и свои силы в этом весёлом споре! Но отец раз навсегда сказал мальчишке:

— Помни, сынок: слово — серебро, а молчание — алмаз! Если ты молод, слушай и не мешай старшим вести беседу. Будь благодарен уже и за то, что слышишь мудрые речи.

Так говорил отец, но не такой был парень Ярты, чтобы долго держать язык на привязи. За это однажды ему пришлось поплатиться.

Как-то раз, спасаясь от снежной бури, заехал в чайхану богатый купец со своими слугами. Он сел у самого очага, разгладил свою рыжую, крашенную хной бороду и, усмехаясь в надушенные усы, стал слушать беседу дехкан. К своему удивлению, он скоро заметил, что в чайхане собрались люди, знающие цену хорошей шутке. Острые слова, словно птички, перелетали по чайхане, попадая не в бровь, а в глаз собеседнику. Скоро стали они задевать и купца с его крашеной бородой. Тогда купец решил показать себя, да так, чтобы надолго запомнили его в ауле. Он встал и сказал:

— Эй, дехкане! Клянусь, вы остры на язык и за словом в карман не лезете. Скажу без лести — такой острой беседой остался бы доволен даже Алдар-Кесе — прославленный шутник и выдумщик. Но я бьюсь об заклад и ставлю десять золотых против одной медной теньга, что никто из вас не переспорит моего слугу Амана Весёлого!

Все замолчали, потому что имя Амана Весёлого было известно по всему Туркменистану — от садов Мерва до прозрачных вод Аральского моря. Это был такой говорун, что никто не мог его переговорить! Поэтому каждый боялся открыть рот и неосторожным словом уронить честь родного аула.

Увидев, что все молчат, рыжебородый купец стал насмехаться над дехканами:

— Что же вы попрятались, как цыплята от коршуна? Или мои слова прижгли вам языки?

Но и на эту дерзкую шутку никто не ответил. Тут уж Ярты не выдержал и решил выручить всех. Он подумал:

«Если я упущу этот случай, то мне долго придётся ждать другого. А сегодня я могу прославиться на всю округу».

Он поднялся во весь рост на отцовской шапке и закричал во всё горло:

— Если среди вас есть Аман Весёлый, то и в нашем ауле есть молодцы не скучнее вашего Амана! Если в вашем саду распустилась роза, то и в нашем саду цветут гвоздики!

Тогда высокий чернобородый Аман вышел вперёд, упёр руки в бока и с усмешкой бросил мальчишке:

— Колючки тоже считают себя садом! — И все засмеялись его шутке.

— Солнце пригреет, и на колючках распустятся цветы! — крикнул в ответ Ярты, принимая бой.

— К солнцу для муравья дорога длинна! — отрезал Аман, намекая на маленький рост своего соперника.

Но Ярты в долгу не остался:

— К длинному ум приходит позже! — запищал малыш, и все собравшиеся разом захлопали в ладоши и так громко засмеялись, что Аман покраснел.

Но он не сдался:

— Эй, малыш! Побольше знай, поменьше болтай! — со злостью крикнул он мальчику.

Но Ярты в ответ так и посыпал пословицами:

— Слово не камень, а голову пробивает! Камыш тонок, а колет больно!

Аман не знал, куда ему деться, и только отмахивался от маленького острослова:

— Коза кричит, а вода — знай себе — бежит!

Но Ярты решил во что бы то ни стало добить своего противника:

— Ого! — запищал он на всю чайхану. — Змея не любит мяты, а мята растёт у её хаты!

Но Аман уже пришёл в себя и рассмеялся в ответ мальчишке:

— Глупец никогда не оценит чужой мудрости!

Это было уже слишком! Ярты не хотел оставаться в глупцах: последнее слово должно было быть за ним.

«Продавец лука знает цену чеснока!» — хотел он крикнуть в ответ, но вместо крика из его горла раздался лишь жалкий писк, похожий на писк маленького цыплёнка: голос его иссяк, как вода в колодце. Он только открывал рот, но не мог произнести ни слова. Ярты понял, что он слишком много кричал и охрип от крика.

Аман рассмеялся:

— Плохи твои дела, малыш: я вижу, что мои шутки занозили твоё горло!

И рыжий купец громко захохотал, и вслед за ним захохотали его слуги. Бедный Ярты от стыда и горя схватился за свои чёрные косички и горько заплакал. Он был побеждён.

Но в это время из далёкого угла чайханы раздался голос одного из стариков:

— Кто рано торжествует победу, — проигрывает бой!

Сейчас же другой подхватил:

— Не хвали себя сам, пусть другие похвалят!

А третий поддержал:

— Не видя воды, не снимай сапоги!

Не смолчал и отец Ярты-гулока:

— Не смейся, когда сосед в беде, — придёт очередь и тебе!

А толстый чайханщик, давясь от смеха, закончил:

— Чем считать блох на чужой собаке, посчитай дыры на своём халате!

Дехкане так разошлись, что и рта не давали открыть прославленному говоруну. Аман молчал. Купец пришёл в ярость и на чём свет стоит стал бранить своего слугу, посрамившего его при всём народе. Но что случилось, — того не вернёшь; осмеянный острослов закрыл своё лицо шапкой и выбежал из чайханы. Купец бросился было за ним, но дехкане схватили его за полы бархатного халата:

— Стой, богач! — закричали они. — У обманщика борода вспыхнет! Не так ли говорит пословица? Отдай нам сперва обещанные десять монет, а потом можешь бежать на мороз, если тебе жарко у нашего очага.

Купец бросил на глиняный пол чайханы кошелёк с деньгами и убежал вслед за слугой.

Дехкане пересчитали деньги и решили на десять золотых, полученных от купца, прорыть новый арык в ауле, чтобы каждый дехканин мог посадить два-три дерева у своего дувала. Все были очень довольны этим решением и вскоре разошлись по домам.

Пошёл домой и Ярты-гулок со своим старым отцом. В холодном небе сияла полная луна, и от её синего света ещё холоднее становилось на сердце Ярты-гулока. Отец молчал, и Ярты молчал. Он понимал, что отец разгневан.

Так молчали они до самого дома. А придя в кибитку, снял старик своего сына с мохнатой шапки, посадил к себе на ладонь, покачал головой и сказал:

— Ой, Ярты, Ярты! Много ты вспомнил сегодня пословиц и поговорок, а самую главную позабыл: старика украшает мудрость, а юношу — скромность. Завтра же ты пойдёшь и поблагодаришь наших добрых соседей за то, что они выручили тебя из беды и не дали уронить чести аула в глазах надменного гостя.

Так сказал отец, а Ярты ничего не сказал: сказать ему было нечего.

«Где вода, там и жизнь», — так говорит народ. Но если вода бьёт тебя по плечам, стекает за ворот халата и, сбивая с ног, несётся навстречу бурным потоком, — не рад будешь и воде.

Ярты был еще далеко в поле, когда небо закрыла большая чёрная туча. Мальчик заторопился к дому. Он изо всех сил погонял своего старого верблюда, но старый верблюд не умел скакать, и ливень застал малыша на дороге. Ударил гром, а степь превратилась в бурное море. Такого дождя Ярты никогда еще не видел. Он сразу промок до нитки и, вцепившись в спину верблюда, со страхом думал: «Если дождь сбросит меня на землю, я утону в бурных потоках и никогда больше не увижу ни матери, ни отца».

Надо было спасаться. Ярты собрал все свои силы и пополз по длинной шее верблюда. Он знал, что делал: добравшись до головы животного, он спрятался на своём любимом месте — под мягким верблюжьим ухом. Тут ему было тепло, как в отцовской кибитке. Так доехал Ярты до аула. Дождь прошёл, но малышу не хотелось вылезать из своей норки: отсюда, как с башни высокого минарета, он видел всё.

Навстречу бежал мальчишка. Это был незнакомый мальчишка из другого аула, и поэтому Ярты его не окликнул. Мальчик увидел, что верблюд идёт один, без хозяина, и подумал: «Этот верблюд заблудился. Если я его поймаю и приведу к себе во двор, я приведу домой целое богатство».

Он подбежал к животному и ухватился за повод, но тотчас же из головы верблюда раздался таинственный голос:

— Эй, ты, не тронь чужую скотину!

Мальчик так испугался говорящего верблюда, что поскользнулся и с размаху упал в жидкую грязь. Потом он вскочил и бросился бежать без оглядки.

Он бежал и кричал:

— Помогите! В верблюда вселились духи-джинны!

Эти крики услышал старый звездочёт. Он слышал и голос Ярты-гулока и тоже подумал, что старый верблюд наделён волшебной силой. Он очень обрадовался, потому что давно уже искал какое-нибудь чудо, чтобы удивить им своего владыку — грозного хана. Звездочёт схватил верблюда за повод и потащил прочь из аула.

Ярты испугался и закричал:

— Эй, дядя, оставь скотину! Не тронь того, что тебе не принадлежит!

Но он кричал напрасно: звездочёт не слушал его, он даже радовался, что чудесный верблюд умеет не только разговаривать, но умеет и сердиться.

Последние годы звездочёт не был в почёте у хана. Был он лекарем и толкователем снов во дворце владыки, но от его лекарств хану становилось только хуже, а все его предсказания никогда не сбывались. В конце концов хан рассердился на звездочёта и прогнал его из своего дворца. Он топнул ногой и сказал:

— Глупый колдун, уходи и не смей возвращаться, пока не покажешь мне настоящее чудо!

С тех пор прошло много лет, но сколько старик ни искал чуда, нигде не находил. Он исхудал, халат его износился, а чалма стала похожа на старое решето. Вот почему так обрадовался ханский колдун, встретив говорящего верблюда. Он так обрадовался, что даже не шёл, а бежал, шлёпая по грязи босыми ногами, чтобы скорее порадовать своего владыку и снова войти к нему в милость.

— О великий хан! — кричал звездочёт на всю пустыню. — Ты будешь доволен своим слугой! — и он скакал, как резвый козёл, по скользкой, грязной дороге.

— О грозный хан! С утра и до ночи ты будешь беседовать с говорящим верблюдом, а я, твой старый звездочёт, буду опять лежать на мягких подушках и кушать жирный плов обеими руками!

Так рассуждал колдун сам с собою, и Ярты слышал каждое его слово. Мальчик не на шутку перепугался: ему вовсе не хотелось попасть во дворец грозного хана, но не мог же он убежать и оставить своего верблюда в руках чужого человека!

«Будь, что будет! — подумал малыш. — Чтобы сохранить верблюда, придётся мне познакомиться с самим ханом. Настоящий богатырь не то что от хана, из-под земли выйдет на свободу!»

Так они подошли к высокой глинобитной стене, окружавшей ханский дворец. Стены были украшены башнями, а на башнях стояли ханские воины и во все глаза смотрели на дорогу. Но звездочёт даже не взглянул на них. Он гордо поднял голову, и тяжёлые медные ворота дворца раскрылись перед ним.

Звездочёт вошёл в первый двор. Здесь у коновязи стояли красавцы ханские кони, а вокруг коней суетились разодетые слуги. Но и на них не посмотрел гордый звездочёт. Он ещё выше поднял голову, и вторые, серебряные, ворота распахнулись перед ним.

Он вошёл во второй двор. Посреди двора бил высокий фонтан. В самые знойные дни здесь царила прохлада. В этом дворе сидели советники хана и играли в кости, ожидая приказаний владыки. Они с удивлением посмотрели сперва на звездочёта, а потом на его верблюда, но старик не удостоил их даже взглядом. Тогда два чёрных раба подбежали к старику и закричали:

— Почтенный ходжа и великий мудрец! Одежда твоя покрыта грязью, а твой верблюд, — не убежал ли он с живодёрни? Как предстанешь ты в таком виде пред светлые очи хана?

Но звездочёт оттолкнул рабов. Он подошёл к третьим, золотым, воротам, ударил в них своей палкой, и третьи, золотые, ворота широко распахнулись.

Он вступил в ханский сад. Сад был украшен цветами, беседками и фонтанами. Посреди сада, на лужайке, окружённой тремя арыками, под сенью виноградных листьев, на высоких, шитых золотом подушках сидел грозный хан — владыка и повелитель, милующий и карающий. Хан беседовал со своими приближёнными, и знатные визири слушали его, разинув рты и боясь пропустить хотя бы одно ханское слово.

Конечно, старый колдун не осмелился нарушить эту беседу. Он стал в стороне со своим чудесным верблюдом, ожидая, пока многомудрый владыка кинет на него свой благосклонный взгляд. Конечно, тут же был и Ярты-гулок; он выглядывал из верблюжьего уха и с любопытством рассматривал хана. А так как ему было нечего делать, он стал слушать, о чём они говорят.

Самый старший визирь поклонился хану и сказал:

— Светоч милости, бездна добродетели и мудрейший из людей, умудрённый самой мудростью! Преклони своё ухо к словам преданного слуги. Весной тает снег на горных вершинах, он наполняет водой все реки, а последний дождь сделал нашу реку ещё полноводней. А вода — ты знаешь: вода — это золото! Она даже дороже золота! Зачем же она течёт на поля дехкан? Вели преградить реку высокой плотиной, отведи воду, и золото потечёт в твои сундуки!

Ярты-гулок испугался, услышав о злом замысле старшего визиря. Он понимал, что без воды не вырастут у отца на поле ни пшеница, ни хлопок; он понял, что за горсть воды дехкане станут рабами жестокого хана. Хан же был очень доволен и воскликнул:

— Эй, мой визирь! Сегодня ты сказал мудрое слово. Я соберу в мою сокровищницу все богатства моей страны и богатства соседних стран. Пусть будет по-твоему: созови всех рабов и пленников и прикажи им день и ночь строить плотину на нашей реке. — И хан от радости так ударил в ладоши, что все сорок колец на его руках зазвенели, как колокольчики.

Визирь поклонился хану в землю и бегом бросился исполнять его приказание.

И вдруг верблюд закричал:

— Остановись, визирь-ага! Остановись сейчас же, или произойдёт большое несчастье!

И визирь в изумлении остановился, а хан чуть не упал с парчёвых подушек. Его приближённые схватились за бороды и застонали, качая головами:

— Вах, вах, уж не джинн ли забрался во дворец великого хана?!

Но старый звездочёт вышел вперёд, поцеловал землю у ног владыки и торжественно произнёс:

— О величайший из великих и мудрейший из мудрых! Я исполнил твоё желание и привёл к тебе на поводу настоящее чудо. Вот мой говорящий верблюд, равного которому нет под солнцем!

Но хан не сразу поверил звездочёту. Тогда старый колдун прибавил:

— Поговори сам с этим мудрым животным, и ты убедишься, что в моих словах нет ни тени лжи!

И хан благосклонно кивнул головой. Но он не знал, с чего начать беседу: каждый день говорил он с советниками и мудрецами, но разговаривать с верблюдом ему еще ни разу не приходилось. Наконец он робко сказал:

— О умнейший из верблюдов, подойди поближе и дай нам насладиться твоей мудрой беседой.

Но верблюд не подошёл, он издали поклонился хану и учтиво промолвил:

— Эй, мой хан, ты одет в шелка, а твои советники — в бархат. Недостоин я подойти к тебе без попоны.

Тогда хан ещё больше удивился и велел покрыть верблюда своим самым лучшим парчёвым халатом. Учтивый верблюд ответил:

— Благодарю тебя, щедрый хан! Теперь, когда моё исхудалое тело покрыто попоной, я могу приблизиться к тебе и сказать, что я не тот, за кого ты меня принимаешь, а ты говоришь не с тем, кого видишь, и смотришь не на того, кто с тобой говорит!

Хан ничего не понял из того, чтО ответил ему верблюд, но, поражённый мудростью животного, воскликнул:

— Но кто же ты?

Ярты не растерялся и ответил за верблюда:

— Я — знаменитый учёный, математик, строитель дворцов и целитель болезней! Знания мои я получил от отца моего отца, а отец моего отца получил их от отца своего отца, а отец отца его отца… — верблюд говорил очень долго, так долго, что хан даже задремал, но он не посмел перебить хотя бы словом поток красноречия учёного верблюда. Когда же верблюд закончил свою речь, хан воскликнул:

— О премудрый! Я не знаю, кто был твой отец и отец твоего отца и отец отца твоего отца, но я вижу, что все они были великими мудрецами. Почему же ты стал верблюдом?

И верблюд ответил:

— Повесть моей жизни длинна и печальна, как дорога пустыни. Тысячу лет назад я строил хрустальный мост от земли до неба. Я строил его для злой и коварной волшебницы-пери. Но однажды я поссорился с ней, и она превратила меня в верблюда. Однако я сумел сохранить все свои знания и свою мудрость и сейчас, грозный хан, хочу предостеречь тебя от больших несчастий!

Так сказал верблюд, и хан затрясся от страха. Он вскочил с парчёвых подушек и закричал:

— Говори, мудрейший, всю правду и ничего не бойся!

Верблюд ответил:

— Не строй плотины, как советует тебе коварный визирь! Помни: прежде чем войти в твоё ханство, твоя река протекает через много земель и царств и повсюду теряет воду. Не в твоих землях надо строить плотину, — её надо строить там, где снега питают реку, — на вершинах высоких гор. Вот тогда ты завладеешь всей водой под солнцем и, не вынимая меча из ножен, победишь всех владык вселенной!

Верблюд кончил и поклонился хану, а хан обнял его колючую шею и поцеловал верблюда прямо в губы. Однако премудрому верблюду такой поцелуй пришёлся не по вкусу: он закричал, замотал головой и хотел уже брыкнуться, но Ярты во-время крикнул ему:

— Хык-чек! — и премудрый верблюд опустился на колени перед расстроенным ханом.

— Да будет так! — сказал владыка земли. Но тут поднялся старший визирь. Он испугался, что у хана появился новый любимец, и зашипел, как ядовитая змея:

— Позволь же спросить тебя, о чужеземный мудрец, кто, кроме орлов, может подняться к снежным вершинам, — туда, где наша река берёт своё начало?

— Я, — спокойно ответил верблюд. — Я, который построил хрустальный мост для пери, дворец из птичьих косточек — для добрых джиннов, беседку из огненных языков — для царя шайтанов! Я построю плотину в высоких горах и всю воду отведу во владения великого хана.

Визирь замолчал, а хан за такую услугу стал предлагать премудрому верблюду несметные сокровища. Но верблюд гордо ответил:

— Мудрецы не нуждаются в подарках. Оставь свои сокровища при себе, я и без них построю плотину. Дай мне на дорогу только мешок рису и бурдюк масла и жди моего возвращения тридцать три года и тридцать три дня. Я вернусь в пятницу после большого дождя.

— Да будет так! — сказал благодарный хан, и тотчас же слуги нагрузили верблюда рисом и маслом и даже повесили ему на шею золотой колокольчик, хотя учёный верблюд упорно отказывался от такого дорогого подарка.

Потом хан и все его визири и приближённые проводили говорящего верблюда за ворота и, вернувшись во дворец, стали ждать обещанной пятницы после большого дождя. Но дожди над песками выпадают редко и даже очень редко, и поэтому долго и очень долго пришлось ждать хану возвращения говорящего верблюда.

А вода попрежнему текла к бедным аулам. Она журчала в быстрых прозрачных арыках, и каждую весну зеленели на полях пшеница и хлопок. Зеленели потому, что там, где вода, — там и жизнь, — как говорит старинная мудрость.

Так я сказал, а что не сказал, — другие придут и скажут.

Было ли это или не было, — жил старый падишах, властелин земли и воды, повелитель народов и городов, хозяин дворцов и несметных сокровищ. Но дороже всех сокровищ была для него дочь — Хан-Салтан, прекрасная, как ветвь цветущего миндаля. Не чаял в ней души падишах, но люди знали, что красавица зла и упряма. С малых лет её окружали тысячи слуг, и достаточно было сказать ей слово, как все бросались исполнять её желание. И даже воля самого падишаха не была для неё законом. Падишах сказал своей дочери:

— О Хан-Салтан! Я уже стар и сед. Не пора ли тебе избрать жениха по сердцу, чтобы я мог при жизни порадоваться твоему счастью и, умирая, передать своё царство в надёжные руки?

Но красавица сказала:

— Нет, не пора.

Тогда падишах нахмурил брови и воскликнул:

— Не о себе думай — думай о царстве! Мало ли в наших землях отважных джигитов и прославленных доблестью пехлеванов. Мало ли юношей прекрасных, как молодой месяц, и мудрых своей учёностью. Тебе остаётся только выбрать. Такова моя воля. Ты завтра же назовёшь своего избранника.

Красавица упала на ковёр и зарыдала, а падишах удалился.

На другой день злая красавица вошла в покои отца-падишаха, села на шёлковую подушку и, опустив глаза, сказала:

— Я согласна, отец.

— Кто же избранник? — воскликнул падишах. — Кто будет властелином земли и воды, повелителем народов и городов, хозяином дворцов и несметных сокровищ? Назови его!

— Он сам назовёт себя, — отвечала красавица. Но отец не понял её ответа. Тогда красавица рассмеялась и, сняв с головы нарядную, вышитую серебром, тюбетейку, сказала:

— Ты видишь эту тюбетейку, отец? Второй такой нет во всём нашем царстве. Я прикажу слугам повесить её на вершине самого высокого минарета. И тот, кто снимет её оттуда, — будет моим мужем и наследником твоего царства.

Так сказала красавица и убежала. Тотчас же сотни слуг поспешили к мечети, по крутой лестнице вскарабкались они на кровлю самой высокой башни, на верхушке которой блестел позолоченный полумесяц, и на верхний острый рог полумесяца повесили тюбетейку дочери падишаха. А двери башни забили листами кованой меди, чтобы никто не мог взойти наверх по ступеням.

Затрубили в трубы глашатаи-карнайчи, объявляя людям волю гордой красавицы, и молодые бесстрашные джигиты стали стекаться со всей страны к столице царства, где на площади, перед дворцом падишаха, возвышался стройный, как пальма, и гладкий, как слоновая кость, минарет главной мечети.

Отважные на могучих конях пытались доскочить до вершины башни, но падали вниз и разбивались насмерть, так и не достав серебряной тюбетейки. Осторожные упорно карабкались вверх по гладким стенам, но и осторожных постигала та же участь. А злая царевна смотрела из окна своей спальни и смеялась. Ни жалость, ни участие ни разу не постучались в её злое сердце. И так было каждый день.

Ни в стране падишаха, ни в соседних странах не было дома, где не оплакивали бы гибель сына, брата или племянника. Скоро весть о серебряной тюбетейке дошла и до того аула, где жил со своим отцом Ярты-гулок. Конечно, самые лучшие юноши тоже захотели показать свою удаль. Они стали собираться в дорогу. Напрасно плакали матери и сестры, напрасно они умоляли юношей остаться дома. Отважные джигиты молча продолжали седлать своих коней. Тогда прибежал Ярты-гулок и стал кричать:

— Эй, джигиты, слава и честь аула! Я думал, что вы мудрее мудрых, а вы не можете отличить овцы от шакала! Не верьте этой злючке. Она хочет извести всех вас!

Но молодость и благоразумие не живут в одном доме. Юноши сели на своих коней и ускакали. Только пыль столбом поднялась в пустыне.

Ярты посмотрел им вслед и сказал своей матери:

— Апа-джан, мне не нужна красавица, но я поеду в город и попробую снять с минарета серебряную тюбетейку дочери падишаха. Разве не должен я выручить таких отважных джигитов, как наши парни?

Так сказал Ярты и стал седлать своего старого ишака. Мать заплакала и принялась уговаривать сына не ездить ко двору падишаха. Она сказала:

— Не пущу я тебя, дорогой сыночек, подобный бутону мака, лепестку гвоздики и золотому семечку яблока. И тебя погубит злая красавица. И для тебя, малыш, не найдётся жалости в её каменном сердце.

Отец стонал и просил:

— Образумься, Ярты! Ты опозоришь мою седую бороду и погибнешь сам. Не тебе, маленькому, словно муравей, совершить подвиг, который не по силам и прославленным пехлеванам.

Проворный Ярты обнял отца и мать и ответил им:

— Не плачьте. Где не пройдёт верблюд, без труда проскочит маленькая мышка.

Он подпоясал свой праздничный халат пёстрым кушаком, сел на осла и уехал.

Долго, ой долго, ехал Ярты по пескам пустыни, подгоняя неторопливого ишака. Наконец он увидел город. Это была столица старого падишаха. Над высокими городскими стенами развевались зелёные шёлковые знамёна с вышитыми на них драконами, а на угловых башнях-бойницах стояли красавцы карнайчи-великаны и трубили в длинные, в рост человека, трубы-карнаи, созывая охотников потягаться силой и ловкостью за высокую честь стать мужем дочери падишаха.

Они громко трубили и кричали:

— Слушайте, люди! Кто сорвёт с минарета городской мечети серебряную тюбетейку красавицы Хан-Салтан, тот станет её мужем и наследником падишаха — властелином земли и воды, повелителем народов и городов и хозяином дворцов и несметных сокровищ!

Толпы народа спешили к городским воротам. Ярты привязал своего ишака за городской стеной в тени высокого карагача и вместе с толпой поспешил на главную городскую площадь.

Посмотрел Ярты на минарет — высоко, голова кружится. Потрогал он стенку башни — гладкая — не за что зацепиться! Подбежал к двери — нет ли щёлочки, чтобы прошмыгнуть и взобраться наверх по лестнице? Но двери были так плотно забиты листами меди, что не осталось даже маленькой лазейки, а у дверей стояла вооружённая стража. Грустно стало Ярты-гулоку. Он сел посреди площади и задумался, глядя на верхушку башни. Вдруг он увидел стаю голубей. Белые птицы, словно комочки хлопка, кружились над минаретом.

— Эй, Хан-Салтан, злая пери! — воскликнул малыш и даже заплясал от радости. — Теперь ты у меня в руках!

Он порылся в карманах и нашёл там крошки от лепёшки-чурека, который мать дала ему на дорогу. Он разбросал крошки у подножья минарета, спрятался за каменным порогом и стал ждать. Голуби покружились, покружились вокруг минарета и спустились на землю. С тихим воркованьем они принялись подбирать крошки. Тогда Ярты осторожно выполз из засады и стал подбираться к самой большой голубке. Одним прыжком он схватил её за хвост, и голубка забилась у него в руках, а Ярты закричал как только мог громко:

— Эй, эй, кш, кш! Летите голуби выше, несите меня на башню!

Конечно, голуби не поняли слов Ярты-гулока, но они испугались крика, поднялись на воздух и полетели.

Ой, как высоко летел Ярты над столицею падишаха! Он видел сверху дворцы и кривые улицы, видел базары и шумные площади, видел поля, изрезанные арыками, но он не видел минарета мечети. Голуби несли его совсем в другую сторону! Малыш испугался. Руки его ослабели. Из последних сил уцепился он за хвост голубки и зажмурился. Однако и голуби стали уставать. Они повернули к дому и вскоре уселись на резном карнизе минарета. Ярты открыл глаза и обрадовался.

«Дело сделано!» — подумал малыш и собирался уже снять с башни серебряную тюбетейку, но не тут-то было!

Перед ним возвышалась крутая кровля, над кровлею — золотой полумесяц, а ещё выше чуть виднелась в сверкающем небе усыпанная драгоценными камешками тюбетейка дочери падишаха.

Но возвращаться назад было уже поздно. Да и не такой был парень Ярты, чтобы, начав дело, бросить его на полдороге. Он стал карабкаться вверх по скользким изразцам кровли. Он срывался и начинал карабкаться снова. Вот он уже зацепился за золотой рог полумесяца. Ещё усилие — и он держит в руках драгоценную тюбетейку дочери падишаха. Но разве просто распутать сорок петель и сорок узлов на шёлковых шнурках, которыми привязана тюбетейка, да еще на такой высоте! Левой рукой он держался за полумесяц, и только правая рука была у него свободна. А много ли наработаешь одной рукой? Но терпеливый и на ветру раздует огонь! А Ярты, когда нужно, умел быть настойчивым и терпеливым. Еще не спустился за край пустыни красный шар солнца, а шапочка Хан-Салтан была уже в руках Ярты-гулока!

Мальчик обрадовался. Но тот неблагоразумен, кто радуется раньше времени. Ярты глянул вниз, и сердце его остановилось: под ним была пропасть, на дне которой, как муравьи, ползали маленькие человечки, а дворец падишаха казался сверху не больше отцовской кибитки. От страха кровля заходила под ногами у малыша. Как же спуститься вниз?

В это время снизу раздались три звонких удара гонга. Это закрывался базар. И сразу же на всех соседних минаретах служители-муэдзины затянули свою вечернюю молитву.

Приближалась ночь.

«Эй, Ярты, — сказал сам себе малыш. — Долго ли ты будешь качаться под самым небом? Надо торопиться на землю. В полдень пустыня дышит зноем, а в полночь — холодом. Если я останусь на башне, то замёрзну, как путник на вершине снежной горы».

Так подумал Ярты и стал искать глазами голубей. Но птицы давно уже спали. И сколько Ярты ни думал, — ничего придумать не мог.

Но вот над песками пронёсся первый порыв вечернего ветра. Он залетел за городские стены, поднял пыль на узких кривых улицах, зашумел листьями в садах падишаха, поднялся выше, прошумел по кровлям и вихрем налетел на башню минарета, где сидел Ярты со своей серебряной тюбетейкой. Как пушинку подхватил ветер шапочку дочери падишаха. Но не мог же Ярты выпустить из рук драгоценность, за которой карабкался целый день, рискуя жизнью?! Тюбетейка взлетела на воздух, а вместе с ней взлетел и проворный Ярты.

Долго играл вечерний ветер с нарядной шапочкой дочери падишаха, долго носил он Ярты по потемневшему ночному небу, но к полуночи стал стихать. И серебряная тюбетейка плавно опустилась на розовый куст перед самым дворцом падишаха. Ярты спрыгнул и сказал:

— Ну вот, я уже на земле! Пойду посмотрю, что делает мой ишак. Пора его покормить свежей травой.

Он подтянул кушак и, прижав к сердцу серебряную тюбетейку, зашагал к городским воротам.

Теперь оставь Ярты-гулока и войди во дворец падишаха.

Красавица Хан-Салтан еще не проснулась, когда в спальню вбежали её подруги.

Они откинули кисею, которой дочь падишаха была укутана от комаров-москитов, и стали будить красавицу. Они закричали:

— О, радость! О, счастье! Проснись, прекрасная Хан-Салтан! Какой-то смелый джигит снял тюбетейку с высокого минарета! Отдай ему своё сердце, и мы будем веселиться на твоей свадьбе!

Как ужаленная змеёй, вскочила красавица со своей постели, она разбросала шёлковые подушки и затопала на подруг ногами:

— Молчите! Кто позволил вам надо мной смеяться!

Она распахнула окошко спальни и увидала, что тюбетейки на башне не было. А в двери входил уже отец-падишах со свитой: они пришли поздравить красавицу.

Ровно в полдень снова запели на башнях трубы-карнаи, зарокотали бубны и засвистели дудки, созывая народ на площадь. Двери дворца распахнулись, и сам падишах со своей дочерью появился перед толпой. Властитель земли и воды, повелитель народов и городов и хозяин дворцов и несметных сокровищ поднялся на помост под ковровым навесом и сел на вытканные золотом подушки, а рядом с ним села красавица Хан-Салтан. И тотчас же их окружили рабы с опахалами и воины в сверкающих на солнце доспехах.

Падишах сказал:

— Приведите сюда богатыря-пехлевана, отважнейшего из отважных и бесстрашнейшего из бесстрашных — того, кто достал с высокого минарета серебряную тюбетейку. Пускай он при всём народе получит из наших рук обещанную награду!

Царедворцы бросились исполнять волю своего владыки, но вернулись в страшном смущении. Они молча упали перед падишахом.

— Лентяи! Где мой жених?! — вскричала красавица Хан-Салтан.

Но царедворцы молчали. Никто из них даже не шевельнулся.

— Отчего вы молчите? — сказал падишах чуть слышно, но каждое его слово услышали на другом краю площади, — так стало тихо.

Но царедворцы опять не сказали ни слова. Тогда самый старый визирь, такой старый, что никто уже не помнил, когда появился он в стране падишаха, поднялся с земли и, подойдя к красавице, взял свою бороду в руки в знак покорности и печали.

Он сказал:

— О прекраснейшая из прекрасных и мудрейшая из мудрых! О дочь звезды и сестра розы, приготовься увидеть то, чего ты никогда не видала, и услышать то, чего никогда не слыхала.

Так он сказал и взмахнул рукой. Тотчас толпа расступилась, и первые визири царства, одетые в тканные золотом шёлковые халаты, приблизились к падишаху. В руках они несли медное блюдо тончайшей чеканки, а на блюде, весело улыбаясь, стоял мальчик, ростом в половину верблюжьего уха, и держал серебряную тюбетейку.

Красавица глянула на крошечного мальчишку, ударила себя по коленям и взвизгнула на всю площадь:

— Негодные! Кто сыграл со мной злую шутку?! Это ли отважнейший из отважных и бесстрашнейший из бесстрашных! Да его можно всего с головою запрятать в скорлупу от ореха!

Но Ярты не смутился. Он ответил:

— Не по росту цени, цени по делу!

И, увидев, что красавица залилась слезами, прибавил:

— Было бы из-за чего плакать! Не для того я лазил на башню, чтобы стать твоим мужем и повелителем царства. Ты вовсе мне не нужна. Слыхала, что говорят в народе: брыкливого ишака и бархатная попона не украсит! Не для тебя я старался, я хотел поберечь лихих джигитов, что, как бабочки на огонь, летели на твой зов. А теперь — зови не зови — никто не придёт к тебе, хоть развесь ты свои шапки на всех минаретах! А из этой серебряной тюбетейки я сошью отличный налобник для своего старого ишака; он у меня не брыкливый!

Так сказал Ярты, и толпа засмеялась.

— Слуги, воины, рабы! — закричала дочь падишаха. — Отрубите голову дерзкому мальчишке!

Слуги бросились выполнять её приказание, но Ярты как сквозь землю провалился. Сколько его ни искали, — найти не могли. Не так-то легко найти иголку в стоге сена!

А Ярты был уже далеко — за городской стеною. Он отвязал своего верного ишака, вскарабкался к нему на спину и не спеша потрусил к своему аулу.

— Ио, ио! — подгонял мальчик осла. — Скачи проворней, если можешь. На нашем хлопковом поле куда привольней, чем в городе падишаха!

Так он ехал, беседуя со своим серым другом. Ярко светило солнце, а впереди расстилалась длинная, как сама жизнь, дорога пустыни.

Длинна дорога пустыни, но и пустыне бывает конец. Долго рассказывать сказку, но и сказка когда-нибудь кончится.

Было ли это, или не было, — недалеко от аула, где жил Ярты, среди песков находился древний колодец. А рядом с колодцем росли три высоких тутовых дерева.

На всю пустыню славился этот колодец своей чистой и прозрачной водой. Поэтому часто в тени деревьев останавливались на отдых караваны, чтобы и люди, и кони, и ослы, и двугорбые верблюды могли утолить свою жажду прохладной водой. Недаром прозвали путники этот колодец «Ай-су», что значит «белая вода» — вода, чище которой нет и слаще которой нет.

Очень часто бегал Ярты к колодцу.

Он любил смотреть, как, мерно покачиваясь на ходу, подходили к колодцу верблюды — корабли пустыни, как называет их песня. Медленно опускались они на колени, а погонщики с криком и весёлыми шутками снимали у них со спины тяжёлые вьюки.

Он любил смотреть, как, забыв про усталость, люди раскладывали в прохладной тени кошмы-подстилки и цветистые ковры. Они разводили костры и усаживались вокруг больших казанов-котлов, собираясь сытно поесть после долгого утомительного пути. Кричали верблюды, ревели ослы, ржали красавцы-кони у водопоя, а деревянное колесо колодца всё скрипело и скрипело, поднимая из глубины большие кожаные вёдра, и прозрачная, как стекло, вода журча наполняла кувшины и бурдюки.

Многое можно было увидеть у старого колодца, но больше всего любил Ярты слушать рассказы путников про далёкие страны.

Он любил слушать о жарких краях, где бродят в лесах стада диких слонов, где в пальмовых рощах от зари до зари кричат и скачут проворные обезьяны, а на отмелях великих рек дремлют ленивые носороги.

Он любил слушать о больших древних городах, где живут искусные мастера, умеющие делать бумагу, закалять сталь в огне, строить прекрасные здания и мосты и обжигать прозрачный фарфор, равного которому нет на свете.

Он любил слушать о далёких морях — то синих под ярким солнцем, то чёрных в час непогоды. О высоких горах, на вершинах которых гнездятся орлы и грифы. О равнинах, покрытых глубоким снегом. Об охотниках «страны холода», добывающих мех лисицы и горностая.

Слышал не раз Ярты и рассказы путников об учёных людях полуночных стран, следящих за движением звёзд и исцеляющих все болезни.

Слышал он о богатых базарах Куня-Ургенча и Бухары, о красавицах Индии и мудрецах Китая.

Многое слышал Ярты у старого колодца, и хотелось ему самому побывать повсюду, посмотреть, что хорошо и что плохо в соседних странах: поучиться у мудрецов — мудрости, у учёных — учёности, у мастеров — мастерству, у охотников — смелости и отваге.

Но отец сказал Ярты-гулоку:

— Ягнёнок мой, и отец твой, и дед, и прадед прожили долгую жизнь, но знали только одну дорогу — от своей кибитки до хлопкового поля. В далёкие страны ездит тот, у кого много денег, а с одной медной теньга не уйдёшь дальше своего дувала.

Так говорил отец, так говорила нужда. Но не так думал Ярты-гулок. Он непременно хотел и себя показать, и весь свет посмотреть. Он давно бы ушёл в далёкие страны, но не хотел причинить горе своим родителям.

Однажды Ярты пришёл к колодцу и увидел, что в тени деревьев расположился большой караван для ночлега. Было в нём триста верблюдов, и, как разузнал Ярты, направлялся он из Хивы в далёкий Коканд.

Прыгая через тюки, через бочки с хлопковым маслом, проползая между ковровых мешков-курджумов и пёстрых чувалов с товарами, Ярты пробрался к колодцу, где стояла толпа погонщиков и купцов. А посреди толпы, на богатом ковре, сидел седобородый старик в высокой бараньей шапке и пел песни под звон дутары. Ярты очень любил песни, часто встречал он певцов у старого колодца, но этого старика никогда не видал и никогда еще не слыхал таких чудесных песен.

Он спросил знакомого погонщика верблюдов:

— Дурды-джан, скажи мне, кто этот старик, который поёт, словно соловей в ночную пору?

Погонщик ответил:

— Соловей поёт хорошо, но тот, кто когда-нибудь слышал, как поёт седобородый Салих, не захочет слушать и соловья!

Узнав, что незнакомый певец не кто иной, как знаменитый бахши Салих, Ярты очень обрадовался. Много раз слышал он это имя от своего старого отца, но еще ни разу не приходилось ему послушать, как поёт «соловей Туркменистана».

Ярты вскарабкался на высокую груду мягких тюков хлопка, чтобы не пропустить ни одной песни, и принялся слушать.

Медленно наступала ночь. Ярче запылали костры во мраке, где-то вдали, в песках, затявкали шакалы, золотой месяц, словно лодка-каюк, поплыл по тёмному небу, а бахши всё пел и пел, и одна песня была лучше другой.

Забрезжило утро. Лёгкий ветерок пробежал по равнине, петухи пропели в далёком ауле, и яркие звёзды стали гаснуть, а бахши пел, забыв — о времени и усталости. Люди слушали и не могли наслушаться, потому что песня подобна большой реке, которая утоляет жажду каждого, кто к ней приблизится.

Вместе со всеми слушал «туркменского соловья» и проворный Ярты-гулок. Он плакал, если песня была печальной, и от души смеялся весёлым шуткам. Он так удобно устроился на мягких тюках хлопка, что даже прилёг, слушая песни и глядя в бездонное небо пустыни.

С раннего утра в этот день Ярты работал в поле, до позднего вечера бегал он с мальчишками по аулу и очень устал. А к усталому человеку быстро приходит сон. Голова мальчика опустилась на грудь, щёточки чёрных ресниц сомкнулись, и Ярты крепко заснул, зарывшись в мягкую груду хлопка. Его убаюкала песня.

Долго ли спал Ярты, — никто не может сказать, но проснулся он оттого, что кто-то качал его, будто в колыбели. Мальчик открыл глаза и ничего не увидел — так было темно. Он хотел потянуться, но руки его запутались в каких-то шелковистых волокнах. Ярты испугался и закричал, но его никто не услышал. Тогда малыш собрал все свои силы и пополз, раздвигая руками цепкие волокна. Он долго полз во мраке, кашляя и задыхаясь от пыли, и, наконец, увидел солнце. Солнце стояло высоко и беспощадно сжигало землю. Ярты глянул вперёд и увидел бескрайное море чёрных песков. Только крутые барханы, как грозные часовые, возвышались над песками пустыни. Тогда Ярты понял, что с ним случилось, и горько заплакал. Заснув, он провалился в тюк с хлопком, а погонщики не заметили малыша, навьючили тюки на своих верблюдов и увезли Ярты-гулока вместе с хлопком в далёкие страны. Ярты плакал, а верблюды всё шли и шли, позвякивая колокольчиками. Они шли древним караванным путём — ша-ёлом — в далёкий Коканд, унося мальчика всё дальше и дальше от родного дома.

Наконец один из погонщиков услышал, что кто-то пищит у него на вьюке. Он оглянулся и увидел Ярты-гулока.

— Ты откуда, малыш? — закричал погонщик. — Зачем ты увязался с нами? Тебя птицы и те заклюют, а верблюды затопчут! Пропадёшь ты без отца и без матери!

Ярты и сам понимал, что его дела плохи. Он хотел заплакать ещё громче, но вдруг услышал ласковый голос:

— Я заменю малышу и отца и мать! — И сильная большая рука осторожно подняла мальчика.

Ярты глянул и увидел белую бороду — такую же белую, как борода его отца. Он увидел ласковые глаза — такие же ласковые, как глаза его матери. А от этих глаз, словно солнечные лучи, по всему лицу бежали мелкие добрые морщинки. Ярты сразу узнал бахши Салиха. Старик вынул из кармана халата красный шёлковый платок, осторожно вытер мальчику слёзы и сказал:

— Не плачь, милый. Плакать молодцу не к лицу! В моей сумке я устрою тебе кибитку, от жаркого солнца прикрою своей бородой, от холодного ветра спрячу в рукав моего ватного халата, а еды нам обоим много не нужно.

— Ах, бавам-Салих! — ответил Ярты старику. — Я знаю, что мне с тобой плохо не будет, но я плачу оттого, что уехал из дому, не попрощавшись ни с матерью, ни с отцом. Они будут горевать и считать меня погибшим, а если узнают, что я сам без спроса ушёл в далёкие страны, — сочтут меня неблагодарным.

Старый бахши улыбнулся и ответил:

— Это очень хорошо, мой мальчик, что ты любишь своих родных и заботишься о них так же, как они заботятся о тебе. Но разве поможешь слезами горю? Не плачь, я знаю, как выручить тебя из беды. Скоро в пустыне поднимется ветер, шепни ему слово, пошли с ветром привет своему почтенному отцу и доброй матери, и ветер донесёт твои слова до родного дома.

Так сказал старый бахши, а караван продолжал свой путь. Тихо позвякивали колокольчики, и шаг за шагом, медленно выступали верблюды вслед за белым ишаком проводника — караван-баши…

Где был караван, там нет его. След ноги и тот заметает горячая пыль пустыни.

Печально встретили это утро старик и старуха. Солнце взошло на полдень, а Ярты не возвращался. Старуха пела:

Старик вздыхал и тоже пел:

Потом старуха заплакала:

— Верно говорят люди, что дитя слаще мёда. Пропал наш Ярты, и жизнь потеряла для нас цену.

Старик ничего не сказал.

Он промолчал. Слова от горя не шли ему на язык.

Они взялись за руки и пошли в пустыню. Они стояли на краю аула и смотрели на бескрайное море чёрных песков. Но никто не приходил. А солнце уже садилось.

Вдруг они услышали тихий свист. Это запели пески, отдавая своё тепло вечерней прохладе. И вместе с этим протяжным пением, словно далёкий вздох, до них донеслось дуновение ветра. Он тронул бороду старика, поиграл концами платка старухи, и в песне пустыни отец и мать услыхали знакомый голос:

— Ата-джан, апа-джан! Ждите меня! Не горюйте! Я скоро вернусь. И я привезу вам подарки. Тебе, отец, — шёлковый халат из Коканда, тебе, мать, — расписную индийскую шаль. Я только немножечко посмотрю, что творится на белом свете….

Так прошелестел ветер и улетел в пески Кара-Кумов, а вместе с ним растаял вдали и голос Ярты-гулока.

Старик и старуха уже не плакали.

Улыбаясь, пошли они к своему дому и стали ждать, когда вернётся Ярты, вернётся умелым и сильным, учёным и умудрённым жизнью.

Старуха сказала:

— Конечно, мальчик вернётся. Много прекрасных земель на свете, много богатых стран, но нет для человека края дороже, чем та земля, на которой он родился.

И мы скажем: Ярты вернётся.

Долго шла сказка, но и она вернулась к дому. Кто слушал, тому спасибо, а кто не слушал, — в другой раз услышит.