Владислав Львович Равин сидел, ссутулившись, на краешке стула перед заваленным кипами рукописей столом и от нетерпения пощелкивал суставами пальцев.

«Когда же он закончит болтать по телефону?» — думал Владислав Львович, разглядывая сидевшего напротив нового ответственного секретаря редакции. По телефонам разговаривать — это они умеют. Какой-то щуплый, неказистый. Надо будет его как-нибудь в рассказик воткнуть. А что! Вполне сгодится. Лицо у него вон какое красное, да еще красный галстук на белую рубаху нацепил; чего-то дергается весь — ну прям мотыль на рыболовном крючке! Голосок его тоже на бумагу просится — в трубку не говорит, свиристит, свисток засоренный. И глаза; черты лица мелкие, глазки-пуговки, а зрачки большие. Такие зрачки у страдающих близорукостью. Что же мне этот любитель телефонного общения скажет? Что с моей рукописью решили? Когда же он болтать кончит?!

Владислав Львович вслушался в шум дождя за окном. Дождь еще не вовремя зарядил. Пока отсюда до дому доберешься — вымокнешь весь. Да и время уже — нормальные люди давно по домам сидят. Светлана сегодня обещала прийти, а у меня холодильник пустой. Целый год встречались на чужих квартирах, впервые согласилась прийти ко мне домой, и вот на тебе — подготовился…

— Вы меня извините, — неожиданно прервал размышления Равина секретарь, бросая трубку, — разговор важный был. А вы, простите?..

Моя фамилия Равин, Владислав Львович.

— Да-да-да! Очень приятно! Это я вас пригласил. Я тут человек новый, меня зовут Червякин Мстислав Аполлинарьевич. Где-то ваша… — Секретарь начал перекладывать стопки рукописей на столе.

«Смотри-ка, ведь я почти угадал: не мотыль, по Червякин», — усмехнулся про себя Равин.

— Вот она, нашлась. — Червякин развязал тесемки папки. — Вы договор-то с нами еще при старом секретаре подписывали? Так вот, — Червякин пробежал глазами по тексту договора, не доставая его из папки, — я вас пригласил для того, чтобы предложить несколько доработать рукопись. Понимаете, согласно договору, это должен быть рассказ ужасов! — Червякин попытался изобразить на своем лице что-то ужасное, но получилось такое, что Равин едва сдержался от улыбки. — Жуть, в общем, должна быть, понимаете?

— Понимаю, — Владислав Львович закивал головой. — А у меня не страшно’?

— Нет, ну, конечно, кое-что есть! — Червякин на мгновение подпер лоб сжатым кулачком, но тут же выпрямился и передернул плечами. — Но, понимаете, не то. И мы предлагаем вам доработать рукопись именно в плане, так сказать, эффектов страха. С литературой у вас вполне нормально, претензий нет. А вот с щекотанием нервишек читателю — слабовато. Возьмете на доработку? Договор мы расторгать не будем, только на доработку!

Владислав Львович молча взял папку. Червякин вышел из-за стола.

«О-о! — мысленно воскликнул Равин. — Да ты еще и с сидячую собаку ростом!»

Червякин шаркнул ножкой, протянул руку.

— Итак, имею смелость рассчитывать на скорую встречу.

— Да-да, — пробурчал Владислав Львович, пожимая маленькую ладошку ответственного секретаря. — До свидания!

Он вышел из кабинета и, испытывая какое-то непонятное чувство облегчения, мягко закрыл за собой дверь. «Ну и черт с вами!» — чуть было не крикнул во весь голос, но сдержался, понимая, что все равно сюда придет. Облегчение сменилось тягостным предчувствием предстоящей работы, не сулящей никакого удовлетворения.

«На кой черт я согласился на доработку!» — чертыхнулся про себя Равин.

Он повернулся было к двери, но, так и не решившись войти в только что покинутый кабинет, махнул рукой и, слегка сутулясь, пошел по полутемному коридору к выходу.

Был уже девятый час вечера. «Скоро придет Светлана, а я могу не успеть в дежурный гастроном». Равин поежился, задержавшись на минутку под козырьком редакционного подъезда, зло посмотрел на ползущие по небу свинцовые тучи и, сунув папку под полу пиджака, зашагал к автобусной остановке.

В углу выложенной из фиолетовых стеклоблоков будки примостилась, как курица на насесте, закутанная в выцветшее тряпье и старую засаленную фуфайку старуха. Заметив прохожего, старуха вытянула руку и, непрерывно кланяясь, что-то забормотала. Владислав Львович вынул из промокшего насквозь кармана несколько монеток.

— Благодарствую, родименький, благодарствую! — расслышал в бормотании старухи Равин.

— Бог с тобой, бабуля! Какой прок от твоих благодарностей! — неожиданно для себя разозлился он. — В том, что мне надо сделать, только сам дьявол помочь может!

— Как скажешь, милок, так и будет. Как скажешь… — чуть громче запричитала старуха. Тучи над крышами озарились трепещущим светом молнии.

Владислав Львович запрыгнул в подошедший пустой автобус и, пока не закрылись двери, стоял на площадке и смотрел на непрерывно кланящуюся старуху. Эта встреча окончательно выбила его из колеи, и он, совершенно забыв и о секретаре редакции, и о Светлане, и о том, что дежурный гастроном скоро закроется, доехал, тупо уставившись в окно, до своего дома.

Двести метров до своего подъезда Равин преодолел бегом, шлепая башмаками сорок пятого размера по кипящим лужам. Вода стекала с плеч ручьями, оставляя сплошной мокрый след на старых мраморных ступенях. Он быстро поднялся на третий этаж.

— Владислав Львович! Вымокли-то как! Что же вы зонтик-то не носите?

Равин обернулся. Это была всегда все знающая соседка по площадке Эльза Марковна, принадлежащая к тому типу женщин, глядя на которых, невозможно определить, то ли им тридцать, то ли пятьдесят лет. Она стояла, слегка согнувшись, и, скрестив руки под подбородком, сочувственно качала головой.

«Откуда ее черт вынес?! Вечно появляется, как из-под земли», — подумал Равин.

Он достал ключ и со злостью ткнул им в замочную скважину. Ключ в скважину не попал, однако дверь от толчка приоткрылась.

— Ой! Никак обокрали вас! — Соседка ловко протиснулась боком между Равиным и дверью, осторожно, держась за косяк, заглянула в темный коридор. — У вас там какие-то бумаги летают.

— Нечего у меня красть и нечему летать! — Равин оттеснил рукой соседку, вошел в квартиру и закрыл дверь.

К его ногам скользнули два белых листа бумаги. Владислав Львович нащупал выключатель и включил свет. Это были черновые страницы его старой рукописи. Перешагнув через них, Равин открыл дверь в ванную, подмокшую папку с возвращенным рассказом бросил на стиральную машину, стянул потяжелевший от воды пиджак. Потянувшись за висевшими в углу плечиками, скользнул взглядом по зеркалу и в ужасе отшатнулся — на него смотрела, оскалившись в жуткой ухмылке, черная рожа, напоминавшая скорее африканскую маску, нежели человеческое лицо: дугообразный разрез безгубого рта; два больших отверстия на месте носа; совершенно круглые, навыкат, глаза; лишенный бровей, покатый, отливающий фиолетовым лоб без единой морщины.

У Владислава Львовича подкосились ноги, по телу пробежала волна мелкой дрожи, пиджак выпал из ослабевших пальцев и хлюпнулся на кафельный пол. Равин прижался спиной к стене и зажмурился. Сосчитав до тринадцати, он задержал дыхание, открыл глаза и… увидел в зеркале свое перекошенное от страха лицо. Сделав неуверенный шаг, Равин провел по зеркалу рукой. На пыльной поверхности остался волнистый след. Ничего, кроме собственного отражения, в зеркале не было. «Я с ума сойду, пока допишу этот дурацкий рассказ ужасов, — подумал, приходя в себя, Владислав Львович. — Надо же такому примерещиться!» Еще раз взглянул в зеркало и погладил отросшую за день щетину.

— Эх ты, деятель культуры! — шепотом проговорил он. — Заработался совсем! Тридцать шесть лет на свете прожил, а ума не нажил. Ты бы лучше научился не забывать закрывать дверь на ключ, когда из квартиры уходишь. Понял?

Отражение в зеркале согласно кивнуло.

Владислав Львович с минуту ошарашенно смотрел в зеркало, затем сделал несколько движений руками и, убедившись, что отражение их повторило, и в недоумении пожав плечами, вышел из ванной.

Подобрав в прихожей листы, Равин прошел в комнату. Возле распахнутой настежь балконной двери валялась чудом не разбившаяся, сброшенная с подоконника хлопающей шторой стеклянная ваза. Помянув еще раз недобрым словом свою забывчивость, Равин принялся наводить порядок.

Через полчаса рукописи возвышались стопкой рядом с пишущей машинкой, ваза заняла свое место на подоконнике, и только под балконной дверью поблескивала нанесенная дождем вода.

Равину не хотелось идти в ванную за тряпкой: видение в зеркале оставило неприятный осадок. Потоптавшись перед лужицей, Владислав Львович стал задергивать штору. За окном было тихо, дождь перестал. Деревья замерли в синеватом лунном свете и казались восковыми. Равин выглянул на балкон. После дождя дышалось легко. Вечерняя прохлада скользнула под влажную рубашку. Тишина, вид звездного неба и полной Луны действовали успокаивающе. Слегка задернув штору, он оставил дверь на балкон открытой.

Равин направился к кровати и замер — из-под покрывала, свисающего до пола, высовывалась нога в помятой брючине и в заштопанном на пятке носке. Пять минут назад этой ноги не было. Да и под кроватью никого не было — Равин доставал оттуда листы рукописи.

«Неужели-таки воры, — подумал Владислав Львович. — Где же они прятались? На кухне?»

— Эй, ты, под кроватью! Пылью дышать не надоело? — скорее прошипел, чем сказал Равин. Не дожидаясь ответа, шагнул к кровати и пнул по ноге. — Вылезай, тебе говорят!

Однако непрошеный гость не желал вылезать. На кухне, нарушая повисшую тишину, застрекотал сверчок.

Равин рывком откинул покрывало, присев, заглянул под кровать.

— Э-эй! Ты чего там, умер, что ли, с перепугу?

Мужчина в голубой, как у Владислава Львовича, рубахе лежал на спине, вцепившись левой рукой в пружину матраца. Эта рука мешала разглядеть его лицо. Равин ударил по руке ребром ладони.

— Хватит тут… — начал было он и осекся.

Рука плетью упала на пол. Несколько раз дренькнула освобожденная пружина.

— Ты что? Ты это брось! — Равин встал на колени, подсунул руки под лежащего и осторожно потянул его из-под кровати. — С сердцем, что ли, плохо? Кто же с таким сердцем по чужим квартирам…

Он осторожно двумя пальцами повернул голову незнакомца. Застывший в предсмертном крике рот, открытые, выпученные глаза повергли Владислава Львовича в тихий ужас. Ногам стало холодно. Медленно, не отрывая взгляда от лежащего перед ним трупа, Равин поднялся с колен. Он узнал рубаху, помятые брюки, узнал носки, собственноручно заштопанные на пятках. Это был не вор, это лежал его собственный труп, труп Владислава Львовича Равина.

Равин понимал невероятность происходящего. Вопрос о том, снится ли ему сон, был категорически отвергнут. Он всегда смеялся над теми, кто в подобных ситуациях щиплет себя за руку или за что-нибудь еще. Но коли не сон, значит все происходит на самом деле, и он действительно стоит над собственным трупом. Владиславу Львовичу стало страшно, страшно по-настоящему.

Он попятился и вжался в угол между стеною и книжным шкафом. Надо бежать из квартиры и вызвать милицию: пусть она разбирается с этой чертовщиной. Он двинулся было к двери, но замер. С трупом что-то происходило, показалось, что он пошевелился.

Одежда на мертвеце начала бледнеть, от нее поднялся легкий дымок, вскоре она стала прозрачной и исчезла совсем. Затем исчезла кожа, обнажив мощные ярко-красные мышцы, стянутые белыми сухожилиями. Постепенно бледнея, исчезли и они; на полу остался скелет с обращенными к Разину темными провалами глазниц. Конечности скелета с легким стуком сложились, прижавшись к грудной клетке. Груда костей зашевелилась, приподнимаясь, и развернулась огромным безобразным пауком с головой-черепом. Пялясь на Ра-вина, паук щелкнул челюстью, попятился и скрылся под кроватью.

Владислав Львович не смел пошевелиться. Ему казалось, сделай он хоть малейшее движение, паук выскочит и набросится на него. Потянулись минуты зловещей тишины. Ноги начали деревенеть. Равин попытался взять себя в руки.

— Все это чушь собачья, — зашептал он. — Мне показалось, померещилось. Никакого трупа, никакого паука не было. Вот сейчас загляну под кровать, там никого и ничего нет. Вот сейчас загляну… — Равин усилием воли заставил себя опуститься на колени и заглянуть под кровать. Паук был там.

— Кхе-кхе, — раздалось сбоку.

Равин вскочил и непроизвольно принял стойку обороняющегося боксера. В его единственном кресле, стоящем возле противоположной балкону стены, кто-то сидел. Равин разглядел сидящего и медленно опустил руки.

— Вот это другое дело, — неожиданным басом проговорил ответственный секретарь редакции Червякин, — а то сразу в боевую стойку. Вы что, боксом занимались?

— Занимался, — еле слышно ответил Равин, силясь сообразить, каким образом Червякин попал к нему в квартиру.

— А-а! Ну тогда мне все понятно, кроме одного, — продолжал тот. — Почему вы бокс бросили? Махали бы себе кулаками. Вон они у вас какие здоровенные. Добывали бы себе славу на поле, так сказать, брани…

Равин смотрел на Червякина, пропуская его слова мимо ушей. Вид маленького тщедушного человека немного успокоил его.

— А как ты… как вы здесь оказались? — сдерживая дрожь в голосе, спросил он. — Что вам здесь нужно?

— Глупый вопрос. — Червякин закинул ногу на ногу. — Вы его задали только потому, что это первое пришедшее вам в голову. Но я на него отвечу: я оказался здесь так же, как и в редакции. Вам достаточно?

— Н-нет. — Равин покосился на кровать. — Что вам нужно? И вообще, может быть, вы мне объясните, что происходит?

— Не все сразу, не все сразу! Да вы присаживайтесь, нам есть о чем поговорить.

— А если я вас спущу с лестницы? — сказал Равин больше по инерции. Он понимал, что происходящее малопонятным образом связано с сидящим напротив маленьким краснолицым человеком с красным же галстуком на белой рубахе.

Червякин вальяжно развалился в кресле.

— Я ведь еще даже не сказал, зачем пришел. По-моему, вы просто переволновались. Выровняйте дыхание, расслабьтесь. Вам надо успокоиться.

— Может быть, может быть, — прошептал Владислав Львович. Он взял стоявшую поодаль табуретку, прикидывая ее вес, взвесил в руке, поставил возле журнального столика, сел и покосился на кровать-присутствие мерзопакости ощущалось всем телом.

— Нам, наверное, надо что-нибудь выпить. Что вы предпочитаете?

Равин перевел взгляд с кровати на Червякина. Наглость и самоуверенность этого человека, как ни странно, вернули его в себя.

— У меня есть только чай. Заварить? — вопросом на вопрос ответил Владислав Львович.

— О нет! Не стоит беспокоиться, — криво усмехнулся Червякин. — Я, к тому же, чай не пью: пустой напиток. Я лучше выпью старой, хорошей московской водки.

— У меня нет вод… — начал было Равин и замолчал. На кухне зазвенело, забулькало.

Через несколько секунд в комнату из кухни буквально вкатился чернокожий мускулистый карлик, голый по пояс, в ядовито-зеленых шароварах, босой и совершенно лысый. Он просеменил к креслу и в поклоне, подняв руки над головой, протянул Червякину небольшой сверкающий золотом поднос, на котором стояла наполовину наполненная рюмка и лежал рядом с ней бутерброд с оранжевыми бусинками икры.

Равин ошалело смотрел на происходящее. Попал не в свою квартиру, — мелькнула у него мысль. Но нет, все находящееся в комнате принадлежало ему: и кровать, и кресло, и книжный шкаф.

Червякин тем временем опрокинул в себя водку, не поморщившись, откусил, явно смакуя, бутерброд.

— Напрасно отказываетесь, Владислав Львович. — Червякин причмокнул от удовольствия. — Это одно из немногих достижений человека, которое я ценю.

Карлик опустил поднос и повернулся к Равину. Владислава Львовича передернуло: лицо карлика было сплошь покрыто коростами; в носу торчало кольцо, местами ржавое; неимоверно толстогубый рот перекосился в зверином оскале, обнажив желтые, обломанные зубы; налитые кровью глазки излучали ненависть.

— Максвел, не пугай людей! — небрежно бросил Червякин, выудил из рукава пиджака платок, промакнул им губы.

Карлик укатился в кухню, там что-то звякнуло, и все стихло.

— Может, и вы что-нибудь выпьете? — обратился Червякин к Равину.

Владислав Львович открыл было рот для достойного ответа, но почему-то не смог произнести ни звука.

— Послушайте, Равин, вы прямо в шок какой-то впали. Я думаю, что коньяк пойдет вам на пользу.

Послышался треск разрываемой бумаги. Равин повернул голову. Над кроватью, из стены, из обвисших лохмотьями, прорванных обоев к нему медленно плыл золотой поднос с наполненным до краев коричневатой жидкостью граненым стаканом и неправдоподобно большим красным яблоком. Поднос плыл не сам по себе, его несла рука, покрытая длинными белыми волосами. Волосы на руке шевелились, словно жили сами по себе. В нос ударил запах дешевого коньяка. Владислав Львович вопросительно посмотрел на Червякина.

— Пейте, пейте! — с легкой усмешкой махнул тот рукой. — Я же знаю, вы такой пьете.

Равин глубоко вздохнул и в три глотка осушил стакан. Он ощутил жжение в желудке, в голове легко и приятно зашумело. Страх отступил на задворки сознания.

— Как вас там?.. Ростислав?.. — обратился он к Червякину.

— Мстислав Аполлинарьевич, если вас устроит это имя, — поправил тот.

— Даже так? Ну, ладно. — Равин икнул. — Вы что, демонстрируете мне возможности гипноза? Или еще чего там? Чего вы хотите? Это ведь ваши штучки, да?

— Да. Они со мной.

— Ага, — облегченно вздохнул Равин. — Теперь понятно, откуда вся эта мерзопакость, — махнул он рукой в сторону кровати. — Но зачем?

Червякин молчал, глядя неотрывно в глаза Владиславу Львовичу.

— Вы что? Еще что-нибудь заготовили? Так уж будьте добры, предупредите! Может, вы еще и дьявола во плоти здесь изобразите?

— А вот это самое сложное. — Червякин завозился, устраиваясь в кресле поудобнее, и Владислав Львович увидел выглянувшие из туфлей копыта. — Вы, люди, воспринимаете дьявола по внешности, а не по делам его. Причем каждый представляет его по-своему. Люди даже то, что никогда не видели, наделяют свойством постоянства формы, кроме, почему-то, героев сказок… Ну, взять хотя бы вас. Каким вы себе представляете дьявола?

— Наверное… как Мефистофель, — сказал, немного подумав, Равин, вспомнив Шаляпина в этой роли.

В тот же момент комнату заполнил дикий раскатистый хохот. На месте, где стояло кресло с Червякиным, взметнулся столб пламени, заклубился тяжелый зеленый дым.

Равин инстинктивно закрыл голову руками, в горле запершило, он зашелся в кашле, из глаз потекли слезы.

Все кончилось так же неожиданно, как и началось. Повисла тишина, дым быстро, не расползаясь, напоминая пролитый кисель, исчез под портьерой, прикрывающей балконную дверь. Остался лишь легкий незнакомый и неприятный запах.

Прокашлявшись, Владислав Львович вытер слезы, В кресле сидел гигант, укутанный в черный плащ. Широкий лоб его пересекали глубокие морщины, впалые щеки подчеркивали остроту скул и размеры хищного носа. Бездонные, абсолютно черные глаза смотрели из-под густых, сросшихся бровей с явной издевкой.

— Ну как?! Такая внешность дьявола вас устроит?

Мощный голос бил по ушам, гудел в углах маленькой комнаты, раскачивал портьеры. Снизу застучали до батарее.

Равин болезненно сморщился.

— Устроит, но нельзя ли потише? Мы пока еще не в преисподней.

— Хорошо, пусть будет потише. И все-таки, что скажете? Вы до сих пор считаете, что находитесь под гипнозом?

— Если это и гипноз… — Равин вспомнил о козлиных копытах и поперхнулся. — Если это и гипноз, то вы очень сильный гипнотизер, даже опасный. А если нет, и вы действительно дьявол во плоти, то… — Владислав Львович замолчал, пытаясь представить, что для него в действительности может означать появление дьявола.

— Вам, конечно, интересно узнать, зачем вы мне понадобились?

— В общем-то, да…

— Тогда переходим к делу. — Мефистофель встал, полыхнув алым подбоем плаща, едва не задел головой люстру, подошел к книжному шкафу, снял с полки несколько книг.

Равин узнал свои книги, написанные в разное время и изданные небольшими тиражами.

— Неплохо написано, неплохо! — с легкой усмешкой проговорил дьявол, демонстративно взвешивая книги на ладони и возвращая их на полку. — Но и не хорошо! — воскликнул он, ткнул пальцем в кипу черновиков на журнальном столике. — Средненько!

— Уж как есть. — Владислав Львович развел руками.

— Вот именно — как есть. И лучше у вас не будет, вы просто не сможете, вы просто средненький писатель…

— Вы явились из мира потустороннего только затем, чтобы мне это сказать? — Владимиру Львовичу вдруг стало скучно. Он сам прекрасно понимал, что не гений. Слышать же банальщину от Мефистофеля было просто неловко.

— Не только. Таких, как вы, много. Вы меня заинтересовали своим рассказом только потому, что я в нем упоминаюсь. Написан же он до неприличия бездарно…

— У нас будет литучеба?..

— Спаси и сохрани!.. Я предполагал, что после беседы со мной в редакции вы откажетесь от дальнейшей работы над ним. — Мефистофель положил ладонь на кипу черновиков. — Но вы оказались податливым. Вы действительно считаете, что сможете сделать рассказ лучше?

Равин совсем успокоился. Кроме того, появился какой-то интерес к происходящему, поскольку разговор затрагивал литературу.

— Послушайте-ка, — произнес Владислав Львович, озаренный промелькнувшей у него мыслью. — Вы, быть может, пришли купить мою душу? — Это предположение слегка развеселило его, и он впервые за сегодняшний вечер слабо улыбнулся.

— Я не литературный герой, — вполне серьезно ответил Мефистофель и сердито сверкнул глазами. — Мне не надо ничего покупать, я только забираю то, что сочту нужным забрать. Другое дело — состояние души, ее качество. Еще водки! — Он щелкнул пальцами.

Из кухни снова выкатился карлик с подносом. Владислав Львович покосился на стену.

— Я вам не предлагаю, извините уж, — уловил его взгляд дьявол, — хочу, чтобы вы поняли то, что я сейчас скажу.

Равин невольно напрягся.

— Я слушаю.

— Вам уготована — или, как вы говорите, предписана свыше — судьба серенького, незаметного писателя, имя которого никогда не будет у читателя на слуху. С голоду вы, конечно, не умрете, нищета вам не грозит, но мне интересно: устраивает ли вас подобная перспектива с точки зрения самолюбия?

Вопрос застал Владислава Львовича врасплох. Малые тиражи и невнимание издателей, конечно, вызывали некоторую досаду, но большей частью из-за величины гонорара. О задетом самолюбии он как-то привык не задумываться.

— А вы можете что-то предложить? — нашелся он наконец.

— Да. Я бы хотел, скажем так, из чисто спортивного интереса изменить предписанное свыше. Ваше имя будет известно, и хотя бы иногда вас будут вспоминать.

— ???

— Я предлагаю вам стать не автором, а героем литературного произведения, написанного в жанре вашей последней рукописи.

— A кто будет автором? — спросил Равин.

— Автором будет некий небезызвестный вам ответственный секретарь Червякин Мстислав Аиоллинарьевич, весьма талантливый автор. Слышите, Равин, талантливый. И я хочу, чтобы героем опуса стали вы. Мне нужно ваше согласие. Подумайте.

Тут Равин вспомнил, что с минуты на минуту должна прийти Светлана, и неожиданная злость накатила на него.

— А идите-ка вы, гражданин ответственный секретарь, к дьяволу! — выкрикнул он.

Мефистофель преобразился, став вновь Червякиным, ехидно улыбнулся:

— Не перестаю удивляться писательской братии, с кем ни имел дело — сходство в нелогичности поступков поразительное. Сами посудите: как я могу идти сам к себе? Я перед вашими очами, почтеннейший. И не извольте шутить.

«Нет, каков наглец!» — подумал Равин и сказал:

— Раз по доброй воле не хотите, я пойду и вызову милицию. Пусть с вами и вашей бандой участковый разбирается. — Он встал и подумал, что надо бы Светлану успеть встретить на улице, нельзя ей сюда.

— Послушайте, Равин! — В голосе Червякина послышалось раздражение. — Да сядьте вы, в самом деле! Я всего-навсего хочу довести начатый разговор до конца. А вы — как маленький мальчик!

— Па-ашел ты!.. — бросил Равин и решительно направился к двери в прихожую.

— Вы помните, где дверь? Обойдетесь без провожатого? — спросил, не скрывая насмешки, Червякин.

Равин резко распахнул дверь в прихожую и очутился в каких-то полутемных сенях. Под ногами заскрипел прогнивший пол, с огромными щелями в половицах. Равин поскользнулся, замахал руками и с трудом удержался на ногах. С поросшего плесенью потолка капала вода. Несколько капель угодило Равину за шиворот. «Чертов гипнотизер!» — подумал он, зябко передернул плечами и хотел одним прыжком преодолеть оставшееся до двери на лестничную клетку расстояние, но остановился.

Дверь медленно открывалась, открывалась с жуткой неспешностью, как открываются двери в кошмарных снах. В облаке дождевых брызг возникло неопределенного пола существо, низкорослое и странно передвигающееся, в изодранной фуфайке и развалившихся сапогах. Высоко над головой оно держало зажженную керосиновую лампу, в другой руке сверкнул отточенным лезвием топор.

— Ты что, мать? Ты что? — с трудом выдавив из легких воздух, прохрипел Равин. Он узнал старуху, собиравшую подаяние на автобусной остановке.

Старуха неестественно, словно отражение в воде, заколыхалась, запрокинула голову назад и двинулась на него. Ее лицо закрывал, свешиваясь из-под рваных платков, кусок мешковины, и Владислав Львович понял, что лица просто нет.

Равин почувствовал, как волосы на голове встают дыбом, сделал шаг назад, провалился ногой в щель между половицами, дернулся, что было сил, и… И очутился в комнате сидящим на табурете. Напротив в кресле ухмылялся Червякин.

— Выпейте. У нас будет серьезный разговор.

Равин ощутил в своей руке холодные грани стакана, не задумываясь, залпом опрокинул в себя коньяк. Почувствовал в другой руке яблоко, тут же быстро съел его, стараясь заглушить подкатившую к горлу терпкую волну от чрезмерной дозы. Передернул плечами, крякнул и с ненавистью посмотрел на Червякина.

— Послушайте, как вас там… Я понял, вы хороший иллюзионист, престидижитатор, гипнотизер — мне не важно, кто вы, но зачем вы решили на мне оттачивать свое мастерство? — Пьяная волна ударила Разину в голову. — Какого хрена ты, шарлатан эстрадный, здесь выпендриваешься?

Червякин, холодно улыбаясь, предостерегающе поднял руку:

— Выслушайте меня внимательно, Вы знаете, кто я, Надеюсь, больше не сомневаетесь?..

Равин вскочил с табуретки.

— Слушай, ты, дерьмо! На хрена ты тут меня пугаешь своими шизобредальными ужасами?! Ко мне сейчас девушка должна прийти. Выметайся из квартиры, козел! Выметайся, тебе говорят!!!

Что-то вцепилось Равину в брюки и потянуло назад, Равин оглянулся, Неизвестно откуда появившийся карлик, ощерившись в плотоядной улыбке, тянул его на кровать.

— Па-ашел ты! — замахнулся Равин на карлика. — Чу…

«Чучундра» хотел сказать Равин, но карлик в неуловимом прыжке метнулся ему на спину и впился зубами в шею.

— Максвел! — рявкнул Червякин. — Брысь на место! Не тронь человека, не время еще!

Карлик разжал руки, камнем упал со спины Владслава Львовича и растаял в воздухе.

Равин потрогал укушенное место.

— Ужас тихий, кошмар, — произнес он. Ему вновь, как и несколько минут назад, захотелось убежать из квартиры, неважно куда — главное, чтобы оказаться вне этих стен. Равин затравленно осмотрелся, прикидывая вариант бегства через балкон.

— Это не кошмар — кошмарики, — сказал Червякин. — Вы бы лучше сели, Владислав Львович. Я, честное слово, боюсь за вас. Я собираюсь вам показать нечто, от чего вы можете упасть и убиться здесь, на деревянном полу, а не только падая с балкона на асфальт тротуара. Сами понимаете, раньше времени мне вашей смерти никак не надо. Сядьте, сядьте. — Червякин перестал улыбаться.

Равин сел, у него вдруг появилась уверенность, что закончится этот разговор и с ним закончится вся эта чертовщина.

— Итак, Владислав Львович, в нашей дружеской беседе вы намекнули… — Червякин вздохнул. — …вы намекнули, что ждете в гости некую молодую особу?

— Да, жду, — с достоинством сказал Равин.

Червякин, ни слова не говоря, ткнул пальцем в свободный от ковра участок стены.

Стена исчезла, а там… А там был прокуренный ресторанный зал. В комнату хлынула вульгарно-громкая музыка. Несколько пар, с пьяной откровенностью целуясь, танцевали медленный, очень медленный танец.

— Смотри, возмужалый дурак, смотри! Тебе молодой любви захотелось? — прогремел в самые уши голос Червякина.

Пары, расступаясь, словно на них наезжала кинокамера, отодвигались на боковые планы…

У Владислава Львовича поплыло в глазах.

— Ты сволочь, Червякин, — прохрипел он. На его глазах Светлана взасос целовалась с молодым парнем, а тот сколько было силы сжимал ее в объятиях. — Ты — сволочь, — опять прохрипел Равин, не в силах оторвать взгляда от видения на стене. — Я не знаю, кто ты — ответственный секретарь ли, дьявол ли, но то, что ты самая распоследняя сволочь — это мне ясно. — Какая-то струна-нерв лопнула у Владислава Львовича в душе.

— Нет ничего кошмарнее смерти последней надежды на счастье, не правда ли, Владислав Львович? — донесся до него голос Червякина. — Человек надеялся, надеялся; теплился в душе маленький огонек, еще немного — и вспыхнет большой костер. Но тут появляется некто и пошло заливает огонь ведром воды. Из меня плохой поэт, но в аллегории я всегда представлял себе эту процедуру именно так.

Равин убрал руки от лица и поднял глаза на Червякина. В кресле опять сидел Мефистофель, Владислав Львович не удивился, а просто спросил;

— Зачем ты пришел ко мне?

— Я пришел по твою душу, — ответил Мефистофель.

Владислав Львович улыбнулся мертвой улыбкой. Встал, подошел к кровати, постоял секунду.

— Этот гад там? — спросил он, не оборачиваясь, указывая пальцем под кровать.

— Где ж ему быть?

Равин подпрыгнул и всем своим весом, так, чтобы пружины матраца достали пола, опустился на кровать.

Под кроватью яростно залязгало и защелкало, раздался похожий на орлиный клекот звук.

Равин с холодной усмешкой вытянулся, заложил руки за голову и очень тихо сказал:

— Ты, Червякин, не дьявол, ты обыкновенный глупец с козлиными копытами. У меня больше нет души, ты убил ее. Можешь проваливать на все четыре стороны, дубина.

— Дьявола в помощь призывал? Вот и дождался! Гореть тебе в геене огненной! — послышалось зловещее шамканье из прихожей.

— А ты вообще заткнись, — лениво сказал Равин, глядя в потолок. — Лучше бы деньги вернула, побирушка.

Зазвенела рассыпаемая по полу мелочь. Равин повернул голову. От двери в прихожую через комнату к нему катились, выстроившись по номиналу, несколько монеток. Впереди двадцатник, за ним пятак, следом несколько двушек и копейка. Монетки подкатились к кровати, покружились и свалились в кучу.

Равин сплюнул.

— Идиотка!

Монетки поднялись на ребро и прежним порядком укатились в прихожую.

Мефистофель захохотал.

Равин равнодушно уставился в потолок.

Мефистофель, отсмеявшись, превратился в Червякина и завозился, устраиваясь в кресле поудобнее.

— Продолжим наш разговор, Владислав Львович, вернемся к писательскому труду. Вы — неудачник и в глубине души согласны с этим утверждением. Вы написали серенький рассказ с намеками на ужасы. Вы не сможете его сделать лучше, чем он есть сейчас. Однако, когда в редакции я предложил вам его доработать, вы согласились!

— Жить-то на что-то надо, — вяло отозвался Равин. — Жизнь в материальном мире обязывает.

— Вот именно, — вкрадчиво сказал Червякин. — А для вас жизнь означает поиск самого себя. Вы прекратили этот поиск, занявшись писательством. Следствием чего стало не житье-бытье, а существование.

На кухне зазвенела посуда. Вновь к Червякину прокосолапил карлик.

— Из сказанного мной следует вывод, — продолжил Червякин, дождавшись, когда карлик исчезнет в кухне, — ход событий можно было бы исправить лет пять назад, но теперь поздно: вы не захотите, да и не сможете ничего изменить. Жизнь замерла — вы умерли! Без движения нет жизни!

— Чушь какая-то. Бредятина. Я жив и умирать не собираюсь.

Равин постарался сказать это как можно уверенней, но фраза прозвучала довольно вяло. Последние годы жизни Владислава Львовича были действительно скучны и серы. Пишущая машинка, издательство, редактор, опять машинка. На семинары его не приглашали. С местной писательской братией как-то не сошелся. Критики — и те игнорировали его существование. Да и все остальное — ерунда, однообразные будни. Вот только Светлана…, Или действительно Мефистофель прав — дурак я…

— В ваших мыслях, особенно последней, — неожиданно прервал его раздумья Червякин, — гораздо больше здравого смысла, чем в речах. Вы хотите обмануть себя. А Светлана занята, вы же видели. — Червякин поднял руку и указал на стену. — Еще раз желаете убедиться?

Равин повернул голову. Вновь на стене, как на экране, возник зал ресторана. За столиком у окна сидела Светлана. Рядом с ней заливался хохотом уже другой тип, в тройке, со спортивной прической. Светлана тоже смеялась и, держа в руке фужер с недопитым вином, что-то рассказывала собеседнику.

— Гуляет барышня, веселится по молодости лет, — тоном телекомментатора заговорил Червякин. — Сейчас она рассказывает мальчику о том, что у нее есть знакомый писатель и, возможно, она выйдет за него замуж…

Изображение на стене исчезло. Владислав Львович почувствовал, что его слегка мутит. Он вдруг осознал, до какой степени ему опротивели и книги, и бестолковые скитания по редакциям, и эта квартира, и все, все, все, а теперь даже и Светлана. Ужасно захотелось остаться одному.

— Чего вы хотите? Какого согласия? — произнес он сквозь зубы.

— О-о! Не стоит нервничать. Право — это напрасно. Я хочу одного — вашего согласия стать литературным героем. Речь идет не о тривиальной смене вида деятельности — об изменении способа жизни. Вы будете жить в душах, в мыслях тысяч, миллионов читателей, как Фауст. Автор, благодаря которому данное событие произойдет, действительно талантлив…

— А вам это зачем нужно? — прервал Равин восторженную речь.

— Как зачем?! — удивленно вскинул брови Червякин. — Вы заставляете меня повторяться, Владислав Львович! Ведь подобного хода нет в предписании вашей судьбы. Вам предписано другое, понимаете? Вы должны умереть серым, незаметным человеком, а я хочу все изменить. Если вы согласитесь, мы вместе отпразднуем еще одну победу над ним, предписывающим судьбы. Но сие возможно только с вашего согласия.

— Я не гожусь на роль Фауста, — махнул рукой Владислав Львович.

— Ничего подобного от вас и не требуется. Я прошу лишь вашего согласия на…

— Могу я хотя бы узнать, — нетерпеливо бросил Равин и сел на кровати, — о чем будет рассказ, повесть, Или обо мне напишут роман?

— Это ваше право.

— Только покороче. Я хочу остаться один.

— Это будет описание нашего сегодняшнего вечера.

— Значит, не роман, рассказик… И чем мой сегодняшний вечер закончится?

Червякин помялся:

— Пока тайна. Но уверяю вас, финал будет эффектным! Автор чертовски талантлив!

— Можете писать. Я устал. Оставьте меня одного.

— Все кончено, — тихо сказал Червякин. Он встал с кресла, потер руки. — Вы согласились. Я победил. — Червякин улыбнулся, щелкнул пальцами.

Папка с рассказом, оставленная Равиным в ванной, выплыла из прихожей, замерла посреди комнаты, засветилась голубоватым светом и растаяла в воздухе. Из-под кресла выполз клуб ядовито-зеленого дыма, окутал улыбающегося Червякина, собрался в большой пульсирующий ком и, сорвав с гардины штору и чуть не утащив ее за собой, с ужасным, сотрясающим стены ревом вылетел через балконную дверь.

Владислав Львович сжал голову руками, зажмурил глаза и уткнулся в подушку. Ему казалось, что сейчас рухнет потолок, рассыплются стены, его самого раздавит звуком, однако с исчезновением шара все кончилось. Равин открыл глаза. В кресле никого. Черновики, собранные им и уложенные на столе, вновь разбросаны по полу. Заложило перепонки — догадался Владислав Львович. Он помассировал уши. Тишина взорвалась стуком в дверь.

Кто-то громко кричал: «Что там у вас происходит!? Вы взорвете весь дом!»

Минуту Равин просто сидел и слушал. Буханье в дверь и возгласы соседей после пережитого казались ему музыкой сфер. Однако двери стали уже просто выламывать.

«Надо открыть», — решил он и поднялся.

Под кроватью стукнуло. Равин замер. Ужас вновь обрушился на него, ноги подкосились, защемило под сердцем. Владислав Львович стоял, боясь шевельнуться.

Из-под кровати показался паук. Выползши наполовину, чудовище замерло. В провалах глазниц заиграло алое пламя. Передняя костяная лапа едва заметно дернулась в сторону Владислава Львовича. Раздался короткий свистящий звук, и Равин почувствовал, что его локти притянуло к туловищу чем-то тонким и прочным. Тут же стянуло ноги. Владислав Львович упал как подкошенный. Он открыл рот, чтобы позвать на помощь, но горло перехватила дьявольская паутина, и Владислав Львович оказался под кроватью, перед пылающими неземным огнем глазницами.

В прихожей с грохотом упала выломанная дверь, комната наполнилась топотом ног и возгласами, но Владислав Львович уже почти ничего не слышал, балансируя на грани сознания. Он почувствовал, как чьи-то руки ухватили его за одежду и пытаются вытянуть на свет. Затем над ним появилось лицо, и Владислав Львович узнал свою соседку по площадке Эльзу Марковну. Она держала в руке стальной цилиндр величиной с ладонь. Из него вырвался ослепительный луч. За спиной Равина что-то душераздирающе заскрежетало, и удушливое облако пыли запорошило глаза.

Владислав Львович ничего не мог видеть, он только слышал поднявшийся вокруг невероятный шум и громкие возгласы соседки: «Скорее, Света! Скорее же! Время близится! Круг!!! Рисуй круг!» Паучьи путы опали. Владислав Львович освободившейся рукой протер глаза. Он, как и ожидалось, лежал на полу. Рядом Эльза Марковна, опустившись на колено, стреляла из своего странного цилиндра в сторону прихожей. И рядом стояла Светлана. Она держала в руках непонятный быстровращающийся предмет и поворачивалась с ним по кругу; следом, как раз под этим предметом, по полу тянулась ослепительная белая линия. Линия почти сомкнулась, осталось сантиметров пять, когда что-то на невероятной скорости вылетело из охваченной огнем прихожей. Раздался глухой звук удара.

Светлана, охнув, пошатнулась, но замкнула линию и только тогда, зажавшись, стала медленно опускаться.

Владислав Львович видел ее со спины и не мог понять, что произошло.

Эльза Марковна сунула цилиндр в карман халата и, подхватив Светлану, уложила ее на пол.

Равин, опомнившись, вскочил. Из правого бока Светланы торчал топор. Струйки крови показались в уголках ее губ, лицо побелело, став отстраненно-чужим. Равин не верил глазам. Он посмотрел в прихожую. На пороге лежало что-то непонятное, наполовину оплавившееся.

— Что вы уставились, помогите же мне, — раздался голос соседки.

— Что я должен делать? — в полном смятении спросил Владислав Львович.

— Помогите ее раздеть. Снимите платье!

— Зачем? Надо вызвать врача!

— Делайте, что вам говорят! — Голос был тверд, и Равин подчинился. Он, глядя на торчащий из-под правой груди топор, начал искать застежку на платье. Руки тряслись, пальцы не слушались.

— Да не копайтесь вы, как молодой жених. Приподнимите ее за плечи.

Равин подвел руки под спину и приподнял безвольное тело. Светлана издала жалобный стон. Эльза Марковна, взявшись за ворот платья, с силой рванула. Материя с треском разошлась до подола. Равин хотел отвести глаза в сторону, но не смог. Под земной одеждой был белый с голубым отливом, плотно облегающий тело скафандр! Равин сразу понял, что это скафандр и ничто другое. Соседка отпихнула в сторону кучу изорванной одежды.

— Подержите ее. Сейчас ей будет больно… — Она взялась за топорище, вырвала топор, отбросила его за круг, в груду шевелящихся рук.

Светлана вскрикнула, тело ее опять безвольно повисло на руках Владислава Львовича. Равин ожидал увидеть страшную рану, поток крови, но ничего этого не было, скафандр был цел — ни вмятины, ни царапины.

Эльза Марковна похлопала Светлану по щеке, затем поднялась с колен и стала стягивать с себя халат, стягивать через голову, не расстегивая пуговицы.

Равин просто ошалел. Он смотрел, как соседка сбрасывает с себя предметы дамского туалета. Он никогда не видел, чтобы женщины раздевались с таким, неистовством, и… на Эльзе Марковне тоже оказался скафандр, Она извлекла из незаметного кармана на бедре голубой шарик и начала произносить в него абсолютно непонятные слова. И в тот же миг вокруг поднялся пронзительный, вибрирующий на высоких нотах вой.

Равин окончательно перестал что-либо понимать. Он случайно посмотрел на балкон. На балконе кто-то ворочался, словно оживший сгусток мрака, постоянно меняющийся, пытающийся протиснуться в балконную дверь.

Соседка, перестав говорить, спрятала шарик в карман, бросила быстрый взгляд поверх головы Владислава Львовича и отвернулась. Равин понял: она что-то увидела, оглянулся и чуть не закричал от ужаса.

Раскинув руки, как бы наткнувшись на непреодолимую преграду из стекла, стоял человек. Равин узнал это яйцо из зеркала — овальное, обтянутое кожей фиолетового цвета; тонкий щелевидный безгубый рот; какое-то нечеловеческое подобие носа; глубокие глазные впадины и выкаченные, круглые, неописуемые глаза: не гнев, не ненависть горели в этих глазах — лед, космическую — стужу, холод всей Вселенной излучали зрачки. Исчезли куда-то змеи-руки, смолк выматывающий душу вой… Человек в черной ниспадающей до пола накидке с алым подбоем смотрел именно на него, Владислава Львовича. Равин закричал.

Эльза Марковна рукой, оказавшейся необычайно сильной, повернула его голову. Присев, посмотрела в лицо.

— Не гляди туда, — сказала она на обычном земном языке. — Гляди на меня. Мы улетаем. Успокойся.

Равин уставился на соседку в полном смятении. Перед ним была не прежняя женщина неопределенного возраста, с обтянувшей скулы и щеки насильственно омоложенной кожей, с собранными на затылке «по-домашнему» в хвостик крашеными волосами. Это была совершенно другая женщина, хотя что-то в ее лице и осталось от прежнего облика, какое-то неуловимое общее выражение. И волосы ее были голубого цвета.

— Все вопросы потом, — сказала соседка.

В ту же секунду пол вышибло из-под ног. Владиславу Львовичу показалось, что сверху на них обрушился хрустальный колпак, невероятно-чудовищным ударом отшвырнувший и комнату, и дом, и саму планету Земля за много миллионов километров в черный провал пространства… Они мчались внутри хрустального туннеля, впереди мерцали звезды, позади было Ничто… Красные искры стекали с плеч, срывались с кончиков пальцев Владислава Львовича, с голубых распущенных волос женщины, носившей на Земле оболочку Эльзы Марковны, с колен свернувшейся калачиком Светланы; искры срывались, свиваясь в струи, и гасли кометным хвостом…

— Вот мы и ушли, — сказала женщина. — Можете благодарить судьбу…

Ее последние слова эхом повторились в мозгу Владислава Львовича, и он перестал себя ощущать, будто лишенный тела.

Одна из звездочек впереди выросла в шарик, затем в шар, который продолжал стремительно увеличиваться на глазах и вскоре занял уже почти половину неба. Поверхность его переливалась возможными и невозможными цветосочетаниями.

«Что это может быть? — подумал Равин. — Планета? Какая-нибудь остывшая звезда? Надо было лучше учить в школе астрономию, — сделал он заключение, переведя взгляд на Эльзу Марковну. — Кто она такая, моя бывшая соседка по лестничной площадке?..»

Женщина, словно услышав его мысли, приблизилась почти вплотную, положила руку на плечо и заглянула в лицо с таким выражением, с каким взрослые смотрят в глаза задавшему необычный вопрос ребенку.

— Вы инопланетяне? — спросил он и поразился звучанию своего голоса, как бы доносившегося со дна глухого ущелья.

— Да, мы инопланетяне, — услышал он в ответ. — Спи, ты сегодня устал.

Колючая, искрящаяся волна затопила мозг. Равин почувствовал, что проваливается в бездну. «А как же Светлана?» — успел подумать он.

— С ней все в порядке. Спи… — сказал в мозгу чужой голос.

Беспрестанными бешеными порывами ветер вспарывал низколетящие тучи о черные клыки скал. Длинные, растрепанные дымные шлейфы сплетались в жгуты и безжалостно размазывались по отвесным стенам исполинского горного хребта. Ветер грохотал в ущельях, ревел в отрогах, сбрасывая вниз невероятные по величине каменные плиты.

Равину нравился этот взбесившийся венерианский мир. Нравился, потому что ничем не напоминал о далекой Земле. И пусть здесь, в сумасшествии ураганов, нечего и мечтать об уединении, о грустных ностальгических размышлениях в тиши, притягательная сила Венеры состояла для него в другом.

Равин переместился к подножию скалы. Вихри песка вперемешку с лоскутьями кислотного тумана неслись по изъеденному в каменное пенистое кружево склону. Равин отыскал след и полетел над ним. След привел в лощину. Равин, помня, что пытаться подлететь ближе бесполезно, остановился.

В лощине, приклеившись к глыбе, раскачивался под ураганным ветром венерианец. Двухметровой высоты существо формой походило на отлитый из гудрона лист березы.

— Ты будешь со мной разговаривать или нет? — спросил мысленно Равин. — Ты можешь хоть как-то дать понять, что понимаешь меня?

Владислав Львович знал, что приручить венерианца, как приручают дикое животное, невозможно. Существо находилось на одной из низших стадий развития разума и по земным меркам соответствовало скорее уровню развития лягушки. Обо всем этом ему рассказывали сверхлюди, но Владислав Львович очень хотел подружиться с венерианцем. Неоднократные безуспешные попытки не огорчали его. Он повторял их вновь и вновь, испытывая бессознательную потребность заботиться о ком-то младшем, более слабом. Такая дружба приятна хотя бы тем, что начинаешь ощущать себя сильным, пусть даже в сравнении.

Венерианец стягивал в лощину туман, никак не реагируя на присутствие Владислава Львовича, — видимо, проголодался.

— Тебе бы только жрать, — сказал Равин шутливо. — Обжора. Сейчас насосешься тумана, и опять с тобой не поговоришь, неделю отсыпаться будешь. Что за жизнь — жрать да спать! Я придумал, я буду звать тебя Жора. Жора — это от слова обжираться. Итак, Жора, ты меня уважаешь?

Венерианец раскачивался под ветром и всасывал пролетающие рядом клочья тумана.

— Ладно, шут с тобой, насыщайся. «Когда я ем, я глух и нем». Можешь молчать, хотя ты и разговаривать-то еще не умеешь, разве что научишься через пару миллиардиков лет.

Владислав Львович испытывал постоянную потребность высказаться, кому-нибудь выговориться, излить душу. Он пытался наладить отношения с живущими за орбитой Сатурна, но был встречен довольно прохладно. «Холодные аристократы», как прозвал их Владислав Львович, находились на более высокой ступени развития и, вероятно, в силу этого — как опять же думалось Равину — совершенно не интересовались ни Землей, ни землянами, ограничивая поле своей деятельности поясом астероидов. Они были к нему равнодушны, как бывают равнодушны пассажиры поезда, проезжающие мимо пасущейся на лугу коровы: пасется себе и пасется, ну, корова — не слон, и пусть себе пасется. Такое отношение угнетало Равина, как угнетало и то, что он ничего толком не мог о них выяснить, даже не мог понять, на какой планете конкретно они живут — на Уране, Нептуне, Плутоне или всех сразу…

Хозяева базы — нынешнего пристанища Равина — являлись представителями цивилизации Белой звезды, они прилетели из центральной области галактики и называли себя сверхлюдьми. Они конкретно занимались Землей и землянами. К Владиславу Львовичу они относились благосклонно, но пропасть в развитии, разделяющая сверхлюдей и человечество, ощущалась настолько явственно, что Владиславу Львовичу волком выть хотелось от сознания собственного ничтожества. Он понял, что изречение «Человек — это звучит гордо!» верно только на поверхности Земли, не далее. Что уж там говорить о разуме, если Равин, к своему великому стыду, никак не мог понять, где находится база: то ли в родной Солнечной системе, то ли за ее пределами, то ли вообще в другой галактике. С одной стороны, после изъятия с Земли он был предоставлен сам себе, мог покидать базу, не спрашивая на то разрешения, — его научили использовать энергию тела и энергию пространства для мгновенных перемещений, — но, с другой стороны, находился под постоянным контролем.

— Кушай, Жора, поправляйся, — сказал Равин. — И пусть тебя не смущает мой внешний вид. Парадного костюма у меня нет, а одежду сверхлюдей я не могу носить, я в ней чувствую себя голым. То, что на мне, — память о Земле, это — мое, личное. И пусть я без туфлей и носки заштопаны, пусть брюки не глажены и рубашка не новая, ни на какой скафандр не променяю. Да и какая разница, во что я одет, если сижу в энергокапсуле. Вот погляди на меня, Жора, глазами, или чем ты там смотришь, погляди. Видишь, я подвешен в воздухе и не могу преодолеть проклятые полметра, встать ногами на твердую землю. Ты думаешь, я не хочу пробежаться по венерианским скалам? Ты думаешь, я не хочу приблизиться и похлопать тебя «по плечу»? Ошибаешься, Жора. Все это я хочу, но не могу. Сижу в капсуле, как в клетке. Мои благодетели говорят: «Ты свободен и можешь летать, куда угодно. Летай, смотри». Я и летаю, и смотрю. Но что интересно, Жора, лечу я, скажем, куда-нибудь далеко-далеко, ну просто посмотреть, есть ли край у Вселенной или нет. А меня заворачивают — «Туда нельзя!» Хочу слетать на Землю, все-таки Родина, а меня заворачивают. На Марс — пожалуйста, на Луну или Венеру тоже — пожалуйста. А на Землю нельзя, А человеку, Жора, необходима Родина, ему надобно общение с другими людьми. Это не патетика, Жора, нет. Я понял: человек в одиночестве, оторванный от других людей, перестает быть человеком. Мои благодетели тоже люди, но они сверхлюди. А сверхлюди, сам понимаешь, они сверхлюди и есть!

Равин вздохнул и продолжил:

— Да, в одиночестве человек перестает быть человеком. Вот и я перестаю им быть. Иногда я себя спрашиваю: «Кто вы такой теперь, Владислав Львович, человек или случайный всплеск заштатной электромагнитной волны?» Так же не пойму, почему меня на Землю не пускают. Светлана мне говорит… Впрочем, она и не Светлана вовсе… А может быть, и Светлана… — Равин махнул рукой. — Запутался я с ней. На Земле она звалась Светланой…, На Земле у нас грандиозный был роман. Я жениться на ней хотел… Э-эх… Так вот, Светлана мне говорит: «Ты — серый». Не в том однако смысле, что посредственный, никчемный. Есть, оказывается, своеобразная формация энергоструктуры — между темными и светлыми, серединка на половинку, ни вашим, ни нашим. То есть, я как бы склоняюсь к силам зла, и в то же время меня тянет к силам добра. Такие дела, Жора. Живешь, живешь и не подозреваешь, что в один прекрасный момент можешь перейти на сторону темных… И ведь, как она говорит, чуть-чуть не перешел. Выбили меня, оказывается, темные из загадочного неведомого мне узла стабильности. Если рассказать, что у меня дома творилось… Я думал, до утра не доживу. Это же, Жора, никакой не Червякин приходил, это князь тьмы, настоящее его имя Аихра-Манью. А Светлана и моя соседка — они вроде разведчиков на Земле. Оказывается, за мной и те, и те следили. Мне потом объяснили, что зло во Вселенной неистребимо, что оно существует для того, чтобы жило добро, то есть одно без другого не существует. Но слишком много стало зла, чересчур много, и основной приток темных теперь идет с Земли. Так-то, мой друг Жора. А ты все туман сосешь. Насосался уже?

Венерианец медленно терял форму листа, оплывая подобно воску, заполнял лощину, превращаясь в озерцо глянцево-черного цвета.

— Спи, животное, — сказал сочувственно Равин. — Ладно, дрыхни. Через недельку я опять прилечу, продолжим беседу.

Равин облетел скалу, взмыл к ее вершине, завис над пиком, обозревая дикий горный край. «Ну, куда теперь?» — подумал он. Возвращаться на базу не хотелось. Что там делать? Светлана, кажется, на Земле, «соседка» занята непонятными консультациями с информационным энергетическим полем своей цивилизации. Куда податься бедному землянину? На Марс?

Бесцветная вспышка в глазах… Равин, как всегда, не успел ничего почувствовать в момент перехода. Под ним на огромной скорости проносился всхолмленный красно-коричневый марсианский ландшафт. Равин прервал полет, мгновенно зависнув над небольшим одиноким кратером среди гигантских пылевых барханов необъятной пустыни. У горизонта висело размытое оранжевое облако — верный признак надвигающейся пылевой бури.

— Скукотища, — подумал Равин вслух. — Ума не приложу, зачем я сюда прилетел. — Ему вдруг захотелось, как в молодости, когда нападала хандра, отколоть что-нибудь ухарское. И он закричал во все горло: — А-га-га! У-лю-лю! Во поле береза стояла!

Он помчался над барханами, горланя во всю мощь легких: «Во поле кудрявая стояла!» Но никто не оценил его вокальных данных в этом мертвом мире, никому он здесь не был нужен. Опять возвращалась хандра.

«А не посетить ли нам урано-нептуно-плутонианскую элиту?» — подумал Владислав Львович и, преодолев за долю секунды кошмарное расстояние, завис в космическом пространстве. В этой части Солнечной системы Равин ориентировался плохо. Он знал со школьных лет, что у Сатурна есть кольца; позже где-то мельком читал о наличии колец у других планет, и на этом все его познания в планетологии заканчивались. Если б знать заранее, что когда пригодится…

Сейчас же перед ним красовался охряный шар с мутно-зелеными разводами жиденькой облачности. Владислав Львович собрался уж было нырнуть к поверхности, но остановился. Из-за края планетарного диска выплыла звездочка орбитальной станции. Равин хмыкнул и очень медленно пошел на сближение. Вскоре увидел бесформенную, с точки зрения земной эстетики, конструкцию. Но еще раньше, чем увидеть, услышал странные звуки: стук по металлу и что-то типа напева «помпа-пом-па-бум-па-бум-па». Существо, похожее одновременно и на медвежонка, и на робота, ползало по конструкции, стучало и напевало себе под нос.

«Вот еще одна загадка, — подумал Равин. — Каким образом я в безвоздушном пространстве могу слышать звуки?»

Существо увлеченно занималось своим делом. Равину стало весело.

— Пам-парам-пам-пам, — подпел он.

Существо тут же распрямилось, став высотой с девятиэтажный дом, и, совсем по-земному замахнувшись лапой-клешней, словно собираясь дать подзатыльник, строго прикрикнуло:

— А ну, брысь отсюда, бездельник! Не видишь, я занят!

Владислав Львович, смеясь, отлетел в сторону и долго летел, не задумываясь, куда, хохоча и кувыркаясь. Почему-то ему вспомнилась история о медведе и майском жуке Боре. Равин остановился, представил себя на месте жука, хихикнул и помрачнел.

— Надоело! — крикнул он. — Слышите, надоело! Туда нельзя, сюда нельзя, отсюда брысь! Что я вам, собачонка?! Все! Надоело! Ухожу от вас. Где-нибудь на куличках пристроюсь. Нужен буду, сами найдете, разыщете, позовете. Адью, братья по разуму.

«Трансплутон», — послал Равин свой энергоимпульс в пространство.

Планетоид немногим превышал размерами Луну. Обычно Владислав Львович зависал в некотором почтительном отдалении, наблюдая за игрой серебристых вспышек света, торопливо разбегающихся по темно-синей, беспрестанно движущейся поверхности океана сжиженного газа. Будто духи тьмы приготовили космическое зелье, вселенское варево, и оставили остывать, пока свет звезд не загустеет в нем. Что-то вздымалось то там, то тут из таинственных мрачных недр и растекалось смоляными наплывами, обозначаясь шевелящимися тенями; что-то пульсировало; и когда Равин слишком долго смотрел, ему виделись в игре теней и огней гигантские черные змеи, возникающие из неведомой глубины и с жуткой грацией скользящие по планете. Равин пугался, иллюзия пропадала, и становилось ясно, что это всего лишь игра света и тени.

Однажды Светлана рассказывала что-то насчет аномально большой массы Трансплутоиа и что возник он очень давно. Еще она советовала не быть слишком навязчивым:

— Представь себе: ты мирно спишь, вдруг тебя будят среди ночи и заинтересованно спрашивают: «Уснул, что ли? Ну, тогда спи».

Трансплутон спал. Равин несколько секунд наблюдал серебряные всполохи света под собой, потом отвернулся. «Нет, — подумал он, — сегодня я определенно на базу не вернусь. Я никуда не хочу — ни к какой звезде, ни к какой планете. Почему бы мне просто не погулять в космических просторах?» Он отдался на волю энергетического потока, идущего из галактического ядра, и, плавно набирая скорость, космической былинкой, влекомой ветром вселенной, заскользил среди миров. Мысли рождались какие-то смутные, хаотичные. Так, он не мог вспомнить, когда последний раз спал. Исчезла потребность во сне — как это понимать? Значит — нечеловек?.. То вспоминал, что в мире людей есть такой процесс, как еда. Едят все что-то, жуют, добывают еду, А он теперь не жует и не добывает. Что же теперь представляет его «Я»?

Равин не сразу заметил, что скорость полета замедлилась. Поток закружил на одном месте. «Как щепка в водовороте», — подумал Владислав Львович и огляделся. Сзади и по сторонам горели звезды, но создавалось впечатление, будто он видит их сквозь толстое стекло. Впереди звезд не было. Лишь темнота пылевого облака с далеким желтеющим огоньком впереди! Движение потока почти совсем замедлилось и вскоре остановилось. Равин удивился, почувствовав, что исчезла энергетическая опора, а сам он падает, приближаясь к желтому огню. По ощущению это напоминало падение во сне. Равину было забавно, но вдруг холодом обдало сердце. Он понял — происходит неладное, нехорошая это воронка. Почувствовав, как надвигаются ее стены, Равин попытался остановить падение. Это почти удалось. И тотчас же из мрака впереди, заслоняя тусклые звезды, возникла темная дуга — пылевое облако испустило протуберанец. «Как щупальце тянется ко мне», — подумал Владислав Львович. Он метнулся в сторону, пропуская выброс мимо, но наткнулся на непреодолимую преграду, которая отбросила его в самый центр воронки. Равин увидел второй выброс, крадущийся по-кошачьи, и, не в силах совладать с охватившей его паникой, заметался в поисках выхода. Он бился о сходящиеся стены воронки, как муха о стекло, и уже, когда понял, что нет ему спасения, явственно почувствовал приближение снизу кого-то огромного, вселяющего суеверный ужас. Равин сразу вспомнил шевелящийся мрак на своем балконе, и сердце его остановилось в спазме первобытного страха. В бесформенном, клубящемся сгустке почудился некто, желающий поглотить его без остатка, растворить в себе, превратив в ничто. Чудовищных размеров рука, многопалая, безобразно уродливая, протянулась в хищном порыве. Равин закричал.

И тут все закружилось, закувыркалось. Равин успел почувствовать легкое прикосновение к спине, затем последовал страшной силы рывок… Воронка исчезла… Еще рывок… В мозгу полыхнули тысячи молний, прошивающих нейроны…

Скручивались и раскручивались желто-оранжевые спирали облаков в удивительном, пронзительно-зеленом небе. Вокруг высились непроницаемо-черные массивы «дальнобойных» экспедиционных шаров, орбитальных конусов, дисков полевых модулей, стоящих на ребре.

«База, — облегченно вздохнул Владислав Львович. — Но что за необычный ракурс? Ах да, я лежу на спине». Пошевелив онемевшими пальцами, прислушиваясь к непривычному электрическому покалыванию во всем теле, он подумал: «Куда меня угораздило забраться? Что это было?» Заметив краем глаза какое-то движение, повернул голову.

По матовому, идеально ровному посадочному полю к нему шла Светлана. Равин невольно залюбовался девушкой. Темные волосы, словно крылья, взлетали и опадали над плечами в такт шагам. Белая ткань скафандра подчеркивала стройность фигуры на фоне фантастического неба. Было в ее походке вызывающее восхищение единство порывистости девочки-подростка с утонченной грацией взрослой женщины.

«Богиня идет, — подумал Равин. — Она вернулась с Земли? Зачем богине спускаться в мир существ, превращающих добродетель в перегной? Богиня должна жить здесь, на небесах… А глаза-то, глаза! Не глаза, а два карих вулкана. Носик вздернут, губки поджаты… Богиня рассержена?.. Похоже, мне сейчас будут драть уши».

Равин сел, оглянулся. Несколько в стороне, рядом с покоящимся в наклонном положении патрульным тором стояли трое голубоволосых мужчин. Сверхлюди улыбнулись Равину — Владиславу Львовичу показалось, что один даже подмигнул ему, — скрылись в торе, и корабль в ту же секунду беззвучно растаял в воздухе.

Светлана подошла, улыбнулась и с иронией сказала:

— Поднимайся, горе-путешественник. Ты стал хуже маленького ребенка.

— Встаю, мамочка, встаю, — ответил Равин в тон, поднимаясь на ноги. — В какой угол мне становиться, или меня ожидает порка ремнем?

— Перестань воображать себя обиженным судьбой джигитом. Удаль тебе, возможно, скоро понадобится. А за то, что вырвали тебя у темных почти из зубов, можешь благодарить не меня, а тех троих. На твое счастье, патруль пролетал неподалеку от ловушки и услышал истошные вопли.

— Знаете что, мадам… — Равин хотел сказать что-нибудь колкое, но передумал. — Мне все надоело до чертиков, даже не до чертиков — до зеленых крокодильчиков. Эти ваши темные, серые, просветленные… Эта ваша сверхмудрость, сверхправильность и сверхбезошибочность. Я хочу домой, на Землю. Мне надоело быть мальчиком для бесконечных поучений. У темных меня, видите ли, из пасти выдернули. Да кто вас просил? Может быть, мне со своей недоразвитостью у темных-то и жилось бы в самый раз?!

— Какую чушь ты говоришь! Успокойся! — Светлана даже не обиделась. — И вообще, Владислав, на Земле ты, когда ухаживал за мной, таким тоном не разговаривал. Я не подозревала, что ты — мужчина с характером.

Равин смутился и, опустив глаза, сказал более миролюбиво:

— Все ты знала. Сама же рассказывала. — Он поднял глаза. — Да, я ухаживал за тобой на Земле. А здесь… — Он запнулся, пытаясь сам себе объяснить причину, разрушившую их прежние отношения. «Если бы я был сверхмужчиной, я бы, конечно, стал ухаживать за сверхженщиной, — подумал он. — А в моем нынешнем состоянии это все равно, что первокласснику влюбиться в завуча».

— Давай оставим эту тему, Владислав. Сейчас есть дела поважнее. Нас ждут.

Светлана взяла его за руку. Здесь, на базе, это произошло впервые, и Равин почувствовал ее ладонь — обыкновенную человеческую ладонь, мягкую, теплую. «Ну вот что ты будешь делать? — подумал он. — Ведь невозможно отличить, ведь разобыкновенная земная баба. Обыкновеннейшая! Я же сотню раз смотрел в ее глаза там, дома. А здесь… Я ее элементарно боюсь».

— Успокойся, прошу тебя, — сказала Светлана.

— Чего уж там, — ответил Равин, пряча глаза.

Искрящийся колодец туннеля возник над ними беззвучно, видимо, Светлана вызвала его мысленно, и они очутились в просторном помещении, в котором Равину ранее бывать не доводилось: стены, плавно скругляющиеся в пол; светящийся мягким зеленым светом купол над головой; несколько кресел непривычной формы и одно кожаное, земное, для него, — догадался Владислав Львович. В одном из кресел сидела Эльза Марковна, одетая в белый скафандр, в каких ходили все сверхлюди. Напротив нее — мужчина. На мужчине был аккуратный, хотя и не новый, серый костюм, туфли… Равин остановился глазами на туфлях. Туфли давно не чищенные, запыленные.

«Откуда на базе пыль?! Неужели землянин?!» — сердце у Владислава Львовича гулко забилось.

— Здравствуйте, Владислав Львович, здравствуйте, наш дорогой! — сказала Эльза Марковна, ласково улыбаясь. — Проходите, присаживайтесь.

Равин на деревянных ногах прошел к предназначенному для него креслу, сел, не в силах с собой справиться, опять уставился на туфли незнакомца.

«Что он здесь делает? Непохоже, чтобы его вывезли, как меня. Сидит, улыбается».

Сзади подошла Светлана, облокотилась о спинку кресла.

— Знакомься. На Земле его зовут Януш. Он из Польши.

— Оч-чень приятно… — Равин кивнул головой и добавил единственное слово, которое знал по-польски: — …панове.

— Пан знает польский? — Януш сверкнул ослепительной улыбкой.

— У-у, не знаю…

— Януш только что с Земли, — сказала Светлана, подчеркивая слова «только что».

— Да, я пять минут назад был на Земле, — Януш опять улыбнулся. — У нас к вам вот какое дело, Владислав Львович, — он переглянулся с Эльзой Марковной. — Вы не хотели бы побывать дома?

Равин сначала растерялся, пожал плечами, потом хмыкнул и спросил:

— Когда?

— Прямо сейчас же, вернее, через несколько минут.

Равин обернулся, посмотрел на Светлану: не шутят ли с ним.

— Я не понимаю, — сказал он. — То не пускают, то вдруг через несколько минут…

— Вам пока действительно нельзя окончательно возвращаться на родную планету, но… Но у вас есть возможность побыть на Земле полчаса, не больше, а затем вас опять вернут на базу. Причем эти полчаса вы проведете с пользой для своей планеты.

— Я желаю, а бог располагает. И что-то вы недоговариваете. Давайте конкретно.

— Хорошо, — Януш закинул ногу на ногу. — Буду говорить конкретно. Вы, Владислав Львович, надеюсь, знаете, что ваша страна имеет на околоземной орбите космическую станцию.

— Конечно, знаю. Ну и что?

— Двое ваших соотечественников сегодня выходили в открытый космос и при возвращении не смогли закрыть внешний люк шлюзовой камеры, он так и остался открытым. Это еще полбеды. Но когда через два дня они повторно выйдут в космос, то люк закроется, а люди останутся в открытом пространстве. Предотвратить их гибель можете только вы, человек Земли.

— А почему не закрылся люк? Что-нибудь заело?

— Не совсем так. Постарались ваши знакомые из противоположного лагеря.

— Темные?

Януш кивнул.

— Чепуха, — сказал Равин.

— Вы ошибаетесь, это не чепуха. Люк абсолютно исправен. Всего только один раз он не закрылся, а потом не откроется. Тоже лишь один раз.

— Да зачем темным это нужно?

— Они решили отложить на более поздний срок получение земной наукой результатов по выращиванию квазикристаллов в невесомости.

— Кошмар какой-то! Ведь люди погибнут.

— Их это не интересует. Кстати, «наука требует жертв» — фраза, внедренная в сознание землян ими.

— Хорошо. Мне ясно. Я должен буду закрыть люк?

— Если бы все было так просто, мы бы вас не беспокоили. Как, по-вашему, космонавты отнесутся к появлению в открытом космосе рядом со станцией человека? Причем в том виде, в котором вы сейчас — в рубашке, брюках, в заштопанных носках. Даже если вы будете в скафандре или в орбитальном модуле — все равно вызовете шок.

— Тогда толком объясните, что я должен делать.

— Очень простую вещь: объявить одному из своих знакомых, будто видели сон, что через два дня с космонавтами случится трагедия. Мы вас высадим на железнодорожном вокзале. В толпе ваше появление не будет замечено. А заберем в аэропорту. По дороге в аэропорт вам и надлежит поделиться впечатлениями от сновидения.

— Что, так просто сказать про сон, и люк заработает?

— Вас что-то смущает?

— Меня смущает способ устранения технической неисправности. Нужен ремонт, а я буду кому-то, пусть и знакомому, сны рассказывать. А-а, я вас понял! — Равин хлопнул себя по лбу. — Этот человек тоже ваш, и когда я передам ему информацию, он сам займется ремонтом.

Януш отрицательно покачал головой.

— Ничего вы не поняли. Я по некоторым причинам не буду открывать всех деталей предстоящего дела. Иначе операция сорвется. Запомните одно: ваш знакомый подъедет на белых «Жигулях», сигналом к началу операции послужит разряд молнии в небе.

— Понял: молния в небе — начало операции.

— Только не забудьте рассказать о сне. На все про все вам дается полчаса. В течение этого времени мы полностью заблокируем район от темных. Но всего лишь на полчаса. Постарайтесь уложиться в срок. В противном случае неизбежны осложнения.

— Неужели я за полчаса не сумею рассказать о сне?

— Как знать. И еще одно, Владислав Львович: ваш мозг имеет защиту в несколько уровней, старайтесь избегать… э-э… острых ситуаций. Надеюсь, вы не раздумали?

— Нет.

— Я думаю, можно приступать, — сказал Януш, повернувшись к Эльзе Марковне.

Та утвердительно кивнула головой. Равин встал, заправил рубашку в брюки, увидел свои носки.

— Подождите-ка! — Он оглядел всех недоуменным взглядом. — Как же я на вокзале появлюсь в одних носках?!

— Действительно! — встревожилась Эльза Марковна.

— Возьмите мои туфли. — Януш быстро разулся.

Равин надел туфли, притопнул.

— Жмут в пальцах. Ну, да полчаса с божьей, то есть, с вашей помощью протерплю.

…Он оказался на пустынном перроне, хотя ему обещали большое людское скопление, Над вокзалом висел плотный туман. Свет фонарей расплывался желтыми пятнами. Невнятно гудел голос диспетчера, вяло переругивающегося с кем-то по громкой связи, на дальних путях лязгал сцепами невидимый в сумраке состав.

Влажный ночной воздух проник под рубашку, и волна мурашек пробежала по телу. Равин зябко передернул плечами. Итак, отсчет времени начался. Он с трудом разглядел на сером, висящем над перроном табло надпись «Время московское» и цифры «0–15». Владислав Львович обогнул здание вокзала, спустился по сырым ступеням. Несколько человек, ожидавших такси, были одеты в куртки и плащи.

«Елки-палки, — подумал Равин, — сейчас весна ила осень?! Холодно, а я в одной рубашке!»

— Гражданин! — раздалось сзади.

Равин, вздрогнув, оглянулся. Сержант милиции, одетый в шинель, похлопывал по голенищу сапога «демократизатором» и красноречиво его рассматривал.

— Что-нибудь случилось, гражданин? Вас обокрали?

— Нет, сержант… — Равин обхватил себя за плечи руками, потоптался, пытаясь согреться и заодно придумать ответ. — Я это… Я с ташкентского поезда.

Видимо, ответ сержанта не удовлетворил, и он, хмуря брови, продолжал шлепать дубинкой по голенищу.

— Слышь, браток, — сказал Равин доверительным тоном, — где сейчас водку купить можно? Не подскажешь, а?

Сержант вздохнул, посмотрел по сторонам.

— На поезд не опоздайте, — произнес он скучным голосом и стал неторопливо подниматься по ступеням крыльца в вокзал.

Равин посмотрел ему вслед, сплюнул, повернулся к стоянке.

Из тумана на привокзальную площадь вынырнуло такси с красным огнем на крыше и остановилось рядом.

— Что, братка, водки надо? — спросили из темного салона.

— Сам могу продать, — зло ответил Равин, но все же подумал: «А может, сгонять домой — дома деньги есть, купить бутылку. Может, успею?»

В этот момент в небесном туманном сумраке беззвучно расцвела голубая веточка молнии.

«Началось», — огорченно подумал Равин.

Тут же из тумана появились белые «жигули». Они медленно подъехали к стоянке, остановились.

— Наконец-то! — проворчал под нос Равин, успевший основательно продрогнуть, — Соизволили машину подать!

Дверца автомобиля открылась, из нее вышел человек и воскликнул:

— Кого я вижу! Владислав Львович!

Равин оторопел. К нему шел Червякин. Равин попятился. Червякин подошел, протянул руку, улыбаясь во весь рот.

— Еду вот, от друзей. Дай, думаю, загляну на вокзал, вдруг кто из знакомых приехал и ждет такси, И вот вы. Вам куда, Владислав Львович.

Равин машинально пожал сухую ладошку.

— Мне-то? В аэропорт.

— Ну так садитесь, подвезу.

— Так ведь вы это… Вы же домой, наверное, едете?

— Пустое. — Червякин похлопал Равина по плечу. — Я все равно не хочу спать. Садитесь, подброшу.

«Что-то тут не то, — лихорадочно соображал Равин. — Хотя нет. Молния была? Была. „Жигули“ белые? Белые. В „Жигулях“ знакомый? Знакомый. А Януш имени знакомого не назвал. Может, так надо?»

— Садитесь же, Владислав Львович. — Червякин открыл дверцу.

«Была не была», — подумал Равин. В салоне было тепло, пахло сигаретами и чем-то еще.

— Какой сегодня туман замечательный, — сказал Червякин, выводя машину с привокзальной площади. — Неплохо ваши друзья заблокировали район. — Он повернулся к Владиславу Львовичу и улыбнулся.

Равина охватила дрожь, и он никак не мог ее унять.

— Вы еще не согрелись? — Червякин покосился на заднее сидение. — Максвел, коньяк человеку.

За спиной у Равина послышалось сопение, и в его щеку ткнулся знакомый золотой поднос с полным стаканом и яблоком.

Равин мотнул головой и с трудом выдавил из себя:

— Благодарю. Не буду.

— Как хотите, — Червякин пожал плечами. — Максвел, брысь.

Поднос исчез, и сопение за спиной прекратилось.

Они уже выехали на шоссе. До аэропорта оставалось пятнадцать минут пути.

— Сколько сейчас времени? — спросил Равин.

— А сколько вам надо? — спросил в ответ Червякин и хихикнул.

Этот вопрос поверг Владислава Львовича в смятение. «Что же делать? Неужели я в западне? — мелькнула, мысль. — Неужели прокол операции? Хотя стоп, Януш мне настойчиво втолковывал, чтобы я уложился в полчаса. Он говорил об этом несколько раз… Выходит, он именно эту встречу имел в виду… Но какая тут может быть логика? Почему я должен сообщить о сне именно Червякину? Он же этот… Тот самый… Сами бы взяли и сказали ему. Ах да, светлые с темными не контактируют, между ними контакт просто невозможен. Я выполняю роль посредника? Потому, что я серый?.. И если я сообщу Червякину о сне… Тем самым темные будут знать, что о готовящейся трагедии известно светлым. А если я в ловушке и операция провалена? Если это не Червякин, а сам… Бог ты мой! Сзади сидит Максвел, значит за рулем не Червякин!..»

— Владислав Львович?

— Что? — Равин вздрогнул.

— До аэропорта осталось три минуты пути. Время нашего рандеву истекает. Что вы мне имеете сообщить?

— Я?! Э-э-э…

— Не тяните резину, Равин. Район заблокирован, вы сами тоже заблокированы, я не могу читать ваши мысли. Излагайте суть дела.

Равин откашлялся. Вдалеке в тумане зажелтели огни аэропорта.

— Это… Ростислав, э-э… Мстислав… Извините, я забыл ваше имя-отчество.

— Неважно. Сие не имеет значения. Говорите.

— Хорошо. Короче, мне приснился сон.

— Интересный?

— Да. Очень. На космической станции погибли два наших космонавта…

— Ясненько, — произнес Червякин с непонятным оттенком в голосе. — И что же с ними случилось?

— Ну-у, там люк не закроется. Они выйдут его закрывать. Закрыть-то потом закроют, но в станцию не попадут. Вот.

Червякин в диком вираже развернул машину перед зданием аэропорта. Завизжали тормоза. Равин чуть не влип в лобовое стекло.

— Пошел вон, — сказал Червякин, не глядя на Равина.

— В смысле? — растерялся Владислав Львович.

— Из машины вылезай, дятел дровяной!

Равин открыл дверцу, выставил ногу наружу.

— Стой! — сказал тихо Червякин. — Может быть, в твоем сне было сказано еще и о том, когда это произойдет?

— Обязательно! Это произойдет через два дня.

Червякин опустил голову. Кулаки его сжимались и разжимались.

— Ладно, не все коту масленица. — Он посмотрел m Равина, цыкнул зубом. — Гляжу сейчас на тебя и думаю; сидит передо мной этакий рукотворный парадокс о двух ногах — уже-не-человек и еще-не-Человек, стоит и с наивностью ребенка смотрит мне в рот, ловя каждое слово. Ты нашу акцию просто-напросто сглазил, ясно тебе или нет? Наделил же Вершащий Судьбу Мира некоторых этим идиотским свойством! Только, Равин, не думай, будто сегодняшняя история сойдет тебе с рук. Мы еще потягаемся, кто кого… А теперь проваливай.

— Прощайте, — сказал Равин и вышел из машины.

— До встречи, — сказал с ледяной усмешкой Червякин.

Машина рванула с места, Владислав Львович едва успел захлопнуть дверцу. Он постоял несколько секунд, глядя, как расплываются удаляющиеся пятна фар в плотном туманном мраке, почувствовал, что опять начал мерзнуть, развернулся и направился к призывно сияющему стеклянному параллелепипеду аэропорта. Заныл натертый мизинец. Равин остановился, снял туфлю, растер ступню. Все-таки тесноваты, — подумал он. Обулся. Холодно сегодня, у кого бы закурить? Сто лет не курил. Равин огляделся в поисках спасителя-курильщика и забыл и о туфлях, и о холоде. Здание, у окон которого он стоял, внешне очень походило на городской аэропорт, но в том-то и дело, что только походило. Бог ты мой! Куда же этот гад меня привез?! — чуть не воскликнул Равин, стараясь сквозь запотевшее стекло рассмотреть что-либо внутри здания. Там, внутри, тоже был туман, и именно он, туман, светился обманывающе-ярким желтым светом, В толще тумана плавали несколько серых пятен, то поднимавшихся вверх, то опускавшихся вниз. Равин попятился, соображая, что вокруг стоит полная тишина, не слышно традиционных объявлений, шума людского, даже гула самолетных двигателей не слышно. Пусто было вокруг, лишь он один находился перед светящимся стеклянным параллелепипедом псевдоаэропорта в промозглой холодной ночи.

Стеклянная стена вздрогнула, вспучилась большим пузырем.

Равин развернулся и, не обращая внимания на резкую боль в мизинце, бросился бежать туда, где, по его представлениям, должно было находиться городское шоссе. Боль после первых же шагов стала нестерпимой. Равин сбросил на бегу туфли, и тут за спиной ударил взрыв. Равин присел от неожиданности, туман вокруг озарился ослепительным белым светом, обрушившаяся ударная волна подняла его в воздух. Он увидел, словно в рапидной съемке, настигающие языки огня… Тысяча зарядов фейерверком вспыхнула в голове… На миг он потерял контроль над собой… И вдруг понял, что лежит, и вокруг совсем не ночь, а день. И лежит он не где-нибудь, а на асфальте тротуара. Какая-то женщина склонилась, трясет его за плечо и, кажется, что-то гово рит. Смысл ее слов наконец-то дошел до сознания:

— …больно? Разве можно быть таким невнимательным, совершенно не глядеть под ноги?

Равин сел, потер ушибленный локоть, огляделся. Незнакомая улица, люди по-летнему одеты, яркая листва деревьев. Слева, в двух шагах, пласты вывороченного и, как всегда, неубранного асфальта.

— Вставай же, Владик, люди смотрят, — сказала женщина.

Равину стало не по себе от слова «Владик». Так в детстве его звала только мать и еще один человек в, молодости.

Владислав Львович поднялся, отряхивая брюки, в полном изумлении уставился на коричневые сандалий на своих ногах. Он отчетливо помнил туфли Януша, сброшенные там, у аэропорта…

— Ну что же ты, Владик?..

Равин опять вздрогнул, поднял глаза на женщину и растерялся.

— Надя?! — вырвалось у него.

Несомненно, это была она. Он сразу узнал ее, он узнал бы ее среди тысячи других, несмотря на то, что годы все-таки берут свое, появляются морщины. Но эти серые глаза из его юности…

— Надя?! Ты?! — опять воскликнул он.

Она протянула ему маленький букетик цветов, виноватая улыбка скользнула по ее губам, и от одной этой улыбки у Владислава Львовича защемило сердце.

Надя опустила на миг глаза, вновь подняла, заглянув, как показалось Равину, в самую его душу.

— Я ждала тебя. Вот… — Она замолчала, а Равин понял, что еще немного, и она заплачет… — Вот мы и встретились… Я, наверное, глупо поступила, Владик, но… но по-другому я не могла…

Равин стоял у окна и смотрел на погружающийся в вечерние сумерки город. Разноцветными квадратами окон расцвели стены соседних домов. Внизу шли люди, гуляли мамаши с колясками, проезжали, шелестя шинами, непривычной окраски и формы автомобили. Деревья под окнами напоминали собравшихся в группы, оживленно беседующих зеленоволосых женщин. Город был тот и не тот, он, вроде бы, узнавался и в то же время оставался непохожим на город, в котором прошла жизнь Владислава Львовича.

«Странные деревья, странная листва», — подумал Равин.

— Надя, — крикнул он, — а что это за деревья под твоими окнами? Как они называются?

Надя вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.

— Ты спросил меня о чем-то, Владик?

— Надюш, как называются деревья? Вот эти, — он кивнул в сторону окна.

— Владик, эти деревья называются клены, а те, что высокие, тополя. Неужели ты так сильно ударился? Я же говорю, надо вызвать «скорую», у тебя, наверняка, сотрясение.

— Да нет, я себя чувствую прекрасно, не обращай внимания.

Надя покачала головой.

— По-прежнему бравируешь. Сейчас я заканчиваю, и мы будем пить кофе. — Она ушла на кухню.

Равин повернулся к окну. Значит, те, что повыше — тополя, а это, стало быть, клены. Понятиенько… Теперь что же? Самое время определяться с местопребыванием. Судя по отличиям, имеющимся в достатке, я оказался в другом мире. Что это за мир, и где он находится? Можно почти уверенно сказать, что на планете Земля, а город… Пусть с некоторыми оговорками, но напоминает мой родной. Да, здесь все несколько по-другому: деревья, планировка улиц, автомобили… Детали большой роли не играют, не стоит за них цепляться, гораздо важнее другое: в этом городе живет Надя, и она ждала меня на остановке. Ждала не какого-нибудь Василия или Петра, а меня, Владислава Львовича Равина. То есть, в этом мире живет еще один Владислав Львович — мой двойник. И все более-менее становится на свои места, если я сделаю предположение, что мир, находящийся вокруг, не что иное, как мир параллельный. В том мире был взрыв, в том мире я должен был погибнуть, но… Все верно! Януш говорил о нескольких уровнях защиты моего мозга. Каким образом мозг осуществил переход в параллельный мир, выясню потом. Куда важнее не испортить жизнь моему двойнику… Рассказать Наде обо всем или не рассказывать? Не будем торопиться.

Равин отвернулся от окна, подошел к книжному шкафу, заинтересовался книгами. Через секунду пришел в легкое замешательство: он не знал ни одного автора, не нашлось ни одного знакомого названия. Владислав Львович опустился в стоящее рядом кресло.

Значит, такая она жизнь в параллельном мире, — подумал он. И та, и одновременно не та. Если положить руку на сердце, то здесь, в этом мире, лучше… Равин попытался подобрать слова, соответствующие его ощущениям, и не смог. Здесь было уютней, приятней, спокойней. А вообще-то, откуда ему знать? Вдруг все кажется таким на первый взгляд? Ведь ему не известно настоящее положение дел. И Надя… Выходит, в этой жизни он с ней продолжает встречаться. Или, быть может, эта жизнь первая, основная, а та является второй? Как выяснилось из предыдущих разговоров, он работает инженером на заводе с малопонятным названием, а Надя преподает в музыкальной школе… Странные вещи: — он никогда не подозревал в себе тяги к технике, а за Надей не замечал особых склонностей к музыке.

Его размышления прервались появлением Нади. Она вынесла поднос с двумя чашечками кофе, сахарницей и пачкой печенья, принялась расставлять все это на столе.

— Как твои семейные дела? — спросила она.

«Оп-па! А я, оказывается, женат!» — с удивлением подумал Владислав Львович и, чтобы не выдать своих чувств, стал усердно дуть на горячий кофе.

— Нормально, — ответил он.

— Как твой старший? Ты рассказывал, он не поступил по конкурсу в институт.

«Логично! Коли женат, значит есть дети, и не меньше двух. Интересно, сколько у меня детей? А то, не дай бог, проговорюсь».

— Да-а, болтается пока. Не может определиться, Надя посмотрела на него с недоумением:

— Ты, вроде, определял его на протестирование?

«Что еще за „протестирование“?» — опять удивился Равин и, чтобы как-то перевести разговор в безопасное направление, сказал:

— Расскажи, Надюш, как твои дела. А то все обо мне да обо мне… Какие успехи у тебя?

— Извини, я не хотела тебя обидеть. Мы же не виделись полгода. Ты сам позвонил мне и сказал, что занят, что нет времени. Я соскучилась, потому и ждала тебя у автобусной остановки. Извини…

«Полгода не встречались! Я сам позвонил! Однако, похоже, в этой жизни я порядочная дрянь, — подумал Владислав Львович. — А на ком я женат, интересно мне знать? Что за даму себе выбрал? Мымру? А вдруг не мымру? И вообще, не натворил бы я бед в этой параллели. Потом придется двойнику расхлебывать заваренную мной кашу».

— Ты, Надюш, меня извини. Сама понимаешь, обстоятельства… Ты не обращай внимания, если вдруг брякну не то… Что-то неважно я себя чувствую… Голова гудит.

— Дать таблетку или «скорую» вызовем? Или позвонить Светлане, пусть приедет за тобой и заберет домой?

«Кто такая Светлана?» — чуть не вырвалось у Владислава Львовича. Он уже поднял глаза на Надю, чтобы спросить, но та, истолковав его взгляд по-своему, опередила:

— Не хочешь, чтобы жена приезжала сюда?

— Н-н-нет, не хочу, — сказал с интонацией заевшего автомата Равин.

Они несколько минут в полном молчании пили кофе. За окном шумел вечерний город, мягкие тени колеблющимся рисунком легли на стены.

— Зажечь свет? — спросила Надя.

— Зачем? Давай так посидим, — ответил Владислав Львович.

— Ты сиди, а я пойду чашки вымою. — Надя ушла, на кухне вспыхнул свет, зажурчала в мойке вода.

Равин откинулся на спинку кресла. На стене в фантастическом танце двигались тени. Равин закрыл глаза. Что я там писал о лирических сценах, о встречах и расставаниях? — подумал он. Как я их писал? Литератор, высасыватель из пальца. Вот она, встреча с моей юношеской любовью, и я черта с два смог бы ее вообразить. Интересно, если я ее поцелую? А ведь я даже не знаю, какие у нее отношения с моим двойником. Если их отношения гораздо большие, чем поцелуи? Тогда как мне быть? А ведь я ее еще люблю. Надо же! Мне казалось, что я давно все похоронил на самом дальнем дне души, распихал остатки по самым темным углам и зацементировал, а теперь вот, значит, как. Душа ты, моя душа, что с тобой происходит? Ты хочешь, чтобы я у нее, здесь, остался и будь что будет?

— Будь что будет, — сказал шепотом Равин, встал с кресла. Он решил идти на кухню, обнять Надю, как в юности, за плечи, заглянуть в печальные серые глаза, поцеловать. Поцеловать и утонуть в волшебных серых глазах.

Надя сама вышла из кухни.

— Владик, ты сегодня как со временем?

Равин подошел к ней, положил руки на плечи, улыбнулся:

— Что такое время? Я не знаю, что такое время, для меня его не существует, — сказал он вполне искренне.

— Да вот, — Надя отвела глаза.

— Что случилось?

— Утром Саша звонил. Он сегодня ночью возвращается из рейса. Командировка закончилась раньше, чем он предполагал.

Сердце у Равина будто обдали ледяной водой.

«Спокойно. Спокойно, братишка, — сказал он сам себе. — Она замужем, и ничего тут не поделаешь. А двойничок мой, значит, вот такой фортель выкручивает».

— Ну-у… Э-э… Часа полтора в моем распоряжении еще есть, — выдавил Равин и убрал руки с ее плеч.

— Так ты уйдешь? — Надя опустила голову. — Ты не хочешь встретиться со своим сыном?

— Понимаешь, Надюш… — Равин начал говорить какую-то чепуху и с каждым словом становился себе все противнее. В глубине сознания мелькала мысль: «Саша — мой сын. Не муж, а мой сын. У Нади от меня сын…» Но как дальше быть, Равин совершенно не мог придумать. Он сам загнал себя в ловушку, сказав, что уйдет через полтора часа. Придумать причину, найти повод и остаться до утра? И что он будет говорить своему сыну, которого в глаза не видел, человеку, который живет в параллельной жизни? Он, Равин, чужой в этой комнате, чужой в этом мире. Что он здесь делает? Его забросило сюда взрывом. Там, на той Земле, его убили. А где сверхлюди? Где темные и все остальные? В этом мире они тоже есть? В конце концов, независимо от, того, есть они тут или их нет, надо отсюда выбираться. Убираться, пока не наломал дров. Хорошо, Надя встретилась. Не хочется думать, что было бы, попади ему кто-нибудь другой. И Надя… А если он в их отношениях сейчас все сломал?.. Какими бы ни были их отношения, не он им судья… Нет, надо уходить, уходить немедленно. А куда? Неизвестно куда, но уходить надо.

— …так что, Надюш, прости меня, сегодня не получится. Давай завтра. Я завтра тебе позвоню, и мы обо всем договоримся.

— А Саша? — Глаза Нади были полны слез.

— Привет ему передай, поцелуй за меня. Он уже здоровый, наверное, вымахал. Его, наверное, сейчас в не узнаешь, какой парень стал.

— Ну что ты говоришь? — Надя всплеснула руками и вытерла слезы. — У Саши уже дочке восемь лет, он скоро сам дедушкой станет, а ты — парень. Владик, что с тобой?!

«Вот так. Я к тому же и дед! — воскликнул мысленно Равин. — Давай, многодетный отец, уноси ноги, пока не испортил жизнь людям. Заканчивай встречу и уходи».

— Я пойду, Надюш, — Равин отвернулся и направился к двери.

Обуваясь, мельком посмотрел в большое зеркало, поправил редкие седые волосы, отметил, что лицо осунулось и здорово постарело, и выглядит он лет на пятьдесят. «Замотался совсем, — подумал он. — Еще и эта жизнь, и Надя в ней… И бегу я от того, к чему невозможно вернуться».

Он готов был разорваться на две половины: сердце колотилось в груди, а рассудок хладнокровно рвал неизвестные раньше душевные нити, гоня прочь из квартиры. Равин подчинился рассудку. На пороге, уже распахнув дверь, он оглянулся, не смог не оглянуться. Надя стояла рядом, и ее серые глаза… Он видел только глаза, которые оказались близко-близко… Равин отключил рассудок и приник к теплым мягким губам… Он понимал, это его последний поцелуй, и вложил в него все, что может вложить человек, прощаясь со своей юностью…

На улице, особо не думая, куда направляется, пытаясь привести в порядок разгоряченные мысли, он вспомнил свое лицо в зеркале — осунувшееся, постаревшее, — и вдруг понял: как такового двойника у него нет, потому что в зеркале он видел себя, видел таким, какой он здесь, пятидесятилетним. Он находится в своем будущем! Эта мысль пришла как озарение, и она многое объяснила: изменения в городе — за 15–20 лет можно перестроить его довольно основательно; брак со Светланой — он действительно собирался сделать ей предложение; взаимоотношения с Надей — за такой большой срок всякое могло произойти. Но, несмотря на радостное возбуждение, охватившее Владислава Львовича, что-то мешало ему насладиться открытием, какая-то маленькая деталь, словно засевшая в ладонь заноза. Наконец он понял, что его смущает — книги в книжном шкафу. Как бы ни изменилась жизнь в будущем, какие бы перемены ни наступили, Толстой, Чехов, Достоевский, да не только классики, но и лучшие из его современников должны уцелеть, пройдя сквозь сито времени, должны уцелеть их книги, не могут они исчезнуть бесследно. И тут же другая мысль пришла вдогонку: «Что же это за будущее, если в прошлом я погиб?!» Пораженный этой мыслью, Равин остановился как раз посреди проезжей части улицы, которую переходил.

Сердитый гудок автомобиля заставил его перебежать на другую сторону дороги и вернул в действительность.

Итак, он, живший там, и он, живущий здесь, — один и тот же человек, находящийся в двух параллельных жизнях с двумя совершенно независимыми уровнями сознания. Если мозг в момент гибели одного перебрасывает его сознание на другой уровень?.. Наложение двух сознаний — верное сумасшествие. Так, наверное, и сходят с ума… Но что-то он не слышит в себе второго, нет знаний, нет памяти о прожитом. Второе сознание подавлено?..

Равин от бессилия разрешить загадку до боли сжал кулаки.

«Да что я, в самом деле, как испорченный патефон, зациклился на одной теме! — подумал он. — Обживемся — разберемся. Надейся на себя, Владислав Львович! Никто другой не скажет, куда тебя занесло».

И тут же мозг озарила другая мысль, четкая и ясная, заставившая его буквально вспотеть: если там, в другой жизни, он погиб, ему некуда возвращаться, он остается здесь навсегда! Назад дороги нет. Нет и не будет…

Равин несколько минут, ничего не видя, шагал через площадь к вокзалу, натыкаясь на автомобили, толкая людей, идя напролом сквозь плотную толпу провожающих и встречающих.

«Да черт с ним, с возвращением! — сказал Равин сам себе, гоня прочь пробравшуюся в сердце холодную пустоту отчаяния. — Не назад, так вперед! Жизнь продолжается! Я не один в двух жизнях, Надя тоже… И, как видно, не только мы двое. Вон сколько народа вокруг, целое столпотворение…»

Равин остановился. Он находился в гуще большой толпы. Все, обмениваясь маловразумительными репликами, смотрели в небо. Равин тоже посмотрел вверх, ничего, кроме звезд, в ночном небе не увидел, пожал плечами и, протискиваясь между людьми, стал подниматься по ступеням крыльца. И в этот момент несколько человек одновременно охнули, и раздался возглас:

— Вот она!!!

— Смотрите-смотрите! — закричали вокруг. — Шаровая молния!

Народ отхлынул назад, кто-то кубарем покатился по ступеням. Равин остался один на крыльце.

— Берегись! — крикнули ему из толпы.

Равин поднял глаза. С крыши, как дождевая капля с карниза, сорвался маленький огненный мячик и падал прямо на него. Равин в оцепенении уставился на стремительно приближающийся ярко-желтый искрящийся шар и понял, что не может сдвинуться с места, прикованный неведомой силой.

— Берегись!!! — закричали сзади.

И в этот момент шар взорвался с оглушительным треском. Волна неимоверного жара ударила Владиславу Львовичу в лицо, он закрылся руками, мир вокруг исказился и померк…

…в следующий миг перехватило дыхание от налетевшего из тьмы пронзительно-холодного, яростного ветра. Равин повернулся к ветру спиной, убрал от лица руки, еще секунду назад обдаваемые жаром огня. Сердце гулко ударило в груди.

…Забайкальский военный округ. Дивизия ракетных войск стратегического назначения. Центральная площадка. Справа и слева рыжие четырехэтажные корпуса казарм, между ними плац. От плаца через небольшой проулок начинается «выход на Невский» — лестница, на которой он стоит, огороженная массивными декоративными черными цепями и потому так прозванная. Лестница упирается в двухэтажный солдатский клуб. Весь второй этаж клуба занимает оркестр штаба дивизии. А холодно потому, что стоит зима, зима забайкальская, с крутыми морозами, дикими ветрами.

Равин осмотрел себя и с удовлетворением отметил наличие офицерской шинели, в которых ходили все оркестранты-срочники, опять же офицерские яловые сапоги, а вот перчатки на руках солдатские, коричневые, однослойные. Тут только до него дошло, что кто-то очень длинно, вычурно, перемешивая мат с музыкальным жаргоном, произносит вдохновенную речь в его адрес.

— …Сява!.. твою мать! Я уже два часа как с верзошника слез, а ты… Жду тебя, как дятел!.. Где тебя носит, жмурик невостребованный?! Мы идем к Бэну кирять или не идем? Совсем… что ли? Слух вместе с нюхом потерял?!

На крыльце стоял здоровенный битюг, закадычный армейский друг его, Бэбел.

— Бэбел, — тихо сказал Равин и улыбнулся.

Лязгнула дверь клуба, и на крыльцо вихрем выкатился Викторка — ростом метр с кепкой на коньках, стопроцентный холерик, открывающий любую, независимо от материала, дверь пинком, — для армии личность абсолютно свободная, поскольку службу нес в офицерском доме культуры, и нес ее по своему усмотрению.

— Что ты с ним разговариваешь? — сказал Викторка, расплываясь в улыбке. — Не видишь, человек окончательно шизанулся. Он не только нюх со слухом, но и совесть свою в бане под тазиком забыл.

Равин захохотал. И Викторка здесь! Куда же это его забросило: в прошлое, во времена прохождения срочной службы, или в очередной параллельный мир?

— Конечно, идем к Бэну, — сказал Владислав Львович, вспоминая, что Бэн не кто иной, как срочник на должности главного свинаря в военном госпитале, а госпиталь… Это надо обогнуть клуб, перелезть через забор, пересечь, оставшись незамеченным патрулем, дорогу, углубиться в лес, не нарвавшись на пьянствующую группу офицеров, затем пятьсот метров лесом и вдоль забора до сараек и гаражей…

Равин с удовольствием проделал весь этот путь, как проделывал когда-то. По дороге Викторка и Бэбел по-товарищески отчаянно переругивались по той причине, что Викторка зацепился шинелью за проволоку на заборе и, падая, выдрал клок на спине, а Бэбел, мерин тухлозадый, не смог вовремя снять его с колючки и теперь сам, своими тупыми пальцами будет помогать зашивать шинелку, принадлежащую Родине, Родиной же и выданную воину на случай зимы в Забайкалье.

«Судя по молодым лицам Бэбела и Викторки, мы на срочной службе, значит, забросило в прошлое, — подумал Равин, с иронией слушая ругань друзей. Стало легко на сердце. — Интересно, Надины письма приходят или нет? Ведь она писала мне в армию».

Бэн их ждал. Он сидел в своей каптерке на диване, закинув ноги на обшарпанный стол, бренчал на гитаре и, гоняя сигарету во рту из угла в угол, пускал Дым в потолок.

— Сочинил что-нибудь? — спросил Бэбел, снимая шинель и пристраивая ее на гвоздь под потолком. Равин тоже повесил шинель на гвоздь, а Викторкину шапку, заранее готовя хохму, нахлобучил, встав на цыпочки, на самый верхний гвоздь.

Бэн выплюнул сигарету на пол, растер ее сапогом.

— Блюз, — объявил он, ударил по струнам и запел надтреснутым, проамериканским голосом;

— Класс! — сказал Викторка, хлопнув рукой по столу. — Мне нравится. Особенно про дикие болота.

У Владислава Львовича кожа покрылась мурашками. Он помнил эту песню, и сейчас, спустя пятнадцать лет, вновь присутствует на премьере.

Бэн хмыкнул, сказал: «Внимайте дальнейшее», — вновь ударил по струнам.

Владислав Львович не выдержал и вполголоса подхватил последний куплет:

Бэн отложил гитару, потянулся.

— Ну как, уел я вас? — Он окинул хитрым взглядом друзей.

— Уесть-то уел, да для танца это не годится, — ответил Бэбел. — Но штука хорошая.

«Танцы, — спохватился Равин. — Мы же тут в офицерском городке играем, вернее, играли. Офицерские танцы — это же ни с какими другими несравнимо: господа офицеры — все поголовно „под газом“. Все барышни-вольнонаемные — аналогично. Первые пьют от тоски по нормальной гражданской жизни, а вторые от невозможности устроить личную жизнь, и здесь, в военном гарнизоне, у них последний шанс. А для меня и Бэбела танцы — единственная возможность показывать свои песни. Сколько с ним за армию насочиняли? Сотни полторы, наверное…».

Викторка удивился!

— Сегодня танцев не будет! Какие сегодня танцы? Вы что, очумели?! Тревога!

— А я-то думаю, в честь чего наши доктора в полевой форме сегодня? Даже не знал, что тревога, — хмыкнул Бэн.

— Тебе, как выдающемуся свинарю, тревога не положена, — сказал Викторка. — А потому ближе к теме: что мы сегодня пьем?

— Да, что мы сегодня пьем, животновод Бэн?! — поддержал Равин, сам в душе недоумевая по поводу тревоги.

Бэн опять потянулся, хрустнул суставами, резко встал и приподнял диван. В бельевом ящике лежало четыре бутылки «Агдама».

Викторка запротестовал:

— Не, мужики, сначала давайте порубаем, а потом и кирять сядем. Сегодня можно будет всю ночь оттягиваться. В городе никого, кроме патрулей да пьяных сверхсрочников. — Он вскочил с места, схватил шинель и под общий хохот начал подпрыгивать, пытаясь достать шапку с гвоздя. Не достав, снял сапог и сбил им шапку на пол.

— Бэбел — сука, — сказал он.

— При чем тут я?! — спросил хохочущий Бэбел.

— Идем в нашу столовую, — сказал Бэн. — В госпитале лучше готовят. Я не могу есть в вашей тошниловке. Да там, наверное, сейчас патруль. — Бэн сплюнул.

Одевшись, вышли на улицу и, скрючившись под шквальным ветром, затопали в сторону столовой.

«Вот эти двое, — думал Равин, замыкая четверку, — Бэбел и Викторка, после армии приедут ко мне. У обоих никогда не будет детей — слишком много успели поболтаться по площадкам. Викторка, к тому же будет долго лежать в больницах со щитовидной железой и, в конце концов, сопьется».

— Привет, Танюшка! — заорал кому-то Викторка. — Как дела? Лечишь или калечишь?

Владислав Львович оторвался от размышлений, узнал медсестру, часто ходившую на танцы, кивнул.

Викторка продолжал, заведенный одним видом хорошенькой девушки:

— Сегодня танцев не будет! Так что не приходи. Все на «войне». А эти лабухи толстомордые, — он ткнул пальцем в Бэбела и Равина, — сейчас нажрутся до потерн памяти… — Викторка не договорил и во весь рост растянулся на земле. Его сапоги захлестнула петля из тонкой проволоки.

— Такую засаду мне испортил! — с сокрушенным видом воскликнул Бэн. — Думаешь, я в отпуск не хочу? Я специально на подполковников петлю ставил. Повадились по ночам вокруг шататься… Последнюю свинью украсть решили.

«Я не в прошлом, — подумал Равин, помогая подняться Викторке и ненавязчиво сбивая ребром ладони снег с его задницы — Не устраивал Бэн засад на подполковников. Да и подполковникам с какой стати свиней красть?».

Столовая оказалась почему-то на втором этаже, что опять же дало Равину лишний повод подумать, куда его забросило. Она была совершенно пуста. Сели в углу у окна с прекрасным видом на гауптвахту. Бэновский корефан грузин Вано выставил гору еды: полный бачок вареного мяса, тарелку винегрета и тарелку селедки, а в довершение изобилия кастрюлю компота.

Равин поднял селедку за хвост.

— Буду помнить много лет селедку в праздничный обед и сердцу милый, красный винегрет! — продекламировал он и разжал пальцы с таким видом, словно собирался проверить, распространяется ли закон всемирного тяготения на рыбу в пряном посоле.

— Я тебе завидую, — сказал Бэн, — и как у тебя со стихами легко! Взял рыбину за хвост и тут же понес рифмами. Я весь на дерьмо изойду, пока рожу две строчки.

— Это не мои стихи, — честно отозвался Равин, решив не присваивать чужой славы. Он понял, что действительно находится не в прошлом, коли ребята не знают этой песни. В настоящем прошлом ее пела вся дивизия.

Когда поглощение пищи приблизилось к финалу, дверь, в столовую открылась, и на пороге появился капитан с красной повязкой начальника караула поверх рукава шинели. Он сделал нерешительный шаг и замер, как бы раздумывая: есть ли смысл обедать в совершенно пустой столовой.

Корефан Бэна вскочил со стула и исчез в раздаточной.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — закричал Викторка, привставая и делая загребающие движения руками. — Заходите, присаживайтесь к нам.

— Здорово, воины, — ответил капитан, подходя с лукавой улыбкой. — Обедаем? — Он поздоровался со всеми за руку.

Равин тоже привстал, пожал руку, хотя и не помнил капитана. Тот снял шинель, придвинул стул к столу, сел, крикнул в сторону окна раздачи: «Бармен, какого черта?! Обед офицеру!» — и посмотрел в лицо Равина.

Равин напрягся. Ему подумалось, что капитан сейчас скажет: «А вот вас, рядовой, я что-то не припомню. Вы из какой жизни к нам попали в часть?». Но капитан сказал совсем другое:

— Сегодня отдыхаем? Все на тревоге, и танцев не будет?

Равин, помня разговор о тревоге, кивнул головой.

— Вы, говорят, — продолжил капитан, сделав движение рукой в сторону Бэбела, — новую песню сочинили? Кажется, что-то о рябине?

«О черемухе!» — чуть не вырвалось у Владислава Львовича, но он тут же спохватился.

Бэбел с важным видом сплюнул косточку в пустой стакан.

— Правду говорят. Есть такой грех. Если бы не тревога, сегодня бы играли. Тревога, мать ее… А гауптвахту по тревоге куда девают? Вот если настоящая тревога, не учебная?

— Она и так не учебная, — сказал Викторка.

Викторка, будучи главным радистом дома офицеров, постоянно находился в курсе событий.

Капитан посмотрел на Викторку, пожал плечами:

— Жду особого распоряжения начальника гарнизона.

— А что они там делают, товарищ капитан? — Викторка ткнул пальцем в окно.

Во дворе гауптвахты прохаживался часовой с автоматом, а у самого забора трое «молодых» под чутким руководством «деда»-штрафника раскачивали будку клозета.

— Суббота — паркохозяйственный день, — ответил капитан.

— А за что туалет-то? — спросил Бэбел и, выудив из кастрюли вишенку, закинул ее в рот.

Все с интересом наблюдали за происходящим во дворе гауптвахты. Будка после дружных усилий была опрокинута, ее отволокли в сторону. Откуда-то достали пилы, и все четверо принялись пилить под корень грязно-коричневый сталагмит. Спилив, они пинками вогнали его на носилки и потащили за здание гауптвахты.

Бэбел сплюнул косточку в стакан.

— А что бы его топором не колоть? Викторка красноречиво постучал себе по голове.

— Дура ты, Бэбел. От топора осколки в лицо летят.

— Ладно вам, нашли обеденную тему, — сказал капитан, повернулся к раздаче и крикнул: — Бармен, я что, два часа ждать буду?

Все это время из кухни доносились отголоски какого-то странного диалога, а после окрика капитана несколько раз лязгнуло железо, затопали сапоги и наступила тишина.

За столом повисло недоуменное молчание.

— Мужчина, хватит наглеть, — сказал капитан с раздражением.

— Вано! — Бэн поднялся и направился к раздаче. — Ты помер, что ли? — Бэн подошел к окошку, влез в него по пояс и, как ошпаренный, выскочил оттуда. Лицо его стало белее мела. — Т-товарищ капитан… — сказал он и замолчал.

— Что случилось, мать вашу! — Капитан поднялся и направился к раздаче.

Все вскочили и двинулись за ним.

— Ни… себе!!! — сказал капитан, остановившись на пороге, и, помедлив, шагнул в раздаточную.

Равин шагнул следом и увидел жуткую картину. На полу в луже мяса с подливом лицом вниз лежал Вано, из его спины торчала рукоять штык-ножа. Вокруг валялись опрокинутые бачки. Следы сапог из лужи вели на лестницу, к черному выходу.

— Бэбел, Викторка, ну-ка быстрее вниз, догоните этого гада, — сказал капитан. — Только, мужики, следы не затопчите и врача сюда, — крикнул он вдогонку, потом тихо добавил: — Без толку догонять, ушел уже… — Осторожно, стараясь не наступить на валяющиеся повсюду куски мяса, он подошел к Вано.

Вано застонал. Капитан присел на корточки.

— Ну-ка, помогите мне.

Бэн и Равин приподняли Вано. Тот громко застонал, мотнув головой и уронил ее на грудь. Капитан, снизу заглядывая в его лицо, спросил:

— Парень, ты меня слышишь? Кто тебя?

Вано захрипел, и сквозь хрип все услышали:

— Подполковник… Пьяный в задницу… За мясом приходил… — Тело его обмякло. Вано потерял сознание.

— Клади назад. — Капитан встал. — Опять эти сволочи!.. Одного не пойму: почему они, когда мяса хотят, пьянеют?..

В этот момент в раздаточную вбежали медсестра Таня и два майора медицинской службы. Через секунду за ними ввалились двое срочников с носилками.

Снизу по лестнице загрохотали сапоги, и в дверях появились запыхавшиеся Бэбел и Викторка.

— Не видели никого, товарищ капитан, — заговорил Бэбел. — Следы ведут в лес, а там троп протоптанных — сам черт не разберет… Собаку надо и БМП. Мы далеко в чащу не рискнули заходить. Вдруг он не один…

— Чешите быстрее отсюда, пока патруль не подошел, — капитан быстрым шагом направился в зал за шинелью.

На пороге Равин оглянулся. Китель на Вано разрезали и бинтовали тело. Вокруг ножа на бинтах проступала алым пятном кровь. Один из майоров глухо выругался и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Честное слово, как грибы после дождя!.. Откуда их столько появляется?

«Сява, ты скоро?» — окликнули Равина, и он пошел к ожидавшим у входа друзьям. Потрясенный случившимся, он шел, как сомнамбула, к бэновской каптерке, стараясь не соскользнуть с тропы в сугроб. Сам едва не угодил в бэновскую петлю, подумав при этом, что дурдом какой-то здесь царит: петли на тропинках, подполковник-убийца, подподковник-похититель свиней…

Когда зашли в каптерку, Бэн закрыл дверь на ключ, достал откуда-то лом и заложил его в приваренные к двери и косякам петли-проушины.

— Вот так, — сказал он. — Теперь пусть попробует открыть. — Он сел на диван, смахнул со стола невидимые крошки. Но тут же вскочил, поднял диванное сиденье и выставил на пол четыре «огнетушителя» «Агдама». — Что, братва? Готовь посуду, выпьем за Вано.

Викторка достал из ящика у стены четыре эмалированные кружки.

— Повезло Вано, — сказал он. — Домой мужика отправят.

У Равина чуть глаза на лоб не вылезли. Ничего себе, везение?! Да что он такое говорит?!

— Еще и пенсию от правительства за ранение подбросят, — сказал Бэбел. — А нам тут торчать и торчать… Хорошо, хоть музыкантов на кухню не отправляют.

— Да он сам хотел, — сказал Бэн, срывая с бутылки пробку и разливая по кружкам. — Думал отпуск домой заработать. У него же пистолет с собой был…

— Где достал? — спросил Викторка.

— У банщиков на тюльпаны выменял.

«Дурдом! — подумал Равин. — За тюльпаны выменивают пистолет; за отпуском идут в наряд на кухню!».

— Я слышал, пистолетная пуля их не берет, — сказал Бэбел. Он огляделся. — У тебя сухари есть?

— Ничего у меня нет, — ответил Бэн. — В столовке же собирались жор брать. А теперь какая еда?..

— Перебьемся, — сказал Равин, желая как можно скорее выпить, чтобы отойти от кошмара. — «Агдам» не спирт, перебьемся.

— Ну, ты — крутой у нас мужик, — мотнул головой Викторка. — Ты плавал, тебе видней. Поехали. — Он поднял кружку. — За Вано!

Равин взял свою кружку, привычно опрокинул содержимое в рот и чуть не задохнулся. С трудом загнал обжигающую жидкость внутрь, поискал, чем запить, и, не найдя, замахал рукой у рта, дыша во все легкие. Из глаз побежали слезы.

— Ты что подсунул, Бэн? — продышавшись, выкрикнул он.

— «Агдам» как «Агдам», — Бэн отхлебнул из кружки маленький глоточек, передернул плечами и занюхал рукавом. Викторка и Бэбел последовали его примеру.

— Ты, Сява, сегодня какой-то не такой, — сказал Бэн. — Пить, что ли, разучился? Сейчас вырубишься… По столько пить… Мне полкружки на день хватает, а ты залпом…

У Равина поплыло в голове. Он понял, что быстро пьянеет. Что же они пьют такое? Какой тут «Агдам»? Чистый медицинский спирт! Или в этой жизни спиртом называют вино?.. А вином спирт?

— Тебе еще налить, или уже готов? — спросил Бэн.

— Готов маэстро, — сказал Викторка. — Клади его на диван.

— Почему? — Равин старался не упасть со стула. — Я еще выпью… Немного погод-дя…

— Клади его, — сказал Бэн.

Равин даже не стал сопротивляться. Он сразу же, едва закрылись глаза, провалился в черную пропасть, и его начало мотать и кружить. Он не спал, поскольку спать разучился, и это не был пьяный вырубон. Подобного состояния он еще не испытывал. То он куда-то стремительно падал, то неожиданно взмывал в высоту. Полет был совершенно неуправляемым. Хаотически, с быстротой вспышки, сменялись пейзажи, мелькали лица, видения наслаивались одно на другое с непредсказуемой логичностью калейдоскопа. Наконец видения разделились на два потока, превратившись в стены гигантского каньона, и на каждой стене навстречу стремительному полету возникали объемные картины, как в театре неконтролируемого сознания. Он не понял, когда каньон закончился и начался лабиринт, подземелье с многочисленными туннелями и их ответвлениями.

Здесь Равин смог предельно снизить скорость до скорости пешехода — или это произошло само собой, без его участия? — и не спеша двинулся вперед, внимательно осматриваясь. Воздух вокруг светился и в глубине совершенно одинаковых туннелей сгущался до яркости фосфоресцирующего тумана. Из бессознательной глубины пьяного мозга пришло чувство тревоги, и вскоре Равин вынужден был остановиться, так как не смог двинуться дальше и на полсантиметра.

«И куда же меня занесло? Что за дьявольский лабиринт?» — подумал он. Свою неспособность двигаться дальше он объяснил сработавшей блокировкой сверхлюдей.

«Место для раздумий? — усмехнулся Равин. — Терминатор судьбы, точка Лагранжа? Прямо пойдешь — к темным попадешь? А что я такого сделал? Что я такого совершил, чтобы меня ставили перед фактом выбора? Хорошо, светленькие мои, давайте объяснимся. В чем дело, дорогие мои? Да, я выпил со своими друзьями, о которыми не виделся черт знает сколько лет! Да, я пьяный! Я пьяная серость! А вы-то, благородные, справедливые, всемогущие, куда смотрели? Или решили, что, коли выдернули меня на свою базу, в свой мир, то теперь все-все вопросы решены? А я так не могу, я — полуживотное, я не могу без помощи и без нее себя не мыслю. Я привык к вашей опеке, она для меня, как наркотик. В мире идет борьба света и тьмы, и я, по вашему пониманию, должен принять в ней самое непосредственное участие. А я не могу, не хочу и просто боюсь своей разбитой морды, если хотите; и много еще чего боюсь. Меня убили в той жизни, но выбросили в другую, в которой опять же убили и забросили в третью… Может быть, именно поэтому я и выпил с друзьями. Чтобы забыться, чтобы хоть на миг отделиться от мира, спастись, хотя бы в душе уцелеть. Да, это истерика, да, я на грани срыва, еще чуть-чуть — и мне конец. Я слабый, я уже говорил. И вы не прибавили мне сил. Я слаб и спекулирую на этом, на своих маленьких глупостях, хитростях и прочем. Я слаб, я это знаю. Но вы-то об этом тоже знаете! Куда вы ведете? Вы же не маразматики? Да, мне бывает стыдно за свои слабости. Ну и что? Если бы я был всесильным, я не был бы человеком, я был бы богом! Этим все сказано. И пошли вы все, учителя нашлись!., Я хочу к своим друзьям! Я буду с ними пить медицинский спирт под названием „Агдам“!..».

…Глаза открылись сами собой. Он лежал на диване в каптерке Бэна. Менаду друзьями шел какой-то спор, и Равин, приходя в себя, не сразу вник в суть разговора.

— Я вам говорю, — гудел Бэбел неуправляемо-громким пьяным голосом, — это после того неудачного пуска началось. Помните оранжевое облако над тайгой? Ракета взорвалась в шахте…

— Она не в шахте, а на стартовом столе взорвалась, — сердился Викторка. — А подполковник этот внизу был, в блиндаже. Я же слышал на совещании — физик докладывал. Вот. И с тех пор их становится больше, подполковников этих.

— А вот почему? — заорал Бэбел. — Сможешь объяснить? Нет.

— А потому, — сказал Викторка. — Там начались неизвестные процессы с пространством и временем, Разве вам, дуракам, втолкуешь!

— Сам-то — двух слов связать не можешь. Пространство! Время! — передразнил Бэн.

— Спорим на литр «Агдама»! — разошелся не на шутку Викторка. — Я сейчас вот пойду и этого физика приведу, и он тебе скажет.

— Куда ты пойдешь? Уже ночь. Капитан сказал, не высовываться, облава будет, — пробурчал Бэн.

— Тебя, Викторка, точно говорю, когда-нибудь подполковники поймают и на мясо определят, — Бэбел захохотал.

— Во мне мяса с гулькину гульку. Это тебя вперед сожрут, Бэбел.

Равин сел, пораженный неожиданной мыслью, пришедшей ему в голову.

— Мужики, а что, если нам самим поймать подполковника? — выпалил он.

Все повернулись к нему.

— А ведь это идея, — оживился Бэн, — Почему я должен бояться каких-то мутантов? Тварь я дрожащая или человек?

Завязался спор, как лучше скручивать подполковника: сразу же вязать ремнями или сначала попинать, а потом вязать. Точку в споре поставил Викторка, заявив, что мутанты — они и в армии мутанты, а прогуляться на свежем воздухе ничуть не помешает.

Быстро оделись. Бэн хотел прихватить с собой лом, но его отговорили. Викторка одному ему известными тропами повел к месту засады. По лесу шли не боялись, травили анекдоты. Наконец Викторка остановился. «Здесь», — сказал он. Огляделись. Действительно, ямка вместительная, целому отделению можно спрятаться. Впереди в нескольких метрах за густыми зарослями багульника проходила дорога, освещенная редкими тусклыми фонарями, которые не столько давали света, сколько прибавляли темноты. Не сговариваясь, замолчали, замерли в ожидании, почему-то повернув головы в одном направлении. Скрипели сосны, раскачиваемые ветром, в ночном безоблачном небе, стыли невероятно яркие звезды.

— Не, мужики, ерундой занимаемся, — нарушил молчание Бэбел.

— А что? — спросил Бэн. — Нормально стоим. — Он снял солдатские перчатки и пошевелил пальцами.

— Замерз? — спросил Равин.

— Давайте вернемся, — заныл Бэбел. — Накатим по глоточку и назад…

— Тихо ты, ханыга! — зашипел Викторка. Он сдвинул шапку на затылок, глаза его лихорадочно заблестели. — Я знаю, почему никто не идет. Приманка нужна, Надо, чтобы кто-нибудь вышел на дорогу.

Никто не хотел идти на дорогу, и Викторка заявил, что приманка из него дрянь, а вот Бэбел мог бы и пожертвовать собственным пузом…

— Послушайте, — сказал Равин. — А почему бы нам всем не выйти из леса?

— Мудрое предложение, — поддержал его Бэн.

Они продрались сквозь кусты багульника на полосу заснеженного асфальта и сразу увидели его.

Подполковник, очевидно, только что вывернул из-за угла забора и шел пьяной походкой, цепляясь ногой за ногу, готовый в любой момент прилечь посреди дороги и не позволяющий себе этого в силу известных ему одному особых причин. Владислав Львович почувствовал тошнотворный страх, ноги стали ватными.

Подполковник миновал круг света под фонарем и тоже увидел их. Остановился, приложил руку ребром ладони ко лбу — не сдвинулась ли кокарда? — и чуть ли не строевым шагом двинулся к ним.

— Вольно, товарищ подполковник, — сказал Бэбел и прыснул от смеха.

Подполковник остановился, уставился на Бэбела, удивленно поднял брови:

— Ага! Так тут лабухи! А я — то думал, офицерский патруль.

— Ладно, мы пошли, — сказал Викторка, — Мы же видим, что ты настоящий подполковник, а не мутант.

— А ну-ка стоять! Смирно! Как перед офицером себя ведете, сукины дети?1 — Подполковник схватил Бэбела за лацканы шинели.

— Отстань, мужик, — Бэбел ударом отбил руку.

— Что-о?! Руки распускать? — заорал подполковник.

— Бэбел, пошли, — сказал Бэн.

В этот момент подполковник сунул руку за борт шинели, выхватил бутылку и опустил ее на голову Бэбелу. Брызнули стекла, Бэбел покачнулся. И тогда Равин, не отдавая себе отчета в том, что делает, шагнул вперед и провел короткий удар правой в челюсть. Подполковник грохнулся на спину.

— Бежим! — крикнул Викторка.

Равин почему-то бросился к забору. Он ухватился за его верх, оглянулся…

Подполковник, сидя на дороге, раскачиваясь, двумя руками наводил на него пистолет. Равин еще успел отметить, что подполковник сидит без шапки и челюсть у него то ли от злобы перекошена, то ли свернута ударом, когда беззвучно расцвела вспышка выстрела и маленький раскаленный комочек свинца в облаке пороховых газов начал свой путь к его сердцу. Владислав Львович вцепился в заборные доски, рванулся…

— …Па-а-па-а! — пронзительный детский крик резанул по перепонкам.

Равин открыл глаза и тут же плотно зажмурился, едва не ослепнув от белого солнечного сияния. Сбоку продолжал кричать, лихорадочно тряся его за плечо, ребенок. Равин повернулся, осторожно открыл глаза. Кричала девочка лет двенадцати—тринадцати, с распущенными черными волосами, в синих шортах и футболке с большим ярким рисунком. Равин отметил, что они с девочкой находятся в дорогом спортивном автомобиле, сам он онемевшими пальцами сжимает баранку, а девочка, судорожно вцепившись ему в плечо, кричит и полными ужаса глазами глядит вперед на дорогу.

Владислав Львович резко повернул голову, и волосы его встали дыбом. Впереди, в пятидесяти метрах, на широкой грунтовой дороге, обступаемой с обеих сторон пышной африканской растительностью, стоял прогулочный джип с открытым верхом. В нем, закрыв голову руками, согнувшись, сидела девушка, К джипу, распластав уши и пронзительно визжа, несся огромный африканский черный слон. Подбежав к машине, он поддел ее бивнями. Джип встал на задний бампер. Девушка выпала из машины, попыталась подняться на ноги, но тут же упала и поползла к обочине, подтягиваясь на руках. Слон победно взревел, опрокинул машину вверх колесами, схватил девушку хоботом, поднял и швырнул на дорогу позади себя. Все произошло так быстро, что Равин даже не успел опомниться. Он автоматически включил скорость, вдавил до упора педаль акселератора. Набирая скорость, управляя машиной одной рукой, другой рукой, о непонятно откуда взявшейся силой, перекинул девочку на заднее сиденье, обогнул перевернутый джип и врезался в заднюю ногу слона.

Он удара капот выгнулся, Равин больно ударился грудью о руль. Слон покачнулся и завалился на бок, но тут лее, оглушительно затрубив, стал подниматься.

Равин дал задний ход и, когда слон поднялся, покачиваясь, на ноги, вновь выжал полный газ, тараня в ту же ногу. Слон упал, едва не задев машину. Равин отъехал назад.

— Сейчас ты у меня встанешь! — процедил он сквозь зубы. — Твое счастье, что у меня нет оружия… Да я тебя и так раскатаю по дороге!

Слон встал на передние ноги. Продолжая оглушительно трубить, тряся головой, с видимым трудом оторвав огромное тело от земли, встал на задние, забил ушами.

— Ну, держись! — прошипел Равин, собираясь повторить атаку.

Неожиданно слон развернулся и, высоко задрав хобот, припадая на заднюю ногу, бросился напролом в джунгли. Равин, плохо соображая, что делает, выжал полный газ, свернул с дороги, но машина, пролетев на скорости несколько метров, застряла в зарослях. Мотор заглох. Равин, все еще в состоянии аффекта, ударил кулаком по рулю. Взревел клаксон. Из джунглей ему ответил слоновий крик. Владислав Львович опомнился, оглянулся. На заднем сидении никого не было, Распахнув дверцу, он выскочил из автомобиля.

— Дженни! Дженни, где ты?! — Владислав Львович бросился на дорогу, ничуть не удивляясь своему чистейшему английскому языку.

— Я здесь, папа.

Равин оглянулся. Дженни стояла в машине.

— Я между сиденьями спряталась, мне страшно, я думала, слон убьет нас… — она заплакала, размазывая слезы по щекам.

Владислав Львович подбежал, взял ее на руки и понес на дорогу.

— Успокойся, моя девочка, успокойся. Твой папа никому не даст тебя в обиду.

— Он убил миссис Келли! Он убил ее!

— Он уже убежал, он испугался, его уже нет. Успокойся! — бормотал Равин, выбираясь на дорогу. — Постой-ка здесь. — Он поставил Дженни на ноги. — Тебе не надо подходить, я сам посмотрю.

— Не уходи, я боюсь! — Дженни прижалась к нему, ее била мелкая дрожь.

Владислав Львович гладил ее по головке, говорил успокаивающие слова, а сам смотрел на лежащий на дороге труп миссис Келли. Нещадно палило солнце. Хрипло кричали птицы. «Хоть бы кто-нибудь приехал, — подумал он. — Оставаться здесь опасно. Слон может вернуться».

Равин отметил про себя, что совершенно не удивлен попаданием в новую параллель. Он уже стал профессиональным скитальцем. Несколько озадачивал тот факт, что на этот раз новый образ не является продолжением его основной жизни. Равин вспомнил, что обо всем произошедшем на его глазах он где-то читал. Только вот название произведения никак не вспоминалось. Но он точно знает, кто он, где находится, кто эта девочка рядом, и даже знает причину разыгравшейся трагедии. Хоть не мучаться, как в предыдущих случаях, — подумал он. Но неужели прочитанное однажды продолжает жить в сознании самостоятельно?!

За деревьями послышался шум моторов, и из-за поворота выскочили три армейских джипа с карабинерами. Карабинеры, на ходу выпрыгивая из джипов, растянулись цепью по обочине дороги, всматриваясь в джунгли, держа наготове короткоствольные автоматы.

Из остановившейся рядом машины вышел капитан. Щелкнув каблуками и отсалютовав под козырек, сказал:

— Сэр, капитан Ленки. С кем имею честь?

— Фил Стоун, капитан, — представился Владислав Львович. — Второй секретарь Британского консульства. Моя дочь Дженни. А это, — Равин кивнул головой, — миссис Келли, была моей секретаршей. Она ехала впереди нас всего на три минуты, и теперь вот…

— Вам повезло, сэр, — сказал капитан. — Могло быть и хуже. Мои ребята вчера подстрелили сразу трех взбесившихся слонов.

— На нас напал одиночка, капитан. И, по-моему, я его покалечил, я его два раза таранил на своей машине.

— Сэр, вы сказали: таранили на машине?

— Да. — Равин показал на прогалину в джунглях, — Там она. Я хотел догнать эту тварь.

— Без оружия, сэр?

— Я не думал об этом. Я хотел стереть с лица земли этого зверя.

— Хорошо, мистер Стоун. Я с ребятами начну преследование. Я уже вызвал санитарный вертолет, он через несколько минут будет здесь, и вас и… миссис Келли заберут.

— Видите ли, капитан, мне по служебной надобности необходимо сегодня быть в нашем представительстве. Вы бы не могли оказать мне услугу, вытащить мою машину на дорогу?

— Охотно, сэр. — Капитан подозвал карабинера. Два джипа подъехали к обочине, солдаты зацепили машину Стоуна, и через минуту она уже стояла на дороге.

— Благодарю, капитан, — сказал Владислав Львович. — Ваша фамилия Ленки, если не ошибаюсь? Я скажу о вас бригадному генералу.

Двигатель несколько раз чихнул, но все же завелся. Дженни села на переднее сиденье и прижалась к его плечу. Девочка молчала, подавленная происшедшим. У развилки с указателем «Вилла Оксфорд» дорогу переходило семейство дикобразов. Равин притормозил и посигналил. Дикобразы метнулись с дороги в чащу, и Равин хотел было продолжить путь, как вдруг в джунглях раздался слоновий крик, и на главную дорогу, ведущую к загородной правительственной резиденции, вышел слон.

Тот же это был слон или другой, Равин не стал определять, он выругался сквозь зубы и свернул на второстепенную дорогу к вилле Оксфордов, прибавил газу. Проехав около километра, оглянулся. Слон бежал за ним. Равин выжал максимальные шестьдесят километров. Слон скрылся из вида, но Равин слышал его крик, полный ярости.

«И чем же все это кончится? — подумал Владислав Львович. — Какой меня ожидает финал? Если традиционный — с убийством, то можно смело заявлять, что у Великого князя тьмы, Анхра-Майнью, небогато с воображением. Какой смысл в очередной смерти, если я сейчас литературный герой и даже выступаю в этом качестве не под своим именем? Или имеет место великая хитрость Великого князя, которую я, ничтожный атом мироздания, бессилен разгадать? Надо вспомнить, чем тут дело закончилось. Ну-ка, давай, работник пера, старатель слова, вспоминай прочитанное! Неважно, что давно читал. Ты должен вспомнить, коли читал».

Равин начал перебирать в голове многочисленные сюжеты, вылавливать из глубин памяти имена и места действия, как вдруг его прошиб пот. Он резко ударил по тормозам.

— Что случилось, папа? — спросила испуганно Дженни.

— Все в порядке, дочка, все в порядке. Это я так, проверял машину. — Владислав Львович снял ногу с педали тормоза, выжал сцепление и на прежней скорости повел машину по дороге, ведущей в Никуда, так как указатель на развилке, гласивший «Вилла Оксфорд», на самом деле лгал. Не существовало здесь такой виллы, ни «Оксфорд», ни с каким другим названием, потому что он, Равин Владислав Львович, не придумал ее, оставив свой самый первый литературный опыт незаконченным, оборвав нить повествования именно на развилке дорог; он прекратил тогда писать по очень тривиальной причине — не смог придумать финал, и переключился на другой рассказ. И кто сейчас работает над развязкой — on ли сам, гений ли тьмы? Равин страшился подумать об этом.

Джунгли оборвались внезапно, и увиденное настолько шокировало Владислава Львовича, что заставило его до предела снизить скорость.

Впереди было два мира, две плоскости, — одна зеркально отражала другую. Дорога убегала в открытую саванну, на плато, и зеркальная копия дороги извивалась в небе, в перевернутой вверх ногами саванне. Справа, в обрамлении рощи акаций, протекала неширокая мутно-водная река с небольшим железнодорожным мостом за излучиной, и точно такая же река струила глинистые воды в вышине, только зонтики деревьев смотрели вниз, и мост тянулся к своему зеркальному брату. Неподалеку от моста сверкало стеклом двухэтажное здание с чашей антенны спутникового телевидения на плоской крыше, направленной в зенит, будто бы для приема сигналов от тех, кто живет в доме над головой. Слева, на самой границе видимости, просматривались смутные неровности гор, подпирающие свои отражения. Горизонта не было. Страна исчезала в дымке знойного марева.

«Здесь живут, — подумал Владислав Львович. — Что ж, попробуем обратиться к ним за помощью. Слоны на поселения людей еще не нападали. Может, у хозяев виллы есть оружие. На худой конец, у них должен быть телефон. Не помешает вызвать карабинеров для сопровождения, хотя мог бы попросить солдат и у капитана».

Из глубины саванны прилетел резкий звук, на мосту показался небольшой состав — электровоз и несколько вагонеток. Состав пересек плато справа налево, исчезнув в дымке вместе со своим отражением в вышине.

— Какой красивый мираж, правда ведь, папа?! Я такого еще не видела! — воскликнула Дженни.

— Я тоже никогда ничего подобного не видел, — сказал Владислав Львович.

Слова Дженни вывели его из нерешительности, и он направил машину к искрящемуся стеклом зданию. Через несколько минут дорога поднялась на невысокий холм, и мир в небе поблек и исчез, уступив место белому солнечному сиянию. Все вокруг словно плавало в воде: и пятна мелкого кустарника, и плоские верхушки акаций, казалось, стояли кронами вниз. Горы на горизонте подпрыгивали в перегретом воздухе.

Равин остановил машину на стоянке рядом со зданием, посигналил, предупреждая хозяина о прибытии незваных гостей.

Слоновий рев, похожий на визг, донесся издалека.

Равин оглянулся. В конце дороги, упирающейся в косматую зелень джунглей, появился слон. «Почему, сюит мне нажать клаксон, слон отвечает? — подумал Равин. — Он, наверное, принимает машину за зверя, вот в чем дело». Равин взял Дженни за руку, и они побежали по беломраморным ступеням широкого крыльца к огромным стеклянным входным дверям.

В невероятно просторном вестибюле навстречу им по парадной лестнице спускался низкорослый полноватый мужчина, застегивающий запонки на манжетах и одновременно поправляющий галстук.

— Чему обязан, сэр? — не скрывая удивления, спросил мужчина, останавливаясь в двух шагах.

«Вроде обыкновенный человек», — подумал Равин и сказал:

— Сэр, видите ли… Мы с дочерью сейчас из джунглей… Видите ли, сэр, сейчас там, на лесной дороге, произошла трагедия: слон убил человека. Теперь он преследует нас. У вас имеется на вилле оружие? Я бы хотел связаться с префектурой, вызвать карабинеров.

— У меня нет оружия. Зачем оно мне здесь? — мужчина пожал плечами. — А телефон наверху. Простите, с кем имею честь?

Дженни выскочила вперед.

— Сэр, мы Стоуны, — выкрикнула она. — Это мой папа, Фил Стоун, британский дипломат. Я его дочь Дженни. Слон убил миссис Келли, как вы не понимаете?! И теперь гонится за нами!..

— Успокойтесь, юная леди, — сказал мужчина. — Слон не посмеет сюда войти. Слоны боятся жилища человека.

В этот момент снаружи раздался рев.

— Бог ты мой! — воскликнул мужчина.

Владислав Львович и Дженни оглянулись.

Слон вбежал на стоянку и бивнем ударил в бок автомобиля. Машина перевернулась. Равин понадеялся, что взорвется бензобак и взрыв отпугнет зверя. Но разъяренное животное, словно угадав его мысли и будто бы поняв, что в груде железа нет тех, кто ему нужен, задрало хобот и двинулось к зданию. Обнюхав ступени и обнаружив след беглецов, слон издал торжествующий рев и, грузно колыхаясь, устремился вверх по ступеням.

— Господи! Не может быть! — испуганно пробормотал побледневший, как полотно, хозяин виллы.

Дженни закричала, вырвала свою руку из ладони Владислава Львовича и бросилась по парадной лестнице на второй этаж.

— Дженни! — Владислав Львович побежал за ней. На верху лестницы он оглянулся.

Слон ввалился сквозь стеклянный дождь в вестибюль.

— Бегите! — крикнул Равин оцепеневшему хозяину и бросился в правое крыло.

Дженни в коридоре не было. Равин толкнул одну дверь, другую — заперто.

— Дженни! — крикнул он.

С первого этажа донесся истошный вопль хозяина, тут же оборвавшийся. Владислав Львович метнулся на помощь, но остановился. Задрожал пол — слон пытался подняться по лестнице.

Равин бросился в противоположное крыло. Последняя дверь оказалась открытой, но комната была пуста. Узкая лесенка вела с веранды вниз, в небольшой палисадник с пестрыми клумбами. Широкая полоса колючего кустарника в качестве живой изгороди отделяла палисадник от дороги, круто поворачивавшей к мосту. По дороге бежала Дженни.

Равин выбежал на веранду и начал спускаться по лесенке, когда из-за угла возникла черная громада слона. Зверь пробежал мимо, вломился в кустарник, проделав в нем широкий проход, и устремился за девочкой.

Проклиная взбесившееся животное, Равин бросился в проход, протоптанной слоном, и, срезая поворот дороги, побежал напрямую по кустам, через канавы, к железнодорожной насыпи, рассчитывая опередить слона.

Дженни, не оглядываясь, бежала к мосту. Волосы ее развевались на ветру, ноги мелькали в быстром беге. Но и слон не отставал.

Равин боялся только одного: лишь бы девочка не остановилась и не оглянулась. Тогда она растеряется и слон настигнет ее. Пока же ее спасает собственный страх.

Дженни уже подбежала к насыпи. Взбегая вверх, она споткнулась и упала, схватившись за коленку. У Владислава Львовича внутри все оборвалось. Он на бегу стащил с себя мокрую от пота рубашку, замахал ею, закричал, стараясь отвлечь внимание слона на себя; слон не отреагировал на его крики, и Дженни не услышала его. Размазывая по щекам слезы, она поднялась, помогая себе руками, взобралась на насыпь и, прихрамывая, побежала по мосту. Она бежала, не оглядываясь, и была уже на середине, когда слон и Равин почти одновременно добежали до моста. Равин не думал, что слоны умеют бегать так быстро. Но почему животное преследует именно девочку и не обращает внимания на него, бегущего в десяти метрах позади?

Дженни опять споткнулась и упала, схватившись за try же коленку. Она обернулась, испуганно глядя на приближающегося зверя.

Слон, вздымая хобот чуть не до контактного провода электропоезда, затрубил.

— Дженни! Прыгай в воду! В реку прыгай! — закричал Равин.

Дженни не поняла, наверное, не расслышала из-за слоновьего рева.

— В реку прыгай! — снова закричал Равин, срывая связки, надсаждая легкие, продолжая бежать, запинаясь о стыки стальных плит и валяющийся повсюду железный хлам, оставленный строителями.

Дженни поняла. Она взобралась на перила, на секунду задержалась, посмотрела вниз.

— Прыгай!!! — закричал Равин и швырнул свою рубашку за перила в реку.

Слон был уже рядом с девочкой, но в последний момент Дженни зажмурилась и, зажав нос пальцами, прыгнула. Фонтан брызг взметнулся над ней.

Владислав Львович остановился, вытер ладонью пот со лба.

Дженни вынырнула, по-собачьи загребая руками воду, поплыла к берегу. За нее можно было не волноваться — через несколько метров начиналась отмель, по которой она вброд выйдет на берег.

Слон яростно завизжал, развернулся и бросился к Равину.

«Навязался же ты на мою шею!» — подумал Равин, пятясь, не решаясь повернуться к слону спиной, и закричал:

— До смерти ты мне надоел, слышишь! Почему ты не оставишь нас в покое, зверь?! Зачем ты хочешь нас убить? Ты думаешь растоптать меня, размазать по рельсам, по фермам моста? Черта с два! Я тоже прыгну!..

Равин повернулся к перилам и упал, оступившись. Черная ревущая гора была уже близка. Равин понял, что не успеет добраться до перил. Он машинально зашарил рукой, наткнулся на какой-то округлый в сечении предмет. Им оказался длинный прут арматурной проволоки. Равин, вставая, потянул прут, поднял его, как копье, и сразу понял, что сейчас сделает. Он больше никуда не будет убегать от взбесившегося слона, он не будет бить его прутом или колоть, как копьем, — без толку, со слоном ему не справиться. Он поступит по-другому. Равин сжал крепче прут. Ну подумаешь, еще одна смерть, еще один переход в новый мир… Или в старый?.. Чего ему бояться?..

Слон был в полутора метрах, и время для Владиславу Львовича словно потекло в несколько раз медленнее. Он отчетливо видел, как плавно, в такт шагам, колышатся большие слоновьи уши, как блестит на бивнях слюна, а маленькие поросячьи глазки подернуты кровавой дымкой бешенства; как морщинистый хобот с грязно-розовым треугольником ноздрей тянется к нему, касается жесткой, словно напильник, кожей, обвивается, сдавливая и круша ребра. Владислав Львович из последних сил поднял прут и прижал его верхний конец к контактному проводу.

Оглушительный треск, вспышка, сноп искр, чудовищный удар в мозг, будто взорвалась каждая клеточка тела… И Равин уже не понял, то ли он сам кричит страшным голосом, то ли слон издал предсмертный рев…

Жизней больше не было, исчерпал он весь свой резерв, и сколько ему здесь лежать — неизвестно. Равин заставил веки подняться, скосил глаза вправо, влево.

Края горизонта поднимались вверх — так искривлялось пространство здесь, на Трансплутоне. Равин лежал на дне огромной чаши. И справа, и слева лежали люди, люди, люди до горизонта, лицами в серо-розовое небо, с закрытыми глазами…

Кто-то, видимо, находится здесь не один год, не один век под серо-розовым небом… Хранилище… Хранилище заблудившихся… До востребования… Иногда кто-нибудь исчезал, его забирали. Но кто забирает и куда — неизвестно: сверху опускается световой конус, и человек исчезает. Равин уверен, что процесс забирания видят все, и он подозревает, что это интересует всех, и каждый жалеет, что забрали не его… Они все — потерявшие узлы стабильности на Земле, так понял для себя Равин.

Он в который уже раз перебрал в памяти события, приведшие его сюда. Пауза, возникшая сейчас в жизни, оказалась как нельзя кстати. Лишь бы эта пауза не затягивалась, не превратилась в бесконечную. Что, кроме понимания безграничности мира, дало ему сегодняшнее состояние? Мир оказался огромнее, чем думалось раньше, неизмеримо огромнее. Он, Равин, лишь поверхностно соприкоснулся с тем многим, о чем человечество и не подозревает, греясь в ласковых лучах звезды среднего класса под названием Солнце, живя своим эгоистическим мирком, называемым социум, умудряясь, к тому же, в таком крохотном жизненном пространстве гадить друг другу. Темные, серые, светлые… Параллельные жизни… Все взаимосвязано. И светлые только потому светлые, что есть темные. Но тогда что представляют из себя серые? Он, Равин, серый. Серый — ни вашим, ни нашим. Надо понимать, что с таким же успехом, как и светлыми, он мог использоваться и темными? Предписание судьбы… Что в нем сказано по поводу будущего? Анхра-Манью неоднократно упоминал предписание и рассказывал о предстоящей жизненной перспективе. Лгал Великий князь? Не похоже. Ему необходимо было говорить правду. Его не устраивало предписание, он желал его изменить, и ведь почти добился, получив согласие, но вмешались светлые. Они-то почему вмешались, Они ведь тоже говорят, что я серый. Может быть, дело в загадочном узле стабильности? Как это понять — узел стабильности? Если предположить, что это состояние, обеспечивающее стабильность… Стабильность чего? Да хотя бы стабильность будущего… Что-то в этом рассуждении есть, что-то есть. То есть, меня выбили, и будущее — то, которое должно было состояться по неизвестно кем разработанному плану, — этого будущего не будет, оно не наступит или наступит невероятно искаженным…

Темные добивались искажения будущего? Оно их по каким-то причинам не устраивало, и они приступили к разрушению узлов стабильности? Как там Светлана говорила: «Слишком большой отток с Земли в лагерь темных…». Выбивают только серых? Если так, то вокруг одни серые! Трансплутон — для серых! Склад? Тогда как понимать изъятие людей со склада? Кто их забирает? Ведь наверняка все, кто здесь лежит, думают, думают, думают, думают. Узнать бы, о чем думают, да невозможно, не получается. Или каждый должен определиться сам? Осмыслить свою жизнь и решить, с кем он? Если с темными — они забирают? Если со светлыми?.. А если человек решил остаться серым? Он лежит в этом хранилище, пока не сделает выбор? Но в жизни не бывает однозначных ответов… Остаться серым — это тоже выбор.

Равин лежал с закрытыми глазами, поэтому не видел, как с серо-розового неба на него упал конус света.

В глазах Владислава Львовича вспыхнули звезды, много звезд, галактические скопления. На фоне безбрежного звездного простора возникли четыре человеческие фигуры. Они словно состояли из звездного света: белые контуры, просвечивающие тела. У троих были четко просматривающиеся, очерченные белым же светом лица идеально правильного рисунка; лицо четвертого постоянно менялось, — сейчас существо приняло внешний вид человека, хотя на самом деле никогда им не было. Равин это понял, он понял также, что перед ним представители более высокой цивилизации, чем сверхлюди.

— Человек! — раздался в ушах спокойный ровный голос. — Ты прошел первую ступень. Вторая и последующие ступени у тебя впереди. Жди.

Видение исчезло.

«В первой жизни я погиб во время взрыва. Во второй убила шаровая молния, в третьей в меня стреляли, в четвертой — слон. Почему меня всюду хотели убить и убивали? Кому и зачем это надо? Темным? Это имелось в виду, когда было сказано о первой ступени? Кто я такой, чтобы меня убивать столько раз?».

В глазах возник серебристый свет. Равин ощутил себя одиноко лежащим на громадной плоскости, как на операционном столе. В вышине, насколько хватало глаз, распростерлось серебристое облако, состоящее из множества переплетающихся, струящихся волокон.

— Тебя представляют, — звучал в голове тот же голос. — Ты на аудиенции.

Серебристые нити оживились, и в облаке возник глаз. Облако смотрело на него, и глаз был сформирован именно для того, чтобы Равин понял — его видят. Глаз смотрел безучастно, равнодушно, холодно. Все длилось секунду, и облако исчезло. Наступила темнота.

«Что это было? — Равин заволновался. — Ах да! Мне же сказали — аудиенция. Но у кого? Кому меня представляли? — Равин понял, кто это был, но тут же сознание напомнило выкрик Повелителя тьмы: „Не упоминай имен всуе!“. — Вот оно, значит, как! Дошло до „начальства“, до самого верха! Предписывающий судьбы!..».

— Владислав, ты можешь открыть глаза, — прозвучал неожиданно знакомый женский голос. Сквозь закрытые веки Равин ощутил сильный поток света, а под спиной жесткую ровную поверхность. — Открывай глаза, Владислав. С возвращением тебя!

Равин открыл глаза, ожидая вновь увидеть серо-розовое небо Трансплутона. Но над ним плыли оранжевые облака.

«База сверхлюдей! — понял Равин. — Я вернулся!».

Он сел. Вокруг матовый блеск посадочного поля, шары, торы, конусы. Рядом стоит улыбающаяся Светлана.

— Как настроение, серый? — спросила она и протянула руку. — Давай, помогу подняться.

Равин подал руку, поднялся. Масса вопросов возникла у Равина, и он хотел узнать ответы на все сразу.

— Мне бы с тобой поговорить, Свет.

— Обязательно поговорим. Если желаешь, хоть сейчас.

— Кто я? — выпалил Владислав Львович.

— Ты — серый. — Светлана засмеялась. — Ты — настоящий серый, ты даже не знаешь, какой ты замечательный серый! Ты — наш серый!

Они пошли по посадочному полю. Равин знал, что поле бесконечно, по нему можно в любую сторону идти хоть всю жизнь, но потом стоит пожелать, и окажешься в нужном месте.

— Я догадываюсь, о чем ты хочешь меня спросить, — начала Светлана. — И давай-ка начнем с твоей жизни на планете Земля — так тебе легче будет понять все последующее. Ты хорошо помнишь вечер с псевдо-Червякиным?

Равин утвердительно кивнул:

— Еще бы.

— В таком случае вспомни, как он охарактеризовал твою жизнь.

— Ты имеешь в виду его слова: серенький писатель, серенькое будущее, серенькие произведения?

— Не только. Он тогда очень четко сформулировал: «Жизнь замерла — ты умер».

— А в действительности я умер или не умер?

— И да, и нет. По предписанию ты… Как бы тебе объяснить? Ты не должен был соглашаться доделывать рассказ — твоя литературная фаза заканчивалась. Но ты согласился. Червякин тем самым удлинил стоп-фазу на неопределенное время и расшатал узел стабильности. А поскольку узел стабильности расшатан, Гений тьмы является лично и окончательно выбивает тебя. Мы с Эльзой едва успели. Быть бы тебе у темных.

— Ни черта мне не понятно. Ты извини меня, Света, но при чем здесь литература?

— Чтобы было понятнее, я вкратце обрисую твою жизнь. Только не надо морщиться. Мы же договорились.

— Я слушаю.

— Так вот, ты всегда занимался не своим делом. Я имею в виду твою самостоятельную жизнь. То, что военная служба не для тебя — ты понял, когда проходил срочную. Быть простым работягой — тоже не твой удел, не случайно ты сменил три места. Правильно?

— Ну, ты же все знаешь!

— Обязательно! Это я так, чтобы тебе не скучно было. Таксист и механик по ремонту телевизоров — тоже не твое. И тогда ты начинаешь писать, становишься писателем, даже издаваемым. Но вот что интересно: ведь ты отказывался от той или иной работы не потому, что тебе работа не нравилась или мало платили. Ты бросал все потому, что вокруг тебя были люди, которые делали работу лучше тебя. Вот в чем дело! Ты не был в числе лучших! Ты не был даже равным среди лучших, и именно это заставляло тебя менять работу, профессию…

«А ведь она, пожалуй, права, — подумал Владислав Львович. — Если поглубже копнуть, так оно и есть…».

— Вот-вот, именно поглубже, — сказала Светлана. — А там — поглубже — заложено стремление быть первым, лучшим, которое тебя точит. Само по себе это хорошо. Но вот как быть с тем, что в тебе не заложена возможность реализовать это стремление?

— ???

— Да-да, не за-ло-же-на! Ты — серый. Тебе предопределена такая судьба. Что делать! Таких, как ты, много: мечутся по жизни, ищут свое место в ней. А у них нет своего места. Это и есть их судьба — вечные метания, вечный поиск…..

— Неудачники, — усмехнулся Владислав Львович.

— Да брось ты! Неудачники в глазах других. А для внутреннего состояния подобных тебе — нормальное течение жизни. Для тебя жизнь — это поиск самого себя. Ты всю жизнь занимался именно своим делом: менял работу, друзей, места жительства и так далее, И везде ты вносил стабильность, прочный средний уровень, от которого потом отталкивались другие. Они ориентировались на тебя. Смена «декораций» и является для тебя жизнью. Став же писателем, ты словно остановился в пути, что равносильно смерти. Ведь для тебя, как для всех и для всего, стабильность заключается в движении. Стабильность — это не покой, наоборот, стабильное движение. Для тебя оно, прежде всего, заключалось в смене рода деятельности, как, впрочем, и для всех серых. Вот и всего, стабильность заключается в движении. Стабильность — это не покой, наоборот, стабильно движение. Для тебя оно, прежде всего, заключалось в смене рода деятельности, как, впрочем, и для всех серых. Вот и причина появления Анхра-Манью. Вот что означает его выражение: «Жизнь замерла — ты умер». Именно такие «трупы», продолжающие физическую жизнь, и нужны темным. Но ему не удалось добиться своей цели. Предписывающий судьбы сам вмешался.

— У меня была какая-то аудиенция на Трансплутоне. Меня представляли ему?

— Да, это он — Разум Вселенной. Общее движение мира управляется им.

— А другие четверо? Сначала я видел четверых…

— Представители сверхцивилизаций. Видишь ли, во Вселенной существует своя иерархия: на высшей ступени — Разум Вселенной, ниже — сверхцивилизации, затем сверхлюди и им подобные, вернее, разные, и уж на самой нижней ступеньке находимся мы, человечество.

— Ты как-то странно говоришь… Почему ты сказала «мы»? Разве ты не сверхчеловек?!

— А ты до сих пор не понял? Впрочем, ты никогда не интересовался, кто я. Да, я тоже человек с планеты Земля, как и ты. Я — такая же серая, как и ты. Просто со мной начали раньше работать, чем с тобой. Я давно здесь, с ними…

— А Эльза Марковна?

— Она — сверхчеловек, она наш наставник.

Некоторое время они шли молча.

— Что тебя еще интересует? — спросила Светлана.

— Теперь меня интересует одно — будущее. Что будет дальше?

— Будущее зависит только от тебя, В данный момент тебя нет ни в одной из четырех жизней твоей энергоструктуры, ты везде мертв… Я не знаю, как это правильно объяснить… Не мертв и не жив… Как на магнитофоне: ставишь ленту, слушаешь, в любой момент можешь остановить воспроизведение, но на пленке запись существует. Так и с тобой: считай, что темными нажата кнопка «Стоп». Поэтому ты и оказался на Трансплутоне. Мы читали твою мыслезапись, ты, в основном, правильно рассуждал…

— А эти люди, которые там лежат?..

— С ними то же, что и с тобой — они сейчас вне времени. Но не забывай главного: тебе предоставлена возможность вернуться, восстановить узел стабильности, вернуться в жизнь, на Землю.

— В противном же случае?..

— В противном же случае снова Трансплутон… и надолго. Ты можешь хоть сейчас вернуться туда, только пожелай. Ты перед выбором.

— Допустим, я выбираю возвращение в жизнь. Что мне необходимо сделать?

— Для начала вернуться на Землю, а там… Сам поймешь по обстоятельствам. Нам, серым, многое разрешено: например, ошибаться… Потому-то мы и серые, а на светлые. Светлые не могут напрямую вступать в борьбу с темными, мы — можем.

— Но я сам видел, как Эльза Марковна стреляла!

— Эльза Марковна — сверхчеловек, а это означает, что она пока еще человек. Ты видел светлых на Трансплутоне — это уже существа другой материальной организации, нежели мы и сверхлюди… Другой уровень материи; они, скорее, энергетические поля, чем органика… Они существа космического пространства, а мы все привязаны к планетам, включая и сверхлюдей. Но знай; есть серые, работающие на темных. На Трансплутоне лежат и те, и другие. И те, и другие готовятся к сражению.

— Будет война?

— Война и не прекращалась.

— Скажи мне, Светлана, а почему именно меня забрали с Трансплутона?

— Что значит «именно меня»? Не ты первый, не ты последний. Не надо преувеличивать свое значение. Каждый из нас отвечает за себя — за свой узел стабильности всеобщего движения. Эльза Марковна через информационное поле своей цивилизации передала банк данных твоей жизни. Чем мотивировался Разум, принимая свое решение, можно только гадать. Пути Господни неисповедимы, знаешь же.

— Все мы ходим под Богом, — сказал Равин, усмехаясь. — А я возьму и пожелаю вернуться на Трансплутон? Как, в таком случае, быть с решением Всевышнего?

— Тебя, как можешь убедиться, еще не вернули, а лишь предоставили возможность выбора.

— Да, я глупости говорю… Мне бы подумать…

— Для этого ты здесь и находишься. Я имею в виду не базу конкретно, а то, что ты находишься вне Земли. Надеюсь, не разучился еще перемешаться в пространстве?

— Ты хочешь сказать, я получаю прежнюю свободу?

— Конечно, Владислав! Чтобы сделать выбор, необходима свобода.

Равин остановился и недоверчиво посмотрел на Светлану.

— Существует множество степеней свободы… Попугаю, сидевшему в клетке и выпущенному в комнату, кажется…

— Сняты пространственные ограничения. Сняты информационные ограничения. Неужели ты до сих пор не понял? В таком случае, ответь мне на последний вопрос: почему ты знаешь то, о чем тебе никто никогда не рассказывал?

— Подожди, что ты хочешь этим сказать? — Владислав Львович искоса посмотрел на Светлану, и вдруг в его голове совершенно ясно прозвучало: «Снят информационный барьер, я же тебе говорила. О чем ты только думаешь?».

Светлана улыбнулась и с каким-то особенным выражением в голосе сказала:

— Вот ты и мысли стал читать. Наконец-то! А то был, как глухарь во время брачного периода… Теперь думай. До встречи.

Светлана исчезла.

Владислав Львович решил, не откладывая, проверить услышанное.

С расстояния миллиона километров Земля показалась ему чужой и совершенно холодной. Ночная тень на треть съела шар, и создавалось впечатление, будто планета новогодней игрушкой плывет в океане нефти.

От Земли кто-то летел. Похоже, что женщина. Равин не видел ее, но чувствовал неведомым дотоле шестым чувством. И вообще, движение в обоих направлениях оказалось довольно оживленным. Неожиданно откуда-то сбоку надвинулась громадная сигара корабля. Равин ощутил жесткий захват силового трала, и через секунду его бесцеремонно втащили внутрь.

Корабль принадлежал темным. Это был боевой корабль. Внутри салона в четыре ряда сидели в креслах штурмовики. Штурмовики закатывались в смехе, указывая на беспомощно болтающегося под потолком Владислава Львовича.

Перед Владиславом Львовичем появилось очень высокое существо с лысой головой, покрытой серыми и зелеными пятнами, с уродливым отталкивающим лицом. Треугольный рот шевельнулся, и Равин услышал:

— А-а, землянин! — Существо обернулось к кому-то из сидящих сзади. — Вась, твой родственник. — Опять повернулось к Равину. — Что скажешь, серенький? Ты еще не определился, с кем быть?

Владислав Львович замотал головой.

— Я ни за кого. Я просто хотел посмотреть, как идут дела на Земле.

— Чего там смотреть — отлично идут дела. Летим с нами. Скоро будет крупная заварушка. Поглядишь, как мы зажарим этих хлюпиков! Братва, берем с собой?

Вокруг поднялся разноголосый гвалт.

Равин отчаянно замотал головой:

— Я не могу… Я ни с кем, я ни за кого…

— Ладно, не дергайся. — Существо ощерило треугольный рот, разглядывая Владислава Львовича. — Анхра-Манью велел не трогать тебя. Ты — его собственность….. — Существо замахнулось культей с двумя когтями вместо пальцев. — Прочь с глаз, медуза!..

Равина вышвырнуло в космос. Корабль мгновенно растаял среди звезд. Владислав Львович встряхнулся, как побитая собака, выругался вслед черному кораблю. Сделав бросок, завис над Землей, наблюдая закручивающиеся в спирали облака внизу. В облаках кто-то был, какая-то большая масса пряталась в вихрях зарождающегося тайфуна. Масса была нейтрально настроена, и Равин успокоился.

«Куда я лезу? — подумал он. — Что я о себе возомнил, серое ничтожество?! Тут такие силы действуют… Любому из них достаточно пальцем шевельнуть, чтобы превратить меня в пыль, в газ, во что угодно! Какого лешего я возвращаюсь на Землю? Уверяют, будто без меня некому справиться! Я буду пахать, а другие чем будут заниматься? Смотреть, как я разгребаю дерьмо, одобрительно кивать головами и тут же гадить? Нашли ассенизатора! Хватит, помыкался.

…Пусть другие пашут?..

Почему другие не шевелятся?! Я должен шевелиться, а они имеют право смирнехонько лежать? И, как всегда бывает в таких случаях, я же и буду крайний! Нетушки, к чертям собачьим! Я подожду следующего витка эволюции. Пересижу или перележу до лучшей поры.

…В некоторых случаях необходим образец для подражания…

Пример показывать другим — это мы уже проходили; это уже было: примерным трудом, примерным поведением и прочими примерными вещами убеждать окружающих. А людям наплевать. Ты какого-нибудь дядьку убеждаешь, убеждаешь, а ему наплевать — по фиг все… В лучшем случае скажут: „Не надо нас учить жить!“ — и пошлют подальше.

…Так есть ли смысл возвращаться?.. Нервы себе жечь лишний раз? Хватит! Полежим на Трансплутоне.

…Полежим на Трансплутоне?..

Благо, от такого лежания пролежней не появится. Вон сколько народа там лежит. И что, все дураки, что ли? Ведь лежат, не возвращаются. А тут умный один нашелся, на подвиг за правое дело поднялся… Вообще-то, что мне другие? Там ведь и от темных лежат. Так мне и за них ответ держать?

…Каждый отвечает за свои поступки сам…

Интересно, что думают они? Вот будь я за темных, как бы я рассуждал?

…Интересно…

Да очень даже просто, я рассуждал бы примерно так. Сейчас вернемся, осмотримся-обживемся и за дело. Перво-наперво я бы всех дядек, всех-всех-всех, запугал до неприличия. Они боятся, когда до шкуры доходит дело. Запугал бы я их и заставил делать то, что мне необходимо.

…Но для этого надо не просто запугать…

Страх — дело такое: сегодня страшно, а назавтра уже привыкли. Сегодня соседа в подъезде зарезали — страшно. А назавтра — „Да у нас через полчаса на каждой площадке кого-нибудь режут — обычное дело!“ — дядьке уже не страшно. Надо еще унизить. Но не прямо в лицо бросить оскорбление — это потом, не сразу, — а довести до такой степени унижения, чтобы дядька, поедая дерьмо, был доволен и считал, что лучшего дерьма на свете никто не ест. Чтобы он утирался от плевков и думал: „Ты смотри, какие плевки хорошие! Да как часто!“.

И непременно запугать всех. Дядьки любят, чтобы „все тоже“. Им так спокойнее. А если кто завозникает, так дядьки сами разберутся: „Все дерьмо едят, а ты лучше, что ли, сукин сын?!“.

А мне говорили, что я за светлых. Вот это да! Из меня отличный темный! Я почему-то прекрасно знаю, как надо рассуждать и что делать с темной стороны, и абсолютно не представляю, как со светлой. Даже не знаю, за что зацепиться.

…Типа такого что-нибудь — отдай свой кусок ближнему?..

Нет, не то. Практика показывает, что когда я отдаю одному, видя это, тут же пристает другой, за ним трети! В результате я остаюсь ни с чем и сам начинаю просить. И не дай бог, кто-то сжалится надо мной и подаст — этот человек пропал так же, как и я.

Честность? Хорошо быть честным, когда любой старается обмануть и обманывает.

…Доброта?..

Никакой доброты не хватит на тотальное зло. Сам озвереешь, и тогда появится доброта с зубами. А это уже не совсем доброта. Мир давно свихнул мозги на этой почве! Куда уж мне с моим умишком, если человечество на протяжении веков не могло справиться с задачей.

…Но коли светлые держатся за Землю, за человечество, значит что-то было? Значит что-то находили! В противном случае на планете давно бы хозяйничали темные…

Это должна быть штука неисчерпаемая, не зависящая от сиюминутности. Любовь? „Ол ю нид из лов!“ — как пел гений?

…А что, если действительно любовь, только не на уровне секса и платонического воздыхания по предмету безмерного обожания…

Любовь другого порядка?

…Да, так. Моральный урод не способен на любовь, поскольку любовь не является моральным уродством. Единственная вещь, которая выдерживает всю мерзость и возрождается. За что женщины любят цветы?..

Э-э-э… за то, что цветы есть выражение на практике категории прекрасного. Прекрасное не замажешь никаким дерьмом, в этом плане оно абсолют, оно вечно, в силу своего совершенства.

…То есть, любовь именно нужного нам порядка — стремление отождествить это прекрасное с собой, слиться с ним…

Это уже другая любовь, не похоть членистоногих и членисторуких.

…Это любовь не „за что-то“ (за доброту, ласку, богатство), это любовь „потому что“ (потому что это прекрасно)…

Может, по этому признаку и идет разделение? Здесь проходит терминатор человечества? А я? Я могу так любить?

…Не знаю…

Но я хотел бы!

…Хотеть не вредно, говорят дядьки. Надо стремиться к этому…

Интересно получается: неумение любить — маркер серых!

Наличие стремления — светлая ориентация? Неумение и отсутствие стремления — темная?

А в чем моя задача? Как же я других научу любить, если сам не умею?

…Никого и не надо учить, никому ничего не надо доказывать, убеждать! Каждый созревает сам…

И делает выбор… И сам отвечает за свой выбор?

…Потому-то многие и лежат на Трансплутоне, что надо самому выбирать…

…В мире две силы — созидающая и разрушающая. Созидающая — это любовь. Разрушающая — это?..

Это антилюбовь!».

Совсем рядом пролетел мертвый спутник. Равин проводил его глазами и вдруг понял: мысли, несколько мгновений назад прозвучавшие, не совсем его мысли. «Кто со мной разговаривал?» — подумал он и посмотрел вниз, в темный глаз тайфуна. Неизвестное существо все еще находилось там.

— Кто ты? — спросил Равин.

— Я жду, когда ты сделаешь выбор, — пришел ответ.

— Но кто же ты?!

Ответа не последовало, и в облаках уже никого не было. Зато Владислав Львович увидел знакомую с детства белую бабочку земной космической станции. Сердце радостно забилось. Владислав Львович, стараясь не попасть в поле зрения иллюминаторов, подлетел к станции со стороны стыковочного узла, и то, что открылось глазам, заставило его вцепиться в поисковый щуп.

Люк станции был открыт, в нем возился, выбираясь наружу, космонавт, а метрах в двух в стороне пульсировало серебристое облачко, подобно амебе выпрастывающее многочисленные ложноножки, постоянно изменяющее внешние очертания. Космонавт не видел облачка, да и не мог увидеть — слишком узка у человека воспринимаемая полоса спектра излучения.

Равин понял, что наблюдает развитие той самой трагедии: космонавты выйдут в космос, закроют люк, а эта гадина не даст его открыть. Мужики погибнут? Ну уж дудки! «Сейчас, ребята, помогу, сейчас я оформлю дело, как надо», — сказал мысленно Равин, сконцентрировал всю, на какую был способен, энергию перемещения и направил дикую силу броска на серебристое облачко. От удара о внешнее поле энергокапсулы у Владислава Львовича потемнело в глазах, но он напал неожиданно, и существо не успело создать мощную защиту, поэтому поле удалось пробить, и Равин, вцепившись в вязкую массу облака, увлек его за собой как можно дальше от станции, от Земли.

Существо опомнилось и попыталось охватить Равина выростами, стечь по рукам к голове. Равин вывернулся и несколько раз ударил облако коленом. Но существо было сильнее, Равин это понял по замедлившемуся, а потом совсем прекратившемуся полету. Облако рванулось в руках, и Равин увидел, что держит за горло Максвела. Равин, скорее от страха, ударил, целя в ржавое кольцо, но кулак столкнулся непонятно с чем, и встречный страшный удар отшвырнул Владислава Львовича. Он закувыркался в пространстве, однако сумел быстро справиться от удара и остановил вращение.

«Чем этот гад меня?..» — подумал Равин, обернулся к карлику и все понял. Максвел из лилипута превратился в пятиметрового, он просто резко увеличился в размерах, словно взорвавшись.

Максвел бросился в атаку. Владислав Львович ушел на сотню километров вниз, оглянулся, но Максвел оказался рядом. Равин метнулся по дуге, сделал бросок в новую точку пространства. Максвел возник в двух шагах. Владислав Львович понял, что в открытом космосе ему не уйти. Оставалось одно — спрятаться на какой-нибудь планете. Внизу проплывали венерианские облака. Равин, не раздумывая, нырнул к поверхности. Покружив над вершинами исполинского горного хребта, заметил глубокую расщелину и скользнул в нее.

Максвел появился в облаках и повис в нерешительности. Равин, наблюдая из-за каменного уступа, понял, что тот его не видит.

И вдруг Максвел начал быстро раздуваться. Он закрыл собою половину неба, сквозь него проступили очертания облаков, а он продолжал и продолжал расти в размерах, становясь прозрачнее, разряженнее.

Равин похолодел: плохо дело. Если Максвел хотя бы одной частицей своего тела коснется его, то тотчас же сконцентрируется в этой точке, и спасения уже не будет.

Максвел разрастался на глазах, обтекая вершины горного хребта, заполняя каждую расщелину.

Владислав Львович, собираясь бежать, вскочил. Тело Максвела дрогнуло, он увидел свою жертву. Но тут что-то произошло. Словно прокололи баллон аэростата — Максвела перекосило, начало скручивать, рвать лоскутьями. Поднялся чудовищной силы вой. Пытаясь спасти оставшееся, Максвел дернулся в сторону, но его продолжало стягивать к какому-то одному центру. Уже скомкались, как мокрая простыня, правая нога, бок, всасываемые мощным «пылесосом».

Равин вылетел из расщелины, посмотрел вверх. На вершине скалы раскачивался под ураганным ветром венерианец. Владислав Львович опешил. Жора-венерианец пожирал Максвела, от которого уже осталась одна голова — гигантская, с выпученными глазами. Голова сморщилась, но еще держала форму.

Венерианец раскалился до вишневого цвета, затем стал ярко-красным. Остатки головы съежились и с протяжным воем закружились вокруг него.

Равин догадался, что сейчас произойдет, и закричал:

— Не надо, Жорка! Остановись!

Жора раскалился до ярко-лимонного цвета, по его телу пробежала белая трещина-молния, и ударила ослепительная вспышка взрыва.

Сердце у Владислава Львовича остановилось.

— Жорка!!! — закричал он. — Жора! — Равин мгновенно оказался на вершине скалы. — Жорка, что ты наделал? Зачем, Жора? — Равин, размазывая слезы, завис над оплавленной площадкой. Мелкие остывающие капли покрывали все вокруг. — Друг Жорка, значит ты все понимал, умница… Значит, ты… Ты просто не умел разговаривать. Но я бы тебя научил!.. Жора-Жорка…

Равин замолчал, заметив в углу площадки под нависшими обломками какое-то движение. Два маленьких смоляных листочка, прижавшись друг к другу, прятались между камней.

«Дети», — понял Равин. Он подлетел к ним.

— Ох вы, мои маленькие ребятишки, что же нам теперь делать? Нет папки больше.

Два листочка доверчиво развернулись.

У Владислава Львовича защемило сердце.

— Да я и играть-то с вами не умею. — Равин вздохнул — Теперь я буду вам папкой.

Мчащиеся низкие тучи озарились прерывистым светом, в них возникла воронка, и в самом ее центре повисла сигара штурмового корабля темных.

Равин поднялся на метр над площадкой, оглянулся на маленьких венерианцев.

— Подождите-ка меня, мальчики-девочки. Я сейчас с гостями разберусь.

Он взмыл над пиком и остановился так, чтобы его увидели с корабля. Надо было увести штурмовиков, отвлечь на себя. Иначе темные выжгут на Венере то единственное, что имеется — первые комочки жизни, пусть и не гуманоидной, пусть чужой, но жизни, и к тому же, разумной.

На корабле его увидели. Засветилась, разворачиваясь, груша силового трала-ловушки.

Равин холодно усмехнулся.

— Давай-давай, пошевеливайтесь, нелюди.

Уловив момент, когда трал развернется для захвата, Владислав Львович вылетел за пределы атмосферы. Он знал, теперь темные не выпустят его из своих прицелов и будут преследовать. Ну что ж, поиграем в догоняшки.

Корабль выпрыгнул из облаков, как косатка из воды.

«Марс», — послал Равин свой энергетический импульс в точку переноса. Под ногами помчались барханы холодной марсианской пустыни. Однако впереди над горизонтом обозначился черный корпус корабля. Равин развернулся на месте. Сзади тоже летел корабль.

«Куда теперь?» — подумал Равин.

С обоих кораблей выбросили тралы, светящиеся щупальца стремительно приближались.

— Равин!

Владислав Львович вздрогнул, не понимая, кто его окликнул.

— Равин, ты меня слышишь?

Владислав Львович понял, что голос звучит у него в голове.

«Слышу, — мысленно ответил он. — Что надо?».

— Равин, подпусти тралы к себе поближе и прыгай вверх. Я тебя жду.

— Кто ты?

В ответ в голове раздалось:

— Пам-парач-па-бум-па-бум-па!..

— Понял, — ответил Равин. На душе у него полегчало.

Корабли с развернутыми ловушками приближались, Равин прикинул скорость, время касания и в последний момент, когда тралы готовы были захлестнуть его, рванулся вверх. Под ногами полыхнула вспышка.

Равин оказался внутри непонятного сооружения, почти без стен. Несколько плоскостей удерживались тонкими нитями. Он сидел на скамье, рядом сидел трехметровый робот-медвежонок.

— Меня зовут Тяг. Смотри!

Два черных корабля кружились над пустыней, не в силах расцепить тралы.

— Устроили мы им карусель, — сказал Тяг. — Ну да хватит, пора кончать.

Он что-то сделал своей руко-клешне-лапой под решетчатой фермой, и черные сигары внизу превратились в два огненных шара. Шары по инерции сделали оборот и погасли.

— Вот так-то. — Тяг повернулся к Равину. — Ты у нас молодец. — Он коснулся руко-клешне-лапой плеча Владислава Львовича. — Когда все кончится, прошу в гости. Я живу на Уране. До встречи. Передаю тебя с рук на руки.

На секунду в глазах встала бесцветная вспышка переноса, и Равин оказался сидящим в кресле, в знакомой комнате с зелеными стенами, округляющимися к полу. В кресле напротив сидела Эльза Марковна. Тут же были Светлана, Януш и еще трое незнакомых сверхлюдей, рассматривающих Владислава Львовича с неподдельным интересом.

— Значит вы полагаете, что жизнь на Венере разумна? — спросил один из сверхлюдей, опуская всякие приветствия.

Равин секунду смотрел на него, приходя в себя.

— Да. Жизнь на Венере разумна. Там осталось двое маленьких. Их родитель погиб…

— Дети уже под нашим контролем. Вам удалось установить контакт с существом, жившим в пяти измерениях. Поздравляю.

— Похвально, Владислав Львович, — сказала Эльза Марковна. — Судя по вашим поступкам, вы сделали выбор.

Светлана вскочила, подбежала и чмокнула Равина в щеку.

— Ну, Владислав, я в восторге от тебя. Сегодня вечером, как и договаривались, жди меня ужинать. Только купи чего-нибудь вкусненького — v тебя холодильник совершенно пустой.

Равин затряс головой.

— Постой же, Светлана! Да погоди ты, Свет! — уклонился он от ее поцелуя. — Эльза Марковна, что говорит эта барышня? О каком вечере?

— О сегодняшнем, Владислав Львович. Вы возвращаетесь по петле времени к моменту потери узла стабильности. Или вы не желаете возвращаться?

— Еще чего!

— Тогда несколько слов перед отправлением. Теперь, когда вы вернетесь в исходную точку своего конфликта и вновь станете землянином, все, чему вы здесь научились и чем стали обладать, сохраняется. Учтите это и не совершите непоправимого поступка, когда придется решать человеческие проблемы. Помните, мы всегда с вами.

— Так все-таки я человек или нечеловек?

— Вы — серый, А теперь… — Она встала. — Время подходит, давайте прощаться.

Равин встал. Светлана положила ему руки на плечи:

— До встречи на Земле, Владик. Будь умницей. — Она быстро поцеловала его и отошла.

Подошел Януш, пожал руку.

— До встречи. Я приеду в ваш город.

Подошли трое сверхлюдей и тоже пожали руки.

Равин стоял и не знал, что делать.

— Ну и куда мне? — спросил он.

— Как обычно — сквозь любую стену, Владислав, — ответила Светлана и помахала ладошкой.

Равин нерешительно направился к левой стене.

— Успеха! — сказали все, словно сговорившись.

— К черту! — Равин шагнул в стену.

Червякин, не обращая внимания на появившегося Ра-вина, разговаривал по телефону. За окном, сгущая вечерние сумерки, моросил дождь. Где-то глубоко в душе Владислава Львовича неприятным холодком шевельнулся страх, но он подавил его, шагнул к заваленному рукописями столу и сел в кресло. За окном ослепительно полыхнула молния, прокатился оглушительный раскат грома.

— Вы меня извините, — Червякин бросил на аппарат телефонную трубку, — разговор важный был. А вы, простите?..

Владислав Львович молча смотрел на Червякина.

— Ах да, да, ну конечно! — Червякин всплеснул руками. — Равин Владислав Львович! Я не ошибаюсь?

— Да нет, не ошибаетесь.

— Сейчас, сейчас… — Червякин начал перекладывать с места на место папки, бумаги. — Где же она?.. Вот, нашлась!.. — Он положил перед собой папку с рукописью, развязал тесемки.

Договор на месте, сверху лежит, отметил Равин.

— Вы уж нас извините, Владислав Львович, за задержку с отзывом. Фонды, лимиты, семинары — текучка, понимаете, заела, а вот действительно стоящими делами заняться некогда…

«Болтай, болтай, тварь копытная», — подумал про себя Разин.

— Что же касается вашего рассказа, то мы будем его издавать. Завтра редсовет, а через недельку сможете получить гонорар. — Червякин ехидно улыбнулся. — Отличный получился рассказ, у меня до сих пор мурашки по спине бегают. Кое-какие шероховатости есть; но мы их вместе исправим, подкорректируем — не это главное. Главное, что вы уже через недельку получите свой гонорар согласно договору…

— Я не подписывал никакого договора, — с неожиданным для себя мастерством изображая искреннее удивление, произнес Равин. — Я сдавал рукопись для ознакомления, в плане, так сказать, определения перспективности темы…

— Очень, очень перспективная тема, — Червякин, зажмурившись, помотал головой, — и сразу же удачное воплощение. Ну, а договор… Как же, Владислав Львович?! Вот же он! И сумма гонорара оговорена!

— Какая сумма? — Равин слегка подался вперед.

— Да вот, — Червякин перевернул лист договора и поднял его, держа двумя пальцами, — тысяча за лист, станд…

Равин вырвал договор и начал рвать его на мелкие клочки.

— Я не буду издавать эту бредятину.

— Вас не устраивает размер гонорара?! — Теперь уже Червякин попытался изобразить искреннее удивление, но оно смазалось проскользнувшим в голосе металлом. — Вам где-то предложили больше? Так давайте поговорим, эта вещь действительно стоит большего…

— Хватит! — Равин встал, подбросил клочки договора вверх. — С рукописью можете делать что угодно, она меня больше не интересует. Ни она, ни ваша редакция, ни вообще литература.

— Что же вы будете делать? — Червякин поднялся, отодвинув ногой кресло, в его глазах затаилась, готовая вырваться в любой момент наружу, злость.

— Это не ваше дело, — уверенно ответил Равин. — Я попрошу не волноваться за мою судьбу!

— Как же мне не волноваться? Как же мне не беспокоиться за вашу судьбу, дорогой мой Владислав Львович, — заговорил торопливо Червякин, уставившись остекленевшим взглядом на Равина. Руки его лихорадочно зашарили по столу, ища что-то.

В этот момент воздух наполнился вибрирующим гулом, и в метре от пола, у окна возник хрустальный шар.

— Не смей подходить! — взвизгнул Червякин и, схватив со стола чернильный прибор, запустил им в голову Владислава Львовича.

Равин инстинктивно пригнулся, не удержав равновесия, покачнулся.

Червякин, жутко воя, вскочил на стол и прыгнул. Равин поспешно выставил локоть, но все же Червякин его опрокинул и, навалившись сверху, вцепился ногтями в шею.

— Не пущу! — завизжал on, брызгая слюной. — Не уйдешь!

Равин схватил Червякина за руки, ударил коленом, подмял под себя, поднялся на ноги, и попытался отнять железные пальцы от горла. Червякин, продолжая визжать, тянул к полу. Тогда Равин откинул голову назад и что было силы ударил лбом Червякина в переносицу и тут же, насколько было возможно, резко «крюком» справа в челюсть.

Червякин, схватившись за лицо руками, закружился по полу.

Тотчас же с грохотом разлетелся в щепки стол, и на его месте возник из воздуха еще один Червякин.

Владислав Львович распрямился.

Второй Червякин превратился в Мефистофеля, а затем…

Пришедший в себя Червякин, всхлипывая, подполз и, ухватившись за полу черного с алым подбоем плаща, запричитал, хлюпая разбитым носом:

— Он сильнее меня, Великий! Он сильнее! Ты слышишь? Я не справлюсь… Убей его. Убей его, Великий!

Но фиолетовое, лишенное какого-либо выражения лицо даже не повернулось в его сторону. По взгляду выкаченных глаз, смотрящих мимо, Равин понял, что за его спиной кто-то стоит. Краем глаза он уловил серебристое свечение и вдруг ясно осознал, что оглядываться не стоит — сзади стоит тот, кому надлежит там стоять.

Равин глубоко вздохнул и потрогал оцарапанную шею. Хрустальный шар пульсировал, издавая глухое гудение. Червякин, всхлипывая, говорил что-то невнятное.

Щелевидный рот дрогнул, и тяжелый голос заполнил комнату:

— Отдай его мне — Равин мой. Он же…

— Прочь… — Это слово не прозвучало, оно словно выпало из пространства.

— Хорошо, я ухожу. Но он же…

Равин порами кожи ощутил чудовищное напряжение, вдруг возникшее вокруг, сконцентрировавшееся в миллиардной доле секунды, отданной ему на раздумье… Решать ему!.. Последнюю точку ставит он!.. Но где и как?! Червякин не пускал…

Равин шагнул к шару и взял его снизу в руки. Шар был теплый, он медленно таял… Что-то сказал Князь тьмы, но Равин его не услышал.

Будто взорвалось мироздание — огненный вихрь на том месте, где стоял Анхра-Манью, снизу вверх ударил в потолок. Вспыхнули пол и мебель, задымились стены. Гигантская молния ударила еще раз, оставив два раскаленных пятна внизу и вверху.

Шар растаял. Равин посмотрел на свои руки, опустил их, и до него только сейчас дошли слова, которые были сказаны Повелителем тьмы за секунду до взрыва: «На этот раз я ухожу, на этот раз…».

Владислав Львович оглянулся — сзади никого, один он в пылающей комнате. Он бросился вон из горящего кабинета, пробежал по пустому, заполняющемуся дымом коридору, выскочил на улицу. Глядя, как бушует пламя, охватившее весь второй, занимаемый редакцией этаж, Равин попятился. Он пятился, не отрывая взгляда от лопающихся окон, не замечая ливня, пятился, пока кто-то не взял его за локоть.

Равин оглянулся. Он стоял возле будки автобусной остановки. Незнакомая женщина держала его за локоть и показывала рукой на здание редакции, возбужденно крича:

— Вы видели?! Вы тоже видели?! Молния попала прямо в здание! Вы видели?! И сразу такой пожар! Там же, наверное, люди!

— Угу, видел, — промычал Равин. — Там нет людей.

Где-то вдалеке взвыли сирены пожарных машин…