В книге собраны три повести: в первой говорится о том, как московский мальчик, будущий царь Пётр I, поплыл на лодочке по реке Яузе и как он впоследствии стал строить военно-морской флот России.
Во второй повести рассказана история создания русской «гражданской азбуки» — той самой азбуки, которая служит нам и сегодня для письма, чтения и печатания книг.
Третья повесть переносит нас в Царскосельский Лицей, во времена юности поэтов Пушкина и Дельвига, революционеров Пущина и Кюхельбекера и их друзей.
Все три повести написаны на широком историческом фоне — здесь и старая Москва, и Полтава, и Гангут, и Украина времён Северной войны, и Царскосельский Лицей в эпоху 1812 года.
Вся эта книга на одну тему — о том, как когда-то учились подростки в России, кем они хотели быть, кем стали и как они служили своей Родине.
Однажды автор этой книги сказал нам в редакции:
— Знаете, я ведь по-настоящему путешественник! Только путешествую я не в пространстве, а во времени. Когда вы говорите со мной по телефону, это вовсе не значит, что я здесь. Я, может быть, нахожусь где-нибудь под Полтавой или в пушкинском Лицее.
Конечно, это было сказано в шутку, но Льву Владимировичу Рубинштейну и в самом деле на месте не сидится. Миновало 45 лет с тех пор, как он отправился в своё первое, очень далёкое путешествие, не покидая письменного стола.
Тогда ему было 25 лет, сейчас ему 70. За это время он объездил много эпох и рассказал о жизни многих народов. Он и в самом деле много ездил, но всегда оставался историком.
Больше всего писал он об истории России, об её полководцах, флотоводцах, писателях, музыкантах, строителях и творческих людях.
Во всех этих книгах любовь к труду, любовь к родине, любовь к людям — людям с умом и душой — сливаются в единое целое.
«Если хочешь быть достойным великого отечества своего, — словно говорит нам автор, — сделай что-нибудь хорошее для людей. Сделай самое лучшее, что ты можешь».
Так говорит он обо всём, что вы найдёте в этой книге. У него Петр I не столько царь, сколько работающий и любознательный московский мальчик.
Белорусский деревенский паренёк Алесь скачет по воюющей России с сумкой, в которой не пули, не порох, а буквы новой азбуки.
А вот целая вереница мальчиков из Царскосельского Лицея, которых хотели сделать чиновниками, а вышли из них славные русские революционеры и поэты.
Вся эта книга построена на одной теме: как учились в России подростки, кем они хотели быть и кем стали.
Не думайте, что писателям легко писать. Конечно, перед вами не научные труды, но все эти книги написаны с точным знанием разных эпох, фактов и характеров, и в них вложены годы упорного труда.
Но это не просто прилежная работа. В этих книгах есть любовь к самому «рассказыванию», к тому, что называется литературой, и к вам, читателям, которым эти книги адресованы.
А написаны они по-разному.
В «Дедушке русского флота» действие происходит в «сухопутной» Москве, но во всей этой небольшой книжке невидимо присутствует старинная российская тяга к мореплаванию, к строительству кораблей, к предприятиям далёким и смелым.
— Мне нравится эта книжка, — заметил как-то автор, — в ней сыростью пахнет…
«Азбука едет по России» написана по-другому. В этой повести герои создают печатное слово, следуя по стопам первопечатника и просветителя Ивана Фёдорова, стараются вложить «гражданскую» книгу в руки читателя. Тут даже язык другой — более цветистый и энергичный.
«В садах Лицея» — повесть о юности Пушкина, Кюхельбекера, Пущина и их друзей. Это уже начало расцвета знаменитой русской литературы и свободолюбия. У автора словно меняется манера говорить. Мы как будто не книгу читаем, а ходим вместе с ним по вольному воздуху царскосельских парков. Наш провожатый, человек слегка насмешливый, но добродушный, вводит нас в комнаты лицеистов. Мы слышим их звонкие голоса, мы вглядываемся в их лица. Это разные характеры, но всех их объединяет крепкая лицейская дружба.
Автор и сейчас продолжает своё повествование о том, как учили и учились в России, и собирается делать это и в дальнейшем. Он всегда пишет о близком и далёком так, как будто сам там был.
— Я всё ещё учусь, — сказал он нам недавно, — но кое-что я уже начинаю понимать.
Итак, переверните страницу и отправляйтесь вместе с автором путешествовать по истории.
На восточной окраине Москвы, за Сокольниками, у Матросского моста, тянется вдоль речки Яузы длинная набережная.
Невдалеке от неё, на оживлённой улице Стромынке, шумят машины, гремят трамваи. Но здесь, на набережной, движение небольшое. Тихая Яуза почти незаметно несёт свои медлительные воды к Москве-реке.
Эта набережная называется Потешной.
Два с половиной столетия назад на этом месте стояла игрушечная крепость Пресбург.
Крепость была сделана как самая настоящая крепость. Только размером она была маленькая, и всё в ней было маленькое: неглубокие рвы, некрутые валы, невысокие стены. Над крепостью реял маленький флаг. В этой крепости молодые солдаты, пятнадцати — девятнадцати лет, вели друг с другом ненастоящую войну.
В крепости возле небольших башен, у подъёмного моста, стояли пушечки, которые стреляли порохом и бумажными снарядами. Густой дым поднимался вверх, к флагу, который защитники ни за что не хотели спускать. Потом начался штурм, и осаждавшие, вооружённые деревянными пиками, бросились на стены и после ожесточённого боя ворвались в крепость.
Их вёл рослый мальчик в узком зелёном кафтане. Он был обут в высокие, выше колен, сапоги. В руках у него была игрушечная шпага. Свою треугольную шляпу он потерял в пылу боя. Его длинные тёмные волосы развевались по ветру. «За мной, молодцы!» — кричал он, прыгая на вал, за которым стояли защитники крепости.
Наконец крепость была взята. Победители и побеждённые выстроились на площади и прошли маршем мимо командующего — долговязого человека в затейливой шляпе с пером. Били барабаны, трубили трубы. Солдаты пиками салютовали командующему. После парада он обнял мальчика, который вёл солдат на штурм, и сказал:
— Поздравляю, Пётр Михайлов, крепость лихо взяли!
Село на берегу Яузы, в котором происходила эта война, называется теперь Преображенской заставой города Москвы. А тогда это было царское село Преображенское. Москва виднелась вдалеке, километрах в четырёх. Это был деревянный город с крутыми крышами, со множеством белых стен, башен, садов. Над Москвой поднимался высокий Кремль, и ветер доносил оттуда перезвон колоколов. А в Преображенском пели петухи, гудели на Яузе водяные мельницы. Ветер шумел густой листвой в яблонях, над пасекой, над огородами, скотным и соколиным дворами, над затейливой узорной крышей деревянного царского дворца.
Утро в Преображенском начиналось с трубного сигнала и барабанной дроби. По улицам, поднимая высокие столбы пыли, маршировали солдаты в зелёных мундирах, с белыми и красными портупеями.
Проходя мимо «Капитанского дворца», который стоял отдельно, неподалёку от царского, они поднимали вверх пики и ружья. На крыльцо выходил генерал в шляпе с пером.
Среди сержантов в строю стоял и Пётр Михайлов, в треугольной шляпе, с саблей наголо. Затем начинался развод караулов.
Как-то утром на извилистой дороге заклубилась пыль. Из Москвы ехал длинный поезд — рысью скакали всадники в ярких кафтанах, жёлтых и красных, шитых золотом.
В центре группы всадников, тяжело переваливаясь, ехала по ухабам огромная золочёная карета. Карета была вся расцвечена узорами в виде листьев, на крыше сверкали четыре золотых шара, из них торчали метёлки разноцветных перьев. Три пары откормленных коней везли эту блистающую карету. На передней лошади сидел всадник и непрерывно свистел.
Уже издали было слышно, что едет не какой-нибудь простой человек, а важный боярин.
На заставе возле Преображенского карету неожиданно остановили. Два солдата, скрестив свои пики перед всадниками, спросили, кто, куда едет и пропуск.
— Ума рехнулись? — закричал один из всадников. — Не видите, что ли? Едет знатный боярин Троекуров к государыне царице Наталье Кирилловне! Какой ещё вам пропуск?
— Браниться не велено, — ответил караульный, — а без пропуска не пустим.
На шум перебранки подошёл «капитан» — загорелый мальчишка лет шестнадцати, в треуголке, лихо надетой набекрень.
В эту минуту дверца кареты приоткрылась, и показалась огромная боярская борода. Белая рука, унизанная кольцами, неторопливо её поглаживала.
— Без пропуска нельзя, — упрямо сказал капитан. — Таков генеральский указ.
— Федька, — прогудел боярин густым басом, — побойся ты бога, родного отца не узнал! Погоди, уж я до тебя доберусь! Я те покажу с конюховыми детьми в игрушки играть!
Молодой капитан, однако, не смутился.
— Ничего не знаю, — сказал он. — Отец ли, чужой ли человек, а только для проезда на полковой двор надобен пропуск, по-другому называется пароль. А кто того пароля не знает, велено тащить в съезжую избу,[1] и пущай господин генерал сам разберётся. А мы караул, у нас указ есть.
— Меня, боярина Троекурова, в съезжую избу? Видать, у тебя, парень, в голове шумит. Не поеду!
Капитан нахмурился:
— Как знаете, а только пустить не могу.
— Отца-то родного! Срам! Навеки срам перед людьми!
— Ежели кто будет шуметь или браниться, — сказал капитан, — то указано бить в барабан и всё войско поднимать к ружью.
Боярин зажал бороду в кулак и минуты две разглядывал своего сына.
— Новомодные обычаи: кафтан до колен, рукава до ладоней, на голове гнездо воронье! Разодели боярского сына!
— У нас таковых слов не любят, — спокойно ответил капитан. — Мы государево войско, а кому не нравится, милости просим — до Москвы три версты.
— Охальник! — рявкнул боярин. — Погоди уж, доберусь до спины твоей! Вези отца родного на съезжую! Согласен!
Капитан сделал знак караулу, и карета своротила направо, по «Генеральской улице», в конце которой возвышался деревянный дом с башенкой. Над башней трепетало большое знамя.
Это и была съезжая изба, штаб петровского потешного войска.[2]
Боярина отпустили не скоро. Его спросили, к кому и за каким делом едет и надолго ли. Солнце поднялось уже высоко над Яузой, когда Троекурова ввели в комнаты царицы Натальи. Царица показалась из маленькой двери, и все поклонились ей в пояс.
Боярин сразу принёс жалобу, что его-де, родовитого боярина, потащили в съезжую избу, на допрос, и кто же? Не кто иной, как собственный сын! И что он, боярин, просит непокорного сына отпустить из полка к нему, родителю, на исправление, чтобы сын и вовсе не отбился от родительской власти.
Царица Наталья, нестарая ещё женщина, с большими, вечно испуганными глазами на бледном лице, вздохнула и потупилась.
— Проси его царское величество, — сказала она тихо. — Царю Петру всего шестнадцать годков, а уж он и сам-то от родительской власти отошёл. Видишь, у нас вся жизнь по пушке да по барабану. Мы, матери, тут не хозяйки. Того и гляди, в воинской потехе шею свернёт или в Яузу свалится. Разве за ним уследишь?
Но боярин не мог успокоиться. Он перечислял все свои заслуги, возмущался новыми порядками, ругал пушечную забаву и фейерверки, которыми честным людям бороды палят, бранил зелёные мундиры, треугольные шляпы и короткие рукава.
Он требовал, чтоб сынка вернули к обычной, спокойной жизни, как исстари повелось: чтоб мальчик сидел взаперти, под родительским наблюдением, свято соблюдал посты и праздники и женился вскоре на той девице, которую ему родители подберут.
Да и пора его женить — уж ему шестнадцать лет! Статочное ли дело, чтоб такой взрослый парень в военные игрушки играл с солдатами, набранными из простого народа, из детей конюхов и слуг?
Тут дверь раскрылась, и в комнату широкими шагами вошёл бомбардир[3] Пётр Михайлов, очень высокий, худощавый юноша с блестящими чёрными глазами. Это был тот самый юноша, которого мы видели при штурме игрушечной крепости Пресбург. Все находившиеся в комнате поклонились ему в пояс.
— Что, боярин, — сказал Пётр, — не нравится тебе моё хозяйство?
— Помилуй, государь… — пробормотал боярин, не зная, что ответить.
Это был царь. Только он поступил на военную службу простым пушкарём, под именем Петра Михайлова. Ему тогда было шестнадцать лет, и больше он из армии не уходил до самой смерти и дослужился до генеральского и адмиральского званий. Так вот, Петру не понравились боярские речи, но он не стал вздорить с боярином, который был старым другом его матери.
Он усмехнулся и, прищурив глаза, поглядел на длинную бороду Троекурова.
— Слышал я твою просьбу, — сказал он. — Изволь, возьми своего сына. Посади его в курятник и расти с курами. Только сам-то он, чай, не большой охотник ехать с тобой в родительский дом?
— Государь, власть родительская от бога, — ответил боярин, — и не моего Федьку о том спрашивать. А что до…
Но Пётр его не дослушал. Обернувшись к матери, он объявил, что генерал приказал выехать в соседнее поле и производить на нём пушечную стрельбу и чтоб мать велела своим людям сидеть смирно и не пугаться великого пушечного грома.
Мать вздохнула и ничего не ответила. Пётр поклонился ей и, меряя ковры своими длинными худыми ногами, вышел за дверь.
Он направился в Капитанский дворец и возле крыльца встретил капитана, Федю Троекурова, который вёл свой караул на смену.
— Фёдор, — сказал царь, — приехал за тобой отец. Не нравятся ему наши дела. Хочет он тебя забрать из полка и посадить в терем с няньками, чтобы ты ел, спал и звёзды считал, пока тебя не женят. Нравится тебе такая жизнь?
— Не нравится, господин бомбардир, — твёрдо ответил шестнадцатилетний капитан.
Пётр подошёл поближе к Троекурову:
— Отказать боярину — матушку обидеть. Значит, надобно тебя отдать отцу.
Федя молчал. Его загорелое лицо побледнело.
— Не изволь, государь, меня выдавать, — прошептал он. — Что мне в тереме-то делать? Я капитан!
— Тогда вот что… — Пётр ещё более приблизился к Феде: — Беги!
— Как бежать, господин бомбардир?
— Скройся, куда знаешь, чтоб я тебя не видал до праздника. А я тут боярина-то уломаю. Авось сменит гнев на милость. Понял?
— Как не понять! Понял, господин бомбардир.
— Как сменишься с караула, чтоб я тебя больше не видал. Ступай!
И Пётр, посмеиваясь, вошёл в Капитанский дворец.
К вечеру капитан Фёдор Троекуров пропал. После обеда начали палить пушки; густой дым пополз с поля и окутал дворец и Генеральскую улицу и другие улицы, на которых вытянулись линейками «ротные дома» потешного войска. Боярин сидел у себя, запахнув окна, и крестился на иконы. В густом дыму трудно было разыскивать пропавшего. Обыскали всё село, но капитана Фёдора и след простыл.
Вечером, когда солнце уже закатилось, беглый капитан пробрался огородами к реке Яузе и долго стоял на берегу, свесив голову.
Идти мостом он не мог, потому что на мосту стоял караул. Он помедлил немного, вздохнул и прошептал:
— К Лёшке пойду, в Измайлово! Эх, вода-то холодная!
Он взмахнул руками и отчаянно бросился в воду. Часовой на мосту крикнул: «Кто идёт?», но никто ему не ответил.
Утром боярину доложили, что сына сыскать не могут и что царица приказала искать его в Измайлове.
В селе Измайлове, возле сарая, на Льняном дворе сидел светловолосый парнишка лет двенадцати и смотрел на небо.
По синему небу медленно шли крутые белые облака. Они выходили пышной стаей из-за крыши сарая.
Мальчик пел:
Облака плыли куда-то на северо-запад, к далёким берегам, к далёким землям — туда, куда их гнал ветер.
Мальчик перевёл глаза на сарай, старый, тёмный, с покосившейся соломенной крышей. В тишине чуть слышно шелестели за тыном[5] берёзы. Двор был пуст и заброшен. Когда-то здесь хозяйничали управители важного боярина Никиты Романова, но с тех пор прошло много лет, и в этот запущенный угол редко заглядывали люди.
В сарае громко закудахтала курица. Затем раздался тихий стук: мальчик постучал пальцем в стенку. Вероятно, это был условный знак, потому что изнутри ответили стуком же. Потом тихий голос из сарая спросил:
— Никого не видать?
— Никого… вылезай. Нет, стой! Идут!
Светловолосый мальчик мгновенно принял прежнее положение, поглядел на облака и запел:
— Нишкни, ирод! — раздался резкий женский голос. — Я тебя зачем посадила? Хохлатку стеречь! А ты песни поёшь! Да и какие песни! За такую песню, олух, тебя в Москву да в царский застенок…
— Отчего, матушка? — спросил мальчик, равнодушно глядя на коренастую женщину со вздёрнутым широким носом, которая стояла перед ним, уперев в бока свои крупные загорелые кулаки.
— Оттого, что песня казацкая, вольная, её петь не велено.
— Да ведь это отцова песня!
— Молчи, ирод! Про отца-то своего поменьше рассказывай! Не ровён час, услышит кто… С кем ты тут говорил?
— Ни с кем.
— Врёшь, ирод! Я сама слышала голос чужой. Кого ты прячешь?
— Да я никого, матушка…
Женщина рванула дверь сарая. Дверь с тяжёлым скрипом распахнулась. Внутри сарая, в темноте, снова закудахтала курица.
— Снеслась, ей-богу снеслась! — с торжеством объявила женщина. Она нырнула в темноту и через несколько минут появилась с большим белым яйцом на ладони.
— Уже давно снеслась, а ты сидишь, лодырь, песни поёшь! Да всё про корабли да про казаков… — Женщина боязливо оглянулась и перекрестилась. — Я из тебя отцову дурь-то повышибу! Не для того люди на суше родятся, чтоб по морям плавать. Рыба в воде, а человек да курица — на сухопутье. А кто на воде плавает, тому не сносить головы. От Москвы до моря год прошагаешь — не дойдёшь. Ты смотри у меня!..
Женщина погрозила мальчику кулаком и торопливо зашлёпала к дому. В сарае послышался шорох, и прежний голос спросил:
— Лёшка, а Лёшка! Ушла?
— Ушла.
— Вылезать?
— Сиди. Нынче день неспокойный.
У Лёшки Бакеева была очень сердитая мать. В молодости была она замужем за понизовым казаком,[6] который прибежал в Москву с Волги после казни лихого атамана Стеньки Разина. Не сносить бы головы Бакееву-старшему, да никто его не знал в этих краях, и он правильно рассудил, что лучше податься в Москву, чем бродить по Волге, где его в конце концов схватили бы царские стражники.
Так он и прожил свой век в Измайлове сторожем на заброшенном Льняном дворе; мастерил удочки, ловил рыбу в Измайловских прудах, старался никому на глаза не попадаться, в церковь исповедоваться не ходил; а если его спрашивали, откуда он родом, то отвечал, что из Мурома. Да он и в самом деле был из Мурома.
От него Лёшка слышал множество песен и рассказов про синее море, про белогрудые паруса, про казачьи лодки, про то, как горел город Астрахань на Волге, как казаки уничтожили царский корабль «Орёл» и как славно они пировали. Весной, когда над Москвой шли с северо-востока низкие чёрные тучи, когда на Яузе начинал трещать лёд и ветер сотрясал соломенные кровли в Измайлове, у Лёшкиного отца начинался приступ тоски. Он без конца говорил о том, как пройдёт лёд, как задует ветер, как пойдут с низовья караваны с солью и рыбой, с персидским шёлком и с бусами, а с севера повезут пеньку, полотно и лес; как дожидаются ветра тяжёлые суда на Москве-реке и Оке и как в затонах по ночам горят костры. Мать бранила отца, топала ногами, проклинала тот день, когда вышла за него замуж, упрашивала хотя бы невинное дитя пощадить и не рассказывать ему сказок про вольных молодцов да про дальние края. Когда Лёшке было семь лет, отец умер, а мать раз навсегда запретила ему поминать отцовы сказки. Но Лёшка не забыл ни одного слова. Мальчик он был молчаливый и задумчивый. Часами сидел он на пустом дворе, глядел на облака, вдыхал полной грудью весенний ветер и запах сырого дерева от намокших после дождя брёвен.
Он тайно играл в казаков. Когда матери не было, он, размахивая самодельной саблей, брал приступом сарай и испускал боевой казачий клич: «Сарынь на кичку!»[7] Затем он врывался в сарай, где испуганно кудахтали куры, и брал в плен хохлатку.
В глубине сарая стояло в пыли и мраке какое-то странное сооружение: это была лодка, но не такая, какие ходили по Москве-реке.
Лодка была узкая, длинная, с красивыми крутыми боками. На ней торчала, упираясь в стрехи сарая, мачта. Реи[8] были обломаны, руль наполовину сгнил. На носу было когда-то выведено золотой краской название, но оно стёрлось. Остался только красно-зелёный нарисованный глаз, который, как казалось Лёшке, светился в темноте. На борту и на остатках рея любили сидеть куры. Лёшка сгонял их, но куры считали эту странную штуку в сарае своей собственностью, тотчас же садились снова и пачкали палубу.
— Кыш отсюда, хохлатые! — кричал на них Лёшка. — Куда вам, курам, на кораблях плавать! Вы и летать-то не умеете!
Куры быстро моргали, самодовольно глядя на Лёшку: смотри, дескать, какой у нас высокий насест, выше ничего на свете не бывает.
Лёшка взбирался на эту лодку и, прислонившись к мачте, командовал:
— Парус поднять! Смотри в оба — купец идёт! Пищали[9] и сабли изготовь! Правее держи! Ещё правее! Спускай вёсла на воду! Выгребай сильней, братцы, а то уйдёт! А ну, за мной!
И Лёшка бросался в бой. Но тут мать приходила к курам, и Лёшке приходилось уходить на двор. Он садился на кучу брёвен и пел вполголоса, глядя на небо.
Так и сейчас. Только мать ушла и Лёшка замурлыкал вполголоса ту же песню, как вдруг перед ним выросли два человека.
Один из них был высокий юноша в зелёном кафтане. На шее у него был повязан белый шарфик, на ногах были сапоги выше колен. За ним с трудом поспевал тучный иностранец с толстым, гладко выбритым лицом.
У иностранца на жирных ногах были белые чулки и туфли с пряжками. На голове у него торчала плоская круглая шляпа, словно не надетая, а поставленная на голову.
— Ты кто? — спросил юноша, подбегая к Лёшке стремительной, прыгающей походкой.
— Я сторожев сын, — сказал Лёшка, низко кланяясь странно одетому юноше.
— Звать как?
— Лёшка.
— Ты что пел?
Лёшка покраснел до корней волос.
— Это песня мореходная, — сказал он. — Это про ладьи.
— Я слышал, что мореходная. «Забелелися на кораблях паруса полотняные…» — а дальше как?
Лёшка поглядел на юношу исподлобья. Юноша смотрел не строго. Губы у него сложились в усмешку. Живые чёрные глаза смеялись.
— Ну, что ты молчишь? Не бойся.
— Матушка не позволила таковы песни петь.
— А я позволяю.
Лёшка вздохнул:
— Дальше так поётся: «А не ярые гагали[10] на сине море выплыли, выгребали тут казаки середи моря синего…»
— Казаки?
— Мейнгер[11] Питер, — резко сказал иностранец, — не слушайте эту песню: это воровская песня!
— Отстань, мейнгер! Разве казаки и по морям плавали?
— Ещё как! — гордо сказал Лёшка. — По синему морю Хвалынскому да к дальнему персиянскому берегу…
— Откуда знаешь?
— Слышал, — многозначительно отвечал Лёшка.
— А дальше? Песня-то как дальше поётся?
— Дальше забыл, — сознался Лёшка.
— Эх ты, певец! А что за сарай?
— Боярина Никиты Ивановича покойного…
— А что там?
— А там хлам всякий.
Куры закудахтали в сарае.
— Курятник, что ли?
— Пойдёмте, мейнгер Питер! — сердито сказал иностранец. — Тут нет ничего примечательного.
Юноша повелительным жестом указал на сарай:
— Открой!
— Не указано открывать, — пробормотал Лёшка, боязливо оглядываясь.
— Кем не указано?
— Царёвы люди не велят.
— А я велю. Ну!
Юноша нахмурил брови. Видя, что Лёшка колеблется, он подбежал к двери и распахнул её. Куры испуганно закудахтали.
— Что это? Что за лодка? Мастер Тиммерман, погляди-ка! Тиммерман подошёл поближе, посмотрел и произнёс не торопясь:
— Это есть бот.
Юноша схватил Тиммермана за руку и почти силой втащил его в сараи.
— Какой бот? Зачем?
— Ходить по воде, — отвечал Тиммерман, брезгливо стряхивая с туфель солому и куриный помёт.
— Это я и без тебя знаю. А зачем у него мачта?
— Ходить под парусами, — сказал Тиммерман, — и не только по ветру, но и против ветра.
— Как против ветра? Врёшь ты, мейнгер! Такого не бывает.
— Не прямо против ветра, — сказал Тиммерман, обиженно надувая толстые щёки и шею, — а вот так…
И он показал рукой, как лавирует бот.
Юноша легко вскочил на борт и потрогал мачту.
— Хороша ладья! — сказал он.
Лёшка стоял в стороне и с опаской поглядывал на кучу рогожи, лежавшую на корме бота. Тиммерман угрюмо смотрел на судёнышко.
— Бот старый, гнилой, — пробурчал он, — плавать на нём нельзя, он утонет. Пусть уж лучше останется в сарае.
— Починить можно! — весело отозвался юноша. — А что там, на корме?
Юноша шагнул в бот. Послышалось его удивлённое восклицание, и он вылез, держа за шиворот какого-то мальчика в грязном потешном мундире. Этот мальчик оказался капитаном Фёдором Троекуровым.
Юноша расхохотался:
— Вот ты где прячешься, Фёдор! А тебя по всему Измайлову царицыны люди ищут. Хитрец!
— По вашей воле, господин бомбардир, — мрачно проговорил Фёдор.
— Кто же тебя кормит?
— А вон парень, Лёшка Бакеев, сторожев сын. Такого страху я набрался, сил нет. Приходили сюда стремянные,[12] весь сарай обшарили. А я в лодку спрятался. С тех пор в ней и сижу.
— Отец твой упрям, как колода, — сказал юноша-бомбардир, — вынь да положь ему сынка! Он до того меня доведёт, что я его прогоню. Ну что ж, сиди!
Он повернулся к Лёшке:
— Эй, поди сюда, парень! Тебе зачем бот нужен? Ты на нём плаваешь, что ли?
— Я на нём играю…
— Во что же ты играешь?
Лёшка хотел сказать: «в казаков», но, поглядев на Тиммермана, сдержался.
— В море.
Юноша расхохотался звонко и искренне:
— Так ты мореход?
Лёшка смотрел на его смеющееся лицо и растрёпанные ветром длинные волосы. Этот бомбардир с каждой минутой всё больше ему нравился.
— А что ж? — неожиданно сказал Лёшка. — Ежели починить ладью да на воду спустить — вот-то поплывём!
— Кто же поплывёт?
— Да мы с тобой, бомбардир!
Высокий юноша снова расхохотался. Смех его звучал всё задорнее.
— Разве ты умеешь плавать?
— Ну, я-то, положим, не очень, — признался Лёшка, — а отец мой по морю-Каспию ходил, а дед, бают, и до самого города Веденца добирался, что на воде стоит…
— Где твой отец? Приведи его ко мне!
— Ан нет его, помер, — отвечал Лёшка.
Высокий юноша несколько минут сосредоточенно поглядывал то на бот, то на Лёшку.
— А ведь правда твоя, парень, — промолвил он вдруг. — Мейнгер, вели-ка бот вытащить на Яузу.
— Нельзя! — сердито ответил Тиммерман. — Он повреждён. Его надобно умеючи починить, поставить новую мачту, потом натянуть снасти и паруса.
— Нет ли поблизости человека такого, который умел бы скоро всё это сделать?
Тиммерман сдвинул шляпу на затылок.
— Есть.
— И ход покажет?
— Покажет.
— Кто таков?
— Карстен Брандт, старик, служил пушкарём на российском корабле «Орёл» под командой капитана Бутлера. Ходил в Астрахань.
— А нынче чем занят?
— Плотничьими поделками.
— Приведи его ко мне!
Юноша повернулся к Лёшке:
— А ты оставайся, сторожи Фёдора. Придёт время — возьму тебя вместе с ботом. Моё слово верное. Доволен?
Лёшка не отвечал. Юноша потрепал его за вихор и обернулся к голландцу:
— Гей-гей, за мной, мейнгер! Дело есть!
И он побежал прыгающей походкой так быстро, что тучный Тиммерман едва поспевал за ним.
Когда бомбардир ушёл, Лёшка подбежал к Фёдору и спросил у него шёпотом:
— А он не расскажет?
— Кому?
— «Кому»! Царицыным людям!
— Нет, не расскажет. Он не таков.
— Кто он? Небось боярский сын?
— Нет, это сам царь Пётр, — торопливо сказал Троекуров. — Скорее запирай ворота! Я слышу — опять кого-то несёт!
Это была Лёшкина мать. Она накинулась на Лёшку, который в остолбенении глядел вслед юноше-бомбардиру.
— Ты с кем тут говорил?
— Я… я ни с кем. Тут не было никого.
— Ан нет, я двоих видела! Оба в заморском платье. У меня, чай, не на спине глаза. Что-то здесь неладное творится у нас в сарае! Ну, погоди маленько, уж я тебя! Дай срок!
Мать погрозила Лёшке своим могучим кулаком и скрылась за домом.
Лёшка сразу почувствовал недоброе, но удержать мать был не в силах. Он тщательно запер дверь сарая и пошёл к пруду, свесив голову. А беглый капитан Троекуров сидел в темноте, подперев лицо обеими руками, и слушал, как куры кудахчут над его головой.
На следующее утро пришли два молодца в кафтанах и шапках, шитых золотом. У одного была бородка русая, у другого — тёмная. Тот, который был потемнее, держал в руке большую алебарду.[13]
— Сторожиха ты? — спросил он Лёшкину мать.
— Я, батюшка…
— Намедни ты приходила с жалобой?
— Я, батюшка…
— Ну вот, приказано у вас на Льняном дворе караул держать нам с Андрюшкой, так что неси, что в печи есть! Вино есть?
— Да я, батюшка…
— Неси, неси — а то я тебя!
Лёшкина мать поохала, поторговалась и вынесла стражникам ушат пива и кадушку солёной рыбы. Они закусили, оглянулись и, заметив Лёшку, замахали ему руками.
— Матушка-то твоя на свою голову назвала! Теперь пущай стонет. Огоньку нет ли? Поди принеси.
Лёшка принёс кусок каната, зажжённый у очага. Тот, что потемнее, достал из-за пазухи длинную тростниковую трубку, воровато оглянулся и закурил, смахивая дым ладонью.
— Не проведали бы во дворце, Матюха! — сказал ему его товарищ. — Грех велик, за табак кнутом бьют.
— Ничего, парнишка не скажет… Эй, парень, молчать будешь?
— Буду, — ответил Лёшка. — А вы зачем пришли?
Стражник затянулся и сказал важно:
— Приказано нам сторожить, не объявится ли где беглый боярский сын Фёдор Троекуров. Старуха-то твоя, шило ей в бок, говорила намедни, что, дескать, по Льняному двору ходят чужие люди, так мы…
— Матюха, — сказал тот, что посветлей, — а не сыскать ли в сарае?
— Сыскано, — сказал Лёшка, с трудом глотая слюни, — да ничего не нашли.
— А может, сыскать?
— Ищите, — сказал Лёшка, набравшись отчаянной храбрости. — Только там неладно.
— А что?
— Кто-то по ночам стучит…
Стражники переглянулись. Тот, что посветлее, перекрестился.
— Кто же это?
— Не знаю. А только стучит.
— Тьфу! — сказал тот, что потемнее. — Ну и пущай стучит. Нам велели сторожить, а не искать. Нечистая сила, тьфу! Поди, парень, к матери, скажи, что пива мало. А ежели не даст, то мы ей всю печь разворотим.
Лёшка обежал кругом сарая, нашёл щёлочку, постучал и шёпотом сказал беглецу, чтобы он выбирался поскорее через дыру, где доска поотстала, и бежал в лес. Но, к его удивлению, Фёдор устало ответил, что он никуда не пойдёт и останется в ботике хоть до зимы.
— Тут и буду сидеть, — сказал Фёдор. — Пропаду, а никуда больше не пойду! А водицы принеси испить.
Но недолго пришлось Фёдору сидеть, а молодцам сторожить. К полудню раздался звук барабана, и на Льняной двор вошла целая рота преображенцев в форменных кафтанах. Впереди шёл офицер. Он показал молодцам приказ, свёрнутый в трубочку:
— Генерал князь Ромодановский приказал взять из сарая лодку и до Яузы дотащить.
Молодцы читать не умели, а Ромодановского боялись. Но всё-таки уйти они не решились и остались сидеть на брёвнах, хмуро поглядывая на солдат. С солдатами пришёл крупный старый, осанистый голландец с белой подстриженной бородой и розовым лицом. При нём был помощник, молодой человек лет двадцати пяти. Оба шли важно, опираясь на суковатые палки. Старший был Карстен Брант, пушкарь и матрос, строивший двадцать лет назад корабль «Орёл» на Оке.
Много приключений пришлось пережить старику.
Он плавал по Волге, видел, как горел построенный им корабль, бежал из Астрахани на лодочке, скитался по Кавказу и Персии и наконец с трудом добрался до моря, откуда голландский корабль доставил его на родину. Но скучно было ему на родине. Он бросил всё и вернулся в холодную страну московитов, в страну, которая стала для него второй родиной, без которой он жить не мог.
Брандт осмотрел ботик снаружи. Он ощупал обшивку, постучал палкой по палубе, по основанию мачты, по лопасти руля. Потом вздохнул и сказал:
— Знатный был когда-то бот. Починить его можно. Такое дерево столетиями живёт. Кто знает, может быть, и триста и четыреста лет проживёт. Хорошо бы днище обшить медью, как теперь делают, а, Корт?
Его помощник, Корт, подтвердил, что это было бы даже слишком хорошо.
На дворе закипела работа. Солдаты натащили брёвен, положили их вдоль пути до Яузы и взялись за бот.
Впервые за много лет корабль увидел солнце. Под крики работающих он выпрямился, как человек, встающий с кровати после долгой болезни, и торжественно, чуть покачиваясь, выплыл на лужайку. Мачта на нём была сломана, сгнившие верёвки висели по бортам, от реев остались жалкие обломки, краска слезла, петли руля покрылись ржавчиной, но всё-таки бот был красив. Длинный, с чёткими, плавно очерченными боками, весь устремлённый вперёд, он шёл на канатах по брёвнам, над ярко-зелёной травой, гордо рассекая воздух, как будто дышал полной грудью. Старик Брандт глядел на него, прищурив глаза и склонив голову набок.
— Такому кораблю славных капитанов носить, — сказал он задумчиво. — Но, может быть, Питер и будет славным капитаном… Как вы думаете, Корт?
Корт подтвердил, что царь Пётр удивительно умный, храбрый и предприимчивый юноша, хотя и не родился у моря.
— Ну что ж, — сказал Брандт, — пусть хотя бы познакомится с кораблём. Кто знает, что ждёт его в будущем.
Бот перетащили к Яузе и поставили под навес. Вокруг него собралась ватага мальчишек. Ребята шести—восьми лет стояли, засунув пальцы в рот, и глазели на царскую лодку. Кто-то предположил, что потешные ночью сядут на этот корабль и поплывут на нём до самого моря. Говорили, что сам царь собирается вести их в дальний поход и что вернутся они лет через десять, не раньше, если не утонут.
Лёшка Бакеев стоял поодаль. Им снова овладело беспокойство: Фёдор куда-то исчез, в сарае его не было. Убежать он не мог — на дворе его заметили бы стражники. Лёшка несколько раз бегал от Яузы к Льняному двору и обратно. Никаких следов Фёдора не было.
Начинало уже вечереть. Возле бота никого не осталось. Вдруг Лёшка услышал шорох, и знакомый голос произнёс:
— Лёша, принеси чего-нибудь поесть! У меня в брюхе урчит.
Это был Фёдор. Он вылез из бота, вздохнул и расправил плечи.
— Как ты сюда попал?
— Я внутри сидел. Меня вместе с ботом вынесли из сарая.
— Что же ты не убежал?
— А куда мне бежать? — лениво сказал Фёдор. — На дворе стражники, не убежишь никуда. Я сидел в лодке, меня и вытащили. Голландский мастер меня заметил, да он, наверно, знает про меня. Поглядел, засмеялся и ничего не сказал. Стало быть, я теперь тут и останусь, под рогожей-то…
— А ты беги обратно, в сарай!
— Никуда я не пойду, — сказал Фёдор. — Меня из этого сарая, как карася, выловят. А вокруг лодки будет потешный караул. Ещё и кормить будут. Эх, принеси, братец, поесть да почеши промеж лопаток, а то спина с утра зудит! Ну, тяжела жизнь у мореходных людей!
Так начал свою морскую жизнь капитан Фёдор Троекуров.
На следующий день строители взялись за бот. Навес окружили забором.
Оттуда целый день доносились тюканье топоров и визг пилы. Вокруг забора стояли потешные караулы и никого туда не пускали.
В конце недели забор разобрали. Бот преобразился: он был вычищен, подкрашен; руль был прилажен новый; спереди торчал бушприт;[14] палуба сияла свежими, новыми досками; над ботом высилась новая мачта. Парусов и верёвок ещё не было.
Брандт стоял возле бота с засученными рукавами, с глиняной трубкой в руках.
— Эй, мальчик! — крикнул он Лёшке Бакееву. — Это не ты ли сторожил сарай на Льняном дворе?
— Я, — застенчиво сказал Лёшка.
— Подойди поближе. Сегодня будем бот спускать на воду. Хочешь нам помогать?
Лёшка боязливо оглянулся.
— Чего боишься? Воды?
— Нет, — ответил Лёшка, — я воды не боюсь, а боюсь матушки. Брандт улыбнулся:
— Ничего, мальчик, мать не забранит. Её царь Питер живо успокоит. Ему нужны люди. Тут уже один моряк есть. Только он моряк по несчастью и, кажется, к воде не привык. Ступай к нам. Для начала принеси канат. Не бойся, я тебя не съем.
Таким образом Лёшка оказался в подмастерьях у корабельного мастера. Брандт был человек строгий, он не любил лодырей, но за хорошую работу хвалил и даже подарил Лёшке картинку, на которой красками был нарисован корабль «Орёл», построенный когда-то на Оке. А плавать по-матросски и нырять на самое дно реки Лёшку научил ещё покойный отец. К тому дню, когда бот был под салют потешного караула спущен на Яузу, Лёшка стал уже заправским моряком. Он знал все названия частей корабля и гордо говорил: «У нас на борту». Мальчишки смотрели на него с уважением. Мать ругала сына и предсказывала дурную судьбу за то, что связался с мореходами, людьми тёмными и безбожными.
Фёдор Троекуров работал мало. Он больше прятался и с нетерпением ждал указа выходить на волю. Но Пётр был занят.
Привезли две новые пушки, и с Потешного поля по целым дням доносились гулкие удары и тянулся дым.
Наконец починку закончили. Бот был выкрашен красной краской. Вдоль борта протянулась нарядная кайма из белых, красных и синих треугольников. На ней золотом сияло название: «Святой Пётр», а на носу был зеленью нарисован человеческий глаз.
Художники-резчики больше всего потрудились над кормой. Здесь помещалась вырезанная из дерева картина: старик в белой одежде и красной шапке, около него дом, а вдали судно, идущее под парусом.
Лёшка учился тянуть верёвку и поднимать парус. Однажды к вечеру Брандт пришёл из Преображенского весёлый и сказал, что утром Пётр будет осматривать бот, а затем бот поплывёт по Яузе.
— А тебе, Фёдор, завтра будет свобода, — прибавил он. — Кажется, отец твой сменил гнев на милость и разрешил тебе остаться здесь.
Утром на берегу постлали ковёр и поставили кресла для почётных гостей. Когда солнце поднялось, забили барабаны и заиграли трубы. Потешные роты выстроились на берегу. Под звуки музыки явился Пётр, в новом кафтане, с золотой шпагой на красной перевязи. За ним следовали генерал Ромодановский в парадной форме и боярин Стрешнев. Со стрелецким караулом приехал и боярин Троекуров. Они заняли кресла на берегу.
Лёшка был на своём месте, у паруса. Корт стоял с топором, готовый обрубить канат. Брант поднял вверх пивную кружку и провозгласил тост за здоровье его царского величества и за благополучное плавание. Он осушил кружку залпом и бросил её за борт. Пётр подал знак, и под гром пушек ботик отвалил от пристани.
Он медленно плыл по Яузе, мимо берегов, заросших густым ракитником. На берегах толпились дворцовые слуги без шапок и смотрели, как бот, спустившись немного по реке, повернул и, лавируя, пошёл обратно.
Пётр стоял на берегу. Глаза его сияли. Когда бот прошёл мимо пристани, он замахал Брандту шляпой. Пётр был так увлечён, что не обратил никакого внимания на боярина Троекурова, который что-то ему говорил, кланяясь и указывая на бот.
Боярин указывал на Фёдора. Беглый потешный капитан не выдержал заточения, вылез на палубу и сразу был замечен отцом.
— Сюда, мейнгер! — кричал Пётр. — Причаливай! Я сам с тобой поеду.
— Государь, — сказал Стрешнев, — негоже царю по воде ходить, не было такого на Руси.
— Как не было? — ответил Пётр. — Не вы ли с Никитой Зотовым рассказывали мне про великого князя Олега, как он под самый Царьград ходил? Не мешай, Тихон!.. Сюда, мейнгер! Причаливай!
Брандт причалил. Пётр прыгнул в бот и стал возле корабельного мастера. Брандт снова пошёл вверх по реке. Пётр бросил шляпу на дно лодки и взялся за верёвки.
— Оставьте парус помощникам, мейнгер Питер, — сказал старик, — и станьте лучше возле руля. Вот так!
Пётр взялся за руль и стал направлять бот.
Лодка быстро и бесшумно понеслась вверх по течению.
— Вот это мне любо! — сказал Пётр, глядя на мелькающие зелёные кусты на берегах. — Так бы век ездить! А теперь повернём.
Бот свернул налево, но поворот был слишком крут, и юный рулевой не рассчитал. Раздался скрип, и дно бота зачертило по песку. Судно вздрогнуло и остановилось.
— Так, — сказал Брандт и вынул изо рта трубку. — Сели на мель. А ну-ка, Корт, попробуй шестом.
Но Пётр выхватил шест из рук помощника и, налегая на него со всей своей огромной силой, попытался снять лодку с песка. Бот качался, но не сходил.
— Бакеев, лезь в воду, — сказал Брандт. — Хорошо бы, если бы боярский сын тоже не сидел без дела. На корабле лишних людей не любят.
Фёдор молчал. Он боялся воды. Даже мыться он был не великий охотник.
— Эх ты, курица! — сказал Пётр. — Стой, я полезу.
Он было начал раздеваться, но Брандт жестом остановил его. Фёдор снял сапоги, засучил штаны выше колен и спрыгнул за борт.
— Навались! — кричал Пётр. — Ещё навались! Сходит!
Бот шуршал по песку. Наконец он качнулся, ушёл немного носом книзу и вдруг вольно всплыл, словно обрадовался свободе. Мальчики полезли обратно в лодку. Лёшка так ретиво выскочил из реки, что плеснул водой Петру на плечи. Пётр рассмеялся. На его возбуждённом смуглом лице высыхали капли.
— Отчего это случилось? — спросил он.
— Река мелка, узко, — ответил Брандт.
— Где бы пошире?
— Можно на Просяном пруде, в Измайлове. Там пошире.
— А где ещё пошире?
Брандт наморщил лоб и думал долго.
Вдруг раздался голос Лёшки:
— Господин бомбардир, дозволь сказать…
— Говори, — сказал Пётр, глядя на него с нетерпением.
— Сказывают, на Плещеевом озере воды много.
— А где оно?
— Отсюдова вёрст за сто с лишком, за Троице-Сергиевой лаврой, под городом Переяславлем.
— А ты там бывал?
— Сам-то не бывал, а отец ходил.
— Да кто твой отец? Рыболов, что ли?
Лёшка хотел было сказать: «Вольный казак-мореход», но сдержался.
— Отец сказывал, что на Плещеевом озере бури бывают, а другого берега и вовсе не видать. А живут там рыбаки, народ водяной. А раньше жили там старинные люди «весь», и от них могилы большие остались.
Пётр посмотрел на голландца. Тот одобрительно кивнул головой.
— А не потонет бот?
— Нет, ваше величество, — усмехнулся Брандт. — Он и на море не потонет, если на нём будет хороший моряк.
Пётр задумался. Бот снова приближался к пристани. Фёдор смотрел на берег с беспокойством — там не было его отца. Брандт причалил. Пётр вышел на берег.
— До чего любо, Тихон, — воскликнул он, — на воде лучше, чем на земле! Теперь я на воде жить буду, как водяная птица.
— Государь, — сказал Ромодановский с поклоном, — боярин Троекуров во гневе, что сына на лодке увидел, все свои прощённые слова обратно взял и побежал к государыне царице челом бить.
Пётр нахмурился:
— Ишь неуёмный старик! Кабы не матушка, выгнал бы его взашей из Преображенского… Фёдор!
— Я, государь!
— Иди в Капитанский дворец. Будешь по морскому делу обучаться. И ты, Бакеев. Прикажи, господин генерал, взять его сержантом в потешное войско и выдать ему кафтан форменный и штаны алые. А должность его будет для водяной игры — сторожить бот, доколе цел будет. Прощай, мейнгер!..
Вечером Пётр, стоя у открытого окна, рассеянно прислушивался к мерно звучащему голосу Тихона Стрешнева.
— И ещё в молодых годах слышал я, как киевского великого князя дружинники на ладьях ходили в Тьмутаракань[15] и далее по всему морю…
— По какому морю, Тихон?
— Русское море, а ныне зовут его Чёрным.
— Это где нынче турки засели?
Стрешнев утвердительно кивнул бородой.
— Ещё слышал, государь, — продолжал он, — как князя Олега ладьи ходили и по Волге до моря Хвалынского, а оттуда по морю и до далёких мест, где горы высоки. А за горами, бают, земля на нашу вовсе не похожа: живёт там цапля с красным клювом, а из-под земли бьёт вечный огонь…
— А ладьи какие были?
— Что, государь?
— Спрашиваю, ладьи какие были? Кто строил? И как?
— Не слышал, государь…
— Какое им название? Шитики? Карбасы? Бусы?
— Как мне знать, сударь? Я, слава создателю, по морям не плавал… А дозволь спросить: откуда тебе такие мудрёные слова ведомы?
Пётр пожал плечами и не ответил. Слова эти слышал он от потешных Преображенского полка, а те, в свою очередь, слышали их от отцов, дедов, слуг и родичей, из которых многие ходили и по рекам и по морям. Но никто не мог рассказать Петру в подробностях про эти корабли.
Он поглядел в окно на пышные белые облака, плывущие по синей небесной глади, и ему показалось, что это русские корабли, что плывут они под парусами по старому дедовскому пути — через Русское море, вокруг зелёного горбатого мыса, похожего на медведя, погрузившего свою морду в воду… Слышал он от потешных, конюших и дворцовых слуг ещё про море северное, серое, свирепое, про разноцветные сполохи, что в небе играют, про большие русские корабли, называемые «кочами», идущие к дальнему ледяному острову Груманту…
Стрешнев поспешно встал. Дверь раскрылась, и в комнату вошёл дядя Петра — Лев Кириллович Нарышкин.
— Государыня сюда жалует, — сказал он.
— Уйди, Тихон, — проговорил Пётр и обернулся лицом к двери.
Вошла Наталья Кирилловна. Она подошла к Петру и положила ему руки на плечи.
— Петруша, — заговорила она жалобно, — что это ты придумал — по речке плавать! Того и гляди, утонешь!
— Не утону, мать, — сказал Пётр. — От смелого и смерть бежит.
— Завёл себе потеху водяную, бог с ней! А зачем других за собой таскаешь? Тебе вольная воля, а боярин Троекуров обиделся. Уж он было сына своего простил, да как увидел его на лодке-то, тут опять рассердился. «Откажусь, говорит, от своего сына, не надобен мне такой сын, порченый!»
— Ох, мать, — вздохнул Пётр, — надоел мне твой боярин! Не человек, а пузырь с бородой. Да пускай едет обратно в Москву.
— Нельзя, Петруша, — твёрдо сказала царица, — он человек нужный, он наш человек. Сестрица-то твоя, Софья, в Москве сидит не без дела: она всё против нас злые козни строит. Не знаешь ты разве? Уж и на тебя наговоры были, чтоб тебя извести ядом или ножом, чтоб ей самой царством править. А боярин Троекуров человек важный, у него под рукой всё стрелецкое войско. Стало быть, ежели он своё войско к нам пошлёт, быть нам целыми. А ежели он на ихнюю сторону перекинется, кто нас защитит?
— Кто? — ретиво сказал Пётр. — Мои солдаты — вот кто!
— Ребята-то?
— Для кого ребята, а для меня настоящее войско. Чай, не хуже стрельцов будут. Да и стрельцы-то не все на Софьиной стороне. Есть такие, что и за нас стоят. Не бойся, мать, я тебя в обиду не дам. Вот нынче флот нужен…
— Какой такой флот?
— Какой флот бывает — корабли…
— Господь с тобой, Пётр! Зачем тебе корабли?
— Зачем корабли? Чтоб воевать!
— С кем воевать, Пётр?
— С врагами державы нашей, матушка. Коли Софьины люди против меня поход замыслят, я им пушки под самые окна подведу.
— Ох, Петрушка, это забава твоя!
— Нет, мать, увидишь, что не забава. Отпусти меня пожить в Переяславле!
— В каком Переяславле?
— Что на Плещеевом озере, верстах в сотне отсюда.
Наталья Кирилловна всплеснула руками:
— Куда я тебя в такую дальнюю дорогу отпущу? Ведь тебя изведут враги!
— Ничего, мать, я уж не мал, справлюсь. Я хочу строить корабли. Я плавать хочу.
— Сохрани господи, утонешь! И что тебе в голову приходит! Полно, перестань. Это всё твои голландцы наводят тебя на такие страсти! Не доживёшь ты с ними до добра.
Пётр нахмурился.
— Не знаю, мать, кто меня ославил, что я голландский ученик? — проговорил он сердито. — Точно деды мои по морям не ходили?
Дядя Лев Кириллович покачал головой:
— Не вижу толку в лодочке этой…
— Лодочка — начало, — сказал Пётр. — Дайте срок — не такое увидите. А ты, мать, не горюй…
Пётр обнял мать. Роста он был высокого, и Наталья Кирилловна приходилась ему головой по плечо, хотя и сама она была не маленькая.
— Пусти, задавишь! — с трудом проговорила она, смеясь. — Прямо как медведь навалился. Ну, куда я тебя пущу, дитятко? Ты ещё мальчишка совсем…
— Нет, матушка, я умру с тоски, коли не пустишь.
Наталья Кирилловна вздохнула:
— Подожди хоть именин своих… Да отстань ты от меня, Петрушка, не целуй! Всё равно до именин не пущу никак!
— А после?
— А после так и быть, поезжай.
Пётр стал целовать мать и едва не задушил её.
— И Тиммермана возьму, — говорил он, — и Голицына Борю возьму, и старика Брандта. Из потешных — Якимку Воронина, да Лёшку Бакеева, да Федьку Троекурова… да плотников, да мостильщиков… Созову мастеров корабельных со всей Руси! Построим корабли настоящие. Вот-то будет флот!
Дорога от Троице-Сергиева монастыря к Переяславлю на протяжении шестидесяти трёх вёрст пролегает по холмам, по долинам, между зелёными рощами и широкими полями. Не доезжая вёрст пяти до озера, от каменного креста, который стоит на вершине горы, открывается сам город Переяславль-Залесский. Купола старинного собора и нескольких монастырей собрались на берегу озера. Налево тихо движутся широкие воды, сверкает серебряной нитью горизонт, носятся над простором стаи белых чаек с розовыми клювами и лапками, ветер шумит в рощах и доносит далёкий колокольный перезвон.
Здесь, возле мыса Гремяч, в июле 1688 года застучали первые топоры. Строились новые корабли — фрегат и две яхты.
По ночам на мысу горели костры. Лёшка Бакеев варил в котелке уху из знаменитой жирной переяславской селёдки. Отблеск костра падал на загорелое лицо Фёдора Троекурова. Фёдор был грустен. Нынче днём Пётр подозвал его и сказал, что боярин Троекуров приехал в Троице-Сергиеву лавру и бил челом самому Петру, чтоб Фёдора отпустили, а то он, боярин, откажется от сына.
— Не могу я больше тебя укрывать, Фёдор, — сказал Пётр. — Рассуди сам: боярина обижать нельзя. Ежели я тебя укрою, то он в Москву бросится, к моей сестрице в ноги. Скажет, что мы тебя украли. Поезжай с отцом — авось простит. Послезавтра приедет он за тобой. Он нынче в монастыре гостит.
Фёдор повесил голову. За последнее время, живя под открытым небом, он огрубел и возмужал. Жизнь на воздухе, возле воды и зелени, ловля рыбы в озере, работа с топором и пилой — всё это ему нравилось.
Сам Пётр трудился неустанно.
Он ходил по берегу с топором, без кафтана, с засученными рукавами; ночевал у костров, давал приказы насчёт заготовок леса, досок, гвоздей и скобок, верёвок и парусины. За ним следом ходил черноволосый, быстроглазый, подвижной Яким Воронин с записной книгой в руках, а за Ворониным ходил мальчик с чернильницей и пером. Старик Брандт словно помолодел. Его густой голос целый день раздавался на берегу, возле речки Трубеж, где росли навесы и помосты для постройки будущих кораблей. На нём был фартук, в руках он держал деревянный аршин. Голова была непокрыта, глаза светились из-под седых бровей.
Рядом с Брандтом постоянно можно было увидеть его ровесника Алексея Буршина, рослого человека со свежим, весёлым лицом и окладистой, седоватой бородой. Это был умелый корабельный мастер, родом из-под Новгорода. Он тоже был в фартуке и в холщовой рубахе, открывавшей могучую волосатую грудь. В отличие от Брандта, который временами присаживался отдохнуть, Буршин весь день проводил на ногах. Не было среди строителей другого такого знатока, как Буршин: он и чертежи сам рисовал, и рули вытёсывал, и мачты ставил, и парусное дело знал.
— Трудно описать вам, государь, какая удача для вас этот Буршин, — говорил Петру Брандт. — Ведь у него все родичи строили корабли не хуже наших. Вся ихняя порода, можно сказать, пропиталась морской солью… Люблю, мейнгер Питер, корабельных людей!
— И я люблю, — улыбаясь, отвечал Пётр.
Фёдор, вздыхая, глазел на всё это оживление. Ему не хотелось ехать в Москву, в душный дом отца, с маленькими оконцами и низкими потолками.
— Авось боярин простит да отпустит, — сказал ему Лёшка Бакеев. — Ты поплачь хорошенько.
— Куда мне плакать, я капитан, — угрюмо ответил Фёдор.
Лёшка отошёл от костра. Ему хотелось посмотреть при свете луны на старинные могилы, где, по словам рыбаков, были схоронены давно умершие люди из племени «весь». Говорили, что здесь находят клады — лодки, а в лодках железные украшения и копья.
Кусты шумели под ветром на берегу озера. При свете луны тихо двигалась серебряная гладь. Чёрным выступом торчал на ней ботик, недавно привезённый с Яузы.
Луна светила на горбатые холмики над берегом. Это и были старинные могилы. Здесь когда-то жили рыбаки, которые били рыбу копьями. От этих охотников давным-давно уже и следа не осталось.
Ветер шумел в камышах. И вдруг Лёшке почудилось, что он слышит тихие знакомые голоса:
— Чай, гореть не будет, а, Матюха?
— Как не будет! Соломы полно, ветер раздует, а там шалишь…
— Боязно, Матюха: Пётр-то здесь!
— Пораньше бы надо думать, а теперь не убежишь. Ты сторожи, а я подожгу.
— А зачем его поджигать?
— Пускай горит, нечистая сила! Ладья-то больно чудная… Наверно, в ней леший сидит…
— А нам-то что? Чай, не наша ладья… Пущай сидит.
Матюха, видно в сердцах, сплюнул:
— Эх, связался я с дурнем! Как подожжём чёртову лодку, народ-то перепугается, а мы боярского сына под шумок и утащим. По сту раз тебе, что ли, говорить?
— Чёрное дело, Матюха, боязно… Да и зачем нам боярский сын?
— За него боярин Троекуров золотом заплатит. А в Москве нам спасибо скажут. Не знаешь разве? Мы с тобой в золоте и серебре будем ходить. Не любят в Москве Петровых затей… Да что мне с тобой тут лясы точить, ступай!..
В кустах возле бота полыхнул огонёк. Погас, снова вспыхнул.
«Батюшки! — мелькнуло в голове у Лёшки. — Ведь это они ботик хотят поджигать, ироды! Что делать?!»
Огонёк из кустов как будто побежал по направлению к пристани. Видно было, что его прикрывают полой.
Лёшка быстро добежал до берега. Тёмная фигура лезла на нос бота, вытащенного на берег.
«Крикнуть? — подумал Лёшка. — Нет, убежит ведь… Надо тихо».
Лёшка скинул сапоги и полез на бот вслед за тёмной фигурой. Взобравшись на нос, он увидел, что какой-то человек возится с горящей головнёй и от его головни уже будто занимается солома. Тут Лёшка не выдержал и, крикнув изо всех сил, прыгнул на этого человека сверху. Тот охнул и упал ничком. Лёшка моментально вцепился ему в шею. Так они и барахтались в соломе, как казалось Лёшке, не меньше часа. Человек извивался всем телом, пытался ухватить Лёшку за ногу, мотал головой, кусал ему руки. Но Лёшка Бакеев был мальчик ловкий и увёртливый. Несколько раз этот человек чуть было не сбросил его с себя, но каждый раз Лёшка снова взбирался ему на спину, между лопатками, и висел на нём, как гончая, вцепившаяся в загривок оленю.
В лагере раздался шум, крики, замелькали фонари.
— Сюда! — кричал Лёшка. — Сюда! На боте, на боте!
По палубе затопали сапоги, и бот закачался. Несколько пар дюжих рук схватили поджигателя и оторвали его от Лёшки. Фонарь осветил его лицо.
— Это кто же таков? — сказал голос Якима Воронина. — Ты, парень, чего кричал?
Лёшка посмотрел на поджигателя — это был тот самый стражник, которого он видел на Льняном дворе в Измайлове. Его тёмная бородка была всклокочена, глаза горели.
— Держите его, он злодей! — сказал Лёшка. — Он хотел наш корабль поджечь, он продался врагам нашим.
— Ты кто? — спросил Воронин и приблизил фонарь к лицу поджигателя. — Я тебя не видал…
— Кто есть, тот и есть, — угрюмо отвечал поджигатель. — А не видал, так увидел.
— Ишь ты каков! — сказал Воронин. — Видать, птица из московского птичника… А ну, братцы, возьмите его!
Лёшка коротко рассказал Якиму о подслушанном разговоре. Яким свистнул:
— Вот оно что! То-то и оно… Полдела-то они сделали!
— Какие полдела?
— Боярского сына Троекурова утащили. Спал он у костра, а теперь нет его нигде. Ищут — найти не могут. Так их тут целая стая! Один корабль подпалил, другой парня утащил… Ну и будет нам от господина бомбардира па орехи!
Пётр стоял у костра со шпагой в руке. Лицо его было бледно, глаза сверкали.
— Нашли Фёдора?
— Не нашли, мейнгер Питер, — сказал Брандт, появляясь в свете костра. — Где его сейчас найти! Темно, кругом лес! Однако не думаю, чтобы они далеко его увели. Я разослал повсюду людей.
— Завтра утром найти, чего бы ни стоило! Завтра боярин приедет за сыном. Выходит, опять я его прячу! Понимаешь ты, мейнгер: выходит, Пётр солгал! А я никогда не лгал!
— Понимаю, ваше величество! — со вздохом сказал старик. — Но утро вечера мудренее, как ваш народ говорит, — найдём!
Пётр взмахнул шпагой, словно хотел разрубить костёр надвое, повернулся резко и зашагал прочь прыгающей походкой.
— Хорошо, пожара не было, — сказал Воронин, глядя ему вслед, — а то бы в народе молва пошла, что боярского сына петровцы сожгли в огне. Вот лихо-то придумали!
Утром в лагере никто не работал. Потешные обыскали все рощи, всё побережье, всю деревню Веськово. Пётр стоял на берегу, внимательно разглядывал озеро, словно ждал, что Фёдор выплывет из воды.
Вдруг он обернулся:
— Эй, кто здесь есть? Где старик?
— В лесу, государь, в поисках, — ответил Лёшка, который не отлучался от бота.
— Бакеев, снаряжай бот!
— На озере искать? — догадался Лёшка.
— Нет, не на озере, а за мысом, на том берегу. Видишь, там роща?
Лёшка посмотрел на дальнюю рощицу:
— Верно, роща, государь…
— А с берега её не видать. Забыли её осмотреть. Езжай с Ворониным, живо!
Лёшка снарядил бот. Подняли парус и поплыли. На озере было волнение, бот слегка качало.
— Говорят, тут бури бывают, — сказал Яким, глядя на небо. — Ежели налетит буря, то надо заранее парус убирать. Мастер Буршин говорит, что в бурю надо подальше от берега держать. Эй, левее, левее!
Лёшка стоял на руле. Он вспомнил, как Брандт рассказывал, что если капитан подаёт команду рулевому, то рулевой должен её повторить. И он откликнулся:
— Левее!
— Ещё левее!
— Ещё левее! — уверенно повторил Лёшка.
— Так и держать!
— Так и держать! — отозвался Лёшка.
Бот плавным ходом шёл по озеру вдоль берега, под командой шестнадцатилетнего капитана.
— Держи прямо! — крикнул Воронин. Он засучил рукава и стал убирать парус.
Бот замедлил ход и свернул в крошечную бухточку. Через минуту нос его врезался в песок. Яким соскочил на берег, за ним Лёшка.
Обшарили рощицу. В ней никого не было. Яким устало посмотрел на небо. Солнце уже перевалило за полдень.
— К вечеру приедет Троекуров, — сказал Яким, — тут отдыхать некогда. Давай шест, плывём дальше — весь берег обойдём!
В середине дня запылённые, измученные потешные с Брандтом, Тиммерманом и Буршиным вернулись, никого не обнаружив в лесах и полях.
Брандт сказал, что, может быть, пропавшего Фёдора надо в монастыре искать. Кто-то из потешных даже усомнился, не сбежал ли Фёдор по своей воле.
Вдруг на озере послышался плеск и знакомый голос.
— Прямо держать!
— Прямо держать! — откликнулся другой голос.
— Парус долой!
— Парус долой!
К пристани подходил бот. В нём было три человека: Фёдор Троекуров на вёслах, Лёшка Бакеев с шестом, а Воронин стоял на руле и командовал.
— Ура! — закричал Буршин, и кругом, по лесам и водам, раскатилось громкое «ура», повторенное озёрным эхом.
— Правильно, — говорил Брандт, глядя на ботик, — правильно! Парус спустить, так… теперь лево на борт. Правильно! У этого Воронина хороший глаз, не потеряет хода перед пристанью. Ну, Буршин, видал ли ты, как следует подходить к причалам?
— Я видал ли? — задорным голосом отвечал Алексей Буршин. — А ты езжай, мейнгер, в Архангельский город, увидишь старинных мореходов. Они ещё и нас с тобой научат…
С ботика на пристань полетел канат.
Фёдор посинел от холода. Он с трудом мог рассказать, что с ним случилось. Ночью его схватили у костра, заткнули рот и понесли. Он не видел лиц тех, кто его нёс, но помнит, что их было двое. Потом к ним присоединился третий, которого звали Андрюшкой. Тут в лагере поднялся шум, замелькали фонари. Похитители испугались, взвалили Фёдора на плечи и понесли вдоль берега. Один из них всё время охал и предлагал «бросить мальчишку», другие спорили. Фёдора втащили в какую-то лодку вроде рыбачьего челна. Отталкиваясь шестом, они поплыли вдоль берега. Потом, когда удалились от лагеря, достали вёсла и пошли через залив к другому берегу. Там, в рощице, между похитителями загорелся спор. Тот, которого звали Андрюшкой, требовал, чтобы боярского сына бросили. Другие говорили, что теперь «бросить его — так это на свою голову». Поминали какого-то Матюху, который должен был что-то поджечь, да не поджёг и сам попался. Тут уж Фёдор ровно ничего не понял.
Наконец похитители снова втащили Фёдора в лодку и медленно поплыли вдоль берега. «Куда им нас найти! — говорил один из них. — Они нас в лесу ищут, им в озеро-то пойти невдомёк». Другой говорил, что, не лучше ли подальше от греха — свалить боярского сына в воду, да и плыть в Переяславль. Третий его оборвал, назвал дурнем и сказал, что, пока на берегах обыскивают каждый камешек, лучше всего держаться на воде.
Так всю ночь и всё утро Фёдор провёл на дне лодки. Во рту у него была тряпка, руки и ноги были связаны верёвкой.
Посреди дня похитители снова стали спорить, приставать к берегу или нет. Лодка была где-то возле самого мыса. Вдруг Андрюшка закричал:
— Братцы, спасайся: парус! Корабль идёт!
Лодка сильно закачалась. Все трое спрыгнули в воду. Фёдор слышал, как они, с шумом разгребая воду, шли к берегу. Затем стало тихо. Через несколько времени Фёдор услышал знакомый голос:
— Эй, кто там есть на лодке?
Фёдор извивался всем телом, но не мог освободиться от верёвок и крикнуть не мог. Рядом с лодкой заплескала вода, потом лодка дёрнулась. Железный крюк зацепился за борт и потащил её за собой. Через несколько минут кто-то развязал верёвки, и Фёдор увидел над собой лицо Якима Воронина…
На следующий день Фёдора отдали отцу. Пётр обманывать не любил. Но потом Фёдор пришёл обратно. Дома его взяла тоска, он стал худеть и бледнеть.
Боярин глядел на него, глядел и наконец не выдержал:
— Чего тебе надобно, сынок? Что с тобой делается?
— Хочу на Плещееве озеро, — сказал Фёдор.
Боярин опустил голову и долго думал.
— А я тебя женить хотел! — сказал он со вздохом.
— Не хочу, отец, жениться, я плавать хочу. Я капитан.
— Да, — сказал боярин, гладя бороду, — нынче не те времена пошли. Сладу с вами, ребятами, нет. «Плавать»! Ишь чего захотел! Ровно утка. А ранее воды боялся.
— А теперь я привык, — сказал Фёдор и поклонился отцу в пояс: — Отпусти, боярин, а то помру я с тоски! А женить успеешь…
Долго гладил бороду Троекуров. Потом притянул к себе сына, посмотрел ему в глаза и сказал:
— Иди! Может, тут и судьба твоя…
И Фёдор вернулся на Плещеево озеро.
А там уже всё изменилось. Были построены две яхты и фрегат. На берегу стоял маленький деревянный дворец для Петра и его помощников. Собирались спускать на воду ещё один большой корабль.
Спуск состоялся только в мае 1692 года. Петру тогда было уже двадцать лет, но лицо его было всё такое же мальчишеское, с живыми чёрными глазами, и походка у него была всё такая же прыгающая. Немало пришлось ему пережить за это время. Люди его сестры, царевны Софьи, хотели поднять стрельцов против него. Он ночью бежал в одной рубашке из Преображенского в Троице-Сергиеву лавру. Заговор был раскрыт, зачинщики арестованы, а Софья сослана в монастырь. Теперь Петру не надо было бояться за свою жизньк Но с тех пор у него стало дёргаться лицо, движения стали резкие, а нрав крутой.
При спуске нового корабля состоялась большая церемония. Снова палили из пушек и пускали фейерверк. Пётр сам взял в руки топор и вышиб первую подпорку из-под днища корабля. Когда корабль закачался на волнах, Пётр подвёл к берегу Брандта, который до того состарился, что уже еле передвигал ноги. Всё-таки старик нашёл в себе силы, чтобы по старинке взять в руки пивную кружку.
— Я не забыл, мейнгер Питер, — сказал он, — как ваши молодцы тогда сами впервые поплыли… Поверьте, они так хорошо шли под парусом, что у меня сердце забилось! За здоровье Петра Михайлова! За Якима Воронина, за молодых капитанов российского флота!
Брандт выпил и бросил кружку в озеро.
Пётр обнял его и расцеловал в обе щеки. Потом он обернулся к Лёшке Бакееву, рослому загорелому юноше, который стоял возле него, улыбаясь:
— Дайте ещё кружку! За здоровье Алексея Бакеева, первого матроса российского флота! И за всех адмиралов, капитанов, матросов и мореходов российских — какие были до нас и после нас будут!
Снова грянули пушки, и орудийный гром далеко раскатился над серебряными водами Плещеева озера, над Переяславлем, над его полями, лесами и реками.
— За флот! За флот! — воскликнул Пётр. — За моря российские, отныне и вовек!
Прошло двадцать два года. Теперь Петру было уже сорок два года, он стал контр-адмиралом.
За это время много боевых кораблей было построено в России, и строили их знаменитые русские мастера. За эти годы вырос грозный русский военно-морской флот. И новый флаг, белый с синим крестом, развернулся в серебристых далях Балтийского моря.
Русские корабли собрались стаей в бухточке, возле западного берега Финляндии, у мыса Гангут. За сутки до этого русские гребные галеры обогнули мыс Гангут и проскочили на запад мимо шведских кораблей, которые сторожили проход мимо мыса. Это было 26 июля 1714 года.
В бухточке стоял шведский отряд: большой корабль «Элефант», на котором находился шведский командующий Эреншельд, и еще несколько мелких кораблей.
Пётр приказал атаковать шведов.
Галеры на вёслах бросились вперёд. Раздались барабанный бой и звуки труб.
Борты шведских кораблей одновременно полыхнули огнём, и длинное низкое облако дыма возникло над самой водой. Окрестные скалы вздрогнули от могучего грохота.
Два раза русские галеры бросались в атаку, и дважды шведские пушки отбивали их огнём.
Наконец двинулись в бой основные силы русского флота. Железные крючья в густом дыму зацепились за борты вражеских кораблей, поднялись штурмовые мостки, и зелёные мундиры повалили на палубу со штыками наперевес. Лязгали штыки, слышались яростные крики, мелькали залитые кровью лица.
Подул ветер, и в разорвавшемся на минуту облаке дыма стал виден Пётр. Стоя на носу галеры, он потрясал шпагой. Он потерял шляпу, и ветер трепал его тёмные волосы. Глаза его сияли.
— Ура! — загремели русские матросы и солдаты, и бой закипел с новой силой.
Пушки били картечью в сплошную массу тел, которая кишела вокруг них; иногда пушки взрывались, и в воздух летели десятки людей в шведских и русских мундирах.
От корабля «Элефант» поднялся к небу высокий столб чёрного дыма: «Элефант» горел. Один за другим сдавались шведские корабли.
К пяти часам вечера ветер погнал тяжёлую тучу дыма по скалам и лесным прогалинам, и в просвете стал виден синий крест русского военно-морского флага, который трепетал на мачте «Элефанта».
К борту корабля подошла лодка. С неё на борт подняли на скрещенных ружьях израненного, бледного человека в разорванном шведском мундире.
Это был шведский командующий Эреншельд. Он думал скрыться на шлюпке, но был захвачен в плен. Его доставил на борт захваченного русскими корабля капитан Бакеев — тот самый Лёшка Бакеев, с которым плавал Пётр по Яузе и Плещееву озеру. Но теперь ему было уже сорок лет; он был рослый, крепкий мужчина с пышными усами.
Навстречу пленному Эреншельду вышел Пётр — худощавый, широкоплечий человек двухметрового роста. Он шёл, опираясь рукой на шпагу. Голова его была высоко поднята, на лице играла улыбка, а походка была всё такая же быстрая, прыгающая.
Ему поднесли шпагу пленного вражеского командующего. Он приказал доставить Эреншельда на берег и помочь ему.
— С победой, молодцы! — сказал Пётр.
Тут взор его встретился со взором капитана Бакеева, и лицо его засияло.
— Бакеев! — сказал он. — Давно мы не виделись! Ты капитан?.. Ну, молодец! А помнишь, как мы с тобой на Плещеевом озере корабли строили? А Фёдора Троекурова нет уже — ещё молодым сложил голову под Азовом. И Яким Воронин тоже… А ты? Ведь я тебе велел стеречь бот! Где он?
— В сарае остался под Переяславлем, ваше величество.
— Как же так — в сарае? Негоже дело! Бот сей есть дедушка российского военного флота. Дай срок, я его опять на воду спущу. Он ещё служить не кончил.
Пётр посмотрел кругом. На всех вражеских кораблях развевались уже русские флаги. Победа была полная.
— А что, Бакеев, — сказал Пётр, — ведь правда, российский флот ныне не мух ловит?
— Правда, ваше величество, — согласился Бакеев. — А всё от единого малого ботика произошло.
Пётр улыбнулся:
— Нет, Бакеев, не от единого ботика. Исстари строила Русь корабли. Мы потомки мореходов. Им и нам с тобой слава!
Пётр не забыл про свой ботик. В 1723 году, проездом из Персии, он посетил берега Плещеева озера. Со скрежетом растворились двери старого сарая. Факелы осветили всякую рухлядь и лежащую на боку среди кучи мусора старую лодку. Снова она пришла в упадок: мачта была сломана, железные части заржавели, краска слезла.
Пётр смотрел на лодку затаив дыхание, и слёзы показались у него на глазах. Тридцать лет не виделись они — бомбардир Пётр Михайлов и его первая лодка. Теперь, когда на Финском заливе строились огромные, стопушечные линейные корабли, странно было Петру смотреть на эту маленькую лодочку, в которой едва помещалось восемь человек.
Пётр посмотрел на Бакеева, который стоял позади него.
— Лёша, друг любезный, — сказал он, — прикажи ботик обновить: мачту поставить, парус натянуть, а днище обшить медью. Сделать в запас бушприт привязной, а к старому рулю надделку приготовить, но не трогать до меня. И пускай перевезут ботик в Парадиз.
«Парадиз» — значит «рай». Так Пётр называл свою новую столицу, город Петербург, который в наши дни зовётся Ленинградом.
Пётр вышел на берег. Когда-то он посадил перед своим домом берёзки. Сейчас это уже были большие деревья; сквозь мелкую их листву видна была движущаяся серебряная равнина Плещеева озера. Петру показалось на один миг, что он слышит звонкое тюканье топора и весёлые голоса давно умерших друзей: Воронина, Лефорта, Троекурова, Буршина, Голицына… Лицо у него дёрнулось. Размахивая шляпой, он зашагал по берегу озера. Бакеев едва догнал его.
— Ботик тебе поручаю, — сказал Пётр Бакееву. — Храни его на память о том, как мы впервой на воду сошли. Помни…
Он не договорил, мотнул головой, сел в карету и уехал.
Осенью того же года в Кронштадте состоялся большой морской парад. Девятнадцать линейных кораблей и четыре фрегата стояли линией. Ботик Петра приехал из Петербурга на большом корабле. Когда «дедушка» был спущен на воду и показался перед флотом, все пушки на кораблях и в кронштадтской гавани загремели салютом. Казалось, воздух разрывается от пушечного грома.
Крошечная лодочка, никогда не видевшая моря, шла теперь перед флотом. Громадные корабли, опутанные снастями, пестревшие флагами, приветствовали её и выбрасывали дым из всех орудийных жерл. Они были похожи на стадо слонов, которые приветствовали муху.
Барабаны били, музыка играла на кораблях, крики «ура» неслись по гавани. Бот шёл на вёслах. Гребцами были четыре адмирала. Пётр то брался за руль, то садился на вёсла и хватал валёк, обитый бархатом.
На боте были установлены две крошечные пушечки. Пётр встал и сам зарядил их. Корабли перестали стрелять, и на минуту в гавани стало тихо.
Тут бот дал ответный салют. В тишине тявканье его пушечек прозвучало, как хлопанье пробки, которая вылетела из бутылки. И снова Кронштадт задрожал от могучего залпа всей корабельной артиллерии.
— Ура, дедушка! — кричали на кораблях. — Слава дедушке! После парада ботик снова погрузили на корабль и перевезли в Петропавловскую крепость. Здесь его поставили под навесом, на площади.
Бакеев следил за ботиком долгие годы.
Пётр умер в 1725 году, а его ученик жил ещё двадцать лет. Уже глубоким стариком можно было видеть на площади капитана Бакеева. Опираясь на трость, он ходил вокруг лодки, на которой когда-то играл в «казаков-мореходов».
— Я на карауле стою, — говорил он. — Мне адмирал Пётр Михайлов приказал не сходить с караула.
Пришло время умереть и Бакееву. Ботик, однако, не умер. Старик Брандт был прав: дерево оказалось прочное, оно пережило своих строителей.
Не раз ещё плавал ботик. Он участвовал в празднике столетия Петербурга и стоял на Неве напротив памятника Петру. Через тридцать три года он познакомился с пароходом.
На палубе «Геркулеса» он прибыл в Кронштадт и ещё раз встретился со своими внучатами. Перед ним стоял весь Балтийский флот — шестьдесят четыре корабля, вытянутые в линию, которая тянулась на одиннадцать километров.
Ботик обошёл всю линию. На нём подняли флаг, и снова на кораблях загремели пушки, ещё более мощные, чем при Петре. Ботик отвечал семью выстрелами, после которых на мачтах запестрели флаги.
Прошло ещё тридцать шесть лет. Ботик познакомился с железной дорогой. Гвардейский караул доставил его на вокзал. Ему подали две специальные платформы с навесом. Он поехал на родину, в Москву, где не был двести лет. Если бы он был человек, то, вероятно, не узнал бы Москву.
В Преображенском не было уже ни дворца, ни крепости Пресбург, ни плотин, ни мельниц. Даже деревьев не было. Яуза стала мелка и узка и начала одеваться в каменные набережные. Не осталось и следов детских забав Петра. А ботик жив. Теперь он стоит в Ленинграде, на Стрелке Васильевского острова, в просторном зале Военно-Морского музея.
Вокруг него теснятся многочисленные модели русских военных судов — от деревянных линейных кораблей петровского времени до могучих стальных великанов советского Военно-Морского Флота.
В зале музея светло и тихо. Перед ботиком постоянно можно увидеть офицеров, старшин, матросов, пионеров, школьников. Они с интересом рассматривают лодочку, которой уже около двухсот восьмидесяти лет и которая совсем не выглядит дряхлой.
Мальчики, которые учатся в нахимовских училищах, прежде всего знакомятся со шлюпочным и парусным делом и уже с первых месяцев обучения знают, что значит «вёсла на воду», «табань»,[16] «фок»,[17] «кливер».[18]
Ленинградские нахимовцы нам рассказывали, как они были в музее. Они остановились перед ботом, сняли бескозырки и постояли тихо минуты три.
После этого они побывали в Кронштадте и посмотрели на тяжёлые серые силуэты боевых кораблей с их башнями, ракетами, пушками, стальными плитами, проводами, тросами. Некоторые из них чуть дымили на рейде,[19] с других доносились команда и звон колокола.
На берегу, под высокими берёзами, стояла медная фигура Петра в парадном мундире. Глаза его были беспокойно устремлены вдаль. Кончиком шпаги он указывал на туманный залив. На памятнике были высечены его же слова:
«Оборону флота и сего места иметь до последней силы и живота, яко наиглавнейшее дело».
Топ-топ-топ… Топ-топ-топ…
Эхо разносит по сосновому бору топот копыт. Синицы на деревьях перестают петь. Длинноухий заяц выглянул из-за кустика, поглядел и побежал. Лошадей-то он видал, а такого всадника ещё никогда не видел. Лучше спрятаться.
Всадник в треугольной шляпе с галуном. На шее у него блестящая бляха, мундир зелёный с красными отворотами, на ногах высокие сапоги-ботфорты. Он скачет галопом, и ветер раздувает его плащ. Плащ этот, как облако чёрного дыма, реет за его спиной. За ним, в нескольких шагах, скачет ещё один всадник, и тоже в треуголке, в мундире, с ружьём за плечами.
Топ-топ-топ… Топ-топ-топ…
Навстречу им бежит Смоленский шлях — дорога то светлая от песка, то коричневая от грязи, то затопленная водой, то проросшая корнями деревьев. По такой дороге ехать быстро можно только зимой.
А сейчас апрель — медлительная белорусская весна, нежная, таинственная, с последними клочьями тающего снега, с туманами, с тёплыми дождями, с криками зверей в лесу, и не сразу разберёшь, то ли медведи рычат, то ли лоси подрались, то ли туры ломают ветви.
Местность безлюдная. Кончается бор, начинаются бурые, мокрые поля, за ними серые луга и пустоши. Деревеньки малые, с чёрными избами, похожими на грибы, под соломенными крышами, а на крышах гнёзда аистов. Сизый дым столбом поднимается кверху.
Топ-топ-топ… Топ-топ-топ…
В сторону от дороги уходит прямая аллея, обсаженная ясенями. В конце аллеи ров, через него мостик ведёт к тяжёлым, наглухо запертым воротам. На башенке дозорный в меховой шапке с пером, в руках у него мушкет. Это панская усадьба.
Дозорный вглядывается в даль и бормочет сквозь пышные усы:
— О! То не швед, то царский курьер скачет до Москвы! Откуда? Может, от Гродна, может, от Вильна. Царь Пётр всегда в походе… Теперь у Петра две столицы: одна в Москве, другая, новая, говорят, где-то на севере, у самого моря. Но курьеры скачут мимо нас, в старую Москву. Москва — она, говорят, из белого камня, город богатый…
Топ-топ-топ…
Вот ещё одна деревня, но в ней ни души. Ни человеческого голоса, ни гомона птицы, ни скрипа колодезных журавлей.
Подъехав поближе, всадники останавливают коней. Вместо изб обгоревшие срубы. Тихо. Чёрные балки уныло торчат на фоне зеленоватого весеннего неба. Пахнет гарью.
— Смотри, Тимоха, каково разоренье, — говорит царский курьер.
— Пожар, что ли? — откликается его спутник.
Курьер качает головой.
— Гляди на землю. Видишь, копыт сколько! Не иначе, конница прошла.
— Однако войны не было в этих местах, господин поручик. Может статься, паны-шляхта меж собою передрались?
— Нет. Это свейские лазутчики.
— Шведы?
— Думаю, что так. Держи мушкет наготове.
— Слушаю, господин капитан.
Всадники едут рысью, тщательно разглядывая дальний горизонт. Но не видать никого, кроме…
— Эй, Тимоха! Кто там, на пригорке?
— Человек, господин поручик.
— Вижу, что человек. Только мал больно.
Второй всадник приложил руку щитком к глазам и вдруг рассмеялся.
— Паренёк! Босой идёт!
— Ишь ты, глаз у тебя остёр, — проворчал поручик, — и пятки-то босые заметил. А ну, за мной! Эй, парень!
Босой мальчик в длинной холщовой рубашке и широких штанах, услышав за своей спиной топот, заметался и с жалобным криком бросился в кусты.
— Пуганый, — сердито сказал поручик. — Послушай, парень, мы тебя не тронем! Мы свои!
Парень, однако, не отвечал. Поручик подъехал к самому кусту.
— Вставай, — сказал он, — не стыдно тебе людей бояться?
Над кустом появилась растрёпанная голова с вихрами золотого цвета. Из-под выгоревших бесцветных бровей угрюмо смотрели два голубых глаза.
— Послушай, парень…
— А я не парень, — произнёс сиплый голосок, — я хлопец.
Поручик улыбнулся.
— Всё едино… Из какой деревни, хлопец?
— Из Смолятичей. Сгорели мы.
Всадники посмотрели назад, на обугленные срубы.
— А люди где?
— Разбежались. Вечером пришли конные, старосту вытащили на правеж. «Куда, говорят, хлеб спрятали? Где у вас ямы?» А староста не сказал. А они его тесаками порешили. Пошли по избам, добро хватают, людей тащат. И всё лопочут не по-нашему. Кафтаны на них синие, с желтыми пасами…
Всадники переглянулись.
— Я говорил — шведы, Тимоха!
— Так и есть, господин поручик. Лазутчики свейские. Стало быть, перешли за Буг и ныне стаями, как волки, рыщут…
— Послушай, хлопец! Вы чьи люди?
— Мы вельможного пана Брагинского, — уныло отвечал мальчик.
— А где пан?
— Сбежал. И правитель его сбежал. И всё добро из усадьбы увезли.
— Почуяли войну… — задумчиво проговорил поручик. — А где же ваши? Отец, мать где?
— Отца убили, а мать давно померла. Братья в пущу побегли и козу увели. А я в лугах был на попасе. Как пришёл — туточки аж всё полыхает. Я целу ночь в орешнике сидел. Потом в лес ходил, искал. Нету никого. Пропала деревня.
— Да, — мрачно подтвердил поручик, понюхав струю гари, — пропали ваши Смолятичи. Ищи людей по лесам. Куда же ты собрался?
— В Москву, — сказал мальчик, шмыгнув носом.
— В Москву?! Вишь каков! Как же ты доберёшься до Москвы?
— Дойду. Я, пане, дошлый. Ты не смотри, что я мал… Я…
— А есть что будешь?
— Что добрые люди дадут.
— Слыхал, Тимоха? А зачем тебе, хлопец, в Москву?
— Москва велика. Там учат.
— Чему учат?
— Азбуке. Я учёный, четыре буквы знаю. Аз, буки, веди, глаголь…
— Много, — вздохнув, сказал поручик. — Что же ты, хлопец… Да как тебя звать?
— Алесь.
— Что же ты, Алесь, захотел в дьячки, что ли?
Алесь оглянулся, как бы проверяя, не слышит ли кто. И потом, поднявшись на цыпочки, сообщил приглушённым голосом:
— Я в воинские хочу…
Тут оба всадника захохотали так оглушительно, что лошади их пугливо навострили уши.
— Что вы смеётеся? — произнёс Алесь, свесив углы своего большого пухлого рта. Его красное, рябоватое лицо всё сморщилось от обиды.
— Не обессудь, любезный, — сказал поручик, отдышавшись. — А лет тебе сколько?
— Не знаю. Я тогда родился, когда у хромого Язэпа лошадь увели.
— Эх ты, — проговорил поручик, — думаешь, весь свет знает, когда у вашего Язэпа лошадь увели? А далеко ли Москва?
— Бают, не так далеко. Ежели под субботу выйдешь, то уж на той неделе придёшь.
— Вот как близко! Ну как, Тимоха, с ним быть? Учёный, в Москву собрался, говорит, недалеко…
Тимоха пожал плечами.
— У вас, господин поручик, дело государево. Дозволено ли с мальчишками забавляться на пути?
— Ну, ну, — добродушно сказал поручик, — не бросать же его, сирого и голодного, волкам на потребу.
— Отдать монахам! — сообразил Тимоха. — До Спасо-Голубинского монастыря довезём, а там…
— Пане военный, — подал голос Алесь, — дозвольте спросить, вы куда скачете?
— В Москву! — отвечал поручик.
— Добре! И я с вами!
На этот раз захохотал один Тимоха. Поручик вяло на него посмотрел.
— Хватит глотку драть, — сказал он, — видишь, парень не из дурачков, голова на месте, только мал ещё… Вот что, Алесь! Полезай ко мне на седло. Удержишься?
— Я и без седла могу, — сказал Алесь и взялся грязной рукой за стремя.
— Ну, ну, потише ты! Сзади меня садись и держись за кушак.
— Ваша воля, господин поручик, — подал голос Тимоха, — а только негоже нам попутчиков брать.
— Ничего, — сказал поручик, — довезём до людей, а там подумаем. Послушай, учёный, ежели спросят на заставе, чей ты, отвечай: государева Преображенского полка поручика Павла Ефремова слуга. Запомнишь? Ну, держись! У нас кони не как у вас — галопом скачут…
Топ-топ-топ… Топ-топ-топ…
Пыль поднялась и медленно осела на траву — первая весенняя пыль на солнечной стороне. Лёгкое облачко, ползущее по зеленоватому небу, остановилось и словно задумалось: доедет ли Алесь до Москвы и что ему в Москве делать? Ничего не известно. Облачко не успело добраться до горизонта, как растаяло в воздушном море. Так же исчезли и две конные фигуры — далеко-далеко, за косогором, на краю синего бора.
Смоленский шлях, выйдя за Толочин, сворачивает на Три Корчмы.
Когда-то там, на перекрёстке дорог, и в самом деле стояли три корчмы. Но из них уцелела только одна. Над её крыльцом торчал высокий шест с пуком соломы — знак, что здесь путники могут остановиться, накормить коней, выпить горячительного зелья и даже переночевать, положив рядом с подушкой пистолет, потому что в те неспокойные времена каждый путник должен был сам заботиться о своей защите.
Народа в корчме было немного. Какой-то шляхтич, уже сильно выпивший, дремал за столом, положив голову на руки. У окна сидели двое: один седоватый, с длинным жёлтым лицом, в длинном кафтане с бархатным воротником, беспокойно водил по сторонам длинным же носом. Другой, вероятно из панских слуг, одетый в узкую куртку, расшитую шнурами, тщательно зачёсывал за уши свои тусклые светлые волосы.
Старый корчмарь в ермолке, с длинной седой бородой, поставил перед военными зелёную бутылку с водкой и три стакана.
— Хлопцу не надо, — сказал поручик и отодвинул один стакан, — а поесть чего дашь?
— Если пан военный желает приказать гуся… — начал корчмарь.
— Желаю, — сказал поручик.
Тут вмешался длиннолицый.
— Не во гнев будь сказано пану офицеру, — произнёс он, — справедливо ли есть гуся в постный день?
Ефремов улыбнулся.
— На военной службе постов не соблюдают, — сказал он.
Принесли гуся. Поручик с усмешкой глядел, как Алесь жадно пожирает гусятину, выпачкавшись жиром до ушей. А длиннолицый внимательно изучал сумку, которую капитан положил на лавку рядом с собой.
Это была большая кожаная сумка с пряжками и ремнём, чтоб носить её через плечо. Сумка была хитрой работы, с замком. Из-под крышки свисал кусочек материи с восковой печатью, на которой обозначался орёл с широко расставленными крыльями.
— Господин поручик, — тихо произнёс Тимоха, чокаясь с Ефремовым, — как говорится, на здоровье и долгое житьё… А зачем этот длинный нос нацелился на вашу суму?
Ефремов осторожно глянул через плечо, выпил, крякнул и переложил сумку, на другую сторону.
Длинный нос заметил это движение, отвернулся к окну и слегка кивнул своему соседу.
— М-гм, — едва слышно пробормотал светловолосый, — то царская печать…
Печать эта привлекла внимание и Алеся.
— Пане военный, — сказал он, — что это в сумке?
— Велено в Москву доставить, — отвечал Ефремов.
— Кто вам велел?
— Дело государево, — важно отвечал Ефремов. — А что там, в сумке?
— Не тебе знать. И языком, хлопец, болтать не надобно.
— Это, значит, тайна? — торжественно произнёс Алесь.
— Самая что ни на есть, — сказал Ефремов.
— Знаю, — подтвердил Алесь, — у моего старшего братца Ярмолы тоже была тайна. Это когда он хотел жениться на панской ключнице Анеле. Только не женился он.
— Почему?
— Анелю продали другому пану. Тот пан граф. Ныне Анеля домовая холопка у пани графини. Её выдали замуж за конюха.
— А Ярмола твой холостой?
— Так и остался, пане. Да где он?..
Алесь, вспомнив о брате и о сгоревшей деревне, затосковал. Ефремов это заметил и похлопал Алеся по плечу:
— Не тужи, Алесь. Найдутся родичи твои.
Заночевали в задней комнате. Капитан положил рядом с собой на лавку сумку и пистолет, накрылся плащом и сразу же захрапел. Тимоха расположился на постеленной овчине, а мальчику дали только пук соломы, и он скорчился на полу, подложив руку под голову.
Алесь не спал долго. В узкое окошко заглянул месяц. Недалеко от месяца, на тёмной синеве, блестела какая-то звезда. В тишине слышно было, как в соседней конюшне лошади во сне переступают копытами по дощатому настилу.
Алесю приснилось, что он вернулся в Смолятичи и никакого разорения там нет, но нет и людей. Ходит Алесь по деревне и кричит: «Ярмола! Яр-мола!» — но никто ему не отвечает. Алесю стало страшно среди пустых изб, и он проснулся.
Всё так же светил двурогий месяц в окно. И тут мальчику показалось, что между месяцем и окном легла чёрная тень.
Алесь приподнялся на локте. Тень выдвинулась подальше, и Алесь увидел очертания длинного носа и ещё более длинного подбородка.
Вдруг тень пропала. Через несколько минут створка окна начала тихо отворяться наружу.
Алесь привстал на обеих руках. В отворённой створке мелькнула палка с крючком на конце. И этот крючок стал медленно приближаться к сумке, которая лежала на лавке. Алесь хотел крикнуть, но удержался и проглотил слюну. Крючок бесшумно полз по лавке и нащупывал сумку.
Алесь встал на ноги и вдруг отчаянно ухватился обеими руками за палку. За окном кто-то тихо вскрикнул. Другой голос выругался, и палка с шумом упала на пол.
Капитан вскочил и схватил пистолет. Тимоха поднялся с овчины.
— Воры! — кричал Алесь. — Держи воров!
Ефремов сразу сообразил, в чём дело, распахнул окно и пролез в него с трудом, потому что окно было небольшое.
— Тимоха! — крикнул он снаружи. — Береги суму!
На дворе шла возня. Корчмарь спускался сверху с фонарём в руке и спрашивал, что случилось. Грохнул пистолетный выстрел.
Алесь выбежал на двор. Ефремов шагал из леса с размётанными волосами, держа пистолет дулом вниз.
— Слушай, корчмарь, — сказал он грозно, — кто эти двое, что сидели нынче за столом поодаль?
— Разве я знаю, пан офицер? — жалобно пропел корчмарь. — У меня корчма, а не усадьба. Кто деньги платит, тот и гость…
— Давно они у тебя?
— К обеду прибыли с возком. Возок уехал, а они остались. Говорили, что ждут попутчиков до Орши… Один вроде духовный, должно быть, из униатов. А второй, как вы сами изволили видеть, панский слуга. Похоже, из охотных людей, может быть псарь…
— И ты никогда их не видал?
— Пореши меня бог на этом самом месте, пане офицер, если я их знаю! Сбежали и за обед не заплатили, чтоб им подавиться рыбной костью!
Ефремов вернулся к себе и, внимательно ощупав сумку, положил её под изголовье.
— Пошли вы спать, — скомандовал он, — а я посижу ещё маленько. Поручик сидел, надо полагать, до рассвета. Алесь сквозь сон видел, как тлел огонёк в его трубке, и слышал запах табачного дыма.
Корчма проснулась рано утром. Ефремов и его товарищи кое-как поели и выпили на троих жбан пива. Расплатившись с корчмарем, капитан приказал Тимохе седлать коней, а сам стал заряжать пистолет.
— Что же с парнем-то, господин поручик, — спросил Тимоха, почёсывая затылок, — в монастырь отвезём али как?..
— В Москву, — сухо отвечал Ефремов.
— Вот как! — удивился Тимоха. — А что с ним в Москве будет?
— Я его определю в навигацкую школу.
— Господин поручик, — усомнился Тимоха, — ведь он беглый, крестьянский сын… Кто ж его возьмёт в школу?
— Добьюсь! — твёрдо отвечал Ефремов. — Всякое бывает!
— Ой ли? — смутным голосом сказал Тимоха и пошёл седлать.
Алесь подошёл к Ефремову, встал на колени и пытался поцеловать поручикову руку. Ефремов поднял его с полу.
— Я этого не люблю, парень, — сказал он, — но в Москве не осрами меня. Учиться так учиться! России нынче уменье надобнее всего! Поехали!
Уже сидя в седле позади поручика, Алесь робко спросил:
— Пане военный, это воры были?
— Лазутчики, — отвечал Ефремов, не оборачиваясь. — Свейского короля Карлуса люди. Хотели сумку унесть, приметили царскую печать. Карлус их далеко разослал по всему краю, гляди в оба!
— Да что вы в сумке везёте? Золото?
— Не знаю, — отвечал Ефремов, — я и не спрашивал. Не положено по военной службе.
Ехали свежачком, ещё туман таял в долу. Солнце вставало. Жаворонки заливались в небе. Слушая их, запел Тимоха, как-то ладно приспосабливая свою песню к равномерному цоканью копыт:
Петухи пропели на Москве-реке. Ударил колокол в Кремле, и отозвались колокола по всему городу.
На кремлёвских стенах в последний раз прозвучала перекличка часовых:
— Славен город Москва!
— Славен город Орёл!
— Славен город Новгород!
— Славен город Тула!
— Славен город Казань!
И, наконец, от Боровицкой башни долетел отдалённый голос:
— Славен город Санкт-Питербурх!
Караул сменился.
На Красной площади загудели торговые ряды, лавки и ларьки. Заголосили разносчики горячего сбитня и пирогов подовых. Солнце осветило Кремль, и, как пламя на конце свечи, вспыхнула на голубом небе золотая маковка «Ивана Великого».
Москва — город большой и удивительный. То деревянные домишки, прижавшиеся друг к другу, расступаются, чтобы дать место каменным хоромам с затейливыми крышами; то вовсе исчезают дома, и долго тянутся сады, луга, рыбалки и огороды; то снова появляется город, но теперь уже состоящий из отдельных домов, окружённых рощами. И всё это усыпано бесчисленными соборами, церквами, церквушками и просто часовнями, где в солнечный день мрачно и таинственно теплятся в полутьме огоньки свечей и лампад. Стаи галок перелетают с криком с одних крестов на другие.
Колокольный звон тяжко плывёт по городу. Его иногда перебивает барабанная дробь и посвистывание военной флейты. Громко топая сапогами, шагают солдаты в зелёных мундирах. Пузатые лабазники высовываются из полутёмных лавок и, крестясь, шепчут молитвы. Как бы бог не наказал за новомодные платья, кафтаны, чулки и треуголки! Два года тому назад царь приказал всем бороды брить, верхнее платье носить «саксонское», а летом «французскую» одежду.
А ведь борода-то нужна человеку для спасения души… По крайней мере, так говорили в старину.
Бурлит торговая улица у Никольских ворот. В середине этой улицы возвышается величественное здание с башней и огромными воротами. Над воротами изображены лев и единорог.
Это государев Печатный двор.
Маленький, толстый, живой человечек прыгал между лужами и кучами мусора, помогая себе палкой и придерживая рукой на голове треуголку. Он постучал рукояткой палки в наглухо запертые ворота Печатного двора.
— Кто там? — спросил низкий голос.
— Киприанов Василий, библиотекарь.
Открылась прорезанная в воротах дверца. Маленького человечка на Печатном дворе знали. Сторож поклонился ему низко.
— С чем пожаловать изволили?
— Як Ефремову, словолитцу, по делу типографскому, — важно проговорил Киприанов.
— Пожалуйте, сударь, в литейную. Они там с утра с мальчишкой.
— С каким мальчишкой?
— С новым. Не иначе, как в справщики его обучают…
Это была шутка. Справщиками на московском Печатном дворе были люди учёные, знающие не только российскую словесность, но и греческую и латинскую. Они проверяли тексты книг перед печатанием и отвечали за их содержание.
У Михаила Ефремова в литейной и в самом деле находился мальчик лет двенадцати, с вихрастой светлой головой и ясными голубыми глазами. На нём была холщовая рубаха, кое-как подпоясанная верёвкой. На ногах были громадные, поношенные сапоги с загнутыми вверх носками. Он забился в угол и оттуда насторожённо разглядывал мастерскую.
Здесь всё было ему ново: и большая печь, в которой горел яркий огонь; и набор ковшей; и множество инструментов, больших и маленьких; и верстаки, возле которых суетились помощники Ефремова; и сам мастер Ефремов, в кожаном фартуке, с волосами, подвязанными ремешком, с седоватой бородой, расчёсанной «лопатой», большой, рыхлый, с угловатым смуглым лицом, на котором проницательные глаза светились, как угольки.
Киприанов снял с головы треуголку и долго, церемонно раскланивался с хозяином. Ефремов отвечал коротко и устало поклонился один раз и молча вперил в гостя свои светлые глаза.
— Нынче бороду на Москве не скоро сыщешь, — заметил Киприанов.
Ефремов махнул рукой.
— Заплатил, — сказал он, — медною монетою. Ярлык выдали. Хожу в бороде. А о том, что в казну за бороду заплачено, ношу ярлык на шее. Нынче вот как! А?
— Изрядно, — усмехнулся Киприанов, — обрить, оно вроде дешевле…
— Куды мне, старику, бороду брить? Я от молодых лет у верстака, при печатных станах. И штыховал (гравировал), и печатал, и буквы делал. Наше дело важное на Руси — книги делаем. Как же мне без бороды?
— Честь и слава, — сказал Киприанов, проводя рукой по своему гладко выбритому подбородку, — однако и мы ландкарты и таблицы неплохо делаем в нашей новой типографии, и притом бороды не носим — мешает… Вспомни, как его царское величество повелел: Ефремова, словолитца, перевесть в новую гражданскую типографию, что под смотрением господина генерала Брюса… А ты где? Что тебе возле попов-то на старом Печатном дворе околачиваться?
Ефремов с отчаянием замахал теперь уже обеими руками.
— Поликарпов не отпустит! Об этом ему и слова не молвить! Затопчет ногами и прогонит. Он с норовом…
— Вот и выходит не по царской воле, — заметил Киприанов.
— Я человек мастеровой. Поликарпов — мой начальник. Велено мне оставаться на Печатном дворе, а к вам с Брюсом под начало не идти. Да и дело у меня нынче великое. Не время место менять.
— Азбука?
— Она.
— Покажи!
— Не велено показывать.
— Нашёл кого бояться! Я всё и так знаю. Я сам типографщик да ещё и библиотекарь. Сии литеры сочинял сам его величество. А привёз их из военного походу племянник твой поручик Павел Ефремов в сумке под царскою печатью.
— Верно, так, — смущённо сказал словолитец, — и мальчишку заодно… — Он кивнул головой в сторону Алеся. — Племянник мой хотел было определить его в навигацкую школу…
— Взяли?
— Не взяли. Поликарпов говорит: «Навигацкая школа не есть для детей крестьянских». Да и в грамоте малый плох, хотя четыре буквы и выучил.
— Эй, послушай, — сказал Киприанов, как бы осенённый внезапной мыслью, — отдай парнишку монахам!
— Зачем? — сердито спросил Ефремов.
— Ты стар и вдов. Куда тебе с детьми возиться?
— Не пойду в монахи, — неожиданно сказал мальчик.
Оба собеседника посмотрели на него с удивлением.
— Кто тебя спрашивает? — сказал Киприанов. — Ты кто?
— Государева Преображенского полка поручика Павла Ефремова слуга.
— Не по годам боек, — проговорил озадаченный Киприанов.
Словолитец улыбнулся.
— И разумом горазд, — добавил он. — Что бы из него печатника сделать?
Киприанов захохотал.
Алесь вздрогнул. Так точно смеялся Тимоха, подручный поручика Ефремова, когда Алесь попросился в Москву.
— Печатника! Ты у Поликарпова спроси. Он ногами затопает!
— И спрошу, — сердито отвечал Ефремов.
— Да грамоте его обучи. Ещё как сказать, научится ли…
— Может статься, и научится, — сказал Ефремов, — я уже давно учеников ищу.
Киприанов достал из-за обшлага своего кафтана клетчатый платок и тщательно вытер лицо.
— Развеселил ты меня, Михаила Ефремыч, — проговорил он, — но не во гнев тебе будь сказано: грамота есть наука, она не для крестьянских сынов сотворена.
— И мы с тобой не боярские сыны, — отвечал Ефремов, — я из московских посадских, а ты из тяглых людей Кадашевской сотни. Однако книги строим и азбуки льём.
Аицо Киприанова сразу стало серьёзным.
— Так что же, покажешь новую азбуку-то?
Ефремов направился к бочке и тщательно вымыл руки. Потом подошёл к шкафчику, отпер его, перекрестился и обеими руками вынул лист.
На этом листе столбиком были изображены буквы — чёрные, жирные, узорные, с завитушками, похожие на вышивку.
— Уставные буквы знаешь, — сказал Ефремов, — а гляди рядом. Рядом были изображены другие буквы — тонкие, ясные, стройные.
— Новая российская азбука, — торжественно произнёс словолитец. Киприанов просиял. Как-никак, а был он типографщик, и книжник, и великий знаток своего дела.
Он вытащил из внутреннего кармана увеличительное стекло в роговой оправе и стал изучать буквы.
— «Аз» хорош, — бормотал он, — «буки» хорош… «Покой» толстоват… «Рцы» недовольно хорош, узок…
— Ты без стекла смотри, — сказал Ефремов. — Они для того и сделаны, чтоб разом видно было всякому зрячему человеку.
— Хороши! — вздохнул Киприанов. — Что бы ко мне, в типографию…
— Тебе зачем? Ты таблицы делаешь.
— Ох нет, — тихо сказал Киприанов, — не таблицы… Календарь!
— Какой календарь?
— «Календарь повсемественный, под смотрением его превосходительства господина генерал-лейтенанта Якова Вилимовича Брюса… — проговорил Киприанов, произнося слова нараспев, — изобретением от библиотекаря Василья Киприанова…» Первый календарь российский для всех грамотных людей!
— Да что в нём?
— Всё! На каждый месяц таблица: таблица стояний луны, таблица затмений, а под нею вирши…
— Какие такие вирши?
— Мудрено, — сказал Ефремов.
— Подумай и поймёшь! А про весну красную, лето любезное и осень блаженную и всякая девка поймёт.
Киприанов даже раскраснелся от волнения. На его лысоватом лбу выступили капли пота.
— А ты не хочешь ко мне в типографию идти, — прибавил он и снова полез за платком.
— Да разве моя воля? — отозвался Ефремов.
— Ежели меня к царю позовут, я скажу на Фёдора Поликарпова, — прорвался Киприанов, — что царского указа не исполнил и словолитца Ефремова не отдал. На том прости. Мне пора в типографию… — Он посмотрел на мальчика. — Небось беглый? От помещика?
— Беглый, — отвечал Ефремов.
— Я-то не скажу, а кто другой на него скажет — и заберут у тебя мальчишку. В монастырь! Попомни!
Киприанов решительно надел треуголку.
— И ещё я тебе скажу, друг любезный: дошло до меня, что азбука сия послана была в голландский город Амстердам…
— Зачем?
— Затем, чтоб сделать по ней буквы. И по первопутку зимой в Москву привезть. А приедут с азбукой голландские мастера первостатейные. И будут тою азбукой печатать книги и ведомости.
Ефремов пожал плечами.
— Мы бы и сами обошлись, — сказал он.
— Они латынщики и грамотеи. На всяком языке печатают. Теперь по-русски будут, на вашем Печатном дворе. То ли дело моя, гражданская типография — кого хочу, того беру! Сам себе хозяин! Ну, будь здоров!
Киприанов вышел на двор и глубоко вдохнул в себя воздух.
— Календарь, — бурчал он под нос, — он же месяцеслов… Изрядно! Да ещё и лавку завести бы, продавать бы книги… Ефремова всё же переманим, а мальчишку бродячего — в монастырь. Отменно хорошо!
И он запрыгал по лужам, помогая себе палкой.
— Смотри хорошенько! Сие какая буква? В букваре было пропечатано:
— «Буки», — отвечал Алесь.
— А сия?
В букваре стояло:
— «Аз».
— А вместе?
— «Буки, аз» — ба!
Уже второй месяц Ефремов учил Алеся грамоте. Старые, жёлтые страницы букваря переворачивались одна за другой. Алесь привык к букварю. На каждую букву в нём была нарисована картинка. Например, на букву «Б» была изображена избушка, из двери которой валил дым. Внизу было подписано: «Баня».
На букву «П» рисунок изображал двух танцующих мужиков в высоких шапках. Подпись была: «Пляс сельской».
Буквы были узорные, с завитушками и украшениями. Над строчками, словно птички, летели чёрные значки.
— Что это, Михаила Ефремыч?
— Это титлы, чтоб слова покороче писать. В старину, братец Алесь, бумага дорога была. Писцы старались поменьше места занимать. Вот гляди — что это?
Ефремов изобразил на бумаге:
— Не знаю.
— «День»!
— Больно мудрено, — сказал Алесь.
Ефремов засмеялся. Его и без того широкий рот расплылся до ушей.
— Так ведь сие, друг Алесь, не для всякого прохожего сочинено, а для книжных людей. Погляди вот и скажи — красиво?
— Красиво, — отвечал Алесь, — на мамкин рушник похоже.
— А что значит?
— Ой, не знаю…
— Значит: «От Иоанна святое благовествование»…
Алесь долго смотрел и вздохнул.
— Я этого век не выучу, — сказал он горько.
— И не надобно, дружок, — сказал Ефремов, — повезло тебе в новый век родиться. Теперь другая азбука будет — простая. Вот такая!
Ефремов бережно развернул перед мальчиком лист, на котором выстроились новые буквы:
— Сию азбуку будем лить в словолитне. А потом новыми буквами книги печатать будем — новый букварь. И ежели мне жизни на это не хватит, будешь печатать ты.
Алесь посмотрел на смуглое суровое лицо Ефремова — лицо, словно прокопчённое вечным дымом и жаром словолитни.
— Дедушка Ефремов, не помирай!
— Я и не собираюсь, — сердито сказал Ефремов, — а ты, ежели хочешь стать печатником, учи буквы! К троицыну дню чтоб всю азбуку знал!
— И тогда стану печатником?
— Нет, друг любезный, тому ещё учиться надо. После троицы пойду к нашему управителю Поликарпову. Буду просить, чтоб тебя взяли на Печатный двор.
— А ежели не возьмёт?
— Пойдёшь к монахам, — угрюмо отвечал Ефремов.
С утра до сумерек сидел Алесь над букварём и водил пальцем по страницам.
— «Зело», «иже», «како», «люди», «мыслете»… «3», «И», «К», «Л», «М».
Старинная азбука была трудна. Каждой букве соответствовало слово, начинающееся на эту букву. И все эти слова надо было знать наизусть.
— «Наш», «он», «покой»… «Н», «О», «П»… «Рцы», «слово», «твердо»… «Р», «С», «Т»…
Далеко остались белорусские пущи. Рыжие высокие сосны поскрипывают под ветром. Тишина, безлюдье. Вечером над болотом туман. Коровы мычат, просят, чтоб их подоили. Стучат друг о друга деревянные вёдра. Бабы босые бегут с подойниками.
Там, в глуши, как будто на дне озера, ничто не движется годами. Всё та же изба с соломенной крышей, всё тот же двор и та же собака на цепи. И забор из жердей, и луговина зелёная, и пение птиц.
Брат Ярмола в лаптях копает яму лопатой. Туда, в яму, попрячут хлеб. Сами мужики будут жить в лесу, в землянках. Говорят, война идёт…
Потом красно-жёлтый огонь над избами и столб дыма. Пришёл Алесь со стадом в деревню, и никто не прибежал доить коров. Война пришла.
«Глаголь», «добро», «есть»… «Г», «Д», «Е»…
Алесь заснул над букварём. Светлая копна его волос рассыпалась по столу. Ему казалось во сне, что он слышит не то звук белорусской дудочки-жалейки, не то перезвон московских колоколов.
На троицын день Алесь с Ефремовым пошли в церковь.
Эта была не простая церковь, а великий храм. Храм узорный, со множеством витых куполов, яркий, пёстрый, меньше всего похожий на церковь, а больше всего — на торт, украшенный башенками из разноцветных леденцов.
Это был храм «Покрова Пресвятыя богородицы, что на Рву». В народе его просто называли «Василий Блаженный».
Снаружи он весёлый, чудаковатый и лёгкий. Внутри он тёмный, угрюмый и подавляющий.
В полутьме волчьими глазами горели огни многочисленных лампад. Словно в глубокой пещере или на дне колодца чувствовал себя Алесь в этом храме. Огни свечей бросали слабые отсветы на жёлтые лица певцов.
Молодые монахи пели стройно и уныло. Народа в церкви было много, и у многих был такой же испуганный вид, как у Алеся. В этом торжественном сумраке было страшно — казалось, по храму тяжёлой поступью ходит тень царя Ивана Грозного, любителя казней, — при нём и была построена эта пышная церковь. Когда Алесь с Ефремовым выбрались из тьмы на залитую солнцем Красную площадь, мальчик вздохнул с облегчением.
— Помолился? — спросил Ефремов.
Алесь не отвечал.
— Гляди, а то Поликарпов не возьмёт тебя в ученики. Что с тобой тогда делать?
— Да я молился, Михаила Ефремыч! Как вы приказывали!
Ефремов долго молчал.
— Да хорошо ли быть печатником? — сказал он. — Какова судьба печатников? Знаешь ли ты?
— Плохая?
Ефремов провёл пятернёй по волосам.
— Жил здесь, в Кремле, дьякон Иван Фёдоров. Давно это было, при царе Иване. Надумал российские книги печатать. А до него не было на Руси печатных книг.
Ефремов посмотрел на золотые кремлёвские маковки.
— Его сказнили? — догадался Алесь.
— Нет, не сказнили. А только разбили его стан и всю типографию сожгли. А про него слух пустили, будто он чернокнижник и колдун. И спас свою жизнь только тем, что убежал в Литву.
— Пьяные? — поинтересовался Алесь.
— Нет, — сказал Ефремов, — не пьяные! Попы!
Алесь испуганно на него посмотрел.
— И Поликарпов — поп?
— Какой же он поп! — кисло отозвался Ефремов. — Он жмот. Но дело знает. Книжник и мудрец, слава ему!
Вот какова она, Москва! Ничего не поймёшь в ней! Первопечатника прогнали, а книги печатают. Управитель типографии учёный человек, но жадный. Киприанов умница, но думает больше о своей выгоде. Ефремов не любит попов, но служит им всю жизнь. Да сам царь Пётр, бают, человек толковый, но немилостивый.
«Москва слезам не верит» — вот как говорят в народе. Истинно так!
Фёдора Поликарпова раздражал стук. По его разумению, в правильне Печатного двора должно быть тихо и благолепно. Так и было с тех пор, как построили это здание.
На потолке правильни изображён был свод небесный: на голубом поле золотые солнце и месяц, кругом серебряные облака, а под ними звёзды.
Вдоль стен стояли дубовые столы. Каждый справщик сидел в кресле. Перед ним была наклонная доска, на которой лежали листы с оттисками текста. Перед справщиками стояли каменные чаши с чернилами и киноварью, лежали десятки гусиных перьев разных размеров. К работе приступали торжественно, после молебна. Рабочим и подмастерьям раздавали медные деньги на калачи.
Сам Поликарпов был из простых людей. Десяти лет от роду, сиротой безвестным, поступил он учеником в греческую типографскую школу. Питался квасом, мочёным хлебом и луком, учился девять лет грамматике, диалектике, логике, физике, ораторскому искусству, знал греческий и латинский языки да ещё и по-немецки почитывал. На Печатном дворе служил вначале писцом, потом справщиком, а теперь был уже и управляющим.
Жизнь его прошла возле книг. Вначале он их благоговейно раскрывал и читал, медленно водя деревянной указкой по строчкам. Теперь он их сам сочинял и изготовлял.
В правильной палате, как и в палате книгохранительной, царствовала величавая тишина. Мастера, входя в палату, кланялись в пояс. Разговор происходил шёпотом.
Но сейчас эта тишина была нарушена. Внизу, под окнами правильной палаты, за Китайгородской стеной, чинили на Неглинной реке мост.
Весёлый стук топоров и молотков раздавался с утра. Поликарпов то и дело раздражённо поворачивался к окну.
— Беспокойный царь, — шептал он в бороду.
Перед ним лежал лист московской газеты «Ведомости». Жирными старинными буквами было напечатано:
«Из новыя крепости Питербурха пишут, что нынешнего июня в третий день господин генерал Чемберс с четырьмя полками конных да с двумя пеших ходили на генерала Крониорта… Наше войско мост и переправу овладели, наша конница прогнала его в лес, и порубили неприятеля с тысячу человек…»
— Беспокойный царь, — шептал Поликарпов.
— Дозвольте, сударь, войтить, — раздался голос с порога.
Поликарпов нахмурился. Его ястребиные глаза и нос повернулись к двери и в тени сразу определили, кто на пороге стоит.
— Входи, Ефремов, — сказал он.
Ефремов поклонился в пояс иконам, перед которыми теплилось много лампадок. Потом поклонился Поликарпову — не так низко, как иконам, но с почтением.
— Здравствуй, — рассеянно сказал Поликарпов, — просить пришёл?
Его острая бородка уставилась на Ефремова, как указка.
— Ежели дозволите, сударь, я о мальчишке…
— Знаю. Зачем он тебе?
— Мне ученики нужны, — сказал Ефремов.
— У тебя есть ученики — Александров и Петров.
— Мало, сударь мой. Александров и Петров женатые, к делу пришли поздно. Надобно с малых лет учить.
Поликарпов задвигал бородкой.
— Ты, Ефремов, ровно князь какой — подбираешь наследника своему княжеству. Помирать собрался?
— Никак нет, на бога надеюсь. Однако…
— Мастер ты отличный, но хозяин плохой, Ефремов! Добра не скопил, а наследника ищешь.
— Я ищу наследника уменью своему, — тихо отвечал словолитец.
— Покажи мальчишку!
Ефремов открыл дверь пошире. На пороге появился Алесь, золотоволосый, голубоглазый, вымытый, в праздничной рубахе до колен.
— Кланяйся, — приказал Поликарпов, — не так, не так… Сначала богу, потом начальству!
Алесь поклонился и богу и начальству.
— Буквы знаешь? Говори!
— «Аз», «буки», «веди», «глаголь», «добро», «есть»…
— Довольно! С конца читай!
— «Ижица», «фита», «пси», «кси», «я», «о», «ю», «ять»…
— Довольно! Падь сюда! Читай сие!
Алесь покраснел как кумач. Текст, на который указывал сухой палец Поликарпова, был витиеватый и сложный. Над узорными строчками, как птицы, летели чёрные значки.
— Не знаешь?
Алесь молчал.
— До разумения книжного тебе далеко, — сказал Поликарпов.
— Дозвольте, сударь, ныне азбука иная будет… — начал было Ефремов.
Но Поликарпов его оборвал:
— Иная? Видел я! В старину таковыми буквами купцы отписывали про женитьбу сыновей…
— Однако государь повелел…
— Государь многое повелел: всем бороды брить, однако мы с тобой в бородах.
За окном, на мосту, дружно грянули молотки.
— Закрой окно! — приказал Поликарпов.
Ефремов закрыл. Поликарпов заходил по палате, позванивая связкой ключей, которую он постоянно носил на поясе.
— Молоты бьют, барабаны стучат! Нет более словесной науки, а одно дело прикладное. Всюду чемберсы, брюсы — иноземные еретики. Слова заморские пошли: были «чертежи» — стали «ландкарты». Были «слуги» — стали «лакеи». Были «воеводства» — стали «губернии». Было «войско» — стала «армия». Ныне генералы науки творят!
— Слова иноземные, сударь мой, и ранее были…
— Были? Новые надобно измышлять, а не чужие на скаку хватать! Царь скачет — там врага побил, тут мост построил. Там корабль сколотил, тут азбуку нарисовал… Скок-поскок! Топ-топ-топ…
Поликарпов остановился и стал глядеть в окно. Ключи перестали звякать.
Он молчал долго.
— Было время, — сказал он наконец, — в тиши науки цвели. Книги о высоком повествовали — о тайнах души, о промыслах священных. Ныне грек-учитель стареет, а ученики шалеют. Киприанов ландкарты и таблицы печатает, а причислен к артиллерии. Зачем тебе ученик? Отдай его в артиллерию!
— Дозвольте, дозвольте, Фёдор Поликарпович, — возбуждённо заговорил Ефремов, — раньше-то наука была за семью печатями, для священства…
— Что орёшь? — грозно сказал Поликарпов. — Ты не на торговой площади! И правильно было! Не для беглых крестьянов книги! Поди с мальчишкой своим! Покуда государева приказа не будет — не возьму его! Я учеников беру учёных, из Академии словено-греко-латинской. Сказано у латинян: «сапиенти сат», что значит «учёному довольно»… Итак, ступай!
— Куда же отдать его, Фёдор Поликарпович?
Поликарпов звякнул ключами.
— В монастырь! Пусть святой братии дрова колет.
— Дать надо было, — спокойно промолвил Киприанов.
Он снова сидел у Ефремова в литейной, повернув своё круглое, толстое, лукавое личико к верстаку, возле которого Ефремов стоял с иглой, держа в левой руке металлический брусок-пунсон, с которого отливают букву.
— Мне Поликарпову подарок дать? — недоуменно переспросил старик.
— А что? Он за определение в чины берёт по пять рублей, а то и по десять. С каждого наборщика по десять копеек в год. Сорока лет ему нет, а дом на берегу реки Москвы построил, дворня у него, две лавки, библиотека в семьсот книг. А жалуется на бедность. Сквалыга!
Ефремов задумался и покачал головой.
— Не дам, — сказал он решительно.
— Куда же пастушка своего денешь?
— У меня будет жить. При книгах.
Дело, однако, оказалось не так просто, как думал простодушный словолитец.
Через неделю к нему на двор пожаловало духовное лицо. Это был человек ещё не старый, с русой бородкой и остро очерченным носом. Он топал сапогами резко и энергично, совсем не так, как положено священникам. За ним шагали два усатых солдата в зелёных мундирах. В руках у них были алебарды.
— Ефремова Михаилу, словолитца, мне надобно! — прогремел гость на весь двор.
— Я, батюшка, — поклонился Ефремов.
Гость вытащил из-за пазухи бумагу, развернул её и прочитал:
— «Ефремову Михаиле, словолитцу государева Печатного двора, приказываю его мальчишку, беглого из крестьянов, доставить немедля в Донской Богородицкий монастырь, отцу эконому Савватию, ради призрения духовного паки телесного. А ежели того не учинит, то платить ему в казну пять рублей, а мальчишку приблудного доставить в монастырь со стражею, дабы не было другим пагубного примера в укрытии беглых на Москве. Подписал начальник Монастырского приказа боярин Мусин-Пушкин». Уразумел?
Ефремов не испугался. Он запустил ладонь в бороду и проговорил почти неслышно:
— Поликарпов донёс…
— Что Поликарпов? — грозно спросил гость.
Ефремов глубоко вздохнул.
— Прав Киприанов, — сказал он, — пожалуй, батюшка, сделай милость в дом войтить.
Гость помедлил с минуту.
— Войду, пожалуй, — сказал он величественно, — а вы, служивые, подождите на дворе.
Алесь слышал этот разговор из открытого окошка. Пот выступил у него на лбу. Он вспомнил полутьму «Василия Блаженного», огоньки свечей и жёлтые, печальные лица монахов. Его туда хотели отдать на всю жизнь.
«Скорей бежать!» — пронеслось у него в голове.
Но как бежать? Солдаты расхаживали по двору и щупали рукоятками алебард то дверь амбара, то оконце бани. С другой стороны двора, вплотную к дому, стоял высокий забор из кольев.
Алесь спрятался на чердаке.
«Ежели начнут меня искать, — думал он лихорадочно, — то вылезу на крышу, а оттуда прыгну поверх забора. Авось проскочу! Я в деревне с сосен скакал…»
Дедушка Ефремов с гостем говорил долго. Когда гость вышел на крыльцо, нос у него был красный, а глаза соловые.
— Стало быть, мальчишка приблудный от тебя сбежал, — проговорил он, с трудом шевеля языком, — о чём истинно жалею… Ежели где найдём его, то к святой братии отвезём немедля. С тем будь здоров!
Он торжественно благословил Ефремова и, покачиваясь, поплыл к воротам. Солдаты переглянулись и последовали за ним. Алесь подождал ещё несколько минут и слез с чердака.
— Не возьмут меня, дедушка Ефремов? — спросил он слабо.
— Пока я жив, авось не возьмут, — отвечал старик, — но смотри со двора никуда не выходи да попам на глаза не попадайся. Прав был Киприанов… Ах, Поликарпов, ах, жмот! Изо всего деньги вышибает!
В январе 1708 года в Москву прибыли в закрытом возке четверо людей, закутанных до ушей в медвежьи шубы. Это были типографщики из далёкого города Амстердама: почтенный словолитец Антон Тильманс, он же Де-мей, почтенный наборщик Гендрик Сильбах, почтенный печатник и набойщик Ян Фоскул, почтеннейший переводчик и справщик Илья Копиевич.
Проезжая мимо стен Кремля со стороны Троицких ворот, типографщики велели остановить возок и вылезли на улицу.
Узорные зубцы крепостных стен были занесены молодым снегом. На мосту через замёрзшую Неглинную реку неподвижно возвышались караульные в тулупах и треугольных шляпах. Они держали на плечах алебарды. За их спинами неторопливо перезванивались колокола кремлёвских церквей.
— Красиво! — промолвил Тильманс, склонив голову набок.
— Но холодно, — добавил Сильбах, переминаясь с ноги на ногу.
— А вы как думаете, почтенный Фоскул? — спросил Тильманс.
— Никак, — отвечал Фоскул, равнодушно глядя на Троицкие ворота, — я начну думать тогда, когда мне начнут платить.
— Почтенный Фоскул близок к истине, — сказал Копиевич, — ибо если наш набор нового русского шрифта царю не понравится, он велит своему рисовальщику Куленбаху отдать рисунки букв русским словолитцам на Печатный двор, а нас сразу же отправит в обратный путь.
— Возможно ли это?! — воскликнул Тильманс.
— Весьма возможно. Ибо царь Пётр очень быстро принимает решения.
— Гм, тогда наши деньги пропали, — добавил Фоскул.
— Ну нет, — сказал почтенный Тильманс, — мы привезли с собой славное амстердамское искусство изготовлять книги. Дело не в деньгах, господа! Искусство везде уважается!
— Дело в холоде, — уныло заметил Сильбах. — Не угодно ли, господа, обратно в сани?
Хлопнул кнут, закричали возчики, и возок тронулся дальше вдоль Неглинной, через гудящие народом узкие проезды и бесчисленные ворота.
— Снова антихристы едут, — бормотал какой-то прохожий священник, старательно крестясь на кремлёвские церкви. — Скоро православных-то на Москве не останется… Истинное царствие дьявольское!
С тех пор прошло три месяца.
Почтенному словолитцу Антону Тильмансу Москва понравилась. Мороз был не очень силён, жители были понятливы и добродушны, чиновники важны и благосклонны, девушки румяны и смешливы. И хотя москвичи иной раз обнаруживали то упрямство, не меньше голландского, то сильную склонность к крепким напиткам, но работали они не хуже, чем мастеровые в Амстердаме.
Почтенному наборщику Гендрику Сильбаху, наоборот, Москва не понравилась. В Москве ночи были слишком длинны, улицы слишком кривы, заборов и собак несчётное количество, зато каналов не было вовсе и пушка в обед не палила.
Почтенный печатник Ян Фоскул своего мнения о Москве не выражал и интересовался более всего заработками.
Немецкая слобода, в которой жили голландские типографщики, стояла немного в стороне от города. От неё до Печатного двора расстояние было большое. Типографщики каждый день ездили в город в узком возке, ныряя между сугробами.
Собаки с лаем бежали за возком. Девушки хихикали. Старухи крестились. Уличные торговцы переглядывались и, кривя рты, говорили:
— Царёвы немцы едут.
Более всех недоволен был Копиевич.
— Царь Пётр нас не для того выписал, чтоб мы процветали, — говорил он, — не стану вас обманывать, господа: царь хотел бы видеть на нашем месте русских мастеров.
— Разве у них есть мастера? — спросил Ян Фоскул.
— Есть, — отвечал Копиевич, — хотя и немного. Вот, например, Ефремов.
— Господин Ефремов искусный мастер, — благодушно заметил Тильманс.
— Искусный. Но упрямый и одержимый мыслью обучать своему упрямству молодых людей, — пренебрежительно отвечал Копиевич.
— Мастер обязан обучать подмастерьев, — сказал Тильманс. — Это и наша обязанность.
— Мы здесь не затем, чтобы быть учителями, — вмешался Сильбах, — а затем, чтобы изготовлять образцовые книги.
— Почтенный мастер Сильбах совершенно прав, — отозвался Копиевич.
Мастер Тильманс, однако, остался при своём мнении. Он даже завёл знакомство со стариком Ефремовым и за долгие зимние месяцы научился кое-как говорить по-русски. После масленицы он навестил Ефремова на дому, хотя, по тогдашним правилам, пускать еретика в свой дом считалось грехом. После такого посещения полагалось окурить горницы ладаном и отслужить молебен об изгнании духа злого. Но словолитец всего этого не сделал. Он показал Тильмансу свой верстак, и инструменты, и книги…
Тихо жил Михаила Ефремов. В углу комнаты горели лампадки перед киотом и висели вышитые полотенца. У стены тикали большущие часы с серебряными стрелками.
В красном углу стояло кресло со сложной резьбой по дереву. С другой стороны, над верстаком, расположились на полках книги в кожаных, а иные и в деревянных переплётах, с медными оковками.
Тильманс осмотрел книги. Это были превосходные московские издания с картинками, на толстой желтоватой бумаге, с густым, жирным шрифтом.
— Отлично изготовлено! — сказал Тильманс. — Но мы, господин мастер, более уважаем просторный, тонкий и ясный шрифт, называемый «антиква». Мы стараемся и новые русские буквы, по приказанию царя Питера, делать тонкими. О, вот так! Именно так!
Он указал на пунсон, который лежал на верстаке. Это была буква «О», изящная и округлая, похожая на голубиное яйцо.
— Я уже давно об этом думал, — отвечал Ефремов.
Ефремов жил один. Жена его и дети умерли. За хозяйством присматривала подслеповатая и равнодушная свояченица. В горнице всегда было чисто, тихо и жарко. Снегирь в клетке чистил перышки, но почти никогда не пел.
Тильманс обратил внимание на светловолосого подростка, который неподвижно сидел на лавке с большой книгой на коленях и пристально смотрел в низкое окошко на мартовский подтаявший снег.
— Ученик? — спросил он. Ефремов кивнул головой.
— Прилежный? — спросил Тильманс.
Ефремов вздохнул.
— Молчит. Бог знает, что думает, — сказал он. — Не из московских, приблудный. Трудно ему в Москве.
— О да, в Москве трудно, — проговорил Тильманс, — но надо… Как это?.. Привыкнуть! Как звать?
Мальчик встал, поклонился и сказал:
— Алесь.
— Надо стараться, Алекс, — выговорил Тильманс, — и тогда будешь важный мастер.
Мальчик не отвечал.
Голландец собрался домой в сумерки. Он сел в возок, дёрнул вожжами и выехал за ворота.
Вечерня давно кончилась. Дорога петляла между высокими частоколами. Вороньё носилось над крышами, выбирая места на ночь. Снег был утоптан частыми следами прохожих и лошадиных копыт.
Тильманс обратил внимание на то, что прохожие как-то странно на него смотрят. Две бабы с коромыслами остановились и зафыркали. Потом загоготал встречный мастеровой. Проезжий всадник на всём скаку крикнул что-то и указал плёткой на возок.
Тильманс остановил лошадь и оглянулся. Позади возка, уцепившись за заднюю стенку, стоял ногами на полозьях тот подросток, которого мастер видел у Ефремова.
— Аи, как нехорошо, Алекс, — строго сказал Тильманс, — так не можно шутить! Зачем едешь на моём возке? Кто позволял?
Мальчик опустил голову и проговорил после долгого молчания:
— Не хочу в монахи.
— В монахи? — удивлённо переспросил Тильманс. — Кто тебе сказал — в монахи?
— Дедушка Ефремов сказал: «Со двора не выходи, а то схватят, пойдёшь к монахам…»
— А сам что хочешь?
— Хочу из Москвы совсем убежать. К господину поручику Павлу Ефремову. С ним на коне скакать.
Тильманс ничего не понял.
— Поручику? — переспросил он. — Ефремову? Убежать? На коне? Это нехорошо! Совсем нехорошо — убежать. Садись, пожалуй, ко мне. Поедем!
— Куда поедем?
— Гм… Как это сказать по-русски?.. Ага, в назад!
Тильманс решительно повернул лошадь в обратном направлении. Мальчик смотрел на него прямо и печально.
На дворе Ефремова было оживление. Соседи с фонарями переговаривались и показывали руками в разные стороны. Свояченица в тулупе охала и всплёскивала руками. Появление Тильманса с мальчиком возбудило ещё больший шум. «Украл мальчишку немец!» — вопила свояченица. Дюжие руки ухватили Алеся и потащили в дом. Его втолкнули в горницу и силой поставили на колени.
Ефремов сидел в кресле. Он, казалось, не сердился, но молчал долго.
— Встань! — произнёс он наконец.
Алесь поднялся.
— Бунтуешь? — сказал Ефремов.
Алесь молчал.
— Батюшка, его немец утащил, люди видели! — закричала свояченица.
— Молчи! — сказал Ефремов. — Ты что же, Алексей, боишься ответить?
— Не боюсь, — отвечал Алесь, — а только меня не утащили, а я сам убежал.
— Вижу, — сказал Ефремов, — Москва тебе надоела. На волю потянуло.
Он встал и прошёлся по комнате.
— Я думал, помру — ты на моё место встанешь. Нет! Не удержишь сокола в горнице. Что тебе верстак да игла? Тебе по полям на коне скакать. А книги… — Ефремов подошёл к книжной полке и погладил ладонью корешки книг. — Поликарпов их себе возьмёт. Кто вспомнит Михаилу Ефремова? Никто!
— Зачем — не вспомнит? — возмутился Тильманс. — Должно вспомнить: господин мастер Ефремов, весьма хороший мастер, новую азбуку отливал…
— Спасибо на добром слове, мастер Тильманс. Но нет продолжателя делу моему.
Ефремов грузно уселся в кресло и устремил взгляд в окно.
— Я тебе одно велю, Алексей: не уходи сейчас. Дождись лета, а там ступай куда знаешь.
— Вот так разумно, господин Ефремов, — радостно сказал Тильманс. — Летом добрый ученик должен в путь. «Встань утром пораньше и оставь дома заботу…»
Последние слова Тильманс произнёс по-голландски и, чтоб Ефремов его понял, изобразил, как человек шагает по дороге, держа мешок за плечами, и поёт весёлую песню. Ефремов улыбнулся. Дородный Тильманс захохотал, затряс животом, взмахнул шляпой и удалился к своему возку.
Скатываясь по сугробам и вновь взлетая на снежные холмы, он рассуждал вслух:
— Ах, молодые люди! Всюду одно и то же! Надеешься на них, учишь искусству, а они шагнут за порог и летят, как птицы, бог знает куда! Говоря по правде, кто наши тяжкие труды вспомнит? Эге, господин мастер, никто! Один трудись всю жизнь, один и помрёшь!
Шведский король Карл рвался к Москве. Война широкой полосой огня катилась по Белоруссии. В июле 1708 года шведы были отбиты под Могилёвом.
В Москве всё так же звонили колокола и стучали барабаны. На Печатном дворе всё так же скрипели и ухали станочные прессы. В словолитне в густом чаду всё так же видна была высокая сутулая фигура Михаилы Ефремова. Он доделывал медные матрицы и пунсоны новой азбуки. Его помощники Александров и Петров работали до упаду и часто бегали на площадь в торговые ряды квас пить.
— Зря бегаете, лодыри, время тратите, — ворчал Ефремов. — Читали ли «Ведомости»? Швед ползёт к белокаменной Москве.
— Не доползёт, Михаила Ефремыч, — смеялись помощники.
— Каждому на своём месте должно быть, — отвечал Ефремов.
Подмастерья очень удивились, когда однажды мастер-словолитец отошёл от своего места, постоял, стёр пот со лба и проговорил мутным голосом:
— Пойду, что ли, квасу выпью…
Александров подмигнул Петрову: «Ишь ведь, и старика пробрало!» Ефремов вышел на улицу. День был жаркий. Площадь шумела. Галки с криком летели со Спасской башни на Троицкую.
Ефремов торопливо выпил квасу, перевернул жбан, поставил на лавку и положил сверху два медяка. Продавец испуганно на него посмотрел.
— Уходили тебя, отче, на вашем Печатном дворе, — сказал он, — лица на тебе нет… Всё святые книги печатаете?
— Не святые, — отвечал Ефремов, — а учебные.
— Ныне святости мало, — усмехнулся продавец, — а и то сказать, накурили ваши попы на всю Русь ладаном…
— Наши не попы, — сказал Ефремов.
— А кто — немцы? — лукаво спросил продавец.
Ефремов хотел ответить, но вдруг показалось ему, что вся Москва закачалась. Спасская башня накренилась, а бревенчатый настил на Красной площади быстро-быстро побежал из-под ног. Мелькнуло на секунду голубое небо с белыми облаками, и сразу настали сумерки.
— Беда, братцы, — кричал продавец, — старик упал! Еле дышит! Помогите отнести, ради бога!
— Пьян, что ли?
— Какое пьян! Наглотался немецкого дыму на Печатном дворе!
Когда Ефремов очнулся, он увидел над собой острую бородку и ястребиный нос Поликарпова.
— Ежели есть какие тайны, говори, — быстро прошептал он, — а то сейчас священник придёт!
— Нет тайн, сударь, — сказал Ефремов. — Прикажите мальчишку моего привесть.
После причастия он потерял сознание. Когда он очнулся, у изголовья его стоял бледный Алесь. За ним, словно в тумане, маячило белое толстое лицо Киприанова.
— Приблизься, Алексей, — еле слышно проговорил Ефремов, — послушай, я тебя неволить не хочу… но уметь надо… вот моя тайна…
Алесь наклонился к нему:
— Чего, дедушка Ефремов? Что мне сделать?
— Продолжи дело, — сказал Ефремов. Он глубоко вдохнул в себя воздух. — Василий!
Киприанов пододвинулся.
— Не дай ему пропасть…
— Михайло Ефремыч, — дрогнувшим голосом сказал Киприанов, — не соизволишь ли, батюшка? Отвезём тебя в дом твой…
— Нужды нет, — отвечал словолитец, — где трудился, там и помру.
Он оглядел всех внимательно. Алесь стоял с опущенной головой и сложенными на груди ладонями. Киприанов утирал глаза платком. За ним, согнувшись и перебирая ключи на поясе, стоял Поликарпов. Священник бормотал и махал кадилом.
— Конец, простите, — сказал Ефремов и закрыл глаза.
Алесь встал на колени и поцеловал длинные крепкие пальцы мастера. Поликарпов положил руки покойника на грудь, перекрестился и осторожно вставил ему в пальцы зажжённую свечу. Киприанов плакал, закрыв лицо платком.
Каменный дом Киприанова вовсе не был похож на деревянный дом Ефремова. У Киприанова было шумно. Алесю казалось, что здесь собрались все замоскворецкие ремесленники. С утра люди стучались у ворот, шли по заросшему густой травой дворику, сидели в мастерской, тыкали пальцами в станки и верстаки и обсуждали новости. Сам хозяин, в кожаном фартуке поверх камзола, расхаживал по своему заведению и сочинял проекты.
— Лавку! — шумел он. — Лавку книжную в торговом ряду! Дабы добрые люди могли, с площади идучи, и книгу разумную унесть. При лавке библиотека публичная, всенародная, — кому охота есть к знанию, а денег недохват. В лавке же — чай и кофь варёный с сахаром и виноградные вин; разные… За сахар денег не возьму, дабы поощрить к наукам!
— Уж ты, Василий Анофриевич, надумаешь? — смеялись ремесленники. — Неужто сахар без денег отдашь?
— А что? Ты книгу купи вместе с сахаром!
Дохода, однако, у Киприанова было немного. За чертежи и карты платили мало, а иногда и вовсе не платили. Некоторые сочинения Киприанов издавал за свой счёт. Но этот маленький живой человек никогда не огорчался. Издав «Изображение глобуса земного», он тут же энергично брался за «Изображение глобуса небесного».
— Всего земного круга таблицы сделаем! — кричал он. — Картину океана для мореходов тиснем! Описание отечества нашего от Невы-реки и далее на восток, до самой дальней стороны Япон! Всё сделаем! А ты, юноша, трудись и сам будешь достоин ландкарты и таблицы сочинять! И подписывать!
Трудиться Алесю приходилось много. Вставал он в пять часов утра. При светлом месяце колол дрова, топил печи, прибирал дом и хлев. Потом отправлялся в чертёжную, где целый день подавал художникам то перья и тушь, то гравировальные иглы и бутыли с кислотой, то грифельные доски и циркули.
В мастерской «сочинялась» мечта Василия Киприанова — первый российский стенной календарь с таблицами, стихами и картинками. Сочинял его не только сам Киприанов, но и мастера-гравёры Ростовцев, Зубов и голландец Пикар. Все они работали не покладая рук, и все кругом обязаны были работать.
— Зачем, юноша, в окошко смотришь? — кричал Киприанов. — Аль делать нечего?
— Я всё принёс, — оправдывался Алесь.
— А нечего делать — ступай двор подметать! Мне дармоеды не надобны!
Ел Алесь дважды в день просяную кашу и чёрный хлеб с луком. Работы у Киприанова было много. Молиться богу Киприанов не заставлял, но за ворота никогда не выпускал, даже по воскресеньям.
— Что тебе за воротами, юноша, делать? — говорил он. — Спознаешься с гулящими мужиками, научишься хмельное пить. Мне пьяницы не надобны. Ступай бутыли мыть.
Ночью Алесь просыпался и подолгу глядел на двор, поросший травой, и на ворота, возле которых мирно спал сторож с колотушкой в руках.
После долгой и холодной зимы лучи солнца стали всё глубже проникать на чердак, где спал Алесь. Мальчик забеспокоился. Весной ему было тяжело. В открытое окошко врывался вольный ветер. Птицы гомонили по всему Замоскворечью. Москва-река раздувалась и несла через затопленные дворы большие серые льдины.
Однажды к Киприанову явился гость, при виде которого у Алеся помутилось в глазах.
Это был Поликарпов. Алесь видел со своего чердака, как он двигался по двору, важно постукивая посохом. Киприанов встретил его на крыльце, снял треугольную шляпу и поклонился самым любезным, новомодным способом.
С бьющимся сердцем спустился Алесь с чердака и притаился на лестнице. Дверь в горницу Киприанова была полуоткрыта. Оттуда слышался настойчивый, резкий голос Поликарпова:
— Ты всё воду мутишь! Ефремова хотел к себе прибрать, да бог его прибрал! Теперь от меня голландцев хочешь сманить! Я на тебя боярину Мусину-Пушкину пожалуюсь!
— Дозвольте на сие ответить вам, — солидно отозвался Киприанов, — что я не Мусина-Пушкина слуга, а господина генерала Брюса…
— Артиллерия! — гневно возопил Поликарпов.
— Мы, однако, не пушки, а чертежи делаем, — объяснил Киприанов.
— Я до царского величества дойду! — кричал Поликарпов.
— Ваша воля…
— И мальчишку приблудного тебе не оставлю! Где ты его укрываешь? Ему было определено место в Донском монастыре!
— Мальчишка сей мало мне пригоден, — отвечал Киприанов, — бездельный юноша, всё в окошко смотрит. Ежели только его вам надобно…
— Ты знаешь, чего мне надобно!
— Прощения прошу, — сердито сказал Киприанов, — мальчишку хоть завтра берите, а с повинной я к вам на Печатный двор не пойду. У меня своя типография, а голландцев — как его величество рассудит…
Но Поликарпов неожиданно совладел с собой и заговорил потише. Спор шёл теперь о гравёрах Пикаре и Зубове. И тут Киприанов снова помянул генерала Брюса.
Алесь полез обратно на чердак в полном смятении. Ночью он почти не спал, а на следующий день глядел волком. Как нарочно, Киприанов после ухода Поликарпова стал поглядывать на Алеся угрюмо и всё покрикивал: «Что стоишь без дела, юноша? Вот завтра доберусь до тебя!»
Той же ночью Алесь встал, оделся, вытащил из-под лавки мешок с хлебными корками и вылез в окно.
Спуститься по стене каменного киприановского дома было не трудно. Повсюду снаружи были уложены затейливые фигурки и узоры из кирпича, на которые легко было поставить ногу. Собаки знали Алеся, и ни одна не тявкнула. Сторож блаженно спал, и от него несло вином на весь двор. Как перелезть через высокий забор, Алесь обдумал заранее. Он перебросил на улицу свой мешок, подпрыгнул и ухватился за верхние колья. Затем подтянулся на руках, перебросился через забор и прыгнул, упираясь руками в доски. Он попал в густую траву и не ушибся. Потом, подхватив мешок на спину, бросился бежать.
В том году по Калужской дороге шло и ехало много народа. От Москвы тянулись возки, телеги, фуры с казённой кладью, окружённые караулом с мушкетами. Шагали воинские части с песнями. Подходя к какому-нибудь городку, усатые солдаты подтягивались. Начинал бить барабан, и часть вступала в город торжественным маршем.
За солдатами шёл обоз. За обозом выступали нестройной толпой «работные люди». Это были деревенские. Они несли лопаты, кирки, топоры. Их вели на войну — рыть канавы, строить мосты, вязать камыш, тесать камень. Никто не знал, где война, но говорили, что она далеко, не то на Белой, не то на Малой Руси, и ежели от вражеской пули уцелеешь, то как ещё домой доберёшься? В деревне, если человек ушёл на войну, его домой не ждали, а пахали и сеяли за него жена и девки. И в каждой деревне вой и плач стоял по ушедшим на царскую работу кормильцам.
Алесь не знал дороги и пристал к такой колонне. Вы спросите, как пристал? Да просто шёл за мужиками по дороге, глотая пыль, пока не кончились хлебные корки. Он шёл вторые сутки, ничего не евши, и ослабел до того, что где-то возле Малоярославца свалился.
Мужики подошли к нему, подняли, дали размоченного в воде хлеба. Потом явился краснолицый унтер-офицер, потрогал его тростью и важно спросил, кто и откуда.
Алесь объяснил, что он сирота, но про бегство от Киприанова ничего не сказал.
— Гм, московский, — задумчиво проговорил унтер. — Да кто твой хозяин?
— Я грамоте учён, — уклончиво отвечал Алесь.
— А ну, скажи? — полюбопытствовал унтер.
Алесь забубнил своё привычное:
— «Аз», «буки», «веди», «глаголь», «добро»…
— Смотри, из дьячковых детей, что ли? — сказал унтер. — А идёшь куда?
— Брата Ярмолу искать.
Унтер долго не мог понять, кто такой Ярмола и где его искать, а поняв, заулыбался.
— Паренёк ты учёный, — сказал он, — пригодишься в пути… Шагай с нами хоть до войны. Будешь фортеции сооружать. А Ярмола твой то ли жив, то ли нет, и где его во великой России сыщешь?
Алесь не знал, что такое «фортеция», и только впоследствии узнал, что это значит «крепость». Выбора у него не было. Просить подаяния он не умел и стыдился. А мужики с лопатами хоть и один хлеб да кашу ели, зато каждый день.
Так и шёл московский ученик Алесь от Малоярославца к Калуге, от Калуги к Брянску.
Не доходя Брянска, колонна заночевала в поле. Зажглись костры. Старосты роздали крупу, и артельщики стали варить кашу.
У костров пошли неторопливые разговоры — кто про посев, кто про скотину. Люди эти недавно ушли из деревни и боялись думать о том, что, может быть, им больше своей деревни не видать. По всей России тянулись за солдатами такие колонны. Рассказывали про своих земляков — Аким на канале остался; Пафнутию на рубке засеки ногу сломали; Матвей помер от злого кашля, а Никиту погнали в городок Санкт-Питербурх на болоте канавы рыть, и с тех пор о нём ни слуху ни духу…
— Эй, сирота московский, — крикнул кто-то Алесю, — расскажи про Москву!
— Я рассказывать не умею, — отозвался Алесь.
— Ему Москва не по плечу, — сказал другой голос, — ну, хоть про книги расскажи!
Алесь рассказал про Печатный двор. Слушали его внимательно, без шуток, как взрослого.
— А ну, теперь скажи-ка буквы…
— «Како», «люди», «мыслете», «наш», «он», «покой», «рцы», «слово», «твердо»…
— Повезло тебе, парень, — произнёс тот же голос, — кто грамоту знает, тот силён. А то пас бы скотину, неучем бы помер.
— Зачем крестьянскому сыну науки? — возразил кто-то от другого костра. — Это дело господское.
— Не скажи, брат! Московские, они всякое дело сообразят. И не господа, а учёный народ.
Люди улеглись спать. Алесь долго сидел у костра, глядя на тлеющие угли.
Вдруг из темноты вырос перед Алесем краснолицый унтер с тростью. Алесь встал.
— Послушай, сирота московский, — сказал унтер, — сдаётся мне, что ты того… беглый!
— Откуда же я беглый? — спросил Алесь.
— С государева Печатного двора, вот откудова!
— Господин унтер-офицер, — жалостливо промолвил Алесь, — ей-же богу, я на Печатном дворе не служил!
— А что ты всё про книжное уменье людям рассказываешь?
— Дедушка Ефремов там служил.
— Не видал я твоего дедушки! А ежели ты беглый, то мне через тебя начальство штраф сделает.
— Это что же такое «штраф»? — полюбопытствовал Алесь.
— Наказание — вот что такое!
Унтер воинственно распушил усы.
— В ночь гнать тебя не желаю, а завтра поутру ступай, братец, восвояси. Какой ты человек и откудова взялся, неведомо, а беглых покрывать у нас не положено. И не проси! Знаешь, что есть служба?
Унтер исчез во мраке. Алесь снова уселся у костра. Значит, завтра опять брести одиночкой по дорогам; авось добрые люди прокормят… А может статься, что и нет — у самих есть нечего…
Два года прошло с тех пор, как сгорела родная деревня. За это время Алесь многое повидал и вырос. И сейчас ему больше всего хотелось делать что-то большое и настоящее. Он чувствовал себя взрослым, сильным и, кажется, мог бы руками дерево из земли вывернуть… Он заснул у костра, и снились ему большая дорога, и ветер, и облака, и конский топот.
Топ-топ-топ… Топ-топ-топ…
Алесь проснулся. Нет, это не сон. И впрямь кто-то скачет по дороге.
— Господин поручик! — закричал Алесь и бросился вниз по склону холма.
Поручик Павел Ефремов скакал с сумкой через плечо и с плащом, развевающимся за плечами, как облако. За ним следовал его верный Тимоха. Оба они очень удивились, увидев в вечерней мгле парнишку в холщовой рубахе до колен и в неуклюжих сапогах с загнутыми вверх носками.
— Алесь! — закричал поручик и осадил коня.
Алесь бросился к поручику и ухватился руками за стремя.
— Господин поручик, — сказал он одним дыханием, — возьмите меня, я убежал из Москвы! Хочу с вами!
— Ого, — сказал Тимоха, — судьба нам, ваше благородие, этого беглого парня на дорогах спасать.
— Помолчи, — сказал поручик Ефремов, — это ученик покойного дяди моего. Слушай, Алесь: еду я в царскую ставку, в военный поход под Полтаву. Что тебе со мной делать?
— Хочу в военный поход, — сказал Алесь.
Поручик оглянулся. Лица Тимохи не было видно, только белые зубы блестели в полутьме. Тимоха смеялся.
— Что ты зубы скалишь? — рассердился поручик. — Бросить его в поле — так скажешь? Али взять опять на седло?
— Взять, ваше благородие, — весело откликнулся Тимоха, — он наш!
— Полезай! — сказал поручик.
Топ-топ-топ… Пыль поднялась облаком и медленно осела на дорогу. Алесь уехал с поручиком Ефремовым на войну.
Позади остался Льгов, позади Сумы. Лесу стало меньше. Потянулись ветряные мельницы, вишнёвые сады, белые и голубые мазанки. Говор кругом слышался певучий, песни стали слаще, девичьи наряды ярче. Это была Украина — край богатый, но взбудораженный войной.
На перевозе через Псёл народу скопилось видимо-невидимо. Тут были и хуторяне в широких шароварах, и казаки в синих куртках, и слепые музыканты со странной скрипкой, которую заставляют играть поворотом колеса.
Поручик Ефремов стоял на пароме молча, опираясь на шпагу. За его спиной Тимоха держал под уздцы лошадей. Паром был битком набит людьми, возами и волами. Паромщики кричали, отталкивались шестами и подтягивали паром к канату, который был натянут между берегами реки.
Алесь прислушивался к гудению голосов. Говорили о военных делах.
Шведы осаждали Полтаву. Гетман Мазепа изменил России и перебросило к шведскому королю. Имя Мазепы произносилось вполголоса.
— И много у него людей? — спрашивал какой-то седоусый хуторянин в большой соломенной шляпе.
— Горсть, — презрительно отвечал его собеседник, раскуривая трубку, — кое-кто из шляхты да тысячи две казаков, и те без охоты пошли…
— А к Диканьке проехать можно?
— Отчего же нет? Езжай, куме, через Лебедин, самая верная дорога…
— Не во гнев будь сказано панам, — раздался вдруг третий голос, — а я поехал бы через Ахтырку.
— Зачем?
— Затем, что в Лебедине шведы.
Наступило молчание.
— Как — в Лебедине шведы? — сказал человек с трубкой. — Что ты брешешь?
— Далибуг,[20] не вру, — произнёс тот же голос, — я оттуда еле ноги унёс… Мне ухо порубали.
— Кажи! Аив самом деле, куме, ему ухо повредила вражья сила.
— Может, то баба кочергой? — спросил кто-то сзади.
Раздался хохот.
— Что смеётесь, добрые люди, — обиженно проговорил раненный в ухо, — сами ещё попробуете свейской сабли…
Алесю этот голос показался знакомым. Он глянул из-за воза — и отпрянул. Перед ним стоял человек с длинным жёлтым лицом и длинным носом. Он сразу заметил мальчика.
— Гм, — пробурчал он и подался к краю парома.
Алесь подбежал к поручику сзади.
— Господин поручик, — сказал он шёпотом, — гляньте направо, там старый знакомый.
Поручик посмотрел направо, но там уже никого не было.
— Какой старый знакомый? — спросил он.
— Длинный нос. Который сумку вашу хотел стащить в корчме на Смоленском шляху…
— Что? — сказал поручик и вытащил пистолет.
Но было уже поздно. Раздался всплеск. Длинноносый поплыл к близкому берегу, отчаянно загребая то одной, то другой рукой.
Поручик выстрелил, но промахнулся. Пуля взбила фонтанчик воды.
— Лови его теперь, — спокойно сказал человек с трубкой.
— Уплыл, — невозмутимо подтвердил хуторянин. — А зачем пан офицер палил?
— Я знаю зачем, — мрачно откликнулся поручик.
— Беда, — сказал хуторянин, поглаживая усы, — война… Так поеду, куме, мабуть, через Ахтырку?
— Езжай, когда в Лебедине шведы, — отвечал кум.
— Кто сказал, что в Лебедине шведы? — спросил поручик.
— Кажут, — неопределённо отозвался человек с трубкой. Поручик переглянулся с Тимохой. В этот момент паром причалил, и народ повалил на берег скопом. К удивлению Алеся, поручик не стал преследовать длинноносого.
— Слыхал? В Лебедин не поедешь, — сказал он озабоченно, — дороги нет.
— Слыхал, ваше благородие, — отвечал Тимоха. — Я уже давно слыхал, да думал — враки. Так поедем налево, за волами?
— Не за волами, а впереди волов, — выразительно сказал поручик, помахивая плетью.
Всадники скоро оставили за собой пыльную дорогу, по которой лениво брели волы.
Деревень встречалось немного. Потянулись холмы и рощицы. Людей становилось всё меньше. Ветряные мельницы не махали крыльями. Уже на закате всадники въехали в опустевшую деревню, где все хаты были на запоре и даже собаки не лаяли.
Поручик остановил коня и подозрительно осмотрелся.
— Что это, Тимоха, — сказал он, — неужто и в Ахтырке шведы?
— Были бы в Ахтырке шведы, — отвечал Тимоха, — мы бы и наших близко встретили. А то ни живой души, ровно вымерли…
— До Тростянца вёрст пятнадцать, — задумчиво промолвил поручик, — там живые души найдутся… А в пустом селе ночевать не след. Поехали!
Поручик с Тимохой пустили коней крупной рысью. Но как ни спешили всадники, в густом лесу им пришлось ехать медленнее. Копыта лошадей спотыкались о корни деревьев. Безлюдье становилось непонятным и угрожающим. Казалось, что по этой дороге давно уже никто не ездил. Становилось всё темнее. Поручик вдруг остановил коня.
— Постой, — сказал он, — там кто-то лежит.
Тимоха вгляделся в полумрак.
— Человек, ваше благородие, — сказал он, — на нём рубаха белая.
Оба замолчали. И как бы в подтверждение Тимохиных слов вдали раздался стон.
— Оставайся здесь с конём, — сказал поручик Алесю, слезая с лошади и вынимая пистолет, — я пойду погляжу.
— Господин поручик, — отозвался мальчик напряжённым голосом, — соизвольте сумку оставить… кругом лес…
— Ишь ты, лесной человек, — сказал Ефремов, — а ведь сумка запечатанная, она должна быть при мне. А я при пистолете и шпаге!
— Соизвольте оставить, — повторил Алесь, — я на коне, а вы пеший. Я подожду, слезать не буду.
Поручик думал с минуту и наконец снял с себя сумку и надел на Алеся. Две фигуры скрылись во мраке. Мальчик сидел в седле, не выпуская поводьев из рук. Послышались голоса.
— Ваше благородие, — говорил Тимоха, — его же стволом придавило, он дышит…
— Навались посильнее, — приказывал поручик.
И вдруг в лесу что-то полыхнуло, и закричало сразу несколько голосов. Раздался выстрел, за ним другой, и на дорогу повалили какие-то тени в треугольных шляпах. Кругом всё загудело. Поручик отчаянно рубил шпагой, отступая к лошадям. Тимоха отмахивался своим тесаком, но его повалили. Мальчик услышал отчаянный голос Ефремова:
— Алесь! Скачи обратно!
Алесь резко повернул лошадь поручика и ударил её по бокам ногами. Через несколько минут его и след простыл. Поручик защищался спиной к дереву, но нападающих было не меньше двух десятков. На него накинули петлю, камнем сломали шпагу и наконец сзади ударили по голове. Падая, поручик успел пробормотать только:
— Эх, надо было ехать через Лебедин!
Алесь дал полную волю коню. Жеребец поручика скакал галопом, вытянув голову, как будто чувствовал за собой погоню. Но погони не было.
Мальчик постепенно пришёл в себя и придержал коня. Жеребец пошёл рысью, потом шагом. Кругом было пусто. Луна светила на поля, перелески и холмы. Небо было усеяно яркими звёздами. Дорога белела во мгле.
В тишине только луговой коростель поскрипывал, как несмазанное колесо.
«Куда же я заехал?» — подумал Алесь.
Он осмотрелся. На краю холма темнели будто бы горбы. Но когда мальчик подъехал поближе, он увидел, что это были соломенные крыши мазанок.
«Пустая деревня!» — догадался Алесь.
Да, это была та самая деревня, в которой поручик Ефремов остерёгся ночевать. Но теперь Алесю ничего не оставалось делать, как дождаться утра либо в самой деревне, либо возле неё.
Алесь остановил коня и прислушался. Во тьме слышались какие-то неясные звуки. Что-то шуршало, останавливалось, снова шуршало…
«Может, забыли кошку или козу?»
Но Алесь отлично знал, что деревенские не уйдут из своего жилья, оставив в нём животных.
«Волки?»
У мальчика мурашки поползли по спине. Но что делать волку в пустом селе, где нет ему никакой поживы? Да и волчьи глаза блестят, как огоньки… И конь бы захрапел и попятился. Нет, это не волки.
Алесь миновал околицу. В садиках, свесив головки, спали высокие подсолнухи. Серебряным блеском светился вдали пруд. Длинная чёрная тень лошади и всадника бежала сбоку по дороге.
И вдруг из-под плетня бесшумно выскочили три фигуры в остроконечных бараньих шапках. Одна из них схватила лошадь под уздцы, две другие крепко облапили мальчика за ноги. Алесь увидел перед своим лицом ярко блестящий при луне наконечник пики.
— Слезай! — скомандовал густой голос.
Алесь слез, крепко прижимая к себе поручикову сумку.
— Что везёшь? Что за бес, то парубок!
— Так и есть, хлопец… Ты чей, хлопец?
— Господина поручика Павла Ефремова слуга, — сказал Алесь, пытаясь избавиться от железных объятий.
— Какого тебе «господина»? — передразнил его голос во тьме. — Ты московский, что ли?
— Я из Москвы, — сказал Алесь.
— Отдай суму! Не болтайся!
— Не отдам!
Нападавшие помолчали.
— Отведём его, брат, до атамана, — сказал один из них, — бо не наше дело ковзяться с хлопцами: мы дозорные.
Алесь получил сильный толчок в спину.
— Какой атаман? — спросил он.
— Увидишь!
Мальчика притащили в ближнюю хату. На пороге этой хаты сидел человек с длинным ружьём в руках.
— Кого похватили? — спросил он равнодушно.
От этого голоса у Алеся забилось сердце. Он остановился и получил новый толчок в спину.
— Вот тебе батько покажет, как шататься по ночам на воинском коне, — грозно сказал один из конвоиров. — Ярмола, открой дверь!
При слове «Ярмола» Алесь бросился вперёд.
— Ярмола! — закричал он. — Ярмола, браток!!
Человек с ружьём отпрянул и чуть не уронил ружьё.
— Алесь, — проговорил он прерывающимся голосом, — Алесь… Ты живой?
Алесь решительно отбросил руки своих конвоиров и бросился к брату. Ярмола был тот, да не тот. У него выросла густая борода, и волосы его, когда-то аккуратно остриженные скобкой, теперь висели вихрами. Лицо было кирпичного оттенка, и только голубые глаза были всё те же — проницательные и немного застенчивые.
— Как ты сюда попал?
Ярмола махнул рукой.
— Отбился от своих, браток… Наши мужики всю зиму в лесу жили. А по дорогам свейские конные… Всё, ироды, хлеб ищут… Мужиков порют да вешают. Всю округу ограбили. Пошли мы, кто помоложе, по лесам. Так с тех пор и стали бродячие люди. Раздобыли кто саблю, кто пику, а кто и пистоль. Дошли аж до Гомеля, оттуда на Черниговщину — повсюду война. А за Нежином пристали к атаману Ястребу. С тех пор воюем со свеями. Видишь мушкет? Я его у свейского солдата сдобыл. И с зарядами!
— Шли бы к нашим!
Ярмола покачал головой.
— Царские офицеры не очень нас жалуют. Мужикам положено по деревням сидеть. А то ещё лоб забреют в войско шагать… С Ястребом легче.
— Да кто он такой, Ястреб?
— А вот побачишь…
— Слухай, хлопец, — нетерпеливо сказал один из конвоиров, — ступай, куда тебе велят. Наш батько справедливый. Скажет миловать — пойдёшь с нами. А скажет сказнить — к плетню пикой приколем! Геть!
Алеся втолкнули в горницу.
Горница была чисто выметена, окна занавешены полотенцами. По стенам стояли копья, косы, алебарды. На столе был фонарь, и при его скупом свете Алесь разглядел дюжего мужика в расшитой рубашке и барашковой папахе с длинным красным шлыком, красиво расправленным по плечу. Вся широкая грудь батьки Ястреба была закрыта чёрной бородой. Из-под густых бровей два чёрных глаза сверкали и сердито и насмешливо.
— Ярмола, — сказал он голосом низким и звучным, как металл, — кто этот хлопец, отвечай!
— Мой брат, батько…
— А не свейский лазутчик?
— Провалиться мне, батько…
— Подожди проваливаться, — спокойно сказал Ястреб. — Сколько ты его не видал?
— Два года…
— Что может быть с хлопцем за два года? Пристал, може, и к Мазепе?
— Батько, он на воинском коне, — заметил один из конвоиров.
— Где взял коня? Говори!
Алесь рассказал про всё: и как бежал из Москвы, и как встретил поручика Павла Ефремова, и как поручик попал в засаду. Ястреб слушал внимательно. Когда мальчик кончил, атаман разгладил не спеша свою пышную бороду и протянул огромную ладонь:
— Дай торбу!
— Что?
— Суму дай, — подсказал Ярмола.
— Не могу, — сказал Алесь, — она запечатанная.
— Говорю, дай торбу!
— Нельзя!
— Ярмола, — прогремел Ястреб, — не был бы он твой брат, я бы его на месте уложил!
— Алесь, — мрачно молвил Ярмола, — не спорь с батьком. Он знает, что кажет.
— Не могу я!
— Парубок, — сказал Ястреб, — мне твоя торба не нужна. Мне нужно поглядеть, что в ей. Коли червонцы али какой боевой припас — заберу! А коли что другое — не трону. Клади на стол!
Алесь стоял неподвижно.
Ястреб неожиданно захохотал, да так, что задвигались ухваты, наложенные на перекладины под потолком хаты.
— Ну и парубок! Я его поставлю в дозор, он и мышь не пропустит! Учитесь у него, гуляки, как надо на своём стоять!
Ярмола подошёл к брату и тронул сумку.
— Алесь, — сказал он, — дай мне. Я за тебя отвечу.
— Так, так, — торжественно промолвил Ястреб, — ты за него ответишь.
Ярмола снял сумку с плеча брата и почтительно положил на стол перед Ястребом.
Атаман вынул из-за пазухи ножик в ножнах, отложил ножны и вскрыл сумку так ловко, что не повредил печати.
— Гм, — сказал он кисло, поглядывая на орлика, на печати, — знаем, казённая птица… Посмотрим. Что тут? Бумага… Что это?
Ястреб вынул два листка плотной бумаги, покрытой буквами.
— Парубок, — сказал он, — подойди к столу. Читать можешь?
— Могу.
— Читай!
Алесь пододвинулся к столу и, нахмурившись, стал читать:
— «Аз», «буки», «веди», «глаголь», «добро», «есть»…
— Это зачем? — озадаченно спросил Ястреб.
— Это новая российская азбука, — сказал Алесь, — а посылают её мастерам с московского Печатного двора царю, чтоб он её поправил и подписал. Теми буквами будем печатать новые книги.
— Ось! — ещё более удивлённо сказал Ястреб. — Это буквы… Учили когда-то и меня. Да я не выучился. Дьячок сильно розгами драл. Читай дальше!
— «Живете», «зело», «иже», «како», «люди», «мыслете»…
— Так и есть, — громыхнул Ястреб, — но никогда не видал я чтобы буквы посылали в военный поход.
— Доставьте в военный лагерь царю Петру, — сказал Алесь, — это будет вам заслуга.
Ястреб значительно на него посмотрел.
— Нам заслуги не нужны, — сказал он, — мы с царями и королями не ведаемся. Возьми торбу! Ярмола, дай ему поесть. Захочешь быть с нами, дадим пистоль.
— А ежели не захочу? — спросил Алесь.
Ястреб вдруг широко улыбнулся.
— А куда тебе деться? — сказал он. — До царя Петра тебя не допустят. Ступай с нами, будешь со свейским королём воевать. Уведите его, хлопцы, а то он со мной заспорит. А я споров не люблю…
Так Алесь ушёл с хлопцами атамана Ястреба.
Самым скучным для поручика Ефремова было сидеть без дела. Пленникам отвели помещение в деревянном домишке, который помещался во дворе шляхетской усадьбы. В каменном доме рядом жил шведский генерал. Усадьба была окружена караулом, а пленников сторожили два солдата в синих мундирах; они расхаживали возле двери с пиками, как заводные куклы. Сменялись они дважды в сутки.
Допрашивали пленных только один раз. Караульные доставили их в каменный дом. Их принял генерал. Это был высокий красивый пожилой мужчина в треугольной шляпе, посаженной на парик. Пышные локоны спускались генералу на плечи. Широкие рукава мундира были расшиты золотом. В руке он держал трость с костяным набалдашником.
Поручика всё это мало заинтересовало. Он пристально глядел на человека в длинном кафтане с бархатным воротником, который стоял опустив голову за спинкой генеральского кресла.
Генерал спросил фамилию и имя офицера и какого полка. Человек с бархатным воротником перевёл вопрос генерала на русский язык. Ефремов назвал себя и сказал, что служит в гвардии. Генерал пожелал узнать, с каким делом ехал поручик и куда спешил.
— Ехал я из Москвы, — отвечал поручик, — а спешил в лагерь государев.
— Где находится лагерь царя Петра?
— Того не ведаю, — отвечал Ефремов, — а ежели б доехал до Полтавы, там бы расспросил.
— Полтава осаждена войсками его величества короля, — заметил генерал.
— До поры до времени, — отвечал Ефремов.
Генерал сделал нетерпеливое движение.
— Где сумка, которую офицер вёз с собой?
Ефремов вперился в переводчика. Теперь переводчик поднял лицо, и поручик ясно увидел того самого длинноносого, который бросился вплавь с парома на реке Псёл.
— А, старый знакомый, — сказал Ефремов, — так ты и насчёт сумки донёс? И давно служишь ты неприятелю?
Длинноносый не отвечал. Он обратился к генералу и стал говорить что-то, низко кланяясь. Генерал слушал его прищурившись, потом махнул рукой и обратился сам к поручику.
— Господин рюска порюшик говорит, где сюмка, или терят свой шизнь, — промолвил он весело.
— Где сумка, не знаю, — сказал Ефремов.
— Офицер нельза «не знаю», — отвечал генерал, — офицер всегда «знаю»! — Он стукнул тростью. — Два день дюмай, потом придюмай! Его говорит, — генерал указал тростью на длинноносого, — его говорит, господин рюска порюшик нушно голова рюби. Я не любит голова рюби. Меня надобно сюмка. А нет сюмка — будем стреляй. Вот так! Пуфф!
Генерал изобразил пальцем, как пуля попадёт поручику в голову, и засмеялся.
— Спасибо, — сказал Ефремов, глядя на переводчика, — наши ещё с тобой сосчитаются, длинный нос…
Переводчик снова быстро заговорил, кланяясь генералу, но тот махнул рукой. Солдаты брякнули пиками, и пленных увели в деревянный дом.
День шёл за днём. В шведском лагере протяжно играла труба, били барабаны и ржали лошади. Караульные расхаживали у двери. Неподалёку от дома, в котором находились пленные, что-то равномерно скрипело и ухало. Уханье и скрип начинались с утра и прекращались около полудня.
— Видать, у них здесь кузня, — заметил Тимоха.
— Кузня звенела бы, — отвечал поручик, — а тут вроде как бы сваи заколачивают…
Это уханье раздражало Тимоху. Он не мог усидеть на месте. Однажды он попытался высунуться из окна, но усатый караульный солдат направил на него пику.
— Скажи, служивый, что там стучит? — спросил Тимоха.
Караульный что-то рявкнул и замахнулся пикой.
— Не понимает по-нашему, — сокрушённо сказал Тимоха, — а то я уговорил бы его.
— Не трогай его, он пуганый, — сказал поручик, — ишь ведь, загнали их наши на Украину! Они было думали к Москве пробраться, да не вышло. Теперь набросились на Полтаву, да тут им, кажись, и конец будет. Наши подходят с большим войском, а им и уйти-то некуда. Вот они мучаются… Стой! Что это?
На двор галопом въехал стройный молодой всадник в коротком плаще с золотыми шнурами и шляпе с белым пером.
При его появлении караульные солдаты вытянулись в струнку. За всадником следовали два кавалериста с лихо закрученными усами. Всадник кивнул одному из них. Тот слез с лошади и распахнул дверь домика.
— Порюшик Эфрэмоф! — с трудом выговорил он, глядя в бумагу. — Марш за мною!
— Куда? — спросил поручик.
— Молшайт! Приказ короля!
Тимоха горестно смотрел, как поручика вывели на двор. Подкатила двуколка, в которую Ефремова втолкнули силой. Нарядный всадник крупной рысью выехал за ворота. Двуколка поехала за ним, а за двуколкой отправились и кавалеристы. Стук копыт затих в отдалении.
— Эх, — горестно промолвил Тимоха, — никак, повезли голову рубить…
Большая белая усадьба была окружена караулами со всех сторон. Но при появлении всадника с белым пером солдаты наклоняли ружья, а офицеры салютовали шпагами. Ефремова провезли по длинной аллее между двумя рядами высоких тополей и велели вылезть у крыльца. Всадник с пером соскочил с коня, бросил поводья солдату и сделал поручику знак следовать за собой.
Они прошли через несколько комнат, наполненных разодетыми офицерами. Приглушённый гул голосов стихал при их появлении. В четвёртой или пятой комнате было пусто. Двое караульных офицеров стояли у двери с палашами наголо.
Человек с белым пером указал поручику место, где ему стоять, снял шляпу и исчез за дверью. Через несколько минут дверь распахнулась. Провожатый Ефремова появился и сделал знак рукой — войти.
Ефремов твёрдыми шагами вошёл в следующую комнату и остановился. У стола сидел человек в чёрном платье, остриженный в скобку. На носу у него красовались большие очки, а в руке было гусиное перо. Другой человек стоял у окна спиной к поручику. Роста он был небольшого, с коротко остриженной большой головой. На нем был серый, скромный камзольчик и высокие сапоги. Руки его были сложены за спиной.
Молчание продолжалось несколько минут. Потом высоким и слабым голосом заговорил тот, который стоял у окна. Говорил он по-шведски. Сидящий у стола повернулся к поручику и сказал по-русски:
— Поручик Ефремов! Его королевское величество изволит спрашивать, давно ли выехал из Москвы?
— Недавно, — отвечал поручик.
— Его величество изволит спрашивать, не уезжают ли жители Москвы из города?
— Такого не заметил, — отвечал поручик.
— Нет ли в Москве голода или смятения великого?
— Нет и в помине, — удивлённо отвечал поручик.
Человек, стоявший у окна, повернулся к Ефремову. Поручик увидел бледное лицо с длинным энергичным подбородком, высокий узкий лоб и блуждающие глаза.
— С каким делом ехал поручик в лагерь царя Петра?
— Вёз запечатанную сумку.
— Что в ней было?
— Не знаю да и знать не могу.
Король кивнул головой писцу. Тот взял со стола большой лист печатной бумаги и сунул его в руки Ефремову.
— Его величество желает, чтоб господин поручик прочитал сию бумагу. Ефремов осторожно взял пальцами бумагу, так, словно она была отравленная.
Бумага была напечатана по-русски, но старым шрифтом. В ней его величество король Карл XII объявлял всем жителям Украины и России, что царь Пётр напал на Швецию без всякой причины; что гетман Мазепа перешёл на сторону короля, а с ним «знатные лица»; что королевские войска всё время побеждали и побеждают русских; что жители России страдают от поборов и солдатчины; что король Карл, жалея подданных Петра, идёт к ним на помощь, чтобы искоренить дух зловредный и «вернуть старину» в Россию; что в скором времени королевские войска вступят в Москву, вследствие чего жители Украины и России должны оставаться спокойными, не бояться за свои пожитки и ласково принимать войска Карла.
— Где напечатано сие? — спросил поручик.
Писец улыбнулся.
— Королевские власти отняли типографию, которую везли из города Амстердама в Россию. Там и буквы, и станки отменные.
— А мастеров где взяли?
— Некий мастер амстердамский при оной типографии ехал, и он же текст набирал. Но господина поручика не за тем сюда везли, чтоб на его вопросы отвечать. Его величество желает узнать, понятливо ли сочинено?
— Понятливо-то понятливо, да народ наш не поверит, — отвечал поручик, — и старину в Россию не вернуть! Что было, то прошло!
Писец помялся, прежде чем сообщить этот ответ Карлу. Король отошёл от окна и стал ходить по комнате, всё ещё держа руки за спиной. Хлыстик подрагивал в его пальцах. Наконец он остановился и проговорил что-то отрывисто, не глядя ни на писца, ни на поручика.
— Его величество соизволит спрашивать, желает ли господин поручик вступить в королевскую службу и состоять при особе его величества?
Ефремов не сразу ответил. Несколько минут он изумлённо рассматривал королевскую спину.
— Изменником отечеству своему не стану, — сказал он, — и воинской присяги не нарушу. Об этом спрашивать смешно и недостойно.
Карл снова быстро заходил по комнате. Казалось, слова Ефремова его нисколько не затронули.
— Его величество изволит напомнить господину поручику, что ежели он согласится, то будет начальником Московского Кремля. Ежели не согласится, то проведёт всю жизнь свою пленником в Швеции.
— Видели мы некогда и в Кремле иноземное войско, — взорвался поручик, — однако дозвольте спросить: где оно? И ежели его величество собирается в Москву, то почему находится под Полтавой?
Писец нахмурился.
— Так королю сказать нельзя, — буркнул он.
— У меня других слов нету! — отвечал Ефремов.
Писец встал и обратился к Карлу с длинной речью. Карл этой речи не дослушал. Он неожиданно ударил себя хлыстиком по сапогу и снова замер у окна спиной к присутствующим. Прошло минут десять. Все молчали. Наконец Карл топнул ногой. Ефремова схватили Под руки И потащили прочь. Не сказав ни слова, посадили его снова в двуколку, конный караул окружил его. Поехали очень быстро. Всадника в шляпе с белым пером теперь не было.
Поручик думал, что везут казнить, но его привезли обратно в домик, где сидел Тимоха.
— Слава богу! — воскликнул Тимоха, увидев поручика. — А уж я-то сижу, вспоминаю молитву за упокой души…
— Вспомнил? — спросил Ефремов.
— Не вспомнил, ваше благородие…
— И не надобно. Они пуганые. По всему видать, что дело ихнее не выходит. Король у них бесноватый! А в сарае, что рядом с нами, у них типография. Печатают на краденых станах подмётные листы, чтоб наших людей портить. Оттого и уханье идёт. Да только толку от этого уханья не будет никакого! Ну, давай спать — утро вечера мудренее…
Через несколько минут поручик И его денщик храпели так, Что караульные солдаты с удивлением подходили к окнам и долго вглядывались в неподвижные фигуры пленников.
Ястреб не любил ходить по большим дорогам. Он со своими хлопцами скрывался в рощах между Псёлом и Ворсклой. Хлопцы Ястреба долго на месте не оставались и землянок не рыли, а, переночевав в глуши дубравы, передвигались сразу же на другое место. Во всех сёлах между Полтавой и Миргородом у них были свои люди.
Ястреб знал всё, что происходит и у шведов и у русских. Он нападал на шведские разъезды, когда они растягивались цепочкой в лесу, уносил ружья, порох, пули, гнал из деревень мародёров, отбивал возы с продовольствием, сеном и дёгтем и хвастался тем, что дважды нападал на шведские посты и завёл себе «конницу» из уведённых оттуда лошадей.
Алесю эта жизнь понравилась. Нравились ему лесная прохладная глушь, и птичье пение, и тлеющие угли в ночном костре, и похлёбка, пахнущая дымом, и ключевая вода, и ранние июньские зори, когда он караулил под раскидистым дубом, сжимая в руках пику и вглядываясь в пустую белую дорогу. Ястреб был силён по части выдумок. Он посылал одного из своих подчинённых, по кличке Пузо, переодетым в слепого бандуриста в шведский лагерь под самую Полтаву. Алесь ходил с ним поводырём.
Шведские часовые их в лагерь не пустили. Но мазепинцы велели «ди-ду» петь про старину, взгрустнули и подарили ему небольшой кусок сала. А когда он попросил ещё «для малых деток», рассердились, прикрикнули и велели убираться прочь. Отойдя подальше, слепой «дид» сразу стал зрячим и подмигнул Алесю.
— Чуешь? — сказал он. — У них у самих, шибеников, вечерять нечем. Кони, чуешь, неспокойные, некормленные… А на хари ихние подивись — как у баб на похоронах. Слышал я, кажут, что Петрово войско недалече…
Подойдя ночью к роще, Пузо защёлкал соловьем, да так лихо, что Алесь развеселился. И ещё интереснее получилось, когда из рощи ответил целый соловьиный хор.
— Наши, — уверенно сказал Пузо.
Выслушав рассказ Пуза, атаман взъерошил бороду и сказал задумчиво:
— Хлопцы, будет час, налетим и на самый лагерь!
Алесь с братом в эту ночь были караульными. Они сидели на опушке леса с топорами и пистолетами. Кругом стояла тихая ночь. Звёзды горели так ярко, как никогда не горят они на севере. Приложив ухо к земле, можно было услышать смутный гул.
— Это за Ворсклой, — сказал Ярмола. — Петрово войско идёт…
Оба молчали несколько минут.
— Негоже, — сказал Алесь, — что я поручикову сумку не довёз.
— Нужна Петру твоя сумка! — отозвался Ярмола. — Он о буквах нынче не думает…
— Думает, — сказал Алесь, — а то не слал бы гонцов с письмами из военного похода. Всё про книги приказывал…
— Откудова знаешь?
— Дедушка Ефремов говорил.
Ярмола помолчал и вздохнул.
— Зря бросил ты дело книжное, браток, — проговорил он, — в наших Смолятичах ведь никто читать не умел. Ты первый выучился… И Москву повидал.
Алесь не отвечал.
— Ворочайся в Москву, брат, — неожиданно сказал Ярмола, — там дело великое — книги. А в Смолятичах найдётся кому за тебя на попас ходить… А?
Алесь не отвечал. Вспомнил он великий город, его золотые маковки, разъезженный телегами бревенчатый настил Никольской улицы, роскошные ворота Печатного двора, сосредоточенные лица справщиков и длинные ряды книг…
Сильна Москва ученьем — и всегда была сильна.
В эту ночь приснился ему сон: будто слышен вдали горластый перезвон московских колоколов. Облака плывут по голубому небу над Кремлём. А вот и дедушка Ефремов, высокий, плечистый, смуглый и как будто печальный.
Алесь ждал, что дедушка что-нибудь скажет, и сам дедушка словно старался что-то сказать… но не сказал ничего. Вместо слов он поманил Алеся рукой и указал ему молоточком на свой верстак.
Алесь хотел сказать, что он дедушку понял, но и у него язык не повернулся. И тут Ефремов стал исчезать постепенно — сначала туловище, потом борода. Остались только глаза да морщинистый лоб, подвязанный ремешком. И глаза смотрели на Алеся ласково и скорбно.
«Дедушка Ефремов, ей-богу, я вернусь!» — закричал Алесь и проснулся.
Ему жалко было дедушку и стыдно, что обещал то, чего выполнить не мог, — ведь он не собирался возвращаться. А потом ему так грустно стало, что он целый день ни слова не вымолвил.
— Ну что, браток, — спросил его Ярмола уже к вечеру, — надумал что-нибудь?
— Ничего я не надумал, — рассердился Алесь и хотел было пойти чистить коней.
— Я почищу, — сказал Ярмола, — а ты ещё подумай…
В шведском лагере началась суматоха. Скрипели повозки, чавкали копытами лошади, тяжело лязгали лафеты пушек, возчики ругались на непонятном языке, трубные сигналы один за другим прорезали воздух.
— Выступают, ваше благородие, — замечал Тимоха, — слышите, обоз поехал?..
Через несколько минут вошёл краснолицый унтер и велел пленникам выходить. Их посадили на воз вместе с караульными.
Дорога вся была забита повозками. Пыль стояла столбом. Возчики стегали лошадей. Поминутно скакали мимо всадники в нахлобученных на уши треуголках. Ефремов, прищурившись, посматривал кругом.
— Отходят от Полтавы, — шепнул он Тимохе, — видать, наши близко…
— Ваше благородие, — тихо сказал Тимоха, — а ежели нам податься в кусты? Я с двумя справлюсь…
— Постой, — отвечал поручик, — на открытом месте нельзя.
Обоз вытянулся длинной цепочкой и пополз под гору. Воз, на котором ехали пленники, оказался позади.
Поручик глазами указал Тимохе на тёмную рощицу справа от дороги. Тимоха чуть кивнул головой.
Воз ехал тихо.
Тимоха внимательно разглядывал своего соседа, сухопарого солдата с рыжеватыми усами. У этого солдата было в руках ружьё да сбоку в ножнах висел тесак.
— Ваше благородие, — прошептал Тимоха, — я у него возьму ружьё, а вы разом бросайтесь на дорогу — да в зелень… Унтер-то будет стрелять, да я и с ним справлюсь…
Всего этого не пришлось делать. Только воз въехал на узкую дорожку в лесу, как раздался крик, в воздухе замелькали топоры и рогатины, загремели выстрелы. На дорогу спереди и сзади воза посыпались люди в бараньих шапках и холщовых рубахах. Лошадей остановили, унтеру отвесили удар обухом по затылку.
Поручика и Тимоху ухватили и потащили в сторону. Прежде Чем они успели сообразить, что с ними происходит, как уже оказались в роще. Там на прогалине стояли два человека: один широкий, как ворота, с большой чёрной бородой; другой был мальчик лет двенадцати, золотоголовый, веснушчатый, сильно загорелый.
— В который раз с тобой на дорогах встречаемся! — удивлённо сказал Ефремов, стряхивая пыль с усов. — Ты что, Алесь, пристал к разбойникам, что ли?
— Тут разбойников нема, пан военный, — прогремел человек с чёрной бородой, — а есть вольные люди, которые по своей охоте воюют с королём и Мазепою!
— Господин поручик, — добавил Алесь, радостно улыбаясь, — так, может статься, и дальше поедем?
— Вот как! А кони наши где?
— Есть ваши кони.
Во второй половине ночи за Будищенским лесом слышен был гул пушек.
Поручик слез с лошади и отправился на разведку. Вернулся он через час с озабоченным лицом.
— Чуть было не угодили мы к шведам, — сказал он, — с ночи был бой великий. Шведы уходят в Будищенский лес. Стало быть, поедем теперь влево, к Семёновке.
— Наши победили? — спросил Алесь.
Поручик покачал головой.
— Рано хвастаться, — сказал он, — всё поле в дыму, пальба такая сильная, какой до сего времени и вовсе не было… Кажись, попали неприятели под наши ядра…
Поехали к Семёновке. Не успели обогнуть Будищенский лес, как пальба началась снова. Облака дыма поднялись над лесом, как будто лес горел. Земля кругом содрогалась и гром громыхал, как при сильной грозе.
С холма, возле Семёновки, перед всадниками открылась картина, при виде которой поручик стремительно остановил лошадь, а Тимоха зажмурился.
Большое поле между сёлами Семёновной и Яковцами всё кишело людьми. Слева двумя длинными линиями стоили батальоны в русских зелёных мундирах. Ближе к Семёновке таким же образом зеленела стройно поставленная кавалерия.
С правой стороны одной линией стояли шведские солдаты в синих мундирах с жёлтыми перевязями, а по бокам гарцевала шведская кавалерия.
Ветер трепал бесчисленные знамёна и нёс над полем белые клубы дыма. Пушкари стреляли, заряжали и тащили пушки. Вдали, на юге, виднелись крыши и колокольни Полтавы, усеянные народом.
Солдаты то и дело брали ружья к плечу, и залп грохотал за залпом от одного конца линии до другого. После каждого залпа ветер относил в сторону тучу дыма.
— Ваше благородие, — подал голос Тимоха, — надобно ехать в объезд, тут не проедешь…
— Постой, — промолвил поручик.
На поле разом затрещали сотни барабанов. Синяя шведская пехота тронулась с места и стеной покатилась на восток, навстречу дыму и ветру.
Но и русская зелёная пехота тоже пришла в движение и пошла навстречу шведам.
Обе стены, зелёная и синяя, встретились посреди равнины. Засверкали штыки, послышались крики, лязг оружия, громкая команда, прерываемая выстрелами из ружей и пистолетов. Поднялась пыль.
С холма трудно было уследить за тем, что происходило на поле. Дым то закрывал обе армии, то рассеивался. Видно было, как напряжённо шагают в атаку, нагнув штыки, батальон за батальоном. Мелькали фигуры офицеров с высоко поднятыми шпагами, Лошади ржали, дыбились и галопом неслись по полю, потеряв всадников. Иногда поле на миг пустело, и среди истоптанной пшеницы видны были тела убитых, лежавшие то в одиночку, то грудами. Из этих скоплений тел торчали штыки и алебарды.
И снова по изборождённому полю бежали шеренгами солдаты в зелёных мундирах с криком «ура!»…
Час шёл за часом. Алесю казалось, что это будет продолжаться бесконечно.
Шведы атаковали отчаянно. Сбоку, с опушки дальнего леса, по ним палила русская артиллерия. Ряды синих мундиров редели и смешивались под градом ядер. Алесь видел, как шведские конники несколько раз нале-тали на русские батальоны и откатывались в беспорядке.
На поле будто бы всё замирало на несколько минут и начиналось сызнова.
— Господин поручик, — устало спрашивал Алесь, у которого лицо покрылось пылью и глаза покраснели от жары и напряжения, — когда же конец придёт?
— Терпи, Алексей, — отвечал поручик, — да не вылезай на поле, а то шальная пуля убьёт. Сиди за дубом.
И в самом деле, в ветвях деревьев часто слышался заунывный звук, как будто комар звенел, а после этого раздавался гулкий треск — это пуля ударяла в дерево. К подножию холма, на котором находились путники, два или три раза подкатывались шипящие ядра.
— Господин поручик, — кричал Алесь из-за дуба, — что там делается?!
— Терпи, — отвечал поручик, — видишь, не могут прорваться шведы… Смотри, Тимоха, наши палят из закрытия… Под самый огонь попали королевские полки… Ну, славен был король Карлус на полях воинских, да нынче нашла коса на камень…
Алесь словно остолбенелый глядел на большое сражение. Ему никогда не приходилось видеть, как люди убивают друг друга сотнями, как прыгают по полю металлические шары, как взлетают вверх тела людей и лошадей и комья земли… Грохот, свист ядер, удары, звон оружия, топот и полог пыли, повисший, как туман, над полем, — всё это казалось ему страшным сном.
Солнце поднималось всё выше. «Ура!» — гремело всё громче. И чем страшнее казалось всё это Алесю, тем веселее становился Ефремов.
— Что, ваше королевское величество, — восклицал он, — не вернуть старину ни пулей, ни штыком!.. Вы думали, не велико дело с толпой московской справиться? Ан нет, нынче у нас толпой войска не ходят… Гляди, Тимофей, сдаются неприятели, ей-богу, сдаются! Эх, жаль, что мы запоздали!..
И в самом деле, в дыму сражения видно было, как постепенно склоняются к земле знамёна Карла XII. Всё поле теперь затоплено было зелёными мундирами. Вдали в туче пыли переливались молнийками клинки кавалерии. К полудню конные преследовали уже уходящего противника. По всему полю русские трубы играли марш. Из Полтавы долетал колокольный перезвон, и всё это смешивалось в бурю звуков, оглушившую Алеся.
— Что же это, господин поручик? — слабо спросил он.
— Победа полтавская! Запомни на всю жизнь!
Поручик с Алесем добрались до царского шатра только ввечеру. Шатёр стоял посреди русского укреплённого лагеря, к северу от деревни Яковцы.
Шатёр с большим чёрным орлом был освещен изнутри и казался золотым. В нём слышались голоса. Несколько человек стояло снаружи. Все они держали под мышкой треугольные шляпы с султанчиками, а по плечам у них были распущены пышные локоны. Это были генералы. Среди них выделялся человек огромного роста. Алесь никогда таких высоких людей не видал и подумал сначала, что этот человек стоит на ходулях, но, подойдя поближе, увидел, что ходуль никаких у него нет, а на тонких ногах высокие чёрные сапоги. Шляпы на этом великане не было. Ветер шевелил его волосы вокруг небольшого, но очень живого лица с быстрыми чёрными глазами.
Поручик сдёрнул шляпу и приготовился уже махнуть ею в поклоне. Но тут высокий человек сделал ему знак над головой генерала и сказал радостно:
— Вот ещё подарок! Ефремов! Приблизься!
Поручик приблизился. Алеся кто-то толкнул в бок, и чей-то голос прошептал ему на ухо: «Сними шапку, дурень, это государь!»
— Что привёз, Ефремов, — продолжал Пётр, — те ли книги, о которых я в Москву отписывал?
— Оттиски привёз, государь, — отвечал Ефремов с новым поклоном.
— Давай сумку!
Пётр вытащил из сумки папку, раскрыл её и показал генералам два небольших листочка бумаги, покрытых печатными знаками.
— Прошу взглянуть, господа генералы! Сие есть новоизобретённая азбука российская с изображением письмен древних и новых… Что тут?.. Эх, не то, не то… Подайте перо!
К Петру подбежал молодой человек с большим гусиным пером и чернильницей. Пётр схватил перо и стал черкать по бумаге.
— «От», «о», «пси» не надобны… Литеру «буки», также и «покой» переправить, зело дурно сделаны… Кто буквы отливал?
— Печатного двора словолитец Александров, дяди моего покойного ученик…
— А наборщики?
— Никитин, Постников, Пневский, Васильев, Гаврилов, Сидоров… Они же челом бьют, государь, просят прибавки…
— Постой, — сказал Пётр, — а где московские голландцы?
— Срок вышел, государь, их дело сделано.
Пётр посмотрел на листки, которые держал в левой руке, и заложил перо за ухо.
— А ведь не худо научились! Однако большие славянские литеры делать не велю… Поликарпов что?
— Здравствует, государь…
— Он, чай, поболее моего здравствует? Хитёр, долгополый! Киприанов что?
— Сделал календарь, ваше величество…
— Ландкарты нам надобны более, чем календарь! Мы ему о том завтра отпишем… Макаров! Дай чернила!
Пётр обмакнул перо в чернильницу и стал быстро писать что-то на бумажках, привезённых поручиком. Перо у него сломалось, и он с раздражением бросил его на землю. Секретарь подал ему другое перо и подставил свою спину вместо стола.
— Ефремов! — сказал Пётр. — Скачи завтра поутру в Москву! Секретарь наш даст тебе бумаги запечатанные, ты их доставишь графу Мусину-Пушкину в собственные руки. Это кто?
— Сирота, государь, покойного дяди моего Михаилы Ефремова выученик…
Пётр посмотрел на Алеся и улыбнулся.
— Маловат для дела, — сказал он. — Эй, юноша, приблизься… Да поклонись, сделай милость, я ведь старше тебя… Вот так! Что тебе, юноша, сделать? Хочешь — в пехотный полк велю записать барабанщиком?
— Вели меня в Москву, — отвечал Алесь.
— В Москву? — удивился Пётр. — Это куда же?
— На Печатный двор, книги делать.
Пётр молчал долго.
— Господа генералы, — сказал он, обращаясь к свите, — таковой просьбы на войне, кажись, ещё никто не слыхивал… Будь по-твоему, юноша… Господин секретарь, извольте о сем составить, а я подпишу. Ефремов, поздравь меня с победою да ступай отдыхать! Господа генералы российские и иностранные, прошу пожаловать к столу!
Он скрылся в шатре.
— Что же ты?.. — сказал Алесю Ефремов. — Не ты ли просился в военный поход, на коне скакать?
— Я от походов не отказывался, — отвечал Алесь.
— Гляди, как бы тебя в монахи не отдали…
— Нет, — твёрдо отвечал Алесь, — не отдадут, теперь я московский типографщик!
Топ-топ-топ… Топ-топ-топ…
Алесь уже привык к этому размеренному звуку. Скакали они втроём от Полтавы к Ахтырке, с поручиком и Тимохой. Но теперь у Алеся была своя лошадь.
К вечеру поручик, который вырвался далеко вперёд, вдруг остановил своего коня и замахал рукой Тимохе и Алесю.
— Оставайтесь на месте! — крикнул он издали.
— Что за дьявольщина, — устало промолвил Тимоха, — кто-то опять лежит возле дороги… Ну, теперь уж нас просто не проведёшь!
— Алексей, при тебе ли тесак?
— Есть тесак, — отвечал Алесь.
— Держи его наготове, — сказал Тимоха и вытащил пистолет.
— Засада? — спросил Алесь.
— Уж одна таковая была, — пробурчал Тимоха, — и тоже на пути человек лежал. Приманка!
Поручик слез с коня, постоял, потом вскочил обратно в седло.
— Езжайте! — крикнул он и поскакал галопом.
Тимоха с Алесем ударили коней и едва догнали Ефремова на дороге.
— Поскорей поедем, — отрывисто произнёс поручик, — а то к ночи в Ахтырку не успеем. Вишь ты, и тучи собираются…
Уже подъезжая к Ахтырке, Алесь спросил:
— Кто лежал сбоку дороги?
— Солдат неприятельский, — отвечал поручик, — пулею убит.
— Мёртвый?
— Покойник, — неохотно отвечал Ефремов. — Погоняй, погоняй, а то гроза грянет.
Топ-топ-топ… Через две недели всадники въехали в Москву.
— Разверни пошире, — торжественно проговорил Киприанов.
Алесь вытер руки о фартук и развернул пошире. Это были большие раскладные листы с картинками. «Календарь или месяцеслов… Напечатан в царствующем великом граде Москве… Изобретением от библиотекаря Василья Киприанова»… Тут были и луна, и солнце, и затмения, и «фигуры» зимы, весны, лета, осени, и советы полезные, и стихи.
Мечта Киприанова исполнилась.
— Отменно сделано, — сказал Алесь.
— Позади «Василия Блаженного» библиотека строится, — хвастался Киприанов, — где и книги, и чертежи любые можно будет за столами развёртывать и читать… Там же чай с сахаром и разные кумплименты…
Алесь посмотрел на сияющее, круглое, гладкое лицо Киприанова и невольно улыбнулся.
— Ежели позволите — и я к вам приду, господин библиотекарь, чай пить…
Киприанов осклабился и нагнулся к уху мальчика:
— Переходи совсем ко мне… Что тебе у сквалыги Поликарпова делать? У меня дело настоящее, на нынешний светский лад!
— Я у вас уже бывал, — отвечал Алесь, — мне ещё надобно учиться. Хочу и буквы лить, и набирать, и печатать, как Иван Фёдоров.
— Дьякон-то? Который некогда духовные книги печатал? — недовольно спросил Киприанов.
— Он первый типографщик был на Руси!
— Ну, нынче первый типографщик на Руси это я, — твёрдо сказал Киприанов, — а впрочем, будь здоров, оставайся при своём…
И он гневно застучал тростью по ступенькам лестницы.
Алесь теперь был учеником на Печатном дворе. Начал он с того, что тянул рукоятки пресса на печатном стане и убирал мусор. Сейчас он уже учился набирать строчки. Волосы его были подвязаны ремешком, как у дедушки Ефремова, и так же, как Ефремов, говорил он мало и веско.
Дверь открылась, и в комнату шагнул молодцеватый офицер с обветренным лицом — поручик Ефремов.
— Ребята, готовьтесь, — сказал он таинственно, — государь к вам на двор едет! Алексей, подойди ко мне!
Алесь подошёл поближе.
— Помнишь, как мы с тобой после Полтавы скакали?
— Как же, помню, господин поручик…
— На пути тело лежало. Я тебе не сказал кто… Длинноносый это был!
— Который за вашею сумкою охотился?
— Он! И убили его не пулею, а топором. Сейчас только пришло мне в разум, кто его порешил…
— Кто же?
— Атаман Ястреб!
Поручик был так доволен своим открытием, что повторил весь рассказ, энергично похлопывая себя ладонью по нагрудной бляхе.
— А его королевское величество-то! Еле ноги унёс! И знаешь куда? К туркам! Ого! А сулился быть на Москве!
— А вы куда поскачете?
— Завтра на рассвете в город Санкт-Питербурх с бумагами…
На дворе зашумели. Ворота распахнулись настежь. Въехали несколько конных. Граф Мусин-Пушкин появился в парике, без шляпы, на крыльце, устланном ковром. За ним выплыл, скромно опустив голову, Поликарпов.
Подъехали крытые сани, открылась дверца, и длинная, худая нога в тяжёлом башмаке с медной пряжкой решительно ступила прямо на ковёр. Все кругом поклонились в пояс.
Алесь и поручик находились в правильной палате, когда дверь распахнулась и в тихое, пропахшее бумагой и свечами помещение ворвались топанье башмаков и стук палки. Пётр быстро шёл, опираясь на толстую трость, склонив набок голову. Усы его топорщились, длинные волосы были отброшены назад, чёрные брови на круглом темноватом лице казались наведёнными углем, щека подрагивала.
Ему поднесли «Ведомости», недавно напечатанные новым шрифтом. Он прочитал их и поморщился.
— Слов важных много, — сказал он, — печатаем не праздной ради красоты, а для вразумения и наставления чтущему. Литеры же надобны тонкие и ясные, дабы читать было легче и быстрее.
Он остановился и задумался. Глаза его бегали по расписанным голубой краской сводам правильной палаты.
— Господин секретарь, пиши, — сказал он, — в нашем Питербурхе скоро типографию завести. Ибо граду святого Петра быть столицею. Литеры же российской азбуки утвердить навечно, каковыми книгами отныне печатать и детей учить! Господа типографщики! Вам всем велю трудиться рук не покладая. Вы нам не менее надобны, нежели войски или строители крепостные. Все России служим. За мной!
И он понёсся в следующую палату. Оттуда долетел его отрывистый, хрипловатый голос:
— Секретарь, пиши, походный стан построить, с собой в дальние походы брать. И к тому обучить людей, умеющих быстро листы составлять и печатать… Прошу за мной, за мной!
Стук палки затих вдалеке.
— Слышал приказ? — сказал поручик Ефремов. — Авось ещё не раз на дорогах встретимся, друг любезный Алексей!
Не знаю, встретились ли ещё Алесь с Павлом Ефремовым. Оба они не мало в жизни повидали дорог, рек и городов.
Через заскорузлые руки Алеся прошло много книг. Шрифт в этих книгах менялся, но буквы становились всё красивее и стройнее, и с каждым годом их становилось всё больше. Говорилось в этих книгах и о математике, и о механике, и об истории, и о географии, и о военном деле, и о медицине. Были здесь и учебники, и словари, и описания звёздного неба.
Жили типографщики небогато. Алесь получал в год пятьдесят рублей и несколько пудов хлеба. Иногда вместо жалованья ему выдавали книги для продажи. Но покупателей было мало, и Алесь ставил книги на полку.
По воскресным дням бродил он по Москве — коренастый, худой, со светлыми волосами, остриженными в скобку. На нём был потёртый кафтан, чулки и тяжёлые башмаки.
Мальчишки, которые сидели с удочками на зелёном берегу реки Неглинной в надежде выловить пескаря, знали, что это «дяденька с Печатного двора».
Рядом с «дяденькой» часто появлялся маленький круглый человечек в большой треугольной шляпе и с палкой в руках. Человечек был очень живой. Он говорил безостановочно, а «дяденька» шёл, заложив руки за спину, и слушал. Мальчишки-рыболовы слышали только отдельные фразы:
— Поликарпов всех вас по миру пустит! Пропитание ваше скудное, ученики по дворам ходят, просят хлеба кусок… То ли дело у меня! Мою библиотеку…
— Знаю я вашу библиотеку, Василий Анофриевич, — отвечал ему «дяденька», — дом до сего времени не построен…
— За пожарным оскудением и разорением! Однако дай срок — будет!
Срок у Василия Киприанова оказался невелик. Он через несколько месяцев умер.
Алесь продолжал расхаживать по Москве один, задумчивый и молчаливый.
Он переходил по шаткому деревянному мосту через узкую и мутную речку Неглинную и брёл мимо лавок гудящего Охотного ряда, дальше по Моховой, туда, где заходящее солнце золотило купол церкви «на Сапожках», где от круглой башни Кутафьи начиналась Смоленская дорога.
По этой дороге он когда-то прискакал в Москву с поручиком Ефремовым.
На сотни вёрст в сторону заходящего солнца тянулась эта дорога, в край, одетый рыжими соснами. Там он родился.
Он останавливался возле высокого забора Аптекарского двора. За забором лаяли собаки. Здесь в каменных погребах хранились не только лекарственные травы, но и мясо, и рыба, и овощи для царского стола.
Он долго смотрел на румяное небо над низкими крышами и колокольнями Арбата. По Москве плыл протяжный звон.
Город заканчивал свой день.
Но что это? И Моховая, и Аптекарский двор, и колокольни, и одинокая фигура московского типографщика словно подёрнулись светлым туманом. Они тают в пылающем облаке заката, и на их месте появляются новые дома и люди.
Улица залита асфальтом. По асфальту, шурша, несётся поток автомашин. Сотни красных огней текут от центра к мосту через Москву-реку.
Это сегодняшняя Москва. Холм Аптекарского двора оделся в камень. Над ним появилось высокое серое здание с колоннами. На крыше каменные фигуры. Между колоннами снует множество людей. Они входят и выходят из этого здания, ныряют в подземные коридоры, над которыми в сумерках горит красная буква «М» — ход в метро.
Это Ленинская библиотека.
Здесь стоят на полках миллионы книг — почти все книги, когда-либо напечатанные на русском языке. Идём под колоннами. Дворик. Плещет фонтан, украшенный пастью дельфина. Дальше входим и поднимаемся на четвёртый этаж.
Ещё одна тяжёлая дверь. За ней большой тихий зал. Чуть поблёскивают стёкла витрин — «отдел редких книг».
Вот они — под стеклом — книги, которые печатал Алесь:
«Геометриа славенски землемерие. Издадеся новотипографским тиснением»…
«Книга Марсова, или воинских дел от войск царского величества российских совершенных»…
«Поверенные воинские правила, како неприятельские крепости силою брати…»
Вот первый оттиск азбуки, который путешествовал на войну в сумке поручика Ефремова. На нём надпись, сделанная нервной рукой Петра: «Сими литеры печатать исторические и манифактурные, книги, а которые подчернены, те в вышеписанных книгах не употреблять».
Славные книги, славные буквы — круглые, чистые, стройные!
Фамилия Алеся нигде не проставлена. Мы не знаем его фамилии. Может быть, и звали-то его вовсе не Алесь, а как-нибудь по-другому…
Старик Ефремов, словолитец, — тот определённо был. Вот его фамилия и подпись: «К сей азбуке пунцоны, и материцы, и формы делал, и руку приложил Михайло Ефремов».
И ещё был совсем давно Иван Фёдоров. Вот его «Апостол», с красными и чёрными буквами. Напечатана была эта книга в сумрачные времена Ивана Грозного.
Иван Фёдоров — «москвитин», отец русских печатников. От него пошла прямая дорога до наших дней.
Честь печатникам, честь справщикам, словолитцам, наборщикам, гравёрам, переплётчикам, библиотекарям! Славная память Ивану Фёдорову!
Карета покачивалась на высоких рессорах, как корабль на волнах. В её окнах мелькал освежённый мелким дождичком столичный город Санкт-Петербург: блистающие проспекты, горбатые мосты, белые колонны, жёлтые фасады, листва, подёрнутая первой ржавчиной осени. Мелькали верховые офицеры в лакированных киверах, пешие чиновники в зелёных мундирах, дамы в шляпках, похожих на колокола. Мелькали полосатые будки, крупы лошадей, золотые буквы кондитерских и много интересного, чего и заметить не успеешь, потому что карета ехала быстро, передний ездовый покрикивал, а встречные извозчики сдерживали лошадей, почтительно уступая дорогу карете адмирала Пущина.
Сам адмирал возвышался на главном сиденье, опираясь на трость. На нём были белый парик с косичкой, огромная треугольная шляпа и синий плащ, застёгнутый маленькой серебряной головой льва.
Рядом с ним сидел дядя Рябинин, человек до того тихий, тощий и скучный, что о нём и говорить не хочется.
Адмирал молчал. Молчали и дети — Петя и Ваня.
Петей и Ваней их называл только дедушка-адмирал. В семье их звали по-французски: Пьер и Жанно.
Они были двоюродные братья. Рябинин был дядей Жанно. Дедушка вёз детей к министру «представляться». А представляться министру нужно было затем, чтоб их допустили к экзамену и приняли бы в Лицею.
Что такое Лицея? Этого никто не знал.
Первой о Лицее прослышала мать. Она доподлинно узнала, что Лицея — это новое, особенное учебное заведение для детей из самых знатных семейств, где учить будут лучшие профессора и где, по слухам, будут воспитываться великие князья, младшие братья самого государя императора… И Лицея будет находиться в Царском Селе, рядом с дворцом… нет, почти в самом дворце! Каково?
Правда, у этой Лицеи один лишь недостаток: учить будут не по-французски, а по-русски.
— Ну и что ж, — сказал отец Жанно, генерал-интендант флота Иван Петрович Пущин, — мы, чай, ма шер, не французы! Довольно отдавать детей в руки французских шалопаев да иезуитов. Кеске ву дит?
— Но, мон шер, а вдруг не примут? Ведь это будет ридикюль! Срам!
Иван Петрович подумал и отправился к дедушке-адмиралу.
— Как? — переспросил дедушка, приложив руку к уху. — Ли-це-я? Это что же такое?
— Особенное заведение, — отвечал Иван Петрович, — коего основателем желает быть сам государь.
— А чему учить-то будут?
— Будут готовить юношей для важных частей службы государственной.
— Службы? — задумчиво повторил дедушка.
Дедушка Пётр Иванович считал, что всякие там сухопутные заведения для мальчиков — блажь. Мальчики из рода Пущиных должны расти на кораблях, ибо род Пущиных есть род моряков.
Но Иван Петрович очень хорошо знал, чем убедить Петра Ивановича. Поэтому он и ввернул слово «служба».
— Служба, — ещё раз сказал адмирал, — оно-то и верно. Надобно служить отечеству, а не чувствительные стишки в альбомы писать. А долгое ли учение?
— Шесть лет, батюшка. Прошу заметить — в записке министра его величеству задан вопрос: «Будет ли Лицея равняться с университетами или занимать среднее место между ними и гимназиями? Царский ответ был: „С университетами“»…
— Это для мальчишек-то десяти годов? — усомнился адмирал.
— Да ведь курс — шесть лет. А далее служба без промедления…
— Служба, — повторил адмирал, — да, служить надобно с молодых лет. А как не возьмут Ваню с Петей? Что тогда?
— Надеюсь, батюшка, что вы не откажете замолвить слово министру…
Адмирал сделал кислое лицо.
— Разумовскому? Не имею чести знать его.
— Да он вас знает!
Адмирал вздохнул.
— Надо полагать, знать должен, — сказал он сердито, — добро, отвезу внуков.
И вот карета Пущиных минует последний мост, сворачивает на набережную и останавливается у колоннады огромного дома министра просвещения. Выездной слуга опускает ступеньку, и адмирал тяжело ступает из кареты, опираясь на руку слуги. Петя и Ваня прыгают на мостовую, минуя ступеньку. Дядя Рябинин сходит последним.
Широкая лестница, статуи, вазы, колонны, ковры. Приёмный зал пуст. Чиновник в синем сюртуке кланяется и покорнейше просит подождать: его сиятельство заняты туалетом.
Мальчики немножко оробели. Вот оно, место, где начинаются строгое учение и государственная служба.
Жанно с тоской смотрел на пышный зал, холодный, несмотря на августовское тепло. Теперь он будет уже не Жанно, а Пущин Иван, воспитанник таинственной Лицеи, где профессора будут читать курсы наук, где вставать надо по звонку и к завтраку являться в мундире, застёгнутом на все пуговицы. А кто урока не выучит, того, наверно, будут бить линейкой по пальцам.
Жанно никогда не били. Самым большим наказанием в доме Пущиных было лишение пирожного к обеду или запрещение идти гулять и играть с дворовыми ребятами к спайку. Отец Иван Петрович воспитанием детей не занимался. Мать у Жанно была добрая, а гувернёр-француз был постоянно занят своими делами.
Значит, теперь больше но будет родительского дома? И утреннее солнце не будет прорываться в детскую сквозь тяжёлые шторы, и птицы не будут петь в саду, и мыло не будет играть радужными пузырями в фарфоровом тазу, и кофейник не будет сиять на столе металлическим блеском, и мать не будет целовать его в лоб и приговаривать по-французски: «Бонжур, Жанно, как вы спали?»
Хотите знать, о чём больше всего тосковал Жанно? О том, что дома каждое утро знаешь, что впереди ещё целый день свободы.
Чинно гуляя с гувернёром по Летнему саду, возле очень стройной каменной вазы, думаешь, что впереди ещё много пригожих и весёлых дней, и даже зимой в большом, тёплом доме Пущиных всегда бывает веселье, и воля, и игры, и книги, и нечаянные детские радости.
Он хотел было сказать об этом кузену Пьеру, но Пьер был мальчик надутый и пустоголовый. Его больше всего интересовали в этом холодном зале картины и статуи, и он важно рассматривал их по очереди. Ему было всё равно.
Зал постепенно наполнялся. Появлялись мальчики лет одиинадцати-двенадцати, в курточках и панталончиках. При них были родственники и гувернёры.
Родственники были похожи друг на друга, хотя одеты были по-разному. Мальчики были вовсе друг на друга не похожи, хотя одеты почти одинаково. Жанно сразу обратил внимание на очень высокого, костлявого мальчика с длинным носом и глазами навыкате, который ходил по залу с пожилым мужчиной. Мальчик странно дёргался на ходу и, даже стоя на месте, изгибался всем телом и подставлял своему родственнику правое ухо, словно был глуховат. Лицо у него было взволнованное.
Он и в самом деле был глуховат. Потом Жанно узнал, что этого мальчика зовут Вильгельм Кюхельбекер. Он недавно болел золотухой и оглох на левое ухо. Но почему он извивается, как угорь, Жанно не мог понять.
Пьер вдруг прыснул и прикрыл рот рукой. Стоявший напротив него чёрный непоседливый мальчишка вдруг прошёлся возле своего гувернёра, точно изображая извивающегося угрём Кюхельбекера. Сам Кюхельбекер этого не заметил, но кругом все заулыбались, а гувернёр отчаянно зашипел:
— Послушайте, Мишель, это невыносимо! Вы здесь не дома!
К адмиралу подошёл и радостно его приветствовал щегольской господин в чёрном фраке. Из-под его подбородка вырывались потоком накрахмаленные кружева, завитая бараном голова склонилась набок, пальцы были в кольцах. От него сильно пахло духами.
— О! Василий Львович! — произнёс адмирал с деланным оживлением. — Рад, рад! А вы-то кого привезли?
— Племянника, — отвечал господин с кружевами. — Ах, Саша, подойди же! Дикарь! Но совершеннейший дикарь! Позвольте вам представить… Александр Пушкин, Сергея Львовича сын.
Курчавый, толстогубый мальчик шаркнул сапожком, неловко поклонился и отвёл глаза в сторону.
Адмирал глянул на него и улыбнулся.
— Рассеян, — сердито сказал Василий Львович по-французски, — рассеян, как старая дева… Впрочем, в искусстве поэтическом мой ученик… Но… увы… бездельничает…
— Что ж, возьмут в службу, там отделают, — молвил адмирал, — а тут и мои Иван да Пётр. Познакомьтесь, молодцы, без церемоний.
Жанно и младший Пушкин посмотрели друг на друга исподлобья. И вдруг Пушкин широко улыбнулся, показав отличные белые зубы, и крепко тряхнул руку Жанно на английский манер.
— Пущин да Пушкин, — сказал он, — наверно, и комнаты наши рядом будут.
— Комнаты? — переспросил адмирал. — Разве каждому мальчишке своя комната?
— Ах, дорогой Пётр Иванович, ведь это просвещённое заведение! — быстро заговорил Пушкин-старший. — Нынче ведь не то, что когда-то было. Предположим, кому-либо из воспитанников захочется сочинить послание или сонет — нельзя же при всех! Я ещё понимаю — эпиграмма…
Адмирал посмотрел на него прищурившись.
— Разве сия Лицея есть школа стихотворцев? — спросил он.
— Гм… «Лицея»… — призадумался Василий Львович. — Пожалуй, вернее было бы «Лицей». Впрочем, там видно будет…
— А я слышал, что заведение сие для важных частей службы государственной, — продолжал адмирал.
Василий Львович заскучал, закивал головой и сразу потерял интерес к разговору.
— А бить будут? — спросил Жанно, шёпотом обращаясь к Александру.
— Бить? Ну нет, мой друг, мы этого не допустим! — небрежно отвечал Александр.
Министр не спешил с приёмом. Зал гудел как пчелиный улей. И вдруг адмирал решительно застучал тростью.
— Послушайте, любезнейший, что же его сиятельство? — грянул он на весь зал дежурному чиновнику.
— Его сиятельство кончают свой туалет…
— Мне, андреевскому кавалеру, ждать не приходится, — гремел адмирал, — нужен мне граф Алексей Кириллович, а не туалет его.
Чиновник метнулся во внутренние покои, и через несколько минут адмирал был принят министром. Вышел Пётр Иванович от министра нахмуренный и отозвал в сторону дядю Рябинина.
— Задал мне задачу его сиятельство, — сказал он тихо. — Двоих из одной семьи принимать не будут. Стало быть, надобно решить, кто из Пущиных пойдёт — Пётр или Иван. Я просил сроку неделю. А сейчас поеду домой и вас оставлю с ребятишками. Я тут полдня в креслах просидел, в мои годы хватит!
И адмирал решительно двинулся к выходу, постукивая тростью по полу.
Сразу же после его ухода появился чиновник в синем мундире и начал вызывать по бумаге:
— Князь Горчаков, Александр!
Хорошенький мальчик прошёл по залу отчётливой, свободной походкой и исчез за дверью.
За этой дверью держали недолго. Через несколько минут вызвали «барона Дельвига, Антона». Пухлый и белый, как булка, барон двинулся к министру с таким невозмутимым видом, словно у себя дома шёл к столу.
— Кюхельбекер, Вильгельм!
Длинный Кюхельбекер устремился вперёд, подпрыгивая и дёргая рукой. Жанно и Пушкин обменялись насмешливыми взглядами.
— Вы говорите — «бить», — сказал вдруг Пушкин, — а мне доподлинно известно, что в Лицее телесные наказания воспрещаются. Это ведь не…
— Пущин, Иван!
В кабинете министра стоял большой стол, покрытый скатертью с золотой бахромой. За столом сидело несколько человек. Жанно едва не ослеп от блеска звёзд и золотых вышивок на их мундирах. В середине возвышался сам министр — завитой, напомаженный мужчина с красной лентой через плечо. Вопросы задавал директор Лицея Василий Фёдорович Малиновский. Экзамен был пустяковый — сначала велели прочитать басню Крылова, потом спросили, как понимает Пущин Иван цель образования лицейского.
Жанно вспомнил дедушку и отвечал твёрдо:
— Лицей образован, дабы учить воспитанников верно служить отечеству.
Малиновский кивнул головой. Министр сказал с досадой:
— Следует говорить «престолу и отечеству». А впрочем, сего довольно…
Когда Жанно вернулся в зал, вызывали Яковлева Михаила. Чернявый мальчишка, который раньше изображал Кюхельбекера, побежал к дверям вприпрыжку и по дороге скорчил такую гримасу, что в зале раздался сдержанный смех, а чиновник посмотрел на Яковлева с негодованием.
Жанно искал Пушкина, но Пушкин куда-то исчез вместе со своим щеголеватым дядюшкой. Пьер подошёл через несколько минут и сообщил, что его спрашивали из арифметики. Дядя Рябинин сказал, что пора домой, и они поехали.
Теперь Жанно и сам не знал, хочется ему в Лицей или нет. Иногда у него щемило в сердце, когда он думал, что на шесть лет уйдёт из родительского дома в холодные залы царскосельского дворца (это бывало чаще всего, когда он отходил ко сну). А на другой день, когда ему вспоминались Пушкин, Кюхельбекер, Яковлев, Дельвиг и стая мальчиков, гомонящих в большом зале, ему хотелось отправиться туда, к ним, как неутомимому путешественнику хочется поскорей вступить на корабль, чтобы плыть в неведомые земли. Жанно любил всё новое.
Дедушка думал недолго. На третий день он позвал к себе Жанно вместе с гувернёром. Он внимательно посмотрел на румяного, русого, неторопливого внука и, покачав головой, сказал:
— Ты пойдёшь в Лицею, Иван. Тебя отвезут в Царское Село, когда будет приказано.
Дед положил руку на голову Жанно и добавил:
— Не предавайся чувствам, но исполняй долг свой, сообразуясь с разумом. Ступай!
В Царском Селе всё напоминало о долге перед отечеством, но также и о долге перед престолом.
Густые парки стояли в золоте. Ветер нёс охапки жёлтых листьев и устилал ими длинные, прямые аллеи. На большом пруду ветер чувствовался сильнее. Он рябил воду. Посреди пруда возвышалась мраморная колонна, украшенная бронзовыми носами кораблей. На верхушке чёрный орёл летел, широко распластав крылья.
— «В память морских побед, одержанных в Архипелаге», — прочёл Жанно, стоя на корме лодки.
— Называется Ростральная колонна, — объяснил Панька, сидевший на вёслах, — в память победы над турецким флотом в ихней гавани Чесма. Тут и картина есть.
Панька был сыном дворцового садовника. И хотя ему было одиннадцать лет, но всё Царское Село и соседний городок Софию он знал наизусть: зачем какая колонна поставлена, и что статуи обозначают, и где кто живёт.
Он налёг на вёсла и подвёз Жанно поближе к картине. На бронзовой доске выпукло было представлено сожжение неприятельского флота при Чесме: корабли с падающими мачтами, пламя в виде завитушек, бомбы, летящие над флотом, и взволнованная вода.
— Это при покойной царице было, — добавил Панька, — а сейчас извольте, ваше благородие, выйти на берег и осмотреть Малую Ростральную колонну.
Малая Ростральная колонна стояла на северной стороне пруда.
— Называется Морейская, — объяснил Панька, — поставлена в честь его сиятельства графа Орлова. За военные заслуги.
Жанно привезли в Царское Село одним из первых. Не все лицейские ещё собрались. Дядя Рябинин сдал Жанно на руки директору Малиновскому. Директор жил в отдельном домике с высеченным на нём гербом Лицея. Там были изображены сова, лира, свиток и два венка — дубовый и лавровый. Внизу было написано: «Для общей пользы».
Директор сказал, что сова обозначает мудрость, лира — словесность, свиток — науки, а венки — награды достойным воспитанникам.
У директора было темноватое длинное лицо и рассеянный взгляд. Он посмотрел на Жанно задумчиво и положил ему руку на голову.
— Ведите себя в Лицее, как подобает потомку Пущиных, — назидательно произнёс по-французски дядя Рябинин.
— Отроки сии для нас — как книга с чистыми страницами, — проговорил директор по-русски, не глядя на Рябинина, — а цель наша — научить их быть полезными гражданами. Такова запись на первой странице сей книги.
— Гражданами? — беспокойно переспросил дядя. Слово «гражданин» считалось подозрительным.
— Да, милостивый государь! Служить благу общему есть обязанность гражданская!
Услышав слово «служить», Рябинин успокоился и даже вытащил из кармана табакерку и платок. Его обязанностью было отдать племянника в руки наставников, и он свою обязанность выполнил.
С Жанно сняли мерки для обмундирования и обуви. Снимали долго и тщательно. Придворные портные и сапожники совещались и записывали столбцы цифр в толстые книги.
— Попрощайтесь с вашим почтенным дядюшкой, — сказал директор, — и не расстраивайтесь. Вы, я вижу, юноша здравомыслящий. Будущее ваше принадлежит отечеству.
Директор обратился к высокому человеку, который молча стоял в тени, Жанно поначалу вовсе этого человека не заметил и посмотрел на него с удивлением. Глаза у этого человека были полузакрыты, а поверх галстука висел крест.
— Мартын Степанович, — сказал директор, — поручаю вам ещё одну юную душу: Пущин Иван. — Директор повернулся к Жанно. — Это наш инспектор, господин Пилецкий-Урбанович, — пояснил он, — будьте с ним откровенны, слушайтесь его. Он всегда возле вас будет.
Директор поцеловал Жанно в лоб, сел и углубился в книгу.
Инспектор взял Жанно за руку, как маленького, и повёл его в здание Лицея.
Лицей стоял рядом с дворцом — четырёхэтажный дом строгого вида. Лестница, по которой инспектор тащил Жанно, была крутовата. Жанно пытался избавиться от руки инспектора, но рука у него была железная, как лапа хищного животного.
— Как понравился вам наш директор? — спросил Пилецкий, не глядя на Жанно.
— Очень понравился, — отвечал Жанно.
Пилецкий промолчал. Втащив воспитанника на четвёртый этаж, он вдруг спросил отрывисто:
— В бога веруете?
— Я крещёный.
— Этого мало, — сурово сказал Пилецкий, — надо веровать сердцем… Вот ваша комната.
Комната была узка, тесна и темновата. На двери было написано «№ 13 — Иван Пущин». Над надписью было прорезано окошечко, задёрнутое кисейной занавеской.
Комната Жанно не понравилась. Но он повеселел, поглядев на соседнюю дверь: «№ 14 — Александр Пушкин» и такое же окошечко.
— Позвольте узнать, Пушкин здесь? — спросил он.
— Не приехал, — сухо отвечал инспектор.
Жанно с Пушкиным подружился ещё в Петербурге. Александр с дядей жили в гостинице (Пушкины приехали из Москвы). Гулять мальчики ходили в Летний сад. Играли в чехарду и в кегли. Пушкин бывал то в хорошем, то в плохом настроении. В хорошем он прыгал, скакал через высокие кусты — прыгун он был отличный, — кувыркался, шумел и изображал танцоров. В плохом — молчал, грыз ногти, надувал губы и глядел исподлобья. Середины у него ни в чём не было. В кегли он играл с увлечением, но горячился, посылал шары в сторону и бледнел, когда проигрывал.
— Нельзя же всегда выигрывать, — говорил ему Жанно.
Пушкин вдруг начинал хохотать, набрасывался на Жанно и щекотал его до упаду. Дело кончалось борьбой, из которой увесистый и спокойный Жанно всегда выходил победителем.
Пушкина в Царском Селе не было. Лицей был почти пуст; за приехавшими учениками никто не смотрел. Жанно бродил по бесконечным аллеям Екатерининского парка, тоскливо ступая по опавшей листве. На пруду он познакомился с Панькой, который оказался отличным проводником.
— Извольте поглядеть, ваше благородие, на те колонны. Павильон, название ему «Эрмитаж».
— Зачем?
— При покойной царице изволили кушать и развлекаться.
— А там что?
— Павильон, название ему «Камеронова галерея».
Жанно посмотрел — белая галерея, с террасами и лестницей к пруду, словно висела в воздухе, озарённая косыми лучами осеннего солнца.
— Статуи заметьте: старинный силач Геркулес и богиня Флора, которая деревьям и цветам начальница.
— А зачем галерея?
— Изволили гулять и развлекаться.
У Паньки на всё был один ответ. Зачем «Вечерний зал», спрятанный в густой зелени? «Танцевать и развлекаться». Зачем «Грот» на северном берегу пруда? «Отдыхать и развлекаться». А тройная «Рамповая аллея», обсаженная вязами и липами? «Известно, гулять и развлекаться»…
Жанно долго стоял перед затерявшейся в огромном парке небольшой статуей. Статуя изображала девушку, печально сидящую над разбитым кувшином. Из кувшина текла струя воды.
— Как красиво! — сказал Жанно.
— Фонтан, — невозмутимо сообщил Панька. — Начальство приказало в кувшине дыру просверлить и воду пустить, будто бы только что разбился. Называемое «Молочница». Господам придворным смотреть и развлекаться.
— Эх ты, профессор! — фыркнул Жанно и дёрнул Паньку за вихор.
— Я тут родился, — обиженно сказал Панька, — а брат мой в гвардии солдатом служит.
Жанно посмотрел на него и улыбнулся. Панька не был похож на сыновей дворцовых служителей, которые выросли возле дворца и привыкли с малых лет угодливо кланяться старшим и задаваться перед младшими, Панька был человек простодушный. Живя среди слуг и статуй, он понабрался важных слов, но никакой спеси в нём не было. Отец его попал в садовники из суворовских солдат, а мать была крепостной крестьянкой.
— Отец рассказывал, что при покойной царице тут славно развлекались, — сказал Панька, — не то что в России…
— В России? А тут тебе не Россия?
— Тут Царское Село, — пояснил Панька.
Жанно поглядел вдаль — туда, где за гущей деревьев, за Гатчинскими воротами, охраняемыми гвардейским караулом, начиналась «настоящая Россия» — страна приземистых чёрных изб, скрипучих колодезных журавлей и сиротливых берёзок.
Эту страну Жанно видел только из окна кареты.
Из-за пруда раздался трубный сигнал. В гвардейских казармах играли вечернюю зорю. Играли протяжно, сурово и торжественно. Эхо повторяло в садах звук воинской трубы.
— Ваше благородие, пора в Лицей, — напомнил Панька.
К середине октября лицейские собрались. В одиннадцатом номере по явился Володя Вольховский, мальчик смуглый и черноволосый, похожий на галку и никогда не улыбающийся. Он привёз с собой груду книг, всё больше про великих людей. Рядом с Жанно поселился Федя Матюшкин, небольшого роста тихоня. Дальше по коридору жил долговязый Илличевский, юноша болтливый и сварливый. Весь коридор знал уже, что Илличевский сочиняет стихи и рисует картинки и собирается после Лицея стать знаменитым поэтом. По другую сторону коридора в тридцать третий номер вселил Дельвига, который сразу же по приезде лёг спать. В тридцать восьмой номер внесли вещи Кюхельбекера. Вильгельм пошёл знакомиться с соседя ми, на ходу поссорился с Дельвигом, но тут же помирился, одолжил у Жанно мелок и написал на двери под своей фамилией: «Студент». Инспектор Пилецкий велел эту надпись стереть.
Пушкин приехал одним из последних.
Он не тосковал по дому, как Жанно. Наоборот, в Лицее ему понравилось.
— Мы тут как монахи в монастыре, — сказал он, — то будем сидеть по кельям, а то по ночам куролесить. Послушай, Пущин, давай ночью сходим на разведку. Тут, кажется, прямой ход во дворец через церковь.
Жанно обещал сходить. Но день оказался полным хлопот. До обеда всех позвали мерить мундиры и сапоги.
Форма лицеистов была сложна — недаром сам император её придумывал. Жанно с трудом надел на себя белый жилет, галстук и панталоны, облачился в синий мундир с красным воротником и нахлобучил на голову чёрную треуголку. На ногах у него были лакированные сапоги, выше колен — ботфорты.
Пушкин оделся быстро и ловко, посмотрел на себя в зеркало и прыснул.
— Ни дать ни взять — генералы! — сказал он.
Дельвиг медленно одевался, пыхтя и ворча. Кюхельбекер перепутал левый сапог с правым. Горчаков потребовал, чтоб его одели — он не умел одеваться сам.
Не успели снять парадное платье, как принесли обычное — такие же мундиры, но брюки синие и вместо высоких сапог полусапожки.
— Господи, и это каждый день натягивать! — стонал Дельвиг.
— Ваша воля, по-моему, всё это должны делать слуги, — заметил Горчаков.
— А треуголки тоже на каждый день? — спросил Пущин.
— Никак нет, ваше благородие, — отвечал придворный портной, — на каждый день фуражка-с… Вот она!
Жанно надел фуражку. С ней было гораздо легче.
К обеду позвали в обычной форме. Но после обеда Пилецкий велел снова облачиться в парадную — будут учить «представляться царствующим особам».
«Представление» изучали в большом зале Лицея. Вдоль окон стоял длинный стол, покрытый красным сукном с золотыми кистями. За столом сидели министр Разумовский и директор Малиновский. Немного поодаль, на креслах, расположились профессора. Лицеистами командовал Пилецкий. Надо было кланяться перед пустым креслом, на котором якобы сидел царь.
— Горчаков, Александр! — читал по списку директор.
Горчаков сделал несколько шагов вперёд, поклонился почтительно и непринуждённо и вернулся в строй лицеистов, не оборачиваясь спиной к столу.
— Отлично! — воскликнул министр. — Легко, верноподданно и значительно! Вот как следует приветствовать его величество, господа! Поздравляю вас, Горчаков!
Горчаков поклонился ещё раз — на этот раз проще, поскольку он теперь кланялся уже не царю, а его министру.
— Кюхельбекер, Вильгельм!
Вильгельм вышел из рядов мрачный. Поклон его состоял в одном резком движении головой. При этом он уронил из-под локтя треуголку, бросился за ней, прижал её к груди и вернулся на своё место спиной к столу.
— Весьма дурно, Кюхельбекер, — заметил министр, — вы повернулись спиной к государю.
— Сделайте же ещё раз! — досадливо сказал директор.
— Да ведь здесь нет государя! — взорвался Вильгельм.
— Господин Кюхельбекер, — сухо проговорил Пилецкий, — делайте то, что вам указывают.
Вильгельм повторил поклон. Лицо у него было красное.
Жанно посмотрел на своих соседей по шеренге. Дельвиг разглядывал носки своих сапог. Вольховский надулся. Горчаков щурил глаза с презрительным видом. Пушкин был весел и едва удерживался от смеха.
Жанно покачал головой. Полагавшийся ему по очереди поклон перед пустым креслом он сделал отчётливо, вытянув руки по швам, как на военном параде.
— Без души, — заметил министр.
Пушкин поклонился креслу, глядя в окно.
— Круглее движения, — сказал министр, — впрочем, удовлетворительно.
Большого одобрения за отменную круглость движений заслужили лицеисты Корф и Комовский. Их, как Горчакова, поставили в пример. Наконец всех отпустили.
— Господа, — шумел Вильгельм, когда они вышли в парк гулять, — это ни на что не похоже! Нас заставляют кланяться пустому креслу, как швейцарцев шляпе Гесслера!
— Какого Гесслера? — спросил Илличевский.
— Тирана из трагедии Шиллера «Вильгельм Телль»!
— Охота тебе, Кюхля, читать Шиллера, — неторопливо сказал Дельвиг, — у нас не трагедия… скорее, комедия.
— Нельзя отрицать, — сказал Корф, — что в свете поклон имеет большое значение. Иногда самый карьер зависит от одного поклона.
— Ну и учись кланяться, — фыркнул Кюхля.
— Между Вильгельмом Теллем и Вильгельмом Кюхельбекером безусловно есть нечто общее, — сказал Илличевский.
Кюхельбекер посмотрел на него величественно.
— Господа, прошу не отставать! — крикнул гувернёр Чириков. И вереница синих мундиров скрылась под липами Царского Села.
На торжественном открытии Лицея 19 октября 1811 года кланяться перед пустым креслом уже не пришлось — в нём сидел император.
Это был рыжеватый и лысоватый человек с пустыми голубыми глазами. Его считали красавцем, и действительно он был строен и легко танцевал на придворных балах. Но, поглядев на холодное лицо Александра I, на котором застыла неподвижная усмешка, Пущин почувствовал что-то вроде раздражения. Он по привычке повернулся к Пушкину.
Пушкин угрюмо и спокойно глядел на императора исподлобья. На столе лежала «высочайшая грамота», переплетённая в золотую ткань. Сбоку висела на голубой ленточке восковая печать.
Эту сверкающую грамоту подняли и торжественно развернули два преподавателя. Чиновник министерства просвещения высоким, дребезжащим голосом стал читать грамоту вслух. Читал он долго и уныло. Жанно разобрал только одну фразу: «Телесные наказания воспрещаются». Это значило, что бить линейкой по пальцам не будут.
После чиновника вышел директор Малиновский со свёртком в руке — бледный как полотно. Слова он выговаривал слабо, читал с запинками и остановками. Император раздражённо забарабанил пальцами по колену.
Жанно знал, в чём дело: директор читал не свою речь, а речь, написанную другим. Собственную речь Малиновского забраковали в министерстве за «излишние мысли». Вообще царь Малиновского не любил. Директор много размышлял и издавал журналы, а кланяться не умел. Вот он и сейчас поклонился самым неуклюжим образом — хуже, чем многие из лицейских мальчиков. Послышались шёпот и движение.
Затем вышел молодой человек с узким, тонким и нервным лицом. Чёрные его волосы были начёсаны к бровям, галстук был повязан низко и открывал белую шею.
— Под наукой общежития, — говорил он, не глядя на императора, — разумеется не искусство блистать наружными качествами, которые нередко бывают благовидною личиною грубого невежества, но истинное образование ума и сердца… В зале стало тихо.
— Кто сей? — спросил какой-то старый сановник, наклоняясь к соседу.
— Куницын, — досадливо отвечал сосед, — кажись, в Париже учился.
— Настанет время, — ясным голосом говорил Куницын, обращаясь к мальчикам, — когда отечество поручит вам священный долг хранить общественное благо!
Лицейские зашевелились. Жанно вперился прямо в чёрные блестящие глаза Куницына. Пушкин поднял голову. Кюхельбекер повернулся к оратору своим здоровым ухом. Вольховский нахмурился.
Куницын называл мальчиков «будущими столпами отечества» и призывал их «не отвергать гласа народного». Император приложил ладонь к уху — он был глуховат, как Кюхля.
Куницын не смотрел на него. Голос его разносился в глубокой тишине по всему залу.
Он говорил о государственных деятелях, которые, не имея познаний, заблуждаются и делаются рабами чужих предрассудков. Нет, не такими будут воспитанники сего Лицея!
Когда он кончил, наступила подозрительная тишина. Имя императора Александра ни разу не было упомянуто в речи. Куницын коротко поклонился и вернулся на своё место.
Царь кивнул директору. Началось представление воспитанников. Они повторили всё то, чему их раньше учили перед пустым креслом. Представление прошло гладко. Вильгельм на этот раз шляпы не ронял. Горчаков, Корф и Комовский снова заслужили одобрение. Жанно, кланяясь, словил взгляд царя — ледяной, голубой, равнодушный взор немигающих глаз. Когда Жанно отступал назад, ему показалось, что царь следит за каждым его движением.
Наконец Александр встал. Зашелестел шёлк дамских платьев, забряцали шпоры адъютантов. Император удалился под руку с императрицей в особый зал — завтракать. Лицеистов построили парами и повели вниз, в столовую, — обедать.
Они увидели царя ещё раз за обедом. Он прошёл мимо них, беседуя с министром. Жанно потянул носом.
— От его величества пахнет сладко, — шепнул он Пушкину.
— Да, это духи, — кивнул головой Пушкин, — и между прочим так же пахнет от Пилецкого.
— От Пилецкого? Я не заметил.
— А ты понюхай.
Жанно решил обнюхать Пилецкого при первом же случае. Но случай представился не скоро. Вечером лицейских повёл гулять гувернёр Чириков, человек недалёкий, но добродушный. Он сразу же прозвал лицейских «птенцами», а они его «Чикчирикандусом». Прозвище получилось чересчур длинное. Илличевский сократил его в «Чирикандус». С такой кличкой гувернёр и проходил до самого выпуска Лицея.
В этот день впервые выпал снег. На фронтоне лицейского здания сияла огненная буква «А» (в честь царя Александра). Огоньки отражались на снегу радужными пятнышками. Громадный Екатерининский дворец весь блестел пылающими плошками. Липы Царского Села выглядели под снегом таинственно и радостно. Кто-то надумал играть в снежки, и воздух наполнился летающими белыми хлопьями.
Жанно и Пушкин атаковали маленького Федю Матюшкина и после долгого сражения насыпали ему снегу за высокий воротник. Матюшкин лежал на снегу и отбивался ногами, пока Чирикандус не велел оставить Федю в покое. Федя поднялся, отдуваясь, снял мундир, вытряхнул снег и сказал, улыбаясь во весь рот:
— Это вовсе не честно. Вдвоём на одного нельзя. Когда я подружусь с кем-нибудь, мы вам покажем.
— С кем ты собираешься дружить? — спросил Жанно.
— Я думаю, с Дельвигом…
Пушкин захохотал.
— Ей-богу, Жанно, он отличный малый! Они вдвоём с Дельвигом и десяти слов за день не скажут!
Пушкин налетел на Федю и стал его щекотать — это была его любимая манера. Федя вырвался и убежал.
— Пойдём, Саша, — сказал Жанно.
— Постой, — рассеянно отвечал Пушкин, — посмотри…
Парк под снегом казался волшебным царством. Горбатые мостики висели над тёмными каналами. Беседки на мостиках плыли в сумерках, как белые корабли. Статуи голых борцов оделись снегом, как шубами, а древняя богиня растений Флора, казалось, несла перед собой снег на блюде. И всё это отражало огни.
— Как в театре, — сказал Жанно.
— Нет, не в театре, а заколдованные сады.
— Пойдём, Пушкин, — повторил Жанно, — нечего сказки сочинять: ведь мы будущие столпы отечества. Ты кем собираешься стать?
— Скорее всего, гусаром, — отвечал Пушкин. — А ты?
— Я тоже, пожалуй, в кавалерию.
Каморки лицеистов были малы. Жанно, мальчик крупный, едва передвигался между железной кроватью, конторкой и умывальником. Полукруглое окно занесло снегом. На конторке горела свеча.
Спать ложились в 9 часов вечера. В это время полагалось тушить свечку металлическим колпачком. Никто не входил в каморку, но и свечей добавочных не выдавали: сжёг — сиди в темноте.
19 октября вечером Жанно потушил свечку и лёг. За стеной слышался скрип и шорох. Кто-то царапал стенку ногтем.
— Кто там?
— Это я, Пушкин… Послушай, Жанно, сходим во дворец?
— Сходим, — сказал Жанно, — только сапог не надевай, а то услышат.
— Как ты думаешь, есть там кто-нибудь?
— Караул стоит у наружных дверей. А в залах Екатерины могут быть только привидения.
— Например?
— Мало ли кто? Может быть, сама покойная императрица — в белом парике и бальном платье с лентой… И не ходит, а плавает по воздуху…
Пушкин отрывисто засмеялся.
— Послушай, Жанно, неужто ты веришь в привидения?
— Нет, — сказал Жанно.
— И я не верю. Старушка мирно спит в Петропавловском соборе. Так что бояться нечего…
Пушкин вдруг замолчал.
— Жанно… Кто там ходит по коридору?
— Наверно, дежурный дядька Фома.
Пушкин не отвечал.
— Жанно, — сказал он через несколько минут, — это не дядька. У дядьки сапоги скрипят. А этот ходит неслышно.
— Как же ты знаешь, что он ходит?
— Он шуршит возле дверей.
Жанно был мальчик решительный. Он встал с кровати, приоткрыл занавеску — и отпрянул.
Возле самой двери боком к Жанно возвышался Пилецкий. На нём был длинный чёрный халат, на голове ермолка. Он стоял опустив голову и сложив ладони перед лицом, словно молился.
— Закройте занавеску, Пущин, и ложитесь спать, — сказал он, не оборачиваясь.
Жанно хотел было спросить: «Что вы здесь делаете, господин инспектор?» — но ничего не сказал. Он тихо закрыл занавеску, а потом не удержался и снова чуть приоткрыл её.
Пилецкий передвинулся дальше. Теперь он стоял возле двери Пушкина.
Жанно подождал несколько минут и выглянул опять. Пилецкий находился возле двери лицеиста Саврасова.
Помолившись, он перешёл к следующей двери.
В течение получаса он передвигался от одной двери к другой. Лампа у дальней арки тускло освещала коридор. Длинная чёрная тень ползла за инспектором по стенам Лицея. От инспектора попахивало чем-то сладким, как от царя.
Жанно постучал в стенку.
— Саша, — зашептал он, — это Пилецкий. Он ходит от одной двери к другой и молится.
— Молится? — переспросил Пушкин. — Как бы не так! Он подслушивает.
Повое светило появилось на небе Царского Села.
Над беседками, мостиками и аллеями, между звёзд, висела яркая завитушка, похожая на перо петушиного хвоста. Панькина мать, выходя на улицу, каждый раз крестилась. Панькин отец, небольшой, суровый человек с густыми усами, поглядывая на завитушку, кряхтел и ёжился.
— Что это, батюшка? — спрашивал Панька.
— Небесное тело, именуемое комета. Летит своим чередом, нам до нее далеко.
— А почему мать боится?
— Матери всего боятся. Попы говорят, что сие есть божий знак.
— К чему?
— К войне.
— А с кем война?
— С французом. С Наполеоном — слыхал?
— Слыхал. Да ведь наши ихних побьют, чего ж тут бояться?
— Ты много ли на войне бывал? — сердито спросил отец.
— Не бывал вовсе.
— То-то… Война, сынок, — это огонь и разорение. Кто с войны вернётся, а кто и нет. И будут матери и отцы плакать. Были у меня два друга, десять лет вместе шагали, вместе кашу ели. Оба на Сен-Готарде остались… одного пулей уложило, другой с кручи сорвался…
Панька вспомнил про своего старшего брата Николая, гвардейского солдата.
— Батюшка, — сказал он, — а гвардия на войну ходит?
— Ходит, — отвечал отец. — А как же?
— И Николай пойдёт?
— Пойдёт, ежели надо будет, — насупившись, сказал отец.
— И я с ним!
— Ты? Кому ты там понадобился? Лучше понатаскай ельника. Видишь, начальство приказало махровую розу на восточной стороне сажать. Надо еловыми ветками прикрывать, как бы не поморозило.
— А куда же её сажать?
— На южной стороне надо. Там и сырости меньше. Роза любит сухие места, запомни! Да здесь государь гуляет, вот и сажай здесь…
Отец натянул картуз на уши и занялся розовыми кустами.
Панька завидовал брату Николаю. У Николая были лихие усы и блестящий кивер с золотыми шнурами. Ему разрешали ходить на побывку к родителям раз в год, к какому-нибудь большому празднику, и то потому, что родители его были дворцовыми служителями. Николай был в солдатах три года, а ещё ему оставалось служить двадцать два года. Соседские мальчишки набивались в садовничий дом и восхищённо трогали погоны, вензеля и тесак гвардейского солдата. Но Николай не хвастался своей блестящей формой. Он прогонял мальчишек, закуривал длинную трубку и рассказывал совсем не о геройских делах: о сердитом начальстве, о муштре, о холоде, о побоях — больше всего о побоях. Солдат били палками, шомполами, тростями, длинными прутьями, ножнами сабель и просто кулаками.
Били за малейшую провинность. Стоя во фрунте, кровь утирать не полагалось, но за испачканный кровью мундир ставили на караул вне очереди. А на карауле полагалось стоять, вытянувшись на морозе, в одном мундире, четыре часа.
— Ах ты голубь мой, — всхлипывала мать, — пропадает молодая твоя жизнь!
— Зато гвардия, — угрюмо говорил отец.
Паньке очень обидно было всё это слушать. Ему раньше казалось, что служить в гвардии весело и интересно, что гвардия — это что-то парадное, особенное, почти игрушечное, как дворцы, как беседки, статуи и фонтаны. А тут побои, мороз, строевая служба… Господин поручик пьяница, ротный командир зверь, солдат не человек… Панька сердито нахлобучивал картуз и уходил на улицу, где над всем великолепием Царского Села ярко горела в небе комета, предвещавшая войну.
— Итак, господа, — возгласил Кошанский, бросая на кафедру лист со своими записями, — повторяю, что ничто столько не отличает человека от прочих животных, как сила ума и дар слова. Сие прошу отметить в записках ваших.
Кошанский был профессором словесных наук. Человек он был круглый, пухлый и приятный, но близорукий. Сидя за кафедрой, он не мог издали разглядеть учеников, которые каждый за своей конторкой занимались разными делами: одни читали книги (это были Кюхельбекер и Вольховский), другие дремали (Дельвиг и сын директора Малиновский), третьи рисовали (Илличевский), четвёртые смотрели по сторонам и перешёптывались (Пущин и Пушкин). Слушали профессора немногие, и те позёвывали, вежливо прикрывая рот рукой. Записок не вёл никто.
Кошанский собрал бумаги и встал.
— А теперь, господа, — сказал он, — будем пробовать перья! Опишите мне, пожалуйста, розу стихами!
По классу прокатился гул голосов. Это было ново и интересно. Илличевский величественно обмакнул перо в чернильницу и красиво вывел на листе бумаги слово «роза». Наступила тишина, прерываемая только скрипом перьев.
Кошанский прохаживался между конторками, иногда поднося к глазам лорнет. Возле Илличевского он задержался.
— «Цветок прекрасен, коим днесь украшен»… «Прекрасен — украшен»… Тяжеловато, друг мой! Повторение схожих звуков в одной строке не способствует украшению стиха. «Днесь» — слово старое. А впрочем, продолжайте… Пущин, что же вы?
Жанно встал.
— У меня ничего, господин профессор.
Жанно не имел способностей к стихам и на уроках словесности откровенно скучал.
— Напрасно, друг мой! Я не жду от воспитанников сочинений, равных по таланту стихам Державина. Но уменье излагать свои мысли начинается именно с сочинений. Впрочем, неволить никого не стану. Пушкин, что у вас?
— Пока ничего, — рассеянно отвечал Пушкин, грызя перо.
Кошанский усмехнулся и проследовал на кафедру.
— Неужто и у тебя не выходит? — удивлённо шепнул Жанно Пушкину.
Пушкин не ответил. Он писал или, вернее, набрасывал строчки, сидя боком к конторке и свесив левую руку. Жанно честно пытался написать что-нибудь, но не мог придумать ни строчки. Бедняга Жанно и стихов писать не умел, и цветов не любил. Да и зачем писать про розу? Не лучше ли про древних героев?
Перо Пушкина скрипело и едва не ломалось. Но левая рука всё так же небрежно свисала вдоль туловища. Пушкин не любил утруждать себя лишними движениями.
— Вот, господин профессор, — проговорил он минут через пять, вставая.
— О! Как скоро! Читайте, прошу вас! Пушкин начал:
Кошанский прослушал всё до конца задумавшись. Потом поднёс к глазам лорнет, посмотрел на Пушкина и опустил лорнет.
— Прелестно, мой друг, — сказал он, — не по вашему возрасту прелестно… хотя и напоминает некоторые создания лёгкой французской поэзии. Впрочем, к разбору сочинения вашего мы вернёмся на следующей лекции. Илличевский, что у вас?
— Я не успел дописать, господин профессор, — хмуро отвечал Илличевский.
В этот момент зазвонил колокол. Урок был окончен. Кошанский удалился, забрав с собой листок Пушкина.
Он шёл по коридору, держа перед собой листок, читал его на ходу и шевелил губами.
— Не отделано, — шептал он, — но… любопытно!
Следующая лекция была Куницына.
Куницын поднимался на кафедру стремительно и сразу же начинал лекцию. На его уроках никто не читал, не дремал и не рисовал. Он был ещё совсем молод, голос у него был звонкий. Говорил он о «праве естественном».
— В праве естественном — права и обязанности людей, как разумных существ, равны и одинаковы… Кто поступает с другими людьми как с вещами, тот противоречит понятиям собственного разума…
— «С людьми как с вещами»? Это он про крепостных мужиков? — тихо спросил Жанно.
— Да, — прошептал Пушкин, — похоже на Радищева!
Жанно знал от родителей, что Радищев писатель тайный. Он написал книгу, полную «возмутительных мыслей», — хотел, чтоб мужиков освободили от власти помещиков! Книга эта была запрещена. О ней говорили только шёпотом.
— Ты видел книгу Радищева?
— Не шуми… Есть у дяденьки моего Василья Львовича. Переписано от руки.
— И тебе Василий Львович позволил её читать?
— Да нет, — неопределённо сказал Пушкин, — не то что позволил… Но шкап его не запирается…
— И ты всё прочитал?
— Не всё. Почерк неразборчивый.
Удивительный мальчик был этот Саша Пушкин! Он читал всё, что находил в незапертых шкапах своих родственников! Даже учёный Кюхля ему завидовал!
Для Жанно всё это было гораздо интереснее, чем словесные науки. Его больше занимали идеи, чем стихи. А идей у Куницына было много, и он их очень хорошо и понятно излагал.
— Сохранение свободы есть общая цель всех людей, — говорил Куницын. — Кто нарушает свободу другого, тот поступает противу его природы…
— Видишь? — шепнул Жанно. — А Пилецкий вчерась молвил на прогулке, что свобода есть бесчинство и вред, наносимый другим.
Пушкин пожал плечами.
— Я свободный человек, — сказал он по-французски, — и до других мне дела нет.
— Да что ты всё про себя? — проворчал Жанно.
Удивительный мальчик был этот Саша Пушкин! Казалось, он никого не уважает. Жанно с ним постоянно спорил, но всё-таки не мог без него обойтись. Было что-то в Пушкине необыкновенно привлекательное — не то светлая улыбка, не то прямая душа, не то открытый нрав. Разговаривая с лицейскими, он всегда смотрел прямо в глаза собеседнику, не то что Горчаков, который глядел поверх головы, или Корф, который всегда посматривал по сторонам…
Да вот ещё Вольховский… Тот был мальчик чудаковатый. Он не хотел спать на мягкой постели и с первых же дней в Лицее велел всё мягкое с кровати снять. Он постоянно носил в руках две тяжёлые книги.
— Для упражнения терпения, — говорил он.
Упражнения Вольховского доходили до того, что он читал стихи, засунув в рот два камешка.
— Древний оратор Демосфен, — сообщил он, — поучал, что сие есть лучший способ научиться говорить понятно.
Когда Вольховский однажды отказался надеть шинель, выходя на мороз, Кюхля пришёл в восторг.
— Да это подлинный Суворов! — воскликнул он.
С тех пор Володю Вольховского прозвали «Суворчиком». И никто не удивлялся, когда он садился на стул верхом, лицом к спинке.
— Это он учится сидеть на коне, — объяснял Кюхля, — и несомненно будет великим полководцем.
В «компанию» Жанно входил ещё Ваня Малиновский, сын директора.
Малиновский был старше всех лицейских — ему было уже шестнадцать лет. В Лицее его звали «казаком» за буйный нрав. Он постоянно состоял в ссоре то с Кюхлей, то с Дельвигом, то с Яковлевым. Получая плохую отметку, он усаживался, сердито хлопая доской конторки. В драки он вступал редко, но обижался мгновенно, даже если его случайно толкнули под локоть при разборке шинелей. Впрочем, мирился он так же быстро, как ссорился.
— Ты сегодня в ссоре с Кюхлей? — спрашивал его Жанно.
— С утра помирился, — отвечал Малиновский.
— А с Дельвигом?
— С Дельвигом? Я нынче с ним ещё не ссорился!
— Вот и не ссорься. А то к вечеру придётся вас мирить.
Малиновский начинал смеяться:
— Ах ты, Жанно! Да ты всем приятель!
— Ну, не всем… Но это скучно каждый день бешеных мирить!
Жанно и в самом деле никогда ни с кем не ссорился. Да с ним и поссориться было трудно. Он всегда был спокоен и рассудителен. В бурном лицейском обществе на этого плечистого, крепкого, ясноглазого мальчика смотрели как на судью. Даже неугомонный Кюхля затихал в его присутствии.
— Пущин со всеми в дружбе, — замечал Малиновский.
— Пущин вполне порядочный человек, — подтверждал Дельвиг.
— Жанно — прелесть, — добавлял Пушкин.
Ежедневно после чая в большой зал медлительной, тяжёлой походкой входил директор Малиновский. Гомон утихал, мальчики собирались вокруг директора. Сначала лицейские боялись этого сутулого, насупленного человека. Потом они осмелели. Директор никогда не кричал и не сердился. Он выслушивал любого мальчика и отвечал ему тихо, глядя вдаль, как будто сам с собой беседовал.
— Россия ждёт вас, — говорил он. — Не балованные дети ей надобны, а люди сильные духом и мыслью. Присмотритесь к наукам, коим учат вас в сем заведении…
— Позвольте спросить, — выпалил Кюхельбекер, — являются ли поклоны частью наук?
Директор посмотрел на него внимательно.
— Я знаю ваше мнение о сем предмете, сударь, — сказал он, — но суть не в поклонах, а в том, чтоб, кланяясь ради вежливости, не становиться притом рабом. Ибо раб не может быть гражданином!
На следующий день Корф, посмеиваясь, сказал Кюхле:
— Гордись, директор назвал тебя «сударем»!
— И это всё, что ты заметил? — неожиданно вспыхнул Жанно.
— Я ещё заметил, что говорит он по-французски, как семинарист.
— Он и по-русски-то говорит мудрёно, — рассудительно ответил Жанно, — но суть слов его в том, что мы не должны быть рабами.
— Не понимаю, зачем нам об этом знать, — презрительно промолвил Корф, — уж мы, конечно, не рабы…
— Однако рабами владеем, — возразил Кюхля, — а это ведь почти одно и то же!
Корф, прищурившись, посмотрел сначала на Кюхлю, а потом на Жанно, фыркнул и отошёл в сторону.
— Спасибо, Пущин, за то, что поддержал меня, — горячо сказал Вильгельм, — ты преотличный малый!
…Так и жил Жанно в Лицее среди тридцати мальчиков. И постепенно перестал тосковать по дому. Он не жалел уже об играх, о книгах, о своей детской, о прогулках в Летнем саду.
Гуляя с лицейскими по аллеям Царского Села, под сводом засыпанных снегом ветвей, он увидел в небе комету. Пушкин посмотрел на неё и нахмурился.
— Говорят, это дурной знак, — сказал он.
— Кто знает? — отвечал Жанно. — А может быть, это знак надежды.
Настало лето. Те из лицейских, у кого родители жили в Царском Селе, находились в отпуске. Остальные оставались в Лицее и занимались повторением пройденного.
В будний день лицейские сидели в классе и с унылыми лицами бубнили наизусть по-латыни «исключения из второго склонения»: «Итер-тубер-вер-кадавер, цицер-пипер-эт-папавер»… В класс неслышными шагами вошёл Пилецкий и сделал знак Пущину.
— Дядюшка ваш ждёт вас в зале.
Дядя Рябинин ходил по залу, заложив руки за спину. Он едва поздоровался с племянником и сразу же заговорил не по-французски, как обычно, а по-русски:
— Дорогой Жанно, батюшка ваш поручил мне поведать вам новость чрезвычайную! Неприятель вступил в пределы наши!
— Наполеон? — воскликнул Жанно.
— Увы, Наполеон… Враг рода человеческого!
— Что же делать?!
— Вам спокойно и с надеждой оставаться в Лицее. Батюшка ваш назначен командовать флотом гребным на Неве. Более ездить сюда я не буду, ибо сам намереваюсь примкнуть к ополчению. Да благословит вас бог, и прощайте! Да… Скажите Пушкину, что видел я на Невском проспекте дядю его Василия Львовича, каковой также шлёт благословение племяннику и просит его в сей грозный час не расставаться с музами.
— Это стихи сочинять? — удивился Жанно.
— Кажись, так, — сказал дядя Рябинин. Он поцеловал Жанно в лоб и уехал.
Жанно не успел вернуться в класс, как вдали заиграла труба и донёсся топот копыт. По улице соседней Софии проскакал рысью гусарский эскадрон.
Жанно вернулся в класс и шёпотом передал Пушкину новости. Пушкин побледнел и поднял брови.
— Не расставаться с музами? Когда отечеству грозит опасность?
Жанно не успел ответить. Пилецкий поднялся на кафедру и, не сказав ни слова о войне, объявил молитву за царя. Лицеисты встали и с недоуменными лицами прослушали молитву.
Вечером в большом зале царский манифест о войне прочитал сам директор. Затем он сказал несколько слов о том, как терпеливо и достойно должны вести себя лицейские юноши во время войны.
Наполеон шёл на Москву.
Родственники теперь приезжали в Лицей редко. К Кюхле явился его двоюродный брат — офицер. Он был в походной форме и пробыл всего полчаса — его полк уходил на войну. После его отъезда Кюхля вывесил в своей комнате портрет командующего генерала Барклая, который приходился ему дальним родственником. К Пущину дважды приезжала тётка.
К Пушкину никто не приезжал.
По воскресеньям в большом зале Кошанский читал известия о войне. Запинаясь, произносил он непривычные названия белорусских городков: Минск, Витебск, Бобруйск… По приказанию Кошанского Федя Матюшкин находил и отмечал эти места на карте.
Иногда Кошанского заменял Куницын. Лицо у него было ещё более нервным, чем в прошлом году, углы рта дёргались. Он рассказывал про войну, не глядя на карту.
— Каждый из нас, господа, незримо присутствует духом на полях сражений, — говорил он, — ибо у кого из нас нет родичей в войске?..
— У меня кузен в армии, — гордо объявил Кюхельбекер.
Кругом раздались голоса: у кого были на войне братья, у кого отцы, у кого дяди. Один Пушкин потупился — у него не было в войсках ни одного близкого родственника.
Куницын это заметил.
— Не о родственниках говорю я, — сказал он, — а обо всём народе русском. Ибо народ сей есть подлинный герой! Подобно древним римлянам, даст он скорее руку себе отрубить, чем покорится завоевателю. Не печальтесь, Пушкин, а гордитесь тем, что и вы к сему народу принадлежите!
Однажды лицейским разрешили выйти на дорогу, по которой шагали на войну гвардейские полки. Пилецкий отказался идти. Он считал, что это нарушает лицейский порядок. Однако директор позволил выйти под начальством Чирикандуса.
Лицейские собрались кучкой на холме. Внизу, у самой дороги, стояли жители Софии. Там был и Панька.
Панька находился там недаром: шёл полк, в котором служил брат Николай.
Сначала послышалась дробь барабанов. Потом показалось облако пыли. Прошли барабанщики, за ними заблестели штыки.
Гвардия выглядела совсем не так, как на параде, — сапоги были не чищены, за плечами ранцы и скатанные шинели. Шли походным шагом, не очень соблюдая равнение.
Среди жителей Софии послышался говор. Женщины заплакали. Панька видел, как прошёл Николай. Усы его побелели от пыли. Он помахал Паньке рукой и скрылся.
Лицейские махали фуражками и кричали «ура!». Громче всех кричал Кюхля. Жанно обернулся и увидел, как Панька с отцом уводят с дороги рыдающую женщину — это была Панькина мать.
Панька посмотрел на Жанно, но не снял картуза, как обычно. Жанно покачал головой.
— Жаль, что мы ещё не можем быть военными, — сказал Малиновский.
— Не можем? — переспросил Жанно. — Отчего же? Мы можем быть вестовыми или посыльными.
— Ты думаешь, Жанно? Ведь для этого надобно уметь верхом ездить?
Жанно не отвечал.
Кошанский продолжал читать новости. Армия отступала.
— Что же твой родственник Барклай? — говорил Малиновский, обращаясь к Кюхле.
— О! Что ты хочешь этим сказать?
— Ничего, — отвечал Малиновский.
— О! Я понимаю! Ты думаешь, что Барклай изменник! Я готов дать тебе удовлетворение!
— В военное время дуэли запрещены, — сказал Малиновский, — а я просто тебя поколочу!
— Невежа и глупец!
— Хватит вам, оба вы ослы! — в сердцах крикнул Жанно.
Кюхля вдруг простонал и убежал в свою комнату. Когда Дельвиг постучался к нему перед ужином, оказалось, что Кюхля лежит на кровати и плачет, а клочки разорванного портрета Барклая валяются на полу.
Вместо Барклая назначен был Кутузов. Прошло томительных две недели. Потом Кошанский объявил, что между Можайском и Москвой было большое сражение. И хотя наши войска одержали победу, но Кутузов сказал, что «самым уступлением Москвы приготовлю я неизбежную гибель неприятелю», и приказал Москву оставить.
— Значит, Наполеон в Москве? — спросил Жанно.
Кошанский утвердительно кивнул головой.
Несколько минут все молчали. Федя Матюшкин, который стоял с указкой возле карты, бросил указку на пол и всхлипнул. Первым опомнился Илличевский.
— Позвольте узнать, что же с Москвой?
— Москва сгорела, — сухо отвечал Кошанский.
На следующий день лицеистам выдали простые серые шинели и фуражки. Кормить стали плохо — суп жидкий, без пирогов, мясо жёсткое, а третьего и вовсе не давали. Потом объявили, что в случае опасности для Петербурга лицеисты все вместе поедут в Финляндию, в город Або, где и будут оставаться до конца войны. Ночью Пушкин стал скрести стенку.
— Послушай, Жанно, — зашептал он, — так продолжаться не может. Москва — моя родина. Злодей в Москве, а мы поедем в Або… Надобно принять меры.
— Какие меры?
— Отправиться к Кутузову и попроситься в армию.
— Мне и Малиновский то же самое говорил, — сказал Жанно. — Но возьмёт ли нас Кутузов? Я другое думаю… бежать!
— Куда?
— В Москву.
— Жанно, я всё знаю! Москва оставлена жителями. Город пуст!
— Тем лучше, — сказал Жанно. — Мы переоденемся в простонародное платье, нападём на Наполеона и убьём его!
— И нас расстреляют!
— Верно. Вспомни, что говорил Куницын: «Любовь к славе и отечеству должна быть вашим руководителем!»
— Отлично! — воскликнул Пушкин. — Бежим хоть сейчас!
— Не сейчас. Кто нас выпустит? Это следует приготовить… Хотят бежать Кюхля и Малиновский, всего нас будет четверо. Да и как доберёмся мы до Москвы?
— Пешком!
— Что ты, Пушкин, пешком мы и до Нового года не дойдём до Москвы! Надо всё приготовить.
Жанно всё «приготовил». На следующий день на прогулке он пропал. Чирикандус разыскивал его не меньше получаса, как вдруг Жанно вынырнул из-за Скрипучей беседки, на берегу маленького озера, и объявил, что рассматривал цветы.
Чирикандус было рассердился и хотел рассказать инспектору, но потом остыл и только покачал головой.
— В такое время не хочу я с вами ссориться, птенцы, — добавил он грустно, — ведь скоро мы расстанемся надолго…
В Лицее Жанно отозвал Пушкина и Малиновского в сторону и сказал, что всё «приготовилось» как нельзя лучше. Панька, сын садовника, тоже хочет в Москву. Он уговорит дядю своего, ямщика, взять с собой пятерых мальчиков и довезти их до Твери. А уж от Твери до Москвы рукой подать!
— А французские караулы? — спросил Малиновский.
— Пустяки! — сказал Пушкин. — Мы все отлично говорим по-французски и можем выдать себя за французов, спасающихся бегством из Петербурга.
— Мысль недурна, — сказал Жанно, — но никому ни слова! Когда наступит время, я подам сигнал.
Сигнал был подан через два дня, за ужином.
— Нынче в одиннадцать часов, — сказал Жанно Пушкину, — соберись в путь и выходи на площадку четвёртого этажа. Там будет Малиновский. Мы спустимся в прихожую и притаимся на галерее. Швейцар Яков в это время обычно засыпает в сторожке. Ключ у него в рукаве. Я вытащу у него ключ, и мы выйдем из Лицея…
— Постой, постой, Жанно! А дежурный дядька в коридоре?
— Дядьки в это время сменяются.
— А Пилецкий?
— Пилецкий не входит в комнаты. Помолившись, он уходит к себе.
— А караулы?
— Мы не пойдём в Царское Село, а соберёмся возле грота, на берегу пруда. Там нас будет ждать Панька. Мы дождёмся утра. Когда начнёт светать, мы будем ждать на дороге, и ямщик возьмёт нас в свой возок. Он выедет из Петербурга с казённой кладью на заре.
— А если хватятся нас в Лицее?
— До завтрака никто не хватится. Только скажи обо всём этом Кюхле…
Пушкин нахмурился.
— Кюхля не поедет. Он просил разрешения у матушки и нынче получил от неё письмо. Она запретила ему мечтать о военной службе и отлучаться из Лицея.
Жанно немного смутился. Он и не подумал просить разрешения у родителей.
— Мои всё равно не разрешили бы, — буркнул он, — да ведь мы идём не на военную службу. Мы хотим совершить подвиг. Нужно ли в таких случаях спрашиваться?
В одиннадцать часов Жанно соскользнул с кровати (он лежал на ней не раздеваясь) и глянул в щёлку.
Дежурный дядька Фома прошёлся по коридору, остановился возле лампы, вздохнул и почесался. Никто не шёл ему на смену, и он вышел в соседний коридор поторопить очередного дежурного.
Жанно тихо стукнул в перегородку. Пушкин вышел в коридор в лицейской курточке, застёгнутой на все пуговицы. Глаза его блестели.
Жанно сделал ему знак рукой, и они прокрались на площадку. Там, за колонной, стоял Малиновский.
— Всё в порядке, — сообщил он. — Яков, швейцар, спит. Я только оттуда.
Они крадучись спустились по лестнице и прошли по галерее.
Яков сидел спиной к ним, свесив голову возле лампы. Он храпел на всю прихожую.
— Отлично, — пробормотал Жанно.
Но самое отличное было то, что Яков забыл запереть входную дверь. Вероятно, ему стало душно, и он приоткрыл дверь наполовину.
— Тут и ключа не надобно, — сказал Жанно, — ступайте, братцы, за мной. Только потише.
Пушкин помедлил.
— Прощай, Лицей! — сказал он.
Жанно и Малиновский опустили головы. Они забыли, что оставляют Лицей навсегда. Как ни скучно было учить «исключения из второго склонения», а всё-таки эти гулкие коридоры, этот гомон тридцати мальчиков, эти густые аллеи, статуи и лебеди на пруду — всё это вошло в их жизнь. Лицей стал их домом.
— Ну, с богом! — сказал Жанно.
Они спустились с лестницы и пошли к двери на цыпочках.
И вдруг случилось что-то непонятное: Яков сбросил с плеч ливрею, вышел на середину прихожей и встал во весь рост, скрестив руки на груди. Мальчики с ужасом увидели перед собой худое лицо, горящие глаза и крест на шее Пилецкого.
— Бежать задумали, — сказал инспектор грудным, бархатным голосом, — забывши о родителях, наставниках, о долге перед государем? Более того — забыли о боге! Неужто думаете вы его обмануть? На колени! Просите прощения у господа!
Никто на колени не встал. Все молчали.
— Хорошо, — сказал Пилецкий с потемневшим лицом. — Ежели так, то сейчас к директору!
Панька долго ждал возле грота. Звёзды на небе потускнели, ветерок зашевелил кусты роз. Лебеди показались с восточной стороны пруда. Они плыли стаей, как корабли, и ныряли клювами под воду. Стало светать. Паньке было холодно.
— Не идут барчуки, — промолвил Панька, — видно, словили их начальники…
Панька не то что лицейские — он не жалел, что уходит из дому. Он шёл на войну, туда, где брат Николай сражался с неприятелем. Панька тоже хотел сражаться. Царское Село с его беседками, липами, цветниками и придворными господами, перед которыми нужно с поклоном шапку снимать, надоело ему и казалось тюрьмой.
Барчуки не шли, а день разгорался. Скоро дядя Ефрем должен был показаться с возком на дороге. Панька крадучись добрался до ограды и ловко пролез через дырку в ограде на дорогу. Часовой солдат, ходивший возле будки с ружьём, знал Паньку в лицо и только покачал головой.
Панька побежал в условленное место встречи с дядей Ефремом, за рощу. Панька очень боялся, что его заметят, но ждать пришлось недолго. Дядя Ефрем подъехал и остановился на дороге.
Панька вышел из-за куста и поклонился дяде в пояс, но дядя не отвечал, а только ткнул кнутовищем в возок — полезай, мол…
Внутри возка было темно и пахло какими-то кожами.
Панька зарылся за узлы и спрятал голову. Возок закачался и поехал.
Ехали не очень долго и вдруг остановились.
— Вылезай, браток, — сказал дядя Ефрем.
Вылез Панька и замер в полном изумлении. Возок стоял во дворе дома Панькиного отца.
— Как же ты… такое сделал? — проговорил Панька дрожащим голосом. — Совесть-то у тебя где?
— Ступай, ступай, — добродушно отвечал дядя Ефрем, — у тебя-то где она, совесть? Думаешь, так-то я сына сестры отвезу на погибель? Эх ты, щенок!
Не будем говорить о том, как встретился Панька с родителями! Садовник-отец потянулся было за плёткой, но не снял её с гвоздя.
— Старший сын у нас на войне, — сказал он, не глядя на Паньку, — а ты второй и последний. Ежели у нас сыновей не станет, как мы с матерью останемся?
Панька закрыл лицо руками и бухнулся на колени. А с лицейскими было ещё проще.
— По всем правилам, — устало проговорил директор, — обязан я доложить обо всём министру, а он прикажет вас из Лицея выключить. Но в такое время не могу я сего министру докладывать. Я опишу родителям вашим, и пусть они вас судят. Так и быть, буду я за вас троих один в ответе… Мартын Степанович, отведите их в Лицей!..
Мартын Пилецкий с каждым днём показывал себя всё больше. Он стал входить в комнаты лицейских и осматривать их книги. У Пушкина он забрал сочинения вольнодумного и безбожного писателя Вольтера и ещё несколько французских книг. У Дельвига — мелко переписанные песенки, которых лицейским знать не полагалось.
При этом Пилецкий не злился и не грубил. Голос у него был успокоительный, ровный. На его худом, жёлтом лице всегда играла тихая усмешка.
— Разные вы все, господа, разные, — говорил он, — нет между вами никакого согласия. А когда нет согласия в правилах, тогда образуются партии, между собою враждующие. Нам, наставникам, и надлежит вырастить вас в согласии, чтобы все одинаковы были и не враждовали бы между собою. А вольнодумные и беспутные примеры с дороги убрать. И что за песенки вы поёте?
Говоря это, он косо поглядывал на Пушкина, Пущина, Дельвига и Кюхельбекера.
Песенки, которые сочинялись в Лицее исподтишка, назывались «национальными песнями». Там про всех что-нибудь говорилось смешное — больше всего про Кюхлю.
Про Мартына Степановича было сказано: «Пилецкий, пастырь душ, с крестом»… Но смешного ничего не было сказано.
Он потихоньку вёл дневник и всё туда записывал: кто что кому сказал; кто, когда и от кого получил письмо; кто и как стоял в церкви и у кого лицо было внимательное, а у кого насмешливое. Насмешливые лица в церкви постоянно были у Пушкина и Пущина. Они же чаще всех получали письма, и не от родственников, а от каких-то знакомых. Мартын Степанович считал, что никаких знакомых на стороне у лицейских юношей быть не должно, потому что это подозрительно.
Когда Мартын Степанович уставал следить за лицейскими, к нему на помощь приходил его младший брат Илья, который служил в Лицее гувернёром. Илья был не так тонок, как его брат, — он и грубил, и кричал.
Илья получил приказ от брата — «национальные песни» найти и забрать.
В тот же день он заметил, что Дельвиг на лекции что-то сочиняет, посмеивается и записывает. То, что записал Дельвиг, пошло гулять по всему классу, и все, читая, посмеивались. А краснолицый лицеист Мясоедов — известный глупец и болтун, — тот даже захохотал и прихлопнул рот рукой, чтобы не слышно было.
После лекции Илья подошёл к Дельвигу и спросил, что у него зажато под мышкой.
— Это мои бумаги, — спокойно отвечал Дельвиг.
— Покажите!
— Зачем же я стану вам показывать свои бумаги? — возразил Дельвиг.
— Затем, что пишете вы на лекциях недозволенные стихи и всем показываете!
— А хоть бы и так, — неожиданно сказал Дельвиг и зашагал по коридору.
Илья побежал за ним и стал вырывать бумагу у Дельвига. В коридоре начался шум.
— Отдайте! — завыл Илья натужным голосом.
И вдруг кто-то нанёс Илье увесистый пинок в спину.
Он оглянулся. За его спиной стояли Пушкин и Пущин, а за ними Кюхельбекер, Малиновский и Вольховский.
Пушкин был в ярости. Лицо у него дёргалось, белые зубы сверкали в полутьме коридора. Пущин напружился и выставил лоб вперёд, как будто собирался боднуть Илью — вероятно, он и пинал гувернёра в спину. Кюхельбекер размахивал руками.
— Как вы смеете брать наши бумаги? — кричал Пушкин.
— Я беру для проверки, а потом отдам, — ответил Илья.
— Этак вы и письма наши из ящика будете брать? — завопил Пушкин.
— Это что же, бунт? — спросил Илья грозно.
— Не сдавайтесь, ведь мы правы, — вмешался Суворчик-Вольховсций.
— Нет, господа, вы неправы, — прозвучал вдруг низкий голос Мартына Пилецкого, — вы бунтовщики и насмешники. Это вовсе не удивительно, ибо читаете вы бунтарские и насмешливые книги и ещё в дому испорчены легкомысленными родителями и развращённой дворней…
Пилецкий возвышался над лицейскими, как столб. Руки его были заложены за спину, и весь он словно окаменел. Взгляд его был устремлён в пол, и говорил он будто не с лицейскими, а со слушателями на большом собрании.
Крики на секунду улеглись, но сразу же возобновились.
— Вон его! — крикнул Кюхельбекер.
— Никто не имеет права рыться у нас в ящиках, — возмутился Жанно, — мы не каторжные. И о наших родителях не смейте говорить, что они легкомысленные!
— Вон, вон его! — кричал Кюхельбекер.
— И ежели ваше тиранство будет продолжаться, то…
— …то мы все уйдём из Лицея, — закончил Дельвиг.
Сразу стало тихо. Раньше никто не собирался уходить из Лицея, но теперь уж отступать нельзя было.
Пилецкий посмотрел на воспитанников. Пушкин кусал губы. Кюхельбекера словно лихорадка корчила. Пущин упёр кулаки в бока и расставил ноги. Дельвиг аккуратно свернул бумаги и засунул их в карман.
— Нет, господа, — начал было Пилецкий, но вдруг остановился, улыбнулся и поднял глаза к потолку. — Можете оставаться в Лицее, — сказал он и пошёл по коридору.
Никто не понял его последних слов. Пущин с Дельвигом переглянулись. Дельвиг равнодушно пожал плечами и удалился в свою комнату.
Пущин взял под руку Кюхельбекера и Пушкина и увёл их в большой зал. Остальные разошлись кто куда. Илья один остался стоять в пустом коридоре, вытирая лоб платком.
— Этого нельзя так оставить, — кипел Пушкин, — мы должны…
— Немедля объявить повсюду, что мы нынче же уходим! — воскликнул Вильгельм.
— Нынче не надобно, — сказал Жанно. — Но ежели Мартына оставят…
— Запрёмся в своих комнатах и не будем пищу принимать! — предложил Пушкин.
— Нет, не то, — сказал Жанно. — Раз бунтовать, так скопом. И главное, не раскаиваться и не выдавать друг друга. Мы сделаем сход!
Сход состоялся в том же зале несколько времени спустя.
Пилецкий за это время в Лицее не показывался. Он сидел дома и, по слухам, с утра до вечера молился. Илья посматривал на лицейских волком и ни во что не вмешивался.
На сходе постановили ни за что не мириться. Вольховский заявил, что надо «действовать наступательно», то есть ночью напасть на Мартына в его квартире и во что бы то ни стало заставить подписать бумагу об уходе.
— А я думаю проще сделать, — сказал Жанно. — Выборным старостам явиться к директору и подтвердить, что мы с Пилецким никаких дел иметь не будем. А ежели будут настаивать, то соберёмся в зале и не пойдём на занятия.
Пусть хоть министр приезжает! Тут произошло лёгкое замешательство. В зал неожиданно вошёл директор.
— Господа, прошу всех разойтись, — спокойно сказал Малиновский.
— Василий Фёдорович, мы разойтись не можем, — отчётливо проговорил Пущин. — Лицейский сход решил: либо господин Пилецкий, либо мы!
— Это наше окончательное решение, — добавил Дельвиг.
— Победа или смерть! — взорвался Кюхля.
— Нужды нет, выбор уже сделан, — сказал директор. — Господин Пилецкий нынче уехал от нас в Петербург. Прошу приступить к занятиям и соблюдать порядок.
Директор кивнул головой и мерной походкой покинул зал.
— Победа! Слава! — крикнул Вольховский и бросился обнимать Пущина.
Мартын Пилецкий давно уже ненавидел Лицей — «это гнездо раздоров и вольномыслия». Он не выносил директора-либерала, воспитанников-смутьянов, профессоров-книжников и весь лицейский дух — вольный, непочтительный и насмешливый.
Он уехал из Лицея на извозчике, даже не написав заявления о своём уходе, — просто уехал из Царского Села, и с тех пор его в Лицее не видели.
Наполеон был разбит и изгнан из России. Русская армия вступила в Германию, а потом во Францию. Оружие российское освобождало Европу.
Кометы больше не было в небе, но надежды росли и укреплялись. Все ждали чего-то нового и прекрасного.
В Лицее были большие перемены. Неожиданно умер директор Малиновский.
Сын его Ваня почти месяц не являлся на занятия, а потом пришёл заплаканный, с чёрной повязкой на рукаве — это был траур по отцу. Директора долго не назначали. Вместо него был временный директор.
А на месте Пилецкого появился артиллерийский подполковник Фролов — человек толстый, усатый, с хриплым голосом и тяжёлой походкой.
Фролов относился ко всему Лицею с презрением — школа для стихоплётов, учёных и бумагомарак. То ли дело фрунт!
По части фрунта было приказано ходить шеренгами и в ногу, тщательно отбивая шаг. При этом мундиры должны быть застёгнуты на все пуговицы, а фуражки надеты ровно, без уклона к затылку или к уху.
Фролов сам водил лицейских на прогулку. Приближаясь ко дворцу, откуда царь мог увидеть лицейских в окно, Фролов приосанивался и командовал, как на параде:
— Раз-два! Раз-два! В ногу! Сильнее! Раз-два!
И, уже пройдя дворец, останавливал колонну и добродушно басил:
— Молодцами прошли, не хуже гвардии! Вижу успехи…
— Однако везёт нам на инспекторов! — сказал Жанно Пушкину.
— А как же, — засмеялся Пушкин, — один был шпион, другой полковой барабан…
Лицейские стали взрослее и научились разбираться в начальниках. Стихи и песенки теперь сочинялись открыто. В свободное время воспитанники ходили друг к другу в гости. Комнаты Дельвига и Пущина превратились в клуб, где некоторые лицеисты даже пытались курить из длинных трубок. При этом их охватывал мучительный кашель и тошнота.
— Зато подлинные студенты, — бодро говорил Дельвиг.
Сам он не курил.
Обезьяна-Яковлев представлял Пущина и Кюхельбекера. Сцена начиналась с того, как толстый Пущин, согнувшись и напыжившись, скучным голосом переводит с латинского:
— «Галлия вся делится на три части, из которых одну белый населяют…»
Входит Кюхельбекер. Яковлев вскакивает, вытягивается, худеет и начинает извиваться всем телом.
— Пущин! О! Послушай, что я сочинил!
Яковлев садится на стул и превращается опять в Пущина, который со вздохом говорит:
— Ладно, только не слишком долго…
Яковлев подскакивает и мигом снова превращается в тощего Кюхлю.
Он выхватывает из кармана бумажку и начинает выкрикивать стихи… то есть не стихи, а бессмысленный набор слов, очень ловко составленный в виде элегии. При этом он постукивает ногой и помахивает рукой в такт да ещё трясёт головой и сверкает глазами.
И вдруг Яковлев снова превращается в Пущина. Жанно покачивается на стуле, клюёт носом и наконец пускает заливистый храп.
Сцена кончалась под всеобщий хохот. Кюхля обычно говорил: «Тьфу, совсем не похоже!» — и уходил из комнаты.
Книги теперь можно было читать свободно. Жанно стал увлекаться историей. Он даже во сне видел древних римлян, присутствующих в сенате в длинных белых одеждах. Заговорщики подходили к Цезарю, окружали его и пронзали кинжалами.
«И ты, Брут!» говорил Цезарь другу и, завернувшись в тогу, падал мёртвый к подножию колонны.
Да, это был Брут, великий сторонник республики, который без колебаний поднял кинжал на друга, потому что Цезарь изменил свободе отечества и пожелал стать тираном!
— Древние римляне готовы были умереть за дело общее! — восклицал Жанно.
Жанно особенно уверовал в общее дело с тех пор, как лицеисты сообща прогнали Пилецкого.
— Все были как один, — говорил он Пушкину, — даже Горчаков, кажется, присоединился!
Горчаков на самом деле не присоединялся. Они с Корфом стояли вдали и молчали. При этом Горчаков рассеянно улыбался, а Корф надувал щёки. Оба не любили «общих дел».
— У нас дружба, — отвечал Пушкин, — мы вольные студенты. А ещё недавно были мы дурнями…
Пустые потасовки в Лицее прекратились. Ими занимался только такой глупец, как Мясоедов, прозванный «Мясожоровым».
По учебной табели первым учеником был Суворчик-Вольховский. Он учился не за страх, а за совесть, не теряя ни одной минуты. «Расписание дня» висело у него над кроватью, а на столе тикали часы.
Вторым учеником был Горчаков. Этому, казалось, учиться ничего не стоило. Никто никогда не видел его над книгой. Он часами приводил в порядок свои ногти и волосы. И, однако, все профессора были от него в восторге.
— Конечно, Горчаков мог бы быть первым, — говорил Фролов, — ежели бы менее занимался собою. Но за что особо хвалю его — мундир в порядке! У других, глядишь, то пуговица болтается, то петлица отскочила…
Пуговицы болтались обычно у Пушкина.
Жанно был на четвёртом месте, поближе к началу. Пушкин был на семнадцатом, поближе к концу. Так как за столом сажали учеников по табели, то Пущин сидел далеко от Пушкина, но недалеко от раздатчика каши. Пушкин на это сказал: «Блажен муж, иже сидит к каше ближе»… Ему было всё равно, на каком месте сидеть.
Про Пущина в табели было сказано: «Прилежен, способен, отличных дарований». Про Пушкина: «Прилежен, но нетерпелив, в российском языке не столь твёрд, сколь блистателен».
Особым занятием лицеистов было сочинение стихов. Сочиняли стихи многие. Писал торжественные строки Кюхельбекер, писал песни Дельвиг, писал эпиграммы Илличевский, писал Пушкин.
Писал он по ночам, ломал перья, бормотал, стучал в перегородку и читал стихи Пущину, который спросонок ничего не соображал, но стихами восхищался.
Саша Пушкин посылал свои сочинения дяде и друзьям.
Жанно и Кюхля знали, что стихи Пушкина собираются печатать в журналах и что дядя Василий Львович читает его стихи знакомым и называет Сашу своим «собратом по музам».
Жанно ничего не понимал в стихах. Он видел, как страдает из-за неистовых стихотворных припадков Кюхля и как не спит по ночам Пушкин. Жанно уважал и того и другого. Это были мальчики особенные, отмеченные гением! Но Жанно им не завидовал. Он рисовал себе своё будущее по-другому. То ему казалось, что он будет офицером и умрёт на поле сражения, спасая полковое знамя. То казалось, что будет он законодателем и произнесёт речь в сенате, потрясая умы новыми, высокими мыслями. Он признавался в этом Пушкину.
— В нашем сенате-то? — презрительно сказал Пушкин. — Да ведь это собрание старых развалин!
— Ты ужасно насмешлив, — обиженно проговорил Жанно.
Зато Кюхля ему посочувствовал, пожал руку и даже всхлипнул.
Кюхля продолжал потрясать Лицей неожиданными поступками. Он обижался, когда ему за столом подавали первое не в очередь. Однажды он забрал тарелку со щами у Малиновского и поставил перед собой.
— Ты по порядку после меня! — объявил он гордо.
Казак-Малиновский вспылил, схватил тарелку и вылил щи Кюхле на голову.
За столом началась сумятица. Многие лицеисты повскакали с мест.
— Мы будем драться на пистолетах! — завопил мокрый Кюхля, сбрасывая с ушей капусту. — Сейчас же! Пущин мой секундант! Ты согласен, Жанно?
— Вильгельм, хватит бесноваться, — сердито сказал Пущин. — Малиновский извинится. Ваня, что же ты молчишь?
— Да… конечно… — промямлил Малиновский. — Я вовсе не то… а что же он говорит?..
— Стреляться! Сию минуту! — кричал Кюхля.
При этом он потрясал ложкой и страшно сверкал глазами. За столом раздался смех.
— Кюхля, ложка не заряжена, — заметил Илличевский.
Кюхля вдруг бросил ложку на пол, побагровел и убежал.
Панька, садовников сын, подметал дорожки вокруг Скрипучей беседки, как вдруг услышал топот. Сквозь кусты с треском прорвался Кюхельбекер в расстёгнутом мундире, взлохмаченный и потный. Он остановился на берегу пруда, простёр руки к небу, потом ухватился за голову и зашагал прямо в воду.
Кюхля был высокого роста, а пруд был мелок. Вода доставала несчастному Вильгельму только до колен. Он оглянулся и встал на колени, а потом взмахнул руками и шлёпнулся головой в пруд. По пруду пошли пузыри. Панька отчаянно закричал. На крик его прибежали два человека — караульный солдат и Чирикандус. Солдат вошёл в воду и потащил Кюхлю штыком за воротник к берегу.
— Эй, ты, сходи в Лицей за доктором! — крикнул Чирикандус. — Да живо!
Панька побежал во всю прыть. По пути он встретил лицейских мальчиков, бежавших за Кюхлей. За ними, отдуваясь, спешил тучный доктор Пешель.
— Что Кюхельбекер, опять плохо? — спрашивал Пешель. — Кричал, бросался?
— Топился, ваше благородие, а не бросался, — сообщил Панька. — Сырой на берегу лежит и вроде живой.
Кюхлю привели в чувство. Минуты через три он заморгал глазами и приподнялся.
— Братцы… — сказал он и прослезился.
Беднягу утопленника подхватили под руки и повели в Лицей.
— Растереть спиртом, — соображал Пешель, — и, пожалуй, малинового настоя, дабы вызвать перспирацию, то есть отпотение…
— Испарину, — поправил его Илличевский.
— Вильгельм совсем с ума сошёл, — сказал Горчаков в группе лицейских, которые шли позади.
— Не сошёл ещё, но когда-нибудь сойдёт, — добавил Дельвиг.
— Господа, я не завидую Вильгельму, — угрюмо сказал Пушкин, — его ждёт не сладкая жизнь.
— Все вы хороши! — рассердился Пущин. — Ежели бы на вас всегда рисовали карикатуры, как Илличевский, да строили бы рожи, как Яковлев, вы бы не в пруд, а в водопад бросились!
— Уж ты, Жанно, известный защитник! — возмутился Корф. — Что поделаешь, если он смешной?
— Вовсе он не смешной, — упрямо твердил Жанно, — он очень высоких чувств и глубоких познаний человек. И трудолюбец, и отличный товарищ…
— Нельзя забывать себя, — сказал Корф, — сие недостойно человека учёного…
— И светского, — добавил Горчаков.
Жанно пожал плечами. Он хотел сказать, что выходки Кюхельбекера ему милее, чем аккуратность Корфа и холодный блеск Горчакова. Но он промолчал.
Увлечение жизнью «вольных студентов» охватило весь Лицей.
Все изображали студентов, то есть ходили в расстёгнутых мундирах, держали волосы в беспорядке, повязывали галстуки самым небрежным образом и сидели в классе развалясь.
— Безначалие, — хрипел Фролов, косо поглядывая на лицейских, — и пагубная распущенность… Профессоры только лекции читают да стихи правят. И что же получается? Вместо слуг государевых растим писателей да читателей!
Лицейские собирались у Яковлева и на весь Лицей пели «национальные песни» под гитару. Обезьяна-Яковлев прослыл изрядным музыкантом. И в самом деле, он исполнял даже песни собственного сочинения — большей частью чувствительные, про соловьев, пастушков, дружбу и вино.
Вина никто из «студентов» не пил, но каждый хвастался тем, что может выпить «бочонок, если не более».
Однажды Пушкин решил, что истинные студенты должны пить гоголь-моголь. В те времена основной частью гоголь-моголя был ром. Но ром был в Лицее запрещён строжайшим образом.
— Я раздобуду, — сказал Жанно.
Лицейские не имели права выходить самостоятельно из Лицея. О поездке в Петербург не могло быть и речи. Но Жанно никогда ничего попусту не обещал.
Через неделю он вошёл вечером к Пушкину и таинственно вынул из-за пазухи бутыль в соломенной плетёнке.
Пушкин был в рубашке и ночном колпаке — собирался спать. Он соскочил с кровати, откупорил бутылку и понюхал.
— Браво! — крикнул он. — Подлинный ром!
— А ты думал — чернила? — обиженно отозвался Жанно.
— Откуда взял?
— Тайна, — сказал Жанно.
— А всё-таки?
— Никому не сказывай. Дядька Фома принёс.
— Послушай, Жанно, ты герой! Зови Дельвига и Малиновского! Зови всех!
— На всех не хватит, — рассудительно сказал Жанно, — а Дельвига и Малиновского согласен.
Пушкин нырнул в коридор и пошептался с дядькой Фомой. Через несколько минут в комнате Пущина собралась компания заговорщиков. Разбили десяток яиц, пустили желтки в вазу, насыпали сахару и собрались у кипящего самовара. Ром был торжественно налит в горячую смесь. Самым большим специалистом по гоголь-моголю оказался Дельвиг. Он сам ничего не делал, но давал указания, лёжа в кровати.
Ром оказался ужасно крепок. Через десять минут все почувствовали слабость в ногах.
— Я, конечно, пил ром не раз, — хвастливо сказал Дельвиг, — но этот какой-то особенный…
Пущину почему-то казалось, что его собственный голос выходит из затылка. Он нисколько не удивлялся тому, что в комнате появились новые лица и среди них лицеист Тырков. Жанно просил только говорить потише и, сохрани господи, никому не сказывать, что ром принёс дядька Фома, потому что это тайна.
— Братья по чаше! — возгласил Пушкин. — Поклянёмся никогда и никому слова не молвить о нашем возлиянии и о Фоме!
Все поклялись, держа в одной руке бокал, а другую положив на грудь.
Выпили ещё за Лицей, потом за дружбу вечную, потом за веселье. Жанно никак не мог понять, сколько людей в комнате. То ему казалось, что Пушкиных двое, то, что Тырков исчез.
Тырков и в самом деле исчез. Ему стало плохо. Он вышел в коридор и стал продвигаться к своей комнате самым странным образом — отталкиваясь то от одной стены, то от другой. Вдруг он увидел впереди какую-то фигуру, которую принял за Кюхельбекера.
— Дружище, вот славно-то! — сказал он громко. — Доведи меня, пожалуйста, до моей каморки, а то я никак не найду, куда она, к чёрту, запропастилась!
И он дружески обнял «Кюхельбекера».
— Господин Тырков, как вы смеете? — неожиданно проговорил встречный хриплым басом. — Да вы пьяны, сударь мой!
Это был инспектор Фролов.
— Извольте отвечать: кто напоил вас?
— Милейший человек, — слабым голосом отвечал Тырков, — дядька Фома…
Голос Фролова услышали «братья по чаше», и первым опомнился Пущин.
— Господа, бутылку и бокалы в окно, — скомандовал он, — барабан идёт!
Бутылка и бокалы полетели в окно, вазу спрятали под кровать. Но лужи на полу и самовар на столе остались. В этот момент дверь распахнулась, и в ней показался объёмистый живот инспектора.
— Отлично-с! — прохрипел он. — Воспитанники императорского Лицея завели у себя кабак! Я ещё понимаю, Пушкин… но вы, Пущин! Малиновский! Господин Дельвиг, соизвольте немедля встать с кровати! Ага! Что это на полу?
Фролов понюхал.
— Ром-с! Кто доставил сию гадость в Лицей?
Все молчали.
— Не желаете признаваться? Смирно! Я знаю, кто ром доставал! Фома! Потрудитесь всё прибрать и разойтись по комнатам!
— Это Тырков спьяну сболтнул, — пробормотал Пущин.
— Что изволите шептать? Назовите зачинщиков!
— Я зачинщик, — сказал Пущин.
— Не верю! Заговорщики! Потаённый зловредный кружок! Обо всём доложу начальникам. Будет вам всем на орехи, а с Фомой особенный разговор! Марш!
«Братья по чаше» разошлись. На следующий день Пущин, Пушкин и Малиновский явились к временному директору и во всём повинились. О дядьке Фоме ни слова не было сказано, да о нём и не спрашивали. Через две недели приехал министр (на этот раз он был без ленты и орденов) и в зале, при всех воспитанниках и профессорах, объявил троим зачинщикам строгий выговор.
— Не могу изъяснить, — добавил он, — сколь вреден и возмутителен сей поступок в среде юношества благородного. Мысль моя отказывается поверить, что потомки знатнейших фамилий распивали спиртные напитки и шумели по образу грубого простонародья! Конференция Лицея справедливо постановила: зачинщикам две недели при утренней и вечерней молитве стоять на коленях, за столом занимать последние места, а имена их да будут занесены в чёрную книгу.
— Я на всё согласен, — сказал Жанно Пушкину после отъезда министра. — Но знаешь ли ты, что дядька Фома уволен?
Пушкин потемнел.
— Виноваты мы, — сказал он.
— И я так думаю. Соберём все деньги, которые из дому нам посылают, и отдадим Фоме. У него детей шесть человек.
Так и сделали.
Обезьяна-Яковлев после этого пустил в ход новые строчки «национальных песен».
Пушкин заболел. Доктор Пешель определил, что у него «фебрис», по-русски — «трясучка».
— Горячка, — поправил его Илличевский.
У Пушкина была высокая температура. Он лежал в госпитале на втором этаже, жевал лакрицу, глотал лавровишневые капли и по ночам бредил.
Сначала не пускали к нему никого. Но дней через десять стали пускать по одному, по двое. Сходили в госпиталь Горчаков, Дельвиг, Кюхельбекер. Жанно побывал с Кюхельбекером, но Пушкин был ещё слаб, а Вильгельм не дал никому слова сказать и читал битый час свои стихи, пока больной не заснул. Наконец Пушкин прислал приглашение всем и велел передать, что будет читать новую поэму, которая всех касается.
После вечернего чая лицеисты пошли в госпиталь вместе с Чирикандусом. Пушкин сидел на кровати, поджав ноги калачиком. Лицо у него было загадочное.
— Я передумал, — объявил он, — поэма ещё не готова!
Раздался негодующий хор, и больше всех волновался Кюхля.
— Коли так, не стоило и звать, — говорил он, — у тебя, Александр, вечно на уме путаница! Не желаешь поэму читать, так я свои стихи прочту…
Шум усилился. Дельвиг заявил, что если стихи будет читать Кюхля, то дело затянется до утра. Пушкин с удовольствием поглядывал на всех и помалкивал. Наконец он вытащил из-под подушки исписанный лист, опёрся локтем о столик и стал читать так, как читал всегда, — с усмешкой, едва раскрывая рот, останавливаясь и поправляясь, как будто читал не стихи, а письмо домашним.
Поэма называлась «Пирующие студенты».
— Да это Жуковский! — воскликнул Вильгельм. — «На поле бранном тишина, огни между шатрами»…[21]
— Вильгельм, — в сердцах сказал Пушкин, — ежели ты подражаешь Гомеру, значит ли это, что ты Гомер?
— Он более, чем Гомер, — не удержался Илличевский, — он успешный подражатель всей древней поэзии…
— Хватит! — крикнул Пушкин, хлопнув листом по столу. — Никому я не подражаю! Прошу слушать да понимать!
И он продолжал спокойно читать.
Чем дальше он читал, тем больше посмеивались слушатели. Не все были названы по имени, но в каждой строфе угадывался знакомый.
Про Дельвига было сказано: «Дай руку, Дельвиг, что ты спишь? Проснись, ленивец сонный»…
Далее Жанно услышал:
— Это ты, — шепнул ему Малиновский.
— Да я ли?
— Да, точно я, — сказал Жанно.
Далее было сказано и про Яковлева, и про Малиновского. Кюхельбекер слушал внимательно, приложив ладонь к уху.
— Братцы, не шумите, — говорил он. — Вот истинная поэзия!
Пушкин подошёл к концу:
Раздался хохот, шум и гром. «Тьфу!» — искренне произнёс Кюхля, но докончить ему не дали, потому что лицейские атаковали бедного Вильгельма, опрокинули его на кровать и стали тормошить. Над этим адом возвышался Пушкин в ночной рубашке. Он размахивал бумагой, а позади него хлопотал Чирикандус, которому не скоро удалось установить порядок.
— Да ну вас совсем, братцы, — сказал Кюхля, еле отдышавшись, — вы не студенты, а форменные скоты!
С тех пор лицейские стали называть друг друга «скотобратцами».
Исключение было сделано только для одного Мясоедова-Мясожорова, который получил звание «ослобратца».
Пушкин скоро выздоровел. Но теперь было не до пиров. В начале 1815 года предстоял экзамен.
Илличевский по секрету сообщил известие: на экзамене будет сам великий поэт Гаврила Романович Державин.
Панька скучал.
Среди мальчишек Царского Села он считался слишком учёным, и с ним не очень-то охотно водили компанию. Отец его был человек суровый. Он не позволял сыну бегать с сыновьями дворцовых конюхов, поваров и лакеев.
— Что они знают? — говорил он. — Только спину гнуть! Мы не простые слуги, мы умельцы.
И в самом деле, в дворцовом управлении садов и парков, которым заведовал генерал Захаржевский, отец Паньки считался садовником не хуже выписанных из-за границы француза и англичанина.
Француз добивался стройности и «регулярности» — проводил аллеи по линейке, подстригал деревья в виде шаров и пирамид и ставил фонтаны шеренгами, как строй конной гвардии. Англичанин, наоборот, сажал густые рощи с путаными тропинками, пускал через них ручейки с водопадами и растил на лужайках высокую траву, «как надлежит в нерегулярной природе».
Генерал Захаржевский во всём старался угодить императору. Но у императора вкус был изменчивый — то ему нравился «регулярный» строй деревьев и статуй, то «нерегулярные» рощицы и ручьи. Вообще император был человек избалованный и капризный.
— Не наше дело рассуждать, — грустно говорил Панькин отец, — нынче так сажай, завтра этак. Его высочество Михаил Павлович давеча хлыстом розовые кусты посекли. Стало быть, царский брат изволили быть во гневе…
Панькин отец гордился своими розами, особенно махровыми, которые приятно пахнут ранней весной. Но розы были не в моде. В моде были нарциссы и лилии, которые тогда называли «лилеями». Оранжерейные «лилеи» часто требовали к царскому столу зимой.
Отец обучал Паньку своему ремеслу. Но Панька и тут скучал. Он не хотел быть садовником.
Брат Николай вернулся из похода невредимым. Он рассказывал про то, как живут немцы и французы и Как победоносная российская армия освободила их от Наполеона, которого Николай называл «тираном».
Слово «тиран» Николай слышал от господ офицеров и знал, что «тиран» — это царь бессовестный.
Много вёрст прошагал Николай с солдатским ранцем на спине. Видел он зелёные поля и голубые реки, разрушенные города и сожжённые сёла, слышал гром пушек и грохот залпов и мог по звуку угадать, куда упадёт ядро. Видел он и плачущих вдов, и смеющихся девушек, которые бросали цветы под ноги освободителям. Паньке хотелось всё это повидать, но судьба его складывалась совсем по-другому — сажать кусты и цветы и снимать шапку перед гуляющими придворными.
В Царском Селе прогулки были особым искусством. Гуляя под сенью громадных лип, на каждом шагу можно было увидеть генералов и сановников, а то и услышать в аллее звонкий лай маленькой собачки, с которой ходил на прогулку император.
Зимой гуляющих было меньше. Среди расчищенных белых аллей мелькали синие шинели и слышался смех и гомон лицейских.
Паньке перед лицейскими шапку снимать не требовалось. Сами они были простые и весёлые — совсем не под стать Царскому Селу.
Особенно подружился Панька с Пущиным и Матюшкиным. Пушкин был раздражителен и резковат. Горчаков, Корф и Илличевский вообще слуг не замечали. Кюхельбекер замечал, но разговаривал непонятными словами и даже пытался читать Паньке мудрёные стихи.
Матюшкин, завидев Паньку, радостно улыбался. Интерес к Паньке появился у него с тех пор, как Панька осенью пускал по пруду деревянный кораблик.
Кораблик был сделан из выдолбленной сосновой чурки. Посередине торчала мачта, а на ней был натянут парус из летней портянки. Корабль с надутым парусом устремился по пруду, а Панька затаив дыхание следил за тем, доплывёт ли он до другого берега или остановится в середине пруда.
Кораблик доплыл. «Есть!» — весело воскликнул Панька и тут только заметил, что на пристани, склонив голову набок, стоит маленький Матюшкин.
— Здорово! — восхищённо произнёс Матюшкин. — А я думал, зюйд-вест ослабнет…
— Что такое зюйд-вест, ваше благородие?
— Юго-западный ветер.
— Разве нынче юго-западный ветер?
— Компаса не знаешь! Уже третий день ветер с юго-запада. Твой корабль шёл бейдевиндом. Не понимаешь? Бейдевинд — это когда ветер дует кораблю в борт.
— Откудова вы таковые морские слова знаете, ваше благородие?
— Я ведь после Лицея буду служить на флоте.
Маленький Матюшкин сразу словно вдвое выше стал в глазах Паньки.
— И пойду в кругосветное плавание, — задумчиво добавил Матюшкин.
— Да разве вас возьмут, ваше благородие?
— Не знаю, — улыбаясь, сказал Матюшкин, — буду стараться. Ныне российские корабли далеко ходят. Капитан-лейтенант Головнин собирается вокруг Южной Америки в Камчатку.
У Паньки даже дух захватило от таких слов. Он не знал, где находится Южная Америка, но понимал, что перед всем этим его кораблик на пруду — просто сущая ерунда!
Панька раньше думал, что барчуки способны только развлекаться да стихи сочинять. Особенное презрение к лицейским он почувствовал после того, как они подвели его и не сумели сбежать на войну. Но тут, оказывается, есть забавные ребята!
А как они играют в лапту!
Лицейские играли на лужайке, где раньше было розовое поле. Там при покойной царице разводили розы, но потом велели сажать их на другом месте, где царь гуляет. Бывшее розовое поле заросло травой.
Лицейские разделились на две «артели» (команды). Начальником одной артели был Пущин. Другой артелью руководил известный силач граф Броглио.
Броглио могучим ударом толстой палки посылал мяч в воздух. Пока мяч летел, полагалось ребятам Броглио добежать до другого края поля. Артель Пущина «водила», то есть старалась словить мяч или схватить бегущих и «запятнать» их. На поле шла отчаянная суетня. Ребята Броглио побеждали, потому что бегали ловко и сбивали с толку противников. У Пущина были игроки нетерпеливые — они бросались вперёд толпой и мешали друг другу, а когда приходил их черёд посылать мяч, били слабо и низко. Броглио перехватывал мяч на лету.
Панька стоял сбоку, подперев щёку кулаком, и смотрел, как пущинские игроки проигрывали игру за игрой.
— Эх, ваше благородие, — сказал в перерыве Панька Пущину, — как мяч-то бросаете? Его надо вверх поддавать, чем повыше. Дозвольте мне попробовать.
— Тебе? — удивлённо спросил Пущин. — Ты умеешь играть в лапту?
— Да я с молодых лет, — важно сказал Панька и взялся за палку. Мяч взмыл у него над верхушками лип и плавно начал спускаться на поле.
— Ого! — восхитился Пущин. — За это время весь парк обежишь! Господа, вот кто будет у нас водить! Панька!
— Гм, — не спеша промолвил Корф. — Откуда этот господин?
— Это сын садовника.
— Не знаю, уместно ли брать слуг в лицейскую игру, — проговорил Корф по-французски. — Кто-нибудь из гуляющих может заметить…
— Лапта есть российская народная игра, — отозвался Пущин, — и нет причин отказываться от хорошего игрока. Вам угодно, чтобы Броглио нас постоянно бил?
— Да согласится ли Броглио?
Броглио согласился, посмеиваясь. Но на второй игре его «артель» была бита. Третью игру он выиграл, четвёртую проиграл.
— Господа, этот курносый отлично бьёт, — сказал он, отдуваясь. — А ну-ка, давай мы с тобой померимся, кто дальше пошлёт. Становись!
Состязание продолжалось долго.
Броглио из тридцати ударов проиграл девятнадцать и, в конце концов, загнал мяч в пруд.
— Послушай, ты, иди в нашу артель, — выпалил он.
— Несправедливо будет, ваше благородие, — отвечал Панька, вытирая рукавом пот со лба. — Игроки должны жребий метать, кому куда идти на каждую игру. А то выходит, одни всегда посильней, другие всегда послабей — да таково играть скучно!
Кинули жребий, и Панька попал в «артель» Броглио. Но сам Броглио попал в артель Пущина, и Панька стал начальником «артели». Броглио и Пущин проиграли.
— Фу, чёрт возьми, да он мастер! — сказал Броглио, хлопая Паньку по спине. — Приходи ещё играть, мон шер. Как тебя звать?
— Панька, ваше благородие.
— Ты молодец, Панька!
Игра кончилась.
— Ты дело знаешь, профессор, — сказал Пущин Паньке, — а ещё что умеешь?
— Плавать умею. В свайку умею. В бабки умею. Прыгать умею… — Панька сморщился и со вздохом закончил: — Цветы сажать умею. Розы дамасские, центифольные, французские, чайные, белые, полиантовые багрянцевые и вьюны. Также лилеи. Лилеям есть семь сортов…
Пущин поднял брови.
— Читать умеешь, профессор?
— Никак нет, ваше благородие, нам не положено.
— Это почему же?
— Которые из крестьянов, тем читать не положено.
— Что за ересь? — раздражённо сказал Пущин. — Ты не барский мужик, а дворцовый служитель. Я тебя научу.
— Их высокопревосходительство господин генерал Захаржевский будут сердиться.
— Чушь! Он и не узнает!
Учение, однако, на лад не пошло. Гувернёры косо посматривали на Паньку, и видеться с Пущиным он мог только по секрету, в зарослях, возле «кухни-руины». Наступила зима, а Панька едва выучил азбуку и еле разбирал слова по складам.
Пущин больше на свидания не приходил. Он готовился к экзамену и по целым дням переводил с латыни про Галлию, разделённую на три части. Лицейские приуныли и даже на прогулках молчали и в снежки не играли.
Экзамен состоялся после Нового года. За два дня до экзамена похудевший Пущин шепнул Паньке на ходу:
— Послезавтра с утра приходи, профессор, к дверям большого зала с лицейской стороны. Гости пойдут через парадный вход и тебя не увидят. Пушкин будет стихи читать Державину.
— А коли увидят?
— Ничего. Инспектор разрешил дверь не запирать. Только не входи в зал, а смотри в щёлку.
Панька пришёл поздно. Сторож не хотел пускать его на чёрную лестницу, по которой истопники носили дрова, но Панька сказал, что инспектор разрешил, и его пустили. У дверей большого зала толпились дядьки, все разодетые, припомаженные, в начищенных сапогах.
Панька заглянул в щёлку. У него зарябило в глазах от сияния золотых эполет, шнуров и вензелей. Зал был наполнен гостями, родителями и родственниками. За столом сидели лицейские начальники и профессора в парадных фраках. Лицеисты стеной стояли вдоль окон, все в мундирах, белых панталонах и ботфортах. Лица у них были торжественные и отчаянные.
Спрашивали Пушкина. Поэт стоял перед экзаменатором Галичем, закинув назад растрёпанную голову, и блуждал глазами по потолку и стенам. Видно было, что он страдает.
— Определите, — говорил рыхлый Галич мурлыкающим голосом, — определите, пожалуйста, каковы суть главные качества писателя?
— Главное качество писателя, — отвечал Пушкин, — есть скрытый гений, который проявляет себя в общении с музами неожиданном и высоком… Закона же тут вовсе никакого нет.
Галич торопливо затряс головой.
— Так, так, верно! Но вы забыли, господин Пушкин, ещё одно качество — чувствительность, — сказал он, — чувствительность, которая одна только имеет силу приводить нас в умиление!
Панька понял, что Пушкин ответил не то, что полагалось по учебнику. Галич повернулся всем корпусом к дряхлому старичку в синем фраке со звездою. Старичок, согнувшись, дремал в кресле и кивнул головой в полусне.
— Я полагаю, — сказал Галич, — что следует нам выслушать также опыты сего воспитанника в высоком роде. Господин Пушкин сочинил стихи под названием «Воспоминания в Царском Селе». Осмелюсь просить внимания вашего…
— Выгораживает, — сказал один из дядек вполголоса. — Галич никого топить не станет.
— Он за наших? — спросил озадаченный Панька.
— Дурень! Он справедливый!
Панька оживился. Он желал победы лицейским, как при игре в лапту.
Пушкин кашлянул и неуклюже вытащил из-за обшлага бумажку. Но он не заглянул в неё, а скомкал в кулаке и начал читать, по обыкновению, сквозь зубы, как на уроке:
Старичок открыл глаза, посмотрел на Пушкина удивлённо и повернул к нему левое ухо.
Пушкин читал, всё больше воодушевляясь:
Голос его становился всё увереннее и звонче. Руки его задвигались, Он говорил о минувшем веке — веке героев, о памятниках царскосельских — о Екатерининском дворце, о великолепной Ростральной колонне на пруду, об Орлове, Румянцеве и Суворове.
В зале послышался шёпот. Старичок уронил руки на стол, вперился в Пушкина, улыбнулся и зашевелил губами.
— Старик почтенный кто же будет? — спросил Панька.
— Дурень! Это сам Державин и есть!
Пушкин читал всё вдохновеннее. Голос его звенел металлом. Галич сложил ладони на животе и удовлетворённо покачивал головой в такт.
Пушкин читал о нашествии Наполеона, о родной Москве, окровавленной и сожжённой, о победе над врагом и о призвании поэта —
Державин поднялся и протянул обе руки к Пушкину. Пушкин дико посмотрел кругом и вдруг заметил, что в зале сидит множество людей, что за столом экзаменаторы, а у Державина на щеке слеза.
Он тряхнул кудрями и бурно устремился к выходу из зала.
Среди гостей прокатился гул.
— Что же ему за это будет? — в ужасе спросил Панька.
— Дурень! Видишь, Державин хотел Пушкина обнять! Даже слеза его прошибла!
«Ну, слава богу, наша взяла», — подумал Панька.
На следующий день Панька подошёл к Пущину и рассказал ему про всё, что видел в щёлку.
— Теперь их благородие господин Пушкин из лицейских будут самый главный? — спросил Панька.
Пущин улыбнулся.
— У нас главных нет, — сказал он, — у нас, в Лицее, республика… Пушкин, конечно, гений. А нам, обыкновенным людям, следует о другом думать — о назначении нашем в жизни. Мы уже не дети.
Панька не понял.
— Вырастешь, поймёшь, — добавил Пущин и отошёл.
У лицейских появился свой журнал. Это была книжка в красном сафьяновом переплёте. На переплёте были вытиснены буквы «Лицейский Мудрец» в золотом венке и год «1815». Страницы были переписаны аккуратной рукой лицеиста Данзаса, который по успехам был на последнем месте, но зато отличался превосходным почерком. Он так и написал в заглавии: «Печатано в типографии Данзаса».
Журнал помещал стихи и прозу, откликался на все лицейские события. В нём появилась статья под названием «Борьба двух монархий».
«Тебе известно, — сообщал „Лицейский Мудрец“, — что в соседстве у нас находится длинная полоса земли, называемая „Бехелькюкериада“, производящая великий торг мерзейшими стихами… В соседстве сей монархии находится государство, называемое „Осло-Доясомев“… Последняя монархия, желая унизить первую, напала с великим криком на провинцию „Бехелькюкериады“, но зато сия последняя отомстила ужаснейшим образом: она преследовала неприятеля и, несмотря на все усилия королевства „Рейема“, разбила его совершенно при местечках „Щека“, „Спина“ и пр. и пр… Снова начались сражения, но по большей части они кончились в пользу королевства „Осло-Доясомева“… Наконец, вся Индия пришла в движение и с трудом укротила бешенство сих двух монархий, столь долго возмущавших спокойствие Индии».
Все понимали, что «Бехелькюкериада» — это Кюхельбекер; «Осло-Доясомев»— Мясоедов; «Рейем» — гувернёр Мейер; «Индия» — Лицей.
При этом сообщении помещён был рисунок, изображавший Кюхельбекера, который с вытаращенными глазами наступает на Мясоедова. У обоих бойцов пребольшие кулаки и престрашные лица. Вокруг Кюхельбекера рассыпаны листы мелко исписанной бумаги — вероятно, его стихи. «Осло-братец» Мясоедов изображён с длинными ослиными ушами. Вдали виден Мейер. У гувернёра волосы стоят дыбом от усилий растащить сражающихся. Ничего у него не получается.
Война между Кюхлей и «ослобратцем» возникла из-за басни, которую неожиданно сочинил Мясоедов. Басня эта была направлена против рисунков Илличевского. Художник всегда изображал Мясоедова в виде осла. «Нет, оба мы ослы, — писал Мясоедов, — вся разница лишь та меж нами, что ты вскарабкался на высоты, а я стою спокойно под горами…»
— Глупо! — сказал на это Вильгельм. — Мясожоров сам признал себя ослом в журнале!
Мясоедов обиделся вдвойне: во-первых, за то, что его оскорбили, а во-вторых, за то, что оскорбил его Кюхля.
— По крайней мере, я себя показываю ослом в журнале лицейском, а ты в журналах настоящих! — завопил он.
Он намекал на три стихотворения Вильгельма, которые были напечатаны в московском журнале.
Поэты напали друг на друга, и произошло ужасное сражение, описанное в журнале Данзасом.
— Жанно, останови их, — потребовал Дельвиг.
— Надоело мне с дурнями возиться, — отвечал Пущин. — Они сами остановятся, когда поймут, что мы уже не детки.
Это была любимая фраза Жанно. В последнее время он всем напоминал о взрослости.
Настоящей взрослости у лицейских ещё не было, но «война двух монархий» была последней дракой старшего курса. Сам Кюхельбекер завёл к себе в комнату Пущина и Пушкина и признал, что вёл себя недостойно и что настало время заняться «возвышенным».
И он показал друзьям свой словарь, он же «лексикон».
Это была толстая тетрадь. В неё Кюхля помещал выписки из книг, которые он читал. А читал он больше всех в Лицее. Выписки шли по алфавиту заголовков. Например, под заголовком «Сила и свобода» было списано из сочинений французского философа Руссо: «Первое из благ не есть власть, но свобода».
— А ты не хотел бы власти? — спросил Жанно.
— О нет! Зачем она мне?
— А славы?
Кюхля задумался.
— Мне только для того нужна слава, чтобы находить сочувствие людей порядочных, — твёрдо проговорил он.
Жанно это понравилось.
— Свобода — это главное, — сказал он, — остальное пустота.
Под заголовком «Правители» у Кюхли было несколько фраз о преступных правителях и сказано было, что преступный правитель хуже вора и убийцы.
— Кто примером? — спросил Пушкин.
— Король из шекспировой трагедии «Гамлет», который брата своего тайно отравил, дабы завладеть престолом.
— Так это из трагедии! А у нас на самом деле был царь Борис, — весело сказал Пушкин.
— Какой же он преступник?
— Приказал царевича Дмитрия зарезать. Не знаешь?
— Я слышал, — рассеянно отозвался Кюхля.
Кюхля читал свой словарь долго. Тут были всякие заголовки: «Естественное состояние», «Обязанности гражданина», «Знатность происхождения». Про знатность было сказано, что истинно знатен тот, кто подражает великим. Например, ежели ты подражаешь Бруту или Теллю, то можешь считать их своими предками…
— Ну, это блажь, — насупившись, промолвил Пушкин, — мои предки не Брут и не Телль, но нет причины мне от своих предков отказываться!
— Тут сказано не об обычных предках, а о предках по духу, — пояснил Кюхля.
— Какой ты просвещённый, — сказал Жанно, — а затеваешь позорные побоища с Мясожоровым…
Кюхля вспыхнул.
— Я вёл себя глупо, — воскликнул он, — и впредь драться ни с кем не буду, кроме как на благородных дуэлях! И обещаю в будущем посвятить себя только высокому и прекрасному!
— Давайте все поклянёмся! — предложил Жанно.
Они соединили руки. С серьёзными лицами обещали они заниматься «возвышенным» и посвятить себя дружбе вечной и отечеству просвещённому. Договор этот, по желанию Вильгельма, был объявлен тайным.
Жанно бродил по паркам один.
Может быть, это было потому, что за лицейскими старшего курса меньше смотрели, а может быть, и потому, что лицейские теперь редко ходили гурьбой.
Липы и вязы стояли в золоте. В полутёмных аллеях и рощах стало светлее. Коричневые тени бегали по розовому песку. Ветер стал сильнее, пруды рябило, волны плескались у подножия статуй. На чугунные скамейки изредка сиротливо залетал жёлтый лист. В Софии, в гусарских казармах, протяжно и напряжённо пела труба.
Будущее Саши Пушкина ясно — он настоящий, чудесный поэт.
А будущее Жанно?
Бедному Жанно иногда становилось стыдно перед лицейскими. У каждого было «своё»: у Пушкина, Дельвига и Кюхельбекера — стихи, у Матюшкина — корабли. Горчаков, конечно, будет дипломатом, Корф — чиновником, Яковлев — музыкантом. А у Жанно одна мечта сменяла другую — то офицером, то оратором, то судьёй, то сенатором, то…
— Пущин будет мудрецом, — сказал однажды Дельвиг, — он умнее всех нас.
Но что такое быть мудрецом? На царской службе мудрецы не надобны.
Ах, если бы старший курс продолжал бы своё «общее дело» и после Лицея! Тогда нашлось бы место для Пущина. Так и жить в вольной компании лицеистов — людей, которые не выдадут, не продадут, поддержат, обнадёжат…
Впервые Жанно подумал о том, что лицейские дни через два года кончатся и не будет больше общей жизни. Лицеисты разойдутся в разные стороны… И останется только память — память о сдержанном, умном, ныне покойном директоре Малиновском; о бледном, воодушевлённом Куницыне; о длинных коридорах и просторных залах лицейского здания; о статуях древних мудрецов и богов; о мечтах, фантазиях и «идеях» — тех идеях, которые так не нравились Пилецкому и Фролову. А потом и память постепенно исчезнет…
Блуждая по пустым аллеям, Жанно вдруг наткнулся на Паньку и едва ответил на его «желаю здравствовать, ваше благородие!».
— Панька, — внезапно спросил Жанно, — ты кем будешь?
— Садовником, — мрачно ответил Панька.
— А кем хочешь быть?
— Не могу знать, ваше благородие.
— Вот и ты не знаешь, — сказал Жанно, — а пора подумать.
— Я уж думал, ваше благородие. Хотел на флот. Да никуда не пустят из Царского Села.
— Кто же тебя не пустит?
— Начальство не пустит. У нас не спрашивают. Вам-то хорошо, вы люди вольные. А мы садовники.
— Разве мы вольные? — спросил Жанно.
Панька не отвечал. Жёлтый лист продолжал тихо падать на дорожки.
Жанно вдруг вспомнил деда-адмирала. Дед умер в конце 1812 года. Жанно повезли в Петербург, но он не узнал собственного дома. Все двери были раскрыты, полы устланы ельником. В комнатах было холодно. Дед лежал в большом зале в гробу. Вокруг гроба горели днём большие свечи, и священник что-то бормотал по книге. Лицо у деда было жёлто-серое, тихое и величественное.
Жанно припал к его ледяной руке и всхлипнул. И тут ему показалось, что он слышит голос деда:
«Не предавайся чувствам, но исполняй долг свой, сообразуясь с разумом…»
Прав был дедушка! Никогда не давать воли чувствам! Прежде всего разум! А там будь что будет!
О четвёртую годовщину Лицея воспитанники поставили театральный спектакль. Это была комедия Шаховского «Ссора, или Два соседа».
Комедия была коротенькая, всего одно действие. Но готовили её всё лето.
Главными лицами в комедии были два старых чудака-помещика — охотник и собачник Вспышкин и судейский крючкотвор Сутягин. Они поссорились из-за козла и собаки. Из-за этой ссоры сын Сутягина Виктор и дочь Вспышкина Оленька не могут пожениться. Дядя Оленьки, отставной капитан Брустверов, увёз племянницу, чтобы выдать её замуж за Виктора, но она отказалась от свадьбы без согласия отца. Что делать? Вспышкин ведь ни за что не выдаст дочь за сына своего врага…
Вспышкина играл Илличевский, Сутягина — Яковлев, Брустверова — Пущин. Матюшкину, за малый рост и высокий голос, поручили играть Оленьку. Он сразу же согласился. Но когда Вильгельму предложили играть хитрую жену смотрителя почтового двора Орефьевну, он закипел.
— Это издевательство! — кричал он. — Кто придумал дать мне женскую ролю? Я вовсе могу не играть на театре, я не комедиант!
— Все мы не комедианты, — возразил Пущин. — Ежели тебе охоты нет, мы назначим на это место Корфа, он уже просил.
Вильгельм сразу остыл:
— Корфа?! Как бы не так! Он не может разобраться ни в каком роде искусства. Нет, нет, с Корфом вся затея распадётся! Корф… тьфу!
— Когда так, соглашайся!
— Но надо мной будут смеяться!
— Виля, ты чудак, — ласково сказал Пущин, — в комедии и надо, чтобы смеялись. А откажешься, всех нас собьёшь, и будет это не по-товарищески.
Кюхля вздохнул и согласился.
Действие комедии происходит на почтовом дворе в проливной дождь. Брустверов и Виктор умоляют Оленьку дать согласие на брак. В эту минуту вбегают простые люди Угар и Кондрат и сообщают, что Сутягин и Вспышкин гонятся за сбежавшими детьми.
Тут артисты зашли в тупик. Кто же будет играть простых людей? Ни один лицеист на это не согласится!
— Раз нужно играть слуг, пусть слуги и играют, — сказал Пущин.
— Как, слуги чтоб играли вместе с лицейскими? — удивился Илличевский. — Знаешь ли ты, что говоришь?
— Однако выхода другого я не вижу, — отвечал Пущин.
Спектакль едва не отменился. Но в конце концов решили помириться с тем, чтоб позвать слуг.
— На здешнем театре крепостные играют и поют, — объяснял Пушкин, — да ещё как! А всего у слуг Угара и Кондрата несколько слов. Их и не заметят.
Кондратом назначили швейцара Якова, который немного грамоту знал. А Угара приказали играть… Паньке! Жанно объяснил ему:
— Как Виктор спросит: «Угар, что сделалось?» — поклонись и скажи: «Ничего, сударь! Только батюшка ваш поведал, что вы уехали по Белевской дороге, разгневался, приказал заложить шестёркою коляску, забрал все свои бумаги и хочет вас догнать, схватить да отдать под суд»… Понял?
— Как не понять, понял, ваше благородие!
— Ну, проверим… Вот я Виктор. «Угар, что сделалось?»
Панька поклонился в пояс.
— Беда, ваше благородие! — воскликнул он. — Батюшка ваш прямо в Царское Село скачет, хочет ваши бумаги схватить да директору показать! Бегите что есть мочи из Лицея, а то отдадут под суд!
— Что ты сочиняешь? — озадаченно спросил Жанно. — При чём тут Лицей?
— Прощения просим, ваше благородие, я думал про Лицей. А то ведь зачем людям столько беспокойства?
Жанно спохватился, что не объяснил артисту, что он должен изображать. Через полчаса Панька уже знал свою роль.
Комедию играли днём 19 октября. Декорацию нарисовал Илличевский на ширмах, оклеенных бумагой. Вместо занавеса была повешена поперёк зала парчовая портьера. Занавес раскрывал Дельвиг. Он же подсказывал артистам из-за кулис, что говорить.
Зал был набит гостями, главным образом пожилыми, придворными дамами, набелёнными и напудренными. В их руках мерно колыхались веера. Лицеисты постоянно видели этих дам на прогулках, возле прудов. Они передвигались с зонтиками и собачками, а лакеи несли за ними корзинки с рукоделием и шёлковые накидки. Пущину иногда казалось, что в затейливый царскосельский парк пустили не людей, а заводных кукол. И сейчас они сидели в креслах, выпрямившись, как куклы, а в воздухе, словно ветерок, порхали французские фразы.
Спектакль шёл как по маслу до той минуты, когда на сцене появился Вильгельм. Поглядев на публику, он остановился, заколыхался и беспомощно поглядел на Дельвига. Дельвиг шёпотом подсказывал ему роль, но Кюхля был глуховат. Не расслышав, он пустился во все нелёгкие и стал сам выдумывать текст.
В шестом явлении вместо слов Орефьевны: «Вот он, расскажи ему всё», Кюхля объявил:
— Явился к вам гонец и ждёт у врат почтовых!
Дельвиг округлил глаза и замахал бумагой. Пушкин, стоявший за ширмой, прикрыл рот обеими руками и затрясся от беззвучного хохота.
— Спасай, Панька! — шепнул Яковлев и хлопнул Паньку по спине.
Панька колобком выкатился на сцену. Услышав привычные слова Виктора: «Угар, что сделалось?» — он испуганно оглянулся на Дельвига и гаркнул на весь зал:
— «Сударь, не извольте беспокоиться! Батюшка ваш проведал!»
— … «Что вы уехали по Белевской дороге», — сипел из-за кулисы Дельвиг.
— «Что вы уехали по Белевской дороге! Разгневался, страсть! Хочет вас догнать, схватить…»
Тут Панька забыл, что ещё хочет сделать батюшка, и обернулся было к Дельвигу, но Вильгельм, нетерпеливо топнув ногой, произнёс басом:
— Не ври! Сей старый крючкотвор уж прямо в суд поехал! Разве Шаховской по-настоящему-то напишет?
В зале послышался смех. Дельвиг хотел закрыть занавес, но Пущин махнул ему рукой и пустился на сцену, как на поле сражения.
Ему удалось восстановить порядок. Прибыли враги Вспышкин и Сутягин, поссорились и нехотя сели за стол. Вильгельм — Орефьевна внёс яичницу почему-то сковородой вверх, помедлил и с оторопелым лицом брякнул её на стол. Илличевский — Вспышкин посмотрел на Вильгельма сердито, есть не стал, а послал за выпивкой.
Промокшие в пути враги выпили вместе и стали мириться, так и не отведав яичницы.
Спектакль подходил к концу. Пущин — Брустверов объявил: «Дети, сюда, к отцам!» Вошли Виктор и Оленька и встали на колени. Помирившиеся отцы благословили детей. Брустверов подошёл к краю сцены и проговорил:
— «Э, брат! Худой мир лучше вздорной ссоры!»
И тут сзади послышался голос Кюхельбекера:
— А комедия пустая!
На этом Дельвиг закрыл занавес.
«Светским людям» в Лицее положительно повезло с приходом нового директора Егора Антоновича Энгельгардта.
Безначалие и своевольство, на которые так жаловался инспектор Фролов, кончились. Начались новые, блестящие времена.
Директор являлся в зал после вечернего чая в светло-синем фраке с чёрным стоячим воротником и золотыми пуговицами. На нём были чёрные шёлковые чулки и башмаки с пряжками. Волосы его были зачёсаны по-модному, к бровям, в руке он держал серебряный лорнет.
— Ничем не похож на Малиновского, — шепнул Пушкин Пущину.
— Лучше или хуже?
— Он мне не нравится.
Вильгельму новый директор тоже не понравился. Не понравился он сначала и Жанно. Но потом Жанно переменил своё мнение — уж очень любезен оказался новый директор.
Он всегда улыбался, почти всегда. Улыбаясь, перелистал он журнал «Лицейский Мудрец»; улыбаясь, выслушал стихи Кюхельбекера, поздоровался отдельно с каждым лицеистом старшего курса, похвалил Горчакова и Вольховского за успехи; улыбаясь, вспомнил об истории с гоголем-моголем; улыбаясь, намекнул на непорядки в спектакле «Ссора»…
— Надеюсь, непорядков больше не будет, господа, — сказал он, — и прошу вас не бояться меня. Я не стану вводить строгостей, потому что для меня славный Лицей не республика, как для вас, — в этом месте Егор Антонович весело улыбнулся, — а единая семья! Да, господа, семья, в коей вы братья, а я отец! Да, господа, настоящее повиновение — только добровольное! Сие следует твёрдо усвоить в вашем раннем возрасте…
— Да ведь мы уже взрослые! — воскликнул Жанно.
Энгельгардт посмотрел на него с лёгкой усмешкой.
— Вы, пожалуй, слишком взрослые, — сказал он. — Желал бы я видеть вас достойными юношами, а не рано созревшими мыслителями.
Мягкая, но настойчивая рука нового директора чувствовалась везде. Прекратилась жизнь «вольных студентов» и ночные прогулки без гувернёров. Присмирел и Фролов.
Никакого обучения строю не было, потому что директор не любил военных порядков. Он всегда и повсюду присутствовал. Каждый лицейский воспитанник мог к нему обратиться. Он на всё обращал внимание, даже на танцы.
Из всего старшего курса хорошо умел танцевать только один Горчаков.
— Это непростительно, — сказал Егор Антонович, — я не желаю готовить вас к обращению с одними книгами да бумагами. Лицейские должны быть людьми и образованными, и разумеющими светское обхождение. Танцы, разумные беседы, посещение почтенных семейств — всё это обязательно! Следует с честью носить мундир лицейский!
Лицейские изучали новомодный танец мазурку, недавно завезённый из Польши гусарами. Лучше всех танцевал мазурку Пушкин, хуже всех Кюхельбекер. Пущин танцевал не худо, но без всякого интереса.
— Раньше толковали о гражданском воспитании, а теперь делают из нас светских любезников, — сказал он Дельвигу.
— Энгельгардт возвышенного не понимает, — отвечал Дельвиг. — Но человек он порядочный, да с ним весело!
С Егором Антоновичем и впрямь было весело. Он завёл катанье на тройках.
Жанно на всю жизнь запомнил это зимнее катанье по широким дорогам, между двумя стенами елового бора. Тройки неслись, как пушечные ядра, мимо вытянутых по линейке просек в густом лесу. Снег бил в лицо из-под копыт, ямщики покрикивали. Навстречу ветру, морозу, розовому январскому солнцу летели сани с лицейскими, закутанными в тёплые полушубки. Хоровые песни неслись вместе с санями в синем воздухе. Мужики на перекрёстках снимали шапки и кланялись.
Пили чай в сторожках лесничих, играли на гитаре, плясали и читали стихи. Под конец Энгельгардт возглашал: «Домой и да здравствует Лицей!» И с криками «ура!» поезд саней с той же скоростью возвращался в притаившееся под серебряным снегом Царское Село.
В Царском Селе лицеисты посещали знакомые дома. На этих вечеринках раздолье было Яковлеву с его песенками под гитару. Стихов не читали, зато разыгрывали в лицах французские шарады. Брали слово «пуассон» — «рыба» — и раскладывали его на два слова — «пуа» (вес) и «сон» (звук). «Вес» изображал самый грузный лицеист Броглио, да ещё обложенный подушками. Он играл древнегреческого бога виноделия Диониса. Являлся он на сцену-с шестом, обвитым виноградной лозой, делал вид, будто опьянел, и тяжело падал на подпиленную скамью, которая под ним подламывалась. Во второй картине гасили свет, и Яковлев, сидя за диваном, щипал гитару — это был «звук». Целое было похоже на балет и изображалось девицами, одетыми под рыбок. Они скользили под звуки фортепьяно.
— Я уже понял, — шептал Матюшкин Дельвигу, — это «пуассон» — «рыба».
— А я с самого начала знал, — презрительно отвечал Дельвиг.
— Забавы для маленьких, — говорил Пушкин.
Пушкин, Вольховский и Пущин ходили в гости в Софию, к офицерам. Там было куда интереснее.
Иван Григорьевич Бурцов жил в отдельном домике, в комнатах, увешанных коврами. В этой «пещере» Бурцова всегда было полутемно и горели свечи. На стенах грозно поблёскивало оружие — длинные французские палаши,[23] изогнутые восточные сабли, пистолеты. Был немецкий кинжал с загадочными знаками на рукоятке. Иван Григорьевич объяснял, что эти знаки обозначают «свободу, честь, отечество и гибель тирана». Тиран был Наполеон.
Бурцов восемнадцати лет от роду вступил добровольцем в армию и сражался с наполеоновскими войсками в России и Германии. Он был отменным храбрецом. В двадцать два года он был уже майором и имел несколько боевых орденов. Лицейские часами слушали его рассказы о схватках, стычках, ночных нападениях, лазутчиках, набегах, патрулях и восстаниях.
— Да, мы без дела не сидели, — говорил Бурцов, приглаживая густые, каштанового цвета бакенбарды. — Как сейчас помню, под Гамбургом…
И он рассказывал, как немецкие юноши, поклявшись на кинжалах, нападали из-за угла на наполеоновских генералов и «разили их клинком прямо в грудь».
— Этот самый кинжал трижды был обагрён кровью неприятелей! А хозяин его был расстрелян у церковной стены!
— Как же достался вам этот кинжал, Иван Григорьевич?
— О, да это история! Мы в тот же день отбили его у французских кавалеристов, и явился я к друзьям расстрелянного юноши, держа в руках сей знак доблести. А они просили меня принять священный кинжал в дар и намять. И клянусь, друзья мои, слёзы потекли у меня из глаз. Нет, мы не варвары! Мы уважаем храбрость и верность отчизне!
Слова у офицеров были не те, что в Лицее у Энгельгардта. Доблесть, храбрость, честь, верность! Смерть тирану! Гибель деспотам! Отечество и… «она»!
Слово «она» было секретное. Это слово означало «вольность». Произносить его не полагалось. Поднимали тост за…
Тут наступало молчание. Все обменивались взглядами и осушали бокалы с вином.
И снова говорили о войне.
Жанно услышал про 1812 год совсем не то, что писали в журналах. Офицеры открыто говорили о Барклае, несправедливо обиженном, и о «некотором лице», которое во время войны трусливо отсиживалось в своём дворце…
Жанно не спрашивал, кто это «лицо». Он знал, что это царь.
В доме Бурцова Жанно впервые услышал стихи запрещённого поэта Радищева:
Стихи эти дали прочесть Саше Пушкину, и он прочитал взволнованным голосом. Офицеры сидели в расстёгнутых мундирах и молча дымили длиннейшими трубками — чубуками.
— У нас тоже вот какие были! — воскликнул Жанно.
Офицеры переглянулись и усмехнулись.
— Всякие у нас были, — уклончиво сказал Бурцов и забрал у Пушкина листок. — Славно написано, — прибавил он, — но вы, юноши, о сем молчите, если молчать умеете…
Пушкин и Вольховский хотели было поклясться, но Пущин их остановил.
— Хватит клятв, — заявил он, — точно мы болтуны!
Бурцов посмотрел на него.
— Здраво и умно, — сказал он, — вы не болтуны.
Вот где оно, настоящее «дело общее»! Это не шарады, не стихотворные состязания, не лицейские кружки, не школьная болтовня! Это высокая цель — таинственная, взрослая и полная новых обязанностей.
Впервые Жанно стал уважать самого себя. Так! Он будет участником общего дела, как эти прекрасные офицеры, которых крепко спаяла война! Вот его, Ивана Пущина, предназначение! Вот жизнь!
Весна 1817 года была ранняя и длительная.
В первых числах мая на липах забрезжила молодая, светлая зелень. На Царское Село словно опустилось зелёное облако. Настоящие облака двигались по небу лениво. Их было мало, и они не только не мешали синеве неба, но ещё её подчёркивали.
Белые статуи в свежей зелени выглядели как будто вымытыми. И лебеди на голубеющей воде казались мраморными. Они плыли, не сгибая шеи, словно прислушивались к звукам, которых люди не слышат.
До окончания Лицея осталось несколько недель.
Жанно снова ходил один по парку с учебником под мышкой. В лицейском садике Энгельгардт с воспитанниками старшего курса только что заложили памятник — вернее, плиту, посвященную «местному духу». Егор Антонович был поклонником Царского Села. Он считал, что здесь необыкновенно здоровый воздух, и решил в честь этого поставить плиту «духу», который, как верили древние римляне, живёт в каждом месте и охраняет его от зла. Этот же царскосельский «дух» должен быть добрым гением Лицея. По сему случаю Егор Антонович произнёс небольшую речь и даже утёр слезу платочком.
Император любовался прогулками лицеистов из окна дворца и однажды ласково сказал Энгельгардту:
— Как они милы в мундирах!
Энгельгардт почтительно поклонился.
Для Егора Антоновича всё было в порядке. Но для Жанно жизнь только начиналась и всё было в беспорядке.
Как во сне, вспоминал он дедушкину карету, представление министру, первые дни в Лицее, тоску по дому, потом весёлую компанию первокурсников, ссоры, примирения, двенадцатый год, победу над Пилецким…
«Какие мы тогда несмышлёные были — думал Жанно, — совсем ещё ребятишки!»
Тоска по дому прошла. Жанно привык к лицейской «республике», хотя в ней были разные люди.
Смешной, но чистый душой Вильгельм… Медлительный, умный Дельвиг… Тихий, добрый Матюшкин… Обезьяна-Яковлев, товарищеская душа… И Пушкин, блестящий, горячий, порывистый, то весёлый, то грустный, споров с ним было много, но ссоры ни одной…
Снова в Софии поёт воинская труба и напоминает о тех офицерах, которые мыслят одинаково с ним, Пущиным. И ещё напоминает труба о долге перед отечеством. И ещё — о тайном обществе, о союзе людей благородных и честных.
Вдохновенный профессор Куницын призывал когда-то лицеистов «не отвергать гласа народного». Нашлись люди, которые не отвергают гласа народа — и где? Рядом с царским дворцом! И никто о них не знает!
Сказать Саше?
Саша Пушкин сидел на берегу пруда, опершись локтем о чугунную спинку скамьи, уткнув кулак в щёку. Жанно очень хорошо знал, что в такие минуты с Сашей лучше не разговаривать. Пушкин бесился.
Лебеди один за другим выплывали из ракитника. Над прудом неслись их гортанные весенние крики. Пушкин расстегнул воротник и закинул голову, словно ему душно было. Нет, сейчас говорить с ним не надо. И никому ничего не надо говорить!
Жанно ушёл в глубину Екатерининского парка. Здесь, за причудливым мостиком «Большого Каприза», стояла будочка, в которой генерал Захаржевский держал ручного медвежонка.
Издали слышно было, как бряцает цепь. Медвежонок бегал из стороны в сторону, грыз цепь и ворчал — тоже бесился.
Жанно посмотрел на пленного зверя, покачал головой и прошёл дальше. Майский воздух и в самом деле был необыкновенно вкусный. Он как будто пропитывал насквозь всё тело. Жанно уселся на скамью, развернул учебник. И тут послышался заливистый лай маленькой собачки.
Жанно знал — это лает царский Шарло. Лай был тревожный, злобный, неистовый. Мимо Жанно пробежали двое караульных солдат со штыками наперевес. За ними бежал адъютант с обнажённой шпагой.
Жанно повернулся в другую сторону и с изумлением увидел Паньку.
— Ваше благородие, — отчаянно прошептал Панька, — скорей уходите! Медвежонок с цепи сорвался!
Панька исчез, словно сквозь землю провалился.
Жанно думал было уйти, сделал шаг по тропинке и вдруг лицом к лицу встретился с императором.
Александр I в одной руке держал треуголку, а другой натягивал поводок собачки. Лицо у него было в красных пятнах, лоб в поту.
Увидев Жанно, он вздрогнул и яростно округлил свои выпуклые голубые глаза. Несколько секунд он смотрел на Пущина взглядом лютого зверя, как будто хотел вцепиться ему в горло. И вдруг стремительно бросился в сторону. Жанно застыл на месте.
Царь с треском пробился сквозь кусты и пропал. За ним выпрыгнули на тропинку два адъютанта.
— Где его величество? — крикнул один из них.
Жанно мотнул головой в ту сторону, куда убежал царь.
— А, чёрт возьми, что вы тут делаете? — пробасил один из адъютантов. — Убирайтесь прочь!
Оба бросились вслед за царём.
Но Жанно не ушёл. Он стоял один в тени аллеи до тех пор, пока за деревьями не хлопнули два выстрела. Тут только он очнулся.
«Это зверя застрелили», — сообразил он.
Жанно побежал в Лицей. Возле самых ворот он наткнулся на Сашу Пушкина. Пушкин был теперь застёгнут на все пуговицы и вид имел самый спокойный. Жанно рассказал ему обо всём.
— Послушай, — добавил он, — ты посмотрел бы на его глаза! Поверишь ли, он смертельно испугался! Сначала от медвежонка, потом от меня побежал! О, Саша, это… царь бессовестный!
Пушкин улыбнулся.
— Эх! — сказал он. — Нашёлся один добрый человек, да и тот медведь…
Выпуск Лицея прошёл тихо. Первую награду получил Вольховский, вторую Горчаков.
На церемонии были император и министр. Император явно скучал. Энгельгардт рассказал о жизни Лицея за шесть лет. Куницын прочёл «Постановление о выпуске». Потом всех окончивших по очереди представили императору с объяснением присуждённых им чинов и наград.
Александр I смотрел на лицеистов устало и принуждённо. Видно было, что думает он вовсе о другом. Когда представление окончилось, он встрепенулся и сказал монотонным голосом, что отечество ждёт от сынов своих службы верной. Он коротко поблагодарил директора и воспитателей. Потом помолчал и прибавил, что по-прежнему «не оставит Лицей своим вниманием». Потом поднялся с кресла, и все встали.
Император кивнул головой и решительно зашагал к выходу. Вслед ему быстро зазвенели шпоры адъютантов. Энгельгардт, поклонившись, растерянно посмотрел на министра. Думали, что царь останется до конца церемонии, но он ушёл, почти убежал.
— Прошу вас, продолжайте, Егор Антонович, — упавшим голосом сказал министр.
Лицейский хор спел песню, сочинённую Дельвигом. Пели дружно, но грустно:
Сам Дельвиг пел со слезами на глазах. Вильгельм не пел, а обводил глазами зал, профессоров, мальчиков в синих мундирах — одного за другим — и вдруг закрыл лицо руками. Пушкин низко опустил голову.
Кончили петь и сразу смешались. Кюхельбекер обнимал Малиновского, Яковлев — Матюшкина, Пушкин — Дельвига. Всей толпой лицеисты окружили Энгельгардта, и он стал раздавать окончившим чугунные кольца — знак вечной и доброй памяти о Лицее.
Пущина на церемонии не было. Он лежал больной в госпитале. Пушкин и Кюхля принесли ему чугунное кольцо и рассказали обо всём. Жанно надел чугунное кольцо на палец, посмотрел на него рассеянно и проговорил тихо:
— Что же, братцы… простимся?
Вильгельм вдруг бросился к нему.
— Жанно, мы не оставим друг друга! — взволнованно говорил он. — Неужто забудем? Ведь у нас дело… дело общее! Александр, скажи ему!
Пушкин сидел нахохлившись.
— На вечную разлуку? — проговорил он как в полусне. — Кто знает? Всё может быть… Прощай, Лицей! Теперь уж по-настоящему — прощай! Мы взрослые!
Велика Россия, и глубоки её снега! Без конца несётся кибитка между двух тёмных стен леса. Колокольчик мерно брякает, возок то взлетает на сугроб, то падает в провал и снова вверх. Кони храпят и ломают лёд копытами. Мелькают глухие деревеньки, утонувшие в снегах. Дым над соломенными крышами стоит в воздухе синими столбами. Иногда в густом бору раздаётся словно ружейный выстрел, лошади пугливо прядут ушами, — это треснул на морозе ствол ели.
На почтовой станции из кибитки вылезает среднего роста человек, плечистый, плотный, с обмёрзшими усами. Пока перепрягают лошадей, он сбрасывает медвежью накидку на лавку и разматывает шарф. У него круглое молодое лицо, густые брови и ясные, весёлые глаза. Он берёт перо и расписывается в книге для проезжающих:
«…Московский надворный судья… Пущин, Иван Иванович. Едет из Санкт-Петербурга в имение, по своей надобности…»
Не было сказано, в какое имение. Пущин ехал в Михайловское, где жил поэт Пушкин. Но поэт был ссыльный. Его несколько лет тому назад выслали из столицы за «возмутительные» стихи. Он находился под надзором полиции и духовенства. А книгу для проезжающих просматривали в полиции. Вот почему Пущин не указал, куда едет.
Это было в январе 1825 года. Восемь лет прошло с тех пор, как лицеисты разлетелись из Царского Села.
Итак, бывший Жанно, а теперь Иван Иванович Пущин был судьёй. Скажем прямо — пост невеликий.
Пущин был выпущен из Лицея вовсе не в судьи, а офицером в гвардию. Но прослужил он в гвардии недолго. На дворцовом выходе к нему однажды подошёл младший брат царя, великий князь Михаил Павлович.
— Это что же? — спросил он резко.
Пущин вытянулся. Он не понял, чего хочет великий князь.
— Темляк,[24] — отрывисто сказал Михаил Павлович, — темляк не по форме повязан! Как смеете являться в таком виде? Где учились? В Лицее? Я так и думал! Небось стишки сочиняете?
Пущин вздрогнул и побледнел. Возражать брату царя не полагалось. Но в тот же день Пущин подал в отставку и стал судьёй.
Для человека из знатной семьи быть обыкновенным судьёй и разбирать дела простых людей считалось презренным занятием.
— Пущин испортил себе карьер, — пожимая плечами, говорил Корф.
Но у Пущина другое было на уме. Он был членом тайного общества. Он отпустил на волю своих крестьян. Ему рисовались великие перемены — падение царей бессовестных, республика, вольность, слава народная…
Всё это было в тайне. Об этом даже во сне нельзя было проговориться.
— Лошади поданы, — доложил Пущину слуга Алексей.
Кибитка понеслась дальше, свернула с дороги в лес и заколыхалась на просёлочной дороге.
Дорога была плоха. Колокольчик уже не мерно брякал, а болтался без всякого толку. Кибитку бросало и валяло, как лодочку на бурном море. Наконец она накренилась так, что ямщик на всём ходу слетел в сугроб.
— Держись! — крикнул Пущин Алексею и схватил вожжи.
Лошади понеслись во весь опор, К счастью, свернуть им было некуда — кругом лес и глубокий снег. Лошади скакали по дороге в гору и наконец сами влетели в ворота усадьбы.
Усадьба была не из богатых — приземистый, небольшой, старый дом, утонувший в снегу. Дым из труб не шёл. Похоже было, что в доме никто не живёт.
Лошади проскакали мимо крыльца и завязли в сугробах посреди двора.
Колокольчик оборвался.
И тут оказалось, что в доме есть люди. На крыльцо выскочила небольшая фигурка, босая, в ночной рубашке:
— Жанно! Братец! Боже мой!
Это был Пушкин.
Жанно, весь облепленный снегом, облапил Пушкина, как медведь.
Несколько минут они молча любовались друг другом. Наконец Жанно приподнял Пушкина и потащил его в дом. Поэт был не тяжёл. В сенях к Пущину бросилась старуха в тёплом платке.
— Жанно, голубчик, — сказал Пушкин, вытирая слёзы, — это няня моя, Арина Родионовна… Ты ведь её знаешь?
— Как не знать, — рассмеялся Жанно, — я её в Петербурге ещё знал!
Пушкин жил уныло. Комнатёнка у него была маленькая, вся усыпанная листами исписанной бумаги и обожжёнными кусочками гусиных перьев.
— Узнаю тебя, Александр, — смеялся Жанно, — перья обкусаны и сожжены на свечке, совсем как в Лицее! Пишешь по ночам, поправляешь свечу и грызёшь перо!
— Да, — со вздохом признался Пушкин, — только в стенку-то постучать некому…
Подали кофе. Друзья уселись болтать. Разговору хватило бы и на трое суток.
— Ведь ты в тайном обществе? — спрашивал Пушкин. — Скажи, друг Жанно, не секретничай, ведь есть общество?
— Дорогой мой, — отвечал Жанно, — ты задал мне вопрос немыслимый…
— Ладно, не говори! Может быть, ты и прав, что мне не доверяешь. Верно, я этого доверия не стою — по моим глупостям… Давай лучше выпьем за всех!
Алексей хлопнул пробкой и разлил вино. Выпили за Россию, за Лицей, за друзей.
— А теперь, — сказал Пушкин, значительно посмотрев на Жанно, — выпьем, брат, за «неё»…
Оба встали. Они хорошо знали, кто такая «она» и как пили за «неё» офицеры в Царском Селе. Это была свобода. Помолчали и выпили. Жанно усмехнулся и поцеловал Пушкина.
— Ну вот и ладно! — закричал Пушкин. — Давай займёмся литературой! Какие новости в столицах? Не привёз ли чего-нибудь?
— Запрещённую комедию привёз.
— Молодец какой! Кто сочинил!
— Грибоедов. Название «Горе от ума».
— Да ты прелесть! Давай читать!
Читал Пушкин. Как всегда, начал он сквозь зубы, как бы про себя, а потом разошёлся. И тут к крыльцу подъехал возок.
— А… — сердито сказал Александр, поглядев в окно, — это мой сторож.
Он быстро спрятал «Горе от ума» под подушку и раскрыл на столе толстую церковную книгу.
Вошёл низенький монах с рыжей бородкой, благословил обоих и быстрым взглядом осмотрел комнату. Пушкин сделал постное лицо.
— Друг ваш, Александр Сергеевич? — спросил монах. — А по фамилии как, прошу прощенья, сударь? Пущин? Вижу, что вас друзья не забывают, Александр Сергеевич…
«Допрашивает», — подумал Жанно.
Монах, однако, больше никаких вопросов не задавал. Он не спеша выпил два стакана чаю с ромом, распрощался, ещё раз посмотрел внимательно на Пущина и уехал.
— Видишь, — сказал Александр, глядя в окно, — наблюдатели уже ему донесли, что ты здесь. Приехал проверить, чем мы тут занимаемся… Да ну его! Давай читать дальше!
Читали и спорили до ночи. После ужина Пущин стал собираться в путь. В сенях обнялись крепко. Пушкин опустил голову.
— Когда и где увидимся, брат Жанно?
— Да что ты грустишь? Может статься, и в Москве. Не век же тебе в ссылке сидеть!
— Ох, Жанно, ты не знаешь, что такое ссылка! Я как в клетке, один…
Пущин крепко ухватил его за плечи.
— Не падай духом, Саша… Ты не один, друзья тебя и в самом деле не забыли. Мужайся, служи музам… Увидимся!
Колокольчик брякнул у крыльца. Алексей молча подал шубу. Жанно оторвался от Пушкина, надел шубу, выбежал на крыльцо, полез в кибитку.
— До свиданья в Москве! — крикнул Жанно.
— Прощай, друг, — донеслось до него с крыльца.
Возок тронулся. Жанно смотрел назад, на маленький заброшенный дом. На крыльце Пушкин стоял со свечой в руке, и этот огонёк ещё долго был виден в морозной тьме.
— В Москве, — повторил Жанно.
В сердце у него была непонятная, тупая боль. Он словно чувствовал, что никакого свидания в Москве не будет и что он видит Пушкина в последний раз.
Утром в понедельник, 14 декабря 1825 года погода была не очень холодная.
Мороз всего восемь градусов и небольшой ветер с Невы.
В этот день Панька ночевал в Петербурге у брата своей матери, дяди Ефрема, и встал поздно. Тётка пекла пироги, а дядя — ямщик рано ушёл на ямской двор кормить лошадей.
Панька ждал его, чтобы нынче же уехать в Царское Село. Панька теперь был младшим садовником.
Время было тревожное. Все знали, что царь Александр умер. Но никто не знал, кто из братьев царя будет царствовать — Константин или Николай.
Дядя Ефрем пришёл очень поздно — взволнованный и как будто оглушённый.
— Слышал, что на площади-то делается?
— Не знаю ничего…
— Восстание! Гвардейцы хотят царя скинуть!
— Царя? На площади?!
— Встали возле Петрова памятника стеной. У офицеров сабли в руках! Солдаты с примкнутыми штыками стоят, как в бою!
— Ох, батюшки! — в ужасе произнесла тётка. — А ехать-то как же?
— Какое там ехать! — досадливо отозвался ямщик. — Все заставы закрыли.
— Что же теперь будет?
— То ли царь будет, то ли нет, — сказал дядя Ефрем.
— Я не про то, — стонала тётка, — я про Николая!
— Про великого-то князя? — спросил Панька. — Ну и шут с ним! Знаю я его!
— Да не про этого! Про нашего Николая!
Дядя и племянник растерянно посмотрели друг на друга.
— Николай-то в гвардии! — спохватился дядя Ефрем.
— Думаешь, он там?
Дядя Ефрем сплюнул.
— Может статься, что и там. Почём я знаю?
— Вот что, дядя Ефрем, — озабоченно промолвил Панька, — надо идти.
— Куда?
— На площадь!
Дядя Ефрем нахмурил густые брови и долго гладил бороду.
— Да, племянник, — сказал он, — надо идти.
— Ахти, убьют вас! — закричала тётка.
— Авось не убьют, — сказал ямщик, — а я один могу троих свалить.
— Тётенька, не волнуйте себя, — прибавил Панька, — мы в самый бой не полезем, а будем сбоку.
И он решительно надел шинель.
На площадь пройти не удалось, потому что все соседние улицы были забиты густой толпой. Здесь были люди всех званий, и больше всего мастеровых. Говорили и про царских братьев, и про господ офицеров, и что теперь, стало быть, всем воля будет. И ещё говорили про то, что солдат на площади мало, а с другой стороны, от Адмиралтейства, сила валит и даже кавалерия прискакала.
— Послушай, Паня, — сказал дядя Ефрем, — никуда мы тут не пробьёмся. Пойдём в сенатское здание. У меня там сторож знакомый.
В сенатское здание пройти оказалось проще простого. Сторожа не было, и народ валом валил по чёрной лестнице, прямо на чердак, а с чердака на крышу.
С крыши открылось зрелище невиданное. На площади двумя чёрными квадратами стояли гвардейские солдаты. Видны были офицеры с обнажёнными саблями. Блестели штыки. С другой стороны, вдоль здания Адмиралтейства, и дальше, на Адмиралтейской площади, стояла кавалерия, а сбоку группа генералов на лошадях. Деревянные леса строящегося Исаакиевского собора были усеяны людьми.
Ветер дул с Невы, трепал знамёна и сдувал снег с крыш. Низкие, серые облака двигались над площадью и над бронзовым памятником Петру I, который сидел спиной к восставшим, словно его всё это не касалось.
Панька присмотрелся к стоявшим на площади. Брата Николая он не увидел, да и трудно было разглядеть солдат, стоявших строем в одинаковой зимней форме. Зато Панька ясно увидел две знакомые с детства фигуры: это были долговязый Кюхельбекер и плотный, широкий Пущин.
Кюхельбекер был во фраке и в круглой шляпе. В руке он держал огромный пистолет. В другой руке у него была сабля. Он метался между строем солдат и штатскими, которые стояли у ограды памятника. Среди них выделялся Пущин в меховой накидке и меховой же шапке.
Пущин стоял неподвижно, опустив руки. Голова его ушла в плечи. Он словно вглядывался в даль.
Тайное общество стало явным. И в этот день, 14 декабря, всё должно было решиться — придёт ли в Россию свобода или всё рухнет на долгие годы.
На площади стояло три тысячи восставших солдат и офицеров. Против них было собрано двенадцать тысяч.
Панька увидел, как от Адмиралтейства поскакали к рядам восставших несколько всадников. Один из них был в треугольной шляпе с чёрным султаном.
Панька знал этого всадника — это был младший брат покойного царя Михаил Павлович, тот самый, который в Царском Селе ломал хлыстом розовые кусты.
— А этого сюда ещё зачем принесло? — проворчал Панька сквозь зубы.
Сидевший рядом с ним на крыше дюжий мужчина в армяке усмехнулся и сказал:
— Уговаривать едет…
Но Михаилу Павловичу и слова сказать не пришлось. Кюхельбекер прицелился в него из пистолета. Царский брат повернул коня и поскакал обратно.
Кюхельбекер спустил курок, но выстрела не было. Вильгельм злобно поглядел на пистолет и хотел швырнуть его в снег, но какой-то усатый унтер-офицер схватил его за руку.
— Что делаете, ваше благородие? Снегом забьётся, стрелять не будет. Осечка у вас случилась, поберегите заряд!
Панька этого не слышал, но понял, что пистолет не выстрелил.
— Эх, и тут у него всё не как у людей! — проговорил он в сердцах.
— Ты его знаешь? — спросил дядя Ефрем.
— Как не знать! Из наших, лицейских!
Хрипло заиграла труба, кавалерия построилась.
Послышалась команда, засверкали сабли, и всадники поскакали на чёрный квадрат.
Солдаты взяли «к плечу». Громыхнул залп, взметнулся белый дым, две лошади упали, другие вздыбились.
Кавалерия рассеялась и помчалась обратно.
— Вот так лихо! — сказал мужчина в армяке. — Раньше уговаривали, а теперь, видишь, за сабли взялись!
— А раньше что было?
— Поначалу важный генерал солдат уговаривал, да в него из пистолета попали. Потом сам митрополит приходил с крестом, да назад ушёл. А они всё стеной стоят.
— И долго ли так будет?
Мужчина в армяке призадумался.
— Нам бы ружья, мы бы весь Петербург переворотили, — сказал он тихо.
— А ты бревном, — посоветовал дядя Ефрем.
— Ан нет, не дадут, — серьёзно отвечал мужчина в армяке. Сгущались ранние декабрьские сумерки. Становилось всё холоднее, и ветер крепчал. Революционеры ждали подкреплений, но никто не приходил.
Паньке с крыши было видно, как на Адмиралтейскую площадь выезжают пушки.
Ездовые отпрягли лошадей и отъехали в сторону. Пушки стояли нацеленные на солдат. Возле них вытянулись артиллеристы, одни с пальником,[25] от которого тянулась тонкая струйка дыма.
Офицер скомандовал, но артиллерист с пальником не двинулся с места. Тогда офицер сам схватил пальник и поднёс его к пушке.
Полыхнул рыжий огонь, в воздухе раздался пронзительный визг.
Снег на крыше взметнулся вихрем, загрохотало железо.
Паньку словно хлопнули дубиной по ноге. Его потащило с крыши, и он ухватился руками за трубу. Мужчина в армяке упал лицом в снег.
— Почтенные, уходите, по крыше бьют! — крикнул кто-то рядом.
Дядя Ефрем подхватил Паньку под руку и поволок его на чердак. Панька слышал ещё один пушечный выстрел, но потом в глазах у него потемнело, и он потерял сознание.
Всю ночь Пущин провёл без сна. Он разбирал бумаги тайного общества и жёг их в печи.
Восстание было проиграно. Пушки уничтожили на площади строй солдат. Несколько десятков людей было убито. Всюду на снегу валялись трупы. Николай I вступил на престол.
А там, на крыше Сената, на лесах возле собора, погибали простые люди… Сколько их там осталось?
Пущин не мог сейчас думать о том, почему это случилось и кто виноват. Не мог он и бежать, да бежать было некуда. Он тщательно всё уничтожил и теперь сидел один у горящей печки.
Не надо было стоять на месте. Надо было атаковать. Время было потеряно даром. Всё рухнуло!
Теперь надо было с поднятой головой встретить судьбу.
И она пришла скоро. В дверь сначала громко постучали кулаком. Потом дверь затрещала и распахнулась настежь. На пороге стояли жандармы.
Летом 1828 года в Царкосельском Лицее произошло большое событие — явился знаменитый поэт Пушкин. Это событие так взволновало лицейских, что они нарушили правила и столпились в прихожей.
В Лицее стихи Пушкина были запрещены и читали их тайком. В тогдашнем Лицее вообще многое запрещалось — например, читать «трагедии и различные романы», издавать журналы, выходить из Лицея без гувернеров, глядеть в форточки на улицу, посылать письма родным без утверждения директора и ложиться спать без молитвы.
Поэт Пушкин оказался человеком небольшого роста, в чёрном сюртуке и белых летних панталонах. Лицо у него было длинное и смугловатое. В руках он держал трость и шляпу, которые бросил гардеробщику, и, улыбаясь, повернулся к лицеистам.
— Как вас много! — сказал он. — В наше время куда меньше было… Покажите же мне Лицей.
Его повели наверх, в зал и столовую. Показывали ему стихи лицейских поэтов, рассказывали о лицейских правилах.
— Здесь я жил, — сказал Пушкин, указывая на знакомую дверь.
Это был уже не четырнадцатый, а сорок второй номер. Окошка с кисейной занавеской, где подслушивал Пилецкий, не было, но все двери и комнаты лицеистов были полуоткрыты, как на смотру. Так полагалось по правилам. И все комнаты выглядели аккуратно и одинаково.
Пушкин сначала улыбался, а потом улыбаться перестал. Поднимаясь по лестнице в библиотеку, он заметил, что у него болтается застёжка от панталон. Он оторвал её и бросил. Ею немедленно завладел лицеист Грот, который всю жизнь её хранил как воспоминание и показывал только в особых случаях.
В коридорах Лицея всё так же пахло чернилами, мелом и воском, но только этот привычный запах и остался от старых времён Лицея. Всё было другое. Даже походка у лицеистов изменилась: когда-то они ходили широкими шагами и фалды расстёгнутых мундиров летели за ними, как крылья. Теперь они шагали в застёгнутых до горла мундирах, как-то странно подкидывая ноги, и ходили большей частью парочками. Ходить гурьбой считалось неприличным.
И вообще никакого шума в Лицее не было — это запрещалось правилами.
Пушкин вышел из здания Лицея нахмуренный. Никто не провожал его до крыльца. Выходить на улицу без разрешения лицейским не полагалось.
Пушкин пошёл по аллее к пруду. Липы стали ещё гуще, чем когда-то. Золотые тени шевелились на песчаных дорожках. Но знакомых голосов не слышно было.
На камне, над вечно журчащим источником, всё так же сидела бронзовая девушка и глядела на разбитый кувшин.
Пушкин уселся на чугунную скамью на берегу пруда. Он положил шляпу и трость рядом с собой. Скрестив руки на груди, смотрел он на стройный силуэт Чесменской колонны. Ветра не было, пруд был гладок и пустынен.
По берегу шёл, прихрамывая, дворцовый служитель. Сначала Пушкин не видел его лица, но когда он подошёл поближе, Пушкин вскочил и бросился ему навстречу.
— Панька! Ты ли?
— Ваше благородие, — дрогнувшим голосом отвечал Панька, — ваше благородие… господин Пушкин!..
— Слава богу! — говорил Пушкин. — Хоть одного-то знакомого встретил! Что с тобой? Что делаешь, милый?
Он тряс Паньку, хлопал его по плечам, вертел и щекотал.
— Я садовником, ваше благородие… Парковые розы развожу. Господам придворным на развлечение…
— А лапту помнишь?
— Помню, — грустно отвечал Панька, — да ведь играть не могу — нога…
— Что у тебя с ногой?
Панька замялся.
— Ваше благородие, — проговорил он тихо, — здесь, при дворцах, думают, что меня зимой санями переехало…
— При дворцах? — удивлённо повторил Пушкин. — А на самом деле?
— Вам, лицейскому, могу сказать по правде: меня пулей в ногу ударило на площади… в декабре…
Пушкин оторопело опустил руки.
— В декабре?.. На площади? Ты был там?
— Я на сенатской крыше сидел.
— Боже мой! И ты видел? Ты наших видел?
— Видел, — подтвердил Панька. — их благородия господа…
— Молчи! — сказал Пушкин. — Я знаю, кого ты видел! Они далеко… очень далеко…
— В Сибири?
Пушкин помолчал.
— Длинный — в крепости, в тюрьме… А другой, тот в Чите, на каторге… Понял?
— Понял, ваше благородие, — отозвался Панька.
Оба долго молчали.
— Вот наши новости, — сказал Пушкин. — А твои как? Родители живы ли? Да не женат ли ты?
— Никак нет, не женат. Отец помер, а брата моего убили.
— Постой-ка, Паня… Брат твой, кажется, служил в гвардии рядовым?
— Так точно — там и убили… в декабре, на площади…
— Бедняга… — сказал Пушкин. — Дорого нам с тобой обошлась эта площадь…
Пушкин смотрел в сторону. По пруду медленной вереницей плыли белогрудые лебеди.
— А Лицей? — встрепенулся Пушкин. — Ты там бываешь?
— Нельзя, — отвечал Панька, — нынче в Лицее порядки военные, сторонних не пускают, даже подходить нельзя. Директором у них генерал, а сами шагают, как на параде.
— Я видел, — сказал Пушкин.
— А я садовником, — повторил Паня, — парковые розы сажаю. Дозвольте идти!
На этом они расстались. Пушкин, сидя на скамье, смотрел, как Панька, ковыляя, скрылся за старыми липами.
С пруда потянуло холодом. Лебеди уплыли. Кругом не было ни живой души. Неподвижная вода лежала, как гладкое зеркальное стекло, среди безлюдных зелёных берегов.
В 1853 году в сибирском городишке Ялуторовске в маленьком домике с тремя окнами на огород можно было увидеть широкоплечего человека с седоватыми густыми усами. Он лежал на диване и прислушивался к звукам пианино.
Пианино стояло в соседней комнате. Играла на нём дочь ссыльного Ивана Ивановича Пущина — Аннушка. Хорошо играть она ещё не научилась и подбирала на слух знакомые мотивы.
Пущин лежал на диване больной. У него сердце было плохое — постоянно колотилось без всяких причин, а нога болела из-за расширения вен. Было ему пятьдесят пять лет.
За окном белел недавно выпавший снег. Было девятнадцатое октября — годовщина основания Лицея.
В этот день Иван Иванович надевал на палец памятное чугунное кольцо. Ему казалось, что в этот день он становится моложе.
Бывало, в этот день в Лицее с утра готовились к балу, к спектаклю, посещению родных. Яковлев бродил по комнатам с гитарой; Пушкин сочинял эпиграммы; Горчаков загонял слуг, чистивших ему ботинки и мундир; Дельвиг и Данзас переписывали текст пьесы; Малиновский учил свою роль и кричал на весь Лицей. Шум стоял на всех этажах. Доктор Пешель, пожимая плечами, говорил:
«У старшего курса сегодня лихотряска!»
«Лихорадка», — поправлял его Илличевский…
Где теперь лицейские?
Володя Вольховский был в тайном обществе; послан офицером на Кавказ, потом изгнан из армии… Антон Дельвиг умер в Петербурге… Вильгельм Кюхельбекер умер в ссылке… Ваня Малиновский служил офицером, теперь живёт безвыездно в своём имении… Федя Матюшкин — капитан флота, славный исследователь северных морей… Миша Яковлев служит в Петербурге и музыку сочиняет… Сильверий Броглио погиб, сражаясь за свободу Греции… Саша Пушкин…
Иван Иванович вспомнил давно прошедший день, когда заезжий петербургский офицер Розенберг зашёл к нему в одиночную камеру тюрьмы. Иван Иванович спросил, что с Пушкиным. Розенберг замялся.
— Нечего от вас скрывать, — сказал он неохотно, — Друга вашего нет! Он был ранен на дуэли и через двое суток умер. Я был при отпевании его тела в церкви, накануне выезда моего из Петербурга.
Пушкин убит! А Иван Иванович не раз в каторжной тюрьме радовался, что поэта не было на площади, что он уцелел для России, для всего народа русского…
Не надо поддаваться дурным настроениям! Энгельгардт сказал ему однажды:
«Друг Жанно, не мудрено жить, когда хорошо. Умей жить, когда худо…»
Кажется, Иван Иванович научился «жить, когда худо», не давать воли сердцу, думать не о себе, а о товарищах, быть «как можно ровнее в расположении духа». Как дедушка говорил: «Исполняй долг свой, сообразуясь с разумом». Только так и можно продержаться.
Может быть, тогда, в лицейские годы, Пущин не правильно избрал путь свой?
А был ли у него другой путь?
Иван Иванович встал с дивана и подошёл к столу. Много лет его единственным развлечением было писать письма туда, «на волю». Хорошо, когда письмо можно было послать с проезжим, верным человеком. А посылая письма по почте, Пущин обязан был писать на конверте: «От государственного преступника И. И. Пущина». Такое письмо вскрывалось и читалось в жандармерии и зачастую не доходило по адресу.
На столе лежало письмо Феде Матюшкину:
«…Только это состояние отрадное — вера в человечество, стремящееся, несмотря на все закоулки, к чему-нибудь высокому, хорошему, благому. Без этой веры трудно жить…» Письмо было подписано: «Вечно юный твой Жанно».
За стеной Аннушка снова заиграла на пианино. Иван Иванович подошёл к дочери.
Над пианино висел рисунок, изображавший Лицей. Вот он со всеми подробностями — четыре этажа строгого вида, а сбоку высокая арка, под которой идёт улица. Над аркой библиотека. Вот полукруглое общее окно комнат тринадцатой и четырнадцатой — «Иван Пущин», «Александр Пушкин»…
Из окна виден дворец царский. Думали при дворце основать школу для обучения чиновников, а выросли в ней вольнодумцы и бунтари!
Аннушка заиграла мелодию, которую она знала с малых лет. Иван Иванович тихо подпевал:
— Батюшка, а ведь у вас голос совсем молодой! — сказала Аннушка и обняла отца.
Съезжая изба — административная канцелярия, в которую приводили в чём-либо провинившихся людей.
Потешное войско — войско, состоявшее из детей, сверстников Петра I, и служившее для военной игры
Бомбардир — звание нижнего чина в артиллерии петровской армии, соответствовавшее ефрейтору в пехоте.
Веденец — старорусское название города Венеции.
Тын — забор.
Понизовые казаки — казаки с низовья Волги.
«Сарынь на кичку!» — боевой клич волжских повстанцев: приказ команде вражеского судна бросить оружие и бежать на нос («кичку»), чтобы не мешать захвату корабля.
Рей — поперечное дерево у мачты, которое служит для крепления прямых парусов.
Пищаль — старинное русское название длинного, тяжёлого ружья.
Гагали (гаги) — крупные морские утки.
Мейнгер — по-голландски «господин».
Стремянные — стрельцы, составлявшие царскую стражу.
Алебарда — старинное оружие: секира на длинном древке.
Бушприт, или бугшприт, — горизонтальное или наклонное дерево, выдающееся с носа корабля.
Тьмутаракань — название старинного русского княжества, расположенного на Таманском полуострове (Северный Кавказ).
Табань — команда на шлюпке, по которой гребцы гребут в обратную сторону с целью быстро затормозить.
Фок — нижний прямой парус на передней мачте корабля.
Кливер — косой треугольный парус, ставящийся впереди передней мачты (фок-мачты).
Рейд — часть моря вблизи берега, у входа в порт, удобная для стоянки судов.
Далибуг (польск.) — ей-богу.
Кюхельбекер имел в виду знаменитую поэму В. А. Жуковского «Певец во стане русских воинов», напечатанную в конце 1812 года.
Элизиум (Елисейские поля) — по верованиям древних греков, загробный мир, куда попадают души праведников. В поэзии — царство красоты и счастья; полнощный — северный.
Палаш — прямой меч с острым концом, дающий возможность и рубить и колоть.
Темляк — тесёмка с кистью на конце, которую носили на рукоятке сабли.
Пальник — железные щипцы с деревянной ручкой; ими держали фитиль, когда поджигали запал пушки.