<p>Ив. Валентинов</p> <p>Белые купола</p>

…Радист был мёртв. Хомутов понял это сразу по особой неподвижности тела и ещё по тому, что в скрюченных пальцах Васи не растаял комочек снега. И тут же лейтенант увидел следы. Сюда, за этот высокий забор, солнце не заглядывало. Сохранилось немного снега — ноздреватого, покрытого наледью и грязью. На самой кромке этой снеговой полоски отпечатался носок ботинка. Ботинок немецкий, очень большого — не менее сорок четвертого — размера, на рубчатой подошве. Следы были ясно видны и на влажной земле. Лейтенант отметил: “Четверо… нет, вот ещё отпечаток… Пятеро… Вася случайно столкнулся с ними — вышел вот отсюда, из-за угла, и его убили. Ни к штабу, ни к нашей избе немцы даже не пытались подойти. Что-то им помешало? Вряд ли… Часовой ничего не видел и не слышал — тревоги не было… Дремал, конечно… Проморгал… Хотя видеть-то он ничего не мог. Но куда же ушли немцы, вернулись или проскользнули в ворота? Ладно, это потом…”

Лейтенант слышал за спиной тяжелое дыхание Давыдова и Виролайнена. Он знал, что оба ждут команды — словом или знаком, но помалкивал. Надо было всё осмотреть, не упустив ни единой мелочи, не затоптать даже едва заметные следы и потом поставить охрану. Чтоб стояли и не двигались, пока не придут особисты. А Васе всё равно уже ничем не поможешь…

“Пешая разведка или парашютисты? Ладно, это тоже потом… Но почему они оказались именно здесь, вблизи от заштатного аэродрома? Что их привлекло сюда? Что-нибудь узнало фашистское командование? Вряд ли… Но ведь пришли… И убили именно радиста. А замены ему нет. Значит, вылет группы задержится. А может быть, всё это — цепь случайностей? Возможно… Но не таков человек полковник Винокуров, чтобы выпустить нас на задание, пока немцев не изловят…”

Следователь из Особого отдела двигался неторопливо и даже вроде бы с ленцой. Но ему потребовалось не более пяти минут, чтобы всё осмотреть, что-то замерить, что-то записать в потрепанный блокнот. Потом он склонился над Васей Кунгуровым. Радист лежал навзничь. Без шинели, без пилотки. В гимнастерке без ремня. У левого его плеча снег был ярко-розовый и протаял почти до земли. Хомутов совершенно отчетливо представил себе, как Васю ударили ножом под лопатку, и скрипнул зубами от ярости. А следователь в этот момент обнаружил, видимо, что-то важное, потому что присел на корточки около головы радиста и бережно поднял с земли крохотный зелено-белый треугольник. Потом попросил перевернуть тело Васи, и все увидели на гимнастерке большое темное пятно, а почти в середине его — неширокое отверстие в ткани. Хомутов отвернулся. Не мог он больше смотреть. Ему бы сейчас на машине, а на худой конец и пешком, кинуться вслед за этими, чужими… Догнать… Подобраться вплотную — и прикончить хоть одного… Обязательно ножом… Да не позволят ведь. Нельзя. Другие их станут брать, и, конечно, по возможности живыми…

…Васю уже положили на носилки и унесли, следователь медленно, словно принюхиваясь, наклонялся к земле и двигался за избу, туда, где в ограде были выломаны две доски, а Хомутов всё стоял. Он, должно быть, простоял очень долго, потому что вновь увидел этого поджарого капитана совсем не там, где тот скрылся, а в воротах. Следователь уже не “принюхивался”, а шагал широко, спешил. И лицо у него было не напряженное, словно бы окаменевшее, как раньше, а довольное. Это Хомутов отметил почти с ненавистью: “Расплылся, как у тёщи на блинах…” И тут же осадил себя: “Он-то при чём? Делает своё дело, и, видно, неплохо, потому и радуется…” И ещё выругал себя лейтенант, назвав занудой и неврастеником.

…У полковника Винокурова собралось довольно много людей, но в большой комнате было тихо. Так бывает, когда люди находятся в напряжении, выполняют сложную работу, требующую предельной собранности и обостренного внимания. Хомутов вошел вслед за поджарым капитаном, и полковник кивнул ему, приглашая занять обычное место — у печки, напротив окон, слева от двери. Винокуров был и наблюдателен, и заботлив: он давно заметил, что лейтенант совершенно не переносит, если за спиной у него дверь или окно.

В таком положении Хомутов мог просто не услышать что-то очень важное, потому что постоянно оглядывался, стараясь делать это незаметно. Полковник тогда спросил: “Только в помещении у тебя такая забота о прикрытом тыле?” “Да… Больше в помещении…” — ответил лейтенант. “Имеешь, стало быть, опыт?” — “Так точно, имею…” Других вопросов не последовало, и Хомутов был благодарен за это Винокурову, потому что рассказывать о том, как едва не попал в плен, ему не хотелось. Он тогда совершил тяжелую и постыдную ошибку: десантники под Вязьмой оторвались от преследовавших гитлеровцев и точно знали, что конники Белова связали фашистов боем и отводят их на юг.

На покинутом хуторе Хомутов выставил посты только у дороги и то больше для порядка: невозможно было ожидать нападения и даже подхода врага. И людей осталось мало, и устали они до предела. Лейтенант решил дать своим десантникам хоть какую-то передышку. На хуторе осталось всего две избы, разделенные пожарищем: из-под снега торчали печные трубы и обгорелые стволы каких-то деревьев. В одной избе разместились бойцы и, наверное, уже спали. В другой находился один Хомутов: сидел у печки, блаженно потягивался, глядя на огонь. Был он без сапог, автомат его висел на вбитом в стену гвозде, а ремень с кобурой лежал на колченогом табурете. Давыдов с Васей Кунгуровым вышли куда-то, видимо, за дровами. В углу стояла рация со свернутой антенной-закидушкой и лежал планшет с шифрами и таблицами. Хомутов не обернулся, когда открылась дверь, и только проворчал: “Холоду напустите…” Он еще ничего не понял, когда его сильным рывком сбросили со скамейки и пинком в ребра лишили дыхания. Но он уже всё понял спустя секунду: конец… хуже, чем гибель. Ему скрутили руки за спиной и его же портянкой заткнули рот. Немцев в избе было трое. Они, видимо, посчитали, что раз лейтенант связан и во рту у него кляп, то можно пока на него не обращать внимания. Один вытряхнул на стол содержимое полевой сумки лейтенанта, двое возились с рацией. Дверь оставалась открытой. И тут немец, стоявший у стола, икнул и стал оседать на пол. Двое у рации вскочили, простучала короткая очередь, в избу ворвались Давыдов с Кунгуровым. Они только глянули на Хомутова, сразу поняли, что он жив и не ранен, и мгновенно исчезли. Давыдов ухитрился перед этим одним взмахом ножа разрезать веревку, стягивающую кисти лейтенанта.

Хомутов поднялся (он еще не совсем пришел в себя), взял автомат и прислушался: выстрелов не было, но это ещё ничего не значило. Он вынул из планшета радиста все бумаги, добавил к ним те, что лежали на столе, и положил все это на предпечье: одним движением можно было столкнуть документы на груду жарко тлеющих углей. Только после этого Хомутов осторожно выглянул на улицу и увидел, что бойцы выскакивают из своей избы и по двое разбегаются в разные стороны. “Понятно… — с горечью подумал Хомутов, — занимают круговую оборону. Давыдов, конечно, скомандовал… Им не до меня, и плевать они хотели на командира и его приказы… Сам же командир — один! — попался немцам и едва не погубил всех… Стало быть, немцев было только трое? Может быть… А если бы тридцать или хотя бы десять, что тогда?..”

К дверям подошел Вася Кунгуров, спросил: “Вы не ранены, товарищ лейтенант?” — и, ничего более не сказав, направился к рации, а оттуда — к печке. Отобрал из кучи бумаги шифры и таблицы, вложил в планшет, переобулся и уселся на лавку, поставив зеленый ящик рации у левой ноги. Хомутов понимал, что обязан Кунгурову больше чем жизнью (это Вася метнул нож в немца), и знал, что никак не ответит даже на злую насмешку. Но Кунгуров поглядывал на лейтенанта без всякой насмешки или, тем более, презрения, а скорее сочувственно. И молчал… Вернувшийся вскоре Давыдов вообще никак не упомянул — даже взглядом — о случившемся, а доложил, что круговая оборона занята, высланы три поисковые пары. И замолчал, но остался стоять и, видно, ждал распоряжений. Хомутов собрался с силами и сказал обоим, что оплошал, понимает это, что в неоплатном долгу перед ними. И добавил, что надо всё же покидать хутор и двигаться на соединение с бригадой, а по пути, конечно, вести разведку: может, трое немцев были из крупной части, высланной, видимо, на перехват… А о происшествии доложить по рации… Оба помолчали, а потом Давыдов сказал: “Ладно, лейтенант… Хорошо бы каждому командиру горький опыт доставался такой ценой, как тебе. А теперь — обо всем мы (он сделал нажим на этом “мы”) забудем, и ничего ты нам не должен. Мы делали то, что положено солдатам, и будь на твоем месте другой, всё произошло бы точно так же. Ясно?”

Давыдов и Кунгуров сдержали слово. Никогда и никому они не говорили, что произошло на хуторе. И лейтенанту не напомнили — даже взглядом. Хомутов же сильно изменился: изрядно притих, утерял так свойственный молодым командирам избыток самоуверенности. Он не сделался ни трусоватым, ни даже чересчур осторожным, не делал никаких попыток увильнуть от опасных заданий. Но удивлял даже опытных командиров спокойной предусмотрительностью. Он особенно оберегал — когда представлялась возможность — Давыдова и Кунгурова, но делал это так, что они оба ничего не замечали. А вот одну особенность его собственного поведения со временем заметили многие: Хомутов не расставался с оружием и не поворачивался спиной к дверям и окнам. Лейтенант, может быть, и хотел бы, но не мог забыть страшного и отвратительного ощущения полной беспомощности и безнадежности, когда валялся на полу со связанными руками и с кляпом во рту…

…Почти сразу же вслед за Хомутовым вошел молодой майор, положил перед полковником на стол тонкую пачку листков голубоватой бумаги. Винокуров быстро просмотрел листки, и лейтенант понял, что в них содержатся важные и хорошие сведения: всегда сдвинутые брови полковника на секунду чуть-чуть разошлись, и вертикальная морщина между ними стала менее заметной.

— Что вам удалось установить, капитан Крапенков? Докладывайте…

— Технические подробности я опущу, ради экономии времени. А суть дела в следующем: группа фашистов из пяти человек была сброшена с парашютами или высажена с катера на берегу Ладоги примерно в 50 километрах северо-восточнее Кобоны. Последнее более вероятно, поскольку посты ВНОС[1] не регистрировали в последнее время вражеские самолеты в данном районе. Одета группа в масккостюмы того образца, который принят в нашей армии, но в немецкие ботинки. Такие ботинки обычно носят десантники, егеря и солдаты некоторых частей специального назначения. Оружие, вероятно, наше, трофейное — автоматы ППШ. Группу в такой одежде и с таким оружием при случайной встрече могут принять за разведчиков Красной Армии и пропустить без проверки.

Немцы беспрепятственно проникли на территорию данной воинской части, внимательно осмотрели полевой аэродром, а затем пробрались сюда. Они подходили к воротам, но, очевидно, заметили часового у штаба. Вошли немцы сквозь отверстие в заборе — перелезть нигде не пытались. И сразу же произошла случайная встреча с сержантом Кунгуровым. Подчеркиваю: случайная. Сержант погиб. Вражеская группа немедленно отступила через то же отверстие в заборе и двинулась на северо-восток. Но это направление было ложным — немцы пытались ввести возможных преследователей в заблуждение. Здесь (капитан показал точку на карте) группа устроила короткий привал и затем двинулась на юго-запад, описав широкую дугу. Следовательно, немцы намереваются подойти к Кобоне, поскольку на этом участке (он снова показал на карте) нет объектов, могущих привлечь внимание врага.

У группы есть дополнительные особые приметы: четверо среднего роста, а один — очень высок, примерно 190 сантиметров. Имеют полевую рацию и провели сеанс связи во время короткого привала: в развилке ветвей березы сорвана кора и в валежнике обнаружен грузик антенны, вот он… Крепление его, как видите, имело дефект, а разыскивать утерянную деталь немцы не стали за недостатком времени. Теперь главная примета: у одного из группы на внутренней поверхности левого рукава вырваны клочки ткани треугольной формы. И не только на масккостюме, но и на мундире и нательной рубашке. Вот эти лоскуты, их вырвал зубами сержант Кунгуров, когда один из немцев охватил его голову, пытаясь зажать рот.

Следы позволяют предположить с достаточной точностью, что, кроме оружия, патронов, гранат и рации, у вражеской группы не было дополнительного груза, имеющего значительный вес, например взрывчатки. Шаг несколько укорочен, что говорит об усталости. Вероятно, именно усталость, а также сжатые сроки выполнения задания не позволили немцам надежно скрыть истинное направление движения…

Хомутов не знал, что поджарому капитану помог Виролайнен: заметил капли березового сока, сбегающие по стволу в том месте, где враги устроили привал, нашел грузик и определил по длине шагов степень усталости немцев. Карел в лесу замечал всё, и поэтому расследование на месте, у аэродрома, прошло так быстро.

— …Выводы с большой степенью достоверности: это разведка, нацеленная прежде всего на Кобону, как основной перевалочный пункт трассы, соединяющей Ленинград с юго-восточным берегом Ладоги. По дороге они, естественно, засекали и обследовали аэродромы и, возможно, другие объекты. Здесь немцы могли, во-первых, забросать гранатами соседнюю избу, во-вторых, снять часового у дома, в котором мы сейчас находимся. Но не сделали ни того, ни другого. Трудно сказать, для чего им потребовалось проникать за ограду, поскольку никаких сведений получить они явно не рассчитывали, а в то же время рисковали быть замеченными. Судя по снаряжению, диверсии в их задачу не входят. Однако взрывчатка может находиться в условленном месте ближе к Кобоне, или её сбросят с самолета.

— Это всё, капитан?

— Так точно… Могу лишь добавить, что мне довелось участвовать в розыске подобной же группы вот здесь, — он указал на карте район в десяти километрах к юго-западу, — но там группа была из трех человек, и живыми взять никого из них не удалось.

— А снаряжение?

— Аналогичное, кроме ботинок. На тех были кирзовые сапоги.

— Вопросы к капитану? Нет… Доложите, подполковник, как организованы преследование и перехват.

— Если учесть, что по лесам, без дорог, скорость их движения не превышает трех километров в час, то группы преследования настигнут их самое большее через два часа. А войти в соприкосновение с группами перехвата они могут ещё раньше. Я жду сообщений с минуты на минуту…

Полковник поморщился:

– “Соприкосновение” надо понимать как огневой контакт, нет?

— Приказано стрелять только по ногам…

— Невелика гарантия, что хоть один будет взят живым… Ну, тут уж ничего не поделаешь. Но ясно, что немцы именно сейчас активизировались и на этом, и на противоположном берегу Ладоги. Я только что получил данные о попытках вражеской разведки проникнуть к Неве. Среди захваченных — и диверсанты. Отмечено также строительство нескольких вражеских аэродромов севернее Мги и близ Рахья, на Карельском перешейке. Судя по ряду признаков, на этих аэродромах смогут базироваться истребители и бомбардировщики среднего радиуса действия. Такова общая картина.

Полученное мною особое задание диктует следующие требования: во-первых, надежно перекрыть все пути проникновения в район этого полевого аэродрома любых вражеских разведчиков, как групп, так и одиночек; во-вторых, при допросе любого из фашистов, побывавших здесь, необходимо выяснить, что именно интересовало их на аэродроме и вблизи от него, — это, разумеется, в том случае, если кто-нибудь будет захвачен живым. Первая задача возлагается на нас, подполковник. Вам выделены люди, и вы имеете право использовать подразделения находящихся поблизости воинских частей. Вторая задача — ваша, капитан. Хочу подчеркнуть, что та часть допроса, о которой я говорил, должна вестись с особой осторожностью, чтобы допрашиваемый не заметил нашей заинтересованности именно в этих сведениях. Почему? Потому, что на войне всё бывает. Вопросы есть? Все свободны, кроме лейтенанта Хомутова…

— Направление мысли у тебя в целом верное. Что сейчас у нас тут, на фронтах вокруг Ленинграда, главное? Правильно, дорога через Ладогу. Немцы значение этой дороги поняли с большим, очень большим запозданием, а поняв, ничего толком сделать не смогли. Им ещё надо было прийти в себя после разгрома под Москвой.

Но факт остается фактом — “дорога жизни”, как её назвал народ, сделала практически бессмысленной осаду Ленинграда. Понимаешь? Бессмысленной. Потому что по этой самой дороге в город пошло продовольствие, оружие, боеприпасы и всякие необходимые вещи. А из города стали вывозить больных, ослабевших… В первую очередь, понятно, детей. В Ленинграде и теперь, конечно, не рай, но с угрозой голодной смерти, считай, кончено. И запасы кое-какие наверняка накопили. Сейчас-то пути через Ладогу уже нет по льду и ещё нет по воде, а город живет: работает, сражается. Но без “дороги жизни” не обойтись.

У гитлеровцев два пути: попытаться взять город штурмом или перерезать “дорогу жизни” и тем самым окончательно и намертво замкнуть кольцо блокады. Какой из двух путей реальнее? Правильно, второй… Со штурмом у них уже не вышло, и теперь не выйдет. Это-то они понимают, убежден. А вот дорога… Скоро пойдут баржи — навигация вот-вот откроется. На барже тонн пятьсот, а на грузовике сколько? Так что бомбить будут, сомневаться не приходится… Одно попадание — и груз, сотни грузовиков, на дне.

Правда, по секрету скажу, что авиаторы наготове, так что бомбить немцам будет трудновато. Не позволят им, не дадут, хотя пытаться они станут и сколько-то раз к баржам “юнкерсы” прорвутся… А теперь скажи: что ещё фашисты могут сделать, чтобы перерезать “дорогу жизни?”

— Мины могут расставить…

— Могут, конечно. Только сложное это дело, мин потребуется очень много, да и протралят наши моряки проходы быстро. Нет, это не главное. Давай ещё думай…

— Корабли? Так я слышал, что ни у немцев, ни у белофиннов на Ладоге никакого флота нет. Военного флота, понятно…

— А вот тут ты, лейтенант, прямо в “яблочко” угодил. Не понимаешь? Военных кораблей, по нашим данным, действительно на Ладоге не было. Не было… А может, сейчас уже есть? Или появятся?

— Откуда же? Никакого прохода-пролива ни с какого моря сюда ведь нет?

— И это верно. Линкоры или крейсера здесь, конечно, не появятся. А небольшие корабли? Бронекатера, например? Их ведь можно быстренько доставить в полуразобранном виде и так же быстренько собрать. Или торпедные катера — я их, правда, не видел, но они, по-моему, крохотные, поменьше тех беленьких, помнишь, которые по Москве-реке от парка культуры до Филей ходили?

— Может, и сейчас ходят…

Оба помолчали, вспоминая Москву и пытаясь представить себе, какой она стала сейчас, после бомбежек, надеясь втайне, что столица все-таки осталась прежней…

— Так понял теперь, Хомутов?

— Кое-что понял. Только какое это всё к нам-то имеет отношение? Это же дело моряков…

— Вот главное ты, значит, не уразумел. А я ведь начал-то с главного. Защита “дороги жизни” — общее дело. Равно важное и для моряков, и для летчиков, и для пехотинцев, и для нас с тобой, и ещё кое для кого… А чтобы защищать, надо знать: от какого врага защищать, откуда он может напасть, какими силами, каким оружием располагает и так далее, всё это — азбука разведчика… А ты, лейтенант, насколько я знаю, не только букварь в своем деле освоил, но и мудреные науки превзошел, нет?

— Начальству виднее, кто что освоил…

— Мыслишь правильно, а отвечаешь дерзко. Раньше я этого за тобой, Хомутов, не замечал…

Заныл зуммер полевого телефона. Винокуров взял трубку Он держал её чуть на отлете, не прижимая плотно к уху, и тем не менее отлично слышал собеседника — какого-то большого начальника, как понял Хомутов по нескольким отрывистым репликам полковника. У Винокурова всё было самого высокого качества: связь и повар, обмундирование и транспорт. Ничего среднего полковник не признавал. Даже самовар у него всегда был с собой и не только сверкал, но и петь умел особенно приятным голосом в тот момент, когда приезжий генерал принимал приглашение пообедать или отужинать. Десантники шутили по этому поводу, но очень сдержанно: Винокуров не признавал ничего среднего и в боевой подготовке. От командиров групп, таких, как Хомутов (а таких у Винокурова было немало), он требовал почти невозможного — подбирать людей так, чтобы на каждого можно было положиться как на себя самого. И если замечал в ком-то слабину, то становился неумолимым. А главное — он знал раз в пять больше, чем любой из лейтенантов и капитанов, не говоря уже о сержантах и красноармейцах. Иными словами, и в нём самом (в личных его качествах) не было ничего среднего — в глазах его десантников, по крайней мере…

“Этого за мной не замечал, — думал Хомутов. — А сам разговорился, как лектор. Этого я тоже раньше за тобой, товарищ полковник, не замечал. Только ты мне нотации можешь читать, а я тебе — нет…”

Винокуров держал уже трубку другого телефона и что-то отмечал в потрепанной записной книжке, с которой никогда не расставался. Никто не знал, что именно было в книжке, но называли её “псалтырем”, “поминальником”, “чертовой бухгалтерией”. И не один командир-десантник заливался холодным потом, когда полковник вытаскивал “поминальник” и называл его фамилию.

— Твоя группа готовится больше месяца, так? А это во время войны срок немалый. Вначале у тебя было пятнадцать человек, а осталось шесть.

— Теперь пять…

— Считай, что шесть. Радистов мало, можно сказать — вовсе нет, а для тебя нашли. Утром прибудет.

— Каков ещё окажется этот радист…

— Чувства твои понятны, лейтенант. Однако не годится и в этом случае предвзято относиться к тому человеку, который должен заменить погибшего… Фамилия радиста — Нович, зовут — Евгений, по званию — сержант. Радист первого класса.

— А прыгал он или только в кино парашют видел?

— Сообщили, что имеет опыт. Разберешься сам. И потренируешь малость, если потребуется. Но времени осталось дней пять, от силы неделя. А теперь вернемся к нашему разговору о “дороге жизни”. Ты понял, что тебе предстоит делать?

— Конечно, понял, товарищ полковник. Прыгать к фрицам в тыл, подобраться к катерам, о которых вы говорили, поснимать часовых, заложить взрывчатку — и всё. Нет, ещё сообщить, что задание выполнено. Только людей для такого дела маловато…

Полковник помолчал. Лейтенанту показалось, что Винокуров смотрит сочувственно. А это означало, что он, Хомутов, сморозил нечто совершенно несуразное.

— И сколько же ты таким манером выведешь из строя вражеских кораблей?

— Два… Может, три… Так не наша же только группа…

Теперь полковник смотрел на Хомутова не сочувственно, а ласково, что было совсем грозным признаком.

— Так, так, голуба… И ты надеешься после такого героического подвига вывести группу к своим в полном составе живыми и невредимыми? Мальчишка… Надо бы тебя отстранить за одни только намерения этакого сорта. Но тебе положена скидка потому, что ты, во-первых, несколько не в себе сейчас, а во-вторых, времени на раздумья не имел. К тому же не знаешь, сколько требуется взрывчатки, чтобы вовсе вывести из строя военный корабль, и, куда эту взрывчатку совать, тоже не знаешь. Нет, не для такой глупой затеи готовятся мои люди, в том числе и твоя группа. Радист этот новенький привезет большой засургученный пакет на твоё имя. Пакет принять, вскрыть и начать новый, завершающий этап подготовки: в пакете находятся силуэты военных кораблей. Бумажные, понятно. Вот их и станете изучать, чтобы без ошибки определить, что перед вами: бронекатер, десантная баржа или прогулочный катер, или баржа, скажем, нефтеналивная. И так организуешь занятия, чтобы никто из посторонних — из летчиков в том числе или из БАО[2] тем более — не узнал, что именно вы изучаете. А на тебя ложится двойная нагрузка: ты ещё должен проверить, каков парашютист сержант Нович, и потренировать его. Понял?

— Так точно! Теперь понял… Значит, нам надо эти самые катера найти и сообщить место, количество и прочее…

— Верно. И уже сейчас готовься — сам в первую очередь — к совершенной скрытности и тишине. Никаких взрывов, никаких шумовых эффектов. Но об этом ещё пойдет речь, когда станем уточнять задание в деталях, когда ты узнаешь место приземления группы и район её действий.

— Значит, перед самым вылетом… Разрешите идти, товарищ полковник?

— Разрешаю… Да по пути скажи шоферу моему, чтобы запасную канистру бензина взял и был в готовности номер один…

…Он был не просто рыжий, а огненно-рыжий. Кожа на лице белая, без единой веснушки-конопушки. И синие, совершенно василькового цвета глаза, да ещё к тому же с длинными ресницами. Ресницы не рыжие и не белёсые, а почти совсем черные. Упавший в окно солнечный луч (утро было ясное) высветил только голову, а тело оказалось в тени. Матушкин глянул, дурашливо ахнул, изогнулся в нелепом поклоне и сказал:

— Нас осчастливила своим появлением прекрасная дама… Не терзай ожиданием доблестных рыцарей, назови скорей своё имя, очаровательная незнакомка… Мы горим желанием пасть к твоим ногам!

Хомутов сначала тоже посчитал, что в помещение вошла девушка. Но сразу же понял, что ошибся: девичьими казались глаза, ресницы и, быть может, цвет лица, а широкий лоб, угловатый подбородок, твердые очертания рта были совершенно мужскими. “Если верно, что лицо — зеркало души, то парень соткан из противоречий… Ему, пожалуй, в группе будет трудновато, и придется с ним повозиться. А иного выхода нет, поскольку нет замены…”

Выходка Матушкина осталась без ответа. Пришедший увидел кубики на петлицах и портупею, шагнул к Хомутову:

— Товарищ лейтенант! Сержант Нович прибыл в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы…

Радист был роста, пожалуй, среднего, однако казался меньше из-за своего очень уж пропорционального сложения. Правда, фигурой он вовсе не походил на девушку, а скорее на подростка, который с детства занимался спортом. Лейтенант в школьные годы знал такого парнишку из цирковой семьи. Хомутов прикинул на глаз вес новенького: “Никак не больше пятидесяти пяти… Кузнецов — самый тяжелый — весит около восьмидесяти пяти. Разброс после прыжка, даже при несильном ветре, может получиться порядочный: до километра. Правда, рация Новичу прибавит пуд без малого, так что ничего страшного…”

— Товарищ лейтенант! Имею пакет для вручения вам лично.

Нович отдал пакет. Собственно, это был не пакет, а рулон — большой и тяжелый. Хомутов сорвал обертку, развернул пачку желтоватых листов. На верхнем листе было изображено довольно странное судно — длинное, низкое, с надстройкой на корме и скошенным, будто срезанным носом. В группе никто прежде на флоте не служил и в судах не разбирался. Но у нижней кромки листа стояла четкая надпись: “Самоходная десантная баржа” и — более мелким шрифтом — пояснения, на которые обратил внимание только Хомутов. Остальные реагировали, по сути дела, одинаково, но внешне различно, в соответствии с характером каждого. Бекжанов в растерянности что-то пробормотал на родном языке, а потом крикнул: “Зачем нам эта посудина, шайтан её забери? Мы же парашютисты! Зачем учили?” Матушкин присвистнул и тихонько запел: “По морям, по волнам…” Кузнецов миролюбиво пробасил: “Ну, чего ты, Бекжанчик, всполошился? Значит, так надо, начальству виднее. К тому же и у нас десант, и тут десант, какая разница?”

Давыдов и Виролайнен промолчали, но тоже были удивлены, хотя чувств своих никак не показали — разве что взглядами.

Лейтенант положил ладонь на пачку листов и тихо сказал:

— Плохо, очень плохо… Ведь все здесь — разведчики, зрением не обижены, но никто не обратил внимания на надпись мелким шрифтом: “Состоит на вооружении германского военно-морского флота с 1938 года”. Дальше — марка, тоннаж и прочее. А вы делаете поспешный и необоснованный вывод, что нас переводят в морской десант. Какой? Фашистский? Где же ваша наблюдательность, разведчики воздушно-десантных войск? Где умение мгновенно замечать и анализировать третьестепенные детали? А вы, Бекжанов, ещё смеете восклицать: “Зачем учили?” Плохо вас, видимо, учили, и это моя вина, но и вы плохо учились. Ошибки в наблюдении могут дорого обойтись, прошу всех запомнить это. А теперь — к делу. Всей группе сегодня же приступить к изучению внешнего вида фашистских военных кораблей малого тоннажа. Здесь (лейтенант указал на листы) корабли изображены в разных ракурсах — сбоку, спереди, сзади. Всем подумать о возможных способах маскировки противником катеров и десантных барж. Никаких разговоров с кем бы то ни было об этих… изображениях. Занятия в моё отсутствие проводит старший сержант Давыдов. Он же отвечает за хранение этих листов.

Вопросы есть? Тогда приступайте. Начинайте с показа всех кораблей. Сержант Нович, следуйте за мной…

В документах радиста никаких записей о количестве прыжков с парашютом не было Сам же он на вопрос Хомутова ответил: “Прыгал… Раз двадцать. По-всякому. И ночью тоже…”

Двадцать — не так уж мало. Но группа лейтенанта за неполный месяц совершила более пятидесяти тренировочных прыжков, в том числе тридцать затяжных, да из них ещё добрый десяток с малой высоты, ночью, на лес. Даже если радист говорил чистую правду, то всё равно его подготовка была недостаточной. Хомутов отлично знал, что мало-мальски опытного парашютиста можно определить сразу, при первом же прыжке. “Вот и проверю, — думал лейтенант по дороге на аэродром, — во-первых, хвастун он или нет, а во-вторых, сколько мне придется с ним повозиться…”

Они были вдвоем в самолете. Мигнула желтая лампа, Хомутов сказал: “Приготовиться…” — и шагнул к двери. Он внимательно наблюдал, как Нович неторопливым движением пристегнул карабин фалы[3] к тросу, протянутому вдоль фюзеляжа, и видел, что радист совершенно спокоен. “Занятно, — подумал лейтенант, — пока что он ведет себя так, словно собирается шагнуть с крылечка, а не прыгать с парашютом. Такое мне у новичков наблюдать не приходилось”. Зажглась зеленая лампа, Хомутов рванул дверь и скомандовал: “Пошел!” Нович не промедлил и мгновения. Лейтенант видел, как раскрылся белый купол и как сержанта понесло в сторону от аэродрома. На высоте был, видимо, довольно сильный ветер, который на земле не определишь. Сержанта несло прямо к соснам, окружавшим аэродром с севера и востока. “Вот незадача, — огорчился Хомутов, — ещё покалечится…” Но опасения его оказались напрасными. Радист расчетливо подтянул стропы, скорость снижения увеличилась. Самолет делал левый разворот, и лейтенант мог всё время наблюдать за действиями Новича. Ближе к земле, как иногда бывает, воздушный поток шел в почти противоположном направлении, чем на высоте, и радист сразу использовал ветер — подобрал другие стропы, и купол сыграл роль паруса. Приземлился сержант в нескольких метрах от посадочного “Т”, но его довольно далеко протащил по земле парашют.

“Нет, он не хвастал, а скорее скромничал, — решил Хомутов. — Так ведет себя в воздухе только опытный парашютист. Впрочем, он не столь опытен, сколь смел и находчив. Но два десятка прыжков у него на счету есть наверняка. А вот купол гасить при приземлении его не научили. Ну, это несложно. А вот как с затяжными? Тут у него опыта нет… Попробовать сразу? Риск, конечно, имеется, но и время поджимает…”

Если парашютист находится в свободном падении пять, шесть, восемь секунд, то он увидит, конечно, с какой устрашающей быстротой приближается земля, почувствует, что воздух — самый обыкновенный воздух — стал плотен, как вода. Новичку (даже и неробкому) будет очень страшно. Но он дернет кольцо, почувствует рывок — куда более сильный, чем при прыжке без затяжки, — и повиснет под белым куполом на прочных стропах. И тут же забудет свой страх, испытывая ведомое лишь парашютистам блаженство полета. Но если свободное падение продолжается больше десяти секунд, то воздух становится не только плотен, но и коварен. Человеческое тело при неверном движении начинает вращаться. Если парашютист растеряется, дернет кольцо, то стропы перехлестнутся, купол не раскроется, а вытянется колбасой. Попытается воспользоваться запасным парашютом — и второй купол свернет в жгут струей воздуха. Тогда конец, гибель…

Всё это Хомутов понимал и всё же решил попробовать длительное свободное падение вместе с радистом. “Ладно, — подбадривал себя лейтенант, — предварительно договоримся, чтобы он повторял мои движения, если потребуется. Проверенный принцип “Делай, как я”… Парень смелый, ничего не случится…”

Нович выслушал своего командира, ответил — короче некуда — “Есть!” и стал ждать подруливающий к взлетной полосе самолет. Он ни о чём не спросил и, казалось, ничему не удивился. Такое спокойствие, даже равнодушие показалось Хомутову напускным. “Странный парень, — с досадой подумал лейтенант. — Это уже не сдержанность, а совершенно непонятное позерство. Перед первой “затяжкой” волнуются все, потому что знают: опасное всё же дело. А он — как изо льда вырубленный. Ну, ладно: поживем — увидим…”

…Парашют у Новича не раскрылся. Хомутов отчетливо видел, как сержант дернул кольцо, потом ещё раз — изо всех сил. Но никакого движения в том месте ранца, откуда должен был выйти маленький парашютик-вытяжник. Лейтенант повернулся в воздухе на бок и стал показывать на кольцо запасного. Но радист всё дергал и дергал кольцо основного парашюта. Он явно растерялся и не смотрел на Хомутова. А до земли оставалось уже триста пятьдесят… триста метров. “Я не успею… Двадцать метров между нами… Пока я подберусь к нему и подхвачу — будет поздно… Не успею раскрыть свой… Погибнем оба…” Мысль эта обожгла лейтенанта, но он всё же выбросил резким движением левого руку, согнул ноги в коленях… Десять метров до Новича и двести пятьдесят до земли… И тут радист взглянул на Хомутова. Лейтенант опустил руку к кольцу запасного парашюта и жестом показал: “Дергай!”

…Оба купола раскрылись почти одновременно. Рывок был так силен, что Хомутов с тревогой посмотрел сначала на свой парашют: “Цел, порядок…”, а потом на меньший по размерам, под которым слегка раскачивался на стропах Нович. Поле аэродрома было совсем близко, метрах в семидесяти. “Метров шестьсот с лишним свободного падения… Все инструкции и наставления — побоку… Придется ответ держать, но это мелочь. Победителей не судят!”

Они приземлились почти рядом. Радист лежал неподвижно. “Что это с ним, — встревожился Хомугов, — сердце, что ли, не выдержало с перепугу?” Но, подойдя ближе, увидел, что сержант жив и как будто невредим. Он даже улыбался, но улыбка была вымученной И лейтенант понял, что Нович испытал слишком большое нервное потрясение и у него просто нет сил, чтобы подняться на ноги, отстегнуть подвесную систему,[4] собрать и сложить в ранец парашют — то есть сделать всё, что положено каждому десантнику после тренировочного прыжка…

— Я сам проверю ваш основной парашют и узнаю, что там случилось. А теперь скажите откровенно: сможете в дальнейшем прыгать?

Нович ответил утвердительно. Но Хомутов всё же сомневался, полагая, что радист из самолюбия скрывает свое состояние. А лейтенант не раз видел своеобразный шок у парашютистов, побывавших на грани катастрофы: человек совершенно здоров, бодр и весел в обычной обстановке, но стоит ему надеть парашют и забраться в самолет, как происходит приступ дурноты, потеря сознания и даже иной раз истерический припадок.

— Я вынужден повторить свой вопрос и прошу вас отнестись к нему со всей серьезностью, отбросив гордость и всё такое прочее. Дело в том, что после таких… э-э-э… происшествий всякое бывает, а нам ведь предстоит прыгать в тыл врага. Понятно?

— Так точно, товарищ лейтенант… Нет, со мной всё в порядке. Я ведь знаю, что сам виноват: растерялся, забыл ваше указание смотреть на вас в случае… в случае осложнения обстановки. Понимаю, что заслужил взыскание. Но прошу вас не отстранять меня от тренировок… В надежности парашюта я уверен, а такие случаи, как сегодня… Что же, и оглобля ломается иной раз, а тут устройство куда сложнее.

— Ну что же, завтра продолжим, тогда и станет всё ясно. А сегодня проверьте как следует рацию и познакомьтесь поближе с товарищами. Могут быть и шутки и розыгрыши, так вы не обижайтесь — у десантников это в обычае, так же, как у моряков.

— Слышал об этом, товарищ лейтенант. И встречался с десантниками — правда, мало. Ещё в партизанском отряде… Обижаться не стану, да и причин, по-моему, не будет. Хорошие же люди в группе, особенно этот… Ну, длинный такой…

— Матушкин? Тот, который вас за девушку принял?

— Да, этот самый. Он, я уверен, очень добрый парень. Такие часто стесняются своей доброты, подшучивают над товарищами и вообще… ломаются, играют роль этаких злодеев и донжуанов. А с женщинами этот Матушкин наверняка и застенчив и робок…

Хомутов слушал и удивлялся: радист сумел сразу же определить самую суть характера Матушкина. Нович нравился ему всё больше и больше. И лейтенант решил сейчас же, не присматриваясь больше к сержанту, сказать ему то, что мучило Хомутова эти два дня.

— А вы знаете, кто до вас был радистом в группе?

Нович вздрогнул, синие глаза его как-то сразу погасли, он опустил голову и сказал с усилием, словно невесть какую тяжесть поднимал:

— Знаю… Рассказали в штабе… Он был замечательным радистом и отважным бойцом. А самое главное — вашим другом. Я всё понимаю, товарищ лейтенант…

Сержант выпрямился и заговорил уже по-другому — твердо, уверенно:

— Друга не заменишь, друга не забудешь. И мне ясно, что хоть я в его гибели не повинен, а перед вами вроде бы виноват. Просто тем виноват, что я — Евгений Нович, а не Василий Кунгуров. Дело ясное. Одно вам скажу: постараюсь ни здесь, ни там, на задании, ничем вас не подвести. И ещё: если мы с вами и останемся живы, то скольких друзей и близких потеряем? В этом мы все равны — и в прошлых потерях, и в будущих…

— Да, вы правы…

Хомутов не знал в тот момент, что Нович имел основания говорить так. Ничуть не меньшие, чем сам лейтенант, даже большие, потому что испытал ни с чем не сравнимою боль и горечь потерь.

Сержант отправился в распоряжение группы, а Хомутов побывал на узле связи, затем стал проверять парашют радиста. Он сразу же обнаружил неисправность в вытяжном механизме и сурово осудил себя за то, что не проверил всё ещё раз перед прыжком. “Доверяй, но проверяй — раз нарушишь это правило и можешь заплатить жизнью… Своей или чужой… Новичу объяснять не буду, просто скажу, что был небольшой дефект, а вот полковнику придется доложить подробно, без утайки…” — думал лейтенант. Он знал, что пытаться скрыть что-то существенное — дело бесполезное и даже опасное. Винокуров неведомыми путями узнавал обо всех происшествиях в группе и однажды предупредил Хомутова: “Ошибки, особенно случившиеся по незнанию, следует прощать. За недосмотр — взыскивать. А за ложь и обман — карать сурово и даже жестоко. Запомни, лейтенант… ” И лейтенант запомнил…

Когда Хомутов возвратился в избу, где размещалась его группа, занятия кончились и десантники уже поужинали. Давыдов примостился в уголке перед листом картона. Лейтенант не утерпел, глянул мельком и увидел карандашный набросок. Портрет. Хомутов — который раз! — с горечью подумал, что Давыдову не воевать бы следовало, а учиться в академии живописи. На картоне — лишь несколько штрихов, но в них любой узнал бы Новича, так точно были переданы и характерные черты, и своеобразная смесь мечтательности и упрямства в лице радиста.

Виролайнен рядом с Давыдовым орудовал шильцем и дратвой — мастерил очередною пару карельских поршеньков-раяшек. “Значит, для Новича… Точно — размер маленький и к тому же такая обувь уже у всех есть, кроме сержанта. Как говорит Виролайнен, при ходьбе по лесам и болотам у раяшек нет равных — посмотрим, груз невелик…”

Бекжанов сидел у печки мрачный, как ворон. “Явно скис наш танцор, — подумал лейтенант, — что-то случилось, не иначе. Поссорились? Вряд ли… Хотя всё может быть. Ладно, Давыдов расскажет…”

Матушкин и Кузнецов играли в самодельные шашки. Кузнецов, как всегда, проигрывал и обрадовался приходу командира — появился повод прекратить игру и не потерпеть поражения.

— Ужин ваш там, товарищ лейтенант! — он показал на перегородку, за которой находилось помещение (вернее, закуток), где жил Хомутов. — В шинель завернут, ещё горячий. И дополнительный паёк на столе…

— Паек — в общий котел. Сколько раз можно повторять одно и то же, Кузнецов?

— Так вам же положено, а не всем…

— Приказываю, Кузнецов, паек разделить поровну. И без пререканий. Забирайте сейчас же консервы, масло, печенье — всё, одним словом. Кроме табака. Давыдов, когда кончите рисовать, зайдите ко мне и расскажите, как прошли занятия…

— В перерыве Матушкин предложил поразмяться. Собрал я эти силуэты, запер. Все вышли на улицу, кроме Виролайнена. Сначала ножи бросали в щит. Нович показал умение, но так, на троечку, не больше. А потом — рукопашная схватка. Без оружия, понятно, даже без имитации. Первыми сошлись Нович с Бекжановым. И знаешь, Александр, я глазам своим не поверил. Бекжанов же парень сильный, борьбой чуть не с детства занимался, да и в десанте кое-какие премудрости освоил, но куда там… Хотел подсечку провести — не вышло. Уходит радист, не ловится на прием. Бекжанов, смотрю, горячится. Наконец ухватил Новича за гимнастерку, да и руку его поймал. Ну, думаю, теперь всё… Сейчас кинет. И бедро уже Бекжанов подставил, да не успели мы оглянуться, как сержант вывернулся — готово. На земле Бекжанов. Поднялся — и на Новича. Рассвирепел, хотел я уже остановить схватку, да опоздал: так его радист швырнул “вертушкой”, что бедняга дыхания лишился. Лежит и мычит. Потом поднялся, глазами сверкнул, прошипел: “Рыжий черт…” Присел отдышаться. Понял, что не по зубам орешек. Вот с тех пор и злится… А “рыжий черт” этот — как ни в чём не бывало. Сказал только, что имел первый разряд по вольной борьбе, а потом выручил всех — и меня, и Виролайнена, и Матушкина. Табак роздал. У нас, сам знаешь, с куревом в последние дни труба дело было. А он — по пачке махорки за здорово живешь. “Я не курю, — говорит, — а табак в сухом пайке дали. Травитесь, братцы, ежели здоровье не дорого…” И Бекжанову пачку протянул, конечно. Тот поколебался, но взял и поблагодарил. И, однако, прибавил “А всё равно ты рыжий черт…” Радист не обижается, смеется. А Матушкин вполне серьезно: “Может, он и в самом деле черт, но только не рыжий, а золотой… И притом высокой пробы…” Так что, Саша, свой табак сохрани про запас, ладно? Не раздавай до времени… А Бекжанов посердится и отмякнет: он такой, самолюбивый до невозможности. И сердится-то сейчас уже на себя самого, за свой гонор…

Наблюдать за настроением Бекжанова в последующие дни лейтенанту было некогда Они с Новичем сначала прыгали со средних высот и с порядочной затяжкой, потом с малых — и тоже с затяжкой. Парашюты раскрывались нормально. А после двух успешных приземлений ночью на лес Хомутов готов был признать, что радист и в самом деле не “рыжий черт”, а золотой. Затем вся группа вышла на последнюю (так думал лейтенант) тренировку по согласованному и бесшумному передвижению в чаще леса. Ещё на опушке, почти на ровном месте Матушкин споткнулся и с треском шлепнулся на кучу валежника, не преминув тут же сообщить: “В результате тренировок стал десантник очень ловок…” Хомутов сердито сказал: “Ловок… Как корова на льду!” На это Матушкин, ничуть не смутившись, ответил: “И товарищ лейтенант оценил его талант…” Тренировку пришлось на некоторое время отложить, потому что вся группа во главе с Хомутовым задыхалась от хохота. Но потом всё пошло хорошо: десантники беззвучно исчезали, словно сквозь землю проваливались, и появлялись точно в условленном месте. Так же успешно прошли справа и слева от замаскировавшегося в кустах лейтенанта две пары. Он ничего не увидел и не услышал, хотя маршрут обеих пар пролетал от него в каких-нибудь полутора десятках метров. “Молодцы!” — подумал Хомутов, но вслух никак не выразил своего одобрения. Всё, что делалось правильно, считалось у десантников нормой. Однако лейтенант, ободренный успехами группы, полагал, что неприятных неожиданностей не предвидится. Если бы он мог заглянуть в будущее…

…У стены сидел на полу Матушкин. На его гимнастерку капала кровь с рассеченной губы. У стола, пригнувшись, словно изготовившись к прыжку, стоял Нович. Бекжанов бился в руках у Давыдова и Кузнецова, пытаясь вырваться. Лейтенант одним прыжком пересек избу и оказался перед Бекжановым.

— Отпустить!

Давыдов и Кузнецов повиновались. Бекжанов выпрямился и стоял неподвижно в полуметре от Хомутова. Лейтенант уловил запах водочного перегара.

— Красноармеец Кузнецов! Освободите чулан от принадлежащего группе имущества! Старший сержант Давыдов! Снимите с Бекжанова ремень и отведите красноармейца в чулан. Запереть и до особого распоряжения не выпускать…

Бекжанов стоял, опустив голову. Только когда Давыдов тронул его за локоть, он оглянулся, хотел, видимо, что-то сказать, но, встретившись взглядом с лейтенантом, сразу сник и шагнул через порог…

— Где Виролайнен? Я вас спрашиваю, Давыдов!

— На вещевом складе… Сейчас придет.

— Он выходил вместе с Бекжановым?

— Нет, много позже.

— Бекжанову вы разрешили уйти?

— Нет, он ушел самовольно.

— Где он был? Где достал водку?

— Точно не знаю. Но предполагаю — у техников на аэродроме.

— Ясно. Теперь расскажите, что случилось здесь, у вас.

— Когда Бекжанов вошел, я хотел потребовать у него объяснения причины самовольной отлучки. Но не успел. Матушкин — он стоял ближе к двери — что-то сказал. В точности я не расслышал. И Бекжанов сразу ударил его. Ну, тут уж мы с Кузнецовым подоспели… Не могу понять, товарищ лейтенант, чего он так озверел. От водки? Так вроде и не очень пьян был…

— Понятно… У вас всё? Матушкин, что вы сказали Бекжанову?

— Стишок сказал, товарищ лейтенант. Вернее, половину стишка. Я сразу заметил, что он того… под мухой. Ну, и не удержался… Стишок такой: “Не ищи в вине веселья, на “губе”[5] придет похмелье…” Первую строчку только и сказал…

— Сержант Нович, вы что-то хотите сказать?

— Так точно! Утром письма принесли. И Бекжанову тоже. Он прочел и не побледнел даже, а стал какой-то серый. Бросил письмо и стал ходить от печки к окну. Как зверь в клетке. И зубами скрипит. А потом — в двери. Никто и слова вымолвить не успел — все письма читали, на Бекжанова не глядели. Ну, а я писем не получаю… потому и наблюдал. Гляжу — листок на полу валяется. Поднял и прочел. Знаю, что нехорошо поступил, нетактично, но очень уж это письмо на Бекжанова подействовало. И потом — бросил он его, вроде как ненужное… Письмо, товарищ лейтенант, такое, что не только к водке потянешься, но и свихнешься. Двух братьев он сразу потерял. Танкистами были. Погибли оба. Дело ваше, вам решать, и Бекжанов, конечно, провинился, но надо же и понять человека, я так считаю. Он же наш товарищ…

Радиста неожиданно поддержал “пострадавший” — Матушкин:

— Ну, врезал мне — так что? Я же сам вроде напросился… Ведь оно как: слово, невпопад сказанное, словно соль на рану. И правильно этот рыжий черт говорит — горе же лютое навалилось на товарища нашего… — И совсем невпопад добавил: — А зубы мои целы, губа заживет в одночасье, пустое дело…

…Полковник прибыл спустя два дня. И не приехал, а прилетел — видимо, путь был дальний. Вслед за Винокуровым из самолета вышли моряк с нашивками капитана третьего ранга, майор авиации и двое в штатском. Полковник тепло, даже ласково поздоровался с Хомуговым, представил его своим спутникам и спросил, вкладывая в простые слова особый смысл:

— Ну как, лейтенант, готов?

— Как юный пионер, товарищ полковник! Только у нас ЧП имеются… Разрешите доложить?

Винокуров нахмурился.

— Ладно. Доложишь чуть позже, скажем, в тринадцать ноль-ноль. В шестнадцать ноль-ноль твоя группа пройдет последнюю проверку и инструктаж специалистов. А потом ты получишь боевой приказ. Вылет ночью, за два часа до рассвета.

У Хомутова были серьезные основания сомневаться в том, что вылет вообще состоится. Правда, заменить десантников этой группы сложно, а может быть, и невозможно за несколько часов. Но и ЧП такого сорта, что Бекжанова могут отправить в трибунал да и самого Хомутова тоже… С соответствующими последствиями.

Но мрачные предчувствия лейтенанта не подтвердились. Полковник сидел у своего знаменитого поющего самовара в самом благодушном настроении.

— Садись рядком, да поговорим ладком… Чайку налить? Вот сахар, клади побольше — молодые сладкое любят. А ты к тому же непьющий и некурящий, так что скорей всего сластёна по натуре, нет? Докладывать не надо, просто расскажи обо всём…

Винокуров не проявил никакого интереса к “парашютному происшествию” с Новичем, хотя и понимал, конечно, что радист едва не погиб. Зато рассказ о результатах тренировок Новича слушал внимательно.

— Стало быть, два парашюта порвали на деревьях? Не бережешь ты воинское имущество, Хомутов. Но это я так, в шутку. Грех, как говорят, в орех, а оправданье наверх. Главное, что радист в считанные дни научился прыгать не хуже других. И всё же парня ты побереги по возможности. У него, знаешь, на родине, в Белоруссии, всю семью фашисты истребили. Так что он ныне вовсе один, как кустик обкошенный. И не хнычет, и не рассказывает о своем горе никому, верно? Ты не знал? Ну, вот видишь… Давай дальше кайся.

Каяться Хомутову — особенно после такого разговора — было трудно. Но он сделал над собой усилие и спокойно рассказал обо всем случившемся два дня назад. Полковник прищурился и спросил:

— Что же ты намерен делать?

— Не знаю… Я ведь понимаю — сам виноват. Командир отвечает за всех и за всё…

— Это не ответ!

— Бекжанова надо отчислить из группы. Но не наказывать. А как со мной быть — вам решать…

— Красноармеец этот где находится? На аэродромной гауптвахте, да? Вот и пусть посидит до вашего вылета. Под суд не отдам, поскольку имеются смягчающие вину обстоятельства, но и посылать на такое задание, как ваше, — нельзя.

А ты, лейтенант, самокритикой неплохо владеешь, хвалю. Но потачки не жди, отвечать тебе придется, только не так, как ты предполагал, не в трибунале. Ответ тебе такой держать: вместо шести десантников, не считая командира, в группе будет пять. Соответственно возрастает и сложность выполнения задания, а само оно остается прежним. И получается, что на поиск станут выходить не две пары, а одна тройка, потому что радиста вам надо беречь пуще глаза. Значит, охраняют его двое, посменно. Сколько остается? Вот то-то… Замену выбывшему не дам. Нет её. В разведке — и у десантников тоже — подготовка иной раз всё решает. А твоя группа готовилась дай бог как!

Про разведчиков, знаешь, иной раз пишут, что они, дескать, “как тени”, “как призраки”. Так вы должны всяких призраков превзойти, поскольку их увидеть можно. А вы — невидимки и неслышимки. Тогда можно рассчитывать на успех. Иначе — провал, особенно если обнаружите себя в начале поиска. И ещё: не хочу тебя пугать, но живым никто из вас к врагу попасть не должен… Если фашисты хотя бы догадаются о сути вашего задания, то свои корабли — если они есть или будут — упрячут и прикроют так, что сам черт не отыщет. И это может обернуться большой бедой. Ты в Ленинграде не был, а я был — в январе. И умерших от голода, детей в том числе, видел. “Дорога жизни”, лейтенант, “дорога жизни”. Был бы я поэтом, так попросил бы вас, моих десантников, прикрыть её белыми куполами… А попросту — верю, Александр Хомутов, что сделаешь ты со своей группой всё, что в силах человеческих, и ещё малость сверх того…

Заключительные слова полковника прозвучали — хоть и не был он поэтом — пожалуй, с избытком торжественности. Так показалось Хомутову.

Контрольная проверка. Моряк доволен: десантники легко отличают вражеские военные корабли от всяких других, даже если применяется маскировка. “Радиобог” качает седой головой и говорит о Новиче: “Высокий класс… Не по возрасту…” Другой штатский тоже доволен: все отлично ориентируются на местности, свободно идут по азимуту, находчиво маскируются. Летчик объясняет, что транспортный самолет пойдет в строю бомбардировщиков, совершающих налет на Кексгольм, а потом изменит курс. Тоже маскировка… Винокуров вручает Хомутову крупномасштабную карту, указывает зону действий группы. Новичу он передает три шифрованные радиограммы под соответствующими номерами. Точнее, не шифрованные, а условные, потому что сами по себе цифры никому ничего не расскажут. Они просто будут соотнесены с текстом, который есть только у полковника и на узле связи. А между определенными цифрами в первой и второй радиограммах надо будет дать координаты по карте и число кораблей разных типов — стало быть, тоже цифры. Первая радиограмма — задание выполнено, сведения, день и час подхода бронекатера, который примет на борт группу. Вторая — неполные сведения. Она тоже может содержать данные для подхода корабля, если хоть кто-нибудь уцелеет. Третья — сигнал о катастрофе, без всяких сведений. Винокуров грустно пошутил, что, дескать, возможны варианты…

Десантники приземлились без приключений и быстро собрались на крик сороки — Виролайнен мастерски подражал птичьим и звериным голосам. Правда, час для сороки был слишком ранний, но в лесу всякое случается. Вскоре нашлось и отличное место для стоянки — его заприметил с воздуха Кузнецов. Маленькая песчаная площадка была окружена огромными валунами. Со стороны озера — пятиметровая отвесная стена. С востока — валун из темно-красного гранита, высотой метра в три с лишним. Такие недаром называют “бараньими лбами” — выпуклый, не взберешься. А слева от валуна и справа от озера — нагромождение камня, поросшее кустами и стлаником. Тоже крутое и высокое. На площадку можно проникнуть лишь через извилистую и узкую расщелину, которую нелегко заметить даже в нескольких шагах.

Площадку назвали стоянкой. На ней — постоянное место для радиста и одного из охраняющих. От стоянки в густом лесу проложена едва заметная, давно не хоженная тропинка. Она идет на северо-запад и выводит на заброшенную и тоже давно не хоженную просеку. На просеке — непролазные заросли малины, частый березняк. Других тропинок нет. Поэтому именно на ней, в некотором удалении от стоянки, нашли место для основного поста охраны радиста. Матушкин окрестил его “пост номер раз”. А в четырех километрах к северу от стоянки — железная дорога, ведущая к Кексгольму…

На четвертые сутки они вышли к железной дороге. Хомутов упрямо продолжал вроде бы бесполезное наблюдение за эшелонами. Тумана не было. Виролайнен уверенно сообщил: “Двое суток — и начнется дождь”. Это сулило не только мокрую одежду и обувь, но и ухудшение видимости. За пеленой дождя запросто можно было проглядеть что-нибудь очень важное.

Эшелон шел медленно. За локомотивом тянулись крытые вагоны, потом показалась платформа и на ней два зачехленных орудия. Хомутов сначала без особого интереса отметил в памяти очередной военный груз, но, приглядевшись, едва не выскочил из укрытия: орудия были морские, корабельные. Они отличались от полевых и зенитных пушек, а тем более — от гаубиц и противотанковой артиллерии любого калибра. И были в точности похожи на те самые силуэты, которые изучали десантники. А вслед за орудиями на фоне бледно-зеленого вечернего неба возник затянутый брезентом корпус бронекатера, закрепленный на двух больших платформах. Надстроек, мачт не было, но в том, что перед ним именно корпус боевого корабля, лейтенант ошибиться не мог. Вслед за одним корпусом перед глазами Хомутова медленно проплыл и второй. Уверенность в важности увиденного груза подкреплялась тем, что вслед за платформами катилась бронеплощадка со счетверенным зенитным пулеметом. Над бортами площадки виднелись каски солдат.

“Зенитное прикрытие с эшелоном следует впервые… А ведь вчера, например, везли тяжелые гаубицы и снаряды. Если мы не ошиблись в маркировке вагонов, то точно — боеприпасы. И без зенитных пулеметов. Это — очень даже существенно. Значит… Значит, всё-таки везут и бронекатера, и их вооружение (Хомутов теперь не сомневался, что орудия предназначались этим, а может быть, и другим вражеским кораблям). Куда везут — ясно. В Кексгольм, в порт, на верфи. Ну, и что? Наблюдение всё-таки дало результат, и это хорошо. Мы установили, что фашисты строят, вернее, собирают боевые корабли. Но это даже не четверть дела, а всего одна десятая. Сколько уже собрали? И каких типов корабли? Где находятся готовые? Вряд ли в самой гавани Кексгольма… А где? Ведь у катера, вероятно, приличная скорость, и, даже за недлинную весеннюю ночь он может оказаться километрах в пятидесяти от порта. В какой-нибудь укромной бухточке… А сколько их, таких заливов, и к северу, и к югу? Десятки… Правда, у группы ограниченный участок поиска, и, всего вероятнее, за пределами этого участка действуют другие десантники полковника Винокурова. Но что из того? Всё равно, даже в зоне одного участка протяженность береговой черты не меньше семидесяти — восьмидесяти километров. Работы дней на пять, а то и больше…”

Лейтенант знал, что не только день, но и час увеличивает вероятность встречи с врагом. Патруль или дозор… А если с собаками? Ведь десантники, как бы осторожны и умелы они ни были, все равно оставляют какие-то следы. Собака след возьмет сразу. Но и наблюдательный, тренированный человек может заметить примятую молодую траву, а то и отпечаток обуви на влажной почве. Хомутов ни на минуту не забывал предупреждение полковника: если группа будет обнаружена и вступит в бой даже с малочисленным противником, то поиск продолжать уже не удастся и задание останется невыполненным. И всё же, решил Хомутов, придется пройти вдоль всей береговой черты, если не улыбнется счастье и стоянку вражеских кораблей десантники не обнаружат в самом начале пути. Но лейтенант тут же вспомнил ещё одно указание Винокурова — о подслушивании телефонных переговоров. Эту возможность они ещё не использовали, хотя Давыдов таскает с собой аппарат со шнуром. А если?.. Вдруг опять повезет? Ведь повезло же с этим эшелоном… Может быть, они вошли в полосу удач? Хомутов, подобно многим разведчикам, был чуточку суеверен. И обстановка представлялась подходящей: вдоль железнодорожного полотна шла стационарная линия связи на столбах. На тех же столбах, но ниже, на высоте человеческого роста, был укреплен кабель полевого телефона.

“Смеркается, — думал лейтенант, — и надо бы возвращаться. Но радист обязан дать сообщение номер три только в том случае, если мы не придем до утра. Так что время у нас есть, а дорогу найдем и ночью. Только как подсоединиться к этой стационарной линии? Высоко, а столбы гладкие…”

Но всё оказалось проще, чем ожидал Хомутов. Все трое встретились за густым ельником. С дороги их здесь увидеть было невозможно. Оказалось, что и Давыдов, и Виролайчен тоже заметили и морские орудия, и корпуса катеров. Лейтенант поделился с товарищами своим замыслом: послушать телефонные переговоры. И добавил, что столбы высокие и, может быть, стоит попытаться просто закинуть шнур. Но Давыдов ответил, что ничего из такой попытки не выйдет, контакт между проводами будет недостаточен. “А я, между прочим, как бывший беспризорник, — сказал Давыдов, — умею влезать и не на такие столбы…” И в самом деле, когда стемнело, он сделал на ногах петлю из обрезка парашютной стропы и в несколько секунд оказался у проводов. Подсоединил шнур и скользнул вниз. Хомутов взял трубку и услышал разговор на незнакомом языке. “По-фински, видимо, говорят… Виролайнен, берите аппарат.” Карел послушал, пожал плечами:

— Муж с женой болтают… Слушать — время терять… Давай, беспризорник, ещё лезь, к другой провод подключай.

Вторую линию он слушал довольно долго.

— Тоже болтовня. Друзья. Ничего интересного, кроме странной фразы: какого-то их общего знакомого завтра посылают к выдре. Надо думать — к какой-то вздорной бабенке, может, к жене или дочке начальника…

— А больше ничего?

— Если не считать двух “антээкси” и трех “суур киитос”…

— Что это такое?

— А это, Давыдов, по-русски будет “извините” и “большое спасибо”, понятно?

Сращение кабеля полевого телефона обнаружили в полукилометре. Подсоединились. Говорили немцы, и слушал теперь Хомутов. Разговор был важным. Лейтенант узнал, что “груз особого назначения” прибыл благополучно и что завтра “ещё две единицы” (так он перевел для себя) отправляются “согласно приказу”. Хомутов решил, что речь идет именно о боевых кораблях. Почему? На этот вопрос он бы не смог ответить. Скорее всего, такой вывод был подсказан интуицией, потому что, вообще говоря, “грузом” и “единицами” могли быть и танки, и самолеты каких-нибудь новых конструкций. Немцы кодом не пользовались, но разговор вели всё же осторожно. Вряд ли они могли предполагать подслушивание. Тут другое. Видимо, существовала какая-то инструкция, поскольку речь шла о “грузе особого назначения”, а инструкции немцы выполняли точно. К тому же в памяти Хомутова связывались — и не могли как следует связаться — два факта: первым были увиденные в эшелоне орудия и катера. А вот второй… Что-то есть… Что?

— Виролайнен, как по-фински “выдра”?

– “Выдра” будет “саукко”, командир…

“Вот оно… Вот и второй факт… Теперь всё связалось, и можно не плутать по побережью…”

— Так вот, милые мои друзья… Мы в самом деле вошли в полосу удач… Не понимаете? Сейчас поймете! Я слышал разговор об особом грузе и отправлении куда-то “двух единиц”. Особый груз — это то, что мы видели на платформах. А две единицы — это два боевых корабля, и идут они в узкий и извилистый заливчик, в который впадает речка Саукко, вытекающая из маленького озера под тем же названием. Корабли поведет финн, скорее всего лоцман, хорошо знающий Ладогу и особенно прибрежные воды. О нём вы и слышали разговор, Виролайнен. И вздорная бабенка тут ни при чём…

— Ай, старый я дурень! Верно — и озеро есть, и речка есть. Недалеко. Километров десять от нашей стоянки, может, двенадцать. А ошибся я вот почему: по-фински женщину или чаще девочку когда немного ругают, то называют “саукко”…

— Ладно, всё это теперь неважно. Завтра осторожненько доберемся до этой самой “выдры”, поглядим и — уверен — сможем доложить о выполнении задания… Ну конечно, придется и соседние заливчики разведать. Черт их знает, чего и сколько немцы туда наставили. Работы, по-моему, дня на два. Как думаете?

Давыдов и Виролайнен подтвердили и даже высказались в том смысле, что если и дальше повезет, то можно и скорее управиться, если не считать дорогу обратно.

— А мы не пойдем обратно. Отправится вся группа. Я вам прежде не говорил, а теперь скажу: место подхода катера, который нас возьмет на борт, в четырнадцати километрах к югу от Саукко. А стоянка — в десяти к северу. Ясно? Отстучит “рыжий черт” радиограмму, и двинемся мы к дому…

Тут все трое дружно сплюнули через левое плечо, посмеялись над собой — взыскания, мол, заслуживаем за предрассудки — и двинулись к убежищу в скалах…

— Матушкин исчез…

— Как это — исчез? Что вы мелете! Объясните толком!

И Кузнецов рассказал, что в условленное время вышел навстречу Матушкину и ждал минут пятнадцать. Никто не появился. Тогда встревоженный Кузнецов вернулся и предупредил Новича. Сержант подготовил рацию к передаче депеши номер три, положил рядом противотанковую гранату, а сам залег с автоматом в расщелине. Условились, что Кузнецов дойдет до того места, где дежурил в укрытии Матушкин. Если Нович услышит стрельбу, то немедленно передаст радиограмму о том, что группа попала в ловушку, а затем подорвет рацию гранатой. То же самое он сделает, если Кузнецов (а может быть, и Матушкин) не появятся через полчаса. До “поста номер раз” было чуть меньше километра — около десяти минут ходьбы — и отсутствие Кузнецова более получаса означало, что он попал в засаду и выстрелить не смог…

На “посту номер раз” не оказалось ни Матушкина, ни вражеской засады. Времени у Кузнецова не было, но ничего подозрительного при беглом осмотре он не обнаружил, если не считать двух-трех сломанных веток да каких то темных пятен на опавшей хвое.

Все понимали, что загадка исчезновения Матушкина решалась просто: враги захватили его врасплох, связали и увели с собой. Подумав об этом, Хомутов вздрогнул, и на лбу у него выступил холодный пот. Он сразу вспомнил слова Винокурова: “…живым никто из вас попасть к врагу не должен…” Но лейтенант ещё на что-то надеялся, и причины для этого были. Ведь на “посту номер раз” засаду не оставили (иначе Кузнецов не вернулся бы), и надо внимательно осмотреть место происшествия, а потом уже принимать решение и действовать Как действовать — Хомутов пока не думал, вернее, заставлял себя не думать.

— Давыдов, Нович, Кузнецов! Остаетесь здесь. Условие то же самое, что было между Новичем и Кузнецовым. Но времени — на тридцать минут больше. Если не вернемся через час, то передать радиограмму номер три и уходить к месту встречи с катером. Вот сюда (он показал на карте). Удастся вернуться к своим — Давыдов всё что следует сообщит командованию. Пошли, Виролайнен…

Они двигались неторопливо, осторожно и не по едва заметной тропке, а справа от неё. Добрались до “поста номер раз”, никого не встретив. Прошли чуть дальше. Никого и никаких следов. Вернулись. Виролайнен склонился над землей, внимательно вглядывался. Хомутов нетерпеливо спросил: “Ну, что?” — и получил в ответ красноречивый жест — подожди, мол, не мешай. Карел нырнул под низко нависшие лапы старой ели, и лейтенант увидел в его руке нож. Хомутов сразу узнал эсэсовский кинжал.

— Бой был, лейтенант… Видите — кровь. Подсохла на хвое… А ножик немецкий туда зашвырнули, там людей не было…

Виролайнен шагнул в сторону от тропинки и сразу исчез, как будто его и не было.

“Ничего не понимаю, — думал Хомутов, — если Матушкин схватился с немцами, то куда все подевались? И почему кинжал закинули под елку?”

На тропе появился Виролайнен и жестом позвал Хомутова. В полутора десятках шагов от “поста номер раз”, в зарослях молодых елок, лежали два мертвых немца. Лейтенант внимательно оглядел их “Ваффен-эсэс…[6] Унтершарфюрер и рядовой… Ранения ножевые. У одного — под лопатку, а у другого — в плечо и в шею. Так, всё понятно. Ясно, чей нож закинули под дерево. И кто закинул — тоже не вызывает сомнений. Но сам-то он?..”

Хомутова снова позвал Виролайнен. Лейтенант с трудом продрался сквозь заросли, вышел на маленькую прогалину и замер, увидев Матушкина. Тот лежал ничком, выбросив вперед правую руку. Пальцы этой руки вцепились в выступающий корень, да так и застыли. Матушкин умер несколько часов назад — тело его совершенно окоченело. Хомутов догадывался, что именно произошло, но Виролайнен стал объясняв подробно. Хомутов терпеливо слушал.

— По следам так выходит, лейтенант: немцы вдвоем идут по тропинке. Матушкин их видит, они его нет. Он знает стрелять нельзя, пропускать их к стоянке тоже нельзя. Нападает с ножом. Один сразу готов. Другой легко ранен в плечо, успевает достать кинжал. Схватка. Помните — ветки сломаны? Там было. Второй немец тоже готов. А Матушкин ранен сюда (карел показал на живот), смертельно ранен. Однако ничего не забывает: немцев — за елки, кинжал — под елку. Сам идет шагов десять, потом ползет — предупредить надо. Стрелять, помощь звать нельзя. Сил нет. И всё ползет. До конца. Он — большой человек, герой. Таких мало есть. Будем делать так: вы здесь, надо охранять, а я быстро туда, на стоянку. Беру двоих. Всех несем, оружие несем, следы хвоей засыпаем. Так?

— Правильно. Идите, Виролайнен…

Между стволами елей видна была тропинка. Хомутов перевернул тело Матушкина, стараясь не смотреть на залитый кровью масккостюм, положил голову товарища себе на колени. В душе лейтенанта смешались горечь потери, восхищение подвигом Матушкина и бессильная, а потому особенно тяжелая злость на себя самого. “А я его считал легкомысленным… Балаболкой… До чего же я, оказывается, слеп и глуп… тоже командир… Не понял такого человека, не разглядел…”

— …Похороним здесь. Приметы оставлять нельзя, но красный этот валун сам по себе приметен. Может, и памятник тут после войны поставят… Может, и кто-нибудь из нас, если доживет, об этом позаботится…

Эсэсовцев — в воду. С грузом, чтоб не всплыли. Всё лишнее, что не берем с собой, — тоже в воду. И в путь. Времени у нас вовсе нет, потому что эсэсовцев этих хватятся, конечно, станут искать. Вряд ли найдут, но наши следы могут обнаружить, особенно если собак пустят. Поэтому надо возможных преследователей сбить с толку именно так, как придумали Давыдов с Виролайненом: идти по речке, потом междуречье пересечь туда и обратно, а дальше — снова по мелководью до самого озера. Два часа потеряем, а глядишь — сутки выиграем. Нам бы только добраться до этой Саукко…

— Товарищ лейтенант, а может, отсюда дать радиограмму? А потом уточнить…

— Нет, нельзя. Закон разведки — давать только проверенные, а стало быть, вполне достоверные сведения. Нам надо увидеть корабли и убедиться, что это — не липа. И узнать число их. А пока, сержант, подготовьте радиограмму номер два с теми данными, которые мы можем считать точными. Добавьте координаты Саукко, но вставьте слово “вероятные”. Ясно?

Десантники всё сделали так, как наметили: похоронили у красного валуна Матушкина, утопили трупы эсэсовцев и лишнее оружие, прошли сложным маршрутом, запутывая следы. Если их и преследовали, то подойти на близкое расстояние не смогли. Во всяком случае, группа не обнаружила никаких признаков опасности. Но уже в полукилометре от залива десантники увидели патруль — двух солдат. Навстречу этой паре двигалась другая.

— Охраняют. И крепко. Значит, есть что охранять. Сделаем так: Нович подготовит радиограмму номер один с пробелом — числом кораблей и оттянется вот на тот холм. И будет внимательно слушать. Мы вчетвером проходим первую линию патрулей. Это несложно. Дальше будет потруднее, поскольку охрана там наверняка покрепче. Вот дальше пойдем мы с Давыдовым, а Кузнецов с Виролайненом станут нас прикрывать. Если понадобится — огнем. Длинными очередями. И вы, Нович, на это внимания не обращайте. На немецкие автоматы и пулеметы — тоже. Сможете отличить по звуку? Вот и отлично. А если услышите наши короткие очереди — считайте. Только короткие, ясно? Сколько очередей, столько и кораблей в бухте. Внесете данные в радиограмму и передадите. За холмом — озеро. Там утопите рацию. Постараетесь добраться к тому месту, куда подойдет катер. Вот вам карта, вот фонарь Ратьера. Сигнал катеру — две длинные и три короткие вспышки. Цвет зеленый. При встрече с противником карту сжечь. Да, вы же некурящий… Дайте ему спички, а лучше зажигалку. Вот так… И всем приказ: в плен не сдаваться. Последнюю пулю — для себя. Вам всё понятно, сержант?

И тут “рыжий черт” дал слабину: по щекам его поползли слезы, он хлюпнул носом.

— Так же невозможно, товарищ лейтенант… Вы там, а я тут…

— Не распускайте нюни, Нович! Вы же десантник. Задание надо выполнить. Вы — радист, и в создавшемся положении иного выхода нет. Ваша радиограмма может спасти тысячи жизней. Всё, пошли…

Позади первая линия патрулей. По знаку лейтенанта Виролайнен и Кузнецов остановились. Хомутов и Давыдов двинулись дальше. Начал накрапывать дождь. У залива сгустился сумрак, да дождь к тому же шелестел в ветвях, гасил звук шагов. Но вот до залива уже тридцать шагов… десять… пять… Хомутов и Давыдов нырнули в прибрежные кусты. Глянули на залив и оторопели: вместо боевых кораблей на воде покачивались груженные лесом баржи и вполне мирные буксиры. На противоположном берегу смутно виднелись очертания какого-то строения.

— Там, похоже, лесопилка, — прошептал Хомутов, — а в заливе ничего похожего на бронекатера…

— А зачем так охранять лесопилку? Ты вглядись, Саша, хорошенько. Разве это лесовозные баржи? Это же десантные самоходки! А бревна — маскировка. И буксиры — маскировка. Ты погляди, какие очертания корпусов у них. Бронекатера, точно…

— Похоже… Но где же орудия? Пушек-то нет.

— Верно. Только всё есть для их установки, ручаюсь. Отсюда не видно. Орудие закрепить на готовом месте — раз плюнуть. Несколько часов работы. Перед выходом они вернутся ненадолго в Кексгольм, а оттуда — к цели, понимаешь? Здесь же, для авиаразведки — самые обычные грузовые суда. И недаром на берегу лесопилка. Для убедительности…

— Ты прав. Молодец, Никола. Так сколько же их? Так, девять катеров и шесть десантных барж. Ну что, попробуем вернуться?

— Еще бы… Только бы не наскочить в этой мгле на часовых.

Когда оба, прихватив с собой и Виролайнена с Кузнецовым, миновали внешнюю линию патрулей, лейтенант вспомнил: “Невидимки и неслышимки…” Что же, всё так и получилось, как приказал полковник. Почти так… Во всяком случае — без стрельбы…

Нович отстучал “СК”[7] и свернул рацию. Десантники шли теперь быстрым шагом, почти бегом. И каждый готов был горячо поблагодарить Виролайнена за раяшки: они действительно не промокали, были легки, и нога, надежно защищенная, в то же время чувствовала каждую неровность. Группа прибыла на место подхода катера, а впереди было ещё два с лишним часа ожидания.

…Маленький “морской охотник” подошел к берегу так тихо, что Хомутов заметил его только потому, что уже давно и нетерпеливо поглядывал то на светящиеся стрелки часов, то на озеро. Лейтенант коротко свистнул, подавая сигнал десантникам, и направил зеленое стекло фонаря Ратьера в сторону катера. Почти тотчас на воду была спущена шлюпка и медленно двинулась к берегу. Гребли лишь двое, да один сидел на руле. Наконец шлюпка закачалась у самого берега на мелкой волне, и хриплый голос произнес. “Пароль?” Хомутов почти крикнул: “Нева!”

Шлюпка теперь двигалась куда быстрее — шесть пар крепких рук гребли изо всех сил. И вдруг Кузнецов выпустил весло и стал сползать со скамьи на дно. Лишь спустя мгновение все услышали металлический стук немецкого крупнокалиберного пулемета, но никто не видел, откуда стреляют. А на катере видели. Ствол орудия чуть поднялся, и над водой прокатился тяжелый грохот… Ещё очередь с берега — пули с визгом прошли над головами людей в шлюпке, и снова рявкнула корабельная пушка. Пулемет замолчал, а на берегу показались фигурки людей. Немцы… Они бежали к воде и стреляли из автоматов. Но шлюпка была уже в сотне метров от берега и подходила к катеру. А орудие катера било уже по кромке берега. Заработали оба корабельных пулемета. Фашисты бросились за камни, у воды осталось несколько неподвижных тел…

Всё лето “дорога жизни” через Ладогу действовала бесперебойно. Правда, гитлеровцы пытались бомбить с воздуха пассажирские пароходы, буксиры, баржи. Но наши истребители надежно прикрывали трассу, по которой шли суда. Боевых кораблей на Ладоге у фашистов летом не было. Их обнаружила в заливе Саукко группа десантников Хомутова и затем потопила наша авиация. Но в октябре немцы снова послали несколько бронекатеров и десантных барж в южную часть Ладоги. Эта попытка также завершилась полным разгромом фашистов. Зимой по “дороге жизни” грузы в Ленинград доставялись на автомобилях. До самого прорыва блокады, или, вернее, до восстановления нормального сообщения между Ленинградом и Москвой…