— Джонни Бенарес, — охотно представилось пресмыкающееся, — из Детройта.

— Расскажи, что ты делал в Детройте, — безмятежно попросила Миднайт.

— Я сказал тебе всю правду, честно! — захныкал он.

— Я знаю, — ответила она. — Но я хочу, чтобы ты рассказал это снова мистеру Бойду.

— Я работал на «Большого» Элла Джоргенса, пока его не прихватили агенты ФБР, — пробормотал он. — С тех пор я работал по собственному выбору.

— Но чем ты занимался, Джонни? — настаивала она.

— Наемный убийца, — безучастно ответил он. — Выполнил несколько заданий. В паре убийств стоял на стреме…

— Расскажи о своем новом деле, — предложила она, — с того момента, как ты впервые услышал об этом, и до твоей встречи с Луисом здесь, в Нью-Йорке.

— Этот Луис, — лицо Бенареса исказилось болезненной гримасой неприкрытой ненависти, — как только я доберусь до этого вшивого Иуды, я… — он отчаянно завизжал, когда низкий каблук туфли Миднайт врезался в его переносицу.

— Забудь о Луисе, — проворчала она, — и рассказывай свою историю.

— Знамо дело, — Бенарес сглотнул слезы. — Это случилось с месяц назад, может быть, раньше — не помню, сколько я нахожусь уже здесь, — мне позвонил Бен Арлен. Он сказал, что Макс Саммерс ищет хорошего профессионала для особой работы и попросил Бена найти самого лучшего наемного убийцу. — На какой-то миг он с гордостью приподнял голову. — «А кто лучше Джонни Бенареса?» — сказал Бен. Я сказал: «Хорошо», поскольку знал, что Саммерс — пахан и что слабого дела он не организует. Бен сказал о'кей, он сообщит Саммерсу, а тот свяжется со мной.

Примерно через неделю я получил по почте письмо с тысячью баксов. В нем говорилось…

— Письмо у меня, — оборвала его Миднайт. — Забудь о нем, Джонни. Ответь еще на пару вопросов.

— Как прикажешь, — охотно отозвался он.

— Бен Арлен тоже собирался принять участие в этом деле?

— Нет, — он решительно покачал головой. — Бен отправился на лето на юг, во Флориду. У него там неплохой маленький рэкет, с которого он имеет денежку, достаточную, чтобы провести зиму под солнцем.

— Ты когда-нибудь встречался с Максом Саммерсом?

— Нет. Но я, знамо, слышал о нем, — быстро проговорил Бенарес. — Нет круче пахана, чем Макс. — Он увидел приближение к своему лицу каблука Миднайт и в отчаянии вскрикнул: — Кроме тебя, Миднайт! Ты круче его!

— Никогда не забывай об этом. Ты когда-нибудь работал в Чикаго, Джонни?

— Никогда.

— Ты знал кого-нибудь, кто когда-либо работал на Саммерса?

— Нет.

— Думаю, этого достаточно, — она кивнула самой себе. — Ты можешь вернуться в свою клетку, Джонни.

— Миднайт! — Он опять приподнял голову с отчаянно умоляющими, налитыми кровью глазами. — Что еще тебе нужно от меня? Почему ты не хочешь меня отпустить? — Он увидел неспешное движение громилы, и голос его сразу сломался: — Тогда, ради Бога, повесь здесь нормальную лампочку! Этот вонючий, проклятый красный… красный… красный…

Громила просунул свою ногу под грудь Бенареса и пнул так, что тот откатился в глубь комнаты, затем закрыл и запер дверь.

— Вернемся наверх, Дэнни, — предложила Миднайт. — Мне необходимо выпить, и думаю, вам тоже.

— Не так, как Бенаресу, — проворчал я.

— Только не жалейте этого маленького, дешевого подонка Джонни, — добродушно проговорила она. — Вы думаете, он поступил бы иначе с вами или со мной, если бы мы оказались в его руках?

— Человек имеет право на человеческое отношение к себе, — ответил я, и эти слова показались глупыми мне самому.

Она презрительно пожала плечами и стала подниматься по лестнице. Мне не оставалось ничего другого, как последовать за ней. Мы вернулись в комнату соблазнения, и она указала мне в сторону шкафчика с напитками:

— Налейте мне горькой, Дэнни.

— Ваше высочество! — я вежливо поклонился.

Уголки ее рта изогнулись, и она наградила меня долгим взглядом. Затем повернулась, мягко притворила дверь и заперла ее на ключ. Я прошел к винному шкафчику и приготовил напитки — горькую дли нее и виски со льдом для себя. Когда я повернулся, она отошла от антикварного столика с конвертом в руке и села на диван. Повелительным жестом пальца она пригласила меня присесть рядом с ней на белую кожаную обивку, передала мне конверт в обмен на стакан. Он был адресован Дж. Бенаресу в гостинице в Детройте. Внутри находился листок дешевой бумаги с напечатанным на машинке и неподписанным посланием:

«Будьте в Суинбэрне, штат Айова, не позднее 26 октября. Поселитесь в гостинице «Скотовод» под именем Джонни Дугуд и ожидайте связи. Деньги на расходы прилагаются».

— В конверте была еще тысяча долларов, — небрежно пояснила Миднайт. — Бенарес решил, что у него остается еще достаточно времени до поездки в Айову и что он может пропить большую часть тысячи в Манхэттене.

— И сегодня двадцать третье, — подытожил я.

— У вас навалом времени, Дэнни, — сказала она все тем же небрежным тоном. — Это ведь не такое уж и сложное задание, вы же понимаете? Всего-то и делов — поступить так, как сказано в письме. И как только вы узнаете о деле, задуманном Максом, потихонечку исчезнете оттуда.

— Вы шутите? — сердито проворчат я.

— Если выдумаете, что я шучу хоть немного, — огрызнулась она, — вам следует заглянуть еще раз в подвал.

— О'кей, — устало проговорил я. — Давайте разберемся в деталях. С самого начала у меня никуда не годные шансы на исполнение роли Джонни Бенареса. К тому же неужели вы думаете, что Макс Саммерс — если он планирует действительно крупное дело — позволит кому-нибудь скрыться после того, как он расскажет о нем?

— Макс никогда не видел Бенареса, — холодно ответила она. — Ему совершенно ни к чему вас подозревать. Насчет второго вы можете быть правы, но это не столь важно. Я пошлю кого-нибудь на связь с вами в Суинбэрне. и вы сможете передать всю информацию ему.

— Что я-то буду иметь от этой сумасшедшей затеи? — поинтересовался я.

— Вы получите обратно свою маленькую прелестную секретаршу в целости и сохранности, — небрежно бросила она.

— И?

Она пожала плечами:

— Не знаю. Если вы добудете нужную информацию, получите, быть может, тысяч пять.

— Когда?

— Когда выполните задание, разумеется. У Бенареса еще осталось около шести сотен, полученных от Макса на расходы. Этого вам вполне хватит до гостиницы «Скотовод»!

— Должен признать, Миднайт, — пробурчал я, — ваша сердечность впечатляет!

Она поставила свой стакан на подлокотник дивана, подняла руки над головой и с наслаждением потянулась. От этого движения ее полные груди поднялись, а упругие соски натянули тонкий черный шелк.

— У меня целая куча достоинств, гораздо дороже сердечности, Дэнни, — заверила она меня, — от которых вы даже сейчас не можете оторвать глаз!

— Почему вы выбрали именно меня для этой сумасшедшей затеи? — в отчаянии спросил я.

— Мне нужен достаточно крутой парень, который может изобразить из себя Бенареса, и достаточно ловкий, чтобы не дать себя расколоть, — объяснила она. — У вас неплохая репутация в вашем рэкете, репутация парня крутого, ловкого и не слишком щепетильного. Кроме того, мне нужен человек, которому я могла бы довериться. А я никого такого не знаю.

— И вы решили довериться мне?

— Если у меня и были сомнения, одного взгляда на вашу короткую стрижку и ваш благородный профиля было достаточно, — непристойный смех сорвался с ее губ.

— И вы выкрали Фран Джордан и засунули ее в подвал только потому, что решили довериться мне? — проскрежетал я зубами.

— Не будете же вы порицать женщину за желание иметь определенные гарантии?

— Ну, это-то не произвело бы на вас никакого впечатления, не так ли? — с горечью спросил я. — Я на крючке, и вы знаете это! О'кей! Отдайте мне шесть сотен и велите своим подручным отвезти меня домой, меня был трудный день, я устал.

— А который час? — спросила она безучастным голосом.

Я сверился со своими часами:

— Четверть первого.

— Слишком поздно, чтобы ехать домой, — решительно заявила она. — Вам лучше провести ночь здесь, а утром мои маленькие парни отвезут вас в Манхэттен.

— Огромное спасибо, — холодно поблагодарил я.

Она медленно повернула голову и в течение нескольких секунд изучала мое лицо. В ее терновых глазах зажглись и засверкали искры, словно каскад шутих Четвертого июля.[2]

— Это приглашение должно вам польстить, Дэнни. — прошептала она, — я не так часто его делаю.

— Я должен буду разделить с Бенаресом его замечательную камеру? — пробурчал я. — С ее особыми световыми эффектами, от которых даже сильный мужчина сойдет с ума еще до утра?

— Если будете хорошо себя вести, вы, может быть, разделите со мной этот роскошный диван, — прошептала она. — Но не очень-то надейтесь на свою удачу — я ведь могу и передумать.

— Миднайт, золотце, — оскалил я зубы, — с чего это вы решили, что вы неотразимы?

Знакомая сатанинская ухмылка повернула вниз уголки ее губ. Задумчиво пожевав полную нижнюю губу, она наконец решила что-то для себя и беспечно проговорила:

— Не знаю. Может, вы — первый мужчина, не доступный для Миднайт?

— Может быть, — согласился я.

— Вы рискнете поставить на карту свою недоступность?

— Если ставки будут достаточно высоки.

Она поднялась с дивана, сделала пару шагов и остановилась спиной ко мне, склонив голову на одну сторону. Это была классическая поза из немого порнофильма. Не хватало лишь субтитров: «Я думаю! Я размышляю!» У меня было время, чтобы допить виски, пока она раздумывала. Затем я поставил стакан на подлокотник.

— Если вы устоите перед моими прелестями, Дэнни Бойд, — неожиданно возвестила она, — я позволю вам уехать и захватить с собой вашу дешевую секретаршу.

— А если не устою?

— Тогда один из моих мальцов проведет остаток ночи с ней в ее подвальной комнате!

Через несколько секунд она победно рассмеялась, нарушив внезапную тишину, установившуюся после ее предложения.

— В чем дело, Дэнни? — подстрекательски спросила она, все еще не глядя на меня. — Струхнули? Или ставки слишком высоки для лиги робких игроков, в которой вы привыкли играть?

— Это мне кажется немного круто по отношению к Фран, — проворчал я, — можно даже сказать, некрасиво.

— Вам не хватает веры в самого себя? — в ее голосе послышалась откровенная насмешка. — Подумайте только, как вы будете казниться, что не воспользовались этой возможностью. Зная, что у вас был шанс уйти отсюда самому и увести с собой девушку, но вы струсили с самого начала.

— О'кей! — прорычал я ей в спину. — Банкуйте!

— Играем! — восторженно откликнулась она.

Ее руки сделали неспешное движение, но из-за спины невозможно было сказать, чем она занималась, пока они не поднялись на уровень ее декольте.

— Я ставлю всю себя на карту, Дэнни! — голос ее донес неотвратимость первородного греха.

С легким шелестом черный шелк соскользнул по ее блестящим, сатиново-гладким плечам, обнажая изящный изгиб спины, плавно переходящей в тонкую талию и внезапно расширяющейся в выпуклые волны чресел и высокие, гордые сферы белоснежных ягодиц. Тонкий шелк ласкательным движением стекал по ее упругим бедрам и прекрасно обрисованным икрам и успокоило хрупкой пеной вокруг щиколоток с шепотом безмерного обожания.

Ее бедра шевельнулись, сначала почти незаметно, в ритмичном покачивании, быстро переросшем в бешеный языческий танец любви, который внезапно прекратился в своем апогее. Ее тело застыло в величавой неподвижности, но ее высоко подтянутая попка непроизвольно вздрогнула еще раз, едва не вырвав отчаянный стон из моей груди.

Потом она медленно — очень медленно! — повернулась ко мне, так, что сначала я увидел одну гордо выпяченную грудь, от скульптурного вида которой у меня перехватило дыхание. Нарочито неспешно она завершила поворот, широко расставив ноги, напрягши бедра и изогнув в талии тело так, что ее кремовые груди свободно закачались, подчеркивая движение своими вызывающе упругими коралловыми сосками. Ее руки потянулись ко мне в откровенном приглашающем жесте.

— Всю себя, Дэнни, — прошептала она осиплым голосом, — я предлагаю тебе. Только бери!

Я поднялся с дивана и с остекленевшими глазами сделал пару шатких шагов к ней. Но прежде чем я достиг ее, из груди Миднайт вырвался грудной, без сомнения победный смех.

— Кто знает? — От смеха ее груди колыхались все сильнее. — Может, твоя маленькая секретарша получит от ожидающего ее сюрприза не меньшее удовольствие, чем ты, Дэнни?

— Я тоже припас сюрприз для тебя, дорогуша, — еле вымолвил я.

Она все еще смеялась, когда мой кулак врезался в ее челюсть. Полнейшее изумление промелькнуло в ее глазах за долю секунды до того, как они остекленели и она рухнула без сознания на пол. Какое-то время я стоял, глядя на нее и сотрясаясь всем телом во внезапном пароксизме неистовой безысходности. В конце концов я дотащился до винного шкафчика и налил себе добрую порцию спиртного, чтобы отпраздновать тот момент, когда я сошел с ума.

Осушив стакан, я почувствовал себя несколько лучше. Еще лучше я почувствовал себя, когда убедился, что ведерко для льда было из чистого серебра. Высыпав лед на ковер, с ведерком в руках я подошел к двери. Когда я открыл ее, передо мной предстал — как я и ожидал — тот горилла.

— Миднайт просит принести еще льда, — поведал я ему и сунул ведерко в его объемистую утробу.

— Да? — Его руки автоматически обхватили ведерко, но его глаза сузились от подозрения.

— Если вы мне не верите, спросите у нее сами, — большим пальцем я показал себе за спину и сделал шаг назад, чтобы пропустить его в комнату.

Двумя решительными шагами он поравнялся со мной, увидел Миднайт. растянувшуюся на полу, и у него отвалилась челюсть от изумления.

Два фактора сыграли в мою пользу: его замедленная реакция на бессознательное состояние Миднайт и это прекрасное тяжелое ведерко для льда, которым были заняты обе его руки. Я должен был проделать все быстро и безошибочно, чтобы не дать ему шанс сделать из дорогого мне тела нечто вроде рубленого бифштекса. В следующий миг мой кулак попал ему точно за правое ухо. В этот удар я вложил вес свой вес. Он хрюкнул, сделал слепой, шатающийся шаг, уронил ведерко из ослабевших рук, но не упал.

Во второй раз я переплел пальцы обеих рук, завел их за голову и обрушил их на его затылок. И снова ворчание и хрюканье были единственной его реакцией. Мой мозг забился в истерике, отказываясь понимать, что этого чудовища вовсе отсутствовала нервная система. Но он наконец опустился на колени, как раб, отдающий дань своей обнаженной богине, а потом и рухнул лицом на ковер и остался недвижимым.

Взяв из его кармана связку ключей и сняв с него кобуру с револьвером 38-го калибра, я вынул ключ из замка, вышел в холл и запер дверь снаружи. Затем на цыпочках спустился по ступенькам в подвал словно добрая фея и открыл дверь комнаты, в которой томилась Фран Джордан.

Она лежала на древней кушетке в совершенно угнетенном состоянии, граничащем с отчаянием. При моем появлении ее зрачки расширились, и она резко села.

— Дэнни? — Если бы ее глаза распахнулись еще шире, подумал я, они выскочили бы из орбит. — Дэнни!

— Кто же еще? — прорычал я. — Давай быстро! Уже объявили последний автобус, и он не будет ждать даже сексуальное пугало вроде тебя!

К тому моменту, когда я занялся замком двери алого ада Бенареса, Фран уже догнала меня. Я распахнул дверь и прокричал:

— Бенарес! Убирайся отсюда!

И снова бесформенная куча в центре соломенного матраса судорожно дернулась и медленно поползла к двери.

— Поднимись на ноги, Джонни, мой мальчик! — напряженно поторопил я его. — Спасение пришло в последний момент!

Бенарес поднял голову, недоверчиво вытаращился на меня и пробормотал:

— Это какая-то хохма. Вы хотите поставить меня на, ноги, чтобы она снова принялась за меня?

— Никакой хохмы, — проворчал я. — Ты хочешь выбраться отсюда или нет?

Внезапный проблеск надежды зажегся в его глазах:

— Но как вы ухитрились…

— Оставим это на потом, — быстро предложил я. — Нам еще предстоит выбраться из этого притона, и мне_: понадобится твоя помощь.

Я услышал, как Фран с шумом втянула в себя воздух, когда разглядела багровые рубцы на его спине и увидела, с каким трудом поднялся он на ноги.

— Это она так его отделала? — ошеломленно спросила Фран.

— С Миднайт не соскучишься, — проворчал я, схватил Бенареса за руку и помог ему выйти из комнаты.

— Я-то думал, что ты из ее подручных, — еле слышно проговорил он, — но ты, кажется, не из них? — Он прислонился к стене и обессиленно заморгал глазами. Неудивительно, подумал я, даже тусклый свет подвала причинял боль его глазам после пережитого им десятидневного красного кошмара.

— Обойдемся пока без объяснений, Джонни, — сказал я, стараясь подавить нараставшую во мне панику. — Несколько часов назад пара горилл доставила меня сюда. Один из них заперт с Миднайт в гостиной наверху. Оба они были без сознания, когда я их оставил, но когда-то они придут в себя. Другой горилла находится где-то в доме. Есть кто-нибудь еще в доме?

— Луис, — его рот искривился в злобном оскале, — мой старый приятель Луис, низкий предатель!

— Итак, Луис. Кто еще?

— Скорее всего еще один громила. За то время, что я провел здесь, я видел трех головорезов в разное время.

— Луис и две гориллы, — мрачно подытожил я. — Тебе знаком план дома?

— Они оглушили меня, как только я вошел в дверь. В себя я пришел в этой крысиной норе.

— Придется играть вслепую, — я беспомощно пожал плечами. — Ты сможешь идти?

— Мистер, — зловеще проговорил он, — чтобы выбраться отсюда, я полечу!

Мы пошли вверх по ступенькам. Я — впереди, Бенарес за мной и Фран замыкающей. Я задержался ненадолго у двери в гостиную и послушал: изнутри не доносилось ни звука, и я решил, что Миднайт и ее горилла все еще мирно отдыхали, но мне даже думать не хотелось, как долго пробудут они в этом состоянии.

По коридору мы дошли до вестибюля. Мы остановились, и я осторожно высунул голову и ствол револьвер из-за угла. Я никого не увидел, но услышал разговор в комнате с раскрытой дверью в дальнем конце вестибюля. Нам пришлось бы пройти мимо этой комнаты, чтоб, добраться до входной двери. Нам нужно было выработать некую стратегию. Я объяснил остальным нервным шепотом ситуацию и свой блестящий, хоть и просто план. Насколько он был блестящим, должно было показать время, как сказали одному восьмидесятилетнему чудаку, женившемуся на девятнадцатилетней девчушке.

Но поскольку лучшей идеи никому в голову не при шло, мы решили привести в действие «план Бойда». В соответствии с ним Бенарес должен был войти прямо эту комнату. И, пока сидящие в ней парни очухаются от неожиданности появления свободного Джонни, я ворвусь туда с револьвером в руке. Фран же следовало покорно ожидать в вестибюле в качестве нестроевой исхода нашей операции.

Мы прокрались на цыпочках через холл и прижались к стене рядом с открытой дверью. Я кивнул Бенаресу, он усмехнулся и, волоча ноги, вошел в комнату. Я услышал его ядовитый пронзительный голос:

— Привет, ребята. Где тут можно отлить?

В комнате установилась шоковая тишина. Я выждал секунды три и бросился в дверь с револьвером в руке. Это была просторная комната — видимо, большая гостиная дома. В отличие от комнаты соблазнения Миднайт, в которой она и действовала соответственно.

Трое мужчин сидели вокруг карточного столика полного денег, пепельниц и стаканов, и все еще пялились на Бенареса, словно на какое-то видение. В одном из них я узнал приятеля громилы, мирно спящего на ковре Миднайт. Напротив него сидел еще один парень из той же весовой категории. Третий парень был совершенно другого пошиба: стройный, безупречно одетый, едва достигший сорокалетия, с худым, меланхоличным лицом святого. Но у святого не могли быть такие мертвые глаза, ни шрам от старого ножевого ранения, который сморщил кожу с одной стороны его рта.

— Никому не двигаться, даже не дышать, — проскрипел я — и все, быть может, останутся в живых!

Как если бы кто-то повернул выключатель, все одновременно перевели глаза с лица Бенареса на мое. Амбалам достаточно было взглянуть на 38-й калибр, чтобы оставить саму мысль о сопротивлении в ожидании своего шанса. Обезображенный шрамом святой пристально и долго смотрел на меня, затем поднял руку — достаточно медленно, чтобы я не занервничал — и мягко провел пальцами по густым курчавым белокурым волосам.

— Ты, должно быть, Бойд, — в его низком, хорошо поставленном голосе прозвучал не вопрос, а утверждение, — Что скажешь о Миднайт, Бойд?

— Я ее оглушил, — ответил я без затей.

— Ты… — ямочка на его щеке стала еще глубже, когда на лице появилась довольная ухмылка. — Вот это да! — Он счастливо хихикнул. — Могу поспорить, что впервые в истории будущий самец Черной вдовы ухитрился укусить первым![3]

— В другое время я посмеялся бы вместе с тобой, — прорычал я. — Сейчас же заинтересован в средстве передвижения. Где машина, в которой вы доставили меня сюда?

Качок, который был вместе со мной в машине, обеспокоенно облизал губы, когда я уставился на него.

— Не изображай из себя скромника, приятель, — сказал я фальцетом, — не то я попрошу Джонни зажечь спичку под твоим отвратительным носом и посмотрю, не освежит ли твою память запах жженой ворвани.

— Это был бы кайф! — прошептал Бенарес.

— Она стоит перед домом, — прохрипел амбал.

— Ключи?

— У меня в кармане.

— Достань их очень медленно и брось сюда, — велел я.

Он сделал, как было приказано, и я поймал ключи свободной рукой.

— Что теперь? — вдруг поинтересовался Бенарес.

— Может, им понравится комната, которую вы только что освободили? — предположил я.

— Ага, — он несколько раз кивнул головой с высокопарной важностью подвыпившего адвоката. — Это звучит неплохо, приятель, но прежде я должен кое-что сделать.

Медленной, шаркающей, но решительной походкой он двинулся к карточному столику, держа руки в футе перед собой, судорожно сжимая и разжимая пальцы.

— Джонни! — закричал я. — Сейчас не время…

— Это мой старый дружок Луис, — монотонно проговорил он. — Христопродавец! Я должен поблагодарит его за чудесное время, проведенное здесь. Ты не представляешь, какие прекрасные идеи он подкидывал «Дай ему еще шесть плетей, Миднайт, и он расколется. Даже в лучшие времена Джонни был всего лишь бесхребетным панком!» И, как ты понимаешь, приятель она таки ему поверила!

— Прибереги это на потом, Джонни! — прорычал я без всякой надежды на успех. — Это может подождать! Не рискуй…

Но было уже поздно. Святой со шрамом сидел между двумя амбалами, а это значило, что Бенарес должен был обойти одного из них, чтобы добраться до Луиса. Я еще говорил, когда Бенарес начал обходить громилу, бросившего мне ключи, и закрыл его от меня своим телом. Два выстрела раскатились эхом по комнате.

Джонни Бенарес дважды резко дернулся назад под ударами пуль и рухнул боком на пол. При звуке выстрелов некий условный рефлекс привел в движение мои ноги, и я вдруг оказался в трех футах от того места, где стоял перед этим. Поэтому третья пуля бандита выбила штукатурку примерно там, где должна была находиться моя голова.

Он действовал как и подобало профессионалу, выстрелив в третий раз над уже падающим телом Бенареса в надежде размазать мои мозги по штукатурке, если бы я еще соображал, что же случилось. Единственно, чего он не учел, были мои нервные ноги, и поэтому у него уже не было никакого шанса. Той доли секунды, которая понадобилась его глазам, чтобы найти меня, и его руке чтобы довернуть ствол на полдюйма, хватило мне с избытком, чтобы дважды подряд нажать на спусковой крючок револьвера 38-го калибра.

Темная дырка вдруг образовалась на дюйм ниже его левого глаза, и к ней моментально добавилась вторая чуть выше брови. Он тут же потерял интерес к игре и обмяк на стуле, а его голова свесилась под неестественным углом.

Внезапно воцарившаяся абсолютная тишина изменила название игры с «Убей или умри» на «Сыграй в статуи». Луис сидел не двигаясь, с рукой, замершей на полпути внутри пиджака, а еще живой другой громила замечательно изображал из себя восковую фигуру согнувшейся гориллы, приподнявшейся со стула.

Напряжение постепенно спадало. Рука Луиса по дюйму за раз вернулась на столешницу, где и осталась лежать ладонью вниз. Амбал с застывшим на лице оскалом крадучись опустился на стул и сделал вид, что даже и не пытался встать.

— Как я уже сказал, джентльмены, — я сделал глубокий вдох, — может, вам подойдет комната, только что освобожденная Джонни Бенаресом?

Судя по выражению их лиц, они не возражали бы и против черной дыры, лишь бы остаться в живых.

— Ну, старик, ты роешь капитально, — сказал Маха, расчищая себе место среди картонок из-под пиццы, мотков провода и отдельных частей старых электронных приборов, толстым слоем покрывавших весь пол подвала, который они арендовали вдвоем с Косматым. Восхищение Махи новым проектом Косматого было не только эстетическим. Будучи менеджером по бизнесу в команде, он ухитрялся обеспечивать хрупкую финансовую поддержку им обоим, продавая время от времени экспериментальные работы Косматого в стиле «фаунд-арт».

— Врубаешься? — откликнулся Косматый, не поднимая головы от дымящегося паяльника.

— Я торчу!

Косматый выбрал полуметровый кусок великолепного желтого провода № 12 на шестьсот вольт с изоляцией из полихлорвинила и припаял его к коричневому терминалу автоприцепа от оставшегося после войны АН-3/АСВ Марк IY. Он подождал немного, пока серебристая капелька расплавленного олова не стала серой и твердой, и затем подергал провод. Он изогнул его и надел свободный конец на штифт № 7 в розетке электронной лампы 117Л7, свободно ходивший вверх-вниз в древней Мотороле. Провод смотрелся на своем месте, и он припаял второй конец.

— Это им стебанет по мозгам, — сказал Маха. — Я говорю, это типа того, что здесь хлеб для нас болтается, Косматый.

Безразличие Косматого не было напускным. Он жил исключительно ради своего искусства, и разделял энтузиазм Махи по поводу продаж только тогда, когда ощущал нехватку сырья. «Это моя вещь», — сказал он, выравнивая конденсаторы на 200 микрофарад, светло-бежевые керамические накладки, и закручивая идущие от них провода за длинный терминал от фирмы Дженерал Телефон.

— Я что говорю-то, это мое дело. Парень должен делать свое дело, чтобы там ни было. Если они не врубаются, нормально. Если врубаются, тоже нормально.

Для Косматого это была необычно длинная речь. Маха, который с гордостью считал себя очень практичным человеком, потряс головой.

— Что «нормально», балда? Ты делаешь свою вещь, но, ради Бога, не меняй ее. Это я смогу загнать. Поставим на выставку, через неделю будет у богатенького Буратино в вестибюле. Кто-нибудь из шикарных декораторов по интерьеру западет на нее, попомни мое слово.

Косматый пожал плечами, весь в мыслях о своем искусстве. Он припаял в нескольких местах два вогнутых трехдюймовых рефлектора на круглую серую раму какого-то экспериментального уродца из Военно-морской научной лаборатории, который был списан после того, как обошелся в 500 000 долларов налогоплательщикам. Он отступил, чтобы оценить впечатление, затем вернулся и ударом молотка сбил один из рефлекторов. Пара вместе смотрелась слишком представительно, как груди, и это все портило.

Вещь получилась около семи футов в высоту. Механической основой служили стойки бомбодержателя, покрытые серой сморщенной краской, но их практически не было видно за густой паутиной кабелей и проводов, нагромождением ярко раскрашенных деталей, собранных из тысячи различных приборов. Эти приборы закупались на вес в магазине Джейка, расположенном на Сорок пятой стрит, где продавалось старое военное имущество и электротехника.

Косматый не имел ни малейшего понятия о первоначальном предназначении электронного барахла, которое он использовал. Но это было дешево, как раз в пределах той суммы, которую Маха позволял ему тратить после расчетов с домовладельцем, хозяином продуктового магазина и барменом. Его завораживали яркие краски, сияние меди и бронзы, скользкое виниловое покрытие проводов и пластиковых трубок, изогнутые очертания высокочастотных измерителей, вычурная геометрия длинных гладких рубиновых стержней в стеклянных цилиндрах, квадратные, шестигранные и круглые алюминиевые контейнеры, маленькие цилиндры с полосками и точками, штепсели с десятками дырочек и вилки (если он искал достаточно долго, чтобы найти подходящие), которые входили в эти штепсели, чтобы образовать единое и восхитительное целое. И еще там были большие стеклянные цилиндры, содержащие сказочный мир маленьких металлических деталей, и полевые приборы из орехового дерева, на старинных бронзовых шкалах которых было выгравировано «Рио», и «Париж», и «Берлин», и «СВ», и «МВ», и «ЛВ».

Там были предметы в форме тарелок на подвесках, которые плавно покачивались взад-вперед, когда он толкал их. Были квадратные трубки, которые, казалось, пустили бы квадратные струи воды, если бы он смог их включить. Были короткие черные тяжелые штуки, которые удобно ложились в руку и почему-то при этом он начинал думать о сказочных троллях, живущих под мостами. Были линзы, через которые хорошо вглядываться в загадочную темноту. Были мили и мили проводов: обычных, блестящих, зеленых, черных, белых, красных, розовых, бордовых, желтых коричневых, голубых, — проводов с точками на них, с полосками, проводов, соединенных попарно, и десятками, и сотнями, проводов перекрученных так, словно мир стоял на месте, держа их за один конец, а вселенная прокрутилась раз десять, держась за другой.

И поверх всего этого великолепия, стоявшего буквой «Г» высотой семь футов и длиной десять и семь футов, сияли с тропической яркостью мириады маленьких точек спайки.

Когда Косматый задумал эту работу, будучи в глубокой прострации, он подготовил себя к ней с аскетичной суровостью паладина: принял ванну, стащил новую рубашку и проработал две недели на фабрике в Лонг-Айленде. Там его научили использовать паяльник, отвертку и гаечный ключ.

И он понял, и завинчивал, и закручивал. Каждая вещь, которую можно было вкрутить в другую вещь, была вкручена. Каждая деталь, которую можно было привинтить к другой детали, была привинчена. Провод подходил к каждой клемме, а поскольку проводов было больше, чем клемм, они припаивались к стойкам бомбодержателя, приборам, измеряющим напряжение, к оптическим приборам, тарелкам и волноводам.

Свободных концов не было — все куда-нибудь подсоединялось. Кроме двух проводов, двух больших черных кабелей.

Маха отошел и встал рядом с Косматым, восхищаясь работой.

— Ну, старик, это классно. Просто отпад.

Косматый кивнул. Он был согласен. Если бы только не два кабеля.

— Вот эти два никуда не идут, — сказал он. — И я еще не сообразил…

Маха потрогал свою остроконечную бородку.

— А что бы тебе не отсоединить их да не выдернуть оттуда на хрен?

Косматый потряс головой.

— Черт, я не знаю, где они там проходят. Если я сейчас туда влезу, я могу эту штуку сломать.

— Да забудь, старик. Не связывайся с этим. Что-нибудь придумаешь, было бы из-за чего волноваться.

Но Косматый не мог успокоиться. Он был художник, добивающийся совершенства, и два неприкрепленных и нефункциональных провода беспокоили его.

— Они меня достают, — сказал он, — а грузовик с выставки приедет после обеда и увезет родимую.

— Остынь, Косматый, — сказал Маха, опасаясь, как бы Косматый не сделал что-нибудь со своим шедевром. — Пусть заберут. Мы типа того, что линяем, и пойдем забьем косячок. Ты покуришь и сделаешь Индийскую штуку. До всего допрешь, а на выставку можем ночью залезть.

Косматый неохотно согласился, и после того, как автопогрузчик и грузовик, присланные с выставки, увезли его шедевр, он отправился с Махой делать Индийскую штуку.

Марихуана и медитация сделали свое дело, и решение пришло к нему во всем своем великолепии в их скупо обставленной квартире, расположенной над мастерской.

— Я допер! — сказал он.

Маха, который уже полчаса рассматривал обложку журнала «Ридерс Дайджест» за октябрь 1942 года, повернул голову.

— Я знал, старик, что ты дойдешь до сути. Ну что там? Расколись.

Косматый выудил потрепанный шнур единственной лампы в комнате из-за заднего сиденья от самолета Гудзон Терраплейн 1938 года, которое, вместе с кроватью, составляло всю обстановку квартиры.

— Это путь к решению, — сказал он.

Маха, чей словарь временно истощился, вопросительно посмотрел на него.

— Два провода, Маха! Куда они идут?

— В лампу, старик. Чтобы туда попал ток.

— Я имею в виду другие концы.

— О, я врубился. В стенку. — Понимание осветило помятое лицо Махи, как восход солнца освещает дома в Нью-Джерси. — Конечно, — сказал он. — Для твоей вещи. Тебе нужен штепсель для тех двух проводов!

— Разве это не прекрасно! — сказал Косматый, и вид у него был как у Архимеда, или Александра Грэхама Белла, или как у человека, который только что поймал такси в час пик под проливным дождем.

Они понеслись по вечернему городу к Сорок пятой Вест Стрит и магазинам электроники, расположенным там. Магазин Джейка был еще открыт, и их приветствовал сам Джейк.

— Что скажешь, Косматый? Пару бочек деталей? Есть клевый товар от Дженерал Дайнемикс, а еще есть маленькие прикольные ящички из ЦРУ.

— Не-а, — сказал Косматый. — Мне нужен только штепсель.

— Штепсель? Какой штепсель? У нас есть какие хочешь.

— Дай мне большую дуру. Большую и квадратную и, может быть, черную или зеленую.

— На какой ток рассчитываешь? Сколько ампер эта дура должна потянуть?

— Я почем знаю? — Косматый пожал плечами. Он не понял вопроса. — Это неважно. Только чтобы она была большой и квадратной и, может быть, черной.

Джейк поковырялся в бочке.

— Как насчет этого? — спросил он, держа в руках большую штепсельную вилку с двумя штырьками. — Используется для выставок. Штучка берет сотню ампер.

— Заметано, старик, — сказал Косматый. — Я ее беру.

— А у тебя есть куда ее втыкать? — спросил Джейк, заворачивая покупку.

— Нет, старик. Дай мне другую половинку тоже.

— А как насчет того, чтобы куда-то присоединить штепсельную розетку. Кабель какой-нибудь нужен?

Косматый повернулся к Махе в некоторой растерянности.

— Он так красиво говорит, что я торчу от звуков.

Джейк вздохнул и заговорил медленно, тщательно выговаривая слова:

— Штепсельная розетка — это вторая часть штепсельного разъема. Тебе нужен мощный кабель, чтобы подсоединить ее к источнику тока, и когда ты воткнешь эту половинку сюда, соответствующий ток пойдет в любую хреновину, которую ты подключаешь.

— Да, старик. Я ее беру.

Джейк продал Косматому обе половинки штепсельного разъема и сотню футов простого двухжильного кабеля № 4. Маха поторговался и оплатил покупку, а затем они, все еще в блаженном состоянии от принятой дозы, залезли в рейсовый автобус и покатили к пустынному зданию выставки.

Вволю полазив по кустам и наступая то и дело друг другу на руки, они ухитрились, наконец, открыть окно на первом этаже отверткой Косматого. Не включая свет, чтобы не привлекать внимание, они пробрались в темноте в выставочный зал, где стоял шедевр Косматого, и Косматый приступил к работе в тусклом свете, пробивающемся от уличных фонарей. Маха помогал, зажигая спички, одну за другой. Как у большинства курильщиков марихуаны, спичек у него было много.

Косматый присоединил оба болтающихся провода к проушинам штепсельной вилки. Со штепсельной розеткой было сложнее, но после долгой возни и чертыханья ему удалось закрепить в ней один конец кабеля, купленного у Джейка.

— А что ты сделаешь с другим концом? — спросил Маха, зажигая сороковую по счету спичку.

— Не знаю. Я так думаю, надо к какому-то току подключить.

Они осмотрели темный зал, но не нашли ничего подходящего, кроме стандартных розеток.

— Может, в подвале, — предложил Маха.

— Ага. Пойдем поглядим. — Они протопали по коридору и вниз по лестнице, в подвал. В темном углу они обнаружили шкаф с проводами, набитый прекрасными гудящими устройствами серого и черного цвета, с резиновыми прокладками. На дверце шкафа была надпись: ОПАСНО — ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ — НЕ ТРОГАТЬ.

— Слышь, Косматый, напряжение — это что, электричество? — спросил Маха.

— Ага, — ответил Косматый. — Но здесь написано, что нам туда нельзя.

— Мы не можем сейчас смотаться! — сказал Маха, который был человеком невероятной отваги. — Слышишь, если ты меня снизу подержишь, я достану одну из этих белых хреновин, откуда провода идут, а другую — с другой стороны.

Косматый, напоминавший орангутанга не только своей волосатостью, но и комплекцией, медленно кивнул, с достоинством оттопырив нижнюю губу.

— О чем базар, старик.

Маха взгромоздился на плечи Косматого, пролез руками сквозь сеть проводов в шкафу и прикрепил сначала один конец, затем другой. Он не привык работать руками, и действие марихуаны все еще сказывалось. Потребовалось много ворчливых советов от Косматого, пока кабельные терминалы не соединились плотно с наконечниками в трансформаторе.

Кабель, который Джейк продал им, был слишком короткий, чтобы тянуть его вверх по лестнице, затем по длинному коридору и в выставочный зал. Поэтому они вывели его через подвальное окно, по стене здания и в окно, через которое они влезли в помещение. Его длины еле-еле хватило, чтобы розетка оказалась в поле досягаемости штепсельной вилки.

Время уже было за полночь. Тусклый свет от фонарей Сорок второй стрит проникал через окна выставочного зала, освещая запутанный проводами шедевр Косматого зеленовато-желтым светом. Он стоял_: держа в одной руке штепсельную вилку, а в другой розетку.

— Давай, старик, действуй, — сказал Маха. — Я хочу посмотреть, как загорятся все эти маленькие зеленые, и желтые, и красные лампочки.

Косматый колебался.

— Мы подходим к сути, Маха. Когда я воткну эту вилку, мы типа того, что подключимся к проводам, которые бегут по всему миру. А ток, прикинь, он идет оттуда, где жгут уголь, чтобы сделать пар и крутить турбину. А этот уголь получается из того, что когда-то росло благодаря солнцу, а солнце — это звезды и все то дерьмо, что наверху… — он ткнул рукой, в которой держал вилку, в темный потолок, — …и это часть всей нашей гребаной Вселенной, а мы сейчас подключимся к Основному Источнику.

На Маху эта речь произвела глубокое впечатление, но его сжигало нетерпение, «Втыкай ее старик! Я знаю, у тебя высокая душа, но я хочу посмотреть, как все эти маленькие лампочки загорятся!»

Косматый глубоко вздохнул и воткнул два бронзовых наконечника вилки в розетку.

Толстая голубоватая искра пробила разъем. Колонны электронов поплыли от трансформатора на пятьдесят киловатт, стоящего в подвале. Они проходили через штепсельный разъем и втекали в шедевр Косматого. Каналы проводимости из-за перегрузки переформировывались в альтернативные каналы. Возникали магнитные поля, происходил гистерезис, отставание фаз. Напряжение менялось, выпрямлялось, билось в какой-то непонятной слабой гармонии. Электрооптические устройства вспыхивали ярким светом и фокусировались. Электромеханические устройства пульсировали и преобразовывались. Тарелки поворачивались и мерцали в зафиксированном положении. Поля взаимодействовали между собой. Родилось нечто, не бывшее ни электрическим, ни механическим, ни магнитным, ни оптическим, но объединившим в себе все эти характеристики и установившим связь, которой на земле еще не было. Свет на Сорок второй улице отключился. Свет в Манхэттене отключился. Электричество отключилось по всему восточному побережью, а в ширину полоса отключения доходила до Пенсильвании. «Merde»! — выругался франко-канадский начальник смены электростанции в Эль Ассомпсьоне. — Опять это произошло!»

В выставочном зале шедевр не получал энергию от черного кабеля, но он уже подключился к Основному Источнику, и питание шло к нему из другого мира, другого времени. Его красные, зеленые и янтарно-желтые фонари, снятые с самолетов, мигали, как далекие летние зарницы. Его тарелки и оптические устройства раскачивались взад-вперед, словно в танце, отыскивая фокус и постепенно сужая круг поисков. Вспыхнул луч чего-то, что напоминало свет, и темный зал наполнился пульсирующими бликами. Раздался слабый вой, пение бездны, и пахнуло машинным маслом и сырым воздухом. Интенсивность того, что напоминало свет, росла и становилась невыносимой. Маха и Косматый, спотыкаясь, отступили к стене, закрываясь руками, а вой становился все выше, уходя в область ультразвуков. И затем все резко стихло, и свет исчез. Что-то металлическое звякнуло.

Мужественный Маха первым опустил руку и огляделся.

— Ух ты! — тихо и восхищенно произнес он. — Ты посмотри на эту дуру!

Косматый осторожно выглянул из-под руки. Перед его шедевром, который снова стал безжизненным предметом, стояла Вещь. Она была двенадцати футов в высоту и своими рублеными формами отдаленно напоминала человеческую фигуру — как статуя кубиста Стива Ривеса. Она сияла, нержавеющая сталь и пластик и… другие материалы. На ее большой квадратной груди освещенная панель мигала странными иероглифами, быстро сменявшими друг друга, а из-за небольшой решетки в ее огромной, со сложными изгибами голове доносилось странное квохтанье. Какое-то время Маха стоял в изумлении, открыв рот, а потом повернулся к Косматому.

— Круто! — сказал он. — На самом деле, круто, Косматый! Это как раз то, что надо!

Косматый — сама скромность — пожал плечами.

— Это моя вещь, — сказал он. Прозрачный протуберанец метнулся в их направлении и впитал слова.

Мелькающие символы на груди Вещи мигнули, ярко высветились и приобрели узнаваемый вид. Пробежала строка ЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ ЧЕРЕДОВАНИЕ, затем ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ ОТСЕВ, затем ПРОВЕРКА УСТНОЙ РЕЧИ. Из-за решетки вместо квохтанья донесся мелодичный женский голос: «Отбор образцов завершен. Лингвистический отсев завершен. Форма связи: модулированное изменение воздушного давления. Уровень интеллектуального развития — древний Английский. Все верно, сэр?» Голос был похож на голос стюардессы или телефонистки — безличный, вежливый, лишенный каких-либо эмоций.

— Она базлает с нами? — шепотом спросил Косматый.

— Может быть, — ответил Маха.

— А о чем?

— Не врубился. Типа того, что говорим ли мы по-английски или нет.

Косматый пожал плечами, сглотнул слюну и сделал шаг по направлению к Вещи. Он добавил мощности своему голосу:

— Да, детка. Только мы больше по-американски говорим.

Панель быстро замигала и высветила: ЯЗЫК ПОДТВЕРЖДЕН, а затем — ПОЖАЛУЙСТА, ИДЕНТИФИЦИРУЙТЕ СЕБЯ. Голос сказал с напевной мелодичностью телефонистки: «Пожалуйста, сообщите ваше имя и номер глакс перед тем, как разместить ваш запрос».

Теперь пришла очередь Махи пожимать плечами.

— Давай, Косматый, действуй. Что тебе терять? Скажи ей.

— Мое… э… имя, — запинаясь, проговорил Косматый, — …э… Бертрам Лоуренс Фремптон…

— Бертрам! — воскликнул Маха. — Я и не знал… — Он начал хихикать.

— Заглохни, Маха. — Косматый был смущен и растерян. — Ты мне лучше скажи, что за черт этот номер глакс?

— А кто знает? Дай ей свой номер социального страхования.

— …э… и 339-24-3775.

Вещь щелкнула и мягко зажужжала. Надпись на ее груди оповестила: ПРОВЕРКА КАТАЛОЖНОГО СЧЕТА, а спустя секунду снова заговорил безличный голос: «У вас нет каталожного счета, сэр, поэтому вам разрешен только стандартный первоначальный набор гражданина из трех запросов на товары и услуги, не выше уровня III Класса. Дополнительные запросы могут быть размещены только после открытия минимального счета на сумму одна тысяча Галактических Рабочих единиц, плюс налоги». Надпись мигнула и появилась новая: ПЕРЕДАЙТЕ ЗАПРОС № 1.

Косматый потряс головой, пытаясь прочистить мозги.

— Старик, — сказал он, оборачиваясь к Махе, — я не врубаюсь. Я не врубаюсь.

— Ух ты! — воскликнул Маха. — Он возбужденно переступил с ноги на ногу. — Отпад! Ну, как в кино. Типа того, как Рекс Инграм и Турхан Бей, или — блин — Корнел Уайлд!

Косматый умоляюще посмотрел на Маху. Он привык, что этот щуплый человечек ему все объяснял.

— О чем ты, Маха? Ты врубился?

— Старик, блин. Это же типа того, что очень просто. Как в кино. Ты надыбал себе джинчика. Прикинь, один из тех котиков, что дает тебе три желания.

— О-о!

— Так действуй, старик, желай!

Косматый снова потряс головой, все еще в растерянности, но он уважал способность Махи ухватывать суть высоких понятий, таких вещей, которые лежали за пределами его собственного миропонимания, и он решительно повернулся, чтобы выложить первое желание. Он уставился на решетку и уже открыл рот, чтобы говорить, но заколебался. Он закрыл рот, открыл его снова и опять закрыл, и повернулся к Махе.

— А что мне пожелать, Маха?

— На хлеб, старик. На хлеб! — Маха задыхался от волнения, нетерпение так и бурлило в нем из-за неспособности Косматого оценить ситуацию.

— Бертрам Лоуренс Фремптон, — проворчал он тихо, с явным неодобрением. — Блин!

Косматый повернулся обратно, кивнув головой в знак признания мудрости Махи.

— Э-э… во-первых… э-э, я хочу много хлеба, типа того, что может…

— Косматый! — завопил Маха. — Ты тупая башка! Скажи ей, ты не это имел в виду! Это деньги! Ты шизик!

— Я не это имел в виду! — закричал Косматый. — Типа того, что забери это обратно, детка!

Но было очевидно, что уже слишком поздно. Буханки хлеба стали возникать повсюду вокруг них: круглые датские булочки, длинные золотисто-коричневые французские батоны, пышные черные германские хлебцы, американские слойки, округлые английские чайные булочки, плоские греческие лепешки, странные караваи из других мест, из других времен. Хлеб был везде. Воздух был насыщен густым запахом дрожжей, ничего не было видно от сыпавшейся дождем выпечки. Сквозь все это еле-еле просвечивала надпись на груди Вещи, где после слова ЗАПРОС стояла цифра «2»,

Стоя по колено в булках, Маха тихо плакал от отчаяния.

— Старик, ты, наверно, недавно слез с дерева. Что проще — попросить у джинчика что-нибудь, и ты все завалил.

— Прости, Маха. Я типа того, что — прости, Маха. Как думаешь, может, я еще раз попытаюсь?

— Нет! — Маха взметнул обе руки, словно пытаясь заткнуть еле видимое место между усами и бородой Косматого. — Остынь, Косматый. Давай минутку подумаем.

— Хорошо, Маха, — виновато сказал Косматый, — теперь-то я буду осторожен и попрошу деньги, Д-Е-Н-Ь-Г-И, деньги.

— Нет. Нет. Глянь на этот хлеб. Какие деньги ты подучишь, может быть, времен Конфедерации. Блин. Кто знает, какие деньги? — Маха затих, глубоко задумавшись. Косматый ждал, любуясь Вещью, в восхищении от ее прекрасной конструкции,

Через некоторое время Маха вдруг просиял, и снова повернулся к Косматому.

— О'кей. я допер. Проси бриллианты. Они прилично стоят.

Косматый повернулся, чтобы выполнить указание, но Маха неожиданно поднял руку, печально остановив его.

— Нет, это не пойдет. Слишком трудно толкнуть. Шмон начнется капитальный, нас вывернут наизнанку.

Он подумал еще, поглаживая свою лысину. Затем, с хитрым выражением на лице, выудил из кармана смятую пятидолларовую бумажку.

— Вот, — сказал он, — попроси у нее пару миллионов таких штучек. И ради Христа, не назови их зеленью.

Косматый взял бумажку, послушно кивнул и обратился к Веши с непривычной тщательностью:

— Во-первых, я… э… желаю два миллиона вот этих пятидолларовых бумажек.

Маха слушал, удовлетворенно улыбаясь.

Вещь мигнула своей освещенной панелью и выдвинула узкий ящик откуда-то из середины корпуса. Голос произнес: «Если вы желаете получить услуги по дублированию, пожалуйста, положите оригинальный образец для дублирования в зигипэт».

Косматый подошел, держа банкноту в руке. Он был готов уже опустить ее в ящик, когда Маха вдруг снова завопил:

— Стой, Косматый! Стой! На них на всех будет один серийный номер! Как на игрушечных деньгах!

Косматый застыл, испуганный, что он опять сделает что-нибудь не то. Маха одним прыжком покрыл пятнадцать футов расстояния до Косматого и сунул в его руку брелок для ключей с полустертым серебряным долларом, вмонтированным в него.

— Вот! На пару миллионов баксов все равно потянет! Косматый взял брелок, сглотнул, бросил испуганный взгляд на Маху, прикрыл глаза и уронил в зигипэт весь комплект — серебряный доллар, бронзовый ключ от квартиры, номер лицензии, закатанный в пластик (Небраска, 1948), и кольцо, на котором все это держалось.

Ящичек захлопнулся, и воздух вокруг них стал желтовато-серым от падающего металла. Косматый обхватил голову руками и скорчился среди булок. Маха подскакивал, тоненько вскрикивая и пытаясь уворачиваться, по мере того, как металл все выше и выше громоздился вокруг его ног. Во все стороны разлетались липкие куски хлеба, и слышен был только дробный стук, как от тысяч игральных автоматов, в которых одновременно выпал джек-пот.

Шторм утих, и Косматый опустил руки, открыл глаза и уставился на светящуюся надпись на Вещи. Она гласила: ПЕРЕДАЙТЕ ЗАПРОС № 3.

Маха прекратил набивать карманы металлом. В любом случае они уже были полными. Внезапно он замер от шокировавшей его догадки.

— Боже мой! — сказал он, плюхнувшись задом на холм из хлеба, равномерно перемешанного с металлом. — Боже мой!

— В чем дело? — смиренно спросил Косматый испуганным голосом. — Я опять все испортил?

— Ты посмотри вокруг! Как мы все это увезем домой? Здесь тонн двадцать, не меньше!

— Может, мы пригоним грузовик и найдем пару лопат…

— Балда! Подгонишь грузовик в два часа ночи к выставке, я тебя тут же полиция возьмет за задницу!

Маха снова погрузился в мысли. Косматый вернулся к восторженному созерцанию Вещи.

— Да, — сказал Маха, подумав какое-то время. — Есть только один путь. У тебя есть еще одно желание, поэтому попроси ее перебросить все в нашу комнату.

Косматый оторвался от своего восхищенного созерцания. Он не смотрел на Маху. Ему было очень трудно отказать маленькому человечку.

— Нет, — сказал он после долгого молчания.

— Как это «нет»? Нам все это здесь без мазы. Хозяева выставки придут — будут проблемы. Как мы объясним…

Косматый набрался мужества и повторил: «Нет!»

— Ты что, балда! У тебя есть еще одно желание, не испорти его. Мы должны весь этот хлеб куда-то спрятать! Прикинь, что на это можно купить, Косматый! Тебе новую мастерскую! Любую телку, какую захочешь! Марихуаны хоть завались — до конца жизни!

— Нет, — сказал Косматый. — У меня осталось последнее желание, и я хочу пожелать то, что хочу на самом деле.

— Что? — Маха был искренне удивлен. — Мы перебросим хлеб домой, и ты сможешь купить все, что захочешь.

Сосредоточенно думая о своем, Косматый проигнорировал Маху и с решительным видом встал перед прекрасной машиной.

— Эй, — сказал он ей. — Я хочу задать вопрос. Табло высветило слова: ПЕРЕДАЙТЕ ВОПРОС. Голос сказал: «Вы хотите каталог или справочник по услугам?»

— Да, детка. Я типа того, что на самом деле хочу первоклассный утиль, я имею в виду… типа… что-то типа ненужных частей механизмов и электронного барахла. Вот такого, из чего ты сделана, ну и остальное. — Косматый почувствовал странное смущение, сославшись на машину, стоявшую перед ним.

Надпись изменилась, на табло появилось: ПРОВЕРКА СПРАВОЧНИКА, и после небольшой паузы голос проговорил:

— В Справочнике сообщается, что склад бракованных, использованных и не полностью укомплектованных электромеханических, гравитационных и псевдоневрологических приборов и компонентов к ним, представляющих большой коммерческой ценной расположен в космическом секторе № 4, сорок седьмая временная зона.

— Отпад, — счастливым голосом произнес Косматый. — Я кое-что возьму.

— Сообщите, пожалуйста, количество.

Косматый попытался вспомнить размеры их мастерской в подвале.

— Дай мне столько, чтобы набить полностью примерно тридцать на сорок футов и в высоту пять-шесть футов. И еще, — Косматый соображал с необычайной скоростью, потому что это была его вещь, — подбрось туда вещи, через которые можно подключаться, и какие-нибудь ручные инструменты.

Надпись начала мигать, и тут Косматый закричал: «Стой!» Ему в голову пришла еще одна идея. Надпись ПЕРЕДАЙТЕ ЗАПРОС № 3 вновь появилась на табло.

— Как насчет службы доставки? У вас есть бесплатная служба доставки?

— Доставка по всем запросам осуществляется бесплатно в пределах космических секторов с первого по третий, и временных зон с сорок второй по шестьдесят пятую, — ответил голос.

— Здорово, — сказал Косматый. — Адрес: 1001 Нью-Йорк, Тридцать пятая Вест Стрит, 217. Это в подвале.

Затем, посмотрев на несчастного Маху, он быстро добавил:

— И включите в доставку все вот это. — Его рука описала дугу, указывая на громоздящиеся горы хлеба, вперемешку с металлом.

Надпись замигала непонятными иероглифами, из-за решетки донеслись бессмысленные звуки. Взвился ослепляющий смерч из булок, ключей и серебряных долларов. Сильнейший порыв ветра, ворвавшийся в помещение через открытое окно, чтобы заполнить временно образовавшийся вакуум, с бешеной силой швырнул Маху и Косматого через весь зал. Снова вспыхнул, ослепляя их, луч того, что было не совсем светом. Снова стал слышен вой, который, постепенно, становился все менее пронзительным и все более громким. Оглушенные и получившие невероятный удар по всем своим органам чувств, два человека отчаянно цеплялись за тонкие ниточки, удерживающие их сознание от надвигающейся мглы. И, наконец, ниточки порвались.

Прошло время, и в темном выставочном зале снова была тишина. Зеленовато-желтый свет не пробивался через окно. На лицевой стороне шедевра не мигали красные и зеленые и янтарно-желтые лампочки. Единственным звуком, который доносился сюда, был приглушенный шум дорожного движения по Сорок второй стрит.

Маха первый пришел в сознание. Он встал, потянулся, зажег спичку и осмотрел зал. Зал был пуст, за исключением шедевра Косматого и сгоревших спичек. Он наклонился нал Косматым и потряс его:

— Давай, Косматый. Просыпайся!

Косматый сел и, схватившись за голову, застонал.

— Что случилось, Маха?

— Без понятия, — потряс головой Маха. — Я так полагаю, мы вырубились. Ну, уж я поговорю с Арни, что за травку он нам подсунул. О-о-о, это было что-то!

— Это было прекрасно, Маха, — покачал головой Косматый. — У меня на самом деле прочистило мозги. На какое-то время там я даже подумал, что у меня есть все, что мне нужно…

— Да, я знаю. У меня это тоже было. — Маха пнул ногой штепсельный разъем. — Но это не все, Косматый, что-то у нас исчезло. Исчез свет на Сорок второй стрит. Нам нужно отсюда линять, пока копы не вычислили, кто все это сделал.

Косматый одобрительно кивнул и потянулся за отверткой.

— Лучше отсоединить розетку, пока они свет не дали.

Он двинулся в подвал, Маха следом. Вдвоем они отсоединили черный кабель от трансформатора, туго скрутили и покинули здание выставки тем же путем, что и забрались в него.

Вдоль Сорок второй стрит работали бригады электриков, а первые автомобили, появившиеся на улице, скапливались на перекрестках из-за неработающих светофоров. Двое мужчин устало плелись шестнадцать кварталов к своей мастерской. Подойдя к двери, они не обратили внимания на то, что она слегка выгнулась наружу. Маха потоптался, роясь в карманах, и раздраженно выругался.

— Ну, блин! Косматый, у тебя есть ключ? Я свой где-то потерял. Ну, блин…

…Эдди скользнул в вагон в последний момент, и гильотинные двери с лязгом захлопнулись у него за спиной. Взвыла сирена, и поезд со свистом и грохотом рванулся с места, мгновенно набрав скорость. Кто-то непроизвольно вскрикнул, упав на шипастый подлокотник. Эдди только усмехнулся — этот сойдет на первом-втором круге. Или погибнет. Подземка таких не терпит.

Перед глазами мелькнуло лицо того парня, там, наверху — разбитое, искаженное болью и отчаянием, его собачий взгляд снизу вверх на занесшего дубинку полицейского. Сам виноват — не успел перебежать на зеленый — и все же…

…Затормозил поезд еще резче, чем стартовал, но на торчащие из торцевой стены иглы на этот раз никто не наткнулся. Мгновение Эдди раздумывал, стоит ли сейчас выходить, и эта пауза спасла ему жизнь. Высокий парень в клетчатой ковбойке и обтягивающих узкие бедра синих брюках рванулся к выходу — и нарвался на брейк-режим. Мелькнули створки дверей, и парня рассекло пополам. Хлынула кровь, в полу распахнулась черная пасть утилизатора, и обрубки тела рухнули вниз. Пол сомкнулся.

Брейк-режим срабатывает редко, особенно на первом круге, так что до следующей станции подвохов можно не опасаться. Но там обязательно нужно будет выйти. Железное правило десс-райдеров: в одном вагоне — одна остановка.

Под потолком мертвенно-бледным светом мигали гост-лампы, и в таком освещении все пассажиры сильно смахивали на выходцев с того света. «Большинство из них скоро действительно станет покойниками», — подумал Эдди. Сам Эдди в покойники не собирался. Как, впрочем, и все остальные. В том числе и тот парень, которого срезал брейк…

Додумать до конца Эдди не успел. Поезд затормозил в дальнем конце станции, однако их вагон остановился там, где еще можно было допрыгнуть до перрона. Эдди первым выскочил на платформу, без труда преодолев семифутовый провал. Почти одновременно с ним приземлился молодой паренек с только начинающими пробиваться черными усиками. Эдди мимоходом оценил собранность его движений. Сильный соперник. С ним надо будет держать ухо востро. Еще неизвестно, что у него в карманах.

…Эскалатор резко кончился, и под ногами разверзлась пропасть. К этому Эдди был готов. На «обрыве» ловятся лишь новички. Он резко перебросил тело на соседний эскалатор, шедший вниз. Первый круг пройден.

Но это так, разминка.

Ступенька под ногами ушла вниз, и Эдди остался висеть на поручне. Позади раздался крик, и тут же захлебнулся — его смяли вращающиеся внизу шестерни. Эдди оглянулся с тайной надеждой — черта с два, чернявый парнишка был жив-здоров, болтался на поручне, как и он сам.

Ступенька встала на место, и Эдди тут же отпустил бортик. Вовремя. По всей длине поручня с треском прошел электрический разряд, и не успевшие отдернуть руку в судорогах попадали на ступеньки. Ладно, первая зелень срезана…

Эдди соскочил с эскалатора, благополучно обошел открывшуюся перед ним «чертову задницу» и побежал по перрону. Пошел второй круг.

Поезд подошел почти сразу и остановился посреди платформы. Это было подозрительно, но оставаться на месте было еще опаснее, и Эдди прыгнул внутрь. Некоторые, в том числе и чернявый, тоже успели вскочить в вагон, прежде чем гильотинные двери захлопнулись, и кому-то отрубило руку. Жаль парня, но этот, хоть и без руки, жить будет — на втором круге раненых еще спасают…

…Пол разошелся, и Эдди вместе с остальными снова повис на поручнях. Не зря ему не нравился этот поезд. Вот сейчас как долбанет током по рукам!.. Хотя нет, не долбанет. В подземке шанс есть всегда. Маленький, еле видный — но есть. Это только у русских, говорят, бывают такие места, где вообще нет никаких шансов. Но русские и там проходят. Если не врут.

А врать они умеют. Хотя бы про то, что у них облавы не проводятся… Полиция, дескать, сама боится нос на улицу высунуть. На черта тогда нужна такая полиция?! Или как там она у них называется…

До станции оставалось провисеть секунд двадцать, когда висевший рядом с Эдди здоровяк неожиданно ударил его ногой в живот. От боли Эдди чуть не разжал руки, но чудом удержался. Ах ты, сука жирная… Эдди сунул руку в карман куртки и нащупал потертую зажигалку. Только новичок полезет на рожон на втором круге. А если он «зеленый» — он попробует еще раз.

Здоровяк попробовал. Но когда он качнулся на поручнях, Эдди протянул руку и чиркнул колесиком у толстых пальцев, вцепившихся в планку. Парень взвыл и инстинктивно отдернул руку. И тут поезд затормозил. На вопль сорвавшегося никто не обратил внимания. Их ждал третий круг.

Сверкающие отточенной сталью створки дверей разошлись, но вместо пола внизу по-прежнему чернел провал. Это не удивило Эдди. Как-никак, в прошлый раз он добрался до седьмого круга. Правда, там его чуть не задавил «хохотунчик», и пришлось сойти с дистанции.

Эдди качнулся, в точно рассчитанный момент разжал пальцы и упал вперед, успев уцепиться за край платформы. Контактный рельс оказался в опасной близости. Лопух! Он подтянулся и перевалился через край. Ага, «лабиринт». Третий круг.

Скользящие дорожки ползли по перрону, пересекаясь на разных уровнях, то и дело проворачиваясь и меняя направление. Несколько секунд Эдди наблюдал за этим, внешне хаотическим, движением, пока не почувствовал, куда надо идти. Он не смог бы объяснить, как у него это получалось, да и не собирался никому ничего объяснять. Когда Эдди прыгнул на выбранную им дорожку, рядом с ним приземлился чернявый. Сзади ехали еще трое. Да, только трое. Быстро, однако…

…Эдди автоматически перескочил на соседнюю дорожку, и на то место, где он только что стоял, опустился тяжелый пресс. Пропустив очередную магистраль, Эдди прыгнул на дальнюю линию, потом на следующую… За десять минут он благополучно добрался до противоположного края платформы. Еще через минуту вся их компания была в сборе.

Поезд уже ждал их. Внутрь все вскочили без потерь, только последнему оторвало каблук на ботинке. Повезло. Могло и ногу оттяпать.

Едва поезд рванул вперед, как в вагоне сразу же погас свет. Это не сулило ничего хорошего. И точно! Из стен лениво поползли отростки щупалец, усеянные присосками. Вагон-спрут! Влип… Сразу четвертый круг. Эдди рванул из рукава нож и принялся рубить тянувшиеся к нему щупальца. Остальные были заняты тем же. Вся бойня происходила в тишине и в почти полной темноте; слышно было лишь тяжелое дыхание людей и изредка — свист промахнувшегося ножа, рассекавшего воздух.

Одно щупальце все же добралось до руки Эдди и мгновенно прилипло, прорывая одежду и кожу. Он, не глядя, махнул ножом, но эта зараза и не думала отваливаться! С трудом Эдди удалось оторвать корчившийся обрубок, но рука сильно кровоточила. Кое-как перевязав предплечье оторванным рукавом, он перевел дух. Хорошо было бы передохнуть, но рано — только на седьмом круге есть островок безопасности, «нейтралка». На этот раз Эдди собирался пройти дистанцию до конца. Как и эти четверо. Вернее, уже трое. Четвертый лежал на полу, обвитый со всех сторон жадно пульсирующими щупальцами. Кажется, он был еще жив, но даже если обрубить все это — он умрет от потери крови. И тем не менее, худощавый парень в очках — а почему этот студент еще жив?! — склонился над умирающим и пытался разрезать страшный кокон. Это было совершенно бессмысленно, но Эдди невольно почувствовал уважение к очкарику.

Перрон. Прыжок, перекат. Позади злобно щелкает «прищепка», но поздно. Куда теперь? На другой край перрона, на пятый круг — или сразу на шестой, через «геморрой Эмма»?… И Эдди прыгнул в тоннель.

Он сразу заскользил вниз по абсолютно гладкому наклоненному желобу. Здесь было темно, и Эдди надел инфраочки. Со все возрастающей скоростью он несся по трубе, то и дело изгибающейся под разными углами. Благодаря очкам, Эдди вовремя успел заметить выскочившее впереди из пола длинное лезвие и, бросив тело к стене, промчался в дюйме от него. Поворот, еще один… Сверху нависают стальные крючья. Эдди вжался в пол, стараясь стать как можно более плоским. Дальше, дальше…

И вдруг впереди замаячил свет. Это или станция, или… Или! Это были фары поезда! Проклятый «геморрой» выносил его прямо под колеса. Эдди еле успел выхватить вакуумную присоску и влепить ее в стену. Поезд громыхал вплотную к нему, а он висел, вцепившись в спасительную присоску, и молился всем богам, каких мог вспомнить. На середине молитвы в спину Эдди что-то врезалось, присоска не выдержала, и он полетел под колеса…

…Очнулся Эдди почти сразу. Болел затылок и содранный бок, но, в целом, он легко отделался. Видимо, он свалился в тоннель через секунду после того, как поезд промчался мимо. Вот что значит искренняя молитва во спасение души! Даже близко к тексту.

Рядом зашевелилось темное пятно, и тут же приняло форму человека. Эдди скорее угадал, чем увидел, что это чернявый. Черт бы его побрал! Еще один живучий…

Край перрона обнаружился совсем рядом. На этот раз Эдди вскарабкался на него с трудом — сказывалось падение. Его спутник выбрался следом. Оглянувшись, Эдди с удивлением отметил, что тощий очкарик тоже с ними. А вот четвертого не было.

— А где этот? — вырвалось у Эдди. Очкарик молча показал ему две скрещенные руки.

Эдди повернулся и пошел по платформе, время от времени рефлекторно уворачиваясь от флай-брейкеров, то и дело пролетавших над ним. Голова соображала плохо, Эдди шел на «автопилоте», но это были мелочи. На шестом круге есть кое-что посерьезнее — однажды Эдди уже побывал здесь.

Вот оно! Прямо к нему мчался аппарат, напоминавший асфальтовый каток, но, в отличие от последнего, обладавший вполне приличной скоростью. Эдди остановился, выжидая. Когда машина была уже совсем рядом, он резко кувыркнулся в сторону. Каток промахнулся, но тут же затормозил и развернулся для новой атаки. Черт, где же поезд?! И, словно издеваясь над ним, из тоннеля вылетел состав и остановился в нескольких ярдах от Эдди. Спасительные двери в любую секунду могли захлопнуться, а наперерез Эдди уже мчался озверевший каток. Сломя голову, Эдди кинулся к двери. По перрону побежала трещина, пол начал оседать, уходя из-под ног, но, последним усилием оттолкнувшись от рушащегося перрона, Эдди все же успел кубарем вкатиться в вагон, чудом не напоровшись на входные иглы. По сравнению с платформой шестого круга, этот смертельно опасный вагон показался Эдди родным домом…

…Совсем как тогда, лет десять назад, когда взбесился их район. Все кругом рушилось, земля уходила из-под ног, горели сараи, а позади неумолимо надвигалась грязная громада бульдозера с занесенным ковшом. Ну сейчас-то ладно, сейчас все-таки десс-райд, а тогда… Тогда они просто не успели вовремя выселиться. Но Эдди все же ушел. И тогда, и сейчас…

Чернявый и очкарик были уже здесь.

— Спасибо. Вы отвлекли его на себя, — вежливо сказал очкарик.

В ответ Эдди грязно выругался. Как же, отвлек… Просто проклятый каток погнался за ним, а не за этими сволочами, хотя лучше бы он поступил наоборот.

Поезд сорвался с места и понесся в темноту. Впереди были еще два круга.

…Они выскочили на платформу почти синхронно и сразу же упали, распластавшись на полу. Тусклое двенадцатифутовое лезвие со свистом прошло над их головами и исчезло, словно его и не было. Дальше поезда не ходили. Седьмой и восьмой круг проходили пешком. Вагон, хоть и таил в себе опасность, но давал хоть какую-то защиту — здесь же человек был лишен даже этого.

Не дожидаясь остальных, Эдди вскочил и побежал к другому краю платформы. Он добрался до пешеходного тоннеля, именуемого в просторечии «кишкой», обалдев от отсутствия ловушек и боясь этого больше всего. Чернявый с очкариком, тупо глядя на него, пошли по платформе, и сразу же им навстречу выехали три катка. Эдди прижался к стене тоннеля, наблюдая за происходящим.

Очкарик бежал зигзагами, на удивление ловко огибая «черные дыры», а за ним по пятам, постепенно настигая его, несся каток. Чернявый летел по прямой, но это не был панический бег загнанного зверя — это была знаменитая «линия жизни», о которой слышал каждый десс-райдер. И все было бы хорошо, но ему наперерез мчались сразу два катка.

Очкарик в последний момент прыгнул в сторону, каток промахнулся, подмяв парочку слишком низко спикировавших флай-брейкеров, затем машина развернулась, но было поздно. Очкарик к тому времени уже стоял рядом с Эдди.

— Молодец! — одобрительно сказал Эдди. Очкарик смущенно улыбнулся, и от этой улыбки Эдди сразу стало как-то легче на душе. «Еще побегаем!» — подумал он, не замечая, что думает почему-то во множественном числе.

Чернявый был обречен, но продолжал упрямо бежать по прямой, не сворачивая. Оба катка настигли его одновременно, но тут чернявый сделал невозможное: он взвился в воздух, подпрыгнув футов на шесть, сделал сальто и покатился по перрону, так и не отклонившись от своей "линии жизни". В тот момент, когда он был в воздухе, оба катка врезались друг в друга. Вспышка взрыва на миг ослепила Эдди. Когда он снова начал видеть, на платформе догорала, чадя копотью, груда покореженного металла. Чернявый стоял рядом с ними, и можно было услышать, как судорожно стучит его сердце. Эдди молча пожал ему руку — ничего лучшего он придумать не смог.

— Пошли, — сказал он внезапно осипшим голосом и зашагал по «кишке», не оглядываясь.

В «кишке» не было ловушек, но здесь десс-райдера поджидало нечто пострашней стандарта первых кругов. И оно не заставило себя долго ждать. Впереди вспыхнул ослепительный свет, послышался нарастающий вой и грохот — так, наверное, хохотал дьявол у себя в преисподней, потешаясь над очередным незадачливым грешником. Потому-то штуку и прозвали «хохотунчиком». Это был огромный металлический цилиндр, почти совпадавший по диаметру с тоннелем, время от времени проносившийся по «кишке» то в одном, то в другом направлении.

Кто-то из старых десс-райдеров рассказывал, что если бежать навстречу «хохотунчику», никуда не сворачивая, с криком «Задавлю!» — то он остановится и повернет обратно. Скорее всего, это была шутка, и Эдди не собирался ее проверять. Он помчался по тоннелю, ища спасительную нишу в стене — она должна была находиться где-то здесь! Вот и она… Эдди нырнул в нишу и вжался в стену. В следующий момент его прижало еще сильнее, но это оказался всего лишь чернявый. «Хохотунчик» с воем пронесся мимо.

«Жаль студента, — подумал Эдди, — не успел… А хоть бы и успел — в нише места еле на двоих хватает».

Вой неожиданно смолк, послышался чмокающий звук, и наступила тишина. Эдди и чернявый одновременно выглянули из своего убежища, при этом чернявый отпустил руку Эдди, которую прижимал к стене. «Господи, а ведь если бы не он, я бы остался без руки!» — дошло до Эдди, и он совершенно по-новому взглянул на чернявого, но тот смотрел в другую сторону, туда, где скрылся «хохотунчик».

Там стоял живой очкарик. Он бросил на пол почерневший пластиковый квадратик и зашагал к ним. Ну конечно! Очкарик высветил лайф-карту. Теперь на десять минут он в безопасности. За это время он должен либо добраться до финиша, либо сойти с дистанции, потому что на восьмом круге без лайф-карты — верная смерть.

— Пойдешь дальше или сойдешь? — спросил Эдди у подошедшего к ним очкарика.

— Сойду. Пройдусь с вами до «нейтралки», отдышусь и сойду. С меня хватит. В прошлый раз я дошел всего лишь до шестого.

«А, так он не новичок, — подумал Эдди. — Впрочем, это можно было и раньше сообразить…»

…Все трое влетели на островок, перепрыгнув мигающую границу, и рухнули на пол. Минуту или две они лежали молча, отдыхая. Потом очкарик покосился на свой лайф-таймер. У него оставалось около шести минут. Он снова лег и, чуть помедлив, заговорил:

— Подумать только, а ведь раньше подземка была обычным средством передвижения. Каких-нибудь тридцать-сорок лет назад.

— Ври больше, — лениво отозвался Эдди.

— Я не вру, — обиделся очкарик. — Я в книгах читал.

— В книгах… А гильотинные двери? А «чертовы задницы»? Мне бы того автора, который «хохотунчика» придумал…

— Всего этого тогда не было.

— А что было? — заинтересованно приподнялся чернявый.

— Просто подземка. Пути, вагоны, а на дверях вместо ножей — резиновые прокладки. И эскалаторы обычные, без ловушек.

— Так какого же рожна все это придумали? — недоверчиво спросил Эдди.

— Все эти проклятые самоорганизующиеся системы… и симбионты-программисты, — пробормотал очкарик. — Впрочем, извините, мне пора.

Он подошел к спускавшейся сверху ржавой лестнице и стал на удивление ловко взбираться по ней. Вскоре он скрылся из виду.

— Еще минуту лежим и уходим, — сказал Эдди. — Последний круг остался.

— Не стоит. Полежите еще. Отдохните…

Эдди резко обернулся. У кромки островка стояли двое. Здоровенный такой облом, футов шесть с половиной, не меньше, плюс старый армейский «Бертольд». Второй был мал ростом, безбров, безволос, и только глаза у него казались мужскими. Левее, у лестницы, стояли трое «шестерок», вертели в руках разные железные предметы.

— И шестикрылый серафим на перепутьи им явился, — просвистел кастрат. Верзила что-то уныло буркнул — наверное, оценил шутку.

О «серафимах» Эдди слышал. «Ребята, — заныл он, — вы не по адресу, с нас, кроме штанов, брать нечего, а штаны мы сейчас снимем, вы только мигните, мы сразу…»

— Изыди, сатана, — наставительно сообщил безволосый. — Не искушай сердца наши ложью. Уразумел?

Эдди уразумел. То, что им нужны лайф-карты — это он уразумел с самого начала. На толчках такая карта тянула до семи штук, так что даже из-за двух стоило рискнуть. Кстати, и его карты с толчка. Он же не спрашивал, откуда они добыты.

— Мужики, — подобострастно тянул Эдди, — мужики, не берите греха на душу, мы же без них на восьмерке шагу не пройдем…

Он успеет. Должен успеть. Бросок на облома — а именно этого от него не ждут — и он нырнет в «кишку». Гнаться за ним не станут — даже симбионты не возьмут десс-райдера в подземке, да еще на седьмом-восьмом… не самоубийцы же они, в самом деле… Вот только чернявый… Ну что ж — чернявый…

Как-то невпопад собственным мыслям, Эдди прямо с колен бросился в ноги скопцу — тот оказался на удивление увесистым — и с ревом швырнул его в верзилу. Рефлексы у последнего оказались отличными, верзила увернулся, и бросаемый с визгом вылетел за границу «нейтралки» и исчез в «заднице». Молодец верзила, в здоровом теле — здоровый дух! Ну а теперь — в «кишку»!.. Прыгнув совсем в другую сторону, Эдди перехватил руку с арматурой, намеревавшуюся раскроить чернявому череп, и всем весом навалился на чужой локоть.

Сначала он подумал, что сломал руку самому себе — звук выстрела был очень негромким. С пола Эдди следил, как верзила снова поднимает пистолет. Очень болело простреленное плечо, но вряд ли кого-нибудь это интересовало. Оказывается, интересовало. Рубашка на груди «серафима» вспухла кровавым пузырем, во все стороны полетели клочья мяса, и верзила свалился на пол с крайне удивленным выражением лица. Оставшаяся бригада мигом растворилась в серой мгле люка.

Уже не скрываясь, чернявый вытащил из кармана небольшой цилиндрик и сунул его в правый дымящийся рукав — теперь его гранатомет вновь был заряжен. Потом чернявый подобрал пистолет и сунул его Эдди.

— На. Пригодится.

— Ты цел?

— Почти. В ногу ножом саданули.

— А меня в плечо задело. Но это ерунда. Тебя как зовут?

— Макс.

— А меня Эдди. Идти сможешь?

— Попробую. Если не смогу — иди один.

— Пошел ты к черту, — беззлобно сказал Эдди неожиданно для себя. Он помог Максу перевязать ногу, и они поднялись с пола. Впереди был восьмой круг.

Эдди плохо помнил, что было дальше. Они, шатаясь, брели по осыпающемуся под ногами перрону, вокруг горели стены, было трудно дышать; оба то и дело интуитивно уклонялись от флай-брейкеров и шаровых молний, обходили ловушки, даже не замечая их, и шли, шли…

Временами Эдди казалось, что он снова наверху, в городе, и вокруг снова пожар, все горит, и Ничьи Дома корчатся в огне, а пожарные цистерны заливают огонь кислотной смесью, и еще неизвестно, что хуже — эта смесь или огненный ад вокруг; а там, дальше, за стеной пламени — полицейские кордоны, ждут, когда на них выбегут скрывающиеся симбионты, и они не будут разбираться — они всегда сначала стреляют, а уж потом разбираются… Потом был момент просветления. Они были в «кишке», и на них с обеих сторон надвигались «хохотунчики». До ниши далеко, да и не поместиться в этой нише двоим. Но бросить Макса Эдди уже не мог. И тогда он сделал то, что час назад даже не могло прийти ему в голову. Он выхватил свою запасную заветную лайф-карту, чудом пронесенную мимо контрольного автомата, и сунул ее в ладонь Макса — свою Макс к тому времени уже высветил. Обе карточки вспыхнули одновременно, и «хохотунчики» исчезли, словно сквозь землю провалились. Но здесь, на восьмом круге, лайф-карты действовали всего минуту, в отличие от десяти на других кругах и получаса при обычной работе подземки.

Минуты им не хватило. На них снова мчался «хохотунчик», а до перрона было еще далеко. И тогда они оба развернулись и вскинули правые руки. Это было запрещено, но плевать они хотели на все запреты! Вспышки выстрелов следовали одна за другой, и им даже в голову не приходило, что заряды в их гранатометах должны были давно кончиться. Лишь когда вой стих, они опустили руки. «Хохотунчик» превратился в груду оплавленного металла.

Потом снова был провал. Эдди помнил только, что Макс упал и не мог встать, и тогда он взвалил его на спину и потащил. Макс слабо сопротивлялся, вокруг трещали электрические разряды, их догоняло какое-то дурацкое фиолетовое облако, и Эдди шел из последних сил, ругаясь только что придуманными словами…

Пока не увидел свет.

…Со всех сторон мигали вспышки, на них были открыто устремлены стволы кинокамер, и какой-то тип в белом смокинге и с ослепительной улыбкой все орал в микрофон, а Эдди все никак не мог понять, что он говорит.

— Эдди Мак-Грейв… Победитель… Гордость нации… Приз в тысячу лайф-карт… прогресс Человечества…

— Идиот! — заорал Эдди, хватая человека в смокинге за лацканы. — Макс, скажи этому…

Тут он увидел в толпе улыбающегося и машущего им рукой очкарика, и наконец потерял сознание…

…Тишина. Нет, не совсем тишина. Часы тикают. За окном, в отдалении, прогрохотал трамвай. Стоп. За каким окном?

Лежу на чем-то твердом, наверное, на полу. Очень не хочется открывать глаза. Странно, почему так тихо?

Сквозь ресницы я вижу белый потолок с тонкими витиеватыми трещинками, люстру с одним горящим плафоном… Та же комната. И ничего не болит, даже голова. Может, мне все спьяну привиделось? Так вроде бы не с чего, подумаешь, каких-то три литра «Колоса»…

Подтягиваю ногу, опираясь руками об пол, при этом влезаю во что-то липкое — а, это Стас стакан с пивом разбил, на стекло бы не напороться! — и медленно встаю, поднимая опухшие веки. И тут же хватаюсь рукой за стенку, чтобы не упасть снова.

Возле дивана, обивка которого была разорвана в клочья, лежал окровавленный Стас, неестественно вывернув голову. Живот его был распорот, часть внутренностей вывалилась на паркет. Правая рука была оторвана по локоть, из культяпки еще сочилась кровь, смешиваясь с пивом из раздавленной восьмилитровой канистры. Вот во что я влез…

Из-под обломков стола торчали ноги в кроссовках. Одни ноги, без туловища. На правом «Адидасе» налип рыбий плавник.

Когда меня перестало рвать, я с трудом разогнулся и побрел в прихожую, к телефону. Телефон, к счастью, уцелел. Я переступил через кого-то с огромной рваной раной на спине и взял трубку. И только тут обратил внимание, что повязка по-прежнему аккуратно закрывает предплечье левой руки. Может, я ее действительно не снимал?…