Душа писателя отдана настоящим труженикам, таким, как механик Горшков из повести «Фронт», шофер Василий Кузьмич из рассказа «Водитель первого класса», щедрый на выдумку Петр Павлович из рассказа «Дачник» («Он всем только подсказывает, а работа идет»), неутомимый и проницательный подполковник милиции Данилов из цикла «Недостающее звено».
1.0 — создание файла
РИСУНКИ К. ШВЕЦА
…Тяжело перевалив через холм, грузовик покатился вниз. Мотор работал по-прежнему плавно, но теперь в его обычный гул вкрался какой-то посторонний сухой звук — похоже, вышел из строя подшипник. Пришлось остановиться. Как же быть дальше? Вокруг степь, до ближайшей мастерской — десятки верст, а впереди еще долгая, трудная дорога.
Так начинается наше знакомство с героями повести Эмиля Офина «Фронт». Положение, в котором очутились шофер Надя Масленникова и ее помоидник Тимка, кажется им совершенно безвыходным.
Но внезапно их молчаливый попутчик произносит:
— Ремонт сделаем здесь. Дальше пойдем своим ходом.
Тимке пришлось пожертвовать своим кожаным ремнем, но зато через несколько дней они добрались до мастерской. Слесари сбежались смотреть на машину, которая прошла больше двухсот километров на куске кожи вместо подшипника. Старый мастер вынул из шатуна спрессованный обрезок ремня, твердый и блестящий, как отполированная сталь. Он не стал ни о чем расспрашивать Константина Горшкова, немногословного попутчика Нади. Этот самодельный подшипник рассказал старому мастеру о человеке больше, чем самые подробные анкеты и характеристики.
Разговор о творчестве Эмиля Офина хочется начать именно с этой небольшой сценки, ибо в ней, как в капле воды, отражены все характерные особенности писателя. Она типична и проблематикой его произведений в целом, и способами, с помощью которых показываются читателю персонажи, и средствами изображения, экономными, но емкими, и, наконец, в этой сцене мы видим излюбленного героя писателя, для которого он находит самые задушевные, самые точные слова — самоотверженного труженика, мастера — золотые руки, влюбленного в свое дело, знающего работу до тонкости и гордого своей профессией.
Для настоящего мастера нет неразрешимых задач. Когда на хлебозаводе ночью вышла из строя аварийная установка, а время военное и рабочим нужно выдать утром хлеб, всех опять выручает Константин Горшков. По его совету к аварийной будке подгоняют «виллис», закрепляют три колеса, а вместо четвертого ставят диск без резины. Приводные ремни перекинуты на шкив генератора, и через минуту электрический ток вновь оживляет заводские фонари и механизмы.
Слова, которые как-то сказал о Горшкове старый мастер: «Я же вижу, сынок, какой ты есть человек. Твое место здесь, около железа» — можно по праву отнести и к другим героям Эмиля Офина. Таковы и «водитель первого класса» Василий Кузьмич, и шофер Лева Королевич, и механик Илья Павлович, о которых вы тоже прочтете в этом сборнике.
У Кости Горшкова знакомство с железом началось еще в юности, с училища. Старый слесарь наставлял его, как нужно рубить, пилить и шабрить металл. «Паяльником нужно уметь расписываться», — говорил мастер, и Костя учился выводить расплавленным оловом свою фамилию на листе меди…
Пройдут годы, и Константин Горшков будет так же старательно, терпеливо, по-отцовски раскрывать тайны ремесла перед своим помощником, подростком Сережей, которого осиротила война. Корни этого славного обычая уходят в глубокое прошлое. И недаром, в конце повести «Фронт» как эстафета неувядаемой славы русских мастеров возникает чудесный клинок златоустов-ской работы с личным клеймом крепостного умельца — два конька с крылышками — и подписью: «Иван Кры-латко, 1850 г»..
Герои Эмиля Офина — достойные потомки этих кудесников. Они загораются, стоит только упомянуть о деле их жизни. Послушайте, как в повести «Степные капитаны» вводит новичка в мир своей профессии Алеша Громов:
«Автомобиль — это тебе и физика, и химия, и алгебра, и геометрия. Да знаешь ли ты, что на автомобиле есть своя маленькая электростанция, что бензин подается из бака разрежением, масло — под давлением, а воду гонит специальная турбинка? И все это шофер должен знать, чтобы уметь чинить!»
Читатель, знакомый с книгами Эмиля Офина, видимо, не раз задавал себе вопрос: откуда это у писателя такое доскональное знание всех тонкостей и хитростей самых различных профессий? И возможно, как это часто бывает, а в юном возрасте особенно, читатель готов был отождествить азтора с его героями,
И надо сказать, что в данном случае такое предположение отнюдь не было бы ошибочным.
С самого детства — писатель родился в городе Харькове в 1911 году — Эмиль Офин рос и воспитывался в среде тружеников. Его отец работал наборщиком в типографии, мать была лаборанткой. Когда в 1920 году семья переехала в Петроград, Эмиль Офин поступил в трудовую школу-девятилетку, а затем—в профессионально-техническое училище.
Время было нелегкое, но бурное и героическое. Вся страна была огромной стройкой, везде нужны были умелые руки, умные головы и верные сердца. Эмиль Офин работает слесарем по ремонту автомобилей и одновременно учится на заочном отделении Ленинградского автодорожного института. Он овладевает профессией электрика, техника и наконец автомеханика, регулировщика автомобильных двигателей.
Эмиль Михайлович много читает, изучает теорию автомобиля. Это помогло ему впоследствии перейти к преподавательской деятельности. Долгое время он читает теоретический курс автомобиля в школе шоферов и кружках автодела, делится своими обширными знаниями с десятком новичков.
А рассказать хотелось о многом, и не только о секретах профессии, но и о ее виртуозах, о людях труда, об их истовом отношении к делу, о красоте их души, о великом братстве рабочих людей. К литературе влекло с детства, но жизнь складывалась так, что поначалу не удавалось посвятить себя этому.
После войны это давнее заветное желание окончательно победило. Эмиль Офин всерьез начинает заниматься литературным трудом. Первые пробы пера не удовлетворяют его. Позднее он сам трезво, с шутливой усмешкой так отозвался об этом периоде: «С 1946 по 1952 год я написал роман страниц этак на 500 и больше ста рассказов, которые, как выяснилось впоследствии, никуда не годились». Неудача не выбила оружия из рук начинающего писателя. К новому делу он относился с той серьезностью и особой уважительностью, которая отличает человека, привыкшего к честной и вдумчивой работе, знающего цену каждой вещи, созданной руками людей.
В 1954 году в сборнике рассказов молодых авторов издательства «Советский писатель» был опубликован первый рассказ Эмиля Офина «Проезжий человек». Литературную учебу Эмиль Офин продолжает в объединении начинающих писателей, где под руководством Л. Н. Рахманова, известного мастера прозы, в течение пяти лет овладевает навыками новой профессии.
Рассказы и очерки Эмиля Офина появляются на страницах газет и журналов: «Ленинградская правда», «Ве-черний Ленинград», «Звезда», «Нева», «Огонек», «Советский воин», «Работница», «Молодая гвардия» и др.
Став профессиональным литератором, Эмиль Офин не порывает со своей прежней специальностью. В ней его поддержка и опора, она подсказывает ему новые темы, она помогает ему на равных вести разговор со своим будущим героем, она позволяет ему выявить, как в отношении к труду раскрывается характер человека, найти с ним общий язык, заглянуть в душу героя.
Увлеченные легко понимают друг друга. А для Эмиля Михайловича автомобиль — давняя и непреходящая страсть. Тонкий знаток машины, он в 1959 году занял первое место в ленинградском конкурсе водителей «москвичей».
Когда в 1954 году началось освоение целинных земель, Эмиль Офин отправился туда вслед за своими новыми героями не праздным наблюдателем с блокнотом. Работая шофером, он был своим среди товарищей по труду; за рулем грузовика, в гуще событий, накапливал он материал для будущей книги.
Целинные впечатления дали пищу многим рассказам первой книги Эмиля Офина «Мечтатели», выпущенной издательством «Советский писатель» в 1955 году, и повести «Степные капитаны» (1958 год), с которой началось знакомство юного читателя с автором.
«Русский Балтик», «Держу в руках огонь», «Рядовой Лесной республики», «Форпост «Зоркий», «Оставляющие след», «Формула ЧЧ» и многие другие его произведения, написанные для детей, были тепло встречены литературной общественностью и юными читателями. Многие из них переведены на языки союзных республик и стран народной демократии.
Каждый писатель создает в своем творчестве некую воображаемую страну, перенося в нее наиболее характерное и наиболее близкое ему из окружающей жизни. Какие же люди живут в стране Эмиля Офина? Перефразируя название одной из его книг, можно сказать, что это — Республика созидателей, умелых и справедливых, работящих и верных, мир, где в добром согласии трудятся взрослые и юные, где нет места бездельникам, обманщикам и хапугам. Таких типов писатель, как и его герои, ненавидит органически. Нередко кажется, что даже перо в его руках движется с некоторым усилием, когда по ходу рассказа появляется в книге отрицательный персонаж. И бывает так, что и выглядит он несколько бледнее, чем настоящий герой, хотя каждому известно, что злодея нарисовать значительно легче, чем нормального человека.
Душа писателя отдана настоящим труженикам, таким, как механик Горшков из повести «Фронт», шофер Василий Кузьмич из рассказа «Водитель первого класса», щедрый на выдумку Петр Павлович из рассказа «Дачник» («Он всем только подсказывает, а работа идет»), неутомимый и проницательный подполковник милиции Данилов из цикла «Недостающее звено».
С чекистами у писателя дружба тоже давняя и крепкая. За плодотворную и активную работу над рассказами о самоотверженном и мужественном труде советской милиции Э. М. Офин награжден Почетной грамотой Коллегии Министерства внутренних дел и значком «Отличник милиции».
Труд — вот пароль для входа в Республику созидателей Эмиля Офина. Труд сопровождает первые шаги по жизни веселого и смекалистого парня Олега Светлова (повесть «Степные капитаны»), Реставрированная в минуты короткой передышки редкая книга остается как лучший памятник погибшему в боях Алексею Кулькову (рассказ «Памятник»). Токарный станочек в чужой квартире, к которому потянулись руки Симки, заставляет его забыть о краже и вернуться на правильную дорогу («Неопубликованный рассказ»). И даже когда писатель обращается к далекому будущему, он показывает не всемогущество фантастической техники, а то, как приятно даже в таком совершенном обществе, где все делают умные машины, самому хоть изредка поработать руками (рассказ «В том-то и дело»).
Б 1971 году Эмилю Михайловичу Офину исполняется шестьдесят лет. В этот сборник писатель включил наиболее близкое ему из того, что создал он за многие годы служения литературе. На этих страницах вы встретитесь с его любимыми героями: мастеровыми, солдатами, хлеборобами, чекисталли, шоферами.
Как-то Эмиль Михайлович в шутку посетовал, что почти на каждой обложке его книги нарисован автомобиль. Вот и на обложке этого сборника вы видите колонну грузовиков, везущих боеприпасы. Но в подобной приверженности самых различных иллюстраторов писателя к одной теме оформления, если разобраться, нет ни прихоти, ни случайности.
Это только дань уважения магистральной линии творчества Эмиля Офина. За рулями этих ллногочислен-ных машин скромные и работящие герои писателя, труду которых он не устает воздавать должное.
Доброго и долгого пути ему в нашей литературе!
Г. Аршинников
Л. И. PAXMAHОВУ
Человек поднял голову и прислушался. Потом выбрался из чахлой, пыльной травы и осмотрелся. Степь, бескрайная, знойная, желтеющая сожженным кустарником, лежала вокруг. В раскаленном воздухе стоял равномерный гул. Дорога, уходившая к горизонту, была пустынна. Человек уже неоднократно ошибался сегодня, принимая стрекот кузнечиков за шум мотора. Но на этот раз звук, рождаясь где-то далеко, упорно ввинчивался в горячий воздух степи. Быть может, это самолет? Но вот впереди показалась черная точка. Она двигалась, за ней клубилось облако пыли. Гул ширился, заполняя собою все пространство степи, и, наконец, придвинулся вплотную.
Человек вышел на середину дороги и поднял руку.
Скрипнул тормоз, с высоты нагруженного кузова сполз молодой долговязый парень и, лениво разминаясь, подошел к человеку.
— Голосуешь? В попутчики ладишь? — спросил он. Из кабины вышла девушка-шофер, устало повела плечами.
— Ну-ка, быстро, Тимка! Дорога вся впереди. Неси воды, проверь масло!
От мотора несло бензиновым жаром. Над пробкой радиатора вился парок. Тимка протер заспанные близорукие глаза, снял ведро с гвоздя, вбитого под кузовом грузовика.
— Воды здесь не найдем, пожалуй, — недовольно пробурчал он.
— Вода есть, — с готовностью сказал человек, — вон в тех кустах. Она мутная, но для мотора сойдет. — И тихо добавил: — Я ее пил.
Девушка внимательно посмотрела на человека. Лицо его выражало просьбу и усталость. Пропыленный комбинезон и опущенные руки с чуть вздрагивающими пальцами подчеркивали эту усталость.
— Давайте я принесу, — предложил он, пытаясь отобрать у Тимки ведро.
— Сам принесет, не барин. Ну? Сказано тебе, где вода, чего ждешь?
Тимка послушно направился к кустарнику неподалеку от дороги.
— Довезите попутно, — повторил свою просьбу человек. Он стоял на пыльной дороге, ладонью прикрывая глаза от солнца.
— Куда тебе надо?
— Да сколько подвезете…
— Я далеко еду, до самого Урала. Человек оживился.
— Мне туда и нужно… — Но тут же добавил смущённо: — У меня нет денег, но я буду вам помогать. Любую работу, какую дадите…
Подошел Тимка.
— Какой из тебя помогала? — лениво и насмешливо сказал он,
— Молчи, твое дело было воды налить, — остановила его девушка.
— Я уже долил, хозяйка, — добродушно отозвался долговязый Тимка, давно, видимо, привыкший к повелительному тону шофера. Он выплеснул остаток воды на дорогу. — Можно трогать!
Девушка села в кабину и уже оттуда потребовала:
— Предъяви-ка документы! Человек еще больше смутился.
— У меня нет документов…
— Как нет? — удивилась девушка. — Кто же ты такой? Незнакомец развел руками.
— Меня обокрали. Понимаете… И чемодан и документы…
— Значит, у тебя и паспорта нет? — опять вмешался Тимка.
— И никакой бумажки нет? — подозрительно спросила девушка.
Человек нерешительно ощупал верхний карман комбинезона, покачал головой.
— Нет.
Тимка зло прищурился.
— Интересное дело. Ну, вот я, к примеру, пятьдесят процентов потери зрения имею. А ты ж, видать, здоровый. Почему не на фронте? И в степь сюда как попал?
— Я еду в командировку. В Петропавловске остановился, зашел на рынок. Ну, там это и случилось. Все утащили. Даже фуражку.
Незнакомец виновато поовел рукой по своим спутанным пыльным волосам. На его помятом лице глаза под припухшими веками казались тусклыми, больными. Девушка с шумом захлопнула дверцу кабины.
— Люди на работе или на войне. Вон у Тимки брат без ноги остался. А тыловые крысы по рынкам шныряют, напиваются до потери сознания. Ну ладно, полезай пока, там посмотрим. Тимка, заводи!
Тимка протянул незнакомцу заводную ручку.
— На, помогала, действуй!
— Ему не провернуть, не балуй! — прикрикнула девушка.
Но человек быстро вставил рукоятку и с неожиданной сноровкой дернул вверх. Мотор зарокотал.
Тимка хотел сесть рядом с девушкой, но она многозначительно посмотрела на него.
— Я здесь и одна справлюсь. А ты девай лезь в кузов, поближе к попутчику. Соображаешь?
Тимка понимающе кивнул и уселся на укрытый брезентом груз, косо поглядывая на попутчика.
Рявкнул мотор, машина взяла разгон и, подняв облако пыли, умчалась в степь.
Велик Сибирский тракт. Врубаясь в леса и распластываясь на полях, рассекая реки и огибая озера, взлетая на кручи и спускаясь в долины, стремится он вперед и вперед. Через деревни и села, поселки и города, области и края — всё дальше и дальше. Меняются климат и растительность, говор и одежды людей, а он нескончаемой серой лентой уходит в тысячекилометровую даль, зеликий Сибирский тракт.
От Петропавловска до Кургана триста километров. Села расположены далеко друг от друга: можно ехать час и два, а человека не встретить. Тракт проходит больше по степи; иногда попадаются редкие перелески, вдалеке поблескивают на солнце рельсы Омской железной дороги. Пылят по тракту редкие автомашины и среди них трехтонка Надежды Масленниковой, шофера из совхоза «Авангард».
Солнце багрово отразилось в окнах изб. Надя не остановилась в селе. Мимо копошащейся в пыли детворы, мимо сидящих у ворот стариков, осторожно проехав сквозь стадо равнодушных к гудкам коров, она вывела машину за околицу и погнала ее дальше в степь. За селом тракт вошел в небольшой низкорослый лесок. Свернув с дороги, Надя въехала на поляну. Здесь кусты и березки давали тень, в траве журчал ручей, пахло скошенным сеном.
— Будем отдыхать.
Надя вышла из кабины, рставив открытыми настежь обе дверки, и вместе с Тимкой принялась устраивать костер. Попутчик хотел помочь им чем-нибудь, нерешительно походил вокруг машины, постоял и, видя, что на него никто не обращает внимания, сам нашел себе дело.
Он поднял обе створки капота над мотором, отчего автомобиль стал вдруг похож на большую, взмахнувшую крыльями птицу. Затем, отломив от куста прутик, сунул его в бензиновый бак. Бак был почти пуст. Порывшись в инструментальном ящике, он нашел молоток, зубило и резиновый шланг. Приподняв брезент над стоящей в переднем углу кузова бочкой, он заложил зубило в прорезь пробки и, обернув тряпицей молоток, легонько ударил по зубилу. Пробка подалась. Один конец шланга он сунул в бочку, а другой поднес ко рту и, быстро засосав в себя воздух, опустил шланг в бак.
Пока наливался бензин, попутчик долил масла. Убирая инструмент в ящик, он обнаружил там консервную банку, наполненную солидолом. Взяв немного его на пальцы, отвернул крышки масленок водяной помпы и набил их свежей смазкой. Покончив с этим, протер дочиста двигатель и, соскоблив железкою накипь с аккумулятора, намазал клеммы остатками солидола.
Все это он проделал не торопясь, но с большой ловкостью, не пролив ни капли, не сделав ни одного неуверенного движения. Работа была окончена. Он отошел в сторону и, сорвав пучок листьев, стал вытирать руки.
— Возьми мыло в верхнем углу кабины. Полотенце тоже там,
Человек обернулся, встретил внимательный взгляд девушки и понял, что она все время наблюдала за его работой.
Смущенный, он ответил:
— Спасибо, я так…
— Так не отмоешь, а помыться тебе вообще надо, И потом привыкай слушаться с первого раза.
Ему действительно нужно было помыться: пыль покрывала его с головы до ног, хрустела на зубах. Уйдя за кусты, он скинул комбинезон и долго плескался в ручье.
Вымывшись, он как-то сразу почувствовал сильную усталость, с головокружением и дрожью в коленях. Превозмогая слабость, он направился к кабине.
— Не убирай, я тоже мыться буду, а ты — на, хоть причешись.
К ногам его на траву упала гребенка. Человек не сразу поднял ее, не нагибаясь, неловко присел и, взяв гребенку, с усилием выпрямился.
Надя задержала взгляд на его лице, но ничего не сказала, взяла из его рук мыло и полотенце и ушла к ручью.
А Тимка священнодействовал. Куда девалась его сонливость? Он подкладывал сучья в костер, бегал к ручью, носил из кузова мешочки и свертки. Большой лоскут чистого брезента заменил скатерть, а на нем Тимка живописно разложил ломтики шпика, красную горбушу, чеснок и снял с огня котелок с дымящейся картошкой. Покончив с хлопотами, Тимка приволок из кабины сиденья и уселся возле костра.
Как и большинство сибиряков, Тимка был немногословен. А может, просто не считал нужным разговаривать с попутчиком. Весь день Надя гнала машину на запад без отдыха, без остановок. А дорога была длинная, проголодался Тимка, видно, порядком, но без «хозяйки» ужинать не начинал и сидел в молчаливом ожидании.
Надя шла от ручья, свободно ступая босыми ногами по скошенной траве, В руке она несла снятый с себя комбинезон. Ситцевое платье ладно сидело на ее крупной и сильной фигуре. Она на ходу развязала косынку, и белокурая коса тяжело упала вниз. Степенно усевшись на приготовленное для нее место, огляделась.
Попутчик полулежал в траве и, казалось, дремал. Надя посмотрела на Тимку, кивнула в сторону незнакомца. Тимка послушно встал, подошел к человеку и тронул его за плечо. Тот вздрогнул и поднял голову. Тимка рукой показал ему на брезент. Человек отрицательно мотнул головой. Тогда Тимка сказал;
— С ней не спорь — оставит на дороге.
Человек неохотно приподнялся. Тимка легонько подтолкнул его к костру.
— Упираешься? — спросила Надя.
— Поймите, мне неудобно… И так даром везете. Еще и кормить хотите?
— Ты знаешь, сколько нам до места ехать?
— Еще двое суток, я думаю.
— Ну и что же, ты собрался все это время голодать? Человек ничего не ответил.
— Доеду я, пожалуй, раньше, — продолжала Надя, — ко тебе предупреждение: еще раз заспоришь — ссажу. А теперь поедим.
Попутчик подождал, пока она и Тимка взяли по куску, и, уже более не сдерживаясь, принялся за еду. Надя незаметно наблюдала за ним. Румянец появился на его впалых щеках, глаза блестели. Обжигаясь, он торопливо чистил картошку, старательно обсасывал рыбьи кости и подбирал хлебные крошки.
В чайнике забулькала вода. Надя принесла из кабины два узелка. Из одного достала расписную чашку и блюдце, пакетик с этикеткой «Ароматный земляничный напиток» и холщовый мешочек с желтыми конфетами-подушечками. Во втором оказались шаньги. Тимка вынул кисет, и сизый дым самосада поплыл вверх, смешиваясь с дымом костра. Покурив, Тимка встал и молча ушел в густеющие сумерки.
Надя налила кружку, подала ее попутчику.
— Пей и шаньги ешь, завтра все равно зачерствеют, жара.
Сама она пила наслаждаясь. Неторопливо тянула с блюдечка, держа его на широко расставленных пальцах правой руки. На небе одна за другой вспыхивали звезды. Догорающий костер освещал лицо Нади, золотил ее волосы.
— На машинах, видно, работал? — спросила она неожиданно,
— Приходилось иногда, — сдержанно ответил незнакомец.
— Не ври, — спокойно сказала Надя. — Сноровка есть: я видела, как ты молоток тряпкой обернул, чтобы искры не получилось, когда бочку открывал.
Попутчик молчал. Он сидел, обхватив руками колени, и смотрел на огонь.
— Если ты на Урал в командировку едешь, зачем же, однако, в Петропавловске задерживался?
— Дочка у меня там в детдоме. С начала войны не видел, — тихо ответил попутчик и вздохнул. Надины глаза выражали и сочувствие и вместе с тем настороженность к каждому его слову. — Поезд пришел в шесть утра. В детдом идти рано. Я забрел на рынок, подарок дочке поискать и заодно — дернул черт! — купил бутылку спирта. А там какие-то двое напросились в компанию, на вид приличные люди… Чемодан, документы, даже фуражку взяли… — Попутчик с досадой отвернулся и опять уставился в огонь. — Глупо все это получилось и некстати. Меня работа ждет, а теперь на проверку напорешься, задержат черт знает насколько. Начнется — кто такой, откуда, — вроде как вы, ведь ни одному слову не верите.
— Да уж больно не похоже, что ты можешь напиться до беспамятства, — рассудительно заметила Надя.
Попутчик ничего не ответил. Только машинально не то пощупал верхний карман комбинезона, не то приложил руку к сердцу. Подошел Тимка, притащил в своих огромных ручищах чуть не полкопны свежего, остро пахнущего сена.
— Смотри, хозяйка, какую я тебе царскую постельку изладил.
Надя приняла это как должное. Степенно ответила:
— Спаеибо, Тимоша. — И повела бровью в сторону попутчика. — Его возьми в кузов, положи рядом с собой. Соображаешь? И давайте-ка спать. Отдохнуть надо.
Ветерок донес из села всхлип гармошки. Костер догорал. Над ним вились последние искры.
Люди поднялись вместе с солнцем. Степь, освеженная росой, лежала широко вокруг. Птицы пели и ворковали на все голоса.
Завтрак был короткий. Надя то и дело поторапливала мужчин:
— Ешьте поскорее, да так, чтобы до вечера не чаевничать. Останавливать машину не буду.
В последний момент, когда мотор, чуть подрагивая, урчал, готовый к дороге, Надя небрежно сказала попутчику:
— Садись, что ли, в кабину. Ехать будем весь день. А вид у тебя того…
Но ехать весь день не пришлось.
Часа через два, когда миновали какой-то поселок и дорога пошла в гору, Надя вдруг начала нервничать. Она снизила скорость и осторожно вела машину, тревожно прислушиваясь. Тяжело перевалив через холм, грузовик покатился по инерции, и освобожденный от нагрузки мотор заработал вхолостую. Он работал по-прежнему плавно, но теперь в его обычный гул вкрался посторонний сухой звук — так в далеком селе бывает слышна колотушка ночного сторожа.
Рука попутчика легла на руль рядом с загорелой рукой Нади.
— Остановите!
Она повернула к нему встревоженное лицо.
— Ты тоже слышишь?
— Да, остановите немедленно. — Он решительно повернул ключ зажигания. На щитке вспыхнула и погасла красная лампочка. Машина остановилась у обочины. Наступила тишина.
— Тимошка, у нас авария — застучал подшипник. Почему так вышло, я пока еще не знаю, но сейчас надо решать, что будем делать. Починить я это не могу: надо открывать мотор, а как его ремонтировать? Обидно, конечно, ездим с начала войны, такого еще не бывало! — Голос Нади зазвенел, подбородок дрогнул. Но она быстро справилась с собой и сердито продолжала: — Отъехали мы без малого триста километров, не возвращаться же назад. А впереди Курган, до него километров около двадцати осталось. Двигаться сами мы не можем, стало быть, выход один: ждать попутную машину и, как это ни тошно, проситься на буксир.
Тимка поскреб в затылке. Он казался расстроенным больше Нади.
— А в Кургане что?
— Как что? Нужен станок, баббит… Я добьюсь. Мы обязаны доставить груз, как всегда, ко времени, я дала слово Катерине Власовне ездить без аварий.
Тимка беспомощно оглядел пустынную степь и грустно развел руками.
Попутчик не участвовал в этом разговоре: он был чужой. Сидя на краю придорожной канавы, он сосредоточенно рассматривал Тимкину спину. Наде показалось, что он любуется его новым ремнем. Такой же ремень, новенький и хрустящий, опоясывал солдатскую гимнастерку Андрея в последний вечер… Как трудно было разжать пальцы, отпустить тот ремень! Если б сейчас, в тяжелую минуту, был бы рядом он — родной, сильный человек, умелый шофер, скромный и молчаливый, чем-то похожий на этого…
— А ты что скажешь, товарищ?
Вопрос девушки вывел попутчика из задумчивости.
— Как у вас с инструментом? — спросил он.
— С каким инструментом?
— С монтажным. Торцовые девятнадцатимиллиметровые ключи есть?
— Инструмент полностью.
— Покажите.
Тимка бросился к машине, вытащил брезентовую сумку с гаечными ключами. Попутчик внимательно осмотрел набор и сказал просто:
— Ремонт сделаем здесь. Дальше пойдем своим ходом.
— Ты?.. Ты сможешь это сделать? — удивленно спросила Надя. Но она и сама уже поняла: он сделает, он справится. — Что мы должны?
— Помогать мне.
— Ну, так командуй.
— Хорошо. — Он встал. — Масло и воду спустить. Передок поднять на домкрат и закрепить чем-нибудь… ну, хоть вон те камни можно взять. Колеса снять, чтоб
;Не мешали, капот тоже долой и снимайте головку блока.
'Вы, Тимофей, когда управитесь с колесами, помогайте Надежде Степановне, а потом придете ко мне под машину. — Попутчик покосился на Тимкины ручищи. — Если что не будет поддаваться, силы не применять — спросите у меня.
Солнце палило нещадно. Проходящие машины обдавали пылью и бензиновым перегаром, но люди не обращали на это внимания. Они понимали, что судьба послала им настоящего мастера, знающего душу мотора, и работа спорилась.
Вот уже головка цилиндров лежит на подножке автомобиля, Тимка с любопытством заглядывает в таинственное нутро двигателя, но попутчик не дает передышки, окликает его, и Тимка послушно лезет под машину. Здесь не так жарко, но капли не успевшего стечь масла падают на лицо, слепят глаза.
Когда сняли картер — скопление магистральных трубок, фасонных гаек, зашплинтованных крест-накрест проволокой, сетки фильтров, отвисшие прокладки, — все это хозяйство представилось Тимке безнадежно запутанным и сложным. Он тяжело вздохнул.
— Понимаешь, у меня брат выписался из госпиталя. Он вместе с Надиным Андреем ушел на фронт. Андрей тогда же, в сорок первом, погиб, а брат без ноги остался. Ждет меня в Свердловске. Мы договорились у нас в райкоме с Катериной Власовной встречу ему устроить как фронтовику. Располагали его обратным рейсом в родное село привезти на машине. А машина вот…
— Тяните эту гайку, Тимоша. Не горюйте, успеем. Теперь проверните вал за маховик. Еще, еще… Стоп!
Уверенные пальцы попутчика потянулись к шатунному подшипнику и сильно качнули его. Раздался короткий сухой треск. Тимке он показался стоном человека, у которого врач нащупал больное место.
— Тащите вверх поршень, Надежда Степановна! Осторожно кольца! Ну вот, теперь все.
Попутчик вылез из-под машины. Его лицо и волосы были залиты маслом. В руке он держал крышку шатунного подшипника. Взяв из Тимкиных рук шатун, наложил крышку и молча протянул Наде. Тонкий слой серебристого металла был покрыт трещинами и раковинами. Местами он совсем выкрошился и открывал черное тело шатуна.
— Отчего бы это? — глаза Нади вопросительно смотрели на попутчика.
— Давно эта трехтонка ходит?
— С сорок первого. Началась война, все машины на фронт забрали. Эта была списана, нам ее эмтээсовские трактористы помогли восстановить. А двигатель совсем недавно из ремонта.
Ну вот, наверно, заливка была неправильно сделана или подгонка неаккуратная. Подшипник не расплавлен, а разбит.
Надя махнула рукой.
— Хоть разбит, хоть расплавлен — дело дрянь.
Тимка молча курил. Степь опоясалась по горизонту бледно-голубым знойным маревом, от земли поднимался удушливый жар, в траве лениво щелкали кузнечики.
Надя вновь с надеждой подняла глаза на попутчика и впервые увидела ряд его ровных белых зубов. Карие глаза светились мягко и успокаивающе: человек улыбался.
— Можно и мне закурить?
Тимка виновато, с поспешностью протянул кисет. Сворачивая козью ножку, попутчик сказал:
— Нужен костер, Тимоша. А вы, Надежда Степановна, налейте в картер бензина и вымойте масляный насос, а потом и картер. Тянуть не будем, до темноты нужно кончить.
Когда костер разгорелся и образовались уголья, попутчик сунул туда шатун. Через некоторое время баббит расплавился и стек. Тимка зачарованно следил за руками попутчика, Надя стояла перед костром на коленях: предчувствие, что сейчас произойдет нечто неожиданное, владело обоими.
— Тимофей, вам придется пожертвовать вашим новым ремнем.
Тимка хотя и не понял, для чего нужен ремень, но немедленно снял его и протянул попутчику. Тот попробовал ремень на ощупь, на зуб и удовлетворенно сказал:
— Настоящая кожа. Давайте на костер котелок с автолом.
Он отрезал небольшой кусок ремня и долго держал его в кипящем масле. Когда кожа остыла, свернул ее кольцом и вставил в шатун, заменив выплавленный баббит.
— Я слышала где-то, что можно ездить на ремне или на березовой коре, но всегда считала это шоферскими сказками.
— Это не сказка. Ремень выдержит порядочное расстояние, — серьезно сказал попутчик.
Тимка громко рассмеялся и подбросил в воздух фуражку. Надя неодобрительно посмотрела на него.
— Ведешь себя, как малец. — И, повернувшись к попутчику, сказала и с одобрением и с укором: — Эх, руки твои золотые! И подумать, что такой мастер по рынкам бродит, время пропивает, когда для фронта нужно ремонтировать столько машин…
Попутчик нахмурился и встал.
— Начинаем сборку.
И вот наступил момент, когда была завернута последняя гайка. Грузовик принял прежний вид. Тимке показалось, что Надя смотрела на машину, как врач смотрит на выздоравливающего больного, который подвергался сложной операции.
Поглядев на Тимку, попутчик напомнил Наде:
— У Тимоши брат в госпитале ждет, да и вы ведь спешите.
— Тимка, ручку!
Кожаный подшипник крепко держал вал, но Тимка плюнул на ладони, крякнул, ручка поддалась. Мотор нехотя фыркнул, закашлялся и вдруг заработал хорошо и ровно.
— Кидай инструмент в кузов, потом все уложим! Влезайте быстрей! Ну!..
Тимка едва успел вскочить на подножку. Надя тронула с места машину и погнала ее вперед. Замелькали столбы, зашуршали шины, и ни с чем не сравнимое чувство движения овладело людьми. Сумерки, раздвинутые светом фар, отступали в сторону. Тяжелый грузовик словно радовался возвращенной мощи.
Вот вдали заискрились огни Кургана, промелькнули фермы моста через реку Тобол. Окраинными улицами машина пронеслась по затихающему городу и полетела дальше, навстречу темному лесу.
На этот раз ночевать остановились в деревне. Хозяйки, радуясь новым людям, приняли их дружелюбно: машину разрешили поставить в крытый двор и, несмотря на поздний час, затопили баню. Надя достала из своих запасов кусок мыла и отдала его Тимке. Мыла не жалейте. Мазаные, ровно черти.
Особенно грязным оказался попутчик: руки его по локоть были перепачканы в масле, волосы слиплись.
Ольга, хозяйская дочка, полногрудая и румяная, блестя зубами, протянула Тимке березовый веник и фонарь.
— Попарься, работничек, смотри только, баню не свороти.
Тимка попытался обнять ее своими ручищами, но она огрела его веником, и уже откуда-то из темноты послышался ее смех.
Тимка бросился за нею.
Скинув одежду на скамейку у входа, попутчик вошел в баньку. Вскоре явился и смущенный Тимка. Большая шишка украшала его лоб.
— В темноте на колодец наткнулся, язви его! — объяснил он.
Через час все собрались в горнице большой пятистенной избы, сплошь застланной половиками. Против дверей висела увеличенная фотография молодого красноармейца в фуражке набекрень. В другом простенке висела фотография поменьше. На ней во весь рост стоял по команде «смирно» крупный мужчина в солдатской бескозырке, с длинными усами и георгиевским крестом на груди. У русской печи, занимающей чуть ли не половину горницы, хлопотала Ольга. Она уже успела переодеться в новое платье и накинуть на плечи пеструю косынку. Мать ее, еще не старая женщина, усадила Надю за стол рядом с собою.
— Вот одна и живу в хоромах. Ладно, хоть Оленька иногда проведать приезжает, она в городе в поварихах служит. Сын мой на фронте, и сам старый черт, — она кивнула на фотографию усача, — за ним увязался.
— Да ведь не молод, поди? — удивилась Надя. Женщина гордо усмехнулась;
— Пятьдесят пять стукнуло, а силен. Из лесу, бывало, один припрет воз с дровами. «Лень, — говорит, — запрягать — всего сто метров везти». Вот и этот ваш такой же породы, — она ткнула пальцем в Тимку.
Надя заметила Тимкину шишку и уже хотела было спросить о ней, но, взглянув на смеющуюся Ольгу, про-молчала, только укоризненно покачала головой.
— Прошу, гости добрые, с нами ужинать, — пригла-сила хозяйка. — Оленька, давай пельмени!
Ольга подцепила ухватом огромный котел. Тимка протянул руку:
— Давай помогу, царевна!
— Уйди, медведь, ошпарю! — грозно прошептала она. Тимка отдернул руку: он уже знал Ольгин характер.
Попутчик сидел в углу и перелистывал книгу, взятую с этажерки. На нем была нательная рубаха, заправленная в холщовые брюки. Лицо его было печально. Надя придвинулась ближе к хозяйке и, понизив голос, спросила:
— Есть тут у вас милиция или от военкомата кто-нибудь?
— Есть, при сельсовете. А тебе зачем?
— Да так… Путевой лист отметить нужно, — задумчиво сказала Надя и, поймав на себе удивленный неодобрительный взгляд Тимки, упрямо тряхнула головой: не твое, мол, дело. Потом встала и подошла к попутчику: — Почему не идешь к столу? Стесняться не к чему, ты сегодня поработал на славу. — Она взяла из его рук книгу и поставила на этажерку. Как бы между прочим спросила: — Подшипник твой до Свердловска выдержит?
— Может, и выдержит, — рассеянно ответил попутчик. Видно было, что он думает о чем-то своем.
— А если не выдержит? — с беспокойством спросила Надя.
— Не беда, повторим операцию. — Попутчик грустно улыбнулся. — Я же вас не брошу в беде: долг платежом красен.
Надя промолчала.
Тимка, внимательно следивший за этим разговором, громко позвал попутчика:
— Давай к столу, друг!
Чашки с брагой стояли около каждой миски. Надя отодвинула было свою, но Тимка взмолился:
— С нами, Степановна! Хоть один глоточек! — Он сидел рядом с попутчиком, развернув плечи во всю ширь.
Надя невольно усмехнулась:
— За что пить-то, какой праздник? Вдруг попутчик встал и сказал негромко:
— Выпьем за тех, кто на фронте. За ваших близких, чтоб они уцелели, вернулись…
— Дай-то, дай-то бог! — горячо откликнулась хозяйка и смахнула слезу.
Все подняли чашки, стали шумно чокаться.
— И за братишку, значит, моего, — обрадовался Тимка и одним глотком опорожнил чашку.
Только одна Надя почувствовала какую-то особую горечь, скрытую в словах попутчика, и мысли о погибшем Андрее оторвали ее от общего разговора, от ужина…
Встав из-за стола, устроились спать кто куда, не заботясь ни о каких удобствах, хотя Ольга и ее мать готовы были предложить гостям все, до последней тряпицы. Тимка, повинуясь Надиному взгляду, улегся рядом с попутчиком.
Уже засыпая, попутчик услышал слова, произнесенные Надей:
— Мастер он, золотые руки. Только странный какой-то… — И потом — Там горячая вода еще осталась?
Он хотел послушать, что она скажет дальше, но через минуту уже спал…
Когда попутчик открыл глаза, солнце заливало горницу. В доме было тихо. Некоторое время он не мог сообразить, где находится, но потом разом все вспомнил. Быстро оделся и вышел в сени. Там на гвозде висел его комбинезон, он был выстиран, рукав починен. В нагрудном кармане по-старому лежал конверт, он был сухой. Попутчик задумался, повертел конверт. Потом спрятал письмо в карман и вышел.
Тимка колол дрова. Под ударами топора чурки лихо разлетались в стороны. Сверху доносилось легкое постукивание. Это Надя, ловко орудуя молотком, чинила прохудившуюся крышу.
Попутчик спросил с огорчением:
— Почему меня не разбудили? Я бы тоже помог.
— Ты вчера наработался. — Надя спустилась по лестнице, придерживая юбку у колен, взяла из холодка глиняную крынку. — Выпей. Твоя доля осталась. Ты так долго спал, я думала, скиснет молоко. — Она помолчала, посмотрела, как он пьет, и, принимая от него пустую крынку, тихо сказала: —Жалко было будить.
Попутчик помедлил. Потом осторожно дотронулся до её руки.
— Вы стирали мою одежду, спасибо.
— Труд не велик, коль вода и мыло есть, А стирала, между прочим, не я-Ольга.
Надя сунула ему в руки молоток, круто повернулась и пошла в дом,
За Курганом начались леса.
Солнце перестало донимать. Лучи его ложились на дорогу длинными золотыми полосами. Вековые деревья образовали прохладный коридор. Мотор журчал приглушенно, в раскрытые окна кабины залетал встречный ветерок. Запахло хвоей, грибной прелью и валежником. Извилистая дорога шла по увалам, постепенно поднимаясь будто в самую синь неба, а потом вдруг сделала крутую петлю и полетела вниз. В лицо ударила прохлада. Впереди между стволами сосен блеснуло озеро, казалось, тракт падает прямо в воду.
Надя сказала попутчику:
— Здесь, у Кривого Колена, красивое место, передохнем, искупаться можно.
Тимка спал, раскинувшись на брезенте. Надя безжалостно растолкала его:
— Гляди, разоспался! Ночью-то что делал? Вторую шишку зарабатывал?
Тимка с нежностью прикоснулся к шишке на лбу и беззлобно сказал:
— Не сердись, хозяйка. И тебе вздремнуть бы не грех. Стирала, видно, до свету?
Надя вспыхнула и метнула быстрый взгляд в сторону попутчика. Тот стоял, прислонившись к сосне, и задумчиво глядел вдаль, и нельзя было понять, слышал он конец Тимкиной фразы или нет.
Минуту спустя донесся плеск и фырканье, Это Тимка уже плюхнулся в озеро. Надя сошла с дороги на узкую, косо отходящую в лес, поросшую травой просеку и опустилась на колени: спелые ягоды ковром устилали землю.
— Надя…
Попутчик в первый раз назвал ее по имени. Она перестала собирать ягоды и подняла на него глаза.
— Вам предстоит долгий обратный путь уже без меня. Боюсь, что все-таки вы не сумеете обойтись без настоящего ремонта.
— Тебе какая печаль? У тебя свои заботы.
Попутчик не ответил. Наступила пауза. Через минуту он продолжал:
— Если по дороге нам встретится МТС, остановимся: там есть оборудование и, конечно, найдется кусок баббита. Я сделаю настоящий ремонт. Это займет пять-шесть часов.
Надя встала с колеи, подошла к нему и протянула полную пригоршню земляники.
Слесари сбежались смотреть на машину, которая прошла больше двухсот километров на куске кожи вместо подшипника. Старый мастер держал в руке спрессованный обрезок Тимкиного ремня, твердый и блестящий, как отполированная сталь. Он с уважением смотрел на человека в комбинезоне.
— Твоя затея?
Тот стоял, слегка согнувшись над станком, не отрывая взгляда от сверкающей баббитовой стружки, и растачивал только что залитый им же шатун. Мастер внимательно следил за каждым движением его тонких перепачканных пальцев.
Попутчик выключил самоход, тщательно промерил расточку и снял шатун со станка.
— Дай-ка сюда. — Мастер придирчиво осмотрел заливку, вынул из кармана металлическую линейку, ударил по шатуну. Раздался чистый, мелодичный звон. — Федька, — обратился он к парню в спецовке, — гляди, учись. Вот это работа!
Надя, стоявшая тут же, вспыхнула, как будто хвалили ее. Какой-то слесарь, приподнявшись на носки, шепнул Тимке на ухо:
— Другой год я у Мироныча, но первый раз слышу, чтобы он кого так хвалил.
Мастер отдал шатун.
— Залил, как медник, расточил, как токарь. А шабрить как будешь?
— Как положено — по всей площади касания, — ответил попутчик.
Старик закрутил седой ус и вдруг сказал:
— Оставайся у меня работать.
— Это невозможно. Ехать мне надо.
— Жаль, — огорченно сказал мастер. Попутчик внимательно посмотрел на него.
— В чем ваша трудность, отец? Мастер оживился:
— Да вот достался нам трофейный станок для шлифовки цилиндров. Месяца полтора, как привезен. Надо бы пару-блоков расточить — глядишь, еще бы два трактора в дело пустили. Да станок, понимаешь, какой-то заморский, мы таких сроду не видали.
— «Краузе», наверно? Горизонтальный полуавтомат с эксцентриковым шпинделем?
Мастер даже приоткрыл рот:
— Точно говоришь, «Краузе»! Стало быть, знаешь станок-то?
— Знаю. Наверчено там порядочно. Карборунды есть?
— Есть, есть, — поспешно сказал мастер, — вместе со станком привезены, целый ящик.
— А слесарь найдется, чтобы вместо меня помочь Надежде Степановне шатун на место поставить?
— Залитый да расточенный чего не поставить? — откликнулся кто-то из ребят.
Мастер обернулся.
— Вот ты и займись, Проша. Он сделает, товарищ, не сомневайся.
— Я не сомневаюсь, — серьезно ответил попутчик, но, отдавая шатун, сказал: — Когда кончите подгонку по валу, принесете показать мне, сколько синьки осталось; туго не затягивать, чтобы от руки провернуть можно было. Шплинтовать только шплинтами, не проволокой, и замки поршневых колец не забудьте как полагается развернуть.
— Все сделаю, как приказываете, товарищ механик, — почтительно ответил Проша.
Мастер доверительно притронулся к руке попутчика.
— Слушай, сынок, я же вижу, какой ты есть человек. Твое место здесь, около железа. Ты подумай да и оставайся с нами. Кто тебя упрекнет? Без машин да без хлебушка фашиста не прижмешь. А если семья, так приедут сюда. У нас на вольном воздухе здоровее, чем в городе.
Попутчик встретил внимательный Надин взгляд, закусил губу. Он долго молчал, потом сказал:
— Показывайте, отец, где этот «Краузе». И токарь ваш пусть с нами идет.
Через Шадринск проехали ночью. Это была последняя ночь путешествия. Ровные места кончились. Тракт начал петлять, обходя горы, покрытые лесами, — начинался Урал. Надя, видно, не раз ездила здесь: она уверенно вела машину по ночной дороге, почти не снижая скорости на поворотах, лицо ее было задуллчиво.
Но вот за стеклами промелькнул какой-то железнодорожный переезд, и Надя начала приглядываться к местности. А когда фары осветили очередной километровый столб, она вдруг остановила грузовик. Устало потянувшись, сказала:
— Может, поведешь машину? А я посплю, клонит — сил нет.
Попутчик с готовностью кивнул и вышел из кабины, чтобы обменяться местами. Темная августовская ночь укрыла все вокруг; казалось, в мире не существует ничего, кроме этого куска дороги и километрового столба с цифрой 400. Надя достала из-под сиденья темный суконный жакет, набросила его на плечи и откинулась в угол кабины.
Ровно гудел мотор. Яркие лучи фар выхватывали из тьмы на поворотах то лесную чащу, то обломки скал, нависших над трактом. На небе далеко впереди переливалась зеленоватым светом одинокая звезда; иногда она исчезала, но, как ни петлял тракт, неизменно появлялась вновь: там был запад.
Длинная полосатая жердь шлагбаума перегородила тракт. Из будки вышел человек; в руке у него был фонарь, на плечах погоны сержанта. Он обошел вокруг машины, толкнул торчащие из-под брезента Тимкины ноги и остановился у левой дверцы кабины.
— Каких людей везешь, шофер?
Тимка завозился в кузове под брезентом. Проверив у него документы, сержант поднял фонарь и осветил кабину.
— А там кто еще? Документы прошу. — Сержант не обращал внимания на шофера, его интересовала фигура спящего в углу.
Попутчик сказал:
— Это… экспедитор. Она сопровождает груз. Спросонок Надя оттолкнула руку сержанта так, что
фонарь закачался.
— Что ты, идол, глаза слепишь?
— Идолов здесь нет. Надо соображать, что говорите, гражданка. Ваши документы.
Надя достала бумаги и протянула сержанту. Она запахнула жакет, на борту его блеснул «Знак Почета». Несмотря на то, что разговор этот происходил в предрассветных сумерках, было видно, как молодой сержант смутился.
— Можете следовать…
Рявкнул мотор, шлагбаум остался позади. Дорога опять побежала навстречу; из-за поворота выплыл километровый столб с цифрой 402…
Попутчик покосился на Надю. Теперь она уже не походила на усталого, полусонного человека: она сидела прямая и сильная, обеими руками придерживая на груди борта жакетки, и улыбалась весело и лукаво.
Попутчик, словно спасаясь от внезапно охватившего его чувства, резко увеличил скорость; заметалась под колесами щебенка, сосны по обочинам тракта превратились в сплошные темные стены, нависшие над дорогой скалы проносились со свистом где-то над самой кабиной. Надя молча, добрыми глазами все смотрела на попутчика, и под этим взглядом его худое небритое лицо, освещенное снизу лампочкой, горящей на щитке, постепенно становилось спокойнее. И вот, не отдавая отчета почему, удивляясь и радуясь, он вдруг заговорил о себе.
Впереди блекла одинокая звезда, четче обрисовывались на посветлевшем небе острые верхушки елей, и вот уже вспыхнул край облака над горизонтом, а попутчик все говорил, волнуясь, заново переживая все, что казалось уже мертвым.
Высоко на холме два каменных обелиска, точно часовые, стоят у въезда в город. Здесь прерывается тракт.
В предвечерний час Надя остановила на вершине холма свой запыленный грузовик.
Тимка протянул попутчику сделанную из ружейной гильзы зажигалку.
— Возьми на прощанье.
Попутчик слегка сутулился, как человек, привыкший стоять у станка. Ветер разметал его темные волосы, ворот комбинезона был расстегнут.
— Спасибо, друзья. Может, и встретимся еще, не знаю. Я к новому начальству явлюсь, буду проситься на фронт. Скорее всего меня отпустят.
— Подай кисет, — сказала Надя и значительно посмотрела на Тимку.
Тот с готовностью вынул из-за пазухи бархатный кисет, туго набитый самосадом. Надя передала его попутчику.
— Возьми. Покуришь, вспомнишь нас. Скоро кончится война, Константин. Я слышала, что предлагал тебе мастер в МТС, и я знаю, с твоими руками тебя везде примут. У нас в совхозе ты найдешь работу. И — меня.
Она сказала это спокойно и твердо, только голубые глаза ее потемнели, стали синими.
В наступившем молчании он взял ее загрубевшую руку и долго держал в своей. Потом повернулся и быстрыми шагами пошел к городу,
Человек шел по вечернему городу, не глядя по сторонам и не задерживаясь нигде. Только один раз он остановился у газетного киоска, чтобы спросить дорогу. Стемнело. Асфальт перешел в булыжную мостовую, стали все чаще попадаться одноэтажные деревянные Дома. В воздухе запахло гарью и мазутом: улица окончилась у железнодорожного полотна. Человек присел отдохнуть на штабель старых шпал. Издали казалось, будто фонари железнодорожников движутся сами собой; раздавались вскрики паровозов, лязг буферов, на путях стояли копры с углем, цистерны с горючим, длинный состав, нагруженный разбитой техникой: вереница покорёженных орудий, танков, автомобилей—легковых, грузовых, тягачей; при свете станционного фонаря отчетливо виднелась сделанная мелом на бортах платформы надпись: «Металлургический завод».
Человек разглядывал привычные изгибы автомобильных рам и осей, угадывал под смятыми капотами очертания сильных моторов; вот совсем хороший задний мост, вот уцелевший радиатор, а вон там торчит орудийный передок с колесами, обутыми в покрышки.
Мимо медленно полз эшелон — укрытые брезентом боевые машины. Из вагона доносились негромкие переборы баяна, солдаты сидели в дверях, свесив ноги.
Где-то далеко в конце этих тускло поблескивающих рельсов идет бой…
— Гражданин, встаньте.
Свет фонаря ударил в лицо. Человек инстинктивно прикрыл ладонью глаза.
Офицер с красной повязкой на рукаве поднял фонарь выше.
— Документы.
Человек покосился на двух бойцов с автоматами.
— Документов нет. Потерял.
— Почему вы ходите здесь по путям? — жестко спросил офицер и кивнул бойцам — Обыскать!
Человек не сопротивлялся. Сжав зубы, он смотрел на проходящие мимо последние вагоны военного эшелона. Один из бойцов доложил:
— Оружия нет, товарищ старший лейтенант. Кисет с табаком, зажигалка, письмо и какие-то заявления.
— Так. Задержанного доставить в комендатуру. Нас найдете у депо. Выполняйте!
Боец козырнул.
— Идите вперед, гражданин. С этой тропки не сворачивать. Учтите… — И он шевельнул автоматом.
Человек пошел по тропинке. Сбоку, окутываясь клубами пара, надсадно дышал паровоз. Со стуком опустился семафор, зеленый свет сменился красным. Далеко впереди, быстро уменьшаясь, мерцали три фонарика на последнем вагоне уходящего эшелона.
Комната была прокурена до синевы, через нее, хлопая дверями, поминутно проходили люди в военном, оставляя на затоптанном полу грязные следы.
Капитан читал письмо:
«…Из Бугуруслана мне написали, что вы наводите справки о вашей семье. Сообщаю, что дом, в котором проживала ваша семья в Ленинграде, разбомбили в 1941 г. и при этом погибли ваши жена и отец, а дочь Аня была передана в наш детский дом. Позднее мы эвакуировались в г. Петропавловск, откуда я и пишу это письмо.
Ваша Аня — здоровая, веселая девочка. Мы все любим ее. О гибели матери Аня не знает. Рассказывать ей об этом считаю преждевременным; девочка впечатлительна, она все расспрашивает о маме и папе и думает, что ее мать тоже находится на фронте и вы скоро явитесь за ней. Согласитесь, трудно отнять у ребенка такую мечту!
Хорошо бы вам навестить дочь, или хотя бы пришлите ей свою фотографию и, если сумеете, в военной форме.
Желаю всего хорошего.
Директор детдома А. Любимова.
Гор. Петропавловск, 10 авг. 1944 г»..
Капитан отложил письмо и посмотрел на стоящего перед ним человека.
— Присядьте. — Он заглянул в конверт и вытащил оттуда еще два исписанных листка с жирными резолюциями, наложенными красным карандашом поперек текста. — Так… «Начальнику Окружных авторемонтных мастерских тов. Коновалову от механика 3-го цеха Горшкова К. М. Прошу отпустить меня…» Так. Два заявления насчет фронта, и оба раза — отказать. Вы что же, Горшков, сбежали с работы и решили ехать на фронт Самовольно?
— Ниоткуда я не сбежал, — с досадой ответил Горшков, — я ведь вам уже сказал, что приехал сюда, на новое место работы, на сто тринадцатый комбинат.
Капитан нажал кнопку звонка. В боковой двери появился молодцеватый старшина.
— Товарищ Гаврилов, вы дозвонились до Примака?
— Так точно, товарищ капитан. Он обещал подъехать.
— Обещал, — недовольно повторил капитан и посмотрел на часы. — Знаю, как он ездит; в десяток мест забежит, к утру явится. Придется вам ждать, Горшков. Так я вас отпустить не имею права,
— Никак нет, ждать не придется. Я Примаку, кроме как про этого гражданина, еще сказал, что вы прицеп отдаете. Так что сейчас явится. — Старшина подмигнул чуть фамильярно.
Но капитан не поощрил его. По тому, как он поморщился, было видно, что старшине сейчас достанется. Однако при постороннем капитан сдержался. Только сказал сердито:
— Зря вы, Гаврилов, строите шутки над пожилым человеком. Идите!
Старшина повернулся и нырнул в боковую дверь, а капитан взял Тимкину зажигалку, повертел ее в пальцах, зажег, потушил и положил на письмо. Потом развязал шнурки кисета и перевернул его над газетой; сначала посыпался табак, затем выпали несколько смятых сторублевок.
Капитан отодвинул все на край стола.
— Забирайте ваши вещи. — Глядя, как Горшков вздрагивающими пальцами укладывает деньги в кисет, спросил сочувственно: — Вы только из этого письма узнали о гибели близких? — И, не дождавшись ответа, мягко сказал — Я все понимаю, товарищ Горшков.
Дверь резко открылась, и в комнату, припадая на одну ногу, вошел офицер — низкорослый, горбоносый, чернявый. Ковыляя к столу, он задел табурет, выругался: «Чтоб ты сгорел!» — и с ходу спросил:
— Где прицеп, Алексей Иванович?
— Какой прицеп?.. — Капитан переложил с места на место крышку чернильницы и сердито посмотрел на дверь, за которой скрылся старшина. — Бери, если хочешь. Только ведь он без резины.
— Без резины? — Примак огорченно взмахнул короткими толстыми руками. — А я где ее возьму? На черта мне сдался такой прицеп?
— Ну, бери тогда вот его, — примирительно сказал капитан, — говорит, что механиком к тебе откомандирован.
Горшков встал. Примак повернулся к нему, взглядом быстрых черных, чуть навыкате глаз критически осмотрел его спутанные пыльные волосы, бледное лицо, починенный комбинезон.
— Что это значит? Вы должны были явиться ещё три дня назад! Где вы пропадали?.. — И, не дав Горшкову ответить, обратился к капитану: — Понимаешь, Алексей Иванович, я умоляю Коновалова, начальника Окружных автомастерских, дать хотя бы одну-две трехтонки. Ты думаешь, он дал? Мираж! Он говорит, машин нет, но я откомандирую к тебе механика, который стоит десяти трехтонок. Смешно! Как будто я могу возить продукцию на живом человеке!
Примак распалялся. Его густые брови-треугольники прыгали на лоб, короткие седые усы топорщились, в них тряслась крошка самосада. Погоны лейтенанта совсем не подходили ни к возрасту Примака, ни к полной, обрюзгшей фигуре. Он говорил без остановок, сам задавал вопросы и сам тут же отвечал на них.
— Теперь где этот механик? Его нет! Большое дело, что у меня срываются перевозки! Он где-то бродит, теряет документы, попадает в комендатуру. Очень мне нужен такой работничек!..
— Если не нужен, отпустите на фронт, — угрюмо вставил Горшков.
— Что?.. — Лейтенант вплотную подковылял к нему. — Нет, вы только послушайте, он поедет на фронт! А здесь кто будет воевать?..
Горшков промолчал. Он с трудом сдерживал непрошеную, неуместную улыбку. Старшина, просунув голову в дверь, давно уже потешался над горячностью лейтенанта; видно, такие случаи повторялись не раз и служили развлечением в тягучие часы дежурства в комендатуре.
Лейтенант вдруг выругался, схватился обеими руками за голову.
— Порожняк! Скоро его подадут. Мильон дел, океан работы! Извини, Алексей Иванович, я потом еще заеду. Ты подумай, может быть, и найдешь резину для прицепа, а?
И прежде чем Горшков успел опомниться, лейтенант схватил его за руку, потащил за собой на улицу и втолкнул в стоящую у подъезда эмку.
— Поехали, Сережа! Живо!
Молоденький паренек-водитель ответил: «Есть поехать живо» — и машина пошла, трясясь и подпрыгивая по крупному булыжнику. Замелькали темные домишки окраинных переулков, станционные огни отодвинулись в сторону и вытянулись в цепочку, сбоку ползли кирпичные заводские корпуса, их закопченные окна подмигивали отблесками электросварки.
— Механик! Шутка сказать! Он мне нужен, как воздух! Только настоящий! Если сработаемся, будете довольны.
Эмка вышла на асфальтовое шоссе. Шофер увеличил скорость. В машине сильно запахло бензином и отработанными газами.
Лейтенант чихнул, закашлялся.
— Чертова душегубка, чтоб ее холера взяла! — выругался он и опустил стекло.
— Вот цех. Мы его переоборудовали в первые месяцы войны. Раньше здесь штамповали ножи, вилки, кастрюли. А теперь… — Лейтенант оглянулся. Горшков стоял за его плечом. — Одним словом, работаем для фронта. А вы думаете, так просто было наладить это хозяйство?
Он кивнул на стену, где висела карта Советского Союза.
— План! Конечно, его можно составить и обеспечить снабжение сотен заводов. А каким планом предусмотришь появление тысяч вот таких маленьких производств? А ведь и нам — как вы думаете? — нужны станки, металл, инструмент… Фонды! Это сплошной кошмар! Но, слава богу, есть еще люди! Например, секретарь райкома Николаев. Нам дали кое-что, и мы пустили цех. Работаем ничего себе. Столяры едва успевают сколачивать тару, даже во дворе ящики с продукцией слежены под брезентом.
Примак взмахнул короткими руками и прищурил один глаз.
— Порожняк! Если бы вы, товарищ Горшков, могли представить на минуточку, как трудно получить в наше время товарный вагон — тысяча и одна ночь! И все же диспетчер звонит — подали! А мне стыдно, потому что я буду грузить его целые сутки… Четыре трехтонки — весь мой парк! Шофёры сменяются на ходу. Изделия, продукты, металл, стройматериалы — все надо возить. На хлебозавод я давно уже посылаю ломовую телегу: а попробуйте не подвезти рабочим к обеду хлеб — шутка в деле! Вы думаете, так не бывает?
Он задернул штору и, прихрамывая, заходил по комнате; его старческие одутловатые щеки подрагивали.
— Вы видели мою эмку? Она ведь еще ничего, правда? Ну, так отдаю ее за любой старый грузовик. Думаете, кто-нибудь берет? Нет. В моем гараже стоят еще четыре трехтонки, ну, кузова — холера с ними! — могли бы сделать плотники, доски есть. Нет моторов, коробок передач, я не знаю чего еще… Фронт. Солдат готовится к решающему наступлению, надо дать ему вдоволь боеприпасов, а они лежат здесь под брезентом и ждут грузовика…
Примак перестал расхаживать и остановился перед Горшковым, вопросительно подняв черные брови-треугольники. Тот пристально рассматривал лежащую на на столе бумагу. Лейтенант сел за стол и надел очки, Это было служебное письмо, отпечатанное на фирменном бланке с крупным заголовком: «Металлургический завод».
— Сколько весит ящик с боеприпасами?
— Тридцать килограммов, это без взрывчатки, заряжают в другом месте, — машинально ответил лейтенант. — А что?
— А сколько ящиков помещается в кузов трехтонки?
— Пятьдесят. А что?
Горшков взял из деревянного стаканчика карандаш и, пригнувшись над столом, начал подсчитывать что-то на полях газеты.
— Да вы садитесь, садитесь, — поспешно сказал Примак. Он смотрел на склоненное лицо Горшкова, на его пальцы со следами масла, на потертый комбинезон. «Похож на механика. А глаза грустные. Это хорошо». Почему грустные глаза — хорошо, лейтенант и сам не знал.
Горшков бросил карандаш в стаканчик.
— Получается, что ваши трехтонки ходят загруженными наполовину: груз габаритный, а вес—вот, — он придвинул газету. — Нужны прицепы.
— Открыли Америку! — Лейтенант вздохнул и снял очки. — Думаете, я не пробовал достать? Никто слушать не хочет! Один прицеп, впрочем, предлагают в комендатуре. Так он без резины.
— Вы говорили, что плотник и доски есть. А сварка и два-три слесаря найдутся?
Примак насторожился. Он вдруг почувствовал, что Горшков имеет в виду что-то определенное. Не станет же этот парень молоть попусту… Лейтенант вынул из ящика стола и разложил на газете консервную банку, ломоть хлеба, луковицу и раскрытый карманный нож с присохшими к лезвию хлебными крошками; сильным ударом всадил нож в банку, по краям отверстия выступили рыжие капли томатного соуса.
— Столовая откроется только в четыре утра, для ночной смены. Угощайтесь.
Горшков невольно улыбнулся.
— Я же еще не заработал. А если не справлюсь? Лейтенант развел руками.
— Теряю на этом банку кабачков, большое дело! Давайте знакомиться. Я — Примак, Борис Григорьевич, начальник здешнего комбината. Да вы ешьте, не стесняйтесь. Поспите пока эту ночь здесь, на диване… Так как же с прицепами?
— Товарищ Примак, вы знаете товарную станцию, где задержал меня комендантский патруль?
— Еще бы не знать, она у меня в печенках сидит! Оттуда мы отправляем боеприпасы.
— Через эту станцию проходят эшелоны с побитой техникой. Я видел там тягачи, автомобили. Их везут для переплавки на металлургический завод, так?
— Так… — ответил лейтенант и в нетерпении приподнялся с места. Рука его потянулась к телефону. — Но вам, Горшков, отдохнуть бы, наверно, надо, а?
Горшков налил из графина воды, отпил глоток и вытер ладонью губы. Потом достал кисет. Примак оторвал уголок газеты и тоже взял щепотку самосада. Он вгляделся в бледное лицо Горшкова, поймал грустный взгляд его карих глаз.
— Послушайте, товарищ Горшков, как же это с вами… ну… в дороге? Очень не похоже на вас, чтобы вы это… э…
Горшков хотел что-то сказать, но только шевельнул губами. Вынул из кармана письмо, положил на стол и отвернулся. Примак прочел. Снял очки и начал их для него-то протирать, долго и старательно.
— Располагайтесь на диване. Я схожу за шинелькой.
Когда Примак вернулся в кабинет, Горшков лежал, опустив растрепанную голову на валик дивана.
«Фуражку где-то потерял, — подумал Примак. Развернул шинель и прикрыл спящего. — Большое дело — фуражка! Выдадим новую. Коновалов говорит, он стоит десяти машин. Посмотрим…»
У глухого забора в глубине двора на подложенных под оси деревянных колобашках стояли четыре грузовика. Солнце тускло отражалось в покрытых пылью стеклах кабин, искорки утренней росы поблескивали на крыльях и кузовах. По виду это были обычные машины — ставь колеса, клади груз и поезжай, — но по слепым, без стекол и рефлекторов, фарам, по глубоко осевшим в землю колобашкам безошибочно угадывалось, что стоят эти машины давно и, наверно, так и будут стоять, пока не придет время отвезти их на свалку.
Горшков поднял взвизгнувший шарнирами капот одной машины. Словно рот дряхлого старика, открылось темное пустое нутро автомобиля: как одинокие зубы, торчали из рамы поржавевшие кронштейны двигателя. С переднего щитка свисали тросики и тяги карбюратора, карданный вал был подвязан веревкой к рулевой колонке.
Горшков опустил капот и перешел к соседнему автомобилю.
— Не тревожь его, товарищ. И там такая же петрушка, елки-палки. — Рядом стоял Сережа, шофер Примака. Сиреневая майка свободно болталась на его острых плечах, курносое мальчишеское лицо было заспанное, светлые волосы свалялись. В руке он держал мыло и вафельное полотенце. — А я слышу, ровно кто-то ходит. А это ты. Аида умываться!
Горшков посмотрел на свои руки и начал закатывать рукава комбинезона.
Они подошли к висящему на стене гаража резиновому шлангу, скрученному в кольца. Сережа открыл кран и подал Горшкову мыло, а сам принялся стаскивать майку. Горшков тоже разделся до пояса и долго мылся, ежась и фыркая под струей холодной воды. Потом провел ладонью по своей заросшей щеке, неуверенно посмотрел на Сережу.
— Бритва имеется, — солидно сказал Сережа. — Только я еще не умею направлять. А брусок припас. Пойдем…
В просторном полутемном боксе дремала на смотровой яме эмка. В дальнем углу была устроена фанерная конторка, солнечный свет, пробиваясь через ее застекленные переборки, светлыми клетками ложился на цементный пол пустого гаража. Ходики на стене показывали двадцать минут седьмого.
— А где грузовики? — спросил Горшков.
— В расходе. Все работают. Сюда заходят только, если что изломается.
— И тогда шоферы снимают нужные им детали с тех машин, что у забора.
— Ага, — кивнул Сережа. — Да уже все поснимали. — Он помолчал и посмотрел на Горшкова. — У нас механиком работать станешь?
Тот не ответил. Они вошли за стеклянную перегородку. У окна стоял стол с телефоном, вдоль стены — топчан, покрытый суконным солдатским одеялом, вместо стульев — старые автомобильные сиденья. В углу на тумбочке постукивал крышкой электрический чайник. Сережа достал жестяную кружку, новенькую бритву и брусок.
— Значит, ты здесь и живешь, Сережа? А по ночам Примак тебя вызывает?
— Ага. Он такой. Вот увидишь, случится — и тебе покою не даст.
Рука Горшкова уверенно шаркала бритвой по бруску; Сережа машинально следил за нею, лицо его выражало озабоченность.
— Понимаешь, третью неделю газ душит. Особенно на ходу, в кузове не продохнуть, глаза ест. Лейтенайт ругается, а я уже все испробовал-не помогает. — Он с надеждой посмотрел на Горшкова. — Я еще вчера загадал тебя спросить… На малых работает, как часы, а обороты дашь, захлебываться начинает и бензину жрёт — не напасёшься, елки-палки…
— Сними карбюратор, принеси сюда.
— Ты брейся! Я в один момент… — воскликнул Серёжа и выбежал из конторки.
Через несколько минут он вернулся, положил карбюратор на край стола, просительно переступил с ноги на ногу.
Горшков, глядясь в осколок зеркальца, прислоненного к чернильнице, аккуратно водил бритвой по щеке.
— Возьми малую отвертку, проверь, как закреплена заслонка на оси… Да не туда лезешь, не дроссельная, воздушная. Там есть два шурупчика, наверно, они ослабли.
Сережа перевернул карбюратор, ткнул отверткой в воздушный патрубок и поднял удивленные глаза.
— Один ослаб, а второй напрочь потерялся!
— Ну вот, — Горшков стер с бритвы мыльную пену. — Значит, заслонка болталась. На малых все было нормально, а когда ты прибавлял обороты, разрежение усиливалось и прикрывало заслонку.
— Я бы год не подумал на это, елки-палки. А ты только щеку намылил!
Сережа с таким уважением посмотрел на Горшкова, что тот невольно засмеялся.
Они позавтракали хлебом и консервами—такими же, как давеча у Примака. Сережа отдал гостю вилку, а сам ел складным ножом. Хлеб он разрезал на две части и взял себе меньшую.
— Нет. Так не пойдет, — сказал Горшков. Он обменял куски хлеба и, не заметив обиженных глаз Сережи, спросил: — Родители у тебя есть?
— Не. Мамка давно умерла, а батя на войне потерялся. Я из ФЗО убежал, на фронт пробирался. Да с поезда сняли. А Примак забрал к себе. Здесь, говорит, тоже фронт.
Горшков допил чай и встал.
— Ты металлургический завод знаешь? Там трофейной техники много?
— О! Горы навалены, километра на два.
— Туда пропуск выписывать надо?
— Не. На шихту не надо. Проходная только у самого мартеновского.
Горшков положил руку на Сережино плечо.
— Не завезешь ли меня туда? Заодно проверим на ходу, как ты починил карбюратор. Оставишь меня там, а Примаку скажешь, что я к вечеру вернусь.
— На весь день? А есть чего будешь? — Сережа полез в тумбочку, достал воблину и сухари. Заметив протестующий жест Горшкова, сказал твердо: — Иначе не повезу. И фуражку мою возьми. Там знаешь какая пылища!
Эту ночь, как и предыдущую, Горшков провел на диване в кабинете Примака. Они проговорили допоздна, а утром вместе отправились на шихту.
Заводская железнодорожная ветка тянулась между горами искореженного войной металла: развороченные танки с оторванными башнями, стальные швеллеры транспортных автомобилей, тупорылые «круппы», «мерседесы», «даймлеры», «оплели» с намалеванными на дверках лубочными тиграми и пантерами. Затемненное заводским дымом солнце тускло освещало это огромное кладбище техники и две мужские фигуры, шагающие по шпалам. Ветер заунывно позванивал листами ржавого железа.
— Вот эти орудийные передки, — сказал Горшков, — некоторые совершенно цель;; у каждого есть рессоры и колеса на шариковых подшипниках.
Примак удивленно пощупал рифленую поверхность шины.
— Как их до сих пор не прибрали? Ведь они совершенно целые, даже воздух не вышел,
— Здесь нет воздуха, товарищ Примак. Внутри этих шин специальный пористый состав. Их и не сняли потому, что они не подходят к советским автомобилям.
— Тогда на кой чёрт они нам? — разочарованно спросил Примак.
Горшков вынул кисет, присел на дышло тачанки и коротко объяснил:
— Два орудийных передка — это уже почти готовый двухосный прицеп. Остается только соединить их продольными балками и поставить кузов с открывающимися бортами. Неделя работы—четыре прицепа.
— Четыре прицепа… — Примак сдвинул фуражку на затылок, присел рядом с Горшковым и потянулся за махоркой. Вокруг было много орудийных передков, на некоторых виднелись начерченные углем кресты. — Вот где ты колдовал вчера весь день! — Он поглядел в грустные глаза Горшкова и добавил: — А ведь я сразу понял, что ты — голова. Пойдем, получим разрешение на вывоз передков. Раз такое дело — была не была! — пошлю Сережу за всеми четырьмя машинами. Кстати, это ты наладил ему эмку? Спасибо.
— Сережа сам отрегулировал карбюратор, — ответил Горшков рассеянно; он смотрел куда-то в сторону. — Идите один, товарищ лейтенант, я тут задержусь еще немного.
Примак проследил за взглядом Горшкова, но, не увидав ничего, кроме груды металлического хлама, повернулся и, прихрамывая, заковылял по шпалам к проходной будке завода.
А Горшков, оставшись один, продолжал внимательно осматриваться. На верху большого завала, на фоне бегущих облаков, торчала скрюченная рама разбитого грузовика, его рваные крылья скрипели под порывами ветра. Пошел мелкий осенний дождик, и свалка наполнилась шорохом и звоном падающих капель. Горшков надвинул на лоб тесную фуражку и, цепляясь за выступы машин, полез к автомобилю. Двигатель оказался мало пострадавшидл, только крышка распределительных шестерен разбита, вероятно, осколком снаряда. Десятки таких же автомобилей виднелись то здесь, то там.
«Четыре мотора собрать можно», — решил Горшков. Он смахнул ржавую пыль с чугунного блока и прочитал: «Meibach».
— Черт с тобой, что ты Майбах. Будешь крутиться, — сказал он вслух, вынул складной метр и принялся обмеривать габариты двигателя.
Ветер шарил по металлическому кладбищу, дождик лез в рукава, пробирался за ворот. Горшков, поеживаясь, бродил среди железного лома, лазил от одного автомобиля к другому, осматривая десятки машин, прежде чем на какой-нибудь начертить отметку-крестик углем.
Шум приближающихся грузовиков и голоса людей оторвали его от этого занятия. Он спрятал метр и потер закоченевшие руки.
Погрузка оказалась делом нелегким и затяжным; орудийные передки были завалены всяким хламом, но главное, чтобы поднять их на высоту кузова автомашины, требовались доски, которых никто не догадался привезти. За час удалось погрузить только два передка. Темнело. Шоферы ругались. Примак начинал нервничать.
— Скоро подадут порожняк на станцию. Ничего не поделаешь, придется отложить…
Он замолчал и прислушался. Потом быстро заковылял по шпалам и, отыскав лазейку между грудами лома, пробрался на соседний путь.
Паровой подъемный кран мирно посапывал, опустив длинную стрелу. Примак встал на нижнюю ступеньку и, взявшись за поручни, заглянул внутрь закопченной будки. Машинист закусывал; перед ним стоял открытый жестяной ларец с печеной картошкой.
— Приятного аппетита, уважаемый… Там у нас заминка вышла. Помогите кое-что погрузить в машины, — попросил Примак.
Крановщик вынул из ларца соленый огурец и со смаком откусил половину.
— Ты что, лейтенант, порядка не знаешь? Если я самовольно начну по путям таскаться, что будет? Иди к начальству, — ответил он, доедая огурец.
Примак проглотил слюну.
— Вы, конечно, правы, кто спорит! Но нам грузовики всего на час дали. Нужно оборудовать прицепы, боеприпасы подвозить к вагонам не на чем…
Крановщик сердито вытер ладони о штаны.
— Ну, что ты к подножке прилип? На ходу не положено, взойди на кран. — Он развернул стрелу и положил руку на регулятор. — Показывай, где вы там зашились.
В застекленной конторке гаража вместо старых авто-Мобильных сидений появился второй топчан, сколоченный из свежеоструганных досок, на подоконнике стояли Две жестяные кружки.
Горшков бросил фуражку на топчан. Из открытого Окна был виден двор гаража. У забора возле старых грузовиков стояли орудийные передки; большой фонарь, подвешенный на низком столбе, бросал на них сноп света; в нем кружилась мелкая, как пыль, мошкара, на орудийных передках блестели капли недавнего дождя.
Вечерний воздух был теплый и влажный, к горьковатому заводскому дыму примешивался запах смолы: в конце улицы начинался лес. Он возвышался над забором гаража плотной стеной, прорезанной узкой полосой Сибирского тракта. Отсюда он уходит на Первоуральск, Краснокамск и дальше, на Москву, Ленинград…
В конторку вошли три человека в замасленных спецовках. Старший из них, парень лет двадцати пяти, сказал: — Нас Примак снял из механического в ваше распоряжение. Я за старшего. Сам сварщик, но могу и гайки крутить. Логинов.
Горшков пожал протянутую руку.
— Хорошо. Пойдемте. А кислород есть?
— Нету. С начала войны не видим. Да вы не беспокойтесь, электричеством любой шов проварю.
Они вышли во двор и вчетвером принялись заталкивать орудийные передки в открытые ворота бокса.
С улицы, не снижая скорости, въехал грузовик и лихо, с визгом остановился посредине двора. Из кабины вышел шофер, коренастый ладный парень в новенькой скрипящей кожанке и начищенных сапогах, оперся на крыло своей машины и критически оглядел заплатанный комбинезон Горшкова.
— Так. Стало быть, вы и есть новое начальство, — сказал он с легкой усмешкой и кивнул на кузов автомобиля. — Привез все, что заказывали: сварочный аппарат, швеллеры, железные прутья для стремянок. Забирайте и учтите, первый прицеп — мне.
Шофер держался уверенно и небрежно, чувствовалось, что он прижился в этом гараже, давно работает, знает себе цену. Его светлые прищуренные глаза, казалось, говорили: видали мы на своем веку механиков.
— Я для вас не начальство, — сказал Горшков. — Просто товарищ Примак попросил меня помочь оборудовать прицепы.
Он открыл боковой борт грузовика и начал сбрасывать на землю тяжелые металлические балки. Сварщик и оба слесаря пришли ему на помощь. Шофер достал бархатный кисет с шелковыми шнурками. Свертывая цигарку, заметил:
— Как же не начальство? Я сам слышал, лейтенант приказывал оформить вас механиком. Да еще без испытательного срока.
— А ты думал, тебя, лихача, поставят? — усмехнулся Логинов.
Шофер презрительно скривил губы.
— Да нет. Мое дело крутить баранку. Только ведь у нас всего четыре машины, сами справляемся. Зачем нам механик? — И добавил насмешливо, — Разве если по прицепам.
Не переставая работать, Горшков спросил:
— Почему вы не привезли материал для кузовов?
— А зачем? — шофер мотнул головой на старые грузовики, стоящие у забора. — Надо снять с них кузова и поставить на прицепы. Быстрее и проще. — Он пустил в воздух колечко густого махорочного дыма. — Распоряжение Примака. Я только присоветовал.
Горшков закрыл борт кузова, стряхнул пыль с колен.
— Плохо посоветовали, и напрасно лейтенант вас послушал.
Шсфер молчал. Его насмешливые глаза смотрели мимо Горшкова, Тот обернулся. Сзади стояли Сережа и Примак. Сережа держал под мышкой тючок; из скатанного одеяла торчали подушка и край простыни.
Горшков не смутился.
— Эти грузовики можно восстановить довольно быстро, если приняться как следует. Зачем же разорять?
Шофер пожал плечами,
— А моторы, коробки где? Пустое это дело! — Он махнул рукой и отошел в сторону.
Но Примак насторожился: он уже знал цену словам Горшкова.
— Подождите. Он же поставлен механиком. А ну, Обрезков, поезжай в столярный цех, вези двух плотников и доски на кузова.
Шофер с готовностью сел за руль и нажал педаль стартера. Мотор заработал, но вдруг фыркнул и заглох. Опять завыл стартер, но двигатель не хотел заводиться, он только фыркал и дергался. Шофер скорчил постную мину, вылез из кабины, поднял капот двигателя, покопался там и развел руками.
— Чертовщина какая-то! — Он смотрел на Горшкова смеющимися глазами. — Может, вы подсобите, товарищ механик.
Горшков медленно подошел к автомобилю и потрогал блок, Мотор был горячий. Горшков полностью открыл дроссельную заслонку карбюратора.
— Садитесь в кабину и заводите мотор.
— Думаете, пересосал бензина? — уже не скрывая насмешки, спросил шофер. Он нажал педаль стартера. Двигатель опять фыркнул и задергался, но работать не стал.
Горшков посмотрел на свои перепачканные руки, потом на шофера.
— Если вы заткнули глушитель тряпкой, дайте её сюда, потому что мне нечем вытереть руки.
Сережа бросился к выпускной трубе глушителя, вытащил оттуда тряпку и помахал ею в воздухе.
— Эх, ты, — сказал шоферу сварщик Логинов, — все шуточки строишь. Лучше бы мотор свой почистил. В порядочном гараже за такую грязь на двигателе тебя, как пить дать, сняли бы с машины.
Шофер не смутился. Он выпрыгнул из кабины и подошел к Горшкову с протянутой рукой.
— Не сердись за проверочку, товарищ механик. Моя фамилия Обрезков. Зови Сашкой. А движок сегодня же вымою.
Примак не вмешивался. Он стоял в сторонке, смотрел и слушал, чуть склонив голову набок, и жмурился от удовольствия.
В двенадцатом часу ночи, когда все разошлись, Сережа повел Горшкова в столовую комбината.
— Да ведь она закрыта, наверно, и потом у меня нет карточек, — нерешительно сказал Горшков.
— Со мной не закрыта, — важно ответил Сережа. — Я там свой человек: бывает, продукты на эмке возим. Примак грузовиков не дает.
Неподалеку от гаража длинный одноэтажный барак протянулся цепочкой освещенных окон. Минуя входные двери, Сережа привел I оршкова к заднему крыльцу, у которого громоздились бочки, пустые ящики, валялись крупно наколотые метровые дрова,
Сережа уверенно толкнул дверь. Запах кухни ударил в нос. Шипело на сковородах и в кастрюльках, глухо булькало в большом котле; клубы пара туманом поднимались над плитой. За длинным столом две женщины дробно стучали ножами, из-под которых вылетали кудрявые стружки капусты; третья, высокая, с сильной широкой спиной, но по-девичьи стройная, работала в сторонке. Она ловко расплющивала куски теста о стол, разминала их в ладонях, потом подбрасывала в воздух, и тесто падало прямо на противень, превращаясь в продолговатую лепешку. Движения поварихи были быстры, легки и точны, как у фокусника.
— Ольга Никитична, поесть бы надо, — громко сказал Сережа.
— Подождёшь, не барин, — не оборачиваясь, откликнулась она. — Днем-то где носило?
— Так ведь наше дело такое: в полночь, за полночь, а давай вези, — солидно сказал Сережа. — Я с товарищем…
— Сейчас… — Последняя лепешка шлепнулась на противень.
Повариха повернулась и, обтирая руки передником, подошла к дверям. Разглядев Горшкова, она удивленно воскликнула:
— Ах, это вы!.. — и сразу же посмотрела на дверь, будто кто-то должен был войти следом за ним. — И товарищ с вами?
— Нет. Я ведь ехал с ними попутчиком. Мы расстались. — Горшков посмотрел на разочарованное лицо Ольги и, словно извиняясь, добавил — Я у вас тут временно работаю.
Ольга кивнула.
— Стало быть, вы и есть Горшков? Мне Примак говорил: придет такой худой, стеснительный, ты, мол, Как хочешь, а покорми его пока без карточки. — Ока смахнула полотенцем крошки с маленького столика в углу и приказала Сереже: — Давай, елка-палка, тащи Халаты для себя и для товарища, доктор придет—всем достанется… v
Сережа принес из шкафчика два халата. И пока они с Горшковым надевали их, Ольга налила из большого котла две миски супу; так же ловко, как валяла тесто, метнула на стоя две деревянные ложки, несколько хлебных сухарей, поставила солонку. Сама присела рядом.
Краем глаза Горшков видел ее румяную щеку, белый колпак, влажную прядку волос.
— Не знаю, как вас и благодарить. Тогда дома угощали, теперь здесь…
— Да ну, что вы… — она махнула рукой. — Как доехали?.. Не портилась больше машина?.. Как Тимоша?
Горшков вспомнил, как нежно Тимка гладил шишку на лбу, и серьезно, без улыбки сказал:
— Он всю дорогу о вас говорил. Ольга покраснела и засуетилась.
— Да вы ешьте, ешьте. Я еще подолью. Девчонки? Где у нас там кисель от обеда остался?.. — Потом сказала, понизив голос, доверительно — Тимоша ведь адрес взял, обещался проведать. А уж до чего смешной и нескладный…
В эту ночь, укладываясь спать на простыне, под одеялом, Горшков смотрел, как Сережа, хозяйственно хмуря лоб, убирает в тумбочку принесенные из столовой свежие лепешки и сушеную воблу. Когда это он раздобыл белье? И топчан сколотил… А может, это Примак? Ох, уж этот Примак: «Ты как хочешь, а покорми его пока без карточки…», «Тимоша ведь адресок взял, обещался приехать…» Горшков сунул руку под подушку и нащупал кисет с деньгами. И вдруг тоска, давившая его все эти дни, ослабла, будто распался железный обруч, сжимавший сердце,
Сережа убрал продукты и стряхнул крошки.
— Теперь заживем мы с тобой богато, Константин Михайлович, богато!
— Богато… — Горшков сел на топчане и вдруг схватил Сережу за руку, притянул к себе. — Богато… — повторил он, ероша светлые волосы парня,
А тот, удивленный непривычной, неожиданной лаской, сидел, боясь пошевелиться. Потом тихо сказал:
— А ведь я без прав езжу, Константин Михайлович. Примак говорит, война все спишет. А мне уже скоро восемнадцать. Я хочу получить права, как у всех…
— Я тоже… — Горшков поймал удивленный взгляд
геоежи и засмеялся. — Ладно. Подучимся вместе, сдадим на «отлично». Только, знаешь, не надо величать меня по имени-отчеству. Зови как-нибудь проще… А теперь давай спать.
Сережка послушно погасил свет. Горшков с наслаждением растянулся под одеялом, заложив руки за голову. Хорошо засыпать, когда рядом ровное дыхание друга и домашнее тиканье невидимых ходиков,
К концу следующего дня первый прицеп был готов. Сварщик Логинов ровными, аккуратными швами намертво приварил продольные балки к тележкам орудийных передков, а пока Горшков и слесари ковали накладки, бортовые крючья, нарезали резьбу на стремянках, плотники подготовили деревянную платформу и борта. Когда вечером в гараж приехал шофер Обрезков, новенький кузов уже стоял на раме, крепко прихваченный стремянками.
Логинов в темных очках, пренебрегая защитным приспособлением, с особым шиком приваривал дышло к переднему траверсу. Не прерывая работы, он насмешливо посоветовал Обрезкову:
— А ну, Сашка, хватай кисть и ведерко, крась кузов. Не то механик кому другому прицеп отдаст.
— Ну-ну, поговори, — огрызнулся шофер. Но тут же скинул кожанку, закатал рукава гимнастерки и, отобрав У Сережи ведерко с краской, принялся за работу.
Когда Горшков вышел во двор, Обрезков вытащил из кузова своей машины небольшой мешок и подал ему,
— Бери. Картошка.
— Что вы, зачем?.. — смутился Горшков.
— Бери, товарищ механик. Это я по дороге нарыл, специально для тебя привез.
Позднее явился Примак. Молча дважды обошел вокруг прицепа, потом взял Горшкова под руку и повел за Ворота гаража мимо столовой к деревянному двухэтажному дому, где помещалась канцелярия комбината.
— Может быть, дать тебе денег до получки? Какой разговор! — И, как всегда, не дожидаясь ответа, продолжал: — Почему ты до сих пор не оформляешься? Некрасиво,
Они медленно шли через пустырь. Вечерело. Солнце, уже по-осеннему неяркое, склонялось к лесу; он начинался сразу, без опушки. Корабельные сосны, снизу щербатые, коричневые, а выше светлые, с гладкой корой, тянулись к мутному от заводского дыма небу. На сотни километров к северу, до самого океана, стоит глухой лес…
— Что у тебя на уме? — Примак остановился. — Ведь я уже дал команду оформить тебя, и баста. Пошли.
Он опять подхватил Горшкова под локоть и, вдруг изменив направление, потащил его через проходную будку во двор комбината.
Двухэтажные кирпичные корпуса замыкали с трех сторон большой двор; из открытых окон доносились ритмичные удары прессов, шварканье приводных ремкей. Около огромного штабеля ящиков рабочие нагружали автомашину. Грузчик, стоя во весь рост на кабине, разматывал веревку, ветер раздувал полы его брезентовой куртки. В центре двора сидели землекопы, свесив ноги в неглубокую траншею. Увидев Примака, они бросили цигарки, поплевали на ладони и взялись за лопаты: комья земли полетели на отвал.
— Это затея Николаева, секретаря райкома. Вилки, ножи, миски! Как тебе нравится? Идет война, а он думает об алюминиевой посуде! Он так и сказал: «В столовой завода, который делает танки, нет вилок. Рабочие едят дрянной измятой ложкой первое и второе. А ложку получают и сдают при входе». Я у него спрашиваю, при чем здесь Примак? А он говорит: «У вас есть оборудование, оно ржавеет. Нужно срочно наладить производство». Срочно! Что ты на это скажешь, Горшков? Ведь у меня есть свое начальство, я военный человек! А он мне: «Вы прежде всего коммунист, — и вынимает из стола бумажку. — А с кем надо, я уже договорился». Он договорился, а цех строить должен я!
Примак сжал локоть Горшкова и кивнул на рабочих.
— Ты думаешь, он мне дал людей, доски, стекло? Он дал мне папироску и посадил рядом с собой на диван: «Я вас знаю, Борис Григорьевич, вы все из-под земли достанете». Хорошенькое дело! Но я молчу: во-первых, построю такой цех, где, кроме ложек, останется место для дополнительного производства гранат; а во-вторых, я же не могу сказать Николаеву, что есть, например, такой Горшков, который хочет ехать на фронт, а не восстанавливать грузовики и возить на них песок, известь, камень, боеприпасы.
Примак посмотрел на смущенного Горшкова и, прежде чем тот успел что-либо сказать, потащил его обратно через проходную будку в канцелярию. Уже идя по коридору к двери, из-за которой слышался дробный стук пишущей машинки, он склонил голову набок и подмигнул. — Обмундирование! Полный комплект! Получишь сию минуту. И фуражку с лакированным козырьком. — Лейтенант прищурил один глаз и выпятил нижнюю губу. — Ты думаешь, Примак не понимает, что такое настоящий работник? Ты думаешь, я не знаю, что Сашка Обрезков халтурит и гоняет машину как черт? Но я также знаю: он умеет сутки сидеть за рулем…
Прочные кирзовые сапоги весело поскрипывали на асфальтовой панели. Над голенищами топорщились брюки-галифе, а в кармане гимнастерки, перехваченной широким ремнем, поместились разовые талоны в столовую и служебное удостоверение. Осенние сумерки быстро опускались на окраину, и все ярче становилась полная луна, освещая раздвинувшую лес полосу великого Сибирского тракта. В лунном свете серебрилась и оцинкованная крыша гаража. «Мой гараж. Я здесь работаю и живу, и тут у меня есть друзья!» Горшков тихо засмеялся и прошел в калитку. Спать почему-то не хотелось. Он сел в кабину старого грузовика и оглядел залитый лунным светом двор. Здесь уже знакомы все закутки, каждая бочка из-под горючего; около шланга, что висит на кирпичной стене, надо построить деревянную эстакаду для осмотра и мойки машин… Где-то тревожно вскрикнул паровоз. Горшков вздрогнул, опустил голову на руль и долго сидел так, прислушиваясь к шуму проходящих по улице машин; он по звуку моторов еще издали определил, что это тяжелые грузовики, они шли в дальние рейсы по Сибирскому тракту через глухие уральские леса в сторону фронта, к Ленинграду…
На свалке царили тишина и запустение. Сорная трава проросла сквозь ржавые остовы машин, от мертвого неподвижного металла несло холодом. Горшков постоял, поежился на утреннем ветру, потом свернул с железнодорожного пути и начал пробираться в глубь свалки. Сразу стало сумрачно, как в лэсу: над головой нависали сплетения таврового железа, резиновых шлангов, тяг и тросов; земля была покрыта обломками рессор, снарядными гильзами, простреленными касками и противогазами. Горшков высматривал наименее поврежденные моторы. Это была тяжелая работа — иногда приходилось карабкаться на высоту в несколько метров, чтобы миновать глухой завал из танков и самоходок, иногда ложиться на землю и проползать между гусеницами тягачей.
Вот дорогу преградил длинный легковой «мерседес». Машина была примята наваленным сверху орудийным лафетом, стекла выбиты, задний мост вырван вместе с карданным валом, на покореженных дверцах нарисован черный орел под свастикой. Но не рисунок привлек снимание Горшкова, — даже в таком плачевном состоянии автомобиль сохранил динамичную обтекаемость кузова: его линии, стремительные и точные, плавно закруглялись и, казалось, звали машину вперед — они пробудили смутные воспоминания…
В облике каждого человека, в лице, улыбке есть что-то свое, неповторимое, присущее только ему одному. Проходят годы, седеют волосы, заостряются черты лица, меняется покрой одежды, но это «что-то» сохраняется… Так и автомобили: построила фирма свою первую машину — конструкторы придумали очертания кузова, «плечики» радиатора, инкрустацию облицовки, и как бы ни менялись последующие выпуски, в них всегда остается что-то от старой модели.
Горшков попробовал открыть дверку. Она не поддавалась. Тогда он лег на капот и через проем ветрового стекла прополз внутрь автомобиля.
Как ребра скелета, торчали оголенные стойки кузова, из прогнивших сидений выпирали ржавые пружины, в приборах были выдавлены стекла и погнуты стрелки, на сигнальной кнопке искривленного штурвала поблескивала марка завода — трехлопастный про-пеллер, покрытый голубой эмалью.
Рукавом комбинезона Горшков протер круглую пластмассовую кнопку сигнала, и она заблестела, как маленькое зеркало; тонкий пыльный лучик солнца, проникший через пробоину в крыше, оживил эмалевый пропеллер, сделал его выпуклым. Блестящая пластмассовая кнопка словно гипнотизировала, не позволяя отвести взгляд…
Худышка подросток, у которого все торчало: уши, локти, лопатки, вихор на голове — завоевал сердца шоферов небольшого гаража. Он исполнял разные поручения: бегал за пивом, носил записки девушкам, усердно обтирал пыль с кузовов, драил никелированные части автомобилей. Шоферы кормили его ситником, воблой, баловали разноцветными плитками постного сахара, а между делом показывали ему и объясняли устройство автомашин.
Чуть свет Костя прибегал в гараж к дяди-Васиному «мерседесу», надевал резиновые сапоги, кожаный фартук и брался за работу. Нелегко вымыть машину пятиметровой длины и не просто: сначала надо отбить сильной струей комки грязи, присохшие под крыльями и на рессорах, а потом, держа в одной руке тяжелый шланг, а в другой тряпку, осторожно отмыть кузов и обязательно слабой струйкой, чтобы напором воды не испортить краску. Брызги летят за воротник, ударяют в лицо, руки стынут от холодной воды.
Но вот машина готова. Протертые лоскутом старой замши, сверкают стекла на утреннем солнце, а фары словно подмигивают: «Давай, давай! Заводи мотор, пока нет дяди Васи, и тихонько на первой скорости прокатись от стенки до пожаркой бочки».
Как-то в гараж пришел усатый человек в кожаной тужурке и шлеме с красной звездой. Костя наливал воду в радиатор.
— Это что за пацан у тебя, Василий?
— Говорил я вам о нем, товарищ комиссар. Старательный парнишка, хорошо помогает. Паёк бы ему положить надо.
Костя неотрывно смотрел на огромный маузер, подвешенный в желтом деревянном футляре к поясу комиссара.
— Что ж ты, парень, здесь болтаешься? Родители есть?
— Мама есть…
Садясь в машину, комиссар сказал:
— Приведи-ка завтра его ко мне.
Так Костя попал в училище. Здесь он понял, что в руках умелого человека металл становится послушным, поворачивай его как хочешь. Волнуясь, подошел к тискам, чтобы в первый раз перерубить кусок железа, и, конечно, молоток сразу соскочил со шляпки зубила. Костя попрыгал на одной ноге, держа во рту ушибленный палец, потом опять взялся за молоток. Зато как был рад, когда мастер, глядя, как он рубит тяжелыми точными ударами, сказал: «Ну, с этим совладел. Посмотрим, как пилить и шабрить станешь».
Пришло время, и Костя, стараясь держаться так, будто ничего особенного не произошло, положил на столик в конторке два отполированных металлических кубика. Мастер повертел их в пальцах, потом плотно прижал один к другому и опустил в керосин: когда кубики были вынуты, приложенные плоскости остались сухими. Мастер тщательно обтер кубики, перевернул их, сложил и снова опустил в ведерко. Так он проделал шесть раз, затем поправил очки, но посмотрел не на кубики, а на Костю.
— Долго делал?
— Долго, Иван Ефремович, четыре месяца. Старик вздохнул.
— Четыре. Другому этого за жизнь не достигнуть. — Он погладил Костино плечо. — Теперь можно и к станку.
Не было инструмента, которым Костя не пробовал поработать, не было операции, которую он не пытался бы проделать сам, и постепенно станки перестали ломать резцы, сверла, фрезы и подчинялись Костиным рукам. «Паяльником надо уметь расписываться», — говорил настырный мастер Иван Ефремович, и Костя научился на листе меди выводить расплавленным оловом свою фамилию. «Рихтовать железо надо под линейку», — говорил мастер, и Костя стучал по железному листу до тех пор, пока он не ложился, как линейка, на проверочную плиту. Так шаг за шагом, он шел к профессии мастера, которому на роду написано создавать главное орудие человека — инструмент.
Мальчик превращался в юношу, и мастера говорили: «у этого железо из рук не падает», Это считалось высшей похвалой. Но сердце Кости раз и навсегда было отдано автомобилю,
Вот он, вытянувшись во всю длину, застыл у подъезда, восьмицилиндровый красавец «мерседес». Весь он — скорость, полированный кузов сверкает хромом и лаком. Он неподвижен, но все его линии, стройные и легкие, так и бегут вперед.
За рулем дремлет дядя Вася. Костя неслышно открывает дверку и нажимает на руле пластмассовую кнопку с заводской маркой — эмалевым трехлопастным пропеллером. Звучит сигнал. Шофер потягивается и протирает глаза.
— Дядя Вася, я решил поступить в автомобильный техникум.
Совсем как прежде, дядя Вася вынимает из кармана сверток и протягивает бутерброд. Четыре года разлуки почти не изменили его, только волосы стали совсем седые.
— В техникум? Одобряю. Да кто устроит тебя? Комиссара нашего куда-то на Урал перевели.
— Ну и что же? — говорит Костя. — Теперь я и сам кое-что умею…
— Костя-а! Дядя Костя-а!
Горшков пошевелился. Пружина, выпирающая из спинки сиденья, кольнула в лопатку. Он почувствовал ломоту в теле, занемевшем от неудобной позы. Прямо над ним через пробоину в крыше автомобиля виднелось померкшее небо, предвечерние тени лежали на Клочках истлевшей обивки кузова. Снаружи донесся крик:
— Дядя Костя-а! Где ты-ы?
Горшков поспешно выбрался из машины и уже отошёл было несколько шагов, но вернулся и оставил сверток с инструментом.
Серёжа стоял около своей эмки и, сложив рупором ладони, упорно продолжал звать. Увидев Горшкова, радостно заулыбался, но спросил сердито:
— Куда ты запропал, ёлки-палки? Я охрип вовсе. Горшков присел на подножку машины.
— Ну, как там в гараже? Как Логинов, справляется без меня?
— Справляется, Сашка Обрезков помогает. Он давеча бидон молока привез; ему на тракте заблудшая корова встретилась, он ее подоил. Я молоко в холодок поставил. — Сережа пошарил вокруг глазами. — А где ин: струмент? Давай собираться. У меня картошка варится, с молоком поедим.
— Вот что, Серёжа. — Горшков посмотрел на хмурое нависшее небо, поежился и застегнул ватник. — С моторами тянуть нельзя: дождемся холодов, пойдет снег, завалит все здесь, копайся тогда. На меня Примак надеется, а я, знаешь, уснул тут — пропало несколько часов. Придется уж мне эти дни поработать подольше.
Серёжа посмотрел на усталое, осунувшееся лицо Горшкова и придвинулся к нему.
— Я тебе помогать буду, дядя Костя. Пускай Примак пешком походит. Ты скажи только, что надо делать?
Горшков обнял парня за плечи.
— Не горячись, Сережа. Примак — больной человек, его нельзя обижать. — Он посмотрел в преданные глаза Сережи и вдруг неожиданно для себя тихо сказал: — Есть у меня дочка, но она далеко, в детдоме. Встретился я тут с людьми, они ко мне хорошо отнеслись, выручили в беде, но для них я был только случайным попутчиком… Стало быть, выходит, что, кроме тебя, никого у меня нет… Вот наберу я здесь деталей на четыре мотора, оживим грузовики, получим с тобой шофёрские права и заживем тогда, как ты давеча сказал, богато.
Серёжа еще тесней прижался к Горшкову.
— Мы, когда права получим, дядя Костя, подадимся с тобой на фронт, в танкисты!
Теперь Горшков проводил в гараже лишь несколько ночных часов. С первыми лучами солнца он отправлялся на свалку и работая до позднего вечера. Постепенно удалось освободить крепления четырех двигателей, но вытащить их из рам ему одному было не под силу, и он занялся мелочами. К концу четвертых суток около «мерседеса» образовалась груда карбюраторов, патрубков, шестеренок и рычагов. Два раза в день приезжал Сережа, еще издали было видно, как он с видом заговорщика пробирается через завалы, надвинув фуражку к подняв воротник. Не доходя до «мерседеса», останавливается, оглядывается и издает крик какой-то птицы. Горшков, невольно улыбаясь, отвечает ему тихим свистом.
Сережа подходил, ставил на капот машины котелок с супом, доставал из-за голенища ложку, раскладывал на газете лук, лепешки, воблу.
Однажды он явился с алюминиевой солдатской флягой, подвешенной на ремне через плечо, щелкнул каблуками и взял под козырек.
— Начальник довольствия Ольга Никитична для вас налила спецпаек, товарищ командир танка, — отрапортовал он.
Во фляге оказался компот из сушеных фруктов.
Пока Горшков закусывал, Сережа доложил новости: в гараже все идет нормально; Логинов уже выдал шофёрам третий прицеп; только из отдела кадров звонили, ругались, почему Горшков не идет заполнять анкету, грозились зарплату придержать.
— А я думаю, черт с ними, раз не понимают, что человек срочной работой занят. Проживем и без денег. На что они нам, если на фронт уйдем! — Он воровски огляделся по сторонам и вынул из-за пазухи немецкий пистолет. — Здесь на свалке подобрал. Искривлен маленько. Может, починишь, дядя Костя?
Горшков взял пистолет, не разглядывая, швырнул его за гору лома и надвинул Сереже фуражку на самые глаза. Тот оторопел.
— Наше дело чинить автомобили, Сережа. Давай перетащим все это барахло в эмку и поедем домой. Домой! А завтра с утра запряжем Обрезкова, соберем людей и увезем отсюда моторы,
Сережа опять повеселел. Но в машине по дороге к гаражу все же заметил:
— Значит, фронт отставить… — И вздохнул.
Ночью зазвонил телефон. Звон наполнил конторку, отозвался тревожным эхом в пустом$7
— Электростанция, чтоб ей пусто было! У нас в районе хлебозавод, там лопнула аварийная установка. Звонили из райкома — тяжелое дело!
Горшков ничего не понял спросонок.
— Какой хлебозавод? При чем здесь я?
— Моя вина, — смущенно забормотал голос в трубке. — Тут недавно я похвастался в райкоме, какой у меня механик. Так теперь они просят помочь, прислали машину. Ты поезжай посмотри, Горшков, а?
— Да ведь я не электрик, Борис Григорьевич… Но Примак уже дал отбой.
После дня работы ломило спину и руки. Горшков чертыхнулся и начал одеваться, стараясь не разбудить Сережу.
У ворот гаража стоял «виллис». Накрапывал дождь, было темно, только вдалеке, в окне кабинета Примака, мерцал слабый свет керосиновой лампы.
Пока машина пробиралась по пустынным ночным улицам, шофер рассказал, что тока, видно, не будет до утра, а хлебозаводишко, хотя и маленький, снабжает половину магазинов в районе. Ночной выпечки не даст — скандал.
Горшков вспомнил разговор с Примаком.
— У них ведь, кажется, есть своя аварийная установка?
— Вот она и подвела, — кивнул шофер. — Дизелёк сколько-то поработал, потом — тра-та-та — поршень оборвало. По-моему, цилиндр угробило. Дохлое дело. Да вот сейчас сами увидите.
«Виллис» свернул в переулок, заполненный хлебными фургонами, и въехал через ворота-весы на заводской двор. Слева потянулся одноэтажный корпус с квадратными окнами, из которых под дощатыми навесами торчали лотки для отпуска хлеба. Вокруг было темно, лишь в глубине двора светился проем какой-то двери. Когда подъехали, Горшков увидел небольшое кирпичное строение вроде трансформаторной будки, оттуда раздавались голоса и стук металла.
В тесном помещении, освещенном двумя фонарями «летучая мышь», прямо против двери на бетонированном полу стоял генератор, от его шкива тянулся приводной ремень к маховику дизельного мотора. Крышки смотровых люков картера были уже открыты, они валялись на полу вместе с какими-то деталями. Лязгая гаечными ключами, вокруг дизеля сгрудились люди. Горшков молча отстранил одного — очкастого мужчину с озабоченным, сильно измазанным лицом, — взял у него тряпку и, обмотав ею рукав, сунул руку в смотровой люк.
— Вот и мне, наверно, так следовало сделать, — сказал очкастый, сокрушенно разглядывая рукава своей куртки. — Да вы смотрите второй шатун, в нем все дело.
Горшков нащупал шатун и встряхнул его. Раздался стук. Это болталась верхняя головка шатуна, ударяясь остатками поршня о стенки цилиндра. Слесари прервали работу и выжидательно смотрели на Горшкова. Сзади подошел шофер «виллиса».
— Ну вот, видите? Я же говорил, дохлое дело. Можно не копаться.
— Закрой дверь, Игнат, и помолчи, — сердито сказал очкастый. Он внимательно смотрел на Горшкова, будто старался вспомнить что-то.
— Шофёр прав. Стенки цилиндра дали трещину. — Горшков вытащил руку из картера и поднес ее к фонарю. С пальцев вместе с бурым маслом стекали прозрачные струйки воды.
Люди растерянно переглянулись. Человек в куртке машинально поправил грязной рукой очки, и Горшков понял, почему у него так перемазано лицо.
— Что же вы не остановили двигатель сразу, как только он начал стучать?
— Я же не моторист, — сказал очкастый. — Моторист с директором побежали в кладовую.
Горшков вытер пальцы, отдал очкастому тряпку и присел на край ящика, заполненного старыми поломанными деталями.
Мужчина снял очки, вынул неожиданно чистый носовой платок и вытер свое одутловатое лицо; теперь, без очков, с близоруко мигающими глазами, оно выгляделовиноватым и беспомощным.
— Что же делать? Ток будет только с семи. Люди утром останутся без хлеба. Этого нельзя допустить… Лейтенант Примак обнадежил меня, товарищ Горшков,
Шофер «виллиса» прикрыл рот ладонью и зевнул.
— Да что тут сделаешь, Антон Ильич? Вы же сами видите, делать нечего. — Его сонный вид, недовольный тон и то, как он нетерпеливо вертел в руке ключи от машины, — все это говорило яснее слов, что уже глубокая ночь, да и день был нелегкий, а дома ждет постель, и надо бы, наконец, покинуть эту тесную, пропахшую соляркой будку.
Антон Ильич не обратил внимания на эти слова, зато Горшков пристально смотрел на руки шофера, вернее — на ключи, которые тот вертел в пальцах: да ведь тут же за дверью стоит «виллис», оборудованный добавочной силовой передачей!
Горшков перевел взгляд на генератор, установленный прямо против дверей, и резко встал с ящика. В это время на пороге появился запыхавшийся подросток с комсомольским значком на спецовке. В руке он держал поршень.
Горшков не дал ему опомниться.
— Поршень ни к чему: двигатель вышел из строя. Есть у тебя запасные приводные ремни?
— Есть… Вон в том шкафчике, две штуки… А что?
— Сшивай их немедленно. А Игнат подгонит «виллис» прямо к двери… Накинем ремень на заднее колесо.
Перемазанное лицо Антона Ильича сразу повеселело.
— Как это мне в голову не пришло? Ведь это же просто! Поворачивайся живее, Игнат!
Шофер осадил машину вплотную к раскрытой двери. Он протиснулся в будку, бросил на пол запасное колесо и стал снимать с него резину.
— Да вы не встревайте, Антон Ильич. И так уж возсе измазались. Сами сделаем.
Но Антон Ильич только азартно махнул рукой и принялся помогать слесарям. Они закрепили, как велел Горшков, три колеса, а четвертое подняли на домкрат и сняли. Игнат поставил вместо него диск без резины.
Подготовка была закончена. Вытирая лоб, все собрались вокруг Горшкова и моториста, сшивавших ремни. Потом соединили ремнем диск «виллиса» со шкивком генератора, Антон Ильич помогал продергивать сыромятные полоски. Через несколько минут был закреплен последний стежок.
Теперь все смотрели на Игната. Он вытер ветошью руки, надел ватник, застегнул на все пуговицы.
— Попробуем? — и ухмыльнулся так беззаботно, что всем стало ясно: парень сильно волнуется. Он кое-как протиснулся через загороженную машиной дверь, сел за руль, пустил мотор.
Ремень дрогнул, сдвинулся и пополз от двери. Шкив генератора закрутился плавно, набирая обороты. Все повернули головы к распределительному щиту.
Гул, мотора окреп, стал слитным и басовитым, ремень тонко зашелестел. Если бы не стремительно проносящиеся сшивки, можно было бы подумать, что он остановился. Стрелки на приборах качнулись, ожили, медленно пошли вправо. Под потолком затлела темно — красная подковка; вот она побагровела, пожелтела, и вдруг будку залило белым электрическим светом. В открытую дверь стало видно, как двор опоясался цепочкой фонарей, вспыхнули окна в корпусе.
Антон Ильич вынул часы. Они показывали пять минут третьего. Прошло пятьдесят пять минут с тех пор, как Примак позвонил в гараж,
В кабинете директора хлебозавода топилась печь. На письменном столе лежала разломанная пополам буханка свежеиспеченного хлеба, стояли две жестяные кружки с кипятком. Антон Ильич все присматривался к Горшкову, машинально катая в пальцах маленький стальной шарик, найденный в картере двигателя. Директор завода, однорукий смуглый человек в грязновато-белой спецовке, надетой поверх гимнастерки, следил, как отражается в шарике свет настольной лампы, хмурился и зло покусывал нижнюю губу.
— Как же он все-таки попал в цилиндр? — спросил Антон Ильич.
— Это могло случиться во время чистки двигателя, по небрежности моториста, — ответил Горшков, с трудом сдерживая зевоту. Он сидел, устало опустив плечи, и грел натруженные пальцы о кружку с кипятком. Глаза у него слипались.
— Сволочь! Отдам под суд, — сквозь зубы сказал директор. — На фронте я бы его расстрелял.
Антон Ильич поморщился.
— Давно он у тебя работает?
— Когда я из госпиталя сюда пришел, уже работал. А вообще-то он, как началась война, из школы ушел. С тех пор здесь.
— А родители что ж? Директор слегка смутился.
— Мать жива. А отец и старший брат под Смоленском погибли.
— Пришли его сюда. А сам побудь где-либо. Ты со своим свирепым лицом только испортишь разговор.
Директор ушел. Антон Ильич отломил кусок хлеба и принялся жевать, задумчиво уставившись в темный угол комнаты. Под его расстегнутой курткой виднелась на пиджаке орденская колодка, защитные шерстяные галифе порваны на колене. «Это, наверно, когда выбирались из будки», — вспомнил Горшков. Грузному Антону Ильичу было не протиснуться мимо несущегося приводного ремня, моторист хотел остановить генератор. «Я тебе остановлю!»—пригрозил Антон Ильич и кое-как выбрался в окно.
В дверь постучали. Вошел моторист. Он покосился на укрепленную с обратной стороны двери табличку «Без дела не входить» и остановился на пороге.
Антон Ильич внимательно оглядел подростка.
— Закрой дверь, подойди сюда. Ты зачем же снял комсомольский значок?
— Раз так получилось, какой я теперь комсомолец?.. — Паренек запинался. Казалось, что он вот-вот заплачет. — Кондратьев говорит: «Иди, сейчас Антон Ильич у тебя билет отберет, а завтра я тебя с работы сниму…» — Он теребил в руках шапку и смотрел в пол.
Антон Ильич сердито кашлянул, спросил у моториста, как его зовут.
— Павел.
— Так вот, Павел, Я никак не допускаю, что ты мог намеренно сделать аварию. Может, по небрежности? Валяется там у тебя вокруг движка всякое барахло…
— Не знаю, не знаю… Честное комсомольское… — Моторист обеими руками прижал к груди свою драную меховую шапку.
— А это? — Антон Ильич разжал ладонь и показал шарик.
— Мой… Мы там сделали столик-игру, «китайский бильярд» называется… — Павел умоляюще протянул шапку к Антону Ильичу. — Только я его никуда не подкидывал…
Горшков слушал разговор, всматривался в лицо Антона Ильича и думал о том, что где-то когда-то уже видел этого человека. А молоденький моторист напомнил Горшкову его самого, когда он был подростком.
Горшков спросил:
— Павел, ты закрываешь гнезда в двигателе, когда вывертываешь форсунки или краники?
— Краники? Постойте… — Павел смотрел на Горшкова широко открытыми мальчишескими глазами. — Краник… Ну да, я как раз вчера вывертывал продувной краник, у него рычажок поломался… А в будку зашли ребята…
— Какие ребята? — поинтересовался Антон Ильич.
— Да наши, из ФЗО. Мы стали играть. У меня таких шариков много. И гнездо в движке я не заткнул, никто мне этого никогда не объяснял, товарищ Николаев…
Фамилия Николаев в сочетании с неуловимо знакомыми чертами лица вдруг вызвала в памяти Горшкова образ молодого усатого человека в кожанке, с маузером на боку.
Словно откуда-то издалека донесся стук двери, захлопнувшейся за мальчишкой-мотористом. Горшков вздрогнул, кипяток из кружки расплескался по столу.
Дверь распахнулась. С порога директор крикнул:
— Ну как, что с мотористом делать?
— С мотористом?.. — Николаев снял очки и рассеянно поскреб концом дужки свой седой висок. Нехотя ответил — Инструктировать надо. Где инструкция?
— Какая еще инструкция? Я его под суд отдам, стервеца такого!
— Послушай, Кондратьев! — впервые за эту хлопотливую ночь Николаев вспылил. — Когда-то я работал кочегаром в бане у купца Поцелуева. Там и то была инструкция. А у тебя моторист аварийной установки понятия ни о чем не имеет. Кто в этом виноват?
— Кто?.. Война! — Директор рванул ворот спецовки, пуговицы полетели на пол. — Главного инженера на фронт забрали, работай тут с бабами и мальчишками! Муку не подвезут — я виноват, хлеб украдут — я отвечаю! За все один. Вам хорошо говорить…
Николаев встал, застегнул куртку и открыл дверь.
— Товарищ Горшков, моя вина: я поднял вас с постели. Но ведь и я здесь торчу, и мой шофер не будет спать всю ночь. Сделайте еще одолжение, проинструктируйте коротко моториста.
Николаев шагнул было в дверь, но директор загородил ему дорогу. Лицо его покраснело, единственная рука была опущена вдоль туловища, как по команде «смирно».
— Виноват… Хамство. До ранения у меня этого не было. Простите, товарищи, и спасибо вам.
Николаев мгновенно остыл.
— Ладно, — он вернулся к столу, взял полбуханки хлеба. Проходя мимо двери, щелкнул пальцем по табличке. — Свой кабинет небось оградил, а в аварийную будку заходят все, кому не лень. Чтоб сегодня же написали на той двери что положено.
Директор в бешенстве покосился на табличку.
— Это от старого начальства осталось. Мне она ни к чему! — Он сорвал табличку и с силой швырнул ее в угол.
Игнат, нахохлившись, сидел в «виллисе». Между надвинутой на глаза меховой шапкой и поднятым зорот-ником торчала цигарка, тлеющая малиновым огоньком.
Николаев отдал шоферу хлеб.
— Придется тебе тут до победного конца.
— Я-то ладно. А вот как вы, Антон Ильич? Пешком? Из будки вышел Горшков. Вместе с Николаевым они направились к воротам. На весах возле машины, нагруженной хлебом, их встретил директор.
— Вот грузовик едет в центр. Довезет вас, товарищи. Извините…
В кабине пахло горячим хлебом. Ехали молча; шофёр смотрел вперед. Николаев сидел, уткнув нос в воротник, и, казалось, дремал. Но когда машина остановилась у комбината, он, прощаясь, задержал руку Горшкова.
— Ты — пацан Костя? Воспитанник моего старого шофера Василия?
— Узнали все же, товарищ комиссар…
— Да. И очень рад, что помог тебе когда-то. Не ошибся.
Осень незаметно перешла в зиму. Дожди вперемежку с мокрым снегом прекратились, воздух стал сухим и прозрачным. Теперь Горшков и Сережа, выскакивая по утрам во двор, поеживались и приплясывали под струей из шланга. Отвердевшая за ночь грязь с хрустом ломалась под сапогами.
Работа шла. Логинов соскучился по «настоящему делу»— так у него назывался ремонт автомобилей. Шоферы ходовых машин тоже помогали — мыли в керосине детали, притирали клапаны, вырубали из картона прокладки; особенно старался Обрезков: надеялся получить машину с новым мотором; все свободное время он работал в гараже «со своим харчем»: то привозил сбитую на тракте курицу, то варил картошку «на всех». А 7 ноября раздобыл свиной окорок и флягу спирта, Но рассиживаться в тот вечер не пришлось, потому что железнодорожники в честь праздника дали сразу четыре вагона порожняка под боеприпасы, и всем пришлось работать до утра — кому за рулем, кому грузчиком.
День в работе проходил незаметно, но по вечерам, особенно если Сережа уезжал с Примаком, на Горшкова наваливалась тоска и гнала его прочь из пустого га-ража. В такие вечера он забредал в скверик с развалившейся церквушкой. До войны здесь, наверно, было людно, а теперь одиноко хлопала на ветру разболтанная калитка, деревянная оркестровая раковина подгнила и местами провалилась, дорожки устилал слежавшийся слой палой листвы, площадку в центре беспорядочно загромождали гранитные глыбы — остатки церковных стен.
Горшков садился на почерневшую, растрескавшуюся скамейку, курил и смотрел на звезды или на освещенные окна студенческого общежития напротив; там иногда двигались тени, танцевала молодежь под баян. Однажды в садик пришли старик и девочка — щупленькая, малоподвижная; на ней были растоптанные валенки, тесное, с короткими рукавами пальтишко и мужская потертая шапка. Девочка принялась лепить снежную бабу, а старик присел отдохнуть рядом с Горшковым.
— Угостили б закурить, товарищ механик. Горшков повернулся, удивленный,
— Вы знаете меня?
— Чего ж тут хитрого: по спецовке вижу, да и бензинчиком от вас попахивает.
Горшков молча достал кисет и отсыпал старику горсть самосада. Подошла девочка. Косясь на незнакомого человека, потянула старика за рукав.
— Деда, холодно…
Горшков рассмотрел ее шапку из такого же потрепанного каракуля, как воротник у старика; неумело пришитые белые тесемки завязаны под подбородком.
Она не противилась, когда Горшков притянул ее к себе, поправил шапку, отвел с лица прядку светлых волос.
— Свои небось есть? — спросил старик и вздохнул. — Вот война. Осталась у меня на руках. А много ли я для нее могу? Какое детство без матери, без отца? — Он, кряхтя, встал и взял девочку за руку.
Горшков долго смотрел им вслед. Мохнатый край облака надвинулся на луну, стало темно. Лихо наигрывал баян за окнами общежития. И вдруг умолк.
Горшков поежился, как от озноба, провел рукой по волосам. Шапка упала на землю. Он машинально поднял ее, отряхнул, но так и не надел, — держа в руке, медленно побрел к гаражу. Налетевший ветер захлопнул за ним калитку скверика, и ее скрип тоскливо отозвался в сердце, словно это захлопнулась за его спиной дверь бревенчатого дома с зелеными ставнями в далеком степном городе…
Горшков брел и думал о дочке.
За окном уходящее в степь солнце, где-то рядом звучат тонкие голоса, они поют детскую песенку. На письменном столе в жестяном ведерке букет полевых цветов, за столом женщина в белом халате. Она удивленно и рассеянно смотрит на человека, от которого пахнет вином.
— Двухстороннее воспаление легких. Но сейчас опасности уже нет. Раз вы приехали, пущу вас. Только помните, ребенка нельзя волновать и утомлять. Подождите, я сначала предупрежу ее. Наденьте этот халат… И причешитесь, вот вам гребень…
Белые двери, белые стены, белые занавеси на окнах. На подушке копенка светлых волос. Девочка смотрит незнакомыми глазами, только на остром носике знакомая примета: поперечная белая щербинка — след падения с дивана. Как стыдно и как обидно прийти к единственному ребенку после долгой разлуки и не принести хоть какую-нибудь игрушку, лакомство!..
Сестра делает предостерегающий жест, подвигает к кровати табурет.
— Как долго ты не приезжал, папа… А где мама?
— Тебе нельзя много разговаривать, Аня, — поспешно говорит сестра.
— Я ведь уже почти здоровая. Пусть папа останется здесь.
Тонко жужжит под белой занавесью муха, внизу про-громыхивает по булыжнику грузовик. «Как теперь добираться до новой службы? Надо скорее заработать денег, как-то отблагодарить этих людей, явиться к дочке прилично одетым, с подарком…»
— Ты уже уходишь? — обеспокоенные глаза смотрят вслед. — Ты еще придешь, папа?..
Кто-то помогает снять халат, успокаивает на прощанье. А потом захлопывается дверь дома с зелеными ставнями… Так и не сумел побороть стыд, спросить в долг немного денег…
Впереди широкая пыльная улица городка, и дальше — степь, тревожно багровая в последних лучах солнца. У окраинного дома копается в огороде старик. Он, курясь на закат, долго разглядывает незнакомого человека, прежде чем ответить: «Это и есть Сибирский тракт. А ты сам откудова, гражданин?»
Вечерние тени ложатся на землю, в душном воздухе виснет мычание коров, пыль покрывает придорожную траву. Сзади, словно груз на спине, подозрительный взгляд старика; под ногами узкая тропка, неведомо кем протоптанная вдоль великого Сибирского тракта. Ветер дует в спину, помогает уходить от дочки. Плестись долгие ночные часы от столба к столбу, от перелеска к перелеску, оглядываться, ждать, не возьмет ли попутная машина! И, наконец, Надя. Что б он делал, если бы не тот грузовик с девушкой за рулем?
Оглушенный сигналом, Горшков едва успел отскочить в сторону. Фары ослепили его, перед самым носом промелькнул борт грузовика. Из кузова долетел сердитый окрик: «Эй, ты! Уснул, ай жить надоело?»
Горшков виновато отступил на панель и оглядел улицу. Он увидел: чуть не сбивший его грузовик замедлил ход, свернул с дороги и въехал через раскрытые ворота на освещенный двор гаража. За стеклом кабины мелькнуло Надино лицо. С подножки спрыгнула повариха Ольга.
Посреди двора возился около своей машины Обрезков. Он бросил плоскогубцы, вытер тряпкой руки и оглядел чужой грузовик.
— Это с кем же ты приехала, Оленька? — взгляд его веселых прищуренных глаз задержался на сидящей за рулем девушке. — Милости просим, нам в хозяйстве такие шоферы до зарезу нужны! Я Обрезков! Короче — Саша. — Он протянул руку, помогая Наде выйти из-за руля, и тут же озорно облапил ее.
— Не хватай! Не твоя!
От неожиданного толчка в плечо Обрезков поскользнулся, потерял равновесие и упал. Но прежде чем успел вскочить, чьи-то руки легко подняли его с земли и поставили на ноги.
— Не сердись, товарищ, сам виноват. — Парень с добродушными близорукими глазами отряхивал снег с Сашиной тужурки. Рост его и ширина плеч были такие, что Обрезков сразу остыл. — Выходка твоя вольная. Хозяйка баловства не любит.
— Хозяйка? Ишь ты, — удивился Обрезков. И еще раз оглядел незнакомца. Тот так дружелюбно улыбался что Саша и сам улыбнулся ему. — Ну, раз хозяйка, пусти, пойду мириться!
Он повернулся и увидел в воротах Горшкова. Тот стоял с шапкой в опущенных руках и смотрел на Надю.
Она тоже смотрела на него: одет в новое, но похудел еще больше, а глаза все такие же грустные. Твердо ступая сапогами по хрусткому снегу, подошла, сказала строго:
— Покройся. Простынешь.
— Не сердись, хозяйка. Это я пошутил, — сказал Обрезков.
Надя повернулась к нему и насмешливо ответила:
— Стало быть, я не поняла. Извини, товарищ Обрезков, короче — Саша.
Обрезков не смутился:
— Это ничего. У меня знакомство всегда с драки начинается. — Он подобрал с земли брошенные плоскогубцы и залез под свою машину. Оттуда сказал совершенно серьезно — Только уж прошу, не болтай лишнего. Узнают, что меня девка с ног сшибла, — нехорошо.
Ольга расхохоталась.
— Это не беда, если стоящая девка зашибет, — заметила она, глядя на Тимку.
— Здравствуйте, Тимоша, — тихо сказал Горшков. В воздухе кружились редкие мохнатые снежинки, одна из них опустилась на его ресницы, он моргнул, и от этого лицо его показалось Наде растерянным. У Ольга присела, быстро слепила снежок и неловко, по-женски размахнувшись, метнула его в ухо Тимке, Тот поймал девушку за полу расстегнутого ватника и хотел опрокинуть в сугроб, но она выскользнула из ватника и в одном свитере убежала за ворота в темноту. Тимка, размахивая ватником, бросился вслед, едва не попав под въехавшую во двор эмку. С улицы донесся Удаляющийся голос Ольги:
— Ужо за тобой приду, Надежда-а!..
— Пойдемте же в тепло, — спохватился Горшков. Он поспешно подошел к Надиной машине. — Позвольте, я сам… И на место поставлю и воду выпущу. Не беспокойтесь…
Готовность услужить и волнение в голосе напомнили Наде их первую встречу; ей подумалось, что и теперь он ждет ее помощи, так же как тогда, на пустынной степной дороге.
— Надя… — Он торопливо порылся в карманах, потом виновато притронулся к рукаву ее полушубка. Но тут прдошел Сережа. Горшков смешался. — Вот… Мы с ним вместе живем… Он вам все покажет.
Надя молча пошла за Сережей.
Тот первым забежал в конторку. Пинком ноги загнал под топчан узел с грязным бельем, сорвал с веревочки около печи портянки и сунул их под подушку.
Вошла Надя. Потянула носом воздух, огляделась.
Сережа выложил на стол две банки кабачков, воблу, головку чесноку. Одной рукой схватился за котелок, другой — придвинул табурет.
— Садитесь…
Но Надя, вместо того чтобы сесть, встала на табурет и, вынув из кармана ветошь, вытерла лампочку. Потом отряхнула крошки самосада со смятых одеял, ногой сгребла в угол обрывки газет и путевых листков на полу.
— Подай веник. А котелок оставь. Его песком чистить надо.
Она положила полушубок и шапку на топчан. Сережа принес из бокса метлу, смущенно пробормотал:
— Да я бы сам, елки-палки… Но Надя оборвала его:
— Беги, пока Константин не выпустил воду из радиатора. Пусть сольет в ведро, и ведро принеси мне. Да скажи, чтоб подождал заходить сюда.
Чай пили нехотя. Надя уже поела в бараке у Ольги, Горшков сидел на топчане, опираясь локтем о стол и прикрыв ладонью глаза. Со двора доносился ровный гул — это Обрезков прогревал двигатель перед выездом в дальний рейс. Молчание действовало на Сережу. Он искоса поглядывал на Горшкова и Надю, сопел над своей кружкой, обжигался.
Его выручил телефонный звонок: Примак требовал эмку.
Сережа торопливо снял с гвоздя ватник. Неловко ступая на носках по вымытому полу, вышел. Через минуту в темном боксе заворчал мотор, хлопнули ворота. Горшков пошарил под подушкой, вытащил скомканные портянки, изумленно посмотрел на них, потом неловко бросил под топчан. Вновь сунул руку под подушку и на этот раз вытащил кисет. Путаясь в тесемках, стал развязывать его.
— Вот, Надя… тут ваши деньги. Я так вам благодарен…
Надя сидела со скрещенными на груди руками и молчала.
— Я не обманывал вас и Тимошу. И не струсил. Действительно, хотел уйти на фронт, но Примак не отпустил. Так получилось…
Наде ни о чем не хотелось говорить. Она смотрела, как Горшков скручивает цигарку. Обрывок газеты дрожал в его руке, махорка сыпалась на пол… Согреть бы воды, отмыть бы эти с виду не сильные, но такие умные руки, перевязать ссадины, а потом положить растрепанную голову этого человека к себе на колени.
В темном боксе загрохотали по бетону подковки сапог, раздался сердитый шепот. В конторку вбежала Ольга — меховая шапка сбита на ухо, русые вол-осы растрепаны. За ней, пригнув голову, боком протиснулся в дверь Тимка; на его щеке красовалась царапина.
Надя недовольно сказала: — Вовсе покалечишь ты мне работника, Ольга.
Тимка счастливо улыбнулся:
— Ничего, стерплю.
Горшков, отвернувшись от света, сосредоточенно наматывал на указательный палец кусок попавшейся под Руку медной проволоки и сильно дымил цигаркой.
Надя подняла глаза на лампочку, сняла с плеч свою синюю косынку и помахала ею в воздухе.
— Хоть топор вешай. Как в таком дыму спать будете? А ну, идите все на волю, я здесь проветрю… Оставь, Костя, эту проволоку… — Выпроводив из конторки Ольгу и мужчин, она открыла форточку.
Все гуськом прошли через темный бокс. На дворе по-прежнему шел снег. Но теперь он был тяжелый и липкий. Ветер дул мягко, порывами. Вышла из конторки и Надя, в полушубке и шапке. Взяла Горшкова за руку:
— Пойдем, проводишь.
Тимка крутнул носом, набрал полную грудь воздуха.
— Растает к утру, поди. Чем в меня кидать станешь, Ольгушка?
— Поленом, — отозвалась сердито повариха.
За воротами было пустынно и темно, только невдалеке сквозь пелену падающего снега светились окна жилого барака да, мигая, раскачивался фонарь у проходной будки комбината. Там на столбе висел репродуктор, женский голос пел под баян:
И умолк мой ямщик, а дорога Предо мной далека, далека…
Тимка с Ольгой притихли, перестали кидаться снежками и шли впереди, как на деревенской гулянке, обняв друг дружку за плечи.
Надя сжала руку Горшкова:
— Мне Ольга все рассказала: и про прицепы и про моторы, что ты на свалке добыл. Ей теперь дрова и продукты в столовую к сроку привозят. А случалось, говорит, люди без обеда оставались, когда порожняк под погрузку ставили.
Они подошли к бараку. Ольга и Тимка ждали их на крыльце. Стали прощаться.
Горшков, ничего не сказав, торопливо сунул в руку Наде деньги и сам зажал ее пальцы; он не видел, какие были у Нади глаза.
Возвращаясь в гараж, Тимка то насвистывал что-то веселое, то, щелкая языком, ловил ртом снежинки. Горшков шел, опустив голову. Неожиданно он спросил:
— Ваш совхоз от Петропавловска далеко?
— Да нет. На тракту же он. Мы на базар туда ездим, за час добираемся.
Горшков торопливо полез в карман: — Я попрошу вас, Тимоша, когда поедете… Вот деньги. Там на Барнаульской улице есть детдом… Тимка повернул голову:
— Это с зелеными-то ставнями? Горшков остановился:
— Вы знаете его?
— Я-то?.. — Тимка замялся. — Ты спроси у хозяйки. Она туда заходила, пимы детские, да рукавички, да еще кой-чего носила. А я при машине оставался…
Он не договорил: Горшков уже бежал назад к бараку.
Ольга стаскивала через голову платье, когда внезапно распахнулась дверь. Девушка взвизгнула, прыгнула в постель и натянула одеяло до подбородка. Надя, в расстегнутой кофте, босая, стояла на половике посреди комнаты. Она не пошевелилась, только ее пальцы, переплетавшие косу, замерли.
Горшков подошел к ней, медленно стянул с головы шапку:
— Вы были у моей дочки в Петропавловске… Вы сделали для меня… — голос его прервался.
Надя попятилась, запахнула кофточку.
— Притвори дверь. Не лето ведь… И если что делала, то не для тебя, а для себя. Разве я знала, что скоро встретимся?
Горшков быстро нагнулся и дрожащими губами прижался к ее руке.
— Ты что… что… — пробормотала Надя. Она выдернула руку и как-то удивленно посмотрела на нее, загрубевшую от руля и бензина.
Горшков стоял, комкая в руках шапку. За его спиной поднялась, кутаясь в одеяло, Ольга и тихо затворила дверь.
— Она здорова, и всё у неё есть, — уже обычным голосом сказала Надя. — Ну, иди. Отдыхай.
V Горшков медленно вышел. Надя осталась стоять, машинально перебирая косу. Ольга удивленно спросила:
— Чего парня мучаешь, Надежда? Цены ты ему не знаешь.
— Поздно уже. Давай спать, — сказала Надя.
В темной конторке Горшков ощупью нашел свой топчан, он был свободен. Сережа и Тимка устроились на втором. Утомленные работой и дорогой, они спали крепко.
Горшков снял ватник, разулся и лег на топчан поверх одеяла. Он тоже устал сегодня: заканчивал сборку двигателя к последнему, четвертому, грузовику, с семи утра, не отходя, притирал клапаны. Двенадцать клапанов — шесть часов, шесть коротких перекуров после каждой притертой пары — так учил когда-то дядя Вася, шофер усатого комиссара Николаева.
Мысли стали путаться: лицо дочки сливалось с лицом Нади. Он ничего не успел спросить, как все это было… В конторке царила странная тишина, чего-то привычного не хватало, и это мешало уснуть. Горшков приподнялся на локте, понял: остановились ходики. Он встал, одной рукой повернул выключатель, а другой машинально прикрыл глаза. Конторка осветилась мягким, спокойным светом: лампочка была завешена синей Надиной косынкой, натянутой на медную проволоку.
Горшков потрогал косынку — она была теплая от лампочки; потом лег, забыв завести ходики.
Утром Примак увидел в гараже чужую машину. Укрытая брезентом, она стояла возле забора рядом с еще не отремонтированным последним грузовиком. Пока Сережа выгонял из бокса эмку, лейтенант поднял брезент.
— Хороша! И резина почти новая. Кто такие?
— Знакомые" дяди-Костины, — объяснил Сережа. — Вчера приехали. Шофер Надежда Степановна и грузчик.
— И грузчик?.. — Примак щелкнул пальцами, потеребил усы. — И надолго сюда?
— Да застрянут на день. Им тут с завода надо получить груз, а он еще не готоз. Парниковые рамы для совхоза, что ли.
— Не готов? Так… — Лейтенант зажмурил один глаз, соображая что-то. — А ну, пока отставим ехать.
В конторке топилась печь. Стол был выдвинут на середину и накрыт чистыми газетами. Мужчины, устроившись на топчанах, пили чай. Надя с полотенцем через плечо сидела на единственном табурете. Широко расставленными пальцами правой руки она держала блюдце. Лицо ее раскраснелось.
При появлении лейтенанта мужчины встали.
— Вольно, товарищи, — шутливо скомандовал Примак. — Приятно кушать.
— С нами просим, — степенно предложила Надя.
К удивлению Сережи, Примак не отказался. Он скинул шинель, фуражку и, потирая руки, присел на топчан рядом с Горшковым,
— И ты садись, доедай, — сказала Надя Сереже. И отрезала ему большой кусок пирога. — Шапку-то сними и папиросу брось, не в пивной ведь. — Она сполоснула в ярко начищенном котелке свою расписную чашку, неторопливо вытерла ее краем полотенца, наполнила, поставила перед Примаком. — Чем богаты. Вот пробуйте шаньги наши сибирские, угощайтесь на здоровье.
Примак повел себя компанейски. Улыбнулся серьезному Горшкову, с шутливым испугом оглядел Тим-кины богатырские плечи, подул в чашку, отпил глоток, причмокнул.
— Есть к вам разговор, уважаемая Надежда Степановна, Песок, бревна, кирпичи. Работы—океан! Повозили бы денек-другой. Все равно вам дожидаться парниковых рам. Я деньгами не обижу. А? — Он отпил еще глоток и опять причмокнул. — Чудеса! Настоящий, великолепный чай!
Надя внимательно оглядела Примака: редкие волосы стоят торчком, побрит кое-как, в седых усах застряли крошки самосада, глаза вроде спокойные, а короткие пальцы нетерпеливо барабанят по столу. Смешной он, и чем-то трогательный, и подойти умеет. С легкой усмешкой заметила:
— Чай-то морковный, впрочем.
— Люди с дороги, Борис Григорьевич, — поспешно сказал Горшков. — У нас же семь грузовиков с прицепами, Не сегодня-завтра я закончу восьмой…
— Он закончит! Как вам нравится? А где эти семь грузовиков? Они когда-нибудь отдыхают? Слушайте, Надежда Степановна, они вертятся круглые сутки! Погрузка, уголь, детали со смежных заводов… — И, поймав в глазах Нади выражение сочувствия, Примак еще больше воодушевился: — Раньше детали поступали к
нам большими партиями по железной дороге. Кажется, хорошо? Так нет. Есть большая партия — нет порожняка, есть порожняк — нет большой партии. А маленькими завод не отправляет. И автомашину я не мог послать; у меня их всего было четыре, и те на ладан дышали. Сейчас, правда, у меня есть машины с такими моторами — от них можно умереть! — тянут по два прицепа, и покрышки не прокалываются. Мечта! Совсем недавно я послал в Курган на такой машине Обрезкова, и этот отчаянный парень — он летает как ветер! — привез семь тонн деталей. И я на минуточку перевыполнил план! — Примак поднял руку, закатил глаза. — Железо! Я достал тут в одном месте двадцать тонн. Вчера ночью Обрезков опять выехал в Курган. Но ведь кто-то должен заменить его здесь?..
В дверях появилась Ольга. Она принесла кастрюлю, завернутую в ватник. Примак носом втянул запах вареной картошки, сморщился, кивнул на повариху.
— Продукты, дрова, хлебозавод! Ей тоже каждый день подавай транспорт. А строительство? Шутка в деле! — Он многозначительно поднял указательный палец и вскинул свои брови-треугольники. — Морозы. Пока они окончательно не ударили, надо успеть выложить фундамент нового цеха. А где камень для этого фундамента? Где его взять?
— На Урале — да без камня? — насмешливо спросил Тимка.
Примак быстро повернулся к нему, всплеснул короткими толстыми руками.
— А кто его нам приготовил, позвольте спросить вас, товарищ Илья Муромский? Наш камень — скала, ее, боже мой, взрывать надо. Подрывники, аммонал, динамит! А карьер за семнадцать километров, под горой Хрустальной; одного бензина тонны сожжем. Вы думаете, это так просто?
Тимка смутился. Ольга кулаком стукнула его по спине.
Примак склонил голову набок, посмотрел на Надю, зажмурив один глаз, доверительно притронулся к рукаву ее кофточки.
— Ну как, а? Я вам в помощь грузчика дам. Надя встала, сняла с плеча полотенце.
— Тимофей, вещи из машины принесешь сюда. Проверь масло. Уважим, просит человек.
Тимка послушно встал. Пробираясь к двери, хотеп облапить Ольгу, но та вырвалась.
— Чем с девками заигрывать, поехал бы на Хрустальную, камушки поворочал. Работничек, нечего сказать.
Тимка обиженно засопел и вышел.
— Золотой вы человек! Я понял это с первого взгляда, — сказал Наде довольный Примак. — На товарной стоит наша платформа с песком. Четыре ездки — и вы с ней покончите! А я поеду по начальству. Может, где-нибудь найдется камень поближе. Запрягай-ка, Сережа, нашу эмку.
Через пять минут Надя была возле своей трехтонки. Горшков и Тимка выкатили из склада бочку с бензином, сняли с кузова брезент. Во двор зашел сварщик Логинов с лопатой на плече.
— Примак велел помогать песок грузить. Вот видишь, Константин Михайлович, опять вместе работаем. — Логинов сказал это с удовольствием. Он любил гараж и автомобили.
Полтора часа спустя, когда, разгрузив первую машину песка, Надя выезжала с территории комбината, навстречу попалась эмка.
Из нее вышел Примак и, прихрамывая, сердито зашагал к себе в контору.
— Камня нигде нет, елки-палки! — сообщил Сережа и кивнул в сторону ушедшего Примака. — Побежал звонить, подрывников добывать… Пойдемте в гараж, Надежда Степановна. Дядя Костя просил помочь движок поставить.
В боксе на верстаке стоял, двигатель, обмотанный тросом, под который была просунута двухметровая железная труба. Горшков и Логинов положили концы трубы на плечи, Надя тоже хотела было помочь, но Горшков легонько отстранил ее, и Тимка поспешно ухватился за шкивок коленчатого вала.
На крыле грузовика с ломом в руках поджидал Сережа. Когда двигатель опускали на раму, он попытался завести его лапы в фасонные кронштейны, но упустил момент: мотор перекосило, лом заклинило. Тимка поднимал свою сторону, а Логинов и Горшков, сколько ни кряхтели, не могли оторвать перекошенный мотор от рамы..
Тимка рассердился:
— А ну, отойдите все…
Он решительно залез под машину, уперся спиной в картер и сразу приподнял весь двигатель. Горшков ломом мгновенно завел лапы в кронштейны, а Надя вставила болты,
Тимка вылез из-под машины. Лицо его было чуть красней обычного, а дыхание почти ровное. Поймав восхищенные взгляды присутствующих, он оглядел двор гаража и с сожалением пробормотал:
— Небось, когда надо, так нет ее здесь.
Надя вторым рейсом гнала машину на товарную станцию за песком. Рядом с ней в кабине сидел Логинов, а Тимка, накинув тулуп на плечи, торчал г кузове. Поеживаясь от встречного ветра, он приплясывал и жмурился. Сердито думал об Ольге: «Работничек… При всем-то народе! Зубоскалка!»
На перекрестке Надя затормозила, пропуская трамвай. Тимкино внимание привлек хор голосов:
— А ну, взяли! Еще взяли…
У перекрестка, в небольшом скверике, молодежь перекатывала гранитные глыбы — остатки развалившейся церквушки.
Тимка поколебался только одну секунду, скинул тулуп и выпрыгнул из кузова на дорогу.
Большая гранитная плита никак не хотела сдвинуться с места. Ребята кряхтели, девушки повизгивали — все было напрасно. Паренек с ломом в руке плюнул, снял свою драную меховую шапку и вытер ею лоб.
— Эх ты, работничек! — пристыдил его Тимка. — Кто ж так ломом орудует?
— Со стороны глядеть — все не ладно, — сердито отозвался паренек. — А ты вот, товарищ, попробуй-ка сам ковырни.
— И ковырну. А ну, подай ломок. — Тимка с размаху загнал лом под плиту и приказал: — А вы все отсель нажмите. Взя-али! Еще раз!..
Плита подалась сразу на целый метр.
— Здорово! — удивился паренек. — Спасибо тебе, товарищ.
— Не на чем, — рассеянно ответил Тимка. — А вы, впрочем, чего здесь ладите?
— Каток себе устроить хотим. Вот второе воскресенье потеем.
Тимка оглядел маленькую площадку. Пренебрежительно сощурился.
— Ну что вы отвоевали — пятачок, не больно тут разъедешься.
Студенты удивленно смотрели на странного незнакомца. Он ходил между гранитными глыбами, ощупывал их огромной пятерней и чему-то радовался.
— Камень бы надо на машины и прочь. — Тимка нетерпеливо огляделся. — Кто у вас тут за начальство будет?
— Начальство есть, комендант общежития. — Шустрая Девчонка в заплатанных валенках сорвалась быстро с места, но внезапно остановилась, нерешительно затопталась на снегу.
От калитки шел грузный мужчина в теплой куртке и брюках галифе, заправленных в белые фетровые бурки. Он не спеша подошел, кивком поздоровался со всеми. Заметив паренька в драной шапке, сказал:
— А, это ты, Павел? Ну, как поживает твоя аварийная установка? Как работаешь? Выполняешь инструкцию?
Паренек покраснел, потупился, потом рывком снял шапку.
— Выполняю! Больше такого никогда не повторится…
— Чего это территорию не освобождаете от камня? — строго спросил Тимка.
Мужчина ответил не сразу. Он внимательно оглядел Тимку, а потом заваленный камнями сквер.
— Тут камня много. А с транспортом у Хлебопекарного техникума дело, я полагаю, обстоит плохо. А вы из какой организации, товарищ?
— Я?.. Я как раз и есть начальник транспорта…
— Ах, вот как, — мужчина поглядел на Тимку с нескрываемым интересом.
— Ну, хватит болтать. Время военное, — заторопился Тимка. — Машины я, пожалуй, найду. А грузить кто станет?
Павел выступил вперед.
— У нас в общежитии народу много. Мы сразу комсомольцев соберем. Уж ради такого дела все ребята пойдут.
— Тогда слушайте, — решительно заявил Тимка. — К вечеру, как машины освободятся, я их сюда пригоню.
— А вы не обманете? Вдруг не сможете? — спросила девчонка в заплатанных валенках.
Тимка искренне возмутился:
— Как это так, если я начальник транспорта?
Две студентки, глядя на него снизу вверх, пообещали:
— Мы сложимся, купим вам угощение.
— Вот еще! На студенческие угощаться! У самих, поди, желудки не доверху.
У выхода из сквера Тимка обернулся. Следом за ним шел мужчина.
— А вам для чего, собственно, этот камень понадобился? — спросил он.
Тимка поколебался. Потом сказал с важностью:
— Так ведь это не то что у вас в общежитии электролампочки да койки пересчитывать. Цех для производства боеприпасов строим. Есть тут в районе комбинат, — он приложил палец к губам. — И попрошу, товарищ комендант, не болтать об этом.
— Нет-нет, будьте спокойны, — серьезно сказал мужчина, пожимая протянутую Тимкой руку. И на прощанье добавил — Передайте привет лейтенанту Примаку. Скажите, Николаев желает успеха.
Мужчина ушел. А Тимка достал кисет, примостился на уличной тумбе и сидел часа полтора, пока вдали не показалась Надина трехтонка. Пропустив мимо себя машину, Тимка ухватился за борт и перемахнул в кузов на мягкий песок. 'Тулуп лежал сверху. Тимка завернулся в него, ухмыляясь, пробормотал:
— Ну, подождите, Оленька Никитична…
Дело, ради которого Горшков приехал в командировку, шло к концу; последний автомобиль приобретал настоящий «ходовой» вид. На крыле его в строгом порядке лежали гаечные ключи, отвертки, плоскогубцы; Горшков, не глядя, находил нужный инструмент и, поработав им, клал обязательно на прежнее место. Ключи азартно выстукивали по металлу, складно, как по нотам. Сережа следил за его ловкими руками и старался подражать.
— Ох, и вкалываешь ты, дядя Костя! И каждую гаечку вроде как человека любишь.
Горшков положил гаечный ключ.
— Иначе, Сережа, нельзя, — сказал он. — Приглядись как следует, и ты увидишь, что автомобиль чем-то похож на человека, только вместо крови течет у него по жилам масло, а дышит он так же — воздухом и жажду утоляет водой, от жары обмахивается вентилятором, зимой требует теплой одежды. Значит, и ухаживать за ним надо как за человеком, Ну-ка, перегрузи его — заворчит, закипит и откажется работать. Одним словом, забот с ним хватает. Но мы любим его за то, что он сильный, быстрый, послушный; глаза его могут видеть и ночью, а обувь не боится ни воды, ни грязи…
Со двора донесся шум мотора, потом сердитый На-дин голос произнес:
— Я покажу тебе, как шутки надо мной шутить! Горшков и Сережа вышли из бокса. Посреди двора
они увидели Надин грузовик, а сама Надя с лопатой в руках полусерьезно, полушутя наступала на Тимку.
— За что она его? — спросил Горшков у стоящего в сторонке Логинова.
— За дело, — спокойно ответил тот. — Приезжаем мы на станцию, смотрим, Тимки нет в кузове, один тулуп брошен. Ну, поплевали мы с Надеждой на мозоли и стали грузить. Приезжаем на комбинат, глядь, Тимка снова на машине. Завернулся в тулуп и спит на песке. Чудеса! Ну тут мы на него навалились, а он: «Да вы что, говорит, спьяна? Я же с вами грузил».
Тимка между тем добродушно отвел лопату и, хитровато прижмурив близорукие глаза, покровительственно сказал:
— Да ты не шуми, хозяйка. Я же камень сыскал для фундамента. Километра два отсель, не боле. Вот, чтоб мне Олёнки не видать! Садик там есть, и в нем церквушка, видать, еще от царя Гороха осталась.
— Тимоша говорит правду, — подтвердил Горшков. — Камня там действительно много. Только кто нам отдаст его?
— Не только отдадут, а ещё погрузят и спасибо скажут. — И Тимка, ударяя себя в грудь, рассказал все по порядку.
Все слушали, едва сдерживая смех.
— Господи! — воскликнула Надя. — Начальник транспорта. А я хотела его огреть лопатой,
За окном снег постепенно принимал лиловатый оттенок, зажегся фонарь у проходной комбината. Примак, сидел за письменным столом и, нахохлившись, смотрел на телефонный аппарат. Куда бы еще позвонить? Мал-кину? Мираж! Что это за жизнь, когда все надо доставать, как из-под земли? Смешно сказать, Примак не может найти камня!
Он протянул руку к телефону, но трубку не снял, прислушался: по-комариному дребезжало оконное стекло. Потом начал тихонько подрагивать пол, и вот уже запрыгали разбросанные по столу скрепки. Примак вскочил, уронив шинель, выключил электричество, посмотрел в окно.
По улице медленно двигались автомашины с прицепами. Они растянулись в колонну на целый квартал; в сумерках отчетливо белели хлопья пара, выскакивающие из-под пробок перегретых радиаторов, в кузовах возвышались наваленные грудами обломки темного уральского гранита. У ворот комбината головная машина остановилась, из кабины выпрыгнули Горшков и Надя, пригнулись, осматривая рессоры.
К ним, ковыляя, подбежал Примак. Подошли шоферы с других машин. Все смотрели потешаясь, как пожилой лейтенант мечется от кузова к кузову, ощупывает камни, смешно взмахивая короткими руками.
— Шутка в деле! Боже мой! Где вы взяли такое богатство?
— Это вот он нашел, — сказал Горшков и похлопал Тимку по плечу. — И бесплатно погрузку организовал.
Примак тоже хотел хлопнуть Тимку по плечу, но не дотянулся.
— Полный комплект! Немедленно! Сапоги, гимнастерку, полушубок, Если, гм-гм, э-э… найдется, конечно, такой размер. Как же ты додумался камень искать?
Тимка огляделся. На кухонном крыльце белела в сумерках женская фигура. Тогда он набрал полную грудь воздуха и как можно громче сказал:
— Так ведь это не щи из кислой капусты варить!
С перевозкой провозились до глубокой ночи. Примак замучил и своих рабочих и студентов. «Камня на камне не оставлю здесь», — грозно повторял он охрипшим голосом. И действительно, не успокоился, пока в скверике не осталось ни одного булыжника. Надя и Тимка работали наравне со всеми, и, хотя им пришлось поспать всего четыре часа, они назавтра в указанное время явились за своим грузом — парниковыми рамами и запасными частями к молотилкам.
В ясный морозный полдень старенькая трехтонка уже выехала с завода и, расшвыривая колесами еще не слежавшийся ночной снег, свернула в улицу, ведущую к выезду из города. Далеко на холме в холодной лазури четко забелели два каменных обелиска.
Тимка, одетый в новенький армейский бушлат — полушубка так и не удалось подобрать по размеру, — самодовольно развалился на сиденье. Он уже выкурил несколько самокруток подряд, но все еще вертел в ручищах новый бархатный кисет. На кисете было вышито зеленым шелком: «Кури и помни Ольгу».
— Хватит дымить, паровоз! Дышать нечем, — сердито сказала Надя и вдруг затормозила так резко, что Тимка ткнулся лбом в стекло.
У обелиска стояла Сережина эмка. На подножке сидел Горшков. Он подошел к трехтонке, бросил окурок, долго затаптывал его носком сапога. Тимка заерзал на сиденье, вылез из кабины и отошел в сторонку.
Горшков расстегнул ватник, достал небольшой сверток, неловко протянул Наде.
— Вы с утра уехали на завод грузиться… Я сбегал на рынок. Вот тут для дочки. Если будете в Петропавловске…
Надя развернула бумагу. Там были леденцовые петухи на лучинках, темные коржики и потрепанная кукла.
Горшков виновато смотрел на свои покупки.
— Все, что смог достать. И вот еще… фотографиро-вался для паспорта и заодно… — Он подал Наде незаклеенный конверт.
В нем лежали две одинаковые фотографии: на фоне тропических пальм и штормового моря стоит высокий худой Горшков — в ватнике, с зимней шапкой в руке — и грустно улыбается. На обороте одной фотографии было написано: «Моей дочери Аннушке», на второй: «Надежде Степановне от глубоко благодарного К,».
Надя вложила фотографии в конверт и убрала его в папку с путевым листом. Потом нашла взглядом Сережу, который топтался около своей эмки, и поманила его.
Он подошел как-то немного боком, по-мальчишески угловатый. Сунул озябшие руки в карманы мешковатой, не по росту кожанки.
— Счастливо, теть Надежда. Доброй дороги.
— Возьми, — с неожиданной звонкостью в голосе сказала Надя и подала ему свои шерстяные варежки. — Бери, бери, у меня в запасе другие. И смотри, слушайся дядю Костю. Обедайте вовремя. Ты сам последи за этим.
Она окликнула Тимку. Хлопнула дверка, охнул оборотами мотор, легкая поземка закрутилась вслед. Горшков смотрел, как быстро уменьшается машина, исчезая в заснеженном просторе Сибирского тракта, пока Сережа не дернул за рукав.
— Айда, дядя Костя. Мне скоро Примаку подавать. Да шапку надень, не май ведь, елки-палки,
Ручная граната походит на детскую игрушку-колотушку: небольшой цилиндрик с гладкой ручкой. Боец берет гранату за ручку и швыряет в цель; будь дождь, мороз или сушь, в положенную долю секунды граната должна взорваться. Боец не знает, сколько людей и машин сделали эту маленькую гранату; ему нужно, чтобы она всегда была под рукой и всегда действовала безотказно.
А вот бывший начальник снабжения одесской конторы Главметаллсбыта, задерганный неполадками и неурядицами, обалдевший от бессонницы и суставного ревматизма, Борис Григорьевич Примак, который хотя и носит погоны лейтенанта, но, как говорится, пороха в жизни не нюхал, — уж он-то знает, какой путь проходит железо, прежде чем превратится в маленький умный механизм, В первом этаже длинного кирпичного корпуса день и ночь щелкают пуансонами по матрицам прессы; им подавай листовое железо, подавай чеку и трубку, которые везет на машине с двумя прицепами через Уральские горы, сквозь леса и пургу за триста пятьдесят километров со смежного завода веселый и отчаянный шофер Саша Обрезков. А попробуйте не дать? Тогда на другом конце первого этажа в цех номер семь перестанут поступать корпуса гранат, остынут красильные печи, встанут станки, что вьют боевую пружину, и на втором этаже в цехе номер тринадцать контролер ОТК, белобрысая Валя, затрясет своими тонкими косичками, заплетенными, как у девчонки, синими тряпочками вместо лент, позвонит диспетчеру, что она «снимает с себя всякую ответственность». И тут же уснет на приемном столе, подсунув под щеку свой промасленный ватник…
В кабинете Примака под запыленным, с лета не мытым абажуром настольная лампа горела тускло и слабо, словно и она устала от постоянных ночных бдений. В углу на диване сидел не знакомый Горшкову военный, а Борис Григорьевич в шинели, наброшенной на плечи, ковылял от стены к стене.
— Как машина? — спросил Примак в упор, когда, наконец, заметил в дверях сонное лицо Горшкова.
— Почти готова. Еще день, два…
Горшков привык к ночным вызовам, привык к тому, что Борис Григорьевич бурно реагирует на любые неполадки в работе — сам не будет спать и другим не даст, хотя иной раз дело могло бы подождать и до утра, но сейчас, встретив взгляд влажных, чуть навыкате круглых глаз Примака, полных тоски и боли, он отчетливо понял: произошло что-то непоправимое, страшное.
Примак потер виски. Лицо его было бледно и казалось небритым.
— Вчера в семидесяти километрах от Кургана, на Сибирском тракте у Кривого Колена, Обрезков сорвался с обрыва в озеро… Вместе с машиной. Лед не выдержал… Вот капитан Смоляков расследует…
— У Кривого Колена?.. — растерянно повторил Горшков. — Как это случилось?
— Я знаю? Он меня спрашивает! Лихач! Повышенная скорость.
— Подождите, Борис Григорьевич, — сказал капитан. — Мне хочется знать мнение вашего механика.
Горшков ясно, словно это было только вчера, представил себе затененную вековыми соснами дорогу, щербатую коричневую скалу, уходящую отвесно в озеро, и Надю: через плечо перекинута коса, в ладонях — земляника…
— У Кривого Колена крутой поворот. Но Обрезков — опытный шофер. Кроме того, он знал, какой груз везет.
— Об этом мог знать не только Обрезков, — сказал капитан. — Давайте уточним. Груз срочный. Необходимый для производства боеприпасов. Понимаете?
Горшков резко повернулся, озадаченно посмотрел на Примака, но тот только рукой махнул.
— А!.. О чем вы говорите, товарищ Смолякоз? Разве есть какие-нибудь факты?
— В том-то и дело, что нет, — со вздохом ответил капитан. — Мы нашли только обрывки брезента на кустах и с десяток рассыпанных деталей. Тридцать метров глубины…
Примак сел на табурет и опустил голову.
— Такой молодой парень! Такая машина! Семь тонн деталей…
Все надолго замолчали. Где-то на Шарташе тревожно вскрикнул паровоз. Горшков снял шапку. Потом опять надел.
— В производстве получится перебой, Борис Григорьевич?
— Четыре дня продержимся. А дальше встанем. Не хватит чеки и трубки. И это — когда на фронтах намечаются такие дела!
Примак смотрел на Горшкова с волнением и ожиданием. Горшков понял.
— Я жду ваших приказаний, товарищ лейтенант. Примак, резко хромая, подошел к столу, зашелестел
бумагами.
— Вот письмо на завод. Возьми самую лучшую машину. Надеюсь на тебя. Выезжай немедленно. Я должен через четыре дня иметь детали.
Перед Курганом, километрах в семидесяти, тракт сначала неприметно для глаза, а потом все круче забирает в гору, и от этого начинает казаться, что вековые деревья, сдавившие с двух сторон дорогу, растут криво: вот-вот повалятся и подомнут грузовик вместе с одиноким шофером. Нет здесь жилья поблизости. Вокруг не взгорьях и увалах тесно растут голые сосны, а в лога> и овражках — длиннолапые ели, корявые осины, непролазные чащи ольшаника, В провалах притаились под снегом глубокие лесные озера. Ударяется в тяжелые сугробы и глохнет выхлоп мотора, будто он начал давать перебои, и шофер наклоняет голову, тревожно прислушивается, пальцы крепче сжимают руль, а нога сильнее давит на педаль, чтобы засветло миновать эти хмурые, глухие места.
Перевал подкатывается незаметно — дорога делает петлю и вдруг падает до горизонта, как подрубленная береза, прямая и белая, в поперечных черных проталинах. Тяжелый грузовик сам набирает скорость и летит вниз бесшумно, словно коршун с неба, лишь хрусткий наст подпевает колесам да морозная пыль — куржак — оседает на ветровом стекле. Заманчиво наверстывать здесь потерянные путевые минуты, но не увлекайся, водитель: в конце прямого трехкилометрового спуска опасное место; по неписаной шоферской географии называется оно Кривым Коленом. Тракт словно обрывается, круто поворачивает, обходя глубокий провал. Начинай издали притормаживать, не тормозами — мотором, а не то раскрутит машину по скользкому насту и пропадешь к чертовой матери, как веселый шофер Саша Обрезков. Только останутся висеть на жестких ветвях кустарника клочки брезента.
Теперь они уже почернели, смерзлись на ветру и кажутся сморщенными пожухлыми листьями, уцелевшими с осени. Других следов страшной аварии не сохранила твердая скала, а прорубь на озере затянуло свежим ледком и замело глубоким пушистым снегом.
Горшков постоял на краю обрыва со снятой шапкой в руке, поежился на ледяном ветру. Перед самым обрывом от дороги косо отходила и терялась в лесу узкая просека; мелькнуло воспоминание: «Здесь она собирала для меня землянику…» Но мысли сразу же вернулись к заботам, к дороге.
Автомобиль стоял под прикрытием нависшей над трактом гранитной глыбы. От его радиатора веяло спокойным ровным теплом, как от широкой груди здорового человека. Триста километров прошла с пяти часов утра эта машина, мимо пронеслись Катайск, Каменск, Шадринск, Каргополье — белоцерковные зауральские города. Через каждые полсотни километров Горшков доставал кисет и, не отпуская рулевого колеса, одною рукой скручивал цигарку-бревно — сладкую подругу одинокого путника.
Еще сорок километров — и отодвинется назад лес, а по обе стороны тракта потянутся богатые — с тесозыми воротами и крытыми дворами — избы большого кержацкого села Просвет; так оно называется потому, что стоит на границе лесов, а дальше — необозримые курганские степи.
Горшков обошел автомобиль, пощупал тормозные барабаны. Мотор завелся сразу, легко и весело. Через минуту Кривое Колено уже осталось где-то внизу, в сером морозном тумане, а навстречу плавно распутывалась и послушно ложилась под колеса извилистая лесная дорога.
Точно по спидометру на сороковом километре появилось село Просвет. У ближней к лесу большой пятистенной избы с затейливыми резными наличниками стояли грузовики, вокруг них хлопотали шоферы и грузчики: заправляли баки горючим из бочек, сливали на снег воду, укутывали кабины брезентами — видно, здесь пускали на постой.
Горшков не чувствовал усталости. Не снижая скорости, он повел машину дальше. Теперь до Кургана рукой подать, каких-нибудь полчаса. А если еще и груз сегодня дадут, тогда можно сразу выехать обратно и заночевать в этом селе.
Но груз в этот день получить не удалось. Начальник заводского отдела сбыта, ожесточенно царапая небритый подбородок, сказал нервно:
— Товарищ Примак звонил, что вы приедете только завтра. Откуда вы взялись?
— Вы, конечно, знаете про несчастье с шофером Обрезковым? — спросил Горшков. — Детали нужны срочно, Я нажимал, ехал без остановок.
Зазвонил телефон. Начальник развел руками, снял трубку и начал доказывать кому-то, что «таких подшипников не напасешься… Конец года — все фонды выбраны…»
Дверь толкнули из коридора. Вошла женщина с ящиком на плече. Ящик был большой, а женщина маленькая, в телогрейке с подвернутыми рукавами и в солдатских сапогах. Горшков подошел к ней, снял ящик и отнес его в угол; запахло свежей стружкой, морозом и яблоками.
— Это садоводы из Алма-Аты нам к празднику прислали, — объяснила женщина, потирая плечо. Потом повернулась к начальнику и торжественно объявила — На наш отдел досталось двадцать килограммов, Егор Егорович! Будем давать, только у кого есть дети. Это какое-то чудо! Зима, война — и вдруг настоящие яблоки!
Егор Егорович положил трубку на рычаг.
— Так вот, товарищ дорогой, я бы рад, но ведь у нас на снабжении не только ваш комбинат. Сегодня все уже роздано. Ваши пять тонн будут готовы завтра к концу дня. А впрочем, подождите, пройду по цехам, может, и наскребу. Сидите, грейтесь.
Егор Егорович вышел, а Горшков сел на табурет, привалился спиной к стене и закрыл глаза. Только теперь, в тепле, он почувствовал, как устал от непрерывной пятнадцатичасовой гонки по трудной зимней дороге. Стена слегка подрагивала — видно, где-то недалеко работали тяжелые заводские прессы, — разномерно щелкали кругляшки счетов под пальцами маленькой женщины.
— Так вот, дорогой товарищ! — крикнул с порога Егор Егорович. — Я все облазил. Рад бы — ничего не поделаешь. Грузовик можете поставить в заводской гараж, а сами… Погодите-ка, я сейчас позвоню в Дом крестьянина. Все же как-никак ждать вам целые сутки. — Он снял трубку и принялся вызывать: — Город, город!
На стене висела карта Северо-Казахстанской области. Вдоль Омской железной дороги тянулся прямой полоской Сибирский тракт; на нем чернели крапинки: «Лебяжье», «Макушино», «Петухово» и жирная точка — «Петропавловск».
— Не нужно звонить… — сказал Горшков. — У меня недалеко тут знакомые. Съезжу к ним. Только разрешите оставить на заводе прицеп и скажите, когда будет груз.
— Завтра в шестнадцать ноль-ноль. Гарантирую, — Егор Егорович вырвал из блокнота листок и написал на нем несколько слов. — Вот записка охране насчет прицепа. Ну, меня ждут, извините. — Он взял со стола папку и вышел.
Горшков тоже двинулся было за ним, но у двери задержался, нерешительно подошел к женщине.
— Извините… — Дайте мне одно яблоко. Я уплачу, сколько скажете…
Женщина спросила:
— У вас есть ребенок, да?
Она, не колеблясь, достала из ящика яблоко и протянула Горшкову.
Прощаясь, Горшков сильно пожал перепачканные чернилами пальцы женщины, спрятал яблоко на груди под полушубком и вышел.
Вечером тракт лежит на лиловом снегу, как лунная дорожка, и кажется, здесь чаще, чем в лесу, расставлены верстовые столбы, потому что освобожденный от прицепа грузовик летит, как торпеда, вслед за своей тенью по этому снежному морю. Дрожащим туманом висит над степью мороз, из перелеска, заметенного сугробами, выбегает на дорогу волк и шарахается в сторону, ослепленный фарами, осыпанный снежной пылью из-под колес просвистевшей машины. Маленькая лампочка на щитке приборов освещает снизу худые щеки водителя, отражается в запавших глазах, косой лучик света падает на спидометр, там ползут, обгоняя друг дружку, цифры — счет отброшенных назад километров.
В три часа ночи Горшков остановился у железнодорожного переезда; на опущенной перекладине шлагбаума висел фонарь; квадрат света из окна сторожки ложился на кусок оловянно мерцающего рельса и на край черной от мазута шпалы.
Горшков выпрыгнул из кабины, потянулся, разминая уставшее тело. Заиндевевший автомобиль шумно сопел паром, отпотевшие бока капота лоснились, отражая лунный сзет.
В сторожке было тепло. Пламя гудело за раскаленной дверкой чугунного камелька, на широкой лавке-лежанке, сдвинув на глаза рваный треух, дремал старик в ватнике, подпоясанный брезентовым ремнем с двуствольным футляром для флажков.
— Ты зачем, отец, шлагбаум закрыл? Поездов-то не видно.
Старик проснулся сразу. Оглядел ночного гостя, втянул носом запах бензина и хитро подмигнул:
— А чтоб проезжие люди будили меня почаще. Разомлел в тепле, не совладать. А ты, поди, на Петров-Павловск наладился?
Горшков кивнул, расстегнул полушубок, протянул над камельком пальцы,
— А что, отец, если я тут часок-другой передохну?
— А спи на здоровье, — охотно согласился старик. — Чем туда в потемках-то приезжать, перегости здесь. — Он еще раз внимательно оглядел Горшкова. — А нет ли у тебя, часом, спиртишки?
Горшков вспомнил про флягу, сунутую в карман его полушубка Примаком, отдал ее старику, а сам вышел из сторожки. Он отвел грузовик на край дороги, запер кабину и выпустил воду из двигателя.
В будке уже хлопотал старик: появились две кружки, головка чесноку, кусок сала. Горшков присоединил к ним сверток с Ольгиными лепешками. Потом снял валенки, бросил на лавку мехом вверх полушубок и прилег, поджав ноги.
Старик взял валенки и портянки, пристроил их сушиться над камельком и присел к столу.
— Люблю шофёров, — сказал он. — Расторопный, ловкий человек ваш брат. Был у меня сынок вроде тебя, шофёр. Да пропал на войне… Ты как, разведенный употребляешь аль цельный?
Горшков не ответил. Он крепко спал, прикрыв ладонью глаза.
В мутных предутренних сумерках грузовик пролетел длинное село Макушино и снова вырвался на простор. Степь наплывала в малиновых сполохах медленного рассвета, снег плавился по горизонту густым тяжелым огнём и вдруг посветлел, заискрился, заголубел. А потом по этой голубизне замелькали фиолетовые огоньки, похожие на вспышки электросварки. Горшков перестал смотреть вперед и сосредоточил взгляд на пробке радиатора. Она была черная, и глазам стало легче.
Вот на горизонте показалась высокая башня хлебного элеватора. «Петухово, совхоз «Авангард», — вспомнил Горшков. И сразу словно что-то толкнуло в грудь. «Надя! Здесь ведь она живет!..»
На широкой сельской улице он остановил грузовик, запер кабину и пошел вдоль палисадников, приглядываясь к избам.
Сзади раздался скрип легких шагов по снегу. Горшков повернулся. Девочка в белых фетровых валеночках и в овчинной шубке бежала к грузовику.
Не веря себе, Горшков позвал:
— Аня!
Девочка остановилась, удивленно тараща светлые глаза, и запрыгала на месте. Горшков понял: дочка узнала его.
Задыхаясь от радости, он прижал ребенка к себе.
— Аня! Как ты сюда попала?
Девочка поправила на голове сбитый платочек, оглянулась на набежавших откуда-то мальчишек и ухватила отца за руку:
— Пойдем домой.
— Куда? — переспросил он, не трогаясь с места.
— К бабушке, домой. — И она потащила его к деревянному дому недалеко от колодца.
Горшков машинально стряхнул с валенок снег метелкой, приставленной к высокому коыльцу, и вслед за дочерью вошел в незнакомый дом.
Прыгая то на одной, то на другой ноге, Аня кричала:
— Бабушка! Папа приехал! На грузовике! Пожилая женщина, высокая, с суровым лицом, поднялась из-за стола. Казалось, она не удивилась.
— Дверь закрой. Выстудишь дом.
Она подошла к Горшкову, протянула руку и сказала без улыбки:
— Ну вот, ты и явился, слава богу. Из Петропавловска едешь? В детдоме был?
Горшков молчал: с простенка между окнами с увеличенной фотографии смотрела на него Надя. Её спокойные глаза объяснили ему все. Горшков двумя руками схватил протянутую ему руку и затряс ее. Он давился словами.
— Анна, — сказала женщина, — не раздевайся, погоди. Беги к бухгалтеру, скажи, чтоб уходил, не ждал меня. Завтра доделаем. Гость, скажи, приехал.
Девочка опять запрыгала было, но вдруг стихла и спросила недоверчиво:
— А он не уедет? Я в прошлый раз заснула, а он уехал. В больнице когда была.
Горшков сказал сдавленным голосом:
— Нет. Я побуду немного…
— Опять немного?
— Беги. А то Петрович зря ждет меня.
Когда за Аней захлопнулась дверь, женщина сказала:
— Будем знакомы, однако. Меня зовут Анфиса Павловна. Надежда — моя дочь. А я работаю в совхозе. Директором. — Она достала из кармана вязаной кофты очки в железной опразе, старательно их протерла, надела. Но в конце концов посмотрела на Горшкова поверх стекол. — Надежда взяла ребенка из детдома погостить, поскольку отец на фронте. А Анюта стала ее матерью называть и меня определила в бабки. Вы будьте… ты будь спокоен, девочка нам совсем как родная.
Анфиса Пазловна отошла к большой русской печи, достала ухватом крынку молока, поставила на стол. Потом открыла дверку старого дубового буфета, вынула хлеб, тарелку, миску с винегретом.
— Поешь с дороги, — сказала она. — Снимай полушубок.
Горшков начал отказываться. Ему действительно не хотелось есть, но Анфиса Павловна решительно усадила его за стол, нарезала хлеб и села напротив, скрестив руки на груди.
— Надежда говорила: не желаю, мол, чтоб он думал, будто его привязать хочу, женить на себе. А я думаю, чего дурака валять? Коли друг друга любите… Вот и получается, вся семья в сборе.
Голос Анфисы Павловны звучал ровно, по-деловому.
Горшков встал. Его усталое небритое лицо посветлело. Уже не таясь, он заплакал и засмеялся. У Анфисы Павловны глаза смягчились.
— Ну и ладно. Все будет хорошо. Хорошо будет. Ты себя не изводи.
Вбежала Аня. Не сводя глаз с отца, выпалила скороговоркой:
— Бухгалтер завтра с утра в район поедет, а уж потом сюда. Зайдет в контору после обеда. А я скоро в школу пойду, мне мама сумку купит.
Анфиса Павловна притянула девочку к себе и принялась раздевать. Под головным платком у Ани оказалась светлая косица с бантиком.
— Давай-ка, Анютка, покорми отца. Не ест ничего. И себе ставь тарелку. И мне.
Горшков вспомнил про яблоко, вытащил его из-за пазухи.
Девочка охнула, присела.
— Это яблоко, — серьезно сказала она и, не выпуская яблока из рук, полезла в буфет.
Горшков подошел к стене, всмотрелся в фотографию:
— А где… мама? — спросил он у Ани.
— Два дня как уехала, — отозвалась Анфиса Павловна. — Повезла на завод муку. Рабочим к Новому году.
— Мама мне ёлочку привезет, — сообщила Аня сиплым голоском: одной рукой и подбородком она прижимала к груди тарелки.
— Ну, давайте есть, — повелительно сказала Анфиса Павловна и стала раскладывать по тарелкам винегрет. — Садись. — Она кивнула Горшкову на место во главе стола.
Прежде чем подписать пропуск, начальник отдела сбыта неуверенно посмотрел в окно. За отпотевшими стеклами в ранних декабрьских сумерках раскачивались черные ветви деревьев, беспорядочно неслись снежные хлопья, свист ветра проникал в комнату сквозь двойные рамы.
— Ждать нельзя, — сказал Горшков, — вы же в курсе… У меня на ведущих колесах цепи. До села Просвет авось проскочу, а там дорога пойдет лесом. Разрешите идти?..
От заводских ворот улица тянулась вдаль двумя рядами желтых фонарей, окна домов светились разноцветными абажурами, дворники сгребали снег к панелям. У кинотеатра толпилась молодежь; девчата задирали парней снежками: этим людям не было дела до несущейся над крышами пурги. В защищенном каменными зданиями городе можно плевать на непогоду. После кино каждого ждет горячий чай и постель, и не нужно думать, как бы скорее, пока окончательно не замело тракт, проскочить по голой степи тридцать километров до села Просвет.
За стенками кабины притаился ветер. Он забегает вперед, услужливо раздвигает густую завесу падающего снега и вкрадчиво посвистывает, словно заманивает туда, где обрывается тонкая цепочка уличных фонарей.
Скулы выступают на лице Горшкова. Он упрямо сжимает зубы и увеличивает скорость. Черная глухая стена окраины надвигается, снежные хлопья исчезают в ней, будто мгновенно тают в осенней стоячей воде. Вот отваливает в сторону последний фонарный столб. Горшков включает фары, и грузовик окунается в белесую неразбериху.
Первые километры дались сравнительно легко: груженный автомобиль давил снег и тянул прицеп по уже пробитой колее. Главная забота была не потерять дорогу: сойдет грузовик с твердого наста и провалится до земли. Смотреть вперед было бесполезно: свет фар мутными пятнами упирался в пургу. Спасал кустарник, растущий по краям дороги, он, как поводырь, вел ослепшую машину.
Какая уж там скорость, если нужно держать дверцу открытой. А ветер вышибает слезы из глаз, их нельзя закрыть ни на минуту, чтобы не потерять из виду спасительный кустарник.
Кустарник выручал, он же и подвел: на одном месте тракт отклонялся в сторону, а поросль убегала прямо. Горшков понял это, когда уже раздался скрип перекосившегося кузова, кабина накренилась, двигатель надрывно звякнул поршневыми пальцами и заглох. Горшков оторопело выругался, выскочил из кабины, обежал грузовик и сразу же провалился по пояс в снег рядом с передним колесом.
Прицеп стоял прямо; он еще не успел сойти с тракта, но автомобиль зарылся в снег всей правой стороной; ящики с деталями сдвинулись под брезентом, натягивали веревки, распирали выгнувшийся борт. Ночь гудела пургой, вокруг фар смыкалась тьма, а за нею черт его знает сколько еще километров до людей…
Горшков раскопал руками снег и ощупал низ колеса. Оно стояло на самой кромке придорожной канавы, над головой нависал накренившийся автомобиль. Его нельзя трогать с места: колеса забуксуют, сползут в канаву. Вот если б удалось выровнять машину…
Горшков выкарабкался из канавы, достал топор и принялся ковырять наст на тракте. Пришлось вырубить глубокую ямку — в нее ушла рука до плеча, прежде чем сталь звякнула о камень. Покров снега под машиной был плотный, слежавшийся. Ночь в завьюженной степи долга — остынет мотор, загустеет масло, потускнеет свет фар-Горшков машинально протянул руку в кабину, щелкнул выключателем.
Тьма навалилась со всех сторон, а ветер теперь уже не посвистывал — он перестал притворяться, он уже ревел на все голоса.
Горшков ощупью нашел ведро, нацедил из бочки бензина, облил придорожные кусты и чиркнул зажигалкой:
— Это вам за подвох, проклятые!
Свистящее пламя вспороло тьму, завыло, заполоскало на ветру, очертив рваный колеблющийся круг; зашипел, забулькал снег под кустарником.
Ночью в степи одиноко горит костер. Гаснут его отблески в кружащейся снежной мути, и не привлекут они на помощь проезжих людей, потому что в такую пору никто по тракту не ездит.
Человек под машиной рубит топором слежавшийся снег и откидывает его лопатой, отгребает ногами. Человек начал работать, сбросив полушубок, а теперь уже скинул он и ватник и рукавицы. Костер освещает слипшиеся на лбу пряди волос, отражается в лезвии топора. Гудит пламя костра, гудит пурга, гудит кровь в висках. Но нельзя останавливаться: прилипнет к телу рубаха, застынет, затвердеет ледяной коркой. Постепенно машина оседает, выравнивается, поскрипывая кузовом, и послушно опускается в вырубленную траншею. Теперь, пожалуй, можно уже отсоединить прицеп…
К полуночи Горшков выгреб из-под машины последнюю лопату снега. Грузовик ровно стоял на булыжнике тракта в снежном котловане. Оставалось отлого срезать переднюю и заднюю стенки траншеи.
И вот, наконец, зафыркал, согреваясь, мотор, лязгнули цепи на колесах, машина ожила и, урча, выползла из котлована. Горшков размотал буксирный трос, зацепил прицеп и осторожно протащил его через траншею. Потом задубевшими пальцами, рассыпая табак, скрутил цигарку, надел полушубок и, повернувшись лицом к ветру, погрозил кулаком в темноту.
Дымились, мешаясь с пургой, шипели, догорая, остатки поросли, ветер засыпал снегом вырубленную на тракте яму и, бессильно ярясь, гнал поземку вслед красному фонарю автомобиля.
Вторые сутки в крытом дворе на окраине села Просвет стыли три грузовых автомобиля. Шоферы и случайные попутные пассажиры отлеживались в натопленной избе. До Нового года оставались считанные дни, и всем хотелось поскорее домой, но куда сунешься в такую непогоду: тракт переметен, «на лопатах» далеко не уедешь, а если угодишь в канаву, засыплет начисто; сиди и дожидайся, когда проезжий народ вытащит. Так и замерзнуть недолго.
К вечеру второго дня метель, начавшая было утихать, разыгралась с новой силой. Отдохнувшие, отоспавшиеся люди тоскливо прислушивались к завыванию ветра в печной трубе. Парень с соломенными волосами ходил из угла в угол, растирая заспанное лицо обеими руками. Накануне он с большим усердием помогал хозяйке варить ячменную брагу и теперь маялся от тяжести в голове. Чернявый коренастый дядька сочувственно поглядел на него, бросил на кованый хозяйский сундук карты: он уже не первый час дулся в «козла» со своим попутным пассажиром — молчаливым пожилым мужчиной с подвязанной щекой — и снял с гвоздя флягу.
— На, глотни, сразу полегчает, — от отдал парню флягу и прислушался. — Все воет, проклятая. Не завидую, кто на тракту застрял сейчас. Эх, жизнь наша шоферская, чтоб ей!..
— Ну, не скажи, товарищ! — парень вернул флягу, вытер ладонью губы и облегченно вздохнул: бледное лицо его порозовело, глаза оживились. — Лично я нашу специальность ни на что другое не променяю. Работа, хотя и беспокойная, зато просторная. А какие встречи бывают! — Он улегся на тулуп, наслаждаясь теплом, и мечтательно уставился в потолок. — А все потому, что дороги случаются разные, смотря что везешь — алюминий из Каменска или гвозди из Ревды, сено из Бисерти либо кожи из Камышлова. Время теперь военное, успевай знай поворачивайся: когда день-два в пути, а иной раз всю неделю пропутешествуешь. Привычному человеку дорога не страшна: летом каждый кустик ночевать пустит. Съехал на обочину, развел костерок и вари картошку да на звезды гляди. Красота! Дожди, метели пойдут, так мало ли на тракту хозяек? Наш брат поворотливый: крышу починим, керосинцем поделимся, а то еще и дровишек из лесу привезем. Хозяйка довольна. Ей, по бабьему делу, в самый раз.
Парень прислушался к свисту вьюги, потом оглядел горницу и засмеялся благодушно.
— Вон как гостим! Полы намыты, бросай полушубок и спи. А не хочешь спать — разговаривай. Кто что видал да кого где встречал. Шофёры — мастаки на такое. Ну, бывает, соврут, не без этого.
Дядька покачал кудлатой головой и удивленно хохотнул.
— Аи здорово ж у тебя, соломенный черт, язык подвешен! Как радио, шпаришь. Или это спиртишко повлиял? В такой-то горнице чего не нахвастаешь, а в пургу поколесишь где-нибудь у Кривого Колена, другое запоёшь. — Он прошагал босыми ногами по распластанным овчинам и сунулся лбом в заиндевевшее оконное стекло. — Какая теперь езда — убийство!
И вдруг извне донесся натужный вой перегретого мотора и звон цепей на колесах. По окнам полоснул свет автомобильных фар, по стенам и потолку метнулись тени. Все повскакали с мест. Первым пошел к двери чернявый дядька, на ходу сказал строго:
— А ну, живо, граждане, поможем. Ворота замело, поди…
Шоферы сунули ноги в пимы, захватили в сенях лопаты и выбежали во двор.
На машине оказался один человек, до крайности измученный водитель. Он, едва двигаясь, вошел в горницу, плюхнулся на лавку у стола и оттер рукавом ватника закопченное сажей лицо. Хозяйка поспешно принесла миску горячих пельменей, а дядька плеснул в кружку немного спирта.
— Глотни с устатку, товарищ. Когда из Кургана-то выехал?
— Да еще перед вечером, — не переставая жевать, сонно ответил шофер. — Застрял. Пришлось лопатой помахать.
— Зря это ты, — сказал парень с соломенными волосами. — Замерзнуть мог. Вернуться надо было.
— Думал, проскочу. Груз у меня срочный.
— Сро-очный, — протянул дядька. — А у нас, полагаешь, не груз? Сидим, однако. Воду-то выпустил?
— Нет. Я посплю три часа и поеду: вы меня, пожалуйста, разбудите…
Он отодвинул миску, бросил на пол тулуп, лег и мгновенно уснул.
— Отчаянный мужик. Как в сказке, — заметил парень. — Жаль, что он сразу приземлился, может, рассказал бы чего новенького.
Дядька опять было взялся за карты, но его партнер, мужчина с подвязанной щекой, не откликнулся из угла, где лежал, укрыв голову башлыком.
— Скажи, спать силен! — удивился дядька. — Ведь недавно шары продрал и уже опять по новой отчалил. Эй, проснись, щека, сыгранем…
— Оставь его, хозяин, — вмешался молодой грузчик, — не видишь, у человека зубы болят? Расскажи лучше чего пострашней.
— Пострашней?.. — Дядька задумчиво стасовал карты, посмотрел на своего грузчика и вдруг хлопнул себя по лбу. — Вот про этого моего Кольку могу. Это быль, а почище сказки будет. А ну, двигайся ко мне, граждане.
Но люди уже сами подсели к сундуку. Дядька подмигнул смущенному грузчику, изогнул да с треском пролистнул колоду карт и таинственно округлил черные озорные глаза под густыми нависшими бровями.
— Случилось это осенним делом в прошлом году. Привез я в Сысерть груз из Челябинска. Ну, сдал по накладным, оформил путевку и собирался заворачивать оглобли, а завбазой просит грузишко кое-какой бросить на Полевской завод. «Мои, — говорит, — машины все в разгоне. Свези, выручи. Я заплачу». Ну, я подкалымить всегда готов, груз принял и айда на Полевской. До него всего полета километров, но дорога… Видно, со времен господ Турчаниновых никто ее не чинил: яма на яме, лес да болота, одних стланей полпути выйдет, И ехал я, граждане, эту дорогу аккурат часов семь, иной пешком быстрей добежит.
Обратно наладились, смотрим, позатемнело уже и дождик покрапывать стал. К тому времени устали мы с Колькой и жрать захотели. А нужно вам сказать, что по той дороге ни одной избушки нет, только на полпути у моста через реку Чусовую деревнешечка стоит. Косым Бродом называется. Хотел я до нее добраться, но, вижу, далеко еще, а темень все гуще. «Давай, — говорю, — Коля, здесь свету ждать. Не то в болото провалимся, хуже будет». Осмотрелись. Видим, что в стороне балаган брошенный, может, углежоги оставили либо охотники. Это и вовсе к делу. Собрали валежник, бензином облили — вот тебе и костер. Ведро с картошкой приладили — вот тебе и ужин. Сидим, коленки обхватили и ждем, когда рассыпчатая сварится.
Только смотрю, грузчик мой Колька чего-то приуныл. На лес посматривает и к костру жмется.
«Не глянутся мне места эти, — говорит. — Ведь это о них худая слава идет — про Медную хозяйку, про ящерок, про змия Полоза».
«Дурак ты, — отвечаю. — Это же сказка из книжки известного сказочника. У него, слышал я, шкатулка имеется, из нашего уральского камня сработана. Как откроет ее, так новую сказку вытащит».
Тут Колька мой заулыбался. Потом глазами в огонь уставился: он до всяких побывальщин и сказов сам не свой.
«Вот бы, — говорит, — того человека увидеть да послушать!»
Мне даже смешно стало:
«Ишь ты, губа не дура, чего захотел! Тот сказочник с Владимиром Ильичем, вроде бы как мы с тобой, рядом сидел и орденом был награжден в Кремле. А ты — послушать. Так он тебе и станет специально рассказывать. Деревня…»
Только я, граждане, слова эти сказал, слышу, сзади нас веточка хрустнула, розно кто на нее ногой наступил. У Кольки моего губа сразу со страху отвалилась, да и я сам — уж на что крепкий — и то подался. Обернулись мы. Видим, из-за елки выходит на свет старик с окладистой бородой. Кепка на нем такая немудрящая да плащишко брезентовый. Одним словом, обыкновенный старик, на рабочего человека похож, только палка у него в руке городская, вроде как у доктора.
Переглянулись мы с Колькой, обоим смешно: чего, дураки, испугались? А старик говорит:
«Разрешите, товарищи, у вашего костерка обогреться».
Мы конечно:
«Милости просим. Айда с нами ужинать». Ну, старик совсем из простых оказался. Присел рядком, бороду-лопату огладил, из кармана ножик вынул и давай картошку поддевать. Ест со вкусом и приговаривает:
«Давно не едал так-то».
Колька же у старика спрашивает:
«Скажи, дедушка, как не боишься в такую поздноту да по такой-то глухомани одиночкой ходить?»
«А чего бояться? — отвечает. — Места эти знакомые, вырос я здесь».
«Ну, а если с Медной хозяйкой либо со змием Полозом встретишься?»
А старик и глазом не моргнул.
«Пускай, — говорит. — Я с ними в дружбе».
Ну, мы с Колькой обратно переглянулись: понимаем, смеется над нами. Видно, слыхал под ёлкой-то, о чем говорили.
Вот и сидим так. Только, смотрю, костер наш слабнуть стал. Колька поднялся и пошел собирать валежник. Да шагов десяток ступил, сощелкапо что-то. Вижу, граждане, Колька мой упал и крик на весь лес поднял:
«Спасите! Меня змея за ногу обвила…»
Я к нему. Посмотрел и говорю:
«Не кричи, дурья голова. Какая еще змея? Ты в капкан ногой угодил».
Хотел я, граждане, ловушку развести, да не тут-то было. Капкан, видно, умный мастер делал, с секретом, чтобы чужой кто добычу не унес.
«Потерпи, — говорю, — я сбегаю к машине, принесу молоток и зубило».
А тут старик подошел.
«Зачем, — спрашивает, — зубило? На, возьми. Если есть силенка, этим и отрубишь». И подает, слышь ты, ножик, которым картошку ел.
Ну и я удивился! Говорю ему:
«Да ты что, отец! Разве таким ножичком против железа что сделаешь?»
А старик плечом пожимает:
«Если рука слаба, то конечно».
Ну, знаешь, это меня за живое взяло.
«Прощайся, — говорю, — со своим ножичком».
А сам как махну по тому капкану, только искры полетели.
И что бы вы, граждане, думали? Все проволоки с того маха напрочь отсек, ровно это веревки. А на ножике том — ни зазубринки, Колька ногу-то освободил и давай тереть. А старик улыбается…
Рассказчик замолчал и с торжеством оглядел затаивших дыхание слушателей.
— Не иначе, тот ножик волшебный был, — сказал кто-то.
— Вот и я на это же подумал, — кивнул дядька. — Подошел к костру и давай рассматривать. Вижу, не ножик он, а вроде кинжала, ручка из зеленого камня сработана, а клинок иссиня-вороной, пламя в нем, ну, как в темной воде, играет и клеймо стоит — два конька с крылышками лентой перевиты. Тут смекнул я, что ножик тот, видно, заграничный. О том старика и спросил, а он с укором головой покачал и ответил, что, мол, больше ста лет прошло, как в Златоустовском заводе сварили такую булатную сталь. Была, говорит, выставка в одной ненашей стране, вокруг златоустовских сабелек народу полно набежало. Вышел какой-то военный человек и принялся испытывать оружие. Рубнул раз—на сабельке кончика не стало, рубнул два — одна рукоятка осталась. А на нашей сабельке и знаков нет. Тут еще, мол, натащили оружия, а толк один: либо напрочь наш булат оружие рубит, либо около того.
Рассказчик перевел дыхание и вздохнул с явным сожалением.
— Конечно, граждане, я не в силах передать, как у того старика получилось: ну, просто как по книжке читал. Колька, помню, заслушался, даже ногу перестал тереть.
«Откуда, — спрашивает, — ты, дедушка, эту историю разузнал?»
А старик улыбается.
«Откуда же, — говорит, — из малахитовой шкатулки».
Тут и меня любопытство взяло:
«А правда ли, отец, что тот сказочник за свою шкатулку орденом награжден, да мало того — и еще Владимир Ильич его к себе приглашал?»
Тут, смотрим, старик улыбаться перестал, глядит мимо нас, и глаза у него словно туманом подернулись.
«Правда, — говорит, — только в те времена у сказочника ни шкатулки той, ни ордена еще не было. И товарищ Ленин не в Кремль его вызывал, а как бы это вам сказать… ну, вроде бы сам сюда приходил. Вот здесь же, в глухих местах, у горы Денежкин камень, на Сорочьем урочище, они и встретились. Сказочник издали его заприметил: идет по тропке человек, одет по-простому, только на городской лад, не старатель он, потому без каелки, и не охотник — ружья при нем нет. Подошел ближе — Ленин! И хотя сказочнику уж много за сорок перевалило, а сробел перед Ильичем: застрял не лучше того пня, возле которого стоял, — и ни с места. А Ильич прищурился и пошел навстречу — одна рука в кармане, другая протянута, как для друга, и бородка торчит. «Здравствуйте, здравствуйте», — и по имени-отчеству называет сказочника, будто старого знакомого. И вдруг засмеялся громко, да совсем не обидно. «Я, знаете ли, судя по вашим сказам, представлял вас себе огромным лесным великаном, этакая косая сажень. А вы, оказывается, совсем простой человек». Ну, тут у сказочника вся робость прошла. И Ленин, видно, об этом догадался: «Вот и отлично, — говорит, — стало быть, мы можем с вами по-простому побеседовать. Садитесь, пожалуйста, на этот пенек и рассказывайте, как живете, какие сказы народу готовите?» Стал тут сказочник свои заботы выкладывать. Порой, мол, сомненье берет, о чем да как рассказывать. А Владимир Ильич голову чуть наклонил, слушает, не перебивает, только бородку пощипывает. А потом, откуда ни возьмись, появилась у него на ладони малахитовая шкатулка дивной резной работы. «Вот это мне ваши уральские рабочие подарили. Посмотрите, какая прелесть, сколько в ней мастерства, сколько великолепного труда! А ведь простыми мужицкими руками сделана. Вот и напишите о тех, кто ее сделал. Это трудная задача, да я знаю, вы справитесь». Сказал так Ильич сказочнику, в глаза заглянул и пошел своей дорогой, прямо на полночь.
Далеконько ушел, а его все видно. Ни горы, ни леса заслонить не могут…
Рассказчик умолк и полез в карман за кисетом.
— Ну, а дальше что?.. — спросили разом несколько голосов.
— Дальше?.. — Дядька покосился на чуть посветлевшие окна, за которыми утихала пурга, оглянулся на спящего каменным сном шофера и строго сказал своему грузчику — Иди, Коля, прогрей его машину. Пусть ещё отдохнет.
И когда грузчик скрылся за дверью, продолжал:
— Дальше было так: пока старик рассказывал, ночь-то и прошла. Петухи кричать начали — это в Косом Броду, видно, мы до него самую малость впотьмах не доехали. Костерок наш погас, старик прощаться стал. Мы ему: спасибо, мол, дедушка. Больно хорошо рассказываешь, так бы и слушали. А он поглядел на край солнышка за горой, на розовые облака над лесом. «А коли вас за сердце тронуло, то и я рад. Для того и рассказываю». А у самого глаза вроде бы к слезе. Ну, чего удивляться, известно, старый человек. Полез он в карман за платком, плащик-то и расстегнулся. Смотрим, а на пиджаке на стариковом орден Ленина заблестел чистым золотом. Ну, тут мы стали уговаривать деда сесть в машину, подвезти, значит, хотели. Только он отказался: «Через лес напрямик дойду. Люблю по родной земле ходить, травинки, камешки разглядывать; к дерезу прислонишься, а оно шумит, с ветром разговаривает. Если тот разговор понимать, такие ли сказы услышать можно!» — сказал так, палку свою подхватил, плащик застегнул и в лес ушел, ровно и не было его.
Чернявый замолчал.
Со двора доносился глухой шум прогреваемого мотора, за перегородкой послышалась возня — это уже проснулась хозяйка.
Мужчина в углу поправил повязку на щеке и отчетливым голосом сказал:
— Рассказ твой — выдумка. И особливо насчет ножика, который всякое железо рубит, соврал ты, не задумался.
Дядька хитровато прищурил черные глаза.
— Забыл сказать: когда старик прощался, свой ножик мне подарил. «Возьми, — говорит, — старому он ни к чему, а тебе в бродячей шоферской жизни сгодится и памяткой о встрече останется». Вот как было дело. — Дядька сунул руку под разостланный на сундуке полушубок и достал нож. В полумраке блеснуло вороненое лезвие. Насмешливо подмигнул своему пассажиру: — Айда испробуем! Только на чем бы?
Мужчина пожал плечами, достал портсигар нержавеющей стали и бросил его на половик.
Дядька встал на колени, раздвинул половики и положил портсигар на доски.
— Последний раз спрашиваю: стоишь на своем, щека?
Мужчина насмешливо кивнул. Дядька вскинул над головой руку, крякнул и ударил. Булат пробил портсигар с такой легкостью, словно это был ломоть хлеба, и ушел глубоко в доски.
— Как в сказке! — воскликнул долговязый парень с соломенными волосами.
Он с трудом вытащил нож и осмотрел его. Остальные столпились вокруг.
На полированной поверхности лезвия не было ни одной зазубринки. К рукоятке летели крылатые коньки, перевитые развевающейся лентой. Рядом стояло клеймо. «Иван Крылатко. 1850 г»..
— Вот это мастер был! Силен! — раздались голоса. Хозяйка повернулась от печи, перестав греметь ухватами.
— Эй, ребята, кто помоложе, принесите воды из колодца.
Коля взял ведро, а дядька растолкал спящего шофера.
— Вставай, друг! Машину твою мы прогрели. Вези свой срочный груз. Дорожка — наша. — Он протянул руку к окну. — Смотри!
Вьюга кончилась. Небо очистилось от облаков, и солнце светило в окна. Стекла подернулись прозрачным узором. Это крепчал мороз, предвещая тихую погоду и добрый путь, — как в сказке.
Из-за щербатой кромки далеких гор медленно вставало бледное декабрьское солнце. Оно выгнало синие тени из глубоких оврагов, поднялось над острыми верхушками елей и отразилось холодным огнем в заледенелых окнах изб.
Лес еще дремал. Скованный безветрием, он стоял неподвижной стеной, только сосны, роняя с высоты рыхлые комья снега, шуршали, вздрагивая освобожденной ветвью. Пурга перед рассветом унеслась на восток в курганские степи, оставив, после себя пухлые волны застывших сугробов.
Машина стояла у распахнутых ворот крытого двора. Горшков, присев возле переднего колеса, возился с гайками.
— Товарищ, подвези попутно до Каргополья.
у Горшков выпрямился. Перед ним, переминаясь с ноги на ногу, стоял мужчина в башлыке. Воротник его полушубка был поднят, из-под него виднелась повязка на щеке.
— В Курган ездил, к зубному. Две штуки выдернули. Болит, спасенья нет. А эти, — он кивнул в раскрытые ворота, где возле машин хлопотали шоферы, — ещё долго провозятся. Посади, сделай милость. Я ведь твою машину прогревал.
— Да садитесь, пожалуйста, — сказал Горшков и распахнул дверцу кабины. — Сейчас и поедем, только гайку подтяну.
Через минуту он сел за руль, бросил под ноги баллонный ключ и захлопнул дверку.
Навстречу двинулся редкий на опушке, просвеченный солнцем березняк, и гостеприимное село Просвет осталось за поворотом.
Пассажир сидел, откинувшись в угол кабины, ладонью поддерживая щеку. Голова его покачивалась в такт движению. Мотор быстро нагрелся, стало тепло. Горшков расстегнул полушубок и закурил. Дорога была безлюдна, только однажды проехали крестьянские розвальни с хворостом да на узком крутом перевале попался навстречу «виллис»; он забуксовал в глубокой колее, и Горшкову пришлось взять вправо и остановиться. Люди, сидевшие в «виллисе» позади шофера, выпрыгнули в снег и принялись подталкивать свою машину; пробегая мимо грузовика, один из них, одетый в короткую меховую тужурку с поднятым воротником, приветственно помахал рукой Горшкову. Тот улыбнулся в ответ, не спеша завел мотор и поехал своей дорогой.
Чем гуще становился лес, тем меньше снега было на тракте. «Уже можно включить прямую передачу — каждый пройденный километр приближает к Примаку, к Сережке и — чем черт не шутит! — может, в конторке гаража ждет Надя…»
— Слушай меня, шофер…
Горшков повернулся, и сразу будто сами собой разжались пружины сиденья, подбросили его, оторвали от руля.
Мужчина сидел выпрямившись. В одной руке он держал снятую со щеки повязку, в другой — пистолет.
— Ты рулем-то не балуй. Следи за дорогой. Ну! Сядь, как положено водителю, и гляди вперед.
Мужчина говорил внятно и медленно, будто раскладывая слова в строгом порядке. Он смотрел на застывший над рулем профиль Горшкова, а Горшков смотрел на дорогу. Она сначала чуть приметно для глаз, а потом все круче начала забирать в гору, и от этого казалось, что сосны, сдавившие по сторонам тракт, растут наклонно.
— Остановишь машину, где я скажу. Мотор глушить не станешь, сам сойдешь на дорогу, — приказал мужчина.
Снаружи по кабине что-то легонько ширкнуло, потом донесся слабый короткий скрип. Эти звуки сразу же утонули в других шумах и скрежетах движущегося автомобиля, но привычное ухо Горшкова автоматически определило: кто-то спрыгнул с кузова на подножку: «Значит, пока я стоял, человек, бежавший сзади «виллиса», забрался на кузов. Больше некому…»
Мужчина по-прежнему смотрел только на Горшкова, на его висок, а Горшков — только на дорогу.
Перевал подкатился внезапно, дорога сделала петлю и вдруг упала до горизонта, как подрубленная береза, прямая и светлая в лучах утреннего солнца. Здесь, на открытом месте, очищенном ветрами от снега, тракт сверкал, как отполированный, и хрусткий наст запел под колесами.
Пистолет дрогнул в руке мужчины.
— Ты что… что делаешь?
Горшков не отвечал. Его пальцы, сжимающие руль, были совсем белы.
Тяжелый грузовик сам набирал ход и бесшумно летел вниз. Прицеп подгонял его сзади, ветер тоненько верещал за стеклами, а под вздрагивающим полом кабины нарастал звенящий гул — это начал вибрировать карданный вал. Десять тонн железа неудержимо неслись навстречу морозной дымке, повисшей в конце трехкилометрового спуска над провалом у Кривого Колена.
— Тормози! Тормози же! О черт!..
Мгновенным движением Горшков поднял из-под ног баллонный ключ и, не глядя, ударил наотмашь своего попутчика. Мужчина принял удар на согнутую руку, охнул и откинулся назад, к дверке. И вдруг дверка за его спиной открылась. Горшков понял это по свисту ветра, ворвавшегося в кабину. Он не мог даже на миг оторвать взгляда от летящей дороги, но он услыхал стук упавшего пистолета, стон мужчины и над ухом диктующий голос:
— Горшков! Возьмите себя в руки, постарайтесь остановить машину, думайте только об этом.
Повинуясь этому голосу, Горшков сбросил газ и перекинул ногу на тормоз — это было автоматическое движение водителя, стремящегося остановить автомобиль, но нога не нажала на педаль: послушный механизм мгновенно разожмет колодки в барабанах, и колеса пойдут юзом, машину занесет, раскрутит по скользкому тракту, как салазки, и швырнет на скалы.
Усилием воли Горшков заставил себя перенести ногу на педаль газа, дал полные обороты мотору и с треском шестерен включил третью передачу. Грузовик не уменьшил скорости, он только потерял вдруг легкость хода, как бегун, свернувший в улицу, откуда дует встречный ветер.
Дорога неудержимо неслась навстречу. Отдельных скал и деревьев различить было нельзя, они слились в сплошную бурую стену. Только солнце неподвижно висело впереди над курящимся туманом.
Опять короткий рев мотора — и включена вторая передача. Теперь уже автомобиль теряет скорость, как: прыгнувший с вышки пловец, вокруг которого сомкнулась вода. Ах, если бы не тяжелый прицеп! Скорость невелика. Нет, это только так кажется после ста километров в час. Грузовик на заторможенных колесах с визгом ползет к излому тракта у Кривого Колена. На этих оставшихся десятках метров больше нечем удержать машину. Направо — гранитная скала, налево — узкая просека перед самым обрывом косо отходит в глубину леса; сосны раздвинуты только на ширину автомобиля.
Нога отпускает тормозную педаль, руки сами собой поворачивают руль. Солнце в небе делает скачок и исчезает. За окнами кабины мелькают стволы, грузовик вспарывает толщу снега на просеке и, взметнув белую пыль, останавливается, намертво схваченный сугробом.
Когда подъехал «виллис», человек в меховой тужурке вместе с Горшковым уже вытащили из кабины слабо сопротивляющегося пассажира и передали его подбежавшим людям. Горшков тяжело опустился на подножку машины, глотая воздух синими губами. Незнакомец распахнул тужурку, отдышался. Он тоже был бледен. Горшков смутно припомнил: капитан Смоляков в кабинете Примака…
Положив вздрагивающую руку на плечо Горшкова, капитан сказал:
— Нам повезло сегодня дважды, товарищ Горшков. Избежали смерти и поймали бандита. По всем правилам поймали, на месте преступления.
— Что же вы его сразу не взяли? Ведь вы подозревали, следили? — укоризненно спросил Горшкоз. Лицо его дергалось. — Мы же чудом спасли себя и груз. Мне до сих пор не верится…
Смоляков подсел на подножку, пожал безжизненную руку Горшкова.
— Ну, взял бы. А дальше что? Нет, товарищ, нужно было неопровержимо доказать намеренья этого мерзав-,ца… И потом, разве я мог предполагать, что вы так погоните машину? Я уже готовился к гибели вместе с этим бандитом. Хорошая компания.
Они хрипло, невесело засмеялись.
Только шофёр-первогодок не знает, что любой, пусть самый лютый сорокаградусный мороз лучше обманчивой теплой погоды. Поначалу она безобидна. Вспорхнет одинокая снежинка, блеснет и погаснет, как бабочка, в свете фар летним вечером. Машина идет по свежему снегу, как по ковру, даже мотора не слышно. А что ветерок подвывает за дверкой, так и пусть его! В кабине тепло, уютно, послушные щетки-«дворники» очищают стекло от редких снежинок, и дальняя ночная дорога настраивает на спокойные мысли.
Но ветер между тем задувает сильней, напористей. Вот он уже поднял и гонит перед радиатором сухую поземку: подхватит, завертит ее столбом и вдруг бросит на фары автомобиля. И начнется метель, залепит лобовое стекло/ заровняет канавы, исполосует тракт косыми наметами снега.
В такую погоду лучше не садиться за руль. Но жизнь требует, чтобы во всякую погоду работали моторы, крутились колёса, и поэтому во дворе так называемого производственного комбината на высоком прицепе стоит грузчик и разматывает верёвку, а вокруг мечется пурга, рвет концы брезента, и напрасно грузчик пробует подставить ей спину — она бьет со всех сторон. Стынут руки, деревенеет веревка, а тут еще раздается голос Примака (и когда он спит, черт его знает?): «Давай, давай! На станцию вагоны подали! Кто за простой будет платить?»
Примак отправил последнюю машину, и хотя колено нестерпимо ныло, он не пожалел, что не стал будить Сережу, и пошел домой пешком: после прокуренного кабинета легко дышалось на улице, и уж очень по-сказочному хорош был метельный вечер.
Частые автомобильные гудки привлекли его внимание. Близко к панели ехал Сережа. Приоткрыв дверцу эмки, он крикнул:
— А я вас ищу, Борис Григорьевич. Вахтер сказал, что вы только-только ушли. Звонил из управления майор Лунин, приказал найти вас где хочешь и доставить в любое время…
— Ёлки-палки, палки-ёлки, — пропел Примак, к удивлению Сережи. — Какая погодка, а? — Забравшись в эмку, он принялся шутливо покачивать головой в такт шныряющим по стеклу юрким щеткам. Потом спросил — Ну, как дела в гараже? Что делает Горшков? Как его новая машина?
— Он мне ее отдать обещал! — горячо откликнулся Сережа и просительно посмотрел на Примака. — «Хватит тебе, — говорит, — на легковушке крутиться, время на настоящей работе себя испробовать».
— На настоящей работе? — Примак взмахнул руками. — А старый хрен Борис Григорьевич пусть пешком ходит с больною ногою, да?
Но Сережа не обратил внимания на эти слова. Встречные огни наплывали, отражаясь в блестящих глазах парня.
— Ох, и машина эта, Борис Григорьевич! Корабль! Утром дядя Костя нагрузил дрова — десять кубиков, а она везет шутя, только мотором шипит. А тормоз на ней — на все четыре колеса, и каждая-то гаечка обихожена.
— Ишь ты, — удивился Примак. — И ты серьезно думаешь, что я доверю тебе такую машину? А где у тебя, на минуточку, права?
Сережа счастливо рассмеялся. Он отнял руку от руля, зубами стащил с нее варежку и достал из кармана коленкоровую книжечку.
— Вот они, вот! Теория — «отлично», вождение — «отлично», правила… «прилично»! Уже неделя законного стажа. И дядя Костя в один день со мной сдавал.
Мне — третий класс, а он как пошел на доске теорию иксами доказывать, ему с ходу — первый, — Сережа лихо затормозил возле парадной управления. — Я буду за ней, как за живой, ходить, Борис Григорьевич!..
Но Примак уже скрылся в подъезде, напевая: «Ай, люди, люди…»
В два часа ночи Горшков проснулся: Сережа тряс его за плечо. Горело электричество, привычно тикали ходики.
— Иди. Примак требует.
Пока Горшков наматывал портянку, спросонок не сразу попадая в сапог, Сережа хмуро говорил:
— Полночи просидел в управлении. Вышел сердитый. «Поезжай, — говорит, — быстрей, Крылов». Сроду по фамилии не величал.
И опять в кабинете Примака горела настольная лампа, и лейтенант, кутаясь в шинель, ходил из угла в угол, дымя цигаркой и припадая на одну ногу.
— Как машина? — спросил он, едва Горшков появился в дверях.
— Закончена и обкатана, товарищ лейтенант. И шофер есть — Сережа. На эмке вас пока будет возить Алмазов: с понедельника я его машину ставлю в средний ремонт.
Примак вздохнул, нахохлился.
— На Шадринском комбинате совсем плохи дела. Несколько грузовиков вышло из строя… Придется отдать им Сережу с новой машиной. — Он помолчал. — Из управления звонили начальнику Окружных мастерских — что толку? Разве Коновалов даст грузовики? «У вас, — говорит, — засиделся мой механик…» Одним словом, твоя командировка здесь окончена. Тебе приказано тоже ехать на Шадринский комбинат. Выручать…
Примак грустно поднял брови-треугольники и уставился в потолок; его темные, чуть навыкате глаза стали вдруг какими-то далекими.
— Одесса… После войны мы бы с тобой организовали там отличную контору Южавтотрансторгпромсбыт. Фирма. А? — Он виновато улыбнулся. — Это я придумал как-то ночью, Сильно болела нога.
Горшков подошел к нему. Взял его мягкую тяжелую руку и крепко пожал.
Примак пожевал губами. Отвернулся и ворчливо сказал:
— Ехать надо немедленно. Там тоже фронт,
По Сибирскому тракту идет грузовая машина; борта ее поскрипывают, лязгают крючья и подрессорники. Машину ведет крутолобый вихрастый паренек; он неотрывно смотрит вперед — это его первый самостоятельный рейс на тяжелой машине. Рядом сидит темноволосый худощавый человек, у его ног лежит вещевой мешок.
Дымок автомобиля смешивается с бегущей следом поземкой, отступают и меркнут путевые огни. Машина идет на восток. Быть может, там, в бескрайных казахских землях, тоскующих по умелой руке мастерового человека, встретим мы наших героев.
Ливень хлестко молотил по фургону полуторатонки, по крыше кабины, свет фар упирался в стену дождя. Чтобы не сбиться с дороги, приходилось напряженно всматриваться в ползущую навстречу муть. Одинокую фигурку с поднятой рукой увидели, должно быть, одновременно и шофер и агент, потому что первый машинально сбросил газ, а второй сердито закричал:
— Не останавливай! Засядем!..
Так оно и вышло: машина накренилась, грузно осев в колею, мотор дернулся и заглох.
Шофер смущенно сдвинул фуражку на глаза:
— Не оставлять же человека в степи, Василь Семёныч.
— Не оставлять, не оставлять! Вот теперь сами останемся. А у меня фургон промтоваров. Мало ли народу шляется…
— Ладно, — перебил шофер, — здесь не глубоко. Толкайте вдвоем машину. Выберемся.
Агент поднял воротник тужурки, набрал, как ныряльщик перед прыжком, в грудь воздуха и выпрыгнул под дождь; сапоги чавкнули и увязли по щиколотку.
— Давай помогай. Из-за тебя ведь… — ворчливо сказал он невзрачной фигурке в лыжных штанах с вещевым мешком за плечами.
Это была девушка. Она отвела с лица мокрые волосы и послушно уперлась обеими руками в борт грузовика.
Шофер на малом газу качнул машину раз, другой и, окатив фонтаном грязи агента и девушку, выехал на твердое место.
Агент выругался, отряхнулся всем телом, как пес после купанья, и поспешно забрался в тесную кабину.
— Давай уж, садись сюда. — Он похлопал себя по коленке.
Девушка нерешительно топталась под дождем.
— Да ты что! — рассердился он. — Я ж тебе в батьки гожусь.
— Я лучше так… — Девушка взялась за бортовой крюк и встала на подножку.
— Так нельзя, — сказал шофер. — Оборвешься, под скат угодишь. Отвечай за тебя.
Девушка обежала машину и забралась между задним бортом и фургоном. Там она и притулилась, обхватив руками колени.
Шофер пожал плечами, снял с себя кожанку и бросил ей.
— Покройся.
Когда машина, урча и буксуя, опять поползла в мокрую мглу, он одобрительно хмыкнул:
— Стеснительная.
— Видали таких, — отозвался агент. Потом заерзал на сиденье. — Вот сломает замок, возьмет штуку полотна и смоется. Будет тогда — стеснительная.
— Эх, Василь Семеныч, — не отрывая глаз от дороги, сказал шофер, — и в каждом-то видишь жулика. Не скучно так жить?
— А мешок? Ты видал у нее мешок за плечами? Наверно, бежит с целины.
Шофер промолчал. Он смотрел на дорогу.
Стекло заливали мутные потоки воды, и щетки едва успевали разбрасывать ее по сторонам. Фары светили всего на несколько метров, а дальше были тьма, и ветер, и дождь, и казалось, не будет конца этой нудной ночной езде.
— Хоть бы Круглый брод миновать, там уж полпути до совхоза, — нарушил молчание агент.
Шофер скосил взгляд на спидометр.
— Пора бы… — Он не договорил и резко тормознул.
На дороге стоял трактор с пустым прицепом. В стороне, на воткнутых в землю кольях, был растянут брезент, под ним теснились вокруг костра темные фигуры.
Шофер приоткрыл дверцу кабины.
— Чего дорогу загородили! Брода испугались, граждане пассажиры?
— Был брод, — ответил чей-то осипший грлос. — А теперь поди сунься, в Иртыш унесет.,
Агент чертыхнулся. Вместе с шофером, шлепая по грязи, они обошли трактор. Вздувшаяся речушка неслась, как водопад, низкие волны ударяли в прибрежные кусты.
— Свету придется ждать. Айда к нам! — предложил тот же голос.
Потрескивал и едко чадил костер, видно, тракторист разжёг его, не жалея солярки. Люди тянулись к огню. Над брезентом гудел напористый ветер, от земли пахло промозглой сыростью. Каждому, наверно, мечталось о настоящей крыше над головой, о теплой постели.
— Житуха, чтоб ей… — вздохнул кто-то.
— А в совхозе — палатки. Под ногами — грязь, — в тон отозвался сидящий близко к огню сутулый человек. Он пнул сапогом валежник, и костер, затрещав, осветил его давно не бритые щеки. — А в газетах чего только не пишут. Я даже стишки читал. «Новый дом» называются. Позты… Помокли бы тут с нами.
— А ты расскажи нам те стишки. Смотришь, время скоротаем.
— Не мастер я запоминать. — Небритый еще поворошил костер, пригляделся к шоферу и доверительно подмигнул: — А нет ли у тебя, механик, в кабине чего посущественнее, душу погреть?
Шофер отрицательно мотнул головой. Захлопали края брезента. Дождь дробью прошелся по нему, как по коже барабана. Потом наступило за-, тишье, и в нем, словно отставленный этим налетевшим порывом ветра, зазвучал голос:
Спал тракторист, свою окончив смену, У полссы пшеничной, у межи. Спал тракторист, клочок степного сена Под голову небрежно подложив. И, трепеща подстреленною птахой, Где высоко несмятая трава, От пота потемневшая рубаха Сушилась, надувая рукава…
— Колька, это про тебя. Честное комсомольское, ты всегда так кемаришь…
— Заглохни! — шикнул тракторист. — Не мешай слушать.
Все смотрели туда, где, прижавшись к колу, стараясь укрыться от дождя, темнела фигурка с рюкзаком за плечами.
Девушка читала стихи негромким, простуженным голосом, который напрягался и начинал звенеть, когда дождь сильнее колотил по брезенту.
Толстуха в ватнике, подпоясанная солдатским ремнем, толкнула небритого в плечо.
— А ну, посунься, кавалер! Дай место человеку. — Она потянула девушку за рюкзак и усадила ее поближе к огню. Потом вытащила из-под ватника кусок пирога и сунула ей в руку.
Та благодарно кивнула и сразу же поднесла пирог ко рту, но откусить помешал тракторист.
— Еще, еще читай…
— Да-да, — поддержали другие, а небритый заметил — Угодила нашей стряпухе.
Девушка сняла мокрую косынку, встряхнула головой, и над костром полыхнули ее волосы, будто огонь поджег сноп соломы. Так — с косынкой в одной руке, с куском пирога в другой — она продолжала читать стихи. Отодвинулся куда-то и затих надоедливый шорох дождя.
— Еще! Еще читай, девушка!
— Да цыц вы! — вмешалась повариха. — Дайте человеку поесть. — Она отобрала у девушки косынку и стала сушить ее над костром.
Девушка через силу жевала пирог. Глаза у нее слипались.
— Слушай ты, давай я тебя поспать устрою. Да не упирайся, я ж тебе в батьки гожусь. — Агент отпер фургон и помог девушке забраться на мягкие тюки. Она мгновенно уснула, скорчившись и сунув голову под мышку, как котенок. Агент хотел было запереть замок, но передумал — махнул рукой и вернулся к костру.
Дождь поредел. Горько запахло бурьяном, где-то над Иртышом под рваным краем тучи блеснула утренняя звезда.
Повариха рассматривала у огня свои руки.
— И правда, окуньком попахивают. Ишь ты, все подметила,
— Талант, — раздумчиво сказал агент. Шофер легонько толкнул его под бок.
— За штуку полотна боялся. Эх, Василь Семёныч… Агент смущенно промолчал.
На рассвете дождь прекратился совсем. Солнце вскарабкалось на дальний курган и отразилось в притихшей речушке.
Тракторист, вспенивая воду гусеницами, осторожно провел машину бродом. Следом прошла полуторка.
— Поедем к нам в «Авангард», — сказал вдруг шофер девушке. Он стоял высокий, ладный, в небрежно брошенной на плечи кожанке и в сдвинутой набекрень фуражке с капустой.
— Нет, к нам в «Зарю»! — крикнула с прицепа повариха.
За ручьем широкий степной проселок ложился до горизонта, а слева, убегая в травы, вилась узенькая тропка.
— Куда она ведет? — спросила девушка, поправляя заплечный мешок.
— Туда не ходи, — поспешно остерег агент. — Там совхоз вовсе новый. У них и палаток-то не вдоволь, а про снабжение и говорить не приходится.
Девушка уже ступила на тропку и шла по пояс в сверкающей траве. Вот легко присела, сорвала какой-то цветок и помахала им на прощанье.
Запыленные вагоны лязгнули буферами, нетерпеливо подталкивая друг друга, словно не хотели останавливаться на пустынном разъезде; паровоз отфыркнулся и, вздыхая, уволок состав дальше в предрассветную муть. На разъезде остались Павел и его выгруженный из багажного вагона велосипед. Велосипед лежал между путями. Одно его колесо медленно вертелось.
Подошел дядька с фонарем в руке.
— Здорово, парень.
— Здравствуйте.
— Слушай… Знаешь что, зайдем ко мне. Чаю выпьем.
— Спасибо…
— Поставь велосипед к столбу. Здесь до вечера ни один поезд не остановится, разве что кондуктор сбросит газету. А так — не с кем словом перекинуться, пока уборочная не начнется.
— А скоро она начнется?
— А вот как студенты понаедут. Может, завтра, а может, через неделю. Тогда весело будет, эшелоны пойдут с элеватора.
От главного железнодорожного пути за одиноко торчащим семафором широкой дугой отходила в степь ветка, ее рельсы поблескивали, упираясь в светлеющий горизонт. На краю песчаного откоса стоял вагон без колес, из трубы тянулся дымок. Пахло мазутом и варевом.
— Я здесь и начальник, и стрелочник, и обходчик, — сказал дядька. — А ты кто?
— Я?.. Я работать сюда приехал. Дядька огляделся.
— Машины из совхоза к поезду не прислали, стало быть, тебе на элеватор. Больше здесь некуда. Ну, это недалеко, успеешь. Заходи.
— А до совхоза?
— А вот — прямо по солнышку сто километров. Ну, чего встал? Чай выкипит.
В вагоне над столом, застланным газетой, висел телефонный аппарат, в углу виднелись кирки, лопаты; в котелке на железной печурке булькала вода. Хозяин достал угощенье: сало, копченую рыбу, наполнил кипятком две большие кружки. Павел вынул из рюкзака полбатона, яблоко и три конфеты.
— Ты лучше новости выкладывай: как там жизнь в городах? — спросил хозяин. — Студент небось? Насмотрелся я тут на вашего брата. Все же попадаются еще безобразники—пьянствуют, обижают девчонок. Да и те тоже хороши… — Он сдвинул в сторону батон и постучал пальцем по расстеленной газете. — Читай, утащила с фабрики чулки. Ее бы за решетку, ежели по закону. Да не та мода пошла. Комсомольцы говорят: молодая, исправится. И что ты думаешь? Отстояли. Что до меня, так я бы… Ты куда?
— Ладно, я пойду.
— Да ты что? Погости.
— Спасибо, идти надо.
— Да куда ты? Продукты хоть свои забери…
Они вышли из вагона. Степь дымилась туманом. Вставало солнце, огромное, тусклое. Оно еще не слепило глаза.
— Эта ветка ведет на элеватор. Так и шпарь, вдоль нее двенадцать километров.
Павел взял велосипед и повел его вниз с откоса.
— Эй, куда тебя понесло на совхоз? Пропадешь на жаре!
Павел не обернулся. Он уже ехал по пыльной дороге. Солнце било ему прямо в лицо.
…Человеку сам черт не брат, пока человек в ладу с техникой. Вот — термос. Вытащил его из мешка и пей в раскаленной степи холодную воду, которая была налита еще вчера на какой-то станции и не согрелась на тридцатиградусной жаре. Или — велосипед. Крутится там шестеренка, крутятся шарики в подшипниках, крутятся колеса. По сторонам плывет бурый ковыль, а навстречу — дорога и ветер; дорога ведет к людям, а ветер освежает, слизывает капельки пота со лба. «Пропадешь на жаре…» Как же! Люди вон за десять часов дошпаривают до Америки, а тут какая-то сотня километров! Смешно!..
Нет, не смешно, потому что в термосе всего два стакана воды, а ближайшая речка… Да есть ли она еще в этих местах? Вокруг ни кустика, ни деревца, лишь вдали торчит лысая макушка одинокого кургана. А велосипед — уже не техника, если нет запасной камеры или, на худой конец, резинового клея.
Ни того, ни другого у Павла не было. И после того как прохудилась камера, ему, в ожидании попутной машины, только и осталось, что спрятаться от солнца под велосипедом, который он положил поперек придорожной канавы и накрыл кожанкой.
Зной перекатывался вместе с волнами ковыля, дорога курилась серой поземкой; ее гнал горячий ветер. Пыль лезла в сапоги, за ворот рубахи, скрипела на зубах. Павел глотнул из термоса, прополоскал рот; очень хотелось проглотить эту воду, но он пересилил себя и выплюнул ее. От непривычно долгой езды на велосипеде ломило спину, колени, в ушах стоял звон, похожий на помехи в радиоприемнике, — то ли это ныла мошкара в воздухе, то ли где-то далеко работал мотор, кто его знает! Мысли ворочались неохотно, Павел уснул…
Проснулся он от озноба и еще от чего-то. Было темно, как не бывает даже в степи. Он догадался. Стянул с рамы велосипеда кожанку и сразу увидел звезды. Крупные и яркие, они висели низко, из-за кургана высовывался рог месяца. И будто от него качались в степи лучи белого света; в холодном ночном воздухе отчетливо слышался стрекот мотора. Павел, поеживаясь, влез в кожанку, подтянул молнию до подбородка, взвалил на плечи велосипед и пошел без дороги прямо на свет.
Ветер дул в правое ухо, леденил щеку. Сейчас, не как днем, он пробирал до костей, однако идти по высокой траве было трудно, и Павел быстро согрелся. Степь опускалась в пологую балку, лучи фар скрылись, а звезды над головой, наоборот, загорелись ярче. Шум мотора слышался явственно, но по временам он обрывался, словно умолкал голос друга, и на степь наваливалась тишина. Тогда Павел садился на землю и отдыхал. Так повторялось много раз; одну балку сменяла другая, свет исчезал и вновь появлялся, но никак не хотел приблизиться. Казалось, ни ночи, ни этому утомительному пути не будет конца. Во рту стало сухо и вязко, велосипед давил на плечо неимоверной тяжестью; хотелось отбросить его, лечь в траву, вытянуться и уснуть. Но как только раздавался шум мотора, Павел, скрипя зубами, вставал, облизывал запекшиеся губы и, покачиваясь, брел на звук. Однажды, когда он выбрался из очередной балки, трава перестала бить по коленям; теперь ока была короткой, жёсткой и хрустела под ногами. «Стерня!» — сообразил Павел.
Комбайн чернел неподвижной массои> Впереди, насколько хватал свет фар, лежали валки скошенной пшеницы. Слышалось звяканье инструмента. Две темные фигуры копошились возле комбайна.
— Механик? Наконец-то!..
— Какой же это механик, если техника на нем приехала!
Павел снял с плеча велосипед.
— Ну, и вашу технику тоже впору на себе тащить. Что у вас? Цепь, наверно?
— Ну да, барахлит. Слетает с ведущего барабана — и все! Мы с Верой вовсе замучились.
— Попить есть?
— Есть. На вот флягу. А что делать? У нас самая дальняя загонка. Я наказал шоферу, чтобы прислали летучку или механика. Машина придет за зерном, а у меня в бункере — шиш! А что делать, если цепь слетает?
— Натяжку надо ей дать посильнее.
— Какой ты умный! Что я, не знаю, что ли? Уже некуда.
Павел опустил флягу и посмотрел на парня. Подумал: «Сердится. Неловко ему перед ней».
Светлые волосы комбайнера были всклокочены, пухлые губы обиженно сжаты. Лицо девушки оставалось в тени.
— Серёжа не виноват. Он уже все испробовал.
— Все, все! — подхватил комбайнер. — Я, понимаешь, только с курсов. Хлеб убираю первый раз, и штурвальная моя — тоже. И несправедливо это: Федора Лузгина, самого опытного, — на первое отделение, под носом у совхоза, а нас с Верой вон куда загнали! По-ка-а механика дождешься!..
— Ладно. Давай зубило, бородок. Кувалда есть?
— Нету кувалды… Товарищ, ты пей еще. Воды хватит.
— Тогда давай гаечный ключ. Самый большой. Вместо наковальни. Понял?
— Ну да, понял! Понял…
Сережа засуетился: расстелил брезент так, чтобы на него падал свет фар, разложил инструмент.
Павел зажал в кулаке зубило, повернул его и поплевал на острие. Несколькими сильными ударами, так, что из-под молотка брызнули искры, расклепал цепь, вышиб бородком соединительные валики и вынул одно звено.
Вера и Сережа напряженно следили за работой незнакомца. Он стоял на коленях, ссутулив широкие, обтянутые тесной кожанкой плечи; его тяжелые кулаки, казалось, могли бы справиться с цепью и без инструмента.
— Готово. Ставьте, посмотрим. — Павел слизнул с пальца кровь.
Девушка поспешно подала ему чистую ветошь. — Возьмите, пожалуйста. Больно?
— Ерунда. Давно зубилом не работал.
Теперь он рассмотрел лицо Веры. Оно было совсем еще детское и какое-то смешно озабоченное. Румяная щека и светлая косынка перепачканы в машинном масле.
Когда комбайн тронулся, наконец, и пошел подбирать валки пшеницы, Павел растянулся на брезенте, подложил под голову рюкзак. Комбайн удалялся, двигатель тарахтел глухо и ровно, как вагонные колеса на стыках, и Павлу показалось, что он все еще лежит на жесткой полке, а за окном проплывают вишерские болота, подмосковные сады, плоты на Каме, уральские туннели, курганские степи. И всю дорогу — один, без Елены, бзз товарищей, без очкастого Генки… Генка! Тонкая шея, острый нос, на носу очки. В них отражается свет люстры актового зала. «Есть предложение исключить…» Так отражается, что глазам больно…
Комбайн, разворачиваясь, полоснул лучами фар по глазам. Павел проснулся. От земли тянуло предутренней сыростью и тушеной капустой: прямо перед его носом на расстеленной косынке лежал кусок пирога и стояла фляга. Комбайн стрекотал поодаль, рядом с ним двигался грузовик.
Пирог оказался свежим и ароматным. Павел съел его до крошки. Потом достал из мешка конфеты и открыл флягу—в ней оказался чай. После дороги по степи Павел никак не мог напиться.
Подъехал грузовик. Остановился в двух шагах, слепя фарами.
— Вот он, — сказала Вера. — Проснулись? Плотный мужчина в плаще спрыгнул с подножки.
— Ты к нам, что ли, молодой человек? По путевке?
— Нет…
— Не к нам?.. — Мужчина вдруг рассердился, нагнулся, сгреб с брезента косынку. — Чего тут раскидалась, Верка?
— Ладно, вы полегче. — Павел взял у него косынку, расправил, положил в нее две оставшиеся конфеты и отдал девушке: —Спасибо вам, Вера.
— Егоровна, — буркнул мужчина. — А я — Егор Фомич. Будем знакомы. Куда же, если не к нам? Тут вокруг на полсотни километров нет жилья.
— Так я же и не говорю, что не к вам. Только путевки у меня нет.
— Слушай, товарищ, мне люди вот как нужны…
— Что вы, я сам… — Павел шагнул к Вере, но та уже успела затолкать его велосипед в кузов машины.
— Ага, дочка, правильно! — Егор Фомич полез вслед за велосипедом и крепко встал на грузовике, зарывшись сапогами в зерно. Протянул Павлу руку — Цепляйся! Мне тут прохлаждаться недосуг.
Рявкнул мотор. Павел едва успел ухватиться за борт и перемахнуть в кузов. Машина с места взяла разгон и пошла, набирая скорость.
— Ты почему не спишь, Граня?.. Да брось, ничего Верке не сделается, там же с нею Серёжа. Я только что оттуда, все у них в порядке. Послушай, Граня, сейчас к тебе придет один товарищ — Павел Крылов. Ты покорми его, пожалуйста, и уложи поспать.
— Я уже отоспался, Егор Фомич. В поезде и в степи. И поел. Давайте мне работу.
Павел сидел на табурете, положив кулаки на колени. Его обветренные губы запеклись и почернели, худое лицо было напряженным.
Директор положил телефонную трубку:
— Хорошо. Прочти вон там…
Под портретом Ленина висел лозунг, написанный чернилами на полосе бумаги: «Не дадим зерну зимовать в степи».
— Это пионеры сюда повесили, чтобы у меня перед глазами было. Ребята помогают чем могут: сопровождают зерно, чтоб оно при перевозке не рассыпалось, дежурят на токах… Ты не суди по тому комбайну, его со свалки взяли. По нынешним временам это не машина, да и Сережка с Веркой еще не механизаторы. Но сколько-то все равно уберут. Элеватор далеко, но мы подготовили временные ссыпные пункты: покрыли навесы толем, полы забетонировали. Понаделали прицепы из списанных грузовиков, а некоторые из них подлатали — пригодятся, — когда подъедут студенты, посадим их на эти грузовики…
— А когда они приедут?
— Уже есть телеграмма.
— Дайте же мне скорее работу, Егор Фомич!
На улице раздался треск мотоцикла и смолк под окном. В комнату быстро вошел человек в стеганке. Лицо его горело.
— У Лузгина заминка, Егор Фомич! Комбайны простаивают с полными бункерами.
— Что ты предпринял?
— Там корреспондент из областной газеты попался мне под руку, на своем «москвиче» приехал. Так я его на грузовик пересадил — уговорил поработать. Потом Сашку Губанова с цистерны снял — тоже на трехтонку. Дело улучшилось. Не знаю только, кто теперь воду в бригады повезет?
— Вот он повезет. Забирай его, Григорий!
— Как… водовозом? — спросил Павел.
— А ты что, руководящей работы захотел? Тогда меняйтесь. Ты согласен водовозом, Гриша?
— Еще как!
— А ты — главным агрономом? Павел насупился, промолчал.
— На, возьми ключ от зажигания, — сказал Григорий. — Пойдем.
Над рядами одноэтажных домов за силосной башней занималась заря; она багрово отражалась в окнах, румянила изоляторы на столбах. Ветер доносил из еще сумеречной степи рокот моторов. На широкой пыльной улице стояла брошенная посреди дороги автоцистерна, на ее подножке сидел босоногий мальчишка в школьной фуражке, в рубахе навыпуск, через плечо у него висела котомка, на руках были надеты огромные шоферские перчатки с крагами.
— Ты еще здесь, Юрка? Оставь про это думать. Угробишь и себя, и машину.
— Да вы испробуйте меня, дядя Гриша! Я же знаю, как скорости переключать, как все… Ну, дайте ключ…
— Нет. Поезжай вот с ним. Сначала на насосную, потом по бригадам. Он — человек новый, его надо в курс ввести. А для этого лучше тебя никого не найдешь. Соглашайся, Юрий Петрович. — Агроном заискивающе похлопал мальчишку по плечу и пошел скорым шагом к своему мотоциклу.
Юрка с ненавистью посмотрел на Павла.
— «Но-овый»! Много тут новых приезжает, а своим не доверяют. Учти, если в дороге что изломается, в гараже никого нет, все слесаря на уборке.
— Не шпыняй хоть ты меня, — сказал Павел. — Я тебе порулить дам.
Юрка сразу повеселел. Забрался в кабину, хозяйственно повесил в угол на гвоздь свою котомку.
— А я тебе пирога отломлю. Мне мама полную сумку натолкала. Ты как заводишь: отжимаешь сцепление или на нейтралку ставишь?..
На насосной станции, пока Павел проверял бензин, масло, просматривал тормозные шланги, Юрка деловито следил за наполнением цистерн, потом, кряхтя от натуги, уложил приемный рукав-гармошку в зажимы и покрыл люк лоскутом чистого холста. Видно, все это он проделывал уже не раз.
— У меня готово! Учти, ты обещал дать порулить,
— Ну, садись.
— Как… Прямо сейчас?
— Ну да. Только с места не дергай.
Юрка дернул: дал слишком много газу, а педаль отпустил резко. Павел ткнулся сначала затылком в стенку кабины, а потом лбом в переднее стекло. Юрка умоляюще скосил на него глаза.
— Ладно. Давай вторую, только газу поменьше. Понял?
— Понял!.. Бери же пирог. Вон, в сумке.
Машина протарахтела по мосту через высохший ручей и, вспугнув подбиравших зерна воробьев, взяла разгон. Совхозные дома остались позади, надвинулась степь, рыжая в первых лучах солнца. Впереди на дороге показалась черная точка, она росла на глазах. Павел перехватил у Юрки руль, прижал цистерну к обочине. Мимо с ревом и грохотом пронесся грузовик с тремя прицепами. Он просвистел, как снаряд, и скрылся в облаках пыли. Юрка чихнул, протер глаза.
— Видал? Это Лёва Королевич, бывший одесский шофер. Вот это работа!
— Да, уж не то, что наша с тобой бочка… Ну, чего скалишься? Держи правее, вон еще кого-то несет.
Снова промчался автопоезд. Промелькнули лицо водителя с зажатой в зубах папиросой, красные галстуки ребят, сидящих на укрытых брезентом прицепах. Юрка опять чихнул.
— А это — Костя Бондарчук. Ох, и гоняют же они с Королевичем! Во всем спорят, другой раз дело до драки доходит. А комбайнеры все равно недовольны, доказывают, что из-за шоферов задержка. Да вот, гляди…
Цистерну встряхнуло и закачало, в ней захлюпала вода. Юрка свернул с дороги и поехал к косяку комбайнов, чернеющих на желтом фоне степи. Несколько пустых прицепов были разбросаны по полю, между ними затесался легковушка-«москвич». Два грузовика принимали зерно из бункеров, остальные комбайны стояли.
— Нам надо во-он туда.
— Постой. Поезжай один. За мной вернешься.
Павел вылез из кабины и зашагал по стерне.
Довольный Юрка с треском включил передачу и погнал машину в отдаление, к раскинутым вокруг зеленого вагончика брезентовым навесам.
Отличное зрелище — комбайн: солнечные зейчики на краске, шелест колосьев, колючий вихрь вокруг барабана, а главное — комбайнер. Его загорелые бугрова-тые руки орудуют рычагами, сапоги с подковками жмут на педали — он выше всех в голубом и желтом просторе. Все это так, когда комбайн в работе. Но если он стоит беспомощный, а водитель закуривает уже третью папиросу подряд и, не отрываясь, глядит на пустынную дорогу, тогда комбайн не кажется красивым, тем более, что на его грудастом кожухе рядом с аккуратной заводской маркой «СК-3» написано, мелом корявыми буквами: «Эх вы, шофера!..» — укор неповоротливым водителям.
Комбайнер выплюнул изжеванный окурок и затоптал его в землю.
— Гляди-ка, уже и Юрка шофёром стал. Кругом шофера, а возить зерно некому. Ты зачем пацану руль доверил?
— Ладно, он умеет. Послушайте, а нельзя ли опорожнить бункер вон в те прицепы?
— Ты один думал или с Юркой? А как их подвезешь к комбайну? На себе? Приходится ждать. — Комбайнер достал мятую пачку папирос, прикурил, ломая спички, и отвернулся.
Павел понимал злость этого парня. Сколько ему еще стоять вот так, ладонью заслонив от солнца глаза, и смотреть на дорогу, не покажется ли порожний грузовик.
Подъехал Юрка — фуражка лихо сбита на затылок, лицо красное, счастливое.
— У меня порядок. Покатили дальше!
— Постой. Пусти-ка.
Павел сел за руль и развернул цистерну.
— Куда ты? Нам опять на дорогу надо.
— Ладно.
— Так нам же теперь на третье отделение.
— Ладно.
— Да не туда ты правишь… На черта нам этот прицеп?
— Да ладно тебе…
Еще издали, завидев цистерну, волокущую прицепы, комбайнеры замахали руками, закричали: «Сюда, сюда! Эй, ко мне!..» Чубатый обрадованно хлопнул себя по ляжкам.
— Ты откуда взялся? Будем знакомы: Лузгин Федор. — Он, громыхнув подковками сапог, прыгнул на мостик, рванул рычаг.
Ухнуло в прицеп зерно, забарабанило по доскам — сначала дробно, потом глуше, зашуршало, зашелестело.
Когда подошел грузовик, его водителю — человеку в клетчатой ковбойке, с фотоаппаратом через плечо — оставалось только забрать прицепы с зерном и сразу ехать на ток. К тому времени вернулись шофёры Королевич и Бондарчук; пока они принимали зерно в кузова своих семитонных машин, Павел и Юрка подтаскивали их прицепы от дороги к другим комбайнам. Все вокруг ожило, завертелось. Юрка забыл, что его отставили от баранки. Увлеченный неожиданным горячим делом, он восхищался:
— Вот это работка, да? Что, бочка, да? — Соскакивал на ходу с подножки и, помогая Павлу осаживать цистерну к очередному прицепу, орал во всю глотку: — Лево руля! Еще левее, стоп! Цепляю. Смотри не дерни!
Павел не дергал. Он то вел прицеп на малом газу рядом с комбайном, то быстро ехал к дороге: пока Юрка отсоединяет дышло прицепа, человек и двигатель — оба вздрагивают от нетерпения; кожанка давно уже валяется на сиденье, рубаха расстегнута до последней пуговицы, а на бледном от зноя небе подпрыгивает солнце и с каждым поворотом руля заглядывает в кабину то слева, то справа.
Время неслось, будто подхваченное быстроходными машинами Бондарчука и Королевича. Шофёры-соперники вдрызг разругались из-за прицепов: каждому хотелось забрать побольше. Они отталкивали друг друга и ругались последними словами.
— Пижон! — кричал Лёва Королевич. — У нас в Одессе таких сажали ездить на ароматных бочках!
Бондарчук яростно сопел, набычив шею, норовил двинуть Леву под зад ногой.
В конце концов они сообразили: приволокли из совхоза еще несколько прицепов, и теперь Павел с Юркой работали, как составители поездов: вытаскивали нагруженные зерном прицепы на дорогу и выстраивали их в ряд; кто подоспел, тот и забирай. И вот постепенно получилась обратная картина — комбайны, хоть и работали на полную мощность, уже не успевали выдавать зерно.
К обеду на загонке собрались несколько грузовиков, они оказались на простое. Лёва Королевич впервые за этот день заглушил мотор. Потянулся, разминаясь, потом — руки в карманах, морская фуражка с капустой сдвинута на ухо — направился вразвалку к комбайну.
— Вы не находите, товарищ Лузгин, что ваше воззвание несколько устарело и требует исправления? Коллега Бондарчук, у вас есть, пожалуйста, мел?
Федор Лузгин поспешно стер рукавом надпись с кожуха и примирительно сказал:
— Будет тебе… Вон повариха Леля уже флаг выкинула. Сегодня обед мы честно заработали. Особенно этот товарищ.
Юрка дернул Павла за рукав.
— А как же вода! Мы же водовозы. Ох, и попадет нам, учти!
Подъехал шофёр в ковбойке. Снимая с плеча фотоаппарат, он подошел к Павлу.
— Как вам пришел в голову этот номер с прицепами? Давно здесь работаете? Как фамилия?
Лёва Королевич оттеснил его.
— Интервью и фотосъемка потом. Лично я не уважаю холодных щей. — Он изогнулся и игриво взял Павла за талию, как даму. — Давай с нами обедать, коллега…
— Не могу. Ехать надо. Мне…
— Никуда мы тебя не отпустим, — перебил Федор Лузгин. — У нас теперь высвобождается машина. Через час корреспондент уедет на своем «москвиче», а ты бери у него грузовик и орудуй с прицепами.
— А вода?
— Какая вода, коллега? Я что-то плохо вижу ее. — Лёва Королевич пожал плечами и сделал широкий жест рукой.
Все обернулись. Цистерна, подскакивая на кочках, полным ходом улепетывала к дороге.
Павел бросился было следом, но Лузгин остановил его:
— Будет тебе. Ты же сам давеча сказал: «Он умеет». Здесь ведь ни светофоров, ни регулировщиков. Обойдется.
В зеленом вагончике на нарах спали усталые люди. Павел тоже устал, но уснуть в эту ночь не мог. Прежде он засыпал сразу, стоило только положить голову на что-нибудь; так было, когда он добирался сюда по степи, и так было три ночи в этом вагончике: чуть ткнешься в подушку—и уже утро, и снова нужно садиться за руль автомобиля. Быть может, этот старенький, видавший виды грузовик бегал здесь еще в ту зиму, когда пришли в пустую степь ленинградец Костя Бондарчук и одессит Лёва Королевич. Наверняка этот грузовик возил первые палатки и первые тонны зерна, а теперь его взяли со свалки. «Подлатали. Пригодится, когда приедут студенты…» Три дня и четыре ночи идёт поезд мимо вишерских болот, подмосковных садов, плотов на Каме, уральских туннелей, курганских степей. Наконец, лязгая буферами, состав затормозит на пустынном разъезде. Полетят из вагонов чемоданы, рюкзаки, гитары. Нестерпимое солнце отразится в круглых очках Генки… Машины со студентами пойдут по степи — это не то, что на велосипеде, скоро они будут здесь.
Скрипнула лесенка вагончика, пискнула дверка, кто-то вошел.
Павел всмотрелся. Возле его койки стоял незнакомый человек.
— Вставай, товарищ Крылов. Меня прислал Егор Фомич. Буду здесь работать на машине вместо тебя.
— А я?
— Тебе велено ехать на дальнюю загонку. Там одни пацаны и девчата, им без постоянного механика не обойтись. Давай поезжай.
— Ладно. А на чем?
— На твоем велосипеде. Я на нем приехал.
— Ты и камеру заклеил?
— Новую поставил. Мне директор дал.
— А сам он где?
— Уехал встречать студентов.
— Ладно. Пойдем.
Под навесом повариха звякала кастрюлями. На небе блекли звезды, между ними плыла одинокая, розоватая с края тучка.
— Как ехать, знаешь? Давай все прямо. До балки доберешься, там увидишь. Так и шпарь по дороге на станцию.
— А другой дороги нет?
— Есть, тропка. Вон за тем солончаком. Только по дороге проще.
— Ладно, спасибо.
Павел поднял с травы велосипед и пошел прочь от стана к смутно белевшему вдали солончаку.
На краю освещенного фарами автомобилей круга стоял обеденный стол. Трактористы, комбайнеры, рабочие с окрестных токов и студенты сидели в кузовах и на подножках грузовиков, на бочках из-под горючего, на опрокинутых ведрах и просто на земле, поджав ноги. Егор Фомич пристроился на лесенке зеленого вагончика. Рядом, опираясь на седло мотоцикла, стоял агроном Григорий. За пределами освещенного круга лежала темная степь, из нее дул свежий вечерний ветер; он трепал девичьи косынки, шевелил волосы на непокрытых головах.
За столом появилась девушка в яркой вязаной кофте.
— Товарищи. К нам в райком звонили из вашего совхоза, да и не только из вашего, что есть у вас ребята, принятые в комсомол. Вызвать их сейчас в райком на утверждение — значит оторвать от работы. Вот почему мы здесь. Я не привезла с собой ни звонка, ни графина, по которому можно стучать карандашом, так что давайте соблюдать дисциплину. Особенно это относится к тебе, Королевич. Комбайнер Сергей Красавин здесь?
Вера толкнула под бок Сережу. Он поднялся с земли, помедлил, потом вышел вперед.
— Подойди ближе, Красавин. Есть вопросы у членов бюро?
— Есть. Пусть расскажет, как он сумел добиться хороших показателей.
— Это не я… Мы с Верой-штурвальной все отставали.
— Ну вот и расскажи.
— Так я же рассказываю. Мы с Верой все отставали. На соседней загонке работает Мишка Сахаров. Комбайн у него такой же, и посевы одинаковые, а намолот разный. А почему—не понять. Потом вдруг приезжает Павел Крылов. Мы с Верой обрадовались: он нас уже однажды выручил. Говорит: «Надо посмотреть». А потом говорит: «У вас зерно не полностью вымолачивается, давайте сделаем поменьше зазор между барабаном и подбарабаньем». Ну, потери сразу уменьшились. Мы с Верой обрадовались. А Крылов походил, походил по загонке, потом говорит, что круг на поле равен примерно шести гектарам, а проходим мы этот круг за два часа, и что по сухому хлебу это очень долго. Опять у нас намолот увеличился, и мы перегнали Мишку Сахарова. А Крылов пошёл к Мишке и что-то ему там отрегулировал. И тогда Мишка опять обогнал нас. Вот и пошло: то Мишка нас обгонит, то мы его. И так — каждый раз. Если б нас еще не тормозили шоферы, так мы бы…
— Ты, уважаемый, не ври насчет шоферов! Девушка-председатель постучала ладонью по столу. — Товарищ Королевич, я ведь предупреждала: не шуми. Есть еще вопросы у членов бюро?
— Есть предложение: утвердить.
— Голосую: кто — «за»?.. Товарищ Красавин, поздравляю тебя со вступлением в Ленинский комсомол.
Кругом захлопали. Вера замахала косынкой, кто-то крикнул: «Молодец, Серега!..»
А Сережа посмотрел поверх голов товарищей в задние ряды, где поблескивал руль велосипеда, и вдруг громко крикнул:
— Спасибо!
Все засмеялись и опять захлопали. Подбежала Вера, схватила Сережу за руку и оттащила от стола.
— Товарищи. К сожалению, не только о хорошем приходится говорить сегодня. Все вы уже знаете, что натворил ваш шофер Константин Бондарчук… Да помолчи же ты, Королевич! Я потом предоставлю тебе слово. Так вот — ударить девушку, переломать все в доме! Да кто знает, чем бы все это кончилось, если б не подоспели дружинники! Как это называется?.. Ну, чего ты рвешься, Королевич? Что ты можешь сказать в его защиту?
— Не в защиту! Костя — свинья. Но он не пижон. Честное слово, коллеги! Все знают, что он одним из первых приехал сюда и работал как надо. Сейчас ему угрожает решетка. Ребята, давайте, чтоб без несчастья. Вытащим его и, честное слово, я первый набью ему морду при всех! Только давайте без решетки… — Лёва спрыгнул с крыла своего грузовика и встал перед собранием, прижимая к волосатой загорелой груди старую морскую фуражку с капустой.
Над полевым станом нависла тишина. Люди, которые только что улыбались и хлопали Сереже, теперь молчали.
— Кто хочет взять слово, товарищи?
— Разрешите мне.
— А вы кто такой?
— Член ВЛКСМ. Приезжий.
— А что вы можете знать о Бондарчуке?
— Разрешите мне выступить.
Лёва Королевич настороженно оглядел худого очкастого студента,
— Нечего тут молоть языком попусту. Ты еще пешком под столом ходил, когда Костя подымал целину. Он — наш! Сами разберемся.
— Да подожди ты, Королевич. Отойди, пожалуйста. Говорите, товарищ.
Студент поправил на остром носу очки, вытащил из кармана газету, но тут же спрятал ее.
— Товарищи, у нас в Институте механизации сельского хозяйства произошел примерно такой же случай. Один студент тоже приревновал свою девушку, тоже напился и тоже устроил тарарам. А рука у него, на беду, тяжелая, вроде как у вашего Бондарчука. Ну, в общем, дали этому студенту статью за хулиганство. Теперь посмотрим, что это за человек. До института он проработал три года в МТС; успеваемость отличная, преподаватели сулили: будет ценным инженером. Товарищ — настоящий, в случае чего поделится последним. А такое с ним первый раз приключилось. Четыре года государство его учило — стипендия, общежитие и теде и тепе. И вдруг, здравствуйте, тюрьма… Ну, мы все же добились, взяли его на поруки. Рассудили так: скоро летние каникулы, заберем его с собой на целину, пусть докажет работой. Когда его выпустили из милиции, мы устроили комсомольское собрание. А он смылся. Не то чтобы с собрания, а вовсе. Взял велосипед и отбыл из города в неизвестном направлении.
Студент помолчал, поправил очки на птичьем носу.; Лёва Королевич неприязненно смотрел на студента.: А тот опять достал из кармана газету:
— Мы не боялись за нашего товарища. Мы понимали, что ему стыдно смотреть нам в глаза. А я так думаю: если у человека не потерян стыд, так это очень хорошо. И мы не ошиблись… Вот директор совхоза Егор Фомич дал мне газету. Она совсем свежая, и многие, наверное, еще не видели ее. Разрешите, я прочту. Тут небольшой кусочек, прямо из середины:
«…Шесть автомашин не поспевали за комбайнами. Каждый из комбайнов за световой день простаивал в общей сложности по три-четыре часа. Но тут пришла на помощь смекалка студента Павла Крылова. Используя в качестве тягача водяную автоцистерну, он подгонял прицепы к комбайну на погрузку, а затем вывозил их на дорогу. Там «ЗИЛы», предварительно нагрузившись сами, забирали прицепы и отправлялись к току. В результате высвободилась автомашина, которой и заменили автоцистерну. Подсчеты показали, что такой метод вдвое сокращает число автомашин, обслуживающих комбайны».
Студент аккуратно сложил газету и спрятал ее в карман.
— О дальнейших делах Павла Крылова только что рассказал комбайнер Сережа Красавин. У меня все. Извините, что я ничего не сказал о Бондарчуке.
Люди оживились, заговорили, перебивая друг друга. Напрасно девушка из райкома хлопала ладонью по столу. Лёва сорвался с места, подбежал к студенту, затормошил его:
— Слушай!.. Я же думал, ты пижон. Ты же — человек! Прости, сделай одолжение.
Павел долго бродил по степи. Уже поредели звезды и потухли фары работающих вдалеке машин, когда он вернулся к зеленому вагончику. Вокруг было безлюдно, лишь пустые бочки и перевернутые ведра напоминали о прошедшем собрании. В вагончике на постели Левы Королевича спал остроносый студент.
Павел разбудил его.
— Слушай, Генка, я ведь был тогда в актовом зале. На хорах прятался. А когда стали исключать, не выдержал…
— Ну и дурак! Мы же тебя не исключили.
— Гена!..
— Тише. Людей разбудишь. — Он перевернулся на другой бок и сонно пробормотал: — Да, вот что: я взял у Егора Фомича еще один номер этой газеты и отослал Елене. Может, она тебя и простит. Я бы не простил…
— Генка!..
Но тот уже уткнулся своим острым носом в подушку.
Павел вышел из вагона. Предутренняя мгла еще не рассеялась, но из степи уже доносился стрекот комбайна. Казалось, мотор дает перебои.
Павел прислушался, поспешно вывел велосипед на тропку за солончаком и поехал, сильно нажимая на педали.
Она появилась невесть откуда однажды в субботу вечером, когда по толевой крыше стучал дождь, а из степи налетал ветер; он разгуливал под навесом, как хотел: забирался под стеганки, трепал девичьи юбки, сметал шелуху от подсолнухов с цементного пола; казалось, и звуки баяна он уносил прочь отсюда, к близким огням усадьбы.
Летом здесь был временный ссыпной пункт, а теперь зерно уже вывезли; от горячей поры остались только голодные воробьи под стрехой да черная школьная доска, на которой еще виднелись полустертые колонки цифр — счёт машин, отправленных на э Лёватор; поперек этих цифр белела свежая надпись: «Сегодня опять будут танцы. Играет Сашка Губа».
Сашка играл тихо и в то же время задушевно; он привалился спиной к столбу, поддерживающему навес, и, закрыв глаза, склонял в такт музыке голову, приближая ухо к гудящим мехам баяна. Тут же у столба стоял пустой грузовик; его включенная фара освещала площадку и танцоров. Танцевали не все, главным образом девушки друг с дружкой; большинство сидело на пустых ящиках — курили, лузгали семечки и уныло смотрели, как шаркают по цементу пары, расшвыривая ногами шелуху и окурки.
А посреди «зала» куражился Лёва Королевич. На нем был небесно-голубой ватник, заляпанный масляными пятнами, фуражка с морской «капустой» и кожаные штаны навыпуск поверх сапог. Лёва то хлопал по спине танцоров, то отбирал у парня девушку, проходил с ней полкруга и так же бесцеремонно оставлял ее; то принимался корчить из себя артиста джаза — с ужимками фальшиво горланил песню, и тогда Сашка-гармонист морщился и приоткрывал один глаз.
Никто не одергивал Леву. Выходки его, впрочем, были безобидны, они смешили молодежь: все-таки хоть какое-то разнообразие. Но чего это вдруг ему вздумалось приглашать незнакомую, когда кругом свои девчата? Они и ростом повыше, румяные, большеглазые, и любая рада бы потанцевать с Левой — так нет! Именно перед этой рыжей пигалицей он расшаркался сапожищами, снял фуражку, притопнул на испанский манер.
— Извиняюсь, кажется, я уже встречал вас где-то в радиусе ближайших трехсот километров. Окажите честь Леве Королевичу на тур вальса! — А сам подмигнул окружающим.
И все поняли: сейчас Лёва сыграет шутку над новенькой. Ну и поделом ей, пусть не отбивает кавалеров!
— Я тоже извиняюсь, но не хочу быть брошенной посреди танца. И вообще с пьяными не танцую.
— Что?.. — Лёва задохнулся. Разинул рот, глотнул по-рыбьи воздух. — Я?.. Да я могу литр выпить и не покачнусь. Из чего вы взяли?
— Из того, что от вас несет сивухой в радиусе ближайших трехсот километров. Думаете, приятно дышать этой гадостью?
Девчата захихикали. Саша бросил играть и на всякий случай втиснулся между девушкой и Левой. А тот сразу же полез в бутылку. Он поднял над головой руки, словно призывая всех в свидетели.
— Граждане пассажиры! Вы видели когда-нибудь, чтобы Лёва оскорбил кого-то словом или действием, или вывалился из-за баранки, или хотя бы уснул в канаве? Да, он спал на земле, но это происходило в те кошмарно-романтические времена, когда здесь еще стояли палатки, на которые он променял солнечную Одессу! А где, позвольте спросить, была тогда эта рыжеволосая фея? Может, она сидела в кафе «Уют» на Литейном проспекте и танцевала с пижонами, от которых пахло не сивухой, а коньяком «четыре звездочки», и не читала в газетах, что Лёва умеет двадцать пять часов в сутки водить автопоезда с зерном! Да мало ли что еще умеет делать Лёва Королевич! Вот стоит его семитонная машина, а вот фара с нее освещает наше культурное мероприятие. Лёва не жалеет своих аккумуляторов, Лёва сделал свет, привёз ящики, чтобы люди могли сидеть. А вы говорите — Лёва пьяный!
Девушка встала с ящика, стуча подковками сапог, подошла к школьной доске, вытерла ее носовым платком, взяла лежащий тут же мел и посмотрела на Леву, будто прицелилась светлыми прищуренными глазами.
Вот она привела мелом одну линию, другую… Минута — и на доске появился Лёва Королевич. Но все увидели не столько самого Леву, а то, каким он был сейчас, в эту минуту: волосы всклокочены, лицо небритое, телогрейка застегнута косо, из-под нее торчит конец ремня, как хвост у обезьяны, штрипки кожаных штанов болтаются поверх голенищ; ноги у Левы раскорячены, подбородок нахально выдвинут вперед, а пальцы на ручищах растопырены, будто он собирается схватить кого-то за глотку.
Сходство было поразительное, прямо потрясающее. Каждым изгибом тела, каждой складкой одежды Лёва, казалось, вопил с доски: «Смотрите, какой я пьяный!»
— Послушай, Король, а ты и впрямь на черта похож. И где это ты так набрался? Ведь вместе были, — сказал в полной тишине Саша.
— Эх, Катюши Куликовой нет, срисовала бы для стенгазеты, — пожалел кто-то.
Лёва молчал. Он так и застыл с раскрытым ртом.
А мел постукивал, крошился в пальцах девушки; рыжие завитки на затылке взлетали в такт широким точным движениям ее руки. И вот уже на доске вокруг Левы появились танцующие пары, и опять не они привлекали к себе внимание, а грязь на полу: фонтанами летят из-под ног окурки, шелуха, а со стороны, как живая, морщится радиаторам и грустно глядит одной фарой Левина машина.
Кто-то хохотнул, кто-то пробасил:
— Вот это да… Ну, чудеса! А Саша крикнул:
— Постой! Что ты делаешь, погоди, дай полюбоваться.
Но девушка уже вытерла доску и снова взялась за мел.
Быстрыми скупыми штрихами она нарисовала знакомое всем покосившееся крыльцо, кусок провалившейся крыши, разбитое окно, за которым видны пустые ящики, на дверях висячий замок. На крыльце двое дуются в карты; лица у них тупые, скучные, особенно у одного, даже губа отвисла.
И тут, наконец, Лёва Королевич обрел дар речи. Он ехидно посмотрел на гармониста.
— Я извиняюсь! Если меня не обманывает зрение, так это вы, уважаемый Александр Данилович, режетесь в очко? Ну, факт, вы: только у вас в радиусе ближайших трехсот километров имеется такая губа. Ишь, как вы ее оттопырили! Наверно, к десятке туза прикупили? А ваш партнер… Ха, Серега Красавин, не тушуйся, иди сюда. Чего же ты теперь не жалеешь, что нет Кати, чтоб срисовала для стенгазеты?
Серега Красавин под общий смех пялился на свое изображение.
— Ч-черт… Как это она подсмотрела? Мы с Сашкой и вправду сегодня перекинулись маленько. Только не в очко, а просто в дурака.
— В очко… в дурака! Разве это важно? Вы, ребята, лучше скажите, почему Василь Семеныч устроил в клубе склад тары, а мы толчемся здесь в грязи и в холодище?
Это спросила Вера Михнова, штурвальная из бригады Сергея Красавина, обычно тихая, молчаливая девушка. Ее поддержали:
— Правильно Вера говорит!
— Крышу пустяк починить!
— Замок долой, ящики долой!
— Это Федька-завклуб виноват.
— А кто его выбирал? Вы же сами, ротозеи!
— В уборочную не до клуба было. Вот Василь Семёныч и завладел, — огрызнулся Федька.
Началась перебранка. А ее виновница стояла у доски и, щуря светлые глаза, с видимым удовольствием слушала, как ругаются ребята.
Вера взяла ее перепачканную мелом руку.
— Ты откуда взялась? Когда приехала?
— Сегодня.
— А поселилась где?
— Да нигде.
— Пойдем ко мне…
— К черту Василь Семеныча с его тарой! — кричал Лёва Королевич. Он взобрался на ящик, возле которого лежал рюкзак художницы. — Идея, мальчики! Вы будете проливать слезы, Василь Семеныч, но ящики мы немедленно перебросим сюда. Кто — «за»?
Первыми, придерживая юбки, полезли в кузов Левиной машины девчата; парни подсаживали их со смехом и шутками. А Лёва подошёл к художнице. В одной руке он держал ее рюкзак, другою слегка прикрывал рот. Стараясь дышать в сторону, сказал с неожиданной хрипотой:
— Извиняюсь… Прошу вас в кабину.
Не было ни вспышек молний, ни ударов грома, ни ветра — просто капал дождь. Мелкий и въедливый, он заштриховал степную даль, все было серым: дома, раскисшая дорога и тучи, которые, казалось, навечно повисли над совхозом. В такое воскресенье только и остается, что забивать надоевшего «козла» или завалиться спать. Не месить же, в самом деле, без толку грязь на улице!
Однако сегодня все обернулось иначе. В сенцах клуба, где вчера еще за окном виднелись ящики из-под апельсинов, теперь горой были навалены резиновые сапоги, галоши, дождевики, брезентовые куртки. А в зале отблески огня из печи играли на вымытом полу. По бревенчатым стенам были развешаны репродукции с картин. Парни и девушки чинно, как в музее, переходили с места на место, шептались, тихонько спорили.
— Посмотри, Вера, какая осень — каждый листочек горит! А как деревья отражаются в речушке, и следы от телеги на желтой траве. Это сено вывозили, правда?
Саша беззвучно тронул кнопки баяна, огорченно оттопырил губу.
— Вот поеду в отпуск, обойду всю Третьяковку заново, от подвала до чердака.
— Ребята, — сказал Костя Бондарчук. — Вы же знаете, я двадцать три года прожил в Ленинграде. Работал шофёром такси, тыщу раз проезжал мимо Эрмитажа, а на был в нем. Это смешно, ребята, да?
Никто не засмеялся.
Снаружи загрохотал мотор так, что затряслись половицы. Потом хлопнула дверь, и на пороге появился Лёва Королевич. На нём был темно-синий костюм, новенькие остроносые ботинки, белоснежная рубашка с галстуком «мотылек». Загорелые Левины щеки были выскоблены бритвой до блеска, блестели и курчавые волосы; видно, он их намазал чем-то, чтобы не торчали.
— Ты чего это?.. — удивленно спросил Костя.
— Стиляга! Ей-богу, стиляга! — сказал Саша.
Лёва не обратил внимания на насмешки. Он нетерпеливо огляделся. Рыжеволосая девушка в накинутом на плечи ватнике с комсомольским значком сидела за столом у окна. Рядом навытяжку стоял Сережа Красавин и с трепетом смотрел, как ее ловкие тонкие пальцы разбирают ворох его рисунков.
— Вот это мне нравится. Есть глубина. Дом, дерево, вдали курган — все на своих местах. Перспектива вам удается. Ну, а это? Разве так достают воду из колодца? Изгиб спины у женщины неестественный, скорчилась, будто у нее в животе колики. Вы ее из головы писали, правда?
— Спасибо вам… — пробормотал Сергей. — Здесь ведь, знаете, спросить не у кого.
— Ладно, хватит тебе, Серёга. Пусти-ка нас.
Его оттеснили. Художников было всего три человека, но большинству ребят интересно было посмотреть рисунки товарищей, послушать, что о них скажет приезжая. Оказалось, что тихая Вера давно художничает, но никто об этом не знал. В ее простой школьной тетрадке, как живые, расцветали степные цветы — колокольчики, ромашки, метелки крвыля, узоры для вышивки. А комбайнер Степан Лузгин — тот принес целую кипу техники. Но это были не просто намалёванные сельскохозяйственные машины. Они работали: летело зерно из бункера в кузов автомашины, утопала в хлебах крылатая жатка, ряды валков скошенной пшеницы протянулись до горизонта, а над ними — солнце, и далеко-далеко на бледном степном небе—силуэт башни элеватора. И когда это Степка успел так насобачиться?
Художницу так окружили, что Леве пришлось пустить в ход локти и плечи, чтобы протиснуться поближе; он заходил то справа, то слева, поправлял свой галстук «мотылек», переминался с ноги на ногу, но рыжеволосая не замечала его.
— Товарищи, тут много хороших рисунков! Давайте устроим выставку. Развешивайте ваши работы по стенам. Так всем будет видно, а мне легче вам рассказать, что не удалось, а что получилось и кому как работать дальше.
Предложение понравилось. Взялись за дело. И больше всех старался Лёва Королевич. Он смотался на машине к сапожнику за гвоздиками, дал молоток, помогал развешивать рисунки. А потом тихо сидел в углу и, пока художница разговаривала с ребятами, ни разу не отпустил ни одной из своих обычных шуточек, И когда выбирали Веру старостой нового кружка, Лёва тоже не вмешивался, не балагурил и вообще не трепался. И это так не похоже было на него, что Саша даже спросил:
— Послушай, Король, тебе что, нездоровится?
И тут Лёва подошел к рыжеволосой девушке и осторожно тронул ее за руку.
— Извиняюсь… Вы должны понимать, что не все имеют талант. Я, например, могу в крайнем случае нарисовать схему карбюратора, не больше. Зато я прилично танцую и сегодня даже ради выходного не хватил ни грамма. Забудем прошлое!
Лёва подмигнул Саше. Саша растянул мехи баяна, и начались танцы.
Как-то неудобно было в этом светлом, увешанном рисунками помещении лузгать семечки. А курить ребята выходили в сени. Многим, конечно, тоже хотелось потанцевать с рыжеволосой девушкой, но тут уж Лёва держал ухо востро: извиняюсь! Своими черными ласковыми глазами он так взглядывал на претендентов, что у тех сразу отпадала охота отбивать у него партнершу. А девчата поняли: в совхозе одним женихом стало меньше.
— Послушайте, если я ошибаюсь, плюньте мне в глаза, — проникновенно сказал Лёва своей партнерше, — но ведь это вы однажды ночью у Круглого брода читали стихи? Я их запомнил. Вот они:
И ты лицо подставил ветру, Ты, кто проехал полстраны…
— Ой! — сказала художница. — Вы наступили мне на ногу… — И засмеялась.
Танцевали допоздна. Не хотелось уходить из уютного зала, уж больно тут было хорошо. Даже агент снабжения Василь Семеныч, который пришел было ругаться из-за ящиков, только проворчал:
— Разве же этот бандит Лёва Королевич не мог спросить разрешения, прежде чем выбрасывать тару? Я Бы сам помог… — И он пригласил тихую Веру на тур вальса.
…А назавтра художница исчезла. Рна ушла незаметно, так же, как и появилась. Вера, когда вернулась с работы, нашла на застеленной кровати записку: «Желаю успеха. Не давай захиреть кружку. Привет Леве Королевичу».
Лёва, как обалделый, метался на своей машине по степи до глубокой ночи, расспрашивал встречных шоферов, но рыжеволосой и след простыл. Потом, правда, рассказывали, что видели девушку в сапогах с подковками и с комсомольским значком на ватнике за четыреста километров к востоку, в новом совхозе «Рассвет». Только там она закружила ребятам головы не рисованием, а художественной гимнастикой.
А может, это была вовсе и не она?
Кто его знает, откуда взялся в нашем совхозе этот фрукт? Конечно, здесь не институт благородных девиц, поначалу чего только не было: выпивки, ссоры, крепкие словечки, случались и драки, но чтобы воровство — этого никто не замечал. Правда, скажем, инструмент с одной машины на другую таскали. Или — Костя Бондарчук спит, а его полушубок либо валенки Степка Лузгин наденет — и пошел себе! А уж патефоны, гитары — об этом и говорить нечего, Сашка Губа другой раз все палатки обежит, прежде чем свой баян разыщет. Ну, и колбасу или там пирожок из тумбочек друг у друга тоже брали. Но чтобы заработанные трудом деньги, да еще у девчонки, — это уж «извиняюсь», как говорит Лёва Королевич.
Лёва — бузотёр, насмешник и насчет одежды — стиляга, но в работе с ним может потягаться разве что Костя Бондарчук. На вывозке зерна они делали за сутки по пять рейсов, а каждый рейс из глубинки сто километров. И машины у них исправные, не только теперь, когда есть теплые мастерские, аив палаточные времена эти машины ходили, как часы. Да-а, в те времена народу здесь было немного, может, потому и воровства не водилось; каждого человека знали: чем он живет, чем дышит и какая от него польза новоселам. Вот, например, помню, как появился Сашка Губа. На закате подъезжает к палатке попутная машина, высаживается запыленный до бровей парень в матросской бескозырке, а вещичек у него — один баян. Где бы человеку дать умыться, отдохнуть, поесть с дороги, так нет — играй. Тут же и принялись танцевать вальс. Потом подошли ребята из «московской» палатки, тем подавай «Трудно высказать и не высказать»; появились киевские — подавай гопака. А Саша все играет — никакого отказа; только приоткроет один глаз, когда переходит на новый мотив, и шпарит дальше. Танцевали и горланили песни весь вечер. Лёва Королевич разошелся, спел с завыванием свою любимую «Мы из табора из цыганского, мы не можем жить без шампанского», а повариха Лелька Карета все отплясывала «лявониху»; до того доплясалась, что у нее ужин подгорел. Впрочем, она все же нашла, чем покормить гармониста, и еще подушку ему на первых порах ссудила, потому что у демобилизованного матроса, кроме баяна в футляре, была только смена белья и набор гаечных ключей. А сейчас у моториста Александра Губанова есть комната с верандой в шлакоблочном доме, новый баян на девяносто четыре баса и любимая жена — директор совхозной столовой Елена Осиповна Каретникова. Вот как у нас появлялись настоящие люди, не то что этот Васька Ефимов.
Понимаете, приехал он на готовенькое. Койку ему в общежитии на третьем отделении дали, хорошую работу по плотничной части, полушубок, валенки, ушанку. А он, паршивец, только два дня поработал как человек, а потом забрался в комнату животноводов и стащил деньги из тумбочки тихой Веры. На ее кровные купил бутылку коньяку, «пять звездочек», и напился, сопляк. Ну, что это такое?
Ребята хотели понаставить ему на портрете соответственное количество звездоча, но зоотехник Галя Борисова сказала: «Еще чего надумали — суд Линча устраивать! В Америке, что ли, живем?» Ну, тогда содрали с этого Васьки Ефимова теплую совхозную спецодежду, погрузили его на трактор, которым снег расчищают, и доставили к вечеру на главную усадьбу, прямо в клуб — а куда ещё везти? Все учреждения, начиная от часовой мастерской и кончая милицией, находятся у черта на куличках — в районе.
И вот представьте себе зал, полный наших ребят; за окнами луна и двадцать семь ниже нуля, на сцене стол президиума и на этом столе бутылка с недопитым коньяком — вещественное доказательство; на председательском месте в узких брючках, остроносых ботинках и в галстуке «мотылек» сидит Лёва Королевич, слева от него — Костя Бондарчук, справа наш молодой комсорг Серега Красавин. Они все трое смотрят на Ваську Ефимова. А Васька смотрит себе под ноги, и вид у него довольно жалкий.
Лёва поправляет галстук, берет в руки бутылку, прокашливается.
— Меня здесь все знают, коллеги. Я тоже люблю коньяк, а особенно Самтреста. Извиняюсь… — Он отставляет бутылку прямо под нос Косте Бондарчуку. Тот вздрагивает и поспешно отодвигает ее подальше на край стола. — Но на коньяк надо самому заработать, — продолжает Лёва, повышая тон, — и тогда — пожалуйста…
Серега Красавин тычет его кулаком под бок.
— Извиняюсь, я отвлекся, — говорит Лёва и окидывает презрительным взглядом плюгавую Васькину фигурку. — Давайте по существу. Бить этого шмендрика нельзя: не по чему. Кто имеет другие предложения?
— Сдать его в милицию.
— Правильно!
— Ты и отвези, Король, — раздаются голоса с мест. Лёва кривит губы.
— Лично я не повезу — бензин дороже. А, во-вторых, я, как и все вы, пришел сюда, чтобы культурно провести вечер.
В зале озадаченно молчат. Охотников ехать в район по морозу явно нет. К тому же Серега Красавин вдруг высказывает соображение, что, дескать, привезти такого ворюгу из совхоза в милицию — значит замарать незапятнанную честь коллектива.
Кто-то неуверенно предлагает:
— Во-первых, надо его исключить…
— А откуда, интересно знать, исключить? Он же не комсомолец.
— Только еще такого в комсомоле не хватало!
— А вообще-то кто он такой, откуда взялся?
За последнюю реплику Лёва цепляется. Лёва любит пофилософствовать.
— Тихо, коллеги! Не все сразу. Действительно, очень важно вскрыть корни, так сказать, диалектику появления данного аморального типа не только в радиусе ближайших трехсот километров, но и на территории СССР вообще… Послушай, ты! Кто твои родители?
— А при чем родители? У него уже паспорт есть, пусть сам за себя отвечает.
Это говорит Сашка Губа. Полузакрыв глаза, он сидит в углу на своем футляре, в котором находится баян. Это хорошо знают все, а особенно девчата; недаром же они вымыли и выскребли добела дощатый пол клубного зала в этот воскресный вечер.
Раздаются нетерпеливые голоса:
— Да ну его к черту! Чего с ним возиться?
— Выставить его за дверь! Пусть идет на все четыре стороны прочь из совхоза!
В зале наступает тишина. Только снаружи доносится глуховатый стук дизельного движка — электростанция далеко от клуба, но при сильном морозе все звуки слышны на большом расстоянии. За окнами сияет полная луна, она освещает безлюдную белую степь.
Васька Ефимов молчит. Ознобно перебирает плечами, потом неуклюже слезает со сцены и медленно направляется к двери.
И тут вдруг тихая Вера ни к селу, ни к городу говорит:
— Ребята… Он сделал две кормушки. Хорошо сделал, правда, Галя?
— Да! — с готовностью подтверждает зоотехник Галя. — Руками сделал. Подогнал доски так, что не течет.
Васька замирает у двери. Он не торопится открывать ее. Еще бы! Каждый на его месте не торопился бы.
В зале поднимается шепоток. Сашка Губа приоткрывает один глаз; он всегда так делает, когда переходит на новый мотив. Серега Красавин опять тычет Леву кулаком под бок: давай, мол, скажи что-нибудь.
— Тихо! — гаркает Лёва, хотя ребята и так сидят тихо. — Эй ты, как тебя? А ну-ка, поди сюда. Значит, ты умеешь хорошо подгонять доски?..
Васька делает несколько шагов к сцене.
Лёва усиленно теребит крылышки своего «мотылька», он думает. Обычно Лёва сначала ляпнет что-нибудь, а потом уж думает.
Но сегодня получилось наоборот: он долго думал, а потом ляпнул:
— Слушай сюда! Иди в первое общежитие. Моя койка возле среднего окна, а слева место Федьки Горохова. Он уехал в Омск сдавать зачеты. Ложись на его койку… Ну, топай, пока я не передумал.
Повторять Леве не пришлось. На этот раз Васька моментально открыл дверь и очень быстро закрыл ее за собою. Серега Красавин спрыгнул со сцены и, не сказав ни слова, ушел из клуба вслед за Васькой. А шоферы скопом набросились на Леву:
— Ты что, отработанной солярки нанюхался?
— У нас же замков даже на тумбочках нет.
— Пустил козла в огород! Особенно горячился Степка Лузгин.
— Вот увидишь, Король, тебя же без твоих стиляжных порток оставит!
Но Лёва мало обращал внимания на неорганизованные выкрики. Он встал во весь свой баскетбольный рост — метр восемьдесят девять, — засунул руки в карманы и качнулся на острых носках модных туфель, размер сорок четыре.
— Послушайте вы, пижоны. Вы меня хорошо знаете, и я вас тоже. Скажите, сколько вы растрясли зерна на уборочной сквозь щели в досках? Воробьи благодарят вас до сих пор. За зиму надо перебрать все кузова. Кто этим будет заниматься? Если человек сумел сделать две кормушки так, что вода не течет, так это еще не конченный человек. Можете поверить Леве Королевичу, которого вы сами при помощи тайного голосования сделали бригадиром. А теперь, поскольку мои золотые с браслетом показывают уже двадцать ноль-ноль, прошу прекратить прения. Уважаемый Александр Данилович, где, пожалуйста, ваш баян? Могу я, наконец, услышать польку-тройку?..
Трудно сказать, что лучше умеет Саша Губанов — ремонтировать моторы или играть на баяне. И тому и другому он учился на флоте, а там обстановка военная: если что делается, так уж как следует. Нот Саша не знает, зато у него безошибочный слух. Подойдет он, допустим, к чьей-либо машине, полузакроет глаза, склонит голову набок и слушает работу двигателя; прибавит газок, убавит, потрогает свечи, замкнет отверткой искру на корпус. Потом откроет один глаз и посмотрит на шофера: «У тебя в пятом цилиндре заело впускной клапан. Так ездить нельзя, давай швартуйся к мастерской». И тут уж спорить нечего! Саша определил, ошибки не будет. Как будто этот клапан не в моторе, а на баяне. Или, скажем, передадут по радио новую песню. Кто-нибудь из ребят вздохнет: «Эх, хороша». Тогда Саша молча вынимает баян, садится на футляр и повторяет песню. Сразу находит нужные клапаны, будто они не на баяне, а в моторе. Вот как играет наш моторист!
Не мудрено, что в тот воскресный вечер, когда Саша, по требованию Левы, исполнил польку-тройку, а вслед затем еще много разных танцев, все быстро забыли про Ваську Ефимова.
Вспомнили о нем только на следующее утро, когда он появился вместе с Левой в мастерских, где мы готовили к посевной нашу технику.
Ребята встретили его не очень-то дружелюбно. Вернее, никак не встретили, просто сделали вид, что не замечают его и все. И хотя парень взмок от усердия, строгая бруски для прицепов, причем делал это явно хорошо, никто и не подумал его похвалить, все словно воды в рот набрали.
Но когда он пошел за досками во двор, Степка Лузгин, который переклёпывал тормозные накладки, перестал стучать молотком и спросил:
— Как же ты, Король, думаешь его перевоспитывать?
Все подняли головы и уставились на Леву. Но тот только пожал плечами.
— Интересуюсь, граждане пассажиры, почему это должен делать один я?
Тут подал голос из-под своей машины Серега Красавин:
— Между прочим, ребята, мне удалось кое-что разузнать. Не сладкая судьба у этого Васьки. Отец у него алкоголик, лупил мальца, выгонял из дому.
— Что ж, яблоко от яблоньки не далеко падает, — сердито заметил Степка. — Подожди. Король, этот фрукт себя еще покажет.
Лёва плавно взмахнул малярной кистью, будто собирался что-то написать в воздухе; он красил кабину своего грузовика ядовито-зеленой краской да еще эмалевой — Лёва любит блеск.
— У нас в Одессе в трамваях написано крупными буквами: «Граждане пассажиры, при эксплуатации транспорта без кондуктора общественный контроль имеет решающее значение». Для начала, коллеги, нам поможет Елена Осиповна Каретникова.
Произнеся эту загадочную фразу, Лёва невозмутимо продолжал орудовать кистью, доставая до крыши кабины прямо с земли. При этом он мурлыкал сквозь зубы такие стихи:
Пусть руки у неа совсем малы, Пропахли рыбьей чешуей и сеном, Но этими руками неизменно В бригаде накрываются столы.
Никто ничего не понял. Но когда наступило время обеда, обстановка начала проясняться. Дело в том, что Леля Каретникова — натура мечтательная, с заносом в лирику. Когда Лелю назначили директором столовой, она задумчиво вздохнула и сказала: «А помните, мальчики, как я была просто поварихой на полевом стане? Разве ж я вас плохо кормила? — тут взгляд у Лели стал совсем нежным. — Там я и со своим гармонистом-мотористом познакомилась. Вот было времечко — в печи горело, в котлах кипело, а я всё пела и ни с какими наличными деньгами дела не имела, как при коммунизме!» После этого лирического выступления Леля устроила в столовой на главной усадьбе буфет без буфетчицы. На открытой стойке — винегреты, селедка и всякие там бутерброды, везде обозначены цены. Подходи, выбирай, клади, монету в ящик и закусывай себе на здоровье. И талончики на обед там же оторвать можно. «Вы же не подведете меня, мальчики, правда?» — сказала тогда Леля.
Еще бы, нашу Лелю подводить! С тех пор уже прошло больше года, а недоразумений не было. Даже приезжие вели себя прилично. Случалось, сдачи копейки там две-три не подобрать, так лучше лишнее оставишь.
Вот в эту-то столовую пошли мы, как всегда, обедать. Быстро вооружились вилками, ложками, тарелочками с закуской, талонами — все, кроме Васьки. Тот в один угол толкнулся, в другой, а к стойке подходить не решается, смотрит исподлобья на ребят. А на него никто не смотрит: смекнули, в чем дело, поняли Левину политику.
Ну, постоял, постоял Васька, посмотрел, как другие уплетают, не выдержал. Подходит к своему заступнику и сует ему мелочь.
— Возьмите мне, Лев Григорьевич, хотя бы суп…
— Почему один суп? Можете, Василий Трифонович, полный обед взять. Только сами, своими руками.
Так сказал ему Лёва и при этом отправил себе в рот т целую котлету. Васька сглотнул слюну, помотал головой, потом глянул за окно и пошел было к двери, но Лёва вежливо предупредил его:
— Напрасно утруждаетесь, Василий Трифонович, магазин сейчас закрыт. Продавцы тоже люди, вон они сидят, обедают. Лучше выбирайте себе любые деликатесы, например свежеотмороженную треску, что хотите. Елена Осиповна вам доверяет. Прошу.
Но Васька не пошел к стойке. Он сел в угол за свободный столик и просидел так весь обеденный перерыв.
На это просто невозможно было смотреть. Серега Красавин схватил свою полную рисовой каши тарелку и встал было с места, но Лёва посмотрел на него черными ласковыми глазами так, что у Сереги, видно, пропала охота отдавать свою кашу. Впрочем, сам он ее тоже не стал есть и раньше всех ушел из столовой. А тихая Вера, проходя мимо Левиного столика, сказала с ненавистью:
— Ты… ты зверь! Форменный зверь.
Как бы там ни было и как это ни странно, но после того, как вернулись в мастерскую, против Левы немедленно образовалась оппозиция. Когда Васька, кряхтя, потащил со двора длиннющую доску, Сашка Губа подставил под другой ее конец свое железное матросское плечо, а Костя Бондарчук достал из кармана ломоть пирога и молча сунул его Ваське.
Васька ел пирог, отвернувшись к окну. Очень долго ел. Его красные уши как-то странно дергались. А когда он проглотил, наконец, последний кусок, подошел Серега Красавин и дал ему папиросу из общей пачки, которая всегда лежит на подоконнике возле верстака. При этом Серега вызьшающе оглянулся на Лёву. Но тот все красил и красил машину, опять же мурлыча сквозь зубы свои любимые стихи:
А на следующий день в столовой Васька придумал вот какую штуку: едва мы приблизились к буфетной стойке, как он прошмыгнул вперед и торопливо пробормотал:
— Отрываю себе треску и борщ, стоит тридцать копеек, вот смотрите, Лев Григорьевич, кладу две по пятнадцать.
Васька получил свой обед и направился было к Ле-виному столику, но там все места оказались уже заняты. И хотя за другими столами возле наших ребят стояли свободные стулья, Васька пошел на свое вчерашнее место в углу и там в одиночестве пообедал.
Да, не легко было парню в то время. Ребята, может, и жалели его, но чтобы взять вот так сразу и поверить — это уж шалишь! Правда, никто этого не показывал, но он-то ведь сам понимал, наверно, знает кот Васька, чье мясо съел.
И особенно туго пришлось ему в день получки. Лёва, как всегда, принес из бухгалтерии деньги в своей фуражке с «морской капустой», положил фуражку и ведомость на подоконник и объявил:
— Прибыла валюта. Прошу.
А сам залез под свою машину и принялся звякать гаечным ключом.
Наши ребята никогда не торопятся разбирать деньги: еще потеряешь, пока лазаешь туда-сюда, корячишься под машинами. Лучше подождать до конца смены, не к спеху, куда они денутся!
Вот тут Васька и завертелся. Подоконник-то рядом со столярным верстаком, рукой достать можно. Это Ваське не понравилось, он сразу же ушел во двор за брусками, но приволок их не к верстаку, а бросил прямо посреди мастерской. Постоял в нерешительности и вдруг полез к Лёне под машину.
— Вы чего, Лев Григорьевич, глушитель подвешиваете? Давайте помогу, одному несподручно.
— Еще помощник нашелся. Иди, получай зарплату.
— Я лучше потом, когда все… Может, подкрасить где надо, Лев Григорьевич?..
— Подкрасить? Погоди… — Лёва вылез из-под машины и подозрительно оглядел Ваську. — А я-то лежу и думаю: когда же я успел выкрасить суриком изнутри всю раму? Вот, значит, где ты пропадал вчера вечером! — Лёва рассвирепел. — Ты что же это — вздумал делать за меня мою работу? А ну-ка забирай получку и топай на отдых! Быстро…
Но тут, как на грех, погасло электричество.
Напрасно Лёва пытался стряхнуть с себя Ваську. Тот, должно быть, вцепился в него, как клещ в быка, и вопил во всю глотку:
— Я здесь! Здесь, около вас, Лев Григорьевич!..
— Пусти, дурак! Лёва должен сделать свет.
Они, верно, споткнулись о бруски, валявшиеся посреди мастерской, и оба повалились на пол.
Там они и ворочались, пока Серега Красавин не сменил пробку. И тогда выяснилось, что Лёва вдребезги разбил стекло на своих золотых часах. Вот тут уж Ваське досталось! Лёва выпустил в него все варианты одесских ругательств. Он ужасно сокрушался:
— Такой хронометр угробил! Такая фирма на семнадцати камнях! Да какой же я бригадир без точного времени? — Так кричал Лёва, пока не догадался приложить часы к уху. — Твоё счастье, что они еще ходят. — Он принялся огорчённо завертывать часы в носовой платок. — Ну, подожди, сопляк! Так просто ты от меня не отделаешься!
Васька стоял и кусал губы — маленький, всклокоченный, с царапиной на щеке. Видно, он в темноте здорово треснулся о бруски.
…На следующее утро Васьки в совхозе недосчитались, пропал он — и все. Исчез вместе с возвращенным ему новеньким комплектом спецодежды. Четыре километра до большака он, верно, прошел пешком, а там пристроился на какую-нибудь попутную машину — ищи ветра в поле! Между прочим, в ту же ночь из Левиной тумбочки вместе с носовым платком исчезли золотые часы. Это обнаружил Степка, который всегда по утрам лазает к Леве за табаком.
Сказать, что мы были удивлены или, может, озадачены — нет, всё это не то. Оскорблены, обмануты — вот настоящие слова, Ведь как там ни верти, а в глубине души, пожалуй, все ребята уже готовы были поверить Ваське.
В первый день никто не касался этой темы — щадили и себя, и Леву, как наиболее потерпевшего. Однако на другой день в столовой, когда мы подошли к буфету, чтобы взять талоны, Степка Лузгин, ни к кому не обращаясь, сказал ехидно:
— Граждане пассажиры! При эксплуатации транспорта без кондуктора общественный контроль имеет решающее значение.
Лёва промолчал. Что, между прочим, на него совсем не похоже. Он только переглянулся с Серегой Красавиным.
Тогда Степка, как говорят шоферы, прибавил газку:
— Я предупреждал, но, видно, ошибся. Вместо стиляжных портков пропало кое-что подороже. — И он расхохотался, правда, не очень весело.
Лёва проглотил и эту шпильку вместе с сарделькой. А к Степану присоединились еще кое-кто из ребят.
— Эх, зря мы его тогда не выгнали.
— Приоделся, получки дождался, да еще обзавелся золотыми часами, — полузакрыв глаза, меланхолично подсчитал Сашка Губа. — Губа у него не дура.
Лёва молчал. Но видно было, что и он, и Серега жуют без всякого аппетита свои сардельки.
Тут открылась входная дверь и вместе с облаками морозного пара в столовой появилась тихая Вера, Она сразу подошла к нам.
— Ребята!.. Стала я сегодня надевать валенки, чувствую, что-то мешает. А это, оказывается, деньги. Вот глядите, шесть пятьдесят…
Все озадаченно посмотрели на деньги, потом друг на друга. Сашка приоткрыл один глаз, Лёва и Серега как-то оба разом вздохнули, а Костя Бондарчук сказал:
— Шесть пятьдесят?.. Погодите, это же стоимость бутылки коньяка. Ну да, коллекционный, «пять звездочек»…
Больше никто ничего не успел сказать: входная дверь опять растворилась. А когда клубы морозного пара рассеялись, мы увидели на пороге Ваську Ефимова. Он просеменил к нашему столу и радостно залопотал:
— Часовщик в районе удивился. Говорит: «Кто же на такие хорошие часы ставит простое стекло?» Смотрите, Лев Григорьевич, какое вставил! Теперь можете спокойно драться. Небьющееся!
Ответом Ваське была гробовая тишина. Все мы опустили глаза. Все, кроме Левы и Сереги.
Наш молодой комсорг сказал Ваське:
— Тебя только за смертью посылать. Скажи на милость, больше суток пропутался.
А Лёва проворчал:
— Весна-то на носу. Кто кузова будет чинить? Пушкин?
С этими словами наш бригадир проследовал к буфету и приволок в своих ручищах сразу полдюжины пива.
— Садись, Василий Трифонович, рядом со мной. — Тут он посмотрел на Степку Лузгина своими ласковыми черными глазами. — И всех прошу. Лёва Королевич угощает, граждане пассажиры.
Костя Бондарчук и Лёва Королевич соперничают всегда и во всем. И не только из-за медсестры Кати. Это началось у них еще с того времени, когда мы впервые пришли в степь. Тогда спали еще в палатках и по утрам разогревали машины на двадцатиградусном морозе. Теперь-то мы живем в нормальных домах, а по вечерам смотрим кино или танцуем в клубе на главной усадьбе, где у нас, как выражается Лёва, «функционируют» разные кружки. Теперь нам смешно вспомнить о том, какими героями мы себя воображали.
Больше всех, конечно, задавался Лёва Королевич. О себе он говорил не иначе как во множественном числе и начинал всегда со слов: «У нас в Одессе…» или: «Мы, покорители целины…» При этом Лёва посматривал на нас своими ласковыми цыганскими глазами сверху вниз, покровительственно, что, впрочем, было ему не трудно, принимая во внимание его рост — сто восемьдесят девять сантиметров. Вообще Лёва любит пофилософствовать и щегольнуть всякими звонкими словечками. Не бывает такого собрания, где бы он не произнес речь. А вот Костя Бондарчук, тот, наоборот, молчаливый. Когда Лёва начнет донимать его своими насмешками, да ещё при Кате, Костя нахохлится, засопит и норовит молча нанести Лёве оскорбление действием — ткнуть кулаком под бок или двинуть ногой под тощий зад. И тогда Лёва говорит: «Фу, как некрасиво. Мы, покорители целины, должны применять грубую физическую силу более элегантно и рационально. Например, сделать за смену лишний рейс с удобрениями».
Тут надо сказать, что за рулем автомобиля Лёва Королевич — бог. Никто в нашем совхозе не ездит быстрей, На уборочной Лёва сидит за рулем как припаянный. Когда он спит? Никому не известно! Сто километров из глубинки до элеватора его грузовик с двумя прицепами покрывает в рекордное время. Летит этакая махина по степи, как самолет по небу, слышно её за много километров. Со стороны смотреть — дух захватывает.
Правда, Костя Бондарчук тоже шофёр высокого класса. Но он не трезвонит о себе, как Лёва, а молча наступает ему на пятки. Например, прошлой осенью Лёва сообразил: зачем ему в разгар работы заезжать в совхоз на заправку? Взял да и пристроил на свою машину запасной бак для горючего да еще краник такой приладил, чтобы, не вылезая из кабины, прямо на ходу переключать подачу топлива. В течение двух дней Лёва обогнал Костю на целый рейс. Но на третьи сутки Костина машина вышла в степь с таким же добавочным баком, а потом это новшество появилось и у каждого из нас.
Лёва обозвал тогда Костю обезьяной и ехидно заметил, что «у нас в Одессе аналогичных пижонов сажали ездить, извиняюсь, на ароматных бочках», и, покосившись на Катю, добавил: «Рожденный ползать, летать не может. Всё равно я его обставлю…» И обставил. На этот раз он придумал такой фокус: пришел к своему дружку, плотнику Ваське Ефимову, тот нарастил борта Левиной машины всего на одну доску, но это дало возможность Леве грузить зерна почти на целую тонну больше. Кажется, совсем просто, но придумал это дело почему-то именно Лёва. Немудрено, что переходящие вымпелы обкома комсомола — и за посевную, и за уборочную — перестали быть переходящими: они прочно поселились в нашей бригаде.
Вообще Лёва мастак на всякие выдумки по технической части. Помню, в первую целинную зиму разбушевалась однажды пурга. А тут, как назло, и продукты, и горючка из исходе — у нас тогда еще не было ни настоящего бензинохранилища, ни продовольственного склада. Ведь это не шутка — отсиживаться в дощатых бараках в снежной степи, твердо зная: если в самое ближайшее время не пробьёшься к станции — оттуда к нам всё снабжение шло, — тогда… А как туда пробиваться в такую завируху? Самоубийство.
Ну, затянули мы посильнее ремни. Сидим, ждем у моря погоды, А снег все сыплет и сыплет.
На четвертый день Серэга Красавин открывает комсомольское собрание: что, мол, будем делать? Никто не берет слова, кроме, конечно, Левы Королевича. Тот явился из кузницы, беззаботно напевая «Мы спаяны, как два стальных кольца», закопченный, с красными от холода ушами (Лёва круглый год носит морскую фуражку с «капустой»), а в руке у него связка каких-то железяк.
— У нас в Одессе, — говорит, — аналогичных случаев, то есть чтобы снег валил целую неделю, не бывало. Но, к вашему счастью, Лёва Королевич в свое время служил на Севере в автомоточастях Советской Армии и научился там кое-чему. В частности, элементарному обращению с кузнечным инструментом. Посмотрите, какие хомутики я изготовил собственноручно.
Мы посмотрели. Ничего особенного. Это были довольно грубо загнутые скобы из полосового железа, соединенные болтами в хомуты. Такими хомутами скрепляют, например, телеграфный столб с вкопанной в землю рельсой.
— А я соединю этими хомутами две автомашины — мой ЗИЛ и бензовоз, — пояснил Лова. — Получится вроде как два паровоза на железной дороге: один тянет, другой толкает. Слушайте сюда. Я, Лёва Королевич, пробиваю в снегу колею, а сзади по этой колее меня подталкивает мощный бензовоз уважаемого коллеги Бондарчука, который всегда уверяет, что нигде от меня не отстанет. Вот теперь он, если и захочет, не сумеет отстать.
И Лёва потряс железными хомутами внушительно, со звоном.
Это было что-то совсем новое и в то же время простое, как все Лёвины изобретения. Шофёры соображали, прикидывали, как получится на деле. В конторе совхоза было холодно, снег за окном все валил не переставая.
Медсестра Катя сказала:
— До станции больше ста километров. Вас же засыплет начисто. Даже подумать страшно!
— Страшно? — переспросил Лёва. — Имейте в виду, Катерина Ильинична, что Лёва — член ВЛКСМ и страшиться трудностей — единственное, на что он не способен. Остальное Лёва все может. Вот если коллега Бондарчук сдрейфил, тогда… — и он ласковыми черными глазами посмотрел на шоферов. — Тогда — кто следующий, граждане пассажиры?
Костя засопел и сказал нашему мотористу;
— Саша, я возьму твой длинный тулуп. Ладно? На этом собрание окончилось.
Уже через полчаса Костя подогнал вплотную к Левиной машине десятитонный бензовоз — буфер к буферу, — и Лёва собственной рукой намертво затянул болты на хомутах.
После этого Лёве и Косте отдали каждый что мог: шофёры — остатки горючего из своих машин, повариха Леля Каретникова — полведра печеной картошки, медсестра Катя — флягу со спиртом. Директор Егор Фомич вручил Леве документы на получение грузов. Рявкнули моторы, зазвякали, зашлёпали с пробуксовкой цепи на колесах, и Левина комбинация из ЗИЛа и бензовоза исчезла в снежном вихре, а пробитую колею тут же и замело у нас на глазах.
Эта чёртова пурга крутила и крутила, казалось, конца ей не будет, всю душу выкрутила. Поганые мысли лезли нам в голову, все валилось из рук. И как-то неловко было смотреть друг на друга: почему пошли на риск именно Костя и Лёва?..
— Прошли уже сутки, — сказал Серёга Красавин. — Надо что-то предпринимать.
И он отправился в мастерскую к Сашке Губанову — ковать хомуты.
На этот раз все шофёры вызвались ехать. Но где взять горючку? Остался только неприкосновенный запас, на самый крайний случай.
— Это и есть самый крайний случай, — сказал Егор Фомич. — Поезжайте!
Но ехать не пришлось.
К вечеру ударил мороз. Пурга прекратилась. Под звездным небом спокойно лежала белая степь.
И вот издалека донесся тихий, но отчетливый рокот, а потом на темном горизонте полыхнуло зарево. Снег заискрился, засверкал в ослепительном свете фар Левы Королевича.
— Как в сказке! — шёпотом сказала Катя.
Она, как и все мы, стояла у крайнего барака, за которым начиналось снежное безлюдье, и в глазах у нее отражался свет идущих автомашин.
Тридцать часов Лёва и Костя пробивались к станции и обратно до совхоза. Двести километров — тридцать часов.
— Как же ты не отморозил свои длинные противные уши? — нежно спросила Катя.
И Лёва, который никогда за словом в карман не лезет, не нашелся, что ответить. Он только пробормотал что-то вроде «извиняюсь», поспешно опустил воротник тулупа и поправил фуражку, чтобы она сидела пофасо-нистей. А потом искоса посмотрел на Костю.
Но на того смотреть было бесполезно: Костя Бондарчук сидел за рулем в кабине бензовоза и, посапывая, крепко спал. Впрочем, и Лёва, хотя и хорохорился, еле держался на своих длинных ногах. Мы с трудом сволокли в барак его и Костю, а сами занялись разгрузкой. Бывало, что при разгрузке уронишь ящик с консервами или там рассыплешь крупу. Ничего такого на этот раз не произошло. Мы даже не пролили ни одной капли горючего, когда заправляли свои машины из Костиного бензовоза.
Восемнадцать часов проспал Костя после этого рейса, а Лёва—всего только десять. Утром, как ни в чем не бывало, вышел вместе с нами на работу. Даже и тут он ухитрился обставить своего соперника. А задаваться стал пуще прежнего.
— Мы, — говорит, — покорители безбрежной снежной целины. На нас смотрит вся страна. А я смотрю на вас, уважаемая Катерина Ильинична, и хочу поднять один вопрос: как это вам удалось сделать укол в сердце человеку, который из себя двух слов выдавить не может, а только перманентно сопит? Да еще находится в объятиях Морфея, то есть дрыхнет чуть не полные сутки после обыкновенной увеселительной прогулки на станцию и обратно?
Впрочем, подобные вопросы Лёва поднимал исключительно в присутствии Кости. За глаза он никогда не трепался о своем сопернике и не предпринимал активных действий. Они и гуляли с Катей только вместе — один при другом. Выглядело это примерно так: идет по нашей широкой совхозной улице светловолосая, красивая Катя Куликова, слева от нее топчется коренастый Костя Бондарчук, а справа — вышагивает длиннющий Лёва Королевич. Он размахивает руками и неизменно разглагольствует. Костя угрюмо молчит, а Катя лукаво посмеивается, прикрывая рот уголком голубой косынки.
Так они гуляли всегда. И даже танцевали в клубе втроем. Есть такая полька-тройка, где одна девушка крутит вокруг себя двух парней. Мы все с интересом ждали: чем же это кончится? Должна же она кого-то одного выбрать. Но Катя что-то не торопилась выбирать.
А время шло. Целина в наших краях уже, говоря по существу, перестала быть целиной: электростанцию, баню поставили, школу отгрохали в два этажа; в общем, жизнь вошла в колею. И тут произошло событие, которое, как сказал Лёва, «ознаменовало новую эру, невиданный расцвет в делах совхоза»: Леву и Костю выбрали бригадирами.
Хитрый Егор Фомич знал, кого порекомендовать на эти посты. Тут уж их соперничество обострилось до крайности. Больше того — оно стало кровным делом двух бригад.
— Вымпел! Вымпел за посевную! Неужели мы отдадим его этим, извиняюсь, сопунам? — горячился Лёва.
«Сопунами» он презрительно называл ребят из второй бригады, куда ушел от нас Костя Бондарчук. Бригада у него была сплошь «зеленая» — вчерашние десятиклассники; они хватались за работу горячо, но бестолково. Им, как воздух, нужен был опытный, рассудительный бригадир, такой, как наш Костя. Но мы-то не собирались никому уступать вымпел, а особенно таким молокососам. Это был бы позор. Леля Каретникова, наша главная повариха, так и сказала своему Сашке: «Чистый позор!» — и добавила:
— Лучше тогда домой не являйся. Будешь ночевать в мастерской вместе со своими моторами, которые ты не сумел как следует подготовить.
Леля — хохлушка, и характер у нее соответственный: если что пообещала, не отступится. Другие девчата, правда, менее решительно, но тоже высказались по этому вопросу. Даже тихая Вера, смущаясь, сказала Сереге Красавину:
— Все-таки очень приятно, когда вымпел развевается на машине человека, с которым дружишь.
И только медсестра Катя Куликова не говорила ничего. Она лишь загадочно улыбалась и кокетливо поправляла свои светлые пушистые волосы. Но этого было вполне достаточно, чтобы Костя и Лёва лезли вон из кожи.
Горячие это были дни и тяжелые. В совхозе еще не вспахана была половина площади, мешали дожди. Мы хорошо помнили неудачи прошлого года. Тогда, тоже из-за ненастья, задержался сев. Пшеница созрела поздно, убирали ее до первого снега, много зерна осталось зимовать в степи. Об этом писали в газетах, говорили на всех совещаниях — в райкоме, в совхозе, в бригадах. Отовсюду приезжали озабоченные люди, выясняли, горевали, ругались.
А Лёва, наученный горьким опытом прошлой посевной, буквально надрывался:
— Как только позволит погода, мы должны эквивалентно провести сев! — кричал он,
Вряд ли Лёва знал, что именно обозначает это словечко. Впрочем, в ту весну наш бригадир так и сыпал терминами, эквивалентными понятию скорости, например: «А ну, рви когти!», «Делай короче!», «Чтобы у меня по-быстрому!», «Давай вертухайся!»
И мы «вертухались». А больше всех — сам Лёва. Изобретательность била из него, как закипевшая вода из-под пробки радиатора. К примеру, он предложил механизаторам прицепить к плугам бороны, получились одновременно и пахота, и боронование. Это высвободило несколько тракторов. Фотографию нашего бригадира поместили в областной газете. Между прочим, Лёва сразу же вырезал эту фотографию, наклеил ее на крышку своего портсигара с внутренней стороны и принялся с особым рвением угощать всех папиросами, даже девчат..
Левин рационализаторский почин подхватили наши трактористы; на предпосевном совещании они взяли обязательство: прицепить вместо трех обычных сеялок по четыре. За нами, мол, дело не станет, только бы не подвели шоферы: сумеют ли они оперативно подвозить семена?
Лёва, конечно, полез в бутылку.
— Интересуюсь, кому вы здесь задаете этот банальный вопрос? — крикнул он с места. — За мою бригаду можете не спрашивать, мы-то подвезем. А как сопуны — не знаю.
Костя встал, исподлобья взглянул на Леву.
— Пусть он не треплется — звонок. Машины у нас тоже в порядке, не хуже, чем у него. Тут дело не в шоферах и не в машинах. Посудите сами: возле склада задержки не будет, там зернопогрузчики. А вот когда на поле к сеялкам привезем, надо бы людей для разгрузки семян подбросить, Егор Фомич.
Это была для Кости Бондарчука необыкновенно длинная речь. Мы удивились, захихикали. Но Лёва вдруг шикнул на нас:
— Тихо, пижоны! Бондарчук, оказывается, не окончательный лопух. Скажите, пожалуйста, нащупал узкое место в предстоящей работе.
И Лёва задумался. А вскоре и вовсе ушел с собрания.
Между тем Егор Фомич успокоил Костю, пообещал:
— Приедут комсомольцы с Кубани. Они уже заканчивают сев и собираются к нам на подмогу. Вместе с ними приедут и кубинские парни. Они учились в Советском Союзе на механизаторов, будут проходить у нас производственную практику. Ребята они работящие я думаю, не откажутся между делом подсобить нам в разгрузке семян.
Это была радостная весть. Мы начали готовиться к приему гостей: оборудовали в клубе общежитие, написали на кумаче: «Добро пожаловать, кубинцы и кубанцы!» Девчата спешно шили себе новые одежки.
А Лёва — тот все носился с какими-то чертежами. Он сидел, запершись в мастерской, вместе со своими дружками — мотористом Сашкой Губой и плотником Васькой Ефимовым. Что-то они там колдовали..
Катя Куликова насмешливо спросила:
— Наверно, вы, Лев Григорьевич, конструируете посевную ракету?
На это Лёва ответил неопределенно:
— На гостей надейся, а сам не плошай. — И, с некоторым ехидством посмотрев на Катину новую блузку, добавил — Учтите, Катерина Ильинична, наш совхоз — глубинный. Пока гости до нас доберутся, могут произойти различные абстракции.
И что вы думаете? Лёва как в воду глядел. В канун сева вернулся из района расстроенный Егор Фомич. На двух огромных грузовиках он привез только одного довольно щуплого черноволосого юношу с сигаретой в белых зубах и с гитарой за плечами.
— Это и вся подмога? — спросил Костя.
— Не густо, — сказал Лёва.
— А где же кубинцы и кубанцы? — спросили девчата.
— Расхватали в отстающие хозяйства, — сказал Егор Фомич и поскреб в затылке. — Наш-то совхоз — передовой, будь он неладен. Говорят, сами справитесь. На нашу долю достался всего один товарищ. Вот знакомьтесь. Его зовут Федерико Баррера.
— А что он умеет? — спросил Лёва.
— Он механизатор — тракторист, шофер.
— Это годится, — сказал Костя.
— Алло, камарад! По-русски можешь говорить? — спросил Серега.
— Дружба, мир! — сказал кубинец.
— Всего два слова знает, — вздохнула Катя.
— Зато какие! — сказал Лёва. Он подошел к кубинцу и поднял руки, крепко сцепив пальцы. — Салют, Куба! — Потом ткнул себя в грудь. — Я — Лео Королео. Понимаешь? Будем вместе вкалывать. Бригада променадо.
— Бригада, бригада, — закивал гость и сверкнул белыми зубами.
— Все понимает, — сказал Лёва. — Пойдем, камарад, к нам в общежитие.
— Почему это именно к вам? — спросил басом Костя.
Лёва посмотрел на него сверху вниз своими ласковыми черными глазами.
— А кто у вас, пардон, умеет говорить по-испански? — И, понизив голос, добавил: — Погоди, я тебе покажу, как обзывать передового бригадира звонком. Получишь ты у меня вымпел! — Он сложил три пальца в известную комбинацию. Но тут же, заметив, что Костя нацелился двинуть его под зад ногой, поспешно отступил — Тихо! Только не при иностранце. Авторитето дискредитадо…
В тот день Лёва созвал собрание нашей бригады прямо на полевом стане, где уже стояли готовые к работе сеялки и тракторы, громоздились бочки с горючим, дымила походная кухня. Вспаханная земля лежала черная до горизонта, однообразная. Только вдали возвышался курган. Над его лысой макушкой в сиреневом предвечернем небе уже проклевывался бледный серп месяца. На ступеньках зеленого вагончика примостились Сашка Губа и Федерико Баррера. Кубинец играл на гитаре что-то душевное. Сашка, склонив голову и полузакрыв глаза, тихонько подыгрывал ему на баяне, а мы сидели молча на подножках своих автомашин, курили, слушали.
Но вот из вагончика вышел наш бригадир. С минуту он тоже слушал музыку. Потом вздохнул:
— Очень сожалаю… Но время не ждет. — И взмахнул скатанным в трубку чертежом, требуя внимания. — Так вот, мальчики, пока еще нет команды начинать сев, ждут метеосводки. Но вы посмотрите, какой сегодня вечер! Плюньте в глаза Леве Королевичу, если завтра, независимо от синоптиков, не организуется желательная атмосферная ситуация! И тогда…
Тут Лёва приосанился и начал многозначительно разворачивать чертеж.
Но в этот момент раздался треск мотора, и на полевом стане появился пионер Юрка, племяш агронома. Он всегда в горячие дни гоняет за связного на дядином мотоцикле.
— Погода! — заорал, не слезая с седла, Юрка. — Синоптики дали погоду. Егор Фомич вызывает всех бригадиров. Лев Григорьевич, садитесь!
— А что я говорил, пижоны! Вы когда-нибудь оцените своего бригадира?
С этими словами Лёва быстро свернул чертеж, прыгнул на сиденье позади Юрки, и мотоцикл умчался.
Федерико снова заиграл на гитаре, Сашка тотчас же пристроился к нему со своим баяном,
Все ближе подступал вечер. Теплый парной воздух поднимался от вспаханной земли. Месяц, разгорался все ярче на темнеющем небе.
— Хорошая музыка, — вздохнул Степка Лузгин. — Только без девчат она вроде бы какая-то неполноценная. Что вы скажете на это, хлопцы?
Мы ничего не сказали. Мы просто попрыгали в кузов Степкиной машины и через минуту уже мчались к главной усадьбе, а Сашка Губа и Федерико играли «Эх, яблочко, куда котишься?..»
Мы подъехали прямо к мастерской—там хорошая утоптанная площадка. На звуки гитары и баяна отовсюду слетелись девчата. И начались танцы.
— Что же это Лёва так задерживается? Ведь с раннего утра начинаем сев, — забеспокоился комсорг Сере-га Красавин.
И мы вдвоем с ним отправились на поиски нашего бригадира. Впрочем, искать его долго не пришлось. В садике, позади медпункта, темнели на скамейке три фигуры. Мы е Серегой остановились у плетня.
— …Вот и сегодня у Егора Фомича вы опять поссорились. Ну почему вы вечно ссоритесь? Вы же настоящие друзья. Я ведь знаю.
Вслед за этими Катиными словами наступило долгое молчание. Только было слышно, как обиженно сопит Костя Бондарчук да легкий ветерок доносил заливистые переборы баяна.
А затем раздался Левин голос. Он был какой-то непривычно тихий и задумчивый.
— Черт его знает, как это меня угораздило тогда проколоть сразу два колеса… Одна мрачная личность отдала мне без звука свое запасное и последнюю камеру. А потом этот шофер сам стоял… Это было на уборочной в пятьдесят седьмом…
— В пятьдесят восьмом, — сердито поправил Костя.
— А пурга? Как мы пробивались на станцию! — уже совсем мечтательно проблеял Лёва, — Честное благородное, Катерина Ильинична, я бы напрочь отморозил уши, если бы эта мрачная личность не отдала мне свой тулуп с большим воротником.
— Это был вовсе и не мой тулуп, а Сашкин, — буркнул Костя, Серёга толкнул меня под бок: пошли, мол.
Мы тихонько отступили от плетня и вернулись к мастерской, где все еще продолжалось веселье. Тихая Вера и Леля Каретникова учили Федерико танцевать польку-тройку. Кубинец отплясывал напропалую — ловко отщелкивал каблуками дробь, кружил Веру и Лелю; их волосы и юбки так и разлетались.
Наконец явились Катя, Лёва и Костя, они прямо с ходу включились в польку-тройку. Катя уперла одну руку в бок, другую, с голубой косынкой, подняла над головой, тряхнула своей золотистой гривой и пошла по кругу. Лёва рассыпался перед ней мелким бесом, лихо кренделил длинными ногами, а Костя сзади, яростно топая, наступал ему на пятки.
Потом уселись передохнуть на бревна возле мастерской. Все тяжело дышали, лишь один Федерико, казалось, нисколько не устал. Он спокойно стоял, опираясь на гитару, только мелкие капли пота блестели на его бронзовом лице.
И вдруг тихая Вера сказала:
— Федерико, расскажи нам про себя…
Кубинец фазу понял, кивнул курчавой головой. Говорил он по-русски плохо, смешно коверкал почти каждое слово, но никто не смеялся. Все слушали не перебивая, не переспрашивая.
…Он — сын батрака. Рубил тростник в латифундии. Это у гор Сьера-Маэстра, в Ориенте. Его старший брат ушел к Фиделю и погиб в схватке с батистовцами… В Советском Союзе Федерико научили водить комбайн, трактор, автомашину. Очень много видел, очень много понял. Кубинец Федерико Баррера никогда не забудет советских друзей…
Федерико тронул струны гитары и азартно, с типичным русским перебором заиграл польку-тройку.
Девчата вскочили на ноги. Катя уже взмахнула косынкой, притопнула сапожком. Но тут обнаружилось, что Костя Бондарчук куда-то исчез. А Лёва спохватился.
— Тихо! Отставить танцы. Собрание продолжается. Механик, откройте мастерскую, сделайте полный свет.
Сашка Губа вынул ключ, торжественно распахнул ворота и щелкнул выключателем. Посреди мастерской стояла Левина автомашина, а в ее кузове возвышался бункер комбайна. Мы некоторое время молчали, потом Степка Лузгин пожал плечами и спросил:
— Ну и что?
Лёва не удостоил его ответом.
— Механик, дайте объяснения.
— А чего объяснять? — ухмыльнулся Сашка. — Все предельно ясно. До уборочной комбайну все равно нечего делать, вот мы и заняли у него бункер вместе со шнеком. И, как видите, установили его в кузове обыкновенной автомашины.
— Теперь это уже не обыкновенная автомашина, — гордо сказал плотник Васька Ефимов. — Теперь это «Лёвин автомат» для загрузки сеялок.
— Точно, — подтвердил Сашка. — У склада в этот бункер набросает семена зернопогрузчик — это обычное дело. Зато, когда машина придет на поле, шоферу останется только включить шнек, и — будьте любезны — семена из бункера посыплются в сеялку, как сыплется зерно из комбайна в кузова машин на уборочной. Никаких грузчиков не надо: полторы-две минуты, и сеялка загружена.
Мы молчали. А что говорить? Нам сразу стало ясно: такая машина успеет обслужить самое меньшее половину посевных агрегатов. Это была чертовски хитрая и в то же время на редкость простая выдумка. Все посмотрели на Леву. Наш бригадир стоял, важно скрестив руки на груди. Лицо его было каменным.
— Теперь-то вымпел наш! — сказал Степка. — До чего же здорово и просто!
— Ну, не так-то просто, — заметил Сашка Губа. — Тут все дело в приводе к шнеку. Лев Григорьевич, ну-ка дай твой чертежик…
— Иди ты к черту! — вдруг ни с того ни с сего заорал Лёва. — Садитесь в машину, поехали к складу, испробуем в натуре. А ну, вертухайтесь!..
Нечего и говорить, что с этим «Левиным автоматом» мы здорово выручили наших механизаторов. И хотя они, как обещали, прицепили к тракторам вместо трех по четыре сеялки, все равно мы успевали снабжать их семенами. За руль своего «автомата» Лёва посадил белозубого Федерико — перенимай, мол, целинную смекалку, пригодится. Федерико вошел в работу весело и сноровисто; сразу было видно, что этот парень рано приучен к труду. Работал он, как танцевал, увлеченно и стремительно. Черт его знает, каким образом, но он безошибочно угадывал, в каком месте на поле кончаются семена в сеялках. Именно в этом месте он и появлялся с «Левиным автоматом». Завидев его, девчата кричали: «Федерико, помоги-ка!» — и он загружал сеялки прямо на ходу, ни минутки потерянной. Двужильный какой-то, он готов был работать круглые сутки. Но тут уж Лёва был непреклонен:
— Все-таки гость, иностранец. Надо дипломатадо.
И когда наступал вечер, Лёва, несмотря на бурные протесты Федерико, отправлял его на отдых в усадьбу вместе с «автоматом».
— Автомату тоже требуется передышка: смажь его, проверь. Чтобы утром был как стеклышко. Одним словом, профилактадо. Понимаешь?
Сам Лёва носился ка мотоцикле по загонкам с утра до утра; когда он спал, никому не известно. Впрочем, и мы не спали, разве Лёва даст вздремнуть? Едва к рулю голову приклонишь, он уже тут как тут: «А ну, рви когти!.. Давай короче!.. Чтобы у меня по-быстрому!..»
Светило солнце, блестели звезды, пахло весной и отработанным бензином. Может быть, пели птицы, мы их не слышали. Мы слышали рев моторов и Левину ругань. А когда, наконец, наступило первое затишье, мы услышали невероятную новость: эти «сопуны», вчерашние десятиклассники, эти зеленые молокососы! При равном количестве заданных гектаров они на четыре часа раньше нас закончили сев…
Когда им вручали вымпел, в клубе набилось народу — не протолкнуться. А тут еще секретарь обкома комсомола предоставил слово нашему бригадиру.
Лёва поднялся на сцену, прокашлялся в кулак и объявил ни к селу ни к городу:
— Извиняюсь… — Виновато посмотрев со сцены в нашу сторону, он сказал: — Можете убить меня, ребята, или — ещё хуже — выгнать из бригадиров… Я сам отдал чертеж своего автомата Косте Бондарчуку. Только не могу понять, почему они все-таки нас обставили?
Костя засопел и встал с места.
— Спасибо тебе, что присылал кубинца. Как только наступал вечер, он к нам в бригаду являлся на подмогу с твоим автоматом и до света вкалывал. Вот как.
Лёва широко разинул рот, но ничего не сказал, только ошеломленно взглянул на Федерико.
А Федерико расхохотался. Он показал пальцем на Костю, потом на Леву, потом ткнул себя в грудь.
— Полка-тройка. Соревнованя. Дружба, мир!
В зале засмеялись, Громко зааплодировали, потребовали, чтобы на сцену поднялись и Костя, и Федерико,
Они поднялись на сцену. И стояли там и смотрели друг на друга — Костя довольно, Лёва сердито, а Федерико весело. Так их вместе и сфотографировал корреспондент «Комсомольской правды».
Наш друг Федерико Баррера теперь уже вернулся на Кубу. Он частенько присылает нам письма, и мы отвечаем ему коллективно. Костя Бондарчук и Лёва Королевич соперничают до сих пор. Но Катя Куликова тут уж совсем ни при чем: у нее оказался жених в погран-частях. После демобилизации он приехал работать к нам в совхоз. И самые закоренелые сплетники не смогли ему сказать про Катю ничего худого, потому что Катя, Лёва и Костя всегда гуляли только вместе. Они даже и танцевали втроем. Есть такой танец — полька-тройка.
«Химия — не просто наука сама по себе; ее нельзя отрывать от жизни», — вот любимые слова нашего агронома Григория Савчука. Григорий Викторович на общественных началах преподает нам химию. Хорошо преподаёт, ничего не скажешь. Я бы даже сказал: самоотверженно преподает. Ведь не очень простое это дело — загнать за школьную парту бывалых трактористов и шоферов, вроде тугодума Кости Бондарчука или, к примеру, нашего Лёвы Королевича, у которого рост сто восемьдесят девять, и вбивать им в выветренные степным ветром мозги то, что проходили еще «на заре туманной юности» в восьмом классе.
С девчатами — с теми Григорию Викторовичу было полегче; головы у них, что ли, иначе устроены по части памяти. Взять хоть медсестру Катю Куликову. Та, представьте себе, еще не забыла про лакмусовую бумажку и про всякие там ангидриды. Да и штурвальная Вера, и животновод Галя Борисова тоже не отставали от Кати Что же касается наших парней, то, когда в совхозе организовался «химический» семинар, у нас в котелках по этой части царила полная пустота. Но разве можно было осрамиться перед девчатами? Да еще такому хвастуну, как одессит Лёва Королевич! Лёва сказал:
— Вы, уважаемая Катерина Ильинична, вашей лакмусовой бумажкой не фасоньте. Я насчет химии тоже не пижон. Аква дисциллятум — пожалуйста; аш два-эс о четыре—будьте любезны; плюмбум о — и точка. Что вы на это скажете?
Катя прищурила красивые насмешливые глаза, кокетливо поворошила светлые волосы и сказала Леве:
— Эти глубокие познания меня не удивляют. Ведь из перечисленных тобою элементов состоит аккумулятор на твоем автомобиле. А что ты скажешь, ну, хотя бы про перекись водорода? Что она собою представляет?
— Вам это лучше знать, — сказал Лёва. — Если не ошибаюсь, вы еще только в прошлом месяце были жгучей брюнеткой.
— Ах, так… — сказала Катя, — Язвишь! Ну, посмотрим, что дальше будет.
А чего смотреть? Смотреть было нечего. Катя вскоре стала первой ученицей, а Лёва, хотя и тянулся изо всех сил, плелся в хвосте. Не давалась ему химия — и все тут. Правда, Катя однажды попыталась было помочь ему, но ничего хорошего из этого не вышло. Потому что Катя сказала:
— Давай, Лёва, я возьму тебя на буксир.
— Что? Меня, шофера первого класса — на буксир?!
И они опять поссорились. И Катя «взяла на буксир» Костю Бондарчука. Костя тоже первоклассный шофер, но не задается. Не то что этот хвастун!
Что Лёва хвастун — все знают. Но что он работяга и настоящий товарищ — этого тоже от него не отнимешь; в беде человеку последнюю рубашку отдаст. И не только рубашку… Вот, помню, однажды такой случай произошел: есть тут у нас речка, Белухой называется. Ну, известно, степная речонка, смотреть не на что, летом ее курица пешком перейдет. Зато весной она словно с цепи сорвется; кажется, будто талая вода со всей степи прет в эту Белуху — льдины друг на дружку лезут, шум, грохот, волна, как на Иртыше, грузовики переворачивает. В эту пору через нее ни на чем не переправишься, почти месяц на станцию на попасть. Так что если с продуктами плохо — соси лапу. Ну, у нас в ту весну с запасами не так плохо обстояло, соленья, копченья — это было, а вот картофель… Зима холодная была, много его поморозило. А без картошки рабочему человеку, известное дело, труба. Пришлось в район$7
Потом Лёва об этом нам так рассказывал:
«…Устал я зверски, сплю без задних ног. Сплю и просыпаюсь на рассвете от страшного шума. В чем дело? Оказывается, эта пижонская река уже несется, как угорелая! Кроме этого, я еще вижу на дороге пустой грузовик и его шофёра, который стоит на берегу, смотрит на реку и чешет в затылке. Я вылез из кабины, подхожу, спрашиваю:
«Чешешься?»
«Чешусь», — отвечает.
«Надо было раньше чесаться», — говорю.
А он смотрит на картошку в моей машине, и глаза у него при этом такие печальные, как у распятого Христа на картине известного художника Микеланджело.
«У нас, — говорит, — в «Молодежном» картошка кончилась. Зима холодная была, много ее поморозило».
А я молчу. А он говорит:
«На меня люди надеялись. Учительница сказала: ты хоть для детсада привези в первую очередь…»
А я молчу. А он махнул рукой и пошел к своей пустой машине.
А я сказал:
«Эй, Христос, слушай сюда. Ты знаешь Лёву Королевича?»
«Нет, — говорит, — не знаю».
«Ну, так вот знай: если через месяц не вернешь одну тонну картошки, Лёва Королевич за тебя под суд пойдет».
А он вылупился на меня и ничего не понимает. А когда понял, так даже икать начал,
«Я… Я… Я…» — говорит и больше ничего сказать не может.
А я говорю:
«Хватит, высказался. Подгоняй свой драндулет…»
Вот как объяснил по возвращении в совхоз недостачу одной тонны картофеля Лёва Королевич. Директор на него тогда ногами топал, кричал: «Я тебя в милицию отправлю!» А Лёва ему на это:
— Отправляйте, пожалуйста, Егор Фомич. Только учтите: чтобы попасть в милицию, надо переправиться через Белуху. Но раньше чем через месяц это физически невозможно. А тогда и картошку вернут.
Картошку ребята из «Молодежного», конечно, вернули в срок. Да и директор к тому времени остыл: ведь эта картошка пошла в первую очередь детсадовским шпингалетам. Леву все хвалили, даже Катя Куликова, и это ему было, кажется, особенно приятно. Впрочем, они с Катей постоянно ссорятся, и всегда по пустякам. Как, например, на «химическом» семинаре.
Между прочим, Лёва зря отказался от Катиной помощи. Приближалась контрольная по химии, а он — ни в зуб ногой. Григорий Викторович даже перестал его к доске вызывать. Крест, как говорится, на нем поставил.
Сидел себе Лёва в углу, засунув кое-как свои длинные ноги под парту, и никто на него внимания не обращал. Только Катя нет-нет оглянется и покачает головой. Помню, как-то на одном занятии Григорий Викторович поводил глазами по классу — кого бы вызвать, — задержал было взгляд на Леве, но потом махнул рукой: пустое, мол, это дело, и вызвал Костю Бондарчука. Лёва вспыхнул от обиды, но промолчал. Что, между прочим, на него совсем не похоже. А Костя топчется у доски, сопит.
— Что же ты молчишь, Бондарчук? — спрашивает Григорий Викторович. — Расскажи нам про домашнее задание. Что ты сделал сегодня по химии?
Костя посопел еще немного и отвечает:
— Сегодня я возил с базы суперфосфаты.
Все в классе засмеялись, а агроном рассердился:
— Возить удобрения — это твоя работа. И она никакого отношения к занятиям по химии не имеет.
— Нет, имеет, — подал вдруг голос Лёва Королевич. — Вы же сами всегда говорите, Григорий Викторович, что химию нельзя отрывать от жизни. Ну-ка, Костя, скажи, куда ты сгрузил удобрения?
Тут агроном вовсе рассердился.
— Помолчи, Королевич, не мешай вести урок.
А Катя, как первая ученица и староста семинара, сделала Леве замечание:
— Сам ничего не знает, туда же — других учить. Скоро контрольная, красней за него перед людьми»
— За меня краснеть не придется, — сказал Лёва. — Еще посмотрим, кто лучше напишет контрольную.
— Перестаньте ссориться, товарищи, — сказал агроном. — Действительно, послезавтра у нас будет контрольная. Надо не ударить лицом в грязь, подготовьтесь как следует. А сейчас, раз уж на то пошло, пусть Катерина Ильинична расскажет нам, что такое есть сельскохозяйственные удобрения.
Катя встала, поправила юбку, поворошила светлые волосы и принялась отвечать без запинки:
— Удобрения — это вещества органического и неорганического происхождения. Они улучшают при внесении в почву условия развития растений, в основном — режим корневого питания, и способствуют увеличению урожая, а также улучшают его качество. Они воздействуют на физико-химические и биологические процессы в почве. Удобрения делятся на…
— Довольно, спасибо, — сказал Григорий Викторович и посмотрел на Катю нежно, а на Костю сурово. — Вот как надо отвечать, Бондарчук. Садись.
На Леву агроном даже не взглянул. Зато Катя посмотрела на Леву; ее глаза смеялись и как бы говорили: «И ты еще вздумал тягаться со мной, хвастун!»
Конечно, Лёва хвастун, все это хорошо знают. И только от обиды и в запальчивости он мог ляпнуть, что напишет контрольную лучше Кати. Наверное, сам об этом тут же пожалел. Но слово не воробей, вылетит — не поймаешь. А все мы отлично знали: Королевич всегда держит слово, хоть лопнет, но сделает, если уж пообещал. К примеру, такой случай: однажды к нам в совхоз приехали артисты, концертная бригада. Очень все мы обрадовались; соскучились ведь по хорошей песне, по красивой пляске. Девчата праздничные одежки надели, ребята брюки отутюжили. Да и пожилые рабочие валом в клуб пришли. Сидят, от нетерпенья ногами топают. Вдруг — хлоп! — свет погас. На электростанции авария — подшипник там у дизеля полетел, что ли. Вот тебе и праздник! Ну, мы туда-сюда, механики говорят: раньше утра не починим. Что делать? Решили брать за бока Леву, может, он что-нибудь сообразит. А Лёва в то время без задних ног спал в общежитии: он только что из дальнего рейса вернулся, сутки из-за руля не вылезал. Ну, мы его расталкивать, так, мол, и так, свету нет. А он бормочет: «Замените пробки». Мы его трясем, объясняем суть дела, а он сердится, за подушку хватается. «Отлепитесь, дайте поспать. Свет не могут наладить, пижоны. Я бы в два счета…»
— Ну, так давай, — говорим. — Интересно, как ты это сделаешь?
Тут он окончательно проснулся. Спрашивает:
— Неужели Лёва Королевич пообещал вам свет наладить?
— Да, — говорим. — Да ещё в два счета.
— Честно?
— Честно.
Лёва вздохнул, зевнул, призадумался немножко и стал надевать валенки. При этом он ворчал:
— Я вас отлично понимаю, штрейкбрехеры. Мороз-то за двадцать перевалил. Вода и масло давно спущены из ваших машин, а Левина еще не успела остыть. На это вы рассчитываете, провокаторы?
Откровенно говоря, никому из нас не пришла в голову такая простая возможность, А вот Леве почему-то пришла. Он взял и подогнал к клубу автомашину, снял с нее обе фары, одну подвесил в зале, другую на сцене, И соединил фары проводами через форточку с контактной колодкой на своем грузовике. Мотор заработал, клуб залило ярким светом. На сцену вышел конферансье и сказал; «Уважаемые товарищи, начинаем». Играли скрипки, пела певица, танцевала балетная пара, мелькали в воздухе кольца и шарики жонглера. Зрители горячо аплодировали: ведь в наших местах концерт — это такое удовольствие! А в конце программы конферансье сказал:
— Сейчас я объявляю главный номер нашего концерта. Товарищ Королевич, прошу вас подняться на сцену. Похлопаем ему, друзья!
И тут — вот конфуз! — выяснилось, что Лёва крепко спит в пятом ряду. Он так и проспал весь концерт, хотя и сидел рядом с Катей Куликовой, и на этой почве они опять поссорились. Но все же не так серьезно, как из-за контрольной по химии.
Мы-то все были уверены, что Лёва завалит эту контрольную. А как же иначе? Но, с другой стороны, мы также знали, что Лёва всегда выполняет свои обещания, и мы не могли приложить ума, как же он собирается написать контрольную лучше Кати Куликовой — первой ученицы по химии. Тем более, что времени на подготовку оставался всего один день.
И вот, в полном соответствии с отрывным календарем, этот день наступил. Вечером к нам на семинар приехал гость из района, инструктор райкома партии. Директор совхоза Егор Фомич тоже пожаловал, надо же щегольнуть перед начальством, как молодежь осваивает химию. Словом, обстановка сложилась довольно торжественная — накрытый кумачом стол, графин с водой, колокольчик. И в этой торжественной обстановке Григорий Викторович — в черном костюме и при новом галстуке — написал мелом на доске несколько тем для контрольной работы.
Наш преподаватель не волновался: в общем-то большинство из нас предмет освоило. А вот Катя Куликова волновалась. Уж ей-то, первой ученице, кажется, чего бояться? Но она определенно волновалась — все время вертела колпачок своей ручки и часто оглядывалась на Леву.
А Лёва ни на кого не глядел. Он глядел в свою тетрадку, и лицо у него было каменным.
Мы писали на листках, вырванных из тетрадок; старательно писали, неторопливо. И каждый, когда кончал работу, относил ее и клал на покрытый красной скатертью стол. Инструктор райкома, товарищ Максимов, веселый светлоглазый мужчина, собирал эти листки, с интересом читал их, улыбался, поглаживая подбородок, одобрительно кивал седоватой головой. Левин листок он почему-то прочел два раза и вдруг нахмурился, забарабанил пальцами по столу, искоса взглянул на нашего агронома.
Агроном этого не заметил; он толковал о чем-то вполголоса с Егором Фомичом. Но мы-то заметили… Так и есть, оскандалился Лёва, всех нас подвел! Катя — та даже побледнела от огорчения.
— Ну, кажется, все закончили? — спросил агроном и поправил свой галстук. — Что вы скажете о наших успехах, товарищ Максимов?
— Скажу, — сказал инструктор. — Успехи налицо. Хорошее вы дело подняли, товарищи. Важное дело. Знания вы получили настоящие, они нужны вам, государству нужны. Приятно смотреть на вас, грамотную, умную молодежь. Приятно было читать ваши контрольные работы. Но среди них есть одна…
Тут инструктор опять нахмурился и взял в руки Левин листок. Мы сидели не шевелясь, — ну, сейчас выдаст!
— …считаю нужным прочесть ее вслух, при всем честном народе.
И товарищ Максимов отчетливым голосом начал читать:
— «Химия — не просто наука сама по себе. Ее нельзя отрывать от жизни. А что мы имеем на сегодня в нашем совхозе? Вот что имеем. У нас допускаются ошибки в смысле хранения минеральных удобрений. Их сваливают в одну кучу. Таким обрааом, они перемешиваются и теряют свои полезные свойства. В некоторых бригадах, как, например, у Мишки Сахарова, они валяются под снегом, мокнут под дождем. Когда их вносят в почву, это делается по-пижонски, то есть, я хочу сказать, без научных расчетов. Вот и всё.
К сему Л. Королевич»,
Инструктор опустил листок. Лицо у нашего директора сделалось краснее скатерти, а агроном как поправлял свой галстук, так и застыл с рукой$7
— Да, — сказал Максимов, — полезную вы написали работу, товарищ Королевич. Спасибо. Пусть она послужит контрольной в первую очередь для вас, товарищи агроном и директор, и, конечно, для нас — ваших руководителей. Прошляпили мы, ничего не скажешь.
Так закончился этот памятный вечер. Лёва Королевич, как всегда, сдержал свое слово. И, между прочим, Катя на этот раз с ним не поссорилась. Они вместе ушли из клуба, под руку. Правда, за ними увязался еще и Костя Бондарчук…
— Эх вы, художники! — сказал Лёва Королевич — Номера на бортах моего грузовика вы еще можете написать, а настоящую живописную картину, — чтобы да, так нет. Это что, извиняюсь, осенняя степь или яичница с луком?
Лузгин сердито ткнул кисточкой в палитру, потом в лист ватмана, на котором было что-то мутно-желто-зеленое, и буркнул;
— Дуракам полработы не показывают, Топай отсюда.
А тихая Вера не обиделась. Даже не повернула головы; она тоже что-то рисовала за соседним столом.
— Ты, наверное, никогда не женишься, Лёва, — сказала она.
— Ребята, он все не может забыть ту рыжую художницу, — сказала красивая Катя Куликова. — Он и за мной-то одно время ухаживал только потому, что у меня такие же волосы.
— Увы, только волосы, — сказал Лёва. — И этим исчерпывается сходство. А между прочим, дело совсем не в цвете волос, тем более, что все вы теперь рыжие: если природа не угодила, то парикмахер…
— Хватит трепаться! — вдруг рассердилась Катя. — В самом деле, собрался в рейс, ну и проваливай.
— Что ж, поеду, — Лёва надвинул пониже на лоб фуражку с «капустой». — До свиданья, таланты без поклонников, — И он, насвистывая, вышел из клуба.
Под окном хлопнула дверца автомобиля, рявкнул мотор. Машина ушла.
Некоторое время все молчали. На стене в репродукторе женский голос тянул известную песенку: «Если я тебя придумала, будь таким, как я хочу». Сережа Красавин перестал черкать в своем альбоме, подошел к Лузгину и остановился у него за спиной.
— Пожалуй, у тебя здесь действительно наляпано. Зеленого надо меньше. Грубовато получилось.
Степка Лузгин ничего не ответил, только почесал обратным концом кисточки за ухом.
— И чего это мы поцапались с человеком? — сказала тихая Вера. — Да еще перед дорогой.
— А чего он насмешничает? — буркнул Степка. Помолчали. Рыжая Катя Куликова вдруг спросила:
— Ты хорошо помнишь ее, Вера?
— Еще бы! Не она бы, так и не было б у нас этого кружка.
— Да я не о том. Красивая она была? Неужели красивее всех наших девчонок? Ну, например… красивее меня, как по-твоему?
Вера повернулась от стола и посмотрела, но не на Катю посмотрела, а в окно, за которым в конце улицы сразу начиналась осенняя степь, бесконечная, небогатая красками, но такая безбрежная. Настоящая степь, не то, что у Лузгина нарисозано!
— Да как тебе сказать… Это вдруг не объяснишь. У нее не такая красота, как у тебя — вся на виду, мимо не пройдешь. У нее она какая-то не сразу заметная… Может, она вовсе и не красавица, а только…
— А чего же это Лёва сразу в нее втрескался? — спросил Степка Лузгин. — Столько времени уж прошло, а он переживает. Не понимаю.
— А я понимаю… — сказал Сережа и исподлобья посмотрел на тихую Веру.
Вера покраснела и снова наклонилась над столом.
Лёва в зто время проезжал Круглый брод. Лёва гнал свою машину в район за запчастями для тракторов, Но не о шатунах и карбюраторах думал он сейчас. Встречный ветер бил по кабине редкими, но тяжелыми каплями дождя, сентябрьское солнце прорывалось сквозь рваные облака, оживляя безлюдную степь и неярко отражаясь в широком разливе речушки; под колесами автомобиля шипела вода…
Лёва привычно крутит баранку и думает о том, как трещал и шипел под дождем в ту далекую ночь здесь, у Круглого брода, костер. Его разжег, не жалея солярки, проезжий тракторист. Гудел под брезентовым навесом порывистый ветер, от земли пахло промозглой сыростью, и девушка с рюкзаком за плечами, в сапогах и в ватнике простуженным голосом читала свои стихи случайным степным попутчикам:
И ты лицо подставил ветру, Ты, кто проехал полстраны, Чтоб стать хозяином вот этой, Как будто спящей, целины. Твоей земли, которой снится Глухая тракторная дрожь И то, как ты в зерно пшеницы По локоть руки окунешь…
С тех пор не однажды окунал в целинное зерно свои натруженные загорелые руки бывший одесский шофер Лёва Королевич. И каждый раз, когда струилось между его пальцами золотое зерно, он вспоминал эти стихи и видел, как девушка, сняв мокрую косынку, встряхнула головой и над костром полыхнули ее волосы, будто огонь поджег сноп соломы. Промокшие до костей люди тянули к огню озябшие пальцы и все просили: еще, еще читай. Позднее, у себя в совхозе, Лёва любил, работая, мурлыкать эти стихи сквозь зубы или с гордым видом читать их своим ребятам…
Лёва машинально крутит баранку. Круглый брод уже остался далеко позади… И откуда они берутся, такие девушки? Почему он не увел ее с собою, дал уйти, потеряться где-то в степи? Чем ты думал, товарищ Королевич? Эх, пижон…
— Зря поругались с человеком, — сказала тихая Вера. — Ведь, наверное, это у него была любовь.
— С первого взгляда, что ли? — спросил Степка Лузгин. — Что-то я в это не верю.
— А я верю, — сказал Сережа Красавин.
На этот раз он ни на кого не посмотрел, но тихая Вера все равно покраснела.
— Так ведь эта художница пробыла в нашем совхозе, если не ошибаюсь, совсем недолго, — сказала Катя Куликова ревниво. — Я-то ее не видела, ездила тогда в район за медикаментами. Расскажи, Вера.
— Что тебе рассказать? Это невозможно рассказать. Надо было видеть Лёвино лицо и как он ее искал потом.
— А откуда она взялась?
— Да неизвестно откуда. Из степи. Пришла в сапогах, в ватнике. Такая маленькая, рыжая. Мы после работы собрались под навесом на току. Лёва был немножко под мухой, дурачился, смешил всех. Ну, знаете, как он умеет…
— Ты мне не про Лёву — про художницу рассказывай.
— Я же и рассказываю. Сначала никто не обратил на нее внимания: сидит в сторонке у столба на рюкзаке. Потом Лёва вдруг пригласил ее танцевать. А девушка поглядела на Леву и отвернулась: «Я, — говорит, — с пьяными не танцую». Ну, Лёва, конечно, полез в бутылку. «Это я-то пьяный? Да я могу литр выпить и не покачнусь! Я умею водить по двадцать пять часов в сутки автопоезда с зерном!..» — и пошел, и пошел… Ну, сами знаете нашего Леву.
— Ты про художницу рассказывай.
— Отстань! Я же и рассказываю. Была там на току старая школьная доска. На ней отмечали число машин с зерном. Ну вот, рыжая подошла к той доске, взяла мел, оглянулась разок, другой и нарисовала человечка, очень смахивающего на Лёву, каким он был в ту минуту: волосы всклокочены, из-под телогрейки торчит конец ремня, как хвост у обезьяны; ноги раскорячены, а пальцы на ручищах растопырены, будто он собирается схватить кого-то за глотку… Потом стерла это с доски и клуб наш нарисовала. Как он забит пустыми ящиками, на двери висит замок, а на крыльце… — Вера вдруг запнулась.
— Давай, давай. Чего ты язык проглотила? — насмешливо спросил Степка Лузгин, — Забыла, так я напомню: а на крыльце двое наших ребят в карты дуются. И один из них — кто?
— Ну, я… — сказал Сережа. — Действительно, мы в тот день с Сашкой в «дурака» перекинулись. Заприметила она как-то, успела, художница эта. Стоит возле доски, смеется себе. Зато мы все переругались: чего это клуб, мол, занят под склад тары, а мы на току в холодище и в грязи толчемся? До того накалились, что в тот же вечер выбросили из клуба все ящики, вымыли пол… А художница и говорит: «Что же стены в клубе голые? Ведь некрасиво. Неужели никто из вас, товарищи, не умеет рисовать?» Ну, тут наши закричали: «Степка Лузгин умеет! Вера любит рисовать!» Вот тогда-то и организовался этот кружок. Принялись мы, что называется, оформлять клуб.
— А что же Лёва? Вера улыбнулась.
— Лёва — тот больше всех старался. Сбегал к сапожнику за гвоздиками, помогал развешивать рисунки, принес дрова, печку затопил, а потом чистый, бритый, как в праздник, слушал, что художница говорила про то, как всем людям помогает жить искусство. Ни одной шуточки не отпустил и вообще не трепался. А после подошел к художнице, тронул ее за руку и говорит… Что он сказал тогда, Сережа?
— Он сказал: «Извиняюсь… Вы должны понимать, что не все имеют талант. Я, — говорит, — например, могу в крайнем случае нарисовать схему карбюратора, не больше. Но зато я умею ценить искусство и к тому же прилично танцую. Забудем прошлое…» И тут, помню, начались танцы.
— И она пошла с ним танцевать? — спросила Катя.
— Да. — Вера задумчиво кивнула. — Мы с Сережей танцевали рядом с ними, и я сама слышала, как Лёва сказал ей какие-то странные слова. Он сказал: «Похоже, что это вы однажды ночью возле Круглого брода читали свои стихи у костра? А теперь вы уже художница, А кем вы, извиняюсь, будете дальше? Для меня, — говорит, — это вопрос жизни и смерти». И при этом он так смотрел на нее своими цыганскими глазами…
— Ну, а что было потом? — нервно спросила Катя Куликова.
Вера сделала паузу, вздохнула:
— А потом художница вдруг исчезла. Она ушла незаметно, так же, как и появилась. Я, когда вернулась с работы, нашла в общежитии на койке записку: «Желаю успеха. Не давай захиреть кружку. Привет Леве Королевичу». Лёва тогда метался на машине по степи до глубокой ночи, расспрашивал встречных шоферов. Но художницы и след простыл. Правда, после рассказывали, что видели какую-то приезжую девушку в сапогах и в ватнике за четыреста километров к востоку, в новом совхозе «Рассвет». Только там она, говорят, заинтересовала молодежь не рисованием, а художественной гимнастикой. — Вера усмехнулась и развела руками. — А может, это была вовсе и не она…
Лёва Королевич, с остервенением нажимая на акселлератор, гонит грузовик по степи, чтобы засветло успеть на склад.
Над головой в прорывах туч синеет небо, а впереди оно совсем чистое и на нем в невообразимой дали маячит верхушка одинокого кургана. И вспоминает Лёва, как выпросил у агронома мотоцикл, взял канистру бензина на багажник, краюху хлеба в карман и отправился в дорогу. Тогда так же маячил вдали этот курган, а потом над ним зажглась звездочка; всю ночь гнался он за нею по степи, выжимал душу из мотоцикла. А звездочка не приближалась и не удалялась, словно издевалась над ним. А утром в совхозе «Рассвет» узнал Лёва, что накануне ушла оттуда молоденькая физкультурница. Как ушла? Да так. Надела ватник, закинула за спину мешок и ушла. Куда? Да кто ж ее знает. В степь. А кружок физкультуры остался…
Косые струи дождя вновь полоснули по крыше, по стеклам кабины. Курган заметно приблизился. Скоро поворот на районный центр. Лёва прошел поворот, не снижая скорости; еще сто километров пути, а надо успеть, пока склад не закрылся.
Впереди на дороге зачернела точка — мотоцикл. Лёва обошел его на полном ходу, только скосил глаза, чтобы не задеть ненароком. И тут же принялся тормозить.
Мотоцикл стоял. Рядом сидел водитель — прямо на дороге, уткнуз голову в коленки. Лёва подошел вразвалочку — руки в карманах, фуражка с «капустой» сдвинута на ухо.
— Эй, пижон. С утра пораньше набрался или как? Мотоциклист медленно поднял голову. Это был молодой паренек. Лицо у него было серое, как пыль.
— Живот схватило. Терпенья нет…
— Да?.. А два пальца в рот пробовал?
— Пробовал. Не помогает… — Он прикусил губу и застонал.
Лёва вернулся к своей машине, осадил ее назад — к сидящему на дороге парню. Склонился над ним.
— Держись за меня. Ну…
Поднял парня и отнес его в кабину. Справиться с мотоциклом было труднее. Но Лёва открыл задний борт грузовика, поднатужился, крякнул и затолкал мотоцикл в кузов. Потом, стараясь не дергать сцеплением, плавно набирал скорость. Стрелка спидометра неуклонно двигалась по шкале, дорога стремительно уходила под колеса автомобиля. Лёва понимал: тут не пьянка, дело серьезное. Вон как его скрутило, беднягу: лежит на сиденье скорченный, волосы от пота взмокли.
— Ну, не полегчало?
Парень что-то пробормотал сквозь стиснутые зубы. Глаза у него были закрыты.
«Не умер бы, — подумал Лёва. — Нажать надо». Но нажимать было некуда: стрелка спидометра уперлась в ограничитель, двигатель работал на предельных оборотах.
Через час и восемь минут мотоциклист уже лежал на кушетке в приемном покое районной больницы. Врач осмотрел его и сказал коротко:
— На стол. Немедленно.
Лёва вышел в коридор. Покурил. Потоптался возле стенда «Как ухаживать за новорожденным», прочитал «Диету кормящей матери» — два раза прочитал: сверху вниз и снизу вверх. Посидел на скамейке, еще покурил. Потом вернулся в приемный покой, спросил у дежурной:
— Ну, как там?
— Не знаю. Операция только началась.
— А что, извиняюсь, с ним?
— Аппендицит. Вы что, родственник?
— Приблизительно.
— То есть как?
— Так. Он — человек, я — человек.
— А-а-а… — строгая сестра улыбнулась. Машинально поправила кудряшки под белым колпаком. Лёва всегда нравился женщинам: рост — сто восемьдесят девять, голос — вежливый баритон, глаза — цыганские, ласковые. — Зайдите часа через два, — приветливо сказала она.
Тут Лёва вспомнил про шатуны и карбюраторы. Ехать на склад надо было в другой конец поселка, к железной дороге.
На склад Лёва, конечно, опоздал. Кладовщик ушел перед самым носом. Вот досада! Болтайся теперь здесь до утра. От нечего делать поплелся в парикмахерскую на вокзале, сел в кресло: «Капитальный ремонт, пожалуйста». Принял все процедуры: стрижка-брижка, мытье головы, массаж лица, одеколон «Шипр». Только от укладки волос феном отказался. Это для пижонов — фен.
Потом остановил машину возле ларька. Взял полкило яблок, лимон, пакетик масла, двести граммов колбасы и шоколадку «Сказки Пушкина».
К ларьку подошел милиционер. Купил пачку папирос, закурил. Посмотрел на торчащий над бортом машины руль мотоцикла.
— «Язу» купили, товарищ водитель? Хороший аппарат.
— Да нет, не купил… Послушайте, сержант, можно, я выпью кружку пива? Я, понимаешь, на склад опоздал, машину сейчас до утра поставлю. Можно?
— Ну, если поставишь, пей. Только учти, я тебя не видел.
Милиционер отошел на перекрёсток и остановился там, открыто наблюдая за Левой.
Лёва выпил пиво и тоже пошел на перекресток,
— Ну, чего тебе? Еще кружку хочешь? Больше нельзя.
— Да нет. Я, понимаешь, в степи больного подобрал, отвез в вашу больницу. А с его мотоциклом чего делать? Будь человеком, возьми, а?
— Как фамилия больного?
— Не знаю.
— А откуда он?
— Не знаю.
— Ладно, мы узнаем. Давай.
Они вдвоем сгрузили мотоцикл. Милиционер записал номер грузовика и Лёвину фамилию.
— До свиданья, товарищ Королевич. — Привет, товарищ сержант.
Строгая сестра больше не была строгой. Она пила чай с плюшками и сразу же улыбнулась Леве.
— Все благополучно. Он уже в палате.
— Ну, молодец!
— Не он — вы молодец, — нежно сказала сестра. — Хирург говорит: на полчаса бы позже — и все. Перитонит. Понимаете?
— Не понимаю, — сказал Лёва. — Я в жизни имел дело с медициной всего два раза. Первый — давно, в Одессе, ставил золотую коронку на зуб, который мне поломал Жора Босяк, чтоб его холера взяла. А второй — вот сегодня, если это считается. Прошу.
И он принялся выкладывать на стол свои покупки.
— Что это, передача? Больному сейчас ничего нельзя.
— Шоколад—для вас. Осчастливьте Лёву Королевича.
— Спасибо… Колбасу категорически нельзя. А остальное завтра принесите ему сами.
— Завтра утром я уезжаю.
— А я-то думала, вы здешний.
— Не совсем. Из «Авангарде». Двести километров. Пустяк.
— Ничего себе, пустяк. Ночевать есть где?
— В машине передремлю. Не привыкать. Сестра посмотрела в окно.
— Знаете что, я все равно здесь дежурю до десяти утра. Вон смотрите: видите тот двухэтажный дом. Там квартира три. Сейчас я напишу записку маме.
— Что вы, зачем? Я уж в машине…
— Вручите записку моей маме.
— Да что я вам, родственник, что ли?
— Приблизительно, — сказала сестра. И оба они засмеялись.
Наутро, ровно в восемь Лёва был на складе. А два часа спустя его машина с грузом, укрытым брезентом, готовая к обратной дороге, остановилась возле больницы. Пропуск уже был выписан, только в гардеробе произошла заминка: никак не могли подобрать халат для Левы, то полы до пупа, то руки из рукавов торчат до локтей, а в плечах и вовсе ни один не сходится. В конце концов нянечка принесла простыню. Лёва завернулся в нее, как испанец в плащ, и так, всей пятерней придерживая простыню у горла, он и вошел в палату.
Одна койка была свободна, на второй, у окна, лежал больной. Глаза большие, карие, волосы ежиком, уши торчком, а лицо еще бледное, но все-таки уже не серое.
— Здравствуй, аппендикус, — сказал Лёва.
— Здравствуйте. Спасибо вам…
— Ну-ну, давай без соплей. Я этого не люблю. Как дела?
— Есть охота.
— Вот это мужской разговор. Держи: яблоки, лимон. Витамин цэ, понимаешь? Масло будешь добавлять в кашу, а колбасу эскулапы не пропустили, я ее сам за твое здоровье съел. Тебя как зовут?
— Кириллом.
— Ну вот что, Кирюха, мотоцикл твой я, между прочим, сдал в раймилицию. Выйдешь — получишь, как в аптеке. — Лёва встал с табурета. — Ты давай поправляйся, а мне ехать надо. Мне еще до моего «Авангарда» двести километров гнать.
— До «Авангарда»? — Кирюха огорченно вздохнул: — Наш «Молодёжный» в стороне. Жаль. Надо бы красок купить, художница просила.
— Что?..
Красок, говорю. В тюбиках, знаете?
— У вас в «Молодёжном» есть художница? Откуда она взялась?
— Да вроде бы со студентами приехала. А потом оказалось — сама по себе.
— Какие у нее волосы?..
— Волосы? Волосы, кажется, рыжие… У вас халат упал.
Лёва поднял простыню и опять сел на табурет.
— А ну, рассказывай.
— Что рассказывать?
— Все рассказывай. Что рисует, как рисует?
— Хорошо рисует. — Кирилл заулыбался. — Речку, доярок, Макара Осипыча, передового комбайнера изобразила. А стенную газету разрисовала — ну, надорвешься… — Он опасливо провел рукой поверх одеяла по своему животу, поморщился. — Только отвлекают ее сильно. Сначала полеводы пристали: оформляй доски показателей для бригад. Сделала. Потом шоферы уговорили писать номера на бортах — это уж ни в какие ворота не лезет! Все равно не отказала. А сейчас агитплакаты рисует, все краски извела… Куда же вы? Посидите еще. Вон опять дождик пошел.
— Надо ехать. Ты вот что, Кирюха, не переживай. Краски я доставлю.
— Возьмите же, деньги.
— Новый фокус — у больного деньги брать. Я найду.
— Ну, знаете… — Кирилл преданными глазами посмотрел на Леву. — Я комсомолец, в бога, конечно, не верю. Но вас мне, ей-богу, сам бог послал.
— Дурак! — нежно сказал Лёва. — Это тебя мне бог послал.
В коридоре топтался белобрысый парень с блокнотом в руке.
— Одну минутку, товарищ Королевич. Я из районных последних известий. Вы совершили благородный поступок. Я должен…;
— Ну-ну, давай без соплей. Я этого не люблю. — Лёва легко отстранил белобрысого и ушел, напевая:
Охра, сепия, кармин, Тушь, гуашь, ультрамарин!..
Через несколько минут он уже входил в раймаг.
— Привет, Борис Борисович! У вас есть, будьте любезны, краски?
— Здравствуйте, товарищ Лёва. Каких красок вам дать?
— Таких, какими Александр Степанович раскрашивал алые паруса.
— Какие паруса и какой Александр Степанович?! Не знаю, кого вы имеете в виду, но красок в нашей торговой точке полный ассортимент. Вот, к вашим услугам, — берлинская лазурь, изумрудная зелень, свинцовые белила, сурик, киноварь… Ай, всё, что хотите. Сколько возьмете?
— Все. Чохом по два тюбика. Заверните.
— Клавочка, обслужите оптового покупателя. Что еще прикажете, Лев Григорьевич? Случайно есть рубашки вашего размера, носки — безразмерные, макинтоши, галоши. Выбирайте.
Лёва рассеянно оглядел витрины, полки, прилавок. На прилавке лежал небольшой пестрый коврик.
— Возьму ковёр. Вот этот — сто на шестьдесят сантиметров. Впрочем, постойте… Кажется, у меня не хватит презренного металла.
— Ай, кого это волнует? Что я вас первый раз вижу? Пришлете остаток с попутной машиной. Я пока свои доложу. Клавочка, выбейте чек.
— Борис Борисович, вы не завмаг. Вы — маг! Маг и волшебник. Спасибо… Привет!
Держа под мышкой свернутый в трубку коврик и размахивая пакетом с красками, Лёва большими шагами пошел из магазина. Завмаг посмотрел ему вслед поверх очков.
— Сумасшедший. Кассирша Клава вздохнула.
— Эх, Борис Борисович, не читали вы «Алые паруса». Лев Григорьевич, по всему видно, надумал жениться.
Завмаг добродушно кивнул:
— Так я же и говорю, что он сумасшедший.
В женском общежитии — просторной комнате с узкими койками вдоль стен — художница рисовала на большом столе плакат: румяная большеглазая девчонка за штурвалом комбайна, и надпись: «Девушки! Смелее овладевайте передовой техникой». За согнутой спиной художницы стояли парни и, шушукаясь, следили за ее работой.
— Да ведь это Настя из четвертой бригады. Честное комсомольское!
— Какая еще Настя! — Художница засмеялась. — Это обобщенный образ. Понятно?
— Понятно — обобщенная Настя,
— Эх, кабы нам еще про химию чего-нибудь.
— Ну нет, — сказала художница. — Хватит. Загостилась я у вас. Да и красок больше нет.
— Краски есть. Вот они, пожалуйста, ваши краски. Оба парня и художница обернулись к дверям.
В дверях стоял высокий человек; капли дождя блестели на его кожанке, блестел лакированный козырек фуражки, блестели черные глаза, которыми он пристально смотрел на художницу.
— Вот краски, — повторил человек. — Понимаете, ваш Кирюха…
— Вы — шофёр Королевич? Из «Авангарда», — сразу сказала художница и улыбнулась ему, как другу.
Лёва, удивленный, рванулся с порога прямо на середину комнаты.
— Узнали? — озадаченно спросил он. — Узнала она меня, узнала! Понимаете, хлопцы!
Хлопцы попятились и тактично смылись из комнаты. Художница спросила:
— Что с вами? Вы, случайно, не…
— Только одну кружку пива. И то вчера с разрешения сержанта.
— Какого сержанта?
— Ну, которому я отдал на хранение Кирюшкин мотоцикл. Кирюшка-то ваш аппендицитом заболел. Да вы не беспокойтесь, с ним теперь все в полном порядке.
— Бедный Кирюша… — сказала художница. — Надеюсь, он скоро поправится… Спасибо вам. Давайте же краски.
Она протянула руку к пакету, но Лёва отступил, замялся.
— Понимаете… Уж больно отлично они упакованы, сам Борис Борисович постарался, как для оптового покупателя. Потом опять завязывать…
— Не понимаю?..
— Чего ж тут непонятного, — вкрадчиво сказал Лёва. — Ведь вы сами только что справедливо отметили, что загостились здесь. А у нас в «Авангарде» кружок хромает, можно сказать, на все кисточки. Лузгин, например, совсем зашился: не степь нарисовал, извиняюсь, а яичницу с луком.
— Кружок рисования? — оживилась художница. — Интересно!
— Это ваш ватник висит там в углу? — осведомился Лёва. — Разрешите…
— Ого, какой вы… — Художница задорно вскинула голову, и от этого медный купол ее волос колыхнулся и распушился чуть-чуть. — А если я не поеду?
— У меня в кабине — ковер, размер сто на шестьдесят, ручная работа. Я купил, чтобы вам было удобнее ехать.
— Да что вы?.. Сумасшедший!
— Я уже это слышал сегодня.
— Подождите. Мне нужно собраться, — сказала она. Молодежь пришла провожать художницу. Девчата
охали, а парни сердито косились на Леву. Один из них — тот самый, что просил нарисовать «про химию», настырно канючил:
— Ну, зачем вам уезжать? Не надо уезжать. Мы вам все условия создадим…
— Отойди от машины, — ласково сказал ему Лёва, — по-хорошему отойди. — Он осторожно, но решительно оттеснил парня, взял рюкзак у художницы и помог ей сесть в кабину. — Прошу. Сейчас Лёва Королевич покажет вам, что такое настоящая езда по степи.
Степь! Много о ней написано, много рассказано, многое и увидено за трудовые целинные годы. Зимой она спит "од снежной пуховой шалью, весной, вспаханная, как бы укрытая тяжелым черным бархатом. А летом раскинется, чкак золотой океан, и поплывут по золотым волнам крылатые жатки. Всегда она хороша! Даже в такую вот непогоду, когда сыплет с неба осенний дождик и уходит за горизонт пожухлая стерня, — в этом есть грусть, и красота есть. Только как ухватить ее, эту красоту, запомнить и нарисовать? Степка Лузгин бьется уж который вечер, а получается черт знает что. Кажется, справедливо насмешничал Лёва Королевич…
За окном густели дождливые сумерки, а в светлом клубном зале было хорошо: потрескивали дрова в печке, на стене в репродукторе сонно пиликала скрипка.
— Где же наш герой? — ни к кому не обращаясь, спросила тихая Вера. — Вторые сутки доходят, а его все нет.
— Должно быть, колесит по степи, за своей жар-птицей гоняется, — усмехнулась Катя Куликова.
И только она успела это сказать, как снаружи раздался рокот мотора, приблизился и смолк под окном. Дверь раскрылась, вошла рыжая девушка, а за ней ввалился Лёва Королевич; лицо его сияло, как автомобильная фара.
— Здравствуйте, — сказала девушка.
— Здравствуйте… — сказала Вера. А Катя Куликова сказала:
— Вот это — да!..
Девушка расстегнула ватник, потерла ладони, подошла к печке.
— Ох, как у вас хорошо. Тепло! — сказала она приветливо.
А Лёва ничего не сказал. Он улыбнулся гордо, торжественно и загадочно.
Скрипка в репродукторе будто проснулась: теперь она пела широко и нежно.
— Что же это мы?.. — спохватилась Вера. — Человек с дороги. Сережа, что ты стоишь, как столб? Подай стул, помоги раздеться.
— Извиняюсь… — Лёва оттеснил Сережу и сам взял ватник у девушки. Он понес его в угол на вешалку, поманил за собою ребят. — Понимаете, — зашептал он горячо, — она меня сразу узнала. «Вы, — говорит, — шофёр Королевич из «Авангарда». Подумайте!..
Сережа хотел что-то спросить, но Вера толкнула его в бок.
— Шепчемся тут! Неудобно… — Она взяла за руку Степку Лузгина и отвела его в сторону.
— Покажи-ка ей свой рисунок. Быстро!
Через минуту все уже сгрудились вокруг Лузгина. На большом листе ватмана степь за эти два дня стала еще явственней смахивать на яичницу с луком.
Девушка постояла, посмотрела на рисунок, склонив голову набок, затем взяла у Степки палитру, кисть, прищурила светлые глаза и положила на Степкину степь несколько быстрых мазков. Потом отступила "на шаг. Лёва мгновенно подал ей стакан с водой, услужливо пробормотал: «Прошу!» Девушка вымыла кисть и опять сделала несколько мазков. И Степка вдруг увидел: за желтой стерней обозначилась далекая линия горизонта, среди рваных облаков засинело небо, в широко разлившейся речушке отразилось неверное солнце.
— Ну и ну! — сказал Сережа Красавин.
— Спасибо… — ошеломленно пробормотал Степка. — Спасибо.
А художница уже листала альбом Кати Куликовой с образцами вышивок.
— Это кружево мне нравится. Правда, орнамент тяжеловат, надо упростить. Сейчас я вам покажу, как это делается.
На другом конце зала Сережа удивленно спрашивал Веру и Степку:
— Послушайте, вам не кажется, что она вовсе не…
— Да, — сказал Степка, — я сразу понял: не та художница, та была круглолицая и абсолютно рыжая. А эта — просто блондинка.
— Тс-с-с-с… — Вера приложила палец к губам и оглянулась на Леву. — Ничего не понимаю: неужели он этого не видит? И как она могла узнать его имя?
Ребята пожали плечами — чудеса!
В репродукторе раздался голос диктора:
«Местное время девятнадцать часов. Передаем районные известия. В степи, в ста километрах от жилья, полевода совхоза «Молодежный» Кирилла Смирнова застиг острый приступ аппендицита. Тою же дорогой проезжал шофёр совхоза «Авангард» Лев Королевич…»
Художница подняла голову от Катиного альбома и улыбнулась Лёве.
— Второй раз передают. Мы в «Молодёжном», когда услышали сегодня утром про нашего Кирилла, обалдели просто. Молодец! Молодец вы, Лёва Королевич!
— Значит, она еще утром услышала эту передачу, — сказал Степка и взглянул на подошедшего Леву. — Понимаешь теперь, почему она узнала тебя там, в «Молодежном»?
Лёва ответил не сразу. Он внимательно посмотрел на лица друзей умными насмешливыми глазами.
— Я все понимаю, кроме одного: вам-то, собственно, чего не хватает?
Он счастливо засмеялся и пошел к своей художнице. А Вера посмотрела на ребят.
— Чудес не бывает, — сказали ребята.
— Нет, бывают, — сказала Вера. — Разве это не чудо — найти мечту!
Пляж начинался сразу же у накатанного до блеска тысячами автомашин пригородного шоссе. На узкой полосе горячего песка росли, подступая к самой воде, высокие мачтовые сосны, в их тени укрывались велосипеды, мотоциклы, легковые автомобили, а владельцы всех этих машин лежали на солнце, пользуясь погожим днем короткого северного лета.
Пляж напоминал собою гараж, столько здесь было транспорта, и никто не обратил бы внимания на зеленый «москвич», лихо свернувший с шоссе — так, что даже покрышки запели, — если бы вслед за ним не появился милицейский мотоцикл.
Офицер оставил свою машину у края асфальта и, не щадя начищенных сапог, быстро прошагал по глубокому песку к хозяину зеленого «москвича».
— Прошу предъявить водительское удостоверение, гражданин, — потребовал он, прикоснувшись рукой в перчатке к лакированному козырьку фуражки.
Румяное, моложавое лицо автомобилиста нахмурилось.
— В чем дело, товарищ лейтенант? Я, кажется, не нарушил…
— Это только вам так кажется, — сказал инспектор. — С какой скоростью вы ехали?
— Ну, тридцать… может быть, сорок километров в час…
Лейтенант покачал головой.
— Сорок километров? А вот мой спидометр, когда я за вами хотел угнаться, показывал все восемьдесят.
Автомобилист огляделся. Пляжники с интересом следили за происходящим; среди них были женщины. Владелец машины надулся и слегка покраснел.
— Знаете что, товарищ инспектор, я ведь не мальчик, чтобы выслушивать нравоучения. Если вы считаете, что есть нарушение, оштрафуйте, и делу конец.
Офицер опять покачал головой.
— Ваше нарушение не простое, гражданин, оно могло кончиться печально и для вас и для других. За это полагается задерживать водительское удостоверение, — он снял фуражку, чтобы вытереть вспотевший лоб, и все вдруг увидели, что инспектор — совсем молодой светловолосый парень. — Да уж ладно, сегодня воскресенье, вы отдыхать приехали, не стану портить вам настроение, проколю талон, и все тут.
Инспектор щелкнул компостером, вернул документы и, козырнув, повернулся налево кругом. Минуту спустя его мотоцикл исчез за поворотом шоссе.
Владелец «москвича» некоторое время огорченно рассматривал проколотый талон, потом вздохнул и, раздраженно швыряя одежду в раскрытые дверки машины, стал раздеваться, пока не остался в одних трусах. После этого он взял с сиденья журнал и улегся на песок.
— А все-таки инспектор испортил вам настроение, — сказал кто-то из окружающих.
Автомобилист опустил журнал и пожал плечами.
— Что ж вы хотите — милиция!
— «Моя милиция — меня бережет»! — с усмешкой продекламировала молодая женщина, держащая за ногу маленькую голую девочку, которая все время порывалась уползти в сторону.
— Ничего себе бережет! — иронически откликнулся какой-то суховатый человек в соломенной шляпе и черных очках. — Штрафы собирать — это они умеют, а вот когда я возвращался из экспедиции и у меня в Ростове на вокзале чемодан стащили, никакая милиция не помогла.
— Да, Шерлоков Холмсов у нас нет, — вздохнула седая дама в ярком халате. Она положила загорелую руку на раскрытую толстую книгу и мечтательно закатила глаза. — Сколько такта и какое море чуткости к людям было у этого знаменитого криминалиста…
— Совершенно с вами согласен, — подхватил владелец «москвича». — Как это ни обидно, но наша милиция кое-чему могла бы поучиться у Конан-Дойля.
— Интересная постановка вопроса, — спокойно заметил сидящий на сосновом пне мужчина средних лет. Он поправил полотенце, окутывавшее в виде чалмы его голову, и внимательными серыми глазами посмотрел на владельца «москвича». — А позвольте вас спросить, дорогой товарищ, что вы знаете о милиции?
— То есть как это? Не понимаю…
— А очень просто, — усмехнулся мужчина. — Для вас милиция — это лейтенант, который только что проколол ваш талон, или тот милиционер, что мешает перейти улицу там, где вам хочется. Но ведь это только один из участков ее работы. А вы попробуйте пошире взглянуть на вещи. Ну, хотя бы на той же улице: кто снимает с трамвайной подножки сорванца и передает отцу и матери, хотя и со штрафом, да зато с целыми ногами?
Кругом заулыбались. Молодая женщина покосилась на пролетевшую по шоссе машину и ухватила свою дочку за обе ножки.
Мужчина подметил этот жест. Усмехнулся и продолжал:
— Обидят вас или оскорбят, куда вы обращаетесь? Или, скажем, уклоняется какой-нибудь тип от обязанностей по отношению к брошенной им семье, кто его разыщет? Вот вы тут говорили об искусстве в раскрытии краж, о чуткости к людям — это, конечно, вопросы сложные, но, поверьте, дорогие товарищи, работникам милиции часто приходится сталкиваться с обстоятельствами, где вроде бы все и просто, и на поверку выходит — одного какого-нибудь звена недостает, и чтобы найти его, нужна особенная чуткость…
Он умолк и, вытащив из-под корней пня бутылку нарзана, стал пить прямо из горлышка.
— Ну, это все разговоры, — сказала мать голенькой девочки. — Что-то я насчет чуткости и деликатности милиции никогда не слыхала.
Мужчина задумчиво посмотрел на пустынный мелководный залив, где на фоне воды и неба четко рисовались две стройные фигуры юноши и девушки, и вдруг улыбнулся.
— Ну, что ж, послушайте, я как раз знаю одну такую историю, — он взглянул на даму в ярком халате и прищурил серые глаза. — И вы слушайте, гражданка, потому что речь пойдет не только о краже.
Случилось это, дорогие товарищи, в прошлом году, примерно в такой же хороший солнечный денек. Вызвал один начальник одного своего сотрудника и не так, чтобы сердито, но внушительно сказал:
«Прошу садиться. Насколько мне известно, вчера у вас в отделе происходило небольшое совещание. О чем там шла речь?»
Ну, сотрудник сразу понял, что начальник чем-то недоволен. Он встал с кресла, в которое едва успел сесть и, как полагается в таких случаях, отрапортовал по всей форме:
«Товарищ начальник, речь шла о трех квартирных кражах, происшедших за два с небольшим месяца в разных районах города».
«Да вы садитесь. Ну и что же?»
«После тщательного анализа мы пришли к заключению, что все эти кражи произведены одним и тем же лицом, недавно прибывшим в наш город. На это указывает целый ряд…»
«Понятно, — перебил начальник и взглянул на часы. — Так вот, товарищ майор, разрешите вам доложить, что час тому назад произошла еще одна кража, и у меня есть основания предполагать, что это автограф того же самого художника. На это указывает целый ряд…»
«Понятно, товарищ начальник, — сказал майор. Он опять встал с кресла и опустил руки, как говорится, по швам. — Разрешите мне самому заняться этим делом».
И вот тут, дорогие товарищи, начальник наконец-то улыбнулся.
Он вырвал листок из блокнота и вышел из-за стола.
«Люблю за догадливость, Василий Иванович. Это я и имел в виду, вызывая вас. Вот адрес, и к ночи я жду доклада. Желаю удачи».
Мужчина покосился на яркое солнце, утер концом полотенца-чалмы влажный лоб и снова потянулся за бутылкой нарзана.
— Ну и как, удалось вашему майору раскрыть кражу? — нетерпеливо спросил владелец «москвича».
— А вы не торопитесь, история только начинается, товарищ доктор.
Владелец «москвича» озадаченно приподнял брови, но потом засмеялся.
— Вы увидели мой медицинский журнал и поэтому догадались, что я доктор. Это не так уж сложно.
Рассказчик тоже засмеялся.
— Так же просто, как и определить, что вы не женаты. Я опять угадал?
Доктор озадаченно взглянул на рассказчика и смущенно кивнул.
— Поразительно! — воскликнула дама в ярком халате. — Как вы это узнали?
Мужчина улыбнулся.
— Конан-Дойль, которого вы так любите, гражданка, сумел бы написать об этом загадочный рассказ и раскрыть секрет где-нибудь на тридцатой странице, а я не стану интриговать, просто обращу ваше внимание на хорошие шерстяные синие трусы доктора, которые неумело зашиты простой белой ниткой.
— Не перебивайте, товарищи, рассказчика. Что же было дальше, товарищ майор?
Мужчина весело замотал головой.
— А вот вы-то и не угадали: я не майор. Ну, да ладно, вернемся к рассказу. Нужно вам сказать, дорогие товарищи, что приемы у квартирных воришек довольно однообразны. Наметит такой гастролер какую-нибудь обязательно отдельную квартиру и начинает за ней наблюдать. Утром он видит, кто выходит, вечером — кто возвращается. Так продолжается несколько дней; потом он, как говорят художники, делает пробный мазок — в середине дня смело подходит к двери и нажимает кнопку звонка. Если, паче чаяния, в квартире кто-либо окажется и ему откроют, воришка спросит какую-нибудь Марью Петровну, извинится за ошибку и уйдет; подозрений это не вызовет. Но чаще всего бывает, что на звонок никто не отзовется, и, таким образом, квартира уже «готова».
Вор чувствует себя уверенно: он знает, что, скажем, с десяти утра до шести вечера в квартире никого нет. Открыть дверь для него не составляет никакого труда. Ну, а дальше все очень просто. Через полчаса он выходит с небольшим чемоданом, в который уложено только самое ценное, садится в заранее нанятую машину — и концы в воду, дорогие товарищи.
Именно с таким делом и столкнулся тот майор.
Осмотр на месте не дал ничего. Вор не обронил перчатки, как это бывает в рассказах, не написал на стене кровью слова «месть», не разбросал окурков; он просто забрал все наличные деньги и ценности, съел на кухне холодную курицу и был таков.
«…Даже серебряное колечко с красным камушком, которое я купила для дочери, и то унес, подлец», — обливаясь слезами, сообщила хозяйка квартиры.
Майор вздохнул и сказал своему спутнику:
«Пойдемте, товарищ младший лейтенант, здесь нам пока делать нечего. — Спустившись во двор, он спросил: —Ну, что скажешь, Петя?»
«Я вот что скажу, Василий Иваныч, неоспоримый факт, что это и есть тот же самый ворюга. На это указывает целый ряд…»
«Ладно, — махнул рукой майор, — об этом ты говорил достаточно на вчерашнем совещании. Что делать будем?»
Петя покраснел и развел руками.
«Трудно допустить, чтобы в таком людном дворе никто не заметил человека с чемоданом средь бела дня», — сказал майор.
И вот, дорогие товарищи, майор и младший лейтенант разделили между собой дом на два участка и пошли нажимать на звонки.
В каждой квартире майор расспрашивая жильцов: не видел ли кто во дворе человека с чемоданом между двенадцатью и двумя часами дня? Но никто ему ничего утешительного не сказал. Через два часа он вышел во двор, как вы можете догадаться, не в самом бодром настроении.
И вдруг он увидел, что внизу его дожидается Петя с каким-то пожилым человеком. И по тому, как у младшего лейтенанта блестели глаза и все курносое лицо светилось нетерпением, майор сразу понял, что его помощник зацепился за нить, как это любит говорить Конан-Дойль.
«Василий Иваныч! Вот товарищ Черемушкин из шестого номера рассказывает, что около часу дня видел во дворе такси».
«А номер машины вы не приметили, товарищ Черемушкин?»— Вопрос этот майор задал для проформы. Он понимал, что проходящий мимо машины человек никогда не обращает внимания на ее номер.
И действительно, в ответ на вопрос майора старик огорченно пожал плечами.
«Нет. Мне это ни к чему. Иду я, стало быть, из баньки, вижу, посередь двора такси стоит, а шофер книжку читает».
«А вы уверены, что видели именно такси?»
«Конечно, уверен, — обиделся старик. — На ей же шашки нарисованы».
Когда Черемушкин ушел, Петя обиженно спросил:
«Чем же вы недовольны, Василий Иваныч? Ведь это неоспоримый факт, что ворюга уехал именно на этой машине!»
«Очень даже оспоримый, дорогой товарищ, — вздохнул майор. — Какой дурак заедет во двор на машине, чтобы обращать на себя внимание? Ну, делать нечего, — он взглянул на часы, — поехали в таксомоторный парк; если эта самая нитка там оборвется, тогда не знаю, что и делать… Забеги только в магазин, купи батон и бутылку нарзану, что ли».
В диспетчерской таксомоторного парка у окошка, где вернувшиеся с работы водители сдают путевые листы, майор и Петя легко напали на след. Уже через каких-нибудь три часа один шофер рассказал, что в полдень его нанял на стоянке молодой человек, попросил отвезти по указанному адресу и велел подождать, пока он сходит за вещами и заодно позавтракает.
«И он заехал с вами прямо во двор?» — недоверчиво спросил майор.
Шофер улыбнулся.
«Нет, это я сам, уже после того, как он ушёл».
«Понимаю, — кивнул Петя, — вы боялись, что он не вернется?»
Шофер покачал головой.
«Да нет, этого у меня и в мыслях не было. Пассажир уж больно приличный: коверкотовый костюмчик, серая шляпа и на руке золотые часы с браслетом. Станет такой из-за пустяка мараться! А просто у их дома стоянка запрещена: узкая улица, ну я и заехал во двор».
«Вот и молодец, спасибо тебе, — похвалил майор. — И долго ты его ждал?»
«Минут тридцать, может. Я пока покурил да полистал книжку, которую пассажир оставил».
«Книжку? Что за книжка?» — быстро спросил майор.
Шофер махнул рукой.
«Да ерунда какая-то: чего-то там про лесоводство, какой-то учебник».
Майор задумался. Потом спросил, что было дальше.
«Дальше было так. 'Вышел мой пассажир; в руке небольшой желтый чемодан, вроде бы из свиной кожи, сел в машину и велел везти себя на Лесной проспект. Ну, привез. Дом огромный, корпуса четыре. Седок мне и говорит: «Вот тебе пятерка, сдачи не надо. Будь здо-роз», — и ушел».
«А дом-то ты запомнил?»
«Да что его запоминать! — пожал плечами шофер. — Он на весь город известный — целый квартал занимает».
Майор поморщился, а Петя даже плюнул от досады.
«Я эти дома хорошо знаю. Там как в лесу — черта с два кого найдешь. Оборвалась наша нитка!»
«А вот и не оборвалась, — улыбнулся шофер, — я ведь опять увидел своего пассажира, только издали. А дело было так. Рядом с тем домом есть стоянка такси. Ну, я туда и подался. Постоял сколько-то времени, смотрю, идет мой франт, уже без чемодана и без книги, да очередь была не моя. Сел он в машину нашего Кольки Барабанова и укатил…»
Ну, понятно, майор и Петя дождались, пока вернулся с линии Барабанов, и от него узнали, что вор доехал до Дворца культуры ВЦСПС и там отпустил машину.
«Вот теперь у вас уже две нитки», — довольно улыбаясь, сказал первый шофер.
«Ишь ты! — удивился майор. — Да из тебя может получиться толк по нашей части. Тебя как зовут?»
«Михаил».
«Ну вот что, дорогой товарищ Миша, придется тебе немножко с нами попутешествовать. Ты как, не очень голоден, потерпеть можешь?»
К тому времени уже стемнело. На улицах зажглись огни. Майор с беспокойством посмотрел на часы: до полуночи оставалось только три часа, а докладывать начальнику, как видите, по существу, еще было не о чем.
Пока машина летела по вечернему городу, все трое прикончили остатки батона, и майор открыл совещание.
«Как вы думаете, зачем такой тип мог поехать во Дворец культуры, да еще днем, когда там нет ни киног ни танцев?»
«Зато там есть бильярд, — ухмыльнулся шофер. — Туда днем частенько всякая разная публика ездит».
«Неоспоримый факт», — подтвердил Петя.
Майор улыбнулся и хлопнул Мишку-шофера по плечу.
«Не надо никакого справочного бюро, если рядом есть шофер такси».
«А что ж вы думаете?! — расцвел Миша. — Вы не смотрите, что я молодой, насчет нашего города любому нос утру. Вот, к примеру, где можно среди ночи пообедать или вина достать? Пожалуйста, поехали в аэропорт. Из центра одиннадцать километров, около двух рублей по счетчику все удовольствие. Или нужно вам костюм за полчаса отутюжить и поправить — сделайте одолжение, поехали в баню на улице Чайковского, в прекрасном виде сделают. А в каком ателье лучшие дамские шляпы? А где билеты на футбол легче достать? Милости просим, садитесь, шофер такси свезет. А кто Адмиралтейство после смерти Захарова достраивал? А кто памятник Петру против Инженерного замка поставил? Если не знаете, спросите шофера такси… — Миша усмехнулся и гордо махнул рукой. — Да что там! Вы где живете, товарищ майор? Адресочек?»
«На Петровской улице, дом семь, А что?»
«А то, что ваш дом серый трехэтажный и во дворе находится артель, которая игрушечных зайчиков из резины производит. А напротив — рыбный магазин».
Майор даже рот раскрыл.
«Ну, силен ты, дорогой товарищ, ничего не скажешь!»
Тем временем машина остановилась на Лесном проспекте. Миша выглянул в окно и сказал:
«Тут и есть. Вон у тех ворот он вышел и мне пятерку дал».
На стене дома среди нескольких вывесок одна сразу же привлекла внимание. На ней было написано: «Техникум лесного хозяйства».
«Василий Иваныч! — воскликнул Петя. — А ведь у ворюги была книга про лесоводство!»
Майор кивнул и задумался. Думал он долго, потом вдруг спросил:
«Скажи-ка, Миша, книжка, которую ты смотрел, была, наверно, совсем-совсем новая?»
«По-моему, новая, товарищ майор».
Майор опять задумался.
«Ну, вот что, на этой нитке попался узелок. Поехали пока во Дворец культуры».
В длинном узком помещении было порядочно народу. Большинство стояло у столов, наблюдая за игрой. Табачный дым, как туман, слоями висел в воздухе.
Шофер осмотрелся и вдруг, легонько толкнув майора под бок, указал глазами на стол у окна.
Человек готовился к удару — левая рука с широко расставленными на зеленом сукне пальцами поддерживала кий. Яркий свет, падавший из подвешенного над столом большого жестяного плафона, отражался на золотом браслете часов.
Игра шла, видимо, уже давно: на маленьком столике у стены стояло несколько опорожненных пивных бутылок, а на черной доске, поверх нарисованных мелом крестов и нулей, белели цифры отмеченного маркером времени: «17 час».
Раздался резкий сухой звук, и шар со смачным шлепком исчез в угловой лузе. Человек выпрямился, чтобы намелить кии, и майор увидел молодое лицо с коротенькими усиками и холодными светлыми глазами.
Майор ничего не спросил у Миши: по знакомому холодку, пробежавшему в груди, он безошибочно понял — это и есть тот, кого они разыскивают уже много часов. Он только наклонился к уху шофера и попросил, чтобы он предупредил Петю, который остался в вестибюле, потому что был в форме.
Я не стану, дорогие товарищи, утомлять вас подробностями ареста. Это делается просто, быстро и без всякого шума. Меньше чем через час майор уже докладывал своему начальнику об относительном успехе операции.
— Почему относительном? — спросил доктор.
— Очень просто! — воскликнул сухопарый человек в соломенной шляпе и черных очках. — Чемодан-то ведь — тю-тю, исчез!
— Да. Как же с узелком? — напомнила мать девочки. — Извольте теперь уж и его развязать.
Рассказчик опять оглядел залив и вздохнул.
— Тот узелок оказался не простым, а, как это говорят моряки, двойным рифовым. Дело в том, что не всегда достаточно поймать преступника, нужно еще суметь доказать, что именно он и совершил преступление. А это иногда бывает нелегко.
Вот майор и младший лейтенант как раз и попали в такое затруднительное положение: задержанный ими вор, видать, был стреляный воробей — он держался спокойно, уверенно и решительно от всего отпирался. Делал обиженное лицо и возмущенно заявлял, что ни на каких машинах в этот день не ездил и очень удивлен, почему этот шофер рассказывает такие небылицы. А ко всему еще при нем не нашлось ничего компрометирующего: паспорт, выданный харьковской милицией, оказался в полном порядке. У этого типа был даже студенческий билет, и ворюга уверял, что приехал на летние каникулы посмотреть Ленинград. Обыск в пригородной даче, где он снял комнату, тоже не принес ничего, и, таким образом, получалось, что задержали ни в чем не повинного человека.
Но хуже всего было то, что в этом случае по истечении суток с момента задержания перед ним следовало извиниться и, по закону, отпустить на все четыре стороны.
— Как! — негодующе воскликнула дама в ярком халате. — Ведь совершенно же ясно, что именно он совершил кражу.
Рассказчик усмехнулся.
— Майор был такого же мнения, гражданка, а Петя, лейтенант, так тот даже утверждал, что это неоспоримый факт. Но для того чтобы судить человека, мало показаний одного шофера и интуиции двух работников милиции. Нужны именно неоспоримые факты — улики, как говорят криминалисты, а эти улики находились в узелке, который завязался на Лесном проспекте, около вывески техникума лесного хозяйства.
И вот в три часа утра майор и младший лейтенант, голодные, усталые и зевающие, сидели у себя в кабинете.
За окном таяла белая июньская ночь. Огромный дворец казался невесомым силуэтом, а бронзовый ангел на верхушке гранитной колонны укрылся своими крыльями и спал — этакий счастливец!
Но майору и Пете было не до красот, ради которых люди, можно сказать, со всего света приезжают в наш город. Они разложили на столе четыре фотографии, найденные в бумажнике задержанного, и вели диспут о женской красоте.
«Вот эти три, — говорил майор, — не оставляют во мне никаких сомнений. Это форменные красавицы. У всех троих, как в известном романсе, «и страстный взгляд и чувственные губы». А ресницы! Ты только посмотри на них, Петя! Каждая не меньше сантиметра; ручаюсь, что даже наш энциклопедический друг Миша-шофер не знает, каким образом добиваются они столь поразительных результатов! А брови? Заметь, они не подбриты, а выщипаны. Прическа же сразу убивает: волосы уложены «феном с креном» — тип «девятый вал». Теперь возьмем четвертую. Возникает вопрос: как эта простушка попала в компанию звезд первой величины? Волосы у нее гладкие, и ты знаешь, Петя, я даже подозреваю, что она заплетает их на ночь в прозаические косички с тряпочками вместо лент, на манер школьницы. Нос—курносый, а рот? Ну что это за рот! Губы не накрашены и ни одного золотого зуба».
«А на мой вкус, Василий Иваныч…» — заметил было Петя.
«А меня твой вкус сейчас не интересует, — перебил Петю майор. — Для меня в настоящий момент важен вкус того, кому эти карточки подарены. Вот и давай, пользуясь излюбленным выражением докладчиков, с его платформы рассматривать данные объекты».
Тут Петя смутился, а майор продолжал:
«Ну-ка, подумай, какой интерес для парня, который, как поется в одной оперетке, при усах и при часах, может представлять скромная ромашка, когда рядом расцветают такие магнолии?»
Петя огорченно развел руками.
«Я еще не улавливаю, Василий Иваныч…»
«Я пока что тоже. Это ведь и есть недостающее звено, которое всегда встречается в нашем деле. Ну хорошо, давай посмотрим на обороте. Вот тут написано: «Милому Анатолю от Аниты». Ишь ты, испанка… А вот: «Помни о дивных маментах! Нелли». Это с ошибкой и несколько туманно. Зато вот здесь уже совсем все ясно: «Моему Анатолю, твоя Марианна». Теперь читаем последнюю: «На добрую память Толе от Веры». Единственная надпись, написанная по-человечески и, кстати, по-русски. Итак, обобщаем. Три первых — это обыкновенные фифы, А что касается четвертой, вопрос неясен. Что думает по этому поводу младший лейтенант? И для чего мы уделяем столько времени этим девицам?»
Тут майор поднял голову и увидел, что у Пети раздуваются ноздри, как у борзой, которая идет по следу.
«Василий Иваныч! Ведь у ворюги обязательно должен быть сообщник: чемодан-то он оставил у кого-то на Лесном проспекте. А что, если он одну из этих девушек и приспособил для хранения краденых вещей? И она-то и есть тот узелок на ниточке?»
«Правильно, Петя, — задумчиво сказал майор, — это нам и остается предположить за неимением другого. Шаткая, конечно, гипотеза… Но ясно, что сообщник живет на Лесном».
«А книжка? Книжка, Василий Изаныч? Не станет же ворюга лесоводство изучать. Она предназначалась для того, кто имеет отношение к техникуму лесного хозяйства».
«Вот видишь, Петя, — удовлетворенно сказал майор, — мы с тобой пришли к одному выводу. А это уже кое-чего стоит. И в этой связи, как любят писать ученые люди, мы должны рассматривать дальнейшие явления. — Тут майор взял первые три фотографии и развернул их, точно игральные карты. — Можно ли предположить, что эти особы имеют отношение к техникуму лесного хозяйства?»
«Сомневаюсь, Василий Иванович. Ведь после окончания техникума нужно ехать подальше от больших городов и выращивать деревья, а не ресницы!»
«Согласен, Петя. Оставляем этих трех. Что же дальше?»
«Дальше остается эта Вера, Василий Иваныч. Здесь — узелок. Утром мы его развяжем и посадим Веру на одну скамейку с ее пижоном. — Он постучал по фотографии пальцем и вздохнул. — А жаль, по виду она хорошая девушка, хотя нос и картошкой».
«В нашем деле, Петя, наружности доверять нельзя. И вот что, дорогой товарищ, утро вечера мудреней, устраивайся-ка на столе, а я, как старший по званию, займу диван. Часа четыре мы можем еще поспать».
Погасили настольную лампу и вдруг поняли, что она горела зря, в комнате было совсем светло.
Младший лейтенант ворочался с боку на бок.
«Чего не спишь, Петя, жестко?»
«Да нет, Василий Иваныч, я думаю».
«О чем же Петя?»
Парень вздохнул.
«О том времени, Василий Иваныч, когда исчезнут с нашей земли все ворюги. А то сидят два человека и ломают головы всю ночь над какой-то чертовщиной; а тогда бы они за это время могли что-нибудь полезное для государства сделать».
«Например?»
«Например, какую-нибудь машину, — Петя сладко зевнул и закончил сонным голосом: — Ну, хотя бы такую, чтоб сама кражи раскрывала».
«Вот чудак, — усмехнулся майор, — ведь ты же сказал, что тогда уже воров не будет. Зачем же машина?»
Но ответа майор не дождался: Петя крепко спал, положив голову на снятый с дивана валик и совсем по-детски приоткрыв рот.
Крылья у ангела за окном чуть порозовели, и где-то далеко перекликались одинокие звонки первых трамваев.
Техникум лесного хозяйства помещался во дворе, в длинном трехэтажном корпусе.
Младший лейтенант сдвинул на затылок шляпу и хмуро сказал:
«Я категорически протестую, Василий Иваныч, я сроду цветов не покупал и фетровых шляп не носил. И вообще не понимаю, к чему это? Если наши предположения правильны, так в отделе кадров техникума должна быть фотография этой Веры. Арестуем ее согласно инструкции, и делу конец. А то превратили меня в какого-то пижона…»
«Поправь шляпу и помолчи. Пора тебе понять, что наша работа требует серьезных жертв», — заметил майор.
Он старался говорить строго, но, поверьте, дорогие товарищи, ему и самому было смешно смотреть на Петю: младший лейтенант чувствовал себя очень неважно в шляпе, одолженной у кого-то из сотрудников; он все время сдвигал ее на затылок и вертел шеей, точно старался вылезти из завязанного тугим маленьким узлом яркого галстука.
«Улыбайся, улыбайся, Петя, и букет не держи за спиной; мы не для того заплатили за него восемьдесят копеек. Пошли».
В вестибюле пожилая женщина мыла пол. Она оперлась на швабру, обмотанную большой, тяжелой тряпкой, и, оглядев шедшего впереди нарядного Петю, сердито спросила:
«Ты куда это наладился, господин жених?»
Петя покраснел.
«Мне бы одну девушку увидеть нужно».
«Не лезь в воду-то! Нет здесь ваших девушек, разъехались до осени». — Она обмакнула швабру в ведро и вновь принялась тереть пол.
Петя переступил с ноги на ногу.
«Да вы, мамаша, не подумайте чего плохого, мне ее нужно по делу».
«Знаю я ваши дела. Много тут ухажеров ходит, полы топчет. Кого тебе нужно-то?»
«Ее зовут Вера, гражданочка…»
«Вера? — женщина перестала мыть пол, — А фамилия?»
Петя было растерялся, но тут же сообразил — вынул фотографию и решительно шагнул в воду.
«Да вот она, мамаша, вся здесь».
Женщина прислонила швабру к стене и, обтерев руки о фартук, взяла фотографию. Потом еще раз — теперь уже удивленно и строго — оглядела Петю.
«Ты где же взял эту карточку, молодой человек?»
«А разве вы ее знаете?»—быстро спросил Петя.
«Еще бы, свою родную дочь не знать. Говори сейчас же, где карточку взял?»
Майор вышел вперед и вежливо приподнял шляпу.
«Мы от Анатолия Сергеевича к вашей Верочке с поручением, а ее фотокарточку он дал, чтобы нам вроде как бы доверие с вашей стороны было, потому что дело наше очень важное».
Майор внимательно смотрел на женщину, но на ее лице не отразилось ни страха, ни даже растерянности.
«Мы близкие знакомые Анатолия, — продолжал майор, — и очень хотели бы с вами познакомиться. Это вот Петя, а я — Василий Иванович, — он протянул руку. — А вас как звать-величать прикажете?»
«Баринова Валентина Михайловна, — без особой радости ответила женщина. — Только извините, у меня руки грязные».
«Это не беда, руки не совесть — отмыть можно! — усмехнулся майор. — Петя, что ж ты стоишь, цветы-то Валентине Михайловне отдать приказано».
Женщина поджала губы, но цветы взяла.
«Так, — вздохнула она, — стало быть, уже до сватовства дошло. Ну, что ж поделаешь? Пойдемте на квартиру».
«Квартирой» оказались две полуподвальные комнатки с входом из-под лестницы. Валентина Михайловна усадила гостей на скрипучий, с выпирающими пружинами диван и сказала:
«Извините, угощать особенно нечем. Сейчас чаек вскипячу».
Майор быстро вынул деньги.
«А ну-ка, Петя… — он толкнул под бок лейтенанта, который как завороженный смотрел на стоящий в углу желтый кожаный чемодан. — Слетай-ка в магазин!»
«Не нужно никуда ходить, — хмуро сказала хозяйка. — С чего это вдруг днем вино пить? — Она сняла с гвоздя косынку. — Отдыхайте, а я дочку позову; она в соседнем корпусе по хозяйству в прачечной занята».
«Не стоит Веру от дела отрывать», — быстро сказал майор.
Он взял хозяйку за руки и усадил между собой и Петей на жалобно скрипнувший диван.
«Давайте лучше, как говорится, посидим рядком, поговорим ладком. Курить здесь разрешается?»
«Курите, коли курящий…»
Майор внимательно посмотрел на ее тонкие, плотно сжатые губы и, каким только мог, задушевным голосом сказал:
«Вот что, Валентина Михайловна, мы с вами в таком возрасте, что и жизнь знаем и людей видели. Сдается мне, чем-то вы недовольны. Так давайте не будем ходить вокруг да около, а попросту скажем, что у кого на сердце».
Хозяйка насупилась, вытерла зачем-то руки о фартук и вдруг заговорила:
«Ну куда это годится, посудите сами? Девчонка вот уже два месяца, как совсем от рук отбилась, словно подменили ее. Сегодня — танцулька, завтра — кино. Теперь чулки с пяткой ей подавай! Ну разве это дело для трудовой-то девушки? У нее по химии тройка, а она все лето по танцам шлёндрает, туфлишки протирает. А все ваш Анатолий! Ему что, заморочит голову и уедет, а ей потом всю жизнь маяться…»
Хозяйка говорила быстро и сердито, и по всему было видно, что горечь давно уже накопилась в ее душе.
Майор сочувственно покачал головой.
«Это, конечно, нехорошо. Только, наверно, ваша Вера не такая уж ветреная, как вам от огорчения кажется. Молодость, она своего требует… — Тут он вздохнул. — Вы не сомневайтесь, Валентина Михайловна, я вас пойму, потому что и у меня есть дочка, вроде вашей, невеста. Говорите откровенно, чем вас Анатолий смущает?»
Женщина развела руками.
«Да я и сама не знаю, Василий Иванович. Плохого я от него не видела, вежливый он. Только вот зачем деньгами швыряется? — Она помолчала и махнула рукой. — Ну, это бог с ним; у него отец профессор, для сына, видно, ничего не жалеет; главное в том, что рано Верочке замуж: пусть кончит техникум сперва, а Анатолий если любит, подождать может. А то мало ли, он с ней сколько-то поживет, а потом бросит… Куда она тогда без специальности?»
Слова женщины очень пришлись по душе майору, дорогие товарищи, но он помнил, почему не обратился ни в отдел кадров, ни в домоуправление, а решил найти девушку сам, и поэтому сказал:
«Вы не должны забывать, Валентина Михайловна, что здесь главную роль играют чувства не ваши, а вашей дочери. Вы с ней делились?»
Женщина закивала:
«Как же, как же, Василий Иванович! Уж я спрашивала, любит ли его. Говорит: «Любить не люблю, а уважаю: он воспитанный». — «Ну, а как замуж позовет, пойдешь?»— спрашиваю. «Не знаю, — говорит, — скорее всего, пойду». А я свое: «Тебе остается один год, чтоб техникум кончить, что же, ты зря училась?..» — Валентина Михайловна вдруг замолчала. — Вы уж, Василий Иванович, пожалуйста, будьте добры, не говорите Верочке, что все вам открыла».
«Не беспокойтесь, Валентина Михайловна, не выдам. А мысли у вас правильные… — И вдруг майор, сам себе удивляясь, твердо сказал: — И знаете даже что, вот познакомлюсь с Верой и попробую ее уговорить подождать этот годок. А уж Анатолия-то я сумею попридержать. В этом не сомневайтесь!»
Валентина Михайловна сразу расцвела, заулыбалась, и оказалось вдруг, что она совсем еще не старая женщина.
«Ну спасибо, гости дорогие, словно камень с души прочь! — она встала и засуетилась. — А чайку я все-таки согрею, и угощение найдется — баранки свежие…»
Валентина Михайловна открыла дверку маленького покосившегося шкафа с подложенной под одну сторону вместо ножки толстой старой книгой и достала чайник; заметив, что майор смотрит на книгу, виновато сказала:
«Починить-то некому: мужчины в доме нет».
Майор покосился на висящий в простенке окон увеличенный портрет.
«Простите за нескромность, Валентина Михайловна, ведь это, наверно, ваш муж? Где он сейчас?»
«На чужой стороне остался. Есть такая река — Одер. Там и погиб…» — тихо ответила хозяйка и отвернулась.
Петя укоризненно посмотрел на майора и вдруг выпалил:
«Есть у вас пила и кусок доски? Давайте, я починю — тут же на пять минут дела!»
«Спасибо, сынок, не стоит затрудняться, — благодарно улыбнулась Валентина Михайловна. — Сидите, а я чайник поставлю и заодно Верочку кликну».
Майор быстро встал.
«Знаете что, Валентина Михайловна, вы дочку пришлите, а сами лучше где-либо у соседей побудьте; вопрос уж больно деликатный, нам без вас поспособней будет Верочку уговаривать».
Едва хозяйка, гремя чайником, скрылась за дверью, как Петя горячим шепотом спросил:
«Неужели вы ее арестуете, товарищ майор?»
«Кого?»
«Ну, эту Веру?»
«Не только Веру, но и мамашу тоже. Вы что же, товарищ младший лейтенант, не знаете, что за хранение краденого судят так же, как за воровство? — Майор внимательно посмотрел на вспотевшего от волнения Петю и усмехнулся — Ты же сам возмущался: к чему этот маскарад, надо действовать по инструкции. Вот я и решил тебя послушать».
«Василий Иваныч, да ведь женщина-то понятия не имеет, что этот тип вор! Неоспоримый факт!»
«Допустим, — строго сказал майор. — А за дочку ты можешь поручиться? Ведь узелок — это она!»
Дверь открылась, и на пороге с корзиной белья на плече появилась девушка.
Она была такая же, как на фотографии, только волосы заплетены, чтоб не мешали стирать, в одну закрученную вокруг головы косу.
«Здравствуйте… извините, я сейчас…»
Она поставила корзину у двери и быстро принялась приводить в порядок комнату: постелила заштопанную чистую скатерть, подобрала с пола обрывки газеты. Мочки ее маленьких ушей стали совсем красными.
«Вы уж извините за беспорядок… не думала, что кто-нибудь придет… — Девушка смущенно разглядывала неожиданных гостей. — И Толя хорош, не предупредил даже… Я полминутки, сейчас переоденусь…» — Она подхватила с пола корзину с бельем и, прежде чем Петя и майор успели что-либо сказать, скрылась за дверью второй комнатки.
Петя закрутил шеей — было похоже, что тугой галстук окончательно его донял, — и с ненавистью посмотрел на желтый чемодан. Майор хмурился и молчал.
«Ну вот я и готова! — раздался голос девушки. — Простите, если задержала. — Она стояла посреди комнаты, худенькая и стройная, и смущенно теребила комсомольский значок, приколотый к простенькой маркизетовой кофточке. И майор и Петя, должно быть, одновременно заметили на ее пальце серебряное колечко с красным камушком. — Мне мама уже сказала, что вы пришли от него…»
Майор встал с дивана.
«Вот и хорошо. Короче будет разговор. Меня, Вера, очень интересует, как вы относитесь к Анатолию Сергеевичу?»
«Не знаю, — смутилась девушка, — Толя мне нравится — он вежливый и скромный, не как многие наши ребята… Я, правда, давно догадалась, конечно, что он меня любит, только у нас и разговора об этом еще не было. Мне даже удивительно, что он комсомолец, а прислал сватов, совсем как в старом романе. Это просто смешно… — Она вдруг шагнула к майору и доверчиво притронулась к рукаву его пиджака. — Не могу я так сразу… Может, когда я окончу техникум, я…»
В этот момент, дорогие товарищи, майор взглянул на Петю и увидел, что взгляд у того умоляющий, а на лице написано следующее: «Удобный момент, Василий Иваныч: сделаем вид, что рассердились на отказ, заберем чемодан и уйдем. Не нужно этот узелок до конца развязывать».
Но майору вдруг показалось, что рядом стоит его собственная дочка и просит у него защиты. Он сунул руку в карман, а у Пети дрогнуло лицо, потому что он, конечно, знал, что в этом кармане его начальник носит служебное удостоверение.
Но майор вынул три фотографии и протянул их девушке.
«Что вы скажете, Вера, о человеке, который собирает такую коллекцию?»
Девушка взяла фотографии, взглянула и подняла недоумевающий взгляд на майора.
«Читайте на обороте и замечайте даты. Это он успел за дза месяца».
Майор смотрел, как менялось лицо девушки: вначале немного бледное, оно постепенно стало пунцовым.
«Что же это такое?.. — растерянно спросила она наконец. — Неужели Анатолий… Нет, я не верю вам!.. Никогда не поверю!»
Майор сделал знак Пете и, взяв у него четвертую фотографию, положил на стол перед Верой.
«Она лежала вместе с этими тремя в одном бумажнике. Теперь верите?»
Но девушка уже не слышала: она швырнула фотографии на стол, потом бросилась к чемодану и вышвырнула его к дверям.
«Подождите… — Она убежала в другую комнату и сейчас же вернулась еще с двумя чемоданами. — Это тоже его, унесите все сейчас же!.. И скажите ему… этому… этому…»
Майор и Петя быстро переглянулись.
А Вера продолжала бушевать. С громким стуком упала на стол книжка «Лесоводство», полетели открытки с видами города, новенький портфель, шелковая косынка. И, наконец, тоненько звякнуло о пепельницу серебряное колечко с красным камушком.
Девушка порывисто оглядела комнату, глаза ее остановились на принесенных Петей цветах, которые Валентина Михайловна поставила в вазочку на этажерке. Неожиданно Вера села на диван и тихонько заплакала, закрыв лицо совсем по-детски своими маленькими руками.
«Ну зачем, зачем он приглашал в кино, на танцы, приносил цветы?.. А сам…»
Майор сел рядом с ней и взял ее маленькую мокрую от слез руку.
«Расскажите, как вы познакомились».
Все еще всхлипывая и утирая слезы, Вера рассказала, что впервые они встретились на танцах во Дворце культуры. Анатолий был очень внимателен: угощал мороженым и лимонадом, танцевал с ней весь вечер, а потом отвез в такси домой.
«Вспомните, пожалуйста, Вера, во время танцев он не расспрашивал, отдельная ли у вас квартира и с кем вы живете?»
«Да, спрашивал», — удивленно ответила девушка.
«А потом он не упоминал о каких-то вещах, которые ему негде хранить?»
Девушка подняла брови. Она перестала всхлипывать.
«Да. Только это было уже на следующий день, когда мы пошли в кино. Он сказал, что приехал посмотреть наш город, но не достал номера в гостинице, живет в общежитии и боится за вещи. Я сама предложила ему поставить их у нас с мамой».
«Вот для этого-то вы ему и были нужны. Отдельная квартира, честные люди, никаких подозрений, для вора — это клад».
Вера медленно побледнела. Ее широко открытые глаза обратились к дверям, где стояли чемоданы.
«Значит… значит, все это…»
Майор кивнул.
Девушка побледнела еще больше.
«Кто вы такой?»
Майор сунул руку в карман и уже на этот раз достал свое удостоверение.
«Успокойтесь, — мягко сказал он вконец перепуган-ной девушке, — я понимаю, что вы ни в чем не виноваты. — И, глядя через ее голову на младшего лейтенанта, строго добавилг — И благодарите моего помощника, ведь это он отсоветовал мне идти в отдел кадров, чтобы не бросить на вас тень».
Девушка повернулась к младшему лейтенанту, а тот нахмурился и опустил голову.
Майор довольно усмехнулся.
«Нам пора. Петя, засунь все это барахло в чемоданы».
В машине ехали молча. Потом майор вдруг спросил:
«Петя, зачем ты взял со стола четвертую фотографию, к чему она тебе?»
Младший лейтенант виновато улыбнулся.
«Я хотел оставить ее себе на память об этом узелке, который вы сегодня так здорово развязали, Василий Иваныч».
«Глупо держать у себя фотографию, подаренную другому человеку, к тому же вору. Выбери время и отвези фотографию Вере…»
Рассказчик умолк, покосился на залив и встал с пенька.
— Ну, вот и вся история. Теперь пойду окунусь. — Он размотал чалму-полотенце!
— Постойте, постойте! — поспешно воскликнул доктор. — А вор? Сознался он, когда ему показали чемоданы?
— А куда же ему было деваться? Конечно, сознался. Но о судьбе девушки, Веры-то, даже не спросил, подлец. Он, видите ли, горевал только о том, что его арестовали накануне какого-то футбольного матча.
«Я, — говорит, — в каждом городе обязательно на все футбольные игры хожу».
«А теперь надолго придется об этом забыть», — сказал ему со злостью Петя.
А этот тип только усмехнулся.
«Ничего, гражданин начальник, до весны потерплю. А там солнышко пригреет — убегу».
И что вы думаете, дорогие товарищи? Совсем недавно сидел Василий Иванович у себя в кабинете, вдруг звонок. В трубке насмешливый голос:
«Это вы, товарищ майор? Здравствуйте, гражданин начальник, вас приветствует сбежавший Анатолий Сер-геееич Попов, он же Грачев, он же Митрофанов. Чтоб вы сгорели с вашими архивами! Будьте здоровы!»
И повесил трубку.
— Вот наглец, — покачал головой мужчина в соломенной шляпе, — преподнес-таки он вашему майору пилюлю!
— Ну, и майор у него в долгу не остался, — заметил рассказчик. — В тот же вечер он его арестовал.
— Вот уж это фантазия, — уверенно сказал доктор. Но рассказчик не обиделся.
— Никакой фантазии здесь нет, — спокойно ответил он. — Просто майор запомнил, что ворюга был большой любитель футбола, а в тот день был как раз матч между командами Москвы и Ленинграда. Пришлось только оперативно размножить фотографии этого типа и поставить людей у всех выходов со стадиона.
Все засмеялись, и кто-то спросил:
— Ну, а карточку вернул Петя той девушке? Мужчина улыбнулся и развел руками.
— Об этом точных сведений нет. Впрочем, как-то недели три-четыре спустя после этой истории, в конце рабочего дня, майор наталкивается в коридоре на Петю и замечает, что у младшего лейтенанта какой-то странный вид: на голове новая шляпа и галстук бабочкой завязан.
Майор очень удивился.
«Что это с тобой, друг Петя, ты же сроду шляпы не носил?»
А Петя покраснел, как морковка, и букетик цветов за спину прячет.
Вот и все мои сведения, дорогие товарищи.
— Ну-у-у, — разочарованно протянула мать голенькой девочки, — на самом интересном месте… Нет, уж теперь извольте рассказать, что было дальше.
— Дальше? — рассказчик весело прищурился и повернулся к заливу.
Оттуда, вздымая светлые фонтаны водяных брызг, с громким смехом бежали наперегонки юноша и девушка.
Парень выскочил на берег первым и подбежал к рассказчику.
— А ну-ка, сознавайтесь, где у вас тут нарзанный источник? Мой Узелок умирает от жажды!
Он отыскал под корнями бутылку и передал девушке.
Они стояли рядом, молодые и счастливые, немного смущенные не понятным им общим вниманием, и горячее солнце золотило их коричневые стройные тела.
— Черт возьми, вот это здорово! — воскликнул доктор.
А мать голенькой девочки подошла к рассказчику и торжествующе спросила:
— Ну, вы и теперь станете отрицать, что вы и есть майор?
— Категорически отрицаю, — засмеялся мужчина. — Могу даже доказать.
Он поднял с корней аккуратно сложенный белый китель и, развернув его, показал погон, на котором блестели две звезды подполковника милиции.
Еще в ученические времена специалисты говорили, что у него природная сметка, чутье истинно собачье, но главное — умение сдерживать себя; к тому же он обладает острым глазом и решительным характером. Недаром же его наградили за эту историю с иголками. Впрочем, тут есть и заслуга Василия Ивановича Данилова, который принимал участие в выучке своего помощника, как он сам выражается, «еще со щенячьего возраста». Раньше Данилову не приходилось видеть трикотажных игл. Оказывается, они представляют собой узкую фасонную пластинку длиной в палец, с подвижным устройством, позволяющим снимать с бегущего замка нитку и превращать ее в трикотажное полотно. Все это объяснил Иван Владимирович, а потом приподнялся с места и протянул иглу Данилову, который сидел за столиком, поставленным перпендикулярно к письменному столу начальника.
— Ознакомьтесь, Василий Иванович, и учтите: такие иголки имеются в нашем городе только на одном предприятии.
Данилов взял иглу, повертел ее в пальцах и положил перед собой. Он ничего не спросил. Зачем? Раз уж Иван Владимирович вызвал к себе и показывает эту штуку, значит, сегодняшний поход к Малышу горит и приготовься, дорогой товарищ, срочно заниматься иголками.
— Так вот, Василий Иванович, пришлось нам вмешаться в дела одной промартели. Параллельно с законной продукцией они выпускали «свою», потом отправляли в магазин к «своим» людям. Там изделия продавались, а деньги текли в карманы дельцов. Ну, мы разобрались. И насчет мошеннического получения пряжи и как липовые наряды рабочим оформляли — ясность полная, кроме вот этой иголки. Дефицитная вещь строго фондируется. Откуда они ее брали?
— То есть как откуда? — удивился Данилов. — Должны же они получать иголки для своих изделий.
— Для «своих» — нет, — подчеркнул Иван Владимирович. — А у них шло этой самой «своей» продукции столько, что, хочешь не хочешь, приходилось добывать иголки со стороны. И, видимо, с той фабрики, которая, как я уже сказал, одна в городе. Есть там кто-то. Положит в карман две-три коробочки и выносит. Надо найти молодчика. Как вы на это смотрите?
Вернувшись к себе в отдел, Данилов вызвал младшего лейтенанта. Объясняя задание, он нет-нет да и поглядывал на короткую запись в настольном календаре:
«11.30. Малыш» — и на свою полевую сумку, где лежал сверток с бутербродами. Между телефонами шуршал вентилятор, в раскрытое окно врывались запахи разогретого солнцем асфальта, бензиновой гари. А на островах сейчас, наверно, прохладно, в заливе белеют паруса яхт, за высоким забором «Служебного собаководства», должно быть, собрались уже все завзятые болельщики. Спорят, обмениваются замечаниями и принесенными из дому бутербродами; так приятно закусить и выпить бутылку холодного нарзана в тени старой липы…
— Так вот, товарищ младший лейтенант, интересно послушать твои соображения. Да ты сиди, Петя, сиди. Чего вскочил?
Но младший лейтенант не сел. Он тоже взглянул в настольный календарь, покосился на хмурое лицо Данилова и решительно одернул гимнастерку.
— Я так думаю, Василь Иваныч. Нечего нам вдвоем ехать на эту фабрику. Для первого раза я и сам ознакомлюсь с обстановкой, а вам доложу, что к чему и какие имеются неоспоримые факты.
Данилов посмотрел в окно, где в знойной дымке над заливом висело прозрачное облачко; походил из угла в угол мимо щеголеватого лейтенанта. А тот провожал начальника глазами и одергивал из-под ремня гимнастерку, хотя дальше ее уже некуда было тянуть.
— Солнечный денек! — Данилов вздохнул и мимоходом заметил: —Жарковато сегодня в форме.
— Да я же сниму ее, Василий Иваныч. Буду действовать осторожно.
В голосе младшего лейтенанта слышалась обида. Данилов, сдерживая улыбку, нетерпеливо потянулся к полевой сумке и застегнул ворот кителя.
— На фабрике пойдешь в партком. Там есть такая Галина Семеновна Кудрявцева. Она тебе поможет. Действуй. Вечером встретимся.
Пока Данилов слушал Ивана Владимировича и потом инструктировал Петю, его мысли были на островах, где сегодня служебные собаки соревновались в искусстве, достигнутом месяцами упорного труда. «Взять» след, обнаружить и «уложить» преступника, не брать еды от чужих, не кусаться, не паять, повиноваться с первого же слова и жеста — все это и многое другое считалось обязательным, иначе собака не пригодна для работы. Но «высший пилотаж» был под силу немногим питомцам, и не каждый из них мог тягаться с Малышом, Тот, например, примет от кого угодно любое угощение, но съесть — шалишь! Зароет или спрячет, чтобы потом передать хозяину. Даже шоколадную конфету. Желто-бурый Малыш ростом с телка не опасен ни прохожему, ни вздумавшему заигрывать с ним ребенку, ни даже кошке. Рычать? Нет. Он только посмотрит своими агатовыми глазами так, что у всякого отпадет охота фамильярничать с ним. И вряд ли кто-нибудь, кроме воспитателя-дрессировщика и еще Данилова, знает другого Малыша, когда он норовит ткнуться в щеку своим холодным носом и умильно косит влажными глазами, когда друзья остаются наедине; Малыш умеет прыгать, как щенок, сразу на всех четырех лапах, пытается опрокинуть Данилова в траву или кладет на плечи ему лапы, чтобы изловчиться и нежно лизнуть шершавым языком прямо в губы; при этом он нетерпеливо позизгивает, а уши раздвигает в стороны — совсем уж по-щенячьи, — отчего становится чем-то похож на курносого Петю.
«Петя… Как он там справляется?» — спрашивал себя Данилов. И эти мысли мешали, отзлекали от интересного зрелища.
А Малыш сегодня работал отлично. Выполнив упражнения по скоростному плаванию и борьбе с «преступником» в воде, он теперь сидел в углу практического класса, гордо подняв голову с вертикально торчащими ушами, и, казалось, не замечал собравшихся здесь людей. Но как только дрессировщик сделал привычный жест — «ко мне», Малыш моментально занял классическую позицию у его левой ноги — со склоненной чуть набок головой, напряженный, собранный, как пружина, он сразу преобразился, готовый к работе.
— Внимание, Малыш! Здесь твое место, охраняй! Малыш послушно подошел к указанному ему креслу,
взобрался на него, и, свернувшись калачом, накрыл морду лапой, словно задремал; только один глаз, лениво прищуренный, блестел. Дрессировщик отошел к дальнему окну и облокотился на подоконник.
— С этой минуты, товарищи, помещение находится под охраной Малыша. Попробуйте кто-либо выйти отсюда. Смелее, прошу.
Молодой курсант, опасливо косясь на собаку, начал двигаться к выходу; в наступившей тишине половицы зловеще поскрипывали под его сапогами. Вот он, нако-нец, достиг двери и поспешно закрыл ее за собой.
Малыш не пошевелился. Все присутствующие посмотрели на дрессировщика.
— Входите обратно, товарищ, — позвал он. Курсант вернулся в класс.
— Теперь подойдите к столу. Там есть портсигар. Закуривайте. Спички положите на место и уходите. Да нет, не оставляйте папиросу, курите себе.
И опять курсант, оглядываясь, пошел к двери. И опять Малыш беспрепятственно выпустил его.
— Как видите, — сказал дрессировщик, когда курсант снова вернулся в комнату, — по мнению Малыша, как, впрочем, и нашему, взять папиросу еще не значит украсть. Обычное дело. А сейчас, товарищ курсант, забирайте любую вещь.
Курсант взял со стола кепку дрессировщика. В ту же секунду Малыш распрямился и одним махом очутился посреди комнаты. Ни звука не вырвалось из его оскаленной пасти, он только чуть припал на передние лапы, готовясь к прыжку.
Курсант охнул и отшатнулся, прикрыв локтем голову.
— Не двигайтесь, — предупредил дрессировщик. — Василий Иванович, забирайте задержанного.
Данилов встрепенулся.
— Малыш, на место! — Он подошел к курсанту и взял из его рук кепку.
— Что с вами сегодня, Василий Иванович? — спросил дрессировщик. — Вы даже не поблагодарили Малыша.
Малыш медленно вернулся в угол. Его агатовые глаза укоризненно смотрели на Данилова. Тот рассеянно вынул из кармана конфету.
— Извините. Дело у меня там одно… Я, пожалуй, пойду.
Конфета нетронутой лежала у ног Малыша. Оскорбленный, он не принял угощения.
По дороге от учебного корпуса к проходной будке шел навстречу Данилову шофер начальника. Шагая через полосы света и тени, он спешил по окаймленной липами аллейке и, стараясь разглядеть Данилова, заслонял ладонью глаза от бьющего из-за деревьев солнца.
Солнце может светить вовсю, золотя паруса яхт на море; ветерок — шелестеть листвой, распространяя прохладу; мальчишки могут плюхаться с причалов в прозрачную воду… В такой вот погожий денек люди частенько всей семьей уезжают за город, заперев квартиру на замок. Но замки для воров не препятствие, и поэтому рядом со служебным кабинетом Ивана Владимировича, в комнате с раскладушкой, покрытой солдатским одеялом, бывает, что и глубокой ночью зажигается свет, раздаются телефонные звонки, а из ворот выезжают оперативные машины. И где бы ты ни был: в театре ли, у друзей за чашкой чаю, или дома в постели — везде найдут тебя, дорогой товарищ, и увезут, вот как, например, сейчас, хотя ты еще не успел съесть своих бутербродов и запить их холодным нарзаном в тени старой липы на берегу моря. На то и щука в море, чтобы карась не дремал.
Только на третьи сутки поздно вечером, покончив с обысками, допросами и очными ставками, Данилов смог, наконец, выслушать доклад младшего лейтенанта.
— Есть неоспоримые факты, Василий Иваныч. Иголки хранятся в одной кладовой. Их там, наверное, мильон коробочек. Подвала и чердака нет, запасных выходов тоже. Окно с решеткой, а дверь на ночь опечатывается. Днем же кладовщик никуда не уходит.
— Даже на обед?
— Да, я проверял.
— Стало быть, получается, что он сам у себя и ворует иголки? — спросил Данилов.
— Ну что вы, Василий Иванович! Он четверть века на фабрике проработал. Председатель шахматной секции, пенсионер, старый производственник.
— Старый. А может, у него жена молодая? Да капризная, расточительная?
Петя обиженно одернул гимнастерку.
— Так ведь я же все разузнал. Этот Егор Егорыч одинокий. Вся его семья — старая овчарка, Дамкой зовут. Они вместе и на работу ходят и чуть не из одной миски едят.
Петя говорил уверенно. Он старался держаться солидно, но глаза его так и светились нетерпением.
Данилов устало потянулся. За окном уже затихал шум города, В настольном репродукторе сонно пиликала скрипка.
— Ну ладно, дорогой товарищ. Это ты, как говорится, исполнил увертюру. А теперь выкладывай свои неоспоримые факты.
— Шахматы! Ферзевый гамбит! — выпалил Петя и с торжеством посмотрел на Данилова, — Понимаете, Василий Иваныч, замучил кладовщик: десять партий у меня выиграл. Он мировой гроссмейстер в масштабах данной фабрики. Его хлебом не корми, сыграй только. У него всегда доска наготове, фигуры расставлены.
— Так-так… — Данилов оживился, достал портсигар. — Стало быть, в кладовую заходят любители сыграть партию-другую. Скажем, в обеденный перерыв.
— Само собой! — Петя многозначительно загнул палец. — Значит, так. Мастер механического цеха Катков. Сильно выпить любит и крепко ругается. Раз. Дальше — Лукин, агент снабжения. Ненормированный рабочий день. Этот шлендает по танцулькам, морочит голову сразу двум: одна — Люба из красильного цеха, другая — Клава из перемоточного. Третий — Викторов, инженер. Скупердяй, курит сигареты «Смерть мухам», сто штук — шесть копеек. Копит деньги на «москвича». Все. Остается только добавить, что простяга Егор Егорыч нет-нет да и выйдет куда-либо на минутку, пока партнер обдумывает очередной ход.,
— Твои предположения? — спросил Данилов. Петя засмеялся.
— Да ведь как сказать, Василий Иваныч. Все они в смысле подозрения какие-то одинаковые.
Данилов медленно примял папиросу в пепельнице. Поморщился.
— Одинаковых людей не бывает, товарищ младший лейтенант. Это тебе кажется, потому что ты вроде бы как тянешь поводок в одну сторону: ищешь в людях только плохое.
— Так ведь наше дело такое, милицейское, товарищ подполковник! — звонким голосом сказал Петя. Лицо его было обиженным.
Данилов машинально вынул конфету.
— Ну, вот что, Петя, оставим лирику. Сведения ты собрал ценные. Я всегда говорил, что у тебя чутье прямо собачье. Получи премию. Итак, обстановка подсказывает: один из трех — вор. Но который? Петя упрятал конфету за щеку.
— Я так скажу, Василий Иваныч! Надо обыскать их сразу после игры. Неоспоримый факт!
Данилов строго взглянул на него.
— Ну, допустим, задержим одного, обыщем. И ничего не найдем. Дальше что?
Петя смущенно молчал.
— Не знаешь? А ты подумай, дорогой товарищ. Во-перзых, кто нам позволит оскорблять обыском людей? Ведь, кроме довольно шатких подозрений, у нас еще ничего нет. Но главное — обыщем одного, остальные узнают. Нет, так мы не найдем, где тут собака зарыта.
Данилов взял новую папиросу и принялся неторопливо разминать ее. Казалось, он совсем забыл про Петю. Тот скреб в затылке.
— Действительно, Василий Иваныч, чертовщина. Получается, как у Джерома: «Трое в одной лодке».
— Не считая собаки, — рассеянно отозвался Данилов. Он продолжал думать о чем-то, машинально следя за мухой, ползущей по краю раскрытого портсигара. И вдруг резко, со щелчком, захлопнул его; под крышкой забилась пойманная муха. — А ну-ка, объясни мне, где и что там в кладовой.
Петя взял со стола карандаш, придвинул лист бумаги и начал чертить.
— Вот это вход, прямо со двора. Направо барьер, за ним стеллажи с материалами и иголками. Налево столик; тут Егор Егорыч и накладные оформляет и в шахматы дуется. Здесь в углу на подстилке спит старая Дамка, а там вот…
Данилов посмотрел на часы.
— Ладно, Петя. Время позднее. Шабаш. Ты завтра будешь помогать капитану Гребневу. А с иголками пока обождем. Дай мне только на всякий случай домашний адрес Егора Егорыча. Надо мне с ним познакомиться.
Хотя младшему лейтенанту и не хотелось расставаться со своим любимым начальником, но дисциплина есть дисциплина. И Петя несколько дней подряд скрипел пером в кабинете хмурого пожилого капитана Гребнева. Петя всей душой любил живую, оперативную работу и ненавидел писанину, которая — черт бы ее драл! — отнимает так много времени. «Что написано пером, не вырубишь топором. В этом, брат, тоже есть романтика», — назидательно говорил капитан Гребнев. На правом рукаве капитанского кителя — темный чехольчик с резинками, точь-в-точь как у счетовода. Его сухие пальцы неторопливо водят ручкой. «Поименованный гражданин Трошкин, он же Мухин, он же Фролов, систематически привлекался органами милиции и прокуратуры…»
За эти дни Петя так соскучился, что решил после работы съездить на острова: авось там Василий Иванович, для пса-то небось время у него всегда находится. Но будка Малыша пустовала, видно, он отбыл в командировку на розыски очередного преступника. И Петя, так и не повидав подполковника, вернулся к опостылевшим «канцелярским» делам.
Капитан Гребнев знал, что протоколы, справки, характеристики, письма, записные книжки, фотографии и даже завалявшиеся в карманах театральные билеты — все это, кропотливо собранное в одну папку, постепенно раскроет преступника: его характер, планы, привычки и, наконец, причины, побудившие совершить, казалось бы, необъяснимый поступок. Вот смятый листок отрывного календаря, сохраненный зачем-то с прошлого года. А ну, посмотрим, что там на обороте? Вот записка от какой-то девушки. Еще документ, еще… И постепенно весь он тут, человек, как на ладони, будто освещенный со всех сторон этой казенной настольной лампой. В такие минуты канцелярские справки и протоколы начинали звучать для Гребнева как «романтика». Но Пете — по молодости лет и потому, что он не так давно работал в милиции, — эти чувства не были доступны. И когда позвонил Данилов и предложил срочно приехать на фабрику, Петя с радостью покинул кабинет Гребнева.
В парткоме — деревянном домике с окнами, выходящими на фабричный двор, — сидели Данилов и парторг Кудрявцева. Она просматривала газеты и молча кивнула Пете.
— Только что ушел Егор Егорович, твой приятель, забегал сюда на минутку, пока его партнер обдумывает ход, — сказал вместо приветствия Данилов.
Он меланхолично — так по крайней мере показалось Пете — смотрел через открытое окно на оживленный двор; там, в скверике у фонтана, сидели рабочие с развернутыми на коленях завтраками, молодежь играла в мяч возле кирпичной стены с единственной дверью — это был вход в кладовую.
Петя быстро взглянул на часы.
— Сейчас этот партнер выйдет, Василий Иваныч. Перерыв кончается.
Перерыв действительно кончился: вахтер усердно заколотил по гулкому куску рельса, подвешенному к столбу. Двор опустел. Дверь склада открылась, оттуда вышел худощавый человек в синей спецовке. Он энергичным шагом направился к производственному корпусу.
— Узнаешь? — спросил Данилов.
— Да! Инженер Викторов. — Петя вскочил со стула, Кудрявцева опустила газету, бросила взгляд в окно.
— Садись. Обыскивать его нельзя. Да и нет у него иголок.
— Откуда вы знаете? — не удержался Петя. Данилов ответил не сразу. Он улыбнулся Кудрявцевой и развел руками.
— Да вот Галина Семеновна убеждена, что Викторов не способен на кражу.
Кудрявцева кончиками пальцев пригладила седеющие волосы на висках и ничего не ответила. Она продолжала смотреть в газету так упорно, что Пете подумалось: «И вовсе она не читает».
Данилов вздохнул и взял с подоконника шляпу.
— Понимаешь, третий день торчу здесь. И вот из шахматистов один Викторов заходит к Егору Егоровичу. Ни мастер Катков, ни Лукин не показываются. Обидно! Только зря Галину Семеновну от дела отрываем.
— Ничего. Заходите еще, — спокойно сказала Кудрявцева. Но, прощаясь, она задержала руку Данилова. — Скажите все же, Василий Иванович, почему и вы считаете, что Викторов не берет иголок? Только не говорите, что здесь играет роль мое мнение. Я достаточно знаю вашего брата, милицию.
Неожиданно Петя тронул Данилова за рукав.
— Смотрите, Василий Иванович. Еще один шахматист идет.
Через двор по направлению к складу шагал агент снабжения Лукин. Он обмахивал носовым платком свое молодое румяное лицо.
— Просчет! — Данилов хлопнул себя рукой по лбу. — Один-ноль в твою пользу, Петя. Ведь докладывал ты мне, что у Лукина ненормированный рабочий день, а я приезжал сюда только в обеденные перерывы. — Он снял шляпу и уселся на прежнее место. — Придется вам, Галина Семеновна, потерпеть нас еще. Будем ждать.
— А что ждать, Василий Иваныч? Ну, выйдет он тоже, как Викторов.
— Помолчи, Петя. Пора бы тебе уже знать, что в нашем деле терпение — необходимое качество.
Наступило долгое молчание. Кудрявцева по-прежнему читала газету. Петя строил предположения насчет того, что же все-таки предпримет Данилов, когда Лукин выйдет из кладовой.
— Как вы думаете, товарищи, сколько ходов они уже сделали?
— Да игра небось в разгаре, — неуверенно сказал Петя.
Кудрявцева, не поднимая глаз, пожала плечами.
На пустынный двор въехала поливочная машина. Она распустила прозрачный веер; в кем, как в павлиньем хвосте, засверкали цветами радуги солнечные пятна.
— Пожалуй; пора, — сказал Данилов. — Галина Семеновна, повторим опыт: позвоните в кладовую, вызовите сюда Егора Егоровича. Только поаккуратней.
Несколько минут спустя в дверях парткома появился старый кладовщик. Он с важным видом заговорщика пожал Патину руку и многозначительно подмигнул Данилову.
Тот спросил:
— Все играете, Егор Егорович? Так ферзевым гамбитом и шпарите?
— Нет. На этот раз сицилианская защита, вариант Ботвинника. — Старик усмехнулся и посмотрел на Данилова поверх очков. — Могу и с вами, Василий Иваныч, сразиться. Коня фору дам.
Данилов отмахнулся.
— Какой уж я игрок! Потом как-нибудь. А сейчас идите, Егор Егорович, идите доигрывайте.
Разговор происходил в шутливом тоне; Данилов улыбался, прижмуривая глаза. Но по тому, что после ухода кладовщика он уже не сидел возле окна, а расхаживал по комнате, поглядывая на телефонный аппарат, Петя отчетливо понял: Данилов волнуется. И предчувствие, что сейчас произойдет что-то, овладело младшим лейтенантом. Будто воздух вокруг сгустился, таким ощутимым стало молчание. Кудрявцева тоже забеспокоилась, отбросила наконец газету. Она, как и Петя, подойдя к окну, смотрела во двор и так же, как Петя, вздрогнула, когда раздался телефонный звонок.
Данилов быстро снял трубку и, ответив коротким «сейчас», бросил ее на рычаг.
— Кладовщик зовет. Идемте.
Во дворе он, обгоняя всех, сунул руку в карман. Петя тоже ускорил шаг и поспешно отстегнул кобуру. Вот и склад. Данилов вынул из кармана… конфету.
Навстречу, размахивая руками, выскочил кладовщик, оставив за собой распахнутую дзерь.
В дальнем углу кладовой, скорчившись, лежал Лукин. Перед ним, подобрав лапы для прыжка и обнажив в страшном оскале клыки, сидела желто-бурая овчарка, ростом с телка. Налитым кровью глазом она повела на вошедших и глухо зарычала. Кудрявцева вскрикнула и попятилась к двери.
— Не двигайтесь, Лукин. Малыш не любит шутить на работе. Я сам возьму иголки. Где они у вас?
Данилов нашел в кармане Лукина три продолговатые коробочки и положил их в дрожащую руку кладовщика.
— На место, Малыш! Молодец! Вот тебе твоя конфета.
Кудрявцева укоризненно смотрела на Лукина. Его лицо теперь совсем было бледным, глаза с ужасом следили за Малышом. А тот уже сидел в углу на подстилке — обычном месте безобидной овчарки Дамки — и передними лапами умело освобождал конфету от обертки.
После того как был составлен акт и Лукина увезла оперативная машина, Данилов, Петя и Малыш покинули кладовую. Идя по фабричному даору, Петя смущенно сказал:
— Ну ладно, Василий Иваныч. Теперь мне понятно: Егор Егорович брал с собою в кладовую Малыша вместо своей Дамки: Не пойму только, почему вы были спокойны, когда в кладовой сидел инженер Викторов? А пришел Лукин — вы вдруг забеспокоились. Ведь еще оставался мастер Катков. Значит, вы уже раньше подозревали именно Лукина. Почему же?
Данилов потрепал за уши степенно идущего у его левой ноги Малыша.
— Я уже говорил тебе, Петя, что нельзя искать в людях только плохое. Стало быть, следовало решать это уравнение, как говорят математики, от противного. Вот ты разузнал про мастера Каткова, что он сильно любит закладывать за воротник и ругается. Правильно. Это очень плохо. Но что тот же Катков смастерил приспособление для трикотажных машин, это тебе было не известно. Иначе бы ты, как и Кудрявцева, сделал вывод: вряд ли человек, сохранивший государству сотни тысяч рублей, станет обкрадывать его. Так же и с Викторовым. Ты видел в нем только скрягу, который курит дешевые сигареты и копит деньги. А о том, что супруги Викторовы взяли из детдома двоих детей погибших фронтовиков и воспитали их достойными гражданами, этого ты тоже не знал. А вот Лукин… Как уж я ни старался найти в его жизни поступок хороший, полезный для общества, ничего не нашел. Конечно, теория моя не очень хитрая, я мог и ошибиться насчет Лукина, но, как видишь, Малыш подтвердил мои подозрения.
Данилов внезапно умолк, потому что Малыш вдруг остановился и навострил уши. От проходной будки спешил шофер Ивана Владимировича. Сапоги его стучали по асфальту, он искал глазами Данилова, рукой прикрывая лицо от бьющего из-за деревьев солнца.
Солнце может светить вовсю, проникая в широкие окна цехов, где трудятся люди; ветерок — шелестеть листвой, распространяя прохладу… Впрочем, об этом мы прочли уже в начале рассказа. А о награждении Малыша почетным жетоном за отличную службу можно прочитать в очередном приказе начальника управления милиции.
Возвращаясь к себе из кабинета Василия Ивановича, Петя увидел в коридоре кудрявого парня в короткой кожанке. Он стоял, привалившись спиной к стене, хотя рядом была пустая скамейка; в одной руке держал кепку, а другой озабоченно растирал щеку. «Должно быть, это и есть Сенцов. Нервничает», — подумал Петя. Он задержался возле скамейки, достал сигареты и, делая вид, что ищет спички, принялся рассматривать кудрявого. Так… По методу Конан-Дойля следует начинать с лица. Ну, глаза у здешних посетителей в большинстве бывают испуганными или наглыми, а у этого ни то, ни другое—грустные какие-то. Лицо узкое, подбородок угловатый; видно, парень волевой. Тогда чего же он нервничает, трет щеку?.. Обувь — обыкновенные рабочие сапоги. Присохшая грязь. Похоже, что явился из пригорода. Наверное, это Сенцов, он живет в пригороде, ведь Петя направлял повестку в Курортный поселок.
— Вам спички нужны, товарищ младший лейтенант? Вот, возьмите.
— А вы кого ждете?
— Товарища Воробьева.
Петя старался держаться сурово, но это плохо получалось — вот и спички зачем-то взял чужие, хотя свои в кармане. (Сам Петя не курил; и сигареты и спички он держал специально для допрашиваемых: так делают все опытные следователи.) Недовольный собой, он отпер комнату, усадил посетителя, как положено, лицом к свету, достал из ящика тоненькую папку — «дело».
— Что вы все за щеку держитесь, Сенцов?
— Зуб донимает. Вот уже целую неделю.
«Значит, просто зуб, а никакие не нервы. Опять поспешный вывод. Василий Иванович обязательно высмеял бы», — с досадой подумал Петя. А вслух сказал строго:
— Зуб надо удалить.
— Докторша не хочет. Говорит, вылечить можно.
— А вы его лечите водкой?
— Я не пил, товарищ младший лейтенант. Поверьте мне…
Грустные глаза Сенцова открыто смотрели на Петю, и у того вдруг пропала охота действовать по методу Конан-Дойля, тем более, что дело-то ерундовое, никакой загадки, полная ясность.
— Послушайте, товарищ Сенцов… Конечно, мы обязаны рассмотреть ваше заявление, но в деле$7
— Да не пил я, товарищ младший лейтенант! Поверьте мне…
Петя нахмурился:
— Вот и в вашем заявлении написано: «Не пил… Прошу разобраться, помочь мне». А в чем мы должны разбираться, когда уже все ясно? Ну, в чем? Читайте сами.
Сенцов мял кепку и молчал, глядя в раскрытое «дело» своими грустными глазами. Петя немного подумал и сказал:
— Знаете что, не расстраивайтесь. Это к лучшему, что вас вовремя сняли с машины: могли бы сделать аварию — уголовное дело. А так… Ну, поработаете пока что в гараже слесарем. Неприятно, конечно…
— Вот то-то и оно! — Глаза у Сенцова оживились, в них вспыхнул упрямый огонек. — Ведь я комсомолец, перед людьми некрасиво — с машины долой, права отобрали за пьянку. А я не пил.
Петя встал, закрыл папку.
— Так мы ни до чего не договоримся, Сенцов. Нельзя же черное называть белым. Если вы настаиваете, я доложу начальнику, только он наверняка скажет то же самое.
Пока Петя докладывал, стоя навытяжку и прижимая к груди папку (точно так же держал папку с успешно законченным делом следователь Ларцеа в кинофильме «Очная ставка»), Василий Иванович молчал, и по его лицу, даже применяя метод Конан-Дойля, нельзя было ни о чем догадаться: глаза смотрели без всякого выражения, только рот слегка кривился, казалось, начальник вот-вот зевнет.
И действительно, едва Петя успел добросовестно выложить все свои наблюдения и неоспоримые факты, Василий Иванович прикрыл рот ладонью и зевнул:
— Товарищ младший лейтенант, прежде чем поручить вам проверку дела Сенцова, как вы полагаете, прочел я это дело сам?
— Полагаю, что прочли, товарищ подполковник.
— Так. Выходит, что разобраться в «неоспоримых фактах» у меня не хватило собственной смекалки.
Петя молчал. А что говорить?., Сейчас будет выволочка. Он обдернул гимнастерку и опустил руки по швам.
Но выволочки не последовало. Подполковник расстегнул воротник кителя и откинулся на спинку кресла.
— Садись, Петя. Поговорим.
Петя шумно вздохнул, присел на краешек стула, мучительно напряг память, соображая.
— Василий Иваныч… Я чего-то недоучел в деле Сенцова, прохлопал, да?
Подполковник ответил не сразу. Он взял у Пети папку, пошелестел в ней немногими страничками, поглядел в потолок. Петя тоже поглядел, но не увидел там ничего, кроме запыленной люстры.
— Понимаешь ли… Если, как говорится, посмотреть с точки зрения формальной, ты прав. Да и нам проще: дело ясное, никакой возни, все законно. Но вот заявление этого Сенцова: «Не пил… Поверьте мне, помогите…»— тут что-то есть. Не станет же, в самом деле, хороший парень бросаться комсомольским словом, врать, морочить нам голову. Как ты думаешь?
— Извините, Василий Иванович. А откуда вы знаете, что он хороший парень?
— Очень просто. Я снял трубку и позвонил в Курортный поселок, в гараж, где работает Сенцов. Между прочим, у тебя в комнате тоже есть телефон.
Петя смутился. Теперь-то Василий Иваныч улыбается — но как? Эта улыбка хуже всякой выволочки.
— Эх, дорогой товарищ! Все ты разглядел в Сенцове — и плохое настроение, и больной зуб, даже присохшую к сапогам грязь. Только не потрудился разузнать, что он за человек, чем живет, чем дышит. Ну, ничего ведь не знаешь!
Петя густо покраснел. Внезапно он вскочил с места, не спросясь, взял папку со стола:
— Разрешите идти, товарищ подполковник?..
Василий Иванович Данилов хорошо знал Петю и многое прощал ему, потому что ценил в нем главное — преданность делу, честность и наблюдательность. Петя мог многое увидеть, но не всегда умел сделать правильные выводы. Ну что ж, это придет. Надо только подтолкнуть его, пустить, как говорится, по следу. И тут уж Петя Воробьев не подведет, в этом Данилов был твердо уверен.
Не ошибся он и на этот раз. Сутки спустя, когда младший лейтенант вновь явился для доклада, по его взволнованному курносому лицу не трудно было догадаться, что есть интересные новости.
— Неоспоримые факты, товарищ подполковник! Все бы хорошо, да вот одного звена не хватает…
— Какого же, Петя? Да ты садись, садись. Мне сегодня твой портрет нравится — посвежел, загорел. Будто с курорта.
— А я и был в Курортном поселке. На велосипеде. Снял форму, оделся полегче и махнул. Ох, и весна же там, Василий Иваныч, красота! Озера, песок, дачи в ельнике. Индивидуальные владельцы вовсю отстраиваются, долбят, как дятлы, заколачивают гвозди в новые доски; а доски эти снежной горой лежат, и запах от них, как от соснового экстракта, не надышишься! А еще с симпатичной девушкой познакомился. Лидой зозут. Комсомольская секретарша. Жаль вот только, сердце у нее разбитое…
— Ты что же, определил это по методу Конан-Дойля или как?
— Ну да, Василий Иваныч. Захожу, смотрю, сидит молодая, красивая, а в глазах грусть-тоска. «С чего бы это?» — думаю. Ну, поздоровался я и выложил ей свое дело. Она поначалу обрадовалась, даже глаза повеселели, а потом вдруг говорит: «Знаете, мне про Сенцова рассказывать вам неудобно». — «Почему же? — спрашиваю. — Разве он такой плохой комсомолец?» А она: «Это Костя-то Сенцов плохой? Да если хотите знать, благородней и честней его на всем свете не найти!»— и отвернулась. Тут кое-что я смекнул. А вы смекаете, Василий Иванович? Или сказать?
— Не надо. Как поется в известном романсе: «О любви не говори, о ней все сказано». Ты лучше скажи, Петя, не показалось ли тебе странным, что комсомольская секретарша, которая в общем-то должна разбираться в людях и, кстати, беречь свой авторитет, находится в нежных отношениях с пьяницей и нарушителем?
— Да какой же он пьяница, Василий Иваныч? — Петя привстал со стула и принялся загибать пальцы. — Во-первых, Костя Сенцов, как демобилизовался, уже три года работает в этом гараже, восстановил списанную, можно сказать утильную, машину и сам же на ней ездил, да не только по Курортному поселку, а на Алтае побывал в командировке. Дальше, этот Костя однажды заступился за девушку, ее хулиганы обидеть хотели. Ножевую рану получил…
— Все это тебе Лида рассказала?
— Да нет, Василий Иваныч, разные люди, товарищи по работе. А больше всех рассказал диспетчер гаража, он тоже переживает за Костю. «Теперь, — говорит, — его машину отдали Каблукову, самый никудышный шофер. Свой грузовик довел прежде срока до капиталки». Сенцов — тот за смену по шесть рейсов досок успевал отвезти на строительство санатория, а Каблуков едва четыре раза оборачивается — халтурит. А насчет Костиной честности мне привели такой пример: однажды к нему подкатился один хлыщ. «Ты, — говорит, — заезжай к нам на дачу, скинь по пути доску, другую. Отцу в хозяйстве пригодится, и ты в обиде не останешься…»
— Вот как? Интересно… — Данилов достал портсигар. — Что же ответил Сенцов тому хлыщу?
— А ничего не ответил, Василий Иваныч. Дал ему пинка ногой под зад — и все.
Данилов покусывал мундштук папиросы и рассеянно барабанил пальцами по лежащей на столе книжке.
Петя скосил глаза и прочел: «Судебно-медицинские экспертизы».
— Послушай, Петя, вот ты давеча в своих лирических описаниях природы упомянул про дачных владельцев, даже сравнил их с дятлами во множественном числе. Неужели они так-таки все как один имеют «снежные горы» новых досок, от которых пахнет «сосновым экстрактом», и все, как по команде, заколачивают в них гвозди?
Петя шмыгнул носом.
— Ну, Василий Иваныч… Это я для общего фона. Не все, конечно…
— А точнее?
— Точнее: только одна такая дача мне на глаза попалась. Запомнил я ее — уж больно красивая, под бледную сирень выкрашена, А на шпиле, между прочим, петух для чего-то,
— Ишь ты, какие пейзажи выдаешь: бледная сирень, сосновый экстракт, снежные горы — совсем как в стишках$7
Тут Петя покраснел и надулся: «Чертова редколлегия! Тайку хранить не умеют…»
Данилов зевнул, машинально застегнул и опять расстегнул воротник кителя.
— Ладно, оставим дятлов, пусть долбят себе. Как насчет автоинспектора? Ты догадался поговорить с ним?
— Само собой, Василий Иваныч. Ведь в деле есть одно обстоятельство. Сенцов не сделал аварии, не сбил никого, даже правила движения не нарушил, и вдруг инспектор его останавливает. Бывают, конечно, и такие случаи, но не так уж часто.
— Пожалуй… — Данилов одобрительно взглянул на Петю. — Итак, что же тебе рассказал автоинспектор?
— А вот что: «Стою я, — говорит, — на перекрестке со своим мотоциклом. Ну, видел, как из ворот лесного склада выехал грузовик. Я, — говорит, — и не стал бы его останавливать, но какой-то сознательный гражданин подошел ко мне и предупредил: «По-моему, товарищ старшина, тот шофер выпивши».
Данилов всем корпусом повернулся к Пете:
— Ты расспросил про этого сознательного гражданина? Приметы?
— Особых примет нет. Старшина, конечно, поторопился за Сенцовым. Не разглядел, говорит, сознательного гражданина. Помнит только, что парень молодой и мал ростом.
— А не был ли тот гражданин шофером Каблуко-вым, который в то время болтался без машины? Свою-то он, говоришь, в капитальный ремонт загнал.
— Нет, Василий Иваныч. Я ведь вернулся в гараж, там мне Каблукова обрисовали: ему под сорок и длинный, как жердь. Не он. Скорее всего это тот хлыщ, которому Сенцов однажды пинка дал.
Данилов больше не задавал вопросов. Задумался надолго, закурил еще одну папиросу.
— Ладно, Петя. За добытые сведения ставлю тебе четыре с плюсом. Иди отдыхай.
— А как же Сенцов? Такой славный парень! Очень хочется отдать ему права, Василий Иваныч! Но ведь он…
Данилов потянулся к лежащей на столе книжке, полистал ее.
— Вот тут отчеркнуто, читай.
Петя прочел: «…Лабораторный анализ уличит нарушителя. Но если человек перед анализом употреблял какое-либо лекарство с примесью ацетона, эфира, альдегидов, то будет та же реакция, что от спирта или вина…»
Дальше Петя не стал читать. Он оторопело посмотрел на Данилова и вдруг хлопнул себя по лбу.
— Зуб!.. Ну да, зуб! Сенцов же мне сказал, что целую неделю у него болит зуб. Ах, балда… — Петя горестно вздохнул и без разрешения сел в кресло. — Ну все, Василий Иваныч, дело закончено. И как всегда, не я, а вы нашли недостающее звено.
— Нет, Петя, именно ты нашел его, но не сумел зацепить куда следует. Это звено в той же цепочке, только на другом конце. Если, конечно, подтвердятся мои предположения… В общем, надо провести небольшое мероприятие. И откладывать его нет никакого резона.
Петя мигом вскочил с места:
— Какие будут приказания, товарищ подполковник?
— Я же сказал тебе, отправляйся отдыхать. — Данилов застегнул воротник кителя, снял телефонную трубку и вызвал легковую машину. — Впрочем, зайди сначала на минутку к капитану Гребневу.
— Как, Василий Иваныч! Вы меня не берете с собой?
— Нет, Петя. Как говорит товарищ Шиллер, мавр сделал свое дело. Теперь моя очередь.
Недостающее звено!.. Остаток дня и часть ночи Петя ломал голову. Дело фактически закончено, недоразумение разъяснилось, справедливость восстановлена — чего же еще недостает? Он надеялся узнать что-либо у капитана Гребнева, но тот ничего не объяснил, просто вынул из сейфа водительские права Сенцова и отдал их Пете под расписку: подполковник, мол, приказал. Это было приятно. Вот какой Василий Иваныч: хочет, чтобы возвратил права Сенцову именно он, Петя, который собрал сведения на четверку с плюсом… Но почему же не на пятерку? Почему Василий Иваныч удержал эти полбалла? Значит, Петя все-таки что-то прохлопал?.. Эх, как бы там ни было, а все равно будет лестно собственноручно отдать права этому славному парню. Петя мысленно уже представлял себе, как это произойдет: Сенцов сидит грустный, нервничает, мнет кепку; зато Петя держится уверенно, солидно: «Мы детально разобрались. Вот, получайте ваши права и работайте так же честно, как до сих пор». И тут глаза у Сенцова станут веселыми. Петя предложит ему закурить и на этот раз без всякой задней мысли воспользуется его, Сенцова, спичками.
Так, засыпая, представлял себе Петя эту сцену. А в действительности все произошло иначе. Только на второй день к вечеру Данилов вызвал к себе Петю. В просторном кабинете собралось порядочно людей, и все незнакомые, кроме Сенцова. Тот одиноко сидел поодаль у окна. Ближе к столу в креслах и на стульях расположились: толстяк с одутловатым сердитым лицом, молодой франтоватый парень со стиляжьими усиками-полос-кой, очкастый дядька в брезентовом плаще и какая-то пожилая женщина. Сам Данилов в наглухо застегнутом кителе стоял у стола и постукивал пальцами по знакомой папке, которая за два дня успела распухнуть.
— Проходите, младший лейтенант, садитесь. — Он указал Пете на свободное место в углу рядом с каким-то мужчиной, который что-то записывал а блокнот, а сам обратился к толстяку:
— Итак, продолжайте, гражданин Евсеев. Стало быть, вы решили сделать к вашей даче пристройку — еще две комнаты…
Толстяк вдруг взорвался:
— Позвольте, что за допрос? Что все это значит? Вы обращаетесь со мной, как с преступником! Повторяю, никаких ворованных досок я не покупал. Я же предъявил накладную, вон она у вас в папке.
— Накладная настоящая. Но это старый фокус: вы действительно однажды честно купили доски, израсходовали их, а теперь прикрываете законным документом доски, похищенные у государства. Здесь присутствует товаровед лесного склада. Интересно, что он скажет о досках, которые мы обнаружили на вашей даче.
Дядька в брезентовом плаще поспешно встал:
— Это наши доски, товарищ подполковник. Обрезные клейменые. Специальный фонд для строительства санатория. Их слепой отличит.
— А ваша накладная, гражданин Евсеев, выдана лесоторговой базой номер семь, — вежливо уточнил Данилов.
Ко Евсеев не сдавался:
— Ничего не знаю. Никаких похищенных досок не покупал.
Данилов улыбнулся — но как! Такая улыбка, уж Петя-то хорошо знал, хуже всякой выволочки.
В кабинет неожиданно для всех (только не для Пети: он видел, как Василий Иваныч нажал кнопку под столом) вошел капитан Гребнев, а с ним рыжий детина в комбинезоне, длинный, как жердь,
Евсеев вздрогнул, а Данилов продолжал улыбаться. Но Петя отлично видел, что Василий Иваныч начинает терять терпение.
— Ну, Каблуков, рассказывайте, откуда вы привозили доски Евсееву?
— Никаких досок я ему не привозил…
Пожилая женщина встала с места и грозно подступила к Каблукову.
— Ах ты, бездельник! Совесть поимей! — воскликнула она, тряся руками под самым носом Каблукова.
Данилов жестом утихомирил ее:
— Да вы садитесь, Полина Андреевна. Садитесь и спокойно расскажите, кем вы работаете.
— А чего рассказывать, товарищ начальник? Я же вчера все рассказала… Ну, сторожихой работаю, в пионерском лагере.
— Где этот лагерь расположен?
— Да напротив же той дачи с петухом на макушке.
— Так. Что же вы видели?
— А все видела. Вот как этот рыжий подъезжал на машине с прицепом. Подкатит, сколько-то досок сбросит и поехал дальше… — Сторожиха опять вскочила с места и шагнула к Каблукову: — Что же ты врешь?
Каблуков ничего не ответил. Евсеев тоже молчал.
А что им говорить, когда такие неоспоримые факты! Вон уж и Василий Иваныч встал, закрыл папку и держит ее точь-в-точь как следователь Ларцев в «Очной ставке». Петя даже зажмурился от удовольствия.
— Товарищ капитан, возьмите эту папку, оформите все и перешлите куда следует.
Данилов вышел из-за стола, попрощался за руку со сторожихой и с товароведом, поблагодарил их за помощь.
Капитан Гребнев узел Каблукова и Евсеева. Франтоватый парень направился было за ними, но Данилов остановил его:
— Вы подождите. С вами будет особый разговор.
— Какой еще разговор? Я к этому делу отношения не имею и не понимаю, зачем меня сюда вызвали.
Данилов брезгливо поморщился.
— К сожалению, нет статьи, по которой вас можно судить… Впрочем, товарищ Сенцов, вы можете привлечь его к ответу за клевету.
Сенцов нехотя отвернулся от окна, куда смотрел все это время.
— А ну его к черту! Связываться с мразью… Дам ему еще при случае пинка под зад.
Франт вспыхнул. Сквозь зубы сказал Данилову:
— Это довольно странно, довольно… подло позволить оскорблять человека в вашем служебном кабинете.
Но Данилов был непробиваемо терпелив. Он обратился к мужчине, который сидел рядом с Петей:
— Послушайте только! Этот… этот достойный сынок своего отца еще смеет говорить о подлости. А вы знаете, что он сделал? Расскажите-ка, Евсеев-младший.
— Мне нечего рассказывать.
— Ну, так я за вас расскажу. Вы работаете техником-протезистом в Курортной поликлинике. Утром одиннадцатого мая вы увидели, что из кабинета зубного врача Михайловой вышел шофер Сенцов, с которым у вас старые счеты. Вы спросили у Михайловой, что у Сенцоаа с зубом. После этого, хорошо зная, где работает Сенцов, вы отправились к лесному складу, дождались, когда Сенцов выехал из ворот, и сказали автоинспектору, что Сенцов пьян. А уж потом, когда его сняли с машины, вы быстро нашли общий язык с прохвостом Каблуковым по поводу досок. Ну, что вы на это можете возразить? Разве не так все было?
Евсеев-младший сразу сник. Он пожимал плечами, усмехался, кусал губу, словно хотел начисто сгрызть свои тонко подбритые усики. Петя перевел взгляд на Сенцова. Тот по-прежнему смотрел в окно.
И тут наконец терпение изменило Василию Ивановичу. Однако он не повысил голоса и не грохнул кулаком по столу, как бывало на совещаниях, когда кто-нибудь проштрафится. Он подошел к двери, раскрыл ее и приказал: «Вон!..»
Евсеев-младший бочком выскользнул из кабинета.
Сенцов поднялся с места, но Данилов остановил его:
— Нет, вы постойте, пусть он уйдет подальше. А пока получите у младшего лейтенанта ваши права.
Да, совсем не так представлял себе Петя сцену, как он будет отдавать шоферское удостоверение Сенцову. Когда комната опустела, Петя смущенно сказал:
— Выходит, Василий Иваныч, что тут вся загвоздка была в самом Сенцове.
Данилов одобрительно кивнул:
— Конечно, Петя. Тебя сразу должно было насторожить главное: как мог такой парень, как Сенцов, напиться за рулем? Вот недостающее звено. От него вся цепочка и потянулась… Эге, гляди, кто это там?
Петя посмотрел в окно. Внизу на панели стояли, держась за руки, Сенцов и миловидная девушка.
— Лида! — воскликнул Петя. — Переживает, пришла встречать.
— Не встречать, а вместе с Сенцовым пришла. И битый час ждала его на улице. Разве ты не обратил внимания, Конан-Дойль, что Сенцов все время смотрел 8 окно?
Петю кто-то сзади потеснил. Это оказался мужчина с блокнотом в руках. Он тоже захотел посмотреть в окно.
— Да, совсем забыл про вас, — сказал Данилов. — Познакомься, Петя. Это товарищ из редакции газеты, журналист. Я пригласил его на всякий случай. Может, заинтересуется, напишет о том, какие у нас еще попадаются бессовестные люди…
Данилов редко ошибается, но тут ошибся: журналиста не заинтересовали бессовестные люди. Об иных людях написан этот рассказ.
На дзери не было никакой таблички — только номер, трехзначное число из выпуклых цифр. За этой дверью оказалась вторая, такая же коричневая, полированная.
Они прошли через тамбур в большую квадратную комнату. Сопровождавший их милиционер, не похожий на милиционера — какой-то розовый белобрысый юнец с конфетой за щекой и с перепачканными в чернилах пальцами, — потоптался возле стола, потрогал там что-то, потом сказал: «Подождите, пожалуйста, здесь. Подполковник скоро придет», — и вышел, оставив дверь приоткрытой.
Студенты оглядели комнату: широкое окно с низким подоконником, письменный стол и рядом с ним — столик с телефонами и с пишущей машинкой в футляре, много стульев вдоль стен, диван, над ним часы, в углу сейф.
В комнате было сильно накурено.
— Окутавшись клубами табачного дыма, усталый седоватый подполковник сидел в своем обширном кабинете, анализируя обстоятельства загадочного преступления, — серьезно сказал Борис.
— Ты думаешь, он такой? — спросила Рая.
— Конечно, — сказал Борис, небрежно поигрывая цепочкой, на которой болтался свисток. — Все следователи окутываются клубами табачного дыма, и все они усталые и седоватые. Вполне типичный образ, только я забыл добавить, что у подполковника были серые внимательные глаза.
Миша и Рая засмеялись. Борис способен острить в любой обстановке. И насмешлив, и эрудирован. Да и старше своих однокурсников. Что может его удивить? Ничего. Что он знает? Все. Литературу, театр, музыку; что же касается гражданского, уголовного права и вообще вопросов криминалистики — ну, тут он дока. Он снисходителен к старости и опыту; о своем знаменитом профессоре и то говорит с покровительственной улыбкой: «Чего там, полезный старик. Но забавный: советует студентам перечитывать иногда Шерлока Холмса, Чудак, неужели не понимает, что Конан-Дойль — это примитивно».
— Сядем, — сказал Борис и шевельнул крутым плечом. — Поскольку нам все равно приходится ждать, давайте потренируем наше серое вещество на предмет наблюдательности. Объект—Иван Сусанин, приведший нас сюда. Что можно о нем сказать? Первое слово даме. Давай, Раечка.
Рая подняла к потолку голубые глаза, тряхнула светлой челкой.
— Ну, во-первых, он сосал конфету, — начала она обстоятельно, как на уроке. — Видно, бросает курить. Отсюда вывод: слабовольный; сильные люди бросают курить без помощи паллиативов, вроде леденцов. Да и подбородок у него круглый* какой-то детский, тоже признак бесхарактерности. Во-вторых, руки в чернилах, как у школяра. Значит, занимается в основном писаниной, а к оперативной работе его по молодости лет еще не допускают.
— Резонно. Один — ноль в твою пользу, — сказал Борис. — А зачем он подходил к столу?
— Ну, это ясно, — сказал Миша. — Юноша хотел убедиться, не оставил ли его начальник на столе какие либо документы, не предназначенные для посторонних, каковыми в данном случае являемся мы…
— Да нет, вы не посторонние. Вы уже многое сделали. Ив дальнейшем я рассчитываю на вашу помощь.
Все трое мгновенно поднялись с дивана. Борис от неожиданности даже уронил свисток, быстро поднял его и спрятал в карман.
В дверях стоял невысокий худощавый подполковник. И хотя на вид ему было не больше сорока пяти, волосы на его висках уже заметно серебрились. Некоторое время он смотрел на смущенных студентов серыми (да — черт возьми! — именно серыми и внимательными) глазами, потом сделал общий полупоклон, коротко назвав себя:
— Данилов. Располагайтесь, пожалуйста. — Сел за свой стол, достал из ящика уже набитую трубку, щелкнул зажигалкой и окутался облаком табачного дыма.
Студенты переглянулись. Рая, еле сдерживая смех, прикрыла рот уголком пестрой косынки.
Но Данилов не заметил этого: он смотрел на маленький столик слеза от себя.
— Вот бездельник…
Он снял футляр с пишущей машинки. Под этим футляром оказалась вовсе не пишущая машинка, а портативный магнитофон; его катушки беззвучно вращались.
— Вот бездельник! — повторил Данилов и выключил \агнитофон. — Это мой Петя решил, видно, записать
ваш разговор, пока вы тут были одни. Извините, я сейчас же ликвидирую… — Он снова включил магнитофон и стер запись на пленке.
— Да мы ничего особенного не говорили, — сказал Борис. — Просто строили предположения насчет вашей наружности и привычек.
— Ну и как?
— Извините, но насчет вас прогноз оправдался полностью. А вот что касается вашего Пети… Ну, тут мы дали маху: приняли его за простака.
— Кстати, он курящий? — спросила Рая.
— Нет, — сказал Данилов. — И непьющий. Конфеты и пирожки с капустой — это он любит.
— Осечка, — сказал Миша и сочувственно посмотрел на Раю.
— Наружность обманчива, — заметил Данилов. — В нашем деле ей доверять нельзя.
— Вот то же самое говорит и наш старик… То есть я хотел сказать…
— Леонтий Федорович, — подсказал Данилов и усмехнулся. — Ну, как он поживает? Небось советует вам иногда перечитывать Шерлока Холмса, а? Мне в свое время он это же советовал.
— Ну и как? — иронически спросил Борис — Перечитываете?
— Угу, — сказал Данилов, пятерней разгоняя облако табачного дыма и внимательно глядя на студента. — Скажите, Борис, когда вы, наконец, купите звонок и поставите его на свой велосипед? Ездить без звонка не очень-то удобно.
Наступила короткая, но выразительная пауза. Студенты удивленно смотрели на Данилова.
— Черт возьми! — сказал Борис. — Я же… Как вы узнали мое имя?
— Очень просто. У вас на запястье имеется татуировка — буква «Б». Наколка, видать, старая, совсем бледная. В мальчишестве многие занимаются такими глупостями, а потом жалеют, пытаются вывести. И тогда от применения домашних средств кожа вокруг татуировки становится сухой и пористой, вот как у вас на запястье — вроде бы ожог.
— Да, но ведь это могла быть и начальная буква имени какой-нибудь девушки, — запальчиво сказала Рая.
— Конечно, — сказал Данилов. — Берта или Бетти, например. Но это маловероятно. В общем, русских женских имен на эту букву нет, а мужское — только одно, вот я и назвал его.
— Ну что ж, один — ноль в вашу пользу, — сказал Борис и исподлобья глянул на Данилова. — А как вы догадались насчет велосипеда?
— Ну, это ясно! — вмешался Миша. — Ты же не снял зажима, вон он висит у тебя на штанине.
— А звонок? — напомнила Рая. — Ведь у Бориса действительно нет звонка на велосипеде.
— Зато есть свисток, — сказал Данилов. — Борис его уронил, когда я вошел в комнату. Спортивный свисток в сочетании с велосипедным зажимом создает такую картину: едет по улице парень на велосипеде и держит в зубах свисток. Конечно, я мог и ошибиться, но как видите…
— Два — ноль в вашу пользу, — сказал Борис. — Но учтите, вы на самом деле могли ошибиться: судейский свисток может оказаться у любого парня, который занимается спортом.
— Безусловно, — сказал Данилов и прищурил серые глаза. — Однако, насколько мне известно, для тенниса свисток не нужен, а вы, как я догадываюсь, занимаетесь именно теннисом, молодой человек,
— Интересно… — сказал Борис,
— Вот это да! — сказал Миша, А Данилов сказал:
— Значит, я опять угадал.
Рая смотрела на него блестящими, прямо-таки влюбленными глазами.
— Объясните, пожалуйста, как вы это делаете?
— Перечитываю иногда Шерлока Холмса.
— Нет, без шуток.
— Какие уж тут шутки. Один мой знакомый закройщик частенько жаловался мне, что шить костюмы на теннисистов — сплошное горе, потому что одно плечо у них сильно выдвинуто. Теперь взгляните на правое плечо вашего Бориса; оно выдается вперед по отношению к левому на добрых три-четыре сантиметра. Кстати, какой разряд у вас по теннису, молодой человек?
— Второй, — угрюмо сказал Борис. — И три — ноль в вашу пользу.
— Не в мою. В пользу старика Леонтия Федоровича. — Данилов рассмеялся. — Между прочим, профессор рекомендовал мне вас троих для участия в интересующем нас деле как практикантов.
— В каком там деле! — с горечью воскликнул Миша. Его смуглое подвижное лицо с выступающими скулами и большие карие глаза выражали откровенное недовольство. — Товарищ подполковник! Ведь мы почти целую неделю вместе с дружинниками болтались по музыкальным магазинам, вылавливали этих бегунков, таскали их в пикеты. А что толку? У него спросишь: «Где взял пластинки?» А он отвечает: «Здесь в магазине купил, у какой-то тетки».
— «А зачем продаёшь?» — «Надоели, запись неинтересная». — «А почему — по три рубля?» — «А сам столько платил». И так отвечают все. И больше от них ничего не добьешься. Правда, Борис?
Борис промолчал, только пожал плечами. Он стоял у окна—высокий, стройный, светловолосый, типичный теннисист — со скучающим видом поглядывал на часы.
Рая сердито сказала:
— Я бы всех этих «бегунков» на вашем месте, товарищ подполковник, пересажала бы — и делу конец.
— В том-то и суть, что не конец. И не в этом наша задача. — Данилов легонько забарабанил пальцами по столу, скользнул взглядом по безучастному лицу Бориса.
Наступила длинная пауза.
Борис машинально вытянул из кармана свисток и принялся раскачивать его на цепочке. Миша смотрел в окно. За окном в чистом небе сияло солнце. Сколько весенних дней потеряно! И было бы из-за чего… Сначала и он и Рая обрадовались, думали — живая оперативная работа, борьба с умным преступником, поединок мысли, романтика. Не тут-то было! Поручили вылавливать мелких спекулянтов кустарными пластинками, сопляков… Практика, нечего сказать.
— Наша задача в том, — заговорил наконец Данилов, — чтобы, образно выражаясь, добраться до корней того анчара, на котором вырастают ядовитые плоды. Ведь какая получается картина? Приходит человек в магазин купить пластинку. Кто-то трогает его за локоть, шепчет: «Есть Лещенко, роки, твистик, известный американский дуэт Луис энд Келли. Отойдем в сторонку…» Вот так и продают из-под полы всякую пошлятину, записанную на костях, то есть на старых рентгенограммах.
— А кто записывает? — воскликнула Рая. — И где? Ведь для этого нужна целая лаборатория!
— Да, — сказал Данилов. — Сложная и довольно громоздкая аппаратура, микрофоны, резцы, снабжение сырьем и сбыт готовой продукции. Одним словом — фирма.
— Торговая марка «Музыка на костях» — череп и две скрещенные берцовки, — уныло сострил Миша. — Пока что знаем только мелких представителей сбыта этой фирмы, а за ними все ниточки обрываются.
— Не совсем обрываются, — сказал Данилов. — и напрасно вы думаете, что ваша кропотливая работа проделана зря. Из нескольких задержанных «бегунков» одного мы вызвали вторично. Уже не в штаб дружины, а сюда. И побеседовали с ним по душам. Представьте, он оказался десятиклассником. «Сроду таким делом, — говорит, — не стал бы заниматься, да вот Катюша…» Он, видите ли, одну свою подружку вздумал по театрам да по кафе поводить. Парень чуть не плачет: «Уж вы, пожалуйста, товарищ подполковник, не сообщайте в школу, выгонят меня из комсомола как пить дать. И Катюша узнает. Позор… Я вам по-честному все расскажу, только я и сам ничего не знаю». Борис насторожился.
— Как это — ничего? — недоверчиво спросил он. — Брал же он у кого-то пластинки.
— Да, брал, — сказал Данилов. — У одной женщины. Его свел с ней какой-то другой «бегунок». Встречались они на улице в разных, накануне условленных местах. Она передавала ему пластинки, тут же получала с него денежки. А сам, мол, продавай где хочешь и за сколько сумеешь. И будь здоров. Ни ее адреса, ни имени он не знает. Только наружность описал: дамочка лет тридцати, рост средний, соломенная блондинка, пальто серое, берет серый, особых примет нет. Да вот она, смотрите сами. — И Данилов вытащил из стола папку, а из папки — большую фотографию.
Студенты разом подошли к столу. В сквере, на фоне коллонады собора, женщина в светлом пальто на ходу вынимает из большой сумки пакет. Рядом идет молодой парень, его рука протянута к пакету.
— Чисто сработано… — сказал Борис и усмехнулся. Он взял в руки фотографию, долго ее разглядывал. — Как это удалось вам?
— Не мне.
Данилов нажал кнопку звонка.
Дверь раскрылась. В комнату вошел уже знакомый студентам милиционер. Он обдернул из-под ремня гимнастерку и опустил по швам руки с перепачканными в чернилах пальцами; одна его щека легонько оттопыривалась.
— Это он запечатлел гражданку Майковскую, — сказал Данилов. — Знакомьтесь, младший лейтенант Петр Воробьев, большой мастер моментальной фотографии, любитель неоспоримых фактов и мятных конфет. Младший лейтенант покраснел, судорожно проглотил леденец.
— Извините, Василий Иваныч…
— Ладно, чего уж там. Садись, Петя, и рассказывай, какие новые аккорды появились в музыке на костях.
— Дело прояснилось, Василий Иваныч. Только вот одно недостающее звено… — Петя поскреб в белобрысом затылке.
Данилов поморщился.
— Вечно у нас с тобой одного звена не хватает. Какого же?
— Разрешите по порядку?
— Да, именно по порядку, чтобы и нашим практикантам было понятно. А вы, молодые люди, не стесняйтесь, задавайте вопросы, предполагайте.
— Есть докладывать по порядку. Значит так… — Петя машинально полез в карман, вытащил жестяную коробочку с монпасье, но тут же спохватился, быстро спрятал ее.
— «Нет, все-таки он растяпа, неорганизованный какой-то», — подумала Рая и посмотрела на своих товарищей. Миша улыбнулся и подмигнул ей так, будто понял ее мысль. Борис продолжал небрежно вертеть в руках цепочку, но его красивое лицо показалось Рае напряженным; он все поглядывал на фотографию, лежащую на столе.
Петя тоже посмотрел на эту фотографию.
— Значит, так. Гражданку мы аккуратненько проводили до ее дома. Ну, в жилконторе выяснили, что она — Майковская Елена Игнатьевна, тридцати лет, незамужняя, работает в районной поликлинике рентгенотехником…
— Ага! — воскликнула Рая. — Оттуда и сырье для пластинок.
Данилов взглянул на девушку, кивнул одобритель но, и она вся зарделась от удовольствия. А Петя продолжал:
— Проживает Майковская в коммунальной двухкомнатной квартире. Ее сосед — тоже холостяк, радиоинженер по специальности.
— Все понятно! — воскликнула Рая и даже хлопнула в ладоши. — Сосед и производит запись.
— На этот раз не угадали, — спокойно сказал Петя. — Этот сосед находится в отъезде второй год, в Арктике работает. Его комната опечатана, и ключи сданы в жилконтору.
— Так, — сказал Данилов и выпустил облако табачного дыма. — Увертюра закончена, надо поднимать занавес. Какие будут версии? Кто хочет?
Рая сейчас же подняла руку и привстала, словно школьница.
— Нет, подожди, — сказал Миша. — Ты и так уж достаточно высказывалась. Разрешите мне, товарищ подполковник?
— Пожалуйста.
— Версия напрашивается сама собою, — сказал Миша. — Существует некто Икс — ну, скажем, сердечный дружок этой гражданки или, может, не дружок, это не имеет значения, — который и является душою фирмы. Уж если он такой специалист, что умеет обращаться со сложной звукозаписывающей аппаратурой, так для него, я думаю, не составит труда отлепить сургучовую печать и подобрать ключи к комнате. Туда он поместил свою аппаратуру и там производит запись. Настряпает партию пластинок и прилепит печать на место. Удобно и вполне безопасно. Все шито-крыто. Возможен также и другой вариант: никакого Икса нет; скорее всего, Майковская сама производит запись в комнате отсутствующего соседа. Все-таки она — рентгенотехник.
— Вот! А что я вам говорил, Василий Иваныч? — воскликнул Петя. — Неоспоримый факт, что она сама…
— Подожди, — остановил его Данилов. — Послушаем других. Что вы скажете, Борис?
Борис ответил не сразу. Он соображал — покусывая губу, морщил лоб.
— У меня есть вопрос, — сказал он негромко. — Почему вы не задержали эту… Как ее, Майковскую, кажется?
— Вот! — опять вмешался Петя. — А что я вам говорил, Василий Иваныч? Надо было сразу…
— Да постой ты, — отмахнулся Данилов. — Я вас понимаю, Борис. Вопрос по существу. Конечно, мы могли бы произвести обыск у Майковской. Ну, допустим, обнаружили бы несколько пластинок. А дальше что? Она бы нам спела старую песню: сама купила, подарили — все что угодно, кроме правды. Вот если бы мы действительно нашли в комнате соседа аппаратуру…
— Так ведь это в комнате соседа, — быстро сказала Рая. — Я не я, и лошадь не моя. Она бы все равно отперлась.
— Нет, — сказал Данилов. — Экспертиза с точностью установила бы, что пластинки, найденные у Майковской, записаны именно на этой аппаратуре.
— Так почему же, интересно знать, вы до сих пор не обыскивали эту комнату? — раздумчиво спросил Борис.
— Ордер! — воскликнула Рая. — Ордер на обыск не дают.
— Молодец! — сказал Данилов и во второй раз одобрительно посмотрел на студентку. — Нет, не зря возится с вами старик Леонтий Федорович. Ведь при обыске должны присутствовать понятые — дворники или жильцы дома. А кто нам позволит порочить честного человека, заслуженного полярника, коммуниста? Для получения ордера нужны не версии, а действительно неоспоримые факты. — Тут Данилов строго взглянул на Петю и сердито принялся раскуривать трубку. — К тому же все осложняется еще и тем, что в последние дни Майковская перестала встречаться с «бегунками», — видно, кто-то из них предупредил ее. Соответственно, и бегунки перестали появляться в магазинах с пластинками. Фирма, как говорится, ушла в подполье до лучших времен. Так что теперь предполагаемый Икс, — если он вообще существует, в чем я сильно сомневаюсь, — до нас практически недосягаем, как и сама Майковская. Дело зашло в тупик.
— Не согласен, — сказал Миша. — Все-таки, если в комнате полярника найдется звукозаписывающая аппаратура, Майковской некуда будет деваться.
— Какой ты умный! — сказала Рая и сердито тряхнула челкой. — Коль скоро Майковскую предупредили, так она уж, наверное, позаботилась, чтобы в ее личной комнате не осталось ни одной пластинки. Что ты представишь на экспертизу, что?
— На экспертизу есть что представить. — Петя кивнул на фотографию. — Этот десятиклассник, который навел нас на Майковскую, был задержан нами с ее пластинками. Он и на следствии это подтвердит — неоспоримый факт! И придется ей признать, что она либо сама производила запись, либо это делал Икс. Но все это будет в том случае… Эх, ордер бы нам! — Петя красноречиво развел перепачканными в чернилах руками и замолчал.
Студенты тоже молчали. С Мишиного лица давно уже исчезло разочарование; Рая сосредоточенно теребила кончик своей пестрой косынки; Борис напряженно думал; глаза его были прищурены, губы плотно сжаты. За широким окном солнце склонялось к закату, с улицы доносился приглушенный стук трамвайных колес.
— И все-таки я получил разрешение на обыск, — неожиданно сказал Данилов.
Рая ахнула. Петя заморгал светлыми ресницами, Миша облегченно вздохнул, улыбнулся.
Улыбнулся и Данилов.
— Комиссар помог, поверил в нашу версию. Я говорю «нашу», потому что и вы ее сейчас выдвинули, а я тем самым лишний раз проверил себя. Завтра в девять часов утра будет ордер, и сразу поедем к Майковской. Точнее — к полярнику.
Борис медленно повернулся от окна.
— А если никакой аппаратуры там не найдете? — насмешливо спросил он.
С минуту студент и подполковник внимательно смотрели друг на друга: первый — вызывающе, второй — спокойно, но пальцы Данилова легонько барабанили о столу.
— Вы не очень-то уверены в успехе? — дерзко спросил Борис.
— Мяч — он все-таки круглый, как говорят футболисты, — уклончиво ответил Данилов. — Хотите участвовать в завтрашней операции? Будет для вас хорошая практика.
— Ясно, хотим, — сказал Миша.
— Еще бы! — сказала Рая.
— С большим удовольствием, — сказал Борис и церемонно поклонился.
— Отлично. Прошу вас явиться сюда утром в девять ноль-ноль. А сейчас, поскольку вы уже здесь, советую, во-первых, заглянуть в уголовный музей. А после музея найдем вам еще какую-нибудь интересную практику. Хватит на весь вечер. Для будущих криминалистов все это полезно.
Борис зевнул и глянул на часы.
— Я уж бывал в этом музее. Пожалуй, съезжу на стадион. До темноты еще два-три сета сыграю. Скоро первенство, надо потренироваться.
— Так я и думал, — усмехнулся Данилов и шутливо вздохнул. — Эх, молодёжь, все-то вы уже знаете, везде бывали. Пренебрегаете азами специальности.
— Нет, Василий Иванович, мы с Мишей пойдем и в музей, и всюду, — поспешно сказала Рая и повелительно взглянула на Мишу.
А Данилов ласково взглянул на студентку. Она пришлась ему по сердцу: бойкая, находчивая, пытливая. Нет, совсем не зря возится с ними старик Леонтий Федорович.
— Петя, проводи их к капитану Гребневу, пусть покажет, что поинтереснее.
Студенты вышли вслед за младшим лейтенантом, а Данилов вновь набил трубку и окутался облаком табачного дыма. Убрал фотографию в папку, крепко завязал тесемки. Кажется, все сделано, как надо. Все должно получиться…
Дверь раскрылась. В кабинет вошли Миша и Рая, а за ними Петя.
— Василий Иваныч, капитана-то Гребнева нет на месте. На столе лежит записка: ушел в молодёжное кафе.
— Ах, беда! — сказал Данилов и хлопнул себя по лбу. — К старости забывчив стал. Я же его сам туда отправил. — Он посмотрел на разочарованные лица студентов и смущенно засопел трубкой. — Ладно, друзья. Приглашаю вас на прогулку, не менее интересную, чем по музею. Согласны?
— Вызвать машину? — спросил Петя.
— Зачем нам машина, да еще с милицейскими знаками. Тут всего-то два квартала, пешком дойдем. Ты, Петя, отправляйся вперед, да не забудь переодеться в штатское.
Петя вышел, а Данилов встал, открыл стенной шкеф, достал оттуда легкий плащ и фетровую шляпу. Он застегнул плащ на все пуговицы, и сразу исчез офицер милиции; перед студентами стоял обыкновенный скромно одетый человек, каких сотни на улицах города.
— Как все загадочно! — сказала Рая. Глаза ее светились нетерпением и любопытством.
— То ли еще будет, — в тон ей ответил Данилов и таинственно подмигнул Мише. Он взял студентов под руки. — Пойдемте, товарищи.
Шагая по улице, Данилов расспрашивал студентов о знакомых ему преподавателях, с теплым юмором говорил о старике Леонтии Федоровиче, вздыхал, вспоминая свои университетские годы; даже в лирику ударился; припомнил захламленную гардеробную кладовушку под лестницей в юридическом корпусе, куда студенты нет-нет да и смывались с особо нудных лекций.
— Бывало, и целовались там, чего уж скрывать… — при этом Данилов покосился на идущих рядышком Мишу и Раю и усмехнулся — Оказывается, история повторяется.
Рая почему-то покраснела и поспешила переменить разговор:
— Я, конечно, понимаю, Василий Иванович, таких вопросов задавать не следует, и все-таки спрашиваю: куда мы идем?
— Уже пришли, — сказал Данилов и остановился перед входом в молодёжное кафе. — Прошу.
В этот предвечерний час в кафе еще было безлюдно. Официантки сидели и болтали о своих делах в углу возле эстрады, на которой одиноко торчал укрытый чехлом контрабас. Данилов направился к, столику у окна. За этим столиком сидел мужчина в сером костюме и меланхолично тянул из фужера молочный коктейль.
— Знакомьтесь, — коротко сказал Данилов. — Капитан Гребнев.
— Здравствуйте, — сказал Миша. — Да мы уже знакомы. Помнишь, Рая?
— Конечно, — сразу откликнулась Рая и улыбнулась Гребневу с хитринкой. — Вы приходили в пикет на Невском, куда мы приводили задержанных «бегунков», и всегда сидели в сторонке, ни во что не вмешиваясь. Я тогда еще подумала: кто бы это мог быть?
— Угу, — неопределенно ответил Гребнев,
— Тс-с-с-с… О делах здесь не говорят. — Данилов кивнул на приближавшуюся официантку. — Что вам заказать, друзья? Лично я, по-стариковски, возьму стакан чая с лимоном. Горячего-горячего.
— А мне мороженого, холодного-холодного. И эклер. А тебе, Миша?
— Мне бы яичницу и стакан чего-нибудь, — рассеянно ответил студент. Он посмотрел на Раю выразительно, словно хотел сказать: «Ничего не понимаю». Девушка кивнула и чуть пожала плечами.
По дороге сюда было просто идти и болтать о том о сем, а сейчас разговор не клеился. Капитан Гребнев по-прежнему молча тянул свой коктейль и поглядывал в окно. Данилов, посасывая незажженную трубку, тоже смотрел на улицу; чай в стакане остывал, пальцы правой руки Данилова безостановочно барабанили по мраморной крышке столика, а лицо было хмуро.
Уже давно были съедены и мороженое, и яичница. В кафе начали стекаться шумные и веселые посетители. На эстраде появился молодой человек с модным галстуком «опущенные крылышки» и принялся раскладывать по пюпитрам ноты.
Неожиданно капитан Гребнев встал и, не говоря ни слова, вышел из кафе. Студенты проводили его недоуменными взглядами, вопросительно посмотрели на Данилова.
— Смотрите в окно, — сказал Данилов. — Видите машину?
На противоположной стороне улицы, у подъезда жилого дома, остановилась «Волга». Обыкновенное такси. Но из машины вышел… Борис!
Рая тихонько ахнула, а Миша так и привстал со стула.
— Спокойно, — сказал Данилов, Он глубоко вздохнул и залпом выпил свой остывший чай. — Вопросы потом. Сейчас смотрите.
Борис быстро скрылся в подъезде, а такси осталось ждать.
Данилов тоже ждал, но теперь уже было видно, что хорошее настроение сразу вернулось к нему; серые глаза блестели, губы улыбались. Он посмотрел на изумленные лица Миши и Раи.
— В этом доме живет Майковская. Ждать нам не долго. Он, безусловно, созвонился с него по телефону. Там наверняка все уже собрано и упаковано, осталось только погрузить.
— Если он предупредил ее, — значит, он предатель! — гневно сказала Рая. — Но откуда он узнал адрес этой Майковской?
И тут Мишу осенило:
— Борис всегда знал его, — сказал он сквозь зубы. — Борис и есть тот самый Икс — недостающее звено. Правда, Василий Иванович?
— Тс-с… — сказал Данилов. — Вот они.
С двумя большими чемоданами в руках из парадной вышел Борис. Вслед за ним, тоже с двумя чемоданами, но поменьше, появилась молодая женщина в сером пальто. Они с помощью шофера погрузили чемоданы в такси, уселись сами…
И тут к машине с обеих сторон подошли капитан Гребнев и младший лейтенант Петя в штатском костюме.
В этот момент оркестр на эстраде заиграл бурный фокстрот.
— Все, — сказал Данилов. — С музыкой на костях покончено. — Он подождал пока «Волга» отъехала, подозвал официантку и расплатился.
На улице Данилов, как давеча, взял под руки Раю и Мишу.
— Ну, открываю пресс-конференцию. Вопросы есть?
— Еще бы! — сказала Рая.
— Не так много, — сказал Миша, — Основной: как, выражаясь профессионально, вы вышли на Икса? Установили наблюдение за Майковской, да?
— Да, — сказал Данилов. — Они ведь встречались с Иксом — ходили в ресторан, в театр. Мы могли предположить, что этот молодой человек и есть душа фирмы, но версия остается версией. А врываться в кварти-Ру просто так, за здорово живешь, тоже нельзя. Ведь там могло и не оказаться никакой аппаратуры. Занялись этим Иксом и установили, что он в свое время работал два года в ателье «Говорящее письмо» и был оттуда уволен за махинации с левыми заказами. Вот тут мы копнули глубже. И что же оказалось? Оказалось, что он, заручившись липовыми справками и при содействии влиятельных родственников, пробрался в университет. И не более не менее — на юрфак. Рая тихонько охнула и развела руками.
— Кто бы мог подумать! Все считали Бориса очень способным, даже талантливым студентом. Правда, Миша?
— Он и есть талантливый, — сказал Данилов. — Только талант свой, к сожалению, направлял в плохую сторону. Скажите, пожалуйста, решил изучить психологию преступников на практике и теоретически — затесался в криминалисты. Таким образом, наша задача приобрела более важное значение: не только прихлопнуть фирму «Музыка на костях», но и освободить юридический факультет от пробравшегося туда мошенника. И воt тут…
— И вот тут, — подхватила Рая, — вы использовали свою дружбу с нашим стариком. Это гениальный ход!
— Ну что вы… — удивился Данилов. — Что тут гениального? Это напрашивалось само собой. Я взял да и попросил Леонтия Федоровича направить ко мне на практику именно Бориса, а чтобы не было подозрительно — еще двух толковых студентов. — Данилов улыбнулся и приподнял шляпу. — Таким образом я завел приятное знакомство с вами. Надеюсь, оно укрепится?
— Значит, мы ловили «бегунков» целую неделю зря? — спросил Мишка.
— Никак нет, — сказал Данилов. — Едва мы подключили вашу тройку к дружинникам, как Майковская сразу же перестала снабжать «бегунков» пластинками; ее безусловно предупредил Борис. Это укрепило версию об его участии в «фирме». Нашу версию, — подчеркнул Данилов, приветливо глядя на студентов. — Ну, вот мы и пришли, Майковская и бывший Икс уже здесь. Зайдем?
— Нет, мне противно смотреть на него, — сказала Рая.
— И мне, — сказал Миша.
— Мне тоже, — сказал Данилов. — Но криминалисты должны уметь подавлять личные чувства. Пойдем.
Он раскрыл дверь, и все трое вошли в подъезд управления милиции,
— Меня никто не спрашивал, Мария Семеновна?
— Спрашивал Василий Петрович. Сказал, что попозже еще зайдет.
— Ага, хорошо. Он мне как раз нужен.
Иван Авдеевич опустил свою ношу на пол и достал ключ.
Соседка покосилась на объемистый пакет:
— Опять книги?
— Они! — радостно подтвердил Иван Авдеевич. Он надул щеки и с шумом выпустил воздух. — Том Большой Энциклопедии получил и две книжки Бальзака. Но самое главное — удалось оформить подписку на Горького, полное собрание. Это, право, удача!
Довольный, он потер худые жилистые руки.
Соседка ничего не сказала, только покачала головой и, шлепая домашними туфлями, ушла в глубину полутемного коридора.
Иван Авдеевич тщательно вытер ноги о маленький резиновый половичок и вошел в комнату. Он быстро снял пальто, не забыв, однако, аккуратно повесить его на деревянную распялку. Нетерпеливый взгляд был прикован к принесенному пакету, но он взялся за него только после того как сходил на кухню и вымыл руки. Иван Авдеевич долго возился, развязывая узелки, потом, свернув шпагат в колечко, убрал в ящик стола, а бумагу разгладил, сложил вчетверо и спрятал в буфет.
Толстые книги, матово поблескивая коленкоровыми переплетами, красиво выделялись на сукне письменного стола. Иван Авдеевич раскрыл том энциклопедии на титульном листе, придвинул каталог и, нетерпеливо потерев руки, обмакнул перо в чернильницу.
В дверь постучали. Человек в синей спецовке протиснулся в комнату, держа под мышкой несколько разной длины досок, покрытых вишневым лаком. Иван Авдеевич положил перо и торопливо поднялся навстречу.
— Ты вытер ноги, Петрович?
— Вытер, вытер. А как же.
— Тогда иди сюда, я сейчас тебе выговаривать буду. Столяр положил доски на пол, не торопясь достал
папироску и, только сделав глубокую затяжку, подошел к хозяину, нетерпеливо топтавшемуся у книжной полки.
— Это что? — сурово спросил Иван Авдеевич. — Разве так строгают, видишь — шероховато? Переплёт у книжки оцарапать можно.
Столяр провел пальцем по указанному месту и спокойно сказал:
— Так ведь здесь сучок был, Иван Авдеевич. Зря ты шумишь. Остругано хорошо и закрашено как положено. А как же?
Иван Аздеевич посмотрел на безмятежное лицо столяра, втянул носом воздух и поморщился:
— Уже успел? Приложился?
— А как же. Сегодня воскресенье. Не твоя бы просьба, ни в жисть за инструмент не взялся.
Иван Авдеевич смягчился:
— Да ведь я что, Петрович, я к тому, что средства свои нерационально расходуешь,
— Ну, это не твоя забота, — сурово оборвал столяр. — Показывай, где полку ставить. На мой взгляд, вроде бы и негде.
— А мы буфет отодвинем. На это место и ставь. Столяр повертел в пальцах папиросу, понюхал ее для
чего-то и переступил с ноги на ногу.
— Сорок лет живем мы с тобой в одном доме, Иван Авдеевич, еще по деревьям вместе лазали. А как же… Но непонятный ты для меня остался. Вроде бы и душевный человек, и скупости за тобой не замечал. А не лежит к тебе душа. — Он исподлобья оглядел большую светлую комнату, сплошь уставленную книжными полками. — Давно хотел спросить, для чего ты их всю жизнь, как крот в нору, тащишь, неужели одному человеку возможно прочесть такое количество книг?
Иван Авдеевич качнул головой и нетерпеливо потер руки:
— Ну что ты, Василий Петрович, право, какие-то несуразные вопросы задаешь! Да и что ты в этом понимаешь? Мало ли у кого какая склонность. Я вот люблю книги. Ну что в этом плохого?
— Плохого? — столяр прищурился. — А помнишь моего Кольку? Ему, когда он десятилетку кончал, одна книжка потребовалась, в библиотеке было не взять, там на нее в очередь записывались, так он говорит: «Пойду у Ивана Авдеевича спрошу». А я говорю: «Не ходи». А он свое: «Мне, мол, книжка позарез нужна, скоро экзамен». И пошел…
— Ну и что же! — запальчиво перебил Иван Авдеевич. — Разве я его плохо принял? За стол с собой, как родного, посадил, и перо подарил вечное…
— Не спорю. И обедом ты его накормил, и перо хорошее подарил, а вот книжки не дал.
Столяр погасил окурок, смял его в перепачканных лаком заскорузлых пальцах и сунул в карман спецовки.
Иван Авдеевич смущенно потер руки:
— Так ведь я не из-за жадности…
— Знаю, что не из-за жадности, а из-за чего — понять не могу. Потому и говорю, что непонятный ты… — Он замолчал и взялся за молоток.
Иван Авдеевич выжидающе потирал руки, но столяр не захотел продолжать разговора, быстро закончил работу и ушел.
Хозяин огорченно пожал плечами и задумался. Но вот его взгляд упал на принесенные книги, и лицо сразу разгладилось. Он взял уже занесенный в каталог том энциклопедии, любовно провел рукой по переплету и поставил на новую полку, потом, словно художник, закончивший отработку детали картины, отошел на несколько шагов и склонил голову набок.
В этот день Ивану Авдеевичу не удалось отдаться любимому делу. Едва он принялся вписывать в каталог том Бальзака, дверь снова открылась и вошел мальчик в пионерском галстуке, ведя за руку девочку в коротком платьице колоколом, с огромным бантом на подстриженной в скобку темной головке.
— Здравствуйте, дядя Иван Авдеевич, — звонко сказал мальчик.
— Здравствуйте, дядя Иван Авдеевич, — тихо повторила за ним девочка.
Иван Авдеевич посмотрел на детей и улыбнулся:
— Здравствуйте, племяши. Что это вы сегодня такие нарядные? Какое у тебя, Лизанька, платье красивое!
Девочка молчала, уцепившись обеими руками за руку брата. Ее ножка, обутая в маленькую красную туфельку, водила по рисунку паркета.
— У нее сегодня день рождения, — сказал мальчик.
— Вот как, гм… Сколько же тебе лет?
— Семь, — опять ответил за нее брат.
— Семь? Значит, осенью в школу. Так, так… — Иван Авдеевич озабоченно потер руки. — Что бы тебе такое подарить, Лизанька? — Он беспомощно огляделся и открыл дверцу буфета. Но там, кроме сложенного вчетверо листа оберточной бумаги, ничего не было. Тогда он выдвинул ящик письменного стола и, выбрав новенькую пятирублевку, подал девочке. — На, отдай маме. Пусть она тебе купит на платье или еще что-нибудь.
Девочка равнодушно взяла деньги, а мальчик недовольно сказал:
— И чего она все молчит? Дома, как радио, без умолку болтает, спасу от нее нет, а здесь как язык проглотила. Скажи, Лизка, что тебе мама велела передать дяде Ивану Авдеевичу.
— Да, правда, что тебе дома сказали? — подхватил Иван Авдеевич и потрепал девочку по щеке.
Ободренная лаской, Лиза доверчиво подняла глаза и тоненьким голоском быстро заговорила:
— Мама сказала: «Скажи, пусть дядя Иван Авдеевич придет пить чай, а то он нас совсем забыл». А папа сказал: «Ну и пусть не ходит…» Что ты, Вовка, дергаешь, противный! Новое платье оборвешь.
— Гм, да… Так, так… — Иван Авдеевич смущенно потер руки. — Однако надо же и тебе, Володя, что-нибудь подарить. Как ты думаешь, а?
Мальчик обрадованно улыбнулся и с надеждой посмотрел на огромную полку с книгами.
Хозяин сразу забеспокоился, но вдруг лицо его просветлело. Он открыл тумбочку письменного стола и вытащил стопку книг, перевязанную тонкой бечевкой.
Иван Авдеевич не признавал книг без переплетов, ко эту пачку он случайно купил на толкучке за ничтожную сумму у какой-то старушки. Он хотел снести их к переплетчику, но потом разобрался по каталогу, что у него уже есть эти книги в переплетах. Так и лежала эта пачка несколько лет, покрываясь пылью.
Он развязал бечевку и убрал ее в стол, а книги подвинул мальчику.
Володя сел прямо на пол и принялся разбирать пачку.
— Эту сказку я люблю! — быстро сказала Лиза.
Она схватила книжку с рисунком на обложке и прижала ее к груди. Потом неожиданно стала в позу и, делая ударения на каждом слове, продекламировала:
— Как нам быть? — спросили книжки. — Как избавиться от Гришки? —
И сказали братья Гримм:
— Вот что, книжки, убежим! Бежим в библиотеку,
В свободный наш приют…
— «Как закалялась сталь», — восторженно перебил ее Володя. — Ух, какая замусоленная! «Белеет парус одинокий», «Таинственный остров»… — Он поднял блестящие глаза и неуверенно спросил: — Это все нам?
— Берите, берите, — равнодушно сказал Иван Авдеевич.
Дети ушли, радостно унося растрепанные книги. Садясь за свой каталог, Иван Авдеевич увидел пятирублевку — она лежала на краю стола, забытая девочкой. Он схватился и высунулся в окно.
Дети шли по противоположной стороне улицы, неся под мышкой книги. Они не услышали оклика.
Иван Авдеевич сидел, удобно откинув голову на спинку кожаного сиденья. Троллейбус бесшумно летел по широкому проспекту, почти не задерживаясь на остановках. Был поздний вечер, Иван Авдеевич устал, заканчивая квартальный отчет, и сейчас отдыхал, наслаждаясь тишиной и быстротой движения. На одной остановке троллейбус задержался чуть дольше. Иван Авдеевич открыл глаза и посмотрел в широкое зеркальное окно: «Лесотехническая академия. Еще далеко». Он снова опустил веки.
Раздалось хлопанье сумки кондуктора и звон мелочи, сиденье напротив скрипнуло пружинами. Юношеский голос произнес:
— Тебе ее тоже необходимо купить, Витя, тут вагон интересных сведений. Дороговато, правда, но в нашем деле она необходима.
Иван Авдеевич приоткрыл глаза и покосился на книгу в руке юноши; он без труда узнал светло-зеленый, тисненный золотом переплёт — только вчера еще он занес ее в свой каталог, — улыбнулся и сказал:
— Киселев, «Цветоводство». Издание второе, исправленное и дополненное. Издательство — Сельхозгиз. Цена два рубля.
Юноша быстро пробежал глазами титульный лист, потом заглянул на последнюю страницу и, удивленно кивнув головой, с уважением посмотрел на пожилого человека в пальто с плюшевым воротником и мягкой шляпе.
Иван Авдеевич усмехнулся. Он подумал, что студенты приняли его за какого-нибудь профессора, и это было ему приятно.
— Так вот, продолжим наш разговор, — повернувшись к своему приятелю, оживленно заговорил юноша. — Понимаешь, Леня, начала-то я не слышал; я надеялся, что после передачи скажут, кто автор, а диктор только объявил, что «литературная передача окончена» — и все. Но сам рассказ убивает! Представляешь — чиновник! Сорок лет писал в своем присутствии всякие бумаги, а в каких случаях ставится восклицательный знак — не знал. И выходит, что за сорок лет он не написал ни одной фразы, которая выражала бы простые человеческие чувства: удивление, восторг, радость или негодование!
— Эх ты, — усмехнулся Леня, — открыл Америку! Мы это еще в девятом классе проходили. И тебе не стыдно, Витька, а еще студент! — Он повернулся к Ивану Авдеевичу, как бы ища у него поддержки;—Представляете, не знает, чей это рассказ!
Иван Авдеевич кашлянул и напустил на лицо глубокомысленное вырбжение.
Студент оглядел улыбающихся пассажиров и озадаченно сдвинул кепку:
— Ты брось разыгрывать, Ленька, скажи прямо, чей рассказ?
— И не подумаю. Вот в общежитие приедем, тогда при всех ребятах скажу.
Виктор пожал плечами.
— Ну и не надо, без тебя обойдусь. Людей, что ли, нет? — Он вдруг смущенно улыбнулся и обратился к Изану Авдеевичу: — Скажите, пожалуйста, товарищ, кто написал этот рассказ?
Иван Авдеевич сразу вспотел. Он почувствовал, как жаркая волна заливает его уши, щеки и шею.
В этот момент троллейбус замедлил ход. Иван Авдеевич пробормотал что-то невнятное и поспешил к задней двери, которая была ближе.
Кто-то хихикнул и сказал:
— Да он сам, видно, Чехова сроду не читал. Нашел, у кого спрашивать.
Пассажиры рассмеялись.
Иван Авдеевич как ошпаренный, выскочил на панель. Он не доехал целых две остановки, но в следующий троллейбус не сел. Сняв шляпу, чтобы остудить вспотевшую голову, быстро зашагал по вечернему городу, поминутно оглядываясь, словно желая убедиться, что за ним никто не гонится.
Придя домой, Иван Авдеевич, не снимая пальто, быстро подошел к нужной полке, но вдруг его протянутая рука беспомощно повисла в воздухе: двадцать томов полного собрания сочинений Чехова глядели на него золотыми корешками переплетов. «Двадцать томов! Как найти рассказ, не зная его названия? Да… Но как они смеялись…» Он взволнованно потер руки. «Стой… Позвоню Семену Лукичу. Все же он руководитель большого промкомбината, образованный человек…
Иван Авдеевич быстро вышел в коридор и снял телефонную трубку:
— Лизавета Игнатьевна? Простите великодушно, Иван Авдеевич беспокоит. Да-да, его. Что? Пулька? Ничего, мне на одну минуту. Семен Лукич? Слушай, ты не читал у Чехова про чиновника, который не знал, где восклицательный знак поставить? Читал? А как этот рассказ называется? Не помнишь? Эко, право, беспамятный какой…
Иван Авдеевич разочарованно положил трубку, но вдруг его осенила новая мысль. Он набрал другой номер.
— Володя? Это я, дядя твой, Иван Авдеевич. А где отец с матерью? Что? В театр ушли? Вот и хорошо. Я ведь к тебе звоню. Скажи, Володя, ты Чехова проходил? Что? Не проходил, а читать любишь? Вот и хорошо! А про чиновника и про восклицательный знак читал? А как этот рассказ называется? Что? Так и называется «Восклицательный знак»? Ну, спасибо тебе. Молодец, право!
Иван Авдеевич вернулся в комнату, бросил пальто на стул и взялся за книги.
На паркет скользнул ярлычок с номером браковщицы — Иван Авдеевич не обратил внимания. Страницы пахли типографской краской и еще запахом, какой обычно стоит в нежилых, заброшенных помещениях. Вот он, этот рассказ-Мгла за окном постепенно стала сиреневой, потом бледно-серой, а Иван Авдеевич все сидел, согнувшись над книгой. Давно уже был прочитан «Восклицательный знак», а он все читал и читал. Когда же, наконец, первый луч солнца узкой полоской лег на сукно стола, Иван Авдеевич погасил настольную лампу и, распрямив усталое тело, зябко потер руки.
Он читал всю ночь, а не прочел и одного тома.
Полоска света перешла со стола на стену и стала шире, вспыхнув разноцветными корешками бесчисленных переплетов. Иван Авдеевич оглядел свою комнату, словно увидел ее впервые. Почему-то вспомнился вчерашний студент в троллейбусе.
— У меня вагон книг, — сказал вслух Иван Авдеевич, Его привычный к вычислениям ум деятельно заработал. Он раскрыл свой каталог и придвинул счеты. Тонкие сухие пальцы правой руки стремительно взлетали, щелкая костяшками. Через несколько минут он взял карандаш и записал итог на полях каталога. Цифры никогда не обманывали Ивана Авдеевича, и теперь они говорили, что если он проживет еще пятнадцать лет (это самое большое, на что он мог рассчитывать) и в течение этого срока не будет ни работать, ни ходить к знакомым и спать только шесть часов в сутки, то даже и тогда он сможет прочесть всего лишь девяносто целых и четыре десятых процента всех имеющихся у него книг…
И впервые за всю долгую жизнь Ивану Авдеевичу пришел на ум простой вопрос: «Для чего люди пишут книги?» Он подошел к зеркалу: дряблые, морщинистые щеки, совсем седой клинышек жидкой бородки, узкие опущенные плечи — жизнь проходит. А что он успел в этой жизни? Почему не женился вторично? Почему племянники называют его не просто «дядя Ваня», а «дядя Иван Авдеевич»? Иван Авдеевич задумался еще глубже. Где его друзья? Их нет, кроме разве Семена Лукича, к которому он почти ежевечерне заходит на пульку. Иван Авдеевич поморщился — он вспомнил, что в столовой у директора промкомбината стоит горка, наполненная хрусталем, а сами они всю жизнь пьют чай из пятикопеечных кривобоких стаканов.
Иван Авдеевич поежился. Болела голова, дрожали колени — сказывалась проведенная без сна ночь. Он сел на диван; книги сплошными разноцветными стенами окружали его со всех сторон.
«Коля Голубев? Кто это? Ах, да, сын столяра. Почему я не дал тогда ему «Войну и мир»? Это было лет пять назад, да, лет пятнадцать эта книга стояла на полке, до того как Коля ее попросил… Для чего Толстой написал такую огромную книгу? О чем там? Ведь я же ее когда-то проходил…» Иван Авдеевич горько усмехнулся — именно проходил, а не читал. Перед его глазами пронеслись картины далекого-далекого детства. Он вспомнил гимназистку Вареньку, стройную и гибкую, в коричневых чулках и белой пелеринке; он любил ее так, как только может любить пятнадцатилетний подросток, но она предпочитала встречаться с двоечником Митькой Блиновым, сыном адвоката. «Он очень умный, — объясняла Варенька своим знакомым. — Если б вы видели, сколько у них книг в комнатах!»
Отец Ивана Авдеевича, мелкий чиновник, пьяница, никогда ничего не читал, кроме «Биржевых ведомостей», и сыну давал деньги — да и то с бранью — только на необходимые учебники. Мальчик начал всеми правдами и неправдами копить гроши.
Но книги в красивых переплетах — а он думал, только такие могут привлечь Вареньку, — стоили дорого, и за год ему удалось собрать только восемь книг.
Со временем Варенька была забыта, но привычка покупать толстые книги в красивых переплетах осталась. Постепенно она превратилась в непреодолимую страсть. Из своего серого, безрадостного детства Иван Авдеезич вынес только два чувства: ненависть к вину и пьяницам и страсть к приобретению книг в красивых переплетах, которых он почти никогда не читал.
— Вот, Иван Авдеевич, расчет зарплаты за вторую половину мая.
Девушка положила на стол пачку ведомостей, повернулась и пошла к своему месту.
Иван Авдеевич посмотрел ей вслед и подумал вдруг, что он не знает об этой девушке ничего, кроме того, что ее фамилия Прохорова и что она комсомолка, потому что на кофточке — значок. Интересно, сколько она успела прочесть книг за свою короткую жизнь и какие это были книги?
Он вдруг вспомнил, что часто видел ее во время перерыва читающей в сквере, разбитом на заводском дворе, иногда встречал на улице, тоже с книгой в руке; но то были книги в старых простых переплетах, и они не привлекали его внимания… Совсем недавно он принял в отдел нового бухгалтера; пришлось несколько раз давать объявления по радио, А ведь, может быть, эта же Прохорова вполне справилась бы?
Впервые Иван Авдеевич, сам того не замечая, смутно почувствовал какую-то связь между чтением книг и способностью человека лучше работать. Он вздохнул и взялся за ведомости. Ему попалась на глаза знакомая фамилия.
«Николай Голубев… Прошло уже пять лет, как он окончил десятилетку. Достал ли он тогда «Войну и мир»? Наверно, достал… Почему ему причитается такая крупная сумма? Нет, расчетчица не ошиблась, он из месяца в месяц получает такую зарплату. А почему? Читает ли он и сейчас книги?»
Иван Авдеевич убрал ведомости в стол, взял шляпу и вышел во двор.
Заводская поливочная машина медленно шла, урча мотором, асфальт за ней становился черным и блестящим. В безлюдном скверике зеленели деревья, на их еще по-весеннему кудрявой листве дрожали крупные капли воды.
Иван Авдеевич в точности знал, сколько стоила посадка каждого дерева, стоимость широких, удобных скамеек, фонтана и клумб. Он вспомнил, что, когда эти липы посадили, они были совсем маленькими, а теперь это уже большие, крепкие деревья. Сколько же прошло лет, почему они не захирели? Почему на этом месте, где когда-то была свалка железного лома и в воздухе носилась ржавая пыль, теперь цветут прекрасные цветы? Почему они не вянут? Вероятно, люди, ухаживающие за ними, читают книги. Может быть, то же «Цветоводство» Киселева, о котором студент в троллейбусе сказал: «Там вагон интересных сведений».
Огромный цех встретил Ивана Авдеевича сдержанным ритмическим гулом и скрежетом металла.
Медленно шагая между стройными рядами станков, Иван Авдеевич думал: «Настоящая жизнь — здесь, а цифры в моих ведомостях и сводках — это только ее отражение». У станка с маленьким красным флажком он остановился. Резец двигался в обе стороны вдоль детали с такой скоростью, что за ним невозможно было уследить, и если бы не стружка, бьющая словно струя воды из шланга, можно было бы подумать, что деталь неподвижна.
Николай Голубев стоял, слегка склонившись над суппортом, и в точных, скупых движениях его тонких перепачканных пальцев чувствовалось знание и уверенность мастера.
Рядом лежал чертеж. Иван Авдеевич заглянул в него, там были какие-то фигуры и много цифр. Но эти цифры ничего ему не сказали. Он снова посмотрел на токаря, на его чуть сощуренные глаза и подумал: «Интересно, сколько же ему пришлось прочесть книг, прежде чемон научился так работать?»
Иван Авдеевич постоял еще немного, потом, с трудом оторвав взгляд от сверкающей стружки, повернулся и вышел из цеха.
В клубном корпусе он долго просматривал картотеку и делал пометки в своем блокноте. Затем спросил у библиотекаря:
— Какие книги у вас спрашивают больше всего?
Женщина достала из стола толстую общую тетрадь и подала ему. На аккуратно разграфленных листах он увидел против названий книг десятки фамилий рабочих и служащих завода.
Иван Авдеевич молча вернул тетрадь.
Весь Чехов был прочитан меньше чем за месяц. Методичность всегда была отличительной чертой Ивана Авдеевича: покончив с одной книгой, он немедленно брался за другую. По утрам, пока соседка Мария Семеновна готовила завтрак, он успевал прочесть два десятка страниц, потом читал в троллейбусе и даже в своей застекленной конторке во время обеденного перерыва.
В тот субботний вечер, когда Иван Авдеевич поставил на место последний, двадцатый, том Чехова, ему вдруг стало грустно. Книги, выстроившись в ряд, тесно прижимались друг к другу, отсвечивая золотыми корешками переплетов, и Ивану Авдеевичу неожиданно почудилось, что он видит только эти двадцать томов, а рядом, внизу и вверху стоят хрустальные бокалы и фарфоровые чашки из горки его приятеля, директора промкомбината. Он испуганно протер глаза, шагнул к полке и схватил первую попавшуюся книгу, Раскрыв ее где-то в середине, прочел:
«…И пепел Клааса стучал в сердце Уленшпигеля.
— Ну, пора и в путь, — сказал он. — Счастлив тот, кто в черные дни сохранит чистоту сердца и будет высоко держать свой меч!
И пламя мятежа вспыхнуло по всей стране!»
Иван Авдеевич присел тут же, у книжной полки, на краешек стула, потом перебрался в кресло и включил настольную лампу.
И опять сиреневый сумрак превращался в светлую дымку белой ночи, и все реже доносилось с улицы шипение троллейбусов, а Иван Аздеевич вместе с Уленшпигелем носился под сверкающим небом Фландрии, по светлым волнам Северного моря, от устья голубой Шельды до угрюмых скал, нависших над водами Рейна. Вместе с Уленшпигелем издевался над попами и вельможами, выставляя их на посмешище народу, сеял смуту и недовольство против поработителей родной земли.
Пепел Клааса стучал в сердце Уленшпигеля, и в душе Ивана Авдеевича рождалось что-то новое, светлое, удивительное. Он забыл, что ему пятьдесят лет, он чувствовал себя ловким, сильным, остроумным, способным плакать и смеяться, любить и ненавидеть…
Внезапно навалившийся сон оторвал его от книги, но ненадолго. В девять часов утра он уже опять сидел в кресле у окна и проглатывал последние страницы.
Он машинально выпил принесенный Марией Семеновной стакан чаю и не слышал, как она в коридоре кому-то сказала:
— Наш-то, от книг оторваться не может…
Потом звонили от Семена Лукича — звали на воскресную пульку, но Иван Авдеевич только махнул рукой. На этот раз он слышал, как Мария Семеновна сказала в трубку:
— Он занят, книжки читает. — И в голосе соседки звучали какие-то не привычные ему нотки уважения.
Но Иван Авдеевич не стал задумываться, потому что в это время бургомистр и попы зарывали в землю уснувшего, но не умершего Уленшпигеля.
«И пастор произносил над могилой заупокойную молитву, все кругом преклонили колени. Вдруг под песком все закопошилось, и Уленшпигель, чихая и отряхивая пегсок с волос, схватил пастора за горло».
Иван Авдеевич с сожалением дочитал последние строки и, не закрывая книги, долго держал ее в руке.
Почему он, собственно, купил эту книгу? Здесь простой переплет, она стоит всего шестьдесят копеек. Он наморщил лоб и вдруг вспомнил толстяка в зеленой велюровой шляпе с полным ртом золотых зубов и румяным, холеным лицом. В течение многих месяцев Иван Авдеевич встречал этого человека в книжном магазине; он не знал его имени, но они всегда раскланивались и иногда обменивались двумя-тремя фразами.
В тот день этот человек сказал ему: «Дают Уленшпигеля, становитесь скорее в кассу, коллега. Я уже делаю второй заход».
Тогда — это было около года назад — Иван Авдеевич не вдумался в смысл этой фразы, но теперь слова «второй заход» поразили его.
Он встал и поставил книгу на полку, но не на прежнее место, а рядом с Чеховым, потом надел пальто и вышел на улицу.
Город пахнул весной и бензином. Изан Авдеевич снял шляпу, и теплый ветерок заиграл его седым реденьким хохолком. Мимо шел переполненный трамвай, на подножке, продев одну руку под поручень, а в другой держа книгу, ехал юноша в кожаной тужурке. Продавщица эскимо сидела около своего холодильника на перевернутом ящике, опустив глаза: на ее коленях лежала раскрытая книга. Пожилая женщина, стоящая у края панели в ожидании автобуса, читала роман-газету.
Вот и знакомый подъезд. В вестибюле крупными золотыми буквами надпись:
«Всем хорошим во мне я обязан книгам.
А. М. Горький».
Иван Авдеевич сотни раз поднимался по этой лестнице, сотни раз видел эту надпись. Почему же сейчас он стоит, мешая снующим людям, и, беззвучно шевеля губами, перечитывает эти слова?
У прилавков толпился народ. Девушка в сером жакете умоляюще просила продавца.
— Ну, посмотрите, пожалуйста, может быть, у вас где-нибудь под прилавком случайно остался один экземпляр. Я должна сдавать курсовую работу — мне эта книга нужна, как воздух!
— Я вас понимаю, девушка, — сочувственно пробасил капитан первого ранга. — Я сам второй месяц гоняюсь за «Миргородскими повестями». В чужих морях раскроешь Гоголя, и кажется, что ты опять на своей ридной Украине.
Долговязый парень в кепке уныло бродил по магазину и, держа в руке листок бумажки, негромко повторял:
— Меняю Фильдинга на Блока. Кто желает, товарищи?
Неожиданно Иван Авдеевич увидел своего знакомого незнакомца. Толстяк переложил томик Гоголя из правой руки в левую, радушно приподнял зеленую велюровую шляпу и улыбнулся, показав золотые зубы:
— Здравствуйте, коллега. Что это вас так давно не было видно? Уж не болели ли?
Иван Авдеевич тоже приподнял шляпу и что-то пробормотал в ответ.
Толстяк кивнул на томик в своей руке:
— Вы сегодня опоздали, коллега, с утра выбросили Гоголя. Прекрасное издание!
Худенький подросток в спортивной курточке проскочил мимо них и прерывающимся от быстрого бега голосом спросил у продавца:
— Сколько платить за «Мертвые души»?
Продавец развел руками: — Уже все продано.
— Что?.. — подросток покраснел и часто заморгал глазами. Казалось, вот-вот у него брызнут слезы. — Мне же надо… Мы же проходим… Как же я буду…
Иван Авдеевич посмотрел на расстроенное лицо мальчика и сказал толстяку:
— Отдайте ему. Ведь у вас, конечно, дома есть другое издание,
Тот кивнул и прищурился, словно хотел сказать: «Мы понимаем друг друга, коллега». Потом поманил подростка.
— Молодой человек, вот они — «Мертвые души». — Огляделся и тихо добавил — Три рубля.
У мальчика растерянно дрогнули ресницы. Иван Авдеевич возмутился:
— Книга стоит едва ли четверть этой суммы. Как вам не стыдно, право!
— Стыдно? Мне? — Глаза толстяка сразу стали колючими. — А позвольте узнать, вы сами скупаете здесь книги для того, чтобы заниматься благотворительностью? Кого бы из себя строите? Вас потрясти, так у вас дома побольше, чем у меня, «Мертвых душ» обнаружится! — Он еще раз огляделся и, спрятав книгу под пальто, быстро замешался в толпе покупателей.
Подросток бросился было за толстяком, но Изан Авдеевич поймал мальчика за куртку:
— Пойдемте со мной, молодой человек, вы получите книгу.
Он крепко взял его за руку и позел прочь из магазина.
У входа в парадную подросток робко улыбнулся:
— До чего же смешно, когда Чичиков приходит к Коробочке! Здорово! Правда?
Изан Авдеевич опустил глаза и покраснел.
— Да… Это хорошая книга.
Они молча поднялись по лестнице, и Иван Авдеевич, отперев дверь, пропустил своего спутника вперед.
Занавеси на окнах были раздвинуты. В комнате не оставалось уголка, куда бы ни проникал солнечный свет.
Подросток остановился как вкопанный. Прижав одну руку к груди, а другую откинув в сторону, он смотрел то на стены, то на Ивана Авдеевича, и казалось, дыхание прекратилось в его груди.
Сколько раз в этой комнате Иван Авдеевич видел на лицах пришедших к нему людей ошеломление и восторг. Ему всегда это было приятно, и он гордо говорил: «Я собираю их почти сорок лет». А про себя думал: «Смотрите, вот я какой». Он знал, что на заводе о нем говорят: «Ну-у, Иван Авдеевич замечательный человек, у него столько книг!» Один раз комсомольцы даже пригласили его на занятия литературного кружка, и паренек, который читал там свои стихи, все время краснел и с уважением косился на него. Его выбрали в культсектор завода, и Иван Авдеевич считал, что ему воздают должное, хотя, ссылаясь на занятость, и не был ни на одном заседании. Всегда, когда разговор заходил о его книгах, Иван Авдеевич казался себе умным, передовым человеком, но сегодня восхищение этого подростка не принесло ему радости.
Хмурясь и отводя глаза в сторону, он подтолкнул своего гостя к полке:
— Вот здесь два разных издания. Возьмите себе любое.
Подросток дрожащими пальцами выбрал книгу в скромном переплете и полез в карман куртки. Изан Аздеевич нервно потер руки.
— Не смейте доставать деньги… эта книга ваша… И вот еще что… — Он снял с полки томик в дорогом тисненом переплете. — Вот еще мертвые души. Возьмите себе.
Подросток схватил книгу, глаза его заблестели.
— Это не «Мертвые души», это «Гиперболоид инженера Гарина»! Вы ошиблись.
Иван Авдеевич горько усмехнулся.
— Нет, я не ошибся — у меня два издания этой книги. — Он оглядел полки и вздохнул. — Здесь еще много мертвых душ.
Поливочная машина медленно шла по двору. Из бокового крана вырывалась сильная струя воды, она распускалась сверкающим на солнце серебряным веером и падала светлым дождем на листья деревьев заводского сквера.
В раскрытые вахтером ворота бесшумно скользнул директорский ЗИМ. Он промчался, шипя резиной, по мокрому асфальту и застыл у клубного корпуса. Из машины вышли Иван Авдеевич и двое юношей. Они несли большие пачки книг, аккуратно перевязанные бечевкой, с подложенными на углах кусочками картона.
Иван Авдеезич шел впереди и беспокойно оглядывался:
— Осторожней, осторожней, молодые люди, не оцарапайте переплеты.
Один из пареньков — тот самый, что читал свои стихи на литкружке, — весело тряхнул головой:
Не беспокойтесь, донесем Мы книги с Петею вдвоем.
В библиотеке Иван Авдеевич сам распаковал книги и вынул из портфеля список,
— Вот, Вера Васильевна, помните, я вам говорил, что у меня есть несколько одинаковых книг в разных изданиях, — он смущенно потер руки, — здесь восемьдесят три названия. Мне они совершенно ни к чему.
Библиотекарь пробежала глазами список и, мельком взглянув на книги, повернулась к Ивану Авдеевичу:
— Спасибо, спасибо вам, Иван Авдеевич, от всех наших читателей!
В глазах женщины светилась такая радость, что старый бухгалтер не нашелся, что ответить. Он подобрал с пола бечёвку и, свернув ее в колечко, хотел убрать в портфель, но потом махнул рукой и положил ее на стол.
— Я сейчас же пойду в завком, — продолжала Вера Васильевна, — вам немедленно будет оплачена стои-ллость этих великолепных книг.
Иван Авдеевич покраснел:
— Это не к спеху. Выдавайте книги, пусть читают… Уходя, он слышал, как Вера Васильевна сказала:
— Нужно для этих книг, Вася, сделать суперобложки. А Вася ответил:
Мы их в бумагу обернем, Мы их в каталог занесем; Иван Авдеич, наш главбух, Библиотеки лучший друг.
Иван Авдеевич снял очки и долго протирал их носовым платком, потом улыбнулся и стал спускаться с лестницы.
Во дворе он увидел своего заместителя. Тот радостно всплеснул руками:
— Наконец-то! Я ищу вас битых два часа!
— А что там, право, пожар, что ли?
— Да нет, не пожар, конечно, но неотложное обстоятельство: Софья Аркадьевна срочно уезжает, она уже оформляет расчет. Я думаю, дать объявление по радио?
— А я думаю, что объявлений давать не надо. Разве Прохорова не справится с этой работой?
Заместитель всплеснул руками:
— Прохорову? Бухгалтером расчетной группы? Да ведь она всего два года работает, совсем еще девочка!
— Девочка? — Иван Авдеевич нервно потер руки. — А позвольте спросить, что вы знаете о ней, кроме того, что она работает всего два года? Что?.. Я так и думал. А скажите мне, почему литейщик Анфиногенов получает зарплату больше, чем директор завода? Вы его видели когда-нибудь в глаза? Вы двадцать лет работаете на этом заводе, ходите по цехам, а людей не видите. А что вы вообще видите, кроме цифр? Оглянитесь, у нас вагон хорошей грамотной молодежи, а вы — объявление!
Иван Авдеевич отстранил своего заместителя и, распрямив узкие плечи, быстро зашагал по широкому заводскому двору.
Самый удобный и просторный «дом» в нашем городе — это палатка Нади и Антона Петровича, и не удивительно, что мы чаще всего по вечерам собираемся здесь. И хотя наш комсорг Федя Cyxapss, который временно оставил свой токарный станок и стал каменщиком, заявил, что «по плану еще до холодов переселимся в новью дома», — Антон Петрович все же оборудовал палатку так, словно собирался жить в ней еще долго: настелил пол, отеплил палатку. Понятно, все помогали. «Крошка» Кирилл — как самый длинный — возился с электропроводкой; я и Жора Корягин сделали плотную земляную засыпку вокруг палатки; печку из кирпича собственного производства клал, конечно, Федя Сухарев. А моя Лена принесла фикус, поставила его в изголовье Антошкиной кроватки и сказала: «Здесь живет самый молодой гражданин нашего города. Надо озеленить его угол. Пусть дышит озоном». Правда, мне было немножко жаль отдавать фикус; я же привез его за сотни километров из Кустаная специально для Лены. Но спорить с моей женой все равно что порожняком ездить на грузовике — только зря пережигаешь бензин.
Вообще я стараюсь не сердить Лену. Ведь у нее работа не то что у меня — сел за руль и покатил по степи, где нет даже автоинспектора, чтобы испортить тебе настроение. А у Лены на руках тридцать шесть малолетних пиратов, которые то вываляются в извести, то упадут в котлован, а однажды «покатались» было на стреле подъемного крана. Вот недавно Генка Крахмальников приволок в класс полный портфель мокрой глины и сагитировал ребят набить глиной пеналы. Испачкали пол и парты, сами перемазались с ног до головы. Мало того, что Лене пришлось скрести и мыть класс, так еще и от родителей досталось за то, что она «не в состоянии привить достойное поведение детям». Мать Генки прямо так и сказала: «Смотрите, что творится! Ну кем станет мой сын, когда вырастет?!»
После всех этих историй Лена как-то замкнулась. Я видел, что она думает-размышляет, мне хотелось ей помочь, но я не знал как. Я привык разделываться со всеми трудностями жизни только с помощью моей автомашины: когда в нашем городе еще не было электричества, я вечером подгонял автомобиль к палатке и протаскивал в окошко шнур с переносной лампочкой, чтобы Лена могла готовиться к урокам; когда нужна была горячая вода, я сливал ее из радиатора в ведро. Перед концом работы я закладывал за выпускной коллектор двигателя несколько картофелин — они пеклись ровно етыре километра по спидометру — и я привозил домой горячий ужин. Словом, я ломал голову, чем помочь Лене. А она вдруг сама сказала:
— Надо что-то придумать, Олешек, как мне справиться с ними? Неужели ты не можешь ничего посоветовать?
Я предложил:
— А что, если я буду в свободное время катать весь твой класс на грузовике? В виде премии за хорошее поведение.
Но Лена покачала головой.
— Ты ничего не понимаешь. Все это гораздо сложнее. — И заметив, неверно, что я огорчился, добавила виновато: — Я и сама еще не могу разобраться, что и как надо… Вчера на уроке сказала, что с таким поведением вас не примут в пионеры. А Генка Крахмальников спрашивает: «А какие бывают пионеры? Разве им нельзя играть?»… Ну как объяснить все это малышам, завлечь по-настоящему?..
Весь вечер Лена молчала и думала о своих пиратах, а я думал о ней: едва окончила техникум — и сразу в степь; первая школа, первый учебный год: она же и директор, и воспитатель, и учительница. Кто поможет, подскажет?.. И, наверно, Лена затаила в душе обиду: ведь это из-за меня ей приходится вместо городской квартиры жить в палатке, преподавать в каком-то бараке вместо школы.
С этими мыслями я и уснул, и проснулся, и пошел на работу.
Рано-рано, когда солнце встает из росистого ковыля и, точно после утреннего душа, свежее и чистое, легко взбирается на верхушку дальнего кургана, когда воздух над степью золотистый и такой прозрачный, что в нем не гудит, а звенит выхлоп мотора, и встречный ветер, залетая в кабину, выдувает из тебя остатки сонливости, а справа и слева идут машины твоих товарищей, — в такие минуты будто уносятся назад вместе с дымком бензина все плохие мысли. Приходит уверенность: наступающий день обязательно будет веселым и удачливым; в такой день не может случиться ничего скверного.
И действительно, работа в этот день досталась хорошая, чистая. Меня направили возить с Заозерных лугов камыш на стройку. Если в кузове известь, мел или шлак, такой груз всегда пылит. Чихаешь, кашляешь, поминутно сплевываешь, а вечером еще моешь машину целых два часа. Другое дело — камыш. Навалишь его высотой в четыре метра, словно плетеный дом везешь. Стебли зеленые, есть и желтые, точно восковые.
Кстати, этот камыш сыграл особую роль в жизни нашего города, который называется Степной-Рудный и находится в семидесяти километрах от железнодорожной станции, оттуда мы возим все материалы. Ведь у нас в степи нет ни леса, ни цементного, ни кирпичного заводов, и поэтому мы на первых порах прозвали наш город Степной-Трудный. Когда к нам приезжал секретарь обкома Семен Семенович, все спрашивали его, почему нам не присылают достаточно стройматериалов, особенно кирпича. И Семен Семенович сказал: «Делается все возможное. Но ведь в стране не одна ваша стройка. Всем нужен кирпич. Вот и трудно. Следует оглядеться получше, поискать вокруг себя».
После этого-то Федя Сухарев и стал «искать вокруг себя». Каждый вечер он брал у Гриши Залеткина мотоцикл и куда-то уезжал. Возвращался ночью грязный, усталый. А через неделю созвал комсомольское собрание и рассказал, что в совхозе «Восточный» рабочие собирают камыш, мелко рубят его, смешивают с глиной, прессуют в формах и сушат. «Получается добротный кирпич: легкий, прочный, главное — свой. Я все обследовал. На Заозерных лугах камыша пропасть. Нужно составить план…» Так говорил Федя, а я смотрел на его глаза, мигающие за круглыми очками, на пыльные волосы и порыжевшие сапоги и прикидывал: сколько же часов за эту неделю провел Федя на тряском мотоцикле? Ведь до «Восточного» больше сотни километров.
И, наверно, все так думали, глядя на нашего маленького комсорга, а у Лены лицо было такое, будто она слушает самого прекрасного человека на земле. Конечно, мне далеко до Феди, если даже строгая Лена так смотрит на него…
Федя прямо-таки «заболел» этим новым кирпичом, и дело пошло так хорошо, что главный прораб распорядился «перевести на камыш» и строительство новой школы и кое-каких подсобных помещений горнообога-тительного комбината.
Словом, я целый день возил на строительную площадку камыш с Заозерных лугов, а вечером того же дня мы, по обыкновению, собрались в большой палатке Антона Петровича. Федя Сухарев тихонько, чтобы не разбудить маленького Антошку, настраивал радио; Жора Корягин и «крошка» Кирилл дулись в шахматы; Надя откинув занавеску, стирала белье в Антошкиной ванночке, а моя жена сидела возле своего бывшего фикуса сосредоточенная, молчаливая, и я не знал, о чем она думает.
— Как не стыдно! — воскликнула Надя.
— Называют стиральный порошок так громко — «Новость».
— Она держала в покрасневших от стирки пальцах бумажный пакет.
— Смотрите, товарищи, здесь написано; «Бесследно удаляет пятна с шерстяных и шелковых тканей». Черта с два! Антошкина фуфайка как была вся в пятнах, такой и осталась. По-моему, если уж новое, так оно действительно должно быть хорошим, особенным.
— Вот и я все время думаю о том же, — вдруг отозвалась Лена.
Она сказала это таким тоном, что Жора и Кирилл оторвались от шахмат и повернули к ней головы, а Надя удивленно посмотрела сначала на Лену, а потом на свой пакет с порошком.
— У нас же все новое, — тихо, словно разговаривая сама с собой, продолжала Лена. — И город — его еще, наверно, и на карте нет, и я — ведь я совсем новая учительница, и ученики у меня новые — первогодки, и школа — новая. А учу я в ней по-старому, как учили до меня. Вот мать Гены Крахмальникова спросила: «Кем только станет мой сын, когда вырастет?» И я ничего не смогла ей ответить. А ведь я Генкина учительница.
Лена замолчала, вздохнула. Жора Корягин, как всегда невпопад, сказал насмешливо:
— Ну, Елена Ивановна, тебе-то за твоих учеников беспокоиться нечего. Они же работяги, новаторы, вроде нашего Феди. Он в формах, а они в пеналах формуют кирпич. И бригадир есть — Генка Крахмальников.
За такую насмешку мне захотелось тут же дать Жоре по шее, и я сделал бы это, если бы меня не вызвали к диспетчеру. Такая уж наша шоферская участь: день ли, ночь — пришел на станцию срочный груз — поезжай.
Когда целыми днями ездишь один в кабине, успеваешь о многом передумать. Но одна мысль засела во мне плотно: нужно сделать что-то такое, чтобы Лена увидела: я не хуже Феди.
Я и прежде работал неплохо, а тут, как говорят, стал нажимать на всю железку.
Если в баке кончается бензин, приходится возвращаться из степи в город для заправки, на это уходит время. Я поставил на свою машину второй бак. Или вот засорится в пути диафрагменный насос — останавливайся и прочищай. Я пристроил под капотом маленький бачок. Теперь, если насос отказывал, бензин продолжал поступать в карбюратор по резиновой трубочке. Я доезжал до места и, пока рабочие нагружали машину, прочищал насос. Я приварил к раме кронштейн и начал возить с собой вместо одного — два запасных колеса. Я сделал высокие съемные решетки к бортам кузова и, когда попадался легкий, но объемный груз, вроде того же камыша или, скажем, фанеры, увязывать его не было надобности; другие шоферы возятся с веревками, а я уже мчусь по степи к месту назначения. А для погрузки бревен, бочек и разных круглых предметов я возил под кузовом специальные жерди-покаты: из-за них на складах постоянно очереди.
Короче говоря, я научился беречь время. Я стал прямо трястись над каждой минутой. И вот однажды — как сейчас помню, во вторник, четырнадцатого октября — на перевалочной базе, когда я грузил в машину цемент, ко мне подошел какой-то парень. Он оказался корреспондентом областной газеты. Поздравил меня с успехом и сказал, что ему поручено написать обо мне.
Я так обрадовался, что впервые за целый месяц решил украсть у себя десяток минут — заехать в школу, рассказать Лене. Я подкатил к бараку на полной скорости, вошел… Д пустом классе сидела за партой старая нянечка и, чуть шевеля спицами, вязала чулок.
— Тетя Настя! А где же все? Где Лена?..
— Известно где. Вторник, пятница. С Федей Сухаревым уехавши.
— Вторник, пятница… — ничего не понимая, повторил я и растерянно огляделся.
На классной доске висел разграфленный лист бумаги:
ПИОНЕРСКИЙ ТАБЕЛЬ
1. Крахмальников Геннадий — 5.
2. Ларионова Вера — 5.
3. Мурин Иван — 5…
И так далее. У всех — пятерки. Только о моей пятерке не удалось рассказать Лене!
Я вышел из класса, сел в машину и от досады включил передачу так резко, что стукнулся затылком о заднюю стенку кабины. Не проехал я и километра, навстречу мне попался трактор. За рулем был Федя а в прицепе на камыше, нагруженном вровень с бортами, сидела Лена, как квочка, окруженная своими птенцами, и счастливо улыбалась.
«Небось когда я предлагал катать малышей на быстроходном автомобиле, так не надо. А с Федей — пожалуйста. Хотя и на каком-то тракторе!» — с обидой подумал я и даже не притормозил, пролетел мимо.
В тот день я поздно задержался на работе — готовил машину к дальнему рейсу, и, когда пришел домой, Лена уже спала. На столе лежала записка. «Олег, не осталось ли у тебя краски, которой ты недавно красил машину? Мне очень нужно. Ужин — под салфеткой».
Мне хотелось рассказать Лене про разговор с корреспондентом, но жаль было будить ее. Я принес из машины банку с остатками зеленой краски и поставил на видное место, а на обороте Лениной записки написал: «На рассвете я уезжаю в Кустанай. Посылают за электролебедками для новой шахты. Постараюсь вернуться скорей».
Я и раньше не признавал медленной езды, а теперь, после разговора с корреспондентом, и подавно стал водить машину только на предельной скорости, ведь в степи это вполне допустимо. К тому же я не люблю уезжать надолго от Лены. Поэтому я не проехал — "прошил пятьсот километров за восемь часов, как самолет прошивает небо от Москвы до Камчатки. Я примчался на завод раньше срока и поднял шум в отделе сбыта:
— Нужно сначала полностью закончить сборку лебедок, а потом уже вызывать транспорт! Нужно экономить время!
Сгоряча я еще покричал и обозвал всех бюрократами. А сам подумал: «Сейчас меня выставят за дверь». Но заведующий отделом сбыта внимательно поглядел мне в лицо и сказал уважительно:
— Извините, Олег Васильевич. Мы примем меры, чтобы выдать вам груз по возможности скорее.
И тут я увидел на его столе газету с… моей фотографией. Я взял газету в руки.
Да! Это был мой портрет. А под ним подпись:
«Олег Васильевич Светлов—передовой водитель сборной комсомольской автоколонны. Если другие шоферы делают в день 5 рейсов, то Светлов успевает съездить 6–7 раз. Подтянитесь, товарищи комсомольцы! Равняйтесь на Олега Светлова».
Я так растерялся, что стал извиняться перед всеми работниками отдела по очереди. Мне еще никогда не было так стыдно за свою грубость, как в ту минуту.
А потом я узнал, что заводские комсомольцы решили дать нашему строительству две лебедки сверх плана, и уже не горевал, что пришлось прождать на заводе лишний день.
Но вот в четыре часа утра я получил груз и пустился в обратный путь. Земля так и горела у меня под колесами. Я надеялся первым привезти в наш город газету и показать ее Лене. В глубине темно-синего неба таяли последние звезды, а на востоке одинокая тучка уже посветлела с края; ее позолотил первый солнечный луч. Наверное, он осветил и наш город.
— Передай привет Лене-е! — закричал я.
Когда твой голос в ночной степи единственный, кажется, что тебя слышно по всей земле.
Было двенадцать часов дня, когда, наконец, горизонт зазубрился буровыми вышками Степного-Рудного. Не снижая скорости, я промчался между палатками, затормозил и, держа в руке газету, выскочил из кабины.
Медленно оседала поднятая машиной пыль, стало слышно, как булькает вода в перегретом радиаторе. Вокруг было безлюдно. На стенке барака висело объявление:
«В пятницу 17 окт. на строительстве школы состоится очередное занятие по подготовке к вступлению в пионеры учеников первого класса. Приглашаются родители и все желающие. Начало в 12 ч. дня.
Комсорг Ф. Сухарев. Воспитатель класса Е. Светлова».
Я оставил машину у барака и побежал к площадке, где строилась новая школа.
Там было полно народа, потому что с двенадцати часов у рабочих комбината обеденный перерыв. Но Лену и Федю я увидел сразу: они стояли в том месте, где начиналась кладка новой стены. К ним гуськом подходили малыши; каждый нес, прижимая к груди, по одному камышовому кирпичу. Генка Крахмальников поддевал мастерком из корыта раствор и разравнивал его на стене, а Федя укладывал кирпич на место. Тут же стоял старый прораб… Он покашливал в кулак и очень часто снимал очки, чтобы их протереть.
Когда ребята подошли к Феде по третьему разу, стена поднялась на четверть метра. Это было хорошо заметно, потому что на всех ребячьих кирпичах были написаны зеленой краской — неумело, коряво — инициалы каждого школьника.
Лена громко спросила:
— Как пионерская работа, товарищ главный прораб? И прораб ответил:
— Отличная. Всем по пятерке.
Зрители закричали: «Молодцы! Молодцы!» — и стали хлопать в ладоши, а Лена обратилась к своим ученикам:
— Дети! — сказала она. — Пионером может быть только тот, кто сделает новое полезное дело. Сегодня вы увидели результат первого самостоятельного труда в вашей жизни. Вы сами собирали камыш, сами сушили и формовали его и сами заложили кирпич в стену вашей будущей школы. Пусть вы сделали пока только по три кирпича, но все вместе — это сто. Пройдут годы, вы станете комсомольцами, а потом коммунистами, а эти кирпичи с вашими именами будут прочно лежать в стене$7
— Я буду бригадиром, — сказал Генка и взмахнул мастерком.
Это выглядело очень смешно — Генка в брезентовом фартучке с мастерком в руке, но мне почему-то не захотелось смеяться, и никто из окружающих не засмеялся.
На этом пионерская работа закончилась. А когда родители увели своих детей, я подошел к Лене и Феде.
— Поздравляю! — сказал я. — Но, пожалуйста, не думайте, что праздник только у вас. Другие тоже кое-что успели. — И тут я, стараясь держаться поскромнее, подал им газету.
Но они нисколько не удивились. Я совсем разочаровался.
— Уже читали? Лена расхохоталась.
— Знаешь, Олешек, ведь это Федя сообщил в газету о твоем успехе. А фотографию корреспондент выпросил у меня.
А Федя поправил на своем носу круглые очки и, как всегда, ворчливо сказал:
— Твои достижения включены в план пионерских занятий. В следующий вторник Елена будет проходить тебя со своими учениками.
Что я мог сказать на это? Я молча взял Лену и Федю под руки, и мы втроем пошли обедать.
Писатель Михаил Степанович Бугров уезжал в творческую командировку на Урал.
Его жена Зинаида Федоровна давно уже уложила чемодан, а друзья не раз успели поднять бокалы за счастливый путь и за еще не написанные рассказы.
— Ты бы все-таки легла, Зинушка, у тебя же грипп, — с беспокойством напомнил хозяин.
Все его поддержали.
— Спасибо за заботу, — улыбнулась Зинаида Федоровна, — я уже чувствую себя сносно. А потом разве можно оставить его без присмотра. — Она кивнула на толстые пачки бумаги, лежащие на полу.
Михаил Степанович обернулся.
— Ты вынула?
— Конечно. Представьте себе, не желая беспокоить меня, он один раз в жизни попробовал сам уложить свой чемодан. Это просто счастье, что я догадалась проверить! Чемодан оказался набит бумагой, какими-то журналами и справочниками по сельскому хозяйству. Там же была пишущая машинка. Между ними втиснуты пара носков, зубная паста и бритвенный прибор, кстати, без лезвий.
Все засмеялись, а редактор Розов авторитетно заметил:
— Ты, Миша, как и все писатели, отстаешь от жизни. Сейчас на целинных землях уже есть парикмахерские, а в магазинах можно купить все, начиная от сосок и кончая бумагой для пищущей машинки. Вот тебе прекрасная тема для юмористического рассказа: писатель, оторванный от периферийной действительности…
Молодой поэт светлоглазый Сережа Вихров вздохнул и сказал:
— Вы бы написали, Михаил Степанович, рассказ о том, как вам посчастливилось найти такую жену.
Михаил Степанович на мгновение задумался: вспомнились юность, школа рабочей молодежи, потом внезапно обнаружившиеся литературные способности, университет…
Он вздохнул, как-то особенно нежно посмотрел на начинающие седеть волосы жены и тихо ответил:
— О, это очень романтичная и совершенно необыкновенная история.
— Не верьте ему, — улыбнулась Зинаида Федоровна, — ничего необыкновенного не было. Просто он ходил за мной до тех пор, пока не привел меня в загс.
— Необыкновенных и необъяснимых историй в наше время не бывает, — уверенно сказал редактор. — Возьмем, например, творчество…
— Ну поехали… — поморщился поэт.
— А я утверждаю, — строго взглянув на перебившего его юношу, продолжал редактор, — что иные случаи кажутся необъяснимыми только потому, что они происходят не с нами, а с другими. Что такое так называемые необъяснимые истории? Это просто литературные штампы дурного вкуса: неправдоподобные встречи, кражи…
— Постойте, — задумчиво сказала Зинаида Федоровна, — вы напомнили мне действительно необъяснимую историю, которая произошла именно со мной. К нам однажды кто-то забрался в квартиру…
— Когда это? — удивленно поднял брови хозяин.
— Это случилось еще задолго до знакомства с тобой, Мишук. Мне было тогда всего семнадцать лет.
— Что же необыкновенного в том, что в квартиру забрался вор? — спросил Розов.
— А то, что из квартиры ничего не унесли, кроме моей фотографии.
— Это был какой-нибудь влюбленный. Я его понимаю, — сказал поэт, опуская глаза.
Громкий, настойчивый автомобильный гудок прервал разговор. Все встали. Поэт взял чемодан и пошел вперед вместе с редактором, а Михаил Степанович обнял жену и поцеловал ее волосы, потом оба глаза.
— Что это с тобой, Мишук, уж больно ты нынче ласковый?
Михаил Степанович как-то виновато улыбнулся, еще раз порывисто обнял жену и вышел.
Зинаида Федоровна подождала, пока отъехала машина, потом отошла от окна и принялась за уборку.
Она открыла тумбочку письменного стола, чтобы убрать четыре пачки бумаги, изъятые из чемодана мужа, но в тумбочке царил такой хаос, что она решила немедленно навести порядок. Присела прямо на ковер и принялась за дело. Среди кип газетных вырезок и старых студенческих конспектов ей попалась на глаза тоненькая серая папка. Зинаида Федоровна смахнула пыль и прочла:
«МИХАИЛ БУГРОВ. «ПОВОРОТ». Рассказ»
Михаил Степанович всегда советовался с женой. Он очень ценил ее литературный вкус и чувство меры, которыми на первых порах не вполне владел сам. Она умела помочь ему, подсказать, убрать лишнее. Зинаида Федоровна знала не только все написанные им рассказы, но даже и те, которые он еще «вынашивал».
Вот почему, увидев рассказ, о котором она никогда ничего не слыхала, Зинаида Федоровна удивилась.
В папке оказалось всего несколько листов бумаги, покрытых крупным энергичным почерком мужа. Сверху лежал черновик написанного очень давно письма.
«Уважаемый товарищ редактор!
Посылаю Вам первый мой рассказ. Мои друзья говорят, что у меня есть литературные способности, и я сам тоже так думаю и поэтому решил готовиться в университет. Горячо надеюсь, что рассказ Вам понравится.
С уважением М. Б у г р о в».
Зинаида Федоровна отложила письмо, включила настольную лампу и, устроившись в старом отцовском кресле, принялась читать:
На последней странице рассказа, ниже подписи мужа, Зинаида Федоровна прочла сделанную красным карандашом размашистую надпись:
«Уважаемый товарищ Бугров!
Ваш рассказ напечатать не можем, потому что он надуман, дидактичен и неубедителен. Отсутствие жизненной правды мстит за себя. Нужно не выдумывать всякие небылицы, а описывать нашу настоящую прекрасную действительность, в которой такие явления, как ваш Симка, невозможны.
Рукопись возвращаю, но писать не бросайте, у вас есть способности,
С приветом редактор Р о з о$7
Зинаида Федоровна не стала наводить порядок. Она крепко завязала тесемки папки с неопубликованным рассказом и, положив ее обратно в тумбочку, забросала ворохом газетных вырезок и старыми конспектами.
Неожиданно зазвонил телефон.
В трубке зарокотал знакомый басок:
— Зинаида Федоровна? Это я, Розов. Звоню с вокзала. Все в порядке: уехал с комфортом, кланяется, целует. Велит вам беречь себя и поскорее выздоравливать.
Зинаида Федоровна усмехнулась:
— Спасибо за внимание. Между прочим, товарищ редактор, я с вами совершенно согласна в том, что необъяснимых явлений в наше время не бывает.
Мгновение, когда, повинуясь поднятой палочке, умолкает зал, настораживается оркестр, а по ту сторону занавеса — Иван Андреевич это хорошо знал—волнуются артисты, — это мгновенье, казалось, было утеряно…
Иван Андреевич воспринимал спектакль как море — неизменно прекрасное и зовущее, но всегда переменчивое… А в тот вечер все, что происходило вокруг, напоминало какой-то хорошо смазанный и отрегулированный механизм — вовремя появлялись и уходили артисты, осветители наводили лучи прожекторов, оркестр играл слаженно и уверенно: еще бы, эти люди знали свои партии наизусть, как Иван Андреевич партитуры; казалось, оркестр мог обойтись без дирижера.
Иван Андреевич испугался. Он взглянул на первую скрипку. Лунин играл, полузакрыв глаза и слегка раскачиваясь; его густые волосы вздрагивали, когда он резко опускал смычок, вздрагивала и правая щека — полная и морщинистая; он будто слушал только самого себя, и его побледневшее лицо с плотно сжатыми губами было строгим и неуловимо помолодевшим. «Нет. Этому не изменило вдохновение», — подумал Иван Андреевич и немного успокоился: значит, не старость, ведь Лунин старше его.
Это случилось после шестнадцати тактов фортиссимо. Оркестр замер на мгновенье, как волна перед тем, как обрушиться на берег. Сейчас должна была выйти Веригина.
Лунин приоткрыл один глаз и посмотрел на Ивана Андреевича. Это значило, что скрипач ждет указаний, которых нет в партитуре. Иван Андреевич повернул сжатую в кулак правую руку ладонью вверх. Стоило ему, плавно качнув кистью, разжать пальцы, и вместе с музыкой ожила бы застывшая у рампы, словно упавшая с неба, большая Снежинка. Он ждал взрыва аплодисментов, обычных при выходе солистки, но в зале раздалось лишь несколько хлопков — они не могли бы заглушить робкого пиччикато. Иван Андреевич разжал пальцы.
Теперь Лунин играл открыв глаза. Лицо его было спокойно, буднично. Он деловито пощипывал струны и смотрел куда-то в потолок.
Иван Андреевич всегда чувствовал настроение зрителей. Но публика бывает разная, и, может, поэтому у него с годами выработалось снисходительно равнодушное отношение к зрительному залу. Его не задели жидкие хлопки, встретившие выход известной танцовщицы, но когда Ветер, который играл со Снежинкой — кружил и швырял ее под вьюжный свист флейт и кларнетов, — схватил танцовщицу и высоко поднял, будто намереваясь бросить в притаившийся оркестр, — в эту минуту сзади Ивана Андреевича раздался отчетливый шепот:
— Бедный парень. Он едва ее поднял, смотри…
— Еще бы, такую тетю.
«Варвары!» — возмущенно подумал Иван Андреевич.
Ночью он долго размышлял о театре и о себе. Уснуть мешали тикающие на тумбочке часы; когда проходил запоздалый троллейбус, за окном вспыхивали трескучие голубоватые искры, их отсветы ложились на обои, как луч прожектора на закрытый занавес. А потом взошла луна, и тюлевые гардины стали прозрачными; их затейливый рисунок напоминал хоровод пляшущих снежинок.
Иван Андреевич взял с тумбочки будильник и сунул его под подушку.
— Почему ты не спишь, Ваня?
Тумбочка, разделяющая кровати, мешала видеть лицо жены, но по звуку голоса Иван Андреевич понял, что разбудил ее. Он хотел извиниться, но вместо этого сказал:
— Муторно мне, Соня…
Софья Викторовна села на кровати, погладила теплой рукой волосы мужа и потом слушала его — молча и задумчиво.
— …Понимаешь, Соня, когда вдруг не почувствуешь этого холодка в спине… И спектакль начинает казаться какой-то мешаниной… Да нет, ты, наверно, не понимаешь.
— Конечно, один ты все понимаешь. У тебя и зрители — варвары. — Софья Викторовна зевнула. — А где будильник? Давай его сюда, не то я просплю отправить Борьку в школу.
С тех пор прошло порядочно времени, но воспоминанья о том вечере нет-нет да и тревожили Ивана Андреевича, и почему-то именно в те дни, когда он должен был вести спектакль.
В один из таких дней Софья Викторовна, сидя на пу-фуме перед туалетом, выдергивала кусочки бумаги, на которые были накручены ее локоны, и резким голосом, задевающим музыкальный слух Изана Андреевича, говорила;
— Невероятно! Лара проучилась десять лет, а Борик уже в восьмом классе, и за все эти годы ты ни разу не был в школе!
Иван Андреевич сделал страдальческое лицо:
— Но у меня сегодня спектакль…
— У всех — спектакль! Дочка твоего концертмейстера Лунина уж два года как окончила школу, а он все же согласился сыграть для ребят. Марковская споет, Новикова станцует, а ты не считаешь нужным просто пойти послушать, как твой собственный сын читает стихи.
— Стихи? Да он же их никогда не любил, — удивился Иван Андреевич. — Борька увлекается стихами! Вот не знал.
— Ты многого не знаешь и не видишь — не только в семье, но и в театре, — заметила Софья Викто-розна.
— Но ведь ты никогда прежде не требовала, чтобы я ходил в школу, да еще на какие-то концерты.
Софья Викторовна укоризненно посмотрела на мужа:
— Ты забываешь, что я член родительского комитета, кстати, той школы, над которой шефствует твой театр… А потом, мне, как и каждой женщине, приятно прийти хоть раз в жизни на вечер под руку со своим мужем.
— Ну хорошо, — устало согласился Иван Андреевич, — довольно, я пойду.
Жена сразу остыла. Она выдернула из волос последнюю бумажку и посмотрела на часы.
— Надень новый костюм, Ваня.
— Нельзя, Сонюшка. Прямо из школы придется идти в театр. Сегодня Веригина в шестидесятый раз танцует Снежинку: будут чествовать, поздравлять, а я — в сером костюме.
Софья Викторовна пожала плечами:
— Несравненная Веригина… Впрочем, надевай что хочешь, только поскорей.
В окнах сияли разноцветными иглистыми пучками света зажженные елки. С неба падали редкие крупные хлопья снега, мальчишки катались на узких ледяных дорожках, протертых вдоль панели.
Софья Викторовна взяла мужа под руку.
— А помнишь, Ваня, как мы вели этой дорогой Ларочку в первый класс? Ты в тот год окончил консерваторию, и у тебя были только одни хорошие брюки.
— Про брюки вспоминаю, — тихо ответил Иван Андреевич. — Ты их утюжила каждое утро.
Но он вспомнил не только брюки… После получения диплома прошли годы, прежде чем удалось встать за дирижерский пульт оперного театра; лучшие годы ушли на бесконечные ожидания в приемных театральных дирекций, на беготню по урокам, расписку партий с партитур. А эта женщина всегда говорила: «Не вешай нос!»— тогда тембр ее голоса не казался таким раздражающим. Она верила в талант Ивана Андреевича — неизменно, упорно. Футляр с ее виолончелью перекочевал сначала в прихожую, потом в чулан, а она стирала, штопала, мыла полы, чистила картошку своими тонкими быстрыми пальцами, которые могли бы стать пальцами музыканта…
Иван Андреевич снял перчатку, сунул руку в муфту жены и нашел эти теплые пальцы.
— Я давеча… Ты, Сонюшка, того…
Больше он не нашелся, что сказать, но Софья Викторовна ответила пожатием. Она всегда понимала его с полуслова.
Вечер начался торжественной частью. Худощавая светловолосая женщина коротко рассказала об успехах и недостатках в школьных делах за прошедшее полугодие; она назвала отличников, и Иван Андреевич услышал свою фамилию. Он, конечно, знал, что сын учится хорошо, но что Борька — староста электрослесарного кружка и успешно ремонтирует с мальчиками оборудование физического кабинета, было для него новостью.
Иван Андреевич посмотрел на жену и удивленно шепнул:
— В кого бы это он?
— В вашу Анну Захаровну, наверно, — так же, шепотом, ответила Софья Викторовна. — Она ведь руководит этим самым электрослесарным кружком.
Это тоже было новостью. Парторг театра, главный машинист сцены — молчаливая женщина с крупными тяжелыми руками, о которой Ивану Андреевичу было известно только то, что она дружит с Софьей Викторовной, — оказывается, знает о наклонностях его сына больше, чем он. «Черт возьми, не заметил, как Борька вырос». Вспомнились недавние упреки жены. Ивану Андреевичу вдруг захотелось оправдаться перед самим собой. Во всем виновата работа, она занимает все время, мысли… Ведь главная пружина спектакля — это он, Дирижер…
Звуки рояля прервали, размышления. Иван Андреевич посмотрел на сцену. Там выстроился полукругом хор школьников. Пианист — мальчик с вихрастой головой — злоупотреблял педалью; у него все торчало — уши, локти, треугольник пионерского галстука. В рояле дребезжала струна, хор вступил с опозданием на четверть такта.
Иван Андреевич покосился на жену и, прикрыв рот ладонью, тихонько зевнул.
Потом на сцену вышел Лунин. Прижимаясь щекой к своей гварнериевской скрипке, он сыграл «Соловья», и после школьного хора это было действительно как трель соловья после крика галчат; но впечатление портила дребезжащая в рояле струна. Затем опять выступили школьники — мальчик и девочка. Они жонглировали мячиками и деревянными кольцами; и хотя кольца частенько пролетали мимо рук и ударялись в фанерные кулисы, молодых жонглеров проводили долгими дружными аплодисментами.
«Здесь не скупятся», — подумал Иван Андреевич, невольно вспомнив оскорбительно жидкие хлопки, встретившие выход Веригиной. Он было опять погрузился в размышления о том спектакле, но жена толкнула его под бок: на сцене стоял Борька.
Мальчик щурился от бьющего в глаза света и не знал, куда девать руки.
«Совсем большой, — удивился Иван Андреевич. — Надо купить ему настоящий костюм». Он почувствовал на себе чей-то взгляд, повернул голову и увидел Анну Захаровну. Она улыбалась. Рядом с ней сидели скрипач Еременко и виолончелист Горелик. Музыканты привстали и тоже кивнули своему дирижеру. Ивану Андреевичу вдруг стало тревожно за сына: оконфузит перед сотрудниками. «Ну какой из него декламатор — читает, словно метроном щелкает, без всякого выражения. И о чем только Соня думала?»
Он повернулся к жене и увидел, что она переглядывается с Анной Захаровной.
Действительно, Борис читал неважно. К счастью, стихи, которые он выбрал, не могли пострадать даже от его декламации — это был отрывок из первой главы «Евгения Онегина»; постепенно Иван Андреевич увлекся и уже с настоящим интересом слушал сына:
…Узрю ли русской Терпсихоры Душой исполненный полет?
Иль взор унылый не найдет Знакомых лиц на сцене скучной, И, устремив на чуждый свет Разочарованный лорнет, Веселья зритель равнодушный, Безмолвно буду я зевать…
Дальше Иван Андреевич уже не слышал. В чем дело? Ну, пусть эти строки забылись, но ведь когда-то же он их знал. Почему же сейчас они так его взволновали?..
— Танец Снежинки. Исполняет тетя Клава! — раздался звонкий голос девочки, ведущей программу.
— Что?.. — Иван Андреевич повернулся всем корпусом к жене: — Что они, с ума сошли? Какая тетя Клава? Труднейшая балетная партия…
Софья Викторовна не ответила. Она сидела, вся подавшись вперед, и ее молчаливое напряжение невольно передалось Ивану Андреевичу.
Прозвучали знакомые шестнадцать тактов, и у скромной рампы маленькой школьной сцены появилось полупрозрачное облако, словно настоящая снежинка опустилась с высоты и присела на холодную землю, замерла, готовая вот-вот взлететь под порывом ветра.
Кончилась пауза, и начал оживать комочек снега—< неуловимо для глаза расцвели гибкие лепестки рук, волнами тумана опоясалась тонкая талия, раскрылся белый бутон — вздрогнул и закачался на розовом стебле, как цветок.
Внезапно Иван Андреевич перестал слышать дребезжащую в рояле струну. Исчезли фанерные кулисы, сцена раздвинулась, появились вековые мохнатые ели, сверкнули в лучах солнца сугробы; издалека по верхушкам деревьев приближался ветер; он угадывался по звону прозрачных льдинок, повисших на зеленых кисточках молодых сосен, по радостному ожиданию Снежинки, боящейся утонуть в мертвых сугробах.
«Эх, скрипки бы сюда!..» — Иван Андреевич машинально повернул за спинкой стула сжатую в кулак руку, плавно качнул кистью, раскрыл пальцы, и… скрипки отозвались. Они вступили в ту единственную долю такта—точно, как это напиозл композитор на девятнадцатом листе партитуры.
Иван Андреевич с трудом оторвал взгляд от танцовщицы. Лунин и Еременко, прислонясь к роялю, играли, самозабвенно закрыв глаза; их смычки шли вверх и вниз, будто невидимо скрепленные друг с другом. Горелик сидел рядом с вихрастым пианистом, склонив большую черноволосую голову к грифу виолончели.
Снежинка насторожилась, качнулась и, не касаясь пола, поплыла навстречу Ветру: руки, плечи, шея танцовщицы, казалось, говорили: «Ну, где же ты так долго? Я не хочу превращаться в ломкий звенящий кусочек льда. Унеси меня обратно к далекому небу!..»
Холодок побежал по спине Ивана Андреевича. Не поворачиваясь к жене, он спросил одними губами:
— Кто это?..
Он узнавал и не мог вспомнить, где он видел худощавое молодое лицо танцовщицы… Не однажды ли во время репетиции с Веригиной? Он тогда зачем-то оглянулся и в темном пустом зале, как в глубине колодца, увидел бледное женское лицо; на нем, словно рябь на воде, появлялись и сменяли друг друга уныние, горечь, надежда…
— Соня, кто это? — повторил он громче.
— Господи, неужели не знаешь — Клава Новикова.
— Новикова?..
Ну конечно, он хорошо знает эту фамилию: она стоит в программках пятым дублером против ролей Снежинки, Одетты, Жизели. Но Иван Андреевич не видел Новиковой в этих ролях ни в одном спектакле. И сейчас же всплыл в памяти услышанный однажды разговор. Директор театра перед заседанием художественного совета тихо и строго говорил балетмейстеру: «…Мало ли что просит. Она молода, пусть потанцует еще годика два в четверках и восьмерках. А потом, откровенно говоря, я не могу представить себе Снежинку без Веригиной».
Новикова продолжала танцевать, но теперь Иван Андреевич почему-то видел Веригину, — ее техника великолепна: движения отработаны, отточены, ритмичны. Но есть в них что-то сухое, в поворотах головы — птичье, в изгибах рук — угловатое. Сейчас он понял — ему мешают ее локти. Вот она приближается к рампе — мелькают в пируэтах остекленевшие глаза на застывшем в неестественной улыбке лице, у дирижерского пульта слышно ее отрывистое дыхание; Лунин открывает один глаз и смотрит на Ивана Андреевича. Приходится сдерживать оркестр…
— Ну как, Ваня?
Иван Андреевич вздрогнул и опять увидел маленькую сцену, фанерные кулисы, бьющих в ладоши ребят. Новикова кланялась перед занавесом; когда она опускала голову, ее большие глаза поднимались вверх, к несуществующим в этом школьном зале ложам и ярусам. На ее лице светилась отсутствующая, грустная улыбка.
Так же, наверно, улыбалась она, прося дать ей, наконец, ведущую роль. И такая же, вероятно, улыбка была на лице его, Ивана Андреевича, в те годы, когда он обивал пороги театральных дирекций… Тетя Клава… Так называют тех, к кому привыкли, кого любят. Ну конечно, уже не в первый раз здесь, на маленькой школьной сцене, она щедро отдает все, что достигнуто и сохранено годами ежедневного каторжного труда у станка…
— Одетту! Тетя Клава, «Лебединое», «Лебединое»! Неожиданно для себя Иван Андреевич встал и пошел к роялю.
Вихрастый пианист быстро уступил место, музыканты с готовностью взялись за смычки.
Иван Андреевич открыл рояль, завернул в сторону оборванную струну и поднял руки над клавишами. В наступившей тишине резко скрипнули на проволоке заржавленные кольца занавеса…
В раздевалке к Ивану Андреевичу подбежал Борис:
— Папа! Как тебе понравилось стихотворение?
Иван Андреевич никак не мог попасть в рукав шубы.
— Ну что же, — рассеянно ответил он, — ведь это Пушкин.
Мальчик громко рассмеялся.
— Какой там Пушкин — мама! Это она заставила меня целых две недели зубрить «Онегина».
Рука сразу нашла рукав: сзади кто-то поддержал шубу. Иван Андреевич обернулся. Музыканты стояли рядом. Анна Захаровна еще придерживала шубу. Иван Андреевич Долго емотрел то ей, то жене в глаза. Потом тихо и серьезно сказал:
— Спасибо…
Его сотрудники молча ждали. Лунин приоткрыл пошире один глаз; он всегда поступал так, когда ждал указаний, которых нет в партитуре. И Иван Андреевич ответил:
— Как член художественного совета я, конечно… Я обязан. Но, видимо, это будет нелегко.
— Вас поддержат коммунисты и актив, — спокойно сказала Анна Захаровна.
На улице горели фонари, мчались троллейбусы. Мальчишки катались на ледяных дорожках. Крупная пушистая снежинка покружилась в воздухе и присела на рукав.
Иван Андреевич снял перчатку, сунул руку в муфту жены и нашел ее теплые пальцы. Он ничего не сказал, но Софья Викторовна ответила пожатием.
Она умела понимать его.
Д. Ф. Сухоруковой
В суде слушалось уголовное дело. Суть его была в том, что в продуктовый магазин систематически доставлялось мясо по фиктивным накладным, накладные впоследствии уничтожались, а деньги, вырученные от продажи мяса, делились между тремя участниками. Уже были допрошены завмаг и кассирша, наступила очередь кладовщика базы. На предварительном следствии он признал свою вину и теперь просил у суда снисхождения: в его голосе звучало раскаяние, он стоял, опустив седую голову, и рассматривал свои подрагивающие руки; они были красные, натруженные, на правой не хватало двух пальцев.
— Ранение где получили, Иванов? — спросил судья.
— У нас же, в Гатчинском районе, — с готовностью ответил подсудимый и поднял руку так, чтобы она была видна всем. — Осколком. Это когда фашист деревню поджег.
— Врет он! Врет! — раздался взволнованный голос. Люди в зале зашумели, начали оглядываться. Судья
постучал карандашом по столу.
— Прошу соблюдать порядок. Кто это сказал?
— Я сказала! Я… — По проходу к судейскому столу шла женщина. — Врет он, товарищи судьи. Он на Иванов и в войну в Гатчинском районе не был!
Судья оглядел женщину: над большими светлыми глазами брови сведены в прямую линию, шаль сбилась на затылок, пальто расстегнуто.
— Вы знаете эту гражданку, подсудимый? Тот посмотрел на женщину удивленно.
— Первый раз вижу.
— Неправда! Он говорит неправду. Я сидела и все старалась вспомнить. А когда он показал руку, сразу узнала. Его фамилия Лагутин. Вот!
Подсудимый вздрогнул и прикрыл веками глаза. Судья немного растерялся, он взглянул на заседателей, потом опять постучал по столу, хотя в зале и без того было тихо.
— Как ваша фамилия, гражданка?
— Рыжова. Ольга Дмитриевна Рыжова, — все еще волнуясь, ответила женщина и, не дожидаясь вопросов, продолжала — Я видела Лагутина однажды в сорок третьем году на Урале, в Свердловской области. Вот только деревню забыла: не то Горки, не то Холмы.
Судья откинулся на спинку стула и шепотом посовещался с заседателями.
— Гражданка Рыжова, суд определяет допросить вас в качестве свидетеля. Вы предупреждаетесь об ответственности за дачу ложных показаний. Подсудимый Иванов, вы слышали, что говорила гражданка Рыжова?
Подсудимый поднялся с трудом. Его широкое бородатое лицо было растерянно.
— Не знаю. Ее не знаю.
Защитник привстал из-за столика и, спросив разрешения у судьи, обратился к женщине:
— Свидетель Рыжова, как вы попали сюда, в этот зал заседаний?
— Здесь должно слушаться дело насчет жилплощади. Судится моя соседка по квартире.
— Еще вопрос. Вы сказали, что видели подсудимого лишь однажды и было это в сорок третьем году. А вы не ошибаетесь?
— Нет. — Рыжова смотрела в окно, где раскачивались на ветру черные ветви деревьев. — Нет, — твердо повторила она. — Наша встреча продолжалась всего несколько минут, но этих минут не забыть мне.
В зале по-прежнему было тихо. Судья взглянул на посеревшее лицо подсудимого и не стал задавать ему вопросов. Переговорил с заседателями и объявил, что, совещаясь на месте, суд определил: дело слушанием отложить.
Месяц спустя Рыжову вызвали в управление милиции. В кабинете рядом с настольной лампой лежала раскрытая папка. Следователь поднялся навстречу, протянул руку.
— Без вас, товарищ Рыжова, мы вряд ли разоблачили бы преступника до конца. А сейчас нам удалось найти проживающую теперь в Ленинграде его бывшую односельчанку. Она тоже опознала Лагутина. — Следователь взглянул на часы, потом на дверь. — К вам просьба, Ольга Дмитриевна, расскажите все, что знаете. Я понимаю, прошли годы. Но вы постарайтесь, припомните.
— Я помню, — тихо сказала Рыжова. — С тех пор как увидела его в суде, словно сердце перевернулось. Будто все было вчера… — Она медленно сняла с головы шаль, положила ее на колени и надолго замолчала.
За окном ударял по карнизу дождик, из коридора доносился звук чьих-то шагов, хлопание дверей. Следователь кашлянул и заглянул в папку,
— В сорок третьем вас переправили через Ладогу и эвакуировали в Зауралье, в город Курган?
— Да. Только до Кургана доехать не пришлось. Ссадили в Каменске: дочка-заболела. Она после блокады была как свечка — вот-вот догорит. Да и все мы тогда в вагоне были такие… — Рыжова чуть виновато пожала плечами и, вскинув руки за голову, поправила узел темных, с частой проседью волос. — Ну, это к делу не относится. Начну с того, зачем попала в эту деревню, кажется, Холмы…
— Бугры, — подсказал следователь.
— Да-да, правильно. Так она называлась. Говорили, зажиточный там колхоз, и ездили туда менять у кого что было на продукты. А мне надо было Светланку спасать. Доктора твердят одно — питание. А где его возьмешь? В Каменске рабочие на вредном алюминиевом производстве — и те не вдоволь получали. Вот я и решилась. За дочкой попросила приглядеть старуху хозяйку; она же одолжила мне валенки и полушубок, а сама головой качает: «Мала ты больно да слаба. Чего на себе приво-локешь? Да в такую-то холодищу». Ну вот. Сбегала я на рынок, купила бутылку спирту — это для шофера, так хозяйка научила, потом собрала свои и Светланкины вещи, приладила за спину мешок и вышла на тракт.
Рыжова поежилась. Взяла с колен шаль и набросила ее на плечи.
— Долго стояла — все мимо проезжают; только снег да бензиновый перегар ударяют в лицо. Стою с протянутой рукой и в ней бутылку со спиртом держу; бутылка побелела, пальцев не чувствую. Потом все же один остановил. Потеснились они с грузчиком, пустили меня в кабину. Там я немного отошла, а когда ресницы совсем разлепились, стала смотреть на дорогу. А она то в темные скалы уходила, то падала с горы, даже дыхание прихватывало. В машине что-то поскрипывало, а мне слышалось: «Светланка, Светланка, Светланка», — и еще: «Федя, Федя…» Это муж. Он тогда на Сталинградском был. Потом я, видно, задремала, а проснулась — стоим. Впереди дорога теряется в полях, а в лес отходит проселок. Шофер сказал: «Там твоя деревня-двенадцать километров. А мне прямо. До темноты постарайся дойти». Я стала благодарить, а он спрашивает: «Откуда ты? По разговору слышу, не здешняя». А когда узнал, что я из Ленинграда, отдал мне обратно бутылку со спиртом: «Лишний кусок себе выменяешь».
Й вот пошла я лесом. Кругом тихо, только стволы невзначай потрескивают, а за ними в глубине словно бы уже наступили сумерки. «До темноты постарайся дойти…» Чего он не договорил? Помню, шла я тогда и потихоньку пела всю дорогу одну песню: «Смело, товарищи, в ногу…» А потом деревья вдруг расступились, откуда-то потянуло дымком, появились молодые сосенки; у них веточки торчком раскинуты, будто меня встречают, — вот ты, мол, и добралась, теперь уж ничего худого с тобой не случится.
Перешла я по мосту замерзший ручей и вступила на деревенскую улицу. Первый дом я миновала: крыша на нем была плохая, забор кольями подперт. Зато вторая изба — пятистенка с крытым двором — та приглянулась. Поднялась я на резное крыльцо и не успела постучать, как дверь уж открылась. А за нею стоит кудлатый мужик ростом под притолоку и кивает: заходи, мол. И тут же спросил: «Ты с кем пришла?» А сам выглянул на улицу. Потом запер дверь и на мой мешок косится: «Менять? Ну, пойдем». И повел меня.
Чего только у него в горнице не было! И козаныа сундуки, и швейная машинка, и граммофон с трубой-тюльпаном; на этажерке — баян, в углу — образа с узорными полотенцами, а печь такая, что теленка изжарить можно, и из нее пахнет варевом, у меня даже под сердцем заныло. Я рукавицы сдернула — и к печи. Только старик погреться не дал. «Показывай, с чем пожаловала». А тут еще вошла молодуха, полногрудая, сытая, широченная, под стать хозяину. И тоже на мой мешок пялится. Разложила я свои кофты-блузки, смотрю, у бабы глаза блестят. «Ну, и чего тебе за это?»-спрашивает. А потом: «Больно дорого просишь». И на старика косится. А тот смотрит мимо моих вещей и бороду теребит. «Ладно. Дорожиться не стану. Пойдем, сама выберешь».
Повели они меня через крытый двор в чулан. Молодуха засветила коптилку, а я стою, слова сказать не могу: по стенам висят мясные туши, окорока; на полках — сыры, банки с вареньем; в углах — бочонки, кринки, а посреди стоит чурбан для разделки туш, и в него топор воткнут. Старик говорит: «Ну вот, выбирай. Телятинки либо свинины отрублю», — и положил руку на топорище. А сам опять куда-то ниже меня смотрит. И взгляд у него тяжелый-тяжелый. И тут вдруг поняла я, куда он смотрит.
Рыжова оборвала рассказ и протянула к следователю руку. На ней сверкнул голубой искрой небольшой камень.
— И часы на мне были золотые, Федин подарок — за Светланку. Их бы надо дома оставить, да я подумала, вдруг мои платьишки никому не понравятся? С пустыми руками возвращаться нельзя… — Она расстегнула пальто, перевела дыхание и продолжала: — Оглянулась я, молодуха стоит сзади, широкими плечами дверь загородила. Тут мои колени будто ватными сделались, перед глазами поплыло. Вижу только на топорище старикову руку и на ней двух пальцев не хватает.
И вдруг с улицы донесся крик и кто-то застучал в калитку. «Открой, Лагутин! Это я, Варвара. Меняльщица-то к вам пошла?» Тут я как закричу! А старик руку с топорища убрал, посмотрел на меня из-под бровей. «Чего голосишь, обидели тебя, что ль?» — и пошел открывать калитку. Варвара оказалась остроносой бабенкой в заплатанном полушубке. Лицо ее было все в оспенных корявинках, но мне тогда показалось, что милее лица я в жизни не видела. «Пойдем, — говорит, — отсюда. У Лагутиных всего вдоволь и детей нет, а у меня мал мала меньше да сама обносилась, на люди показаться не в чем. Ну, чего стоишь? Подбери мешок-то». Схватила меня за руку и увела. А я не стала спорить.
Рыжова впервые улыбнулась. Ее глаза будто растаяли.
— Тот домишко с худой крышей и подпертым забором оказался Варвариным. В сенцах пахло керосином и квашеной капустой, в комнате возле окна остроносая девочка читала книжку, в углу лежала коза с козленком, а на лавке у стола играли двое голопузых малышей. Варвара шугнула их оттуда, усадила меня за стол и принялась расспрашивать, а потом запричитала: «Да разве можно так по лесу-то, в одиночку? Волки у нас шалят… А сама из каких краев?» Я сказала: «Из Ленинграда», — а Варвара даже всплеснула руками: «Неужто из самого?.. Ну, ты сиди, сиди. Шальку сними…» — и загремела у печи ухватами. И вдруг передо мной оказалась миска щей.
Пока я ела, Варвара что-то сказала девочке, помогла ей надеть пальтишко и выпроводила за дверь. А сама присела напротив меня.
«Да ты бери, бери хлеб. Слава богу, сами печем. — Помолчала, посмотрела, как я ем, потом скрестила руки на груди. — Лагутин-то, ох, заковыристый да колючий. Одно слово — чертополох! В колхоз первым вступил, а на поле дня не работал: мне, говорит, по инвалидности пенсия положена. Вот и заделался колхозным мясником. Осенью одна вроде тебя меняльщица по грязи пришлепала. И как в воду канула. Болтают, к Лагутину зашла, только точно никто не видал. А тебя я в окошко приметила. Дай, думаю, сбегаю — от греха».
Пока Варвара говорила, ока успела обрядить в Свет-ланины кофточки обоих малышей; на шелковое белье даже не взглянула, но за туфли ухватилась. Она гладила их, ощупывала, потом сбросила свои растоптанные валенки, надела туфли и вдруг сделалась статной; и сразу я увидела, что у нее круглые бедра, высокая грудь. Да как поведет плечом, как пристукнет ногой! А после оглядела свою хибарку с беспокойством и спрашивает: «А чего возьмешь за них, питерянка?» А у меня еда в горле комком встала. «Что дашь, — говорю, — то и ладно. Я тебе обязана. Бери, туфли хорошие. Вместе с мужем выбирала. Тогда день был светлый, солнечный. А назавтра началась война».
Еще немного, и разревелась бы я, но тут в комнату вошли две женщины в ватниках и мужчина с костылем. Женщины остановились у двери, а мужчина подковылял ко мне. «Стало быть, вы и есть из Питера? Будем знакомы», — и сел на лавку, Костыль зажал меж колен, шинель расстегнул и положил на стол пакетик. «Это вам, сало. Ну, как там в Ленинграде? Давно оттуда?» Я начала рассказывать. Женщины ощупывали мои вещи. Одна положила рядом с мешком мороженого цыпленка, другая — с полдесятка яиц. В избе было натоплено, да щи как огонь, меня совсем разморило — ноги гудят, глаза слипаются — и не помню, о чем тогда рассказывала. Помню только, как одноногий примерился ножом и отрезал ломтик хлеба — тонкий, прямо прозрачный, и все подкидывает его на ладони, будто взвешивает. И поднял этот ломтик над головой. И тут я увидела, что в избу$7
Рыжова замолчала и посмотрела на следователя. Тот сидел, подперев щеку рукой; рядом лежал лист бумаги, на котором он так и не записал ничего.
— Вот и все, — смущенно сказала она, — больше рассказывать нечего. Утром, когда я проснулась, мой мешок стоял у двери; он был туго набит и перевязан. Варвара торопила меня: «Вставай, сейчас полуторка в район пойдет. Ох, и сильна же ты спать!» Посадили меня на ту машину, и делу конец. Лагутина с тех пор я не ветречала, больше о нем ничего не знаю.
— Мы узнали благодаря вам. — Следователь зашуршал бумагами в папке. — Труп меняльщицы был найден в старом колодце на задворках у Лагутина. Но тогда преступнику удалось скрыться. Объявился он только теперь, под чужим именем. Спасибо вам, тозарищ Рыжова. — Он посмотрел на часы. — И Варвара Жукова помогла следствию. Хороший она человек.
— Хороший? — переспросила Рыжова и вдруг заволновалась. — Да! Я вот что еще забыла рассказать. Когда дома я распаковала мешок с продуктами… — Она не успела договорить: дверь скрипнула, на пороге появилась женщина.
— Можно?
— Входите, я вас ждал. — Следователь встал и включил верхний свет.
Вошедшая секунду-другую напряженно смотрела на Рыжову. Потом ее лицо в мелких оспинках оживилось радостным удивлением.
— Питерянка!
— Варвара!.. — Рыжова поднялась и схватила вошедшую за руки. — Варвара!.. Ну зачем ты тогда положила туфли обратно в мешок?..
В комнате наступила тишина.
Следователь молчал. По вздрагивающим плечам женщин он понял, что они обе плачут.
В то сентябрьское утро Николай Иванович сидел в своем кабинете у раскрытого окна. Стояла тишина, залетавший из сада ветерок шевелил бумаги на письменном столе.
В комнату вошла Вера Васильевна, старший библиотекарь, и положила перед Николаем Ивановичем какой-то листок.
— Там пришел гражданин, просит выдать книгу на дом. Я объяснила, что из нашего книгохранилища выносить книги не разрешается. Но он говорит, что проехал три тысячи километров ради этой книги. Очень темпераментный читатель. Вот его удостоверение.
Николай Иванович взял удостоверение и прочитал вслух: «Г. Л. Азарян является научным сотрудником кожной клиники Курортологического института…»
— Это рукописная книга семнадцатого века, — напомнила Вера Васильевна.
— Рукопись? Тем более нельзя ее выдать на дом. Пусть, как и все другие, занимается здесь, в читальном зале,
В дверях появился человек в легком чесучовом костюме. Его густые волосы круто вились, черные глаза нетерпеливо блестели.
— Почему здесь? Почему? Мне нужно изучать эту книгу, а не читать для удовольствия! Понимаете — изучать! Понадобится и справочная литература, консультация у специалистов…
Посетитель подошел к столу и доверительно взял Николая Ивановича за локоть.
— Послушайте, прошу, суть дела. — Он, не дожидаясь приглашения, уселся на стул и, прежде чем Николай Иванович успел что-либо сказать, накрыл растопыренными пальцами бумаги и папки на столе. — Понимаете, в летописях Урала упоминается о человеке по имени Тихон Соломка. Современники уверяют, что оный Тихон Соломка «при помощи мазей и настоев из трав с толком изгонял лишаи и поганые коросты не токмо с домашней скотины, а и с человечьей кожи, до полной ее гладкой мягкости». Предполагают, что этот Соломка успешно лечил чешуйчатый лишай — очень распространенное заболевание верхних слоев кожи. Этот лишай считается неизлечимым. Понимаете, до сих пор не знаем, как лечить этот чертов лишай! Разные теории, как он произошел, почему произошел, — это все есть. А как от него избавиться — вот этого, дорогой, никак не знаем!
Посетитель опять доверительно притронулся к рукаву Николая Ивановича и спросил:
— Вы, наверно, думаете, лишай — это что-нибудь вроде прыщика? Нет, дорогой! Понимаете, вдруг появляются пятна, вначале на коленях и локтях, они шелушатся, увеличиваются, сливаются, и вот уже значительная часть кожи покрыта уродливой, грубой корой. Представьте себе человека, какую-нибудь молодую девушку! Она не может надеть блузки с короткими рукавами, заняться спортом — словом…
Он покосился на Веру Васильевну и усмехнулся.
— Словом, этот лишай прямо смеется над докторами: то вдруг ни с того ни с сего почти исчезнет, то опять всё начинается сначала.
— Неужели так-таки и нет средств борьбы с этой болезнью? — спросил Николай Иванович. Посетитель явно заинтересовал его.
Тот пожал плечами.
— Средств много: купанья в нашем замечательном Черном море, светолечение, переливание крови, Ма-цеста. Иногда помогает курс внутривенного вливания хлористого кальция. Но все это пока что только кратковременный эффект. Болезнь обязательно возвращается…
— А Тихон Соломка? — нерешительно напомнила Вера Васильевна.
— Соломка?.. Судьба его сложилась совсем печально. Церковники ополчились на него, особенно после истории с одним купцом. Попы утверждали, что бог проклял этого купца — покрыл его тело лишаями, а Тихон Соломка, скажи пожалуйста, вылечил купца начисто! Тут попы, конечно, обвинили Тихона в колдовстве, угрожали, знаете, дыбой. Он скрылся неизвестно куда, следы его потерялись. Но потомству осталась книга, в ней Соломка изложил «Методу изгнания корост и иных кожных проказ». Вот о ней как раз и идет речь.
Мужчина замолчал и нетерпеливо заглянул Николаю Ивановичу в глаза.
— Вера Васильевна, будьте добры, принесите сюда эту рукопись, — сказал Николай Иванович.
Библиотекарша вышла, а посетитель снова закрыл руками бумаги на столе перед Николаем Ивановичем.
— Понимаете, дорогой, наука не должна пренебрегать ничем. Так говорил Мечников, говорил Пастер, говорил Павлов. Очень часто народные средства оказывались чудодейственными…
Вернулась Вера Васильевна. Она положила на стол толстый том в порыжелом кожаном переплете и вышла.
Николай Иванович раскрыл книгу, но не успел прочесть и строчки, как вдруг посетитель сорвался с места и выхватил книгу у него из рук. Некоторое время он смотрел широко открытыми черными глазами на полоски папиросной бумаги, которыми была реставрирована страница, потом прикрыл лицо рукой и опустился на стул.
— Неужели…
Его пальцы осторожно перелистали книгу; к внутренней стороне переплета был приклеен узкий голубой листок с какой-то надписью.
— Алеша, Алеша… — Мужчина впился в Николая Ивановича блестящими глазами. — Эта книга моя! Понимаете, моя больше, чем ваша… Дела давно минувших лет.
Николай Иванович молчал, ничего не понимая, и ждал. Он был уверен, что Азарян заговорит. Тот смотрел в окно, где над самым подоконником на фоне ясного неба мягко шевелились бронзовые листья клена» Лицо Азаряна стало печальным, глаза затуманились.
— Извините, дорогой. Знаете, тогда тоже лезли в окно желтью клены. А только не было окна. Ни стекол, ни рамы — кирпичная дыра, дорогой мой…
Наш НП помещался на втором этаже, в единственной уцелевшей комнате барского особняка. Ветер, совсем как зимой в горных ущельях, врывался вместе с жухлыми листьями и дождем, свистел в обгорелых стропилах; паркет разбух, выпирал буграми, точно мокрый лист фанеры. Впрочем, здесь находились только наблюдатели, а жилье было устроено в сухом бетонированном погребе… Мы его обнаружили рядом с домом, под обломками бревен.
О прежних хозяевах дома мы ничего не знали. Крестьянская девушка Еленка — она приносила по ночам молоко из освобожденной нами деревни — говорила порусски совсем плохо; по ее словам выходило, что владелец усадьбы удрал уже давно и гитлеровцы устроили здесь какой-то склад. Перед нашим наступлением они уничтожали все, что не успели увезти. Еленка сама видела, как жгли картины, мебель, разбивали статуи, вазы. Однако история уничтожения награбленных ценностей нас не интересовала: за эти годы мы насмотрелись всякого. Сейчас каждый из нас рвался на запад, потому что там был конец войны. И самым нетерпеливым, пожалуй, был один сержант… Помню, как этот сержант ходил из угла в угол нашего погреба и спрашивал, без конца спрашивал, когда же будет команда наступать.
А старшина Кульков сердился:
«Ты перестал бы дымить, лихорадка. Третью цигарку подряд смолишь, а махорка, между прочим, общая».:
Но сержант распалялся еще больше:
«Ты, Кульков, штатская душа, одно слово — переплетчик. Зачем на фронт пошел? Сидел бы в своей типографии!»
«А я бы и сидел, — говорит, — ежели б Гитлер не выгнал. Мне, между прочим, война ни к чему».
Нашему старшине в то время уже перевалило за тридцать, но выглядел он моложе, потому что был мал ростом, светловолосый, худой. Орден Красной Звезды — не знаю, как бы это сказать, — ну, выглядел как-то неожиданно на его гимнастерке. Тихий, в общем, был человек. Солдаты за глаза называли его просто Алешей, короче говоря, любили.
Однажды в наш наблюдательный пункт шарахнул снаряд. Мы выскочили из погреба, бросились наверх. Дым, кирпичная пыль! Наблюдатель Петренко сидит на полу, кругом щепки, обрывки бумаги, а он улыбается совсем белыми губами; скажи пожалуйста, жив остался человек, только руку немножко ранило! На полу — страницы растрепанных книг, куски переплетов: снаряд пробил стену, а там в груде кирпича оказался большой ящик с книгами.
Кульков полез в пробоину и стал выносить книги. Сержант спросил:
«Ты что, думаешь там клад найти?»
Кульков рассматривал книги, рассматривал, потом сказал:
«Эти книги нужно спасать».
Воздух дрожит от гула моторов, где-то недалеко бой идет, снаряды рвутся, а он говорит: книги спасать!
Сержант, конечно, вспылил:
«Нашел, что спасать! Тут башку в любую минуту оторвать может… Хоть бы книги приличные, а то рухлядь, старье… Ладно, холода пойдут, в печке сожжем».
А Кульков и говорит:
«Это и фашисты умеют. А насчет рухляди бабушка надвое сказала. Я смотрел, здесь есть книги, которым по двести лет и более. — Потом распорядился: — Рядовому Кербабаеву заложить пробоину, рядовой Петренко пусть отправляется вниз, ему надо прийти в себя. А пост примете вы, сержант. Остальным взять книги и снести в погреб. И чтоб все листки подобрать. А ну, взялись…»
Когда сержант отдежурил положенные часы и спустился в погреб, солдаты уже спали. Только один Кульков при свете «летучей мыши» ковырялся в книгах — они были свалены в углу, — вытаскивал измятые листки, осторожно так разглаживал их, и сержанту вдруг показалось, что тоскует старшина. Забеспокоился сержант, спросил:
«Зачем не спишь, друг? Смотри, как поздно, отдыхать надо».
А Кульков посмотрел на сержанта так, словно тот оторвал его от бутылки кахетинского, и недовольно сказал:
«С утра будешь сопровождать Петренко в медсанбат. Ему, оказывается, плечо все же порядком задело. А потом зайдешь вместо меня в штаб к начпроду. Ложись спи, а я еще посижу».
Следующий день сержант пробыл в отлучке, а когда поздним вечером возвратился, он из-за двери погреба услышал голос Кулькова:
«Мука для этого дела не годится, зря ты за ней бог знает куда бегал. Тут клей нужен прозрачный, а бумага папиросная, чтоб каждая буковка просвечивала».
Сержант толкнул дверь и увидел: горят три «летучие мыши», везде кругом разложены — на патронных ящиках, на нарах, даже на полу — страницы книг. На печурке стоит банка из-под тушенки, а Кульков помешивает в ней деревяшкой. Солдаты работают: подклеивают страницы, мажут.
«Товарищ старшина, — крикнул из угла Гончарук, — а у цей книжке напечатано не по-нашему. Хиба ж такую треба чинить?»
А Кульков объяснил:
«Чини, чини. Кому надо, разберется. Не зря же люди писали».
Солдат Лаптев, поживой человек, усы, руки, губы — все перепачкано клеем, мажет и говорит:
«Братцы!.. Бумагу режешь да клеишь — чего проще, а кажется, вроде бы и войны никакой нет. Работаешь себе».
«А война-то идет, — сказал сержант, — дадут команду, и уйдем отсюда, и вся твоя работа пропадет»,
Лаптев тогда прямо-таки растерялся. Все подняли головы и посмотрели на сержанта. А Кульков сказал:
«Кербабаев, у тебя пальцы тонкие, для мирного дела они в самый раз. Будешь страницы сшивать. Садись рядом со мной да смотри в оба. А ты, Лаптев, давай работай дальше. Только освободи койку товарища сержанта… Он будет отдыхать и ждать приказа о наступлении.
И что вы думаете? Сержант не рассердился.
«В моем, — говорит, — мешке есть тонкая курительная бумага. Возьмите ее для подклейки. А мне тоже давайте работу… Только не думайте, что я интересуюсь этим бесполезным рукоделием. Просто считаю неправильным от коллектива отрываться».
Ну, тут Кульков засмеялся.
«Садись, Георгий, подбирай по номерам страницы. А бумагу твою, — говорит, — мы давно уже сами взяли».
До сих пор не могу понять, как это старшина сумел тогда всех нас заразить своим переплётным делом! Сам удивляюсь! Где бы солдату в свободное время поспать, или письмо написать, или штаны починить, — куда там! Все книгами занялись, скажи пожалуйста! Даже сержанту—я это знаю точно — начало казаться, что время идет не так томительно. Солдат Гусев — он до войны слесарил — приволок откуда-то два ржавых гусеничных звена от танка. Целый день провозился, устраивал пресс для книг. А когда пресс был готов, Гусев посмотрел на инструмент, который надо было возвратить шоферу, и вздохнул.
«Зубило, — говорит, — что надо, да и ручник подходящий. Эх, так бы и поработал еще что-нибудь по железной части…»
С прессом работа пошла еще лучше; мы на ночь закладывали в него готовые книги, а потом упаковывали их в ящички из-под патронов, и каждый приклеивал к переплету книжки, которую починил, полоску бумаги и на ней писал свою фамилию. Но ещё много книг на успели привести в порядок: пришел приказ выступать.
Вот тогда сержант и сказал Кулькову: напрасно, мол, работали. А Кульков ответил:
«Не напрасно, товарищ Азарян, не напрасно!»
Дверь погреба он заколотил досками крест-накрест и прибил фанерку с надписью: «Товарищи! Здесь хранятся книги, которые мы спасли. Внутри найдете краткую инструкцию по переплетному делу. Клей в ведерке под нарами». И поставил внизу свою подпись…
Николай Иванович поднялся, обошел стол и молча протянул Азаряну руку. Тот машинально пожал ее. Глаза у него были отсутствующие, смуглое лицо напряжено,
— А где теперь Алексей Кульков?
— Пал в бою, — коротко ответил Азарян.
Ветер все шевелил бумаги на столе, шуршал ветхими страницами рукописи Тихона Соломки. На голубом листке, приклеенном к внутренней стороне переплета, виднелась надпись:
Эту книгу реставрировал старшина Советской Армии по профессии переплетчик Алексей Кульков.
Николай Иванович смотрел на эти слова, написанный простым карандашом, и ему казалось, что они высечены на гранитном постаменте памятника.
Андрей Коробков не умел управлять автомобилем, но это его не тяготило. Пожалел он об этом сейчас лишь потому, что увидел на шоссе за опущенным шлагбаумом «победу», а в ней за рулем благообразного пожилого мужчину в шляпе, — похож на профессора. Наверно, спешит в город на какое-нибудь заседание. Дел у него, вероятно, не меньше, чем у Андрея, а вот нашел же время, выучился водить машину. Шлагбаум медленно проползал мимо вагонного окна — впереди, должно быть, чинили путь, — и Андрею казалось, что эти последние километры, которые он отсчитывает, стоя в тамбуре, никогда не кончатся.
Хочется все-таки поскорее увидеть Новикова и Вадима Сергеевича, их насмешливые физиономии. Они, конечно, думают: где уж ему получить машины! Ничего, мол, не выходит, потому и застрял в командировке. Андрей рассмеялся, довольно защелкал пальцами в такт перестуку колес. Поезд уже набрал скорость, за окном в клочьях паровозного дыма мелькала пронизанная солнцем, изжелта-зеленая листва берез. Осень в нынешнем году хорошая, сухая. Но ведь это — Ленинград. Хлоп, и пошел дождик, на подъездных путях грязь. Интересно, справились ли ребята, установили в парке автоматическую мойку для машин?
От качки дверь тамбура приоткрылась, г лицо ударил ветер. Андрей полез за платком в карман — там ему попалась под руку твердая коробочка, и он сразу же забыл о машинах, автоматической мойке, нормах на расход горючего…
Но вот поезд наконец вползает под стеклянную крышу. Андрей потеснил проводника, соскочил на платформу и скорым шагом вышел на привокзальную площадь.
Усаживаясь в «Волгу», он первым делом нетерпеливо спросил:
— Ну, как там у вас? Аварий не было?
— Нет, Андрей Николаевич. Все нормально.
— А автоматическую мойку оборудовали?
— Порядок. Третьего дня пустили. Я сразу же нашу «Волгу» помыл. Стой себе руки в брюки и наблюдай. Красота!
Андрей помолчал, задумчиво посмотрел на несущиеся мимо дома.
— Ну, а как дела… в плановом отделе?..
— В плановом? А какие у них дела? Планируют чего-нибудь, наверно.
Андрей смутился:
— Ладно… Вот закуривай. Твои любимые, «Красно-* пресненские». Бери всю пачку.
— Да чего вы мне даете, Андрей Николаевич? Это Же духи.
— А, черт… — Андрей поспешно убрал коробочку в карман и вынул сигареты. — Ты зачем приехал, Вася? Что, я сам не добрался бы? И вообще, как ты узнал, что я приезжаю?
— Ваша мамаша звонила. А потом, моя работа такая — чтобы начальство пешком не ходило.
Дома Андрей умылся, наскоро выпил чай и, уже надевая пальто, спросил у матери: — С работы никто не звонил?
— С работы — нет. От Михаила Петровича вчера звонили. Секретарша. Спрашивала, когда ты из коман-дировки вернешься,
— От Михаила Петровича?..
Андрей закрыл дверь, быстро спустился по лестнице, но у машины помедлил: постоял на панели, закурил. Может, прямо и поехать к Михаилу Петровичу? Но он же не звал. Вася плавно тронул «Волгу», и снова навстречу поплыл утренний город, освещенный неярким сентябрьским солнцем. Михаил Петрович так просто звонить не станет.
Многое в жизни Андрея Коробкова было связано с Михаилом Петровичем, хотя встречались они всего несколько раз. Впервые Андрей увидел его, когда поступил учеником на Металлический завод. Кузнечный цех подавил Андрея, ослепил, оглушил. Он так и застрял ка пороге, прижав руку к груди и приоткрыв рот. Над головой скользила громада мостового крана, неся в цепких лапах раскаленную болванку, а впереди, поджидая добычу, щелкали челюстями тяжелые механические молоть!; на пультах вспыхивали синие, красные, зеленые лампочки, трещали звонки, крутились в светлой паутине невидимые лопасти вентиляторов; слитный гул наполнял помещение, а под ногами вибрировал цементный пол — было от чего раскрыть рот.
— Послушай, парень, ты чего это мусоришь здесь? Андрей и сам не заметил, как уронил свой завтрак — целлофановый мешочек с бутербродами.
Долговязый худой мужчина легко нагнулся, поднял бутерброды. На его смуглом лице необычными казались очень светлые глаза.
— Держи крепче. Первый день работаешь?
— Еще не начал. К мастеру надо…
— Правильно, иди вон в ту конторку. — Мужчина шутливо ощупал мускулы и плечи Андрея, дал ему тумака в спину. — Годишься в кузнецы. Главное — не робей. Кузнец должен быть смелым. — И ушел быстрыми, шагами. У
Андрею сразу стало как-то спокойней. Он пошел по цеху, огляделся и на этот раз увидел не только машины, но и людей. Из кабины крана выглядывала румяная курносая девчонка; она что-то крикнула сверху, засмеялась и подмигнула Андрею. Механическим молотом управлял ловкий парень; из-под его кепки лихо торчал чуб «Намного ли он старше меня?» — подумал Андрей. Ему стало весело. Он покрепче зажал под мышкой завтрак — не то опять уронишь — и решительно открыл дверь застекленной конторки.
Так началась трудовая биография Андрея Коробкова.
Однако скоро выяснилось, что получить механический молот и управлять им, лихо выпростав чуб из-под кепки, совсем не просто.
— Так я и доверил тебе машину, держи карман шире, — сердито сказал мастер Тройкой Прокоп (так его прозвали за то, что он был Прокофий Прокофьевич Прокофьев). — Скажи, можешь ты, к примеру, обкатать болт или там загнуть простую стремянку для рессоры, а?.. То-то и оно! Нет, брат, прежде чем стать кузнецом, попрыгай-ка ты кузнечиком.
И пришлось Андрею заглянуть в допотопный горн, стать сначала учеником, а потом подручным к наковальне, взять в руки кувалду. Все это показалось Андрею обидным: за стеной передовая техника, а тут — бадья с грязной водой, доисторические клещи, закоптелое ок-но, как в деревенской кузне, — тьма веков! Для того ли десять классов кончил? Но вредный настырный мастер все не унимался. И постепенно Андрей втянулся в работу. А мастерить нестандартные поковки для инструментального цеха даже понравилось. Подумать только, ведь из этих железок впоследствии получится инструмент — «главное оружие рабочего класса», так говорил Тройкой Прокоп.
— Тут аккуратность и точность нужна. И способность видеть в заготовках будущий инструмент. Ты умеешь видеть? Будешь и дальше работать по этой части. И не бурчи у меня?..
Андрей больше не бурчал и не обижался на мастера; механический молот уже не манил его. Про себя решил: стану инструментальщиком. Хоть сто лет проучусь, а стану! Долговязого мужчину, встретившего его впервые в цехе (Андрей теперь уже знал, что это парторг завода — Михаил Петрович), он однажды увидел снова в застекленной конторке. Михаил Петрович спорил там из-за каких-то чертежей.
Мастер горячился, ругался, сердито сыпал пепел из трубки на свой промасленный халат.
— Да что вы пристали, ей-богу! В бирюльки мы здесь играем, что ли? У меня же план, программа. Так я и пошел на эту удочку, держи карман шире!
А Михаил Петрович смотрел на мастера сзоими светлыми глазами и говорил спокойно:
— Однако вы попробуйте, попробуйте все-таки. Ведь не зря же ребята головы ломали. А что чертежи не слишком грамотны, это не беда, главное — мысль.
Все нравилось Андрею в этом человеке: и его светлые глаза, и спокойный голос. Мастер шумит, разоряется, даже кулаком по столу стукнул три раза — вот уж действительно Тройной Прокоп, — а Михаил Петрович все твердит, не повышая голоса:
— Надо, надо поддержать ребят. Совесть требует. Кто ж им поможет, если не вы?
Андрей не знал, какие это чертежи и что за ребята, за которых хлопочет парторг, но всей душой был на его стороне. Очень хотелось напомнить Михаилу Петровичу о себе, рассказать, что он, Андрей, уже стал чем-то, умеет что-то. Но сробел, не решился. С чего это парторг всего завода будет обращать внимание на какого-то чумазого «кузнечика», заскочившего в конторку подписать наряд?
Тогда Андрей подумал, что Михаил Петрович просто-напросто забыл о нем. Но оказалось, не забыл. В этом Андрей убедился много времени спустя, когда уже самостоятельно работал на токарном станке.
Как-то Михаил Петрович, придя в цех, направился прямо к Андрею. Подошел, потрогал быстрыми пальцами красный флажок на станке, поглядел на летящую из-под резца стружку.
— То, что ты перевыполняешь дневные задания, это хороню. То, что ты стал членом ВЛКСМ, — тоже хорошо. А вот то, что на комсомольских собраниях ты из какой-то своей робости или, может, скромности сидишь и помалкиваешь, это плохо. А некоторые звонари и горлодёры превозносят и рекламируют себя. Ведь ты придумал приспособление для автоматической разметки и сверловки детали номер семь. Почему же премию хотели получить Нырков и Стасюк из конструкторского бюро? А еще, интересно мне знать, почему ты летаешь? Год в кузнечном, год в слесарях, а теперь в токари подался. В чем дело?
Андрей ответил, что хочет стать инструментальщиком. А для этого, мастера говорят, «все превзойти надо».
Михаил Петрович помолчал. Отошел шага на два и посмотрел на Андрея своими светлыми глазами, внимательно посмотрел. А потом вдруг будто вспомнил что-то.
— Послушай, ты Прокофьева уважаешь?
— Это мастера-то из кузнечного?
— Нет. Этот Прокофьев совсем из другого цеха. В общем, у меня есть билет. Держи. Самому мне сегодня недосуг, а ты пойди обязательно.
Андрей пошел. Михаила Петровича надо слушаться. А в следующий раз пошел уже по своему почину.
С Михаилом Петровичем в ту пору он не виделся. То есть видел его, конечно, — парторг частенько появлялся на горизонте, — но не подходил к Андрею. А Андрей сам не лез, почему-то ждал: наступит время, Михаил Петрович опять тряхнет его. И действительно, «тряхнул» года через полтора, когда Андрей был ужа неплохим газозлектросварщиком.
В то лето на заводе строили новый цех. Стыки высотных конструкций приходилось варить у черта на куличках, рядом с птицами. Поначалу было страшновато, с непривычки крутило под ложечкой, тянуло книзу кишки, А потом ничего, обошлось, даже лихость появилась в работе.
Вот однажды сидит Андрей верхом ка балке и ведет шов, вдруг кто-то трогает его сзади за плечо. Андрей сдвинул маску на затылок, обернулся. А это — Михаил Петрович.
— Ты чего это предохранительным устройством брезгаешь? Перед крановщицей фасонишь? А мы-то считали тебя серьезным человеком. Путевку вот схлопотали тебе в заочный Технологический.
От светлых глаз Михаила Петровича так и несло холодом. Андрей поежился, пробормотал:
— Извините. Больше не буду, Михаил Петрович смягчился:
— Ладно. Будешь работать и учиться. Ты, бывший кузнец, должен выдюжить,
А еще через сколько-то лет Михаил Петрович впервые вызвал комсомольца Андрея Коробкова в партком, и там состоялся такой разговор:
— Помнишь Прокофьева?
— Еще бы, разве можно забыть? Такой композитор!
— Да нет! Я про мастера из кузнечного цеха. Помнишь? Он уходит на пенсию. Хочет, чтобы ты вместо него поработал. А еще он говорит, что даст тебе рекомендацию в партию.
— Мне?..
— Ну да, тебе. Ты что же, до седых волос в комсомоле сидеть собрался? Вторую рекомендацию дам я,
И вот наступил день, обыкновенный ленинградский пасмурный день. В приемной райкома было порядочно народа, и секретарша не сразу обратила внимание на Андрея.
— За кандидатской? Так чего же вы молчите? Спрятался в угол и молчит! Так можно до вечера просидеть. Как фамилия?
— Коробков.
Девушка с любопытством оглядела Андрея,
— Вас просил зайти первый секретарь.
— Меня?
— Ну да, вас. Идите сюда.
Андрей помедлил, одернул новый пиджак и переступил порог кабинета.
Из-за стола поднялся долговязый человек. В его темноволосой голове виднелась седина.
— Ну что ж, поздравляю, Андрей Николаевич. Растем.
— Растем, Михаил Петрович. И вас тоже поздравляю.
— Э-эй… Потише! Ты мне так руку раздавишь, кузнец.
— Извините, Михаил Петрович. Простите…
— Ладно уж. Получай свою кандидатскую карточку.
Ты её заслужил. Садись, рассказывай, как дела на заводе.
— Особенных дел у нас нет. Работаем.
Михаил Петрович слегка поморщился. Посмотрел на Андрея в упор своими светлыми глазами, недовольно сказал:
— Опять скромничаешь. А с главным инженером небось разругался. Думаешь, не знаю, как досталась тебе перегруппировка механизмов в цехе?
— Да ведь у нас молодежь соображает. А я только… я…
— Ладно, знаю тебя, скромника. Вот возьму и порекомендую в руководители. Сам будешь командовать каким-либо предприятием.
— Я?..
— Ну да. А то кто же? Не робей. На вот папироску, закуривай.
— Михаил Петрович…
— Ну, чего тебе еще?
— Михаил Петрович… Тут на днях прихожу я утром на работу, вижу—на пороге цеха стоит пацан. Совсем еще зеленый. И завтрак под мышкой держит… Как я когда-то, помните?
— Ладно… Покурил — иди. Меня, брат, люди ждут.
А последняя встреча произошла год назад в Смольном. На этот раз Михаил Петрович рассказал про автобазу, которая у него «в печёнках засела». И ремонт машин, и перевозки, все там хромает.
— Вот мы и решили рекомендовать тебя.
— Меня?.. Да вы что, Михаил Петрович! Я и автомашину-то водить не умею.
— А зачем тебе уметь? Там семьсот шоферов, пусть они и водят.
— А если не выдюжу? Ведь я не автомобилист…
— Ты — бывший кузнец. Должен выдюжить.
«Волга» остановилась в переулке у знакомых ворот с транспарантом «Берегись автомобиля». За решетчатыми воротами виднелся усыпанный яркими осенними цветами газон, за ним белел домик-контора автобазы, там с краю окно — плановый отдел. На скамейке возле проходной сидели вахтер Самсоныч и старший диспетчер. По тому как диспетчер безмятежно читал газету, Андрей понял: утренний выпуск машин прошел нормально.
Оба они — пожилые люди — встали и поздоровались с Андреем.
— На линию вышли все машины, Остались только те, что в предупредительном ремонте, — доложил диспетчер. — В общем, в парке никаких ЧП, Андрей Николаевич.
— Было ЧП, — ворчливо сказал Самсоныч. — Вчера Гришка, шофер бензовоза, сорвал шесть цветков с газона и снес Маруське Вороновой в кузовной цех. Думал, я не замечу. Я на него рапорт в завком написал.
Андрей с улыбкой отмахнулся. Пожимая руку диспетчеру, пообещал:
— Итак, Вадим Сергеевич, скоро у нас еще тридцать машин будет.
Диспетчер как-то странно, вроде бы подозрительно, посмотрел на Андрея, потом на Самсоныча. С преувеличенным изумлением спросил:
— Да что вы? Неужели?!
А вахтер пожал плечами и отвел в сторону хитрые стариковские глаза.
— Да будут, говорю вам! Я, правда, в Горьком не дождался отгрузки: в Москву пришлось ехать, там на недельку застрял. Но автозаводцы твердо обещали: отправим груз сразу же.
Диспетчер опять переглянулся с вахтером.
Оба усмехнулись.
Андрей обиделся. Он пошел прочь от проходной, обогнул угол дома и остановился пораженный: в глубине асфальтированного двора у глухого забора шеренгой стояли грузовики. На новых покрышках четко выделялся рифленый узор протекторов, блестели на солнце стекла фар и кабин, свежая заводская окраска. У машин возились слесари — укрепляли номерные жестянки, маляр отшлепывал кистью через трафарет номера на бортах.
Андрей обернулся. Диспетчер стоял сзади и трясся от беззвучного смеха, — даже слезы выступили на его глазах.
— Вчера еще прибыли. Как часы. Извините, конечно, за розыгрыш,
Но Андрей и не думал обижаться.
— Где вы взяли шоферов перегнать машины со станции, Вадим Сергеевич?
— Новиков организовал. Повесил у меня в диспетчерской объявление: мол, так и так, на Товарной стоят новые грузовики, задерживать платформы нельзя — платить придется. Дескать, кто желает помочь? Ну, шоферы дневной смены, когда явились сдавать путевки, ясно, откликнулись. Новиков завел старый автобус и сам отвез ребят на Товарную…
Обычно, являясь по утрам на работу, Андрей начинал день с обхода мастерских. Это стало у него законом еще с того времени, когда он, в сопровождении главного инженера и начальников колонн, порядком смятенный, впервые шел по этому двору знакомиться с новым огромным хозяйством. Вокруг — автомобили, автомобили, автомобили… полуразобранные, на деревянных козлах, на домкратах-непонятные операции, незнакомые детали и запасные части… Но вот — кузница. Здоровенный дядька загибает ушки на коренных рессорных листах; на соседней наковальне двое молодых парней обкатывают длинные кузовные болты. Пылает горн, звон и грохот наполняют помещение, но этот шум не смущает Андрея — привычная музыка. Он улыбается кузнецу, будто старому знакомому.
— Ну, как работка?
— А что работка? Помахай сам, тогда узнаешь, — насмешливо говорит кузнец.
И Андрей, к удивлению главного инженера и разинувших рот парней, снимает пиджак, берет у дядьки оправку, кивает подручному: тащи, мол, заготовку. Звенит сталь, брызжет окалина, огненный шар обдает сразу взмокшее лицо. Словно всегда стоял здесь Андрей и выбивал искры из металла.
— А ну, пусти, дай-ка я постучу с ним на пару. — Кузнец оттесняет подручного, становится к наковальне; в его хитрых глазах и в огромных ручищах — азарт. Он подгоняет, поджимает Андрея: — А ну, наддай, наддай еще, поворачивайся, чтоб не остывало!
Андрей стискивает зубы, напрягается, — все-таки давно не работал.
Потом они оба вытирают вспотевшие лица, по очереди пьют воду из кружки, и теперь уже кузнец улыбается Андрею, как старому знакомому.
— Будем знакомы. Моя фамилия — Новиков.
Главный инженер и начальники колонн уже не удивлялись, когда в следующем, механическом, цехе Андрей встал к станку и добросовестно расточил баббитовый подшипник. Так он прошел по мастерским, а впереди уже бежал веселый слушок, и рабочие встречали его, как оркестранты дирижера, который сам умеет играть на многих инструментах. А когда Андрей наконец добрался до директорского кабинета, душевного смятения как не бывало. Он уверенно сел в кресло и спокойно положил тяжелые перепачканные руки на письменный стол.
Потом Новиков хвалил, советовал: «Вот и всегда обходи по утрам цехи. He пожалеешь, товарищ Коробков».
Так Андрей и делал. Но сегодня он не пошел с обычным обходом. Оставив диспетчера во дворе, он направился прямо в отдел кадров.
— Здравствуйте, Леонтий Федорович, Новые машины видели?
— С приездом, Андрей Николаевич, Ясно, видел. Хороши!
— Тем более стоять им нечего. Как с шоферами?
— Да вот я как раз составляю объявление на радио.
— А раньше где были? Разве не знали, что машины придут?
— Знал. И Валентина Александровна знала. Это она запретила организацию курсов, Говорит, расходы не предусмотрены планом. Она сказала, что…
Но что сказала Валентина Александровна, Андрей не дослушал. Он был уже в коридоре. Перед дверью с табличкой «Плановый отдел» задержался, помедлил секунду-другую и пошел к себе в кабинет. Там, прежде чем снять телефонную трубку, он постоял у окна, посмотрел на газон, усыпанный осенними цветами. Казалось, через открытую форточку доносился их нежный запах.
— Дайте плановый… Будьте добры, Валентину Александровну… А куда, не знаете?.. Ну, хорошо. Когда вернется, попросите сразу же зайти ко мне.
Он сел, положил перед собой руки и стал ждать. Вот точно так же они лежали тогда на этом письменном столе, натруженные и заскорузлые руки, когда год назад Андрей пришел в этот кабинет после первого обхода мастерских. И первое, что сделала начальник планового отдела Валентина Александровна Гончарова — принесла ароматное мыло в голубой мыльнице и махровое домашнее полотенце, вывела Андрея в коридор и показала, где ему помыть руки. У самой у нее руки были нерабочие — нежные и тонкие, с холеными ногтями. Как-то странно было видеть на совещаниях среди пожилых начальников колонн, техников, механиков эту типичную «стилягу» с короткими гладкими волосами, в мохнатой узкой юбке и остроносых туфлях на высоких «гвоздиках». А губы у нее были какого-то, черт его знает почему, сиреневатого цвета. «И зачем это?.. — подумал тогда с досадой Андрей. — И какой же из нее начальник отдела?»
Но тут он ошибся. Валентина Александровна хорошо знала свое дело. В этом Андрей очень скоро убедился. Спорить с ней было бесполезно: она всегда в конце концов оказывалась права и не раз выручала Андрея, который в общем-то был не искушен в вопросах эксплуатационной экономики. Но все эти лохматые юбки, цветные перчатки и клетчатые жакеты настораживали Андрея, вызывали в нем решительный протест и недоверие, делали излишне сухим в обращении с Валентиной Александровной. Он начал приглядываться, как к ней относятся другие, и неожиданно убедился, что в парке она была совсем «своя». Как-то в обеденный перерыв, проходя по коридору мимо приоткрытой двери планового отдела, он увидел там Марусю Воронову, обойщицу из кузовного цеха, и услышал: «Когда же вы почитаете мне Твардовского, Валентиночка Александровна? Вы же обещали!» А в другой раз он приметил начальницу планового отдела во дворе среди шоферов. Она сидела на подножке грузовика на чьей-то услужливо подстеленной кожанке и отчитывала ребят:
— Вы расскажите кому-нибудь другому насчет подрессорников. Уж я-то знаю, сколько при желании можно положить кирпича. Груз ведь негабаритный. Думаете, не понимаю, что грузите на полтонны больше нормы, а в конце смены приписываете рейсы. Не правда ли, Котельников?
— Да ведь государству от этого ущерба никакого, Валентина Александровна,
— Государству никакого. А вот совести вашей?..
Андрей почему-то не решился тогда подойти поближе.
Однажды, когда Валентина Александровна втолковывала ему насчет норм на смазочные материалы и «абсолютно недопустимого, бесхозяйственного» расхода краски в кузовном цехе, Андрей не удержался и спросил неожиданно:
— Почему вы красите губы в такой… странный цвет?
— Сиреневый? Это модно. А что, разве некрасиво, Андрей Николаевич? — Она вызывающе улыбнулась, показаз розные белые зубы.
Тогда Андрей смутился и торопливо перевел разговор на перерасход горючего. Дома он спросил у матери:
— Почему это женщины выдумали такую странную моду—красить губы в ненормальный цвет? Сиреневый, например?
Мать гладила ему рубашку.
— Это ненормальные и выдумали, — сказала ока убежденно. — Такие губы небось у утопленников бывают. — Потом вдруг насторожилась: — Влюбился, что ли в такую?
Андрей усмехнулся:
— Смотри, воротник сожжешь.,
Андрей побарабанил пальцами по столу и опять посмотрел в окно на газон с настурциями. Дверь кабинета приоткрылась.
— Можно? С приездом, Андрей Николаевич, Вы просили меня зайти?
— Да, просил, А вы не догадываетесь, зачем?
— Ну, прежде всего, полагаю, чтобы поздороваться. Можно мне сесть?
— Да, конечно… Здравствуйте, Валентина Александровна, и скажите, почему вы запретили организацию курсов?
— Потому что это нерентабельно.
— А что теперь будут стоять тридцать новых грузовиков, это, по-вашему, рентабельно?
— Но мы приняли меры,
— Знаю ваши меры — объявление на радио. Дудки! — раздражаясь, перебил Андрей. И вдруг почему-то вспомнил Тройного Прокопа. — Так к нам шоферы сейчас и прибегут! Держи карман шире!
— Но поймите, Андрей Николаевич, курсы — это зарплата преподавателям, стипендии курсантам, дополнительное оборудование учебных машин, классов, амортизация, налоговые отчисления, а все вместе — морока. Зачем она нам, когда есть специальные учреждения, которые готовят водителей? Например, учебный комбинат «Транскадры». Мы просто заключили с ними договор и уже перевели деньги.
Валентина Александровна сняла с плеча квадратную красную сумку, отдернула молнию.
— Я только что оттуда. Послезавтра шестьдесят человек — как раз на две смены для новых машин — направляются к нам. Вот подтверждение.
Андрей прикусил губу, рассердился еще больше, но теперь уж на себя: действительно, он, должно быть, сейчас похож на упрямого мастера, который когда-то спорил без толку с Михаилом Петровичем. Тут бы и согласиться е Валентиной Александровной, ведь она же права. Но Тройной Прокоп все еще стоял за спиной, и Андрей сказал, правда, уже тоном ниже:
— Так я и доверил этим свежеиспеченным шофе-рам новые автомобили! Держи карман шире!
— Правильно, Андрей Николаевич. На эти маши-ны надо перевести наших опытных водителей, а новички пусть поездят на уже обкатанных грузовиках. Это будет справедливо.
Андрей смотрел на положенную перед ним бумагу. Валентина Александровна спокойно сидела в кресле, закинув ногу на ногу.
— А знаете, Андрей Николаевич, вы сильно загорели. В Горьком была хорошая погода, да?
— Валентина Александровна… Черт его знает, зря расшумелся. Я был неправ, решительно заявляю… Она качнула остроносой туфлей.
— Вот как? Да… А я и не знала, что вы такой решительный.
Андрею стало жарко.
Он полез в карман, нащупал твердую коробочку. Вероятно, лицо у него было довольно-таки глупым, когда он сказал:
— Решительный? Нет… Я давно хотел… Я…
Она молча ждала, не спуская с него вопросительного взгляда.
Зазвонил телефон.
Облегченно вздохнув, Андрей поспешно схватил трубку:
— Да, я… Кто будет говорить?.. А, хорошо, я слушею…
Валентина Александровна встала, подошла к двери. Прежде чем закрыть ее за собой, оглянулась. «Чего это она так улыбается?» — с досадой подумал Андрей.
— Да, я слушаю вас. Здравствуйте, Михаил Петрович… Спасибо, помаленьку… Да, прибыли. Вот они стоят у меня за окном, тридцать штук… Что?.. Так ведь шоферов еще нет. Через два дня, пожалуйста, а сейчас—никак… Сгниют? А что я могу сделать? Шоферов нехватка. Они бегут на целину, на строительство гидростанций, новых городов. Нет, мне не выдюжить… Ну и что же, что бывший кузнец? Опять вы, Михаил Петрович!.. Ну, я постараюсь, но обещать не Алогу. Сейчас будем думать с парторгом… Хорошо, через два часа позвоню.
Андрей дал отбой и снова снял трубку. В дверь протиснулась здоровенная фигура Новикова.
— А я как раз хотел тебе позвонить, Новиков. Здравствуй, старик, садись.
— Здравствуй, Коробков. Ну, как съездил?
— Об зтом потом. Только что звонили: на Большую Товарную прибыли два эшелона с овощами. Внеплановые, подарок нашему городу от белорусов. Надо срочно вывозить, сгниют. Сгниют! Все гаражи подключились, а у нас тридцать грузовиков без водителей стоят… Ну, что ты скажешь?
Новиков присел на край кресла и принялся раскуривать трубку. Андрей ходил из угла в угол.
— Может, дождаться конца дневной смены, уговорить ребят поработать на новых грузовиках?
Новиков молча курил, приминая табак большим, навеки промасленным пальцем. Андрей все ходил по кабинету.
— Впрочем, это не выход. Если ребята и согласятся, так им же с утра опять садиться за руль. Еще аварий понатворят… Ну, что же ты молчишь, старик?
Новиков медленно пятерней разогнал окутавшее его облако табачного дыма.
— Молодость я свою вспомнил, Коробков. Эх, черт… — Он выколотил трубку в пепельницу и встал. — Надо устроить партсобрание.
— Собрание? Сейчас?
— Ну да. Открытое. Андрей резко остановился:
— Там овощи гниют, а мы тут будем заседать?
— Ничего. Устроим собрание прямо во дворе. Там сидеть не на чем…
Однако сидеть всё же нашлось на чем. Люди устроились на подножках новых грузовиков, на бамперах, а кто помоложе — залезли в кузова. Весть о двух эшелонах овощей из Белоруссии, которые сгниют на Товарной станции, если их не вывезти в хранилища, облетела уже весь двор. А после того как вахтер Самсоныч постучал железкой по куску подвешенного к столбу рельса — сигнал к обеденному перерыву, — вокруг Андрея и Новикова собралась порядочная толпа.
— Тише, товарищи! — Новиков полез в кузов, достал из кармана связку ключей, позвякал ими, как председательским колокольчиком. — Тише! Суть дела вы уже знаете. Меня поймут в первую очередь старые дружки, с которыми мы четверть века назад крутили баранки в этом же парке. Вот стоит наш старший Диспетчер Вадим Сергеевич. А помнит ли он, как однажды на Пискаревке заехал с грузом песка в канаву, и я его на буксире вытаскивая? А вот завснабжением товарищ Корнеев: теперь у него борода лопатой и каждый год ему путевку в Мацесту подавай — ревматизм, А ведь когда-то был Корнюша наилихим шофёром. Никто быстрее его в нашем парке не гонял, никто больше его штрафов в милиции не платил. Эх, молодость! Одним словом, многие из вас, прежде чем стать начальниками колонн, завотделами, механиками и другими важными птицами, крутили эту самую баранку и у каждого есть шоферские права…
Новиков достал из буллажника потертую книжечку и внушительно потряс ею.
— Лично я горжусь! Это моя молодость. А в нашей трудовой и трудной молодости были и такие общеизвестные факты, когда на дверях писали: «Райком закрыт. Все ушли на фронт». Вот и я — закрываю партком, сажусь на грузовик и еду спасать овощи. Тем более, что они сверхтрудовые, внеплановые, Наглядная, так сказать, сознательность белорусских работяг! У меня все. Кто просит слова? Ты, Вадим? Давай.
— Вот здорово! — сказал старший диспетчер. — Я сам себе выпишу путёвку.
— И мне выпиши!
— И мне!
— И нам!
— Собрание считаю закрытым, — сказал Новиков и молодцевато спрыгнул с кузова на землю.
Андрей с восхищением оглядывал окружавших его людей и думал о том, что он их ещё совсем не знает.
Степенный пожилой инструментальщик Прохоров, который лишнего слова не скажет, лишнего шага не сделает, теперь с азартом пинал сапогами колеса грузовика, проверяя давление в шинах, и выкрикивал:
— Эх, силен аппарат! Эх, силен!.. — Глаза его по-мальчишески блестели.
Из кабины другого грузовика торчала борода лопатой снабженца Корнеева, он уже прогревал мотор-
— Эй, смазчика сюда! — грозно кричал толстый завкадрами Леонтий Федорович, потрясая масленым щупом.
Кто-то спешил с ведром, кто-то корячился под кузовом> ощупывая тормозные шланги; отовсюду неслись возгласы, соленые шоферские шутки, раздавался звон инструмента, взвизги стартеров.
К Андрею подошел Вася, шофер «Волги»:
— Андрей Николаевич, можно я тоже возьму грузовик? Вы уж сегодня пешком походите, а?
— Ну, конечно, Василий. Конечно… — сказал Андрей. Дорого он дал бы сейчас, чтобы уметь управлять автомобилем,
Машины одна за другой, фыркая моторами, уходили в широко раскрытые ворота.
Вахтер Самсоныч, стоя навытяжку, взмахивал рукой, как милиционер-регулировщик, провожая шоферов.
Вскоре наступила тишина. Лишь из открытых окон столовой доносилось звяканье посуды. В опустевшем дворе остались только директор парка и один-единственный последний грузовик, на который, видно, так и не нашлось водителя.
Андрей криво усмехнулся, сел на подножку и, сдвинув кепку на глаза, принялся скрести затылок.
— Дайте мне пройти, Андрей Николаевич.
Он поднял голову — рядом стояла Валентина Александровна. Ее трудно было узнать: вместо туфель с высоченными каблуками-гвоздиками он увидел на ее ногах обыкновенные тапки, на плече болталась чья-то старая тужурка, а в руке белел листок бумаги — путевка шофера.
— Позвольте же мне открыть дверцу. Андрей встал наконец с подножки.
— Вы?.. Вы можете управлять этим автомобилем?
— Почему этим? Любым. До института я работала здесь же в парке шофером.
Валентина Александровна села в кабину, запустила мотор, поправила на плечах кожанку и положила на руль тонкие белые пальцы с острыми холеными чогтями. Неожиданно для себя Андрей взял эти пальцы и крепко сжал. От них исходил нежный запах духов.
— Вот! Вот… — Он выхватил из кармана коробочку. — Я не мог… Я не хотел… Я… Что я говорю, вы же не поймете…
Но она, видно, все поняла, потому что вздохнула глубоко, закрыла глаза и тихо засмеялась:
— Наконец-то, милый…
— Валентина Александровна! Валя…
— Осторожно!..
Рявкнул оборотами двигатель, хлопнула закрытая на ходу дверка. И Андрей остался один.
Он глядел вслед грузовику, пока тот не скрылся за воротами, за поворотом переулка. Потом подошел к газону и сорвал несколько настурций. На другом конце двора вахтер Самсоныч ахнул и поспешно отвернулся.
В опустевшем плановом отделе Андрей нашел | красную квадратную сумку, положил на нее цветы. Потом тут же набрал номер и, услышав знакомый голос, закричал в телефонную трубку:
— Выдюжил!.. Выдюжили мы, Михаил Петрович!.
Весной в саду было пусто и неприютно. В канавах по краям участка стояла черная затхлая вода, в ней догнивали прошлогодние листья. Раскачивались на ветру прутья малины, кусты смородины напоминали жесткие обтрепанные веники, а две яблоньки — голые, почерневшие от дождей — торчали, как старые оленьи рога, заменявшие вешалку г городской квартире Зинаиды Трофимовны.
Дом — летняя однокомнатная постройка из горбыля — стоял в глубине участка. Тут же находился и ко-лодец для поливки, обыкновенная квадратная яма без опалубки, и парник с побитыми стеклами. Вот и всё хозяйство. По вязкой торфяной почве тянулись ряды Пожухлых кустиков клубники. Были еще какие-то грядки, клумбы. Но что на них посажено и вообще было ли что-нибудь посажено с осени, Зинаида Трофимовна не знала. И это огорчало ее, вызывало чувство неуверенности в себе.
В огородном хозяйства Зинаида Трофимовна мало что смыслила, вернее сказать, ровным счетом ничего, Всю жизнь, с девчонок и до пенсии, она проработала на фабрике. Сверкающий кафелем машинный зал длиною в четверть километра, многочисленные ткацкие станки, круговорот шпулей, переплетение стремительно] текущих нитей — всё это было близким, своим, понятным. А здесь, на крохотном клочке торфяной земли размером в каких-то пять соток, она не знала, за что взяться, с чего начать…
На войне погиб муж Зинаиды Трофимовны, и она осталась с шестилетним сыном Колькой. Колька ходил сначала в школу, потом в Механический институт; летом уезжал, как все, на практику, в колхоз, на целину, а Зинаида Трофимовна по-прежнему работала на фабрике. И чем отчетливее она видела надвигающуюся старость, тем чаще приходили ей в голову мысли о собственном маленьком зеленом садике. Началось это после того, как их фабрике выделили заболоченный пустырь в двух километрах от большого пригородного поселка. В фабкоме тогда повесили объявление: желающие могут получить участки. «Мама, на меня не рассчитывай, — категорически заявил Николай. — Мне ни к чему эта частнособственническая недвижимость. Да и времени нет копаться в огороде, диплом ка носу». Зинаида Трофимовна не стала подавать заявление: участок надо осушить, перекопать, удобрить да и домишко какой ни есть сколотить — где же ей одной поднять такую работу?
А время шло. Как-то летом сменщица Нюрка Сорокина позвала в гости на свой участок. Зинаида Трофимовна поехала и увидела: сидит Нюрка под молодой яблонькой за одноногим, врытым в землю столом напротив своего мужа и пьет с блюдца чай со свежей клубникой. Лицо у Нюрки счастливое, распаренное, голова повязана косыночкой. Рядом в песке играют Нюркины девчонки; у обеих рты ягодами перемазаны. А вокруг кусты увешаны, словно бусами, красными нитками смородины, и клумбы, цветы, цветы — белые, фиолетовые, оранжевые. «Это вот флоксы, — говорит Нюрка, — это королевские лилии. А вон там люпин, полезный цветок: почву обогащает. Садись, Трофимовна, чай пить. Накладывай побольше, клубника своя. Осенью варенье варить буду, вон с тех грядок соберу, там поздний сорт — ремонтанная, до самых холодов плодоносит».
«Ремонтанная…»— это незнакомое звонкое слово запомнилось Зинаиде Трофимовне. В однообразном гуле ткацких станков ей слышалось, как эксцентрики внятно отстукивают: «Ремонтанная, ремонтанная…» — и рна видела себя сидящей за одноногим столиком, а на нем в глубоком блюдце золотистый чай; чистый загородный воздух пронизан ароматом клубники и цветов, а рядом в песке возится голопузый Колькин первенец…
Колька давно уже защитил диплом и работал на заводе инженером. С большой получки он исправно приносил домой тридцать рублей: «Это тебе лично, мама». Зинаида Трофимовна пересчитывала деньги, относила их на книжку. И вздыхала при этом: «Женился бы ты, Коля. Пора уж».
За месяц до выхода на пенсию Зинаида Трофимовна заглянула к бывшей своей сменщице Нюрке Сорокиной, которая теперь была председателем фабкома. Решилась, наконец, потолковать: дескать, так и так, немножко у меня подкоплено, может, кто согласится уступить участок за сходные деньги?
— Подай заявление, — сказала Нюрка. — Мы тут посмотрим, подумаем.
А потом наступил этот день… Подруги-ткачихи принесли в цех кремовый торт, льняную скатерть в синюю клетку, новенькие резиновые сапоги. Большой букет белых флоксов принесла Нюрка Сорокина и, как председатель фабкома, сказала речь:
— Провожаем тебя, Трофимовна, на заслуженный отдых. Низкий поклон тебе за твою долгую честную работу… Вот тут нормировщица Мария Волкова замуж вышла в город Тихвин. Уезжает к мужу и свой участок оставляет. Сумма небольшая. Мы подумали тут, посовещались: ну, стало быть, за счет дирекции и фабкома тебе участок предоставляем. Отдыхай, Трофимовна, пей чай с клубникой на здоровье.
Так осуществилась давнишняя мечта Зинаиды Трофимовны: собственный зеленый садик. Никто тебе не указчик. Хочешь, цветы разводи, хочешь, картошку сажай; свои огурцы, своя редиска. А уж варенья можно будет наварить! Клубничного побольше, чтоб на всю зиму хватило; сморода пойдет на кисели, на компот, а малина — это ягода особая: от любой простуды помогает; с чайком-то на ночь как хорошо!
Зинаида Трофимовна рьяно взялась за дело. Еще солнце не вставало над дальним лесом, еще в низинах стлался туман, а она уже гнула спину на своем участке: сгребала в кучи прошлогодние палые листья, вскапывала грядки, унавоживала скудную почзу, перемешивала ее с известью, обрезала сухие ветки на кустах смородины, обвязывала тесьмой прутья малины, чтобы они не поломались на ветру, забивала колышки, сажала, поливала — и так дотемна. А вечерами, кутаясь в шаль, сидела за столом у единственного окна своего домика и перебирала пожелтевшие конверты в старой коробке из-под печенья; эти конверты остались от прежней хозяйки. Надев на нос очки, Зинаида Трофимовна читала вслух: «Огурцы неросимые», «Редис китайка», «Мальва двухгодичная, махровая», «Левкой двурогий». Она осторожно вытряхивала на ладонь семена, внимательно рассматривала, нюхала их, разминала и прикидывала в уме, что бы еще посадить?
Чем раньше из-за леса вставало весеннее солнце, тем раньше поднималась со своей раскладушки и Зинаида Трофимовна. Растения надо успеть полить до жары. А ну-ка, попробуй вытаскать из колодца шестьдесят ведер воды: каждый раз нужно опуститься на колено да перелить в лейку, да все внаклонку. На это уходило не час и не два. А потом начиналась прополка. Вместе с первыми стебельками посаженных растений пробивалась вредная трава — осот и мокрица так и перли из земли, проклятые, заедали слабые ростки цветов и овощей. Сорняки приходилось брать где тяпкой, а где руками, чтобы напрочь, с корнем. И опять-таки внаклонку. К вечеру разламывалась спина, ныли все косточки, горели натруженные ладони.
Но Зинаида Трофимовна не унывала и не хныкала. По опыту рабочего человека она твердо знала — труд приносит плоды. Примеров к тому в ее прошлой жизни было много. За что в свое время ее Кольку каждое лето отправляли в пионерлагерь, а ей давали путевку в дом отдыха? А сколько раз премировали — то двухнедельным окладом, то материалом на платье. И однокомнатную квартиру в новом доме она тоже получила от фабрики. «Низкий поклон тебе за твою долгую честную работу»! — так ведь и сказала Нюрка Сорокина. И не соврала. Зинаида Трофимовна никогда не опаздывала на фабрику и не прогуливала, если только, бывало, по болезни, так уж тут не ее вина. Даже когда получила похоронную на мужа, и то вышла на работу; в цехе, среди машин и людей, с которыми она сроднилась, легче было перенести свалившееся на нее несчастье. Именно в тот день она взялась работать сразу на трех станках. А потом на восьми. И так до самой пенсии. И вот теперь: «Отдыхай, Трофимовна. Пей чай с клубникой».
Правда, до клубники еще долго надо было гнуть спину, но работу в своем саду Зинаида Трофимовна считала отдыхом. Ведь все на воздухе, на солнышке и для себя. До чего радостно было замечать каждое утро, как все гуще, зеленее становится листва на кустах смородины и все выше ползет вьюнок по натянутым у крыльца веревочкам, как появляется первая огуречная завязь в парнике, как лопаются почки на яблоньках и зацветает белым цветом клубника.
С клубникой особенно было много хлопот. Зинаида Трофимовна недоумевала: зачем прежняя хозяйка Мария Волкова насажала столько клубники — три длиннющие гряды по четыре куста из конца в конец участка? А ведь с каждого кустика надо срезать пожухлые листья, прополоть междурядья, взрыхлить и посыпать песком - осторожно, чтобы песок не попал в сердцевину куста, иначе — прощай ягода. И подкармливать надо было клубнику «плодоягодной смесью»: две столовые ложки на кустик. За этим удобрением Зинаида Трофимовна ходила в поселок, в хозяйственный магазин, и таскала на себе пятикилограммовые пакеты. А когда в конце мая нагрянули заморозки, она не спала несколько ночей, укрывала клубнику чем могла — мешковиной, старыми газетами, кофтами, юбками, даже шерстяную шаль пустила в дело. И однако не все уберегла, часть клубники побило морозом; желтая сердцевина цветков почернела, сделалась хрупкой, а лепестки опали.
В то утро Зинаида Трофимовна прошла вдоль грядок от дома до калитки и устало сгорбилась, глядя на такой урон.
— Тетя! А ведь ваша клубника болеет.
Она подняла голову. У калитки стояли мальчик и девочка. Он — светловолосый, с чубчиком, она черненькая, с лиловым капроновым бантом. Оба ростом не выше калитки.
— Да, милые, болеет, — вздохнула Зинаида Трофимовна. — Вот не уберегла, морозом побило.
— Мы не про мороз, — звонко сказала девочка. А мальчик спросил:
— Можно нам войти?
— Входите, входите… Если не мороз, так какая же еще напасть?
Дети вошли в сад. Девочка присела возле ближайшего куста клубники.
— Видите, листки словно кто-то мукой посыпал.
А мальчик сказал четко и складно, так отвечают урок:
— Это называется «мучнистая роса». При такой болезни поверхность листьев покрывается белым налетом. От этого могут плохо развиваться ягоды.
— Вот тебе на… — упавшим голосом сказала Зинаида Трофимовна. — Что же мне теперь делать?
— Меры борьбы: опрыскивание ноль трехпроцентным раствором соды. Раз — и готово! — бойко сказал мальчик. Он смотрел на Зинаиду Трофимовну серьезными светлыми глазами. — Да вы не расстраивайтесь, тетя. Есть у вас опылитель?
— Не знаю… Кажется, есть. От прежних хозяев много чего осталось. — Зинаида Трофимовна вдруг заторопилась — Пойдемте, ребята. Пойдемте посмотрим.
Вслед за хозяйкой дети прошли в дом. Вдоль оклеенной газетами стены стояла застеленная раскладушка, у окна — стол, покрытый скатертью в синюю клетку, рядом покосившийся комод с зеркалом и двумя медными подсвечниками. Тонкий отвесный лучик солнца упирался в чисто вымытый дощатый пол.
Мальчик поднял голову, проследил, откуда пробивается лучик.
— У вас протекает крыша, тетя?
— Протекает. Вот сын обещал починить, да всё не едет. Некогда ему, инженер он у меня… — Зинаида Тро-фимовна смутилась, махнула рукой. — Вот. Вот здесь ищите.
В углу между лопат, грабель и тяпок мальчик сразу узидел опылитель — небольшой металлический баллон с ручкой, как у автомобильного насоса, и с тонким резиновым шлангом. Тут же в старом ведре кое-какой инструмент — топорик, гвозди, разводной гаечный ключ. Пока мальчик возился — отвинчивал крышку баллона, продувал шланг, — Зинаида Трофимовна выдвинула нижний ящик комода и принялась вытаскивать оттуда пакеты, свертки, коробки. Девочка смахивала с них пыль и звонко читала надписи на этикетках:
— «Парижская зелень», «Арсенат кальция», «Бор-досская смесь». Ого, сколько у вас ядохимикатов! Они пригодятся, если появятся листогрызущие насекомые…
— Да уж лучше бы не появлялись, — с испугом сказала Зинаида Трофимовна.
— …А вот и сода. Раз, два… целых шесть коробочек, — удивилась девочка.
— Бери ведро, Галка. Пошли в сад, — скомандовал мальчик.
В саду он зачерпнул из колодца воды, отсчитал, шевеля пухлыми губами, сколько-то ложек соды, размешал ее прутиком в ведре, залил раствор в горловину опрыскивателя и завинтил крышку. Все это он проделал сноровисто и ловко, без лишних разговоров. Его светлый чубчик разномерно вздрагивал, тонкие загорелые руки быстро сгибались и разгибались, когда он накачивал воздух в баллон.
— Галка, бери шланг. Начинаем.
Дети пошли вдоль грядок. Мальчик нес опрыскиватель, девочка держала шланг; когда она поворачивала краник, из наконечника с тихим шипением вырывался фонтанчик брызг, они радужным веером вспыхивали в лучах солнца и оседали на листьях мелкой водяной пылью.
Зинаида Трофимовна как-то сразу вдруг успокоилась за свою клубнику.
Соседская бабка Полина Игнатьевна вышла на дорогу, остановилась у изгороди.
— Ишь ты, помощники. Чьи ж такие? Своих-то вроде у тебя не было.
— Не было… — сказала Зинаида Трофимовна. Она постояла, поглядела на своих помощников. Потом по-вернулась и ушла в дом.
А когда час спустя с опылением было покончено, она выглянула из окна и позвала ребят.
В комнате на столе поверх скатерти была постелена клеенка, на ней стоял котелок с дымящейся картошкой, масленка, тарелка с хлебом и вазочка с фруктовыми помадками. В углу на керосинке постукивал крышкой эмалированный чайник.
— Вот, помощники, кушайте. Чем богата.
Дети сели к столу. Девочка вынула из кармана яблоко, разрезала его на три части.
— Картошка вкусная, — сказал мальчик, — рассыпчатая. А вот когда молодая пойдет, та еще вкуснее. У вас посажено?
— Посажено немножко. Там за домом два рядка.
— Ее окучивать надо будет, — сказала девочка. — А поливать можно не часто, раз в неделю.
Зинаида Трофимовна положила мальчику еще картошки.
— Откуда вы такие — все знаете? Чисто агрономы.
— У нас при поселковой школе есть общество юных натуралистов, — сказала девочка. — Ну, кружок такой: «Друзья природы». Вот он — председатель… — И толкнула мальчика под бок. — Как тебе не стыдно, всю картошку уплетешь!
— Да что ты, пусть ест — он мужчина. Кушай, милый, масло бери.
Мальчик проглотил кусок, переглянулся с девочкой и спросил:
— У вас есть семена цветов, тетя? Мы специально пришли из поселка сюда на участки. Может, у кого лишние?
Зинаида Трофимовна поднялась, принесла коробку из-под печенья, поставила ее перед ребятами. Те сразу перестали есть, принялись разбирать конвертики, перебивая друг дружку:
— Смотри, Галка, виолы!
— Ноготки, бархатцы, душистый горошек,
— Маки! Ох, сколько у вас маков!
— Какое богатство! — звонко сказала девочка. — Берите, — сказала Зинаида Трофимовна.
— Как… всё нам? — Берите, берите.
Солнечный лучик упал сзерху прямо в коробку с пожелтевшими конвертами. Мальчик поднял голову. Встал, пошел в угол, взял топорик, горстку гвоздей и вышел из комнаты. Спустя две минуты сверху донеслось постукиванье. Солнечный лучик исчез.
Девочка засмеялась.
— Раз — и готово! Он всегда так.
— Мужчина, — сказала Зинаида Трофимовна и вздохнула. — У тебя бант съехал, Галя. Иди, перевяжу.
Проводив детей, Зинаида Трофимовна постояла у калитки, посмотрела им вслед. Галка бережно несла в обеих руках коробку с семенами, а мальчик шагал с деловым видом, засунув руки в карманы. Потом ребята скрылись за поворотом дороги.
Вечером Зинаида Трофимовна засветло села к окну и взялась за письмо к сыну. После обычных пожеланий здоровья и наказов, чтобы ел вовремя, курил поменьше и не забывал бы, упаси бог, закрывать газ в кухне, она написала: «Женился бы ты все-таки, Коля. Пора уж. Надо бы мне внука, а то одна я тут, одна. Для кого стараюсь? Приезжай, хоть погляди на наше хозяйство. Столик в саду сколотишь. Клубника поспеет, чай пить будем…»
Клубника начала поспевать в конце июня. Грядки запылали всеми оттенками красного цвета — от бледно-розового до глубокого темно-рубинового; ягоды вперемежку с зелеными листьями были похожи на узорчатую ткань необычайно красивого колера и такого рисунка, какой не соткешь даже на универсальном жикардном стайке.
Зинаида Трофимовна варила варенье, морс, компоты, консервировала клубнику; засыпала ее в стеклянные трехлитровые банки вместе с сахаром. Завтракала она клубникой прямо с грядок, в обед ела клубнику с молоком, вечером пила чай с клубникой.
А клубника все поспевала. Оберешь готовую дочиста, а через день на грядках уже опять красным-красно. Зинаида Трофимовна с ног сбилась — не хватало ведер, тазов, не хватало стеклянных банок, кастрюль и керосина. Клубника была везде: в тарелках, в чашках, просто лежала в газетных кульках на подоконнике. Сухая и крепкая с утра, она к вечеру уже раскисала, а через день-другой покрывалась серыми осклизлыми пятнами.
Соседская бабка Полина Игнатьевна смотрела, качала головой:
— Пропадет добро. Надо бы ее продавать, Трофимовна.
— Как это — продавать? Кому?
— А так. Собери с утра побольше — и на рынок. Здесь в поселке много дачников. Этакая ягода! Ее у тебя с руками оторвут.
Зинаида Трофимовна задумалась. Обвела взглядом свой чистый ухоженный садик. Каждая веточка ее руками подвязана, каждый куст обкопан и полит. Все лето гнула спину в поту, ночами не спала…
— Многие продают, — продолжала бабка. — Думаешь, Мария Волкова не продавала? Продавала, матушка. И цветы тоже. Целковый за букет, вот так.
В эту ночь Зинаида Трофимовна все ворочалась на своей раскладушке. Думала про сына. Он так и не собрался приехать к ней на участок. Поехала сама в город. Помыла полы в квартире, постирала Николаю белье, оставила ему корзинку ягод. Через два дня опять привезла корзинку, а у него прежняя клубника еще не доедена.
Скрипела раскладушка; за окном шумел ветер, бил веткой сирени в стекло, из поселка доносились временами слабые гудки электрички… По крыше застучало, сначала невнятно, потом забарабанило сильнее. Дождя давно не было. Зинаида Трофимовна прислушалась, не раздастся ли шлепанье капель по полу, Но крыша не протекала. «Раз — и готово!» — вспомнила Зинаида Трофимовна и улыбнулась в темноте. А потом ей привиделось утро — свежее, бодрящее, умытый за ночь сад нежится в лучах солнца, искристые капли так и горят на оранжевых лепестках королевских лилий, сверкают на шершавых пупырышках клубники. Зинаида Трофимовна наполняет две самые большие корзинки не торопясь, с выбором: берет только самую крупную, спелую, порченую отбрасывает. «Этакая ягода! Её у тебя с руками оторвут…» После умывается, надевает новое штапельное платье — синее в белый горошек, — запирает дом, ключ кладет под крыльцо и уходит со двора…
Гудки электрички все реже доносились из поселка, дождь перестал, за окном посветлело, в комнату заглянула луна. Зинаида Трофимовна спала и улыбалась во сне.
В несколько рядов тянулись дощатые столы. На них лежали пучки бело-красной редиски и моркови, горки молодого шелушащегося картофеля, сыроежки с лиловыми шляпками, снопы зеленого лука; в ведрах стояли цветы, плавали свежепросольные огурцы, в корзинках красовались тугие стручки гороха, мелкая лесная земляника и клубника; она пламенела на лотках, крупная, влажная, ароматная. Здесь, на поселковом рынке, ее продавали стаканами — так выгодней..
Зинаида Трофимовна пристроилась на свободное место в конце одного из столов. Поставила рядышком свои корзинки, но снять с них белую марлю, укрывавшую клубнику, медлила. Вокруг было многолюдно, шумно. Женщины с провизионными сумками сновали между рядами, переходили от лотка к лотку, оглядывали товар, ощупывали, приценивались. Слышались сердитые возгласы:
— Скинь маленько, хозяйка!
— Совесть твоя где? Этакую цену ломишь! Рыжая торговка живо обрезала:
— Не любо, не берите. Езжайте в город, там дороже заплатите.
— Эх, когда только вас, спекулянтов, выведут… Ладно, давай стакан…
Зинаиде Трофимовне сделалось неловко. Она оглядела толпу, надвинула платок на лоб пониже. Еще знакомые встретятся или кто-нибудь обругает, как вон ту рыжую толстуху, которая напротив за столом бойко торгуем клубникой. Если бы ее, Зинаиду Трофимовну, назвали спекулянткой, она бы, кажется, со стыда сгорела, а этой рыжей хоть бы что — знай себе запихивает деньги под фартук да еще зубоскалит: «Не любо, не берите…»
— Что у вас тут, хозяйка? Чем торговать собираетесь?
Это спросил пожилой мужчина в очках. Он постучал пальцем по корзинке.
Зинаида Трофимовна смутилась, ничего не ответила. Мужчина прошел мимо.
Проходили и другие дачники, посматривали на корзинки, шли дальше. И время шло. Начинало припекать солнце, толпа покупателей редела, а Зинаида Трофимовна все не решалась открыть свой товар. Прежде ей часто приходилось бывать на рынках, но тогда было совсем другое дело. Ей нравилось даже поторговаться из-за вилка капусты, попробовать на вкус соленый огурец, сбросить с весов порченое яблоко, поворчать насчет цены. Тогда она чувствовала себя хозяйкой. А теперь кто она?..
Ей вдруг захотелось уйти с рынка, но мысль о чудесных ягодах, которые к вечеру потеряют и цвет и вкус, заставила ее пересилить себя. Она сняла марлю с одной корзинки, достала чистый, специально припасенный носовой платок и решительно принялась протирать граненый стакан.
В это время к столу напротив подошли две девочки. Одна спросила у толстухи:
— Тетя, сколько стоит ваша клубника?
— А ты что, читать не умеешь?
Девочка взглянула на бумажку, лежащую поверх клубники, замялась.
— Так дорого! —сказала вторая звонким голосом. Стакан вздрогнул в руке Зинаиды Трофимовны. Она подняла голову, посмотрела на девочку — на ее лиловый бант в темных волосах.
Дети между тем принялись пересчитывать мелочь.
— У нас не хватит на стакан, Галка. Давай поищем, где подешевле.
Они начали оглядываться. У Зинаиды Трофимовны сразу похолодели пальцы. «Сейчас подойдут… Подойдет эта черненькая, узнает ее…»
Зинаида Трофимовна бросила стакан в клубнику, кинула на нее марлю, подхватила обе свои корзинки и почти бегом пустилась прочь, не разбирая дороги. Свернула в одну улицу, в другую, пересекла какой-то пустырь; ей казалось, что дети гонятся, она боялась остановиться. Тяжелые корзины оттягивали руки, во рту пересохло; рынок давно остался где-то далеко позади… Зинаида Трофимовна споткнулась, чуть не упала и с сильно бьющимся сердцем опустилась наконец на скамейку у чьих-то ворот…
В солнечный воскресный день по дороге шел молодой человек высокого роста. Неторопливо шагая, он посматривал влево и вправо на крытые толем домики, расположенные в глубине участков, среди зарослей вьюнков и малины. У одного участка он остановился, достал из кармана записную книжку, поглядел в нее, потом на фанерку, прибитую к изгороди.
За изгородью копошились мальчишки и девчонки, вооруженные лопатами, тяпками, садовыми ножницами. Ребята посыпали песком дорожки, пропалывали междурядья на грядках, обрезали сухие ветки с кустов и бросали их в костер, который дымил и потрескивал на площадке возле дома, свежевыкрашенного в канареечный цвет. Двое рослых мальчишек, грохоча молотками, ладили дощатую опалубку колодца, а в центре сада у врытого в землю стола хлопотала худенькая девчонка с лиловым бантом в черных волосах; она помешивала ложкой в тазу, стоявшем на керосинке, и поминутно облизывала пальцы, перемазанные ягодным соком.
Молодой человек пожал плечами, еще раз взглянул на фанерку и обратился к светловолосому мальчику, усердно копавшему яму неподалеку от калитки.
— Послушай, ведь этот участок шестьдесят четвёртый? Может, я перепутал номер? По моим сведениям, здесь должна жить Зинаида Трофимовна Глазова.
— Она и живет здесь.
— Здесь?.. Почему же на этой фанерке значится: «Опытный участок Друзей природы — юннатов 1-й поселковой школы»? Как же это?
— Это участок наш и Зинаиды Трофимовны, она — наша пионервожатая, мы её выбрали. — Мальчик воткнул лопату в землю.
— Ничего не понимаю, — сказал гость и озадаченно осмотрелся. — А где же сейчас Зинаида Трофимовна?
— Понесла малиновое варенье больной старушке. Да вы входите, товарищ, она скоро вернется. Эй, ребята, тащите-ка табуретку.
Гость присел возле садового стола, машинально провел рукой по гладко оструганным доскам. Спросил у окруживших его ребят:
— Сами сколотили?
— Факт, сами, — сказал рослый мальчишка. Девчонка с лиловым бантом сняла ложкой с варенья
пенку, подула на нее, попробовала на вкус и облизнула губы.
— А я знаю, кто вы. Сын тети Зины, наверно? Вы у нее инженер. Вы обещали починить крышу и все не ехали. А теперь приехали. Вот тетя Зина обрадуется!
Гость смущенно кашлянул.
— Как же это получилось, товарищи, что моя мать стала вашей пионервожатой?
— О, это очень даже интересно получилось! Знаете, возимся мы на нашем опытном участке. Ну, при школе такой маленький-премаленький садик. Горох там, морковка, три подсолнуха… Вдруг приходит…
— Погоди, Галка! Пусть расскажет Володя. Он ведь писал заметку в Пионерправду про тетю Зину, у него лучше получится. Давай, Володь!
Володя тряхнул светлым чубчиком и начал с того, на чем остановилась Галка:
— …вдруг приходит женщина с двумя во-от такими корзинками в руках. «Здравствуйте», — говорит. Мы говорим: «Здравствуйте». А она открыла свои корзинки, а в них—клубника. Спелая-преспелая, крупная-пре-крупная! «Кушайте, — говорит, — ребята». Наши ребята даже испугались. Спрашивают: «Неужели это все нам, тетя?» А тетя говорит: «Ешьте на здоровье». Мы съели. Раз — и готово! А она осмотрелась и говорит: «Аккуратный у вас участочек. Только маловат, тесно вам здесь. Пойдемте ко мне, я вам еще две большие грядки дам, будет у вас своя клубника. Пойдемте, ребята?» Мы пошли. А потом тетя Зина сказала: «Вот теперь уже у вас два своих участка — при школе и здесь. Теперь вам работы на всех хватит и ягод — тоже. А мне с вами веселее. Так как же? Будем вместе хозяйничать?» Мы сказали: «Будем!» Вот и все.
— Мы еще стол для пинг-понга сделаем, — сказал рослый мальчишка. — А тете Зине починим крыльцо. Факт, починим!
— А ну, кончай разговоры, — скомандовал Володя. — Скоро тетя Зина вернется, а картошка еще не окучена, компостная яма не выкопана. Сима и Вера, как у вас насчет чая? Надо воды из колонки принести.
Ребята разбежались по участку; снова застучали молотки, защелкали ножницы. Николай снял пиджак и повесил на ветку яблони.
— Володя, где у тебя топор, гвозди? Я, пожалуй, полезу на крышу.
— Вы лучше помогите яму докопать. Мы туда будем закладывать картофельную ботву на перегной. А крыша давно уже починена.
Самолеты отходили и прибывали. Трава пригибалась к земле, завихренная потоками воздуха от работающих винтов. Людской говор сливался с музыкой и голосом диктора, У турникета, перед выходом на летное поле, стояла, ожидая посадки, группа пассажиров. Светловолосый мужчина с орденом на борту пиджака, тряся руку пожилому усатому человеку, горячо говорил:
— Я есть довольный узнавайт вас, либер Иоганн Иоганнович. Теперь я желайт видеть вас унд андере русише геноссен на наш немецкий завод. Тогда вы тоже узнавайт, как наши люди, как это есть по-русски сказать, вкаливают!
— Ишь ты, «вкалывают», — удивленно улыбнулся Иван Иванович. — И откуда вы, Вальтер Карлович, знаете тонкости русского языка?
Немец не ответил. Он устремил взгляд на асфальтовую дорожку, по которой шла женщина, ведя за руку мальчика в пионерском галстуке. Она посматривала наручные часы, рассеянно слушая своих спутников — двух офицеров.
Немец вдруг бросился наперерез женщине, взволнованный, радостный, загородил ей дорогу.
Женщина удивленно подняла брови, но сразу же отпустила руку мальчика и сделала несколько порывистых шагов навстречу немцу.
— Вальтер, вот радость! Как ты здесь? — И расцеловала его в обе щеки.
— Какая ты стала красивая, Шура! — смущенно говорил немец, пожимая руки женщине. — А это есть твой сын? О, вундербар!
— Вальтер, Вальтер! Какая встреча! Немедленно едем к нам… — И, видя, что он хочет возразить, замотала головой — Никаких разговоров! Сейчас прилетит Клыч. Он не простит мне, если узнает, что я тебя отпустила…
Перед ними появился возбужденный человек с красной повязкой на рукаве:
— Прошу прощения, товарищ Брук, члены вашей делегации уже в машине. Через две минуты самолет взлетит. — И он, взяв немца за локоть, быстро увлек его к турникету.
— Вальтер! Вальтер! Как же так…
Брук бежал к самолету, поминутно оглядываясь. Он что-то кричал, путая русские и немецкие слова, размахивал руками.
— Мама, зачем ты так целовала этого дядю? — хмуро спросил мальчик.
— Я тоже заинтригован, Александра Васильевна, — заметил один из офицеров. — У вашего немецкого друга орден Боевого Красного Знамени. За что он получил такую награду?
— Это очень длинная история, — ответила женщина, глядя в синее небо.
Луч солнца блеснул на серебристом крыле и исчез, а чуть ниже и правее показалась маленькая черная точка.
Диктор объявил: «Самолет номер двенадцать восемьдесят, выполняющий рейс Адлер — Москва, идет на посадку…»
Через несколько минут загорелый веселый полковник Клыч обнимал жену и сына, здоровался с друзьями-офицерами.
— Тебя, Константин Петрович, заинтересовала история ордена? Ее стоит рассказать. — Клыч отложил вилку, вытер салфеткой губы. — Эх, друзья, мне хотелось бы, чтоб сейчас здесь с нами сидел Брук… Да-а, он имеет право на место в кашей семье.
Клыч привлек к себе сына и погладил его светлые вихры. За столом затихли, гости приготовились слушать. Вероятно, мысли полковника давно уже блуждали в прошлом, потому что он начал рассказ без всякого перехода и откуда-то с середины:
— Поскольку я воевал разведчиком, ничего нет хитрого, что в одно не очень прекрасное утро я оказался на замерзшем болоте в тылу у врага. Я говорю, не очень прекрасное, потому что шел густой мокрый снег, стоял декабрь, рассвет был мутный и холодный, а лес, который тянулся по краю болота, казался мне опасным, враждебным. Обстановочка!
Клыч потрогал старый шрам на лбу и прикрыл ладонью глаза.
— Так вот, стоял я около этого чертова болота и прислушивался к ударам орудий. Они доносились с той стороны, откуда мы ночью пришли. Настроение у меня было неважное: здесь нас должен был встретить проводник-партизан, а его почему-то не было.
Из лесу вышел главстаршина приданного мне отряда морской пехоты. Спрашиваю его:
«Ты уверен, что мы именно в этом месте вышли из болота?»
«Так точно, уверен. Я тогда же зарубил, вот… — И он показал на зарубку, сделанную на старой корявой березе. — Я, — говорит, — шел сюда доложить: радист установил связь».
«А он передал, что мы здесь уже вторые сутки и никого еще не встретили?»
«Так точно, передал. Получено приказание — ждать, проводник должен прийти».
Старшина вынул короткую матросскую трубочку и, не зажигая, стал ее посасывать. Видимо, нас обоих волновала одна и та же мысль.
«Проводник сильно запаздывает. Не напоролся ли на кого-нибудь?»
Матрос кивнул.
«Может быть и это. А может, мы отклонились от направления и он нас теперь разыскивает. Артиллеристы, когда прикрывали нас, подняли такой аврал, что не мудрено было сбиться. А может…»
Внезапно он осекся. Мы одновременно обернулись и схватились за оружие: в нескольких шагах, спокойно прислонясь к сосне, стоял деревенский паренек. Полушубок, перепоясанный веревкой, весь в заплатах; подшитые валенки, прядь светлых волос торчит из-под старенькой шапки, через плечо перекинута нищенская сума-котомка.
Паренек не испугался наших пистолетов. Только обиженно заморгал пушистыми ресницами.
«Ну вот, — говорит, — я ведь здесь давно стою. За это время вас обоих пристрелить можно бы».
Голос у него был ломкий, юношеский. Помню, в тот момент, братцы, стало мне здорово неудобно. Сами вы командиры, понимаете…
Я спросил:
«Откуда ты, парень?»
Я отлично видел, что он сдержал смех.
«Я, — говорит, — ваш проводник, товарищ старший лейтенант, и я вовсе не парень».
Ну, тут мы, конечно, опустили оружие.
Паренек, знаете, оказался девушкой. Я пожал ей руку.
«Мое имя — Лаврентий Николаевич, так и называйте. А это мой заместитель — Михаил. Нам с вами, — говорю, — полагалось встретиться около восемнадцати часов вчерашнего дня. Где вы задержались?»
Девушка объяснила: произошло это, мол, потому, что мы отклонились и вышли к лесу левее назначенного места. Потом повалил снег, он помешал продолжать поиски, пришлось дожидаться утра.
«Полчаса назад мне бросилась, — говорит, — в глаза ваша зарубка. Дальше все уже было просто. Я ведь хорошо знаю эти места и по следам легко нашла овраг, где ночевали вы и ваши люди — всего десять человек.
С вами рация и четыре легких пулемета. А лыжи свои вы зарыли там в снегу».
Михаил даже присвистнул.
«Ну, сильна!»
Я, сознаюсь, тоже не мог скрыть удивления и спросил, как ей удалось так незаметно подойти к нам.
«Я умею это делать, — без всякой рисовки ответила девушка, — я родилась и выросла в здешних лесах. Поэтому начальник партизанского отряда и послал меня к вам».
Михаил с уважением глядел на маленького проводника, а я сказал то, что обычно говорят командиры в таких случаях:
«Вы действовали умно и находчиво, благодарю вас. А теперь идемте, и так много времени потеряно».
Девушка молча повернулась и зашагала в глубь леса. А Михаил на ходу склонился к моему уху:
«Проводник-то — порядочек!»
Мне тоже девушка эта понравилась…
Клыч оборвал рассказ и покосился на жену.
Александра Васильевна, улыбаясь, пожала плечами.
— Начало прямо как в кино, — заметил один из офицеров.
— Как в кино, — повторил Клыч. — Метрах в пятидесяти от дороги, в глухой чаще, среди кочковатого болотца, чернели остатки пожарища. Когда-то здесь стояла полуистлевшая от времени, заброшенная избушка: гитлеровцы, чтоб им ни дна ни покрышки, прочесывая лес, сожгли ее на всякий случай, сохранилась только груда обгорелых бревен. Вот сюда-то на рассвете следующего дня глухими путаными тропками привела девушка наш отряд.
Стоял мороз, и мы с сожалением смотрели на уничтоженное убежище, а девушка сказала:
«Там, внизу, есть подпол. Я здесь бывала».
Я приказал Михаилу поставить трех человек на временные посты, а с остальными взялся за работу.
И впрямь, разбросав бревна, мы увидели заржавленное кольцо. Я дернул за него. Крышка не поддавалась.
Молодой матрос, Павлом его звали, отдал снайперскую винтовку соседу и тоже ухватился за кольцо.
Тут вернулся с развода Михаил.
«Разрешите мне…»
Надо вам сказать, что старшина был крупной кости человек. Он легонько отстранил Павла, взялся за кольцо, широко расставил ноги, напрягся. Раздался треск, и матрос вместе с крышкой отлетел в сторону. Все бросились к отверстию.
Я сейчас же скомандовал: «Назад!» — потому что увидел на обратной стороне крышки крюк, вырванный из гнилого дерева.
Ребята наставили автоматы в отверстие подвала. Михаил лег на снег и прислушался, потом встал и с пистолетом в одной руке, с карманным фонариком в другой стал осторожно спускаться. Вниз вела лесенка, ветхая, скрипучая.
Подпол оказался глубоким и обширным, только в углу валялись пустые дубовые бочонки и у стены стоял деревянный чан, вроде из-под квашеной капусты.
Пока радист приспосабливал на перевернутом бочонке аппаратуру, остальные натаскали свежей хвои и устроили вдоль стен подобие лежанок.
Клыч замолчал и виновато улыбнулся.
— Странное дело, друзья. Ведь миновали едва одни сутки, как я познакомился с девушкой, а меня уже ровно черт в спину толкал; хотелось все время, чтобы она была рядом.
Гости засмеялись, поглядывая на Александру Васильевну. Та шутливо погрозила мужу пальцем.
— Я вышел наверх, — продолжал Клыч, — смотрю, девушка притулилась под корневищем старой сосны и крепко спит; старенькая шапчонка смешно сбилась на одно ухо, полушубок весь драный — прямо смотреть жалко.
Я поправил ей шапку, думал, проснется, — куда там, спит как мертвая. Поднял тогда я девушку на руки, снес в подпол, опустил на охапку хвои. А она все спит. Видно, тридцать-то километров хода не фунт изюму. Потом я взял матроса за рукав и отвел в сторону. «Как же, — спрашиваю, — насчет крышки, Миша? Давно это было или кет, все равно: человек, заперший погреб изнутри, должен был как-то из него выйти».
Мы принялись осматривать подпол. И вот в стене, когда отодвинули чан, нашли отверстие. Тут начинался длинный узкий лаз. Оттуда пахнуло свежим морозным воздухом.
Я включил электрический фонарик и пополз вперед. Михаил за мной.
Некоторое время мы продвигались в тишине. Наконец впереди показалось что-то белое. Снег. Я спрятал фонарь и обеими руками принялся разгребать сугроб. Лаз привел нас в небольшую впадину под корнями упавшей сосны, в нескольких шагах от дороги.
Мы вернулись в подпол, и я приказал замаскировать крышку погреба бревнами и снегом, а для входа и выхода пользоваться только лазом.
— А страшно было, папа, ползать в темноте под землей? — спросил сын рассказчика, весь подавшись вперед.
Клыч покачал головой.
— Нет, Серёжа, страшно было другое: ждать — день, два, три, — не имея уверенности, что это и есть нужная нам дорога. Она была узкая, прямая, и чаща подступала к самым обочинам; насколько хватал глаз, дорога была выстлана уложенными поперек, скрепленными между собой бревнами.
Михаил сказал про эту дорогу:
«Ишь постарались фрицы, леса нашего не пожалели. Однако ж по краям дороги деревья не тронуты, а ведь фашисты всегда вырубают лес по обочинам — боятся партизан».
Тут подошла к нам девушка.
«Здесь нет партизан, — сказала она. — Этой дороги раньше не было. Ее прорубили гитлеровцы для связи с их жихаревской группировкой. Партизанам здесь не укрыться — лес очень мал: тридцать — сорок километров вдоль и поперек. Фашисты прочесали его и успокоились. Селений здесь никогда не бывало, лес да болота. А место называется Макарьевская Пустынь».
«Почему Макарьевская?» — спрашиваем.
Объяснила она, что жил здесь скитник, расстрига-поп отец Макарий, отлученный от сана за разгул и пьянство. Жители окрестных деревень считали его святым, но также поговаривали, что был он просто атаманом-разбойником. Избушка, под которой мы укрылись, — остатки его скита.
А Михаил отпустил шуточку: наверно, мол, выпить был не дурак, ежели посчитать бочки в погребе.
Я посмотрел на заросшее, осунувшееся лицо матроса и покосился на девушку: «Неужели и я такой?» Неприметно вздохнул и спросил:
«А нет ли, часом, здесь другой дороги? Что, если тот, кто нам нужен, проехал по ней, а мы здесь сидим и ждем у моря погоды?»
«Другой дороги нет, — уверенно сказала девушка. — . Разве стали бы фашисты прорубаться через лес, укладывать елани, если б она была?»
Внезапно запищал зуммер полевого телефона. Я схватил трубку. С другого конца провода ответили: «Докладывает пост номер один. Вижу двух мотоциклистов. Следуют в вашем направлении. За ними — никого. Моя видимость — километра три». Я приказал продолжать наблюдение.
В морозном воздухе уже слышалось потрескивание мотоциклов. Через некоторое время на белой дороге показались две черные точки.
Мотоциклисты двигались на близком расстоянии друг от друга. Я приказал Павлу выстрелить по переднему мотоциклисту. Второго велел Михаилу взять живым.
Треск моторов придвинулся.
И вот, братцы, щелкнул выстрел: передний мотоциклист выпустил руль и вместе с машиной грохнулся на дорогу, второй с ходу наскочил на него и этаким турманом вылетел из седла далеко в сторону.
Михаил уже был на дороге. Он схватил мотоциклиста и рывком поставил на ноги.
Я думал, пленный упадет на колени или что-нибудь в этом роде. Ничего подобного. Он только потер бока и вдруг доложил:
«Я не есть фашист. Я есть шестный немец. Я не же-лайт война, я желайт работать свой страна…»
Ну, а я сразу оборвал его:
«Прекратить болтовню! Откуда вы знаете русский язык?»
«Я есть до Гитлер немецкий комсомол унд штудирт русский книга. Я изучайт Ленин, знайт геноссе Эрнст Тельман».
Я внимательно оглядел немца. Это был крепкий белобрысый парень лет двадцати пяти. Бледно-голубые глаза его смотрели прямо.
«Ваша фамилия, имя и должность?» — спрашиваю.
Он опустил руки по швам и щелкнул каблуками:
«Рядовой Вальтер Брук. Я есть при персональный конвой генерал-майор Эрик Герман фон Блютих».
Я почувствовал, как сердце прыгнуло в моей груди.
«Куда и зачем направлялись вы по этой дороге?»
Немец промолчал. Видимо, з нем боролись противоречивые чувства. Я объяснил, что у него только один способ остаться в живых — отвечать честно на мои вопросы.
Пленный прямо смотрел мне в лицо:
«Если я говорю военный тайна — меня стреляйт майор СС; если молчу — убивайт вы. — Он пожал плечами и даже, как мне показалось, усмехнулся. — Это есть как в один русский сказка про богатырь: налево идти — теряйт конь, направо идти — ломайт голова».
Эта выходка немца меня подкупила: шутить, когда тебе вот-вот могут свернуть шею, способен не каждый. Вижу, и Михаилу понравилось самообладание немца.
«В вашем положении, — говорю, — не приходится ставить условия. Только после того, как вы расскажете, что я потребую, я смогу решить вашу судьбу».
Немец продолжал смотреть мне прямо в лицо. Потом сказал:
«Альзо. Я делал рейс осмотреть этот дорога для поездка фон Блютих…»
«Куда направляется фон Блютих?» — спрашиваю.
«На Жихарефф».
«Зачем?»
«Это я не знайт».
«А как вы думаете?»
«Фон Блютих есть артиллерийский генерал от генеральный штаб. Я думайт, он едет объяснять немецкий армий новый сильный оружий».
Ответы немца совпадали с имевшимися у меня сведениями.
Тут Павел подходит, докладывает мне, что при убитом найдены документы на имя фельдфебеля Ганса Лемке, письма. И еще подает мне несколько колечек и серебряные серьги.
«Товарищ старший лейтенант, как прикажете поступить с трупом и мотоциклом?» — спросил Михаил.
Внезапная мысль осенила меня. Я повернулся к немцу:
«Что будет, если вы вернетесь к тем, кто вас послал, и доложите, что на дороге все спокойно?»
Он вздрогнул и поежился: может, этот парень представил себе свое возвращение и доклад эсэсовцу, начальнику охраны генерала.
«Майор все равно присылайт узнавать, что есть с Ганс Лемке».
«А если вы скажете, что Лемке случайно разбился, и проверка подтвердит это?»
«Тогда фон Блютих будет ехать этот дорога».
Я приказал увести пленного, подождал, пока они с Михаилом скрылись в лесу, и сделал радисту знак следовать за собой.
Когда час спустя мы возвратились, Брук сидел на поваленной сосне, держал в руке кисет Михаила, свертывая козью ножку. Рядом валялась пустая консервная банка. Как увидел меня, сразу отдал кисет, вытянулся, щелкнул каблуками.
Я сказал ему — медленно, внятно:
«Вальтер Брук, сведения, данные вами, достоверны. Возьмите вашу машину и уезжайте, вы свободны».
А немец поднял руки и отступил назад:
«Нет-нет! Я не желайт война, я желайт плен! Я прошу…»
«Молчать! Час назад вы говорили, что вы бывший немецкий комсомолец. Что это было, болтовня?»
Вижу, немец обиделся. Я раскрыл планшет, подал пленному карандаш и стал диктовать по-немецки:
«Я, рядовой Вальтер Брук, — поставьте, говорю, номер части и фамилию командира, — не желая более служить захватническим планам проклятого фашизма, добровольно отдаюсь в руки советского командования и сообщаю сведения, касающиеся генерала фон Блютиха и целей его командировки в связи с внедрением нового вида вооружения». Подпишите. Все.
Я вырвал листок, спрятал его и громко, чтобы все могли слышать, сказал по-русски:
«Если вы окажетесь предателем и меня убьют или возьмут в плен, этот листок попадет к вашему начальству; если мне удастся спастись, мое командование сумеет переправить этот документ в штаб вашей армии. И в том и в другом случае эта записка будет вашим смертным приговором».
Немец не дрогнул. Он только беззвучно шевелил губами. Так ничего и не сказал.
Я приказал Михаилу привести на дороге все в такой вид, будто человек и мотоцикл разбились о дерево. Потом подал Бруку его документы и документы убитого, велел вернуться к себе и рассказать там, что спутник его погиб, налетев на сосну. А когда я вручал немцу отобранные у него и у второго, убитого, автоматы, девушка предупредила: «Они заряжены!..» — но тут же успокоилась: в двух шагах за сосной стоял Павел, указательный палец его правой руки лежал на спуске снайперской винтовки.
В тишине леса раздался звук заведенного мотора.
Когда мотоцикл Брука скрылся из глаз, я приказал ребятам положить в карман убитого кольца и серьги, всем сойти с дороги, лишние следы уничтожить.
Утром следующего дня на дороге появились три мотоцикла. Мы затаились намертво. На переднем приехал Вальтер Брук. Из коляски последнего выпрыгнул молодой офицер в форме СС; он осмотрел тело Ганса Лем-ке, нашел у него в кармане серьги и кольца, спрятал их в свою рукавицу. Тот факт, что драгоценности оказались при погибшем, видимо, успокоил эсэсовца. Он еще покрутился около трупа и жестом приказал убрать его. Мотоциклисты оттащили убитого в чащу, на несколько метров от дороги. Искалеченный мотоциклет столкнули в канаву.
«Also, alles ist ganz ruhig {Итак, все спокойно.}, — сказал офицер и, усевшись в коляску, скомандовал — Zuriick!»{Назад!}. Они тронулись с места.
Вальтер Брук немного замешкался — его мотоцикл не хотел заводиться, — поглядел на лесную чащу и бросил на снег клочок бумаги.
Когда пост номер один донес, что все три мотоциклиста скрылись из виду, я разрешил принести записку.
В ней стояло: «Фон Блютих будет ехать «оппель-капитан», в штатская шуба, середина конвой».
Но ни в этот, ни на следующий день на дороге никто не появлялся. Зуммер полевого телефона молчал.
Снегопады прекратились, мороз крепнул. Он, черт его подери, добирался до нас даже в глубине подпола. Мы прямо-таки коченели. Особенно ночью. Продовольствие, что взято было на две недели, подходило к концу…
На третий день терпение у нас полезло по всем швам. Народ мой совсем заскучал. Стали мы строить всякие предположения. Девушка наша, загибая пальцы, начала прикидывать: эсэсовцы приезжали в пятницу, а суббота — предпраздничный день. Ну, а по воскресеньям гитлеровцы и вовсе никаким делом не занимаются. Сегодня понедельник, и они, наверно, уже выехали.
Эти слова приободрили ребят. Я взял, незаметно так, руку девушки и пожал, а она подозрительно взглянула на меня и нахмурилась. Говорит негромко:
«Товарищ старший лейтенант, у всех дневной рацион пищи уменьшен… кроме меня. Почему это?»
Я кивнул на Михаила: вот, мол, завхоз, с него и спрашивайте. Тот отвечает:
«Это общее решение. Ты же одна среди нас».
В это время раздался писк зуммера… Дождались наконец!
Машины приближались медленно. Впереди на мотоцикле ехал Вальтер Брук, за ним — автомобиль, сзади — два мотоцикла с колясками, а в колясках — пулеметы.
Я не стану описывать бой. Мы были хорошо к нему подготовлены, и он продолжался меньше минуты.
Эсэсовцы лежали там, где их настигла смерть. Вальтера Брука мы, конечно, не тронули. Он сидел на снегу, привалившись к своему мотоциклу.
В открытую дверку автомобиля высунулся белый носовой платок.
За ним появился мужчина в богатой хорьковой шубе и бобровой шапке.
Я покинул засаду и подошел к нему вплотную.
«Ваша фамилия и должность?»
Он пожал плечами:
«Их ферштее нихт».
Я подозвал Михаила и внятно сказал:
«Я думал, здесь поедет генерал, а это какая-то штатская крыса. Документы — взять. Самого — расстрелять».
Пленный вздрогнул и поспешно сказал:
«Этот сведений неверный, я есть фон Блютих!»
Он распахнул шубу, под ней оказалась темно-зеленая генеральская бекеша.
Михаил усмехнулся.
«Оказывается, не только понимаете, а и говорить умеете. А где русскую шубу взяли?»
Я приказал главстаршине замолчать и сказал генералу:
«Можете отвечать на немецком языке. Я знаю его достаточно, чтобы не слушать, как вы коверкаете мой».
Услышав беглую немецкую речь, генерал стал меня «хвалить».
«О, вы, оказывается, культурный советский офицер. Это позволяет думать, что со мной будут обращаться, как это принято у цивилизованных народов…»
Я сказал, что это будет зависеть от него, и подал Михаилу знак. Матрос свистнул. Чаща в ту же секунду ожила. Ребята выскочили на дорогу.
Тем временем Павел вынес из генеральской машины большой кожаный портфель. Он был заполнен аккуратно сложенными и пронумерованными папками. Это были чертежи, зашифрованные характеристики и инструкции по уходу и обслуживанию нового вида вооружения.
Я дал команду собираться: все оружие сложить в подпол, лаз заминировать.
Когда все было готово, люди построились в маленькую шеренгу. Все, кроме Павла, который остался сторожить генерала, были в строю. На левом фланге стоял Вальтер Брук,
Я сказал разведчикам, что доверенная нам операция выполнена только наполовину: теперь нужно доставить командованию то, ради чего мы рисковали и рискуем жизнью. И объявил, что мы немедленно пускаемся в путь.
На листке блокнота я написал: «Кризис миновал. Больной изолирован. Рецепты у меня. Выхожу к Одинокой Сосне». Вручил листок радисту, велел передать немедленно, после этого рацию вывести из строя и следовать за нами.
Девушка вела наш отряд к линии фронта сквозь чащу, овраги и замерзшие болотца. Без отдыха, без остановок.
Мы очень торопились и прошли уже немало километров, когда услышали гул отдаленных взрывов.
Мы остановились, прислушались. Взрывы больше не повторялись. Михаил говорит:
«Гитлеровцы проникли в подпол».
Я проверил время; они пришли туда скорее, чем я ожидал.
Михаил говорит:
«Сейчас они бросятся в погоню за нами».
Я подумал: «Нет, они, без сомнения, сделали это сразу же, как только явились на место боя. Погреб и лаз могли обнаружить позже. Взрыв мог произойти уже после того, как по нашим следам бросились в погоню. Может быть, они идут за нами уже несколько часов».
Я остановил отряд на короткий отдых, подошел к пленному. Генерал выглядел измученным, но, надо отдать ему справедливость, держался спокоййо и с достоинством.
Спрашиваю по-немецки:
«Как вы себя чувствуете, фон Блютих?»
«Это не имеет значения, — отвечает он. — Вы, конечно, догадываетесь, что ваша диверсия обнаружена и что вам не удастся перейти фронт».
«Удастся или не удастся — наша забота, а вас, генерал, предупреждаю: если вздумаете кричать или попытаетесь как-нибудь иначе обнаружить себя, будете расстреляны».
Так я ему сказал, а генерал скривил губы.
«Этого вы не сделаете, — говорит. — Никакие чертежи и схемы в моих папках не откроют того, что спрятано вот здесь!» — он постучал по своему лбу.
Он был прав, этот генерал. Мы обязаны были доставить его живым.
Я пошел к Михаилу. Тот встретил меня такими словами:
«Я думаю, товарищ старший лейтенант, нам надо разделиться. Вы с пленным генералом, проводником и Павлом пойдете форсированным маршем к линии фронта. Я с большинством людей останусь здесь, задержу погоню…»
Но мне этот план показался ненадежным: сколько времени Михаил сможет с горсточкой голодных, измученных людей сдерживать погоню? Его сомнут в два счета, а потом доберутся и до нас: ведь генерал не привычен к долгой быстрой ходьбе и будет нас тормозить.
«Сделаем наоборот, Миша. Мы разделимся, как ты предлагаешь, но к фронту пойдешь ты с ребятами, а моя группа укроется в овраге, где тогда ночевали и спрятали лыжи. Там мы дождемся ночи. В портфеле три одинаковых комплекта чертежей. Вы возьмете два и немедленно отправитесь».
И дальше я объяснил: если они прорвутся благополучно, фашисты нас искать не станут: никому не придет в голову, что мы разделились. Если же Миша погибнет в бою, то, найдя чертежи, гитлеровцы тем более будут уверены, что наш отряд ликвидирован полностью. Пока этот маневр разгадают, мы успеем перейти линию фронта.
На том и порешили. Отряд Михаила ушел, а мы пятеро добрались до оврага, откопали из сугроба лыжи и стали дожидаться утра.
Проклятый мороз разгулялся вовсю — стволы деревьев трещали, в темноте снег казался лиловым, но вдруг на него легли серебряные полосы и все озарилось бледным светом; это взошла луна над Макарьевской Пустынью. Наверно, это было очень красиво, но, вы сами понимаете, друзья, нам было не до того…
На рассвете я скрепя сердце отправил девушку в разведку. Генерал спал прямо на снегу — ему в барской шубе было хоть бы что, — а мы трое — Павел, Брук и я — подобрали под себя ноги и сидели как турки. Из лесу не доносилось ни звука. Так вот проходили часы.
Время от времени один из нас вскакивал и принимался прыгать на месте, чтобы хоть немного согреться. Наконец — честно говоря, я насилу дождался — появилась девушка. Плетется, бедняжка, измоталась, видно, до последнего, но глаза веселые.
«Мне удалось, — говорит, — проникнуть на болото. Приблизительно в четырех-пяти километрах от леса фашисты свернули в сторону расположения своих батарей. Ушли».
«А следы наших?» — спрашиваю.
«Ведут к Одинокой Сосне. Я думаю, наши благополучно перешли фронт».
У меня отлегло от сердца. Взял я девушку за драный рукав, поблагодарил. Потом мы поели, что осталось, отхлебнули по глотку спирта и тронулись в последний перегон.
У старой березы, на которой около двух недель назад Михаил сделал зарубку, нас ждала неприятность: генерал неожиданно сел в снег и отказался идти дальше. Я вынул пистолет и приказал ему встать. Но фон Блютих, чтоб его черт взял, демонстративно разлегся на снегу и объявил: «Я плюю на ваши угрозы!» — повернул голову в своей бобровой шапке и действительно плюнул в сторону Вальтера Брука.
Я велел Павлу и Вальтеру скрепить лыжи перекладинами. Через несколько минут фон Блютих уже лежал связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту. Мы, словно мешок, уложили на «сани» его грузное тело и взялись за постромки…
Клыч замолчал, потому что хозяйка дома поднялась с места и, обняв сына за плечи, сказала:
— Прости, Лаврентий, что перебила. Сережке давно пора спать. Наслушался, теперь во сне увидит всякие страсти.
Сережа забился в руках у матери.
— Ни за что! Самое интересное вдруг не узнаю! Я совсем не хочу спать!.. — Он готов был разреветься.
Офицеры заступились за Сережу, и Константин Петрович сказал:
— Пусть Сережа дослушает вместе с нами. Он должен знать наш вчерашний день.
— Да, должен. Пусть слушает, — согласился Клыч и продолжал: — В том месте, где болото имело наименьшую ширину, в него далеко вдавалась узкая полоса земли. Она оканчивалась острым мысом, на краю мыса стояла старая одинокая сосна. Издалека отовсюду было видно это дерево. Случайно уцелело. На него грустно было смотреть: обугленное, искалеченное снарядами.
Пока мы ползли по ничейной земле, луна успела побледнеть, уже появились проблески скучного зимнего рассвета, но стороны — наша и вражеская — еще были покрыты мглой. Мы, не поднимаясь на ноги, остановились перевести дух. Девушка наша тут же уснула.
Я с беспокойством думал, что продолжать путь при свете, да еще с таким грузом, как генерал, невозможно: болото простреливается со всех сторон. Я знал: в двух шагах от сосны есть глубокая снарядная воронка, и решил добраться до нее, пока не рассвело, и там дожидаться темноты.
А Павел словно угадал, о чем я думаю.
«Если бы этот чертов генерал не заавралил, — говорит, — мы бы давно были у своих. И всего-то метров триста осталось. Может, махнем?»
Скрепя сердце я растолкал девушку и протянул флягу со спиртом, заставил глотнуть.
Потом мы, трое мужчин, опять взялись за постромки. Поползли дальше.
В нескольких метрах от сосны я дал знак остановиться. Подобрался к краю воронки, заглянул вниз. И тут чьи-то пальцы как схватят меня за горло: «Хальт!»
Задыхаясь, теряя сознание, я вырвал из-за пояса нож и ткнул им наугад в темноту. Фриц отпустил меня, но зато со дна воронки ударила вспышка. Выстрела я уже не слышал…
Клыч обвел гостей возбужденным взглядом и выразительно постучал пальцем по шраму на лбу.
— Ну, а дальше доскажет Шура-Александра Васильевна застенчиво улыбнулась.
— Что ж… Я слышала выстрел и видела, как Лаврентий откатился от воронки. Павел метнул в воронку две гранаты одну за другой.
Тут сразу застучали пулеметы, посыпались пули.
Павел упал.
Я вскочила на ноги, но что-то толкнуло меня в плечо, опрокинуло. Тогда, вижу, поднялся Вальтер Брук, взял автомат Лаврентия.
Генерал бился, силясь разорвать путы. Брук подошел к нему и двумя ударами ножа перерезал ремни, приставил автомат к груди генерала:
— Ауф!{ Подняться!}
Я видела, что взгляды обоих немцев встретились, и поняла: если фон Блютих не встанет сейчас, то уже не встанет никогда. И он поднялся, грузный, огромный.
Вальтер продолжал говорить по-немецки, слов я не понимала, но смысл их был мне ясен. Под дулом автомата генерал уложил на лыжные санки Лаврентия и Павла, впрягся в лямки.
— Форвертс!{Вперед!} — скомандовал Вальтер, а меня обхватил за плечи и потащил за собой.
Вся моя воля сосредоточилась на широкой спине генерала. «Форвертс! Форвертс!» А потом я увидела, как навстречу нам из дыма появились белые фигуры. Они приближались растянутой цепочкой, падали в снег, поднимались и снова бежали к нам.
И первым добежал до нас Михаил… А дальше я тоже ничего не помню.
Александра Васильевна виновато засмеялась…
Ночью Ольга проснулась.
Домик дрожал мелкой ритмичной дрожью, тонко дребезжали оконные стекла, по стене ползло расплывчатое пятно света; на мгновение стали видны прислоненные к двери бамбуковые удочки, завешенные простыней Ольгины платья, портрет хозяина дома — застывшее в принужденной улыбке усатое лицо под старомодным котелком. Потом наступила тишина, но через минуту домик опять затрясся, занавески на окнах посветлели, на них заколебались тени кустов и деревьев.
— Цивилизация… Черт знает что такое, — раздался сонный голос мужа. — Даже в глуши нет от нее спасения. Всю рыбу распугают…
Когда по стене проползло одиннадцатое по счету пятно, стало опять тихо и темно. Но Ольга больше не смогла уснуть; она лежала с открытыми глазами и прислушивалась к шорохам, доносившимся из сада; под порывами ветра кусты сирени стучали в окно, и казалось, будто кто-то просится в комнату.
В шесть часов утра муж встанет, поднимет салфетку и, увидев приготовленные с вечера яйца и простоквашу, довольно пробормочет: «Все в ажуре». Простоквашу он будет тянуть прямо из кувшина, откинув голову и зажмурив глаза, а яйца — чтобы не разбудить Ольгу - бесшумно проковыряет ногтем и, прежде чем есть, обязательно понюхает и сморщит нос. Потом он возьмёт удочки, складной стул, завернет шею полотенцем и уйдет на озеро. Ольге стало тоскливо: впереди бесконечный летний день.
Она было обрадовалась, увидев у хозяев однажды томик Оливии Уэдсли; на обложке — картинка: высокого роста мужчина, обняв за плечи стройную женщину, уводит ее куда-то вдаль, к полыхающему закатом горизонту. Ветер развевает их плащи, играет выбившимся из-под шляпки локоном. «Интересно», — подумала Ольга. Но оказалось не так уж интересно: на каждой странице волосы у женщин восхитительные, платья изумительные, улыбки обворожительные, и героини только и делают, что вздыхают, переживают и трепещут. Дочитав книжку, Ольга еще раз посмотрела на обложку. Куда же он привел ее? В какие-то затененные шторами комнаты, где «царит убаюкивающий прохладный покой». Ольга положила книгу на место, на покрытый вязаной салфеткой комод…
В комнате посветлело.
Ольга Оперлась на локоть и посмотрела на мужа. Он спал раскинувшись поверх одеяла; из-под полосатой пижамы округло выступал живот.
Что привлекло ее в этом человеке?.. Выпускной бал в институте совпал с шестидесятилетием профессора Турина. Произносились речи, оркестр играл туш, окна актового зала были широко раскрыты, и за ними — белая ленинградская ночь; светлые платья девушек на набережной, четкие силуэты подъемных плавучих кранов, и в пролете разведенного моста — бледное небо, прочерченное желтой полоской зари, догорающей над заливом. Чувство полной свободы владело Ольгой: позади годы упорного труда — зубрежка, дешевенькие платья, жесткая койка в общежитии, поспешные завтраки всухомятку, бессонные ночи перед сдачей курсовых проектов. Профессор Турин познакомил ее с племянником: «Это моя лучшая ученица. Будет отличным инженером».
Геннадий на восемь лет старше ее. Он тогда уже был старшим бухгалтером крупного завода.
Ольге дали назначение в Новосибирск, но Геннадий «нажал где надо», и все получилось «в ажуре» — Ольга никуда не уехала. Через два месяца они поженились.
Геннадий с первого дня знакомства окружил Ольгу заботой и вниманием. С годами его отношение не изменилось. Вот и сейчас — он спит на неудобной узкой кушетке, а ей предоставил широкую хозяйскую кровать. Ольга избавлена от всяких хлопот: они снимают комнату с полным пансионом, а их сын, трехлетний Толик, живет на даче у дяди.
Хозяйка кормит Ольгу и Геннадия тяжелой деревенской едой — сало, каша, свинина; даже курица фаршируется кусочками шпика, а перец — в каждом супе. Утром хозяйка осторожно просовывает голову в дверь и, убедившись, что Ольга уже проснулась, говорит всегда одну и ту же фразу: «Топрый тень. Что вы шелаете на опет, Олька Николаевна?»
Тоскливое чувство усилилось. Ольга повернулась к стене и долго глядела на выцветшие обои, под которыми обозначались кромки неплотно пригнанных досок. Вспомнился свой дом — тисненые обои, гитара с темно-голубым бантом; Геннадий, любитель антикварных вещей, купил где-то по случаю эту гитару, работы испанского мастера Маркоса. Один вечер он потренькал, глядя в самоучитель по цифровой системе, и больше к гитаре не прикасался — только заказал чехол и старательно написал на нем свою фамилию: у него привычка метить вещи. На его письменном столе лежит кожаная папка с золотым оттиском — «Дипломная работа О. Н. Калашниковой». За четыре года надпись потускнела, а кожа потеряла блеск и кое-где потрескалась, хотя Геннадий в солнечные дни прикрывал папку газетой.
За стеной часы хрипло пробили шесть раз. Кушетка под Геннадием заскрипела, он зашаркал домашними туфлями, зевнул.
Ольга закрыла глаза и сделала вид, что спит.
— Топрый тень, Олька Николаевна. Что вы шелаете на опет?
— Ну какая разница, делайте что хотите, Марта Августовна, — с трудом скрывая раздражение, ответила Ольга.
Она стояла у пятнистого трюмо, заключенного в потемневшую дубовую раму с нелепыми завитушками, и разглядывала свое лицо.
Кожа гладкая, и на щеках румянец. Но вот около глаз уже морщинки — совсем такие, как на папке с ее дипломным проектом. Откуда в двадцать семь лет морщины? «Что за фантазия ехать на лето в какую-то деревню! — вспомнила она слова Беллочки Брянцевой, жены директора мебельной фабрики. — Ребенок чудно устроен — на шикарной даче профессора Турина. Слава богу, можно подумать о себе. Мало ли что твой Геннадий любит рыбную ловлю. Тоже мне спорт! Теннис и танцы — вот настоящий спорт. Твой муж совершенно не считается, что в деревне ты постареешь и расплывешься. Отдыхать нужно только в Сочи».
Беллочка уже девять лет замужем; она «выскочила» сразу после школы. Муж исполняет все ее желания. У Беллочки постоянный пропуск в Дом кино, билеты на премьеры ей приносят домой, а на футбол и в магазины они с Ольгой ездят на служебной «победе» Брянцева.
Ольга неприязненно подумала о Геннадии: «Сам растолстел и хочет, чтобы я тоже расплылась». Она обеспокоенно оглядела в зеркало свою фигуру и заметила, что её халат завязан полотенцем, — утром она не могла найти пояска и взяла, что попалось под руку.
Ольга осмотрелась: неубранная постель, один чулок лежит на полу, другой — вместе с резинками свешивается со стула, платье брошено в ногах на кровати. «Где же, однако, пояс от халата?.. Ах, да не все ли равно…» Ольга присела к столу и подперла рукой щеку. В комнате хозяев тикали стенные часы, маятник однотонно постукивал, и это действовало на нервы — так же, как и доносящееся со дзора кудахтанье. На столе лежало начатое письмо к Беллочке; в нем всего пять строк, больше Ольга не могла придумать, — теперь эти строчки посыпаны яичной скорлупой.
Ольга откусила от пирожка, нехотя пожевала и положила пирожок на тарелку. «Сходить к Геннадию на озеро, что ли?» Она сняла халат и начала медленно одеваться.
Вокруг городка пологие холмы, горбатые поля со следами старого межевания; между хуторами аккуратные тропинки и дорожки. По берегу небольшого озера заросли лозняка и ольшаника, на спокойной воде редкие всплески рыбы, блеск стрекоз. Городок — одна вымощенная крупным булыжником широкая улица: вывески на эстонском и русском языках — «Райком», «Аптека», «Парикмахерская»; столовая, где за кружкой пива обсуждаются местные новости; почта, на которой знают в лицо всех адресатов.
За неделю, прожитую здесь, Ольга успела привыкнуть к ленивой, прогретой солнцем пыльной тишине городка. Но сегодня, едва выйдя на улицу, она почувствовала необычайное оживление. Жители стояли группками в тени тополей и, показывая руками на продавленный булыжник мостовой, переговаривались.
Проходя мимо пивного ларька, Ольга прислушалась.
Продавец — подвижной усатый дядька в белой неопрятной куртке, —высунувшись чуть не до пояса из окошка, горячо говорил своим клиентам:
— Даже зимой понаедут отдыхающие. Я буду продавать не пятьдесят кружек в день, а пять бочек!
— Подожди считать барыши, — может, еще никакой воды не найдут и курорта не будет.
— Ну, это дудки! Ночью приехало несколько партий, — продавец показал волосатой рукой на поцарапанный булыжник. — Стали бы сюда попусту гонять тракторы, да еще с прицепами! Когда я работал буфетчиком в Кисловодске…
Ольга медленно шла вдоль улицы. Домики кончились, булыжник — тоже. Теперь на мягкой дороге были отчетливо видны глубокие следы металлических гусениц. Солнце жгло голову и плечи. Ольга раскрыла зонтик, разрисованный островерхими пагодами и крылатыми драконами.
Из елового леска, куда сворачивали следы тракторов, доносился скрежет и характерный прерывистый стук работающей лебедки. Ольга остановилась.
— Еще новости, — вслух сказала она и пожала плечами.
Однако свернула с дороги и пошла к леску.
На поляне вокруг буровой вышки стояла толпа. Мальчишки влезали на гусеницы тракторов, норовили потрогать рычаги лебедки и глиномешалки, повиснуть на вздрагивающих шлангах насосов. Мужчины стояли поодаль, заложив пальцы в проймы жилетов и сдвинув на затылки шляпы, обменивались замечаниями. По желобу, от устья скважины, с бульканьем и плеском несся бурый от измельченной породы глинистый раствор. И Ольге сразу представился весь его путь: сейчас он пойдет в отстойный желоб, а потом, освобожденный от породы, — в приемный чан. Вот его подхватили насосы, и он вновь устремился в рабочую, затем в бурильные трубы; через отверстия в долоте глинистый раствор сильными струями ударит в забой — охладит долото, подхватит измельченную породу и опять — наверх…
— Отойдите, мадам, в сторонку. Вы можете сильно перепачкать платье.
Это сказал пожилой рабочий в комбинезоне, синей фуражке с лакированным козырьком и клетчатом платке, повязанном вокруг шеи. Он говорил с акцентом: «Отойтите, матам».
Ольга послушно сделала шаг назад.
«Почему — мадам?» — с неожиданной обидой подумала она.
Из брезентовой палатки вышла женщина в солдатской гимнастерке, заправленной в короткую темную юбку, из-под которой были видны колени сильных загорелых ног, Ее обветренное лицо казалось заспанным.
Женщина сердито оглядела зрителей и громко сказала пожилому рабочему:
— Юрис, зачем вы разрешаете ребятам лезть на шланги? А ну, марш оттуда. Этого еще не хватало.
Толстяк со спиннингом под мышкой, с пивными бутылками в карманах полотняного пиджака, насмешливо крикнул:
— Товарищ командирша, какую воду вы ищете, и от чего она будет помогать?
Женщина прищурилась,
— От многих болезней. В том числе и от алкоголизма.
В толпе засмеялись.
Женщина скользнула внимательным взглядом по манометру на щитке около поста бурильщика и строго сказала парню, управлявшему лебедкой:
— Прибавь обороты, Вася. Грунт мягкий, и проходка только начата, можно придавить посильнее.
«Эта — не мадам», — подумала Ольга, Она повернулась и медленно вышла из леса.
— Геня, сколько денег нужно израсходовать, чтобы дать человеку высшее образование?
— Вопрос. — Геннадий бросил на тарелку куриную косточку и вытер салфеткой пальцы. — Надо посчитать.
— Вот и посчитай. Допустим, тридцать рублей стипендия…
— Стипендия. Стипендия — просто… — Он поднял глаза к потолку и быстро сосчитал: — Пять лет — шестьдесят месяцев — тысяча восемьсот рублей.
— Так много?
— Много… Капля в море! — Геннадий снисходительно похлопал Ольгу по руке. — Мы, экономисты, считаем не так. — Он начал загибать пальцы. — Зарплата преподавательскому и обслуживающему составу, содержание учебных зданий и общежитий — отопление, освещение, газ, водопровод, оборудование лабораторий, наглядные пособия…
Геннадий загнул десятый палец и, желая усилить впечатление, заметил:
— Мы, экономисты, можем подсчитать даже потенциальные убытки, которые несёт государство. Здоровый, трудоспособный человек пять лет потребляет, ничего не производя. — Он крякнул, вытер полотенцем губы. — Все в ажуре. Я прилягу, а ты посиди со мной, дорогая. Люблю, когда ты рядом.
Но Ольга постояла, подумала. Потом надела ситцевое платье и спортивные туфли.
— Я иду в лес собирать грибы, — сказала она и нахмурилась.
Лучи солнца, пробиваясь сквозь хвою, уже не жгли; к лесному аромату примешивался резкий запах отработанных газов солярового масла.
Буровая еще работала, но зрители разошлись. Теперь у лебедки стоял пожилой рабочий Юрис, а рыжий бурильщик Вася сидел на лесенке зеленого вагончика и чистил картошку; по Васиным губам Ольга догадалась, что он насвистывает, но свиста не было слышно: его заглушал скрежет вращающегося ротора.
Выступающая над ротором квадратная труба почти не уходила в скважину. Юрис шевельнул рычагом, отпуская тормоз лебедки, — нагрузка на долото увеличилась, скрежет стал глухим и натужным.
— Юрис! Неужели вы не видите, что дизель зря расходует солярку? Нужно менять долото!
Ольга отвела густую еловую ветвь и увидела остальную часть поляны. У входа в палатку уже знакомая Ольге женщина связывала в узел простыню с бельем. Ей помогала беловолосая девочка лет восьми, с веселыми глазами и облупившимся от загара носом.
Шум дизеля смолк. Ольга услышала стрекот кузнечиков в траве и песенку, что насвистывал Вася, — это был вальс «В лесу прифронтовом».
Подошел Юрис, вытирая руки ветошью.
— Какое толото поткотовить, Анна Ивановна? Женщина хотела ответить, но передумала: она повернула голову к Васе.
— Ну, какое?
Тот перестал насвистывать и покраснел.
«Эх, ты, — подумала Ольга, — нужно посмотреть по геолого-технологическому наряду, в какой породе идет бурение. Сейчас она ему это скажет».
Но Анна Ивановна не сказала этого. И Вася тоже не вспомнил про наряд. Он подошел к желобу, зачерпнул глинистый раствор и медленно растер его между пальцами. Потом вытянулся перед женщиной, словно отвечал урок.
— В растворе осколки гранита, Анна Ивановна. Вон даже колют кожу, — он показал пальцы и вытер их о спецовку. — Долото нужно ставить трехшарошечное мелкозубчатое.
Юрис одобрительно кивнул.
— Я сам так тумал.
— Молодец, Василий, — похвалила Анна Ивановна. — Только зачем пачкать спецовку? — Она взяла из рук Юриса ветошь. — На, оботри.
Ее глаза опять прищурились, как днем, когда она разговаривала с толстяком рыболовом, и Ольге показалось, что насмешливый взгляд Анны Ивановны обращен в ее сторону. Она осторожно отпустила еловую ветвь и, неслышно ступая по мху, пошла прочь.
Тени деревьев удлинились. Впереди между стволами сосен горели последние отсветы солнца — багровые и холодные. В тишине отчетливо прозвучало далекое «ку-ку, ку-ку».
Ольга присела на ствол поваленной березы, отломила от нее веточку и начала машинально обрывать листья.
Мальчишка… Наверно, только что распростился со школьной партой, а разбирается правильней Ольги в деле, которому она училась столько лет… «Это моя лучшая ученица. Будет отличным инженером». Будет… И на что ушли эти годы? На пустые разговоры о кимоно, о новой мебели, о джазовых пластинках и еще черт знает о чем. «Отдыхать нужно только в Сочи». От чего отдыхать?..
Когда-то в белые ночи Ольга бродила с веселой компанией однокурсников по задумчивым набережным Невы, где знакома каждая гранитная скамья. Тогда были надежды, цели… Где эти мечты? Где друзья? И почему она, Ольга, числится — а может, уже не числится? — в пыльных списках как механически выбывшая… Отовсюду.
Кто виноват… Геннадий? Но ведь не было случая, чтобы он препятствовал ее поступлению на работу. «Работать? Смотри, как хочешь, дорогая. Тебя никто не торопит». И она не торопилась, находила разные оправдания: сначала — зима, в темные морозные утра неприятно рано вставать, подожду весны; потом не хотелось уезжать с юга в дождливый промозглый город — думала: «Что у меня, в самом деле, семеро по лавкам. Успею».
Внезапно пришла новая успокаивающая мысль — Толик! Ну конечно, это из-за него… Ольга облегченно вздохнула, но тут же подумала, что сын никогда не связывал ей руки. Постоянно его опекают бездетные старики Турины.
Из глубины леса опять донеслось печальное «ку-ку, ку-ку».
«Вот и я, как кукушка, подбрасываю детей в чужие гнезда». А сколько волнений, радостей, огорчений было связано с появлением ребенка… У Ольги пропало молоко, и Геннадий бегал в консультацию, сам подогревал рожки с молоком — все это с виноватым видом, испуганным лицом. Ему пришлось взять отпуск зимой, а потом он все лето торчал в городе, а Ольга отдыхала на Рижском взморье, в санатории «Мать и дитя». Подробности их жизни, на которые она раньше не обращала внимания, теперь всплыли в ее памяти; сколько раз на письменном столе у Геннадия она видела толстые папки с надписью: «Годовой отчет артели «Прогресс». Тогда ей не приходило в голову, почему Геннадий просиживает ночи над составлением отчетов какой-то артели, в которой он не служит…
Ольга подумала о муже с внезапно подступившей нежностью: и вовсе у него не такой уж большой живот. Сама виновата, надо заботиться, следить, чтобы не наедался перед сном. Ну, он любит свои удочки, крючки, просиживает дни на озере — это его отдых, он его заслужил…
Солнечный свет погас. Воздух стал сиреневым и влажным. Вершина одинокой ели четко обрисовалась на потемневшем небе, напоминая конус буровой вышки. Ольга поежилась и встала.
На ветке молодой березки висела лампочка, соединенная проводами с трактором; вокруг нее крутилась мошкара, вспыхивали крылья ночных бабочек. Вася сидел на таком же, как у Геннадия, раскладном стуле, положив локти на ящик, заменяющий столб. Юноша часто и ожесточенно хлопал себя ладонями по шее, по лбу.
Ольга подошла и заглянула через Васино плечо. На ящике лежал, придавленный камушками, геолого-технический наряд; в глаза бросались строчки, подчеркнутые красным карандашом.
Вася повернул голову, удивленно поднял рыжие брови.
— Вы кто?..
— Извините… — смутилась Ольга. — Я — просто так, заинтересовалась вашей работой. — Она хлопнула себя по щеке.
Вася засмеялся.
— Едят, проклятые. А вы — разбираетесь? Ольга провела пальцем по красным черточкам.
— На этой глубине залегает порода, способная поглощать раствор. Наряд предупреждает: может прекратиться циркуляция.
— Ого!… — Юноша быстро встал и придвинул Ольге стул. Он покраснел и, помявшись, доверительно сказал: — Это, знаете, еще только моя вторая скважина… Я как раз сижу и думаю: что, если и впрямь прекратится циркуляция?
Ольга посмотрела в растерянные Васины глаза, на его наморщенный мальчишеский лоб. Такой вот, наверно, была она сама на первой производственной практике. Ей захотелось подбодрить паренька.
— Я в свое время так же переживала, — серьезно сказала она. — Знаете, был случай — пустота оказалась где-то рядом со скважиной, и в стенках образовались каверны, через них уходил раствор. И ведь знала же, что надо делать, а тут совсем растерялась — бегаю от лебедки к ротору и чуть не плачу! А рабочие спокойненько подняли инструмент на несколько труб и пустили в скважину известь — она залепила каверны. Буровой мастер смеется и докладывает, что все, мол, в порядке, разрешите продолжать бурение, товарищ будущий инженер.
Вася слушал Ольгу, приоткрыв рот.
— Вы кончили институт? Сразу после школы поступили? Я тоже хотел осенью сдавать, а выходит, надо хоть год поработать: у кого производственный стаж — скорей принимают. Так Анна Ивановна говорит.
— В мое время было проще…
— И зря. Приходили случайные люди и учились неизвестно для чего.
Перед Ольгой стояла сама Анна Ивановна. Из-за ее спины выглядывала белоголовая девочка.
Вася поспешно объяснил:
— Мы вот познакомились, Анна Ивановна. Это — инженер…
— Догадываюсь. — Анна Ивановна опустила на стул узел с бельем, без любопытства оглядела Ольгу, протянула ей руку. — Круглова. — И повернулась к девочке. — Иди спать, Марина, уже поздно. Я сама развешу белье.
Ольга назвала свою фамилию. Кое-как завязался сдержанный разговор. Выяснилось, что у них есть общая знакомая — Лиза Малкииа.
— Мы ведь вместе кончали, — сказала Ольга. — Где теперь Лиза?
— Работает в Ленинграде, в управлении; я ее виде-ла совсем недавно… Жаловалась, что ей до зарезу не
хватает водобурильщиков.
Ольга покраснела: «Сейчас спросит, где я работаю..» Но Анна Ивановна не спросила. Она только с легкой усмешкой заметила:
— Как же это: вместе учились, живете в одном городе — и не встречаетесь? Лиза — молодец, защитила кандидатскую.
— Вероятно, по злектрокаротажу? — поинтересовалась Ольга. — Помню, она еще в институте говорила об этой теме.
Теперь Анна Ивановна смотрела уже с откровенной насмешкой.
— Электрокаротаж — давно пройденный этап. Сейчас можно исследовать скважины, пользуясь радиоактивными свойствами горных пород.
Ольга пробормотала что-то, но Анна Иваноана перебила ее:
— Кстати, нейтронный каротаж хорошо определяет присутствие водорода. Это совершенно недоступно злектрокаротажу. Для нас, водобурильщиков, — это клад.
Ольга уголком глаза видела Васю. Парень восторженно смотрел на Анну Ивановну ловил каждое её слово.
Наступило молчание. Ольга понимала: необходимо что-то сказать, и не находила слов. Анна Ивановна покосилась на узел с бельем и, прикрыв рот рукой, тихонько зевнула.
Молчание становилось тягостным. Ольга поежилась,
— Что-то прохладно… Я, пожалуй, пойду,
— Да, уже поздно и прохладно, — с готовностью подтвердила Анна Ивановна. И равнодушно добавила: — Рада была познакомиться с коллегой.
«Даже не пригласила к себе, — с горечью думала Ольга, пробираясь по темной лесной тропинке. — И права, ни к чему. Очень я ей нужна — такая… испанская гитара».
В том, что Лиза Малкина защитила кандидатскую диссертацию, было что-то очень обидное. Лизка, Лизка! Ведь она всегда клянчила у Ольги конспекты по химии.
Ольга споткнулась о пенек и больно ушибла ногу. Она нащупала в темноте этот пенек, села на него и заплакала.
За дощатой стенкой хрипло пробили часы. Геннадий потянулся и сбросил одеяло. Заметив, что жена не спит, он сморщил свое полное, румяное лицо и плаксиво сказал:
— Крючок… Я вчера выудил корягу и сломал свой самый лучший крючок.
Ольга промолчала. Она лежала, закинув руки за голову, и смотрела в потолок. Геннадий встревожился.
— Что с тобой, милая? Ты вчера так поздно гуляла, я не дождался тебя и уснул. Может, ты простудилась?
Ольга отрицательно мотнула головой. Геннадий успокоился. Он поднял салфетку и принялся за простоквашу. Жмурясь и причмокивая, рассказал, что вчера вечером на озере познакомился с одной женщиной.
— Белье. Они его полоскали. Пока дочка ловила мальков, мамаша прочла фамилию на чехле спиннинга и поинтересовалась, не родственник ли я профессора Турина. Мир тесен! Оказывается, она тоже училась у моего дяди. Я, конечно, рассказал о тебе, какая ты у меня умница, а она задавала всякие ханжеские вопросы — почему ты не работаешь и так далее. В общем, женщина чем-то неприятная, у нее манера щурить глаза — как у нашего трестовского ревизора.
Ольга молчала.
Геннадий вытащил из кармана сломанный крючок и задумчиво уставился на него.
— Девочка. Представь себе, она спит с матерью в брезентовой палатке. Кашель? Об этом нет и речи. Коричневые толстенькие ножки и ямочки на щеках. — Он вздохнул. — Наш Толик живет в таких условиях и не вылезает из бронхоаденита…
Геннадий покосился на жену и, заметив, что у той дрожат ресницы, прикусил язык.
— У тебя усталый вид, милая. Тебе нужно отдохнуть. Послушай-ка меня, возьми удочку, пойдем на озеро. Рыбная ловля — лучший вид отдыха. Кстати, я хочу прихватить с собой вот эту книжку, взял у хозяев. Ты, кажется, читала ее. О чем там?..
Ольга потянулась за халатом, нащупала ногами шлепанцы. Когда она встала, халат распахнулся. Ольга нервно осмотрелась.
— Что ты ищешь, милая? Поясок? Вот же он, на самом видном месте.
Дверь тихонько скрипнула.
— Топрый тень. Что вы шелаете на опет, Олька Николаевна? Мошно сашарить курицу или…
Ольга не сняла — сорвала с себя халат и отшвырнула его в сторону. Испуганная Марта Августовна попятилась и поспешно прикрыла дверь. Томик Оливии Уэдсли выскользнул из пальцев Геннадия и стукнулся об пол.
Ольга выдернула из-под кушетки чемодан, сорвала со стены простыню, накинула на себя первое попавшееся платье. В чемодан полетели белье, туфли, юбки…
Геннадий смотрел на жену испуганно и растерянно, потом хлопнул себя по лбу.
— Толик… Болван, что я наделал! — Он взял Ольгу за руку и заглянул в глаза. — Успокойся, прошу тебя. Если б Толик заболел, дядя немедленно дал бы знать… Ах, какой я болван…
Ольга хотела что-то сказать, но, поглядев на виноватое лицо Геннадия, обмякла и тяжело села на кровать.
— Прости… Истеричка я. Глупо. Но неужели ты ничего не понимаешь? Ты — самый близкий мне человек?
Геннадий вздохнул с облегчением и успокаивающе сказал:
— Почему нет, я все понимаю, милая. Ну не волнуйся, я уверен, Толик здоров, все в ажуре. Ольга подняла на него сухие усталые глаза. — Нет — не все…
Солнце медленно поднималось над лесом, его лучи были еще розовыми и слабыми. В мелком сосняке на холмах сквозь редкую поросль просвечивал чистый белый песок. На листьях придорожных кустов еще блестела роса.
— Геня, возьми чемодан в другую руку.
Держась за руки, они молча прошагали до самого полустанка, и, только когда Ольга уже стояла в вагонном тамбуре, Геннадий, морща лоб, сказал:
— Работа… Ну что же, если она так тебе необходима… Я же не спорю, но почему такой пожар? Подождала бы, пока кончится мой отпуск. Я бы устроил тебя на хорошее, спокойное место — нажал бы где надо, и все было бы в ажуре. Тебя ведь никто не торопит.
— Нет, торопит.
Держась за поручень, Ольга наклонилась для прощального поцелуя.
Геннадий долго смотрел вслед поезду.
— Скажи пожалуйста, кто бы мог подумать…
Контур корабля был очерчен на фоне ночи светящейся ниткой. Электрические лампочки протянулись вдоль бортов, обрисовали силуэт боевой рубки, палубных надстроек, скошенных назад труб. Мартынов садился в катер вместе с девушками-ткачихами. Девушки повизгивали и поминутно заливались смехом. Мартынов прикидывал в голове название будущего очерка для фабричной многотиражки: «В гостях у отличников боевой и политической подготовки»? Нет. Это слишком длинно и как-то казённо. Лучше просто: «У моряков-балтийцев». Вначале — о праздничных ленинградцах, гуляющих по набережным, о том, как отражаются огни фейерверка в невской воде и что корабль стоит на том месте, откуда в незабываемые дни Октября «Аврора» ударила по Зимнему…
Катер, задрав нос и расшвыривая пену, не шел — летел прямо на корабль. Тот теперь уже не казался нарисованным. Вот над головой, закрывая звезды, поднялся крутой борт. Еще мгновение, и, кажется, удар неизбежен, катер врежется в борт корабля. Но рулевой ловко переложил штурвал, рявкнул мотор, и катер застыл у трапа, как припаянный.
— Отлично водите, товарищ старшина, — похвалил Мартынов.
— Приходится. Адмирала возим,
— Адмирала?.. Значит, это флагманский крейсер? Старшина вежливо улыбнулся.
— Эсминец. Да вдобавок не новой конструкции. Просто контр-адмирал прибыл поздравить матросов с ноябрьским праздником. Потом пошел отдохнуть в командирскую кагату, а мне приказал доставить на борт гостей. Вас то есть.
Мартынов смущенно пробормотал слова благодарности и поспешно поднялся по трапу вслед за девушками.
Прибывших встретил командир корабля, человек лет сорока, крепкий, высокий, молодцеватый, — словом, военный моряк. Но поздоровался он совсем по-граждански: просто пожал руки всем по очереди.
— Вы пожаловали в самый раз, товарищи, В пятом кубрике идет вечер самодеятельности. Прошу! — И, распахнув узкую металлическую дверь, предупредил: — Осторожно, здесь высокий порог.
Гости начали спускаться по крутому трапу. Снизу слышались звуки баяна.
В кубрике на рундуках тесно сидели матросы. Верхние койки были подняты, на кормовой переборке висел небольшой киноэкран, перед ним стоял мичман и, аккомпанируя себе на баяне, пел: «Трудно высказать и не высказать…»
Командир дождался конца песни и сказал:
— Товарищи, к нам пришли гости с Ленинградской прядильной фабрики. Прошу знакомиться.
Матросы встали, засуетились. На Мартынова они не обратили особого внимания, зато девушек встретили шумными приветствиями.
Мичман отошел в сторонку и растянул мехи баяна. Появились три парня в тельняшках с закатанными рукавами, по стальной палубе кубрика загрохотали их каблуки. Это было традиционное флотское «Яблочко», с чечеткой, гиканьем, с присвистом; танцевали не ахти как, но с задором. Все трое одинаково молодые, ловкие, только один из них выделялся тем, что на нем была застиранная, старенькая тельняшка. Мартынов невольно подумал: «Неужто ради праздника не мог надеть поновее?»
Танец кончился. Мичман-конферансье спросил:
— Может, наши гости желают выступить? Не стесняйтесь, у нас не положено стесняться.
Желающие нашлись. Девушки-ткачихи сначала помялись, потом встали справа и слева от мичмана, пошептались с ним. Он заиграл «Матросские ночи». Минуту спустя уже весь кубрик подпевал девушкам.
Юноша в старенькой тельняшке присел на край рундука возле Мартынова и рукавом вытер вспотевшее, разгоряченное лицо.
— Первый год служите? — спросил Мартынов, — Первый.
— Ну, и как служба?
— Нормально.
Разговора не получилось. Мартынов решил подзадорить парня.
— Наверно, мечтали на крейсер или на подлодку? А попали на эсминец, да вдобавок не новой конструкции.
Юноша повернул голову и с явной насмешкой посмотрел на Мартынова. Но ответил сдержанно и сухо:
— Этот корабль для меня особенный. Я сам просился именно на него.-А через минуту встал и пересел на другое место.
Подыскивая более общительного собеседника, Мартынов встретился взглядом с командиром корабля. По его глазам, по улыбке Мартынов понял: командир слышал весь разговор. И не ошибся. Тот придвинулся к Мартынову.
— Уж вы не сердитесь, — сказал он. — Виктор — парень алолодой. Кстати, ему сегодня ровно двадцать. Утром ребята справляли день рождения.
— У нас, товарищи, не всю программу заранее составляют, — раздался голос мичмана. — Кто что умеет: стихи, басни, фокусы, рассказы? А ну, кто следующий?
— Позвольте мне, — сказал вдруг командир корабля,
Он прошел между рундуками и встал перед экраном. В кубрике почтительно притихли.
— Артист из меня плохой, товарищи. Но, если не возражаете, расскажу своими словами о прошлом корабля. Думаю, что будет интересно и гостям, и молодым морякам.
Из угла кубрика матросы передали с рук на руки над головами металлический стул. Его принял мичман и поставил перед экраном.
— Садитесь, товарищ капитан второго ранга.
Но командир остался стоять, заложив руки за спину и чуть расставив ступни ног.
— Было это давно, в сороковом году, товарищи. Служили мы на Северном флоте. И я, понятно, еще начинал на нем службу младшим офицером. А командиром у нас был Виктор Петрович… — Рассказчик чуть помедлил, улыбнулся своим мыслям. — Командира стоит обрисовать подробнее, хотя ничем он вроде не выделялся: ростом невысокий, сухощавый, лицо такое, будто вечно сердится на кого-то. И молчалив. А уж если скажет что-нибудь, то обязательно ввернет про устав. Дескать, устав есть стержень военно-морской службы, на нем, мол, все держится, так что извольте не нарушать. И при этом обязательно кашлянет в ладошку, словно ему стыдно за нас, как-то неловко. Помню, гулял я по городу с девушкой. Вдруг навстречу — он. А у меня, как на грех, в одной руке торт, в другой — девушкин зонтик, да еще с розовыми полосками, и я не знаю, как правую руку освободить; до того растерялся, что поставил торт на панель, а зонтик вытянул к ноге. Тут мой командир и в ладошку покашлял и про устав напомнил. И все это при даме. А после взыскание наложил. Товарищи меня потом совсем задразнили, хоть списывайся на другой корабль! А та девушка — хотя прошло уже двадцать лет — до сих пор, если поссоримся, «зонтиком» называет.
Или такой случай. Был у нас матрос Петряков. Неповоротливый и какой-то тихий человек. И вот однажды этот Петряков принес откуда-то цветок, называется «золотое дерево». Выпросил на камбузе большую банку из-под компота, раздобыл чернозема — на скалистых берегах это было не так уж просто — и подвесил свой цзеток в кубрике на проволочках у самого иллюминатора, чтобы он, то есть цветок, по выражению Петрякова, «воздухом дышал и светом пользовался». Почему у того цветка такое было название, не знаю: ни на какое дерево, а тем более на золотое, он не походил — обыкновенный пучок вроде березового веника. Но Петряков ухаживал за ним, как за действительно золотым, поливал несколько раз в день, к стебелькам подвязывал палочки, пыль с листьев обтирал. Помню, одному нашему парню из трюмной команды вздумалось ради озорства сорвать листик. Ну, что тут было!
И вот однажды это сооружение попалось на глаза нашему командиру. «Что еще такое? — спрашивает. — Убрать немедленно!» Петряков вытянулся, губы дрожат. «Разрешите, — просит, — оставить цветочек». Командир говорит: «Нельзя. Оборвется ваш горшок, голову кому-нибудь пробьет. Отнесите его в ленинскую каюту. А здесь не положено». И опять про устав, про стержень и так далее.
По всему видно, жаль было Петракову уносить цветок от своей койки, но ничего не поделаешь, приказ командира…
Рассказчик перебил себя:
— Что, не длинно рассказываю?
— Нет, нет! — раздались голоса.
— Извините, отвлекся. Я ведь собирался о корабле рассказывать. Конкретно, об одном случае на маневрах. Было это осенью, погода держалась ненастная, штормило. Мы шли на особое задание, отдельно от эскадры. Командир, как полагается в боевом походе, находился на мостике: лицо недовольное, глаза шарят по кораблю, будто высматривают, нет ли в чем нарушения устава — так по крайней мере мне казалось.
Вдруг сигнальщик докладывает^ «Рыбачий мотобот! Правый борт! Курсовой — десять, расстояние — двадцать кабельтовых!» Командир даже не повернул головы: рыбаки в тех водах — обычное явление. Только заметил: «Поздно докладываете, сигнальщик. Мотобот уже давно виден». А я подумал: какого черта рыбаки вышли в море? Шторм не меньше четырех-пяти баллов: ветер срывал с воды клочки пены и крутил их в воздухе.
И тут мотобот подал сигнал: «Прошу помощи». Сигнальщик сразу же доложил об этом. Командир поднял бинокль, проворчал что-то и приказал мне запросить, в чем дело. Пока происходил этот разговор, мы успели значительно сблизиться с мотоботом. Я окликнул его в мегафон. Мне ответили, и тогда стало понятно, почему рыбаки вышли в море в такую непогоду. Оказывается, у них в колхозе пришло время одной рыбачке рожать. Снарядили мотобот везти ее в районный центр, в больницу, а на море, видно, из-за шторма, ей стало совсем-худо.
Командир наш, по всему было видно, раздосадовался: кому в походе задержка приятна? Но все же отдал команду: «Рулевой, держать на волну. Старпом, играйте аврал. Кранцы за борт. Начальнику медслужбы — принять больную», — и затрещал ручками машинного телеграфа.
Старпом спустился на палубу, передал мотоботу команду. Рыбаки были готовы: за бортом у них вместо кранцев болтались старые автомобильные покрышки, на палубе двое парней держали под руки женщину, маленькую, закутанную в дождевик. Мотобот то взлетает, то в глубину проваливается; того и гляди, кинет его на эсминец, никакие кранцы не помогут, разнесет в щепки.
Продолжалась эта свистопляска, может, две-три минуты, но мне тогда показалось, что конца им не будет. Но вот рулевые обоих судов кое-как на малом ходу притерли борт к борту, а наши матросы — они свесились над водой, держась за леера — перехватили с рук на руки женщину в дождевике. Мотобот сразу отстал. Рыбаки замахали руками, шапками, закричали что-то. Я приложил мегафон к уху и услышал: «Приданое. Приданое возьмите!..»
Какое там приданое! Эсминец уже набрал ход и развертывался на свой прежний курс… А сколько-то времени спустя начальник медслужбы является на мостик и докладывает командиру, что состояние рыбачки очень тяжелое и что, по всей вероятности, потребуется сложная и срочная операция, нужно вмешательство врачей-специалистов. «Я, — говорит он, — опасаюсь и за мать и за будущего ребенка…»
Мы все, кто тогда был на мостике, взволновались. Да и не только на мостике, — видно, тревожная весть уже облетела корабль: посмотрел я вниз, а там вахтенные торпедисты задрали головы и смотрят на командира. Тут я должен объяснить, товарищи, иначе нашим гостям будет непонятно: чтобы прервать учения и возвратиться на базу, командир корабля обязан по радио запросить «добро» у флагмана. Для этого нужно время, а тут человеческая жизнь, да еще, может, не одна… Бот мы и смотрели во все глаза на командира. А он стоит и помалкивает.
Меньше всех выдержки оказалось у меня. «Разрешите, — говорю, — товарищ командир, дать радиограмму открытым текстом для быстроты». Он даже не ответил, лишь посмотрел строго. Потом приказал старпому вызвать шифровальщика и «действовать по уставу»! А сам еще больше замкнулся. Мы все, конечно, молчим: дисциплина. А командир вдруг отдает команду: «Рулевой, лево на борт. Штурман, сделайте прокладку, дайте курс. Возвращаемся на базу».
Развернулся наш корабль и пошел бороздить море на самом полном ходу. Мы прямо обалдели, стоим молчим. Да и что тут скажешь? Смотрим на командира, и радуемся, и удивляемся. А он только в ладошку покашливает да глазами шарит кругом…
Отмахали мы уже около двадцати миль. Наконец на мостик влетел шифровальщик. «Товарищ командир! Флагман передал — добро!» Тут мы все вздохнули, будто гора с плеч. У командира же ни одна черточка на лице не шевельнулась. «Сигнальщики, справа по борту плывет связка бревен. Кто докладывать будет?»
Рассказчик улыбнулся, помолчал.
Девушки заторопили его:
— Ну скажите же, благополучно с рыбачкой, да? Он засмеялся.
— Еще до прибытия на базу рыбачка родила. Вы бы видели, товарищи, какие тут дела пошли! Наверно, ни на одном военном корабле за всю историю флота не было таких разговоров. Матросы сообщали друг другу последние известия из лазарета примерно в таких выражениях: «Понимаешь, пацан! Три кило двести! Доктор говорит, что это самая норма!» А доктор, то есть наш начальник медслужбы, всю ночь, бедняга, рылся в медицинских книгах. «В академии, — говорит, — мы эту дисциплину изучали сквозь пальцы. Разве знаешь, где что тебя ждет!» Или вот: боцман наш купил в Мурманске для своей жены крепдешина на платье цветастого. Отрезал кусок — рыбачке в подарок. А Петрякова я встретил в дверях лазарета, в руках у него знаменитый цветок, «золотое дерево», срезал под корешки и обернут в бумагу.
Вообще в тот вечер почти весь личный состав побывал у тех дверей. А когда мы вернулись на базу, там на пирсе уже дожидалась санитарная машина. Кок надел фланелевку первого срока и нёс новорожденного в цветастой крепдешиновой обертке. Молодая мамаша смеялась и, я бы даже сказал, немножко плакала. Впрочем, этого доподлинно установить было нельзя, потому что она запрятала лицо в цветок «золотое дерево». Проводить рыбачку и ее сына вышли все, кроме командира. Такой уж это был человек. Он…
Рассказчик остановился на полуфразе, смешался: у входа в кубрик стоял седой худощавый моряк небольшого роста. На рукавах его парадного мундира сияли золотом адмиральские шевроны.
— Продолжайте, продолжайте, товарищи, — сказал он негромко и, кашлянув в ладонь, присел на рундук рядом с матросом в полинялой тельняшке.
Командир корабля помедлил, потрогал зачем-то галстук, одернул тужурку. Потом сказал:
— Да, собственно, я уже рассказал все. Остается только добавить, что месяц спустя мы навестили своего крестника в рыбачьем поселке. На этот раз с нами поехал и командир; ведь родители в его честь назвали своего младенца Виктором. И был этот младенец хоть куда! Наша делегация недолго думала, что ему подарить. Все были уверены, что он станет моряком, и решили единогласно — тельняшку. Вырастет, будет носить с честью.
Тишина оборвалась возгласом одобрения, смехом. Все смотрели туда, где на рундуке плечом к плечу сидели два моряка, молодой и старый. Один — в застиранной тельняшке, другой — в расшитом золотом адмиральском мундире.
С близких набережных в кубрик проникал шум
праздничного города.
Они встретились однажды вечером близ Вердау в автотуристском лагере, каких немало разбросано по дорогам ГДР к юго-западу от Карл-Маркс-Штадта. Эти кемпинги очень похожи один на другой — комбинации благоустроенной гостиницы с палаточным городком, где, после того как помыл свою машину, можно рядом с ней и переночевать; это и дешевле и часто приятней: свежий воздух, звезды над головой — романтика…
Богаткин задержался возле своей «победы» — подкачивал воздух в запасное колесо, а немец бродил между машинами, искал, у кого бы прикурить. Так оии познакомились и разговорились. Этому способствовали хорошие сигареты, теплый вечер и то обстоятельство, что Богаткин неплохо знал немецкий язык. Сначала беседа, как это водится у автомобилистов, шла на чисто технические темы: о карбюраторах, качестве горючего, марках машин, а когда выяснилось, что Богаткин по профессии врач и живет в Ленинграде, немец воскликнул:
— О! Я два раза видел издали ваш замечательный город, но мне так и не пришлось побывать в нем.
Лука хорошо освещала немца. На вид ему было лет сорок пять, лицо слегка обрюзгшее, острый нос, светлые усы, взгляд холодный, невыразительный. «Вот такими пустыми глазами он, может быть, смотрел из кабины «мессершмитта» на блокадный Ленинград», — подумал Богаткин. И сразу вспомнилась война — смерть, голод, разруха. Толковать об этом, да еще с каким-то коммерсантом из ФРГ, не хотелось, и, чтобы переменить разговор, Богаткин сказал:
— Я живу не в самом Ленинграде. В Пушкине. Немец еще более оживился:
— В маленьком городке Пушкине?.. Простите, вы ведь врач. Уж не в больнице ли там работаете?
— Нет. В Исследовательском институте. Имею дело, главным образом, с подопытными животными. С кроликами, например.
— С кроликами?.. — Немец как-то странно посмотрел на Богаткина и пробормотал: — Кролики, кролики…
— Ну да, кролики. А что здесь такого? — спросил несколько озадаченный Богаткин. — Обыкновенное дело.
Наступила пауза.
Край облака наполз на луну, по верхушкам потемневших деревьев прошелся ветер, где-то глухо захлопнулась дверка автомобиля. Лагерь засыпал. Богаткин принялся убирать инструмент в багажник.
И тут немец заговорил:
— Может быть, я больше никогда не встречу русского… Позвольте, я расскажу? Вы поймете. Я хочу рассказать…
Богаткин пожал плечами, зевнул, прикрыв рот ладонью. Однако раскрыл дверцу «победы».
— У нас есть поговорка: в ногах правды нет. Присядем?
— Благодарю. — Немец уселся рядом с Богаткиным, смял в пальцах окурок и откинулся на спинку сиденья.
— Впервые я попал в Россию, как вы можете догадаться, в военное время. Только, прошу вас, поверьте, что я не был ни фашистом, ни эсэсовцем. Я был просто солдатом, которому приказывают подавать снаряд — и он подает, приказывают стрелять — и он стреляет, приказывают кричать «хайль» — и он кричит. К русским у меня не было ненависти, однако я должен был стрелять в них и идти вперед, потому что боялся получить пулю не только в грудь, но и в спину. Короче, был молод, хотел жить. Конечно, в своих злоключениях я обвинял русских. Но, повторяю, я был молод тогда, а пропаганда… Ну, вы сами, наверно, знаете, какая у нас была пропаганда. Она и не таким, как я, могла вывихнуть мозги…
Немец потер висок, провел ладонью по коротко остриженной голове.
— Извините, отвлекся. Я хотел рассказать совсем о другом. Не буду хитрить, я рвался в Ленинград наравне с другими; уж очень богатые трофеи и награды нам обещали, а главное, вбивали в голову: взять Ленинград — значит победить, кончить войну. Но, как всем хорошо известно, застряли мы тогда под самым Ленинградом, в маленьком городке Пушкине. Накрепко застряли и надолго… И опять не стану кривить душой: в то время не жаль мне было ни вырубленных на дрова столетних дубов в дворцозых парках, ни разграбленных и сожженных музеев. Я считал это в порядке вещей: война, каждый хватает что может. Я тоже успел захватить какие-то тарелочки с пастушками и царскими вензелями. Помню, долго таскал их в ранце, пока не перебил половину, а остальные как-то попались на глаза фельдфебелю — отобрал. Скотина и грубиян был он, этот фельдфебель, не жалел нашего брата-рядового, а уж тем более русских. Впрочем, жителей в Пушкине почти не было, большинство разбежалось. В полуразрушенной больнице — мы ее на первых порах заняли под казарму — не оказалось ни одного больного, видно, их заблаговременно эвакуировали. Попалась нам только одна сторожихина дочка, девчонка лет пятнадцати: она осталась из-за кроликов. Ну, в общем, были там подопытные животные. Собак она выпустила, а кроликов ре-, шила кормить и охранять. Так и сказала — «вахен». Полоумная какая-то. Черная, как галка, худая, как мальчишка, большеротая, оборванная. Мы ее приспособили уборщицей в казарму, больше она ни на что не годилась. Вот уж фельдфебель потешался над ней! Мало того что по три раза в день приказывал скрести полы, так еще свои подштанники заставлял стирать и обращался к ней не иначе как: «Эй, Лелька, русский свинья!» — и на затрещины не скупился, словом, помыкал ею, как хотел: «Лелька, туда! Лелька, сюда!» А она всё терпела, лишь бы ее крольчат не трогали. Ради этих кроликов Лелька на все была готова. Ока скармливала им не только свой паек, но еще и у наших солдат выклянчивала жратву, старалась оказывать им всякие услуги — постирать там, заштопать что-нибудь. А однажды даже стащила у фельдфебеля бидончик молока и полкирпича хлеба. Ну, тут уж ей досталось. Наш фельдфебель был такой: все высматривал, у кого бы что отобрать, а мое, упеси бог, не тронь. Он и этих кроликов давно бы в свой котел пустил, да побоялся: Лелька сразу предупредила всех нас, что им впрыскивали какую-то вакцину… Ну, отхлестал он девчонку по щекам, отругал последними словами, а мне приказал: «Рядовой Бауэр, идите и немедленно уничтожьте кроликов! Всех до одного!» Поручение было не очень приятное. И ке потому, что я жалел девчонку. Я уже сказал, что в те времена никого и ничего не жалел, просто Лелька обитала со своими кроликами в сыром вонючем подвале и лезть туда лишний раз было противно. Но приказ есть приказ. Я велел Лельке идти впереди меня, и мы отправились.
Под разрушенной больницей был прямо-таки настоящий лабиринт, сводчатые переходы с закоулками и тупиками; сверху каплет, внизу хлюпает, в темных углах навален всякий хлам: ржавые койки, пустые бутылки в корзинах, склянки, прелью тюфяки, поломанные ящики. Я шел и чертыхался. Луч моего фонарика упирался в рваный ватник, который был надет на Лельке. Так мы добрались до ее жилья. Здесь было сухо и дышалось легче. Через окошко под сводом проходил воздух и немного света, у стены стояла застланная койка, рядом больничная тумбочка с осколком зеркала и огарком свечи. Клетка помещалась в дальнем углу подвала. В ней оказалось всего четыре кролика, щуплые такие, худосочные, сбились в угол друг на друга, уши поприжимали.
«А где же еще? — спрашиваю. — Их ведь было много».
«Умерли, — говорит Лелька и вздыхает. И вдруг она разжимает маленький кулак, а на ладони — тонкое золотое колечко с красным камушком. — Возьми себе солдат. Не надо стрелять кроликов». — И смотрит на меня своими черными глазами, а ее большой рот так и дергается.
Сколько лет прошло, а до сих пор помню я этот взгляд. Было в нем что-то, от чего мне стало не по себе. И еще помню — злость взяла меня тогда на эту глупую девчонку.
«Ну что тебе в этих кроликах? — спрашиваю. — Ведь война, люди погибают».
На это Лелька мне ничего не ответила. Только сунула мне под нос свое колечко.
«Возьми, возьми», — говорит…
Нет, я не взял кольца, но и кроликов не пощадил. Не мог я ослушаться фельдфебеля — приказ есть приказ. Дал я по клетке автоматную очередь и ушел поскорее, чтобы не видеть черных Лелькиных глаз. Впрочем, их больше никто у нас не видел. На следующий день Лелька исчезла — никаких следов! То ли она к партизанам подалась, то ли еще куда. И убитые четыре кролика исчезли вместе с нею…
Бауэр умолк. Он сидел, устремив взгляд вдаль — сквозь ветровое стекло машины на верхушки темных деревьев. Богаткин вынул сигареты. Огонек спички осветил его губы — они были крепко сжаты.
— Два года назад я снова попал в Советский Союз. На этот раз уже как турист. Не буду отвлекаться, говорить о путевых впечатлениях. Замечу только, что русские встречали нас без злобы, но и без особой радости. Однако разговаривали мы с кем хотели, маршрут наш тоже никто не ограничивал. Я выбрал дорогу, по которой уже шел однажды… Стоял теплый пасмурный день, когда мы приблизились по Киевскому шоссе к Ленинграду. На вашей знаменитой обсерватории мы пристроились к экскурсии и провели интересный час. После этого сели в машину, спустились с горы, и тут я увидел на развилке столб с дорожным указателем: «Пушкин — 7 км». Не знаю, как это получилось, я даже не посоветовался со своим спутником, просто взял да и повернул руль направо…
Ночевать мы должны были в Ленинграде, там нас ждал номер в гостинице. Но до вечера было ещё далеко, а тут — небольшой крюк, всего несколько километров. Погнал я машину в Пушкин, в тот самый городок, где я когда-то мерз, голодал и страдал бесцельно. Говорят, мы, немцы, сентиментальны. Вероятно. Может, поэтому я и разволновался тогда. Надо вам сказать, водитель я неплохой, а здесь дал осечку, да какую! А возможно, туман и мелкий дождик сыграли свою роль. Словом, красный сигнал автоматического шлагбаума я увидел в последнюю минуту и в тот же момент услышал грохот приближающегося поезда. Времени думать не оставалось. Я тормознул на полном ходу. Машину мою завертело на мокром асфальте, занесло и швырнуло прочь с дороги.
Бауэр поежился, криво усмехнулся:
— Так я второй раз потерпел поражение под Ленинградом… Очнулся я на больничной койке. За окном темень, по стеклу барабанит дождь, рядом сидит девушка в белом халате. Она склонилась надо мной, говорит: «Нельзя вам двигаться. Разговаривать тоже нельзя. Лежите спокойно, я сама все скажу. Ваша операция прошла хорошо, утром придет доктор, она расскажет все остальное. Ваш товарищ здоров, отделался царапинами. Он сказал, что вы знаете русский язык. Если вы поняли меня, подайте знак — закройте глаза».
Я закрыл глаза. Сестра говорила еще что-то, но я не разобрал, что именно. Ее голос все удалялся, удалялся куда-то. Я почувствовал укол в руку и забылся окончательно. Потом я опять приходил в себя, но всегда почему-то ночью, а может, вечером или под утро; за окном было темно, на тумбочке горел ночник, а рядом сидела девушка — каждый раз другая. Она запрещала разговаривать, давала глотать маленькие кусочки льда и колола мне руку.
Но вот однажды я открыл глаза и увидел деревья за окном и солнце. Оно освещало овальный флигель дома с полукруглым балконом, который показался мне странно знакомым. Я осторожно втянул в себя воздух и не почувствовал острой боли. Попробовал приподнять голову — это мне удалось. И тут я услышал слова, сказанные на приличном немецком языке:
«Доброе утро. Как вы себя чувствуете?»
Женщина присела на табурет рядом. Пока она считала пульс, я рассмотрел ее лицо — смуглое, со строгими черными глазами и большим ненакрашенным ртом. Ей было, может, лет тридцать пять. Я спросил»
«Что со мной, доктор?»
Она велела мне молчать, но успокоила, сказав, что самое худое уже позади.
Так я познакомился с хирургом Еленой Дементьевной Фроловой. Эта женщина, можно сказать, вытащила меня с того света. Рулевым колесом повредило мне грудную клетку. В общем, закрытый перелом двух ребер с проникновением в плевру, кровоизлияние в легкое. Я пролежал на операционном столе полтора часа, а на больничной койке мне предстояло лежать что-то около месяца. Я человек небогатый, служу в торговой фирме вояжером, и, естественно, меня беспокоил вопрос, сколько будет стоить лечение. Как же я удивился, когда Елена Дементьевна объяснила мне, что лечение в Советском Союзе ничего не стоит. Так и сказала: «Бесплатно для всех». Я спросил:
«Даже для меня?»
«Ну да. А что в этом особенного?»
Я не сказал ей — что в этом особенного. Я лежал и смотрел в окно на освещенный солнцем полукруглый балкон, на котором когда-то Лелька развешивала выстиранное белье фельдфебеля.
«Елена Дементьевна, вы… вы девно служите в этой больнице?»
«Очень давно, Альберт Иоганнович. Лежите тихо. Вам еще нельзя много разговаривать».
На следующий день ко мне пустили моего товарища. Он пришел не только проведать меня, но и проститься: его отпуск подходил к концу, и, чтобы не потерять место, надо было возвращаться в Берлин. Между прочим, он сообщил мне еще одну удивительную вещь: мою машину починили, она стоит в гараже автомобильного клуба, и я, когда поправлюсь, смогу поехать на ней домой. Сколько это стоит? Ничего не стоит. Ремонт ради учебной практики произвели дос-а-а-фов-цы. Это трудное русское слово, но я его, как видите, хорошо запомнил…
Бауэр как-то хмуро усмехнулся, попросил у Богат-кина сигарету.
— Извините, у меня, конечно, есть свои, но хочется покурить русскую. Табак хороший и название — «Друг»…
Да-а… Мне еще долго после операции нельзя было курить. Елена Дементьевна запрещала. Строгая она была. Я ее боялся: вдруг спросит, где я воевал. Но она ничего такого не спрашивала и о себе не рассказывала, Сдержанная, молчаливая была. Спрашивать ее о том, где она была во время войны, я не решился, но однажды выбрал момент и завел об этом разговор с медицинской сестрой.
«Наша Елена Дементьевна настоящая героиня. У нее орден есть», — сказала девушка.
И тут я услышал то, что ожидал и чего не ожидал услышать.
В сорок первом году пионерка Леля Фролова укрыла в закоулке больничного подвала двух раненых разведчиков — солдата и офицера Советской Армии. Она боролась за их жизнь — лечила, кормила подопытными кроликами. С риском для жизни таскала лекарства, бинты. Она сумела связаться с партизанами и, когда поставила раненых на ноги, ушла вместе с ними к своим…
Бауэр оборвал рассказ, надолго замолчал. Ничто не нарушало тишины спящего туристского лагеря. В темных окнах гостиницы отражался лунный свет.
— Рассказать Елене Дементьевне о себе я не посмел. Не хватило мужества. Так и уехал… Да ведь сделанного не воротишь. Надо впредь быть умнее. Дайте, пожалуйста, еще сигарету…
Богаткин молча раскрыл коробку, молча чиркнул спичкой. Сам он в это время думал о девчонке Лельке Фроловой, видел ее перед собой в полутьме больничного подвала, в рваном ватнике, худенькую, большеротую, с лихорадочным голодным блеском в черных глазах. И о многом еще подумал тогда бывший разведчик Ленинградского фронта, капитан запаса Владимир Богаткин, но вслух он сказал только одну фразу;
— Да… Впредь надо вам быть умнее.
За окном крутился мелкий сухой снег, и мороз вовсю разрисовывал стекла, а мы лежали на жестких клеенчатых кушетках в одних плавках, и большой термометр под электрическими часами показывал плюс двадцать четыре градуса. Тридцать минут между заплывами Борис Владимирович требовал проводить лежа на спине, без движения, и когда кто-нибудь из самых нетерпеливых пробовал сесть и почитать книжку, наш тренер неожиданно появлялся в дверях и, насмешливо глядя на нарушителя, говорил, обращаясь ко всем: «Вот вы перворазрядники и мастера. Откровенно говоря, я удивляюсь, как это вы, не научившись подчиняться режиму, добрались до такого класса. А ведь каждый из вас, уж конечно, метит в чемпионы».
Борис Владимирович не любит много говорить: у него своя, особенная манера «вправлять мозги». Помню, однажды мне вздумалось решать кроссворд, а так как записывать слова лежа на спине трудно, то весь «полумертвый» получас я просидел по-турецки, положив журнал на колени. Когда время отдыха истекло, в раздевалку быстрым шагом вошел Борис Владимирович и скомандовал:
— Виктор Шрамков и Юрий Горохов, на старт. Зачетный заплыв кролем на сто метров.
Это было неожиданно: выпускать против Юры меня, самого молодого в команде, который всегда проигрывает ему три-четыре десятых секунды. И особенно это казалось мне несправедливым потому, что в бассейн уже пришла Анка Палка со своими девчатами, среди которых, конечно, находилась и Света Ларионова.
Как назло, я вчера, гуляя со Светой в Летнем саду, дал ей обещание, что еще в этом году выйду на одно из первых мест. Потом я рассказал об этом разговоре Юре, и он похвалил меня: «Молодец, малыш, нужно держать в сумке маршальский жезл. А то какой это спортсмен, если он сам не верит в себя?»
Бассейн окружили со всех сторон. Еще бы! Каждому было интересно посмотреть, как Юра пойдет сто метров: никто не сомневался, что осенью на этой дистанции он заберет кубок. Я поймал на себе взгляд Светы Ларионовой, и мне стало здорово не по себе: «Проклятый кроссворд! Теперь Борис Владимирович специально выставляет меня на верный проигрыш». Я взглянул в прищуренные глаза нашего тренера и вдруг сразу забыл обо всем, кроме его всегдашних слов: «Пловец на старте должен ощущать в себе пружину, которая обязана мгновенно сработать на разжатие». Я немедленно согнул колени и отбросил руки назад.
Гонг, прыжок… И вот передо мной уже стенка бассейна; я не видел ее, но по ударам сердца чувствовал, что она рядом. Переворот, толчок ногами и снова вперед! На короткой дистанции пловец сразу отдает все силы — «разматывается до конца», как говорит Борис Владимирович.
Когда, оглушенный и ослепленный, я коснулся «последней» стенки, меня встретили аплодисментами; достаточно было посмотреть на улыбку Светы, чтобы понять: заплыв выиграл я! И действительно, Юра отстал от меня на полкорпуса. Борис Владимирович недоуменно поглядывал то на секундомер, то на Юру, то на меня.
— Ничего не понимаю! Юра прошел не только ниже своих возможностей, но еще проиграл более слабому Виктору, который вдобавок просидел полчаса, скрючившись над кроссвордом.
— Над кроссвордом, во время отдыха? — переспросила, нахмурившись, Анка Палка. — Накануне ответственнейших соревнований ты, Шрамков, позволяешь себе наплевательски относиться к соблюдению режима? Я вынесу этот вопрос на судейскую коллегию.
Получить замечание от четырехкратной чемпионки республики, да к тому же председателя судейской коллегии, не очень-то приятно, особенно перед поездкой за границу. Еще отстранит от соревнований. Она не пожалеет: уж ударит, так ударит! Недаром же прозвали ее «Анкой Палкой». Но радость победы была так велика, что я только пожал плечами.
Хотя мы с Юрой друзья, мне все же было приятно выиграть у него заплыв, но если бы я мог предвидеть, что из этого получится, то, уж наверно, не радовался бы. Не знаю, от кого это пошло, но назавтра все говорили, что Юра нарочно проиграл заплыв, не желая конфузить меня перед Светой. Ребята откровенно посмеивались надо мной. Борис же Владимирович вовсе перестал смотреть на Юру: он всегда так поступает, если очень сердится. А дня через два во время «полумертвого» получаса к нам в раздевалку явилась Анка Палка. Вид у нее был такой, что мне сразу стало скучно. Я взглянул на Юру, но мой друг лежал на спине и спокойно смотрел в потолок, словно не замечал колючего взгляда главного судьи.
— Юрий Горохов, — грозно начала она, — твой поступок недостоин звания советского спортсмена, а тем более комсомольца.
— Спортсмена, комсомольца… Ну что ты, Аня, делаешь из мухи слона! — Борис Владимирович стоял в дверях, растирая свою широкую спину полотенцем; он, видно, вышел из душа — капли воды блестели на его словно вырезанном из коричневого дерева теле. — Ведь это же в конце концов произошло не на соревновании.
— А ты не думаешь, что твой либерализм может привести к тому, что Горохов или кто-нибудь другой выкинет подобный номер и на соревновании?
— Я не оправдываю Юру. Я тоже возмущен. Но в то же время, если как следует разобраться, в его поступке есть что-то по-настоящему товарищеское… — Борис Владимирович задумчиво прищурился, и мне даже показалось, что в глазах его мелькнуло выражение нежности. Он вдруг положил руку на сильное смуглое плечо жены. — Эх, Аня! Молодость проходит, мы черствеем и многое забываем. Вспомни Чижика.
И тут произошло неожиданное. Четырехкратная чемпионка, неумолимый председатель судейской коллегии, строгая ревнительница правил и инструкций вдруг смутилась и улыбнулась. Так улыбнулась, что я впервые понял: Анна Павловна еще молода и красива.
— Оставь, пожалуйста… — покраснев, сказала она и какой-то, особенно легкой походкой вышла из раздевалки.
Борис Владимирович сел на табурет и накинул на плечи полотенце. Он улыбался каким-то своим мыслям. Потом вздохнул и почему-то покосился на дверь.
— Только вы лежите, соблюдайте правила отдыха, а я вам расскажу про одну девушку, которая кое-чем походила на нашего Юру. Мне кажется, рассказ будет к месту.
Ясно, что мы навострили уши, а Юра даже привстал с кушетки, но Борис Владимирович погрозил ему пальцем, а потом закрыл глаза и заговорил:
— Помню далекое солнечное утро — ни облачка, ни ветерка. Вижу морской причал и худышку-паренька с фанерным чемоданишкой в руке и, вероятно, с таким же светлым упрямым хохолком на голове, как у нашего Юры. Парнишка хмурил лицо и старался держать плечи повыше: он думал, что так выглядит старше своих восемнадцати лет. Наверно, тот паренек был очень смешной, потому что вахтенный матрос развел в улыбке выгоревшие до цвета мочалки брови и крикнул: «Старшой! Роман Петрович! До тебя здесь один чижик пришвартовался». А двое мальчишек, что сидели на причале, свесив в воду ноги, засмеялись: «Верно, чижик! Смотри, как нахохлился!»
Тут появился худощавый дядька в белом кителе. Форменная фуражка на нем была мятая, старенькая, а лицо длинное и сильно загорелое: ни дать ни взять — жёлудь. Он с ходу спросил у паренька: умеешь ли, мол, плавать? А тот еще больше нахохлился: «У меня разряд. Вот моя книжка. Я вчера приходил, оставил заявление». Ну, инструктор назначил тому чижику разные испытания, и, между прочим, с монетами. Вынул из кармана горстку и говорит: «Ну, зажми в кулак и ныряй. Тут вода чистая, пересчитаешь. Да камушек со дна прихвати». Борис Владимирович прервал рассказ и покосился на меня. Ребята заулыбались: каждому из нас в свое время наш тренер назначал такое испытание. А я, помню, еще ошибся на десять копеек.
— Старшой остался доволен тем пареньком, — продолжал Борис Владимирович, — «Легкие, — говорит, — у тебя хорошие, и в плечах ширина намечается». Усадил его рядом с собой на груду пробковых поясов и принялся расспрашивать: «По объявлению пришел? А чего ищешь? Заработки здесь небольшие. Может, просто отдохнуть и позагорать решил?» Парнишка отвечает: «Я работать буду, Роман Петрович, честно! И тренироваться… А осенью поеду в институт физической культуры, добиваться. Мне без плаванья не жить!»
Вероятно, тот паренек любил наш спорт так же, как и вы, чемпионы. И, наверно, когда он говорил эти слова, его голос звенел, как и у каждого из вас, когда вы впервые пришли ко мне проситься в команду. А старшой, видно, был душевный человек. Он этак по-хорошему прищурился. «Понимаю, — говорит, — романтик своей будущей профессии. Без этого нельзя, наше дело любить нужно. Тут халтура может стоить человеческой жизни. Первую медицинскую помощь знаешь? Как делать искусственное дыхание, как оторвать от себя руки утопающего? Здесь не бассейн — море, волна».
Ну, парнишка начал уверять, что справится, не сомневайтесь, мол, Роман Петрович. А тот говорит: «Есть тут один пляж — два санатория, пионерская турбаза, — я из-за того пляжа по ночам не сплю. Да что поделаешь, людей не хватает… Пойдешь туда спасателем. Только хохолок этот, ну, что ли, помадой смажь, чтобы не торчал. Авторитета больше, а то и впрямь чижик».
Борис Владимирович замолчал и долго глядел на разрисованные морозом стекла.
— Эх, молодость! Золотая она, как тот светлый южный край, — тихо сказал он и вздохнул. — Рано утром, пока солнце не вышло из-за гор, воздух еще пропитан ночным резким запахом водорослей, а вода звонкая и прозрачная: ударь веслом — и зазвенит, а ляг лицом в нее — увидишь на глубине раковины; мальчишки, кто половчее, за ними охотятся, а потом продают курортникам. Галька на берегу, заглаженная ветром и водой, еще тусклая и влажная от утренней росы; упадешь на нее, и думать в это время ни о чем невозможно, только дышишь соленым ветерком и чувствуешь, как прибой где-то возле твоих пяток полощется. Так и лежишь, пока не станет холодно. Тогда лезешь опять в море — погреться, потому что вода в том небесно-морском краю всегда на три-четыре градуса теплее воздуха. Да-а, чемпионы, там не хочешь, а романтиком станешь… Впрочем, все это лирика. На деле же получалось не так гладко.
Утренние часы были единственным возможным для тренировки временем; появятся первые купальщики, и все: инструкция запрещает спасателю входить в воду. Он обязан находиться на конце выдающегося в море солярия или в лодке в полусотне метров от берега, на линии буйков с красными флажками, что ограждает зону разрешенного заплыва. Вот и торчал паренек на солярии, как чижик на ветке, а отдыхающие приставали к нему с глупыми вопросами, вроде того: сколько нужно баллов волнения, чтобы утонуть, или можно ли достать головой дно, если прыгнуть с семиметровой высоты солярия. Глядя на еще не успевшее загореть тело спасателя, всё в нем угадывали новичка, и по этому поводу высказывались всякие малоприятные замечания. Ко всему тому в первый же день, когда пришлось громко окликнуть девушек, заплывших за флажок, с пляжа раздались возгласы: «Смотри, да это же Чижик! Ишь куда залетел!» Это кричали вчерашние мальчишки с причала. На пляже громко засмеялись, и с тех пор кличка «Чижик» прилипла к пареньку.
Эх, чемпионы! Не знаю почему, но так уж устроена жизнь, что в любом, даже самом простом деле поначалу бывает трудно. Обязательно какая-нибудь заковыка попадет. Так и с тем Чижиком. Он почему-то не видел, что вокруг него много простых хороших людей, которые радуются солнцу, морю и отпуску. Это были добродушные усатые горняки из Донбасса, Сибири, они косились на курортников в темных очках и удивлялись: «Вот чудаки, солнца не ценят!» Моряки из Мурманска, с рыболовных тральщиков, отчаянные, просоленные, промороженные ребята, которые, однако, никогда не нарушали правил, не заплывали за флажки; полярные летчики — почему-то все голубоглазые и светловолосые, — когда в дымно-голубом знойном мареве появлялась тень самолета, они сразу по звуку определяли модель машины и обменивались непонятными замечаниями; крепкие худощавые парни и милые стройные девушки всегда группировались вокруг воткнутой в песок палки с надписью: «Студенты, сюда!»— гоняли по пляжу волейбольный мяч, обливали друг дружку водой и покупали в складчину у местных мальчишек кислые яблоки, хурму и орехи. Всех этих людей Чижик рассмотрел и полюбил позже, а в первые дни судьба свела его с другой породой пляжников.
Вы хорошо знаете, чемпионы, молодых лоботрясов, что носят тарзаньи прически и галстуки с попугаями и жар-птицами. Не думайте, что двадцать лет назад у нас не было стиляг, — были. Только тогда они назывались как-то иначе. Эти пижоны приходили на пляж в шикарных шерстяных трусах с лампасами и поясками, приносили патефоны с душещипательными пластинками, а частенько и бутылки с портвейном. Рассказывали девушкам дрянные анекдоты и врали, что купались в ледяной воде высокогорного озера Рица. Послушать этих субчиков, так каждый из них был не то теннисистом, не то известным гонщиком или боксером. В общем — авто-мсто-кино-фото и еще что-то.
Черт его знает почему, но Чижик сделался мишенью для насмешек этой компании. Каждый день кто-нибудь из бездельников заплывал за флажок и делал вид, что тонет: барахтался, нелепо взмахивал руками, уходил надолго под воду. На берегу его сообщники поднимали панику, требовали, чтобы спасатель плыл на выручку. Чижик едва не попался на удочку, но вовремя разобрался и не тронулся с места. С тех пор стиляги начали уверять всех на пляже, что «этот Чижик и плавать-то не умеет! Просто посажен для мебели». А Чижику веб чаще приходила мысль прыгнуть в воду и показать этим маменькиным сынкам, что такое настоящий кроль. Но постепенно он притерпелся, ожесточился и заставлял себя не смотреть в сторону насмешников. За неделю Чижик похудел, окреп и закоптился до черноты; по утрам до восхода солнца он упорно тренировался, а днем сидел с книгой в лодке или на солярии.
Роман Петрович появлялся внезапно. Белый катер выносился из-за изгиба берега, как птица. Его острый вздернутый нос напоминал клюв, а фонтаны летящей от бортов воды — крылья. Старшой принимал рапорт, проверял спасательные круги, снасть, аптечку.
Внимательно глядя в хмурое лицо Чижика, говорил: «Прослышал я, насмехаются над тобой караси? Ну и пёс с ними, не обращай внимания. Уважай свое дело, не показывай зря его блеск. Будь внимателен, не пей, не глазей на девчонок, учись держать в глазах сразу весь пляж, привыкай распознавать кандидатов в утопленники».
Борис Владимирович замолчал. Я смотрел на нашего учителя, и его лицо казалось мне совсем молодым. Стрелка электрических часов с легким стуком подвинулась на одну минуту; до конца перерыва оставалось совсем мало времени.
— И вот, чемпионы, однажды Чижик увидел на пляже девушку. Наружность у нее была самая простая — ситцевый сарафан и широкополая соломенная шляпа, но когда она легко вспрыгнула на камень, лежащий у самого прибоя, и морской ветер обернул вокруг ее ног широкую юбку, усатый шахтер, сидевший рядом с Чижиком, огорченно вздохнул: «Эх, годы…» Девушку заметили и другие. Парни в шерстяных трусах начали усиленно нырять с волнореза, плавать на скорость и всячески показывать, какие они ловкие. Возобновились остроты по адресу Чижика, была разыграна очередная инсценировка с мнимым утопающим.
Чижик держался невозмутимо, но, даю вам слово, чемпионы, внутри у него все так и кипело. Он взялся за металлические перила и глянул вниз. Там колыхалась зеленая морская вода, широкие низкие волны неторопливо накатывались, разбиваясь в пену о бетонный фундамент солярия. Семь метров — приличная высота. Тренированное тело легко опишет правильную дугу; можно раскинуть в полете руки, потом плыть не меньше минуты под водой и дальше — настоящим кролем к горизонту, чтобы все видели… В ленивом шелесте прибоя послышался спокойный голос Романа Петровича! «Уважай свое дело. Не показывай зря его блеск».
Чижик вздохнул, отпустил перила и повернулся спиной к морю. Раньше он, пожалуй, с чувством страха, — наверно, оттого, что еще не проверил себя на деле, — думал, как он справится, если произойдет несчастный случай, но в этот день Чижик начал страстно желать, он просто мечтал, чтобы кто-либо стал тонуть по-настоящему…
Девушка не шла в море. Она стояла у берега по пояс в воде, приподняв правую руку, забинтованную у локтя, и с завистью смотрела на купальщиков. Это послужило предлогом для знакомства. Боб — один из лоботрясов, что постоянно разыгрывал роль утопленника, — нырнул с волнореза и этаким коричневым чертом эффектно появился из воды перед девушкой. «Простите, — говорит, — но русалкам место в море, а не на берегу. Если вы не умеете плавать, я научу. К вечеру мы вместе будем гоняться за дельфинами. А в случае чего вас может спасти Чижик, Вон он сидит и смотрит на вас почему-то зверем».
Та девушка прищурилась, оглядела подбритые брови Боба и покосилась на его руки. «Скажите, — спрашивает, — маникюр не портится от морской воды?» — повернулась к нему спиной и пошла к своему камню. Эта сцена происходила под самым солярием, и Чижик все видел и слышал. И вам, чемпионы, не трудно догадаться, какие чувства заворочались в груди у паренька…
Случай, ради которого я, собственно, и решхл вам рассказать всю эту историю, произошел спустя неделю. В тот день, пожалуй, больше, чем всегда, в Чижика летели насмешки, но он мало обращал на них внимания, потому что вчера на заре, когда он тренировался, ему почудилось, что в зелени пальм на склоне горы мелькнула широкополая соломенная шляпа, и с этого момента окружающий мир начал казаться Чижику прекрасным, а все люди хорошими. Он заметил, что сегодня девушка пришла впервые без повязки на руке, а на голове у нее вместо соломенной шляпы был надет красный резиновый чепчик. Между прочим, ему еще показалось, что девушка раз или два внимательно поглядела в его сторону. Когда она скрылась за своим камнем, Чижик взялся по привычке за книгу.
Вы, наверно, все читали рассказ Лондона про старого экс-чемпиона мира, который вырастил своего единственного сына в суровой лесной глуши и сделал из него отличного боксера. Когда пришло время отпускать парня в свет для борьбы, старик среди других напутствий сказал примерно так: «Вообще-то женщины — вредные для нашего брата создания, их следует остерегаться. Но среди всех тебе обязательно попадется одна настоящая. Вот за нее-то, мой мальчик, ты должен ухватиться обеими руками и не выпускать всю жизнь».
Именно это место и читал Чижик, когда услышал крик: «Человек тоне-ет!» По еще спокойному морю стремительно катился одинокий темный вал. Приблизившись, он завихрился клочковатой седой пеной и с грохотом обрушился на берег, слизнув разбросанную по пляжу одежду. Начинался шторм.
Волна прошла, и на линии флажков стал виден мальчуган, спокойно покачивающийся на автомобильной ка-Алере. «Да он вовсе не тонет», — определил Чижик. Он перевел взгляд дальше в море и вдруг ощутил сильный толчок в груди: в посеревших, уже закипавших злыми бурунчиками мелких волнах то исчезал, то появлялся красный резиновый чепчик; по беспорядочным слабым взмахам рук было ясно: девушка тонет. От горизонта, словно туча, надвигался еще более высокий вал, но Чижик только на мгновение увидел его; тело будто само собой отделилось от солярия и полетело навстречу кипящей воде…
Наверно, это был очень эффектный прыжок, чемпионы. И конечно, он был виден всему пляжу, но, даю вам слово, Чижик даже не подумал об этом; все свои духовные и физические силы он вкладывал в бешено работающие руки и ноги: вдох — выдох, вдох — выдох… Только бы она продержалась еще несколько секунд. Как бесконечны эти какие-то полсотни метров, и почему так стучит сердце, а перед глазами красные круги? На тренировках этого никогда не было. Вдох — выдох, вдох—выдох… Только бы успеть, только бы она не…
Внезапно красный чепчик появился перед ним. Чижик рванулся в сторону и приказал: «Меня руками не трогать. Перевернитесь на спину, успокойтесь. Теперь вам нечего бояться». Изловчившись, он стащил с ее головы резиновую шапочку и крепко ухватился за тугие косы. Девушка держалась молодцом. Она лежала на спине, раскинув руки, и дышала широко открытым ртом. «Работайте ногами, — посоветовал Чижик, — и не бойтесь, я не оставлю вас».
С берега донеслись крики. Среди них отчетливо выделился зовущий пронзительный женский голос: «Коля-а! Коленька-а!» Волна подняла Чижика, и в нескольких десятках метров он увидел барахтающегося мальчугана; штормовая волна вырвала у него камеру и отнесла далеко в сторону.
Хотя волосы у Чижика были мокрые, ей-богу, чемпионы, они зашевелились и встали дыбом. А девушка вдруг перевернулась и смотрит ему в глаза: «Оставьте меня, я доберусь, — говорит. — Слышите?» Чижик было заколебался, но она как закричит: «Плывите же! Мальчишка утонет! Ах, какая я идиотка…» — и рванулась от Чижика. Он невольно выпустил косы, и тогда…
Борис Владимирович встал с табурета и принялся ходить по раздевалке, не замечая, что наступает на соскользнувшее с его плеч полотенце. Мы все уже не лежали, а сидели, подавшись вперед, но он и на это не обратил внимания.
— И тогда она вдруг разжалась, как пружина, и поплыла. Но как!.. — Борис Владимирович перевел дыхание. — В городке, где Чижик вырос и окончил школу, он не видел, чтобы так плавали. Девушка не плыла, ока не взлетала на волну, а прошивала ее, как торпеда, и длинные косы с розовыми ленточками стелились за ней по воде, будто по ветру. Чижик работал ногами и руками во всю силу, но куда тем! Расстояние между ними с каждой секундой увеличивалось, а потом девушка исчезла в том месте, где только что барахтался мальчик.
Когда задыхающийся Чижик подплыл, она вынырнула, держа за волосы захлебнувшегося, полумертвого от страха мальчугана. «Подхватывайте его за предплечье, и пошли. Да не плывите вы на волнорез, а то нас так об него шарахнет!»
Они едва успели проплыть несколько метров, как их окружили подоспевшие люди. Это были мурманские рыбаки; они попрыгали в воду, кто в чем был: в майках, пижамах, тельняшках. На берегу мальчишка сразу попал в объятия матери, которая то смеялась, то плакала и тут же принялась колотить сына…
Борис Владимирович прервал рассказ и круто обернулся: в дверях стояла Анна Павловна. Из-под съехавшего на сторону резинового чепчика выглядывали розовые ленточки, вплетенные в ее косы.
— В чем дело? Перерыв кончен, бассейн простаивает. Чего вы ждете? — спросила она своим сварливым голосом.
Никто ничего не ответил. Анна Павловна оглядела наши лица и повернулась к мужу.
— Пойдем, Борис, я покажу тебе новую девочку. По-моему, из нее выйдет настоящая пловчиха… Ну, что ты смотришь на меня такими глазами? Пойдем!
Она схватила Бориса Владимировича за руку и утащила.
Мы долго молчали. Потом Юра сказал:
— Не понимаю, какой идиот придумал это дурацкое прозвище — «Анка Палка»! Оно к ней совершенно не подходит.
Он стоял на перекрестке двух улиц, прислонившись спиной к заклеенной афишами круглой тумбе, и следил за проходящими машинами. Был предвечерний час, когда в учреждениях кончаются занятия и панели полны народу.
Человек не обращал внимания на прохожих. Глубоко засунув руки в карманы старенького кожаного пальто, он задумчиво глядел вслед автомобилям, разбрызгивающим смешанную с грязным снегом воду.
Машины шли через перекресток сплошным разноцветным потоком — грузовые, легковые, автобусы, и в том, как они уверенно пересекали рельсы, поворачивали или застывали на мгновенье, пропуская, словно заранее сговорившись, друг друга, чувствовался железный порядок налаженного движения большого города.
Но вот какая-то светло-серая «победа» замешкалась под светофором, и сразу же всё пришло в смятенье — раздались звонки трамзаев, скрип тормозов, сердитые окрики шоферов.
Регулировщик включил желтый свет и вышел из своей будки. Он организовал неизвестно откуда моментально взявшихся добровольцев, и машину «на руках» откатили к панели.
На перекрестке восстановился порядок, а около неудачливой «победы» сразу же образовался кружок любителей уличных происшествий.
Владелец машины — пожилой гражданин в хорошем драповом пальто и сдвинутой на затылок фетровой шляпе — суетился вокруг открытого капота, неуверенно ощупывая то одну, то другую часть двигателя; и оттого, что он этой же рукой часто поправлял сползающее с переносицы пенсне, лицо его вскоре покрылось грязными масляными пятнами.
Окружающие наперебой подавали советы, но ничего не помогало; лоб человека в пенсне покрылся мелкими капельками пота, а «победа» упорно не хотела заводиться.
Некоторые иронически замечали;
— Понакупили себе машин, а обращаться не умеют. Интеллигенция!
Нашлись и помощники.
Подросток в кожаном шлеме и мотоциклетных перчатках, волнуясь, предложил:
— Давайте, дяденька, проверим искру — и заведется как дважды два… Есть у вас отвертка?
Дрожащими от нетерпения руками он снял карболитовую крышку прерывателя, поднес конец провода к корпусу мотора и замкнул отверткой контакты. С провода соскочила длинная голубоватая искра и, легонько щелкнув, исчезла.
— Искра есть, а не заводится. Ничего не понимаю… Должно было получиться как дважды два… — смущенно пробормотал подросток.
Человек покинул свой пост у афишной тумбы, подошел к машине и взял у подростка отвертку.
— Где же тебе понять, сынок, если ты души этой механики не знаешь, — заметил он спокойным хрипловатым голосом. — А ну, граждане, посторонитесь…
— Куда лезешь, старикан, — обиделся кто-то, — здесь поумнее тебя разобраться не могут.
Человек снизу вверх посмотрел на насмешника и строго сказал:
— Насчет ума — это здесь ни к чему, — он повернулся к владельцу машины. — Смотрите сюда, уважаемый, и ты, «дважды два», гляди, почему твоя искра не помогает.
Человек концом отвертки несколько раз отвел подвижной контакт прерывателя.
— Так и есть. Видите, молоточек на оси туго ходит, и пружинка не успевает притягивать его к наковаленке. А почему? Да потому, что ось хоть раз в год и хоть одной каплей масла смазывать надо.
Он вынул щуп для измерения масла и дал стечь двум каплям на ось молоточка. Потом закрыл прерыватель, вставил на место провод и спрятал руки в карманы:
— Заводите, уважаемый, и поезжайте на здоровье. Владелец машины неуверенно тронул пенсне и сел в кабину. И едва он нажал на педаль стартера, как мотор фыркнул, прокашлялся и плавно зашипел на малых оборотах.
Раздались восхищенные возгласы:
— Вот это мастер!
— Силен старик!
Владелец обрадованно воскликнул:
— Что же мы стоим? Садитесь, пожалуйста, я подвезу вас, куда прикажете; из-за меня вы потеряли время. — Он любезно распахнул дверцу.
— Некуда мне торопиться, — вздохнул человек. — Я пойду поброжу еще немного.
— Постойте же! Я не могу так отпустить вас, дорогой мой спаситель. — Владелец машины посмотрел на свои грязные руки и огляделся — Гениально! Все равно мне в таком виде явиться в клинику абсолютно невозможно. Вон закусочная, там есть, наверно, кроме полотенца и мыла, еще что-нибудь. Прошу вас со мной… Нет, нет, я категорически настаиваю… — он запер машину и, подхватив под руку своего нового знакомого, повел его в закусочную.
Покончив с умыванием, мужчина поправил пенсне и протянул гладкую белую руку.
— А ведь мы с вами собратья по профессии, — улыбнулся он. — Вы — автомобильный доктор, а я — доктор медицинских наук. Зовут меня Подольский, Борис Григорьевич. А вас?
— Иванов, Василий Кузьмич, водитель первого класса, — с достоинством ответил старый шофер.
Борис Григорьевич усадил шофера за столик.
— Ну, по-стариковски — черного кофе с лимоном, а? — Он потер озябшие руки. — Прошу прощения, Василий Кузьмич, вы в настоящее время работаете где-нибудь?
— Нет, не работаю, — вздохнул Василий Кузьмич, — не принимают.
— Как, такого специалиста?.. — возмущенно воскликнул Борис Григорьевич.
Старый шофер еще глубже вздохнул и огорченно пожевал губами:
— На пенсию вышел я, уважаемый. Дочка с зятем говорят: «Живи, ни в чем тебе отказу нет». А как жить, когда у них внучонка даже не уродилось, чтобы старому утешиться? Ходил туда, сюда, на работу не берут: силы нет, мол, у тебя настоящей, государство обеспечило — сиди дома, отдыхай. Ну, мое дело, конешно, сторона, а только сердце не терпит. Вот второй год маюсь — хожу по улицам, на машины гляжу. Ведь тридцать пять лет я на них выездил…
— Понимаю… — сочувственно кивнул Борис Григорьевич. Он задумчиво тронул пенсне и вдруг просветлел. — Гениально! А что, если я вам предложу на моей машине работать? Это же выход для вас и для меня! Ну ее к богу, машину эту! У меня от нее постоянно руки грязные, и все друзья и родственники почему-то считают, что я их обязан подвозить. Послушайте, дорогой Василий Кузьмич, поступайте ко мне. Я вас зарплатой не обижу, и работы немного: вот меня — в клинику, да жену — в театр или там к портнихе, да с Марфушей — на базар. Вот и все. А?
Старый шофер насупился и отрицательно покачал головой:
— Спасибо вам за вашу доброту, уважаемый Борис Григорьевич, только дело это для меня неподходящее. Посудите сами: я водитель первого класса, механик, в революцию на броневике воевал, и вдруг — к портнихе да на базар… Не лежит у меня душа к этому. Извините.
— Ну, как знаете. — Борис Григорьевич встал и кивнул официантке.-Желаю вам, Василий Кузьмич, найти работу по сердцу. А меня не забывайте, в случае чего — заходите: центральная детская больница. Буду душевно рад. Честь имею…
Василий Кузьмич посидел еще немного, не спеша допил кофе и хотел уже уходить, когда в закусочную вошли двое парней в полушубках. Они заняли соседний столик, продолжая начатый еще, видимо, на улице разговор:
— Нет уж, этот номер Митрошкину не пройдет! Пусть на этом автобусе Пушкин работает, а меня калачами не заманишь. Две жигулевского откройте, дорогая!
— А чем ты, Федор, не доволен? — спросил второй парень. — Автобус шикарный — шелковые занавески, плюшевые сиденья, радиоприемник. Все чин по чину.
Первый презрительно скривил губы:
— Занавесками сыт не будешь. Автобус-то этот раз в неделю выезжает, когда экскурсия либо иностранцы наш завод осматривать надумают. На нем ноль целых шиш десятых заработаешь. Дураков нет, чтобы менять самосвал на эту кручину. Пусть Митрошкин сам и ездит.
Василий Кузьмич встал и подошел к парням:
— Извините, сынки, мое дело, конешно, сторона, но я-то, одним словом, водитель первого класса…
Парни дружелюбно оглядели суховатую фигурку Василия Кузьмича:
— Ну, если шофер — другое дело. Садись, угостим. Василий Кузьмич покраснел:
— Нет, я не за этим… Мне бы насчет работы. Вы тут про автобус говорили…
Шофер хлопнул рукой по столу и засмеялся:
— Чинно! Вот эта работа как раз по тебе, отец. Имею с Митрошкина магарыч! Садись, батя, пиши адрес.
Автобус действительно требовался редко — иногда он целую неделю не выходил из гаража. Но Василия Кузьмича это не смущало. Каждое утро, ровно без двадцати минут восемь, он появлялся в проходной и предъявлял свой пропуск.
Василий Кузьмич шагал по необъятной заводской территории, держа под мышкой завтрак, завернутый дочерью в пергаментную бумагу. Брать из дому завтрак не было необходимости: рядом с гаражом помещалась заводская столовая, а свободного времени у Василия Кузьмича было сколько угодно, но это правило сохранилось у него еще с тех пор, когда он ездил на настоящем рейсовом автобусе.
Придя в гараж, Василий Кузьмич клал завтрак под сиденье, вешал пальто в кабину и начинал проверять масло, воду и бензин. Потом он доливал аккумулятор и запускал на несколько минут мотор. Вдоволь насладившись ровным гулом всех шести цилиндров, Василий Кузьмич забирался в кузов огромной двенадцатиметровой машины и стирал пыль с плюшевых сидений и с блестящих хромированных поручней.
Так было первые дни, пока он не утолил свою страстную тоску по машине, но так как бензин и масло почти на расходовались, вода не убывала и уровень электролита в аккумуляторе не понижался, Василию Кузьмичу все это надоело, и он начал оглядываться.
Гараж был небольшой — на десяток машин, но запущенный до крайности: со стен свисали клочья паутины, цементный пол был покрыт липкими масляными пятнами, в смотровой яме плескалась вода, и шоферы, когда им нужно было просматривать машину снизу, чертыхались и бросали туда доски, старью колесные диски и всё, что попадалось под руку, чтобы не работать стоя в воде.
Заведующий гаражом, Митрошкин — маленький юркий человек с круглым сытым лицом, в шапке-ушанке и черном пальто с каракулевым воротником—появлялся в гараже по утрам. Он быстро раздавал выписанные путевые листы и талоны на бензин и сразу же уходил. Вечером он забегал на несколько минут — собирал путевые листы и вяло ругал за что-нибудь шоферов. Где он проводил весь день, было неизвестно.
Василий Кузьмич начал с того, что вычерпал из ямы воду и выкинул оттуда всю дрянь. Потом завел старенький пикап, побросал в него ржавые диски, обломки рессор и другой металлический хлам, валявшийся в гараже, и отвез все это на заводскую свалку. Обратным рейсом он завернул в столярный цех, набрал опилок и выпросил несколько деревянных реек. Опилками он засыпал пол, а из реек сколотил решетку и положил ее на дно ямы. Когда два часа спустя он сгреб опилки, на полу не осталось ни одного масляного пятна.
За этими хлопотами незаметно промелькнул день, а когда шоферы вернулись с работы, они не узнали своего гаража: пол блестел, паутина со стен исчезла, и матовые шары под потолком, которые раньше были черными, теперь сверкали белизной, заливая помещение мягким, не утомляющим глаза светом.
— Вот это номер! — восхищались шоферы, — Ай да наш водитель первого класса!
А Федор — парень, который дал Василию Кузьмичу адрес завода, — гордо бил себя в грудь:
— Это ведь я, братцы, нашел Кузьмича! Чинный старик, не то что Митрошкин, который полный день на барахолке торчит.
— Правда, — заметил Петя, шофер легковой машины, — я как-то еду, смотрю, перед универмагом толпа народа — открытия дожидают, И Митрошкин наш там толкается; я его по желтой шапке сразу узнал.
— Вот что, братва, — авторитетно заявил Федор, — с сегодняшнего дня чтобы все было чинно — машины от снега очищать во дворе и в яму с грязными сапогами не лазить. Понятно?
Несколько позже явился Митрошкин. Он не заметил никаких перемен, быстро собрал путевки и ушел.
На следующий день водителей ждал новый сюрприз.
Когда они готовили машины к выезду, вдруг раздался хорошо знакомый баритон московского диктора. Это Василий Кузьмич включил радиоприемник автобуса и открыл двери кузова, чтобы всем было слышно.
— Кто позволил аккумуляторы разряжать? — накинулся на него Митрошкин.
— Много ты в аккумуляторах понимаешь, я же их каждое утро подзаряжаю, — резонно ответил Василий Кузьмич. — А ты небось не озаботился в гараже радио устроить, чтобы люди перед работой известия послушать могли.
— А я предлагаю не нарушать…
— Тихо! — гаркнул Федор. — Ноту передают!
Когда все машины разъехались, Василий Кузьмич надел свое кожаное пальтецо и неторопливо пошел в проходную.
Начальник охраны, стройный парень с комсомольским значком на гимнастерке, выслушав старого шофера, замотал головой:
— Нет, фотографии из личных дел вынимать воспрещается.
Василий Кузьмич оглянулся на вахтеров и, наклонившись к уху начальника охраны, что-то зашептал.
Глаза комсомольца загорелись. Он засмеялся и хлопнул старого шофера по плечу:
— Здорово придумал, Кузьмич! Пойдем в клубный корпус, я сам тебя к художнику сведу — он мне дружок. Так вернее будет.
Вечером, забежав в гараж, Митрошкин услышал громкий хохот. Шоферы, собравшись у доски объявлений, неудержимо смеялись.
При его появлении все вежливо расступились, и зав-гар понял, почему водители смеются. На доске была вывешена большая карикатура: среди толпы у дверей универмага Митрошкин отчаянно пробивается вперед, уличные часы показывают без пяти минут одиннадцать, а внизу надпись: «Вот чем некоторые граждане занимаются в рабочее время».
— Кто разрешил повесить это безобразие! — завопил Митрошкин и протянул руку к рисунку.
Федор быстро закрыл своей широкой фигурой доску объявлений и хмуро сказал:
— Насчет безобразия чинно сказано, а трогать — не смей, потому что это называется — критика. Понятно?
Солнце ярко сияло в прозрачном высоком небе. С крыш падали звонкие капли, но внизу снег не таял: стоял сильный мороз, резкий ветер гнал сухую колючую поземку.
Василий Кузьмич сидел в заводской столовой и грел пальцы о стакан чая. Рядом лежал принесенный из дому завтрак. Входная дверь хлопнула, и вместе с клубами пара вбежала девушка. Она была в одном платье, только шерстяной платок, покрывающий голову, перекрещивался на груди и был завязан сзади большим узлом.
Светлая прядка волос прилипла к вспотевшей от быстрого бега щеке.
Девушка встала в очередь в кассу. Она нетерпеливо переступала ногами в маленьких серых валеночках и все время торопила стоящих впереди.
Василий Кузьмич дождался, пока она отдала талоны официантке, забрал свой чай и пересел за ее столик.
— Здравствуй, дочка, — сказал он, улыбаясь всеми морщинами, — можно мне тут присесть? Я поругать тебя хочу.
— Меня? — удивилась девушка. — За что же?
— За то, что по морозу голышом бегаешь. Мое дело, конешно, сторона, только так ведь простудиться насмерть можно, — Василий Кузьмич пожевал губами и вздохнул. — Была у меня младшенькая, такая же, как ты, красавица и вот этак же озоровала. Ну, простудилась и померла…
Дезушка испуганно взмахнула длинными ресницами и сочувственно поглядела на Василия Кузьмича. Принимая от официантки тарелку супа, умоляюще попросила;
— Любочка, миленькая, тащи сразу второе.
Она, обжигаясь, начала быстро есть и очень серьезно сказала:
— Я не озорую — необходимость заставляет: в пальто бежать тяжело, а перерыву всего один час. — Лицо ее озарилось светлой нетерпеливой улыбкой. — Вот пообедаю и побегу в ясли сына кормить.
— Так ты, дочка, мамаша, стало быть? — удизился Василий Кузьмич.
Она гордо кивнула, но вдруг нахмурилась. — Люба, а нельзя ли мне манную кашу с молоком или сырники. Мне острого нельзя.
— А что я сделаю, Аленушка, раз в меню нет, — развела руками официантка.
Василий Кузьмич покачал головой:
— Слушай, дочка, ведь ясли у седьмого корпуса — отсюда девятьсот метров, я по спидометру знаю. Это почти километр.
— Вот потому и бегаю без пальто, — кивнула Аленушка. — Да не я одна, — она сделала широкий жест рукой.
Василий Кузьмич огляделся. Он легко насчитал за соседними столиками десятка полтора так же торопливо обедающих женщин.
Старый шофер нахмурился и вдруг строго сказал:
— Без меня никуда не уходить.
Он встал и быстро вышел из столовой, провожаемый удивленным взглядом Аленушки.
Через несколько минут Василий Кузьмич вернулся. Он вышел на середину столовой и, сняв с головы шапку, внятно сказал:
— Которые здесь женщины, одним словом, кормящие, после обеда будут доставлены в ясли и потом обратно до цеха.
— Полно шутить! — раздался чей-то удивленный голос.
— Ты что же это — впрямь, отец? — спросила высокая молодая женщина.
Василий Кузьмич обиженно пожевал губами:
— Стар я шутки строить. Ешьте, не торопитесь, машина подождет.
Холодный мартовский ветер налетел резкими злыми порывами, гоня перед собой белую сухую поземку. Но двенадцатиметровый красавец автобус, наполненный довольными, смеющимися женщинами, плыл, словно корабль в бурю, по необъятной заводской территории. Он только презрительно пофыркивал своим стосильным мотором, да шелковые занавески легонько колыхались на ходу.
Звуки нежного вальса витали внутри сверкающего лаком и никелем кузова. Василий Кузьмич вертел ручку радиоприемника и сердито бормотал себе под нос:
— Аккумуляторы, Много ты в них понимаешь, копеечная душа.
За пять минут до гудка автобус подкатил к цеху. Василий Кузьмич отодвинул застекленную дверку и строго сказал:
— Которая тут у вас будет за старшую, подпиши путевку.
Высокая женщина — та самая, что спрашивала, не шутит ли он, — быстро подошла к кабине:
— Сейчас я тебе подпишу…
Она крепко обняла старого шофера и звонко расцеловала в обе щеки.
— А ну, бабы, давайте подписывайте все!
— Да ну вас… — отмахивался Василий Кузьмич, — мое дело сторона… Смотрите, завтра не опаздывать. Я люблю порядок.
— Вам куда, гражданин?
— Да мне бы, милая, нужно увидать товарища Подольского, Бориса Григорьевича.
— Профессор здесь не принимает. Приходите в поликлинику по вторникам и пятницам.
— Профессор, скажи пожалуйста, — покачал головой Василий Кузьмич, — мы с ним когда познакомились, он еще доктором медицинских наук был.
Рыжеволосая девица бросила на старого шофера любопытный взгляд и засмеялась.
— Вы совершенно не разбираетесь в медицине, гражданин. — Она спрятала в стол помаду и зеркальце, закрыла регистрационную книгу и, шурша складками накрахмаленного халата, вышла из-за белого барьера. — Доктор — это значит просто доктор, а если медицинских наук, так это уже профессор. Понятно?
— Непонятно, — качнул головой Василий Кузьмич. — По-твоему выходит, что простой доктор не знает медицинских наук. Как же он людей-то лечит?
Девица покраснела и задумалась. Потом снисходительно махнула рукой:
— Вам без образования не понять этого нюанса. Я иду к профессору. Что ему передать?
— Скажите, что Иванов спрашивает, водитель первого класса.
Борис Григорьевич встал навстречу Василию Кузьмичу. Он крепко пожал его руку и усадил в кресло.
— Это гениально, что вы решили меня навестить, дорогой мой спаситель! Нелли Семеновна, пусть нам дадут черного кофе с лимоном. Выпьем с морозца по-стариковски, а?
Василий Кузьмич смущенно сказал:
— Вы извините, Борис Григорьевич, что ваше время отнимаю. Я вот зачем пришел: поскольку вы детский профессор, так, стало быть, должны знать, какие блюда нужно кормящим матерям готовить, — он вынул из кармана блокнот и положил на стол. — Вы уж сделайте такое одолжение, напишите все тут, как полагается.
Профессор удивленно поправил пенсне, но ничего не спросил, достал перо с золотым наконечником и принялся быстро писать.
Принесли кофе. Василий Кузьмич отхлебнул несколько глотков, согрелся и осмелел.
— Есть еще большая к вам просьба, Борис Григорьевич, — он встал и почтительно одернул пиджак, — приехать к нам на завод и с нашими женщинами потолковать, как должны себя кормящие матери сохранять. Одним словом, вроде лекции…
— Да вы сидите, сидите, Василий Кузьмич, — поспешно сказал профессор и тоже встал. — Вы что же, на заводе каким-нибудь культсектором ведаете?
— Да нет, мое дело, конешно, сторона, только ведь нехорошо, когда кормящие мамки по морозу бегают в одних платьишках и питаются чем ни попало. Вы уж объясните им это как следует, уважаемый Борис Григорьевич… А насчет оплаты я уже с завкомом договорился, и машину за вами пришлют…
— Да это все не имеет никакого значения, — махнул рукой профессор. Он поправил пенсне и как-то по-новому, очень внимательно посмотрел на старого шофера. — Я обязательно приеду. Давайте уточним день и время.
Прощаясь со старым шофером, профессор вышел в коридор и сказал рыжеволосой девице:
— Проводите товарища до машины, Нелли Семеновна, и скажите водителю, чтобы доставил Василия Кузьмича, куда он укажет.
Бориса Григорьевича сразу окружили люди в белых халатах и куда-то увели.
Василий Кузьмич подмигнул Нелли Семеновне:
— Вот мы и дотолковались, а ты говоришь — по вторникам и пятницам. Я твой нюанс, милая, лучше тебя понимаю.
В гараже на Василия Кузьмича налетел Митрошкин:
— Ты что же это, любезный, используешь доверенный тебе транспорт не по назначению? Тебе известны правила движения — параграф шестнадцатый, пункт «ж». Кто давал распоряжение болтаться на автобусе по заводу…
Василий Кузьмич посмотрел в колючие глазки Ми-трошкина и, как всегда спокойно, сказал:
— Этот пункт говорит, что водителям запрещается использовать транспорт в личных целях. А я разве для себя — я же для общества. — И, пожевав губами, добавил — Эх ты, пункт «ж».
Митрошкин озадаченно заморгал глазами, а Василий Кузьмич повернулся и пошел в столовую.
Толстый, гладколицый человек в белой куртке перестал щелкать костяшками счетов и вопросительно уставился на вошедшего в конторку старого шофера.
— Вы, что ли, гражданин, здесь за главного будете? — спросил Василий Кузьмич.
Суровый тон, каким был задан вопрос, оказал действие — человек встал и поправил белый колпак.
— Ну я, допустим. А в чем дело? Василий Кузьмич прищурился:
— А какое у вас, поваров, бывает звание или, к примеру, категория?
— У нас бывают разряды, — озадаченно ответил человек. — Я вот — повар первого разряда.
Василий Кузьмич улыбнулся и протянул руку:
— Тогда другое дело, можем с тобой разговаривать. Я — водитель первого класса, Иванов. Будем знакомь!
— Иванов! — воскликнул повар и хлопнул себя по колпаку. — Так это ты и есть женский заступник? Про тебя, друг, слава идет по всему заводу. Садись, садись, Василий Кузьмич, милости просим, — он подошел к двери. — Полина! А ну, живо тещи нам по стаканчику чайку с лимоном! Закуривай, Василий Кузьмич, рассказывай, зачем пожаловал? ;
— С тобой познакомиться, Егор Егорыч, — усмехнулся старый шофер, — ведь тебя знаменитым поваром славят.
— А что же, — приосанился польщенный Егор Егорович, — я, слава богу, сорок лет у плиты простоял; еще в ресторане господина Иванова картошку чистил, ни дна ему ни покрышки».
— У Иванова? Скажи пожалуйста, — почтительно качнул головой старый шофер. — Стало быть, ты любое блюдо изготовить можешь?
— А как же? — окончательно расцвел повар. — Вот, к примеру, французская кухня — беф-брезе, консомэ, фрикасе, почки миньер, соус тартар, крокетт-де-валяй…
— Постой, постой, — отмахнулся Василий Кузьмич, — а ты манную кашу с молоком или картофельное пюре со сметаной, в морковном соусе, умеешь варить?
— Да ты что, товарищ Иванов, шутить надо мной изволишь? — обиделся толстяк.
— Никак не шучу, — строго сказал старый шофер, — вот твои меню за целую неделю нарочно собрал. Покажи мне, где тут хоть одно блюдо, которое бы женщинам подошло по их кормящему положению; они кашу манную просят, а им де-валяй с перцем приносят. Как ты об этом думаешь, французская кухня?
Повар сдвинул колпак и смущенно потер лысину.
— Прав ты, товарищ Иванов, моя оплошка. Недоучёл я этого.
— Ну, то-то, — примиренно кивнул Василий Кузьмич и вытащил блокнот: — Вот тебе список всех блюд, какие кормящим мамкам требуются…
— Да что же, я сам не знаю, — покраснел повар.
— А ты не гордись. Это знаешь кто писал? Доктор медицинских наук; у них в лечебном деле такое звание, вроде нашего с тобой первого разряда считается. Понятно? — Василий Кузьмич призадумался, потом сказал: — И вот еще что. Мое дело, конешно, сторона, только нехорошо получается, когда кормящие женщины в кассу в очереди стоят и своих отдельных столиков не имеют. Ведь это же, Егор, пустяк наладить.
Шеф-повар проводил своего гостя до самого выхода из столовой. Возвращаясь, он остановился у столика, за которым обедал его приятель, прораб отдела капитального строительства завода.
— Ты видел, Матвеич, кого я сейчас провожал, знаешь, кто это?
— Еще бы не знать, — усмехнулся прораб. — Осенью мне двенадцать тонн цемента привезли и свалили под дырявым навесом. А к ночи дождь пошел…
— Ну и что ж, пропал цемент?
— В том-то и дело, что нет: Василий Кузьмич спас — привез из гаража на своем автобусе брезенты и укрыл. Я у него потом спрашиваю: «Как ты додумался, отец?» А он отвечает: «Мое дело, конешно, сторона, только нехорошо ведь добру-то пропадать».
Зал заводского клуба был переполнен до отказа; люди сидели на подоконниках, на радиаторах отопления, стояли, прислонившись к стенам.
Ларионов — бригадир кузнечного цеха — поднял руку и, шевеля плечами, протолкался к эстраде.
— Товарищи! — сказал он, набрав полную грудь воздуха, и его бас, повторенный репродукторами, загрохотал под сводами зала. — От имени профсоюзной и партийной организации выдвигаю кандидатом в депутаты городского Совета товарища Иванова, беспартийного шофера заводского гаража. Товарищ Иванов Василий Кузьмич…
Зал громко зааплодировал. Люди, улыбаясь, били в ладоши, раздавались одобрительные возгласы.
Кузнец попытался еще что-то сказать, потом махнул рукой и сошел с эстрады.
Когда шум немного поутих, из президиума поднялся директор завода.
— Товарищи, шофер Иванов работает на нашем заводе немногим больше года. Но и за этот короткий срок он, своим глазом государственного человека, увидел и смог указать нам, руководителям, на такие стороны общественной жизни, которые мы, если говорить самокритично, то есть по-честному, просто прохлопали. Я хочу рассказать вам о товарище Иванове и о его…
Снова аплодисменты, снова веселые громкие возгласы:
— Не надо! Мы его сами знаем!
— Пусть он говорит!
— Давайте Кузьмича!
— Кузьмича-а-а!!!
Директор тоже махнул рукой и сел на место.
И вдруг наступила тишина. Стало слышно, как шуршат в окнах вентиляторы.
На эстраде появилась невысокая сухощавая фигурка Василия Кузьмича.
Он стоял в своем потертом кожаном пальтеце и, держа в руках шапку, щурился от яркого света.
— Кузьмич! Скажи нам свое слово! — крикнул с места кузнец Ларионов.
Старый шофер помял шапку и переступил с ноги на ногу.
— Граждане, мое дело, конешно, сторона… Воля ваша… звание очень высокое, а я кто?.. Водитель первого класса…
Больше он не сказал ничего, потому что горячая волна подкатила к горлу и глаза застлала влажная пелена, но сквозь грохот аплодисментов до него донесся высокий женский голос:
— А нам для народа и нужны водители, и непременно чтобы первого класса!
Присылайте нам ваши отзывы о прочитанных вами книгах и пожелания об их содержании и оформлении.
Укажите свой точный адрес и возраст.
Пишите по адресу: Ленинград, 192187, наб. Кутузова, 6. Дом детской книги издательства «Детская литература».
Фронт
Ответственный редактор
В. А. Ч и к м а р е в.
Художественный редактор
Г. П. Ф и л ь ч а к о в.
Технический редактор
Л. Б. Куприянова.
Корректоры
Г. М. Ш у к а н
и Н. П. Васильева.
Подписано к набору 6/1V 1971 г. Подписано к печати 25/VII! 1971 г. Формат 84Х Х108 1/32. Бум. № 2. Печ. л. 14. Усл. печ. л. 23,52, Уч. — изд. л. 22,76. Тираж 100 000 экз. Ленинградское отделение ордена Трудового Красного Знамени издательства «Детская литература» Комитета по печати при Совете Министров РСФСР. Ленинград, 192187, наб. Кутузова, 6. Заказ № 1692. Ордена Трудового Красного Знамени Ленинградская типография № 1 «Печатный Двор» имени А. М. Горького Главполиграфпрома Комитета по печати при Совете Министров СССР, г. Ленинград, Гатчинская ул., 26. Цена 86 коп.